Бернард Корнуэлл

ПРИКЛЮЧЕНИЯ РИЧАРДА ШАРПА

1. Тигр стрелка Шарпа

(пер. Сергей Самуйлов)

"Тигр стрелка Шарпа" – Мюир Сазерленд и Малкольму Крэддоку, с благодарностью

Ричард Шарп и осада Серингапатама, 1799 год

Глава первая

Странно, думал Ричард Шарп, в Англии стервятников, похоже, нет. Он их, по крайней мере, не видел. И отвратительные же твари! Ни дать ни взять, крысы с крыльями.

Шарп много размышлял о стервятниках, и времени для размышлений хватало, потому что он был солдатом, рядовым, и по большей части за него думала армия. Армия решала, когда ему вставать, когда спать, когда есть, когда шагать в строю, а когда сидеть и ничего не делать. Именно этим он чаще всего и занимался – сидел и ничего не делал. Шевелись, поторапливайся и убивай время – такой в армии порядок. Шарп был сыт этим порядком по горло. Надоело. Вот он и подумывал, как бы удрать.

С Мэри. Сбежать. Дезертировать. Именно об этом он сейчас и размышлял, что было довольно странно, потому что армия как раз вознамерилась бросить Ричарда Шарпа в первое настоящее сражение. В одном ему уже довелось поучаствовать, но то было пять лет назад и осталось в памяти какими-то смутными клочками. Никто не знал, по какой такой причине 33-й полк оказался во Фландрии и какая у него боевая задача, и в конце концов они, как всегда, совершили пару непонятных маневров да постреляли в скрытых туманом французов, так что все закончилось, еще не успев как следует начаться. Однако два человека погибли у него на глазах. Лучше всего Шарпу запомнилась смерть сержанта Хоторна, потому что попавшая ему в грудь пуля сломала ребро и оно выскочило через мундир. Крови почти не было, и все видели только белую кость, торчащую из-под полинявшей красной ткани. "Хоть шляпу вешай", – с оттенком удивления произнес Хоторн, после чего захрипел, захлебнулся кровью и упал. Шарп продолжал заряжать и палить, но, когда война уже начала ему нравиться, батальон отступил, погрузился на корабль и отплыл в Англию. Такое вот сражение.

И вот теперь Индия. Шарп понятия не имел, зачем вторгся в Майсур, да, честно говоря, об этом и не задумывался. Король Георг III пожелал, чтобы он, Ричард Шарп, отправился в Индию, и Ричард Шарп отправился. Только вот теперь королевская служба Ричарду Шарпу изрядно надоела. Он был молод и считал, что в жизни есть кое-что повеселее, чем пошевеливаться и бездельничать. В молодости можно, например, делать деньги. Не то чтобы он был в курсе, как их делать, – если только не красть, – зато точно знал, что сыт по горло и что на свете есть занятия поинтереснее, чем сидеть у кучи дерьма. Именно так, у кучи дерьма, снова и снова повторял себе Ричард Шарп, и все знают, что там, у этой кучи, наверху. Уж лучше удрать, говорил он себе. Успех приходит к тому, у кого есть что-то в голове и кто умеет пнуть ближнего раньше, чем ближний пнет тебя, а Ричард Шарп полагал, что наделен обоими талантами в достаточной мере.

Только вот куда бежать в Индии? Половина местных получала денежки от британцев, и эти могли сдать дезертира за пригоршню жалких пайсов; другая половина дралась против британцев или, по крайней мере, собиралась с ними драться. Попав к ним, Шарпу пришлось бы служить уже в их армии. Конечно, там бы он получал больше, может быть даже намного больше паршивых двух пенсов в день, которые ему платили здесь, но что толку менять одну форму на другую? Нет, бежать надо туда, где его не найдет никакая армия, а иначе – встреча с расстрельной командой. Душное утро, вспышки выстрелов, мелкая ямка вместо могилы, и на следующее утро крылатые крысы будут клевать твои кишки, как стая дроздов – червяков на лужайке.

Вот почему Шарп думал о стервятниках. Он собирался удрать, но не хотел становиться кормом для крылатых тварей. Главное – не попасться. В армии это правило номер один и единственное, которое действительно надо соблюдать. Потому что если попадешься, ублюдки сдерут с тебя шкуру плетками или нашпигуют грудь мушкетными пулями, и ты опять-таки достанешься крылатым крысам.

Стервятники были здесь всегда и повсюду, порой они кружили, расправив длинные крылья, на теплых потоках восходящего воздуха, порой сидели, нахохлившись, на ветках. Птицы кормились мертвечиной, и армия на марше исправно снабжала их пропитанием. Тем более что сейчас, в последний год восемнадцатого столетия, по плодородной равнине в Южной Индии двигались две союзные армии. Одна британская, другая – союзника британцев, Низама Хайдарабадского. И обе притягивали стервятников невиданным угощением. Дохли лошади, дохли быки, дохли верблюды, подохли даже два казавшихся несокрушимыми слона, а еще дохли люди. За каждой из армий тащился длинный, раз в десять длиннее боевых порядков хвост: торговцы, скотники, шлюхи, жены и дети – и их нестройные ряды, как и ряды военных, косила безжалостная чума. Люди умирали от дизентерии, захлебывались собственной рвотой, тряслись от лихорадки. Они умирали, хватая последние глотки воздуха, умирали, истекая потом, мечась как безумные в бреду, с распухшей от кровоточащих или гнойных язв кожей. Умирали мужчины, женщины и дети, и, независимо от того, закапывали их или сжигали, в конце концов стервятники добирались до всех. Добирались, потому что хоронящим всегда чего-то не хватало: то дерева, чтобы должным образом устроить погребальный костер, – и проклятые птицы склевывали полусваренную плоть с обуглившихся костей, – то времени, чтобы как следует закидать могилу камнями, – и тогда летучие падалыцики добирались до раздувшихся, гниющих тел и подчищали своими крючковатыми клювами то, что осталось после жадных клыков других животных.

Нынешний жаркий мартовский день обещал богатый пир, и, как будто чуя добычу, все больше и больше стервятников присоединялось к парящему над шагающими людьми черному кругу. Не двигая крыльями, птицы просто скользили на восходящих потоках, поднимаясь, опускаясь и, как всегда, выжидая, словно знали, что скоро по их глоткам потечет сок мертвых.

– Мерзкие твари, – сказал Шарп, – просто крысы с крыльями.

Ему никто не ответил. Никто не пожелал потратить лишний вдох. В воздухе стояла пыль, поднятая идущими впереди, и те, кто шел сзади, пробивались сквозь теплую зернистую пелену, от которой сохло горло и щипало глаза. Большинство просто не замечали стервятников, другие же настолько устали, что не обратили внимания на кавалерию, внезапно появившуюся в полумиле к северу. Всадники неспешно миновали расцветшую ярко-красным рощу и перешли на рысь. Обнаженные сабли блеснули на солнце, когда удалившийся было от пехоты отряд внезапно развернулся и остановился. Шарп присмотрелся – кавалерия была британская. Воображалы явились поглазеть, как дерутся настоящие солдаты.

Впереди, на небольшом возвышении, где на фоне раскаленного добела неба вырисовывались силуэты других конников, ухнула пушка. Над равниной, раскалывая воздух, пронесся глухой, злобный вой. Белое облачко дыма поплыло вверх, а тяжелое ядро шмякнулось в кусты и, разметав листья, цветы и куски запекшейся земли, запрыгало, теряя силу, чтобы ткнуться в сморщенное упавшее деревце, ответившее на удар слабым фонтанчиком бледной трухи. Снаряд разминулся с пехотой на добрых пару сотен шагов, но звук выстрела встряхнул уставших солдат.

– Господи! – донеслось сзади. – Что это?

– Дохлый верблюд пернул, а ты что думал? – ответил капрал.

– Те еще стрелки, – заметил Шарп. – Моя мамаша и то лучше бы с пушкой управилась.

– Я и не знал, что у тебя есть мать, – откликнулся рядовой Гаррард.

– Мать есть у каждого, Том.

– Только не у сержанта Хейксвилла. – Гаррард сплюнул слюну вперемешку с пылью. Колонна остановилась, но не по приказу, а скорее потому, что вражеское ядро смутило шедшего впереди роты офицера, который уже не был уверен, куда именно ему следует вести батальон. – Хейксвилла родила не женщина, – зло продолжил Гаррард и, стащив кивер, утер рукавом вспотевшее лицо. На лбу остались едва заметные полоски красной краски. – Хейксвилл – порождение дьявола, – добавил он, водружая кивер на белые напудренные волосы.

Интересно, подумал Шарп, захочет ли Том Гаррард бежать вместе с ним. Двоим выжить легче, чем одному. А Мэри? Согласится ли она? Он много думал о Мэри – странным образом получалось так, что, о чем бы другом он ни размышлял, мысли все равно так или иначе сворачивали к ней. С чего бы это? Мэри была вдовой сержанта Биккерстаффа, полукровкой – наполовину англичанкой, наполовину индианкой, – и ей было двадцать два. Как и Шарпу. По крайней мере он так считал, хотя ему могло быть и двадцать три или двадцать один. Точно Шарп не знал по той простой причине, что матери, которая могла бы сказать сыну, сколько ему лет, у него не было. То есть, конечно, мать-то была, мать есть у каждого, но не у каждого мать – шлюха с Кэт-лейн, исчезнувшая сразу после рождения ребенка. Младенца назвали в честь богатого покровителя сиротского приюта, в котором он и рос; увы, толку от имени было мало, и привело оно Ричарда Шарпа на дно вонючей ямы, называемой армией. И все-таки он верил, что будущее у него есть. К тому же Мэри знала парочку местных наречий, что пришлось бы кстати, решись они с Томом дать деру.

Кавалерия справа от колонны снова снялась с места и скрылась за распустившимися деревьями, оставив за собой медленно ползущее облачко пыли. Две легкие, влекомые лошадьми шестифунтовые пушки последовали за отрядом, опасно подпрыгивая на неровностях местности. Все прочие орудия в армии тащили быки, но в легкие впрягали лошадей, передвигавшихся со скоростью втрое большей, чем медлительные тягловые животные.

Вражеская пушка выстрелила еще раз, и мощный резкий звук как будто проткнул неподвижный воздух. Шарп видел на высотке и еще несколько орудий, однако они не стреляли, наверное, потому, что не могли сравниться с большой пушкой по дальнобойности. В следующее мгновение он заметил в воздухе серый след, как будто кто-то чиркнул вертикально карандашом по бледно-голубому небу, и понял, что громадный снаряд летит прямо на него, и ветра, который мог бы сбить тяжеленное ядро со смертоносной траектории, нет, и времени как-то увернуться тоже нет, и остается только признать близость смерти, но снаряд врезался в землю в дюжине шагов от Шарпа, подпрыгнул, перелетел через его голову и, не причинив никому вреда, укатился в поле сахарного тростника.

– Похоже, эти скоты поставили наводящей твою старушку, Дик, – заметил Гаррард.

– Не болтать! – проскрипел вдруг рядом голос сержанта Хейксвилла. – Поберегите дыхание. Что ты сказал, Гаррард?

– Ничего, сержант. Запыхался, дышать нечем.

– Запыхался? – Пробежав вдоль колонны, сержант Хейксвилл остановился рядом с Гаррардом. – Дышать нечем? Тогда ты мертв, рядовой Гаррард! Сдох! А раз ты сдох, то ни королю, ни стране пользы от тебя никакой. Хотя ее и раньше не было. – Злобные глазки сержанта впились в Шарпа. – Это ты трепал языком, Шарпи?

– Не я, сержант.

– Приказа болтать не было. Если король пожелает, чтобы вы разговаривали, об этом скажу вам я. Так написано в скрижали, имя которой – устав. Дай мне свое ружье, Шарпи. Живо!

Шарп подал сержанту мушкет. Именно приход в роту Хейксвилла окончательно укрепил его в мысли, что с армией пора расставаться. К и без того опостылевшей скуке сержант добавил несправедливость. Не то чтобы Шарп так уж волновался по поводу несправедливости – в конце концов справедливость в этом мире удел богачей, – но у Хейксвилла несправедливость содержала такую долю злобности, что в роте не осталось, пожалуй, ни одного человека, который не был бы готов к мятежу, и удерживало их лишь понимание одной истины: сержант видит каждого насквозь и только и ждет малейшего повода для расправы. Оскорбить, спровоцировать на грубость и наказать – на это Хейксвилл был мастер. Он всегда опережал вас на пару шагов, поджидая за углом с дубинкой. Дьявол, самый настоящий дьявол в отлично подогнанной форме, украшенной сержантскими нашивками.

Однако, посмотрев на Хейксвилла, вы видели образцового солдата. Да, лицо его, какое-то странно комковатое, то и дело подергивалось, как будто под докрасна обожженной солнцем кожей крутился и вертелся некий злой дух, но глаза были голубые, напудренные волосы белы, как никогда не падавший на эту землю снег, а мундир сидел так, словно сержант стоял в карауле у Виндзорского замка. Строевые упражнения Хейксвилл выполнял с такой прусской четкостью, что наблюдать за ним было одно удовольствие, но когда лицо дергалось, а по-детски невинные голубые глаза вспыхивали и бросали на вас косой взгляд, в них проглядывал дьявол.

Раньше, набирая в армию рекрутов, сержант держал дьявола на коротком поводке, не позволяя ему высовываться, и именно тогда Шарп впервые встретился с Хейксвиллом. Теперь, когда необходимость дурачить и заманивать юных простаков на службу отпала, сержант выплескивал злобу на всех и каждого.

Застыв по стойке "смирно", Шарп смотрел, как сержант развязывает тряпицу, защищавшую замок ружья от вездесущей красной пыли. Оглядев замок и не обнаружив ничего, к чему можно было бы придраться, Хейксвилл повернулся с ружьем к солнцу. Еще раз придирчиво все осмотрел, взвел и спустил курок, но уже в следующее мгновение утратил к оружию интерес, заметив приближающуюся к голове колонны группу офицеров.

– Рота! – рявкнул он. – Рота! Смирррно!

Солдаты сомкнулись, подтянулись и выпрямились, повернувшись к трем проезжавшим мимо офицерам. Хейксвилл замер в почти гротескной позе: ноги напряжены, голова и плечи отведены назад, живот выпячен, руки согнуты так, что локти почти касаются друг друга внизу спины. Другая рота 33-го Королевского полка осталась стоять как стояла. Такое проявление небрежности не произвело тем не менее никакого впечатления на старого служаку, который, стоило офицерам проехать мимо, прокричал роте команду "вольно" и снова принялся изучать мушкет Шарпа.

– Ничего не найдете, сержант, – сказал Шарп.

Хейксвилл, все еще стоявший навытяжку, исполнил сложный поворот, твердо поправ землю правой ногой.

– Разве я разрешил тебе открывать рот, Шарпи?

– Нет, сержант.

– "Нет, сержант"... Верно, не разрешил. Серьезная провинность, рядовой. Заслуживающая серьезной же порки.

Правая щека сержанта дернулась от непроизвольного спазма, искажавшего лицо каждые несколько секунд, и злобный лик дьявола проступил вдруг так отчетливо, что вся рота на мгновение задержала дыхание в ожидании ареста провинившегося бедняги. Тут орудие ухнуло в третий раз, по равнине прокатился гром, и ядро, ударившись о землю, продолжило путь по зеленеющему рисовому полю, оставляя за собой узкую полоску. Проследив за ним до полной остановки и убедившись, что ущерба роте вражеский посланец не нанес, сержант презрительно хмыкнул.

– Стрелки!.. Чертовы нехристи и навести-то толком не могут. Или, может, они с нами играют. Играют! – Он усмехнулся собственной шутке. В состояние такой редкой веселости, как подозревал Шарп, сержанта Обадайю Хейксвилла ввергло вовсе не волнительное ожидание битвы, а скорее перспектива близких потерь, боли и отчаяния, которые были для него слаще меда. Ему доставляло удовольствие видеть чужой страх, чужую трусость, потому что страх делал людей покорными, а контроль над несчастными людьми был для сержанта высшим блаженством.

Три конных офицера, остановившись в голове колонны, разглядывали в подзорные трубы далекую высотку, затянутую дымком от последнего выстрела.

– Это наш полковник, парни, – объявил Хейксвилл. – Полковник Артур Уэлсли собственной персоной. Благослови его Господь, потому что он джентльмен, а вы – нет. Приехал посмотреть, как вы деретесь, уж не оплошайте. Деритесь, как и подобает англичанам.

– Я шотландец, – буркнул кто-то в задних рядах.

– Кто это сказал? – Хейксвилл пробежал по роте злобным взглядом. Щека его задергалась. Будь он в другом, не столь приподнятом настроении, шутнику пришлось бы несладко, но сейчас радостное предчувствие боя затмило желание покарать, и реплика прошла без последствий. – Шотландец! – фыркнул сержант. – Что хорошего может быть у шотландца в жизни? Отвечайте! – Все молчали. – Тогда я вам скажу. Дорога в Англию. Так написано в скрижалях, а потому так оно и есть. – Он поднял мушкет, еще раз оглядел притихший строй и рявкнул: – Я присмотрю за вами! Никто из вас еще не был в настоящем бою. Там, по ту сторону проклятого холма, кроется орда черномазых нехристей, которые только того и ждут, как бы добраться до ваших женщин, а потому, если хоть один из вас струсит, если хоть один из вас смалодушничает, я сдеру шкуру с остальных! Начисто! До мяса! Выполняйте свой долг и подчиняйтесь приказам – вот и все, что от вас требуется. А кто отдает приказы?

Сержант замолчал в ожидании ответа. В конце концов свой вариант предложил рядовой Маллинсон.

– Офицеры?

– Офицеры? Офицеры! – Хейксвилл скривился. – Офицеры здесь только для того, чтобы показать нам, за что мы деремся. Они ведь джентльмены. Настоящие джентльмены! Люди достойные и почтенные в отличие от вас, жалких оборванцев и воришек. Приказы отдают сержанты. Армия – это сержанты. Учтите, парни.

Вам драться с нехристями, и если не будете слушать меня, считайте себя покойниками! – Очередная гримаса прошла по физиономии, челюсть вдруг отъехала в сторону, и Шарп, внимательно смотревший на сержанта, подумал, что, может быть, это из-за страха Хейксвилл такой речистый. – Смотрите на меня, парни, – продолжал сержант. – Смотрите на меня, и все будет в порядке. А знаете почему? – Выкрикнув последнее слово голосом драматического актера, он прошелся вдоль шеренги. – Знаете почему? – повторил Хейксвилл. Теперь он напоминал увещевающего грешников напыщенного проповедника. – Потому что меня нельзя убить! – В его хриплом голосе слышалась истинная страсть. Речь эту рота слышала не раз, но спектакль был достоин повтора, хотя сержант Грин, уступавший Хейксвиллу по чину, и отвернулся, не скрывая недовольства. Хейксвилл, с ухмылкой потянув за воротник, обнажил пересекавший горло старый темный шрам. – Петля висельника! Видите? Видите? Но я жив, парни, жив и хожу по земле, а не лежу в ней, и это доказательство того, что умирать не обязательно. – Он опустил воротник. – Отмечен Господом, – проникновенно закончил Хейксвилл. – Я отмечен Господом!

– Совсем сбрендил, – пробормотал Том Гаррард.

– Ты что-то сказал, Шарпи? – Сержант резко обернулся, но неподвижная поза Шарпа и тупо устремленный в пустоту взгляд бесспорно доказывали невиновность рядового. Хейксвилл прошелся вдоль строя. – Я видел, как умирали люди. Настоящие джентльмены, не чета вам, сброду. Да, я видел, как они умирали, но Бог пощадил меня! А потому, парни, делайте, как я скажу, иначе вы все станете падалью. – Он вдруг протянул Шарпу мушкет. – Оружие в порядке. Молодец, парень. – Сержант отошел, а Шарп с удивлением обнаружил, что тряпица на месте и аккуратно завязана узелком.

Похвала в адрес Шарпа удивила всю роту.

– А он сегодня в хорошем настроении, – прокомментировал Гаррард.

– Я слышу, Гаррард! – крикнул через плечо сержант. – Ушки на макушке, да. А теперь – тихо. Пусть нехристи не думают, что вы трусите! Помните, вы белые люди, выбеленные кровью ягненка, так что никаких разговорчиков в строю! Будьте как те чертовы монахини, которые за всю жизнь не издают ни звука, потому что им отрезали их папистские языки. – Он вдруг вытянулся в струнку и отсалютовал, прижав к груди алебарду с заостренным наконечником. – Все в строю, сэр! – проорал Хейксвилл голосом, долетевшим, наверно, до притаившихся за высоткой врагов. – Все в строю, и все тихо, сэр! Знают, что бывает за разговоры.

Лейтенант Уильям Лоуфорд придержал коня и кивнул сержанту. В роте Лоуфорд был вторым по старшинству после капитана Морриса, но в батальон попал совсем недавно и Хейксвилла побаивался так же, как и солдаты.

– Пусть разговаривают, сержант, – мягко заметил лейтенант. – Другие роты не молчат.

– Нет, сэр. Надо беречь дыхание, сэр. Для разговоров слишком жарко, а им еще надо драться с нехристями, так что нечего тратить силы на пустую болтовню. Так написано в скрижалях, сэр.

– Ну, как угодно, сержант.

Вступать в спор Лоуфорду не хотелось, а так как сказать было больше нечего, он, чувствуя на себе пристальные взгляды всех семидесяти шести солдат роты, смущенно отвернулся и посмотрел на занятую противником высотку. Лейтенант понимал, что в очередной раз проявил слабость, позволив сержанту навязать ему свою волю, и потому щеки его предательски зарделись. В полку к Лоуфорду относились хорошо, однако считали немного мягкотелым, хотя Шарп и сомневался в справедливости такого мнения. Наверное, лейтенант просто еще не освоился в непривычной обстановке и ищет свое место в странном и иногда пугающем водовороте человеческих течений, а со временем Лоуфорд проявит себя жестким и отважным, но при том справедливым офицером. В конце концов, лейтенанту лишь двадцать четыре, должность свою он купил недавно, а потому еще не вполне освоился с полученной властью.

Прапорщик Фицджеральд, которому было всего восемнадцать, небрежно прогуливался чуть в стороне от строя, посвистывая и помахивая саблей.

– Сейчас выступим, сэр! – бодро крикнул он Лоуфорду и, не дождавшись ответа, с удивлением оглядел застывшую в зловещем молчании роту. – Вы что, боитесь?

– Берегут дыхание, мистер Фицджеральд, – сухо бросил Хейксвилл.

– Дыхание? Эти парни разобьют врага, даже если споют дюжину песен. Верно, ребята?

– Побьем супостатов, сэр, можете не сомневаться, – отозвался Том Гаррард.

– Тогда покажите, как вы умеете петь, – распорядился Фицджеральд. – Терпеть не могу тишину. Намолчимся в могилах, парни, так что давайте немного пошумим. – Обладая хорошим тенором, прапорщик затянул песенку о молочнице и настоятеле, и к тому моменту, когда они добрались до места, где рассказывалось, как голый и с завязанными глазами ректор, сгорая от страсти, приближается к корове Бесси, песню подхватила уже вся рота.

Допеть до конца, однако, не удалось, поскольку веселье оборвал подъехавший от головы колонны капитан Моррис.

– На полуроты! – крикнул он сержанту.

– На полуроты! Есть, сэр! Рота! Прекратить драть глотки! Слышали, что сказал офицер! – заревел Хейксвилл. – Сержант Грин! Командуйте задними шеренгами. Мистер Фицджеральд! Позвольте попросить вас занять место слева, сэр. Передние шеренги! Оружие – на плечо! Двадцать шагов вперед, шагом... марш! Живей! Живей!

Передние десять шеренг промаршировали на двадцать шагов вперед и замерли, оставив позади другие девять. По всему батальону роты перестраивались в две полуроты, выполняя маневр с такой четкостью, будто демонстрировали выучку у себя на йоркширском поле. Другие шесть батальонов 33-го полка делали то же самое и с не меньшей точностью. Эти шесть батальонов состояли из местных солдат, находящихся на службе Ост-Индской компании, но обмундированных, как и королевские войска, в красные мундиры. Все шесть батальонов сипаев развернули знамена, и Шарп, заметив яркие флаги, посмотрел вперед, туда, где под жарким индийским солнцем затрепетали извлеченные из кожаных чехлов два огромных стяга 33-го полка. Один был британский, с вышитыми боевыми символами полка, второй – полковой, с эмблемой на алом поле, совпадавшем по цвету с отделкой мундиров. Развернутые шелковые полотнища заметил и враг – пушки на холме отозвались внезапной канонадой. Если раньше огонь вело только самое крупное орудие, то теперь ожили и пушки поменьше. Их было шесть, и посланные ими ядра улеглись на приличном расстоянии от всех семи разворачивающихся батальонов.

Майор Ши, ирландец, командовавший полком в отсутствие полковника Артура Уэлсли, взявшего на себя контроль над всей бригадой, подал лошадь назад, переговорил коротко с Моррисом и вернулся к голове колонны.

– Сбросим ублюдков с холма! – прокричал Моррис, обращаясь к пехотинцам, и, отвернувшись, прикурил сигару. – Любой, кто струсит, – продолжал он, убирая трутницу, – будет расстрелян. Слышите меня?

– Ясно, сэр! – крикнул в ответ Хейксвилл. – Расстрелян! Да! И ваши имена будут зачитаны у вас дома в церквях как имена трусов. Так что деритесь как англичане!

– Шотландцы, – проворчал голос за спиной Шарпа, но слишком тихо, чтобы сержант услышал.

– Ирландцы, – добавил другой.

– Среди нас нет трусов, – уже громко объявил Гаррард.

Сержант Грин, человек сдержанный и спокойный, укоризненно покачал головой.

– Тише, парни. Я знаю, вы все выполните свой долг.

Передняя колонна двинулась с места, задние остались, выжидая, чтобы батальон мог наступать с широкими интервалами между своими двадцатью полуротами. При таком построении, решил Шарп, расчет, очевидно, делался на то, чтобы уменьшить потери от обстрела вражеской артиллерией, которая пока, ведя огонь с максимальной дистанции, расходовала снаряды впустую. Далеко в тылу разворачивавшихся батальонов оставшаяся часть союзной армия ожидала, пока высота будет очищена от неприятеля. С того места, где стоял Шарп, сгрудившаяся масса людей представлялась грозной силой, но он знал, что большая ее часть – это гражданский обоз обеих армий: торговцы, жены, маркитанты, скотники, поддерживавшие боевой дух и физическое состояние военных. Именно на их запасы рассчитывало командование в предстоящей осаде вражеской столицы. Шесть тысяч быков требовалось только для того, чтобы возить ядра для больших осадных орудий, и всю эту живность надо было пасти и кормить, а потому скотники и пастухи шли с семьями, которым, в свою очередь, тоже требовалась тягловая сила. Лейтенант Лоуфорд однажды заметил, что экспедиционные силы больше похожи не на армию на марше, а на огромное кочующее племя. Орду гражданских и животных окружала тонкая цепочка пехотинцев-красномундирников, состоявшая в большинстве своем из индийских сипаев, в чьи обязанности входило защищать торговцев, боеприпасы и тягловый скот от мобильной и эффективной легкой кавалерии султана Типу.

Султан Типу. Враг. Тиран Майсура и человек, по всей вероятности руководивший сейчас артиллерийским огнем. Типу правил Майсуром и был врагом, но что он представлял собой, почему считался врагом, был ли действительно тираном, супостатом или полубогом, ничего этого Шарп не знал. Солдату много знать не положено, и Шарпу вполне хватало того, что ему сказали о султане, а потому он терпеливо, обливаясь потом под палящим индийским солнцем, ждал продолжения.

Капитан Моррис оперся о луку седла, сдвинул треуголку и вытер влажный лоб смоченным в одеколоне платком. Накануне вечером он изрядно набрался, и теперь в животе у него бурлило. Если бы батальон не собирался вот-вот вступить в бой, он отъехал бы подальше, нашел укромное местечко и опорожнил кишечник, но сделать это на глазах солдат было невозможно, не вызвав подозрений в слабости, а потому капитан поднял флягу и отхлебнул арака в надежде, что крепкий напиток смирит бушующие в желудке силы.

– Пора, сержант! – крикнул Моррис, когда передняя рота отошла на достаточное расстояние.

– Полурота, вперед! – заорал Хейксвилл. – Марш! Живей! Живей!

Лейтенант Лоуфорд, получивший в свое распоряжение последнюю полуроту батальона, подождал, пока люди Хейксвилл а отойдут на двадцать шагов, и кивнул сержанту Грину.

– Командуйте.

Красные мундиры шли с незаряженными мушкетами, поскольку враг находился еще далеко и никаких признаков пехоты Типу или его гораздо более опасной кавалерии не наблюдалось. Только вражеские орудия на холме да кружащие в высоком знойном небе стервятники. В передней шеренге последней полуроты шел рядовой Шарп, и лейтенант, едва взглянув на него, не в первый уже раз подумал, какой у него отличный солдат. Худощавое, потемневшее от солнца лицо и пронзительные голубые глаза выражали уверенность, свидетельствовавшую о высокой компетентности, что внушало нервничающему перед первым боем лейтенанту хотя бы некоторый душевный комфорт. С такими, как Шарп, думал Лоуфорд, проиграть невозможно.

Шарп не заметил взгляда офицера и наверняка бы рассмеялся, узнай он, что его вид придает кому-то уверенности. Он плохо представлял, как выглядит, потому что редко смотрелся в зеркало, а когда смотрелся, отражавшийся образ не значил для него ничего. Шарп лишь знал, что нравится женщинам и что они тоже ему нравятся. Еще он знал, что у него самый высокий рост в роте. По этой причине он должен был бы идти сейчас впереди, в гренадерской роте, но шесть лет назад, сразу по вступлении в полк, командир роты легкой пехоты настоял на том, чтобы взять его к себе. Капитан Хьюз умер в Калькутте, став жертвой какой-то кишечной болезни, но до того успел собрать в своей роте самых сообразительных, самых расторопных солдат, на которых можно было положиться в любом бою и которые умели действовать самостоятельно. К сожалению, по-настоящему испытать их ему довелось лишь однажды, да и то случилось это во время спешной, неподготовленной высадки на туманное побережье Фландрии, где никакая расторопность и сообразительность не могла компенсировать очевидной глупости начальства. Теперь, пять лет спустя, рота снова шла на врага, только вместо энергичного и предприимчивого капитана Хьюза командовал ею капитан Моррис, которому было наплевать, что у него за солдаты и насколько они сообразительные и расторопные, – капитана заботило только одно: чтобы его поменьше беспокоили. Потому-то Моррис и взял в роту сержанта Хейксвилла. И по той же самой причине высокий, уверенный в себе и компетентный рядовой Ричард Шарп подумывал о побеге.

Впрочем, если и бежать, то не сегодня. Сегодня их ждал бой, и Шарпа такая перспектива не только не пугала, а наоборот – радовала. Сражение – это добыча, трофеи, и если уж думать о побеге и о том, чтобы начать собственную жизнь, то неплохо бы иметь кое-что про запас.

Семь батальонов приближались к высотке. Шли они колоннами по полуроте, так что стервятникам, должно быть, представлялись в виде ста сорока крохотных красных прямоугольников на зеленеющей равнине. Прямоугольники размеренно двигались к холму, на котором их ждали вражеские орудия. Сержанты шагали сбоку от колонн, офицеры впереди – либо пешком, либо в седле. Издалека прямоугольники казались, наверное, ровными и аккуратными, в действительности же дела обстояли иначе. Шерстяная форма хороша для боевых действий в туманной Фландрии, но не в знойной Индии – краска полиняла под дождем, так что мундиры были скорее розовыми или тускло-фиолетовыми, чем красными, а высохший пот оставлял на них белые пятна. Высокий и жесткий кожаный воротник впивался в кожу и натирал шею; туго зачесанные назад длинные волосы смазывались свечным воском и убирались в специальный кожаный мешочек, перехваченный для надежности кожаной полоской. Затем волосы пудрили белой мукой, и хотя со стороны все это выглядело аккуратно, на самом деле солдатская голова представляла собой рай для вшей и прочих насекомых. Сипаям в этом смысле было легче. Они не посыпали волосы мукой, не носили бриджей и маршировали босиком. Не было у них ни кожаных воротников, ни – что самое удивительное – такого наказания, как порка.

Вражеское ядро нашло наконец цель, и Шарп увидел, как полурота вдруг рассыпалась, уступая место скачущему круглому снаряду. На мгновение в воздух над строем взметнулся красный фонтанчик. Сержант сомкнул ряды, а на земле остались двое. Еще двое солдат захромали, и один из них, сделав несколько шагов, пошатнулся и упал. Шедшие под знаменами барабанщики отбивали ритм четкими ударами, перемежая их более быстрой россыпью; проходя мимо двух кучек развороченной плоти, которые только что были солдатами гренадерской роты, мальчишки невольно ускорили темп и разогнали полк так, что майору Ши пришлось их притормаживать.

– Когда же заряжать? – спросил у сержанта Грина рядовой Маллинсон.

– Когда скажут, парень. Не раньше. О господи!

Последняя реплика сержанта была вызвана оглушающим залпом. Огонь открыли легкие орудия Типу, и вершину холма заволокло серовато-белым дымом. Две легкие пушки британцев ответили, но из-за скрывающей высоту дымной завесы оценить нанесенный ими урон не представлялось возможным. Справа появилась индийская кавалерия – люди в алых тюрбанах с длинными, грозного вида копьями.

– И что? – пожаловался Маллинсон. – Так и будем наступать с незаряженными мушкетами?

– Скажут наступать с незаряженными, будем наступать с незаряженными, – ответил Грин. – А теперь прикуси язык.

– Потише там! – крикнул шедший впереди Хейксвилл. – Здесь вам не приходской пикник! Мы на войне!

Шарп развязал тряпицу, снял ее с замка и убрал в карман, где лежало подаренное Мэри кольцо. Простое, незамысловатое, затертое серебряное колечко, принадлежавшее когда-то сержанту Биккерстаффу, мужу Мэри. Сержант умер, и Грину перешли его нашивки, а Шарпу досталась вдова. Мэри приехала из Калькутты. Там делать нечего, размышлял Шарп. В Калькутте полным-полно красномундирников.

Перспективы побега отступили, потому что пейзаж впереди вдруг заполнился вражескими солдатами. Пехота спускалась с холма по северной стороне и сворачивала на равнину. Сиреневая форма, на головах широкополые красные шляпы. Обуви они, как и британские сипаи, не носили. Красные с желтым флаги обвисли, так что рассмотреть их Шарпу не удалось.

– Тридцать третий! – долетел издалека чей-то голос. – В шеренгу слева!

– В шеренгу слева! – эхом подхватил капитан Моррис.

– Слышали офицера? – завопил Хейксвилл. – В шеренгу слева! Живей!

– Торопись! – присоединился к нему сержант Грин.

Первая полурота остановилась, все остальные стали пристраиваться к ней слева. Последней полуроте, в которой шел Шарп, пришлось проделать самый долгий путь на фланг. Солдаты побежали, ранцы, патронные сумки, ножны штыков запрыгали, затряслись. Колонна, только что двигавшаяся прямиком в сторону холма, разворачивалась в линию, становясь на пути вражеской пехоты.

– В две шеренги! – снова долетел издалека голос.

– В две шеренги! – эхом откликнулся капитан Моррис.

– Слышали офицера? – заорал Хейксвилл. – В две шеренги! Живее!

Полуроты разделились на две части поменьше, выравниваясь по соседней справа, так что скоро батальон вытянулся в линию глубиной в две шеренги. Заняв свою позицию, Шарп посмотрел вправо и увидел мальчишек-барабанщиков за знаменами полка, которые охранял сержантский взвод.

Рота легкой пехоты заняла позицию последней. Еще несколько секунд солдаты подравнивались, потом наступила тишина, и только сержанты еще пробегали вдоль шеренг. Не прошло и минуты, как 33-й Королевский полк, продемонстрировав отличную выучку, завершил перестроение из маршевой колонны в боевой порядок, и семьсот человек двумя длинными шеренгами растянулись перед наступающим противником.

– Заряжайте, майор! – подал голос полковник Уэлсли, подъехав к тому месту, где под двумя полковыми знаменами стоял майор Ши.

Шесть индийских батальонов еще поспешали к левому флангу, но войско султана уже появилось на северном склоне, а это означало, что принять удар противника предстояло роте легкой пехоты.

– Заряжай! – Капитан Моррис едва повернул голову в сторону Хейксвилла.

Сбрасывая мушкет с плеча, Шарп вдруг ощутил непривычное волнение. Пот заливал глаза. Оттягивая курок в положение "на полувзводе", он уже слышал бой вражеских барабанщиков.

– Приготовить заряд! – подал команду сержант, и Шарп достал из сумки пулю и прокусил жесткую вощеную бумагу, почувствовав на языке солоноватый вкус пороха.

– Порох! – Каждый из семидесяти шести человек насыпал порох на полку ружья и закрыл замок.

– Опустить! – крикнул Хейксвилл, и семьдесят шесть рук выпустили ложе, опустив мушкеты прикладами на землю. – Я все вижу! – добавил сержант. – Если кто-то из вас, чертовы неженки, не использует весь порох, я сдеру с него шкуру и натру мясо солью. Всем ясно?

Некоторые из опытных солдат советовали использовать половину пороха, просыпая остальное на землю, чтобы уменьшить зверскую отдачу кремневого мушкета, но сейчас, перед лицом противника, вряд ли кто-то решился бы провернуть такой трюк. Остаток пороха Шарп засыпал в дуло, затолкал туда же бумажный пыж, вынул изо рта пулю и забил в дульный срез. Вражеская пехота была на расстоянии примерно двухсот ярдов и продолжала приближаться под ровный бой барабанов и блеяние труб. Пушки султана не смолкали, но теперь перенесли огонь в сторону, чтобы не попасть в своих, и били по индийским батальонам, спешащим закрыть брешь между собой и британцами.

– Приготовить шомполы! – рявкнул Хейксвилл, и Шарп вытащил шомпол из трех латунных трубок под тридцатидевятидюймовым стволом мушкета. Во рту все еще чувствовался солоноватый вкус пороха. Он нервничал, но не потому, что враг приближался с каждой секундой, а из-за идиотской мысли, что забыл, как заряжать мушкет.

– Забить пулю!

Семьдесят шесть человек вставили расширенный конец шомпола в дуло, загоняя пулю, бумагу и пороховой заряд к основанию ствола.

– Шомпол на место!

Шарп потянул железный прут вверх, слушая, как металл скрежещет о металл, одним движением развернул его в воздухе и узким концом вперед вставил в латунные трубки.

– Оружие к ноге! – крикнул капитан Моррис, и рота, теперь уже с заряженными мушкетами, вытянулась по стойке "смирно".

Противник все еще находился достаточно далеко для точного и смертельного выстрела, и семистам красномундирникам оставалось только ждать.

– Батальон! – прогремел в середине шеренги голос старшего сержанта Байуотерса. – Примкнуть штыки!

Шарп вытащил семнадцатидюймовый штык из ножен на правом бедре, вставил в канавку в верхней части ствола и, повернув, закрепил в "ушке". Теперь враг не сорвет штык с мушкета. С примкнутым штыком перезаряжать ружье значительно труднее, но Шарп уже догадался, что полковник Уэлсли, видимо, решил дать только один залп, а потом перейти в атаку.

– Грязная будет заварушка, – сказал он Тому Гаррарду.

– А их больше, чем нас, – пробормотал Гаррард, не спуская глаз с вражеских шеренг. – Да и идут хорошо.

Он был прав. Передние ненадолго остановились, поджидая, пока подтянутся задние, перегруппировались в плотную колонну и уже готовились продолжить наступление. Их ряды и шеренги представляли собой идеально ровные линии. Перепоясанные широкими кушаками офицеры были вооружены длинными, кривыми саблями. Одно из колыхавшихся знамен развернулось, и Шарп разглядел вышитое на алом фоне золотое солнце. Стервятники опустились ниже. Соблазн выстрелить по плотной массе наступающих был слишком велик, и обе легкие пушки британцев ударили противнику во фланг, но солдаты Типу стоически выдержали испытание, а офицеры позаботились, чтобы ряды не дрогнули в преддверии сокрушительного удара по ожидавшим их красным шеренгам.

Шарп облизал пересохшие губы. Так вот оно какое, войско Типу. Расстояние позволяло рассмотреть врага получше, и он увидел, что туники у них не просто сиреневые, а пошиты из кремово-белой ткани, украшенной розовато-лиловыми тигровыми полосами. На них были черные ремни, красные тюрбаны и пояса. Пусть и нехристи, но презирать их за это не было оснований, поскольку всего пятнадцать лет назад эти воины с тигровыми полосками наголову разбили британскую армию, вынудив оставшихся в живых капитулировать. Прославленное "тигровое" войско Майсура, солдаты султана Типу, контролировавшего всю Южную Индию до тех пор, пока британцам не пришло в голову перевалить через горную цепь и углубиться в сам Майсур. Союзником Типу выступила Франция, и несколько французов служили у султана военными советниками, но сейчас в плотной колонне Шарп не видел ни одного белого лица. Между тем сама колонна надвигалась под угрожающий гром барабанов. Они шли прямиком на 33-й полк, и Шарп, взглянув налево, увидел, что батальоны индийских сипаев еще слишком далеко, чтобы оказать реальную помощь.

– Рядовой Шарп! – Окрик Хейксвилла прозвучал настолько близко, что заглушил воинственные крики солдат Типу. – Рядовой Шарп! – снова крикнул сержант. Он быстро шел позади шеренги, за ним следовал капитан Моррис. – Дайте мне мушкет, рядовой Шарп!

– Мушкет в порядке, – запротестовал Шарп.

Хейксвилл торопливо схватил мушкет и с ухмылкой показал его капитану.

– Посмотрите, сэр! – закаркал он. – Как я и думал, сэр! Этот паршивец продал свой кремень, сэр! Продал какому-нибудь черномазому. – Хейксвилл торжествующе взглянул на Шарпа, и лицо его перекосилось. Открыв замок, он ловко выбил кремень и протянул капитану Моррису. – Обычный камень, сэр. Такой ни на что не годен. Должно быть, сбыл в обмен на местную девку, сэр. Грязный ублюдок, вот он кто, сэр.

Моррис посмотрел на камень.

– Продали кремень, рядовой? Отвечайте, – произнес он голосом, в котором презрение смешалось с надменностью и удовлетворением.

– Никак нет, сэр.

– Молчать! – завопил Хейксвилл, подаваясь к Шарпу и брызжа ему в лицо слюной. – Ложь! Наглая ложь! Заслуживает сурового наказания, сэр. Самого сурового наказания. Порки. Продать кремень! Солгать офицеру! Два преступления, сэр. Подлежит наказанию, сэр. Так написано в скрижалях.

– Да, наказать. Выпороть, – удовлетворенно кивнул Моррис. Высокий и сухощавый, как и Шарп, со светлыми волосами и тонким лицом, он был бы красив, если бы не одутловатость, являвшаяся следствием злоупотребления спиртным, посредством которого капитан боролся со скукой. Глаза капитана выдавали цинизм и кое-что похуже: презрение к людям. Хейксвилл и Моррис, подумал Шарп, достойная парочка ублюдков.

Моррис еще раз посмотрел на лежащий на ладони кремень.

– Кажется, самый обычный камень.

– Так и есть, сэр. Обычный камень. Рассыплется, как песок, – подтвердил сержант. – Ни на что не годный камешек.

– Позвольте? – вмешался в разговор новый голос. Лейтенант Уильям Лоуфорд соскочил с коня и, подойдя к Моррису, без дальнейших церемоний взял с ладони капитана предмет спора. При этом лейтенант, удивленный собственной безрассудной смелостью, слегка покраснел. – Это легко проверить, сэр, – волнуясь, проговорил Лоуфорд, вынул пистолет и ударил камнем по стали. Даже в ярком свете дня все увидели вспыхнувшие искры. – На мой взгляд, вполне хороший кремень, сэр, – негромко добавил молодой офицер. Стоявший за его спиной прапорщик Фицджеральд заговорщически подмигнул Шарпу. – Настоящий кремень, – уже громче и с меньшей робостью повторил лейтенант.

Моррис бросил на него сердитый взгляд и, резко повернувшись, зашагал к лошади. Лоуфорд бросил Шарпу кремень.

– Приготовьте оружие, Шарп.

– Есть, сэр. Спасибо, сэр.

Едва офицеры отошли, как Хейксвилл швырнул Шарпу мушкет и злобно прохрипел:

– А ты ловкий мерзавец, да, Шарпи?

– И шкура при мне останется. – Шарп поставил кремень на место и, заметив, что Хейксвилл направляется в другой конец строя, окликнул: – Сержант! – Хейксвилл обернулся. – Возьмите свое. – Шарп вынул из кармана камешек, который обнаружил, когда стал заряжать мушкет, – Хейксвилл подменил кремень. – Мне это ни к чему. – Он бросил камень сержанту, но тот лишь сплюнул и зашагал прочь. – Спасибо, Том, – добавил Шарп, поворачиваясь к приятелю, снабдившему его запасным кремнем.

– Ради такого стоило пойти в армию, – ответил Гаррард, и солдаты, ставшие свидетелями поражения Морриса и Хейксвилла, рассмеялись.

– Смотреть вперед, парни! – крикнул прапорщик Фицджеральд. Ирландец был самым молодым офицером в роте, но вел себя с уверенностью бывалого вояки. – Сейчас постреляем.

Шарп вернулся в строй, привел в порядок ружье и, подняв голову, увидел, что противник приблизился до сотни шагов. Наступая, вражеские солдаты ритмично кричали и время от времени останавливались, когда барабаны рассыпались мелкой дробью или трубы издавали пронзительный клич, однако самым громким звуком был глухой стук сотен босых ног о сухую землю. Шарп попытался сосчитать число солдат в первой шеренге, но несколько раз сбивался из-за снующих перед строем туда-сюда офицеров. Вся эта масса катилась на тонкий, в две шеренги глубиной, боевой строй красных мундиров.

– Чего ждем? – нервно спросил кто-то.

– Спокойно, ребята, спокойно, – отозвался сержант Грин.

Враг уже заполнил все пространство перед высоткой. Тигровое войско наступало колонной из шестидесяти шеренг по пятьдесят человек в каждой. Всего три тысячи солдат, хотя в глазах многих это число возрастало в пять, а то и в десять раз. Наступающие не стреляли, как не стреляли и поджидающие их британцы. Шарпу, наблюдавшему за колонной слева, войско султана казалось неудержимым – точь-в-точь нагруженная деревенская повозка, медленно и неумолимо катящаяся с горки к хлипкому забору.

Он уже различал отдельные лица – темные, с черными усами и необычайно белыми зубами. Все ближе и ближе подходило тигровое войско, так что в общем хоре можно было различить отдельные голоса, воинственные выкрики и леденящие кровь завывания. Вот-вот эта масса сорвется и покатит, ощетинившись примкнутыми к ружьям штыками.

– Тридцать третий! – донесся из-под знамен зычный голос полковника Уэлсли. – Товсь!

Шарп развернул туловище вправо, поднял мушкет на высоту бедра и взвел курок. Щелчок, и Шарп, ощутив сопротивление главной пружины, мгновенно почувствовал себя увереннее. Со стороны неприятеля могло показаться, что весь боевой строй британцев развернулся вполоборота, и этот неожиданный и четкий маневр, совершенный людьми, до тех пор стоявшими молча и неподвижно, мгновенно охладил пыл наступающих. На вершине холма, под обвисшими стягами Майсура, откуда еще недавно палили орудия, появилось несколько всадников. Уж не сам ли Типу явился понаблюдать за сражением? – подумал Шарп. Не вспоминает ли султан тот далекий день, когда он разбил трехтысячное войско британцев и индийцев, угнав уцелевших в плен в свою столицу, Серингапатам? Крики атакующих долетали, наверное, до самого неба, но все же их перекрыл голос полковника Уэлсли.

– Цельсь!

Семьсот мушкетов уперлись в семьсот плеч, готовые послать семьсот унций свинца в голову колонны, нацеленной на пару британских флагов, под которыми стоял полковник Артур Уэлсли. Спеша к победе, тигровое войско не выдержало, ускорило шаг и перешло на бег. Передние ряды рассыпались, потеряв стройность. Повозка устремилась к забору.

Этого мгновения полковник Артур Уэлсли ждал шесть лет. Ему было двадцать девять лет, и полковник уже начал опасаться, что так никогда и не увидит настоящего сражения. И вот теперь наконец ему предстояло узнать, может ли он сам и его полк драться по-настоящему. Уэлсли набрал в легкие воздуху, чтобы отдать приказ к началу боя.

* * *

Полковник Жан Гуден вздохнул и, должно быть, в тысячный раз махнул рукой, отгоняя вьющихся у лица мух. Ему нравилась Индия, но он ненавидел проклятых насекомых, из-за которых любить эту страну бывало иногда довольно трудно. И все же в целом, да, он любил Индию. Хотя и не так сильно, как родной Прованс. Впрочем, разве есть на земле другое такое место, как Прованс?

– Ваше величество? – осторожно произнес он и замолчал, ожидая, пока переводчику удастся привлечь внимание Типу.

Султан немного понимал французский и неплохо говорил на местном канарезском языке, но предпочитал персидский, поскольку этот язык напоминал ему о принадлежности к великим персидским династиям. Типу считал себя выше коренных темнокожих жителей Майсура и никогда не упускал случая напомнить о том, что он мусульманин, перс и правитель, а они все – богатые и бедные, знатные и нищие – всего лишь индусы и его покорные подданные.

– Ваше величество? – повторил полковник Гуден.

– Полковник?

Типу был невысокого роста, полноватый, с густыми усами, широкими глазами и большим крючковатым носом. С виду – ничего особенного, но Гуден знал, что за непритязательной наружностью кроются решительный ум и отважное сердце. Ответив Гудену, султан, однако, не повернулся к нему и даже не удостоил взглядом. Подавшись вперед и положив руку на полосатую рукоять кривой сабли, он неотрывно наблюдал за своим войском, приближающимся к неверным. Сабля висела на широком шелковом поясе, перехватывавшем бледно-желтую шелковую тунику, которую Типу носил поверх свободных ситцевых шаровар. Тюрбан из красного шелка украшала золотая эмблема в виде головы тигра. Изображение тигра вообще присутствовало едва ли не на каждой принадлежащей султану вещи, потому что именно тигр был его талисманом и вдохновением. Эмблема на тюрбане также свидетельствовала о верности Типу своей религии и почтении к Аллаху – оскаленную морду составляли искусно расположенные буквы, складывающиеся в строку из Корана: "Лев Божий победитель". Над эмблемой, приколотый к короткому белому плюмажу, сверкая в солнечных лучах, красовался рубин размером с голубиное яйцо.

– Полковник? – повторил Типу.

– Возможно, было бы разумно, ваше величество, – неуверенно предложил Гуден, – если бы мы выдвинули орудие и кавалерию к британскому флангу. – Француз указал на замерший в ожидании удара неприятеля 33-й полк. – Угроза с фланга артиллерией и конницей могла бы вынудить англичан перестроиться в более плотный порядок, что существенно сократило бы поражающую силу их мушкетов.

Типу покачал головой.

– Мы сметем этот хлам одной лишь пехотой, а кавалерию пошлем к обозу. – Он свел ладони в молитвенном жесте. – Да будет на то воля Аллаха.

– А если воли Аллаха на то не будет? – спросил Гуден и, слушая переводчика, подумал, что тот, похоже, изменил оскорбительный вопрос до приемлемой для султана формы.

– Тогда будем драться с ними со стен Серингапатама, – ответил Типу и, на мгновение повернувшись к Гудену, сдержанно улыбнулся. Впрочем, улыбка скорее напоминала гримасу предвкушающего добычу зверя. – Мы разобьем их из пушек, полковник, – с жестоким наслаждением продолжал султан, – а через несколько недель придет муссон, и дожди потопят уцелевших. И тогда, если на то будет воля Аллаха, мы погоним англичан отсюда к самому морю.

– Если на то будет воля Аллаха, – покорно повторил полковник.

Официально он числился советником Типу, присланным Директорией, чтобы помочь Майсуру разбить англичан, и терпеливый Гуден делал все возможное, чтобы принести пользу. А что его советы в большинстве случаев просто игнорировались, так тут его вины не было. Он снова махнул рукой, отгоняя мух, и в это мгновение англичане подняли мушкеты. Когда они дадут залп, размышлял Гуден, передовые ряды наступающей колонны рассыплются, как пчелиные соты под ударом молотка. Что ж, по крайней мере, поражение станет султану уроком. Победить обученное и дисциплинированное войско можно только в том случае, когда против него используется все имеющееся оружие: кавалерия, вынуждающая противника тесниться, артиллерия и пехота, ведущие огонь по плотной массе. Конечно, все это султан знал и сам, однако настоял на том, чтобы бросить в сражение три тысячи пехотинцев без кавалерийской поддержки. Оставалось только предположить, что либо султан твердо рассчитывает на помощь Аллаха, либо одержанная пятнадцать лет назад славная победа над британцами вселила в него уверенность в способности разгромить врага в любом открытом столкновении.

Гуден снова отогнал мух. Пора, пора возвращаться домой. При всей любви к Индии он чувствовал себя неудачником. В Париже, похоже, просто забыли о его существовании, а султан демонстрировал удручающее нежелание прислушиваться к его советам. Полковник не винил Типу – Париж обещал многое, но французские войска так и не прибыли в Майсур. Гуден ощущал недовольство султана и даже разделял его обиды, в то же время чувствуя себя ненужным и покинутым. Некоторые из его знакомых давно стали генералами, даже коротышка Бонапарт, корсиканец, с которым Гуден познакомился в Тулоне, имел свою армию. А чем он, Жан Гуден, хуже других? Почему должен впустую растрачивать таланты в далеком Майсуре? Ему так нужна победа – если не здесь, то под стенами Серингапатама, где против британцев можно применить артиллерию и новое секретное оружие – ракеты. Именно в столице находился сейчас небольшой батальон из европейских солдат, и именно там, как полагал Гуден, будет решена судьба кампании. А если только победа будет на их стороне, если британцев удастся вытеснить из Южной Индии, то наградой ему. Жану Гудену, станет триумфальное возвращение на родину. Туда, где хоть мухи не плодятся, как мыши.

Вражеский полк замер с поднятыми мушкетами. Люди Типу с криками устремились в атаку. Султан привстал и подался вперед, нетерпеливо кусая губы.

Интересно, подумал Гуден, понравится ли его женщине Прованс? И понравится ли она Провансу? А может быть, пришло время для другой женщины? Он вздохнул, отмахнулся от мух и непроизвольно вздрогнул.

Потому что там, внизу, люди начали убивать друг друга.

* * *

– Огонь! – скомандовал полковник Уэлсли.

Семьсот человек потянули за спусковые крючки, и семьсот кремней ударили по огниву. От высеченных ими искр вспыхнул порох на полках ружей, последовала пауза, а за ней оглушающий треск. Семьсот мушкетов выплюнули пламя.

Латунный приклад ударил Шарпа в плечо. Он целился в бежавшего впереди колонны офицера, хотя рассчитывать на попадание с расстояния в шестьдесят ярдов не приходилось – мушкет не отличался большой точностью. Впрочем, если пуля не ушла вверх, она в любом случае должна в кого-то попасть. Оценить результат залпа Шарп не смог – перед глазами встали клубы грязно-серого дыма. В ушах звенело – за спиной тоже стреляли, – так что он вдобавок ничего не слышал. Правая рука привычно метнулась к сумке, и тут сквозь забивший уши звон прорезался энергичный голос полковника:

– Вперед! Тридцать третий, вперед!

– Вперед, ребята! – крикнул сержант Грин. – Держать строй! Не бежать! Шагом!

– Какие нетерпеливые, черт бы вас побрал! – заорал прапорщик Фицджеральд. – Держать строй! Здесь вам не скачки!

Полк двинулся вперед сквозь пелену вонючего ружейного дыма. Лейтенант Лоуфорд вдруг вспомнил, что позабыл обнажить саблю. Ничего не видя, он уже представлял ждущего их по ту сторону дымной завесы страшного неприятеля со вскинутыми наизготовку мушкетами. Лейтенант дотронулся до кармана, где лежала Библия, которую дала ему при расставании мать.

Выйдя из едкого дыма, передняя шеренга с удивлением обнаружила, что впереди нет ничего, кроме хаоса смерти.

Семьсот свинцовых шариков, обрушившихся на передовую колонну, достигли цели. Эффект был ужасен. Стройные ряды исчезли, повсюду лежали убитые да корчились на земле умирающие. Задние шеренги противника, наткнувшись на препятствие из тел, остановились в нерешительности, и как раз в этот момент пелену дыма проткнули семьсот штыков.

– Вперед! Вперед! Не дать им опомниться! – прокричал полковник Уэлсли.

– Веселей, ребята! Зададим им жару! – подхватил сержант Грин. – Вперед! Коли нехристей!

Шарп уже не думал о побеге, потому что началась настоящая драка. Из всех причин, определивших решение вступить в армию, единственной разумной была та, что армия предоставляла возможность хорошей драки. Он надел мундир, чтобы биться с врагами своего короля, и вот сейчас эти враги, ошеломленные жутким результатом ружейного залпа, застыли в ужасе перед бегущими с криками красными мундирами. Освободившись от жестких тисков строевой дисциплины, солдаты 33-го полка с энтузиазмом бросились в бой. Там, впереди, их ждала добыча. Добыча, пропитание и ошалелые от страха люди, в которых можно вонзить штык. В 33-м не было, наверное, ни одного человека, который не любил бы драки. Не многих привело в армию чувство патриотизма; их, как и Шарпа, загнали в нее голод или отчаяние, но хорошими солдатами были все. Они пришли из городских трущоб, где выжить можно не столько за счет сообразительности, сколько благодаря жестокости. Драчуны и бедняки, бойцы темных закоулков, которым нечего терять, кроме двух пенсов в день, – вот кем они были.

Шарп мчался вместе со всеми, вопя на бегу. Слева наконец подтянулись батальоны сипаев, но их помощь больше не требовалась – пехота султана в этот день не успела подготовиться к сопротивлению. Противник попятился, высматривая пути отхода, и в этот миг с севера, из-за деревьев с распустившимися красными цветами вылетела, откликаясь на зов трубы, британская и индийская кавалерия. Опустив пики и выставив сабли, конники ударили врага с фланга.

Пехота султана обратилась в бегство. Лишь очень немногим счастливчикам удалось добраться до холма, большинство же оказались отрезаны от спасительной высотки, и там, на открытой равнине, где их настиг контратакующий порыв 33-го полка, бой прекратился и началась бойня. На бегу перепрыгнув через кучу тел, Шарп наткнулся на окровавленного солдата, пытавшегося из последних сил поднять мушкет. Он ударил раненого прикладом по голове, выбил ружье из слабеющих рук и помчался дальше. Его целью был офицер, смельчак, пытавшийся остановить запаниковавших солдат и допустивший роковую нерешительность. Вооруженный саблей, офицер вдруг вспомнил про пистолет за поясом, потянулся было за ним, понял, что поздно, и повернул вслед за своими подчиненными. Шарп оказался быстрее. Выбросив вперед мушкет, он попал офицеру штыком в шею. Индиец повернулся, взмахнул саблей, и Шарп услышал свист рассекаемого воздуха. Он успел вскинуть руки, и удар приняло на себя стальное дуло мушкета. В следующее мгновение англичанин врезал противнику между ног. Его крик, в котором ненависть смешалась с торжеством, не относился ни к Майсуру, ни к вражескому офицеру, зато имел самое прямое отношение ко всей его собственной жизни, с ее горестями и невзгодами. Индиец пошатнулся, согнулся, и Шарп с силой ткнул тяжелым прикладом в смуглое лицо. Враг упал, выронив саблю. Он что-то кричал, может быть, молил о пощаде, но Шарп не слушал. Наступив левой ногой на правую руку поверженного индийца, он вонзил штык ему в горло. Вся схватка не заняла и трех секунд.

Дальше Шарп не побежал. Мимо проносились орущие однополчане, но он уже нашел свою жертву. Штык, пронзив шею индийца, ушел в землю так глубоко, что вытащить его с первой попытки не удалось. Лишь наступив офицеру на лоб, Шарп освободил наконец лезвие. Из горла хлынула кровь, но когда он опустился на колени, зияющая рана едва пульсировала. Шарп взялся за дело, не обращая внимания на хриплые, булькающие звуки, которые еще издавал умирающий. Он сорвал и отбросил в сторону желтый шелковый пояс, отшвырнул кривую, с посеребренным эфесом саблю, пистолет. Ножны из вареной кожи тоже не представляли ценности, зато под ними обнаружился небольшой, расшитый вязью мешочек, и Шарп достал нож, открыл лезвие и перерезал шнурок. Открыв мешочек, он с разочарованием увидел, что в нем нет ничего, кроме сухого риса и чего-то похожего на маленький пирожок. Осторожно обнюхав находку, Шарп пришел к выводу, что это какой-то плод, вроде боба или фасоли. Отшвырнув мешочек, он раздраженно выругался.

– Где твои чертовы деньги?

Мужчина попытался вдохнуть, захрипел, дернулся, и тут наконец сердце его остановилось. Шарп рванул украшенную лиловыми полосками тунику. В поисках монет он прощупал швы и, ничего не найдя, стащил с головы убитого широкий красный тюрбан, липкий от свежей крови. По лицу мертвеца уже ползали мухи. Шарп развернул тюрбан и нашел то, что искал, в середине грязной тряпки: три серебряные монеты и с дюжину мелких медных.

– Так и знал, что-то у тебя есть, – сказал он мертвецу и сунул добычу в сумку.

Между тем кавалерия разделалась с остатками вражеской пехоты. Сам Типу вместе с приближенными и знаменосцами покинул наблюдательный пункт, прихватив с собой и орудия. Противник ускользнул, оставив пехоту на милость победителей. Воевавшие на стороне британцев индийцы были рекрутированы из Мадраса и мелких княжеств восточного побережья, немало настрадавшихся от разбойничьих рейдов Типу, так что теперь они в полной мере удовлетворяли кровавую жажду мести, с воплями и смехом рубя саблями рассыпавшихся по равнине беглецов. Некоторые из кавалеристов, не найдя цели, спешились и тоже кинулись на поиски добычи. Последними к пиру мародеров присоединились пехотинцы-сипаи, с опозданием прибывшие на место сражения.

Шарп вытер штык шелковым поясом убитого, подобрал саблю и пистолет и зашагал дальше. Ухмыляясь, думал он о том, что ничего особенного во всей этой войне и нет. Совсем ничего. Во Фландрии ничего было не понять, а здесь бой оказался неожиданно легким. Все равно что овцу зарезать. Ничего удивительного, что сержант Хейксвилл до сих пор еще жив. И будет жить, потому что война – пустяк. Выстрелили по разу – и баста. Шарп рассмеялся, убрал штык в ножны и присел возле очередного убитого. Надо работать, думать о будущем.

Вот бы еще решить, куда безопаснее всего сбежать.

Глава вторая

Сержант Обадайя Хейксвилл огляделся – что делают его люди? Почти все были заняты тем, что обшаривали мертвых – совершенно достойное занятие. Солдатская привилегия. Сразись в бою, а потом сними с врага все, что может принести хотя бы пенни. Офицеры над мертвецами не склонялись, они никогда не мародерствовали – по крайней мере, открыто. Тем не менее сержант обратил внимание, что прапорщик Фицджеральд ухитрился-таки добыть где-то украшенную камнями саблю, которой и размахивал теперь, как дешевая шлюха дорогим веером. Мистер чертов прапорщик Фицджеральд, на взгляд Хейксвилла, определенно слишком высоко себя ставил. Прапорщики – подонки из подонков, низшие из низших, офицерские подмастерья, пареньки в серебряных кружевах. Чертов мистер Фицджеральд не имел никакого права перечить сержанту, а потому мистера чертова прапорщика следовало поставить на место. Плохо только то, что этот самый мистер Фицджеральд ирландец, а ирландцы люди только наполовину цивилизованные и плохо понимают, где их место. По крайней мере, большинство. Майор Ши тоже ирландец, и вот он-то человек цивилизованный... когда, конечно, не пьян. Есть еще полковник Уэлсли из Дублина, только вот тому хватило ума стать большим англичанином, чем иные англичане, а вот чертов мистер Фицджеральд даже не пытается скрыть, где появился на свет.

– Видишь, Хейксвилл? – Не догадываясь о мрачных размышлениях сержанта, Фицджеральд переступил через труп, чтобы похвастать новой саблей.

– Что, сэр?

– Сабля. Клинок сделан в Бирмингеме! Невероятно! В Бирмингеме! Здесь так написано, видишь? "Сделано в Бирмингеме".

Хейксвилл покорно изучил надпись на клинке, потом провел пальцем по головке эфеса, элегантно украшенной колечком из семи маленьких рубинов.

– По-моему, обычные стекляшки, – с деланной небрежностью бросил он, втайне надеясь убедить юного прапорщика расстаться с трофеем.

– Чепуха, – бодро заявил ирландец. – Отличные рубины! Может, немного маловаты, но, думаю, дамы возражать не будут. Семь сверкающих камешков, а? Получается целая неделя греха. Ради этого стоило убить нехристя.

Если только ты и впрямь его убил, мрачно подумал Хейксвилл, отходя от переполненного восторгом прапорщика. Если чертов ирландец в чем и прав, то только в том, что камешки были рубинами, пусть и крохотными, и позволяли купить самых лучших из дам Найга. Купец из Мадраса по прозвищу Паскудный Найг был одним из многих, путешествующих вместе с армией. С собой индиец возил бордель. Дорогой бордель. Только для офицеров или тех, кто мог позволить себе заплатить по офицерской цене. Мысль о борделе потянула за собой другую, о Мэри Биккерстафф. Миссис Мэри Биккерстафф. Она была полукровкой, наполовину индианкой, наполовину англичанкой, за что и ценилась. Большинство сопровождавших армию женщин были черны, как Гадес, и хотя Обадайя Хейксвилл ничего не имел против темнокожих, порой ему недоставало прикосновения к белой плоти.

Редкая красавица Мэри Биккерстафф. Истинная красота среди сброда жутких, вонючих баб. Хейксвилл проводил взглядом группу батальонных жен, устремившихся на поле, чтобы поучаствовать в разделе добычи, и его передернуло от отвращения. Примерно половина были бибби, индианки, и большинство, насколько знал Хейксвилл, даже не получили требуемого для признания брака действительным разрешения полковника, тогда как другая половина состояла из счастливиц-британок, которые выиграли в жестокой лотерее, проводившейся в ночь накануне отбытия полка из Англии. Жен тогда собрали в бараке, бумажки с именами положили в десять киверов, по одному на каждый батальон, и первым десяти из каждого кивера разрешили сопровождать своих мужей. Остальным пришлось остаться в Англии, и о том, что с ними случилось дальше, можно только догадываться. Большинство обратились за помощью в приход, но приходы не любят кормить солдатских жен, а потому им ничего не оставалось, как продавать себя. Таких называли барачными шлюхами, потому как на лучшее с их внешностью рассчитывать не приходилось. Но встречались – таких, правда, было совсем немного – и миленькие, а среди последних не было никого милее вдовы сержанта Биккерстаффа.

Женщины между тем рассредоточились по полю между мертвыми и умирающими майсурцами. Обирать убитых у них получалось лучше, чем у мужчин, потому что мужчины обычно спешат и пропускают потайные места, где солдаты прячут деньги. Хейксвилл видел, как Флора Плаккет раздела убитого, чье горло было рассечено кавалерийской саблей. Она тщательно, неспешно пересматривала каждую вещь и передавала ее двум своим детям, которые складывали и упаковывали одежду. Хейксвиллу нравилась Флора Плаккет, крупная и решительная женщина, державшая в строгости мужа и не жаловавшаяся на тяготы и неудобства кочевой жизни. К тому же она была хорошей матерью, и именно по этой причине Обадайя Хейксвилл не обращал внимания на то, что Флора страшна как смертный грех. Матери – это святое. От матерей не требуется быть миленькими. Матери были для Хейксвилла ангелами-хранителями, и Флора Плаккет напоминала сержанту его собственную мать, единственного в мире человека, относившегося к нему по-доброму.

Бидди Хейксвилл давно сошла в могилу, отдав душу богу за год до того, как двенадцатилетнего Обадайю повесили за кражу овцы. Желая повеселить публику, палач оставил жертв болтаться в воздухе, чтобы они задыхались постепенно, дергая мокрыми от мочи ногами в гротескном подобии танца мертвых. Мальчишка в конце виселицы никого особенно не интересовал, а потому, когда хлынувший ливень разогнал толпу, никто не заметил, как его дядя перерезал веревку и освободил племянника. "Только ради твоей матери, – прошипел родственник. – Да упокоит Господь ее душу. А теперь убирайся и не смей возвращаться сюда". Хейксвилл убежал на юг, вступил в армию барабанщиком, дослужился до сержанта и не забыл прощальных слов матери: "Никто не избавится от моего Обадайи. Смерть для него слишком хороша". Виселица доказала ее правоту. Отмеченный Богом, вот он кто. Бессмертный!

Неподалеку кто-то застонал, и сержант, отвлекшись от раздумий, повернулся и увидел индийца, отчаянно пытающегося перевернуться на живот. Подойдя ближе, Хейксвилл повернул раненого на спину и приставил ему к горлу острие алебарды.

– Деньги? – рыкнул он, сопроводив слово всем понятным жестом. – Деньги?

Мужчина медленно моргнул и произнес что-то на своем языке.

– Да, негодник, я сохраню тебе жизнь, – ухмыляясь, пообещал сержант. – Хотя долго ты все равно не протянешь. Получил пулю в брюхо, видишь? – Он показал на рану в животе индийца. – Ну, где твои деньги? Деньги! Пайсы? Пагоды? Анны? Рупии? Даны?

Раненый, похоже, понял, потому что рука его сдвинулась вверх, к груди.

– Вот и молодец. – Хейксвилл улыбнулся, и лицо его снова передернул нервный тик. Острие вошло в горло, но не настолько глубоко, чтобы убить сразу, потому что сержант любил наблюдать, как в глазах жертвы появляется осознание смерти. – А еще глупец, – добавил он, когда смертная агония закончилась и человек затих.

Разрезав тунику, Хейксвилл обнаружил, что деньги, несколько монет, индиец привязал к телу хлопчатобумажным поясом. Медная мелочь перекочевала в карман победителя. Невелика добыча, но Хейксвилл наполнял кошелек, забирая свою долю у солдат. Они не протестовали, зная, что отказ поделиться аукнется наказанием.

Неподалеку опустился на колени Шарп, и сержант поспешил к нему.

– Обзавелся саблей, Шарпи? Украл, да?

– Я его убил, сержант. – Шарп поднял голову.

– Не важно, парень, понял? Таким, как ты, не положено носить саблю. Офицерское оружие, сабля. Не пытайся залезть выше, чем есть, а не то упадешь. Саблю я возьму себе. – Хейксвилл ожидал возражений, но рядовой промолчал. Осмотрев посеребренный эфес, он довольно хмыкнул. – Кое-что да стоит. – В следующий момент острие сабли уткнулось в горло солдата. – В любом случае больше, чем стоишь ты. Уж больно умен, такие сами находят себе неприятности.

Шарп отстранился и поднялся.

– Я с вами ссориться не собираюсь, сержант.

– Нет? Разве? – Лицо Хейксвилла исказила гримаса. – А по-моему, собираешься. И сам знаешь, из-за чего.

Шарп покачал головой.

– Я с вами ссориться не собираюсь, сержант, – упрямо повторил он.

– Из-за миссис Биккерстафф, – добавил сержант и усмехнулся, когда ответа не последовало. – А я почти поймал тебя с кремнем, а? Тебя бы отодрали так, что живого места не осталось бы. И через неделю ты сдох бы от лихорадки. В здешнем климате порка – смертельное наказание. После хорошей порки человек редко поднимается на ноги. Но у тебя нашелся заступник, а? Мистер Лоуфорд. Ты ему нравишься, верно? – Хейксвилл ткнул Шарпа в грудь острием сабли. – Ходишь у него в любимчиках, а? Или тут что-то еще?

– Мистер Лоуфорд ничего для меня не значит.

– Это ты так говоришь, а я вижу другое. – Сержант хихикнул. – У вас взаимная симпатия, а? У тебя и мистера Лоуфорда? Ну разве не мило? Да вот только миссис Биккерстафф ты после этого не нужен. Ей будет лучше с настоящим мужиком.

– Не ваше дело.

– Не мое дело? Нет, вы только послушайте! – Хейксвилл ухмыльнулся и снова ткнул Шарпа саблей в грудь. Он хотел спровоцировать соперника, заставить его сопротивляться, чтобы обвинить в нападении на старшего, но рядовой снова отступил. – Слушай меня, Шарпи, и слушай хорошенько. Она жена сержанта, а не девка какого-нибудь простого солдата.

– Сержант Биккерстафф умер, – запротестовал Шарп.

– Ей нужен мужчина! – перебил его Хейксвилл. – И сержантская вдова не ложится под такую шваль, как ты. Это неправильно. Противоестественно. Это унизительно для нее, Шарпи, а потому непозволительно. Так написано в скрижалях.

– Она сама выберет, кто ей нужен, – стоял на своем Шарп.

– Выберет? Выберет? – Хейксвилл рассмеялся. – Бабы не выбирают, ты, размазня. Баб берут те, кто сильней. – Еще один укол саблей. – Так написано в скрижалях, Шарпи, и если ты встанешь у меня на пути – берегись. С тебя сдерут шкуру и оставят на солнце. Знаешь, сколько назначают за утерю кремня? Двести ударов. А тебе дадут тысячу. И врежут по-настоящему. Живого места не останется. Ты и подняться не сможешь. А без тебя кто присмотрит за миссис Биккерстафф? А? Отвечай! То-то. Так что отступись, Шарпи. Оставь ее мне. – Он осклабился и снова пустил в ход саблю, но уловка не помогла, и Хейксвилл отказался от дальнейших попыток. – Не забудь, я у тебя в долгу.

Шарп послал в спину сержанту пару беззвучных проклятий и повернулся на зов, долетевший из-за кучи тел, бывших недавно передовой шеренгой тигрового войска. Сейчас эту кучу растаскивали, чтобы обыскать каждый труп, и среди тех, кто этим занимался, была Мэри Биккерстафф.

Он подошел ближе и остановился, как всегда пораженный красотой девушки: черные волосы, тонкие черты лица и большие темные глаза, часто вспыхивающие лукавством. Сейчас, однако, в них застыла тревога.

– Что нужно Хейксвиллу? Чего он хочет?

– Тебя.

Она плюнула и склонилась над телом, которое обшаривала.

– Исполняй свой долг, Ричард, и сержант тебя не тронет. Не сможет.

– Не так-то все просто. Ты не хуже меня знаешь, что такое армия.

– Надо просто быть поумнее, – стояла на своем Мэри. Она была дочерью солдата и выросла в калькуттском бараке. От матери ей досталась экзотическая индийская красота, от отца, служившего сержантом инженерной части в гарнизоне Старого Форта, знание тонкостей армейской жизни. Родители Мэри умерли от холеры. Отец всегда утверждал, что дочь достаточно красива, чтобы получить в мужья офицера и выйти в люди, но офицеры не очень-то спешили брать в жены полукровку, по крайней мере, те из них, кто подумывал о карьерном продвижении, а потому после смерти родителей Мэри вышла за сержанта Джема Биккерстаффа, человека доброго и хорошего. Но и Биккерстафф скончался от лихорадки вскоре после того, как армия, покинув Мадрас, поднялась на плато Майсура. Так что Мэри в свои двадцать два была уже не только сиротой, но и вдовой. – Если тебя произведут в сержанты, Ричард, Хейксвилл и пальцем до тебя не дотронется.

Шарп рассмеялся.

– Я? Сержант? Да, вот был бы денек. Знаешь, я однажды уже побывал капралом, да только это быстро закончилось.

– Ты можешь стать сержантом, – не отступала Мэри, – и ты должен им стать. И тогда Хейксвилла можно не бояться. Он не посмеет тебя тронуть.

Шарп пожал плечами.

– Он не меня хочет трогать, а тебя.

Мэри, разрезавшая снятую с мертвеца тунику, подняла голову и загадочно посмотрела на солдата. Она не питала к Джему Биккерстаффу нежных чувств, но признавала, что муж был добрым, достойным человеком. То же достоинство девушка видела и в Шарпе. Ну, может быть, и не совсем то, потому что в Ричарде был еще огонь, которого так недоставало ее покойному мужу, и, когда надо, он мог быть хитрым, как змея. Так или иначе, Мэри доверяла ему. И еще ее влекло к Шарпу. В этом высоком, сухощавом красавчике было что-то невероятно привлекательное, что-то опасное и волнующее. Несколько секунд Мэри смотрела на него, потом пожала плечами.

– Может быть, он не посмел бы тронуть меня, если бы мы поженились. Я имею в виду, поженились по-настоящему, с разрешения полковника.

– Поженились? – встревоженно воскликнул Шарп.

Мэри поднялась.

– Знаешь, Ричард, в армии трудно быть вдовой. Каждый мужчина считает тебя своей добычей.

– Да, я знаю, тебе нелегко.

Шарп нахмурился и посмотрел на молодую женщину, обдумывая предложение. До сих пор он думал только о том, как бы сбежать из армии, но, возможно, женитьба не такая уж плохая идея. По крайней мере, Хейксвиллу будет труднее добраться до Мэри. А еще женатые чаще получают повышение. Только какой смысл карабкаться по навозной куче? Даже сержант находится едва ли не в самом ее низу. Уж лучше распрощаться с армией насовсем, и Мэри охотнее присоединится к нему, если они будут женаты. Придя к такому выводу, Шарп медленно кивнул.

– Я бы не прочь, – застенчиво проговорил он.

– И я тоже. – Она улыбнулась, и Шарп неуклюже улыбнулся в ответ. Некоторое время оба молчали, не зная, что сказать, потом Мэри опустила руку в карман передника и достала то, что только что сняла с убитого. – Посмотри, что я нашла! – Она протянула красный камень размером с куриное яйцо. – Как по-твоему, это рубин?

Шарп подержал камень на ладони, подбросил, поймал.

– По-моему, просто стекляшка. Но на свадьбу я подарю тебе самый настоящий рубин. Вот увидишь.

– Буду ждать. И не просто ждать, Дик Шарп, – радостно пообещала она и взяла его за руку. Это видел стоящий в сотне шагов от них сержант Хейксвилл. Щека его дернулась.

Тем временем на поле, усеянное раздетыми и обобранными телами, опустились стервятники. Опустились, осторожно, бочком подступили к мертвецам и принялись за дело.

* * *

Союзные армии остановились лагерем примерно в миле от места, где лежали мертвые. Лагерь растянулся на равнине – мгновенно возникший город, в котором предстояло провести ночь пятидесяти тысячам солдат и несчитанным тысячам сопровождающих. Офицерские палатки поставили подальше от расположившегося на ночь огромного стада, подразделявшегося на три части: откормленных на убой телят; быков, несших на себе корзины с восемнадцати– и двадцатичетырехфунтовыми ядрами, необходимыми для обстрела крепостных стен Серингапатама; и волов, таскавших за собой повозки и осадные орудия – некоторые были настолько тяжелы, что в каждое впрягали до шестидесяти животных. Общее поголовье превышало двести тысяч, но состояние стада оставляло желать лучшего по той причине, что кавалерия Типу уничтожала фураж на пути следования британской и хайдарабадской армий.

У простых солдат палаток не было, и спать укладывались поближе к кострам. Впрочем, для 33-го полка вечер выдался особенный: они плотно поели, а собранные с убитых деньги позволяли растянуть удовольствие до глубокой ночи. Сопровождавшие армию бхинджарис, торговцы, которые для защиты своих товаров нанимали специальную стражу, предлагали широкий выбор: цыплята, рис, лепешки, овощи и, самое главное, обжигающий горло арак, от которого люди пьянели даже быстрее, чем от рома. Некоторые предоставляли к услугам и шлюх, так что парням 33-го было на что потратить честно заработанные денежки.

Капитан Моррис собирался посетить знаменитые зеленые шатры Найга, торговавшего самыми дорогими шлюхами Мадраса, но прежде следовало разобраться с делами, чем он и занимался, сидя за столиком в собственной палатке при зыбком свете свечи. Хотя, точнее будет сказать, делами занимался сержант Хейксвилл, тогда как капитан, расстегнув мундир и ослабив воротник, устроился на походном стуле. С лица его капал пот. Ветра почти не было, но вход в палатку закрывала муслиновая занавеска – препятствуя доступу свежего воздуха, она одновременно служила барьером для ненасытной мошкары. Моррис ненавидел мошкару, ненавидел жару и ненавидел Индию.

– Караульный список, сэр, – отрапортовал Хейксвилл, протягивая бумаги.

– Что-то такое, что мне надо знать?

– Нет, сэр, ничего особенного. Все, как на прошлой неделе. Тогда их составлял прапорщик Хикс, сэр. Хороший человек, прапорщик Хикс. Знает свое место, сэр.

– То есть делает то, что ты ему скажешь? – сухо спросил Моррис.

– Обучается ремеслу, сэр, обучается ремеслу. Как и положено хорошему прапорщику. В отличие от некоторых других.

Проигнорировав хитрый намек на Фицджеральда, капитан обмакнул перо в чернильницу и поставил свое имя в конце списков.

– Полагаю, прапорщику Фицджеральду и сержанту Грину достались ночные смены?

– Им обоим нужна практика, сэр.

– А тебе, сержант, нужен сон?

– Список наказанных, сэр. – Хейксвилл забрал подписанный лист и пододвинул капитану журнал в кожаном переплете, оставив последнюю реплику без комментариев.

– Неделя без поротых? – осведомился Моррис, листая страницы.

– Скоро будут, сэр, скоро будут.

– Рядовой Шарп перехитрил тебя сегодня, а? – Капитан рассмеялся. – Теряешь хватку, Обадайя.

В голосе офицера прозвучало легкое презрение, но Хейксвилл не обиделся. Офицеры есть офицеры, по крайней мере, те, что стоят выше прапорщика, и таким джентльменам свойственно и прилично относиться к низшему составу высокомерно и с презрением.

– Ничего я не теряю, сэр, – спокойно ответил сержант. – Коль крыса не сдохла сразу, пускай пса по второму разу. Вот как это делается, сэр. Так написано в скрижалях. Список больных, сэр. Новых нет, только у Сирза лихорадка. Долго не протянет, ну и потеря невелика, сэр. Пользы от него никакой, от Сирза. Так что уж лучше пусть помирает.

– Закончил? – устало спросил Моррис, подписав последний список, когда у входа кто-то тактично прочистил горло и в палатку, откинув муслиновый полог, вошел лейтенант Лоуфорд.

– Заняты, Чарльз?

– Всегда рад вас видеть, Уильям, – усмехнулся капитан. – Как раз собрался прогуляться.

– Там солдат, – объяснил Лоуфорд. – С просьбой по личному делу.

Моррис тяжело вздохнул, изображая человека слишком занятого, чтобы отвлекаться по пустякам, потом пожал плечами и махнул рукой, давая понять, что готов уделить минуту своего драгоценнейшего времени в силу необычайной щедрости и великодушия.

– Кто у вас там?

– Рядовой Шарп, сэр.

– Смутьян, сэр, – вставил Хейксвилл.

– Шарп хороший солдат, – горячо возразил Лоуфорд и тут же, вероятно рассудив, что скромный армейский опыт вряд ли дает ему право выносить такие суждения, более сдержанно добавил: – По крайней мере, мне так представляется.

– Пусть войдет.

Моррис отпил из кувшина арака и, подняв голову, посмотрел на вошедшего и вытянувшегося по струнке солдата.

– Голову долой! – бросил Хейксвилл. – Или не знаешь, что в присутствии офицера солдат должен снимать головной убор?

Шарп сдернул кивер.

– Ну? – спросил капитан.

Секунду-другую Шарп молчал, глядя поверх головы Морриса и словно не зная, что сказать, потом вдруг откашлялся и обрел голос.

– Прошу разрешения на брак, сэр.

Моррис хмыкнул.

– Вздумал жениться? Нашел себе бибби, а? – Он сделал еще глоток арака и взглянул на сержанта. – Сколько у нас жен на ротном обеспечении?

– Полный состав, сэр! Свободных мест не имеется! И не предвидится.

– Свободное место не требуется, – вмешался лейтенант Лоуфорд. – Девушка уже в списке. Это вдова сержанта Биккерстаффа.

– Биккерстафф, – медленно, как будто припоминая, где слышал это имя, повторил капитан. – Биккерстафф. Не тот ли, что умер на марше от лихорадки?

– Так точно, сэр. Тот самый, сэр, – подтвердил Хейксвилл.

– Я и не знал, что он был женат. Официальная жена?

– Так точно, сэр. Совершенно официальная. Брачное свидетельство подписано самолично полковником. Все по правилам, сэр, заключили союз перед Богом и армией.

Моррис хмыкнул и снова посмотрел на Шарпа.

– А с чего это тебе приспичило жениться?

Солдат замялся.

– Ну, просто так, сэр, – смущенно ответил он.

– Не могу сказать, что не одобряю брак, – продолжал капитан. – Мужчинам он придает степенности. Но ты-то, Шарп, мог бы найти и получше, чем солдатская вдова. Жуткие создания, эти солдатские вдовы. Пользованный товар. Толстые, грязные, как кусок сала, завернутый в белье. Найди себе молоденькую милашку, бибби, такую, которая еще не пробовала солдатского семени.

– Очень полезный совет, сэр, – подхватил сержант. – Мудрые слова, сэр. Ему можно идти?

– Мэри Биккерстафф хорошая женщина, сэр, – вмешался лейтенант Лоуфорд, горевший желанием помочь обратившемуся к нему за содействием солдату. – И Шарпу это пойдет на пользу, сэр.

Капитан обрезал сигару и прикурил ее от догорающей на столе свечи.

– Белая? – рассеянно спросил он.

– Наполовину, сэр, – пояснил Хейксвилл, – но муж у нее был хороший человек. – Он шмыгнул носом, изображая прилив чувств. – Джем Биккерстафф... Еще и месяца не прошло, как слег в могилу, и вот... Слишком рано этой попрыгунье снова проситься замуж. Неправильно это, сэр. В скрижалях...

Его остановил циничный взгляд Морриса.

– Прекратите, сержант. Что за чушь. Большинство армейских вдов выскакивают замуж на следующий день! Здесь у нас, знаете ли, не высшее общество.

– Но Джем Биккерстафф был моим другом, сэр. – Хейксвилл снова засопел и даже смахнул рукавом невидимую слезу. – Да, моим другом, – продолжал он, добавив прочувствованной хрипотцы, – и, пребывая на смертном ложе, сэр, умолял меня присмотреть за женушкой. Знаю, она не совсем белая, сказал он мне, но заслуживает того, чтобы за ней присмотрели. Его предсмертные слова, сэр.

– Да он вас терпеть не мог! – не стерпел Шарп.

– Молчать в присутствии офицера! – заорал Хейксвилл. – Будешь разговаривать, когда прикажут, а пока закрой рот!

Моррис поморщился, как будто от криков сержанта у него мгновенно разболелась голова. Потом посмотрел на Шарпа.

– Ладно, я поговорю с майором Ши. Если все так и есть и если женщина хочет выйти за тебя, то не представляю, как ее можно остановить. Поговорю с майором. Все. Свободен.

Шарп задержался, не зная, стоит ли благодарить капитана за столь лаконичный ответ, но придумать ничего не успел.

– Кругом! Живо! Раз-два, раз-два, шагом марш! Да осторожней, парень, полог не сорви! Это тебе не свинарник, в котором ты вырос, а офицерская палатка!

Подождав, пока Шарп уйдет, капитан повернулся к Лоуфорду.

– Что-нибудь еще, лейтенант?

– Вы поговорите с майором, Чарльз?

– Я ведь сказал, не так ли? – Моррис бросил на Лоуфорда сердитый взгляд.

Молодой офицер смешался, потом кивнул.

– Доброй ночи, сэр. – Он откинул занавеску и вышел из палатки.

Удостоверившись, что оба посетителя отошли достаточно далеко, Моррис обернулся к Хейксвиллу.

– Что будем делать?

– Скажем этому глупцу, сэр, что майор Ши не дал разрешения.

– А Лоуфорд поговорит с майором и узнает, что ему никто ничего не передавал. Или пойдет прямиком к Уэлсли. У Лоуфорда дядя служит в штабе, или ты уже забыл? Головой надо думать! – Капитан прихлопнул прорвавшуюся в палатку мошку. – Так что будем делать?

Хейксвилл опустился на стул по другую сторону стола, почесал затылок, посмотрел в ночь и снова на Морриса.

– Этот Шарп ловкий малый. Скользкий. Голыми руками его не взять. Но я с ним справлюсь. Уберу. – Сержант помолчал. – Конечно, сэр, если вы мне поможете, дело пойдет быстрее. Намного быстрее.

Капитан с сомнением покачал головой.

– Девчонка просто найдет себе другого покровителя. Думаю, ты зря стараешься.

– Я? Зря стараюсь? Нет, сэр. Нет. Я ее заполучу, сэр. Вот увидите. И Найг говорит, что вы сможете пользоваться ею, сколько захотите. Бесплатно, сэр. Как и положено.

Моррис поднялся, обтянул мундир, взял саблю и пистолет.

– Думаешь, я стану пользоваться твоей женщиной? – Он поежился. – И подцеплю твой сифилис?

– Какой сифилис, сэр? У меня? – Хейксвилл поднялся. – Никак нет, сэр. Чист, как стеклышко. Вылечился. Ртутью. Спросите у врача, сэр, он вам скажет.

Думая о Мэри Биккерстафф, Моррис не знал, что и делать. Вообще-то он часто думал о Мэри Биккерстафф. Она была очень красива, а мужчины в походе падки до красоты, поэтому притягательность Мэри возрастала пропорционально удалению армии на запад. Моррис был не одинок. В ночь, когда муж Мэри отошел в мир иной, офицеры 33-го полка заключили пари относительно того, кто первым уложит вдовушку в постель, но пока никто не мог похвастать успехом. Моррис тоже хотел победить, но не столько из-за приза в четырнадцать гиней, назначенных удачливому обольстителю, сколько ради обладания женщиной, сводившей его с ума. Вскоре после смерти Биккерстаффа он попросил Мэри постирать для него, полагая, что таким способом приблизит желаемое, но та наотрез да еще с насмешкой отказала. Капитан хотел отомстить строптивице, и Хейксвилл, обладавший редким чутьем на чужие слабости, понял желание Морриса и предложил устроить все к общему удовольствию. Сержант доверительно сообщил раздосадованному офицеру, что Найг умеет ломать самых упрямых и несговорчивых. "Не родилась еще такая бибби, с которой не справился бы Найг, – заверил капитана Хейксвилл, – а за настоящую белую он готов хорошо заплатить. Миссис Биккерстафф не совсем белая, сэр, и даже не христианка, но в темноте вполне сойдет". В соперничестве с Шарпом за женщину сержант рассчитывал на помощь Морриса, пообещав в качестве стимула обеспечить бесплатный доступ в шатры Найга. Капитан понимал, что взамен Хейксвилл ожидает пожизненного покровительства. Продвигаясь по ступенькам армейской иерархии, ему придется тащить за собой сержанта, и с каждым шагом Хейксвилл будет забирать все больше власти и влияния.

– Так когда ты освободишь миссис Биккерстафф от Шарпа? – спросил Моррис, застегивая пряжку ремня.

– Сегодня, сэр. С вашей помощью. Смею спросить, сэр, вернетесь ли вы сюда к полуночи?

– Возможно.

– Тогда, сэр, мы разделаемся с ним. Сегодня ночью, сэр.

Моррис нахлобучил треуголку, похлопал по карману мундира, где лежали деньги, и нырнул под муслиновый полог.

– Действуйте, сержант, – бросил он через плечо.

– Сэр! – Хейксвилл вытянулся в струнку и стоял так еще добрых десять секунд после ухода капитана. Потом, довольно осклабившись, последовал за Моррисом в ночь.

* * *

В девятнадцати милях к югу от лагеря лежал храм. В это древнее, расположенное в глубине страны индуистское святилище местные жители приходили по праздникам, чтобы почтить своих богов и помолиться о своевременном ниспослании муссона, хорошем урожае и мире. В остальное время храм пустовал, а его боги, алтари и украшенные резьбой башенки становились пристанищем для скорпионов, змей и обезьян.

Храм окружала стена с единственными воротами, которые никогда не закрывались. В нишах опорных столбов крестьяне оставляли свои нехитрые дары – цветы и продукты. Иногда, минуя ворота, они пересекали двор и поднимались к внутреннему святилищу, где складывали скромные жертвоприношения под изображениями бога, но по ночам, когда черное индийское небо нависало над истомленной зноем землей, никто и не помышлял о том, чтобы потревожить покой идолов.

В эту ночь, ночь после сражения, один человек все-таки вошел в храм. Он был высок и худощав, с седыми волосами и жестким, прокаленным солнцем лицом. Возраст его перевалил за шестьдесят, но спина оставалась прямой, и двигался мужчина с легкостью, которой позавидовал бы и иной молодой. Как и большинство европейцев, проживших долгое время в Индии, он был подвержен приступам лихорадки, но в прочих отношениях отличался отменным здоровьем, которое объяснял своей религией и образом жизни, исключавшим алкоголь, табак и мясо. Религией полковника Гектора Маккандлесса был кальвинизм, поскольку вырос он в Шотландии, а уроки благочестия, воспринятые чистой юной душой, не забываются. Честный, надежный, мудрый – таким был этот человек.

Пройдя в ворота, полковник Маккандлесс зажег маленький фонарь и слегка нахмурился, когда свет отразился от каменных идолов, вид которых оскорблял его религиозные чувства. Прожив в Индии более шестнадцати лет, он привык к языческим святилищам и плохо помнил, как выглядят кирхи далекой родины, но каждый раз, когда перед глазами представали странные существа с множеством рук, слоновьими головами и гротескно раскрашенными лицами, в нем поднималась волна неприятия и осуждения. Полковник никогда не позволял этим чувствам выходить наружу, ибо любое их проявление могло помешать исполнению им долга, а долг он признавал господином, уступающим первое место только Богу.

На полковнике был красный мундир и клетчатый килт Королевского шотландского полка, части, не видевшей его строгого лица более шестнадцати лет. Маккандлесс прослужил в бригаде тридцать лет, но недостаток средств тормозил карьерный рост, и однажды он, с благословения своего полковника, принял предложение Ост-Индской компании, управлявшей теми частями Индии, что находились под британским владычеством. Некоторое время он командовал батальонами сипаев, но первой и самой сильной его любовью была геологическая разведка. Маккандлесс составил карту карнатакского побережья, провел съемку сундарбандского участка Хугли и исходил вдоль и поперек весь Майсур. В этих экспедициях Маккандлесс выучил с полдюжины индийских диалектов и познакомился с десятками принцев, раджей и набобов. Мало кто знал и понимал Индию так, как этот шотландец, и потому Компания произвела его в полковники и прикомандировала к британской армии в качестве начальника разведки. Перед ним поставили задачу снабдить генерала Харриса сведениями о численности и силе противника, а прежде всего информацией об особенностях обороны, с которой союзным армиям предстояло столкнуться под Серингапатамом.

Именно поиски ответа на последний вопрос и привели Маккандлесса в древний храм. Он уже изучал это место семью годами ранее, когда армия лорда Корнвал-лиса выступила против Майсура, и еще тогда восхищался невероятной красоты резным орнаментом, покрывавшим буквально каждый квадратный дюйм стен. И пусть здешние изображения оскорбляли религиозные чувства кальвиниста, Маккандлес не мог не отдать должное мастерству древних каменщиков и резчиков, потому что вышедшие из-под их резца скульптуры превосходили едва ли все созданное в средневековой Европе. Вот и сейчас желтоватый свет фонаря скользил по застывшим в камне боевым слонам, жестоким богам и марширующим армиям.

Ночной гость поднялся по ступенькам к главному входу, прошел между приземистыми колоннами и вступил в святилище. Крышу под высокой резной башенкой украшали каменные цветы лотоса. Из ниш, рядом с которыми лежали сухие листья и цветы, невидяще глядели идолы. Полковник поставил фонарь на мощеный пол, сел, скрестив ноги, рядом и принялся ждать. Закрыв глаза, он сосредоточился на звуках ночи. Маккандлесс пришел сюда в сопровождении шести индийских копейщиков, но оставил их в двух милях от места назначения, дабы присутствие стражи не спугнуло того, с кем ему предстояло встретиться. Просидев несколько минут с закрытыми глазами и сложенными на груди руками, полковник услышал тяжелую поступь копыт по сухой земле, звон уздечки и... снова тишину. Не открывая глаз, он терпеливо ждал.

– Если бы не форма, – прозвучал наконец голос, – я бы принял вас за молящегося.

– Моя форма так же не мешает мне молиться, как вам ваша, – ответил полковник, открыл глаза и поднялся. – Здравствуйте, генерал.

Вошедший был моложе шотландца, но такой же сухощавый и высокий. Аппа Рао, ныне генерал в армии султана Типу, некогда служил офицером в батальоне сипаев под командованием Маккандлесса. Помня о старой дружбе, полковник и предложил бывшему подчиненному встретиться и поговорить в укромном месте. В родной Майсур Аппа Рао вернулся после смерти отца, будучи уже опытным, прошедшим хорошую школу солдатом. Днем он стал свидетелем того, как британцы одним только ружейным залпом уничтожили пехоту султана. Увиденное произвело на него самое гнетущее впечатление, но индиец нашел в себе силы поприветствовать давнего знакомого.

– Все еще живы, майор? – Аппа Рао говорил на канарезском, языке коренных жителей Майсура.

– Еще жив, но только не майор, а полковник, – ответил на том же языке Маккандлесс. – Присядем?

Аппа Рао кивнул и опустился на пол напротив шотландца. Во дворе, у открытых ворот, маячили фигуры двух солдат. Очевидно, проверенные ребята, решил Маккандлесс. Индиец рисковал многим: узнай султан об этой встрече, и самого Аппа Рао, и его семью, включая детей, постигла бы неминуемая смерть. Если только, конечно, Типу не прознал о переговорах заранее и не использует Аппа Рао в своей игре.

Генерал был одет в полосатую тунику тигрового войска своего хозяина, но подпоясан широким шелковым поясом, на котором висела сабля с золоченой рукояткой. Облачение индийца дополняли сапоги красной кожи и головной убор из красного муара с мягко мерцающим в тусклом свете фонаря молочно-голубым камнем.

– Вы были сегодня у Малавелли? – спросил он.

– Да, – ответил британец. Деревушка Малавелли находилась поблизости от того места, где произошло сражение.

– Тогда вы знаете, что там произошло?

– Знаю, что Типу принес в жертву сотни ваших соотечественников. Ваших, генерал, а не своих.

Аппа Рао покачал головой.

– Люди идут за ним.

– Идут. Но лишь потому, что у них нет выбора. Разве они действительно его любят?

– Некоторые. Но какое это имеет значение? Правителю не нужна любовь подданных. Ему нужна их покорность, их послушание, а любовь... любовь, полковник, это для детей, богов и женщин.

Маккандлесс улыбнулся, не желая вести бессмысленный спор на отвлеченную тему. Он вовсе не собирался склонять индийца к измене – само присутствие генерала показывало, что он уже ступил на дорогу предательства, – и не ждал, что генерал легко признает его правоту. На кону стояла гордость, которую Аппа Рао ценил очень высоко, и обращаться с ней следовало бережно и осторожно, как с заряженным дуэльным пистолетом. Гордым и независимым Аппа Рао был всегда, даже в юности, когда служил в армии Ост-Индской компании, и Маккандлесс уважал его за это. Он уважал индийца тогда, уважал сейчас и не сомневался, что генерал питает к нему такое же чувство. Именно в расчете на взаимное чувство уважения полковник и послал записку с одним из агентов Компании, отправлявшимся в Серингапатам. Агент путешествовал по Южной Индии под видом обнаженного факира, и в записке, спрятанной в длинных немытых волосах, содержалось предложение о встрече. В полученном через того же агента письме указывалось место и время встречи. Аппа Рао сделал опасный шаг к измене, но это не означало, что такой шаг дался ему легко и доставил удовольствие.

– У меня подарок, – сменил тему Маккандлесс, – для вашего раджи.

– Подарков ему действительно недостает.

– С почтением и глубочайшим уважением. – Британец достал из спорана кожаный мешочек и положил его возле фонаря. В мешочке что-то звякнуло, но Аппа Рао, хотя и посмотрел на подарок, брать его не стал. – Скажите радже, – продолжал полковник, – что мы желаем вернуть его на трон.

– А кто будет стоять за троном? – спросил индиец. – Люди в красных мундирах?

– Вы. Ваша семья всегда стояла за троном.

– А вы? Что нужно вам?

– Мы хотим торговать. Именно этим Компания и занимается: торгует. Зачем нам становиться правителями?

Аппа Рао усмехнулся.

– Однако вы всегда ими становитесь. Приходите как торговцы, но привозите с собой пушки, а потом используете их, чтобы устанавливать и собирать налоги, судить и казнить. Потом появляются ваши церкви.

– Мы пришли торговать, – стоял на своем Маккандлесс. – И вопрос, генерал, стоит так: что вы предпочитаете, торговать с британцами или подчиняться мусульманам?

Шотландец знал, что именно в поисках ответа на этот вопрос Аппа Рао и пришел в храм под покровом ночи. Майсур – индусская страна, и его древние правители, Водеяры, были индусами, как и их подданные. Отец же Типу, жестокий завоеватель Хайдар Али, пришел с севера. После смерти Хайдара трон унаследовал его сын, Типу. Для придания видимости законности Типу, как и его отец, сохранил жизнь членам бывшей правящей династии. Впрочем, теперь Водеяры, низведенные до состояния едва ли не нищеты, исполняли лишь представительские функции. Новый раджа был еще ребенком, но многие индусы Майсура по-прежнему видели в нем полноправного монарха, хотя и держали это мнение при себе, справедливо опасаясь мести Типу.

Не дождавшись ответа на вопрос, шотландец сформулировал его иначе.

– Вы ведь последний старший офицер-индус в армии Типу?

– Есть и другие, – уклончиво ответил Аппа Рао.

– А остальные? Индиец помолчал.

– Скормлены тиграм, – признал он после паузы.

– И совсем скоро, генерал, – негромко сказал полковник, – в Майсуре совсем не останется офицеров-индусов, зато тигры наберут жирка. Даже если вы победите нас, это не гарантирует вам безопасности, потому что потом придут французы.

Аппа Рао пожал плечами.

– В Серингапатаме уже есть французы. Они ничего от нас не требуют.

– Да, пока, – многозначительно проговорил шотландец. – Но позвольте сообщить вам о том, что будоражит сейчас весь мир. Во Франции появился генерал по имени Бонапарт. Его армия сейчас на Ниле, но Египет ни французов, ни Бонапарта не интересует. Его взгляды устремлены дальше на восток. На Индию. В нынешнем году Бонапарт прислал Типу письмо. Вы видели его? Султан показал вам это письмо? – Индиец промолчал, и Маккандлесс, интерпретировав молчание как знак того, что Рао ничего не известно о послании французского генерала, достал из спорана лист бумаги. – Вы знаете французский?

– Нет.

– Тогда я переведу. Один из наших агентов скопировал его перед отправкой. Вот что здесь сказано: "le sept pluviose, l'an six de la Republique Francaise". To есть оно написано двадцать седьмого января этого года. "Я достиг берегов Красного моря с несметной и непобедимой армией, полный желания освободить вас от гнета Англии". – Маккандлесс протянул индийцу письмо. – Здесь еще много интересного. Возьмите его с собой и попросите кого-нибудь перевести.

– Я верю вам, – ответил Аппа Рао, не обращая внимания на письмо. – Но почему я должен бояться этого французского генерала?

– Потому что Бонапарт – союзник Типу, и его цель прибрать к своим рукам дело, которое ведет здесь Компания. Победа французов укрепит мусульман и ослабит индусов. Но если Бонапарт увидит, что Майсур разбит, что ваш раджа вернул себе трон предков и что во главе индусской армии стоит генерал Аппа Рао, он десять раз подумает, прежде чем сажать свое войско на корабли. Бонапарту нужны здесь союзники, а без Майсура их у него не будет.

Аппа Рао нахмурился.

– Этот Бонапарт, он мусульманин?

– Он сочувствует мусульманам, но, насколько нам известно, не придерживается никакой религии.

– Если он сочувствует мусульманам, – заметил генерал, – то почему не может сочувствовать и индусам?

– Потому что союзников он видит в мусульманах и их намерен вознаградить.

Индиец слегка изменил позу.

– Тогда почему бы нам не позволить Бонапарту разбить вас?

– Потому что тогда Типу приберет к рукам всю власть, и в таком случае, генерал, сколько индусов останется у него на службе? И долго ли проживут оставшиеся Водеяры? Нынешний султан не уничтожает их только потому, что ему нужны индусская пехота и кавалерия. Если у него не будет больше врагов, то зачем ему ненадежные друзья.

– А вы восстановите Водеяров?

– Обещаю.

Аппа Рао повернул голову, однако смотрел он не на Маккандлесса, а на проступающий из темноты торжественно-величественный лик индуистской богини. Храм остался на своем месте, как и прочие майсурские храмы, потому что Типу не сносил местные святилища. Более того, он, подражая отцу, даже восстановил некоторые из них. Жизнь под властью Типу не была очень уж тяжелой, но Аппа Рао хотел видеть во главе своей страны потомственного правителя. Правитель этот, еще мальчик, жил сейчас в бедности в крохотном домишке на одной из улиц Серингапатама, и симпатии Аппа Рао были на стороне династии Водеяров, а не мусульманских узурпаторов. Генерал перевел взгляд на Маккандлесса.

– Вы, британцы, уже захватывали город семь лет назад. Почему вы не сместили Типу тогда?

– Допустили ошибку, – откровенно признал шотландец. – Подумали, что ему можно доверять, что он выполнит свои обещания. Теперь, если Бог будет на нашей стороне, мы его уберем. Тот, кого укусила змея, не оставит ее живой во второй раз.

Аппа Рао погрузился в размышления. Во дворе черными тенями проносились летучие мыши. Двое оставшихся у ворот стражей наблюдали за Маккандлессом. Молчание затягивалось. Полковник знал, что излишне давить не следует. Давление в данном случае вообще ничего не решало. Аппа Рао мог сомневаться в том, что победа британцев лучше всего отвечает интересам Майсура, но что вообще отвечает этим интересам в столь непонятное, запутанное время? Выбор у генерала невелик: либо мусульманские узурпаторы, либо иностранное владычество. Маккандлесс хорошо знал, с каким недоверием мусульмане и индусы относятся друг к другу. Именно на это он и рассчитывал, полагая, что сможет подогреть недоверие одной из сторон до такой степени, что оно приведет к измене.

Наконец Аппа Рао покачал головой и поднял руку. Один из стоявших у ворот вбежал в храм и опустился перед генералом на колени. Это был молодой человек, точнее, юноша удивительно привлекательной наружности, с черными волосами, тонкими, удлиненными чертами лица и дерзким взглядом. Как и Аппа Рао, он был в полосатой тунике, а на боку у него висела сабля с позолоченной рукоятью.

– Это Кунвар Сингх, – представил юношу генерал. – Сын одного моего родственника, – добавил он туманно, давая понять, что родство не очень близкое, – и командир моей стражи.

Маккандлесс посмотрел юноше в глаза.

– Исполняй свой долг как подобает, друг мой. Жизнь твоего хозяина ценна для всех нас.

Кунвар Сингх улыбнулся и, повинуясь знаку Аппа Рао, достал из-под туники скатанный в трубку лист бумаги, развернул его и прижал уголки пистолетом, ножом, парой пуль и фонарем.

Маккандлесс подался вперед. Свиток оказался картой с изображением большого острова на реке Кавери, на котором и была построена столица Типу, Серингапатам. Крепость занимала западную оконечность острова, а дальше к востоку простирались сады и жилые постройки. Там же находился мавзолей жестокого и неумолимого Хайдара Али.

Аппа Рао снял с пояса кинжал и постучал по северному берегу.

– Здесь переправлялся генерал Корнваллис. Но с тех пор стены укрепили. Французы объяснили нам, как это сделать. На стенах теперь новые пушки. Сотни орудий. – Он посмотрел шотландцу в глаза. – Именно так, я не преувеличиваю. Типу очень интересуется пушками и ракетами. У него есть люди, умеющие обращаться с такими вещами, а арсеналы набиты оружием. Все это, – он провел кончиком кинжала по стенам, – перестроено, укреплено и защищается артиллерией.

– У нас тоже есть пушки, – ответил Маккандлесс.

Аппа Рао воздержался от комментариев и обратил внимание полковника на западную часть стены, возвышающуюся над небольшим каналом.

– В это время года река здесь мелкая. Крокодилы ушли в заводи поглубже, и человек может перейти реку, не замочив колен. Когда ваша армия подойдет к Серингапатаму, вы увидите, что вот этот участок, – он снова указал на западный сектор, – не перестроен. Стена здесь сложена из глиняных кирпичей, и дожди изрядно ее размыли. Вы можете подумать, что здесь и есть слабое место. Можете не устоять перед соблазном ударить сюда. Не делайте этого, потому что именно на это и рассчитывает Типу. – Жук шлепнулся на карту и пополз по линии, обозначающей западную стену. Аппа Рао осторожно отодвинул насекомое. – За этой, первой стеной есть другая, новая, и когда ваши люди прорвутся за внешние укрепления, они окажутся в западне. Здесь, – генерал указал на бастион, соединявший внешнюю стену с внутренней, – был когда-то затвор шлюза, но теперь он блокирован, и там заложены сотни фунтов пороха. Как только ваше войско попадет в ловушку между стенами, Типу взорвет шахту. – Он пожал плечами. – Сотни фунтов пороха, полковник, только вас и ждут. А когда наступление сорвется, у вас уже не будет времени подготовить следующее, потому что придет муссон. Вода в реке поднимется, вам придется отступить, и на всем пути до Мадраса вас будет сопровождать кавалерия Типу. Вот какой у него план.

– Итак, мы можем атаковать с любой стороны, кроме западной?

– С любой, кроме западной, – подтвердил индиец. – Новая внутренняя стена, – он снова провел по карте острием кинжала, – закрывает весь север. Вот эти стены, – он постучал по восточной и южной, – выглядят крепче, но впечатление обманчиво. Западная стена – ловушка, и если вы угодите в нее, вас ждет смерть. – Генерал убрал прижимавшие карту к полу предметы, и лист сам свернулся в трубку. Аппа Рао снял с фонаря стеклянный абажур и поднес карту к пламени свечи. Бумага вспыхнула, озарив застывшие каменные фигуры. На глазах у троих мужчин карта обратилась в пепел. – С любой, кроме западной, – повторил индиец и, поколебавшись, поднял с пола мешочек с золотыми монетами. – Это пойдет моему радже. Себе я не оставлю ничего.

– Иного я от вас и не ожидал. Спасибо, генерал.

– Мне не нужна ваша благодарность. Я лишь хочу вернуть на трон раджу. Поэтому и пришел. И если англичане огорчат меня, они обзаведутся новым врагом.

– Я шотландец.

– Вы все равно будете моим врагом. – Аппа Рао повернулся, но, дойдя до порога святилища, остановился и посмотрел через плечо, – Скажите своему генералу, что его люди должны быть милосердны к жителям города.

– Я поговорю с генералом Харрисом.

– Тогда я буду ждать вас в Серингапатаме.

– Меня и тысячи других.

– Тысячи, – усмехнулся Аппа Рао. – Может быть, у вас тысячи, полковник, но у Типу есть тигры. – Он снова повернулся и направился к воротам храма, сопровождаемый Кунваром Сингхом.

Маккандлесс сжег копию письма Бонапарта, выждал еще полчаса и бесшумно, как и пришел, покинул храм. Встретившись с эскортом, он поспал пару часов, а затем отправился в обратный путь с полученными ценными сведениями.

* * *

В ту ночь солдаты 33-го полка, возбужденные легкой победой над прославленным войском султана Типу, почти не спали. Некоторые, продав добычу, потратили деньги на арак и довольно быстро уснули, но большинство засиделись у костров, снова и снова переживая короткие мгновения возбуждения битвой и складывая из скудных осколков впечатлений грандиозную картину войны и собственной доблести.

Мэри Биккерстафф сидела рядом с Шарпом, терпеливо слушая хвастливые рассказы. Привыкшая к солдатским байкам, она легко угадывала тех, кто прикрывал громкими словами ужас и отвращение, внушаемые новичкам видом убитых и раненых. Шарп, вернувшийся из палатки Морриса с известием, что капитан обратится за разрешением на брак к майору Ши, по большей части молчал, и Мэри чувствовала, что он озабочен чем-то настолько, что даже не слушает товарищей.

– В чем дело? – спросила она наконец.

– Ни в чем.

– Беспокоишься из-за капитана Морриса?

– Если он ничего не сделает, мы просто сами подойдем к майору Ши, – с напускной уверенностью ответил Шарп. Моррис, конечно, дрянь, но и пьяница Ши не лучше, так что большой разницы между этими двумя он не видел. Лучше всего было бы обратиться непосредственно к полковнику Артуру Уэлсли, командиру 33-го, но Уэлсли, будучи недавно назначенным одним из двух заместителей командующего армией, практически не занимался делами полка. – Мы получим разрешение.

– Тогда что тебя тревожит?

– Я уже сказал. Ничего.

– Ричард, я ведь вижу, что мыслями ты где-то далеко.

Он помолчал, потом вздохнул.

– Я бы и сам хотел очутиться где-нибудь подальше.

Мэри сжала его пальцы и, понизив голос, чтобы их никто не слышал, прошептала:

– Уж не собрался ли ты сбежать?

– Я хочу лучшей жизни, чем эта.

– Нет! Даже не думай! – выпалила Мэри, дотрагиваясь до его щеки. Заметившие этот нежный жест солдаты по другую сторону костра отозвались веселыми криками и свистом. Мэри не смутилась. – Тебя поймают, Ричард. Поймают и расстреляют.

– Не поймают, если мы убежим подальше.

– Мы? – осторожно переспросила она.

– Да, я хочу, чтобы ты сбежала со мной.

Мэри еще крепче сжала его руку.

– Послушай, – настойчиво зашептала она. – Тебе надо стать сержантом! Тогда тебя никто не тронет. Ты мог бы даже стать офицером! Не смейся, Ричард! В Калькутте был мистер Ламберт, который тоже дослужился из рядовых до сержанта. А потом его произвели в прапорщики.

Шарп улыбнулся и провел пальцем по ее щеке.

– Ты с ума сошла, Мэри. Я тебя люблю, но ты и вправду сумасшедшая. Я не могу стать офицером! Для этого надо уметь читать!

– Я тебя научу.

Шарп удивленно посмотрел на нее. Он и не знал, что Мэри умеет читать. Ему почему-то сделалось не по себе.

– В любом случае я не хочу быть офицером, – проворчал он. – Эти офицеры, они все самодовольные ублюдки.

– Но ты можешь стать сержантом, – стояла на своем Мэри. – Хорошим сержантом. Только не убегай. Делай что хочешь, только не убегай.

– Ну не мило ли? Воркуют как голубки, – вмешался в разговор ехидный голос. – Приятно посмотреть. Просто проникаешься верой в человеческую породу.

Шарп и Мэри отпрянули друг от дружки. Через круг сидевших у огня пробился сержант Хейксвилл.

– Ты нужен мне, Шарпи, – подойдя ближе, сказал он. – У меня для тебя новость. – Он кивнул молодой женщине и, заметив, что та поднимается, покачал головой. – Нет, мэм, оставайтесь. У нас мужское дело. Солдатское. Не для посторонних. Не для бибби. Идем, Шарпи! Живее! – Сержант повернулся и, постукивая по земле рукоятью алебарды, зашагал между кострами. – Хорошие новости, Шарпи, – бросил он через плечо. – Хорошие новости для тебя, парень.

– Я могу жениться? – обрадовался Шарп.

Хейксвилл бросил через плечо хитроватый взгляд и повернул к лужку, на котором паслись офицерские лошади.

– Не пойму, зачем такому парню, как ты, жениться? Зачем тратить свое семя на одну бибби, а? К тому же такую, которой уже попользовались? Что в ней такого, в этой Мэри Биккерстафф? Посмотри вокруг, парень. Получай от жизни удовольствие, этого добра хватает. – Сержант остановился за линией пикетов, в темном месте на краю луга. – А теперь слушай хорошие новости, парень. Жениться тебе нельзя. В разрешении отказано. Хочешь знать – почему?

Все надежды рухнули в одно мгновение. Ненависть к сержанту переполняла Шарпа, но гордость не позволяла проявлять чувства.

– Почему?

– Я скажу тебе почему. И стой как положено! Стой как положено, когда с тобой разговаривает сержант! Смирно! Вот так-то лучше. Проявляй уважение к старшему по званию. – Хейксвилл ухмыльнулся, и нервная гримаса снова исказила его физиономию. – Хочешь знать почему, парень? Потому что я не хочу, чтобы ты на ней женился, вот почему. Я не хочу, чтобы малышка Мэри выходила замуж. Ни за тебя, ни за меня, ни за самого короля Англии, да благословит его Господь! – Говоря это, сержант не стоял на месте, а кругами ходил вокруг Шарпа. – А знаешь почему, парень? – Он остановился перед солдатом. – Потому что миссис Биккерстафф – бибби. Бибби с большими возможностями. У нее есть будущее. Да. Ты знаешь, кто такой Найг? Паскудный Найг? Слышал о таком? Отвечай!

– Слышал.

– Жирный котяра, вот он кто. Жирный и богатый. Ездит на слоне. И еще у него десяток зеленых шатров. Он здесь, с армией. Богатый ублюдок. Такой богатый, каким ты никогда, никогда не будешь. А знаешь почему? Потому что Найг предлагает офицерам женщин, вот почему. И не грязных, вонючих шлюх, которых эти нехристи поставляют простой солдатне. Я говорю о чистых женщинах. О женщинах, возбуждающих желание. Желание, Шарпи. – Слово "желание" сержант произнес с особенным чувством. – У Найга, Шарпи, целое стадо дорогих девок, и он возит их с собой в закрытых повозках с цветными занавесками. Эти повозки забиты офицерским мясом. На любой вкус – толстые и костлявые, длинные и маленькие, темные и светленькие. И все они такие миленькие, каких ты и не видывал. Но даже среди них, Шарпи, не найдется равной нашей крошке Мэри Биккерстафф. А я так тебе скажу, Шарпи, больше всего английскому офицеру в другой стране хочется белого мясца. Вот и Моррису его хочется. Так хочется, что невтерпеж. Да и другим тоже. Темное мясо им всем опротивело, хочется белого. А индийские офицеры! Найг говорит, что некоторые готовы отдать за белую месячное жалованье. Ты меня понимаешь, Шарпи? Понимаешь, к чему я веду?

Шарп молчал. Ему пришлось напрячь всю волю, чтобы не ударить сержанта, и Хейксвилл отлично это понимал.

– Ну же, Шарпи! Ударь меня! – Солдат не тронулся с места, и сержант рассмеялся. – Что, слабо, да? Кишка тонка?

– В другой раз и в другом месте, – бросил Шарп.

– В другой раз? В другом месте? – хмыкнул Хейксвилл, снова начиная ходить вокруг солдата кругами. – Мы с ним договорились. С Найгом. Мы с ним как братья, я и он. Как братья. Понимаем друг друга, так-то вот. А Найг нацелился на нашу малышку Мэри. Дело пахнет большими деньгами, Шарпи. И мне кое-что перепадет.

– Мэри останется со мной, сержант, – упрямо проговорил Шарп. – Даже если мы не поженимся.

– Ох, ох, парень. Ты что, не понял? Ты что, плохо меня слушал? Все обговорено. Мы с Найгом уже все решили. Ударили по рукам и выпили за успех. Закрепили сделку. И не каким-нибудь араком, а настоящим джентльменским бренди. Я отдаю ему малышку миссис Биккерстафф, а он отдает мне половину ее заработка. Найг, понятно, меня надует, но это не важно. У нее и выбора-то не будет. Украдут на марше и отдадут одному из подручных Найга. Жуткие типы. Неделю ее попользуют. Поучат плеткой. Станет послушная и тихая. Так вот дела делаются, Шарпи. Таков порядок. И что? Что ты собираешься с этим делать? Отвечай. Может, заплатишь больше, чем Найг? – Хейксвилл остановился перед Шарпом, а когда ответа не последовало, презрительно покачал головой. – Ты мальчишка, Шарпи, а впутался во взрослые игры. Веди себя как мужчина или проиграешь. Ну, ты готов со мной драться? Готов меня уложить? Скажешь, что меня лягнула лошадь, а? Давай, Шарпи, или ты не мужчина?

– Ударить тебя и попасть под плеть? Я не дурак.

Хейксвилл огляделся по сторонам.

– Здесь же никого нет, Шарпи, только мы вдвоем. Только ты и я. Ну же, уладим все как мужчины!

Шарп с трудом, но все же заставил себя сдержаться.

– Я не поддамся, сержант. Я не дурак.

– Не дурак, говоришь? Нет, парень, ты туп, как котелок. Неужели не понял? Я предлагаю тебе выход. Решим дело по-солдатски. Забудь про офицеров! Уладим между собой, а? Солдаты всегда решают споры на кулаках, так написано в скрижалях. Давай побей меня, уложи, возьми верх в честной схватке, и обещаю, миссис Биккерстафф останется с тобой. – Он остановился перед Шарпом. – Ты слышал меня, парень. Победишь в честной драке, и спор решен. Но ты ведь не мужчина, да? Ты – мальчишка, сопляк.

– Не старайся, сержант, не купишь. Я твои фокусы знаю.

– Никаких фокусов, – хрипло сказал Хейксвилл. Он отступил на пару шагов и с силой воткнул алебарду в землю. – Думаю, тебе меня не одолеть. Я-то кое-что повидал. Знаю, как драться. Ты выше и, может быть, посильнее, но не так быстр и слаб по части грязных штучек. Вот отделаю тебя, вышибу дурь, а потом отведу твою Мэри в палатку к Нашу и получу свои денежки. Но только если ты меня не одолеешь. Давай сделай меня, и, слово солдата, я уговорю капитана Морриса разрешить тебе жениться на ней. Вот так, парень. Слово солдата. – Он снова подождал ответа и, не дождавшись, сплюнул. – Ты не солдат. Кишка тонка. – Сержант сделал шаг вперед и, размахнувшись, ударил Шарпа в лицо. – Слабак. Баба. Может, ты и не мужик, а? Может, поэтому тебя лейтенант Лоуфорд защищает? Может, поэтому ты не хочешь драться за свою Мэри?

Последнее оскорбление сломало терпение Шарпа. Удар получился сильный и быстрый. Кулак врезался в живот, и Хейксвилл согнулся от боли. Второй пришелся в нос, отчего голова сержанта дернулась назад. Шарп выбросил вперед колено, метя в пах, но не попал. Тем не менее он схватил противника за волосы и уже приготовился ткнуть выпрямленными пальцами в выпученные от страха глаза, когда за спиной у него раздался крик.

– Караул! – кричал кто-то. – Караул!

– Господи! – Шарп отпустил врага, повернулся и увидел неподалеку капитана Морриса. Рядом с ним был прапорщик Хикс.

Хейксвилл упал было на землю, но заставил себя подняться, цепляясь за рукоять алебарды.

– Напал на меня, сэр! Ни с того ни с сего! – Сержант едва говорил, корчась от боли в животе. – Просто сумасшедший, сэр! Зверь!

– Не волнуйтесь, сержант. Мы с Хиксом все видели, – успокоил его Моррис. – Пришли проверить лошадей, не так ли, Хикс?

– Так точно, сэр, – с готовностью подтвердил Хикс, молодой, невысокого роста прапорщик, державшийся всегда подчеркнуто услужливо и никогда не противоречивший старшему. Если бы капитан сказал, что облака состоят из сыра, Хикс вытянулся бы по стойке "смирно", поводил носом и поклялся, что чувствует запах чеддера. – Явный случай физического оскорбления. Неспровоцированное нападение.

– Караул! – крикнул Моррис. – Сюда! Живее!

По лицу Хейксвилла стекала кровь, однако сержант ухмылялся.

– Вот ты и попался, парень, – прошептал он. – Теперь-то тебе не поздоровится.

– Скотина, – так же тихо ответил Шарп, оглядываясь по сторонам. Попробовать сбежать? Прыгнуть в темноту и... В этот момент Хикс вытащил пистолет, и щелчок взведенного курка подавил еще не окрепший импульс.

К месту происшествия уже спешил, тяжело пыхтя, сержант Грин в сопровождении четырех караульных.

– Арестуйте рядового Шарпа, сержант, – приказал Моррис. – Держать под стражей. Он напал на сержанта Хейксвилла, и мы с прапорщиком Хиксом сами были тому свидетелями. Документы оформит прапорщик Хикс.

– С удовольствием, сэр, – согласился Хикс. Язык у него слегка заплетался – похоже, прапорщик успел приложиться к бутылке.

Моррис взглянул на Шарпа.

– Проступок серьезный и подлежит рассмотрению военного трибунала. – Капитан повернулся к Грину, замершему в ожидании приказа. – Уведите!

– Есть, сэр! – Сержант выступил вперед. – Идем, Шарпи.

– Я не виноват, – запротестовал Шарп.

– Тихо, парень. Там разберутся, – негромко произнес Грин, беря солдата за локоть и отводя в сторону. Хикс последовал за ними, радуясь возможности услужить капитану.

Подождав, пока Шарп и его сопровождающие удалятся, Моррис с усмешкой повернулся к Хейксвиллу.

– А парень-то половчей, чем ты думал, сержант.

– Просто дьявол, сэр, просто дьявол. Сломал мне нос. – Хейксвилл попытался поправить пострадавший и кровоточащий орган, и в носу хрустнуло. – Зато женщина теперь наша.

– Сегодня? – с нескрываемым нетерпением спросил капитан.

– Нет, сэр, не сегодня, – ответил сержант тоном учителя, поправляющего сказавшего очевидную глупость ученика. – Сегодня в роте и без того будет шумно из-за ареста Шарпа, а если мы еще и схватим его бибби, может случиться заварушка. Эти скоты уже набрались арака. Нет, сэр, подождем, пока его запорют до смерти. Вот тогда-то они все и присмиреют. Будут покорны, как овечки. Порка, если это настоящая порка, успокаивает самых буйных. Все решится за пару дней.

Он снова попытался выпрямить нос, и Моррис недовольно поморщился.

– Тебе бы надо навестить мистера Миклуайта.

– Нет, сэр. Не верю я этим костоправам. Если что и лечить, то только сифилис. Остальное само заживает. Я его подровняю, и будет как новенький. А лучшее лекарство – посмотреть, как снимут шкуру с Шарпа. Так что ждать долго не придется, сэр.

Покровительственный тон сержанта пришелся капитану не по вкусу, и он отвернулся.

– Что ж, тогда спокойной ночи.

– И вам того же, сэр, и спасибо за помощь. Сладких снов. – Хейксвилл рассмеялся. – Таких сладких, какие только бывают.

С Шарпом было покончено.

Глава третья

Полковник Маккандлесс проснулся, когда лучи рассвета тронули край мира полоской огня. Алый свет отразился от нижней кромки длинного облака, растянувшегося на восточном горизонте подобно шлейфу дыма после ружейного залпа. Полковник скатал плед и привязал его к задней луке седла, потом прополоскал рот глотком воды. Привязанная рядом лошадь провела ночь под седлом на случай, если враг обнаружит Маккандлесса и его эскорт. Провожающих у него было шестеро, все из 4-го туземного полка, и в приказах они не нуждались. Поприветствовав Маккандлесса улыбками, его люди сложили свои немудреные постели и приготовили завтрак из теплой воды и сухих лепешек из чечевицы и риса. Полковник поел с ними. Он с удовольствием выпил бы чаю, но не хотел рисковать, разводя огонь – дым мог привлечь конные патрули вездесущей легкой кавалерии султана Типу.

– Жаркий будет день, сахиб, – заметил хавилдар.

– Здесь других не бывает, – ответил Маккандлесс. – С тех пор как я здесь, ни одного холодного дня еще не было. – На секунду отвлекшись, он высчитал, что сегодня четверг, двадцать восьмое марта. В Шотландии, должно быть, холодно. Он подумал о родном Лохбере, представил укрытую снегом долину Глен-Скэддл, скованное льдом озеро, но хотя мысленная картина получилась достаточно ясная, представить, что такое настоящий холод, не получилось. Маккандлесс так давно не был на родине, что теперь и не знал, сможет ли когда-нибудь чувствовать себя в Шотландии как дома. В Англии он жить определенно бы не стал, по крайней мере в Хэмпшире, где обосновалась его сестра со своим капризным, вечно всем недовольным мужем. Харриет постоянно и настойчиво звала брата к себе, снова и снова повторяя, что в Шотландии у них никаких родственников не осталось, а у ее мужа есть небольшой коттедж, где Маккандлесс мог бы провести остаток лет. Однако тихие, приглаженные английские ландшафты были ему не по вкусу, как, впрочем, и общество тихой толстушки-сестры. Сын Харриет и племянник Маккандлесса, лейтенант Уильям Лоуфорд, вполне приличный молодой человек, пусть даже и забывший о своем шотландском происхождении, служил в армии, точнее, в Майсурской армии. Единственный из родственников, который нравился полковнику, был рядом, и это обстоятельство еще более укрепляло его в нежелании возвращаться в Хэмпшир. Что же касается Шотландии... Он часто подумывал о том, чтобы уехать туда, но каждый раз, когда представлялась возможность получить у Компании пенсию и отплыть к далекой земле предков, находилось какое-то незаконченное дело, требовавшее его присутствия в Индии. Вот в следующем году, обещал себе полковник, в году 1800 от рождения Христова... Впрочем, такие обещания он давал себе каждый год все последние десять лет.

Семь человек отвязали лошадей и вскочили в потертые седла. Индийцы были вооружены пиками, саблями и пистолетами, а Маккандлесс имел при себе палаш, пистолет и притороченное к седлу ружье. Взглянув на восходящее солнце, чтобы сверить направление, он повернул на север. Своим людям полковник ничего не сказал, да они и не нуждались в приказах, прекрасно зная, что в этой опасной местности нужно постоянно держать ухо востро.

Дело в том, что находились они сейчас в Майсурском княжестве, на высоком плато в южной части Индии, и землей этой правил султан Типу. Более того, именно здешняя плодородная долина с множеством деревень, полей и водохранилищ считалась сердцем владений Типу. Жаль только, что сейчас, когда британская армия продвигалась вперед, а армия султана отходила, повсюду, куда ни устремлялся взгляд, проступали следы запустения и упадка. Маккандлесс уже заметил шесть далеких струек белого дыма, указывавших на сожженные по приказу султана житницы. Тактика Типу сводилась к тому, чтобы, уничтожив склады, отравив источники и угнав скот дальше на запад, не оставить ненавистным британцам никакого продовольствия. Обе армии везли припасы с собой на неуклюжих повозках, замедлявших продвижение. Маккандлесс полагал, что и вчерашняя короткая и неравная схватка была в действительности попыткой Типу отвлечь вспомогательные силы от охраны обоза и попытаться, пустив в ход кавалерию, уничтожить запасы риса, зерна и соли. Британцы на наживку не клюнули, а значит, наступление генерала Харриса продолжалось. Примерно через неделю обе армии, британская и хайдарабадская, достигнут Серингапатама, но что ждет их потом? Два месяца на скудном пайке, пока не придет муссон? Впрочем, полковник полагал, что этого времени вполне достаточно, чтобы взять город, тем более зная о приготовленных султаном ловушках.

Он направил лошадь через рощу пробковых деревьев, радуясь возможности хоть немного побыть в тени, отбрасываемой крупными темно-зелеными листьями. У опушки Маккандлесс задержался, осматривая лежащую впереди долину, где на рисовых полях трудилось с десяток человек. Долина находилась в стороне от пути следования британской армии, а значит, здешние зерносклады и водохранилища могли и не подвергнуться уничтожению. К западу от рисовых полей приютилась деревушка; на огородах рядом с хижинами работало еще человек десять. Маккандлесс знал: стоит его небольшому отряду появиться из рощи, как местные жители сразу увидят чужаков. С другой стороны, он сильно сомневался в том, что крестьяне проявят желание выяснять, кто такие эти семеро всадников. В Майсуре, как и в других частях Индии, простые люди старались избегать незнакомых солдат в призрачной надежде, что и солдаты ответят тем же. За полями риса виднелись плантации манго и финиковых пальм, а за ними, вдали, голая верхушка холма. Понаблюдав за холмом несколько минут и убедившись в отсутствии врага, Маккандлесс выехал из рощи.

Работавшие на полях крестьяне сразу разбежались по домам, и полковник, желая показать им, что бояться нечего, пришпорил лошадь и повернул на север. Справа тянулись ухоженные посадки тутовых деревьев – результат амбициозных усилий султана по превращению шелкопрядения в главную отрасль майсурской индустрии. Спустившись в долину, Маккандлесс перевел лошадь на легкий галоп и услышал, как за спиной зазвенели уздечки и ножны. Разбрызгивая грязь, отряд пронесся через высохший ручей, стекавший из рисовых полей, и, не сбавляя хода, устремился по пологому подъему к роще финиковых пальм.

Вдруг полковник увидел вспышку за манговыми деревьями.

Он машинально повернул лошадь к восходящему солнцу, тронул ее бока шпорами и оглянулся с надеждой, что вспышка была всего лишь отражением, случайной игрой света. К его величайшей досаде, из-за деревьев выскочили вооруженные пиками всадники в полосатых туниках. Их было не меньше дюжины, но считать шотландец не стал, потому что уже гнал лошадь диагонально по склону к вершине холма.

Кто-то из преследователей выстрелил, и эхо разлетелось по долине. Пуля прошла далеко в стороне. Стрелявший, вероятно, и сам не рассчитывал в кого-то попасть – скорее всего, выстрел был сигналом другим всадникам, находившимся где-то поблизости. Может быть, стоит повернуть и попытаться атаковать противника? Мысль пришла и ушла. Шансы на успех невелики, а сведения, которые вез полковник, слишком важны, чтобы рисковать ими ради победы в случайной стычке. Единственный вариант – уйти от погони. Маккандлесс выхватил из седельной кобуры ружье, взвел курок и вонзил шпоры в бока лошади. Только бы добраться до вершины холма, а там им его уже не достать.

Перед ним с блеянием разбегались козы. Бросив взгляд через плечо, полковник с удовлетворением обнаружил, что оторвался от преследователей на приличное расстояние и что пора, не опасаясь перехвата, поворачивать на север. Впереди расстилалась широкая полоса усеянной редкими деревьями равнины, а за ней начинался густой лес, в котором его отряд смог бы легко укрыться от противника.

– Вперед, девочка. Давай!

Оглянувшись, полковник убедился, что его отряд не отстал и потерь не понес. По лицу струился пот, тяжелый палаш бил по бедру, но лошадка неслась как ветер. Ему не впервой было уходить от врагов. Однажды погоня растянулась на весь день, от восхода до заката, и тогда полковник спасся от банды Маратты только благодаря лошади, которая ни разу не споткнулась, не понесла и продемонстрировала удивительную выносливость. Во всей Индии – а для него это означало весь мир – у Маккандлесса не было друга вернее.

– Давай, девочка, давай!

Он снова оглянулся, и в этот миг скакавший следом хавилдар что-то крикнул и указал рукой на север. Полковник повернулся и увидел появившуюся из лесу группу всадников.

Их было намного больше, человек пятьдесят или шестьдесят. Теперь Маккандлесс понял, что первая группа представляла собой всего лишь разведывательный отряд крупной кавалерийской части и что, сохраняя направление на север, он не удаляется от врагов, а приближается к ним. Полковник снова повернул к солнцу, но лишился при этом прикрытия с востока. К тому же второй отряд преследователей был в опасной близости. Маккандлесс опять взял направление на юг, надеясь найти какое-нибудь укрытие в долине за холмом, и в этот миг загремели выстрелы.

Стреляя на полном скаку, попасть практически невозможно, и в девяноста случаях из ста пуля проходит в нескольких ярдах от цели, но на сей раз она угодила животному в круп, и Маккандлесс почувствовал, как лошадь сбилась с шага. Он шлепнул ее прикладом, и она попыталась добавить, но боль нарастала, и животное споткнулось, заржало, потом задняя нога просто отказала, и они вместе рухнули на землю, подняв облако пыли. Полковник успел высвободить ноги из стремян, и в это мгновение его отряд пронесся мимо. Хавилдар натянул поводья, поворачивая назад, но шотландец понимал, что уже поздно. Выбравшись из-под бьющейся лошади, но еще лежа на земле, он закричал:

– Уезжай! Скачи!

Однако отряд, поклявшийся защищать полковника до конца, остановился, и хавилдар, похоже, собрался повести своих людей навстречу быстро приближающемуся врагу.

– Глупцы! – крикнул Маккандлесс.

Отважные, верные, но все равно глупцы. Сам он практически не пострадал, отделавшись несколькими синяками, а вот его преданный друг умирал. Лошадь еще ржала и даже приподнялась на передних ногах, но задние были парализованы. Маккандлесс знал – ей больше никогда не лететь, как ветер, а потому сделал то, что требовал от него долг дружбы. Взявшись за поводья, он заставил ее поднять голову, поцеловал в нос и выстрелил между глаз. Лошадь отпрянула, взглянула на него и, заливаясь кровью, упала. Задние ноги дернулись пару раз, и животное затихло. Кровавые раны уже привлекли мух.

Небольшой отряд хавилдара вступил в бой с рассеянными погоней врагами. Первые секунды принесли легкий успех: две пики нашли животы майсурцев, две сабли пустили кровь. Но налетевшая следом основная масса конников буквально смяла смельчаков. Сам хавилдар, пронзивший ряды противника и оставивший где-то по пути свою пику, развернулся и, увидев, что его товарищи отбиваются от окруживших их майсурцев, выхватил саблю и поскакал к Маккандлессу.

– Уходи! – крикнул шотландец, указывая на север.

Хавилдар, конечно, не мог донести до командования полученные от Аппа Рао ценнейшие сведения, но в армии должны были знать, что полковник попал в плен. Маккандлесс не страдал тщеславием, но знал себе цену и оставил детальные инструкции, исполнение которых могло уменьшить вред от его пленения. В этих инструкциях содержался план операции по его вызволению, и только с ним связывал теперь полковник надежду передать сообщение Аппа Рао.

– Уходи! – изо всех сил закричал он индийцу.

Разрываясь между обязательствами перед своими людьми и долгом повиноваться приказам Маккандлесса, хавилдар замешкался, и двое майсурцев, отделившись от остальной массы, устремились к нему. Это все и решило. Он пришпорил коня и помчался в атаку, но, поравнявшись с преследователями, натянул поводья и взмахнул саблей. Клинок рассек шею ближайшему из майсурцев, а хавилдар повернул на север и, перейдя на галоп, легко оторвался от врагов, увлеченных схваткой с его товарищами.

Отбросив пистолет и ружье, Маккандлесс вынул из ножен палаш и поспешил к месту боя. Добраться туда ему так и не удалось, потому что вражеский офицер, заметив шотландца, повернул коня ему навстречу. Убрав в ножны саблю, майсурец молча протянул правую руку. Звон сабель между тем стих, короткий бой закончился, и полковник понял, что все его сопровождающие, кроме хавилдара, убиты. Он посмотрел на всадника.

– Этот клинок принадлежал моему отцу и его отцу. – Полковник говорил по-английски. – Этот меч носил Карл Стюарт при Куллодене.

Офицер промолчал, не опуская руки. Шотландец медленно повернул палаш рукоятью вверх. Майсурец взял оружие, и глаза его слегка расширились от удивления – меч был тяжелый.

– Что ты здесь делал? – спросил он на канарезском.

– Ты говоришь по-английски? – Полковник задал вопрос на том же языке. Знание других он решил пока не выдавать.

Офицер пожал плечами и, осмотрев старинный клинок, сунул его за пояс. Его люди на взмыленных лошадях во все глаза пялились на захваченного неверного. Видя перед собой пожилого человека, они спрашивали себя, уж не посчастливилось ли им захватить вражеского генерала, но пленник, похоже, не говорил на их языке, а потому установление личности на время откладывалось. Маккандлессу дали лошадь одного из убитых, после чего весь отряд взял направление на запад, к столице султана Типу.

Солнце поднималось все выше, раскаляя воздух и землю. Дождавшись, пока люди уйдут, поднятая ими пыль рассеется, а свежие тела облепят вездесущие мухи, сверху к пиршеству устремились наконец и стервятники.

* * *

Заседание военно-полевого суда состоялось только через два дня. Армия не могла терять драгоценное время и прерывать марш для немедленного рассмотрения дела, так что капитану Моррису ничего не оставалось, как ждать. Наконец войско получило полдневную передышку, чтобы дать возможность отставшему обозу и стадам подтянуться поближе. Только тогда офицеры собрались в палатке майора Ши, куда привели под конвоем и рядового Шарпа. Капитан Моррис изложил суть обвинения, а прапорщик Хикс дал свои показания.

Майор Джон Ши был не в духе. В раздраженном состоянии он пребывал и в лучшие времена, а необходимость оставаться трезвым или, по крайней мере, притворяться таковым исчерпала последние ресурсы терпения. Бремя командования 33-м полком Ши нес, сказать по правде, без малейшего удовольствия. Майор подозревал – в те редкие минуты, когда был в состоянии что-то подозревать, – что обязанности командира полка исполняются им плохо, а подозрения влекли за собой мысли о бунте, сигналом к которому в воспаленном и осаждаемом постоянным страхом воображении Ши представлялся любой намек на неуважение к определенной уставом власти. Рядовой Шарп явно преступил все границы дозволенности. Вина его виделась майору доказанной и несомненной, как и соответствующее ей наказание, но рассмотрение дела затягивалось из-за отсутствия лейтенанта Лоуфорда – тот собирался выступить в защиту Шарпа.

– Где же он, черт возьми? – не выдержал наконец Ши.

За Лоуфорда ответил командир четвертой роты капитан Филмор.

– Его вызвал к себе генерал Харрис, сэр.

Майор, нахмурясь, посмотрел на Филмора.

– Он знал, что должен присутствовать здесь?

– Знал, сэр. Но генерал потребовал явиться безотлагательно.

– И что нам теперь, мух считать, пока он будет с генералом чаи распивать? – возмутился Джон Ши.

Капитан Филмор выглянул из палатки, словно надеясь увидеть спешащего на заседание трибунала Лоуфорда.

– Лейтенант Лоуфорд попросил меня уверить членов военного суда, что Ричард Шарп исключительно дисциплинированный и надежный во всех отношениях солдат, – сказал Филмор, опасаясь, что не в состоянии должным образом защитить несчастного. – Лейтенант намеревался положительно выступить в пользу арестованного, сэр, и просил суд со всей серьезностью отнестись к его показаниям. Если какие-либо сомнения...

– Сомнения? – перебил его майор. – Какие здесь могут быть сомнения? Он ударил сержанта, это видели и подтверждают два офицера. Вы усматриваете какие-то сомнения? Дело абсолютно ясное! Именно так, абсолютно ясное!

Филмор пожал плечами.

– Я бы предложил выслушать прапорщика Фицджеральда. Насколько мне известно, ему есть что сказать.

Майор бросил недовольный взгляд на прапорщика.

– Надеюсь, вы недолго?

– Я отниму у вас ровно столько времени, сколько потребуется, сэр, чтобы не допустить судебной ошибки. – Молодой офицер решительно поднялся и улыбнулся своему командиру и соотечественнику. – Сомневаюсь, что во всем полку найдется солдат лучше, чем рядовой Шарп. К тому же я подозреваю, что в отношении рядового Шарпа имела место провокация.

– Капитан Моррис утверждает иное, – стоял на своем Ши, – и его мнение разделяет прапорщик Хикс.

– Не могу возражать капитану, сэр, – смело заявил Фицджеральд, – но с прапорщиком Тимоти Хиксом мы в тот вечер вместе выпивали, сэр, и если к полуночи у него глаза не были в кучку, то, наверное, его брюхо размером с фландрский котел.

Майор воспринял реплику с неожиданной воинственностью.

– Вы что, обвиняете вашего товарища офицера в том, что он находился под влиянием спиртного?

Фицджеральд мог бы сказать, что под влиянием арака, рома и бренди находилось большинство офицеров 33-го полка, но предпочел не обострять ситуацию.

– Я лишь согласен с капитаном Филмором в том, что мы должны со всей серьезностью отнестись к показаниям рядового Шарпа. Любые сомнения, сэр, толкуются в пользу ответной стороны.

– Опять сомнения! – презрительно бросил Ши. – Никаких сомнений нет! Как я уже сказал, дело совершенно ясное. – Он кивнул в сторону Шарпа, который стоял между двумя караульными. По лицу его ползали мухи, но отгонять их не позволялось. Очевидно, злодеяние Шарпа представлялось майору столь отвратительным, что его даже передернуло. – Солдат ударил сержанта, это видели два офицера, а вы говорите о каких-то сомнениях?

– Да, сэр, – твердо произнес Фицджеральд. – У меня есть сомнения.

Хейксвилл с ненавистью посмотрел на юного прапорщика, и лицо его исказила нервная гримаса. Майор Ши, чей взгляд был устремлен в ту же сторону, покачал головой, как будто речи соотечественника заставляли сомневаться в его здравомыслии.

Воспользовавшись паузой, капитан Филмор предпринял еще одну попытку. Он не верил свидетельствам Морриса и Хикса, а Хейксвиллу не доверял никогда, но понимал, что никакие доводы Шарпа майора не убедят – в конце концов, слово одного рядового весит неизмеримо меньше показаний двух офицеров.

– Я бы просил трибунал, – заговорил капитан, – воздержаться от вынесения решения до прихода лейтенанта Лоуфорда.

– А что нового может сообщить нам Лоуфорд? – возразил Ши. Не в силах забыть о припрятанной фляге с араком, он хотел как можно скорее завершить заседание. Коротко посоветовавшись с двумя другими судьями, полевыми офицерами из других полков, майор сурово посмотрел на арестованного. – Вы преступник, Шарп. Злодей. А армии не нужны злодеи. Если вы не уважаете власть, то не ждите, что и власть отнесется к вам с уважением. Две тысячи плетей. – Не обращая внимания на реакцию некоторых из присутствующих, изумленных столь жестоким приговором, он повернулся к старшине. – Когда это можно сделать?

– Сегодня, во второй половине дня, – с важным видом ответствовал Байуотерс, ожидавший вынесения обвинительного приговора, хотя и не столь сурового, а потому уже отдавший необходимые распоряжения.

Ши кивнул.

– Постройте батальон через два часа. Заседание окончено.

Он бросил на Шарпа еще один уничтожающий взгляд и отодвинул стул. Чтобы выдержать предстоящее испытание и просидеть верхом все то время, которое понадобится для исполнения наказания, нужно было как следует зарядиться. Может быть, стоило ограничиться одной тысячей плетей – этого вполне достаточно, чтобы забить человека до смерти, – но слово не воробей, приговор оглашен, и Ши оставалось только надеяться, что от мучительного пребывания на жаре его избавит сам Шарп, если отдаст дух задолго до завершения страшного наказания.

Арестованного охраняли шестеро караульных, которых специально взяли из 12-й роты. Они не знали Шарпа, а следовательно, вряд ли стали бы содействовать его побегу. Караульные держали осужденного в наспех сооруженном загоне за палаткой майора Ши, не позволяя никому разговаривать с ним до прибытия сержанта Грина.

– Мне очень жаль, Шарпи, – проговорил Грин, переступая через ящики из-под боеприпасов, служившие стенами "тюрьмы".

Шарп сидел на земле, прислонившись к ящикам спиной.

– Мне это не впервой, сержант, – ответил он, пожимая плечами. – Плеткой меня и раньше угощали.

– Но не в армии, парень, не в армии. Вот, возьми. – Грин протянул арестованному флягу. – Здесь ром.

Шарп вытащил пробку и приложился к фляге.

– Я ничего такого не сделал, – хмуро сказал он.

– Может быть, и не сделал, но все равно пей. Больше выпьешь, меньше почувствуешь. Допивай, парень.

– Томкинс говорит, после тридцати уже ничего не чувствуешь.

– Надеюсь, он прав, парень, надеюсь, он прав. Но ты пей. Пей.

Грин стащил треуголку и вытер мокрую от пота лысину мятой тряпицей.

Шарп сделал еще глоток.

– А где мистер Лоуфорд? – с горечью спросил он.

– Ты же сам слышал – его вызвали к генералу. – Сержант помолчал, неуверенно поглядывая на Шарпа. – Да и что бы он мог сказать?

Шарп откинулся на ящики.

– Мог бы сказать, что Моррис – мерзкий лжец, а Хикс просто ему подпевает.

– Нет, парень, так бы он сказать не мог, и ты сам это понимаешь. – Грин набил табаком глиняную трубку и достал трутницу. Прикурив, опустился на землю напротив солдата и посмотрел в полные страха глаза. Шарп изо всех сил старался не подать виду, что боится, но страх сидел в нем, и в этом не было ничего унизительного, потому как только идиот не боится двух тысяч плетей. На своих ногах после такого наказания не уходил никто, хотя некоторые и выживали, провалявшись месяц в больничной палатке. – С твоей Мэри все в порядке.

Шарп состроил гримасу.

– Знаете, что сказал мне Хейксвилл? Что он собирается продать ее Найгу.

Грин нахмурился.

– Не продаст, парень. Не продаст.

– А как вы ему помешаете? – с горечью спросил Шарп.

– За ней присмотрят, – уверил его Грин. – Ребята позаботятся, да и женщины ее поберегут.

– Надолго ли их хватит?

Шарп отпил еще рома, который, похоже, совершенно на него не действовал. Он прикрыл глаза. Да, ему фактически вынесли смертный приговор, но надежда живет, пока жив человек. Кое-кто оставался в живых. Солнце обжигало оголенные ребра, с которых кровавыми лентами свисали кожа и плоть, однако некоторые выживали. Только вот как он присмотрит за Мэри, если будет валяться, забинтованный, на койке? Да и вообще, ему сильно повезет, если после плетей он попадет на койку, а не в могилу. При мысли о Мэри горькие слезы навернулись на глаза.

– Долго ли они смогут защищать ее? – хрипло спросил Шарп, проклиная себя за постыдную слабость.

– Говорю тебе, ее в обиду не дадут.

– Вы не знаете Хейксвилла.

– Знаю, парень, знаю, – с чувством сказал Грин. Несколько секунд он смущенно крутил головой, потом посмотрел на Шарпа. – Этот ублюдок не тронет ее, если она выйдет замуж. По-настоящему, с благословения полковника.

– Я и сам так думал.

Грин затянулся трубкой.

– Если случится худшее, Шарпи... – начал он и, смутившись, замолчал.

– Ну?

– До этого, конечно, не дойдет, – торопливо заговорил сержант. – Билли Никсон выкарабкался после пары тысяч, но ты его, наверно, не помнишь, да? Маленький такой парень, косоглазый. Так вот, Билли выкарабкался. Прежним он, конечно, уже не стал, но ты, Шарпи, крепкий парень. Даже покрепче Билли.

– Так что, если случится худшее? – напомнил сержанту Шарп.

– Ну... – Грин покраснел, наконец собрался с мужеством и заговорил о том, ради чего пришел. – Ты только не обижайся, но если случится худшее... оно, конечно, не случится, я уверен, но если все-таки случится, то... В общем, я подумал, что мог бы сам попросить руки миссис Биккерстафф...

Шарп едва не рассмеялся, но мысль о двух тысячах плетей пригасила улыбку. Две тысячи! Он видел парней, у которых на спине не оставалось живого места после всего лишь сотни плетей, а тут еще тысяча девятьсот вдобавок! Многое в таких случаях зависело от батальонного врача. Если мистер Миклуайт решит, что солдат умирает после пятисот или шестисот ударов, он может остановить отправление наказания, чтобы продолжить его после того, как осужденный поправится. Да вот только такой жалости за мистером Миклуайтом не замечалось. В батальоне поговаривали, что, если только осужденный не завизжит, как резаный, угрожая тем самым вызвать тошноту у самых чувствительных из офицеров, врач продолжит отсчитывать удары, когда плети будут терзать уже спину мертвеца. Так поговаривали, и Шарпу оставалось лишь надеяться, что слухи, как всегда, преувеличены.

– Ты слышал меня, Шарпи? – вклинился в мрачные мысли голос сержанта.

– Слышал.

– Так ты не возражаешь? Если я попрошу ее выйти за меня?

– А вы ее спрашивали? – В вопросе проскользнули обвинительные нотки.

– Нет, – торопливо ответил Грин. – Так нельзя. Неправильно. То есть пока ты еще... ну, сам знаешь.

– Жив, – с кривой усмешкой добавил Шарп.

– Только если случится худшее, – с неуклюжим оптимизмом предупредил Грин. – А оно не случится.

– Когда я умру, мое разрешение вам не понадобится.

– Нет, но если я скажу Мэри, что ты был бы не против, это ее убедит. Неужели не понимаешь? Я буду ей хорошим мужем, Шарпи. Я уже был женат, да она умерла. Но можешь поверить, никогда на меня не жаловалась. По крайней мере, не больше, чем другие.

– Хейксвилл может вам помешать.

Сержант кивнул.

– Да, он попробует, но не представляю как. Если затянуть узелок побыстрее... Я попрошу майора Ши, а он всегда хорошо ко мне относился. Спрошу его сегодня, ладно? Но только если случится худшее.

– Вам понадобится капеллан, – предупредил Шарп. Капеллан 33-го полка покончил с собой по пути в Мадрас, а браки в армии считались законными только при наличии разрешения командира полка и благословения священника.

– Парни из Олд Дазн говорят, что у них есть бывший церковный смотритель. – Грин кивнул в сторону стороживших тюрьму солдат. – Он все и организует. Завтра. Придется, наверно, сунуть ему шиллинг, но Мэри того стоит.

Шарп пожал плечами.

– Ладно, сержант. Ладно. – А что еще он мог сказать? Так или иначе Мэри, выйдя за сержанта Грина, попадет под защиту армейских законов. – Только сначала посмотрим, как обернутся мои дела.

– Конечно, Шарпи, обязательно посмотрим. Будем надеяться на лучшее, да? Как говорится, никогда не отчаивайся.

Шарп допил остатки рома.

– У меня в рюкзаке пара вещиц. Несколько монет и хороший пистолет. Взял вчера у индийского офицера. Отдашь их Мэри, ладно?

– Обязательно отдам, – закивал Грин, скрывая тот факт, что Хейксвилл уже успел освободить рюкзак от всего более или менее ценного. – Мэри будет в порядке. Обещаю, парень.

– А потом, сержант, выберите ночь потемнее да наваляйте Хейксвиллу за меня. Как следует.

Грин кивнул.

– С удовольствием, парень. С удовольствием. – Он постучал трубкой по ящику, выбивая пепел, и поднялся. – Принесу еще рому, парень. Чем больше, тем лучше.

Между тем подготовка к экзекуции закончилась. Не то чтобы на нее требовалось много времени, но старшина требовал порядка во всем. Из трех сержантских алебард соорудили треногу, связав их так, чтобы вся конструкция была на пару фунтов выше человеческого роста. Рукояти воткнули в сухую землю, а четвертую алебарду привязали поперек на высоте подмышек.

Сержант Хейксвилл лично выбрал двух барабанщиков. Именно они всегда отправляли наказание, внося в жестокий процесс некоторый элемент человечности. Хейксвилл, однако, отобрал самых здоровых, самых сильных парней, после чего, взяв у старшины пару плетей, заставил их потренироваться на дереве.

– Работайте не только рукой, но и телом, – наставлял он. – Рука должна продолжать движение и после того, как розга прилегла к спине. Вот так. – Хейксвилл взял прут и продемонстрировал удар на стволе дерева. Потом показал, как бить с оттяжкой. – Я и сам этим занимался, когда был барабанщиком, и всегда справлялся с работой отлично. Считался лучшим во всем батальоне. Никому не уступал. – Убедившись, что урок усвоен, и дав еще несколько указаний, сержант сделал на конце каждого из кожаных ремней по нескольку надрезов. – Так они будут лучше рвать кожу, – объяснил он. – Сделаете работу хорошо, и каждый получит вот это. – Хейксвилл показал им две золотые монетки, часть его добычи. – Пусть ублюдок больше не встанет. Это и в ваших интересах, потому как если Шарпи оправится, он вам обиды не простит. Так что, как говорится в Писании, загоните его под землю.

С этими словами Хейксвилл повесил ремни на алебарду и отправился на поиски врача. Мистер Миклуайт сидел в своей палатке, пытаясь завязать белый галстук, ибо считал долгом явиться к месту наказания при полном параде. Увидев Хейксвилла, он хмыкнул.

– Еще ртути?

– Нет, сэр. Я излечился. Благодаря вашему волшебному искусству. Чист как стеклышко, сэр.

Узел опять расползся, и Миклуайт выругался. Хейксвилл ему не нравился, но, как и все в полку, врач побаивался сержанта. В глубине его детских глаз темнело что-то совершенно дикое, брутальное, и хотя Хейксвилл всегда держал себя учтиво и даже подобострастно в присутствии офицеров, Миклуайт ощущал исходящую от него неясную угрозу.

– Так что вам тогда нужно?

– Майор Ши попросил замолвить словечко, сэр.

– А сам он со мной поговорить не мог?

– Вы ведь знаете майора, сэр. Его мучит жажда. День-то жаркий. – Лицо сержанта задергалось. – Это касается осужденного, сэр.

– И что?

– Этот Шарп, сэр, он смутьян. От него одни неприятности. Про то все знают. Вор, лгун и плут.

– Другими словами, красномундирник. И что?

– Майор Ши, сэр, не очень-то хочет видеть его, так сказать, среди живых. Вы меня понимаете, сэр? Сколько я вам должен за лечение? – Хейксвилл протянул золотую монету, хайдери, которая приравнивалась к двум шиллингам и шести пенсам. Монета никак не могла быть платой за лечение сифилиса, поскольку стоимость лечения вычиталась из заработка сержанта, а раз так, то она могла быть только взяткой. Миклуайт посмотрел на нее и кивнул.

– Положите на стол.

– Спасибо, сэр.

Выпроводив сержанта, Миклуайт надел сюртук и опустил в карман монету. Нужды во взятке не было – в батальоне все знали, как не любит врач возиться с жертвами порки. Он считал это пустым занятием, потому что в большинстве случаев они все равно умирали, успев за время лечения испачкать, а то и привести в негодность больничный тюфяк. Если же он снимал кого-то с треноги и через некоторое время ставил на ноги, такие чаще всего не выдерживали продолжения. В общем, принимая во внимание все обстоятельства, разумнее и экономнее дать человеку умереть с первой попытки. Милосерднее, и денег на лекарства уходит меньше. Застегивая пуговицы, Миклуайт думал о том, чем насолил Хейксвиллу этот Шарп, что сержант так хочет его смерти. Не то чтобы врача это особенно интересовало, ему просто хотелось поскорее закончить кровавое дело.

33-й выстроился под послеполуденным солнцем. Четыре роты стояли напротив треноги и по три с каждой из боковых сторон, так что десять рот образовывали вытянутый прямоугольник, в котором тренога занимала место длинной стороны. Офицеры восседали перед своими ротами на конях, тогда как майор Ши, его заместители и адъютант расположились за треногой. Мистер Миклуайт, укрывшись от солнца под широкополой соломенной шляпой, стоял чуть в стороне. Майор Ши, успевший подкрепить силы араком, оглядел строй и, удостоверившись, что все в полном порядке, кивнул Байуотерсу.

– Начинайте, старшина.

– Есть, сэр! – Байуотерс повернулся и зычным голосом распорядился привести нарушителя.

Барабанщики замерли, нервно сжимая розги. Из всех присутствующих только они были без мундиров, остальные изнывали под солнцем, одетые по полной форме. Позади рот собрались женщины и дети. Мэри Биккерстафф отсутствовала. Хейксвилл, жаждая насладиться видом чужих страданий, искал взглядом молодую вдову, но та, по-видимому, предпочла остаться в палатке. Пришедшие женщины, как и стоящие в строю мужчины, были молчаливы и угрюмы. Шарпа многие знали и любили, и сержант понимал, что эти люди не питают к нему теплых чувств, но Обадайя Хейксвилл никогда не переживал из-за таких пустяков. Сила не в том, что ты нравишься, а в том, что тебя боятся.

Шарпа подвели к треноге. Он уже был без головного убора и по пояс раздет. Бледное тело, как и белые, посыпанные мукой волосы, странно контрастировало с темным, загорелым лицом. Шел Шарп уверенно и ровно, потому что, хотя в желудке у него и плескалась едва ли не пинта рома, алкоголь, похоже, так и не произвел ожидаемого эффекта. Ни на Морриса, ни на Хейксвилла Шарп не смотрел.

– Руки поднять, – негромко приказал старшина. – Стать к треноге. Ноги расставить. Вот так. Молодец.

Шарп послушно исполнил приказ. Два капрала привязали его ноги к алебардам, потом проделали то же самое с руками. Закончив с узлами, капралы отступили.

Старшина достал из сумки сложенную полоску кожи с глубокими отметинами.

– Открой рот, парень, – проговорил он. От Шарпа пахло ромом, и старшина, удовлетворенно кивнув, засунул кожаный кляп ему между зубов. Кляп служил двум целям: заглушал крики жертвы и предохранял язык от возможных укусов. – Держись, парень. Не подведи полк.

Шарп кивнул.

Байуотерс отступил в сторону и вытянулся по стойке "смирно".

– Заключенный к наказанию готов, сэр! – доложил он майору Ши.

Майор взглянул на врача.

– Все в порядке, мистер Миклуайт?

Миклуайт даже не взглянул на Шарпа.

– В полном порядке, сэр.

– Тогда, старшина, приступайте.

Байуотерс повернулся к барабанщикам.

– Исполняйте, парни! Выше пояса и в полную силу. Барабанщик! Начинай.

Третий барабанщик стоял за экзекуторами. Подняв палочки, он выдержал короткую паузу и опустил первую.

Барабанщик справа взмахнул рукой и с силой хлестнул Шарпа по спине.

– Раз! – выкрикнул Байуотерс.

Кожаный кнут прочертил между ключицами красную полоску. Шарп вздрогнул, но туго затянутые веревки ограничивали свободу движений, и только стоявшие вблизи заметили пробежавшую под кожей мускульную дрожь. Шарп поднял голову и посмотрел на майора Ши – тот отвел глаза, чтобы не сталкиваться с исполненным злобы взглядом.

– Два! – выкрикнул старшина, и второй барабанщик опустил руку. Вторая красная полоса перечеркнула первую.

Нервная гримаса исказила физиономию Хейксвилла. Сержант оскалился в ухмылке. Смерть начала свой отсчет.

* * *

Полковник Маккандлесс стоял посреди двора внутреннего дворца султана Типу в Серингапатаме. Шотландец был в полной форме: красном мундире, клетчатом килте и с украшенной пером шапочкой на голове. Шесть прикованных к стенам тигров смотрели на него, и время от времени то один, то другой бросался в сторону человека, и тогда толстая, прочная цепь глухо лязгала и натягивалась. Маккандлесс стоял неподвижно, и в конце концов животные отказались от безуспешных попыток достать его, ограничившись недовольным ворчанием. За тиграми приглядывали смотрители – угрюмые здоровенные мужчины, вооруженные длинными шестами. В любую минуту эти люди могли получить приказ спустить зверей с цепи, и Маккандлесс приказал себе сохранять выдержку.

Двор был посыпан песком, нижние стены выложены из тесаного камня, но выше, со второго этажа, камень уступал место дереву, окрашенному в красный, белый, зеленый и желтый цвета. Украшавшие этот этаж арки в мавританском стиле дополняла изящная арабская вязь, и Маккандлесс, немного знавший общий для всех мусульман язык, догадался, что каждая надпись содержит суру из Корана. Во двор вели два входа. Один, за спиной полковника, возле которого стояли сейчас смотрители, представлял собой простые двойные ворота, ведущие к конюшням и складам. Другой, вероятно сообщавшийся с внутренними помещениями, имел вид короткой мраморной лестницы, поднимающейся к широкой двери из черного дерева, инкрустированной мозаикой из слоновой кости. Над этой роскошной дверью нависал балкон, выступающий из-под трех оштукатуренных арок. Балкон прикрывал изящный резной экран, но Маккандлессу удалось рассмотреть сидящих за ним мужчин. Одним из них был, вероятно, Типу, другим же мог быть француз, первым допрашивавший пленного. Полковник Гуден произвел впечатление порядочного человека, и шотландец надеялся, что сейчас тот просит султана сохранить пленнику жизнь, хотя в разговоре с французом Маккандлесс остерегся назвать ему свое настоящее имя. Типу, конечно, обрадовался бы, узнав, какой ценный приз добыла его кавалерия, а потому полковник представился просто Россом.

Маккандлесс не ошибался. На балконе, скрытые резной деревянной ширмой, действительно сидели Типу и Гуден. Разговаривая, оба то и дело посматривали на пленника.

– Так этот полковник Росс утверждает, что оказался здесь в поисках фуража?

– Да, – ответил через переводчика Гуден.

– Вы ему верите? – Судя по тону, султан отнесся к показаниям британца с большим скептицизмом.

Гуден пожал плечами.

– Лошади у них действительно недокормленные.

Типу хмыкнул. Он делал все возможное, чтобы лишить наступающего противника каких-либо припасов, но британцы нередко предпринимали неожиданные вылазки к северу и югу от маршрута и иногда отыскивали деревни, где его люди еще не успели уничтожить собранный крестьянами урожай. К тому же огромное количество продовольствия они везли с собой. И все-таки посланные Типу лазутчики доносили, что противник начинает страдать от голода. Особенно тяжело приходилось быкам и лошадям. С учетом этого факт отправки на поиски фуража британского офицера не казался таким уж невероятным. Но зачем посылать полковника? Ответа Типу не находил, и отсутствие объяснения возбуждало подозрения.

– А не может он быть шпионом?

– Разведчиком – да, но не шпионом. Шпионы, ваше величество, форму не носят.

Выслушав перевод на персидский, Типу лишь фыркнул. Как и подобает любому правителю, он был человеком мнительным, но сейчас утешал себя тем, что, чем бы ни занимался британец, миссия его определенно провалилась. Повернувшись к приближенным, султан отыскал взглядом высокую фигуру Аппа Рао.

– А вы что думаете, генерал? По-вашему, этот полковник Росс действительно фуражир?

Аппа Рао прекрасно знал, кто такой на самом деле полковник Росс. Более того, Рао знал и то, что сама его жизнь под угрозой, а это означало, что демонстрировать перед султаном даже малейшую слабость сейчас не самое лучшее время. Но и предать Маккандлесса Рао тоже не мог. Отчасти по причине старой дружбы, отчасти потому, что именно союз с британцами сулил ему гораздо лучшее будущее.

– Нам известно, что им недостает продовольствия, и вид пленника достаточное тому подтверждение.

– Так вы не считаете его шпионом?

– Шпион или нет, – холодно ответил Аппа Рао, – он ваш враг.

Ответ получился несколько уклончивый, и Типу пожал плечами. Здравый смысл подсказывал, что пленник не шпион, потому что зачем ему тогда носить форму. Впрочем, будь он даже шпионом, это не доставило бы Типу особенного беспокойства. Имея своих людей в стане противника, султан полагал, что и в Серингапатаме полным-полно вражеских лазутчиков, но большинство шпионов, в чем убеждал его жизненный опыт, совершенно бесполезны. Они передают хозяевам слухи, раздувают до неимоверных размеров догадки и не столько помогают прояснить положение, сколько еще больше его запутывают.

– Убейте его, – предложил один из генералов-мусульман.

– Я подумаю, – проговорил Типу и, покинув балкон, вышел в просторную комнату с мраморными колоннами и расписными стенами.

Центральное место в зале занимал трон, воздвигнутый на платформе восемь на пять футов на высоте четырех футов от выложенного каменными плитами пола. Трон поддерживали фигура скалящегося тигра в центре и четыре вырезанные из дерева тигровые лапы по бокам. С двух сторон к трону вели позолоченные серебряные ступеньки. Сама платформа была из эбенового дерева и обшита золотыми пластинами толщиной с молитвенный коврик, державшимися на серебряных гвоздях. Край помоста украшали вырезанные из дерева цитаты из Корана, а каждую из восьми ножек трона венчал флерон в форме головы тигра. Головы эти, отлитые их чистого золота и усыпанные рубинами, изумрудами и алмазами, были величиной с ананас. Центральная фигура, поддерживавшая середину платформы, была из покрытого золотом дерева, а голова ее полностью состояла из золота. В разинутой пасти виднелись выточенные из горного хрусталя клыки и золотой язык, устроенный таким образом, что он мог двигаться вниз и вверх. Нависающий над золотой платформой балдахин держался на выгнутом столбе, который, как и сам балдахин, был покрыт золотом. Бахрома представляла собой длинные нити жемчуга, а в высшей точке балдахина красовалась изготовленная из золота мифическая умма, царская птица, восстающая, согласно поверию, из огня. Как и флероны, умма была усыпана драгоценными камнями. Спина птицы состояла из огромного изумруда, а похожий на павлиний хвост являл целую россыпь камней, расположенных так густо, что под ними едва виднелось золотое основание.

И вот этот великолепный трон султан едва удостоил мимолетным взглядом. Да, он приказал изготовить его, но затем дал клятву, что взойдет по серебряным ступенькам и усядется на расшитые шелком подушки не раньше, чем изгонит из Южной Индии всех до последнего британцев. Только тогда займет он царское место под широким балдахином, а до той поры трону надлежало оставаться пустым. Принесенная клятва означала, что султан либо поднимется на трон, либо погибнет, а являвшиеся Типу сны не предвещали смерти. Наоборот, он готовился расширить границы Майсура и сбросить неверных британцев в море, где им самое место. У них есть своя земля, а если она им не нравится, пусть отправляются на дно морское.

Итак, британцы должны уйти, и если достижение этой цели требует союза с французами, то такая цена представлялась Типу небольшой. Он уже видел, как его империя распространяется на всю Южную Индию, а затем простирается на север, захватывая территории маратхских княжеств, управляемых слабыми, безвольными или малолетними государями. Сменив их, Типу мог предоставить тамошним жителям то, что его династия уже дала Майсуру: твердое и веротерпимое правительство. Типу считал себя истинным мусульманином, но понимал, что самый верный способ потерять трон – это огорчить подданных-индусов, а потому всячески старался выказывать почтительное отношение к индуистским святыням. Он не доверял местной аристократии и сделал немало для ее ослабления, однако стремился обеспечить благополучие других подданных, справедливо полагая, что, если людям хорошо живется, они не станут обращать внимание на то, какому богу поклоняются в построенной в городе новой мечети. Типу надеялся, что когда-нибудь все майсурцы склонятся перед Аллахом, но до наступления столь счастливых времен делал все возможное, дабы не возбудить неосторожными поступками недовольство и восстание. Индусы были нужны ему. Нужны, чтобы воевать с британцами. Нужны, чтобы сокрушить войско красных мундиров перед стенами Серингапатама.

Именно здесь, на острове, где находилась его столица, Типу намеревался разбить британцев и их союзников из Хайдарабада. Здесь его орудия измолотят врага, как цеп рисовые колосья. Султан рассчитывал заманить британцев в ловушку, устроенную у западных бастионов, но даже если они не клюнут на наживку и подойдут с юга или востока, у него все было готово. Тысячи орудий, тысячи ракет, тысячи солдат. Он заставит армию неверных захлебнуться собственной кровью, уничтожит хайдарабадское войско, а потом отыщет Низама Хайдарабадского, брата по вере, и предаст его медленной, мучительной и заслуженной смерти, за которой будет наблюдать с золотого трона.

Типу подошел к трону и уставился на своего любимого тигра. Модель была изготовлена в натуральную величину искусным мастером-французом: зверь застыл с поднятой лапой над вырезанной из дерева фигурой британского солдата. На боку тигра имелась рукоятка, и когда ее поворачивали, когтистая лапа терзала лицо солдата, а спрятанные внутри туловища животного тростинки шевелились, издавая звуки, напоминающие рык зверя и жалобный стон человека. Там же находился орган с клавиатурой, но Типу редко забавлялся игрой на инструменте, предпочитая слушать звериное рычание и человеческие вопли. Вот и теперь он повернул рукоятку, наслаждаясь пронзительными возгласами умирающего. Еще несколько дней, подумал он, и само небо содрогнется от настоящих криков гибнущих красномундирников.

Душераздирающие звуки наконец смолкли.

– Думаю, он шпион, – произнес неожиданно Типу.

– Так убейте его, – сказал Аппа Рао.

– Шпион, проваливший задание, – продолжал султан и повернулся к Гудену. – Вы говорите, он шотландец?

– Да, ваше величество, шотландец.

– То есть не англичанин?

– Нет.

Типу пожал плечами – невелико отличие.

– В любом случае, он старик, но достаточная ли это причина, чтобы проявить к нему милосердие?

Вопрос был адресован Гудену, который, услышав перевод, напрягся.

– Его захватили в военной форме, ваше величество, а потому смерти он не заслуживает. – Француз хотел было добавить, что цивилизованному человеку мысль убить пленного и в голову бы не пришла, но, зная, как Типу не любит поучения, промолчал.

– Он ведь здесь, разве нет? Разве это не причина, чтобы предать его смерти? Здесь не его земля, не его народ, он ест не свой хлеб и пьет не свою воду.

– Убьете его, ваше величество, – предупредил Гу-ден, – и британцы тоже не станут церемониться с пленниками.

– Сегодня я преисполнен милосердия, – сказал Типу, что вполне соответствовало истине. Есть время, когда нужно быть безжалостным, и есть время, когда следует проявить милосердие. Возможно, шотландец еще пригодится в качестве заложника. Сон, ниспосланный ему прошлой ночью, обещал, что все будет хорошо, обнадеживали и утренние знамения, так что султан мог позволить себе выказать милость. – Отведите его в тюрьму.

Где-то во дворце французские часы отбили время, напоминая Типу о молитве. Он отпустил приближенных и прошел в скромно устроенную комнатку, где, повернувшись лицом в сторону Мекки, исполнил обязательный ритуал.

Тигры во дворе, обманутые в своих ожиданиях, нехотя вернулись в тень. Один зверь зевнул, другой сонно закрыл глаза. Будут другие дни, будет другая пища. В ожидании этих дней, дней, когда хозяин не будет столь милосерден, тигры и жили. Оставшись один в тронном зале, полковник Жан Гуден повернул ручку на боку деревянного зверя. Тигр зарычал, лапа опустилась, когти заскребли по деревянной плоти, и англичанин громко закричал.

* * *

Шарп кричать не намеревался. Еще до того, как все началось, он твердо решил, что не проявит слабости, а потому даже рассердился на себя, когда вздрогнул от первого удара, но вскоре боль сделалась такой острой, что контролировать дрожь он больше не мог. Тогда Шарп закрыл глаза и впился зубами в кожаную полоску, но все равно каждый раз, когда плеть врезалась в кожу, в голове у него звучал пронзительный, хотя и неслышный крик.

– Сто двадцать два! – объявил Байуотерс.

Барабанщики устали, но расслабиться не могли, зная, что за ними пристально наблюдает сержант Хейксвилл.

– Сто двадцать четыре!

Именно тогда сквозь заполнивший голову молчаливый вопль пробилось что-то еще. Всхлип. За ним другой. Шарп прислушался, понял, что всхлипывает он сам, и тогда заворчал, открыл глаза и стал смотреть на офицеров, восседающих на своих конях всего в нескольких шагах от него. Он смотрел пристально, не мигая, как будто надеясь каким-то образом перевести ужасную боль со своей спины на их мерзкие лица, но ни один из офицеров не глядел на него. Одни считали облака на безоблачном небе, другие рассматривали травинки под ногами, и все старались не замечать, что перед ними, у них на глазах человека забивают до смерти.

– Сто тридцать шесть, – продолжал счет Байуотерс.

Кровь текла по спине и уже перепачкала до колен белые бриджи, забрызгала слипшиеся напудренные волосы... а хлыст все свистел, и каждый удар вырывал из тела комочек плоти, рвал на полосы кожу и разбрасывал блестящие красные капли.

– Сто сорок. Повыше, парни, повыше! По почкам не бить! – рявкнул Байуотерс и бросил взгляд на батальонного врача. Рассеянный взгляд Миклуайта был устремлен куда-то вдаль, а лицо с отвислым двойным подбородком оставалось равнодушным, как будто врач всего лишь созерцал голубое летнее небо. – Не хотите взглянуть на него, мистер Миклуайт? – предложил старшина, но тот лишь покачал головой. – Продолжайте, ребята, – не скрывая неудовольствия, бросил Байуотерс.

Порка продолжалась. Хейксвилл наблюдал за происходящим с нескрываемой радостью, но большинство солдат либо смотрели в небо, либо молились за то, чтобы Шарп не закричал. Не закричать – означало победить, пусть даже ценой жизни. Посмотреть редкое зрелище пришли и индийские солдаты. В войсках Ост-индской компании такое наказание отсутствовало, и большинство сипаев не могли понять, как могут британцы столь жестоко обходиться со своими.

– Сто шестьдесят девять! – крикнул Байуотерс и вдруг заметил, как под хлыстом мелькнуло что-то белое. Впрочем, кость тут же скрылась под ручейком крови. – Вижу ребро, сэр! – обратился сержант к врачу.

Миклуайт отмахнулся от назойливой мухи и перевел взгляд на плывущее к северу облако. Там, вверху, должно быть, ветерок, подумал он, жаль, что здесь, внизу, воздух как будто застыл. Капелька крови шлепнулась на его голубой мундир, и врач торопливо отступил на пару шагов.

– Сто семьдесят четыре! – Байуотерс вел счет, вкладывая в каждое число все свое недовольство.

Шарп чувствовал, что теряет сознание. Боль стала невыносимой. Его словно сжигали заживо и одновременно кололи. Каждый удар исторгал из него всхлип, но звук получался таким тихим, что его едва ли слышали даже два вспотевших барабанщика, которые уже с трудом поднимали руки. Шарп снова закрыл глаза. Воздух входил в него и выходил обратно со свистом, проталкиваясь мимо кляпа, пот и слюна стекали по подбородку и падали на землю, где в пыли расплывались темные пятна.

– Двести один, – хрипло выкрикнул старшина, думая о том, стоит ли рискнуть и приложиться к фляге.

– Прекратить!

– Двести два.

– Прекратить! – требовательно повторил властный голос, и батальон как будто очнулся от дремы. Мальчишка-барабанщик неуверенно стукнул еще раз и, увидев, что старшина Байуотерс предостерегающе вскинул руку, опустил палочки. Шарп поднял голову и открыл глаза – все вокруг расплывалось и смешивалось в неясное пятно. Боль пронзила его, он всхлипнул и снова опустил голову. С губ сорвалась длинная ниточка слюны.

Полковник Артур Уэлсли направился к треноге. Секунду-другую майор Ши и его заместители смотрели на своего командира растерянно и почти виновато, как будто их застали за каким-то недозволенным занятием. Все молчали. Полковник подъехал ближе, с кислым видом оглядел окровавленного солдата, потом протянул руку с зажатой в ней плеткой и заставил Шарпа поднять голову. Их взгляды встретились, и Уэлсли едва не содрогнулся, когда глаза жертвы полыхнули ненавистью. Он убрал плеть и вытер испачканное слюной кнутовище о седло.

– Отвяжите его, майор, – холодно распорядился полковник.

– Есть, сэр. – Ши нервничал – уж не совершил ли он какую-то ужасную, непростительную ошибку? – Сию минуту, – добавил майор, забыв отдать приказ.

– Я не люблю вмешиваться в отправление наказания, – достаточно громко, чтобы слышали офицеры, добавил Уэлсли, – но рядового Шарпа надлежит доставить в палатку генерала Харриса сразу после того, как ему будет оказана необходимая помощь.

– В палатку генерала Харриса? – изумленно переспросил Ши. Генерал Харрис командовал всеми экспедиционными войсками, и майор не мог представить, какое отношение к нему может иметь забитый до полусмерти солдат. – Есть, сэр. Конечно. Сию минуту.

– Ну так исполняйте! – рявкнул Уэлсли, худощавый молодой человек с узким лицом, жестким взглядом и крупным, напоминающим клюв носом.

Многим офицерам не нравилось, что двадцатидевятилетний Уэлсли уже носит звание полковника, но он происходил из богатой и знатной семьи, его старший брат, граф Морнингтон, исполнял обязанности генерал-губернатора британских владений в Индии, так что ничего удивительного в быстром возвышении Артура Уэлсли не было. Имея деньги для покупки должности и необходимые связи, чтобы попасть в нужное место и в нужное время, подняться мог бы едва ли не любой, но даже те, кто завидовал и недолюбливал молодого полковника за его привилегии, признавали за ним несомненные способности, властность и даже командирский талант. В любом случае, он определенно был предан выбранной профессии.

Развернув коня в сторону треноги, Уэлсли посмотрел на нарушителя.

– Рядовой Шарп? – брезгливо, словно общаясь с прокаженным, спросил он.

Шарп поднял голову, моргнул и захрипел. Подбежавший Байуотерс вытащил у него изо рта кляп, на что потребовалось некоторое время и определенные усилия.

– Вот и молодец, – негромко приговаривал старшина. – Молодец. Выдержал, не захныкал. Я тобой горжусь, парень.

Шарп попытался сплюнуть скопившуюся во рту слюну.

– Рядовой Шарп? – нетерпеливо повторил Уэлсли.

Шарп поднял глаза.

– Сэр? – прохрипел он. – Сэр. – На этот раз получилось что-то вроде стона.

Полковник поморщился.

– Вам следует прибыть в палатку генерала Харриса. Вы меня понимаете?

Шарп мигнул. Голова кружилась, а боль в теле свивалась с неверием в происходящее и ненавистью к армии.

– Ты слышал полковника, парень? – подсказал Байуотерс.

– Есть, сэр, – прохрипел Шарп.

Уэлсли повернулся к Миклуайту.

– Перевяжите его, мистер Миклуайт. Смажьте спину. Сделайте все, что считаете нужным. Он нужен мне compos mentis через час. Понятно?

– Да, сэр! Через час? – недоверчиво пробормотал врач и, увидев вспыхнувший в глазах полковника гнев, поспешно добавил: – Слушаюсь, сэр! Через час!

– И дайте ему чистую одежду, – распорядился Уэлсли, после чего еще раз взглянул на Шарпа и развернул коня.

Между тем последние веревки были перерезаны. Ши и другие офицеры как зачарованные наблюдали за происходящим, спрашивая себя, какое такое чрезвычайное событие могло стать причиной вызова рядового в палатку генерала Харриса. Старшина снял обрывки веревок с запястий Шарпа и протянул руку.

– Держись, парень. Обопрись. Осторожней.

Шарп покачал головой.

– Я в порядке, старшина. – Конечно, он был не в порядке, но выказать слабость перед лицом товарищей и тем более сержанта Хейксвилла? Нет! – Я в порядке, – повторил он и, медленно отстранившись от треноги, повернулся и сделал три шага.

Рота восторженно зашумела.

– Молчать! – крикнул капитан Моррис. – Отметьте нарушителей, сержант Хейксвилл!

– Есть, сэр!

Шарп сделал еще шаг, пошатнулся и едва не упал, но заставил себя выпрямиться и подойти к врачу.

– Прибыл для перевязки, сэр, – прохрипел он. Кровь залила бриджи, на спину было страшно смотреть, но он уже пришел в себя и смотрел на врача так, что тот невольно поежился.

– Идемте со мной, рядовой, – сказал Миклуайт.

– Помогите ему! – бросил барабанщикам старшина, и парни, отбросив хлысты, подхватили Шарпа под локти. Тот ухитрялся держаться прямо, но Байуотерс видел, что его шатает, и опасался, что солдат может упасть.

Шарпа увели. Майор Ши стащил треуголку, провел ладонью по седеющим волосам и, не зная, что делать дальше, посмотрел на Байуотерса.

– Похоже, старшина, дел на сегодня не осталось.

– Никак нет, сэр.

Ши молчал. Все шло не так, как надо.

– Распустить батальон, сэр? – подсказал Байуотерс.

Майор облегченно кивнул, радуясь, что кто-то еще способен принять разумное решение.

– Да, старшина, распустите батальон.

– Есть, сэр.

Так рядовой Шарп остался с живыми.

Глава четвертая

В большой палатке генерала Харриса было душно, и попытки получить хотя бы слабый сквозняк, открыв оба входа, успеха не дали – тяжелый, влажный воздух висел неподвижно под высокой крышей. Проникавший в палатку свет приобретал благодаря парусине неприятный, цвета мочи оттенок, и даже трава под ногами казалась болезненно-желтоватой и сырой.

В палатке собралось четверо мужчин. Самый молодой по возрасту и младший по званию, лейтенант Уильям Лоуфорд, сидел в дальнем углу на позолоченном стуле столь вычурной и хрупкой конструкции, что приходилось только удивляться, как ему удается переносить путешествие в армейских повозках. Дабы не привлекать к себе внимания, Лоуфорд старался не шевелиться, а потому сидел в неудобной позе, и стекавший с лица пот падал капельками на лежащую у него на коленях треуголку.

Напротив Лоуфорда, совершенно игнорируя молодого лейтенанта, сидел полковник Артур Уэлсли, вступавший в разговор лишь изредка и бросавший реплики недовольным тоном человека, которого вынуждают терять время в ожидании. Пару раз он доставал из кармашка часы, откидывал крышку, демонстративно смотрел на циферблат, затем, ничего не говоря, закрывал и убирал на место.

За устеленным картами длинным столом сидел командующий армией, генерал Харрис. Это был подтянутый, средних лет мужчина, в котором здравый смысл разумно сочетался с практичностью, теми же качествами, которые он находил в своем заместителе, полковнике Уэлсли. Обычно собранный и вежливый, сейчас, после долгого ожидания в душной палатке, Джордж Харрис казался немного рассеянным. Он то смотрел на карты, то вытирал потное лицо большим синим платком, но почти не поддерживал разговор. Такое состояние командующего объяснялось тем, что, как и Уэлсли, он не одобрял то, что они собирались сделать. И дело было не в том, что предложенный план представлялся обоим чересчур рискованным, а в том, что они не верили в успех операции, провал которой означал потерю двух хороших солдат. Точнее, одного хорошего и одного плохого.

Четвертый из находившихся в палатке мужчин садиться не желал, зато постоянно расхаживал между столами и разнокалиберными стульями. Именно он поддерживал разговор, то и дело угасающий в затхлой, сырой и душной атмосфере палатки. Он веселил собеседников шутками, подбадривал, развлекал, а когда шутки отскакивали от угрюмой стены молчания, когда усилия не давали результата, подходил к одному из двух выходов и выглядывал из палатки.

– Уже скоро, – говорил он каждый раз и снова начинал расхаживать взад-вперед.

Это был генерал-майор Дэвид Бэрд, старший по званию и возрасту из двух заместителей Харриса. В отличие от коллег, он давно снял мундир и даже спустил подтяжки бриджей. Влажные, спутанные темные волосы и широкое, дочерна загорелое лицо придавали ему сходство с каким-нибудь рабочим. Впечатление усиливалось еще и тем, что черты лица Дэвида Бэрда, как и внешность вообще, не отличались аристократической утонченностью. Это был огромного роста, широкоплечий и мускулистый, как возчик угля, шотландец. Именно он убедил двух своих коллег действовать, а не сидеть сложа руки. Точнее, убедил он генерала Харриса, а что касается мнения какого-то там полковника Артура Уэлсли, то на него Бэрду было, откровенно говоря, наплевать. Шотландец, мягко выражаясь, недолюбливал "выскочку" и, будучи человеком откровенным и прямым, громко протестовал против его назначения вторым заместителем Харриса:

– Если бы его братец не был генерал-губернатором, вы бы никогда не назначили его на такую должность.

– Вы не правы, – мягко возражал Харрис. – Уэлсли – способный офицер.

– Какие, к черту, способности. Все дело в его семейке! – возмущался Бэрд.

– Семьи есть у всех.

– Да только не такие. У этих напыщенных английских хлыщей слишком много денег.

– Он родился в Ирландии.

– Бедная Ирландия! Да, впрочем, какой он ирландец! Подумайте сами, он даже не пьет! Так, пригубит малость вина, но это ведь и выпивкой не считается. Вы встречали когда-нибудь трезвенника-ирландца?

– Нескольких, пожалуй, знаю, – честно отвечал Харрис, – но разве пьянство такое уж похвальное качество для заместителя командующего?

– Похвальное качество – опыт, – ворчал Бэрд. – Черт возьми, старина, мы с вами ведь кое-что на своем веку повидали. Проливали кровь! А чем может похвастать Уэлсли? Все решили деньги. Только они и сделали его полковником. Он и пороху по-настоящему не нюхал!

– Из Уэлсли выйдет очень хороший заместитель, а это главное, – упирался Харрис, которого действительно устраивало, как полковник исполняет свои обязанности. Уэлсли отвечал за связь с армией Низама Хайдарабадского, и ему удалось убедить капризного властелина принять предложения Харриса. Решить такую задачу Бэрд ни за что бы не смог, потому что ненавидел и презирал всех индийцев, о чем последние прекрасно знали.

Ненависть эта зародилась в те годы, которые Бэрд провел в темнице султана Типу в Серингапатаме. Девятнадцатью годами ранее в сражении с армией отца Типу, султана Хайд ара Али, молодой офицер Дэвид Бэрд попал в плен. Вместе с другими пленниками его отвели в Серингапатам, и там, в сыром и душном подземелье, он, подвергаясь издевательствам и унижениям, просидел сорок четыре месяца, причем несколько из них на цепи. Теперь шотландец жаждал мести. Днем и ночью мечтал он о том, как пройдет с тяжелым шотландским палашом по улицам Серингапатама, как загонит в угол султана Типу и тогда уж тысячекратно отомстит за тюремный ад.

Помня о пережитом ужасе и понимая, что его соотечественник обречен на такие же испытания, Бэрд твердо решил сделать все возможное и невозможное для освобождения Маккандлесса. Тем более что и сам полковник, отправляясь на задание и предвидя возможный провал миссии, оставил письмо с четкими инструкциями. В письме, вскрыть которое надлежало только в случае невозвращения Маккандлесса к оговоренному сроку, говорилось, что, если генерал Харрис сочтет необходимым предпринять усилия по его освобождению, в Серингапатам следует тайно направить верного человека, которому нужно будет выйти на связь с торговцем по имени Рави Шехар. "Если кто и располагает необходимыми для моего вызволения средствами, то только Шехар, – писал полковник, – хотя прежде чем предпринимать действия, создающие риск утраты столь важного источника, вы должны самым тщательным образом оценить, стоят ли возможные выгоды от моего освобождения такого риска".

Лично Бэрд в ценности Маккандлесса не сомневался. Только полковник знал состоящих на службе Типу британских агентов и лучше, чем кто-либо еще, знал самого султана. Не сомневался Бэрд и в том, что если Типу каким-то образом установит личность пленника, то, несомненно, отдаст его тиграм. Именно Бэрд вспомнил про племянника Маккандлесса, лейтенанта Лоуфорда. Именно Бэрд убедил молодого человека отправиться в Серингапатам, чтобы попытаться спасти дядю. И именно Бэрд изложил свой план генералу Харрису. Поначалу командующий отнесся к идее заместителя скептически, хотя затем все же предложил послать в стан врага индийца-добровольца, которому было бы легче остаться незамеченным и выполнить данное поручение. Бэрд, однако, твердо стоял на своем.

– Дело слишком важное, чтобы поручать его какому-то черномазому. Кроме того, только сам Маккандлесс знает, кому из них можно доверять. Я бы, например, никому из этих чертей не доверился.

Харрис вздохнул. Он вел две армии, пятьдесят тысяч человек, и только пять тысяч из них были белыми, так что без доверия к "черномазым" рассчитывать на победу не приходилось. Генерал, однако, знал, что переубедить такого упрямца, как Бэрд, невозможно.

– Я бы и сам хотел освободить Маккандлесса, – сказал он, – но белому в Серингапатаме долго не продержаться.

– Посылать черномазого бессмысленно, – упирался шотландец. – Черномазый возьмет у нас деньги и отправится прямиком к Типу, чтобы получить награду и от него. И тогда прощай Маккандлесс и этот Шехар.

– Но зачем отправлять именно Лоуфорда?

– А вот зачем. Маккандлесс – человек очень осторожный и скрытный. Он увидит племянника и поймет, что тот пришел от нас, а если к нему обратится кто-то другой, он может принять его за обычного дезертира, подосланного Типу. Этого Типу, Харрис, нельзя недооценивать – ловкий и хитрый мерзавец. Напоминает мне Уэлсли – тоже все время думает.

Генерал хмыкнул. План Бэрда одновременно отталкивал его и притягивал. Дело в том, что хавилдар, единственный уцелевший из всего небольшого отряда Маккандлесса, сообщил, что у полковника был контакт с человеком, с которым он надеялся встретиться, и хотя Харрис не знал, что это за человек, у него были все основания считать, что шотландец искал ключи к столице султана. Только по этой причине, в расчете на то, что рискованное предприятие Маккандлесса увенчается успехом, Харрис и разрешил полковнику отправиться в тыл противника. И вот теперь Харрису предоставлялась возможность если не вытащить из тюрьмы самого шотландца, то хотя бы узнать от него ценнейшие сведения. Генерал был не настолько уверен в успехе британской кампании, чтобы отказаться от пусть даже призрачного шанса.

– Но как, объясните мне, этот ваш Лоуфорд проберется в город? – спросил Харрис.

– Легко! – пренебрежительно ответил Бэрд. – Типу охотно принимает европейцев-волонтеров, так что мы переоденем Лоуфорда в форму рядового, и он выдаст себя за дезертира. Встретят с распростертыми объятиями! Повесят на шею гирлянду из цветов и предоставят бибби на выбор. – Мало-помалу Харрис уступил перед аргументами Бэрда, а вот Уэлсли, когда его ввели в курс дела, выступил резко против. Лоуфорд, доказывал полковник, не сможет сыграть роль рядового и дезертира. Однако энтузиазм Бэрда перевесил логику Уэлсли, и лейтенанта вызвали в палатку генерала, где он осложнил положение, немедленно согласившись с доводами полковника.

– Я бы с удовольствием помог, сэр, – сказал лейтенант Харрису, – но не уверен, что смогу убедительно притворяться.

– Господи, старина, – вмешался Бэрд, – да дело-то – раз плюнуть.

– Дело трудное, – возразил генерал, разглядывая застенчивого лейтенанта и все более уверяясь в мысли, что требуемые для обмана качества у Лоуфорда напрочь отсутствуют – перед ним был приличный, не способный на ложь молодой человек.

И тут Лоуфорд выступил с предложением, которое еще больше усложнило задачу.

– Думаю, сэр, – почтительно заметил он, – план мог бы сработать, если бы мне позволили взять с собой спутника. Дезертиры ведь обычно убегают парами, верно? Будь со мной настоящий рядовой, мы выглядели бы убедительнее.

– Разумно, разумно, – поддержал Бэрд.

– У вас есть на примете такой человек? – холодно поинтересовался Уэлсли.

– Это рядовой Шарп, сэр. Сейчас его наказывают по приговору трибунала.

– Ну, тогда он вам не поможет, – сказал Уэлсли тоном человека, дающего понять, что вопрос исчерпан.

– Ни с кем другим я не пойду, – заупрямился лейтенант, обращаясь не столько к полковнику, сколько к генералу, который с удовольствием отметил, что молодой человек не лишен твердости характера. Похоже, Лоуфорд не столь уж безнадежен.

– Сколько розог ему назначили? – спросил генерал.

– Не знаю, сэр. Заседание проходило сегодня, и я выступил бы в его защиту, если бы не был здесь. У меня есть сомнения в его виновности.

Разговор о возможности привлечения Шарпа продолжили за полуденным ленчем с рисом и тушеной козлятиной. Уэлсли категорически не желал вмешиваться в ход судебного заседания или отменять вынесенный приговор, указывая, что такие действия подрывают воинскую дисциплину, а Уильям Лоуфорд столь же упрямо, хотя и в других выражениях, отказался идти с другим, делая упор на то, что должен доверять спутнику.

– Можно послать еще одного офицера, – предложил Уэлсли, но идея не получила развития, поскольку найти надежного добровольца среди офицерского корпуса оказалось не так-то легко. То есть офицеров было предостаточно, но надежных относительно немного, а те, чьи качества не вызывали сомнения, вряд ли изъявили бы желание рисковать головой, выполняя, как язвительно выразился полковник, бессмысленное задание.

– Почему же вы соглашаетесь? – спросил генерал у лейтенанта. – Ведь риск вполне очевиден, а на дурака вы не похожи.

– Надеюсь, что так, сэр. Но деньги на покупку должности мне дал дядя.

– Неужели? Какая, черт возьми, щедрость!

– Надеюсь, сэр, я смогу его отблагодарить.

– Отблагодарить ценой жизни? – ехидно уточнил Уэлсли.

Лоуфорд покраснел, но со своих позиций не отступил.

– Думаю, сэр, рядовому Шарпу предприимчивости хватит на двоих.

Решение использовать или не использовать Шарпа зависело в конечном итоге от генерала Харриса, который, соглашаясь с Уэлсли относительно того, что отмена заслуженного наказания стала бы проявлением опасной слабости, в то же время соглашался с необходимостью принятия неотложных мер по освобождению Маккандлесса. В итоге Харрис принял сторону Бэрда и с тяжелым сердцем приказал доставить рядового Шарпа. Вот почему дело закончилось тем, что Ричард Шарп предстал-таки перед четырьмя мужчинами, собравшимися в душной, залитой противным желтоватым светом палатке. Он был в чистой форме, но все сразу увидели, что солдат испытывает ужасные страдания. Двигался Шарп скованно, и причиной скованности был не толстый слой бинтов, покрывавших его туловище, а дикая боль, пронзавшая тело при малейшем движении. Смывая кровь, он смыл заодно почти всю пудру, и когда полковник приказал ему снять треуголку, под ней обнаружились непривычно пестрые волосы.

– Думаю, парень, тебе лучше сесть, – бросив взгляд на Харриса, предложил Бэрд.

– Возьмите табурет, – распорядился генерал и лишь с опозданием заметил, что солдат не может наклониться.

Табурет подал Бэрд.

– Болит? – сочувственно спросил он.

– Так точно, сэр.

– Так и должно быть, – резко бросил Уэлсли, демонстративно поворачиваясь к Шарпу спиной. – Боль – смысл наказания. Не люблю, когда порку не доводят до конца, – продолжал он, не обращаясь ни к кому в отдельности. – Подрывает порядок. Когда рядовой знает, что наказания можно избежать, одному Богу известно, до какого безобразия они могут дойти. – Полковник вдруг повернулся и пронзил Шарпа ледяным взглядом. – Будь моя власть, рядовой, я бы отправил вас к треноге и довел дело до конца.

– Сомневаюсь, что рядовой Шарп вообще заслуживает наказания, – осмелился вступиться за солдата лейтенант Лоуфорд. При этом он слегка покраснел.

– Свое мнение, лейтенант, вы могли высказывать на заседании трибунала! – отрезал Уэлсли, давая понять, что теперь проявление сочувствия совершенно неуместно. – Вам повезло, солдат, – не скрывая раздражения, добавил он. – Я объявлю, что наказание было сокращено ввиду признания вашего участия в недавнем сражении. Хорошо дрались?

Шарп кивнул.

– Свою долю врагов положил, сэр.

– Итак, я смягчаю вам наказание. А вечером, черт бы вас побрал, вы отплатите мне тем, что дезертируете из полка.

Шарп решил, что ослышался, но переспрашивать не стал и, отведя взгляд от полковника, уставился на противоположную стену.

– Дезертировать не собирался, а, Шарп? – спросил генерал Бэрд.

– Я, сэр? – Солдат изобразил удивление. – Никак нет, сэр. Мне такое и в голову не приходило.

Бэрд усмехнулся.

– В этом деле нам нужен хороший враль. Кажется, ты как раз то, что требуется. К тому же любой, кто посмотрит на твою спину, поймет, что оснований для побега у тебя предостаточно. – Генерал заметно оживился. – Вообще-то, если бы ты так удачно не подставился, нам пришлось бы отхлестать тебя без всякой причины! Удачно получилось! – Он улыбнулся.

Шарпу было не до улыбок; настороженно посматривая на офицеров, он пытался понять, что тут происходит. Мистер Лоуфорд заметно нервничал, Бэрд пытался держаться дружелюбно, генерал Харрис сохранял невозмутимое выражение лица, а полковник Уэлсли всем своим видом демонстрировал неприязнь. Впрочем, полковник всегда был надменным и высокомерным, так что рассчитывать на его доброе отношение или похвалу не приходилось. Спас его Бэрд, решил Шарп, и такое предположение вполне согласовывалось с репутацией генерала. Шотландец был солдатским генералом, смельчаком и пользовался уважением и любовью в войсках.

Бэрд снова улыбнулся Шарпу.

– Позволь кое-что тебе объяснить. Три дня назад мы потеряли хорошего человека, полковника Маккандлесса. Его захватили кавалеристы Типу и, насколько нам известно, увели в Серингапатам. Мы хотим, чтобы ты проник в город и чтобы тебя там схватили. Пока понятно?

– Да, сэр, – отозвался Шарп.

– Молодец. Типу, как мы предполагаем, захочет, чтобы ты вступил в его армию. Ему нравится иметь в своих рядах белых, так что ты без проблем поступишь к нему на службу. Твоя задача – найти полковника Маккандлесса и вытащить его из Серингапатама живым. Понятно?

– Да, сэр, – послушно ответил Шарп. Уж лучше бы попросили для начала заскочить в Лондон и украсть королевские драгоценности. Ну и дурачье! Стоит человеку нацепить золоченые эполеты, как у него мозги превращаются в кашу! Однако ж то, что они предлагали, вполне отвечало его собственным целям, а раз так, он будет сидеть смирно, очень смирно, кивать и притворяться послушным идиотом, но не из уважения к ним, а потому что каждое движение отзывается жуткой болью в спине.

– Пойдешь не один, – инструктировал Бэрд. – Послать тебя предложил лейтенант Лоуфорд, так что вас будет двое. Он будет выдавать себя за рядового и дезертира, и твоя задача заботиться о нем.

– Да, сэр. – Черт, дела складывались, похоже, не так хорошо, как вначале представлялось Шарпу. С Лоуфордом на веревочке не очень-то разбежишься. Он взглянул на лейтенанта, тот ободряюще ему улыбнулся.

– Проблема вот в чем, – подал голос Лоуфорд. – Я не уверен, что смогу сойти за рядового. Но вам они поверят, а вы скажете, что я новобранец.

Новобранец! Шарп чуть не рассмеялся. Выдать лейтенанта за рядового то же самое, что представить рядового офицером. Он бы сделал по-другому... Шарп сам себе удивился – он ведь собирался сбежать из армии, а не содействовать успеху идиотского предприятия.

– Вам бы лучше выдать себя за писаря, сэр, – едва слышно пробормотал он, смущенный присутствием сразу нескольких старших офицеров.

– Громче! – рявкнул Уэлсли.

– Было бы лучше, если бы лейтенант выдал себя за писаря, – во весь голос объявил Шарп.

– За писаря? – переспросил Бэрд. – Почему?

– У него нежные руки, сэр. Чистые руки. Писаря не возятся в грязи, как мы, простые солдаты. А новобранцы, сэр, они обычно ничем от остальных не отличаются. – Харрис, который писал что-то за столом, поднял голову и с удивлением посмотрел на солдата. – Ему надо испачкать пальцы чернилами, сэр, – по-прежнему обращаясь к Бэрду, продолжал Шарп, – и тогда все будет в порядке.

– А мне это нравится! – воскликнул шотландец. – Отлично придумано, парень! Молодец!

Уэлсли презрительно фыркнул и отвернулся с видом человека, которого все происходящее начало утомлять. Харрис взглянул на Лоуфорда.

– Ну что, лейтенант, сможете изобразить разочаровавшегося в службе писаря?

– Да, сэр, конечно. Уверен, что смогу, – закивал явно оживившийся Лоуфорд.

– Хорошо. – Харрис отложил перо. Он носил парик, под которым прятал отметину, оставленную американской пулей в сражении у Банкер-хилл, и сейчас, позабыв об осторожности, машинально приподнял край парика и почесал старый шрам. – Пробравшись в город, вы должны вступить в контакт с этим торговцем... как его... Напомните, Бэрд?

– Рави Шехар, сэр.

– Да, с Рави Шехаром. Но что, если его там уже нет? Или он откажется помогать? – На вопросы генерала никто не ответил. Часовые стояли от палатки на приличном расстоянии и слышать ничего не могли. Где-то залаяла собака. – Об этом нужно подумать заранее. – Харрис снова потер шрам. Уэлсли сухо усмехнулся, но практического предложения выдать не смог.

– Если Рави Шехар не захочет или не сможет помочь, – заговорил Бэрд, – тогда Лоуфорд и Шарп должны сами проникнуть в тюрьму и сами же оттуда выбраться. – Шотландец повернулся к солдату. – Ты, случайно, воровством до армии не баловался?

После почти незаметной паузы Шарп кивнул.

– Так точно, сэр.

– И чем вы промышляли? – возмущенно спросил Уэлсли, словно только теперь, к величайшему своему удивлению, обнаружил, что его батальон состоит из преступников, а когда Шарп не ответил, раздраженно уточнил: – Были карманником?

Столь глубокие познания полковника в специфике уголовного ремесла стали для Шарпа откровением. Он решительно покачал головой, отметая оскорбительные предположения Уэлсли.

– Я был домушником, сэр, причем должным образом обученным, – не без гордости заявил солдат королевской армии. Вообще-то Шарпу случалось промышлять на большой дороге, где он не столько грабил почтовые кареты, сколько срезал кожаные мешки с сумками пассажиров, висевшие на задней стенке экипажей. Работать приходилось на ходу, когда стук колес и копыт заглушал производимый разбойником шум, и занимались этим делом молодые и проворные. У Шарпа получалось совсем неплохо.

– Это означает, что он был взломщиком, – пояснил генералам Уэлсли, даже не стараясь скрыть презрение.

Бэрда ответы солдата вполне удовлетворили.

– А отмычка у тебя осталась, а, рядовой?

– Отмычка? Нет, сэр. Но раздобыть бы смог, сэр. За гинею.

Генерал рассмеялся – настоящая цена нехитрого инструмента вряд ли превышала шиллинг, – но тем не менее подошел к мундиру, висевшему на вбитом в столб крючке, и выудил из кармана гинею, которую и бросил Шарпу.

– Постарайся найти до сегодняшнего вечера. Может быть, и пригодится, кто знает. – Он повернулся к Харрису. – Сомневаюсь, что до этого дойдет, сэр. Надеюсь, что до этого не дойдет. Потому что вряд ли кто-то, даже рядовой Шарп, сумеет выбраться из тюрьмы Типу. – Шотландец посмотрел на солдата. – Я провел в тамошней темнице почти четыре года, и за это время сбежать не удалось никому. Ни одному человеку. – Бэрд прошелся по палатке. – Двери в камеры запираются на висячий замок, так что с этим можно справиться с помощью отмычки, но днем там всегда было четыре надзирателя, а иногда нас даже охраняли джетти.

– Джетти, сэр? – спросил Лоуфорд.

– Джетти, лейтенант. Дюжину этих скотов Типу получил в наследство от отца. Профессиональные силачи. Любят показывать свои фокусы, убивая пленников по приказу султана. У каждого свои приемы, и все не очень приятные. Хотите послушать?

– Нет, сэр, – поспешно сказал Лоуфорд, побледнев от мысли об ужасных методах смертоубийства, применяемых загадочными джетти. Шарп расстроился, но перечить лейтенанту не осмелился.

Бэрд скорчил гримасу.

– Да, омерзительная процедура, – хмуро добавил он. – Уверены, что не передумали?

Все еще бледный, лейтенант коротко кивнул.

– Думаю, сэр, попытаться стоит.

Уэлсли снова фыркнул – упорство Лоуфорда представлялось ему очевидной глупостью, – но Бэрд не обратил на полковника ни малейшего внимания.

– На ночь стражу снимают, – продолжал он, – но один часовой остается.

– Всего лишь один? – спросил Шарп.

– Всего лишь один, рядовой, – подтвердил шотландец.

– С одним, сэр, я справлюсь, – похвастал Шарп.

– Только не с этим, – остудил его пыл генерал, – потому что, когда я там находился, он достигал в длину восьми футов. Это тигр, Шарп. Тигр-людоед. Восемь футов в длину, не считая хвоста. Каждую ночь его запускают в коридор тюрьмы, где он и прогуливается. Не дай вам бог туда попасть. Будем надеяться, что Рави Шехар знает, как вытащить Маккандлесса.

– Или, по крайней мере, – вмешался Харрис, – будем надеяться, что Шехар узнает у Маккандлесса то, что нам нужно, а вы сможете передать эти сведения нам.

– Да, именно это от вас и требуется! – бодро объявил Бэрд и кивнул Шарпу. – Так что, готов идти?

Шарп уже давно решил, что вся затея – полнейшая глупость, а упоминание о тиграх отбило у него и последнюю охоту, но выказывать сомнение было бы еще большей глупостью.

– Думаю, сэр, три лучше, чем две тысячи, – сказал он.

– Три? – не понял Бэрд.

– Я имею в виду, что три нашивки лучше, чем две тысячи плетей, сэр. Если мы узнаем то, что вам нужно, или вытащим полковника Маккандлесса из тюрьмы, вы произведете меня в сержанты, сэр? – Задавая вопрос, Шарп смотрел на Уэлсли.

Лицо полковника лучше всяких слов выразило его возмущение наглым требованием рядового, но прежде чем он успел произнести хоть слово, генерал Харрис негромко откашлялся и мягко заметил, что предложение звучит достаточно разумно.

Уэлсли собрался было выступить против, но, подумав, решил, что вряд ли Шарп переживет безумную авантюру, и, хотя и с очевидной неохотой, кивнул.

– Вы получите сержантские нашивки, Шарп... если выполните задание.

– Спасибо, сэр.

Бэрд кивнул, давая понять, что разговор окончен.

– А теперь можешь идти. Лейтенант Лоуфорд объяснит, что делать. И еще одно... – Шотландец понизил голос. – Ради Бога, никому не говори, куда и зачем ты отправляешься. Ни одной живой душе.

– Конечно, сэр. У меня такого и в мыслях не было. – Шарп с усилием поднялся.

– Ладно, ступай. – Бэрд помолчал, а когда лейтенант и рядовой вышли из палатки, вздохнул и, обращаясь к Харрису, заметил: – Смышленый парень этот Шарп.

– Мошенник и вор, – вмешался Уэлсли. – У меня таких целая сотня. Сброд. Единственное, что удерживает их от бунта, это жесткая дисциплина.

Харрис постучал по столу, предупреждая назревающую ссору.

– Не важно. Важно то, сумеет ли мошенник и вор сделать то, что нам нужно.

– У него нет ни малейшего шанса, – уверенно заявил Уэлсли.

– Шанс есть, хотя и небольшой, – с кислым видом признал Бэрд, – но ради спасения Маккандлесса стоит использовать даже такой.

– Рискуя при этом двумя добрыми солдатами?

– Один мог бы стать неплохим офицером, – поправил генерала Уэлсли, – а вот по второму мир уж точно плакать не будет.

– Не забывайте, что Маккандлесс, может быть, держит в своих руках ключи от города, – напомнил шотландец.

– Верно, – вздохнул Харрис и, поднявшись со стула, раскатал на столе свернутую карту Серингапатама. Каждый раз, глядя на нее, генерал задавал себе один и тот же вопрос: как он будет брать город? Лорд Корнваллис, захвативший Серингапатам семью годами раньше, пошел на приступ с северной стороны, а потом атаковал восточную стену крепости, но Харрис сомневался, что успех придет за счет копирования его действий. Типу, несомненно, извлек урок из тогдашнего поражения, а значит, новый удар нужно наносить либо с юга, либо с запада. Перебежчики из стана врага единогласно утверждали, что западный участок стены давно не укреплялся и пребывает в жалком состоянии. Возможно, разумнее всего ударить именно с запада.

– С юга или с запада, – пробормотал он, возвращаясь к проблеме, которую обсуждал со своими заместителями едва ли не каждый день. – В любом случае, джентльмены, у султана есть орудия, есть войско. А у нас будет только один шанс. Только одна попытка до наступления дождей. Итак, юг или запад?

Харрис снова уставился на карту. Вот если бы Маккандлесс вырвался из тюрьмы и дал хоть какой-то совет. Но нет, рассчитывать на храброго шотландца не приходилось, а это означало, что решение придется принимать ему одному. Конечно, окончательно все определится, когда армия выйдет к Серингапатаму, и он сам сможет посмотреть на оборонительные сооружения Типу, но тогда тянуть будет некогда. Надо сказать, что сам Харрис, взвешивая возможные варианты, уже выбрал тот, который представлялся ему наиболее предпочтительным. Инстинкт однозначно подсказывал ему решение, но тревожило, что Типу мог принять в расчет слабость в оборонительных сооружениях своей столицы. Впрочем, рассуждения о том, кто кого хитрее, вели только лишь к нерешительности, а потому Харрис постучал кончиком пера по карте.

– Ударим здесь. Здесь.

Там, где Типу устроил западню.

* * *

Аллах в бесконечной милости своей был благосклонен к Типу. Аллах, чья мудрость неизмерима, указал Типу на некоего купца, поставлявшего сведения британской армии. Торговал он обычными скобяными изделиями из меди, жести и латуни, и его груженые повозки часто проезжали через одни из двух главных ворот города. Одному богу ведомо, сколько таких повозок прошло через ворота за три месяца, но в конце концов стражи обыскали нужную, ту самую, в которой было спрятано зашифрованное письмо. Подвергнутый допросу, торговец сознался, что в письме содержался отчет о странных работах, ведущихся у давно закрытых ворот западной стены. Работы эти держались в строгой тайне, и допускались к воротам только специалисты-европейцы и небольшая группа воинов-мусульман, в преданности которых султан не сомневался. Купец, что не удивительно, был индусом, но когда в комнату для допросов привели его жену и когда ей пригрозили раскаленными щипцами, он не выдержал и назвал имя солдата-мусульманина, променявшего честь на предложенное золото. А золота нашли немало! Оно занимало целый железный сундучок, и, как подозревал Типу, вряд ли было заработано торговлей скобяными изделиями. Купец сознался, что золото британское и что он получил его для того, чтобы в нужный момент поднять в Серингапатаме восстание.

Не считая себя жестоким человеком, Типу не считал себя и мягким. Для правителя жестокость и милосердие всего лишь средства воздействия на подданных. Монарх, уклоняющийся от жестокости, не удержится на троне сколь-либо долго, а монарх, позабывший о милосердии, быстро возбудит к себе ненависть, так что Типу старался уравновешивать одно другим. Не желая прослыть ни мягкотелым, ни тираном, он пользовался милосердием и жестокостью взвешенно и расчетливо, с учетом всех обстоятельств. Торговец-индус, признавшись в преступлении, умолял о пощаде, но султан знал – сейчас не время выказывать слабость. Пора проявить жестокость – чтобы улицы и переулки города содрогнулись от страха. Пора показать врагам, что у предательства только одна цена – смерть. Вот почему торговец-индус и соблазнившийся золотом солдат-мусульманин стояли сейчас на раскаленном песке во дворе Внутреннего дворца под охраной двух пользовавшихся особым расположением Типу джетти.

Эти джетти были индусами, посвятившими свою необыкновенную силу религии, которую они исповедовали. Типу находил это интересным. Некоторые индусы искали благочестия, отращивая до невероятной длины ногти и волосы, другие отказывали себе в пище, третьи отрекались от всех земных удовольствий, но джетти видели свой путь в развитии мускулов и совершенствовании тела, и достигнутые ими результаты, надо признать, впечатляли. Типу мог не одобрять их религию, но тем не менее поддерживал их старания и, следуя примеру отца, держал у себя на службе дюжину особенно представительных силачей. Двое из них стояли сейчас под балконом, полуобнаженные, с намазанными маслом, блестящими загорелыми торсами. Шесть тигров, не получивших обычного полуденного угощения в виде свежей козлятины, вели себя беспокойно, посматривая по сторонам желтыми глазами.

После молитвы Типу вышел на балкон, развел резные ставни и пригласил приближенных стать свидетелями редкого спектакля. В этот день его гостями были полковник Гуден и генерал Аппа Рао. Обоих отозвали с городских укреплений, где они руководили последними приготовлениями к обороне от наступающих британцев: ремонтом орудийных лафетов, подносом боеприпасов, которые укладывали в углублениях стен для защиты от гаубичных снарядов, и установкой ракет на стрелковых ступенях. Типу и сам нередко выходил на крепостные стены, представляя, как его снаряды и ракеты косят шеренги наступающего противника, но сейчас ему предстояло не только совершить правосудие, но и насладиться редким зрелищем, а потому отказать себе в таком удовольствии султан не мог.

Он покарает изменников.

– Эти двое предали меня, – сообщил Типу полковнику Гудену. – К тому же один из них шпион. Как вы, полковник, поступаете с предателями у себя во Франции?

– Отсылаем их к мадам Гильотине, ваше величество.

Услышав перевод ответа, Типу усмехнулся. Одно время он и сам проявлял к гильотине большой интерес и подумывал о том, чтобы установить такую машину в городе. Его вообще увлекало все французское, и когда революция покончила с ancien regime, Типу принял близко к сердцу идеи Свободы, Равенства и Братства. Он установил в Серингапатаме Дерево Свободы, приказал своей страже носить красные революционные шапочки и даже отдал распоряжение развесить на городских стенах революционные воззвания. Впрочем, увлечение быстро прошло. Испугавшись, что подданные уж слишком проникнутся идеалами свободы или, что еще хуже, возжелают осуществить идеи равенства, он убрал Дерево Свободы и снял со стен воззвания, но при этом сохранил любовь к Франции. Проект с гильотиной остался неосуществленным, но не из-за недостатка средств, а скорее потому, что, как объяснил Гуден, сия машина была инструментом милосердия, призванного обрывать жизнь преступника так быстро, что сам злодей не успевал ничего почувствовать и даже понять, что его убивают. Хитроумная штука, да, признавал Типу, но уж слишком гуманная. Разве можно такой остановить человека, ступившего на тропу предательства?

– Этот человек, – султан указал на мусульманина, выдавшего тайну старого шлюза, – умрет первым, а потом тело его отдадут на съедение свиньям. Худшей кары для мусульманина я придумать не смог, и, поверьте, полковник, свиней он боится больше смерти. Второй будет брошен тиграм, а его кости перемелют в порошок и возвратят жене. Обоих ждет короткая смерть. Может быть, не такая короткая, как на вашей гильотине, но все же и не мучительная. – Он хлопнул в ладоши, и обоих закованных в цепи узников вытащили на середину двора.

Мусульманина заставили опуститься на колени. Полосатую тунику с него уже сорвали, так что теперь его наготу прикрывали только короткие свободные штаны. Повернув голову к стоящему на балконе Типу, наряженному в желтую шелковую тунику и украшенный драгоценными камнями тюрбан, несчастный молча поднял скованные руки, моля о пощаде. Гуден невольно напрягся. Ему уже приходилось видеть, как работают джетти, и знакомство с их методами не сулило ничего приятного.

Первый джетти установил на макушку жертвы гвоздь. Это был гвоздь из темно-серого чугуна, длиной в шесть дюймов, с плоской, диаметром в добрых три дюйма шляпкой. Придерживая гвоздь левой рукой, джетти повернулся к балкону. Осужденный, почувствовав прикосновение острия к коже, воззвал к милости владыки. Секунду-другую Типу слушал сбивчивые слова раскаяния, потом поднял руку с вытянутым пальцем. Он держал палец несколько секунд, и солдат ждал, затаив дыхание, но в тот момент, когда несчастный позволил себе открыть сердце для надежды на прощение, рука упала.

Джетти поднял правую руку ладонью вниз и глубоко вдохнул. На мгновение он замер, собираясь с силами, потом резко, неуловимым движением опустил руку, ударив ладонью по шляпке гвоздя. Удар сопровождался громким воплем, и столь велика была его сила, что гвоздь пробил кость черепа и вошел в мозг на всю свою длину, прижав широкой шляпкой черные волосы. Кровь брызнула во все стороны. Джетти отступил, указывая на едва виднеющийся гвоздь и словно призывая оценить, какая сила потребовалась для исполнения столь зрелищного трюка. Предатель был еще жив. Раскачиваясь, он что-то бормотал, вскрикивал, и кровь струилась по его лицу быстрыми ручейками. Потом вдруг тело его потрясли конвульсии, спина выгнулась, широко раскрытые глаза застыли, обратив взгляд на Типу, и несчастный упал. Члены его еще раз дернулись и замерли. Один из шести прикованных к стене тигров заворочался, почуяв кровь, и подался вперед, насколько позволяла цепь.

Типу и гости поаплодировали первому джетти, признавая его мастерство, затем султан указал на торговца-индуса. Это был крупный, толстый мужчина, и уже поэтому зрелище обещало немалый интерес.

Первый джетти, закончив выступление, принес от ворот табурет, поставил его посреди двора и усадил на него толстяка-торговца. Потом опустился на колени и, взяв жертву за запястья, прижал ее руки к выпирающему животу. При этом сам джетти пригнулся как можно ниже, чтобы султан видел казнь во всех деталях.

– Чтобы вогнать в голову гвоздь, требуется больше силы, чем вам может показаться, – заметил, обращаясь к Гудену, Типу.

– Ваше величество были столь добры, что уведомили меня об этом заранее, – сухо ответил француз.

Султан рассмеялся.

– Так вам не нравится, полковник?

– Изменников везде карают смертью, – последовал уклончивый ответ.

– Мне было бы приятно сознавать, что вы не просто наблюдали казнь предателя, но и получили удовольствие. Вы, конечно, оценили силу моих людей?

– Я восхищен ею.

– В таком случае я предоставляю вам возможность испытать это чувство снова, потому что в следующий раз от джетти потребуется еще большая сила. – С этими словами султан повернулся в сторону двора, где его приказания ожидал второй экзекутор. Типу повторил ту же, что и в первом случае, процедуру, и когда рука упала, несчастный торговец вскрикнул от страха и затрясся, как лист на ветру. Джетти осторожно, почти нежно, положил руки на голову жертвы так, что ладони накрыли уши. Пальцы задвигались, ища точку опоры под пухлыми щеками купца. Внезапно они напряглись, одутловатое лицо исказилось от боли, а из груди несчастного вырвался продолжительный вопль, вскоре перешедший в слабое повизгивание. Джетти глубоко вдохнул, замер, концентрируя всю свою силу, и издал крик, поднявший на ноги всех тигров.

Одновременно с криком джетти повернул голову жертвы. Он как будто сворачивал голову курице, только шея под этой головой была толстая и жирная. После первой же попытки глаза торговца смотрели за спину. После второй, сопровождавшейся глухим рыком, голова развернулась назад, и стоявший на балконе Гуден содрогнулся от ужаса – снизу донесся отчетливый хруст позвоночника. Джетти разжал руки и отпрыгнул в сторону, явно гордый проделанной работой, а мертвый торговец медленно сполз с табурета. Поаплодировав, Типу бросил вниз два небольших мешочка с золотом.

– Этого отнесите свиньям, – распорядился он, указывая на мусульманина. – А другого оставьте здесь. И отпустите тигров.

Балконные ставни закрылись. Откуда-то из глубины дворца, наверное из гарема, где жили шестьсот жен, наложниц и служанок Типу, донеслись звуки арфы. Внизу, во дворе, смотрители, спустив тигров с цепи, подталкивали их длинными шестами. Султан улыбнулся гостям.

– А теперь на стены. У нас еще много дел.

Смотрители отпустили последнего тигра и вслед за джетти вышли за ворота. Мертвого солдата уволокли. Некоторое время звери рассматривали оставшееся на песке тело, потом один из них подошел к трупу и одним ударом громадной лапы располосовал расплывшийся живот.

Так умер Рави Шехар. И так он был съеден.

* * *

Шарп вернулся в роту незадолго до заката. Солдаты, усматривавшие в его освобождении от наказания маленькую победу низших чинов над слепым авторитетом власти, восторженно приветствовали товарища. Рядовой Маллинсон даже похлопал его по спине, за что был вознагражден градом проклятий.

Шарп поужинал в обычной компании, к которой, как всегда, присоединились три жены его товарищей и Мэри. Ужин состоял из рагу с бобами, риса и соленой говядины, а к концу его, когда все уже приложились к фляге с араком, веселье испортило появление сержанта Хейксвилла.

– Рядовой Шарп! – Он ткнул в солдата бамбуковой палкой. – Ты мне нужен!

– Сержант. – Шарп кивнул, но подниматься не стал.

– На пару слов, рядовой. Встать!

Шарп остался на месте.

– Я освобожден от ротных нарядов. Приказ полковника.

Лицо Хейксвилла задергалось.

– Это касается не нарядов, рядовой, так что поднимайся и за мной.

Шарп послушно встал, слегка поморщившись, когда натянувшаяся ткань мундира коснулась спины, и последовал за сержантом к палатке врача. Зайдя за нее, Хейксвилл остановился, повернулся и снова ткнул солдата палкой в грудь.

– А теперь расскажи, как это тебе удалось?

Шарп не ответил. Нос у Хейксвилла распух и потемнел, в глазах мелькало беспокойство.

– Ты что, не слышал, парень? – Сержант снова пустил в ход палку, на сей раз целя Шарпу в живот. – Как вышло, что тебя сняли с треноги?

– А как вышло, что тебя сняли с виселицы?

– Не дерзи, парень. Не дерзи, а то, клянусь богом, окажешься там, где побывал. А теперь рассказывай, чего хотел генерал Харрис.

Шарп покачал головой.

– Хочешь узнать, сержант, спроси у генерала Харриса сам.

– Смирно! Молчать! – рявкнул Хейксвилл, опуская палку на ближайшую канатную растяжку. Потом, немного успокоившись, решил сменить тактику. – Вообще-то, Шарп, я тобой восхищаюсь. Не многие способны уйти своими ногами после двух сотен плетей. Сильным надо быть парнем. Я и не хотел, чтобы тебе дали больше. А теперь, Шарпи, расскажи, в чем дело. Это в твоих же интересах. Да ты и сам понимаешь. Ну, почему тебя сняли с треноги?

Шарп пожал плечами.

– Ты и сам знаешь, сержант. Полковник ясно объяснил.

– Нет, парень, не знаю. Ей-богу, не знаю. Ну же, выкладывай.

– Полковник сказал, что мы хорошо дрались. Это что-то вроде награды.

– Нет, черт бы тебя побрал! Нет! – закричал Хейксвилл и, отскочив в сторону, огрел солдата палкой по спине. Шарп вскрикнул от боли. – Тебя не за этим вызывали в палатку к генералу! Не за этим! Чушь! Я о таком за всю службу не слыхал. Говори, ублюдок! Признавайся!

Шарп повернулся к обидчику.

– Еще раз тронешь меня, Обадайя, – негромко проговорил он, – и я доложу генералу Харрису. Я сделаю так, что с тебя сорвут нашивки и понизят до рядового. Как тебе это понравится? Мы с тобой в одной шеренге? Я бы не прочь.

– Смирно!

– Закрой рот, сержант. – Разгадав, что Хейксвилл блефует, Шарп сразу почувствовал облегчение. Сержант, конечно, рассчитывал запугать его и заставить выложить правду, но теперь все карты были у Шарпа. – Как твой нос?

– Поосторожней, Шарпи. Поосторожней.

– Не беспокойся, сержант, я осторожен. Я очень осторожен. Ты закончил? – Не дожидаясь ответа, Шарп повернулся и пошел прочь. В следующий раз при встрече с Хейксвиллом у него на рукаве будут такие же нашивки, и тогда... Тогда Обадайе останется уповать только на Бога.

Он поговорил с Мэри, потом забрал ранец, взял мушкет и сказал, что должен явиться к палатке казначея.

– Меня пока перевели на легкий режим, – объяснил Шарп товарищам, – так что буду стоять в карауле возле денег. Увидимся завтра.

Все остальное устроил генерал-майор Бэрд. Западный периметр лагеря охраняли люди, которым он мог доверять. Им велели не обращать внимания на происходящее, а что касается конных патрулей, то Бэрд обещал Лоуфорду не посылать их на следующий день в западном направлении, дабы они ненароком не обнаружили двух беглецов.

– Ваша задача – уйти сегодня от лагеря как можно дальше, – объяснил шотландец Лоуфорду и Шарпу, когда они встретились у линии западных пикетов. – Утром продолжите путь в том же направлении. Понятно?

– Так точно, сэр, – ответил Лоуфорд, под тяжелой накидкой которого скрывалась обычная солдатская форма: красный шерстяной мундир и белые бриджи. Шарп убрал его волосы назад, заплел в косу вокруг кожаной подушечки, а потом обмазал жиром и посыпал мукой, так что теперь лейтенант ничем не отличался от простого солдата, если не считать чересчур нежных рук, которые, правда, были перепачканы чернилами. Лоуфорд недовольно поморщился, а когда Шарп принялся натирать на его шее полоски, которые должен был бы оставить жесткий воротник, запротестовал громче, но Бэрд подавил наметившийся бунт, приказав потерпеть. Облачившись в солдатскую форму, лейтенант в полной мере осознал, какой дискомфорт ежедневно испытывают его подчиненные. Отойдя от костров, он отбросил накидку, закинул за плечи ранец и взял мушкет.

Бэрд вынул из кармашка огромные часы и, откинув крышку, повернул циферблат к яркому полумесяцу.

– Одиннадцать. Вам пора, парни. – Генерал сунул в рот два пальца, издал пронзительный свист, и видимый в бледном свете луны пикет волшебным образом разошелся в стороны, оставив в периметре неохраняемый зазор. Бэрд пожал руку Лоуфорду и потрепал по плечу Шарпа. – Как спина, рядовой?

– Чертовски больно, сэр.

Генерал обеспокоенно посмотрел на него.

– Но ты ведь справишься, верно?

– Я не слабак, сэр.

– Я так и не думал. – Бэрд еще раз похлопал его по плечу. – Идите, и да пребудет с вами Бог.

Две фигуры беззвучно пересекли открытую местность и исчезли в темноте. Проводив их взглядом, генерал немного постоял, потом свистнул еще раз, и, убедившись, что линия пикета восстановилась в прежнем виде, повернулся и медленно побрел в лагерь.

– Сюда, Шарп, – сказал Лоуфорд, когда они удалились от пикетов. – Пойдем вон на ту звезду.

– Как те мудрецы, да, Билл? – Потребовалось некоторое усилие, чтобы назвать мистера Лоуфорда по имени, но так было нужно, и Шарп знал, что должен перебороть смущение. Успех предприятия, как и жизнь каждого из них, зависел от того, насколько правильно они все сделают.

Услышав свое имя, Лоуфорд остановился как вкопанный и недоверчиво уставился на Шарпа.

– Что? Как ты меня назвал?

– Я назвал тебя Биллом, – ответил Шарп, – потому что так тебя зовут. Ты теперь не офицер, а один из нас. Я Дик, ты Билл. И ни за какой чертовой звездой мы не пойдем. Пойдем вон на те деревья, понял? Видишь те три торчка?

– Рядовой! – возмущенно воскликнул Лоуфорд.

– Хватит! – рявкнул Шарп, поворачиваясь к лейтенанту. – Мое дело – позаботиться, чтобы ты, Билл, остался в живых, так что давай договоримся с самого начала. Ты теперь, черт возьми, рядовой, а не какой-то там хренов офицер. Ты сам на это пошел, не забыл? И мы дезертиры. Никаких званий, никаких "так точно, сэр" и "никак нет, сэр". Никаких джентльменов. Обещаю, что, когда мы вернемся в армию, я буду отдавать вам честь, пока рука не отвалится, но только потом. Только после того, как мы вернемся... если вернемся. А теперь пошли!

Обескураженный уверенностью и напором Шарпа, Лоуфорд покорно двинулся за ним, но через несколько шагов, взглянув на звезды, запротестовал:

– Но мы же идем на юго-запад!

– На запад повернем немного погодя, – ответил Шарп. – А сейчас давай избавимся от чертовых воротников. – Он сорвал и бросил в кусты свой. – Это первое, что делает каждый дезертир, сэр... – "Сэр" вырвалось по привычке, случайно, и Шарп мысленно обругал себя за невнимательность. – Теперь волосы... Надо, чтобы они выглядели растрепанными... Вот так. И бриджи... испачкай их чем-нибудь, а то у тебя такой вид, будто ты стоишь в карауле у Виндзорского замка. – Понаблюдав за тем, как Лоуфорд исполняет его требования, Шарп удовлетворенно кивнул. – Вот так-то лучше. А теперь скажи, Билл, ты давно к нам прибился?

Нельзя сказать, что Лоуфорду так уж понравилась внезапная перемена ролей, но он понимал, что Шарп прав.

– Прибился? Я не...

– Где тебя подобрали? Где рекрутировали? Где ты соблазнился королевским шиллингом?

– Я жил возле Портсмута.

– Не пойдет. Если бы ты жил возле Портсмута, тебя загребли бы на флот. Бывал когда-нибудь в Шеффилде?

– Упаси бог! – ужаснулся Лоуфорд.

– Хорошее место – Шеффилд. Там на Понд-стрит есть паб "Рыбка в пруду". Помнишь? Вербовщики оттуда не вылезают. Особенно по рыночным дням. Там ты и попался. Тебя подпоил какой-то вонючий сержант, а когда ты очухался, было уже поздно. Итак, сержант был из тридцать третьего полка, а что он носил на штыке?

– На штыке? – Лоуфорд, тщетно пытавшийся распутать косичку, недоуменно нахмурился. – Надеюсь, ничего такого...

– Мы ведь тридцать третий полк, Билл! Хаверкейкс! У него на штыке была овсяная лепешка! Вспомнил? Он пообещал, что через два года ты будешь офицером! Чертов ублюдок. Ладно... Чем ты занимался до того, как встретился с ним?

Лоуфорд пожал плечами.

– Был фермером?

– Нет, Билл, это не пройдет. Никто не поверит, что ты работал на земле. – Шарп покачал головой. – У тебя не крестьянские руки. Вот у генерала Бэрда руки подходящие. С такими руками можно целый день кидать сено и не устать. А у тебя... – Он ненадолго задумался. – Вот что, ты был клерком в конторе.

Лейтенант кивнул.

– Хорошо. А теперь пойдем, – сказал он, пытаясь удержать остатки быстро улетучивающегося авторитета.

– Нет, подожди. Расскажи, почему ты сбежал?

Лоуфорд замялся.

– Ну, наверно, мне не понравилось.

– Не понравилось! Черт, ты же, разрази тебя гром, солдат! Армия не то место, которое должно нравиться! В армию идут не за удовольствием. Так, давай подумаем. Вот что, ты спер часы у капитана. Как, пойдет? Спер часы, тебя поймали... Ты посмотрел, как отделали меня, и решил, что не выдержишь порки. Мы с тобой вроде как приятели, вот и рванули вместе.

– Послушай, нам действительно надо идти!

– Минутку, сэр. – Шарп мысленно чертыхнулся – привычка к почтительности въелась глубоко. – Спина немного побаливает.

– Да-да, конечно, – сразу пошел на уступку Лоуфорд. – Но долго, Шарп, мы ждать не можем.

– Дик, сэр. Называйте меня Диком. Мы ведь приятели, не забыли?

– Разумеется. – Лоуфорд неловко опустился на землю рядом с устроившимся возле дерева Шарпом. Ему было не по себе. Он понимал, что должен как можно скорее освоиться в непривычной ситуации, но на это требовалось время. – А почему ты поступил на королевскую службу?

– Удирал от харменов.

– От харменов? Ах да, от констеблей. – Лоуфорд помолчал. Где-то в ночи пискнула попавшая в лапы хищника птица, издалека долетел голос проверяющего патрули сержанта. Небо светилось, отражая пламя сотен разложенных на земле костров. – А что ты сделал?

– Убил человека. Всадил в него нож.

Лоуфорд изумленно посмотрел на своего спутника.

– Он... умер?

– Да, умер. Можешь считать меня убийцей, хотя тот ублюдок ничего другого и не заслуживал. Но судья в Йорке имел свое мнение, понимаешь? Он считал, что Дик Шарп должен болтаться на веревке, поэтому я и решил надеть красный мундир. Хармены не трогают человека, если на нем форма, если только он не пришил какого-нибудь дворянина.

Помявшись, Лоуфорд все же задал интересовавший его вопрос.

– А кем он был? Тот человек, которого ты убил?

– Держал постоялый двор. А я у него работал. У него там был каретный сарай, так что он знал, в каких каретах богатый багаж. Разузнавал, кто что везет, давал мне наводку, а я должен был снять багаж на дороге. Ну и кое-что еще. – Лоуфорду не хотелось углубляться в детали этого "кое-что еще", поэтому он промолчал. – В общем, – продолжал Шарп, – та еще дрянь. Но порезал я его не из-за этого, а из-за девчонки, понимаешь? Мы с ним никак не могли договориться, кто будет согревать ее постельку. Потому и схватились. Он проиграл, я здесь, а где сейчас та девчонка, только одному богу известно. – Он рассмеялся.

– Мы теряем время, – напомнил Лоуфорд.

– Тихо! – бросил Шарп и, схватив мушкет, наставил его на кусты. – Это ты, девочка?

– Я, Ричард. – Из темноты, держа в руке узелок, выступила Мэри Биккерстафф. – Добрый вечер, мистер Лоуфорд, – робко пробормотала она.

– Называй его Биллом, – поправил ее Шарп, поднимаясь и беря на плечо мушкет. – Идем, Билл. И так уже много времени потеряли. Теперь нас трое, а мудрецы ведь всегда странствуют втроем, верно? Ищи свою чертову звезду – и вперед.

* * *

Шли всю ночь, ориентируясь на указанную Лоуфордом звезду. В одном месте лейтенант отвел спутника в сторону и, собрав остатки решимости, повелел отправить женщину домой.

– Это приказ, Шарп.

– Она не вернется.

– Но мы не можем взять с собой женщину! – возмутился Лоуфорд.

– Почему? Дезертиры всегда забирают с собой самое ценное, сэр. То есть Билл.

– Господи, солдат, если с ней что-то случится или мы запорем дело, я позабочусь о том, чтобы вы получили все, что недобрали вчера.

Шарп ухмыльнулся.

– Если мы и запорем дело, то не из-за меня, а потому что тот, кто все это придумал, был полный дурак.

– Ерунда. – Лоуфорд зашагал вперед, и Шарпу ничего не оставалось, как последовать за ним. Мэри, понимая, что стычка произошла из-за нее, робко тащилась сзади. – План придумал генерал Бэрд, и мне он представляется вполне разумным. Мы попадаем в руки Типу, вступаем в его армию, находим Рави Шехара, а дальше он делает все сам. Только вот какую роль ты отводишь при этом миссис Биккерстафф?

– Любую, какую только она пожелает сыграть, – упрямо ответил Шарп.

Лейтенант понимал, что не должен уступать, что должен заставить Шарпа повиноваться, но чувствовал, что никогда не возьмет над ним верх. Может быть, не стоило брать с собой этого рядового, а пойти одному? С другой стороны, Лоуфорд с самого начала ясно представлял, что без помощи в таком предприятии не обойтись, а из всех солдат роты он постоянно выделял именно Шарпа. Выделял не потому, что тот отличался высоким ростом, а потому, что был самым смышленым и сообразительным. И все-таки лейтенант оказался не готовым к тому, что солдат так быстро забрал себе бразды власти. Он ожидал от Шарпа благодарности и почтительности уже хотя бы потому, что был офицером, но все вышло по-другому, как если бы, запрягая смирную на вид лошадку, он вдруг обнаружил норовистого рысака. Мало того, этот рысак еще и повел за собой кобылку. Лоуфорда обижало, что Шарп так бессовестно воспользовался предоставленной ему свободой. Он еще раз посмотрел на рядового и лишь теперь заметил, какое у того бледное и напряженное лицо – по-видимому, порка отняла у упрямца куда больше сил, чем тот сам представлял.

– И все-таки я настаиваю, чтобы миссис Биккерстафф вернулась в армию, – проговорил он, смягчая тон.

– Она никуда не пойдет, – отрезал Шарп. – Объясни ему, Мэри.

– Пока жив Хейксвилл, мне покою не будет.

– За вами бы присмотрели, – ответил Лоуфорд, не вполне четко представляя, кто именно стал бы присматривать за вдовой.

– Кто? – спросила Мэри. – Ни один мужчина в армии не станет присматривать за женщиной просто так. Каждый назначает свою цену. Вы и сами знаете, сэр.

– Называй его Биллом! – рявкнул Шарп. – От этого может зависеть наша жизнь. Назовешь его "сэром", и нас скормят тиграм.

– И дело не в одном только Хейксвилле, – продолжала Мэри. – Сейчас на мне хочет жениться сержант Грин. Он, конечно, получше сержанта Хейксвилла, но я все равно за него не хочу. Я хочу быть с Ричардом.

– Вам виднее, – с горечью заметил Лоуфорд. – Боюсь только, что вы, как говорится, попали из огня в полымя.

– Мне не привыкать, – ответила Мэри, успевшая принять некоторые меры, уменьшавшие, на ее взгляд, шансы стать жертвой изнасилования. На ней было заношенное до дыр темное платье и грязный передник, волосы она вымазала сажей, но миловидное личико осталось нетронутым, странно контрастируя со всем остальным. – К тому же вы с Ричардом не знаете местных языков, так что без меня вам не обойтись. А еще я захватила с собой поесть. – Она показала на узелок.

Лоуфорд вздохнул. Небо у них за спиной уже начало светлеть, на горизонте проступили силуэты деревьев и кустов. По его расчетам, они прошли около двенадцати миль, и, когда бледное зарево стало ярче, а вершины холмов расцвели под первыми лучами, лейтенант предложил устроить привал. В узелке у Мэри обнаружилось с полдюжины плоских пресных лепешек и две фляги воды, что и составило их завтрак. Подкрепившись, Лоуфорд отошел справить нужду, а возвращаясь, стал свидетелем жуткой сцены: Шарп, размахнувшись, ударил Мэри по лицу.

– Эй, ты что делаешь? – закричал лейтенант, бросаясь на помощь женщине.

– Все в порядке, – остановила его Мэри. – Это я его попросила.

– Боже! – выдохнул лейтенант. Глаз распух, а по щеке у бедняжки катились слезы. – Зачем?

– Чтоб к ней не приставали всякие, – объяснил Шарп. – Ты как, милая?

– Переживу, – бодро ответила Мэри и с некоторой обидой добавила: – А ты меня сильно ударил, Ричард.

– Какой смысл бить слабо? Но я ведь не хотел делать больно.

Мэри побрызгала на глаз водой, и они тронулись в путь. Вокруг простиралась равнина, и лишь кое-где взгляд натыкался на цветущую рощу. Деревень видно не было, но примерно через час "беглецы" вышли к заросшему сорной травой каналу и потратили еще час на поиски переправы. Закончилось все тем, что переходить пришлось вброд. Серингапатам лежал где-то там, за горизонтом, и Лоуфорд, зная лишь, что двигаться нужно почти строго на запад, решил взять немного к югу, чтобы выйти к реке Кавери, а уже потом подняться выше по течению.

Лейтенант пребывал в подавленном настроении. Накануне он с готовностью и в общем-то бездумно вызвался участвовать в опасном предприятии, и лишь потом до него стало постепенно доходить, в насколько рискованную авантюру они ввязались. К тому же ему было одиноко. Будучи лишь на два года старше Шарпа, он завидовал ему и Мэри и все еще переживал из-за того, что рядовой не выказывал должного почтения старшему по званию. Правда, чувство это Лоуфорд держал при себе и не только потому, что боялся насмешек, а так как неожиданно для себя обнаружил – почтительности со стороны рядового он предпочел бы его восхищение. Лейтенант хотел доказать, что ничем не уступает солдату, и это желание придавало ему сил в нелегком путешествии навстречу неизвестности.

Многое беспокоило и Шарпа. Ему нравился Лоуфорд, но он хорошо понимал, сколько потребуется усилий, чтобы уберечь лейтенанта от неприятностей. Парень быстро учился, но плохо знал жизнь, и это незнание другого мира могло его выдать. Что касается Типу, то он представлял собой неведомую опасность, и Шарп был готов сделать все, что только потребуют от него султан и его люди. Еще одним источником беспокойства и возможных проблем была Мэри. Он сам убедил женщину отправиться с ним, причем уговаривать ее особенно не пришлось, но удастся ли ему защитить ее, оградить от очевидных опасностей? И все же, несмотря на все тревоги и сомнения, Шарп находил удовольствие в обретенной свободе. В конце концов он сорвался с армейского поводка и не сомневался, что сумеет выбраться из любой передряги, если только Лоуфорд не совершит какую-нибудь глупую ошибку. Главное – выжить, а уж в своей способности воспользоваться ситуацией к собственной выгоде Шарп не сомневался ни на минуту. Правила везде одни, и правила эти просты: никому не доверяй, будь настороже, а если придет беда, то бей первым и бей сильно. До сих пор это срабатывало.

Сомнения одолевали и Мэри. Она убедила себя, что любит Шарпа, но ощущала его беспокойство и нервозность, и это наводило ее на мысль, что он, может быть, не так уж и любит ее. И все же лучше быть с ним, думала Мэри, чем в армии. И дело не только в домогательствах Грина и опасности со стороны Хейксвилла. Мэри, проведя всю жизнь в армии, инстинктивно ощущала, что мир способен предложить ей нечто большее. Она выросла в Калькутте, но, хотя мать ее и была индианкой, ни в армии, ни в Индии Мэри себя своей не чувствовала. В армии ее считали бибби, а для индийцев она была человеком со стороны, не принадлежащим ни к одной из их каст, а потому фактически чужой. Полукровка, обреченная на вечное недоверие, Мэри могла рассчитывать только на свою красоту, и пусть армия обеспечивала относительную безопасность, гарантированное будущее ей не предлагал никто. Впереди Мэри ожидала вереница мужей, сменяющих один другого по причине гибели в сражении или смерти от лихорадки, а затем, когда ее увядшая красота уже перестанет привлекать мужчин, одиночество и забота о детях. Как и Шарп, она искала выход, путь наверх, возможность перехитрить судьбу, но как это сделать, не знала и потому легко согласилась участвовать в экспедиции, предоставлявшей шанс пусть даже на время вырваться из тесной западни опостылевшей жизни.

Они поднялись на невысокий холм, откуда лейтенант, укрывшись за цветущими кустами, внимательно оглядел раскинувшийся впереди пейзаж. Слева, к югу, мелькнула лента реки, которой могла быть только Кавери.

– Нам туда, – сказал он, – но только деревни будем обходить. – Деревень было две и обе преграждали прямой путь к реке.

– Нас все равно увидят, – заметила Мэри. – Сельчане ничего не пропускают.

– Если мы не станем их трогать, то, может быть, и они не станут трогать нас?

– Давай вывернем мундиры, Билл, – предложил Шарп.

– Зачем?

– Мы ведь дезертиры, верно? А раз так, то давай вывернем мундиры и покажем, что мы не солдаты.

– Не думаю, что для местных это будет иметь какое-то значение, – усмехнулся Лоуфорд.

– К черту местных. Меня беспокоят солдаты Типу, – объяснил Шарп. – Увидят красное и начнут палить без предупреждения. – Он уже сбросил ремни и теперь, пыхтя от напряжения и боли, стаскивал с плеч мундир. Сквозь бинты и грязную рубаху проступили пятна крови.

Выворачивать мундир лейтенанту не хотелось – вывернутый мундир был знаком бесчестия. Делать это иногда заставляли смалодушничавшие в сражении батальоны, но сейчас предложение Шарпа показалось Лоуфорду разумным, и он скрепя сердце вывернул мундир серой изнанкой наружу.

– Может, и мушкеты брать не стоило?

– Оружие дезертиры никогда не выбрасывают, – ответил Шарп, затягивая пояс и беря в одну руку ранец, а в другую мушкет. – Готов?

– Сейчас, – отозвался лейтенант и, к изумлению спутников, опустился на колено, чтобы прочитать короткую молитву. – Вообще-то я не часто молюсь, – признался он, поднимаясь, – но сегодня день особенный, и помощь свыше не помешала бы. – Лоуфорд понимал, что встреча с патрулями Типу уже не за горами.

Они взяли курс на юг, туда, где блестела под солнцем река. Все трое устали, а Шарп еще и ослабел от потери крови, но держались на нервной энергии в ожидании скорой развязки. Ближайшую деревню "дезертиры" обошли стороной, сопровождаемые бесстрастными взглядами коров с отвисшими складками кожи на коротких шеях, потом миновали рощу из деревьев какао. Солнце поднималось все выше. Пока им никто не встретился. Ближе к полудню тропу пересекла лань, а часом позже мимо пронеслась резвая группа возбужденных маленьких обезьян. В полдень разношерстная троица устроила короткий привал в тени бамбуковых деревьев, а потом продолжила путь под палящим солнцем. Еще через пару часов впереди показалась река, и Лоуфорд предложил передохнуть на берегу. Глаз у Мэри потемнел и распух, придавая ей несколько гротескный вид, но она нисколько не печалилась, полагая, что получила в некотором смысле дополнительную защиту от посягательств.

– Я бы не против передохнуть, – признался Шарп. Боль была ужасная, и каждый шаг давался ему с трудом. – И еще надо смочить повязки.

– Смочить повязки?

– Так сказал ублюдок Миклуайт. Держать повязки влажными, иначе раны не заживут.

– Хорошо, смочим их в реке, – пообещал Лоуфорд.

Дойти до реки им было не суждено. Путники проходили под буками, когда позади прозвучал громкий крик, и Шарп, обернувшись, увидел группу приближающихся с запада всадников в полосатых тигровых туниках и высоких латунных шлемах. Они держали в руках пики и явно не собирались проезжать мимо. У Шарпа заколотилось сердце. Он вышел вперед, прикрыв собой спутников, и поднял руку, демонстрируя мирные намерения, но передний конник лишь усмехнулся в ответ и, пришпорив коня, опустил пику.

Шарп покачал головой и помахал рукой, но его миролюбивые жесты не возымели ни малейшего эффекта – он понял, что всадник намерен проткнуть ему живот.

– Сволочь! – крикнул Шарп и, отбросив ранец, схватил мушкет обеими руками, словно дубину. Мэри завизжала.

– Нет! – завопил Лоуфорд, бросаясь вперед. – Нет!

Улан сделал выпад, но Шарп отбил пику стволом мушкета и, молниеносно перевернув ружье, прикладом ударил по голове коня. Животное заржало и встало на дыбы, сбросив всадника на землю. Остальные уланы рассмеялись. Мэри кричала им что-то на незнакомом Шарпу языке. Лоуфорд размахивал руками, но всадники, не обращая на него внимания, окружили Шарпа полукольцом. Он отбил одну пику и почти увернулся от другой, которая, пронзив мундир на уровне пояса, вошла в дерево. Улан, оставив пику в буке, отвернул коня, и Шарп оказался пришпиленным к дереву. Он попытался освободиться, но сил не хватало. Еще один улан, пришпорив коня и нацелив пику солдату в глаз, понесся вперед. Мэри вскрикнула.

Острие пики замерло в дюйме от левого глаза Шарпа. Улан взглянул на Мэри, поморщился и что-то сказал.

Она ответила.

Улан, по-видимому офицер, задумчиво посмотрел на Шарпа, словно решая, убить его или пощадить, потом усмехнулся, наклонился и выдернул пику из бука.

Шарп грязно выругался и свалился на землю.

С десяток всадников окружили беглецов. Двое направили пики на Лоуфорда. Офицер спросил о чем-то Мэри, и она ответила, на взгляд лейтенанта, довольно дерзко. Шарпу, несколько раз безуспешно пытавшемуся подняться на ноги, казалось, что разговор продолжался очень долго. Уланы выглядели далеко не миролюбиво. Он обратил внимание на прекрасное состояние их оружия: на остриях ни следа ржавчины, древки отлично отполированы и смазаны маслом. После спора с офицером Мэри повернулась наконец к Лоуфорду.

– Он хочет знать, согласны ли вы служить в армии султана Типу.

Пики почти щекотали лейтенанту шею, действуя лучших любых аргументов самого хитрого вербовщика 33-го полка. Лоуфорд энергично закивал.

– Конечно! Именно этого мы и хотим! Вступить в армию султана! Мы оба! Да здравствует Типу!

Энтузиазм перевода не требует. Офицер улыбнулся и приказал своим людям убрать оружие.

Так Шарп вступил во вражескую армию.

Глава пятая

К тому времени, когда добрались до города, Шарп уже едва передвигал ноги. Уланы гнали трех пленников без передышки сначала на запад, потом повернули на юг, провели через брод и наконец доставили на остров, на котором расположился Серингапатам. Спина у Шарпа болела так, как будто ее обернули горящей простыней. Сам город лежал в миле к западу, но весь остров был окружен недавно возведенными земляными укреплениями, за которыми собрались тысячи беженцев. С собой беженцы приводили скот, выполняя распоряжение султана не оставлять медленно приближающимся британцам никакого продовольствия. В полумиле от городской стены была сооружена еще одна линия обороны, защищавшая глинобитные, крытые камышом бараки, в которых жили тысячи пехотинцев и кавалеристов Типу. Никто не бездельничал. Одни отрабатывали упражнения, другие укрепляли ограждение вокруг лагеря, третьи стреляли из мушкетов по расставленным вдоль каменной стены соломенным фигурам. Соломенные человечки были одеты в самодельные красные мундиры, и Лоуфорд с ужасом наблюдал, как пули опрокидывают мишени или вырывают из них клочья соломы. Здесь же, в лагере, жили семьи военных, и женщины с детьми с интересом рассматривали двух белых мужчин. Принимая их за пленных, одни злорадно ухмылялись, другие смеялись над шатающимся от боли британцем.

– Держись, Шарп, – подбадривал его Лоуфорд.

– Ради бога, называй меня Диком, – оборвал его Шарп.

– Держись, Дик, – повторил лейтенант, неприятно задетый тем, что его поправляет рядовой.

– Уже недалеко, – шепнула на ухо Мэри.

Она помогала Шарпу идти, хотя иногда, когда оскорбления подкреплялись угрозами, цеплялась за его руку. Впереди виднелись стены города, и Лоуфорд, глядя на них, обреченно подумал, что взять такие невозможно. Бастионы были побелены известкой и сияли на солнце, а из каждой амбразуры торчало дуло орудия. Над стенами шевелились под ленивым теплым ветерком стяги Типу, чуть дальше возвышались ослепительно-белые минареты недавно построенной мечети. Еще дальше, за минаретами, виднелась узорчатая башня индуистского храма, а к северу от него переливались в лучах солнца отшлифованные плиты дворца Типу. Город оказался намного больше и величественнее, чем ожидал Лоуфорд, а его оборонительные укрепления с сотнями орудий производили серьезное впечатление. Лейтенант рассчитывал увидеть глинобитную стену, однако, подойдя ближе, понял, что восточная стена выложена из массивных каменных блоков, расколоть которые вряд ли по силам самым крупным осадным орудиям. Кое-где в местах былых разрушений виднелась кирпичная кладка, но откровенных слабостей лейтенант не обнаружил. Да, оборонительную систему города не успели перестроить по современному европейскому образцу со звездчатыми стенами, внешними фортами, неуклюжими бастионами и запутанными равелинами, но и в существующем виде город представлялся грозной крепостью. Напоминающие издалека неутомимых муравьев, тысячи работников, некоторые полностью обнаженные, таскали на спинах корзины с глиной для укрепления края бруствера, лежащего непосредственно перед побеленными стенами. Этот земляной бруствер, отделенный от стены глубоким рвом, который можно было при необходимости заполнить речной водой, предназначался для защиты от ядер. Лоуфорд утешал себя тем, что лорд Корнваллис сумел-таки взять город приступом семь лет назад, но проводимые работы показывали, что Типу извлек из поражения урок, а значит, перед генералом Харрисом стоит задача куда более сложная.

Проведя пленников по низкому, гулкому туннелю у Бангалорских ворот, уланы погнали их дальше по вонючим, запутанным, узким улочкам. Пики пробивали путь в толпе, заставляли расступаться пешеходов, откатывать в сторону тележки и повозки. Кавалеристы Типу отгоняли даже свободно разгуливающих по городу священных коров, хотя делали это осторожно, дабы не оскорбить религиозные чувства индусов. Они миновали мечеть и свернули на улицу, представлявшую собой сплошную цепь лавок и лотков, торгующих всевозможными тканями, одеждой, серебряными изделиями, украшениями из драгоценных камней, овощами, обувью и кожей. В одном переулке Лоуфорд краем глаза увидел, как двое перепачканных кровью мужчин разделывают верблюда, и его едва не вывернуло наизнанку. Голый мальчуган бросил в них окровавленный верблюжий хвост, и вскоре уже целая толпа детишек бежала следом за уланами, выкрикивая что-то в адрес белых и забрасывая их коровьими лепешками. Шарп сыпал проклятиями. Лоуфорд пригибался пониже, вбирая голову в плечи. Малолетние преследователи отстали, только когда их отогнали два европейца в синих мундирах.

– Prisonniers? – бодро спросил один из них.

– Non, monsieur, – ответил Лоуфорд на школьном французском. – Nous sommes deserteurs.

– C'est bon. – Второй из мужчин бросил ему манго. – La femme aussi?

– La femme est notre prisonniere, – попытался пошутить Лоуфорд и был вознагражден смехом и прощальным bonne chance[1].

– Знаешь французский? – спросил Шарп.

– Немного, – скромно ответил лейтенант. – Совсем немного.

– Забавно, – пробормотал рядовой, и Лоуфорд испытал тайное удовольствие оттого, что сумел наконец произвести впечатление на спутника. – Только вот не так-то много солдат умеют трепаться по-лягушачьи, – добавил Шарп, – так что постарайся больше не высовываться. Разговаривай-ка на английском.

– Я и не собирался высовываться, – грустно ответил Лоуфорд, рассматривая манго с видом человека, никогда раньше не видевшего ничего подобного. Голод призывал впиться зубами в сочную, сладкую мякоть, но воспитание победило, и он галантно протянул плод Мэри.

Уланы свернули под изящную арку, по обе стороны которой стояли часовые. Во дворе всадники спешились и повели коней по узкому проходу между высокими кирпичными стенами. Шарп, Лоуфорд и Мэри остались одни – часовые не обращали на них внимания, хотя и отгоняли наиболее любопытных из горожан, собравшихся у ворот, чтобы поглазеть на европейцев. Шарп опустился на землю и закрыл глаза, пытаясь позабыть о боли в спине, но тут вернувшийся командир жестом приказал им следовать за ним. Они прошли еще под одной аркой, потом под аркадой с обвитыми цветами колоннами и попали в караульное помещение. Офицер сказал что-то Мэри и запер дверь.

– Говорит, что придется подождать. – Еще раньше уланы забрали у мужчин мундиры и оружие и тщательно ощупали одежду, но Мэри обыскивать не стали. Женщина достала откуда-то из складок юбки маленький складной ножичек и разделила манго на три доли. Лоуфорд съел свою порцию и вытер с подбородка сладкий сок.

– Раздобыл отмычку, Шарп? – спросил он и, заметив гримасу солдата, покраснел и поправился: – То есть Дик.

– А ее и раздобывать не пришлось. Она у меня и тогда уже была. А сейчас у Мэри. Ей и гинея досталась.

– Хочешь сказать, ты солгал генералу Бэрду? – строго спросил Лоуфорд.

– Конечно! А как иначе? – недовольно бросил в ответ Шарп. – Какой дурак признается, что у него есть отмычка!

Лоуфорд покраснел от злости и уже открыл было рот, чтобы выговорить Шарпу за обман, но, подумав, сдержался и лишь укоризненно покачал головой. Потом он сел, прислонившись спиной к голой каменной стене. Шарп растянулся на зеленых плитах, которыми был выложен пол, и через несколько минут уснул. Мэри устроилась рядом, время от времени поглаживая его по волосам. Смущенный столь откровенным проявлением чувств, Лоуфорд отвернулся. Он понимал, что должен поговорить с Мэри, но боялся разбудить Шарпа, которому требовался отдых. Где-то в глубине дворца мягко журчал фонтан, однажды из конюшен долетел громкий цокот копыт, но в общем в комнате было тихо. И прохладно.

Шарп проснулся, когда уже стемнело. Боль в спине, по-видимому, напомнила о себе, потому что он застонал, и Мэри тут же приложила руку к его губам.

– Который час? – спросил солдат.

– Уже поздно.

– Боже... – пробормотал Шарп и, стиснув зубы, чтобы не застонать, сел и попытался прислониться к стене. За маленьким зарешеченным окошком появился месяц, и в его жидком свете Мэри увидела расползающиеся по рубахе своего жениха пятна. – Про нас забыли?

– Нет. Пока ты спал, принесли воды. Вот, возьми. – Мэри пододвинула ему кувшин. – И дали ведро. Для... – Она смущенно замолчала.

– Да понял я, для чего, – потянув носом, проворчал Шарп и, подтянув кувшин, сделал несколько глотков. В нескольких шагах от него спал Лоуфорд, рядом с которым лежала на полу маленькая раскрытая книжка. Шарп скорчил гримасу. – Хорошо, что наш барчук захватил хоть что-то полезное.

– Ты об этом? – Лейтенант, как оказалось, вовсе и не спал.

Шарп уже пожалел о своих словах, но как загладить вину; не знал, а потому, замявшись, спросил:

– А что это?

– Библия.

– Черт...

– А ты имеешь что-то против? – холодно поинтересовался Лоуфорд.

– Меня этой ерундой в приюте досыта накормили. Когда ее нам не читали, то били ею по голове. И Библия там была не маленькая, как эта, а здоровущая и толстенная. Наверно, и быка бы оглушила.

– Вас учили читать?

– Для чтения мы были недостаточно хороши. Сучить пеньку – другое дело, на это мы годились, а чтение – не про нас. Нет, не учили. Нам ее читали перед завтраком. Одно и то же каждое утро: холодная овсянка, кружка воды и много-много Авраама и Исаака.

– То есть читать ты не умеешь?

– Конечно не умею! – презрительно усмехнулся Шарп. – А на кой мне это сдалось? Какой толк от чтения?

– Не будь дураком, Дик, – стараясь не терять терпения, сказал Лоуфорд. – Только глупец гордится тем, чего не знает, и притворяется, что то, чего он не умеет, гроша ломаного не стоит. – Он едва не уступил соблазну произнести панегирик чтению: как оно раздвигает горизонты и открывает новый мир, мир драмы, поэзии и вечной мудрости, но в последний момент пересилил себя. – Ты ведь хочешь получить сержантские нашивки?

– Чтобы стать сержантом, уметь читать необязательно, – пробурчал Шарп.

– Нет, но неграмотный сержант вряд ли станет хорошим сержантом. Тебя все будут обманывать, начиная с ротного писаря и квартирмейстера, а ты не сможешь даже рапорт составить. А вот грамотный сержант сразу определит, когда его попытаются провести.

Последовало долгое молчание. Во дворце прозвучало эхо чьих-то шагов, а вслед за этим раздался звук столь знакомый, что у Лоуфорда на глаза навернулись слезы. Били часы. Двенадцать ударов. Полночь.

– А это трудно? – спросил наконец Шарп.

– Что? Научиться читать? Не очень.

– Тогда... может быть, вы с Мэри научили бы меня, а, Билл?

– Да, – согласился Лоуфорд, – может быть.

* * *

Утром их вывели из караульного помещения. В сопровождении четырех солдат в полосатых туниках пленники миновали аркаду, прошли по узкому коридору, соседствовавшему, судя по запахам, с кухней, потом долго петляли по сумрачным конюшням и кладовым, пока не достигли двойных ворот, за которыми открылся большой, залитый слепяще-ярким светом двор. Шарп невольно закрыл глаза, а когда открыл, то увидел, что именно ожидало их здесь, и выругался. Шесть тигров, шесть громадных хищников с желтыми глазами и оскаленными грязными зубами. Какое-то время звери смотрели на людей, потом один из тигров лениво поднялся, выгнул спину, встряхнулся и медленно направился в их сторону.

– Господи! – охнул Шарп, но тут поднявшаяся из пыли тяжелая цепь звякнула и натянулась, остановив зверя, который, поняв, что завтрака не видать, глухо заворчал и вернулся в тень. Другой тигр почесался. Третий зевнул.

– Вы только посмотрите, какие они здоровущие, эти твари! – прокомментировал Шарп.

– Всего лишь большие кошки, – с напускным безразличием заметил Лоуфорд.

– Так пойди и попробуй почесать их за ушками – может, замурлычут, – предложил Шарп. – Отвали, ты. – Это было адресовано уже второму зверю, тоже испытавшему цепь на прочность. – Чтобы накормить такого, нужна большая мышка.

– Тигры вас не достанут, – раздался у них за спиной голос, говоривший по-английски с легким акцентом. – Если только смотрители не спустят их с цепи. Доброе утро. – Шарп повернулся. Во двор только что вошел высокий, среднего возраста мужчина с темными усами, европейской внешности и в синей французской форме. – Я – полковник Гуден, а кто вы?

Секунду-другую все молчали, потом Лоуфорд вытянулся перед офицером.

– Уильям Лоуфорд, сэр.

– Его зовут Билл, – сказал Шарп. – А меня Дик. Женщина моя. – Он обнял Мэри за плечи.

Взглянув на Мэри и заметив синяк под глазом и грязное платье, Гуден поморщился.

– У вас есть имя... мадемуазель? – Более подходящего обращения он не нашел.

– Мэри, сэр. – Молодая женщина изобразила что-то вроде реверанса, и полковник в ответ любезно наклонил голову.

– А вы? – Француз перевел взгляд на Шарпа.

– Шарп, сэр. Дик Шарп.

– И вы дезертиры? – с едва скрываемой неприязнью спросил полковник.

– Так точно, сэр.

– Не уверен, что дезертирам можно доверять, – негромко произнес Гуден. Его сопровождал коренастый французский сержант, то и дело нервно поглядывавший на тигров. – Тот, кто изменил одной стране, способен предать и другую.

– Для измены может быть веская причина, сэр, – возразил Шарп.

– И какая же причина у вас?

Вместо ответа Шарп повернулся к полковнику спиной, чтобы тот увидел пятна крови.

– Как по-вашему, сэр, эта причина веская?

Полковник поежился.

– Не понимаю, как могут британцы столь жестоко поступать со своими солдатами. Варварство. – Он раздраженно отмахнулся от жужжащих у лица мух. – Чистейшее варварство.

– Разве во французской армии солдат не порют?

– Конечно нет, – с оттенком высокомерия ответил Гуден и, коснувшись плеча британца, еще раз повернул его спиной к себе. – Когда это с вами случилось?

– Пару дней назад, сэр.

– Вы меняли повязки?

– Никак нет, сэр. Только смачивали.

– Нужно что-то сделать, иначе вы и недели не протянете. – Полковник обернулся к сержанту, что-то сказал ему, и тот, кивнув, поспешил прочь со двора. Гуден снова посмотрел на Шарпа. – И чем вы заслужили такое наказание, рядовой?

– Ничем, сэр.

– А кроме того? – устало, как человек, слышавший все мыслимые и немыслимые причины, спросил француз.

– Ударил сержанта, сэр.

– А вы? – Полковник взглянул на Лоуфорда. – Вы почему сбежали?

– Меня тоже собирались выпороть, сэр. – Ложь давалась лейтенанту трудно, он нервничал, и Гуден почувствовал эту нервозность.

– И тоже ни за что?

– За кражу часов, сэр. – Лоуфорд покраснел. – Я их действительно украл. – Он говорил так, как привык, не пытаясь скрыть выдающий образование акцент. Другое дело, достаточно ли полковник знал английский, чтобы различать нюансы.

– Как, вы сказали, ваше имя? – спросил француз, явно заинтересовавшийся вторым дезертиром.

– Лоуфорд, сэр.

Гуден внимательно посмотрел на него. Наблюдая за высоким, сухощавым французом с мрачным, усталым лицом и проницательными добрыми глазами, Шарп пришел к выводу, что перед ним джентльмен, настоящий офицер. Такой же, как Лоуфорд, и, может быть, вся проблема как раз в этом. Казалось, Гуден видел лейтенанта насквозь.

– На мой взгляд, вы не очень-то похожи на типичного британского солдата, – словно откликаясь на страхи Шарпа, заметил полковник. – У нас, во Франции, каждый человек обязан служить своей стране, но в Британии, если не ошибаюсь, армию составляют из уличного сброда, не так ли? Отбросов общества?

– Вроде меня, – вставил Шарп.

– Молчать. Я не к вам обращаюсь, – с неожиданной резкостью оборвал его Гуден и, взяв Лоуфорда за руку, молча осмотрел мягкие, без малейших признаков мозолей, пальцы. – Как же это вы попали в армию?

– Отец объявил себя банкротом и попал в долговую тюрьму, – ответил лейтенант, вступая на опасную дорожку лжи.

– Но сыну банкрота ничто не мешает найти себе достойное занятие, не правда ли? Занятие куда более достойное, чем служба в британской армии. Или я не прав?

– Я напился, сэр, – тихо, с несчастным видом ответил лейтенант. – И попался вербовщику. – Явное смущение непривычного ко лжи Лоуфорда француз интерпретировал на свой лад. – Дело было в пабе, сэр, в Шеффилде. "Рыбка в котле". На Понд-лейн, сэр. В рыночный день. – Он прикусил язык, поняв вдруг, что понятия не имеет, какой день недели рыночный.

– В Шеффилде? Это там, где много заводов? И где делают – как это? – да, столовую посуду! Но вы и на рабочего не походите.

– Я был в учениках у стряпчего, сэр. – Лоуфорд безнадежно покраснел. Он перепутал название паба и, хотя француз вряд ли бывал в Шеффилде, а потому не мог уличить его во лжи, не сомневался, что Гуден просто смеется над ним.

– Кем вы служили в армии?

– Ротным писарем, сэр.

Француз улыбнулся.

– Я не вижу на ваших бриджах ни единого чернильного пятнышка. Наши писари без этого не обходятся.

В какой-то момент Шарп испугался, что Лоуфорд не выдержит, откажется от притворства и выложит французу все начистоту, но лейтенанта вдруг посетило озарение.

– Я, когда пишу, надеваю передник, сэр. У нас за грязную форму строгое наказание.

Гуден рассмеялся. По правде говоря, он ни на секунду не усомнился в правдивости Лоуфорда, объяснив его смущение стыдом за отцовское банкротство. Французу было даже жаль высокого, светловолосого, утонченного молодого англичанина, попавшего в армию явно по несчастному стечению обстоятельств.

– Значит, вы писарь, да? Наверное, приходилось иметь дело с документами?

– Так точно, сэр.

– Тогда вы должны знать, сколько пушек у идущей сюда британской армии? Сколько снарядов?

Лейтенант оцепенел от ужаса. Несколько секунд он пребывал в полупарализованном состоянии, потом пробормотал, что никогда не видел такого рода бумаг.

– Я ведь занимался только ротными документами, сэр. Списками на довольствие, расписанием караулов и все такое.

– До черта, – вмешался Шарп. – Прошу прощения, сэр. Тысячи.

– Тысячи чего?

– Волов, сэр. По шесть скотин на орудие, а есть такие, что и по восемь. А уж ядер и не сосчитать, сэр. Тысячи.

– Сколько тысяч? Две? Три?

– Больше, сэр, намного больше. Такого стада я еще в жизни не видел. Даже когда шотландцы гнали коров в Лондон.

Гуден пожал плечами. Он сильно сомневался, что эти двое могут сообщить что-то полезное, что-то такое, чего еще не разузнали разведчики Типу, но в отношении дезертиров существовал установленный порядок, которого следовало придерживаться. Отмахнувшись от мух, полковник сообщил дезертирам то, что они, наверно, надеялись услышать.

– Его величество, султан Типу, решит вашу судьбу, и если проявит милосердие, то примет на службу в свое войско. Полагаю, вы согласны?

– Так точно, сэр, – бодро подтвердил Шарп. – За этим и пришли, сэр.

– Хорошо. Возможно, Типу пожелает включить вас в один из своих кушунов. Этим словом у них обозначается полк. Солдаты у султана отличные, все прекрасно обучены, так что вас примут с удовольствием, но есть одно небольшое затруднение. Вам обоим предстоит пройти обряд обрезания.

Лоуфорд побледнел, а Шарп лишь пожал плечами.

– А что тут плохого, сэр?

– Вы знаете, рядовой, что такое обрезание?

– Нет, сэр. Наверно, что-то вроде присяги?

Гуден улыбнулся.

– Не совсем, Шарп. Типу – мусульманин, и когда иностранцы вступают в его армию, он требует от них принятия его религии. А это означает, что мусульманский священнослужитель обрежет каждому из вас крайнюю плоть. Дело быстрое, все равно что срезать верхушку сваренного всмятку яйца.

– Крайнюю плоть? – недоверчиво переспросил Шарп. – Это как? Оттяпать мне конец?

– Только кусочек кожи. И вся операция займет считанные секунды, – успокоил его Гуден. – Хотя иногда кровотечение продолжается достаточно долго, и тогда вы... как бы это выразиться... – Он взглянул на Мэри и снова посмотрел на Шарпа. – Тогда сварить яйцо вкрутую уже не получится неделю, а то и больше.

– Чертовщина! – возмутился Шарп. – И это ради религии? Они такое делают ради религии?

– Мы, христиане, опрыскиваем новорожденного водой, а мусульмане обрезают крайнюю плоть. – Француз помолчал, потом улыбнулся. – Я, однако, придерживаюсь того мнения, что человек с кровоточащим членом не может быть хорошим солдатом, а так как британская армия подойдет через несколько дней, то я попрошу его величество определить вас под мое начало. Нас здесь немного, но мусульман среди нас нет, так что ваша скорлупа останется в целости и неприкосновенности.

– Вот это правильно, сэр, – повеселел Шарп. – А для нас, сэр, будет честью служить вам.

– Во французском батальоне? – поддразнил его полковник.

– Лишь бы не пороли розгами да не обрезали эту... плоть.

– Но это только в том случае, – предупредил Гуден, – если Типу позволит, а он может и не позволить. Хотя я полагаю, что султан возражать не станет. В батальоне есть и другие британцы, а также немцы и швейцарцы. Уверен, вам понравится. – Он посмотрел на Мэри. – А вот что делать с вами, мадемуазель?

Мэри тронула Шарпа за плечо.

– Я пришла с Ричардом, сэр. Полковник медленно кивнул.

– А что у вас с глазом, мадемуазель? Как это случилось?

– Я упала, сэр.

По губам француза скользнула улыбка.

– А может, вас ударил рядовой Шарп? Чтобы вы не смущали других мужчин?

– Я упала, сэр.

Полковник кивнул.

– Вы сильно бьете, рядовой.

– А по-другому не имеет смысла, сэр.

– Верно, – согласился Гуден и, пожав плечами, добавил: – У моих мужчин тоже есть женщины. Если его величество не будет против, я не вижу причин, почему вам нельзя остаться вместе. – Он повернулся навстречу сержанту, вернувшемуся в сопровождении пожилого индийца, несшего в руке прикрытую белой тряпицей корзиночку. – Это доктор Венкатеш, и, уверяю вас, он нисколько не уступает лучшим врачам Парижа. Думаю, рядовой Шарп, вам придется потерпеть, пока снимут повязки – будет больно.

– Надеюсь, сэр, не так больно, как при обрезании.

Гуден рассмеялся.

– И все-таки вам лучше сесть.

Боль была жуткая. Батальонный врач, мистер Миклуайт, смазал рубцы на спине Шарпа, но какой армейский лекарь станет тратить драгоценный бальзам на простого солдата? В результате ткань присохла к ранам, бинты слиплись, и каждая попытка снять их приводила к тому, что вместе с повязками доктор сдирал и начавшую было подсыхать коросту. Тем не менее дело понемногу продвигалось, индиец работал очень осторожно и, снимая с оголенной плоти окровавленный панцирь, нашептывал на ухо солдату что-то непонятное, но успокаивающее. Тем не менее несколько раз с губ Шарпа срывались стоны. Почуяв запах крови, тигры, заволновались, поднялись, зазвенели цепями.

Индийский доктор ясно и однозначно выразил свое неодобрительное отношение как к повреждениям, так и к лечению. Он цокал языком, бормотал, приговаривал и качал головой, а срезав костяными ножницами последний слой бинтов, полил спину какой-то жидкой мазью, одно лишь прохладное прикосновение которой оказало восхитительно освежающий эффект. Шарп облегченно вздохнул, и в этот момент врач вдруг отскочил от него, сложил перед собой руки и низко поклонился.

Повернув голову, Шарп увидел группу входящих во двор индийцев. Первым шел невысокого роста пухлый мужчина лет пятидесяти, с круглым лицом и аккуратно подстриженными черными усами. Он был в белой шелковой тунике, белых шароварах и черных кожаных сапогах, но эту незатейливую одежду украшали настоящие драгоценности: рубины на тюрбане, усеянные алмазами браслеты на руках, жемчужины на голубом шелковом поясе, с которого свисали обсыпанные сапфирами ножны. Позолоченная рукоять покоившегося в них меча напоминала оскаленную морду тигра. Доктор Венкатеш, все еще склоняясь в поклоне, поспешно отступил в сторону, а полковник Гуден почтительно вытянулся.

– Типу! – шепотом предупредил полковник, и Шарп, поднявшись на ноги, как и француз, вытянулся по стойке "смирно".

Султан остановился в полудюжине шагов от Шарпа и Лоуфорда и, понаблюдав за ними несколько мгновений, сказал что-то переводчику.

– Повернитесь, – велел переводчик.

Шарп покорно повернулся спиной к Типу, который, увидев открытые раны, подошел ближе. В какой-то момент Шарп ощутил кожей его дыхание, уловил исходящий от султана слабый аромат, а затем почувствовал легкое, словно шаг паука, прикосновение – Типу дотронулся пальцем до свисающего ошметка плоти.

Внезапно острая, как от удара раскаленной кочергой, боль пронзила Шарпа. Он едва не вскрикнул, но все же сдержался и только вздрогнул и напрягся. Желая проверить реакцию солдата, Типу ткнул в рану острием кинжала. Когда Шарп, подчиняясь приказу, повернулся, султан посмотрел ему в глаза, отыскивая в них предательский блеск слез. Слезы действительно набухали на ресницах, но на щеки так и не пролились.

Типу одобрительно кивнул и отступил.

– Расскажите мне о них, – обратился он к Гудену.

– Обычные дезертиры, – ответил француз через переводчика. – Этот, – он указал на Шарпа, – хороший солдат, находка для любой армии. Второй – простой писарь.

Услышав пренебрежительный отзыв о себе, Лоуфорд постарался сохранить равнодушное выражение лица. Типу коротко взглянул на него и, не заметив ничего интересного, посмотрел на Мэри.

– Женщина?

– Она с высоким.

Почувствовав на себе пристальный взгляд султана, Мэри, которая до этого сутулилась и всячески выставляла напоказ свое рваное платье и подбитый глаз, засуетилась и даже попыталась изобразить подобие реверанса. В глазах Типу мелькнуло что-то вроде удивления, но вопрос, заданный им Гудену, касался не ее.

– Что им известно о планах британцев?

– Ничего.

– Это они говорят, что ничего, – поправил полковника султан. – По-вашему, они не шпионы?

Француз пожал плечами.

– Этого вам никто не скажет. Думаю, нет.

– Попробуем выяснить, – усмехнулся Типу. – А заодно определим, что они за солдаты. – Он жестом подозвал адъютанта и негромко отдал какой-то приказ. Адъютант поклонился и выбежал со двора.

Через минуту он вернулся с двумя охотничьими мушкетами. Эти длинноствольные ружья были не похожи на то, с чем Шарпу приходилось иметь дело раньше, ложа их украшали драгоценные камни и инкрустации из слоновой кости. Типу лично проверил, на месте ли кремень, после чего передал одно ружье Лоуфорду, другое Шарпу. Адъютант поставил на землю чашку с порохом и положил две пули, сделанные, как показалось Шарпу, из чистого серебра.

– Заряжайте, – велел переводчик.

Очевидно, Типу хотел проверить, насколько умелы его пленники в обращении с оружием.

Пока Лоуфорд раздумывал, Шарп наклонился и взял щепотку пороха. Порох был удивительно мелкий и чистый, как пудра, и разлетался даже от небольшого ветерка, но чужое ведь не берегут. Засыпав нужную долю в ствол, Шарп вставил пулю и вытащил шомпол. Пыжами их не обеспечили, и он решил, что, очевидно, в том нет необходимости. Закончив операцию, Шарп встал по стойке "смирно".

– Сэр!

Лоуфорд все еще засыпал порох в ствол мушкета. Разумеется, лейтенант умел заряжать мушкет, но, будучи офицером, делал это крайне редко, а потому и не имел необходимой практики. На охоте необходимости в спешке не возникало, а в армии пистолеты заряжал слуга. В результате теперь он демонстрировал постыдную медлительность.

– Этот был писарем, – объяснил Гудену Шарп и, поднеся руку к губам, слизнул с пальцев остатки пороха. – Ему и стрелять-то не приходилось.

Переводчик перевел эти слова султану, который терпеливо ждал, когда Лоуфорд выполнит простую операцию. Медлительность британца поначалу удивила как Типу, так и его приближенных, но объяснение Шарпа, похоже, показалось им убедительным.

– Что ж, заряжать ты умеешь, – проговорил султан, когда Лоуфорд вытянулся по стойке "смирно", – но умеешь ли стрелять?

– Так точно, сэр, – ответствовал через переводчика Шарп.

Типу вытянул руку и дотронулся до его плеча.

– Тогда застрели его.

Шарп и Лоуфорд одновременно обернулись и увидели, как во двор вводят пожилого британского офицера. Бледный, он с трудом ковылял по двору, щурясь от бьющего в глаза яркого солнца. Остановившись, британец опустил скованные руки, поднял голову и... узнал Лоуфорда. На мгновение в глазах его мелькнуло выражение недоверия, но уже в следующую секунду он, сделав над собой усилие, скрыл все чувства за маской безразличия. Седоволосый, в клетчатом шотландском килте и красном мундире с пятнами от сырости и грязи, человек этот мог быть только полковником Маккандлессом, о чем и подумал Шарп, оправившись от потрясения, вызванного видом растрепанного и униженного британского офицера.

– Ты не должен стрелять... – начал Лоуфорд.

– Заткнись, Билл, – отрезал Шарп и, подняв мушкет к плечу, прицелился в шотландца.

– Подожди! – крикнул Гуден и, повернувшись к Типу, что-то быстро ему сказал.

Султан рассмеялся, покачал головой и через переводчика спросил Шарпа, что он думает о британских офицерах.

– Дерьмо, сэр, – громко, чтобы слышал полковник Маккандлесс, ответил солдат. – Мерзавцы. Все до единого. Думают, что если у них завелось немного денег, то они лучше всех. Да среди них нет ни одного, кто побил бы меня в честной драке.

– Ты готов застрелить этого? – спросил переводчик.

– Я бы даже приплатил за такую возможность, – с мстительным выражением ответил Шарп. Лоуфорд зашипел у него за спиной, но Шарп сделал вид, что ничего не слышит. – Да, приплатил бы, – повторил он.

– Его величество желает, чтобы ты убил этого офицера, – сказал переводчик. – Снес ему голову. Подойди поближе.

– С удовольствием. – Шарп взвел курок и подошел к человеку, которого его послали спасать. Остановившись в двух шагах от полковника, он посмотрел на него с нескрываемым презрением. – Заносчивый ублюдок. – Шарп взглянул на двух стражей, все еще стоявших по обе стороны от пленного шотландца. – А вы, дурачье, отойдите, если не хотите, чтобы вас забрызгало кровью. – Стражники остались на месте, и он понял, что ни один из них английского не понимает. Прятавшийся в тени ворот доктор Венкатеш в ужасе покачал головой.

Шарп поднял мушкет, дуло которого смотрело на Маккандлесса с расстояния не более шести дюймов.

– Хотите передать что-то генералу Харрису? – тихо спросил он.

Если полковник и удивился, то этого никто не заметил. Он лишь взглянул искоса на Лоуфорда и, посмотрев на Шарпа, плюнул в его сторону.

– Не атаковать с запада, – едва слышно пробормотал шотландец. – Только не с запада. – И, повысив голос, добавил: – Да простит тебя Бог.

– Пошел ты со своим Богом!

Шарп спустил курок. Кремень вышиб искру, однако выстрела не последовало. В момент щелчка Маккандлесс вздрогнул, но уже в следующую секунду напрягшиеся черты расслабились, а с губ сорвался вздох облегчения. Помедлив, как будто в растерянности, Шарп сделал шаг вперед и двинул полковника стволом в живот. Со стороны это выглядело устрашающе, но на самом деле солдат остановил мушкет в самый последний момент. Тем не менее Маккандлесс захрипел, согнулся, хватая воздух открытым ртом, а Шарп вскинул ружье, чтобы опустить на седую голову пленника украшенный драгоценными камнями приклад.

– Отставить! – крикнул Гуден.

Шарп замер с поднятым оружием и повернулся.

– Вы же хотели, чтобы я прикончил ублюдка.

Типу рассмеялся.

– Он еще нужен нам живым. Но ты выдержал испытание. – Султан заговорил о чем-то с Гуденом, и Шарп решил, что они обсуждают его судьбу. Только бы не попасть в войско Типу, думал он. Только бы избежать болезненного обряда посвящения в мусульманскую религию. Пока он стоял, наклонившись над Маккандлессом, к Мэри подошел высокий индиец в расписанной тигровыми полосами шелковой тунике.

– Вас послал Харрис? – еле слышно спросил шотландец.

– Да, – шепнул Шарп, не глядя на пленника. Мэри покачала головой, взглянула на жениха и снова повернулась к высокому индийцу.

– Опасность ждет на западе, – продолжал Маккандлесс. – Атакуйте с любого направления, кроме западного. – Он громко застонал, попытался подняться, захрипел и упал на землю. – Предатель... тебя ждет страшная расплата.

Шарп плюнул на лежащего и выпрямился.

– Подойдите, – крикнул Гуден, не скрывая презрения к человеку, готовому ради спасения собственной шкуры убить безоружного соотечественника.

Шарп встал рядом с Лоуфордом. Один из приближенных Типу забрал ружья, а султан, переговорив с французом, подал знак охранявшим пленника стражам. Маккандлесса повели со двора, а Типу, одарив рядового одобрительным взглядом, двинулся со своей свитой к другим воротам. Высокий индиец в шелковой тунике жестом позвал Мэри.

– Мне придется пойти с ним, – объяснила молодая женщина.

– Я думал, ты останешься со мной! – запротестовал Шарп.

– Надо отрабатывать за содержание. Я буду учить английскому его маленького сына. Ну и, конечно, убирать и мыть полы, – с горечью добавила Мэри.

– Ее отпустят к вам позднее, – вмешался Гуден. – Пока что вы двое... как это у вас называется?

– Нам назначили испытательный срок, сэр? – подсказал Лоуфорд.

– Вот именно. А солдатам, проходящим испытание, быть с женами не разрешено. Не беспокойтесь, Шарп. Уверен, в доме генерала Рао вашей женщине ничто не угрожает. Ступайте, мадемуазель.

Мэри поднялась на цыпочки и чмокнула Шарпа в щеку.

– Не тревожься обо мне, – шепнула она. – Все будет хорошо.

– Приглядывай за собой, девочка, – напутствовал ее Шарп.

Гуден кивнул на арку, в тени которой все это время оставался врач-индиец.

– Пусть доктор Венкатеш закончит с вашей спиной, Шарп, а потом вам обоим выдадут новую форму и мушкеты. Добро пожаловать в армию султана Типу, господа. Вы будете получать по хайдери каждый день.

– Хорошие деньги! – уважительно заметил Шарп. Хайдери равнялась полукроне, что было намного больше жалких двух пенсов, которые ему платили в британской армии.

– Но, конечно, в долг, – остудил его энтузиазм Лоуфорд, все еще злившийся на спутника за то, что тот едва не застрелил беднягу Маккандлесса. Что касается осечки, то он посчитал ее чистой случайностью.

– Зарплата никогда не идет без задержек, – не теряя оптимизма, признал француз, – но в какой армии их нет? Официально вы получаете хайдери в день, хотя держать деньги в руке будете не часто. Зато я обещаю вам другие утешения. Идемте. – Он кивнул доктору Венкатешу, который, подобрав корзинку, последовал за ними со двора.

Итак, Шарпу предстояло познакомиться с новыми товарищами и приготовиться к встрече с новыми врагами – бывшими товарищами.

* * *

Генерал Бэрд не чувствовал вины за то, что отправил Шарпа и Лоуфорда на верную смерть, – солдату платят именно за то, чтобы он рисковал жизнью. Тот факт, что ни британские, ни индийские конные патрули не натолкнулись на беглецов, свидетельствовал о том, что они, вероятно, все же добрались до Серингапатама, но чем больше генерал размышлял о шансах задуманного им предприятия на успех, тем менее реальными они ему представлялись. Поначалу идея захватила его и увлекла настолько, что он сумел даже склонить на свою сторону генерала Харриса, но два дня размышлений рассеяли первоначальные надежды, явив сложности и препятствия, о которых раньше и не думалось. Впрочем, Бэрд с самого начала не питал особых иллюзий относительно спасения Маккандлесса, даже с помощью Рави Шехара, но по крайней мере рассчитывал, что Лоуфорд и Шарп узнают от полковника что-то важное и сумеют вынести полученные сведения из города. Теперь он сомневался даже в том, что кто-то из них останется в живых. В лучшем случае, полагал Бэрд, им удалось избежать смерти, вступив в войско Типу, а это означало, что наступающую британскую армию они встретят в обличье защитников Серингапатама. Помочь им генерал уже не мог, но мог хотя бы предотвратить ужасную ошибку, которая в случае падения столицы могла привести к братоубийству. Вот почему в ночь, когда две армии остановились на очередной ночлег в нескольких днях пути от конечной цели, Бэрд отправился в подразделение, где служили два товарища.

Внезапное появление генерала застало врасплох майора Ши, но Бэрд успокоил его, объяснив, что у него есть небольшое дело в роте легкой пехоты.

– Вам, майор, беспокоиться не о чем. Вопрос чисто административный. Пустяк.

– Я отведу вас к капитану Моррису, сэр. – Нахлобучив треуголку, Ши вышел вслед за генералом и повел вдоль линии палаток. – Вам туда, – сказал он, указывая на последнюю в ряду офицерскую палатку. – Я еще нужен вам, сэр?

– Не хотел бы отрывать вас от дел, Ши. Примите мою благодарность за помощь.

Капитана Морриса Бэрд обнаружил сидящим за столом в компании неприятного вида сержанта, который при появлении генерала вскочил, словно подброшенный пружиной, и вытянулся во фрунт, едва ли не дрожа от старания. Моррис торопливо набросил треуголку на кувшин, содержавший, как решил Бэрд, добрую пинту арака.

– Капитан Моррис? – спросил генерал.

– Так точно, сэр! – В спешке командир роты опрокинул стул, и теперь ему пришлось наклониться, чтобы поднять с пола упавший вместе со стулом мундир.

Бэрд махнул рукой, показывая, что капитан может не суетиться.

– Обойдемся без формальностей. Оставьте мундир, пусть полежит. Душно, верно?

– Так точно, сэр, жара просто невыносимая, – нервно ответил капитан.

– Я Бэрд, – представился генерал. – Мы, кажется, еще не имели удовольствия?..

– Никак нет, сэр. – Моррис так разволновался, что совершенно позабыл представиться старшему по званию.

– Садитесь, старина, – любезно пригласил Бэрд. – Садитесь. Вы не против, если я присяду сюда? – Он указал на койку. – Спасибо. – Генерал опустился, снял треуголку и обмахнулся ею как веером. – Боюсь, я уже позабыл, что такое холодная погода. Интересно, где-нибудь еще идет снег? Боже, эта чертова жара просто убивает. Просто убивает. Вольно, сержант.

– Спасибо, сэр. – Сержант Хейксвилл позволил себе слегка согнуть ногу.

– Вы ведь потеряли на этой неделе сразу двоих, не так ли, капитан?

– Двоих? – Моррис недоуменно наморщил лоб. Один – тот ублюдок Шарп, который не только сбежал, но еще и прихватил с собой свою бибби, но кто второй? – Ах, да! Вы имеете в виду лейтенанта Лоуфорда, сэр?

– Да, его. Вот счастливчик, а? Отправился с донесением в Мадрас. Такая честь для него. – Бэрд с сожалением покачал головой. – Я-то считаю, что та стычка не представляла собой ничего такого, о чем следовало бы доносить властям, но генерал Харрис настоял, чтобы ваш полковник отправил именно Лоуфорда.

Он сам предложил объяснить отсутствие лейтенанта тем, что тот якобы отослан в Мадрас с донесением. В полку это известие встретили с разными чувствами, среди которых преобладали возмущение и обида. Лейтенант прослужил совсем мало, а так как доставившего донесение офицера обычно ожидало повышение, то такого рода миссии доверяли, как правило, людям, успевшим отличиться на поле брани. По мнению Морриса – и не только его одного, – Лоуфорд ничем особенным себя не проявил и повышения явно не заслуживал. Впрочем, изложить свою точку зрения в присутствии Бэрда капитан не отважился.

– Очень рад за него, – только и сказал он.

– Вы подыскали замену?

– Так точно, сэр. Его место займет прапорщик Фицджеральд. Теперь уже лейтенант Фицджеральд, – с оттенком неодобрения сказал Моррис. Он предпочел бы поставить на место Лоуфорда прапорщика Хикса, но у последнего не было ста пятидесяти фунтов, необходимых для покупки звания лейтенанта, а у Фицджеральда они имелись, так что в случае производства Лоуфорда в капитаны освобождавшуюся должность занимал именно он. На взгляд Морриса, новоиспеченному лейтенанту недоставало требовательности и жесткости, но что делать, если порядок продвижения по службе определяется в первую очередь деньгами?

– А второй? – с напускным безразличием поинтересовался Бэрд. – Кажется, рядовой? Он есть в списочном составе?

– Так точно, сэр, есть, – ответил за капитана сержант. – Сержант Обадайя Хейксвилл, сэр. В армии с юных лет, сэр, и в полном вашем распоряжении.

– Имя этого негодяя? – обратился к Моррису генерал.

– Шарп, сэр, – снова ответил Хейксвилл. – Ричард Шарп. Мерзавец, каких мало, сэр. Отъявленный мошенник, сэр, а уж я повидал всяких.

– Дайте мне журнал наказаний, – не обращая внимания на сержанта, попросил Бэрд.

Моррис поспешно бросился к заваленному бумагами столу, чтобы найти журнал учета наказаний, в конце которого имелся специальный раздел для дезертиров. Первым, однако, его обнаружил Хейксвилл, который и подал книгу генералу.

– Сэр!

Перелистав страницы, Бэрд задержался на приговоре военно-полевого суда.

– Две тысячи плетей! – не сумев скрыть чувств, воскликнул он. – Должно быть, серьезное нарушение?

– Нападение на сержанта, сэр! – отрапортовал Хейксвилл.

– Уж не на вас ли? – сухо спросил генерал, успевший обратить внимание на распухший нос сержанта.

– Так точно, сэр! Без всякого повода, сэр, – поспешил с объяснениями Хейксвилл. – Видит бог, сэр, я всегда относился к Дику Шарпу по-доброму. Как к собственному сыну, сэр, как к собственному сыну, коего у меня нет, а если и есть, то мне о том неведомо. Ему еще повезло, сэр, что отделался всего двумя сотнями. Да, повезло, сэр, и посмотрите, чем он отплатил за нашу доброту! – Хейксвилл возмущенно засопел, сетуя таким образом на человеческую неблагодарность.

Оставив тираду без ответа, Бэрд открыл последнюю страницу, где и нашел имя Ричарда Шарпа, вписанное в верхнюю строку отпечатанной формы. Под именем значился возраст, двадцать два года, рядом с которым капитан Моррис, если только форму заполнял он сам, поставил вопросительный знак. Далее сообщалось, что рост рядового Шарпа составляет шесть футов и четыре дюйма – то есть всего лишь на два дюйма меньше, чем у Бэр да, выше которого в армии не было никого. В графе "Сложение или фигура" значилось "хорошего сложения". Дальше шли такие разделы, как "Голова", "Лицо", "Глаза", "Нос", "Брови", "Рот", "Шея", "Волосы", "Плечи", "Руки", "Пальцы", "Бедра" и "Ноги". Моррис заполнил их все, представив таким образом весьма подробное описание пропавшего без вести солдата. Вопросу "Где родился?" соответствовал короткий ответ – "Лондон", а в графе "Прежняя профессия или род занятий" стояло короткое слово "вор". Внизу бланка были проставлены дата и место оставления части и указывалось, в какую одежду был одет дезертир. В последней графе "Общие замечания" капитан Моррис сделал такую запись: "На спине шрамы от плети. Опасен".

Бэрд покачал головой.

– Впечатляющий труд.

– Спасибо, сэр.

– Описание уже роздано?

– Будет роздано завтра, сэр.

Моррис покраснел. Документ следовало представить в четырех экземплярах. Одна копия поступала командующему армии, откуда, размноженная в необходимом количестве, распространялась по всем подразделениям. Вторая должна была уйти в Мадрас на тот случай, если Шарп появится там. Третью отправляли в военное министерство, которое, опять же размножив документ, раздавало его всем вербовщикам, обязанным отыскивать среди рекрутов вернувшихся домой дезертиров. И наконец, последнюю посылали в родной приход беглеца, чтобы уведомить соседей о его измене, а констеблей о его преступлении. В случае с Шарпом, у которого такого прихода не было, описание следовало распространить в армии. При обнаружении дезертира в Серингапатаме его надлежало арестовать, но на столь благополучный исход Бэрд не рассчитывал. Большинство солдат ненавидели предателей, но не из-за их преступлений, а потому, что тем хватило смелости сделать то, о чем думали, но на что не решались они. К тому же за убийство дезертира практически никогда не наказывали.

Генерал положил раскрытый журнал на стол перед Моррисом.

– Я хочу, чтобы вы сделали одну приписку в последней графе.

– Конечно, сэр.

– Напишите, что рядового Шарпа надлежит взять живым. И что, если он будет схвачен, его необходимо доставить либо ко мне, либо к генералу Харрису.

Моррис растерянно уставился на Бэрда.

– К вам, сэр?

– Да, ко мне. К генерал-майору Бэрду.

– Есть, сэр, но... – Капитан хотел спросить, какое отношение к генералу может иметь обычный дезертир, но вовремя понял, какой ответ может получить на такой вопрос, а потому просто обмакнул перо в чернила и торопливо дописал нужные генералу слова. – Думаете, мы еще увидим Шарпа, сэр?

– Надеюсь, что да, капитан. И даже буду молиться об этом. – Бэрд поднялся. – Благодарю за гостеприимство.

– Так точно, сэр. Конечно, – невнятно пробормотал капитан, приподнялся и, когда генерал вышел, тяжело шлепнулся на стул и уставился на еще не высохшую запись. – Это еще что такое? Что это значит?

– Ничего хорошего, сэр, – фыркнул Хейксвилл. – Ничего хорошего. Помяните мое слово.

Моррис вытащил пробку и приложился к фляге с араком.

– Сначала этого ублюдка вызывают в палатку к генералу Харрису, потом он убегает, и вот теперь Бэрд говорит, что мы еще увидим его и что он на это надеется! Почему?

– Добра от него не будет, сэр. Не будет добра. Шарп сбежал со своей бабой. Никакой генерал такому потворствовать не может. Это непростительно, сэр. Иначе армия рассыплется, сэр.

– Не могу же я ослушаться Бэрда, – проворчал Моррис.

– Но и Шарп вам здесь не нужен, сэр! – с жаром заметил сержант. – Зачем вам генеральский любимчик, сэр? Он еще и сержантские нашивки получит! – При мысли о таком публичном оскорблении Хейксвилл на несколько секунд лишился дара речи. Щека его задергалась, и сержанту стоило немалых усилий взять себя в руки. – Кто знает, сэр, – добавил он, искоса поглядывая на капитана, – может быть, Шарп доносил на нас с вами. От предателя всего можно ожидать. Нельзя пригревать змею на груди, сэр. Роте не понравится, если мы примем генеральского любимчика, сэр.

– Генеральского любимчика? – задумчиво повторил Моррис. Будучи человеком корыстным, хотя и не хуже других, капитан опасался официального расследования, но был слишком ленив, чтобы подкорректировать записи в платежных ведомостях, внимательное изучение которых могло вскрыть многочисленные факты подлогов и прочих финансовых нарушений. Кроме того, Моррис побаивался, что Шарп каким-то образом прознает о его роли в спектакле с участием Хейксвилла. Трудно представить, что какой-то рядовой мог иметь такое влияние на армейское командование, но, с другой стороны, кто бы мог подумать, что генерал-майор лично появится в роте, чтобы озаботиться судьбой этого самого рядового. Вокруг творилось что-то странное, непонятное, а странное и непонятное всегда представлялось Моррису угрозой. Он не хотел многого и мечтал только о спокойной жизни. Без присутствия в ней рядового Шарпа. – Но я ведь не могу теперь убрать эту запись из журнала, – пожаловался капитан, кивая на страницу.

– И не надо, сэр. Надо только ничего никому не говорить. От нас ведь ничего не требуется, сэр. Нам не нужно ничего заполнять. А как он выглядит, это и так все знают. Я обо всем позабочусь, сэр. Дам понять, что тот, кто увидит Шарпа, сделает доброе дело, если пустит пулю ему в спину. – Видя, что Моррис нервничает, Хейксвилл продолжал: – Сделаем все без лишнего шума, сэр. Лишь бы только он оказался в Серингапатаме. Разнесем этот чертов город на части. Убьем Шарпа на месте, а другого он и не заслуживает. Добра от него не будет, сэр, я это нутром чую. А если от кого нет добра, то от него лучше избавиться. Так написано в скрижалях, сэр.

– Я тоже так думаю, сержант. Я тоже так думаю. – Моррис закрыл журнал. – Поступайте так, как считаете нужным. Я вам доверяю.

– Для меня ваше доверие – большая честь, сэр. Большая честь. И я, сэр, сделаю для вас все. Помяните мое слово, я с ним разберусь. В Серингапатаме.

* * *

– Что ты, черт возьми, делаешь, Шарп? – Лоуфорд был вне себя от злости. Лейтенанту надоело притворяться рядовым, а кроме того, они впервые за весь день остались вдвоем. Вдвоем, но не одни, потому что неподалеку находились еще с десяток солдат из батальона Гудена, включая коренастого сержанта Ротье, присматривавшего за новичками с соседнего кавальера. Все они несли сейчас караульную службу на одном из участков южной стены. – Ей-богу, Шарп, тебе это так не сойдет! Нас послали сюда, чтобы спасти Маккандлесса, а не убивать его. Ты что, рехнулся?

Шарп молча смотрел перед собой. Справа от него между зелеными берегами лениво катилась река. Мелководная в сухой сезон, с приходом муссона она набухала, разливалась и затапливала торчащие тут и там камни. Шарп чувствовал себя намного лучше – мазь доктора Венкатеша если не сняла совсем, то по крайней мере значительно уменьшила боль в спине. Индиец наложил свежую повязку, предупредив, что смачивать ее не нужно, а нужно менять каждый день до тех пор, пока раны не затянутся.

Ранее днем полковник Гуден отвел англичан в армейские бараки в юго-западной части города. Квартировали в них только европейцы, по большей части французы, но встречались и швейцарцы, и немцы, и даже британцы. Все носили синюю форму французской пехоты, но так как свободных мундиров не нашлось, сержант Ротье выдал новобранцам полосатые туники наподобие тех, что носили солдаты Типу. Туники отличались от европейских мундиров тем, что надевать их приходилось через голову.

– Откуда вы, парни? – спросил кто-то на английском.

– Из тридцать третьего, – ответил Шарп.

– Хаверкейкс? А я думал, они стоят в Калькутте.

– Перевели в Мадрас в прошлом году. – Шарп осторожно опустился на индийскую койку, представлявшую собой натянутые на простой деревянной раме веревки. Удивительно, но койка была удобная. – А ты?

– Королевская артиллерия, приятель, чтоб ей... Мы оба оттуда, – ответил один из двух состоявших в батальоне англичан. – Сбежали три месяца назад. Я Джонни Блейк, а это Генри Хиксон.

– Меня зовут Дик Шарп, а он – Билл Лоуфорд. – Шарп кивнул в сторону лейтенанта, чувствовавшего себя на редкость неловко в длинной, до колен, тунике. Поверх нее он надел перевязь и обычный пояс, на котором висели штык и патронная сумка. Новичкам уже выдали тяжелые французские мушкеты, предупредив, что им придется нести караульную службу вместе с остальными солдатами маленького батальона.

– Раньше нас было больше, – сказал Блейк, – но люди здесь мрут как мухи. В основном от лихорадки.

– Но вообще здесь не так уж и плохо, – вставил Генри Хиксон. – Кормежка хорошая. Бибби хватает, а Гуден неплохой офицер. Лучше тех, что у нас были.

– Наши были настоящие скоты, – согласился Блейк.

– А разве бывают другие? – спросил Шарп.

– И деньги хорошие, когда получаешь. Сейчас просрочка пять месяцев, но мы надеемся, что по долгам рассчитаются, как только выдавим чертовых британцев, – рассмеялся Блейк.

Блейк и Хиксон в карауле не стояли, потому что обслуживали огромное, притаившееся за амбразурой орудие с украшенным изображением тигра стволом. Шарпа и Лоуфорда назначили на отдельный пост, что и позволило лейтенанту обрушиться на рядового с жаркими и, как ему представлялось, обоснованными упреками.

– Что молчишь? Нечего сказать в свое оправдание? – продолжал допытываться Лоуфорд, раздраженный невозмутимостью Шарпа, равнодушно взирающего на раскинувшийся под ними зеленый ландшафт, по которому река огибала остров с юга. – Так что?

Шарп наконец соизволил взглянуть на него.

– Ты ведь заряжал мушкет, а, Билл?

– Конечно!

– А ты обратил внимание, какой нам дали порох? Какой он был чистый и мелкий?

– Это могла быть пороховая пыль! – сердито ответил Лоуфорд.

– Пороховая пыль такой чистой не бывает! – возразил Шарп. – В пороховой пыли всегда полно крысиного помета и опилок! А ты подумал, Билл, – тем же саркастическим тоном продолжил он, – почему Типу вообще дал заряженное оружие тем, кого еще и не проверил как следует? А ведь он стоял рядом, не более чем в шести футах от нас. А ты удосужился попробовать порох на вкус? Нет? А вот я лизнул. И порох-то был совсем не соленый. И я так тебе скажу, лейтенант, никакой это был не порох, а чернильный порошок или черный пигмент. Поэтому он и не вспыхнул.

Лоуфорд ошеломленно уставился на солдата.

– Так ты знал, что ружье не выстрелит?

– Конечно знал! А ты что думал? Иначе в я и не стрелял. Так ты, выходит, ничего не понял?

Не зная, что сказать, лейтенант отвернулся. Краска стыда расползлась по щекам – его снова выставили полным глупцом.

– Извини, – смущенно пробормотал он, чувствуя себя неопытным юнцом по сравнению с этим солдатом, в очередной раз доказавшим свое превосходство.

Между тем внимание Шарпа привлек возвращающийся в город конный патруль. Трое улан были, по всей видимости, ранены и держались в седлах только благодаря помощи товарищей. Это означало, что британцы уже недалеко.

– Мне жаль, сэр, – тихо произнес он, намеренно обращаясь к Лоуфорду подчеркнуто уважительно. – Не хотел вас обидеть. Но я пытаюсь сделать так, чтобы мы с вами выбрались отсюда живыми.

– Знаю. Мне тоже жаль. Это я виноват – должен был догадаться, что нам дали не порох.

– Растеряться было нетрудно, – заметил Шарп, стараясь успокоить своего напарника. – Этот Типу как с неба свалился. Жирный ублюдок. Но вы вели себя как надо, – с чувством заговорил он, понимая, что лейтенант нуждается в добром слове. – И с фартуком ловко придумали. Надо было плеснуть чернил на форму... Я и не подумал, а вот вы сообразили, как выкрутиться.

– Вспомнил рядового Брукфилда, – не без гордости ответил Лоуфорд, вспоминая славный миг озарения. – Ты знаешь Брукфилда?

– Не писарь ли в роте мистера Стенбриджа? Парень в очках, да? Тот, что носит передник?

– Зато форма у него всегда чистая.

– Как баба, – презрительно усмехнулся Шарп и тут же поспешно добавил: – Но вы ловко придумали. И вот что я еще скажу, сэр. Нам надо поскорее отсюда убраться, потому что теперь я знаю то, зачем мы пришли. Не стоит искать вашего приятеля-торговца, а надо просто уматывать из города. Если только вы не собираетесь спасать своего дядю...

– Ты знаешь? – Смысл его слов дошел до Лоуфорда с небольшим опозданием.

– Да, сэр, знаю. Полковник сам мне сказал, пока мы с ним разыгрывали сцену там, во дворе. Надо предупредить генерала Харриса, чтобы не совался в город с запада. Больше ничего, только это, сэр.

Переварив сообщение Шарпа, Лоуфорд скользнул взглядом по западным укреплениям города, но не увидел ничего такого, что выглядело бы странным или подозрительным.

– Перестань называть меня "сэром", – сказал он. – Ты уверен, что правильно его понял?

– Полковник повторил дважды. Не атаковать с запада – вот его слова. Предупредил, что опасность поджидает на западе.

Донесшийся с соседнего кавальера крик заставил их оглянуться. Сержант Ротье указывал на юг, призывая новичков смотреть туда, куда им и положено, а не таращиться в другую сторону. Шарп послушно повернулся на юг, хотя смотреть там было не на что, кроме разве что женщин, возвращающихся от реки с корзинами на головах, да голого худого мальчугана, пасущего с десяток тощих овец. Итак, размышлял Шарп, теперь его первейший долг – убраться из города и вернуться в полк. Да только вот как это сделать? Предположим, он мог бы спрыгнуть со стены. Предположим, он даже остался бы жив после такого прыжка. И что? Попал бы в ров. А за рвом есть еще бруствер. А за бруствером расположен военный лагерь, прикрывающий южную и восточную стены. Даже если он каким-то чудом не сломает шею или ногу после прыжка со стены и ускользнет от сотен набросившихся на него солдат, еще придется пересечь реку под градом летящих вдогонку пуль, а если и здесь ему улыбнется удача, то на другом берегу беглеца уже будут поджидать кавалеристы Типу. Ситуация выглядела настолько безнадежной, что Шарп улыбнулся.

– Одному богу известно, как мы отсюда выскользнем.

– Может быть, ночью? – предложил за неимением лучшего Лоуфорд.

– Сомневаюсь, что нас допустят к ночной смене, – покачал головой Шарп и почему-то вспомнил о Мэри. Как оставить ее в городе?

– Так что будем делать? – спросил Лоуфорд.

– То же, что и всегда делают в армии, – стоически ответил Шарп. – Пошевеливаться да дурака валять. Ждать удобного случая. Рано или поздно он придет.

А пока, может быть, стоит попытаться выяснить, что за опасность поджидает у западной стены. Что-то ведь эти черти там делают!

Лейтенант вздохнул.

– Я рад, что взял тебя с собой.

– Рад? – усмехнулся Шарп. – А я скажу тебе, когда я буду рад. Когда мы вернемся домой... в полк.

И, сказав это, Шарп, голова которого несколько недель была занята мыслями о побеге, вдруг понял, что так оно и есть. Он действительно хотел вернуться в армию, в свой полк, и осознание этого немало его удивило. Сначала армия ему осточертела, потом попыталась сломать его дух и даже угостила двумя сотнями плетей, но теперь, стоя рядом с лейтенантом на крепостной стене Серингапатама, Ричард Шарп поймал себя на том, что скучает по армии.

Потому что, как это выяснилось лишь сейчас, в душе Ричард Шарп был солдатом.

Глава шестая

Четыре дня спустя британская и хайдарабадская армии достигли наконец Серингапатама. Первым свидетельством их приближения стало густое, скрывшее восточную часть горизонта облако пыли, поднятое к небу тысячами копыт, сапог и колес. Обе армии переправились через реку восточнее города и стояли сейчас на южном берегу, так что Шарп, взбежавший вместе с остальными солдатами батальона Гудена на стрелковую ступень над Майсурскими воротами, мог наблюдать за первыми появившимися вдалеке британскими конными патрулями. Навстречу неприятелю из ворот выступил отряд всадников Типу. На пиках кавалеристов развевались зеленые и алые вымпелы, а над всем отрядом реяли шелковые знамена с золотым солнцем на алом поле. Едва всадники миновали ворота, как в противоположном направлении устремились, скрипя и постанывая, десятки влекомых волами повозок, груженных рисом, зерном и овощами. Воды в Серингапатаме хватало не только из-за того, что стены столицы омывала река Кавери, но и потому, что едва ли не на каждой улице был свой, отдельный колодец, и теперь султан принимал меры, чтобы до отказа заполнить все имеющиеся в городе продовольственные склады. Все свободные помещения были забиты боеприпасами. Из каждой амбразуры выглядывали жерла орудий, а за стенами стояли наготове запасные пушки. Столько артиллерии Шарп еще не видывал. Султан твердо верил в ее несокрушимую мощь и собирал орудия самых разных форм и размеров. В его арсенале были пушки, стволы которых напоминали притаившихся тигров, орудия, украшенные изящной вязью арабских букв, и мортиры, доставленные из далекой Франции, на некоторых из которых стояли старинные вензеля Бурбонов. Здесь были громадины с жерлами, длина которых превышала двадцать футов, – они стреляли каменными ядрами до пятидесяти фунтов весом, – а были и малютки, чуть больше мушкета, осыпавшие неприятеля крупной картечью. В общем, Типу намеревался встретить идущих на приступ британцев стеной пушечного огня.

И не только пушечного, потому что едва только вражеские армии приблизились к городу, как ракетчики начали устанавливать на боевых позициях свое необычное оружие. Шарп, никогда прежде не видевший ракет, с изумлением наблюдал, как их расставляют вдоль парапетов. Каждая ракета представляла собой железную трубу четырех-пяти дюймов шириной и около восемнадцати дюймов длиной, крепящуюся кожаными ремнями к бамбуковой палке, превышающей рост человека. На конце трубы располагалась жестянка в форме конуса, в которую клали либо небольшое ядро, либо пороховой заряд. Ракету выстреливали, поджигая расположенный у основания трубы бумажный жгут. Некоторые летательные снаряды оборачивали бумагой, на которой рисовали скалящихся тигров или писали стихи из Корана.

– В Ирландии есть человек, разработавший такое же оружие, – заметил Лоуфорд, – хотя тигров он, наверное, не рисовал.

– И как их нацеливать? – поинтересовался Шарп. Некоторые ракеты уже стояли готовые к выстрелу, точнее, лежали на парапете, направленные в сторону противника.

– Их не нацеливают, – ответил Лоуфорд. – По крайней мере, я так думаю. Просто запускают в нужном направлении. И конечно, они очень неточны. По крайней мере, я на это надеюсь, – неуверенно добавил он.

– Что ж, скоро узнаем, – заметил Шарп, наблюдая за разгрузкой очередной партии ракет, которые только что доставили на стену на ручной тележке.

Посмотреть, однако, не привелось, поскольку британская и хайдарабадская армии не стали приближаться к городу на достаточно близкое для обстрела расстояние, а перестроились, демонстрируя намерение охватить Серингапатам широким кольцом. Двигались обе армии удручающе медленно. Появившись в виду города на рассвете, они и к закату не обошли остров даже наполовину. Толпы зрителей облепили крепостную стену, наблюдая за огромными растянувшимися стадами, пехотными батальонами, кавалерийскими эскадронами, пушками и повозками, заполнившими собой прежде пустынный пейзаж. Поднятая войском пыль напоминала английский туман. Время от времени пелена сгущалась – это высланные Типу кавалеристы атаковали то или иное уязвимое место, но каждый раз атакующих встречала контратакой союзническая кавалерия, и над полем боя, где конники сталкивались в короткой схватке, снова поднимались клубы пыли. Один удачливый улан вернулся с гордо поднятым на пике трофеем, кавалерийским кивером, и был вознагражден восторженными криками разместившихся на стене солдат, но постепенно британцы и их союзники стали теснить врага, и приветствия смолкли, а раненные в бою уланы потянулись через южный брод назад в город. Некоторые из вражеских всадников, окрыленные первым успехом, даже рискнули приблизиться к столице, а группа офицеров подошла к самой реке, вероятно, чтобы оценить прочность защитных сооружений. Вот по ней-то ракетчики и дали первый залп.

Шарп с интересом наблюдал за тем, как один из офицеров положил снаряд на плоскую поверхность парапета и направил на ближайшее скопление всадников. Стоявший рядом ракетчик легонько помахивал подожженным запальным фитилем, не давая ему потухнуть. Наведя ракету на противника, офицер с довольным видом отступил и сделал знак солдату, который широко ухмыльнулся и поднес фитиль к бумажному жгуту у основания снаряда.

Бумага, из которой скрутили жгут, была, как догадался Шарп, смочена в пороховой воде и затем высушена, потому что она мгновенно вспыхнула. Огонь быстро побежал по жгуту, и ракетчик торопливо отошел. Пылающий след исчез в нижней части цилиндра, наступила тишина, потом ракета задрожала, и из трубы вырвался огонь. Все труды офицера, тщательно выверявшего направление, пошли насмарку, но поправить прицел не представлялось возможным, потому что пламя уже лизало бамбуковую палку. Внезапно огонь загудел, как в плавильной печи, что-то зашумело наподобие небольшого водопада, и ракета пришла в движение, извергая искры и черный дым. Мгновение она тряслась, подскакивая на парапете, потом вдруг резко взмыла в воздух, оставив на камне черную отметину, а за собой густой дымный хвост. Поначалу казалось, что снаряд упадет на землю, не справившись с силой земного притяжения, но он набрал скорость, выровнялся и успешно перелетел через бруствер, лагерь и даже реку. Несколько мгновений ракета неслась, разбрызгивая искры и пламя, потом заряд выгорел, и она устремилась вниз. Попавшие под обстрел всадники побросали подзорные трубы и рассыпались в разные стороны, спасаясь от низвергшегося на них с пронзительным воем небесного демона. Ракета ударилась о землю, подскочила, завертелась и взорвалась с сухим треском, выбросив столб белого дыма и оранжевого пламени. Никто из всадников не пострадал, но охватившая их паника доставила истинное удовольствие солдатам Типу, приветствовавшим ракетчика восторженными криками. Шарп кричал вместе со всеми. Тут же с нижнего яруса выстрелила пушка. С гулом пронесшееся над рекой тяжелое ядро поразило лошадь в полумиле от крепости, но радости никто не выказал – пушки были оружием более привычным и явно не столь зрелищным.

– Этих чертовых трубок у него тысячи, – заметил Шарп, указывая на груду ракет.

– Они очень неточны, – с упорством педанта ответил лейтенант.

– Точны, не точны, а страху навести могут, – не согласился Шарп. – Особенно если выстрелить сразу дюжину штук. Это ж ад кромешный. Не хотел бы я попасть под такой обстрел.

Позади них, с высокого белого минарета новой городской мечети, донесся голос муэдзина, призывающего правоверных к вечерней молитве, И мусульмане-ракетчики поспешно расстелили крохотные коврики и опустились на колени лицом на запад, в сторону Мекки. Лоуфорд и Шарп тоже повернулись на запад, но не из уважения к религии Типу, а потому что авангард британской и индийской кавалерии приблизился к южному рукаву Кавери. Основная часть армий устраивалась лагерем к югу от города, а всадники, по всей вероятности, выдвинулись вперед для разведки с учетом намеченного на следующий день короткого марша. Шарп видел офицеров, размечающих расположение палаток. Похоже, генерал Харрис все-таки принял решение атаковать с запада, с того самого направления, о котором предупреждал полковник Маккандлесс.

– Чертовы глупцы, – пробормотал Шарп, хотя они с Лоуфордом так и не узнали, чем именно опасно западное направление. Возможности покинуть город им тоже не представилось. За новыми солдатами постоянно кто-то присматривал, их не назначали в ночной караул, и Шарп прекрасно понимал, что даже малейшая попытка выбраться из Серингапатама закончится смертью. И все же обращались с ними, в общем, неплохо. Новые товарищи приняли беглецов вполне благожелательно, хотя и несколько сдержанно, и Шарп знал, что относиться к ним будут с подозрительностью до тех пор, пока они делом не докажут свою полную надежность.

– Штука не в том, что вам не доверяют, – объяснил в первую ночь Генри Хиксон, – а в том, что ребята не уверены в вашей надежности. Вот популяете в прежних дружков, тогда и станете как все. – Хиксон подшивал растрепанный край кожаной рукавицы, защищавшей руку при работе с пушкой. Старая, закопченная рукавица служила лучшим подтверждением многолетней службы Хиксона в артиллерии.

– Привез из Америки, – сказал он, поглаживая потертую кожу. – Мне ее сшила одна подружка в Чарльстоне. Вот уж милашка была...

– Ты давно в артиллерии? – спросил Лоуфорд.

– Чуть ли не всю жизнь, Билл. С семьдесят шестого. – Хиксон рассмеялся. – За короля и отечество! Вперед, на спасение колоний! А? Вот и топал туда-сюда, как заблудившийся ягненок. Даже и пострелять толком не пришлось – только марши да марши. Надо было там и остаться, когда нам дали пинка под зад, но я был дурак и не остался. Отправился на Гибралтар, полировал пушку еще пару лет. Потом перевели сюда.

– Так почему сбежал?

– Из-за денег, конечно. Типу хоть и не нашей веры, но пушкарям платит хорошо. Когда платит, понятно, что бывает нечасто. Но все равно здесь лучше, и султан мне ничего плохого не сделал. К тому же остался бы в пушкарях, не встретил бы Суни. – Он ткнул заскорузлым пальцем в сторону индианки, готовившей ужин с другими солдатскими женами.

– И не боишься, что поймают? – спросил Лоуфорд.

– Конечно боюсь! Как не бояться! – Хиксон поднял рукавицу, проверяя, ровно ли лег шов. – Думаешь, приятно стоять у столба перед дюжиной паршивцев, которые целятся в тебя из мушкетов? Нет, Билл, я хочу умереть спокойно, в постели Суни. – Он усмехнулся. – Ты задаешь дурацкие вопросы, но что еще ожидать от чертова писаришки! Я тебе так скажу, чтение и письмо до добра не доведут. – Хиксон сокрушенно покачал головой. Как и все остальные солдаты Гудена, он с большей подозрительностью относился к Лоуфорду, чем к Шарпу. Шарпа они понимали, он был свой и хорошо знал дело, а вот в Лоуфорде видели человека непонятного, чужака, а потому и держались с ним настороженно. Чуждость эту они объясняли тем, что он вырос в иной среде, в другом окружении, в приличной семье, попавшей под жернова трудного времени; "писарю" сочувствовали, но считали, что ему просто не хватило крепости. Некоторые презирали Лоуфорда за неловкость в обращении с оружием, но цеплять или дразнить не решались – никому не хотелось ссориться с Шарпом.

Неприятельские армии разбивали лагерь на безопасном для себя расстоянии к югу от города. С десяток майсурских кавалеристов еще кружили поодаль, выжидая случая захватить пленного, но большинство солдат Типу вернулись на остров. В городе царило оживление – противник наконец-то предстал у ворот, и долгое, томительное ожидание закончилось. В поведении жителей даже появилась уверенность, потому что, хотя вражеская рать и выглядела устрашающе огромной, в распоряжении султана были опытные воины и неприступные стены. Недостатка энтузиазма не замечалось даже среди индийских солдат. Лоуфорд сказал Шарпу, что отношения между ними и мусульманами отягощены давнишней враждой, но нынешним вечером весь город как будто объединился в показном пренебрежении к врагу.

Стоявший у внутренней стены Майсурских ворот сержант Ротье крикнул что-то, указывая на большой бастион в юго-западном углу города.

– Нас требует к себе полковник Гуден, – перевел Лоуфорд.

– Vite! – проревел сержант.

– Немедленно.

Пробившись через запрудившую парапеты толпу зрителей, они нашли полковника Гудена на выступающем к югу кавальере.

– Как спина? – обратился француз к Шарпу.

– Заживает, сэр. Очень хорошо.

Гуден улыбнулся – новость явно порадовала его.

– Это все индийская медицина. Если соберусь возвращаться во Францию, возьму с собой местного лекаря. Они куда лучше наших. Французские только и умеют, что выпустить из человека кровь, а потом утешать его вдову. – Он повернулся и указал на юг, в сторону реки. – Ваши старые друзья. – И действительно, на другом берегу группа конных британцев и индийцев проводила рекогносцировку местности между лагерем и городом. Большая часть группы держалась на безопасном расстоянии, но несколько отважных, или бесшабашных, подъехали поближе, то ли желая спровоцировать кавалерию султана на вылазку, то ли вызывая на себя огонь вражеских орудий. Три или четыре особенно дерзких весельчака что-то кричали и даже размахивали руками, явно потешаясь над защитниками Серингапатама и ловко увертываясь от перелетающих через реку ракет и ядер. – Они нас отвлекают, – объяснил Гуден. – Отвлекают от других. Видите, вон там, у кустов? – Он вытянул руку. – Там пешие разведчики. Пытаются подобраться к нашим укреплениям. Нашли? В кустах под двумя пальмами.

Шарп, как ни старался, никого не увидел.

– Хотите, чтобы мы сделали вылазку и захватили пленного?

Полковник покачал головой.

– Я хочу, чтобы вы их подстрелили.

До кустов под двумя пальмами было около четверти мили.

– Далековато для мушкета, сэр, – усомнился Шарп.

– Тогда попробуйте вот это, – сказал француз, протягивая ружье. Судя по украшенному слоновой костью ложу, замку в форме головы тигра и арабской вязи на стволе, оно принадлежало самому Типу.

Взяв оружие, Шарп подержал его в руке.

– Красивое, сэр, что и говорить, но красота точности не добавляет. Старое привычнее да и надежнее. – Он постучал по ложу тяжелого французского мушкета.

– Ошибаетесь, – возразил Гуден. – Это винтовка.

– Винтовка! – Шарп, конечно, слышал о таком оружии, но никогда не держал его в руках. Заглянув в ствол, он увидел нарезные спиральные бороздки. Говорили, что бороздки заставляют пулю вращаться, и из-за этого винтовка бьет точнее гладкоствольного мушкета. Почему так происходит, Шарп, естественно, не знал, но все, с кем ему доводилось обсуждать достоинства винтовки, клялись, что это истинная правда.

– И все-таки... – Он недоверчиво покачал головой. – Четверть мили? Далековато для пули, даже если она и крутится.

– Эта винтовка убивает с четырехсот шагов, – уверенно заявил Гуден. – Кстати, она заряжена, – добавил полковник, и Шарп, вглядывавшийся в темную глубину ствола, отдернул голову. Француз рассмеялся. – Заряжена самым лучшим порохом и пулей, хранившейся в промасленной коже. Хочу посмотреть, как вы стреляете.

– Нет, сэр, вы хотите посмотреть, смогу ли я подстрелить соотечественника.

– И это, конечно, тоже, – легко согласился Гуден и рассмеялся, нисколько, однако, не смутившись из-за того, что его тайный план раскрыт. – При такой дальности цельтесь футов на шесть-семь выше. Для вас, Лоуфорд, у меня другая винтовка, хотя многого от писаря ждать не приходится, не так ли?

– Я постараюсь, сэр, – пообещал лейтенант, принимая оружие. Если ему и недоставало навыков заряжения, это вовсе не означало, что он плохо стрелял: на охоту его брали с восьми лет.

– Некоторые не могут заставить себя стрелять по бывшим товарищам, – тихо сказал полковник, – и я хочу убедиться, что вы не из их числа.

– Будем надеяться, что среди тех паршивцев есть и офицеры, – пробормотал Шарп, – извините, конечно, сэр.

– Вон они! – воскликнул Гуден, и действительно из-за кустов под двумя пальмами появились трое красномундирников. Вооруженные подзорными трубами, они рассматривали крепостные стены. Неподалеку паслись три лошади.

Шарп опустился на колено перед ружейной бойницей. Чисто инстинктивно он понимал, что дистанция слишком велика для огнестрельного оружия, но о винтовках говорили, что они способны на чудеса, и ему не терпелось самому проверить слухи.

– Бери того, что слева, Билл, и стреляй сразу после меня. – Он оглянулся – полковник отошел на несколько шагов, чтобы дым от выстрелов не мешал оценить результат, и поднял подзорную трубу. – Целься как следует, – тихо добавил Шарп. – Это, скорее всего, просто какие-то кавалеристы, так что если всадим им в задницу по пуле, большого вреда не будет. – Он прицелился. Прицел у винтовки был совсем другой, не то что грубая нашлепка, служившая мушкой для мушкета. Человек, стоящий перед наведенным на него с расстояния в пятьдесят футов мушкета, имеет неплохие шансы уцелеть – точность же прицела винтовки, казалось, подтверждала ее репутацию. В руки Шарпу попало настоящее орудие убийства.

Он устроился поудобнее, подвел прицел к мишени и осторожно поднял ствол, чтобы придать пуле нужную траекторию. Ветра практически не было, так что выстрелу ничто не мешало. Шарп никогда не стрелял из винтовки, но знал, что в таком деле главное – здравый смысл. Мысль о том, что пуля может убить своего, ничуть его не беспокоила. Печальная необходимость, тяжкая обязанность – но иначе доверия Гудена не заслужить. А без доверия не будет и свободы, которая могла бы дать возможность уйти из города. Он глубоко вдохнул, наполовину выдохнул и потянул за спусковой крючок. Отдача получилась более резкая, чем при выстреле из мушкета. Лоуфорд выстрелил почти сразу вслед за ним, и дымок от его винтовки смешался с облачком, поднявшимся из дула винтовки Шарпа.

– Писарь выиграл! – с нескрываемым удивлением воскликнул Гуден, опуская подзорную трубу. – Ваша, Шарп, прошла дюймов на шесть выше, а вот вы, Лоуфорд, своего, похоже, уложили наповал. Отличная работа! Просто отличная!

Лейтенант покраснел, но промолчал. Вид у него был обеспокоенный, однако полковник приписал растерянность природной застенчивости.

– Это ваш первый? – мягко спросил он.

– Так точно, сэр, – ответил Лоуфорд, не покривив против истины.

– Вы заслуживаете лучшего, чем быть простым писарем. Отличный выстрел. Вы оба молодцы. – Он забрал винтовки и, посмотрев на огорченного Шарпа, рассмеялся.

– Ожидали лучшего?

– Так точно, сэр.

– У вас еще получится. Шесть дюймов в сторону на таком расстоянии – очень хороший выстрел. Очень хороший. – Повернувшись, Гуден увидел, как двое красномундирников оттаскивают третьего к лошадям. – Думаю, – продолжал он, – у вас природный талант, Лоуфорд. Поздравляю. – Полковник пошарил в сумке и извлек горсть мелких монет. – Аванс в счет платы. Отлично. Свободны!

Шарп бросил взгляд на западную стену с надеждой разгадать ее тайну, но не увидел ничего особенного и, повернувшись, последовал за Лоуфордом вниз. Лейтенанта трясло.

– Я не хотел его убивать! – прошипел он.

– А я хотел, – пробормотал Шарп.

– Боже, что я наделал! Я ведь целился левее!

– Не будь дураком! – оборвал Лоуфорда Шарп. – Ты добыл нам свободу. И правильно сделал. – Взяв лейтенанта за руку, он потащил его в таверну. Типу был мусульманином, а мусульмане, как известно, проповедуют трезвость, но большинство жителей Серингапатама составляли индусы, и султану достало мудрости не закрывать таверны. Ближайшая к солдатским баракам представляла собой большое, открытое с улицы помещение с десятком столов, за которыми старики играли в шахматы, а молодежь похвалялась воинскими подвигами. Хозяйка таверны, крупная женщина с твердым взглядом, предлагала широкий выбор напитков: в первую очередь, конечно, вино и арак, но также и весьма необычного вкуса пиво. Шарп, выучивший не более пары слов на местном языке, указал на бочку с араком и поднял два пальца. Полосатые туники и мушкеты помогали им сойти за своих, не привлекать ненужного внимания и не возбуждать враждебности. – Держи. – Он поставил выпивку перед лейтенантом. – Выпей.

Лоуфорд выпил. Залпом.

– Я еще не убивал людей, это первый, – прошептал он, щурясь от крепости напитка.

– Тебя это беспокоит?

– Конечно! Он же был британцем!

– Если хочешь содрать шкуру с кошки, не бойся испачкаться в крови, – утешил лейтенанта Шарп.

– Господи! – сердито бросил Лоуфорд.

Шарп подлил арака из своей кружки в кружку лейтенанта и сделал знак ходившей между столами девушке с кувшином.

– Так было нужно.

– Если бы я промахнулся, как ты, – горестно произнес лейтенант, – Гуден все равно был бы доволен. Ты стреляешь лучше.

– Я стрелял на поражение.

– Что? – изумился Лоуфорд.

– Боже мой, Билл! Нам надо было произвести впечатление на этих ублюдков! – Шарп благодарно улыбнулся девушке, которая наполнила их кружки, и бросил в деревянную миску несколько медных монет. В другой миске лежали какие-то орешки, которыми другие посетители закусывали выпивку, но Шарпу они показались слишком острыми. Подождав, пока девушка отойдет, он снова посмотрел на опечаленного лейтенанта. – А ты думал, все будет легко?

Лоуфорд помолчал, потом пожал плечами.

– Честно говоря, я считал наше предприятие безнадежным.

– Тогда зачем пошел?

Держа чашку обеими руками, Лоуфорд пристально посмотрел на Шарпа, будто взвешивая, стоит отвечать или нет.

– Хотел быть подальше от Морриса, – признался он наконец. – Ну и... хотелось приключений. – Лейтенант смущенно замолчал, жалея о том, что наговорил лишнего.

– Моррис – скотина, – с чувством заметил Шарп.

Лоуфорд нахмурился.

– Он просто устал, – с легкой укоризной сказал он и направил разговор в сторону от опасной темы, чреватой критикой старших офицеров. – А еще я пошел, потому что многим обязан своему дяде.

– И чтобы отличиться?

Лейтенант поднял голову, немного удивленно посмотрел на собеседника, потом кивнул.

– Да, и поэтому тоже.

– Как и я. Только сначала, пока генерал не сказал, что мы пойдем вдвоем, я собирался сбежать.

Откровенное признание рядового шокировало Лоуфорда.

– Ты хотел дезертировать? Правда?

– Ради бога, перестань! Как ты думаешь, легко служить под таким офицером, как Моррис, и таким сержантом, как Хейксвилл? Эти скоты нас и за людей не считают. А ведь большинство хотят исправно и честно делать свое дело. Ну, может, не совсем честно. Деньги ведь нужны всем. И к бабе иногда тянет. А вот чего никому не хочется, так это чтобы его били. И драться мы умеем по-настоящему. Если бы нам доверяли, а не обращались, как с врагом, мы бы творили чудеса.

Лоуфорд промолчал.

– В нашей роте есть отличные ребята, – продолжал Шарп. – Том Гаррард, например, в военном деле разбирается получше иных офицеров, но его никто не замечает. Вы ведь считаете, что если человек не умеет читать и писать, то ему и доверять нельзя.

– Армия меняется, – попытался возразить лейтенант.

– Черта с два она меняется. Почему нас заставляют посыпать волосы мукой? Мы что, бабы? А чертов воротник? Кому это нужно?

– Не все сразу. Перемены идут медленно, – защищался Лоуфорд.

– Слишком медленно! – Выплеснув наболевшее, Шарп прислонился к стене и стал наблюдать за девушками, занимавшимися готовкой в дальнем углу таверны. Интересно, шлюхи они или нет? Хиксон и Блейк уже сообщили ему, где найти самых лучших продажных женщин. Шарп вдруг вспомнил о Мэри и виновато вздохнул. Они не виделись с того дня, как попали в Серингапатам, но он думал о ней не очень часто. Сказать по правде, ему здесь нравилось: хорошая кормежка, дешевая выпивка, вполне приятная компания и вдобавок ко всему пьянящее ощущение опасности. – Ничего, теперь будет полегче. Показали мы себя неплохо, так что станет посвободнее. А там, смотришь, и случай вырваться представится.

– А как же миссис Биккерстафф?

– Я только что о ней думал. Может быть, ты и прав. Может, не надо было брать ее с собой. Но и оставить ее в армии я не мог, так ведь? Хейксвилл продал бы ее кину.

– Кину?

– Да, по-нашему, сутенеру.

– Неужели он собирался ее продать?

– Он хотел провернуть дельце вместе с Моррисом. Этот урод Хейксвилл сам мне все рассказал. В ту ночь, когда я ему врезал. Он меня вывел. Рассчитал все так, чтобы я дал ему по морде. А Моррис с лизоблюдом Хиксом только того и ждали. Я, конечно, дурак, что попался на крючок, но что теперь жалеть.

– Ты можешь это доказать?

– Доказать! – усмехнулся Шарп. – Конечно, не могу, но так все и было. – Он тяжко вздохнул. – Вот только что мне теперь делать с Мэри?

– Ты должен взять ее с собой, – твердо проговорил Лоуфорд.

– А если не смогу?

Несколько секунд лейтенант пристально смотрел на него, потом покачал головой.

– Какой ты жестокий.

– Я солдат. Солдату положено быть жестоким. – Шарп сказал это с показной гордостью, хотя понимал, что гордиться нечем, но надо же как-то защищаться. И что теперь делать с Мэри? Да и где она? Он допил арак и хлопнул в ладоши, требуя еще. – Хочешь найти себе бибби на ночь?

– Что? Шлюху? – в ужасе переспросил Лоуфорд.

– Думаю, от приличной женщины в нашем случае толку будет мало. Разве что тебе хочется просто поговорить.

Некоторое время лейтенант смотрел на Шарпа со смешанным выражением ужаса и неприязни.

– Наш долг сейчас, – тихо проговорил он, – найти Рави Шехара. Может быть, у него есть возможность передать сообщение из города.

– И как мы его найдем? – возразил Шарп. – Будем расхаживать по улицам и спрашивать, где он живет? По-английски? Нет. Найти Шехара я попрошу Мэри, когда увижу ее. – Он ухмыльнулся. – К дьяволу Шехара. Так как насчет бибби?

– Пожалуй, я лучше почитаю.

– Решай сам, – беззаботно отозвался Шарп.

Лоуфорд опасливо оглянулся.

– Просто я видел, что бывает от сифилиса, – покраснев, объяснил он.

– Боже! Ну и что? Ты ведь видел, как люди блюют, но пить после этого не перестал. Да и чего бояться? Слава богу, у нас есть ртуть. Хейксвиллу, к примеру, она помогла. Уж и не знаю почему. К тому же Гарри Хиксон сказал, что знает, где найти чистых девушек. Впрочем, они все так говорят. Ладно, уговаривать не буду. Хочешь портить глаза чтением Библии – валяй, дело твое. Но только помни, что зрение тебе никакая ртуть не поправит.

Лоуфорд немного помолчал, потом, не поднимая головы, робко пробормотал:

– Может, я и пойду с тобой.

– Узнать, как живет другая половина? – усмехнулся Шарп.

– Вроде того.

– Я так тебе скажу, неплохо живет. Нам бы немного деньжат и пару бабенок посговорчивей, и мы бы жили как короли. Ну что, по последней, а? Пехота не сдается, верно?

Лоуфорд уже был красный как рак.

– Но ты ведь никому ничего не скажешь, когда мы вернемся?

– Я? – Шарп изобразил оскорбленную невинность. – Да чтоб мне провалиться. Буду нем как могила. Никому ни слова – обещаю.

С тревогой понимая, что теряет остатки достоинства и самоуважения, лейтенант тем не менее не желал утратить уважение рядового. Уверенность Шарпа придавала сил, его способность не теряться в самых сложных ситуациях вызывала зависть. Вот если бы и ему стать когда-нибудь таким же, как этот ловкий, сметливый и неунывающий парень! Лейтенант подумал о Библии, ждущей его на койке в бараке, и своем обещании матери прилежно читать Священное Писание. Послав первое и второе ко всем чертям, Уильям Лоуфорд допил остатки арака, прихватил мушкет и вышел вслед за Шарпом в сгущающиеся сумерки.

* * *

Все в городе готовились к осаде. Кладовые заполнялись продуктами, ценности поспешно убирались в надежные места на случай, если вражеские армии прорвутся через укрепления. В садах выкапывали ямы, куда складывали деньги и украшения, а в некоторых богатых домах даже устраивали потайные комнаты, где женщины могли бы переждать первые, самые опасные дни, когда по улицам разбегутся жаждущие добычи и удовольствий захватчики.

Мэри помогала прислуге генерала Аппа Рао подготовиться к надвигающемуся испытанию. Ее не оставляло чувство вины, но не за то, что она сама еще недавно была с той самой армией, которая угрожала сейчас всему городу, а за то, что неожиданно для себя самой обрела в этом большом доме покой и счастье.

Вначале, когда генерал разлучил их с Шарпом, Мэри испугалась, но потом Рао привел ее к себе домой и заверил, что здесь она в полной безопасности.

– Вас нужно привести в порядок, – сказал генерал. Обращался он с Мэри вежливо, но достаточно сдержанно, что объяснялось, по-видимому, ее растрепанным видом и предвзятым отношением, сформировавшимся на основании увиденного и услышанного во дворце Типу. Возможно, он не считал ее подходящим дополнением к уже имевшимся в его распоряжении многочисленным слугам, но Мэри знала английский, а генерал был достаточно прозорливым человеком, чтобы понимать, каким преимуществом станет в будущем владение этим языком для трех его сыновей, которым предстояло дожить до этого будущего и сыграть немалую роль в истории Майсура. – Со временем вы воссоединитесь со своим женихом, – пообещал Рао, – но пока будет лучше дать ему возможность устроиться на новом месте.

И вот прошла неделя, а Мэри совсем не горела желанием покидать гостеприимный дом. В первую очередь по той простой причине, что дом был полон женщин, которые с самого начала взяли ее под свою опеку и относились к ней с удивительной добротой. Жена генерала, Лакшми, высокая, полная женщина с преждевременно поседевшими волосами и заразительным смехом, приняла новую служанку под свое крыло. У нее были две взрослые незамужние дочери, и, хотя в доме хватало прислуги, Мэри с удивлением обнаружила, что и сама Лакшми, и ее дочери отнюдь не чураются работы. Нет, они не мыли полы и не носили воду – этим занимались другие, – но хозяйка много времени проводила на кухне, откуда ее жизнерадостный смех долетал до самых дальних уголков.

Именно Лакшми, побранив Мэри за то, что она такая грязная, заставила ее снять европейскую одежду и усадила в ванну, а потом сама же расчесала и вымыла ей волосы.

– Ты могла бы быть очень красивой, если бы чуточку постаралась, – сказала она.

– Я не хотела, чтобы на меня обращали внимание.

– Вот доживешь до моих лет, милая, и тогда уже никто не станет обращать на тебя никакого внимания, а пока молодая, принимай все, что предлагают. Так ты, говоришь, вдова?

– Я была замужем за англичанином, – поторопилась ответить Мэри, объясняя тем самым отсутствие брачного знака у себя на лбу и предваряя возможное недовольство хозяйки тем, что она не взошла на похоронный костер супруга.

– Что ж, теперь ты свободная женщина, так что давай покажем тебя во всей красе, – рассмеялась Лакшми и, призвав на помощь дочерей, впервые взялась за молодую женщину по-настоящему. Они причесали ей волосы и собрали их в пучок на затылке. Служанка принесла охапку одежды, и Мэри предложили выбрать себе чоли. – Возьми вот эту, – сказала Лакшми. Чоли называлась короткая блузка, прикрывающая груди, плечи и предплечья, но оставляющая открытой почти всю спину, и смущенная Мэри инстинктивно остановила выбор на самой скромной. Но не тут-то было. – У тебя такая чудесная светлая кожа – покажи ее! – решительно заявила Лакшми и сама подала ей коротенькую чоли, экстравагантно расписанную алыми цветами и желтыми листьями. Хозяйка обтянула рукавчики и неожиданно спросила: – Так почему ты сбежала с этими двумя мужчинами?

– В полку был один человек... Очень плохой человек. Он хотел... – Мэри вздохнула и пожала плечами. – Вы и сами знаете.

– Ох уж эти солдаты! – Лакшми неодобрительно покачала головой. – Ну а эти двое, они-то хорошо с тобой обращались?

– Да, да. – Мэри вдруг захотелось, чтобы Лакшми была о ней хорошего мнения, а хорошего мнения быть не могло, если бы жена генерала узнала, что ее служанка сбежала из армии с любовником. – Один из них, – застенчиво соврала она, – мой сводный брат.

– О! – произнесла Лакшми таким тоном, как будто теперь ей все стало ясно. Муж уже рассказал ей историю Мэри, но мудрая женщина решила сделать вид, что приняла на веру объяснение девушки. – А другой?

– Он просто друг моего брата. – Мэри покраснела, но этого как будто никто не заметил. – Они оба защищали меня.

– Вот и хорошо. Вот и хорошо. А теперь надень вот это. – Лакшми протянула сорочку, а когда Мэри надела ее, туго завязала на спине и начала перебирать сари. – Зеленое. Тебе пойдет. – Она развернула полотно зеленого шелка четырех футов в ширину и примерно двадцати в длину. – Знаешь, как носят сари?

– Мама учила меня...

– В Калькутте? – фыркнула Лакшми. – Что они знают о сари в Калькутте? Эти скупые северяне. Дайка мне. – Она один раз обернула полотно вокруг тонкой талии Мэри, заправила края под нижнюю юбку, после чего пустила в ход все остальное, оборачивая ткань не плотно, а свободно. Мэри могла бы и сама все сделать, но ей не хотелось лишать Лакшми очевидного удовольствия. Остаток материала хозяйка перекинула через левое плечо, сделала петлю и подтянула шелк таким образом, чтобы он спадал элегантными складками.

– Прекрасно! – воскликнула Лакшми, отступив на пару шагов. – А теперь идем, ты поможешь нам на кухне. Твое старье мы сожжем.

По утрам Мэри учила генеральских детей английскому. Мальчики были способные, схватывали все на лету, так что время проходило не без удовольствия. Во второй половине дня она помогала по дому, а вечерние обязанности Мэри заключались в том, чтобы зажечь масляные лампы. Это-то занятие и свело ее с Кунваром Сингхом, который примерно в то же время обходил дом, проверяя, все ли ставни закрыты и все ли двери заперты. Кунвар Сингх был начальником генеральской стражи, но большая часть его обязанностей касалась дома, поскольку в городе генерала охраняли солдаты. Мэри узнала, что молодой человек приходится генералу дальним родственником, но в наружности высокого и статного молодого человека, манеры которого отличались как любезностью, так и сдержанностью, ее поразила странная, неизбывная печаль.

– Мы не любим об этом говорить, – заметила Лакшми, когда две женщины шелушили на кухне рис.

– Извините, что спросила.

– Его отец обесчестил свое имя, – продолжала тем не менее говорливая хозяйка. – И навлек позор на всю семью. Он управлял нашими землями неподалеку от Седассера и обкрадывал нас! Воровал! Когда это вскрылось, он, вместо того чтобы отдаться на милость моему мужу, ушел в разбойники. В конце концов люди Типу схватили его и казнили. Бедный Кунвар. Мужчине тяжело жить с таким позором.

– А разве не меньший позор быть замужем за англичанином? – со вздохом спросила Мэри, почему-то почувствовавшая в этом живом и веселом доме, что жила до сих пор не так. Наполовину англичанка, она теперь постоянно вспоминала свою мать, отвергнутую родными и близкими после брака с англичанином.

– Позор? Какой же это позор? Что за ерунду ты говоришь, девочка! – укорила ее Лакшми и на следующий день дала Мэри поручение отнести продукты свергнутому малолетнему радже Майсура, жившему с милостивого позволения Типу в крайней бедности в маленьком домике к востоку от Внутреннего дворца. – Но одна ты не пойдешь – на улицах полным-полно солдат. Кунвар! – Хозяйка улыбнулась про себя, увидев, как вспыхнуло радостью лицо молодой женщины, отправившейся в путь под надежной защитой Кунвара Сингха.

Мэри действительно была счастлива, но при этом чувствовала себя виноватой. Она знала, что должна попытаться найти Шарпа, который, как ей казалось, скучал без нее, но в доме Аппа Рао было так покойно, так безмятежно, что ей недоставало сил разрушить внезапно обрушившееся счастье возвращением в прежний мир. Она чувствовала себя на своем месте и, хотя город был окружен врагами, в полной безопасности. Когда-нибудь, говорила себе Мэри, она отыщет Шарпа, и тогда все как-нибудь образуется, но, успокаивая себя такими рассуждениями, она не делала ничего, чтобы приблизить этот день. А пока молодая вдова продолжала чувствовать себя виноватой и никогда не начинала зажигать лампы, не услышав стук первого ставня.

Что касается Лакшми, давно и тщетно подыскивавшей бедняге Кунвару Сингху подходящую невесту, то она только посмеивалась.

После того как британская и хайдарабадская армии расположились лагерем к западу от Серингапатама, военные действия перешли в стадию, одинаково признаваемую обеими сторонами. Союзники держались вне зоны досягаемости самых крупных орудий противника, но установили линию пикета вдоль акведука, проходившего через поля примерно в полумиле от города, и разместили там легкую артиллерию и пехоту, чтобы прикрывать район, по которому они намеревались проложить траншеи. После прокладки траншей можно было бы приступать к настоящей осаде, но, к несчастью, южнее выбранного участка проложенный на искусственной насыпи акведук делал поворот на запад, и как раз за этим поворотом обнаружилась топе, густая рощица, из которой люди Типу вели ружейный огонь по британским пикетам и запускали ракеты в сторону передовых британских позиций. Ракеты, не нанося сколь-либо заметного вреда, доставляли все же немало неприятностей. Одна сбившаяся с курса ракета пролетела целую тысячу ярдов и угодила в ящик с боеприпасами, вызвав взрыв, который в свою очередь отозвался взрывом восторга на далеких крепостных стенах.

Генерал Харрис терпел дерзкие выпады в течение двух дней, после чего решил, что пришло время захватить акведук и очистить злосчастную рощу. Соответствующие приказы были написаны и переданы от генерала полковнику, от полковника капитанам, а уже от капитанов сержантам.

– Приготовьте людей, сержант, – сказал Моррис Хейксвиллу.

Хейксвилл сидел в собственной палатке – такую роскошь среди сержантов 33-го полка мог позволить себе только он один. Прежде палатка принадлежала капитану Хьюзу и после его смерти от лихорадки подлежала продаже с аукциона вместе с прочими вещами, но Хейксвилл молча забрал ее себе, а спорить с ним никому не хотелось. Его слуга Раджив, несчастный, слабоумный бедолага из Калькутты, наводил блеск на сержантские сапоги, а потому до палатки Морриса Хейксвиллу пришлось идти босиком.

– Приготовить, сэр? Они готовы. – Сержант прошелся придирчивым взглядом по палаткам роты. – А если кто не готов, сэр, то шкуру сдерем со всех. – Физиономия его задергалась.

– Боезапас на шестьдесят выстрелов.

– Как всегда, сэр! Согласно инструкции, сэр!

Моррис, одолевший за ленчем почти три бутылки вина, пребывал не в том расположении духа, чтобы довольствоваться хитроумными экивоками Хейксвилла. Обругав сержанта, он указал на юг, куда только что, оставляя дымный след, улетела очередная ракета.

– Сегодня, идиот! Сегодня ночью мы должны очистить от нехристей ту рощу.

– Мы, сэр? – переспросил встревоженный такой перспективой Хейксвилл. – Только мы?

– Весь батальон. Ночная атака. Смотр на закате. Всех, кто будет пьян, – под розги!

Исключая офицеров, подумал Хейксвилл, вытягиваясь в струнку.

– Есть, сэр! Смотр на закате, сэр! Разрешите исполнять, сэр? – И, не дожидаясь разрешения, вышел из палатки. – Сапоги! Подать их сюда! Живей, скотина черномазая! – Отвесив Радживу тумака, он вырвал сапоги, обулся и, схватив слугу за ухо, подтащил к стоявшей, наподобие знамени, у входа в палатку алебарде. – Наточить! – проревел сержант в багровое ухо несчастного мальчугана. – Наточить! Ты понял, тупоумный придурок? Чтоб была острая! – Наградив Раджива оплеухой, он выбрался из палатки и заорал; – Подъем! Живее! Шевелись! Пора отрабатывать жалованье! Ты что, Гаррард, пьян? Если пьян, я позабочусь, чтобы тебя погладили по ребрам!

С заходом солнца батальон выстроился для смотра и, к немалому своему удивлению, обнаружил, что для проведения оного явился сам полковник Артур Уэлсли. Рядовой состав встретил эту новость с явным облегчением, поскольку все уже знали о предстоящей вылазке, и никто не горел желанием идти в бой под командой майора Ши, до такой степени нагрузившегося араком, что в седле его заметно покачивало. Считая Уэлсли бессердечным и черствым, люди знали его как опытного и не склонного к авантюрам солдата, а потому появление полковника на белом коне заметно подняло общее настроение. Каждый должен был предъявить шестьдесят патронов, и имена тех, кто не мог этого сделать, тут же брались на заметку для последующего наказания. Два батальона сипаев выстроились позади британцев, и, как только солнце скрылось за горизонтом, все три подразделения двинулись маршем в направлении акведука на юго-восток. Другие батальоны ушли левее, готовясь атаковать северную часть акведука.

– Что будем делать, лейтенант? – обратился Том Гаррард к новоиспеченному лейтенанту Фицджеральду.

– Разговорчики в строю! – взревел Хейксвилл.

– Он разговаривает со мной, сержант, – оборвал его лейтенант. – И окажите любезность – впредь не вмешивайтесь в мои частные беседы. – Благодаря этому ответу акции Фицджеральда мгновенно пошли вверх. Впрочем, в роте этот жизнерадостный и беззаботный офицер всегда пользовался популярностью.

Хейксвилл недовольно заворчал. Фицджеральд похвалялся тем, что его брат – рыцарь, но на сержанта такие заявления впечатления не производили. Настоящий офицер в вопросах дисциплины полагается на сержантов, он не зарабатывает дешевую популярность тем, что болтает как сорока с солдатами по пустякам и обменивается с ними солеными шуточками. Факт был налицо – лейтенантик невзлюбил сержанта, пользовался каждым удобным случаем, чтобы подорвать или принизить его власть, и Хейксвилл не собирался терпеть такое положение. Лицо его перекосилось от злобы. Сейчас он был бессилен, но придет время, и урок зарвавшемуся юнцу будет преподан. И чем скорее, тем лучше.

– Видишь те деревья впереди? – объяснял Гаррарду лейтенант. – Наша задача – выбить оттуда ребят Типу.

– И сколько же их там, сэр?

– Сотни! – бодро воскликнул Фицджеральд. – И у всех дрожат коленки при мысли о том, какую взбучку им зададут парни 33-го полка.

Коленки у ребят Типу, может быть, и тряслись, но они ясно видели приближающиеся батальоны и их ракетчики уже приветствовали наступающих нестройным, но яростным залпом. Ракеты взмыли в темнеющее небо, разбрасывая фейерверки неестественно ярких искр, достигли апогея и устремились на британскую и индийскую пехоту.

– Держать строй! – крикнул кто-то из офицеров, и все три батальона стоически продолжали марш под градом падающих на них и взрывающихся ракет. В строю послышались смешки – точность стрельбы оставляла желать много лучшего, – но офицеры и сержанты призвали к тишине. Между тем ракеты все падали и падали. Большинство взрывались далеко в стороне, но некоторые просвистели над головами, заставляя пригнуться, а одна ударилась о землю в нескольких ярдах от роты легкой пехоты, разбросав острые осколки расколовшейся жестянки. По колоннам прокатился смех, но тут кто-то увидел, как лейтенант Фицджеральд пошатнулся и с трудом устоял на ногах.

– Сэр!

– Пустяки, ребята, пустяки, – отозвался лейтенант. Один кусок железной трубы разрезал ему левую руку, а второй зацепил затылок, и кровь стекала по волосам, но от помощи Фицджеральд отказался. – Ирландца какой-то железякой с ног не собьешь, верно, О'Рейли?

– Так точно, сэр, – подтвердил рядовой-ирландец.

– Голова крепче бочонка, это про нас, – добавил лейтенант, напяливая треуголку. Левая рука онемела, кровь пропитала рукав до запястья, но он держался.

Внутри у Хейксвилла все кипело. Как смеет этот мальчишка командовать им! Чертов сопляк! Еще и девятнадцати нет, родничок не затянулся. Сержант рубанул алебардой по кактусу, но не рассчитал силу, и мушкет свалился с левого плеча. Обычно он не брал ружье, но в этот вечер вооружился до зубов: мушкет, алебарда, штык и пистолет. Не считая короткой стычки в Малавелли, Хейксвилл давненько не бывал в бою и вовсе не переживал по этому поводу, но уж если сражения не избежать, то разумнее быть вооруженным лучше возможного противника.

К тому времени когда Уэлсли остановил три батальона, солнце давно опустилось за горизонт, хотя небо на западе еще розовело отсветом ушедшего дня, и в этом бледном зареве батальон перестроился в шеренгу. Два батальона сипаев ждали в четверти мили за ним. Искристые хвосты ракет становились все ярче, они взбирались все выше в безоблачное сумеречное небо, на котором уже проступили первые звезды. Снаряды свистели, прочерчивая темноту, и тянущиеся за ними дымные полосы казались еще более зловещими из-за шипящего пламени. Десятки железных труб валялись на земле, помигивая чахнущими огоньками. Впечатляющее оружие, но настолько неточное, что его не пугались даже новички. Страх, однако, еще не успел умереть, когда на выступе акведука вспыхнули вдруг яркие искры. Их тут же накрыло облако порохового дыма, из-за которого спустя несколько секунд долетел звук ружейного залпа, но расстояние было слишком велико, и пули не долетели до цели.

Уэлсли на полном скаку подлетел к майору Ши, отдал короткую команду и помчался дальше.

– Фланговые роты! – Крикнул полковник. – Шеренгой – вперед!

– Это мы, парни, – бросил Фицджеральд и обнажил саблю. В левой руке пульсировала боль, но драться он мог и правой.

Две роты, гренадерская и легкая, выдвинулись вперед с флангов батальона. Уэлсли остановил их, перестроил в цепь из двух шеренг и приказал зарядить мушкеты. Зазвенели шомпола.

– Пристегнуть штыки! – подал команду полковник, и солдаты выхватили семнадцатидюймовые клинки, спеша вставить их в бороздки на стволах. Ночь уже вступила в свои права, но духота не спадала, накрывая землю влажным одеялом. Тут и там люди шлепали себя по лицу, отгоняя москитов.

Полковник остановился перед строем.

– Наша задача – сбросить противника с насыпи, – чеканя каждое слово, заговорил он. – Как только мы это сделаем, майор Ши с оставшейся частью батальона очистит от врага рощу. Капитан Уэст?

– Сэр! – Фрэнсис Уэст, командир гренадерской роты, был старше Морриса, а потому стоял во главе двух рот.

– Можете выступать.

– Есть, сэр! Подразделение! Вперед!

– Я в твоих руках, мама, – пробормотал Хейксвилл. – Позаботься обо мне! О Господи на небесах! Они стреляют в нас... черномазые ублюдки. Мама! Это я, твой Обадайя, мама!

– Держать строй! – крикнул сержант Грин. – Не забегать! Ровнее!

Капитан Моррис спешился и вытащил саблю. С каждой минутой ему становилось все хуже.

– Зададим им жару!

– Лучше в жару задала артиллерия, – пробормотал кто-то неподалеку.

– Кто это сказал? – заорал Хейксвилл. – Заткните свои поганые рты!

В ночи затрещали выстрелы, засвистели первые пули. Люди Типу вели огонь с насыпи акведука, и вспышки были хорошо видны на темном фоне рощи. Строй наступающих начал ломаться, растягиваться, и замыкающим капралам с трудом удавалось поддерживать боевой порядок. Было темно, но линия деревьев вырисовывалась на фоне неба довольно ясно. Оглянувшись, лейтенант Фицджеральд увидел, что горизонт на западе еще продолжает тлеть, а значит, наступающая рота видна противнику как на ладони. Отступать, однако, было уже поздно. Он добавил шагу, спеша первым достичь насыпи. Уэлсли находился сзади, и лейтенанту хотелось произвести на полковника хорошее впечатление.

От акведука последовал очередной залп; яркие точки вспыхнули и моментально погасли, но огонь не отличался точностью, потому что батальон двигался по более темной, укрытой ночными тенями низине, а стрелкам мешал дым их собственных мушкетов. Вдалеке, слева, другие батальоны штурмовали северный отрезок насыпи, и оттуда уже доносились победные крики. Оценив обстановку, капитан Уэст отдал приказ атаковать, и две фланговые роты, словно сорвавшись с поводка, шумно ринулись на приступ.

Расстояние до насыпи оказалось не таким уж и коротким. Противник встретил наступающих беспорядочным, но плотным огнем. Люди бежали, охваченные одним желанием: поскорее все закончить. Убить пару-тройку нехристей, обшарить пару-тройку тел и вернуться живым в лагерь. Еще один рывок... подняться на насыпь...

– Вперед, ребята!

Взбежав по короткому крутому склону на вершину, лейтенант с удивлением обнаружил, что противника нет, а перед ним поблескивает темная полоска воды. Взлетевшая вслед за Фицджеральдом шеренга остановилась...

И в это мгновение с другого берега последовал залп. Скрытые в тени густой рощи, люди Типу были практически невидимы в отличие от британской пехоты, представшей перед ними на фоне темнеющего, но еще далеко не темного неба.

На сей раз пули достигли цели. Ширина акведука составляла не более десяти шагов, а с такого расстояния промахнуться трудно. Майсурская пехота била едва ли не в упор. Справа и слева от лейтенанта люди со стонами и молча падали на землю. Кто-то свалился с насыпи. Несколько секунд никто не знал, что делать. Какой-то солдат с оторванной ракетой ногой с хрипом сполз в заросший травой канал, и по воде расплылись темные круги крови. Некоторые из красномундирников, не дожидаясь приказа, открыли ответный огонь, но стреляли они вслепую, ничего и никого не видя. Раненые сползали вниз по насыпи, убитые устилали землю, а остальные, ошеломленные стрельбой, криками, стонами и свистом ракет, замерли в полной растерянности. Капитан Моррис тупо смотрел в темноту. Ему и в голову не приходило, что роте придется форсировать акведук. Он почему-то считал, что роща находится на этой стороне канала, и теперь пребывал в состоянии, близком к панике. Первым, кто принял решение, был лейтенант Фицджеральд. Прыгнув в канал, он оказался по пояс в воде.

– За мной, парни! Вперед! Их там не так уж много! – Его обнаженная сабля блеснула в свете луны. – Выбьем их из рощи! За мной, рота!

– Вперед, ребята! – прокричал сержант Грин, и примерно половина роты устремилась в темную, густую от водорослей воду. Другие колебались, ожидая команды капитана Морриса, но капитан никак не мог собраться с мыслями, а сержант Хейксвилл отсиживался у подножия насыпи, боясь высунуть голову.

– Вперед! Вперед! – закричат Уэлсли, раздраженный нерешительностью своих офицеров. – Не останавливаться! Капитан Уэст! Вперед! Не стойте! Капитан Моррис! Шевелитесь!

– Господи! Мама! – воззвал Хейксвилл, карабкаясь вверх по насыпи. – Иисусе! – всхлипнул он, ступая в теплую воду.

Фицджеральд и последовавшая за ним часть роты уже добрались до противоположного берега и устремились в рощу, откуда доносились крики, выстрелы и звон сабель.

Удостоверившись, что две фланговые роты вышли наконец из оцепенения и двинулись вперед, Уэлсли отправил адъютанта к майору Ши. Между тем ружейный огонь в роще не умолкал, выстрелы следовали один за другим, и каждый на мгновение вырывал из темноты расползающийся между деревьями туман порохового дыма. Казалось, ад снизошел на землю: разрывающие темноту вспышки пламени, грохот, с шипением проносящиеся стрелы ракет, душераздирающие стоны умирающих и крики раненых. Кто-то из сержантов тщетно призывал сомкнуть ряды, кто-то отчаянно призывал на помощь товарищей. Фицджеральд подбадривал людей, увлекая их вперед, но противник давил, заставляя британцев отступать, прижиматься к насыпи. Лишь теперь Уэлсли понял, что все пошло не так. Вместо двух фланговых рот нужно было бросать на акведук весь батальон. Признание ошибки далось нелегко. Он с гордостью считал себя настоящим профессионалом, но что толку от профессионала, если он не в состоянии выбить вражескую пехоту из небольшого леска? В какой-то момент полковник уже почти решился пришпорить Диомеда, проскочить через акведук и исчезнуть в, пороховом дыму, но он сдержал импульс, понимая, что потеряет тогда связь с остальными частями и прежде всего с майором Ши, восемь рот которого были так нужны сейчас здесь для поддержки наступления. При необходимости полковник мог бы вызвать на подкрепление два батальона сипаев, но он не сомневался, что для победы будет достаточно и собственных сил, а потому, развернув коня, поскакал к батальону.

Перебравшись на другой берег канала, Хейксвилл спрятался в тени между деревьями. В левой руке он держал мушкет, в правой – алебарду. Притаившись за стволом, сержант осторожно огляделся, стараясь понять, что происходит вокруг. Он видел вспышки выстрелов; яркое пламя на мгновение освещало вихрящиеся клубы дыма и дрожащие на ветках листья. Он слышал крики и треск сучьев. Рядом стояли несколько солдат из его роты, но Хейксвилл не знал, что им сказать. Потом слева, совсем рядом, раздался вдруг страшный вопль, и сержант, повернувшись, увидел бегущих к нему людей в полосатых, напоминающих шкуру тигра туниках. Завопив в панике, он выстрелил с одной руки, наугад, и, бросив мушкет, помчался в гущу леса. Кое-кто из британцев последовал его примеру, другие, не столь расторопные, остались на месте и были сметены. Крики их заглохли под ударами штыков. Понимая, что та же участь ждет и его, Хейксвилл помчался к краю рощи. Где-то неподалеку слышался растерянный голос капитана Морриса, призывавшего его к себе.

– Я здесь, сэр! – откликнулся Хейксвилл. – Здесь, сэр!

– Где?

– Здесь, сэр! – В роще громыхали выстрелы, пули глухо стучали по стволам деревьев, вверху, с визгом круша ветки, проносились ракеты. Выбрасываемое ими пламя слепило людей, а взрываясь, они осыпали солдат дождем горячих осколков и порубленной листвы. – Мамочки! – вскрикнул сержант, бросаясь под дерево.

– В шеренгу! – скомандовал Моррис. – Ко мне! В шеренгу!

С десяток оказавшихся поблизости солдат образовали подобие боевого строя. В отсвете взрывающихся ракет их штыки были словно окрашены кровью. Рядом с сержантом умирал раненый. Кричать он не мог, и из горла вместе с дыханием вырывались только булькающие хрипы. Следующий залп заставил солдат пригнуться, и, хотя пули прошли далеко, Моррис тоже присел от страха. На несколько секунд шум почти прекратился, и в этой паузе капитан попытался понять и оценить ситуацию.

– Лейтенант Фицджеральд!

– Я здесь, сэр! – донесся из темноты уверенный голос. – Впереди вас. Мы их выбили, сэр, но они еще кусают нас с фланга. Слева, сэр. Будьте осторожны. – Удивительно, но ирландец, судя по бодрому тону, ничуть не растерялся.

– Прапорщик Хикс!

– Здесь, сэр, справа от вас, – пропищал у него за спиной Хикс.

Моррис выругался. Он надеялся, что Хикс привел подкрепление, но, похоже, в этом хаосе потерялись все, кроме чертова ирландца.

– Фицджеральд! – крикнул капитан.

– Здесь, сэр! Мы им тут крепко врезали.

– Вы нужны мне здесь, лейтенант. Хейксвилл, вы где?

– Здесь, сэр, – подал голос сержант, не покидая, однако, своего укрытия в кустах. Он находился в нескольких шагах от Морриса, но вовсе не собирался рисковать головой только ради того, чтобы предстать перед капитаном. – Иду к вам, сэр! – добавил Хейксвилл, не двигаясь с места.

– Фицджеральд! – раздраженно позвал Моррис. – Идите сюда!

– Чтоб тебя, – пробормотал лейтенант. Левая рука не повиновалась и висела бесполезной плетью – рана, похоже, оказалась серьезнее, чем представлялось вначале. Он подозвал одного из солдат и попросил перевязать руку платком в надежде остановить кровотечение. В голове стучала неприятная мысль о гангрене, но Фицджеральд отогнал ее, приказав себе сосредоточиться на спасении остатков роты. – Сержант Грин?

– Сэр? – откликнулся Грин.

– Оставайтесь здесь, с людьми, – велел лейтенант. Очистив с дюжиной солдат рощу от противника, он вовсе не собирался сдавать позицию только из-за того, что Моррис утратил контроль над ситуацией. К тому же ирландец был уверен, что враг пребывает в такой же растерянности и что, если Грин не уступит и будет отвечать залповым огнем, победа еще будет за ними. – Сейчас приведу сюда остальных, – пообещал он и, повернувшись, крикнул: – Где вы, сэр?

– Здесь! – нетерпеливо отозвался Моррис – Побыстрее, черт бы вас подрал!

– Вернусь через минуту, – еще раз уверил сержанта Фицджеральд и побрел через лес на поиски капитана.

Он слишком отклонился к северу и, поняв это, взял южнее, когда выпущенная с восточной стороны рощи ракета с шумом, ломая сучья, обрушилась на высокое дерево. Несколько секунд она бешено вертелась, запутавшись в сплетении ветвей и распугивая птиц, потом затихла в развилке. Догорая, ракета вспыхнула, выплюнула последний язык пламени, и в этот момент притаившийся за кустом Хейксвилл увидел бредущего прямо на него Фицджеральда.

– Сэр?

– Сержант Хейксвилл?

– Так точно, сэр. Я здесь. Идите сюда.

– Слава богу. – Лейтенант перебежал через полянку. – Никто, похоже, не знает, что делать.

– Я знаю, сэр. Я знаю, что делать, – сказал Хейксвилл и под затухающий треск ракеты выбросил вперед алебарду, отточенное острие которой вошло лейтенанту в живот, легко разорвав шерстяную ткань мундира, кожу и внутренности. – Это не по-солдатски, сэр, перебивать сержанта на виду у рядовых, – почтительно продолжал он. – Теперь вы понимаете, сэр? Понимаете? – Хейксвилл усмехнулся – такой приятный момент. Наконечник алебарды вошел глубоко, упершись, наверное, в позвоночник. Лейтенант лежал неподвижно, и тело его подрагивало, как у выдернутой из реки и брошенной на берег рыбины. Рот открывался и закрывался, но из горла вырывались только стоны. Хейксвилл изо всех сил повернул алебарду, чтобы вытащить застрявшее в плоти и костях острие. – Речь идет об уважении, сэр, – прошипел сержант, склоняясь над умирающим. – Об уважении! Офицер должен поддерживать сержанта, сэр, так написано в скрижалях. Не тревожьтесь, больно не будет. Только чуть-чуть. – Он поднял алебарду и, коротко взмахнув, нанес еще один удар, теперь уже по горлу. – Больше не будете задаваться, сэр. Не будете? Вот так-то. Очень жаль, сэр. И спокойной ночи.

– Фицджеральд! – заорал Моррис – Где вы? Где вас, черт побери, носит?

– Отправился прямиком в ад, – усмехнулся под нос Хейксвилл, шаря по карманам убитого. Брать личные вещи, которые могли быть опознаны как принадлежавшие Фицджеральду, он не решился, а потому оставил саблю и позолоченное ожерелье, которое лейтенант носил на шее, и удовлетворился завалявшейся в карманах мелочью. Опустив добычу в сумку, сержант отполз на четвереньках на несколько шагов и огляделся, чтобы убедиться, что никто не видел его рядом с жертвой.

– Кто идет? – спросил Моррис, услышав шорох в кустах.

– Я, сэр! – ответил Хейксвилл. – Ищу лейтенанта Фицджеральда, сэр.

– Лучше иди сюда! – бросил Моррис.

Пробежав последние ярды, сержант упал на землю между капитаном и съежившимся от страха прапорщиком Хиксом.

– Тревожусь за мистера Фицджеральда, сэр, – прохрипел он. – Слышал шум в кустах. Он через них шел, а там эти черномазые ублюдки сидели. Я точно знаю, сэр. Сам убил двоих.

– Так ты думаешь, они могли его там...

– Боюсь, что да, сэр. Бедняга мистер Фицджеральд. Я пытался его найти, но их там слишком много.

– Господи. – Над их головами зашелестели срезанные пулями листья, и Моррис невольно убрал голову в плечи. – А что сержант Грин?

– Отсиживается где-нибудь, сэр. Бережет свою драгоценную шкуру. Я бы не удивился.

– Мы все, черт побери, отсиживаемся, – буркнул, признавая правду, Моррис.

– Только не я, сэр. Только не Обадайя Хейксвилл. Поработал алебардой... всем бы так. Дал ей отведать черной крови. Хотите пощупать, сэр? – Хейксвилл опустил лезвие. – Пощупайте, сэр, вражью кровь. Еще теплая.

Морриса передернуло от отвращения, однако он немного успокоился. Роща опять наполнилась криками вражеских солдат. Щелкнули курки мушкетов. Поблизости взорвалась ракета, за ней другая. Третья, прорвавшись через кустарник, врезалась в дерево. Кто-то вскрикнул, коротко, словно захлебнувшись.

– Будь оно проклято, – в бессильной злобе выругался Моррис.

– Может быть, отступим, сэр? – предложил прапорщик Хикс. – Вернемся на ту сторону?

– Нельзя, сэр. – Хейксвилл покачал головой. – Они уже у нас за спиной.

– Уверен?

– Я ведь сам с ними дрался, сэр. Не удержал. Их там слишком много. Целое племя, сэр. Потерял пару хороших парней. – Сержант шмыгнул носом.

– Вы смелый солдат, Хейксвилл, – мрачно заметил Моррис.

– Беру пример с вас, сэр, – ответствовал Хейксвилл, в очередной раз пригибая голову. С северной стороны рощи послышался нарастающий крик – получив подкрепление, воины Типу перешли в контратаку, тесня остатки неверных к каналу. – Господи Иисусе! Но вы не тревожьтесь, сэр. Я не умру, сэр! Меня нельзя убить!

Со стороны акведука донесся шум наступления – прибывшие на подмогу остальные роты 33-го полка преодолевали канал.

– Вперед! – Голос прозвучал оттуда, где никого из британцев уже не могло быть. – Вперед!

– Что еще за чертовщина? Это кто? – Капитан Моррис приподнял голову.

– Ко мне, тридцать третий! Сюда! Сюда!

– Оставайтесь на месте! – крикнул Моррис нескольким солдатам, уже приготовившимся было отозваться на зов, и они затаились в темноте, где свистели пули и стонали умирающие, где взрывались ракеты и воздух пропитался запахом пролитой крови. В темноте, где правили хаос и страх.

Глава седьмая

– Шарп! Шарп! – Голос принадлежал полковнику Гудену, ворвавшемуся в казарму уже с наступлением темноты. – Идемте! Быстрее! Как есть, скорей!

– А как же я, сэр? – спросил Лоуфорд. Лежа на койке, лейтенант читал Библию.

– За мной, Шарп! – Даже не взглянув на Лоуфорда, Гуден пробежал через двор и выскочил на улицу, отделявшую бараки солдат-европейцев от индуистского храма. – Быстрей, Шарп! – бросил через плечо француз, минуя кучу сложенных на углу кирпичей из обожженной на солнце глины. Шарп, успевший натянуть сапоги и полосатую тунику, но с непокрытой головой, без ремней и мушкета, мчался за полковником. На бегу он перепрыгнул через полуобнаженного мужчину, сидевшего у ступенек храма, прогнал с пути корову, свернул за угол и понял, что Гуден несется к Майсурским воротам. Что касается Лоуфорда, то он задержался на минуту, чтобы обуться, и когда вылетел на улицу, Шарп уже и след простыл.

– Можете держаться в седле? – спросил Гуден, когда они остановились у ворот.

– Пару раз пробовал. – Шарп не потрудился объяснить, что дело происходило у постоялого двора, а "скакунами" были неоседланные и покорные доходяги, годившиеся только на то, чтобы возить воду.

– Тогда садитесь! – Полковник указал на малорослую, но живую лошадку, которую держал под уздцы солдат-индиец. – Она принадлежит капитану Роме, так что, ради бога, будьте осторожны, – предупредил полковник, вскакивая в седло стоявшего рядом жеребца. Капитан Роме, один из двух помощников Гудена, молодых французских офицеров, большую часть свободного времени проводил в самом дорогом из городских борделей. Шарп видел обоих только мельком. Он с опаской вскарабкался на спину лошади, поддал ей под бока и отчаянно вцепился в гриву.

Гуден уже выезжал за ворота.

– Британцы атакуют лес к северу от Султанпетаха, – объяснил он на ходу.

Шарп слышал шум далекого боя. К западу от города трещали мушкеты и вспыхивали красные точки огоньков. На Серингапатам опустилась ночь. В домах зажигали масляные лампы, на арке Майсурских ворот коптили факелы. Проход был забит спешащими из города солдатами, некоторые из которых несли ракеты. Гуден смело врубился в толпу, расталкивая неповоротливых ракетчиков, и, выбравшись на простор, повернул коня на запад.

Шарп последовал за ним, не глядя особенно по сторонам, а стараясь изо всех сил не свалиться с лошади. Впереди лежал мост через южный рукав Кавери, и полковник еще издали прокричал стражам расчистить путь. Пехотинцы прижались к перилам, и всадники проскакали сначала мимо небольших башенок, а потом и над обмелевшей, отступившей от берегов рекой. Перебравшись на другую сторону, они перешли на галоп. Теперь перед ними расстилалась широкая, немного заболоченная равнина, которую пересекала еще одна речушка. Темнеющее небо прочерчивали искрящиеся траектории ракет.

– Ваши бывшие друзья пытаются захватить топе, – объяснил Гуден, указывая на густую рощу. Рельеф изменился, и полковник, не желая рисковать конем, перешел с галопа на рысь. – Хочу, чтобы вы попытались сбить их с толку.

– Я, сэр? – Шарп на секунду отвлекся и тут же наполовину съехал с седла. Удержаться удалось лишь отчаянным усилием. Он уже отчетливо различал треск мушкетов и видел вспышки. Судя по их разбросу, британцы наступали довольно широким фронтом и с привлечением немалых сил, что подтвердил и грохнувший вдалеке пушечный выстрел – вырвавшееся из дула пламя напоминало молнию.

– Вы будете отдавать им приказы, – сказал Гуден после того, как звук выстрела миновал их. – Сбивать их с толку! Путать!

– Думаю, сэр, у Лоуфорда получилось бы лучше. У него почти офицерский голос.

– Представьте, что вы сержант, и если все получится, я произведу вас в капралы.

– Спасибо, сэр.

Они медленно приблизились к лесу. Стало темно, и Гуден не хотел заблудиться. Севернее, оттуда, где била пушка, доносилась упорядоченная ружейная стрельба, и там британцы, похоже, уверенно выполняли поставленную задачу, а вот в лесу, очевидно, царил полный хаос: нестройно палили мушкеты, носились между деревьев ракеты, кое-где курился дымок небольших пожаров, тут и там слышались крики отчаяния и триумфа.

– Мне бы не помешало ружье, сэр.

– Оно вам не понадобится. Мы здесь не для того, чтобы драться, а только чтобы запутать их. Потому я и вернулся за вами. Спешиваемся. – Полковник привязал лошадей к брошенной ручной тележке, на которой, должно быть, подвозили ракеты. До рощи оставалось не более сотни ярдов, и Шарп уже слышал выкрики отдающих распоряжения офицеров. Определить, кто именно отдает команды, было нелегко, потому что в армии Типу пользовались английской военной терминологией, но, подойдя ближе к месту боя, Шарп понял, что приказы стрелять, наступать и убивать исходят от индийских офицеров. Похоже, пытавшиеся захватить лесок британцы оказались в нелегком положении, чем и решил воспользоваться Гуден, притащив первого попавшегося под руку англичанина, чтобы внести в ряды противника еще большее смятение. Полковник вытащил пистолет. – Сержант Ротье!

– Mon colonel! – Внушительных размеров фигура материализовалась из темноты. Злобно взглянув на Шарпа, сержант взвел курок мушкета.

– Позабавимся! – предложил Гуден.

– Есть, сэр! – ответил Шарп.

Что же делать дальше? Ускользнуть под прикрытием темноты от Гудена и Ротье не составило бы особого труда, а оторвавшись от них, можно было бы перейти на сторону своих. Но готов ли он бросить лейтенанта Лоуфорда? Пожалуй, решил Шарп, лучше всего представить дело так, что он не перебежал, а попал в плен случайно. Лоуфорду это вряд ли поможет, но ведь первейший долг Шарпа как раз в том, чтобы любой ценой доставить генералу Харрису сообщение Маккандлесса. Другого такого подарка можно и не дождаться.

Гуден остановился на опушке. Ракетчики лихо, не заботясь о точности, запускали свои снаряды, которые не столько наносили ощутимый урон врагу, сколько подавляли его боевой дух. Глубоко в чаще трещали мушкеты. У края топе лежали на земле несколько раненых, а неподалеку корчился, то вскрикивая, то шумно вздыхая, умирающий.

– Пока, – заметил Гуден, – мы вроде бы побеждаем. Вперед.

Шарп последовал за французами. Справа ударил вдруг ружейный залп, клацнули штыки, и Гуден повернул на звук, но схватка закончилась раньше, чем они подоспели к месту. Люди Типу наткнулись на группку красномундирников и, убив одного, погнали остальных в чащу. Заметив в затухающем свете ракеты лежащего на земле человека в красной форме, полковник опустился на колени, достал трутницу, высек искру, поджег фитиль и поднес огонек к лицу солдата. Тот был еще жив, но без сознания и с закрытыми глазами.

– Знакомая форма? – спросил Гуден. Наклонившись, Шарп увидел красные с белой окантовкой воротник и обшлага.

– Черт! – Он осторожно убрал руку полковника от лица умирающего. Вытекающая изо рта кровь успела испачкать напудренные волосы, но Шарп узнал его – Джед Маллинсон. – Форма знакомая, и парня я знаю. Мой бывший батальон, Уэст-Райдинг, Йоркшир.

– Хорошо. – Гуден захлопнул трутницу. – Так вы не против моего предложения попутать ваших бывших однополчан?

– Для этого я здесь, – добавив в голос требуемую меру кровожадности, ответил Шарп.

– Думаю, в вашем лице британская армия много потеряла. – Полковник поднялся. – Если не пожелаете остаться в Индии, можете поехать со мной.

– Во Францию, сэр?

– А чему вы так удивляетесь? – усмехнулся Гуден. – Это вовсе не страна дьявола, какой ее изображают. Я бы сказал, что Франция – самое благословенное место на земле. Такой человек, как вы, мог бы сделать во французской армии быструю карьеру. Стать офицером.

– Я, сэр? Офицером? – Шарп рассмеялся. – Легче осла превратить в скакуна.

– Вы себя недооцениваете.

Полковник остановился. Топот шагов справа... выстрелы слева... Возбужденные стрельбой индийские пехотинцы устремились было в лес, но сержант Ротье остановил их, проревев что-то на смеси французского и канарезского. И столь велика была сила его голоса, столь повелителен и уверен тон, что люди успокоились и подтянулись к Гудену.

– Ну что ж, Шарп, давайте посмотрим, получится ли у вас что-нибудь. Крикните, чтобы шли сюда.

– Вперед! – послушно проорал в темноту Шарп. – Вперед! – Он помолчал, прислушиваясь, но никто не откликался. – Батальон, ко мне! Ко мне!

Тишина.

– Позовите кого-нибудь по имени, – предложил полковник.

– Капитан Феллоуз! – Никакого капитана с таким именем в полку не было. – Капитан Феллоуз! Сюда! – Шарп повторил имя с десяток раз, помолчал и решил испробовать другой вариант. – Хейксвилл! Сержант Хейксвилл!

И почти сразу же из-за кустов донесся ненавистный голос.

– Кто это? – неуверенно спросил сержант.

– Сюда, сержант, ко мне! – приказал Шарп.

Хейксвилл не подчинился, но Гуден тем не менее обрадовался. Он уже сформировал из разрозненных пехотинцев боевой строй, готовый расстрелять любого, кто явится за призыв Шарпа. Между тем недолгое затишье оборвалось: в чаще затрещали ружья, по ветвям ударили ракеты, между деревьями поплыли дымки выстрелов, сверху посыпались листья. Издалека донесся победный клич, но кто радовался победе, индийцы или британцы, Шарп разобрать не смог.

Ясно было одно: у его полка большие проблемы. В противном случае никто не оставил бы беднягу Джеда Маллинсона умирать в одиночестве в лесу. Судя по беспорядочной стрельбе, индийцам удалось разделить наступавшие британские силы на части, которые они теперь и добивали по отдельности. Сейчас или никогда, решил Шарп. Ему нужно было как-то оторваться от Гудена и добраться до своих.

– Попробую подойти поближе, сэр, – сказал он и, не дожидаясь ответа, побежал в лес – Сержант Хейксвилл! Ко мне! Живо! Ну же, скотина! Шевелись! Я жду! – Шарп услышал шаги поспешившего за ним Гудена, замолчал и осторожно сделал несколько шагов в сторону.

– Шарп! – зашипел где-то рядом полковник, но Шарп, не подавая голоса, отошел еще дальше.

– Сержант Хейксвилл! – проревел он на ходу. Конечно, крики позволяли французу определять его местонахождение и следовать за ним, но и молчать он не мог – это немедленно возбудило бы у Гудена обоснованные подозрения и могло бы затем серьезно ухудшить положение оставшегося в городе лейтенанта Лоуфорда. Вот почему, углубляясь в лес, Шарп продолжал звать Хейксвилла. – Ко мне, сержант! Сюда! – В одном месте он споткнулся о ветку, упал, поднялся и выбежал на полянку. – Хейксвилл!

Ударившаяся о ствол ракета упала буквально к его ногам и завертелась, как бешеная собака, гоняющаяся за собственным хвостом. Отпрыгнув от брызжущей искрами железяки, Шарп взял в сторону и едва не налетел на неожиданно появившегося из-за кустов сержанта Хейксвилла.

– Шарпи! – воскликнул сержант, вскидывая алебарду, на которой еще не высохла кровь Фицджеральда. – Ах ты, дрянь! – Услышав, как кто-то зовет Хейксвилла, капитан Моррис послал его выяснить, в чем дело, и сержанту ничего не оставалось, как выполнять приказ. – Предатель!

– Подожди! – крикнул, отступая, Шарп. – Опусти эту штуку!

– Переметнулся на вражью сторону, а, Шарпи? – Хейксвилл наступал, тыча алебардой. – Придется тебя прикончить. Я бы мог, конечно, взять тебя в плен, но не хочу рисковать. Вдруг ты снова вывернешься. Нет уж, лучше я намотаю твои кишки на вертел. Отправлю к создателю. А ты уже и платье носишь, а, Шарпи? – Он снова сделал выпад, и Шарп отскочил назад, но в этот момент догорающая ракета совершила последний скачок по поляне. Бамбуковая палка попала Шарпу под ноги, он поскользнулся и, взмахнув руками, рухнул на землю. Хейксвилл издал победный вопль и подскочил к поверженному врагу с занесенной для последнего удара алебардой.

Ощутив под рукой что-то твердое, Шарп схватил предмет, оказавшийся той самой ракетой, и швырнул сержанту в лицо. Порох уже почти выгорел, но его все же хватило, чтобы полыхнуть еще раз, и вырвавшийся из трубы огненный язык лизнул Хейксвилла в щеку. Вскрикнув от страха, сержант выронил оружие и, отшатнувшись, закрыл лицо руками. В следующее мгновение он с удивлением обнаружил, что может видеть и что лицо даже не пострадало, и, повернувшись к Шарпу, вытащил из-за пояса пистолет.

Как раз в этот момент на поляну вырвался взвод красномундирников. Это были солдаты из гренадерской роты, которые, как и все прочие участники неудавшейся экспедиции, потерялись в ночном хаосе. Один из гренадеров, увидев поднимающегося с земли человека в полосатой тунике, вскинул мушкет.

– Нет! – завопил Хейксвилл. – Оставь его мне! Он мой!

Громыхнувший из-за деревьев залп уложил половину взвода, обратив в паническое бегство остальных. Раскаленная ракета зашипела от брызнувшей на нее крови, а на поляну уже высыпали люди в тигровых одеждах. Первыми были полковник Гуден и сержант Ротье. При виде противника Хейксвилл бросился в чащу, но один из воинов Типу сбил его с ног ударом штыка. Спасаясь от второго удара, сержант завертелся ужом.

– Отличная работа, Шарп! – воскликнул подбежавший Гуден. – Отличная! – Он повернулся к своим людям. – Прекратить! Прекратить! – Приказ был адресован индийцам, с энтузиазмом взявшимся добивать раненых гренадеров. – Берем пленных!

– Берем пленных! – повторил Ротье, отводя в сторону удар штыка, направленный в горло скулящего от страха Хейксвилла.

Шарп тихо выругался. А ведь почти удалось! План сработал, и, если бы не Хейксвилл, он уже был бы со своими старыми товарищами. Вместо этого он стал героем в глазах Гудена, считавшего, что именно Шарп своими криками выманил на поляну взвод гренадеров. Из-за него двенадцать оставшихся в живых однополчан попали в плен. И это не считая дрожащего и рассыпающего проклятия Хейксвилла.

– Вы рисковали, капрал! – Полковник вернулся к нему, на ходу убирая в ножны саблю. – Вас ведь могли убить. Но все получилось, а? И теперь вы капрал!

– Так точно, сэр, сработало, – невесело проговорил Шарп. Радоваться и впрямь было нечему. Как для него, так и британцев вообще эта ночь обернулась катастрофой. Люди Типу прочесывали рощу и шумно, со стрельбой и криками, преследовали оставшихся в живых, спешно уходящих за акведук. Тринадцать пленных понуро стояли на поляне, и Шарп знал, что сейчас этих несчастных отведут, как стадо, в город, тогда как их убитые товарищи достанутся мародерам и стервятникам.

– Я позабочусь, чтобы Типу узнал о вашей храбрости, – сказал Гуден, усаживаясь в седло. – Султан сам смелый человек и восхищается этим качеством в других. Не сомневаюсь, что он пожелает вознаградить вас.

– Спасибо, сэр.

– Вы не ранены? – спросил полковник, обеспокоенный невеселым тоном Шарпа.

– Обжег руку, сэр. Ничего особенного, жить буду.

– Конечно, будете, – рассмеялся француз. – Ну что, всыпали мы им, а?

– Да, сэр, вздули как надо.

– И вздуем еще, когда они пойдут на штурм города. Они еще не знают, что их ждет!

– И что же их ждет, сэр?

– Увидите. Подождите и увидите.

Так как сержант Ротье решил остаться в лесу, чтобы организовать сбор оружия, полковник попросил Шарпа взять вторую лошадь и сопроводить пленных в город под охраной взвода бурно радующихся победе индийцев.

– Предатель! – Сержант Хейксвилл презрительно плюнул под ноги бывшему подчиненному.

– Не обращайте внимания, – посоветовал Гуден.

– Змея! – шипел сержант. – Кусок дерьма, вот ты кто. Господи! – Последнее восклицание было вызвано тем, что его сзади огрели прикладом мушкета. – Черномазый ублюдок!

– Я бы, сэр, с удовольствием заткнул ему пасть, – обратился к полковнику Шарп. – Вообще, сэр, если вы не против, я бы отвел его в сторонку, да и дело с концом.

Гуден вздохнул.

– Нельзя. С пленниками нужно обращаться хорошо. Мне иногда кажется, что люди Типу не понимают воинского этикета, но я все же сумел убедить их в том, что если мы будем относиться к пленникам по-человечески, то и они будут соответственно относиться к своим.

– И все-таки я бы с удовольствием заткнул ему пасть.

– Уверяю вас, Типу может сделать это и без чьей-либо помощи.

Вернувшись вместе в город, они спешились у Майсурских ворот. Перед тем как расстаться, француз еще раз поблагодарил Шарпа и бросил ему золотую монету, хайдери.

– Идите и напейтесь. Вы это заслужили.

– Спасибо, сэр.

– И я обязательно расскажу о вас Типу. Султан восхищается смельчаками!

Лейтенант Лоуфорд ожидал Шарпа в собравшейся у ворот толпе.

– Что случилось? – спросил он.

– Я запорол все дело, – сокрушенно ответил Шарп. – Начисто. Пойдем потратим деньги с толком. Надеремся, как свиньи.

– Нет, подожди. – Увидев проходящих под аркой пленников, лейтенант привстал на цыпочки. Толпа встретила тринадцать понуро бредущих британцев свистом и улюлюканьем.

– Пойдем отсюда! – Шарп потянул лейтенанта за рукав.

Лоуфорд не двинулся с места, с нескрываемым ужасом глядя на несчастных британских солдат. В какой-то момент его взгляд встретился с взглядом Хейксвилла, и на лице последнего отразилось полнейшее изумление. На мгновение сержант даже остановился и моргнул, словно не веря собственным глазам. Потом тряхнул головой, открыл рот, и Шарп протянул руку, чтобы вырвать мушкет у ближайшего индийца и предотвратить разоблачение. Однако Хейксвилл отвернулся и даже кивнул, показывая, что будет молчать. Пленные были всего в нескольких ярдах от них, и Лоуфорд, запоздало сообразив, что его могут узнать и другие, торопливо отступил.

– Идем!

– Нет! – возразил Шарп. – Я хочу убить Хейксвилла.

– Идем! – Лейтенант повернулся и быстро зашагал по переулку. Шарп последовал за ним. Возле индуистского храма со скульптурным изображением отдыхающей под балдахином коровы Лоуфорд остановился. Лицо его было белым как мел. Внутри святилища горели свечи.

– Думаешь, он кому-нибудь скажет?

– Этот ублюдок? – Шарп сплюнул. – Все может быть.

– Нет, не скажет. Он нас не выдаст. – Лоуфорд поежился, хотя было жарко. – Ради бога, что там случилось?

Шарп рассказал о ночной стычке в лесу и о том, как ему едва не удалось перебежать к своим.

– Все бы получилось, если бы не эта скотина, Хейксвилл.

– Он ведь считает тебя дезертиром, – вступился за сержанта Лоуфорд. – Просто ошибся.

– Хейксвилл сводил со мной личные счеты, – возразил Шарп.

– Что будет, если он нас выдаст?

– Попадем в темницу. Составим компанию твоему дяде. Зря ты мне помешал – я бы его застрелил.

– Не будь дураком, – резко бросил Лоуфорд. – Ты еще в армии. – Он покачал головой. – Проклятье! Нужно найти Рави Шехара.

– Зачем?

– Затем, что если мы не можем передать сообщение, то надеяться остается только на него, – сердито объяснил лейтенант. Злился он в первую очередь на себя самого. Настолько погрязнуть в постижении тягот и прелестей жизни обычного солдата, чтобы позабыть о долге, о доверенной миссии! Чувство вины переполняло его. – Мы должны найти Рави Шехара!

– Как? Ходить по улицам, расспрашивая встречных?

– Найди миссис Биккерстафф! – не унимался Лоуфорд. – Найди ее, Шарп! – Он понизил голос. – Это приказ, слышишь?

– Ты не можешь мне приказывать – я старше по званию.

Лоуфорд уставился на него так, как будто намеревался испепелить взглядом.

– Что? Что ты сказал?

– Я теперь капрал, рядовой, – усмехнулся Шарп.

– Хватит! Я не шучу! – В голосе Лоуфорда прорезались подзабытые властные нотки. – Мы здесь не для того, чтобы веселиться! У нас есть работа, и ее надо делать.

– А мы чем занимались? По-моему, только и знали, что работали, – попытался возразить Шарп. – И неплохо справились.

– Нет, не справились. Потому что не передали сообщение нашим. И до тех пор, пока мы это не сделаем, нам нельзя успокаиваться. Так что поговори со своей женщиной и поручи ей найти Рави Шехара. Это приказ, рядовой Шарп. Исполняйте! – Лейтенант повернулся и зашагал прочь.

Карман туники приятно оттягивала золотая монета. Шарп хотел было последовать за Лоуфордом, но, подумав, мысленно послал лейтенанта ко всем чертям. Сегодня он в состоянии позволить себе самое лучшее, а жизнь слишком коротка, чтобы упускать такого рода возможности. Пожалуй, лучше всего отправиться в бордель. Ему там понравилось – занавески, коврики, лампы с абажурами и две веселые, хихикающие девушки, которые, прежде чем пригласить гостей наверх, в спальни, сами вымыли их в корытах с горячей водой. Хайдери – это целая ночь в роскошной комнате. А для компании он, наверное, выберет ту высокую, Лали, которая так обслужила Лоуфорда, что тот не мог потом и глаз поднять.

И Шарп зашагал в противоположную сторону – с толком тратить золото.

* * *

В лагерь 33-й полк возвращался с тяжелым чувством. Раненых несли на себе, некоторые тащились сами, а один несчастный вскрикивал каждый раз, когда становился на левую ногу. Остальные молчали. Мало того, что их вздули, так еще и враг сыпал соль на раны, провожая побитое войско издевательскими криками, далеко разносившимися в ночной тишине.

Гренадерская и легкая роты понесли немалые потери. Строй их поредел, и Уэлсли знал, что из оставшихся в злосчастном лесу одни погибли, другие попали в плен, а третьи, раненные, умирали в темной чаще. Другие восемь рот батальона, получив приказ идти на помощь фланговым, в темноте отклонились к югу, и в то время как полковник собирал разрозненные части, майор Ши бодро прошествовал через лес, снова пересек акведук, но так и не встретил неприятеля и не произвел ни одного выстрела. Батальоны сипаев легко могли обратить поражение в победу, но приказа вмешаться не получили, хотя один из батальонов настолько разволновался, что в панике дал залп из мушкетов, который, не нанеся урона врагу, уложил на месте командира. Они так и простояли в бездействии в полумиле от того места, где две роты метались в панике под огнем противника.

Именно недостаток профессионализма больше всего угнетал Уэлсли. Он потерпел неудачу. Другие батальоны без труда захватили северный отрезок акведука, его же подразделение оплошало. Он, Уэлсли, не справился с поставленной задачей. Генерал Харрис, когда молодой полковник доложил о поражении, отнесся к нему сочувственно, посетовал на трудности с управлением в ночных условиях и утешил тем, что все еще можно поправить утром, но Уэлсли от этого легче не стало. Он понимал, что опытные офицеры вроде Бэрда и без того недолюбливают его, считают выскочкой и объясняют его назначение влиянием брата, генерал-губернатора английских владений в Индии. Присутствие Бэрда при докладе Харрису добавило к стыду еще и унижение. Уэлсли даже померещилось, что шотландец ухмыляется, слушая его объяснения.

– Трудное это дело, ночные наступления, – снова сказал Харрис. Шотландец промолчал, и Уэлсли захотелось провалиться на месте.

– Очистим рощу утром, – продолжал командующий.

– Это сделают мои люди, – быстро проговорил полковник.

– Нет, им нужно отдохнуть. Задействуем свежие подразделения.

– Мои парни всегда готовы, – вмешался Бэрд и улыбнулся Уэлсли. – Я имею в виду Шотландскую бригаду.

– Прошу разрешить мне провести атаку, – стараясь не обращать внимания на Бэрда, сказал полковник. – Готов возглавить любую часть. Хочу напомнить, сэр, что я еще дежурный офицер.

– Да-да, конечно, – неопределенно произнес Харрис. – Вам следует поспать, так что позвольте пожелать доброй ночи. – После ухода Уэлсли он молча покачал головой.

– Сопляк, – достаточно громко, чтобы его услышал вышедший полковник, сказал Бэрд. – Саблю нацепил, а слюнявчик снять позабыл.

– Уэлсли – способный офицер, – не согласился Харрис, – и свое дело знает.

– Моя мать, упокой Господь ее душу, тоже свое дело знала, – язвительно заметил шотландец, – однако ж вы не стали бы допускать ее командовать людьми. Вот что я вам скажу: позволять ему вести войска на штурм значит напрашиваться на неприятности. Доверьте это дело мне. У меня с Типу свои счеты.

– Знаю, генерал, знаю.

– И отдайте мне чертову рощу. Боже, да я справлюсь с одной капраловой стражей!

– Не забывайте, что Уэлсли все еще дежурный офицер, – напомнил Харрис, стягивая парик в знак того, что пора ложиться. Он почесал шрам, оставшийся на память о Банкер-Хилл, и широко зевнул. – Спокойной ночи, Бэрд.

– Могу помочь вписать имя в приказ, если забыли, – съязвил шотландец.

– Спокойной ночи, Бэрд, – твердо повторил Харрис.

На рассвете Шотландская бригада и два индийских батальона выстроились на восточной стороне лагеря, а на его южной стороне установили батарею из четырех двенадцатифунтовых орудий. Едва солнце поднялось над горизонтом,как батарея дала первый залп, и снаряды, оставляя в воздухе прозрачные хвосты дыма, улетели в сторону рощи. Один, не достигший цели, шлепнулся в акведук, взметнув столб воды. Стаи птиц поднялись из гнезд, громко выражая протест против повторного вмешательства в их частную жизнь.

Генерал-майор Бэрд стоял возле Шотландской бригады. Ему не терпелось возглавить соотечественников, но Харрис настаивал на сохранении этой привилегии за Уэлсли.

– До полудня дежурный офицер он.

– Уэлсли еще не встал. Отсыпается. И вряд ли поднимется раньше полудня. А я уже готов, сэр.

– Дадим ему еще пять минут, – решил Харрис. – Я послал за ним адъютанта.

Бэрд отвернулся, пряча усмешку: адъютанта он предусмотрительно перехватил. Однако еще до истечения пяти минут полковник появился перед строем на белом жеребце. Выглядел он слегка растрепанным, как человек, совершавший утренний туалет в большой спешке.

– Примите мои извинения, сэр.

– Готовы, Уэлсли? – спросил Харрис.

– Так точно, сэр.

– В таком случае действуйте.

– И присмотрите за моими парнями! – напутствовал полковника Бэрд.

Ответа не последовало.

Знаменосцы развернули шотландские полотнища, барабанщики сыграли "вперед", волынщики надули щеки, исторгая из кожаных мехов диковатые звуки, и бригада тронулась навстречу восходящему солнцу. За ней последовали два батальона сипаев. Из рощи взвились ракеты, однако утром, как и предыдущей ночью, их точность оставляла желать много лучшего. Четыре орудия продолжали бить по топе до тех пор, пока бригада не приблизилась к акведуку. На глазах у наблюдающих за наступлением Харриса и Бэрда шотландцы лихо атаковали земляную насыпь, потом ненадолго скрылись из виду, снова появились на другой стороне канала и наконец исчезли в лесу. Грянул залп. Наступила тишина. За горцами устремились вперед и батальоны сипаев, перед которыми стояла задача атаковать противника с флангов. Напряженное ожидание длилось до тех пор, пока с захваченного ранее северного участка акведука не прискакал гонец, доложивший о том, что все пространство между лесом и городом заполнено отступающим неприятелем. Это означало, что проклятая роща, как и весь акведук, перешли наконец в руки союзных войск.

– Можно и позавтракать, – с довольным видом заметил Харрис. – Вы со мной, Бэрд?

– Сначала проверю счет мясника, если не возражаете, сэр, – отвечал Бэрд, но список потерь ему так и не представили, поскольку никаких потерь наступающая сторона и не понесла. Воины Типу ушли из топе после первых орудийных залпов, оставив в лесу лишь очищенные от лишнего груза тела убитых ночью британцев. Среди них нашли и лейтенанта Фицджеральда, которого с честью предали земле.

Теперь, когда западный подход к городу в руках Харриса, осаду можно было начинать по всем правилам.

* * *

Найти Мэри оказалось совсем не трудно. Шарп лишь спросил Гудена, где она. Полковник, все еще находившийся под влиянием подвигов британца в лесу, был готов отдать ему все. Тот факт, что противник без боя захватил топе утром, нисколько не омрачил его настроения и не убавил охватившего горожан оптимизма. Никто и не ожидал, что защитники рощи продержатся больше пяти – десяти минут, так что ночная победа, сопровождавшаяся захватом пленных и уже обросшая героическими легендами о силе одних и слабости других, утвердила Типу и его людей в уверенности, что они ничуть не слабее британцев.

– Ваша женщина? Стали капралом, а хотите всего лишь заполучить свою женщину?

– Мне просто нужно ее повидать, сэр.

– Она в доме генерала Рао. Я переговорю с генералом, но сначала вам придется сходить во дворец.

– Мне, сэр? – встревожился Шарп.

– Да, за наградой, – объяснил Гуден. – Но не беспокойтесь, я тоже там буду – нельзя ведь, чтобы вся слава досталась вам.

– Я приду, сэр. – Шарп усмехнулся. Гуден нравился ему, и он постоянно ловил себя на том, что сравнивает простого в обращении и нисколько не кичащегося своим положением француза со своим полковником – этот относился к простым солдатам как к досадному, но необходимому недоразумению. Конечно, Уэлсли отделяли от рядовых многочисленные офицеры и сержанты, тогда как Гуден в своем маленьком батальоне исполнял скорее функции капитана, чем полковника. В работе ему помогали адъютант-швейцарец и время от времени два капитана-француза, лишь изредка вылезавшие из лучшего в городе борделя. Никаких лейтенантов и прапорщиков не было, а число сержантов равнялось трем, так что солдаты имели беспрецедентный для британской армии доступ к командиру. Гуден против такого положения дел не возражал, поскольку ничем другим занять себя не имел возможности. Официально он числился военным советником, но Типу редко пользовался чужими советами. Об этом полковник и рассказал Шарпу по пути во дворец.

– Считает, что сам все знает? – спросил Шарп.

– Типу – хороший солдат. Очень хороший. Ему не советник французский нужен, а французская армия.

– А зачем ему французская армия, сэр?

– Чтобы вышибить вас, англичан, из Индии.

– Но тогда вместо англичан он получит французов.

– Ему нравятся французы. Вы находите это странным?

– Мне, сэр, в Индии все кажется странным. С тех пор как я здесь, ни разу толком не поел.

Гуден рассмеялся.

– А что вы называете толковой едой?

– Ну, кусок говядины с картошкой да подливку погуще.

Француз поежился.

– La cuisine anglaise![2]

– Что, сэр?

– Ничего. Не важно.

Встречи с султаном уже ожидали с полдюжины солдат, так или иначе отличившихся в ночном бою. Еще один солдат отличился иным способом – когда британцы достигли акведука, бедняга запаниковал и бросился наутек. Все – и герои, и трус – ожидали выхода Типу в том самом дворе, где султан совсем недавно устроил проверку Лоуфорду и Шарпу. А вот тигров стало меньше: из шести остался только один, старый и, похоже, миролюбивый самец. Гуден смело подошел к зверю и сначала пощекотал его под подбородком, а потом почесал между ушами.

– Не бойтесь, Шарп, – он ручной, как кот.

– Вы уж, сэр, гладьте его сами, а меня к такой зверюге и на веревке не затащите.

Ласки тигру нравились. Он закрыл желтые глаза, и Шарпу даже показалось, что хищник заурчал от удовольствия, но уже в следующую секунду большая кошка зевнула, обнажив огромные, стертые годами клыки, и потянулась, выпустив из мягких подушечек лап длинные, загнутые когти.

– Так они и убивают, – объяснил Гуден. – Удерживают жертву зубами, а когтями распарывают брюхо. Но к нашему это не относится – он старый добряк. К тому же измученный мухами. – Француз отмахнулся от жужжащих насекомых и повернулся – ворота открылись, и в залитый солнцем двор прошествовала процессия с двумя мужчинами в длинных одеяниях. Они держали в руках посохи, украшенные серебряными набалдашниками в форме головы тигра. Исполняя обязанности камергеров, они выстроили героев в шеренгу, а труса отвели в сторону под охрану двух необычного вида стражей.

Именно они привлекли внимание Шарпа. Оба были огромные, высокие и невероятно мускулистые. Темная кожа блестела, натертая каким-то маслом, длинные черные волосы закручены вокруг головы и перевязаны белыми ленточками. Картину дополняли черные колючие бороды и широкие усы с узкими, склеенными воском концами.

– Джетти, – прошептал Гуден.

– Джетти? А кто они, сэр?

– Силачи. И палачи.

Сбежавший с поля боя солдат рухнул на колени, взывая, очевидно, к милости, но люди с посохами оставили его мольбы без внимания.

Шеренга героев, в которой Шарп стоял замыкающим, подтянулась – во дворе появился сам султан Типу. Его сопровождали еще шесть слуг, причем четверо держали над головой монарха полосатый шелковый полог, закрепленный на четырех шестах с флеронами в виде тигровых голов. Типу был в зеленой, отделанной жемчугом тунике, перехваченной желтым шелковым поясом, на котором висели украшенные драгоценными каменьями ножны. Рукоять сабли тоже имела вид головы тигра. Широкий зеленый, усыпанный жемчугом тюрбан вершил плюмаж с рубином настолько огромным, что Шарп принял его поначалу за стекло, потому как драгоценного камня такого размера просто не могло быть, не считая разве что громадного желтовато-белого алмаза, вделанного в эфес кинжала, заткнутого за пояс султана.

Типу мельком взглянул на дрожащего от страха солдата и кивнул джетти.

– Зрелище не очень приятное, – негромко предупредил стоявший за спиной Шарпа Гуден.

Один из джетти схватил охваченного ужасом солдата, поставил на ноги и перенес на середину двора, где развернул вполоборота, заставил опуститься на колени и, присев, обхватил несчастного могучими руками так, что тот не мог пошевелиться. Обреченный на смерть еще взывал к своему повелителю, лицо которого все это время оставалось совершенно бесстрастным. Второй джетти, встав рядом с коленопреклоненным солдатом, вопросительно взглянул на Типу и, получив в ответ кивок, возложил руки на голову несчастного. Короткий крик оборвался...

– Господь всемогущий! – прошептал Шарп, наблюдая за тем, как человеку сворачивают голову. Ничего подобного он еще не видел. Стоящий за спиной у него полковник Гуден неодобрительно откашлялся, но на Шарпа увиденное произвело пусть сильное, но отнюдь не гнетущее впечатление. Казнь свершилась быстро и не доставила бедняге особых мучений. Уж лучше, подумал он, умереть так, чем быть засеченным до смерти или болтаться, дрыгая ногами и задыхаясь, в петле. Типу поаплодировал палачу, потом вознаградил его за работу и приказал убрать мертвеца.

Затем пришла очередь героев. Один за другим подходили они к полосатому навесу, в тени которого стоял невысокого роста, полноватый мужчина. Услышав свое имя, каждый из отличившихся опускался на колени, и каждый раз Типу наклонялся, поднимал его и, сказав несколько слов, награждал большим медальоном. Медальоны были похожи на золотые, но Шарп предположил, что изготовлены они, скорее всего, из желтой меди, потому как раздавать такое количество золота никому бы и в голову не пришло. Каждый из награжденных целовал подарок и, пятясь, возвращался на место.

Наконец подошла очередь Шарпа.

– Вы знаете, что нужно делать, – прошептал ему Гуден.

Шарп знал. Он никогда не становился ни перед кем на колени и уж определенно не стал бы унижаться перед каким-то толстячком, врагом его родины, но проявлять строптивость было бы глупо, а потому он смиренно преклонил колено. Прямо перед ним сиял желтовато-белый камень в эфесе кинжала, и Шарп, присмотревшись, решил, что это все-таки настоящий алмаз. Большой алмаз. Тут Типу улыбнулся, наклонился и поднял его с колен. Руки у него оказались удивительно сильными.

Гуден, вышедший вместе с Шарпом, обратился к султану через переводчика. Не зная ни французского, ни персидского, Шарп мог только догадываться о содержании разговора. На его взгляд, ночная схватка в лесу мало чем походила на настоящий бой, но Гуден, очевидно, представлял ее в ином свете, расписывая как столкновение мифических богатырей, потому что Типу несколько раз бросал на героя одобрительный взгляд. Шарп, в свою очередь, во все глаза пялился на султана. У Типу были серые глаза, смуглая кожа и изящно подстриженные черные усы. Издалека он казался полным, даже мягкотелым, но при ближайшем рассмотрении в чертах султана обнаружилась непреклонность и суровость, убедившая Шарпа в том, что Гуден был прав, называя этого человека отличным солдатом. Поскольку Шарп был выше монарха, он имел возможность разглядеть как следует тот самый красный камень, принятый им поначалу за стекло. Однако на стекло камень все же не походил – это был громадный рубин размером с крупную картечь. Оправленный золотом, рубин, должно быть, стоил чертову кучу денег. Шарп вспомнил про свое обещание подарить Мэри в день свадьбы настоящий рубин и улыбнулся, подумав, что было бы неплохо стянуть такой камушек. Впрочем, дальнейшим размышлениям на этот счет помешал Типу, обратившийся к нему с каким-то вопросом. Отвечать, впрочем, не понадобилось – за Шарпа это сделал полковник Гуден. Когда вопросы закончились, султан посмотрел солдату в глаза и что-то сказал.

– Он говорит, – перевел слова толмача француз, – что вы зарекомендовали себя истинным воином Майсура. Он гордится тем, что у него есть такой солдат, и с нетерпением ожидает того дня, когда вы, после изгнания неверных, станете полноправным воином его армии.

– А это значит, что мне сделают обрезание? – спросил Шарп.

– Это значит, что вы исполнены благодарности к его величеству, о чем я ему и сказал.

Услышав переведенный ответ, Типу улыбнулся, повернулся к слуге и, взяв из корзиночки последний медальон, подался вперед, чтобы повесить его Шарпу на шею. Шарп слегка пригнулся, чтобы облегчить ему задачу, и покраснел, когда лицо монарха оказалось совсем близко. Он даже ощутил исходящий от него тонкий аромат. Отступив на шаг, Шарп, следуя примеру других награжденных, поднес медальон к губам. Одновременно он смог убедиться, что висящий у него на шее знак изготовлен не из желтой меди, а из чистого золота.

– В строй, – шепнул ему Гуден.

Шарп поклонился султану и, неловко пятясь, вернулся на место. Типу еще что-то сказал – на этот раз переводить было некому, и Шарп ничего не понял, – и церемония завершилась. Султан повернулся и прошествовал во дворец.

– Теперь вы официальный герой Майсура, – сухо сообщил Гуден, – один из любимых тигров Типу.

– Вряд ли я это заслужил, сэр, – разглядывая медальон, ответил Шарп. На одной стороне знака был изображен какой-то замысловатый узор, на другой красовалась голова тигра, хитро составленная из арабских букв.

– Что тут написано, сэр?

– Тут написано "Ассад Аллах аль-халиб", что означает "Победоносный лев Бога".

– Лев? Не тигр?

– Это стих из Корана, мусульманской Библии, а в ней, по-моему, тигры не упоминаются. Иначе, думаю, Типу обязательно воспользовался бы соответствующей цитатой.

– Чудно, да? – все еще вертя в руке медальон, заметил Шарп.

– Что?

– Лев, сэр, – это ведь британский зверь. – Шарп рассмеялся. Подержал награду на ладони. – А он богатый, да? Этот Типу?

– Богаче некуда, – коротко ответил Гуден.

– А камни у него настоящие? Тот рубин и алмаз на кинжале?

– Настоящие и стоят огромных денег. Но будьте осторожны. Бриллиант зовется Лунным камнем и, как считается, приносит несчастье тому, кто его украдет.

– Я об этом и не помышлял, сэр. Ну, чтобы его украсть, – ответил Шарп, думавший как раз об этом. – А что вы об этом скажете? – Он снова взял в руки медальон. – Мне что, надо его сохранить?

– Конечно. Хотя, должен заметить, вы получили его только потому, что я представил ваши подвиги в несколько преувеличенном виде.

Шарп снял медальон и протянул его французу.

– Возьмите, сэр. Нет, на самом деле возьмите себе.

Гуден отшатнулся, в ужасе всплеснув руками.

– Если Типу узнает, что вы отдали его кому-то, он никогда вам этого не простит. Никогда! Это знак почета. Вы должны носить его постоянно. – Полковник достал брегет и открыл крышку. – Мне нужно идти. Кстати... Ваша женщина будет ждать вас в храме неподалеку от дома Аппа Рао. Знаете, где это?

– Нет, сэр.

– Идите к северной стене большого индуистского храма. Не останавливайтесь. Дойдете почти до городской стены. Повернете налево и увидите перед собой храм поменьше. Над воротами будет изображение коровы.

– А зачем им эти коровы, сэр? Они у них повсюду.

– Зачем? Ну, у нас ведь тоже во всех церквях изображения человека на кресте. Такова религия. – Француз улыбнулся. – Вы задаете слишком много вопросов. Идите к своей женщине, но не забывайте, капрал, что вечером вам заступать в караул! – С этими словами Гуден повернулся и пошел прочь, а Шарп, еще раз взглянув на медальон с изображением тигра, отправился по своим делам.

Найти индуистский храм было нетрудно – он находился напротив старых ворот, которые вели к укреплениям западной стены. Именно об этой стене говорил полковник Маккандлесс, но сейчас, глядя на нее, Шарп не видел ничего особенного. Вверх, к стрелковым ступеням, уходил длинный пандус, по которому два солдата тащили груженную ракетами тележку. У башенных амбразур стояли с десяток оставленных без присмотра больших орудий. И ничего такого, что могло бы стать ловушкой для целой армии. Над караульным помещением на высоком древке развевалось знамя с вышитым солнцем, рядом с ним реяли два зеленых, поменьше и с каким-то серебряным узором. Ветерок взметнул одно из полотнищ, и Шарп увидел, что узор представляет собой такую же, как и на его медальоне, голову тигра. Он усмехнулся. Есть что показать Мэри.

Он вошел в храм, но Мэри еще не было. Поискав взглядом тень, Шарп нашел нишу в углу открытого дворика и, укрывшись там от палящих лучей, стал наблюдать за совершенно обнаженным мужчиной с нарисованной на лысине белой полосой, который сидел, скрестив ноги, перед идолом с телом мужчины и головой обезьяны, раскрашенной в зеленый, красный и желтый цвета. В другой, заваленной увядшими цветами нише стоял еще один божок, у которого голов было семь, но не человеческих, а змеиных. Голый индус сидел совершенно неподвижно, похоже даже не мигая. Не изменил он позы и тогда, когда в храм вошли еще двое верующих: высокая, стройная женщина в бледно-зеленом сари и с маленьким бриллиантом в носу и подтянутый мужчина в полосатой тунике с мушкетом на плече и саблей с серебряной рукоятью на поясе. Высокий и молодцеватый, он составлял отличную пару элегантной женщине в сари, которая направилась к третьему божеству, сидящей богине с четырьмя парами рук. Коснувшись сложенными ладонями лба, женщина низко поклонилась и, подавшись вперед, тряхнула крошечным колокольчиком, желая, вероятно, привлечь внимание богини. Только тогда Шарп и узнал ее.

– Мэри! – позвал он, и женщина, вздрогнув, повернулась к стоящему в тени боковой ниши Шарпу. На лице ее появилось выражение страха. Высокий мужчина положил руку на эфес сабли. – Мэри, это я!

– Брат! – негромко воскликнула женщина и, словно испугавшись чего-то, повторила: – Брат!

Шарп ухмыльнулся, скрывая смущение, и тут же нахмурился, заметив в ее глазах слезы.

– С тобой все в порядке?

– Со мной все в порядке, – сдержанно ответила она и поспешно добавила: – Брат.

Шарп взглянул на молодого солдата – тот явно готов был встать на защиту своей спутницы.

– Это генерал?

– Нет. Это Кунвар Сингх. – Она повернулась, и Шарп, уловив в ее глазах нежность, сразу все понял.

– Он говорит по-английски... сестра?

Мэри облегченно вздохнула.

– Немного. Как ты? Как твоя спина?

– Заживает. Эти индийские лекари творят чудеса. Боль еще чувствуется, но уже не так, как раньше. У меня все хорошо, так что не беспокойся. Я даже медаль получил, посмотри! – Он протянул золотой медальон и, наклонившись, тихо добавил: – Но мне надо поговорить с тобой с глазу на глаз. Это очень важно.

Мэри потрогала медаль и подняла голову.

– Мне очень жаль, Ричард, – прошептала она.

– Ты не должна ни о чем жалеть. – Шарп говорил правду, потому что сразу же, едва увидев Мэри в храме, понял – они не пара. Она выглядела слишком элегантной, слишком утонченной, чтобы быть женой простого солдата. – Ты с ним, да?

Мэри опустила глаза и робко кивнула.

– Вот и хорошо! – громко сказал Шарп и, повернувшись к молодому индийцу, приветливо улыбнулся. – Ты молодец, сестричка!

– Сводная сестричка, – шепнула Мэри.

– Тебе видней.

– И я приняла индийское имя. Аруна.

– Звучит неплохо. Аруна. – Шарп улыбнулся. – Мне нравится.

– Так звали мою мать, – объяснила Мэри и, не зная, что еще сказать, замолчала. Потом, бросив взгляд на неподвижно сидящего индуса, тронула Шарпа за локоть и повела к той нише, где он и стоял вначале. Кунвар Сингх пристально наблюдал за ними, но не приближался. Мэри села на каменный выступ и благочинно сложила руки на коленях. Некоторое время оба молчали.

– Давно смотрю на этого чудака с полосой на голове, – сказал Шарп, нарушая неловкую тишину, – и, представь себе, он ни разу даже не шевельнулся.

– Он обращается к богам, – ответила Мэри.

– Чудно. Здесь все чудно. – Шарп огляделся. – Как в цирке, правда? У нас такого не увидишь. Разрисованные клоуны в церкви, а? Можешь себе представить? – Тут он вспомнил, что Мэри никогда не была в Англии и не знает, как выглядят тамошние церкви. – Да, везде по-своему. – Он помолчал, потом стрельнул глазами в сторону Кунвара Сингха. – Так ты с ним, а?

Мэри снова кивнула.

– Мне очень жаль, Ричард. Правда.

– Ничего, такое случается. Но ты не хочешь, чтобы он знал про нас с тобой, да?

Она испуганно взглянула на него.

– Пожалуйста, прошу тебя...

Шарп ответил не сразу, но не потому, что хотел помучить бедняжку Мэри, а потому, что индус наконец шевельнулся. Он медленно сложил ладони и, словно исчерпав этим жестом весь запас сил, снова застыл.

– Ричард? – В голосе Мэри слышались слезы. – Ты ведь не скажешь ему? Не скажешь?

Он задумчиво посмотрел на нее.

– Мне нужно, чтобы ты кое-что сделала. Для меня. Она осторожно кивнула.

– Конечно, сделаю.

– В городе есть один человек по имени Рави Шехар. Запомнила имя? Он купец. Чем торгует, не знаю, но живет здесь. Тебе разрешают выходить из дома?

– Да.

– Тогда сделай это побыстрее. Найди Рави Шехара и скажи, что он должен передать британцам сообщение. Простое сообщение. Не атаковать с запада. Вот и все. Эти ослы вот-вот пойдут на штурм, так что сообщение надо передать срочно. Сделаешь?

Мэри облизала губы и кивнула.

– А ты не расскажешь о нас Кунвару?

– Я бы и так не рассказал. Конечно, не рассказал бы. Радуйся жизни... сестричка. – Он улыбнулся. – Сестричка Аруна. Иметь семью не так уж плохо, а кроме тебя, у меня больше никого нет. Я бы не стал просить, но лейтенант требует. Понимаешь, мы с ним никак не можем выбраться из города. Вот и приходится искать того, кто сумеет помочь. Вроде тебя. – Шарп покачал головой. – Ты, правда, переметнулась на другую сторону, но я тебя не виню. Так что, сделаешь?

– Сделаю. Обещаю.

– Молодец. – Он поднялся. – В Индии братья целуют сестер?

Мэри неуверенно улыбнулась.

– Наверно, да.

Шарп наклонился и церемонно чмокнул ее в щеку.

– Роскошно выглядишь, Мэри. Слишком роскошно для меня, а?

– Ты хороший человек, Ричард.

– Да только толку от этого мало, верно? – Шарп отстранился и улыбнулся Кунвар Сингху, который ответил сдержанным кивком. – Ты везунчик! – проговорил он и, бросив через плечо прощальный взгляд в сторону женщины по имени Аруна, звавшейся раньше Мэри Биккерстафф, повернулся и вышел из храма. Как пришло, так и ушло. Что легко дается, с тем легко расставаться. Но и утешая себя такими рассуждениями, Шарп почувствовал укол ревности. Впрочем, какого черта кому-то завидовать? Мэри поступала так, как считала лучшим для себя, старалась устроиться получше, а за это Шарп никогда никого не винил. Он и сам делал то же самое.

Шарп повернул к баракам, в которых квартировал батальон Гудена. Думая о Мэри, о том, какой недоступной, элегантной красавицей она вдруг стала, он почти не замечал, куда идет, и очнулся, только когда услышал крик, предупреждавший его об опасности столкновения с быком, тащившим за собой груженную огромными бочками повозку. Шарп торопливо отскочил в сторону, и вол с раскрашенными в желтый и синий цвет и увенчанными крошечными серебряными колокольчиками рогами медленно прошел мимо. Проводив повозку взглядом, англичанин увидел, что груз следует к воротам в западной стене и что часовые у них уже разводят громадные створки.

И тут Шарп инстинктивно понял – что-то не так. Он стоял и смотрел, чувствуя, что вот-вот разгадает загадку. Часовые открыли ворота, однако в западной стене никаких ворот, которые выходили бы на реку Кавери, не было! Бангалорские на востоке, Майсурские на юге и еще одни, поменьше, на севере. Ворот было трое. Откуда же взялись четвертые? Очевидно, эти, выходившие на южный рукав Кавери ворота были когда-то замурованы. И все-таки что-то не давало Шарпу покоя. Неожиданно для самого себя он повернулся и зашагал за повозкой, которая уже исчезла в глубоком мрачном туннеле за воротами. Часовые закрывали тяжелые деревянные створки, но вид золотого медальона на груди Шарпа, вероятно, убедил их в том, что человек с таким редким знаком отличия имеет особые права.

– Ищу полковника Гудена! – уверенно бросил Шарп, когда один из часовых попытался встать у него на пути. – Сообщение для полковника, ясно?

Пройдя через ворота, он неожиданно для себя оказался не у выхода из города, а действительно в самом настоящем туннеле, ведущем к глухой каменной стене. Выход, по-видимому существовавший когда-то, был заложен камнем, а образовавшееся пространство превращено в подобие склада, заставленного бочонками. И эти бочонки, судя по торчащим из них фитилям, содержали порох.

Его остановил сердитый крик появившегося офицера. Шарп изобразил простака.

– Полковник Гуден? Вы видели полковника Гудена, сахиб?

Подбежавший офицер-индиец уже вытаскивал пистолет, но, разглядев в тусклом свете золотую медаль, сунул оружие за пояс.

– Гуден?

Шарп закивал.

– Да, да, сахиб, Гуден. Он мой офицер, сахиб. У меня для него сообщение.

Индиец, разумеется, ничего не понял, но он знал значение медали, а потому перешел на уважительный тон. Тем не менее он покачал решительно головой и указал Шарпу на выход.

– Гуден?

Офицер еще раз покачал головой и, улыбнувшись, повернул Шарпа к выходу.

Мысли о Мэри вылетели из головы – он был на пороге важного открытия. Выйдя на улицу, Шарп остановился и еще раз посмотрел на стену. Почему орудия стоят без присмотра? Почему у амбразур нет караульных? Почему на башенках нет флагов? Они были везде, пушкари, часовые, знамена, но только не здесь. Подождав, пока ворота закроются, он поспешил по деревянному настилу наверх, к стрелковым ступеням. Стена здесь была сложена из обожженных на солнце кирпичей и выглядела далеко не так внушительно, как северная, сооруженная из массивных гранитных блоков. В ширину она достигала всего двадцати футов, тогда как туннель растянулся примерно на сотню. Шарп подбежал к парапету, где стояли крупные орудия, и вот тут-то до него дошло.

Стен было две. Новая – на это указывали оставленные торопившимися строителями веревки и леса, – та, на которой стоял он. И старая – в шестидесяти футах от новой, за пустым рвом – с флагами, пушкарями и часовыми. Старая, внешняя, была на пару футов выше новой, и зубцы на ней уже рассыпались, что, несомненно, и привлекало к ней внимание англичан. Большие, двадцатичетырех– и восемнадцатифунтовые орудия будут долбить ее до тех пор, пока не проделают брешь. Стоящие за рекой британцы увидят, конечно, новую стену, но примут ее за какой-нибудь склад или храм. Войска пойдут на штурм, форсируют мелкую реку и окажутся в промежутке между двумя стенами. Здесь они станут отличной мишенью для ракетчиков и артиллеристов, а когда свободного места не останется, весь невероятный запас пороха, хранящийся в бочонках в туннеле, будет подорван. И тогда вся сила этого взрыва уйдет в узкий пролом и заполнит кровью пустой ров. Посмотрев влево, Шарп увидел, что туннель проходит под приземистой старой башней. Башня, конечно, обвалится, придавив камнями тех, кто выживет после ужасного взрыва.

– Вот дьявол!.. – пробормотал Шарп и, торопливо сбежав по настилу, отправился на поиски Лоуфорда. Если Мэри не сможет найти Рави Шехара, штурмующих ждет катастрофа, настоящая бойня. И предотвратить эту бойню могла, похоже, только Мэри. Мэри, полюбившая Кунвара Сингха. Врага.

Глава восьмая

Осадные работы продвигались своим чередом, задержки возникали только из-за обстрелов да нехватки леса для укрепления траншей и сооружения батарей, на которых можно было бы разместить большие осадные орудия. Руководивший работами полковник Гент, инженер Ост-индской компании, полностью соглашался с генералом Харрисом в том, что целью должен стать старый участок западной стены. Однако через несколько дней после начала работ один местный крестьянин рассказал британцам о существовании новой, второй стены. Крестьянин утверждал, что стена не завершена, но известие обеспокоило Харриса настолько, что он призвал помощников в свою палатку, где инженер Гент и изложил им последнюю новость.

– Этот человек говорит, что его сыновей забирали на стройку, и я склонен ему верить.

Наступившее после слов Гента короткое молчание нарушил Бэрд.

– У них не хватит солдат на две стены.

– Людей у Типу много, – возразил Уэлсли. – По нашим сведениям, тридцать или сорок тысяч. Этого более чем достаточно.

Бэрд никак не отреагировал на замечание молодого полковника, а Харрис, остро чувствовавший неприязнь двух своих заместителей друг к другу, сделал вид, что изучает расстеленную на столе карту города. Озарение, однако, не приходило. Сидевший рядом с Харрисом полковник Гент нацепил очки и тоже склонился над картой.

– И все-таки я думаю, что очевидный вариант – запад. Даже несмотря на эту вторую стену.

– А север? – спросил Уэлсли.

– По словам нашего крестьянина, – ответил инженер, – новая внутренняя стена закрывает и северный участок. – Взяв карандаш, он провел на карте линию, показывающую, что двойное укрепление есть повсюду, где река подходит к городу достаточно близко. – Запад намного предпочтительнее севера еще и потому, что южный рукав очень мелкий, а главное русло в это время года гораздо коварнее. Если форсировать Кавери, то только здесь. – Гент постучал карандашом по карте у западной стены. – К тому же, – оптимистично добавил он, – возможно, наш источник прав и стена действительно недостроена.

Больше всего Харрису недоставало сейчас Маккандлесса. Будь шотландец здесь, он бы направил в город с десяток переодетых сипаев, и они уже через несколько часов знали бы все о состоянии второй стены. Но полковник пропал, как пропали и посланные ему на выручку люди.

– Мы могли бы перейти реку у Арракерри, – предложил Бэрд, – а потом ударить с востока, как это сделал Корнваллис.

Харрис приподнял парик и поскреб старый шрам.

– Все это мы уже обсуждали, – устало вздохнул он и, улыбнувшись Бэрду, чтобы смягчить упрек, еще раз повторил известные всем доводы. – Во-первых, нам придется форсировать реку, а у противника на берегу хорошие укрепления. Во-вторых, мы наткнемся на новую стену вокруг лагеря. – Он показал на возведенную Типу глинобитную стену. – Значит, осаду надо будет начинать заново. К тому же мы знаем, что с юга и востока внутренняя стена закончена. А чтобы разбить стену, нам придется доставлять боеприпасы через реку.

– Да и переправа после первого хорошего дождя станет непроходимой, – мрачно вставил Гент, – не говоря уж о крокодилах. – Он покачал головой. – Не хотел бы я переправлять по три тонны груза в день через речку, в которой полным-полно этих голодных тварей.

– Получается, в каком бы месте мы ни атаковали, нам везде придется преодолевать две стены? – уточнил Уэлсли.

– Получается, что так, – проворчал Бэрд.

– Эта новая стена, – продолжал Уэлсли, не обращая внимания на шотландца, – что мы о ней знаем?

– Глина, – ответил инженер. – Кирпичи из красной глины. Вроде той, что у нас в Девоне.

– Глина ведь рассыпается, верно?

– Рассыпается, когда сухая, – согласился Гент. – Но внутри она не высыхает. Хороший материал глина. Удароустойчивый. Я видел, как двадцатичетырехфунтовые ядра отскакивали от такой стены, как смородина от пудинга с салом. С хорошей каменной стеной можно справиться за день. Главное – разбить внешнюю корку, а остальное ядра легко превращают в мусор. Глина – совсем другое дело. – Инженер уставился на карту, постукивая себя по зубам кончиком пера. – Совсем другое.

– Но как-то разбить ее все-таки можно? – обеспокоенно спросил Харрис.

– Да, сэр, конечно, это я вам гарантирую. Вопрос в том, сколько времени мне потребуется, чтобы уговорить ее уступить? – Тент сдвинул очки пониже и посмотрел на генерала. – Ждать муссона осталось недолго, а как только начнутся дожди, делать здесь уже нечего, можно сворачиваться и топать домой. Вы хотите пройти две стены? На это уйдет две недели, но и тогда брешь во второй будет слишком узкой. Опасно узкой! Продольным огнем ее не расширишь. Придется бить прямой наводкой и очень прицельно. Да, мы проделаем брешь, но она будет слишком узкая, а что нас встретит на другой стороне – то одному богу известно. Боюсь, ничего хорошего.

– Но внешнюю мы можем разбить достаточно быстро?

– Да, сэр. Она в основном тоже из глины, но глины старой, сухой. Разобьем корку, а на остальное хватит нескольких часов.

Харрис снова уставился на карту, машинально потирая шрам под париком.

– Лестницы, – произнес он после долгой паузы.

Бэрд тревожно вскинул голову.

– Вы же, упаси господи, не думаете об эскаладе?

– У нас нет леса! – запротестовал Гент.

– Лестницы из бамбука, – продолжал генерал. – Много не надо. Несколько штук. – Он с улыбкой откинулся на спинку стула. – Ваше дело – брешь, остальное предоставьте мне. Мы не полезем в брешь, а поставим лестницы по бокам от нее. Занимаем внешнюю стену, и им ничего не остается, как сдаться.

В палатке наступила тишина – трое офицеров обдумывали предложение генерала. Гент попытался протереть стекла очков уголком рукава.

– Нашим парням придется подниматься очень быстро, сэр. Не забывайте, что через реку пойдет несколько батальонов, и в случае малейшей задержки между стенами скопится слишком много народу. А что там, между ними, то одному богу известно. Может, ров с водой? Может, мины? И даже если ничего, парни могут легко оказаться между двух огней.

– Две группы "Форлорн хоупс"[3], – словно не слыша пессимистических прогнозов Гента, сказал Харрис. – Бросим их вперед за две-три минуты до главного штурма. Их задача – попасть на стены. Одна группа повернет на север, другая на юг. Между стенами им делать нечего.

– Рискованное предприятие, – заметил Гент.

– Каждый штурм – рискованное предприятие, – твердо заявил Бэрд. – Поэтому мы и задействуем "Форлорн хоупс". – Отряды "Форлорн хоупс", по сути отряды смертников, немногочисленные по составу, формировались из добровольцев и шли на приступ первыми с задачей захватить противника врасплох и посеять панику среди обороняющихся. Несмотря на то что они неизбежно несли тяжелые потери, недостатка в волонтерах не было. На сей раз, однако, им предстояло не просто пробиться через брешь, а захватить укрепления на стенах. – Город не захватишь, не пролив крови, – продолжал шотландец и, подтянувшись, повернулся к генералу. – Еще раз прошу вас, сэр, разрешить мне возглавить штурмовые силы.

Харрис улыбнулся.

– Разрешаю, Дэвид. – Он впервые назвал Бэрда по имени. – И да пребудет с вами Господь.

– На Бога пусть рассчитывает Типу, – с трудом скрывая радость, ответил Бэрд. – Мы справимся сами. Спасибо, сэр. Вы оказываете мне честь.

"Или посылаю на смерть", – подумал командующий, но выражать свои опасения вслух не стал. Он скатал карту.

– Быстрота, джентльмены. Надо поторапливаться. Скоро придут дожди, так что давайте покончим с этим делом побыстрее.

Работы продолжались. Войска медленно прокладывали себе путь через плодородную долину между акведуком и южным рукавом Кавери. Ряды осаждающих пополнила вторая британская армия численностью шесть с половиной тысяч человек, прибывшая из Каннанора на малабарском побережье западной Индии. Она расположилась к северу от Кавери, и ее батареи прикрывали подход к месту предполагаемой бреши, так что теперь соотношение сил еще сильнее изменилось в пользу наступающих: пятьдесят семь тысяч против тридцати, причем из первых одна половина выступала под британским флагом, а вторая под знаменами Хайдарабада. Собственно британцев в британской армии насчитывалось не более шести тысяч, остальные были сипаи, а за спиной войск расположился огромный лагерь из более чем ста тысяч гражданских, с нетерпением ожидающих добраться до богатых, по слухам, складов Серингапатама.

Располагая достаточным количеством войск для осады и штурма, Харрис все же не мог окружить город сплошным кольцом, чем пользовалась кавалерия Типу, едва ли не ежедневно совершавшая вылазки через восточную сторону острова, атаковывая британских фуражиров, шнырявших по окрестностям в поисках леса и продовольствия. Отбивать эти вылазки приходилось всадникам Низама Хайдарабадского. Будучи мусульманином, Низам не питал теплых чувств к своему единоверцу Типу, так что его солдаты дрались с особенной ожесточенностью. Один кавалерист вернулся в лагерь с шестью головами, которые привязал за волосы к пике. С таким трофеем он гордо прогалопировал мимо палаток, встречаемый поощрительными криками как красномундирников, так и сипаев. Харрис прислал герою кошелек с гинеями, а командующий войском Низама, Меер Аллум, подошел к выбору награды более практично, выразив благодарность через одну из своих наложниц.

Траншеи уходили все дальше, но их приближению на расстояние, достаточное, чтобы осадные орудия приступили наконец к своей разрушительной работе, мешало одно обстоятельство. На южном берегу Кавери, примерно в полумиле к западу от города, сохранились руины старой водяной мельницы. Сложенные из камня, ее стены оказались достаточно прочными, чтобы выдерживать артиллерийский огонь противника. Превращенные в надежный форт с глубоким защитным рвом, ракетами, орудиями и гарнизоном из двух отборных кушунов, развалины стали для британцев непреодолимым препятствием. Дополнительным раздражением для осаждающих служили два развевающихся над фортом флага; к вечеру их неизменно сбивали, но с восходом они снова реяли над руинами, словно дразня индийских и британских артиллеристов. Когда же после очередного попадания высланный к форту отряд подходил на достаточно близкое расстояние, его встречал пушечный, ракетный и ружейный огонь, убедительно доказывающий, что защитники мельницы живы и боеспособны. А проложив от города к форту глубокую траншею, Типу даже получил возможность под покровом ночи менять уставших солдат свежими.

Форт необходимо было взять. Провести атаку Харрис приказал индийским и шотландским фланговым ротам, придав им инженерную группу, перед которой стояла задача навести переправу через ров. За час до атаки британская артиллерия обрушила на крепость шквал огня с обоих берегов реки. Двенадцатифунтовые орудия били гаубичными снарядами, и дымные следы горящих фитилей сливались на фоне предзакатного неба с черными клубами, поднимающимися над истерзанным фортом. Дожидающейся сигнала пехоте, которой предстояло форсировать южный рукав Кавери, перебраться через ров и взять форт штурмом, казалось, что там не осталось уже никого и ничего, кроме дыма и пыли, но каждый раз, когда завеса рассеивалась, индийская пушка опровергала надежды противника, отправляя в сторону британских батарей очередное ядро. Или выпущенная защитниками ракета перечеркивала змеящимся густым хвостом тающие следы снарядов. Городская артиллерия тоже не оставалась в стороне, хотя и палила скорее для острастки осаждающих, чем с надеждой нанести им серьезный урон. Шарп, услышав канонаду, подумал было, что за ней последует приступ, но сержант Ротье успокоил своих людей, объяснив, что это британцы тратят снаряды на старую мельницу.

Внезапно артобстрел прекратился, и солдаты Типу стали выбираться из сырых подвалов мельницы, чтобы занять свои места на опаленных огнем укреплениях. Они успели как раз вовремя, чтобы увидеть, как идущие впереди наступающих саперы бросают в ров зажигательные коробки, представляющие собой вязанки сырой соломы с начинкой из селитры, гранулированного пороха и сурьмы. Тлеющая изнутри солома испускала густой едкий дым, так что уже через несколько секунд над рвом поднялась серая завеса, через которую напуганные защитники дали нестройный ружейный залп. Новые и новые вязанки летели в ров, дым становился гуще и гуще, и под его покровом атакующие, перекинув несколько десятков досок, устремились на врага с примкнутыми штыками. Лишь немногие из обороняющихся успели перезарядить мушкеты. Эти немногие выстрелили, и один из британцев свалился в ров на горящую солому. Остальные карабкались на стены. Пертширские горцы и бенгальские пехотинцы ворвались в крепость, как злобные фурии. Ошеломленные внезапностью штурма, оглушенные предшествовавшим ему артобстрелом и задыхающиеся от дыма, воины Типу не сумели ни организовать сопротивление, ни даже капитулировать. С дикими криками бенгальцы и горцы рассеялись между руинами, разя врага штыком и пулей, а тем временем за спиной у них саперы уже наводили прочный мост, чтобы перетащить в форт осадные орудия и превратить его в еще одну батарею.

Солома наконец догорела, дым рассеялся, красные лучи заходящего солнца коснулись почерневших руин и застывших на них горца и бенгальца с захваченными флагами поверженного врага. Бой превратился в побоище, и офицеры с трудом сдерживали разъяренных солдат. Последний, самый глубокий подвал отчаянно защищала группа пехотинцев Типу, но кто-то из саперов поджег оставшуюся вязанку, выждал несколько секунд, пока из нее не повалил дым, и спустил по лестнице. Недолгая тишина сменилась кашлем и стонами, и задыхающиеся защитники стали выбираться из превратившегося в ад подвала. Форт был взят, причем атакующие потеряли одного солдата, тогда как ошеломленный успехом лейтенант насчитал на развалинах двести тел в полосатых туниках. Еще больше защитников крепости лежало у амбразур. Остальные либо попали в плен, либо бежали в город по траншее. Один сержант-шотландец, обнаружив снаряженную к запуску ракету, поставил ее вертикально между двумя камнями и поджег запал. Под крики победителей ракета взмыла в небо, завертелась штопором и, достигнув апогея, устремилась вниз и упала в Кавери.

На следующее утро в форте установили восемнадцатифунтовые орудия. Расстояние до города было велико, но Харрис все же приказал открыть огонь. На сей раз артиллеристы получили приказ уничтожить вражеские пушки. Внешнюю стену Серингапатама защищал земляной бруствер, но так как расстояние от реки было слишком мало, то места для устройства надежного, с пологим гласисом, от которого отскакивали бы снаряды, бруствера не хватило. Низкий отвесный скат защищал только основание стены, но не парапет, на котором и стояли орудия. Удача, сопутствовавшая накануне бенгальцам и горцам, опустилась теперь на плечи пушкарей – уже первый выстрел накрыл амбразуру, а второй пришелся в стоящую за ней пушку. После этого все пошло как по маслу, и едва ли не каждый посланный британцами снаряд достигал цели. Наблюдавшие в подзорные трубы офицеры видели, как вражеские орудия одно за другим сваливаются со стены. Каждый успех сопровождался восторженными криками осаждаемой стороны. К концу дня едва ли не вся западная стена была очищена от орудий. Точность артиллеристов сулила легкую победу. Боевой дух союзников взлетел до небес.

Тем временем Типу, наблюдая за уничтожением своих с таким усердием собранных пушек, закипал от ярости. Форт, на который он возлагал такие надежды, форт, который должен был задержать врага до прихода муссона, не выдержал и одной атаки. И вот теперь проклятые британцы легко и планомерно расстреливали его артиллерию.

Пришло время, решил Типу, доказать солдатам, что красные мундиры не неуязвимые демоны, а всего лишь обычные смертные, что их тоже можно устрашить и поставить на колени. Пора тигру выпустить когти.

* * *

В получасе пути от города, за окружающей лагерь стеной, находился Летний дворец, Дария Даулат. Он был намного меньше городского Внутреннего дворца, потому что в последнем помещались весь гарем султана, штаб его армии, правительственные учреждения, а также конюшни, склады, суд, залы для приемов и тюрьма. Во Внутреннем дворце бурлила кипучая деятельность, сотни человек трудились там, зарабатывая себе на жизнь, тогда как Летний дворец, окруженный зелеными садами и защищенный густой стеной алоэ, служил оазисом мира и покоя.

Дария Даулат возвели ради приятного отдохновения, а не для того, чтобы поражать и впечатлять. Невысокий, всего лишь в два этажа, сложенный из огромных тиковых бревен дворец был покрыт толстым слоем штукатурки и окрашен так, что, казалось, не столько отражал, сколько сам испускал солнечный свет. Вокруг шла двухэтажная веранда, и на западной стене, под верандой, в том месте, куда не заглядывали лучи, Типу приказал выложить огромную фреску, изображавшую битву при Поллилуре, ту самую, в которой он пятнадцатью годами ранее разгромил британскую армию. В результате той победы влияние Типу распространилось на все малабарское побережье и в честь того триумфа дворец получил свое имя – Дария Даулат, "Сокровище моря". Дворец лежал на дороге к восточной оконечности острова, где стоял элегантный мавзолей, в котором лежали родители Типу, великий Хайдар Али и Фатима Бегума, и в котором, как знал султан, упокоится в свое время и он сам.

Сад представлял собой широкую лужайку с прудами, деревьями, кустами и цветочными клумбами. Здесь можно было встретить не только розы и манго, но и такие экзотические для здешних мест растения, как индиго и хлопок, ананасы из Африки и авокадо из Мексики, разведение которых Типу поощрял в надежде, что когда-нибудь они принесут прибыль его стране. Однако в этот день, день после того, как дым, огонь и кровь поглотили старый форт, сад, предназначенный для неспешных прогулок и созерцания красоты, заполнили не праздно гуляющие, а две тысячи солдат из тридцатитысячного войска султана. Они выстроились на площадке севернее дворца, составив прямоугольник, четвертой стороной которого стал фасад Дария Даулат.

Для войск были приготовлены развлечения: из города привели танцовщиц, двух жонглеров и заклинателя змей. Но больше всего солдат заинтересовал деревянный тигр, доставленный из Внутреннего дворца. Тигр царапал когтистой лапой раскрашенное красной краской лицо деревянного красномундирника, который, к радости воинов султана, издавал жалобные стоны.

Сам Типу прибыл в паланкине после полудня. Никто из европейцев его не сопровождал. С султаном прибыл только Аппа Рао – два из пяти участвовавших в параде кушунов были из его бригады. Высокий генерал-индус молча стоял на верхней веранде за спиной Типу. Зная о плане султана и не одобряя его, он не смел протестовать, потому что любое выражение несогласия могло вызвать у монарха подозрения. К тому же отговорить Типу от задуманного было невозможно. Астрологи предупредили, что страна вступает в период неудач, отвратить которые можно лишь ценой жертвоприношения. Другие мудрецы, интерпретировавшие будущее по причудливо окрашенным дымчатым завихрениям над мутной поверхностью кипящего в котле масла, объявили то же самое: для Серингапатама наступил сезон несчастий. Именно этим объяснили они и сдачу форта, и уничтожение орудий на западной стене, и теперь Типу преисполнился решимости положить конец внезапно обрушившимся на него бедам.

Позволив солдатам еще немного понаблюдать за деревянным тигром, Типу хлопнул в ладоши и приказал слугам отнести модель во Внутренний дворец. Место тигра заняли десяток джетти, представших перед зрителями, как обычно, в полуобнаженном виде. Несколько минут силачи демонстрировали свои обычные трюки: сгибали в кольцо железные прутья, поднимали на ладони взрослых мужчин и перебрасывались пушечными ядрами.

Потом, повинуясь сигналу барабана, джетти отступили в тень под балконом, а во двор ввели пленных. Изумленные зрители сначала приумолкли, а потом по их рядам прокатился злобный ропот. Пленников было тринадцать, и все они были солдатами 33-го полка, захваченными в ходе ночного боя в роще за акведуком.

Тринадцать несчастных неуверенно остановились, окруженные кольцом врагов. Нещадно палило солнце. У одного из пленных, сержанта, лицо то и дело подергивалось, делаясь похожим на жуткую маску. Его бегающий, странно напряженный взгляд остановился, когда Типу, шагнув к перилам балкона, обратился к войскам. Противнику, сказал султан, сопутствовала удача, он одержал несколько незначительных побед, но бояться его нет оснований. Британские колдуны, зная, что не могут одолеть тигров Майсура одной лишь силой, прибегли к помощи заклятия, но с помощью Аллаха это заклятие будет снято. Солдаты встретили речь своего повелителя одобрительным гулом, тогда как не понявшие ни слова пленники лишь тревожно переглянулись.

Стражники, охранявшие пленников, отвели их к стене дворца, оставив посреди двора лишь одного человека. Он попытался уйти со своими товарищами, но стражник остановил его штыком. Неравный поединок, вызвавший смех среди солдат, закончился тем, что пленник остался в одиночестве посреди двора, тревожно поглядывая по сторонам в ожидании решения своей судьбы.

Ждать долго не пришлось. К пленнику подошли два джетти с устрашающего вида колючими бородами и заплетенными вокруг головы длинными черными волосами. Англичанин нервно облизал сухие губы, джетти улыбнулись, и вдруг красномундирник, словно почувствовав, что его ожидает, торопливо отступил от силачей на пару шагов. Солдаты рассмеялись – окруженному с трех сторон врагами солдату бежать было некуда. Он попытался обойти индусов, но один из них схватил его за мундир. Несчастный ударил джетти кулаком в грудь, чем вызвал очередную вспышку смеха – с таким же успехом заяц мог бы колотить волка.

Обхватив британца обеими руками, первый джетти крепко прижал его к себе, тогда как второй взял его за голову, сделал глубокий вдох и резко повернул.

Предсмертный крик оборвался. Пару секунд голова англичанина невидяще смотрела назад, потом джетти убрал руки, и тело рухнуло на землю. Первый джетти поднял труп одной рукой и презрительно, играючи подбросил в воздух – так терьер играет с дохлой крысой. В следующую секунду солдаты, затаив дыхание наблюдавшие эту маленькую сцену, разразились одобрительными криками. Типу улыбнулся.

Второго пленника заставили встать на колени, и палач поставил ему на голову гвоздь. Британец не сопротивлялся, лишь процедив сквозь зубы проклятие, и умер мгновенно, оросив своей кровью посыпанный песком двор. Третьего джетти убил одним ударом в грудь, ударом настолько сильным, что британца отбросило на добрый десяток шагов, и он умер от разрыва сердца. Зрители потребовали повторения трюка со сворачиванием головы, и такое удовольствие им было доставлено. Одного за другим пленников выводили к месту казни. Трое умерли малодушно, моля о пощаде и обливаясь слезами. Двое расстались с жизнью, читая молитву, но остальные сохранили достоинство до конца. Трое сопротивлялись, а один, гренадер, насмешил вражеских солдат тем, что сумел сломать джетти палец. Они умирали поодиночке, сознавая свое бессилие, видя смерть товарищей и гадая лишь о том, какая участь уготована им: пробьют ли им череп, свернут шею или просто прикончат ударом в грудь. Каждому казненному отрубали затем голову, после чего обе части тела заворачивали в тростниковый коврик и убирали в сторону.

Сержанта оставили напоследок. К этому времени настроение зрителей изменилось. Если поначалу они наблюдали за хладнокровной расправой на залитом солнцем дворе с некоторой настороженностью, то затем демонстрация силы одними и отчаянные попытки других избежать смерти увлекли их, и они уже с нетерпением ожидали заключительного акта, обещавшего стать достойным финалом захватывающей драмы. Хотя солдаты и принимали нервный тик сержанта за проявление безотчетного страха, повел он себя неожиданно и, увернувшись от джетти, подбежал к балкону и что-то прокричал султану. Снова и снова его загоняли в угол, и каждый раз он исхитрялся выскользнуть, выкрутиться, изловчиться и воззвать к Типу. Крики его тонули в возгласах зрителей, откликавшихся на каждый удачный маневр пленника. На помощь двум джетти пришли еще двое, и, как ни пытался сержант проскочить между ними, он неизменно натыкался на непробиваемую стену. Бросившись в одну, потом в другую сторону, пленник неожиданно повернулся и бросился к балкону и, глядя на Типу, возопил:

– Я знаю предателей! Они здесь! Я знаю!

Подоспевший джетти обхватил его руками сзади и заставил опуститься на колени.

– Уберите их от меня! Уберите этих черных ублюдков! – надрывался сержант. – Послушайте меня, ваша честь, я знаю, что тут происходит! В городе есть британский офицер в вашей форме! Ради бога! Мама! – Последнее слово сорвалось с губ Обадайи Хейксвилла в тот момент, когда джетти сжал ладонями его голову. Изловчившись, сержант укусил палача за палец, и индус инстинктивно отдернул руку, оставив в зубах пленника кусочек своей плоти.

Хейксвилл сплюнул.

– Послушайте, ваша милость! Я знаю, что они задумали! Предатели! Клянусь! Убери руки, чертов ублюдок! Я не умру! Я не умру! Мама! – Пострадавший от укуса джетти снова схватил сержанта, готовясь свернуть ему шею. Обычно он делал это быстро, одним резким движением, но сейчас решил отомстить строптивому пленнику медленной, мучительной смертью. – Мама! – возопил Хейксвилл, скосив глаза на султана. – Я видел в городе британского офицера! Нет!

– Подожди! – остановил палача Типу.

Джетти замер, все еще держа голову сержанта под неестественным углом.

– Что он говорит? – спросил Типу одного из офицеров, который немного говорил по-английски. Офицер перевел ему слова пленника.

Султан махнул рукой, и огорченный палач опустил руки. Сержант хрипло выругался и потер шею.

– Чертов ублюдок! Черномазая тварь! – Он плюнул в джетти, отряхнулся и сделал два шага к дворцу. – Я его видел! Собственными глазами! В такой вот рубахе. – Хейксвилл кивнул в сторону одетых в туники солдат. – Он лейтенант. В полку сказали, что его послали в Мадрас, но он здесь. Да, здесь, потому что я его видел! Я! Обадайя Хейксавилл! Уберите от меня эту черномазую дрянь! – заорал сержант на шагнувшего к нему индуса. – Убирайся! Иди в свой хлев!

– Что ты видел? – крикнул с балкона офицер.

– Я же сказал, ваша честь.

– Нет, не сказал. Назови имя.

Хейксвилл осклабился.

– Я скажу. Скажу, если пообещаете, что сохраните мне жизнь. – Он упал на колени и протянул руки к балкону. – Посадите меня в тюрьму, я не против. Обадайю Хейксвилла крысами не напугаешь, но только не дайте этим чертовым дикарям свернуть мне голову. Это не по-христиански.

Типу наконец кивнул, и офицер, повернувшись к пленнику, крикнул:

– Ты будешь жить.

– Слово чести?

– Слово чести.

– Как сказано в Писании, чтоб мне сдохнуть?

– Ты будешь жить! – бросил раздраженно офицер. – Но только если скажешь правду.

– Я всегда говорю правду, сэр. Честность и Хейксвилл – одно и то же. Так вот, я его видел. Лейтенанта Лоуфорда. По имени Уильям. Высокий такой, светловолосый. Голубые глаза. И он тут не один. С ним Шарп. Рядовой Шарп, сэр.

Вряд ли офицер понял все, но и того, что он понял, было вполне достаточно.

– Так ты говоришь, этот Лоуфорд – британский офицер?

– Конечно! Из моей роты! В полку сказали, что его отправили с донесением в Мадрас, но я никогда этому не верил! Какое донесение? Он здесь, ваша милость. И что-то замышляет. Иначе зачем ему расхаживать в полосатой рубахе?

Офицер с сомнением покачал головой.

– Единственные англичане, которые здесь есть, это пленные или дезертиры. Ты лжешь.

Хейксвилл сплюнул на песок, пропитанный кровью обезглавленных пленников.

– Какой он дезертир! Офицеры не бегут из армии. Продают патент и отправляются домой, к мамочке. Говорю вам, сэр, он офицер. А тот, что с ним, сэр, чистый ублюдок! Жалко, что не сдох. И сдох бы под плетью, да за ним прислал генерал.

Упоминание о плети заставило Типу насторожиться.

– Когда это было? – перевел офицер вопрос султана.

– Как раз перед побегом, сэр. Спина у него, должно быть, до сих пор не зажила.

– И ты утверждаешь, что за ним посылал генерал? – недоверчиво спросил офицер.

– Так точно, сэр. Генерал Харрис. Тот, которому в Америке башку прострелили. Он отправил за ним полковника, а полковник Уэлсли, сэр, распорядился освободить Шарпа. Отменил наказание! – Хейксвилл и сейчас, похоже, не мог смириться с произошедшим. – Как такое возможно? Отменить законно назначенное наказание! Да где такое видано? Непорядок, сэр, непорядок. Такая армия ни на что не годится! Нет, сэр, ни на что.

Выслушав перевод, Типу отступил от перил и повернулся к Аппа Рао, служившему когда-то в армии Ост-индской компании.

– Бывают ли среди британских офицеров случаи дезертирства?

– Я, ваше величество, о таких случаях не слышал, – ответил Аппа Рао, радуясь уже тому, что из-за тени султан не замечает его бледности. – Они имеют право продать патент и уйти в отставку, так что дезертировать им ни к чему.

Типу кивнул в сторону коленопреклоненного Хейксвилла.

– Этого верните в тюрьму. И передайте полковнику Гудену, чтобы ждал меня во Внутреннем дворце.

Стражники схватили сержанта и поволокли со двора.

– У него еще бибби с собой! – кричал Хейксвилл, хотя его больше никто не слушал. Из глаз спасенного катились слезы радости. У Бангалорских ворот он снова рухнул на колени и, устремив взгляд к безоблачному небу, прохрипел: – Спасибо тебе, мама! Спасибо тебе, потому что я никогда не умру!

Тела двенадцати казненных сбросили в наспех вырытую могилу. Войско вернулось в лагерь, а Типу, устроившись в паланкине под полосатым навесом, отправился в город. По пути он размышлял о том, что принесенная жертва оказалась не напрасной, потому что благодаря ей он узнал о присутствии в городе вражеских лазутчиков. Слава Аллаху, судьба определенно повернулась к нему лицом.

* * *

– Так ты думаешь, миссис Биккерстафф переметнулась к врагу? – в третий или четвертый раз спросил Шарпа Лоуфорд.

– Она переметнулась к нему под бочок, – невесело ответил Шарп, – но нам, думаю, поможет. – Он постирал две туники, свою и лейтенанта, и теперь проверял, высохла ли одежда. Ухаживать за формой в армии Типу было куда легче, чем в британской: не надо натирать белой глиной ремни и пояса, не надо драить ваксой сапоги, не надо пудрить волосы. Убедившись, что туники высохли, Шарп бросил Лоуфорду его и аккуратно натянул через голову свою, после чего повесил на шею золотой медальон. На левом плече туники красовался красный шнур – знак капральского достоинства. Не удостоенный такого отличия Лоуфорд недовольно поморщился.

– А если она нас выдаст?

– Тогда нас ждут большие неприятности. Но она не выдаст. Мэри – хорошая девушка.

Лейтенант пожал плечами.

– Как посмотреть. Тебя ведь обманула.

– Легко пришло – легко ушло, – подпоясывая тунику, ответил Шарп. Как и большинство местных солдат, он ничего под нее не надевал в отличие от Лоуфорда, упорно носившего старые армейские бриджи. Головные уборы оба сохранили, сменив лишь кокарду Георга III на оловянный значок в виде поднятой лапы тигра. – Послушай, я сделал все, о чем ты меня просил, и Мэри пообещала найти этого Рави или как его там. Остается только ждать. Выпадет шанс сбежать – сбежим. Ты мушкет для проверки приготовил?

– Оружие у меня всегда в порядке, – с некоторой обидой ответил лейтенант, поднимая тяжелый французский мушкет.

– Господи, да за такое ружье тебя в настоящей армии под трибунал бы отдали. Дай сюда.

До проверки, которую сержант Ротье проводил ежедневно, оставалось еще полчаса, после чего они были свободны почти до вечера, когда наступало время заступать в караул у Майсурских ворот. Их смена продолжалась до полуночи, но Шарп знал, что сбежать из города в эту ночь не получится, – Майсурские ворота вели в лагерь, который, в свою очередь, надежно охранялся по всему периметру. Накануне он уже предпринял попытку выйти за них, но не успел сделать и двадцати шагов, как его остановили и, несмотря на медальон и капральский шнурок, вежливо, но твердо потребовали вернуться. Похоже, Типу держал город на замке.

– Мне Ваззи почистил, – сказал Лоуфорд, протягивая Шарпу мушкет. Вокруг казарм постоянно болтались мальчишки, готовые за малую плату на любую посильную работу. – Разумеется, я ему заплатил, – с достоинством добавил лейтенант.

– Хочешь, чтобы работа была сделана хорошо, сделай ее сам. Черт! – выругался Шарп, потому что пружина прищемила ему палец. – Ты только посмотри, какая здесь ржавчина! Чертовы французы, даже мушкет не умеют сделать как следует. То ли дело наши, бирмингемские. – Ворча, он ловко вынул пружину, ухитрившись не выронить спусковой механизм.

– И ты всегда так вот чистишь свой мушкет? – поинтересовался Лоуфорд, на которого дотошность и старательность Шарпа произвели сильное впечатление.

– Конечно! А как иначе? Впрочем, Хейксвиллу наплевать – он только снаружи и проверяет. Помнишь, ты за меня вступился из-за кремня? Сержант заменил его на простой камень, но я успел вовремя спохватиться. Хитер, да только есть и похитрее.

– Он заменил кремень? – изумился Лоуфорд.

– Точно. Форменная змеюка, этот наш Обадайя. Сколько ж ты заплатил Ваззи?

– Анну.

– Парнишка тебя ограбил. Не подашь пузырек с маслом?

Лоуфорд подал масло и прислонился к лохани, в которой Шарп стирал туники. Несмотря на очевидную неудачу миссии, он чувствовал себя как-то непривычно спокойно. Ему было приятно вот так, на равных, общаться с Шарпом. Многие офицеры избегали своих солдат, боясь их презрения и пряча настороженность за показным высокомерием. Лоуфорду казалось, что он уже никогда не сможет вести себя так, потому что в нем не осталось больше страха перед грубыми, жестокими парнями, составлявшими основу британской армии. Шарп избавил его от страха, показав, что грубость их есть скорее бездумная привычка, а жестокостью они прикрывают добросовестность и честность. Конечно, не все были честны, как не все были и грубы, но ведь подавляющее число офицеров считали рядовых скотами и относились к ним соответственно. Лоуфорд с завистью наблюдал за тем, как Шарп, очистив пружину от ржавчины, ловко вставляет ее на место с помощью отмычки.

– Лейтенант? – окликнул кто-то с другого края двора. – Лейтенант Лоуфорд?

– Сэр? – машинально откликнулся Лоуфорд, поднимаясь и поворачивая голову в сторону голоса. В следующую секунду он понял свою ошибку и побледнел.

Шарп выругался.

Полковник Гуден медленно подошел к британцам, потирая щеку.

– Лейтенант Лоуфорд? – вежливо осведомился он, – из тридцать третьего пехотного полка его величества?

Лоуфорд молчал.

Гуден пожал плечами.

– Офицеры – люди чести, не так ли, лейтенант? Будете и дальше лгать?

– Нет, сэр.

Француз вздохнул.

– Так вы действительно офицер?

– Да, сэр, – стыдливо признался Лоуфорд, хотя чего именно он стыдился, своего недостойного, с точки зрения Гудена, поведения или прискорбной беспечности, Шарп так и не понял.

– А вы, капрал Шарп? – грустно спросил полковник.

– Я не офицер, сэр.

– Это понятно. Вы настоящий дезертир?

– Самый настоящий, сэр, – с честным лицом соврал Шарп.

У Гудена его уверенный тон вызвал улыбку.

– А вы, лейтенант? – Он повернулся к Лоуфорду. – Вы настоящий дезертир? – Лейтенант промолчал, и полковник тяжко вздохнул. – Будьте добры, лейтенант, отвечайте.

– Нет, сэр, я не дезертир. И рядовой Шарп тоже.

– Понятно, – кивнул француз. – Сержант так и говорил.

– Сержант, сэр?

Гуден состроил гримасу.

– Боюсь, у меня плохая новость. Типу казнил захваченных в лесу пленных. Одного он пощадил, потому что тот донес на вас.

– Ублюдок! – Шарп отбросил мушкет. Чертов Хейксвилл. Он выругался еще раз, с большим чувством.

– Сэр? – Лоуфорд вопросительно посмотрел на полковника.

– Лейтенант? – в тон ему ответил Гуден.

– Когда нас захватили, мы были в форме, сэр. Это означает, что с нами должно обращаться как с военнопленными.

Француз покачал головой.

– Ничего это не значит, лейтенант, потому что вы солгали. – В голосе его слышалось явное неодобрение. – И все же я попробую ходатайствовать за вас. – Он опустился на край лохани и раздраженно отмахнулся от надоедливой мухи. – Скажете, зачем пришли в город?

– Нет, сэр.

– Да, я так и думал. Но хочу предупредить, что Типу захочет это узнать. – Гуден улыбнулся Шарпу. – Видите ли, вы один из лучших солдат из всех, кем мне выпала честь командовать. И беспокоило меня только одно: что может заставить такого хорошего солдата изменить своей стране, пусть его и подвергли несправедливому наказанию. Теперь я вижу, что вы даже еще лучший солдат, чем мне представлялось. – Он нахмурился, потому что Шарп, выслушивая комплимент, задрал тунику и почесал задницу.

– Извините, сэр, – виновато сказал Шарп, заметив неодобрительный взгляд полковника, и опустил тунику.

– Жаль вас терять, – продолжал Гуден. – За вами пришли, чтобы отвести во дворец. – Он помолчал, очевидно, решая, стоит ли добавить еще что-нибудь к завуалированной угрозе, потом повернулся, щелкнул пальцами, и во дворе появился мрачный сержант Ротье. С собой он нес красные мундиры Лоуфорда и Шарпа и белые бриджи последнего. – Так будет лучше, – без особой надежды добавил полковник, наблюдая за тем, как британцы снимают чистые туники и переодеваются в старую форму. – Что касается женщины... – Он неуверенно взглянул на Шарпа.

– Она не имеет к нашим делам никакого отношения, сэр, – поспешно, натягивая бриджи, ответил Шарп. – Честное слово, сэр. К тому же, сэр... – добавил он, застегивая пуговицы на показавшемся вдруг удивительно тесным и неудобным мундире. – К тому же она меня бросила.

– Вам не повезло уже дважды. Для солдата плохой знак. – Гуден улыбнулся и протянул руку. – Ваши мушкеты, джентльмены, если не возражаете.

Шарп передал ему оба ружья.

– Сэр?

– Рядовой Шарп?

Шарп вдруг покраснел и засмущался.

– Для меня было честью служить вам, сэр. Жалко, что у нас в армии мало таких, как вы.

– Спасибо. – Гуден кивнул, принимая комплимент. – Конечно, – добавил он, – если вы пообещаете в дальнейшем честно служить Типу, то, может быть, избежите уготованной вам участи. Думаю, я мог бы убедить Типу, но прежде вы должны сказать, зачем пришли в город.

Предложение было адресовано Шарпу, и Лоуфорд напрягся в ожидании ответа. Шарп помолчал, колеблясь, потом покачал головой.

– Нет, сэр, я уж лучше останусь красномундирником.

Иного ответа Гуден и не ожидал.

– Хорошо. Кстати, рядовой, медальон можете оставить. Все равно его найдут.

– Да, сэр. – Шарп достал медальон из кармана, куда он предусмотрительно его спрятал, и повесил на шею.

Полковник сделал приглашающий жест в сторону барака.

– Сюда, джентльмены.

Удовольствия закончились.

И Шарп подозревал, что закончились они надолго.

Потому что теперь они с Лоуфордом стали пленниками Типу.

* * *

Аппа Рао распорядился привести Мэри в одну из дальних комнат. Там ее уже ждал Кунвар Сингх, но на последнего молодая женщина старалась не смотреть, боясь увидеть на его красивом лице предвестие больших неприятностей. Никаких особенных причин ожидать неприятностей не было, но она всегда держалась настороженно, к тому же суровый вид хозяина дома подсказывал, что ее страхи оправданны.

– Ваши спутники, – заговорил генерал, когда служанка закрыла за собой дверь, – арестованы. Лейтенант Лоуфорд и рядовой Шарп, тот, которого вы называли своим братом.

– Сводным братом, господин, – прошептала Мэри.

– Как скажете, – не стал спорить Аппа Рао. Кунвар Сингх немного говорил по-английски, но все-таки недостаточно, чтобы поспевать за ходом разговора, а потому генерал выбрал для допроса Мэри именно этот язык, хотя и владел им не совсем хорошо. Разумеется, в родство Мэри и Шарпа он не верил, но девушка ему нравилась, и генерал считал, что она могла бы стать подходящей невестой для Кунвара Сингха. Будущее Майсура знали только боги, но если это будущее было так или иначе связано с англичанами, то знающая английский жена стала бы для молодого человека серьезным преимуществом. Кроме того, жена самого генерала, Лакшми, твердо стояла на стороне Мэри и придерживалась того мнения, что ее прошлое, как и прошлое Кунвара Сингха, должно быть предано забвению. – Зачем они здесь?

– Не знаю, господин.

Аппа Рао достал пистолет и начал его заряжать. Мэри и Кунвар Сингх с одинаковой тревогой следили за тем, как он, сняв серебряный рог, засыпает в дуло тщательно отмеренную порцию.

– Позволь рассказать тебе, Аруна, что будет дальше с лейтенантом Лоуфордом и рядовым Шарпом. – Он стряхнул с дула крошки пороха. – Типу подвергнет их допросу, а его допросы бывают весьма болезненными. В конце концов они все расскажут. Иначе не бывает. Может быть, им позволят жить, может, нет. Не знаю. – Генерал посмотрел на молодую женщину и, затолкав в дуло бумажный пыж, начал выбирать пулю из деревянного ящичка. – Типу задаст им два вопроса. Первый: зачем они сюда пришли, и второй: с кем они должны были встретиться в городе. Ты меня понимаешь?

– Да, господин.

Аппа Рао вложил пулю и вытащил короткий шомпол.

– Они скажут, Аруна. Какими бы храбрыми и крепкими они ни были, в конце концов они заговорят. Конечно... – он помедлил, забивая пулю, – Типу может вспомнить о тебе. И если вспомнит, то пошлет за тобой, и тогда тебе тоже станут задавать вопросы. Но не так, как это делаю я. Понимаешь?

– Да, господин, – едва слышно прошептала Мэри.

Генерал вернул шомпол на место. Теперь пистолет был заряжен, оставалось взвести курок.

– Я не желаю тебе зла, Аруна, а потому скажи, зачем они пришли в Серингапатам.

Мэри как зачарованная смотрела на пистолет. Это было прекрасное оружие, с инкрустированной слоновой костью рукояткой и украшенным серебряными завитушками стволом. Потом она посмотрела в глаза генералу и поняла, что он не собирается стрелять в нее. В них не было угрозы, но был страх, и, распознав страх, Мэри решилась рассказать правду.

– Они пришли сюда, господин, чтобы найти человека по имени Маккандлесс.

Именно такого ответа и страшился Аппа Рао.

– Они нашли его?

– Нет, господин.

– Тогда что они узнали? – Генерал положил пистолет на стол. – Что они узнали? – уже требовательнее повторил он.

– Рядовой Шарп сказал мне, что британцы не должны атаковать с запада, господин, – ответила Мэри, позабыв назвать Шарпа братом. – Вот и все, господин.

– Все? Не может быть. Зачем он сказал тебе это? Думал, что ты сумеешь выйти из города?

Мэри снова уставилась на пистолет.

– Он попросил меня найти одного человека, господин.

– Кого?

Девушка со страхом взглянула на генерала.

– Одного купца, господин, по имени Рави Шехар.

– Кого-нибудь еще?

– Нет, господин.

Рао поверил ей, и с души у него свалился камень. Больше всего он боялся, что Шарпу и Лоуфорду назвали его имя, и хотя Маккандлесс пообещал держать предательство генерала в тайне, полной уверенности в том, что шотландец сумеет сдержать слово, не было. Маккандлесса еще не допрашивали под пытками, так как Типу полагал, что "полковник Росс" не более чем безобидный фуражир, но теперь опасность многократно возросла. Шарп и Лоуфорд не знали о существовании Рао, но могли разоблачить шотландца, и тогда за дело возьмутся джетти. Выдержит ли старик? Конечно, генералу было бы нетрудно уйти к британцам, но его побег грозил смертью всем родственникам и многочисленной прислуге. Нет, решил после недолгих раздумий Рао, опасную игру следует довести до конца. Он подтолкнул пистолет Мэри.

– Возьми.

Молодая женщина удивленно посмотрела на него.

– Пистолет, господин?

– Да, возьми его. И слушай меня внимательно. Рави Шехар мертв, и тело его скормлено тиграм. Возможно, Типу уже забыл о твоем существовании, но если он вспомнит, оружие тебе пригодится. – Он подумал, не попытаться ли вывести девушку из города. Это решало бы многое, но каждый житель обязан был предъявить у ворот пропуск с личной печатью самого султана, и получить такой удавалось не всем. Солдат мог бы убежать из Серингапатама, но не простой горожанин. Аппа Рао посмотрел в темные глаза Мэри. – Говорят, если вложить его в рот и направить чуть вверх, то все заканчивается быстро. – Девушка поежилась, и генерал кивнул Кунвару Сингху. – Я вручаю ее твоим заботам.

Молодой человек поклонился.

Мэри вернулась на женскую половину, а хозяин отправился в домашнее святилище. Он задержался там, думая о том, как завидует уверенным в себе людям вроде Типу или полковника Маккандлесса. Ни тот ни другой не терзались сомнениями и твердо верили в то, что судьбу определяют они сами. Они ни от кого не зависели, и Аппа Рао хотел бы того же. Он хотел бы жить в Майсуре, управляемом древней индусской династией, в Майсуре, не подвластном ни британцам, ни французам, ни маратхам, ни мусульманам, но вместо этого оказался в самом центре противостояния двух армий и был вынужден думать в первую очередь о том, как спасти жену, детей, слуг и себя самого. Генерал закрыл глаза, сложил руки и, прикоснувшись ко лбу, склонился перед Ганешей, богом с головой слона, охранявшим его дом.

– Сохрани нам жизнь, – прошептал он. – Только сохрани нам жизнь.

* * *

Типу вошел во двор без обычной помпы, в сопровождении всего лишь офицера и двух джетти. Арестованных англичан охраняли четверо пехотинцев. Джетти остались в стороне, равнодушно наблюдая за тем, как их повелитель подходит к одному из арестованных и срывает с него золотой медальон. От рывка цепь глубоко врезалась Шарпу в шею и порвалась. Типу плюнул британцу в лицо и отвернулся.

Офицер, молодой, учтивый мусульманин, заговорил на хорошем английском.

– Его величество желает знать, зачем вы пришли в город.

Лоуфорд подтянулся.

– Я лейтенант армии его величества... – начал он, но индиец поднял руку.

– Молчать! Здесь ты не лейтенант. Ты – ничтожество. Итак, зачем вы пришли в город?

– А ты как думаешь? – огрызнулся Шарп.

Офицер посмотрел на него.

– Думаю, вы пришли сюда выведывать наши секреты.

– Ну вот, теперь знаешь.

Офицер улыбнулся.

– Может быть, вам назвали имя того, с кем вы должны были связаться? Того, кто помог бы вам? Нам нужно имя.

Шарп покачал головой.

– Никаких имен нам не называли. Ни одного.

– Возможно. – Офицер кивнул двум джетти, один из которых схватил Шарпа, а другой так рванул вниз мундир, что с того посыпались пуговицы. Никакой одежды под мундиром не оказалось, если не считать таковой повязку, покрывавшую заживающие раны. Первый джетти достал кинжал и, не церемонясь, разрезал бинты. Лезвие задело кожу, и Шарп вздрогнул от боли. Один из тигров, почуяв запах крови, зашевелился. Второй джетти отошел к солдатам и взял у одного из них ружейный шомпол. Потом вернулся к Шарпу, встал у него за спиной и по знаку Типу хлестнул пленника шомполом по спине.

Боль была не меньше, чем при бичевании. Она пронзила спину, Шарп охнул и стиснул зубы, чтобы не закричать. За первым ударом последовал второй, столь сильный, что Шарп не устоял на ногах и упал лицом вниз, успев в последний момент выставить руки. Джетти ударил его еще трижды, и из-под рассеченной кожи проступила кровь. Тигры зарычали и подались вперед, натягивая тяжелые цепи.

– Его будут бить, пока он не скажет имя, – мягко сказал Лоуфорду офицер, – а когда забьют насмерть, возьмутся за тебя.

Шарп перекатился на бок, но палач пнул его ногой, возвращая в прежнее положение.

– Прекратите! – крикнул Лоуфорд. – Вы не можете так поступать!

– Можем! – ответил офицер. – Сейчас ему начнут ломать кости, но только не спины. До нее дойдут потом. Боль будет нарастать. – Он снова кивнул, и на Шарпа посыпались удары. На этот раз рядовому, как он ни старался, не удалось сдержать крик.

– Купец! – выпалил Лоуфорд.

Офицер поднял руку, и джетти остановились.

– Купец? Какой купец? В городе полно купцов.

– Он торгует скобяными изделиями. Больше я не знаю.

– Знаешь. – Кивок, шомпол взлетел в воздух.

– Рави Шехар! – выкрикнул Лоуфорд, проклиная себя за слабость, которая могла стоить жизни незнакомому человеку. Смотреть, как Шарпа у него на глазах забивают насмерть, он не мог. Одно дело терпеть собственную боль, и совсем другое – наблюдать за тем, как человека превращают в кровавое месиво.

– Рави Шехар, – повторил офицер. – И как вы его нашли?

– Мы его не нашли. Мы не знали как! Собирались подождать, немного выучить язык и уже потом отправиться на поиски. Не успели.

Шарп стонал. Кровь стекала по бокам и капала на камни. Один из тигров надул у стены приличную лужу, и едкий, тошнотворный запах мочи распространился по двору. Офицер – на шее у него тоже висел золотой медальон – отошел к Типу, о чем-то поговорил с ним и вернулся к Лоуфорду.

– Что вы должны были сообщить Рави Шехару?

– Все, что узнали, – опустив голову, ответил лейтенант. – Об оборонительных сооружениях. Для этого нас и послали.

– И что вы узнали?

– Сколько у вас солдат, сколько орудий, сколько ракет.

– И все?

– А разве мало?

Офицер перевел ответы Типу. Султан пожал плечами, взглянул на Лоуфорда и достал из кармана желтой шелковой туники небольшой кожаный мешочек. Развязав шнурок, он шагнул к Шарпу и посыпал солью кровоточащую спину. Шарп едва не задохнулся от боли.

– С кем еще вы должны были связаться? – спросил офицер.

– Больше ни с кем. Поверьте, больше ни с кем, – жалобно добавил Лоуфорд. – Нам лишь говорили, что Рави Шехар сможет передать сообщение. Вот и все.

Типу верил пленнику. Боль и стыд ясно читались на лице англичанина. К тому же рассказанное им совпадало с тем, что уже знал и сам Типу.

– И вы не нашли Рави Шехара?

– Нет.

– Тогда посмотри. – Офицер указал на тигров. – Его скормили им. Несколько недель назад.

– О боже, – прошептал Лоуфорд, закрывая в отчаянии глаза. В какой-то момент его едва не стошнило, но он подавил рвотный позыв и открыл глаза. Типу, подобрав с земли мундир, бросил его на залитую кровью спину.

Пару секунд султан стоял в нерешительности, не зная, стоит ли отдавать этих двоих на съедение тиграм сейчас или лучше немного подождать.

– Отведите их в тюрьму, – распорядился он.

Одно жертвоприношение уже изменило судьбу. Торопиться с другим не следовало. Типу знал, что судьба капризна, а потому пленников лучше приберечь до следующего раза. Когда понадобится отвратить несчастье или обеспечить победу, их убьют. А до тех пор пусть гниют в темнице.

Глава девятая

Тюрьма помещалась в одном из северных двориков дворца, едва ли не под самой внутренней стеной. Двор пропах отходами до такой степени, что даже Шарп, следуя за Лоуфордом и чувствуя спиной острие штыка, невольно задержал дыхание, чтобы не расстаться с содержимым желудка. Место оказалось оживленным. В расположенных по периметру двора низеньких тростниковых лачугах обитали со своими семьями дворцовые слуги, рядом находились конюшни и огороженный загон, в котором содержались восемь гепардов. Последних Типу брал с собой, отправляясь охотиться на газелей. К месту охоты зверей доставляли в клетках на колесах, и поначалу Шарп подумал, что их с Лоуфордом поместят в такую же, но сопровождавший пленников солдат протопал мимо неуклюжих повозок и свернул к ступенькам, которые спускались к длинному и узкому открытому коридору, больше напоминавшему выложенную камнями траншею. В конце коридора обнаружилась окруженная высоким железным забором яма, охрану которой несли двое солдат. Один из них, сняв с пояса ключ, открыл замок размером с плод манго. Сопровождающий подтолкнул англичан к проходу.

Вооружена тюремная стража была не мушкетами, но свернутыми и заткнутыми за пояс хлыстами и старинными мушкетонами. Повинуясь молчаливому жесту тюремщика, Шарп и Лоуфорд спустились по еще одним ступенькам и оказались в другом, глухом каменном коридоре, по обе стороны которого помещались зарешеченные камеры. Всего их было восемь, по четыре с каждой стороны, и каждая отделялась от соседних и от центрального прохода лишь железными прутьями толщиной с кулак взрослого мужчины. Надзиратель сделал знак подождать, пока он откроет камеру, но замок то ли заржавел, то ли заупрямился. Ключ от другого затерялся. В дальней камере что-то заворочалось на соломе, потом глухо заурчало, и Шарп, присмотревшись, увидел, как со своей лежанки поднимается здоровущий тигр с бесстрастными желтыми глазами.

Из первой слева камеры тоже донесся шелест соломы.

– Посмотрите-ка, кто к нам пожаловал! – Не узнать голос сержанта Хейксвилла было невозможно. – Шарпи!

– Помолчите! – бросил ему Лоуфорд.

– Есть, сэр! Молчу, сэр! Как приказано! – Хейксвилл приник к железным прутьям, с удивлением взирая на пополнение. Лицо его привычно дергалось. – Молчу как могила, сэр, но только со мной тут никто и не разговаривает. Тот не желает. – Он кивнул в сторону противоположной камеры, с замком которой и возился сейчас надзиратель. – Ему нравится, чтоб было тихо, – не умолкал сержант. – Как в церкви. Только молитвы и бормочет. А здесь всегда тихо, сэр. Только ночью иногда эти черные орут один на другого. Паршивые ублюдки, иначе и не скажешь. Запах чуете, сэр? Как в сральне. – То ли от избытка чувств, то ли по какой другой причине нервный тик не оставлял Хейксвилла, а глаза его в полусумраке светились от радости и злобы. – Тошно тут без компании, сэр.

– Дрянь, – пробормотал Шарп.

– Тихо! Помолчите вы, – бросил Лоуфорд и, поблагодарив кивком открывшего наконец замок надзирателя, вошел в камеру. – Заходите, Шарп.

Лейтенант не без опаски ступил на грязную солому. Камера размером восемь на десять футов позволяла по крайней мере стоять в полный рост. Пахло здесь тоже не слишком приятно, но в любом случае не хуже, чем во дворе. Дверь захлопнулась. В замке повернулся ключ.

– Уилли, – послышался из тени усталый голос, – какой ты молодец, что пришел навестить старика. – Шарп повернулся – в углу, закопавшись в солому, полусидел-полулежал полковник Маккандлесс. Несмотря на очевидную слабость, шотландец поднялся и даже сделал шаг навстречу соотечественникам, отвергнув помощь племянника. – Лихорадка, – объяснил он. – Приходит и уходит. И так уже много лет. Думаю, вылечить ее мог бы настоящий шотландский дождик, но такая перспектива представляется мне маловероятной. Рад тебя видеть, Уилли.

– И я вас. С рядовым Шарпом вы уже знакомы.

Маккандлесс хмуро посмотрел на солдата.

– У меня к вам вопрос, молодой человек.

– Там был не порох, сэр, – сказал Шарп, вспомнив свою первую встречу с полковником и уже предвидя, о чем тот может спросить. – И вкус был не тот, сэр. Не соленый.

– Да, на порох было не похоже, – согласился Маккандлесс. – Слишком легкий, ветер его разносил, как муку. Но я хотел спросить о другом. Что бы вы сделали, рядовой, если бы порох был настоящий?

– Я бы вас застрелил, сэр. Прошу прощения, сэр.

– Шарп! – укоризненно воскликнул Лоуфорд.

– Все правильно, – остановил его полковник. – Хитрец Типу! Он вас проверял, да? Испытание для рекрута, провалить нельзя. Я рад, что там был не порох, но должен сказать, вы дали мне повод для беспокойства. Ничего, если я сяду? Немного ослаб. – Он опустился на солому и снова посмотрел на Шарпа. – Вам, похоже, тоже досталось? Больно?

– Сломали ребро, сэр. Вы не против, сэр? – Шарп медленно сел и осторожно приподнял полы мундира. – Свежий воздух все залечит, сэр, – сказал он Лоуфорду, который наклонился, чтобы рассмотреть открывшиеся на спине раны.

– Свежего воздуха здесь не дождешься, – вздохнул Маккандлесс. – Чувствуете запах?

– Такой не пропустишь, – отозвался Лоуфорд.

– Это из-за новой стены, – объяснил полковник. – Когда строили, перекрыли сточные канавы, так что в реку отходы не поступают, а дерьмо скапливается восточнее. Кое-что, правда, просачивается через ворота, но этого мало. Вся надежда на западный ветер. – Он невесело усмехнулся. – Помимо прочего.

Маккандлессу, разумеется, хотелось узнать последние новости, и не только те, что касались приключений Лоуфорда и Шарпа в Серингапатаме, но и хода осады, и он застонал от отчаяния, услышав о том, где именно британцы планируют нанести основной удар.

– Значит, все-таки с запада?

– Да, сэр.

– И прямиком в крепкие объятия Типу. – Полковник помолчал, потом лег, зарывшись в солому и стараясь согреться. – А сообщение вы передать не смогли? Нет, конечно. Такие дела легко не делаются. – Он покачал головой. – Будем надеяться, что Типу не успеет приготовить ловушку.

– Там все уже почти готово, – вставил Шарп. – Я сам видел.

– Ничего удивительного. Он дело знает. Я говорю о Типу. Умен и ловок. Похитрее, пожалуй, чем его отец, а Хайдар Али тоже простаком не был. Я его не знал, но, думаю, старик бы мне понравился. Тот еще мошенник. А теперь вот сын. Его я тоже лично не знал, пока не попался, и предпочел бы не знакомиться. Хороший солдат и опасный враг. – Маккандлесс прикрыл глаза – его трясло.

– Что он с нами сделает? – спросил Лоуфорд.

– Не могу знать. Многое зависит от его снов. Он не настолько хороший мусульманин, каким себя представляет, потому что верит в древнюю магию и полагается на сны. Если ему приснится что-то такое, что можно интерпретировать как повеление убить нас, то Типу нас убьет. Его джетти просто свернут нам шеи, как тем несчастным джентльменам, которые были здесь до вас. Вы о них слышали?

– Слышали, – ответил Лоуфорд.

– Убить пленных на потеху войску! – Маккандлесс неодобрительно покачал головой. – А ведь среди них были и христиане. В живых остался только вот этот. – Он кивнул в сторону камеры Хейксвилла.

– Остался в живых, сэр, только потому, что выдал нас, – не скрывая отвращения, сообщил Шарп.

– Ложь, сэр, грязная ложь! – воскликнул возмущенно Хейксвилл, внимательно прислушивавшийся к разговору соотечественников. – Да, сэр, грязная ложь! Да и чего еще ожидать от такого никчемного солдата, как рядовой Шарп.

Маккандлесс повернулся к сержанту.

– Тогда почему вас пощадили? – холодно спросил он.

– Отмечен Господом, сэр! Так точно. Всегда был. Меня нельзя убить, сэр.

– Безумец, – прошептал полковник.

– Убить тебя можно, Обадайя, – возразил Шарп. – Дрянь, если б не ты, я бы сейчас нес донесение генералу Харрису.

– Ложь, сэр! Снова ложь!

– Потише вы, оба, – прикрикнул Маккандлесс. – И... рядовой Шарп?

– Сэр?

– Не могли бы вы оказать мне любезность? Не богохульствуйте. "Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно, ибо Господь не оставит без наказания того, кто произносит Его напрасно". Книга Исхода, глава двадцатая, стих седьмой.

– Аминь, сэр, – откликнулся Хейксвилл.

– Извините, – проворчал Шарп.

– Скажите, рядовой, вы знаете Десять Заповедей? – поинтересовался полковник.

– Никак нет, сэр.

– Ни одной?

– Не попадись, сэр? Это разве не заповедь? – с совершенно невинным видом спросил Шарп.

Маккандлесс в ужасе уставился на него.

– Вы вообще какую-то религию исповедуете?

– Нет, сэр. Мне это было ни к чему.

– Религия каждому нужна, – оживился полковник.

– Как и кое-что еще, сэр.

Шотландец поежился.

– Если только Господь пощадит меня, Шарп, я постараюсь возместить ущерб, который вы нанесли своей бессмертной душе. Уилли, та Библия, что дала вам мать, еще у вас?

– У меня ее отобрали, сэр. Удалось сберечь только одну страничку. – Лоуфорд выудил смятую страницу из кармана мундира. При этом он покраснел, потому что они с Шарпом знали, что сохранена страница священной книги совсем ради иной, куда менее возвышенной цели. – Только одну, сэр.

– Дайте ее мне, – потребовал Маккандлесс. – Посмотрим, что желает сказать нам Господь. – Он разгладил скомканный листок и поднес его к свету. – А! Книга Откровения! – удовлетворенно пробормотал шотландец. – "Блаженны мертвые, умирающие в Господе". Аминь.

– Не очень-то весело, сэр.

– В таком месте не до веселья, рядовой. Но сам Господь Бог обещает, что я отдохну от трудов своих. Мне этого утешения вполне достаточно. – Полковник улыбнулся. – Позволю предположить, рядовой, что вы читать не умеете?

– Я? Нет, сэр. Меня этому не учили, сэр.

– Глуп, сэр, непроходимо глуп, – подал голос Хейксвилл. – Всегда таким был, сэр. Туп как бревно.

– Надо обучить вас грамоте, – не обращая внимания на реплики сержанта, продолжал Маккандлесс.

– Мистер Лоуфорд собирался со мной позаниматься, сэр.

– Что ж, тогда не будем откладывать, – решительно объявил полковник.

– Только вот с чего начать, дядя? – неуверенно заметил Лоуфорд.

– Почему бы не с "Т", с тигра? – предложил Маккандлесс.

В дальнем углу зашевелился и заворчал тигр. Так Шарп – с опозданием на несколько лет – начал учиться.

* * *

Осадные работы продвигались быстро. Солдаты, красномундирники и сипаи, работали круглосуточно, прорывая траншеи и укрепляя их связками бамбука. Дело шло бы еще лучше, если бы не постоянный обстрел ракетами. Типу удалось поставить на место несколько тяжелых орудий, хотя их огонь почти не мешал союзникам, тогда как пушкари султана несли немалые потери от ответных залпов британской артиллерии, установленной в захваченном форте. Положение осажденных еще более ухудшилось, когда к восемнадцатифунтовым орудиям присоединились более легкие двенадцатифунтовые и короткоствольные гаубицы, неустанно бомбардировавшие глиняную стену. В конце концов тяжелые осадные пушки заняли подготовленные позиции, а вслед за ними, под покровом ночи, были подвезены и остальные. Теперь глазам защищающих полуразрушенную западную стену воинов Типу предстал совсем другой пейзаж: лабиринт траншей и укреплений. Пересекая поля и луга, траншеи заканчивались земляными брустверами, за которыми скрывались мощные орудия. Кое-где за ними не скрывалось ничего, и кучи земли служили лишь для дезориентации Типу, чтобы он не мог получить реальное представление о концентрации ударной силы противника. Пока орудия не начали стрелять, определить их действительное местоположение было невозможно. Типу знал, что британцы будут атаковать западную стену, но на каком участке? Такое положение вполне устраивало генерала Харриса.

Султан делал ставку на то, что британцы уже определились с выбором места штурма. Его саперы у старых ворот, где была спрятана мощная мина, заканчивали последние приготовления. Заряд обкладывали камнями таким образом, чтобы направить силу взрыва строго на север, в пространство между стенами. Наилучший результат будет достигнут в том случае, если британцы выберут для удара узкий участок между старыми воротами и северо-западным бастионом, и Типу полагался не на случайность, а на то, что именно этот участок представлялся, с точки зрения противника, наиболее уязвимым ввиду ветхости внешней стены и ее плохой защищенности. Низкий, отвесный гласис и без того плохо защищал эту сторону, а в том месте, где стена подступала к реке, соорудить его просто не представлялось возможным из-за недостатка места. Участок, на взгляд Типу, был слишком беззащитен, чтобы враг устоял перед соблазном нанести по нему сокрушительный удар.

Разумеется, положиться в столь важном деле на одну лишь мину, пусть и огромной разрушительной силы, было бы опрометчиво. Взрыв мог бы убить или покалечить сотни наступающих, но противник располагал тысячами солдат, а потому Типу готовил армию к настоящему испытанию. Он планировал разместить на западной стене несколько сотен солдат, вооружив каждого тремя заряженными мушкетами и придав каждому обученного заряжающего. Британцев должен был встретить не только град свинца, но и ураган пушечных ядер и картечи, потому что за полуразрушенными укреплениями скрывались орудия, о существовании которых враг не догадывался. Тысячи ракет ждали штурма. Ненадежные на большом расстоянии, они могли стать эффективным оружием ближнего боя, при большом скоплении войск, когда солдаты сбивались в кучи, как овцы в загоне.

– Мы покажем неверным ад на земле, – похвалялся Типу, не забывая, однако, при каждой молитве просить Аллаха о скорейшем ниспослании муссона, а на закате поглядывать на небо с надеждой увидеть предзнаменование дождя. Небо упрямо оставалось чистым. Ранний муссон мог бы утопить британцев в бушующем потоке, уничтожив их без помощи ракет и пушек, но нынешний год не обещал Майсуру раннего муссона.

И все же, хоть небеса и не сулили дождя, все прочие знамения предвещали успех. Принесенная жертва отвратила неудачу, и теперь как сны, так и предсказатели говорили только о победе. Каждое утро Типу записывал свои сны в специальную книгу, а потом обсуждал их значение с советниками. Прорицатели всматривались в котлы с кипящим маслом и видели в медленно кружащих по поверхности цветных струйках и завихрениях одним им понятные знаки, подтверждавшие истинность снов. Британцы потерпят поражение в Южной Индии, а потом, когда на помощь крепнущей Майсурской империи придут французы, красные мундиры будут изгнаны и из северной части страны. Их кости будут истлевать на местах великих сражений, а знамена выцветать на стенах великих дворцов Типу. Тигр воцарится на всей территории, от заснеженных гор севера до зеленого побережья юга, от Коромандела до Малабара. Величие, славу и победы предвещали сны и дымки раскаленного масла.

Все бы хорошо, но однажды на восходе вера Типу в благоприятный исход сильно пошатнулась, потому как британцы вдруг демаскировали четыре из своих скрытых батарей, грозные осадные орудия заговорили в полный голос, а хитрая сеть траншей и укреплений исчезла за клубами дыма, которые железные чудовища изрыгали из себя после каждого громоподобного залпа.

Еще опаснее было то, что снаряды летели не туда, куда надо, не в уязвимую часть стены, а в сторону самого укрепленного северо-западного бастиона, башни которого возвышались над рекой и над северной и западной стенами. Весь город, казалось, содрогался, когда ядра одно за другим били в цель, стряхивая пыль со старинной кладки, пока на землю не упали первые кирпичи. С северного берега, где находился небольшой британский лагерь, эхом отозвались другие пушки, тоже наведенные на могучий бастион.

На следующий день вражеская артиллерия снова открыла огонь, но теперь уже по кавальерам южной оконечности западной стены. Амбразуры стоявших там небольших пушек были разрушены за одно лишь утро, а сами орудия сброшены с лафетов. Причем бомбардировка северо-западного бастиона не прекращалась до тех пор, пока, примерно через час после полудня, громадное укрепление не рухнуло. Сначала все услышали треск и стон, как при глубоком землетрясении, а потом раскат, как при ударе грома, и вслед за этим каменные башни превратились в груды мусора. Поднявшееся облако пыли медленно надвинулось на Кавери, и вода на протяжении почти мили вниз по течению сделалась белой как молоко. Тишина после крушения бастиона казалась мертвой – осадные орудия вдруг замолчали. Воины Типу, похватав мушкеты, ринулись на стены, но из британских траншей не поднялся ни один солдат. Вражеские флаги также реяли на ветру, но красномундирники и их союзники остались на месте.

Один смельчак поднялся-таки на груду щебня, бывшего северо-западным углом городских укреплений. Пыль покрыла его тунику, пока он, пробравшись по руинам, не нашел развевавшийся на самой высокой башне зеленый флаг. Солдат отряхнул полотнище от пыли и дерзко помахал им в воздухе. Заметивший неясное движение британский пушкарь выстрелил по нему, но ядро, с визгом прорезав серую завесу, ударилось о булыжник, срикошетило, перепрыгнуло через стену и шлепнулось в белую воду. Смельчак, оставшийся целым и невредимым, снова помахал флагом, после чего закрепил его на вершине руин.

Типу лично проинспектировал разрушения. Он увидел сброшенные с кавальеров пушки и кучу щебня на месте бастиона, но не обнаружил ни единой бреши ни во внутренней, ни во внешней стенах.

– Они пытались уничтожить наши фланговые орудия, – объявил своей свите Типу. – Это означает, что план британцев остается прежним. Они намерены атаковать там, где мы этого и хотим.

Полковник Гуден согласился с султаном. Поначалу он тоже опасался, что британцы намерены атаковать северо-западный угол города, но теперь их стратегия представлялась ему достаточно ясной: британцы не пытались пробить брешь, они били по тем пунктам, где Типу мог бы установить орудия, чтобы ударить по наступающим с флангов.

– Да, они пойдут на штурм там, где мы и ожидаем.

К Типу подвели солдата, установившего флаг на развалинах бастиона, и султан наградил его мешочком с золотом. Смельчак оказался индусом, что порадовало монарха, сомневавшегося в верности этой категории подданных.

– Ваш? – спросил Типу у Аппа Рао, сопровождавшего своего повелителя в этом инспекционном осмотре.

– Нет, ваше величество.

Типу вдруг обернулся и посмотрел генералу в глаза.

– Те двое англичан... С ними ведь была какая-то женщина?

– Да, ваше величество.

– Разве вы не взяли ее к себе?

– Взял, ваше величество, но она умерла, – спокойно ответил Рао.

– Вот как? – заинтересовался Типу. – Как же она умерла?

– Эта девка уже была больна, – небрежно объяснил генерал, – и умерла от болезни, свойственной женщинам ее типа. Те двое, что привели ее сюда, тоже должны умереть. – Он все еще боялся, что арест Лоуфорда и Шарпа приведет к разоблачению его измены, хотя вовсе не желал их смерти.

– Они умрут... в свое время, – пообещал Типу, похоже, потеряв интерес к Мэри. – Они умрут. Мы принесем их в жертву, когда потребуется отвратить несчастье или отблагодарить небеса за победу.

Сам султан, конечно, предпочел бы второе: убить пленников и в тот же самый день взойти наконец по серебряным ступенькам на тигровый трон, воссесть на который он пообещал себе не раньше, чем окончательно уничтожит врага. Как бы ему хотелось приблизить этот сладостный миг триумфа! Да, красные мундиры войдут в Серингапатам, но только для того, чтобы изжариться под огнем мести и пасть под приготовленными для них камнями. Стоны умирающих наполнят город еще на несколько дней, а потом придет дождь, и спокойная, ленивая Кавери вздуется, выйдет из берегов, вынудив оставшихся на голодном пайке британцев убраться восвояси. Бросив пушки, они начнут долгое отступление через весь Майсур, подгоняемые его, Типу, кавалерией. Стервятники в этом году будут сыты, а на древней земле останутся высушенные безжалостным солнцем кости завоевателей. Султан уже решил, что в день, когда последний красномундирник покинет территорию Индии, он воздвигнет высокую колонну из сияющего белого мрамора, увенчанную головой тигра. Зов муэдзина эхом раскатился по городу, собирая правоверных на молитву. В наступившей после канонады тишине звук этот был прекрасен. Покорный перед Аллахом, Типу поспешил во дворец, бросив последний взгляд на лагерь неверных. Пусть бьют из пушек, пусть переправляются через реку, пусть подходят к стенам его города. А когда подойдут – пусть под ними же и погибнут.

* * *

– К-Л-Ю-Ч, – медленно повторил Шарп, рисуя буквы на запыленном полу камеры. – Ключ.

– Верно, ключ. Очень хорошо, – похвалил Лоуфорд. – Жаль только, что его у нас нет.

– Зато есть вот это, сэр, – сказал Шарп, извлекая из кармана мундира отмычку, представлявшую собой набор из нескольких металлических стержней с загнутыми концами. Продемонстрировав свое сокровище лейтенанту, он быстро убрал его в карман.

– Разве ее у тебя не забрали? – спросил Лоуфорд. После ареста их обоих тщательно обыскали и, оставив страницу из Библии, отняли все, что представляло хоть какую-то ценность.

– Я ее спрятал, сэр. В такое место, где и не искали. – Шарп ухмыльнулся. – Полковник Гуден подумал, что я чешу задницу, а на самом деле...

– Достаточно. Детали я предпочитаю не знать, – остановил его Лоуфорд.

– Отмычка у меня хорошая, сэр. С такими, как здесь, старыми замками можно справиться за несколько секунд. А потом нападем на стражу...

– И нас нашпигуют свинцом, – закончил за него лейтенант.

– Когда начнется штурм, стража будет наверху, сэр. Они же захотят посмотреть, что там происходит. Нас никто и не услышит. – Шарп поморщился – спина сильно болела, а новые раны покрывались подсыхающей коркой крови и гноя, которая лопала при малейшем неосторожном движении, но признаков гангрены не было, его не лихорадило, и столь удачный исход вернул Шарпу уверенность в себе.

– Когда начнется штурм, – вмешался полковник, – наша стража будет, скорее всего, на стенах, а нас оставят под присмотром тигра.

– Вот об этом, сэр, я и не подумал, – огорчился Шарп.

– С тигром вам не справиться.

– Наверно, нет, сэр, – согласился Шарп. Каждый вечер, на закате, стражники уходили из тюрьмы, но перед этим выпускали из клетки тигра. Дело это было нелегкое, и, поднимаясь по ступенькам, они удерживали рвущегося на волю зверя с помощью длинных шестов. О том, что животное пыталось напасть на людей, свидетельствовал длинный шрам на мускулистом полосатом боку. Теперь стражники поступали иначе и перед тем, как уйти, бросали тигру кусок свежей козлятины, так что по ночам заключенные слышали жадное ворчание, чавканье и треск разрываемых клыками жил. На рассвете тигра загоняли в клетку, где он и отсыпался в течение дня, чтобы вечером снова приступить к исполнению обязанностей. Громадная шелудивая зверюга мало походила на ухоженных и гладких "придворных" тигров, имела вечно голодный вид, а по ночам неслышно прогуливалась по коридору. Иногда, когда боль не позволяла уснуть, Шарп наблюдал за четвероногим надзирателем. Интересно бы, думал он, заглянуть за эти призрачно мерцающие желтые глаза, посмотреть, какие мысли за ними бродят. Порой тигр, без всякой видимой причины, издавал глухой рык, и тогда ему отвечали со двора гепарды, и ночь наполнялась криками животных. Тигр легко и ловко вспрыгивал на ступеньки и, прижав морду к железным прутьям, ревел во всю мочь. Потом он возвращался на место, молчаливый, переполненный злобой, желтым пламенем зажигавшей его глаза.

Днем, когда ночной страж спал, за пленниками присматривали надзиратели. Иногда их было двое, иногда больше, до шести. Каждое утро из городской тюрьмы доставляли пару заключенных в ножных кандалах, которые, бряцая цепями, выносили ночные ведра, а потом раздавали завтрак: чаще всего холодный рис, иногда с бобами или кусочками рыбы, и жестяной котелок с водой. Вторую миску риса приносили ближе к вечеру. Все остальное время узники были предоставлены самим себе и их никто не тревожил. Они настороженно и со страхом прислушивались к доносящимся сверху звукам, каждый из которых мог означать скорую встречу с жестокими палачами Типу, а когда наступала тишина, занимались своим делом: Маккандлесс молился, Хейксвилл насмехался, Лоуфорд тревожился, а Шарп учил буквы.

Учеба давалась нелегко, особенно вначале, к тому же мешали постоянные издевки сержанта. Лоуфорд и полковник не раз и не два просили его помолчать, но через некоторое время из камеры напротив снова доносились язвительные реплики и неясное бормотанье.

– Что удумал, а? На что замахнулся? – пыхтел Хейксвилл достаточно громко, чтобы его услышали. – Наглец. Это уж точно. Читать он вздумал научиться! Подумать только. Да разве ж такое бывает, чтоб рядовой буквы складывал. Нет, солдат должен знать свое место, так сказано в Писании.

– Ничего такого в уставе не сказано, – возмущался в таких случаях полковник.

Что присутствовало почти всегда, начинаясь с рассветом и заканчиваясь с закатом, так это неумолчная орудийная канонада. Громовые раскаты раскалывали воздух, и, словно вторя им, трескала высушенная солнцем глиняная стена, а уже потом, гораздо ближе, ухали в ответ пушки Типу. И если на западной стене их почти не осталось, то на северной, поблизости от тюрьмы, орудия обороняющихся били гораздо чаще, стараясь отвечать на каждый выстрел, так что перепалка не стихала ни на минуту.

– Стараются пушкари! – говорил обычно Хейксвилл. – Делают все, как надо, как и подобает настоящим солдатам. Не разгибают спины. Не тратят время впустую на чертовы буквы. К-О-Т? Кому это надо? Как ты кошку ни назови, она кошкой и останется. Знать надо, как с нее шкуру снять, а не как слово пишется.

– Помолчите, сержант, – ворчал Маккандлесс.

– Есть, сэр. Так точно. Приказано молчать. Как церковная мышь, сэр. – Но не проходило и двух-трех минут, как все начиналось снова. – Был у нас один такой грамотей. Рядовой Морган. Помню. Читать-то умел, а ни на что не годился. Одни неприятности от него. Всегда все знал лучше других. И что? Хоть и грамотный, а под плети попал. А не знал бы грамоты, так все бы и обошлось. Мамаша-дура его выучила, сучка валлийская. Все Библию читал, а мушкет не чистил. Вот и сдох под плетью. А я так скажу, туда ему и дорога. Не солдатское это дело, книжки читать. Вредно для глаз, слепнешь от книжек-то.

Не умолкал Хейксвилл даже ночью. Просыпаясь, Шарп слышал, как он негромко разговаривает с тигром, а однажды зверь даже остановился послушать.

– А ты не такой уж плохой котик, а? – ворковал сержант. – Совсем один, да? Точь-в-точь как я. – Он протянул осторожно руку между прутьев и дотронулся до полосатого бока. Ответом было негромкое ворчание. – Ну ты, не ворчи, а не то как выдеру глаза. Как тогда будешь мышей ловить? А? Слепой котяра... Кому ты такой будешь нужен? Так-то вот. Ложись-ка да отдохни. Вот так. Не больно? – И Хейксвилл с невиданной нежностью почесал тигру бок. Больше всего Шарпа удивило, что зверь послушно устроился на полу возле камеры Хейксвилла. – Проснулся, а, Шарпи? – почесывая громадную кошку, спросил сержант. – Знаю, не спишь. Чувствую, мне и смотреть не надо. Так что случилось с нашей крошкой, миссис Биккерстафф? Расскажи, парень. Досталась этим черным дикарям, а? Уж лучше в передо мной юбку задрала. Смирно! – добавил он, обращаясь уже к тигру. Шарп молчал, притворяясь спящим, но Хейксвилл как будто действительно чувствовал его внимание. – Так что, Шарпи, заделался офицерским любимчиком? Думаешь, научишься читать и станешь таким, как они? Этого ты хочешь? Нет, парень, пользы тебе от чтения не будет никакой. Офицеры в армии есть хорошие, а есть и плохие. Хорошие с рванью, вроде тебя, не якшаются, руки об таких не марают. Знают, что для этих дел есть сержанты. А вот другие любят всюду свой нос совать. Как молодой мистер Фицджеральд. Во все влезал. И что? Отправился прямиком к чертям, где ему самое место. А почему? Да потому что сержантов ни во что не ставил, не имел к ним уважения. Выскочка ирландская. И твой мистер Лоуфорд такой же. Не будет из него толку. Не будет. – Полковник застонал во сне, и Хейксвилл моментально притих.

С каждым днем Маккандлессу становилось все хуже. Лихорадка не проходила. И все же он старался не жаловаться. Шарп поднес ему котелок с водой.

– Выпьете, сэр?

– Спасибо, Шарп, спасибо.

Сделав глоток, полковник прислонился спиной к каменной стене.

– В прошлом месяце был дождь. Не слишком сильный, но камеры все равно затопило. И затопило не дождевой водой, а дерьмом. Вот бы выбраться отсюда до муссона.

– Думаете, шансы есть, сэр?

– Все зависит от того, возьмем мы город или нет.

– Возьмем, сэр.

Полковник улыбнулся – ему нравилась спокойная уверенность рядового.

– Только вот Типу может убить нас еще до штурма. – Он помолчал, потом покачал головой. – Хотелось бы мне понять этого Типу.

– А что его понимать, сэр? Злобный ублюдок, вот и все.

– Нет, он не таков. Вообще-то, Типу неплохой правитель. Получше, пожалуй, некоторых европейских монархов. По крайней мере, для Майсура он сделал немало хорошего. Государство при нем богатеет, несправедливостей меньше, чем в других индийских землях, к другим религиям он терпим, хотя христиан и преследовал. – Шотландец поежился. – Даже сохранил жизнь радже и его семье. И пусть они живут бедно, но все же живут, а от наших христианских монархов такого милосердия ждать трудно. Большинство узурпаторов, приходя к власти, убивают прежних правителей. Но только не Типу. Конечно, я осуждаю его за то, что он сделал с несчастными пленниками, но, вероятно, некоторая доля жестокости – обязательное качество любого государя. В целом, исходя из стандартов нашей собственной монархии, я бы поставил ему высокую отметку.

– Тогда какого же черта мы с ним воюем?

Полковник усмехнулся.

– Потому что мы хотим быть здесь, а он этого не хочет. Как два пса в одной конуре. Если Типу выбьет нас из Майсура, то призовет на помощь французов, и тогда британцам придется попрощаться с Индией. А вместе с ней мы потеряем и всю восточную торговлю. Вот в чем все дело. В торговле. Вот из-за чего мы здесь деремся. Из-за торговли.

Шарп состроил гримасу.

– Странно как-то, сэр, воевать из-за такого пустяка.

– Странно? – удивился Маккандлесс. – Ничего подобного. Без торговли нет богатства, а без богатства не может быть приличного общества. Без торговли, рядовой, мы были бы животными, копающимися в грязи. Ради торговли стоит воевать, хотя, видит Бог, мы так и не научились ценить тех, кто ею занимается. Мы чествуем королей, великих людей, восхищаемся аристократами, аплодируем актерам, осыпаем золотом художников, а иногда вознаграждаем даже солдат, но презираем купцов. Почему? Ведь это их, купцов, богатство крутит все колеса мира. Оно приводит в движение ткацкие станки, оно заставляет падать молоты, строит флоты, прокладывает дороги, кует железо, выращивает пшеницу и печет хлеб, возводит церкви, дома и дворцы. Без Бога и торговли не было бы ничего.

– Мне, сэр, торговля ничего хорошего не дала, – рассмеялся Шарп.

– Неужели? – Полковник улыбнулся. – А за что, по-вашему, стоит драться?

– За друзей, сэр. За собственную гордость. Мы должны показать, что лучше их.

– А за короля? За свою страну?

– С королем, сэр, я не знаком. Ни разу его не видел.

– Смотреть особенно не на что, но человек он вполне достойный, когда не сумасшедший. – Маккандлесс взглянул на Хейксвилла. – А он? Сумасшедший?

– Думаю, что да, сэр.

– Бедняга.

– Он еще и злой, – добавил тихо, чтобы его не слышал Хейксвилл, Шарп. – Наказать человека для него радость. Ворует, врет, насилует, убивает.

– А вы ничего такого не делали?

– Никогда не насиловал, сэр, а что касательно остального, то только по необходимости.

– Будем молиться, чтобы такой необходимости больше не возникало, – с чувством проговорил полковник и, свернувшись у стены, попытался уснуть.

Первые лучи солнца прокрались в темницу. В небе мелькнули летучие мыши, но скоро исчезли и они. А потом, как говорили пушкари, прокашлялось первое орудие. Обе воюющие стороны просыпались. Война продолжалась.

Первое ядро улетело в сторону низкой глиняной стены, прикрывавшей разрыв бруствера и удерживавшей воду в проходившем за ней рву. Стена была толстая, и снаряд, ударивший в нее уже на излете и в самое основание, всего лишь стряхнул осевшую на трещинах пыль.

Вслед за первым одно за другим просыпались и прокашливались остальные осадные орудия. Стволы пушек еще не прогрелись, а потому и выстрелы получались вялые – ядра едва долетали до цели. С городских стен противнику ответили несколько мелких пушек. Большие орудия Типу скрывал, приберегая их для штурма, а пушкарям разрешал попрактиковаться с маленькими, некоторые из которых стреляли чуть ли не горошинами. Осаждающим такой огонь никакого вреда причинить не мог, но даже звук канонады вселял в горожан уверенность в том, что они сопротивляются.

В то утро британцы били, на первый взгляд, кто куда. Огонь вели все батареи, но огонь был совершенно не скоординирован. Одни выбрали своей целью гласис, другие палили по башням. Примерно через час после рассвета британская артиллерия умолкла, и городская тут же последовала ее примеру. Полковник Гуден, наблюдавший за вражескими позициями через подзорную трубу с западной стены, хорошо видел возившихся у хобота лафета пушкарей-сипаев. Француз не сомневался, что крупные орудия противника уже наведены на выбранный для прорыва участок стены. Стволы прогрелись, так что вскоре следовало ожидать начала решающего удара. Он видел, как напрягаются артиллеристы, но не видел самой пушки, потому что амбразуру прикрывали наполненные землей плетеные корзины. Гуден молился за то, чтобы британцы клюнули на подброшенную Типу наживку и сосредоточились на самом слабом участке стены.

Полковник навел трубу на ближайшую батарею, расположенную в четырехстах ярдах от стены. Артиллеристы разделись по пояс – температура приближалась к девяноста градусам[4], влажность не давала дышать, а людям приходилось обращаться с очень тяжелым орудием. Восемнадцатифунтовая пушка весила около двенадцати тонн, и вся эта масса горячего металла при каждом выстреле отбрасывалась назад, людям всякий раз приходилось заново вытягивать ее на позицию. Вылетавший из пушки снаряд имел в поперечине чуть больше пяти дюймов, и промежуток между выстрелами составлял две минуты. Шпионы Типу уже сообщили, что в распоряжении генерала Харриса есть тридцать семь таких тяжелых орудий и еще два большего калибра, стреляющие двадцатичетырехфунтовыми снарядами. Гуден произвел несложный подсчет. Получалось, что каждую минуту на городскую стену обрушивалось бы триста пятьдесят фунтов летящего с огромной скоростью металла. И это без учета огневой мощи десятка гаубиц и нескольких дюжин двенадцатифунтовых орудий, которые могли бы обстреливать стену по обе стороны от выбранного генералом Харрисом места.

Гуден знал, что решающий момент приближается, и первый же выстрел покажет, удалась или нет уловка Типу. Ожидание, казалось, длилось целую вечность, и наконец одна из батарей демаскировала орудие, и металлическая громадина выбросила из жерла язык дыма длиной в пятьдесят ярдов. Звук долетел через полсекунды, но Гуден уже знал, куда попадет ядро.

Британцы заглотили наживку. Их путь вел в западню.

Открыли огонь и остальные осадные орудия. На мгновение громовой раскат заполнил небо вместе со стаями встревоженных птиц. Промчавшись над выжженной равниной и рекой, снаряды ударили в забральную стену, соединявшую два участка гласиса. Стена продержалась десять минут, после чего восемнадцатифунтовое ядро пробило ее навылет, и вода из внутреннего рва устремилась в Кавери. Сначала это был тонкий, чистый ручеек, но потом не выдержавшая давления глина рассыпалась, стена рухнула, и к реке ринулся уже неудержимый мутный поток.

Обстрел прекратился, но ненадолго, ровно настолько, чтобы артиллеристы взяли прицел повыше и приступили к бомбардировке открывшегося после падения стены бастиона. Орудия били по основанию, и каждое попадание отдавалось дрожью во всех древних укреплениях, и каждое ядро выбивало из них несколько кирпичей. Текла вода, снаряды упрямо молотили по цели, и взмокшие пушкари трудились без остановки.

Пушки били весь день, и весь день стонала старая стена. Артиллеристы целили в основание, чтобы при обрушении получилась горка мусора, по которой идущие на штурм солдаты могли бы подняться к бреши.

К ночи стена еще стояла, хотя у основания ее уже появилась глубокая выбоина. Ночью британцы стреляли немного и только картечью, чтобы не дать осажденным заложить каверну, но в темноте удержать прицел трудно, и снаряды уходили в сторону, а утром взявшие в руки подзорные трубы британцы обнаружили, что выбоину заткнули заполненными землей плетеными габионами и вязанками хвороста. Пара пущенных в цель снарядов разметала дерево и землю, после чего артиллерия методично продолжила начатое накануне. Пространство между акведуком и рекой затянул туман порохового дыма, и уже в полдень крики британцев возвестили о полном падении стены.

Она рассыпалась медленно, взметнув облако пыли столь густое, что поначалу оценить степень повреждений не представлялось возможным, но потом налетевший ветерок рассеял пыль, разогнал дым, и все смогли увидеть брешь. В оштукатуренной стене зияло отверстие в двадцать ярдов шириной, заполненное грудой мусора, по которой человек, не обремененный ничем, кроме мушкета, штыка и патронташа, мог бы вскарабкаться без особых затруднений.

И все же орудия не умолкали. Теперь артиллеристы старались уменьшить уклон образовавшейся преграды. Несколько ядер срикошетили во внутреннюю стену, и Гуден даже испугался – уж не собираются ли британцы проделать брешь и в ней. Но пушкари быстро рассеяли его опасения, установив прицел пониже и частично перенеся огонь на выступающие участки по обе стороны от проема.

В полумиле от Гудена, на другом берегу реки, генералы Харрис и Бэрд рассматривали брешь в подзорные трубы. Лишь теперь у них появилась возможность лично увидеть новую, внутреннюю стену.

– Не такая уж она и высокая, – прокомментировал Харрис.

– Будем надеяться, что ее не закончили, – проворчал Бэрд.

– Я все же считаю, что для начала лучше захватить внешнюю, – решил Харрис.

Бэрд, повернувшись, с опаской посмотрел на вытянувшиеся вдоль западного края неба низкие, тяжелые облака. Не предвещают ли они дождя?

– Можно все сделать нынче же вечером, сэр. – Шотландец не забыл сорок четыре месяца, проведенные в тюрьме Типу, и жаждал мести. И еще он горел желанием поскорее завершить дело.

Харрис опустил трубу.

– Завтра, – твердо проговорил он и почесал под париком. – Спешка – риск. Сделаем все, как надо. Завтра.

В ту же ночь с полдесятка британских офицеров выбрались из траншей с маленькими белыми флажками на коротких бамбуковых шестах. В просветах затянувших небо жидких облаков мелькала луна, и офицеры, стараясь держаться в тени, отыскивали самые глубокие и опасные места реки и отмечали мелководье флажками.

Всю ночь по длинным траншеям подтягивались к передовой штурмовые части. Харрис намеревался нанести сокрушительный удар, бросив на штурм крупные силы. Под командованием Бэрда были две колонны, половина британцев и половина сипаев, составленные из отборных солдат элитных фланговых рот. Шесть тысяч человек, одни – гренадеры, самые высокие и сильные, другие – невысокие, но самые сообразительные и ловкие. И с ними самые лучшие из сипаев. Приданные им саперы должны были нести фашины – заполнять рвы, которые могли ожидать атакующих за брешью, и бамбуковые лестницы, чтобы взбираться на стену. За ними пойдут добровольцы-пушкари, в задачу которых входило попасть на укрепления и повернуть пушки Типу против защитников внутренней стены. Впереди колонн – две группы "Форлорн хоупс", состоящие только из добровольцев, каждая под командой сержанта, которым было обещано производство в офицеры. Если повезет остаться в живых. Обе группы несли британские флаги, и именно знаменосцам предстояло первыми подняться на стену. Обе группы имели задание не задерживаться между стенами, а подняться на внешнюю и продолжить бой уже на стене, продвигаясь в двух направлениях – на север и юг, чтобы взять Серингапатам в кольцо.

– Видит бог, – сказал за ужином Харрис, – я сделал все, что мог. Что-нибудь еще осталось? Бэрд?

– Нет, сэр. Все готово.

Шотландец постарался ответить бодро, но его жизнерадостность никого не обманула. За столом царило напряжение, снять которое не удалось и попыткой придать ужину оттенок праздника. Стол застелили льняной скатертью, зажгли лучшие спермацетовые свечи, горевшие ровным, чистым пламенем, а повар даже зарезал двух последних кур на смену надоевшей говядине. И все же никто из офицеров не демонстрировал отменного аппетита или желания поговорить. Командующий хайдарабадской армией Меер Аллум делал все возможное, чтобы приободрить союзников, но на его реплики реагировал только лишь один Уэлсли.

Полковник Гент, который помимо исполнения обязанностей главного инженера занимался еще и тем, что собирал поступавшую из города информацию, налил себе вина. Вино, проделавшее долгий путь из Европы в Индию, а потом странствовавшее по стране в не самых благоприятных для тонкого напитка условиях, изрядно прокисло.

– Есть слушок, – сказал он, когда возникшая в унылом разговоре пауза затянулась сверх всякой меры, – что Типу заложил мину.

– Такие слухи возникают постоянно, – коротко ответил Бэрд.

– Могли бы сказать и раньше, – с легкой укоризной заметил Харрис.

– Я и сам услышал об этом только сегодня, – объяснил Гент. – К нам перешел один из их кавалеристов. Конечно, не исключено, что парень все сочинил. Или, может быть, его прислал Типу. Припугнуть, выиграть время. Обычный прием. – Он замолчал, вертя в пальцах стеклянную солонку. Из-за высокой влажности соль слиплась и покрылась коркой, и полковник постучал по ней серебряной ложечкой, выполнявшей в данном случае ту же роль, что и долбящий стену снаряд. – Впрочем, мне показалось, он знает, о чем говорит. Утверждает, что заряд очень мощный.

Бэрд недовольно поморщился.

– Если так, то они подорвут ее в самом начале штурма. Потому мы и посылаем вперед "Форлорн хоупс". Их дело – умирать. – Заявление прозвучало чересчур жестоко, но ничего другого, чтобы заставить Гента замолчать, генерал не придумал.

Где-то далеко лениво заворочался гром. Сидящие за столом офицеры невольно замерли, ожидая, что по палатке вот-вот застучит дождь.

– Я потому беспокоюсь, – продолжил Гент после напряженной паузы, – что если мину взорвут, когда мы будем на стене, и если заряд действительно достаточно мощный, то нас запросто с нее снесет. – Он решительно атаковал слипшуюся соль. – Чуть ли не в реку.

– Будем надеяться, что все это только слухи, – твердо сказал Харрис, давая понять, что пессимизм накануне штурма неуместен. – Полковник Уэлсли, еще стаканчик?

Уэлсли покачал головой.

– Спасибо, сэр, с меня достаточно. – Взгляд его упал на сидящего напротив соперника, и он вдруг добавил: – Впрочем, сэр, я, пожалуй, приму ваше предложение и выпью за успех генерала Бэрда.

Шотландец, недовольство которого юным полковником за последние дни только усилилось, заставил себя благосклонно кивнуть.

– Весьма признателен, Уэлсли. Весьма признателен.

Генерал Харрис благодарно посмотрел на полковника. Откровенная неприязнь, сразу возникшая между его заместителями и усилившаяся после принятого им решения назначить губернатором Майсура именно Уэлсли, порождала немало проблем. Он прекрасно понимал, что Бэрд чувствует себя обойденным, однако же явное пренебрежение генерала к местным традициям и ненависть ко всему индийскому исключали его из числа претендентов на высокий пост. Британии нужен дружеский Майсур, и Уэлсли представлялся Харрису достаточно тактичным и осторожным человеком, чтобы не настроить местное население против себя и представляемой им страны.

– Вы молодец, Уэлсли, – сказал командующий, когда все выпили. – Так и надо.

– Завтра в это время, – мечтательно произнес Меер Аллум, – мы будем ужинать во дворце Типу. Пить из его серебра и есть с его золота.

– Надеюсь на это и молюсь. – Харрис сдвинул парик. – А еще молюсь о том, чтобы все обошлось без больших потерь.

Ужин закончили трезвыми. Харрис пожелал всем спокойной ночи, а потом, выйдя из палатки, долго смотрел на посеребренные луной стены города. Побеленные укрепления призрачно мерцали, словно маня к себе, вот только что ждало за ними? Генерал вернулся в палатку и лег спать, но сон часто прерывался, и, просыпаясь, он ловил себя на том, что не столько думает о победе, сколько ищет оправдания возможному поражению. Бэрд тоже лег не сразу – залив в себя изрядную долю виски, он завалился на кровать, не раздеваясь, и забылся беспокойным сном. Уэлсли спал хорошо. Солдаты в траншеях вообще не спали.

Сигнальные трубы прозвучали с рассветом. Тучи на западе сбились плотнее и потемнели, но дождя не было, и уже первые лучи солнца очистили небо над городом от появившихся легких, перистых облаков. Приготовившиеся к штурму войска сидели в траншеях, чтобы их не было видно со стен Серингапатама. На реке белели расставленные ночью флажки. Артиллеристы продолжали бить по стенам, стараясь расширить брешь или хотя бы просто помешать защитникам города прикрыть ее и выставить на склоне какие-то препятствия. Нетронутые огнем укрепления сияли на солнце, тогда как проем казался красно-коричневым шрамом на фоне длинной городской стены.

* * *

Типу провел ночь в небольшом караульном помещении на северной стене. Ожидая утренней атаки, он проснулся рано и приказал привести в полную готовность размещенные на стенах войска, но никакого штурма не последовало, и, когда солнце поднялось повыше, султан позволил отпустить часть солдат в казармы, а сам отправился во Внутренний дворец. От притихших улиц веяло тревожным ожиданием. Беспокойство не покидало и его самого – во сне он видел обезьян, а видеть обезьян – дурной знак. Настроение не улучшилось и после консультации с предсказателями, наблюдавшими за кипящим маслом. День не сулил ничего хорошего, но судьба – особа покладистая, и Типу попытался исправить положение раздачей подарков. Индусский священник получил слона, мешок масличного семени и кошелек с золотом. Сопровождавших священника браминов одарили волом, козой, двумя быками и гадальным котлом. После этого Типу вымыл руки и надел смоченный в священном фонтане боевой шлем, делавший того, кто его носит, неуязвимым в сражении. На правой руке у него был серебряный амулет со стихами из Корана. Слуга приколол к плюмажу шлема огромный рубин, султан повесил на пояс саблю с золотой рукоятью и вернулся на западную стену.

Все оставалось по-прежнему. Британские орудия продолжали бить по груде щебня, но солдат видно не было, и единственными указателями на близкий штурм оставались белые флажки на реке.

– Им нужен еще один день, чтобы расширить брешь, – высказал мнение один из офицеров.

Полковник Гуден покачал головой.

– Штурм будет сегодня.

Типу кивнул. Он стоял чуть севернее пролома, рассматривая вражеские позиции через подзорную трубу. Снаряды ложились в опасной близости, и адъютанты неоднократно пытались убедить султана перейти на более безопасное место, но он не тронулся даже тогда, когда белую холщовую тунику забрызгало осколками вдребезги разбитого камня.

– Сегодня они ударили бы на рассвете, – вынес свой вердикт султан.

– Это уловка, – возразил Гуден, – они хотят, чтобы мы так думали, хотят усыпить нашу бдительность. Штурм будет сегодня. Британцы не дадут нам еще одной ночи. К тому же они уже расставили флажки на реке.

Типу отступил от края парапета. Неужели удача изменила ему? Он сделал дары врагам Аллаха в надежде, что небеса в ответ даруют ему победу, но тревога не улеглась. Он бы предпочел, чтобы противник отложил наступление еще на день, тогда можно было бы еще раз посоветоваться с предсказателями, но, кажется, Аллах распорядился иначе. И почему он должен полагать, что победа не придет сегодня?

– Будем исходить из того, что они начнут сегодня. Всех на стены, – приказал Типу.

Теперь на стене не было свободного места. Одна рота мусульман выразила желание встретить врага первой, и смельчаки, вооруженные саблями, пистолетами и мушкетами, уже укрылись в проломе за грудой щебня. Они шли на верную смерть если не от рук противника, то от взрыва, но твердо верили в то, что место в раю им уже обеспечено, а потому не испытывали ни малейшего страха. Пушкари встали к скрытым от противника орудиям, чтобы ударить по наступающим с флангов. Ракетчики приготовили свое оружие.

Лучшие части заняли позиции по обе стороны от бреши. Их задачей было не дать британцам подняться, заставить их сосредоточиться в пространстве между внешней и внутренней стенами. Пусть приходят, молил Аллаха Типу, но только пусть сгрудятся внизу.

Султан уже решил, что возглавит войска на северном участке, отдав южный батальону Гудена. Сам же полковник имел задание первостепенной важности – подорвать мину. Огромной мощности заряд был обложен камнями и деревом с таким расчетом, чтобы вся сила взрыва пришлась на пространство между стенами. Ведя наблюдение сверху, Гуден должен был в нужный момент подать сигнал сержанту Ротье, а тот – поджечь запал. Ротье и запал охраняли два лучших солдата батальона Гудена и шесть джетти султана.

Снова и снова Типу убеждал себя, что все возможное сделано, все меры приняты. Город приготовился к отражению штурма, султан в преддверии победы над неверными украсил себя драгоценностями и предался в руки всемогущего Аллаха. Оставалось только ждать. Солнце, взбираясь все выше и выше, превращалось в палящий белый круг на индийском небе, в котором парили на распростертых крыльях стервятники.

Британские орудия не умолкали. Несколько стариков мусульман молились в мечети. Индусы взывали к своим богам. И только женщины не молились. Женщины готовились по-своему: надевали тряпье и лохмотья, посыпали одежду пылью и пачкали лица грязью, чтобы, если враг ворвется в Серингапатам, не привлекать к себе ненужного внимания.

Наступил полдень. Город изнывал от жары. Орудийный огонь стал реже. Эхо каждого выстрела глухо отскакивало от стен, осыпались кирпичи, в воздух поднималось облачко пыли, и наступила тишина. Солдаты Типу затаились на стенах, а другие, по ту сторону реки, млели от духоты в траншеях, ожидая приказа.

Расстелив коврик и обратившись лицом к врагу, Типу опустился на колени и склонился в молитве. Он молил о том, чтобы расчеты полковника Гудена казались ошибочными, чтобы враг дал ему еще один день и чтобы, проснувшись на следующее утро, он получил с небес другое, обещающее победу послание. Он раздал дары, но не принес жертву. Типу приберегал эту жертву для того, чтобы отметить ею победу, но, возможно, победа приходит лишь к тем, кто готов всем пожертвовать ради нее. Удачу можно умилостивить, а смерть способна изменить самый неблагоприятный расклад. Он сделал последний поклон, прикоснувшись лбом к плетеному коврику, и поднялся, уже зная, что должно делать.

– Пошли трех джетти, – сказал Типу адъютанту, – и пусть приведут пленных британцев.

– Всех, ваше величество?

– Кроме сержанта. Того, который дергается. Пусть джетти приведут остальных.

Победа требовала еще одной кровавой жертвы, и кровь должна пролиться прежде, чем Кавери потемнеет от нее.

Глава десятая

Аппа Рао был человеком талантливым, искусным и ловким, в противном случае он никогда бы не получил под свое командование одну из бригад Типу, но при этом генерал был еще человеком осторожным и скрытным. Именно эти качества помогали ему сохранять верность свергнутому радже из династии Водеяров, оставаясь в то же время на службе у султана.

Сейчас, получив приказ привести своих людей к стенам Серингапатама, чтобы сражаться там ради сохранения мусульманской династии, Аппа Рао оказался в трудной ситуации выбора. Он, разумеется, выполнил приказ Типу, и его кушуны заняли свое место на городских укреплениях, но сам генерал, стоя над Майсурскими воротами под знаменем с изображением солнца, снова и снова спрашивал себя, что он хочет от этого мира. У него было все – семья, высокое звание, богатство, – однако ж он склонял голову перед чуждым ему монархом, а арабские надписи на знаменах, развевающихся над его людьми, прославляли чуждого ему бога. Его законный повелитель и господин жил в бедности, под угрозой расправы, и вполне вероятно, рассуждал Рао, что, одержав сегодня победу, Типу вознесется столь высоко, что уже не будет нуждаться в тех небольших преимуществах, которые давало ему сохранение живым бывшего правителя. В священные для индусов дни раджу предъявляли народу как куклу, назначение которой умиротворять подданных-индусов, но если у Майсура не останется врагов в Южной Индии, то зачем кого-то умиротворять? Раджу и всю его семью просто задушат втихомолку, а тела их, как и тела тех двенадцати британцев, завернут в тростниковые коврики и похоронят в безымянной могиле.

Но если Типу проиграет, тогда управлять Майсуром будут британцы. Если – опять это если! – они сдержат слово, то раджа займет свое законное место во дворце и взойдет на древний трон, но реальная власть все равно останется у чужестранных советников, и радже придется самому оплачивать пребывание в Майсуре британских войск. Если же Типу победит, вместо англичан придут французы, а чем они лучше?

Аппа Рао стоял над южными воротами, ожидая, когда же невидимый враг поднимется из траншей и устремится к городу, и чувствовал себя зажатым между двумя противоборствующими, неумолимыми силами. Будь генерал менее осторожен и рассудителен, он, возможно, приказал бы своим людям поднять мятеж и открыто выступить на стороне британцев, но такой шаг представлялся слишком рискованным. С другой стороны, как посмотрят британцы – в случае, если они возьмут верх, – на того, кто до конца оставался верным их врагу? Какое будущее ждет его тогда? Кто бы ни вышел из сражения победителем, размышлял Рао, он проиграет. Однако из поражения еще можно было извлечь некоторую выгоду. Он вышел на выступающий в сторону противника кавальер и, знаком удалив стоявших у орудия пушкарей, подозвал к себе Кунвара Сингха.

– Где твои люди?

– В доме, господин. – Кунвар Сингх был солдатом, но служил не в кушуне Типу, а охранял Аппа Рао и его семью.

– Возьми шестерых, – сказал генерал, – и пусть они наденут туники Типу. Потом ступай в тюрьму, найди полковника Маккандлесса и отведи в мой дом. Он знает наш язык, поэтому напомни, что ты приезжал со мной на встречу с ним к храму в Соманатапуре. Скажи, я хочу, чтобы он позаботился о моей семье. – Отдавая инструкции, генерал смотрел на юг, но теперь повернулся и заглянул Кунвару Сингху в глаза. – Если британцы вступят в город, Маккандлесс защитит наших женщин, – добавил он в оправдание своего приказа. Тем не менее молодой человек колебался. Он всегда был верен господину, но сейчас тот требовал от него открыто выступить против Типу. Сингх сознавал, что во исполнение приказа ему, возможно, придется убить людей султана. Аппа Рао понял, что творится в душе его родственника. – Сделай это ради меня, и я верну тебе семейные земли.

– Да, господин.

Кунвар Сингх поклонился, повернулся и шагнул к спуску. Проводив его взглядом, генерал снова обратил взор на юго-запад. Уже миновал полдень, но никаких признаков готовящегося штурма не наблюдалось. Если Типу победит, подумал Рао, гнев его будет ужасен. В таком случае Маккандлесс должен умереть прежде, чем палачи выбьют из него правду. Но если Типу проиграет, Маккандлесс станет наилучшей гарантией его безопасности. Индус, много лет проживший в мусульманском государстве, Рао был экспертом по выживанию, и сейчас, совершая рискованный шаг, он знал, что иного пути нет. Генерал вытащил саблю, прикоснулся губами к клинку и стал ждать.

* * *

Через минуту Кунвар Сингх уже подходил к дому своего господина. Первым делом он приказал шестерым из личной стражи генерала переодеться в полосатые туники. Потом переоделся сам и даже повесил на шею позаимствованную из сундучка генерала золотую цепь с подвеской. Подвеска служила знаком власти, и Кунвар Сингх решил, что она может ему пригодиться. Вооружившись пистолетом и саблей, он ждал своих людей, когда во дворе появилась Мэри и спросила, что происходит. К тому времени в городе установилась непривычная, зловещая тишина – грозная канонада британских орудий, несколько дней не дававшая покоя жителям, смолкла.

– Похоже, британцы вот-вот пойдут на штурм, – объяснил Кунвар Сингх, а потом, неожиданно для себя, рассказал, что ему приказано освободить из тюрьмы и привести в дом британского полковника, присутствие которого должно будет защитить женщин от посягательства ворвавшихся солдат. – Если только они пройдут в город, – с сомнением добавил он.

– А мой брат? – спросила Мэри.

Молодой человек пожал плечами.

– Насчет него у меня приказа нет.

– Тогда я пойду с тобой, – решительно объявила Мэри.

– Нет! – воскликнул Кунвар Сингх, шокированный ее смелостью, столь необычной для индийской женщины.

– Можешь меня остановить, если застрелишь. Или взять с собой. Решай. – Не дожидаясь ответа, она поспешила наверх, где хранила пистолет, который дал ей Аппа Рао. От дальнейших протестов Кунвар Сингх воздержался. Сбитый с толку происходящим, он инстинктивно понимал, что его господин готов сделать решающий шаг, но в какую сторону?

– Я не могу привести твоего брата сюда, – предупредил он Мэри, когда она вышла во двор.

– Мы можем освободить его, а потом Ричард сам о себе позаботится. У него это хорошо получается.

Город как будто вымер. Большинство солдат находились на стенах, а те, кто не собирался участвовать в сражении, заперлись в домах и не высовывались. Кое-где им встречались люди, тащившие к укреплениям тележки с боеприпасами и ракетами да далекие от людских тревог священные коровы, но уличные торговцы исчезли, а лавки закрылись. Уже через пять минут небольшой отряд достиг комплекса двориков, расположенных севернее Внутреннего дворца. Никто не остановил Кунвара Сингха – полосатая туника и висящий на шее медальон служили веским доказательством его власти.

Главная трудность, размышлял молодой человек, убедить стражей открыть ворота тюрьмы. Остальное будет легче: его люди легко возьмут верх над надзирателями и найдут ключ от камеры Маккандлесса. Действовать надо быстро и решительно, объявить, что он уполномочен самим Типу. В Майсуре уважали власть, а власть ведь легко подменить высокомерием и надменностью. В случае, если уловка не сработает, придется стрелять, а стрельба, как и вообще любой шум, может привлечь внимание стражей из Внутреннего дворца.

Однако, подойдя ближе, они обнаружили, что дверь заперта, а саму тюрьму никто не охраняет. Стоявший на внутренней стене солдат, увидев нерешительно мнущихся у тюрьмы людей, предположил, что они пришли за стражей.

– Все уже ушли! – крикнул он. – Все на стенах!

Кивнув солдату, Кунвар Сингх потряс ворота в надежде, что висящий на них замок каким-то чудом откроется сам.

– Только не заходите туда! – предупредил сверху солдат. – Там тигр.

Молодой человек инстинктивно отпрянул. Солдат, потеряв интерес к происходящему внизу, вернулся на свой пост, а Кунвар Сингх повторил попытку с тем же неутешительным результатом.

– Слишком большой, – пробормотал он. – С одного выстрела такой не откроешь. Пуль пять или шесть уйдет. Не меньше.

– Так мы не можем туда попасть? – спросила Мэри.

– Нет. Начнем стрелять – привлечем дворцовую стражу. – Мысль о разгуливающем за дверью тигре не давала ему покоя. Вариантов оставалось два. Дождаться начала штурма, а потом, пользуясь всеобщей сумятицей, попытаться сбить замок пулей и застрелить тигра. Или же отказаться от всяких попыток и уйти. Во дворе пахло нечистотами, и отвратительный запах лишь укреплял дурные предчувствия Сингха относительно исхода сомнительного предприятия.

Его спутница, однако, была настроена более решительно.

– Ричард! – крикнула Мэри, подойдя к железным прутьям. – Ричард?

Ответа не пришлось долго ждать.

– Мэри?

Кунвар Сингх уже не мог скрывать беспокойства. Мало того что на стене, прямо над ними, стояли по меньшей мере с десяток солдат, так еще и из окон и из-за дверей конюшен за ними наблюдало по крайней мере столько же любопытных. Пока никто из них не проявлял к его отряду особого интереса, но во дворе в любой момент мог появиться настоящий представитель власти.

– Надо уходить, – шепнул он Мэри.

– Мы не можем попасть внутрь! – крикнула она, не обращая внимания на своего опасливо поглядывающего по сторонам спутника.

– У тебя есть оружие? – спросил Шарп. Видеть его Мэри не могла, потому что камеры находились довольно далеко от ступенек.

– Есть. Пистолет.

– Тогда брось его сюда. Только посмотри, чтобы курок не был взведен.

Кунвар Сингх еще раз потряс ворота и, к своему ужасу, услышал негромкий рык тигра. В следующий момент зверь вспрыгнул на ступеньки, равнодушно посмотрел на людей и вернулся к недоеденной козе.

– Ждать больше нельзя! – зашипел Сингх.

– Бросай пистолет! – крикнул Шарп.

Сунув руку под складки сари, Мэри вытащила пистолет с инкрустацией. Кунвар Сингх снова зашипел, но останавливать ее не стал.

– Держи, Ричард! – Как она ни примерялась, бросок получился неудачный, слишком слабый, и пистолет упал на землю, не долетев до ступенек. Однако сила инерции все же увлекла его вниз.

Шарп выругался. Пистолет остановился на третьей ступеньке.

– Другого нет?

– Дай мне свой. – Мэри повернулась к Кунвару Сингху.

– Нет! Мы не можем войти! – Он уже был близок к панике, и его страх передался солдатам. – Им не помочь!

– Мэри?

– Прости, Ричард. Мне так жаль...

– Ничего, сестричка, не беспокойся. – Шарп посмотрел на пистолет. Он не сомневался, что может открыть дверь камеры с помощью отмычки, но ведь нужно еще добраться до оружия раньше, чем тигр доберется до него самого. Волновало его и другое: остановит ли такого зверя пуля из маленького пистолета?

– Господи Иисусе!

– Шарп! – укоризненно воскликнул Маккандлесс.

– Я молюсь, сэр. Потому что дело плохо, сэр, дело плохо... – Он достал отмычку, просунул руки между прутьями, повернул замок и поковырял в замочной скважине стержнем с загнутым наподобие крючка концом. Замок был старый и грубой работы, а потому открыть его не составляло труда, но Шарп опасался, что ржавчина могла повредить механизм, и тогда отмычка вместо того, чтобы развести рычажки, просто сломала бы их.

– Ну же, парень, давай, – не выдержал Хейксвилл, который, как и двое офицеров, не сводил глаз с рядового. – Выпусти нас отсюда.

– Заткни пасть, Обадайя, – пробормотал Шарп. Один рычажок он уже сдвинул, оставался второй, но его заело. Пот струился по лицу, к тому же работать приходилось почти вслепую. Возившийся с останками козы тигр заметил, наверное, выступающие из-за прутьев руки и поднял измазанную кровью морду. Шарп почувствовал, что отмычка зацепилась за рычажок, и осторожно нажал. Крючок царапнул по металлу и соскочил. Шарп выругался.

В то же мгновение тигр прыгнул. Скорость, с которой двигался зверь, ошеломляла – словно брошенный распрямившейся пружиной, он одним движением преодолел половину коридора. Шарп, выронив отмычку, отдернул руки от прутьев за долю секунды до того, как их зацепили выпущенные когти.

– Скотина, – пробормотал он и, присев, попытался достать отмычку, лежавшую в футе от камеры. На сей раз тигр оказался быстрее – на запястье Шарпа осталась глубокая царапина.

– Сержант, – прошептал он, – позови его к себе. Отвлеки.

– Не могу! – Хейксвилл замотал головой. Тигр следил за Шарпом. Их разделяло не более двух футов; зверь оскалил клыки и выпустил когти, желтые глаза злобно мерцали. – Хочешь драться с тигром, Шарпи, дерись, но меня не трогай. Где это видано, чтобы человек дрался с тигром? В скрижалях такого...

– Скажешь это еще раз, – прогремел вдруг Маккандлесс, – и я позабочусь, чтобы с тебя содрали шкуру! Понял меня?

Столь неожиданный взрыв злости со стороны обычно спокойного шотландца застал Хейксвилл а врасплох.

– Сэр? – пробормотал он.

– Делай, что тебе говорят! – приказал полковник. – Живо!

Хейксвилл постучал пальцами по железным прутьям. Тигр повернул голову, и Шарп мгновенно подобрал отмычку и поднялся. Зверь прыгнул на сержанта, который в страхе отскочил в угол камеры.

– Давай же, отвлеки его! – крикнул Маккандлесс, и Хейксвилл, не придумав ничего лучшего, плюнул в тигра и бросил ему в морду клок соломы.

Шарп снова занялся замком. Разъяренный тигр не обращал на него внимания, снова и снова колотя лапой по прутьям камеры сержанта. Отмычка зацепила край рычажка, и Шарп затаил дыхание. Пот капал со лба, затекал в глаза. Еще немного... еще... Рычажок вдруг щелкнул, пружинка отскочила, и замок открылся.

– Одно дело сделано, – мрачно проговорил Шарп и, сложив отмычку, сунул ее в карман. – Мэри! – Ответа не было. – Мэри! – Тишина. Кунвар Сингх увел своих людей со двора, и теперь они стояли под аркой в дальнем конце двора, разрываясь между желанием исполнить приказ господина и явной невозможностью сделать хоть что-то.

– Зачем она вам нужна? – спросил Маккандлесс.

– Я даже не знаю, заряжена чертова штука или нет. Не успел спросить.

– Будем считать, что заряжена, – ответил Маккандлесс.

– Легко вам говорить, сэр. Не вы же пойдете убивать эту тварь.

– Пойду я, – вызвался Лоуфорд.

Шарп усмехнулся.

– Либо вы, либо я. Кто-то из нас двоих. Только вот скажите честно, кто, по-вашему, сделает это лучше?

– Вы, – признал Лоуфорд.

– Вот и я так думаю, сэр. Один вопрос, сэр. Как стреляют в тигра? Куда надо попасть? В голову?

– Между глаз, – ответил полковник. – Только не очень высоко. Чуть ниже глаз.

– Ну и задачка. – Шарп уже снял замок и мог открыть дверь, но сделать это следовало осторожно, чтобы не привлечь внимания тигра. Он наклонился и поднял валявшийся на соломе мундир. – Будем надеяться, что зверюга не умнее любой кошки. – Шарп приоткрыл дверь. Ржавые петли тревожно заскрипели. Придерживая дверь левой рукой, он скомкал мундир и, размахнувшись, швырнул его в дальний конец коридора.

Заметив движение, тигр мгновенно среагировал и прыгнул за красной тряпкой, упавшей на то, что осталось от козы. Расстояние составляло не менее двадцати футов, однако зверь преодолел его скачком. Когти рванули ткань... еще раз, но ни мяса, ни крови под ней не было.

Выскользнув за дверь, Шарп метнулся к ступенькам и схватил пистолет. В следующее мгновение он повернулся, рассчитывая вернуться в камеру до того, как тигр успеет обратить на него внимание, но поскользнулся на нижней ступеньке и упал на спину. Тигр оглянулся и замер. Желтые глаза смотрели на человека, человек смотрел на зверя. Воспользовавшись паузой, Шарп медленно взвел курок. Тигр услышал щелчок и ударил хвостом по полу. Не спуская с Шарпа глаз, зверь пригнулся, изготовившись к прыжку. Хвост его шевельнулся.

– Не стреляй! – негромко предупредил Маккандлесс. – Подойди ближе.

– Есть, сэр.

Рядовой медленно поднялся и сделал шаг вперед. Страх бился в нем, как пойманная в клетку птица. Рядом что-то шептал Хейксвилл, но Шарп не слышал и не видел ничего, кроме глаз тигра. Попытаться добраться до камеры? Нет, тигр прыгнет, когда он станет открывать дверь. Лучше попробовать подстрелить его здесь, в коридоре. Он держал пистолет в вытянутой руке, целясь в полоску черной шерсти между глазами хищника. Между ними было футов пятнадцать, может быть, двенадцать. Насколько точен этот пистолет? Красивое оружие, кость да серебро, но вот как оно стреляет? И плотно ли сидит пуля? Если между ней и стенкой ствола есть хотя бы крошечный, толщиной с бумажный лист зазор, точности уже не жди. И тогда промахнуться можно даже с двенадцати футов.

– Давай, Шарпи, прикончи тварь! – призывал Хейксвилл.

– Осторожней, – шипел полковник. – Бей наверняка. Не спеши.

Еще полшага вперед. Мысленно Шарп приказывал тигру оставаться на месте, не шевелиться и встретить смерть достойно, как и подобает... кому? Десять футов. Тигр только наблюдал. Глаза щипало от пота, и рука начала подрагивать от напряжения. Сейчас, подумал Шарп, сейчас. Потяни курок, прикончи тварь и удирай отсюда. Капля пота повисла на реснице, и он моргнул. Тигр не мигал. Восемь футов. Шарп уже чувствовал запах зверя, видел когти, блеск в желтых глазах. Семь футов. Хватит. Достаточно. Он слегка согнул руку, совмещая примитивный прицел с черной полосой.

И тут тигр прыгнул.

Все произошло так быстро, что Шарп опомнился лишь тогда, когда зверь уже летел к нему. В какой-то момент перед ним мелькнули выпущенные из мягких подушечек лап огромные когти и страшные желтые зубы в оскаленной пасти. Он вскрикнул в панике и, не отдавая себе отчета, дернул курок – именно дернул, поспешно, отчаянно, а не потянул плавно, как собирался. В тот же миг Шарп инстинктивно рухнул на пол и сжался в комок.

Лоуфорд ахнул. Эхо выстрела прозвучало оглушительно громко в тесных стенах тюрьмы, внезапно наполнившейся едким сернистым запахом порохового дыма. Хейксвилл забился в угол камеры и закрыл глаза. Маккандлесс сжал кулаки. Шарп, вжавшись в землю, напрягся, ожидая смертельного удара когтистой лапы.

Но тигр умирал. Пуля попала ему в пасть. Крошечный кусочек свинца пробил горловые ткани и попал в ствол мозга. Изящный прыжок закончился неуклюжим падением, кровь брызнула на железные прутья камер. Громадное тело хищника свалилось у подножия ступенек, но инстинкт жизни еще не угас – зверь попытался подняться. Когти царапнули пол, голова приподнялась, хвост ударил по земле, но тут из пасти хлынула кровь, тигр дернулся, по телу прошла дрожь, и он затих.

Наступила тишина.

Над пролившейся кровью уже вились первые мухи.

– Господи Иисусе... – пробормотал, поднимаясь, Шарп, и полковник Маккандлесс не стал его корить. Он умел отличать молитву от ругательства.

Шарп подобрал растерзанный мундир, широко распахнул дверь камеры и, опасливо косясь на мертвого зверя, поднялся по ступенькам. Маккандлесс и Лоуфорд последовали за ним.

– А как же я? – окликнул их Хейксвилл. – Вы же не бросите меня здесь. Это не по-христиански!

– Пусть остается, – сказал полковник.

– Я тоже так подумал, сэр. – Шарп поднял с пола отмычку и взялся за второй замок. Механизм здесь был погрубее и попроще, так что на все дело ушли считанные секунды.

– Куда пойдем? – спросил лейтенант.

– Надо где-то спрятаться, – ответил Маккандлесс.

Нежданная свобода, похоже, прогнала лихорадку и вдохнула жизнь в изнуренное пленом тело.

Шарп открыл дверь, увидел прячущуюся под аркой Мэри и улыбнулся. Мэри почему-то не улыбнулась в ответ. Более того, вид у нее был испуганный. Стоящие рядом с ней люди тоже как будто окоченели от страха. В следующую секунду Шарп понял, что их так напугало.

Три джетти шли через двор по направлению к тюрьме. Три чудовища. Три великана, под обнаженной, лоснящейся кожей которых перекатывались тугие, как у тигра, мускулы. Один держал в руке свернутый кольцом хлыст, двое других вооружились длинными копьями, которыми они, по всей видимости, собирались усмирять охранявшего пленников хищника. Шарп выругался и выпустил из рук отмычку и мундир.

– Вернемся? – предложил Маккандлесс.

– От этих страшил за замком не спрячешься, сэр. Они его голыми руками сорвут. Их надо убить. – Шарп сорвался с места и побежал вправо. Джетти последовали за ним, но не так быстро. Спешить они не привыкли, полагаясь на превосходство в силе. Растянувшись в линию, три индуса надвигались на беглеца, рассчитывая загнать его в угол. – Брось мне мушкет! Живей! – крикнул Шарп Мэри. – Быстрей!

Молодая женщина выхватила мушкет из рук стоящего рядом солдата и, прежде чем тот опомнился и попытался протестовать, бросила его Шарпу. Поймав ружье на лету, он взял его наперевес и, не взводя курок, пошел навстречу среднему джетти. Силач осклабился, предвкушая легкую победу, и выбросил вперед руку, причем так ловко, что конец хлыста обвился вокруг шеи противника. В следующую секунду он потянул, рассчитывая, что враг потеряет равновесие, но Шарп уже бежал к нему, ослабляя натяжение кожаной удавки. Такого поворота джетти не ожидал, и не успел он оправиться от изумления, как дуло мушкета врезалось ему в адамово яблоко с силой падающей кувалды. Индус поперхнулся, выпучил глаза и получил удар ногой в промежность, после которого покачнулся и рухнул на землю. На одного противника стало меньше, но два копья уже нацелились на Шарпа. Мгновенно развернувшись вправо, он отбил выпад дулом мушкета, одним движением перевернул оружие и перешел в контратаку. Джетти бросил копье и попытался схватить мушкет, но Шарп вдруг подался назад, а когда руки индуса сжали пустоту, двинул его в висок тяжелым прикладом. Звук получился такой, как будто топор вошел в мягкое дерево.

Из смертельной игры выбыли уже двое. Сгрудившиеся на внутренней стене солдаты с интересом наблюдали за схваткой, но не вмешивались, потому что внизу стоял Кунвар Сингх, человек, похоже, облеченный большой властью. Если он держится в стороне, то с какой стати они должны что-то делать? Мало того, некоторые из них даже симпатизировали британцу, потому что джетти, чьей силой все восхищались, держались всегда особняком и пользовались привилегиями, недоступными простым солдатам.

Лоуфорд двинулся было на помощь Шарпу, но дядя остановил племянника.

– Он справится без тебя, Уилли. Бог на его стороне, а свое дело этот парень знает.

Третий джетти действовал осторожно – легкость, с которой чужеземец расправился с двумя его товарищами, произвела на него сильное впечатление. Выставив копье, он приготовился сделать выпад.

Шарп улыбнулся врагу, поднял мушкет, взвел курок и выстрелил.

Пуля попала в грудь, и сила удара была такова, что огромный индус содрогнулся. На мгновение джетти остановился, потом попытался сделать шаг вперед, но тут колени его подогнулись, и он завалился лицом вниз. По телу прошла дрожь, пальцы царапнули землю, и на этом все кончилось. Зрители на стене разразились восторженными криками.

Шарп снял болтавшийся на шее хлыст, подобрал копье и прикончил двух первых джетти. Один был оглушен, второй едва мог дышать, а теперь обоим еще и перерезали глотки. Из окон окружавших дворик домишек на Шарпа с изумлением и страхом смотрели мужчины и женщины.

– Да не стойте же вы там! – крикнул лейтенанту Шарп и поспешно добавил: – Сэр.

Лоуфорд и Маккандлесс вышли из-за ворот, а Кунвар Сингх, словно очнувшись от действия магических чар, поспешил им навстречу. Мэри подбежала к Шарпу.

– Как ты?

– Лучше не бывает, – соврал он, потому что на самом деле его трясло. Шарп поднял мундир и вытер мокрое от пота лицо. Кунвар Сингх и шестеро солдат смотрели на него, как на дьявола, явившегося прямиком из какого-то жуткого кошмара. Шарп с трудом понимал, что случилось, потому что, как это бывало всегда, дрался не сознательно, а повинуясь инстинкту. И, как всегда после драки, в нем еще кипели злость и ненависть. Шарпу хотелось убивать и убивать, и, возможно, солдаты Кунвара Сингха ощутили эту неутоленную жажду крови, потому что ни один из них не осмелился сделать ни шагу.

– Штурм, надо полагать, вот-вот начнется, – сказал, подходя, Лоуфорд. – Полковника отведут в безопасное место. Он требует, чтобы мы пошли с ним. Тому парню с подвеской это, похоже, не очень нравится, но Маккандлесс говорит, что без нас никуда не пойдет. Кстати, отлично сработано.

Шарп посмотрел лейтенанту в глаза.

– Я с ним не пойду, сэр. Буду драться.

– Рядовой! Что вы такое говорите!

– Мина, сэр! Вы про нее забыли? – сердито огрызнулся Шарп. – Чертова штуковина убьет сотни наших парней. Такое не должно случиться. Вы можете делать, что хотите, а я солдат, и мое дело воевать. Хотите, сэр, оставайтесь с полковником, хотите – пойдемте со мной. Мне все равно. Эй, приятель! – Он повернулся к одному из людей Кунвара Сингха. – Дай-ка мне патронов. Ну же, пошевеливайся! – Видя, что его не понимают, Шарп пересек двор, подошел к солдату, открыл его сумку и захватил пригоршню патронов, которые тут же рассовал по карманам. Кунвар Сингх даже не попытался помешать британцу. Все во дворе еще находились под впечатлением короткой жестокой схватки и той ошеломляющей свирепости, с которой чужеземец уложил трех казавшихся непобедимыми джетти. Правда, на стене уже появился офицер, пожелавший узнать, что происходит внизу. Кунвар Сингх прокричал в ответ, что они выполняют приказ султана.

Полковник Маккандлесс, очевидно услышав, о чем речь, подошел ближе.

– Если я могу вам чем-то помочь...

– Прошу прощения, сэр, но вы слишком слабы. Мне поможет мистер Лоуфорд.

Лейтенант, помолчав, кивнул.

– Конечно, помогу.

– Что собираетесь делать? – Полковник обращался к Шарпу, но не к Лоуфорду.

– Подорвать чертову мину, сэр.

– Благослови вас Бог, Шарп. Надеюсь, мы еще увидимся. Я буду молиться за вас.

– Приберегите молитвы для врага, сэр.

Шарп загнал в ствол пулю и, вскинув мушкет на плечо, зашагал к южным воротам. Он был в тылу врага, он был свободен, он был зол и готов показать всем чертям, что ад бывает и на земле.

* * *

Генерал-майор Бэрд достал из кармана большие круглые часы, откинул крышку и посмотрел на циферблат. Ровно час. Четвертое мая 1799 года. Пятница. Капля пота сорвалась с кончика носа и упала на стекло. Он аккуратно промокнул ее краем красного пояса. Пояс пошила ему мать. "Не подведи нас, Дэви", – твердо сказала она, вручая уходящему на войну сыну украшенную кистями шелковую ленту, и больше ничего не добавила. Поясу было уже больше двадцати лет, он протерся и истрепался, но Бэрд и не думал менять его на другой. Когда-нибудь он вернется с ним в Шотландию.

Хорошо бы встретить дома новое столетие. Может быть, тысяча восьмисотый откроет новую эру, станет вехой другого, лучшего мира. Генерал, правда, сильно сомневался, что новая эра обойдется без солдат. Каким бы ни был мир, в нем всегда будут востребованы люди, умеющие убивать. Он снял тронутую плесенью треуголку и утер рукавом влажный лоб. Пора. Почти пора.

Бэрд приник к щели между двумя мешками с песком, образовывавшими бруствер траншеи. Неподалеку мирно катил воды южный рукав Кавери с отмеченным белыми флажками бродом. Еще несколько минут, и он пошлет своих людей сначала через эту реку, потом к бреши в стене, вверх по куче щебня, глины и пыли. Бэрд насчитал двенадцать застрявших в стене ядер – издалека они больше всего напоминали сливы в пудинге. Пробежать три сотни ярдов по равнине, пересечь реку и вскарабкаться на сливовый пудинг. Из-за разбитых зубцов выглядывали люди. Развевались флаги. Там, у бреши, его солдат ждали орудия и, возможно, спрятанная под грудой мусора мина. Боже, сохрани "Форлорн хоупс", подумал генерал. Впрочем, в таких делах Бог обычно не выказывал особенного милосердия. Если полковник Гент прав, если Типу действительно заложил мину, то от "Форлорн хоупс" мало что останется, и тогда главным силам придется не только преодолевать брешь, но и штурмовать внешнюю стену. Что ж, так тому и быть. Время сомнений прошло.

Бэрд пробился к сержанту Грэму, которому предстояло вести один из отрядов "Форлорн хоупс". Если повезет, к вечеру сержант станет лейтенантом. Грэм пытался зачерпнуть воды со дна бочки, поставленной в траншее для утоления жажды изнывающих от жары солдат.

– Уже недолго, – сказал Бэрд.

– Как скажете, сэр. – Грэм плеснул воды на волосы и натянул треуголку. На штурм он собирался идти с британским флагом в одной руке и мушкетом в другой.

– Как только пушки дадут прощальный залп. – Генерал снова открыл часы. Стрелки, словно устав от жары, едва двигались. – Через шесть минут, если только они не опаздывают. – Он поднес часы к уху. – Обычно отстают на пару минут в день.

– Мы готовы, сэр.

– Знаю, но ждите приказа.

– Конечно, сэр.

Бэрд оглядел добровольцев – британцев и сипаев. Ему улыбались. Мошенники и воры все как на подбор, но при этом отличные парни, храбрецы. К таким генерал питал слабость, даже к сипаям. Подобно многим шотландцам-солдатам, он был человеком эмоциональным и инстинктивно недолюбливал тех, кто, как полковник Уэлсли, казался бесстрастным и равнодушным. Именно страсть, думал Бэрд, поведет этих парней через реку и вознесет на стены. К черту войну по науке. Наука осадной войны открыла перед ними город, но только безумная, требующая утоления страсть могла увлечь людей в узкую брешь, навстречу смерти.

– Да пребудет с вами Бог, ребята, – сказал генерал, и ему снова заулыбались.

Передовые группы шли налегке, без ранцев, только с оружием. В случае успеха их ожидала благодарность генерала Харриса и, может быть, горсть мелочи.

– А подкрепиться там есть чем, сэр? – спросил кто-то.

– Склады у них полны, – ответил Бэрд, который, как и вся армия, получал половинный рацион.

– А бибби, сэр? – поинтересовался другой.

Шотландец закатил глаза.

– Конечно! И все, парни, ждут не дождутся вас. Бибби там столько, что хватит даже такому старику, как я.

Солдаты рассмеялись. Генерал Харрис отдал строгий приказ насчет того, что жители города ни в коем случае не должны подвергнуться насилию, но Бэрд знал – ярость и жестокость, без которых невозможен штурм, так или иначе найдут выход. Лично он по этому поводу не переживал. Пусть разряжают ружья, лишь бы сначала взяли город.

Генерал прошел по траншее дальше. Часы тикали, но когда он снова посмотрел на них, оказалось, что с момента, когда он в последний раз открывал крышку, прошло не более минуты. Бэрд убрал часы в карман и обернулся посмотреть на берег. Нетронутая часть стены сияла на солнце. Прекрасное место, с башенками, куполами, блестящими крышами и высокими пальмами, но именно там он провел почти четыре года пленником Типу. Генерал ненавидел город почти так же сильно, как и его правителя. Возможности отомстить пришлось ждать долго, но теперь это время пришло.

Бэрд вынул палаш, тяжелый, брутальный шотландский клинок, совершенно не похожий на современные изящные, тонкой работы сабли. Красота и изящество – ему это ни к чему. Он пойдет на штурм с мечом-рубакой не ради того, чтобы покрасоваться, нет, он отплатит Типу за сорок четыре месяца ада.

Пушкари на батареях за спиной Бэрда дули на фитильные пальники. Генерал Харрис вытащил часы. Полковник Уэлсли, которому предстояло вести вторую волну атакующих, поправил шарф. Он думал об ответственности. Основную часть его сил составлял швейцарский батальон, сражавшийся когда-то на стороне голландцев, но перешедший потом, после захвата британцами Цейлона, на службу Ост-Индской компании. Уэлсли знал, что может положиться на этих стойких, дисциплинированных солдат, по большей части швейцарцев и немцев, а потому планировал повести их сразу к Внутреннему дворцу для защиты имеющихся там богатств и гарема. Пусть Серингапатам падет, пусть Типу погибнет, но самое главное – заручиться дружбой Майсура, и ради этой цели Уэлсли был намерен сделать все возможное, дабы не допустить излишней жестокости и ненужных жертв, которые могли бы подорвать основу будущего союза. Он поправил воротник, обнажил на пару дюймов и тут же вернул в ножны саблю, а потом на мгновение закрыл глаза, чтобы обратиться к Богу с просьбой поберечь его людей.

Солдаты, сжимая заряженные мушкеты с примкнутыми штыками, терпеливо ждали команды. Офицеры посматривали на часы. Река неторопливо несла свои воды. Город затаился.

* * *

– Сними мундир, – бросил Лоуфорду Шарп, незаметно для себя возвращаясь к тем отношениям, которые сложились между ними за дни службы в батальоне полковника Гудена. – Не стоит раньше времени дразнить врага красным, – объяснил он, выворачивая мундир наизнанку. Надевать его Шарп не стал, а, связав рукава, повесил так, чтобы прикрыть израненную спину. Они укрылись за коровником у идущего от дворца переулка. Полковника Маккандлесса увели в дом Аппа Рао, так что Лоуфорд и Шарп остались одни.

– У меня даже ружья нет, – нервно пожаловался лейтенант.

– Дело поправимое, – успокоил его Шарп. – Пошли.

Перед ними открывался настоящий лабиринт улочек и переулков. Присутствие белого человека не вызывало в городе удивления, поскольку в войске Типу служило немало европейцев, и тем не менее Шарп не хотел рисковать. Вообще-то он считал, что шансов у них совсем немного, но не покидать же товарищей на произвол судьбы!

Пройдя мимо запертой лавки ювелира, Шарп заметил в тени у входа вооруженного человека, вероятно, охранника.

– Оставайся здесь, – сказал он Лоуфорду, повесил на плечо мушкет и вернулся к лавке.

– Как дела?

Охранник, не поняв вопроса, нахмурился и растерянно пожал плечами. В следующий момент левый кулак Шарпа врезался ему в живот. Охранник охнул и согнулся. Удар правой в переносицу послал беднягу на землю. Шарп забрал у него мушкет и сумку и, подумав, огрел парня прикладом по макушке. Вернувшись на улицу, он протянул мушкет Лоуфорду.

– Вот вам и ружье, сэр. Грязное, правда, но стрелять будет. И пули есть.

Лоуфорд проверил, заряжен ли мушкет.

– Что собираешься делать?

– Не знаю, сэр. Сначала надо добраться до места, а там видно будет.

– Хочешь подорвать мину?

– Так точно, сэр.

– Ее охраняют.

– Да уж.

– А нас только двое.

– Считать я умею, сэр. – Шарп довольно ухмыльнулся. – Вот чтение дается труднее. Но ведь сейчас уже лучше, правда, сэр?

– Ты хорошо читаешь. – "Как мальчишка лет семи", подумал лейтенант. Тем не менее заниматься с ним было действительно интересно – учеба доставляла Шарпу огромное удовольствие, хотя единственный имевшийся в распоряжении учителя и ученика текст, страничка из Книги Откровения, изобиловал упоминаниями таинственных зверей с крыльями. – Вот выберемся отсюда, и я достану тебе по-настоящему интересные книги, – пообещал Лоуфорд.

– Спасибо, сэр, – сказал Шарп и, сорвавшись с места, перебежал через улицу.

Страх перед неминуемым штурмом прогнал людей с улиц, но переулки были забиты тележками и повозками. Кое-где их облаивали бродячие собаки. Прохожих британцы почти не встречали, а если и встречали, то на них никто не обращал внимания.

– Вот он, сэр, наш ответ. – Шарп указал на груженную ракетами ручную тележку. – Только того и ждет, чтобы мы доставили ее к стене. У них там столько всего, что уже и места не хватает. Вот как мы поступим, сэр. Отвезем ее на соседнюю улицу и устроим день Гая Фокса.

– Там же охрана.

– Конечно.

– Я говорю о тележке с ракетами.

– А, эти, – презрительно фыркнул Шарп. – Будь они хороши, стояли бы на стенах. Калеки да старичье. Чепуха. Надо только прикрикнуть погромче. Готов?

Лоуфорд посмотрел на спутника и покачал головой.

– Тебе ведь это нравится, верно?

– Так точно, сэр. А вам?

– А мне страшно, – признался Лоуфорд.

Шарп улыбнулся.

– Будет не страшно, когда все закончится. Главное – ведите себя так, как будто вы здесь хозяин. Вы же офицер, верно? Ну вот, я беру тележку, а вы отгоняете этот сброд. Скажите, что нас послал полковник Гуден. Пора, сэр, времени мало. Не забывайте – вы здесь хозяин.

С этими словами Шарп дерзко выступил из тени и направился к тележке. Лоуфорд направился за ним.

– Никому не скажешь, что мне было страшно?

– Конечно нет, сэр. Думаете, мне не страшно? Да я чуть в штаны не наложил, когда на меня тот чертов тигр прыгнул. В жизни не видел такой быстрой твари. Эй, ты! Кто здесь главный? – Последние слова Шарп адресовал сидевшему у тележки на корточках индусу. – Убирайся! Мне нужна тележка.

Мужчина отскочил, и Шарп взялся за ручки. В тележке было примерно пятьдесят ракет, более чем достаточно для осуществления задуманного. Двое стоявших поблизости индусов, судя по жестам, запротестовали, но на помощь Шарпу пришел Лоуфорд.

– Полковник Гуден, Нас послал полковник Гуден. – Шарп успел откатить тележку на добрый десяток ярдов, и лейтенант поспешил за ним по улице, ведущей к югу от площади. – Двое идут за нами, – оглянувшись, сообщил он.

– Прикрикните на них, сэр. Вы же офицер!

– Назад! – закричал Лоуфорд. – На пост! А ну, пошли! Убирайтесь, черт бы вас побрал! – Он усмехнулся. – Господи, получилось!

– Получилось с одними, получится и с другими. – Шарп свернул за угол и увидел скульптуры индуистского храма. Следующая улица должна вести к мине. Конечно, заряд хорошо охраняется, но у Шарпа ведь теперь имеется свой арсенал.

– Мы ничего не сможем сделать, пока не начнется штурм, – заметил Лоуфорд.

– Знаю, сэр.

– И что тогда? Если штурма не будет?

– Спрячемся где-нибудь, сэр.

– Где?

– Думаю, нас примет Лали, сэр. Вы ведь ее помните, сэр?

Лоуфорд покраснел – знакомство с борделями Серингапатама оставило сильные впечатления.

– Ты действительно веришь, что она нас спрячет?

– Вы очень ей понравились, сэр. – Шарп усмехнулся. – Я видел ее после того, так она всегда спрашивала о вас. Похоже, сэр, вы завоевали ее сердце.

– Господи, Шарп, надеюсь, вы никому не расскажете?

– Я, сэр? – Шарп изобразил искреннее изумление. – Ни слова, сэр.

В этот момент откуда-то издалека донесся пронзительный и дрожащий, приглушенный расстоянием звук трубы.

И вслед за ним грохнул такой залп, как будто выстрелили сразу все пушки мира.

* * *

Бэрд неуклюже выбрался из траншеи, вскарабкался на мешки с песком и повернулся к своим людям.

– А теперь, мои храбрецы, – прокричал он, указывая палашом в сторону города, – вперед, за мной! Докажите, что вы достойны звания британских солдат!

"Форлорн хоупс" только того и ждали. Едва Бэрд поднялся из траншеи, как семьдесят шесть солдат двух отрядов выскочили на бруствер и устремились к реке. С ходу проскочив рукав, они рванули к главному руслу. Одновременно с началом атаки осадные орудия британцев дали залп, и над брешью поднялось облако пыли. Эхо отскочило от стен навстречу наступающим. Британские флаги закачались над рекой. По воде, взбивая фонтанчики, зашлепали пули, но "Форлорн хоупс" не слышали стрельбы. Солдаты неслись, обгоняя друг друга, крича на ходу, и каждый видел только брешь. И каждый хотел быть первым.

– Огонь! – скомандовал Типу, и стены заволокло дымом – тысяча мушкетов выплюнула свинец в сторону накатывающей людской волны.

Туда же с шипением, оставляя сплетающиеся дымные хвосты, полетели ракеты. Защитники Серингапатама стреляли безостановочно: выпустив пулю, солдат просто бросал один мушкет, хватал другой, заряженный, и стрелял снова в закрывшую город пелену дыма. Казалось, великан разжег гигантский костер и подбрасывает сырые, трескучие ветки. Река вспенилась от пуль, и разбросанные по ней фигурки красномундирников и сипаев дергались, метались, падали и тонули, захлебываясь собственной кровью.

– Вперед! – проревел сержант Грэм, перебираясь через смытые к берегу остатки глиняной стены. Узкую, в фут глубиной, полоску мутной воды – все, что осталось от старого рва – он перелетел словно на крыльях. Пуля расщепила древко флага в левой руке. – За мной! – крикнул сержант.

Он был уже у самой бреши, точнее, у подножия закрывавшей ее груды мусора, и весь мир сузился для Грэма до размеров зияющего в стене проема. В этом мире не было ничего, кроме шума, грохота, криков, дыма и свиста пуль. Мир этот был адом, заполненным пылью и огнем. Сержант не видел врага, потому что тех, кто стоял выше, застилал дым их собственных мушкетов. Защитники внутренней стены тоже ничего не видели, но потом густая серая завеса вдруг прорвалась, в горловину бреши устремились, карабкаясь по обломкам, люди в красных мундирах, и солдаты Типу дали залп. Кто-то рядом с Грэмом с хрипом завалился на спину. Другой солдат – пуля раздробила ему колено – споткнулся и упал лицом вниз.

Грэм все же добрался до вершины проема, и, хотя его целью была левая часть стены, восторг битвы требовал выхода. Остановившись на мгновение, сержант воткнул древко в обломки камней.

– Лейтенант Грэм! – прокричал он, и пуля тут же сбросила его с завоеванной высоты.

Пришло время и для добровольцев Типу. Шестьдесят человек выскочили из-за укрытия с саблями и мушкетами, чтобы встретить "Форлорн хоупс" в самой горловине бреши. Это были лучшие из лучших, тигры Типу, воины Аллаха, уверенные, что им уже уготованы привилегированные места в раю. С пронзительными, устрашающими воплями атаковали они неверных. Дав залп, мусульмане отбросили мушкеты и обнажили кривые сабли. Сталь ударила о сталь. Клинки рубили, штыки кололи. Проклятия смешивались со стонами, крики восторга с предсмертными хрипами. Кто-то дрался голыми руками, кто-то бил ногой, кто-то рвал противнику горло. Все смешалось на куче мусора. Бенгальский сипай, подхватив выпавшую саблю, пробился к подножию стены, где его встретил майсурский доброволец. Парировав выпад, сипай нанес такой удар, что клинок, прорубив латунный шлем, застрял в черепе врага. Оставив его там, опьяненный боем безоружный бенгалец полез на стену, чтобы атаковать ее защитников с фланга. Ружейный выстрел сбросил его вниз, и бездыханное, окровавленное тело скатилось по склону и уткнулось в раненого Грэма.

Бэрд все еще оставался на западном берегу. Его задача была не умереть с "Форлорн хоупс", а повести на штурм главные силы, когда смельчаки расчистят путь. Эти главные силы уже выстроились в две колонны.

– Вперед! – крикнул Бэрд и повернулся к реке.

Тут и там невидимые железные градины впивались в землю. Барабанщики за спиной задавали скорость марша. Сбоку от наступающих колонн бежали саперы с лестницами и фашинами. Над головой резали воздух ракеты. У самой бреши кипела рукопашная схватка, и со стен, окутанных дымом, били и били мушкеты.

Ад обрушился на Серингапатам, и Бэрд спешил ему на помощь.

* * *

– Господи Иисусе! – прошипел Шарп, услышав нарастающий шум боя за западной стеной.

Там умирали люди. Там его товарищи шли на штурм бреши, в которой их поджидала заложенная Типу мина – тонны пороха, хитроумно укрытые в каменном туннеле, заряд, способный уничтожить целую бригаду.

Он остановился на углу улицы, ведущей к старым воротам, превращенным в огромную смертельную западню. Выглянув из-за угла, Шарп увидел сержанта Ротье и двух французов из батальона Гудена. Все трое стояли у бочки, повернувшись к внутренним укреплениям. Европейцев окружала стража из полудюжины джетти, вооруженных мушкетами и саблями.

– Их там немного, человек девять или десять. Устроим небольшой фейерверк, – ухмыльнулся он, открывая замок и высыпая порох.

Ракеты лежали носами вперед, и Шарп, обойдя тележку, стал отрывать украшенные изображениями богов и слонов тонкие доски. Они поддавались легко, так что уже через минуту от хлипкой стенки ничего не осталось. Развернув тележку так, чтобы жестяные головки смотрели в сторону улицы, он откатил ее назад, чтобы охранявшие запал мины ничего не заметили.

Лоуфорд промолчал. Шарп сорвал с одной ракеты пропитанный порохом бумажный запал, свернул его в трубку, вставил в пустой замок мушкета и потянул курок. Кремень высек искру, и бумага моментально вспыхнула.

Отложив мушкет, Шарп начал поджигать запалы лежавших сверху ракет. Бумага горела быстро, но ему все же удалось поджечь дюжину ракет, прежде чем пламя лизнуло пальцы. Он оторвал второй запал. Работе мешали длинные бамбуковые палки, но к тому времени когда запалы верхнего ряда догорели до конца, Шарп успел добраться еще до десятка ракет. Лоуфорд тоже не остался в стороне и, скрутив в жгут заветную страницу Библии, поспешил ему на помощь. Одна из ракет вдруг зашипела, выбросила клуб дыма, и Шарп сразу ухватился за ручки и вытолкнул тележку на улицу, направив ракеты в сторону ворот. Спрятавшись за ней, он подхватил мушкет и, используя его в качестве рычага, поднял ручки так, чтобы ракеты приняли горизонтальное положение.

Первая ракета задрожала, шевельнулась и сорвалась с места. Почти мгновенно за ней умчалась вторая, потом еще две. Тележка вдруг затряслась, задергалась – ракеты одна за другой летели к цели. Пуля ударилась о борт тележки, вторая отколола кусок камня от стены углового здания, но дальнейших выстрелов не последовало – их сменили крики ужаса. Хвостатые снаряды начали взрываться. Кто-то завопил от боли. Гремели взрывы, прыгало сжатое узкой улицей эхо, стелился дым. Наконец с днища тележки сорвалась последняя ракета.

– Сейчас будет потруднее, – предупредил Шарп, ухватился за ручки и покатил тележку вперед.

Подвергшаяся массированному ракетному обстрелу улица превратилась в ад: клубящийся дым, бешено вертящиеся неразорвавшиеся ракеты, яркие вспышки, злобное шипение и брызги искр. Шарп прорывался через весь этот хаос, надеясь, что тележка защитит от пуль, если у бочки остался кто-то живой. Лоуфорд не отставал.

Атаку пережили четверо, еще один укрылся в глубокой нише у дверей ближайшего дома, но все они были оглушены, растеряны, напуганы и едва ли что-то видели из-за лезущего в глаза едкого дыма. В последний момент Шарп изо всех сил толкнул тележку в их сторону. Один из джетти, заметив опасность, бросился на Шарпа с обнаженной саблей, но Лоуфорд разрядил в него мушкет, и пуля прошила индусу горло. Все получилось быстро и ловко, как будто он стрелял не в человека, а в поднявшегося из гнезда фазана. Тележка врезалась в двоих, они пошатнулись, и подоспевший Шарп оглушил одного прикладом мушкета, а второму влепил ногой в пах. Первый, француз, рухнул на землю, второй, джетти, согнулся от боли и тут же получил прикладом в лицо. Громила-индус отпрянул, прикрывая выбитый глаз. Лоуфорд схватил валявшуюся на земле саблю и с размаху рубанул джетти по шее. Захваченный горячкой боя, он даже не почувствовал отвращения, когда брызнувшая кровь зашипела, упав на догорающую ракету. Лежавший на земле с перебитой ногой сержант Ротье навел было на Лоуфорда мушкет. Шарп оказался быстрее и проворнее – он мгновенно обрушил на голову француза приклад. Череп хрустнул. Шарп схватил мушкет и повел дулом из стороны в сторону, готовый выстрелить в любого, кто появится из-за дымной завесы. Никто не появился. Взгляд натыкался только на раненых, убитых и обугленные трубы ракет.

Чудом избежавший огня запал лежал около перевернутой бочки, в которой Ротье держал подожженный фитильный пальник. Шарп шагнул к бочке и вдруг замер, услышав щелчок курка.

– Довольно с вас, – произнес полковник Гуден.

Ожидая сигнала Типу, он стоял на стене над воротами, а после ракетной атаки спрыгнул сначала на крышу, потом на землю и теперь стоял у Шарпа за спиной. Лоуфорд, с саблей в руке, замер в десятке шагов от полковника, слишком далеко, чтобы помочь. Гуден поднял пистолет.

– Опустите мушкет, Шарп, – спокойно приказал он.

Шарп повернулся, держа мушкет у бедра. От полковника его отделяло не более трех-четырех шагов.

– Опустите пистолет, сэр.

Выражение сожаления скользнуло по лицу полковника. Рука его напряглась... Уловив это движение, Шарп выстрелил, не целясь, от бедра. Пуля угодила в правое плечо, и пистолет вылетел из разжавшихся пальцев полковника.

– Извините, сэр.

Шарп повернулся, поднял догорающую ракету, подбежал к бочке и, схватив запальный шнур, остановился, прислушиваясь. Орудия еще стреляли, но он знал, что огонь ведет только артиллерия Типу, потому что британцы не стали бы бить по крепости из опасения нанести урон своим. Трещали мушкеты. У стены шел бой, но Шарп не слышал характерного, грозного, идущего из глубины сотен глоток рева устремившихся на штурм главных сил. Он понял, что у бреши дерутся "Форлорн хоупс", и это означало, что в пространстве между стенами британских солдат еще нет. Шарп наклонился поджечь запал, и тут Лоуфорд отвел его руку в сторону. Шарп поднял голову.

– Сэр?

– Думаю, мину лучше не трогать. Наши могут быть слишком близко.

Шарп не выпустил тлеющую трубу.

– Здесь ведь только мы, сэр, вы и я, да?

– Вы и я? – Лейтенант изумленно посмотрел на него.

– Через пять минут Типу спросит, почему его фейерверк не срабатывает, так, сэр? Он пошлет сюда десяток солдат, так? А здесь только мы с вами, сэр. Будем драться с ними вдвоем?

Лоуфорд заколебался.

– Не знаю, – неуверенно сказал он.

– Я знаю. – Шарп поднес трубу к запалу, и огонек, вспыхнув, побежал по пропитанному порохом шнуру. Гуден попытался затоптать пламя, но Шарп бесцеремонно отодвинул полковника плечом. – Сильно ранены, сэр?

– Плечо перебито. – Француз едва не плакал, но не из-за боли, а потому что, будучи солдатом, не исполнил свой долг. – Думаю, доктор Венкатеш сумеет привести меня в порядок. Как вы сбежали?

– Убили тигра, сэр, да пару-тройку этих жутких джетти.

Гуден невесело улыбнулся.

– Султану следовало убить вас, когда была такая возможность.

– Мы все совершаем ошибки, сэр, – заметил Шарп, глядя, как огонек исчезает в каменной баррикаде, сложенной перед старинными воротами. – Пожалуй, нам лучше укрыться, сэр.

Он схватил упирающегося полковника за здоровую руку и потащил к нише, где уже притаился Лоуфорд. Дым на улице почти рассеялся. Один раненый джетти полз вдоль противоположной стены, другого рвало, сержант Ротье стонал. На затылке у него запеклась кровь, красная струйка сочилась из носа.

– Думаю, Шарп, вы только что заработали сержантские нашивки, – заметил Лоуфорд.

Шарп улыбнулся.

– Думаю, я их заслужил, сэр.

– Отличная работа, сержант. – Лоуфорд протянул руку.

Шарп ответил на рукопожатие, но покачал головой.

– Только вот работа еще не закончена, сэр.

– Не закончена? Бога ради, Шарп, что вы еще задумали?

Узнать ответ Лоуфорд не успел, потому что в это мгновение взорвалась мина.

Глава одиннадцатая

Саперы Типу знали свое дело. Почти вся сила заряда ушла в заданном направлении, и сила эта была огромна и разрушительна. Взрыв выжег пространство между внешней и внутренней стенами, пространство, где, по расчетам султана, должны были находиться британские солдаты.

Выглянувшему из-за угла Шарпу сначала показалось, что разрушилась сама воротная башня – облицовывавшие ее гранитные блоки заскрипели и сдвинулись, противостоя неимоверному давлению изнутри. Громадные камни отделились от связующего их раствора, щели выдохнули вековую пыль, и все скрылось за дымом, пламенем и грохотом. Шарп отпрянул, обхватив голову руками и лишь на миг опередив пронесшуюся мимо оглушающую волну горячего воздуха.

Грохоту, казалось, не будет конца. Сначала – нарастающий "бум-м-м!" взорвавшегося пороха, потом глухой скрежет раскалывающихся и ворочающихся камней, затем свист разлетающихся осколков и наконец – звон в ушах и за этим звоном пронзительный, сложившийся из сотен голосов крик людей, на которых обрушились огонь и камень. И лишь потом пришел шум ветра, не природного, а рукотворного, опаляющего тростниковые крыши, срывающего черепицу и гонящего по улицам вертящихся в бешеной пляске пыльных дьяволов.

Те, кто стоял на стене в непосредственной близости от места взрыва, увидели только вспышку, которая и оборвала жизнь каждого из них, потому что ударная волна начисто смела всех защитников Серингапатама, имевших несчастье оказаться на укреплениях к югу от бреши. Сама стена устояла – старые ворота вылетели, как затычка из бутыли, и чудовищный язык пламени вырвался в проем вместе с нашедшей выход ударной силой взрыва, – но вот приземистая башня над воротами рухнула. Подброшенные вверх осколки камней и кирпичей разлетелись на сотни ярдов, обрушившись на реку прямо перед наступающими колоннами Бэрда. Еще больше их упало на город.

Шум постепенно ослабевал. Звон в ушах утих настолько, что Шарп уже слышал, как неподалеку кто-то скулит от ужаса. Выглянув, он увидел, что вихрь унес с улицы и мертвых, и раненых. Не было видно и тележки. Не было вообще ничего, кроме обломков камней, горящего тростника и пятен крови.

К северу от бреши, где эффект взрыва проявился с меньшей силой, защитники города пребывали в состоянии если не паники, то крайнего смятения. Шелковые знамена, золотые, алые и зеленые, почернели и бились на древках под свистящим раскаленным ветром. Люди либо попрятались в амбразурах, либо шатались, как пьяные. Воины султана, тигры Типу, остановившие "Форлорн хоупс", погибли почти все до единого. Они оказались на внутренней стороне перегораживающей брешь кучи, тогда как отброшенные ими красномундирники и сипаи уцелели благодаря той же самой груде мусора.

Сама брешь превратилась в огромный полог вихрящейся пыли. Громадный столб бурлящего черного дыма вознесся над стенами, и пролом на какое-то время остался без защиты. Солдаты на внешней стене либо погибли, либо потеряли способность ориентироваться в свалившемся на них кошмаре, а те, кто был на внутренней, поспешили укрыться от грохота, жара, камней и пыли. Многие, напуганные странной, противоестественной тишиной, не спешили покидать свои убежища, даже когда все улеглось.

– Вперед, парни! – крикнул кто-то, и оставшиеся в живых британцы стали выползать из дыма и карабкаться на стены.

Пыль лезла в глаза, не давала дышать, выбелила мундиры, но "Форлорн хоупс" всегда формировались из людей, готовых к худшему из испытаний войны – штурму, людей, закаленных и ожесточенных до такой степени, что большинство из них даже не заметили ужаса последних секунд. Изжившие едва ли не все человеческие чувства, они испытывали лишь одну потребность: поскорее забраться на стену и начать убивать. На южной стене они не встретили никого, на северной – оцепенелых от страха солдат. Идя на штурм, красномундирники и сипаи не ждали милосердия и сами были свободны от него.

– Пора, парни! – крикнул какой-то сержант, втыкая штык в попавшего под руку несчастного с безумными от страха глазами. – Режь свиней!

Не желая терять ни секунды, он освободил штык, просто столкнув тело со стены. Его товарищи, подстегиваемые страхом, уже бежали дальше, торопясь избавиться от страха в безумии драки, спеша опьянить себя видом пролитой крови.

В момент взрыва Бэрд еще был на западном берегу реки и, увидев взметнувшиеся над городом клубы пыли и дыма, испытал настоящий ужас. Казалось, весь Серингапатам с домами, дворцами и храмами рушится у него на глазах. На секунду генерал остановился, но тут же ускорил шаг, достигнув реки еще раньше, чем на нее посыпались осколки. Генерал бежал по мелководью, крича что-то неразборчивое, и сердце замирало от отчаяния: неужели он так и не успеет обагрить тяжелый клинок кровью врага, державшего его на цепи. Затягивавшая брешь завеса пыли ушла к северу, захваченная ветром, и Бэрд понял, что "Форлорн хоупс" уже на стенах. Он увидел своих солдат – одних в красных, других в каких-то странных белых мундирах, – бегущих по северной стене, потом заметил вражеское подкрепление, движущееся с южного бастиона. Все эти перемещения происходили на фоне повисшего над городом пыльного облака, пронизанного вспышками бледного пламени. Бэрд сразу предположил, что взорвалась та самая мина, о которой упоминал полковник Гент, но первоначальный ужас сменился восторгом, когда он понял, что взрыв произошел преждевременно и что он не только погубил солдат султана, но и открыл ворота в город. Понял Бэрд и то, что противник приходит в себя после кошмара и стягивает силы к пролому. Генерал выбрался из реки, преодолел развороченный гласис и устремился туда, где на земле и стенах блестела свежая кровь.

Вслед за Бэрдом реку форсировали и обе колонны, каждая из которых насчитывала три тысячи штыков. Они должны были окружить город и захватить все опоясывающие Серингапатам стены, а также башни, бастионы и ворота. С укреплений уже били мушкеты, скрытые до поры орудия выкатывались к амбразурам, а с парапетов навстречу британцам неслись ракеты. Картечь секла пехоту, ядра и ракеты вздымали фонтаны воды. Красномундирники падали рядом с сипаями. Кто-то выбрался на берег, кого-то течение унесло вниз, менее удачливые, упав, были затоптаны своими же товарищами. Но каковы бы ни были потери, солдаты бежали к стенам, саперы устанавливали лестницы, и самые смелые уже ползли по ним наверх.

А там шел совсем другой бой. Наступающим колоннам приходилось пробиваться вперед по узким ступеням внешней стены, и здесь их встречал мушкетный огонь обороняющихся. Наибольшая опасность исходила с внутренней стены – солдат Типу защищал парапет, британцы же и их индийские союзники такой защиты не имели. Тем не менее, несмотря на огонь с двух сторон, наступление не захлебнулось – солдат несла слепая ярость боя. Чтобы выжить в этом кошмаре, нужно было биться, побеждать, наступать, продвигаться вперед, и они переступали через мертвых, стреляли, приседали, чтобы перезарядить мушкет, и снова стреляли. Раненые падали, некоторые сваливались в ров, а тем временем через реку к месту сражения спешили еще две колонны.

Сипаи и красномундирники отвоевали уже по сотне ярдов по обе стороны бреши, но город не сдавался. Солдаты Типу дрались отчаянно, упорно, и на северном участке стены оборону возглавлял сам султан. Проклиная Гудена за то, что тот преждевременно взорвал мину, он пытался теперь воодушевить обороняющихся собственным примером. Типу стоял в первом ряду своих воинов, и адъютанты у него за спиной заряжали инкрустированные драгоценными камнями охотничьи ружья. Их передавали султану, и он целился и стрелял, целился и стрелял. Редкая из посланных им пуль не достигала цели. Пули свистели и вокруг него. Два адъютанта были ранены, с десяток сражавшихся рядом солдат убиты, но сам Типу казался заговоренным. Он стоял в крови, не своей, а чужой, неуязвимый и невозмутимый демон войны, убивающий расчетливо и неумолимо, торжествующий владыка, защищающий свой город и свою мечту от варваров, пришедших отнять у него тигровый трон.

Напряжение нарастало – в сражение втягивалось все больше солдат. Одни, в красных мундирах, шли от реки, другие, в полосатых туниках, с других городских стен, и все они сходились в смертельной схватке на узком участке в пять шагов шириной, на вершине, далекой от земли и близкой к небу.

К небу, в котором, чуя смерть, кружили стервятники.

* * *

Шарп собрал найденные в конце улицы, куда их отбросило взрывом, мушкеты. Убедившись, что оружие не пострадало, зарядил два и вернулся к Лоуфорду.

– Оставайтесь с полковником, сэр, и выверните мундир. Наши скоро будут здесь. А когда они придут, может быть, поищете Лали?

Лейтенант покраснел.

– Лали?

– Позаботьтесь о ней, сэр. Я обещал, что с ней ничего не случится.

– Вот как? – Лоуфорд не смог скрыть неудовольствия. Он хотел поинтересоваться, насколько хорошо Шарп знает девушку, но, подумав, решил не спрашивать. – Конечно, я за ней присмотрю. – Лейтенант снова покраснел и лишь теперь заметил, что Шарп свой мундир надевать не стал. – А вы куда?

– Есть одно дело, – неопределенно ответил Шарп. – И, сэр? Можно вас поблагодарить? Без вас я бы не справился. – Не привыкший выражать благодарность, он чувствовал себя неловко. – Вы, сэр, настоящий храбрец.

Странно, но похвала доставила Лоуфорду необъяснимое удовольствие. Он понимал, что должен остановить Шарпа – шататься по улицам осажденного Серингапатама занятие небезопасное, – но тот уже исчез. Лейтенант вывернул мундир и просунул руки в рукава. Сидевший у стены Гуден отмахнулся от надоедливой мухи – интересно, почему насекомых не отпугивают ни дым, ни пыль?

– Что будет со мной, лейтенант? – спросил он.

– Думаю, опасаться нечего. Скорее всего, вас отправят во Францию.

– Хорошо бы, – сказал Гуден и вдруг понял, что именно этого и хочет больше всего. – Ваш рядовой Шарп...

– Теперь уже сержант, сэр.

– Да? Так вот, лейтенант, он хороший человек.

– Я знаю, сэр.

– Если останется в живых, далеко пойдет.

– Да, сэр, если останется в живых. – И если армия позволит ему остаться в живых, подумал Лоуфорд.

– Берегите его, лейтенант, – продолжал француз. – Армия, знаете ли, это не только офицеры, хотя мы привыкли думать именно так. Армия не может быть лучше, чем ее солдаты, и когда встречаются хорошие солдаты, следует их беречь. Это и есть работа настоящего офицера.

– Да, сэр, – легко согласился Лоуфорд.

В конце улицы уже появились первые сбежавшие со стен солдаты в запыленных полосатых туниках. Раненные, они брели устало, похоже, сами не зная куда – лишь бы подальше от оставшегося за спиной ада. Бой еще продолжался, об этом говорили и крики, и вопли, и непрекращающаяся пальба, но Лоуфорд знал: еще немного, и в город хлынут жаждущие мести и добычи толпы атакующих. Может быть, забрать у Гудена саблю? И зачем он только отпустил Шарпа одного?

* * *

Шарп пока прекрасно обходился и один. Он подумал, не стоит ли надеть мундир, но потом решил, что пока лучше не выделяться. Так, голый по пояс, с прикрывающей спину неопределенного цвета тряпкой и двумя мушкетами за плечами, он и побежал по улицам в общем направлении на север. Ружейная стрельба не стихала, но на ее фоне, четком и ясном, нарастал другой звук – рев обезумевших от ненависти людей, сошедшихся в смертельном бою. Еще несколько минут, и схватка выплеснется на улицы города, а потому Шарп спешил, чтобы успеть употребить это время для исполнения задуманного. Он пробежал через площадь, где еще стояли груженные ракетами тележки, и повернул к Внутреннему дворцу, где его, приняв за дезертира из батальона Гудена, попытался остановить часовой. Однако прежде чем солдат в полосатой тунике успел взвести курок, Шарп уже скрылся в лабиринте улочек и дворов, лежавших севернее дворца.

Он пробился через толпу испуганных женщин, миновал клетки с гепардами и повернул к тюрьме. Тела трех джетти еще лежали там, где их настигла смерть, но теперь они были облеплены мухами. Ворота так и остались открытыми. Шарп торопливо спустился по ступенькам в коридор, где лежал мертвый тигр.

– Шарпи! – Хейксвилл шагнул к прутьям. – Вернулся, парень! Я так и знал, что ты вернешься. Что там происходит? Нет! Не надо! – закричал он, увидев, что Шарп снимает с плеча мушкет. – Я всегда был на твоей стороне! Ну, может, иногда многого требовал, но это же ради твоего блага. Ты ведь хороший парень, Шарпи. Хороший парень. Настоящий солдат. Нет!

Шарп отвел дуло от физиономии сержанта и взял на мушку замок. Чем возиться с отмычкой, легче разбить дужку пулей. Он спустил курок. Получилось – дужка лопнула, и замок упал на землю. Шарп распахнул дверцу.

– Я пришел за тобой, Обадайя.

– Знал, что придешь, Шарпи. Не бросишь своего сержанта. – Щека у Хейксвилла задергалась. – Это по-нашему, по-солдатски.

– Пошли.

Хейксвилл не спешил.

– Без обид, парень?

– Я тебе не парень, Обадайя. Я сержант, такой же, как и ты. Полковник Уэлсли пообещал. Так что я сержант, как и ты.

– Так и есть, так и есть. И по праву. – Щека у Хейксвилла снова задергалась. – Я всегда говорил мистеру Моррису. Всегда говорил. Шарпи, говорил я, из него выйдет настоящий сержант. Хороший парень. Я за ним присматриваю, сэр. Вот что я всегда говорил мистеру Моррису.

Шарп улыбнулся.

– Так пошли отсюда, Обадайя.

Хейксвилл, однако, отступил вглубь камеры.

– Лучше остаться здесь. Переждать. Ты же знаешь, какие бывают парни, когда у них кипит кровь. Лучше переждать. Чтоб чего не вышло. Потом, когда ребята успокоятся...

Шарп двумя шагами пересек камеру и схватил Хейксвилла за воротник.

– Пойдешь со мной, ублюдок. – Он рванул хнычущего сержанта к себе. – Я бы тебя и здесь прикончил, дрянь, да только не заслуживаешь ты солдатской смерти. Не стоишь пули.

– Нет, Шарпи, нет! – взвыл Хейксвилл, упираясь, но Шарп уже тащил его по коридору, мимо мертвого тигра, вверх по ступенькам. – Я же ничего тебе не сделал!

– Ничего? – Шарп повернулся и ожег Хейксвилла таким взглядом, что тот втянул голову в плечи. – Из-за тебя, сволочь, с меня шкуру чуть не спустили! Ты нас предал, подонок!

– Нет! Нет! Я никого не предавал! Чтоб мне сдохнуть на этом месте!

Шарп швырнул сержанта на железные прутья, прижал и ткнул кулаком в живот.

– Сдохнешь, Обадайя, это я тебе обещаю. Потому что ты предатель.

– Я не предатель! – прохрипел, задыхаясь, Хейксвилл. – Клянусь, Шарпи, не предавал. Перед тобой виноват, да. Нехорошо обошелся! – Он попытался пасть на колени, но Шарп рывком поставил его на ноги. – Как перед Богом, Шарпи. Англичанин англичанина никогда...

– Ты и перед воротами ада будешь врать, Обадайя. – Шарп снова схватил его за воротник, выволок за ворота и потащил через двор. Взвод солдат в полосатых туниках пробежал по направлению к западной стене, но на Шарпа никто даже не взглянул. У северных ворот дворца путь ему, однако, преградил часовой с мушкетом. – Гуден! Полковник Гуден! – прокричал Шарп. Магическое заклинание подействовало, и караульный опустил ружье и отступил в сторону.

– Куда ты меня ведешь? – пропыхтел Хейксвилл.

– Скоро узнаешь.

У ворот внутреннего двора их встретили уже двое солдат с мушкетами, но имя Гудена и здесь сыграло роль талисмана. К тому же часовые, увидев, что Шарп ведет пленного красномундирника, вероятно, приняли его за одного из людей французского полковника.

Шарп отодвинул задвижку и открыл ворота. Шесть тигров, и без того возбужденные непривычным шумом, рванулись к людям, натягивая цепи. При виде зверей Хейксвилл отчаянно замотал головой.

– Нет! Шарпи! Нет! Мама!

Шарп все же втащил упирающегося сержанта во двор.

– Считаешь себя бессмертным, Обадайя? А вот я думаю иначе. Когда попадешь в ад, скажи, что это я отправил тебя туда.

– Нет! Шарпи, нет!

В центре двора Шарп развернул своего врага лицом к тиграм и с силой пнул пониже спины. Хейксвилл взмахнул руками, пытаясь сохранить равновесие, не удержался и грохнулся на песок в нескольких футах от тигров.

– Прощай, Обадайя.

– Я не умру! – завопил сержант. – Меня нельзя убить!

Крик Хейксвилла оборвался, когда полосатый хищник зарычал у него за спиной.

– Пусть поужинают пораньше, – бросил Шарп изумленным часовым. – Надеюсь, аппетит у них еще не пропал.

Солдаты, не поняв ни слова, ухмыльнулись в ответ. Шарп оглянулся, сплюнул и вышел за ворота. Вот и вернул должок, удовлетворенно подумал он. Осталось только отсидеться где-нибудь до прихода своих. Он уже собирался свернуть в переулок, когда увидел паланкин с жемчужной бахромой и вспомнил про другой долг.

* * *

Сражение на стенах продолжалось, и казалось, Типу все же сумеет удержать город. Сам он дрался как тигр, понимая, что именно здесь, в этой кровавой схватке, под затянутым дымом солнцем, решается его судьба. Или тигровый трон – или могила.

Что происходит на южном участке стены, он не знал, хотя доносящаяся оттуда стрельба указывала на то, что бой продолжается. Султан понимал, что его войско несет потери, понемногу отступая перед превосходящими силами врага. Давление британцев не ослабевало, и солдаты Типу отходили. Сначала они оставили западные укрепления, потом были вытеснены с северо-западного бастиона и в конце концов оказались на северной стене, выходящей к Кавери. Здесь отступление закончилось. Пехотный кушун, занимавший Батарею Султана, крупнейший бастион северной стены, поспешил на помощь Типу, и теперь в его распоряжении было достаточно людей, чтобы сдержать продвижение врага. Сам Типу ни на минуту не покидал ряды обороняющихся. В белой льняной тунике и свободных ситцевых шароварах, с красным шелковым поясом и в шлеме, украшенном огромным рубином, с изумрудным ожерельем на шее и саблей с золотой рукоятью в виде головы тигра на перевязи, он был соблазнительной мишенью для всех красномундирников и сипаев. Вопреки настойчивым просьбам адъютантов султан оставался в переднем строю, поражая врагов из охотничьих ружей и в то же время оставаясь неуязвимым для их пуль. Тигр Майсура, Типу не мог умереть – он мог только убивать.

Еще больший урон атакующим наносили защитники города, расположившиеся на внутренней стене. Относительно небольшое расстояние между стенами и скученность наступающих существенно повышали эффективность мушкетного боя, а пушечные ядра очищали от красномундирников целые пролеты. Если что и защищало британцев и их союзников от губительного флангового огня, то лишь повисший между стенами едкий дым. В этом положении штурмующим оставалось только идти вперед или прятаться за разбитыми орудиями и молиться, чтобы все поскорее закончилось. Они захватили северо-западный угол внешней стены, но не получили никакого преимущества, скорее наоборот – теперь в роли "забойщиков" выступали уже люди Типу.

Наступавший на южном от бреши участке Бэрд столкнулся с таким же сопротивлением, но действовал он решительнее. Собрав вокруг себя остатки "Форлорн хоупс", он, вопя как демон войны, предпринял бешеную атаку мимо рухнувшей башни, где зияла черная дымящаяся воронка. Бэрд был генералом, но сейчас он с радостью променял бы золоченые галуны за возможность драться, как простой солдат. Его вела жажда мести, она поднимала и опускала тяжелый палаш, а в рвущемся из глотки воинственном кличе ярость воина смешивалась с мучительной памятью о перенесенном унижении. Бэрд сражался как одержимый, переступая через мертвых, скользя в крови, но не останавливаясь ни на мгновение. И солдаты, словно заразившись безумием генерала, вопили вместе с ним и не отставали ни на шаг. В этот час, под палящим солнцем и пулями врага, британцы и сипаи, осмелев от выпитого в траншеях рома, стали богами войны. Следуя за воинственным шотландцем по липким от крови камням, они убивали всех без разбору. Бэрд знал: они либо возьмут город, либо умрут на его руинах.

Кушуны Аппа Рао защищали юго-западный угол города, и генерал в ужасе смотрел на огромного, высокого шотландца, прокладывающего себе дорогу длинным, тяжелым палашом. Он смотрел на следующих за ним безумцев в красных мундирах, слышал их крики, видел, как падают со стены их жертвы. Бригада, защищавшая соседний участок стены, понесла тяжелейшие потери, а оставшиеся в живых либо отступали, либо в страхе обращались в бегство. И вот теперь черед идти на бойню дошел и до людей Рао.

Но ради чего погибать? – спрашивал себя генерал. Город обречен, судьба династии Типу предрешена. Аппа Рао знал: солдаты смотрят на него, ждут приказа, посылающего их на верную смерть. Он повернулся к своему заместителю.

– Когда эти люди в последний раз получали жалованье?

Офицер, не ожидавший такого вопроса, нахмурился, но после некоторой паузы все же нашел ответ:

– Три месяца назад, сахиб. Может быть, четыре.

– Скажи, что им заплатят сегодня.

– Сахиб? – Офицер непонимающе уставился на генерала.

Аппа Рао повысил голос, чтобы его слышали все.

– Жалованье задерживалось, но сегодня вечером каждый получит причитающееся. Бесплатно никто воевать не должен.

Он демонстративно вложил саблю в ножны и медленно, с достоинством спустился с укреплений. Здесь, у Мансурских ворот, рва между внешней и внутренней стенами не было, и генерал прошел через внутренние ворота. Ошеломленные солдаты молча проводили его взглядом, а потом, сначала поодиночке, затем всей гурьбой устремились следом. Стена быстро опустела, и когда Бэрд, сломив отчаянное сопротивление защитников западного участка, достиг юго-западного бастиона, он с удивлением обнаружил, что противника нет и город открыт. Шотландец вскинул перепачканный кровью палаш и издал победный клич. Какой-то солдат, забыв, что перед ним генерал, хлопнул его по спине, и генерал, повернувшись, заключил его в объятия.

* * *

Типу продолжал сражаться, все еще надеясь на победу.

На северной стене, в двадцати ярдах от северо-западного бастиона, находился переход, соединявший внутреннюю и внешние стены. Когда-то здесь планировалось построить еще один бастион, но работы так и не начались, и сейчас этот узкий, восемь дюймов в ширину, переход был единственной надеждой для наступающих, попавших на этом участке в безвыходное положение. Перейдя по этому мостику, они могли бы продолжить наступление по внутренней стене и таким образом избавить себя от смертоносного флангового огня. Один смельчак попытался пробежать по узкой, напоминающей карниз кладке, но его подстрелили, и он с воплем рухнул в ров. Второй оказался чуть удачливее и даже успел преодолеть половину пути, прежде чем пуля угодила ему в ногу. Выпустив из рук мушкет, солдат упал, отчаянно пытаясь удержаться на стене, пока вторая пуля не сбросила его вниз.

Окрыленные удачей, защитники внешней стены устремились на врага с расчетом оттеснить его и наткнулись на ответный порыв подоспевших на помощь британцам сипаев. Последовала яростная перестрелка, в которой одни индусы убивали других. И в этой смертоносной дуэли пули, казалось, облетали Типу стороной. Между тем сипаи, неся тяжелые потери, но отвечая залпом на залп, продолжали наступать, а места убитых тут же занимали новые солдаты.

За сипаями шла рота легкой пехоты 12-го полка под командованием капитана Гудла. Увидев узкий переход, капитан понял, что перед ним путь к победе.

– Слава или смерть! – воскликнул он и, ступив на стену, выстрелил из пистолета, после чего устремился вперед. – За мной!

Удача в этот день была на его стороне – капитан не только сохранил равновесие, но и избежал встречи с вражеской пулей. Спрыгнув на парапет внутренней стены, Гудл рубанул кого-то саблей. В него выстрелили, но последовавший за командиром сержант бесцеремонно отбросил офицера в сторону, чем и спас от неминуемой смерти. За сержантом уже бежали другие, и через несколько секунд возглавляемая Гудлом орущая толпа покатилась по внутренней стене. Воспользовавшись тем, что фланговый огонь ослаб, британцы на внешней стене предприняли очередную атаку на позиции Типу. Другие бросились на помощь роте капитана Гудла.

Типу видел, что враг оживает. Зверь был ранен, но не убит, и в нем сохранилась жизнь. Теперь зверь поднимал голову. Тревожные сны не обманули, кипящее масло говорило правду. Сегодня город падет, и противнику достанется все: его дворец с тигровым фоном, его сераль с шестьюстами наложницами, его богатства. Но эта катастрофа еще не означала, что династии пришел конец. В горах северного Майсура остались укрепленные форты, и если султан успеет достичь одного из них, борьба против красных дьяволов будет продолжена.

Медлить нельзя. Типу поспешно отступил в сопровождении телохранителей. Миновав Батарею Султана, они спустились к прибрежным воротам, где Типу ждал предусмотрительно присланный из дворца паланкин с носильщиками. Стоявший у паланкина придворный низко поклонился господину и пригласил его занять место на роскошных шелковых подушках под полосатым балдахином. Типу обернулся. Бой шел уже на обеих стенах, и судьба города была решена, но защитники не сдавались. Султану не хотелось оставлять их, он чувствовал себя дезертиром, но уже дал клятву отомстить за павших. От паланкина Типу отказался – слишком медленный способ отступления. В городе, по другую сторону стены, у него были конюшни с прекрасными скакунами. Он выберет лучшего, самого быстрого, захватит золото, чтобы заплатить тем, кто сохранил верность, а потом покинет город через Бангалорские ворота и повернет к северу, к могучим горным крепостям.

Вверху, на стене, последние воины султана отступали под напором врага. Укрытый бледной пеленой дыма, город переходил в руки красных мундиров – такова воля Аллаха, но Типу не терял надежды на то, что Аллах даст ему еще один шанс. С этой надеждой и с ружьем в руке он и направился к Прибрежным воротам.

* * *

Паланкин несли восемь человек, по два на каждую из четырех длинных позолоченных рукоятей. Двое придворных в длинных туниках усердно подгоняли носильщиков посохами, и Шарп решил было, что в паланкине сидит сам Типу, но потом обратил внимание на то, что боковые шторы разведены, а за ними никого нет. Он последовал за паланкином.

В городе уже ощущалась паника. Совсем недавно Серингапатам походил на притихшего, затаившегося зверя, но теперь почуял, что час его настал. Нищие сбивались в кучки, в разрушенной лачуге голосила женщина, и даже бродячие собаки, поджав хвосты, жалобно скулили у стен. Тут и там на улицах появлялись небольшие группки солдат, тянувшиеся в направлении Бангалорских ворот. Шум боя еще доносился со стен, но ряды защитников быстро таяли.

Носильщики повернули к Прибрежным воротам внутренней стены. Ворота эти находились в малоприятной близости от издававшего тошнотворный запах озерца, куда стекались городские отбросы. Построенная наспех внутренняя стена перекрыла существовавший раньше сток, что и привело к образованию мерзкого болота. Мало того, часть нечистот просачивалась и в Прибрежные ворота, представлявшие собой выложенный кирпичом туннель в пятьдесят футов длиной, который пронизывал внутреннюю стену. Охранявший вход в туннель офицер при приближении паланкина отодвинул тяжелый засов и развел массивные деревянные створки. Заметив проследовавшего за паланкином Шарпа, офицер прокричал что-то, но, услышав имя полковника Гудена, махнул рукой. Закрыв за европейцем двери, часовой нервно взглянул на стену, над которой еще висел пороховой дым.

Проникнув в туннель, Шарп остановился и огляделся. Пол местами осел, и там, где это случилось, темнели густые зловонные лужи. Вонь стояла посильнее, чем в солдатской уборной. Пока Шарп осматривался, носильщики пробежали весь туннель и вынесли паланкин на свет. В пространстве между стенами стояли, беспокойно поглядывая на запад, несколько солдат. Шарп вдруг понял, что, бездумно последовав за паланкином, очутился не в самом лучшем положении. Двери за спиной закрыты, воздух как будто настоян на вони, впереди враги. Опустившись на корточки у сырой стены, он попытался сообразить, что делать дальше. У Шарпа было четыре мушкета, в том числе три заряженных, но запасные патроны лежали в кармане мундира, а мундир, вывернутый наизнанку, болтался на спине. Он поднялся, приставил мушкеты к стене, вывернул подобающим образом мундир и сунул руки в исполосованные тигром рукава, снова превратившись в солдата британской армии. Зарядив четвертый мушкет, Шарп пробрался к выходу из туннеля.

И увидел Типу.

Обвешанный драгоценностями султан быстро спускался по сходням внешней стены. У паланкина он остановился, окруженный телохранителями и придворными, поднял голову, посмотрел вверх и покачал головой. Один из адъютантов тут же отделился от группы и побежал к туннелю. Типу, бросив последний взгляд на запад, последовал за ним.

– Вот же дьявол! – выругался Шарп. Судьба играла ему на руку. Он быстро отступил вглубь туннеля, схватил мушкет, взвел курок и опустился на колено.

Вбежав в туннель, адъютант что-то крикнул, вероятно, приказывая открыть ворота. В следующий момент он увидел притаившегося в полумраке Шарпа, и крик замер у него на губах. Адъютант потянулся к торчащему из-за зеленого пояса пистолету. Шарп выстрелил. Вспышка показалась ему неестественно яркой, а многократно повторенное эхо прозвучало затяжным раскатом грома, но через пороховую дымку он все же увидел, как противник упал. Шарп схватил второй мушкет, и в это мгновение ворота у него за спиной открылись. Он повернулся, и офицер, увидев красный мундир, машинально захлопнул тиковые створки и опустил запор.

В туннель вбежали телохранители. Шарп выстрелил из второго мушкета. Он понимал, что не сможет выстоять против всех, и наделся на то, что просто отпугнет их от туннеля. Стрельба усилилась и как будто приблизилась – бой на стене заканчивался. Взяв в руки третий мушкет, Шарп двинулся к выходу, чтобы посмотреть, не отвлеклась ли стража на нового врага. Британцы и сипаи спускались со стены и уже готовились атаковать Прибрежные ворота. Телохранители отступили от входа, и Шарп подкрался ближе к свету. Первым, кого он увидел, был Типу. Султан явно оказался в незавидном положении. Выбирать приходилось между паланкином со всеми его очевидными недостатками и подвергшимися атаке Прибрежными воротами, которые вели через внутреннюю стену к конюшне. Телохранители заряжали и палили, заряжали и палили, а Типу как будто застыл в нерешительности.

Выстрелы звучали уже совсем близко, и в туннель вдруг вбежали два красномундирника. Один, заметив Шарпа, резко повернулся и вскинул мушкет.

– Эй! – крикнул Шарп. – Здесь свои!

Солдат – на его правой щеке чернело пятно от порохового ожога – скользнул по нему диким взглядом.

– Какой полк?

– Хаверкейкс. А вы?

– Олд Дазн. – Солдат выстрелил и тут же, спрятавшись за выступ туннеля, принялся перезаряжать ружье. – Ну и вонь, – пробормотал он, забивая пулю.

Батарея Султана уже перешла в руки наступающих, которые, за неимением британского флага, водрузили на флагштоке красный мундир. Судя по желтому канту, бастион занял 12-й королевский полк.

– Наши! – воскликнул солдат и как будто поперхнулся. Глаза его широко раскрылись, он удивленно, даже укоризненно посмотрел на Шарпа и медленно завалился в зловонную лужу у стены. Желтый кант пересекла струйка крови. На стене воины в полосатых туниках перешли в контратаку, своей смелостью подав пример тем, кто попал в западню между стенами.

Умирающий дернулся и затих. Его товарищ выстрелил, выругался и, оценив обстановку, метнулся из туннеля к штурмующим бастион однополчанам. Типу наконец принял решение – в любом случае конь быстрее паланкина – и приказал страже очистить туннель. Шарп понял, что попал в ловушку, и, шлепая по лужам, побежал назад. На середине пути он остановился, повернулся и выстрелил в появившиеся на фоне светлого проема силуэты. Кто-то вскрикнул. У Шарпа остался один заряженный мушкет.

По тиковым дверям у него за спиной защелкали пули. Шарп выстрелил из последнего мушкета и быстро, подгоняемый страхом и отчаянием, перезарядил его. Прошло несколько секунд. В любой момент в застилающем туннель дыму могли появиться люди Типу. Шарп ждал – никто не появлялся. Он знал, что умрет в этой вонючей дыре, но твердо намеревался прихватить с собой компанию побольше. Пусть приходят. От страха он тихонько затянул что-то без мелодии и слов, не забыв, впрочем, зарядить при этом второй мушкет. Странно, но никто не спешил его убивать. Шарп схватил третий мушкет...

Никого. О нем как будто забыли. Страх понемногу сходил, и Шарп слышал уже не только стук собственного сердца, но и крики, и стрельбу. Горстка телохранителей Типу, окружив своего повелителя, яростно отбивалась. Красные мундиры наступали с запада. Попытка отбить у 12-го полка Батарею Султана провалилась, и теперь сипаи и британцы наступали по всей северной наружной стене. Типу попал под их огонь, и страже пришлось на время забыть про туннель. Недолгая пауза позволила Шарпу перезарядить мушкеты. Три пули. И одна из них предназначалась толстому ублюдку, который сыпал соль ему на спину и таскал повсюду огромный красный рубин. Шарп пробрался поближе к выходу, надеясь, что Типу вот-вот войдет в туннель.

Султану снова пришлось отражать поползновения неверных. Аллах предоставил ему еще один шанс убить несколько красномундирников, и Типу поднимал украшенное драгоценными камнями ружье, целился, спускал курок и протягивал руку за другим ружьем. Расчетливо и хладнокровно он убивал тех, кто покусился на его столицу, кто едва не захватил Прибрежные ворота. Адъютанты кричали, что нужно уходить через туннель, но султан решил использовать шанс до конца, до последнего заряда, и каждый раз, когда выстрел достигал цели и кто-то из красномундирников падал, его охватывала жестокая радость победы.

Но врагов только прибывало, а стража Типу таяла. И наконец удача отвернулась от него. Одна пуля попала в бедро, другая прошила левую руку, и кровь брызнула на белый рукав. Ранены были все его телохранители, но некоторые еще могли двигаться. Султан понял: пришло время уходить. Хотя бы для того, чтобы не попасть в руки врагу. Пришло время проститься с городом.

– Уходим, – сказал он и, прихрамывая, направился к туннелю. Левая рука онемела, как будто по ней ударили огромным молотом, каждый шаг отдавался болью в левой ноге.

Выстрел из задымленного полумрака, и солдата, первым шагнувшего в туннель, отбросило от входа. Брызнувшие из раны капли крови блестели под солнцем, как отшлифованные рубины. Солдат упал, вскрикнул и забился в предсмертных судорогах. Все произошло так неожиданно, что Типу остановился. За спиной у него красномундирники пошли на штурм. Второй телохранитель повернулся навстречу противнику.

– Идите, ваше величество!

Он подал султану заряженное ружье и даже подтолкнул своего господина к туннелю.

Типу сделал два шага и остановился, всматриваясь в темноту. Есть ли там кто? Рассмотреть что-либо мешал дым. За спиной снова раздались выстрелы, крики и проклятия. Там, защищая своего господина, умирали его люди, но что ждет впереди? Не желая брести на ощупь по пропахшему нечистотами туннелю, султан ждал, пока дым рассеется. Последний из оставшихся адъютантов решительно взял султана за локоть и потащил за собой.

– Открыть ворота! – крикнул адъютант и, увидев тень в конце туннеля, упал на колено, вскинул ружье и выстрелил.

Шарп вжался в стену. Пуля щелкнула по камню и срикошетила в дверь. Адъютант выхватил из-за пояса пистолет, но Шарп успел выстрелить раньше, и эхо отозвалось глухим ударом колокола. Пуля отбросила адъютанта в глубокую лужу, и в туннеле вдруг остались только Типу и Шарп.

Шарп выпрямился и улыбнулся.

– Ублюдок, – сказал он, не спуская глаз с мерцающего в полумраке рубина на шлеме врага. – Ублюдок.

У него остался один заряженный мушкет. Типу держал в руке ружье. Шарп сделал шаг вперед.

Султан узнал жесткое, измазанное кровью лицо. И улыбнулся. Судьба богата на сюрпризы, подумал он. Почему он не убил этого человека, когда имел такую возможность? За спиной у него умирал адъютант, еще дальше, у стены, торжествующие красномундирники обшаривали тела убитых, а впереди путь к свободе и жизни преграждал человек, к которому он однажды проявил милосердие. Всего один человек.

– Ублюдок, – повторил Шарп. Он хотел не просто убить Типу, но и удостовериться в его смерти.

Дым затянул яркий проем, за которым одни, проиграв, умирали, а другие, победив, грабили умирающих.

– Милосердие – привилегия Бога, но не человека, – сказал по-персидски султан. – Я не должен был оставлять тебе жизнь. – Он прицелился и спустил курок, но ружье не выстрелило. В панике последних секунд адъютант подал ему незаряженное оружие. Типу улыбнулся, отбросил ружье и вынул из ножен саблю. Левый рукав намок от крови, еще больше ее было на шароварах, но султан не выказывал страха; похоже, неожиданная ситуация даже доставляла ему удовольствие. – Как же я вас всех ненавижу, – добавил он спокойно, рассекая клинком воздух.

Шарп понял Типу не лучше, чем Типу понял Шарпа.

– Жирный недомерок. Ты забрал у меня медаль. А у меня другой никогда и не было.

Типу лишь улыбнулся. Он смочил шлем в фонтане жизни. Не помогло. Магия не помогла. Остался только Аллах. Он ждал, когда ухмыляющийся красномундирник выстрелит, но за спиной кто-то крикнул, и Типу повернулся, надеясь, что кто-то из стражи все же выжил и пришел на помощь.

В туннеле никто не появился, и султан снова посмотрел на Шарпа.

– Прошлой ночью я видел смерть. – Он сделал еще несколько шагов и поднял кривую саблю. – Мне снились обезьяны, а обезьяны означают смерть. Нужно было убить тебя раньше.

Шарп выстрелил. Пуля пошла выше, чем он хотел. Он хотел попасть в сердце, но попал в висок, и голова султана дернулась. Типу упал не сразу. Кровь уже пропитывала подбитый шерстью шлем, но он все же нашел силы повернуть голову и посмотреть врагу в глаза. Сабля выпала из онемевших пальцев, губы дрогнули в последней улыбке, и правитель Майсура медленно завалился назад.

Эхо выстрела еще било в уши, и Шарп, склонившись над Типу, не слышал собственного голоса.

– Мне нужен твой рубин. Я на него сразу глаз положил. С первого раза. Полковник Маккандлесс говорил, что миром движет богатство, так что я хочу получить свою долю. – Типу был еще жив, но не мог пошевелиться. Неподвижные глаза смотрели на Шарпа. И вдруг моргнули. – Еще не помер? – Шарп потрепал его по окровавленной щеке. – А ты смелый парень, толстяк. Этого у тебя не отнимешь. – Он сорвал с плюмажа рубин, а потом снял с умирающего и остальные драгоценности: изумрудное ожерелье и нить жемчуга с шеи, усыпанный драгоценными камнями браслет с руки и перстни с бриллиантами с пальцев. Стащил пояс, на котором при первой их встрече висел кинжал с огромным бриллиантом, лунным камнем, в рукояти, но обнаружил только сабельные ножны. Ножны Шарп забрал, а саблю не тронул. Он даже поднял лежавший в грязной луже клинок и вложил его в руку умирающему. – Саблю можешь оставить, ты хорошо дрался. Как и подобает солдату. – Он поднялся и вдруг, неожиданно для себя, встретив взгляд султана, неловко отдал ему честь. – Возьми клинок с собой в рай и скажи там, что тебя убил другой настоящий солдат.

Глаза закрылись. Типу вспомнил молитву, которую этим утром переписал в свою тетрадь. "Я полон греха, а Ты, Аллах, море милосердия. Где же милосердие Твое и где мой грех?" Молитва принесла утешение. Боль ушла, тело не ощущало ее, но оно и не подчинялось больше его воле. Все происходящее напоминало сон, и в этом сне он плыл на золотой ладье по теплой реке под благословенным солнцем. Мир и покой снизошли к нему. Должно быть, подумал Типу, это и есть дорога в рай. Да будет так.

Глядя на умирающего, Шарп не чувствовал ненависти или злобы. Ему было жаль Типу. Султан был хоть и смертельным, но также и смелым врагом. При падении правую руку Типу прижало телом, но хотя Шарп и подозревал, что на ней можно найти еще один браслет, вытаскивать ее он не стал. Типу заслужил того, чтобы упокоиться с миром. К тому же Шарп был достаточно богат – снятые драгоценности оттягивали карманы, усыпанные сапфирами ножны лежали под истрепанным мундиром. Он поднял заряженный мушкет и зашагал к заваленному телами выходу. Какой-то сержант из 12-го полка, увидев выходящего из туннеля незнакомца, схватился было за штык, но потом признал своего по грязному мундиру и опустил оружие.

– Там есть кто живой?

– Только какой-то толстяк, – ответил Шарп, перебираясь через баррикаду из мертвых тел. – Умирает.

– Есть чем поживиться?

– Ничего стоящего. А вот дерьма там хватает.

Сержант нахмурился – вид рядового ему явно не понравился.

– Из какого полка?

– Не из твоего, – коротко ответил Шарп и пошел прочь, мимо ликующих красномундирников и сипаев.

Впрочем, веселились не все. Некоторые добивали запертых в ловушке врагов. Сражение длилось недолго, но крови пролилось много, и теперь победители утоляли жажду мести. Полковник Уэлсли привел своих людей, и теперь они окружали дворец, чтобы предотвратить разграбление. Небольшим улицам повезло меньше – из оставшихся без защиты домов уже неслись крики. Люди в полосатых туниках, те, кому удалось выйти из боя живыми, спасались бегством, покидая город, в котором одиноко умирал султан Типу.

Сержант Ричард Шарп повесил на плечо мушкет и пошел вдоль стены, ища вход в город. У него еще осталось несколько минут свободы до того, как армия снова примет его в свои железные объятия, но он победил, и доказательства победы приятно оттягивали карманы. Надо было выпить.

На следующий день пошел дождь. Это был еще не муссон, но в ярости разбушевавшаяся стихия почти не уступала людям, в полной мере проявившим ее накануне. Теплый проливной дождь смыл кровь с городских стен и унес с улиц скопившуюся за сухой сезон грязь. Кавери едва не вышла из берегов, поднявшись так высоко, что перейти ее вброд у бреши стало невозможно. Услышь небо молитвы Типу, потеряй британцы еще один день, и город был бы спасен.

Но Типу в Серингапатаме уже не было, а его место во дворце, охраняемом красномундирной стражей, занял раджа. Спасенный от разграбления солдатами, дворец не избежал печальной участи, только в роли мародеров выступили не опьяненные пролитой кровью рядовые, а их офицеры. Ни барабанящий по узорчатой крыше дождь, ни лужи во дворе не помешали им распилить тигровый трон, взойти на который так и не успел Типу. Они крутили ручки органа и смеялись, когда механическая лапа скребла по лицу деревянного солдата. Они срывали шелковые шторы, выковыривали из мебели драгоценные камни и удивлялись простоте и безыскусности спальных покоев султана. Ревевших от голода шестерых тигров пристрелили.

Отец Типу, великий Хайдар Али, лежал в мавзолее Гумбаз, неподалеку от города, и когда дождь наконец прекратился и окружавший мавзолей сад ожил под лучами выглянувшего солнца, туда перенесли и останки последнего султана. Выстроившиеся по пути движения погребальной процессии британские солдаты отсалютовали мертвому врагу, которого в этом последнем земном путешествии сопровождали под приглушенную барабанную дробь его побежденные воины.

Шарп, с тремя новенькими белыми полосками на линялом красном рукаве, тоже в этот час оказался у мавзолея.

– Интересно, кто его убил? – Полковник Маккандлесс, успевший переодеться в чистую форму и даже подстричься, незаметно подошел к новоиспеченному сержанту.

– Кому-то подфартило, сэр.

– Кто-то стал богачом, – проворчал шотландец.

– Думаю, сэр, он это заслужил.

– А я думаю, богатство ему впрок не пойдет, – с чувством проговорил полковник. – Промотает впустую. Спустит на шлюх и выпивку.

– По-моему, сэр, не самое плохое, на что можно потратиться.

Маккандлесс поморщился, упрямое безразличие Шарпа его раздражало.

– Один только рубин стоит генеральского жалованья за десять лет. Представьте только, десять лет!

– Досадно, что пропал, – бесстрастно заметил сержант.

– Жаль, да? – согласился полковник. – Но я слышал, вы были около Прибрежных ворот?

– Я, сэр? Нет, сэр. Только не я, сэр. Я все время был с мистером Лоуфордом.

Маккандлесс недоверчиво посмотрел на него.

– Один сержант из Олд Дазн доложил, что видел, как какой-то диковатого вида солдат выходил из туннеля, где потом нашли Типу. – В его голосе проступили обвинительные нотки. – Сержант утверждает, что на нем был мундир с алым кантом и без пуговиц. – Полковник скользнул неодобрительным взглядом по мундиру Шарпа, который, найдя время пришить сержантские нашивки, не позаботился о пуговицах. – Говорит, что ошибиться не мог.

– Сами знаете, как оно бывает, сэр. В суматохе битвы... Бедняге просто померещилось.

– А кто подбросил тиграм сержанта Хейксвилла? – не отступал Маккандлесс.

– Это, сэр, одному Богу известно, а у Него не спросишь.

Заявление тянуло на богохульство, и полковник нахмурился.

– Хейксвилл говорит, это сделали вы.

– Хейксвилл, сэр, тронулся рассудком. Ему веры нет никакой.

Хейксвилл не только тронулся рассудком, но и совершил кое-что еще – остался в живых. Никто не знал, как ему удалось ускользнуть из лап тигров. Хищники просто не тронули сержанта, который, когда его нашли, сидел во дворе, утирая слезы, оплакивал маму и заявлял, что любит тигров. Своим спасителям он сообщил, что питает нежность ко всем кошечкам. "Меня не убить! – кричал сержант, когда его уводили со двора. – Помечен Богом! Да!" Доставленный в полк, Хейксвилл потребовал арестовать Шарпа за покушение на убийство, на что лейтенант Лоуфорд, краснея и смущаясь, ответил, что сержант Шарп после взрыва мины все время находился с ним. Его слова подтвердил и плененный полковник Гуден. Эту парочку, француза и британца, обнаружили в одном из городских борделей, где они защищали женщин от посягательств пьяных и буйных победителей.

– Хейксвилл легко отделался, – сухо заметил Маккандлесс, убедившись в тщетности попыток вытащить из Шарпа хотя бы слово правды. – То были тигры-людоеды.

– Людей они, может, и ели, сэр, а вот дьявол пришелся не по вкусу. Хейксвилл у них одним своим запахом аппетит отбил.

– Однако он клянется, что тиграм его бросили именно вы. И несомненно, попытается отомстить.

– Пусть пытается, я буду начеку, сэр. – И в следующий раз, подумал Шарп, позабочусь, чтобы мерзавец сдох наверняка.

В конце ведущей к мавзолею длинной дороги появилась похоронная процессия. Напротив Маккандлесса, за почетным караулом 73-го Королевского полка, стоял, наблюдая за приближением кортежа, Аппа Рао. Никто из членов его семьи, как и слуг, при взятии города не пострадал. Во дворе дома Рао с мушкетом на коленях сидел полковник Маккандлесс, заворачивавший всех, кто заглядывал туда в расчете поживиться. Так что Мэри вышла из переделки целой и невредимой и теперь, как слышал Шарп, готовилась выйти замуж за Кунвара Сингха. Шарп был рад за нее. Вспомнив обещание подарить ей рубин, он улыбнулся. Можно и подарить. Кому-нибудь еще. Девушек ведь много. Камень Типу лежал на дне сумки вместе с другими сокровищами.

Траурная дробь барабанов приближалась, и почетный караул вытянулся по стойке "смирно". Гроб сопровождали близкие султана, в основном его офицеры. Был среди них и Гуден. Маккандлесс обнажил голову.

– Война не закончилась, Шарп, – негромко сказал он. – В Индии у нас еще немало врагов.

– Нисколько не сомневаюсь, сэр.

Полковник искоса взглянул на сержанта. Он видел молодого солдата, твердого, как кремень, и опасного, как отточенная сталь, в душе которого, объятой неутихаемым пламенем гнева, всегда находилось место доброте. Маккандлесс сам видел эту доброту в тюрьме, а потому верил, что душа Шарпа все же достойна спасения.

– Если захотите, я бы и вам нашел применение, – добавил он.

Шарп удивленно вскинул бровь.

– А я-то думал, сэр, вы возвращаетесь. Домой, в Шотландию.

Маккандлесс пожал плечами.

– Не люблю оставлять незаконченные дела. А потом... Что мне делать в Шотландии? Вспоминать Индию? Пожалуй, задержусь еще ненадолго.

– Для меня будет честью помочь вам, сэр.

Процессия приблизилась, и Шарп торопливо обнажил голову. Неубранные и ненапудренные волосы упали на алый воротник. Вдали, за рекой, на зеленеющую равнину падал дождь, но над головой Шарпа светило солнце, и под его лучами сиял белый купол мавзолея, где в темной крипте с задрапированными шелком надгробиями лежали родители Типу. Теперь сын воссоединялся с ними.

Гроб несли мимо Шарпа. Носильщики облачились в полосатые, тигровые туники, а сам гроб покрывала огромная полосатая шкура. Грязная, необработанная, со следами крови, но лучшей в охваченном паникой городе не нашлось. На боку шкуры был отчетливо виден длинный старый шрам, и Шарп, заметив его, улыбнулся. Он хорошо рассмотрел этот шрам долгими ночами в темнице Типу. И вот теперь снова увидел на шкуре, покрывавшей мужественного и смелого воина, погибшего правителя.

То был тигр Шарпа.

Историческая справка

Осадой и падением Серингапатама (ныне Срирингапатна) закончились десятилетия военных действий между правившей в Майсуре мусульманской династией и британцами. В первый раз британцы под командованием лорда Корнваллиса захватили Серингапатам в 1792 году, и тогда они решили сохранить султана на троне, но взаимный антагонизм и склонность Типу к союзу с Францией привели к Майсурской войне. Цель этой войны была проста: завершить то, что не было сделано раньше, сбросить Типу с трона. Для оправдания вторжения британцы изобрели весьма неубедительные причины и, игнорируя заявления султана о стремлении к миру, совершили марш на его столицу. То был неприкрытый акт агрессии, завершившийся весьма успешно, так как со смертью Типу было устранено самое большое препятствие для установления британского правления во всей Южной Индии, а вместе с этим существенно понижались шансы на то, что Бонапарт, стоявший тогда с армией в Египте, решится предпринять интервенцию на субконтинент.

Описание падения города в основном точно. Два отряда "Форлорн хоупс", один из которых возглавлял незадачливый сержант Грэм, прошли в брешь, открыв путь двум колоннам – те, разделившись, продолжили наступление по стене к северу и югу от пролома. Командовал штурмом генерал Дэвид Бэрд, который, оценив, что наиболее упорное сопротивление атакующие встречают на юге, сам повернул в ту же сторону. На деле же противодействие на северном участке, где оборону возглавлял, вероятно, сам Типу, было еще сильнее. Свидетели с обеих сторон подтверждают факт личной смелости султана. Облаченный в парадные одежды, он сражался в первых рядах своих воинов. Дополнительные проблемы штурмующим создавали защитники внутренней стены, и лишь после того, как пехотная рота 12-го полка под командованием капитана Гудла перебралась по узкому переходу на эту стену, оборона была наконец сломлена. Бой продолжался недолго, но крови пролилось много: атакующие потеряли 1400 человек, а защитники более 6000.

В описании штурма я позволил себе лишь одну вольность. Никаких старых ворот не было, как не было и мины, но на мысль о ней меня натолкнул факт взрыва, случившегося в городе за два дня до приступа. Считается, что выпущенный британцами снаряд угодил в один из складов с боеприпасами, который и взлетел на воздух. Я поменял природу этого взрыва и отнес его на два дня, потому что вымышленным героям нужно как-то проявлять себя.

Французские войска действительно находились в Серингапатаме, но победа Нельсона на Ниле поставила крест на планах вмешательства Франции в индийские дела. Полковник Гуден – персонаж вымышленный, хотя некто очень его напоминающий командовал небольшим французским батальоном в этой битве. Другие персонажи, вроде полковника Гента, реальны. Некий майор Ши командовал 33-м полком в то время, когда Уэлсли исполнял обязанности заместителя Харриса, а брат рыцаря Керри, лейтенант Фицджеральд, погиб от удара штыком при ночной атаке. То была единственная военная неудача Уэлсли, которая надолго внушила ему неприятие ночных операций. Генерал-майор Бэрд действительно недолюбливал Уэлсли и был глубоко оскорблен назначением более молодого полковника губернатором Серингапатама после осады, хотя такое решение Харриса, ввиду ненависти Бэрда к индийцам, было совершенно оправданно. Зависть Бэрда растянулась на много лет, хотя на закате жизни шотландец и признал военное превосходство соперника. Следует, однако, учесть, что к тому времени Артур Уэлсли уже стал первым герцогом Веллингтонским. В 1815 году только Наполеон все еще относился к Веллингтону с презрением, называя его "сипайским генералом". Однако именно "сипайский генерал" и стал победителем императора.

Султан Типу, разумеется, реальное лицо. Его поражение отмечалось как праздник в Британии, где Типу считали злобным деспотом, и даже много лет спустя, одержав немало побед над более опасными врагами, британцы снова и снова возвращались к той победе над султаном. Об этом много писали, этому посвящены по меньшей мере шесть пьес, и все указывает на несомненный интерес к персоне Типу со стороны его противников. Тем не менее смерть султана, многократно описанная, так и не нашла убедительного объяснения. Неясно, например, кто на самом деле его убил (скорее всего, некий солдат 12-й гренадерской роты). Тело Типу нашли, но человек, оборвавший нить жизни правителя, так и не объявился, что дало повод говорить о нежелании неизвестного признать себя собственником драгоценностей убитого. Где эти ценности сейчас, никто не знает.

И все же следы великолепия Типу еще видны. Внутренний дворец Серингапатама был, увы, разрушен в девятнадцатом веке (местные гиды настаивают на том, что сделали это обстреливавшие город британцы), и от былого великолепия остались участки стены и колонны, поддерживающие сейчас крышу железнодорожного вокзала. Однако Летний дворец, Дария Даулат, все еще существует. Фреска, изображавшая поражение британцев при Поллилуре, была отреставрирована Уэлсли, который жил в этом дворце в период своего губернаторства. Сейчас там музей. Мечеть Типу тоже еще стоит, как и небольшой дворец в Бангалоре, а главное, Гумбаз, элегантный мавзолей, в котором погребены родители Типу и он сам. И по сей день надгробие покрывает ткань с узором в виде тигровых полос.

Типу глубоко почитал этого хищника и использовал тигровый мотив везде, где только возможно. Тигровый трон тоже существовал, но был сломан после смерти правителя – то, что от него осталось, можно увидеть в лондонском музее Виктории и Альберта. Его отреставрировали, но голос, к сожалению, уже не тот. Во дворце Типу действительно держали шесть тигров (Уэлсли приказал их застрелить).

Внешняя стена еще стоит. Город, жителей в котором сейчас меньше, чем их было в 1799-м, представляет собой приятное место, и точка штурма отмечена обелиском, стоящим чуть севернее заделанной бреши. От прежней стены сохранился огромный насыпной бастион – все остальное было, вероятно, снесено Уэлсли вскоре после осады. Нынешние гости города обнаруживают памятные таблички на месте, где находилась тюрьма Типу, у Прибрежных ворот, где он был убит, и дальше, к востоку, где нашли его тело, но из всех трех, как мне представляется, точно указано лишь последнее.

Так называемая тюрьма, в которой в 1780-е провел сорок четыре месяца Бэрд, уже не использовалась в этом качестве в 1799 году. К тому времени была построена внутренняя стена (ее спешно возвели после осады 1792 года), а бывшую тюрьму, скорее всего, отвели под склад боеприпасов. Оставшиеся в живых пленники Типу единодушно утверждают, что во время осады их держали во внутренней стене, и именно туда я поместил Шарпа, Лоуфорда, Маккандлесса и Хейксвилла.

Табличкой отмечены и Прибрежные ворота, где погиб Типу. Это тоже вызывает у меня сомнения. Многочисленные свидетельства указывают на то, что султан погиб, пытаясь вернуться в город. Нам известно, что он сражался на внешней стене, а потом, спустившись, оказался между стенами. Дальше истории рознятся. Британские источники говорят, что он намеревался покинуть город через внешнюю стену, индийские же утверждают противоположное. Вторые Прибрежные ворота исчезли, но, на мой взгляд, погиб он не у ныне существующих. Вполне логично предположить, что султан и впрямь собирался выбраться из города, но существующие ворота ведут к затопленному рву, и даже если бы Типу удалось преодолеть все преграды (под огнем атакующих), он оказался бы на южном берегу Кавери в зоне обстрела британской артиллерии. Вернувшись же в город, Типу мог добраться до Бангалорских ворот, где шансы на спасение многократно возрастали. Вполне возможно, что мертвого или умирающего Типу его сторонники перенесли в паланкине дальше на восток именно в попытке достичь Бангалорских ворот. Там их настигли и перебили, паланкин перевернулся, а тело султана пролежало неопознанным несколько часов. Конечно, мрачный туннель ныне существующих ворот создает определенную жутковатую атмосферу, но и другие ворота вполне эффектны в драматическом отношении.

Убитому были оказаны все требуемые почести, и на следующий день, как и описано в романе, он был похоронен в мавзолее Гумбаз возле своих родителей. Уэлсли прекратил грабежи (четверо мародеров были повешены, к такому же средству он прибегал и в будущем), но то, что не растащили простые солдаты, расхитили офицеры. Агенты Ост-индской компании оценили сокровища Типу в два миллиона фунтов, и половина этого богатства была объявлена денежным призом, так что многие старшие офицеры разбогатели буквально за один день. Большая часть ценностей попала в Британию, где они остаются и поныне, причем значительная часть в частных руках.

Сегодня Типу – герой для многих индийцев, считающих его одним из первых борцов за независимость. Мне такое суждение представляется необоснованным. Врагами Типу были не только британцы, но и другие индийские государства, и на подданных-индусов он старался не опираться. Стал ли он жертвой предательства, неизвестно, хотя весьма вероятно, что офицеры, похожие на вымышленного Аппа Рао, не оказали ему должной поддержки. Приверженность мусульманской религии и предпочтение персидскому языку ставят его вне основного русла современной индийской традиции. Вероятно, поэтому некоторые образованные индийцы уверяли меня, что на самом деле Типу был индусом. Разумеется, никаким индусом он не был, и попытки превратить его в "индийского" героя бессмысленны. Он и без того был героем, даже если и не сражался за независимость Индии. Типу был заинтересован в установлении контроля Майсура над всей Индией, а это уже совсем другое дело.

Память о Типу до сих пор жива в Срирингапатне. Он был эффективным правителем, которого индийцы почитали, а британцы называли тираном. Такая репутация базируется, прежде всего, на факте казни перед штурмом тринадцати британских пленников. Сама казнь вряд ли имела место в Летнем дворце, но исполнителями действительно были джетти, чьи методы убийства правдиво описаны в романе. Казни эти, при всей их отвратительности, не должны закрывать от нас достоинства Типу. Он был очень смелым человеком, хорошим солдатом, талантливым администратором и просвещенным правителем, а также достойным противником молодого Ричарда Шарпа, которому предстояло пройти еще долгий путь под командованием черствого, но очень умного "сипайского генерала".

2. Триумф стрелка Шарпа

(пер. Сергей Самуйлов)

"Триумф Шарпа" – Джоэль Гарднер, которая прошла со мной Ахмаднагар и Ассайе

Ричард Шарп и сражение при Ассайе, сентябрь 1983 года

Глава 1

В том, как все случилось, вины Шарпа не было. Не он был старшим. Над Шарпом стояла еще по меньшей мере дюжина человек, включая майора, капитана, субалдара и двух джемадаров. И все равно сержант чувствовал себя виноватым. К чувству вины примешивались злость, досада, горечь и страх. На лице засыхала коркой кровь, и по ней ползали мухи. Тысячи мух. Они забирались даже в рот.

А он не смел шевельнуться.

Влажный воздух провонял кровью и тухлыми яйцами – так пахнет ружейный порох. Последнее, что успел сделать Шарп, это швырнуть мешок, ранец и коробку с патронами в тлеющие угли, и вот теперь боеприпасы начали взрываться. Каждый хлопок подбрасывал фонтанчик искр и пепла. Кто-то рассмеялся. Двое остановились на секунду, пялясь на огонь, потыкали мушкетами лежащие у костра тела и пошли дальше.

Шарп лежал неподвижно. Муха проползла по глазному яблоку, но он не позволил себе шелохнуться. Кровь сохла не только на лице, но и в правом ухе, где собралась небольшая лужица. Он все-таки моргнул и сжался, боясь, что непроизвольное движение привлечет убийц. К счастью, никто ничего не заметил.

Чазалгаон. Он был в Чазалгаоне, жалком, окруженном стеной колючих кустов форте на границе Хайдарабада, а поскольку раджа Хайдарабада приходился британцам союзником, в форте размещался гарнизон из сотни сипаев Ост-Индской компании и пятидесяти кавалеристов-наемников из Майсура. Да вот только к приезду Шарпа половина сипаев и вся кавалерия отправилась в дозор.

Шарп прибыл из Серингапатама вместе с шестью рядовыми и кожаным мешком с рупиями. Встретил его майор Кросби, командовавший фортом. Полный, краснощекий и раздражительный, он не терпел жару и ненавидел Чазалгаон. Бессильно опустившись на парусиновый стул, майор развернул предъявленные сержантом бумаги. Хмыкнул. Перечитал.

– Какого дьявола? Почему прислали тебя? – пробурчал он наконец.

– Больше некого, сэр.

Кросби нахмурился, все еще вглядываясь в бумаги.

– Почему не офицера?

– Все офицеры заняты, сэр.

– Чертовски ответственное поручение для сержанта, а? Тебе не кажется?

– Я не подведу, сэр, – бесстрастно заверил его Шарп, не отрывая глаз от рвотно-желтого пятна на брезенте в паре дюймов над головой майора.

– Да уж лучше не подводи. – Кросби бросил приказ на кучку пропитавшихся сыростью бумаг, сваленных на раскладной походный стол. – Больно ты молод для сержанта.

– Родился с опозданием, сэр, – ответил Шарп. Ему было – точнее, он думал, что было – двадцать шесть, и большинство сержантов выглядели гораздо старше.

Майор, заподозрив в ответе насмешку, вскинул голову и пристально посмотрел на Шарпа, однако не отыскал на лице последнего ни малейшего намека на дерзость. Красавчик, с горечью и завистью подумал он. Все бибби Серингапатама небось из сари выскакивают ради такого молодца. Десять лет назад жену майора свела в могилу лихорадка, и с тех пор он каждый четверг утешался деревенской шлюхой за две рупии.

– И как же ты собираешься доставить всю эту чертову прорву патронов в Серингапатам?

– Найму повозки и быков, сэр.

Шарп давно понял, как нужно разговаривать с такими вот ни на что не годными офицерами, и выработал свою методу. Ответы следует давать четкие, лишнего ничего не добавлять, а в голос подпускать побольше уверенности.

– Наймешь? – хмыкнул майор. – А чем заплатишь? Обещаниями?

– Деньгами, сэр. – Шарп похлопал по ранцу, в котором лежал мешочек с рупиями.

– Господи! И они доверили тебе деньги?

Этот вопрос сержант почел за лучшее оставить без ответа. Взгляд его по-прежнему сверлил брезент палатки. Не больно-то приятное местечко – Чазалгаон. Форт построили на обрыве над рекой, и ей пора бы уже выйти из берегов, но муссон запаздывал, и земля осталась наедине с жестокой засухой. Копать ров не стали, понадеявшись на стену из колючих кактусов да десяток расставленных по периметру деревянных вышек. В центре строевого плаца, представлявшего собой голую утоптанную площадку, высилось сухое деревцо, использовавшееся как флагшток. Плац окружали три глинобитных барака, крытые пальмовыми листьями, походная кухня, офицерские палатки и сложенный из камня склад боеприпасов. Сипаи жили с семьями, на что указывало присутствие женщин и детей, но радости на лицах Шарп не заметил. Похоже, Кросби был из тех придир-офицеров, которым хорошо только тогда, когда всем остальным плохо.

– Рассчитываешь, что быков и повозки тебе я обеспечу? – возмутился майор.

– Я сам этим займусь, сэр.

– Говоришь по-ихнему, да? – ухмыльнулся Кросби. – Экий молодчик. Сержант, банкир и толмач, а?

– Толмача я захватил, сэр.

Сказав так, Шарп, пожалуй, слегка погрешил против истины, потому как толмач, тринадцатилетний Дави Лал, был всего лишь уличным бродяжкой. Промышляя на улицах Серингапатама, этот сметливый и ловкий сорванец повадился таскать продукты с полковой кухни, чем и занимался весьма успешно, пока не попался Шарпу. Сержант отодрал воришку за уши, дабы внушить уважение к собственности его величества, а потом отвел к Лали, где мальчишку накормили по-настоящему. За едой Дави рассказал, что родители его умерли, родственников нет, а живет он своим умом и хитростью. Единственное, чего у него было в избытке, это блох. "Выгони", – посоветовала Лали, но Шарп, которому судьба паренька напомнила его собственную, отвел Дави к реке Кавери и устроил ему приличную помывку. А потом бродяжка остался у сержанта. Он научился белить трубочной глиной ремни, начищать до блеска сапоги и даже говорить на английском, который, имея своим источником низшие чины армии, мог бы оскорбить утонченную натуру иного представителя благородного сословия.

– Вам понадобятся три повозки, – сказал Кросби.

– Так точно, сэр. Спасибо, сэр.

Шарп и сам прекрасно знал, сколько повозок ему потребуется, но демонстрировать свои познания перед лицом такого офицера, как Кросби, было бы глупостью.

– Ищи свои треклятые повозки, – бросил майор. – Как будешь готов, дашь мне знать.

– Так точно, сэр. Спасибо, сэр.

Шарп вытянулся во фрунт, четко повернулся и строевым шагом вышел из палатки. Дави Лал и шесть рядовых ожидали его в тени под стеной барака.

– Сначала пообедаем, – сказал им сержант, – а потом найдем повозки.

– Что на обед? – поинтересовался рядовой Аткинс.

– Это зависит от способностей Дави. – Шарп обвел своих людей взглядом. – И пошевеливайтесь, ясно? Я хочу выбраться отсюда не позднее завтрашнего утра.

В Чазалгаон их отправили за восьмьюдесятью тысячами патронов, украденных ранее со склада Ост-Индской компании в Мадрасе. Лучших патронов в Индии было не сыскать, и воры точно знали, кто готов дать за них самую высокую цену. Княжества Маратхской конфедерации постоянно воевали друг с другом или совершали набеги на соседние земли, но сейчас, летом 1803 года, они столкнулись с угрозой неминуемого вторжения британских войск. Опасность вынудила двух наиболее могущественных правителей заключить союз и выступить против общего врага соединенными силами. Вот эти-то правители и пообещали ворам заплатить за боеприпасы золотом, но один из братьев, помогших похитителям проникнуть на склад в Мадрасе, отказался поделиться прибылью с другим, и обиженный выдал виновников шпионам Компании. Две недели спустя караван с добычей попал в засаду, устроенную сипаями неподалеку от Чазалгаона. Преступники пали на поле боя, некоторые спаслись бегством, а патроны отвезли в Чазалгаон для временного хранения. Теперь боеприпасы предстояло доставить в Серингапатам – три дня пути от форта, – откуда они поступят в войска, готовящиеся к войне с маратхами. Работа простая, и поручили ее Шарпу, вот уже четвертый год служившему сержантом на оружейном складе.

Глядя на котел с речной водой, висящий над костром, который его люди развели из собранных коровьих лепешек, Шарп думал о том, как бы половчее все обставить. Предположим, семь тысяч патронов отсырели и пришли в полную негодность. В Серингапатаме с этим никто спорить не станет, а списанные боеприпасы можно сбыть Вакилю Хусейну. Но это только при условии, что у него на руках будут все восемьдесят тысяч. Майор вроде бы ничего не сказал...

Стоило Шарпу вспомнить о майоре, как тот появился из палатки с треуголкой на голове и саблей на боку.

– Встать! – рявкнул сержант.

Подойдя ближе, майор недовольно посмотрел на котел.

– Думал, вы уже ищете повозки, – проворчал он.

– Сначала обед, сэр.

– Едите, надеюсь, свое, а не наше? Мы здесь на королевские войска не рассчитываем, сержант. – Кросби состоял на службе у Ост-Индской компании, и, хотя ее служивые носили, как и королевская армия, красные мундиры, теплых чувств друг к другу два войска никогда не питали.

– Продукты наши, сэр, – ответил Шарп, указывая на котел, в котором варились рис и козлятина, украденные из гарнизонных запасов ловким Дави. – Принесли с собой, сэр.

Стоявший у ворот форта хавилдар прокричал что-то, привлекая внимание Кросби, но тот и бровью не повел.

– Забыл кое-что упомянуть, сержант.

– Сэр?

Майор смущенно отвел глаза, но тут же вспомнил, что разговаривает всего лишь с сержантом.

– Боеприпасы хранились в неподходящих условиях и частично пришли в негодность. Отсырели.

– Очень жаль, сэр, – с непроницаемым лицом ответил Шарп.

– Пришлось их уничтожить, – продолжал Кросби. – Шесть или семь тысяч, если я правильно помню.

– Боеприпасы портятся. Такое часто случается, сэр.

– Вот именно. – Кросби облегченно перевел дух – судя по реакции сержанта, тот простодушно поверил его объяснению. – Вот именно. – Он повернулся к воротам. – Хавилдар?

– Рота на подходе; сахиб!

– Где капитан Леонард? Разве не он сегодня дежурный офицер? – строго вопросил Кросби.

– Я здесь, сэр.

Высокий, нескладный капитан спешно выбрался из палатки, споткнулся о растяжку, поправил треуголку и заторопился к воротам.

Шарп догнал направившегося туда же майора.

– Вы дадите мне бумагу, сэр?

– Бумагу? Какую еще, к дьяволу, бумагу?

– Насчет испорченных патронов, сэр, – смиренно пояснил Шарп. – Мне нужно будет за них отчитаться, сэр.

– Потом, – бросил на ходу майор. – Попозже.

– Есть, сэр. Чтоб у тебя, дрянь этакая, задница отсырела, – добавил Шарп, предусмотрительно, чтобы его не услышали, понизив голос.

Капитан Леонард тем временем поднялся на вышку у ворот. Майор последовал за ним и, вытащив из кармана подзорную трубу, направил ее в сторону приближающейся роты. С вышки открывался вид на речушку, которая с приходом муссона превращалась в могучий поток, но сейчас, по причине небывалой суши, представляла из себя скромный ручеек, лениво ползущий между стертых временем серых камней. Направив трубу за высыхающую речку и за редкую рощицу поникших деревьев, Кросби увидел отряд красномундирников, во главе которого ехал офицер-европеец на вороном коне. Сначала майор принял его за возвращающегося из дозора капитана Робертса, но потом вспомнил, что конь у Робертса не вороной, а пегий и что солдат у капитана всего лишь пятьдесят, тогда как за всадником на вороном шло по крайней мере вдвое больше.

– Открыть ворота, – распорядился Кросби. Интересно, кого это нелегкая принесла? Может быть, капитана Салливана из соседнего форта Милладара, такой же Богом забытой дыры, как и Чазалгаон? С другой стороны, что Салливан здесь забыл? Разве что ведет новобранцев, этих чумазых индийцев, но в таком случае мог бы и предупредить заранее. – Джемадар, выполняйте!

– Сахиб! – Двое сипаев уже возились у колючих ворот.

Гость определенно напросится на обед, невесело подумал майор. А что там у них сегодня? Наверняка опостылевшая козлятина с рисом. Что ж, пусть жует жилистое мясо и не жалуется – сам виноват, что не предупредил. А вот его сипаи и того не получат: в Чазалгаоне чужих не ждали и на сто дополнительных голодных ртов не рассчитывали.

– Посмотрите, это не Салливан? – Он подал трубу капитану.

Леонард с минуту рассматривал приближающийся отряд, после чего пожал плечами.

– Не могу сказать. Я с Салливаном не знаком.

Майор раздраженно вырвал трубу у него.

– Ладно. Встретьте как положено и скажите капитану, что я приглашаю его к обеду. – Он помолчал и неохотно добавил: – И вас тоже.

Кросби вернулся в палатку. Так-то лучше, пусть Леонард распинается перед чужаком – не больно важная птица. Впрочем, худа без добра не бывает, и майор надеялся узнать от Салливана последние новости и сплетни. Кое-что любопытное, наверное, мог бы порассказать и этот Шарп из Серингапатама, но скорее в аду выпадет снег, чем майор Кросби опустится до болтовни с каким-то выскочкой сержантом. Как бы то ни было, а в мире определенно что-то происходит, поскольку за последние девять недель маратхские разбойники ни разу не появились под стенами Чазалгаона. Назначение форта в том и заключалось, чтобы не допускать врага в богатые владения раджи Хайдарабада, и Кросби считал, что со своими обязанностями его гарнизон справляется неплохо, но все-таки наступившее полное затишье странным образом действовало на нервы. Уж не замышляют ли они чего? Усевшись за стол, майор позвал писаря. Так и быть, сержант получит свою чертову бумажку с объяснением, что утрата семи тысяч патронов произошла по причине протекания крыши ветхого оружейного склада. В самом деле, не признаваться же, что боеприпасы ушли к проявившему к ним интерес купцу.

– Вот скотина, – говорил своим людям Шарп. – Сбыл чертовы патроны какому-нибудь нехристю.

– Вы ведь и сами собирались поступить точно так же, – заметил рядовой Филиппс.

– Не твое дело, что я с ними собирался сделать! – отрезал Шарп. – Что там с обедом? Готов?

– Через пять минут, – пообещал Дави Лал.

– Пять минут... Верблюд и тот бы справился ловчее, – проворчал Шарп и, подхватив ранец и патронную сумку, поднялся. – Нужно отлить.

– Вы только посмотрите, без чертова ранца и шагу не сделает, – прокомментировал Аткинс.

– Бережется, – ухмыльнулся Филиппс. – Боится, наверное, что ты у него запасную рубаху сопрешь.

– Нет, там у него не только рубаха. Прячет что-то. – Аткинс обернулся. – Эй, Ежик! – Ежиком называли Дави Лала – волосы у мальчишки всегда торчали в стороны, как колючки. Как ни мазали их жиром, как ни обрезали ножницами – непослушные, жесткие, как проволока, кудри упрямо возвращались в изначальное состояние. – Скажи-ка, что у Шарпа в ранце?

Сорванец закатил глаза.

– Камни! Золото! Рубины, брильянты, сапфиры, жемчуг, изумруды.

– Да уж, ври больше.

Дави Лал рассмеялся и повернулся к котлу. У ворот форта капитан Леонард приветствовал гостей. Караульные вытянулись по стойке "смирно". Всадник на вороном коне небрежно козырнул в ответ. Заношенная, сдвинутая на лоб треуголка прикрывала его лицо. Это был высокий, необычайно высокий человек с длинными ногами, из-за чего он казался слишком большим для несчастного, шелудивого мерина. В Индии хорошие лошади попадались редко и считались роскошью, так что большинству офицеров Компании приходилось довольствоваться вызывающими жалость клячами.

– Добро пожаловать в Чазалгаон, сэр, – сказал капитан Леонард. Он не был уверен, что чужак заслуживает столь вежливого обращения, поскольку не видел на красном мундире никаких знаков различия, но незнакомец держался надменно, как и подобает старшему офицеру, и на приветствие отреагировал с высокомерным равнодушием. – Мы приглашаем вас, сэр, отобедать с нами, – добавил капитан, поспешая за всадником, который, заткнув за пояс плеть, вел свой отряд прямиком на плац.

Подъехав к флагштоку с безвольно обвисшим британским флагом, визитер остановился и подождал, пока его люди, разделившись на две группы по две шеренги, выстроятся по обе стороны площадки. Кросби наблюдал за происходящим из палатки. Показуха, решил майор. На кого он, черт возьми, хочет произвести впечатление?

– Стой! – скомандовал незнакомец. Рота сипаев остановилась, заняв позицию в центре форта. – Кругом! Оружие – к ноге! – Словно вспомнив про капитана, он посмотрел на него сверху вниз.

– Вы Кросби?

– Нет, сэр. Я капитан Леонард. А вы, сэр? – Высокий незнакомец как будто не расслышал вопрос. Скользнув взглядом по форту, он нахмурился, словно все увиденное пришлось ему совсем не по вкусу. Что это еще за чертовщина? – подумал с тревогой Леонард. Инспекция? – Распорядиться насчет лошади, сэр?

– Всему свое время, капитан. Всему свое время, – ответил загадочный незнакомец и, повернувшись в седле, скомандовал: – Примкнуть штыки! – Сипаи проворно вытащили семнадцатидюймовые клинки и ловко вставили их в желобки на дулах мушкетов. – Приятно видеть соотечественника. Англичане заслуживают салюта, верно? – Он посмотрел на Леонарда. – Вы ведь англичанин?

– Так точно, сэр.

– Слишком много развелось в Компании шотландцев да ирландцев, – буркнул всадник. – Вы разве не замечали, Леонард? Болтуны, вот они кто. Никчемные болтуны. Разве они англичане? Нет, совсем не англичане. – Он вытащил саблю и набрал в грудь воздуху. – Рота! Целься!

Сипаи послушно вскинули ружья, и Леонард с опозданием понял, что целятся они в солдат гарнизона.

– Нет! – вскрикнул он, недостаточно, впрочем, громко, потому что все еще не верил своим глазам.

– Огонь! – проревел офицер, и застывший воздух разорвал сдвоенный ружейный залп.

За сухим кашлем выстрелов над обезумевшей от зноя землей расцвели серые клубы дыма, и сотня свинцовых шариков ударила по ничего не подозревающему гарнизону.

– А теперь – добить! – крикнул незнакомец. – Живей, живей! – Подав коня вперед, он почти небрежно рубанул капитана саблей и, когда сталь рассекла плоть, протянул ее с нажимом, разрезая мясо, мышцы и сухожилия. – Прикончить всех! Живых не оставлять!

Мельком взглянув на упавшего Леонарда, незнакомец повернул коня к офицерским палаткам. Его люди с устрашающими воплями рассыпались по форту, преследуя разбегающиеся в панике остатки гарнизона. Им было приказано оставить женщин и детей напоследок, а сначала заняться мужчинами.

Кросби, с ужасом взиравший на происходящее, оправился наконец от шока и принялся заряжать пистолет. Руки его дрожали. Внезапно вход в палатку загородила тень, и майор увидел спешившегося незнакомца в красном мундире.

– Вы Кросби? – нетерпеливо спросил он.

– Да. – Майор едва шевелил губами. Пальцы как будто онемели, по лицу, застилая глаза, катился пот. – А вы, черт возьми, кто такой?

– Додд, – ответил высокий. – Майор Додд к вашим услугам. – Он поднял пистолет и направил его в лицо Кросби.

– Нет! – Крик вырвался сам собой.

Додд улыбнулся.

– Если я правильно понял, вы готовы сдать форт, не так ли?

– Чтоб тебя! – промычал Кросби.

– Вы слишком много пьете, майор, – укоризненно произнес Додд. – Вся Компания знает, что вы пропойца. Какой из вас солдат. – Он потянул спусковой крючок, и голова начальника форта дернулась назад. На линялое полотно палатки брызнули капли крови. – Жаль, что англичанин. Я бы с большим удовольствием пристрелил шотландца. – Из горла умирающего вырвался хрип, тело дрогнуло в конвульсиях и застыло. – Возблагодарим Господа, спустим флаг и найдем казну, – сказал самому себе Додд и, переступив через труп, наклонился и заглянул под кровать. Сундучок, как и следовало ожидать, был там. – Субадар!

– Сахиб?

– Двух человек сюда. Пусть караулят сундук.

– Сахиб!

Выйдя из палатки, Додд поспешил на плац, где небольшая группа красномундирников-британцев пыталась оказать сопротивление численно превосходящему противнику. Впрочем, вмешательство майора не понадобилось – взвод сипаев под командованием хавилдара уже расправлялся с полудюжиной солдат.

– Работайте штыками! – подбодрил их майор. – Втыкай и поворачивай! Посильнее! Вот так! Внимание налево! Налево!

В голосе его проскользнули требовательные нотки, потому что из-за угла кухни прявился вдруг высокий сержант с мушкетом в одной руке и штыком в другой. Один из сипаев, быстро повернувшись, разрядил в него мушкет, и Додд увидел, как из головы сержанта брызнула кровь. Он остановился, как будто удивившись тому, что мушкет выпал из непослушных пальцев, покачнулся и, обливаясь кровью, рухнул на землю.

– Обыщите здесь все! Найдите остальных и добейте! – распорядился Додд, понимая, что какая-то часть солдат укрылась в бараках. Некоторые уже дали деру, перебравшись через колючую стену, но о них майор не думал – за стеной беглецов поджидали, растянувшись по всему периметру форта, маратхские конники, союзники Додда. – Ищите как следует!

Сам он отправился посмотреть на офицерских лошадей, одна из которых выглядела вроде бы получше, чем его вороной. Майор перенес седло на своего нового скакуна, после чего отвел его на плац и привязал к флагштоку. Мимо с криком, спасаясь от двух убийц в красных мундирах, пробежала женщина. Вставший на пути сипай схватил ее за руку, а другой сдернул с плеча сари. Додд уже собрался было вмешаться, но подумал, что бой закончен, враг практически уничтожен и его люди имеют полное право вкусить плоды победы.

– Субадар?

– Сахиб?

– Отправьте один взвод прочесать форт. Другой пусть откроет склад. В конюшне пара лошадей. Одну возьмите себе, а вторую отведем Полману. Молодец, Гопал.

– Спасибо, сахиб, – ответил субадар Гопал.

Додд вытер клинок и перезарядил пистолет. Один из лежавших на земле красномундирников зашевелился и попытался подняться. Майор подошел к нему, понаблюдал несколько секунд за бессмысленными попытками обреченного и выстрелил ему в голову. Солдат дернулся и затих. Додд поморщился, заметив кровь на сапоге, потом сплюнул, наклонился и вытер ярко блестевшие на солнце пятнышки. Краем глаза Шарп видел высокого офицера. Он чувствовал себя виноватым. Чувство вины было сильнее всех остальных чувств – досады, злости, страха. Из раны на затылке сочилась кровь. Голова кружилась, в висках пульсировала боль. Но он был жив! Во рту ползали мухи. А потом в костре начали взрываться патроны, и высокий офицер быстро повернулся, ожидая беды, и тут же, поняв, в чем дело, успокоился. Двое сипаев рассмеялись, глядя, как каждый выстрел подбрасывает вверх фонтанчик пепла и искр.

Шарп не смел пошевелиться. Он слышал, как кричали женщины и плакали дети. Потом застучали копыта. В поле зрения появились всадники. Это были, конечно, индийцы, причем самого дикого вида – с саблями, пиками, копьями, старинными мушкетами и даже луками.

Спрыгнув с коней, они присоединились к общей охоте за добычей.

Шарп лежал как мертвый. Кожу на лице стянула застывшая коркой кровь. Пуля оглушила его, и он не помнил, как выронил мушкет и свалился на землю, однако чувствовал, что рана не смертельная. И похоже, не глубокая. Голова раскалывалась, лицо заливала кровь, но при таких ранениях крови всегда много. Воздух он втягивал медленно и осторожно, рот не закрывал, хотя едва не поперхнулся, когда одна муха заползла в горло. И тут же на него пахнуло густым запахом табака, арака, кожи и пота. Человек с устрашающего вида кривым ножом наклонился над ним, и Шарп похолодел от страха, подумав, что тот собирается перерезать ему горло, но злодей лишь вспорол карманы мундира. В одном нашелся большой ключ от главного оружейного склада Серингапатама. Выточили его по заказу на городском базаре, так что сержанту, чтобы попасть на склад, не приходилось каждый раз заполнять пропуск и отмечаться в караулке. Мародер выбросил ключ, взрезал второй карман и, не обнаружив ничего, перешел к следующему телу. Шарп лежал, глядя на солнце.

Где-то рядом застонал раненый сипай, и его сразу же закололи штыком. Сержант слышал предсмертный хрип бедняги и тягучий, хлипкий звук, с которым лезвие вышло из плоти. Как быстро все случилось! Шарп винил себя, хотя и понимал, что сделать ничего не мог. Не он впустил врага в форт, но он потерял несколько драгоценных мгновений, когда задержался, чтобы бросить в костер ранец и сумку с патронами. Теперь сержант корил себя за то, что не поспешил предупредить своих людей. Впрочем, к тому времени, когда он понял, что происходит, все шестеро уже были убиты или умирали. Шарп зашел за угол кухни помочиться и еще не успел закончить, когда пуля врезалась в тростниковую стену. Секунду-другую Шарп просто стоял, недоумевая, не веря собственным ушам, потом, даже не застегнув штаны, повернулся, увидел догорающий костер и машинально бросил в огонь ранец. Пока он взводил мушкет, пока бежал к тому месту, где сидели в ожидании обеда шестеро его солдат, бой уже практически закончился. Потом в голову ударила пуля, боль обожгла глаза, а очнувшись, сержант обнаружил, что лежит на спине, на лице сохнет кровь и во рту ползают мухи.

Если бы не промедлил. Если бы не растерялся. Если бы... Мысль эта не давала покоя. Может быть, он успел бы увести своих парней. Спасти хотя бы одного или двух. И Дави Лала. Может быть, они успели бы перебраться через стену и добежать до леса. Может быть... Но Дави был мертв, и все шестеро солдат были мертвы, а сам Шарп лежал, слушая, как смеются, опустошая склад, убийцы.

– Субадар! – крикнул офицер. – Снимите чертов флаг! Я сказал об этом еще час назад!

Шарп не выдержал и снова моргнул, но никто ничего не заметил, и он закрыл глаза, чтобы не смотреть на солнце и чтобы выплакать злость, боль и ненависть. Шесть человек убиты, Дави Лал убит, а он ничем им не помог. Коря себя, Шарп задавался еще одним вопросом: кто такой этот высокий офицер? В конце концов ответ принес чей-то голос.

– Майор Додд? Сахиб?

– Субадар?

– Мы все погрузили, сахиб.

– Тогда уходим, пока их дозор еще не вернулся. Отличная работа, субадар! Скажите людям, что их ждет награда.

Шарп понял – убийцы покидают форт. Но кто они? Откуда взялись? Кому подчиняются? На майоре Додде была форма Ост-Индской компании, но ни он, ни его бандиты не могли состоять на службе в Компании. Нет, они – ублюдки, скоты, мерзавцы, порождение ада. Только это могло объяснить устроенную резню. Судя по тому, как быстро все случилось, сопротивления не было. Шарп лежал и слушал, как затихают крики, топот копыт, скрип повозок. Наступила тишина, но он для верности подождал еще немного. Где-то захныкал ребенок, всхлипнула женщина, а Шарп все ждал и ждал. Только уверившись, что Додд ушел со всем своим отрядом, он перекатился на бок. Форт пропах кровью. Над телами, жужжа, вились мухи. Сержант застонал и поднялся на колени. Вода в висящем над костром котле давно выкипела. Он встал, пнул проклятую железяку, и она свалилась в золу.

– Ублюдки... – прохрипел Шарп и, наткнувшись взглядом на застывшее в немом удивлении лицо Дави Лала, едва сдержал слезы.

Полуголая женщина с разбитыми в кровь губами увидела поднявшегося из груды мертвых тел, вскрикнула и, схватив ребенка, метнулась к бараку. Шарп не обратил на нее никакого внимания. Его мушкет пропал. Исчезло вообще все оружие.

– Ублюдки! – крикнул он в горячий неподвижный воздух и наподдал тощей псине, обнюхивавшей мертвого Филиппса.

Запах крови, пороха и горелого риса перехватил горло. Шарп закашлялся и повернул к кухне, где нашел кувшин с водой. Он напился, ополоснул лицо, вытер засохшую кровь попавшей под руку тряпкой. Промокнул неглубокую рану над ухом. И вдруг ужас, горечь и боль захлестнули его с такой силой, что он упал на колени и зажмурился. Но не заплакал. Даже не всхлипнул, хотя спазм и сбил дыхание.

– Ублюдки! – громко выругался сержант.

Он повторял это слово снова и снова, беспомощно, зло, вкладывая в него все, что кипело в душе. Потом вспомнил про ранец, поднялся и вышел на свет.

Угли еще не остыли, и ему пришлось вооружиться палкой. Вороша пепел, Шарп находил то, что спрятал в костре. Сначала рупии, на которые надеялся нанять повозки. Потом рубины и изумруды, сапфиры и брильянты, золото и жемчуга. Он поднял мешок из-под риса, вытряхнул на землю оставшиеся зернышки и положил в него свои сокровища. Настоящие сокровища. Драгоценности, которые он четыре года назад забрал у настоящего султана. Тогда, у Речных ворот Серингапатама, Шарп подстерег и убил султана Типу, а потом снял с тела драгоценности.

Он стоял на коленях, прижимая к животу мешок со своим сокровищем, вдыхая проклятую вонь Чазалгаона и задыхаясь от переполнявшего его чувства вины. Он выжил в кровавой резне. Потом все вытеснила злость. Шарп понял, в чем его долг перед мертвыми и что надо сделать. Найти других живых, помочь им и придумать, как отомстить.

Отомстить тому, чье имя – Додд.

* * *

Майор Джон Стокс был инженером и одним из тех немногих людей, кому работа доставляет истинное наслаждение. Больше всего на свете он любил мастерить, разбираться во всевозможных устройствах и по мере сил вносить в них улучшения. Предметом приложения таланта мог быть орудийный лафет, сад или часовой механизм. Именно с часами он сейчас и возился; с часами, принадлежащими радже Майсура. Совсем еще молодой, почти мальчишка, раджа был обязан возвращением на трон британским войскам, свергшим прежнего правителя-узурпатора, султана Типу, а потому отношения между дворцом и небольшим британским гарнизоном Серингапатама складывались наилучшим образом. Часы майор Стокс увидел в одном из вестибюлей дворца и, пораженный их невероятной, отталкивающей точностью, прихватил с собой и отнес на оружейный склад, где теперь и разбирал с превеликим для себя удовольствием.

– Клейма производителя нет, – говорил он своему единственному слушателю, – но я подозреваю местную работу. Однако ж видно, что руку приложил какой-то француз. Видите вот этот регулятор хода? Типично французское решение.

Его гость равнодушно взглянул на то, что представлялось ему бессмысленным соединением пружинок и зубчатых колесиков.

– Вот уж не думал, сэр, что лягушатники на такое способны, – пробормотал он.

– О, еще как способны! – с оттенком укоризны произнес майор. – Они делают отличные часы! Достаточно вспомнить Лепена! Или Берто. А разве можно забыть Монтандона? Я уж не говорю о Бреге! – Майор покачал головой, как бы отдавая должное и признавая превосходство сих великих мастеров, и снова обратился к лежащему перед ним часовому механизму, который, при всей своей точности, разумеется, не шел ни в какое сравнение с шедеврами вышеперечисленных гениев. – А вот ходовая пружина немного заржавела. Жаль, но ничего не поделаешь. Думаю, все дело в том, что металл слишком мягкий. Арретир действует хорошо, как ему и положено. Декоративная работа прекрасная, а вот механика у индусов никудышная. Вы только посмотрите на ходовую пружину! Позор!

– Так точно, сэр, сущее безобразие.

Сержант Хейксвилл не смог бы отличить ходовую пружину от маятника, и ему было одинаково наплевать как на одно, так и на другое, но майор Стокс обладал нужной информацией, а потому гость счел полезным выказать некоторый интерес.

– Они отбивали девять, когда должны были отбивать восемь, – заметил майор, погружая палец в металлические внутренности тикающего устройства, – или восемь вместо девяти. Не помню. От часа до семи все идет прекрасно, а где-то около восьми начинают сбиваться. – Начальник оружейного склада Серингапатама, пухлый, доброжелательный и жизнерадостный господин с рано поседевшими волосами, был совсем не похож на бравого вояку. – Вы знаете толк в часах, сержант?

– Не могу сказать, что разбираюсь, сэр. Я простой солдат, так что мне и солнца хватает.

Лицо сержанта жутковато дернулось. Нервный тик, неконтролируемое сокращение мышц, случался каждые несколько секунд, словно под кожей оживало неведомое существо.

– Вы спрашивали о Шарпе, – продолжал Стокс, не сводя глаз с часов. – Ну и ну! Невероятно! Балансир сделан из дерева! Боже милостивый. Из дерева! Не удивительно, что ход сбивается! Знаете, Харрисон однажды тоже смастерил деревянные часы. Все детали деревянные, представляете? Даже зубчатая передача! Из обычного строевого леса.

– Харрисон, сэр? Он из армейских?

– Харрисон часовщик, сержант. Часовщик. И очень хороший мастер.

– Не лягушатник, сэр?

– Где вы видели француза с таким именем? Нет, конечно. Он англичанин. И часы у него отличные. Надежные и точные.

– Рад это слышать, сэр, – сказал Хейксвилл и снова, не в первый уже раз, напомнил майору о цели своего визита. – Сержант Шарп, сэр, мой добрый друг, он здесь?

– Здесь. – Стокс оторвался наконец от механизма и поднял голову. – Точнее, был здесь. Я видел его час назад. Но он отправился к себе. Вы, наверное, слышали, что случилось в Чазалгаоне? Так вот Шарп оказался там в самое неподходящее время. Ужасное несчастье.

– В Чизлдоне, сэр?

– Ужасное, по-другому и не скажешь. Я отправил его отсюда. Сказал, чтобы умылся, почистился, привел себя в порядок. Бедняга был весь в крови! Выглядел как настоящий пират. А, вот это уже интересно.

– В крови, сэр?

– Хм, шестизубчатая передача! Вильчатый рычаг! И кто только мог такое придумать? Испортили кашу маслом. Все равно что поставить эгговский замок на обычный пистолет! Полагаю, сержант, вам стоит подождать – Шарп скоро вернется. Хороший парень. Ни разу меня не подвел.

Хейксвилл криво улыбнулся, поскольку ненавидел Шарпа всей душой.

– Так точно, сэр. Один из лучших. – Щека его снова задергалась. – Я слышал, сэр, он снова куда-то уезжает? По какому-то поручению?

– О, нет, нет! – Стокс решительно покачал головой и, вооружившись лупой, приник к механизму. – Шарп нужен мне здесь. Так и есть, видите? Нет волоска. Все просто. Как и должно быть.

Майор поднял голову, но странный сержант с дергающимся лицом уже исчез. Ну и ладно – часы ведь куда интереснее.

Выйдя из ружейного склада, Хейксвилл повернул налево, к баракам, где нашел временное пристанище. Королевский 33-й полк квартировал теперь в Хурригуре, в ста пятидесяти милях к северу. Поскольку его главная задача состояла в том, чтобы очищать от разбойников основные дороги западного Майсура, полку приходилось действовать на весьма обширной территории, и, оказавшись неподалеку от Серингапатама, где размещался главный оружейный склад, полковник Гор отправил небольшое подразделение для восполнения боезапасов. Исполнять поручение выпало командиру роты легкой пехоты капитану Моррису, который с половиной своих людей, в том числе и сержантом Хейксвиллом, должен был охранять ценный груз на всем пути следования от Серингапатама до Арракерри, где остановился полк. Выступить из города предполагалось на следующее утро. Дело представлялось необременительным, а посещение Серингапатама предоставляло сержанту Хейксвиллу возможность осуществить одно давно задуманное предприятие.

Наткнувшись по пути на винную лавку, Хейксвилл не преминул войти, а войдя, потребовал выпивки. В заведении никого не было, если не считать хозяина и безногого нищего, обратившегося к посетителю за подаянием и получившего добрый пинок под ребра.

– Проваливай отсюда, паршивый пес! – заорал Хейксвилл. – Нечего таскать сюда блох! Убирайся! Пошел вон! – Освободив помещение от нежелательного присутствия, сержант сел в темном углу и предался раздумьям. – Сам виноват, – пробормотал он под нос, чем немало встревожил хозяина лавки, бросавшего беспокойные взгляды на человека в красном мундире и со странно дергающейся щекой. – Ты сам виноват, Обадайя. Должен был все понять еще тогда! Четыре года назад! Богат. Богат как жид. Эй, ты что это делаешь, чертов нехристь? Подслушиваешь, черномазый ублюдок? – Испуганный хозяин, к коему и были обращены эти слова, спешно ретировался в заднюю комнату. Хейксвилл остался один. – Да, богат как жид, наш Шарпи. Только он думает, что никто этого не знает. А кое-кто очень даже хорошо знает. Надо же, что себе позволяет! Даже в бараке ему не живется! Снял комнатку где-то у Майсурских ворот. Обзавелся слугой. И всегда при деньгах! Пьет да гуляет.

Хейксвилл покачал головой – какая несправедливость. Последние четыре года 33-й полк только тем и занимался, что рыскал по дорогам Майсура, охраняя их от разбойников, тогда как Шарп все это время нежился в Серингапатаме. Неправильно это. Нечестно. Несправедливо. Так не должно было быть. Счастливая жизнь давнего врага не давала Хейксвиллу покоя. Откуда у Шарпа деньга? Как он смог так разбогатеть? Ворует потихоньку со склада? Такое предположение представлялось сержанту вполне правдоподобным, но и оно не объясняло очевидного богатства Шарпа. На мелочах много не заработаешь. Как корову за соски ни дергай, больше, чем есть, молока не выжмешь. Более убедительной казалась другая версия благосостояния Шарпа, основанная на том, что Хейксвиллу удалось узнать совсем недавно и что отозвалось мучительным приступом зависти. Он почесал появившуюся после укуса москита припухлость на шее, обнажив при этом старый темный шрам, оставленный много лет назад веревкой палача. Избежав повешения, Обадайя Хейксвилл проникся твердой уверенностью в том, что победил смерть и стал неуязвимым. "Меня нельзя убить, – убеждал он всех, готовых слушать. – Отмечен Господом".

Да, отмечен Господом, но при этом беден. Как церковная мышь. А Ричард Шарп богат. Ходили слухи, что он обосновался в доме Лали, где помещался еще и офицерский бордель. А с какой это стати сержанта допустят в такой дом? Ответ прост – только потому, что у него водятся деньжата. В конце концов, изрядно поломав голову, Хейксвилл открыл тайну богатства Шарпа.

– Типу! – вслух сказал он и, стукнув жестяной кружкой по столу, потребовал еще арака. – И пошевеливайся, чертов ублюдок!

Да, вот ответ. Иначе и быть не может. Разве Хейксвилл не видел, как Шарп рыскал неподалеку от того места, где убили султана? И никто ведь так и не объявил, что это он прикончил Типу. Согласно общему мнению, в конце осады султана подстрелил кто-то из подонков 12-го Суффолкского полка, но Хейксвилл наконец-то свел концы с концами. Конечно, это сделал Шарп. А промолчал он только потому, что сам прибрал к рукам все драгоценности. И кто бы на его месте стал в таком признаваться? Чтобы об этом узнала вся армия? Все старшие офицеры? Понятно, что благоразумнее держать язык за зубами.

– Чертов Шарп!

Теперь оставалось только найти причину, чтобы вернуть Шарпа в полк. Хватит ему отсиживаться на складе, в чистоте и покое! Хватит нежиться на мягких подушках в доме у Лали. Пришла очередь Обадайи Хейксвилла! Теперь он поживет в роскоши, попьет и поест вволю за счет камушков мертвого султана.

– Рубины, – промолвил сержант, наслаждаясь звучанием слова. – Изумруды и сапфиры. Брильянты, яркие как звезды. И золотые слитки толщиной с кусок масла. – Он довольно ухмыльнулся. Осталось только употребить немного хитрости. Совсем немного. Соврать где надо и устроить так, чтобы кое-кого арестовали. – А там тебе и конец, Шарпи. Там тебе и конец.

План уже разворачивался перед ним во всей изощренной красоте, как бутон распускающегося лотоса. Этот цветок Обадайя Хейксвилл видел во рву Серингапатама. Отличная придумка! Визит к майору Стоксу помог установить, что Шарп в городе, а значит, действовать нужно прямо сейчас. Пустить в ход ложь, а потом все пойдет само собой, как часы майора Стокса. Пружинки распрямятся, зубчики сомкнутся, колесики придут в движение и – тик-так, тик-так – начнут отсчитывать последние часы ненавистного выскочки. Физиономию сержанта Хейксвилла перекосила гримаса, пальцы сдавили оловянную кружку с такой силой, как будто это было горло врага. Скоро он разбогатеет.

* * *

Три дня понадобилось майору Додду, чтобы доставить груз в лагерь Полмана, раскинувшийся у самых стен входившего в Маратхскую конфедерацию города Ахмаднагара. В лагере размещалась пехотная бригада из восьми батальонов, каждый из которых формировался из лучших воинов-наемников северной Индии, проходивших обучение и состоявших под началом офицеров-европейцев. Доулат Рао Скиндия, магараджа Гвалиора, чьи земли простирались от крепости Барода на севере до Гавил-гура на юге, похвалялся, что может выставить против врага сто тысяч человек и что его армия способна покрыть землю, как туча саранчи, однако истинным ядром его сил, их крепкой, прочной сердцевиной была как раз семитысячная бригада, или, как ее здесь называли, компу Полмана.

Один из батальонов вышел из лагеря навстречу отряду майора Додда. Кавалерия, сопровождавшая сипаев в походе на Чазалгаон, вернулась раньше, а потому Полман, услышав об успехе предприятия, распорядился оказать своим "героям" торжественный прием. Выстроившись в две шеренги, батальон – в белых мундирах, препоясанных черными ремнями, и с начищенным до блеска оружием – вытянулся по стойке "смирно", но ехавший во главе своей небольшой колонны майор обратил внимание не на солдат, а на громадного слона, стоявшего у расписанного белыми и желтыми полосами шатра. Великолепное животное сияло на солнце, поскольку туловище его и голову прикрывала широкая кожаная накидка с вшитыми в нее и образующими сложный узор пластинами серебра. Впереди эта попона ниспадала с головы на всю длину хобота, закрывая слона практически полностью, если не считать двух больших круглых отверстий для глаз. Между серебряными пластинами поблескивали вставки из драгоценных камней, а венчавшую голову гиганта корону украшали пурпурные шелковые ленточки. Устрашающего размера бивни были защищены серебряными ножнами и заканчивались острыми, как игла, стальными наконечниками. Погонщик-махут обрядился по случаю в старомодную кольчугу, отполированную до того же, что и серебряные украшения, блеска. За спиной у него покачивалась изготовленная из кедра и отделанная прибитыми к дереву золотыми панелями клетка-хоуда, над которой покачивался балдахин из желтого шелка. По обе стороны от слона замерли, вытянувшись длинными шеренгами, облаченные в пурпурные мундиры пехотинцы. Некоторые держали на плече мушкеты, большинство были вооружены длинными пиками с широкими, сияющими на солнце лезвиями.

Когда Додд приблизился шагов на двадцать, слон опустился на колени, и человек, сидевший в домике, осторожно спустился по обитой серебром лесенке, которую подставил один из телохранителей, и направился в тень под купол полосатого шатра. Это был европеец, рослый и плотного сложения, и то, что на первый взгляд могло показаться жирком, при ближайшем рассмотрении оказывалось комком упругих мышц. На круглом загорелом лице выделялись густые черные усы и живые, будто радующиеся всему, что видят, глаза. Форму он придумал себе сам: белые шелковые бриджи, заправленные в черные английские сапоги для верховой езды, зеленый мундир с золотыми шнурами и аксельбантами, а на широких плечах белые шелковые подушечки с короткими золотыми цепочками. Мундир был отделан алым кантом и алыми петельками, вышитыми над отворотами обшлагов с золочеными пуговицами. Голову его покрывала двууголка-бикорн, увенчанный пурпурными перьями, приколотыми кокардой с изображением белой лошади Ганновера. Золотая рукоять сабли изображала слоновью голову. На пальцах блестели золотые печатки.

Войдя в шатер, сей господин опустился на диван, вокруг которого тотчас столпились адъютанты. Это и был полковник Энтони Полман, командовавший пехотной бригадой, пятью сотнями кавалерии и имевший в своем распоряжении двадцать шесть полевых орудий. Десять лет назад, когда армия Скиндии представляла собой всего лишь неорганизованное сборище разношерстных оборванцев на полудохлых лошаденках, Энтони Полман служил сержантом в Ганноверском полку Ост-Индской компании. Теперь он разъезжал на слоне, а два других возили на себе сундуки с золотыми монетами, сопровождавшими полковника во всех походах.

Полман поднялся навстречу спешившемуся Додду.

– Отличная работа, майор! – воскликнул полковник. В его английском все еще ощущался заметный немецкий акцент.

– Прекрасно! Замечательно! – хором подхватили адъютанты, одну половину которых составляли европейцы, другую – индийцы.

Сопровождаемый аплодисментами Додд прошел мимо выстроившихся двумя шеренгами телохранителей.

– Восемьдесят тысяч патронов! – воскликнул блистательный полковник. – Замечательный успех!

– Семьдесят три тысячи, сэр, – поправил его Додд, отряхивая пыль с бриджей.

Полман усмехнулся.

– Вот как? Семь тысяч пришли в негодность, а? Ничего не меняется.

– Я к этому отношения не имею, сэр, – проворчал Додд.

– Разумеется, майор. Поверьте, я знаю их порядки. Трудности возникли?

– Никаких, сэр, – твердо ответил Додд. – Мы не потеряли ни одного человека, а вот у противника никто не уцелел. – Он улыбнулся, и слой лежавшей на щеках пыли раскололся трещинками. – Все уничтожены.

– Победа! – провозгласил Полман, жестом приглашая виновника торжества пройти в шатер. – Угощайтесь, майор. У нас здесь и ром, и арак, и даже вода! Прошу вас!

Додд остался на месте.

– Прошу извинить, сэр, но мои люди устали, – напомнил он.

– Ну так распустите их. Пусть угостятся. На кухне, уверен, для них что-нибудь найдется.

Майор так и сделал и, распустив роту, вернулся в шатер. Глядя на него, каждый видел типичного англичанина, долговязого, несколько неловкого, с вытянутым землистым лицом и унылым выражением. От подавляющего большинства своих соотечественников Додд отличался тем, что не просто дезертировал из Ост-Индской компании, но и увел с собой сто тридцать сипаев. К Полману он пришел три недели назад, и многие из служивших у Полмана офицеров-европейцев видели в лейтенанте шпиона, засланного британцами, армия которых готовилась к наступлению против Маратхской конфедерации. Полман их мнения не разделял. Да, еще ни один британский офицер не дезертировал так, как это сделал Додд, но ведь мало у кого имелись на то столь же веские, как у него, причины. Полковник сумел понять двигавшие перебежчиком мотивы: неудовлетворенность, амбиции, обиду и злость. Смог он оценить и достоинства дезертира. Послужной список показывал, что лейтенант не был ни посредственностью, ни придирой. Да и сипаи любили его. Желание идти вверх свойственно каждому, но не каждый готов пойти к цели таким путем, какой выбрал Додд. В общем, Полман поверил в новичка, произвел его в майоры и поручил ответственное дело: послал его в Чазалгаон. Тот, кто способен убивать недавних товарищей, шпионом быть не может. Додд с блеском прошел испытание, а армия Скиндии пополнила арсенал семьюдесятью тремя тысячами патронов.

В шатре майору предложили почетное место по правую руку от Полмана. Слева от полковника сидела женщина, европейка, и Додд, увидев ее, с трудом заставил себя отвести глаза. Встретить красавицу в Индии – это уже само по себе приравнивалось к чуду. Она была молода, едва ли больше восемнадцати или девятнадцати лет, с бледным лицом и очень светлыми волосами. Губы, пожалуй, чуть-чуть тонковаты; лоб, возможно, чересчур широк, но вместе с тем в ней была некая необъяснимая притягательность. Понаблюдав, Додд решил, что именно несовершенство черт добавляет женщине привлекательности, а застенчивость и даже беззащитность, проступающие не только в выражении лица, но и во взглядах и манере держаться, усиливают обаяние. В первый момент он подумал было, что видит перед собой любовницу Полмана, но потом заметил обтрепавшийся подол простенького платья и неумело заштопанный кружевной ворот. Нет, щеголеватый полковник никогда бы не позволил своей любовнице одеваться так бедно.

– Позвольте представить вам мадам Жубер, – сказал Полман, заметивший, с каким откровенным интересом майор рассматривает женщину. – Мадам, майор Уильям Додд.

– Мадам Жубер? – Додд сделал ударение на первом слове и, привстав со стула, отвесил поклон.

– Майор, – проговорила она низким, волнующим голосом и, нервно улыбнувшись, опустила глаза.

Полман щелкнул пальцами, подзывая слугу, и повернулся к Додду.

– Симона замужем за капитаном Жубером. – Он кивнул в сторону малорослого офицера, стоявшего во главе выстроившегося под жгучим солнцем батальона.

– Жубер командует этим батальоном? – осведомился Додд.

– Сейчас батальоном не командует никто, – с легким оттенком сожаления ответил полковник. – Но еще три недели назад во главе его стоял полковник Мейзерс. Тогда в нем было пять офицеров-европейцев, сейчас осталось двое, капитан Жубер и лейтенант Сильер.

Он указал на второго европейца, стройного молодого человека, и Додд, отличавшийся завидной наблюдательностью, отметил, что упоминание имени лейтенанта вызвало слабый румянец на щеках Симоны. Интересно, подумал майор. Жубер, судя по виду, был лет на двадцать старше жены, тогда как лейтенант едва ли на год-два.

– Нам нужны европейцы, – продолжал Полман, потягиваясь, отчего кожа на диване протестующе заскрипела. – Индийцы хорошие солдаты, но нам требуются люди, понимающие европейскую тактику войны.

– Сколько офицеров вы потеряли, сэр? – спросил Додд.

– Из этой бригады? Восемнадцать. Слишком много.

Ушедшие были британцами и, согласно подписанным со Скиндией контрактам, имели право не воевать против своих соотечественников. Более того, Ост-Индская компания пообещала немалое вознаграждение каждому британскому офицеру, который дезертирует из маратхской армии, и в результате Полмана покинули лучшие. Нет, у него еще осталось несколько неплохих специалистов – французов, голландцев, швейцарцев и немцев, но полковник понимал, что потерю восемнадцати офицеров не восполнить. Утешало лишь то, что удалось удержать артиллеристов. Полман верил в победоносную мощь своих орудий. Пушки обслуживали португальцы и индийцы-полукровки из португальских колоний в Индии, и их верность, как и профессионализм, не вызывала сомнений.

Полман осушил стакан рому и налил себе еще. Выпить он мог много и почти не пьянел. Додд, не столь стойкий в противоборстве с алкоголем, ограничился несколькими глотками разбавленного вина.

– Я обещал вознаградить вас, майор, если вы справитесь с заданием, – добродушно напомнил полковник.

– Для солдата лучшая награда – чувство исполненного долга.

В окружении разодетых, щеголеватых адъютантов майор чувствовал себя белой вороной, а потому решил сыграть роль грубоватого солдата, роль, которая, как ему представлялось, не могла не найти отклик в душе бывшего сержанта. Поговаривали, что Полман до сих пор хранил свою форму сержанта Ост-Индской компании как напоминание о том, какой путь прошел с тех пор.

– Люди поступают на службу к Скиндии не только для того, чтобы получать удовольствие от исполнения обязанностей, – сказал полковник, – но и ради наград, которые эта служба предлагает. Разве мы все служим не для того, чтобы разбогатеть? – Он снял с ремня саблю. Ножны были обтянуты мягкой красной кожей и украшены крохотными изумрудами. – Держите.

Додд покачал головой.

– Сэр, я не могу взять вашу саблю!

– У меня их много, майор. Есть и получше. Берите, не отказывайтесь. Я настаиваю.

Майор осторожно принял подарок и вытащил клинок из ножен. Это было прекрасное оружие; сабля, которую он носил предыдущие двадцать лет, не шла с ним ни в какое сравнение. Индийцы часто ковали свои клинки из мягкой стали, и они нередко ломались в бою, но этот был сделан в Британии или во Франции, а в Индии лишь изготовили прекрасную золотую рукоять. Головка эфеса изображала слоновью голову, гарда – выгнутый хобот зверя. Черная кожа эфеса была оплетена золотой проволокой.

– Спасибо, сэр, – от души поблагодарил майор.

– Это лишь первая из ожидающих вас наград, – беззаботно ответил Полман. – После того как мы разгромим британцев, на вас прольется золотой дождь. А в том, что мы их разобьем, я не сомневаюсь. – Он выпил рому и продолжал: – Но случится это не здесь. Британцы атакуют нас в самое ближайшее время. И они, несомненно, полагают, что я останусь в городе и приму бой у его стен. Потакать их желаниям я не намерен. Пусть погоняются. Преследование измотает их, а реки, если пойдут дожди, остановят. Начнутся болезни. Боевой дух упадет, усталость возьмет свое. И вот тогда все бригады Скиндии соединятся. Прислать свою армию обещал раджа Берара. Общими силами мы сокрушим британцев. Но такой план предполагает сдачу Ахмад-нагара.

– Не самый важный в стратегическом отношении город, – вставил Додд, продолжая наблюдать за Симо-ной Жубер.

Женщина по-прежнему держалась очень сдержанно, почти не поднимала глаз и лишь изредка посматривала на мужа и лейтенанта Сильера. Додда она как будто не замечала, но майора это не огорчало – придет время, и мадам Жубер обязательно обратит на него внимание. Носик у нее мог бы быть и побольше, решил он, но при всем том одно лишь присутствие в этой далекой, знойной, чужой, темнокожей стране создания столь бледного и хрупкого казалось почти чудом. Длинные светлые волосы, завитые мелкими колечками в стиле моды, господствовавшей в Европе лет десять назад, удерживали скромные перламутровые заколки.

– Вы правы, Ахмаднагар не так уж важен, – согласился Полман, – но Скиндия не желает оставлять свои города врагу. По его приказу сюда завезли множество самых разных припасов. Он требует, чтобы я оставил здесь по крайней мере один полк. – Полковник указал взглядом на вытянувшиеся снаружи шеренги. – Этот полк, майор. Возможно, самый лучший. И все-таки мне ничего не остается, как расквартировать его в Ахмаднагаре.

Додд отлично понимал тревогу Полмана.

– Вы не можете вывести его из города, не вызвав недовольства Скиндии, но и не хотите его терять, когда город падет.

– Я не могу его потерять! – с чувством воскликнул Полман. – Такой хороший полк! Мейзерс отлично с ним поработал, надо отдать должное. Теперь он, к сожалению, перешел на сторону врага, но смириться с этим легче, чем с бессмысленной потерей лучшей боевой части. Вот почему тот, кто примет полк под свою команду, должен знать, что его первейшая задача – сохранить людей и вовремя вывести из города.

Додд ощутил прилив волнения. Ему хотелось быть в первую очередь офицером, человеком, воюющим не только из-за денег, и он почти убедил себя, что дезертировал не из-за каких-то проблем с законом, но ради возможности встать наконец во главе собственного полка. Там, в Компании, такого шанса, давно, по его мнению, заслуженного, ему не предоставили. Майор не сомневался, что может командовать полком, что знает, как это делать, и видел, к чему клонит Полман.

Полковник улыбнулся.

– Допустим, я дам вам полк Мейзерса. Вы сумеете вывести его из-под огня?

– Так точно, сэр, – просто ответил Додд.

Симона Жубер, впервые после того, как ее представили майору, подняла голову и посмотрела на него далеко не дружелюбно.

– Без потерь? – спросил Полман. – С орудиями?

– Без значительных потерь, сэр, и с орудиями, – твердо проговорил Додд.

– Отлично! Итак, отныне это полк Додда. И если вы, майор, справитесь с делом, я произведу вас в полковники и дам второй полк.

Додд отметил назначение, осушив стакан вина. Эмоции захлестнули его настолько, что он даже не осмелился открыть рот, чтобы произнести слова благодарности. Впрочем, выражение его лица говорило яснее всяких слов. Собственный полк! Наконец-то! Он так долго ждал этого момента. Что ж, теперь он покажет Компании, как умеют воевать презираемые ею офицеры.

Полман жестом подозвал служанку и указал на пустой бокал.

– Сколько людей у Уэлсли? – спросил он.

– Не более пятнадцати тысяч пехоты, – уверенно ответил новый командир полка. – Возможно, меньше. Они почти наверняка будут разделены на две армии. Одной будет командовать Малыш Уэлсли, другой полковник Стивенсон.

– Стивенсон ведь уже старик, не так ли?

– Да, стар и очень осторожен.

– Кавалерия?

– Пять или шесть тысяч. По большей части индийцы.

– Артиллерия?

– Не более двадцати шести орудий. Самые крупные – двенадцатифунтовые.

– У Скиндии восемьдесят полевых орудий. Есть даже двадцативосьмифунтовые. Если раджа Берара сдержит обещание, наша армия будет насчитывать сорок тысяч пехоты и по меньшей мере на пятьдесят орудий больше. – Полковник усмехнулся. – Но в сражении важны не только цифры. Битвы выигрывают и проигрывают генералы. Расскажите мне об этом генерал-майоре Артуре Уэлсли. Кто он такой?

– Малыш Уэлсли? – В голосе Додда прозвучало презрение. Британский генерал был моложе, но уничижительную кличку он получил не поэтому. Скорее причина крылась в обычной зависти. Уэлсли имел то, чего не имели многие другие: связи и богатство. – Он молод. Ему всего лишь тридцать четыре.

– Молодость не препятствие для хорошего солдата, – укоризненно заметил Полман, прекрасно понимая чувства майора, долгие годы наблюдавшего за тем, как его сверстники и даже более молодые офицеры растут по службе, тогда как он прочно застрял в низших чинах. В отличие от королевской армии, где сравнительно молодые люди нередко становились капитанами и даже майорами, в Ост-Индской компании действовала строгая система старшинства; ни купить более высокое звание, ни добиться повышения благодаря личным заслугам было невозможно. – Уэлсли действительно так хорош, как о нем говорят?

– Он не проиграл ни одного сражения, – с горечью признал Додд, – по крайней мере, если не брать в расчет Малавелли.

– Всего один залп? – спросил Полман, слышавший кое-что о том ночном столкновении.

– Один залп и штыковая атака. Такое трудно назвать настоящей битвой.

– Но он разбил Дхундию.

– Кавалерийская атака против бандитского отряда. – Додд пожал плечами. – Я хочу сказать, сэр, что Малышу Уэлсли ни разу не доводилось противостоять артиллерии и пехоте в настоящем сражении. В генерал-майоры его произвели исключительно потому, что он брат генерал-губернатора. Будь его фамилия не Уэлсли, а Додд, он вряд ли получил бы и роту, не говоря уже об армии.

– Аристократ? – осведомился полковник.

– Конечно. А кто еще? Его отец был пэром.

– Итак... – Полман бросил в рот пару орешков. – Итак, мы имеем дело с младшим сыном дворянина, отправленного в армию потому, что ни для чего другого он оказался не пригоден, а наверх его вознесли семейные деньги?

– Именно так, сэр, именно так.

– Мне приходилось слышать и другое мнение. Говорят, он свое дело знает.

– Знает ли он свое дело? – Додд ненадолго задумался. – Можно и так сказать, только не надо забывать, что братец обеспечивает его деньгами. Он может позволить себе большой обоз, много быков, а потому его люди всегда сыты. Но пороху Уэлсли как следует не нюхал и на пушки с пехотой не ходил.

– Тем не менее с обязанностями губернатора Майсура он справлялся неплохо, – мягко возразил Полман.

– Не стану спорить, сэр. Может быть, Малыш Уэлсли и толковый губернатор, но разве из этого следует, что он толковый генерал?

– Говорят, сторонник дисциплины.

– Да, парады устраивать у него получается, – едко заметил Додд.

– Но он ведь не дурак?

– Нет, – признал Додд. – Не дурак, но и не генерал. Слишком быстро поднялся и слишком молод. Преуспел против разбойников, зато и сам получил хорошую взбучку под Серингапатамом.

– Да-да, ночная атака. – Полман кивнул, припоминая слышанное. Тогда, четыре года назад, Артур Уэлсли атаковал противника в лесу под Серингапатамом и был жестоко бит солдатами султана Типу. – Тем не менее недооценивать врага опасно.

– Как и переоценивать, сэр, – убежденно ответил Додд. – Факты говорят о том, что Малыш Уэлсли не провел ни одного настоящего сражения, ни разу не имел под началом более тысячи человек и ни разу не сталкивался с настоящей обученной армией, имеющей в своем распоряжении артиллерию и дисциплинированную пехоту. На мой взгляд, такое ему не по плечу. Убежит к брату и потребует подкрепления. Человек он осторожный.

Полковник улыбнулся.

– Так давайте заманим его в глубь нашей территории, где он уже не сможет отступать. И разобьем. – Он еще раз улыбнулся, вынул из кармашка часы и откинул крышку. – Мне придется вас покинуть, но сначала закончим дела. – Из другого кармана Полман достал и протянул Додду запечатанную бумагу. – Здесь, майор, приказ о вашем назначении командующим полка. Но помните, мне нужно, чтобы вы вывели его из Ахмаднагара. Помогите с обороной, но не ввязывайтесь в затяжные бои. Уэлсли не сможет окружить весь город, для этого у него слишком мало людей, так что проблем с отходом у вас быть не должно. Утрите ему нос, Додд, но сохраните полк. Вы меня понимаете?

Додд понял. Полковник подвергал его новому испытанию, поручая трудное и далеко не благородное дело: уйти без потерь с поля боя. Такой маневр не сулил славы, но требовал стойкости и мужества. Майора ждала вторая проверка. Первой был Чазалгаон, второй станет Ахмаднагар.

– Я справлюсь, сэр, – ответил он без показной бравады.

– Хорошо. Я немного облегчу ваше положение тем, что заберу семьи на север. Одно дело вывести из города солдат и совсем другое – тащить за собой ораву женщин и детей. А вы, мадам? – Полман повернулся к Симоне Жубер. Его мясистая ладонь легла на ее колено. – Вы пойдете со мной? – Он разговаривал с ней, как с ребенком. – Или останетесь с майором Доддом?

Захваченная врасплох вопросом, женщина покраснела и бросила быстрый взгляд на лейтенанта Сильера.

– Я останусь здесь, полковник, – ответила она по-английски.

– Позаботьтесь о ее безопасности, майор. – Полман посмотрел на Додда.

– Позабочусь, сэр.

Полковник поднялся. Телохранители поспешили занять места по обе стороны от слона, а погонщик, все это время отдыхавший в тени животного, вскарабкался на его спину, ухватившись, как матрос за канат, за хвост гиганта. Пробравшись мимо позолоченного домика, он уселся на шее слона и повернул его к шатру.

– Уверены, что хотите остаться? – Полман обернулся и еще раз взглянул на молодую женщину. – Путешествие со мной намного безопаснее. В домике вам будет вполне комфортно, если только вы не страдаете морской болезнью.

– Я останусь с мужем.

Симона встала, и Додд с удивлением обнаружил, что она гораздо выше, чем ему представлялось. Высокая и немного неуклюжая, подумал он. Тем не менее его по-прежнему влекло к ней.

– Хорошая жена и должна быть рядом со своим супругом. Или по крайней мере с чьим-то супругом. – Полман перевел взгляд на Додда. – Увидимся через несколько дней, майор. Надеюсь, вы получите второй полк. Не подведите меня.

– Не подведу, сэр, – пообещал Додд, сжимая свою новую саблю.

Полковник поднялся по серебряной лесенке и исчез в домике-хоуде. Майор проводил его взглядом. Перед ним стояла двойная задача – спасти полк и заработать репутацию, и он знал, что сделает все, чтобы достичь обеих целей.

Глава 2

Шарп сидел под навесом в той части склада, где хранились орудийные ядра. Начался дождь, и, хотя ему было далеко до муссонного ливня, когда потоки воды низвергаются с неба сплошной стеной, неторопливая, но упорная серая морось уже превратила глинистый двор в хлюпающую, скользкую слизь. Майор Стокс, начавший день в чистом красном мундире, белом шелковом шарфе и начищенных сапогах, озабоченно, как заведенный, расхаживал вокруг нового лафета.

– Нет, правда, Шарп, вы ни в чем не виноваты.

– А чувствую себя так, будто виноват.

– Да-да, такое бывает. Но вы-то проявили себя молодцом, Шарп. Ей-богу. И ни в чем не виноваты, с какой стороны ни посмотри.

– Я потерял шестерых, сэр. И еще Дави.

– Бедный Ежик. – Майор остановился возле лафета, присел и пристально посмотрел на хобот. – Вам не кажется, что здесь есть неровность? Небольшая выгнутость, а?

– По-моему, все ровно, сэр.

– И ошкурено не очень чисто. Нет, определенно... – Майор выпрямился и начал отстегивать саблю. Каждое утро слуга присылал на склад стопку выстиранного и тщательно отглаженного обмундирования, и через час майор Стокс раздевался, оставаясь в бриджах и рубахе, и брал в руки пилу или циркулярный нож, шило или скобель. – Хобот должен быть прямым. Там, на стене, циркулярный нож номер четыре. Будьте любезны, Шарп...

– Подточить, сэр?

– Я сам подточил его вчера вечером. Подточил как надо. – Стокс стащил мундир и закатал рукава. – Вся беда в том, что дерево здесь не выдерживают как следует. – Он наклонился над хоботом лафета, и на землю полетели свежие белые завитки. – Чиню часы, – продолжал он, не прекращая работы, – и должен вам доложить, отличный механизм. Прекрасный механизм. Все хорошо, кроме привода. Сразу видна местная работа. Вам бы надо на них взглянуть. Они у меня в кабинете.

– Обязательно посмотрю, сэр.

– А еще я нашел новый материал для оси. Удивительное дерево, Шарп! Ей-богу, удивительное!

– И все равно они ломаются, сэр, – мрачно сказал Шарп и, наклонившись, подхватил котенка, представителя многочисленного семейства, давно и прочно обосновавшегося на оружейном складе. Он посадил котенка на колено и погладил по теплой спинке. Котенок довольно заурчал.

– Перестаньте, Шарп! Не будьте вы фаталистом. Придет время, и проблему с осью мы обязательно решим. Вопрос в материале и больше ни в чем. Подберем подходящее дерево... Ну вот, так-то лучше.

Майор отступил от лафета и окинул его критическим взглядом. На ружейном складе работало немало ремесленников-индийцев, но майору нравилось делать все собственными руками. К тому же большинство местных были озабочены подготовкой к празднику Дуссера, для которого они строили три громадные фигуры, которые будут затем торжественно пронесены по улицам города и преданы огню у индуистского храма. Сейчас индийцы трудились под соседним навесом: одни варили клей, другие наклеивали полоски ткани на плетеную корзину, которая предназначалась для головы одной из фигур. Майор проявлял к их работе неподдельный интерес, и Шарп, хорошо зная своего начальника, не сомневался, что Стокс не преминет вмешаться в процесс.

– Я говорил, что вас искал какой-то сержант?

– Никак нет, сэр.

– Приходил перед обедом. Странный тип. – Присмотревшись, майор решил подровнять еще один участок хобота. – У него, знаете ли, лицо дергается.

– Обадайя Хейксвилл...

– Да, кажется, он именно так и назвался. Не думаю, что дело такое уж важное. Сказал, что случайно попал сюда и разыскивает старых товарищей. Знаете, что я думаю?

– Не знаю, сэр, но вы мне скажите.

Интересно, подумал Шарп, каким это ветром сюда занесло Хейксвилла? Впрочем, в любом случае ничего хорошего ждать не приходилось.

– Тиковые балки в бывшем тронном зале Типу, вот они-то свое уже вылежали. Мы могли бы снять с полдюжины и наделать из них целую кучу осей!

– Вы имеете в виду позолоченные балки, сэр? – спросил Шарп.

– Позолота с них все равно скоро облетит.

– Радже такое вряд ли понравится, – с сомнением заметил Шарп.

Стокс даже побледнел от огорчения.

– Да-да, вы правы. Кому понравится, если у него станут разбирать потолок, чтобы делать из балок орудийные лафеты. И все-таки... Знаете, раджа весьма любезный господин. В отличие от своих придворных. Между прочим, часы принадлежат ему. Бьют восемь, когда надо бить девять. Или наоборот? Как вам эта заключка?

Шарп посмотрел на клин, поднимающий и опускающий дуло орудия.

– По-моему, все в порядке, сэр.

– И все-таки подстрогать не помешает. Может быть, проблема в наших шаблонах, а? Надо бы проверить. Вам нравится дождь, Шарп? Замечательно, верно? А то ведь цветы просто умирали! Думаю, в этом году будет на что посмотреть. Вам обязательно надо взглянуть.

– Вы все еще хотите, чтобы я остался, сэр? – спросил Шарп.

– Здесь? – Майор, зажимавший не понравившийся ему клин тисками, повернулся к сержанту. – Конечно, я хочу, чтобы вы остались. Вы лучший из всех, кто у меня был!

– Сэр, я потерял шестерых.

– Вам не за что себя винить. И я дам вам других.

Если бы все было так легко! Как Шарп ни старался, мысли постоянно возвращались к случившемуся в Чазалгаоне, и он снова и снова корил себя за медлительность. Когда резня закончилась и убийцы ушли, сержант прошел по форту. Большинство женщин и детей остались в живых, но при виде окровавленного солдата они пугались и прятались. К вечеру в форт вернулся из дозора капитан Робертс, заместитель майора Кросби. Зрелище, открывшееся за колючей стеной, ошеломило даже бывалого офицера. Его вырвало.

Шарп рассказал капитану все, что знал, и Робертс в тот же день отправил донесение в Хуррихур, где находился штаб армии, а потом отпустил и Шарпа.

– Нас наверняка ждет расследование, так что показания вам еще придется давать, но пока возвращайтесь в Серингапатам.

Не имея других приказов, Шарп отправился домой. Мешок с рупиями он передал майору Стоксу. Вообще-то сержант ждал какого-нибудь наказания, но Стокса куда больше занимал угол заключки.

– Я сам видел, как винт вылетал только из-за того, что угол слишком острый. Представьте, что такое случается в бою! Я видел пушки с металлическими заключками, так делают лягушатники, но они ржавеют. Ржавеют оттого, что их вовремя не смазывают. Лягушатникам доверять нельзя. Что-то вы запечалились, Шарп.

– Ничего не могу с собой поделать, сэр.

– Что толку печалиться? Пусть печали предаются поэты и священники. Те, кому за это платят. Подумайте сами, ну что вы могли сделать?

– Убить одного из этих ублюдков, сэр.

– А они бы убили вас. Ни вам, ни мне это бы наверняка не понравилось. Посмотрите-ка на этот угол! Хорош, а? Надо обязательно сверить его с шаблоном. Как ваша голова?

– Поправляется, сэр. – Шарп осторожно дотронулся до повязки. – Уже почти не болит, сэр.

– Провидение, Шарп, вот что я вам скажу. Не иначе как Провидение. Господь в неизбывном милосердии своем пожелал, чтобы вы остались в живых. – Майор ослабил тиски и вернул заключку на место. – Немного подкрасить, и порядок. Так что вы думаете, может раджа разрешить мне взять хотя бы одну балку?

– Спросить не вредно, сэр.

– Да-да, обязательно. А, вот и к нам кто-то пожаловал.

Стокс имел в виду всадника, только что въехавшего во двор склада. Голову и спину его прикрывала накидка из промасленной ткани. На поводу он вел вторую лошадь. Спешившись, гость привязал обеих лошадей к столбу, огляделся и направился к навесу. Майор Стокс, одежда которого только-только начала приходить в обычное растрепанно-грязное состояние, приветливо улыбнулся высокому незнакомцу, треуголка которого выдавала офицера.

– Прибыли с инспекцией, сэр? – добродушно поинтересовался он. – Вы обнаружите хаос! Беспорядок. Неорганизованность. Документация перепутана. В дереве завелся жучок, крыши отсырели, и даже краска испортилась.

– Лучше краска, чем мозги, – ответил незнакомец, снимая треуголку, под которой обнаружились растрепанные седые пряди.

Сидевший на готовом лафете Шарп вскочил так резко, что задремавший котенок упал на стружки.

– Полковник Маккандлесс, сэр!

– Сержант Шарп! – Полковник отряхнул треуголку и повернулся к майору. – А вы, сэр?

– Майор Стокс, сэр, к вашим услугам. Горас Стокс, начальник склада и, как видите, плотник Его величества.

– Извините, майор, но мне нужно поговорить с сержантом Шарпом. – Маккандлесс сбросил накидку. Как обычно, он был в форме Ост-Индской компании. – Мы с сержантом старые друзья.

– Конечно, полковник, – отозвался Стокс. – У меня как раз дела в литейной. Слишком быстро разливают.

Постоянно говорю одно и то же! При быстрой разливке в металле образуются пузырьки, а металл с пузырьками отличается повышенной ломкостью. Не слушают! Мы ведь не колокола для храмов отливаем, говорю я им, но... Им втолковывать – только воздух сотрясать. – Он с тоской посмотрел на увлеченных изготовлением головы счастливых индийцев. – В общем, дел много.

– Я бы хотел, чтобы вы остались, майор, – вежливо, но твердо сказал Маккандлесс. – То, что я собираюсь сообщить, касается и вас. Как дела, сержант? Рад вас видеть.

– Я тоже рад, сэр, – ответил Шарп, нисколько не покривив душой.

Четыре года назад они с полковником провели несколько дней в темнице султана Типу и стали друзьями, если только можно говорить о дружбе между простым солдатом и полковником. Гектор Маккандлесс, высокий, сухощавый, шестидесяти с лишним лет, возглавлял службу разведки Ост-Индской компании во всей южной и западной Индии. За минувшие годы они несколько раз встречались, когда полковник бывал по делам в Серингапатаме, но то были обычные разговоры, а сейчас, судя по мрачному выражению на суровом лице шотландца, речь могла пойти о чем-то серьезном.

– Вы были в Чазалгаоне? – спросил Маккандлесс, сразу переходя к делу.

– Так точно, сэр, был.

– И видели лейтенанта Додда?

Шарп кивнул.

– Этого ублюдка я не забуду. Простите, сэр.

Извинился он потому, что Маккандлесс был человеком строгих правил и не терпел, когда в его присутствии употребляли крепкие словечки. Суровый, твердый и честный, как святой, шотландец тем не менее почему-то нравился Шарпу. Возможно, симпатия объяснялась тем, что полковник был неизменно справедлив, откровенен, никогда не кривил душой, не лукавил и с одинаковой прямотой разговаривал и с солдатом, и с раджой.

– Я ни разу не встречался с лейтенантом Доддом, так что опишите его мне.

– Высокий, сэр, и худой, как вы или я.

– Но не я, – вставил майор Стокс.

– Лицо желтое, – продолжал Шарп, – как будто переболел лихорадкой. И такое вытянутое... будто съел что-то горькое. – Шарп задумался. Он видел Додда мимолетно, да и то со стороны. – Волосы длинные, прямые. Русые. Нос длинный, как у сэра Артура Уэлсли. Подбородок костлявый. Себя он называет не лейтенантом, а майором. Я слышал, как к нему обращались.

– И по его приказу в гарнизоне убили всех мужчин? – спросил Маккандлесс.

– Так точно, сэр. Всех. Кроме меня. Мне повезло.

– Чепуха, Шарп! – перебил его Маккандлесс. – Господь простер над вами длань свою.

– Аминь, – добавил майор Стокс.

Полковник озабоченно посмотрел на Шарпа. Глаза у него были голубые, что выглядело немного странным на суровом, жестком лице. Каждый год он объявлял, что намерен уйти со службы и вернуться на родину, в Шотландию, и каждый раз находилась причина, из-за которой ему приходилось остаться в Индии. Большую часть жизни Маккандлесс провел в разъездах по землям, граничащим с территорией, находившейся под управлением Компании. Работа его состояла в том, чтобы изучать соседей, определять потенциальные опасности и угрозы, отмечать слабости и докладывать обо всем своим хозяевам. Мало что из происходящего в Индии укрывалось от его зорких глаз, но вот Додда полковник просмотрел, и теперь именно Додд стал его главной проблемой.

– Мы назначили цену за его голову. Пятьсот гиней.

– Ого! – вырвалось у Стокса.

– Он – убийца, – продолжал Маккандлесс. – Убил ювелира в Сидесегуре и должен был предстать перед судом, но сбежал. Я хочу, Шарп, чтобы вы помогли мне поймать его. Наградные мне не нужны, я собираюсь от них отказаться, но схватить его нужно, и вы должны мне помочь.

Майор Стокс начал было протестовать, говоря, что Шарп его лучший помощник л правая рука, что без него на складе воцарится полный хаос, но полковник остановил поток жалоб одним лишь взглядом.

– Я хочу поймать лейтенанта Додда, – тоном неумолимого судьи произнес он. – Я хочу, чтобы он предстал перед судом и был казнен по его приговору. Для этого мне нужен человек, который помог бы его опознать.

Собрав все свое мужество, майор Стокс попытался предпринять последнюю контратаку.

– Но сержант Шарп нужен и мне! Это он все здесь организует! Расписание нарядов на нем, учет имущества – на нем, казна – на нем! Все – на нем!

– Мне он нужен больше, – отрезал Маккандлесс поворачиваясь к несчастному Стоксу. – Знаете ли вы, майор, сколько в Индии британцев? Тысяч двенадцать, не больше, и только менее половины из них солдаты. Наша власть отнюдь не покоится на плечах белого человека, майор. Нет, она – в мушкетах наших сипаев. Армия, которая вот-вот вторгнется на территорию маратхов, на девять десятых состоит из сипаев. Лейтенант Додд увел с собой более сотни солдат. И не просто солдат, а сипаев! Склонил к дезертирству более сотни человек! Представьте, что с нами будет, если примеру этой сотни последуют другие сипаи! Скиндия прольет на них золотой дождь, соблазнит обещаниями невиданной добычи, сделает все возможное, чтобы за людьми Додда пошли другие. Я надеюсь предотвратить такое развитие событий, и для этого мне необходим Шарп.

Майор опустил голову, склоняясь перед неизбежным.

– Вы вернете его мне, сэр?

– Коли на то будет воля Господа – да, верну. Ну что, сержант? Вы со мной?

Шарп посмотрел на майора Стокса, который пожал плечами, потом улыбнулся и наконец кивнул:

– Так точно, сэр, я с вами.

– Когда будете готовы?

– Я всегда готов, сэр. – Шарп показал на лежащие у ног новый ранец и мушкет.

– Верхом ездить умеете?

Шарп нахмурился.

– Сидеть могу, сэр, но...

– Этого достаточно. – Полковник набросил на голову накидку, вышел из-под навеса, отвязал лошадей и протянул поводья Шарпу. – Лошадка смирная, сержант, так что не налегайте на удила.

– Так мы прямо сейчас отбываем? – спросил Шарп, удивленный такой поспешностью.

– Прямо сейчас, – подтвердил Маккандлесс. – Время не ждет. Нам нужно поймать предателя и убийцу.

Он вскочил в седло. Сержант неуклюже забрался на вторую лошадь.

– Куда направляетесь? – поинтересовался майор Стокс.

– Сначала в Ахмаднагар, а куда потом – то Бог решит.

Полковник легко пришпорил коня и повернул его к выезду со склада. Шарп с болтающимися за спиной ранцем и мушкетом последовал за шотландцем.

Он искупит вину за Чазалгаон. Но не наказанием для виновного, а кое-чем получше – местью.

* * *

Майор Додд провел пальцем по ступице колеса. Он проводил смотр, и выстроившиеся на плацу почти девятьсот человек с любопытством и надеждой, напряженным ожиданием, тревогой и страхом наблюдали за ним.

Белая перчатка осталась белой. Ни пыли, ни грязи. Додд выпрямился и повернулся к орудийному расчету, выискивая на лицах людей проявления облегчения или радости оттого, что все прошло так гладко. Конечно, им досталось. Днем прошел дождь, и артиллеристам пришлось тащить свои пять орудий по грязным улицам через весь город, но все же они успели привести пушки в порядок: убрали следы глины, вымыли лафеты и отполировали жерла орудий так, что те засверкали не хуже латуни.

Впечатляет, думал Додд, стаскивая с руки перчатку. Полман уже покинул Ахмаднагар, отступив на север, на соединение с остальными частями собирающейся армии Скиндии, и майор объявил смотр полка. На сборы был дан всего лишь час, и тем не менее никаких упущений Додд не обнаружил. И вот теперь полк стоял перед ним, выстроившись четырьмя длинными шеренгами, с четырьмя пушками и одной-единственной гаубицей на правом фланге. Сами орудия, при всем их блеске, производили удручающее впечатление. Четыре полевых четырехфунтовых пушки и пятидюймовая гаубица. Нанести противнику серьезный урон ни одно из них не могло.

– Игрушки! – пренебрежительно обронил Додд.

– Мсье?

Француз, капитан Жубер, тщетно надеявшийся, что полк отдадут ему, удивленно посмотрел на майора.

– Вы меня слышали, мусью. Игрушки! – Додд поднял крышку передка и выудил четырехфунтовое ядро, размером в половину мяча для крикета. – Толку от них никакого, мусью!

Коротышка Жубер пожал плечами.

– Не могу с вами согласиться, мсье. Если вести огонь в упор...

– Огонь в упор? О чем вы говорите, мусью? – Додд бросил французу ядро, и тот, изловчившись, неуклюже его поймал. – В ближнем бою они ничем не лучше мушкетов, но гораздо неповоротливее и медлительнее. – Он порылся в ящике. – Картечь? У вас нет картечи?

– Для четырехфунтовых орудий картечь не выпускается, – ответил Жубер. – Более того...

– Тогда мы приготовим ее сами, – перебил его Додд. – Мешочки со скрапом, мусью, привязываются к деревянной пробке и снабжаются зарядом. Полтора фунта пороха на заряд. Найдите в городе женщин и заставьте их нашить мешочков. Может быть, ваша супруга тоже примет посильное участие? – Он с ухмылкой взглянул на Жубера, который никак не отреагировал на эту оскорбительную реплику. Додд уже почувствовал слабость капитана, и главной его слабостью была, несомненно, странно обольстительная Симона Жубер. Она явно презирала супруга, который, в свою очередь, столь же явно боялся потерять ее. – Завтра, к этому часу, вы должны иметь по тридцать мешочков со скрапом на каждое орудие, – распорядился майор.

– Но жерла, майор! – возмущенно воскликнул Жубер.

– Хотите сказать, что они будут поцарапаны? – Додд усмехнулся. – А что важнее, мусью? Поцарапанное жерло и сохраненный полк? Или гладкое жерло и куча мертвецов? Итак, завтра к этому времени обеспечьте каждое орудие тридцатью зарядами картечи и, если для них не найдется места в ящике, выбросите, к дьяволу, эти горошины. С таким же успехом можно стрелять вишневыми косточками.

Он захлопнул крышку. Даже если орудия обеспечить самодельной картечью, большой пользы от них майор не видел. А если пользы нет, то стоит ли за них цепляться? Такой артиллерией поддержки обеспечивался в Индии каждый батальон, но, на взгляд Додда, она лишь снижала маневренность полка. Мало того, что орудия отличались неповоротливостью, так им еще требовалась тягловая сила, с которой тоже возникали постоянные проблемы. Если бы Додд командовал бригадой, он бы просто отказался от такого рода полевых орудий, потому как если артиллерия не способна защитить пехотный батальон, то зачем она тогда вообще? Так или иначе, сейчас у него было пять орудий, и майор собирался использовать их для стрельбы картечью с расстояния в триста ярдов. Пушкарям, конечно, такое не понравится, но – к черту пушкарей!

Осмотрев гаубицу и не обнаружив недостатков, майор кивнул канониру-субадару. Хвалить он никого не стал, поскольку не считал правильным хвалить людей только за то, что они должным образом исполняют свои обязанности. Похвала – для тех, кто делает больше, выходя за служебные рамки. Наказание – для тех, кто недотягивает. И молчание – для остальных.

Покончив с пушками, Додд медленно прошел вдоль беломундирных шеренг пехоты, заглядывая в глаза каждому и не меняя строгого выражения лица, хотя солдаты и тянулись изо всех сил, стараясь произвести выгодное впечатление на нового командира. Капитан Жубер следовал за майором, отставая на шаг и с трудом сохраняя дистанцию, поскольку каждый шаг длинноногого англичанина равнялся его двум. Поначалу француз через каждые несколько шагов отпускал реплику, что-то вроде: "Вот хороший солдат, сэр", но потом, поскольку Додд никак не реагировал на его комментарии, замолчал и только смерил спину командира недовольным взглядом. Майор чувствовал исходящую от Жубера неприязнь, но на чувства капитана ему было наплевать.

Хотя полк и произвел на него самое благоприятное впечатление, Додд сохранил совершенно непроницаемое лицо. Полк действительно смотрелся неплохо, оружие содержалось в порядке, и его собственная рота сипаев, получившая новенькие белые мундиры и стоявшая на левом фланге, выглядела естественной его частью. В британских полках левый фланг отводился стрелковой роте, в батальонах же Ост-Индской компании стрелков не было, поскольку считалось, что сипаи для этой роли не годятся. Додд, вопреки широко распространенному мнению, вознамерился превратить своих верных сипаев в лучших во всей Индии стрелков. Пусть докажут, что Компания ошибалась, и в доказательство уничтожат ее саму.

Большинство солдат смотрели прямо перед собой, некоторые, попытавшись выдержать его взгляд, отводили глаза в сторону. Жубер, замечая их реакцию, симпатизировал последним – в угрюмом лице англичанина проступало что-то неприятное и даже пугающее. Наверняка, решил француз, плеток не жалеет. Британская армия печально славилась тем, что подвергала своих солдат унизительным телесным наказаниям, после которых человек напоминал отбивную. В данном случае, однако, Жубер ошибался. Ни разу за всю свою многолетнюю службу Додд не отдал солдата в руки палача, и не потому, что в войсках Компании порка была запрещена, а потому, что относился к подчиненным с уважением и не терпел телесные наказания. Майор Додд любил солдат так же, как ненавидел большинство офицеров, особенно старших. Хорошие солдаты выигрывают сражения, а победы приносят славу офицерам; следовательно, чтобы добиваться успеха, офицеру нужны солдаты, которые любят его и готовы следовать за ним. Доказательством этого были сипаи его роты. Додд заботился о них, следил, чтобы они хорошо питались, вовремя получали жалованье и брали верх в боях. Теперь он намеревался сделать их состоятельными людьми – маратхские правители славились своей щедростью.

Пройдя вдоль шеренг, Додд вернулся к знамени полка, ярко-зеленому полотнищу с перекрещенными тулварами. Идея такого знамени принадлежала полковнику Мейзерсу, англичанину, командовавшему полком на протяжении пяти лет и ушедшему со службы, чтобы не драться против своих соотечественников. Полк Мейзерса стал полком Додда. Или лучше назвать его как-то иначе? Тиграми? Орлами? Воинами Скиндии? Впрочем, сейчас вопрос о названии отходил на второй план. Первостепенная задача состояла в том, чтобы вывести этих прекрасно обученных солдат вместе с пятью начищенными до блеска, но ни на что не годными орудиями из города, сохранив их для будущих сражений в составе объединенной маратхской армии. Майор повернулся к своему полку.

– Меня зовут Додд! – крикнул он и выдержал паузу, чтобы один из офицеров-индийцев перевел его слова на маратхский. Сам майор на нем не говорил, как и большинство солдат, являвшихся преимущественно наемниками с севера, но хотел, чтобы послание дошло до каждого на родном языке. – Я солдат! И только! Был, есть и буду!

Он снова помолчал. Смотр проходил на открытой площадке, и тысячи горожан толпились неподалеку, с любопытством взирая на тех, кому предстояло защищать Ахмаднагар от надвигающейся опасности. Мелькали в толпе и длинные платья арабских наемников, заслуживших репутацию самых отчаянных и беспощадных воинов во всех маратхских частях. Устрашающего вида, с ног до головы обвешанные оружием, выглядели они весьма впечатляюще, но у Додда вызывала большое сомнение их способность и готовность подчиняться общим для полка требованиям дисциплины.

– Вместе, – продолжал он, – мы будем драться и вместе победим.

Майор говорил простыми словами, потому что солдатам всегда нравятся простые, доступные вещи и понятия, такие как добыча, победа и поражение. Даже в смерти, в какую бы упаковку сверхъестественности ни заворачивали ее проповедники, нет ничего таинственного и непостижимого.

– Я хочу, чтобы этот полк стал самым лучшим в армии Скиндии! Делайте свое дело как подобает, и я вознагражу вас. Наказание для тех, кто будет исполнять свои обязанности плохо, определите вы сами.

Додд знал – им это польстит.

Он подождал, пока офицер справится с переводом.

– Вчера британцы перешли нашу границу! Завтра их армия будет здесь, у стен Ахмаднагара, и нас ожидает большая битва! – Майор решил не упоминать, что сражение произойдет севернее города, дабы не ослаблять дух слушающих его речь гражданских. – Мы изгоним их в Майсур. Мы покажем им, что армия Скиндии сильнее всех их армий. Мы победим! – Солдаты заулыбались – им нравилась уверенность командира. – Мы возьмем их сокровища, их оружие, их земли и их женщин. Все это будет вашей наградой, если вы проявите отвагу, мужество и стойкость. Но если вы будете драться плохо, вы умрете. – От этих слов по шеренгам прошла дрожь. – А того, кто струсит, – закончил Додд, – я убью сам.

Он помолчал, давая солдатам время усвоить услышанное, и, приказав разойтись, направился в сопровождении Жубера к ведущим на стену ступеням из красного камня. За прикрывающими стрелковые позиции зубцами стояли часовые-арабы. Далеко на юге, за краем горизонта, виднелось черное облако. Кто-то мог бы принять его за грозовую тучу, но Додд знал – это дым британских костров.

– Как по-вашему, сколько продержится город? – спросил майор, обращаясь к Жуберу.

Подумав, француз неуверенно пожал плечами.

– Месяц? – предположил он наугад.

– Глупости! – отрезал Додд.

Преданность солдат решает многое, и без нее не обойтись, а вот мнение двух офицеров-французов он и в грош не ставил. Оба вполне соответствовали тому впечатлению, которое давно сложилось у большинства англичан в отношении большинства французов. Хорошие танцоры, мастера подогнать мундир по фигуре или завязать шарф красивым узлом, но в настоящем бою пользы от них не больше, чем от страдающей хромотой комнатной собачки. Следовавший за Жубером лейтенант Сильер был высок и статен, но Додд интуитивно не доверял мужчине, чересчур озабоченному своей внешностью. К тому же в какой-то момент он уловил запах лавандовой воды, исходящий от тщательно причесанных волос молодого лейтенанта.

– Какова протяженность стен? – Майор повернулся к Сильеру.

– Две мили? – неуверенно ответил тот.

– По меньшей мере. А сколько человек в гарнизоне?

– Две тысячи.

– Посчитайте сами, мусью. Что получается? Один человек на каждые два ярда? Нам крупно повезет, если город сумеет продержаться три дня.

Поднявшись на бастион, Додд увидел перед собой примыкавший к городу форт. Двухсотлетняя крепость выглядела куда более могучим укреплением, чем сам город, хотя именно в размерах и заключалась ее главная слабость, поскольку сил гарнизона было явно недостаточно для защиты столь внушительной цитадели. Зато перед высокой стеной протянулся глубокий ров, из амбразур выглядывали жерла орудий, а бастионы казались неприступными. И все же без города сам по себе форт не имел практического значения. Призом, лакомым куском был город, но не форт, и Додд сильно сомневался, что генерал Уэлсли станет расходовать силы на этот придаток к Ахмаднагару. Малыш Уэлсли атакует город, проделает бреши в стенах, бросит в проемы штурмовые отряды, потом пошлет своих людей добивать противника на узких улочках и в тесных дворах. А когда город падет, красномундирники разграбят скопившиеся на складах припасы, которые помогут британцам продолжать войну. И только потом, овладев Ахмаднагаром, Уэлсли повернет орудия против форта. Вполне возможно, что цитадель простоит две или три недели, позволив Скиндии собрать всю армию. Чем дольше продержатся защитники крепости, тем лучше, потому что дожди, если они все же придут, значительно затруднят дальнейшее продвижение британцев. В чем Додд был уверен, так это в том, что, как сказал Полман, исход войны решится не здесь. И для него, майора Додда, самое важное – вывести своих людей отсюда, чтобы потом разделить с ними грядущую великую победу. Он повернулся в Жуберу.

– Возьмете полковые орудия и триста человек и расположитесь у северных ворот.

Француз нахмурился.

– Полагаете, британцы предпримут штурм северной стены?

– Я полагаю, мусью, что британцы будут атаковать здесь, на юге. Нам приказано нанести им как можно большие потери, затем покинуть город и идти на соединение с полковником Полманом. Мы уйдем из города через северные ворота, но этим же путем постараются выбраться и тысячи гражданских, а потому ваша задача, капитан, обеспечить нам свободный, беспрепятственный проход. Я намерен спасти полк, а не потерять его, защищая обреченный город. Вы должны открывать огонь по любому, кто попытается воспользоваться северными воротами. Понятно? – Жубер хотел, наверное, возразить, но одного взгляда на Додда оказалось достаточно, чтобы склонить его к поспешному согласию. – Я буду у северных ворот через час, – добавил майор, – и да поможет вам Бог, мусью, если триста человек и пять орудий не будут стоять на позиции.

Жубер бросился исполнять приказ. Посмотрев ему вслед, Додд повернулся к Сильеру.

– Когда людям в последний раз платили жалованье?

– Четыре месяца назад, сэр.

– Где вы выучили английский, лейтенант?

– Полковник Мейзерс требовал, чтобы мы разговаривали на этом языке.

– А где его выучила мадам Жубер?

Сильер метнул в майора настороженный взгляд.

– Не знаю, сэр.

Додд хмыкнул.

– Вы пользуетесь ароматической водой, мусью?

– Нет! – Француз покраснел.

– В таком случае, не пользуйтесь ею впредь. А теперь, лейтенант, возьмите свою роту, найдите килладара и скажите ему, чтобы открыл городскую казну. Если возникнут проблемы, откройте ее сами. При необходимости примените оружие. Рассчитайтесь с людьми за три месяца. Остальные деньги приготовьте к вывозу. Мы заберем их с собой.

Приказ, похоже, пришелся юному лейтенанту не по вкусу.

– Но килладар, мсье... – начал он.

– Килладар, мусью, ничтожество, смелости которого вряд ли хватит, чтобы справиться с мышью. Вы солдат! Если мы не возьмем деньги, их заберут британцы. Все, исполняйте!

Отослав Сильера, Додд раздраженно покачал головой. Четыре месяца без оплаты! Разумеется, в такой задержке не было ничего необычного, но Додд никогда не одобрял такую практику. Солдат рискует жизнью ради интересов страны, и самое меньшее, что может сделать для него страна, это вовремя заплатить положенное.

Он прошел по стене, стараясь определить, где британцы установят батареи и где попытаются взломать стену. Конечно, оставался еще вариант, что Уэлсли просто пройдет мимо Ахмаднагара и двинется прямиком навстречу армии Скиндии, но такой сценарий представлялся Додду маловероятным. Иметь у себя в тылу город и вражеский форт значит подвергаться постоянной опасности, испытывать проблемы с подвозом боеприпасов и продовольствия.

У южного бастиона собралась небольшая толпа зевак, внимание которых привлекало черное облако на горизонте, выдававшее близость неприятельской армии. Была среди них и Симона Жубер, прикрывавшаяся от слепящего западного солнца потрепанным зонтиком. Додд снял треуголку. Он всегда смущался в присутствии женщин, по крайней мере белых женщин, но сейчас высокое положение вселяло непривычную уверенность.

– Пришли посмотреть на неприятеля, мэм?

– Мне нравится гулять по стене, майор, – ответила француженка, – но сегодня, как видите, здесь слишком много любопытных.

– Если хотите, я удалю лишних, – предложил Додд, поглаживая позолоченную рукоять сабли.

– В этом нет необходимости, майор.

– Вы хорошо говорите по-английски, мэм.

– Я выучила его еще ребенком. У нас была гувернантка из Уэльса.

– Во Франции, мэм?

– Нет, мсье, мы жили на острове Иль-де-Франс.

Отвечая, мадам Жубер не смотрела на британца – взгляд ее был устремлен на подернутое предзакатной дымкой, но еще жаркое солнце.

– То есть на Маврикии, – поправил ее Додд, называя остров именем, которое вернули ему британцы.

– На Иль-де-Франс, мсье, – упрямо повторила Симона.

– Не самое веселое место.

Мадам Жубер пожала плечами. В душе она соглашалась с майором. Маврикий действительно был не самым веселым местом. Этот остров в Индийском океане, лежащий в четырех сотнях миль к востоку от Африки, играл роль главной военно-морской базы Франции. Там Симона росла в семье капитана порта и там же, в возрасте шестнадцати лет, поддалась на уговоры капитана Жубера, направлявшегося в Индию, где его ожидало место советника при дворе Скиндии. Жубер очаровал неопытную девушку рассказами о богатствах, ожидающих белого человека в Индии, и Симона, уставшая от однообразия окружавшей ее жизни и ограниченности круга общения, приняла предложение капитана. Вскоре выяснилось, что муж ее – человек робкий и стесненный в средствах, что в Лионе у него семья, имеющая свои виды на будущие сказочные богатства, и что сам мсье Жубер отнюдь не склонен тратиться на развлечения супруги, предпочитая копить денежки для будущей спокойной жизни в отставке. Симоне хотелось балов и танцев, драгоценностей и шелков, а вместо этого приходилось экономить на всем, шить себе платья, штопать и страдать. Выход из бедности уже предлагал полковник Полман, и она чувствовала, что сейчас долговязый англичанин пытается сделать, пусть и неуклюже, то же самое. Симона, однако, вовсе не собиралась становиться чьей-то любовницей только от скуки. Молодая женщина могла бы изменить мужу по любви, а поскольку любви в ее жизни не намечалось, потянулась к лейтенанту Сильеру, хотя и понимала, что он ничем не лучше ее никчемного супруга. Дилемма представлялась неразрешимой, и порой молодая женщина чувствовала, что сходит с ума. Она часто плакала, и слезы только подтверждали неутешительный диагноз.

– Когда нам следует ждать британцев, майор?

– Завтра, мэм. На следующий день они установят батареи, за два или три дня разрушат стену и пойдут на штурм.

Она посмотрела на него из-под зонтика. Додд был высокого роста, но Симоне не пришлось поднимать голову.

– Полагаете, все случится так быстро?

Он уловил в ее голосе оттенок беспокойства.

– Да, мэм. Нам нечем их удержать. Недостаточно людей, слишком большой участок обороны, мало орудий.

– Что же делать?

– Доверьтесь мне, мэм. – Додд усмехнулся. – А сделать вам, моя дорогая, нужно вот что. Соберите вещи, но только самое необходимое, то, что можно погрузить на одну вьючную лошадь, если ее предоставит ваш супруг, и будьте готовы. Я предупрежу вас перед началом штурма, и вы сразу направитесь к северным воротам, где найдете своего мужа. Где вы живете?

– Это знает мой супруг, мсье, – холодно ответила мадам Жубер. – Итак, когда эти ростбифы подойдут, от меня ничего больше не требуется, как только три дня собирать вещи?

Если майора и зацепила прозвучавшая из ее уст презрительная кличка, налепленная на британцев их континентальными соседями, виду он не подал.

– Именно так, мэм. Вы все правильно поняли.

– Спасибо, майор, – сказала она и сделала знак двум служанкам, присутствия которых в толпе Додд не заметил. Сопровождаемая ими, мадам Жубер направилась домой.

– Экая недотрога, – процедил Додд. – Ну да ничего, оттает. Обязательно оттает.

Ночь пришла быстро. На стене загорелись факелы, выхватывая из темноты заступивших в дозор арабов-наемников. В белых одеждах они напоминали привидения. В пышных индуистских храмах зажгли свечи. Перед фигурами многочисленных местных богов и богинь появились приношения, пища и цветы. Обитатели города молили своих древних покровителей защитить их от беды, а между тем далеко на юге небо озарял отсвет костров, выдававший расположение армии, несшей Ахмаднагару смерть.

* * *

Полковник Альберт Гор принял командование 33-м Королевским полком после сэра Артура Уэлсли и, заступив в должность, понял, что ему досталась не самая счастливая часть. Вина в плачевном положении дел лежала, однако, не на сэре Артуре, поскольку он уже давно пошел на повышение, а на майоре Джоне Ши, командовавшем полком в его отсутствие. Джон Ши был не просто некомпетентен, он был вдобавок еще и пьяницей. Потом Ши умер, Гор получил его место и начал понемногу исправлять положение. Дело двигалось бы быстрее, если бы ему удалось избавиться от нескольких офицеров, и в первую очередь от ленивого и непорядочного капитана Морриса, командира роты легкой пехоты. Однако закон оказался на стороне Морриса, и Гор никак не мог его обойти. Моррис купил патент установленным порядком, он не совершил никакого преступления, а потому формальные причины для увольнения отсутствовали. Мало того, вместе с Моррисом остался и еще один пренеприятный тип: злобный, вносящий смуту, желтолицый и вечно дергающийся сержант Обадайя Хейксвилл.

– Этот Шарп, сэр, он всегда был такой. Позор для армии, сэр, – говорил Хейксвилл полковнику. – Нельзя ему было в сержанты, сэр, никак нельзя. Не того коленкору, сэр. Грязь из грязи, сэр. Подонок, каких поискать. Ему и капралом быть не положено, не то что сержантом. Так, сэр, сказано в Писании.

Хейксвилл стоял навытяжку, правая нога позади левой, руки по швам, локти чуть не сходятся пониже спины. Зычный голос бухал в крохотной комнатушке, заглушая настойчивый стук дождя. Может быть, дождь знаменует приход муссона, думал Гор, поглядывая в окно. На муссон надеялись все, потому что засуха означала голод для всей Индии.

По столу, не обращая внимания на полковника, полз паук. Домик принадлежал торговцу кожей, сдавшему его под постой 33-му полку на время пребывания последнего в Арракерри, и кишел насекомыми – ползающими, летающими и кусающими. Все чаще и чаще Гор, человек разборчивый и чистоплотный, жалел, что не остался в палатке.

– Расскажите еще раз, что случилось, – обратился он к Моррису. – Если вам не трудно.

Моррис, вразвалку сидевший на стуле по другую сторону стола, поднял забинтованную голову, удивленно посмотрел на полковника, словно не понимая, зачем его беспокоят, но все же подтянулся и, скривившись от боли, пожал плечами.

– Я вообще-то плохо помню, сэр. Это случилось две ночи назад, в Серингапатаме. Там меня и ударили, сэр.

Гор смахнул паука и сделал пометку на бумаге.

– Ударили, – повторил он, выписывая слово каллиграфическим почерком. – Где именно?

– По голове, сэр, – ответил Моррис.

Гор устало вздохнул.

– Это я вижу, капитан. Где вас ударили? В каком месте это произошло?

– Возле оружейного склада, сэр.

– Ночью, если я правильно понял?

Капитан кивнул.

– Ночь была темная, сэр, – пришел на выручку офицеру Хейксвилл. – Черная, сэр, как задница у негра.

Полковник поморщился – грубость сержанта его коробила. К тому же приходилось бороться с нестерпимым желанием сунуть руку под мундир и почесать живот. Он боялся, что подцепил малабарскую чесотку, пренеприятную заразу, обрекающую больного на двухнедельный курс лечения свиным жиром, а если и жир не поможет, примочками раствора азотной кислоты.

– Если было так темно, – терпеливо заметил Гор, – то вы вряд ли могли увидеть нападавшего, не так ли?

– Я и не видел, сэр, – ответил Моррис, не погрешив против истины.

– Я видел, сэр, – вставил Хейксвилл. – И узнал Шарпа. Видел его так же ясно, как вас сейчас.

– Ночью? – скептически спросил полковник.

– Он там работал допоздна, сэр, – поспешил с объяснением сержант, – по причине того, что не сделал все днем, как подобает христианину, сэр. Открыл дверь, сэр, а фонарь горел, сэр, и ударил капитана, сэр.

– И вы это видели?

– Так же ясно, сэр, как вижу вас, – твердо заявил Хейксвилл, и физиономия его задергалась, до неузнаваемости искажая черты.

Рука уже теребила пуговицу, но Гор все еще сражался с позывом.

– А если вы все видели, сержант, то почему не арестовали Шарпа сразу? Там ведь наверняка были часовые?

– Подумал, сэр, что важнее спасти жизнь офицера. Доставил его, сэр, к мистеру Миклуайту. Сдал, как положено, на попечение доктора. Другим, сэр, я не доверяю. И еще, сэр, пришлось отчищать мистера Морриса. Так точно, сэр.

– Отчищать? Вы имеете в виду, от крови?

Хейксвилл покачал головой.

– Никак нет, сэр, от веществ. – Говоря это, сержант вперился взглядом в некую точку над головой полковника.

– Веществ?

Тик снова перекосил желтушную физиономию.

– Прошу прощения, сэр, как вы есть джентльмен, то, может, и слышать не пожелаете, но сержант Шарп, сэр, ударил мистера Морриса помойным горшком. Полным горшком, сэр, как с жидким, так и с твердым.

– О боже... – пробормотал Гор, откладывая перо и стараясь не обращать внимания на нестерпимый зуд, огнем распространявшийся на весь живот. – И все-таки не понимаю, почему вы ничего не предприняли там, в Серингапатаме. Вам следовало доложить о случившемся коменданту.

– Так-то так, сэр, – легко согласился Хейксвилл, – да только коменданта на месте не оказалось по причине отсутствия, а его обязанности исполнял килладар раджи. Не хотелось, сэр, чтобы черномазые арестовывали нашего. Пусть даже и Шарпа, сэр. Так быть не должно, сэр. Неправильно это. А майор Стокс, сэр, он в таком деле не помощник. Шарп, сэр, у него ходит в любимчиках, если вы понимаете, что я имею в виду. Он ему много чего дозволяет, сэр. Шарп у него как сыр в масле катается. Ест тук земли[5], как сказано в Писании. Живет припеваючи в отдельной комнате. Обзавелся бибби, да, сэр. И слугу заимел. Ни в чем себе не отказывает, сэр, тогда как остальные проливают пот и кровь, как и положено солдатам.

Объяснение представлялось достаточно разумным, по крайней мере, как мог судить Гор, для сержанта Хейксвилла. И тем не менее история была с душком.

– Что вы, капитан, делали возле оружейного склада ночью?

– Хотел убедиться, что погрузка закончена и все на месте, – ответил Моррис. – Сержант Хейксвилл доложил, что одной повозки не хватает, вот я и решил проверить.

– И что? Повозки действительно не хватало?

– Никак нет, сэр. Все были на месте.

– Ошибка вышла, сэр, – пояснил сержант, – по причине темноты, сэр.

Хейксвилл и в самом деле вызвал капитана Морриса к складу и, воспользовавшись темнотой, огрел командира палкой, после чего для верности опорожнил на него горшок с нечистотами, оставленный майором Стоксом за дверью. Часовые попрятались от дождя в караулке, а те, кому довелось узреть сержанта, волочащего на себе бесчувственного офицера, лишних вопросов задавать не стали, поскольку подобное зрелище давно уже перестало быть в диковинку. Решающую роль сыграло то обстоятельство, что капитан не видел нападавшего и легко позволил Хейксвиллу убедить себя в правильности предложенной версии. Моррис вообще привык полагаться во всем на сержанта.

– Это я виноват, сэр, – с сокрушенным видом продолжал Хейксвилл. – Выпустил злодея из виду. Мне бы погнаться за ним, сэр, но я дочел своим долгом приглядеть за капитаном. Тем более, сэр, что мистер Моррис выглядел не самым лучшим образом. Что не удивительно, сэр, поскольку горшок с нечистотами, как я уже говорил...

– Хватит, сержант! – оборвал его Гор. – Достаточно подробностей! Избавьте меня от деталей!

– Не по-христиански это, – бубнил Хейксвилл. – Не по-христиански. Не дозволено, сэр, бить офицера помойным горшком. Так сказано в Писании.

Полковник устало потер лицо. Дождь смягчил одуряющую жару, но не сильно. Дышалось тяжело. Может быть, чесотка всего лишь реакция на духоту? Он провел ладонью по животу. Не помогло.

– А с какой стати сержанту Шарпу нападать на вас, капитан? Тем более вот так, без какой-либо очевидной причины? Можете объяснить?

Моррис пожал плечами.

– Такой уж он мерзкий тип, сэр, – неуверенно сказал он.

– Этот Шарп, сэр, он с самого начала капитана невзлюбил, – поспешил добавить Хейксвилл. – И я так думаю, сэр, что он испугался. Решил, что капитан пришел за ним. Вернуть в полк, где ему и положено проходить службу, сэр, а не прохлаждаться на каком-то складе. Понятно, что возвращаться ему не по вкусу, сэр. Нашел тепленькое местечко, сэр, а про службу и забыл. Он всегда, сэр, искал, где послаще. Таков наш Шарпи, да. Возомнил себя выше всех. Занесся. Решил, что ему все дозволено. И деньжата у него откуда-то завелись. Не иначе как своровал или обжулил кого.

Последнее обвинение полковник оставил без внимания.

– Сильно пострадали? – спросил он Морриса.

– Ничего серьезного, сэр. Царапины да синяки. – Капитан смущенно заерзал на стуле. – Тем не менее дело подлежит рассмотрению в военном трибунале, сэр.

– Преступление налицо, сэр, – снова вмешался Хейксвилл. – За такое надо ставить к стенке, сэр. И да смилуется Господь над его черной душой, в чем я сильно сомневаюсь. У Бога небось и других забот хватает, кроме как тревожиться за душу какого-то презренного куска дерьма.

Гор вздохнул. Что-то подсказывало ему, что дело далеко не так просто, как преподносят его сержант и капитан, но факты вещь упрямая и с ними не поспоришь. Как бы там ни было и о чем бы ни умалчивали Хейксвилл и Моррис, сержант Шарп допустил оскорбление действием, ударил офицера, и ничто на свете не могло служить оправданием этого проступка. А значит, сержант Шарп должен предстать перед военным трибуналом и, по всей вероятности, быть расстрелян. А жаль, потому как полковник уже слышал немало хорошего о молодом сержанте.

– Я связывал с ним большие надежды, – грустно промолвил полковник.

– Много на себя взял, сэр, – проворчал Хейксвилл. – Думал, что раз подорвал мину в Серингапатаме, сэр, то ему уже и закон не писан. Возомнил себя героем. Надо бы ему крылышки-то подрезать, сэр, чтоб не заносился. Так сказано в Писании, сэр.

Гор бросил недовольный взгляд на сержанта, лицо которого в очередной раз обезобразил нервный тик.

– А что вы, сержант, делали при штурме города?

– Исполнял свои обязанности, сэр, – четко ответствовал Хейксвилл. – Исполнял свои обязанности. Тем всегда и занимаюсь, сэр, делаю что положено.

Гор удрученно покачал головой. Положение складывалось безвыходное. Если Шарп ударил офицера, он подлежит наказанию.

– Полагаю, его следует доставить сюда, – с тяжелым сердцем согласился он.

– Конечно, – пробормотал Моррис.

Полковник раздраженно нахмурился. Как все не ко времени и не к месту! Он отчаянно надеялся, что 33-й будет включен в состав армии Уэлсли, готовившейся вторгнуться на территорию Маратхской конфедерации, а вместо этого ему приказали оставаться на месте и защищать Майсур от промышляющих на дорогах и в холмах разбойничьих отрядов. И вот теперь, при том что силы полка и без того растянуты до предела, нужно выделять людей для задержания сержанта Шарпа.

– Я, пожалуй, отправлю за ним капитана Лоуфорда.

– Думаю, с таким делом мог бы справиться и сержант, – возразил Моррис.

Гор задумался. Что ж, действительно, временную потерю сержанта полк перенесет легче, чем отсутствие офицера, а поручение и впрямь не столь уж сложное.

– Сколько понадобится человек? – спросил он.

– Шестеро, сэр, – твердо заявил Хейксвилл. – Мне нужно шесть человек.

– Лучше сержанта Хейксвилла с этим никто не справится, – поддержал его капитан. Расставаться на несколько дней с услужливым сержантом ему не хотелось, но Хейксвилл уже намекнул, что дело обещает быть прибыльным. Моррис не знал, о какой сумме может идти речь, но на него давили долги, а Хейксвилл мог, когда хотел, быть весьма убедительным. – Другой кандидатуры я не вижу, – добавил он.

– Я-то этого ублюдка знаю как облупленного, – объяснил сержант. – Прошу прощения, сэр. Меня ему не провести.

Полковник кивнул. Он был только рад избавиться от Хейксвилла хотя бы на несколько дней, поскольку влияние сержанта на обстановку в батальоне никак нельзя было назвать благотворным. Его ненавидели, но и боялись, поскольку Хейксвилл открыто заявлял, что его нельзя убить. Однажды он пережил повешение, сохранив на память шрам, скрытый сейчас жестким кожаным воротником мундира, и многие солдаты всерьез верили, что злобному сержанту покровительствует некий столь же злобный ангел. Полковник прекрасно понимал, что все это чепуха, но при том не мог не признать очевидного факта: присутствие Хейксвилла действовало ему на нервы.

– Скажу писарю, чтобы составил приказ.

– Спасибо, сэр! – горячо поблагодарил его Хейксвилл. – Не сомневайтесь, сэр, не пожалеете. Обадайя Хейксвилл от службы никогда не уклонялся, сэр, не то что некоторые.

Гор отпустил сержанта, который, выйдя из домика, остался ждать капитана Морриса на крылечке. Струи дождя все так же хлестали улицу. Лицо у Хейксвилла задергалось, а в глазах вспыхнула такая злоба, что стоявший неподалеку часовой невольно отступил и отвернулся. Злоба злобой, а Обадайя чувствовал себя счастливейшим человеком. Бог наконец-то вверял ему судьбу ненавистного Ричарда Шарпа, и он собирался отплатить выскочке за все обиды и унижения последних лет, а особенно за тот страх, который пришлось испытать, когда чертов Шарп бросил его тиграм султана Типу. Тогда Хейксвилл уже распрощался с жизнью, но удача оказалась на его стороне и тигры просто не обратили на него внимания. Оказалось, незадолго до того хищники плотно перекусили, так что ангел-хранитель не забыл своего подопечного.

И вот теперь Обадайя Хейксвилл собирался привести наконец в исполнение давний план мести. Он сам выберет шестерых сопровождающих, таких же обозленных на весь белый свет парней, и они возьмут Шарпа, а потом, где-нибудь по дороге из Серингапатама, в глухом месте и подальше от посторонних глаз, отнимут у Шарпа денежки и прикончат его самого. Убит при попытке к бегству – таким будет объяснение, а если кто и не поверит, то доказать все равно ничего не сможет. Хейксвилл усмехнулся – участь Шарпа была решена.

* * *

Полковник Маккандлесс уводил Шарпа на север, туда, где сходились земли Хайдарабада, Майсура и Маратхской конфедерации.

– До поступления новых сведений, – говорил шотландец, – я имею основания полагать, что предатель находится в Ахмаднагаре.

– А что это, сэр? Город?

– Город. И рядом с ним форт. – Выносливый мерин полковника, похоже, не ведал усталости, а вот кобылка Шарпа, стараясь не отставать, лезла из кожи вон, что отнюдь не радовало седока. Уже через час после того, как они оставили Серингапатам, мышцы заныли от непривычного напряжения, через два стертое седалище полыхало пламенем, а к вечеру на внутренней стороне бедер появились кровавые полосы. – Это одно из главных пограничных укреплений Скиндии, – продолжал Маккандлесс, – но сомневаюсь, что оно продержится больше трех-четырех дней. Уэлсли планирует захватить город и двинуться дальше на север.

– Так нас ждет война, сэр?

– Конечно. – Полковник нахмурился. – Вас это беспокоит?

– Нет, сэр, – честно ответил Шарп. Да, в Серингапатаме ему жилось неплохо, может быть, даже лучше, чем где-либо еще, но за четыре года между падением Серингапатама и резней в Чазалгаоне он не слышал ни выстрела и уже начал завидовать старым товарищам по 33-му, участвовавшим, по крайней мере, в коротких перестрелках с наводнившими западный Майсур разбойниками.

– Будем драться с маратхами, – продолжал Маккандлесс. – Знаете, кто они такие?

– Слышал, сэр, те еще ублюдки.

Полковник нахмурился и неодобрительно покачал головой.

– Это конфедерация независимых государств, – сдержанно объяснил он, – занимающая доминирующее положение в западной Индии. Маратхи воинственны, коварны и лживы, за исключением, разумеется, тех, которые числятся нашими союзниками. Последние романтичны, отважны и благородны.

– Так есть и такие, что на нашей стороне, сэр?

– Их немного. Например, Пешва, их номинальный правитель, не имеющий практически никакого влияния. Большинство воевать не торопятся и держатся в стороне, но два самых могущественных вождя вознамерились продемонстрировать силу. Один из них – Скиндия, магараджа Гвалиора, второй – Бхосла, раджа Берара.

Шарп попытался привстать на стременах, чтобы ослабить боль, но получилось только хуже.

– А из-за чего, сэр, мы с ними ссоримся?

– В последнее время с их стороны участились набеги на территорию Хайдарабада и Майсура, так что пришла пора преподать им урок на долгие времена.

– И лейтенант Додд вступил в их армию, сэр?

– Насколько нам известно, он присоединился к армии Скиндии. Но сведений о нем крайне мало. – Полковник уже рассказал спутнику, что пытался выследить предателя после того, как тот увел с собой целую роту сипаев, но тут пришло страшное известие из Чазалгаона. Маккандлесс, державший путь на север, в армию Уэлсли, наткнулся в донесении на знакомое имя и, развернувшись, поспешил в Серингапатам. Одновременно он отправил нескольких агентов на розыски Додда. – Встретиться с ними мы должны завтра или, самое позднее, послезавтра.

Дождь не прекращался, но и не усиливался. Из-под копыт на бока лошадей и сапоги и белые штаны Шарпа летели брызги и комья грязи. Он испытал уже все мыслимые способы верховой езды – сползал набок, подавался назад и наклонялся вперед, – ничего не помогало. Симпатии к лошадям Шарп не питал никогда, теперь он проникся к ним стойкой ненавистью.

– Хотелось бы мне, сэр, повстречаться еще разок с этим лейтенантом Доддом, – проронил Шарп, когда они проезжали небольшую рощицу.

– Будьте с ним поосторожнее, – предупредил полковник. – За ним закрепилась определенная репутация.

– Чем же он прославился, сэр?

– Тем, что умеет драться. Способный офицер. Я с ним, разумеется, не знаком, но мне о нем рассказывали. Служил на севере, по большей части в Калькутте, и там же сделал себе имя. Первым поднялся на стену в Панхапуре. Стена вроде бы так себе, скорее кактусовые заросли, но сипаи отстали от командира на добрых пять минут, а Додд за это время уложил с дюжину врагов. Высок, силен, отлично владеет саблей и прекрасный стрелок. Короче говоря, убийца.

– Если он так хорош, сэр, то почему дальше лейтенанта не пошел?

Полковник вздохнул.

– Такие уж в Компании порядки. В королевской армии человек может купить патент и подняться выше, в Компании устроено по-другому. Там даже за хорошую службу не повышают. Все определяется порядком старшинства. Чтобы пойти выше, приходится ждать, пока кого-то убьют. Другого пути нет.

– И Додд ждал, сэр?

– Долго ждал. Сейчас ему сорок, и сомневаюсь, что ему удалось бы стать капитаном к пятидесяти.

– Поэтому он и сбежал?

– Сбежал он из-за убийства. Утверждал, что его обманул ювелир. Ювелира избили. Да так, что бедняга помер. Додда, конечно, отдали под трибунал. Приговорили лишить жалованья на шесть месяцев. Подумайте только, шесть месяцев без жалованья! Это же все равно, что разрешить убийство! Уэлсли распорядился изгнать его из армии, предать гражданскому суду и приговорить к смерти. Вот Додд и сбежал. – Полковник помолчал. – Я бы и рад был сказать, что мы преследуем его за убийство, но это не так. Мы охотимся за ним, потому что он склонил к дезертирству свою роту. Гниль, если пошла, остановить трудно, поэтому нужно показать всем сипаям, что измена наказуема.

Уже смеркалось, когда дождь наконец прекратился. К тому времени Шарп думал только о том, как бы не закричать от боли. Внезапно из-за холма показалась группа всадников, по виду силладаров, наемников, предложивших свои услуги британской армии. Сержант предусмотрительно направил коня к обочине – связываться с вооруженными до зубов людьми было бы глупо, – но старший небольшого отряда, приблизившись, приветственно поднял руку.

– Полковник! – крикнул он.

– Севаджи! – отозвался Маккандлесс и, пришпорив скакуна, поскакал навстречу индийцам.

– Есть новости? – спросил шотландец, пожимая руку Севаджи.

Индиец кивнул.

– Тот, кого вы ищете, полковник, в Ахмаднагаре. Принял полк Мейзерса.

Довольный собой, он улыбнулся, показав испачканные чем-то красным зубы. Это был молодой еще человек, носивший обноски незнакомой Шарпу зеленой формы: мундир с европейскими эполетами и серебряными цепями, перевязь с саблей и кушак из белого шелка с бурыми пятнами засохшей крови.

– Сержант Шарп, будьте знакомы – Сьюд Севаджи.

Шарп сдержанно кивнул.

– Сахиб, – сказал он, инстинктивно угадав во всаднике человека не простого звания.

– Сержант видел лейтенанта Додда и может его опознать, – объяснил Маккандлесс. – Важно не ошибиться и взять того, кто нам нужен.

– Убейте всех европейцев, – предложил Севаджи, – и тогда наверняка не ошибетесь.

Шарпу не показалось, что индиец шутит.

– Я хочу взять его живым, – раздраженно ответил шотландец. – Должно восторжествовать правосудие. Или вам удобнее считать, что британский офицер может до смерти забить человека и избежать наказания?

– Люди именно так и считают, – беззаботно ответил Севаджи, – но раз уж вы столь щепетильны, пусть будет по-вашему – возьмем мистера Додда живым.

Небольшой отряд из полудюжины грозного вида воинов, вооруженных чем попало, от луков до пик, вытянулись за шотландцем.

– Сьюд Севаджи – маратх, – пояснил Маккандлесс, обращаясь к сержанту.

– Из тех, кого вы называли романтическими, сэр?

– Романтическими? – удивленно повторил Севаджи, впервые, похоже, слышавший это слово.

– Главное, что он на нашей стороне, – ответил полковник.

– Нет, нет, – поспешил вмешаться индиец. – Я против Бени Сингха и, пока он жив, помогаю врагам моего врага.

– А почему он ваш враг, сэр? – поинтересовался Шарп. – Прошу извинить за любопытство.

Севаджи осторожно, как фетиш, погладил эфес сабли.

– Потому что он убил моего отца.

– Надеюсь, сэр, вы посчитаетесь с ублюдком.

– Шарп! – Маккандлесс укоризненно покачал головой.

Индиец рассмеялся.

– Мой отец командовал одной из бригад раджи Берара. Великий был воин, сержант. А Бени Сингх ему завидовал. Однажды он пригласил моего отца на пир и подсыпал ему яду. Это случилось три года назад. Моя мать покончила с собой, мой младший брат служит Бени Сингху, а моя сестра у него в наложницах. Они тоже умрут.

– А вы, сэр? – спросил Шарп. – Вам удалось спастись?

– Я в то время служил в кавалерии Ост-Индской компании, – ответил Севаджи. – Отец считал, что врага нужно знать, поэтому отправил меня в Мадрас.

– Где мы и познакомились, – бесцеремонно прервал излияния индийца Маккандлесс. – И теперь Севаджи служит мне.

– Только потому, – объяснил Севаджи, – что благодаря британским штыкам я смогу отомстить Бени Сингху, а заодно получу награду за Додда. Четыре тысячи двести рупий, не так ли?

– Только если мы возьмем его живым, – строго напомнил полковник. – Сумма может быть увеличена, когда Совет директоров узнает о том, что он совершил в Чазалгаоне.

– Подумать только, я едва не поймал его, – вздохнул индиец и рассказал, как проник со своими людьми в Ахмаднагар, выдав себя за верных Скиндии бриндарри.

– Бриндарри? – переспросил Шарп.

– Примерно то же, что и силладары, – отозвался Маккандлесс. – Конные наемники. – Он повернулся к Севаджи. – И что, видели Додда?

– Только слышал, полковник. Близко подойти не удалось. Он держал речь перед полком, расписывал, как они погонят вас, британцев, из Индии.

Маккандлесс усмехнулся.

– Пусть считает себя счастливчиком, если сумеет скрыться из Ахмаднагара! Почему он вообще остался в городе?

– Может быть, чтобы дать Полману шанс провести контратаку? – предположил Севаджи. – Несколько дней назад его бригада все еще находилась вблизи Ахмаднагара.

– Всего одна бригада, сэр? – Шарп скептически покачал головой. – Одной слишком мало, чтобы разбить Уэлсли.

Индиец задумчиво посмотрел на британца.

– Хотите знать мое мнение, сержант? Полман – лучший пехотный военачальник из всех, что состоят на службе у местных правителей. Не проиграл ни одного сражения, а его компу, на мой взгляд, лучшая пехотная армия во всей Индии. Численно она уже превосходит армию Уэлсли, а если Скиндия подтянет другие свои полки, соотношение сил достигнет три к одному. Если же он дождется подхода войск раджи Берара, оно составит десять к одному.

– Тогда почему мы собираемся его атаковать?

– Потому что рассчитываем победить, – твердо сказал Маккандлесс. – Такова воля Господня.

– Потому что, сержант, – сказал Севаджи, – вы, британцы, воображаете себя непобедимыми. Но вам еще не приходилось драться с маратхами. Ваша крохотная армия идет на север с полной уверенностью в успехе, а на самом деле вы – мышь, дразнящая слона.

– Та еще мышка, – усмехнулся Маккандлесс.

– Тот еще слон, – мягко возразил Севаджи. – Мы – маратхи и, если бы не воевали друг с другом, владели бы всей Индией.

– Вы еще не видели шотландскую пехоту, – стоял на своем полковник, – а у Уэлсли два шотландских батальона. И не забывайте про армию Стивенсона, она неподалеку. – Каждая из двух вторгшихся в пределы Маратхской конфедерации армий имела собственного командующего, но общее руководство осуществлял Уэлсли. – Думаю, мышка еще преподнесет вам парочку сюрпризов.

Переночевали в деревне. К северу, за горизонтом, по небу разливался багровый отсвет тысяч костров, признак того, что британская армия уже недалеко, на расстоянии одного короткого перехода. Маккандлесс договорился со старостой деревни насчет ночлега и продуктов и неодобрительно покачал головой, когда Севаджи добавил к ужину кувшин крепкого местного арака. Индиец сделал вид, что не замечает нахмуренных бровей, и направился в таверну.

– Этот человек воюет только из-за денег, Шарп, как и все наемники, – осуждающе заметил Маккандлесс.

– И еще ради мести, сэр, – отозвался сержант.

– Да, он жаждет мести, и я дам ему возможность отомстить, но только потом он повернет оружие против нас. – Полковник устало потер глаза. – Тем не менее пока Севаджи нам полезен. Вот только полной уверенности у меня нет...

– Вы имеете в виду войну, сэр?

Шотландец покачал головой.

– Войну мы выиграем. Их численное превосходство значения не имеет – мы победим в любом случае. Нет, Шарп, меня беспокоит Додд.

– Мы поймаем его, сэр.

Некоторое время шотландец молчал. На столе коптила масляная лампа, привлекая огромных крылатых тварей, и в ее тусклом свете лицо полковника казалось еще более бледным, чем обычно.

– Я никогда не верил в сверхъестественное, Шарп, – наконец сказал он. – Только в Провидение Господне. Некоторые мои соотечественники утверждают, что видят и слышат знаки и знамения. Говорят о лисах, воющих у дома накануне смерти, или о тюленях, выходящих на берег, когда кто-то пропадает в море. Я никогда не придавал таким вещам никакого значения. Обычные предрассудки, языческие вымыслы. Но когда я думаю о Додде, мне делается не по себе. – Полковник покачал головой. – Наверное, это возраст.

– Вы еще не стары, сэр.

Маккандлесс улыбнулся.

– Мне шестьдесят три. Я бы уже лет десять назад ушел на покой, если бы Господь не нашел мне применение. Но вот теперь Компания, похоже, не уверена в том, что я на что-то годен. Они предлагают мне пенсию, и я не могу их винить. Содержание полковника обходится Компании недешево. – Он грустно посмотрел на Шарпа. – Вы, сержант, сражаетесь за короля и свою страну, а я дерусь и умру за интересы держателей акций.

– От вас они не откажутся, сэр, – попытался обнадежить полковника Шарп. – Им просто не найти вам замену.

– Уже нашли, – негромко сказал Маккандлесс. – Если не они, то Уэлсли. У него есть теперь начальник разведки, и Компания это знает. Мне дали понять, что я "не вписываюсь в штатное расписание". – Он пожал плечами. – Хотят отпустить на вольные хлеба. Это поручение последнее, Шарп. Им очень нужен лейтенант Уильям Додд. А мне почему-то мнится, что встречи с ним я не переживу.

– Вам нечего бояться, сэр, пока я рядом.

– Да, Шарп, поэтому я вас и взял, – признался старый полковник. – Он моложе, сильнее и лучше дерется, так что без вас мне не обойтись. Как вы деретесь, я видел в Серингапатаме. Сомневаюсь, что Додд устоит против вас.

– Не устоит, сэр, – мрачно подтвердил Шарп. – И о вас я позабочусь. Вам ничто не угрожает.

– На все воля Господа.

Теперь уже Шарп улыбнулся.

– Как говорится, сэр, Бог помогает тем, кто сам себе помогает. Мы справимся, сэр. И вас я в обиду не дам.

– Надеюсь, что вы правы. Более того, молюсь за то, чтобы вы оказались правы.

Впереди у них был Ахмаднагар, где ждал их Додд и где должна была начаться новая война Шарпа.

Глава 3

В полевой лагерь сэра Артура Уэлсли маленький отряд полковника Маккандлесса прибыл после полудня следующего дня. Утром их на протяжении нескольких миль сопровождали вражеские конники. Несколько раз они приближались, словно провоцируя людей Севаджи вступить в схватку, но полковник держал индийцев, что называется, на коротком поводке, а потом британский патруль вынудил преследователей отступить. Всадники в синих мундирах оказались из 19-го драгунского полка, и их капитан, отогнав врага, рыскавшего у дороги в надежде поживиться отставшей тыловой повозкой, бодро помахал Маккандлессу, давая понять, что путь свободен.

Еще через четыре часа полковник, поднявшись на невысокий холм, увидел внизу развернутые армейские колонны, а дальше, в пяти милях за ними, красные в лучах заходящего солнца стены Ахмаднагара. С высотки и форт, и стены выглядели единым сооружением, огромной красной крепостью с грозными, неприступными бастионами. Шарп вытер рукавом мокрое от пота лицо.

– Смотрится внушительно, сэр, – заметил он, кивая в сторону крепости.

– Стена и впрямь достаточно мощная, – ответил Маккандлесс, – но рва нет, гласиса нет и внешних укреплений тоже. Думаю, нам хватит трех дней, чтобы проделать брешь.

– А потом бросить несчастных на смерть, – добавил Севаджи.

– Им за это платят, – сухо возразил шотландец.

Прилегающая к лагерю территория кишела людьми и животными. Для обеспечения кормом одного только кавалерийского коня требовалось два вооруженных серпами лашкара. Центр лагеря представлял собой вытоптанное пространство с загонами для быков и прочей тягловой и вьючной живности. Водоносы-пуккали тянулись с ведрами к громадной, обложенной дерном цистерне. За колючей изгородью отдыхали под бдительной охраной пушкарей шесть слонов, рядом размещался артиллерийский парк с двадцатью шестью орудиями, а еще дальше визжали дети, тявкали собачонки и сновали женщины, жены сипаев, собиравшие конские лепешки для вечернего костра. Последнюю часть пути отряд проделал через расположение 78-го шотландского батальона, солдаты которого, бурно приветствуя Маккандлесса, осыпали издевательскими шуточками его спутника.

– Эй, сержант, хочешь посмотреть, как дерутся настоящие мужчины?

– Ты когда в последний раз нюхал порох? – огрызнулся Шарп.

– Что здесь делает Овсяная Лепешка?

– Приехал преподать тебе урок.

– Урок? Чего? Как сковороду поворачивать?

– Там, откуда я приехал, этим занимаются те, что в юбках.

– Хватит, Шарп, – оборвал его Маккандлесс, сам с гордостью носивший килт и уверявший, что в условиях Индии эта одежда гораздо удобнее бриджей и всего прочего. – Нам еще нужно засвидетельствовать почтение генералу. – С этими словами полковник повернул к большим палаткам в центре лагеря.

Сержант не видел своего бывшего командира более двух лет и сильно сомневался, что генерал-майор Артур Уэлсли встретит его дружелюбнее, чем полковник Уэлсли. Сэр Артур всегда был человеком сдержанным, даже холодным, скупым на похвалы и страшным в выражении недовольства, и Шарп, всегда чувствовавший себя в его присутствии неловко, предпочел отстать от полковника, который, спешившись, направился к командующему.

Генерал стоял у коновязи и, судя по всему, пребывал не в лучшем расположении духа. Ординарец в синем с желтым мундире 19-го драгунского полка держал за уздечку статного белого жеребца, и Уэлсли, поглаживая коня, выговаривал что-то сбившимся в кучку адъютантам. Присутствие здесь же группы старших офицеров, полковников и майоров, позволяло предположить, что проходившее в палатке заседание военного совета было прервано сообщением о некоем недомогании скакуна. Животное явно страдало, о чем свидетельствовали сотрясавшая его дрожь, мечущийся взгляд и пузырящаяся на губах то ли пена, то ли слюна.

Уэлсли повернулся навстречу подошедшим Маккандлессу и Севаджи.

– Можете пустить кровь коню, полковник?

– Могу ткнуть ножом, если это поможет, – ответил шотландец.

– В том-то и дело, что не поможет, черт побери! – раздраженно бросил Уэлсли. – Я не хочу, чтобы его зарезали, хочу лишь, чтобы ему пустили кровь! Где коновал?

– Его ищут, сэр, – робко ответил один из адъютантов.

– Так найдите побыстрее и доставьте сюда! Успокойся, мальчик, успокойся! – Последние три слова, произнесенные совсем иным, мягким тоном, были адресованы заржавшему жеребцу. – У него жар, – пояснил Уэлсли. – Если не пустить кровь, он умрет.

Подбежавший кузнец робко протянул генералу ланцет и деревянный молоток.

– Что вы их мне суете! – взорвался генерал. – Я не мастер пускать лошадям кровь! – Он бросил взгляд на адъютантов, потом посмотрел на сгрудившихся у палатки офицеров. – Неужели никто не знает, как это делается?

В голосе Уэлсли проскользнули умоляющие нотки. Все эти люди годами жили рядом с лошадьми и уверяли, что любят их, однако никто из них понятия не имел, как пустить кровь четвероногому другу, – такого рода работу всегда доверяли кому-то из слуг. Наконец какой-то майор-шотландец выступил вперед, заявив, что дело простое и он, пожалуй, справится. Стащив мундир, офицер взял инструменты и подошел к дрожащему жеребцу. Приставив острие ланцета к шее животного, майор поднял молоток.

– Не так! – вырвалось у Шарпа. – Вы его убьете! – С десяток зрителей повернулись к нему. Майор с заметным облегчением опустил руку. – Вы неправильно поставили лезвие, сэр, – объяснил Шарп. – Его надо направить вдоль вены, сэр, а не поперек.

Став объектом всеобщего внимания и чувствуя на себе взгляд генерала, сержант смутился и даже покраснел, но отступать было поздно.

Уэлсли нахмурился.

– Можете пустить ему кровь?

– Ездить на них я не умею, сэр, но, как пустить кровь, знаю. Работал на постоялом дворе, – добавил Шарп, как будто такого объяснения было достаточно.

– Вам раньше приходилось это делать? – строго вопросил Уэлсли. Увидев знакомое лицо, он, похоже, нисколько не удивился – проблема с конем отодвинула на второй план все прочие беспокойства. – Опыт есть?

– Опыт есть, сэр, – уверенно ответил Шарп, что вполне соответствовало действительности. Другое дело, что пускать кровь приходилось деревенским лошадкам неопределенной породы, а здесь перед ним стоял чистокровный белый жеребец.

– Ну так приступайте, – сказал генерал. – Не стойте – делайте что-нибудь, черт возьми!

Шарп взял у майора инструменты. Ланцет походил на непривычного вида перочинный нож с десятком лезвий в медном корпусе. Два из них имели форму крюка, остальные напоминали плоские ложки. Шарп остановил выбор на "ложке" среднего размера, провел пальцем по острию, убрал остальные и подступил к лошади.

– Держи покрепче, – предупредил он драгуна-ординарца.

– Имей в виду, сержант, малыш у нас с норовом, – негромко, чтобы не навлечь на свою голову упреков генерала, сказал солдат.

– Тогда держи очень крепко. – Шарп провел ладонью по шее жеребца, нащупывая яремную вену.

– Сколько вы собираетесь выпустить крови? – нетерпеливо спросил Уэлсли.

– Столько, сколько потребуется, сэр, – ответил сержант. Вообще-то, он и сам не знал, сколько надо выпустить крови. Главное – чтобы подействовало. Жеребец нервничал и вырывался. Шарп посмотрел на генерала. – Успокойте его, сэр. Погладьте. Дайте ему понять, что еще не конец света.

Уэлсли отстранил ординарца.

– Все в порядке, Диомед, – прошептал он, наклоняясь к уху лошади. – Все будет хорошо. Мы тебе поможем. Ну же, сержант.

Шарп нащупал наконец вену, приставил к ней острие ланцета и поднял деревянную колотушку – пробить толстую конскую шкуру не так-то легко, а сделать это требовалось с одного удара.

– Все хорошо, малыш, – пробормотал сержант. – Ты почти ничего и не почувствуешь. Просто укол, как укус комара. – Коротко размахнувшись, он ударил колотушкой по тупому концу ланцета.

Лезвие прошло шерсть, шкуру и плоть и проткнуло вену. Жеребец вскинулся, но Шарп, ожидавший такой реакции, удержал ланцет на месте, хотя из раны уже хлынула на кивер теплая кровь.

– Держите его! – бросил он Уэлсли, и генерал послушно, словно привык получать приказы от сержанта, пригнул своему любимцу голову. – Вот так... хорошо... так и держите, сэр, – приговаривал Шарп, поворачивая лезвие, чтобы расширить разрез. Кровь выходила толчками, сбегала по белой шее, струилась по рукаву красного мундира и, стекая на землю, собиралась лужицей у ног.

Диомед еще дрожал, но Шарп уже чувствовал, что конь успокаивается. Он уменьшил давление на ланцет, а потом, когда жеребец перестал дрожать, вынул инструмент из раны. Правый рукав мундира пропитался кровью.

Шарп плюнул на пальцы левой, чистой руки и протер едва заметный прокол на шее скакуна.

– Думаю, сэр, жить будет, но добавить в пойло немного имбирного пива не помешает. – Этот урок он тоже постиг на постоялом дворе.

Уэлсли еще раз погладил коня по шелковистой шее, и Диомед, словно утратив вдруг интерес к устроенной вокруг него суматохе, опустил голову и принялся пощипывать травку. Генерал довольно улыбнулся – от недавнего плохого настроения не осталось и следа.

– Премного вам обязан, Шарп, – сказал он, передавая ординарцу уздечку. – Честное слово, я у вас в долгу. Отличная работа. Впервые такое вижу. – Опустив руку в карман, сэр Артур выудил хайдери и протянул монету Шарпу. – Держите, сержант. Прекрасно справились.

– Спасибо, сэр.

Золотой хайдери – щедрое вознаграждение.

– Вы только полюбуйтесь на этого красавца! – Генерал повернулся к офицерам. – Хорош, а? Подарок.

– Весьма дорогой, – сухо заметил Маккандлесс.

– Ценный, – поправил шотландца командующий. – Бедняга Эштон отписал его мне по завещанию. Вы ведь знали Эштона, полковник?

– Конечно, сэр. – Генри Эштон был командиром 12-го Суффолкского полка, он умер через несколько дней после дуэли, получив пулю в печень.

– Жаль, разумеется, но подарок есть подарок, не отказываться ведь, верно? Чистокровный арабский рысак, так-то, полковник.

Немалая порция чистой арабской крови засыхала сейчас на мундире Шарпа, но генерал слишком радовался благополучному исходу дела, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Сержант впервые видел Уэлсли в столь прекрасном расположении духа. Понаблюдав со счастливой улыбкой за безмятежно пощипывающим скудную зелень Диомедом, он приказал ординарцу выгулять скакуна и, будто лишь теперь заметив столпившихся вокруг офицеров, внезапно посерьезнел, скрыв чувства иод привычной маской бесстрастия.

– Премного вам обязан, Шарп, – повторил он и, повернувшись, шагнул к палатке. – Маккандлесс, зайдите! Расскажете последние новости.

Полковник кивнул Севаджи, приглашая индийца следовать за собой. Офицеры и адъютанты потянулись за ними. Шарп остался, выглядывая, чем бы вытереть перепачканные кровью руки.

– Молодцом, сержант, – усмехнулся ординарец. – Ты хоть знаешь, что спас лошадку за шестьсот гиней?

– Вот дьявол! – Шарп изумленно посмотрел на драгуна. – Шесть сотен гиней?

– Точно. Должно быть, того стоит. Лучший рысак во всей Индии, наш Диомед.

– И ты за ним присматриваешь?

Ординарец покачал головой.

– На то у него есть конюхи и коновал. Мое дело простое – идти за генералом в сражение. Понял? Когда один конь устает, я подвожу ему другого. У него их шесть.

– И что, так и водишь за ним всю шестерку? – удивленно спросил Шарп.

– Не всю, конечно. Двух или трех. Но, вообще-то, шесть ему и не нужны. Вполне и пяти хватило бы. Только вот лишнюю некому продать. Ты случайно не знаешь кого-нибудь, кто пожелал бы купить, а?

– По-моему, желающих хоть отбавляй. – Шарп кивком указал в сторону офицерских палаток. – Да каждый пехотинец с удовольствием бы...

Драгун ухмыльнулся.

– Приведи хотя бы одного. Пусть забирает. Но только если у него найдется четыреста гиней. Видишь того гнедого? – Он протянул руку. – Шесть лет, а уж как хорош!

– На меня не рассчитывай. – Шарп покачал головой. – Я их на дух не переношу.

– Что так?

– Воняют, да и больно на них неудобно. Я уж лучше на своих двоих.

– А напрасно. С высоты и мир видится совсем другим. Да и женщины тебя охотней замечают, когда ты в седле.

– Ну, значит, не совсем уж они бесполезны, – согласился Шарп, и ординарец усмехнулся. Это был бойкий и веселый парень с круглым румяным лицом и всклокоченными русыми волосами. – Как это ты заделался ординарцем у генерала?

Драгун пожал плечами.

– Он попросил нашего полковника дать ему кого-нибудь, и полковник выбрал меня. Так что все просто.

– И как? Не жалеешь?

– Нет. Служить можно. Улыбается, правда, нечасто, а уж тем более не таким, как мы с тобой, но человек справедливый и зря не придирается.

– Молодец. – Шарп протянул окровавленную руку. – Меня зовут Дик Шарп.

– А меня Дэниель Флетчер. Я из Стоук-Поджеса.

– Впервые слышу. Не подскажешь, где здесь можно почиститься?

– Вон там кухонная палатка.

– Мне бы еще кавалерийские сапоги раздобыть, – добавил Шарп.

– Подожди немного и снимешь с кого-нибудь в Ахмаднагаре. В любом случае будет дешевле, чем покупать у меня.

– И то верно, – согласился сержант и заковылял к кухонной палатке.

Несколько часов верховой езды не прошли даром. В деревне, где они провели ночь, Шарп купил отрез хлопчатобумажного полотна и, прежде чем садиться в седло, порвал ткань на полосы и перебинтовал стертые в кровь ноги. Лучше не стало. Чертовы твари, думал он. И кому только пришло в голову, что на них можно ездить!

Смыв кровь с рук и лица и отчистив по возможности мундир, сержант вернулся к палатке, чтобы подождать Маккандлесса. Люди Севаджи спешиваться не стали. Лагерь, похоже, интересовал их куда меньше, чем далекий город с повисшим над ним пятном дыма. Из палатки доносились негромкие голоса, но прислушиваться Шарп не стал – не его дело. Он думал о том, где бы раздобыть палатку; дождь прошел утром и обещал прийти снова, а рассчитывать на полковника Маккандлесса не приходилось. Шотландец считал палатки роскошью, слабостью, дозволительной только женщинам, и предпочитал останавливаться в деревне, а в отсутствие крестьянской лачуги или сарая довольствовался тем, что заворачивался в накидку и прекрасно засыпал под звездами или дождем. Думал Шарп и о том, что для полного отдохновения не помешала бы пинта рома.

– Сержант Шарп! – В неспешные размышления вторгся знакомый голос.

Повернув голову, сержант увидел выходящего из большой палатки генерала Уэлсли.

– Сэр! – Шарп вытянулся во фрунт.

– Так, значит, полковник Маккандлесс забрал вас у майора Стокса?

– Так точно, сэр.

Генерал вышел с непокрытой головой, и Шарп заметил, что виски у него уже подернуты сединой. Будто позабыв о недавнем эпизоде с Диомедом, Уэлсли неодобрительно смотрел на сержанта.

– Вы действительно видели Додда в Чазалгаоне?

– Так точно, сэр.

– Премерзкое дело, – проворчал генерал. – Премерзкое. И что, он и вправду приказал добивать раненых?

– Так точно, сэр. Убили всех. Кроме меня.

– Почему пощадили вас? – холодно осведомился Уэлсли, вперив в сержанта недоверчивый взгляд.

– Я, сэр, лежал весь в крови. Наверное, приняли за мертвеца.

– Вы и сейчас выглядите не лучше, сержант. Похоже, для вас это обычное состояние. – Вероятно вспомнив, чем он обязан Шарпу, генерал изобразил нечто, отдаленно напоминающее улыбку, и снова повернулся к Маккандлессу. – Желаю успешной охоты, полковник. Сделаю все возможное, чтобы вам помочь, но, к сожалению, лишних людей у меня нет.

– Спасибо, сэр, – сказал шотландец и, подождав, пока генерал скроется в палатке, добавил: – Похоже, к ужину нас не пригласили.

– А вы рассчитывали, сэр?

– Нет, – ответил полковник. – К тому же делать мне там больше нечего. Они разрабатывают план завтрашнего штурма. Собираются начать на рассвете.

Шарп решил, что ослышался. Он посмотрел на север, в сторону защищавшей город стены, и снова на полковника.

– Завтра, сэр? Штурм завтра? Но они ведь только сегодня подошли! И брешь еще не проделали. Вы ведь говорили, что на это потребуется три дня.

– При эскаладе никакая брешь не нужна, – ответил Маккандлесс. – Эскалада – это лестницы и смерть.

Шарп нахмурился.

– Эскалада, сэр? – Ему приходилось слышать это слово, но, что оно означает, он точно не знал.

– Подходите к стене, прислоняете лестницы и карабкаетесь. Все просто. – Полковник покачал головой. – Никакой артиллерии в помощь, никакой бреши в стене, никаких траншей, чтобы подобраться поближе, – потери не важны. У наступающих одна задача – пробиться через оборонительные порядки. Красоты и толку мало, но иногда срабатывает.

Судя по тону, шотландец относился к затее неодобрительно. Уводя Шарпа от генеральской палатки, он оглядывался по сторонам, стараясь найти место, где можно было бы расстелить накидку. Севаджи со своими людьми шел следом на достаточно близком расстоянии, чтобы слышать слова полковника.

– Эскалада особенно успешна против нестойкого врага, но я сомневаюсь, что маратхам недостает решимости и смелости. Они опасны, как змеи, и в их рядах немало арабов-наемников.

– Арабов, сэр? Из Арабии?

– Да, Шарп, из Аравии. Обычно именно оттуда они и являются, – подтвердил Маккандлесс. – С ними лучше не встречаться.

– Они отличные воины, – вмешался Севаджи. – Мы каждый год принимаем на службу сотни арабов. Голодным и бедным, сержант, нечего терять. Земля у них скудная, так что к нам они приходят только с острыми саблями и длинными мушкетами.

– Да, арабов недооценивать не стоит, – согласился полковник. – Дерутся как дьяволы. Но Уэлсли человек нетерпеливый и хочет покончить со всем этим делом как можно раньше. Стоит на том, что штурма в городе не ждут, следовательно, будут к нему не готовы. Нам остается только молить Господа, чтобы он не ошибался.

– А что нам делать, сэр? – спросил Шарп.

– Мы пойдем вслед за штурмовым отрядом. Если на то будет воля Господа, попадем в город. А уже там возьмемся за поиски Додда. Такая у нас работа.

– Так точно, сэр.

– А когда возьмем изменника, доставим его в Мадрас, предадим суду и повесим. – Маккандлесс произнес это с удовлетворением, как будто дело уже было наполовину сделано. Мрачные предчувствия, одолевавшие шотландца накануне, рассеялись. Увидев вытоптанный клочок земли, он остановился. – По-моему, вполне подходящее место для постоя. Дождя не предвидится, так что, полагаю, лучшего и не сыскать.

Черта с два, подумал Шарп. Голая земля вместо постели, ни капли рому да драка на рассвете. Тем не менее он уснул.

А проснувшись, увидел мелькающих в полутьме солдат с длинными лестницами. Близился рассвет, и армия готовилась к эскаладе. Пришло время бросать лестницы и умирать.

* * *

Санжит Панди исполнял обязанности килладара города и в таковом качестве командовал гарнизоном Ахмаднагара от имени своего повелителя, доулата Рао Скиндии, магараджи Гвалиора. Формально в подчинении у него находились все размещавшиеся в городе, но не в форте солдаты. А если так, то на каком основании майор Додд убрал его, Панди, людей от северных ворот и заменил их своими? Никаких приказов на этот счет килладар не отдавал, никаких объяснений ему никто не представил, а когда Панди отправил гонца к майору Додду с требованием дать ответ, тому предложили подождать. Ожидание, похоже, затягивалось – во всяком случае гонец так пока и не вернулся.

В конце концов Санжит Панди набрался смелости предстать перед самим майором. Солнце еще не взошло, а в начале дня килладар всегда чувствовал себя увереннее. Додда и еще нескольких офицеров в белых мундирах он нашел на южной стене, откуда майор обозревал британский лагерь через установленную на треноге подзорную трубу. Санжиту Панди не хотелось отвлекать от дела высоченного англичанина, склонившегося в неудобной позе над упрямо не желавшим подниматься выше инструментом. Подождав, килладар осторожно откашлялся, но никакого эффекта это не возымело, и он поднялся на стрелковую ступень. Додд по-прежнему не обращал на него ни малейшего внимания. В итоге чиновнику ничего не оставалось, как потребовать объяснений. Впрочем, требование было облечено в весьма вежливые, по-восточному цветистые выражения, дабы ненароком не задеть чувства британца. Санжит Панди уже потерпел одно поражение, когда присланные майором люди бесцеремонно забрали городскую казну, не предприняв даже попытки смягчить оскорбление, и с тех пор от одного вида мрачного чужестранца у килладара начинали трястись поджилки.

– Скажи этому проходимцу, – бросил через плечо Додд, – что он отрывает меня от дела. Пусть проваливает к чертям.

Толмач, один из молодых индийских офицеров, вежливо объяснил килладару, что майор никак не может уделить ему внимание, поскольку наблюдает за маневрами вражеской армии, но, как только у него появится свободная минутка, он с удовольствием почтит уважаемого килладара беседой.

Санжит Панди устремил взор на юг, туда, где кавалерия противника бодро гарцевала впереди медленно приближающихся колонн пехоты. Разумеется, саму колонну килладар видел плохо – как темное пятно на зеленом фоне. Пыли не было, поскольку днем раньше прошел дождь и земля еще не успела просохнуть.

– Они действительно наступают? – вежливо спросил килладар.

– Наступают? Черта с два! – фыркнул Додд, выпрямляясь и потирая затекшую поясницу. – Нет, они бегут в ужасе прочь!

– Да, сахиб, враг действительно наступает, – почтительно ответил переводчик.

Оглянувшись через плечо, килладар с облегчением увидел, что солдаты Додда вместе с наемниками-арабами заняли позиции на стрелковых ступенях.

– Полковые орудия... почему их здесь нет?

– Передай чертову ублюдку, – рыкнул майор, – что я продал этот лом врагу!

– Орудия размещены там, где они принесут наибольшую пользу, сахиб, – лучезарно улыбаясь, объяснил толмач, и несчастный килладар, прекрасно знавший, что орудия установлены у северных ворот и повернуты в сторону города, обреченно вздохнул. Как же нелегко общаться с европейцами.

– А триста человек, которых майор оставил у северных ворот? – предпринял последнюю попытку Санжит Панди. – Зачем они там? Не потому ли, что майор ожидает атаки с севера?

– Спроси у этого недоумка, почему еще они могут там быть, – проинструктировал толмача майор, но тот уже не успел ничего сказать, поскольку донесшиеся с укреплений крики возвестили приближение к стене трех всадников.

Несмотря на то что ехали они под сенью белого флага, некоторые из укрывшихся за зубцами стены арабов уже целились в них из своих длинноствольных мушкетов, и килладар едва успел послать адъютанта с предупреждением не открывать огонь.

– Наверняка хотят предложить нам куле, – пробормотал Санжит Панди, поспешая к южным воротам.

Куле, предложение о сдаче на приемлемых для обеих сторон условиях, нередко давало защитникам последний шанс достойно выйти из трудной ситуации и избежать ужасов штурма. В душе килладар рассчитывал затянуть переговоры и, воспользовавшись паузой, убедить майора Додда убрать солдат и пушки от северных ворот.

Всадники направлялись к южным воротам, увенчанным приземистой башенкой, с которой свисал зеленый с красным флаг Скиндии. Чтобы добраться до башни, килладару пришлось сначала спуститься вниз, так как стрелковых ступеней на этом участке не было. Пробежав вдоль стены, он поднялся наверх и достиг башни практически одновременно с тремя всадниками.

Парламентеров было трое – два индийца и британский офицер, и они действительно явились, чтобы предложить городу куле. Если килладар сдастся, прокричал один из индийцев, защитникам будет позволено уйти из Ахмаднагара с ручным оружием и личными вещами. Генерал Уэлсли гарантирует гарнизону свободный проход до реки Годавари, за которую уже отошла бригада Полмана. В заключение офицер добавил, что ответ нужно дать незамедлительно.

Санжит Панди колебался. Условия были необыкновенны мягкими, и, будь на то его воля, он принял бы их с легким сердцем, поскольку в таком случае удалось бы избежать жертв. Вражеская колонна подошла достаточно близко и теперь казалась огромным красным пятном, медленно ползущим по плодородной равнине. Там – пушки и мушкеты. Там – смерть. Килладар посмотрел влево, потом вправо. Здесь – высокие отвесные стены. Здесь – страшные арабы в белых рубахах. Что скажет доулат Рао Скиндия, если он отдаст город без боя? Ответ ясен: магараджа придет в ярость и вполне может бросить того, кто его разгневал, под ноги слону. Килладару приказали задержать британцев у стен Ахмаднагара, чтобы Скиндия успел собрать союзников и подготовить могучую армию, которая сокрушит захватчиков.

Санжит Панди вздохнул.

– Не будет куле, – крикнул он вниз, и три всадника даже не попытались убедить его в неразумности такого решения. Они просто развернулись, пришпорили коней и ускакали. – Хотят драться, – грустно сказал килладар. – Хотят добычи.

– За этим они сюда и пришли, – заметил адъютант. – Их собственная земля пустынна и бесплодна.

– Я слышал, Англия – зеленая страна.

– Нет, сахиб, пустынная и бесплодная. Иначе зачем они здесь?

Известие о том, что куле отвергнуто, мигом облетело всех защитников города. Иного никто и не ожидал, но все-таки вынужденный отказ килладара придал уверенности собравшимся на стенах, ряды которых пополнили подошедшие взглянуть на приближающегося неприятеля горожане.

Увидев столпившихся на укреплениях женщин и детей, Додд нахмурился.

– Уберите их отсюда! – распорядился он через толмача. – Здесь должна остаться только караульная рота. – Молча проследив за исполнением приказа, майор продолжил, обращаясь к офицерам: – В следующие три дня ничего интересного не случится. Они вышлют вперед стрелков, но вреда от них немного – надо лишь не высовываться. Так и объясните вашим людям. Огонь по стрелкам не открывать. Понятно? Не стоит тратить боеприпасы на тех, кто нам не опасен. Огонь мы откроем через три дня.

– Через три дня, сахиб? – удивленно переспросил молодой офицер-индиец.

– Один день уйдет на то, чтобы установить батареи, и еще два, чтобы пробить брешь, – уверенно предрек Додд. – На четвертый эти мерзавцы пойдут на штурм. Не раньше. Так что беспокоиться прежде срока не стоит. – Помолчав, майор решил продемонстрировать пример безмятежности перед лицом врага. – Я отправляюсь завтракать, – объявил он. – И вернусь, когда они начнут окапываться.

Сбежав со стены, долговязый британец растворился в узких улочках Ахмаднагара. Переводчик посмотрел на приближающиеся колонны. Приник к подзорной трубе. Он высматривал орудия, но поначалу увидел только сплошную массу людей в красных мундирах и среди них странного всадника. Потом он увидел нечто еще более странное. Нечто такое, что не сразу понял.

Несколько человек в передних рядах несли на плечах длинные лестницы. Переводчик нахмурился, потом, заметив кое-что более знакомое, слегка сдвинул трубу. Орудий у врага было всего пять; одно тащили солдаты, четыре других, покрупнее, слоны. И за артиллерией снова красномундирники. Они были в клетчатых юбках и высоких черных шапках, и толмач порадовался, что стоит на стене, а не на пути этих мужчин в юбках – уж больно грозно и даже пугающе они выглядели.

Он снова перевел взгляд на лестницы, все еще не постигая значения увиденного. Лестниц было всего четыре, а значит, британцы не собирались приставлять их к стене. Может быть, они собираются построить наблюдательную вышку, чтобы попытаться заглянуть за ограждение. Такое объяснение представлялось вполне разумным, а потому переводчик не понял, что противник готовится не к осаде, а к эскаладе. Он не понял, что враг планирует не пробивать в стене брешь, а перебраться через нее. И это означало, что не будет ни ожидания, ни окапывания, ни траншей, ни батарей, ни пролома. А будет атака, штурм, крики и вой, шквал огня и смерть под утренним солнцем.

– Помните, Шарп, – наставительно сказал Маккандлесс, – главное, чтобы вас не убили.

– У меня и в мыслях ничего такого не было, сэр.

– Никакого геройства, Шарп. Сегодня пусть геройствуют другие. Наше дело – войти за ними в город, найти мистера Додда и вернуться домой.

– Так точно, сэр.

– Поэтому держитесь поближе ко мне, а я буду держаться поближе к отряду полковника Уоллеса. Если потеряете меня, ищите его. Вон он, Уоллес, видите? – Полковник указал на высокого, с непокрытой головой офицера, едущего во главе 74-го батальона.

– Вижу, сэр.

Шарп восседал на запасной лошадке Маккандлесса и, возвышаясь над шагающими перед ним шеренгами, видел далеко вперед. Отсюда, из тылов шотландского батальона, стена Ахмаднагара представлялась темно-красной в лучах раннего солнца. Кое-где в промежутках между куполообразными зубцами поблескивали стволы мушкетов. Огромные круглые бастионы, расположенные через каждые сто ярдов, зияли черными амбразурами, в которых, как можно было догадаться, прятались пушки защитников города. Над укреплениями возвышались ярко раскрашенные статуи храмовой башни, а ниже, над воротами, болтались во множестве пестрые флаги и флажки. Пока никто не стрелял. Расстояние сокращалось, но обороняющиеся почему-то не открывали огонь.

Основная часть британской армии была еще в полумиле от стены, когда штурмовые силы перестроились, разделившись на три группы, каждая из которых имела четко определенную задачу. Все три состояли из шотландских горцев и индийцев-сипаев в качестве поддержки. 78-й батальон должен был пойти на штурм слева от ворот, 74-й – справа. Атакой по центру руководил полковник Уильям Уоллес, командир одной из двух пехотных бригад и, очевидно, старый друг Маккандлесса, потому что, увидев соотечественника, он заулыбался и, проехав через шеренги назад, приветствовал его с теплой фамильярностью. План Уоллеса состоял в том, чтобы расстрелять мощные деревянные ворота из шестифунтового орудия.

– Ничего подобного мои пушкари еще не делали, – признался Уоллес Маккандлессу. – Парни настаивали, что надо выстрелить ядром. Но моя матушка всегда говорила: никаких ядер против ворот. Двойной пороховой заряд, говорила она, и ничего больше.

– Ваша матушка, Уоллес? – спросил Маккандлесс.

– Видите ли, ее отец был пушкарем и дочь воспитал должным образом. И все-таки своих парней я так и не убедил. Упрямцы. Англичане до мозга костей. Таких ничему не научишь. – Уоллес предложил Маккандлессу флягу. – Здесь холодный чай и ничего больше, так что пей без опаски – твоей бессмертной душе ничего не грозит.

Сделав пару глотков, Маккандлесс представил приятелю Шарпа.

– Тот самый парень, что подорвал мину Типу в Серингапатаме.

– А, Шарп! Как же, слышал. Отличная работа, сержант. Отличная работа. – Полковник наклонился и протянул сержанту руку. Это был мужчина средних лет, немного лысоватый, с приятным лицом и добродушной улыбкой. – Вас, сержант, холодный чай вряд ли соблазняет, а?

– У меня с собой вода, сэр. Спасибо. – Шарп похлопал по наполненной ромом фляге, подарке ординарца генерала Уэлсли, Дэниеля Флетчера.

– Прошу извинить, но вынужден вас покинуть, – сказал Уоллес, возвращая флягу на место. – Увидимся в городе. Удачи вам обоим и веселого дня. – Полковник пришпорил коня и умчался к голове колонны.

– Хороший парень, – тепло заметил Маккандлесс, провожая его взглядом. – Очень хороший парень.

Севаджи со своими людьми присоединился к шотландцу. Все они переоделись в красные мундиры, позаимствованные у сипаев, чтобы уже в городе не попасть под случайную пулю, но, облачившись в форму, отнюдь не приобрели достойный вид – скорее, наоборот, стали еще больше походить на разбойников. За поясом у каждого обнаженный тулвар, изогнутая сабля с заточенным до остроты бритвы лезвием. Севаджи предупредил их, что полагаться на мушкеты не стоит – в городе времени целиться и заряжать не будет. Скачи быстрее и руби сильнее – правила просты.

Два штурмовых отряда устремились вперед. Каждый нес по паре лестниц, и во главе каждого шли волонтеры, смельчаки, вызвавшиеся первыми подняться по ступенькам. Солнце уже поднялось над горизонтом, и теперь Шарп ясно видел стену. Высота ее, насколько он мог судить, составляла примерно двадцать футов плюс-минус несколько дюймов. Пушки в амбразурах и мушкеты в бойницах не обещали наступающей стороне легкой жизни.

– Видели когда-нибудь эскаладу, Шарп? – поинтересовался Маккандлесс.

– Никак нет, сэр, ни разу.

– Рискованное предприятие. Лестница – штука ненадежная. Первым придется туго.

– Да, сэр, очень туго.

– А если штурм не удастся, это придаст защитникам дополнительной уверенности.

– Тогда зачем нам это, сэр?

– Затем, Шарп, что в случае удачи мы сломаем их боевой дух. Предстанем в их глазах непобедимыми. Veni, vidi, vici.

– Я, сэр, по-ихнему, по-индийски, не понимаю.

– Это не индийский, Шарп. Латынь. Пришел, увидел, победил. Как у вас с чтением? Не забываете?

– Нет, сэр. Не забываю, – уверил полковника сержант, хотя, по правде говоря, читать ему в последние четыре года приходилось разве что описи имущества, расписания караулов да составляемые майором Стоксом наряды на ремонт. Именно Маккандлесс и его племянник, лейтенант Лоуфорд, стали первыми учителями Шарпа, преподав азы грамоты в тюрьме султана Типу. С тех пор прошло четыре года.

– Я дам вам Библию, Шарп, – сказал полковник, наблюдая за передовыми отрядами. – Единственная книга, которую стоит читать.

– Спасибо, сэр, – без особого энтузиазма отозвался сержант.

Стрелки обоих отрядов выдвинулись вперед, готовясь прикрыть тех, кто полезет на стену, ружейным огнем. Тем не менее защитники города не сделали пока ни единого выстрела, хотя и стрелки, и штурмовые группы находились уже в пределах досягаемости.

– Разрешите вопрос, сэр? Что помешает этому ублюдку – извините, сэр... что помешает мистеру Додду уйти из города через другие ворота?

– Помешают они. – Маккандлесс указал на кавалеристов 19-го драгунского полка и их союзников, маратхских всадников и хайдарабадских и майсурских силладаров. Первые двигались плотным строем, вторые, имея слабое представление о дисциплине, больше напоминали шумный рой. – Их задача – охватить город кольцом с двух сторон и не дать противнику выйти за ворота. Гражданское население, конечно, никто останавливать не собирался.

– Но ведь у Додда, сэр, целый полк.

Маккандлесс равнодушно пожал плечами.

– Сомневаюсь, что ему удастся держать под контролем оба полка. В Ахмаднагаре с минуты на минуту начнется паника, и как он тогда уйдет? Ему ведь придется пробиваться через толпы обезумевших от страха горожан. Нет, если он еще там, мы его не упустим.

– Он там, – вставил Севаджи, смотревший на стену через небольшую подзорную трубу. – Я вижу на позициях солдат в его форме. Белые мундиры. – Индиец вытянул руку в направлении участка стены, штурмовать который предстояло 78-му батальону.

Выдвинувшиеся вперед пикеты стрелков внезапно открыли огонь. Рассеянные вдоль южной стены, они палили беспорядочно и, как показалось Шарпу, бесцельно, напрасно расходуя боезапас. Пули плющились о красный камень, и эхо, рассыпаясь, усиливало трескотню выстрелов, не вызывая, впрочем, ответной реакции со стороны защитников города. Их мушкеты и орудия молчали. Над цепью стрелков поползли обрывки дыма. Свинец продолжал долбить камень.

Центральная группа полковника Уоллеса отстала от своих соседей слева, которые слегка вырвались вперед. Солдаты бежали по открытой местности, но противник, несомненно, заметивший лестницы, по-прежнему не обращал на них внимания. Приблизившись к стене, сипаи развернулись в шеренгу слева, добавив огонь своих мушкетов к нестройному хору стрелков. Заиграл волынщик. Дуть на бегу было нелегко, и вырывавшиеся из трубок звуки прерывались чем-то вроде икоты. Все происходящее представлялось Шарпу полнейшей бессмыслицей. Сражение, если это можно было так назвать, началось, на его взгляд, уж слишком буднично и невыразительно – настолько, что враг даже не посчитал начавшееся наступление настоящей угрозой. Стрелки палили куда попало, штурмовые отряды выглядели чересчур слабосильными, никто не подгонял атакующих воинственными криками, и вообще эскаладе не хватало зрелищности и убедительности. Должна же быть какая-то церемония, думал Шарп. Почему не трубят горнисты? Почему не бьют барабаны? Не развеваются стяги? Да и противник, грозный и неумолимый, должен быть на виду, а не прятаться за стенами. Иначе получается детская забава, а не серьезное мужское дело, каким и следует быть войне.

– Сюда, Шарп, – бросил Маккандлесс, поворачивая коня туда, где полковник Уоллес спешно перестраивал своих людей в боевой порядок.

С десяток парней в синих мундирах суетились вокруг шестифунтового орудия, которому, по всей очевидности, и предстояло атаковать городские ворота. К ним подтягивалась и батарея из четырех двенадцатифунтовиков, которые тащили четыре слона. Как раз в тот момент, когда Маккандлесс и Шарп направили коней в сторону Уоллеса, погонщики остановили животных и пушкари бросились к орудиям. Наверное, они намеревались ударить по стене картечью, хотя, судя по молчанию защищающихся, большой опасности для себя последние в этом не усматривали. Подскакавший на Диомеде генерал Уэлсли отдал какие-то распоряжению командиру батареи. Тот вскинул руку. Сэра Артура сопровождали три адъютанта в красных мундирах и двое индийцев, богатая одежда которых выдавала офицеров, возможно, командиров союзной кавалерии, имевшей задание остановить поток беженцев у северных ворот города.

Между тем 78-й был уже в сотне шагов от стены. Солдаты шли на штурм без ранцев, только с оружием. И все равно враг воспринимал их с презрительным равнодушием. Молчали пушки, не слышно было треска мушкетов, ни одна ракета не устремилась навстречу противнику.

– Похоже, возьмем легко! – крикнул Уоллес.

– Я о том и молюсь, – ответил Маккандлесс.

– Там тоже молятся, – пробормотал Севаджи, но шотландец никак не отреагировал на эту реплику.

Тишина оборвалась вдруг и самым неприятным образом.

Разумеется, враг не сидел сложа руки. Крепость ожила, выдохнув шквал огня – из плотно расположенных бойниц, из высоких амбразур бастионов, из-за каменных зубцов парапета. Стену заволокло густой завесой дыма. Белая шапка накрыла город, а землю перед наступающими шеренгами взрыли сотни пуль и обожгли десятки ядер.

– Без десяти семь! – прокричал, перекрывая шум, Маккандлесс, как будто время имело какое-то значение.

Ракеты, подобные тем, что Шарп видел в Серингапатаме, сорвались со стены, оставляя за собой хвосты дыма, и, виляя как сумасшедшие, пронеслись над головами атакующих, не причинив, впрочем, большого вреда. Лишь один красномундирник пошатнулся и упал, но его товарищей это не остановило. Пронзительный, наполненный болью рев заставил Шарпа посмотреть вправо. Одно из ядер задело слона, и, хотя погонщик натянул что есть сил поводья, великан вскинул хобот и, обезумев от раны, рванулся вперед, напролом, сминая солдат Уоллеса. Горцы шарахнулись в стороны. Пушкари, уже начавшие выкатывать заряженное орудие вперед и оказавшиеся на пути зверя, благоразумно расступились. На левом боку слона темнело огромное кровавое пятно. Уоллес, прокричав что-то неразборчивое, пришпорил коня, чтобы не быть растоптанным. Орущее, с белыми безумными глазами животное пронеслось мимо Маккандлесса и Шарпа.

– Бедняжка, – сочувственно обронил полковник.

– Так это она, сэр? – поинтересовался, переведя дух, Шарп.

– Все тягловые животные, сержант, только женского пола. Они более послушные и миролюбивые.

– Про нее такого не скажешь, сэр, – заметил, оборачиваясь, Шарп.

Прорвавшись через армейские порядки, слониха побежала дальше, по скошенному полю, преследуемая погонщиком и шумной кучкой детворы, сопровождавшей войска от самого лагеря и теперь вопящей от восторга, доставленного редким зрелищем.

Проводив их взглядом, Шарп повернулся и тут же машинально пригнул голову – пуля просвистела над кивером. Другая, ударившись в ствол шестифунтового орудия, срикошетила с удивительно тонким, музыкальным звуком.

– Не приближайтесь, – предупредил Маккандлесс, и Шарп послушно натянул поводья.

Между тем Уоллесу пришлось снова загонять своих людей в строй.

– Чертов зверь! – рявкнул он.

– Насчет слонов твоя матушка ничего не говорила? – съязвил Маккандлесс.

– Ничего такого, что я мог бы повторить в твоем присутствии, – ответил Уоллес, спеша к разбежавшимся пушкарям. – Что встали, бездельники! За дело! А ну живо!

78-й уже достиг стены слева от ворот. Закрепив основание обеих лестниц, солдаты подвели их верхушки к парапету.

– Молодцы, ребята! – крикнул Маккандлесс, хотя вряд ли его слышали. – Молодцы!

Горцы уже лезли наверх. Первый добрался до середины, когда выпущенная из углового бастиона пуля попала ему в грудь. Солдат пошатнулся, попытался удержаться, но не смог и медленно завалился набок. Собравшиеся внизу подгоняли товарищей, торопясь ухватиться за деревянные перекладины. Бедняги, подумал Шарп, наблюдая за этим отчаянным стремлением к смерти. Первыми по обеим лестницам карабкались офицеры с саблями наголо. У подпиравших снизу солдат мушкеты с примкнутыми штыками висели за спиной. Раненого офицера бесцеремонно столкнули с лестницы. Наконец кто-то добрался до верху, перемахнул через парапет и... остановился.

Ему кричали, его гнали вперед, но он остался на месте и лишь рванул с плеча мушкет. В следующий момент голова его скрылась за брызнувшими во все стороны каплями крови. Пули отбросили смельчака назад. Его место моментально занял другой, но и он повторил тот же странный маневр. Офицер, первым поднявшийся по второй лестнице, замер, пригнувшись, на последней ступеньке, не пытаясь даже перебраться через парапет.

– Похоже, двух лестниц мало, сэр, – проворчал Шарп.

– Не было времени, дружок, не было времени, – откликнулся Маккандлесс. – Что там? Что их задержало? – пробормотал он, с болью наблюдая за остановившимися солдатами.

Тем временем защищавшие соседний бастион арабы открыли прицельный огонь по практически неподвижным целям. Шум не стихал: трещали мушкеты, глухо ухали пушки, шипели и выли ракеты. Горцев сметало с лестниц, их места тут же занимали другие, но и они не могли продвинуться выше, выйти из зоны поражения, потому что их товарищи наверху даже не пытались вскарабкаться на стену. Раненые и убитые падали вниз, где уже шевелилась целая куча тел, и другие ползли по перекладинам, становясь легкой мишенью для бьющего едва ли не в упор противника. Наконец какой-то храбрец прыгнул на стену и, сорвав мушкет, выстрелил куда-то вниз, но сразу же оказался под огнем. Он покачнулся, стараясь удержаться, выронил мушкет и полетел головой вниз вслед за ним. Другой привстал, огляделся и поспешно пригнулся.

– В чем дело? – крикнул в отчаянии Маккандлесс – Что их задерживает? Вперед!

– Там нет ступеней, – мрачно сказал Шарп и глухо выругался.

Шотландец резко повернулся к нему.

– Что?

– Простите, сэр. Забыл, что...

Полковник только махнул рукой.

– Что вы сказали?

– Там нет стрелковых ступеней, сэр. – Шарп кивнул в сторону стены, на каменном лике которой гибли отважные горцы. – Видите, над парапетом нет дымка от мушкетов.

– Боже, верно... – прошептал шотландец.

На первый взгляд стена ничем не отличалась от других – те же зубцы, те же амбразуры, но дыма действительно не было, из амбразур никто не стрелял, а за зубцами никто не прятался. Никто не защищал этот участок по той простой причине, что на внутренней стороне стены не было позиций для защитников. Поняв это, Шарп смог представить и то, что увидели те смельчаки, которые первыми шагнули через парапет, – отвесный обрыв и, конечно, толпу врагов, готовых добить любого, кто остался бы живым после падения с высоты в двадцать футов. 78-й атаковал ложную цель, проливая кровь к радости защитников города.

Осознав, в какую ловушку они угодили, офицеры наконец убрали людей с лестниц. Обороняющиеся встретили отступление противника радостными криками, продолжая вести огонь по толпящимся у стены.

– Боже мой, – прошептал Маккандлесс. – Боже мой.

– Я вас предупреждал, – не скрывая гордости за соотечественников, заметил Севаджи. – Маратхи умеют воевать.

– Не забывайте, на чьей вы стороне! – одернул его полковник.

Индиец пожал плечами.

– Это еще не конец, сэр, – сказал Шарп, чтобы подбодрить шотландца.

– Успех эскалады зависит от быстроты, – ответил Маккандлесс, – а мы утратили преимущество внезапности.

– Надо было делать все, как положено, – усмехнулся Севаджи. – Пробить пушками брешь...

Однако штурм продолжался. Передовой отряд 74-го добрался до стены и установил лестницы справа от ворот. Здесь, однако, атакующих встретили воодушевленные защитники Ахмаднагара, обрушившие на горцев яростный шквал огня. Британские двенадцатифунтовики ответили шрапнелью, и первый же залп заметно проредил ряды обороняющихся, но раненых и убитых моментально сменили другие. Защитники быстро смекнули, что если подпустить атакующих поближе, позволив им подняться по лестницам, то пушки прекратят огонь, чтобы не бить по своим, а когда шотландцы почти добрались до парапета, в них полетели тяжелые деревянные чурки, очистившие лестницы за несколько секунд. Вдобавок пушка из углового бастиона выстрелила по сгрудившимся внизу солдатам зарядом из камней и железного лома.

– О Боже! – взмолился Маккандлесс. – О Боже!

Раненые и покалеченные отползали от стены, преследуемые безжалостным ружейным огнем, а по лестнице карабкались все новые и новые храбрецы. Какой-то офицер, держа в руке длинный палаш, взлетел по перекладинам с ловкостью матроса, отбросил нацеленный на него штык и, чудом уцелев после мушкетного залпа, ухватился за парапетную плиту, но в последний момент не смог увернуться от копья, которое пронзило ему горло. Смельчак задергался, как подколотая гарпуном рыба, попятился и рухнул вниз, прихватив с собой еще двоих. К сухому треску ружейной пальбы добавились гулкие удары спрятанных где-то в галереях бастионов пушек. Одно ядро угодило в лестницу. Хлипкое сооружение пошатнулось, накренилось и сломалось, не выдержав тяжести семи солдат, которых уже на земле накрыло обломками. 78-й был отброшен, 74-й потерял одну из двух лестниц.

– Плохо дело, – мрачно прокомментировал Маккандлесс. – Очень плохо.

– Маратхи – это вам не майсурцы, – самодовольно подвел черту Севаджи.

Отряд полковника Уоллеса все еще был в доброй сотне ярдов от ворот, и его продвижение замедляла в первую очередь шестифунтовая пушка. Шарпу показалось, что полковнику недостает людей – нескольким пушкарям приходилось не только тянуть постромки и подталкивать сзади колеса, но и укрываться от ружейного огня. Уэлсли находился рядом с Уоллесом, а позади него, восседая на запасном коне и держа на поводу еще одного, красовался верный ординарец Дэниель Флетчер. Пули взрывали сухую глину у самых ног Диомеда, но генерал казался заговоренным.

78-й возобновил атаку слева, однако теперь лестницы перебросили к фланговому бастиону, огонь которого доставил немало неприятностей атакующим еще при первой попытке. Почуяв опасность, бастион, как озлобленный зверь, огрызнулся сердитым залпом. Одна из лестниц рухнула, разбросав вцепившихся было в нее солдат, но другая устояла, и как только ее верхушка коснулась парапета, какой-то молодой офицер прыгнул на ступеньки.

– Нет! – вырвалось у Маккандлесса, но герой уже летел на землю.

Его сменили другие, и на них тут же обрушилась лавина камней из опрокинутой над парапетом корзины. Выдержать такой удар было невозможно. Два последовавших друг за другом мушкетных залпа заставили обороняющихся укрыться, а когда дым рассеялся, Шарп, к немалому своему удивлению, увидел, что молодой офицер снова поднимается по лестнице, но теперь уже с непокрытой головой. Храбрец держал в правой руке палаш, и именно оружие служило ему главной помехой. Высунувшийся из-за парапета араб швырнул в горца мешок с песком. Вторая попытка закончилась так же, как и первая.

– Нет! – вновь взмолился Маккандлесс, увидев, что его упрямый соотечественник опять лезет вверх.

Одержимый жаждой славы, офицер, похоже, твердо вознамерился первым вступить в город. На сей раз он подготовился получше и, привязав шелковый пояс к запястью, засунул палаш в петлю на его конце. Подниматься стало легче. Офицер карабкался наверх, а сзади за ним ползли солдаты в высоких медвежьих шапках. Амбразуры бастиона выплюнули в горцев шквал свинца, но пули чудесным образом миновали храбреца, и он, преодолев последние ярды, выбрался наверх, остановился на секунду, чтобы высвободить палаш, и прыгнул на стену. Шарп следил за ним с замирающим сердцем, ожидая появления кого-то из защитников, но те не могли высунуться из-за укрытий, дабы не оказаться под огнем прикрывающих товарищей горцев. Внизу успех офицера вызвал взрыв восторга. Самого его видно не было, но палаш взлетал над карнизом и опускался с завидной быстротой. Все больше и больше горцев добирались до вершины и, хотя некоторых настигали пули, с полдюжины человек уже спешили на помощь своему командиру. Людской ручеек атакующих превратился в поток, когда рядом с первой лестницей поднялась вторая.

– Слава Богу, – истово произнес Маккандлесс. – Слава Богу.

Успех 78-го поддержал и 74-й, у которого осталась только одна лестница. Прикрываемый огнем двух рот, один из сержантов добрался до парапета и ударом штыка отбросил бросившегося к нему противника. Другой попытался достать его тулваром, но подоспевший на выручку лейтенант прикрыл тыл и, отразив выпад палашом, пнул врага ногой в лицо. Третий выскочил на стену, четвертого свалила пуля, но горцы нажимали. Еще, еще, еще... И вот уже донесшийся со стены воинственный клич возвестил, что шотландцы приступили к привычной работе, оттесняя противника, освобождая от врага одну за другой стрелковые ступени. Шарп слышал звон клинков, видел клубы дыма над зубцами – там солдаты 74-го пробивались вдоль парапета, – но не знал, что происходит на бастионе, где дрался 78-й. Он мог лишь предполагать, что там идет бой и что горцы спускаются вниз по каменным ступенькам, орудуя штыками и очищая этаж за этажом от пушкарей и пехотинцев нижних галерей.

Достигнув наконец последнего этажа и заколов последнего из его защитников, шотландцы вырвались из башни во внутренний двор и оказались лицом к лицу с толпой арабов, встретивших их нестройным ружейным залпом.

– В атаку! Сметем ублюдков! Вперед!

Возглавивший штурм молодой офицер первым бросился на врага. Арабы так и не успели перезарядить свои длинноствольные мушкеты, и атакующие набросились на них с яростью, рожденной долгими минутами отчаяния.

Ворвавшимся в город требовалось срочное подкрепление, но пока оно поступало только через три лестницы, одна из которых опасно накренилась. Уэлсли, снова оказавшийся рядом с Уоллесом, потребовал расстрелять ворота, и полковник с потемневшим от злости лицом повернулся к пушкарям.

– Живее, дармоеды! Доставьте эту чертову коляску на место!

Собравшиеся над воротами защитники делали все возможное, чтобы задержать продвижение противника по центру, но Уоллес призвал на помощь пушкарям пехотинцев. Подхваченное десятками рук, орудие покатилось вперед.

– Огонь! – крикнул полковник. – Дайте им огня!

Рассыпавшиеся цепью пехотинцы дали залп по защитникам ворот, изрешетив свисающие с укреплений пестрые шелковые флаги. Пушка, грохоча по камням и спотыкаясь на неровностях дороги, подкатилась к воротам, осыпаемая сверху градом пуль. Волынщик надул щеки, и пронзительная диковатая музыка составила подходящий аккомпанемент нестройным крикам, воплям, треску ружей и прочим звукам безумного боя.

– Огонь! Огонь! – кричал полковник пехотинцам.

Пули с визгом впивались в камень, выбивая пыль из древней стены; ворота заволокло дымом, столь густым, что пушка исчезла в нем, словно в тумане. Оставались последние ярды...

Внезапно Шарп услышал глухой стук – дуло шестифунтовика ударилось о деревянные ворота.

– Назад! – крикнул командир орудия. – Назад!

Тащившие пушку солдаты отступили.

– Приготовиться! – скомандовал полковник, и пехотинцы прекратили стрельбу и вытащили штыки. – Заряжай!

Из облака дыма вырвалась, разбрасывая искры, ракета, и в какой-то момент Шарпу показалось, что она летит прямо в замерший строй пехотинцев, но в последний момент норовистый снаряд вильнул и ушел по дуге в небо.

Тем временем вытесненные из бастиона арабы отступали под неистовым натиском обезумевших от крови горцев, вырвавшихся на простор через внешние двери башни. Может быть, арабы и пришли из жестокой, воинственной страны, но шотландцы не уступали им ни в жестокости, ни в воинственности. Мало того, к горцам присоединились и следовавшие за ними сипаи. Инстинкт боя увлекал наступающих дальше, вдоль стены и в город, но возглавлявший атаку молодой офицер знал, что положение может измениться, если не открыть ворота и не впустить тех, кто уже стучится в них.

– К воротам! – крикнул он, увлекая своих людей вправо.

Укрывшиеся под аркой арабы повернулись к зашедшему в тыл противнику и разрядили мушкеты, но офицер не получил даже царапины. С хриплым криком, размахивая перепачканным кровью палашом, бросился он на врага, и арабы не выдержали. Часть их пала под ударами штыков, часть успела спастись бегством.

– Открыть ворота! – приказал офицер, и один из сипаев побежал вперед, чтобы вынуть из скоб тяжелый деревянный запор.

– Огонь! – крикнул полковник Уоллес по другую сторону ворот.

Командир орудия поднес фитиль к запальной трубке. Брызги искр... дымок... Заправленная двойным пороховым зарядом пушка отпрыгнула назад, отскочившее от высокой арки ворот эхо выстрела оглушающе ударило по ушам. Двери треснули, разбрасывая щепки, и поднимавшего запор сипая разрезало пополам шестифунтовым ядром и градом острых осколков. Пламя и дым ворвались в город, заставив горцев в страхе отхлынуть от ворот. Впрочем, от самих ворот уже мало что осталось.

– Вперед! – проревел Уоллес, и его люди с воплями устремились в проем, мимо откатившейся пушки, через заполненную дымом и обожженную огнем арку, через окровавленные останки незадачливого сипая.

– Вперед, Шарп! Вперед! – Маккандлесс вытащил палаш. Лицо старика просветлело, глаза заблестели. Пришпорив коня, он устремился к обреченному городу. Лестницы были забыты, и те, что только что нетерпеливо подталкивали товарищей вверх, присоединились к хлынувшему в проем бурлящему потоку.

Ахмаднагар пал. От первого ружейного выстрела и до последнего, снесшего ворота пушечного прошло всего лишь двадцать минут. И теперь красномундирники жаждали награды, а жителей города ожидали страдания.

* * *

В тот день майор Додд так и не успел позавтракать. Услышав мушкетную пальбу, он повернулся и спешно возвратился на стену, где и стал свидетелем начала эскалады. Кто бы мог подумать, что британцы решатся: на такое! Из всех вариантов взятия города они выбрали самый рискованный, и Додд с опозданием понял, что упустил из виду некоторые обстоятельства, которые принял во внимание и которыми воспользовался враг: Ахмаднагар не был окружен рвом, не имел гласиса и вообще каких-либо внешних оборонительных сооружений, так что выбор эскалады как средства для его захвата представлялся логичным. Майор признал, что допустил ошибку в своей оценке полководческих способностей Малыша Уэлсли. Он считал генерала слишком осторожным для столь рискованных предприятий.

Участок стены, где расположились люди Додда, находился слишком далеко от места, выбранного британцами для штурма, а потому первым ничего не оставалось, как только обстреливать врага из мушкетов, но расстояние снижало эффективность огня, а потом цель и вообще скрылась за плотным пороховым дымом.

– Я вижу только четыре лестницы, – сказал переводчик.

– Мало, – заметил Додд. – С четырьмя у них ничего не получится.

Некоторое время развитие событий подтверждало прогноз майора: попытки врага терпели полную неудачу, и происходящее напоминало пародию на штурм. Людям же Додда вообще ничто не угрожало, поскольку растянувшиеся вдоль стены стрелки-сипаи лишь понапрасну расходовали порох и свинец. Майор продемонстрировал свое отношение к противнику, когда встал во весь рост в амбразуре, откуда увидел умчавшийся к северным воротам кавалерийский отряд неприятеля. Впрочем, большой опасности для его полка несколько десятков всадников не представляли. Пуля врезалась в кирпичный карниз, осколки ударили по кожаному ремню, а красная пыль осела на рукав белого мундира. Белую форму Додд не любил. Она быстро пачкалась, но главное, с ней даже пустяковое ранение казалось едва ли не смертельным. На красном мундире кровь едва заметна, на белом даже капля ее способна повергнуть в панику и без того нервного солдата. Может быть, ему удастся убедить Полмана или Скиндию потратиться на новую форму? Коричневую или темно-синюю.

К амбразуре подошел переводчик.

– Сэр, килладар настаивает, чтобы мы построились за воротами.

– Слышу, – коротко ответил майор.

– Он говорит, что противник подтягивает к воротам пушку.

– Весьма разумно, – заметил Додд, не предпринимая, однако, ничего для удовлетворения просьбы килладара.

Повернувшись на восток, он увидел неожиданно появившегося у бастиона шотландского офицера. Убейте его, мысленно приказал майор защищавшим бастион арабам, но офицер уже спрыгнул со стены и принялся орудовать палашом. Вслед за ним к бастиону потянулись и другие люди в высоких шапках и клетчатых юбках.

– Ненавижу этих дикарей, – процедил сквозь зубы Додд.

– Сахиб?

– Кичливые мерзавцы, вот они кто.

Тем не менее все указывало на то, что кичливые мерзавцы вот-вот возьмут город, и Додд понимал – ввязываться в уличные бои, чтобы попытаться защищать потерянное, бессмысленно. Так он только лишится полка.

– Сахиб? – Толмач заметно нервничал. – Килладар ждет ответа, сэр.

– К черту килладара. – Майор спрыгнул с амбразуры. – Убрать людей со стены. Построиться поротно на внутренней эспланаде. – Он указал на широкую площадку за стеной. – И поживее! – Додд бросил последний взгляд на атакующих, повернулся и сбежал по ступенькам вниз. – Фемадар!

Гопал, лишь недавно получивший повышение за верную службу, тут же предстал перед командиром.

– Сахиб?

– Построиться! Выйти к северным воротам! Если гражданские будут мешать, стреляйте!

– Стрелять? – изумился фемадар.

– Ну не щекотать же, Гопал. Да, стрелять!

Слушавший этот разговор переводчик в ужасе уставился на долговязого англичанина.

– Но... сэр... – умоляюще начал он.

– Город потерян, – рыкнул Додд, – и второе правило войны гласит: не усугубляй неудачу.

Переводчик хотел спросить, что гласит первое правило войны, но момент для удовлетворения любопытства был не самый подходящий.

– Но килладар, сэр...

– Малодушная крыса, а мы мужчины. Нам приказано сохранить полк в полной боеспособности. Дело солдата – выполнять приказ. Все, пошли!

Додд видел высыпавших из бастиона красномундирников, слышал последний залп арабов, сваливший в пыль нескольких горцев, но дольше задерживаться не стал и, повернувшись спиной к защитникам Ахмаднагара, последовал за своими людьми по улицам города. Бежать с поля боя – дело, что и говорить, неприятное, но майор понимал: иного выхода нет. Пусть город погибнет – полк должен выжить. Он знал, что капитан Жубер уже взял под охрану северные ворота и подтянул туда пушки. Знал, что там стоят оседланные кони и навьюченные мулы. Оставалось только одно. Додд подозвал второго французского офицера, лейтенанта Сильера, и приказал взять десяток человек и отправиться за Симоной Жубер, чтобы спасти ее от паники, которая вот-вот неминуемо охватит город. Вообще-то, майор и сам бы с удовольствием предстал перед молодой женщиной в роли спасителя, но ситуация менялась слишком быстро и времени на благородные жесты не оставалось.

– Позаботьтесь о ней, лейтенант.

– Конечно, сэр. – Лейтенант кивнул, довольный возложенным поручением, и, прихватив с десяток солдат, направился к дому Жуберов.

Додд еще раз посмотрел на юг и отвернулся. Там, на юге, не было ничего, что требовалось бы спасать. Там – поражение. Пора двигаться на север, потому что именно на севере, как знал майор, за широкими реками, среди высоких холмов, вдали от складов и тыла, британцы попадут в гибельную для них ловушку.

Судьба Ахмаднагара и всего, что оставалось в нем, была решена.

Глава 4

Шарп последовал за Маккандлессом под высокую арку ворот, с трудом пробиваясь сквозь закупорившую узкий проход толпу сипаев и горцев, которым, в свою очередь, мешала сделавшая свое дело и забытая пушка. Лошадь жалась к стене, напуганная повисшим в воздухе между обожженными остатками дверей пороховым дымом, и Шарп, вцепившись в гриву, чтобы удержаться в седле, нещадно терзал шпорами ее бока. В конце концов несчастное животное рванулось вперед, топча разбросанные останки разорванного ядром сипая, и сержанту пришлось натянуть поводья. Кругом валялись тела арабов, павших при защите ворот. Бой здесь был короткий и жестокий, но в самом городе сопротивления уже не наблюдалось. Шарп нагнал Маккандлесса в тот момент, когда полковник остановился, неодобрительно наблюдая за разбегающимися по улицам Ахмаднагара красномундирными победителями. Уже слышались первые крики.

– Женщины и выпивка, – проворчал шотландец. – Больше их ничто не интересует, только женщины и выпивка.

– И еще добыча, сэр, – поправил его Шарп. – Так уж устроен мир, сэр, – торопливо добавил он, сожалея о том, что не может присоединиться к рыщущим по переулкам охотникам за чужим добром.

Оглянувшись, сержант увидел, что Севаджи со своим небольшим отрядом уже следует за ним. Многие из защитников Ахмаднагара еще оставались на стенах, но не стреляли, а лишь уныло наблюдали за изливающимся через узкий проход потоком торжествующих победителей.

– Так что будем делать, сэр?

Маккандлесс, обычно уверенный в себе, на мгновение задумался, но тут же, увидев ползущего вдоль стены маратха, спешился, бросил поводья Шарпу и направился к раненому, чтобы помочь ему добраться до ближайшей подворотни. Прислонив недавнего врага к стене, он дал ему напиться из собственной фляги и о чем-то заговорил. Рядом с Шарпом остановился Севаджи.

– Сначала мы их убиваем, потом даем воды. – Индиец покачал головой.

– Странная штука война, – заметил сержант.

– Но вам это нравится?

– Не знаю, как и сказать, сэр. Пока еще мало чего видел. – Видел он действительно мало: короткая перестрелка во Фландрии, быстрая победа при Малавелли, хаос штурма Серингапатама, ужас Чазалгаона да сегодняшняя эскалада – этим боевой опыт и исчерпывался. Храня воспоминания, сержант пытался выработать на их основе некую модель, которая дала бы знать, как он сам поведет себя, когда судьба подбросит очередное жестокое испытание. Иногда ему казалось, что война – это не так уж и плохо, но при том где-то в глубине души Шарп сознавал, что такое не должно доставлять человеку удовольствия, что это неправильно. – А вам, сэр?

– Я люблю воевать, – просто ответил индиец.

– И вас ни разу не ранили? – спросил Шарп.

– Дважды. Но ведь игрок не перестает кидать кости только потому, что проигрывает.

Вернувшийся Маккандлесс торопливо выхватил у Шарпа поводья.

– Додд направляется к северным воротам!

– Туда, – сказал Севаджи и повернул коня вправо, рассчитывая добраться до места обходным путем, избежав встреч с запрудившими центр города растерянными горожанами.

Его головорезы молча последовали за командиром.

– Тот раненый оказался килладаром, – пояснил полковник, усаживаясь в седло. – Боюсь, бедняга умирает. Получил пулю в живот.

– Это их главный? – спросил Шарп, глядя на горца, срывающего с башни над воротами флаги Скиндии.

– Да. И он очень недоволен нашим лейтенантом Доддом. – Полковник пришпорил коня и поскакал вслед за Севаджи. – Похоже, тот снял свой полк и оставил город без защиты. У нас это называется дезертирством.

– Торопится убраться из города, – предположил Шарп.

– Тогда и нам нужно поспешить, чтобы не дать ему уйти.

Индиец, по-видимому, неплохо знал город и повел отряд вдоль восточной стены. Некоторое время они неслись по относительно пустым переулкам, но постепенно прохожих стало попадаться все больше. Начались проблемы. Сначала какая-то собачонка с тявканьем бросилась под копыта коня полковника; потом путь им преградила священная корова с раскрашенными голубой краской рогами, и Севаджи заявил, что ее нужно пропустить, но шотландец хлопнул ленивую скотину палашом по крупу; затем кто-то выстрелил в них из-за угла, напугав лошадей. Группа сипаев осадила небольшой домик, паля из мушкетов в запертую дверь, но полковник, если и хотел прекратить безобразия, не мог терять драгоценное время.

– Уэлсли нужно повесить парочку мародеров, – пробурчал он, проезжая мимо.

Люди выбегали на улицу, колотили в закрытые двери и карабкались по глиняным стенам, ища безопасности в самых неподходящих местах. Какой-то сипай, свалив на землю женщину с большим тюком на голове, торопливо резал штыком связывавшие тюк веревки. Впереди, выскочив из-за угла, возникли два араба, вооруженные старинными мушкетами с инкрустированными жемчугом прикладами, и Шарп схватился было за оружие, но арабы, явно не расположенные продолжать проигранную битву, предпочли скрыться во дворе. Тут и там валялись брошенные мундиры, синие, зеленые и коричневые. Их владельцы предпочли избавиться от опасной формы, дабы выдать себя за гражданских. По мере приближения к северным воротам народу становилось все больше, и сам воздух, казалось, был пропитан паникой. Стрельба продолжалась, и при каждом выстреле, как и при каждом вскрике, толпа вздрагивала и принималась метаться в бесплодных поисках выхода.

Маккандлесс пробивался через людскую массу, используя в качестве устрашения как голос, так и палаш. На улицах было немало мужчин, и некоторые из них имели оружие, но противодействовать небольшому отряду полковника никто не решился. Уцелевшие защитники Ахмаднагара хотели теперь только одного: выжить; а что касается мирных горожан, то ими правили ужас и смятение, но никак не жажда мести. Несколько десятков человек ворвались в индуистский храм, где рыдали, опустившись на колени перед украшенными гирляндами цветов статуями, отчаявшиеся женщины. Маккандлесс едва успел удержать коня, когда на дорогу выскочил растерянный мальчуган с клеткой для птиц. И тут же где-то неподалеку прогремел ружейный залп. За ним последовала пауза, и Шарп представил, как солдаты рвут бумажные пакеты с патронами, как загоняют шомполами пули, как... Второй залп прозвучал точно в тот момент, когда и должен был прозвучать. Стреляли не мародеры, взламывающие очередную дверь. Стреляли явно по команде, дисциплинированно, как и подобает пехоте.

– Бой у северных ворот! Так я и думал! – возбужденно крикнул Маккандлесс.

– Похоже, их много, сэр, – предупредил Шарп.

– Представьте, какая там сейчас паника! Мы его возьмем! – Маккандлесс уже предвкушал успех.

Третий залп. На сей раз Шарп услышал, как пули бьют в глиняные стены и рвут тростниковые крыши. Толпа внезапно поредела, и полковник пришпорил коня, спеша к месту боя. Рядом с ним, не отставая ни на шаг, скакал с обнаженным тулваром в руке Севаджи. Они уже видели стену, поднимавшуюся справа, за ветхими тростниковыми крышами. Над приземистой башней реял зеленый с голубым флаг, точно такой же, как и тот, что развевался над бастионом у южных ворот.

Северные ворота!

Шарп дал лошадке под бока и взвел курок мушкета.

Миновав последние постройки, всадники оказались на широкой, открытой, вымощенной плитами площади. До ворот оставалось не более тридцати ярдов, но, едва увидев их, полковник резко повернул в сторону. Севаджи повторил его маневр, а вот скакавшие следом индийцы и Шарп нужный момент упустили. Сержант думал, что огонь ведут красномундирники или сипаи, однако все оказалось совсем не так. Растянувшись в стрелковую цепь, две роты в белых мундирах преграждали путь к северным воротам, через которые город спешно, но сохраняя походный порядок, покидали другие роты в таких же белых мундирах. Пули били без разбора, поражая и британцев, и горожан, и недавних защитников Ахмаднагара. Единственная цель этих двух рот состояла в том, чтобы обеспечить выход из города однополчан, которыми командовал необычайно высокий человек на изнуренном, с проступающими под кожей ребрами вороном коне.

И в тот миг, когда Шарп увидел и узнал его, одна из рот повернулась навстречу всадникам и дала по ним залп.

Справа от Шарпа заржал чей-то конь. Другой захрипел и свалился на камни, заливая их теплой кровью. Попавший под лошадь всадник, очевидно, сломал ногу. Еще один индиец вывалился из седла, выронив тулвар. Пули просвистели справа, слева и над головой, и Шарп, стегнув своего скакуна, повернул в ближайший переулок. Лошадь, однако, не слушалась, упорно увлекая его навстречу врагу. Сержант вонзил шпоры в упругие бока.

– Шевелись, дрянь! – заорал он. – Двигай!

За спиной звякнули шомпола, и Шарп понял, что у него есть считанные секунды, что солдаты вот-вот дадут залп и что ему уже не успеть...

Положение спас оказавшийся рядом Маккандлесс. Полковник наклонился, выхватил у Шарпа поводья и рванул непослушное животное за собой. В следующее мгновение они уже скрылись за углом.

– Спасибо, сэр.

Шарпу было стыдно – он потерял контроль над лошадью и едва не погиб. Бедное животное дрожало, и сержант потрепал его по шее. В тот же миг воздух сотряс очередной залп, эхо которого раскатилось, казалось, по всему городу. Пули глухо зашлепали о глиняные стены и крыши, разрывая в клочья пальмовые листья.

Маккандлесс спешился, и Шарп, вырвав ноги из стремян, вывалился из седла и побежал за полковником к началу переулка. Выглянув из-за угла, он отыскал Додда в разрыве стелющегося дыма, вскинул мушкет и прицелился.

– Что вы делаете? – Маккандлесс отвел дуло в сторону.

– Собираюсь убить мерзавца, – бросил Шарп.

В нос ему как будто снова ударил отвратительный запах крови. Той, что пролилась в Чазалгаоне. Той, что пролилась только что здесь, в Ахмаднагаре.

– Вы его не убьете, сержант! – рыкнул полковник. – Он нужен мне живым!

Шарп выругался, однако стрелять не стал. Додд держался очень спокойно. Как будто не он распорядился убить всех мужчин в Богом забытом форте. Как будто не он приказал стрелять в мирных людей только ради того, чтобы его полк беспрепятственно вышел из города. Его солдаты, две роты облаченных в белые мундиры убийц, все еще охраняли ворота, хотя остальные уже прошли черный туннель под аркой и шагали сейчас по залитой солнцем равнине. Почему он не спешит? Чего ждет? Ради чего рискует, ведь с минуты на минуту сюда могут нагрянуть сипаи и еще не остывшие после драки горцы? Площадь перед воротами была усеяна телами убитых и раненых, большей частью женщин и детей, но еще больше беженцев толпились в прилегающих переулках и дворах, напуганные и ужасной расправой со стороны солдат в белом, и той опасностью, которая катилась к ним по улицам города вместе с бесчинствующими победителями.

– Почему он не уходит? – ни к кому не обращаясь, спросил Маккандлесс.

– Чего-то ждет, сэр, – ответил Шарп.

– Нам нужна помощь. Идите и приведите кого-нибудь сюда. Я пока послежу за Доддом.

– Привести кого-нибудь, сэр? Но я ведь не офицер, меня никто не послушает.

– Вы сержант, верно? – пресек его возражения полковник. – Вот и действуйте как сержант. Приведите пехотную роту. Желательно шотландцев. Живей!

Выругавшись так, чтобы его не услышали, Шарп снова взобрался в седло и помчался назад. Интересно, как Маккандлесс себе это представляет? Где и кого искать? И кто пожелает послушать какого-то сержанта? Да, красномундирников на улице хватало – не хватало только дисциплины. И что же? Потребовать, чтобы эти люди отказались от того, ради чего дрались и лезли под пули? Чтобы отказались от законной добычи и кинулись за ним в новый бой? Пустая трата времени. Или того хуже. Нужно найти офицера и передать ему приказ полковника. Приняв такое решение, Шарп пробился через сжавшуюся от страха толпу в надежде наткнуться на какую-нибудь еще подчиняющуюся приказам роту.

Громкий хруст и треск над головой заставили Шарпа отпрыгнуть в сторону за пару секунд до того, как на место, где он только что стоял, обрушился хлипкий балкончик, не выдержавший веса трех сипаев и внушительного деревянного сундука, который они вытащили из спальни. От удара о камни сундук развалился. Из опрокинувшегося мешочка раскатились монеты, и три поверженных сипая хором вскрикнули, оказавшись под ногами хлынувшей собирать серебро толпы военных и гражданских. Высокий сержант-шотландец, расчистив место у сундука несколькими ударами приклада, стащил с головы медвежью шапку и принялся наполнять ее буквально свалившимся на голову сокровищем. Заметив краем глаза Шарпа и, очевидно, приняв его за конкурента, сержант сердито насупил брови, но Шарп перешагнул через него, споткнулся о сломанную ногу одного из сипаев и пошел дальше. Хаос! Полная неразбериха.

Из лавки горшечника выбежала полуобнаженная девушка, но остановилась, наступив на сползшее с плеча сари. Два красномундирника тут же схватили ее и потащили обратно в лавку. Отец девушки с разбитой в кровь головой лежал неподвижно на усеянном черепками полу, прямо за порогом. В какой-то момент девушка и Шарп встретились глазами, и сержант прочел в ее взгляде безмолвный призыв о помощи, но в следующий миг дверь захлопнулась, и ее заперли изнутри.

Группа ликующих шотландцев обнаружила таверну и уже веселилась во всю мочь, а у мастерской ювелира еще один горец преспокойно читал Библию, восседая на обитом железными полосами сундуке, который он же сам, вероятно, и вытащил на улицу.

– Хороший день, сержант, – сдержанно сказал солдат, но руку с мушкета убрал лишь после того, как Шарп прошел дальше.

Услышав в переулке еще один отчаянный женский крик, он инстинктивно повернул на звук. Группа сипаев вступила в схватку с горсткой солдат в белых мундирах, вероятно последних, в ком еще можно было признать защитников города. Командовал ими молоденький лейтенант-европеец, размахивавший легкой сабелькой. Впрочем, подкрепить храбрость умением он не успел – кто-то из сипаев ударил его штыком в спину. Офицер выгнулся, открыл рот в немом крике и выронил свое единственное оружие. С десяток смуглых рук вцепились в одежду и стащили лейтенанта с коня. Взметнулись штыки... В следующее мгновение те же руки уже рвали окровавленный мундир и шарили по карманам.

Позади лейтенанта сидела на другой лошади женщина в европейском платье. Лицо ее прикрывала свисающая с полы соломенной шляпы белая сеточка вуали. Кричала, должно быть, она. Прижатая к стене лошадь пыталась вырваться, а женщина держалась обеими руками за невысокий карниз, вскрикивая каждый раз, когда кто-то из сипаев старался стащить ее с седла. Другие сипаи рылись в узле на спине стоящего рядом мула. Женщина крикнула им что-то, но крик оборвался – двое индийцев ухватили ее за ноги.

– Нет!

На запястье у нее висел кожаный хлыст, но воспользоваться им несчастная не могла, не выпустив карниза. В какой-то момент она все же сделала выбор и полоснула по жадной темной руке, но сопротивление только разъярило ее обидчиков.

Шарп не колебался. Схватив мушкет за ствол и орудуя им как дубинкой, он врубился в толпу сипаев. При росте в шесть футов сержант возвышался над индийцами, как великан, а злость лишь добавляла ему сил. Отбросив пинком склонившегося над лейтенантом сипая, он переступил через тело, огрел прикладом ухватившегося за ногу всадницы жилистого индийца и ткнул дулом в живот другого, заставив его попятиться. Однако третий сипай дернул лошадь за уздечку, и женщина, лишившись опоры, упала на землю. Вид мелькнувших в воздухе ножек привел индийцев в восторг. Они ринулись к жертве и, несомненно, взяли бы свое, если бы на их пути не встал Шарп. Один из сипаев наставил на сержанта мушкет. Англичанин посмотрел ему в глаза.

– Ну, давай, ублюдок, попробуй. Или кишка тонка?

Сипаи не стали осложнять положение. Женщин в городе хватало, и они предпочли отступиться, удовольствовавшись тем, что обобрали убитого лейтенанта, разодрали тюк с одеждой и растащили платья, чулки и шали. Женщина стояла на коленях рядом с Шарпом, закрыв лицо руками. Ее трясло, из глаз катились слезы, а дыхание прерывалось всхлипами. Убедившись, что его оставили в покое, сержант повернулся и взял ее за локоть.

– Ну, все, милая, все. Теперь вам ничто не грозит.

Она поднялась. Шляпка свалилась при падении с лошади, и теперь растрепанные золотистые волосы свисали на бледные щеки. Шарп успел заметить, что женщина высокая, вроде бы хорошенькая и очень напугана – зрачки округлились, а подбородок все еще дрожит. Он наклонился и поднял шляпку.

– Выглядите так, словно вас протащили через кусты задницей вперед, – сказал Шарп, отряхнул шляпку и протянул ее владелице. Потом, взяв под уздцы стоящую неподалеку лошадь, провел обеих, женщину и животное, через ближайшие ворота, за которыми оказался широкий двор. – За ними надо присматривать, за лошадьми. Уж больно дороги. Знаете, как кавалерист получает нового коня? – Он не знал, зачем говорит с ней, не знал даже, понимает ли она его, но чувствовал, что, если замолчит, она снова расплачется, а потому продолжал: – Если кавалерист теряет коня, ему надо доказывать, что конь сдох, понимаешь? Что он его не продал. Для этого коню отрубают копыто. Вот почему кавалеристы носят с собой такие маленькие топорики. Ну, может, не все, но некоторые точно носят. Трехногую кобылу ведь не продашь, верно? Он показывает копыто офицерам и получает нового коня.

Во дворе была скамейка, и Шарп подвел женщину к ней. Она села и закрыла лицо руками.

– Нам говорили, что вы будете в городе не раньше чем через три дня. – К горечи примешивался заметный акцент, и сержант понял, что перед ним не англичанка.

– Мы очень спешили, милая. – Он опустился рядом с ней на корточки. – Вы француженка?

Женщина кивнула и расплакалась.

– Все хорошо. Вы в безопасности. – Шарп заметил на пальце обручальное кольцо. Неужели?.. Неужели убитый лейтенант был ее мужем? А ведь его зарезали у нее на глазах. – Тот офицер... – неловко начал он и кивнул в сторону улицы, откуда доносились глухие удары – наверное сипаи вышибали двери и окна. – Это... был ваш муж?

Она покачала головой.

– Нет. Просто лейтенант. Мой муж капитан. Они вместе служили. – Она надела наконец шляпу и шмыгнула носом. – Мне так его жаль...

– Теперь жалеть уже не о чем. Все в порядке. Вы испугались, но это скоро пройдет.

Женщина глубоко вздохнула, вытерла слезы и впервые посмотрела Шарпу в глаза.

– Мне кажется, я только и делаю, что плачу. Жизнь – всегда слезы, верно?

– Моя – нет. Наверное, плакал когда-то... ребенком, но уже и не помню.

Она пожала плечами.

– Спасибо. Вы меня спасли.

Шарп улыбнулся.

– Благодарить не за что, милая. Ничего такого я не сделал, просто наподдал этим скотам. С ними бы и любой пес справился. Ну, полегчало? Нигде не болит?

– Нет.

Он потрепал ее по руке.

– Получается, ваш муж ушел без вас, а?

– Он прислал за мной лейтенанта Сильера. Хотя... нет. Сильера прислал майор Додд.

– Додд?

Женщина уловила интерес в голосе Шарпа.

– Вы его знаете?

– Знаю, – осторожно ответил сержант. – Хотя лично не знаком.

Она внимательно посмотрела на него.

– Он ведь вам не нравится?

– Я его ненавижу, мэм.

– Я тоже. – Она снова пожала плечами. – Меня зовут Симона. Симона Жубер.

– Приятное имя, мэм. Симона? Очень приятное.

Она улыбнулась его неуклюжей претензии на галантность.

– А тебя как зовут?

– Ричард Шарп, мэм. Сержант Ричард Шарп. Тридцать третий королевский полк.

– Ричард, – медленно произнесла она. – Вам идет. Ричард Львиное Сердце?

– Вот уж кто любил подраться. Этим и прославился.

– Только дрался-то с французами, – укоризненно заметила Симона.

– Кому-то же надо было, – усмехнулся Шарп.

Симона Жубер рассмеялась, и в этот самый момент сержант решил, что она самая красивая девушка из всех, кого он видел в последние годы. Ну, может быть, не такая уж красивая, но живая, голубоглазая и веселая. Да вот только офицерская жена, напомнил себе Шарп. Офицерская жена.

– Вы не должны драться с французами, сержант, – с напускной строгостью предупредила Симона. – Я вам не позволяю.

– Когда дойдет до дела, мэм, я вам скажу заранее, и, может быть, вы как-нибудь меня удержите.

Она опять рассмеялась. Потом вздохнула. Где-то неподалеку горел костер, в воздухе плыли пушинки пепла. Одна опустилась на белое платье Симоны, и она, неловко отмахнувшись, испачкала золой рукав.

– Они все у меня забрали. Всю одежду! И так было немного, а теперь и совсем ничего нет.

– У вас еще все будет, – уверил ее Шарп.

– Откуда? Мне даже одно платье купить не на что! – Она дотронулась до свисавшего с пояса крохотного кошелька. – На что мне жить, сержант? Что со мной будет?

– Все будет в порядке, мэм. О вас позаботятся. Вы ведь офицерская жена, верно? Наши офицеры вас не бросят. Думаю, отошлют к вашему мужу.

Симона сдержанно улыбнулась, и Шарп подумал, что она почему-то не очень обрадовалась его словам. Не хочет воссоединяться с супругом-капитаном? Но почему? Впрочем, уже в следующий момент ему стало не до вопросов. С улицы донесся сухой треск нестройной стрельбы, и сержант, повернувшись, увидел в воротах араба в окровавленной длинной рубахе. Сделав несколько шагов, араб покачнулся и упал, а ворвавшиеся во двор секундой позже пятеро или шестеро горцев набросились на еще бьющееся в судорогах тело и принялись рвать его одежду. Кто-то пустил в ход штык. Шарп увидел на ногах араба отличные высокие сапоги.

– Здесь женщина! – крикнул один из мародеров, заметив во дворе Симону, но тут взгляд его наткнулся на мушкет в руках Шарпа. – Все твое, да? – Горец примирительно поднял руку. – Спокойно, сержант, спокойно. – Он оглянулся, увидел что-то на улице, махнул товарищам, и всю шестерку как ветром смело, а во двор вошел взвод сипаев под командой конного офицера. Эти, по крайней мере, напоминали регулярное воинское подразделение. Похоже, командование решило навести в городе порядок. Офицер огляделся и, не обнаружив ничего неладного, развернулся. За сипаями проследовал караульный патруль из полуроты шотландцев. Такие патрули, в обязанности которых входило, в частности, поддержание порядка в занятых городах, формировались из полурот каждого батальона.

В углу двора был колодец с кожаным ведром, и Шарп, набрав воды, напился сам и угостил Симону. Он уже собирался напоить коня француженки, когда услышал громкий голос Маккандлесса.

– Сюда, сэр! – отозвался он. – Я здесь!

Полковник появился не сразу, но, когда появился, выражение на его лице не обещало ничего хорошего.

– Куда вы подевались, сержант? Где были? Отвечайте! – раздраженно потребовал шотландец. – Додд ушел! Убрался из города! Вместе со своим полком! – Он забрался в седло и с высоты своего положения уставился на Шарпа. – Улизнул из-под носа!

– Виноват, сэр, не смог никого найти, – смиренно ответил сержант.

– Одна рота! Нам хватило бы одной роты! – продолжал сокрушаться Маккандлесс. Он уже собирался развернуться, когда заметил женщину. – Мэм...

– Это полковник Маккандлесс, мэм, – объяснил Шарп. – А это Симона, сэр. – Фамилию девушки он забыл.

– Мадам Жубер, – представилась Симона.

Маккандлесс вовсе не обрадовался знакомству. Он всегда чувствовал себя неловко в присутствии женщин. Не зная, что еще сказать юной особе, полковник бросил недовольный взгляд на Шарпа.

– Мне требовалась всего лишь одна рота! Одна...

– Он спасал меня, – сказала Симона.

– Я так и понял, мадам. Я так и понял, – проворчал шотландец, давая понять, что сержант мог бы распорядиться своим временем с большей пользой.

С улицы пахнуло дымом. Крики и шум постепенно стихали – высланные Уэлсли пикеты восстанавливали порядок, выгоняя мародеров из лавок и домов, вытесняя с улиц. Маккандлесс раздраженно посмотрел на Симону. Будучи джентльменом, полковник понимал, что отвечает отныне за ее безопасность, но никакого удовольствия от столь почетной обязанности не испытывал. Он откашлялся, открыл рот и поймал себя на том, что не знает, что сказать.

Положение спас Шарп.

– Муж мадам Жубер, сэр, служит в полку Додда.

– Вот как? – оживился шотландец. – Неужели?

– Мой супруг рассчитывал принять командование полком после отставки полковника Мейзерса, – пояснила Симона, – но, увы, вакантное место занял майор Додд. – Она пожала плечами.

Полковник нахмурился.

– Почему вы не покинули город с мужем, мадам? – строго спросил он.

– Именно это я и намеревалась сделать, полковник.

– И вам помешали? – Маккандлесс похлопал лошадь, потянувшуюся было за занесенным ветром пучком обгорелой соломы. – Скажите, мадам, у вас есть жилье в городе?

– Было, полковник, было. Хотя, если там что и осталось. – Она снова пожала плечами, намекая на то, что жилище наверняка разграблено.

– А слуги?

– Слуг нам предоставлял хозяин. Разумеется, у моего мужа есть денщик.

– Так вам есть где остановиться? – Полковник определенно терял терпение.

– Думаю, что да. – Симона помолчала. – Но я совсем одна.

– За вами присмотрит сержант Шарп, мэм, – отрезал Маккандлесс и вдруг, словно вспомнив о чем-то, повернулся к сержанту. – Вы ведь не против?

– Как-нибудь справлюсь, сэр.

– Значит, мне придется остаться здесь? – возмутилась мадам Жубер. – И это все, что вы можете предложить?

– Я обещаю, что верну вас к мужу, мэм, – твердо заявил полковник. – Но это потребует некоторого времени. Придется подождать день-другой. Вам следует набраться терпения.

– Извините, полковник, – смягчилась Симона.

– Жаль, что приходится обременять вас таким поручением, Шарп, – обратился к сержанту Маккандлесс, – но ничего не поделаешь. Приглядывайте за дамой, пока мы не придумаем что-нибудь. Когда все определится, я сам поставлю вас в известность.

– Есть, сэр.

Полковник развернулся и, пришпорив коня, выехал со двора. Донельзя огорченный недавней неудачей, когда преступник, на поиски которого ушло так много времени и сил, ушел из города, оставив его в дураках, он снова воспрял духом после разговора с Симоной, потому как узрел в ней ниспосланную небесами возможность проникнуть в расположение вражеских войск. Возвращая женщину законному супругу, он, может быть, и не исполнит свой долг перед Компанией, не покарает преступника, но определенно проведет разведку сил противника. Вот почему первым делом Маккандлесс направился к генералу Уэлсли за разрешением на "экскурсию", тогда как Шарп повел Симону по разоренным улицам к ее прежнему дому. По пути они наткнулись на груженную камнями тележку с торчащим вверх дышлом, с которого свисал сипай. Несчастный еще не умер, конвульсии пробегали по телу, так что зрелище было омерзительное, однако зрителей хватало – несколько офицеров, шотландцев и индийцев, согнали к месту расправы десятки солдат, чтобы показать, какая судьба ожидает мародеров. Симона торопливо отвернулась, и Шарп поспешил провести ее мимо.

– Сюда, сержант, – сказала она, указывая в переулок, явно подвергшийся нашествию охотников за добычей.

Черный дым затягивал город, в котором плакали женщины и по улицам ходили патрули.

Ахмаднагар пал.

* * *

Майор Додд недооценил Уэлсли, и результат просчета потряс его. Человек, которого он презрительно называл Малышом, отважился на такое дерзкое, отчаянное, рискованное предприятие, как эскалада. Додд ожидал от него осторожности и хотел этого, поскольку осторожного врага легче победить, но Уэлсли продемонстрировал откровенное презрение к защитникам города и предпринял штурм, который по всем канонам военного искусства должен был закончиться крахом. Так бы и случилось, если бы на выбранных для штурма участках оказалось достаточное число обороняющихся, но на деле все обернулось иначе, и тот факт, что британцы взяли верх малым числом и с использованием всего лишь четырех лестниц, подчеркивал унизительность поражения. Победа означала, что генерал Уэлсли обладает качествами, обычно приобретаемыми только опытом и возрастом, а также то, что Додд ошибался в своей оценке сэра Артура. Именно последнее беспокоило его более всего. Решение сменить британскую армию на армию Полмана было продиктовано обстоятельствами, но Додд нисколько не раскаивался в выборе, поскольку служившие маратхским правителям европейские офицеры быстро становились богачами. К тому же маратхские армии численно превосходили противостоящие им силы и, следовательно, имели больше шансов на победу в войне. Но если британцы вдруг окажутся непобедимыми, это будет означать, что ни на победы, ни на богатства нечего и рассчитывать, а впереди только поражения и бесславное бегство.

Вот почему, удаляясь от оставленного города, Додд все более склонялся к тому, чтобы объяснить успех Уэлсли удачей новичка, и даже убедил себя, что эскалада была глупой, безрассудной затеей, обреченной на провал, но волей случая или прихотью судьбы обернулась незаслуженной победой. Успех построенной на риске стратегии, рассуждал майор, рано или поздно подтолкнет Уэлсли к очередной авантюре, и уж тогда опрометчивость обязательно будет наказана. Размышляя таким образом, он пытался подсластить горечь поражения и открыть хорошее в плохом.

Ничего хорошего в плохом не находил капитан Жубер. Следуя за майором, он то и дело оборачивался в надежде увидеть белое платье супруги в толпе беженцев, покинувших город через северные ворота, но ни ее, ни лейтенанта Сильера среди них не находил. Разочарование накладывалось на боль потери, сносить которую становилось все тяжелее. Пьер Жубер почувствовал, как защипало в глазах. Он попытался сдержаться, но мысль о том, что его супруга, юная Симона, может попасть в руки насильников, исторгла слезу.

– Что это с вами, капитан? Из-за чего, черт возьми, хнычете? – обратился к нему Додд.

– Что-то попало в глаз, – ответил Жубер.

Он хотел бы вести себя с майором иначе, держаться более независимо, но в присутствии англичанина робел, тушевался и отступал. По правде говоря, робел и тушевался Пьер Жубер едва ли не всю жизнь. Малый рост и природная застенчивость превращали его в объект унижений и насмешек, а потому, когда в полк поступило распоряжение найти офицера на должность советника при Скиндии, магарадже Гвалиора, начальство легко определилось с кандидатурой и отослало в далекую Индию того единственного, чьего отсутствия никто бы и не заметил. Непопулярное назначение обернулось, однако, для Жубера редкой удачей, когда уносивший его в Индию корабль бросил якорь в порту Иль-де-Франс. Жубер познакомился с Симоной, обворожил девушку и женился на ней.

Капитан чрезвычайно гордился супругой, зная, что другие мужчины считают ее привлекательной, и, наверное, вполне довольствовался бы их завистью, если бы не знал, как отчаянно, беспредельно несчастна супруга. Он утешался мыслью, что через год-два вернется во Францию и там Симона займет достойное место в его большой семье. Станет матерью. Научится содержать дом. И примирится с судьбой, даровавшей ей если не счастье, то, по крайней мере, покой, уют и достаток. Но для начала надо пережить падение Ахмаднагара. Пришпорив лошадь, Жубер поравнялся с Доддом.

– Вы были правы, полковник. Сопротивление ничего бы не дало. – Разговор капитан завел с единственной целью отвлечься от страхов за Симону.

Додд принял похвалу равнодушным кивком.

– Мне жаль мадам Жубер, – сухо ответил он.

– Уверен, британцы позаботятся о ней. – Капитан еще надеялся, что жену спасет какой-нибудь благородный офицер.

– Солдату лучше без женщины, – сказал Додд и, обернувшись, посмотрел на арьергард. – Рота Сикаля отстает. Подгоните их, капитан!

Избавившись от француза, он пришпорил коня и поскакал к голове колонны, где солдаты шли с заряженными мушкетами и примкнутыми штыками.

Полк вышел из Ахмаднагара, но опасность пока не миновала. Британская кавалерия все еще могла атаковать с флангов, но большой угрозы она не представляла. Кавалеристов больше интересовали беженцы, выбравшиеся из города небольшими, разрозненными группами и представлявшие собой легкую добычу. Додд не собирался защищать безоружных людей, но, когда британцы приближались к колонне, останавливал роту и разворачивал ее навстречу противнику. Предупреждение срабатывало, и всадники отступали. До сих пор ни один из британцев не подъехал к колонне на расстояние пистолетного выстрела. Лишь однажды, когда полк отошел от города примерно на две мили, эскадрон британских драгун попытался преградить ему путь, но Додд распорядился выпрячь две пушки, и двух выпущенных в направлении врага ядер оказалось вполне достаточно, чтобы убедить эскадрон изменить угол атаки. Для пущей убедительности майор приказал первой роте дать ружейный залп, и, хотя расстояние было слишком велико, им удалось выбить из седла одного драгуна.

Провожая взглядом побитого неприятеля, Додд испытал чувство гордости за свой новый полк. Он впервые видел его в деле, и пусть эскадрон легкой кавалерии трудно назвать достойным противником, спокойствие, выдержка и деловитость солдат заслуживали самой высокой оценки. Никто не торопился, никто не совершал лишних движений, не выказывал признаков паники. Их не смутило неожиданное падение города, и даже приказ открыть огонь по беженцам не вызвал недовольства. Не тратя понапрасну сил, они защищались, как защищается кобра. Кобра! Отличная мысль. Так он и назовет свой полк. Кобры Додда. Звучит достойно. Ему понравилось. Это имя воодушевит его солдат и вселит страх в неприятеля.

Вскоре преследователи отстали. Около четырехсот мужчин, в большинстве своем арабов, примкнули к полку, и Додд принял их, понимая, что чем больше людей приведет с собой после постигшей город беды, тем прочнее его репутация. После полудня полк вышел на вершину холма, с которого открывался вид на широкую равнину Декан, за которой, окутанная легкой дымкой, катила свои мутные воды река Годавари. Дорога позади была пуста, но Додд понимал, что будет в безопасности, только когда переправится на другой берег. Здесь на возвышенности майор дал своим солдатам передышку. Среди бежавших из города арабов были всадники, и он выслал нескольких человек на поиски деревни, где можно было бы раздобыть продовольствие. У реки придется задержаться и подумать, как пересечь Годавари, но через два или три дня он достигнет лагеря Полмана. И пусть Ахмаднагар рухнул, как гнилое дерево, он, Додд, вывел полк без потерь, если не считать небольшого отряда лейтенанта Сильера.

Майор сожалел о той дюжине солдат, что остались с французом и наверняка погибли, но не о самом Сильере. Досадно лишь, что Симоне Жубер не удалось выбраться из города. Додд ощущал ее неприязнь, и ему доставило бы особое удовольствие наставить рога ее жалкому мужу, но, похоже, об этом придется забыть. По крайней мере, на время. Впрочем, сейчас важнее другое: он спас полк, он сохранил артиллерию, и будущее сулило много приятных и прибыльных предприятий, в которых ему пригодится и первое, и второе.

Так что Уильям Додд чувствовал себя вполне счастливым человеком.

* * *

Симона привела Шарпа в крохотную квартиру из трех комнатушек на верхнем этаже дома, принадлежащего, если судить по стойкому запаху, дубильщику или живодеру. В первой комнате имелись стол и четыре разнокалиберных стула, два из которых не пережили нашествия мародеров; во второй помещалась огромная глубокая ванна; в третьей не осталось ничего, кроме изрезанного соломенного матраса.

– А я думал, что офицеры поступают на службу в армию Скиндии ради денег, – заметил Шарп, удивленный нищенской обстановкой жилища.

Симона бессильно опустилась на один из уцелевших стульев.

– Пьер не наемник, – вытирая выступившие на глаза слезы, объяснила она. – Он советник, и жалованье ему платит Франция, а не Скиндия. К тому же все заработанные деньги Пьер откладывает.

– Да уж точно не тратит, – сказал Шарп, оглядывая тесное помещение. – А где слуги?

– Внизу. Они работают на домовладельца.

Сержант спустился в конюшню, куда они отвели лошадь, и вернулся с метлой и ведром воды. Войдя в комнату, он увидел, что Симона сидит на том же стуле, закрыв лицо руками. Решив не тревожить ее, Шарп взялся за работу сам. Мародеры, обшарившие квартиру в поисках добычи, использовали ванну в качестве уборной, поэтому он начал с того, что подтащил ее к окну, распахнул ставни и вывалил содержимое на улицу. Потом вымыл ванну водой и вытер грязным полотенцем.

– Хозяин очень дорожит этой ванной, – сообщила Симона, – и заставляет платить за нее дополнительно.

– Никогда в такой не мылся. – Шарп похлопал по оцинкованному корыту. Должно быть, ванну привезли в Индию из Европы – снаружи ее украшали нарисованные краской кораблики с прямыми парусами. – Как вы ее наполняете?

– Этим занимаются слуги. Времени уходит много, так что вода всегда успевает остыть.

– Могу приготовить, если хотите.

Симона пожала плечами.

– Сначала надо поесть.

– А кто готовит? Тоже слуги?

– Да, но продукты нам приходится покупать самим. – Она потянулась к кошельку.

– Насчет денег не беспокойтесь. Вы умеете шить?

– Умею, только теперь нечем. Все пропало, даже иголки.

– У меня есть. – Шарп смел в кучку разбросанную по полу солому, затолкал ее в изрезанный матрас и, достав из ранца набор принадлежностей для починки обмундирования, попросил Симону заштопать дыры. – А я пока поищу чего-нибудь съестного.

Прихватив ранец, он вышел из комнаты и спустился на улицу. Город притих, как будто замер, люди затаились в домах, прячась от завоевателей, но Шарпу все же удалось выменять пригоршню патронов на хлеб, чечевичную муку и несколько манго. Дважды его останавливали патрули, но сержантские нашивки и имя полковника Маккандлесса убедили офицеров, что перед ними не мародер. Во дворе, где они укрывались с Симоной, сержант нашел мертвого араба и стащил с него сапоги. Сапоги были высокие, из красной кожи, со стальными шпорами и Шарпу пришлись по ноге. Подобрав по пути охапку оброненных, очевидно, грабителями шелковых сари, он поспешил вернуться.

– Раздобыл вам простыни, – известил сержант, пинком открывая двери, и в следующий момент выронил добычу – из спальни донесся крик. Влетев в комнату, он увидел трех индийцев, которые, услышав стук двери, повернулись к нему. Один, постарше, был в темной, расшитой цветами тунике, двое других, помоложе, в простых белых рубахах. – Они вас обидели? – спросил Шарп, бросив взгляд на забившуюся в угол Симону.

Старший из индийцев злобно осклабился и изрыгнул поток слов, из которых Шарп не понял ни одного.

– Закрой рот, – сказал он, – я разговариваю с леди.

– Это домовладелец, – объяснила Симона, указывая на мужчину в тунике.

– Он вас выгоняет?

Француженка кивнула.

– Рассчитывает получить побольше с какого-нибудь офицера, верно? – Сержант положил на пол принесенные продукты и шагнул к индийцу. – Хочешь много денег, да?

Домовладелец смерил британца настороженным взглядом и отступил, сделав знак двум своим слугам. Не дожидаясь нападения, Шарп врезал локтем в живот одному, ударил каблуком по ноге другого, схватил обоих за шиворот, столкнул лбами и отшвырнул к выходу. Потом вынул из ножен штык и улыбнулся домовладельцу.

– Леди хочет принять ванну, ты понял? Ванну. – Сержант указал штыком на комнату, где стояло корыто. – И не просто ванну, а горячую ванну, ты, мерзкая скотина. И еще она хочет есть. Ты приготовишь и принесешь сюда. Мы поедим. А потом, если захочешь поговорить, обращайся с предложениями ко мне. Ясно?

Один из слуг оправился и, не приняв во внимание полученный урок, попытался оттащить Шарпа от своего господина. Это был крупный и сильный парень, но ему явно недоставало бойцовских качеств. Шарп ударил его в живот, ткнул коленом в пах, а когда противник скорчился, схватил за шиворот и проволок через комнату к маленькому балкончику над внешней лестницей.

– Отправляйся, сволочь, погулять! – С этими словами он перебросил индийца через перила. За глухим ударом последовал жалобный крик, но сержант уже вернулся в комнату и встал перед ошеломленным домовладельцем. – Ну что, есть еще вопросы?

Индиец не понимал ни слова по-английски, но Шарпа он понял. Вопросов больше не было. Пятясь и опасливо поглядывая на разъяренного красномундирника, хозяин и слуга выбрались из комнаты. Шарп проводил их до лестницы, где всучил трясущемуся индийцу хлеб, пакетик с мукой и манго.

– Приготовишь и принесешь, ясно? Лошадь мадам вычистить и вымыть. Да, и покормить. Лошадь, понял? – Он ткнул пальцем в направлении двора. – Накормить. – Выброшенный с балкона слуга уже дополз до дальней стены двора, где и сидел, осторожно ощупывая кровоточащий нос. Плюнув в его сторону, Шарп поднялся наверх. – Поганый народ домовладельцы, – спокойно заметил он. – Никогда они мне не нравились.

Симона улыбнулась, но в глазах ее еще стоял страх; женщина боялась мести индийца.

– Пьер никогда с ним не спорил, – объяснила она, – и он знает, что мы бедны.

– Вы со мной, милая, а значит, больше не бедны.

– Так вы богаты? Богатенький Ричард? – Она рассмеялась собственной шутке.

– Богаче, чем вы думаете, милая. Нитки еще остались?

– Нитки? А, для иголки. Да, еще много, а что?

– А то, что я хочу попросить вас об одолжении. – Шарп снял ранец, ремень и мундир. – Сам я с иголкой плохо управляюсь. Могу, конечно, при случае дырку заштопать, но здесь работа требуется тонкая. – Он опустился на стул, и Симона, заинтригованная его словами, села напротив, с любопытством наблюдая за тем, как ее спаситель высыпает на стол содержимое солдатского ранца: две запасные рубахи, портянки, щетку и жестянку с мукой, которой полагалось посыпать волосы и которой Шарп не пользовался с тех самых пор, как уехал из Серингапатама с полковником Маккандлессом. Затем последовали преданный забвению шарф и потрепанный томик "Приключений Гулливера", который лейтенант Лоуфорд дал ему для совершенствования практики чтения. Книгу давно не открывали, и она отсырела и лишилась нескольких страниц.

– Вы умеете читать? – спросила Симона, осторожно проводя пальцем по корешку переплета.

– Не очень хорошо.

– А я люблю читать.

– Поможете мне подучиться, ладно?

Шарп вытащил сложенный кусок кожи для починки сапог, под которым обнаружилась грубая мешковина, и, отвернув ее, высыпал остальное. Симона ахнула. Среди того, что лежало сейчас на простых солдатских вещах, были рубины и изумруды, жемчуг и золото, сапфиры и брильянты. Ее взгляд остановился на огромном, величиной в половину куриного яйца, рубине.

– Штука в том, – объяснил сержант, – что нам скоро идти в битву, надо же преподать урок этому зазнайке Скиндии, а ранцы брать с собой запретят – слишком тяжелые. Понимаете? Оставлять добро в мешке, чтобы до него добрался какой-нибудь прохвост из тылового хранения, я не хочу.

Симона потрогала один из камешков и в изумлении посмотрела на Шарпа. Сержант не был уверен, что поступил правильно, показав ей свое сокровище, потому как такие вещи разумнее хранить в секрете, но ему хотелось произвести на девушку впечатление, и теперь Шарп увидел, что это удалось.

– Ваше? – тихонько прошептала она.

– Все мое.

Симона покачала головой, словно не веря своим глазам, и начала раскладывать камни рядами. Так она сформировала взвод изумрудов, взвод рубинов, взвод жемчужин, роту сапфиров и выстроила стрелковую цепь брильянтов, поставив все это войско под команду громадного рубина.

Шарп потрогал свое главное сокровище.

– Эту штуку султан Типу носил на своем тюрбане.

– Султан Типу? Он ведь умер, верно?

– Да, умер. А убил его я, – с гордостью сообщил Шарп. – Вообще-то, это был не тюрбан, а что-то вроде шлема. И рубин был как раз посредине. Типу считал себя неуязвимым, потому что носил шлем, который когда-то окунули в фонтан Зум-Зум.

Симона улыбнулась.

– В фонтан Зум-Зум?

– Да, это в Мекке. Что за Мекка, об этом меня не спрашивайте. В общем, не сработало. Я выстрелил ему в голову, и пуля без всяких проблем пробила чертов шлем. И что от него толку? С таким же успехом мог бы намочить его и в Темзе.

– Вы богаты!

– Разбогатеть – одно, а вот сохранить богатство – совсем другое.

Шарп не успел сделать потайное отделение в новом ранце, полученном вместо сгоревшего в Чазалгаоне, и держал сокровища завернутыми в мешковину. Изумруды он уложил на дно патронной сумки, где их никто бы не стал искать, тем более что сумка постоянно у солдата при себе, а вот для остальных камней требовалось хранилище понадежнее. Он отдал Симоне несколько мелких брильянтов, и она сначала отказывалась, но потом приняла и даже прижала один камешек к носу, где их носят индийские модницы.

– Ну как?

– Как сопли. Только что блестит.

Симона показала ему язык.

– Какая красота. – Она полюбовалась камешком, все еще лежавшим на черной бархатной подкладке, потом открыла кошелек и еще раз посмотрела на Шарпа.

– Вы уверены, что...

– Конечно. Возьмите их – они ваши.

– А что я скажу Пьеру?

– Скажете, что нашли на каком-то мертвеце после боя. Он поверит. – Шарп подождал, пока Симона уберет камни в кошелек. – Мне нужно спрятать остальные.

Он уже бросил несколько изумрудов во флягу, где они позвякивали, когда она пустела. И конечно, приходилось быть поосторожнее, чтобы не проглотить состояние. Тем не менее драгоценностей оставалось еще много. Вывернув наизнанку мундир, Шарп вскрыл перочинным ножиком шов и уложил мелкие рубины между краями, но камни постоянно скатывались вниз, образуя выпуклость, увидев которую каждый солдат понял бы, что там лежит нечто ценное. – Понимаете, что я имею в виду?

Симона кивнула, взяла мундир, принесла из спальни нитки с иголками и принялась за дело. Уложив камешек, она обметывала шов со всех сторон, так что каждый лежал как бы в отдельном мешочке. Работа заняла много времени, и закончила ее Симона только к концу дня. Теперь старый мундир весил вдвое против прежнего. Самым трудным оказалось спрятать большой рубин, но Шарп решил проблему просто. Он вытащил косичку из мешочка, вытряхнул лежавшую в нем для баланса дробь и заправил мешочек рубином и оставшейся мелочью, после чего Симона вернула мешочек и косичку в исходное положение. К вечеру камней как не бывало.

Поужинали при свете лампы. Понежиться в ванне так и не успели, но Симона сказала, что это неважно, потому что она мылась совсем недавно, какую-то неделю назад. Когда стемнело, Шарп ненадолго вышел из дому и вернулся с двумя глиняными бутылками. Арак пили уже в темноте. Разговаривали. Смеялись. В конце концов масло в лампе выгорело, трепыхавшийся огонек погас, и комнату освещали лишь проникавшие сквозь ставни серебристые лучики луны. Симона замолчала, и Шарп понял, что она хочет лечь.

– Я принес простыни. – Он показал на сари.

Она взглянула на него из-под полуопущенных ресниц.

– А где будете спать вы, сержант Шарп?

– Не беспокойтесь, милая, я место найду.

Так Шарп впервые понежился на шелке, чего, впрочем, и не заметил. Получилось, что, показав Симоне драгоценности, он совсем даже не прогадал.

Утром его разбудил крик петуха и пушечный выстрел, напомнивший, что жизнь продолжается, а с ней продолжается и война.

* * *

Истинная проблема часов раджи, решил наконец майор Стокс, заключалась в их деревянном балансире – в сырую погоду они просто разбухали. Сделав такой вывод, майор уже представлял, как решит проблему, изготовив новый набор балансиров из латуни, когда счастливый ход мыслей нарушило появление сержанта с дергающейся щекой.

– Снова вы, – приветствовал его майор. – Забыл, как вас?

– Хейксвилл, сэр. Сержант Обадайя Хейксвилл.

– Наказание Едома, да? – рассеянно заметил майор, решая следующий по важности вопрос: как обрабатывать латунную деталь.

– Едома, сэр? Какого Едома?

– Пророк Авдий, сержант, предсказал наказание Едому, – сказал майор. – Насколько я помню, угрожал огнем и пленом[6].

– Не сомневаюсь, сэр, что у него были на то свои причины, – не стал уточнять сержант, – как и у меня свои. Я, сэр, ищу сержанта Шарпа.

– Увы, его здесь нет. И без него, должен признать, работа застопорилась.

– Он что же, сэр, уехал? – не отставал Хейксвилл.

– Отозван, сержант, по приказу вышестоящего начальства. Я тут ни при чем. Будь моя воля, оставил бы сержанта Шарпа при себе до конца службы. Но когда полковники приказывают, майоры подчиняются. Со старшими по званию не поспоришь, тем более с полковником Маккандлессом. Насколько мне известно, а известно мне немного, они отправились в армию генерала Уэлсли. – Майор уже рылся в содержимом деревянного сундука. – Помню, что у нас было отличное сверло. Куда оно подевалось? Мы ведь давно им не пользовались.

– С полковником Маккандлессом, сэр?

– Да, сержант, и пусть он служит в Компании, полковником остается все равно. И наверное, мне понадобится круглый напильник.

– Я знаю полковника Маккандлесса, сэр, – мрачно сказал Хейксвилл.

Сержант знал полковника потому, что четыре года назад провел несколько дней в темнице султана Типу вместе с Маккандлессом и Шарпом. Знал он и то, что шотландец не питает к нему теплых чувств. Сам по себе этот факт значения не имел, потому что Хейксвилл тоже недолюбливал Маккандлесса, но, как верно указал Стокс, когда полковники приказывают, всем остальным ничего не остается, как исполнять. В данном случае полковник Маккандлесс мог стать для сержанта неразрешимой проблемой. Но проблема может подождать, а сейчас потребно в первую голову настичь Шарпа.

– Скажите, сэр, какой-нибудь конвой на север пойдет? В армию?

– Конечно, как раз завтра утром, – кивнул майор Стокс. – Повезут боеприпасы. Но есть ли у вас разрешение, сержант?

– Разрешение у меня есть, сэр. Разрешение есть.

Хейксвилл похлопал по сумке, в которой лежало драгоценное предписание. Неудача сильно его раздосадовала, но он понимал, что давать волю злости бессмысленно. Надо во что бы то ни стало догнать ускользающую добычу, а там сам Господь явит Обадайе Хейксвиллу свою милость.

Все это он и объяснил своему небольшому отряду из шести человек в солдатской таверне за кружкой арака. До сих пор они знали только, что должны арестовать сержанта Шарпа, но Хейксвилл уже давно сообразил, что для поддержания энтузиазма их надо взять на крючок, пробудив личную заинтересованность. Время было самое подходящее, поскольку дальше им предстояло отправляться не просто на север, а туда, где армия генерала Уэлсли вела бои с маратхами. Всех своих спутников сержант считал людьми достойными, подразумевая, что они хитры, жестоки и продажны, но убедиться в их преданности и заручиться поддержкой было не лишним. Разговор он начал издалека:

– Шарпи богат. Пьет, когда хочет. Захаживает в бордель, когда хочет. Да, денежки у него водятся.

– Служит на складе, – выдвинул свою версию рядовой Кендрик. – На складе всегда есть чем поживиться.

– И что, ни разу не попался? Ну, нет, так долго он бы не продержался, – возразил Хейксвилл. – Хочешь знать правду про Дика Шарпа? Я тебе скажу. Он прибрал к рукам сокровища султана Типу в Серингапатаме.

– Не может быть! – воскликнул Флэгерти.

– Тогда кто, по-твоему? – На это никто не ответил, и Хейксвилл продолжал: – А почему Шарпи сделался сержантом после битвы? Какой из него сержант, если у него и опыта-то нет. Где такое видано!

– Он хорошо дрался. Мистер Лоуфорд всегда так говорит. И мину он взорвал.

– Мистер Лоуфорд... – презрительно процедил Хейксвилл. – Не за то Шарпи получил нашивки, что отличился в бою! Черта с два! Если в за храбрость повышали, я в уже давно майором был! Нет, думаю, дело было не так. Думаю, Шарпи за свои заплатил.

– Заплатил? – Все шестеро рядовых уставились на сержанта.

– А что? По-моему, все сходится. Иначе и быть не может. Так и в Писании сказано! Положил кому надо на лапу – вот и сержант. Вы спросите, откуда денежки? Отвечу. Откуда я знаю? Оттуда, что проследил однажды за ним. Здесь, в Серингапатаме. Наш Шарпи тогда отправился на улицу золотых дел мастеров, зашел в одну лавчонку, а потом вышел. Я тоже туда заглянул. Прижал старика, с которым Шарпи делал дела. Тот сначала упирался, а потом показал рубин. Вот такой! – Сержант развел большой и указательный пальцы на четверть дюйма. – А продал ему камушек как раз наш Шарпи. А теперь покумекайте да скажите, откуда у него такие сокровища?

– Снял с Типу? – восхищенно пробормотал Кендрик.

– А ты хоть знаешь, сколько таких камушков было на султане? Да он весь был ими обвешан! Как потаскуха на Рождество! И куда они все подевались? Ну, догадайся!

– Их забрал Шарп, – выдохнул Флэгерти.

– Так точно, рядовой Флэгерти. Они и сейчас при нем. Зашиты в швы, спрятаны в сапогах, в ранце, даже в кивере. Он с ними не расстается. Целое состояние, парни. Целое состояние. Вот почему, когда мы его возьмем, надо сделать так, чтобы в батальон он уже не вернулся. Понятно?

Все шестеро молча смотрели на Хейксвилла. Все они ходили у него в любимчиках, все были у него в долгу, но сейчас речь шла о кое-чем побольше, чем простая благодарность. Рядовой Лоури поскреб колючий подбородок.

– Делим поровну, сержант?

– Поровну? – воскликнул Хейксвилл. – Ты хочешь поровну? Слушай меня, чертова жаба. Если бы не мое доброе к тебе отношение, ты бы вообще ничего не знал и ни на что не рассчитывал. Кто взял тебя из батальона на эту веселенькую прогулку?

– Вы, сержант.

– Я. Именно так, я. Я выбрал тебя по доброте душевной, а ты чем меня благодаришь? Тем, что предлагаешь поделить все поровну? – Судороги перекосили и без того малоприятную физиономию Хейксвилла. – А не отослать ли мне тебя в полк, а, Лоури? – Ему никто не ответил. – Неблагодарность, – тоном человека, оскорбленного в лучших чувствах, продолжал сержант. – Черная неблагодарность и зависть. Поровну! И как только язык повернулся сказать такое! – Он покачал головой, словно сетуя на человеческое корыстолюбие, и обвел шестерых сообщников горячим взглядом. – Но я, парни, поступлю с вами по справедливости, так что не беспокойтесь. – Хейксвилл вынул из сумки драгоценный документ, расстелил его на столе и бережно разгладил бумагу. – Вот оно, парни. Сокровище. Половина мне, а половину вы, жабы гнойные, можете поделить между собой. Поровну. – Он ткнул Лоури пальцем в грудь. – Поровну. Но половину получаю я, как сказано в Писании. – Сержант тщательно сложил документ и убрал в сумку. – Убит при попытке к бегству. – Он ухмыльнулся. – Я ждал этого четыре года, парни. Четыре поганых года. – В мутных глазах вспыхнули огоньки ненависти. – Он бросил меня к тиграм! Меня! В тигриное логово! – Щека задергалась, отчего губы разошлись в злобной гримасе. – Но они пощадили меня. Пощадили! А знаете, почему? Потому что меня нельзя убить, парни! Нельзя убить! Отмечен Господом, да! Так сказано в Писании!

Рядовые молчали. Безумен, думали они. Безумен, как шляпник. Никто не знал, почему безумны именно шляпники, но все знали, что они безумны. Безумцев старалась не брать даже армия, потому они пускают слюни, дергаются в судорогах и разговаривают сами с собой, но Хейксвилла как-то взяли, и он прошел все испытания, злобный, мстительный, могущественный и, очевидно, неуязвимый. Шарп бросил его тиграм Типу, однако ж тигры сдохли, а Хейксвилл вышел из переделки без единой царапины. Иметь такого врага не пожелал бы никто, и вот теперь сержант раздобыл документ, предававший Шарпа в его руки. Обадайя уже чуял запах денег. Больших денег. Сокровищ. Оставалось только отправиться на север, догнать армию, предъявить ордер и содрать с жертвы шкуру. Сержант затрясся в конвульсиях. Деньги были так близко, что он уже почти мог их тратить.

– Шарпу конец, – прошептал он. – Я его прикончу, а потом поссу на его гнилой труп. Да, так и сделаю. Проучу гадину.

Утром семь человек выступили из Серингапатама и взяли курс на север.

Глава 5

Шарп даже обрадовался, когда утром в комнате наверху появился полковник Маккандлесс. Точнее, испытал некоторое облегчение. После случившегося ночью Симона вела себя как-то странно молчаливо, а когда он попытался заговорить с ней, покачала головой и отвела глаза. Пытаясь объясниться, она бормотала что-то невнятное насчет арака и брильянтов, намекала на разочарование в браке, но так и не смогла подобрать нужные английские слова. Шарп понял лишь, что она сожалеет о произошедшем, а потому обрадовался, услышав донесшийся с лестницы голос полковника.

– Могли бы и сообщить, где вас искать! – жаловался Маккандлесс, поднимаясь по ступенькам.

– Я и сообщил, сэр, – соврал Шарп. – Сказал прапорщику из семьдесят восьмого, чтобы он предупредил вас, сэр.

– Наверное, он меня не нашел. – Остановившись в дверях, шотландец недовольно огляделся. – Это что же получается, сержант? Вы провели ночь наедине с женщиной?

– Вы ведь сами приказали защищать ее, сэр.

– Защищать, но подвергать риску ее честь! Вам следовало найти меня.

– Не хотел вас беспокоить, сэр.

– Исполнение долга, Шарп, не есть беспокойство. – Полковник прошел в комнату. – Генерал выразил желание пригласить мадам Жубер к обеду, и мне пришлось объяснять, что у нее недомогание. Я солгал, Шарп! – Маккандлесс ткнул пальцем в грудь сержанту. – А что еще мне оставалось? Не мог же я сказать, что оставил ее наедине с вами!

– Виноват, сэр.

– Надеюсь, ее честь не пострадала, – проворчал Маккандлесс и, сняв треуголку, проследовал за Шарпом в гостиную, где за столом сидела Симона. – Доброе утро, мадам. Спали, полагаю, хорошо?

– Да, спасибо, полковник.

Мадам Жубер покраснела, но шотландец, если и заметил сей факт, вряд ли смог верно его интерпретировать.

– У меня для вас хорошие новости, – продолжал он бодрым тоном. – Генерал Уэлсли согласился с тем, что вы должны воссоединиться с супругом. Есть, однако, и небольшая трудность. – Теперь настала его очередь смутиться. – Мы не можем предоставить вам компаньонку, а служанки у вас нет. Вы, разумеется, можете полностью положиться на мою честь, но не исключаю, что вашему мужу не понравилось бы, если бы его жена отправилась в путешествие без компаньонки.

– Пьер возражать не будет, полковник, – скромно сказала Симона.

– Ручаюсь, что и сержант Шарп будет вести себя как джентльмен, – добавил Маккандлесс, бросая на сержанта строгий взгляд.

– Конечно, полковник, конечно, – согласилась юная особа, застенчиво улыбаясь Шарпу.

– Вот и хорошо! – Маккандлесс облегченно вздохнул, покончив с деликатной темой, и шлепнул себя по колену треуголкой. – Дождя нет, так что день, похоже, выдастся жаркий. Вы будете готовы через час, мадам?

– Даже раньше, полковник.

– Часа вполне достаточно, мадам. Вы окажете мне честь, если мы встретимся у северных ворот. Вашу лошадь, Шарп, я приготовлю.

В назначенное время они выехали из города через северные ворота и вскоре миновали батарею, установленную для обстрела форта. Четыре двенадцатифунтрвых орудия вряд ли могли нанести серьезный ущерб мощной стене, но генерал Уэлсли рассчитывал, что, подавленный быстрым падением города, гарнизон форта осознает бессмысленность сопротивления и, поняв, что в покое его не оставят, скорее согласится капитулировать под орудийные залпы. Обстрел начался с рассветом, но стрельба оставалась спорадической до тех пор, пока отряд Маккандлесса не оказался рядом. В этот момент все четыре орудия грянули разом, и конь Симоны, напуганный внезапным грохотом, кинулся в сторону. Девушка держалась за полковником, Севаджи со своими людьми составлял арьергард. Шарп наконец-то ехал в настоящих сапогах со шпорами, тех самых, что снял накануне с убитого араба.

Оглянувшись, сержант увидел вырвавшееся из жерла двенадцатифунтовика огромное облако черного дыма, через секунду в ушах громыхнуло, а немного погодя он услышал, как ядро ударилось о стену форта. Потом громыхнули три других орудия, и Шарп представил, как пушкари льют воду на раскаленные жерла и как шипит, уносясь вверх, пар. Красные стены форта расцвели дымками – это ответили его пушки, – но пионеры[7] не только выкопали глубокие орудийные позиции, но и защитили их толстой стеной глины, так что обороняющиеся понапрасну расходовали ядра. Вскоре между отрядом и батареей встала роща, и звуки боя приутихли, а потом, по мере того как кони уносили путников все дальше на север, канонада почти смолкла, напоминая ворчание уходящей за горизонт грозы. За эскарпом пушек было уже не слыхать.

Экспедиция получилась нерадостная. Симона держалась замкнуто, а полковник Маккандлесс не знал слов, которые могли бы ободрить женщину. Неуклюжие попытки Шарпа разрядить атмосферу еще более расстроили мадам Жубер, так что в итоге он тоже умолк. Женщины, размышлял сержант, странные создания. Ночью Симона цеплялась за него, как тонущий за соломинку, но с рассветом, похоже, потеряла интерес к жизни и уже предпочитала утонуть.

– Всадники справа! – предупредил Маккандлесс, укоризненным тоном давая понять, что сержант пренебрегает своими обязанностями. – Скорее всего, наши, но могут быть и неприятельские.

Шарп устремил взгляд на восток.

– Наши, сэр, – ответил он, догоняя полковника. Один из конников держал британский флаг, и зоркий глаз сержанта сразу распознал знакомые цвета. После включения Ирландии в состав Соединенного Королевства на флаге появился диагональный красный крест, и, хотя новый рисунок выглядел непривычно, знамя стало более узнаваемым.

Оставляя за собой облачко пыли, всадники устремились наперерез отряду Маккандлесса. Навстречу им со своими людьми выехал Севаджи. Встреча прошла вполне миролюбиво и даже тепло. Незнакомцы под командованием офицера-англичанина оказались маратхскими бриндарри, которые, как и Севаджи, сражались на стороне британцев против Скиндии. Вооружение их отличалось большим разнообразием: пики, тулвары, мушкеты, кремневые ружья, пистолеты и даже луки. Единой формы они тоже не имели, зато на некоторых Шарп увидел нагрудники, а большинство носили железные шлемы с перьями и венчиками из конского волоса. Их командир, драгунский капитан, пристроившись к Маккандлессу, рассказал, что видел белые мундиры на дальнем берегу Годавари.

– Настроены они были не очень дружелюбно, сэр, – заметил капитан, – так что я решил не переправляться.

– Но вы уверены, что видели именно белые мундиры?

– Вне всяких сомнений, сэр, – ответил капитан, подтвердив тем самым, что Додд уже форсировал реку.

Он также добавил, что разговаривал с местными торговцами зерном и те сообщили, что компу Полмана стоит лагерем неподалеку от Аурангабада. Город принадлежал Хайдарабаду, но купцы не заметили никаких признаков того, что маратхи собираются осаждать его стены. Доложив обстановку, капитан повернул коня на юг – результатов разведки ждал генерал Уэлсли.

– Желаю удачи, полковник, и до свидания. К вашим услугам, мэм.

Капитан козырнул Симоне и дал знак своим разбойникам следовать за ним.

Переночевать решили на южном берегу Годавари. Шарп, использовав две попоны, соорудил для мадам Жубер что-то вроде палатки. Севаджи и его люди расположились на уступе над рекой, в десятке ярдов от палатки. Маккандлесс и Шарп устроились поблизости, расстелив одеяла на земле. Вода в реке поднялась высоко, но еще не затопила крутой овраг, промытый на равнине муссонами, и сержант предположил, что до полноводья еще далеко. Впрочем, если запоздалые дожди все же нагрянут, Годавари превратится в бурливый, стремительный поток шириной в четверть мили. Да и сейчас она представляла собой грозное препятствие, катя на запад мутные воды и многочисленный мусор.

– Переходить вброд опасно – слишком широкая, – сказал Маккандлесс, когда они легли.

– И течение сильное, сэр.

– Да, подхватит – не выберешься.

– Как же ее перейдет армия, сэр?

– С трудом, Шарп, с немалым трудом. Но дисциплина побеждает любые трудности. Додд переправился, значит, и мы сможем. – Маккандлесс пробовал читать Библию, но наступившая темнота заставила его закрыть книгу. Симона поужинала с ними, однако была неразговорчива, и полковник облегченно вздохнул, когда она исчезла под навесом. – От женщин одни неудобства.

– Что, сэр?

– Беспокойство и смятение, – с сожалением продолжал Маккандлесс. – Беспорядок и смущение. – В неровном свете догорающего костра его и без того худое лицо казалось черепом скелета. Полковник покачал головой. – Это все жара, Шарп. Определенно жара. Чем дальше на юг, тем греховнее женская натура. Так, наверное, и должно быть. Ад ведь местечко жаркое, а он и есть конечный пункт греха.

– Так вы полагаете, сэр, что в раю холодно?

– Я предпочитаю думать, что климат там бодрый для духа, – абсолютно серьезно ответил полковник. – Здоровый. Как в Шотландии. И конечно, не такой жаркий, как в Индии. Здешняя жара плохо влияет на женщин. Высвобождает в них всякое такое. – Он замолчал, решив, наверное, что сказал слишком много. Потом продолжил: – Думаю, Индия неподходящее место для европейских женщин. Откровенно говоря, я буду очень рад, когда мы наконец избавимся от мадам Жубер. Однако ж нельзя не признать, что ее беда представила нам удобный случай посмотреть на лейтенанта Додда.

Шарп потыкал веткой в костер.

– Рассчитываете схватить лейтенанта Додда, сэр? Поэтому мы и взялись вернуть мадам мужу?

Маккандлесс покачал головой.

– Сомневаюсь, что у нас будет такая возможность. Нет, мы всего лишь используем ниспосланную небесами возможность взглянуть на противника. Наши армии вступают на опасную территорию. В Индии только маратхи могут собрать столь огромное войско, а наши силы весьма ограниченны. Нам нужна разведка, Шарп, поэтому будьте внимательны. Смотрите и слушайте! Сколько у них батальонов? Сколько орудий? В каком эти орудия состоянии? Присматривайтесь к пехоте. Чем вооружена? Фитильными ружьями или кремневыми? Через пару месяцев нам придется воевать с этими разбойниками, и чем больше мы о них узнаем, тем лучше. – Полковник поднялся, забросал землей разворошенные Шарпом угли и вернулся на место. – А теперь спать! Завтра утром нам понадобятся и силы, и свежая голова.

Утром они спустились вниз по течению до деревушки, раскинувшейся у большого индуистского храма. В деревне нашлось несколько крохотных плетеных лодчонок, напоминающих валлийские кораклы, и Маккандлесс договорился позаимствовать с полдюжины для переправы. Расседланные лошади плыли следом. Переправа получилась весьма опасная: мутный поток мгновенно подхватил утлые суденышки и закружил в водовороте. Испуганные лошади отчаянно старались не отставать от похожих на большие корзины лодок, которые, как заметил Шарп, даже не были проконопачены и зависели только от прочности плетения и искусства управлявших ими людей. Лошади натягивали поводья, замедляя ход и затрудняя маневрирование, между прутьями протекала вода, и в какой-то момент сержант даже принялся вычерпывать ее кивером. Лодочник, снисходительно наблюдавший за его бесплодными стараниями, лишь усмехнулся и налег на весло. В одном месте их едва не протаранила коряга – Шарп нисколько не сомневался, что столкновение имело бы самые трагические последствия, – но рулевой ловко сманеврировал, дерево прошло мимо, и сержант облегченно перевел дух.

Через полчаса они выбрались на сушу и стали седлать лошадей. Симона переправлялась в одной лодке с Маккандлессом и успела замочить подол платья, который, когда она сошла на берег, соблазнительно облепил ее ноги. Смущенный столь откровенным зрелищем, полковник предложил одеяло, но девушка отказалась, очевидно, не поняв, что ставит достойного джентльмена в неловкое положение.

– Куда теперь? – поинтересовалась она.

– К Аурангабаду, мэм, – ответил Маккандлесс, старательно отводя глаза от непристойно подчеркнутой женской фигуры. – Уверен, впрочем, что перехватят нас раньше, чем мы достигнем города. Не сомневаюсь, завтра к вечеру вы будете с мужем.

Севаджи и его люди выехали далеко вперед, растянувшись широкой линией. Здешние земли принадлежали радже Хайдарабада, союзнику британцев, но считались приграничными, и единственными дружественными силами к северу от Годавари были гарнизоны рассыпанных весьма редко хайдарабадских крепостей. Дальше начинались владения маратхов, хотя враг еще не появлялся. Изредка им попадались крестьяне, расчищавшие ирригационные каналы на пустынных полях или присматривавшие за большими печами для обжига. Работали у печей в основном женщины и дети, чумазые, потные и едва ли замечавшие проезжающих мимо путников.

– Какая тяжелая жизнь, – сказала Симона, когда они миновали наполовину сложенную печь, возле которой надсмотрщик в гамаке подгонял суетящихся детишек.

– Жизнь везде тяжелая, если нет денег, – ответил Шарп, радуясь тому, что Симона наконец нарушила молчание. Они ехали за Маккандлессом и разговаривали вполголоса.

– Деньги и звание, – вздохнула девушка.

– Звание?

– Да. Обычно это одно и то же. Полковники богаче капитанов, так ведь? – А капитаны обычно богаче сержантов, подумал Шарп, но ничего не сказал. Симона дотронулась до висевшего на поясе кошелька. – Я должна вернуть вам брильянты.

– Почему?

– Потому что... – Она не договорила. – Не хочу, чтобы вы думали, будто я... – Новая попытка закончилась тем же – женщина замолчала.

Шарп ободряюще улыбнулся.

– Все в порядке, милая. Ничего не случилось. Так и скажите мужу. Ничего не случилось, а камни вы нашли на убитом.

– Он потребует, чтобы я отдала брильянты ему. Для его семьи.

– Тогда вообще ничего не говорите.

– Он откладывает деньги, – объяснила Симона, – чтобы семья могла жить, не работая.

– Мы все об этом мечтаем. Жить, не работая. Поэтому все и хотят быть офицерами.

– А вот я про себя думаю, – словно не слыша Шарпа, продолжала Симона, – что мне дальше делать? Оставаться в Индии я не могу. Нужно вернуться во Францию. Мы похожи на корабли, сержант, каждый ищет спокойной гавани.

– И Пьер спокойная гавань?

– Спокойная, – невесело ответила Симона, и Шарп лишь теперь понял, о чем она думала последние два дня. Он не мог предложить женщине того покоя и уюта, которые обеспечивал ей муж, и, хотя мир Пьера казался Симоне ограниченным и унылым, альтернатива представлялась просто страшной. На одну ночь она позволила себе попробовать вкус этого другого мира, но теперь сторонилась его. – Вы не думаете обо мне слишком плохо?

Услышав в вопросе плохо скрытую тревогу, Шарп усмехнулся.

– Как я могу плохо о вас думать, если уже наполовину влюблен?

Ответ, наверное, успокоил Симону, потому что остаток дня она щебетала довольно весело. Маккандлесс расспрашивал женщину о полке Додда, его подготовке и вооружении, и, хотя мадам Жубер не проявляла интереса к такого рода вещам, ее ответы удовлетворили полковника настолько, что он даже записал что-то в маленькую черную книжечку.

На ночь остановились в деревне, а утром тронулись в путь.

– Когда встретим противника, – инструктировал сержанта Маккандлесс, – держите руки подальше от оружия.

– Есть, сэр.

– Дайте маратху малейший повод заподозрить вас во враждебных намерениях, – заливался полковник, – и он пустит ваши жилы на тетиву. В качестве тяжелой конницы они неэффективны, но как легкая кавалерия непревзойденны. Атакуют роем. Представьте, что на вас несется орда всадников. Это буря. Ураган. Ничего не видно – только пыль и блеск сабель. Великолепно!

– Они вам нравятся, сэр?

– Мне нравится все дикое, неукротимое, неприрученное, – с необычной для него страстью заговорил Маккандлесс. – Там, на родине, мы подчинили себя установленному порядку, но здесь человек живет своим оружием и умом. Когда мы и здесь установим порядок, мне будет многого не хватать.

– Так, может, не стоит его и устанавливать, сэр?

– В этом наш долг, Шарп. Долг перед Богом. Работа, порядок, закон и христианская смиренность – вот что мы несем.

Взгляд полковника ушел куда-то далеко, за укрывшую северный горизонт белесую полоску тумана. Или то была всего лишь повисшая в воздухе пыль, поднятая стадом коров или овец. Пятно, однако, разрасталось, приближаясь, и люди Севаджи вдруг повернули коней на запад и в считанные мгновения скрылись из виду.

– Это что же, сэр, они нас бросают? – спросил Шарп.

– К нам с вами противник отнесется с должным уважением, – ответил Маккандлесс, – а вот Севаджи на благосклонность рассчитывать не приходится. Его считают предателем, а предателей убивают на месте. Мы встретимся с ним потом, когда доставим мадам Жубер ее супругу. Место и время мы обговорили.

Облако было совсем близко, и Шарп уже различал в белом вихре блеск стали. Вот они, дикие и великолепные всадники, о которых говорил Маккандлесс. На него летел ураган.

* * *

Прежде чем приблизиться к трем путникам, маратхские всадники растянулись широкой шеренгой, края которой постепенно сходились, образуя охватывающее добычу кольцо. Всего их было, на взгляд Шарпа, около двух сотен. Маккандлесс сделал вид, что не замечает угрозы, и не остановился даже тогда, когда крылья атаки сомкнулись у него за спиной.

Всадники, как и их кони, были заметно мельче британских, но при этом производили достаточно грозное впечатление. Изогнутые лезвия тулваров блестели, как и островерхие, украшенные гребнем шлемы. У одних гребень представлял собой пучок конских волос, у других хохолок из птичьих перьев, у третьих связку ярких разноцветных лент. Ленты мелькали и в лошадиных гривах, ими же были перевязаны дуги луков. Всадники пронеслись мимо Маккандлесса и, осадив коней, круто развернулись в облаке густой пыли под топот копыт, лязг уздечек и бряцанье оружия.

Командир маратхов остановился перед Маккандлессом, который, сделав удивленное лицо, тем не менее приветствовал противника с восточной любезностью, но без малейшего заискивания. Маратх – неопределенного возраста мужчина с буйной черной бородой, перечеркнутой шрамом щекой, бельмом на глазу и длинными засаленными волосами, нечесаными космами торчащими из-под шлема, – угрожающе взмахнул тулваром, но полковник не повел и бровью и, похоже, пропустив мимо ушей сказанное противником, довел речь до конца. Не выказывая ни малейшего признака нервозности, он держался так, словно считал свое присутствие на вражеской территории вполне естественным. Уверенная манера и, возможно, внушительный рост, благодаря которому шотландец возвышался над окружившими его индийцами, оказали требуемый эффект. По крайней мере, никто не стал оспаривать предложенную им версию происходящего.

– Я потребовал, чтобы нас проводили к Полману, – сказал полковник Шарпу.

– Думаю, сэр, они в любом случае отвели бы нас к нему.

– Конечно. Но важнее настоять на своем, чем выполнить чьи-то требования. – С этими словами Маккандлесс повелительно махнул рукой, показывая командиру маратхов, что он готов продолжить путь, и индийцы послушно образовали эскорт по обе стороны от трех европейцев. – Хороши мерзавцы, не правда ли?

– Уж больно они дикие, сэр.

– К несчастью, отстали от времени.

– Я бы и не заметил, сэр.

Действительно, хотя многие из конников имели оружие, которое выглядело бы современным разве что в сражениях при Азенкуре или Креси, почти у всех за спиной висели фитильные ружья, а на боку болтались устрашающего вида тулвары.

Маккандлесс покачал головой.

– Может быть, они и лучшие в мире кавалеристы, но провести правильную атаку не могут и против ружейного залпа не выстоят. Они хороши для пикетов, им нет равных в преследовании, но на пушки умирать не пойдут.

– Так вы их в этом вините? – спросила Симона.

– Я их не виню, мадам, но, если лошадь боится огня, в бою от нее проку мало. Победы приходят не к тем, кто носится по равнинам подобно кучке охотников, а к тем, кто способен выстоять под огнем врага. Именно так солдат зарабатывает свое жалованье – под дулами вражеских ружей.

Шарп подумал, что ни разу и не испытал того, о чем говорит полковник. Несколько лет назад он видел французов во Фландрии, но бой был скоротечный, в тумане, и противники так и не сошлись лицом к лицу. Он не смотрел в бешеные от страха глаза врага, а лишь слышал выстрелы и палил в ответ. Шарп дрался при Малавелли, но помнил только один залп, штыковую атаку и паническое бегство неприятеля. Ужасы штурма Серингапатама тоже прошли стороной – другие лезли в простреливаемую со всех сторон брешь. Сержант вдруг понял, что однажды, рано или поздно, ему придется встать в боевую шеренгу и принять неприятельский залп. Выдержит он или сломается от ужаса? А может быть, ему вообще не суждено дожить до настоящего сражения, потому как, несмотря на всю уверенность Маккандлесса, никто не давал гарантии, что они переживут этот визит в стан противника.

В расположение армии Полмана попали только к вечеру. Лагерь располагался к югу от Аурангабада и был виден за несколько миль из-за висящего над ним огромного облака дыма. Главным топливом для многочисленных костров служил сухой навоз, и запах стоял такой, что у Шарпа запершило в горле. Здесь все напоминало британский лагерь, разве что палатки были не брезентовые, а тростниковые, но вытянулись они строго по линейке, мушкеты стояли в козлах по три, караулы охраняли периметр, офицеры выезжали лошадей. Один из них, словно не замечая Маккандлесса и Шарпа, повернулся вдруг к Симоне.

– Bonsoir, madame.

Женщина не ответила и даже не посмотрела в его сторону.

– Это француз, сэр, – сказал Шарп.

– Я знаю французский, сержант.

– И что здесь делает лягушатник, сэр?

– То же, что и лейтенант Додд. Учит пехоту Скиндии воевать.

– А разве их надо учить драться, сэр? Я думал, у них это в крови.

– Они воюют не так, как мы.

– Как это, сэр?

– Европейцы, сержант, научились быстро сближаться с противником. Чем ты ближе к врагу, тем больше вероятность, что ты убьешь его. Разумеется, при этом возрастает и вероятность того, что он убьет тебя, но в бою о страхе лучше забыть. Сближайся, сохраняй строй и делай свое дело, убивай – вот и вся мудрость. Индийцы не склонны сближаться и стараются поразить противника издалека. Европейские офицеры, вроде Додда, пытаются их переучить. При такой тактике первостепенное значение имеет дисциплина. Дисциплина, плотный строй и хорошие сержанты. И наверняка он обучает их использованию артиллерии, – мрачно добавил полковник, поглядывая в сторону заполненного тяжелыми орудиями артиллерийского парка.

Выглядели пушки весьма странно – на жерлах одних красовались стертые орнаменты, другие удивляли яркими, кричащими цветами, – но стояли аккуратно и были обеспечены всем необходимым: прибойниками, червяками, ганшпугами и ведрами. Оси блестели от смазки, на длинных стволах Шарп не заметил ни пятнышка ржавчины. Кто-то явно знал, как ухаживать за пушками, а значит, знал и как ими пользоваться.

– Считаете, Шарп? – спросил вдруг полковник.

– Никак нет, сэр.

– Здесь семнадцать, в основном девятифунтовые, но есть и покрупнее. Наблюдайте и берите на заметку. Нас сюда за этим и послали.

– Есть, сэр.

Они прошли мимо шеренги привязанных к колышкам верблюдов, мимо ограждения, за которым дюжина слонов получала ужин из пальмовых листьев и вареного риса. Рядом крутились дети, подбирая выплеснувшуюся из ведер жидкую кашицу. Новость о прибытии европейцев уже разнеслась по лагерю, вызвав немалый переполох среди его обитателей. По мере того как Маккандлесс и его спутники приближались к центральным палаткам, толпы любопытных становились все больше. Одна из палаток, расписанная желтыми и голубыми полосами, была отмечена высокими флагштоками с беспомощно обвисшими из-за отсутствия ветра яркими полотнищами.

– Говорить буду я, – предупредил Маккандлесс.

– Конечно, сэр.

Симона вдруг охнула, и сержант, повернувшись, увидел, что она смотрит поверх толпы на группку европейских офицеров.

– Пьер, – с печальной улыбкой объяснила мадам Жубер и, тронув коня, повернула к мужу.

Ее супруг, невысокого роста мужчина в белом мундире, секунду-другую растерянно взирал на нее, потом сорвался с места и бросился навстречу жене. Шарп ощутил непривычный укол ревности.

– Главную свою обязанность мы выполнили, – объявил заметно повеселевший Маккандлесс. – Какая беспокойная женщина.

– Несчастная, сэр.

– Несчастная? Все несчастья оттого, что женщине нечем здесь себя занять. Дьявол, Шарп, выбирает бездельников.

– Тогда меня, сэр, он, наверное, ненавидит.

Сержант все еще смотрел вслед Симоне: как она соскользнула с седла, как остановилась, как попала в объятия мужа. Потом ее скрыла толпа.

Кто-то выкрикнул оскорбление, другие засмеялись, третьи поддержали обидчика, но враждебность толпы, похоже, нисколько не трогала Маккандлесса, и Шарп, глядя на него, постарался сохранить самообладание. Удивительно, но, попав в лагерь врага, полковник как будто оказался в своей стихии.

Из полосатой палатки вышли несколько мужчин. Почти все они были европейцами, но среди них выделялся высокий, плотного сложения человек, за спиной которого стояли два телохранителя-индийца в пурпурных мундирах.

– Полковник Полман, – сказал Маккандлесс, отвечая на вопросительный взгляд Шарпа.

– Тот, что был когда-то сержантом, сэр?

– Он самый.

– Вы знакомы, сэр?

– Встречались пару лет назад. Любезный господин, но вот доверять ему я бы поостерегся.

Если Полман и удивился появлению в своем лагере британского офицера, внешне он никак этого не выдал. Сделав шаг вперед, он приветливо развел руками, как если бы встретил старых друзей.

– Новички? – улыбаясь, осведомился он. – Всегда рад рекрутам.

Оставив вопрос без ответа, шотландец спешился.

– Не помните меня, полковник?

– Конечно, я вас помню, – по-прежнему улыбаясь, сказал Полман. – Полковник Гектор Маккандлесс, бывший офицер Его величества шотландской бригады, ныне состоящий на службе Ост-Индской компании. Как я могу вас забыть, полковник! Вы старались склонить меня к чтению Библии. – Полман усмехнулся, показав желтые от табака зубы. – Но вы не ответили на мой вопрос. Хотите вступить в мою армию?

– Я всего лишь выполняю поручение, полковник. – Шотландец отряхнул пыль с килта, который всегда надевал в особо важных случаях. Вероятно, именно эта деталь одежды вызвала улыбки у стоявших за спиной Полмана офицеров, хотя никто из них не дерзнул пойти дальше. – Я привез вам женщину.

– В Англии это называется, если я правильно помню, возить уголь в Ньюкасл?

– Я обеспечивал безопасность мадам Жубер, – твердо ответил шотландец.

– Ага, так это была Симона, – кивнул Полман. – Не узнал. Что ж, ее здесь примут. У нас есть все: пушки, мушкеты, лошади, боеприпасы, солдаты, но ведь женщин в армии никогда не бывает много, верно? – Он рассмеялся, затем жестом приказал телохранителям позаботиться о лошадях. – Вы проделали долгий путь, полковник, так что позвольте предложить вам ужин. Вы тоже приглашены, сержант. Устали?

– Скорее, от седла, сэр, – ответил Шарп, неуклюже, но с облегчением сползая с лошади.

– Не привыкли ездить верхом, а? – Полман подошел ближе и обнял его за плечи. – Вы пехотинец, а значит, у вас крепкие ноги и нежный зад. Я вот тоже так и не привык к седлу. Предпочитаю воевать на слоне. Рекомендую, сержант. Как вас зовут?

– Шарп, сэр.

– Что ж, добро пожаловать, сержант Шарп. А теперь пройдемте к ужину.

Полман подтолкнул Шарпа к палатке и остановился, давая гостям возможность оценить роскошь интерьера: мягкие ковры под ногами, шелковую драпировку, узорчатые медные канделябры, резные столики. Маккандлесс нахмурился, он не одобрял излишеств, но на Шарпа богатое убранство шатра произвело сильное впечатление.

– Неплохо, да? – Полман похлопал его по плечу. – Для бывшего сержанта.

– Вы были сержантом, сэр? – притворно удивился Шарп.

– Да, сержантом Ост-Индской компании Ганноверского полка, – похвастал Полман, – квартировавшего в крысиной норе под названием Мадрас. Теперь я командую армией, и все эти напудренные щеголи служат мне. – Он сделал жест в сторону присутствующих офицеров, которые сдержанно улыбнулись – очевидно, к оскорбительным репликам бывшего сержанта они уже привыкли. – Хотите отлить, Шарп? Или умыться?

– Было бы неплохо, сэр.

– Там, за палаткой. – Он махнул рукой, показывая выход. – Возвращайтесь побыстрее. Мы с вами выпьем.

Маккандлесс, без особой радости слушавший этот разговор, нахмурился. Он уже уловил запах спиртного и предвидел худшее: долгий вечер в веселой компании. Сам шотландец воздерживался от употребления алкоголя и плохо переносил пьяную болтовню. Перспектива казалась ему слишком мрачной, чтобы мучиться в одиночку.

– Вас это не касается, Шарп, – прошипел он, когда сержант вернулся в палатку.

– Не касается что, сэр?

– Вы должны оставаться трезвым, слышите? Я не намерен с вами нянчиться. Завтра у вас будет болеть голова, а нам, если не забыли, еще возвращаться.

– Конечно, нет, сэр, – твердо заявил Шарп и даже попытался следовать указанию полковника, но Полман проявил настойчивость и все-таки заставил его поднять бокал.

– Вы ведь не трезвенник, сержант? – притворно ужаснулся он, когда Шарп попытался отказаться от бренди. – Вы ведь не из тех, для кого единственное удовольствие в жизни – чтение Библии? Только не говорите, что британская армия состоит теперь из одних праведников-моралистов!

– Никак нет, сэр. Ко мне это не относится.

– Так выпейте же со мной за здоровье короля Георга Ганноверского![8]

После такого предложения Шарпу ничего не оставалось, как верноподданнически выпить сначала за их общего повелителя, а потом за королеву Шарлотту. Двух тостов оказалось достаточно, чтобы опустошить кубок, поэтому, чтобы выпить за здоровье Его королевского высочества Георга, принца Уэльского, пришлось звать служанку с кувшином.

– Нравится девочка? – спросил Полман, кивая вслед служанке, ловко увернувшейся от майора-француза, попытавшегося ухватить ее за сари.

– Миленькая, сэр.

– Они все миленькие, сержант. Я держу дюжину в качестве жен, еще дюжину в роли служанок и бог знает сколько других, которые просто претендуют на их места. Что с вами, полковник Маккандлесс? Удивлены?

– Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых, и не стоит на пути грешных, и не сидит в собрании развратителей.

– И слава богу, – ответил Полман и, хлопнув в ладоши, приказал подавать ужин.

Офицеров в палатке собралось человек десять. Половина из них были маратхи, остальные – европейцы. Одним из последних, когда уже принесли блюда, появился майор Додд. Стемнело, и полумрак разгоняло лишь пламя свечей, но Шарп узнал Додда сразу, едва увидев вытянутый подбородок, болезненно-бледное лицо и холодные глаза. Узнал, и в памяти моментально встали картины Чазалгаона: ползающие по языку и открытым глазам мухи, смех переворачивающих мертвые тела убийц, грохот выстрелов и перешагивающие через трупы ноги. Додд, не заметив пристальный взгляд сержанта, кивнул Полману.

– Извините за опоздание, полковник, – сдержанно произнес он.

– Я бы не удивился опозданию капитана Жубера, – пожал плечами Полман, – потому как у человека, воссоединившегося с супругой после нескольких дней разлуки, могут быть более неотложные дела, чем ужин. Вы тоже, майор, встречали мадам Жубер?

– Нет, сэр, я проверял пикеты.

– Внимание майора Додда к служебным обязанностям – пример для нас всех. – Полман повернулся к Маккандлессу. – Имеете честь знать майора Додда, полковник?

– Я знаю, что Ост-Индская компания объявила вознаграждение в пятьсот гиней за поимку лейтенанта Додда, – не скрывая чувств, прорычал шотландец. – Полагаю, после его зверств в Чазалгаоне сумма возросла.

Додд никак не отреагировал на открытую враждебность Маккандлесса, а вот Полман улыбнулся.

– Так вы явились сюда за наградой, полковник?

– Я этих денег не возьму – не желаю иметь к ним никакого отношения. На них пятно безвинной крови, пятно предательства и бесчестья.

Слова, адресованные Полману, были произнесены достаточно громко, чтобы их услышал и Додд. Лицо его вытянулось, резкие черты проступили еще явственнее. Заняв место в конце стола, майор пододвинул к себе блюдо. Присутствующие притихли, почувствовав возникшее напряжение. Полмана открытая конфронтация, похоже, только забавляла.

– Так вы говорите, что майор – убийца?

– Убийца и предатель.

Полман перевел взгляд на своего офицера.

– Майор, вам есть что сказать?

Додд разломил пополам лепешку и лишь затем поднял голову.

– Когда я имел несчастье служить в Компании, – заговорил он, обращаясь к Полману, – полковник Маккандлесс исполнял там обязанности начальника разведки и занимался бесчестным делом, выслеживая врагов Компании. Не сомневаюсь, что он и сюда прибыл с той же целью. Можете говорить что угодно, но он – шпион.

Полман улыбнулся.

– Это так, Маккандлесс?

– Я всего лишь сопровождал мадам Жубер, не более того.

– Конечно, более, – не согласился Полман. – Майор Додд прав. Вы возглавляете службу разведки Компании, не так ли? А несчастье дорогой Симоны всего лишь удобный повод взглянуть на нашу армию.

– У вас богатое воображение, – ответил шотландец.

– Чепуха, полковник. Прошу вас, отведайте барашка. Мясо тушилось в твороге. Так что вы хотели бы увидеть?

– Кровать, – коротко ответил Маккандлесс, отодвигая блюдо с бараниной. К мясу он не притрагивался. – Всего лишь кровать.

– И вы ее увидите. – Полман помолчал, словно не зная, стоит ли поощрять вспыхнувшую между Маккандлессом и Доддом перепалку, и, очевидно, решил, что для одного вечера оскорблений достаточно. – Но завтра, полковник, я устрою вам инспекционный обход. Вы увидите все, что только пожелаете. Посмотрите, как работают мои пушкари, понаблюдаете за тренировкой пехоты. Задавайте любые вопросы, заглядывайте куда хотите. Нам скрывать нечего. – Он добродушно улыбнулся ошеломленному столь необыкновенной открытостью противника шотландцу. – Вы мой гость, полковник, и долг хозяина быть любезным.

На следующее утро, как и было обещано, Маккандлесса действительно пригласили осмотреть весь лагерь.

– Хотелось бы показать больше, – сказал Полман, – но бригады Сальера и Дюпона стоят севернее. Тешу себя мыслью, что они не так хороши, как моя, но, откровенно говоря, обе тоже недурны. На офицерских должностях, разумеется, европейцы, так что обучение там поставлено на высоком уровне. Пехоту раджи Берара хвалить не буду, но пушкари у него не хуже наших.

Шотландец за все утро едва ли произнес и десяток слов, но Шарп видел – полковник очень озабочен увиденным. Войско Полмана действительно выглядело не хуже любого из полков Компании. Под началом ганноверца было шесть с половиной тысяч пехоты, пятьсот кавалеристов и примерно столько же пионеров, совмещавших обязанности саперов с обслуживанием тридцати восьми орудий. Одна лишь эта бригада численно превосходила армию Уэлсли, а ведь в распоряжении Скиндии было еще две таких же. И это не считая кавалерии. Шотландец все больше мрачнел, и последним ударом для него стала демонстрация артиллерии противника: пушкари обслуживали батарею тяжелых восемнадцатифунтовых орудий ловко и уверенно, ни в чем не уступая своим британским коллегам.

– Отличная работа, – похвастал Полман, подводя гостей к только что отстрелявшимся и еще горячим пушкам. – Выглядят, может быть, немного кричаще, мы, европейцы, предпочитаем попроще, но, уверяю, стреляют они не хуже. – Орудия были выкрашены яркими красками и имели собственные имена, выписанные кудреватым почерком на казенной части. – Мегавати, – прочитал вслух Полман. – Богиня туч. Посмотрите сами, полковник, и убедитесь, что я прав. И даже оси, уверяю вас, не ломаются.

Полман был не прочь продолжить экскурсию и после обеда, но шотландец, сославшись на усталость, уединился в палатке, выделенной ему радушным хозяином. Шарп понимал, что дело не в усталости, а в унижении и уязвленной гордости горца. К тому же Маккандлесс, очевидно, хотел записать увиденное в свою черную книжечку.

– Отправляемся сегодня вечером, – буркнул он. – Вам, сержант, есть чем заняться?

– Полковник Полман пригласил покататься на слоне, сэр, и я согласился.

Маккандлесс нахмурился.

– Любит повыделываться, – проворчал он, и Шарп подумал, что получит приказ отказаться от приглашения, но шотландец лишь пожал плечами. – Поезжайте, если не боитесь качки.

Клетка на спине слона действительно раскачивалась из стороны в сторону, как суденышко на волнах, и поначалу Шарп чувствовал себя неуютно и несколько раз даже хватался за края клетки, но потом освоился, успокоился и даже позволил себе откинуться на мягкую подушку. В домике было два сиденья, и сержант занимал заднее, но через некоторое время Полман повернулся к гостю и показал, как откинуть спинку и превратить сиденье в подобие кровати, на которой можно отдыхать, не опасаясь посторонних взглядов, под прикрытием ниспадающих с плетеного навеса занавесей.

– Уютное гнездышко, а, сержант? Можно и женщину пригласить. – Полман установил спинку в вертикальное положение. – Но не лишено недостатков. Был случай, когда лопнула подпруга и все это сооружение просто рухнуло на землю! К счастью, я был еще в штанах и успел соскочить, сохранив Достоинство.

– По-моему, сэр, вы не из тех, кто переживает насчет достоинства.

– Мне нужно заботиться о репутации, а это немного другое. Репутацию я поддерживаю победами и раздачей золота. Эти парни, – он кивком указал на вышагивающих по обе стороны от слона телохранителей в пурпурных мундирах, – получают жалованье лейтенанта британской армии. Что уж говорить про офицеров-европейцев! – Полман рассмеялся. – Они о таких деньгах и мечтать не смели. Вы только посмотрите на них! – За слоном следовали несколько офицеров, в числе которых был и Додд, державшийся несколько в стороне от других и сохранявший угрюмое выражение, как будто его принудили к исполнению неких унизительных обязанностей. Лошадь его, тощая и неухоженная, выглядела под стать хозяину. – Корысть, сержант, корысть! Для солдата нет мотива сильнее. Корысть заставляет их драться, не жалея живота своего. И они будут драться, как черти, если только на то будет высочайшее позволение.

– Думаете, сэр, его может и не быть?

Полман усмехнулся.

– Сидия больше склонен прислушиваться к тому, что предрекают астрологи, чем к советам офицеров-европейцев, но я дал им золотишка, поэтому в нужный момент прорицатели скажут, что звезды благоприятствуют войне, и он передаст всю армию в мое полное распоряжение.

– Большая армия, сэр?

Ганноверец улыбнулся, догадавшись, что Шарп задает вопросы по поручению Маккандлесса, но от ответа не уклонился.

– К тому времени, как мы станем друг против друга, у меня будет более ста тысяч человек. Из них пятнадцать тысяч первоклассной пехоты, тридцать тысяч пехоты вполне надежной, а остальное – кавалерия, которая умеет разве что мародерствовать да добивать раненых. Еще у нас есть стопушек, ничем не уступающих европейским. А сколько наберется у вас, сержант?

– Не знаю, сэр, – прикинувшись простачком, ответил Шарп.

Полман рассмеялся.

– Думаю, у Уэлсли не больше семи с половиной тысяч человек, пехоты и кавалерии. У полковника Стивенсона чуть меньше, около семи тысяч. Сколько получается всего? Четырнадцать с половиной тысяч, так? И не больше сорока орудий. Считаете, четырнадцать с половиной тысяч могут победить сто тысяч? А что будет, если я успею ударить по одной из ваших армий до того, как они соединятся? – Шарп промолчал. – То-то и оно, Шарп. Может быть, вам стоит подумать о том, чтобы предложить свои услуги мне, а?

– Вы предлагаете, сэр, перейти к вам на службу? – удивился сержант.

– Да, предлагаю. – Полман повернулся к сержанту. – Для этого я вас и пригласил. Мне нужны офицеры-европейцы. Если вы, молодой еще человек, стали сержантом в британской армии, значит, способностями вас Бог не обидел. Я предлагаю вам звание и богатство. Посмотрите на меня! Десять лет назад я был таким же, как вы, сержантом, а сейчас разъезжаю на слоне. Еще два возят мое золото, а за право наточить мой клинок соперничают три дюжины женщин. Слышали о Джордже Томасе?

– Нет, сэр.

– Ирландец. Даже не солдат! Неграмотный матрос из дублинских трущоб. Кончил плохо – упился до смерти. Но до того успел стать генералом у бегумы Сомру. Подозреваю, что был ее любовником. Но дело в другом. Золото этого бедолаги возило целое стадо слонов! За что ему платили? За что платят всем европейцам? За наши способности, сержант. Присутствие хороших офицеров-европейцев обеспечивает победу в войне. В сражении при Малпуре я захватил семьдесят два орудия и потребовал вознаграждения, равного весу одного из них. Разумеется, чистым золотом. Потребовал и получил. Через десять лет вы будете богаты, как Бенуа де Бойн. Слышали о нем?

– Нет, сэр.

– Этот савоец за четыре года заработал сто тысяч фунтов, после чего вернулся домой и женился на семнадцатилетней дочери какого-то лорда. За каких-то четыре года! В армии он был капитаном, а у Скиндии управлял половиной всех его земель. Здесь делаются состояния, Шарп, и при этом никому нет дела до вашего происхождения и ранга. Важно лишь то, на что вы способны. Только это. Соглашайтесь, вы будете служить в моей бригаде и если проявите себя, то уже к концу месяца, черт возьми, станете лейтенантом. – Сержант посмотрел на ганноверца, но промолчал. – У вас есть шансы получить офицерский чин в британской армии? Шарп покачал головой.

– Никаких, сэр.

– Ну так что? Я предлагаю вам звание, богатство и сколько угодно бибби.

– Поэтому мистер Додд к вам и перешел, сэр?

По губам Полмана скользнула улыбка.

– Майор Додд дезертировал, потому что его обвинили в убийстве, потому что он разумный человек и еще потому, что ему нужна такая работа. Хотя сам он этого никогда не признает. – Ганноверец высунул голову из домика. – Майор Додд!

Майор пришпорил свою клячу и, поравнявшись со слоном, поднял голову.

– Сэр?

– Сержант Шарп хочет знать, почему вы вступили в мою армию.

Додд недоверчиво посмотрел на Шарпа, потом пожал плечами.

– Я сбежал сюда, потому что в Компании у меня не было будущего. Я прослужил лейтенантом двадцать два года! Компании наплевать, хороший вы солдат или нет, в любом случае надо дожидаться своей очереди. Все эти годы я видел, как богатые молодые идиоты покупали себе чины в королевской армии и поднимались наверх, тогда как мне оставалось только кланяться и расшаркиваться перед тупыми, ни на что не годными мерзавцами. Есть, сэр, никак нет, сэр. Я поднесу ваш баул, сэр. Я подотру вам задницу, сэр. – Лицо Додда раскраснелось, было видно, что вопрос Шарпа задел его за живое, всколыхнул давние обиды, но майор сделал над собой усилие и не сорвался на крик. – В королевскую армию я вступить не мог, потому что мой отец простой мельник в Суффолке и мне не на что было купить офицерский патент. Путь был один – идти в Компанию, и вы, сержант, не хуже меня знаете, что армейские офицеры считают тех, кто в ней служит, подонками, дерьмом. Так что делай свое дело, не суй нос, куда не следует, жди очереди и сдохни ради интересов акционеров, если так прикажет Совет директоров. – Он замолчал, справляясь с гневом. – Вот почему.

– А вы, сержант? – Полман повернулся к Шарпу. – Какие возможности открывает армия перед вами?

– Не знаю, сэр.

– Знаете, знаете.

Слон остановился, и ганноверец вытянул руку. Шарп увидел, что они вышли из лесу и в полумиле от них раскинулся город, стены которого не уступали стенам Ахмаднагара. Над ними реяли разноцветные яркие флаги, а в амбразурах, поблескивая отполированными жерлами, темнели орудия.

– Это Аурангабад, – сказал Полман, – и все его жители трясутся от страха, что я вот-вот начну осаду.

– А вы не начнете?

– Я ищу Уэлсли, – ответил полковник. – И знаете, почему? Потому что я не проиграл еще ни одного сражения. Потому что хочу победить британского генерала и присоединить его саблю к своим трофеям. Потом я построю себе дворец, да, черт побери, настоящий дворец из отличного мрамора. Я установлю в его залах британские пушки, я развешу вместо штор британские флаги и буду забавляться с моими бибби на матрасе, набитом волосом британских коней. – Он помолчал, отдавшись мечтам, еще раз взглянул на город и приказал повернуть слона к лагерю. – Когда уезжает Маккандлесс?

– Сегодня вечером, сэр.

– Когда стемнеет?

– Думаю, сэр, ближе к полуночи.

– Что ж, сержант, время на принятие решения у вас еще есть. Подумайте о своем будущем. Взвесьте, что обещает вам красный мундир и что предлагаю я. А когда все обдумаете и примете решение, приходите ко мне.

– Я подумаю, сэр, – сказал Шарп. – Я уже думаю.

И он нисколько не лукавил.

Глава 6

Приглашение на ужин полковник Маккандлесс отклонил, однако Шарпа удерживать не стал.

– Только не пейте, – предупредил он, – и будьте к полуночи в моей палатке. До рассвета нам надо добраться до Годавари.

– Есть, сэр, – покорно ответил Шарп и направился к палатке Полмана, где уже собрались почти все офицеры, включая и Додда.

Присутствовало и с полдюжины офицерских жен, среди которых была и Симона Жубер. А вот ее мужа сержант не заметил.

– Он в дозоре, – объяснила Симона в ответ на вопрос Шарпа, – а меня пригласил полковник Полман.

– Он предложил мне вступить в его армию.

– Неужели? – Она удивленно посмотрела на сержанта. – И вы согласились?

– Еще нет, но, если соглашусь, буду ближе к вам, мэм, – сказал Шарп, – а это важный довод.

Неуклюжая галантность сержанта вызвала у нее улыбку.

– Хороший солдат не жертвует долгом ради женщины.

– Полман говорит, что сделает меня офицером.

– А вы этого хотите?

Шарп опустился на корточки, чтобы быть поближе к ней. Другие женщины восприняли столь явный знак внимания с неодобрением, рожденным, несомненно, завистью. Некоторые даже отвернулись, поджав губы.

– Наверное, да, мэм. Мне бы хотелось стать офицером. И у меня есть по крайней мере одна серьезная причина, чтобы служить именно в этой армии.

Симона покраснела.

– Не забывайте, сержант, что я замужем и, следовательно, не свободна.

– Друзья нужны даже замужним женщинам, – возразил Шарп, но добавить ничего не успел, потому что чья-то сильная рука ухватила его за волосы и заставила подняться.

Он резко повернулся, готовый дать отпор любому, кто позволил себе такую бесцеремонность, и оказался лицом к лицу с улыбающимся майором Доддом.

– Не могу допустить, чтобы вы унижались перед женщинами, – бросил Додд и довольно небрежно поклонился Симоне. – Добрый вечер, мадам Жубер.

Симона холодно кивнула.

– Вы простите меня, мадам, если я заберу у вас сержанта Шарпа? Всего лишь на пару слов. Идемте, Шарп. – Не дожидаясь ответа, он потянул сержанта за руку к другому концу стола. Майор уже был заметно пьян и определенно не собирался останавливаться, поскольку по пути выхватил у слуги кувшин с араком. – Вижу, вы очарованы мадам Жубер, а, Шарп?

– Она мне нравится, сэр.

– Имейте в виду, вы не первый.

– Не первый? Вы имеете в виду, что она замужем, сэр?

– Замужем? – Майор рассмеялся, плеснул арака в кубки и протянул один Шарпу. – Сколько здесь мужчин-европейцев? Немало, да? А сколько белых женщин? Да еще молодых и хорошеньких, как мадам Жубер? Остальное додумайте сами. Следят за этим строго, так что очередь не обойдешь. – Он улыбнулся, показывая, что шутит, но получилось неубедительно. – Так вы уже решили? Присоединяетесь к нам?

– Я пока думаю, сэр.

– Будете в моем полку, – продолжал Додд. – Мне нужны офицеры-европейцы. Пока у меня только Жубер, но он мало на что годен. Я поговорил с Полманом, и он пообещал отдать вас мне. Получите в свое распоряжение три роты. Приведете их в должное состояние, а иначе... Я забочусь о своих людях, Шарп, потому что знаю – в бою они позаботятся обо мне, но не спускаю офицерам, которые меня подводят. – Он приложился к кубку, осушив его едва ли не наполовину, и тут же налил еще. – Работать придется много, Шарп. Очень много. Зато мы будем купаться в золоте, когда разобьем Малыша Уэлсли. Деньги – вот какая награда тебя ждет, парень.

– Так вы здесь из-за денег, сэр?

– Мы здесь все из-за денег, а из-за чего еще? Все, кроме Жубера, которого прислало французское правительство и который слишком робок, черт возьми, чтобы погреть руки на золоте Скиндии. Так что утром жду с докладом. Завтра вечером мы выступаем на север, а значит, у вас будет всего один день, чтобы освоиться и уяснить мои требования. А потом, вы уже не какой-то Шарп, а мистер Шарп, джентльмен. Только избавьтесь от этого треклятого красного мундира. – Додд ткнул Шарпа пальцем в грудь. – Когда я вижу красный мундир, мне хочется убивать. – Он усмехнулся, обнажив желтые зубы.

– Как в Чазалгаоне, сэр?

Улыбка сползла с лица майора.

– Какого дьявола вы об этом спрашиваете? – прорычал Додд.

Спрашивал Шарп потому, что помнил учиненную Доддом бойню и еще не решил для себя, сможет ли служить под началом человека, способного отдавать такие приказы. Говорить об этом он, однако, не стал, а только пожал плечами.

– Слышал кое-что, сэр, но ведь нам никогда всего не рассказывают. Вы и сами знаете. Просто интересно, как там было на самом деле.

Додд помолчал, обдумывая ответ, потом кивнул.

– Я решил не брать пленных, Шарп. Вот и все. Убил всех, до последнего солдата.

В том числе мальчишку, который и солдатом-то не был, подумал сержант, вспомнив Дави Лала. Лицо его тем не менее осталось совершенно бесстрастным – Шарп умел не только помнить, но и скрывать ненависть.

– А почему вы не брали пленных, сэр?

– Потому что это война! – брызнул слюной Додд. – Когда я с кем-то дерусь, то хочу, чтобы враг боялся меня. Если противник напуган, половина победы уже твоя. Да, жестоко и бесчеловечно, но разве сама война не жестока и не бесчеловечна? А на этой войне, – он махнул рукой в сторону обступивших полковника Полмана офицеров, – каждый дерется за себя. Здесь все друг другу соперники, и знаете, кто выигрывает? Самый безжалостный и беспощадный, вот кто. Что я сделал в Чазалгаоне? Я сделал себе репутацию. Заработал имя. Таково, сержант, первое правило войны: заставь ублюдков бояться тебя. А знаете второе правило?

– Не задавать вопросов, сэр?

Додд ухмыльнулся.

– Нет, парень. Второе правило войны – не усугубляй неудачу. И третье – заботься о своих людях. Знаете, почему я приказал прибить того ювелира? Вы ведь об этом слышали, верно? Я расскажу. Не потому, что он меня обманул, а он меня действительно обманул, а потому что он обжулил еще и моих ребят. Вот почему я и разрешил им отделать ублюдка как следует. А он взял да и помер. И поделом ему, жирному псу. – Майор повернулся и с неприязнью посмотрел на слугу, выносившего блюдо из кухонной палатки. – Здесь они такие же, что и везде, Шарп. Посмотрите, сколько всего на столах! Можно накормить два полка, а ведь солдаты сегодня останутся голодные. Снабжение не налажено, вот в чем проблема. На это нужны деньги. В этой армии тебя кормить никто не будет – иди и добывай сам. – Он неодобрительно покачал головой. – Я уже говорил Полману. Поручите это дело толковому человеку. Но он и слушать не хочет, потому что тогда придется тратить деньги. Склады у Скиндии забиты продовольствием, но его не отпускают без оплаты, а Полман трясется над каждым пенни. В результате продукты просто гниют, а солдаты вынуждены довольствоваться подножным кормом. Негодный порядок.

– Может быть, сэр, когда-нибудь вы его измените.

– Изменю! Только доберусь! И вы, Шарп, если у вас в голове что-то есть, останетесь со мной и поможете. Знаете, какой главный урок преподала мне жизнь? У дурака и денег разные дороги. Скиндия глупец, но у него есть шанс сделаться императором всей Индии. – Он повернулся, услышав негромкий удар гонга. – Пора за стол.

Атмосфера за ужином царила гнетущая, хотя Полман изо всех сил старался развеселить компанию. Шарп попытался устроиться рядом с Симоной, но его опередили Додд и незнакомый капитан-швед, так что в результате сложных маневров сержант оказался соседом невзрачного врача-швейцарца, весь вечер донимавшего его расспросами о порядке отправления религиозной службы в британской армии.

– Ваши капелланы, они действительно набожные люди?

– Горькие пропойцы, сэр. По крайней мере, большинство.

– Не может быть!

– Я сам, сэр, не далее как месяц назад выволок двоих из борделя. Не хотели платить.

– Шутите!

– Ей-богу, сэр. Одним из них был преподобный мистер Купер. Трезвым его даже в воскресенье не увидишь. Однажды так набрался, что на Пасху отчитал рождественскую службу.

Большинство приглашенных ушли пораньше, включая Додда, но несколько самых стойких остались сыграть с полковником в карты. Полман, усмехнувшись, посмотрел на Шарпа.

– А вы играете, сержант?

– Я для этого недостаточно богат, сэр.

Полман покачал головой.

– Я сделаю вас богачом. Верите?

– Верю, сэр.

– Так вы уже решили? Принимаете мое предложение?

– С вашего разрешения, сэр, я еще немного подумаю.

Полковник пожал плечами.

– Тут и думать нечего. Либо вы становитесь богачом, либо умираете за короля Георга.

Оставив картежников, Шарп вышел из палатки и медленно побрел по лагерю. Он и впрямь размышлял над предложением Полмана, по крайней мере пытался, и искал для этого какое-нибудь тихое местечко, но тишину нарушали крики солдат, устроивших собачьи бои, и злобное рычание сцепившихся псов. В конце концов ему попалась пустынная полянка неподалеку от пикета, охранявшего верблюдов, на которых Полман перевозил ракеты. Улегшись на сухую траву, Шарп заложил руки под голову и уставился на звезды, проглядывавшие сквозь белесую пелену дыма. Звезд было много. Может быть, целый миллион. Ему всегда казалось, что ответ на все загадки жизни кроется где-то там, среди звезд, однако, сколько он в них ни вглядывался, ответ не давался. В приюте Шарпа однажды выпороли за то, что он таращился на ясное ночное небо через потолочное окно в мастерской. "Ты здесь не затем, чтоб пялиться на небо, – рявкнул надзиратель, – а чтоб работать!" Слова он подкрепил ударом хлыста, после чего Шарп покорно опустил глаза на толстенный замасленный пеньковый канат, который ему надлежало распустить. Канаты использовались в качестве бонов в лондонских доках, а когда изнашивались и почти перетирались, их отправляли в приюты. Там толстенные веревки распускали, и пряди продавали для набивки мебели или добавления в стенную штукатурку. "Учись ремеслу, парень", – снова и снова повторял мастер, и Шарп постигал азы. Но только другого ремесла. Он учился убивать: зарядить мушкет, загнать пулю, выстрелить. Применять это ремесло на практике доводилось пока еще не часто, но ему это нравилось. Он помнил Малавелли, помнил залп по врагу, помнил тот восторг, который охватил его, когда вместе с пламенем, дымом и свинцом из дула мушкета как будто вырвались спрессованные в пулю горести, обиды, ненависть и злость.

Сержант не считал себя несчастным человеком. В последние годы армия была добра к нему, но душа его оставалась неспокойной. Шарп не знал, в чем дело и что не так, потому что никогда не умел рассуждать. Другое дело – действовать. Вот в этом он был хорош. Когда возникала проблема, он обычно находил решение, но с отвлеченными понятиями, с рассуждениями вообще у него получалось плохо. Однако сегодняшняя проблема требовала именно рассуждения, и Шарп старался рассуждать, всматриваясь в звездное небо с надеждой, что оно как-то поможет, что ответ придет оттуда, но звезды только мигали и сияли.

Лейтенант Шарп. Странно, но ничего удивительного в этом он не обнаружил. Звучало, может быть, непривычно и даже смешно, но не дико. Ричард Шарп, офицер? Мысль запала в голову, и выгнать ее оттуда не получалось. Он попытался убедить себя в том, что такое невозможно – по крайней мере, в британской армии. Но мысль не уходила. То, что было невозможно там, представлялось вполне возможным здесь, в армии Полмана, который и сам был когда-то сержантом.

– Вот зараза! – вслух выругался Шарп, и какой-то верблюд рыгнул ему в ответ.

Восторженные крики солдат приветствовали смерть одного из псов. Где-то неподалеку кто-то играл на причудливом индийском инструменте, перебирая длинные струны и исторгая из них печальные, заунывные звуки. В британском лагере солдаты, наверное, пели бы, здесь же никто не пел. Люди были голодны, хотя голод никогда еще не мешал человеку драться. По крайней мере, Шарпа он не останавливал. А раз так, то эти голодные солдаты могли драться, и им нужны были офицеры, а от него требовалось только подняться, пойти в палатку Полмана и стать лейтенантом Шарпом, мистером Шарпом. Он не сомневался, что был бы хорошим офицером. Гораздо лучшим, чем, например, Моррис или любой из молодых лейтенантов полка. Из него уже получился хороший сержант. Чертовски хороший сержант. И Шарпу это нравилось. Его уважали. И не только из-за нашивок на рукаве. Не только потому, что он подорвал мину в Серингапатаме. Он заслужил уважение тем, что хорошо делал свое дело, был тверд и справедлив. А главное – он умел и не боялся принимать решения. Да, ключ был именно в этом. Ему нравилось принимать решения, нравилось то уважение, которое приносила ему эта решительность, и Шарп вдруг осознал, что всю жизнь искал и добивался именно уважения. А каково было бы вернуться в приют с галунами на мундире, золотом на плечах и саблей на боку! Вот такого уважения он хотел. Уважения ублюдков из приюта на Брухауз-лейн, которые говорили, что ему никогда не подняться, что он ничтожество, которые пороли его за то, что он был никем, уличным подонком. Да, вернуться туда было бы здорово! На Брухауз-лейн! Он – в расшитом золотом мундире, с саблей и обвешанной драгоценностями мертвого султана Симоной под ручку, и они – кивающие, как утки в пруду, снимающие шляпы, пристыженные. Лучшего и не придумать. На минуту Шарп позволил себе поддаться мечте, но тут из палатки неподалеку от шатра Полмана донесся сердитый крик, за которым мгновение спустя последовал выстрел.

Все замерло на миг, как будто выстрел положил конец пьяной драке, затем Шарп услышал чей-то приглушенный смех и стук копыт. Лошади прошли довольно близко и растворились в темноте.

– Назад! Вернись! – крикнул кто-то по-английски, и сержант узнал голос Маккандлесса.

В следующий момент он уже сорвался с места.

– Назад! – снова крикнул Маккандлесс, и за криком последовал второй выстрел.

Полковник взвыл, как пес, которого огрели плеткой. Теперь кричали уже несколько человек. Игравшие в карты офицеры бежали к палатке Маккандлесса, за ними неслись телохранители Полмана. Шарп обогнул костер, перепрыгнул через спящего на земле солдата и вдруг увидел одинокую фигуру человека, спешащего в противоположном направлении. Незнакомец держал в руке мушкет и шел, пригнувшись, как будто хотел остаться незамеченным. Шарп без колебаний рванулся к нему.

Обнаружив преследователя, беглец ускорил шаг, но быстро понял, что скрыться уже не успеет, и, остановившись, повернулся навстречу Шарпу, выхватил штык и одним движением вставил его в бороздку на дуле мушкета. Сержант с опозданием увидел блеснувшее в лунном свете длинное лезвие, белый оскал зубов и вылетевшее из темноты острие. Он бросился на землю, поднырнув под штык, скользнул по траве, обхватил чьи-то ноги, рванул на себя, и незнакомец упал, завалившись на спину. Левой рукой Шарп отбросил мушкет, локтем правой врезал в оскаленный рот. Противник попытался пнуть его коленом в пах и одновременно ткнуть пятерней в глаза, но сержант перехватил руку и впился зубами в растопыренные пальцы. Незнакомец вскрикнул от боли. Шарп сжал изо всех сил челюсти и, продолжая бить, выплюнул откушенную фалангу в перекошенную рожу.

– Ублюдок! – Он ударил еще раз и, поднявшись, ухватил скулящего врага за шиворот. Рядом уже стояли два офицера, один из них еще держал в руке карты. – Заберите у него чертов мушкет. – Незнакомец дернулся, пытаясь освободиться, но он был намного мельче и слабее Шарпа и успокоился, получив добрый пинок между ног. – Ублюдок, – повторил сержант.

Офицер с картами поднял валявшийся на земле мушкет, и Шарп, наклонившись, потрогал дуло. Оно было еще горячее – стреляли недавно.

– Если ты, дрянь, убил моего полковника, тебе не жить, – прошипел сержант и потащил пленника к столпившимся у палатки шотландца людям.

Обе лошади Маккандлесса исчезли, и Шарп понял, что именно их стук копыт он слышал после выстрела. Разбуженный шумом, полковник вышел из палатки и выстрелил в конокрадов из пистолета. Один из воров выстрелил в ответ, и пуля попала шотландцу в левое бедро. Бледный, тот лежал на земле, а склонившийся над ним Полман звал врача.

– Кто это? – спросил ганноверец, кивком указывая на пленника.

– Тот ублюдок, сэр, что стрелял в полковника Маккандлесса. Мушкет еще горячий.

Схваченный Шарпом конокрад оказался одним из сипаев майора Додда, служившим под его началом еще в Компании и дезертировавшим вместе со своим командиром. Сторожить его поручили телохранителям Полмана. Шарп опустился на колени рядом с тихо постанывающим Маккандлессом. Через минуту к месту происшествия прибыл и врач, тот самый швейцарец, с которым Шарп сидел за ужином. Склонившись над раненым, он тщательно осмотрел ногу.

– Я спал! – пожаловался шотландец. – Эти негодяи увели моих лошадей!

– Ваших лошадей мы найдем, – попытался успокоить его Полман. – И воров тоже.

– Я полагался на ваше слово! Вы обещали нам безопасность.

– Виновные понесут наказание, – твердо заявил ганноверец.

Маккандлесса перенесли в палатку и положили на тюфяк. Врач, сообщив, что кость и крупные артерии не задеты, раскрыл чемоданчик с инструментами – скальпелями, пинцетами и зондами – и объявил, что попытается извлечь пулю.

– Хотите бренди? – предложил Полман.

– Конечно нет. Скажите ему, пусть делает, что считает нужным.

Швейцарец потребовал принести еще фонарей, воды и остальные инструменты, после чего в течение десяти долгих минут искал засевшую глубоко в верхней части бедра пулю. Маккандлесс не издал ни звука – ни когда костоправ, раздвинув края раны, погрузил в нее зонд, ни когда, сменив зонд на длинный пинцет, попытался захватить свинцовый шарик. Швейцарец потел и вздыхал, а полковник лежал неподвижно, крепко зажмурившись и стиснув зубы.

– Выходит, – пробормотал наконец врач, но тут края раны сомкнулись, и ему пришлось приложить едва ли не всю силу, чтобы вытащить пулю из развороченной плоти. Наконец это удалось. Из раны хлынула кровь, и шотландец застонал.

– Теперь все, сэр, – сказал ему Шарп.

– Слава богу... – прошептал Маккандлесс и открыл глаза. – Слава богу. – Швейцарец уже перевязывал ногу, и полковник перевел взгляд на Полмана. – Это вероломство, полковник. Подлое коварство. Я был вашим гостем.

– Ваших лошадей найдут, – еще раз пообещал ганноверец, но, несмотря на все предпринятые меры, продолжавшиеся до утра поиски успехом не увенчались. Опознать лошадей мог только Шарп, потому что полковник не вставал, но сколько сержант ни бродил по лагерю, ничего похожего на пропавших мерина и кобылу он так и не обнаружил. Ничего удивительного в этом не было, поскольку каждый конокрад знает с дюжину фокусов, помогающих спрятать добычу. Животное можно остричь или перекрасить в другую масть, ему можно поставить клизму, после которой оно уже не будет похоже само на себя. И хотя обе лошади Маккандлесса были европейской породы, а следовательно, крупнее местных, составлявших большинство в лагере Полмана, Шарп вернулся в палатку с пустыми руками.

Полману ничего не оставалось, как признать неудачу.

– Я, разумеется, выплачу вам компенсацию, – добавил он, с трудом скрывая раздражение.

– А я ваших денег не возьму! – огрызнулся Маккандлесс. Он все еще оставался бледен и, несмотря на жару, дрожал. Швейцарец, перебинтовав рану, пообещал, что она быстро заживет, но не исключил повторения лихорадки. – Не желаю принимать золото от врага моего, – добавил шотландец, и Шарп, знавший, как дорого обойдутся полковнику две лошади, решил, что в данном случае голос боли заглушает голос разума.

– Я их оставлю, – не отступал Полман, – а виновника мы сегодня же казним.

– Делайте, что должно, – проворчал Маккандлесс.

– А потом мы заберем вас с собой на север, – продолжал ганноверец, – потому как вы должны оставаться под наблюдением доктора Фидлера.

Шотландец с мученической миной на лице приподнялся с ложа.

– Никуда вы меня не заберете! Я останусь здесь, полагаясь не на ваши заботы, а на милость Господа. – Он опустился, зашипев от боли, и сердито добавил: – За мной присмотрит сержант Шарп.

Полман выжидающе посмотрел на сержанта, вероятно полагая, что тот откажется оставаться с раненым, но сержант хранил стоическое молчание, и полковник кивнул в знак согласия.

– Раз вы так хотите, Маккандлесс, пусть так и будет. Удерживать вас против воли я не стану.

– А я скорее доверюсь провидению, чем такому вероломному наемнику.

– Будь по-вашему, – негромко сказал Полман и, повернувшись к выходу из палатки, поманил за собой Шарпа. – Каков упрямец, а? – Ганноверец посмотрел в глаза сержанту. – Итак, что вы решили? Идете со мной?

– Нет, сэр.

Прошлой ночью, лежа под звездным небом, он уже почти убедил себя согласиться на предложение Полмана, но кража лошадей и выстрел в Маккандлесса все переменили. Шарп просто не мог бросить полковника, оставить его страдать в одиночку. Мало того, он – к немалому для себя удивлению – понял, что не слишком-то и расстроен вмешательством судьбы, решившей проблему за него и по своему собственному усмотрению. Долг обязывал остаться, но к тому же призывало и сердце, так что сожалеть было не о чем.

– Кому-то надо приглядеть за полковником, – объяснил Шарп. – Однажды он позаботился обо мне, теперь моя очередь.

– Жаль, – сказал Полман, – очень жаль. Казнь состоится через час. Думаю, вам стоит посмотреть. Хотя бы для того, чтобы доложить полковнику, что правосудие свершилось и справедливость восторжествовала.

– Справедливость, сэр? – возмутился Шарп. – Какая ж это справедливость – расстрелять бедолагу? Его же подставил майор Додд. – Доказательств у сержанта не было – только подозрения. Додда, решил он, задели за живое обвинения Маккандлесса, и майор посчитал необходимым добавить к списку своих преступлений еще и конокрадство. – Вы ведь допросили сипая, сэр? Он-то должен знать, что за всем торчат уши Додда.

Полман устало улыбнулся.

– Задержанный рассказал все. Или почти все. Но что толку? Майор Додд отрицает свою причастность к краже, а еще дюжина сипаев готовы поклясться, что их командир и близко не подходил к палатке полковника, когда прозвучали выстрелы. Предположим, такое случилось бы в британской армии. Кому, по-вашему, поверили бы? Солдату или офицеру? То-то и оно. – Полман удрученно покачал головой. – Вам придется удовлетвориться одной смертью.

Шарп ожидал, что преступника расстреляют, но, прибыв в назначенное время к месту казни, не увидел никакой расстрельной команды. По две роты от каждого из восьми батальонов выстроились по периметру небольшой площадки, образовав три стороны квадрата. Четвертой служил полосатый шатер Полмана. Все палатки были уже сняты – лагерь готовился к маршу на север. Прикрывавший вход полосатый полог подняли, так что сидевшие на стульях офицеры могли наблюдать за экзекуцией, оставаясь в тени. Додд отсутствовал, не было и офицерских жен. В ожидании казни зрители угощались сладостями и прохладительными напитками, которые разносили слуги Полмана.

Наконец четыре телохранителя полковника вывели осужденного на середину площадки. Мушкетов при них не было, зато они принесли с собой колышки, деревянные молотки и короткие веревки. Несчастный сипай, наготу которого прикрывала только набедренная повязка, повертел головой, то ли отыскивая кого-то взглядом, то ли оценивая возможность побега, но один из телохранителей по кивку полковника сбил его с ног и тут же прижал коленом к земле. Остальные трое ловко набросили на запястья и лодыжки распластанного солдата петли и привязали веревки к колышкам. Бедняге ничего не оставалось, как только смотреть в безоблачное небо и слушать стук молотков.

Шарп стоял чуть в стороне от полосатой палатки. Никто не заговорил с ним, никто даже не взглянул на него, потому что – и это понимали все присутствующие – происходящее было фарсом. Настоящий виновник ушел от наказания, а умереть за него надлежало сипаю, всего лишь выполнявшему приказ командира. Застывшие в строю роты, похоже, придерживались того же, что и Шарп, мнения – лица солдат были мрачны, над лагерем повисла гнетущая тишина. Люди понимали несправедливость приговора и не одобряли расправы над одним из своих.

Закончив дело, четыре телохранителя отступили, и сипай остался один в центре площадки. Офицер-индиец в ярких шелковых одеждах и со щегольски загнутой саблей на боку выступил с небольшой речью. Шарп не понял из нее ни слова, но догадался по лицам солдат, что офицер говорит о суровом наказании, ожидающем каждого вора. Едва индиец вернулся в палатку, как из-за нее вывели громадного слона с окованными серебром клыками и ниспадающей со спины металлической сеткой. Погонщик управлял гигантом, дергая то за одно, то за другое ухо, но необходимость в маневрировании отпала, как только слон увидел распростертого на земле человека – зверь сразу устремился к жертве. Сипай отчаянно воззвал к Полману, прося пощады, однако ганноверец оставался глух к его мольбам.

– Вы здесь, Шарп? – спросил он, слегка повернув голову. – Смотрите, это любопытно.

– Вы взяли не того, сэр. На его месте должен быть Додд.

– Правосудие должно восторжествовать, – ответил полковник. Слон между тем подошел к сипаю, который продолжал метаться и даже сумел, вырвав один из колышков, освободить левую руку. Но вместо того чтобы попытаться развязать другие веревки, бедняга лишь отмахивался от нависшего над ним хобота. По шеренгам прокатился недовольный ропот, но джемадары и хавилдары мгновенно восстановили тишину. Понаблюдав за жертвой еще несколько секунд, Полман глубоко вдохнул.

– Хадда! – крикнул он. – Хадда!

Сипай взвыл от отчаяния. Слон медленно поднял массивную переднюю ногу и слегка подался вперед. Нога опустилась на грудь осужденного и замерла. Несчастный индиец попытался оттолкнуть лапу, но с таким же успехом он мог бы отодвигать в сторону гору. Полман сделал полшага вперед, как зачарованный следя за происходящим. Медленно, почти незаметно слон начал переносить вес на грудь лежащего человека. Еще один вскрик. На большее индийцу уже не хватило воздуха. Руки и ноги еще шевелились, но голова вдруг дернулась, и в ту же секунду Шарп услышал хруст ребер, а изо рта жертвы потекла струйкой кровь. Сержант попытался представить себя на месте индийца – как ломаются кости, как рвутся легкие, как трещит спина – и на мгновение зажмурился. Умирающий мотнул головой, словно силясь подняться, и уже молча откинулся на песок. Розовый пузырь на губах лопнул, и кровь хлынула потоком, собираясь под телом темной лужицей.

Кости хрустнули еще раз, слон отступил, и шеренги выдохнули. Полман зааплодировал. К нему присоединились офицеры. Шарп отвернулся.

Ублюдки! Ублюдки...

Ночью бригада выступила на север.

* * *

Сержант Обадайя Хейксвилл не получил никакого образования и не отличался особым умом, если только не считать умом хитрость, но он хорошо усвоил одну вещь: самое главное – это какое впечатление ты производишь на других. Его боялись. И не важно, кто был перед ним, только что попавший сопливый рядовой-новобранец или украшенный золотыми галунами и обвешанный тяжелыми шнурами генерал, – его боялись все. Кроме двоих. И эти двое наводили страх на Обадайю Хейксвилла. Одним из них был сержант Ричард Шарп, в котором Хейксвилл чувствовал ярость и силу, не уступающие тем, что кипели и в нем, а другим – генерал-майор сэр Артур Уэлсли, который, в бытность свою полковником 33-го, словно и не замечал исходящей от Хейксвилла опасности.

Вот почему сержант предпочел бы избежать конфронтации с генералом Уэлсли. Однако, когда возглавляемый им конвой прибыл в Ахмаднагар и когда стало известно, что Ричард Шарп убыл с полковником Маккандлессом на север, Обадайя Хейксвилл понял: продолжить путь к цели он сможет только с разрешения Уэлсли. Добравшись до палатки генерала, упрямый сержант доложился ординарцу, тот поставил в известность адъютанта, а уже последний приказал просителю дожидаться очереди в тени раскидистого баньяна.

Там Хейксвилл и провел едва ли не все утро, пока армия готовилась выступить из Ахмаднагара. Одни цепляли орудия к передкам, другие впрягали в повозки быков, третьи снимали и сворачивали палатки. Когда крепость, устрашенная судьбой города, покорно сдалась после первых же орудийных залпов, Уэлсли, обеспечив прочный тыл, решил двинуться дальше на север, форсировать Годавари и уже там, на другом берегу, отыскать вражескую армию. Сержант Хейксвилл отнюдь не горел желанием участвовать в этой авантюре, но другой возможности нагнать Шарпа не было, а потому оставалось только уступить судьбе.

– Сержант Хейксвилл? – От большой палатки генерала к дереву шел адъютант.

– Сэр! – Сержант ловко вскочил и вытянулся во фрунт.

– Сэр Артур примет вас сейчас.

Хейксвилл вошел в палатку, отбивая каблуки. Сдернул кивер. Лихо повернулся налево. Сделал еще три шажка. И замер перед походным столом, за которым генерал разбирал бумаги. Щека дернулась, оттянув вниз уголок рта.

– Вольно, – сказал Уэлсли, едва удостаивая вошедшего взглядом. Внимание его было поглощено документами.

– Сэр! – Сержант позволил себе слегка расслабиться. – Бумага для вас, сэр! – Он выхватил из сумки ордер на арест Шарпа и протянул генералу.

Рука его повисла в воздухе. Уэлсли не сделал ни малейшего движения, чтобы взять документ. Более того, он откинулся на спинку стула и пристально, как будто видел в первый раз, посмотрел на Хейксвилла. Сержант застыл в напряженном положении, устремив взгляд в бурую стену за спиной командующего. Генерал вздохнул и подался вперед. Бумагу он как будто не замечал.

– В чем дело, сержант? Только коротко. – Уэлсли пододвинул очередной документ. Стоявший рядом адъютант принимал у него подписанные листы, посыпал их песком и откладывал в сторону.

– Прибыл по приказанию полковника Гора, сэр. Задержать сержанта Шарпа, сэр.

Уэлсли еще раз поднял голову, и на сей раз Хейксвилл едва не задрожал под холодным, пронзительным взглядом. Он чувствовал, что генерал видит его насквозь. Ощущение было настолько сильное и неприятное, что физиономию сержанта передернула целая серия конвульсий. Уэлсли терпеливо, не отводя глаз, ждал.

– Вы один, сержант? – небрежно осведомился он.

– С нарядом из шести человек, сэр.

– Так вас семеро? Чтобы арестовать одного?

– Он очень опасен, сэр. Мне приказано доставить его в Хуррихур, сэр, дабы...

– Подробности меня не интересуют, – поморщился Уэлсли, ставя подпись на поданной адъютантом бумаге. Взгляд его пробежал по колонке цифр. – С каких это пор четырежды двенадцать плюс восемнадцать дают шестьдесят восемь? – спросил он, не обращаясь ни к кому в отдельности, исправил расчет и отодвинул документ. – И с каких это пор капитан Лэмперт распоряжается артиллерийским обозом?

Адъютант покраснел.

– Полковник Элредж, сэр, немного приболел. – Ближе к истине было бы сказать, что полковник в стельку пьян, но в присутствии младшего чина позволить себе такую вольность адъютант не мог.

– Тогда пригласите капитана Лэмперта на ужин. Может быть, нам удастся подкормить его арифметикой под соусом здравого смысла. – Генерал поставил свою подпись на еще одном документе и, положив перо на серебряную подставку, снова откинулся на спинку стула и взглянул на Хейксвилла.

Присутствие сержанта было ему неприятно, но не потому, что генералу так уж не нравился сам сержант, хотя теплых чувств он к нему и впрямь не питал, а потому, что Уэлсли давно уже оставил должность командира 33-го полка и не любил, когда что-то или кто-то напоминал ему о былых обязанностях. А еще генерал не любил, когда его вынуждали одобрять или не одобрять приказания преемника, поскольку считал такие действия проявлением неуважения и вмешательством в сферу чужой компетенции.

– Сержанта Шарпа здесь нет, – холодно сказал он.

– Так точно, сэр. Но он здесь был, сэр?

– К тому же, сержант, я не занимаюсь подобного рода вопросами, – продолжал Уэлсли, игнорируя вопрос Хейксвилла. Он снова взял перо и, вычеркнув из списка какое-то имя, поставил подпись. – Через несколько дней полковник Маккандлесс вернется в армию, и тогда вы сможете обратиться со своим ордером к нему. Не сомневаюсь, что он отнесется к вашему делу со всем вниманием. А до тех пор я найду вам достойное применение. Не хватало только, чтобы семь человек болтались по лагерю без всякой пользы, когда вся армия работает. – Генерал повернулся к адъютанту. – Где у нас нехватка людей, Баркли?

Адъютант ненадолго задумался.

– Капитану Маккею, сэр, помощь определенно требуется.

– Вот и хорошо. – Уэлсли ткнул в Хейксвилла стальным пером. – Поступаете в распоряжение капитана Маккея. Он заведует нашим обозом. Исполняете все его приказания до прибытия полковника Маккандлесса. Можете идти.

– Сэр! – послушно гаркнул Хейксвилл, задыхаясь от ярости и обиды – генерал даже не спросил, чем провинился Шарп. Он лихо повернулся через левое плечо и промаршировал к выходу. Своих людей сержант нашел там же, где и оставил. – Пропади оно пропадом! – с горечью и досадой бросил Хейксвилл.

– Что случилось? – спросил Флэгерти.

– Все пошло к чертям! Куда катится эта армия? В прежние времена генералы уважали сержантов. А теперь? Нас отправили в обоз. Караулить быков. Забирайте ваши чертовы мушкеты!

– Разве Шарпа здесь нет?

– Конечно нет! Будь он здесь, нас бы не послали подтирать быкам задницы! Но ничего, он вернется. Так сказал генерал. Всего несколько дней, парни. Нам придется потерпеть всего несколько дней. А потом Шарп вернется со всеми своими камушками.

Злость понемногу уходила. Не так уж все и плохо. По крайней мере, их не назначили в строевой батальон. Сержант вдруг понял, что пребывание в обозе сулит новые возможности поближе познакомиться с армейскими запасами. Кое-что можно стянуть, кое-что подобрать. К тому же с обозом всегда путешествуют и женщины, – а это и еще кое-какие заманчивые перспективы. Могло быть и хуже. Главное, чтобы капитан Маккей не оказался занудой и придирой.

– Знаете, в чем беда этой армии?

– В чем, сержант? – откликнулся Лоури.

– В ней слишком много этих мерзких шотландцев, – проворчал Хейксвилл. – Ненавижу их. Они не англичане. Нет. Чертова деревенщина, вот они кто! Треклятые горцы! Всех их надо было поубивать, так нет же – пожалели! Пригрели змею на груди. Да, змеи они и есть! Так сказано в Писании! А теперь шевелитесь! Растрясите чертовы задницы! Живей!

Ничего, это ненадолго, утешал себя Обадайя Хейксвилл. Еще несколько дней, и с Шарпом будет покончено.

* * *

Телохранитель Полмана перенес раненого Маккандлесса в домишко на краю лагеря, где жила вдова с тремя детьми. Женщина сторонилась маратхских солдат, которые несколько раз насиловали ее, воровали у нее продукты и оставили без воды, сливая нечистоты в ее колодец. Врач-швейцарец дал полковнику четкие инструкции: держать повязку на ноге влажной.

– Я бы оставил вам какие-нибудь лекарства, но их у меня нет, – сказал он, – так что, если лихорадка усилится, укутайте его потеплее и пусть пропотеет. – Помолчав, швейцарец пожал плечами. – Авось поможет.

Полман распорядился оставить немного продуктов и вручил Шарпу мешочек с серебряными монетами.

– Скажите Маккандлессу, что это за его лошадей.

– Так точно, сэр.

– Вдова присмотрит за полковником, а когда ему станет лучше, отправляйтесь в Аурангабад. Мое предложение остается в силе. Надумаете – приходите. Я буду вам рад. – Полман пожал Шарпу руку и поднялся по лесенке в клетку на спине слона. Сопровождавший его кавалерист развернул знамя с белой лошадью Ганновера[9]. – Я предупрежу, чтобы вас не трогали, – крикнул полковник. Погонщик похлопал слона по голове, и животное послушно зашагало на север.

Последней пришла попрощаться Симона Жубер.

– Жаль, что вы не остались с нами, – не скрывая разочарования, сказала она.

– Не могу.

– Знаю. Наверное, так лучше. – Она оглянулась и, убедившись, что рядом никого нет, быстро наклонилась и поцеловала Шарпа в щеку. – Au revoir, Ричард.

Сержант еще постоял, глядя ей вслед, повернулся и вошел в лачугу, представлявшую собой крышу из пальмовых листьев, уложенную на стены из выброшенных за ветхостью циновок. Внутри все почернело от дыма, а единственным предметом мебели была веревочная кровать, на которой лежал Маккандлесс.

– Она – изгой. – Полковник кивнул в сторону женщины, хозяйки хижины. – Отказалась пойти на костер после смерти мужа, поэтому семья ее прогнала. – Он моргнул от резкой боли. – Отдайте ей продукты и отсыпьте немного монет. Сколько нам оставил Полман?

Монеты в мешочке оказались не только серебряные, но и медные. Шарп рассортировал их, разложил по достоинству, а Маккандлесс сосчитал и перевел в фунты.

– Шестьдесят! – с негодованием воскликнул он. – Одну кавалерийскую клячу купить еще можно, но о настоящем коне и мечтать нечего.

– Сколько стоил ваш мерин, сэр?

– Пятьсот двадцать гиней. – Шотландец заметно приуныл. – Я купил его четыре года назад, когда мы с вами вышли из тюрьмы в Серингапатаме, и рассчитывал, что он останется со мной до конца службы. Кобыла, конечно, обошлась дешевле, но и за нее я отдал сто сорок гиней. Удачное приобретение! Я взял ее на рынке в Мадрасе. Ее только что привезли, и смотреть было не на что – кожа да кости. Два месяца набирала вес на лугах.

Названные полковником цифры казались Шарпу непостижимыми величинами. Пятьсот двадцать гиней за коня? Да человек может прожить всю жизнь – и прожить неплохо! – на пятьсот сорок шесть фунтов. Пить эль каждый день.

– Разве Компания не предоставит вам лошадей, сэр?

Маккандлесс грустно улыбнулся.

– Нет, Шарп, не предоставит, хотя и могла бы.

– Но почему, сэр?

– Я уже старик, – объяснил шотландец, – и в Компании считают, что они и без того платят мне слишком много. Я уже говорил, что они были бы не прочь отправить меня в отставку, а если я потребую возместить стоимость двух лошадей, боюсь, со мной просто попрощаются. – Он вздохнул. – Как чувствовал, что погоня за Доддом меня доконает.

– Мы добудем вам, сэр, другого коня.

Маккандлесс состроил гримасу.

– Как?

– Но вы ранены, сэр, да и не пристало полковнику ходить пешком. К тому же я сам виноват.

– Вы виноваты? Перестаньте нести чепуху.

– Мне следовало быть с вами, сэр, а я пошел на ужин. И потом еще... в общем, я думал...

Некоторое время Маккандлесс пристально смотрел на сержанта.

– Подозреваю, что подумать вам было о чем. Что он вам предложил? Сделать лейтенантом?

– Да, сэр. – Шарп покраснел, но в хижине было темно и полковник ничего не заметил.

– Наверное, рассказал о Бенуа де Бойне, да? И о том мошеннике, Джордже Томасе? Сказал, что вы сможете разбогатеть за два-три года, верно?

– Вроде того, сэр.

Полковник пожал плечами.

– Не стану вас обманывать, Шарп, он прав. Полман говорил правду. Здесь, – он махнул рукой в сторону опускавшегося за горизонт солнца, лучи которого проникали в лачугу сквозь щели в ветхой стене, – правит не закон, а сила. Солдата за службу здесь вознаграждают золотом. Солдата, подчеркиваю, но не честного крестьянина или трудолюбивого торговца. Княжества жиреют, а люди хиреют, но ничто не мешает вам поступить к этим князьям на службу. Ничто, кроме клятвы, данной королю.

– Но я-то здесь, – напомнил не без обиды Шарп. – Я с вами.

– Да, вы здесь. – Маккандлесс закрыл глаза и застонал. – Боюсь, лихорадка все же возвращается. А может, и нет.

– Что будем делать, сэр?

– Делать? Ничего. С лихорадкой поделать ничего нельзя. Надо просто потерпеть неделю.

– Я говорю о том, сэр, что вас бы надо как-то доставить в армию. Если хотите, я мог бы отправиться в Аурангабад, узнать, нельзя ли как-то подать весточку.

– Не зная языка, вам там нечего делать, – сказал Маккандлесс, после чего умолк на пару минут. Нас найдет Севаджи, – продолжил он. – Новости в этой стране распространяются далеко, и в конце концов он что-нибудь пронюхает. – Полковник снова замолчал. Шарп подумал, что он уже уснул, но тут шотландец покачал головой. – Судьба... Этот лейтенант Додд сведет меня в могилу.

– Мы схватим Додда, сэр. Обещаю.

– Надеюсь. Надеюсь и молюсь. – Полковник указал на седельные сумки в углу хижины. – Не поищете мою Библию, Шарп? И, может быть, почитаете немного, пока еще не совсем стемнело? Что-нибудь из Книги Иова.

Для полковника начались дни лихорадки, а для Шарпа дни полной изоляции. Может быть, война уже закончилась победой или поражением? Может быть, случилось что-то еще? Новости просто не доходили до жалкой лачуги, приютившейся под защитой чахлых, тонколистных деревьев. Чтобы не оставаться без дела, он расчистил старую канаву, пересекавшую участок вдовы с юга на север, вырубил разросшийся кустарник, истребил змей и перекопал землю. Наградой стал жиденький ручеек, робко заструившийся по дну канавы. Передохнув, Шарп нашел другое занятие: перебрал крышу, заменив старые листья свежими и скрепив их длинными отростками. Голод напомнил о себе урчанием в пустом желудке. Продуктов у вдовы было мало, так что рассчитывать приходилось только на оставленное Полманом зерно и горстку сушеных бобов. Работая, Шарп раздевался по пояс и за несколько дней загорел так, что кожа не отличалась по цвету от коричневого ложа мушкета. Вечерами он играл с детишками, строил для них форты из песка, а они обстреливали их камнями. Однажды, когда какой-то бастион не поддался "артиллерии", Шарп подорвал его "миной", на устройство которой ушло три патрона.

За Маккандлессом Шарп ухаживал как мог: вытирал ему лицо, читал Библию и поил растворенным в воде порохом. Он не знал, помогает порох или вредит, но все бывалые солдаты клялись, что лучше пороха средства от лихорадки нет, а потому сержант регулярно вливал в горло полковнику по ложке горькой смеси. Больше всего его беспокоила рана. Однажды, когда он, следуя инструкции швейцарца, смачивал повязку, подошедшая вдова робко отстранила его и, сняв старую, наложила свежую, предварительно обмазав рану отваром собственного приготовления. В отваре присутствовали мох и паутина, и Шарп испытывал некоторые сомнения относительно его целебных свойств, но по прошествии первой недели состояние раны, по крайней мере внешне, не ухудшилось, а в минуты облегчения полковник даже утверждал, что болит не так сильно.

Расчистив канаву, сержант взялся за колодец. Смастерив из рассыпавшегося деревянного ведра черпалку, тщательно выгреб со дна мерзко пахнущую грязь и посыпал его песком. Все это время его не оставляли мысли о будущем. Шарп знал, что майор Стокс с радостью примет его на склад, но понимал также, что рано или поздно полк вспомнит о нем и вернет в строй. А значит, он снова попадет в роту капитана Морриса и продолжит службу с сержантом Хейксвиллом, при мысли о которых сержанта передергивало от отвращения. Может быть, майор Гор разрешит перевестись в другую роту? В полку поговаривали, что полковник неплохой парень, не такой закрытый, как Уэлсли, и это позволяло надеяться на лучшее, но все же Шарп снова и снова возвращался к предложению Полмана. Не ошибся ли он, отказавшись вступить в его армию? Лейтенант Шарп, повторял он вслух. Лейтенант Шарп. Звучит неплохо. А почему бы и нет? В такие минуты сержант представлял, как вернется в приют на Брухауз-лейн. На голове треуголка, на боку сабля, на мундире галуны, на сапогах шпоры. Он вернется, и тогда каждый из тех ублюдков, что обижали мальчишку Дика Шарпа, получит по заслугам. За каждую плеть им воздастся десятикратно. Вспоминая побои и издевательства, он чувствовал, как поднимаются в душе злоба и ненависть, и еще сильнее взрывал землю самодельной черпалкой, избавляясь от гнева через работу и пот.

Однако во всех этих мечтах он ни разу не вернулся на Брухауз-лейн в белом, пурпурном или каком-то другом, кроме красного, мундире. Никто в Британии слыхом не слыхал ни о каком Энтони Полмане, и какое кому будет дело до того, что мальчонка из трущоб Уоппинга получил офицерский чин в армии магараджи Гвалиора. С таким же успехом можно объявить себя полковником Луны – всем будет также наплевать. Нет, если он не появится в красном мундире, на него никто и не посмотрит, его назовут хвастуном и выскочкой. Только красный мундир заставит их считаться с ним, принимать всерьез, потому что каждый увидит – Дик Шарп стал офицером в своей армии.

Однажды вечером, когда по новой крыше вдовьей хижины барабанил дождь, а полковник, сидя на кровати, клялся, что лихорадка проходит и он скоро встанет на ноги, Шарп спросил Маккандлесса, как можно стать офицером в британской армии.

– То есть, сэр, я знаю, что это возможно, – неуклюже пояснил он, – потому что мистер Девлин, например, поднялся из рядовых. До службы пас овец, а когда я его увидел, он был уже лейтенантом.

И лейтенантом, скорее всего, умрет, подумал Маккандлесс. Отчаявшимся, озлобленным стариком. Впрочем, вслух полковник ничего такого говорить не стал. Он вообще не говорил ничего довольно долго. Легче всего было бы оставить вопрос без ответа, прикрыться приступом лихорадки и спрятаться под одеялом. Маккандлесс понимал, что стоит за вопросом Шарпа. Большинство офицеров только посмеялись бы над честолюбивым сержантом, но полковник не был зубоскалом. При этом он знал, что человека, вознамерившегося перебраться из солдатской гущи в офицерскую столовую, поджидают два больших разочарования: разочарование неудачи и разочарование успеха. Первое более вероятно, поскольку вещи такого рода, как назначение на офицерскую должность бывшего рядового, случаются крайне редко. Но даже и те, кому удавалось совершить прыжок, не чувствовали себя счастливчиками. Им недоставало образования, полученного другими офицерами, не хватало манер и, самое главное, уверенности. В офицерской среде таких обычно недолюбливали и ставили на хозяйственные должности, считая, что им нельзя доверить руководство людьми в бою. Отчасти подобное недоверие было оправданно, потому что солдаты не питали теплых чувств к тем, кто вышел из их же рядов. Ничего этого Маккандлесс говорить не стал, полагая, что Шарп слышал подобные аргументы десятки раз и знает их наизусть.

– Есть два пути, – начал полковник. – Первый – вы покупаете патент. Звание прапорщика обойдется в четыреста фунтов, но на экипировку потребуется еще сто пятьдесят, и таких денег хватит только на паршивую лошаденку, саблю за четыре гинеи и форму. А ведь надо еще чем-то платить за пропитание. Прапорщик зарабатывает в год около девяноста пяти фунтов, но из них у вас вычтут за расходы на содержание да еще подоходный налог. Вы слышали, Шарп, об этом новом налоге?

– Никак нет, сэр.

– Вредное, пагубное нововведение. Отбирать у человека то, что он заработал честным трудом! Это воровство, Шарп, и занимается им наше правительство. – Шотландец нахмурился. – Итак, прапорщик может считать себя счастливчиком, если у него остается семьдесят фунтов, но даже при самом бережливом образе жизни этого не хватит на покрытие счетов за пропитание. В большинстве полков каждый обед обходится офицеру в два шиллинга на еду плюс шиллинг на вино, хотя, разумеется, без вина можно и обойтись, а за воду взимать плату еще не додумались. Но шесть пенсов в день уходят на прислугу в столовой, еще шесть на завтрак и столько же надо заплатить за стирку и починку формы. Чтобы жить так, как живут офицеры, надо, помимо жалованья, иметь дополнительный доход примерно в сотню фунтов в год. У вас есть такие деньги?

– Нет, сэр, – соврал Шарп. Не хвастать же, что камней, зашитых в мундире, хватило бы на патент майора, а не то что прапорщика.

– Вот и хорошо, – сказал Маккандлесс. – Хорошо, потому что это не лучший путь. В большинстве полков на солдата, ставшего офицером за деньги, смотрят свысока. Да и как иначе? В армии хватает честолюбивых молодчиков с кошельками, набитыми папашиными денежками. Зачем им необразованный выскочка, который едва сводит концы с концами и занимает шиллинги на оплату счетов за столовую? Я не говорю, что это невозможно. Любой из квартирующих в Вест-Индии полков с удовольствием и дешево продаст вам должность прапорщика, потому что у них постоянный недокомплект из-за желтой лихорадки. Служба в Вест-Индии – это смертный приговор. Если солдат хочет служить где-то в другом месте, ему следует идти вторым путем. Он должен стать сержантом, должен уметь читать и писать. Есть еще и третий путь. Совершить нечто героическое. Например, пойти во главе "Форлорн хоупс". Возможностей много, как и способов покончить с жизнью. Главное здесь попасть на глаза генералу. Иначе – пустая трата времени.

Некоторое время Шарп сидел молча, обескураженный препятствиями, стоявшими на пути к заветной цели.

– А проверку устраивают, сэр? – спросил он. – По чтению?

Мысль об этом сильно беспокоила его, потому что, несмотря на заметный прогресс, сержант все еще нередко спотыкался на самых простых словах. Шарп оправдывался тем, что Библия отпечатана слишком мелким шрифтом, и Маккандлесс, дабы не огорчать его, делал вид, что признает причину уважительной.

– Проверка по чтению? Господи, конечно нет! Кто будет проверять офицера! – Полковник устало улыбнулся. – Джентльмену же верят на слово. – Он помолчал. – Мне всегда хотелось знать, почему солдату порой так хочется стать офицером.

Чтобы вернуться на Брухауз-лейн, подумал Шарп, и пересчитать кое-кому зубы.

– Не знаю, сэр. Я просто думаю, – уклончиво ответил он. – Интересно же...

– Дело в том, – продолжал шотландец, – что сержант имеет куда большее влияние на солдат, чем офицер. С формальной стороны звание не такое престижное, но уважением он пользуется несравненно большим, чем молоденький лейтенант. Прапорщики и лейтенанты – фигуры малозначительные. Большую часть времени от них и пользы-то никакой нет. По-настоящему офицер ценен, когда он доходит до капитана.

– Конечно, сэр, вы правы, – сказал Шарп. – Это я так... просто думал...

В ту ночь Маккандлессу снова сделалось плохо, и Шарп сидел у двери, слушая шум дождя. Заманчивая картина триумфального возвращения на Брухауз-лейн не выходила из головы. Он представлял, как проходит, наклонив голову, под низкой аркой ворот и видит перед собой ненавистные рожи. Он хотел, отчаянно хотел вернуться туда именно так – с триумфом, гордо, а потому мечтал. Мечтал о невозможном. И не мог заставить себя отказаться от мечты. Однажды – пока еще не ясно как – он совершит прыжок. Или погибнет при попытке.

Глава 7

Своего нового коня Додд назвал Питером.

– Потому что кастрат, без яиц, – сообщил он Пьеру Жуберу, после чего еще пару дней повторял шутку при каждой возможности, чтобы смысл оскорбления дошел до всех.

Жубер улыбался и помалкивал, а майор, нанеся удар, переходил к перечислению достоинств своего мерина. Прежняя лошадь страдала одышкой, новая же без труда, не теряя свежести, могла скакать весь день, и даже к вечеру шаг ее оставался легким и пружинистым.

– Порода, капитан, – говорил Додд Жуберу. – Настоящая английская порода. Не то что та французская кляча.

Кобры, как называли теперь солдат Додда, с удовольствием наблюдали за тем, как их командир гарцует на красивом, сильном коне. Да, новое приобретение майора стоило жизни одному из них, однако сама кража стала очередным доказательством его лихости, и сипаи от души потешились, наблюдая, как сержант-англичанин рыщет по лагерю в поиске лошадей, которых верный Гопал уже укрыл в надежном месте далеко на севере.

А вот полковник Полман ничего забавного в случившемся не видел.

– Я обещал Маккандлессу полную безопасность, – прорычал он, в первый раз увидев майора на новом коне.

– Совершенно верно, сэр.

– Мало вам всего прочего, так вы еще и до конокрадства опустились?

– Что-то, сэр, я вас не понимаю, – усмехнулся Додд, делая невинное лицо. – Мерина я купил вчера у одного торговца. Такой цыганского вида парень из Корпалгаона. Потратил последние сбережения.

– А откуда новая кобыла у вашего джемадара? – поинтересовался Полман, указывая на Гопала, разъезжавшего на запасной лошади Маккандлесса.

– Он взял ее у того же торговца, сэр.

– Конечно, майор, конечно, – устало вздохнул Полман.

Полковник знал – корить за кражу в армии, где воровство не просто поощряется, но и необходимо для выживания, глупо и бессмысленно. Тем не менее бесцеремонность Додда, легко нарушившего законы гостеприимства, он воспринял как личное оскорбление. Майор, размышлял Полман, абсолютно бесчестный человек, однако если бы Скиндия нанимал на службу только святых, офицеров-европейцев в его армии можно было бы пересчитать по пальцам.

Кража лошадей усилила неприязнь, которую и без того вызывал у Полмана Уильям Додд. На его вкус, англичанин был слишком мрачен, чересчур завистлив и совершенно лишен чувства юмора. Следовало, однако, признать, что обязанности свои майор исполнял отлично, доказательством чего служил хотя бы вывод полка из осажденного врагом Ахмаднагара. Принимал Полман во внимание и тот факт, что солдаты Додда моментально полюбили нового командира. Поначалу ганноверец никак не мог понять причин такой популярности – британца никто бы не назвал человеком, легким в общении; он не болтал по пустякам, редко улыбался и отличался придирчивостью и дотошностью в мелочах, которые другой на его месте просто оставил бы без внимания. Возможно, они чувствовали, что он на их стороне, всегда и полностью, как бы признавая, что офицер на войне ничто без солдат, тогда как солдаты нередко могут обходиться и без офицера. Так или иначе, но они были рады иметь Додда в качестве командира, а солдаты, которым нравится их командир, обычно и воюют лучше, чем те, которые своего недолюбливают. Вот почему Полман тоже был рад тому, что заполучил такого командира полка, хотя и относился к Додду с немалым презрением, коего и заслуживает самый обычный конокрад.

Бригада Полмана уже соединилась с остальной частью армии Скиндии, в которую еще раньше влились войска раджи Берара, так что теперь стотысячная орда медленно двигалась через Деканское плоскогорье в поисках пропитания. Несмотря на подавляющее численное превосходство, Скиндия не предпринимал попыток вовлечь противника в сражение. Похоже, перед армией вообще не стояло никаких целей. Они прошли сначала на юг, сблизившись с неприятелем, потом отступили на север, совершили неуклюжий маневр с поворотом на восток и снова двинулись на запад. И повсюду, где бы ни проходила эта громадная орава людей и животных, она оставляла за собой разоренные хижины, вытоптанные поля, пустые загоны, выметенные начисто амбары и порушенные сараи. Везде голодное войско искало прежде всего рис, пшеницу, бобы и мясо. Каждый день с десяток конных патрулей отправлялись на юг в поисках вражеской армии, но до красномундирников маратхские кавалеристы добирались редко, потому что британцы выставляли свои патрули. Все понимали, что такой бесцельный поход на пользу только врагу.

– Ну, раз уж у вас такой прекрасный конь, – сказал Полман Додду через неделю после кражи, – то почему бы вам не возглавить кавалерийский патруль?

– С удовольствием, сэр.

– Надо же кому-то выяснить, что поделывают британцы, – проворчал Полман.

Додд отправился на юг с несколькими кавалеристами-маратхами и преуспел там, где потерпели неудачу столь многие до него. Оказалось, что для этого нужно совсем немногое: майор надел свой старый красный мундир. Уловка сработала – ничего не подозревавший дозор майсурской кавалерии попал в ловушку. Шесть всадников бежали, восемь полегли на поле боя, а их командир успел рассказать много интересного, прежде чем Додд облегчил его страдания, пустив пулю в лоб.

– Могли бы привезти его к нам, – мягко укорил вернувшегося майора Полман. – Я бы сам с ним поговорил, – добавил он, выглядывая из занавешенного зеленой шторой домика.

Слон неспешно шагал за облаченным в пурпурный мундир всадником, несшим красный флаг с белой лошадью Ганновера. С полковником была девушка, но Додд видел только ее смуглую, украшенную браслетами и кольцами руку, лениво свисающую из клети.

– Итак, майор, что вы узнали?

– Британцы приближаются к Годавари, сэр, но армии пока не соединились. Каждая насчитывает не более шести тысяч пехоты. Ближе к нам Уэлсли, Стивенсон отклонился дальше к западу. Я составил карту, сэр, с обозначениями их позиций. – Додд протянул бумагу к раскачивающейся клетке.

– Они что, рассчитывают взять нас в клещи? – Полман наклонился, чтобы взять карту. – Не сейчас, liebchen, – добавил он, обращаясь не к Додду.

– Полагаю, сэр, соединиться мешает бездорожье, – заметил майор.

– Разумеется, – сказал полковник, спрашивая себя, уж не вздумал ли Додд учить его, сколько будет дважды два.

Британцы гораздо больше маратхов нуждались в хороших дорогах, так как армию сопровождал огромный и неуклюжий обоз, способный передвигаться только по травянистым равнинам. Это значительно снижало маневренность противника, ограничивая в первую очередь его наступательные действия. В таких условиях возможность охвата армии Скиндии с двух сторон представлялась маловероятной. К тому же, рассуждал Полман, британские генералы, скорее всего, сбиты с толку непонятными метаниями врага. Впрочем, Скиндия, похоже, и сам плохо представлял, что делать дальше, поскольку больше прислушивался к мнению астрологов, чем к советам офицеров-европейцев, в результате чего стотысячная людская масса ориентировалась в своих шатаниях на неясные сигналы звезд, невразумительные толкования снов и сомнительные подсказки внутренностей жертвенных коз.

– Если мы сейчас же выступим на юг, – доказывал Додд, – то Уэлсли окажется в ловушке под Аурангабадом. Стивенсон ничем ему не поможет – он слишком далеко.

– Хорошая идея, – добродушно согласился Полман, складывая карту.

– Должен ведь быть какой-то план, – раздраженно бросил Додд.

– Неужели? – беспечно отозвался полковник. – Повыше, liebchen, вот так... Хорошо! – Смуглая рука исчезла за зеленой шторой. Полман на мгновение закрыл глаза, потом открыл и посмотрел сверху вниз на майора. – Первый пункт плана состоит в том, чтобы подождать. Многое зависит от того, присоединится ли к нам Холкар. – Холкар, самый могущественный из маратхских правителей, вел себя осторожно и, судя по всему, еще не решил, стоит ли поддержать Скиндию и раджу Берара или лучше остаться в стороне от войны и сохранить в неприкосновенности огромную армию. – А следующий – провести дурбар. Вы когда-нибудь присутствовали на дурбаре, Додд?

– Нет, сэр.

– Это совет. Старейших и мудрейших. Или, если хотите, дряхлейших и болтливейших. Обсудим военные вопросы, учтем расположение звезд и настроение богов, примем во внимание опоздание муссона, а потом, после дурбара, возобновим маневры. Впрочем, не исключаю, что какое-то решение принято все же будет, только вот сказать заранее я ничего не могу. Может быть, нам прикажут отступить к Нагпуру. Может быть, выступить на Хайдарабад. Выйти в чистое поле и ждать атаки британцев. Или просто скитаться по стране до Судного дня. Я, разумеется, дам совет, но если накануне дурбара Скиндии приснятся обезьяны, то убедить его сражаться не по силам даже Александру Великому.

– Но ведь Скиндия понимает, что мы не можем позволить британцам соединиться?

– Понимает. Конечно, понимает. Наш повелитель совсем не глуп – он непостижим. Мы ждем благоприятных знамений.

– Куда уж благоприятней! – начал кипятиться Додд.

– А вот это решать не мне и не вам. Нам, европейцам, дозволено воевать, но не толковать послания звезд или разгадывать смысл снов. Зато когда дело дойдет до битвы, майор, можете не сомневаться – звезды и сны будут позабыты, и Скиндия во всем положится на меня. – Полман снисходительно улыбнулся и прошел взглядом по заполнившему равнину морю всадников. Их было здесь тысяч пятьдесят, но ганноверец вполне обошелся бы и одной. Большинство конных маратхов присоединились к армии только в расчете на богатую добычу, которую сулила обещанная победа. Ловкие наездники и отважные бойцы, они понятия не имели о дисциплине, сторожевой службе и уж определенно не горели желанием бросаться навстречу смертоносному огню вражеской пехоты. Они не понимали, что прорыв неприятельской обороны невозможен без огромных потерь со стороны именно кавалерии, и, глядя на тяжелые пушки Скиндии и его наемников-пехотинцев, полагали, что основной удар нанесет кто-то другой, а им останется лишь преследовать сломленного и обращенного в бегство врага. До наступления же этой счастливой минуты они оставались оравой бесполезных голодных ртов, которые требовалось чем-то затыкать. Уход маратхов из армии ни в коей мере не отразился бы на исходе войны, поскольку завоевать победу предстояло, как и раньше, артиллерии и пехоте. Понимая это, Полман предполагал выстроить орудия батареями, колесом к колесу, и разместить между ними пехоту – и пусть тогда красномундирники идут навстречу огню, железу и смерти. Он перемелет их! Нашлет на них ураган свинца и железа! Изрубит в кровавое месиво!

– Мне больно! – пискнула девушка.

– Liebchen, прости. – Полман разжал пальцы. – Я задумался.

– Сэр? – Додд подумал, что полковник обращается к нему.

– Я думаю, майор, что наши бесцельные маневры не такая уж бесполезная вещь.

– Почему? – изумился Додд.

– Потому что если мы не знаем, куда идем, то этого не знают и британцы. Рано или поздно они пройдут несколько лишних миль, окажутся слишком близко, тогда-то мы и атакуем. Кто-то ошибется, кто-то, как говорится, даст маху, Додд, потому что на войне всегда кто-то дает маху. Это непреложное правило войны. Надо лишь набраться терпения.

Откровенно говоря, неопределенность осточертела Полману не меньше, чем Додду, но полковник знал – проявлять нетерпение бессмысленно. В Индии у всего свой шаг, поступь жизни неслышна и легка, но вместе с тем и непреклонна, как движение слона. Когда-нибудь британцы совершат нерасчетливый марш, выдвинутся слишком далеко, и тогда даже Скиндия, узрев врага под самым носом, не сможет отказаться от сражения. И даже если к тому времени обе неприятельские армии соединятся, разве от этого что-то изменится? Их общие силы будут в любом случае ничтожны перед лицом грозной маратхской орды. Исход противостояния предопределен настолько, насколько это вообще возможно на войне. Рано или поздно, рассуждал полковник, Скиндия поставит его во главе всех сил, и тогда он, Полман, прокатится по врагу наподобие чудовищной колесницы Джаггернаута. Созерцанием этой счастливой перспективы полковник пока и довольствовался.

* * *

Голод в конце концов взял верх, и однажды Шарп, прихватив мушкет, отправился на поиски дичи. Пустой желудок неразборчив, и сержант удовлетворился бы даже тигрятиной, но рассчитывал все-таки на что-нибудь поприличней. Говядины в Индии хватает, однако в тот день охотнику не везло; лишь пройдя не менее четырех миль, он заметил стадо коз, мирно грызущих травку в небольшой роще. Шарп примкнул штык, посчитав, что выстрел может привлечь хозяина стада, а потому безопаснее перерезать животному горло. Он уже подобрался к козам почти вплотную, когда из-за кустов на него набросилась злобная собачонка.

Отбившись от пса прикладом, сержант обнаружил, что коз уже нет. На то, чтобы найти их снова, понадобился еще почти час, и к тому времени ему было уже наплевать на последствия, даже если бы на выстрел сбежалось пол-Индии. Шарп прицелился и спустил курок. Пуля сразила козленка, который тут же жалобно заблеял. Сержант подбежал к нему, перерезал горло, что оказалось не так легко, как представлялось, и, взвалив добычу на плечо, отправился в обратный путь.

Вдова сварила жилистое, тугое мясо, которое Шарп, не обращая внимания на отвратительный запах, проглотил с жадностью изголодавшего волка. Проснувшийся Маккандлесс поводил носом, сел и хмуро посмотрел на котел.

– Я почти готов это съесть.

– Хотите, сэр?

– Я не ем мяса восемнадцать лет, так что не буду и начинать. – Полковник пригладил растрепанные жидкие волосы. – Должен сказать, мне уже лучше. Определенно лучше, хвала Господу. – Он спустил ноги на пол и попытался подняться. – Но я слаб как котенок.

– Кусок мяса добавит сил, сэр.

– Изыди, Сатана, – отмахнулся шотландец и, опершись на столб, подпиравший легкую крышу, встал на ноги. – Завтра, пожалуй, смогу ходить.

– Как рана, сэр?

– Заживает, сержант, заживает. – Полковник осторожно перенес вес на левую ногу и удовлетворенно кивнул. – Господь снова меня уберег.

– Ну и слава Богу, сэр.

На следующее утро Маккандлессу стало еще лучше. Он даже выбрался из хижины, заморгав от яркого света.

– Видели кого-нибудь за последние две недели? Я имею в виду солдат.

– Ни души, сэр. Только крестьян.

Полковник провел ладонью по колючей щеке.

– Думаю, надо побриться. Вы не принесете мне бритву? И, может быть, согреете воды?

Шарп послушно поставил на огонь котелок и, взяв бритву, принялся править ее о подпругу. Он уже заканчивал, когда его окликнул Маккандлесс.

– Шарп!

Что-то в голосе полковника заставило сержанта взять мушкет. Услышав стук копыт, он нырнул за дверь и взвел курок, приготовившись открыть огонь, но Маккандлесс махнул рукой, показывая, что оружие не понадобится.

– Я говорил, что Севаджи нас найдет! – радостно крикнул шотландец. – В этой стране секретов нет и быть не может.

Шарп опустил мушкет. Отряд индийца уже подъехал к дому вдовы. Севаджи, увидев растрепанного, небритого Маккандлесса, усмехнулся и покачал головой.

– Услышал про какого-то белого дьявола и понял, что это вы.

– Я ждал вас раньше, – проворчал полковник.

– А куда было спешить? Вы все равно ранены. Местные, с которыми я разговаривал, считали, что вы не жилец. – Индиец легко соскочил с седла и подвел коня к колодцу. – К тому же мы были заняты.

– Надеюсь, следили за Скиндией?

– Да. И здесь, и там, и везде. – Севаджи достал ведро воды и в первую очередь напоил скакуна. – Сначала они ушли на юг, потом повернули на восток и снова на север. Но сейчас собираются созвать дурбар.

– Дурбар! – Новость явно порадовала Маккандлесса, а вот Шарпу оставалось только догадываться, о чем идет речь.

– Сейчас они у Боркардана, – продолжал Севаджи. – Все! Скиндия, раджа Берара, весь этот сброд!

– Боркардар, – повторил Маккандлесс, воспроизводя в уме карту. – Где это? В двух днях перехода к северу?

– Пешим – два дня, конным – один, – уточнил Севаджи.

Полковник повернулся на север. О бритье он, похоже, уже забыл.

– Сколько они там могут пробыть?

– Думаю, достаточно долго. Сначала им надо приготовить места для всех князей; на это уйдет два, а то и три дня. Потом еще столько же на разговоры. Да и лошадям нужен отдых, а в Боркардане много фуража.

– Откуда вы знаете?

– Мы повстречали нескольких бриндарри. – Севаджи с ухмылкой указал на четырех низеньких, поджарых лошадок, очевидно доставшихся его отряду в качестве трофеев. – Поговорили, – многозначительно добавил он, и Шарп решил, что разговор вряд ли носил дружеский характер. – У них сорок тысяч пехоты и шестьдесят тысяч кавалерии. Орудий более сотни.

Полковник скрылся в хижине, но через минуту приковылял назад с пером, чернилами и бумагой, хранившимися в седельной сумке, и торопливо составил донесение. Севаджи передал документ своим всадникам, наказав доставить его как можно быстрее.

– Лошадей не жалеть, – инструктировал гонцов Маккандлесс. – Пусть разыщут генерала Уэлсли. Если поторопимся, захватим маратхов врасплох, пока они будут совещаться. Вот тогда шансы и подравняются – выстроиться в боевой порядок им не успеть. Внезапность – залог успеха!

– Только не принимайте их за дураков, – предупредил Севаджи. – Пикетов будет много, и подойти незаметно не получится.

– Не важно. Подумайте, сколько надо времени, чтобы организовать сто тысяч человек! Они будут метаться, как овцы!

Шестерка всадников ускакала с драгоценным донесением, и Маккандлесс, обессиленный внезапной вспышкой активности, безропотно предался в руки Шарпа.

– Делать нам нечего – только ждать, – вздохнул шотландец.

– Ждать? – возмутился Шарп, решив, что полковник предлагает остаться в хижине до конца сражения.

– Если Скиндия действительно в Боркардане, то наши армии в любом случае пройдут этим путем. Так что мы лучше подождем их здесь. Мимо они никак не проскользнут.

Время мечтать истекло. Пришло время драться.

* * *

Армия Уэлсли едва успела переправиться через Годавари и выступить в направлении Аурангабада, как стало известно, что Скиндия, уйдя далеко к востоку, внезапно повернул на юг и со всем своим войском устремился к Хайдарабаду. Скорее всего, маневры противника объяснялись смертью престарелого Низама, оставившего на троне юного сына, неопытностью которого и спешил воспользоваться Скиндия. Оценив ситуацию, сэр Артур развернул армию к Годавари. Переправа проходила в спешке и давалась нелегко: снова пришлось вязать плоты, загонять на них быков, слонов и лошадей, затаскивать орудия и обозные повозки. Люди чаще пользовались лодками, державшимися на воде благодаря надутым пузырям. На все ушло два дня, но едва войско тронулось на юг, к Хайдарабаду, как пришло новое известие. В нем говорилось, что противник снова совершил непонятный маневр и вернулся на север.

– Не понимаю, какого черта им надо! – шумно возмущался сержант Хейксвилл. – Что они делают?

– Капитан Маккей говорит, что мы ищем врага, – подсказал рядовой Лоури.

– Задницу он свою ищет, а не врага. Чертов Уэлсли! – Хейксвилл сидел у воды, наблюдая, как внизу солдаты снова загоняют быков на плоты, чтобы вернуться на северный берег. – То туда, то сюда. То в воду, то из воды. На север, на юг. Ходим кругами, разрази их гром. Уж лучше б на месте стояли! – Голубые глаза от возмущения едва не выкатывались из орбит, судороги волнами пробегали по физиономии. – Нет, нельзя было его пускать в генералы!

– Почему, сержант? – подал голос рядовой Кендрик, знавший, что Хейксвиллу нужен предлог для более пространной речи.

– А вот почему... – Хейксвилл ненадолго умолк, взяв паузу, чтобы раскурить глиняную трубку. – Нет опыта. Нет. Помнишь ту ночную вылазку возле Серингапатама? И что там было? Хаос! Паника и неразбериха, вот что! А кто виноват? Он, кто же еще. – Сержант кивком указал на Уэлсли, тоже следившего за переправой, но только не с берега, а с обрыва. – Заделался генералом только потому, что его старший братец генерал-губернатор. Будь у меня папаша пэром, я бы тоже заделался генералом. Так сказано в Писании, парни. Лорд Обадайя Хейксвилл, так бы я звался. Уж я бы не вертелся, как шелудивый пес, когда ему муха в задницу залетит. Уж я бы дело делал. Как надо. Встать! Смиррно!

Мучившийся от вынужденного безделья в ожидании завершения переправы, генерал решил проехать вдоль берега, и выбранный наугад маршрут привел его к тому месту, где сидел Хейксвилл. Бросив на сержанта мимолетный взгляд, Уэлсли узнал бывшего однополчанина и уже отвернулся, но тут врожденная деликатность переборола приобретенное отвращение к разговорам с рядовым составом.

– Вы еще здесь, сержант? – неловко спросил он.

– Так точно, сэр. Еще здесь, сэр. – Хейксвилл застыл, дрожа от напряжения, вцепившись в мушкет. Трубку он успел сунуть в карман. – Исполняю обязанности, сэр, как и положено солдату.

– Обязанности? Вы ведь, если не ошибаюсь, прибыли сюда, чтобы арестовать сержанта Шарпа?

– Так точно, сэр! – подтвердил Хейксвилл.

Генерал поморщился.

– Дайте мне знать, если увидите его. Он с полковником Маккандлессом, и оба, кажется, пропали. Возможно, погибли. – Закончив разговор на этой радостной ноте, Уэлсли повернул скакуна и умчался.

Проводив командующего взглядом, сержант достал из кармана трубку и, пососав, вернул угасший было табачок к жизни.

– Шарп жив. – Он сплюнул. – И погибнет от моей руки. Так сказано в Писании.

Прибывший на берег капитан Маккей потребовал, чтобы Хейксвилл со своими людьми организовал переправу через реку быков. Животные тащили мешки с картечью, и капитан получил для столь ценного груза два плота.

– Сначала загрузите на плоты боеприпасы. Потом переправьте животных. Понятно? И чтобы никакого беспорядка, сержант. Не гоните их всех сразу. По очереди. Да смотрите, чтобы не опрокинули повозки в реку. С них станется.

– Не солдатская это работа, – заворчал Хейксвилл, едва капитан отошел. – Где такое видано, чтобы солдаты быков гоняли? Я ему не шотландец какой паршивый. Те больше ни на что и не годятся, кроме как быков за хвост дергать. Только этим всегда и занимались. Перегоняли быков в Лондон. Нет, такая работа не для англичанина. – Тем не менее поручение сержант выполнил исправно: подталкиваемые штыками люди и животные вытянулись в цепочку и спустились к воде. К ночи армия перебралась на другой берег, а на следующее утро, задолго до рассвета, выступила на север. Около полудня объявили привал – жара к этому времени стала невыносимой, – а во второй половине дня появились первые вражеские патрули. Приближаться они не решились, и высланная навстречу британская кавалерия отогнала их прочь.

Следующие два дня армия простояла на месте. Разведчики пытались уяснить намерения неприятеля, а шпионы Компании щедро платили золотом за любые новости относительно местоположения главных сил Скиндии. Вскоре, однако, выяснилось, что золото потратили зря: сообщения противоречили друг другу. Согласно одним, войско Холкара присоединилось к армии Скиндии; другие же источники сообщали, что Холкар, наоборот, пошел на Скиндию войной. Кто-то утверждал, что маратхи направился на запад, кто-то – что на восток. В конце концов Уэлсли стало казаться, что с ним играют в жмурки.

Верных сведений главнокомандующий все же дождался. Шесть служивших у Сьюда Севаджи всадников доставили в лагерь наспех написанное Маккандлессом донесение. Полковник выражал сожаление по поводу своего отсутствия и объяснял, что был ранен, что поправляется медленно, но остается в строю, доказательством чего и служит данное сообщение. Далее шотландец писал, что, согласно полученным из достоверных источников сведениям армии доулата Рао Скиндии и раджи Берара сошлись наконец у Боркардана, где и пробудут достаточно долго, чтобы провести дурбар и дать отдых животным. По оценке Маккандлесса, маратхи могли задержаться в Боркардане на пять-шесть дней. Численность противника, докладывал полковник, составляет не менее восьмидесяти тысяч, в его распоряжении около сотни полевых орудий преимущественно небольшого калибра, хотя есть и значительное количество тяжелых. На основании собственных наблюдений в лагере Полмана разведчик делал вывод, что лишь примерно пятнадцать тысяч пехотинцев дотягивают до принятых в Компании стандартов, тогда как остальные не более чем довесок. Что касается орудий, то они содержатся в отличном состоянии и обеспечены опытной прислугой.

Было видно, что донесение написано в спешке, неверной рукой, но содержание отличалось характерной для полковника точностью, четкостью и последовательностью изложения.

Прочитав бумагу, генерал ненадолго склонился над картами, после чего отдал сразу несколько распоряжений. Армии приготовиться к ночному маршу. К полковнику Стивенсону, находившемуся западнее, отправить нарочного с приказом также двигаться на север параллельным курсом. Пункт соединения – Боркардан. Время – через четверо суток.

– И что мы получаем? – во второй или третий раз пробормотал себе под нос Уэлсли. – Одиннадцать тысяч прекрасной пехоты и сорок восемь орудий. – Он записал цифры на карте и задумчиво постучал карандашом. – Одиннадцать тысяч против восьмидесяти. – Прозвучавшее в голосе сомнение странно противоречило последовавшему за этим выводу. – Вот и отлично. Прекрасное соотношение.

– Одиннадцать против восьмидесяти прекрасное соотношение, сэр? – удивился стоявший рядом капитан Кэмпбелл.

Это был тот самый молодой шотландский офицер, который трижды поднимался по лестнице на стену Ахмаднагара. В награду его повысили в звании и назначили адъютантом генерала. Кэмпбелл считал главнокомандующего самым здравомыслящим из всех офицеров, но последние слова Уэлсли явно вступали в противоречие со здравым смыслом.

– Я бы, конечно, предпочел иметь побольше, – согласился генерал, – но полагаю, справимся и имеющимися силами. Кавалерию Скиндии в расчет можно не принимать, на поле боя она ни на что не годится. Пехота раджи Берара будет только путаться под ногами и мешать. Что же остается? Нам придется драться против пятнадцати тысяч хорошо подготовленной пехоты и превосходящей численно артиллерии, Все остальное к делу не относится. Если мы одолеем этих, прочие разбегутся. Можете мне поверить – они удерут.

– Предположим, сэр, противник изберет оборонительную тактику? – Кэмпбелл не мог не попытаться внести нотку осторожности в оптимистические планы сэра Артура. – Предположим, они укроются за рекой? Или спрячутся за стенами? Что тогда?

– Предполагать можно все, что угодно, но предположения есть не более чем фантазия, а если бояться фантазий, то с военной службой лучше расстаться. Что делать и как быть, решим на месте. Наша первая задача – найти их. – Уэлсли скатал карту. – Лису не затравишь, пока не догонишь. Так что давайте-ка браться за дело.

Армия выступила в ту же ночь. Впереди шла шеститысячная кавалерия, почти сплошь индийская. За ней – двадцать два орудия, четыре тысячи сипаев Ост-Индской компании и два шотландских батальона. Замыкал колонну длинный обоз из быков, повозок, женщин, детей и маркитантов. Шли быстро и без остановок. Если размеры вражеской армии кого-то и пугали, страха никто не показывал. Солдаты были отлично обучены, как, впрочем, и все, кто носил в Индии красный мундир, длинноносый генерал обещал им победу, и теперь каждый настраивал себя на жестокий бой. При всех раскладах эти люди верили в победу. Если только никто не ошибется, не даст маху.

* * *

Боркардан оказался жалкой деревушкой, где не нашлось ни одного подходящего для размещения князей здания, а потому дурбар маратхских правителей проходил в большой палатке, составленной и наспех сшитой из нескольких маленьких. Снаружи сооружение украсили полотнами из ярко раскрашенного шелка. Получилось впечатляюще, но едва начался дурбар, как небеса разверзлись и голоса совещающихся мужчин утонули в настойчивом стуке дождя, после чего небрежно сметанные швы расползлись под натиском воды.

– Пустая трата времени, – проворчал Полман, закалывая только что повязанный шарф брильянтовой заколкой, – но наше присутствие обязательно. И никаких самостоятельных инициатив и предложений, понятно? Все европейцы придерживаются одного мнения, а выражаю его я.

– Вы, сэр? – спросил, хмурясь, Додд, собиравшийся воспользоваться дурбаром, чтобы высказаться в пользу решительных действий.

– Я, – с нажимом сказал Полман. – Хочу подкрутить им хвосты. Ваше дело меня поддержать, а потому кивайте, как обезьяна на ветке. Большего не требуется.

Под промокшим шелковым навесом собралось около сотни человек. Скиндия, магараджа Гвалиора, и Бхосла, раджа Берара, сидели на муснудах, высоких, изящных тронах, драпированных парчой и укрытых от назойливого дождя шелковыми зонтами. Комфорт правителей обеспечивали слуги, размахивавшие огромными веерами на длинных рукоятках. Остальным участникам дурбара оставалось лишь терпеть невыносимую духоту. Ближе других к тронам сидели представители высшей касты, брамины, в широких шароварах из золотой парчи, белых туниках и высоких белых тюрбанах. Офицеры, как европейцы, так и индийцы, потели у них за спиной в своих лучших мундирах. Сновавшие в толпе с серебряными подносами слуги почтительно предлагали миндаль, засахаренные орешки и вымоченный в араке изюм. Три старших офицера-европейца стояли вместе, и Додд прислушивался к их негромкому разговору. Все трое согласились, что основной удар британцев придется именно на них и что общее командование должен взять на себя кто-то один. Сальер претендовать на эту роль не мог, поскольку бегума Сомру правила от имени Скиндии и ее командующий не мог стоять выше офицеров сюзерена. Оставались, таким образом, Дюпон и Полман, но голландец благородно уступил пальму первенства ганноверцу.

– В любом случае Скиндия остановит выбор на вас, – сказал он.

– Что ж, мудрое решение, – бодро заметил Полман, – очень мудрое. Вы согласны, Сальер?

– Конечно, – ответил француз, высокий, хмурого вида мужчина с иссеченным шрамами лицом и репутацией сторонника жесткой дисциплины. Его также считали любовником бегумы Сомру – последняя должность очевидно доставалась в нагрузку к званию командующего пехотой сей достойной дамы. – О чем они сейчас говорят? – спросил он по-английски.

Полман прислушался.

– Обсуждают, стоит ли отступать к Гавилгуру. – Горный форт Гавилгур лежал к северо-востоку от Боркардана, и часть браминов призывала укрыться именно там, за высокими стенами, предоставив британцам шанс расшибиться о неприступные скалы. – Чертовы брамины, – неприязненно добавил он. – Ничего не смыслят в военном деле, а туда же, советы давать. Только и умеют, что языком трепать.

Словно в опровержение его мнения о способностях жрецов, один из старших браминов с длинной белой бородой поднялся с места и объявил, что знамения сулят успех в сражении.

– Великий повелитель собрал громадную армию, так неужели ж только для того, чтобы запереть ее в крепости?

– Где его откопали? – удивился Полман. – Рассуждает вполне здраво!

Скиндия говорил мало, предпочитая, чтобы это делал Суржи Рао, его главный министр. Сам великий повелитель с непроницаемым лицом восседал на троне в пышном платье желтого шелка, расшитом составленными из жемчуга и изумрудов цветочными узорами. На высоком голубом тюрбане сиял крупный брильянт с желтоватым отливом.

Еще один брамин выступил с предложением отступить на юг, к Серингапатаму, но его совет понимания не встретил. Занимавший второй трон смуглолицый раджа Берара постоянно хмурился, придавая себе воинственный вид, но говорил мало.

– Сбежит, как только заговорят пушки, – проворчал капитан Сильер. – У него это в крови.

В пользу сражения высказался и Бени Сингх, главнокомандующий раджи.

– У меня пятьсот верблюдов, груженных ракетами. У меня новые пушки, только что полученные из Агры. Мои воины жаждут вражеской крови. Дайте им проявить себя!

– Да поможет нам Бог с такими союзниками, – усмехнулся Дюпон. – Они ведь понятия не имеют о дисциплине.

– Это всегда так? – спросил Полмана Додд.

– Конечно нет! – ответил ганноверец. – Нынешний дурбар определенно отличается в лучшую сторону. Не удивлюсь, если совет закончится сегодня. Обычно на разговоры уходит три дня, а потом они договариваются отложить решение до следующего раза.

– Полагаете, договорятся сегодня? – Сальер цинично усмехнулся.

– Ничего другого им не остается. Они просто не в состоянии держать столь большую армию в одном месте. Фуража уже не хватает, а вокруг голая местность.

Солдаты еще получали пищу, кавалеристы кое-как кормили коней, но все прочие, в первую очередь женщины и дети, страдали от голода, и было понятно, что в самое ближайшее время такое положение начнет сказываться на боевом духе войск. Утром Полман собственными глазами видел, как какая-то женщина резала то, что на первый взгляд показалось ему черным хлебом. Потом он вспомнил, что индийцы не пекут европейский хлеб, и понял, что женщина ломает засохшую слоновью лепешку в надежде отыскать непереваренные зерна. Откладывать сражение было больше нельзя.

– Итак, если будем воевать, то как победим? – спросил Сальер.

Полман улыбнулся.

– Думаю, мы сможем создать для Уэлсли парочку проблем. Оставим солдат раджи за стенами, чтобы они никому не навредили, поставим наши пушки колесо к колесу и встретим британцев плотным огнем. Потом пустим кавалерию.

– Но когда? – спросил Дюпон.

– Скоро. Очень скоро. Беднягам уже нечего есть.

В палатке вдруг наступила тишина, и Полман с опозданием понял, что ему задали вопрос. Суржи Рао, о жестокости которого все знали не понаслышке, вскинул бровь, пронзая ганноверца пристальным взглядом.

– Дождь, ваша светлость, – нашелся полковник, – дождь не позволил мне расслышать ваш вопрос.

– Мой господин желает знать, можем ли мы разбить британцев.

– О, разумеется, – уверенно ответил Полман.

– Они хорошо дерутся, – напомнил Бени Сингх.

– Но и гибнут, как все смертные, когда им не уступают, – возразил полковник.

Скиндия наклонился вперед и прошептал что-то на ухо Суржи Рао.

– Властелин нашей страны и покоритель чуждых земель желает знать, как ты разобьешь британцев?

– Так, как предложил это сделать Его высочество. Я воспользуюсь мудрым советом, который он дал мне вчера.

Накануне Полман действительно разговаривал с Скиндией, но советы, разумеется, исходили не от магараджи. Полковник, однако, понимал, что дурбар скорее прислушается к мнению Скиндии, а не чужака.

– Расскажи нам, – распорядился Суржи Рао, прекрасно знавший, что если магараджа и способен дать совет, то лишь относительно того, как увеличить налоги.

– Как все мы знаем, – начал ганноверец, – британцы разделили свои силы на две армии. Сейчас обе эти армии наверняка знают, что мы находимся у Боркардана, а потому, как и все обуреваемые жаждой смерти глупцы, уже спешат сюда. Обе находятся сейчас к югу от нас и разделены несколькими милями. Они, несомненно, планируют соединиться, чтобы ударить по нам объединенными силами, но вчера Его высочество, мудрость которого не знает равных, предложил передвинуть наши армии восточнее. Таким образом мы увлечем за собой ближайшую из неприятельских колонн, оторвем ее от другой, а затем сразимся с обеими по очереди, разобьем их одну за другой. И пусть наши псы дочиста обчистят от плоти их презренные тела. А когда все закончится, я сам приведу их закованного в цепи генерала в палатку наших вождей. Их женщины станут вашими рабынями.

А главное, подумал Полман, я захвачу их обоз с продовольствием. Высказывать эту мысль он не стал, поскольку ее могли принять за критику. Тем не менее бравые слова ганноверца были вознаграждены жидкими аплодисментами, быстро, впрочем, прерванными из-за того, что целый пролет брезентовой крыши внезапно рухнул, не выдержав веса собравшейся на нем воды.

– Если положение их настолько безнадежно, почему они все-таки наступают? – спросил Суржи Рао, когда в палатке восстановилась тишина.

Именно этого вопроса Полман и опасался, а потому заранее продумал ответ, который мог, как ему представлялось, унять беспокойство тех, от кого зависело решение.

– Потому, ваше высочество, что глупцы всегда уверены в себе. Они считают, что их объединенная армия сможет одолеть нашу. Они не знают, что наши солдаты подготовлены не хуже их солдат. К тому же их генерал молод и неопытен и желает заработать репутацию победителя.

– И вы полагаете, полковник, что сумеете не дать их армиям соединиться?

– Да, уверен. Но только если мы выступим завтра.

– Велики ли их силы?

Полман позволил себе улыбнуться.

– В распоряжении Уэлсли пять тысяч пехоты и шесть тысяч кавалерии. Если мы потеряем столько, то даже не заметим этого. Всего у него одиннадцать тысяч, но положиться он может только на упомянутые пять тысяч пехотинцев. Пять тысяч! – Он выдержал паузу, чтобы все смогли понять, сколь незначительно названное им число. – А у нас восемьдесят! Пять против восьмидесяти!

– У него есть пушки, – с кислым видом напомнил Суржи Рао.

– На каждое его орудие приходится пять наших. Пять против одного. Наши пушки крупнее, а прислуга ничем не хуже.

Скиндия снова шепнул что-то на ухо министру, и тот потребовал, чтобы и остальные офицеры-европейцы высказали свое мнение относительно предложенного плана. Сальер и Дюпон, предупрежденные Полманом, дули в одну дудку. Отойти восточнее, отвлечь одну вражескую колонну, разбить ее и нанести удар по другой. Поблагодарив европейцев за совет, министр демонстративно повернулся за комментариями к браминам. Некоторые высказались в том смысле, что не помешало бы послать гонцов к Холкару, но уверенность Полмана уже подействовала на собравшихся самым магическим образом, и голоса осторожных заглушили протесты тех, кто не желал делиться с Холкаром плодами и славой близкой победы. Настроение дурбара резко изменилось в пользу ганноверца, от которого уже не потребовалось дополнительных усилий.

Совет продолжался еще весь день, но формально план действий принят не был. Тем не менее на закате Скиндия и раджа Берара коротко посовещались, после чего Скиндия покинул дурбар, пройдя между низко склонившими головы браминами. У выхода из палатки правитель остановился в ожидании паланкина и, только когда паланкин доставили, повернулся к собранию и достаточно громко, чтобы слышали все, объявил:

– Завтра мы выступаем на восток. Что делать дальше, решим позднее. Все необходимые распоряжения отдаст полковник Полман.

Магараджа постоял еще секунду, глядя на дождь, и нырнул под навес.

– Слава богу, – пробормотал Полман. Решение идти на восток уже предопределяло дальнейшие действия, другими словами, прокладывало дорогу к сражению. Вражеские колонны сближались, и, если бы маратхи остались на месте, они неминуемо встретились бы. Теперь встреча откладывалась. Полковник нахлобучил треуголку и вышел из палатки, сопровождаемый остальными офицерами-европейцами. – Пойдем вдоль Кайтны! – возбужденно заговорил он. – И сразимся с ними тоже на берегу! Там всех и зароем! – Ганноверец едва не подпрыгнул от восторга. – Один короткий переход, джентльмены, и мы сблизимся с Уэлсли. А еще через два-три дня померяемся с ним силами – хотят того наши хозяева или нет.

Армия выступила на следующее утро, покрыв землю наподобие гигантского черного роя, медленно двинувшегося под яснеющим небом вдоль мутной Кайтны, становившейся шире и глубже по мере того, как ее воды уходили все дальше на восток. Марш был действительно короткий, всего шесть миль, так что первые конные отряды достигли назначенного Полманом места, крохотной деревушки в двух милях от Кайтны, еще до рассвета, а последние пехотинцы подтянулись к временному лагерю перед закатом. Скиндия и раджа Берара распорядились установить шатры в самой деревне, тогда как пехота раджи получила приказ забаррикадировать улицы и проделать бойницы в толстых глиняных стенах ближних к окраине домов.

Деревушка приткнулась на южном берегу притока Кайтны, и к югу от нее тянулись еще на две мили поля, заканчивавшиеся у крутого берега. Свою лучшую пехоту, три отлично обученные бригады, Полман поставил на северном берегу Кайтны, поместив перед ними восемьдесят лучших орудий. Уэлсли, пожелай он достичь Боркардана, пришлось бы идти к Кайтне, где путь ему блокировала бы река, мощная артиллерия, три пехотные бригады и, за их спинами, превращенная в крепость деревушка с солдатами раджи Берара. Ловушка была готова.

В полях деревни под названием Ассайе.

* * *

Теперь, когда две британские армии разделяло всего лишь несколько миль, генерал Уэлсли смог наконец навестить полковника Стивенсона. В путь он отправился со своими адъютантами и в сопровождении эскорта индийских кавалеристов. Никаких признаков присутствия неприятеля на зазеленевшей после недавних дождей равнине не встретилось. Полковник Стивенсон, человек достаточно пожилой, чтобы годиться сэру Артуру в отцы, был заметно встревожен боевым настроем генералом. Повидавший на своем веку восторженных молодых офицеров, он хорошо знал, как часто самонадеянность приводит к унизительным и горьким поражениям.

– Вы уверены, что мы не слишком торопимся?

– Надо спешить, Стивенсон. – Уэлсли расстелил на столе карту и ткнул пальцем в Боркардан. – Насколько мне известно, они еще пробудут здесь какое-то время, но навсегда, конечно, не останутся. Если мы не поспешим сейчас, они просто уйдут.

– Если они так близко, – вглядываясь в карту, заметил Стивенсон, – то, может быть, нам стоит соединиться уже сейчас?

– И тогда мы потеряем в скорости, а путь до Боркандана займет вдвое больше времени.

Две дороги, по которым шли армии, были весьма узкие и южнее Кайтны пересекали неширокий, но весьма крутой и опасный хребет. Переход через него объединенной армии занял бы целый день, и за это время маратхи могли уйти на север.

Генерал же планировал, что каждая из армий продолжит путь отдельно, а встретятся они уже у Боркардана.

– Завтра вечером вы станете лагерем здесь, – приказал он, перечеркивая крестом деревушку Хуссайнабад. – Мы будем здесь. – Другим крестом Уэлсли отметил местечко под названием Наулния, лежавшее в четырех милях к югу от Кайтны. Деревни находились милях в десяти друг от дружки и примерно в равном удалении от Боркардана. – Выступаем двадцать четвертого и соединяемся здесь. – Главнокомандующий обвел кружком Боркардан. – Здесь, – добавил он и для убедительности ткнул карандашом в карту, сломав кончик грифеля.

Стивенсон колебался. Хороший солдат, давно находившийся в Индии, он был осторожен по натуре, и сейчас ему представлялось, что Уэлсли перебирает в упрямстве, а потому действует опрометчиво. Маратхская армия во много раз превосходила британскую в численном отношении, и тем не менее генерал рвался в бой. Обычно хладнокровный и рассудительный, Уэлсли был опасно возбужден, и Стивенсон попытался охладить пыл командующего.

– Мы могли бы соединиться и в Наулнии, – предложил он, намекая на то, что благоразумнее встретиться за день до сражения, чем маневрировать под огнем противника.

– Нет времени, – решительно заявил сэр Артур. – Нет времени! – Он смел со стола грузики, удерживавшие края карты, и лист мгновенно свернулся. – Провидение дает нам шанс ударить по неприятелю, и мы не должны его упустить!

Генерал бросил карту адъютанту, стремительно вышел из палатки и остановился, увидев прямо перед собой полковника Маккандлесса, восседающего на низенькой, тощей лошаденке.

– Вы! – удивленно произнес он. – Я думал, вы ранены, полковник.

– Так оно и есть, но рана почти зажила. – Шотландец похлопал себя по бедру.

– В таком случае, что вы делаете здесь?

– Ищу вас, сэр, – ответил Маккандлесс, что не совсем соответствовало действительности, поскольку в лагерь Стивенсона его занесло по ошибке. Один из разведчиков Севаджи увидел красные мундиры, и Маккандлесс решил, что это люди Уэлсли.

– На чем это вы разъезжаете? – поинтересовался генерал, забираясь в седло. – Честное слово, Маккандлесс, я видел пони покрупнее.

Полковник потрепал лошадку по холке.

– Лучшее, что я могу себе позволить, сэр. Моего прежнего увели.

– Можете купить моего запасного мерина. За четыреста гиней. Только скажите, и он ваш. Весь ваш. Кличка – Эол. Шестилеток. Из Ирландии, графство Мит. Хорошие легкие, быстрые ноги. Увидимся через два дня, – бросил генерал вышедшему из палатки вслед за ним Стивенсону. – Через Два дня! Проверим наших маратхов, а? Посмотрим, умеют ли они держать удар. Доброй ночи, Стивенсон! Вы со мной, Маккандлесс?

– Так точно, сэр, с вами.

Шарп пристроился сзади, рядом с генеральским ординарцем, Дэниелем Флетчером.

– Никогда не видел его таким довольным, – заметил он.

– Закусил удила, – отозвался Флетчер. – Думает свалиться неприятелю как снег на голову.

– А его пугает, что их там тысячи?

– Если и пугает, он этого не показывает. Вперед и в бой – такое у него настроение.

Тогда да поможет нам Бог.

На обратном пути Уэлсли поговорил с Маккандлессом, но никакие предупреждения последнего относительно эффективности вражеской артиллерии и хорошей тренированности пехоты не поколебали решимости генерала.

– Все это мы знали, еще когда начинали войну, – возразил он, – и если не пошли на попятный тогда, то почему должны идти теперь?

– Их не стоит недооценивать, сэр, – покачал головой шотландец.

– Надеюсь, они недооценят меня! – рассмеялся Уэлсли. – Так вы берете моего мерина?

– У меня нет таких денег, сэр.

– А, перестаньте! Компания платит вам жалованье полковника! Небось, уже поднакопили приличное состояние?

– Кое-что отложил, сэр, мне ведь скоро в отставку.

– Ладно, так и быть, отдам за триста восемьдесят. Смотреть на вас жалко. Через пару лет продадите его за четыреста. Нельзя ведь идти в бой на такой кляче.

– Я подумаю, сэр. Я подумаю, – хмуро пообещал Маккандлесс.

Он от всей души молил Господа вернуть ему собственного коня, а заодно и лейтенанта Додда, но знал, что, если чуда не произойдет, покупать приличную лошадь все равно придется. Перспектива расставания с такой огромной суммой удручала старика.

– Поужинаете сегодня со мной? – спросил Уэлсли. – Есть отличная баранья нога. Редкая нога!

– Я воздерживаюсь от мяса, сэр, – ответил шотландец.

– Воздерживаетесь от мяса? И что же? Налегаете на овощи? – Он рассмеялся, напугав резким звуком Диомеда, который беспокойно заржал. – Чудно! Воздерживаться от мяса, чтобы налегать на овощи. Ладно, Маккандлесс, все равно приходите. Мы уж сыщем для вас какую-нибудь съедобную травку.

Так и получилось. Поужинав, Маккандлесс извинился и отправился в предоставленную Уэлсли палатку. Полковник устал, нога к вечеру разболелась, но лихорадка за весь день не напомнила о себе ни разу, и это радовало. Он почитал Библию, помолился и, погасив лампу, лег спать. Через час его разбудил стук копыт, звук приглушенных голосов, хихиканье и шорох, как будто кто-то едва не упал на палатку.

– Кто там? – сердито спросил Маккандлесс.

– Полковник? – Голос принадлежал Шарпу. – Это я, сэр. Прошу прощения, сэр. Споткнулся.

– Я же сплю!

– Простите, сэр. Я и не хотел вас будить. Да стой ты, негодник! Это я не вам, сэр. Извините, сэр.

Маккандлесс откинул полог палатку.

– Вы пьяны, сержант? – тоном судьи вопросил он и проглотил язык, увидев коня, которого держал под уздцы Шарп. Это был красавец мерин, с чуткими, острыми ушами, живой, готовый в любой момент сорваться с места в галоп.

– Шестилеток, сэр, – сказал Шарп. Стоявший рядом Дэниель Флетчер попытался вбить в землю колышек, но получилось плохо – похоже, адъютант влил в себя лишнего. – Из самой Ирландии, сэр. Вы же знаете, какая там зеленая травка. То, что и надо, чтобы... вырастить доброго коня. Эол, сэр. Это его так зовут.

– Эол, бог ветра, – пробормотал Маккандлесс.

– Местный, сэр? Из тех, у кого кругом руки и голова змеиная?

– Нет, Шарп, Эол – греческий бог. – Полковник взял у Шарпа поводья и погладил коня по носу. – И что? Уэлсли решил одолжить его мне?

– Никак нет, сэр. – Шарп отнял у едва стоявшего на ногах Флетчера молоток и с одного удара загнал колышек в глину. – Он ваш, сэр. Весь ваш.

– Но... – Полковник замолчал – ситуация складывалась совершенно непонятная.

– За него уплачено, сэр.

– Уплачено? Кем? – решительно потребовал объяснений Маккандлесс.

– Уплачено... Уплачено и все, сэр.

– Что вы такое несете, Шарп!

– Извините, сэр.

– Объяснитесь!

Точно то же самое сказал и генерал Уэлсли часом ранее, когда адъютант доложил, что сержант Шарп просит принять его по срочному делу. Генерал, только что выпроводивший последнего из припозднившихся гостей, неохотно согласился.

– Только побыстрее, сержант, – бросил он, прикрывая отличное настроение привычной холодностью.

– Полковник Маккандлесс, сэр, – бесстрастно произнес Шарп. – Он решил купить вашего коня, сэр, и прислал меня с деньгами. – Сержант сделал шаг вперед и положил на стол мешочек с золотом. Золото было индийское, монеты представляли разные княжества и имели разное достоинство, но все равно это было настоящее золото, и оно лежало на столе, блестя как масло под огоньками свечей.

Уэлсли с изумлением уставился на кучу монет.

– Он ведь жаловался, что у него нет денег!

– Шотландец, сэр, вы же понимаете, – сказал Шарп, как будто это объясняло все. – Полковник сожалеет, что деньги не наши, сэр. Не гинеи. Но здесь полная цена, сэр. Все четыре сотни.

– Триста восемьдесят, – поправил его генерал. – Скажите полковнику, что я верну двадцать гиней. Но зачем? Достаточно было простой расписки! И как я теперь буду таскать все это золото?

– Простите, сэр, – виновато пробормотал Шарп.

Представить за полковника расписку он не мог. Гораздо легче оказалось разыскать следовавшего с обозом маркитанта, который согласился выменять на золото несколько изумрудов. Шарп подозревал, что маркитант изрядно нагрел руки на сделке, но ему так хотелось купить полковнику отличного коня, сделать приятное, что он согласился на предложенные условия.

– Все в порядке, сэр? – обеспокоенно спросил он.

– Весьма странный способ вести дела, – заметил Уэлсли и кивнул. – Справедливая сделка, сержант.

Он уже протянул руку, чтобы, как полагается при продаже лошади, скрепить договор рукопожатием, но вовремя вспомнил, что перед ним сержант, и поспешно обратил жест в некое неловкое движение. Уже после того как Шарп ушел, генерал, пересыпая монеты в мешочек, вспомнил про сержанта Хейксвилла. Впрочем, его это не касалось, а потому он решил, что поступил правильно, ничего не сказав стрелку.

Маккандлесс любовался конем с нескрываемым восхищением.

– Так кто за него заплатил?

– Хорош, да, сэр? Я бы сказал, не хуже того, что у вас был.

– Прекратите, Шарп! Что вы опять виляете! Кто за него заплатил?

Отвечать не хотелось, но сержант понимал, что полковник просто так не отстанет, а значит, допроса не избежать.

– Уплатил, сэр, можно сказать, Типу.

– Типу? Вы что, рехнулись?

Шарп покраснел.

– Тот парень, что убил Типу, сэр, он взял у него немного камешков.

– Да уж представляю. Целое состояние, – буркнул полковник.

– Ну вот, сэр, я и убедил его купить этого коня. В подарок вам, сэр.

Маккандлесс вперил взгляд в Шарпа.

– Это были вы.

– Извините, сэр?

– Вы убили Типу. – В голосе шотландца явно проступили обвинительные нотки.

– Я, сэр? – Шарп невинно заморгал. – Никак нет, сэр.

Маккандлесс посмотрел на коня.

– Я не могу его принять.

– Мне он ни к чему, сэр. Сержанту конь не нужен. Тем более такой, из Ирландии. Да и то, сэр, если в я не прозевал тогда, в лагере Полмана, ничего бы и не случилось. Так что, сэр, все по справедливости.

– Так нельзя, Шарп, – запротестовал полковник, смущенный щедростью сержанта. – К тому же через пару дней я, может быть, смогу вернуть своего. Вместе с Доддом.

Об этом Шарп не подумал, и в какой-то момент ему стало жаль выброшенных на ветер денег. И все-таки, порассудив, он пожал плечами.

– Что сделано, сэр, то сделано. Вы всегда поступали со мной по справедливости, и мне захотелось сделать что-то для вас.

– Невозможно! Неслыханно! Мне придется расплатиться с вами.

– Четыреста гиней, сэр. Столько стоит патент прапорщика.

– И что? – Маккандлесс недоверчиво посмотрел на сержанта.

– Мы пойдем в бой, сэр. Вы на этом коне, я на маратхском пони. Это шанс, сэр. Если я сделаю все как надо, сэр, если смогу... мне нужно, сэр, чтобы вы поговорили с генералом. – Шарп снова покраснел – на сей раз от собственной смелости. – И тогда вы будете со мной в расчете. Только, сэр, я не потому его вам купил. Просто хотел, чтобы у вас был настоящий конь, сэр. Полковнику, как вы, сэр, не пристало сидеть на какой-то чахлой лошаденке.

Ошарашенный просьбой, Маккандлесс не знал, что сказать. Поглаживая коня, полковник отвернулся – в глазах вдруг защипало, и он не мог понять, вызваны ли подступившие слезы жалостью к Шарпу, вздумавшему мечтать о невозможном, или его так сильно тронул невероятный подарок.

– Если отличитесь, Шарп, – сказал шотландец, – я поговорю с полковником Уоллесом. Уоллес мой хороший друг. Может быть, у него и появится вакансия. Но на многое не надейтесь! – Старик замолчал – не слишком ли далеко он зашел в своих обещаниях под влиянием чувств? – Как умер Типу? – спросил он немного погодя. – И не лгите мне, Шарп, это вы его убили!

– Умер как мужчина, сэр. Смело. Достойно. Дрался до конца.

– Да, хороший был солдат, – пробормотал Маккандлесс. Хороший солдат, но встретил лучшего. – Полагаю, у вас еще что-то осталось? Драгоценности?

– Драгоценности, сэр? Не знаю я, сэр, ни о каких драгоценностях.

– Конечно. Откуда? – Полковник понимал, что если в Компании пронюхают о сокровищах Типу, ее агенты налетят на Шарпа, как саранча. – Спасибо, сержант. Большое спасибо. Я вам, конечно, заплачу, но вы меня тронули. Честное слово, тронули.

Он пожал Шарпу руку. Сержант с ординарцем удалились. Провожая их взглядом. Маккандлесс думал о том, сколько вокруг греха и сколько доброты. Жаль только, что Полман вбил Шарпу в голову бессмысленную идею стать офицером. Ничего хорошего из нее не выйдет, а сержанта ждет одно лишь разочарование.

Проводил Шарпа взглядом и еще один человек. Рядовой 33-го Королевского полка Лоури поспешил вернуться в обоз.

– Он, сержант, – сказал Лоури Хейксвиллу.

– Уверен?

– Точно он.

– Благослови тебя Бог, Лоури. Благослови тебя Бог.

И конечно, Бог смилостивился над ним, Обадайей Хейксвиллом. Сержант уже начал опасаться, что попадет, чего доброго, в гущу сражения, но тут Шарп наконец вернулся, и теперь Хейксвилл мог предъявить ордер и отправиться на юг. Пусть армия воюет. Пусть побеждает или проигрывает. Ему наплевать. Потому что он, сержант Хейксвилл, получил то, что хотел, и теперь будет богат.

Глава 8

Генерал Уэлсли оказался в положении карточного игрока, высыпавшего на стол содержимое кошелька и теперь ожидающего раздачи. Пока еще было не поздно сгрести деньги в карман и выйти из игры, но, если такого рода соблазн и посещал сэра Артура, ни адъютанты, ни кто-либо из старших офицеров этого не замечали. Полковники в армии были старше, некоторые намного старше Уэлсли, и он с должным почтением выслушивал их советы и рекомендации, но поступал все же по-своему. Оррок, командир 8-го пехотного Мадрасского полка, предлагал экстравагантный обходной маневр с маршем на восток, единственной целью которого, как представлялось, было максимально удалиться от несметных вражеских орд. Труднее приходилось с двумя Уильямсами, Уоллесом и Харнессом, командовавшими не только шотландскими батальонами, но и двумя бригадами.

– Если соединимся со Стивенсоном, может, что и получится, – с сомнением говорил Уоллес, давая понять, что в любом случае враг сохранит слишком большое численное преимущество. – Думаю, Харнесс со мной согласится.

Харнесс, командир 78-го батальона, вроде бы даже удивился, когда генерал поинтересовался его мнением.

– Дело ваше, Уэлсли. Поступайте как хотите, – буркнул он. – Дайте моим людям цель, и я сам погоню их вперед. И пусть дерутся как подобает, а если не захотят, я из них последние мозги выколочу.

Уэлсли так и не сказал, что если 78-й откажется идти в бой, то и наказывать будет некого, потому что не будет и самой армии. Впрочем, Харнесс в любом случае его бы не слушал, потому что воспользовался моментом, дабы прочитать генералу лекцию о пользе телесных наказаний.

– Мой бывший полковник завел такой порядок, что раз в неделю с кого-то обязательно спускали шкуру. Считал, что порка помогает держать дисциплину, не дает людям забывать о долге. Однажды, помню, приказал выпороть сержантскую жену. Хотел выяснить, способна ли женщина сносить боль. И что вы думаете? Не выдержала. Дергалась, извивалась. – Харнесс печально вздохнул, припоминая былые, куда более счастливые денечки. – Вам сны снятся, Уэлсли?

– Простите, что?

– Сны. Вы видите что-нибудь, когда спите?

– Временами.

– После порки все пройдет. Ничто так не способствует доброму сну, как хорошая порка. – Харнесс, высокий, с густыми черными бровями, постоянно сведенными к переносице, отчего на лице его неизменно присутствовало выражение неодобрения, удрученно покачал головой. – Не видеть снов, вот я чем я мечтаю! И к тому же прочищает кишечник.

– Сон?

– Порка! – сердито бросил Харнесс. – Стимулирует кровообращение, понимаете?

Уэлсли не любил и считал непорядочным наводить справки о старших офицерах, но на сей раз счел возможным отступить от правила.

– Скажите, в семьдесят восьмом многих пороли? – осторожно спросил он своего нового адъютанта, Колина Кэмпбелла, служившего прежде, до взятия Ахмаднагара, под началом Харнесса.

– Разговоров было много, сэр, но до практического применения дело не доходило.

– Ваш полковник, похоже, большой энтузиаст этого метода.

– Энтузиазм у него приходит и уходит, – ответил Кэмпбелл. – Еще несколько недель назад ничего такого за ним не наблюдалось, а теперь вот вдруг проявился энтузиазм. Причем дело не только в порке. В июле он призывал нас употреблять в пищу змей, хотя особенно и не настаивал. Насколько мне известно, полковник и сам попробовал вымоченную в молоке кобру, но пошло вроде бы плохо, желудок отказался принимать.

– Ага! Вот оно что. – Генерал кивнул, поняв слабо завуалированный смысл сказанного. Неужели полковник Харнесс и впрямь теряет рассудок? Уэлсли упрекнул себя за невнимательность – мог бы и сам догадаться, достаточно обратить внимание на остекленелый взгляд полковника. – В батальоне есть врач?

– Можно подвести лошадь к воде, сэр, – осторожно сказал Кэмпбелл.

– Да, да, конечно.

Уэлсли прекрасно понимал, что поделать ничего нельзя, по крайней мере до тех пор, пока безумие не проявится в полной мере. С другой стороны, Харнесс не совершил ничего такого, за что его можно было бы уволить. Сумасшедший или нет, а батальоном он руководил вполне сносно, и генерал знал, что в близящемся сражении у Боркардана от шотландцев будет зависеть многое.

О Боркардане он думал постоянно, хотя само место оставалось не более чем точкой на карте. В воображении Уэлсли деревушка представала клубящимися вихрями пыли, мчащимися лошадьми, громом плющащих воздух орудий, пронзительным воем раскалывающего небо железа и смертоносным градом пуль. Боркардон должен был стать для него первым полевым сражением. Генерал побывал во многих переделках, участвовал в закончившейся кровавой мясорубкой кавалерийской атаке, но ни разу не командовал собранными вместе орудиями, кавалерией и пехотой и еще никогда не сходился в битве, когда воля одного генерала противостоит воле другого. Уэлсли не сомневался в своих способностях, как не сомневался и в том, что сумеет сохранить хладнокровие среди дыма и пыли, крови и огня, но боялся, что случайный выстрел убьет или искалечит его, и тогда армия окажется в руках человека без перспектив на победу. Уоллес и Стивенсон офицеры достаточно компетентные – хотя про себя Уэлсли и считал их чересчур осторожными, – но не дай бог, если армия окажется под командой такого энтузиаста, как Харнесс.

Другие полковники, все люди Компании, придерживались того же, что и Уоллес, мнения, что соединить армии следует еще до сражения. Уэлсли понимал их озабоченность, хотя и не спешил следовать рекомендациям. У него просто не было на это времени. Пусть обе армии идут к Боркардану, и та, которая достигнет его первым, вступает в сражение, рассчитывая на то, что вторая войдет в бой с ходу. Исходя из этого плана левый фланг следовало оставить открытым для Стивенсона, но поместить туда основную часть кавалерии и один из двух шотландских батальонов. Что еще он будет делать, когда выйдет к Боркардану, Уэлсли не знал, и вся его стратегия исчерпывалась тремя словами: атаковать, атаковать и атаковать. В столкновении двух неравных сил шанс меньшей заключается в непрерывном движении, в стремлении разбить противника по частям, тогда как остановка чревата риском окружения и неизбежного уничтожения.

Боркардан – место, двадцать четвертое сентября – дата. Держа в уме эту цель, Уэлсли гнал своих людей вперед. Уже в полночь вперед были высланы кавалерийский авангард и пехотные пикеты, а час спустя генерал приказал разбудить и всех остальных, чтобы возобновить марш на север. К двум часам ночи армия пришла в движение. Деревни встречали кавалеристов злобным лаем собак. Затем на сонных улицах появлялись быки, тянущие тяжелые орудия. За ними шла пехота, горцы и сипаи под свернутыми и убранными в кожаные чехлы знаменами. Армия Стивенсона двигалась параллельным курсом, но в десяти милях к западу, а десять миль – это полдневный марш. Если одна вдруг встретит врага, другая сможет прийти ей на помощь только через несколько часов. Все зависело от встречи в Боркардане.

Большинство солдат понятия не имели о том, куда они идут и что их там ждет. Они ощущали напряжение, видели озабоченные лица офицеров и догадывались, что спешат к месту сражения, но, вопреки слухам о многократном превосходстве врага, не теряли уверенности. Разумеется, они ворчали – солдаты всегда ворчат. Одни жаловались, что голодны. Другие кляли командиров, заставляющих их шагать по конскому навозу. Третьи поносили духоту, которая ничуть не спала с наступлением ночи. Каждый марш заканчивался к полудню, когда пехотинцы ставили палатки и падали под их тенью, конные патрули выезжали на охрану лагеря, кавалеристы поили лошадей, а интенданты забивали быков, чтобы обеспечить солдат обязательной порцией мяса.

Самыми занятыми были кавалеристы. Их задача состояла в том, чтобы встречать на дальних подступах и отгонять подальше вражеских разведчиков, и каждое утро, когда восточный край неба сначала серел, затем розовел, потом алел и окрашивался золотом и наконец взрывался слепящим светом, они выезжали вперед и на фланги в напрасных поисках неприятеля. Маратхи, похоже, не проявляли к противнику ни малейшего интереса, и некоторые офицеры уже высказывались в том смысле, что враг снова улизнул.

Армия подходила к Наулнии, последнему привалу перед ночным маршем к Боркардану, и Уэлсли приказал патрулям держаться поближе к колонне, не удаляясь больше чем на две мили. Если противник спит, объяснил он адъютантам, то его лучше не беспокоить. Было воскресенье, и следующий день мог стать днем решающего сражения. Всего один день – времени вполне достаточно, чтобы страх прогнал надежду. Впрочем, адъютанты генерала, во всяком случае, страха не выдавали. Майор Джон Блэкистон, инженер при штабе Уэлсли, подтрунивал над капитаном Кэмпбеллом, утверждая, что у шотландцев на полях вообще ничего не родится.

– Только овес, верно, капитан?

– Вы не поймете, что такое ячмень, пока не побываете в Шотландии, – отвечал Кэмпбелл.

– Не представляю, зачем это нужно, но, очевидно, у вас есть на то свои причины. Верно ли, Кэмпбелл, что вы, безбожные горцы, не имеете даже установленного порядка благодарения Господа за щедроты Его?

– Разве вы не слышали о кирне, майор? Празднике обмолота последнего снопа?

– О кирне? Нет.

– У вас он называется праздником урожая. Это когда вы, англичане, собираете жалкие сорняки, которые называете хлебами, а потом клянчите еду у нас, щедрых шотландцев. И мы, будучи сострадательными христианами, конечно, не даем умереть с голоду тем, кому в жизни повезло меньше. Кстати, о тех, кому не повезло. Вот список больных.

Кэмпбелл протянул Блэкистону листок с перечнем тех, кто, занедужив, не мог идти в строю. Больных везли на обозных повозках, а не подающих надежд на быстрое исцеление отправляли с конвоями назад. Блэкистон знал, что сейчас, накануне сражения, генерал вряд ли согласится выделить для конвоев конное охранение.

– Скажите Сирзу, что больным придется подождать до Наулнии, – распорядился майор, – и предупредите капитана Маккея, чтобы имел наготове по меньшей мере с десяток свободных повозок.

Для чего именно нужны свободные повозки, Блэкистон уточнять не стал; он лишь надеялся, что десяти для эвакуации раненых будет достаточно.

Капитан Маккей, как выяснилось, потребность транспортных средствах предвидел и уже пометил мелом те, груз которых можно было распределить по другим повозкам. Заняться этим он планировал в Наулнии, а поручить нехитрое дело собирался сержанту Хейксвиллу. Но не тут-то было.

– Мой преступник вернулся, сэр.

– И вы его еще не арестовали? – удивился Маккей.

– В цепях человека на марше вести трудно, сэр. А если мы станем лагерем в Наулнии, я возьму его под стражу. Как и полагается, сэр.

– Так, значит, на вас мне рассчитывать не стоит?

– Я бы и сам хотел пойти до конца, сэр, – легко соврал Хейксвилл, – но у меня свои обязанности. Так что если будем оставлять обоз в Наулнии, то и мне придется остаться с арестованным. Приказ полковника Гора, сэр. Это ведь Наулния там, впереди?

– Кажется, да. – В далекой деревушке солдаты уже размечали места под палатки.

– Тогда простите, сэр, но мне надо заняться своими обязанностями.

Хейксвилл намеренно оттянул момент ареста, посчитав, что держать Шарпа под конвоем на марше будет слишком хлопотно. Гораздо удобнее дождаться, пока армия станет лагерем, и перевести арестованного в обоз. Потом начнется сражение, и если в результате одним убитым красномундирником окажется больше, этого никто и не заметит. Итак, освободившись от настырного капитана Маккея, Хейксвилл со своей верной шестеркой поспешил в голову колонны, чтобы найти полковника Маккандлесса.

Нога у полковника еще побаливала, болезнь отняла много сил, но дух его воспрянул, потому что лучшего, чем Эол, коня, он еще не видел. Неутомимый, прекрасно обученный, послушный, быстрый – достоинств было не перечесть. На прекрасное настроение Маккандлесса первым отозвался Севаджи.

– Вы так его расхваливаете, полковник, словно обзавелись новой любовницей.

– Считайте как вам угодно, – сказал шотландец, не клюнув на подброшенную приманку. – Но посмотрите сами – разве не красавец?

– Да, великолепен.

– Из графства Мит. Они там выращивают хороших гунтеров. Учат их брать барьеры.

– Графство Мит в Ирландии? – осведомился индиец.

– Да-да, в Ирландии.

– Еще одна страна, оказавшаяся под пятой Британии, а?

– Для человека, пребывающего под моей пятой, Севаджи, вы что-то уж больше хорошо выглядите. Обсудим завтрашние действия? Шарп! Я хочу, чтобы вы тоже послушали.

Шарп подъехал ближе на своей маратхской лошадке. Подобно Уэлсли, Маккандлесс уже распланировал, чем нужно заняться в Боркардане, и если планы полковника по масштабам уступали генеральским, по важности они стояли на таком же уровне – по крайней мере, для самого Маккандлесса.

– Предположим, что мы выиграем завтрашнюю битву, – начал он и остановился, ожидая реплики от Севаджи. Индиец, однако, промолчал. – Так вот, – продолжал полковник, – наша задача отыскать Додда. Выследить и схватить.

– Если он еще будет среди живых, – заметил Севаджи.

– Надеюсь, что будет. Изменник должен предстать перед британским судом, прежде чем отправиться на суд Божий. Вот почему с началом сражения мы должны не ввязываться в драку, а искать людей Додда. Думаю, это будет нетрудно. Насколько я знаю, только его полк носит белые мундиры. Обнаружив их, мы постараемся держаться поближе, с тем чтобы не упустить добычу, когда они сломаются и побегут.

– А если не сломаются? – поинтересовался индиец.

– Мы будем драться, пока они сломаются, – нахмурился полковник. – И этого человека, Севаджи, я буду преследовать даже в песках Персии. У Британии не только тяжелая пята, но и длинные руки.

– Длинные руки легче отрубить.

Шарп уже не слушал. За спиной послышались женские крики, и сержант, обернувшись, увидел решительно шествующую через лагерь группу красномундирников. В следующий момент он заметил знакомую алую кайму и успел удивиться – каким это ветром занесло сюда парней из 33-го полка? – но еще через секунду удивление сменилось беспокойством: во главе небольшого отряда шагал не кто иной, как сержант Хейксвилл.

Обадайя Хейксвилл! Надо же! В ужасе и изумлении взирал Шарп на давнего врага и не верил собственным глазам. Поймав его взгляд, Хейксвилл злобно ухмыльнулся, и ухмылка эта не предвещала ничего хорошего.

– Сэр! – вскричал Хейксвилл, прибавляя шагу и переходя на неуклюжий, косолапый бег, отчего ранец, мушкет, патронная сумка и штык запрыгали, колотя его по спине и бокам. – Полковник Маккандлесс! Сэр!

Недовольный посторонним вмешательством, шотландец обернулся и на секунду застыл с открытым ртом. Маккандлесс знал Хейксвилла, потому что четыре года назад судьба свела их в темнице султана Типу, и за несколько дней полковник проникся к сержанту далеко не самыми теплыми чувствами. Он нахмурился.

– Сержант? Далеко же вы забрались.

– Как и все мы, сэр. Исполняя долг перед королем и отечеством, сэр. – Полковник не остановился, так что Хейксвиллу приходилось говорить на ходу. – Приказано обратиться к вам, сэр. Самим генералом, сэр. Сэром Артуром Уэлсли. Да благословит его Господь.

– Я знаю, кто у нас генерал, – холодно ответил Маккандлесс.

– Рад слышать, сэр. У меня для вас бумага, сэр. Срочная, сэр. Требует вашего рассмотрения, сэр. – Хейксвилл мстительно взглянул на Шарпа и протянул ордер полковнику. – Выдана полковником Гором, сэр.

Шотландец развернул документ. Севаджи уехал вперед, ему еще нужно было разместить своих людей. Пока полковник читал ордер, Хейксвилл пристроился рядом с Шарпом.

– Сейчас, Шарли, потерпи. Мигом стащим тебя с лошадки.

– Шел бы ты, Обадайя!

– Уж больно вознесся, Шарпи. Взял в голову, что тебе все позволено, да? Не пройдет! Только не в этой армии. Мы не лягушатники какие-нибудь. Не носим красные сапоги. Нет у нас ихнего изящества. Здесь все попроще. Так сказано в Писании.

Шарп дернул поводья, и Хейксвилл отпрыгнул в сторону, чтобы не попасть под копыта.

– Ты арестован, Шарпи! – закаркал сержант. – Арестован! Будешь предан трибуналу! За такое к стенке ставят! – Он осклабился, показав неровные желтые зубы. – Бац, бац – и нету Шарпи. Не сразу получилось, но теперь-то я с тобой посчитаюсь. Все, Шарпи. Конец. Тебе конец. Так сказано в Писании.

– Ничего подобного там не сказано, сержант! – одернул его Маккандлесс. – Я уже предупреждал вас однажды, и, если услышу еще раз, вам несдобровать! Понятно?

– Так точно, сэр! – бодро отозвался Хейксвилл. Он не очень-то верил в то, что Маккандлесс, офицер Компании, в состоянии причинить серьезные неприятности сержанту королевской армии, но скептицизм предпочитал держать при себе, поскольку свято верил в иерархию власти. – Прошу прощения, сэр. В мыслях не имел ничего такого. Просто так брякнул.

Шотландец в третий раз перечитал документ. Что-то в нем было не так, но что именно, он никак не мог понять.

– Здесь сказано, Шарп, что вы ударили офицера. Пятого августа сего года.

– Что я сделал? – изумился Шарп. – Кого ударил?

– Майора Морриса. Вот! – Полковник протянул сержанту бумагу. – Возьмите и прочитайте сами.

Пока Шарп читал, Хейксвилл постарался объяснить, чем именно провинился сержант:

– Напал на офицера, сэр. Ударил по голове помойным горшком. Полным горшком, сэр. Вывернул содержимое на голову. Да, сэр, на голову капитану Моррису.

– И вы единственный свидетель? – спросил Маккандлесс.

– Я и капитан Моррис.

– Не верю ни единому вашему слову, – проворчал полковник.

– А это уже трибуналу решать, сэр, прошу прощения. Ваше дело, сэр, передать преступника мне.

– Не учите меня, что я должен делать! – сердито бросил полковник.

– Так точно, сэр. Никак нет, сэр. Вы-то свой долг исполните, как и все мы. За исключением некоторых. – Хейксвилл ехидно усмехнулся и посмотрел на Шарпа. – Ну что, Шарпи, длинные слова не складываются?

Маккандлесс, наклонившись, забрал бумагу у Шарпа, который и впрямь понял из прочитанного не все. Если полковник и не верил в обвинение, то лишь потому, что верил в Шарпа. Тем не менее, хотя что-то в документе и цепляло глаз, составлен он был по всем правилам.

– Это так, Шарп? – строго спросил он.

– Конечно нет, сэр! – возмутился сержант.

– Врет, сэр. Всегда врал. У него это хорошо получается, – быстро заговорил Хейксвилл. – Брешет как сивый мерин, сэр. Вы спросите, вам каждый так и скажет. – Поспевать за конем становилось все труднее, и сержант начал задыхаться. – Вы не сомневайтесь, сэр, доставим в целости и сохранности. До самого дома. А уж там он свое получит.

Маккандлесс задумчиво грыз ноготь. Шарп возмущался, но полковник не слушал, Проехав молча несколько шагов, он взял бумагу и снова поднес к глазам, делая вид, что читает. Далеко на востоке, примерно в миле от лагеря, взметнулась вдруг пыль и заблистали клинки. Несколько маратхских всадников, притаившись в роще, наблюдали за британской армией, но выдали себя и теперь спешно отступали на север, преследуемые майсурской кавалерией.

– Жаль, – пробормотал он, качая головой. – Теперь они знают, где мы. А это что такое? Посмотрите-ка сюда, Шарп. Вы ведь пишете свою фамилию через "а"?

– Так точно, сэр.

– Поправьте меня, если я ошибаюсь, но ордер, кажется, выдан на кого-то другого. – Он подал документ Шарпу, и сержант увидел, что хвостик у "а" стерт, благодаря чему "а" превратилась в "о".

Невероятно! Чтобы полковник, воплощение честности, строгости и справедливости, пошел на такое откровенное мошенничество!

– Так точно, сэр, фамилия не моя, – с каменным лицом подтвердил он.

Хейксвилл, изумленный творящейся на его глазах несправедливостью, перевел взгляд с Шарпа на Маккандлесса, потом снова на Шарпа и опять на Маккандлесса.

– Сэр! – Слово вырвалось из него само собой.

– Вижу, сержант, вы запыхались, – сказал полковник, забирая у Шарпа бумагу. – Посмотрите сам. Ордер предписывает арестовать сержанта по имени Ричард Шорп. Этот сержант пишет свою фамилию с "а". Следовательно, он не тот, кто вам нужен, и я определенно не могу позволить вам взять его под стражу. Держите.

Маккандлесс протянул руку с документом, но разжал пальцы за мгновение до того, как Хейксвилл успел его взять, и бумажка упала на пыльную дорогу.

Хейксвилл торопливо поднял ордер и поднес к глазам.

– Чернила, сэр! – воскликнул он. – Чернила растеклись! Сэр? – Спотыкаясь на неровной дороге, сержант устремился за полковником. – Посмотрите сами, сэр! Это чернила!

Маккандлесс покачал головой.

– Мне ясно, сержант, что фамилия написана с ошибкой. Действовать на основании данного документа я не могу. Вам нужно связаться с подполковником Гором и попросить его прояснить ситуацию и исправить недоразумение. Лучше всего было бы выписать новый ордер. А до тех пор я при всем желании не могу освободить сержанта Шарпа от его нынешних обязанностей. Вы свободны, Хейксвилл.

– Вы не можете так поступить, сэр! – запротестовал сержант.

Шотландец улыбнулся.

– Похоже, вы имеете в корне неверное представление об армейской иерархии. Это я, полковник, определяю ваши обязанности и решаю, что вам делать. Я говорю – свободен, и солдат исчезает с глаз долой. Так сказано в Писании. До свидания. – С этими словами Маккандлесс тронул шпорами бока Эола, и резвый скакун перешел на рысь.

Хейксвилл повернулся к Шарпу, в бессильной ярости сжимая кулаки.

– Я все равно тебя достану, Шарпи. Все равно достану. Я ничего не забыл.

– И ничего не понял, – ответил Шарп и, хлопнув лошадку по крупу, понесся за Маккандлессом. Проезжая мимо Хейксвилла, он поднял два пальца.

Свободен!

Пока.

* * *

Симона Жубер разложила восемь брильянтов на подоконнике крохотного домика, в котором квартировали жены европейских офицеров Скиндии. Сейчас она осталась одна, потому что остальные женщины ушли на северный берег Кайтны, где расположились все три бригады. Делить их общество ей не хотелось, и Симона сослалась на недомогание, решив, что навестит Пьера, может быть, позже, перед сражением. Само сражение, как, впрочем, и его исход ее не интересовали. Пусть дерутся, думала она, ведь потом, когда река потемнеет от британской крови, жизнь не станет лучше. Взгляд ее снова упал на брильянты, а мысли снова повернули к тому, кто подарил их ей. Пьер, конечно, разозлится, если узнает, что его жена прячет такое сокровище, но, когда злость уляжется, он продаст камни и отправит деньги своей ненасытной семейке во Франции.

– Мадам Жубер!

Симона торопливо, одним движением смела брильянты в кошелек, хотя окликнувший ее человек стоял снаружи, под окном, и не мог их заметить. Перегнувшись через подоконник, она увидела полковника Полмана, бодрого и улыбчивого, в нижней рубахе и подтяжках стоящего во дворе соседнего дома.

– Да, полковник?

– Хочу оставить здесь своих слонов. – Ганноверец указал на трех животных, которых именно в этот момент вводили во двор. Самый высокий из них нес на спине домик, два других были нагружены деревянными сундуками. Поговаривали, что в них-то ловкий полковник и хранил золото. – Я могу оставить свой зверинец под вашей охраной?

– И от кого мне их охранять?

– От воров, – весело ответил Полман.

– Не от британцев?

– Они сюда не пройдут, мадам. Разве что как пленные.

Перед глазами молодой женщины снова возник сержант Ричард Шарп. С детских лет ей внушали, что британцы – народ практичный, бессовестный, по глупости и недомыслию препятствующий распространению французского просвещения. Но, подумала вдруг Симона, может быть в этих пиратах и есть некое обаяние.

– Хорошо, полковник, я присмотрю за ними, – крикнула она.

– А вы со мной пообедаете? У меня есть холодный цыпленок и теплое вино.

– Я обещала навестить Пьера, – сказала она, со страхом представляя двухмильную поездку через равнину к берегу Кайтны, где разместился полк майора Додда.

– В таком случае, мадам, я сам сопровожу вас туда, – любезно предложил Полман.

Ганноверец уже решил, что по завершении баталии предпримет наступление на мадам Жубер, проверив твердость ее добродетели. Кампания обещала стать забавной и любопытной, но вряд ли особенно трудной. Обойденные счастьем женщины легко уступают сочувствию и терпению, а времени у него после разгрома Уэлсли и Стивенсона будет в избытке. К тому же победа над мадам Жубер доставит дополнительное удовольствие, поскольку позволит обойти на этом направлении майора Додда.

Для охраны трех великанов Полман выделил двадцать солдат. Он никогда не отправлялся в бой верхом на слоне, чтобы не стать мишенью для вражеских пушкарей. Другое дело прокатиться во главе парадного шествия после окончания кампании. Победа, как надеялся ганноверец, сделает его по-настоящему богатым, богатым настолько, чтобы начать строительство собственного мраморного дворца, в залах которого будут висеть знамена поверженных врагов. От сержанта до князя – немалый путь за десять лет, и основой для последнего шага было припрятанное в Ассайе золото. Полман приказал начальнику стражи не допускать во двор никого, даже самого раджу Берара, войско которого тоже разместилось в деревне, потом распорядился снять с домика и убрать в сундуки золоченые панели.

– Если случится худшее, – предупредил он назначенного начальником стражи субадара, – жди меня здесь. Хотя, конечно, ничего не случится.

Стук копыт возвестил о возвращении конного патруля. Три дня Полман держал кавалерию на коротком поводке, не разрешая удаляться от лагеря более чем на милю, чтобы не спугнуть спешащего на север к приготовленной для него ловушке Уэлсли, но нынче утром все же выслал на юг несколько дозоров. И вот один из них, возвратясь, принес радостное известие, что неприятель находится на расстоянии всего лишь четырех миль от Кайтны. Полман уже знал, что вторая британская армия под командованием Стивенсона идет западнее, параллельным курсом и что от первой ее отделяет не менее десяти миль. Это означало, что британцы допустили ошибку. Дали маху. Стремясь как можно скорее достичь Боркардана, Уэлсли вел своих людей именно туда, где их и ожидала вся маратхская армия.

Решив не терять времени на ожидание мадам Жубер, полковник приказал седлать коня и, отдав последние распоряжения, поспешил на берег Кайтны в сопровождении телохранителей и адъютантов, не занятых охраной золота. Передав радостную новость Сальеру и Дюпону, он собрал своих офицеров и дал каждому четкие инструкции. Последним был майор Додд.

– Я слышал, что британцы собираются стать лагерем в Наулнии. Думаю, нам следует пройти на юг и ударить первыми. Одно дело подпустить Уэлсли так близко, и совсем другое – втянуть его в сражение.

– Тогда почему мы этого не делаем? – спросил Додд.

– Потому что Скиндия не разрешает. Настаивает на оборонительной тактике. Нервничает. Боится. Не желает делать первый шаг. – Майор сплюнул, но от каких-либо замечаний в адрес магараджи воздержался. – Между тем ожидание чревато опасностью, – продолжал полковник. – Уэлсли может остановиться и подождать Стивенсона – в таком случае его силы возрастут вдвое.

– Что ж, мы разобьем их разом, – уверенно заметил Додд.

– Разбить-то разобьем, – сухо согласился Полман, – но я бы предпочел сразиться с каждым по отдельности. – Разумеется, он не сомневался в победе – для сомнений просто не было оснований, – но, будучи человеком осторожным и не склонным к неоправданному риску, предпочел бы сразиться с двумя маленькими армиями, а не с одной средних размеров. – Нам остается лишь рассчитывать на самоуверенность Уэлсли. На то, что он не пожелает ждать и атакует первым. Если у вас есть бог, майор, молитесь ему.

Молиться было за что. Решив атаковать, Уэлсли послал бы своих людей через реку, ширина которой составляла шестьдесят – семьдесят шагов. В период муссона глубина Кайтны достигала двенадцати – пятнадцати футов, но, поскольку дожди запаздывали и уровень воды понизился, она уменьшилась до шести-семи. Разумеется, ни один командующий не погнал бы армию форсировать такую преграду, но непосредственно перед позициями Полмана на реке было несколько бродов. Полман рассчитывал на то, что британцы не устоят перед соблазном воспользоваться ими и, перейдя на северный берег, продолжат движение и атакуют Ассайе с ходу. Он заранее собрал крестьян из соседних деревень, от Ассайе до Варура, от Кодулли и Таункли до Пипулгаона, и поставил перед ними один вопрос: в каком месте через реку перегоняют быков. Он нарочно упомянул о быках, потому что там, где проходят быки, могут пройти и пушки. Все ответили одинаково: в такой сезон для переправы пригоден только один участок, между Кодулли и Таункли. Можно, конечно, говорили крестьяне, перегнать быков и выше по реке, у Боркардана, но зачем тратить полдня на дорогу до Боркардана, если у тебя под носом, между двумя деревнями, целых восемь бродов?

– Есть ли переправы ниже по реке? – спросил Полман.

Все крестьяне, не сговариваясь, покачали головами.

– Нет, сахиб, только не в дождливый сезон.

– Но сейчас-то сезон не дождливый.

– Все равно, сахиб, других переправ нет. – Они отвечали твердо, как люди, прожившие здесь всю жизнь и знавшие реки, деревни и земли не хуже чем свои пять пальцев.

И все-таки полной уверенности у полковника еще не было.

– А если человеку надо перейти реку одному, без скота, где он может переправиться?

Крестьяне дали тот же ответ.

– Между Кодулли и Таункли, сахиб.

– И нигде больше?

Других переправ нет, заверили старожилы, и это означало, что Уэлсли придется переходить Кайтну буквально на глазах ожидающего его на другом берегу противника. Задача перед британцами стояла нелегкая: спуститься с орудиями по крутому южному берегу, пересечь довольно широкий участок топи, переправиться через реку и подняться на отвесный северный берег, находясь все это время под огнем маратхских батарей. Мало того, на равнине их ждали еще и стрелки. Выбор брода ничего не менял – растянувшиеся в длинную линию три бригады Полмана прикрывали весь участок реки от Кодулли до Таункли. И пусть примерно половину из размещенных на этом отрезке восьмидесяти орудий составляли легкие пушки, стреляющие пяти-шестифунтовыми ядрами, вторая половина представляла собой силу куда более грозную, а обслуживающие тяжелую артиллерию пушкари-португальцы из Гоа знали свое дело отлично. Сгруппированные в восемь батарей, по одной на каждый брод, орудия не оставляли противнику ни малейшего шанса оказаться вне сектора обстрела: буквально каждый дюйм земли мог быть либо измолочен картечью, либо изрешечен ядрами. Лучшие пехотные части Полмана были готовы ударить по деморализованным артобстрелом красномундирникам из мушкетов, а сдвинутая к западу, в сторону Боркандана, несметная кавалерия ждала сигнала, чтобы довести дело до конца, изведав радость преследования и резни.

По оценке Полмана, передовая линия обороны должна была нанести британцам решающий урон, а кавалерия утвердить победу, не позволив противнику организованно отступить. И все же он предусматривал возможность того, что враг переправится через Кайтну и даже сумеет выйти на равнину неким подобием организованного строя. Ганноверец сильно сомневался, что потрепанным красномундирникам удастся отбросить три его бригады, но предполагал в таком случае отступить на две мили к деревне Ассайе, спровоцировав британцев на штурм миниатюрной крепости, который стоил бы им дополнительных потерь. Жители Ассайе, как и многих других равнинных деревень, пребывали в постоянном страхе перед разбойниками, а потому все крайние дома примыкали друг к другу и были защищены глухой глиняной стеной, лишь немного уступающей по высоте и толщине стене Ахмаднагара. Улицы деревни Полман приказал блокировать повозками. В сплошной внешней стене пробили амбразуры для установки малокалиберных, двух– и трехфунтовых орудий. За ней же разместились и двадцать тысяч пехотинцев раджи Берара. Их боевые возможности ганноверец оценивал скептически, но наличие резерва, который можно бросить в бой, если на Кайтне что-то пойдет не так, придавало дополнительной уверенности.

Оставалась последняя проблема, и, чтобы решить ее, полковник предложил Додду проводить его на левый фланг обороны.

– Если бы вы были на месте Уэлсли, где нанесли бы основной удар?

Недолго подумав, майор пожал плечами, как бы желая показать, что ответ очевиден.

– Я бы сосредоточил лучшие силы, чтобы попытаться пробиться на фланге.

– На каком?

Додд осмотрелся. Логично было бы ответить, что Уэлсли предпочтет атаковать западный фланг, ближе к Кодулли, поскольку армия Стивенсона подходила именно оттуда, но Стивенсон был еще далеко, а полковник почему-то направлялся на восточный фланг.

– На восточном? – неуверенно предположил он.

Полман кивнул.

– Согласен. Прорвав наш левый фланг, он окажется между нами и Ассайе и таким образом расколет нас надвое.

– Но тогда нам будет легче взять его в кольцо, – указал Додд.

– Я бы предпочел не допустить такой вариант развития событий.

Полман опасался, что, прорвавшись на левом фланге, британцы могут захватить Ассайе, и, хотя в общем тактическом плане это не имело бы большого значения, поскольку все три бригады сохраняли свободу оперативного маневра, над спрятанным в деревне золотом могла бы нависнуть серьезная опасность. Вот почему он хотел по мере возможности укрепить восточный фланг, а самой боеспособной из имеющихся в его распоряжении частей был, несомненно, полк Додда. Сейчас левый фланг защищал один из полков Дюпона, неплохо обученный и вполне надежный, но все же не столь хороший, как Кобры майора.

Полман кивнул в сторону одетых в коричневые мундиры пехотинцев голландца, взгляды которых притягивала расположенная за рекой деревня Таункли.

– Хорошие солдаты. Но ваши лучше.

– Лучших найти трудно.

– Остается лишь надеяться, что они не дрогнут, потому что на месте Уэлсли я бы атаковал именно на том участке. Лобовой удар, фланговый обходной маневр и выход в тыл с захватом Ассайе. Признаюсь, мне немного не по себе.

Не разделяя не вполне понятной тревоги полковника – Додд полагал, что даже самые лучшие в мире части не смогли бы сохранить боеспособность после переправы через реку под убийственным огнем артиллерийских батарей, – майор соглашался с ним в оценке важности левого фланга.

– Так дайте Дюпону подкрепление, – не подозревая подвоха, предложил он.

Полман довольно убедительно изобразил удивление, словно мысль о подкреплении не приходила ему в голову.

– Вы думаете? Хм, действительно. Почему бы и нет? Вы готовы, майор? Закрыть левый фланг?

– Левый фланг? – с сомнением протянул Додд.

Согласно традиции, самым почетным местом в боевом порядке считался правый фланг, и, хотя в войсках Полмана этого правила не придерживались, а многие о такого рода тонкостях даже не слыхивали, Уильям Додд мог счесть перевод на левый фланг унизительным. Именно поэтому Полман разыграл спектакль, спровоцировав капризного англичанина на неосторожное предложение.

– Разумеется, Дюпон командовать вами не будет – вы остаетесь в моем прямом подчинении и сохраните полную оперативную самостоятельность, – заверил майора Полман и, выдержав паузу, добавил: – Конечно, если вы откажетесь, я пойму ваши резоны, но тогда честь разгромить правый фланг британцев придется уступить кому-то другому.

– Мой полк справится с задачей, сэр! – торжественно провозгласил Додд.

– Имейте в виду, на вас ложится большая ответственность.

– Я выполню задание! – твердо пообещал майор.

Полковник благодарно улыбнулся.

– Признаюсь, я надеялся, что именно это вы и скажете. Другими полками командуют лягушатники и голландцы, а я хотел бы иметь на самом ответственном участке именно англичанина.

– Я в вашем распоряжении, сэр.

Вот и нашел глупца, думал Полман, возвращаясь к центру обороны. С другой стороны, что может быть лучше надежного и проверенного идиота? Через несколько минут Кобры Додда снялись с прежней позиции и передислоцировались на левый фланг. Строй сомкнулся. Все было готово. Оставалась лишь подождать, пока противник усугубит первую промашку еще одним просчетом и бросится в атаку, и тогда можно будет завершить карьеру блистательной победой, окрасив мутные воды Кайтны британской кровью. Только бы они не остановились, повторял как заклинание Полман. Только бы атаковали. И тогда этот день покроет его вечной славой.

* * *

Британский лагерь раскинулся вокруг Наулнии. Выстроившиеся шеренгами палатки приняли под свою тень усталую пехоту, квартирмейстеры отправились договариваться с сельчанами насчет покупки хлеба, а кавалеристы повели лошадей к протекавшей к северу от деревни реке Пурне. Один из эскадронов 19-го драгунского полка получил задание переправиться на другой берег и провести неглубокую, на пару миль, разведку.

Полковник Маккандлесс палатке предпочел раскидистое дерево. Ординарца у него не было, брать слугу он не хотел, а потому сам вытер Эола пучком соломы. Шарп принес с реки ведро воды.

– Вы понимаете, сержант, что мне пришлось пойти на подделку ордера? – строго спросил шотландец, когда Шарп поставил ведро.

– Так точно, сэр. Хотел вас поблагодарить...

– Сомневаюсь, что заслуживаю благодарности, и тешу себя надеждой, что, возможно, предотвратил большую несправедливость. – Он поднял седельную сумку, вынул из нее Библию и протянул книгу Шарпу. – Положите на Писание правую руку и поклянитесь, что не совершали того, в чем вас обвиняют.

Сержант положил руку на потертый переплет. Чувствовал он себя при этом довольно глупо, но Маккандлесс подошел к делу со всей серьезностью, и Шарп тоже попытался придать лицу соответствующее значимости момента выражение.

– Клянусь, сэр. Я его не трогал и даже не видел. – Прозвучало убедительно, в меру торжественно, с долей праведного возмущения и святой невинности, но то было слабое утешение. Пусть пока опасность прошла стороной, но просто так – и это Шарп понимал – от обвинения не открутишься. – И что теперь, сэр?

– Наш долг сделать все для торжества истины, – туманно ответил Маккандлесс. Он все еще не мог избавиться от чувства, что в ордере что-то не так. Забрав у Шарпа Библию, полковник спрятал ее в сумку и, устало вздохнув, потер поясницу. – Сколько мы сегодня прошли? Миль четырнадцать? Или пятнадцать?

– Около того, сэр.

– Возраст, Шарп. Я его чувствую. Нога зажила, так теперь спина разболелась. Хорошего мало. Слава богу, завтра нас ждет совсем короткий переход. Миль десять, не больше. А потом – драчка. – Маккандлесс достал из кармашка часы и откинул крышку. – У нас пятнадцать минут, так что, пожалуй, стоит приготовить оружие.

– Пятнадцать минут, сэр?

– Сегодня воскресенье, Шарп! День Господень. Капеллан проведет службу, и я настаиваю, чтобы вы пошли со мной. Его стоит послушать. Но сначала почистите мушкет.

Сержант залил в дуло кипятка, поболтал, чтобы смыть остатки пороха, и вылил воду. Вообще-то, по его мнению, мушкет в чистке не нуждался, но спорить с Маккандлессом не хотелось. Потом смазал замок и поставил новый кремень. Позаимствовав у одного из конников Севаджи точильный камень, наточил до блеска штык. Протер лезвие смоченной в масле тряпицей. Убрал штык в ножны. Оставалось только прослушать службу, поужинать, напоить коней и лечь спать. Обычные, рутинные дела. И неотступная, не дающая покоя мысль о том, что враг уже близко, на расстоянии короткого марша, в Боркардане. Шарпа била нервная дрожь. Что такое настоящее сражение? Выдержит ли он? Или сломается, как тот капрал в Бокстеле, который вдруг понес какую-то чепуху насчет ангелов, а потом помчался, как мартовский заяц, через фландрский дождь?

В полумиле от того места, где предавался тревожным размышлениям Шарп, разворачивался обоз. Там стреножили быков, привязывали к кольям быков и к деревьям слонов. Водоносы таскали воду для животных из мутных оросительных канав. Фуражиры, вооружившись косами, отправлялись на поиски корма. Слонов кормили свежими пальмовыми листьями и сдобренным маслом рисом. И капитану Маккею, носившемуся в этом хаосе на низенькой гнедой лошадке, приходилось решать десятки вопросов, от складирования боеприпасов до обеспечения кузнецов подковами. Неудивительно, что, увидев Хейксвилла и его людей, капитан от души обрадовался.

– Сержант? Вы еще здесь? А я думал, вы уже заковали этого негодника в цепи!

– Проблемы, сэр, – ответил Хейксвилл, замирая по стойке "смирно".

– Вольно, сержант, вольно. Так что, вы его не нашли?

– Еще нет, сэр.

– И вернулись в мое распоряжение? Отлично. Просто отлично.

Маккей был еще молодым офицером, изо всех сил старавшимся видеть в людях только лучшее, и хотя сержант из 33-го полка не внушал симпатии, он всячески стремился заразить его своим энтузиазмом.

– Пуккали, сержант. Пуккали.

Щека у Хейксвилла задергалась.

– Пуккали, сэр?

– Да, водоносы.

– Я знаю, сэр, кто такие пуккали, как-никак столько лет провел среди этих нехристей, что и не сосчитать, но, простите, сэр, не понимаю, я здесь при чем?

– Нам нужно устроить для них сборный пункт, – объяснил Маккей. Пуккали были в каждом подразделении и во время сражения занимались тем, что доставляли солдатам воду. – Кому-то надо за ними присматривать. Ребята они хорошие, но уж больно боятся пуль! Их надо подгонять. Я завтра буду занят доставкой боеприпасов, так что... не могли бы вы взять эту обязанность на себя? Приглядеть за тем, чтобы парни делали свое дело как положено? – Среди "парней" были и мальчишки, и старики, и калеки, и слабоумные, и глухонемые. – Отлично! Прекрасно! Проблема решена! А теперь, сержант, вам следует хорошенько отдохнуть. Завтра нас всех ждет веселый денек! И кстати, в семьдесят четвертом сейчас проводят службу. Рекомендую для бодрости духа. – Майор улыбнулся сержанту и, заметив прокатившуюся мимо повозку, устремился в погоню. – Эй! Эй! Подождите! Не туда! Поворачивайте сюда!

– Пуккали. – Хейксвилл сплюнул под ноги. – Пуккали! – Ему никто не ответил – все уже знали, что, когда сержант чем-то особенно недоволен, от него лучше держаться подальше. – Ну да ладно, могло бы быть и хуже.

– Хуже? – не удержался рядовой Флэгерти.

Хейксвилла передернуло.

– У нас проблема, парни, – мрачно сообщил он. – Эта проблема – один шотландский полковник. Не желает, видите ли, соблюдать установленный порядок. Этого я не позволю. Не допущу! На кону, парни, честь полка. Да. Крутит-вертит, мнит себя самым хитрым. Но я-то вижу его насквозь. Вижу насквозь его гнилую шотландскую душонку. Шарпи, похоже, приплачивает ему. Не иначе. А что? Так оно и есть! Порча и гниль, парни, кругом порча и гниль. – Хейксвилл мигнул. Мозг его напряженно работал. – Завтра, парни, мы погоним этих чертовых лодырей туда, где убивают. И тогда у нас обязательно будет шанс. Ради чести полка мы должны воспользоваться шансом. Ради чести полка, да!

– Воспользоваться шансом? – спросил Лоури. – Как это?

– Шлепнуть мерзавца, дубина!

– Убить Шарпа?

– Вот наградил Господь помощничками, придурок на придурке. Не Шарпа! Он нам нужен в тихом местечке, где никто не помешает порезать его на ремни. Убрать надо полковника! Как только подстрелим мистера чертова Маккандлесса, так и Шарпи, считай, уже наш.

– Полковника нельзя убивать! – возразил Кендрик, повергнутый в ужас одной лишь мыслью о том, что придется поднять руку на офицера.

– Ты, рядовой Кендрик, – процедил сквозь зубы Хейксвилл и с силой ткнул в бок солдату дулом мушкета. – Ты поднимешь мушкет... взведешь курок... – Он взвел курок, и все услышали сухой щелчок. – А потом выстрелишь. – Сержант спустил курок. Порох на полке вспыхнул и зашипел. Кендрик шарахнулся в сторону. Из замка вырвался дымок, но выстрела не последовало. Хейксвилл загоготал. – Поймал, а? Ты, небось, и штаны уже обмочил? Думал, я пущу тебе пулю в брюхо, а? Нет. Но ты завтра это сделаешь. Подстрелишь проклятого шотландца. Пустишь пулю в брюхо, или в башку, или куда еще – главное, чтоб он сдох. Завтра. – Все промолчали. Хейксвилл прошелся взглядом по нахмуренным лицам. Ухмыльнулся. – Каждому дополнительную долю, парни. Если сделаете. Каждому дополнительную долю. Хотите брать офицерских шлюх, когда вернетесь домой? Всего-то и надо, что пустить одну пулю куда следует. – Он хищно оскалился. – Завтра, парни, завтра.

Но в этот момент за рекой, там, куда отправился на разведку конный разъезд 19-го драгунского полка, все вдруг изменилось.

* * *

Уэлсли спешился, сбросил мундир и подошел к стоящему на треноге тазику. Командовавший в тот день пикетами подполковник Оррок воспользовался моментом, чтобы пожаловаться на приданные его скромному отряду две легкие пушки.

– Они за нами не поспевают, сэр. Постоянно отстают на триста, а то и четыреста ярдов. На четыреста ярдов!

– Я ведь просил вас, Оррок, идти рысью, – сказал генерал, вытирая насухо лицо и проклиная привязавшегося зануду.

– А если бы на нас напали! – запротестовал подполковник.

Генерал вздохнул, понимая, что Оррока нужно как-то успокоить.

– Кто ими командует?

– Барлоу, сэр.

– Хорошо, я с ним поговорю, – пообещал Уэлсли, поворачиваясь к промелькнувшему между палатками дозору 19-го драгунского полка. Драгунам было приказано провести разведку на другом берегу Путны, и их скорое возвращение озадачило генерала. Присмотревшись, он увидел, что разведчики сопровождают группу индийских торговцев, бхинджари. – Извините, Оррок, – бросил Уэлсли, набрасывая мундир.

– Так вы поговорите с Барлоу, сэр? – спросил подполковник.

– Я ведь уже сказал, не так ли? – отозвался генерал, направляясь к всадникам.

Командир дозора, капитан, легко спешившись, кивком указал на одного из бхинджари, очевидно старшего.

– Наткнулись на них в полумиле к северу от реки, сэр. У них восемнадцать повозок с зерном. Утверждают, что противника в Боркардане уже нет. Зерно они собираются продать в Ассайе.

– В Ассайе? – Генерал нахмурился – название ничего ему не говорило.

– Деревушка, сэр, в четырех или пяти милях отсюда. Утверждают, что войско там.

– В четырех или пяти милях? – удивленно переспросил генерал. – Вы уверены?

Капитан пожал плечами.

– Они так говорят, сэр. – Он повернулся к торговцам, безмятежно стоявшим в окружении кавалеристов.

Господи, подумал Уэлсли. Неужели враг так близко? Неужели его обманули? Противник сыграл на опережение и теперь в любую минуту мог ударить с севера по практически беззащитному британскому лагерю. И Стивенсону уже никак не успеть. Шотландцы распевают свои гимны, а неприятель всего в четырех милях! Генерал резко обернулся.

– Баркли! Кэмпбелл! Лошадей! Живо!

Внезапная суета у генеральской палатки не осталась незамеченной – по лагерю мгновенно разлетелись слухи. Тревога усилилась, когда вслед за командующим и его двумя адъютантами к реке устремился весь 19-й драгунский и 4-й полк индийской кавалерии. Полковник Маккандлесс возвращался в расположение 74-го батальона вместе с Шарпом, но, заметив промчавшихся всадников, повернул к привязанному у дерева Эолу.

– Быстрее, Шарп!

– Куда, сэр?

– Сейчас узнаем. Севаджи!

– Мы готовы.

Отряд полковника оставил лагерь через пять минут после генерала. Впереди еще висела в воздухе поднятая кавалерией пыль. Маккандлесс дал коню шпоры. Они мчались между крохотными полями, прорезанными глубокими сухими оврагами и отгороженными друг от друга колючими изгородями. Через некоторое время генерал со всей кавалерией свернул на скошенное поле, но полковник не стал следовать его примеру.

– Нет смысла гонять понапрасну лошадей, – объяснил он, хотя скорее дело было не в заботе о животных, а в желании первым добраться до реки и выяснить, в чем причина внезапной суматохи.

Два кавалерийских полка уходили все дальше на восток, но никаких признаков неприятеля пока не обнаружилось.

Ускакавшие вперед Севаджи и его люди поднялись на гребень холма, остановились и круто повернули назад. Шарп напрягся, ожидая, что вот сейчас из-за холма вылетит орда маратхских всадников, но горизонт оставался пустым. Индийцы же, спустившись, остановились у подножия гряды и спешились.

– Не надо, полковник, чтобы вас увидели, – сухо сказал Севаджи, когда Маккандлесс остановился рядом.

– Увидели? Кто?

– Взгляните сами. Только лучше сойдите с коня.

Спешившись, Маккандлесс и Шарп поднялись по склону к зарослям кактусов и, притаившись за ними, осторожно выглянули. Сержант, никогда не видевший ничего подобного, замер от изумления.

Это была не армия, а настоящая орда, целый народ, снявшийся с обжитого места и перекочевавший сюда, на пустынное плоскогорье. Десятки тысяч людей, бесчисленные ряды палаток растянулись на несколько миль. Мужчины и женщины, дети и пушки, верблюды и быки, палатки и ракетные батареи – казалось, этому нет конца.

– Вот дьявол! – вырвалось у Шарпа.

– Сержант!

– Извините, сэр.

Впрочем, извинением Шарпу служило уже то, что подобной армии не доводилось видеть и полковнику. Ближайшие люди находились не более чем в полумиле от холмистой гряды, за мутной, неопределенного цвета рекой, катившей свои воды между крутыми глинистыми берегами. На ближнем из них раскинулась деревушка, на дальнем, в сотне ярдов от воды, вытянулась цепь артиллерийских орудий, крупных и мелких и раскрашенных в разные цвета. Именно их видел Шарп в лагере Полмана. За пушками располагалась пехота, а за пехотой бесчисленная, теряющаяся к востоку из виду кавалерия. Еще дальше начинался лагерь. Острые глаза Шарпа рассмотрели вдалеке занятую пехотой деревушку. Кое-где мелькали яркие пятна знамен.

– Сколько ж их здесь?

– По меньшей мере тысяч сто, – неуверенно предположил Маккандлесс.

– Никак не меньше, – согласился Севаджи. – Но большинство пришли сюда за добычей, а не воевать. – Индиец приник к длинной подзорной трубе. – А от кавалерии в сражении толку мало.

– Да, драться – дело вон тех парней. – Маккандлесс указал на растянувшуюся за артиллерией шеренгой пехоту. – Тысяч пятнадцать, да?

– Четырнадцать или пятнадцать. В любом случае слишком много.

– Орудий тоже слишком много, – хмуро заметил полковник. – Придется отступать.

– Разве мы пришли сюда не драться? – подал голос Шарп.

– Сюда мы пришли с тем, чтобы отдохнуть и завтра двинуться к Боркардану, – язвительно отозвался Маккандлесс, – а не для того, чтобы атаковать такую вот армию с пятью тысячами пехоты. Они знали, что мы идем, они приготовились и теперь только ждут, когда мы полезем под огонь. Уэлсли не дурак, сержант. Сейчас мы отступим, соединимся со Стивенсоном, а потом посмотрим, что делать дальше.

Шарп облегченно вздохнул – знакомство с реалиями битвы откладывалось. Вместе с облегчением он испытал, однако, странное разочарование. Разве не должен солдат стремиться в бой? А если не стремится, уж не трусость ли это?

– Отступать будет нелегко, – предупредил Севаджи. – Они пошлют за нами кавалерию.

– От кавалерии как-нибудь отобьемся, – уверенно заявил полковник и похлопал коня по крупу. – Вон он! На левом фланге! – Шотландец вытянул руку, и Шарп, повернув голову, увидел на дальнем краю вражеской шеренги белые фигурки. – Толку мало, но, по крайней мере, мы знаем, что он здесь.

– Не могу разделить вашу радость, – заметил Севаджи и протянул трубу Шарпу. – Посмотрите сами, сержант.

Шарп положил трубу на толстый лист кактуса и медленно провел взглядом по растянувшейся вдоль берега оборонительной линии. Люди спали в тени, ставили палатки, сидели группками на траве, а некоторые, похоже, даже играли в карты. Между солдатами прогуливались офицеры, как индийцы, так и белые. Не столь миролюбиво выглядели пушки, рядом с которыми стояли ящики с боеприпасами. Направив подзорную трубу на дальний, левый фланг неприятельской шеренги, он увидел не только людей Додда в белых мундирах, но и кое-что еще. Два огромных орудия, превосходящие все, с чем ему когда-либо приходилось сталкиваться.

– У них есть осадные орудия, сэр, – сказал Шарп, и Маккандлесс тут же повернул свою трубу.

– Восемнадцатифунтовики. Или крупнее? – Полковник сложил трубу. – Интересно, почему их патрулей нет на этом берегу?

– Потому что они не хотят нас спугнуть, – ответил Севаджи. – Им надо, чтобы мы выскочили прямо под пушки и полегли все в реке, но я не сомневаюсь, что в лесу прячутся разведчики, которые немедленно донесут Полману, если мы начнем отступать.

Стук копыт заставил Маккандлесса обернуться. Полковник даже схватился за рукоять сабли, ожидая, наверное, появления упомянутых индийцем вражеских разведчиков, но это был всего лишь генерал Уэлсли в сопровождении двух адъютантов.

– Они все здесь, Маккандлесс! – весело крикнул генерал.

– Похоже, что так, – откликнулся полковник.

Уэлсли натянул поводья, ожидая, пока шотландец спустится с холма и подойдет ближе.

– Они уверены, что мы предпримем лобовую атаку. – Генерал покачал головой, как будто мысль о фронтальном наступлении представлялась интересной и ему самому.

– По крайней мере, выстроились как раз для нее.

– Похоже, принимают нас за полных идиотов. Который час?

Один из адъютантов посмотрел на часы.

– Без десяти полдень, сэр.

– Вполне достаточно, – пробормотал генерал. – Вперед, джентльмены. И не высовывайтесь – нам никак нельзя их спугнуть.

– Спугнуть, сэр? – с улыбкой спросил Севаджи, но Уэлсли оставил вопрос индийца без ответа и, пришпорив Диомеда, понесся параллельно реке на восток.

В полях шныряли кавалеристы. Шарп подумал было, что они разыскивают притаившихся неприятельских разведчиков, но драгун больше интересовали местные крестьяне. Проскакав две мили, генерал остановился под прикрытием невысокого холма. Через несколько минут к нему привели нескольких запыхавшихся крестьян. Уэлсли, поднявшись на вершину, опустился на колени и развернул подзорную трубу.

– Спросите у них, есть ли здесь брод! – крикнул он адъютантам.

Поспешная консультация завершилась тем, что крестьяне покачали головами. Единственное место для переправы, уверяли они, там, где расположилась армия Скиндии.

– Найдите кого-нибудь посмекалистей и приведите сюда! – приказал генерал. – Полковник, помогите с переводом.

Маккандлесс выбрал одного из крестьян и поднялся вместе с ним на вершину холма. Шарп, хотя его и не звали, последовал за полковником. Генерал не стал его прогонять и лишь еще раз предупредил не высовываться.

– Вот там, – он указал на деревушку на южном берегу Кайтны, – что это? Как она называется?

– Пипулгаон, – ответил индиец и добавил, что там живут две его сестры и мать.

Пипулгаон лежал в полумиле от холма и примерно в двух милях от Таункли, деревни, расположенной напротив левого фланга маратхской оборонительной линии. Обе деревни находились на южном берегу Кайтны, тогда как противник поджидал британцев на северном, и Шарп генеральского интереса не понял.

– Спросите, есть ли у него родственники на северном берегу.

Получив ответ, Маккандлесс перевел его генералу.

– У него там брат, сэр, и две двоюродные сестры.

– И как же его мать навещает своего сына, который живет за рекой? – спросил Уэлсли.

Объяснение получилось длинное. В сухую погоду, рассказал крестьянин, она просто переходит реку вброд, а в дождливый сезон, когда вода поднимается, проходит выше по течению и пользуется переправой у Таункли. Уэлсли недоверчиво хмыкнул.

– Кэмпбелл! – крикнул он, не опуская трубу, и, не получив ответа, обернулся. – Шарп? Хорошо. Идите сюда.

– Сэр?

– У вас глаза молодые. Подойдите ближе, но только пригнитесь.

Сержант поднялся на холм и встал на колени. Генерал сунул ему подзорную трубу.

– Посмотрите сначала на деревню, потом на другой берег и скажите, что вы там видите.

Шарп не сразу нашел Пипулгаон, а когда нашел, перед ним вдруг выросли глиняные стены. Он медленно повернул трубу, скользя взглядом по быкам, козам и курам, развешанному на прибрежных кустах белью, бурой воде, обрывистому берегу и деревьям. Внезапно за пологими холмами снова появились крытые соломой крыши.

– Там еще одна деревня, сэр.

– Точно? Вы уверены?

– Уверен, сэр. Хотя, может быть, это только сараи для скота.

– Скот вдалеке от деревни держать не станут, – тоном знатока заметил генерал. – Тем более что здесь на него всегда найдутся охотники. – Маккандлесс, спросите, есть ли на том берегу, напротив Пипулгаона, какая-нибудь деревня.

Выслушав вопрос, крестьянин кивнул.

– Варур, – сказал он и услужливо добавил, что староста деревни приходится ему двоюродным братом.

– Шарп, какое между ними расстояние?

Шарп задумался на пару секунд.

– Примерно триста ярдов, сэр.

Генерал забрал у него подзорную трубу и сбежал с холма.

– Не знаю случая, чтобы две деревни, расположенные одна против другой, не соединялись переправой.

– Он утверждает, что переправы нет. – Маккандлесс кивнул на крестьянина.

– Он либо мошенник, либо лгун, либо просто дурак, – бодро заметил Уэлсли. – Последнее наиболее вероятно. – Он задумчиво наморщил лоб, постукивая пальцами по трубе. – Уверен, брод здесь есть.

– Сэр! – крикнул, сбегая с соседнего холмика, Кэмпбелл. – Противник сворачивает лагерь!

– Вот как? Не может быть. – Генерал вернулся на только что оставленный наблюдательный пункт и снова развернул трубу. Пехота на северном берегу Кайтны осталась на месте, но далеко за ее спиной, у укрепленного поселка, солдаты действительно снимали палатки. – Опять убегают, – раздраженно проворчал Уэлсли.

– Или готовятся атаковать нас, – предположил настроенный на худшее Маккандлесс.

– Кавалерия переходит реку, – добавил Кэмпбелл.

– Нам беспокоиться не о чем. – Уэлсли снова повернулся к двум деревушкам. – Должен быть брод. Нельзя здесь без брода, – прошептал он тихо, так что услышал его только Шарп. – Иначе быть не может. – Он надолго замолчал.

– Кавалерия, сэр, – напомнил Кэмпбелл.

Генерал вскинул голову.

– Что?

– Вон там, сэр.

Кэмпбелл вытянул руку – из-за деревьев появилась большая группа всадников. Однако вместо того, чтобы напасть на противника, явно уступающего им числом, они остановились, не решаясь двинуться дальше.

– Пора возвращаться, – сказал Уэлсли. – Кэмпбелл, дайте этому вруну рупию. Уходим.

– Планируете отступить, сэр? – спросил Маккандлесс.

Генерал, уже спустившийся на половину склона, остановился и удивленно посмотрел на шотландца.

– Отступить?

Полковник моргнул.

– Но, сэр, вы ведь не собираетесь атаковать их?

– А вы знаете другой способ исполнить волю Его величества? Конечно, мы их атакуем! Там есть брод. – Уэлсли выбросил руку в направлении Пипулгаона. – И пусть этот тупица утверждает обратное, но переправа должна быть. Перейдем реку, сомнем их левый фланг и разнесем в клочья! Но надо спешить! Скоро полдень. У нас с вами, джентльмены, три часа. Три часа до начала боя. Три часа до удара по их флангу. – И с этими словами генерал поспешил к своему белому арабскому жеребцу.

– Боже помилуй!.. – вздохнул Маккандлесс. – Боже помилуй...

Вспомнить о Боге было и впрямь нелишне, поскольку пятитысячной армии предстояло переправиться через реку там, где ее никто не переходил, и атаковать неприятеля, имеющего по меньшей мере десятикратное численное превосходство.

– Боже помилуй, – в третий раз повторил полковник и последовал за генералом.

Враг опередил их на целый переход, солдаты шли всю ночь, устали и не успели как следует отдохнуть, но Уэлсли не было до этого никакого дела – он не желал упускать момент.

Глава 9

– Вон там! – Майор Додд протянул руку.

– Не вижу, – пожаловалась Симона Жубер.

– Отложите трубу и посмотрите невооруженным взглядом, мадам. Вот! Видите блеск?

– Где?

– Там! – Додд снова поднял руку. – За рекой. Низкий холмик с тремя деревьями.

– А!

Симона увидела наконец блеск отраженного стеклом солнечного света. На другом берегу реки, намного ниже левого фланга, где стоял полк Додд а, кто-то тоже смотрел в подзорную трубу.

Симона и ее муж обедали с майором, пребывавшим в заметно приподнятом настроении: сражение неизбежно, и основной удар британцев неизбежно придется на левый фланг, где стояли его Кобры.

– Это будет бойня, мадам, – хищно улыбаясь, говорил Додд. – Настоящая бойня!

Вместе с капитаном они уже побывали на берегу Кайтны, и майор, показав молодой женщине броды, подробно и красочно расписал, как британцы попадут под перекрестный огонь маратхской артиллерии и как, в отсутствие иного варианта, им останется только идти вперед под смертоносным градом ядер и картечи.

– Если хотите посмотреть, мадам, я найду для вас безопасное местечко. – Он указал на протянувшуюся непосредственно за позициями полка невысокую гряду холмов. – Оттуда все будет прекрасно видно, и, уверяю, ни один вражеский солдат к вам и близко не подойдет.

– Не думаю, что смогла бы наблюдать за бойней, – с чувством ответила Симона.

– Такая щепетильность делает вам честь, мадам, – галантно заявил Додд. – Война – мужское дело.

Именно в этот момент он заметил на противоположном берегу Кайтны людей в британской форме и подал Симоне трубу. Зная, куда смотреть, она положила инструмент на плечо мужа и навела окуляр на холм. На вершине его были двое мужчин, один в треуголке, другой в кивере. Оба, похоже, старались остаться незамеченными.

– Почему они так далеко от бродов? – поинтересовалась мадам Жубер.

– Выискивают дополнительную переправу ниже по течению, чтобы попытаться обойти нас с фланга, – объяснил Додд.

– А переправа там есть?

– Нет, мадам. Им придется форсировать реку здесь либо отказаться от наступления вообще. – Он указал на небольшой кавалерийский отряд, галопом влетевший на мелководье. – Эти, очевидно, собираются проверить глубину.

Симона вернула трубу Додду.

– Возможно ли, что они откажутся от наступления?

– Скорее всего, – ответил ей муж. – Британцы – люди достаточно благоразумные.

– К Малышу Уэлсли это не относится, – презрительно усмехнулся Додд. – Вспомните, как он атаковал в Ахмаднагаре. Лобовая атака! Вперед и на стену! Ставлю сто рупий, что он выберет наступление.

Капитан Жубер покачал головой.

– Я не играю, майор.

– Солдат не может без риска, – уколол его Додд.

– Но если они не перейдут реку, то и сражения не будет? – спросила Симона.

– Сражение будет в любом случае, мадам, – твердо ответил майор. – Полман отправился к Скиндии за разрешением переправиться на тот берег. Если они не придут сюда, мы сами пойдем к ним.

Полман действительно поехал к своему господину. В предвкушении сражения ганноверец принарядился: надел свой лучший синий шелковый мундир, отделанный алой каймой и украшенный золочеными галунами и черными аксельбантами, перепоясался белым шелковым поясом с вышитой брильянтами звездой и повесил саблю с золотой рукоятью. Однако сопровождавший Полмана Дюпон обратил внимание, что бриджи и сапоги на полковнике старые и потертые.

– Ношу их на удачу, – объяснил ганноверец, заметив недоуменный взгляд голландца. – От моей старой формы. Я носил их еще в те времена, когда служил в Ост-Индской компании.

Полковник был в прекрасном расположении духа. Совершив короткий переход к востоку, он легко добился желаемого результата: одна из двух британских армий оказалась прямо перед ним, попав в уготованную ей западню. Оставалось только разжевать ее, как мелкую рыбешку, и двинуться навстречу Стивенсону. Проблема заключалась в том, что Скиндия упрямо стоял на своем: пехота не должна переходить реку без его разрешения. Получить это разрешение Полман и спешил. Он вовсе не собирался использовать его сразу же, планируя вначале убедиться, что британцы действительно отступают. С другой стороны, полковник не хотел обращаться за разрешением потом, когда враг действительно отступит.

– Наш повелитель и господин боится наступления, – сказал Полман. – Так что придется его умасливать. Скажите ему, Дюпон, что он станет властелином всей Индии, если даст нам свободу действий.

– Лучше сказать, что Уэлсли везет в обозе сотню белых женщин. Тогда Скиндия сам поведет нас в наступление, – сухо заметил француз.

– Хорошо, так и сделаем. И пообещаем, что все они станут его наложницами.

Обещать ничего не пришлось. Добравшись до рощи на берегу реки, где магараджа Гвалиора ожидал известия о победе своей армии, Полман и Дюпон не обнаружили его роскошного шатра. Шатер исчез, как и полосатые палатки раджи Берара, а то, что осталось, уже лежало в сложенном виде на запряженных быками повозках. Ушли и слоны. Все, кроме одного. Не видно было ни лошадей, ни стражи, ни наложниц.

Оставшийся слон принадлежал Суржи Рао, который уже сидел в клетке-хоуде. Увидев двух взмокших и запыхавшихся европейцев, министр жестом остановил обмахивавшего его опахалом слугу и милостиво улыбнулся.

– Его светлость предпочел удалиться в более безопасное место, – беспечно сообщил Суржи Рао, – и раджа Берара согласился с ним.

– Что? – прорычал Полман.

– Знамения, – туманно ответил индиец, сопровождая это объяснение жестом, который, очевидно, должен был внушить белым людям уважение к загадочной природе посланий, приходящих из некоей недоступной пониманию Полмана сферы.

– Чертовы знамения! Они все говорят в нашу пользу! Мы держим этих ублюдков за яйца! Какие еще знамения вам нужны?

Суржи Рао снова улыбнулся.

– Его светлость целиком полагается на ваши способности, полковник.

– В чем?

– Вы вольны делать все, что сочтете необходимым, – с неизменной улыбкой продолжал министр. – Известий о вашем триумфе мы будем ждать в Боркардане. Ничто не порадует его светлость больше, чем созерцание вражеских знамен, брошенных к подножию его трона.

С этим выражением надежды индиец щелкнул пальцами. Погонщик хлопнул слона по шее, и великан, покачиваясь, двинулся на запад, в сторону Боркардана.

– Ублюдки, – сказал Полман Дюпону, но достаточно громко, чтобы его услышал и министр. – Трусливые, малодушные ублюдки! Ничтожества!

Лично ему было наплевать, наблюдает магараджа за сражением или отсиживается в безопасном убежище – он даже предпочел бы драться без него, – но его люди, как и все солдаты вообще, сражались лучше на глазах повелителя. Бегство Скиндии полковник приравнивал к предательству. Ничего, утешал он себя, возвращаясь в лагерь, они не подведут, порукой в этом их гордость, уверенность в себе и обещание добычи.

Последние слова Суржи Рао, решил Полман, вполне можно интерпретировать как разрешение перейти Кайтну. Ему позволили делать все, что он сочтет необходимым, то есть развязали руки, а раз так, он добудет Скиндии победу, пусть даже этот мерзавец ее и не заслуживает.

Подъезжая к левому флангу, Полман и Дюпон обнаружили, что майор Додд уже поднял своих людей. Скорее всего, это указывало на приближение неприятеля, и полковник, пришпорив коня и придерживая одной рукой украшенную плюмажем шляпу, понесся вдоль берега. Остановившись рядом с Доддом, он повернулся к реке.

Неприятель и впрямь появился, но лишь в виде шеренги всадников с двумя легкими пушками. Прикрытие, конечно. Кавалерия должна была не допустить на другой берег его разведчиков, сохранив в тайне то, что происходило за невысокими холмами по ту сторону реки.

– Пехота не показывалась? – спросил Полман у Додда.

– Никак нет, сэр.

– Бегут! – обрадованно воскликнул полковник. – И не хотят, чтобы мы видели их задницы! Поэтому и заслон выставили. – Заметив с опозданием Симону Жубер, он торопливо стащил шляпу. – Простите, мадам. – И, нахлобучив шляпу на голову, развернул коня.

– Что происходит? – заволновалась Симона.

– Мы собираемся переходить реку, – негромко ответил капитан Жубер, – а вам нужно вернуться в Ассайе.

Симона понимала, что должна сказать мужу что-то ободряющее, ласковое – ведь именно в этом и состоят обязанности супруги?

– Я буду молиться за вас, – робко пообещала она.

– Возвращайтесь в деревню, – повторил задетый сдержанностью супруги Жубер, – и оставайтесь там, пока все не закончится.

Капитан не сомневался, что долго ей ждать не придется. Орудия еще надо пристегнуть к передкам, но это не займет много времени; зато пехота уже готова выступить, а кавалерия рвется в погоню. Присутствие британских всадников указывало на то, что Уэлсли готовит или уже начал отступление, а значит, Полману осталось только форсировать реку и сокрушить убегающего противника. Додд вытащил саблю с рукоятью в виде слоновьей головы, провел пальцем по заточенному клинку и бросил взгляд на полковника – сейчас начнется бойня.

* * *

Едва генерал и его немногочисленная свита покинули наблюдательный пункт на холме над рекой, как маратхская конница бросилась в погоню.

– Пора подумать о себе, джентльмены! – крикнул Уэлсли и с такой силой вогнал шпоры в бока Диомеда, что жеребец рванулся вперед словно подброшенный пружиной.

Другие последовали примеру главнокомандующего, и только Шарп, восседавший на трофейной низкорослой лошадке местных кровей, отстал с самого старта. В седло стрелок забрался в спешке, и спешка сыграла с ним злую шутку: правая нога не попала в стремя. Положение усугублялось еще и тем, что скачущий ритм движений маратхской лошаденки не совпадал с ритмом движений всадника, а остановить ее он не осмелился, ибо слышал за спиной стук копыт и воинственные вопли погони. В первые мгновения сержант поддался панике. Крики преследователей становились все громче, его спутники уходили все дальше, кляча под ним хрипела все громче и при этом всячески сопротивлялась отчаянным пинкам, коими Шарп старался ее подогнать. Пытаясь удержаться, сержант вцепился в луку седла. Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы на критическую ситуацию не обратил внимание скакавший справа Севаджи.

– Всадник из вас никудышный, сержант.

– Так точно, сэр. Не по мне эти чертовы скачки.

– Воин и лошадь, сержант, то же, что мужчина и женщина.

Индиец наклонился и одним ловким движением вправил ногу Шарпа в стремя. Сделал он это на бешеном скаку и без малейших усилий, а выпрямляясь, шлепнул лошадку по крупу, и она стрелой рванулась вперед, едва не сбросив своего незадачливого наездника.

Свисавший с левого локтя мушкет подпрыгнул и ударил Шарпа по бедру, кивер сдуло с головы, и спасать его было некогда, но тут справа протрубил горн, и сержант увидел цепь устремившихся наперерез преследователям британских кавалеристов. Другой отряд летел на подмогу из Наулнии, и Уэлсли, проезжая мимо, повернул их к Кайтне.

– Спасибо, сэр, – сказал Шарп, догоняя Севаджи.

– Вам следует обучиться этому искусству.

– Я уж лучше останусь пехотинцем, сэр. Так спокойнее. Не то что сидеть на этих зубастых тварях. Каждая только и мечтает, как бы лягнуть тебя копытом или цапнуть за руку.

Индиец рассмеялся. Уэлсли уже остановился и теперь поглаживал своего жеребца по влажной шее. Вопреки ожиданиям, короткая погоня только добавила ему энтузиазма. Повернувшись в седле, он посмотрел вслед удирающей маратхской кавалерии.

– Добрый знак! – весело воскликнул генерал.

– Знак чего, сэр? – спросил Севаджи.

Уэлсли уловил в голосе индийца скептическую нотку.

– По-вашему, от сражения лучше воздержаться?

Севаджи пожал плечами, очевидно, не зная, как бы потактичнее выразить несогласие с решением генерала.

– Сражение, сэр, не всегда выигрывает сильнейший.

– Вы имеете в виду, не всегда, но чаще всего, не так ли? И полагаете, что я чересчур импульсивен? – Индиец, не пожелав вступать в обсуждение спорной темы, отделался тем, что снова пожал плечами. – Что ж, посмотрим. Посмотрим. Согласен, выглядит их армия внушительно, но, как только мы разобьем их регулярные части, остальные просто побегут.

– Надеюсь, что вы правы, сэр.

– Все зависит от этого. – Генерал отвернулся и продолжил путь к лагерю.

Шарп вопросительно посмотрел на Севаджи.

– Что, сэр? Считаете, драться глупо?

– Это безумие, Шарп. Совершенное безумие. Но возможно, у нас нет выбора.

– Нет выбора?

– Мы допустили ошибку. Зашли слишком далеко и оказались слишком близко к противнику. Теперь остается либо атаковать его, либо убегать, и в обоих случаях драться. Беря инициативу на себя, мы просто делаем драку короче. – Индиец повернулся и протянул руку в сторону скрытой холмами Кайтны. – Знаете, что там, за рекой?

– Нет, сэр.

– Еще одна река. – Он указал на восток. – В двух милях отсюда обе эти реки сливаются. Если мы переправимся на том участке, то окажемся на косе, и тогда путь только один – вперед, через стотысячную армию маратхов. Смерть слева и вода справа. – Севаджи рассмеялся. – Такова цена спешки, сержант!

Впрочем, если Уэлсли и ошибся, на его боевом духе это никак не сказалось. Вернувшись в Наулнию, он первым делом распорядился расседлать и протереть Диомеда, после чего принялся раздавать приказания. Армейский обоз останется в Наулнии. Повозки втащить на улицы, а улицы перекрыть, дабы обоз не разграбили маратхские кавалеристы. Для охраны его выделить батальон сипаев. Мера необходимая, но Маккандлесс, услышав, что и без того малочисленная армия лишается еще пятисот пехотинцев, застонал от отчаяния.

Оставшейся в Наулнии кавалерии было приказано седлать коней и отправляться к Кайтне, чтобы выставить заслон на южном берегу. Уставших после утреннего марша пехотинцев выгоняли из палаток и строили в шеренги.

– Ранцы не брать! – орали сержанты. – Только мушкеты и патронные сумки! Никаких ранцев! Вперед, ребята, на воскресную битву! Кончай молиться, становись в строй! Шевелись, парень, ноги в сапоги! Кому-то же надо убивать нехристей! Живей, живей! Проснись! Давай!

Первыми выступили дозорные отряды, сформированные из семи полурот – по одной от каждого батальона. На другой стороне протекавшей к северу от Наулнии мелкой речушки их ждал один из генеральских адъютантов, который направлял войска на дорогу к Пипулгаону. За дозором выступил 74-й королевский батальон, сопровождаемый своей артиллерией. За ним проследовали второй батальон 12-го Мадрасского полка, первый батальон 4-го Мадрасского полка, первый батальон 8-го Мадрасского полка и первый же батальон 10-го Мадрасского полка. Замыкали колонну горцы 78-го королевского батальона. Шесть подразделений перешли реку и двинулись дальше по протоптанной дорожке между засеянными просом полями под жгучим индийским солнцем. Врага видно не было, но слухи о близости неисчислимой маратхской армии уже гуляли по колонне.

Около часа дня где-то ударили две пушки. Звук получился сухой и резкий, эхо всколыхнуло дрожащее над землей марево, но никто ничего не увидел. Стреляли слева, и офицеры сказали, что где-то там должна быть кавалерия, и это означало, что либо кавалеристы открыли огонь по неприятелю, либо неприятель встретил кавалерию своим огнем. В любом случае ничего страшного не случилось, поскольку за двумя этими выстрелами наступила тишина. Маккандлесс, нервы которого были напряжены до предела ожиданием неминуемой катастрофы, повернул было на запад, чтобы выяснить, что там происходит, но, подумав, отказался от напрасной затеи и вернулся на дорогу.

Через какое-то время пушки заговорили снова, но и в этих выстрелах не было ничего тревожного, и прозвучали они как-то монотонно, скучно и одиноко. В горячке боя орудия бьют иначе, чаще и настойчивее, а эти стреляли как будто от безделья, лениво и вяло, словно бомбардиры выполняли скучную обязанность где-то на Олдершот-Хит.

– Их или наши? – спросил у Маккандлесса Шарп.

– Думаю, наши, – ответил шотландец, сворачивая в сторону, чтобы пропустить отряд из примерно шестидесяти пионеров-сипаев, вооруженных кирками и лопатами.

Их задача состояла в том, чтобы побыстрее достичь Кайтны и убедиться, что ее берега не слишком круты для тащивших орудия быков. Вслед за саперами к голове колонны проскакал Уэлсли, сопровождаемый вереницей адъютантов. Маккандлесс присоединился к кавалькаде, а Шарп пристроился к Дэниелю Флетчеру, восседавшему на крупном чалом скакуне и державшему на длинном поводе расседланного Диомеда.

– Это ему на смену, когда гнедой устанет, а чалый, – ординарец пошлепал коня по крупу, – про запас, на случай, если тех обоих убьют.

– А твои какие обязанности?

– Мое дело быть рядом, чтобы подвести, когда потребуется, коня и не дать генералу умереть от жажды. – И действительно, на ремне у Флетчера болталось не меньше пяти фляжек, под которыми висела тяжелая сабля в металлических ножнах. Оружие у ординарца Шарп увидел впервые. – Страшная штука, – поймав взгляд сержанта, гордо сообщил драгун. – Широкий клинок. Отлично режет.

– Уже испробовал?

– Однажды. Против Дхундии, – ответил Флетчер. Дхундия был вожаком хозяйничавшей в Майсуре разбойничьей шайки, чьи бесчинства в конце концов истощили чашу терпения Уэлсли, бросившего против бандита кавалерию. Дело решилось в короткой схватке, из которой британцы вышли безусловными победителями. – А неделю назад я отрубил им голову козе. Пошла генералу на ужин. – Ординарец вытащил загнутый клинок. – Впрочем, думаю, бедняжка сдохла еще раньше от страха, когда увидела это лезвие. Представляешь, срубил начисто, одним ударом. Посмотри сам. – Он протянул саблю Шарпу. – Видишь, что там написано? Над рукоятью.

Шарп повернул клинок у солнцу.

– Гарантировано – никогда не подведет, – прочитал он вслух и усмехнулся – шутливое хвастовство казалось неуместным на орудии, предназначенном для убийства.

– Сделано в Шеффилде, – продолжал, забирая саблю, Флетчер. – С гарантией. Не подведет! Отличный резак, английское качество. Таким можно разрубить человека пополам, если, конечно, ударить правильно.

Шарп ухмыльнулся.

– Я больше на мушкет полагаюсь.

– Это для пехоты. А всаднику полагается сабля. Верхом из мушкета стрелять не станешь – здесь клинок нужен.

Шарп пожал плечами.

– Не знаю. Никогда таким не пользовался.

– Дело не такое уж и трудное, – снисходительно, как человек, освоивший нелегкое ремесло, заметил Флетчер. – Руку надо держать прямо. Когда дерешься против кавалерии, пускай в ход острие, потому что, если согнешь руку в локте, противник запросто рубанет тебя по запястью. А пешего просто руби – сделать тебе он все равно ничего не может. Особенно при отступлении. Только вот конь тебе нужен другой. – Драгун презрительно взглянул на безымянную лошаденку Шарпа. – Знаешь, она у тебя больше на пса-переростка смахивает. Не лает?

Дорога вышла на пригорок, самое высокое место между двумя реками, и Флетчер в первый раз увидел развернувшуюся на дальнем берегу Кайтны вражескую армию.

– Да их там миллион! – Он негромко присвистнул и вложил саблю в ножны.

– Будем бить по флангу, – сказал сержант, повторяя слова генерала.

Насколько он смог понять, план состоял в том, чтобы перейти реку по не существующей для всех, кроме Уэлсли, переправе, атаковать левый фланг неприятельской пехоты и выйти в тыл основным силам маратхской армии. План представлялся ему вполне разумным, потому что, обойдя с востока развернутого к югу противника, британцы получили бы неоспоримое преимущество перед не ожидавшим такого маневра врагом.

– Вот уж точно орда! – выдохнул в изумлении Флетчер, но тут дорога пошла вниз, и противник скрылся из виду. – И все-таки он в себе уверен.

Драгун кивнул в сторону едущего впереди Уэлсли. Перед сражением генерал переоделся в старую форму 33-го полка и повесил на ремень тонкую, прямую саблю. Другого оружия, даже пистолета, у него не было.

– Он всегда такой. Спокоен и уверен.

– Хороший парень, – охотно поддержал разговор Флетчер. – Настоящий офицер. Не больно обходительный, зато справедливый.

Он шевельнул шпорами, потому что генерал и адъютанты уже вступали в деревню, жители которой равнодушно взирали на чужаков в красных мундирах и черных треуголках. Разгоняя суетливых кур, Уэлсли проскакал по пыльной улочке до того места, где дорога резко уходила вниз и терялась в глинистом русле Кайтны. На противоположном берегу она появлялась снова, убегая в лесок, частично заслонявший деревню Варур. Похоже, генерал был прав, решил Шарп, потому как если есть дорога, то должен быть и брод. Вот только никто не знал, насколько глубока здесь река.

Остановившись над обрывом, Уэлсли задумчиво барабанил пальцами по седлу. Только это и выдавало нервозность командующего. Глядя на реку, он размышлял. Врага видно не было, но это и не удивительно, поскольку оборонительные порядки маратхов остались в двух милях к западу. Таким образом, между ним и армией Стивенсона находилось теперь вражеское войско. Уэлсли нахмурился, поняв, что нарушил первый принцип еще не начавшегося сражения: обезопасить левый фланг до подхода второй армии. Разумеется, услышав канонаду, Стивенсон прибавит ходу, но сможет ли старик эффективно вступить в битву? Впрочем, сейчас трудности Стивенсона волновали генерала в последнюю очередь, потому как само небо даровало ему прекрасную возможность ударить противнику во фланг. При условии, конечно, что переправа окажется проходимой. Капитан саперов уже привел к реке с десяток сипаев.

– Сейчас займусь тем берегом, сэр! – крикнул капитан.

Его голос заставил Уэлсли очнуться.

– Назад! – сердито крикнул он. – Вернитесь!

Капитан, уже спустившийся к воде, остановился и растерянно посмотрел на генерала.

– Уступ, сэр. Его надо сровнять, – крикнул он в ответ, указывая на круто уходящую вверх дорогу на северном берегу Кайтны. – Иначе орудиям не подняться, сэр.

– Вернитесь! – приказал генерал. Сипаи вернулись, и капитан подбежал к командующему. – Противник просматривает реку, капитан, – объяснил Уэлсли, – и я не хочу, чтобы он увидел нас раньше времени. Так что вам придется подождать, пока пройдет пехота, а потом подготовить дорогу для артиллерии.

Но было уже поздно – враг заметил саперов. Даже нескольких секунд, пока сипаи находились на открытом пространстве, оказалось достаточно, чтобы кто-то доложил об их присутствии маратхским бомбардирам, Фонтан брызг всплеснулся вдруг над водой, и почти одновременно с ним воздух содрогнулся от гулкого звука выстрела.

– Хороший прицел, – негромко сказал Маккандлесс, когда пятнадцатифутовый столб воды рассыпался, разбежался кругами и оставил после себя только кружащий водоворот. Расстояние было более двух миль, и тем не менее маратхи не только развернули тяжелое орудие, но и успели прицелиться. Ухнула вторая пушка. Ядро прочертило борозду в спекшейся глине на противоположном берегу и уткнулось в обрыв, разбросав куски сухой земли. – Восемнадцатифунтовики, – предположил полковник, вспомнив два тяжелых осадных орудия, стоявших на позиции Додда.

– Проклятье! – пробормотал Уэлсли. – Впрочем, пока ничего страшного не случилось.

Первые пехотные части уже выходили из деревни и поворачивали к реке. За полуротами подполковника Оррока показалась гренадерская рота 74-го батальона. Барабаны отбивали маршевый ритм, и от одного лишь этого звука по спине Шарпа побежали мурашки. Бой барабанов предшествовал сражению. Все происходило как будто во сне, но сержант понимал – битва неизбежна, и это воскресенье станет кровавым.

– Слушайте, Оррок. – Уэлсли подал коня навстречу авангарду. – Думаю, пойдем напрямик.

– Брод промерили? – нервно спросил подполковник Оррок, полный мужчина с обеспокоенным выражением на скорбном лице.

– Полагаю, это наша задача, – бодро ответил генерал. – Джентльмены? – Приглашение было адресовано адъютантам и ординарцу. – Откроем первый акт?

– Вперед, Шарп! – приказал Маккандлесс.

– Вы, капитан, после нас! – крикнул Уэлсли командиру саперов и, тронув шпорами гнедого, первым устремился к воде.

За генералом, держа в поводу Диомеда, последовал Дэниель Флетчер. Адъютанты, Маккандлесс, Севаджи и Шарп потянулись за ним. Всего их было человек сорок, и первым – Уэлсли. Шарп не спешил, решив посмотреть, насколько глубокой окажется река, но внезапно небо расколол глухой удар осадного орудия. Вскинув голову, сержант заметил над горизонтом дымное пятно и сразу услышал лошадиное ржание. Он оглянулся – конь Флетчера вздыбился у края воды. Сам ординарец еще сидел в седле, но головы на месте не было, а из разорванной шеи пульсирующими струйками вытекала кровь. Правая рука мертвеца держала поводья. Тело странным образом оставалось в седле, и испуганная, залитая кровью всадника лошадь ржала от страха.

Вдалеке бухнула вторая пушка, ядро прошло мимо и упало среди деревьев на южном берегу. Третье снова врезалось в реку, обдав брызгами Маккандлесса. Конь Флетчера рванул вверх по течению, но наткнулся на поваленное дерево и остановился, дрожа. Обезглавленное тело ординарца упрямо держалось в седле, хотя и свешивалось уже над водой; пальцы мертвой хваткой сжимали поводья Диомеда.

Для Шарпа время как будто остановилось. Он слышал чьи-то крики, видел стекающую с воротника драгуна кровь, чувствовал под собой дрожь испуганной лошадки, но внезапная, стремительная ярость налетевшей смерти парализовала его. Еще один выстрел. Ядро, на сей раз калибром поменьше, чиркнуло по воде в сотне ярдов выше по течению, срикошетило и исчезло в россыпи белых брызг.

– Шарп! – рявкнул кто-то. Несколько всадников окружили лошадь, со спины которой свисало тело Флетчера. – Шарп! – кричал Уэлсли. Генерал был на середине реки, но вода не доходила даже до стремян, так что переправа все-таки оказалась проходимой. Плохо было то, что застигнуть противника врасплох не получилось. – Смените ординарца! Поживее!

– Ну же, Шарп! – подогнал его Маккандлесс. – Быстрее!

Капитан Кэмпбелл поймал наконец лошадь Флетчера.

– Пересядьте на нее, сержант! – крикнул он. – Ваша за нами не угонится. Отпустите ее. Отпустите!

Шарп спрыгнул в воду и подбежал к капитану. Кэмпбелл пытался стащить убитого драгуна, но нога Флетчера застряла в стремени. Сержант сдернул сапог, потянул за мундир, и тело соскользнуло на него. Шарп подался назад – окровавленные ошметки кожи, сухожилий, плоти и перебитых костей хлестнули по лицу. Труп свалился на мелководье, и сержант переступил через него.

– Захватите фляжки, – распорядился Кэмпбелл, и мгновением позже над головами просвистело еще одно ядро. – Фляжки, солдат! Шевелитесь!

Шарп шевелился, но никак не мог снять проклятые фляжки с ремня. Он приподнял тело. Из страшной раны хлынула, смешиваясь с водой, кровь. Сержант расстегнул ремень, не теряя времени, нацепил на себя поверх собственного – с фляжками, патронной сумкой и тяжелой саблей – и неуклюже вскарабкался в седло. Кэмпбелл держал на поводу Диомеда.

– Извините, сэр.

– Держитесь поближе к генералу, – распорядился адъютант и, наклонившись, потрепал Шарпа по плечу. – Не отставать, смотреть зорче и... приятного дня! – Он усмехнулся. – Похоже, денек нас ждет жаркий!

– Спасибо, сэр.

Первый батальон уже был на переправе, и Шарп, развернув серого к дальнему берегу, потащил Диомеда за собой. Кэмпбелл умчался вперед, догонять Уэлсли, а сержант, не без труда заставив коня перейти в галоп, едва не свалился, когда тот споткнулся о камень. Слева от него сыпанула по воде картечь. Мушкет сполз с плеча и повис на локте. Справиться одновременно с ружьем и Диомедом не получалось. Шарп сбросил оружие в реку, поправил саблю, подтянул фляжки и уселся поудобнее. Надо же, не прошло и часа, а он уже ухитрился лишиться кивера, лошади и мушкета!

Саперы еще срубали обрыв на северном берегу, уменьшая крутизну склона, а первые орудия уже катились к реке. Это были легкие пушки, и пионеры-сипаи, услышав крики бомбардиров, бросились врассыпную, спеша убраться с пути несущихся во весь опор лошадей. Проскочив реку, животные, поощряемые свистом хлыста, рванули вверх. Передок запрыгал по камням и опасно накренился, сбросив на землю пушкаря. Солдат, однако, быстро вскочил и бросился догонять орудие. Шарп выбрался из реки одновременно со вторым и, взлетев по склону, оказался вдруг в низине, защищенной от неприятельской канонады холмистой грядой слева.

Но где, разрази его гром, Уэлсли? На холме никого не было, а на дороге виднелась только марширующая на север передовая колонна. За спиной громко зашелестело, и Шарп, обернувшись, увидел, как полоснуло картечью по растянувшейся вдоль переправы пехоте. В мутном, окрашенном кровью водовороте плавало тело. На мгновение колонна дрогнула, но сержанты не дали ей рассыпаться, и пехота продолжила движение. Все хорошо, подумал Шарп, но куда, черт возьми, двигаться ему? Справа виднелась деревня Варур, и он решил было, что генерал там, но тут слева мелькнул подполковник Оррок. Сообразив, что Оррок наверняка ждет дальнейших распоряжений генерала, Шарп повернул влево.

Холмистая гряда пересекала равнину, поделенную на крошечные поля, размеченные кое-где деревьями. Оррок гнал коня вверх и вверх, к линии горизонта, и сержант, по-прежнему не видя никого, кроме подполковника, последовал за ним. Неприятельские пушки продолжали палить по как бы не существующей переправе, но потом смолкли, и сержант слышал только стук копыт, бряцанье бьющейся о стремя сабли и приглушенный бой шотландских барабанов.

Оррок повернул на север, и через пару минут Шарп увидел под прикрытием деревьев группу офицеров, рассматривающих что-то в подзорные трубы. Он подъехал ближе и остановился в тени, без Маккандлесса чувствуя себя в столь почтенной компании не в своей тарелке.

– Молодцом, сержант. Не отстал? – добродушно усмехнулся заметивший его капитан Кэмпбелл.

– Стараюсь, сэр, – ответил Шарп, поправляя съехавшие за спину фляжки.

– О боже! – пробормотал подполковник Оррок. Он тоже посмотрел в подзорную трубу, и, очевидно, увиденное пришлось ему не по вкусу. – О боже!

Шарп привстал на стременах, пытаясь рассмотреть то, что так расстроило подполковника Ост-Индской компании.

Враг перестраивался. Уэлсли переправился через реку, чтобы ударить противнику в левый фланг, но командующий маратхской армией, похоже, разгадал маневр британцев и вовремя принял контрмеры. Промаршировав по направлению к Пипулгаону, колонна развернулась влево, заняв новый оборонительный рубеж, который пролегал теперь через косу между двумя реками. Теперь Уэлсли, вместо того чтобы атаковать фланг, был вынужден предпринять фронтальное наступление. Впечатляла не только быстрота маневра, но и то, насколько спокойно и четко, без малейшего намека на панику, осуществил перестроение неприятель. Вместе с пехотой развернулась и артиллерия – орудия у маратхов тащили не только быки, но и слоны.

– Они нас опередили, сэр! – доложил Оррок, как будто генерал мог не понять значения и цели совершенного противником маневра.

– Да, опередили, – спокойно согласился Уэлсли. – Опередили. – Он сложил подзорную трубу, потрепал по шее коня и с восхищением, словно наблюдая за парадом бригады в Гайд-парке, добавил: – Какое отличное исполнение, а? Ваши люди переправились?

Вопрос был адресован Орроку.

– Так точно, сэр. Переправились все. – Подполковник заметно нервничал и через каждые несколько секунд вытягивал шею и дергал головой, как будто воротник мешал ему дышать. – И готовы вернуться, – со значением добавил он.

Генерал сделал вид, что не заметил пораженческих ноток.

– Проведите их на полмили, – приказал он, – и развернитесь в боевой порядок по эту сторону дороги. Перед наступлением я к вам загляну.

– Развернуться? – Глаза у подполковника полезли на лоб. – Перед наступлением?

– Не забудьте, по эту сторону дороги. Вы сформируете правый фланг. Слева от вас будет стоять бригада Уоллеса. Так что давайте поторопимся, подполковник. Будьте любезны, сделайте одолжение?

– Одолжение... – пробормотал Оррок. Голова резко, как у черепахи, выдвинулась вперед. – Конечно, сэр, – поспешно добавил он и, развернувшись, поспешил к дороге.

– Баркли? – обратился генерал к одному из адъютантов. – Отправляйтесь к полковнику Максвеллу. Пусть возьмет всю нашу кавалерию и займет позицию справа от Оррока. Местных оставьте южнее Кайтны. – На южном берегу оставалась неприятельская кавалерия, и индийские союзники британцев должны были не дать ей свободы маневра. – Потом останьтесь на переправе, – продолжал Уэлсли, поворачиваясь к Баркли, который записывал указания на клочке бумаги, – и передайте, чтобы остальная пехота выстроилась в две шеренги. Семьдесят восьмой сформирует левый фланг. Первая линия, слева – Семьдесят восьмой, Десятый Далласа, Восьмой Корбена, пикеты Оррока. Вторая линия, слева – Четвертый Хилла, Двенадцатый Маклеода и Семьдесят четвертый. Развернуться и ждать приказа. Понятно? Ждать.

Баркли кивнул, спрятал бумажку и умчался к переправе, а генерал снова поднял трубу.

– Хорошая работа, – одобрительно сказал он. – Сомневаюсь, что мы сделали бы это лучше. Как думаете, они собираются перейти реку и атаковать нас?

Стоявший рядом майор Блэкистон кивнул.

– Другого объяснения, сэр, я не нахожу.

– Что ж, остается только посмотреть, так ли хорошо они дерутся, как разворачиваются. – Сложив трубу, Уэлсли отправил Блэкистона разведать позиции на севере. – Вперед, Кэмпбелл. – К удивлению Шарпа, генерал не повернул к переправе, а поскакал дальше на запад, навстречу неприятелю. Адъютант последовал за ним. Шарп тоже.

Сначала они оказались в густо поросшей лесом и кустарником глубокой долине, потом, поднявшись по отвесному склону, выехали на еще одну равнину. Продрались через неубранное поле. Пересекли луг. Впереди выросла еще одна холмистая гряда.

– Буду весьма признателен, Шарп, если у вас найдется фляжка, – бросил на скаку Уэлсли.

Пришпорив серого, сержант догнал генерала и неуклюже расстегнул ремень. В одной руке он держал поводья Диомеда, в другой злосчастную фляжку, и конь, мгновенно почувствовав свободу, понес незадачливого седока в сторону. К счастью, Уэлсли сам поспешил на помощь.

– Вы бы привязали поводья к ремню, – посоветовал он, – тогда бы и рука освободилась.

Шарп подумал, что для такой работы не помешала бы третья рука, но выражать свое мнение вслух поостерегся. Впрочем, поднявшись на вершину гряды, генерал остановился, и у сержанта появилась возможность воспользоваться советом. От противника их отделяло не более четверти мили, но орудия молчали – то ли пушкари были еще не готовы открыть огонь, то ли им приказали не расходовать порох на трех всадников. Шарп между тем запустил руку в сумку Флетчера. Ничего ценного в ней не нашлось: заплесневелый и вдобавок промокший кусок хлеба, немного сушеного, похоже козьего, мяса и точильный камень. Последний навел его на мысль проверить клинок. Он вытащил саблю наполовину и осторожно провел по острию пальцем.

– Пренеприятная деревушка! – заметил Уэлсли.

– Так точно, сэр! – согласился Кэмпбелл.

– Это, должно быть, и есть Ассайе. Как думаете, капитан, поделимся с ней славой?

– Обязательно, сэр.

– Только бы не славой неудачников, – сухо рассмеялся генерал.

Шарп понял, что речь идет о поселке, лежащем к северу от новой оборонительной линии противника. Как и все деревни в этой части Индии, Ассайе была окружена глиняной стеной, которую составляли примыкающие друг к другу соседние дома. Высота их могла достигать пяти-шести футов, и, хотя такое укрепление обычно рассыпалось после нескольких пушечных выстрелов, для пехоты оно представляло внушительное препятствие. На крышах стояли солдаты, а многочисленные амбразуры с выглядывающими из них разнокалиберными жерлами орудий придавали поселку сходство с ощетинившимся ежом.

– Да, местечко малоприятное, – повторил генерал. – Лучше нам туда не соваться. Я вижу, Шарп, там и ваши приятели.

– Мои приятели, сэр? – растерялся сержант.

– Да, в белых мундирах.

Действительно, полк Додда занял позицию к югу от Ассайе. Кобры по-прежнему стояли на левом фланге боевых порядков, только теперь армия Полмана растянулась к югу от укрепившейся деревни до берега Кайтны. Пехота уже завершила маневр, последние орудия тоже занимали свои места. Шарпу вспомнилось предупреждение Севаджи, сказавшего, что Уэлсли либо придется отступить к переправе, либо предпринять лобовую атаку.

– Думаю, сегодня мы должны доказать, что едим хлеб не даром, – сказал, не обращаясь ни к кому в отдельности, генерал. – Как по-вашему, Кэмпбелл, каково расстояние между орудиями и пехотой?

– Ярдов сто, сэр? – предположил шотландец, посмотрев в подзорную трубу.

– Думаю, больше. Около ста пятидесяти.

На улице, идущей от восточной стены, появились кавалеристы.

– Надеются, что мы клюнем на их приманку и попытаемся захватить артиллерию, – рассуждал Уэлсли. – Пойдем в лобовую, а когда доберемся до пушек, они двинут вперед пехоту. Рассчитывают угостить нас двойной порцией! Пушками и мушкетами!

Выехав из деревни, кавалеристы добрались до леска и исчезли в глубоком овраге, выходившем к холму, с которого Уэлсли обозревал неприятеля. Стайка поднявшихся в воздух потревоженных птиц указала, что отряд приближается.

– Всадники, сэр, – предупредил Шарп.

– Где?

Шарп показал на овраг.

– Их там полным-полно, сэр. Не меньше сотни. Выехали только что из деревни. Вы их сейчас не видите, но они приближаются.

Спорить генерал не стал.

– Понятно, рассчитывают взять нас тепленькими. – Он покачал головой. – Наблюдайте за ними, Шарп. У меня нет ни малейшего желания следить за сражением из палатки Скиндии.

Уэлсли снова повернулся к боевым порядкам Полмана. Последними заняли позиции два громадных восемнадцатифунтовых осадных орудия, из которых неприятель еще недавно вел огонь по переправе. Теперь эти чудовища стояли перед Кобрами Додда. Доставивших их к месту слонов выпрягли и уводили за деревню.

– Сколько у них пушек? – спросил генерал.

– Восемьдесят две, сэр, не считая тех, что в деревне, – мгновенно ответил шотландец.

– И там, я думаю, около двадцати. Мы определенно отработаем свое жалованье! Линия получилась длиннее, чем я ожидал. Придется и нам растянуться. – Все это Уэлсли говорил не столько Кэмпбеллу, сколько себе самому. – А пехоту вы посчитали?

– Тысяч пятнадцать в строю, сэр.

– И примерно столько же в деревне. – Генерал сложил трубу. – Не беря в расчет кавалерию. Да, вся проблема в этих пятнадцати тысячах. Разобьем их, разобьем всех. – Он записал что-то в маленькую черную книжечку и еще раз взглянул на выстроившуюся под пестрыми знаменами неприятельскую пехоту. – Себя они показали. Впечатляющий спектакль. Но так ли хорошо они дерутся? Вот в чем суть. Будут ли они драться?

– Сэр! – воскликнул Шарп, вытягивая руку в сторону оврага, из которого только что показались первые всадники.

Обнаженные клинки тулваров и пик блеснули на солнце. Было до них не более двухсот шагов, и расстояние это быстро сокращалось.

– Назад тем же путем, – скомандовал генерал. – И поживее.

Второй раз за день Шарпу пришлось уходить от погони, но в первый под ним была низкорослая местная лошаденка, а теперь он скакал на коне самого генерала, и разница ощущалась как ночь и день. Маратхи шли на полном галопе, Уэлсли и его спутники на легком, но при этом дистанция между преследователями и преследуемыми не только не сокращалась, но и увеличивалась. Минуты через две Шарп рискнул оглянуться и с облегчением понял, что маратхи отстают. Вот почему, подумал он, офицеры готовы платить за английских и ирландских лошадей сумасшедшие деньги.

Они проскочили долину, взлетели по склону, и сержант увидел, что британская пехота, уйдя в сторону от дороги, выстраивается в атакующую линию вдоль идущего параллельно дороге невысокого хребта. По сравнению с неприятельской армией, чьи позиции находились всего лишь в миле к западу, британский строй выглядел угнетающе малочисленным, а артиллерия, представленная преимущественно легкими пушками и лишь одной батареей из четырнадцати более крупных орудий, едва ли не игрушечной. Пятнадцати тысячам вражеского войска Уэлсли мог противопоставить лишь пять тысяч своей пехоты. И тем не менее столь неравное соотношение сил нисколько, похоже, не беспокоило генерала. Что касается Шарпа, то он просто не понимал, за счет чего может быть достигнута победа. Нет, он даже не представлял, как можно начинать сражение при таком подавляющем перевесе одной из сторон. Однако стоило сомнениям открыть дорогу страху, как одного взгляда на преисполненного непоколебимой уверенностью Уэлсли оказывалось достаточно, чтобы успокоить тревожно заколотившееся сердце.

Сначала генерал направился на левый фланг, где стоял 78-й шотландский батальон.

– Вы сейчас выступаете, Харнесс, – сказал он полковнику. – По прямой! Штыки, полагаю, не помешают. Предупредите стрелков, что там может быть кавалерия, хотя я и сомневаюсь, что она будет вас ждать.

Харнесс как будто и не слышал командующего. Он восседал на крупном вороном коне, в черной медвежьей шапке и с тяжеленным палашом, выглядевшим так, словно враги Шотландии страдали от него все последнее столетие.

– Сегодня воскресение, день отдохновения, – заговорил наконец горец, глядя мимо генерала. – Помни день субботний, дабы святить его. Шесть дней работай и делай всякие дела твои, а день седьмой – суббота Господу Богу твоему: не делай в оный день никакого дела. – Полковник сурово посмотрел на Уэлсли. – Уверены, что драться надо именно сегодня?

– Уверен, полковник, – спокойно ответил генерал.

Харнесс скорчил гримасу.

– Черт с ней – заповеди я и раньше нарушал! – Он грозно потряс своим внушительным палашом. – Насчет моих мерзавцев не беспокойтесь – убивать они умеют даже по воскресеньям.

– Не сомневаюсь.

– Значит, наступаем, а? – Полковник повернулся к застывшим за его спиной горцам. – А кто будет отставать, того я лично угощу плетью. Слышали, ублюдки? Шкуру сдеру!

– Всего наилучшего, полковник, – пожелал Уэлсли и поехал дальше.

Каждый из батальонных командиров получил короткие, но четкие инструкции, и только перед мадрасскими сипаями генерал задержался, предупредив, что шанс на успех один: идти на врага, устоять под огнем и добыть победу штыками. Командирам двух батальонов второй линии было приказано дополнить первую.

– Встанете справа, между Корбеном и Орроком.

От первоначального плана атаковать двумя шеренгами, чтобы вторая поддерживала первую, пришлось отказаться, поскольку противник расположился слишком широкой линией. Это означало, что в бой будут брошены все силы и на резервы рассчитывать не приходится. Последним, к кому подъехал генерал, был полковник Уоллес, которому предстояло командовать бригадой из собственного, 74-го шотландского батальона, двух батальонов сипаев и пикетов Оррока. Все вместе они составляли правое крыло атаки. Уэлсли обратил особое внимание Уоллеса на растянутость линии.

– Я попрошу Оррока держаться правее, чтобы он не прижимал сипаев, и поставлю ваш батальон на его правый фланг.

Полковник, поскольку ему досталась целая бригада, уже передал командование батальоном своему заместителю, майору Суинтону. Увидев рядом с Уоллесом Маккандлесса, генерал бодро приветствовал его:

– Ваш приятель держит левый фланг.

– Я видел, сэр.

– Не спешите с ним связываться. У него за спиной деревня, и они превратили ее в крепость. Поэтому мы ударим правее, потом повернем к северу и прижмем остальных к реке. Шанс у вас будет, Маккандлесс. Обязательно будет.

– На это я и рассчитываю, сэр. – Полковник молча кивнул Шарпу, проследовавшему за Уэлсли к 74-му батальону.

– Вы окажете мне большую любезность, Суинтон, – сказал генерал, – если встанете за пикетами полковника Оррока и сформируете новый правый фланг. Я уже попросил Оррока сместиться вправо, так что места вам хватит. Ясно?

– Так точно, сэр. Оррок отходит вправо, мы становимся за ним новым правым флангом, а наше место здесь занимают сипаи.

– Молодец! – Уэлсли направился к Орроку. Шарп уже понял, что генерал не доверяет нервному полковнику и перестановка 74-го батальона вызвана именно этим. Сборный контингент Оррока представлял немалую силу, но ему недоставало согласованности. – Держитесь справа, но не отрывайтесь. Вам понятно? Не отрывайтесь! Потому что справа от вас укрепленная деревня. Не приближайтесь к ней.

– Значит, я иду вправо?

– Вы держитесь справа, не прижимаясь, но и не отрываясь. Потом выравниваетесь. Двухсот шагов будет достаточно. Отходите вправо на двести шагов, выравниваетесь и идете вперед, на врага. Справа от вас будет Суинтон. Его не ждите, он сам вас догонит. И никаких шатаний. Примкнуть штыки, и вперед.

Оррок вытянул шею, потер затылок и моргнул.

– Значит, я иду вправо?

– А потом вперед, – терпеливо повторил Уэлсли.

– Есть, сэр. – Полковник вздрогнул – одна из стоявших впереди шестифунтовых пушек внезапно выстрелила.

– Какого дьявола?

Генерал оглянулся. Пушка отпрыгнула ярдов на пять-шесть. В кого стреляли, было непонятно – орудие скрыло густое облако дыма, – но секундой позже неприятельское ядро прорвало завесу и врезалось в землю между двумя полуротами Оррока. Противник открыл огонь, и, хотя пока вражеские бомбардиры только пристреливались, Уэлсли понимал: оставаться на месте нельзя.

Командующий вернулся к левому флангу. Солнце миновало зенит, и лучи его безжалостно жгли землю. Дышать было трудно, солдаты обливались потом. Еще одно ядро ударилось перед строем и, срикошетив, перемололо в кровь и кости нескольких сипаев. Выстрелы звучали все чаще, все настойчивее, воздух вздрагивал и трещал, ядра ложились все ближе. Британские орудия ответили, но их канонада не шла ни в какое сравнение с нарастающим огневым давлением маратхов. К тому же поднявшийся над позициями дым позволил бомбардирам противника лучше целиться. Тяжелые снаряды один за другим вспахивали равнину, вырывая куски глины и камней. Одно ядро попало в лафет небольшой пушки. Разлетевшиеся щепки хлестнули по пушкарям. Жерло взлетело, цапфы вылетели из лафета, и тяжеленное дуло упало на раненого. Другой отшатнулся, хватая открытым ртом влажный воздух. Третий остался лежать в позе спящего.

Генерал проезжал мимо 78-го, когда заиграл волынщик.

– Я, кажется, приказал, чтобы все музыканты, за исключением барабанщиков, оставили инструменты, – раздраженно бросил Уэлсли.

– Без музыки, сэр, в бой идти трудно, – укоризненно ответил Кэмпбелл.

– Кто будет раненых спасать?

В сражении обязанность волынщиков состояла в том, чтобы выносить раненых, но Харнесс беззастенчиво нарушил приказ, разрешив им идти в бой с волынками. Впрочем, сейчас разбираться в том, кто и почему проявил непослушание, было некогда. Еще одно ядро нашло цель в батальоне сипаев, разбросав солдат, точно поломанные игрушки. Другое потрясло высокое дерево, стряхнув листву и согнав с насиженного места маленького зеленого попугайчика.

Уэлсли остановился перед 78-м, бросил взгляд вправо и повернулся к врагу, от которого его армию отделяло восемьсот или девятьсот шагов. Орудия били непрерывно, звуки пальбы слились в оглушающий гром, дым совершенно скрыл ожидающую наступления маратхскую пехоту. Генерал выглядел спокойным и только барабанил пальцами по седлу. Начиналась его первое полевое сражение: пушки против пушек, пехота против пехоты.

Шарп облизал сухие зубы. Лошадь под ним нервно подрагивала, Диомед прядал ушами при каждом залпе. Прямым попаданием разбило еще одно британское орудие – от него отлетело колесо. Пушкари подкатили новое, командир батареи схватил ганшпуг. Пехота топталась в ожидании приказа под яркими шелковыми знаменами и сияющими наконечниками штыков.

– Пора, – негромко сказал Уэлсли. – Вперед, джентльмены. – Похоже, его никто не услышал. – Генерал набрал воздуху. – Вперед! – крикнул он и, сорвав треуголку, махнул ею в сторону неприятеля.

Ударили барабаны. Заорали сержанты. Рванули сабли офицеры. Качнулись шеренги.

Сражение началось.

Глава 10

Красные мундиры наступали шеренгой в два ряда. С первых шагов строй стал растягиваться, и тут же справа и слева послышались крики сержантов, призывающих держаться плотнее. Сначала пехота прошла мимо британской артиллерии, уже понесшей серьезные потери в неравной дуэли с португальскими бомбардирами. Враг вел огонь не только ядрами. Шарп вздрогнул и невольно пригнул голову, когда снаряд взорвался между парой быков, привязанных в сотне ярдов от их орудия. Животные заревели. Один бык сорвался с привязи и, волоча перебитую ногу, устремился в сторону 10-го Мадрасского батальона. Офицер-британец облегчил страдания истекающего кровью животного выстрелом из пистолета, а шедшие за ним сипаи почтительно переступили еще дергающуюся тушу. Полковник Харнесс, понимая, что две батальонные пушки будут непременно уничтожены, если останутся на месте, приказал прислуге впрягать быков и двигаться за наступающим строем.

– Да поживей, мошенники! Не отставать!

Противник, видя, что перестрелка между батареями закончилась в его пользу, перенес огонь на пехоту. Орудия били с расстояния в семьсот ярдов – далековато для картечи, но вполне достаточно для того, чтобы удачный залп превратил в кровавые ошметки целую шеренгу. Пушки палили беспрерывно, один выстрел сливался с другим, и от непрерывного оглушающего грома закладывало уши. Неприятельские позиции скрылись за сплошной серо-белой завесой дыма, которую постоянно разрывали огневые вспышки. Время от времени та или иная батарея делала паузу, давая дыму рассеяться, и тогда Шарп, державшийся шагах в двадцати от генерала, видел, как пушкари выкатывают орудие на позицию, как отступают потом в сторону, как капитан подносит пальник к запальному отверстию, как исчезает все в клубе порохового дыма и как, мгновением позже, ядро раздирает землю перед наступающей британской пехотой. Иногда оно отскакивало и перелетало через головы людей, но чаще врезалось в человеческую массу, ломая кости и разбрызгивая кровь. На глазах у Шарпа исковерканный мушкет взлетел над строем, перевернулся и упал, воткнувшись в землю штыком.

Налетевший с севера легкий порыв ветерка обнажил центр маратхской линии, где орудия стояли, едва не прижимаясь друг к другу, колесо к колесу. Сержант увидел, как пушкари забили в жерло ядро, отскочили в сторону, и в следующий момент над позицией снова расцвел белый цветок, а над головой у него с пронзительным свистом пронеслась смерть. Один за другим из дымной завесы вырывались языки темно-красного пламени. Свинцово-серые шары дугой прочерчивали небо. Снаряды с зажженными фитилями, бешено вертясь, сверлили воздух. Пока наступающим везло: ядра падали позади шеренги или бороздили землю перед ней.

– Держать строй! – ревели сержанты. – Плотнее! Сомкнуть ряды!

Барабанщики отбивали ритм атаки. Впереди начиналась низина, и шеренга невольно прибавила шагу, спеша поскорее нырнуть в ложбину, укрыться, пусть ненадолго, от неприятельских канониров.

Бросив взгляд вправо, Уэлсли увидел, что Оррок остановился, а вместе с ним остановился и составляющий правый фланг 74-й батальон.

– Скажите Орроку, чтобы не задерживался! Подгоните его! – крикнул генерал Кэмпбеллу, и адъютант умчался вперед. Он прошил облако дыма, пролетел над разбитым лафетом и пропал из виду.

Уэлсли поскакал к 78-му, оторвавшемуся от своих соседей, из Мадрасского батальона. Горцы были выше сипаев, шаг у них получался шире, и они торопились поскорее достичь мертвого пространства, где вражеские пушки были бы уже не страшны. Скачущий снаряд уткнулся в кочку перед гренадерской ротой на правом фланге батальона и завертелся, шипя и разбрасывая искры с тлеющего запала. Какой-то смельчак, выскочив из строя, прижал неприятельский подарок ногой и ловким ударом приклада сшиб фитиль.

– Ну как, сержант, наказание отменяется? – крикнул он.

– Становись в строй, Джон, – ответил сержант, – становись в строй.

Уэлсли усмехнулся и вздрогнул – ядро едва не сбило с него треуголку. Генерал оглянулся, ища адъютантов, и увидел Баркли.

– Затишье перед бурей, – заметил он.

– Вы это называете затишьем, сэр?

– Я бы сказал, буря уже началась, – вставил ехавший рядом с ним индиец, один из нескольких маратхских вождей, перешедших на сторону британцев.

С Уэлсли были трое – другие остались с кавалерией, на южном берегу реки, – и лошадь одного шарахалась в сторону при каждом взрыве.

Майор Блэкистон, которого генерал посылал на разведку к северу, вернулся с неутешительными новостями.

– Подходы к деревне плохие, сэр. Все изрыто оврагами. Наступать невозможно.

Уэлсли молча кивнул. Посылать к деревне пехоту он пока не собирался, так что большой пользы от доклада майора не было.

– Видели Оррока?

– Так точно, сэр. У него проблемы с орудиями – лошади убиты. Но Кэмпбелл его подгоняет.

Привстав на стременах, Уэлсли увидел, что пикетчики Оррока наконец-то двинулись вперед. Шли они без обеих пушек, оставляя место для двух запаздывающих батальонов сипаев. Шеренга 74-го терялась за пригорком.

– Только бы не забрал слишком вправо, – пробормотал генерал, спускаясь за горцами в ложбину. – Когда мы прижмем их к воде, как, по-вашему, они смогут отступить за реку?

– Боюсь, что да, сэр. Там довольно мелко, – ответил Блэкистон. – Сомневаюсь, что им удастся перетащить больше десятка орудий, но люди перейдут легко.

Уэлсли снова кивнул и проехал вперед.

– И это все? Ради чего же я рисковал жизнью? – с притворным возмущением воскликнул майор.

– А ты рисковал, Джон? – поинтересовался Баркли.

– Черт возьми, еще как! За мной гнались десятка два этих мерзавцев!

– Но похвастать нечем? Пулевых пробоин нет?

– Ни одной, – с сожалением ответил Блэкистон и, заметив удивленный взгляд Шарпа, объяснил: – У нас что-то вроде соревнования. Как говорят лягушатники, пари. Кто предъявит больше дыр от пуль, получит денежный приз.

– Я могу участвовать, сэр?

– Вы сменили Флетчера, а он участвовал без вступительного взноса, потому как объявил себя банкротом. Приняли мы его, можно сказать, по доброте душевной. Но больше никакого жульничества. А то кое-кто уже пытался заработать очки собственной саблей.

– Сколько очков набрал Флетчер, сэр? – спросил Шарп. – Ему ведь снесло голову.

– Нисколько. Исключен из числа претендентов по причине крайней неосторожности.

Шарп рассмеялся. Ничего смешного в словах Блэкистона, конечно, не было, но смех вырвался сам. Генерал, обернувшись, наградил сержанта недовольным взглядом. Сказать по правде, Шарп пытался сдержать нарастающий страх. Сейчас он был в относительной безопасности, поскольку левый фланг атаки достиг мертвого пространства и противник перенес огонь на два батальона сипаев, которые еще не спустились в ложбину, но сержант слышал свист рвущих воздух ядер и громыханье пушек, видел, как падают в долину и взрываются снаряды, разбрасывая хлопья окрашенного пламенем дыма. Никакого вреда они пока не причиняли, но Шарп не мог не замечать вырванные взрывами и опаленные кусты, не мог не слышать шелеста стригущих листья осколков. Кое-где пламя перекидывалось на сухие ветки и высокую траву.

Он пытался отвлечься, сосредоточиться на мелочах. Связал порвавшийся ремешок на фляжке. Уши у его мерина подрагивали при каждом выстреле – интересно, чувствуют ли страх лошади? Воспринимают ли опасность так же, как люди? Он смотрел на шотландцев – те стойко шли вперед через кусты и деревья, великолепные в своих высоких медвежьих шапках и клетчатых килтах. Как далеко они от дома, подумал Шарп и с удивлением обнаружил, что сам этого не чувствует. Да и где его дом? Уж точно не в Лондоне, хотя он и вырос там. Может, его дом Англия? Наверное. Только что для него Англия? Вряд ли то же самое, что для майора Блэкистона.

Снова вспомнилось предложение Полмана. Мог бы стоять сейчас там, за маратхскими пушками, препоясанный кушаком и с саблей в руке. И не свистели бы над головой ядра. Стоял бы да смотрел сквозь дым на тоненькую шеренгу красномундирников, идущих навстречу ужасу и смерти. Если так, то почему не согласился? Почему не принял предложение Полмана? Шарп знал – настоящая причина не в какой-то лишь смутно ощущаемой любви к родине, не в отвращении к Додду, нет. Мундир и сабля нужны ему только для того, чтобы вернуться в Англию и поквитаться с теми, кто презирал его и унижал. Только для этого и ни для чего другого. Сержантов не производят в офицеры. По крайней мере, такое случается не каждый день. Шарпу вдруг стало стыдно: и зачем он только приставал к Маккандлессу с теми дурацкими вопросами. Хорошо хоть, что полковник не высмеял его пустые мечты.

Уэлсли подъехал к полковнику Харнессу.

– Подойдем ближе, полковник, – дайте залп. По вашему усмотрению. Так, чтобы успели перезарядить. Но второй поберегите для пехоты.

– Я уже и сам так решил, – ответил, насупившись, шотландец. – Стрелков пускать не буду – не воскресное это дело.

Обычно впереди батальона шла легкая рота. Выйдя на огневой рубеж, стрелки рассыпались вдоль фронта и били по противнику еще до начала атаки главных сил. Сейчас Харнесс, очевидно, решил приберечь их для одного-единственного залпа по неприятельским пушкарям.

– Недолго уже осталось, – обронил Уэлсли, предпочтя не оспаривать решение полковника удержать стрелковую роту в строю, и Шарп подумал, что генерал тоже нервничает – последние три слова определенно предназначались не Харнессу.

Генерал, должно быть, и сам понял, что невольно выдал свои чувства, и еще больше помрачнел. От бодрого настроения, с которым он вступал в сражение, после начала канонады не осталось и следа.

Миновав ложбину, шотландцы начали подъем. Каждый знал: еще минута-другая, и он окажется на бровке, на виду у маратхских канониров. Сначала враг увидит два батальонных знамени, потом верховых офицеров, потом черную полосу шапок и наконец всю красно-бело-черную атакующую шеренгу с сияющими на солнце примкнутыми штыками. И тогда, подумал Шарп, да поможет нам всем Бог, потому что орудия уже перезаряжены и бомбардиры только и ждут, когда появится цель. Он не успел представить, что будет потом, потому что впереди грохнула вдруг невидимая пушка, и ядро, ударившись о гребень, перелетело через головы наступающих, так никого и не задев.

– Кто-то поторопился, – сказал Баркли. – Парня надо бы взять на заметку.

Шарп глянул вправо. Все четыре батальона сипаев уже спустились в ложбину, а вот пикеты и Оррока и 74-го пропали за деревьями к северу от долины. Первыми перед врагом предстанут горцы Харнесса, и они же встретят самый горячий прием. Некоторые спешили, как будто стремясь приблизить развязку.

– Держать равнение! – заревел Харнесс. – Не в таверну бежите, мерзавцы!

Элси. Точно, Элси! Шарп вдруг вспомнил, как звали девушку, работавшую в таверне около Уэзерби, куда он сбежал из приюта на Брухауз-лейн. Почему она вспомнилась именно сейчас? Перед глазами встала пивная: зимний вечер, пар от мокрых курток посетителей, девушки с подносами, потрескивающий в камине огонь, мертвецки пьяный слепой пастух и спящие под столами собаки. Он представил, как входит туда, в офицерском мундире и с саблей на боку, как... Но тут 78-й батальон вышел из ложбины, ступил на равнину и оказался прямо перед неприятельскими пушками, и йоркширская таверна исчезла, словно смытая волной страха.

Первой реакцией, однако, было удивление: как же они близко! Миновав ложбину, наступающие оказались всего лишь в ста пятидесяти шагах от неприятеля, и второй реакцией Шарпа было восхищение: как красиво они стоят! Словно на картинке – ровнехонький, будто для смотра, строй пушек, а за ними под пестрыми знаменами маратхские батальоны. Наверное, подумал Шарп, именно так и должна выглядеть смерть. Больше он ничего не успел подумать, потому что в следующий момент весь этот эффективный боевой порядок вражеской армии скрыла плотная дымовая лавина. Лавина вскипела, завихрилась, белую завесу пробили огненные копья, набухшие клубы лопнули, сплющились, разорванные взорвавшимся порохом, и вырвавшиеся из жерл тяжелые ядра ударили по красномундирной цепочке.

Казалось, кровь была повсюду, словно хлынула вдруг из огромного, разом треснувшего по швам мешка, и люди скользили и падали, скошенные косой смерти. Раненые хрипели, умирающие стонали, но никто не кричал. Какой-то волынщик, бросив инструмент, подбежал к несчастному, которому начисто оторвало ногу. Шеренга наступающих рассыпалась, тут и там лежали убитые, вырванные звенья цепи. Молоденький офицер пытался успокоить лошадь – напуганное животное мотало головой и пятилось. Полковник Харнесс объехал распростершегося на земле солдата с вывернутыми кишками, даже не взглянув на убитого. Сержанты орали, требуя сомкнуть строй, и голоса их звучали сердито, как будто это сами горцы были виноваты в том, что в шеренге возникли бреши. Потом все вдруг умолкли. Наступила странная тишина. Уэлсли повернулся и что-то сказал Баркли, но Шарп не расслышал ни слова – в ушах после страшного залпа стоял звон. Диомед рванулся в сторону, и сержант потянул за повод, удерживая испуганного коня. Кровь Флетчера на боку жеребца уже засохла, превратившись в бурую корку. Над ней вились мухи. Какой-то горец клял уходящих без него товарищей. Он стоял на коленях, опираясь на руки, и крови на нем Шарп не видел. Но потом горец поднял глаза, посмотрел на сержанта, выплюнул последнее проклятие и завалился вперед. На растекшиеся, отливающие синевой кишки устремились мухи. Рядом, волоча за ремень мушкет, полз по стерне еще один солдат.

– Равнение! – прокричал Харнесс. – Не спешить, черт бы вас побрал! Не бежать! Думайте о ваших матерях!

– О матерях? – удивился Блэкистон. – При чем тут матери?

– Сомкнуть ряды! – рявкнул какой-то сержант. – Теснее! Сомкнуть ряды!

У маратхских пушек суетились бомбардиры. Только теперь вместо ядер жерла забивали картечью. Пороховой дым рассеивался, уносимый легким ветерком, и Шарп видел в просветах размытые фигуры со снарядами и банниками. Другие выпрямляли хобот лафета, наводя пушки на разреженную цепь горцев. Уэлсли придержал коня, чтобы не отрываться от пехоты. Справа никто еще не появился. Сипаи только поднимались по склону ложбины, а правый фланг скрывали деревья и неровности местности. Картина выглядела так, будто вся тяжесть сражения упала на плечи батальона Харнесса, будто против стотысячной армии британцы выставили всего лишь шестьсот человек. Но даже в этот тяжелый момент шотландцы не дрогнули. Оставив за собой убитых и раненых, они шли по равнине навстречу пушкам, в жерлах которых уже ждала смерть. Снова заиграл волынщик, и пронзительные, чудные, дикие звуки словно вдохнули жизнь в сжавшиеся от страха души. Шотландцы шли к смерти, но четко держали строй и, по крайней мере внешне, сохраняли поразительное спокойствие. Неудивительно, что о горцах складывают песни, подумал Шарп и, услышав за спиной топот копыт, оглянулся. Это был капитан Кэмпбелл.

– Я уж думал, что опоздаю, – с улыбкой сказал капитан, – и вы справитесь без меня.

– Никак нет, сэр. Вы вовремя, – ответил Шарп. Зачем? Чего ради он вернулся?

Кэмпбелл уже нагнал генерала и что-то говорил ему. Уэлсли выслушал, кивнул, и в эту секунду неприятельские пушки как будто очнулись. Только теперь они ударили не залпом, а одиночными, разрозненными выстрелами. Каждое орудие словно спешило поскорее избавиться от снаряда, и каждый выстрел оглушал, как удар по ушам. Поле перед шотландцами взрыли тысячи пуль, которые, отскакивая, били по наступающим. Каждый снаряд представлял собой металлический цилиндр, набитый мушкетными пулями или кусками металла и каменными осколками. Вылетая из дула, он разрывался, разбрасывая смертоносную начинку.

Один за другим снаряды толкли землю, и каждый отправлял в вечность свою долю шотландцев или обращал в калек здоровых мужчин, делая их добычей костоправов и бременем для церковных приходов. Барабанщики все еще отбивали ритм, хотя один заметно прихрамывал, а другой ронял кровь на натянутую кожу барабана. Волынщик заиграл что-то более живое и даже веселое, словно эта прогулка под огнем навстречу вражеской рати требовала праздничного сопровождения. Горцы прибавили шагу.

– Ровней! – закричал Харнесс. – Не зарываться!

Полковник уже обнажил палаш и, похоже, едва сдерживался, чтобы не рвануться вперед и дать волю жаждущему крови клинку, изрубить ненавистных пушкарей, чьи орудия изничтожали его батальон. Картечь разорвала его медвежью шапку, но чудом не задела самого полковника.

– Выровнять строй!

– Сомкнись! Сомкнись! – подхватили сержанты. Назначенные замыкающими капралы разбежались вдоль шеренги, подтягивая солдат друг к другу, закрывая пробитые артиллерией бреши. А бреши увеличивались, потому что каждый заправленный картечью снаряд выбивал из строя пять-шесть человек.

Четыре пушки грянули разом, за ними пятая, а потом ударили едва ли не все. Шарпу показалось, что воздух наполнился свистящим, порывистым ветром и наступающий строй задрожал, сломался, не выдержав его жестокой силы. Но хотя опаляющий вихрь и выбил из шеренги десятки солдат, обливающихся кровью, глотающих собственную рвоту, кричащих, проклинающих, взывающих к товарищам или матерям, оставшиеся сомкнули ряды и двинулись вперед. Орудия снова выплюнули огонь, укрыв неприятельские порядки завесой дыма, и Шарп услышал, как бьет по людям картечь. При каждом выстреле горцы, выполняя прием, знакомый пехоте всего мира, вскидывали мушкеты, защищая широкими прикладами самые уязвимые части тела. Шеренга сократилась, словно усохла, сжалась, и уже почти достигла края выбрасываемой вражескими пушками дымовой лавины.

– Батальон, – взревел, покрывая весь прочий шум Харнесс, – стой!

Уэлсли осадил коня. Шарп повернул голову вправо и увидел выходящих из ложбины сипаев. Они шли одной вытянутой в ломаную красную линию шеренгой, с зазорами между батальонами, в изорванных колючками мундирах. Потом артиллерия на северном фланге маратхов дала залп, и в строю появились еще бреши. Однако сипаи, как и горцы слева, не уступили железу в твердости.

– На караул! – прокричал Харнесс, и Шарп услышал в его голосе новую нотку, нотку радостного предвкушения.

Шотландцы вскинули мушкеты. От неприятельских пушек их отделяло не более шестидесяти ярдов, а на такой дистанции даже гладкоствольное оружие достаточно эффективно.

– Не брать высоко, псы! – предупредил полковник. – Шкуру спущу с каждого, кто пальнет в небо! Огонь!

Мушкетный залп прозвучал жидко по сравнению с громоподобной канонадой больших пушек, но слышать его все равно было облегчением, и Шарп едва не закричал от восторга, когда над полем прокатился сухой треск ружей. Канониры исчезли. Кто-то наверняка получил пулю, но большинство просто спрятались за орудийными лафетами.

– Заряжай! – крикнул полковник. – Веселей! Заряжай!

Вот когда сказалась наконец отличная подготовка горцев. Мушкет – оружие неловкое, перезарядить его непросто, а пристегнутый к дулу семнадцатидюймовый штык задачу легче не делает. Треугольный клинок мешает забивать пулю, и некоторые просто отстегивают его при перезарядке. Сейчас долгие недели тренировок принесли дивиденды – руки сами совершали нужные движения: зарядить, забить пулю, взвести курок, пристегнуть штык. Все заняло считанные секунды.

– Прибережем залп для пехоты! – громогласно предупредил Харнесс. – А теперь, парни, вперед! Зададим нехристям жару! Покажем ублюдкам, что такое настоящая воскресная служба!

Час мести настал. Пришла пора выплеснуть злость. Неприятельские орудия стояли с пустыми жерлами, прислуга понесла немалые потери и боялась высунуться, а те немногие, кому все же хватило смелости выполнить долг, сделать ничего не успели – их опередили шотландцы. Маратхи не выдержали и побежали. Шарп видел, как какой-то конный офицер, размахивая саблей, пытается остановить своих людей, завернуть и отогнать на позиции. Впрочем, не все поддались панике. Краем глаза Шарп увидел, как два канонира, забив заряд в жерло раскрашенного монстра, отбросили прибойник и отскочили в сторону.

– Что ни получим, все наше, – пробормотал Блэкистон.

Пушка глухо ухнула, выбросив струю дыма, которая едва не накрыла генерала и его приближенных. В какой-то момент высокая фигура Уэлсли четко проступила на фоне бледного дыма, но уже в следующий миг дым окрасился красным, и Шарп понял, что генерал падает. Картечь просвистела справа и слева от него, и сержанта накрыла волна раскаленного воздуха и пушечных газов. Но он-то находился за спиной командующего, в его тени, а значит, удар принял на себя Уэлсли.

Или, точнее, его конь. Несчастное животное получило, наверное, с десяток ранений, тогда как всадник, словно заговоренный, остался цел и невредим. Словно споткнувшись, конь завалился на бок. Генерал успел вырвать ноги из стремян и, оттолкнувшись руками от седла, спрыгнул прежде, чем мертвая лошадь коснулась земли. Кэмпбелл повернулся к нему, но Уэлсли только отмахнулся.

Шарп торопливо отвязал от ремня повод Диомеда. Но что делать дальше? Нужно ли снять седло с убитого коня? Он соскочил с серого и остановился в нерешительности. Что делать с лошадьми? Пока он будет возиться с седлом, они останутся без присмотра и запросто могут воспользоваться свободой по своему усмотрению. Привязать обеих к поводьям мертвого коня?

– Четыреста гиней и грошовая пуля, – съязвил Уэлсли, наблюдая за тем, как сержант снимает седло с убитого скакуна.

Впрочем, животное еще не умерло – конь дернулся и даже лягнул задней ногой, будто отгоняя слетевшихся на свежую кровь мух.

– Я возьму Диомеда, – добавил генерал и наклонился, чтобы помочь, и в этот момент над полем пронесся дикий, звериный крик – это батальон Харнесса устремился в штыковую атаку.

В крике, жутком и устрашающем вопле, выплеснулось, казалось, все: восторг, напряжение, страх, ярость и обещание смерти, беспощадной и жестокой. Шотландцы находили спрятавшихся под лафетами врагов, вытаскивали их и кололи штыками. Снова и снова.

– Ублюдок! – вопил какой-то горец, раз за разом погружая в жертву штык. – Черномазый нехристь! Погань! – Он пнул мертвеца ногой и еще раз воткнул клинок в исколотый, окровавленный живот.

Полковник Харнесс, зарубив пушкаря, вытер палаш о черную гриву собственного коня и, оглянувшись по сторонам, крикнул:

– Строиться! В шеренгу! Поживей, негодники!

Часть артиллеристов успела убежать от обезумевших шотландцев под прикрытие маратхской пехоты, передовая шеренга которой стояла не более чем в сотне шагов от того места, где шла резня. Наверное, подумал Шарп, им надо было не стоять, а атаковать. Пока горцы, охваченные жаждой мести, рубили бомбардиров, пехоте следовало выдвинуться вперед. Вместо этого ее командиры пассивно ожидали продолжения шотландского наступления. Справа пушки еще били по сипаям, но то была другая, отдельная битва, не имеющая отношения к кровавой свалке, из которой сержанты пытались вырвать своих людей. Они оттаскивали солдат от раненых, умирающих и мертвых и заталкивали в строй.

– Сэр, там еще остались живые пушкари! – крикнул Харнессу какой-то лейтенант.

– В строй! – проревел полковник, не обращая внимание на предупреждение лейтенанта. Сержанты и капралы загоняли людей в шеренгу. – Вперед! – скомандовал Харнесс.

– Пошевеливайтесь, сержант, – нетерпеливо, но беззлобно поторопил Шарпа Уэлсли. Шарп нахлобучил седло на спину Диомеда и наклонился, чтобы затянуть подпругу. – Ему не нравится, когда слишком туго, – заметил генерал.

Сержант застегнул подпругу, и Уэлсли, взяв у него поводья и не добавив больше ни слова, забрался в седло. Мундир его перепачкался кровью, но то была кровь убитой лошади.

– Отлично, Харнесс! – крикнул он шотландцу и тронул коня шпорами.

Шарп отвязал поводья от уздечки мертвого коня, вскарабкался на спину серого и последовал за генералом.

Три волынщика надули щеки. Судьба унесла их далеко от дома и бросила под палящее солнце, но и в Индию они принесли дикую музыку шотландских воинов. И теперь она звучала здесь. Безумие. 78-й вышел из-под огня с огромными потерями, пройденный путь был усеян телами убитых, умирающих и искалеченных, однако выжившие снова становились в строй, чтобы идти дальше, туда, где их ждала главная сила маратхского войска, его пехота. Горцы вытянулись двойной, ощетинившейся штыками шеренгой и двинулись на правый флаг неприятеля, где стояли три бригады Полмана. Высокие, почти гиганты, в черных медвежьих шапках, они выглядели ужасно, внушали ужас и были ужасны. Воины севера, солдаты суровой и жестокой земли, горцы наступали уверенно и молча. Маратхам они, должно быть, казались порождениями кошмара, столь же страшными и непобедимыми, как и боги, корчащиеся на стенах местных храмов. Но и маратхская пехота, застывшая плотными голубыми и желтыми рядами, имела собственную гордость. Ее солдаты представляли воинственные племена северной Индии, и сейчас они готовы были встретить неприятеля свинцовым градом пуль.

Силы были столь очевидно не равны, что Шарп не сомневался – первый же залп врага станет для горцев последним. Сам он пребывал в странном состоянии: голова гудела, в ушах все еще стоял звон канонады, а настроение колебалось от пьянящего восторга перед невиданной храбростью шотландцев до безумного ужаса от битвы. Услышав справа восторженные крики, он оглянулся и увидел, что мадрасские сипаи атакуют неприятельскую артиллерию. Канониры спасались бегством, а смельчаков и неповоротливых сипаи добивали штыками.

– Посмотрим, чего стоит их пехота, – стиснув зубы, процедил Уэлсли, и Шарп понял: пришло время истинного испытания, поскольку именно от пехоты зависит исход любого сражения.

Обычно пехоту презирают – у нее нет блеска и великолепия кавалерии, нет убийственной мощи канониров, но именно пехота выигрывает битвы. Разбейте вражескую пехоту, и кавалеристам с канонирами просто не за кого спрятаться.

Маратхи ждали врага с поднятыми мушкетами. Шотландцы шли в атаку молча. Девяносто шагов... восемьдесят... Офицер взмахнул саблей... Залп! Прозвучал он непривычно нестройно для уха Шарпа – может быть, потому, что маратхи стреляли не по команде, не все разом, а друг за другом, услышав выстрел соседа. Странно, но сержант даже не услышал свиста пуль. Он не сводил глаз с шотландцев и в момент залпа сжался от страха за них, однако ж – или ему только так показалось? – никто в шеренге не упал. Кое-кого пуля, конечно, настигла, по рядам как будто прошла зыбь, но 78-й, или то, что от него осталось, не сбился с шагу. Солдаты просто переступили через упавших, как будто ничего не случилось. Батальон продолжал наступать, и полковник Харнесс молчал. Почему они не стреляют?

– Промазали! – воскликнул восторженно Кэмпбелл. – Взяли слишком высоко!

– Вымуштрованы хорошо, стреляют плохо, – весело заметил Баркли.

Семьдесят шагов... шестьдесят... Один горец пошатнулся, отстал от строя и упал. Двое раненных картечью догнали товарищей и втиснулись в шеренгу.

– Стой! – скомандовал вдруг полковник Харнесс. – Товьсь!

Солдаты остановились, сдернули с плеч мушкеты с окровавленными штыками, и весь строй как будто развернулся на четверть вправо. Пороховой дым рассеялся, и маратхи увидели перед собой дула ружей и стоящую за ними ненависть. Короткой паузы хватило, чтобы враг понял – это смерть.

– Стрелять ниже, мерзавцы, ясно? С мазилами разберусь сам! – прорычал Харнесс и сделал глубокий вдох. – Огонь!

Горцы сделали все как надо: взяли пониже, и пули ударили в цель. Кому в живот, кому в бедро, кому в пах.

– А теперь – вперед! – крикнул Харнесс. – Порвем ублюдков!

Словно спущенные с цепи псы, шотландцы устремились на неприятеля, выставив вперед отведавшие крови штыки. Боевые крики их, пронзительные, нестройные, дикие, звучали жутким подобием столь же дикой и пронзительной музыки. Теперь они больше не были солдатами, а убийцами, жаждущими радостей резни, торжества бойни. И противник не стал ждать неминуемого, он просто повернулся и обратился в бегство.

Тем, кто стоял в задних рядах, сделать это было проще, а вот передним мешали задние, и они натыкались на спины товарищей. 78-й батальон достиг цели, о чем известили донесшиеся с неприятельских позиций отчаянные крики. Штыки взметнулись и упали – оргия смерти началась. Какой-то офицер лично возглавил атаку на кучку пытавшихся защитить свои флаги знаменосцев. Сопротивление продолжалось недолго – переступив через мертвых, горцы вонзили штыки в живых. Флаги упали и стали добычей победителей. Ликующие крики долетели справа, и Шарп повернулся. Мадрасские сипаи добрались со своих противников и, как чуть раньше шотландцы, обратили их в бегство. Хваленая маратхская пехота не выдержала первого же контакта. Глядя на приближающуюся тонкую линию красных мундиров, они, должно быть, ожидали, что эти мундиры станут еще краснее после артиллерийского залпа, но шотландцы выдержали испытание ядрами и картечью. Окровавленные и потрепанные, они шли и шли вперед, и, наверное, казались маратхам непобедимыми. Громадные чужаки в странных юбках положили начало избиению неприятеля на его правом фланге, а продолжили его мадрасские сипаи в центре. И только левый фланг врага еще держался.

– Остановите их! – крикнул Уэлсли батальонным командирам, увидев, что сипаи преследуют бегущего противника. – Остановите их!

Но сипаи не желали останавливаться. Охваченные азартом погони, они забыли о дисциплине, о строе и о командирах. Генерал повернулся к Харнессу.

– Полковник!

– Хотите, чтобы я остановился здесь? – спросил шотландец. С его широкого палаша еще капала кровь.

– Да, здесь, – подтвердил Уэлсли. Пусть вражеская пехота и бежала, но не далее чем в полумиле от брошенных позиций находилась маратхская кавалерия, готовая в любой момент атаковать разрозненные силы британцев, если те продолжат преследование. – Разверните пушки, Харнесс.

– Я уже отдал приказ, – ответил полковник. И действительно, два орудийных расчета разворачивали маленькие шестифунтовые пушки. – В колонну порот-но! – крикнул полковник.

Шотландцы, еще минуту назад не слышавшие, казалось, иного голоса, кроме голоса мести, сбегались на клич командира, торопливо занимая места в шеренгах. В данный момент батальону никто не угрожал, поскольку ни артиллерии, ни пехоты поблизости видно не было, но с кавалерией считаться приходилось, поэтому Харнесс и построил своих людей поротно. Образованный десятью ротами тесный боевой порядок напоминал квадрат. При таком построении батальон мог не только отразить любую кавалерийскую атаку, но и легко развернуться в шеренгу или перестроиться в атакующую колонну. Выпряженные шестифунтовики выстрелили в сторону всадников, хотя те, устрашенные разгромом пехоты, вовсе не спешили атаковать красномундирников. Пока британские и индийские офицеры собирали и возвращали увлеченных преследованием сипаев, 78-й батальон Харнесса стоял как крепость, к которой могли отступить индийские солдаты.

– Похоже, здравомыслие вовсе не есть обязательное качество солдата, – пробормотал генерал.

– Сэр? – Кроме Шарпа, рядом с командующим никого не было, и сержант решил, что слова адресованы ему.

– Вас это не касается, Шарп. Не ваше дело, – раздраженно бросил генерал, никак не ожидавший, что его кто-то услышит. – Будьте любезны фляжку.

Начало хорошее, думал Уэлсли. Правый фланг Полмана разгромлен всего за несколько минут. Сипаи бегом возвращались в строй, а с другой стороны, от берега Кайтны, к солдатам уже спешили водоносы-пуккали, обвешанные огромными флягами и бурдюками с водой. Сейчас люди напьются, а потом он повернет их на север, чтобы завершить сражение штурмом Ассайе. Уэлсли проехал немного вперед, оглядел местность, по которой предстояло наступать его пехоте, и в тот момент, когда он повернул назад, в деревне случилось непредвиденное.

Сначала грохнул ружейный залп. Генерал нахмурился, и в этот момент рядом с глиняной стеной поднялись густые клубы дыма. Стреляли не его красномундирники, а уцелевший левый фланг маратхов, но самое страшное было не это, а то, что вслед за залпом неприятельская конница, прорвав правый край британцев, беспрепятственно устремилась в тыл наступающей армии.

Что-то пошло не так. Кто-то дал маху.

* * *

Майор Уильям Додд чувствовал себя достаточно уверенно, и уверенности ему добавляло то обстоятельство, что его левый фланг находился в сотне шагов от глиняной стены Ассайе с расположенными непосредственно за ней двадцатью орудиями. Собственная артиллерия полка насчитывала шесть пушек. Две из них, тяжелые, длинноствольные восемнадцатифунтовики, успели обстрелять переправу и стояли сейчас перед боевыми порядками полка, а остальные, четыре легких четырехфунтовика, заполняли брешь между Кобрами и соседним полком. Полман предпочитал располагать орудия перед пехотой, но Додд, предполагая, что британцы будут наступать шеренгой, поставил свою маломощную батарею на фланг. Опыт подсказывал, что при фронтальной атаке огонь с фланга гораздо эффективнее лобового.

Позиция, на взгляд Додда, была неплохая: перед ним на двести ярдов простиралось открытое пространство, за которым начинался глубокий, уходящий на восток овраг. Противник мог воспользоваться оврагом, но и в этом случае ему пришлось бы выходить на равнину под убийственный огонь артиллерии. Единственным прикрытием для наступающих служил заросший кактусами пригорок, но и в колючей стене зияли широкие бреши. Будь у него время, Додд срубил бы проклятые кусты, но необходимые для этого топоры остались в обозе. В отсутствии инструментов майор, разумеется, обвинил капитана Жубера.

– Почему они там, а не здесь, мусью? Почему вы не потрудились захватить топоры с собой?

– Не подумал. Мне очень жаль... – растерянно ответил француз. – Извините.

– Вам жаль! Извинениями, мусью, сражения не выигрывают.

– Я немедленно пошлю за ними, – торопливо пообещал капитан. – Через час...

– Не сейчас, – оборвал его майор.

Отправить людей в лагерь означало бы ослабить – пусть даже ненадолго – полк, а неприятель мог начать атаку в любой момент. И Додд с нетерпением ждал этого момента, чтобы обрушить на англичан смертоносный шквал огня. Вот почему майор оставался в седле, каждую минуту привставая на стременах и пытаясь обнаружить признак приближающегося врага. Он видел британскую кавалерию, но она находилась слишком далеко, вне радиуса действия маратхской артиллерии. Что касается неприятельской пехоты, то она, скорее всего, атаковала на других участках. Додд слышал канонаду, видел поднимающиеся при каждом выстреле клубы серовато-белого дыма, но все это происходило намного южнее и никак не затрагивало его изнывающего в ожидании полка. Мало-помалу до майора стало доходить, что Уэлсли намеренно избегает атаковать Ассайе.

– Черт бы его побрал! – вслух выругался он.

– Мсье? – Капитан Жубер втянул голову в плечи, ожидая очередного выговора.

– Похоже, мы остались лишними, – пожаловался Додд. – Сражение идет без нас.

Капитан Жубер подумал, что такой поворот дела был бы не несчастьем, а скорее благословением. Француз давно откладывал часть скудного жалованья в надежде возвратиться со временем в Лион, так что невнимание Уэлсли его не только нисколько не смущало, но даже радовало. Чем дольше капитан оставался в Индии, тем сильнее его тянуло на родину, в Лион. Да и Симоне, рассуждал он, во Франции будет намного легче. Жаркий климат Индии, подозревал Жубер, влиял на нее не лучшим образом, пробуждая некие смутные желания, а вынужденное безделье вело к раздумьям, что никогда не идет женщине на пользу. Во Франции, как рассчитывал капитан, Симоне будет чем заняться: готовить, чинить одежду, ухаживать за садом, растить детей. Именно этим, по мнению Жубера, и положено заниматься женщине, и чем скорее он увезет Симону из Индии с ее соблазнами, тем лучше.

Привстав в очередной раз на стременах, Додд надолго приник к дешевой подзорной трубе.

– Семьдесят восьмой, – пробормотал он, опускаясь в седло.

Реплика майора оторвала Жубера от счастливых размышлений о доме, о покойной семейной жизни в милом Лионе, где его матушка помогала бы Симоне растить будущих наследников.

– Извините? Что, мсье?

– Семьдесят восьмой, – повторил Додд, и капитан, приподнявшись, увидел выходящий из ложбины на равнину перед позициями маратхов шотландский батальон. – И что, без всякой поддержки? – недоуменно добавил он, обращая вопрос самому себе, но никак не французу.

Майор уже начал было подумывать, что Малыш Уэлсли дал маху, но тут из ложбины стали выходить и сипаи. Атакующая шеренга выглядела безнадежно слабой, тонкой красной ленточкой, и Додд видел, как рвет ее пушечный огонь.

– Ну почему они наступают там, а не здесь? – обиженно воскликнул он.

– Они наступают и здесь, мсье, – возразил, указывая на восток, Жубер.

Додд резко повернулся, и лицо его просветлело.

– Слава богу, – негромко сказал он. – Дурачье!

Последнее замечание объяснялось тем, что неприятель двигался к позициям полка не шеренгой, а колоннами из нескольких полурот. Похоже, воспользовавшись для подхода оврагом, противник потерял ориентацию и слишком далеко отклонился от остальной части наступающей пехоты. Скорее всего, правый фланг врага задержался, и тот, кто командовал им, решил наверстать упущенное, перестроившись в колонну. Разумеется, непосредственно перед атакой британцы собирались развернуться в шеренгу, но пока никаких признаков этого маневра майор не наблюдал.

Он навел трубу на колонну и не сразу понял, в чем дело. Что за странное, разношерстное войско! Направляющая полурота определенно представляла королевскую пехоту – Додд ясно видел красные мундиры, белые штаны и черные кивера, – но идущие за ней сорок или пятьдесят человек были в клетчатых килтах, а форма остальных пяти полурот указывала на их принадлежность к войскам Ост-Индской компании.

– Пикетчики, – пробормотал майор. – Вот оно что.

Слева донесся крик – это командир орудия приказал навести пушку на цель.

– Не стрелять! – предупредил Додд и, повернувшись к Жуберу, добавил: – Не открывайте огонь раньше времени, капитан.

Он развернул коня и помчался к деревне.

Формально защищавшие Ассайе пехота и артиллерия Додду не подчинялись, но майора такие мелочи не смущали.

– Не стрелять! – бросил он пушкарям. – Не стрелять! Ждем!

Некоторые португальские канониры понимали английский и передали распоряжение майора остальным. Расположившиеся на глинобитной стене пехотинцы раджи Берара сообразительностью не отличались, и самые нетерпеливые разрядили в красномундирников мушкеты, не причинив врагу ни малейшего вреда. Додд не обратил на них внимания.

– Будете стрелять, когда мы начнем, понятно? – обратился он к пушкарям.

На смуглых лицах тех, что попонятливее, блеснули улыбки.

Майор вернулся к своим Кобрам. В сотне шагов за колонной пикетчиков появилась шеренга красномундирников. Это был целый батальон, отставший от колонны именно потому, что он двигался цепью. Пикетчики, не обращая внимания ни на своих товарищей, ни на поджидающих их защитников Ассайе, упрямо шли к заросшему кактусами пригорку. Наступление на этом участке развивалось само по себе, отдельно от того, что творилось южнее, и Додд полностью сосредоточился на своей войне. Судьба давала ему шанс отличиться в первом же крупном сражении, и он чувствовал нарастающее возбуждение. Все было на его стороне. Проиграть невозможно. Майор вытащил из ножен саблю с эфесом в форме слоновьей головы и, поддавшись внезапному порыву, приложился губами к стальному клинку.

Направляющая полурота дошла до зарослей кактуса и наконец остановилась, благоразумно решив, что следовать дальше колонной равнозначно самоубийству. Расположенные дальше по фронту орудия открыли по наступающим огонь, но белые мундиры молчали, и командир колонны, очевидно ободренный этим молчанием, решил, похоже, не менять построение.

– Почему они не разворачиваются? – спросил себя Додд, не смея надеяться и все же надеясь, что враг допустит промашку, что самонадеянность британского командира возьмет верх над здравым смыслом.

Но тут шедшая за первой полурота горцев, достигнув пригорка, начала перестраиваться в шеренгу, и майор понял – момент близок. Близок, но еще не наступил – надо подождать, пока они все выйдут из-за укрытия, и тогда потери будут больше. Колонна выходила на открытое пространство, офицеры и сержанты подгоняли солдат. Похоже, решил Додд, они решили развернуться уже за кактусами, там, где больше свободного места.

Капитан Жубер нервничал – майор никак не отдавал приказа открыть огонь, – но ограничивался лишь тем, что бросал на Додд а обеспокоенные взгляды. Если к первой шеренге добавится вторая, огневая мощь противника возрастет вдвое. Додд не сводил глаз с трехсот – четырехсот пикетчиков, которые уже находились не более чем в восьмидесяти ярдах от пушек, но все еще не развернулись в цепь. Его собственная пехота находилась в сотне шагов за орудиями, и майор решил выдвинуться поближе.

– Полк! Вперед! Бегом – марш! – Толмач продублировал приказ на маратхском, и Додд ощутил гордость, увидев, как четко и слаженно, сохраняя строй, действуют его подопечные. Он остановил их в нескольких шагах от орудий. – Слава богу!

Пикетчики, словно лишь теперь осознав, какая опасность их поджидает, засуетились, спеша растянуться в шеренгу. Майор проскакал вдоль своей цепи.

– Брать ниже! – крикнул он. – Не задирать дуло! Целиться в пах!

Обычно пехотинцы целятся неприятелю в грудь, и пули уходят выше. Додд повернулся – пикетчики наконец-то развернулись и наступали теперь длинной двойной цепью. Он набрал воздуху...

– Огонь!

Сорок орудий и более восьмисот мушкетов смотрели на наступающих. Промахнуться было трудно. Они и не промахнулись. Зеленеющее поле с марширующими солдатами в одно мгновение превратилось в кладбище, над которым пронесся огненно-свинцовый вихрь. Все заволокло пороховым дымом, но Додд уже знал – противник уничтожен. Такого мощного залпа не выдержал бы никто. Майор жалел только о том, что два восемнадцатифунтовых осадных орудия были заряжены ядрами, а не картечью. Впрочем, ничто не мешало исправить ошибку ко второму залпу, который должен был смести только что достигший пригорка британский батальон.

– Заряжай! – скомандовал он.

Набежавший ветерок унес дымовую завесу, и взгляду майора открылось усеянное телами поле. Убитые лежали неподвижно, раненые пытались ползти, умирающие дергались в предсмертных конвульсиях. В числе немногих уцелевших был один-единственный всадник, офицер, гнавший лошадь назад, к кактусовым зарослям.

– Огонь! – прокричал Додд, и второй залп обрушился на кустарник и подошедший к нему батальон.

На сей раз орудия зарядили картечью, так что убойная мощь артиллерии резко увеличилась. Кактусы как будто срезало косой. Эффект оказался еще более ужасающим, чем после первого залпа. Легкие четырехфунтовики выстрелили не крохотными ядрами, а мешочками с самодельной картечью, приготовленной по приказу Додда. Сипаи быстро перезарядили мушкеты. Во многих местах от горящих пыжей занялась сухая трава.

– Огонь! – выкрикнул Додд.

Прежде чем пелена дыма скрыла неприятеля, он успел заметить, что британцы подались назад. Третий залп окончательно сломил волю наступающих. Воздух наполнился запахом тухлых яиц.

– Заряжай! – скомандовал майор, восхищаясь слаженными действиями своих солдат.

Никто не запаниковал, никто не выстрелил шомполом, как случается порой в разгар боя не только с новичками. Они работали как часы, четко и безукоризненно. Как и подобает настоящим солдатам. Ответный же огонь британцев был просто жалок. Кобры потеряли пару человек убитыми и около десятка ранеными, зато почти полностью уничтожили передовую часть неприятеля и вынудили остальных отступить.

– Полк! Вперед! – крикнул Додд.

Теперь уже они пошли в наступление. Сначала через висящий над полем дым от собственных ружей. Потом через тела убитых и умирающих пикетчиков. Некоторые наклонялись, чтобы сорвать с мертвеца сумку или запустить руку в карман, и тогда Додд подгонял их криком. Добыча подождет. Майор остановил цепь у пригорка. Британцы продолжали отходить, очевидно рассчитывая укрыться в овраге.

– Огонь! – Отогнать как можно дальше, чтобы они уже не вернулись. – Заряжай!

Лязгнули шомпола, щелкнули курки. Британцы уже не просто отступали – они бежали, но с севера от реки неслась черная туча маратхской кавалерии, спешившей принять участие в бойне. Додд предпочел бы обойтись без нее; он планировал загнать врага на косу между реками Кайтной и Джуа и перебить всех на топком мелководье, но дать еще один залп не решился – кавалерия подошла слишком близко.

– Вперед! – приказал майор через переводчика. Что ж, пусть кавалерия утолит жажду крови, а потом его Кобры завершат разгром.

Командир британского батальона тоже увидел кавалерию и понял, что должен остановить своих солдат и организовать оборону. Они отступали по-прежнему шеренгой в два ряда, а для кавалеристов нет удовольствия больше, чем пройтись по растянутой в цепь пехоте.

– В каре! – прокричал он, и оба фланга шеренги послушно повернули к центру.

Два ряда сложились в четыре, эти четыре повернулись кругом и выровнялись, и кавалерия вдруг оказалась лицом к лицу с красной крепостью, ощетинившейся дулами мушкетов и штыками. Передние ряды каре опустились на колени, упершись прикладами в землю; остальные три вскинули оружие, готовясь открыть огонь по приближающимся всадникам.

Кавалеристам следовало бы уклониться, едва завидев каре, но они уже были свидетелями жестокой трепки, которую устроили британцам артиллерия и пехота, и желали доказать, что ничем не хуже стрелков и пушкарей. Вот почему, вместо того чтобы отвернуть, всадники выставили пики, подняли тулвары и с боевыми криками галопом устремились на каре. Шотландцы подпустили противника близко, опасно близко, и только тогда стоявший в центре каре офицер громко крикнул: "Огонь!" Грохнули мушкеты. Заржали лошади. Вскрикнули раненые. И только убитые свалились молча. Дым скрыл оборонительное построение горцев. Всадники отвернули, но их догнал залп второй стороны каре. И снова закувыркались кони. И снова взметнулась поднятая свалившимися телами пыль. Несколько лошадей умчались, унося убитых, ноги которых застряли в стременах.

– Заряжай! – прогремел тот же голос в центре каре.

Умчавшись в открытое поле, кавалерия остановилась и развернулась. Немало лошадей оказались без наездников, многие в крови, но через несколько минут приступ повторился.

– Пусть подойдут еще ближе! – предупредил офицер. – Подпустить поближе! Стрелять только по команде! Ждем! Огонь!

И опять полетели через голову кони, захрустели перебитые кости, наполнился криками, ржанием и пылью воздух. На сей раз кавалерия не ушла в сторону, подставляясь под фланговый залп, а притормозила и отпрянула. Двух уроков хватило, чтобы научиться осторожности, однако всадники не собирались отказываться от добычи. Они уже увидели на пригорке полк Додда и знали, что будет дальше: пехота атакует каре, разобьет его мушкетным огнем, и тогда наступит ее час добить оставшихся в живых и захватить знамена, чтобы бросить их к ногам Скиндии.

Додд все еще не мог поверить в свою удачу. Поначалу вмешательство кавалерии пришлось ему не по вкусу – кому понравится, когда у тебя из-под носа крадут победу! – но два беспомощных наскока вынудили противника перестроиться в каре, а даже человек, плохо разбирающийся в математике, понимает, что при таком построении батальон может использовать против атакующих только четверть своей огневой мощи. К тому же британцы – белый кант выдавал в них 74-й батальон – численно уступали его Кобрам. Мало того, поучаствовать в резне уже спешили пехотный полк раджи Берара из Ассайе и батальон из бригады Дюпона, занимавший позицию справа от Додда. Присутствие чужаков майору не нравилось – с какой стати делиться с кем-то славой? – но и прогнать их было не в его власти. А надо еще сломить шотландцев.

– Убьем, сколько сможем, из мушкетов, – сказал Додд своим людям и, подождав, пока толмач переведет, добавил: – Остальных прикончим штыками. И мне нужны те два флага! Хочу, чтобы сегодня же вечером они висели в шатре у Скиндии.

Шотландцы не ожидали безропотно решения своей участи. Додд видел, как время от времени от каре отделяются группки солдат, и поначалу решил, что они просто обирают убитых всадников. Оказалось, что нет. Горцы подтаскивали к каре убитых – как людей, так и животных – и складывали из них что-то, напоминающее баррикаду. Были среди шотландцев и несколько уцелевших пикетчиков. Вообще ситуация для 74-го батальона складывалась нелегкая: оставаясь в каре, горцы могли успешно отбиваться от кавалерии, но при этом становились легкой добычей для вражеской пехоты; развернувшись в шеренгу, они имели неплохие шансы противостоять пешему неприятелю, но непременно пали бы под ударом конных маратхов.

Командир принял решение оставаться в каре. Подумав, Додд согласился с ним; наверное, оказавшись на месте этого дурачья, он сделал бы то же самое. Так или иначе, врага следовало уничтожить, и это означало, что его Кобрам предстоит нелегкая работа, потому что 74-й по праву считался одной из самых боеспособных частей и славился своим упорством. На стороне Додда были численное и позиционное преимущество, и он не сомневался в успехе.

Вот только шотландцы не спешили с ним соглашаться. Укрывшись за невысокой стеной из мертвых тел, они встретили беломундирных Кобр стройным огнем. В центре каре снова заиграл ослушавшийся приказа оставить инструмент волынщик. Додд слышал звуки, но не видел волынщика, как не видел, впрочем, и сам батальон, затянутый клубящимся пороховым дымом. Серую завесу то и дело пронзали вспышки мушкетных выстрелов, и Додд слышал, как бьют пули в его людей. Во избежание больших потерь Кобры прекратили наступление и остановились примерно в пятидесяти ярдах от каре. В скорости стрельбы они не уступали шотландцам, но эффективность их огня была значительно меньше, потому что противник стрелял из-за укрытия. Каре защищалось со всех сторон, потому что и враг подступал со всех сторон. С запада шотландцам угрожала цепь стрелков Додда, с севера – пехота раджи Берара, с востока и юга – маратхская кавалерия, рассчитывавшая опередить пехоту и первой захватить полковые знамена.

Кобры Додда, соединившись с батальоном Дюпона, начали обходить шотландцев с южного фланга. Майор рассчитывал дать еще три или четыре залпа из мушкетов и перейти в штыковую атаку. Впрочем, залпами уже никто не стрелял; охваченные горячкой боя, солдаты заряжали и палили без команды. Додд видел возбуждение на лицах и не сдерживал своих бойцов.

– Целиться ниже! – кричал он. – Не палите попусту! Цельтесь ниже!

Ему вовсе не улыбалось, пробившись сквозь вонючую дымную завесу, нарваться на штыки диких горцев. Майор никогда не питал симпатий к шотландцам, но признавал их отвагу и готовность драться до конца, а потому побаивался сходиться с ними в рукопашной. Сначала измотай неприятеля, обескровь, а уже потом добивай – таков был его девиз, но стрелки, предвкушая победу, били и били, не жалея пороху и пуль.

– Целиться ниже! Ниже! – снова и снова взывал Додд.

– Долго не продержатся, – заметил Жубер, для которого стойкость неприятеля стала неприятным сюрпризом.

– Не желают подыхать, ублюдки, – сказал майор, поднося к губам фляжку. – Ненавижу мерзавцев. Сплошь проповедники да воры. Подбирают все, что плохо лежит. Это из-за них в Англии никакой работы не осталось. Целиться ниже! – Рядом с майором рухнул на землю солдат. На белом мундире быстро растекалось кровавое пятно. – Жубер?

– Мсье?

– Доставьте сюда две полковые пушки. Зарядите картечью. – Хватит с ними возиться. Пальнуть по каре картечью из четырехфунтовиков, и можно идти в атаку. Оставшихся добить штыками. Будь он проклят, если позволит кавалерии завладеть знаменами. Они его по праву! Он остановил чертовых шотландцев на пригорке. Он заставил их отступить. И он же принесет шелковые полотнища в шатер Скиндии и получит заслуженную награду. – Поторопитесь, капитан!

Додд вытащил пистолет и выстрелил наугад в серую пелену, покрывавшую гибнущий батальон.

– Целиться ниже! – крикнул он. – Берегите пули!

Еще немного. Долго они не протянут. Пары залпов картечью будет вполне достаточно, а потом победу добудут штыки.

* * *

Майор Суинтон повернулся на запад – там расположилась беломундирная пехота, и оттуда исходила наибольшая угроза. Он слышал голос отдающего приказания англичанина, но не испытывал к соотечественнику ни малейшей симпатии. Скорее наоборот. Сам англичанин, майор поклялся, что не позволит какому-то английскому ублюдку взять верх над 74-м батальоном. По крайней мере до тех пор, пока им командует он, Суинтон. Майор уже сказал своим людям, что их враг – сакс, и новость, похоже, добавила им живости.

– Не высовываться! – напоминал Суинтон. – И не жалеть пороху!

Невысокая баррикада, за которой укрывались шотландцы, не только защищала их от вражеского огня, но и мешала перезаряжать мушкеты, поэтому некоторые смельчаки вскакивали после каждого выстрела, чтобы побыстрее забить пулю. На руку защищающимся был и висевший над позицией пороховой дым. А еще, думал Суинтон, им крупно повезло, что противник не догадался подтянуть пушки.

Огонь не стихал. И если пехотинцы раджи Берара палили по большей части наугад и их пули пролетали над головами осажденных, то беломундирники под командой англичанина стреляли прицельнее, демонстрируя хорошую выучку. Так или иначе, не все били мимо. Сержанты и капралы стягивали ряды, заполняя бреши, но периметр неумолимо сокращался, и Суинтон, находившийся в середине каре, все чаще натыкался на окровавленные тела убитых и раненых. Лошадь под майором свалилась, получив три пули, и он сам оборвал ее мучения выстрелом в голову. Без коня остался и незадачливый полковник Оррок, под командой которого полегли на пригорке десятки пикетчиков.

– Я не виноват, – снова и снова повторял полковник, и Суинтон едва сдерживался, чтобы не съездить нытику по физиономии. – Я только выполнял приказ Уэлсли!

Майор старался не обращать на него внимания. С самого начала наступления он понял, что пикеты забрали слишком далеко вправо. Приказ генерала был прост и ясен. Орроку следовало отклониться вправо, оставив место для двух батальонов сипаев, а потом, когда те встанут в строй, двигаться строго вперед. Однако этот идиот завел своих людей слишком далеко на север, и в результате Суинтон, пытавшийся обойти пикеты, чтобы поджать их с фланга, так и не вышел на заданную позицию. Майор даже отправил к Орроку своего адъютанта с просьбой взять левее, но полковник Ост-Индской компании упрямо гнул свою линию и, отказавшись даже выслушать лейтенанта, продолжал идти к Ассайе.

Выбор у майора был невелик. Он мог оставить в покое Оррока и продолжать наступление на правом фланге атакующей линии Уэлсли, но в составе пикетчиков Оррока находились пятьдесят человек из 74-го батальона, и бросить их на произвол судьбы, оставив под командой недоумка, Суинтон не мог. В результате шотландцы последовали за Орроком в надежде поддержать его в критический момент своим огнем. Не получилось. Из пятидесяти солдат полуроты в батальон после отступления вернулись только четверо, остальные полегли на пригорке. И вот теперь из-за упрямства и глупости Оррока погибала вся часть. В шуме и дыму, окруженные неприятелем, шотландцы умирали, сжавшись в каре, но волынщик играл, солдаты дрались, и знамена 74-го по-прежнему гордо реяли над ними, хотя и превратились уже в изорванные пулями шелковые лохмотья. Прапорщик знаменной команды получил пулю в левый глаз и без звука свалился на землю. Державший флагшток сержант сжал алебарду – в любую минуту она могла стать его последним оружием. Он знал, что будет дальше: израненные и окровавленные, остатки каре собьются к флагштоку, враг нагрянет со всех сторон, и судьба боя решится в короткой рукопашной, лицом к лицу. Сержант уже решил, что передаст знамя кому-то из раненых и возьмет в руки тяжелую алебарду на длинном древке. Умирать не хотелось, но он солдат, и, в конце концов, никто еще не придумал, как жить вечно, даже те умники в Эдинбурге. Сержант подумал об оставшейся в Данди жене и о своей женщине в лагере, в Наулнии. За ним числилось немало грехов, и сержант пожалел, что не прожил жизнь иначе – тогда и на встречу с Господом не пришлось бы идти с нечистой совестью, – но раскаиваться было поздно, и он лишь покрепче сжал рукоять алебарды и загнал поглубже страх, твердо настроившись умереть как подобает мужчине и прихватить с собой хотя бы парочку для компании.

Тяжелые приклады били в плечи при каждом выстреле. Горцы раздирали зубами пакетики с пулями и сплевывали соленую от пороха слюну. Сухой, задымленный воздух рвал горло. Водоносы давно уже отстали. Пороховые искры обжигали почерневшие щеки, но солдаты снова и снова, как заведенные, засыпали порох, забивали пули, опускались на колено и стреляли, а в ответ, откуда-то из-за дымной пелены, прилетали другие пули, разрывая в клочья мертвые тела на баррикаде или отбрасывая еще живых. Раненые оставались в строю рядом с товарищами – черные от копоти лица и забрызганные кровью красные мундиры делали их всех неотличимыми друг от друга.

– Теснее! Сомкнуть строй! – хрипели сержанты, и солдаты теснились, прижимаясь к соседу онемевшим от отдачи плечом, а убитого оттаскивали на середину.

– Я не виноват! – снова завел свое Оррок. – Я только выполнял приказ.

Сунтон не нашелся что сказать. Да и нечего было говорить. Оставалось только умирать. Майор подобрал с земли мушкет, снял с ремня убитого солдата патронную сумку и втиснулся в строй. Сосед справа был пьян, но Суинтон не стал его отчитывать – парень делал свое дело, дрался.

– Решили поработать по-настоящему, а, майор? – беззубо усмехнулся солдат.

– Точно, Тэм, решил поработать по-настоящему, – отозвался Суинтон, надкусил пакетик с пулей, зарядил ружье, забил пулю, взвел курок и выстрелил в дым. Перезарядил. Снова выстрелил. И помолился о том, чтобы умереть с честью.

В пятидесяти ярдах от каре Уильям Додд всматривался в скрывавшую врага дымную завесу. Дымков, как и вспышек, становилось все меньше. Противник терял силы, каре стягивалось, но упрямо продолжало огрызаться, отвечать свинцовыми плевками. Потом он услышал лязг цепей и скрип и, оглянувшись, увидел капитана Жубера во главе двух орудийных расчетов. Сейчас они дадут по каре один залп картечью, а потом его Кобры примкнут штыки, и он сам поведет полк на штурм этой крепости из мертвых тел.

И тут протрубил горн.

Глава 11

Полковник Маккандлесс держался рядом со своим другом полковником Уоллесом, командиром бригады, составлявшей правый фланг наступательных порядков Уэлсли. Уоллес видел, как пикетчики и его собственный 74-й батальон скрылись из виду где-то к северу, но был слишком занят, чтобы беспокоиться о Суинтоне и Орроке. В первую очередь его тревожили два батальона сипаев, которые запаздывали и никак не могли занять свое место в атакующей цепи. Он, правда, поручил присматривать за Орроком своему адъютанту, но тут цепь, выйдя из ложбины, попала под огонь маратхской артиллерии, и полковнику стало не до пикетчиков. Картечь хлестнула по шеренгам, простучала градом по мушкетам и посекла листья на деревьях над головами мадрасских пехотинцев, но сипаи, как и горцы 78-го, держались стойко, не рассыпались и сохранили строй. Они шли упрямо, с бычьим упорством, как люди, не склоняющиеся перед бурей.

В шестидесяти шагах от артиллерийских позиций Уоллес остановил их, и пехота получила возможность нанести противнику первый ответный удар. Маккандлесс услышал, как застучали пули по раскрашенным жерлам орудий. Сопровождавший полковника Севаджи зачарованно наблюдал за тем, как сипаи перезарядили мушкеты, примкнули штыки и продолжили наступательный марш. Порядок ненадолго нарушился, когда они достигли передовой линии неприятеля и взялись вымещать злобу на португальских канонирах. Между тем Уоллес, глядя уже вперед, заметил, что хваленая ма-ратхская пехота заволновалась, очевидно потрясенная легкой победой 78-го батальона. Полковник призвал сипаев оставить пушкарей, перестроиться и довести атаку до конца. Все получилось как нельзя лучше. Мадрасские батальоны продвинулись вперед, дали по врагу один залп, перешли в штыковую атаку, и маратхи показали, что готовы соревноваться только в скорости бега.

Маккандлесс знал, что того, кто ему нужен, здесь нет, и рассчитывал отправиться с Уоллесом севернее, на поиски 74-го батальона, но тут сипаям изменила выдержка и они, позабыв о дисциплине, бросились преследовать бегущего неприятеля. Полковнику пришлось задержаться и помочь офицерам. Несколько минут ушло на то, чтобы остановить солдат, остудить особо разгорячившихся и вернуть в строй. Все это время Севаджи и его люди держались позади, чтобы их по ошибке не приняли за неприятельских кавалеристов. В какой-то момент ситуация обострилась, показалось даже, что маратхская кавалерия может провести быструю атаку с запада и перебить дезорганизованных сипаев, но противнику помешала собственная пехота. 78-й стоял на левом фланге неприступной крепостью, а потом и шотландские пушки уверенным залпом пресекли робкую попытку конников перевести потенциальную угрозу в реальную. Сипаи, довольно посмеиваясь, заняли места в шеренге, а Маккандлесс, исполнив офицерский долг, вернулся к Севаджи.

– Вот так дерутся ваши маратхи, – не удержался от подначки шотландец.

– Не маратхи, полковник, – возразил индиец, – а наемники. Всего лишь наемники.

Пять победоносных частей небольшой армии Уэлсли стояли теперь на южной половине поля битвы. Отступившая к западу неприятельская пехота все еще не могла оправиться от удара, хотя офицеры и пытались восстановить некое подобие порядка. Самую страшную картину являл восточный фланг, где наступательный марш красномундирников отмечали тела убитых и пятна крови. Выдержавшие огонь и прошедшие передовые позиции врага победители строились теперь в двухстах шагах от линии, на которой совсем недавно стояла маратхская пехота, так что, оглянувшись, каждый мог полюбоваться или ужаснуться творением своих рук. Над полем еще плавали сгустки дыма, носились оставшиеся без всадников лошади, собаки уже рвали на части тела убитых, на которых претендовали и слетающиеся на пир здоровенные птицы с жуткими черными крыльями. Еще дальше, там, откуда шотландцы и сипаи начали наступление, сосредоточилась теперь маратхская кавалерия, и Маккандлесс, вооружившись подзорной трубой, заметил, что противник уже начал прибирать к рукам оставленные британцами пушки.

– Где Уэлсли? – спросил Уоллес.

– Подался куда-то к северу, – ответил Маккандлесс.

Наведя трубу на деревню, он смотрел туда, где шел в этот момент отчаянный бой. Деталей различить было нельзя из-за деревьев, но и того, что видел и слышал полковник – клубы порохового дыма и безостановочный треск мушкетов, – было вполне достаточно, чтобы сделать верный вывод. Шотландец знал – его долг быть там, где идет этот бой, потому что где-то рядом наверняка и Додд. Но путь к месту сражения преграждала оборонительная линия маратхов, тот ее участок, который еще не подвергся атаке ни шотландцев, ни сипаев.

– Надо было мне остаться со Суинтоном. – Полковник сокрушенно покачал головой.

– Ничего, мы ему поможем, – сказал Уоллес, без особой, впрочем, уверенности. Оба прекрасно понимали, что 74-й уклонился слишком далеко к северу и оказался в самой гуще оборонительных порядков маратхов возле Ассайе. – По-моему, самое время поворачивать на север, – добавил полковник и, повернувшись к своим сипаям, отдал соответствующее распоряжение.

Два других батальона сипаев, как и 78-й, ему не подчинялись, поскольку входили в состав бригады Харнесса, но Уоллеса это не смущало – на выручку своим он был готов идти с тем, что оставалось.

Некоторое время Маккандлесс наблюдал за строящимися батальонами. Там, где только ухали пушки, свистела картечь и трещали мушкеты, наступило непривычное затишье. Предпринятая Уэлсли атака принесла неожиданный успех, и теперь, пользуясь передышкой, каждая из сторон занималась своим делом: проигравшие перегруппировывались, победители переводили дух и осматривались, определяя следующую цель. Полковник уже решился было отправиться в деревню, взяв в сопровождающие отряд Севаджи, но тут из низины в направлении Ассайе устремился еще один поток маратхской кавалерии, привлеченной, очевидно, известием о появлении там вражеского генерала. Прорываться через занятую уязвленным неприятелем территорию Маккандлесс не имел никакого желания, так что оставался только вариант с объездом.

Рассуждая таким образом, полковник вдруг заметил склонившегося над убитым врагом сержанта Хейксвилла. В одной руке сержант держал поводья оставшегося без всадника коня. Рядом крутились еще несколько красномундирников из того же 33-го полка. В тот самый момент, когда шотландец увидел Хейксвилла, сержант поднял голову и бросил на полковника взгляд, исполненный такой злобы и ненависти, что последний едва не отвернулся в ужасе. Тем не менее он подъехал к старому знакомому.

– Что вы здесь делаете, сержант?

– Нахожусь при исполнении, сэр, как и положено по должности, – отрапортовал Хейксвилл. Как и всегда при обращении к офицеру, он вытянулся во фрунт, выдвинул левую ногу вперед и выпятил колесом грудь.

– И какая у вас должность? – спросил Маккандлесс.

– Отвечаю за водоносов, сэр. Обеспечиваю доставку воды на поле боя, сэр. Чтобы каждый занимался своим делом, сэр, и ничем больше. Что они и делают, сэр, поскольку я присматриваю за ними. Как отец, сэр. – Он кивнул в сторону 78-го батальона, и полковник действительно увидел среди солдат нескольких пуккали с тяжелыми мехами воды, которую они принесли с реки.

– Вы уже написали полковнику Гору?

– Написал полковнику Гору? – переспросил Хейксвилл, и лицо его перекосилось, словно сержанта угостили чем-то горьким. Откровенно говоря, он совершенно забыл об ордере, потому что в последние дни строил все свои расчеты на том, что Маккандлесс погибнет и тогда никто не помешает ему арестовать Шарпа. Впрочем, сейчас время для убийства полковника было неподходящее – слишком много свидетелей. – Я сделал все, сэр, что требуется от солдата, – уклончиво ответил сержант.

– Я сам ему напишу, – продолжал Маккандлесс. – Потому что у меня есть сомнения относительно подлинности документа. Ордер у вас с собой?

– Так точно, сэр.

– Дайте его мне. – Полковник протянул руку.

Хейксвилл неохотно расстегнул сумку, отыскал успевший изрядно помяться лист и вручил офицеру. Маккандлесс развернул бумажку, быстро пробежал глазами по строчкам, и вдруг то, что не давало покоя несколько дней, само бросилось в глаза. Странно, почему он не заметил этого сразу!

– Здесь говорится, что капитан Моррис подвергся нападению вечером пятого августа.

– Так точно, сэр. Подвергся, сэр. Предательскому и подлому нападению, сэр.

– В таком случае Шарп совершить его не мог, поскольку вечером пятого августа он находился со мной. Именно пятого августа я забрал сержанта Шарпа из оружейного склада Серингапатама. – Полковник посмотрел на Хейксвилла сверху вниз, уже не скрывая отвращения. – Вы утверждаете, что были свидетелем происшествия?

Хейксвилл понял, что попался и проиграл.

– Было темно, сэр, – бесстрастно ответил он, глядя мимо полковника.

– Вы лжете, сержант, – оборвал его шотландец. – И теперь я точно это знаю. Я сам напишу полковнику Гору и поставлю его в известность о случившемся. Я также расскажу о вас генерал-майору Уэлсли. Будь моя власть, вы понесли бы наказание здесь и сейчас, но это будет решать генерал. Дайте мне лошадь.

– Эту лошадь, сэр? Я нашел ее, сэр. В поле. Без хозяина, сэр.

– Дайте мне поводья! – бросил Маккандлесс. Чтобы иметь лошадь, сержантам требовалось особое разрешение. Он выхватил у Хейксвилла поводья. – И раз уж вам поручено присматривать за водоносами, то предлагаю заниматься ими, а не шарить по карманам мертвецов. Что касается ордера... – Не сводя глаз с застывшего в ужасе сержанта, полковник разорвал документ надвое. – Всего хорошего. – С этими словами, как бы подводя черту под собственной маленькой победой, шотландец развернул коня и ускакал.

Хейксвилл постоял, провожая полковника взглядом, потом наклонился, подобрал обе половинки и спрятал в сумку.

– Шотландец, – презрительно пробормотал он.

Рядовой Лоури смущенно переступил с ноги на ногу.

– Если он прав, сержант, и Шарпи там не было, то и нам нечего здесь делать.

Хейксвилл сжал кулаки.

– С каких это пор, рядовой Лоури, ты решаешь, где кто должен быть? – прошипел он. – Уж не сам ли герцог Йоркский произвел тебя в офицеры? Произвел, а нам не сказал, да? Нет? – Испуганный Лоури в страхе попятился. – Что сделал Шарпи, не твое собачье дело.

Хейксвилл знал, что попался, понимал, что его ждут большие неприятности, но сдаваться не собирался. Маккандлесс, отдав коня кому-то из офицеров, разговаривал с Уоллесом. Судя по тому, что оба полковника посматривали в сторону Хейксвилла, речь шла о нем.

– Пойдем за шотландцем. А это – тому, кто зароет старика в землю. – Он выудил из кармана золотую монету и показал ее всем своим шести сообщникам.

Полюбоваться золотым они не успели – над головами просвистело ядро. Хейксвилл с проклятием плюхнулся на землю. В следующее мгновение разорвавшийся неподалеку снаряд сыпанул картечью.

Слушая Маккандлесса, Уоллес повернулся на восток. Уцелевшие маратхские канониры вместе с оставшимися без дела кавалеристами развернули пушки на запад и уже успели произвести несколько выстрелов как ядрами, так и картечью по ожидавшему продолжения битвы неприятелю. Потерю части орудий восполнили брошенными британскими пушками. Били они с расстояния в триста шагов, прямой наводкой, и застигнутые врасплох сипаи и шотландцы вдруг обнаружили, что маратхи, оказывается, вовсе не разбиты.

* * *

Уильям Додд чувствовал запах победы. Пальцы почти ощущали шелковистую мягкость захваченных знамен. Победа была близка – пара залпов картечью, штыковая атака, и от 74-го батальона ничего не останется. В Королевском конногвардейском полку название батальона вычеркнут из армейского списка, отметив, что он был принесен в жертву талантам Уильяма Додда. Майор крикнул канонирам, чтобы заряжали самодельной картечью, проследил, чтобы хорошенько забили заряды, и уже приготовился скомандовать "Огонь!", когда прозвучал горн.

Британская и индийская кавалерия располагалась в северной части поля и имела задание не допустить проникновения маратхских всадников в тыл пехоты, но теперь, видя бедственное положение 74-го батальона, она ринулась ему на помощь. 19-й драгунский, вырвавшись вдруг из оврага за спиной горцев, устремился по направлению к деревне. Служили в нем главным образом молодые парни, набранные из центральных английских графств, привычные к лошадям, крепкие и упрямые, приученные к тяжелой работе. А их главным оружием стала новая кавалерийская сабля, создатели которой утверждали, что она не подведет. И она не подвела.

Сначала они ударили по маратхской коннице. Англичан было меньше, но их преимущество заключалось в более крупных лошадях и лучших саблях. Казалось, на маратхов обрушился эскадрон не знающих пощады, кровожадных демонов.

Первым на их пути оказался батальон из бригады Дюпона. Не готовый к кавалерийской атаке, батальон стоял цепью, так что настоящего боя не получилось – получилась бойня. Всадники на рослых лошадях знали свое дело, их обучили и резать, и колоть, и защищаться, но сейчас от них требовалось только одно: рубить, рубить и рубить. И они рубили, рубили и рубили, используя широкие клинки по прямому назначению, как мясник использует секач. Режь, руби! Вперед и вперед! Дикие вопли, стук копыт, свист рассекающей воздух стали и кровь, кровь, кровь. Ошеломленный и повергнутый в ужас, неприятель и не помышлял о сопротивлении – бежать, прятаться, спасаться! Заточенная до остроты бритвы, изогнутая сталь рассекала кожу, плоть, сухожилия и кости. Кавалеристы рубили с оттяжкой, отчего раны получались не только глубокие, но и длинные.

Некоторые смельчаки попытались отразить атаку, но их легкие тулвары не могли соперничать с шеффилдскими клинками. 74-й приветствовал драгун восторженными криками, а за англичанами уже неслась кавалерия Компании. Индийцы на своих малорослых, но быстрых лошадках развернулись вширь, окружая маратхов с флангов, заставляя их отступать только в одном направлении, на север.

И все-таки Додд не запаниковал. Он понимал, что потерял стрелков, но беспомощный батальон Дюпона защитил его правый фланг, тем самым дав майору необходимые для маневра секунды.

– Назад! – крикнул он. – Назад!

Его поняли без переводчика. Кобры начали отступать к заросшему кактусами пригорку. Они не бежали, не ломали строй, а отходили быстро и организованно, уступая противнику пространство, и когда британская кавалерия промчалась перед ними, те, у кого еще были заряжены мушкеты, дали залп. Словно оступившись, полетели через голову лошади, всадники покатились по земле, но люди Додда продолжали отступать.

При этом полк все еще сохранял прежнее, линейное построение, а на правом фланге роты Додда теснила запаниковавшая пехота Дюпона. В этот хаос и врубилась вторая волна драгун. И вновь белые мундиры окрасились кровью. Майор приказал перестроиться в каре, но маневр проходил так поспешно, что остатки двух изрубленных рот не успели присоединиться к товарищам, а само новое построение больше напоминало скучившуюся толпу, чем боевой порядок. Несколько десятков человек из числа переживших кавалерийскую атаку попытались втиснуться в их ряды, но среди них были конные, и Додд приказал открыть огонь. Залп оказался смертельным не только для неприятеля, но и для своих, однако полк все же получил передышку и отступил сначала на пригорок, а потом и еще дальше, вернувшись фактически на исходную позицию. Располагавшаяся слева пехота раджи Берара больших потерь не понесла, но драться не пожелала и отошла за глиняные стены Ассайе. Пушкари в деревне с перепугу встретили приближающуюся кавалерию картечью, уложив больше своих, чем чужих, но короткая канонада, по крайней мере, показала противнику, что деревня не беззащитна.

Кавалерийский ураган пронесся мимо, посеяв панику, разорение и смерть. Два четырехфунтовика, с помощью которых Додд рассчитывал покончить с 74-м, достались врагу, прислугу изрубили на куски, а на месте, где оборонялось каре, осталась только баррикада из мертвых тел. Шотландцы отошли к востоку, унося с собой раненых, и Додду вдруг показалось, что над полем сражения повисла тишина. Не настоящая, потому что южнее снова загрохотали пушки, топот копыт не смолкал ни на секунду, и отрвсюду доносились стоны раненых, но какая-то странная, жуткая, неестественная тишина.

Майор проехал чуть дальше, чтобы попытаться разобраться в ситуации. Бригада Дюпона хотя и потеряла один батальон, сохранила в целости три других, и теперь голландец разворачивал их к югу. Позади шеренг Додд заметил Полмана. Британцы разгромили дальний фланг оборонительных порядков, но не разбили всю маратхскую армию, и теперь, похоже, ганноверец намеревался повернуть всю ее к югу.

Тем не менее опасность не миновала, и исключать возможность полного уничтожения Додд не мог. Постукивая пальцами по золоченой рукояти сабли, майор задумался о том, что всего лишь час назад представлялось невероятным. Черт бы побрал этого Уэлсли! Он приказал себе успокоиться: сейчас время не для злости, а для трезвого расчета. Два варианта исключались полностью: Додд не мог позволить себе попасть в плен и не имел ни малейшего желания умирать за Скиндию. А раз так, нужно позаботиться о создании безопасного пути отступления. Решено: он будет драться до последнего, а потом умчится как ветер.

– Капитан Жубер?

Француз подъехал ближе.

– Мсье?

Додд заговорил не сразу – он наблюдал за Полманом. По мере того как полковник перемещался вдоль фронта, намерения его становились все яснее. Новый боевой порядок должен был пролечь к западу от Ассайе, вдоль реки. Полки справа от Додда, еще не принимавшие участия в битве, отходили вместе с пушками назад. Перестраивалась вся армия, и Кобрам, судя по всему, предстояло переместиться с восточной стороны Ассайе на западную. Впрочем, важно было не это, а то, что самая лучшая переправа через Джуа находилась непосредственно за самой деревней. В планах майора именно она играла важнейшую роль.

– Вот что, капитан. Возьмите две роты, пройдите с ними через деревню и возьмите под охрану эту сторону переправы.

Француз нахмурился.

– Но, мсье, войско раджи...

– Войско раджи Берара ни на что не годно! – оборвал его протесты Додд. – Возможно, нам придется воспользоваться переправой. А раз так, то я хочу, чтобы она была под охраной моих людей. И эту охрану обеспечите вы. – Он ткнул в Жубера пальцем. – Ваша супруга в деревне?

– Да, мсье.

– Ну так воспользуйтесь шансом – произведите на нее впечатление. Покажите, какой вы храбрец! Идите и защитите ее. И позаботьтесь о том, чтобы брод не захватил кто-то еще и чтобы его не запрудили беженцы.

Капитану совсем не понравилось, что его отсылают с поля боя, но спорить он не стал, обеспокоенный пораженческим настроением майора. Взяв две роты, Жубер прошел с ними через деревню и расположился у переправы.

* * *

К месту разгоревшегося вдруг рядом с деревней боя Уэлсли отправился в сопровождении полудюжины адъютантов и Шарпа, тащившегося позади всех на чалой кобыле, последней запасной лошади генерала. Поездка выдалась рискованная, несколько раз маленький отряд едва не сталкивался с маратхской кавалерией, но генерал твердо верил в преимущество английских и ирландских коней над индийскими. На пригорок Уэлсли выехал в тот самый момент, когда 19-й драгунский, придя на помощь окруженному 74-му батальону, ударил по неприятелю с юга.

– Молодец, Максвелл! – крикнул он, хотя командир кавалеристов был слишком далеко, чтобы услышать своего генерала. – Отлично сработано!

Между тем английские всадники, изрубив две роты противника, обратили маратхов в бегство и устремились за ними. Боевой строй нарушился, всадники в синих мундирах неслись по полю врассыпную, вопя, как преследующие лису охотники, и рубя врага на полном скаку. Маратхи, еще несколько минут назад предвкушавшие победу над 74-м шотландским батальоном, даже не пытались сопротивляться. Не остановила их и река Джуа. Влетев с ходу в воду, они выбрались на северный берег и быстро исчезли из виду. За ними так же быстро укатилась и волна преследователей. 74-й, чья гибель совсем недавно казалась неминуемой, выходил из-под огня бьющих из деревни орудий. Уэлсли облегченно вздохнул.

– Разве я не говорил им держаться подальше от деревни? – обратился он к адъютантам, но прежде, чем кто-либо успел ответить, с юга донеслось громыханье орудий. – Какого черта? – воскликнул генерал, поворачиваясь в седле.

Отступавшая маратхская пехота прихватила с собой и артиллерию, но теперь и те пушки, которые стояли перед разбитым правым флангом и только что были в руках красномундирников, снова попали к неприятелю. Их развернули, зарядили и пустили в ход против разгромивших пехоту пяти батальонов. Мало того, за орудиями виднелись всадники, готовые в любой момент защитить своих канониров.

– Баркли?

– Сэр? – Адъютант выехал вперед.

– Сможете добраться до полковника Харнесса?

Баркли оглянулся. Южный участок поля, только что заполненный маратхской кавалерией, опустел, поскольку всадники отступили за батареи, но освободившаяся полоса была слишком узка и на всем своем протяжении простреливалась неприятельскими орудиями. Человек, промчавшийся под градом картечи, мог бы считать себя счастливчиком. С другой стороны, подумал Баркли, в случае удачи он наверняка станет первым претендентом на призовой фонд.

– Так точно, сэр, – выдохнул адъютант.

– Передайте мои поздравления полковнику Харнессу и попросите его отбить пушки силами горцев. Остальная часть бригады пусть остается на месте и сдерживает кавалерию. – Генерал имел в виду ту часть неприятельского войска, которая, сосредоточившись на западном участке, пока еще в боевые действия не ввязывалась. – Поздравьте от меня и полковника Уоллеса, – продолжал Уэлсли. – Пусть передвинет своих сипаев севернее, но в бой без меня не ввязывается. Отправляйтесь! – Он махнул Баркли и подозвал к себе Кэмпбелла. – Майор?

– Сэр?

– Кто это? – Генерал вытянул руку, указывая на кавалерийский эскадрон, не участвовавший в атаке вместе с драгунами и остававшийся все это время в резерве.

– Седьмой индийский, сэр.

– Приведите их сюда. Живей! – Генерал обнажил саблю. – Ну что ж, джентльмены, – обратился он к оставшимся адъютантам, – пора и нам показать, что хлеб едим не даром. Харнесс отбросит неприятеля от самых южных орудий, а мы позаботимся о тех, что ближе к нам.

Шарп уже решил, что командующий собирается отбить пушки с кучкой офицеров, но потом понял, что он рассчитывает на 7-й эскадрон. Вообще-то генерал подумывал привлечь к атаке остатки 74-го батальона, но шотландцы, только что вышедшие на равнину через овраг, еще не успели оправиться после выпавшего на их долю испытания: они собирали раненых, проверяли списочный состав и перестраивались из десяти рот в шесть. Тем временем Кэмпбелл вернулся с 7-м эскадроном, командир которого, краснощекий, с торчащими усами майор, подъехал к генералу.

– Я хочу добраться до нашей пехоты, – объяснил ситуацию Уэлсли, – и вы составите мой эскорт. Самый короткий путь – по прямой, через их артиллерию.

– Так точно, сэр, – ответил майор, нервно поглядывая на неприятельские пушки и прикрывавшую их маратхскую кавалерию.

– В две шеренги, – коротко приказал генерал. – Вы командуете первой линией и оттесняете кавалерию. Я беру на себя вторую и займусь канонирами.

– Вы займетесь канонирами? – растерянно, как будто генерал предложил что-то совершенно невероятное, произнес майор и тут же, поняв, что его сомнения могут быть истолкованы как неподчинение, поспешно добавил: – Конечно, сэр. Разумеется, сэр.

Он снова посмотрел на пушки. Наступать предполагалось с фланга, так что наибольшую опасность представляла не артиллерия, а стоявшая за ней кавалерия, численно намного превосходившая его эскадрон. Почувствовав, однако, нетерпение командующего, майор не стал высказывать свои сомнения вслух, а развернул коня и громко крикнул:

– Эскадрон, в две шеренги!

Под его началом было сто восемьдесят человек, и на лицах многих Шарп заметил довольные ухмылки.

– Как настроение, сержант? – окликнул его Кэмпбелл. – Приходилось участвовать в кавалерийской атаке?

– Никак нет, сэр, – честно ответил Шарп. – И желания такого не было.

– Я тоже пойду в первый раз. Должно быть интересное дело. – Кэмпбелл вытащил палаш и лихо рубанул воздух, едва не срезав ухо собственной лошади. – Может быть, сержант, и вам понравится, если не забудете саблю в ножнах.

– Конечно, сэр, – ответил Шарп, чувствуя себя последним недотепой.

Представляя свою первую настоящую битву, он всегда видел себя в пехотном строю, с мушкетом, делающим знакомое дело, а вместо этого судьба превратила его в кавалериста. Шарп вытащил тяжелое, непривычное оружие, смутно понимая, что с ним делать. Впрочем, все это сражение проходило как-то странно. Сначала жуткий марш через поле под вражескую канонаду, потом непонятное затишье, и вот теперь новая атака, но уже не пешая, а конная. Битва то затихала, то разгоралась с новой силой, вспыхивала в одном месте и замирала в другом, как будто через всю серо-коричневую равнину катилась неспешная волна смерти.

– Наша задача – убить пушкарей, – объяснил Кэмпбелл, – чтобы стрелять в нас было уже некому. Кавалерией займутся мастера, поэтому нам останется только подчистить за ними то, что останется. Пустяковое дело.

Пустяковое? Шарп вовсе так не думал. Он видел черную, плотную массу неприятельских всадников и перед ними вытянувшиеся в ряд громадные пушки, подпрыгивающие при каждом выстреле и выплевывающие из жерл дым, огонь и смерть. Неужели Кэмпбелл и впрямь считает, что все будет так легко? Подумав, он решил, что молодой шотландец просто старается приободрить его перед атакой. Между тем капитан не сводил глаз с мчащегося мимо вражеской линии Баркли. Казалось, отважный адъютант непременно должен быть убит. В какой-то момент всадник очутился так близко от орудия, что исчез в пороховом дыму, но уже в следующую секунду выскочил из накрывшего его облака и повернул к расположению бригады Харнесса.

– Фляжку, Шарп, будьте любезны, – бросил генерал, вместе с остальными офицерами следивший за Баркли.

Сержант отвязал от ремня фляжку и протянул командующему. Потом откупорил свою и тоже сделал глоток. Пот катился по лицу и стекал под промокшую уже насквозь рубаху. Напившись, генерал заткнул фляжку пробкой и, вернув ее Шарпу, поскакал на правый фланг второй линии. Адъютанты тоже нашли себе место в шеренге, а вот сержанту свободного пространства не досталось, и он пристроился позади Уэлсли. Командующий выхватил саблю и бросил взгляд на майора.

– Вперед!

– Первая шеренга! – крикнул майор. – Шагом – марш!

Странный приказ. Шарп ожидал, что обе шеренги возьмут с места в галоп, а вместо этого первая двинулась вперед шагом, а вторая вообще осталась на месте. Понятно, что зазор должен быть достаточно широким, чтобы не мешать друг другу, чтобы вторая имела возможность обойти какие-то созданные первой препятствия, но почему шагом? Сержант облизал пересохшие губы, вытер о мундир потную ладонь и сжал рукоять сабли.

– Вперед, джентльмены, – как-то буднично сказал Уэлсли, и вторая линия двинулась за первой таким же неспешным шагом.

Звякнули уздечки, качнулись пустые ножны. Через несколько секунд майор приказал перейти на рысь. Ветерок закружил поднятую копытами пыль. Запрыгали высокие алые плюмажи на черных шапках. Блеснули обнаженные клинки. Генерал сказал что-то едущему рядом Блэкистону, и Шарп услышал, как майор рассмеялся. И тут же, подчиняясь сигналу трубача, обе шеренги добавили ходу. Сержант старался не отставать, но получалось плохо – его чалую тянуло куда-то в сторону. Он сердито рыкнул на нее. Маратхские пушкари засуетились, наводя орудия на приближающуюся цепь, а кавалерия подалась вперед.

– Вперед! – рявкнул майор.

Трубач протрубил полный галоп, и Шарп увидел, как всадники первой шеренги опустили сабли остриями вперед. Совсем другое дело, подумал он. Кони неслись теперь во весь опор, копыта гулко били о землю, и все прочие звуки утонули в этом тяжелом, тревожном грохоте.

Первая шеренга уже врезалась в выбросившуюся навстречу вражескую кавалерию, но не остановилась, как ожидал Шарп, и даже не притормозила. Блеснула сталь, мелькнули падающие кони и люди, и в следующий момент всадники, прошив цепь противника, налетели на пушки. Взметнулись и упали сабли. Вторая волна перекатилась через убитых и раненых и едва не наткнулась на сбавившую наконец ход первую.

– Вперед! – крикнул Уэлсли. – Не останавливаться! К пехоте!

Эскадрон атаковал таким образом, что его правый фланг выходил на орудийные батареи, а центр и левое крыло сталкивались с маратхской кавалерией, расположенной к востоку от орудий. Но если на левом фланге наступление развивалось успешно, то справа продвижение затрудняли установленные позади пушек большие ящики с боеприпасами. Индийцы уже рубили канониров-португальцев, а те пытались прятаться под лафетами. Один бомбардир успешно отбивался от наседающего на него всадника прибойником и даже сбросил индийца с лошади. Затрещали мушкеты. Заржал и рухнул на землю подстреленный конь. Звякнули сабли. Над ухом у Шарпа просвистела стрела. Высокий кавалерист, привстав на стременах, с хэканьем рубанул артиллериста по спине и устремился за другой добычей. Чалая рванула в сторону, избежав столкновения с оставшейся без всадника лошадью, и Шарп едва успел ухватиться за седло. Он и сам не заметил, как оказался вдруг среди орудий. Две шеренги всадников прошли через них, но среди пушкарей все же осталось немало живых. Шарп полоснул одного саблей, но его лошадь в последний момент дернулась вперед, и клинок прошел над головой артиллериста. Все смешалось в кровавый хаос. Кавалерия продолжала пробиваться вперед, неприятель пытался обойти первую линию, чтобы ударить в тыл второй, а уцелевшие канониры успели вооружиться пиками и мушкетами и сражались не хуже пехоты. Держась за спиной Уэлсли, Шарп увидел, как из-за разрисованного восемнадцатифунтовика выскочила и устремилась к генералу небольшая группа маратхов. Он попытался предупредить генерала, но вырвавшийся из горла крик больше напоминал призыв о помощи.

Уэлсли оказался один. Майор Блэкистон свернул вправо, схватившись с высоким, ловко орудующим длинной пикой арабом, а Кэмпбелл увлекся погоней и уклонился далеко влево. Индийские кавалеристы ушли вперед, гоня перед собой отступающих пушкарей. Шарп отстал от Уэлсли шагов на десять. Шестеро маратхов атаковали генерала, и один из них выставил навстречу Диомеду длинную пику. Генерал натянул поводья, пытаясь увести коня в сторону, но скорость была слишком велика и избежать удара не удалось.

Пика воткнулась в грудь коню, по инерции продолжавшему движение вперед. Индиец, выпустив древко, отскочил в сторону. Белый жеребец как будто споткнулся и начал заваливаться набок. Генерала бросило вперед, на шею лошади. Шарп увидел с полдюжины метнувшихся к Уэлсли врагов, и внезапно окружавший его хаос исчез, а ужас улетучился. Он вдруг ясно понял, что и как должен делать. Понял настолько отчетливо, как будто всю жизнь готовился именно к этому моменту.

Пришпорив чалую, сержант направил ее прямо на врага. Генерал все еще оставался в седле раненого Диомеда, но конь уже скользил по траве, волоча с собой засевшую в окровавленной груди пику. Чтобы не попасть под него, индийцы рассыпались, трое отскочили влево и трое вправо. Один успел выстрелить из мушкета, но пуля прошла выше. Тем не менее, когда Диомед остановился, все шестеро напали на генерала с обеих сторон. И тут в атаку перешел уже Шарп. Направив чалую едва ли не на командующего, он врезался в троих справа, разметал их и, вырвав ноги из стремян, спрыгнул с лошади и приземлился рядом с генералом. Споткнувшись, он упал, но мгновенно вскочил и широко махнул саблей. Рядом никого не оказалось – трое маратхов отпрыгнули, чтобы не попасть под копыта. Оглянувшись, Шарп увидел, что Уэлсли лежит на земле, а над ним, занеся штык, стоит канонир-португалец. Он выругался, ткнул саблей прямо перед собой и почувствовал, как острие, разрывая мышцы, вошло в живот. Толчок – и португалец завалился на окровавленный бок Диомеда.

Плохо то, что сабля застряла в ране. Канонир задергался, мушкет выпал у него из рук, но через Диомеда уже лез с тулваром один из товарищей убитого. Шарп дернул саблю, но она не выходила – клинок оказался зажатым между ребрами. Сержант перешагнул через Уэлсли, уперся ногой в пах канониру и, прижав его к земле, рванул саблю вверх. Индиец с тулваром успел нанести удар, и плечо обожгла боль, зато Шарп высвободил саблю и даже успел довольно неуклюже отмахнуться от противника. Индиец подался назад, зацепился за копыто и упал на спину. Шарп повернулся, наугад хлеща саблей направо и налево. Капли крови разлетались во все стороны. Но врагов рядом не оказалось. Генерал пробормотал что-то, вряд ли понимая, что происходит, и сержант осознал – они оба умрут здесь, если не успеют срочно найти какое-то укрытие.

Он оглянулся, но не увидел ничего, кроме ярко раскрашенного восемнадцатифунтовика. Выбирать не приходилось, и Шарп, бесцеремонно схватив генерала за воротник, потащил его к пушке. Уэлсли не потерял сознания, он не выпускал из руки саблю, но еще не пришел в себя от удара при падении и не мог подняться. Двое уже бежали наперерез, и сержант, бросив командующего, шагнул им навстречу.

– Ублюдки! – заревел он, поднимая саблю.

Советы несчастного Флетчера вылетели из головы. Он не думал о том, как держать саблю и что рука должна оставаться прямой. Сейчас было не до приемов – пришло время убивать. Убивать не за счет умения и выдержки, а за счет звериной ярости и силы. Сабля была неловким, но острым и тяжелым оружием. Первым ударом Шарп едва не снес голову одному противнику, а вторым прорезал до кости руку другому. Обернувшись, увидел всадника с нацеленной на генерала пикой. Времени не было, и сержант успел только выругаться, прыгнуть вперед и махнуть саблей перед мордой лошади. Животное вильнуло в сторону, и острие пики взлетело вверх. Араб с трудом удержался в седле. Воспользовавшись паузой, Шарп наклонился, снова схватил Уэлсли за воротник и затащил его в пространство между разрисованным дулом и высоким колесом орудия.

– Сидите здесь! – бросил он и повернулся.

Араб все-таки свалился с лошади, но успел подняться и даже возглавить очередную атаку пушкарей. Шарп не стал ждать, пока они подойдут ближе, и сам выступил из-за колеса. Отразив первый выпад, он повернул кисть и врезал арабу рукоятью в лицо. Что-то хрустнуло. Шарп пнул врага ногой в пах, отбросил на пару шагов и рубанул саблей. Развернувшись влево, он полоснул по глазам подкравшегося сбоку канонира.

Противник отступил, дав Шарпу передышку. Уэлсли наконец поднялся и даже попытался сделать шаг, держась за колесо.

– Сержант Шарп? – с оттенком недоумения спросил он.

– Стойте там, сэр, – не оборачиваясь, бросил Шарп.

Против него остались четверо, и каждый скалил зубы и покрепче сжимал оружие. Глаза их перебегали с Шарпа на Уэлсли и снова на Шарпа. Маратхи, конечно, не знали, что перед ними британский генерал, но видели на красном мундире яркие галуны, которые могли принадлежать только старшему офицеру. Конечно, было бы выгоднее не убивать англичанина, а взять его живым, но для этого требовалось устранить с пути сержанта. Двое зашли с тыла, и Уэлсли, парировав саблей выпад, шагнул к Шарпу. Маратхи тут же ринулись вперед.

– Назад! – рявкнул сержант и, шагнув в сторону, заслонил генерала от неприятеля.

Схватив направленную в живот Уэлсли пику, он рванул ее на себя и встретил ее владельца выставленной саблей. Сталь вошла в горло. Шарп вырвал клинок и рубанул наотмашь вправо. Лезвие скользнуло по чему-то твердому, но оценить результат сержант не успел – ему едва хватило времени, чтобы сделать шаг влево и ткнуть острием в третьего. Плечо кровоточило, но боли не чувствовалось. В ушах стоял дикий звон, и Шарп ощущал себя непобедимым. Как будто некий волшебник, взмахнув палочкой, заставил врагов двигаться вдвое медленнее. Каждое движение обрело необыкновенную точность. Каждый удар достигал цели. Он был выше своих противников, сильнее и быстрее их. Более того, Шарпу даже нравилось драться, хотя он и не чувствовал ничего, кроме безумия боя, того безумия, которое загоняет вглубь страх, притупляет боль и доводит человека до экстаза. Забыв обо всем на свете, он выкрикивал проклятия и призывал своих врагов поскорее напасть на него и встретить смерть.

Шаг вправо... косой удар с плеча... лицо маратха пересекла глубокая красная полоса. Неприятель снова подался назад, а Уэлсли опять сделал попытку прийти сержанту на помощь. Не ожидавшие встретить столь яростное сопротивление, индийцы никак не желали отказаться от богатой добычи. Шарп оттер генерала плечом.

– Оставайтесь там, – прохрипел он, – и держите тыл! – Повернувшим к нападающим, сержант сделал приглашающий жест. – Ну же, ублюдки! Давайте, вот он, я! Возьмите, твари желторожие!

На призыв откликнулись двое. Шарп шагнул им навстречу. Удар двумя руками... сверху вниз... Клинок едва не развалил пополам голову ближайшего противника. Сержант бросил проклятие в адрес умирающего – сабля застряла в черепе. Вырвав ее в последний момент, он махнул вслепую, отгоняя второго. С острия разлетелись комочки серого желе. Индиец в ужасе вскинул руки, показывая, наверное, что отказывается драться, но Шарпа было уже не остановить.

– Получи, ублюдок! – взревел он, протыкая маратху горло. Тот пошатнулся и схватился за рану. Сержант плюнул на него и плюнул в сторону двух оставшихся врагов, взиравших на него со страхом и державшихся в сторонке. – Ну? Кто еще? Твари поганые! Ублюдки желторожие!

На помощь уже спешила своя кавалерия, но бой привлек и еще нескольких маратхов. Двое попытались добраться до Уэлсли с тылу. Генерал ткнул одного в лицо и полоснул по руке второго. Шарп продолжал выкрикивать оскорбления, понося индийцев последними словами, и один смельчак наконец не выдержал и бросился на сержанта со штыком. Сержант встретил его почти с радостью, как долгожданного гостя, и, парировав удар, двинул нападавшего рукоятью по зубам. Справа уже приближался второй, поэтому Шарп поспешил избавиться от первого ловкой подножкой и повернулся к новому противнику. Их было много, не сосчитать, но сержант и не собирался никого считать. Он пришел на это поле, чтобы драться, и Господь дал ему для этого отличную возможность. Маратх отбил шеффилдский клинок и сделал выпад. Шарп легко уклонился и врезал индийцу кулаком в глаз. Бедняга вскрикнул, но не отступил, а вцепился в англичанина, который безуспешно попытался отбросить его еще одним ударом. Остальные, увидев приближающуюся кавалерию, поспешили ретироваться.

И лишь один конный офицер-маратх рискнул воспользоваться удобным моментом. Видя, что Шарп никак не может освободиться от вцепившегося в него мертвой хваткой канонира, индиец подъехал сзади и ударил сержанта тулваром по шее.

Удар был сильный и хорошо рассчитанный. Он пришелся по шее, чуть ниже затылка, и клинок наверняка перерубил бы позвоночник и замертво свалил красномундирника на политую кровью землю, но в кожаном мешочке на косичке Шарпа лежал рубин покойного султана. Камень принял на себя смертельный удар. Сержанта бросило вперед, однако он сумел устоять на ногах. Цеплявшийся за него канонир разжал наконец объятия, и Шарп оглянулся. Офицер взмахнул тулваром, но его противник отразил выпад с такой силой, что шеффилдская сталь просто перерубила клинок маратха. Второй удар проверил на прочность и самого офицера.

– Ублюдок! – рявкнул Шарп, высвобождая саблю и резко поворачиваясь навстречу очередному врагу.

Но врагов больше не было, а за спиной у него стоял капитан Кэмпбелл, примчавшийся спасать генерала с дюжиной кавалеристов, которые уже успели затупить свои сабли.

Сержант растерянно оглянулся, еще не веря, что остался жив. Не веря, что все закончилось. Жажда крови осталась неутоленной. Он хотел убивать еще и еще. Ярость кипела и клокотала в нем, но враг умчался, и Шарп довольствовался тем, что раскроил саблей голову маратхскому офицеру.

– Ублюдок! – крикнул он, пиная убитого. И тут его вдруг начало трясти. Сержант отвернулся, увидел с ужасом глядящего на него Уэлсли и решил, что сделал что-то не так. Но что? – Простите, сэр.

– Простить? – удивился генерал. Он был еще очень бледен и говорил с заметным усилием. – За что?

– За то, что толкнул вас, сэр. Мне очень жаль. Я не нарочно, сэр.

– Черт возьми, надеюсь, что вы сделали это нарочно.

Уэлсли попытался улыбнуться, и сержант заметил, что командующего, обычно сдержанного и невозмутимого, тоже трясет.

Шарп чувствовал, что должен сказать что-то еще, но не мог придумать ничего подходящего.

– И лошадь вашу потерял, сэр. Последнюю. Извините, сэр.

Уэлсли молча смотрел на него. За всю жизнь он ни разу не видел никого, кто дрался бы так, как сержант Шарп. Впрочем, что именно произошло в последние две минуты, генерал представлял смутно. Он помнил, как начал падать Диомед, помнил, как пытался вырвать ноги из стремян, как упал, и что-то, наверное копыто Диомеда, ударило по голове. Еще он помнил, как увидел над собой занесенный штык и мелькнувшую тогда страшную мысль: это смерть. Потом все смешалось. До него доносился голос Шарпа. Он слышал проклятия, способные смутить даже бывалого солдата. Он помнил, как Шарп затащил его под пушку, чтобы сразиться с неприятелем в одиночку. Он знал, что сержант принял верное решение – не потому, что избавил его от необходимости драться, а потому, что избавился от помехи.

Потом Уэлсли увидел, как убивает Шарп, и был поражен жестокостью, быстротой и эффективностью, с которыми стрелок применял свои навыки. Генерал знал, что обязан ему жизнью, что должен поблагодарить его, но почему-то не мог найти нужных слов и просто смотрел на смущенного сержанта. С забрызганным кровью лицом и растрепанными волосами, Шарп выглядел исчадием ада. Уэлсли попытался что-то сказать, но в этот момент какой-то кавалерист-индиец подвел чалую кобылу, чудом уцелевшую во всей этой кровавой суматохе, и генерал вышел из-за колеса, переступив распростершиеся тела. Внезапно он остановился, наклонился и поднял что-то с земли.

– Думаю, это ваше, сержант, – сказал Уэлсли, протягивая Шарпу рубин. – Я видел, как он упал.

– Спасибо, сэр. – Шарп взял камень. – Спасибо.

Генерал нахмурился. Рубин такого размера у простого солдата? Откуда? Впрочем, сомнения исчезли, как только камень исчез в руке сержанта. Конечно, никакой это не рубин, решил Уэлсли. Обычный камень, только перепачканный кровью.

– Вы в порядке, сэр? – забеспокоился майор Блэкистон.

– Да, майор. Спасибо. – Генерал потер лоб, встряхнулся и подошел к стоящему над Диомедом Кэмпбеллу. Несчастное животное тихо и жалобно заржало. – Его можно спасти?

– Не знаю, сэр. Не уверен, – ответил капитан. – Боюсь, пика вошла слишком глубоко. По-моему, пробито легкое.

– Вытащите пику, Кэмпбелл. Осторожно. Может, он еще выживет.

Генерал огляделся. 7-й эскадрон отогнал неприятеля и продолжал преследование, а 78-й батальон Харнесса после удачной атаки захватил левый фланг маратхской артиллерии. Адъютант Харнесса расхаживал среди орудий.

– Если хотите, сэр, мы можем вывести пушки из строя, только на это понадобится какое-то время.

– Не надо. Думаю, пушкари урок усвоили, а эти орудия нам еще пригодятся, – сказал Уэлсли, вкладывая в ножны саблю. – Жаль портить такую красоту. – Работа могла занять несколько часов, а поскольку почти все неприятельские канониры были убиты, никакой опасности артиллерия уже не представляла. Генерал повернулся к индийцу-кавалеристу, стоявшему рядом с Кэмпбеллом возле умирающего Диомеда. – Вы можете его спасти?

Индиец осторожно потянул за пику, но она не выходила.

– Посильнее. Тяните посильнее, – посоветовал ему Кэмпбелл, тоже берясь за окровавленное древко.

Потянули сильнее. Лошадь заржала от боли.

– Осторожнее! – бросил Уэлсли.

– Хотите, чтобы пика осталась, сэр? Или нам ее вытащить? – спросил капитан.

– Я хочу, чтобы его спасли, – ответил генерал, и адъютант пожал плечами, уперся сапогом в красную грудь Диомеда и резко дернул. Пика выскочила, а на белую гриву хлынула из открывшейся раны кровь.

– Больше, сэр, мы сделать ничего не можем, – сказал Кэмпбелл.

– Присмотрите за ним, – бросил генерал индийцу и нахмурился, увидев на чалом старое седло. Его собственное осталось на Диомеде. Заменить седло должен был бы ординарец.

Уэлсли посмотрел на Шарпа, вспомнил, что так и не поблагодарил его, но снова не смог подобрать подходящих слов и обратился с просьбой к Кэмпбеллу поменять седла. Как только это было сделано, генерал сразу же взгромоздился на коня.

– Бригада Харнесса готова атаковать, сэр, – доложил, подъехав к генералу, Баркли.

– Надо включить его в строй. О Максвелле есть новости? – спросил Уэлсли.

– Никак нет, сэр, – покачал головой майор. Полковник Максвелл, преследуя отступавшего противника, уже оказался за рекой Джуа.

Генерал повернулся к командиру 7-го эскадрона.

– Майор, займитесь пушкарями. Убедитесь, что их здесь не осталось и что пушки больше не будут захвачены. Потом выставьте здесь охранение. Джентльмены? – обратился он к адъютантам. – Продолжим?

Проводив взглядом скрывшийся за рассеивающейся пороховой дымкой отряд, Шарп посмотрел на зажатый в пальцах рубин. Камень был того же цвета, что и кровь, все еще капающая с кончика сабли. Может быть, подумал он, султан Типу окунул в фонтан Зум-Зум не только свой шлем, но и этот рубин. Не потому ли камень спас его от смерти? Типу он не помог, а вот его уберег. Получалось, что покойный правитель сохранил жизнь еще и генералу Уэлсли!

Впрочем, генерал ускакал, оставив Шарпа среди убитых и умирающих. Кавалерист-индиец пытался заткнуть рану на груди Диомеда какой-то тряпкой. Глядя на него, сержант вдруг громко рассмеялся. Индиец вздрогнул, вскинул голову и растерянно посмотрел на англичанина.

– Даже спасибо не сказал, – пробормотал Шарп, качая головой.

– Что, сахиб?

– Ничего. И не называй меня сахибом. Я просто солдат. Как и ты. Мелочь. Кусок мяса, годный только на то, чтобы драться. У них сражения и слава, а у нас – кровь и смерть. Ставлю десять против одного, что тебя тоже никто не поблагодарит. – Захотелось пить. Он снял с ремня фляжку и жадно приложился к горлышку. – Что с ним? Выживет или сдохнет?

Индиец вряд ли понял все, что сказал англичанин, но, очевидно, догадался, что речь идет о лошади, потому что снова повернулся к ней. Диомед оскалился, обнажив желтые зубы, между которыми проступала розовая пена. Кавалерист покачал головой.

– Понятно. А я пустил ему кровь. И генерал сказал, что премного мне обязан. Так и сказал, премного обязан. И еще, что он у меня в долгу. – Шарп горько усмехнулся. – Дал мне золотую монету. За коня. А вот теперь я спас ему жизнь и не получил ни слова благодарности. Даже спасибо не услышал! Надо было не коню, а ему самому пустить кровь! Чтоб он сдох! – Сержант снова приложился к фляжке, жалея, что там вода, а не арак или ром. – А знаешь, что самое интересное? – снова обратился он к индийцу. – Я ведь спас его не потому, что он генерал, а потому, что он мне нравится. Не лично, но как командующий. Странное дело, да? Ради тебя бы я ничего такого не сделал. Для Тома Гаррарда – да, сделал бы. Но он мой друг, понимаешь? Для полковника Маккандлесса тоже сделал бы, потому что он настоящий джентльмен. Но для других – нет.

Шарп говорил как пьяный и чувствовал себя соответственно, но при этом был абсолютно трезв и спокоен. Спокоен как камень, лежавший поблизости на притихшем вдруг после сражения поле. Солнце опускалось на западе. Близился вечер, но сумерки еще не наступили, и времени у желающих довести сражение до конца оставалось вполне достаточно. Шарп не знал, доведется ли ему еще повоевать, потому что он потерял все: временную должность генеральского ординарца, свою неказистую лошаденку и мушкет. Все, что осталось, это чужая выщербленная сабля.

– Вообще-то, это вранье, – признался сержант молчаливому индийцу. – Ну, что он мне нравится. Это я хотел ему понравиться. Понимаешь, в чем разница? Думал, если понравлюсь, меня сразу произведут в офицеры. Размечтался, да? Как же, открывай рот шире. Не про меня, приятель, такая честь. Пора назад, в пехоту.

Он подошел к мертвому арабу, отрезал край рубахи и, свернув его в подушечку, приложил к оставленной тулваром ране на левом плече. Кость не пострадала, крови было немного, а потому сержант решил, что рана пустяковая. Да и руке она не мешала. Закончив, Шарп отшвырнул затупившуюся саблю, нашел брошенный маратхом мушкет, прихватил патронную сумку, снял с ремня убитого штык и отправился туда, где еще можно было кого-то убить.

* * *

На то, чтобы сформировать новый боевой порядок, понадобилось полчаса. Пять батальонов, прошедших через неприятельскую канонаду и обративших в бегство правый фланг Полмана, выстроились теперь лицом к северу, к новым позициям маратхов, начинавшимся слева от глинобитной стены Ассайе и тянувшимся вдоль южного берега реки Джуа. В распоряжении Полмана остались еще сорок орудий и восемь тысяч пехоты, а за самодельными укреплениями деревни укрывалась несметная кавалерия и двадцать тысяч пехоты раджи Берара. Пехота Уэлсли насчитывала не более четырех тысяч, артиллерия состояла их двух легких пушек, а кавалеристов едва набиралось шесть сотен, причем все они еле держались в седле от усталости. Нечего и говорить, что лошади устали не меньше.

– Мы их остановим! – взывал к своим людям Полман. – Сначала остановим, а потом разгромим! Остановим и разгромим!

С начала сражения ганноверец не слезал с седла и оставался в том же роскошном шелковом мундире. Он мечтал о том, как проедет на слоне по усыпанному телами неприятельских солдат полю между грудами захваченных орудий, а вместо этого приходилось призывать армию стоять до последнего.

– Остановим и разгромим! – прокричал полковник. – Остановим и разобьем!

За спиной его людей текла река Джуа, а впереди лежали исковерканные битвой поля и луга.

Потом снова зазвучали волынки, и Полман повернулся. На правый фланг его новой линии снова наступала шеренга солдат в высоких черных шапках и колышущихся килтах. Проклятые шотландцы! Заходящее солнце высвечивало белые перекрестья ремней и играло на начищенных до блеска штыках. Дальше, наполовину скрытая деревьями, виднелась британская кавалерия, продвижение которой, похоже, сдерживала расположенная на фланге батарея. Кавалерии Полман не боялся. Главная проблема – пехота. Неудержимая красномундирная пехота. Левее горцев наступали батальоны сипаев. Полковник развернул коня, чтобы успеть добраться до Сальера раньше британцев, и вдруг понял, что ему на все наплевать. Пусть дерется француз. Пусть мечтает о победе и славе. Полман знал – сражение уже проиграно. Он понял это, глядя на шеренгу приближающихся шотландцев. Они – непобедимы. Нет на земле силы, способной остановить этих людей.

– Лучшая в мире пехота, – сказал он.

Адъютант удивленно посмотрел на полковника.

– Сахиб?

– Посмотрите на них! Лучших солдат вы нигде больше не увидите, – с горечью добавил Полман, бросая саблю в ножны.

Пушки били по красным мундирам, но две шеренги продолжали невозмутимо идти через поле. Ганноверец понимал, что должен отправиться к Сальеру, поддержать его людей, только мысли своевольно сворачивали к оставленному в Ассайе золоту. Последние десять лет стали настоящим приключением, но... всему хорошему рано или поздно приходит конец. Маратхская конфедерация умирала у него на глазах, и Энтони Полман не собирался умирать вместе с ней. Пусть остальные княжества воюют, если хотят, а полковник от войны устал. Пришло время забирать золото и удирать.

Бригада Сальера уже подалась назад. Не дожидаясь шотландцев, солдаты в задних рядах поворачивались к ним спиной и бежали к реке. Несколько человек уже перебирались через Джуа вброд – вода доходила им до плеч. Да и те, что остались в строю, большого желания воевать не выказывали. Полман смотрел на них. Еще недавно он думал, что эти три бригады ни в чем не уступают самым лучшим пехотным частям, но вот пришел час испытаний, и они дрогнули. Британцы дали залп, и полковник услышал, как глухо застучали пули. В следующий момент красномундирники с криками устремились в штыковую, и грозной армии вдруг не стало – она рассыпалась, превратившись в охваченную паникой толпу, огромную массу бегущих к реке одиночек.

Полман сорвал украшенную плюмажем шляпу, которая могла привлечь к нему преследователей, отшвырнул ее подальше и, пришпорив коня, понесся к Ассайе. В запасе у него было несколько минут. Вполне достаточно, чтобы забрать деньги и убраться подальше. Битва, а с ней и война, была проиграна. По крайней мере, для ганноверца. Пора уходить в отставку.

Глава 12

Теперь в руках неприятеля оставалась только деревушка Ассайе – большая часть армии Полмана просто-напросто рассыпалась. Кавалерия маратхов, проведшая весь день в роли наблюдателя, повернула на запад и устремилась к Боркардану. На севере, за рекой Джуа, остатки трех бригад ударились в паническое бегство, преследуемые кучкой британских драгун и конных сипаев. Пороховой дым, подобно туману, накрывал огромное поле, где умирали раненые обеих армий. Стоны живых звучали все тише, растворяясь в молчании мертвых. Последняя дрожь пробежала по телу Диомеда. Конь попытался поднять голову, но глаза его закатились и он затих. Стороживший несчастное животное кавалерист-сипай остался на посту, отгоняя слетевшихся мух.

Лучи предзакатного солнца окрасили медленно расползающуюся пелену дыма. Светлого времени оставалось не больше часа, а сумерки в Индии недолги – несколько минут, и ночь сменяет день. Вот почему сэр Артур Уэлсли так спешил закончить все засветло. По его приказу победоносная пехота повернула к глиняным стенам Ассайе. Пушкарям было приказано подтащить к деревне захваченные неприятельские орудия.

– Долго они не продержатся, – говорил адъютантам генерал. – Пара ядер, а потом увидят наши штыки и побегут.

Пока еще в деревне оставались немалые силы. За толстыми стенами укрывались двадцать тысяч пехотинцев раджи Берара. Сюда же привел свой полк и майор Додд. Он видел, как дрогнула и развалилась казавшаяся несокрушимой оборонительная линия маратхов. Видел, как Энтони Полман, избавившись от шляпы и мундира, бежал с поля едва ли не раньше всех. Желая уберечь от паники собственный полк, Додд развернул его на восток, приказал бросить неуклюжие орудия и сам возглавил отступление в Ассайе. Встретивший его там Бени Сингх, военачальник раджи Берара и килладар деревенского гарнизона, явно обрадовался, увидев офицера-европейца.

– Что будем делать? – спросил он.

– Что делать? Уходить, конечно. Сражение проиграно, и ничего другого нам не остается, – ответил майор.

Бени Сингх недоуменно уставился на него.

– Просто уйдем? И даже не попытаемся защищаться? Но у нас хорошая позиция...

Додд спешился, взял килладара под руку и отвел в сторону, подальше от своих адъютантов.

– На кого вы можете положиться? Кто у вас дерется лучше всех?

– Арабы.

– Тогда идите и скажите им, что мы ждем подкрепления. Пусть обороняют деревню до рассвета, а на рассвете подойдут свежие силы. Убедите их, пообещайте что-нибудь. Все равно что.

– Но никто ведь не придет, – запротестовал Бени Сингх. – Никакого подкрепления не будет.

– Не будет, – подтвердил майор. – Зато если они продержатся хотя бы пару часов, то прикроют ваше отступление, сахиб. – Он вкрадчиво улыбнулся индийцу, понимая, что такой человек, как Бени Сингх, еще может оказаться полезным в будущем. – Британцы непременно будут преследовать беглецов, но ни за что не решатся напасть на отступающий в боевом порядке полк. Я знаю, о чем говорю, потому что сам отступал таким образом из Ахмаднагара. Вы, сахиб, разумеется, можете присоединиться ко мне. Обещаю вам полную безопасность. Мы не рассыплемся, как остальные. – Он забрался в седло, вернулся к своим Кобрам и приказал капитану Жуберу вести полк к переправе. – Ждите меня там.

Отдав последний приказ, майор взял две роты и повел их в глубь деревни.

Пусть сражение и было проиграно, солдаты не подвели командира, и Додд понимал, что должен вознаградить их за стойкость и преданность. Наградой могло стать золото Полмана, и поэтому майор направился к дому, где, согласно слухам, полковник хранил свое богатство. Он знал, что, если рассчитается со своими людьми одними лишь благодарностями и обещаниями, они запросто разойдутся в поисках командира более удачливого и щедрого. А если получат золото от него, то останутся под его командой и дальше, пока он будет искать другого, более богатого покровителя.

Вдалеке гулко громыхнуло большое орудие. Очевидно, решил Додд, британцы открыли огонь по стене. Он не рассчитывал ни на арабов, ни на стену – после нескольких выстрелов глиняные укрепления не выдержат, кирпичи рассыплются, крыши домов обвалятся, а в пыльные бреши хлынут красномундирники. И вот тогда узкие улочки Ассайе наполнятся криками, паникой и кровью.

Выехав на улочку, ведущую к дому Полмана, Додд увидел, что высокие ворота во двор, где полковник держал своих слонов, заперты. Ничего другого он, впрочем, и не ожидал. Ганноверец, конечно, где-то во дворе, готовится бежать вместе с золотом. Дожидаться, пока ворота откроются, Додд не мог, а потому приказал своим людям пробиться во двор через дом. Оставив на улице с десяток солдат и поручив одному из них своего коня, майор повел остальных сипаев к дому. Увидев их, телохранители Полмана, как и было приказано, открыли огонь, но сделали это слишком поспешно. Ни одна пуля не попала в цель. Майор первым бросился на штурм.

– Убить всех! – крикнул он, бросаясь с обнаженной саблей в густой пороховой дым.

Выбив ногой дверь, Додд оказался в кухне, битком забитой солдатами в фиолетовых мундирах. Достойного сопротивления они не оказали, испугавшись, казалось, одного лишь вида его сабли. Подоспевшие сипаи закололи нескольких штыками и погнали остальных в глубь дома.

– Гопал! – крикнул майор.

– Сахиб? – Верный фемадар вытащил клинок из тела убитого и поспешил на зов командира.

– Найди золото! Оно должно быть где-то здесь. Потом сам погрузи его на слонов и открой большие ворота!

Отдав приказание, Додд отправился добивать солдат Полмана. Гнев требовал крови. Как можно было проиграть сражение, имея в своем подчинении огромную армию? Каким глупцом надо быть, чтобы уступить противнику, обладая десятикратным превосходством? Во всем виноват Полман и только Полман, и Додд рыскал по дому, чтобы найти проклятого ганноверца и выместить на нем злость, гнев и раздражение. Но полковник спрятался, и майор довольствовался тем, что убивал его людей, убивал без всякой жалости, преследуя их из комнаты в комнату. А между тем пушки били и били, сотрясая небо и круша толстую, но ненадежную стену.

Большая часть пехоты раджи Берара, поддавшись общей панике, бежала. Защитники наспех возведенных укреплений, узрев за клубами дыма красные мундиры, не стали дожидаться штурма а устремились на север. Сражались только наемники-арабы, но и среди них нашлись такие, кто, поставив осторожность выше доблести, присоединился к маратхской пехоте. Сотни человек ринулись к переправе, у которой капитан Жубер, исполняя приказ, ожидал свой полк.

Жубер нервничал. Оборонявшие деревню солдаты бежали, Додд все не возвращался, а Симона осталась в доме. Повторялось то, что уже случилось однажды в Ахмаднагаре. Только на сей раз Жубер не собирался жертвовать женой ради воинского долга. В конце концов капитан не выдержал и, оставив вверенные ему роты на берегу, поскакал к дому, где укрылась Симона.

Дом этот примыкал к тому самому двору, где Додд пытался найти Полмана. Ганноверец как будто растворился в воздухе. Золото уже лежало в коробах, которые телохранители полковника успели погрузить на двух слонов еще до прихода майора, но бывший сержант исчез. Понимая, что теряет драгоценное время на бесплодные, может быть, поиски, майор убрал саблю в ножны. Пусть живет, черт с ним. Сплюнув, он подошел к воротам и убрал тяжелую задвижку.

– Где мой конь? – крикнул майор, обводя взглядом оставленных на улице солдат.

– Убит, сахиб! – ответил кто-то.

Выбежав за ворота, Додд увидел, что его новый жеребец лежит на земле, сраженный случайной пулей одного из телохранителей Полмана. Конь был еще жив, но голову уже не поднимал, глаза его помутнели, а между оскаленных зубов сочилась кровь. Майор выругался. Пушки продолжали палить, и это значило, что красномундирники еще не пошли в атаку. Вдруг канонада прекратилась, и Додд понял – у него остались считанные минуты. Однако без коня на спасение нечего было и рассчитывать. Словно в ответ на его мысли, в конце улицы появился всадник. В седле сидел Жубер.

– Капитан! – Додд побежал к французу.

Жубер не обратил на него никакого внимания. Остановившись у соседнего дома, где прятались офицерские жены, француз привстал на стременах и громко крикнул:

– Симона! Симона, где ты?

– Мне нужна ваша лошадь, капитан, – не терпящим возражений тоном приказал майор. – Быстрее!

Жубер даже не повернул головы.

– Симона! – крикнул он и, не дождавшись ответа, направил коня к воротам. Где же она? Прячется в доме или ушла к реке и ждет его там? – Симона?

– Капитан! – завопил, теряя терпение, Додд. – Немедленно дайте мне вашу лошадь! Я приказываю!

Жубер наконец оглянулся и, набравшись смелости, уже открыл рот, чтобы послать англичанина ко всем чертям, но в лицо ему смотрел пистолет.

– Нет! – воскликнул француз, вскидывая руки. – Нет!

– Да, мусью, – оборвал его Додд и выстрелил. Пуля ударила капитану в грудь, и он, завалившись набок, медленно сполз вниз и мешком рухнул на землю. В окне вскрикнула женщина. Оттолкнув тело, Додд прыгнул в седло. Гопал уже выводил за ворота первую роту.

– К переправе, Гопал! Скорее! – крикнул майор, задержавшись ровно настолько, чтобы заглянуть во двор и увидеть, что второй слон отправился вслед за первым.

На улице все вдруг стихло. Большая часть гарнизона покинула деревню. Над проделанными в стене брешами клубилась пыль. Красномундирники ждали приказа идти на штурм. Судьба Ассайе была предрешена.

* * *

Полковник Маккандлесс видел, как Додд уводит свой полк в деревню, и понимал – предатель вряд ли горит желанием укрепить силы обреченных защитников Ассайе. Скорее всего, Додд собирался улизнуть.

– Севаджи! – крикнул шотландец. – Возьмите своих людей и отправляйтесь к реке!

– Переправиться на другой берег? – спросил индиец.

– Не спускайте глаз с Додда. Нам надо знать, уйдет ли он за реку или останется на этой стороне.

– А вы, полковник? Где вас потом искать?

– В деревне.

Полковник неуклюже выбрался из седла и, прихрамывая, направился к захваченным у неприятеля орудиям, которые били теперь по стенам Ассайе. Тени удлинились, солнце повисло над горизонтом, и сражение определенно подходило к концу, но Маккандлесс не терял надежды поймать Додда. Только бы он остался в деревне, заклинал полковник. Только бы повел себя как герой. Только бы не сбежал из-под носа, как тогда, в Ахмаднагаре.

Орудия отделяло от глинобитной стены не более трехсот шагов, и после каждого выстрела над укреплениями поднимались густые, как пороховой дым, столбы пыли и во все стороны разлетались осколки кирпичей. Позади артиллерии по приказу Уэлсли выстроились роты изрядно потрепанного 74-го батальона и батальон мадрасских сипаев.

– Драться они не будут, – уверял Уоллеса генерал. – Пять минут канонады, а потом ваши ребята просто войдут в деревню через бреши. Уверяю вас, мы обойдемся без потерь.

– Позвольте поздравить вас, сэр, – сказал полковник, отпуская поводья и протягивая генералу руку.

– Поздравить? С чем? – нахмурился Уэлсли.

– С победой, сэр.

– Что ж, полагаю, мы вправе говорить о победе. Честно говоря, я в ней не сомневаюсь. Спасибо, Уоллес. – Генерал наклонился, чтобы пожать протянутую руку.

– С великой победой, – вдохновенно добавил шотландец и, спешившись, зашагал к батальону, чтобы лично повести своих людей в последнюю атаку.

Маккандлесс присоединился к соотечественнику.

– Не против, если и я пойду с вами?

– Буду только рад приятной компании, – ответил Уоллес. – Отличный денек, верно? Великая победа!

– Господь был милосерден к нам, – согласился Маккандлесс. – Да славится имя Его.

Артиллерия умолкла. Ветерок подхватил и понес к северу серо-белые хлопья дыма. Заходящее солнце осветило разгромленные стены Ассайе. Защитников видно не было – только пыль, битый кирпич и поломанные деревянные балки.

– Вперед, Уоллес! – крикнул Уэлсли.

Волынщик 74-го раздул щеки. Резкие, пронзительные звуки как будто подтолкнули солдат вперед: шотландцы и сипаи двинулись к замершей в страхе деревушке. Остальные батальоны только наблюдали. Полдня они провели в сражении, успев за это время разгромить несметную армию, и теперь расположились вдоль Джуа, спеша утолить жажду и смыть с себя копоть, грязь и пот. Переходить на другой берег никто не стал. Лишь небольшой кавалерийский отряд переправился по мелководью, соблазнившись возможностью погонять отставших беглецов.

Майор Блэкистон принес Уэлсли захваченный штандарт, один из дюжины, оставленных в панике бежавшими маратхами.

– Побросали все пушки, сэр! Все до одной!

Генерал с улыбкой взглянул на неприятельский флаг.

– Было бы лучше, майор, если бы вы принесли мне не знамя, а немного воды. Кстати, где мои фляжки?

– Остались у сержанта Шарпа, сэр, – отозвался капитан Кэмпбелл, протягивая командующему свою фляжку.

– Ах, да, у Шарпа... – пробормотал Уэлсли, вспоминая еще одно незаконченное дело. – Если увидите, капитан, приведите его, пожалуйста, ко мне.

– Есть, сэр.

* * *

При желании найти сержанта было бы совсем нетрудно. Пройдя пешком через разгромленные оборонительные порядки маратхов, Шарп добрался до бьющих по деревне орудий и в тот момент, когда канонада вдруг прекратилась, увидел Маккандлесса в арьергарде выступающего в атаку 74-го батальона. Полковник встретил сержанта приветливой улыбкой.

– А я уж думал, что вы потерялись.

– Почти что так, сэр.

– Так, значит, генерал вас отпустил? – спросил на всякий случай Маккандлесс.

– Так точно, сэр, отпустил. То есть, можно и так сказать. Просто делать мне больше нечего, лошадей всех перебило, сэр. Генерал потерял двоих.

– Двоих! Ну и ну! Тяжелый для него денек выдался! Похоже, сержант, скучать вам не пришлось.

– Никак нет, сэр, не пришлось. Просто все немного непривычно.

Полковник нахмурился, заметив перепачканные кровью сержантские нашивки на левом рукаве, и недовольно покачал головой.

– Вы ранены. Нужно перевязать.

– Пустяки, сэр. Царапина, не больше. Один ублюдок... простите, сэр... В общем, пощекотал меня немного тулваром.

– Как вы себя чувствуете? – забеспокоился полковник. – Сильное кровотечение? Рука работает?

– Рука в порядке, сэр. – Шарп поднял руку и пошевелил пальцами, показывая, что рана не серьезная.

– День еще не закончился. – Маккандлесс кивнул в сторону деревни. – Додд там. По крайней мере был совсем недавно. Я рад, что вы вернулись. Он непременно попытается скрыться, но на другом берегу реки его поджидает Севаджи со своими людьми. Надеюсь, на этот раз негодяю не уйти.

Сержант Обадайя Хейксвилл держался в ста шагах за спиной Маккандлесса. Он видел, как полковник потянулся за наступающим батальоном, и последовал за ним, сохраняя безопасную дистанцию. Хейксвилл прекрасно понимал, что, если треклятый старик напишет полковнику Гору обещанное письмо и его обман вскроется, с сержантскими нашивками придется расстаться.

– Мне это тоже не нравится, – бубнил он, крадучись пробираясь за Маккандлессом, – но ничего другого не остается. Сам виноват. Нельзя загонять человека в угол. Сам виноват.

Группа Хейксвилла сократилась наполовину: трое участвовать в опасном предприятии отказались, несмотря на обещанное вознаграждение.

Выстрел с крыши дома показал, что не все защитники Ассайе ушли за реку. Пуля просвистела над головой Уоллеса, и полковник, не желая подвергать своих людей ненужному риску, решил ускорить атаку.

– Вперед, ребята! – крикнул он. – К домам! Выбейте их из-под крыш! Бегом!

Противник оживился, затрещали мушкеты, но батальон уже бежал к деревне. Одни устремились к брешам, проделанным в стене артиллерийскими ядрами, другие, отодвинув загородившую проход телегу, оказались на улице. Двойной ручеек шотландцев и сипаев растекался по Ассайе. Арабские наемники встретили торжествующего врага последними пулями и поспешили отступить. Некоторые, не успев выбраться из домов, пали под ударами британских и индийских штыков.

– Идите вперед, Шарп. Не ждите меня, – сказал Маккандлесс. Раненая нога разболелась, старик сильно хромал и все больше отставал от наступающих горцев. – Может быть, вам повезет схватить мерзавца.

Впрочем, большой надежды на успех полковник не питал. Додд, скорее всего, был уже далеко за рекой, но шанс все-таки оставался. По крайней мере, если бы предатель попал в руки горцев, Шарп мог остановить расправу и взять его живым.

– И поспешите! – крикнул старик вслед сержанту. – Поспешите!

Шарп послушно побежал вперед. Перебравшись через заполнившую брешь груду мусора, он оказался в разгромленной до основания комнате. Прошел по дому. Переступил распластавшегося у двери мертвого араба. Обошел выгребную яму во дворе. Выбрался на улицу. Со стороны реки доносились выстрелы, и сержант направился туда, мимо домов, в которых уже шныряли победители. Впрочем, богатой добычи после того, как в деревне побывали маратхи, никто не ждал. Кому-то достался разбитый горшок, кому-то сломанные латунные весы – ничего подобного сокровищам Ахмаднагара в бедной деревушке не нашлось. Услышав стройный мушкетный залп, Шарп прибавил шагу и, свернув за угол, остановился на обрыве за переправой.

Полк Додда был уже на другом берегу Джуа. Отступление прикрывали две арьергардные роты. Майор снова прибег к маневру, испытанному еще в Ахмад нагаре, где выход из города также обеспечивали две стрелковые роты. Переправились через реку и два слона. Немногих красномундирников, рискнувших приблизиться к переправе на южном берегу, заслон встречал прицельным огнем. В тот момент, когда Шарп выбежал на берег, обе роты повернулись и двинулись вслед за полком.

– Ушел, – произнес чей-то голос. – Этот паскудник всегда уходит.

Шарп обернулся и увидел у двери ближайшего дома человека в форме сержанта Ост-Индской компании. Мужчина преспокойно курил шерут и, похоже, охранял группу пленников, фигуры которых проступали в полутьме у него за спиной.

Шарп еще раз посмотрел вслед исчезающему за деревьями полку.

– Дрянь!

Он сплюнул. Додд ехал на лошади во главе двух замыкающих рот, и сержант даже потянулся к мушкету, но расстояние было слишком велико, а потом белый мундир скрылся в лесу. Тени поглотили и две роты. К западу от брода, на том же, дальнем берегу Шарп увидел и Севаджи. Но и индиец поделать ничего не мог. Полк Додда насчитывал не меньше пятисот человек, тогда как под командой Севаджи оставалось всего лишь десять всадников.

– Чтоб ему! – выругался еще раз Шарп и снова сплюнул. – Опять вывернулся.

– Причем с моим золотом, – грустно добавил человек с сигарой.

Сержант подошел ближе.

– Черт возьми!

Повод для изумления был – перед ним, облаченный в форму Ост-Индской компании, стоял сам Энтони Полман, в недавнем времени командующий маратхской армией. Прятавшиеся в доме люди были его телохранителями.

– Жаль. – Ганноверец выдохнул струйку дыма. – Еще десять минут назад я был одним из богатейших людей Индии. Полагаю, теперь я ваш пленник?

– Мне, сэр, нет до вас никакого дела, – ответил Шарп, забрасывая за спину мушкет.

– Разве вы не хотите отвести меня к Уэлсли? – спросил Полман. – Уверен, вам бы это зачлось. Может быть, вас даже произвели бы в офицеры.

– Черта с два. Наш генерал даже на спасибо не расщедрится. Ты можешь расшибиться ради него в лепешку, но на благодарность нечего и рассчитывать. Я бы скорее воткнул штык в него, чем в вас.

Ганноверец ухмыльнулся.

– Так я могу идти, сержант?

– Делайте, что хотите, – махнул рукой Шарп. – Сколько вас здесь?

– Пятеро. Больше он мне не оставил. Остальных перебил. Вот так-то.

– Вы говорите о Додде?

– О ком же еще? Он и меня искал. Хотел убить, но я спрятался под соломой. Позорный конец великолепной карьеры, а? – Полман покачал головой и усмехнулся. – А вам, сержант, не отказать в прозорливости. Правильно сделали, что не приняли мое предложение.

Шарп невесело рассмеялся.

– Я знаю свое место, сэр. В самом низу. В дерьме. Таких, как я, офицеры в своем кругу видеть не желают. Можешь из кожи лезть, рвать задницу на парадах, проливать кровь – туда путь заказан. Не принимают – как будто ты им в суп помочился. – Сержант подошел к двери и заглянул в полутемную комнату. – Вы скажите своим людям, сэр, чтобы сняли мундиры, а то как бы их не постреляли. – Он замолчал, заметив забившуюся в угол женщину в скромном полотняном платье и соломенной шляпке. Это была Симона. Шарп сделал шаг вперед и снял кивер. – Мадам?

Она вскинула голову, но узнала его не сразу – сержант стоял против солнца и черт было не разобрать.

– Симона?

– Ричард? – недоверчиво прошептала она.

– Он самый, милая. – Шарп усмехнулся. – Только не говорите, что вас снова оставили!

– Он убил Пьера! – воскликнула молодая женщина и расплакалась. – Застрелил у меня на глазах! Из пистолета. Я сама видела.

– Застрелил вашего мужа? Додд?

– Кто же еще, – фыркнул у него за спиной Полман.

Шарп подошел к Симоне и протянул руку.

– Что ты хочешь, остаться здесь или пойти со мной?

Если она и колебалась, то не более секунды. Потом взяла его за руку и поднялась. Ганноверец вздохнул.

– Не везет. А я как раз собрался утешить вдову.

– Вы проиграли, сэр, – ответил Шарп. – Вы проиграли.

Он вышел из дома вместе с Симоной и намерением разыскать Маккандлесса и сообщить ему плохие новости. Додд снова ушел у них из-под носа.

* * *

Полковник Маккандлесс с трудом перебрался через гору мусора и вошел в Ассайе. Что-то подсказывало ему, что Додд сбежал. В деревне уже не стреляли, хотя от реки еще доносились отдельные выстрелы, но и они стихли к тому времени, когда он добрался до мертвеца у дверей дома.

Шотландец вошел во двор. А может быть, это уже не важно, подумал он. Неудача с Доддом – досадная мелочь на фоне великой победы, эхо которой раскатится вскоре по всей Индии. Британцы разгромили две армии, подорвали силу и влияние двух самых могущественных из местных князей, и теперь Додду ничего не останется, как только спасаться бегством, удирать все дальше и дальше на север. И в то же время власть Британии будет распространяться по стране. В этом Маккандлесс не сомневался. Каждое новое наступление объявлялось последним, но каждый раз оно приводило к новым границам и новым врагам, и красномундирники шли все дальше и дальше. Кто знает, может быть, их не остановят даже высокие горы на севере. И может быть, там, у неприступных, покрытых снегами хребтов, Додда наконец схватят и пристрелят как бешеного пса.

Маккандлесс вдруг поймал себя на том, что не хочет ни гоняться за Доддом, ни даже думать о нем. Он вдруг почувствовал себя стариком. Боль в ноге стала почти невыносимой. Лихорадка изрядно подточила силы, а оправиться после болезни полковник не успел. Пора, пора возвращаться домой. В Шотландию. Продать Эола, расплатиться с Шарпом, взять то, что причитается, и сесть на корабль. Вернуться домой, в Лохабер, к зеленым холмам Глен-Скэддл. В Британии его уже ждала работа. Полезная работа. Несколько последних лет полковник состоял в переписке с почтенными господами в Лондоне и Эдинбурге, учредившими общество для распространения Библии среди язычников. Маккандлесс рассчитывал купить маленький домик в Лохабере, нанять слугу и полностью посвятить себя переводу слова Божьего на индийские языки. Такую работу полковник считал достойной и почетной и удивлялся лишь тому, что ждал так долго. Уютный дом, большой камин, библиотека, стол, запас чернил и бумаги, и тогда, с Божьей помощью, он, находясь вдалеке, принесет Индии куда большую пользу, чем охотой за одним-единственным предателем.

Мысль о стоящей впереди великой задаче ободряла. Полковник добавил шагу и, свернув за угол, увидел бредущего по улице в полном одиночестве слона.

– Ты потерялся, малыш? – обратился он к слону и, не получив ответа, взял великана за ухо. – Наверное, кто-то позабыл запереть ворота, да?

Слон покорно и даже, как могло показаться, с радостью последовал за человеком. Они прошли мимо убитой лошади и едва не наткнулись на мертвеца в белом мундире. В какой-то момент Маккандлесс подумал, что это Додд, но потом он узнал в несчастном капитана Жубера. Француз лежал на спине с дыркой от пули на груди.

– Бедняга, – пробормотал шотландец, проводя слона во двор. – Я позабочусь, чтобы тебя накормили, – сказал он, запирая ворота.

Оставив животное во дворе, полковник прошел через дом, заглянул в заваленную телами кухню, открыл дверь и обнаружил перед собой сержанта Хейксвилла.

– А я вас ищу, сэр, – сказал Хейксвилл.

– У меня с вами общих дел нет, – отрезал Маккандлесс.

– Есть, сэр, есть. – За спиной сержанта появились трое солдат. – Хотел с вами поговорить, сэр. Насчет письма. Вы ведь не собираетесь писать полковнику Гору, сэр?

Полковник покачал головой.

– Мне нечего вам сказать, сержант.

– Ненавижу чертовых шотландцев, – пробормотал Хейксвилл. Лицо его дергалось от тика, и со стороны могло показаться, что сержант злобно усмехается. – Вам бы только молиться да нравоучения читать, да, полковник? Только мне до ваших нравоучений дела нет. – Он ухмыльнулся, снял с ремня штык и вставил в бороздку на дуле мушкета. – Меня уже раз повесили, полковник, да только я жив. Потому что Господь меня любит. Да, любит. И больше меня никто уже не тронет. Ни вы, полковник, ни кто другой. Так сказано в Писании.

Сержант выставил штык и шагнул к Маккандлессу. Трое его соучастников остались на месте, и полковник понял, что они нервничают. А вот Хейксвилла стычка со старшим офицером нисколько не пугала.

– Сдайте оружие, сержант, – приказал полковник.

– Конечно, сэр, конечно. Но не раньше, чем вы пообещаете, что не станете писать полковнику Гору. Поклянитесь, сэр...

– Я напишу письмо сегодня же, – пообещал шотландец и вынул из ножен палаш. – А теперь, сержант, сдайте оружие.

Хейксвилл остановился в трех шагах от полковника. Смотреть на него было страшно.

– Собираетесь ударить меня, сэр? Потому что я вам не нравлюсь, да? Но Господь-то меня любит. И уж Он меня в обиду не даст.

– Вы арестованы, сержант, – объявил Маккандлесс, – за угрозу в адрес офицера.

– Хотите посмотреть, сэр, кого Господь любит больше? Меня или вас?

– Сдать оружие! – проревел полковник.

– Чертов шотландец! – огрызнулся Хейксвилл и спустил курок.

Пуля вошла Маккандлессу в грудь и вышла из спины, и полковник умер еще до того, как его тело упало на землю. Услышав выстрел, оставшийся во дворе слон поднял хобот и протрубил, но сержант даже не посмотрел в его сторону.

– Ублюдок! – Он прошел в дверь, склонился над убитым и принялся обшаривать карманы. – А если из вас кто хоть слово проронит, отправитесь за ним вслед. – Последние слова были обращены уже к трем молчаливым свидетелям убийства. – Сомневаюсь, что Господь принимает шотландцев в рай. – Найдя в спорране несколько золотых монет, Хейксвилл повернулся и показал их своим людям. – Хотите? – Все трое кивнули. – Тогда держите рот на замке.

Они снова закивали, не сводя жадных глаз с золота. Сержант бросил им монеты и прошел в глубь дома посмотреть, есть ли чем еще поживиться.

– Сейчас найдем генерала, парни, – продолжал он, – и заставим его отдать нам Шарпи. Вот так-то. Да, долгая получилась дорога. И местами трудная. Но мы уже почти дошли до конца.

* * *

В поисках Маккандлесса Шарп обошел всю деревню, но полковник словно сквозь землю провалился. Симона ходила везде вместе с ним. Из окна одного большого дома сержант увидел двор с последним слоном Полмана, но никаких следов шотландца не заметил и решил, что понапрасну тратит время.

– Наверное, его здесь нет, милая, – сказал он Симоне. – Думаю, полковник и сам меня ищет или ждет на переправе.

Они отправились к реке. Полман исчез. Додд ушел еще раньше. Солнце уже садилось за горизонт, и на поля к северу от Джуа легли длинные, черные тени. Захватившие деревню солдаты набирали воду в реке, разводили костры и собирались готовить чай. Симона ни на шаг не отходила от Шарпа и все говорила и говорила о своем муже. Она чувствовала себя виноватой, потому что не любила его, однако ж Пьер Жубер вернулся за ней в деревню и погиб из-за нее. Шарп не знал, как утешить бедную женщину.

– Твой муж был солдатом, – сказал он в конце концов, – и погиб в сражении.

– Нет, это я его убила! – терзалась Симона.

– Ты его не убивала, – попытался утешить ее Шарп, и в этот момент за спиной у него простучали копыта.

Сержант обернулся в надежде увидеть старика, но увидел генерала Уэлсли, полковника Уоллеса, капитана Кэмпбелла и свиту адъютантов. Они направлялись к переправе. Он вытянулся по стойке "смирно".

– Сержант Шарп, – несколько смущенно произнес Уэлсли.

– Сэр, – глухо отозвался Шарп.

Генерал спешился. Лицо у него горело, и Шарп решил, что это от солнца.

– Я был невнимателен к вам, сержант, – неловко начал Уэлсли, – а ведь вы спасли мне жизнь.

Шарп почувствовал, как у него вспыхнули щеки. Хорошо еще, что солнце садилось и этого никто не заметил, поскольку он стоял в тени.

– Сделал, сэр, что мог, – пробормотал смущенно сержант и поспешно добавил: – Это мадам Жубер, сэр. Ее муж, сэр, погиб, сражаясь на стороне полковника Полмана.

Генерал снял треуголку и почтительно поклонился Симоне.

– Примите мои соболезнования, мадам, – сказал он и снова повернулся к Шарпу. – Вы не знаете, где полковник Маккандлесс?

– Никак нет, сэр. Сам его ищу, сэр.

Уэлсли помял в руках треуголку, глубоко вздохнул и наконец решительно кивнул.

– Как выясняется, полковник Маккандлесс имел сегодня разговор с полковником Уоллесом. Как они ухитрились найти время для разговоров во время сражения, это только им двоим известно! – Генерал, очевидно, шутил, потому что попытался сопроводить свои слова улыбкой, но Шарп и бровью не повел. Отсутствие какой-либо реакции с его стороны, похоже, огорчило Уэлсли. – Я должен наградить вас, Шарп, – коротко добавил он.

– За что, сэр?

– За то, что вы спасли мне жизнь, – раздраженно пояснил командующий.

– Рад, что оказался в нужном месте, сэр, – ответствовал сержант, смущенный всей этой ситуацией не меньше, вероятно, генерала.

– Я тоже рад, что вы там оказались. – Уэлсли сделал шаг вперед и протянул руку. – Благодарю вас, мистер Шарп.

Удивленный неожиданным жестом, Шарп не сразу ответил тем же. И лишь пожав генералу руку, обратил внимание на кое-что другое.

– Мистер, сэр? Вы так сказали?

– В этой армии, мистер Шарп, необыкновенную храбрость принято отмечать особой наградой. Уоллес говорит, что вы хотели бы стать офицером. Сейчас в его батальоне есть вакансии. Может быть, даже слишком много вакансий, так что, если вы не против, Шарп, присоединяйтесь к 74-му батальону в качестве прапорщика.

Смысл сказанного дошел до Шарпа не сразу, а когда вдруг дошел, лицо его расплылось в улыбке. К глазам подступили слезы, но он решил, что это все из-за дыма.

– Спасибо, сэр, – с чувством произнес он. – Спасибо.

– Ну вот и отлично. – Уэлсли вздохнул с видимым облегчением. – Мои поздравления, Шарп, и искренняя благодарность.

Стоявшие за спиной генерала адъютанты заулыбались. Только теперь они улыбались уже не сержанту, а прапорщику Шарпу. Мистеру Шарпу! Капитан Кэмпбелл даже спешился, чтобы пожать ему руку.

– Ничего хорошего из этого, конечно, не выйдет, – сказал генерал капитану, когда они отвернулись. – Все будет как всегда. Мы производим их в офицеры, поднимаем выше привычного положения, и они неизбежно начинают пить.

– Шарп – хороший человек, – заметил Кэмпбелл.

– В этом я тоже сомневаюсь. Но солдат хороший, с этим не поспоришь. Итак, Уоллес, теперь он ваш. Весь ваш! – Генерал вскочил в седло и снова повернулся к Симоне. – Мадам, многое я предложить вам не могу, но приглашаю на обед. Почту за честь. Капитан Кэмпбелл вас проводит.

Кэмпбелл протянул Симоне руку. Она посмотрела на Шарпа и, когда тот кивнул, робко подала свою, и они с Кэмпбеллом пошли вслед за Уэлсли по улице. Полковник Уоллес задержался, чтобы поздравить своего нового офицера.

– Даю вам пару минут, Шарп. Почиститесь, приведите себя в порядок и спорите с мундира сержантские нашивки. И я бы посоветовал немного подрезать волосы. Неприятно об этом говорить, но если вы пройдете восточнее, то сможете подыскать себе красный офицерский ремень. Убитых там хватает. Не стесняйтесь, берите любой да прихватите еще саблю. А потом приходите в батальон, познакомитесь с офицерами. Боюсь, осталось их немного, так что вам будут рады. Думаю, рады будут даже солдаты, хоть вы и англичанин, – с улыбкой добавил полковник.

– Спасибо, сэр. Очень вам благодарен.

Шарп все еще никак не мог поверить в случившееся. Надо же, он – мистер Шарп! Мистер!

– А вам что нужно? – спросил вдруг ледяным тоном Уоллес, и Шарп, оглянувшись, увидел сержанта Обадайю Хейксвилла.

– Он, сэр, – указывая на однополчанина, ответил сержант. – Мне нужен он, сержант Шарп, коего приказано арестовать.

Полковник усмехнулся.

– Сержанта Шарпа, сержант, вы арестовать могли, но вот взять под стражу прапорщика Шарпа вам не плечу.

– Прапорщика?

Даже в сумерках было видно, как побледнела дергающаяся физиономия Хейксвилла.

– Мистер Шарп произведен в офицерское звание, – холодно пояснил Уоллес, – так что обращайтесь к нему с соответствующим почтением. Всего хорошего.

Полковник повернул коня и ускакал.

Хейксвилл уставился на Шарпа.

– Ты, Шарпи? Офицер? Шарп шагнул к сержанту.

– Так к офицеру не обращаются, Обадайя, и ты это знаешь. Так что давай обратись по уставу.

– Ты? Ты? – повторял ошалело Хейксвилл. – Ты?

Шарп ткнул его кулаком в живот, и сержант согнулся.

– Называй меня "сэром", Обадайя.

– Никогда, – прохрипел, хватая ртом воздух, сержант. – Никогда я не назову тебя так. Раньше в аду выпадет снег. И даже тогда...

Шарп ударил его еще раз. Верная троица наблюдала за происходящим, однако вмешиваться не спешила.

– Обратись ко мне как положено, Обадайя: мистер Шарп, сэр.

– Ты не офицер, Шарпи, – упирался сержант и вдруг возопил от боли – Шарп схватил его за волосы и потащил по улице.

Трое подручных сержанта последовали было за ними, но новоиспеченный офицер сердито цыкнул, и они застыли на месте, не смея ослушаться.

– Я научу тебя, сержант, обращаться к старшему по званию. Я тебя научу. Вот увидишь.

Шарп проволок Хейксвилла до дома, из окна которого он видел слона в соседнем дворе, втащил через дверь в дом и потянул за собой по ступенькам. Сержант вопил, отбивался, сыпал проклятиями, но один на один против Шарпа не имел ни малейшего шанса. Шарп вырвал у него из рук мушкет, отбросил оружие в сторону и подтащил упрямца к открытому окну.

– Видишь того слона, Обадайя? – спросил он. – Я сам наблюдал, как он растоптал человека.

– Не посмеешь, Шарпи! – пискнул Хейксвилл и вскрикнул – Шарп ухватил его за штаны.

– Обратись ко мне как должно, и я тебя отпущу.

– Никогда! Ты не офицер!

– В том-то и дело, Обадайя, что офицер. Мистер Шарп. Я буду носить офицерский ремень и саблю, а ты – отдавать мне честь.

– Никогда! Не бывать этому!

Шарп приподнял своего давнего врага и положил на подоконник.

– Я тебя отпущу, если попросишь и обратишься по чину, – пообещал он.

– Ты не офицер! – упирался сержант. – И никогда им не будешь! Никогда!

– Вот ты и ошибся, Обадайя.

С этими словами Шарп перебросил Хейксвилла через подоконник, и сержант с воплем рухнул на кучку соломы. Стоявший неподалеку слон, размышления которого не в первый раз оказались бесцеремонно прерванными в этот странный день, подошел к источнику раздражающих слух звуков. Забившись в угол, Хейксвилл мог лишь отмахиваться от великана руками.

– Прощай, Обадайя, – крикнул сверху Шарп и, вспомнив слово, которым пользовался во время казни сипая Полман, добавил: – Хадда! Хадда!

– Убери от меня эту скотину! – завопил сержант – подойдя ближе, слой медленно поднял свою громадную ногу.

– Так не пойдет, Обадайя.

– Сэр! – не выдержал наконец сержант. – Пожалуйста, сэр! Уберите его от меня!

– Что ты сказал? – Шарп приставил к уху ладонь.

– Сэр! Сэр! Пожалуйста, сэр! Мистер Шарп! Сэр!

– Чтоб тебе гореть в аду, Обадайя! – крикнул сверху Шарп и выбежал из дома.

Солнце уже скрылось за горизонтом, в деревне воняло пороховым дымом, и на орошенных кровью полях вокруг Ассайе лежали останки двух великих армий, но не в том была великая победа Шарпа. Его победой был голос, несшийся ему вслед, голос, в котором не осталось ничего, кроме отчаяния.

– Сэр! Сэр! – взывал Хейксвилл.

Выйдя на улицу, Шарп остановился, прислушался и улыбнулся. Голос ненавистного сержанта возвещал его, Шарпа, великую победу. Триумф мистера Шарпа.

Историческая справка

Описание в романе событий, связанных с осадой Ахмаднагара и сражением при Ассайе, в целом соответствует действительности. Многие из действующих в "Триумфе Шарпа" персонажей действительно существовали и не являются плодом фантазии автора. Это относится не только к известным личностям вроде Уэлсли, но и к таким фигурам, как, например, Колин Кэмпбелл, который первым поднялся на стену Ахмаднагара, и Энтони Полман, служивший сержантом в Ост-Индской компании, но при Ассайе командовавший маратхскими войсками. Что случилось с Полманом после сражения, не вполне понятно, хотя, согласно некоторым свидетельствам, он вернулся в армию Компании, но уже в должности офицера.

Полковник Гор, полковник Уоллес и полковник Харнесс – люди совершенно реальные. Бедняга Харнесс действительно потерял рассудок и вскоре после Ассайе вынужден был подать в отставку. Кровавая резня в Чазалгаоне выдумана автором от начала до конца, а вот некий лейтенант Уильям Додд на самом деле перешел к маратхам незадолго со сражения, чтобы избежать гражданского суда по обвинению в смерти ювелира, которого избили по его приказу. Разбиравший дело военный трибунал приговорил Додда к лишению жалованья на срок в шесть месяцев, и Уэлсли, разъяренный снисходительностью судей, убедил руководство Ост-Индской компании вынести более строгое наказание, предусматривавшее увольнение из армии. Генерал также планировал предать преступника гражданскому суду по обвинению в убийстве. Прослышав о таком решении, Додд сбежал к неприятелю, хотя я сомневаюсь, что он сумел увести с собой роту сипаев. Дезертирство, однако, было немалой проблемой для Ост-Индской компании, так как многие сипаи знали, что в княжествах Маратхской конфедерации солдаты, прошедшие британскую военную подготовку, получают очень хорошие деньги. Еще больше индийцы платили компетентным европейским (или американским) офицерам, многие из которых сделали в те годы целые состояния.

Город Ахмаднагар сильно разросся за прошедшие почти два столетия, так что большая часть следов стены ныне поглощена новыми строениями, зато примыкавшая к городу крепость сохранилась и по-прежнему выглядит достаточно внушительно. Сегодня в крепости размещается склад индийской армии. Для многих индийцев это место является в некотором смысле святыней, поскольку именно за этими стенами из красного камня британцы в годы Второй мировой войны держали лидеров борьбы за независимость Индии. Посетители имеют возможность осмотреть укрепления с их массивными бастионами и тайными галереями. Крепостные стены несколько выше городских, к тому же вокруг форта, в отличие от города, шел еще и защитный ров, но в целом любой желающий может получить представление о том, с каким препятствием столкнулось войско Уэлсли, когда начало свою внезапную эскаладу утром 8 августа 1803 года.

То было смелое и дальновидное решение. Уэлсли прекрасно понимал, что в войне с маратхами численное преимущество неизбежно будет на стороне противника, и, должно быть, решил подорвать боевой дух врага именно такой демонстрацией самоуверенной силы. Успех штурма и впрямь поразил некоторых индийских вождей. Один из них, Гокла, ставший позднее союзником британцев, так отозвался о взятии Ахмаднагара: "Эти англичане – странные люди, а их генерал – удивительный человек. Они подошли к городу утром, посмотрели на стену, перебрались через нее, перебили гарнизон и отправились завтракать! Что может остановить их?" Справедливые слова, заслуженная похвала; вот только солдаты, что "перебрались через стену", были не англичанами, а шотландцами. Именно их стремительная победа помогла Уэлсли утвердить за собой репутацию непобедимого командующего. Лейтенант Колин Кэмпбелл из 78-го батальона за проявленную при штурме храбрость был произведен в капитаны и переведен на штабную должность. Впоследствии он получил титул и стал сэром Колином Кэмпбеллом, губернатором Цейлона.

Эпизод с обнаружением переправы через реку Кайтну в районе деревни Пипулгаон подтверждается свидетельствами очевидцев, отмечавшими здравый смысл и наблюдательность генерала. Решение воспользоваться непроверенным бродом потребовало от Уэлсли немало мужества, потому что никто не знал, существует ли переправа на самом деле или нет. Известно, что генерал первым въехал в воду. Его ординарец, драгун 19-го полка, действительно погиб на подступах к Кайтне, но кто сменил его – неизвестно. Несомненно, однако, что кто-то должен был занять место драгуна, потому что в тот день под Уэлсли убили двух коней, и в каждом случае кто-то приводил запасного. Смерть обоих животных достоверно описана в романе: первая лошадь пала во время блистательного штурма горцами 78-го батальона правого фланга Полмана, а любимец генерала, Диомед, не пережил жаркой схватки на оборонительной линии маратхов. Именно тогда генерал не только лишился коня, но и был окружен врагами. Он никогда не рассказывал об этом эпизоде подробно, но известно, что ему пришлось отражать нападение саблей, и, вероятно, именно тогда генерал был ближе всего к смерти за всю свою долгую военную карьеру. Спас ли его некий безымянный солдат? Скорее всего, нет, потому что Уэлсли несомненно отметил бы такой акт доблести и, не исключено, как раз производством в офицеры. Известно, что генерал не любил такого рода поощрения ("они всегда спиваются", говорил он об офицерах из низов), но отметил присвоением офицерского чина двух сержантов, отличившихся при Ассайе особой храбростью.

Ассайе не самое знаменитое из сражений Артура Уэлсли, но именно им он, пожалуй, гордился более всего. Много лет спустя, уже после изгнания французов из Португалии и Испании и после победы над Наполеоном при Ватерлоо, герцога Веллингтона (известного нам как Артур Уэлсли) спросили, какое из своих сражений он считает самым лучшим. Он ответил без колебаний – "Ассайе". Не приходится сомневаться, что так оно и есть, поскольку тогда Уэлсли переиграл и победил противника, имевшего огромный численный перевес, и сделал это быстро, смело, твердо и с блеском. Причем – и это тоже следует отметить – без какой-либо помощи со стороны полковника Стивенсона. Известно, что Стивенсон, заслышав канонаду, поспешил на подмогу генералу, но его подвел местный проводник. Полковник так расстроился, что увидел в ошибке проводника предательство и велел повесить беднягу.

Победа при Ассайе далась Уэлсли совсем недешево; сражение стало одним "из самых кровопролитных" в его карьере, как утверждал впоследствии сам герцог. Армия Полмана потеряла 1200 человек убитыми и около 5000 ранеными, тогда как Уэлсли недосчитался 456 убитыми (из них 200 – шотландцы) и около 1200 ранеными. Британцы захватили все 102 вражеских орудия. Многие оказались в столь прекрасном состоянии и такого отличного качества, что пополнили арсенал британской артиллерии; другие же, в основном по причине несоответствия их калибра британским техническим стандартам, были взорваны на поле боя, где до сих пор можно увидеть сохранившиеся обломки.

Само поле боя осталось практически неизменным. Через него не проложено дорог, переправы выглядят так же, как и тогда, и нынешний Ассайе лишь ненамного больше Ассайе образца 1803 года. Внешние стены домов по-прежнему представляют собой глинобитные укрепления, а на полях до сих под находят кости и пули. ("Большие были парни", – сказал мне один крестьянин, показывая место, где полегло так много солдат 74-го батальона.) Никакого памятника там нет, если не считать карты с расположением обеих армий, нарисованной на стене одного из деревенских домов, и могилы безвестного британского офицера, с которой украли бронзовую табличку. Тем не менее местные жители хорошо знают, что на их полях делалась история; они гордятся этим и проявили замечательное гостеприимство во время нашего посещения. Какой-то мемориал установить все же следовало бы, потому что сражавшиеся на полях Ассайе шотландские и индийские солдаты одержали замечательную победу. Все они продемонстрировали необыкновенную храбрость, и там их кампания еще не закончилась – какие-то силы противника избежали капитуляции. Война продолжится; Уэлсли и его маленькой армии придется преследовать отступающих маратхов вплоть до их знаменитой горной крепости в Гавилгуре. А это значит, что и мистера Шарпа еще ждет долгий путь.

3. Крепость стрелка Шарпа

(пер. Сергей Самуйлов)

«Крепость Шарпа» — Кристине Кларк, с большой благодарностью

Глава первая

Ричард Шарп хотел быть хорошим офицером. Хотел по-настоящему. Больше, чем чего-либо еще. Однако получалось с трудом — как запалить трутницу под дождем, да еще на ветру. Одни откровенно его недолюбливали, другие старались не замечать, третьи вели себя чересчур фамильярно-покровительственно, и Шарп совершенно не понимал, как быть в каждой из трех ситуаций. При этом остальные офицеры в батальоне относились к нему с открытым неодобрением. Какое седло на ломовую лошадь ни клади, сказал однажды вечером капитан Уркхарт, когда, все сидели в рваной палатке, исполнявшей роль офицерской столовой, быстрее она не побежит. Говорил он не о Шарпе, по крайней мере не напрямую, однако все присутствовавшие посмотрели именно на него.

Батальон остановился посреди поля. Стояла страшная жара, воздух пропитался влагой, и даже легкий ветерок не освежал давящей духоты. Со всех сторон солдат окружала какая-то высокая трава, скрывавшая все, кроме неба. Где-то к северу пальнула пушка, но была ли то своя, британская, или неприятельская, Шарп не знал.

Поле, на котором остановился батальон, пересекала высохшая широкая канава, и люди сидели, свесив в нее ноги и ожидая дальнейших указаний. Двое или трое прилегли и уснули с открытыми ртами. Сержант Колкхаун, воспользовавшись паузой, листал страницы потрепанной Библии. Будучи близорук, он держал книгу у самого носа, с кончика которого срывались и падали на пожелтевшую бумагу капельки пота. Обычно сержант читал тихо и спокойно, бесшумно шевеля губами и иногда хмурясь, когда попадалось особенно длинное или трудное слово, но сегодня он не столько читал, сколько просто переворачивал страницы, каждые несколько секунд слюнявя средний палец.

— Ищите вдохновения, сержант? — поинтересовался Шарп.

— Нет, сэр, — уважительно ответил Колкхаун, ухитрившись при этом неким образом показать, что считает вопрос неуместным и даже в каком-то смысле глупым. Он снова лизнул палец и осторожно перевернул очередную страницу.

Вот и поговорили, раздраженно подумал Шарп. Где-то далеко впереди, за высокими, выше человека, растениями громыхнула другая пушка. Густые стебли приглушили звук выстрела. Заржала лошадь, но и ее Шарп тоже не видел. Он вообще ничего не видел из-за проклятых, похожих на камыши злаков.

— Почитаете нам что-нибудь, а, сержант? — полюбопытствовал капрал Маккалэм. Говорил он по-английски, а не по-гэльски, и значит, косвенно как бы обращался к Шарпу.

— Нет, Джон, не почитаю.

— Ну же, сержант, сделайте одолжение, — продолжал Маккалэм. — Почитайте нам то место, где расписываются сиськи.

Солдаты рассмеялись, украдкой поглядывая на прапорщика — как тот отреагирует. Один из уснувших вздрогнул, очнулся, растерянно огляделся и, пробормотав проклятие, снова лег на траву. Большинство его товарищей сидели над канавой, потрескавшееся глиняное дно которой украшали ниточки засохших водорослей. В одной из трещинок лежала мертвая ящерица. И как только ее еще не заметили стервятники? — вяло подумал Шарп.

— Смех глупца, Джон Маккалэм, — сказал сержант, — подобен треску колючек на костре под котлом[10].

— А, перестаньте, сержант, — проронил капрал. — Я был однажды в церкви — давно, еще мальчонкой — и слышал о женщине с грудями, как виноградные гроздья. — Маккалэм обернулся и посмотрел на Шарпа. — А вы, мистер Шарп, видели когда-нибудь груди, как гроздья винограда?

— С вашей матушкой не знаком, капрал, — ответил Шарп.

Солдаты рассмеялись. Маккалэм нахмурился. Сержант Колкхаун опустил Библию и уставился на капрала.

— В Песне Песней Соломона, Джон Маккалэм, женская грудь сравнивается с виноградной гроздью, и я нисколько не сомневаюсь, что речь идет об одеждах, которые носили почтенные женщины в Святой Земле. Может быть, лиф платья украшали похожие на виноградины шерстяные шарики? В любом случае, я не вижу причин для смеха. — Грохнула еще одна пушка, и на этот раз ядро прошуршало по траве недалеко от канавы. Стебли качнулись, над полем взлетела стайка всполошенных птиц, поднялось облачко пыли. Несколько секунд птички панически метались в безоблачном небе, потом, успокоившись, вернулись на еще покачивающиеся злаки.

— Знал я одну бабу, так у нее груди были комковатые, как мешки с камнями, — заговорил вдруг рядовой Холлистер, обычно молчаливый, угрюмый парень с тяжелой челюстью и злобными глазками. Он вздохнул, покачал головой и сумрачно добавил: — Померла.

— Не о том разговор, — сказал негромко Колкхаун, и солдаты, пожав плечами, замолчали.

Шарп и сам хотел бы порасспросить сержанта о виноградных гроздьях, но знал, что любой подобного рода вопрос только вызовет нездоровое веселье, а выставлять себя на посмешище в глазах подчиненных он не мог. И все-таки странно… Как можно сравнивать женские груди с виноградными гроздьями? И кому только такое могло прийти в голову! С винограда мысли перескочили на крупную картечь. Есть ли картечь у тех ублюдков, что поджидают их там? Наверняка есть, да только нет смысла расходовать ее попусту, паля по просяному полю. Или это не просо? Тогда что? Чудно — выращивать просо в Индии! Хотя, с другой стороны, чудного здесь много. Индия — страна чудес. Здесь разгуливают голые придурки, называющие себя святыми. Здесь заклинатели змей, играя на дудочках, заставляют подниматься из мешков жутких, раздувшихся кобр. Здесь на улице можно увидеть увешанного колокольчиками танцующего медведя. Здесь встречаются оборванцы, которые всю жизнь только тем и занимаются, что лежат без движения на солнышке. Чертов цирк. Конечно, у тех клоунов есть картечь. Небось только того и ждут, чтобы пульнуть по красномундирникам начиненными железным хламом жестянками. Слава богу, подумал Шарп, что здесь такой высокий тростник. Или это просо?

— Нашел, — подал вдруг голос Колкхаун.

— Нашел? Что? — очнулся от раздумий Шарп.

— Все думал, сэр, упоминается ли в Священном Писании просо. И вот нашел. В книге пророка Иезекииля. Четвертая глава, стих девятый. — Сержант поднес Библию к глазам, прищурился и начал читать. Лицо у Колкхауна было круглое, с шишками жировиков, придававшими ему сходство с усыпанным смородинами пудингом. — «Возьми себе пшеницы и ячменя, и бобов, и чечевицы, и пшена, и полбы, и всыпь их в один сосуд, и сделай себе из них хлебы». — Он аккуратно закрыл книгу, завернул ее в кусок промасленного брезента и засунул в ранец. — Удивительно, сэр, что в Писании можно найти все, что встречается в повседневной жизни. Представьте, то, что я вижу здесь, перед собой, видит и наш Господь и Спаситель.

— Но при чем тут просо? — спросил Шарп.

— Вот эти злаки, сэр, — ответил Колкхаун, указывая на окружающие их стебли, — и есть просо. Местные называют их джовари, а мы — просом или пшеном. — Он вытер рукавом выступивший на лбу пот. — Это, конечно, так называемое сорго, но сомневаюсь, что Библия упоминает именно о нем.

— Значит, просо? — уточнил Шарп. Выходит, эта высоченная трава не камыш, а просо или сорго. А похоже на камыш, разве что выше. Футов девять или даже все десять. — И как такое убирать? Рука, к дьяволу, отвалится.

Ответа он не получил, поскольку сержант Колкхаун всегда притворялся глухим, когда слышал крепкое словцо.

— А что такое полба? — не унимался Маккалэм.

— Тоже злак. Растет в Святой Земле, — объяснил Колкхаун. Было видно, что он и сам имеет о загадочной полбе весьма туманное представление.

— Ну, не знаю, сержант. Смахивает на болезнь. Хватил лишку и заполучи курс ртути. — Намек на сифилис отозвался смешком, но сержант снова никак не отреагировал.

— А в Шотландии сорго выращивают? — спросил Шарп.

— Не знаю, сэр, — задумчиво ответил Колкхаун после секундной паузы. — Я о таком не слышал. Может быть, где-то в нижних землях. Там много чего чудного выращивают. Всякие английские травы. — Выпустив сию ядовитую стрелу, он демонстративно отвернулся.

Ну, ты и мразь, подумал Шарп и оглянулся. Да где же, черт возьми, капитан Уркхарт? Где, разрази их гром, остальные офицеры? Батальон, выступил задолго до рассвета, и привал предполагалось устроить к полудню. Но потом прошел слушок, что впереди их поджидает враг, и сэр Артур приказал оставить обоз и продолжать движение. 74-й королевский батальон вторгся в чертово поле, а минут через десять получил приказ остановиться у высохшей канавы. Капитан Уркхарт поехал вперед, узнать у командира, что случилось, а Шарп остался с ротой. Потеть и ждать.

И все бы было хорошо, если бы не было так чертовски плохо. Рота ему досталась отличная, да вот только Шарп ей нужен как собаке пятая лапа. Уркхарт прекрасно справлялся и без него, Колкхаун замечательно держал порядок, солдаты знали свое дело не хуже других солдат, так что новенькому прапорщику, к тому же англичанину, всего два месяца назад бывшему сержантом, работы просто не доставалось.

Солдаты переговаривались на гэльском, и Шарпу, как всегда, оставалось только гадать, обсуждают они его или нет. Наверно, нет. Скорее всего, разговор идет о танцовщицах в Фердапуре. Вот уж где насмотрелись на всякое. Не то что на виноградные гроздья, а на голые, можно сказать, арбузы. В городишке проходил какой-то праздник, и когда батальон шел по улице, навстречу ему двигались танцующие полуголые девицы. Шарп помнил, как смутился тогда сержант Колкхаун, лицо которого стало красным, будто новенький мундир, как кричал он, требуя, чтобы солдаты смотрели строго перед собой, а не по сторонам. Куда там! Десяток раздетых, увешанных колокольчиками бибби выделывали такое, что даже офицеры пялились на них, как голодные на тарелку с жареным мясом. Если же солдаты и не обсуждали женщин, то наверняка жаловались на трудности марша и тяготы последних недель с бесконечными переходами под палящим солнцем и при полном отсутствии неприятеля. В любом случае, о чем бы ни шла речь, прапорщик Ричард Шарп к разговору не приглашался.

Шарп и не обижался. Он и сам достаточно долго проходил рядовым, чтобы знать — с офицерами не разговаривают, их слушают. Дело солдата — исполнять приказ, а кто лезет с вопросами к старшему по званию, тот хочет выслужиться и полизать задницу в расчете на будущие милости. Офицеры — другой народ. Вот только сам Шарп другим себя не чувствовал. Он чувствовал себя лишним. Лучше бы остался в сержантах, невесело рассуждал он. Мысль эта в последние недели приходила в голову все чаще. Как было здорово в Серингапатаме, на оружейном складе под началом майора Стокса. Вот это жизнь! И Симона Жубер, француженка, прилепившаяся к нему после сражения при Ассайе, тоже вернулась в Серингапатам, пообещав, что будет ждать его. Да, уж лучше быть сержантом, чем офицером, от которого нет никакого толку и который никому не нужен.

Умолкшие некоторое время назад пушки больше о себе не напоминали. Может, неприятель уже собрался и ушел? Что, если маратхи впрягли быков в свои разукрашенные орудия, сложили в ящики картечь и ядра и умотали на север? В таком случае батальон ждет неминуемый марш назад, к оставленному в деревне обозу, а его, Шарпа, — еще один тягостный вечер в офицерской палатке. Лейтенант Кэхилл, как всегда, будет наблюдать за ним, как ястреб за ящерицей, добавляя к его счету по два пенса за каждый стакан вина, а Шарпу, как самому молодому офицеру, придется предлагать обязательный тост и делать вид, что он не замечает, как эти ублюдки проносят кружки над флягами. Король за морем. Пить за давно умершего Стюарта, Старшего Претендента, метившего на трон и закончившего дни в римской ссылке. Чертовы якобиты делали вид, что Георг III не настоящий король. Не то чтобы они отказывались ему подчиняться. Не то чтобы этот их жест — пронести вино над водой — был уж таким секретом. Нет, им просто не терпелось зацепить Шарпа, оскорбить его верноподданнические чувства, спровоцировать на праведное негодование. Только вот Шарпу было плевать. Да пусть бы на троне сидел старина король Коул[11] — он, Шарп, даже не чихнул бы.

Колкхаун прокричал вдруг по-гэльски какой-то приказ, и солдаты стали подбирать мушкеты, прыгать в давно высохшую канаву, строиться в четыре ряда и двигаться вперед. Шарп, так и не поняв, что же случилось, покорно потащился вместе со всеми. Наверное, следовало бы спросить у сержанта, в чем дело, но лишний раз демонстрировать свое невежество и некомпетентность не хотелось. Потом он увидел, что с места снялся весь батальон, а значит, Колкхаун просто последовал примеру остальных шести рот. Вот только отдав приказ, сержант даже формально не обратился к офицеру за разрешением. Да и зачем? Ведь если бы Шарп поднял роту, солдаты все равно и шагу бы не сделали, не дождавшись хотя бы молчаливого одобрения со стороны сержанта. Так было заведено. Такой в роте был порядок: Уркхарт командовал, Колкхаун стоял под ним, а прапорщик Шарп держался рядом, но в стороне, как прибившаяся к людям шелудивая собачонка.

Вернулся капитан Уркхарт.

— Молодцом, сержант, — бросил он Колкхауну, который никак не отреагировал на похвалу, и повернулся к Шарпу. — Ждут нас впереди.

— Я уж подумал, что, может, ушли.

— Нет. Построились и готовы. Хотят драться. — Капитан — высокий, с твердым лицом, отличный наездник — отличался крепкими нервами и пользовался у солдат полным доверием. При других обстоятельствах Шарп почел бы за честь служить у такого командира, но сейчас ему казалось, что Уркхарта его присутствие раздражает. — Пройдем вперед и развернемся вправо! — крикнул капитан Колкхауну. — Шеренгой в два ряда.

— Есть, сэр.

Уркхарт взглянул на небо.

— Часа три у нас еще есть. Вполне достаточно, чтобы преподать этим мерзавцам очередной урок. Возьмете левый фланг, Шарп.

— Есть, сэр.

Шарп понимал, что делать ему в любом случае ничего не придется. Солдаты знают, что от них требуется, капралы будут держать строй, и прапорщику остается только тянуться позади всех, как привязанному к телеге псу.

Внезапно воздух как будто раскололся — залп дала целая неприятельская батарея. По просяному полю стеганула крупная картечь, но прицел был взят неверно, и снаряды разорвались вдалеке от 74-го батальона. Заиграли волынщики. Солдаты прибавили шагу — впереди их ждала серьезная работа. Еще две пушки громыхнули, и на сей раз Шарп увидел поднимающийся вдалеке дымок. Снаряд шел мимо, оставляя в неподвижном воздухе тонкий пороховой след. Люди напряглись в ожидании взрыва, но его не было.

— Слишком длинный запал, — определил Уркхарт. Лошадь под ним нервно прядала ушами, осторожно ступая по глинистому дну канавы. Капитан направил ее вверх, в поле. — Что за трава? Маис?

— Колкхаун говорит, что просо, — ответил Шарп. — Или сорго.

Уркхарт хмыкнул и, тронув мерина шпорами, поскакал вперед. Шарп вытер влажное лицо. На нем был красный офицерский мундир с отличительным белым кантом 74-го батальона. Мундир принадлежал некоему лейтенанту Блейну, погибшему в сражении при Ассайе, и был куплен за шиллинг на аукционе имущества убитых офицеров. Дырку на левой стороне груди прапорщик кое-как заштопал, а вот с впитавшейся в линялую ткань кровью несчастного Блейна поделать ничего не смог — как ни тер, как ни отскребал, пятно осталось. Штаны Шарп носил старые, полученные, когда его произвели в сержанты. Трофейными были и кавалерийские сапоги из красной кожи — их он снял в Ахмаднагаре с мертвого араба. Красная офицерская перевязь с кистью тоже досталась даром — офицеров при Ассайе полегло немало. На перевязи висела легкая кавалерийская сабля. Оружие это ему не нравилось, хотя именно такой саблей Шарп защитил в Ассайе генерала Уэлсли. Сабля казалась неуклюжей, а ее изогнутое острие всегда оказывалось не там, где должно было бы быть. Ты наносишь удар и уже думаешь, что он достиг цели, а потом вдруг видишь, что до нее еще добрых шесть дюймов. Другие офицеры предпочитали палаши — большие, с прямым клинком, тяжелые и разящие наверняка, и Шарп собирался экипироваться таким же, но цены на аукционе заставили смириться с саблей.

Конечно, при желании он мог бы купить все палаши, какие только предлагались на продажу, только вот выставлять себя богачом не хотелось. Хотя он и впрямь был богат. Но откуда деньги у такого, как Шарп? Откуда деньги у прапорщика, поднявшегося с самого низу, из простых солдат, родившегося и выросшего в лондонских трущобах? Да, он отличился при Ассайе, спас жизнь генералу Уэлсли, зарубив с полдюжины врагов, за что и был произведен в офицеры, но откуда деньги? Люди стали бы задавать вопросы. Шарпу хватило благоразумия удержать язык за зубами, так что даже его новый батальонный командир не знал о сказочном сокровище, которое таскал при себе новичок-прапорщик. То было сокровище мертвого владыки, султана Типу, и принадлежало оно Шарпу по праву: он снял камни и жемчуга с мертвого врага после короткой схватки в залитом кровью и затянутом дымом туннеле у Прибрежных врат Серингапатама.

Добавило бы богатство популярности? Шарп сильно в этом сомневался. Богатство не дает почтения и уважения, если только оно не досталось по наследству. К тому же причина его незавидного положения заключалась вовсе не в бедности, а в том, что Шарп был чужаком. При Ассайе 74-й батальон понес тяжелые потери. Каждый офицер получил по меньшей мере одно ранение, а численный состав рот сократился с семидесяти — восьмидесяти человек до сорока — пятидесяти. Батальон прошел через ад, и неудивительно, что оставшиеся в живых держались друг друга. И пусть Шарп тоже был при Ассайе, пусть он отличился и даже спас генерала — он не стоял плечом к плечу с теми, кто выжил под пулями и тулварами, картечью и ядрами, кто уже простился с жизнью, но сохранил ее. Шарп не был с ними и, следовательно, оставался посторонним.

— Развернуться вправо! — крикнул сержант Колкхаун, и рота четко перестроилась в шеренгу.

Высохшая канава выбежала из проса и соединилась с широким, тоже высохшим руслом реки. На горизонте тонкой белой полоской висел пороховой дымок — стреляла маратхская артиллерия. Впрочем, до нее было еще далеко. Теперь, когда батальон выбрался наконец из джунглей проса, Шарп ощутил легкий ветерок. Смягчить жару он не мог, но дым понемногу уносил в сторону.

— Стой! — скомандовал капитан Уркхарт.

Как ни далеко стояли вражеские батареи, батальон, шагая по сухому руслу, двигался, казалось, прямо на них. Уверенности придавало лишь то, что они были не одни. Справа шел еще один шотландский батальон, 78-й, а по обе стороны от них наступали широкими шеренгами мадрасские сипаи.

Уркхарт подъехал к Шарпу.

— Стивенсон подошел.

Капитан произнес это достаточно громко, чтобы слышали ближайшие солдаты, и новость тут же прокатилась по рядам. Уркхарт хотел подбодрить людей, напомнить, что они не одни, что две маленькие британские армии снова вместе. Командовал обеими генерал Уэлсли, но большую часть времени он делил свои силы на две части, отдавая меньшую полковнику Стивенсону. Сегодня они сошлись, чтобы атаковать всеми двенадцатью тысячами пехоты. Но какими силами располагал враг? Маратхская армия стояла за орудиями, и видеть ее Шарп не мог, однако сомневаться не приходилось: их было много.

— Так что девяносто четвертый где-то слева, — громко добавил Уркхарт, и снова по рядам пронесся одобрительный шепоток.

94-й был еще одним шотландским батальоном, так что сегодня маратхам предстояло изведать силу сразу трех. Три шотландских и десять батальонов сипаев. Впрочем, горцы считали, что могли бы справиться и без помощи индийцев. Шарп разделял такое мнение. Они не очень-то хорошо его приняли, но это не мешало им оставаться хорошими солдатами. Несгибаемыми. Непобедимыми. Иногда Шарп пытался представить, что чувствуют маратхи, когда на них идут горцы. Ужас ада? Да, схватиться с шотландцами все равно что попасть в ад. Как говаривал полковник Маккандлесс: «Убить шотландца вдвое тяжелее, чем отправить на тот свет англичанина».

Бедный Маккандлесс. Полковник погиб в Ассайе, в последние минуты сражения, когда деревня была уже в руках британцев. Подстрелить его мог кто угодно, но Шарп убедил себя, что пулю выпустил предатель-англичанин, Уильям Додд. Додд до сих пор оставался на свободе. Мало того, изменник продолжал сражаться на стороне маратхов. В Ассайе Шарп поклялся отомстить предателю. Он дал эту клятву над свежей, только что отрытой в сухой земле могилой полковника. Маккандлесс был ему добрым другом, и Шарп, зарыв старика как можно глубже, чтобы его тело не потревожили ни хищная птица, ни зверь, вдруг почувствовал себя одиноко.

— Пушки! В сторону! — крикнул кто-то позади 74-го батальона. — Расступись!

Две батареи легких шестифунтовиков проследовали вперед, чтобы составить прикрывающую пехоту артиллерийскую линию. Обычно такие орудия запрягали лошадьми, но сейчас их тащили десять быков, животных куда менее резвых. Рога у быков были раскрашены, а на шее у некоторых даже висели колокольчики. Что касается тяжелых орудий, то они следовали с обозом, и их участие в предстоящем бою казалось весьма маловероятным.

Травянистые заросли остались позади, местность стала более открытой. Кое-где впереди еще виднелись поля проса, но к востоку, насколько хватало глаз, тянулись пахотные земли. Пушки катились по сухой, выгоревшей траве. Неприятель тоже наблюдал за ними, и вскоре первое ядро, скользнув по траве, срикошетило и перепрыгнуло через британские орудия.

— Думаю, они вот-вот займутся нами по-настоящему, — сказал Уркхарт и, вырвав правую ногу из стремени, соскочил с лошади рядом с Шарпом. — Эй, парень! — окликнул он ближайшего солдата. — Подержи моего коня, ладно? — Вручив поводья, капитан кивком предложил Шарпу отойти в сторонку. Непривычный к таким проявлениям внимания, прапорщик кивнул, заметив, что капитану тоже не по себе. — Вы курите? — спросил вполголоса Уркхарт.

— Бывает, сэр.

— Держите. — Уркхарт протянул неумело свернутую сигару и высек из трутницы огонь. Прикурив первым, он предложил огоньку Шарпу. — Майор говорит, в Мадрас прибыло новое пополнение.

— Хорошее дело, сэр.

— Многого от них, конечно, ждать не приходится, но все же какая-то помощь. — На Шарпа капитан не смотрел, куда больше его интересовали уходящие вперед пушки. Было их немного, всего двенадцать, что не шло ни в какое сравнение с силами маратхской артиллерии. Взорвавшийся у одного из расчетов снаряд накрыл быков и людей облаком пыли и кусками глины. Шарп думал, что орудие остановится, но в следующий момент чудом уцелевшие быки вырвались из-за осевшей завесы дыма и как ни в чем не бывало продолжили путь. — Только бы не ушли слишком далеко, — проворчал Уркхарт и внезапно переменил тему. — Скажите, Шарп, вам здесь все нравится? Вы счастливы?

— Счастлив, сэр? — растерянно повторил прапорщик, застигнутый врасплох столь откровенным вопросом.

Капитан нахмурился, словно ожидал от подчиненного другого ответа.

— Да, вы счастливы? Вы всем здесь довольны?

— Не уверен, сэр, что в солдаты идут за счастьем.

— Не так, не так, — раздраженно бросил Уркхарт. В росте он, пожалуй, не уступал Шарпу. Ходили слухи, что капитан очень богат, но, пожалуй, единственным указанием на это могла быть его элегантного покроя, явно пошитая на заказ форма, заметно отличавшаяся от тех обносков, что носило большинство младших офицеров. Уркхарт редко улыбался, отчего общаться с ним было не просто. Сам факт того, что несгибаемый и молчаливый капитан вдруг завел такой разговор, показался Шарпу странным. Нервничает перед сражением? Вряд ли — при Ассайе капитан провел свою роту под вражеским огнем и не дрогнул. Но другого объяснения прапорщик не видел. — Каждый должен быть доволен своей работой, — продолжил Уркхарт, делая витиеватый жест той рукой, в которой у него была сигара. — Если человеку не нравится то, что он делает, то, может быть, он ошибся с выбором ремесла.

— Работы у меня немного, — ответил Шарп и тут же пожалел о сказанном — получилось грубовато.

— Пожалуй, что так, — неохотно согласился Уркхарт. — По крайней мере я понимаю, что вы имеете в виду. — Он переступил с ноги на ногу. — Рота как бы управляется сама по себе. Колкхаун хороший сержант, и у Крейга вроде бы неплохо получается, вы не находите?

— Так точно, сэр. — Шарп знал, что не обязан каждый раз называть капитана «сэром», но, как известно, от старых привычек трудно избавиться.

— Они оба, знаете ли, добрые кальвинисты, — объяснил Уркхарт. — На таких всегда можно положиться.

— Так точно, сэр.

Шарп плохо представлял, кто такие кальвинисты, но спрашивать не стал. Может быть, кальвинисты это те же масоны, которые во множестве присутствовали в офицерской столовой 74-го батальона, хотя, опять-таки, кто их разберет? Твердо Шарп знал только одно: он не из их числа.

— Дело в том, — продолжал капитан, попыхивая сигарой и по-прежнему глядя в сторону, — что вы, можно сказать, сидите на золоте. Понимаете, о чем я?

— На золоте, сэр? — забеспокоился Шарп. Уж не пронюхал ли ротный каким-то образом про его богатство: брильянты и сапфиры, рубины и изумруды?

— Вы — прапорщик, — терпеливо растолковывал капитан, — и если вам не нравится служба, вы всегда можете продать свое звание. Поверьте, в Шотландии найдется немало отличных парней, которые предложат вам за него приличные деньги. Думаю, желающих можно найти даже здесь. Насколько мне известно, в Шотландской бригаде есть несколько джентльменов в рядовом звании.

Так вот оно что! Уркхарт нервничал вовсе не из-за предстоящего сражения, а из-за того, как он, Шарп, отреагирует на этот разговор. Капитан определенно хотел избавиться от него, и, поняв мотив командира, Шарп почувствовал себя неловко. Раньше он так стремился стать офицером, даже мечтал об этом, а вот теперь жалел, что не остался в сержантах. И чего было ждать? На что рассчитывать? Что тебя похлопают по плечу и примут в круг избранных? Дадут роту? Расступятся и назовут своим? Уркхарт выжидающе посмотрел на него, но прапорщик молчал, не спеша с ответом.

— Четыреста фунтов стерлингов. Такова официальная цена вашего звания, но, между нами говоря, всегда можно взять фунтов на пятьдесят больше. Может быть, даже на целую сотню! В гинеях. Только если решите продавать кому-то из наших рядовых, обязательно проверьте, насколько парень достоин такой чести.

И снова Шарп промолчал. Неужели в 94-м среди рядовых и впрямь есть джентльмены? Да, такие могут позволить себе быть офицерами, у них есть для этого и происхождение, и воспитание, но пока не появится вакансия, они вынуждены служить рядовыми, питаясь, однако, с офицерами. Ни то ни се. Ни рыба ни мясо. Как и сам Шарп. И каждый из них с радостью ухватится за возможность приобрести офицерское звание. Да вот только Шарпу деньги не очень-то нужны. Их у него хватало, и при желании он мог просто подать в отставку и уйти. Уйти богачом.

— Разумеется, — продолжал капитан, по-своему интерпретируя молчание подчиненного, — проблем можно избежать, если передать дело опытному агенту, который подберет достойного кандидата и оформит все нужные документы. Большинство наших пользуются услугами Джона Борри в Эдинбурге. Ему можно доверять. Борри — честный малый. Между прочим, тоже кальвинист.

— И масон, сэр? — спросил Шарп. Он и сам не знал, почему спросил об этом — вопрос вырвался сам собой.

— Не могу сказать. — Уркхарт почему-то нахмурился и продолжил уже более холодным тоном: — Главное, что ему можно верить. Он не подведет.

Четыреста пятьдесят гиней. Не какая-нибудь мелочь. От таких денег просто так не отмахиваются. Неплохая была бы добавка к тому, что уже есть. Предложение Уркхарта звучало весьма заманчиво, и Шарп уже склонялся к тому, чтобы ответить согласием. В любом случае своим в 74-м батальоне ему никогда не стать, а с тем, что есть, можно неплохо устроиться и в Англии.

— Деньги на бочку, — добавил капитан. — Подумайте, Шарп. Подумайте хорошенько. Эй, Джок, коня!

Прапорщик отбросил сигару. Во рту и без того пересохло от пыли, а от дыма стало еще суше. Уркхарт, забравшись в седло, заметил дымящийся окурок и наградил Шарпа неодобрительным взглядом. Он вроде бы даже собрался что-то сказать, но сдержался и, подобрав поводья, отъехал. К черту, подумал Шарп. Все не так, за что ни возьмись.

Между тем маратхские канониры взяли на прицел британские пушки и уже едва ли не первым ядром угодили в лафет. Колесо разлетелось в щепки, и шестифунтовое орудие накренилось. Пушкари соскочили с передка, но не успели они подкатить запасное колесо, как быки рванули и понесли. Пушка тащилась за ними, взрывая сухую землю осевой буксой. Бомбардиры бросились вдогонку, но тут запаниковали быки второй упряжки. Опустив головы с раскрашенными рогами, животные кинулись прочь, напуганные начавшейся канонадой. Маратхские пушки били одна за другой. Очередное ядро нашло цель, и бычья кровь плеснула ярким фонтаном в небо. Неприятельская артиллерия превосходила британскую не только численно, но и по таким показателям, как огневая мощь и дальнобойность. Рвущиеся за спиной быков снаряды подгоняли обезумевших животных, и они мчались все дальше на правый фланг, где шли батальоны сипаев. Передок отчаянно подпрыгивал на каждой неровности, и из ящика то выскакивало ядро, то просыпался порох.

Генерал Уэлсли направился к сипаям и, хотя Шарп этого не слышал, наверное, призывал их расступиться и пропустить быков, но солдаты вдруг, без какой-либо видимой причины, повернулись и побежали сами.

— Господи! — пробормотал Шарп, за что удостоился укоризненного взгляда Колкхауна.

Два батальона сипаев удирали с поля боя. Генерал был с ними, но остановить поддавшихся панике людей не мог. Напуганные как быками, так и грозной канонадой вражеской артиллерии, индийцы исчезли в высоких злаках, оставив за собой растерянных и смущенных офицеров и, как ни странно, тех самых вызвавших панику быков, которые вдруг сами по себе успокоились, остановились и терпеливо ждали, пока пушкари вернут их на место.

— Садитесь! Садитесь! — закричал своим людям Уркхарт, и солдаты опустились на корточки.

Один даже вытащил из ранца глиняную трубку, высек огонек и затянулся. Ветерок подхватил и медленно понес табачный дым. Кое-кто приложился к фляжке, но большинство берегли воду, зная, что она пригодится, когда сражение начнется по-настоящему и когда придется рвать зубами патроны. Шарп оглянулся, надеясь увидеть водоносов-пуккали, но те, похоже, отстали. На пригорке тем временем появилась маратхская кавалерия; длинные, поднятые вверх копья казались на фоне голубого неба плотным черным частоколом. Соблазн ударить по ослабленному, расколотому британскому флангу и усилить тем самым уже начавшуюся панику был велик, но из леска левее выступил британский эскадрон, готовый в случае опасности провести контратаку. В результате обе стороны так ничего и не предприняли, ограничившись наблюдением друг за другом. Волынщики 74-го перестали играть. Оставшиеся британские пушки разворачивались в линию напротив неприятельской артиллерии, занявшей позиции вдоль длинного склона.

— Мушкеты у всех заряжены? — спросил Уркхарт.

— Так точно, сэр, — ответил сержант. — А у кого не заряжены, тем придется объяснить, как это случилось.

Капитан спешился. На седле у него болталось с дюжину фляжек. Отстегнув половину, он отдал их ближайшему из солдат.

— Поделитесь со всеми.

Шарп подумал, что мог бы сделать то же самое. Кто-то из горцев, налив воды на ладонь, стал поить своего пса. Потом солдат откинулся на спину и накрыл лицо кивером, а собачонка уселась и принялась вычесывать вшей.

Глядя на неприятельские линии, Шарп подумал, что на месте маратхов ударил бы именно сейчас, двинув вперед пехоту. Всю пехоту. Скатившаяся с высотки орава кричащих воинов добавила бы паники и могла добыть победу.

Но пехота оставалась невидимой, прячась где-то позади пушек, и на горизонте маячили только орудия и всадники с поднятыми копьями.

Враг выжидал.

И красномундирники тоже выжидали.

* * *

Полковник Уильям Додд, командир полка, называвшего себя Кобрами Додда, выехал на пригорок, с которого открывался хороший вид на смятенные британские порядки. Похоже, один или два батальона поддались панике и побежали, оставив огромную брешь на правом фланге наступающей британской армии. Развернув коня, Додд поскакал к вершине холма, туда, где под развернутыми знаменами расположился командующий маратхской армией. Пробившись через толпу советников и адъютантов, полковник оказался рядом с князем Ману Баппу.

— Бросьте в наступление все силы, сахиб. Немедленно! У нас есть шанс покончить с британцами одним ударом.

Ману Баппу как будто не слышал Додда. Командующий объединенными маратхскими силами был высокого роста, худощавый мужчина с вытянутым, изуродованным шрамами лицом и короткой черной бородкой. Одежды на нем были желтые, голову защищал серебряный шлем с высоким плюмажем из конского волоса. В руке Ману Баппу держал обнаженную саблю, добытую, как он утверждал, в схватке с английским офицером. Утверждениям этим Додд не верил, поскольку не узнавал в оружии ни одного из принятых в армии образцов, однако держал сомнения при себе. Князь и младший брат трусливого раджи Берара, Ману Баппу в отличие от большинства маратхских вождей был еще и настоящим воином.

— Атакуйте сейчас! — настаивал Додд. Чуть раньше, в первой половине дня, он давал князю противоположный совет не вступать с британцами ни в какие стычки, но сейчас положение изменилось: британский строй развалился еще на подходе, даже не достигнув дистанции мушкетного огня. — Атакуйте всеми имеющимися силами, сахиб, и мы победим!

— Если я брошу в наступление все, полковник Додд, то моим пушкам придется прекратить огонь. Пусть британцы подойдут поближе и попадут под картечь, и тогда я двину на них пехоту.

В кавалерийской атаке князь получил удар копьем в лицо и лишился передних зубов, отчего звуки у него получались свистящие. Додду казалось, что он разговаривает со змеей. Впрочем, и во внешности Ману Баппу присутствовало что-то змеиное. Может быть, такое ощущение возникало из-за полуопущенных век, а может, в неподвижных чертах лица индийца полковнику мерещилась некая скрытая угроза. Так или иначе, брат раджи Берара по крайней мере умел драться. Сам раджа постыдно бежал еще до начала сражения при Ассайе, а вот Батату, которого там не было, трусом бы никто не назвал. Скорее Додд сравнил бы его с индийской змеей, укус которой смертельно опасен.

— Они уже проходили и через ядра, и через картечь, — проворчал Додд. — При Ассайе их было меньше, а нас больше, и тем не менее они победили. Так что орудия решают не все.

Рядом громыхнула пушка, и Баппу погладил по шее нервно шарахнувшегося от выстрела коня, чистопородного арабского вороного. Седло под князем украшала серебряная чеканка. И жеребец, и седло были подарками одного арабского шейха, соплеменники которого приплыли в Индию, чтобы служить в полку Баппу. Дети бесплодных и безжалостных пустынь, они называли себя Львами Аллаха и считались самым воинственным и неукротимым полком во всей Индии. Сейчас Львы Аллаха стояли за спиной Баппу — фаланга смуглолицых, в белых одеждах воинов, вооруженных мушкетами и длинными, с изогнутыми клинками ятаганами.

— Вы и впрямь полагаете, что мы должны драться с ними перед нашими пушками? — спросил князь.

— Мушкеты нанесут британцам больший урон, чем артиллерия, — ответил Додд. В Баппу ему нравилось, помимо прочего, готовность по крайней мере выслушивать советы. — Встретьте их на середине марша, сахиб, дайте залп из мушкетов, а потом отведите пехоту за орудия, и пусть пушки доделают начатое картечью. А еще лучше: сдвиньте орудия на фланг.

— Слишком поздно.

— Да. Наверно, — усмехнулся Додд. Он никак не мог понять, почему индийцы так упорно придерживаются одной и той же тактики: ставить артиллерию впереди пехоты. Разумного объяснения этому маневру слышать ему не приходилось. Полковник постоянно твердил: располагайте пушки между пехотными частями, чтобы артиллерия била навесным огнем через своих. И неизменно получал один ответ: видя перед собой пушку, солдат чувствует себя защищенным. — И все же, сахиб, выдвиньте вперед хоть немного пехоты.

Баппу задумался. Этот высокий, нескладный англичанин с длинным угрюмым лицом, желтыми зубами и оскорбительными манерами не внушал к себе симпатий, однако в советах имелось здравое зерно. Князь еще ни разу не сражался с британцами, но понимал, что они резко отличаются от всех предыдущих его противников, с которыми ему доводилось иметь дело в бесчисленных войнах, беспрерывно раздиравших Западную Индию. В марширующих через равнину шеренгах красномундирников ощущалось презрение к смерти, позволявшее им выдерживать самую жестокую канонаду. Сам Ману Баппу этого не видел, но те, кто рассказывал о битве под Ассайе, заслуживали полного доверия. И все же отказываться от привычной, испытанной многократно методы представлялось неразумным: как можно ставить пехоту перед пушками, лишая себя несомненных преимуществ тяжелой артиллерии. Артиллерийский арсенал Ману Баппу насчитывал тридцать восемь тяжелых орудий, тогда как у британцев было только несколько легких пушек, а его канониры имели отличную подготовку и не уступали противнику в мастерстве. В представлении индийца, тридцать восемь орудий должны были нанести наступающим британцам невосполнимый урон, однако ж, если верить Додду, то получалось, что ни ядра, ни картечь их не остановят. Впрочем, в данный момент верилось в такое с трудом: сражение еще и не началось, а неприятель уже нервничал, и правый его фланг рассыпался на глазах. Может быть, боги отвернулись наконец от британцев?

— Сегодня утром я видел двух орлов на фоне солнца, — доверительно сообщил Баппу.

Ну и что? Додд с трудом скрыл досаду за глубоким вздохом. Индийцы были невероятно суеверны и верили всевозможным предсказаниям: одни искали истину, вглядываясь в струйки поднимающегося над кипящим маслом пара, другие старательно толковали речения святых или выводили пророчества, наблюдая за дрожанием листа на ветру. На взгляд же полковника, самым убедительным обещанием победы был вид бегущего до начала битвы неприятеля.

— Полагаю, орлы знаменуют победу? — вежливо спросил он.

— Да, — кивнул князь.

Знамение сулило победу в любом случае, независимо от избранной тактики, а раз так, то зачем рисковать и менять проверенное старое на неведомое новое? К тому же, рассуждал Ману Баппу, если он никогда не дрался с англичанами, то ведь и те никогда еще не сражались с Львами Аллаха. Численное преимущество внушало ему уверенность. Он мог выставить на пути британской армии сорок тысяч человек, тогда как неприятельский генерал располагал втрое меньшими силами.

— Подождем, — решил индиец. — Пусть подойдут ближе. — Сначала он сокрушит их пушечной канонадой, а потом добьет мушкетным огнем. — Может быть, когда красные мундиры приблизятся, я выпущу против них Львов Аллаха.

Последнее обещание должно было успокоить полковника, но англичанин лишь сокрушенно покачал головой.

— Одного полка мало, — сказал он. — Даже ваши арабы, сахиб, ничего не изменят. Использовать надо всех. Всю пехоту.

— Может быть, — не стал спорить Баппу, все больше проникаясь нежеланием ставить пеших солдат перед драгоценными орудиями. В этом просто нет необходимости. Появившиеся на фоне солнца орлы сулили победу, а победу могли добыть только пушкари. Он уже представлял, как увидит усеянное красными солдатами поле. Он отомстит за Ассайе и докажет, что британцы так же смертны, как и все прочие его враги. — Возвращайтесь к своим людям, полковник, — твердо добавил князь.

Додд развернул коня к правому флангу, где, выстроившись четырьмя рядами, стояли его Кобры. Отличный, прекрасно обученный полк. Додд вывел его из осажденного Ахмаднагара, а потом сумел уберечь от разгрома в обернувшемся полным хаосом и паникой сражении при Ассайе. В обоих случаях его люди не дрогнули, не дали ни малейшего повода усомниться в своей твердости и боевых качествах. Еще недавно он входил в состав армии Скиндии, но после разгрома под Ассайе Додд отступил вместе с пехотой раджи Берара. Князь Ману Баппу, призванный с севера, чтобы принять под свое начало разрозненное и потрясенное войско, убедил Додда, тогда еще майора, перейти на сторону раджи. Додд в любом случае ушел бы от Скиндии, который под впечатлением успеха британцев запросил мира, но Баппу решил дело в свою пользу предложением золота, серебра и звания полковника. Наемникам Додда было все равно, какому хозяину служить, лишь бы платили побольше.

Заместитель Додда, Гопал, встретил возвращение командира с невеселым лицом.

— Не желает наступать?

— Не желает. Хочет, чтобы всю работу сделала артиллерия, — ответил, не скрывая разочарования, Додд.

Гопал уловил в голосе полковника нотки сомнения.

— Но одна артиллерия не справится?

— Не думаю. По крайней мере под Ассайе у них ничего не получилось. — Додд устало вздохнул. — Черт бы его побрал! Здесь вообще не лучшее для сражения место. С красномундирниками нельзя драться на открытой местности. Надо было заставить их лезть на стену или форсировать реку.

Полковник нервничал, потому что предчувствовал поражение. Поражение грозило пленом, а британцы назначили за его голову вознаграждение. Сейчас оно равнялось семистам гинеям, что составляло почти шесть тысяч рупий. Премию обещали выплатить золотом любому, кто доставит Уильяма Додда, живым или мертвым, руководству Ост-Индской компании. Будучи лейтенантом в армии компании, Додд организовал убийство индийского ювелира и, когда в воздухе запахло жареным, предпочел дезертировать, прихватив с собой роту в составе ста тридцати сипаев. Уже этого оказалось достаточно, чтобы за его голову объявили награду, а после того как Додд со своими людьми перебил гарнизон Чазалгаона, сумму увеличили. Теперь тело офицера-дезертира стоило целое состояние, и Уильям Додд прекрасно понимал, что людская жадность может стать для него смертельной опасностью. Если армия Ману Баппу развалится, как развалилось несметное маратхское войско при Ассайе, ему придется спасаться бегством на широкой, открытой для кавалерии равнине.

— С ними надо бы драться в горах, — мрачно сказал он.

— Тогда нам лучше отступить в Гавилгур, — заметил Гопал.

— В Гавилгур?

— Да, сахиб, в Гавилгур. Это величайшая из маратхских крепостей. Ни одна европейская армия не возьмет эту крепость. — Увидев, что заверение не произвело на командира должного впечатления, индиец поправился: — Ни одна армия мира не возьмет Гавилгур. Он стоит на скалах, под самым небом. С его стен люди кажутся ползающими внизу вшами.

— Однако ж попасть туда все равно как-то можно. В любую крепость можно пройти.

— Да, сахиб, пройти можно. Но только путь в Гавилгур лежит через скалу и приводит к внешнему укреплению. Тот, кто пробьется через внешние стены, окажется перед глубоким рвом, за которым начинаются главные укрепления. Снова стены, пушки, узкая тропа и громадные ворота! — Гопал мечтательно вздохнул. — Я видел Гавилгур однажды, много лет назад, и тогда еще подумал, что никогда бы не пожелал себе драться с врагом, укрывшимся за этими стенами!

Додд промолчал. На склоне все еще стояла британская пехота. Одно за другим ядра взрывали землю перед неприятельской шеренгой, поднимая в воздух клубы пыли.

— Если дела сегодня пойдут плохо, — продолжал, понизив голос, Гопал, — мы отойдем в Гавилгур. Даже если британцы последуют за нами, нас им не достать. Пусть разбивают лбы о скалы. А мы сможем спокойно отдохнуть у озера. Мы будем в небе, а они внизу. И пусть дохнут, как псы.

Что ж, подумал Додд, если Гопал прав, то в Гавилгуре ему не страшны ни вся королевская конница, ни вся королевская рать. Но сначала до крепости надо добраться. А может быть, это и не понадобится, если Ману Баппу сумеет разбить красномундирников здесь. Баппу твердо верил, что ни одна пехота в мире не устоит перед его арабскими наемниками.

Далеко внизу, на равнине, два бежавших в поля батальона сипаев возвращались в строй. Момент был упущен. Еще минута-другая, и шеренга снова двинется вперед.

— Скажи пушкарям, чтобы не торопились открывать огонь, — распорядился Додд. Вся полковая артиллерия насчитывала пять легких орудий, обладавших небольшой дальнобойностью. Пушки эти стояли не перед его одетой в белые мундиры пехотой, а на правом фланге, откуда могли бить по наступающему врагу с гораздо большей эффективностью. — Пусть зарядят картечью и ждут, пока эти паршивцы подойдут поближе.

Победа была важна, но Додд уже знал, что, если судьба распорядится иначе, он уведет полк туда, где его никто и никогда не достанет.

В Гавилгур.

* * *

Британцы наконец выступили. Шеренга простиралась с запада на восток более чем на три мили. Она пересекала поля и луга, змеилась между деревьями, исчезала в низинах и появлялась на пригорках, пролегала через широкое высохшее русло реки. В центре ее шли тринадцать красномундирных пехотных батальонов, три шотландских и десять индийских. Левый фланг составляли два, а правый четыре кавалерийских полка. За регулярными частями следовали разделенные на две части конные наемники, примкнувшие к британцам исключительно ради добычи. Били барабаны, звучали волынки. Над киверами реяли, покачиваясь, флаги. И вся эта масса неуклюже катилась на север, безжалостно вытаптывая встречавшиеся по пути поля. Британские шестифунтовые пушки открыли огонь, целя по вражеской артиллерии.

Маратхские орудия били почти беспрерывно. Идя позади своей шестой роты, Шарп взял на заметку одно орудие, стоявшее на пригорке за ярким разноцветьем флагов. Он сосчитал до шестидесяти, потом еще раз до шестидесяти. Несложный подсчет показал, что за две минуты орудие выстрелило пять раз. Определить точно, сколько пушек растянулось по линии горизонта, было трудно, потому что почти все они скрывались за плотной завесой порохового дыма, однако он попытался сосчитать мелькавшие за серо-белым валом яркие вспышки. Получилось около сорока. Сорок орудий. Сорок на пять? Двести. Значит, за минуту маратхи посылали в сторону неприятеля сто ядер, и каждое ядро при хорошем прицеле могло выбить из шеренги двух человек — одного в первом ряду и одного во втором. Потом, когда расстояние сократится, ядра заменят картечью, и тогда поражающая мощь каждого залпа увеличится до дюжины человек. А пока красномундирники молча, сжав зубы, шли вперед, навстречу летящим со склона ядрам. Некоторые со свистом проносились над головами наступающих, некоторые перескакивали через шеренгу. Но маратхские бомбардиры знали дело хорошо и опускали жерла с таким расчетом, чтобы ядро ударялось с недолетом, подскакивало два или три раза и врезалось в цепь на высоте пояса или ниже. По скользящей, так называли это канониры. Если ядро падало слишком близко к пехоте, оно, срикошетив, пролетало слишком высоко. В противном случае докатывалось до шеренги, потеряв силу, и останавливалось под презрительный смех британцев. Мастерство канонира заключалось в том, чтобы выбрать требуемый угол орудия и рассчитать мощность заряда, чтобы ядро достигло цели. И тогда людей выбрасывало из строя с перебитыми костями. Шарп как раз переступил такое, перепачканное липкой кровью, по которой уже ползали мухи. Оно лежало шагах в двадцати от бедняги с выпущенными кишками.

— Теснее строй! Сомкнуть ряды! — кричали сержанты, и замыкающие капралы тянули солдат, заполняя бреши.

Британские пушки тоже посылали ядра в сторону неприятеля, и они исчезали в дыму, не нанося маратхам видимого вреда. Видя, что расстояние слишком велико, артиллерии приказали выдвинуться дальше. Орудия пристегнули к передкам, быки снова натянули постромки, и шестифунтовики поползли вверх по склону.

— Как кегли, да? — Рядом с Шарпом возник прапорщик Венейблс. Родерику Венейблсу было пятнадцать, и он состоял в седьмой роте. До появления Шарпа юноша был самым молодым офицером, а теперь добровольно исполнял обязанности наставника, подсказывая новичку, как должен вести себя офицер. — Бьют по нам, как по кеглям, верно, Ричард?

Прежде чем Шарп успел ответить, с полдюжины шедших правее солдат бросились врассыпную перед ударившимся о землю и срикошетившим в них ядром. Неприятельский подарок, никого не задев, пролетел в брешь. Горцы рассмеялись, а сержант Колкхаун дал команду сомкнуть строй.

— Тебе разве не надо быть на левом фланге роты? — спросил Шарп.

— Эх, Ричард, рассуждаешь как сержант. Никак не отделаешься от старых привычек. Свиным Ушкам наплевать, где я нахожусь. — Свиными Ушками прозвали капитана Ломакса. Причина заключалась не в какой-то физиологической особенности его собственных ушей, а в необыкновенном пристрастии, питаемом капитаном к поджаренным до хрустящей корочки свиным ушкам. Ломакс был спокойный и добродушный человек, что в выгодную сторону отличало его от строгого приверженца дисциплины Уркхарта, требовавшего от подчиненных буквального исполнения всех имеющихся регуляций. — К тому же делать все равно нечего. Парни и без меня отлично справляются.

— Да, быть в прапорщиках — только время зря терять, — заметил Шарп.

— Чепуха! Прапорщик — это будущий полковник. Наша с тобой обязанность, Ричард, служить украшением роты и прожить достаточно долго, чтобы успеть получить повышение! А пользы от нас никто и не ждет. Боже, кто только такое мог придумать, чтобы требовать от младшего офицера какой-то пользы! Не бывало такого и не будет! — Венейблс громко хохотнул. Шумный, самодовольный, наглый и тщеславный, он был, однако, одним из немногих офицеров 74-го батальона, кто держался с новичком на равных. — Слышал новость? В Мадрас прибыло пополнение.

— Уркхарт мне уже сказал.

— Свежатинка. Так что самым молодым тебе быть недолго.

Шарп покачал головой.

— Это ведь будет зависеть от того, когда они подписались, верно?

— Пожалуй, что так. Да, наверно, ты прав. А им ведь еще надо было доплыть сюда из Англии, а? Похоже, ты все равно останешься нашим младшеньким. Сочувствую, старина. Не везет, так не везет.

Старина? А что, так оно и есть. Он и впрямь уже не молод. Лет, наверно, на десять старше Венейблса. Точно Шарп не знал, потому что прежде всего никто не удосужился поинтересоваться, сколько ж ему лет. Прапорщики — люди молодые, почти юнцы, а Шарп уже мужчина.

— Ух, ты! — восхищенно воскликнул Венейблс, и Шарп, повернув голову, успел увидеть, как ядро ударилось о край ирригационного канала и срикошетило вертикально вверх, сопровождаемое фонтаном земли. — Свиные Ушки рассказывал, что видел однажды, как два ядра столкнулись прямо в воздухе. Ну, может, не видел, но слышал точно. Говорит, выскочили, врезались… бум! И сплющились.

— Должны были расколоться, — заметил Шарп.

— Свиные Ушки говорит, что не раскололись, — стоял на своем Венейблс. — Говорит, сплющились. — Впереди разорвался снаряд. Железные осколки с шелестом разлетелись по сторонам. Никого не задело, и солдаты переступили дымящиеся куски. Венейблс нагнулся, подобрал один и тут же выронил — горячий. — Хочу оставить на память, — объяснил он, наклоняясь еще раз и засовывая осколок в ранец. — Отправлю домой, сестре. Интересно, почему наши пушки не стреляют?

— Далековато, — сказал Шарп.

До неприятельских орудий оставалось еще с полмили, и, хотя шестифунтовики могли бить с такого расстояния, пушкари, видимо, решили подойти поближе, чтобы уже не промахнуться. Сблизиться с врагом — так всегда говорил полковник Маккандлесс. В этом секрет победы в сражении. Сближайся, а потом убивай. В седьмую роту угодило ядро. Земли оно коснулось только раз, летело быстро, так что уклониться никто не успел. Двоих как будто вырвало из строя, и они отлетели, разбрызгивая кровь.

— Боже, — прошептал, бледнея, Венейблс. — Боже. — Тела вмяло друг в друга, из кровавого месива торчали переломанные кости, выплывали внутренности. Шедший замыкающим капрал остановился, чтобы вытащить из-под жуткой кашицы ранцы и сумки. — Вот и еще два имени на паперти. Кто они, капрал?

— Братья Макфаддены, сэр. — Капралу пришлось кричать, чтобы перекрыть шум канонады.

— Бедняги. Впрочем, шестеро еще осталось. Плодовитая дама, Рози Макфадден.

Шарп впервые слышал слово «плодовитый», но хотя точного его значения не знал, спрашивать Венейблса не стал. Парень, при всей его беззаботности и самоуверенности, сильно побледнел — вид изуродованных человеческих тел подверг серьезному испытанию крепость его желудка. В сражении он участвовал впервые — во время битвы под Ассайе отдыхал в обозе с малабарской чесоткой. Прапорщик постоянно уверял, что вид крови ему не страшен, поскольку с малых лет помогал отцу, эдинбургскому хирургу, но сейчас отвернулся и отошел в сторону. Его вырвало. Шарп даже не оглянулся, но несколько солдат вытянули шею.

— Смотреть вперед! — рявкнул он.

Колкхаун бросил на него недовольный взгляд. Сержант полагал, что приказы в роте имеют право отдавать только два человека: он сам и капитан.

Через несколько секунд Венейблс догнал шеренгу.

— Наверное, съел что-то.

— В Индии такое случается, — посочувствовал Шарп.

— Но не с тобой.

— Со мной нет… пока. — Он вдруг пожалел, что на плече не висит мушкет, к деревянному ложу которого прикасались, чтобы не спугнуть удачу.

К ним подъехал Уркхарт.

— Вернитесь к роте, мистер Венейблс.

Прапорщик послушно вернулся на место, а капитан на правый фланг. Шарпу он даже не кивнул, как будто того и не было. Перед шеренгой проскакал майор Суинтон, командовавший батальоном в отсутствие полковника Уоллеса, стоявшего во главе всей бригады. Копыта глухо простучали по сухой, спекшейся земле.

— Все в порядке? — крикнул он Уркхарту.

— Все хорошо.

— Молодцом! — Суинтон умчался дальше.

Вражеская канонада звучала беспрерывно, как бесконечный, неумолчный гром. От нее закладывало уши, в ней почти тонули пронзительные завывания волынок. Фонтан земли ударил вдруг слева, и Шарп, повернув голову, увидел в конце шеренги разбросанные тела. Там была деревня. И как же это его угораздило, черт возьми, пройти мимо деревни и заметить? Деревушка была небольшая — кучка сбившихся вместе лачуг с крытыми тростником крышами и крохотными наделами, защищенными кактусовыми изгородями. И все равно непонятно: как можно не заметить такое? Люди словно вымерли. Очевидно, крестьянам хватило ума сообразить, что солдаты на полях просто так не появляются. Собрали пожитки, горшки да сковородки и ушли в лес. В одну хибару угодило ядро; тростник разметало, ветхие балки треснули, и крыша безнадежно просела.

Шарп посмотрел в другую сторону. Вдалеке появилась вражеская кавалерия, и тут же наперерез ей выдвинулись всадники в синих с желтым мундирах — драгуны 19-го полка. На обнаженных клинках играли лучи послеполуденного солнца. Где-то призывно пропела труба — или это ему только показалось? В ушах гремело, точно в кузнице. Всадники скрылись за деревьями. Вверху просвистело ядро, слева бухнул снаряд, стрелковая рота 74-го завернула фланг, пропуская артиллерийский расчет. Британские пушки вышли наконец далеко вперед и заняли позиции. Возле орудий началась обычная суета: заложить мешки с порохом, утрамбовать, забить ядро, отступить… Вдоль поля захлопало, затрещало. Пушки заволокло дымом. В воздухе распространился отвратительный запах протухших яиц.

Барабаны все били и били, отмеряя долгий марш на север. На какое-то время сражение свелось к состязанию пушкарей: слабые британские шестифунтовики метали ядра в скрытого дымом врага; маратхские громадины решетили наступающую красномундирную цепь. Пот струился по животу, щипал глаза и капал с носа. У лица жужжали надоедливо мухи. Шарп вытащил саблю. Рукоятка оказалась скользкой, и он вытер ее и ладонь правой руки о полу мундира. Вдруг захотелось отлить, но времени, чтобы остановиться и расстегнуть пуговицы, не было. Держись, сказал он себе. Терпи, пока не разобьем чертовых ублюдков. Или дуй в штаны — на такой жаре все быстро высохнет, а пятно сойдет за пот. А если завоняет? Нет, лучше подождать. К тому же если солдаты пронюхают, что их прапорщик обмочился перед заварушкой, жизни ему уже не будет. Ссыкун Шарп — кличка приклеится навечно. Ядро пролетело так низко, что едва не задело кивер. Слева что-то просвистело. Упавшего солдата вырвало кровью. Из разорванного живота выползали синеватые кишки. Их уже рвал учуявший добычу пес. Другой надсадно лаял. Замыкающий пинком отбросил собаку, но ее было не отогнать. Неплохо бы помыться. Шарп чувствовал себя потным, грязным и вонючим. Да еще вшивым. Впрочем, в таком положении были все. Может быть, даже сэр Артур. Шарп взглянул вправо — командующий ехал позади 78-го батальона. Под Ассайе он временно исполнял обязанности генеральского ординарца и знал всех офицеров, державшихся сейчас рядом с Уэлсли. Они относились к нему куда приветливее, чем офицеры 74-го батальона, но при этом вовсе не воспринимали как равного.

К черту! Пошло оно все! Может, стоит воспользоваться советом Уркхарта? Уволиться. Вернуться домой. Взять деньжата. Купить постоялый двор и повесить саблю на стену. Может быть, Симона Жубер согласится уехать с ним в Англию? Ей, пожалуй, понравилось бы управлять постоялым двором. Назвать заведение «Загнанная мечта» и брать со всех армейских двойную цену за выпивку.

Маратхские орудия вдруг замолкли. По крайней мере те, что стояли напротив 74-го батальона. В наступившей тишине Шарп пристальнее пригляделся к тому, что скрывалось за дымом на пригорке в четверти мили от наступающих. Британские пушки продолжали стрелять. Ветерок постепенно уносил пороховую завесу к северу, но ничего такого, что прояснило бы причину внезапного затишья, не проступало. Может, у них кончились боеприпасы. Давай, давай, надейся. Скорее просто заряжают картечь, чтобы оказать красномундирникам теплый прием.

Мочевой пузырь грозил лопнуть, и Шарп понял, что терпеть больше нет мочи. Сунув саблю под мышку, он завозился с пуговицами. Одна оторвалась. Шарп выругался, наклонился за ней, поднял, выпрямился и с облегчением пустил струю на сухую землю. Разумеется, мимо внимания капитана такое пройти не могло.

— Так уж обязательно было делать это именно сейчас, мистер Шарп? — раздраженно осведомился он.

Так точно, сэр, выдул три полные фляжки, сэр. И не пойти бы вам ко всем чертям, сэр.

— Виноват, сэр, — только и ответил он.

Может быть, настоящие офицеры вообще не ходят по малой нужде? Шарп чувствовал, что рота посмеивается над ним. Он неловко и поспешно застегнул пуговицы и побежал догонять цепь. Центр маратхской артиллерии все еще молчал. Ну и ладно. Вдруг с фланга ударила пушка, ядро скакнуло перед шестой ротой и, протаранив шеренгу, оторвало одному ногу и перебило другому колени. Кусок кости, отлетев, разрезал штанину третьему. Замыкающий, сержант Маккалэм, закрыл брешь, а подбежавший волынщик склонился над раненым, чтобы наложить повязку. Обычно раненых оставляли на месте, а после сражения, если они доживали, отправляли к костоправу. И потом, если бедолаги переживали еще и ножи с пилами, их отсылали домой — ни на что не годных и никому не нужных, становившихся бременем для своего прихода. Или у шотландцев нет приходов? Точно Шарп не знал, однако нисколько не сомневался, что уж работные дома у них наверняка есть. Работные дома и кладбища для нищих есть везде. Уж лучше лечь в черную землю чужой страны, чем прозябать за счет милости в богадельне.

И тут он увидел нечто, объяснявшее, почему маратхская артиллерия в центре перестала стрелять. В промежутках между пушками вдруг появились бегущие люди. Люди в длинных одеждах и тюрбанах. Просачиваясь струйками между орудиями, они соединялись в огромную нестройную колонну, над которой уже реяли длинные зеленые полотнища на высоких, с серебряными наконечниками флагштоках. Арабы. Шарп видел их и раньше. В Ахмаднагаре. Но те были по большей части мертвые. На память пришли слова Севаджи — приятеля полковника Маккандлесса, маратха, воевавшего на стороне британцев. Тот говорил, что арабы — самые опасные наемники неприятельского войска.

И вот теперь орда воинов пустыни двигалась навстречу 74-му батальону и его соседям.

Какого-то определенного строя арабы не придерживались. Украшенные резьбой и инкрустациями ложа мушкетов поблескивали в лучах предзакатного солнца, а кривые сабли оставались пока в ножнах. Шли они легко, почти беззаботно, как будто собрались на прогулку и нисколько не сомневались в собственном превосходстве над врагом. Сколько их было? Тысяча? По меньшей мере. Офицеры ехали верхом. Наступали арабы не шеренгами, а общей массой, впереди которой бежали самые отважные — или самые безрассудные? — которым не терпелось поскорее пустить кому-то кровь. Вся эта огромная толпа издавала пронзительные воинственные крики, а шедшие в середине ее барабанщики отбивали нервный, тревожно пульсирующий, разбегающийся по полю ритм. Шарп заметил, что британские пушкари заряжают картечью. Зеленые знамена колыхались над головами наступающих, и узкие шелковые полотнища извивались в воздухе подобно змеям. На них было что-то написано, но как Шарп ни старался, разобрать загадочные письмена не мог.

— Семьдесят четвертый! — крикнул майор Суинтон. — Стой!

78-й тоже остановился. Двум шотландским батальонам, понесшим тяжелые потери под Ассайе, выпала незавидная честь принять на себя удар главной силы маратхской пехоты. Центр сражения был здесь. Все прочее как будто замерло в ожидании схватки. Шарп не видел ничего, кроме катящейся сверху улюлюкающей, воинственной людской лавины.

— Приготовиться! — призвал Суинтон.

— Приготовиться! — эхом отозвался Уркхарт.

— Приготовиться! — крикнул сержант Колкхаун.

Солдаты подняли мушкеты к груди и отвели назад тяжелые курки.

Шарп шагнул на свободное место между шестой и стоявшей левее седьмой ротами, жалея, что у него нет мушкета. Сабелька в руке казалась легкой, хрупкой и ни на что не годной.

— Цельсь! — подал команду Суинтон.

— Цельсь! — повторил Колкхаун, и приклады уткнулись в плечи солдат.

Сосед Шарпа справа опустил голову, ведя взгляд по дулу ружья.

— Стрелять ниже, парни, — предупредил стоявший за ротой Уркхарт. — Стрелять пониже. Мистер Шарп, займите свое место.

Чтоб тебе провалиться, подумал Шарп. Вот и еще одна ошибка. Он встал позади роты — его обязанность заключалась в том, чтобы наблюдать за строем и не допустить бегства.

Арабы приближались. Им оставалось пройти не больше ста шагов. Некоторые, самые нетерпеливые, уже вытащили сабли. В воздухе, загадочным образом очистившемся от дыма, стоял несмолкающий боевой клич. Звучал он непривычно пронзительно, со странными, жутковатыми модуляциями, от которых холодела кровь и по костям словно пробегала царапающая дрожь. Уже недалеко. Уже почти близко. Мушкеты в цепи были слегка опущены. При выстреле дуло вскидывало вверх, и у неопытных, необученных солдат, не готовых к сильной отдаче, пуля уходила обычно выше цели. Здесь новичков не было.

— Ждем, парни, ждем! — крикнул седьмой роте Свиные Ушки.

Прапорщик Венейблс нервно рубанул палашом по какому-то кустику. Лицо у него стало бледное.

Уркхарт вынул пистолет, взвел курок, и Шарп увидел, как дрогнули от щелчка уши капитанской лошади.

Лица арабов, казалось, не выражали ничего, кроме кровожадной ненависти. Барабаны били все громче. Красная ленточка глубиной в два ряда выглядела невероятно тонкой и ненадежной перед накатывающей на нее силой.

Майор Суинтон набрал в легкие побольше воздуху. Шарп снова шагнул вперед, протиснувшись в брешь между ротами. К чертям, он должен быть впереди, там, где убивают. Стоять сзади еще хуже, чем впереди.

— Семьдесят четвертый! — крикнул Суинтон и сделал паузу. Пальцы замерли на курках.

Пусть подойдут поближе, думал майор. Пусть подойдут поближе.

А тогда мы им покажем.

* * *

Брат Ману Баппу, раджа Берара, не был в деревне Аргаум, где Львы Аллаха шли сейчас в атаку, намереваясь нанести удар в самое сердце британской армии. Раджа не любил драться. Сама идея соперничества, состязательности, завоевания была ему по вкусу; он с удовольствием смотрел на захваченных пленных и на переполняющую хранилища добычу, но участвовать в битве самому… Нет, столь грубое занятие было не для него.

А вот Ману Баппу жил исключительно ради войны. Собственно, война и была смыслом его жизни. Баппу исполнилось тридцать пять, воевать он начал в пятнадцать и мечтал только об одном: чтобы боги даровали ему возможность драться еще лет двадцать или сорок. Себя он считал настоящим маратхом — разбойником, бродягой, вором в доспехах, грабителем и мародером, чумой, наследником, потомком и продолжателем дела тех маратхов, которые на протяжении сотен лет хозяйничали в Западной Индии, совершая внезапные набеги на плодородные долины и терроризируя богатое население многочисленных внутренних княжеств. Проворная сабля, быстрый конь, жирная добыча — чего еще желать мужчине? Вот почему Ману Баппу часто и надолго покидал родное княжество, чтобы вернуться с богатством в маленький Берар.

Но теперь беда угрожала всем маратхским землям. Одна британская армия завоевывала северные территории, другая пыталась следовать ее примеру здесь, на юге. Именно эта, южная армия разгромила войско Скиндии и Берара под Ассайе, и тогда раджа призвал на помощь брата и его неустрашимых Львов Аллаха и повелел им растерзать захватчиков. Такое дело нельзя поручить всадникам, предупредил раджа брата. Такое по силам только пехоте. Только арабам.

Ману Баппу рассуждал иначе и рассчитывал именно на кавалерию. Арабы победят, в этом он нисколько не сомневался, но они могут лишь сломать врага непосредственно на поле боя. Первоначально князь планировал подпустить красномундирников к самым пушкам, а потом послать вперед арабов, но в какой-то момент сражения, не устояв перед соблазном приблизить триумф, отправил своих Львов перед артиллерией. Пусть арабы расшатают неприятельский центр, пусть переломят британцам хребет, а когда те дрогнут и побегут, за дело возьмутся маратхские всадники. Близился вечер, солнце опускалось к розовеющему горизонту, но небо оставалось безоблачным, и Баппу уже предвкушал восторг ночной охоты на залитых лунным сиянием просторах Деканского плоскогорья.

— Мы поскачем по лужам крови, — произнес он и повел адъютантов на правый фланг, чтобы, атакуя британцев, не наткнуться на арабов. Пусть его славные Львы Аллаха разграбят вражеский лагерь, пусть завладеют обозом — он сам возглавит преследование, помчится по залитой кровью и лунным светом равнине.

И тогда британцы побегут. Побегут, как спасающиеся от тигра козы. Но тигр хитер. Он оставил с армией лишь небольшую часть всадников, какие-то пятнадцать тысяч, сосредоточив основную силу южнее, вдоль всех растянувшихся на многие мили дорог, по которым чужаки получали все необходимое. И куда бы ни побежали красные мундиры, их везде будут ждать острые сабли маратхских кавалеристов.

Баппу неспешной рысью проехал за спинами арабов. Британские пушки били картечью, она хлестала по земле и людям. Баппу видел, как падают воины в длинных одеждах. Но видел он также и то, что остальные идут вперед без малейших колебаний, спеша сблизиться с ничтожно тонкой цепью красномундирников. Арабы вопили, орудия громыхали, снаряды взрывались, и душа Ману Баппу переполнялась музыкой. Нет в жизни ничего прекраснее, думал он, чем предвосхищение неминуемой победы. Оно пьянило, как те травы и снадобья, что воспламеняют воображение и насыщают мозг возвышенными видениями.

В какой-то момент Ману Баппу позволил себе отвлечься от мыслей о победе и задуматься над тем, почему британцы не стреляют из мушкетов, но картина сражения была слишком прекрасна, чтобы ломать голову из-за таких пустяков. В мечтах он преследовал разбитую армию, крошил врагов тулваром и прорубал кровавую дорогу на юг. Проворная сабля, быстрый конь и поверженный противник. Вот он, рай для настоящего маратха, и сегодня вечером Львы Аллаха откроют его ворота, чтобы он, Ману Баппу, князь, воин и мечтатель, смог навсегда войти в легенду.

Глава вторая

— Огонь! — крикнул майор Суинтон.

Оба шотландских батальона выстрелили одновременно, и почти тысяча мушкетов выбросили густую завесу дыма, скрывшую наступающую цепь. Арабы исчезли из виду, и красномундирники употребили недолгую паузу на то, чтобы перезарядить ружья. Солдаты рвали зубами промасленные бумажные патроны, выхватывали шомполы, одним движением переворачивали их и загоняли в дула мушкетов. Едкий дым понемногу рассеивался. Кое-где от дымящихся пыжей занялась сухая трава.

— Повзводно! С флангов! Огонь! — скомандовал Суинтон.

— Легкая рота! — откликнулся с левого фланга капитан Питерс. — Первый взвод, огонь!

— Вперед! Вали их! Живей, псы! На вас смотрят ваши мамочки! — орал полковник Харнесс. Командир 78-го был безумен как шляпник да еще бредил от лихорадки, но оставить батальон категорически отказался и следовал за наступающими соотечественниками в паланкине. Услышав первый залп, он попытался подняться с носилок, чтобы поддержать своих, хотя его единственным оружием был сломанный кнут. Пару дней назад ему пустили кровь, и теперь из-под левого рукава мундира за полковником волочилась перепачканная повязка. — Задайте им жару, мошенники! Устройте ублюдкам порку!

Теперь огонь вели полуротами; каждая через две-три секунды после соседней, так что залпы как бы катились с обоих флангов к центру, сходились в середине и начинали новый круг опять же с флангов. Шарп называл это часовым огнем, и прием был впечатляющим результатом упорных, утомительных многочасовых тренировок. С крыльев цепи били шестифунтовики. После каждого выстрела орудие подпрыгивало и отскакивало назад, успев выплюнуть из жерла порцию картечи. Пушечный дым покрывал широкие полосы обгорелой травы. Канониры работали без мундиров, в рубахах — закидывали порох, шуровали прибойником, вкатывали ядро, отскакивали от прыгающей пушки и повторяли все сначала. На врага посматривали только командиры орудий, в большинстве сержанты, да и те делали это лишь для того, чтобы проверить точность наводки. Остальные подтаскивали ядра и порох, иногда налегали на лафет или толкали колеса, возвращая орудие на место, а потом снова били и заряжали.

— Воды! — хрипло крикнул капрал, размахивая пустым ведром.

— Целиться ниже! Не тратить зря порох! — призывал майор Суинтон, направляя коня в брешь между центральными ротами и всматриваясь в дым, за которым оставался враг.

Позади него, у знамен 74-го батальона, генерал Уэлсли с адъютантами тоже старался разглядеть арабов. Командир бригады, полковник Уоллес, направил лошадь к флангу. Проезжая мимо Шарпа, он что-то крикнул, но слова потерялись в грохоте канонады, а в следующий момент конь дернулся, получив пулю в холку. Уоллес посмотрел на рану — вроде бы ничего страшного. В тылу полковник Харнесс сражался с индийцем-носильщиком, пытавшимся вернуть его в паланкин. Один из адъютантов Уэлсли покинул свиту, чтобы успокоить безумного шотландца и уговорить его вернуться к обозу.

— Равнение! — крикнул Колкхаун. — Целься ниже!

Неприятельская атака приостановилась, но вовсе не была отбита. Первый залп стал для арабов сильным ударом. Едва дым рассеялся, как Шарп увидел широкую полосу устлавших землю тел. Белых с красным. Кровь на рубахах. Но за этой шевелящейся стонущей кучей стояли те, кто еще верил в победу и готовился добыть ее любой ценой. Необученные повзводной стрельбе, арабы палили беспорядочно, но перезаряжали быстро, и пули их достигали цели. Шарп слышал глухие, чавкающие звуки, с которыми металл входит в мясо, видел, как людей отбрасывает назад, как они падают, раскинув руки. Замыкающие оттаскивали убитых и закрывали живыми бреши.

— Тесней! Тесней! Держать строй!

Волынщики не умолкали, добавляя пронзительных, дерзких нот в глухое громыханье пушек. Рядового Холлистера ранило в голову, и Шарп увидел вспорхнувшее облачко белой муки. Кивер слетел на землю. На напудренных волосах проступило темное пятно, и Холлистер, покачнувшись, рухнул с остекленелыми глазами.

— Первый взвод, огонь! — скомандовал сержант Колкхаун.

Неприятеля из-за близорукости он различал плохо, но сейчас этот недостаток ему не мешал — в дыму все равно никто ничего не видел. От сержанта требовалась только выдержка, а ее Колкхауну было не занимать.

— Второй взвод, огонь! — крикнул капитан Уркхарт.

— Господи Иисусе! — прохрипел кто-то рядом с Шарпом. Солдат как будто оступился, выронил мушкет, согнулся и упал на колени. — О Господи… Господи… Господи… — повторял он, зажимая обеими руками горло.

Раны Шарп не увидел, но потом заметил, что между пальцами сочится и стекает на серые штаны кровь. Умирающий взглянул на Шарпа, в глазах его блеснули слезы, и в следующий момент он завалился вперед, лицом вниз.

Шарп поднял мушкет и перевернул убитого, чтобы снять патронную сумку.

— Кремень! — крикнул кто-то впереди. — Мне нужен кремень!

Сержант Колкхаун, расталкивая солдат локтями, пробился через ряды с запасным кремнем.

— А где твой запасной кремень, Джон Гамильтон?

— Бог его знает, сержант.

— Ну, тогда у Него и спроси. Будешь наказан.

Джон Гамильтон промолчал. Рядом выругался другой — пуля пробила ему левое запястье. Солдат отступил, левая рука безжизненно свисала вдоль туловища, и с нее капала кровь.

Шарп, недолго думая, занял освободившееся место, поднял мушкет и выстрелил. Приклад больно ударил в плечо, но ощущение было приятное. Наконец-то нашлось настоящее дело. Он опустил ружье, вытащил из сумки патрон, надкусил плотную бумагу, ощутив на языке соленый вкус пороха, вложил пулю в дуло, забил шомполом и выстрелил. Зарядил опять. У самого уха странно взвизгнула пуля. Над головой просвистела другая. Шарп подождал, пока огонь с фланга снова докатится до шестой роты, и выстрелил вместе с первым батальоном. Опустить приклад. Достать патрон. Надкусить. Засыпать порох. Загнать пулю. Шомпол на место. Поднять мушкет. К плечу. Взвести курок. Шарп делал все это привычно быстро, как и все остальные. Делал то, что умел. То, чему его учили. Только вот офицеров никто не учит. Зачем их учить, если они все равно ничего не делают? Прав Венейблс — единственное, что требуется от прапорщика, это остаться в живых. Но быть в стороне, когда идет бой, Шарп не мог. К тому же сейчас он чувствовал себя на месте: лучше стоять в шеренге и посылать пули в скрытого дымом врага, чем вообще ничего не делать и торчать столбом за спиной роты.

Дрались арабы хорошо. Чертовски хорошо. Шарп даже припомнить не мог, когда еще кто-то выдерживал такой плотный огонь. Арабы даже пытались наступать, но им мешала груда тел — все, что осталось от первых рядов. Да сколько же их там, черт возьми? Один из зеленых флагов накренился и упал, но тут же снова заколыхался вверху. Барабаны все били и били, били зло и настойчиво, составляя жуткий дуэт с завывающими волынками красномундирников. Ружья у арабов были с необычно длинными стволами, из которых вырывались длинные языки пламени и грязно-серый дым. Еще одна пуля прошла совсем близко. Шарп выстрелил, и чья-то рука схватила его за воротник и резко дернула назад.

— Займите свое место, мистер Шарп! — зло бросил капитан Уркхарт. — Здесь! Позади роты! — Лошадь отступила в сторону, и рывок получился сильнее, чем, наверно, рассчитывал капитан. — Вы больше не рядовой, — добавил Уркхарт, помогая прапорщику удержаться на ногах.

— Конечно, сэр, — глядя прямо перед собой, ответил Шарп. Он почувствовал, что заливается краской — его, как мальчишку, отчитали перед солдатами. К черту все! К черту!

— Приготовиться к атаке! — крикнул майор Суинтон.

— Приготовиться к атаке! — повторил капитан, отъезжая на фланг.

Шотландцы вытащили штыки и вставили их в ушки на дуле мушкета.

— Расстрелять! — крикнул Суинтон, и те, у кого оставалась пуля в стволе, дали последний залп.

— Семьдесят четвертый! — Майор поднял саблю. — Вперед! Где музыка? Я хочу услышать волынку!

— Давай, Суинтон! Вперед! — заорал Уоллес. Подбадривать никого не требовалось, наступали все в охотку, но полковник разволновался и, обнажив палаш, устремился на левый фланг седьмой роты. — Веселей, парни! На врага!

Красномундирники шли вперед, затаптывая тлеющие на земле пыжи.

Арабов наступление британцев как будто застало врасплох. Некоторые выхватили штыки, другие вытащили из ножен длинные кривые сабли.

— Вперед, парни! Они не выдержат! — кричал Уэлсли. — Не выдержат! Смелей!

— Черта с два они выдержат, — прохрипел кто-то рядом.

— Вперед! Вперед! — не умолкал Суинтон. — Не робей!

И красномундирники, получив команду убивать, пробежали последний десяток ярдов, перепрыгнули через мертвых и заработали штыками. Справа от 74-го не отставал 78-й. Британские пушки дали последний залп картечью и замолчали, чтобы не задеть своих.

Одни арабы хотели драться, другие думали об отступлении, но атака горцев стала неожиданностью и для первых, и для вторых. Между тем задние ряды, не понимая опасности, продолжали напирать, подгоняя передних на шотландские штыки. Шарп бежал замыкающим, держа в руках разряженный мушкет. Штыка у него не было, и он уже подумывал, не лучше ли вытащить саблю, когда высокий араб срубил ятаганом замыкающего первого ряда и занес окровавленный клинок над головой следующего. Шарп перевернул мушкет и, схватив его за ствол, врезал врагу по виску тяжелым, окованным медью прикладом. Араб рухнул как подкошенный, и в спину ему тут же воткнули штык. Он задергался, будто подколотый на пику угорь. Шарп еще раз огрел его прикладом, дал для верности хорошего пинка и побежал дальше.

Вокруг кричали, вопили, визжали, рубили, кололи, плевались и проклинали. Группа из нескольких арабов дралась так отчаянно, словно они надеялись одни, без посторонней помощи разделаться со всем 74-м батальоном. Появившийся справа Уркхарт свалил одного выстрелом из пистолета и полоснул другого саблей по спине. Остальные наконец отступили. Все, кроме маленького, ловкого, вопящего как черт и размахивающего длинным ятаганом. Первый ряд красномундирников расступился и прошел мимо. Второй последовал его примеру, и юркий, вертлявый араб оказался вдруг в тылу неприятеля, один на один с Шарпом.

— Да это же мальчонка! — бросил на бегу кто-то из шотландцев. Ряды сомкнулись.

И действительно, это был вовсе не мужчина, а всего лишь парнишка лет двенадцати или тринадцати. Сопляк, наверно, вознамерился выиграть сражение в одиночку и прыгнул на Шарпа, который, парировав выпад, сделал шаг в сторону, показывая, что не хочет драться.

— Отойди, — сказал он. — И положи оружие.

Мальчишка сплюнул, прыгнул и снова попытался уколоть британца. Шарп снова отбил удар и двинул малолетнего противника прикладом по затылку. Араб удивленно уставился на него и, выронив саблю, свалился на землю.

— Отступают! — прокричал где-то рядом Уэлсли. — Они отступают!

Полковник Уоллес был уже в первом ряду, рубя направо и налево. Треуголка слетела, и лысина полковника блестела в косых лучах солнца. На боку его лошади темнело кровавое пятно; красные брызги покрывали белые отвороты мундира. Внезапно противник подался назад, давление ослабло, и Уоллес устремился в образовавшуюся брешь.

— За мной, ребята! Вперед!

Кто-то успел наклониться и выхватить треуголку из-под ног наступающей цепи. Плюмаж был перепачкан кровью.

Арабы бежали.

— За ними! Не отставать! Вперед! — кричал майор.

Красномундирная шеренга катила по склону. Сержант Колкхаун схватил за воротник какого-то солдата, присевшего над убитым арабом в надежде поживиться, и толкнул вперед.

— В строй! Бегом!

Замыкающие немного отстали. В их обязанности входило обеспечение безопасности тыла, и они отшвыривали сабли и мушкеты подальше от раненых, кололи штыками тех, на ком не было видно ран, и убивали каждого, в ком еще теплилась искра сопротивления. Два волынщика с красными от напряжения лицами выдували из трубок остервенелые звуки, гоня горцев вверх по склону, туда, где валялись брошенные отступающими барабаны. Один солдат, пробегая мимо, ткнул штыком в туго натянутую кожу.

— Вперед! Вперед! — ревел Уркхарт.

— К орудиям! — скомандовал Уэлсли.

— Живей! Шевелись! — покрикивал на отстающих Шарп. — Вперед, черти! Вперед! Не останавливаться!

Маратхские орудия стояли на пригорке, но канониры не решались стрелять — между ними и британцами были Львы Аллаха. Не зная, что делать, пушкари замешкались, упустили драгоценные секунды и, решив наконец, что день не удался, пустились наутек.

— Взять пушки! — крикнул генерал.

Полковник Уоллес, безжалостно преследовавший неприятеля по всему склону, натянул поводья и остановился между причудливо раскрашенными восемнадцатифунтовиками.

— Сюда, парни! Ко мне! Сюда!

Шотландцы взбежали на пригорок. По черным, перепачканным пороховым дымом лицам стекали ручейки пота. Штыки покраснели. Кое-кто уже рылся в ящиках, где пушкари хранили съестное и ценности.

— Заряжай! — распорядился Уркхарт. — Заряжай!

— В шеренгу! В строй! — закричал сержант Колкхаун и побежал вперед, оттаскивая солдат от ящиков и заталкивая их в шеренгу. — Оставьте в покое барахло! В шеренгу, парни! Живей, живей!

Забравшись на пригорок, Шарп впервые увидел, что находится по другую сторону гряды. В трехстах шагах от нее вытянулась огромная и плотная, в двенадцать рядов, цепь неприятельской пехоты, а за ней виднелись огороженные сады и крыши деревенских домов. Арабы бежали к пехоте, ища спасения под ее крылом. Раскаленное солнце висело уже над самым горизонтом, и длинные тени Львов Аллаха прыгали вниз по склону.

— Где легкие пушки? — взревел Уоллес, и адъютант, развернув лошадь, умчался на поиски артиллеристов.

— Дайте пару залпов, Суинтон! — крикнул генерал. — Поджарьте им пятки!

Для мушкетов расстояние было слишком велико, но майор все же решился, и то ли этот залп, то ли вид бегущих арабов произвели неожиданный эффект на казавшиеся неколебимыми боевые порядки Ману Баппу. Стоявшая под пестрыми флагами цепь колыхнулась и, подобно смытому морской волной песочному замку, за несколько секунд рассыпалась на тысячи песчинок.

Справа и слева протрубили кавалерийские горны. Британские драгуны и конные сипаи обнажили сабли и устремились вниз по склону. За ними последовали и вооруженные пиками и копьями наемники, присоединившиеся к британцам ради добычи.

Для кавалеристов такая атака настоящий праздник — враг в панике, он бежит, и ему некуда спрятаться. Часть маратхов нашла убежище в деревне, но большинство пробежало мимо, бросая на ходу оружие, преследуемое дикой улюлюкающей ордой злобных, не знающих пощады всадников.

— Пуккали! — крикнул, привставая на стременах и водя взглядом по полю Уркхарт. Водоносы-пуккали, обязанность которых заключалась в доставке воды сражающимся, безнадежно отстали, а между тем людей мучила жажда. Ее только усиливал сохранившийся во рту острый привкус селитры. — Где… — Капитан выругался, и тут на глаза ему попался прапорщик. — Мистер Шарп! Придется вас побеспокоить. Найдите и пришлите сюда пуккали.

— Есть, сэр, — не скрывая недовольства, отозвался Шарп.

Он-то надеялся пошарить по домам и, может быть, разжиться чем-то ценным. И вот вместо этого его отправляют на поиски водоносов. Однако приказ есть приказ, и прапорщик, бросив чужой мушкет, зашагал вниз по склону между стонущими умирающими и молчаливыми умершими. Запах смерти уже привлек многочисленных собак.

— Вперед! — крикнул у него за спиной Уэлсли, и вся цепь британской пехоты двинулась к деревне. Кавалерия унеслась уже за дома, убивая всех без разбору, гоня пехоту все дальше и дальше на север.

Шарп пошел на юг. Водоносы вполне могли остаться с обозом, а это означало прогулку в три мили. К тому времени, когда он вернется, батальон трижды утолит жажду из деревенских колодцев. Чтоб им всем… То вообще никакой работы, то бессмысленное поручение.

Гортанные крики заставили его посмотреть вправо: группа всадников раздирала одежды на мертвых арабах в поисках монет и прочих побрякушек. Шарп с одного взгляда узнал в мародерах маратхов-наемников, перешедших на службу к британцам, но не участвующих в погоне из-за опасения, что их могут принять за неприятельских кавалеристов. Один из арабов, похоже, лишь притворялся мертвым и теперь, вскочив, набросился на врагов с пистолетом, который скрывал где-то в складках платья. Вопиющее численное преимущество противника его, похоже, не испугало. Кавалеристы, окружив смельчака, чувствовали себя в безопасности и только издевательски похохатывали над ним. Время от времени кто-то из них укалывал араба длинным копьем или пикой и тут же отскакивал, прежде чем несчастный успевал обернуться и прицелиться.

Араб был невысок и худ, а когда повернулся окровавленным, в синяках лицом, прапорщик узнал в нем того самого мальчишку, который совсем недавно доблестно противостоял атаке 74-го батальона. Паренек был обречен — кольцо всадников сужалось, и смертельный удар мог настичь его в любой момент. Одного маратха он еще мог убить или хотя бы ранить, но игра стоила такой жертвы. У араба оставался один выстрел, у маратхов не меньше двадцати. Вот кто-то уколол его копьем в спину, и мальчишка резко повернулся. Обидчик быстро отступил, а другой, махнув тулваром, сбил с головы юного воина тюрбан. Послышался смех.

Шарп решил, что паренек заслуживает лучшего: во-первых, мал, а во-вторых, смел. Прапорщик шагнул в круг.

— Оставьте его!

Араб повернулся к Шарпу. Трудно сказать, признал ли он в британском офицере того, кто спас ему жизнь, но в любом случае признаков благодарности не выразил. Более того, Шарп увидел дуло направленного на него пистолета. Кавалеристы, решив, что новая забава интереснее прежней, с любопытством наблюдали за происходящим. Один из них приблизился к арабу с поднятым тулваром, готовый убить врага, как только он выстрелит в англичанина.

— Оставьте его! Расступитесь! — приказал Шарп.

Маратхи усмехались, но ни один из них не тронулся с места. Они ждали развязки, готовые наброситься на жертву после выстрела и изрубить ее на куски.

Мальчишка сделал шаг по направлению к Шарпу.

— Не дури, приятель. — Араб вряд ли понимал английский, но спокойный тон должен был привести его в чувство. Ничего подобного. Рука с пистолетом дрожала, в глазах прыгал страх, но природная дерзость горячила кровь. Бедняга понимал, что умрет, но предпочитал прихватить с собой еще хотя бы одного врага и погибнуть по крайней мере достойно. Опусти пистолет, — негромко добавил Шарп. — Он уже жалел, что вмешался, а не прошел мимо. Доведенный до отчаяния, парнишка мог выстрелить в любой момент, и у прапорщика оставалось только два варианта: отступить и подвергнуться насмешкам со стороны маратхов или остаться и рискнуть жизнью. Он уже видел оставленные шомполом царапины на почерневшем дуле пистолета. — Не будь глупцом. Опусти пистолет. — Никакого эффекта. Шарп понимал, что должен повернуться и бежать, бежать, бежать, но вместо этого сделал еще один шаг. Еще один, и он сможет выбить оружие.

И тут мальчишка выкрикнул что-то на арабском, что-то насчет Аллаха, и потянул спусковой крючок.

Ударник не сработал. На лице мальчишки отразилось недоумение. Он дернул крючок еще раз.

Шарп рассмеялся. Выражение отчаяния было столь красноречиво, столь искренне, что не рассмеяться было невозможно. Казалось, малолетний воин вот-вот расплачется.

Маратх за спиной араба поднял тулвар с явным намерением снести мальчишке голову и закончить затянувшуюся игру, но Шарп шагнул вперед, схватил незадачливого стрелка за руку и дернул к себе. Клинок рассек воздух в дюйме от шеи жертвы.

— Я сказал оставить его в покое! — рявкнул Шарп. — Или хочешь драться со мной?

— Ни у кого из нас, — прозвучал спокойный голос, — нет желания драться с прапорщиком Шарпом.

Шарп обернулся. Говорил один из всадников. Одетый в поношенный, увешанный серебряными цепочками европейский мундир из зеленой ткани, с худощавым, отмеченным шрамом лицом и крючковатым носом, придающим ему некоторое сходство с сэром Артуром Уэлсли, он с улыбкой смотрел на англичанина.

— Сьюд Севаджи!

— Не имел возможности поздравить вас с повышением, — сказал индиец и, наклонившись, протянул Шарпу руку.

Они обменялись рукопожатием.

— Маккандлесс постарался.

Индиец покачал головой.

— Не могу согласиться. Вы его заслужили. — Севаджи махнул рукой своим людям, и когда те отступили, поглядел на мальчишку. — Вы действительно намерены сохранить этому негоднику жизнь?

— А почему бы и нет?

— Тигренок похож на котенка, но однажды он вырастет, превратится в тигра и съест вас.

— Это не котенок, — возразил Шарп, сопровождая свои слова оплеухой — мальчонка не оставлял попыток освободиться.

Севаджи заговорил на арабском, и пленник тут же притих.

— Я сказал, что вы спасли ему жизнь, — объяснил индиец, — и что он отныне принадлежит вам. — Он снова обратился к пленнику, и тот, робко взглянув на англичанина, что-то ответил. — Его зовут Ахмед. Я предупредил, что вы важный английский господин и вольны распоряжаться жизнью и смертью тысяч людей.

— Что? Какой еще господин?

Севаджи улыбнулся.

— Я сказал, что, если он ослушается вас, вы забьете его до смерти. — Индиец оглянулся — его люди, потеряв интерес к происходящему, продолжили прерванное занятие. — И как вам в шкуре офицера? Нравится?

— Отвратительно.

Севаджи рассмеялся, обнажив попорченные зубы.

— Маккандлесс тоже считал, что это не для вас, но не знал, как обуздать ваше честолюбие. — Он легко соскочил с седла. — Жаль, что Маккандлесс погиб.

— Мне тоже.

— Знаете, кто его убил?

— Думаю, Додд.

Севаджи кивнул.

— Я тоже так думаю. — Сьюд Севаджи принадлежал к знатной маратхской семье и был старшим сыном одного из военачальников раджи Берара. Завистливый соперник убил его, и Севаджи поклялся отомстить за смерть отца. Ради мести он пошел на службу к британцам, считая это небольшой ценой за семейную честь. Вместе с полковником Гектором Маккандлессом индиец гонялся за предателем Доддом и через шотландца познакомился с Шарпом. — Бени Сингха здесь сегодня не было.

Шарп не сразу вспомнил, что Бени Сингх и есть отравитель отца Севаджи.

— Откуда вы знаете?

— Не видел его знамени между маратхских флагов. Сегодня нам противостоял Ману Баппу, брат раджи. Как человек он лучше раджи, но от трона отказывается. Как солдат он тоже лучше многих, но все же, как выясняется, не лучше всех. А вот Додд здесь был.

— Был?

— Ушел. — Севаджи повернулся и посмотрел на север. — И я даже знаю, куда он убрался.

— Куда?

— В Гавилгур. Небесную крепость.

— Гавилгур?

— Я вырос там, — негромко заговорил Севаджи, все так же глядя в сторону затянутого дымкой северного горизонта. — Мой отец был килладаром Гавилгура. Очень почетная должность, Шарп, потому что Гавилгур — наша величайшая твердыня. Небесный форт. Неприступное убежище. Цитадель, никогда не сдававшаяся врагу. Бени Сингх — ее нынешний килладар. Не знаю, как, но мы должны попасть туда, Шарп. И я должен убить Сингха, а вы — Додда.

— Для этого я здесь.

— Нет. — Севаджи хмуро взглянул на англичанина. — Вы здесь, прапорщик, потому что британцы жадны. — Он спросил о чем-то араба. Они недолго поговорили, и индиец снова посмотрел на Шарпа. — Я сказал, что он будет вашим слугой и что вы забьете его до смерти, если он станет у вас приворовывать.

— Не буду я его бить! — возмутился Шарп.

— А я бы бил. И он мне поверил. Но подворовывать все равно будет. Лучше прикончить его прямо сейчас. — Индиец ухмыльнулся и легко вскочил в седло. — Встретимся в Гавилгуре, мистер Шарп. Я вас найду.

— Я вас тоже.

Севаджи ускакал, а Шарп повернулся, чтобы получше рассмотреть своего нового слугу. Худенький и мелкий, Ахмед напоминал котенка, которого топили, да не утопили: грязная одежда и рваный тюрбан, подвязанный куском веревки и заляпанный кровью. Но глаза у мальчишки были живые, лицо открытое, и пусть голос у него еще не поломался, он был смелее многих взрослых мужчин. Шарп отвязал фляжку, сунул пареньку в руку, но прежде забрал и выбросил пистолет.

— Пей, паршивец, а потом прогуляемся.

Паренек посмотрел на пригорок, но от его армии не осталось и следа. Она растворилась в близящихся сумерках, а ее солдаты думали только о том, как бы спастись от беспощадной кавалерии. Мальчишка пробормотал что-то по-арабски, выпил, что оставалось во фляжке, и хмуро кивнул в знак благодарности.

Итак, Шарп обзавелся слугой, сражение было выиграно, и теперь оставалось только найти пуккали.

* * *

Полковник Уильям Додд негромко выругался — Львы Аллаха бежали с поля боя. С самого начала он предупреждал, что драться с красномундирниками на открытой местности — глупость, и вот теперь глупость оборачивалась поражением.

— Джемадар! — крикнул он.

— Сахиб?

— Построиться в каре. Поставить орудия в середину. Обоз тоже.

— Семьи, сахиб?

— Да.

Додд смотрел, как Ману Баппу со свитой приближенных удирает от накатывающей на позиции маратхов неприятельской цепи. Пушкари бежали еще раньше, и это означало, что вся тяжелая артиллерия, до последнего орудия, достанется врагу. Соблазн бросить полковую батарею, состоящую всего лишь из четырех пятифунтовиков, был велик — неудобств они причиняли больше, чем приносили пользы, — но солдатская гордость требовала забрать пушки с поля боя. Пусть Ману Баппу бросает, что хочет, но скорее в аду выпадет снег, чем Уильям Додд отдаст противнику собственную артиллерию.

Его Кобры занимали место на правом фланге боевых порядков маратхской армии, а потому оказались в стороне от вражеского удара. Если бы остальная пехота удержала позиции и приняла бой, Додд остался бы с ней, но разгром арабов деморализовал войско Ману Баппу. Ряды его стали таять, и как только первые дезертиры устремились на север, полковник понял: сражение проиграно. Такое уже случилось под Ассайе. И вот теперь повторилось здесь. Разгром! Катастрофа! Он развернул коня и заставил себя улыбнуться солдатам в белых мундирах.

— Вы не проиграли! — крикнул Додд. — Вы даже не дрались сегодня! Кто не выдерживает удара врага, кто ломает строй, тот погибает. Но кто сражается, тот выживает и побеждает. Джемадар! Марш!

Теперь его Кобрам предстояло выполнить один из сложнейших тактических маневров: отступить с поля боя. Они шли, построившись в свободное каре, центр которого постепенно заполняли женщины с детьми. Проникнуть туда пытались и чужие пехотинцы, но полковник строго приказал своим людям отгонять подальше.

— Если не уходят — стреляйте! — Не хватало только, чтобы и его полк заразился паникой.

Додд ехал за строем и, услышав звук кавалерийской трубы, обернулся — пригорок заливала волна неорганизованной легкой кавалерии.

— Стой! — крикнул он. — Сомкнуть ряды! Примкнуть штыки!

Каре сжалось, все его четыре стороны образовали плотные, неприступные грани. Додд, пробившись через строи, наблюдал за приближающимися всадниками. Он не верил, что они рискнут подойти на расстояние выстрела — зачем связываться с регулярной частью, если гораздо легче отправиться к востоку и пограбить тех, кто не способен оказать никакого сопротивления. Так и случилось: едва увидев, что их ожидает ощетинившееся мушкетами каре, кавалеристы отвернули.

Полковник убрал пистолет в кобуру.

— Джемадар! Продолжать марш!

Останавливаться и смыкать ряды пришлось еще дважды, но оба раза преследователи отказывались от своих намерений, поняв, что имеют дело с дисциплинированными, не склонными к панике солдатами. Красномундирная пехота в погоне не участвовала. Она вышла к деревне Аргаум, где и задержалась, залечивая раны и приходя в себя. Что же касается союзников британцев, то эти любители поживиться предпочли преследовать откатившиеся на север остатки маратхской армии, а не умирать, атакуя колонну Додда.

Отрываясь от противника, полк уклонялся к западу. К ночи, убедившись, что маневр удался и цель достигнута, Додд приказал перестроиться в колонну поротно. К полуночи, когда на небе выступила ясная луна, звуки британских труб смолкли. Впереди их ждали долгий путь и неизбежные стычки и потери, но от главных сил неприятеля удалось оторваться. Люди устали, зато чувствовали себя в безопасности в укрытых тьмой полях сорго, высохших ирригационных каналах и редких деревушках, где проходящую колонну встречали отчаянным лаем немногочисленные собаки.

Местных жителей Додд не беспокоил. Продовольствия у полка хватало, а водой они запаслись еще раньше, когда наткнулись на водохранилище.

— Где мы, джемадар?

— Не знаю, сахиб. — Гопал усмехнулся, блеснув полоской белых зубов.

— Вот и я не знаю. Зато я знаю, куда мы пойдем дальше.

— Куда, сахиб?

— В Гавилгур, Гопал. В Гавилгур.

— Тогда, сахиб, нам надо повернуть на север. — Гопал вытянул руку в направлении темнеющих на фоне звездного неба высоких гор. — Это там, сахиб.

И Додд повел своих Кобр к крепости, которая еще ни разу не уступала врагу. К неприступной горной твердыне. К Гавилгуру.

* * *

На поля пришел рассвет. Возле похолодевших тел захлопали крыльями птицы-стервятники. Запах смерти ощущался уже явственно и должен был стать еще сильнее, когда солнце поднимется выше и разогреет неподвижный воздух до температуры печи. Горны сыграли побудку, и дозоры, выставленные на ночь вокруг Аргаума, разрядили мушкеты выстрелами в воздух. Пальба всполошила падальщиков; стаи птиц поднялись над усеянными трупами полями, собаки с ворчанием оторвались от мертвецов.

В первую очередь живым следовало позаботиться о тех, кто погиб накануне и не дожил до рассвета. Потери были не так уж и велики — в наступлении погибло едва ли более пятидесяти красномундирников. А вот численность убитых маратхов и арабов составляла несколько сотен, так что занимавшимся сбором и погребением мертвецов ласкарам пришлось потрудиться. Некоторые, хотя и немногие из вчерашних врагов, дотянули до утра, и те, кого милосердно прикончили ударом штыка, могли считать себя счастливчиками. Куда меньше повезло тем, кто попал в палатки костоправов. Захваченные у неприятеля орудия тщательно осмотрели и около дюжины признали годными для продолжения службы уже под британским флагом. Все они отличались высоким качеством и были изготовлены в Агре обученными французами мастерами, правда, одни имели неподходящий калибр, а другие украшали столь непристойные изображения корчащихся богов и богинь, что ни один мало-мальски уважающий себя пушкарь никогда не стал бы их обслуживать. Двадцать шесть пушек подлежали уничтожению.

— Опасное дело, — доверительно сообщил Шарпу полковник Уильям Уоллес.

— Так точно, сэр.

— Видели, что случилось в Ассайе? — спросил полковник, снимая треуголку и обмахиваясь ею как веером. Белые перья плюмажа были испачканы засохшей кровью.

— Не видел, сэр, но слышал.

Неприятный инцидент произошел после сражения под Ассайе при подрыве захваченной неприятельской артиллерии. Одно громадное осадное орудие взорвалось преждевременно, что привело к гибели двух инженеров.

— Хороших инженеров не хватает, — заметил Уоллес, — а они нам еще понадобятся, если только пойдем к Гавилгуру.

— К Гавилгуру, сэр?

— Да. Есть такая крепость. Жуткое место. — Шотландец повернулся и указал на север. — Около двадцати миль отсюда. Если у маратхов есть что-то в голове, то отступят они именно туда. — Он вздохнул. — Сам я никогда там не был, и, может быть, все не так и плохо, но помню, что бедняга Маккандлесс называл ее неприступной. Сравнивал со Стерлинг-Касл, только здешняя намного больше и стоит на скале в двадцать раз выше.

Шарп никогда не видел Стерлинг-Касл и понятия не имел, о чем говорит полковник, а потому промолчал. Уоллес прислал за ним утром, и вот теперь они шли по полю, где еще несколько часов назад гремели пушки. Мальчишка-араб следовал за ними, отстав на несколько шагов.

— Ваш? — осведомился Уоллес.

— Думаю, что да, сэр. Вроде как подобрал его вчера.

— Слуга каждому офицеру нужен. Уркхарт говорил, что вы обходились сами.

Ага, значит, капитан обсуждал его с полковником. Ничего хорошего от такого разговора ожидать не стоило. Уркхарт уже несколько раз рекомендовал прапорщику обзавестись слугой, намекая на то, что его форма нуждается в стирке и глажении, однако поскольку запасной одежды у него все равно не было, то и необходимости в слуге Шарп не видел.

— Вообще-то, сэр, я просто не сообразил, что с ним делать, вот и взял пока себе.

Полковник повернулся и заговорил с мальчишкой на одном из индийских языков. Ахмед удивленно уставился на шотландца, потом с серьезным видом кивнул. Шарп не знал, понял ли парнишка что-то или только притворяется.

— Я сказал, чтобы он прислуживал вам, как положено, и что вы ему заплатите. — Полковник, похоже, остался недоволен мальчишкой, хотя, может статься, все дело было в его недовольстве Шарпом. Уоллес старался держаться дружелюбно, но получалось у него это не слишком убедительно. В каком-то смысле лысоватый шотландец был союзником Шарпа, поскольку именно он принял его в свой батальон после Ассайе. Правда, как подозревал сам Шарп, немалую роль в этом сыграло ходатайство покойного полковника Маккандлесса, бывшего другом Уоллеса. И все же в компании командира бригады Шарп чувствовал себя неуютно. — Как ваша женщина? — полюбопытствовал шотландец.

— Моя женщина, сэр? — Прапорщик покраснел.

— Да, та француженка, не помню ее имени. Вы ведь ей сразу понравились, верно?

— Ее зовут Симона, сэр. Симона Жубер. Она сейчас в Серингапатаме, сэр. Решила, что там ей будет лучше.

— Правильно.

Симона Жубер стала вдовой после сражения при Ассайе, во время которого погиб ее муж, французский капитан Жубер — военный советник в армии Скиндии. Еще раньше молодая женщина стала любовницей Шарпа, а затем предпочла остаться с ним. Деваться ей и впрямь было некуда. Но поскольку Уэлсли запрещал своим офицерам брать жен в поход, а Симона к тому же и не была женой Шарпа, ей пришлось отправиться в Серингапатам и ждать его там. С собой мадам Жубер взяла рекомендательное письмо к приятелю Шарпа, майору Стоксу, управлявшему оружейным складом, и несколько мелких брильянтов из сокровищ султана Типу, которых должно было хватить на жилье, служанку и пропитание. Иногда Шарп ругал себя за то, что дал ей слишком много камней, но находил утешение в мысли, что лишнего Симона не потратит.

— Так вы счастливы, Шарп? — спросил вдруг Уоллес.

— Так точно, сэр, — безрадостно ответил прапорщик.

— Дел много?

— Не сказал бы, сэр.

— Трудно, да? — Полковник остановился, наблюдая за пушкарями, закладывавшими заряд в захваченное орудие, громадное чудовище, ядро которого весило, наверно, никак не меньше двадцати фунтов. Жерло его украшали мастерски отлитые и с фантазией расписанные изображения цветков лотоса и танцующих девиц. Канониры уже заложили двойной заряд пороха и теперь забивали в почерневшую стальную глотку сразу два ядра. Инженер принес пару деревянных клиньев, сержант вколотил их в дуло. Инженер достал из кармана моток фитильного шнура, вставил один конец в запальное отверстие и стал отходить, разматывая клубок. — Пожалуй, лучше отойти подальше, — сказал Уоллес. — Не хотелось бы лишиться головы из-за какого-то куска железа, а?

— Никак нет, сэр.

— Да-да, привыкать трудно, — собираясь с мыслями, проворчал Уоллес. — Вы ведь из рядовых, верно? Прекрасно. Похвально. Достойно восхищения. Но трудно, а?

— Наверно, сэр.

Уоллес вздохнул — прапорщик никак не хотел облегчать ему разговор.

— Уркхарт сказал, что вы, как ему представляется, не очень… — полковник помолчал, подбирая подходящее слово, — не очень довольны?

— Со временем привыкну.

— Конечно, конечно. Сразу ничего не бывает. Вы правы. — Шотландец провел ладонью по потной лысине. — Помню, как сам начинал. Много лет прошло… Я и сам тогда совсем еще мальчишкой был. Ничего не понимал! Что? Куда? Как? Говорили повернуть налево, а сами поворачивали направо. Странно. Мне тогда все казалось странным. Первые месяцы голова шла кругом. — Полковник помолчал. — Жарко. Чертовски жарко. Слышали о Девяносто пятом?

— Девяносто пятом? Никак нет, сэр. Тоже шотландский батальон?

— Нет, бог ты мой. Конечно нет. Девяносто пятый стрелковый. Раньше назывался Экспериментальным стрелковым корпусом! Представляете? — Уоллес хохотнул. — Ну и названьице! Сейчас им командует один мой друг. Уилли Стюарт. Достопочтенный Уильям Стюарт. Отличный парень! Но, надо признать, чудаковат. Его парни носят зеленые мундиры. Зеленые! Говорит, его ребятам не хватает твердости. Ха! В зеленых-то мундирах. — Он усмехнулся, показывая, что пошутил. — Дело, Шарп, вот в чем. Я тут подумал, не лучше ли вам будет в зеленом мундире, а? Вообще-то он сам вроде как предложил, понимаете? Прислал письмо. Спрашивает, нет у меня способных молодых офицеров, которые могли бы перенести индийский опыт в Шорнклифф. Я уж было собрался ответить, что нам тут и самим таких парней не хватает, что у нас вроде как постреливают, и его парням как раз этого и недостает, но потом вспомнил про вас.

Прапорщик молчал. Под какой подливкой ни подавай, суть не меняется — его отчисляли из 74-го батальона. Конечно, Уоллес поступал благородно, предлагая перевестись туда, где оценили бы его боевой опыт, но… Скорее всего, решил Шарп, речь идет о каком-то наспех сформированном батальоне, собранном из остатков других частей и новобранцев, от которых отказались сержанты-вербовщики. Уже одно то, что они носили зеленые мундиры, говорило о многом — наверняка в армии просто недостало для них красного сукна. Да такие разбегутся в первом же бою, а потом и в строй некого будет ставить.

— Я написал Уилли, — продолжал Уоллес, — так что место для вас имеется. — Понимать это следовало, очевидно, так, что достопочтенный Уильям Стюарт был чем-то обязан полковнику Уоллесу. — Откровенно говоря, проблема в том, что в Мадрас прибыло свежее пополнение. Мы их раньше весны и не ждали, но что есть, то есть. Через месяц-полтора, думаю, восстановим численный состав. — Полковник помолчал, решая, наверно, в достаточной ли степени он смягчил нанесенный удар. — Поймите, Шарп, — заговорил он, как бы подводя итог, — шотландские части — это, ну, как семьи. Да, как семьи. Моя мать всегда так говорила, а уж она-то в таких вопросах толк знала. Как семьи! В отличие, например, от английских. Согласны?

— Так точно, сэр, — ответил Шарп, с трудом скрывая отчаяние.

— Но пока война продолжается, я вас, конечно, не отпущу, — добродушно продолжал Уоллес, снова поворачиваясь, чтобы посмотреть, как работают пушкари. Инженер уже размотал шнур на всю длину, и канониры кричали всем отойти подальше. — Приятно посмотреть, как работают люди.

Инженер достал трутницу и склонился над запалом. Вспыхнул огонек. Пламя побежало по тонкому, едва заметному в сухой траве шнуру. Горел он быстро, рассыпая искры и дымя. Потом огонь как будто выпрыгнул из травы и взбежал к запальному отверстию.

Секунду-другую все было тихо, потом громадное орудие как будто рассыпалось. Двойной пороховой заряд попытался вытолкнуть ядра из жерла, но сопротивление оказалось достаточно сильным. Клинья выдержали, а вот разукрашенное дуло лопнуло. Куски покореженного металла ударили во все стороны, и пушка исчезла в дыму. Колеса отлетели, передняя часть ствола рухнула на землю. Пушкари отметили успех торжествующими криками.

— Одной маратхской пушкой меньше, — сказал Уоллес. Ахмед довольно оскалился. — Вы знаете Маккея? — спросил полковник.

— Никак нет, сэр.

— Капитан Маккей. Хью Маккей. Служит в Ост-Индской компании. Четвертый кавалерийский. Очень хороший парень. Очень. Я хорошо знаю его отца. Дело вот в чем. Перед Ассайе молодого Хью назначили старшим обозной команды. Справился, надо признать, отлично! Просто отлично. Но оставаться в обозе не пожелал. Потребовал, чтобы его вернули в боевую часть. Прямое неподчинение, а? Уэлсли, разумеется, был за то, чтобы Маккей остался с быками, но Хью и слышать не хотел. Желал показать себя во всей красе. Что ж, его право. Да вот только вчера беднягу убило. Разрезало пополам ядром. — Уоллес повысил голос, как будто считал случившееся с капитаном полнейшим безобразием. — Так что обозная команда осталась без присмотра. Понимаете, Шарп?

Боже, теперь из меня делают начальника быков, подумал прапорщик. Еще одно повышение.

— Сказать, что они остались совсем уж без присмотра, было бы несправедливо, — продолжал Уоллес, — потому что старший там есть. Но у парня совершенно никакого опыта работы с быками. Его зовут Торранс. Хороший малый, но дела сейчас пойдут поживее, и ему потребуется надежный помощник. Мы ведь углубляемся во вражескую территорию, понимаете? Кругом эта проклятая кавалерия. В общем, Торранс не справляется. Нужен человек, который навел бы там порядок. Вот я и подумал, что лучшей, чем вы, кандидатуры нет. Вы же работали на складе у Стокса, верно? — Уоллес улыбнулся так, будто бы оказывал прапорщику огромную услугу.

— Но я же не разбираюсь в быках, сэр, — попытался возразить Шарп.

— Нисколько не сомневаюсь! Даже уверен! Да и кто в них разбирается? То-то и оно. И там ведь не только быки. Есть еще дромадеры. И слоны. Настоящий зверинец! Но опыт, Шарп! Опыт пойдет вам на пользу. Так сказать, еще одна тетива к вашему луку.

Спорить и возражать не имело смысла. Его участь была решена. Прапорщик покорно кивнул.

— Есть, сэр.

— Вот и хорошо! Отлично! Прекрасно! — Уоллес облегченно вздохнул, как человек, решивший трудную задачу. — Это ненадолго. Скиндия уже просит мира, а скоро и раджа пойдет на попятную. Допускаю, что нам даже не придется идти к Гавилгуру, если, конечно, эти мерзавцы именно там попытаются спрятаться. Так что помогите Торрансу, а потом собирайтесь в обратный путь. В Англию. Станете зеленомундирником, а?

Итак, прапорщик Шарп засыпался. Дал маху. Не приглянулся. Пробыл в офицерах два месяца и получил коленом под зад. Таким не место в боевой части. Вперед — к быкам и дромадерам. Сказал бы еще кто, что это за твари такие, дромадеры! А потом в Англию. Снимай красный мундир — тебе больше пойдет зеленый. Вот так-то, прапорщик Шарп. Обделался, как теленок.

* * *

Британская и союзная кавалерия преследовали противника всю ночь, и только на рассвете всадники спешились, напоили коней, недолго отдохнули, снова забрались в седло и поскакали дальше. Скачка эта продолжалась до тех пор, пока лошадей не стало пошатывать от усталости, а пот взбился до белой пены. Лишь тогда дикая погоня наконец закончилась. Руки уже не держали сабли, лезвия затупились, жажда крови была утолена. Та ночь стала прославлением победы, мщения и ярости, резней при свете луны, затопившей плоскогорье черной кровью, а день — ее продолжением и пиршеством для всех стервятников, крылатых и четвероногих.

Погоня закончилась у внезапно выросшего горного хребта, обозначавшего северную границу Деканского плоскогорья. Крутые, густо поросшие лесом холмы не лучшее место для кавалерии, а за холмами поднимались отвесные скалы, протянувшиеся с запада на восток подобно сказочным укреплениям некоего племени великанов. Кое-где в каменные отвесы врезались глубокие ущелья, и кое-кто из британцев, взирая на остановившую их преграду, высказывал предположение, что расселины эти могут привести к самой вершине, но рисковать, однако, никто не стал. Между двумя такими расселинами выступал скалистый мыс, напоминающий гигантский нос чудовищного каменного корабля. Высота его была никак не меньше двух тысяч футов, и один из всадников, вытирая пучком травы окровавленный клинок, заметил на самой вершине пика белое пятнышко. Сначала он подумал, что это облачко, потом услышал хлопок далекого выстрела, а секундой позже на край поля упало, словно брошенное с неба, ядро. Оказавшийся рядом капитан вытащил подзорную трубу и направил ее на вершину выступа. Смотрел он долго, а потом негромко свистнул.

— Что там, сэр?

— Крепость, — ответил капитан. Рассмотреть удалось только черные каменные стены над серо-белой скалой. — Чертова крепость. Чуть ли не в самом небе. Это Гавилгур.

Орудия произвели еще несколько выстрелов, но расстояние было столь велико, что ядра потеряли силу еще до того, как упали на землю. Они падали, как капли некоего кошмарного дождя, и капитан велел отъехать подальше, чтобы ненароком не попасть под обстрел.

— Их последнее убежище, — рассмеялся он, — но к нам, парни, оно не имеет никакого отношения. Разгрызать этот орешек придется пехоте.

Кавалеристы медленно двинулись на юг. Многие лошади потеряли подковы, так что их пришлось вести под уздцы, но ночная работа была выполнена отлично. Теперь остатки разбитой армии укрылись в Гавилгуре.

С правого фланга прокричал что-то сержант, и капитан, повернувшись к западу, увидел появившуюся из рощи колонну неприятельской пехоты. Полк сохранил артиллерию, но намерения драться не выказывал. Вместе с солдатами шли сотни гражданских и несколько рот маратхской пехоты. Все они направлялись к дороге, которая вилась между холмами, а потом уходила зигзагом вверх. Если эта дорога — единственный путь к крепости, подумал капитан, то да поможет Бог тем, кому придется атаковать Гавилгур. Он навел на пехоту подзорную трубу. Солдаты в белых мундирах, похоже, не проявляли интереса к британской кавалерии, но капитан все же велел прибавить шагу.

Еще немного, и британцы скрылись за поросшим сорго полем. Капитан повернулся и в последний раз взглянул на поднебесную крепость. Она стояла так высоко, что, казалось, парила над всей Индией.

— Поганое место, — пробормотал капитан и отвернулся.

Он сделал свое дело, и пусть теперь пехота карабкается к облакам и делает свое.

* * *

Полковник Уильям Додд наблюдал за британскими кавалеристами до тех пор, пока всадники в синих мундирах не увели своих усталых лошадей к югу и не исчезли за просовым полем. Командовавший маленькой полковой батареей субадар хотел развернуть пушки и открыть по неприятелю огонь, но Додд такого разрешения не дал. Смысла в такой атаке не было: не успеют артиллеристы зарядить орудия, как кавалеристы удалятся на безопасное расстояние. Он посмотрел на бьющие из крепости орудия. Никакого вреда противнику они не причинили, разве что произвели на всадников впечатление.

Путь до вершины занял более семи часов, и к тому времени, когда Додд все же добрался до ворот, легкие у него горели, все мышцы ныли, а форма промокла от пота. Полковник поднимался пешком, не пожелав садиться в седло, потому что, во-первых, конь устал, а во-вторых, хотел показать солдатам, что их командир идет вместе со всеми. Додд был высокого роста, с угрюмым, болезненным лицом, резким, неприятным голосом и неловкими манерами, но он хорошо знал, как заслужить уважение и восхищение солдат. Видя, что командир не едет верхом, хотя и мог бы, они не позволяли себе жаловаться на тяготы долгого, выматывающего силы подъема. Семьи, обоз и батарея еще только вступили на петляющую, коварную горную тропу, проходившую в конце, на протяжении более мили, над отвесным обрывом.

Приближаясь к южному входу в Гавилгур, где уже распахнулись приветливо огромные, обшитые железными полосами ворота, Додд построил полк в колонну.

— Шагать веселей! — крикнул полковник своим людям. — Вам нечего стыдиться! Не вы проиграли сражение! — Он уселся в седло, вытащил саблю с золотой рукоятью в форме слоновьей головы и отсалютовал развевающемуся над караульной башенкой флагу Берара. Потом, тронув шпорами бока коня, первым углубился в длинный туннель во главе непобежденного полка.

Выехав из-под арки на другом конце туннеля, Додд прищурился от бьющих в глаза лучей послеполуденного солнца. Перед ним лежал маленький городок, выстроенный за каменными стенами крепости и уместившийся целиком на плоской вершине скалистого выступа. Улочки городка были заполнены солдатами — в большинстве своем маратхскими кавалеристами, которым удалось спастись от вражеской погони, — но, повернувшись в седле, полковник увидел на стрелковых ступеньках пехотинцев местного гарнизона. Увидел он и Ману Баппу, сумевшего опередить преследователей и добраться до Гавилгура. Брат раджи жестом предложил англичанину подняться на площадку.

Поручив лошадь заботам одного из своих солдат, Додд прошел на самый верх черной стены и остановился, пораженный открывшимся видом. Он как будто стоял на краю света. Равнина лежала настолько далеко внизу, а край горизонта настолько далеко к югу, что перед глазами не осталось почти ничего, кроме бескрайнего голубого неба. Наверное так, подумал Додд, видит землю Бог. С высоты птичьего полета. Он перегнулся через парапет и увидел ползущие по узкой дороге пушки. Ворот они должны были достичь уже после захода солнца.

— Вы оказались правы, полковник. — Такими словами встретил его Ману Баппу.

Додд выпрямился и повернулся к индийскому князю.

— С британцами опасно сражаться на открытой местности, но здесь… — Он посмотрел на петляющую далеко внизу дорогу. — Здесь они не пройдут, сахиб.

— Главный вход в крепость, — произнес своим свистящим голосом Баппу, — находится на другой стороне. Севернее.

Додд повернулся. За крышей главного дворца виднелись оборонительные укрепления северного участка, а далеко за ними еще одна башня, похожая на ту, где сейчас стояли они с князем.

— Северный подход так же труден, как и южный?

— Нет, но он и не легок. Сначала противника ждет узкий подъем, а потом ему придется еще драться за Внешний форт. Затем идет ров, и за рвом Внутренний форт. Я хочу, чтобы вы обороняли внутренние ворота.

Полковник недоверчиво посмотрел на индийца.

— Но почему не Внешний форт?

Додд рассчитывал, что его Кобры встанут на направлении главного удара британцев. И тогда враг будет разбит.

— Внешний форт — ловушка, — объяснил Баппу. Вид у него был усталый, но все же поражение под Аргаумом не сломило боевой дух воина, а лишь обострило жажду мести. — Захватив Внешний форт, британцы решат, что уже победили. Им ведь невдомек, что за рвом есть еще одно препятствие, Внутренний форт. Его необходимо удержать во что бы то ни стало. Если враг захватит Внешний форт, ничего страшного не случится, но Внутренний мы должны сохранить. Значит, наши лучшие войска должны быть именно там.

— Мы его удержим, — твердо пообещал Додд.

Его собеседник устремил взгляд на юг. Где-то там, за повисшей над горизонтом дымкой неприятель готовился выступить маршем на Гавилгур.

— Я рассчитывал, что мы остановим их под Аргаумом, — негромко сказал Баппу.

Додд, выступавший против сражения под Аргаумом, предпочел промолчать.

— Теперь, — продолжал Ману Баппу, — мы остановим их здесь.

Да, подумал англичанин, здесь их нужно остановить. Он дезертировал из армии Ост-Индской компании, потому что его ждали суд и, возможно, смерть. Но была и другая причина. Додд полагал, что вполне способен сколотить состояние, служа наемником у маратхских князей. Пока на его счету были три поражения, но каждый раз полковнику удавалось сохранить полк и вывести людей из сражения практически без потерь. Из Гавилгура отступать было уже некуда. Он понимал, что британцы перекроют все пути отхода. А раз так, то их нужно разбить. Здесь они должны быть разбиты. И они будут разбиты. Оглядывая вознесенную под облака крепость, Додд тешился тем, что взять ее не по силам никому в мире. Он стоял на краю света, на неприступной высоте и говорил себе, что красномундирникам придется штурмовать само небо.

Итак, здесь, в самом сердце Индии, британцы познают наконец горечь поражения.

* * *

Шесть кавалеристов в синих с желтым мундирах 19-го легкого драгунского полка ожидали у дома, где, как было сказано, разместилась служба капитана Торранса. Командовал ими длинноногий сержант, устроившийся на скамеечке рядом с дверью. Заметив подошедшего Шарпа, сержант едва поднял голову.

— Надеюсь, вы не рассчитываете получить что-то нужное от этих мерзавцев, — язвительно пробормотал он и, с опозданием увидев, что тот, кто показался ему простым солдатом — на это вроде бы указывали замызганная форма и ранец, — носит офицерскую перевязь и саблю, поднялся. — Виноват, сэр.

Шарп только махнул рукой.

— Нужное?

— Да, сэр, что-нибудь полезное. Вроде подков, без которых мы просто как без ног. Подковы! У них здесь должно быть четыре тысячи подков, но попробуйте-ка найти! — Сержант сплюнул. — Говорят, что потеряли! Советуют пойти к бхинджари и купить у них! Представляете? И что, мне так и сказать капитану? Вот и сидим здесь, ждем, когда же вернется мистер Торранс. Может, он подскажет, где найти эти чертовы подковы. А эта обезьяна, — сержант ткнул пальцем в сторону двери, — клянется, что ничего не знает.

Шарп толкнул дверь и, переступив порог, оказался в большой комнате, где с полдюжины сердитых мужчин осаждали восседающего за столом писаря-индийца. Стол был завален потрепанными гроссбухами с загибающимися, засаленными страницами.

— Капитан Торранс болен! — бросил писарь Шарпу, удостоив того лишь мимолетным взглядом. — И уберите отсюда этого грязного араба. Пусть подождет за дверью. — Он имел в виду Ахмеда, последовавшего за хозяином с мушкетом за спиной.

— Мне нужны мушкеты! — попытался привлечь внимание писаря один из посетителей.

— Подковы! — напомнил лейтенант в форме Ост-Индской компании.

— Ведра! — вставил какой-то артиллерист.

— Приходите завтра, — отбивался индиец. — Завтра!

— Ты и вчера говорил то же самое, — напомнил артиллерист. — И вот я здесь.

— Где капитан Торранс? — спросил Шарп.

— Капитан болен, — нахмурившись, словно сам вопрос мог серьезно ухудшить состояние здоровья начальника, ответствовал писарь. — Его нельзя беспокоить. И что делает здесь мальчишка? Это же араб!

— Он здесь, потому что я сказал ему быть здесь. — Шарп обошел стол и уставился на бухгалтерские книги. — Ну и бардак!

— Сахиб! — Писарь лишь теперь осознал, что имеет дело с офицером. — Пожалуйста, сахиб! Встаньте по ту сторону стола. Так положено, сахиб. Я работаю здесь, по эту сторону, а вы должны стоять там, по другую. Пожалуйста, сахиб!

— Как тебя зовут?

Индиец скорчил обиженную физиономию, как будто вопрос задевал его честь.

— Я помощник капитана Торранса, — с достоинством ответил он.

— А Торранс болен?

— Да, сахиб. Капитан Торранс очень болен.

— Кто его заменяет?

— Я.

— Ты? Уже нет. — Шарп посмотрел на лейтенанта. — Что вам нужно, сэр?

— Подковы.

— Где подковы? — Шарп повернулся к писарю.

— Я уже объяснил, сахиб. Уже объяснил. — Индиец, невысокого росточка, пухленький, средних лет мужчина со скорбным, как у гробовщика, лицом и перепачканными чернилами пальцами, торопливо закрывал бухгалтерские книги с явным намерением убрать их подальше от посторонних глаз. — А теперь, сахиб, пожалуйста, встаньте в очередь.

— Где подковы? — повторил Шарп, наклоняясь к нервному писарю.

— Контора закрыта! — закричал вдруг писарь. — Закрыта до завтра! Все дела будут рассматриваться завтра. Завтра! Приказ капитана Торранса!

— Ахмед! — спокойно произнес Шарп. — Пристрели мерзавца.

Ахмед не понимал английского, но писарь этого не знал. Индиец всплеснул руками.

— Мы закрываемся! Закрываемся! В таких условиях работать невозможно! Я буду жаловаться капитану Торрансу! У вас будут неприятности! Большие неприятности! — Он бросил взгляд на дверь, которая вела в глубь дома.

— Капитан Торранс там? — спросил Шарп.

— Нет, сахиб. Капитана там нет. И вам нельзя туда входить. Запрещено. Капитан болен.

Шарп пересек комнату и толкнул дверь. Индиец отчаянно завизжал, протестуя против насилия, но прапорщик не обращал на него внимания. За дверью висела муслиновая занавеска. Посреди комнаты покачивался закрепленный на потолочных балках матросский гамак. Сама комната на первый взгляд показалась пустой, но тут из темного угла донесся напоминающий всхлип звук, и Шарп, повернувшись туда, присмотрелся повнимательнее. В углу, скорчившись, сидела молодая женщина. Несмотря на сари, она была скорее европейкой, чем индианкой. Женщина пришивала к бриджам золотую тесьму, но, увидев чужака, опустила руки. В широко открытых глазах застыл страх.

— Кто вы, мэм?

Женщина покачала головой. У нее были черные волосы и очень бледная кожа. Страх ее, наверное, ощутил бы и слепой.

— Капитан Торранс здесь? — спросил Шарп.

— Нет, — прошептала чуть слышно она.

— Он болен, да?

— Если он так говорит… — Лондонский акцент выдавал в женщине англичанку.

— Вам не надо меня бояться, милая. Я не сделаю вам ничего плохого. — Шарп попытался успокоить незнакомку, потому что ее трясло от страха. — Вы — миссис Торранс?

— Нет!

— Значит, работаете на него?

— Да, сэр.

— А вы знаете, где он?

— Нет, сэр. — Англичанка говорила очень тихо и смотрела на чужака огромными глазами. Лжет, решил Шарп. Но, очевидно, на то у нее есть основательные причины. Боится, что Торранс накажет, если скажет правду? Но кто она? Довольно миленькая. И совсем еще молодая. Наверно, бибби Торранса. Везет же некоторым. Ему стало немного грустно.

— Извините, что побеспокоил вас, мэм, — сказал Шарп и, одолев сопротивление муслиновой занавески, вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

Писарь покачал головой.

— Вам нельзя было туда заходить, сахиб. Жилое помещение! Только для капитана! Я буду вынужден сообщить мистеру Торрансу о вашем…

Шарп взялся за спинку стула и дернул его так, что индиец едва не свалился. Присутствовавшие одобрительно зашумели. Не обращая ни на кого внимания, прапорщик опустился на стул и пододвинул к себе бухгалтерские книги.

— Мне наплевать, что ты скажешь капитану Торрансу. Сначала расскажешь о подковах.

— Их нет, сахиб. Потерялись! — воскликнул писарь.

— Где потерялись и как?

Индиец равнодушно пожал плечами.

— Все теряется, — философски заметил он, осторожно пытаясь забрать у Шарпа гроссбухи. По пухлым щечкам стекал обильно пот. — Теряются, сахиб. Такова природа вещей. — Индиец потянул книги, но тут же опустил руки, наткнувшись на грозный взгляд прапорщика.

— Так… Мушкеты?

— Потерялись, — признал писарь.

— Ведра?

— Потерялись.

— Бумаги?

Писарь смутился.

— Бумаги? Какие бумаги, сахиб?

— Когда что-то теряется, — терпеливо объяснил Шарп, — об этом делается соответствующая запись. Таков в армии порядок. Понятно? Мы в армии, черт ее дери! Здесь и поссать нельзя, чтобы тебя кто-то не взял на заметку. Покажи мне записи.

Писарь печально вздохнул и раскрыл толстенный фолиант.

— Вот, сахиб. Здесь. — Испачканный чернилами палец уткнулся в страницу. — Бочка с подковами. Одна штука. Видите? Перевозилась на быке из Джамкандхи, утрачена при переправе через Годавари двенадцатого ноября.

— Сколько в бочке подков?

— Тысяча двести. — Длинноногий сержант-кавалерист вошел в комнату и остановился у порога, прислонившись к косяку.

— И на складе должно находиться четыре тысячи подков, так? — спросил Шарп.

— Вот, сахиб. — Писарь перевернул страницу. — Еще одна бочка, видите?

Прапорщик попытался разобрать чернильные каракули.

— Утрачена при переправе через Годавари, — прочитал он вслух.

— И вот еще, сахиб. — Индиец провел пальцем по строчке.

— Украдена, — прочитал Шарп. С носа писаря сорвалась, упала на страницу и расплылась капля пота. — Кто же ее украл?

— Неприятель, сахиб. — Индиец развел руками. — Их всадники повсюду.

— Всадники? Эти чертовы всадники готовы разбежаться от одного только взгляда, — горько усмехнулся высокий кавалерист. — Да они и яйцо у курицы не украдут, а не то что бочку подков.

— Конвой попал в засаду, сахиб, — стоял на своем писарь, — вот все и украли. — Он закрыл книгу.

Но Шарп еще не закончил. Отведя в сторону руку настырного индийца, прапорщик принялся листать страницы, отыскивая дату сражения под Ассайе. Запись нашлась, но сделана она была отличным от предыдущих почерком. Должно быть, учет вел сам капитан Маккей, и в заполненных им строчках слова «украдено» и «утрачено» встречались гораздо реже. Маккей отметил восемь ядер — затонули при переправе через реку — и две бочки пороха — украдены, а вот после битвы при Ассайе потери катастрофически возросли. За прошедшие недели не менее шестидесяти восьми быков лишились своего груза либо в результате несчастных случаев, либо вследствие действий неприятеля. Обращал на себя внимание и такой факт, что пропадали исключительно дефицитные вещи. Армия легко переживет утрату сотни ядер, но сильно пострадает от отсутствия запасных конских подков.

— Чей это почерк? — спросил Шарп, переворачивая одну из последних страниц.

— Мой, сахиб, — нервно переминаясь с ноги на ногу, ответил писарь.

— Как ты узнаешь, что что-то украдено?

Индиец пожал плечами.

— Мне говорит капитан. А когда нет капитана, то сержант.

— Сержант?

— Его здесь нет, сахиб. Повел конвой на север. Когда вернется, не знаю.

— Как зовут сержанта? — порывшись в записях и ничего не найдя, поинтересовался Шарп.

— Хейксвилл, — подсказал от двери кавалерист. — Тот еще прощелыга. Обычно нам приходится иметь дело с ним, поскольку капитан Торранс уж очень подвержен болезням.

— Вот черт! — Шарп поднялся и задвинул стул. Опять Обадайя Хейксвилл! — Почему его не отправили в полк? Он не должен здесь находиться! Ему здесь нечего делать!

— Сержант Хейксвилл, сахиб, знает систему, — объяснил писарь. — А остаться его попросил капитан Торранс.

Неудивительно, подумал Шарп. Уж если кто и знает систему, так это пакостник Обадайя. И надо же, нашел-таки тепленькое местечко! Греет руки, доит потихоньку коровку, но следов своих в книге учета не оставляет. Если что — во всем виноват писарь, а с Обадайи Хейксвилла взятки гладки!

— И как же работает система? — спросил он.

— Расписки.

— Расписки?

— Да, сахиб. Погонщику дают наряд, и когда он доставляет груз, наряд подписывают и приносят сюда. Здесь с ним расплачиваются, сахиб. Нет наряда с подписью — нет денег. Таково правило, сахиб. Нет бумажки — нет денег.

— И подков тоже нет, чтоб их, — вставил худощавый сержант из 19-го драгунского.

— Кто расплачивается? — спросил Шарп. — Сержант Хейксвилл?

— Обычно он, сахиб. Когда бывает здесь.

— Да что толку от этой системы, если я не могу получить подковы, — возмутился лейтенант.

— А я ведра, — добавил пушкарь.

— Все необходимое есть у бхинджари, — парировал писарь, размахивая руками так, как будто выгонял из комнаты надоедливых насекомых. — Все! Уходите! Отправляйтесь к бхинджари! У них есть все, что вам надо. Мы закрываемся до завтра! До завтра!

— Но откуда все это берется у бхинджари, а? Отвечай! — потребовал Шарп.

Индиец лишь развел руками. Бхинджари, местные торговцы, следовали за армией со своими стадами, повозками, тягловым скотом. Они продавали все, начиная от продуктов и выпивки и заканчивая женщинами и драгоценностями. И вот теперь, похоже, эти купцы начали предлагать на продажу еще и армейские припасы. Это означало, что войскам приходилось платить за вещи, которые прежде поставлялись бесплатно. Если все обстояло именно так, то Хейксвилл, конечно, в стороне не оставался, продавая вовсю краденое армейское добро.

— Куда мне пойти за подковами?

Отвечать писарю не хотелось, но, понимая, что иначе от назойливого прапорщика просто не избавиться, он в конце концов предложил обратиться в купеческий лагерь.

— Спросите, сахиб, и вас обязательно направят к тому, у кого они есть.

— Я подожду, пока ты сам назовешь мне имя.

— Я не знаю!

— Тогда откуда ты знаешь, что там есть подковы?

— Просто слышал! Сюда приходят разные люди. Рассказывают…

Шарп шагнул к индийцу и, схватив его за горло, прижал к стене.

— Ты не просто слышишь, что говорят люди. Ты еще и знаешь, где и что взять. И сейчас назовешь мне имя, или, черт возьми, мой араб выпустит тебе кишки, а остальное порубит на завтрак. Этот маленький паршивец вечно голодный.

Писарь выпучил глаза, хватая посиневшими губами воздух, и прохрипел:

— Наиг.

— Наиг? — повторил Шарп, освобождая индийца. Что-то знакомое. Наиг? Он вспомнил, что так звали одного купца, сопровождавшего армию при осаде Серингапатама. — Наиг? У него еще зеленые шатры, да?

Писарь закивал, потирая горло.

— Он самый, сахиб. Он самый. Но я вам ничего не говорил! Эти достопочтенные джентльмены свидетели! Я ничего вам не говорил!

— Наиг заправляет борделем, так? — Шарп вдруг вспомнил, что тогда, четыре года назад, Наиг водил дружбу с сержантом Хейксвиллом. Сам Шарп был в те времена рядовым и состоял под началом Обадайи Хейксвилла, который, подтасовав доказательства, добился, чтобы его приговорили к порке. Приятель сержанта Наиг занимался тем, что поставлял офицерам белокожих шлюх, которых возил в занавешенных зелеными занавесками повозках. — Точно! Контора закрывается! — объявил Шарп, к явному разочарованию артиллериста и кавалериста. — Пойдем искать Наига.

— Нет! — вскрикнул писарь.

— Нет? Это почему же?

— Наиг будет очень недоволен, сахиб.

— Недоволен? С какой это стати? Я ведь к нему не просто так, а за товаром, верно? У него есть подковы, и нам они нужны. Взаимный интерес. Ему радоваться надо.

— С Наигом, сахиб, надо держаться уважительно, — попытался объяснить писарь, нервно облизывая губы. — Он очень влиятельный человек. У вас есть деньги?

— Я лишь хочу посмотреть на его подковы, — ответил Шарп, — и если увижу, что они военного образца, то засуну парочку этому мерзавцу в глотку.

Индиец удрученно покачал головой.

— У Наига большая охрана, сахиб. Его охраняют джетти.

— Э, приятель, я, пожалуй, тебе не попутчик, — сказал лейтенант и повернулся к двери.

— Джетти? — переспросил драгун. — Это еще кто такие?

— Силачи, — объяснил Шарп. — Здоровые такие ублюдки. Убить человека им все равно, что цыпленку шею свернуть. — Он повернулся к писарю. — Откуда Наиг привез своих джетти? Из Серингапатама?

— Да, сахиб.

— Имел с ними дело раньше и не против убить еще парочку. Ты со мной? — обратился он к сержанту-кавалеристу.

Тот ухмыльнулся.

— А почему бы и нет?

— Кто еще? — спросил Шарп, однако больше желающих подраться не нашлось.

— Пожалуйста, сахиб, не надо, — слабо запротестовал индиец, но Шарп только отмахнулся и в сопровождении драгуна и Ахмеда вышел во двор.

— Как тебя зовут? — спросил он спутника.

— Локхарт, сэр. Элай Локхарт.

— А я Дик Шарп. И не называй меня «сэром». Я не офицерских кровей. Произвели под Ассайе, а лучше б остался в сержантах. Отправили заведовать быками, потому больше я, оказывается, ни на что не годен. Вот так. — Он посмотрел на шестерых солдат, ожидавших во дворе своего сержанта. — Что они здесь делают?

— Вы же не думаете, что я бы потащил эти проклятые подковы на себе, а? — возмутился Локхарт, делая своим людям знак следовать за ним. — Пошли, парни. Придется кое-кому дать по шее.

— Думаешь, миром дело не уладим?

— А вы сами как считаете? У него есть подковы, зато у нас нет денег. Без кулаков не обойтись.

— И то правда, — усмехнулся Шарп.

Локхарт вдруг огляделся и, убедившись, что рядом никого нет, как-то непривычно застенчиво спросил:

— Вы ведь заходили в другую комнату, сэр? Ну, ту, где живет капитан Торранс?

— Да, заходил, а что?

Сержант, вид и манеры которого выдавали бывалого солдата, совершенно неожиданно покраснел.

— А вы не видели там женщину, сэр?

— Темноволосую, с бледным лицом? Хорошенькую?

— Так точно, сэр. Это она.

— Кто такая?

— Служанка Торранса. Вдова. Он привез ее с мужем из Англии, но бедняга умер и оставил ее совсем одну. А уехать домой ей Торранс не разрешил. Держит при себе и не отпускает.

— А ты, выходит, хочешь переманить ее к себе?

— Я, сэр, видел ее только издали, — признался сержант. — Торранс служил в другом полку, в Мадрасском, но мы несколько раз стояли лагерем рядом с ними.

— Она там, — сухо ответил Шарп, — и еще жива.

— Капитан никуда ее не выпускает, — вздохнул сержант, пинком отбрасывая попавшуюся под ноги собачонку.

Они уже вышли из деревни и приближались к раскинутому неподалеку от нее походному лагерю, где жили семьи и где купцы держали скот и повозки. Большие белые быки с раскрашенными рогами ходили вокруг колышков, пощипывая травку. Между ними шныряли мальчишки, собирая сухие лепешки, которые нередко заменяли в здешних краях дрова для костра.

— Так расскажите об этих джетти, — попросил сержант.

— Они вроде силачей в цирке, только еще с какой-то религиозной чепухой. Меня не спрашивай — сам ничего не знаю. Здоровенные ублюдки, но малость неповоротливые и соображают туго. Я убил четверых в Серингапатаме.

— И с Хейксвиллом знакомы?

— Да уж, знаком. Этот подонок меня и завербовал. С самого первого дня жизни не давал, придирался ко всему, к чему только можно. Вообще-то он здесь и быть не должен, его место с Овсяными Лепешками, на юге. Добрался сюда, чтобы меня арестовать. Даже ордер добыл. А когда не получилось, решил, видать, остаться. Пристроился к теплой кормушке. Ставлю последний шиллинг, что это он, сволочь, сбывает Наигу армейские припасы и получает свою долю с прибыли. — Шарп остановился, выискивая взглядом зеленые палатки. — А как так получилось, что у вас нет с собой запаса подков?

— Запас был, да весь вышел. А пополняем мы его со склада. Так по крайней мере должно быть. После вчерашней погони у нас чуть ли не половина лошадей без подков осталась. Нам они позарез нужны.

Шарп заприметил наконец то, что искал, — скопление линялых зеленых палаток.

— Вон он, поганец. Ты как, справишься? Легко не получится.

Локхарт усмехнулся. Ростом он не уступал Шарпу, а лицо его носило следы многочисленных переделок.

— Какого ж черта было тащиться в такую даль? Если и подков не добуду, то хотя бы душу отведу.

— Заряжен? — Шарп имел в виду пистолет на поясе Локхарта. Там же висела и сабля.

— Будет заряжен. — Сержант вынул пистолет, и Шарп, повернувшись к Ахмеду, жестом велел мальчишке зарядить мушкет. Ахмед ответил белозубой улыбкой и указал на замок, давая понять, что оружие уже готово к бою.

— Сколько их там, этих клоунов? — поинтересовался Локхарт.

— Может, дюжина? — предположил прапорщик.

Сержант посмотрел на свою шестерку.

— С дюжиной мы совладаем.

— Точно, — согласился Шарп, — а раз так, то давай начнем. Устроим кое-кому неприятности. — И он ухмыльнулся, впервые с тех пор, как стал офицером, чувствуя себя в своей тарелке и получая удовольствие от приключения.

А это означало, что кому-то скоро придется не сладко.

Глава третья

Генерал-майор Уэлсли ехал на север во главе целой кавалькады, путь которой по равнине отмечало облако пыли, взбитой копытами коней и как будто повисавшей во влажном, неподвижном воздухе. Генеральский эскорт составляли два отряда кавалерии. Пусть армия Ману Баппу и потерпела сокрушительное поражение под Аргаумом, пусть остатки ее и сбежались в Гавилгур, на Деканском плоскогорье осталось немало маратхской конницы, готовой в любой момент нанести удар по отставшему обозу, заплутавшему конвою или армейским фуражирам, ежедневно отправлявшимся на поиски корма для животных. Зная об этом, британские кавалеристы ехали с обнаженными саблями. Ход задавал Уэлсли, с удовольствием пользовавшийся свободой, предоставленной расстилавшейся во все стороны равниной.

— Вы были сегодня у полковника Стивенсона? — спросил он, оборачиваясь к адъютанту.

— Да, сэр, но ему, к сожалению, не лучше.

— Передвигаться он по крайней мере может?

— На слоне, сэр.

Уэлсли хмыкнул. Стивенсону, командовавшему второй, меньшей частью армии, в последнее время нездоровилось. Болен был и Харнесс, командир одной из двух бригад, но спрашивать о его здоровье не имело смысла. В случае с полковником проблема заключалась не в физическом недомогании — шотландец просто рехнулся. Врачи в один голос утверждали, что виной всему иссушающая мозг жара, но Уэлсли сомневался в правильности предложенного диагноза. Жара и ром — возможно, но только не одна жара. Впрочем, кое в чем он с ними соглашался: индийский климат действует на европейцев губительно. Едва ли не каждый рано или поздно становился жертвой изнуряющей лихорадки, и генерал все чаще подумывал о том, не пришел ли и его час возвращаться на родину. Пожалуй, пора. Пока болезнь не добралась до него самого. А главное, пока его не совсем забыли в Лондоне. Французские армии взбудоражили едва ли не всю Европу, а значит, недалеко то время, когда и Англии придется отправлять армию для противодействия извечному врагу, и Уэлсли хотел принимать в этом участие. Ему четвертый десяток, надо составлять себе репутацию, но сначала необходимо покончить с маратхами, а для этого нужно брать Гавилгур. Именно с такими мыслями Уэлсли и направлялся сейчас к горному хребту, возвышавшемуся на северной границе плато.

После часа быстрой езды кавалькада оказалась на небольшой возвышенности, с которой открывался широкий вид на север. Унылое серо-коричневое плоскогорье выглядело безжизненным; запоздавшие муссоны оставили его без воды, и только видневшиеся кое-где поля сорго вносили некоторое разнообразие в скучный, однообразный пейзаж. В более благополучные годы поля эти тянулись бы, наверно, от горизонта до горизонта, сливаясь в колышущееся травянистое море, ограниченное скалами Гавилгура. Уэлсли спешился, вынул подзорную трубу и положил на седло. Труба была совершенно новая, ее подарили генералу мадрасские купцы в знак благодарности за умиротворение Майсура, что способствовало расширению торговли на восточном побережье Индии. Сам инструмент был изготовлен по особому заказу Мэтью Бергом в Лондоне, но Уэлсли никак не мог к нему привыкнуть. Окуляр имел менее вогнутую форму, чем тот, которым он пользовался раньше, а потому уже через несколько секунд генерал сложил новую трубу, убрал в сумку и развернул старую, которая, хоть и не столь мощная, была гораздо удобнее. Смотрел он весьма долго, и интересовала его в первую очередь крепость, вознесенная на вершину отвесного выступа. Черный камень, из которого были сложены ее стены, выглядел зловеще даже при солнечном свете.

— Боже, — пробормотал сэр Артур. Если в Гавилгуре ничего не получится, подумал он, домой можно и не возвращаться. К победителю в Лондоне отнесутся с уважением, даже если победа одержана не над французами, а вот неудачника не ждет ничего, кроме презрения. Гавилгур, по крайней мере с первого взгляда, вполне мог претендовать на звание разрушителя карьерных амбиций.

Полковник Уоллес, командир второй бригады, тоже спешился и рассматривал крепость через свою трубу.

— Чертовски неприятное местечко, сэр Артур.

— Какая здесь высота? — спросил Уэлсли, подзывая адъютанта-инженера.

— Я провел замеры еще вчера, — ответил майор Блэкистон, — и могу утверждать, что высота крепостных стен составляет восемнадцать тысяч футов над уровнем плоскогорья.

— Вода там есть? — поинтересовался полковник Баттерс, главный инженер армии.

— По нашим сведениям, сэр, есть. В форте несколько крупных водохранилищ. Что-то вроде небольших озер.

— Но в этом году их уровень должен быть существенно ниже, не так ли?

— Сомневаюсь, что он достаточно низок, — пожав плечами, ответил Блэкистон.

Майор понимал, что Баттерсу такой ответ не понравится — полковник предпочел бы услышать, что воды в крепости мало и жажда рано или поздно заставит ее защитников опуститься на колени.

— Продовольствия, надо полагать, у них тоже хватает, — угрюмо заметил Уэлсли.

— Несомненно, — сухо согласился Уоллес.

— А значит, нам придется выбивать их оттуда самим, — подвел черту генерал и направил подзорную трубу на подножие выступа. К югу от крепости находился конической формы холм, поднимавшийся почти до середины выступа. — Мы можем затащить пушки на ту высотку? — спросил он.

Ответ последовал не сразу; офицерам потребовалось время, чтобы решить, о какой именно высотке идет речь.

— Поднять их туда можно, — сказал наконец полковник Баттерс, — но угол возвышения вряд ли позволит вести огонь по крепости.

— В лучшем случае вы поднимете пару двенадцатифунтовиков, — с сомнением заметил Уоллес, скользя взглядом по уступу. — А чтобы разбить эти стены, потребуется кое-что покрупнее.

— Сэр Артур!

Офицер-кавалерист протянул руку, привлекая внимание генерала к появившемуся с юга конному отряду маратхов. Похоже, неприятель сориентировался по оставленному кавалькадой пыльному следу. Маратхов было немного, человек двадцать, однако сопровождавшие генерала сипаи моментально развернули коней и растянулись цепью.

— Все в порядке, не беспокойтесь, — отозвался Уэлсли. — Это наши. Я договорился встретиться с ними здесь. — Он уже рассмотрел всадников в подзорную трубу и, удостоверившись, что не ошибся, повернул навстречу силладарам. — Сьюд Севаджи! Спасибо, что приехали. — Последние слова были уже обращены к индийцу в поношенном зеленом с серебром мундире.

Сьюд Севаджи коротко кивнул англичанину и повернулся в сторону Гавилгура.

— Думаете, сможете ее взять?

— Думаю, должны.

— До сих пор это еще никому не удавалось, — усмехнулся индиец.

Уэлсли тоже улыбнулся, но медленно, как бы принимая скрытый в словах Севаджи вызов, и повернулся к Уоллесу.

— Вы знакомы со Сьюдом Севаджи, полковник?

— Не имел такого удовольствия, сэр.

Генерал коротко представил их друг другу, добавив, что отец Севаджи был когда-то генералом у раджи Берара.

— Был? — Полковник вопросительно посмотрел на индийца.

— Бени Сингх убил моего отца, — угрюмо пояснил Севаджи, — и только поэтому, полковник, я воюю на вашей стороне. У меня одна цель — поквитаться с Бени Сингхом. Сейчас он командует этой крепостью.

— Так все же как нам туда попасть? — нетерпеливо спросил генерал.

Индиец вытащил тулвар и, разровняв ногой песок, начал чертить что-то острием сабли. Офицеры подошли ближе. Фигура на земле напоминала цифру «восемь», причем верхний круг был намного меньше нижнего.

— Вот это, — Севаджи указал на нижний кружок, — Внутренний форт. Попасть в него можно двумя путями. Здесь дорога, которая ведет с равнины к Южным воротам. — Он прочертил волнистую линию, уходящую в сторону от основания восьмерки. — Но воспользоваться ею нельзя. Тот, кто поднимется по дороге, выйдет прямиком к пушкам. Удержать наступающую здесь армию сумеет и мальчишка с хорошим запасом камней. Единственный возможный маршрут — через главный вход. — Вторая, короткая, линия пролегла между двумя кругами.

— Что тоже, как я понимаю, не слишком легко, — сухо произнес Уэлсли.

Севаджи согласно кивнул.

— Главный вход представляет собой длинный коридор, блокируемый четырьмя воротами и проложенный между высокими стенами. Но чтобы добраться до него, сэр Артур, вам все равно придется взять сначала Внешний форт. — Он постучал по верхнему кружку восьмерки.

— И что нас там ждет?

— Опять-таки два входа. Один — дорога, поднимающаяся с равнины. Отсюда она не видна. Проходит между холмами с западной стороны и заканчивается вот здесь. — Севаджи ткнул острием тулвара в полоску между половинками восьмерки. — Подниматься здесь легче, чем по южной дороге, но последнюю милю ваши люди будут под огнем орудий Внешнего форта. А самые последние полмили — крутой подъем. Очень крутой. — Он помолчал. — С одной стороны дороги каменная стена, с другой — обрыв, и весь этот отрезок полностью простреливается артиллерией.

Новости произвели впечатление. Полковник Баттерс задумчиво покачал головой, не сводя глаз с рисунка на земле.

— Откуда вы все так хорошо знаете?

— Я вырос в Гавилгуре. Мой отец до того, как его убили, был килладаром крепости.

— Севаджи знает, что говорит, — нетерпеливо вставил Уэлсли. — А главный вход во Внешний форт?

— Здесь, — Севаджи прочертил линию, пересекавшую верхнюю часть маленького круга, — их самый слабый пункт. Единственный выход к крепости, который лежит на одном с ней уровне. Но он очень узкий. С одной стороны, — индиец указал на восточный конец линии, — отвесный спуск. С другой — водохранилище. Чтобы выйти к форту, вам придется преодолеть этот узкий участок, прикрываемый пушками двух расположенных один над другим ярусов.

— Две стены? — спросил Уэлсли.

— На отвесной круче, — кивнул Севаджи. — И подниматься нужно на обе. Вход находится здесь, но, как и в случае с Внутренним фортом, он перекрыт несколькими воротами. А сверху в вас будут лететь камни и ядра.

— Предположим, мы захватим Внешний форт, что дальше?

Индиец хищно усмехнулся.

— Вот тут, сэр Артур, и начинается самое трудное. — Он стер рисунок на песке и принялся чертить другой. На этот раз два кружка, побольше и поменьше, находились на некотором расстоянии один от другого. — Два форта не соединяются. Они разделены здесь. — Индиец ткнул тулваром в пространство между кругами. — Разделены рвом. Очень глубоким. Взяв Внешний форт, вы ничего не достигаете. Нужно брать и Внутренний. Надо рвом возвышается стена, и именно за ней укроется противник. Мой отец считал, что взять Внутренний форт Гавилгура не может ни одна армия. Даже если вся Индия падет, говорил он, ее сердце все равно будет биться в Гавилгуре.

Уэлсли снова повернулся к крепости.

— Какова численность гарнизона?

— Обычно около тысячи человек. Но сейчас, конечно, больше. Насколько? Кто знает? Может быть, раз в шесть или семь. Места там хватит для целой армии.

А если крепость не падет, подумал Уэлсли, это придаст маратхам уверенности. Рано или поздно они соберут новую армию, и через какое-то время возобновят наступление. Пока Гавилгур в их руках, мира в Западной Индии не будет.

— Майор Блэкистон!

— Сэр?

— Поручаю вам исследовать плато. — Генерал повернулся к Севаджи. — Вы составите майору компанию? Мне нужен план местности. В первую очередь перешейка, ведущего к главному входу. Определите, где лучше поставить осадные батареи. Сколько орудий мы можем разместить на тех холмах. Все это мне нужно в течение двух дней.

— Двух дней?! — воскликнул Блэкистон.

— Мы же не хотим, чтобы они там окопались, верно? Действовать нужно быстро, майор. Скорость решает все. Можете отправиться прямо сейчас? — Вопрос был адресован уже Севаджи.

— Я готов, — ответил индиец.

Уэлсли посмотрел на майора.

— Тогда отправляйтесь. И не забудьте, майор, два дня! Жду вас с набросками завтра к вечеру.

Полковник Баттерс прищурился, разглядывая далекие холмы.

— Собираетесь вести армию в горы?

— Не всю, а только половину. Вторая половина останется на равнине. — Гавилгур будет зажат между двумя частями половинами красномундирной армии, как орех в щипцах, и все решится крепостью, упорством и силой. Генерал поднялся в седло. Остальные офицеры последовали его примеру. Кавалькада развернулась и тронулась в обратный путь, к лагерю. — Наверх нас поднимут саперы, — продолжал Уэлсли. — Еще неделя уйдет на доставку боеприпасов. — За одной мыслью потянулась другая, и генерал нахмурился. — Что там у нас с обозом? — Он бросил сердитый взгляд на Баттерса. — Я постоянно слышу жалобы. То украдено две тысячи мушкетов, то конвой сбился с пути и потерял бочку пороха, а теперь вот Хаддлстоун говорит, что на складе нет запасных подков. В чем дело?

— Торранс ссылается на бандитов, сэр. И, насколько я понял, имели место досадные недоразумения… происшествия… — Баттерс замялся.

— Кто такой Торранс?

— Из компании, сэр. Капитан. Сменил беднягу Маккея.

— Это я и без вас сообразил, — съязвил генерал. — Что он собой представляет?

Упрек заставил полковника покраснеть.

— Сын каноника из Уэллса, насколько я понял, сэр. Или из Солсбери? Но дело в другом, у него еще и дядя на Леденхолл-стрит.

— Понятно, — фыркнул Уэлсли. «Дядя на Леденхолл-стрит» значило, что у Торранса есть влиятельный покровитель в Ост-Индской компании, человек куда более могущественный, чем священник. — И что, он так же хорош, как и Маккей?

Баттерс, мужчина плотного телосложения, не очень уверенно державшийся в седле и с трудом управлявшийся норовистой лошадкой, пожал плечами.

— Рекомендован Хаддлстоуном.

— Другими словами, Хаддл стоун захотел от него избавиться, — раздраженно бросил генерал.

— Уверен, капитан старается… в меру способностей, — вступился за подчиненного Баттерс. — Он, правда, попросил дать ему помощника, но пришлось отказать. Лишних людей у меня нет. Вы и сами знаете, сэр, что саперов постоянно не хватает.

— Скоро получим пополнение, — сказал Уэлсли. — Заявку я послал.

— Помощника я выделил, — сообщил Уоллес. — Отдал Торрансу одного из своих прапорщиков.

— У вас что же, прапорщики лишние, Уоллес?

— Я послал ему Шарпа, сэр.

— А-а, вон оно что, — протянул генерал. — Не сработало, да? Сначала мы вытаскиваем его снизу, а потом вынуждены сами же идти на уступки и подыскивать для него теплое местечко.

— Я подумал, сэр, что в английской части ему будет лучше. Порекомендовал перейти в стрелки.

— Хотите сказать, что они не так разборчивы? — спросил Уэлсли и нахмурился. — И как, черт возьми, мы будем теперь воевать без подков? — Он сердито пришпорил лошадь, вырываясь вперед. — Имейте в виду, Баттерс, ваш Торранс должен делать свое дело.

Генерал лучше многих понимал, что успех очередного предприятия будет во многом зависеть от бесперебойности поставок. И если только тыловые службы подведут, Гавилгур никогда не будет взят.

А ведь его еще никто не брал.

«И как я это сделаю?» — спросил себя сэр Артур.

* * *

— Ну и здоровяки, — пробормотал сержант Элай Локхарт, когда они подошли к двум зеленым палаткам.

Кавалерист имел в виду охранников, развалившихся в ленивых позах на стульях у входа. Всего охранников было четверо, и двое из них, голые по пояс, с лоснящейся кожей, буграми противоестественно огромных мышц и нестрижеными волосами, кольцами уложенными вокруг головы, производили особенно сильное впечатление. Эти двое стояли у самой большой из палаток, той, где, как предположил Шарп, и помещалось заведение Наига. В другой палатке, вероятно, жил сам торговец, но вход в нее был закрыт, клапан туго зашнурован, так что заглянуть внутрь Шарпу не удалось.

— Те, что намазались жиром, джетти и есть, — объяснил он спутнику.

— Такие и быка завалят, — сказал Локхарт. — Они что, и впрямь могут голову свернуть?

— Завернут так, что будешь назад смотреть. А еще загоняют в голову гвоздь ударом ладони. — Шарп повернул, чтобы пройти мимо палаток. Он не боялся стычки с охранниками Наига и даже знал, что без драки не обойтись, но кидаться на противника с ходу было глупо. Иногда нелишне и головой поработать. — Проявим солдатскую смекалку, — подмигнул он сержанту и оглянулся, проверяя, не отстал ли Ахмед. Мальчишка вдобавок к своему трофейному мушкету тащил еще и ранец хозяина.

Охранники — все четверо были вооружены мушкетами и тулварами — проводили британских солдат неприязненными взглядами.

— Вроде бы мы им не больно-то понравились, — сказал Локхарт.

— Те еще ублюдки. — Оглядевшись, Шарп обнаружил то, что искал, чуть ли не под носом. Это был догорающий костер, возле которого, буквально в нескольких шагах, валялись клочки соломы. Прапорщик собрал охапку соломы, поджег ее от угольев, отнес к меньшей из палаток и сунул под брезент. За происходящим с любопытством наблюдал полуголый мальчонка лет пяти-шести. — Скажешь кому хоть слово, — предупредил Шарп, — голову сверну. — Мальчишка, не понявший ни слова, широко улыбнулся.

— Вы же не всерьез собрались ее поджигать? — забеспокоился кавалерист.

— Конечно нет, — ответил Шарп. Сержант усмехнулся, но ничего не сказал, наблюдая за тем, как пламя жадно лижет выцветший зеленый брезент. Некоторое время материал сопротивлялся огню, потом вдруг вспыхнул. — Должны же они проснуться.

— И что дальше? — поинтересовался Локхарт.

— Что дальше? Надо спасать то, что внутри. — Вперед, парни! — Шарп обнажил саблю, выбежал из-за палатки и громко завопил: — Пожар! Пожар! Несите воду! Пожар!

Четыре охранника непонимающе смотрели на разволновавшегося англичанина, но оставались на месте, пока он не рубанул саблей по клапану маленькой палатки. Один что-то крикнул.

— Пожар! — заревел Локхарт.

Охранники, все еще не понимая, что происходит, тупо таращились на чужаков, однако остановить британского офицера не решались. Наконец кто-то из них заметил поднимающийся дымок и, подбежав к большой палатке, прокричал предупреждение. Остальные попытались оттащить англичанина от входа.

— Отгоните их! — приказал Шарп, и шесть солдат Локхарта направились к троим индийцам.

Пока прапорщик пытался разрубить тугие веревки, кавалеристы теснили охранников. Кто-то выругался, кто-то засопел, кто-то вскрикнул, получив сапогом в пах. Шарп распилил наконец последний узел и раздвинул полог палатки.

— Господи! — Он остановился, вытаращившись в полумраке на заполнявшие едва ли не все пространство бочонки и ящики.

Сержант тоже просунул голову и ахнул от изумления.

— Вот это да! Даже прятать как следует не стал, а? — Локхарт покачал головой, прошел к ближайшему бочонку и указал на вырезанное на одной из бочарных клепок число «19». — Это же наша отметка! Да тут половина наших запасов! Вот паршивец! Здесь все сгорит, если не потушить.

— Надо обрубить веревки и отбросить брезент.

Пока двое солдат рубили саблями канатные растяжки, из большой палатки выскочило еще несколько телохранителей Наига.

— Берегись, Элай! — крикнул Шарп. — Прикрой тыл! — Он повернулся и махнул клинком перед лицом ближайшего джетти. Силач отступил, но англичанин последовал за ним, делая выпад за выпадом, не давая опомниться, отгоняя великана все дальше. — А ты, ублюдок, убирайся отсюда! Видишь, пожар! Пожар!

Между тем Локхарт опрокинул своего противника на землю и наступил ему на грудь. Солдаты спешили на помощь, и Шарп, предоставив им разбираться с людьми Наига, перерубил последнюю растяжку, вбежал в палатку и налег на ближайшую подпорку. Воздух в палатке наполнился дымом, дышать было нечем, в горле запершило, но тут столб накренился, и все сооружение медленно завалилось в сторону огня.

— Сахиб!

Пронзительный голос Ахмеда резанул по ушам. Шарп оглянулся — кто-то целился в него из мушкета. Спрятаться было негде, нападать — поздно, но тут Ахмед выстрелил сам, и незнакомец вздрогнул, обернулся, скорчил гримасу боли, выронил мушкет и схватился за плечо, в которое угодила пуля. Звук выстрела встревожил других охранников, и некоторые потянулись за оружием, но Шарп подбежал к ним и, размахивая саблей, заставил опустить мушкеты.

— Пожар! — кричал он. — Пожар! Хотите, чтобы все сгорело?

Его не понимали, но кое до кого все же дошло, что огонь угрожает уничтожить товар хозяина, и они засуетились, оттаскивая горящий брезент подальше от деревянных ящиков.

— Кто тут что поджег? — Голос прозвучал у Шарпа за спиной и принадлежал высокому толстяку-индийцу в зеленой тунике, расшитой длинноногими птицами и гоняющимися друг за дружкой рыбами. Толстяк держал за руку того самого мальчонку, который видел, как Шарп засовывал под палатку горящую солому. — Британские офицеры сражаются в Индии за дело свободы, но значит ли это, что им дозволено уничтожать чужую собственность и обижать честных людей?

— Ты Наиг? — перебил его Шарп.

Толстяк сделал жест охранникам, и они собрались у него за спиной. Брезент уже оттащили от ящиков, и он безобидно догорал в сторонке. Индиец в зеленой тунике собрал вокруг себя человек шестнадцать или семнадцать, причем четверо из них были джетти, и все имели оружие, тогда как общая численность их противников составляла девять человек, включая шестерых солдат и бойкого сорванца, занятого перезарядкой мушкета.

— Я скажу, как меня зовут, — ответил с брезгливой миной толстяк, — если ты назовешь себя.

— Шарп. Прапорщик Шарп.

— И всего-то? Какой-то прапорщик… — Индиец вскинул брови. — А я-то думал, что прапорщиками служат юнцы вроде него. — Он похлопал по голове полуголого мальчонку. — Я — Наиг.

— Тогда, может быть, ты скажешь, почему эта палатка забита армейскими запасами? Откуда они взялись?

— Армейские запасы! — Наиг рассмеялся. — Это мой товар, прапорщик Шарп. Может быть, что-то и лежит в старых ящиках, которыми пользовалась когда-то ваша армия, но что с того? Бочонки и ящики я покупаю у квартирмейстера.

— Лживый ублюдок! — рыкнул Локхарт. Он успел открыть бочонок с вырезанной на клепке цифрой «19» и теперь размахивал подковой. — Посмотри на это — наши!

Наиг, похоже, уже собирался спустить своих головорезов на крохотный отряд британцев, но, оглянувшись, увидел двух выходящих из большой палатки офицеров. В присутствии свидетелей — оба были в чине капитана — индиец уже не мог разобраться с Шарпом и его спутниками по своему разумению. Одно дело прапорщик и с полдюжины солдат и совсем другое два капитана — оба имели вполне реальную власть. Один из офицеров, поправив красный мундир Шотландской бригады, направился к Шарпу.

— Неприятности? Что случилось? — Очевидно, суматоха и крики оторвали его от приятных утех, поскольку брюки у капитана были не застегнуты, а ремень и перевязь висели на плече.

— Этот мерзавец, сэр, растаскивает нашу амуницию. — Шарп ткнул пальцем в сторону толстяка и, повернувшись, показал на ящики. — В бухгалтерских книгах на складе все это значится как украденное и утерянное, но я уверен, сэр, все здесь. Ведра, мушкеты, подковы.

Капитан бросил взгляд на индийца и прошел к ящикам.

— Откройте этот, — распорядился он, и Локхарт, подсунув саблю под крышку, оторвал ее с гвоздями.

— Я просто взял это все на хранение, — торопливо объяснил Наиг и, повернувшись ко второму капитану, щегольски одетому кавалеристу в форме Ост-Индской компании, быстро заговорил на хинди. Капитан покачал головой и отвернулся. Толстяк снова обратился к шотландцу. Ситуация осложнялась, и Наиг прекрасно это понимал. — Меня попросили оставить их здесь! Временно!

Пехотинец никак не отреагировал на крики индийца. Некоторое время он молча смотрел в ящик, где лежали десять новеньких, еще в масле, мушкетов. Потом наклонился и стал рассматривать замки. Сомнений не оставалось: возле пороховой полки были выбиты буквы «ГР» и слово «Тауэр».

— Наши, — бесстрастно констатировал шотландец.

— Я их купил. — По лицу Наига обильно стекал пот.

— Ты же сказал, что взял их на хранение, — возразил капитан. — А теперь утверждаешь, что купил. Так что, они твои или нет?

— Мы с братом купили оружие у силладаров.

— Мушкеты «Тауэр» не продаются. — Капитан провел ладонью по лоснящемуся от смазки стволу.

Толстяк пожал плечами.

— Откуда мне знать? Может, их захватили бандиты. На ваши конвои часто нападают. Пожалуйста, сахиб, заберите их. Я не хочу неприятностей. Откуда мне было знать, что они краденые?

Он снова обратился к кавалеристу, высокому, сухощавому, с вытянутым лицом, и, похоже, попытался воззвать к его сочувствию, но англичанин лишь покачал головой и отошел в сторону, показывая, что не желает иметь к происходящему никакого отношения. Вокруг уже собралась изрядная толпа; не понимая языка, зрители молча наблюдали за происходящим, причем симпатий к Наигу никто определенно не выражал. Рассчитывать толстяку и впрямь было не на что. Он вел опасную, рискованную игру, но настолько уверился в своих способностях замять любое дело, что забыл об осторожности и даже не потрудился как следует спрятать ворованное. В крайнем случае индиец мог просто выбросить армейские ящики и бочонки или постараться спилить клейма с мушкетов, но вера в покровительство и защиту влиятельных друзей, очевидно, заглушила голос благоразумия. Одним из таких друзей был, по-видимому, капитан-кавалерист, и Наиг, последовав за ним, стал нашептывать что-то ему на ухо. Англичанин лишь бесцеремонно оттолкнул толстяка и повернулся к Шарпу.

— Повесьте его, — коротко распорядился он.

— Повесить? — изумленно переспросил Шарп.

— Если не ошибаюсь, именно таково наказание за кражу военного имущества?

Шарп посмотрел на шотландца, который неуверенно кивнул.

— По крайней мере генерал всегда так говорит, — подтвердил он.

— Но я бы хотел узнать, сэр, откуда у него все это. Здесь наверняка не обошлось без сообщников.

— Пока вы будете докапываться до истины, этот жирный ублюдок успеет сочинить какую-нибудь историю. Туземцам нельзя верить.

Кавалерист держался надменно и самоуверенно, и это раздражало Шарпа. Впрочем, в этом щеголе его раздражало все. Капитан носил высокие, облегающие сапоги из мягкой, до блеска начищенной кожи, узкие, без малейшей морщинки, безукоризненно белые бриджи и красный мундир с золотыми пуговицами, идеально отутюженный и отделанный золотой тесьмой. Еще на нем был шарф с оборками, красная шелковая перевязь, перехваченная на левом бедре золотым шнуром, сабля покоилась в ножнах из красной кожи, а треуголку украшал роскошный плюмаж из выкрашенных в бледно-зеленый цвет вьющихся перьев. Все это, должно быть, стоило целое состояние, и слуга капитана наверняка тратил по нескольку часов в день для поддержания обмундирования в порядке. На Шарпа он смотрел немного искоса, неодобрительно, слегка наморщив нос, как будто внешний вид прапорщика оскорблял его чувство вкуса. Будучи человеком умным, о чем свидетельствовали черты лица, капитан явно презирал тех, кто не дотягивал до его высоких стандартов.

— Думаю, если сэр Артур узнает, что вы, прапорщик, не наказали преступника подобающим образом, ему такое вряд ли понравится, — язвительно проговорил он. — Скорое и несомненное правосудие, не это ли истинная кара за воровство? Повесьте жирного проходимца.

— Устав определяет именно такое наказание, — согласился шотландец, — но правомерно ли применять его к гражданскому лицу?

— Вора надо судить, сэр! — запротестовал Шарп. Его меньше всего волновало нарушение прав Наига, но ситуация выходила из-под контроля. Он рассчитывал найти армейское добро и, может быть, устроить трепку его телохранителям, однако вовсе не собирался доводить дело до крайности. Пары хороших пинков толстяк, конечно, заслужил, но смерти?..

— Регламент распространяется на каждого, кто находится за линией пикетов, — уверенно заявил англичанин. — Так что, бога ради, заканчивайте с ним поскорее! Повесьте мерзавца!

На лбу у него выступил пот, и Шарп чувствовал, что щеголь-кавалерист не настолько уверен в себе, как пытается показать.

— К чертям суд, — с готовностью поддержал капитана Локхарт и жестом велел солдатам подкатить ближайшую повозку. — Я сам его вздерну.

Побледневший Наиг попытался было укрыться под защиту телохранителей, но капитан-кавалерист вынул пистолет и приставил его к голове индийца. Между тем ухмыляющиеся солдаты вытащили пустую повозку на открытое пространство перед грудой украденного имущества.

Шарп подошел к англичанину.

— Может быть, стоит сначала поговорить с ним, сэр?

— Дорогой мой, вы когда-нибудь пробовали добиться правды от индийца? Они клянутся тысячью своих богов, бьют себя в грудь, но при этом врут без зазрения совести. Уймись! — Поняв, что дело пахнет жареным, Наиг принялся громко протестовать, и капитан, не церемонясь, воткнул дуло ему в рот, сломав при этом несчастному пару зубов. — Еще слово, паршивец, и я кастрирую тебя, прежде чем повесить. — Кавалерист посмотрел на нахмурившегося Шарпа. — Вы что, прапорщик, струсили?

— По-моему, сэр, мы поступаем неправильно. То есть я согласен, что он заслуживает смерти, но сначала надо бы с ним потолковать.

— Если вы так любите потолковать, — надменно протянул капитан, — учредите философическое общество. Тогда и наслаждайтесь беседами вместе с духотой. Сержант? — Последнее было обращено к Локхарту. — Вы скоро освободите меня от этого негодяя?

— Сей момент, сэр! С превеликим удовольствием. — Сержант схватил индийца и потащил к повозке. Солдаты уже привязали веревку к одной-единственной оглобле повозки и соорудили петлю.

Наиг завизжал и задергался, отчаянно пытаясь освободиться. Двое или трое из его телохранителей двинулись было на выручку хозяину, но их остановил твердый голос, резко скомандовавший что-то по-индийски. Оглянувшись, Шарп увидел высокого, сухощавого мужчину в полосатой, черной с зеленым, тунике, который вышел из большой палатки. Слегка прихрамывая, незнакомец подошел к капитану-кавалеристу и, судя по тону, о чем-то его спросил. Англичанин покачал головой и вдобавок пожал плечами, демонстрируя свое бессилие в данной ситуации. Потом кивнул в сторону Шарпа, и индиец метнул в прапорщика взгляд, полный такой ненависти и злобы, что Шарп инстинктивно положил руку на эфес сабли. Локхарт накинул петлю на шею Наигу.

— Так вы уверены, сэр? — спросил он, обращаясь к капитану-англичанину.

— Конечно уверен, сержант, — раздраженно ответил тот. — Выполняйте и покончим с этим.

— Сэр? — обратился Шарп ко второму капитану, но шотландец лишь нахмурился, качнул головой и, отвернувшись, зашагал прочь, словно желая показать, что не имеет к происходящему никакого отношения.

Высокий индиец в полосатой тунике сплюнул в пыль и вернулся в палатку.

Локхарт велел солдатам отойти от повозки. Наиг ухватился за веревку, но сержант ударил его по рукам.

— А ну-ка, парни, взяли! — крикнул он.

Солдаты налегли на повозку, так что дышло поднялось и веревка натянулась. Наиг вскрикнул. Солдаты налегли. Дышло взлетело вверх, и крик оборвался. Индиец захрипел. Теперь он висел в воздухе, отчаянно суча ногами. Зрители молчали, никто не произнес ни слова, Никто не возмутился, не запротестовал.

Лицо Наига побагровело, налившись кровью. Пальцы скребли по шее, но петля уже затянулась. Капитан-англичанин едва заметно усмехнулся.

— Жаль, — вскинув бровь, проговорил он. — У него был самый лучший в здешних местах бордель. Другого такого уже не найти.

— Мы же не убиваем девушек, сэр, — сказал Шарп.

— Верно, но кто даст гарантию, что следующий хозяин будет обращаться с ними так же хорошо? — Капитан снял треуголку и помахал столпившимся у палатки женщинам, которые с любопытством и страхом наблюдали за предсмертным танцем их господина. — В Мадрасе я присутствовал при повешении Нэнси Меррик, так она исполняла джигу целых тридцать семь минут. Тридцать семь! Я поставил на шестнадцать и проиграл кучу монет. Не думаю, что готов выдержать полчаса, наблюдая за тем же в исполнении толстяка Наига. Слишком жарко. Сержант! Помогите несчастному отправиться в преисподнюю.

Локхарт подошел к повешенному и, схватив его за голые ноги, потянул вниз. Наиг обмочился, и сержант, выругавшись, потянул сильнее. Наконец тело замерло.

— Видите, что случается с теми, кто у нас ворует? — крикнул капитан, обращаясь к толпе, и затем повторил то же самое на хинди. — Кто будет воровать — умрет! — Он перевел предупреждение и криво усмехнулся Шарпу. — Но, конечно, это случится только с теми, кто окажется слишком глуп и попадется с поличным. Наига я бы глупцом не назвал. Скорее наоборот. А как вышло, прапорщик, что вы наткнулись на запасы?

— Палатка загорелась, сэр, — без всякого выражения ответил Шарп. — Мы с сержантом Локхартом попытались спасти то, что там было, и…

— Как благородно. — Капитан задумчиво посмотрел на Шарпа и повернулся к Локхарту. — Ну что, сержант, он мертв?

— Мертвее не бывает, сэр, — откликнулся Локхарт.

— На всякий случай пустите ему пулю в лоб, — распорядился капитан и тяжело вздохнул. — Жаль, жаль. Вообще-то Наиг мне даже нравился. Мошенник, конечно, но мошенник зачастую куда более интересен, чем честный человек. — Сержант опустил дышло, шагнул к безжизненно распростертому телу и выстрелил Наигу в голову. — Теперь придется найти повозки, чтобы отвезти все эти бочонки и ящики на склад, где им и положено находиться.

— Не стоит беспокоиться, сэр, я сам этим займусь, — сказал Шарп.

— Вы? — Такая инициатива определенно удивила капитана. — Но с какой стати? Вам-то зачем в это впутываться? Заняться больше нечем?

— Моя работа, сэр. Я — помощник капитана Торранса.

— Вот же бедняга, — сочувственно молвил капитан. — Не завидую я вам.

— Почему, сэр?

— Потому что капитан Торранс это я. До свидания, прапорщик. — Торранс резко повернулся и зашагал прочь. Толпа расступилась.

— Ах ты, ублюдок! — пробормотал Шарп, поняв вдруг истинную причину странной кровожадности кавалериста.

Он плюнул ему вслед, но делать было нечего, украденное следовало вернуть на армейский склад, и Шарп отправился на поиски быков и повозок. Мало было Хейксвилла, так вот теперь еще одним врагом обзавелся. Врагом по имени Торранс.

* * *

Дворец в Гавилгуре представлял собой внушительное одноэтажное здание, стоявшее на самом высоком месте во Внутреннем форте. К северу от него, вдоль берега самого большого из водохранилищ крепости, раскинулся сад. Цветущие деревья и каменные ступеньки, ведущие от дворца к небольшому каменному павильону, превратили водохранилище в радующее глаз озеро. Тревожащие водную гладь игрушечные волны отражались на сводчатом потолке павильона, создавая ощущение безмятежности и покоя, но нынешний сезон выдался засушливым, озеро съежилось, отступило от берегов, и уровень воды понизился по сравнению с обычным на восемь-девять футов. Воду и обнажившиеся берега покрывала зеленоватая, дурно пахнущая пена. Дабы побороть неприятную, оскорбительную для обоняния важных особ вонь, Бени Сингх, занимавший должность килладара Гавилгура, распорядился расставить вдоль берега низкие плоские жаровни и жечь на них ароматические травы. Так что носы собравшихся в павильоне двенадцати мужчин не чувствовали мерзкого запаха.

— Будь здесь раджа, — вздохнул Бени Сингх, — мы бы знали, что делать.

Килладар крепости был невысокого роста, полноват и носил черные завитые усики. Темные бегающие глазки выдавали нервное напряжение. Назначенный командовать силами гарнизона, он был по призванию и характеру придворным, а не солдатом, а потому и высокую должность рассматривал прежде всего как дарованную сверху милость и возможность увеличить собственное состояние, а вовсе не как обязанность сражаться с врагами раджи.

Князь Ману Баппу нисколько не удивился тому обстоятельству, что его брат предпочел не отступить в Гавилгур, а удрал подальше, в горы. Раджа, как и Бени Сингх, не отличался крепостью духа и не был рожден для воинской славы, тогда как сам Баппу наблюдал за передвижениями британцев по раскинувшейся внизу равнине с нескрываемым облегчением.

— Нам не нужен мой брат, чтобы решить, что мы должны делать. Будем драться. — Остальные присутствующие, командиры разных частей, нашедших убежище в Гавилгуре, единодушно выразили поддержку такому мнению.

— Стены британцев не остановят, — сказал Бени Сингх, поглаживая пристроившуюся у него на коленях пушистую белую собачку, испуганные глаза которой выражали чувства ее хозяина.

— Остановят. И не только стены, но и мы сами, — стоял на своем Ману Баппу.

Килладар покачал головой.

— Разве их остановили стены Серингапатама? Разве их остановили стены Ахмаднагара? Они преодолели все препятствия, будто перелетели их на крыльях! Британцы все равно что — как это говорят арабы? — да, джинны! — Бени Сингх оглядел сидевших кругом членов военного совета, но не увидел никого, кто соглашался бы с ним. — Должно быть, джинны на их стороне, — добавил он в качестве последнего аргумента.

— И что вы предлагаете? — осведомился Ману.

— Договориться с ними. Предложить куле.

— Куле? — В разговор вмешался полковник Додд. Маратхский он выучил недавно и тонкостей языка еще не освоил, а потому говорил коротко и ясно. — Я скажу вам, какие условия предложит Уэлсли. Никаких! Он возьмет вас в плен и закует в цепи. Разрушит стены. И заберет сокровища раджи.

— Здесь нет никаких сокровищ, — вставил Бени Сингх, но ему никто не поверил. Резкий голос англичанина напугал собачку, и килладар с трудом успокоил несчастное животное.

— А ваши женщины станут игрушками его солдат, — злорадно добавил Додд.

Бени Сингх поежился от ужаса. Его жена, наложницы и дети находились в Гавилгуре, и все они были дороги ему. Он баловал их, нежил, холил и обожал.

— Может быть, мне лучше увести своих людей из форта? — неуверенно предложил килладар. — Например, в Мултаи? До Мултаи британцам никогда не добраться.

— Хотите сбежать? — возмутился Додд. — Не получится! — Последние слова он произнес по-английски, но их поняли все. Полковник подался вперед. — Если вы уйдете, гарнизон падет духом. Остальные солдаты не могут спрятать своих женщин, так с какой же стати это позволительно вам? Мы будем драться здесь и здесь остановим врага. Остановим тем, что уничтожим! — Додд поднялся, прошел в дальний конец павильона, плюнул в выплеснувшуюся на берег зеленоватую жижу и вернулся на место. — Здесь ваши женщины в безопасности. Я могу удерживать эту крепость до скончания века, имея в своем распоряжении всего лишь сотню солдат.

— Мы имеем дело с джиннами, — прошептал Бени Сингх, поглаживая дрожащую от страха собачонку.

— Никакие они не джинны! — бросил Додд. — Джиннов не существует! Их просто нет!

— Крылатые джинны, — продолжал скулить килладар. — Невидимые джинны! Они в воздухе! Они уже здесь!

Англичанин снова сплюнул.

— Чертовщина, — пробормотал он и снова повернулся к Бени Сингху. — Я тоже британец. Я — демон. И я здесь. Я! Понимаете? Я — крылатый джинн, и если вы уведете своих женщин, я последую за вами. Я приду к ним ночью и наполню их чрева черной желчью.

Он оскалил желтые зубы, и индиец содрогнулся от ужаса. Белая собачонка жалобно тявкнула.

Ману Баппу поднял руку, призывая полковника сесть. Додд был единственным офицером-европейцем у него на службе, и, хотя Баппу признавал военные способности англичанина, временами полковник вел себя совершенно неуместно.

— Если джинны существуют, — обратился он к килладару, — они будут на нашей стороне. — Подождав, пока Бени Сингх успокоит напуганную собачку, князь продолжил: — Скажите мне, могут ли британцы взять крепость, воспользовавшись ведущими на гору дорогами?

Бени Сингх задумался. К Гавилгуру вели две дороги, и обе они проходили под самыми стенами крепости. Подняться по этим узким, петляющим тропам под огнем защитников, под градом камней не смогла бы ни одна армия в мире.

— Нет, — признал он.

— Раз так, то остается только один путь. Только один! Через мост. Мои люди будут защищать Внешний форт, а полковник Додд позаботится о Внутреннем.

— И никто, ни одна живая душа не пройдет мимо моих Кобр, — твердо добавил англичанин. Резкость его объяснялась отчасти еще и тем, что ему, командующему прекрасно обученным полком, не доверили защиту Внешнего форта. С другой стороны, он признавал и правоту Ману Баппу, указывавшего на стратегическую важность именно Внутреннего форта. Даже если британцы каким-то чудом захватят внешние укрепления, Внутренний форт им не взять никогда. — Мои люди еще ни разу не терпели поражение! — прорычал Додд. — И никогда не испытают его.

Ману Баппу постарался успокоить встревоженного килладара мягкой улыбкой.

— Вот видите, вам суждено умереть здесь, в крепости, от старости.

— Или от перенапряжения сил в постельных схватках, — пошутил кто-то, и все рассмеялись.

На северных укреплениях Внешнего форта выстрелила пушка. За ней другая. Чем был вызван огонь, никто не знал, а потому члены совета поднялись и проследовали к выходу из павильона за Ману Баппу. Расположившиеся на ветках серебристые обезьянки встретили военных встревоженными криками.

Ворота в сад раджи охраняла арабская стража. Наипервейшая ее обязанность состояла в том, чтобы не допускать простых солдат в сад, где по берегам озера имели обыкновение прогуливаться женщины килладара. В сотне шагов от ворот находилась выдолбленная в камне яма с отвесными краями, глубиной в два человеческих роста, и Додд, проходя мимо, задержался, чтобы заглянуть в ее мрачный зев. Каменные стены были отесаны и гладко отполированы, так что выбраться из ямы представлялось невозможным. На дне ее белели кости.

— Нора Изменника, — объяснил Ману Баппу, подойдя к полковнику, — так мы ее называем. А кости — это то, что осталось от обезьяньих детенышей.

— Но людей они тоже едят? — поинтересовался Додд, вглядываясь в скрытую полумраком яму.

— Людей они убивают, но не едят. Для этого они недостаточно большие.

— Ничего не видно, — огорчился полковник, и вдруг между трещинами шевельнулось что-то гибкое. — Вот они! — радостно воскликнул он. — И что же? Они просто не вырастают достаточно большими?

— Чаще всего уходят, — ответил Баппу. — Когда с приходом муссонов яма заполняется водой, змеи выплывают наверх и уползают. Приходится искать других. В этом году, похоже, охоты можно будет избежать. А значит, и змеи вырастут большими.

Стоявший в нескольких шагах за ними Бели Сингх прижал к груди белую собачонку, как будто боясь, что злой англичанин вырвет бедное животное у него из рук и бросит в черную дыру.

— Я знаю кое-кого, кто мог бы послужить им кормом. — Додд кивнул в сторону килладара.

— Он нравится моему брату, — мягко сказал индиец, жестом приглашая полковника пройти дальше. — Их многое объединяет.

— Что же, например?

— Женщины, музыка, роскошь. Вообще-то мы и впрямь прекрасно обошлись бы без него.

Додд покачал головой.

— Если вы отпустите его, сахиб, половина гарнизона захочет последовать за ним. А если отпустите женщин, то ради кого же будут драться мужчины? И потом… неужели вы и в самом деле считаете, что крепости грозит опасность?

— Нет, не считаю, — признался Ману Баппу.

Офицеры поднялись по вырубленным в камне крутым ступенькам к естественному бастиону, где стояло огромное орудие, длинное жерло которого смотрело через пропасть в сторону далеких вершин. Отсюда до них было чуть меньше мили, но Додд все же видел у края пропасти группку всадников в местных одеждах. Именно по ним пушкари Внешнего форта и открыли огонь, но, поняв, что ядра не долетают до цели, отказались от своих намерений. Додд развернул подзорную трубу и почти сразу же обнаружил среди всадников человека в форме королевских саперных войск. Мужчина сидел на земле чуть в стороне от своих спутников и что-то рисовал. Всадники были сипаями. Полковник опустил подзорную трубу и повернулся к пушкарям.

— Пушка заряжена?

— Да, сахиб.

— Я дам вам хайдери, если убьете того, в черной форме, что сидит у края пропасти.

Канониры рассмеялись. Длина орудия превышала двадцать футов, и его жерло из кованого железа украшали живописные литые фигурки, раскрашенные в зеленый, белый и красный цвета. Рядом с массивным, изготовленным из тиковых балок лафетом лежала кучка ядер, каждое около фута в диаметре. Командир орудия засуетился, приказывая развернуть лафет на палец вправо, потом отодвинуть на палец назад, и лишь затем, удовлетворенно кивнув, приник на секунду к жерлу. Офицеров попросили отступить. Бомбардир взял в руки пальник и осторожно поднес раскаленный конец к запальному отверстию. Язычок пламени перепрыгнул на заряд, и в следующую секунду железная громадина грохнула. Струя дыма ударила вперед, и сотня черных птиц выпорхнула с шумом из гнезд на скалистом склоне и поднялась в потревоженное небо.

Додд стоял в стороне от пушки, наблюдая за неприятельским офицером в подзорную трубу. В какой-то момент он даже увидел само ядро, мелькнувшее серым пятном в нижнем правом квадранте окуляра, а потом лежавший рядом с неприятельским офицером каменный обломок разлетелся на кусочки. Сапер завалился на бок, выронив блокнот, однако быстро поднялся и проворно вскарабкался по склону туда, где кавалеристы стерегли его лошадь.

Додд достал из кармана и бросил бомбардиру золотую монету.

— Ты промахнулся, но выстрел был хороший.

— Спасибо, сахиб.

Жалобный стон заставил его обернуться. Бени Сингх передал своего четвероногого любимца слуге и смотрел на вражеских всадников через украшенную слоновой костью подзорную трубу.

— В чем дело? — спросил Ману Баппу.

— Сьюд Севаджи, — дрожащим голосом ответил килладар.

— Кто такой Сьюд Севаджи? — осведомился Додд.

Баппу усмехнулся.

— Его отец служил здесь килладаром, но умер. Кажется, от яда? — Он повернулся к Бени Сингху.

— Просто умер. Не было никакого яда! Просто умер!

— Вероятно, его убили, — продолжил Баппу, — а освободившееся место занял Бени Сингх. Дочь предшественника он сделал своей наложницей.

Додд оглянулся — неприятельский отряд исчезал за деревьями.

— Так он вернулся, чтобы отомстить? И вы все еще хотите отсюда убраться? — удивленно обратился он к индийцу. — Так ведь он только того и ждет. Догонит, найдет, явится ночью и перережет вам горло.

— Мы останемся здесь и будем драться, — объявил Бени Сингх, забирая у слуги собачку.

— Будем драться и победим! — добавил Додд. Пусть даже британцы поставят на том холме свои осадные батареи — дальнобойные орудия защитников смогут нанести немалый урон артиллерийским расчетам противника. В арсенале обороняющихся пятьдесят тяжелых пушек и сотни мушкетов, ракет и орудий помельче, так что встретить противника есть чем. С учетом всего этого, считал Додд, у британцев просто не было шансов. Никаких. Легкий ветерок уносил дым, оставшийся в воздухе после орудийного выстрела. — Они полягут здесь, а тех, кто выживет, мы погоним на юг и перережем, как собак. — Он снова взглянул на Бени Сингха. — Видите эту пропасть? Здесь умрут их демоны. Здесь мы опалим им крылья, и здесь они рухнут, как камни с небес. Здесь они найдут смерть, и крики их станут колыбельной для ваших детей. — Додд говорил уверенно, потому что знал — так оно и есть: Гавилгур неприступен.

* * *

— Имею честь… нет, Дилип, не так. Смиреннейше довожу до вашего сведения, что мною возвращена партия оружия и другое военное имущество, числившееся до недавнего времени украденным. — Капитан Торранс остановился. На землю уже снизошли сумерки. Капитан откупорил бутылку арака и приложился к горлышку. — Ты успеваешь? Я не слишком быстро?

— Нет, сахиб, я успеваю, — ответил писарь, которого и звали Дилип. — «Смиреннейше довожу до вашего сведения, что мною возвращена партия оружия и другое военное имущество, числившееся до недавнего времени украденным», — повторял он вслух, прилежно водя пером по бумаге.

— Добавь список, — распорядился Торранс. — Да не сейчас, позже. Просто оставь место, понятно?

— Да, сахиб.

— На протяжении некоторого времени мои подозрения… — Капитан остановился и недовольно нахмурился — в дверь постучали. — Войдите, раз уж так нужно, — крикнул он.

Открывший дверь Шарп сразу же запутался в муслиновой занавеске. После непродолжительной возни ему удалось выбраться из складок.

— Вы… — проворчал Торранс. Появление помощника его определенно не обрадовало.

— Так точно, сэр, я.

— Только мошек с собой привели, — пожаловался капитан.

— Извините, сэр.

— Занавеска здесь для того и висит, чтобы не пускать мошкару, прапорщиков и прочие мелкие неудобства. Дилип, займитесь мошками.

Писарь послушно встал из-за стола и принялся гонять насекомых по комнате, уничтожая недостаточно проворных свернутой бумажкой. Окна тоже были затянуты снаружи муслиновыми занавесками, за которыми вилась мошкара, привлеченная пламенем свечей, установленных в серебряных подсвечниках на письменном столе. За столом работал Дилип, капитан же Торранс лежал в широком гамаке, подвешенном к потолочным балкам. Одежды на нем не было никакой.

— Я вас не оскорбил, Шарп?

— Чем, сэр?

— Я же голый, или вы не заметили?

— Меня это не трогает, сэр.

— Нагота позволяет меньше пачкать одежду. Вам бы следовало попробовать. Ну что, Дилип, всех врагов перебили?

— Мошкара изведена полностью, сахиб.

— Тогда продолжим. Где мы остановились?

— «На протяжении некоторого времени мои подозрения», — прочитал писарь.

— Нет, Дилип, лучше будет так… На протяжении некоторого времени я предполагал… — Капитан потянулся за трубкой пузатого серебряного кальяна. — Что вы здесь делаете, Шарп?

— Пришел получить распоряжения, сэр.

— Какое усердие. На протяжении некоторого времени я предполагал, что хранящееся на вверенном мне складе имущество расхищается… Так что, черт возьми, вы там искали? В палатке Наига?

— Ничего, сэр. Просто проходил мимо, когда она загорелась.

Торранс недоверчиво уставился на прапорщика. Вздохнул печально. Покачал головой.

— Для прапорщика вы, пожалуй, немного староваты, а?

— Два месяца назад, сэр, я был сержантом.

Торранс всплеснул руками в притворном ужасе.

— О господи! Спаси и сохрани. Святые угодники! Уж не хотите ли вы сказать, что попали в офицеры из рядовых?

— Так точно, сэр.

— Ну и ну… — Капитан откинулся на подушку и выпустил идеально ровное колечко дыма, которое и проводил взглядом до самого потолка. — Получив достоверные сведения касательно личности вора, я принял меры по пресечению его преступного промысла. Вы заметили, Шарп, что в отчете не упоминается ваше имя?

— Не упоминается, сэр?

— Нет. Отчет ляжет на стол полковнику Баттерсу, который, будучи человеком в высшей степени тщеславным, постарается приписать часть заслуг себе и только потом передаст бумагу Артуру Уэлсли, который, как вы, возможно, знаете, является нашим главнокомандующим. Твердых правил джентльмен, наш Артур. Любит, когда все исполняется по инструкции. Наверняка воспитывался в строгости.

— Я знаю генерала, сэр.

— Вот как? Знаете? — Торранс повернул голову и еще раз, уже внимательнее, посмотрел на прапорщика. — Вращаетесь в одном круге? Обедаете вместе, не так ли? Или, может быть, охотитесь? Попиваете портвейн? Вспоминаете добрые старые времена? Или общих женщин? — Торранс усмехнулся, но достаточно осторожно — на всякий случай.

— Я хотел сказать, что мы знакомы, сэр.

Капитан покачал головой и нахмурился, как будто досадуя на прапорщика за то, что тот отвлекает его от важных дел.

— Перестаньте называть меня сэром. Возможно, дело в вашей врожденной угодливости или, скорее, в осознании глубины разделяющей нас пропасти, но офицеру, даже поднятому из низов, такое подобострастие не идет. Продолжаем, Дилип. Проведенный в его палатке обыск позволил обнаружить и вернуть украденное имущество. После чего я в соответствии с действующими инструкциями распорядился повесить вора в назидание другим. Честь имею, и так далее.

— Двух тысяч мушкетов все же недостает, сэр. Извините, вырвалось.

— Ладно, Шарп, нравится пресмыкаться — пресмыкайтесь. Так, говорите, две тысячи мушкетов все еще не найдены? Полагаю, мерзавец успел-таки их сбыть. Согласны?

— Меня больше интересует, как ему удалось их раздобыть. Это прежде всего…

— Какой вы скучный, — протянул Торранс.

— Я бы предложил поговорить с сержантом Хейксвиллом, когда он вернется, — продолжал Шарп.

— Ни слова против Обадайи Хейксвилла, — предупредил капитан. — Обадайя — весьма занимательная личность.

— Лживый ублюдок и вор, — с чувством произнес Шарп.

— Перестаньте! — простонал капитан голосом человека, у которого разболелись зубы. — Как вы можете говорить такие гадкие вещи! Наверное, мне придется развести вас. Или не надо? Брик! — Последнее слово было обращено к двери, ведущей в заднюю часть дома.

Дверь отворилась, и из-за муслиновой занавески выскользнула черноволосая женщина.

— Да? — Она покраснела от смущения, увидев, что Торранс голый. Капитана же, как заметил Шарп, пикантность ситуации только позабавила.

— Брик, дорогая, мой кальян погас. Вы не займетесь им? Я бы попросил Дилипа, но он сейчас занят. Честь имею, Шарп, представить вас Брик. Брик, познакомьтесь с прапорщиком Шарпом. Шарп, это Брик.

— Приятно познакомиться, сэр, — сказала молодая женщина и, сделав реверанс, занялась кальяном. О том, что они с Шарпом уже встречались, она предпочла умолчать.

— Мэм.

— Мэм! — передразнил его со смехом Торранс. — Ее зовут Брик!

— Брик, сэр? — переспросил Шарп. Имя совершенно не подходило изящной, с тонкими чертами женщине, которая послушно и ловко разбирала кальян.

— Вообще-то она миссис Уолл, — объяснил капитан, — и она моя прачка, швея и совесть. Не так ли, Брик?

— Как скажете, сэр.

— Терпеть не могу грязную одежду. Настоящая мерзость пред ликом Господа. Чистота, как нам постоянно и неустанно повторяют всякие скучные личности, почти равнозначна благочестию, но я усматриваю в ней еще более высокую добродетель. Благочестие доступно любому крестьянину, но чистоты способны достичь лишь немногие избранные. Брик содержит меня в чистоте. Если вы заплатите ей, Шарп, — совсем немного, сущую мелочь, она с удовольствием починит, постирает и приведет в порядок те лохмотья, которые вы с гордостью называете формой.

— Это все, что у меня есть, сэр.

— Ну и что? Походите голым, пока Брик вас обслужит. Или вам это неудобно?

— Я сам себя обстирываю, сэр.

— И когда это случалось в последний раз? — съязвил Торранс. — Ладно… Напомните, зачем вы здесь?

— Пришел узнать, какие будут приказания.

— Очень хорошо. На рассвете отправитесь к полковнику Баттерсу. Найдете его адъютанта и узнаете, что от нас требуется. Потом передадите Дилипу. Дилип все устроит. Затем можете отдохнуть. Надеюсь, эти обязанности вас не обременят?

Раздумывая над тем, зачем Торрансу понадобился помощник, если всеми делами занимается писарь, Шарп пришел к выводу, что капитан просто слишком ленив, чтобы вставать по утрам для получения распоряжений.

— Завтра утром, сэр, я получу распоряжения от адъютанта полковника Баттерса.

— Отлично! — усмехнулся Торранс. — Вы меня поразили, Шарп! Так четко все запомнить! Поздравляю.

— Распоряжения на завтра уже получены, сахиб, — подал голос писарь, переносивший в отчет опись возвращенного на склад имущества. — Нам приказано перевезти все в Деогаум. В первую очередь все, что числится по саперной части. Приказ полковника на столе, сахиб. Сначала саперное снаряжение, потом все остальное.

— Великолепно! — воскликнул капитан. — Видите? Ваш первый день на новом месте уже закончен. Замечательно, дорогая. — Он с наслаждением приложился к кальяну, который приготовила и подала ему женщина, и протянул руку, чтобы не дать ей уйти. Бедняжка забилась в угол за гамаком, стараясь не смотреть на голого Торранса. Капитан же, заметив взгляд, брошенный на нее Шарпом, истолковал его на свой лад. — Брик — вдова и, как полагается вдове, ищет мужа. Сомневаюсь, что ее мечты простирались когда-либо до брака с прапорщиком, но почему бы и нет? Социальная лестница для того и существует, чтобы по ней карабкаться, и пусть вы, Шарп, представляете одну из низших ее ступеней, для несчастной Брик это уже немалое продвижение. До того, как поступить ко мне на службу, она работала уборщицей. От уборщицы до офицерской жены! Какой прогресс! На мой взгляд, вы двое подходите друг другу почти идеально. Я исполню роль Купидона. Нет, ее лучше отдать Дилипу. Дилип, составьте письмо капеллану девяносто четвертого. Он, правда, редко бывает трезв, но, полагаю, брачную церемонию провести сумеет.

— Я не могу жениться, сэр! — запротестовал Шарп.

Торранс удивленно вскинул бровь — похоже, какие-либо возражения со стороны персонажей придуманной им комедии не предусматривались.

— Почему? Вам неприятны женщины? Или не нравится Брик? А может, вы взяли на себя обет безбрачия?

Шарп покраснел.

— Нет, сэр, но я уже уговорился…

— Уговорился? Что за странное выражение. Хотите сказать, что вы уже помолвлены? Как трогательно. И кто она? Богатая наследница?

Шарп пожал плечами.

— Она сейчас в Серингапатаме, — неловко объяснил он. — И мы не помолвлены.

— Понятно. Между вами и той роскошной особой в Серингапатаме достигнуто устное соглашение. А она черная? Черная бибби? Уверен, Клер не стала бы возражать. Правда, дорогуша? Белому человеку в Индии, кроме жены, нужна еще парочка бибби. Согласна, Брик? — Он повернулся к женщине, которая молча отвернулась. — Покойный мистер Уолл умер от лихорадки, и я, будучи в душе добрым христианином, взял на себя обязанность по содержанию его вдовы. Как думаете, Шарп, мне зачтется это доброе деяние? Надеюсь, что да.

— Как скажете, сэр.

— Вижу, мои попытки исполнить роль Купидона обречены на неудачу, — вздохнул Торранс. — Ладно, перейдем к делу. Завтра утром предлагаю вам отправиться в Деогаум. Что это за дыра и где она находится, о том меня не спрашивайте.

— С быками, сэр?

Капитан выразительно поднял брови.

— Вы же офицер, а не погонщик. Животными пусть занимаются туземцы. Выезжайте пораньше, на рассвете. И первым делом найдите мне подходящее жилье.

— У меня нет лошади, сэр.

— У вас нет лошади? Нет лошади? Господи, Шарп, какой же от вас толк, если у вас даже нет лошади! Тогда отправляйтесь пешком! Завтра днем я найду вас в Деогауме, и да поможет вам Бог, если вы к тому времени не найдете мне подходящее жилье. Комната для Дилипа, где он мог бы вести дела. Большая комната для меня. И какой-нибудь угол для Брик. И еще там должен быть огороженный дворик с деревьями и прудом.

— Где находится этот Деогаум?

— К северу, сахиб, — ответил Дилип. — Почти у самых гор.

— Около Гавилгура? — догадался Шарп.

— Да, сахиб.

Шарп посмотрел на капитана.

— Могу попросить вас об одолжении, сэр?

Торранс вздохнул.

— Ну, если уж вы так настаиваете.

— В Гавилгуре, сэр, я бы хотел получить разрешение участвовать в штурме.

Капитан ответил долгим, пристальным взглядом.

— Вы действительно этого хотите?

— Хочу попасть в крепость, сэр. Понимаете, там укрылся человек, который убил моего друга. У меня с ним свои счеты.

Торранс даже мигнул от удивления.

— Только не говорите, что вы еще и мститель! Боже мой! — Выражение ужаса промелькнуло вдруг на его лице. — Вы, случаем, не методист?

— Никак нет, сэр.

Капитан вынул изо рта трубку кальяна и указал ею в угол комнаты.

— Там, в ящике, моя одежда, видите? Поройтесь в ней и найдите пистолет. Возьмите его, избавьте меня от своего присутствия, приставьте дуло к виску и спустите курок. Если уж хочется умереть, то так будет быстрее и почти безболезненно.

— Так вы не станете возражать, если я пойду на штурм?

— Возражать? Надеюсь, у вас не создалось ложного впечатления, что мне есть до вас какое-то дело и что ваша смерть станет для меня тяжкой утратой? Уж не возомнили ли вы, что я, едва познакомившись с вами, стану вас оплакивать? Боюсь, ваша смерть не исторгнет из моих глаз ни единой слезинки. Сомневаюсь, что я когда-либо вспомню, как вас зовут. Разумеется, вы можете участвовать в штурме. Делайте что хотите! А теперь предлагаю вам пойти и выспаться. Не здесь — я предпочитаю приватность. Найдите какое-нибудь деревце, и, может быть, под его кроной на вас снизойдет сон. Доброй ночи, Шарп.

— Доброй ночи, сэр.

— И не напустите мошек!

Справившись с муслиновой занавеской, Шарп вышел из дому. Когда шаги его затихли, Торранс вздохнул печально и покачал головой.

— Какой нудный человек. Ты согласен, Дилип?

— Да, сахиб.

Капитан приподнялся.

— Ты позволил ему заглянуть в книги учета?

— Он не спрашивал у меня разрешения, сэр! Сам открыл и посмотрел.

— Ты дурак, Дилип! Чертов идиот! Пустая голова! Я бы побил тебя, да уж очень устал. Может быть, займусь этим завтра.

— Не надо, сахиб, пожалуйста!

— Проваливай к чертям, Дилип! Убирайся! — рявкнул Торранс. — И ты тоже, Брик. Уходи.

Молодая женщина метнулась к двери в кухню. Индиец собрал письменные принадлежности, бумагу, пузырек с чернилами, перья.

— Какие будут указания, сахиб? На завтрашнее утро?

— Выметайся! Я от тебя устал, — взревел Торранс. — Ты мне надоел! Пошел вон!

Индиец исчез за другой дверью, и капитан опустился на подушку. Он и впрямь устал. Устал от безделья и скуки. Делать нечего, пойти некуда. Обычно вечерами он отправлялся в зеленую палатку Наига, где пил, играл и забавлялся с женщинами, но идти туда сейчас, после скорой расправы с хозяином заведения, было бы неразумно. Черт бы все побрал! Торранс скользнул взглядом по столу, на котором лежала подаренная отцом и ни разу не открытая книга. Первый том «Размышлений о Послании апостола Павла ефесянам» преподобного Кортни Мэллисона. Скорее в аду выпадет снег, подумал Торранс, чем он откроет сей устрашающий фолиант. Достопочтенный Мэллисон был его наставником и проявил себя злобнейшей скотиной. Палачом. Любил угощать учеников розгами. Торранс уставился в потолок. Деньги. В конечном итоге все сводится к деньгам. Как ни крути, а решают все они. Добыть денег, вернуться домой и превратить жизнь Кортни Мэллисона в сущий ад. Поставить ублюдка на колени. И его дочь тоже. Уложить эту чопорную сучку на спину.

В дверь постучали.

— Я же сказал, чтобы меня не беспокоили! — крикнул он, но дверь все равно открылась, муслиновая занавеска колыхнулась, и в комнату хлынул рой мошкары. — Да что же это за чертовщина! — застонал Торранс и осекся.

Осекся потому, что первым порог переступил джетти, великан с обнаженным, блестящим от масла торсом, а следом за ним вошел высокий хромой индиец. Тот самый, что умолял сохранить Наигу жизнь. Звали его Джама, и был он братом Наига. В его присутствии капитан почему-то вдруг ощутил свою наготу и беззащитность. Он вывалился из гамака и потянулся за халатом, но Джама уже сбросил одежду со спинки стула.

— Капитан Торранс — Гость поклонился.

— Кто вас впустил?

— Я ждал вас сегодня в нашем веселом заведении, — сказал Джама. В отличие от брата, шумного и хвастливого толстяка, он был сухощав, немногословен и осторожен.

Капитан пожал плечами.

— Может быть, зайду завтра.

— Будете желанным гостем, капитан. Как всегда. — Джама вытащил из кармана пачку бумажек и помахал ими, как веером. — Желанным на все десять тысяч.

Десять тысяч рупий. Именно столько стоили бумажки в руке Джамы. Бумажки, подписанные Торрансом. Вообще-то долговых расписок было больше, но часть долга удалось покрыть украденным армейским имуществом. Брат Наига пришел напомнить, что другая, большая, часть осталась неоплаченной.

— Насчет сегодняшнего… — начал капитан.

— Ах, да! — Джама закивал, как будто лишь теперь вспомнил о цели позднего визита. — Насчет сегодняшнего. Расскажите, что случилось.

Джетти ничего не говорил и стоял в сторонке, прислонясь к стене и сложив руки на груди, поигрывая мышцами и не сводя с капитана темных глаз, в которых отражался неверный свет одинокой свечи.

— Я уже говорил. В том, что так вышло, моей вины нет, — со всем достоинством, какого только можно ожидать от человека без одежды, ответил Торранс.

— Это ведь вы потребовали, чтобы моего брата повесили, разве нет?

— А что еще мне оставалось? После того как в его палатке нашли краденое?

— Но, может быть, краденое потому и нашли, что вы показали, где искать?

— Нет! Неправда! — запротестовал Торранс. — Зачем мне это? Какая выгода?

Джама немного помолчал, потом кивнул в сторону молчаливого силача.

— Его зовут Притвираж. Однажды я видел, как он оскопил человека голыми руками. — Брат Наига с улыбкой показал, как именно это происходило. — Вы удивитесь, когда увидите, как сильно растягивается кожа, прежде чем лопнуть.

— Ради бога! Перестаньте! — Торранс побледнел. — Повторяю, я ни при чем!

— Тогда назовите того, кто виноват в смерти моего брата.

— Его зовут Шарп. Прапорщик Шарп.

Джама подошел к столу, открыл «Размышления о Послании апостола Павла ефесянам», перевернул пару страниц.

— Прапорщик Шарп… А разве прапорщик не должен выполнять приказы капитана?

— Он мне не подчиняется!

Джама пожал плечами.

— Мой брат вел себя неосмотрительно, — признал он, — излишне самоуверенно. Полагал, что дружба с британским капитаном защитит его от любого расследования.

— Мы занимались делом. Никакой дружбы не было, — возразил британский капитан. — И я не раз говорил вашему брату, чтобы спрятал оружие получше.

— Да, — согласился индиец. — Я говорил ему то же самое. И все же, капитан, мы не из простой семьи. Мы — гордые люди. И я не могу сидеть сложа руки, когда брата убивают у меня на глазах. — Он снова помахал бумажками. — Я верну их вам, когда вы доставите мне прапорщика Шарпа. Живого! Я хочу, чтобы Притвираж отомстил за Наига. Вы меня понимаете?

Торранс уже все понял.

— Шарп — офицер британской армии. Если его убьют, расследования не избежать. Настоящего расследования. И тогда полетит много голов.

— А вот это уже ваша проблема, капитан. Сами придумайте, как объяснить его исчезновение. И не забывайте о долгах. — Джама улыбнулся и сунул бумажки за пояс. — Доставьте мне Шарпа, или я пришлю к вам Притвиража. Однажды ночью и без предупреждения. А пока не забывайте о нашем заведении. Приходите почаще.

— Ублюдок, — проворчал Торранс, но Джама и его спутник-силач уже ушли. Капитан поднял «Размышления о Послании апостола Павла ефесянам» и швырнул книгой в мошку. — Ублюдок! — С другой стороны, пострадает в конце концов не он, а Шарп, что совсем не важно. Кто он такой, этот Шарп? Никто, пустое место. Выскочка. Если он исчезнет, его никто и не хватится. Одним прапорщиком больше, одним меньше… Торранс убил еще одну мошку. Открыл дверь в кухню.

— Иди сюда, Брик.

— Нет, сэр! Не надо! Пожалуйста…

— Заткнись! И иди сюда. Перебьешь мошкару, пока я выпью.

Не выпью, подумал он, а упьюсь. Капитану было страшно. Он испугался еще тогда, когда Шарп сорвал тент с палатки, в которой лежало краденое. Спастись удалось только ценой жизни Наига. И вот теперь ценой сохранения жизни стала смерть Шарпа. Отдать прапорщика Джаме — и о проблемах можно забыть. Зная, как ненавидит Брик спиртное, он заставил ее выпить арака. Потом принялся пить сам. К черту Шарпа. К черту выскочку. К черту глупца, сующего свой нос в чужие дела. В любом случае для таких, как Шарп, дорога одна — в ад. Вот пусть туда и отправляется. Ради спасения и будущего процветания капитана Торранса.

Прощайте, мистер Шарп.

Глава четвертая

Шарп не знал точно, далеко ли до Деогаума, но рассчитывал миль на двадцать, а это означало по меньшей мере семь часов пути. Солнце еще не взошло, когда он разбудил спавшего у потухшего костра Ахмеда. По дороге Шарп попытался обучить мальчишку английскому.

— Звезды. — Он указал на небо.

— Звезды, — прилежно повторил Ахмед.

— Луна, — сказал «учитель».

— Луна, — эхом отозвался ученик.

— Небо.

— Луна? — спросил Ахмед, удивляясь тому, что господин указывает на небо, но называет его по-другому.

— Небо, дурачок.

Ахмед попытался повторить, но получилось плохо.

— Ладно, не важно, — махнул рукой Шарп.

В животе урчало от голода, и он позабыл спросить у капитана Торранса, где они стоят на довольствии. Путь на север лежал, однако, мимо деревни Аргаум, где после недавней битвы расположились несколько батальонов. Тут и там лежали непогребенные тела, между которыми шныряли одичавшие собаки, а запах стоял такой, что Шарп и Ахмед поспешили пройти мимо. У деревни их окликнул пикет, и Шарп спросил, где им найти кавалеристов. Он, конечно, и не думал вести Ахмеда в офицерскую компанию, но сержант Элай Локхарт мог оказать большее радушие.

Ко времени, когда они достигли оврага, горны уже протрубили побудку, и у остывших костров хлопотали заспанные солдаты. Локхарт, увидев появившегося из утренних сумерек незнакомца, сначала нахмурился, но потом узнал Шарпа и расплылся в улыбке.

— Должно быть, дело к бою, парни, — объявил он, — раз появилась пехота. Доброе утро, сэр. Снова требуется помощь?

— Раньше требуется завтрак, — ответил Шарп.

— Для начала, сэр, выпейте чаю. Смизерс! Подай отбивные! Дэвис! Где тот хлеб, что ты прячешь от меня? Ищи, да поживей! — Сержант повернулся к гостю. — Только не спрашивайте, сэр, из чего отбивные. Не вынуждайте врать. — Он плюнул в оловянную кружку, вытер ее краем одеяла и налил чаю. — Берите, сэр, угощайтесь. А мальчонка что-нибудь будет? Поди сюда, парень. — Локхарт и сам взял кружку, после чего пригласил Шарпа прогуляться до пасущихся на лужайке лошадей. Подойдя к одной, он поднял ей заднюю ногу и продемонстрировал новую подкову. — Видите, сэр? Мой командир перед вами в долгу. После завтрака я вас ему представлю.

Шарп подумал, что речь идет о каком-то лейтенанте, но после того как отбивные и хлеб перекочевали в живот, сержант провел его через линии пикетов индийской кавалерии к палатке командира 7-го полка, под началом которого, как выяснилось, состояла вся кавалерия армии.

— Его зовут Хаддлстоун, — объяснил по пути Локхарт. — Приличный мужик. Может, и завтраком угостит.

И действительно, полковник Хаддлстоун настоял на том, чтобы прапорщик и сержант присоединились к нему за завтраком, состоявшим из риса и яиц. Что Локхарт парень надежный, пользующийся уважением и доверием офицеров, Шарп понял, когда полковник, тепло встретив сержанта, завел разговор о местных лошадях, купить которых предлагали для полка, но в надежности которых он сомневался. Локхарт же считал, что несколько запасных не помешают.

— Так это вы вывели Наига на чистую воду? — спросил через некоторое время Хаддлстоун.

— Особенно и стараться не пришлось, сэр.

— Ну, не скромничайте! До вас это никому не удавалось! Должен сказать, я чертовски вам признателен.

— Без сержанта Локхарта, сэр, у меня бы ничего не получилось.

— Хотите сказать, что без Локхарта эта чертова армия остановится как вкопанная? — хмыкнул полковник, и сержант, рот которого оказался в этот момент забит рисом, только ухмыльнулся. Хаддлстоун повернулся к Шарпу. — Так вас, значит, сослали к Торрансу?

— Так точно, сэр.

— Тот еще лодырь, — зло бросил полковник. Столь откровенная критика офицера в присутствии младших по званию удивила Шарпа, но он промолчал. — Один из моих, — продолжал Хаддлстоун, — и должен признаться, я нисколько не пожалел, когда он попросил перевести его в обозную команду.

— Сам попросил? — удивился Шарп. Надо же, офицер добивается перевода из боевой части в службу тылового обеспечения!

— У Торранса есть дядя, который готовит племянничка к карьере в компании, — объяснил полковник. — Дядя с Леденхолл-стрит. Знаете, что это такое?

— Знаю, что там находятся конторы компании, сэр.

— Вот именно. Дядя выплачивает ему содержание и хочет, чтобы Торранс набрался опыта, научился работать с бхинджари. У него все распланировано на годы вперед. Несколько лет в армии компании, потом торговля специями, возвращение домой и — пожалуйте вступить в наследство и занять место в совете директоров. Попомните мое слово, придет день, и мы еще будем тянуть лямку на этого бездельника. Впрочем, раз уж ему так хочется служить в обозе, пусть служит — мы только рады. Кому хочется командовать быками да считать ящики с подковами? Думается только, что всю работу он на вас свалит. — Хаддлстоун нахмурился. — Поверите ли, притащил с собой в Индию трех слуг-англичан! Неслыханное дело! Как будто их здесь трудно сыскать. Так нет же, ему подавай белых! Двое уже померли от лихорадки, так у него хватило наглости заявить, что один бедолага не возместил стоимость проезда! Оставил при себе вдову и заставляет несчастную женщину отрабатывать долг! — Полковник покачал головой и жестом попросил слуху налить еще чаю. — Итак, что вас к нам привело, прапорщик?

— Направляюсь в Деогаум, сэр.

— Вообще-то, сэр, он заявился ради завтрака, — вставил Локхарт.

— Не сомневаюсь, что сержант вам уже что-нибудь предложил, а ко мне вы оба притащились за добавкой, а? — усмехнулся Хаддлстоун. — Вам повезло, прапорщик. Мы тоже направляемся в Деогаум. Так что можете ехать с нами.

Шарп покраснел.

— У меня нет коня, сэр.

— Нет коня? — Полковник повернулся к сержанту. — Элай, что скажешь?

— Что-нибудь найду, сэр.

— Вот и хорошо. — Хаддлстоун подул на чай. — Добро пожаловать в кавалерию, прапорщик.

Локхарт и впрямь отыскал двух смирных на вид лошадок местной породы, одну для Шарпа и другую для Ахмеда. Наблюдая, как прапорщик неуклюже вскарабкивается в седло, кавалерист с трудом скрывал усмешку. Что касается Ахмеда, то он продемонстрировал чудеса ловкости: вспрыгнул, пришпорил своего скакуна голыми пятками и с радостным гиканьем пронесся по кругу.

Вскоре весь полк выступил маршем на север. Шли неспешно, чтобы не утомлять без нужды лошадей. Через некоторое время Шарп поймал себя на том, что думает о Клер Уолл, и в душе его шевельнулось чувство вины перед Симоной Жубер, молодой вдовой-француженкой, оставшейся в Серингапатаме. Он отправил ее на юг с конвоем, снабдив письмом к своему другу, майору Стоксу. Они уговорились, что Симона будет ждать Шарпа в Серингапатаме до окончания войны с маратхами. И вот теперь ему следовало как-то предупредить молодую женщину о своем скором возвращении в Англию. Захочет ли она поехать туда с ним? И захочет ли он сам брать ее с собой? Четкого ответа ни на один из этих вопросов у Шарпа не было, однако прапорщик чувствовал свою ответственность за судьбу француженки. Конечно, можно было бы просто поставить женщину перед выбором, но в том-то и дело, что, столкнувшись с необходимостью что-то решать, Симона обычно терялась, раскисала и ждала, когда решение примет кто-то другой. Так или иначе, но предупредить ее следовало. Может быть, она и не пожелает ехать в Англию? С другой стороны, что еще ей остается? Родственников в Индии у нее не было, а ближайшее французское поселение находилось далеко от Серингапатама.

Невеселый круг размышлений оборвал громкий оклик сержанта Локхарта.

— Видите?

Шарп вскинул голову.

— Вижу что?

— Там, впереди. — Сержант протянул руку, и Шарп, приглядевшись, рассмотрел сквозь поднятую первым эскадроном завесу пыли вздымающиеся отвесно кручи. Нижние склоны гор поросли лесом, но выше, там, где деревья кончались, не было ничего, кроме простершегося от горизонта до горизонта серо-бурого камня. И на самом верху одного из выступов темнела полоска крепостной стены с воротной башней. — Гавилгур!

— И как, черт возьми, мы собираемся его атаковать? — спросил Шарп.

Сержант рассмеялся.

— А мы и не собираемся! Это дело пехоты. Считайте, что вам повезло, сэр; оказаться в обозе вместе с Торрансом.

Шарп покачал головой.

— Нет, Элай, мне надо обязательно попасть туда.

— Почему?

— Там прячется один мерзавец, — ответил Шарп, не сводя глаз с отвесного склона. — Зовут его Додд. Этот ублюдок убил моего друга.

Локхарт наморщил лоб, словно силясь вспомнить что-то.

— Не тот ли Додд, за которого обещано семь сотен гиней?

— Он самый. Только мне награда не нужна. Хочу увидеть этого ублюдка мертвым.

— Я тоже, — мрачно сказал сержант.

— Ты?

— Ассайе, — коротко объяснил Локхарт.

— Что случилось?

— Мы атаковали его полк. Они как раз разделывали под орех Семьдесят четвертый, так что нам повезло застать их врасплох. Прошлись по всей шеренге и отбросили, но дюжина наших парней остались без лошадей. Остановиться мы не могли — пришлось отбивать их кавалерию, так что вернулись, когда бой уже закончился. И нашли своих. Им всем перерезали глотки. Всем.

— Да, такое в духе Додда, — согласился Шарп. — Предатель любил сеять вокруг себя страх. Напугайте солдата, сказал однажды Додд, и он уже не сможет драться.

— Так что я, может, пойду в Гавилгур с вами, — кивнул Локхарт.

Шарп покачал головой.

— Кавалерию в настоящую драку не пускают.

Сержант ухмыльнулся.

— А я не могу допустить, чтобы прапорщик из обоза полез в пекло без поддержки. Бедняга может ушибиться.

Шарп рассмеялся. Кавалерия сошла с дороги, чтобы обойти колонну пехоты, выступившую маршем еще до рассвета. Во главе ее шел 74-й. Шарпу не хотелось попадаться на глаза людям, которые желали избавиться от него, но его заметил прапорщик Венейблс. Юноша выскочил из строя, перепрыгнул через придорожную канаву и подбежал к приятелю.

— Как дела, Ричард? Идете на повышение? Уже в кавалерии!

— Пока в лучах чужой славы. Коня дали ребята из девятнадцатого.

Венейблс кивнул — увидев Шарпа верхом, он подумал, что тот успел разбогатеть и обзавестись лошадью.

— Так вы теперь с пионерами?

— До них мне еще далеко, — уклончиво ответил Шарп, не желая признаваться, что отправлен служить в обозе.

Допытываться Венейблс не стал.

— Дело в том, — объяснил он, — что нам как раз поручили сопровождать саперов. Похоже, собираются прокладывать дорогу.

— Туда? — Шарп кивнул в сторону возвышавшейся над плоскогорьем крепости.

— Капитан Уркхарт говорит, что вы вроде бы хотите продать чин? — понизив голос, спросил юноша.

— Он так говорит?

— Так вы продаете?

— А у вас есть интересное предложение?

— Понимаете, Ричард, у меня есть брат. И даже не один. Их у меня трое. Да еще сестры. Мой папаша мог бы хорошо заплатить. — Венейблс вынул из кармана листок и протянул Шарпу. — Если вернетесь в Англию, загляните к моему отцу, ладно? Здесь адрес. Старик вбил в голову, что одного сына в армии мало. К тому же мой братец все равно ни на что другое не годится.

— Я подумаю, — пообещал Шарп, убирая бумажку в карман.

Кавалерия успела уйти, и он пришпорил лошадку бодрым тычком под ребра. Норовистое животное скакнуло вперед, да так резко, что выбросило всадника из седла. Момент был критический. Шарп отчаянно замахал руками, пытаясь сохранить равновесие, и ценой неимоверных усилий ухватился-таки за луку седла. Проезжая мимо своего бывшего батальона, он слышал смех у себя за спиной. Или, может быть, ему померещилось?

Гавилгур нависал над плато неотразимой угрозой, и Шарп чувствовал себя уткой, которой некуда спрятаться от охотника. Оттуда, сверху, как можно представить, британцы, наверное, казались копающимися в пыли муравьями. Неплохо было бы рассмотреть заброшенную под облака крепость в подзорную трубу, но тратить деньги на дорогостоящий инструмент не хотелось. Почему, он и сам толком не знал. Бедняком Шарп не был, более того, немногие в армии, знай они о сокровищах сослуживца, могли бы похвастать таким же богатством. Истинная причина крылась, видимо, в том, что покупка обычных для офицера аксессуаров — лошади, подзорной трубы и дорогой сабли — сделала бы его объектом насмешек со стороны тех, кто и без того полагал новоявленного прапорщика выскочкой. Впрочем, Шарп и сам так считал. В сержантах было спокойнее и приятнее. В сержантах он был на своем месте. Можно сказать, счастлив. И тем не менее, глядя сейчас в сторону форта, Шарп жалел, что у него нет подзорной трубы. Огромный клуб дыма сорвался с одного из бастионов, еще через несколько секунд слабо громыхнуло, однако никаких признаков упавшего ядра не замечалось. Оно как будто растаяло в теплом воздухе.

В миле от подножия горного хребта дорога разветвлялась. Всадники-сипаи повернули на запад, а 19-й драгунский ушел вправо, в сторону от устрашающей крепости. Рельеф местности изменился с появлением многочисленных овражков и невысоких, поросших лесом горных хребтов, первыми предупреждавших о высящихся за ними скалистых громадинах. Деревья стояли плотнее, скрывая за собой Деогаум, который лежал к востоку от Гавилгура, вне радиуса боя тяжелых орудий крепости. Из заросшей кустарником расселины донесся сухой треск мушкетов, и драгуны растянулись цепью. Ахмед ухмыльнулся, проверил, заряжено ли ружье, и Шарп подумал, что мальчишка вполне может переметнуться на сторону неприятеля.

Снова ударили мушкеты, на сей раз западнее. Противник, должно быть, поджидал британцев у подножия холмов. Может, вышли подобрать еще остававшееся в деревнях зерно? Сипаи Ост-Индской компании уже скрылись из виду, кавалеристы 19-го цепочкой втягивались в расселину. В форте снова бухнуло орудие, и на этот раз Шарп услышал, как ядро глухо шмякнулось о землю далеко позади драгун. Над полем поплыло облачко пыли, но уже в следующее мгновение оно пропало за густой листвой — Шарп и Ахмед въехали в овражек вслед за драгунами и стали невидимыми для канониров.

Дорога сначала расходилась влево и вправо, потом снова сходилась, выбегая из-за деревьев на поле. За полем лежала большая деревня — наверно Деогаум, — однако рассмотреть ее Шарп не успел. Слева ударили мушкеты, и из рощи, в полумиле от драгун, выскочил конный отряд маратхов. В первый момент Шарп подумал, что враг отважился атаковать британскую артиллерию, но потом понял — маратхи удирают от сипаев компании. Было их немного, человек пятьдесят — шестьдесят, и, увидев синие с желтым мундиры драгун, неприятель круто повернул на юг, чтобы избежать нежелательной стычки. Британцы тоже повернули, обнажая сабли и пришпоривая коней. Протрубил горн, и крохотное, зажатое между оврагами и холмами поле превратилось вдруг в арену жаркой схватки: заржали лошади, сверкнули клинки, закружилась взбитая копытами пыль.

Чтобы не оказаться в центре маратхской атаки, Шарп повернул к деревьям и не пожалел: враг пронесся мимо серым пятном, в котором смешались сияющие шлемы, острия пик и оскаленные конские морды. Преследующие неприятеля сипаи отставали примерно на четверть мили, когда Ахмед вдруг гикнул, свистнул и, сорвавшись с места, устремился за бегущими маратхами.

Шарп выругался. Опасения подтвердились: чертов арапчонок удирал. Винить его Шарп не мог, но все равно расстроился. Догнать Ахмеда не было ни малейшего шанса. Между тем босоногий дьяволенок уже сорвал с плеча мушкет и догонял последнего из маратхов. Тот оглянулся и, не признав в преследователе врага, оставил его без внимания. Ахмед же, приблизившись, ловко перевернул мушкет, размахнулся и врезал маратху прикладом по лбу.

Всадник вылетел из седла, как будто его сдернули веревкой. Лошадь помчалась дальше, а Ахмед натянул поводья, развернулся и соскочил с седла. Блеснул нож. Сипаи уже приближались, и они могли принять араба за врага, поэтому Шарп крикнул мальчишке возвращаться. Через несколько секунд юный наездник уже стоял за деревьями рядом с хозяином. Наградой за смелость и ловкость стали сабля, пистолет и кожаный мешок. Чумазую физиономию шрамом пересекала дерзкая ухмылка. В мешке обнаружились две черствые лепешки, дешевые стеклянные бусы и книжечка со странными, непривычного вида буковками. Ахмед поделился хлебом с хозяином, выбросил книжонку, повесил на шею бусы и сунул за пояс саблю. Тем временем драгуны врезались в задние ряды маратхов. Сталь ударила о сталь, кони споткнулись в пыльных вихрях, затрещали пистолеты, брызнула кровь, пика воткнулась в сухую землю — и вот уже враг исчез, и сипаи натянули поводья.

— Ну почему ты не можешь быть настоящим слугой? — спросил Шарп. — Чистить мои сапоги, стирать одежду, готовить ужин, а?

Ахмед, не понявший ни слова, молча ухмыльнулся.

— И кого я заполучил? Малолетнего убийцу. Ладно, паршивец, поехали.

Шарп повернул лошадь к деревне. Они миновали наполовину высохшее озерцо, возле которого на кустах сохло выстиранное белье, и выехали на пыльную главную улицу, выглядевшую непривычно пустынной, хотя из темных окон и занавешенных дверных проемов за ними пристально, настороженно и с опаской следили десятки глаз. В тени под деревьями злобно порыкивали собаки, у дороги копошилась пара кур. Единственным человеком, которого видел Шарп, был голый старик, сидевший в стороне, поджав под себя ноги. На Шарпа он не обратил никакого внимания.

— Надо найти дом. — Ахмед пожал плечами. — Дом, понимаешь? Дом.

Наконец на улицу осмелился выйти деревенский староста, наик. По крайней мере Шарп решил, что это староста. Староста же, решив, что перед ним командир британских драгун, сложил руки, поклонился и щелкнул пальцами, подзывая слугу с маленьким медным подносом, на котором стояла чашечка с араком. От крепкого, обжегшего горло напитка слегка закружилась голова. Староста затараторил, и Шарп остановил его движением руки.

— Не надо. Со мной говорить бесполезно. Я никто. Обращайтесь к нему. — Он кивнул в сторону полковника Хаддлстоуна, въезжавшего в Деогаум во главе индийских кавалеристов.

Пока наик объяснялся с полковником, его солдаты спешились. По загадочному совпадению это событие совпало с исчезновением обеих куриц. Несчастные птицы успели только пискнуть. Хаддл стоун обернулся, но лица кавалеристов изображали полнейшую невинность.

В крепости снова ухнуло орудие. Ядро упало на плато, там, где маршировала британская пехота. Вскоре в деревню вошли драгуны, и Шарп, передав двух позаимствованных лошадок Локхарту, отправился на поиски дома для Торранса. Пройдя улицу из конца в конец, он не обнаружил ничего, что отвечало бы заявленным Торрансом требованиям. В отсутствие дома с огороженным садом пришлось довольствоваться глинобитной лачугой с крохотным двориком. Свое право на постой Шарп закрепил тем, что оставил в главной комнате пустой ранец. Жившая в домишке женщина с двумя детьми в страхе забилась в угол.

— Все в порядке, — сказал Шарп. — Вас никто не обидит. — Женщина завыла и втянула голову в плечи, как будто ожидала, что ее сейчас ударят. — Вот же чертовщина! Неужели в этой треклятой стране никто не говорит по-английски?

Делать до прибытия Торранса было нечего. Можно бы прогуляться, поискать бумагу, перо и чернила да написать письмо в Серингапатам Симоне Жубер, но Шарп решил не перетруждаться. Он снял саблю, расстегнул ремень, скинул мундир и завалился на веревочную кровать.

Крепость снова огрызнулась пушечным выстрелом, прозвучавшим наподобие далекого грома. Шарп уснул.

* * *

Сержант Обадайя Хейксвилл стащил сапоги, и комнату наполнил запах, заставивший Торранса закрыть глаза.

— О господи… — обреченно простонал капитан.

Ему и так было плохо. Накануне Торранс выпил едва ли не целую бутылку арака, потом очнулся от колик и до рассвета то забывался ненадолго, то просыпался в кромешной темноте. Уже светало, когда в дверь робко постучали. Капитан выдал добрую порцию проклятий, после чего как будто провалился на несколько часов. И вот теперь его разбудил Хейксвилл. Словно не замечая запаха, которым поделились с комнатой его сапоги, сержант принялся разматывать портянки. Здесь вонь была посильнее. Более всего она напоминала запах прогорклого сыра, хранившегося пару месяцев в брюхе мертвеца. Торранс подвинул стул к окну и поплотнее запахнулся в халат.

— Жаль Наига, — сказал капитан.

Хейксвилл, с недоверием выслушавший рассказ Торранса о достигшей индийца смерти, был не только опечален этим известием, но и повергнут в ужас сообщением о том, что помощником капитана назначен прапорщик Ричард Шарп.

— Значит, чертовы шотландцы не пожелали его принять, — пробормотал сержант себе под нос. — Никогда не был о них высокого мнения, но, похоже, что-то от мозгов у них еще осталось, раз они поспешили избавиться от Шарпи. — Хейксвилл обнажил правую ногу, и Торранс, едва не задохнувшийся от стойкого зловония, решил, что между пальцами у сержанта завелся черный грибок. — Теперь его подсунули вам, сэр, — продолжал сержант, — и, по правде сказать, мне вас жалко. Такой приличный офицер. Это я про вас, сэр. Несправедливо, да. Проклятый Шарпи! Нет у него такого права, чтобы быть офицером! Нет! Разве он джентльмен? Нет, сэр. Вот вы — да, джентльмен. А Шарпи — нет. Из грязи вышел. Как и все мы.

— Тогда почему же его произвели в офицеры? — спросил Торранс, с опаской наблюдая за тем, как сержант разворачивает портянку на левой ноге. Портянка похрустывала.

— А потому, сэр, что спас генералу жизнь. То есть так считается, что спас. — Хейксвилл замер, пережидая, пока прекратится судорога. Лицо его, и без того не отличающееся приятностью черт, превратилось в жуткую маску. — Да, сэр, спас жизнь генералу Уэлсли при Ассайе. Я, конечно, в это не верю, но сэр Артур, похоже, верит, вследствие чего паршивец Шарпи ходит у него в любимчиках. Шарпи пернет, а сэру Артуру кажется, что это свежий ветерок с юга подул.

— И когда же это у них началось? — полюбопытствовал Торранс.

— Четыре года назад, сэр. Я тогда устроил так, что Шарпи дали тысячу плетей. Был бы покойничком наш Шарпи, как ему и положено, да только сэр Уэлсли вмешался. Остановил порку, так что наш герой получил только двести плеток. Подумать только, остановил наказание! — Несправедливость сего акта до сих пор возмущала сержанта. — И вот нате вам — теперь Шарпи еще и офицер! Говорю вам, сэр, армия не та, что была. Все рушится, все! — Он стащил наконец портянку с левой ноги, задумчиво посмотрел на черные от грязи пальцы и недоуменно покачал головой. — Вроде бы и мыл недавно, в августе, а по ним и не скажешь, а?

— Сейчас декабрь, — язвительно напомнил Торранс.

— Хорошей помывки, сэр, должно хватать на полгода.

— Некоторые занимаются этим чаще, — намекнул капитан.

— Может, кто и занимается, сэр. Вы, к примеру, как есть джентльмен. А вот я портянки снимаю, только когда ноги сотру. — Хейксвилл нахмурился. — Давно не стирал. Уже и не помню, когда такое было. Бедняга Наиг! Неплохой был парень, хоть и черный.

У Торранса насчет Наига было другое мнение; капитан считал толстяка-индийца злобным и мерзким типом, скверной на лике земли, но спорить с Хейксвиллом не хотелось.

— Нам определенно будет его не хватать, — вздохнул он, изображая подобающую случаю скорбь.

— Жаль, сэр, что вам пришлось его повесить, но, с другой стороны, а что еще оставалось? Как говорится, что в землю лечь, что дьяволу в печь… Да, бедняга Наиг. — Хейксвилл немного помолчал, покачивая печально головой. — А вздернуть, сэр, следовало бы Шарпи. Как Наига ни жаль, а что Шарпи живой, то еще жальчей. Вот уж кто петлю заслужил по всем статьям, сэр. Убивец он и проходимец. Только о том думает, как бы кого со свету сжить. — И далее сержант, не скрывая праведного возмущения, поведал Торрансу, как Шарп пытался убить его, Хейксвилла, в первый раз отдав на съедение тиграм-людоедам султана Типу, а во второй оставив наедине со слоном, обученным давить человека ногой. — Да вот только тигры-то были сытые, сэр, и жрать меня не пожелали. А что касательно слона, сэр, то у меня был с собой ножичек. Ткнул я проклятому в лапу. — Он продемонстрировал, как именно это было сделано. — Вот так, сэр! На все лезвие! А ему не понравилось. И все, сэр, потому, что меня убить нельзя. Нельзя убить Обадайю Хейксвилла! Отмечен Богом!

Сержант говорил страстно, убежденно, с жаром истинно верующего. В детстве его повесили за кражу, но он выжил и проникся твердой уверенностью, что пребывает под защитой ангела-хранителя.

Безумен, подумал Торранс. Такому самое место в Бедламе. Однако же сержант занимал его и веселил. На первый взгляд Обадайя Хейксвилл казался примерным солдатом, и только нервный тик, уродующий его лицо каждые несколько секунд, указывал на то, что в пустых, невыразительных голубых глазках прячется что-то любопытное, темное, загадочное. Скорее всего, это что-то, скрывающееся за выражением детской невинности, было развившейся до крайности злобой, сочетавшейся с поразительной самоуверенностью. Хейксвилл, размышлял капитан, мог бы убить ребенка и тут же найти оправдание сему кощунственному деянию.

— Так вы, сержант, мистера Шарпа недолюбливаете?

— Ненавижу, сэр. Чего и не скрываю. Видел, сэр, как он угрем везде проползал, и знаю, как в офицеры вылез.

Хейксвилл взял нож, предположительно тот самый, которым отбился от слона-убийцы, и, положив правую ногу на левое колено, занялся отвратительного вида волдырем.

Зрелище оказалось не для слабонервных, так что Торранс предпочел на время зажмуриться.

— Дело вот в чем, сержант. У Наига есть брат. И этот брат хотел бы побеседовать с мистером Шарпом наедине, без свидетелей.

— Вот, значит, как? — пробормотал Хейксвилл, протыкая водяной пузырь. — Вы только посмотрите, сэр. Сколько ж гною набралось! Непорядок. У меня такого давно не было. Должно быть, все дело в новых сапогах. — Он плюнул на лезвие и проткнул гнойник в другом месте. — Сапоги, сэр, надо вымачивать в уксусе. Так, говорите, Джама желает выпустить нашему герою кишки?

— Думаю, в самом буквальном смысле.

— Не он один такой, так что пусть встает в очередь.

— Нет, — твердо проговорил Торранс. — Мне нужно, сержант, чтобы мистер Шарп попал к Джаме. Живым. И чтобы его исчезновение не вызвало ненужного шума.

— То есть чтобы никто ничего не заметил? — Хейксвилл задумался ненадолго, потом пожал плечами. — Устроить не трудно, сэр.

— Неужели?

— Я сам поговорю с Джамой, сэр. А потом вы дадите Шарпи какое-нибудь поручение. Отправите куда-нибудь, где я и буду его поджидать. Плевое дело, сэр. Рад буду вам послужить.

— Вы меня успокоили, сержант. Что бы я без вас делал…

— Такая уж у меня работа, сэр. — Хейксвилл с ухмылкой взглянул на появившуюся из кухни Клер Уолл. — Солнышко мое, — произнес он тоном, который считал ласковым и от которого бедная женщина едва заметно побледнела.

— Ваш чай, сэр. — Клер протянула капитану чашку.

— И чашку для сержанта, Брик! Где твои манеры?

— Ей манеры ни к чему, сэр, — осклабился Хейксвилл, повергая несчастную женщину в ужас. — Ей и того хватит, что есть. Положи сахарку, дорогуша, если капитану не жалко.

— Принеси ему сахару, Брик, — распорядился Торранс.

Сержант проводил девушку голодным взглядом.

— Настоящая женщина, сэр. Каковой и должна быть. Цветочек, истинный цветочек.

— И вам, сержант, конечно, хотелось бы его сорвать, а?

— Пора, сэр. Пора жениться. Мужчина, как сказано в Писании, должен оставить сына.

— Так вы, значит, задумываетесь о потомстве? — поинтересовался Торранс и тут же нахмурился — в дверь постучали. — Войдите! — крикнул он.

Дверь приоткрылась, и в комнату просунулась голова незнакомого пехотного капитана.

— Капитан Торранс?

— Это я, — с достоинством ответствовал Торранс.

— Я от сэра Артура Уэлсли, — сообщил гость тоном, не предвещающим ничего хорошего. — Генерал хотел бы знать, почему обоз до сих пор не вышел к месту назначения, как было приказано.

Торранс непонимающе уставился на незнакомца, потом, выругавшись негромко под нос, поднялся со стула.

— Засвидетельствуйте генералу мое почтение и передайте, что обоз выступает в путь сию минуту. — Подождав, пока за капитаном закроется дверь, он выругался еще раз, от души и громко.

— В чем дело, сэр? — осведомился Хейксвилл. — Что-то случилось?

— Будь оно проклято! Чертов обоз все еще здесь! Дилип, должно быть, приходил утром за указаниями, но я посоветовал ему убираться. — Он чертыхнулся. — Треклятый Уэлсли вывернет меня наизнанку.

Бумаги лежали на столе, и Хейксвилл, забрав их, двинулся к двери, оставляя за собой кровавые следы — обуться он не успел.

— Дилли! Дилли! Поди сюда, черномазая свинья! Живей! Вот, возьми. И пошевеливайся!

— Черт! — Торранс нервно прошелся по комнате. — Черт, черт, черт.

— Не стоит так беспокоиться, сэр.

— Легко вам говорить, сержант. Шкуру сдерут не с вас, а с меня.

Хейксвилл усмехнулся, и щека его тут же задергалась.

— Все просто, сэр, надо только свалить вину на кого-то другого. В армии всегда так делается.

— На кого? На Шарпа? Вы же сами сказали, что он у Уэлсли в любимчиках. Как я свалю вину на него? Или, может, на вас?

Не найдя других аргументов, чтобы успокоить разволновавшегося начальника, Хейксвилл протянул ему чашку чаю.

— Лучше подставить Дилипа, сэр. Поскольку он есть черномазый нехристь. А с него какой спрос?

— Да ведь он все будет отрицать! — не согласился Торранс. — И уж меня точно выгораживать не станет.

Хейксвилл усмехнулся.

— Ничего он отрицать не будет, сэр, поскольку не сможет. А не сможет но той простой причине, что… — Сержант замолчал, высунул язык, выпучил глаза и натужно захрипел.

— Господи, Хейксвилл, что вы такое говорите… — пробормотал Торранс — искаженная жуткой гримасой физиономия сержанта намекала на еще более страшную картину. — К тому же Дилип хороший писарь. Знает свое дело. В этих местах найти подходящую замену дело безнадежное.

— И совсем не безнадежное, сэр. Нужного человека нам даст Джама. Уж он-то постарается. — Сержант ухмыльнулся. — Да и дела пойдут легче, сэр, если мы сможем доверять писарю так же, как друг дружке.

Торранс поежился — оказаться в одной компании с Обадайей Хейксвиллом он вовсе не стремился. Однако и рассчитаться с братом Наига по долгам без содействия услужливого сержанта он вряд ли бы сумел. Как ни крути, Хейксвилл был удивительно полезен и всегда указывал выход из любого положения. Он мог продать все, что угодно, вымести подчистую целый склад и при этом не оставить никаких следов своего участия, свалив вину на постороннего. И в данном случае сержант тоже был прав. Если Джама предоставит нового писаря, тот сможет заново составить отчеты. А если обвинить в задержке обоза Дилипа, тогда и с крючка, подведенного дотошным Уэлсли, можно соскочить. Как всегда, Хейксвилл предложил безболезненное решение весьма щекотливой проблемы.

— Вы, сэр, предоставьте это дело мне, — продолжал сержант, — а уж я за всем присмотрю и обо всем позабочусь. Можете не сомневаться. — Он принял чашку из рук незаметно проскользнувшей из кухни Клер и осклабился, изображая благодарную улыбку. Взгляд его оценивающе прошелся по тонкой фигурке. — Мы с ней, сэр, созданы друг для друга. Так сказано в Писании.

— Не раньше, чем Шарп будет мертв, — предупредил Торранс.

— Не беспокойтесь, сэр, он умрет, — пообещал Хейксвилл, уже предвкушая, что за этим последует.

Ему достанется не только Клер Уолл, но и сокровища Шарпа. Настоящие сокровища! Сержант давно пришел к выводу, что именно Шарп убил султана Типу при штурме Серингапатама, а потом снял с мертвеца брильянты и золото, сапфиры и изумруды, жемчуга и рубины. Более того, Хейксвилл даже вычислил, где именно прапорщик прячет камушки. Издалека, приглушенный духотой, долетел звук артиллерийского выстрела. Гавилгур. Вот только Шарпу не видать крепости как своих ушей, потому что отныне Шарпом займется он, Обадайя Хейксвилл. Я буду богат, пообещал себе сержант. Я обязательно разбогатею. Так сказано в Писании.

* * *

Полковник Уильям Додд стоял на южных укреплениях Гавилгура и, прислонившись спиной к каменному парапету, смотрел сверху на полосатый шатер, возведенный по приказу Бени Сингха посреди дворцового дворика. Развешанные по периметру шатра маленькие серебряные колокольчики приятно позванивали, покачиваясь на освежающем ветерке, а сидящие под навесом музыканты наигрывали на непонятных, продолговатых струнных инструментах, извлекая звуки, которые, на взгляд Додда, мог бы издавать хор подвергнутых медленному, мучительному удушению котов. Бени Сингх и с десяток пленительных созданий в сари играли в игру наподобие жмурок, и их звонкий смех то долетал до укреплений, то стихал, заставляя Додда хмуриться, хотя, по правде сказать, полковник отчаянно завидовал килладару. Толстяк, коротышка и трус, он тем не менее оказывал странное, почти мистическое влияние на дам, тогда как высокий, отважный, мужественный и покрытый шрамами солдат был вынужден довольствоваться потаскухами.

Ладно, к дьяволу килладара. Додд круго повернулся к выжженному солнцем плато. Далеко внизу и еще дальше к востоку, вне досягаемости для самых дальнобойных крепостных орудий, раскинулся лагерь британской армии. Вытянувшиеся по линейке линялые белые палатки казались крошечными пятнышками. Повернувшись к югу, Додд видел медленно тянущийся к новому лагерю обоз. Странно, подумал полковник, что они гонят животных в самое пекло, изнуряя без необходимости и людей, и быков. Обычно обозы отправляются в путь около полуночи с тем, чтобы с восходом уже начать обустраиваться на новой стоянке. Сейчас же, наблюдая за висящим в воздухе облаком пыли, Додд сравнивал обоз с кочующим племенем. Тысячи быков перемещали на себе все, что только могло понадобиться армии: ядра и снаряды, порох, инструменты, солонину, арак, подковы, перевязочный материал, мушкеты, кремни, приправы, рис и многое другое. За армейским обозом тянулись купцы со своими товарами и семьями, а потом еще семьи скотоводов и погонщиков, которым тоже требовались быки для перевозки их жалкого скарба: палаток, одежды и продуктов. В центре огромного стада шло с десяток слонов, а за ними, грациозно покачивая горбами, вышагивали верблюды. Охраняли всю эту орду майсурские кавалеристы, а уже за конными пикетами ехали полуголые фуражиры, собиравшие с прилежащих полей все, что могло пойти на корм тысячам животных.

Повернувшись к часовым, охранявшим южную часть периметра крепостных стен Гавилгура, Додд заметил на их лицах выражение изумления и страха. Те, кто никогда не сталкивался ни с чем подобным, обычно падали духом при виде такой, кажущейся несокрушимой силы. Поднятая обозом пыль застилала южный край неба.

— Это же только быки! — крикнул Додд. — Всего лишь быки! Они не выстреливают ядра! И не взбираются по стенам!

Большинство солдат не поняли его, но все же послушно заулыбались.

Полковник повернулся к востоку. Стена там имела недолгое протяжение. Двум фортам Гавилгура вообще не требовалось много стен, потому что природа позаботилась окружить их естественным препятствием, возведя стены куда более высокие и неприступные, чем мог бы построить самый талантливый инженер. И все же Додд, обойдя крепость вокруг, отметил места, где проворный солдат, вооружившись веревками, сумел бы вскарабкаться по скалистому откосу. За последние дни гарнизон Гавилгура уменьшился на несколько человек, и полковник не сомневался, что дезертиры выбрали для бегства именно эти маршруты. Понимая, как они ушли, он не понимал, зачем они это сделали. Крепость ведь неприступна! Почему бы в таком случае не остаться с победителями?

Додд прошел к юго-восточному углу форта и там, поднявшись на орудийную позицию, развернул подзорную трубу и навел ее на подножие хребта. Искать пришлось долго; взгляд его скользил по верхушкам деревьев, кустарникам и сухой траве, пока не наткнулся на группу офицеров, стоящих рядом с узкой тропинкой. Некоторые из них были в красных мундирах, другие в синих.

— На что смотрите, полковник? — поинтересовался поднявшийся снизу Ману Баппу.

— Это британцы. — Додд опустил трубу. — Намечают маршрут наверх.

Заслонившись от солнца ладонью, князь тоже посмотрел вниз.

— На то, чтобы проложить дорогу от плато до вершины, им понадобятся месяцы.

— Думаю, вряд ли больше двух недель, — бесстрастно ответил Додд. — Даже меньше. Вы, сахиб, не знаете, как работают их саперы, а я знаю. Препятствия они будут взрывать, а на расширение полосы поставят не меньше тысячи человек с топорами и кирками. Начнут завтра, а через полмесяца уже потащат орудия вверх. — Полковник сложил трубу. — Разрешите мне спуститься и атаковать мерзавцев.

— Нет, — твердо ответил Баппу. Разговор на эту тему уже состоялся; Додд хотел совершить вылазку и помешать строителям дороги, индиец был против. Полковнику не нравилась позиционная, сводящаяся к мушкетной перестрелке война, и он предлагал тактику более активную, с засадами, рейдами, ночными атаками, которые держали бы противника в постоянном напряжении и страхе. Цель его заключалась в том, чтобы замедлить ход работ, сломить саперов, выиграть время и таким образом вынудить Уэлсли отправлять отряды фуражиров все дальше от лагеря, в такие места, где они становились бы легкой добычей маратхской конницы.

Баппу понимал, что полковник прав и что строительство дороги можно замедлить только активными действиями, но боялся выпускать из крепости лучший из имеющихся в его распоряжении полков. Гарнизон и без того нервничал под впечатлением побед, легко одержанных скромной армией Уэлсли, а если солдаты увидят покидающих крепость беломундирных Кобр, они наверняка решат, что их оставляют одних, и ручеек дезертиров неминуемо превратится в неудержимый поток.

— Мы должны им помешать! — бросил раздраженно Додд.

— Должны, — согласился Ману Баппу. — Я пошлю силладаров и объявлю награду за каждое принесенное в крепость оружие. Но вы останетесь здесь и будете готовиться к обороне. — Он произнес это спокойно, но твердо, показывая, что вопрос решен и дальнейшее обсуждение исключено, после чего улыбнулся, смягчая резкость приказа, и кивнул в сторону дворца. — Пойдемте со мной, полковник. Я хочу кое-что вам показать.

Вдвоем они прошли через окружавшие дворец пристройки, миновали арабскую стражу и очутились между цветущими деревьями, на ветках которых резвились маленькие обезьянки. В какой-то момент до слуха Додда донеслось мелодичное позвякивание колокольчиков, доносящееся оттуда, где Бени Сингх предавался играм со своими красавицами, но потом и этот звук растворился в тишине — тропинка уводила их все дальше в рощу. В конце ее они остановились перед врубленной в скальную породу деревянной дверью. Пока Баппу возился с ключами, Додд огляделся. Камень, перед которым они стояли, составлял часть основания дворца, а когда князь распахнул наконец скрипучую дверь, за ней обнаружился ход в подвалы.

На полке за дверью стояла лампа, и Ману Баппу задержался у порога, чтобы высечь огонь и зажечь ее.

— Идемте, — пригласил он, делая шаг в восхитительно прохладное помещение, напоминающее просторный зал. — По слухам, — сказал князь, — именно здесь хранятся сокровища раджи Берара, в некотором смысле так оно и есть, но только сокровища эти не совсем то, о чем обычно мечтают люди. — Ману Баппу остановился у выстроившихся рядом бочек и приподнял крышку на одной из них. Бочка была заполнена медными монетами. — Как видите, ни золота, ни серебра. Но все же деньги. На них можно нанять новых наемников, купить оружие и создать новую армию. — Индиец зачерпнул горсть блестящих, недавно отчеканенных монет. — Мы опаздываем с выплатой, — признался он, — и люди недовольны. Мой брат, при всех его достоинствах, не отличается щедростью.

Додд фыркнул. Он не мог представить, какими такими достоинствами обладает раджа Берара. Определенно не смелостью, доблестью или щедростью. Единственное, с чем ему повезло, так это с братом. Баппу отличался редкой верностью и, похоже, твердо намеревался компенсировать недостатки раджи.

— Имея золото и серебро, — заметил полковник, — можно нанять еще больше солдат и купить еще больше оружия.

— Брат не дает мне золота и серебра, только медь. И довольствоваться нужно тем, что есть, а не тем, о чем можно лишь мечтать. — Князь вернул крышку на место и прошел между бочками к стоящим в пирамиде мушкетам. — Вот и оружие для новой армии.

Мушкетов здесь были тысячи, все новенькие, укомплектованные штыками и патронными сумками. Некоторые были местной копией французских мушкетов, но другие, и тоже немалое число, определенно британского производства. Взяв из пирамиды один такой мушкет, Додд сразу увидел на замке клеймо «Тауэр».

— Откуда у вас это? — удивился он.

Баппу пожал плечами.

— У нас есть агенты в британском лагере. Мы поддерживаем с ними деловые отношения. Встречаем идущие с юга конвои с оружием, платим и забираем груз. Похоже, среди англичан есть и такие, кого больше интересуют деньги, чем победы и слава.

— И вы расплачиваетесь за оружие медяками? — недоверчиво спросил Додд. У него в голове не укладывалось, что кто-то может продать мушкет «Тауэр» за пригоршню меди.

— Нет, — улыбнулся Баппу. — На закупку оружия и боеприпасов приходится тратить золото. Я пользуюсь своим. Думаю, что когда-нибудь брат со мной рассчитается.

Додд хмуро посмотрел на своего смуглолицего спутника.

— И вы тратите собственные деньги, чтобы удержать брата на троне? — Ответа не последовало. Полковник покачал головой, как бы говоря, что не понимает такого благородства, и, подняв мушкет, взвел и спустил курок. Кремень выбил искру красноватого пламени. — Мушкет в пирамиде никого не убьет.

— Верно, — согласился князь. — Пока у нас нет солдат, которые могли бы взять это оружие. Но они появятся, полковник. Как только мы разобьем британцев, к нам сразу же присоединятся другие княжества. — Верно, подумал Додд. Сейчас ситуация складывалась в пользу британцев. Скиндия, которому еще совсем недавно служил и он сам, просил мира; Холкар, самый могущественный из маратхских монархов, держался в стороне от происходящего, но все понимали, что в случае победы Баппу эти правители мгновенно объявят себя его союзниками и поспешат принять участие в разделе добычи. — И не только другие княжества, но и воины со всей Индии встанут под наше знамя. Я намерен сформировать бригаду, вооруженную самым лучшим оружием и обученную в соответствии с самыми высокими стандартами. Надеюсь, среди пополнения будет немало сипаев из разбитой армии Уэлсли, которым после смерти старого хозяина понадобится новый. Вот я и подумал, что, может быть, вы согласитесь им стать?

Додд вернул мушкет на место.

— Но со мной вы медью не расплатитесь.

Баппу улыбнулся.

— Вы добудете мне победу, а я вознагражу вас золотом.

Цепкий взгляд Додда заметил в пирамиде незнакомое оружие. Он подошел ближе и увидел охотничье ружье. Замок был британский, но украшения на ложе и стволе выдавали местное производство.

— Покупаете охотничьи ружья?

— Прекрасно подходят для ближнего боя.

— Может быть, — проворчал Додд. Ружье, как он знал, отличалось точностью, хотя на перезарядку требовалось слишком много времени.

— Их можно использовать вместе с мушкетами. Поверьте, такой стрелковый отряд представляет грозную силу.

— Не стану спорить, — кивнул полковник и, вместо того чтобы поставить ружье в пирамиду, повесил его на плечо. — Хочу испробовать. Боеприпасы есть?

— Разумеется. — Баппу показал, где лежат патроны, и Додд положил горсть в карман.

— Если у вас есть деньги, почему бы не начать набирать новую армию прямо сейчас? Сформировать и привести ее в Гавилгур.

— Нет времени. К тому же сейчас к нам никто не пойдет. Все думают, что британцы нас разобьют. Если мы хотим построить новую армию, то должны сначала победить врага, чтобы весть об этом облетела всю Индию. И случиться это должно здесь, в Гавилгуре.

Князь говорил уверенно, потому что, как и Додд, считал крепость неприступной. Они вернулись к двери. Баппу потушил лампу и тщательно запер замок арсенала.

Мужчины поднялись по склону и очутились на площадке около дворца, где слуги разносили отдыхающим прохладительные напитки и сладости. Вдалеке слышались женские голоса — в развлечениях Бени Сингх усталости не ведал. Как всегда, при мысли о килладаре Додда охватила злость. Вместо того чтобы заниматься организацией обороны Гавилгура, толстяк веселился напропалую, тратя время и силы на женщин и вино и словно не замечая нависшей над крепостью опасности. Очевидно, угадав мысли полковника, Баппу состроил гримасу.

— Моему брату нравится Бени Сингх. Они развлекают друг друга.

— Вас они тоже развлекают?

Баппу остановился у северной стены дворца, откуда через ров открывался вид на Внешний форт, гарнизон которого составляли Львы Аллаха.

— Я дал брату клятву верности и никогда ее не нарушу.

— Должно быть, есть и такие, — осторожно заметил Додд, — кто предпочел бы видеть на троне вас, а не вашего брата?

— Конечно, — совершенно спокойно ответил Ману Баппу, — но они враги моего брата, а я поклялся защищать его от всех врагов. — Индиец пожал плечами. — Нужно довольствоваться тем, полковник, что даровала нам судьба. Мне судьбой назначено вести войны, и этим путем я буду следовать до конца и в полную меру своих сил и способностей. — Он указал на глубокий ров, разделявший Внешний и Внутренний форты. — Здесь я одержу победу, благодаря которой мой брат станет величайшим в Индии правителем. Британцам не остановить нас. Даже если они проложат дорогу, даже если втащат наверх свои орудия, даже если проломят стены, даже если захватят Внешний форт, им придется перейти ров, а это невозможно. Его не перейдет никто. — Баппу смотрел в теснину затуманенными глазами, как будто уже видел стекающую по камням кровь. — Кто держит под контролем этот ров, тот контролирует всю Индию. Мы разобьем британцев. Мы откроем подвалы и соберем новую армию, которая прогонит красные мундиры не только из Берара, но и из Хайдарабада, Майсура и Мадраса. Я сделаю брата императором Южной Индии, а мы с вами, полковник, будем его генералами. — Князь повернулся и устремил взор на затянутую пыльной завесой южную часть неба. — Все это будет принадлежать моему брату, — негромко сказал он, — но начнется великое освобождение здесь. В Гавилгуре. И здесь же, в Гавилгуре, для Банпу все закончится. Мысль эта пришла к Уильяму Додду неожиданно, но картина будущего предстала перед ним с полной ясностью. Человек, терпящий на посту килладара крепости такого труса и тупицу, как Бени Сингх, и защищающий такого ничтожного правителя, как раджа Берара, недостоин быть генералом и главнокомандующим армии всей Индии. Нет, решил в этот миг Додд, все будет иначе. Он разобьет британцев, а потом нанесет удар по Баппу и Бенни Сингху. Он соберет огромную армию и с ее помощью нагонит страху на богатые княжества Южной Индии. Такое уже удавалось другим европейцам. Бенуа де Бойн овладел богатствами, которые и не снились иным королям христианского мира. Джордж Томас, неграмотный ирландский моряк, управлял княжеством от имени своей овдовевшей любовницы. Додд уже видел себя новым Престером Джоном. Он соберет новое королевство из обломков растерзанных княжеств и построит новый дворец в Гавилгуре. Дворец, которому не будет равных во всем свете. У него будут золотые крыши, стены из белого мрамора и садовые тропинки, усыпанные жемчугом. Со всей Индии к нему на службу будут приходить самые умные, самые смелые, самые достойные. Он станет Повелителем Гавилгура. Додд улыбнулся. Неплохо для сына мельника из Суффолка. Такое уж это место, Гавилгур. Оно пробуждает в людях высокие устремления. Направляет их помыслы в вышину. Додд знал: из всех стран на земле именно в Индии мечты человека чаще всего становятся реальностью. Здесь мужчина либо преступает все пределы богатства, либо впадает в полное ничтожество.

Он, Уильям Додд, ничтожеством не станет. Он станет повелителем Гавилгура и ужасом для всей Индии.

Как только разобьет красномундирников.

* * *

— И это лучшее, что вы смогли отыскать? — разочарованно спросил Торранс, оглядывая самую большую комнату временно конфискованного для нужд армии дома.

— Никак нет, сэр, — ответил Шарп. — Был еще чудный домик у дороги. С большим тенистым садом, прудом, фонтаном и танцующими девицами, но я подумал, что вам больше понравится вид из этих окон.

— Сарказм прапорщику не к лицу, — указал капитан, опуская на земляной пол седельные сумки. — Прапорщику вообще мало что к лицу, кроме скромного служения вышестоящим. Что ж, полагаю, придется довольствоваться тем, что есть. А это еще кто? — Он вздрогнул от неожиданности, когда из другой комнаты появилась владелица дома.

— Она живет здесь, сэр.

— Нет-нет, только не сейчас. Избавьтесь от этой мерзкой чертовки! И детишек ее не забудьте выгнать! Брик!

С улицы, еще щурясь от солнечного света, вошла Клер Уолл с тяжелым узлом.

— Сэр?

— Я проголодался, Брик. Отыщи побыстрее кухню. Мы поздно вышли, Шарп, — пояснил капитан, — и пропустили обед.

— Наверное, поэтому вас хочет видеть генерал. Не потому, сэр, что вы пропустили обед, а потому что инструменты не прибыли вовремя. Саперы не могут начать работу.

Торранс в ужасе уставился на Шарпа.

— Уэлсли хочет меня видеть?

— Так точно, сэр. В шесть часов, в его палатке.

— Господи! — Капитан в отчаянии сорвал с головы треуголку и запустил ее в угол. — Только потому, что мы немного запоздали?

— На двенадцать часов, сэр.

Торранс бросил на Шарпа сердитый взгляд, потом достал из кармашка часы.

— Боже, половина шестого! И что же делать? А вы не могли бы привести себя в порядок и…

— Ему нужен не я, сэр, а только вы.

— Ничего, увидит двоих. Почистите мундир, причешитесь, вымойте лапки, утрите носик… — Капитан вдруг нахмурился. — Почему вы не сказали, что спасли генералу жизнь?

— Неужели, сэр? В самом деле спас?

— Я хочу сказать, черт возьми, он ведь должен быть вам признателен, верно? — Шарп пожал плечами. — Конечно. Вы спасли ему жизнь, и, следовательно, он перед вами в долгу. Скажите генералу, что у нас не хватает людей, что мы не можем управлять всем обозом. Замолвите за меня словечко, и я отвечу любезностью на любезность. Брик! К черту обед! Мне нужен выглаженный мундир, начищенные сапоги и… да, расчеши плюмаж!

Дверь приоткрылась, и в комнату протиснулся Хейксвилл.

— Ваш гамак, сэр, — сказал он и только тогда увидел Шарпа. Физиономия его растянулась в ухмылке. — Посмотрите-ка, кто тут у нас! Шарпи!

Торранс подбежал к сержанту.

— Мистер Шарп — офицер, Хейксвилл! Соблюдайте субординацию! Мы не допустим вольностей!

— Виноват, сэр. — Щека у сержанта задергалась. — Забылся. По причине встречи со старым боевым товарищем. Рад вас видеть в полном здравии, мистер Шарп.

— Врешь, мерзавец.

— А что, сэр, разве офицеры не обязаны соблюдать субординацию? — обратился Хейксвилл к капитану, но тот уже отправился на поиски Дилипа. Сержант снова повернулся к Шарпу. — Видать, Шарпи, судьба у нас такая, быть вместе.

— Держись от меня подальше, Обадайя, и не попадайся под руку, а то ведь я тебе могу и горло перерезать.

— Меня нельзя убить, Шарпи! Нельзя убить! — Конвульсии перекосили его физиономию. — Так сказано в Писании. — Он оглядел прапорщика с головы до ног и медленно покачал головой. — Ну и вид! Да такому только под хвостом у овцы и болтаться. Не офицер ты, Шарпи. Не офицер. Не из того теста замешан. Позор для всей армии.

Торранс забежал в дом, крикнул слуге, чтобы тот завесил окна муслиновыми шторами, заскочил в кухню, торопя Клер, споткнулся о ранец Шарпа и выругался.

— Чье это?

— Мое.

— Надеюсь, вы не собираетесь расположиться здесь на постой, а, Шарп?

— Неплохое место, сэр. Не хуже других.

— Мне компания не нужна. Подыщите себе другое место да… — Торранс осекся, вспомнив, что разговаривает с человеком, который, возможно, имеет влияние на Уэлсли. — Будьте так добры, Шарп. Не терплю тесноты. Знаю, да, недостаток, но что есть, то есть. Мне необходимо одиночество, Шарп. Уединенность. Такова моя природа, Брик! Что я сказал насчет треуголки? Да пошевеливайся же!

Шарп забрал ранец и вышел в садик, где Ахмед натачивал свой трофейный тулвар. Следом, бормоча что-то под нос, выбежала Клер Уолл с сапогами капитана.

— Почему вы, черт возьми, служите ему? — спросил Шарп. — Почему не уйдете?

Молодая женщина остановилась и посмотрела на прапорщика. У нее были странные, немного приопущенные веки, что придавало лицу загадочное и трогательное выражение.

— А разве у меня есть выбор? — Она грустно улыбнулась, садясь на землю, беря сапог и доставая сапожную щетку.

Шарп опустился рядом, взял второй сапог и принялся натирать его ваксой.

— И что он сделает, если вы уйдете?

Она пожала плечами.

— Я должна ему денег.

— Черта с два. Почему это вы ему должны?

— Он привез нас с мужем сюда. Оплатил проезд из Англии. Мы согласились отработать на него три года. Потом Чарли умер. — Девушка замолчала, на глаза ее навернулись слезы, но она сдержалась, шмыгнула носом и взялась за работу.

Шарп смотрел на нее. У Клер были темные глаза, волнистые черные волосы и слегка загнутая вверх губа. Если бы не выражение усталости и обреченности, ее даже можно было бы назвать хорошенькой.

— Сколько тебе лет, милая?

Клер скептически взглянула на него.

— У вас ведь есть женщина, да? В Серингапатаме. Кто она?

— Француженка. Вдова, как и ты.

— Офицерская вдова? — спросила Клер. Шарп кивнул. — И вы собираетесь на ней жениться?

— Ничего подобного.

— А как же тогда?

— Вообще-то я и сам не знаю, — ответил Шарп и, плюнув на сапог, растер плевок щеткой.

— Но она же вам нравится? — не отставала Клер, оттирая от грязи шпору. Вопрос, вероятно, показался ей самой слишком дерзким, и она поспешила добавить: — Мне девятнадцать. Но уже почти двадцать.

— Тогда ты вполне можешь посоветоваться со стряпчим. Ты же не заключала с капитаном никакого договора. Не подписывала никаких бумаг, верно? Не ставила крестик? В приюте, где я рос, дела именно так и делали. Знаешь, кого из меня хотели сделать? Трубочиста! Черта с два! Так что, если ты не подписывала никаких бумаг, тебе стоит поговорить со стряпчим.

Клер остановилась, глядя на печально склонившееся, умирающее от засухи деревце в центре сада.

— Я собиралась выйти замуж год назад, — тихо заговорила она. — За Тома. Он служил в кавалерии.

— И что же случилось?

— Лихорадка, — вздохнула девушка. — Да и в любом случае у нас ничего бы не получилось, потому что Торранс не позволил бы мне уйти. — Она снова взялась за сапог. — Сказал, что ни за что меня не отпустит. И что мне толку от стряпчего? Думаете, стряпчий станет со мной разговаривать? Им же только деньги и нужны. Да и есть ли в Индии такие, которые пойдут против компании? Они же все у нее в кармане. Знаете, — Клер оглянулась, проверяя, не слышит ли их кто, — у капитана ведь тоже денег нет. Дядя дает ему на содержание, и компания выплачивает жалованье, да только он все проигрывает. А самое странное, что деньги у него все равно появляются. Откуда? — Она помолчала. — Да и куда мне идти? — Вопрос повис в теплом, сухом воздухе и остался без ответа. Девушка снова покачала головой. — До дома тысячи миль. Что я буду делать? Не знаю. Торранс, он ведь поначалу был добр к нам. Он мне даже нравился! Я ведь совсем его не знала. — Она грустно улыбнулась. — Смешно, верно? Думаешь, если человек джентльмен да еще сын священника, то он должен быть добрым и справедливым. А оказывается, все не так. Знаете, он стал еще хуже после того, как встретил этого Хейксвилла. Я его просто ненавижу. — Она вздохнула и устало добавила: — Еще четырнадцать месяцев, и тогда я смогу с ним рассчитаться.

— Четырнадцать месяцев? — ужаснулся Шарп. — Черт! Уйди от него!

Клер отложила сапог и принялась за треуголку.

— У меня никого нет. Куда я пойду? На что буду жить?

— Ты сирота?

Она кивнула.

— Я работала прислугой в доме дяди Торранса. Там и с Чарли познакомилась. Он был лакеем. Потом мистер Генри сказал, что мы будем служить его племяннику. Чарли стал камердинером. Это уже было повышение. И жалованье было лучше, да только денег мы не видели. Ни разу с того дня, как прибыли в Мадрас. Он сказал, что мы должны оплатить проезд.

— Какого дьявола, Шарп? Что это вы делаете? — Из задней двери вышел Торранс. — Чистить сапоги не ваша обязанность! Вы же офицер!

Шарп швырнул капитану его сапог.

— Да как-то все забываю, сэр.

— А вот свои вам почистить не помешало бы. Боже, прапорщик, поглядите на себя! На кого вы похожи?

— Генерал меня и не таким видел, — ответил Шарп. — К тому же, сэр, мистер Уэлсли обычно не обращает внимания на то, как человек выглядит. Для него главное, чтобы каждый исполнял свои обязанности.

— Я свои исполняю! — возмутился Торранс, задетый столь прозрачным намеком со стороны младшего по званию. — Все дело в нехватке людей. Вот вы, Шарп, так ему и скажите. Объясните ситуацию. Брик, подай треуголку! Мы опаздываем.

Они не только не опоздали, но и явились слишком рано. Расхаживая нетерпеливо перед палаткой, капитан все больше нервничал. Наконец он остановился и посмотрел на невозмутимо разглядывающего землю под ногами Шарпа.

— Что именно сказал генерал, когда спрашивал обо мне?

— Он прислал своего адъютанта, сэр. Капитана Кэмпбелла. Интересовался, где амуниция.

— Но вы сказали, что мы уже в пути?

— Я сказал ему правду, сэр.

— А точнее?

— Сказал, что понятия не имею, где эта самая амуниция.

— Господи! Ну, Шарп, спасибо. Большое вам спасибо. Удружили. — Торранс поправил перевязь, сдвинул саблю. — Вам хоть знакомо такое понятие, как «лояльность»?

Прежде чем Шарп успел ответить, из палатки, щурясь от лучей заходящего солнца, выглянул капитан Кэмпбелл.

— Шарп? — Он радушно протянул руку. — Честно говоря, не ожидал увидеть.

— Как вы, сэр?

— Занят. Дел по горло. Советую не заходить, если вас не вызвали.

— Он войдет, — отрезал Торранс. — Со мной.

Шарп пожал плечами.

— Как хотите, сэр, — сказал он и, пригнувшись, проскользнул в палатку.

Генерал сидел за столом, рассматривая сделанные майором Блэкистоном наброски. Он был без мундира, в рубахе с закатанными по локоть рукавами. Блэкистон, грязный, усталый, небритый, объяснял ему что-то. Чуть поодаль стоял майор в форме инженерных частей. Уэлсли взглянул на вошедших, задержал взгляд на Шарпе, но удивления не выказал и снова склонился над рисунками.

— Какова ширина подхода?

— Около пятидесяти футов в самом узком месте, сэр. — Блэкистон постучал пальцем по листку. — На большей части ширина вполне достаточная, сэр, но здесь дорога резко сужается из-за резервуара. Слева обрыв, справа — водохранилище.

— С одной стороны упадешь и расшибешься, с другой — свалишься и утонешь, так? И, конечно, эти пятьдесят футов под артиллерийским прикрытием?

— Так точно, сэр. Тяжелых орудий там не менее двадцати, и все нацелены на эту горловину. Сколько пушек поменьше, только Богу известно. В любом случае много.

Уэлсли убрал служившие грузиками чернильницы, и лист сам собой свернулся в трубку.

— Выбирать, однако, не приходится, не так ли?

— Другого пути нет, сэр.

Уэлсли вдруг вскинул голову, и голубые глаза его странно блеснули в заполняющем палатку желтоватом полусвете.

— Обоз опоздал сегодня на двенадцать часов, капитан. Почему? — Генерал говорил тихо, но даже Шарп почувствовал, как но спине у него пробежал холодок.

По лицу Торранса, стоявшего рядом с зажатой под мышкой треуголкой, катился пот.

— Я… я… — нервно начал он, но продолжить не смог и, чтобы взять себя в руки, сделал глубокий вдох. — Я был болен, сэр. Не мог исполнять обязанности в полной мере. А писарь, сэр, не успел составить приказ. Прискорбный случай, сэр. Досадное недоразумение. Уверяю вас, такое больше не повторится.

Несколько секунд Уэлсли молча смотрел на Торранса.

— Полковник Уоллес дал вам помощника, капитан. Прапорщика Шарпа, если не ошибаюсь? Шарп тоже не выполнил ваш приказ?

— Я выслал прапорщика Шарпа вперед, сэр. — Пот уже заливал лицо Торранса и обильно капал с подбородка.

— Так почему же писарь так вас подвел?

— Измена, сэр. Вероломное предательство.

Ответ, как и следовало ожидать, удивил генерала. Он постучал карандашом по краю стола.

— Измена?

— Думаю, сэр, писарь состоял в сговоре с одним торговцем и продавал ему краденое имущество. А сегодня утром, сэр, вместо того чтобы исполнять свои прямые обязанности, занимался собственными делами.

— А вы были настолько больны, что не смогли вовремя распознать измену и исправить положение?

— Да, сэр, — почти умоляюще произнес Торранс. — Поначалу не смог.

Голубые глаза продолжали буравить капитана, как будто генерал вознамерился проникнуть в самую его душу. Торранс переступил с ноги на ногу.

— И где же сейчас этот изменник-писарь? — спросил наконец Уэлсли.

— Мы его повесили, сэр, — ответил капитан, и Шарп, впервые услышавший о смерти Дилипа, изумленно взглянул на Торранса.

Генерал хлопнул ладонью по столу, и капитан вздрогнул.

— У меня складывается впечатление, что вам нравится вешать, не так ли?

— Необходимое средство, сэр. Без него воровство не остановить. Вы и сами об этом говорили, сэр.

— Я, сэр? Я? — Злясь, Уэлсли не кричал, а наоборот, понижал голос, добавляя в него жестких ноток, и от этого окружающим становилось не по себе. — Приказ, вводящий повешение как наказание за воровство, относится, капитан, только к людям в форме. Только к военным, состоящим на службе в компании или королевской армии. Гражданские лица под его действие не подпадают. У этого человека была семья?

— Никак нет, сэр. — Вообще-то Торранс не знал, была у Дилипа семья или нет, но решил, что в данном случае лучше рискнуть, чем попытаться увильнуть.

— Если у него есть родственники, — тихо произнес генерал, — и если они подадут жалобу, мне ничего не останется, как отдать вас под суд. И это будет гражданский суд, сэр, а не трибунал.

— Виноват, сэр, — глядя прямо перед собой, ответил Торранс — Переусердствовал.

Пауза снова затянулась на несколько секунд.

— Мне сообщают о пропаже армейского имущества, — сказал генерал.

— Так точно, сэр.

— Почему вы не докладывали о таких случаях?

— Не считал необходимым, сэр, отвлекать вас по пустякам.

— Пустяки?! — воскликнул Уэлсли. — Что вы называете пустяками? Пропажу мушкетов? Хороши же пустяки! Из-за таких пустяков, капитан, проигрываются войны. В будущем сообщайте мне о каждом случае пропажи какого бы то ни было имущества. — Он посмотрел на Торранса, потом перевел взгляд на Шарпа. — Полковник Хаддлстоун сообщил, что это вы нашли украденное?

— Так точно, сэр. Все, кроме мушкетов. Их обнаружить не удалось.

— Как вы узнали, где искать?

— Писарь капитана Торранса, сэр, сказал, где можно купить армейское имущество. — Шарп пожал плечами. — Я подумал, что продают краденое. Так и вышло.

Уэлсли хмыкнул. Ответ Шарпа подтверждал до некоторой степени обвинения Торранса в адрес писаря, и капитан одарил прапорщика благодарным взглядом. Генерал заметил это и постучал по столу, требуя внимания.

— Очень жаль, капитан, что мы не смогли допросить торговца, прежде чем вы столь поспешно его повесили. Могу ли я предположить, что хотя бы писаря вы все же допросили?

— Это сделал мой сержант, сэр, и злодей сознался, что продавал армейские припасы Наигу. — Ложь далась нелегко, Торранс покраснел, но в палатке было жарко, и он так потел, что румянец остался незамеченным.

— Ваш сержант? — удивился генерал. — Вы хотели сказать, хавилдар?

— Сержант, сэр. Мне он достался от капитана Маккея. Сержант Хейксвилл.

— Хейксвилл! — воскликнул в изумлении генерал. — Но что он здесь делает? Хейксвилл давно должен был отбыть в расположение своего полка!

— Он остался, сэр, вместе с двумя своими людьми. Еще двое умерли от лихорадки. Поскольку других распоряжений не было, я оставил его при обозе. Полезный человек, сэр.

— Полезный! — фыркнул Уэлсли. Четыре года назад он сам командовал 33-м полком и хорошо знал вышеупомянутого сержанта. — Что ж, Торранс, раз вы находите Хейксвилла полезным, оставьте его при себе. Но только до взятия Гавилгура. А потом пусть отправляется в полк. Проследите за этим, Кэмпбелл.

— Прослежу, сэр, — отозвался адъютант. — Но, насколько я знаю, часть тридцать третьего направляется сейчас к нам, так что на обратном пути они могут захватить сержанта с собой.

— Тридцать третий идет сюда? — удивился генерал. — Я никаких приказов на этот счет не отдавал.

— Не весь полк, сэр, — объяснил капитан, — а всего лишь рота. Вероятно, выделена для сопровождения конвоя.

— Что ж, им мы тоже найдем применение, — проворчал генерал. — Вы как, Шарп? Не против служить с Хейксвиллом? — Обычно вышедших снизу офицеров переводили в другую часть, чтобы не создавать для них дополнительных проблем, и Уэлсли, очевидно, интересовало, не испытывает ли Шарп каких-то неудобств, находясь рядом с бывшим сослуживцем. — Думаю, справитесь, — добавил он, не дожидаясь ответа. — Вы и не в таких переделках побывали. Слышал, Уоллес порекомендовал вас в стрелковый полк?

— Так точно, сэр.

— Что ж, это вам подойдет. То, что и нужно. А пока постарайтесь вникнуть в обозные дела. Там свои тонкости, и чем глубже вы в них вникнете, тем лучше. — Холодный взгляд голубых глаз переместился на Торранса, но слова, похоже, были адресованы не столько капитану, сколько прапорщику. — Многие неверно понимают роль тылового снабжения, считая это делом второстепенным. На самом деле все не так. Войны выигрываются в том числе и за счет эффективного обеспечения передовых частей. И, пожалуй, победа больше определяется четкой работой тыла, чем эффектными актами доблести. Вот почему я больше не потерплю задержек и опозданий.

— Опозданий не будет, сэр, — поспешно вставил Торранс.

— А если будут, то вас ждет трибунал. Запомните, капитан. Майор Эллиот? — Генерал обратился к инженеру, который до сих пор оставался пассивным свидетелем генеральского разноса. — Скажите, что вам требуется, чтобы проложить дорогу?

— Сотня быков, — мрачно ответил Эллиот. — И не тех хромоногих, Торранс, что вы обычно подсовываете. Мне нужны настоящие майсурские быки, способные таскать лес и камни. Дальше. Рис на полбатальона сипаев. Каждый день. И пол батальона пионеров.

— Я понял, сэр, — торопливо отозвался Торранс.

— И еще я возьму его. — Эллиот ткнул пальцем в Шарпа. — Мне нужен человек, который бы отвечал за быков и знал, что делает.

Торранс открыл было рот, чтобы заявить протест, однако, поразмыслив, смолчал. Уэлсли взглянул на Шарпа.

— Итак, прапорщик, поступаете в распоряжение майора Эллиота. Будьте у него завтра на рассвете. С быками. Капитан Торранс позаботится о том, чтобы с поставками проблем не возникало. И больше никаких скоропалительных судилищ. Вам ясно?

— Конечно, сэр, — облегченно выдохнул Торранс и неуклюже поклонился. Вопреки ожиданиям, отделался он довольно легко.

— Тогда оба свободны. — Генерал проводил обоих офицеров взглядом, потер глаза и подавил зевок. — Сколько вам понадобится времени на прокладку дороги, майор?

— Две недели? — рискнул предположить Эллиот.

— Даю одну. Одну неделю! — Генерал поднял руку, предвидя возражения инженера. — Все, майор, свободны.

Эллиот, ворча под нос, выбрался из палатки. Уэлсли состроил гримасу.

— Этот Торранс, ему можно доверять?

— Он из хорошей семьи, сэр, — сказал Блэкистон.

— Нерон тоже был из хорошей семьи, насколько я помню, — возразил генерал. — Ладно, по крайней мере у Торранса теперь есть Шарп. Пусть и не самый хороший офицер, но сержантом он был отменным. Да и краденое быстро нашел. Молодец.

— Так точно, сэр, молодец, — согласился с командующим адъютант.

Уэлсли откинулся на спинку стула. Он слегка нахмурился, вспомнив неприятный случай, когда у Ассайе под ним убили коня, и он оказался среди врагов. Оглушенный падением, генерал пребывал какое-то время в полубессознательном состоянии, и детали того эпизода запечатлялись в памяти отрывчато, но он все же помнил, с какой свирепой, убийственной эффективностью дрался Шарп. Уэлсли понимал, что обязан солдату жизнью и что тот рисковал собой, защищая его, но испытывал смешанное чувство благодарности и неудовлетворения. Ему не нравилось чувствовать себя должником такого человека.

— Не стоило, пожалуй, производить Шарпа в офицеры, — уныло проговорил он. — Такие, как он, вполне довольствуются денежной наградой. Нашим людям, Кэмпбелл, только это и требуется. Что-то, что можно обменять на ром или арак.

— По-моему, Шарп человек непьющий, — сказал капитан.

— Может, потому, что выпивка ему не по средствам. У офицеров большие расходы, вы это не хуже меня знаете. И что в результате получилось? Я произвел Шарпа в прапорщики и тем самым загнал его в долги. Уж и не знаю, дешевле ли в стрелковом полку. Вряд ли. Нет, Кэмпбелл, ему нужно что-то материальное, что-то такое, что можно продать. — Уэлсли повернулся к сваленным в углу седельным сумкам и, порывшись, достал новую подзорную трубу, полученную в подарок от мадрасских купцов. — Найдите в лагере ювелира и узнайте, сможет ли он заменить медную пластинку.

— Заменить на что, сэр?

Ничего пышного и многословного, подумал генерал. Все равно у Шарпа труба долго не задержится — уйдет на оплату долгов или в обмен на выпивку.

— С благодарностью, А. У. И добавьте дату Ассайе. Потом передайте Шарпу с наилучшими пожеланиями от меня.

— Щедрый подарок, сэр, — заметил Кэмпбелл, беря в руки дорогой инструмент, — но, может быть, вам стоит вручить его самому?

— Может быть, может быть. Блэкистон! Где мы поставим пушки? — Генерал развернул листы с набросками. — Свечи! — распорядился он, поскольку в палатке уже стемнело.

Тени вокруг британского лагеря вытянулись, сошлись, сгустились и превратились в ночь. Зажглись свечи и подвешенные на растяжках фонари. Запылали накормленные конскими лепешками костры. Пикеты всматривались в темноту, а те, кто поднимал голову, видели освещенные заходящим солнцем скалы и над ними, будто пристанище богов, мрачные стены крепости Гавилгур, застывшей в терпеливом ожидании.

Глава пятая

Проложить первый участок дороги оказалось совсем не трудно, поскольку существовавшая изначально тропа поднималась но пологим склонам подножий холмов, но даже это не развеяло недовольства майора Эллиота.

— Дорогу нельзя проложить за одну неделю, — бурчал инженер. — Кое-кто просто рехнулся! На что он рассчитывает? На чудеса? Лестница Иакова ему нужна, а не дорога. — Майор окинул мрачным взглядом прибывших быков. Это были прекрасные, сильные и выносливые животные майсурской породы с ярко раскрашенными рогами, увешанными колокольчиками и пестрыми ленточками. — Не люблю работать с быками, — пожаловался он. — А слонов не привели?

— Могу спросить, сэр, если вам нужно, — ответил Шарп.

— Лучше слона никого нет. Ладно, нагружайте ваших быков камнями и следуйте по дороге за мной. Ясно? — Эллиот забрался в седло и сунул ноги в стремена. — Чудеса, вот чего он от нас требует.

— Эллиот! — крикнул вдогонку майор Саймонс, командовавший полубатальоном сипаев, охранявших занятых саперными работами пионеров. — Осторожней! Мы разведали местность только вон до того холмика! Видите, с двумя деревцами?

— Не могу же я ждать, пока ваши люди проснутся. Мне надо дорогу за неделю проложить. Бред, конечно, но нужно ведь хотя бы показать, что мы стараемся. Пинкни! Пришлите хавилдара и несколько крепких парней, чтобы таскать колья. Пусть идут за мной.

Капитан Пинкни, командир саперов-пионеров Ост-Индской компании, сплюнул на обочину.

— Пустое дело. Только время зря тратим.

— На что? — спросил Шарп.

— На разметку маршрута! Все равно идем по тропинке. Чертовы туземцы столетиями шныряли по этим холмам.

Он обернулся и крикнул хавилдару, чтобы тот организовал группу, которая следовала бы за Эллиотом, после чего распределил оставшихся. Им предстояло засыпать галькой короба.

Несмотря на мрачные предсказания и бесконечное нытье Эллиота, работа продвигалась достаточно быстро, и уже через три дня после начала саперы расчистили среди деревьев участок для артиллерийского парка, где можно было бы разместить на время осадные орудия. Дел хватало, а ничего другого Шарпу и не требовалось. Ему нравились Саймонс и Пинкни, и даже Эллиот оказался человеком вполне обходительным. Приняв требование Уэлсли проложить дорогу в кратчайший срок как личный вызов, майор не давал своим саперам спуску и нещадно гнал их вперед.

Неприятель как будто спал. Проводя рекогносцировку, Эллиот уезжал все дальше и дальше вперед, но ни разу не встретил ни одного маратха.

— Глупцы, — заметил как-то у костра майор, — могли бы задержать нас здесь на месяцы.

— Вам не следует так удаляться от наших пикетов, — упрекнул Эллиота Саймонс.

— Не волнуйтесь по пустякам, — посоветовал майор и на следующее утро, как обычно, отправился на разведку маршрута.

В то утро Шарп снова возил камни вверх по дороге. Он шел во главе своей небольшой команды по опушке леса над только что оборудованным артиллерийским парком. День обещал быть жарким, и ветерок между густыми тиковыми деревьями и пробковыми дубами, покрывавшими подножия холмов, почти не ощущался. Шедшие впереди пионеры валили лес, который мог помешать артиллерии, и, оглядываясь по сторонам, Шарп видел то здесь, то там отмечающие маршрут белые колышки. Справа прозвучали выстрелы — он не обратил на них внимания. В верхних долинах часто появлялись охотники-шикари, пользовавшиеся широким арсеналом средств, от сетей и силков до старинных мушкетов с фитильным замком. Они добывали кроликов, диких свиней, ланей, перепелов и куропаток, которых продавали потом офицерам, и Шарп решил, что несколько таких охотников просто подошли слишком быстро к маршруту. Стрельба, однако, усилилась. Звук выстрелов терялся частично в густой листве, но в какой-то момент лес словно превратился в поле боя. Потом все вдруг стихло.

Встревоженные пальбой, погонщики остановились.

— Пошли! Вперед! — подбодрил их Шарп. Никто из погонщиков не говорил по-английски, и он понятия не имел, на каком языке они общаются, но все эти люди были добродушными и покладистыми и теперь без уговоров и понуканий продолжили путь. Ахмед зорко всматривался в заросли. Внезапно он сбросил с плеча мушкет, прижат приклад к плечу и прицелился. Шарп едва успел остановить мальчишку, прежде чем тот спустил курок. — Это же наши. Сипаи.

Из-за деревьев действительно показались сипаи. С ними был и майор Саймонс. Когда они подошли ближе, Шарп увидел, что четверо несут самодельные, из веток и мундиров, носилки.

— Эллиот, — отдуваясь, бросил майор. — Схлопотал-таки пулю в грудь. Вряд ли выживет. Чертов дурак. Сколько раз я говорил ему не забираться слишком далеко. Не отрываться от пикетов. — Саймонс вытащил из-за обшлага замызганный красный платок и вытер влажное от пота лицо. — Одним инженером меньше. — Шарп посмотрел на лежащего без сознания Эллиота. Майор был бледен, тяжело и надсадно дышал, на губах его пузырилась розоватая пена. — Боюсь, и дня не протянет, — вынес приговор Саймонс, — но, по-моему, надо все-таки попробовать доставить его к врачам.

— Где противник? — спросил Шарп.

— Убежал, — ответил майор. — Их и было-то не больше полудюжины. Поджидали в засаде. Подстрелили Эллиота, забрали его оружие, но потом увидели нас и удрали.

Позднее в тот же день погибли три шикари, которые, как и Эллиот, попали в засаду в лесу, а вечером, когда строители расположились на ночлег в верхней долине, из ближайшего леска по ним выпустили несколько пуль. К счастью, цели они не нашли, а пикеты открыли такой частый ответный огонь, что хавилдар с трудом смог их успокоить. Капитан Пинкни покачал головой.

— Хорошо долго не бывает, — мрачно заметил он, тыча палкой в костер, вокруг которого сидели с полдюжины офицеров.

Майор Саймонс усмехнулся.

— Будь я на месте неприятеля, атаковал бы не саперов, а обоз мистера Шарпа. Настоящая опасность — нарушить снабжение.

— Верно, саперов отстреливать толку мало, — согласился Пинкни. — Они нам, в общем-то, и не нужны. Опыт у нас есть, как-никак не первый год дороги прокладываем. Эти парни в синих мундирах только под ногами путаются. Но вот увидите, не позже чем через пару дней вместо Эллиота пришлют кого-то другого.

— Если кто-то еще остался, — заметил Шарп. Эта кампания стала настоящим бичом для саперов. Двое погибли при подрыве орудия возле Ассайе, еще трое умерли от лихорадки, и вот теперь пуля нашла майора Эллиота.

— Одного по крайней мере сыщут, — проворчал Пинкни. — Если в нашей армии есть что-то, что никому не нужно, то будьте уверены, его на всех хватит.

— А что, в компании организация лучше? — спросил Шарп.

— Лучше, — ответил Саймонс — У нас и хозяин строже, чем у вас. Бухгалтерия. Вы деретесь ради победы, а мы ради прибыли. Леденхолл-стрит не станет держать каких-то там саперов да еще одевать их в синие мундиры, если может за полцены нанять ребят попроще, вроде нас.

— Я бы им сгодился, — сказал Шарп. — Дешевле не бывает, да и мундир у меня свой.

На следующее утро Саймонс выдвинул вперед усиленную линию пикетов, но маратхи не появились, так что саперам, расширявшим дорогу на голом и крутом, заваленном камнями склоне, никто не мешал. Старую дорогу проторили поколения путников, однако никто и никогда не использовал ее для транспортировки тяжелых грузов, не говоря уже об артиллерийских орудиях. Купцы, поставлявшие товары в крепость, предпочитали другую дорогу, ту, что вела непосредственно к Южным воротам Гавилгура, тогда как кружной маршрут, проходивший в нескольких милях к востоку, складывался из троп, соединявших верхние долины с разбросанными в них поселениями.

Поговаривали, что в здешних местах водятся тигры, но Шарпу пока ни одна полосатая тварь на глаза не попадалась. На рассвете он вернулся в Деогаум за рисом для сипаев, а потом добрых четыре часа добирался до поднявшихся выше пионеров. Поначалу было немного не по себе — опасаться приходилось не только хищников, но и неприятельских засад, — но ничего страшного не случилось, если не считать серии промчавшихся над джунглями обильных дождей.

К тому времени, когда он вышел к работавшим на невысоком хребте саперам, тучи уже промчались. Пинкни как раз закладывал заряд, чтобы убрать с пути скалистый выступ и сэкономить полмили на обходе. Слуга принес кружку чаю, и Шарп выпил его, сидя на камне. Внизу, к югу, над равниной нависла серая пелена дождя.

— Что Уэлсли? Не обещал прислать нового инженера? — спросил майор Саймонс.

— Я не видел генерала, сэр, — ответил Шарп. — Забрал рис и сразу назад.

— А я думал, вы с ним вроде как друзья, нет?

— Похоже, все так думают, — невесело усмехнулся Шарп. — Кроме него и меня.

— Но вы же спасли ему жизнь?

Прапорщик пожал плечами.

— Наверно. Может, спас жизнь, а может, спас от плена.

— И, как я слышал, уложили несколько человек?

Шарп удивленно посмотрел на Саймонса, он и не знал, что его «подвиги» получили такую широкую огласку.

— Вообще-то я плохо помню, что там было.

— Да-да, наверно. И все-таки отличились. Не сомневаюсь, что Уэлсли взял вас на заметку.

— Не думаю.

— Но вы же теперь офицер. Офицер королевской армии. — В голосе Саймонса проступила зависть. Будучи майором компании, он вряд ли мог рассчитывать на скорое повышение. — Если Уэлсли пойдет наверх, вас он тоже не забудет.

Шарп рассмеялся.

— Сомневаюсь, сэр. Генерал не из таких. — Он повернулся к югу, услышав предупредительный крик Ахмеда. Мальчишка указывал вниз, и Шарп, подойдя ближе, увидел далеко на склоне небольшой конный отряд. Один из всадников был в синем мундире. — Это свои, Ахмед. Свои. Похоже, к нам едет новый инженер! — крикнул он, поворачиваясь к Саймонсу.

— Вот Пинкни обрадуется, — насмешливо заметил майор.

Пинкни, рассмотрев отряд в подзорную трубу и обнаружив человека в синей форме королевского инженерного полка, с досады плюнул.

— Ну вот, еще один! Только начальников мне и не хватало. Сейчас начнет нос задирать да учить шнурки завязывать. Давайте-ка подорвем заряд, пока Мистер Всезнайка сюда не добрался, а то еще скажет, что мы все не так делаем.

У запального шнура уже собралась небольшая толпа ухмыляющихся сипаев. Пинкни высек огонь, поднес пламя к шнуру и отступил, наблюдая за побежавшими к заряду искорками. На какое-то мгновение дымный след пропал в траве, и Шарп уже подумал, что огонь погас, но тут вдалеке громко ухнуло, и скалистый кряж качнулся и подлетел вверх. Смешанная с камнями земля разлетелась во все стороны, накрыв кряж облаком грязноватого дыма. Сипаи восторженно зашумели. Взрыв мог показаться маломощным, но когда дым рассеялся и пыль осела, в хребте появилось ущелье, через которое можно было проложить дорогу к соседней долине. Пионеры, вооружившись лопатами, отправились расчищать пролом, а Шарп снова опустился на камень. Рядом с ним пристроился Ахмед.

— Ну и что мне с тобой делать? — спросил Шарп.

— Поеду в Англию, — медленно выговаривая слова, ответил мальчишка.

— Тебе там не понравится. Холод собачий.

— Холод?

— Да, холод. Ты там замерзнешь. — Шарп съежился и попытался изобразить дрожь, но его старания не произвели на парнишку сильного впечатления.

— Поеду в Англию, — упорствовал Ахмед.

Через полчаса новый инженер появился на склоне. На нем была широкополая соломенная шляпа, ехал он на сером мерине, и за ним тащились трое слуг, которые вели нагруженных багажом мулов. Среди прочих вещей Шарп распознал треногу, маркшейдерский уровень и длинный кожаный футляр с подзорной трубой. Обогнув последний выступ, инженер снял шляпу, обмахнул разгоряченное, потное лицо и вздохнул.

— Ну и ну, — бодро объявил он. — Слава Всевышнему, что подниматься пришлось коню, а не мне.

Подошедший поприветствовал прибывшего Пинкни и протянул руку.

— Капитан Пинкни, сэр.

Майор сполз с седла.

— Пинкни? — Он пригладил влажные седые волосы. — Знавал я одного Пинкни в Хертфордшире. Покупал у него как-то плужный лемех. И должен сказать, отличный был лемех.

— Так то мой дядя Джошуа, сэр.

— Тогда вы, наверно, сынок Хью, а? Какая честь! — Майор энергично пожал протянутую руку. — Позвольте представиться, майор Джон Стокс. К вашим услугам. Хотя, думаю, вы и без моих услуг прекрасно обходитесь, верно? Дорог-то наверняка проложили больше, чем я. — Он повернулся и посмотрел на Шарпа, который уже поднялся и широко улыбался приезжему. — Господь Всемогущий и все святые! Не может быть! Шарп! Дорогой мой Шарп! Слышал, слышал, что вас произвели в офицеры! Очень был рад. Очень. А уж как сейчас рад! Так, значит, офицер, а?

Шарп смущенно пожал плечами.

— Всего лишь прапорщик, сэр.

— Самая высокая лестница начинается с первой ступеньки, — укоризненно покачал головой майор и протянул руку. — Будем, как говорят на флоте, хлебать из одного котла. Ну и ну! Кто бы мог представить! Надо же, какая встреча! Да и еще и Пинкни! Хью Пинкни кует мельничные колеса. Прекрасные зубчатые колеса! Лучших я в жизни не видел. — Он похлопал Шарпа по плечу. — А меня, как видите, выпроводили из Серингапатама. Невероятно, да? Сказали, что с инженерами здесь дела совсем плохи, у кого лихорадка, у кого оспа. А тут еще несчастье с беднягой Эллиотом. Умер сегодня утром. Но мне-то жаловаться не на что. Отличное назначение с точки зрения карьерных перспектив. — Майор снова повернулся к Шарпу. — Да, кстати, знаете, с кем я сюда добирался? С вашими старыми товарищами, капитаном Чарльзом Моррисом и его ротой. Не самый приятный человек, верно?

— Да, сэр, ничего хорошего сказать не могу, — признался прапорщик. Вот же невезение! И каким только ветром сюда занесло чертова капитана? Сначала Хейксвилл, теперь Моррис.

— По-моему, покидать насиженное местечко ему не очень-то и хотелось, но высшие власти посчитали необходимым, чтобы меня охраняла целая рота. — Услышав треск ружей, Стокс удивленно оглянулся. — Боже, а это еще что за пальба?

— Пикетчики, сэр, — объяснил Пинкни. — Тихой жизни неприятель нам не дает, но и больших неприятностей не причиняет.

— А могли бы. Определенно могли бы. Батальон стрелков, рассыпавшись в этих горах, легко задержал бы нас на месяц. Но Шарп! Ну и ну! Прапорщик! Мы с ним четыре года заведовали арсеналом в Серингапатаме, — объяснил Стокс капитану.

— Вы заведовали, сэр. Я просто был вашим сержантом.

— Лучшего сержанта у меня никогда в жизни не было, — рассыпался в похвалах майор. — И никаких «сэр», просто Джон. — Он улыбнулся. — Да, четыре года. Четыре отличных года. И вот, вы — офицер. Ах, Шарп, не могу передать, как я за вас рад. — Стокс повел носом, принюхиваясь. — Взрываете, да?

— Прорубаемся через вон тот хребет, сэр. Надеюсь, вы не в обиде, что мы вас не дождались?

— Какие могут быть обиды! С какой стати! Делайте, что считаете нужным, дружище. Уверен, вы разбираетесь в этом лучше меня. Одному богу известно, почему они вдруг решили, что здесь вообще нужен инженер! Для украшения, наверно. И все-таки хотелось бы найти себе применение. Я подумал, может быть, составить план эскарпа, а? Насколько я понимаю, этим еще никто не занимался, верно? Разумеется, Пинкни, если потребуется мой совет, спрашивайте, не стесняйтесь. — Стокс кивнул явно обрадованному таким поворотом дела Пинкни и огляделся. — Прекрасный пейзаж, не правда ли? Совсем не то, что равнина. Напоминает Шотландию.

— Здесь водятся тигры, — предупредил Шарп.

— В Шотландии зверья тоже хватает. Мне довелось однажды побывать в Форт-Уильяме — вот уж местечко! Как будто в Китай попал! Хуже, чем на Ньюфаундленде. Кстати, раз уж мы вспомнили об Америке. Та молодая женщина, которую вы мне прислали, она как раз в Америку и уехала. Совершенно невероятная затея, и я ей не единожды советовал выбросить эту глупость из головы. Там же медведи, говорил я ей. Совершенно неукротимые твари. Но женщину разве убедишь?

— Вы о Симоне говорите, сэр? — спросил Шарп, еще не веря своим ушам, но уже ощущая в груди холодок дурного предчувствия.

— О ней. Очаровательное создание. И так рано овдовела! — Стокс поцокал языком. — А что получилось? Встретила предсказателя, одного из тех голых старичков, что обычно корчат физиономии у индуистских храмов. И этот предсказатель посоветовал ей отправиться в Новый Свет. Дальнейшее понятно.

— А я думал, она меня ждет, — пробормотал Шарп.

— Вас ждет? Боже, конечно нет. Отправилась, по ее словам, в Луизиану. Прожила у меня с неделю — я, разумеется, съехал на это время, дабы не возбуждать ненужных разговоров, — а потом укатила в Мадрас с миссис Пеннингтон. Помните Шарлотту Пеннингтон? Вдову священника? Не думаю, что они сойдутся, уж больно разные, но ваша знакомая заупрямилась, вбила в голову, что должна уехать, и вот… — Майор был только рад поделиться с Шарпом последними новостями из Серингапатама. Оружейный склад закрыли, поскольку границы удерживаемой под контролем британцев территории ушли далеко на север, но Стокс занимался восстановлением внутренних городских фортификаций. — Очень плохая работа, доложу вам. Просто позор. Притронулся к стене, а она и рассыпалась.

Шарп не слушал. Он думая о Симоне. Уехала! Сейчас, наверно, уже в Мадрасе или даже на борту корабля. Уехала и забрала с собой Драгоценности. Пусть и немного, но все же. Он машинально провел пальцем по шву, в который были вшиты другие сокровища покойного султана Типу.

— Мадам Жубер… она оставила какую-нибудь записку? — спросил Шарп, воспользовавшись тем, что майор остановился на секунду. Зачем спросил? Неужели надеялся, что Симона позовет его за собой в Америку?

— Записку? Нет, не оставила. Слишком была занята. Кстати, оказалась довольно-таки богатой женщиной. Скупила половину шелков в городе, наняла десяток носильщиков и помахала нам ручкой. На нее засматривались едва ли не все офицеры в городе, но она ни на кого и внимания не обращала. Отбыла в Луизиану! — Майор вдруг нахмурился. — А в чем дело, Шарп? Так побледнели, будто привидение увидели. Не тошнит?

— Нет-нет. Просто… думал, что она, может быть, напишет.

— А! Понятно! Она вам нравилась! — Стокс покачал головой. — Вы знаете, дружище, как я к вам отношусь, но, ей-богу, на что вы могли рассчитывать? Женщины с такими деньжищами, как у нее, не смотрят на таких парней, как мы с вами. Увы, не смотрят. Она богачка! И выйдет за такого же. По крайней мере насколько это возможно во Французской Америке.

С такими деньжищами! Вот уж действительно! Когда Шарп встретил Симону Жубер, у той не было и гроша, но он доверился ей. Чертова лягушатница! Французская стерва! Так обмануть!

— Не обращайте внимания и не принимайте близко к сердцу, — посоветовал Стокс.

Не получалось. Предательство Симоны подкосило Шарпа, как пинок ниже пояса. И дело было даже не столько в драгоценностях — большая часть осталась при нем, — сколько в нарушенном обещании. Он злился, досадовал, возмущался, но в первую очередь чувствовал себя дураком. Простофилей. Первостатейным недоумком. Шарп повернулся и пошел навстречу тянущимся снизу повозкам, которые эскортировали две роты сипаев.

— Вот и моя работа, — сказал он, не желая говорить больше о Симоне.

— Обогнал их по пути, — заметил Стокс. — Кажется, везут порох. Признаться, люблю взрывать. Так что вы здесь делаете, Шарп?

— Занимаюсь снабжением, сэр. Доставляю из лагеря необходимое и веду учет.

— Что ж, надеюсь, у вас будет время помочь и мне. Поработаем вместе, а? Как в старые добрые времена!

— Было бы неплохо, сэр, — без особого энтузиазма отозвался Шарп и, подойдя к погонщикам, указал, где поставить привезенные бочки с порохом.

Его тут же обступила толпа. Каждый погонщик протягивал бумажку-наряд, и Шарп, достав карандаш, ставил в уголке листка свои инициалы, подтверждая тем самым исполнение работы и право на оплату.

Последний из погонщиков подал ему также запечатанный конверт, на котором фамилия и имя прапорщика были написаны четким мелким почерком.

— Это от писаря, сахиб, — произнес по-английски погонщик. Фразу он явно выучил специально, потому что никаких других английских слов не знал.

Вернувшись к холму, Шарп сломал печать. Письмо оказалось не от писаря, а от Торранса.

— Тьфу ты, черт!

— Что такое? — спросил Стокс.

— Есть здесь такой капитан Торранс, — пожаловался прапорщик. — Распоряжается обозом. Хочет, чтобы я вернулся в Деогаум, потому что обнаружились фальшивые расписки. — Он смял листок. — Какого дьявола ему от меня надо? Сам, что ли, не может в бумажках разобраться? — Вероятно, капитан просто боялся еще одной встречи с генералом и хотел подстраховаться, разделив возможную вину с помощником.

— Много времени у вас на это не уйдет, — махнул рукой Стокс. — Возьмите моего коня. Только не гоните, он и без того устал. Когда приедете в лагерь, вытрите его и напоите.

Доброта майора тронула Шарпа.

— Вы и вправду хотите, чтобы я его взял, сэр?

— Конечно, а для чего еще друзья? Давайте, Ричард, вперед. Верхом вы еще успеете вернуться к ужину. А я к тому времени приготовлю ваши любимые муссала.

Ранец остался с багажом Стокса. В нем лежали большой рубин и с десяток камней помельче, и поначалу Шарп хотел было взять его с собой, но потом подумал, что если не доверять майору, то кому же тогда доверять? Он попытался уговорить Ахмеда присмотреть за багажом, однако юный араб категорически отказался расставаться с хозяином и заявил, что побежит рядом с лошадью.

— Стокс тебя не обидит, — уговаривал Шарп, но мальчишка упрямо покачал головой.

— Я твой хавилдар.

Он вскинул на плечо мушкет и, привстав на цыпочки и вытянув шею, показал, что будет высматривать неприятеля. Обнаружить врага ему не удалось, но пантомима Ахмеда напомнила Шарпу о случае с Эллиотом. Может быть, стоит подождать и отправиться в лагерь с конвоем? Но тогда будет потеряно слишком много времени.

В конце концов он отправился в путь с Ахмедом. Маратхские всадники частенько приближались к месту работ, но подниматься высоко не рисковали, избегая встреч с конными пикетчиками. Дважды Шарп замечал вдалеке каких-то конников и уже был готов посадить Ахмеда к себе и спасаться бегством, но ни одна из групп его не заметила. Успокоился он только тогда, когда встретил патруль мадрасской кавалерии под командованием лейтенанта, который и проводил двух путников до лагеря.

Деогаум уже окружало огромное множество палаток и наспех возведенных бараков, в которых жили солдатские семьи и все те, кто шел за армией. Толпу пехотинцев развлекал танцующий медведь, и, увидев зверя, Шарп вспомнил отзыв Стокса об Америке. Симона! Да, сам виноват. Нельзя доверять женщине. Размышления о собственной глупости повергли его в состояние уныния, которое лишь усугубилось при виде двух рядовых-красномундирников, сидящих на скамеечке у дома Торранса. Ни один из них при появлении Шарпа даже не шевельнулся. Он спешился, отдал поводья Ахмеду и жестами показал, что лошадь надо вытереть соломой и напоить.

Солдаты на скамеечке заерзали, признавая присутствие офицера, однако не поднялись. Шарп знал обоих достаточно хорошо — еще не так давно шагал с ними в одной шеренге роты легкой пехоты 33-го полка. Кендрик и Лоури. Не самые приятные личности. А точнее, отъявленные мерзавцы. Оба закадычные дружки Хейксвилла, пришедшие с ним на юг пару месяцев назад, чтобы помочь задержать тогда еще сержанта Шарпа.

— Встать, — сказал он.

Кендрик взглянул на Лоури. Лоури посмотрел на Кендрика. И оба скривили физиономии, словно от них потребовали чего-то невозможного. Поднялись не сразу, медленно, с кривыми ухмылками, но все же поднялись, не рискуя нарваться на наказание.

— Ваша лошадка, мистер Шарп? — с невинным видом поинтересовался Кендрик, делая упор на слове «мистер».

Не отвечая на вопрос, Шарп прошел в дом и в первой же комнате увидел нового писаря — за столом сидел молодой, приличной наружности индиец с намасленными волосами и в длинной белой рубахе. Защитой от чернильных пятен служил повязанный поверх рубахи фартук.

— У вас дело, сахиб? — вежливо спросил он.

— К капитану Торрансу.

— Капитан болен. — Индиец улыбнулся.

— Он всегда, черт возьми, болен, — буркнул Шарп, проходя мимо протестующего писаря и открывая следующую дверь.

Торранс, одетый в индийский халат с вышитыми драконами, лежал в гамаке, потягивая кальян. Сержант Хейксвилл сидел за маленьким столиком перед кучкой монет.

— Шарп? — удивился капитан. Сержант, на которого появление прапорщика произвело тот же эффект, молча поднялся. — Признаться, не ждал вас раньше вечера.

— Я здесь, — сообщил Шарп.

— Да-да, я вижу и нисколько в этом не сомневаюсь. Если только вы не привидение.

Шарпу было не до шуток.

— У вас проблемы с расписками?

Торранс заворочался.

— Каждый раз одно и то же, верно? Сержант, вы, кажется, говорили о каких-то делах?

— Служебных делах, сэр!

— Вот ими и займитесь.

— Есть, сэр! — Хейксвилл вскочил, вытянулся во фрунт, повернулся и строевым шагом вышел из комнаты.

— Как дела? Чем занимаетесь? — поинтересовался Торранс, выбираясь из гамака и аккуратно пересыпая монеты в кожаный мешочек. — Говорят, бедняга Эллиот умер?

— Убит, сэр.

Капитан поежился, как будто новость касалась его лично.

— Печально, — вздохнул он, потуже затягивая пояс халата. — Кстати, спасибо вам за поддержку. Без вас Уэлсли съел бы меня живьем.

Шарп вовсе не думал о том, что каким-то образом помог капитану.

— Я всего лишь сказал правду, сэр.

— Мой отец гордился бы вами, а я отныне ваш должник. Похоже, Дилип был заодно с Наигом.

— Вы так думаете? — Шарп даже не постарался скрыть сомнение.

— А разве есть другие объяснения? — спросил капитан. — Кто-то же должен был сообщать Наигу о конвоях, а кроме Дилипа, делать это было некому. Должен сказать, Уэлсли вел себя глупо. Поднимать шум из-за какого-то туземца! Ну повесили одного или двух. Их что, меньше от этого стало? — Он усмехнулся.

— Так что с расписками? — грубовато спросил Шарп.

— С расписками? Ах, да. С расписками. Дело в том, что наш новый писарь обнаружил расхождения. Парень он сообразительный и ловкий. Сажит!

Дверь открылась. Молодой индиец вошел в комнату, сложил руки перед собой и поклонился капитану.

— Сахиб?

— Это прапорщик Шарп. Между прочим, мой помощник, а значит, такой же твой господин, как и я.

Писарь отвесил поклон Шарпу.

— Для меня большая честь, сахиб.

— А теперь, Сажит, покажите мистеру Шарпу те расписки, которые вызвали у вас сомнения.

Индиец вышел в соседнюю комнату и тут же вернулся с пачкой замусоленных бумажек. Положив их на стол, он сделал Шарпу приглашающий жест. На всех бумажках в нижнем правом углу стояли инициалы Шарпа. Большинство пометок были сделаны карандашом, некоторые чернилами. Последние Шарп отложил в сторону.

— Эти я не подписывал, — уверенно сказал он. — Чернил у меня нет.

— Ну вот, Сажит был прав! — воскликнул капитан.

— Вы оказываете мне честь, сахиб.

— И каждая такая бумажка означает убыток казне, — продолжал Торранс. — Нужно найти обманщиков и вывести их на чистую воду. Вот в чем проблема.

— На них проставлены имена погонщиков, — указал Шарп. — Не такая уж трудная задача. Вы бы и сами могли найти их, сэр, а не отрывать меня от дел.

— Бога ради, не будьте таким занудой, — поморщился Торранс. — Вы же понимаете, что генерал взял нас на заметку, и я вынужден проверять каждую мелочь. К тому же сами по себе имена ничего не значат. Ничего! Посмотрите сами! — Он порылся в расписках. — Едва ли не на дюжине значится имя Рам. Кто такой этот Рам? Имя распространенное. Я хочу, чтобы вы с Сажитом прошли по лагерю и нашли тех, кто с нами работает. А потом Сажит установит личность обманщиков.

Шарп нахмурился.

— А почему это не может сделать сам Сажит? Расписки ведь погонщики получали от него?

— Нам нужно знать наверняка. Ошибки быть не должно. Неужели непонятно? — взмолился Торранс.

— Моему свидетельству, сахиб, могут не поверить, — вставил индиец, — а в слове британского офицера не усомнится никто.

— Черт знает что! — Меньше всего Шарпу хотелось болтаться по лагерю, разыскивая погонщиков быков. К тому же он вовсе не был уверен, что сможет их узнать. — Так почему бы не пригласить погонщиков сюда? Было бы намного удобнее.

— Но тогда мошенники просто не пришли бы, а сбежали, — сказал писарь.

— Лучше всего застать их врасплох, — добавил Торранс.

— Ладно, попробую, — проворчал Шарп.

— Я так и знал, что могу на вас положиться, — обрадовался капитан. — Давайте, займитесь этим делом прямо сейчас, а потом приходите пообедать, ладно? Скажем, в половине второго?

Шарп кивнул и вышел из дому. Кендрик и Лоури исчезли. Наверно, ушли с Хейксвиллом. Ахмед поил лошадь Стокса.

— Останешься здесь, — распорядился Шарп. Мальчишка покачал головой. — Черт бы тебя побрал, ты просто моя тень.

— Тень?

— Тень. — Шарп показал на свою тень на земле.

Ахмед ухмыльнулся, обнажив белые зубы. Сравнение ему понравилось.

— Тень! Я тень Шарпа!

Из дома вышел Сажит и предложил Шарпу укрыться от солнца под розовым шелковым зонтиком. Получив отказ, писарь пожал плечами. Фартук индиец снял, оставшись в белой рубахе.

— Извините, сахиб, что приходится вас беспокоить. — Он заискивающе улыбнулся.

— Не беда, — проворчал недовольно Шарп, следуя за писарем. Ахмед потянулся за ними, ведя на поводу лошадь.

Сажит покачал головой. В глазах его мелькнуло беспокойство.

— Мальчику не надо идти с нами.

— Вот сам ему это и объясни. И не обижайся, если он тебя пристрелит. Ему это нравится, стрелять в людей.

Индиец прибавил шагу.

— Мне кажется, сахиб, что я уже знаю того плохого человека, который нас обманывает. Он из Майсура. Дал мне много расписок и клялся, что вы все их подписали. Вам надо только подтвердить или опровергнуть его слова. Много времени это не займет.

— Ну так веди меня к этому паршивцу и закончим побыстрее.

Сажит направился к той части обоза, где стояли просторные, плохо натянутые палатки зажиточных скотоводов. Женщины у костров месили тесто, подбрасывая в огонь конские лепешки, запасы которых сушились на солнце у входа в каждую палатку. Зеленых шатров Наига видно не было. Очевидно, тот, кто унаследовал бизнес толстяка, свернул дела и ушел.

— Вот, сахиб. Вот здесь живет тот плохой человек. — Сажит нервно оглянулся по сторонам и направился к неопределенного цвета палатке, стоявшей чуть в стороне от остальных. В нескольких шагах от входа он остановился и, понизив голос до шепота, сообщил: — Его зовут Ранжит.

— Так позови паршивца, и я скажу тебе, врет он или нет.

Писарь колебался. Судя по всему, ему вовсе не хотелось выяснять отношения с Ранжитом. Наконец, набравшись смелости, он сложил зонтик, опустился на четвереньки и вполз в палатку, просевшую так сильно, что вход в нее оказался на высоте колена. Из палатки донеслись приглушенные голоса, после чего писарь торопливо выбрался наружу. Отряхнув от пыли подол своей белой рубахи, он жалобно, со слезами на глазах, посмотрел на прапорщика.

— Ранжит очень плохой человек, сахиб. Не хочет выходить. Я сказал, что его требует сахиб, но он обозвал меня плохими словами.

— Дай-ка я сам взгляну на этого мерзавца. Тебе ведь ничего больше и не надо, верно? Надо лишь, чтобы я подтвердил, он это или не он, так?

— Да, сахиб, пожалуйста. — Индиец отступил от входа.

Шарп снял треуголку, приподнял брезент, шагнул в полумрак…

И сразу понял, что попал в ловушку.

Как понял и то, что сделать ничего уже не может.

Первый удар пришелся в лоб, и из глаз как будто посыпались искры. Он пошатнулся, упал на спину, оказавшись вне палатки, и тут же кто-то схватил его за ногу и потащил назад, в темноту. Шарп попытался лягнуть нападавшего свободной ногой и раскинул руки, чтобы зацепиться за край палатки, но кто-то другой ухватил и вторую ногу. В следующую секунду на него обрушился еще один удар, и больше Шарп уже ничего не видел и не чувствовал.

* * *

— Крепкая башка у нашего Шарпи, — ухмыльнулся Хейксвилл и пнул распростертое на земле тело. Реакции не последовало. — Уснул, болезный. — Он ударил врага окованным латунью прикладом мушкета, но все равно не проломил череп. Крови, правда, вытекло много, а справа над виском обещал вырасти синяк размером с манго, но кости выдержали. — Ладно, разденьте его, — распорядился сержант, переждав очередной приступ конвульсий, преследовавших его на протяжении многих лет.

— Раздеть? Как это? — удивился Кендрик.

— Когда тело найдут, — терпеливо объяснил Хейксвилл, — а его рано или поздно найдут, потому что черномазое дурачье спрятать как следует не сможет, — никто не должен знать, что это британский офицер. Да и какой он офицер. Дерьмо поганое. Выскочка. Так что снимите с него одежду, свяжите по рукам и ногам и на голову что-нибудь набросьте.

Немало повозившись, Кендрик и Лоури стащили с прапорщика мундир и передали его Хейксвиллу. Сержант сразу же прошелся пальцами по швам.

— Есть! — воскликнул он, наткнувшись на что-то твердое. Взяв нож, Хейксвилл разрезал мундир, и оба рядовых, обернувшись, замерли в оцепенении: из швов высыпались десятки сверкающих камней. В палатке было темно, но драгоценности все равно блестели и переливались. — Живей! Живей! — прикрикнул на опешивших помощников сержант. — Снимайте остальное!

— Что это вы делаете? — Сажит просунул голову в палатку и как зачарованный уставился на сокровища.

— Не твое собачье дело, — рявкнул Хейксвилл.

— Это драгоценности? — спросил индиец.

Сержант выхватил штык и ткнул им в писаря. Острие остановилось в дюйме от шеи Сажита.

— Камни мои, а не твои. Ты делай свое дело, а я свое. Понял? Я взялся доставить Шарпи твоему дяде, а то, что при нем, вас не касается.

— Мой дядя хорошо заплатит за камни.

— Твой дядя — паршивая обезьяна. Ему надуть, что пернуть. Так что забудь про камни. Проваливай! — Засыпав пригоршню камней в карман, Хейксвилл обыскал остальную одежду, проверил все швы, разрезал сапоги и получил в награду с десяток рубинов, припрятанных в голенищах. Рубины были маленькие, размером с горошину, а сержант искал большой камень. — Я видел его собственными глазами! Чертов Типу носил его на шлеме. Громадный, как… Посмотрите в волосах.

Кендрик послушно провел ладонью по окровавленным, слипшимся волосам и покачал головой.

— Ничего.

— Переверни ублюдка и поищи сам знаешь где.

— Ну уж нет! — возмутился Кендрик.

— Да не будь ты таким привередливым! И свяжите ему руки. Быстрей! Не ждите, пока очнется.

Из одежды и сапог извлекли шестьдесят три камня: рубины, сапфиры, изумруды и четыре маленьких брильянта. Большого рубина не нашли. Хейксвилл озадаченно нахмурился. Не мог же Шарп продать самую главную драгоценность? Оставалось утешаться тем, что и найденное представлялось сказочным богатством. Не устояв перед соблазном, сержант разложил камни рядами на порезанном мундире.

— Как блестят, а? — восхищенно пробормотал он, перебирая жадными пальцами каждую драгоценность. Потом отложил десять камешков поменьше в одну кучку и столько же в другую и показал на них Кендрику и Лоури. — Ваша доля, парни. Берите. До конца жизни хватит. Все шлюхи ваши.

— Наверно, я все-таки расскажу дяде о ваших камешках, — пробормотал Сажит, на которого блеск драгоценностей производил гипнотический эффект.

— Наверно, расскажешь, — усмехнулся Хейксвилл. — И что с того? Я же не размазня, как Шарпи. Вам меня не поймать.

— Тогда я, может быть, расскажу капитану Торрансу. — Писарь оставался у входа, готовый при малейшей угрозе со стороны сержанта и его людей выскочить из палатки. — Капитан тоже любит камешки.

Даже слишком, подумал сержант. Узнав о сокровище, Торранс вполне мог бы устроить для Хейксвилла ад на земле и в конце концов вынудить расстаться с львиной долей богатства. По лицу сержанта пробежала серия неконтролируемых конвульсий.

— А ты, как я посмотрю, смышленый малый, а? С виду ничего такого, обычная черномазая нехристь, но в черепушке, видать, мозги, а не коровье дерьмо. Ладно, лови. — Он бросил Сажиту три камешка. — Да держи рот на веревочке, а проболтаешься — язык отрежу и съем. Уж очень мне это по вкусу. Берешь язык, чуточку масла да немного подливки. Отличная еда. — Сержант ссыпал в карман остальные драгоценности и с мрачной сосредоточенностью уставился на распростертое тело. — У него было больше. Точно, больше. — Он вдруг щелкнул пальцами. — А где ранец?

— Какой ранец? — спросил Лоури.

— Тот самый чертов ранец, что у него всегда при себе. Солдатский, с которым Шарпи не расстается. Где он?

Кендрик и Лоури переглянулись. Сажит нахмурился.

— Ранца не было. Когда он пришел к капитану, ранца при нем не было.

— Ты уверен?

— Он же на лошади приехал, — поделился наблюдением Лоури. — На сером мерине. И ранца точно не было.

— Тогда где конь? — раскаляясь от злости, вопросил Хейксвилл. — Надо поискать в седельных сумках!

Лоури потер лоб, силясь что-то вспомнить.

— Мальчонка. Точно. Он с конем оставался.

— Так где он?

— Конь?

— Чумазый.

— Сбежал, — ответил Сажит.

— Сбежал? — с угрозой переспросил Хейксвилл. — Почему?

— Увидел, как вы его ударили. Я тоже видел. Он вывалился из палатки. И кровь была на лице.

— Не надо было бить, пока не вошел, — упрекнул сержанта Кендрик.

— Закрой пасть, умник. — Хейксвилл почесал затылок. — Так куда мальчонка убежал?

— Не знаю. Далеко. — Писарь пожал плечами. — Я пробовал догнать, но он вскочил на лошадь и ускакал.

— Парнишка не опасен, — махнул рукой Кендрик. — По-нашему не говорит.

— А ты откуда знаешь?

— Я с ним разговаривал.

— Да и кто ему такому поверит? — пожал плечами Лоури.

Может быть, и никто, подумал Хейксвилл. Скорее всего, Лоури был прав. Им ничто не угрожало. Кто поверит малолетнему арабу? И все же сержанту было не по себе. Хотя бы люди Джамы поскорей пришли за Шарпом и унесли его куда-нибудь подальше. Сам Джама еще накануне покинул лагерь, справедливо полагая, что если хочешь убить британского офицера, то сделать это лучше подальше от британской армии. Хейксвилл предупредил, что ждать Шарпа стоит не раньше, чем к вечеру, и вот теперь ему ничего не оставалось, как караулить пленника до наступления сумерек.

— Я же сказал завязать глаза, — бросил он раздраженно. — Или хотите, чтоб он нас всех увидел?

— Увидит, не увидит — теперь не важно, — ответил Кендрик. — До рассвета все равно не доживет, так ведь?

— Да только не забывайте, с кем дело имеете, — предупредил сержант. — Живучий, гад, как десять кошек. Я бы прямо сейчас ему глотку перерезал.

— Нельзя, — возразил Сажит. — Его обещали моему дяде.

— И твой дядя нам заплатит, а?

— Как договаривались.

Хейксвилл выпрямился и шагнул к Шарпу, который по-прежнему не подавал признаков жизни.

— Видите полосы на спине? Я оставил, — с гордостью сказал сержант. — Взял грех на душу, соврал, зато Шарпи отведал ремня. А теперь я его и вовсе на тот свет отправлю.

Хейксвилл вспомнил, как Шарп бросил его на растерзание тиграм в Серингапатаме, как оставил наедине со слоном-убийцей, который едва не раздавил его здоровенной, как дерево, лапой. Дикая ярость всколыхнулась вдруг в нем, лицо перекосилось в страшной гримасе. Он пнул Шарпа в бок. Еще раз. И еще. Кендрик с трудом оттащил разбушевавшегося сержанта от тела.

— Да вы ж его убьете, сарж. Мне-то все равно, но черномазые тогда не заплатят, верно?

Хейксвилл отступил и, отдышавшись, повернулся к индийцу.

— Так как же твой дядя собирается его убить?

— Это сделают джетти.

Сержант довольно закивал.

— Видел, видел. Знаю, как работают. Только не надо спешить. Пусть прикончат его медленно. Чтобы почувствовал.

— Все сделают, — пообещал Сажит. — Медленно и чтобы почувствовал. Мой дядя человек не жалостливый.

— А вот мне жалко, — вздохнул Хейксвилл. — Жалко, что сам не получу такого удовольствия. Как бы я его… — Он плюнул на неподвижно лежащего пленника. — Спи, Шарпи. К восходу уснешь насовсем. Встретишься с дьяволом. Туда тебе и дорога!

Сержант опустился на землю в углу палатки и, достав из кармана пригоршню камней, принялся пересыпать с ладони на ладонь. Кровь на голове Шарпа подсохла, и по ней ползали мухи. К восходу все будет позади: прапорщик сдохнет, а он, Хейксвилл, станет богачом. Месть, подумал сержант, пожалуй, послаще меда.

* * *

Ахмед видел, как Шарп упал у входа в палатку. Видел кровь на голове. Видел, как чьи-то руки схватили его за ноги и втащили в полумрак.

Потом Сажит, писарь с розовым зонтиком, повернулся и поманил его рукой.

— Поди сюда, мальчик! — крикнул он.

Ахмед сделал вид, что не понял, хотя понял достаточно: с его хозяином случилось что-то плохое. Он отступил, ведя за собой серого мерина Стокса. Он даже спустил с плеча мушкет, и тогда Сажит, расценив жест как угрозу, бросился вдруг к нему. Ахмед был быстрее. Он подпрыгнул и, распластавшись на спине лошади, не успев еще как следует сесть, ударил серого пяткой в бок. Конь сорвался с места, и Ахмед, изловчившись, вскарабкался в седло. Стремена висели слишком низко, но юный араб вырос среди лошадей и ездить мог в любом положении. Даже с завязанными глазами. Даже задом наперед. Он помчался через лагерь, мимо палаток, костров, жующих сено быков и вскоре оставил индийца далеко позади. Какая-то женщина громко крикнула, когда серый едва не сбил ее играющих в пыли детишек. Уже на краю лагеря Ахмед придержал коня и оглянулся — Сажита видно не было.

Но что делать дальше? В британском лагере Ахмед не знал никого. Он посмотрел туда, где на вершине далекого хребта виднелся Гавилгур. Его прежние товарищи, Львы Аллаха, воевавшие на стороне Ману Баппу, должно быть, укрылись в крепости, но дядя, с которым Ахмед и приехал в Индию из далекой Аравии, погиб и лежал теперь в черной земле Аргаума. Да, мальчик знал других солдат. Знал и боялся. Они, другие, хотели, чтобы он служил им. И не только готовил пищу и чистил оружие. Только Шарп отнесся к нему дружелюбно, и вот теперь Шарп сам нуждался в помощи, а Ахмед не знал, как ему помочь. Подвязывая стремена, он пытался придумать выход.

Тот кругленький, седой, розовощекий англичанин, хозяин мерина, вроде бы друг Шарпа, но как объяснить, что случилось? И все же попробовать стоило. Ахмед развернулся, решив объехать лагерь по периметру, найти дорогу, которую англичане прокладывали в горы, и добраться до места, но уже через минуту его заметил офицер из пикета. Подъехав ближе, офицер увидел британский чепрак.

— Ты что здесь делаешь, приятель? — спросил он, предположив, что мальчишка выгуливает лошадь.

Ахмед испугался и пустился наутек.

— Вор! — крикнул офицер, устремляясь в погоню. — Стой! Держи вора!

Какой-то сипай направил на него мушкет, и Ахмеду пришлось сбить его с ног. Неподалеку паслись лошади, и он повернул к ним, перепрыгнул через ограждение, промчался по грядкам, взял с ходу еще одно препятствие, нырнул под деревья, продрался через кустарник, перелетел через высохший наполовину пруд и достиг наконец леса. Пикетчики не рискнули продолжать преследование и отстали, но из-за крестьянских хижин неслись недобрые крики. Ахмед потрепал серого по шее, проехал еще немного и повернул к краю леса. Впереди лежало примерно полмили открытого пространства, за которым снова начинался обещавший безопасность лес. Вот только выдержит ли усталая лошадь?

— Если будет на то воля Аллаха, — сказал Ахмед и пустил серого в галоп.

Преследователи, хотя и отстали, увидели беглеца, и с десяток всадников возобновили погоню. Кто-то выстрелил. Мальчик услышал хлопок мушкета, но пуля прошла далеко. Ахмед приник к шее серого, полностью положившись на инстинкт животного. Оглянулся только раз — сипаи приближались. Но тут его принял лес, и юный араб повернул на север. Потом срезал к западу. И снова на север. Углубившись в чащу, он придержал тяжело дышащего мерина, чтобы их не выдал стук копыт.

Прислушался. Где-то ржали кони. Преследователи были близко, потом голоса их стали удаляться. Может, лучше было бы сдаться? Наверняка кто-то из англичан знает его язык. Может быть, если он отправится на поиски друга Шарпа, туда, где они прокладывают дорогу, то потеряет время, и помощь опоздает? И что тогда? Положение отчаянное, и Ахмед совершенно не знал, как быть и что делать. В конце концов он решил вернуться в лагерь и повернул назад, навстречу преследователям.

И едва не наткнулся на дуло мушкета.

Человек, державший мушкет, был индийцем, и голову его защищал латунный шлем, какие обычно носили маратхи. Конь стоял в нескольких ярдах в стороне — всадник спешился, чтобы неслышно подобраться к Ахмеду.

Маратх усмехнулся.

Рискнуть? Пришпорить серого и положиться на удачу? Но вынесет ли усталый мерин? Мысль еще не успела оформиться, как из-за деревьев выехал второй маратх. Этот держал наготове кривой тулвар. За ним появился третий. И еще. И еще.

Всадники окружили юного араба.

И Ахмед, поняв, что запаниковал и подвел Шарпа, заплакал.

* * *

На взгляд Додда, из затеи Ману Баппу с поощрением за захваченное у британцев оружие ничего не вышло. За несколько дней добыча составила три старых ружья с фитильным замком, отобранных, очевидно, у охотников-шикари, один сломанный мушкет местного производства и хороший пистолет с саблей, снятые с подстреленного инженера. Ножен, конечно, не представили. Пока это было единственным и малоубедительным свидетельством попыток маратхов остановить продвижение неприятеля. Полковник ежедневно досаждал Ману Баппу просьбами позволить нанести удар по прокладывающим дорогу саперам, однако брат раджи упрямо отказывался выпустить полк из крепости.

Самому Додду покидать форт не возбранялось, но только для того, чтобы размять коня. Каждое утро полковник отправлялся к западной границе плато, хотя далеко от крепости не удалялся. За его голову была назначена немалая награда, и пусть неприятельская кавалерия не появлялась здесь уже давно, он все еще опасался засады. Держась на безопасном расстоянии и находясь под защитой маратхских всадников, Додд подолгу рассматривал в подзорную трубу британцев, копошащихся далеко внизу, как кучка муравьев. Работа шла споро, дорога расширялась и удлинялась, и однажды он увидел два батальона пехоты, устраивающих лагерь в верхней долине. На следующий день там появились три пушки, повозка с продовольствием, две телеги и четыре ящика с боеприпасами.

Полковник еще раз проклял нерешительность Ману Баппу: его Кобры без труда уничтожили бы этот пока еще слабый артиллерийский парк и на неделю, если не больше, расстроили планы британцев, однако князь позволял противнику продвигаться к его убежищу совершенно беспрепятственно. Дорога уходила все дальше, поднималась все выше, но на ней оставались еще крутые участки, где даже сотня человек не смогла бы протащить одно орудие. И все же день ото дня огневая мощь врага укреплялась, в парк доставлялись все новые пушки, и Додд знал: недалек тот час, когда британцы выйдут к плато, установят тяжелые осадные орудия и перекроют ведущий от скал к крепости узкий перешеек.

Ситуация менялась, но князь по-прежнему не желал предпринимать какие-либо активные действия.

— Мы остановим их здесь, — говорил он Додду, указывая на стены Гавилгура, только вот англичанин вовсе не разделял уверенности индийца в прочности и неприступности этих стен. Да, уверенности Баппу хватало, зато явно недоставало знаний современного осадного искусства.

Каждое утро, возвращаясь с прогулки по плато, полковник спешивался, передавал коня заботам одного из сопровождающих и проходил по перешейку пешком, стараясь предугадать действия наступающих, увидеть маршрут их глазами, предсказать развитие событий.

Да, место для атаки далеко не идеальное. Внешний форт защищали две высокие стены, и, хотя британцы без особого труда проделают в них бреши артиллерийским огнем, подниматься им придется по крутому склону и на глазах защищающихся. Уничтожить массивные круглые бастионы они не смогут — для этого требуется кое-что покрупнее двенадцати— и восемнадцатифунтовых орудий. С бастионов по ним будут бить пушки, ракеты и мушкеты. К тому же наступать британцам придется на узком участке, который будет все более сужаться по мере их приближения к бреши, где проход еще больше ограничит огромное водохранилище. Снова и снова проходя по маршруту, Додд ловил себя на том, что ему почти жаль тех, кто окажется здесь под огнем.

В сотне шагов от форта, на самом опасном для наступающих расстоянии британцы окажутся зажаты между краем скалы и резервуаром, в узкой горловине шириной не более двадцати шагов. Раз за разом останавливаясь на этом месте, полковник задирал голову, смотрел на крепостные стены и считал установленные там орудия. Двадцать две пушки. В нужный момент они ударят по врагу картечью, и к ним добавятся ружья, мушкеты и пистолеты. Даже если британцам удастся уничтожить несколько орудий, заменить их не составит особого труда, так что в любом случае неприятель столкнется с губительным продольным огнем. К тому же на пути к бреши их встретят арабы и гарнизон.

Перспектива выглядела устрашающей, и Ману Баппу полагал, что враг, не выдержав сопротивления, откатится от бреши и устремится к Делийским воротам — северному входу во Внешний форт. Разрушить их артиллерией будет несложно, но, хлынув под арку, британцы попадут в ловушку. Дорога, уходя вверх, приведет их к другой стене, так что они окажутся зажатыми в тесном пространстве и станут легкой добычей для оставшихся на стенах стрелков. Мало того, Ману Баппу распорядился приготовить запасы камней, чтобы бомбардировать неприятеля сверху. Пробиваясь с тяжелыми потерями по узкой дороге, поливая кровью каждый отвоеванный дюйм, враг свернет за угол стены и… упрется в еще одни ворота, недоступные для его артиллерии. И здесь, как полагал Ману Баппу, силы наступающих будут подорваны окончательно.

Додд не разделял его уверенности. Соглашаясь с князем в том, что Делийские ворота непроходимы, он сомневался в том, что британцы пойдут к ним. Внимательно исследуя стены, полковник замечал, что они не так уж прочны. Под сорняками и мхом он замечал старые трещины. Додд знал, насколько искусны британские канониры. Если стены рассыплются, бреши получатся широкими, и тогда потери атакующих уменьшатся. Да, наступать вверх по склону трудно, бой будет жестоким, но шансы у красномундирников есть. Додд допускал, что враг прорвется через бреши и захватит Внешний форт.

Однако делиться своими сомнениями с Ману Баппу он не спешил. Как не настаивал и на строительстве земляного гласиса для уменьшения эффективности огня осадных батарей. Гласис мог бы задержать британцев на дни, а то и недели, но в разговорах с князем полковник твердо заявлял, что считает Внешний форт неприступным. Разумеется, Додд вел свою игру, усматривая в переоценке индийцем своих сил неплохой шанс для себя.

Ману Баппу сказал однажды, что Внешний форт — ловушка. Захватив его, враг решит, что победа уже обеспечена, но потом споткнется о главный ров Гавилгура и увидит вторую, еще более мощную линию укреплений. Додд же рассчитывал на то, что Внешний форт станет ловушкой для самого Баппу. Если британцы захватят Внешний форт, уходить князю некуда, кроме как во Внутренний форт, но сделать это ему будет не легче, чем неприятелю. Как ни старался полковник, найти слабые места во вверенной цитадели не удавалось. Ни британцы, ни Ману Баппу никогда не преодолеют ров, если он, Додд, не позволит им это сделать.

Внутренний форт был совершенно отдельным укреплением. С Внешним фортом его соединяла не стена, а узкая тропинка, проложенная по дну рва и поднимающаяся отвесно к воротам. Проходя по ней ежедневно, Додд ставил себя на место атакующих. Двадцать орудий смотрели на него с единственной стены Внутреннего форта, и все они находились вне зоны поражения неприятельской артиллерии. Огневую мощь орудий подкрепляли мушкеты и ракеты. Красномундирники, решив попытать счастья на этом направлении, гибли бы, как попавшие в ведро крысы, а тех, кто все-таки сумел бы добраться до ворот, ждал последний ужас Гавилгура.

Ужас этот заключался в четырех огромных воротах, закрывающих вход во Внутренний форт и расположенных друг за другом в круто уходящем вверх коридоре, ограниченном с обеих сторон высоченными стенами. Другого пути не было. Даже если бы британцы пробили стену форта, это не дало бы им никакого преимущества, потому что стену возвели над обрывом, образующим южную сторону рва, и подняться по ней не смог бы никто. Оставались ворота. Додд знал, что Уэлсли не склонен вести затяжную осаду. Под Ахмаднагаром он применил эскаладу, послав к стенам солдат с лестницами, что стало полной неожиданностью для защитников города. Полковник не сомневался, что нечто подобное противник применит и при штурме Внутреннего форта. Не имея возможности подобраться к возвышающиеся над обрывом стене, генерал погонит людей по петляющей тропинке, где их встретят мушкетный огонь, летящие сверху камни, убийственная картечь и выпущенные с парапетов ракеты. Пройти через такой смертоносный заслон невозможно. Его Кобры будут бить по неприятелю сверху, и красномундирников ждет участь загнанного на бойню скота.

Додд был невысокого мнения об индийских ракетах, но все же создал запас в тысячу снарядов над входом во Внутренний форт, потому что в тесном пространстве между стенами они могли нанести врагу немалый урон. Выкованные из жести трубки длиной в шестнадцать и диаметром в четыре-пять дюймов крепились к бамбуковым шестам высотой в рост человека и снабжались начиненным порохом жестяным цилиндром. Проведя с ними немало экспериментов, Додд убедился, что ракеты способны вызвать немалую панику: свистя и разбрасывая искры, они проносились между стен и, падая, выплевывали столб огня. Дюжина ракет вполне могла вывести из строя до десятка, если не более, неприятельских солдат. Только бы они пришли, повторял Додд, поднимаясь каждое утро по крутым ступенькам к воротам Внешнего форта. Только бы пришли! Пусть возьмут Внешний форт. Ману Баппу погибнет, и тогда британцы подступят к Внутреннему форту и разделят участь князя.

А потом, когда остатки разбитой армии обратятся в бегство и рассыплются по Деканскому плоскогорью, их погонит маратхская конница. Их плоть будет гнить на жаре, их кости выбелят солнце, ветер и дожди. Владычеству Британии в Индии наступит конец, а он, Додд, станет Владыкой Гавилгура.

Так что пусть приходят.

* * *

Вечером сержант Хейксвилл, бесцеремонно раздвинув складки муслиновой занавески, решительно переступил порог «покоев» капитана Торранса. Капитан, как обычно, лежал голый в гамаке, под подвешенным к потолочной балке колышущимся бамбуковым опахалом. Крылья опахала приводил в движение, дергая за веревочку, слуга-индиец. Клер Уолл подстригала хозяину ногти.

— Осторожнее, Брик, не так коротко. Оставляй, чтобы было чем почесаться. Вот так, молодец. Хорошая девочка. — Он взглянул на вошедшего Хейксвилла. — Сержант? Вы постучали?

— Даже два раза, — соврал Хейксвилл. — Громко и четко, сэр. Как и положено.

— Надо напомнить Брик, чтобы прочистила уши. Поздоровайся с сержантом, Брик. Что с тобой сегодня? Где твои манеры?

Девушка коротко кивнула, не поднимая глаз, и еле слышно пробормотала что-то.

Хейксвилл сорвал кивер.

— Рад вас видеть, миссис Уолл. Премного счастлив, мое сокровище. — Он наклонил голову и при этом многозначительно подмигнул Торрансу, который вздрогнул, словно его укололи.

— Брик, нам с сержантом необходимо обсудить военные вопросы, так что можешь прогуляться в сад. — Капитан похлопал ее по руке. — И не подслушивай под окном! — Подождав, пока девушка исчезнет за занавеской, прикрывавшей вход в кухню, он осторожно выбрался из гамака и потянулся за висевшим на стуле шелковым зеленым халатом. — Не хотелось бы шокировать вас, сержант.

— Меня смутить трудно, сэр. Нет на земле твари, которую я бы не видел голой, сэр. И ни разу не смутился. Того, кто был повешен, сэр, уже ничем не удивишь. Все прошел, все пережил.

И из ума выжил, подумал Торранс, но выражать эту мысль вслух воздержался.

— Что Брик, вышла из кухни?

Хейксвилл заглянул за занавеску.

— Ушла, сэр.

— Возле окна не стоит?

Сержант посмотрел в окно.

— Никак нет, сэр. Отошла в другой конец двора. Как и положено хорошей девочке.

— Полагаю, вы принесли какие-то новости?

— Не просто новости, сэр, а кое-что получше. — Хейксвилл подошел к столу и выложил содержимое кармана. — Ваши расписки, сэр. Получены от Джамы. Все до единой. На десять тысяч рупий, сэр! Долг закрыт, сэр! Полностью!

Торранс облегченно вздохнул. Долг — ужасная вещь, но, вероятно, неизбежная, когда хочешь жить по-настоящему, а не влачить жалкое существование. Двенадцать сотен гиней! Как же он влез в такой долг? Безумие! Однако ж теперь все оплачено. Проблемы позади.

— Сожгите расписки, — распорядился он. — Все!

Сержант поднес стопку бумажек к пламени свечи и, когда они вспыхнули и съежились, бросил догорать на стол. Ветерок от опахала развеял дымок и разметал вспорхнувшие черные чешуйки пепла.

— А еще, сэр, Джама, будучи джентльменом, хотя и черномазым нехристем, добавил благодарность. — Хейксвилл высыпал на стол несколько золотых монет.

— Сколько?

— Семьсот рупий, сэр.

— Не сомневаюсь, что он дал больше. Вы меня обманываете, сержант.

— Сэр! — возмущенно напыжился Хейксвилл. — Чтоб мне провалиться, сэр. Говорю как христианин, ни разу в жизни, сэр, ни одной живой души не обманул. Только тех, кто того заслуживал, в коем случае они получили по заслугам, сэр, как сказано в Писании.

— Через пару дней Джама вернется в лагерь, и я у него спрошу, — предупредил капитан, твердо глядя на Хейксвилла.

— И узнаете, сэр, что все было честь по чести, как и положено между солдатами, сэр. — Сержант засопел. — Больно слушать такое, сэр.

Торранс зевнул.

— Примите мои искреннейшие, глубочайшие и почтительнейшие извинения. А теперь расскажите о Шарпе.

Хейксвилл взглянул на слугу-индийца, бесстрастно дергавшего за веревочку опахала.

— Он понимает английский, сэр?

— Разумеется, не понимает.

— Так вот, сэр, Шарпи больше нет. — Сержант вспомнил, как пинал своего заклятого врага, и его перекосило. От удовольствия. — Раздели ублюдка догола, сэр. И задали так, что до смертного часа не забудет. Хотя и помнить будет недолго, поскольку следует к месту казни. Я его держал связанным, сэр, до передачи людям Джамы. Явились за ним в назначенное время, так что беспокоиться не о чем. Считайте, что его уже и нет на белом свете. Что заслужил, то и получил.

— Вы его раздели? — удивился Торранс. — Зачем?

— Не хотел, сэр, чтобы черномазые нехристи выбросили тело в офицерской форме, хотя ублюдок, сказать по правде, и недостоин был ее носить, поскольку есть выскочка паршивая, сэр. Так что мы его раздели, а форму сожгли.

— Все прошло как надо?

Хейксвилл пожал плечами.

— Мальчишка его пропал, но с ним проблем не будет. Скорее всего, сбежал к мамочке.

Торранс улыбнулся. Вот и все. Дело сделано. Забот как не бывало. Можно продолжить бизнес с Джамой. Только с большей осторожностью, учитывая прошлый опыт.

— Сажит отправился с Шарпом? — спросил капитан, понимая, что для сокрытия незаконных сделок ему понадобится опытный и ловкий писарь.

— Нет, сэр. Он здесь, со мной. Ждет за дверью. — Хейксвилл кивнул в сторону передней комнаты. — Хотел уйти, но я дал ему доброго пинка. Напомнил, что он нужен нам здесь, сэр, после чего ублюдок стал как шелковый. Хороший парень, сэр, хоть и нехристь.

Торранс улыбнулся.

— Я в долгу перед вами, сержант. В неоплатном долгу.

— Исполняю свои обязанности, сэр. — Хейксвилл переждал приступ конвульсий и, ухмыльнувшись, показал пальцем в окно. — И надеюсь, сэр, на солдатское вознаграждение.

— Имеете в виду Брик?

— Таково, сэр, мое сердечное желание. — Сержант прокашлялся. — Мы с ней, сэр, созданы друг для друга. Как сказано в Писании.

— А вот с этим придется немного подождать. Брик мне еще нужна. Кому-то же надо за мной присматривать. А вам, сержант, надлежит принять на себя обязанности мистера Шарпа. Подождем, пока его хватятся, а потом объявим, что он попал в засаду и захвачен маратхами. Так что вам предстоит отправиться в горы и помочь саперам.

— Мне, сэр? — Перспектива заняться настоящим делом явно не обрадовала Хейксвилла. — В горы?

— Кому-то придется. Вы же не думаете, что в горы должен отправиться я? И не беспокойтесь, это ненадолго. А когда кампания закончится, уверяю, ваше сердечное желание будет исполнено. — Торранс уже решил, что отпустит Клер не раньше, чем Хейксвилл заплатит за ее проезд из Англии. Деньги у сержанта найдутся — капитан нисколько не сомневался, что большая часть полученного от Джамы золота осела в карманах Хейксвилла. — Так что готовьтесь. В горах вас ждут уже завтра.

— Есть, сэр, — угрюмо ответил сержант.

— Отлично сработано. Вы надежный человек, Хейксвилл, — похвалил подчиненного капитан. — Ступайте и не напустите мошек.

Сержант вышел. В кармане у него лежало три тысячи триста рупий и еще целое состояние в драгоценных камнях, спрятанных в патронной сумке. Хотелось бы отпраздновать такое событие с Клер Уолл, но… Что ж, шанс еще представится — в этом он не сомневался. А порадоваться можно и в одиночку. Хейксвилл посмотрел на первые звезды, выскочившие в небе над Гавилгуром. Им овладело редкое ощущение удовлетворенности. Отомстил врагу. Разбогател.

В мире Обадайи Хейксвилла все было хорошо.

Глава шестая

Шарп знал, что лежит в повозке. Догадаться было нетрудно — трясло, а несмазанные оси жутко скрипели. Запряженные быками повозки, следовавшие в обозе за армией, всегда издавали звуки, напоминающие завывания попавших в ад.

Голый. Избитый. И еще боль. Больно было даже дышать. Во рту кляп. Руки и ноги связаны. Но если бы и не были связаны, он вряд ли смог бы пошевелиться, потому что его завернули в толстый пыльный ковер. Хейксвилл! Мерзавец заманил его в засаду, оглушил, раздел и обобрал. Шарп знал это, потому что слышал голос сержанта, когда его заворачивали в ковер. Потом вынесли из палатки и бросили в повозку. Сколько прошло времени, Шарп не ведал — из-за боли он то и дело терял сознание и проваливался в темноту. Страшную темноту кошмара. Во рту кровь. Один зуб шатался. Ныло сломанное ребро. Все остальное просто болело. В голове гудело. Тошнило. Усилием воли он сдерживал тошноту, понимая, что если даст слабину, то захлебнется собственной блевотиной. Снова и снова Шарп приказал желудку успокоиться.

Успокоиться!

Единственное утешение — остался в живых. Хотя, может, лучше было бы умереть? Почему Хейксвилл не прикончил его на месте? Уж точно не из милосердия. А раз так, то смерть уготована ему в другом месте. Только вот зачем Хейксвиллу это понадобилось? Как-никак держать в палатке раздетого и связанного офицера, а потом везти его через пикеты огромный риск. Бессмыслица какая-то. Ясно одно, Обадайя Хейксвилл перехитрил-таки его и выманил камешки из тайных мест. Черт бы их всех побрал! Сначала Симона, теперь Хейксвилл. Шарп вдруг подумал, что сержант не справился бы без помощи Торранса.

Ну и что толку оттого, что он знает своих врагов? Надежды на спасение оставалось не больше, чем у тех собак, которых бросали с берега в Темзу с привязанным к шее камнем. Ребятня веселилась, глядя на барахтающихся животных. У некоторых псин были богатые хозяева. Таких ловили обычно на улице и, если господа отказывались платить выкуп, через пару дней швыряли в реку. Чаще, однако, богачи соглашались с предъявленными требованиями, и тогда в условленное место, где-то в районе доков, неподалеку от приюта, приходил перепуганный лакей. Собачонок жалели. Но кто заплатит выкуп за него? Никто. Кому есть дело до какого-то Шарпа? Никому.

Дышать становилось все труднее от забившей нос пыли. Только бы поскорее все кончилось, молил он.

Почти никакие звуки через ковер не проникали. Шарп ощущал толчки — один раз что-то ударило в борт повозки, — слышал жалобный скрип осей и временами вроде бы смех. Была ночь. По крайней мере так ему представлялось. Во-первых, вряд ли кто рискнул бы везти завернутого в ковер британского офицера неизвестно куда среди бела дня, а во-вторых, он довольно долго провалялся в палатке после того, как Хейксвилл врезал ему по голове. Шарп помнил, как, пригнувшись, шагнул под брезентовый полог и как заметил боковым зрением мелькнувший приклад мушкета. Потом все исчезло в боли и забвении. Что-то надавило на живот. Наверно, похититель опустил на ковер ногу. Шарп попытался удостовериться в правильности своего заключения — шевельнулся и тут же получил пинок в бок. Получил и затих. Как пес. Почему-то вдруг вспомнился полузабытый эпизод. Одна собачонка освободилась от веревки и, сбросив груз, поплыла вниз по течению, а столпившиеся на берегу мальчишки кричали и швыряли в нее камни, целясь в высовывавшуюся над водой голову. Утонула она или спаслась — он не помнил. Боже, какими же злыми и жестокими они были. Настоящими дикарями. В приюте его пытались смирить битьем. Колотили сильно, до крови. А потом говорили, что ничего хорошего его не ждет. Предрекали, что кончит свои дни на виселице Тайберн-Хилла. Пугали. Рисовали страшные картинки. Как будет Дик Шарп болтаться в петле, суча обоссанными ногами. Вышло не по-ихнему. Он стал офицером, джентльменом. И пока еще жив. Даже пытался высвободить руки, да только веревка не поддавалась.

Здесь ли Хейксвилл? Вполне вероятно. А если так, то везет он пленника в какое-то безопасное, уединенное место, чтобы убить его там. Но как? По-быстрому, ножом? Если бы! Уж Хейксвилл-то милосердием никогда не отличался. Наверняка рассчитывает расплатиться с врагом за все обиды, за то, как ерзал и вертелся под ногой слона, как шалел от страха, не в силах ни вздохнуть, ни крикнуть, чувствуя страшный, давящий вес, слыша уже, как хрустят ребра. Грех ваш постигнет вас. Сколько раз ему вкладывали в уши эти слова из Библии! Вбивали, сопровождая каждый слог тычком, подзатыльником, оплеухой. Потому и запомнилось. Книга Чисел, глава тридцать вторая, стих двадцать третий. Стих Шарп выучил, а вот теперь сбывалось и пророчество. Наказание за все, что прошло безнаказанно. Так умри же достойно, говорил он себе. Не кричи. Не пресмыкайся. Вряд ли то, что его ждет, будет хуже той давней порки. Тогда тоже все подстроил Хейксвилл. Вот когда было больно. Чертовски больно. Но он выдержал, не издал ни звука. Так что прими боль и умри как мужчина. Как там сказал сержант Байуотерс, заталкивая ему в рот кожаный кляп? «Держись, парень. Не подведи полк». Он и сейчас будет держаться и умрет молча, но что потом? Ад и вечные муки в компании целого легиона Хейксвиллов. Точь-в-точь как в армии.

Повозка остановилась. Он услышал тяжелые шаги по доскам, неясные голоса, потом ковер схватили, стащили и бросили на землю. Снова подняли. Понесли. Умри достойно, повторял про себя Шарп. Умри как мужчина. Легче не становилось. Да и какой прок от этих заклинаний? Не все умирают достойно. Шарп видел, как дрожали от страха сильные, смелые ребята. Видел, как белели их лица в ожидании того момента, когда тележку вырвут из-под ног. И в то же время другие уходили в вечность так дерзко и даже весело, с таким вызовом палачам, что толпа, видящая это, невольно стихала. Однако ж, будь ты храбрец или трус, пляски висельника в конце все равно не избежать. Повиснешь и задергаешься под смех зрителей — экий кривляка! Лучшей забавы, как говаривали, в Лондоне было не сыскать. Нет, по-хорошему никто не умирает. Разве что во сне, в постели. Тихо и незаметно. Или, может быть, в бою, от снаряда, когда тебя в один миг разрывает на куски и отправляет в таком виде в царство Божие.

Шаги тех, кто нес его, зазвучали яснее, отчетливее — шли уже не по земле, а по камням. Голоса зазвучали громче. Народу было много, и все говорили одновременно, возбужденно. Похоже, его тащили через скопище людей. Вниз, по ступенькам. Шум толпы утих. Шарпа бросили на пол. И снова голоса. Вроде бы внесли в какое-то помещение. В голове пронеслась сумасшедшая, дурацкая мысль: арена петушиных боев, что-то вроде той, на Винигер-стрит, где он зарабатывал порой фартинг-другой, поднося портер зрителям, которых попеременно бросало из одной крайности в другую — от угрюмого молчания к маниакальному веселью.

Шарп лежал долго. Он по-прежнему слышал голоса, порой даже взрывы смеха. Вспомнился один толстяк, профессиональный крысолов, нередко бывавший в самых богатых домах Западного Лондона, которые потом рекомендовал своим дружкам по воровской шайке. «Хочешь огрести деньжат, Дикки, — спрашивал он и, схватив Шарпа за руку, показывал на двух ожидавших схватки петухов. — Который возьмет верх?» Шарпу ничего не оставалось, как делать выбор, то попадая пальцем в небо, то угадывая победителя. «У парня счастливый глаз! — хвастал крысолов перед приятелями и бросал мальчишке медяк. — Везунчик!»

Только не сегодня, подумал Шарп, и в этот момент ковер вдруг схватили, развернули, и голый пленник выкатился на каменные плиты. Появление его встретили бурным выражением радости. Свет ударил в глаза, на миг ослепив Шарпа. Проморгавшись, он обнаружил, что находится в просторном дворе, освещенном пламенем закрепленных на каменных колоннах факелов. Двое мужчин в длинных белых рубахах бесцеремонно схватили пленника, заставили подняться и подтолкнули к каменной скамье, где ему, к немалому удивлению, развязали руки и ноги. Кто-то вынул изо рта кляп. Шарп сидел, сгибая и разгибая занемевшие пальцы и хватая ртом свежий, хотя и влажный воздух. Хейксвилла видно не было.

Теперь он понял, что попал в какой-то храм. Двор был обнесен подобием крытой галереи, а поскольку сама галерея была приподнята над землей на три или четыре фута, то вымощенный каменными плитами двор действительно напоминал арену. Значит, не ошибся. Только вот на Винигер-стрит и в помине не было искусно обработанных резчиками каменных арок, украшенных кривляющимися богами и злобно разверзшими пасти чудовищами. На галерее расположились зрители, пребывавшие, судя по всему, в добром расположении духа. Их тут были сотни, и все, похоже, ждали, когда же начнется настоящее веселье. Шарп потрогал распухшие губы и сморщился. Хотелось пить. Каждый вдох отдавался болью в ребрах. На лбу выросла громадная шишка, и, проведя по ней пальцем, он обнаружил запекшуюся и уже подсохшую кровь. Взгляд скользнул по толпе, выискивая хотя бы одно знакомое лицо. Тщетно. Его окружали смуглые индийские крестьяне, темные глаза которых отражали желтоватое пламя факелов. Не иначе как собрались со всей округи. Но чего они ждут? Какого развлечения?

В центре двора стояло небольшое каменное строение с барельефами слонов и танцующих девиц и увенчанное ступенчатой башенкой с красочными изображениями опять же богов и зверья. Толпа притихла, когда из башенки выступил мужчина. Он поднял руки, призывая к тишине. Шарп узнал его сразу. Высокий, худощавый, слегка прихрамывающий, в полосатом, зеленом с черным, одеянии, это он пытался вступиться за Наига. Позади маячили два джетти. Вот оно что. Месть за повешенного. Вот почему Хейксвилл сохранил ему жизнь. Чтобы предать в руки индийца.

По галерее пронесся восторженный гул — джетти явно произвели на зрителей впечатление. И действительно, посмотреть было на что. Шарп знал, что джетти служат какому-то неведомому богу, именно ему посвятив свою недюжинную, нечеловеческую силу. И, хотя ему уже приходилось сталкиваться с силачами в Серингапатаме, а троих он даже убил, Шарп понимал — против этих двух здоровяков у него нет никаких шансов. Слабый, изможденный, избитый и вообще едва живой, что он мог противопоставить двум бородатым фанатикам? Высокие, с неимоверно развитой мускулатурой, почти обнаженные и обмазанные маслом, отчего бронзовая кожа лоснилась в свете факелов, они представлялись воплощением несокрушимой мощи. Длинные волосы заплетены вокруг головы. Лицо одного, повыше, украшали красные полосы. Другой, пониже, держал в руке копье. Из одежды ничего, кроме набедренной повязки. Некоторое время они смотрели на Шарпа, потом тот, что повыше, распростерся ниц перед башенкой. С десяток стражей вошли во двор и молча выстроились у выхода. В руках они держали мушкеты с примкнутыми штыками.

Человек в полосатом наряде хлопнул в ладоши, и двор погрузился в тишину. Лишь из задних рядов еще доносились невнятные звуки — опоздавшие пытались протолкнуться вперед, но свободного места уже не осталось. Потом где-то заржала лошадь. Послышались возмущенные голоса. Наконец все успокоилось. Высокий индиец сделал несколько шагов вперед, подойдя к краю платформы, на которой стоял миниатюрный храм. Говорил он громко и долго, и речь его то и дело прерывалась глухим рокотом согласия и одобрения. Иногда взгляды собравшихся перескакивали на Шарпа. Кое-кто пытался даже доплюнуть до него. Шарп угрюмо смотрел на них. Да, вечерок для местной публики выдался веселый. Такое не часто увидишь — чтобы у тебя на глазах убили британского офицера. Винить их он не мог — праздник нужен всем. Но только ошибается тот, кто думает, что все получится легко и просто. Черта с два. На многое рассчитывать не приходится, но надо постараться сделать так, чтобы джетти хорошо запомнили день, когда им вздумалось убить красномундирника.

Высокий закончил речь, спустился по ступенькам и подошел к Шарпу. Держался индиец с достоинством, как человек, знающий себе цену. Остановившись в нескольких шагах от пленника, он насмешливо посмотрел на англичанина, вид которого и впрямь не внушал иных чувств, кроме жалости и презрения.

— Меня зовут Джама, — сказал индиец по-английски.

Шарп промолчал.

— Ты убил моего брата.

— Я убил многих. — Голос прозвучал так хрипло, что ответ услышали немногие. Шарп откашлялся и сплюнул. — Я убил многих, — повторил он.

— И одним из них был Наиг.

— Он свое заслужил.

Джама усмехнулся.

— Если мой брат заслужил смерть, то заслужили ее и те британцы, кто с ним торговал.

Верно, подумал Шарп, но ничего не сказал. За спинами зрителей виднелись остроконечные шлемы маратхских всадников, прослышавших, очевидно, о пленении британского офицера и поспешивших посмотреть на его казнь. Может, те самые маратхи, которые и купили две тысячи числившихся пропавшими мушкетов. Мушкетами их, конечно, снабдил Хейксвилл, а Торранс своей ложью прикрыл кражу.

— Теперь умрешь ты, — просто сказал Джама.

Шарп пожал плечами. Рвануть вправо и выхватить мушкет у ближайшего стражника? Нет, в таком состоянии не успеть — не хватит ловкости и быстроты. К тому же рядом слишком много народу. И все-таки предпринять что-то надо. Хоть что-то. Нельзя же просто дать себя убить. Погибнуть, как псу.

— Ты умрешь медленно, — продолжал индиец, — чтобы вернуть долг крови моей семье.

— Смерть нужна тебе, чтобы поквитаться за брата?

— Вот именно.

— Тогда убей крысу. Или придуши жабу. Твой брат заслужил смерть. Он был вор.

— А вы, англичане, пришли сюда, чтобы украсть у нас Индию, — возразил Джама. Взгляд его медленно скользнул по Шарпу. Очевидно, жалкий вид врага доставил удовольствие — индиец улыбнулся. — Ты будешь молить о пощаде. Знаешь, кто такие джетти?

— Знаю.

— Притвираж, — Джама кивком указал на силача повыше, — вырвет тебе яйца голыми руками. Но не только. Я обещал всем этим людям, что сегодня они увидят сто обличий смерти. Тебя разорвут на куски, англичанин, но ты будешь жив до самого конца, потому что в том искусство джетти. Убить человека медленно, без оружия, отрывая от него кусок за куском. И только когда твои вопли укротят боль от смерти брата, я проявлю милосердие.

Джама еще раз окинул англичанина презрительным взглядом, повернулся и взошел по ступенькам к храму.

Притвираж наклонился вперед и позвонил в крошечный колокольчик, привлекая внимание своего бога, потом сложил руки перед собой и поклонился святилищу. Второй джетти, тот, что с копьем, бесстрастно наблюдал за пленником.

Шарп заставил себя подняться. Спина ныла, ноги подгибались, так что он едва не упал под смех толпы. Шаг вправо. Ближайший стражник отстранился. Из святилища вынесли невысокий резной стул, и Джама сидел теперь на краю платформы. У факела билась, хлопая крыльями, громадная летучая мышь. Шарп сделал несколько шагов вперед и с удивлением обнаружил, что, оказывается, еще может ходить. Зрители, видя, как неуклюже передвигается пленник, осыпали его градом насмешек. Притвираж прервал свой молитвенный ритуал и, обернувшись, посмотрел на англичанина. Решив, что противник не представляет угрозы и едва стоит на ногах, индиец продолжил молчаливый разговор с богом.

Шарп споткнулся, и его повело в сторону. Сделал он это намеренно, внушая врагу уверенность в легкой победе. При этом все маневры были рассчитаны на то, чтобы оказаться поближе к стражникам. Выхватить мушкет и заехать в рожу Джаме. Он снова пошатнулся, шагнул в сторону, но едва не напоролся на выставленный штык. Очевидно, телохранители получили приказ не выпускать пленника со двора, предоставляя джетти возможность продемонстрировать свое смертоносное искусство. Второй же силач на всякий случай прикрывал товарища с тыла.

Притвираж наконец поднялся.

Ну и бык, подумал Шарп. Бык с намасленным туловищем и руками толщиной с бедро обычного мужчины. Зрители восторженно зашумели. Выйдя в круг, силач сбросил набедренную повязку и остался голым, как и противник. Вероятно, он хотел показать, что не пользуется никаким дополнительным преимуществом, однако его напарник тут же переместился ему за спину. Двое против одного. Причем у второго было копье, а у Шарпа ничего. Он бросил взгляд на горящие факелы. Попробовать достать и использовать как оружие? Нет, факелы слишком высоко — не допрыгнуть. Боже, ну сделай же что-нибудь. Что-нибудь! Кольцо паники сжимало его все сильнее. Сердце прыгало в такт носящейся гигантским мотыльком вокруг факела летучей мыши.

Шарп подался прочь от джетти, и толпа заулюлюкала. Наплевать. Он не спускал глаз с Притвиража. Слишком медлительный, слишком неповоротливый. Груда мышц мешала силачу двигаться. Так вот для чего здесь второй. Его дело сковывать Шарпа, гнать на противника, а потом удерживать, когда Притвираж начнет отрывать пальцы, уши и все остальное. Итак, первая цель — тот, с копьем. Сбить ублюдка и забрать копье. Шарп уклонился влево, стараясь двигаться по периметру двора, чтобы оказаться поближе ко второму джетти. Зрители разочарованно вздохнули — англичанин не хотел драться.

Копье не отставало, следуя за каждым маневром Шарпа Надо пошевеливаться. Но как, если сил нет? Он держался, понимая, что должен срочно что-то предпринимать, пока не свалился от слабости. Улучив момент, Шарп метнулся к джетти и нарвался на острие копья. Второй силач тут же перешел в контратаку, проявляя куда большую маневренность, чем можно было ожидать от такого великана. Шарп с трудом увернулся от нацеленного в плечо наконечника. Зрители смеялись над его неловкостью.

— Прими смерть! — крикнул Джама. Стоявший рядом слуга обмахивал хозяина веером.

Пот катился по щекам и лбу. Джетти загнали его в ту часть двора, где находился выход и вверх, на галерею, вели ступеньки. Ступеньки выдавались во двор, образуя угол, и Шарп вдруг понял, что угодил в западню. Он попытался вырваться, но силачи взяли его в клещи. Пространство для маневра сужалось. Влево — толстенные, как бочки, руки Притвиража, вправо — острое жало копья. Отступая шаг за шагом, Шарп вдруг уперся спиной в стену. Кто-то из зрителей отпихнул его ногой. Джетти приближались медленно, осторожно, стараясь не дать англичанину ни малейшего шанса на прорыв. Притвираж шевелил пальцами, разминая их для работы. Хлопья пепла слетали с коптящих факелов.

— Сахиб? — прошипел чей-то голос у него за спиной. — Сахиб?

Лицо Притвиража выражало уверенность и спокойствие. Да и что тут удивительного. Шарп попытался оценить ситуацию и решил, что у него остался только один ход: ударить джетти в пах в расчете на то, что тот согнется. Или же броситься на копье и добыть быструю смерть.

— Сахиб! — снова прошипел голос. Притвираж повернулся, чтобы не подставиться под задуманный Шарпом удар, и сделал знак напарнику. — Эй, паршивец! — нетерпеливо позвал голос.

Шарп оглянулся и увидел Ахмеда. Мальчонка пролез на четвереньках под ногами зрителей и протягивал захваченный у Деогаума тулвар. Шарп отступил еще на полшага и прислонился к галерее. Зрители, решив, что англичанин сдается, заволновались. Те, кто надеялся на большее, недовольно загудели, но большинство было довольно — чужак оказался слабаком.

Шарп подмигнул Ахмеду, протянул руку, сомкнул пальцы на рукояти и, выхватив клинок из ножен, повернулся. Повернулся с быстротой атакующей врага змеи. Кривое, серебристо-красное в отсвете факела лезвие блеснуло, рассекая воздух. И джетти, уже успевшие списать его со счетов, оказались не готовы к такому повороту дела. Тот, что с копьем, был ближе, и сталь полоснула его по лицу. Брызнула кровь. Индиец инстинктивно вскинул руки, защищая глаза, и копье упало на землю. Шарп стремительно шагнул вправо и подхватил оружие. В глазах Притвиража мелькнуло беспокойство.

Стражники вскинули мушкеты. Щелкнули курки. Пусть стреляют, подумал Шарп. Быстрая смерть лучше медленной и мучительной, да еще с перспективой остаться без яиц. Джама встал со стула и поднял руку, но пока не спешил отдавать приказ: в его планы быстрая смерть пленника не входила — это означало бы, что Наиг остался неотмщенным. Раненый джетти опустился на колени, прижав к лицу ладони, из-под которых стекала кровь.

Мушкет ударил совершенно неожиданно для всех. Запрыгавшее между стен эхо превратило выстрел чуть ли не в пушечный залп. Один из стражников вздрогнул и пригнулся — просвистевшая над ухом пуля врезалась в арку, осыпав его каменными крошками. В наступившей тишине голос с галереи прозвучал неестественно громко. Человек говорил на местном наречии и обращался к Джаме, который со страхом взирал на пробившуюся через толпу группу вооруженных людей.

Стрелял Сьюд Севаджи, и с Джамой разговаривал он же.

— Я сказал ему, что схватка должна быть справедливой, — с улыбкой объяснил индиец, поворачиваясь к пленнику.

— Я против него? — Шарп кивком указал на Притвиража.

— Да. Мы приехали сюда поразвлечься, — продолжал Севаджи. — И самое меньшее, что вы можете сделать, это доставить нам небольшое удовольствие.

— А почему бы вам просто не пристрелить этого мерзавца, и дело с концом?

Индиец усмехнулся и покачал головой.

— Видите ли, прапорщик, собравшиеся здесь люди примут любой исход схватки, если она будет честной. Им может не понравиться, если мы открыто примем вашу сторону. Кроме того, я вовсе не уверен, что вам захочется ходить у меня в должниках, не так ли?

— Я перед вами уже в долгу. По самые уши. — Шарп повернулся к Притвиражу, ожидавшему приказа от своего господина. — Эй, Голиаф! — крикнул он. — Иди сюда! Хочешь драться по-честному? Тогда бери оружие. — Он бросил джетти саблю, оставив себе копье. — Ну, так что?

Боль как будто ушла, и даже пить расхотелось. Все было так, как тогда, под Ассайе, когда Шарп оказался в кольце врагов, а мир вдруг предстал перед ним сценой, давшей шанс показать себя. Такой же шанс судьба дарила и теперь. И не просто шанс — Шарп был готов убивать. Схватка действительно получалась честная, а драться ему не привыкать, он вырос на драках. Бедность и отчаяние не оставляли выбора. Он был бы никем, если бы не научился драться, пробивать себе путь, держать удар. Зрители хотели видеть кровь — они ее увидят. Шарп поднял копье.

— Ну, давай, ублюдок! Иди сюда!

Джетти неловко наклонился, поднял тулвар, неуклюже махнул им над головой и снова посмотрел на хозяина.

— Не на него смотри, ты, куча мяса! Смотри на меня! — Опустив копье, Шарп шагнул вперед и сделал внезапный выпад. Притвираж с трудом парировал удар, попав саблей по древку копья. — Так не пойдет. Где твоя сила? — Англичанин отступил и опустил оружие, как бы приглашая противника к более активным действиям. Индиец немедленно клюнул на эту незатейливую уловку и попытался рассечь врага одним рубящим ударом. Шарп отступил в сторону, и сталь рассекла воздух в паре дюймов от его плеча.

— Живей! — Ложный выпад вправо, поворот, отскок. Притвираж пошатнулся, потеряв равновесие, и его противник тут же воспользовался моментом, чтобы уколоть великана в спину. По лоснящейся коже побежал темный ручеек. — Что, не нравится? Не то, что с безоружным воевать? — Он улыбнулся. — Шевелись, жирный боров! Двигай ногами!

Зрители уже не шумели. Притвираж выглядел растерянным. Он не собирался драться, по крайней мере не собирался драться с вооруженным врагом, и не умел обращаться с тулваром.

— Если хочешь, можешь сдаться, — бросил Шарп. — Опустись на колени и сдайся. Тогда я не стану тебя убивать. Но если не сдашься, я порежу тебя на куски. Сделаю рагу из ростбифа.

Индиец не понял ни слова, но понял другое: Шарп опасен. И поняв это, стал действовать осторожнее. Он бросил быстрый взгляд на копье, жалея, что держит не его, а саблю, но Шарп знал, острие всегда сильнее лезвия.

— Вы как хотите, Севаджи? Побыстрее или помедленнее?

— Решайте сами, прапорщик, — с улыбкой отозвался индиец. — Не дело публики подсказывать актерам, какую пьесу им играть.

— Тогда я разберусь с ним по-быстрому, — отозвался Шарп и, вытянув руку, снова предложил противнику опуститься на колени. — Решай сейчас. Сдавайся. Признай поражение, и я тебя пощажу. Скажите ему, Севаджи.

Севаджи передал требование джетти, и тот, похоже, счел предложение оскорбительным, потому что сорвался вдруг с места и побежал на врага, вертя тулваром над головой. Шарп ловко избежал столкновения, парировав удар древком копья. Лезвие клинка оставило отметину на деревяшке, но не больше того.

— Так у тебя ничего не получится, — сказал Шарп. — Ты же не сено косишь, жирный. Ты дерешься за то, чтобы остаться в живых.

Притвираж снова ринулся в атаку, но и на этот раз лишь впечатляюще порубил воздух. Достигни цели хотя бы один из его ударов, Шарп был бы рассечен пополам, но действовал джетти настолько неуклюже, что никакой опасности для противника наступление не таило. Англичанин отступал, двигаясь по кругу в середине двора, чтобы не позволить загнать себя в угол. Толпа, видя активность Притвиража, оживилась, и лишь немногие заметили, что чужак пока даже не пытается драться по-настоящему. Шарп дразнил индийца, провоцировал, подстрекал и даже опускал копье, словно призывая джетти поставить наконец точку.

— Вы вроде обещали закончить быстро, — напомнил Севаджи. — Или мне послышалось?

— Хотите, чтобы все закончилось? — Шарп пригнулся, поднял копье, и Притвираж остановился, настороженно взирая на врага. — Вот что я сейчас сделаю. Сначала проткну тебе брюхо, потом перережу глотку. Готов? — Он опустил копье, выдвинул острие вперед и шагнул к индийцу. Выпад! Еще. Еще. Удары были мелкие и быстрые, и отступавший Притвираж отмахивался от них, как от мух, но каждый раз с небольшим опозданием. Острый, блестящий наконечник вылетал, словно язычок змеи, и тут же, прежде чем индиец успевал взмахнуть рукой, отскакивал, дразня силача. Раздраженный Притвираж попытался перехватить инициативу, но каждая его попытка встречала отпор, и силач, натыкаясь на возникшее в дюйме от лица острие, снова отступал. Словно завороженный, сконцентрировав все внимание на мелькающей стали, джетти пятился и пятился, пока не наткнулся на своего все еще сидящего на земле напарника. Он пошатнулся и на мгновение потерял равновесие.

В тот же миг Шарп распрямился как пружина и сделал глубокий выпад. Притвираж махнул тулваром, но среагировал слишком поздно — стальное жало уже прорвало кожу и мышцы и вошло в живот. Шарп повернул копье, чтобы наконечник не застрял в плоти, вырвал его из тела врага, и на каменные плиты пролилась кровь. Джетти наклонился вперед, словно хотел рассмотреть рану, и Шарп, воспользовавшись моментом, рассек ему горло боковым ударом.

Зрители ахнули.

Притвираж уже лежал на каменном полу, поджав ноги. Кровь толчками вытекала из разрезанного горла и пузырилась на животе.

Шарп выбил тулвар из ослабевших пальцев, повернулся и посмотрел на Джаму.

— Ты и твой брат, вы имели дела с капитаном Торрансом?

Индиец молчал.

Шарп направился к святилищу. Стража попыталась было остановить англичанина, но люди Севаджи подняли мушкеты, а несколько человек спустились во двор. Среди них был и Ахмед, который первым делом подобрал валявшийся тулвар. Притвираж перевалился на бок. Он умирал.

Джама поднялся, когда англичанин достиг ступенек, но двигаться быстро из-за хромоты не мог.

— Я задал тебе вопрос, — напомнил Шарп, приставляя к животу индийца окровавленное копье.

Джама молчал.

— Жить хочешь?

Брат Наига на мгновение опустил взгляд.

— Тогда отвечай. Это Торранс сдал меня тебе?

— Да.

Шарп кивнул.

— А теперь слушай внимательно. Увижу снова — убью. Вернешься в лагерь — повешу, как брата. Пошлешь весточку Торрансу — последую за тобой хоть на край света, а когда найду, оторву яйца.

Он ткнул индийца копьем в живот, не сильно, но достаточно, чтобы тот почувствовал укол, и отвернулся. Зрители притихли. От выражения чувств их удерживал не только страх перед людьми Севаджи, но и ужас, внушенный человеком, который так легко, словно играя, и в то же время показательно жестоко расправился с джетти. Подобного развлечения собравшиеся во дворе храма явно не ожидали. Шарп отбросил копье, притянул к себе Ахмеда и потрепал мальчишку по голове.

— Молодец, Ахмед. Молодец, паршивец. Черт, как же я хочу пить! Просто умираю от жажды.

И все же он остался в живых.

А это означало, что смерть ждала других.

Потому что Шарп не просто остался в живых. Он был еще и сердит. Зол. Кипел от ярости. И больше, чем воды, жаждал мести.

* * *

Позаимствовав кое-какую одежду у одного из людей Севаджи, Шарп уселся на коня и посадил перед собой Ахмеда. Выехав со двора, где еще догорали факелы, они миновали притихшую деревню и повернули на запад, к краснеющему в темноте пятнышку света. Там, в двух милях от деревни, был лагерь британской армии. Ехали медленно. Севаджи рассказал, как Ахмед наткнулся в лесу на его отряд.

— К счастью для вас, прапорщик, я узнал мальчишку.

— И сразу же послали за помощью, верно? — язвительно спросил Шарп. — Объяснили, что к чему, и поспешили к той чертовой палатке, где я провалялся до самой ночи.

— Ваша благодарность глубоко меня трогает, — улыбнулся Севаджи. — Но нам потребовалось какое-то время, чтобы понять, о чем болтает ваш паренек. Признаюсь, я не сразу ему поверил. А к тому времени, когда все же поверил, вас уже увезли. Вот нам и пришлось отправиться следом. Я подумал, что, может быть, удастся поразвлечься, и должен признаться, нисколько не жалею, что совершил эту небольшую прогулку. Вы нас повеселили.

— Всегда к вашим услугам, сахиб.

— Я знал, что вы победите джетти в честной схватке.

— В Серингапатаме я справился с тремя, — сказал Шарп. — Только вот не знаю, была ли та схватка честная. Я не большой любитель честного боя. Мне больше по душе нечестный. Честный бой — это для джентльменов, которым нечем больше себя занять.

— Поэтому вы и отдали джетти тулвар, а себе оставили копье, — сухо заметил Севаджи.

— Знал, что он с ним не справится.

Шарп вдруг ощутил усталость. Боль вернулась, и все тело заныло, словно вспомнив побои, тычки и пинки, выпавшие на его долю в последние часы. Небо сияло тысячами ярких звезд. Над далекой, вознесенной на скалу крепостью висел тонкий серп луны. Там Додд, подумал Шарп. Еще одна лишняя жизнь. Додд и Торранс, Хейксвилл и двое его прихлебателей. По долгам надо платить. И его долг — отправить их всех в ад.

— Куда мне вас проводить? — поинтересовался Севаджи.

— Проводить? Меня?

— Да. Вы же пойдете к генералу, не так ли?

— Господи, да конечно же нет. — Шарп и представить не мог, что отправится к Уэлсли жаловаться на своих врагов. Генерал и слушать его не станет, а скорее всего, пожмет, как обычно, плечами и преспокойно объявит, что Шарп сам навлек на себя неприятности. Может быть, рассказать майору Стоксу? Или кавалеристам? Сержант Локхарт наверняка ему поверит. Впрочем, есть вариант и получше. — Возьмите меня в свой лагерь.

— А утром?

— А утром в вашем отряде станет одним солдатом больше. — Считайте меня вашим новобранцем.

Индиец удивленно посмотрел на него.

— Но зачем?

— А вы как думаете? Не понимаете? Мне надо спрятаться на время. Исчезнуть.

— Зачем? Шарп вздохнул.

— Как по-вашему, Уэлсли поверит, если я расскажу ему про Торранса? Никогда. Генерал решит, что я перегрелся на солнце или напился и высосал эту историю из пальца. Торранс будет стоять на своем, все отрицать и в конце концов сохранит за собой теплое местечко. Или свалит вину на Хейксвилла.

— Кто такой Хейксвилл? — спросил Севаджи.

— Так, один ублюдок, которого я собираюсь убить. И сделать это будет легче, если никто не узнает, что я еще жив. — Шарп уже дал себе клятву, что на сей раз собственноручно расправится с негодяем. — Меня только одно беспокоит. Конь Стокса. Майор хороший человек, и мне бы не хотелось его подводить.

— Этот? — Севаджи посмотрел на серого мерина.

— Да. Не могли бы ваши парни вернуть лошадку майору завтра утром?

— Конечно.

— Объясните, что я свалился, и меня схватили враги. Пусть все думают, что я попал в плен и что меня утащили в Гавилгур.

— А вы тем временем будете одним из нас?

— Я уже стал маратхом.

— Добро пожаловать. А теперь послушайте меня. Прежде всего вам требуется как следует отдохнуть.

— Наотдыхался уже, хватит. Мне бы раздобыть какую-нибудь одежду да дождаться темноты.

— И обязательно поесть, — твердо сказал индиец и, повернув голову, посмотрел на тающий месяц. — Завтрашняя ночь будет еще темнее, — уверенно пообещал он, и Шарп кивнул.

Именно такая ночь ему и нужна, настоящая тьма, под покровом которой призраки мертвых охотятся на живых.

* * *

Майор Стокс обрадовался, когда утром снова увидел своего коня, но опечалился, услышав о пленении Шарпа.

— Попал к маратхам! — в свою очередь сообщил он генералу Уэлсли. — Так жаль. И по моей вине.

— Не понимаю, вы-то чем провинились, — проворчал сэр Артур.

— Не надо было отпускать его одного. Подождал бы немного и вернулся в лагерь с конвоем. Я не настоял, а он не захотел терять время. И вот чем все кончилось.

— Думаю, тюрьма ему место знакомое. К тому же, как ни прискорбно, Шарп не первый и наверняка не последний.

— Мне будет его не хватать, сэр. Такая потеря. Жаль хорошего человека.

Уэлсли только хмыкнул. Накануне он лично проверил, как идет прокладка дороги, и остался вполне доволен достигнутым, хотя и постарался этого не показать.

Широкая просека уходила вверх, петляя между холмами, и через день-два должна была достигнуть эскарпа. Половина осадных орудий уже отправились в путь и стояли сейчас на лужайке, а быки таскали вверх повозки с ядрами, которым предстояло разрушить стены Гавилгура. Два высланных по приказу Уэлсли батальона сипаев надежно прикрывали саперов, и рейды маратхской кавалерии фактически прекратились. Лишь иногда со стороны неприятеля раздавались мушкетные выстрелы, но пули чаще всего не долетали до намеченной цели.

— С дорогой ваша работа не закончится, — сказал генерал, поднимаясь к вершине холма, чтобы оттуда получше рассмотреть крепость.

— Нисколько не сомневаюсь, сэр.

— Знаете Стивенсона?

— Обедал с ним несколько раз.

— Я собираюсь отправить вас туда. На штурм пойдут его войска. Мои люди останутся внизу, а потом станут подниматься двумя дорогами.

Уэлсли говорил так, будто речь шла о давно решенном деле. Он снова, как и в предыдущих операциях против маратхов, предлагал разделить армию на две части. Части под командованием Стивенсона поднимутся на плато и предпримут главный штурм крепости. Поскольку им предстояло пройти по узкому перешейку и встретить серьезное сопротивление, генерал планировал отвлечь неприятеля, направив своих солдат по двум дорогам, ведущим непосредственно к Гавилгуру. Уэлсли понимал, что пробиться в крепость им не удастся — склоны слишком круты, артиллерию не поднять, а штурмовать отвесные стены, не проделав в них бреши, бессмысленно. Задача их состояла в другом: отвлечь противника и блокировать пути отхода, предоставив людям Стивенсона сделать грязную работу.

— Ваше дело расставить батареи полковника, — продолжал генерал. — Майор Блэкистон уже провел рекогносцировку, — кивок в сторону инженера, — и полагает, что двух восемнадцатифунтовиков и трех двенадцатифунтовиков будет достаточно. Разумеется, Блэкистон окажет всю необходимую помощь, какую только сможет.

— Гласиса нет? — Стокс обратился уже непосредственно к майору.

— По крайней мере его не было неделю назад. Хотя, конечно, за это время они могли что-то сделать. Я видел только забральные стены с несколькими бастионами. Судя по виду, старой постройки.

— Возведены в пятнадцатом веке, — вставил генерал и, увидев, что оба майора удивлены его познаниями, пожал плечами. — По крайней мере так утверждает Сьюд Севаджи.

— Что ж, старые стены быстрее рассыплются, — бодро заметил Стокс, потирая ладони.

Четыре орудия, два больших и два поменьше, должны без особого труда сокрушить старинную кладку, не защищенную земляным гласисом, который снижал бы эффективность бомбардировки. Майор еще не встречал в Индии укреплений, которые выдерживали бы удар восемнадцатифунтового ядра, несущегося со скоростью полумили в две секунды.

— Но нам понадобится вести и продольный огонь, — предупредил он командующего.

— Хорошо, отправим туда еще несколько двенадцатифунтовиков, — пообещал Уэлсли.

— Батарею двенадцатифунтовиков и гаубицу, — предложил Стокс. — Было бы неплохо послать им подарочек через стену. Нет лучшего средства испортить врагу настроение, чем навесной огонь.

— Я распоряжусь послать гаубицу, — согласился генерал. Ведущие продольный огонь батареи не позволят неприятелю чинить бреши, а гаубица, посылая снаряды по навесной траектории, не подпустит ремонтников к стене. — И еще, майор. Я хочу, чтобы батареи были установлены как можно быстрее. Не тратьте время попусту.

— Я и сам этого не люблю, сэр Артур, — заверил его Стокс.

Майор вел генерала и сопровождающих по особенно крутому склону участка дороги. Неподалеку слон с приданной полусотней сипаев тащил вверх восемнадцатифунтовое орудие. Обойдя сипаев, офицеры поднялись на вершину, с которой открывался вид на Гавилгур.

Теперь они находились почти на одной высоте с цитаделью, профиль двух фортов которой четко вырисовывался на фоне ясного неба, напоминая двойной горб. К первому, расположенному чуть ниже, вел с плато узкий каменистый перешеек. Это был Внешний форт. Именно по нему предстояло бить осадным батареям Стокса, и именно его стены должны были штурмовать солдаты полковника Стивенсона. Но за ним лежал глубокий ров, по другую сторону которого высились еще более мощные укрепления Внутреннего форта с дворцом, прудами, домами и казармами. Сэр Артур несколько минут рассматривал крепость в подзорную трубу, но так ничего и не сказал.

— В первый форт мы прорвемся, за это я ручаюсь, — нарушил тишину майор Стокс, — а как вы собираетесь перебраться через ров во второй форт?

Этот вопрос не раз задавал себе и сам генерал, но ответа пока не находил. Уэлсли понимал, что простого решения в такой ситуации нет. Вообще-то он надеялся, что атакующие, подобно неудержимой волне, захлестнут ров, выплеснутся на отвесный противоположный склон, прорвут барьеры и сметут все на своем пути, но предложить такой вариант, продемонстрировав совершенно безосновательный оптимизм, не отваживался. Генерал не смел признаться, что обрекает своих людей на штурм неприступных укреплений Внутреннего форта, защитники которого, несомненно, не сидят сложа руки.

— Если не сможем взять эскаладой, — бросил он, складывая подзорную трубу, — придется устанавливать осадные батареи во Внешнем форте.

Другими словами, подумал майор Стокс, сэр Артур не имеет представления, как будет брать Внутренний форт. А брать его придется так или иначе. Эскаладой или через бреши. И да поможет им Бог, потому что, спустившись в ров, атакующие попадут прямиком на костер к дьяволу.

Был жаркий декабрьский день, но Стокс поежился — ему стало вдруг страшно за тех, кто полезет на стены Гавилгура.

* * *

Вечер для капитана Торранса выдался исключительно приятный. Правда, Джама еще не вернулся в лагерь, и его полосатые шатры, предлагавшие обычно самые разнообразные удовольствия, пустовали, но если у человека есть деньги, развлечения найти нетрудно. Группа офицеров-шотландцев, усиленная сержантом-флейтистом, давала концерт на лужайке, и, хотя Торранс не был почитателем камерной музыки, причудливые мелодии оказались удивительно под стать его беспечно-веселому настроению. Шарп исчез из его жизни, долги оплачены, трудные времена остались позади. Дослушав концерт, капитан прогулялся до палаток кавалеристов, где всегда можно было перекинуться в карты. Удача благоприятствовала: он выиграл пятьдесят три гинеи у раздражительного майора и еще двенадцать у бледнолицего прапорщика, который на протяжении всей игры совал руку под штаны, чтобы почесаться.

— Если подхватили сифилис, отправляйтесь лечиться, — не выдержал наконец майор.

— Это вши, сэр.

— Тогда, бога ради, перестаньте дергаться. Вы меня отвлекаете.

— Ничего страшного, чешитесь сколько угодно, — милостиво позволил Торранс, предъявляя победную комбинацию. Он зевнул, сгреб со стола монеты и пожелал партнерам доброй ночи.

— Черт возьми, еще рано, — проворчал майор, рассчитывавший, что у него еще будет возможность отыграться.

— Дела, — туманно объяснил капитан. Пройдясь до обоза, он устроил смотр женщинам, лениво отмахивавшимся веерами от наступающей со всех сторон ночной духоты. Час спустя Торранс, довольный собой и всем прочим, вернулся домой. Слуга ждал на крылечке, но капитан только махнул рукой.

Сажит еще сидел за столом с зажженной свечой. В руке писарь держал карандаш. Мятые листки-расписки лежали аккуратной кучкой. При появлении капитана он поднялся, сложил перед собой перепачканные чернилами руки и поклонился.

— Сахиб?

— Все в порядке?

— Все в порядке, сахиб. Здесь бумаги на завтра. — Писарь подтолкнул стопку через стол.

— Не сомневаюсь. — Торранс и впрямь был уверен, что индиец говорит правду. Сажит уже доказал свою преданность и незаменимость. Капитан направился к двери своей комнаты, но на пороге остановился, повернулся и, нахмурившись, спросил: — А что твой дядя, еще не вернулся?

— Нет, сахиб. Думаю, вернется завтра.

— Скажи, что я хотел бы с ним поговорить. Но если появится сегодня, то уже не беспокой. Хочу отдохнуть.

— Конечно, сахиб. Как вам будет угодно. — Сажит еще раз поклонился.

Капитан открыл дверь и проскользнул за муслиновую занавеску. Он запер дверь на засов, расправился с проникшими в комнату немногочисленными мошками, зажег лампу, положил на стол вечерний выигрыш и позвал Клер. Девушка появилась из кухни с заспанными глазами.

— Принеси арак, Брик, — распорядился Торранс и принялся раздеваться. Стараясь не смотреть в сторону хозяина, Клер достала с полки бутылку крепкого напитка и вытащила пробку. Сбросив с себя все, капитан улегся в гамак. — Приготовь кальян, а потом оботрешь меня. Рубашка на утро чистая?

— Конечно, сэр.

— Надеюсь, не заштопанная?

— Нет, сэр.

Он повернулся и посмотрел на приятно поблескивающие в чахлом свете лампы золотые монеты. Снова при деньгах! Отличный выигрыш! Может быть, удача наконец повернулась к нему лицом. Похоже на то. За последний месяц Торранс проиграл столько, что думал только о неизбежном крахе, и наконец фортуна позволила себе улыбнуться. Правило половины, повторял он про себя, посасывая кальян. Половину откладывай, на другую играй. Дели выигрыш пополам и снова откладывай половину. В общем-то, все просто. Теперь, когда Шарп не стоит на пути, можно снова заняться делами, наладить торговлю. Вот только что будет с рынком, когда маратхи потерпят поражение. И все же до того, как это случится, есть шанс скопить достаточно средств для приятной и необременительной гражданской жизни в Мадрасе. Карета, дюжина лошадей, побольше симпатичных служанок. Неплохо было бы завести гарем. Он улыбнулся, представив, как скривился бы недовольно отец. Гарем, двор с фонтаном, винный погребок под домом. Он построит его на берегу, поближе к морю, чтобы в окна всегда дул приятный освежающий ветерок. Конечно, несколько часов в неделю придется проводить в конторе. Но не больше. А для настоящей работы найти исполнительных, толковых индийцев. Они, конечно, будут приворовывать, но денег ему хватит до конца жизни. Главное — не проигрываться в пух и прах. Блюсти правило половины. Вот уж воистину, золотое правило жизни.

Из лагеря за деревней донеслись поющие голоса. Мелодию Торранс не узнал — наверное, что-то шотландское. Песня напомнила о детстве, когда он сам пел в церковном хоре. Капитан скорчил гримасу. Вставать приходилось рано утром, потом бежать по темной улице, а за тяжелой дверью собора его почти всегда награждали оплеухой за опоздание. Зимой дыхание хористов смешивалось с дымом от коптящих свечей. Там же, в соборе, его однажды прижал к стене за склепом епископа жирный тенор. Прижал и полез ему в штаны. Чтоб ты сдох, подумал Торранс.

В соседней комнате тявкнул Сажит.

— Тихо! — крикнул капитан, ненавидевший, когда посторонние вторгались в его приятные размышления. Стало тихо. Он опять потянулся к кальяну. Со двора донесся негромкий плеск — Клер наливала воду. Торранс улыбнулся, предвосхищая приятную процедуру омовения, легкие прикосновения мягкой губки.

Кто-то, наверное Сажит, попытался открыть дверь из передней комнаты.

— Проваливай! — крикнул капитан, и тут дверь дрогнула от мощного удара.

Запор выдержал, хотя из щелей в штукатурке по обе стороны от дверной коробки и посыпалась пыль. Торранс приподнялся — что же это такое? — но тут второй удар, еще более сильный, потряс дверь, и он вздрогнул. От стены отвалился огромный, с письменный стол, кусок замазки. Капитан спустил ноги с гамака. Где, черт возьми, пистолеты?

От третьего удара вздрогнул уже весь дом. Державшая запор скоба не выдержала, выскочила из стены, и дверь распахнулась, едва не сорвав муслиновую занавеску. Торранс увидел человека в индийском облачении, но рассматривать его не стал, а выпрыгнул из гамака и метнулся через комнату к разбросанной на полу одежде — пистолет был где-то там.

Незнакомец схватил его за руку и крепко стиснул запястье.

— Вам он не понадобится, сэр, — произнес знакомый голос, и капитан обернулся, морщась от боли. Одежда незваного гостя была заляпана кровью, за поясом торчал тулвар, а лицо закрывала темная повязка. Тем не менее Торранс узнал его и побледнел. — Явился для несения службы, сэр, — сказал Шарп, забирая пистолет. Капитан не сопротивлялся. Он мог бы поклясться, что кровь на тулваре и одежде еще свежая и даже не успела застыть. Кровью же был перепачкан и кинжал с коротким широким лезвием, который Шарп держал в руке.

Она даже капала на пол.

Торранс жалобно пискнул.

— Кровь Сажита. И ножичек тоже его. — Гость бросил окровавленное оружие на стол, где лежали россыпью золотые монеты. — Что молчите, сэр? Язык проглотили?

— Шарп?

— Никак нет, сэр. Прапорщик Шарп умер. Его, видите ли, продали Джаме. Вспомнили, сэр? А там, значит, иудины денежки? — Он бросил взгляд на рупии.

— Шарп, — повторил капитан. Ничего другого он почему-то сказать не мог.

— Я его призрак, сэр. — Это походило на правду хотя бы потому, что сам Торранс выглядел так, словно действительно встретился с привидением: он был бледен и трясся от страха. Прапорщик поцокал языком и неодобрительно покачал головой. — Наверно, мне не следует называть вас «сэром», а, сэр? Как-никак мы ведь с вами офицеры и джентльмены. Где сержант Хейксвилл?

— Шарп… — промычал Торранс, мешком падая на табурет. — Но мы слышали, будто вас захватили в плен. Маратхи…

— Так точно, сэр, захватили. Но только не враги. По крайней мере не те враги. — Шарп осмотрел пистолет. — Не заряжен. И что же вы собирались делать, сэр? Забить меня до смерти рукояткой?

— Пожалуйста, подайте мой халат, — попросил капитан, жестом указывая на крючок, с которого свисал шелковый халат.

— Так где же все-таки Хейксвилл? — Шарп сдвинул тюрбан, открыл замок пистолета и, сдув с полки пыль, поскреб ногтем корку спекшегося пороха.

— Он на дороге.

— На дороге? Вот как! Принял мои обязанности, а? Пистолет надо чистить, сэр. За оружием должно ухаживать. Посмотрите. Видите ржавчину на пружине? Такая дорогая вещь, а портится. Просто стыд, сэр. Вы не на патронах сидите?

Торранс покорно оторвал задницу от кожаной сумки, в которой держал порох и пули для пистолета, поднял ее и протянул гостю. Он даже собрался было взять халат, но, подумав, решил, что любое подозрительное движение может иметь неприятные последствия, если огорчит гостя.

— Рад видеть вас живым. Вы даже не представляете, как мы все за вас…

— Неужели, сэр? — перебил его Шарп.

— Конечно.

— Тогда почему вы продали меня Джаме?

— Продал? Вас? Не смешите меня. Разумеется… Нет! — Крик вырвался, потому что дуло пистолета повернулось вдруг к нему, и перешел в стон, когда Шарп ударил капитана по щеке. Торранс потер щеку и посмотрел на пальцы. Кровь! — Шарп…

— Заткнитесь, сэр, — грубо бросил прапорщик и уселся на стол. — Я разговаривал с Джамой вчера ночью. Он пытался убить меня. Выставил двух джетти. Знаете, сэр, кто такие джетти? Силачи. И очень религиозные. Да вот только молились они, видать, не тому богу, потому что одному я перерезал горло, а второго оставил без глаз. — Он помолчал, выбирая пулю. — Так вот, после драки я поговорил с Джамой и узнал много интересного. Про то, как вы торговали с ним и его братом. Что продавали. Вы, оказывается, предатель, сэр.

— Шарп…

— Я же сказал — заткнитесь! — рявкнул Шарп. Он вставил пулю, вытащил короткий шомпол, забил свинцовый шарик в дуло и уже более спокойным тоном продолжал: — Дело в том, сэр, что я знаю правду. Всю. Насчет вас. Насчет Хейксвилла. Насчет Джамы и Наига. И как вы сговорились с ними. — Он улыбнулся, вернул шомпол на место и покачал головой. — А я думал, что офицеры не опускаются до таких преступлений. Знал, что люди продажны и подлы, потому что и сам был продажен и подл, но что еще остается тому, у кого ничего нет? Но вы, сэр? Вы же имели все, чего только можно желать. Богатых родителей, хорошее образование.

— Вы не понимаете…

— Понимаю, сэр. Понимаю. Посмотрите на меня. Моя мамаша была шлюхой и не очень хорошим человеком, с какой стороны ни погляди. Она бросила меня, потом умерла, и мне ничего от нее не досталось. Ничего, черт возьми! Так вот, сэр, дело в том, что если я пойду к генералу Уэлсли и расскажу ему, что вы продаете врагу мушкеты, то, как по-вашему, кому он поверит? Вам, рожденному в почтенной семье и получившему приличное образование, или мне, сыну потаскухи? — Прапорщик взглянул на капитана, как будто в ожидании ответа, но ответа не последовало. — Конечно, он поверит вам, согласны? А мне не поверит никогда, потому как я не настоящий джентльмен. Вы понимаете, сэр, что это значит?

— Шарп?

— Это значит, сэр, что справедливости ждать нечего. С другой стороны, вы ведь джентльмен и знаете, что и как делать, верно? — Шарп соскочил со стола и, подойдя к Торрансу, протянул пистолет рукоятью вперед. — Держите у уха, сэр, — посоветовал он, — или вложите в рот. Крови будет больше, зато вернее.

— Шарп! — воскликнул капитан и обнаружил, что больше сказать нечего. Пистолет вдруг сделался невероятно тяжелым.

— Больно не будет, сэр, — утешил его гость. — И глазом моргнуть не успеете, как будете мертвы. — Он начал сгребать лежащие на столе монеты в кожаный мешочек. За спиной сухо щелкнуло. Шарп обернулся, увидел направленное ему в лицо дуло, нахмурился и покачал головой. — А я-то думал, вы джентльмен, сэр.

— Главное, что я так не думал, — прошипел Торранс и, поднявшись с табурета, шагнул навстречу гостю. — Я один стою десяти таких, как ты. Поднялся из низов? И кем стал? Ты хоть понимаешь, кем ты стал? Везунчиком. Но не настоящим офицером. Им тебе не быть никогда. Тебя никогда и нигде не примут за своего. Тебе нигде не будут рады. Тебя будут только терпеть, потому что у офицеров есть манеры, но не больше того. Ты не рожден для этого. — Торранс рассмеялся, заметив, как потемнели от ненависти глаза его собеседника. — Боже, как же я тебя презираю! Ты похож на разряженную обезьяну, потому что даже форму не умеешь носить, как требуется. Во что тебя ни наряди, ты все равно будешь похож на крестьянина, потому что ты и есть крестьянин. У офицера должен быть стиль! Офицер должен быть остроумным! А ты только и умеешь, что хрюкать да сопеть. Знаешь, кто ты? Ты — конфуз, ты… — Он остановился, подбирая подходящее оскорбление и, не найдя, огорченно тряхнул головой. — Ты — дубина! Да, точно, именно так. Дубина! И лучшее, что я могу для тебя сделать, это прикончить. — Торранс улыбнулся. — Прощайте, мистер Шарп. — Он потянул за спусковой крючок.

Кремень ударил по стали и высек искру. Пороху на полке не оказалось.

В наступившей тишине Шарп протянул руку и забрал у капитана пистолет.

— Пулю я забил, сэр, а вот порох не засыпал. Поскольку хоть и есть, может быть, дубина, но никак не дурак.

Он оттолкнул капитана к табурету. Торранс беспрекословно сел, молча наблюдая за тем, как Шарп подсыпает порох на полку. Закончив дело, прапорщик повернулся. Капитан вздрогнул.

— Нет! Нет! Не надо!

— Вы же пытались убить меня, сэр. Мне такое не нравится. — Он приставил пистолет к голове Торранса. — И вам бы, наверно, не понравилось.

— Шарп! — умоляюще пробормотал капитан. Его трясло от страха, но сил на сопротивление не осталось. И тут муслиновая штора, отделявшая кухню от главной комнаты, колыхнулась, и порог переступила Клер Уолл. Увидев Шарпа с пистолетом в руке, девушка остановилась.

— Клер! — воскликнул с надеждой в голосе Торранс. — Быстрее, Клер! Беги и позови на помощь! Приведи кого-нибудь, дорогуша! — Девушка не сдвинулась с места. — Поторопись. — Он скосил глаза на Шарпа. — Она будет свидетелем против вас. Так что давайте, опустите чертов пистолет. Я никому ничего не скажу. Ерунда. Приступ лихорадки. Не более того. Если и есть какое-то недопонимание, мы быстро все решим. К общему удовольствию. Может, выпьем, Шарп? У меня найдется… Клер, дорогуша, принеси арака!

Молодая женщина шагнула к Шарпу и протянула руку.

— Приведи кого-нибудь, девочка. Тебе он пистолет не отдаст.

— Отдаст. — И Шарп действительно подал пистолет Клер.

Торранс облегченно выдохнул, но тут служанка, неуклюже держа оружие двумя руками, приставила дуло ему к виску. Капитан в недоумении уставился на нее.

— Смотреть вперед, — приказал Шарп и сам повернул голову Торрансу так, чтобы пуля вошла сбоку, как и положено при самоубийстве. — Ты уверена, что справишься? — спросил он у Клер.

— Помоги Господи… — прошептала девушка. — Я так давно об этом мечтала. — Она выпрямила руки.

Только теперь Торранс понял, что происходит, и в отчаянии завопил:

— Нет! Стойте! Нет!

Клер напряглась, однако спустить курок не смогла. Шарп видел желание и решимость в ее глазах, но пальцу недоставало силы. Он забрал пистолет, осторожно отстранил девушку и сам ткнул дулом в напомаженные волосы.

— Нет! Пожалуйста! — Из глаз капитана хлынули слезы. — Я вас прошу! Умоляю! Не надо!

Шарп спустил курок и сразу же отступил, чтобы не попасть под струю крови, ударившую из пробитого черепа. В небольшой комнате звук получился оглушительно громкий. Помещение начало заполняться пороховым дымом.

Шарп опустился на колено, вложил пистолет в правую руку Торранса, подобрал мешочек с золотом и протянул его Клер.

— Возьми. Мы уходим. Прямо сейчас, так что поторопись.

Девушка послушно кивнула и, даже не потрудившись взять с собой хоть что-то из личных вещей, последовала за ним в переднюю комнату, где за столом еще сидел мертвый Сажит. Расписки пропитались кровью. Увидев эту картину, Клер всхлипнула.

— Вообще-то его я убивать не собирался, — объяснил Шарп, — но потом понял, что оставляю живого свидетеля. Пришлось прирезать. — Он посмотрел ей в глаза и увидел страх. — Я тебе доверяю, милая. Мы с тобой заодно, потому как мы одного поля ягоды. Пойдем. Пора выбираться отсюда.

Шарп уже забрал у Сажита три камня и теперь положил их в мешочек с золотом. Потом вышел на крыльцо, где стоял на страже Ахмед. Выстрел, похоже, никого не привлек, но задерживаться все же было неразумно.

— У меня есть немного золота, — сказал Шарп.

— Золото!

— Это ты знаешь, паршивец, да? — усмехнулся Шарп и, взяв Клер за руку, повел ее в темноту.

Где-то залаяла и тут же умолкла собака. Где-то заржала лошадь. И снова все стихло.

Глава седьмая

Желая испытать взятую со склада Ману Баппу охотничью винтовку, Додд по чистой случайности выбрал именно тот день, когда британцы вышли к верхнему эскарпу. Устроившись за камнями на вершине скалы, он увидел группу сипаев, выравнивавших последние ярды дороги. В отличие от мушкета винтовка имела удобный прицел, и Додд, прикинув, определил расстояние до цели в двести ярдов. В качестве цели он выбрал сапера в синем мундире, руководившего работой сипаев. Налетевший с юга порыв ветра поднял в небо пару канюков. Додд подождал, пока ветер уляжется, и спустил курок.

Отдача получилась неожиданно сильная, и приклад больно врезался в плечо. Дым помешал оценить результат выстрела сразу, но когда очередной порыв ветра унес облачко на север, полковник увидел, что сапер стоит, согнувшись. Он уже решил было, что попал, но тут наклонившийся к земле инженер поднял треуголку. Сбила ли ее пуля или треуголка свалилась от резкого движения, Додд определить не мог. Человек в синем мундире отряхнул головной убор и повернулся туда, откуда последовал выстрел и где еще рассеивался дымок.

Додд спрятался за камнями и перезарядил винтовку. Дело оказалось нелегкое. В отличие опять же от мушкета винтовка — оружие нарезное, а не гладкоствольное. Прорезанные в дуле спиральные бороздки заставляли пулю вращаться, что значительно увеличивало точность стрельбы. С другой стороны, те же самые бороздки мешали забивать пулю. Для уменьшения сопротивления Додд завернул ее в промасленный кусочек кожи, вставил в дуло и, пыхтя от напряжения, прогнал шомполом на всю длину. Один из сопровождавших полковника в этой прогулке маратхов что-то крикнул и вытянул руку. Высунувшись из-за камня, Додд увидел поднимающуюся по склону роту пехотинцев-сипаев. Первые из них уже достигли плато и направлялись к нему. Он насыпал пороху, устроился поудобнее на импровизированной стрелковой позиции и решил дождаться, пока ветер стихнет совсем, чтобы в полной мере оценить точность и дальнобойность оружия. На этот раз в прицел попал офицер-индиец, маленькие круглые очки которого отсвечивали на солнце. Ветер не утихал, и Додд слегка сдвинул дуло в наветренную сторону и спустил курок.

Отдача опять получилась сильная. Дым еще не успел рассеяться, а Додд уже подбежал к лошади и вскочил в седло. Он закинул винтовку за спину, развернул коня и увидел, что красномундирный офицер лежит на земле, а над ним склонились двое солдат. Полковник усмехнулся. С двухсот шагов!

Вслед устремившимся к Гавилгуру маратхам нестройно затрещали мушкеты. Пули щелкали о камни или со свистом проносились высоко над головами, но никто из всадников не пострадал. Проскакав полмили, Додд остановился, спешился и перезарядил винтовку. Кавалеристы-сипаи еще поднимались по дороге к последнему повороту, ведя коней в поводу. Додд осмотрелся, нашел удобное место за обломком скалы и стал ждать, пока солдаты выйдут наверх и окажутся на виду.

Прицел полковник оставил тот же, на двести ярдов. Расстояние было большое даже для винтовки, но если он сможет поразить врага с двух сотен ярдов, то с сотни и меньше будет убивать наверняка.

— Сахиб! — окликнул его командир эскорта, с беспокойством следивший за сипаями, которые уже поднялись наверх и усаживались в седла.

— Минуту! — Додд выбрал цель, еще одного офицера, и подождал, пока противник окажется на мушке. Ветер ослаб, но вдруг снова набрал силу, пронесся по кручам и швырнул пыль в лицо. Додд зажмурился. По лицу струился пот. Сипаи перешли на рысь и вытащили сабли. Сталь блеснула на солнце. Один из всадников держал в руке знамя на коротком древке. Двигались они нестройной цепью, петляя между камнями и кустиками. Лошади явно устали после долгого подъема по крутому склону и шли, низко опустив головы.

Офицер придержал коня, дожидаясь отставших. Ветер затих. Додд потянул за спусковой крючок и поморщился от боли.

— Сахиб!

— Уходим, — отозвался полковник и легко вскочил в седло.

Оглянувшись, он увидел скачущую без всадника лошадь и десяток быстро приближающихся охваченных жаждой мести сипаев. Додд рассмеялся, повесил на плечо винтовку и, легко шевельнув шпорами, поскакал за своим эскортом. За спиной у него офицеры подгоняли сипаев, но погони полковник не боялся — усталые кони преследователей не могли соревноваться в скорости со свежими скакунами маратхов.

До Внешнего форта было рукой подать. Десятки людей толпились на стенах, наблюдая за приближением неприятеля, и их приветственные крики навели Додда на мысль. Он бросил винтовку командиру эскорта.

— Возьми! И возвращайтесь в крепость!

В следующий момент полковник развернулся навстречу противнику и обнажил саблю. Это было прекрасное оружие: к изготовленному в Европе клинку индийские мастера приделали золотую рукоять в форме слоновьей головы. Командир эскорта, в обязанности которого входило защищать полковника, хотел остаться, но Додд настоял, чтобы он вернулся в Гавилгур.

— Я догоню вас через пять минут.

Оглянувшись еще раз на стены и убедившись, что зрителей хватает, Додд ждал неприятеля. Кавалеристы приближались, затем, достигнув узкого перешейка, сбавили ход. Если бы они продолжили преследование, полковник бы просто развернулся и легко ушел от погони, но сипаи удержали взмыленных лошадей и остановились, наблюдая за ним с расстояния сотни шагов. Они знали, что он хочет, но на всякий случай Додд отсалютовал саблей, подтверждая вызов. Индиец-хавилдар двинулся было вперед, но его остановил молодой прапорщик-англичанин.

Англичанин вытащил саблю. Треуголку он где-то потерял, и ветер шевелил длинные, слипшиеся от пота и пыли волосы. На нем был черный с красным мундир, а его высокий гнедой казался белым от выступившей на боках пены. Четко отсалютовав противнику, прапорщик медленно двинулся вперед. Додд шевельнул шпорами. Сближались медленно. Наконец англичанин перешел на рысь, потом добавил еще. Полковник ждал до последней секунды, когда прапорщик, приподнявшись на стременах, приготовился нанести разящий удар.

Додд дернул поводья, и лошадь рванулась влево. Он снова потянул вправо и развернулся — сабля рассекла воздух в паре дюймов от его головы, но полковник даже не потрудился парировать выпад. Пришпорив коня, он последовал за прапорщиком, который только начал поворачиваться и едва успел подставить клинок. Додд ударил с плеча и почувствовал, что пробил защиту. Он снова натянул поводья. Теперь оба развернулись одновременно. Сталь врезалась в сталь. Додд был выше, но прапорщик, которому едва ли исполнилось восемнадцать, имел преимущество в силе. Клинок полковника лишь разрезал ткань мундира. Англичанин скрипнул зубами и ответил уколом. Додд отбил. И еще раз. Лезвия столкнулись, сила против силы. Полковник попытался оттолкнуть юнца. Не получилось.

— Вы ведь Додд, верно? — процедил прапорщик.

— Вы не ошиблись, юноша. Хотите получить семьсот гиней?

— Предатель.

Додд пнул лошадь противника, и та дернулась вперед. Англичанин попытался отмахнуться, но потерял равновесие. Они были слишком близко друг к другу, чтобы драться по-настоящему. Так близко, что каждый чувствовал дыхание врага. От прапорщика воняло табаком. Будь лошади обучены, как полагается, они разошлись бы, но пока обе жались одна к другой, и всадники могли только толкаться. Додд первым рискнул пришпорить свою. От сильного удара конь прыгнул. В какой-то момент англичанин очутился позади, и полковник уже ожидал удара в спину, но прапорщик промедлил, упустив верный шанс. Додд же свой терять не стал. Развернувшись, он оказался с незащищенной стороны и ударил сбоку с поворотом. Клинок рассек прапорщику горло. Англичанин еще только поднимал руку, чтобы защититься, когда хлынула кровь. Юноша захрипел. Его конь, не чувствуя поводьев, остановился. Додд развернулся, подъехал ближе и еще раз резанул врага по шее. Прапорщик задергался, как крыса в челюстях терьера. Мундир его потемнел от крови.

Полковник отряхнул саблю и сунул клинок в ножны. Потом наклонился, забрал оружие у прапорщика и столкнул его с лошади. Англичанин свалился мешком, но одна нога осталась в стремени. Додд подобрал поводья и рванул коня к себе. Нога выскочила из стремени, юноша распластался на пыльной дороге, а полковник повернул к крепости с трофеем.

Маратхи на стенах встретили его громкими криками. Сипаи рванулись вперед, и Додд прибавил ходу, но мадрасские кавалеристы остановились, доехав до тела своего офицера. Полковник триумфально помахал отобранной у противника саблей.

Канониры форта, увидев, что сипаи собрались вокруг убитого, не устояли перед соблазном продемонстрировать врагу свое искусство. Бухнула пушка, за ней другая. Сипаи бросились врассыпную, а зрители на стенах получили еще один повод порадоваться. Стоявший у воротной башенки Ману Баппу сначала укоризненно покачал головой, намекая на то, что рисковать так Додду не следовало, потом сложил ладони перед собой в знак благодарности. Полковник рассмеялся, поклонился князю и с удивлением заметил, что его белый мундир забрызган кровью.

— Кто бы мог подумать, что в этом прапорщике так много крови? — пробормотал он.

Услышавший его командир эскорта недоуменно нахмурился.

— Сахиб?

— Не обращайте внимания.

Додд забрал винтовку и повернул коня к Делийским воротам. Со стен его приветствовали восхищенные защитники крепости. Он не стал останавливаться, чтобы поговорить с Ману Баппу, но пересек Внешний форт и выехал через Южные ворота. Узкая тропа спустилась в ров, повернула круто влево и побежала вверх, к массивным воротам Внутреннего форта. Все четверо ворот были приветливо распахнуты. Стук копыт отскакивал от стен. Створки захлопывались у него за спиной, тяжелые запоры опускались в скобы.

У последних ворот полковника дожидался конюх. Додд спешился, бросил ему поводья обеих лошадей и распорядился сначала напоить трофейную лошадь, а уже потом ее вытереть. Саблю он отдал слуге, попросив отчистить клинок от крови. И только после всего этого Додд повернулся к Бени Сингху, который возвращался во дворец из сада. В роскошном шелковом зеленом халате, сопровождаемый двумя слугами, один из которых держал над напомаженной головой господина зонтик, а второй нес маленькую белую собачку, килладар остановился, увидев англичанина.

— Я услышал крики. Что случилось? — спросил Бени Сингх. — Почему стреляли пушки? — Он заметил пятна крови на мундире Додда. — Вы ранены?

— Был бой, — ответил полковник и подождал, пока толмач переведет его слова. Он немного говорил по-маратхски, но пользоваться услугами переводчика было легче.

— Джинны здесь! — взвыл килладар. Собачонка испуганно тявкнула. Слуги заволновались.

— Я убил джинна! — рявкнул Додд и, схватив индийца за руку, прижал его пухлую ладошку к сырой от крови ткани. — Это не моя кровь. Но она еще свежая. — Он потер ладонью килладара о красное пятно и поднес его руку ко рту. Не спуская глаз с индийца и удерживая его взгляд, полковник слизнул кровь с перепачканных пальцев. — Теперь я — джинн. Понятно? — Он отпустил руку. — И я пил кровь своих врагов.

Бени Сингх, стараясь не смотреть на свою руку и держа ее на весу, поспешно отступил от страшного англичанина. Его передернуло. Он вытер ладонь о халат.

— Когда они пойдут на приступ?

— Думаю, через неделю. И будут разбиты.

— Но если они все же ворвутся в крепость? Что тогда? — не успокаивался килладар.

— Тогда они убьют вас, — пожав плечами, ответил Додд. — Изнасилуют вашу жену. Ваших наложниц. Ваших дочерей. Удовольствий хочется всем, так что к вашим женщинам выстроится очередь. Они будут драть их, как хряки. — Полковник засопел, захрюкал и задвигал бедрами.

— Нет! Нет! Этого не случится! — провозгласил Бени Сингх.

— Если и не случится, то только потому, что мы не допустим их сюда. К счастью, среди нас есть и мужчины, готовые не хныкать, а драться.

— У меня есть яд, — сказал килладар, не понявший последних слов англичанина. — Если они будут побеждать, полковник, вы предупредите меня?

Додд усмехнулся.

— Обещаю, сахиб, — с наигранным смирением пообещал он.

— Мои женщины предпочтут скорее умереть, чем достаться неприятелю, — продолжал индиец.

— А еще лучше, если умереть предпочтете вы. Если, разумеется, не захотите посмотреть, как белые мужчины будут пользовать ваших женщин.

— Этому не бывать! Они не поступят так подло.

— А что, по-вашему, им здесь нужно? — спросил Додд. — Разве они не наслышаны о красоте ваших наложниц? Каждый вечер солдаты у костра только о них и говорят. И каждый, засыпая, видит во сне их бедра и груди. Нет, килладар, они ждать не будут. Ваши женщины манят сюда врага, а соблазн сильнее даже страха.

Не желая слушать столь ужасные пророчества, Бени Сингх поспешил во дворец. Полковник усмехнулся. Он уже понял, что распоряжаться здесь может только один человек. Крепостью командовал Бени Сингх, и, будучи последним трусом, он был также другом раджи. Дружба же с раджой гарантировала верность гарнизона. Остальные защитники Гавилгура делились на два лагеря. Один состоял из солдат Ману Баппу и преданных князю Львов Аллаха, второй составляли Кобры Додда. Если из трех останется один, то именно он будет править Гавилгуром, а правитель Гавилгура есть в то же время и правитель всей Индии.

Додд провел ладонью по деревянному ложу винтовки. Он напугал килладара, и отныне страх будет его союзником. Поднявшись в прекрасном расположении духа на стену, полковник развернул подзорную трубу и стал наблюдать за британцами, только что установившими на плато первое орудие. Еще неделя, может быть, чуть больше, и противник сам придет на бойню и подставит шею под топор. И тогда самые необузданные мечты станут явью.

* * *

— Он пользовался винтовкой! — воскликнул удивленно майор Стокс. — Говорю вам, он стрелял из винтовки. Из мушкета на таком расстоянии попасть невозможно. Двести шагов! И пуля прошла рядом! Поверьте, это оружие еще не оценили как следует. Будущее за ним. А вы как думаете?

— Игрушка. — Капитан Моррис махнул рукой. — Мушкеты не заменит ничто.

— Но как же быть с точностью? — указал Стокс. — Вы же не станете спорить, что в этом отношении винтовка гораздо эффективнее.

— Солдаты не способны пользоваться винтовками, — упорствовал капитан. — Вооружить их винтовками примерно то же самое, что дать дикарям ножи и вилки. — Он повернулся и сделал жест в сторону своих людей, легкой роты 33-го полка. — Вы только посмотрите на них! Половина не знает, где право, а где лево. Пушечное мясо, не больше того. Какие винтовки? Я бы вооружил их пиками, и пусть дерутся.

— Как скажете, — неодобрительно проворчал майор.

Дорожные работы закончились, и теперь ему предстояло заниматься другим ответственным делом: устанавливать на плато осадные батареи. Что касается пехотной роты Морриса, под эскортом которой он прибыл в распоряжение генерала из Майсура, то ей поручили обеспечить безопасность саперов. Капитану задание не нравилось — он предпочел бы вернуться на юг, к Серингапатаму, чем находиться на скалистом перешейке, обещавшем в ближайшие дни стать не самым спокойным местечком на земле. А пока приходилось опасаться как вылазок маратхской кавалерии, так и артиллерийской бомбардировки, поскольку все понимали, что противник постарается так или иначе помешать установлению батарей.

К палатке Стокса подошел сержант Хейксвилл. Физиономия его отражала некоторую обеспокоенность и даже смятение, но никакие посторонние мысли не помешали сержанту образцово исполнить ритуал отдания чести.

— Слышали новости, сэр? — обратился он к Моррису.

Капитан поднял голову и, прищурившись, взглянул на стоявшего против солнца Хейксвилла.

— Новости? Какие еще новости? Нет, не слышал. А что случилось? Может, противник попал в окружение?

— Ничего такого, сэр. Новости, к сожалению, не самые приятные.

— Да и вид у вас нездоровый, — заметил Стокс. — Что это с вами? Уж не заболели ли?

— Душа болит, сэр. Душа болит. Такая беда, такая беда. — Сержант засопел и даже смахнул с подергивающейся щеки воображаемую слезу. — Капитан Торранс, сэр, — сообщил он трагическим голосом и, сорвав кивер, прижал его к груди. — Капитан Торранс умер. Покинул нас, сэр.

— Умер? — Стокс пожал плечами — познакомиться с Торрансом ему не довелось.

— Так точно, сэр. Как говорят, сам лишил себя жизни. Сначала зарезал собственного писаря, а потом пустил пулю в голову. — Хейксвилл продемонстрировал, как это могло быть сделано, приставив к виску указательный палец. Потом еще посопел носом. — Хороший был офицер. Один из лучших, а я за свою службу многих повидал. Офицеров и джентльменов, сэр, таких, как вы, к примеру, — добавил сержант, преданно глядя в глаза Моррису.

Капитан, тронутый смертью Торранса не больше, чем майор, ухмыльнулся.

— Зарезал собственного писаря, а? Что ж, с этими мерзавцами только так и надо. По крайней мере теперь уже никого не надует.

— Ходят слухи, сэр, — Хейксвилл заговорщически понизил голос, — что он, должно быть, состоял в противоестественной связи.

— Что? — нахмурился Стокс. — В какой еще противоестественной связи?

— Со своим писарем, сэр. Прошу прощения, что осмелился произнести такое, сэр. Насчет капитана и писаря. Понимаете, он был голый, мистер Торранс то есть. А писарь смазливый парнишка, хоть и черномазый. Он часто мылся. Ему, то есть мистеру Торрансу, это очень даже нравилось.

— Хотите сказать, что они были любовниками? — спросил Моррис и расхохотался.

— Никак нет, сэр. Ничего подобного. — Хейксвилл отвернулся, вперив взгляд в бескрайнее голубое небо над Деканским плоскогорьем. — Не было такого. И ни в какой противоестественной связи они не состояли. Дело тут в другом. Капитану, сэр, нравилось разгуливать нагишом. Говорил, что так ему лучше. Любил прохладу. И одежда меньше пачкается. Ничего странного и противоестественного. Нет, сэр. Мистер Торранс, он был самый что ни на есть обычный человек. И бибби любил. Добрый был христианин и истинный джентльмен, вот что я вам скажу. И убивать себя мистер Торранс никогда бы не стал. Я знаю, кто его убил. Знаю.

Моррис многозначительно пожал плечами, давая понять Стоксу, что рассуждения сержанта находятся за гранью понимания.

— Но дело в другом, сэр, — продолжал Хейксвилл, поворачиваясь к капитану и вытягиваясь в струнку. — Я больше не состою при быках, сэр. Получил новые распоряжения, сэр. Вернуться в родную часть. Тот офицер, что сменил мистера Торранса, не пожелал меня оставить, поскольку у него имеется свой сержант. — Он нахлобучил кивер и уставился на Морриса преданными глазами. — Во исполнение приказа, сэр! Прибыл в ваше распоряжение! С рядовыми Кендриком и Лоури. Вернулся, сэр, для прохождения службы, чего всегда и хотел. Сэр!

— С возвращением, сержант, — коротко ответил Моррис. — Не сомневаюсь, что рота встретит вас с неизменным радушием. Солдаты наверняка будут в восторге.

— Так точно, сэр. Я ведь им все равно что отец родной. Без меня они как котята слепые, — добавил он, обращаясь уже к майору Стоксу.

Стокс нахмурился.

— И кто же, по-вашему, убил капитана Торранса? — спросил он. Сержант хранил стоическое молчание. Не дождавшись ответа, майор поднялся со стула. — Если знаете что-то, говорите! Не забывайте, речь идет о преступлении. Вы обязаны рассказать все, что знаете. Ну же!

Сержант по-прежнему молчал, но с физиономией его творилось что-то неладное: казалось, все лицевые мышцы пришли в движение, норовя вырваться из-под кожи. Наконец он вздохнул и, набрав воздуху, выпалил:

— Шарпи, сэр!

Стокс рассмеялся.

— Не говорите ерунды! Вы разве не знаете, что бедняга Шарп захвачен неприятелем? Сейчас он в крепости, в чем у меня нет ни малейших сомнений.

— Так все говорят, сэр, но я знаю лучше, — стоял на своем сержант.

— Перегрелся на солнце, — объяснил майору Моррис и жестом отослал несчастного сержанта. — Отправляйтесь в роту, Хейксвилл, и приступайте к своим обязанностям. Я рад, что вы вернулись.

— Тронут, сэр, вашими словами, — с жаром ответил Хейксвилл. — А уж как я рад, то и не передать, сэр. Каждый должен быть на предписанном ему месте, сэр, и мое место в роте. — Он козырнул, четко повернулся и удалился, отбивая строевой шаг.

— Молодец, — одобрительно заметил Моррис. — Теперь таких не сыскать. Соль земли.

Майор Стокс, имевший небольшой опыт знакомства с сержантом, придерживался другого мнения, но выражать его воздержался. Отойдя от палатки, он стал наблюдать за саперами, наполнявшими землей габионы, огромные плетеные корзины, которыми предполагалось защитить артиллерийские позиции. Почва на плато была бедная, и лопаты то и дело врезались в камень. Первые орудия планировалось установить под покровом темноты, поскольку именно на начальной стадии работ неприятелю легче всего нанести удар по незащищенным батареям. Ночью же, как считал Стокс, огонь врага будет не столь точен.

Всего майор рассчитывал поставить четыре батареи. Две, осадные, намечалось поместить в конце перешейка, за огромными черными валунами, протянувшимися короткой грядой примерно в четверти мили от крепости. Громадные камни, как и наполненные землей габионы, должны были до некоторой степени заслонить и орудия, и бомбардиров от вражеского огня. Саперы уже прокладывали дорогу к предполагаемой позиции, прячась от неприятеля за неровностями местности. Две другие батареи, по замыслу майора, следовало поставить к востоку от перешейка, на краю плато, откуда они могли бы вести по брешам продольный огонь.

После недолгого обсуждения решили, что брешей будет три. Рано утром, на рассвете, Стокс подполз к крепости, насколько это позволяла разумная осторожность, и, укрывшись за обломками камней, тщательно исследовал Внешний форт с помощью подзорной трубы. Он долго разглядывал пушечные амбразуры, прикидывая, сколько человек может разместиться на бастионах и стрелковых ступенях. В общем-то, такого рода детали не входили в сферу компетенции майора, поскольку его обязанности ограничивались проломом стен, но увиденное все же ободрило Стокса.

Стен две, и обе возвышались на крутом склоне, лицом к плато. Склон крут настолько, что основание внутренней стены возвышалось над парапетом внешней, и это порадовало майора, поскольку для бреши требовалось всего лишь разбить основание. Построенные несколько столетий назад, стены были рассчитаны не на защиту от артиллерии, а на противодействие пехоте. Майор понял, что может разместить орудия таким образом, чтобы они били по обеим стенам одновременно. Более того, как только основание древней кладки будет разрушено, стена рухнет, и обломки ее, просыпавшись вперед и вниз, станут естественным пандусом, по которому смогут подняться атакующие.

Кладка, насколько он смог рассмотреть, не ремонтировалась со времен строительства. На это указывало, в частности, то, что темный камень покрывали серый лишайник и густая зеленая растительность, обосновавшаяся в щелях между блоками. Стены выглядели грозными препятствиями, потому что были высоки и дополнены внушительными бастионами, с которых защищающиеся могли вести фланговый огонь. Стокс, однако, знал, что тесаный камень скрывает сердцевину из мусора, который просыплется, как только в стенах появятся достаточно большие бреши. Нескольких выстрелов, полагал он, будет вполне достаточно, чтобы разбить эту начинку. Всей работы на два дня. Два дня упорной долбежки, и стены рухнут.

На рекогносцировку майор отправился не один, а в компании подполковника Уильяма Кении из Ост-Индской компании, которому и предстояло возглавить штурм брешей. Кении, худощавый, неразговорчивый мужчина постарше Стокса, лежал рядом.

— Ну что? — спросил он после того, как майор минут пять молча рассматривал крепость в подзорную трубу.

— За два дня управимся, сэр, — сказал он. Если бы маратхи позаботились соорудить земляной гласис, осада, скорее всего, растянулась бы еще недели на две, но уверенность неприятеля в неприступности Гавилгура была столь велика, что защитить основание внешних стен даже не пришло им в голову.

Кении хмыкнул.

— Если все так легко, проделайте мне еще пару дырок во внутренней стене.

— Не во внешней? — уточнил Стокс.

— Там и одной будет достаточно, — продолжал подполковник, наводя на стену собственную трубу. — Итак, Стокс, одну хорошую, широкую брешь в ближней стене. Только не слишком близко к главным воротам.

— Понятно, сэр. Постараемся. — Главные ворота находились левее, так что атакующие непременно оказывались не у них, а у стены и углового бастиона. Более уязвимые для артиллерийского огня, они защищались башнями и бастионами, что предполагало большое сосредоточение солдат именно на этом участке.

— Прямо посередине, — сказал Кении, сползая вниз. — Проделайте брешь справа от главного бастиона и еще по одной по обе стороны от нее, а остальное мы берем на себя.

Сломать стены не трудно, однако Стокса не оставляло ощущение тревоги. Подход ограничивался громадным резервуаром, расположенным справа от перешейка. Уровень воды в нем существенно понизился по причине отсутствия дождей, а вода «зацвела», но само наличие хранилища означало, что штурмовым отрядам пришлось бы протискиваться между ним и отвесным обрывом слева. В самом узком месте полоса наступления составляла не более пятидесяти футов, и все пространство находилось в зоне поражения неприятельского огня, вести который защитники крепости могли как со стрелковых позиций над главными воротами, так и с флангов. Майор уже решил, что батареям нужно приберечь несколько ядер для ворот, дабы попытаться сбросить расположенные возле них орудия и посеять панику среди защитников.

И вот теперь, изнывая под полуденным солнцем, майор расхаживал между саперами, усердно заполняющими песком габионы. Он не ленился самолично проверять каждую корзину, удостоверяясь, что сипаи плотно утрамбовывают землю, поскольку плохо утрамбованные габионы ни на что не годились. Загруженные корзины поднимали на повозки. Неподалеку стояли другие повозки, с порохом и ядрами. Все шло своим чередом, без сбоев, и взгляд майора устремился через плато, туда, где устраивали лагерь недавно прибывшие войска. Ближайшие палатки, в большинстве своем самодельные и изрядно потрепанные, принадлежали кавалерийскому отряду маратхов, выступавшему на стороне британцев. Поглядывая на часовых у палаток, Стокс решил, что ценности, пожалуй, лучше убрать под замок, а слуге поручить получше приглядывать за сундуком. Остальные маратхи отправились на поиски источника или колодца, поскольку на плато источников не нашлось. Здесь было суше и прохладнее, но все равно жарко. Дальше, за палатками, где стояли в аккуратных пирамидах мушкеты, кружились пыльные вихри. Несколько офицеров Ост-Индской компании, сняв мундиры, играли в крикет на глазах заинтересованных зрителей, сипаев и солдат из шотландской бригады.

— Не для них игра, сэр, верно?

Майор повернулся — рядом стоял Хейксвилл.

— Что?

— Крикет, сэр. Слишком сложно для черномазых и шотландцев, сэр, по причине того, что здесь требуются мозги.

— А вы играете, сержант?

— Я, сэр? Никак нет, сэр. Нет времени на забавы, сэр, поскольку солдатское дело воевать.

— Отвлечься тоже бывает полезно. Ваш бывший полковник, например, играет на скрипке.

— Сэр Артур играет на скрипке, сэр? — с явным недоверием спросил Хейксвилл. — Не знаю, сэр, при мне он никогда не играл.

— Уверяю вас, играет. — Присутствие сержанта раздражало майора. Он невзлюбил Хейксвилла с первого взгляда и укрепился в неприязни за тот короткий срок, что сержант заменял Шарпа. — Так в чем дело?

Сержант то ли ухмыльнулся, то ли его перекосил нервный тик.

— Явился, сэр, для помощи и облегчения дел.

Такого ответа Стокс никак не ожидал и недоуменно уставился на Хейксвилла.

— Разве вы не вернулись в роту? Мне казалось, капитан Моррис приказал вам приступить к исполнению непосредственных обязанностей.

— Так точно, сэр. И как раз вовремя. Но я все думаю о несчастном Шарпи, сэр. Как он там, в неволе у нехристей? Я ведь и не знал, что его захватили, пока вы не сказали.

Майор пожал плечами.

— Думаю, обходятся с ним не так уж и плохо. Маратхи, насколько мне известно, жестокостью по отношению к пленникам не отличаются.

— Я вот о чем подумал, сэр. Не оставил ли Шарпи у вас свой ранец, сэр?

— Ранец? А с какой стати прапорщик должен был оставить у меня ранец?

— Мне, сэр, просто интересно. Офицеры ведь не любят таскать везде свой багаж, поскольку должны соблюдать достоинство. Вот я и подумал, сэр, что, если он оставил вам ранец, то я мог бы освободить вас от такой обязанности, поскольку вы, сэр, есть мистера Шарпа давний товарищ. Вот о чем я подумал, сэр.

Стокс нахмурился. Предложение сержанта звучало как-то странно, хотя он и не мог понять почему.

— Обязанность, сержант, не такая уж тяжелая.

— Так точно, сэр, я ничего такого и не имел в виду. Просто подумал, что вам и своих забот хватает. А раз так, то я бы, сэр, и облегчил бремя.

Майор покачал головой.

— Вообще-то, сержант, мистер Шарп действительно оставил мне свой ранец, и я обещал сохранить его. Обещания, сержант, я привык держать, так что ранец останется у меня.

— Как пожелаете, сэр, — хмуро пробормотал Хейксвилл. — Не подумайте чего, сэр. Как христианин почитал своим долгом. — Он повернулся и ушел. Стокс проводил сержанта взглядом, покачал головой и направился к эскарпу.

Сегодня вечером, думал он, мы установим батареи, а завтра вытащим орудия. Еще день уйдет на подготовку боеприпасов, а потом начнется бомбардировка. Два дня непрерывного гула, долбежки, пыли, копоти и дыма, после чего крикетчики поведут людей через перешеек. Бедняги, вздохнул майор. Бедняги.

* * *

— Не люблю ночные предприятия, — пожаловался Хейксвиллу капитан Моррис.

— Из-за Серингапатама, сэр? Суета, сэр, и неразбериха.

Сержант имел в виду ночную атаку в лесу возле Серингапатама, когда из-за несогласованности действий участвовавшие в ней роты 33-го полка понесли немалые потери и вынуждены были отступить.

Капитан повесил ножны на ремень и нахлобучил треуголку. Уже стемнело. Габионы были погружены на повозки, волы запряжены, и все только ждали команды майора Стокса, чтобы тронуться в путь. Предполагая, что неприятель может совершить вылазку с целью помешать установлению батарей, майор распорядился сформировать из роты Морриса линию пикетов. В задачу капитана входило наблюдение за крепостью и в случае нападения врага защита саперов до подхода резервного батальона сипаев. Все свои надежды Моррис возлагал на благоразумие противника, который предпочтет ночному бою спокойный сон.

— Добрый вечер, Моррис! — с неуместным оптимизмом приветствовал капитана Стокс. — Ваши парни готовы?

— Готовы, сэр.

Майор отвел Морриса за палатку и повернулся в сторону крепости, представлявшей собой в этот поздний час неясный темный силуэт на фоне еще более темных скал.

— Дело вот в чем, — заговорил Стокс. — Они наверняка заметят наши фонари и услышат скрип повозок. И в таком случае, скорее всего, ударят по нам из пушек. Может быть, и ракеты пустят. Не обращайте внимания. Ваша задача следить за воротами. Если они вышлют пехоту, то только через них.

— Знаю, сэр.

— Ни в коем случае не стреляйте из мушкетов! Если я услышу мушкеты, то подумаю о пехоте. И тогда я посылаю за мадрасскими ребятами, а дальше начинается неразбериха: всюду солдаты, где свой, а где чужой, не понять. Так что никакой стрельбы. Понятно? Только в случае появления пехоты. Если это случится, даете мне знать, сдерживаете противника и ждете подкрепления.

Моррис кивнул. Задание ему объяснили уже два раза, так что в дополнительных инструкциях нужды не было. Тем не менее он повернулся к построившейся и готовой к маршу роте:

— Никто не открывает огонь без моего разрешения, ясно?

— Им все ясно, сэр, — ответил за роту сержант Хейксвилл. — Ясно как божий день. Один только выстрел без позволения, и виновный зарабатывает добрую порку, сэр.

Моррис повел роту по старой дороге, которая шла непосредственно к воротам Внешнего форта. Ночь выдалась на редкость темная, так что, едва отойдя от эскарпа, капитан понял, что уже не видит ничего вокруг. Слышалось только шарканье сапог. Шли медленно, на ощупь. Висевшая над Гавилгуром бледная полоска полумесяца напоминала серебристое лезвие.

— Разрешите обратиться, сэр? — Глухой голос Хейксвилла прозвучал так неожиданно, что Моррис вздрогнул.

— Только не слишком громко, — проворчал капитан.

— Буду тих, как мышь, сэр. Я вот думаю, сэр, если мы здесь, придется ли нам участвовать в штурме вражеской крепости, сэр? Хотелось бы знать, поскольку рядовой состав интересуется, сэр.

— Участвовать в штурме? Господи, что вам такое вздумалось! Надеюсь, что нет.

Хейксвилл хмыкнул.

— Я потому еще спрашиваю, сэр, что хочу составить завещание.

— Завещание? — удивился Моррис. — Вам нужно завещание? Есть такая необходимость?

— Накопил кое-какие сбережения, сэр, — обиделся сержант.

А скоро будет больше, подумал он. Предположение о том, что ранец с главным богатством Шарпа остался у Стокса, подтвердилось. Оставалось только придумать, как до него добраться.

— Сбережения, говорите, а? — В голосе Морриса прозвучали саркастические нотки. — И кому же, черт возьми, вы их оставляете?

— Никому иному, как вам, сэр. Вы уж простите солдата, сэр. Семьи у меня нет, кроме армии, которая для меня, сэр, все равно что мать родная.

— Ну, тогда конечно. Составляйте ваше завещание. Коннорс вам поможет. Я с ним поговорю. — Коннорс был ротным писарем. — Полагаю, однако, что о завещании вам думать пока рано.

— Надеюсь, сэр, что так, но уж лучше позаботиться заранее.

Они замолчали. Темная громада крепости приближалась, и Моррису все больше становилось не по себе. Какой смысл в бесполезном ночном маневре? Врага в такой темноте все равно не увидишь, если только те дурни не надумают зажечь фонари. Словно в ответ на его мысли над Гавилгуром, точнее, над Внешним фортом появилось неясное свечение. Возможно, оно было всего лишь отражением разведенных в соседнем форте костров. Вскоре капитан разглядел и пару мерцающих огоньков на стене. Факелы? Или костры? Так или иначе, легче не стало — главные ворота все равно оставались погруженными в непроглядную тьму.

— Достаточно! — тихонько крикнул он. Вообще-то капитан совсем не был уверен, что подошел к форту достаточно близко, но идти дальше не имел ни малейшего желания, а потому остановился и велел Хейксвиллу растянуть роту через перешеек в западном направлении. — Пять шагов между каждой парой.

— Пять шагов между каждой парой. Есть, сэр.

— Если кто что-то увидит или услышит, немедленно передать мне.

— Есть, сэр.

— И пусть не вздумают курить, слышите? Не хватало только получить картечи из-за какого-нибудь идиота, который жить не может без табака.

— Понял, сэр. Будет сделано. Где мое место, сэр?

— В конце цепи, сержант. — В роте Моррис был единственным офицером, поскольку и лейтенанта, и прапорщика свалила лихорадка, и их пришлось оставить в Майсуре. Впрочем, Хейксвилл, на его взгляд, вполне мог заменить лейтенанта. — Если увидите неприятеля, отдайте приказ стрелять. Но только не ошибитесь, сержант. Только не ошибитесь.

— Есть, сэр, — отозвался Хейксвилл и зашипел на солдат, приказывая растянуться цепью.

Некоторое время слышались шорох шагов, сопение и прочие приглушенные звуки, но потом все смолкло. Дальний фланг роты растаял в темноте. Наступила тишина. Или почти тишина, потому что где-то в вышине постанывал ветер, а из форта доносилась заунывная музыка, тональность которой слегка разнообразил тот же ветер. Еще хуже, чем волынка, подумал Моррис.

Наконец невдалеке скрипнула ось первой груженной габионами повозки. Капитан понимал, что поделать с этим скрипом ничего нельзя и рано или поздно противник услышит и откроет огонь. И что дальше? Видно ведь лучше не станет. Более того, вспышки орудий ослепят людей. Вполне может случиться, что врага заметишь только, когда перед тобой блеснет сталь клинка. Моррис сплюнул. И зачем это все? Пустая трата времени.

— Моррис! — прошипел из темноты голос. — Капитан Моррис!

— Здесь! — Он повернулся на звук, шедший со стороны дороги на плато. — Я здесь. Кто там?

— Подполковник Кении, — по-прежнему шепотом ответил голос. — Не против, если я пройдусь вдоль вашей цепи?

— Конечно нет, сэр. — Появление чужого старшего офицера пришлось капитану не по вкусу, но отослать чужака он не мог. — Польщен вашим вниманием. — Моррис повернулся к роте. — Внимание, здесь у нас старший офицер. Передать дальше по цепи.

Подполковник двинулся вправо, и вскоре шаги его растворились в темноте. Тишину нарушал только скрип колес. Через какое-то время за валунами, где майор Стокс устанавливал главные батареи, появился свет фонаря. Моррис напрягся в ожидании реакции неприятеля, но в крепости никаких признаков активности не наблюдалось.

Шуму стало больше. Саперы снимали с повозок габионы и устанавливали их на камни, сооружая бастион. Кто-то негромко выругался, кто-то засопел от натуги, поднимая тяжеленную, набитую землей корзину. Еще один фонарь вспыхнул уже на камнях. Тот, кто держал его, решил, должно быть, проверить, правильно ли укладываются габионы. Ему тут же приказали спуститься.

Форт наконец проснулся, сначала Моррис услышал торопливые шаги, потом голоса на ближайшей позиции и в следующий момент увидел красный огонек пальника.

— Боже… — прошептал капитан, и тут же раздался первый выстрел.

Огонь копьем вырвался как будто прямо из стены, на мгновение осветив весь каменистый перешеек и затянутую зеленой пленкой гладь водохранилища, но в следующее мгновение его накрыло клубом дыма. Ядро со свистом рассекло воздух, пронеслось над ротой, ударилось о скалу и срикошетило куда-то вверх. За первым орудием ударило второе. Выброшенное из жерла пушки пламя осветило дымное облако изнутри, так что со стороны показалось, будто стена скрылась за неким причудливым туманным сиянием. Ядро угодило в габион, разбросав во все стороны землю. Кто-то застонал. В британском лагере и в крепости завыли собаки.

Моррис неотрывно смотрел на ворота, но ничего не видел из-за ослепительных вспышек орудий. Точнее, он видел смутные движения неких неясных форм, которые, скорее всего, были плодом его воображения. Артиллерия била теперь ровно, ритмично, ориентируясь на крошечные пятнышки фонарей. Потом фонарей стало больше, и светили они ярче, и часть бомбардиров перенесла огонь на западную оконечность перешейка, не догадываясь, что Стокс распорядился зажечь их умышленно, отвлекая неприятеля от настоящей цели.

И лишь потом защитники крепости вспомнили про ракеты. Вспышек добавилось. Казалось, с бастионов срываются и несутся по непонятной и непредсказуемой траектории, рассыпая искры и оставляя дымный след, огненные стрелы. Несколько таких стрел с пронзительным воем промчались над головой Морриса по направлению к лагерю. В цель не попала ни одна, но жуткий свист и сыплющиеся сверху искры действовали на нервы. Затем, внося свою лепту в ночное светопреставление, взорвались первые снаряды. Застучали по камням осколки. Выстрелы звучали не слишком часто, потому что командирам орудий приходилось постоянно поправлять наведение, но и не реже шести-семи раз в минуту. Ракет неприятель не жалел. Моррис пытался разглядеть хоть что-то, но вспышки слепили глаза, а ворота скрывал дым, в котором при желании можно было обнаружить что угодно. Капитан не подавал команду открывать огонь, рассчитывая, что если ворота отворятся, то он услышит либо скрип, либо звук шагов. Пока же он слышал только, как кричат люди на стенах, то ли понося невидимого врага, то ли подбадривая друг друга.

Хейксвилл на правом конце цепи после первых же выстрелов укрылся за камнями. Сначала он отсиживался там с рядовыми Кендриком и Лоури, но потом отполз еще дальше вправо, обнаружив глубокую расселину. Он понимал, что здесь ему ничто не грозит, но все равно каждая пролетающая ракета заставляла вздрагивать и втягивать голову в плечи, а каждый разрыв снаряда — подтягивать колени к груди. Сержант знал, что где-то на линии пикета находится чужой офицер — предупреждение Морриса прошло по всей цепи. Рискованное поведение старшего офицера представлялось полной глупостью: зачем человеку такого звания, как у Кении, соваться в пекло, если можно отсидеться в лагере? Тем не менее, когда подполковник негромко позвал его по имени, Хейксвилл не ответил. Вообще-то он даже не знал, подполковник ли это — хотя кто еще мог его требовать? — но все равно предпочел отмолчаться. А вдруг в этот самый момент какой-нибудь чумазый нехристь нацеливает пушку как раз на него? Ничего, подполковник переживет, решил сержант, зато своя шкура целее будет.

— Кто здесь? — требовательно спросил голос, переместившись на несколько ярдов сторону от убежища Хейксвилла.

— Рядовой Кендрик, сэр.

— Ко мне, рядовой. Требуется ваша помощь.

Кендрик выскользнул из-за камней и шагнул на голос. Чертов ублюдок, подумал он, но ослушаться приказа не мог.

— Где вы, сэр?

— Здесь, рядовой, здесь! Поторопитесь! Живей!

Кендрик споткнулся о камень, поскользнулся и грохнулся на задницу. В свете прорезавшей небо ракеты он успел лишь увидеть перед собой темную фигуру. В следующее мгновение к горлу прижалась прохладная сталь лезвия.

— Только пикни — сдохнешь, — прошипел голос.

Кендрик притих. Он не издал ни звука и все равно умер.

Неподалеку снаряд угодил в пару быков. Несчастные животные, которым разворотило внутренности, свалились на дорогу и жалобно замычали.

— Уберите их с пути! — крикнул кто-то, и несколько сипаев, торопливо перерезав постромки, потащили тяжеленные окровавленные туши в сторону. Двое солдат уже катили к эскарпу пустую повозку, чтобы пропустить другую, груженную габионами. Быки продолжали мычать. — Да убейте же их! — приказал офицер. — Штыками! Не стрелять!

Сипаи вытащили штыки. Колоть пришлось долго — мешала темнота, да и шкура оказалась толстая. К тому же быки отчаянно, из последних сил били копытами. Еще один снаряд взорвался рядом, полоснув осколками по камням. Дорога стала скользкой от пролившейся крови и разбросанных кишок, и следующую повозку занесло. Оси пронзительно, с надрывом заскрипели.

— Все в порядке, солдат? — спросил тот же безликий голос.

— Так точно, сэр, — отозвался рядовой Лоури.

— Я подполковник Кении. — Мужчина опустился рядом.

— Так точно, сэр, — сказал Лоури. Он нервничал, сам не зная почему.

— Что-нибудь видите?

— Никак нет, сэр, — ответил Лоури и почувствовал прикосновение клинка к горлу.

— Где Хейксвилл? — прошептал ему на ухо голос, и Лоури вдруг со страхом понял, что никакой это не подполковник Кении.

— Не знаю, сэр, — прохрипел он и попытался вскрикнуть, но крик замер на губах, потому что лезвие уже вошло в глотку.

Выпущенное низко ядро раскололо громадный валун, прикрывавший убежище Хейксвилла, и сержант заскулил, пытаясь поглубже вжаться в расселину. Шагах в тридцати от него упала и тут же принялась, рассыпая искры, гоняться за собственным хвостом ракета. Наконец она приткнулась к камню и погасла, оставив после себя узор голубоватых огоньков. Еще одно ядро врезалось в габионы, но теперь они плотно прилегали друг к другу, и утрамбованная земля поглотила силу удара.

Со стороны батареи донесся свист. За ним после паузы еще два. Услышав сигнал, Моррис с облегчением выдохнул.

— Все ко мне! На дорогу! — скомандовал он. — Передать по цепи! Всем на дорогу! — Слава богу, самое худшее позади! Теперь можно отступить к батарее, укрыться за габионами и переждать оставшиеся ночные часы. Было бы еще лучше, если бы маратхи, убедившись в том, что работы прекращены, вообще прекратили обстрел. — Сомкнуться! Живее!

Приказ передали по цепочке, и солдаты, натыкаясь друг на друга и чертыхаясь, начали сбегаться к дороге, где их ждал капитан. Выждав минуту-другую, Моррис позвал Хейксвилла.

— Похоже, его нет, сэр, — отозвался через некоторое время сержант Грин.

— Пересчитайте людей, сержант, — приказал капитан.

Людей пересчитали.

— Трое отсутствуют, сэр, — доложил сержант.

— Кто?

— Сержант Хейксвилл, рядовые Кендрик и Лоури.

— Черт бы их побрал!

С воротной башни сорвалась ракета и, петляя и оставляя дымовой след, умчалась в ночь, вильнула влево и нырнула в ущелье на краю перешейка. Падая по склону, она разбрасывала искры, пока не нашла покой на дне ущелья, в тысяче футов от края обрыва. Два орудия бухнули одновременно, запустив ядра к фонарям-обманкам. Огонь же на батарее погас. Саперы свою работу закончили.

— Отведите роту к батарее, — велел Моррис Грину. — Гаррард! Останетесь со мной.

Ничего героического капитан предпринимать не собирался, но и просто доложить о потере трех человек по неустановленной причине не мог, а потому, захватив рядового Тома Гаррарда, побрел в западном направлении вдоль линии развертывания роты. Несколько раз они звали пропавших по имени, однако никто не откликался.

Первую находку сделал Гаррард, споткнувшись о тело.

— Не знаю, кто это, сэр, но, похоже, он мертвый. Тут все в крови.

Моррис выругался и наклонился над убитым. Промелькнувшая в небе ракета позволила рассмотреть перерезанное горло и черную лужу крови. Снятый с солдата мундир валялся рядом, изрезанный на куски. Зрелище было неприятное, и Моррис почувствовал, что его может вырвать.

— Здесь еще один, — сообщил Гаррард, приседая рядом со вторым трупом.

— Господи! — Капитан отвернулся, изо всех сил сдерживая подступающую тошноту, но кисловатая желчь уже поднималась по горлу. Он заставил себя сделать глубокий вдох. — Уходим.

— Поискать третьего, сэр? — спросил Гаррард. — Должен быть где-то здесь.

— Уходим!

Моррис повернулся и зашагал прочь, подальше от проклятого места.

Гаррард молча последовал за ним.

Стрельба прекратилась. Последняя ракета прочертила звездное небо, и Гавилгур снова погрузился в тишину.

Хейксвилл лежал в расселине, скорчившись и вздрагивая каждый раз, когда взрыв снаряда или пролетающая ракета освещали тесное убежище, отбрасывая зловещие тени. В какой-то момент он услышал вскрик Лоури, но звук оборвался, и сержант решил, что виной всему нервы. Потом прозвучал долгожданный свисток, сигнализировавший о том, что саперы справились с работой, и тут же по цепи передали приказ Морриса возвращаться на дорогу.

Ракеты еще летали, орудия били, поэтому Хейксвилл остался там, где был, и лишь когда огненная буря стала стихать, осторожно выполз из укрытия и, не поднимаясь, пополз к дороге.

— Хейксвилл! — окликнул голос.

Он замер, вжавшись в землю.

— Хейксвилл! — уже настойчивее, требовательнее повторил голос — Сержант Хейксвилл!

Инстинкт подсказывал, предупреждал, что темнота таит опасность, и сержант еще ниже опустил голову. Он слышал, как кто-то ходит неподалеку, как поскрипывает кожа, слышал дыхание, но незнакомец прошел мимо. Хейксвилл прополз вперед и, шаря в темноте рукой, внезапно наткнулся на что-то влажное и липкое. Он вздрогнул, поднес пальцы к носу и учуял запах крови.

— Господи… — прошептал сержант и, пошарив еще, обнаружил тело.

Пальцы скользнули по лицу, нашли открытый рот и спустились ниже. Шею пересекала зияющая рана. Хейксвилл торопливо отдернул руку.

Убитый мог быть либо Кендриком, либо Лоури, потому что они остались где-то здесь. То, что один, а может быть, и оба мертвы, означало, что смерть капитана Торранса не была результатом ссоры любовничков. Впрочем, в такое объяснение Хейксвилл и не верил. Он знал, кто застрелил капитана. Скотина Шарп остался в живых. И теперь чертов Шарп охотился на своих врагов. Трое или четверо уже поплатились жизнью, и Хейксвилл знал: следующий на очереди — он.

— Хейксвилл! — Голос был уже далеко.

Со стены форта грохнула пушка, и в свете вспышки сержант увидел фигуру в странной, длинной одежде. Силуэт ясно вырисовался на фоне осветившегося неба. Он был близко, но по крайней мере уходил. Так и есть — Шарп! Проклятый выскочка! Хейксвиллом овладел такой ужас, что по лицу побежали судороги, а руки затряслись.

— Думай, скотина, — сказал он себе, — думай.

И ответ пришел. Ответ столь очевидный, столь ясный, что было удивительно, почему он искал его так долго.

Шарп жив. Он не попал в плен и не прохлаждается в темнице Гавилгура, а рыщет по британскому лагерю, отыскивая и убивая своих врагов. И это означало, что у него, Хейксвилла, есть только один выход, только одно место, где он будет в безопасности, где Шарп его не найдет. Надо бежать в крепость. По лагерю ходили слухи, что Гавилгур сильно укреплен, что штурм будет кровавый и, вполне вероятно, завершится неудачей. Но даже если крепость и падет, можно объяснить, что он просто попал в плен. Впрочем, так далеко в будущее Хейксвилл не заглядывал. Сейчас он хотел только одного: оказаться как можно дальше от Шарпа. Приняв решение, сержант повернул на юг, вниз по склону холма, а спустившись, вскочил и что было духу помчался к темным стенам через повисший над землей плотный тошнотворный пороховой дым.

Он пролетел мимо водохранилища, пронесся по дороге и повернул налево, к вырисовывающемуся в темноте силуэту воротной башни. И там, добежав, ударил кулаком в массивные, обитые железом ворота.

Никто не ответил.

Хейксвилл снова постучал, на сей раз прикладом мушкета, а потом принялся колотить изо всех сил, раз за разом оглядываясь, словно оттуда, из темноты, могла в любую секунду протянуться беспощадная рука мстителя. Наконец его услышали. Маленькая дверь слева от ворот открылась, и в проеме появился факел.

— Я дезертир! — прошептал Хейксвилл. — Я перешел на вашу сторону!

Руки схватили сержанта и затащили внутрь. Укрепленный высоко на стене факел позволял разглядеть узкий коридорчик, мощные укрепления и темные лица людей, которые взяли его в плен.

— Я на вашей стороне! — снова крикнул Хейксвилл. Дверь за его спиной со стуком закрылась. Лязгнул запор. Кто-то забрал у него мушкет. — Я на вашей стороне!

По вымощенной каменными плитами дорожке шел высокий мужчина с сухощавым, изрезанным морщинами лицом.

— Кто вы? — спросил незнакомец по-английски.

— Я готов драться за вас, сэр. Желаю и умею, сэр. Старый солдат, сэр.

— Меня зовут Ману Баппу, — певучим голосом сказал индиец, — и я здесь командую.

— Очень хорошо, сэр. То есть сахиб. Очень хорошо, сахиб. — Хейксвилл вытянулся в струнку, задрал подбородок и выпятил грудь. — Хейксвилл, сэр. Таково мое имя. Сержант Обадайя Хейксвилл.

Ману Баппу задумчиво смотрел на красномундирника. Дезертиров он не любил. Кто изменил одному флагу, может так же легко изменить и другому. Предателю доверять нельзя. Однако новость о перебежчике из вражеского лагеря придаст уверенности гарнизону. Нет, все же лучше сохранить ему жизнь и явить всем как пример упадка боевого духа неприятеля, чем расстрелять на месте.

— Отведите его к полковнику Додду, — распорядился он. — И верните мушкет. Он на нашей стороне.

Так Хейксвилл оказался в Гавилгуре. Среди врагов. Зато в безопасности, вдали от ужаса, превратившего жизнь в нежданный кошмар.

Он спасся от Шарпа.

Глава восьмая

Работавшие на установке габионов саперы были слишком возбуждены, чтобы уснуть, а потому собрались у двух дымящих костров обменяться впечатлениями. Смех их то замирал, уносимый ветром, то вспыхивал с неожиданной силой. Довольный проделанной работой, майор Стокс выставил в качестве награды три кувшина с араком, и они тут же пошли по кругу.

Некоторое время Шарп с завистью наблюдал за этим небольшим праздником из лагеря Сьюда Севаджи, потом направился к маленькой палатке, перед входом в которую стащил с себя позаимствованную индийскую одежду. В темноте он споткнулся о Клер. Разбуженная сначала артиллерийской канонадой, потом веселыми голосами саперов, девушка привстала, вытянула руку и наткнулась на обнаженную плоть.

— Вы разделись! — испуганно вскрикнула она.

— Не совсем, — ответил Шарп и поспешно добавил: — Просто одежда промокла. Пришлось снять. Не хотел пачкать постель. Но ты не бойся, рубашка на мне.

— А что, разве шел дождь? Я и не слышала.

— Не дождь. Измазался кровью. — Он сунул руку под одеяло, которое тоже взял у Севаджи, и нащупал мешок Торранса.

Клер услышала негромкое постукивание.

— Что это?

— Ничего. Просто камешки.

Шарп пересыпал в сумку двадцать камней, которые забрал у Кендрика и Лоури, спрятал сумку под одеяло и лег сам. Может быть, и не все, но большую часть драгоценностей он вернул. Рядовые даже не потрудились как следует спрятать добычу, например зашить в одежду, и держали камни в карманах. Его одолевала усталость, да и тело еще не отошло от побоев. Было больно дышать, ныли синяки, шатался зуб.

— Что там случилось? — полюбопытствовала Клер.

— Ничего особенного. Саперы устанавливали габионы. Утром начнут оборудовать позиции, устраивать склады, а завтра к вечеру подтянут пушки.

— А что случилось с тобой? — подкорректировала вопрос Клер.

Шарп немного помолчал, прежде чем ответить.

— Искал старых друзей.

Искал, да вот только Хейксвилла, черт бы его подрал, так и не нашел. И теперь этот ублюдок будет осторожен вдвойне. Ну да ничего, рано или поздно шанс еще представится. Шарп усмехнулся, вспомнив испуганный голос Морриса. Капитан всегда был таким: придирался к солдатам и пресмыкался перед старшими. Дрянной человек.

— Ты кого-то убил?

— Двоих, — признался Шарп. — А должен был троих.

— Почему?

Он вздохнул.

— Потому что они были плохими людьми. — Объяснение получилось уж слишком простое, но, пожалуй, верное. — И еще, потому что пытались убить меня. К тому же ограбили. Ты их, наверно, знаешь. Кендрик и Лоури.

— Они были такие неприятные… мерзкие… — тихо проговорила она. — И постоянно на меня пялились.

— Ну, милая, за это я бы их винить не стал. Клер ненадолго умолкла. Смех понемногу затихал, солдаты расходились по палаткам. Ветер, прошмыгнув под клапан, принес с перешейка, где еще тлела сухая трава, запах сгоревшего пороха.

— Все пошло не так, да? — грустно спросила девушка.

— Поправим.

— Ты, может, и поправишь.

Она снова замолчала и, показалось Шарпу, заплакала.

— Я отвезу тебя домой, в Мадрас.

— И что я там буду делать?

— Все будет в порядке, девочка. Я дам тебе парочку моих волшебных камешков.

— Чего я хочу, — прошептала она, — так это вернуться домой. Но такое путешествие мне не по карману.

— Выйди замуж за солдата, — посоветовал Шарп, — и он отвезет тебя домой.

Вспомнился Элай Локхарт, так восхищавшийся Клер издалека. Они бы, пожалуй, подошли друг другу.

Она и вправду плакала, тихо-тихо.

— Торранс говорил, что оплатит мне дорогу домой, когда я рассчитаюсь с долгами.

— И ты поверила? Он заставил тебя отрабатывать дорогу в одну сторону, так с какой стати давать тебе деньги на возвращение? Мерзавец и обманщик.

— Сначала капитан показался таким добрым.

— Мы все такие. Ласковые, как пушинка, когда впервые видим женщину, а как получим свое, так все и меняется. Хотя… не знаю. Может быть, и не каждый раз.

— Мой Чарли был не такой.

— Чарли? Твой муж?

— Да. Он всегда был добр ко мне.

Шарп откинулся на спину. Сквозь прохудившийся брезент палатки проглядывали мигающие огоньки гаснущих костров. Если пойдет дождь, подумал он, одежда промокнет насквозь.

— Люди есть всякие, и плохие, и хорошие.

— А ты какой? — спросила Клер.

— Думаю, хороший. Только… Трудно сказать. Каждый раз, когда я попадаю в какие-нибудь неприятности, выход всегда оказывается лишь один. Драться. Я умею драться. Умею хорошо. А все остальное…

— Так ты этого хочешь? Драться?

— Чего я хочу, то один Бог знает. — Он негромко рассмеялся. — Хотел стать офицером. Так сильно хотел, как ничего другого в жизни! Даже во сне себя офицером видел! Ей-богу! Иногда мне казалось, что я умру, если не стану офицером. Ну и вот. Мечта сбылась. Сон стал явью. А я думаю, и зачем только мне это было так надо? — Шарп помолчал. За палаткой негромко простучали копыта. — Кое-кто пытается убедить меня уйти из армии. Продать должность, понимаешь? Я им не нужен. Меня здесь не хотят.

— Почему?

— Потому, девочка, что я не их круга. Грязный и вонючий.

— Так ты хочешь уйти?

Он пожал плечами.

— Не хочу. Понимаешь, это что-то вроде клуба. Общество. Я им не подхожу, вот они и стараются меня вытолкать. Ну ладно, уйду, а что потом? Вдруг захочется вернуться? Пробиваться назад? В общем, я и сам толком не знаю, ради чего держусь. Посмотрим, может, в стрелках будет по-другому. В любом случае, пока не увижу, не уйду.

— Значит, хочешь и дальше драться?

— В этом я мастер. И мне нравится драться. Знаю, хвастать тут вроде бы нечем, но для меня ни в чем больше такого удовольствия нет.

— Так уж и ни в чем?

— Ну, может быть, есть еще кое-что… — Шарп улыбнулся в темноте.

Они замолчали, и он уже решил, что Клер уснула, но она вдруг снова заговорила.

— А что же твоя вдова? Та, француженка?

— Уехала, — бесстрастно ответил Шарп.

— Уехала?

— Да, милая, укатила. Взяла кое-какие мои денежки и укатила. Говорят, в Америку. Вот так-то.

С минуту Клер молчала, потом осторожно спросила:

— Тебе плохо из-за того, что ты один?

— Нет.

— А мне плохо. Я боюсь, что останусь одна.

Шарп повернулся к ней, протянул руку и погладил по волосам. Девушка замерла от прикосновения, напряглась, но постепенно оттаяла.

— Ты не одна, милая. То есть ты одна, только если сама того хочешь. Просто попала в неприятную историю, вот и все. Такое с каждым случается. Но теперь твои беды позади. Ты свободна. — Ладонь его переместилась на ее шею, потом ниже. Клер не сопротивлялась, даже не шевелилась, и он двинулся дальше. — А ты тоже разделась.

— Мне было жарко, — пропищала еле слышно Клер.

— А что хуже? Когда жарко или когда одиноко?

Ему показалось, что она улыбнулась. В темноте определить наверняка было трудно, но ему почему-то так подумалось.

— Когда одиноко, — прошептала Клер.

— Ну, это поправимо. — Он приподнял тоненькое одеяло и подвинулся к ней.

Клер перестала плакать. Где-то далеко прокукарекал петух. Вершины восточных скал окрасились первым, золотистым светом зари. Дым от потухших костров, похожий на утренний туман, еще тянулся в сторону лагеря. В главном лагере протрубили горны, призывая красномундирников на утреннее построение. Дневные пикеты сменили ночные. Солнце поднялось, заливая мир ярким светом.

Мир, в котором спали Шарп и Клер.

* * *

— Вы оставили убитых? — прорычал Уэлсли. — Как это могло случиться?

Капитан Моррис замигал, будто порыв ветра бросил вдруг в глаза пригоршню мелкой пыли.

— Я пытался, сэр, — соврал он. — Пытался их вынести, но было очень темно. Очень темно, сэр. Подполковник Кении может подтвердить, сэр. Он приходил к нам ночью.

— Я приходил к вам ночью? — Кении, высокий, раздражительный, с брезгливым выражением на лице, стоял рядом с генералом. — Вы меня видели? — Судя по тону, подполковник был готов взорваться от негодования.

— Так точно, сэр, — жалобно-недовольным тоном отвечал капитан. — Вы были на линии пикетов.

— Ничего подобного! Вы, капитан, похоже, перегрелись на солнце. Берегите голову. — Кении пронзил Морриса испепеляющим взглядом, отвернулся, достал из кармана табакерку и взял понюшку табаку. — Вы вообще-то кто?

— Моррис, сэр. Тридцать третий полк.

— Хм, а я думал, у нас тут только сипаи да шотландцы. — Подполковник вопросительно посмотрел на Уэлсли.

— Рота капитана Морриса сопровождала конвой, — ответил генерал.

— Пехотная рота, а? — Кении взглянул на эполеты Морриса. — Что ж, может пригодиться. При штурме еще одна рота лишней не будет. — Он втянул табак сначала одной ноздрей, потом другой. — У моих парней поднимется настроение, когда они увидят, как умирают белые люди. — Подполковник командовал первым батальоном 11-го Мадрасского полка.

— С какими силами думаете идти на штурм? — спросил генерал.

— У меня сейчас девять рот. Гренадеры и еще две роты из Шотландской бригады. Фланговые из моего полка и еще четыре из других. Хорошие парни, все без исключения, но, полагаю, будут не прочь поделиться славой с английскими пехотинцами.

— А я полагаю, что вы, капитан, с радостью воспользуетесь шансом поучаствовать в штурме, не так ли? — сухо, не глядя на Морриса, спросил Уэлсли.

— Конечно, сэр. Буду счастлив, — ответил капитан, проклиная в душе раздражительного подполковника.

— Вот и отлично. А пока, — продолжал генерал, — сходите за своими людьми.

— Есть, сэр.

— Ну, так идите.

Сержант Грин взял с собой на перешеек полдюжины человек, но тел нашли только два. Кендрика и Лоури. Сержант Хейксвилл как сквозь землю провалился. Противник, заметив шныряющих между скалами, возле водохранилища, красномундирников, открыл огонь, и по камням защелкали пули. Грину пуля попала в каблук. Кожу не пробила, но удар получился настолько болезненный, что сержант запрыгал по сухой низкой траве на одной ноге.

— Хватайте этих поганцев и утаскивайте отсюда поживей, — крикнул он солдатам, благодаря судьбу за то, что маратхи не пустили в ход пушки.

Словно в ответ ему со стены пальнуло орудие, осыпав небольшой отряд градом картечи. Пули свистели, но, к счастью, ни одна не достигла цели. Солдаты схватили Кендрика и Лоури за ноги и поволокли за собой к наполовину законченной батарее, где их поджидал капитан Моррис.

В безопасности за уложенными ночью габионами несчастных подвергли уже более деликатному обхождению и положили на самодельные носилки. По пути санитаров-носильщиков перехватил подполковник Кении, пожелавший лично осмотреть убитых, уже начавших разлагаться и издавать неприятный душок.

Увидев зияющие раны, подполковник покачал головой.

— Эти мерзавцы, должно быть, выслали из форта дюжину головорезов, — решил он. — Говорите, сержант пропал?

— Так точно, сэр, — ответил Моррис.

— Бедняга наверняка в плену. Будьте осторожны вечером, капитан, они обязательно повторят попытку. И уверяю вас, если у меня появится желание прогуляться, то никак не в расположение вашей роты.

К ночи рота Морриса снова выступила на охрану новых батарей. На сей раз перед Стоксом стояла задача доставить из нижнего лагеря и установить орудия. Солдаты заметно нервничали, ожидая появления из темноты кровожадных маратхских головорезов, но страхи оказались напрасными — их никто не потревожил. В крепости царила тишина. Пушки Гавилгура молчали, со стен не срывались ракеты, так что британцам никто не мешал. Артиллеристы вытащили орудия на позиции и перенесли порох и ядра в заранее подготовленные склады.

Оставалось только ждать команды.

Наконец небо на востоке посветлело, потом первые лучи солнца коснулись верхушек скал. Стены крепости оставались пока серо-черными. Артиллеристы ждали. Одинокое облачко над горизонтом вспыхнуло вдруг розовым. Гавилгур начал просыпаться. Потянулись вверх дымки костров, на которых готовили завтрак. Встрепенулись от утреннего ветерка бессильно висевшие над башнями флаги. В полумиле от батарей, в нижнем лагере, горны протрубили побудку. Офицеры на батареях раскрыли подзорные трубы и навели их на северную стену цитадели.

Майор Стокс свою работу почти закончил. Пушки заняли предназначенные им позиции, и теперь дело оставалось за артиллеристами, которые должны были проделать бреши в кажущихся несокрушимыми стенах. И все же майор не уходил, желая лично убедиться, что удар будет нанесен туда, куда требуется. Положив подзорную трубу на треногу, он прошелся взглядом по покрытым мхом камням справа от центрального бастиона. В нескольких местах майор заметил слабую тень, свидетельствующую о неровности кладки. Он позвал к себе командира батареи восемнадцатифунтовиков. Командовал батареей майор, который, сославшись на занятость, прислал вместо себя сержанта.

— Вот ваша цель. — Стокс кивнул на подзорную трубу.

Сержант подошел ближе, согнулся к трубе, посмотрел, потом выпрямился, чтобы посмотреть на стену уже без прибора, и снова приник к окуляру. При этом он не переставая жевал табак, а поскольку два нижних передних зуба у служивого отсутствовали, то по подбородку густой желтоватой струйкой стекала слюна. Сержант опять выпрямился, бросил еще один взгляд на крепость и наклонился уже в третий раз. Инструмент был мощный, и канонир видел перед собой только вертикальную трещину между двумя огромными каменными глыбами. Она начиналась примерно в четырех футах от основания стены и шла вверх еще на столько же. В случае обрушения заполнявший стену мусор хлынет вперед, образовав пологий скат, по которому штурмующие смогут подняться к бреши.

— Бить надо по соединению, сэр? — уточнил сержант. Говорил он с таким сильным нортумберлендским акцентом, что Стокс не сразу его понял.

— Да, по соединению. По нижней части.

— Значит, взять пониже. — Сержант кивнул, не отрываясь от трубы. — Похоже, там трещина, сэр, а?

— Трещина, — подтвердил майор.

Артиллерист хмыкнул. Он уже представлял, как все будет. Сначала ядра войдут в трещину, запечатав ее, но потом давление усилится, камни сдвинутся, и стена рухнет.

— Лопнет, как нарыв, — довольно заметил сержант, отрываясь от подзорной трубы.

Вернувшись к орудию, он велел своим людям заняться делом, а сам налег на регулировочный винт, хотя габионы еще закрывали амбразуру. Через каждые несколько секунд сержант залезал на хобот лафета и, взглянув на крепость, отдавал распоряжения: сместить пушку на дюйм вправо или на палец влево. Потом он подбросил в воздух пучок сена, чтобы определить направление ветра, и еще чуть-чуть приподнял ствол.

— Первый выстрел, сэр, — объяснил канонир наблюдавшему за ним Стоксу. — Пушка еще не прогрелась, поэтому я ей нос малость и задрал. — Он подвернул винт и хлопнул ладонью по жерлу. — Вот теперь порядок.

У батареи появились первые водоносы-пуккали с кожаными мехами, содержимое которых выливалось в большие деревянные корыта. Вода требовалась не только для того, чтобы пушкари могли утолять жажду и смачивать ветошь, которой прочищали после каждого выстрела дуло, но и для охлаждения самого орудия. Солнце поднималось все выше, обещая жаркий день, и пушки, если их не охлаждать, могли перегреться, что приводило к преждевременному взрыву пороховых зарядов. Сержант тем временем выбирал первое ядро, прокатывая два восемнадцатифутовых шара по траве, чтобы определить, какое из них круглее.

— Вот это, — сказал он, сплевывая табачную жвачку на выбранный снаряд.

Легкая рота капитана Морриса, отслужив наряд, двинулась по дороге в лагерь — отсыпаться. Провожая пехотинцев взглядом, майор Стокс в не первый уже раз подумал о Шарпе. Бедняге, конечно, не повезло, но, по крайней мере, услышав артиллерийскую канонаду, он поймет, что осада началась, а значит, томиться в заключении осталось недолго. Вот только пройдут ли красномундирники в брешь? А если пройдут, то как преодолеют ров, разделяющий Внешний и Внутренний форты крепости? Стокс вздохнул и попытался отогнать мрачные мысли, убеждая себя в том, что он свое дело сделает, а добывать общую победу — забота других.

Отобранное ядро закатили в жерло пушки. Мешочки с порохом уже лежали на месте. Сержант снял с ремня моток проволоки, вставил конец в запальное отверстие и подтолкнул, пробив один из мешочков. Потом взял пальник.

— Мы готовы, сэр! Ждем команды! — крикнул он командиру батареи, майору, который в свою очередь посмотрел на Стокса.

Стокс пожал плечами.

— Вам виднее, но, думаю, лучше подождать распоряжения полковника Стивенсона.

Пушкари второй осадной батареи, находившейся в пятидесяти ярдах к западу, уже вылезли на габионы, чтобы посмотреть, куда попадет их первое ядро. Оставленная им на стене выбоина должна была служить ориентиром. Две фланговые батареи открывать огонь тоже не спешили. Их главная работа начнется, только когда в стене будут проделаны бреши, а до того задача заключалась в том, чтобы бить по амбразурам и укреплениям.

— Полагаю, стена долго не простоит, — поделился своим мнением командир батареи, майор по имени Пламмер, изучавший неприятельские редуты через подзорную трубу Стокса.

— Хорошо бы разбить ее сегодня, — согласился Стокс.

— Слава богу, они не додумались соорудить гласис, — заметил Пламмер. — Вот тогда бы пришлось повозиться.

— Да, тут нам повезло, — отозвался Стокс.

Впрочем, чем больше он размышлял об особенностях оборонительной системы Гавилгура, тем больше сомневался в том, что отсутствие гласиса дает им решающее преимущество. Скорее всего, маратхи, зная слабые места крепости лучше британцев, уже решили сосредоточить главные усилия на защите не Внешнего, а Внутреннего форта, отделенного от соседнего глубоким рвом. Как преодолеть это препятствие? Мысль не давала майору покоя. Стокс боялся, что Уэлсли предложит ему найти инженерное решение проблемы, но что он может сделать? Заполнить ров землей? Такая работа займет месяцы.

Дурные предчувствия рассеял требовательный голос адъютанта, присланного полковником Стивенсоном, — тот желал знать, почему до сих пор молчат пушки.

— Вот вам, Пламмер, и долгожданный приказ, — сказал Стокс.

— Приготовиться! — крикнул майор.

Четыре пушкаря вскарабкались на бастион и убрали четыре наполовину заполненные корзины, прикрывавшие доселе орудие. Сержант в последний раз проверил прицел, кивнул сам себе и отступил в сторону. Остальные закрыли уши ладонями.

— Начинайте, Нед! — крикнул Пламмер.

Сержант неторопливо взял фитиль, перегнулся через колесо и поднес раскаленный конец к запальной трубке.

Грохнул выстрел. Орудие отскочило на все пять ярдов. Батарею заволокло густым едким дымом. Ядро со свистом пронеслось над каменистым перешейком и с треском ударилось о стену форта. Защитники крепости засуетились, между башенками замелькали фигуры. Стокс поднял подзорную трубу, направив ее на трещину в стене. Прошло не меньше минуты, прежде чем дым рассеялся, и майор увидел, что от стены отвалился кусок размером с суповую тарелку.

— Два дюйма вправо, сержант, — укоризненно заметил он.

— Ветер, сэр. Это из-за ветра, — отозвался Нед. — Не иначе, как из-за него, потому что моя-то дура — простите, сэр, — наведена как надо. Вот подождите, сами увидите.

— Все в порядке, сержант, — улыбнулся Стокс. — Вы молодчина. — Он сложил руки рупором и, повернувшись ко второй батарее, прокричал: — Попали, парни! Так и продолжайте!

Над крепостной стеной расцвело облачко дыма, потом бухнуло, и в следующую секунду над головами артиллеристов прошелестело ядро. Майор, придерживая треуголку, спрыгнул на землю.

— Похоже, мы их разбудили, — заметил он, и в подтверждение его правоты вслед за первым выстрелили еще с десяток маратхских пушек.

Посланные ими ядра либо попали в габионы, либо, срикошетив от каменистой почвы, разлетелись по сторонам. Им ответила вторая британская батарея. Эхо выстрелов, отскочив от скал, умчалось в нижний лагерь, чтобы сообщить тем, кто еще не знал, что осада Гавилгура началась по-настоящему.

Рядовой Том Гаррард из роты легкой пехоты 33-го полка отправился понаблюдать за обстрелом крепости к скалистому обрыву. Впрочем, смотреть было, в общем-то, не на что: форт скрывала пелена дыма, растянувшаяся над всем перешейком, от Гавилгура до бьющих по нему батарей. Пушки защитников крепости палили беспрерывно, но точности им явно недоставало. Ядра либо врезались в габионы, либо перелетали или перепрыгивали через артиллерийские позиции. Британцы отвечали реже, но в цель попадали с неизменным постоянством. Восемнадцатифунтовые кругляши упрямо били в одну точку, отщепляя от стены все новые и новые куски. Солнце поднималось все выше в безоблачном небе, орудия нагревались все больше, так что через каждые несколько секунд пушкари окатывали водой раскаленные жерла. Металл шипел, вода моментально вскипала, превращаясь в пар, и снующие вверх-вниз по каменистой дороге, обливающиеся потом водоносы едва поспевали наполнять деревянные корыта.

Некоторое время Гаррард сидел в полном одиночестве, но потом заметил, что за ним наблюдает пристроившийся неподалеку индиец в рваной, грязной одежде. Поначалу солдат игнорировал незнакомца, надеясь, что тот уберется сам, но чертов туземец не только не убирался, но и подкрадывался все ближе.

— Сахиб!

— Пошел к черту! — прорычал Гаррард.

— Сахиб! Пожалуйста!

— Украсть у меня нечего, покупать я ничего не хочу, и твоя сестра меня не интересует.

— А вот я, сахиб, твоей сестре бока бы помял, — сказал индиец, и красномундирник обернулся, схватив с земли увесистый камень. Камень, впрочем, так и остался у Тома в руке, потому что наглец убрал с лица край заменявшей тюрбан замызганной тряпки и широко улыбнулся. — Нельзя, Том, швырять камнями в офицеров. Хотя я тебя не виню — и сам бы с удовольствием.

— Адские силы! — Гаррард выронил камень и протянул руку. — Дик Шарп! — Он вдруг остановился. — Э-э, мне, наверно, надо называть тебя сэром?

— О чем ты говоришь! — Шарп ответил на предложенное рукопожатие и отступил на шаг. — Мы же с тобой приятели, верно? И никакая перевязь этого не изменит. Ты как?

— Бывало и хуже. А ты?

— Бывало и лучше.

Гаррард нахмурился.

— Послушай-ка, у нас прошел слушок, что ты вроде бы попал в плен.

— Попал, да ушел. Не родился еще тот, кто смог бы меня удержать. Да и тебя тоже. — Шарп опустился рядом с другом, с которым прошагал в одной шеренге целых шесть лет. — Держи. — Он протянул Тому кусок сушеного мяса.

— Что это?

— Козлятина. Но есть можно.

Некоторое время оба сидели молча, глядя, как работают артиллеристы. Ближайшие к ним двенадцатифунтовики фланговой батареи били по зубцам вдоль парапета над воротами Гавилгура. Им уже удалось сбросить со стены пару вражеских пушек, и теперь они перенесли огонь на две соседние амбразуры. Запряженная быками повозка, только что доставившая на батарею боеприпасы, сломалась, едва тронувшись в обратный путь, и вокруг нее стояли теперь человек пять или шесть, каждый из которых предлагал свой способ починить колесо. Гаррард выковырнул застрявшую между зубами жилу.

— Оттащите сломанное и поставьте новое, — презрительно бросил он. — Неужто так трудно додуматься? Майор, два лейтенанта, а мозгов все равно не хватает.

— Они же офицеры, Том, — укоризненно заметил Шарп, — а офицерам думать необязательно.

— Тебе лучше знать, — ухмыльнулся Гаррард. — Только вот чего они там столпились? — Он протянул руку в сторону Внутреннего форта, отделенного от плато глубокой расщелиной. — Глянь, какая у них там дура! Что стог сена! И те ублюдки уже с полчаса около нее крутятся.

Шарп перевел взгляд со стены Внешнего форта на далекие скалы.

— Черт, мне нужна подзорная труба.

— Не труба тебе нужна, а форма.

— Я этим занимаюсь, — загадочно ответил Шарп.

Гаррард прихлопнул муху.

— Так каково оно, Дик?

— Что каково, Том?

— Быть в офицерах?

Шарп пожал плечами, подумал и снова пожал плечами.

— Не знаю. Я еще толком не понял. — Он вздохнул. — Я ведь сам этого хотел, Том. Сильно хотел. Не думал только, что они так меня примут. Не все, конечно. Есть такие, как майор Стокс. Хороший человек. И некоторые другие тоже. Но большинство воротят нос. Не нравлюсь я им.

— Конечно не нравишься. И понятно почему. Если ты смог пробиться снизу, значит, и другие могут. — Гаррард посмотрел на приятеля. — Жалеешь, что не остался в сержантах, а?

— Нет, не жалею, — с неожиданной уверенностью, удивившей его самого, ответил Шарп. — Я могу это сделать, Том. И сделаю. Вот увидишь.

— О чем ты говоришь, Дик? Что ты сделаешь? Всю работу сделаем мы, а тебе и пальцем шевельнуть не придется. Слуга и сапоги начистит и задницу почешет.

— Я о другом, приятель. — Шарп кивнул в сторону крепости. — Когда мы попадем туда, мне понадобятся парни, которые знают, что к чему. Видишь тот ров? Представляешь, сколько наших ребят там полягут, если не выбить ублюдков из другого форта? Я хочу это сделать. И сделаю.

Гаррард с сомнением покачал головой.

— Вряд ли они тебе это позволят.

— Верно, вряд ли, — угрюмо согласился Шарп. Некоторое время он сидел молча, не сводя глаз со стены Внутреннего форта, на которой копошились едва различимые фигурки. Чем они заняты, понять было невозможно. — Кстати, где Хейксвилл? Я искал его вчера, но даже на построении не увидел.

— Попал в плен.

— Хейксвилл? В плен?

— По крайней мере так сказал Моррис. Хотя мне что-то плохо верится. Думаю, ублюдок просто сбежал. Так или иначе, он сейчас там, в крепости.

— Так ты думаешь, Хейксвилл ушел к ним?

— А что? Прошлой ночью зарезали двух наших ребят. Моррис говорит, маратхи выслали каких-то головорезов, но я так не считаю. То есть никаких таких головорезов никто не заметил. Шатался там один тип, назывался подполковником Кении, но, как выяснилось, Кении не приходил. — Гаррард посмотрел на приятеля — по лицу Шарпа скользнула усмешка. — Так это был ты, Дик…

— Я? — Шарп изобразил недоумение. — О чем ты, Том? Я же был в плену. Сбежал только вчера.

— Если ты был в плену, то я царь Персии. Послушай, Кендрик и Лоури собирались тебя арестовать, верно?

— Так это их зарезали? — с невинным видом спросил Шарп.

Гаррард рассмеялся.

— Так им и надо, подонкам. Заслужили. Ползали на брюхе перед Хейксвиллом.

Над дальней стеной расцвел серовато-белый цветок, а через пару секунд до Гаррарда и Шарпа долетел звук выстрела. Воздух содрогнулся. Громадное ядро угодило точно в цель, разметав в щетки застрявшую за батареей повозку. Людей отбросило в стороны. Упав на землю, окровавленные тела еще подергались и застыли в неестественных позах. Осколок камня просвистел над головой Шарпа.

— Адские силы! — воскликнул восхищенно Гаррард. — Одним выстрелом пятерых!

— В следующий раз будут поосторожнее, — сказал Шарп. Из палаток, привлеченные криками, выбежали и устремились к краю плато люди. Был среди них и Моррис. Развернув подзорную трубу, капитан навел ее на громадную пушку, над которой еще висел дым. — Вот что, Том, слушай меня внимательно. Через минуту я встану, а ты меня ударишь.

— Что? Я… Что ты такое несешь, Дик?

— Врежешь мне, понял? Потом я побегу, а ты за мной погонишься. Но не догонишь. Понял?

Гаррард ничего не понял, что подтверждала и его растерянная физиономия.

— Что ты задумал, Дик?

Шарп ухмыльнулся.

— Не спрашивай, Том. Просто сделай, о чем я тебя прошу, ладно?

Гаррард пожал плечами и ухмыльнулся в ответ.

— Ты же офицер. Твое дело приказывать, мое — подчиняться. Делай как знаешь.

— Ты готов?

— Всегда мечтал съездить офицеру по роже.

— Тогда вставай. — Они поднялись. — Ударь меня. Я хотел украсть у тебя патроны, ясно? Двинь мне кулаком.

— Адские силы… — пробормотал Гаррард.

— Ну же! Давай!

Гаррард вполсилы влепил приятелю по ребрам, Шарп его оттолкнул. Рядовой упал. Шарп повернулся и побежал вдоль края плато. Гаррард закричал, неловко поднялся и помчался за ним. Несколько человек, услышав крики, бросились наперерез, но человек в индийской одежде уклонился влево и скрылся в кустарнике. Больше половины роты Морриса, обнаружив нежданное развлечение, присоединились к погоне, но беглец имел немалое преимущество и, ловко лавируя между кустами, уверенно отрывался от улюлюкающей толпы. Добежав до места, где стояла на привязи лошадь, Шарп вырвал из земли колышек, вскочил в седло и дико гикнул. Вслед ему неслись оскорбления, но он их уже не слышал. Еще несколько секунд, и беглец вылетел за пределы лагеря, а конных пикетов поблизости не оказалось.

В лагерь Шарп вернулся через полчаса с группой выезжавших на разведку местных всадников. Улучив момент, он отстал от отряда, соскочил с коня у своей палатки и передал поводья дожидавшемуся хозяина Ахмеду. Пока Гаррард и Шарп отвлекали внимание роты, мальчишка занимался знакомым делом, прибирая к рукам то, что плохо лежало.

— Все взял, — с гордостью доложил он, прошмыгнув в душную палатку вслед за Шарпом.

На сей раз Ахмед ограничился немногим: красным мундиром капитана Морриса, портупеей с саблей и перевязью.

— Молодец, — похвалил его Шарп.

Мундир потребовался потому, что полковник Стивенсон отдал приказ: всем, кто пойдет на штурм Гавилгура, во избежание неприятных недоразумений быть в форме. Сьюду Севаджи и его людям, намеревавшимся отправиться в крепость на поиски Бени Сингха, выдали потрепанное старье, во многих случаях с въевшейся в ткань кровью предыдущих владельцев, но для Шарпа куртки по плечу не нашлось. Даже мундир Морриса оказался маловат и грозил треснуть по швам, но по крайней мере форма у него теперь была.

— Тебя никто не видел? — поинтересовался он у Ахмеда.

— Никто. Ни один ублюдок, — с самодовольной ухмылкой ответил мальчишка.

Его английский делался лучше день ото дня, и Шарпа беспокоило лишь то, что в речи юного араба встречалось чересчур много слов, которые могли бы оскорбить нежное ухо иного джентльмена. Он бросил Ахмеду монетку, и тот, подмигнув, спрятал ее куда-то под одежду.

Перекинув мундир через плечо, Шарп выбрался из палатки и отправился на поиски Клер. Искать ее долго не пришлось: девушка прогуливалась с высоким солдатом в рубахе, черных штанах и высоких сапогах со шпорами. Парочка оживленно беседовала, не замечая ничего вокруг, и Шарп неожиданно для себя ощутил укол ревности, но тут высокий солдат повернулся, нахмурился, узрев незнакомца в лохмотьях, и наконец улыбнулся.

— Мистер Шарп!

— Сержант Локхарт? Какого черта здесь делает кавалерия? — Он кивнул в сторону затянутой дымом крепости, защитники которой еще пытались нанести урон британским батареям. — Настоящие солдаты должны быть там, где жарко.

— Наш полковник убедил генерала, что мистер Додд может попытаться удрать из форта. Поэтому нам приказано перехватить его, если что.

— Додд не удерет. Кольцо слишком плотное.

— В общем, мы пойдем вместе с вами. Если помните, у нас к мистеру Додду свой счет.

Пока мужчины разговаривали, Клер смущенно рассматривала камни у себя под ногами, краснела и робко поглядывала на прапорщика из-под ресниц. Судя по всему, девушке не очень хотелось, чтобы Элай Локхарт узнал о ее тесных отношениях с Шарпом.

— Я как раз искал миссис Уолл, — объяснил он. — Извините, мэм, не могли бы уделить мне минутку?

Клер бросила ему благодарный взгляд.

— Конечно, мистер Шарп.

— Видите вот этот мундир? На нем красные отвороты и кант. Мне нужны белые. — Он стащил с головы замызганную тряпку. — Может быть, это подойдет. Она малость перепачкалась, да и беспокоить вас, мэм, мне бы не хотелось, но шить я не умею, а тут и обшлага, и канты, и воротник.

— Кстати, милая, когда будете спарывать красное, не забудьте срезать капитанские эполеты, — добавил Локхарт. — Мистер прапорщик не хочет, чтобы прежний владелец опознал свою собственность.

— Пожалуй, — скромно согласился Шарп. Клер взяла у него мундир, наградила признательной улыбкой и поспешила к палаткам Севаджи. Локхарт проводил ее нежным взглядом.

— Три года ждал случая, чтобы поговорить с ней, — мечтательно вздохнул он.

— И что? Дождался?

Сержант все еще смотрел вслед Клер.

— Редкой красоты женщина.

— Кто? Миссис Уолл? Неужели? А я и не заметил… — притворно удивился Шарп.

— Она сказала, что ты был добр к ней.

— Ну, просто помог, чем смог. Ты же понимаешь, женщина попала в беду, и все такое… — неловко объяснил Шарп.

— Чертов Торранс пустил себе пулю в лоб, и бедняжке некуда было пойти. Что бы она без тебя делала? Большинство офицеров постарались бы воспользоваться случаем…

— Не забывай, что я не настоящий офицер. — Шарп видел, как Клер смотрела на бравого кавалериста, видел, какими взглядами провожал ее Локхарт, а потому решил, что третьему в такой ситуации лучше отойти в сторонку.

— У меня была жена, да только умерла по пути сюда. Хорошая женщина…

— Жаль, — вставил Шарп.

— А миссис Уолл, — продолжал сержант, — потеряла мужа. — Встретила вдовушка вдовца. Самое время, подумал Шарп, вспомнить о судьбе. — Это судьба, не иначе, — вздохнул Локхарт.

— Так что ты собираешься с ней делать?

— Она говорит, что дома у нее нет и податься некуда. Если бы не ты, бедняжке пришлось бы ночевать под открытым небом. Мой полковник не против, чтобы я женился, но…

— Ты уже сделал ей предложение?

— Более или менее, — покраснев, ответил Локхарт.

— И она согласилась?

— Более или менее. — Сержант окончательно смутился.

— Черт, как же быстро вы сговорились! — Шарп покачал головой. — Ну и ну.

— Настоящий солдат ждать не станет. Раз, два — и готово. — Локхарт вдруг нахмурился. — Постой-ка, я же вроде бы слышал, что ты попал в плен?

— Попал, да только долго не задержался, — туманно ответил Шарп. — У них там по части дисциплины слабовато. — Он повернулся к крепости. Вылетевшая оттуда ракета устремилась в безоблачное небо, вильнула и, оставляя дымный след, помчалась к земле. — Ты и впрямь собираешься участвовать в штурме?

— Только не в первых рядах. Я же не дурак. Полковник Хаддлстоун сказал, что мы можем войти в крепость после пехоты и поискать Додда. Так что сначала вы, парни, проложите путь, а потом уже мы вам поможем.

— Ладно. Я за тобой пригляжу.

— А мы за тобой присмотрим, — пообещал Локхарт. — Ну, мне пора. Может быть, кое-кому надо помочь вставить нитку в иголку.

— Иди, помогай.

Не успел кавалерист исчезнуть в палатке, как оттуда с жалкими пожитками хозяина и недовольным выражением на лице вылез Ахмед. Впрочем, решил Шарп, ссылка вряд ли продлится долго, и, скорее всего, к вечеру Клер переберется в палатку бойкого кавалериста. Динь-динь, вот и свадебные колокольчики. Он забрал у мальчишки мешок с драгоценностями и, за отсутствием других дел, отправился смотреть, как британские пушки долбят стены Гавилгура.

* * *

Представший перед воротами Внутреннего форта Гавилгура юный всадник был высок, строен, самоуверен и дерзок. В длинном белом шелковом одеянии, перехваченным красным кожаным ремнем, на котором висели инкрустированные драгоценными камнями ножны с дорогим тулваром, он не просто попросил открыть ворота, но потребовал это тоном, не терпящим возражений. Отказывать ему не было причин, поскольку дорогу между фортами никто не закрывал, и сообщение по ней проходило регулярно, но что-то в поведении и вызывающих манерах юнца задело бдительного Гопала, и он послал за полковником.

Додд не заставил себя ждать и прибыл к воротам через минуту в сопровождении нового сержанта, лицо которого не оставлял в покое нервный тик. Всадник тут же набросился на полковника, требуя наказать Гопала за самоуправство, но Додд лишь сплюнул и повернулся к Хейксвиллу.

— Зачем кому-то выезжать из этих ворот на коне, если до соседнего форта можно дойти и пешком?

— Не могу знать, сэр, — ответил сержант. Одет он был в белый мундир с черной перевязью через плечо, знаком его нового звания, хотя какого именно, оставалось неясно.

— Прогуливать лошадь там негде, — продолжал Додд, — а значит, остается предположить, что он желает отправиться на равнину. То есть в британский лагерь. Спроси, Гопал, какое у него дело.

Отвечать молодой человек наотрез отказался. Полковник равнодушно пожал плечами, достал пистолет и направил оружие в голову незнакомца. Сухой щелчок курка отозвался неприятным, тревожным эхом. Всадник заметно побледнел и снова закричал на Гопала.

— Он говорит, сахиб, что имеет поручение от килладара, — объяснил Гопал.

— Какое поручение? — спросил Додд.

Объясняться юноша явно не желал, но хмурое лицо полковника и нацеленный в лоб пистолет оказались весьма убедительными аргументами против упрямства. Из висевшей на поясе сумки был извлечен запечатанный пакет. Молодой человек показал печать килладара, но красная восковая нашлепка с оттиском обвившейся вокруг клинка змеи не произвела на Додда никакого видимого впечатления.

— Кому адресовано письмо? — спросил он, жестом показывая, что посланец должен повернуть пакет.

Всадник подчинился, и Додд увидел, что письмо предназначено старшему офицеру британского лагеря. Писарь, по-видимому, плохо знал английский, и чужие буквы давались ему с трудом, но смысл был достаточно ясен. Поняв, в чем дело, полковник шагнул вперед и схватил лошадь за уздечку.

— Стащите его с седла, — велел он Гопалу, — отведите в караульную и пошлите кого-нибудь за Ману Баппу.

Юноша попытался сопротивляться и даже положил руку на золотую рукоять тулвара, но люди Додда легко доказали свое превосходство. Сам Додд взбежал по ступенькам на стену, знаком дав команду Хейксвиллу следовать за ним.

— Все ясно, — прорычал полковник. — Килладар намерен вступить с британцами в переговоры. Хочет мира.

— Я думал, что здесь нам ничто не страшно, сэр, — с некоторым беспокойством произнес сержант.

— Разумеется. Но Бени Сингх — малодушный трус. Жизнь в его представлении это женщины, музыка, игры и ничего больше.

Обадайя Хейксвилл был вполне согласен с таким представлением о жизни, но по понятным соображениям предпочел промолчать. Сам он подал себя Додду как оскорбленного солдата, почитающего войну британцев с маратхами несправедливой. «Не наше это дело, сэр, воевать здесь, — уверял он полковника. — Земля принадлежит нехристям, так ведь? И пусть они черномазые и безбожники, но красным мундирам тут не место».

Додд, разумеется, не поверил такому объяснению. Он считал сержанта обычным дезертиром, сбежавшим от каких-то неприятностей, но винить его в этом не мог, потому что и сам поступил точно так же несколько лет назад. В общем, ему не было дела до мотивов Хейксвилла; главное, чтобы сержант исполнял свои обязанности, то есть дрался с врагом. Додд полагал, что индийцы будут воевать охотнее и лучше, если приказы им отдает белый.

— В англичанах, — сказал он перебежчику при первом разговоре, — есть то, что называется силой духа. И туземцам это придает основательности.

— Придает чего, сэр? — удивился Хейксвилл.

Бестолковость сержанта заставила полковника нахмуриться.

— Вы, случайно, не шотландец?

— Господи! Конечно нет, сэр! Упаси боже! Нет, сэр, не шотландец и не валлиец какой-нибудь. Чистокровный англичанин, сэр. Во всех отношениях. — Щека у него возмущенно задергалась. — Англичанин, сэр, и тем горжусь.

В результате Додд выдал Хейксвиллу белый мундир и черную перевязь, а потом и поставил во главе роты.

— Сражайтесь достойно, сержант, — бросил он на ходу, поднимаясь на стену, — и я произведу вас в офицеры.

— Я вас не подведу, сэр. Буду сражаться. Рвать врага зубами. Можете не сомневаться.

В том, что Хейксвилл будет драться не за страх, а за совесть, полковник и не сомневался, потому как в противном случае сержанту грозили плен и бог весть какие неприятности. Впрочем, в возможность неблагополучного исхода ему не верилось. Он просто не представлял, как британцы могут овладеть Внутренним фортом. Додд предполагал, что им по силам взять Внешний форт, стены которого уже проверяли на прочность осадные орудия, но что будет делать неприятель, оказавшись перед рвом? Демонстрируя Хейксвиллу это препятствие, полковник снова убеждал себя в полной неприступности Внутреннего форта.

— Посмотрите, сержант. Видите? Единственный путь в наш форт лежит через эти ворота. Взять приступом стены невозможно — они слишком высоки и круты. Понимаете?

Посмотрев влево, Хейксвилл увидел, что стена Внутреннего форта возведена на почти отвесном склоне. Вскарабкаться на них не смог бы никто. Атакующим ничего не оставалось, как пытаться пробиться через ворота, но за первыми они наткнулись бы на вторые, потом на третьи и, наконец, на четвертые. И все их защищал полк Додда, его Кобры.

— Мои люди не знают, что такое поражение, — продолжал полковник. — Они видели, как били других, но сами не испытали такого унижения ни разу. А здесь врагу придется нас разбить. Ничего другого не остается. И они попытаются. Но не смогут. Нет, не смогут.

Он замолчал, глядя вниз, постукивая кулаком по каменному парапету. Артиллерийская канонада не умолкала, но кроме беспрестанного грохота орудий единственным признаком ее здесь была пороховая дымка, повисшая над дальней стеной Внешнего форта. Командовавший обороной Ману Баппу уже спешил к Внутреннему форту, поднимаясь по отвесно уходящей к воротам узкой дороге. Заскрипели старые петли. Створки медленно расходились, впуская князя и его адъютантов. Наконец индиец прошел через последние ворота, и Додд с улыбкой повернулся ему навстречу.

— Что ж, пойдем. Похоже, нас ожидает кое-что занятное.

К тому моменту как они спустились, Ману Баппу уже вскрыл поданный Гопалом пакет.

— Прочтите сами, — сказал он, увидев подошедшего Додда, и протянул письмо.

— Предлагает капитуляцию? — спросил полковник, беря листок.

— Читайте, — нахмурился князь.

Неуклюже составленное и неумело написанное, письмо все же вполне ясно передавало суть предложений Бени Сингха вражескому генералу. Килладар Гавилгура изъявлял желание сдать вверенную ему крепость британским войскам при одном-единственном условии: всему гарнизону и всем находящимся в Гавилгуре гражданским лицам должна быть сохранена жизнь. Никто не должен быть убит, никто не должен подвергнуться заключению. Британцы могут конфисковать находящееся в форте оружие, но позволят всем желающим покинуть Гавилгур, оставив при себе столько личных вещей, сколько смогут унести на себе или увезти на лошади.

— Разумеется, Уэлсли примет такое предложение! — воскликнул Ману Баппу. — Кому хочется умирать при штурме!

— У килладара есть право делать врагу такого рода предложения? — спросил Додд.

Индиец пожал плечами.

— Он килладар. Гавилгуром распоряжается он.

— Но вы же генерал. Вы командуете армией. И вы брат раджи, — напомнил полковник.

Ману Баппу с грустью посмотрел в небо.

— С моим братом никогда и ни в чем нельзя быть уверенным. Может быть, он хочет сдать крепость. Может быть, не хочет. Мне он ничего не говорил. Не исключено, что, если мы проиграем, раджа обвинит во всем меня, заявив, что всегда хотел добиться мира любой ценой.

— Но вы ведь не хотите уступать? Вы не собираетесь сдаваться?

— Здесь мы победим! — твердо ответил Ману Баппу и повернулся навстречу килладару, о появлении которого объявил Гопал.

Бени Сингх, очевидно, уже знал о задержании своего посланника и, возможно, сам наблюдал эту сцену из окна дворца, потому что спешил к месту событий не один, а в сопровождении жен, наложниц и дочерей. Вероятно, трусливый килладар решил, что вид женщин смягчит сердце Ману Баппу, но лицо князя приняло еще более суровое выражение.

— Если хотите предложить капитуляцию, — крикнул он, — то посоветуйтесь для начала со мной!

— Здесь я представляю власть! — пискнул Бени Сингх.

На руках он держал свою любимую маленькую беленькую собачонку. Несчастное создание страдало от жары, о чем свидетельствовал высунувшийся красный язычок.

— Ничего вы не представляете! — отрезал Ману Баппу.

Столкнувшихся у ямы со змеями мужчин уже окружили женщины в дорогих шелковых и хлопчатобумажных сари.

— Британцы бьют по стенам и вот-вот проделают бреши! — запротестовал килладар. — Не завтра, так послезавтра они ворвутся в крепость! Нас всех убьют! — Объявленное пророчество испугало самого прорицателя, и он жалобно застонал. — Мои дочери станут их игрушками, мои жены — их служанками.

Женщины содрогнулись от страха.

— Британцы погибнут в брешах, но в крепость не войдут, — возразил Ману Баппу.

— Их нельзя остановить! — стоял на своем Бени Сингх. — Они — джинны!

Ману Баппу сделал вдруг шаг вперед, и килладар невольно подался назад, к яме с рептилиями. От испуга он вскрикнул, оступился и стал падать. Князь схватил его за рукав желтого шелкового халата. Одолеваемый любопытством, Хейксвилл подобрался к яме и, заглянув, увидел белеющие обезьяньи кости. Потом на дне, в полутьме, что-то шевельнулось. Гибкая тень мелькнула и растворилась в других тенях. Сержант торопливо отступил.

— Я килладар! — продолжал причитать Бени Сингх. — Я хочу спасти нас всех.

— В первую очередь вы солдат, — прошипел ему в лицо Ману Баппу, — и ваш первейший долг — уничтожать врагов моего брата. — Женщины закричали, отчаянно жестикулируя и ожидая, что их покровитель вот-вот рухнет в зловещую яму, но брат раджи держал крепко, и килладар не падал. — А когда британцы полягут в брешах, и наши воины устремятся на юг, через равнину, как вы думаете, кому достанется слава победителя? Килладару крепости, вот кому! И вы готовы от этого отказаться?

— Они джинны, — твердил Бени Сингх. В какой-то момент мечущийся взгляд его упал на Хейксвилла. Лицо последнего исказила жуткая судорога, и килладар завопил: — Они джинны!

— Они люди. Такие же, как все остальные. И они слабы и смертны. — Свободной рукой Ману Баппу взял за шкирку собачонку. Бени Сингх взвыл, собачонка задергалась и заскулила. — Если вы еще раз попытаетесь связаться с врагом, с вами будет то же, что с ней. — Князь разжал пальцы. Ударившись о каменное дно, животное тявкнуло от боли. Что-то зашипело, заскребли когти, из ямы донесся короткий последний визг, и наступила тишина. Килладар охнул и тут же забормотал о том, что он скорее даст своим женщинам яд, чем позволит им стать добычей злобных демонов. Ману Баппу встряхнул его, возвращая к действительности. — Вы меня поняли?

— Понял, — пробормотал Бени Сингх.

Князь потянул его к себе, подальше от края ямы.

— А сейчас вы вернетесь во дворец и останетесь там. И не пытайтесь связаться с врагом. — Он оттолкнул килладара от себя и повернулся к нему спиной. — Полковник Додд?

— Сахиб?

— Приставьте к килладару десяток своих людей. Пусть смотрят за тем, чтобы из дворца не передавали никаких писем. Если такие попытки будут, убейте килладара.

Додд усмехнулся.

— Я понял, сахиб.

Ману Баппу поспешил вернуться в осажденный Внешний форт, униженный килладар поплелся во дворец над затянутым зеленой пеной озером, а Додд, отдав необходимые указания солдатам, которым предстояло нести караул у ворот дворца, отправился на стену. Хейксвилл снова последовал за ним.

— Позвольте обратиться, сэр? Почему килладар так напуган? Может быть, он знает что-то такое, чего не знаем мы?

— Он трус.

Однако страх Бени Сингха закрался уже и в душу Обадайи Хейксвилла. Сержант представлял, как гонимый жаждой мести Шарп возвращается из мертвых и преследует его по закоулкам захваченной крепости.

— Они ведь не могут сюда войти, правда, сэр? — с трудом скрывая беспокойство, спросил он.

Додд узнал в голосе сержанта тот страх, который мучил порой и его самого: страх позора, бесславного конца, пленения и неизбежного и беспощадного суда. Он улыбнулся.

— Я допускаю, что они могут захватить Внешний форт, потому что нам противостоят хорошие, умелые солдаты, потому что наши прежние товарищи действительно дерутся, как джинны. Но пересечь ров им не под силу. Даже если силы тьмы встанут на их сторону. Даже если осада продлится год. Даже если они обрушат стены, разобьют ворота и сровняют с землей дворец. Потому что им все равно придется перебираться через ров, а это невозможно. Это не в состоянии сделать никто. Гавилгур останется нашим.

А кто правит Гавилгуром, мысленно добавил Додд, тот правит и всей Индией.

Через неделю он сам станет раджой.

* * *

Стены Гавилгура, как и предполагал Стокс, оказались прочны только с виду. На то, чтобы проделать первую брешь во внешней стене, британским пушкарям потребовался всего один день. Уже после полудня в ней зияла изрядная дыра, частично скрытая осыпавшимся мусором, а перед заходом целый участок вместе с башенкой внезапно обвалился, скрылся в клубах пыли и соскользнул со склона. Остался только невысокий выступ на месте основания, который сбили менее чем за час работы.

Сменив цель, пушкари перенесли огонь на более высокую внутреннюю стену. Тем временем фланговые батареи, бившие прежде по амбразурам неприятельских орудий, начали обстреливать первую брешь, чтобы помешать защитникам крепости возвести временные препятствия. Противник ответил сумасшедшей канонадой по британским артиллерийским позициям, но точности ему по-прежнему не хватало, и ядра либо пролетали выше, либо отскакивали от габионов. Самое большое орудие Гавилгура, успевшее продемонстрировать свою ужасающую мощь, когда его ядро уложило сразу пятерых, выстрелило еще три раза, после чего загадочным образом умолкло.

Две другие бреши были проделаны на следующий день, и теперь перед бомбардирами стояла задача расширить все три прохода. Восемнадцатифунтовики упорно молотили по стенам, выколачивая мусор, который, осыпаясь, образовывал что-то наподобие пандуса. С этой работой справились к вечеру, после чего сразу же приступили к следующей: выбить из амбразур оставшиеся вражеские пушки. Пыль и дым расползлись над перешейком непроглядной завесой. Густая, зловонная, она казалась неподвижной и лишь вздрагивала каждый раз, когда ее прошивали ядра. Фланговые двенадцатифунтовики стреляли теперь по брешам, а гаубица перебрасывала снаряды через стену.

Сумерки сгущались, а британская артиллерия все не умолкала. Зато ответный огонь противника слабел с каждой минутой — орудия маратхов после прямых попаданий либо выходили из строя, либо сваливались с позиций. И лишь наступление ночи вынудило осаждающих остановиться. Раскаленные пушки получили право на отдых, но легче осажденным не стало. Если защитники Гавилгура рассчитывали под покровом темноты превратить бреши в смертельные ловушки, расставить мины или соорудить новые стены, их ждал сюрприз, потому что одно тяжелое орудие продолжало посылать снаряды в непроглядный мрак. Три раза в час канониры били по бреши картечью, отбивая у охотников всякое желание вылезать из укрытий.

Немногие уснули в ту ночь. Восемнадцатифунтовик бухал неестественно громко, а стук картечи по израненным стенам Гавилгура был слышен даже в британском лагере. К тому же солдаты знали, что утром им придется карабкаться по осыпи к этим самым стенам, хватаясь за камни, сдирая ногти и глотая пыль. А что ждало их там? Все понимали, что за ночь неприятель установит у бреши пушки, чтобы бить по наступающим перекрестным огнем. В общем, будет кровь, боль и смерть.

— Никогда не ходил на брешь, — признался Гаррард. Они встретились у палаток Сьюда Севаджи, и Шарп дал старому приятелю бутылку арака.

— Я тоже.

— Говорят, там настоящий ад.

— Говорят, — невесело согласился Шарп. Многие из бывалых солдат утверждали, что идти на брешь — самое тяжкое из всех испытаний войны. Гаррард приложился к каменной бутылке, сделал несколько глубоких глотков, вытер губы и предложил бутылку другу. В свете костра он лишь теперь заметил, что у того новый мундир.

— А вы принарядились, мистер прапорщик.

Клер Уолл спорола прежние, красные обшлага и канты и пришила белые, а сам Шарп сделал все возможное, чтобы придать мундиру поношенный вид, но дорогая вещь все равно выглядела дорогой.

— Ничего особенного, Том. Обычный старый мундир, — с напускным равнодушием ответил Шарп.

— Неужели? Странное дело, у капитана Морриса пропал почти такой же.

— Неужели? Что ж, в следующий раз будет осторожнее. — Он вернул Гаррарду бутылку, поднялся и протянул руку. — Ладно, Том, у меня еще одно дельце. Найду тебя завтра.

— А я тебя, Дик.

Расставшись с приятелем, Шарп позвал Ахмеда и вместе с ним пошел через лагерь. Горели костры. Собравшиеся вокруг огня горланили песни. Другие с маниакальным упорством точили штыки. Какой-то кавалерист установил точильный камень, и к нему уже выстроилась очередь из офицерских слуг. Сталь выбивала из камня искры. Саперы заканчивали последние приготовления, связывая длинные лестницы из привезенных с равнины бамбуковых палок. Наблюдал за ними майор Стокс. При виде вышедшего из темноты Шарпа глаза у него сначала расширились, а потом вспыхнули от радости.

— Ричард! Это вы? Боже мой, вы! Ну и ну! А я думал, вы в темнице у маратхов! Сбежали?

Шарп пожал протянутую руку.

— В Гавилгуре я не был. Попал к каким-то разбойникам, но они, похоже, не знали, что со мной делать, так что в конце концов просто отпустили.

— Вот и хорошо! Я рад! Очень за вас рад, дружище!

Шарп кивнул в сторону саперов с лестницами.

— Вот уж не думал, что мы завтра пойдем на эскаладу.

— Не пойдем, но кто знает, какие препятствия могут встретиться в самой крепости. В любом случае, лучше подготовиться заранее, а лестницы не помешают. — Майор скользнул восхищенным взглядом по Ахмеду, гордо выставлявшему напоказ старенький, в бурых пятнах, неумело заштопанный мундир. — Да ты выглядишь настоящим солдатом. Правда? — Мальчишка вытянулся по стойке «смирно», вскинул на плечо мушкет и ловко повернулся кругом. — Стокс зааплодировал. — Отлично, малыш. Боюсь, Шарп, самое интересное вы пропустили.

— Самое интересное?

— Да. Ваш капитан Торранс мертв. Судя по всему, застрелился. Не лучший вариант. Жаль его отца. Он у него, знаете ли, священник. Бедняга. Не хотите ли чаю? Или ляжете спать?

— От чаю не откажусь, сэр.

— Тогда прошу в мою палатку. — Стокс сделал приглашающий жест. — Кстати, ваш ранец все еще у меня. Можете забрать хоть сейчас.

— Если вы не против, сэр, я бы предпочел, чтобы вы еще подержали его у себя, — сказал Шарп. — Завтра я буду занят.

— Занят? — удивился майор. — И чем же, если не секрет?

— Собираюсь пойти вместе с группой подполковника Кении.

— Господи, что вы говорите?! — Стокс даже остановился и, нахмурившись, посмотрел на Шарпа. — Вот что я вам скажу, Ричард, в бреши мы войдем, потому что бреши хорошие. Но что ждет нас за ними? Этого не знает никто, кроме Бога. И, боюсь, Внутренний форт станет препятствием куда более грозным, чем кто-либо предполагает. — Он покачал головой. — Я настроен не слишком оптимистично; Ричард, скажу вам откровенно.

Шарп не знал, что значит «оптимистично», но понял, что майор не ждет от штурма ничего хорошего.

— Мне надо попасть в крепость, сэр. Обязательно надо. А к вам у меня просьба. Не могли бы вы присмотреть завтра за Ахмедом? — Он взял своего юного слугу за плечо и вытащил вперед. — Паршивец рвется пойти со мной, но помирать ему еще рановато. Подержите его у себя пару дней.

— Будет моим помощником, — обрадовался майор. — Но мне было бы спокойнее, если бы и вы тоже остались. Так ли уж обязательно лезть в пекло? Или вам приказано сопровождать Кении?

— Нет, сэр, мне никто ничего не приказывал, но я все равно пойду. Это личное дело.

— Имейте в виду, крови прольется немало, — предупредил Стокс и, подойдя к палатке, окликнул слугу.

— Ну вот, останешься здесь, — строго приказал Ахмеду Шарп. — Ты меня слышишь? Останешься здесь!

— Я пойду с тобой, — упирался мальчишка.

— Никуда ты не пойдешь! — Шарп начал злиться на упрямца. — Ты теперь солдат. А солдаты подчиняются приказам, ясно? Так вот я приказываю тебе остаться!

Ахмед насупился, но вроде бы смирился с неизбежным. Стокс показал ему свободный уголок, и арапчонок молча улегся. Мужчины еще посидели немного за разговором. Точнее, разговаривал майор, а прапорщик больше слушал. Стокс сообщил о замечательном кварце, обнаруженном в местных породах. Через какое-то время прапорщик начал зевать. Шарп допил чай, пожелал спокойной ночи и, убедившись, что Ахмед уснул и не побежит за ним, выскользнул из палатки.

Сам он уснуть еще долго не мог. В какой-то момент стало одиноко. Клер ушла к Элаю Локхарту, и, хотя Шарп был рад за товарища-кавалериста, без нее в палатке стало пусто, а на душе тоскливо. Проворочавшись с полчаса, он поднялся, выбрался наружу и направился к обрыву. Гавилгур вырисовывался в темноте черной громадиной. Лишь кое-где мерцали огоньки. Тишину ночи нарушала восемнадцатифунтовая пушка, каждые двадцать минут отправлявшая ядро через каменистый перешеек. Потом снова становилось тихо. Издалека долетало приглушенное пение, в траве трещали насекомые, в скалах вздыхал ветер. Однажды, когда вспышка осветила перешеек, Шарп отчетливо увидел в стенах три огромные бреши. Что же на самом деле тянуло его туда, к этим смертоносным ловушкам? Чувство мести? Или просто желание найти Хейксвилла и Додда? Шарп мог бы подождать, пока пехота сделает свое дело, пробьет дорогу в крепость, полив ее кровью, а потом спокойно войти следом, но знал, что никогда не выберет легкий путь. Нет, он пойдет на штурм вместе с людьми Кении и сам проложит путь в Гавилгур, пусть даже и без особой причины. Пусть даже просто из гордости. Офицер из него не получался. 74-й батальон не признал его своим, как сложится со стрелками — еще неизвестно, а потому перед возвращением в Англию Шарпу следовало самому позаботиться о своей репутации.

Итак, завтра в бой. Он должен идти вместе со всеми и драться или продать звание и уйти из армии. Шарп уже размышлял над этим вариантом и пришел к выводу, что не хочет уходить. Ему нравилось в армии. Нравилось носить форму. Он даже позволял себе надеяться, что это дело, сражаться с врагами короны, получается у него совсем даже неплохо. А раз так, то завтра он снова докажет, что по праву носит красную перевязь и саблю.

Итак, утром, когда застучат барабаны и ударят вражеские пушки, он, Дик Шарп, пойдет к стенам Гавилгура.

Глава девятая

Рассвет пришел в Деогаум вместе с туманом. Туман просачивался между деревьями, собирался озерками в низинах и оседал каплями на палатках.

— Похоже, запахло зимой, а? — обронил генерал Уэлсли, выглянув наружу.

— Термометр показывает семьдесят восемь градусов, сэр, — сухо ответил его адъютант, майор Кэмпбелл.

— Я и говорю, что только запахло. Только запахло, — не стал спорить генерал. Держа в руке чашку чаю, он повернулся туда, где за мутными клочьями серой мглы уже сияли под лучами восходящего солнца уходящие в голубеющее небо скалы Гавилгура. За спиной генерала с мундиром, треуголкой и саблей стоял слуга. Другой держал наготове коня. Третий ждал, пока сэр Артур допьет чай и отдаст ему чашку и блюдце. — Как Харнесс?

— Почти все время спит, сэр, — ответил молодой шотландец.

Полковника Харнесса отстранили от командования бригадой после того, как он, разбушевавшись в лагере, отдал распоряжение своим горцам построиться в колонну и выступить на юг, дабы сразиться с драконами, папистами и вигами.

— Спит? — Генерал нахмурился. — А что делают врачи? Все так же вливают в глотку несчастному ром?

— Ему дают настой опиума, сэр, но для смягчения вкуса добавляют немного рому.

— Бедный Харнесс, — проворчал Уэлсли, прихлебывая чай.

Где-то вверху громыхнули разом две пушки. Стреляли они с высокого и крутого холма, возвышавшегося к югу от крепости. Генерал прекрасно знал, что толку от пары двенадцатифунтовиков мало, но все же настоял, чтобы их поставили там для стрельбы по крепостным воротам. Артиллеристы предупредили командующего, что расстояние до цели слишком велико, и, следовательно, практического эффекта ждать не стоит, но сэр Артур руководствовался собственными резонами. Уэлсли хотел, чтобы враг ждал наступления не только со стороны перешейка на севере, но и из джунглей на юге, а потому приказал саперам оборудовать на холме позиции и затащить туда через лес две пушки. Орудия били с максимальной вертикальной наводкой, но ядра, достигая ворот на излете, бессильно ударялись о них и скатывались вниз, под стену. Впрочем, смысл был не в том, чтобы нанести неприятелю урон, а в том, чтобы отвлечь к южной стене от брешей хотя бы минимальные силы гарнизона.

До начала штурма оставалось еще пять часов. Прежде чем отправлять в атаку людей подполковника Кении, Уэлсли хотел убедиться в том, что остальные ударные части заняли исходные позиции. Они были сформированы в две колонны, которые поднимались сейчас по узким, петляющим по склонам горным дорогам. Полковник Уоллес во главе своего 74-го батальона и батальона сипаев направлялся к Южным воротам, а 78-й вместе с другим туземным батальоном шел по дороге ко рву, разделявшему два форта крепости. Обе колонны ожидал плотный артиллерийский огонь, и ни перед одной не ставилась задача обязательно проникнуть в Гавилгур. Они всего лишь совершали отвлекающий маневр, облегчая задачу штурмовой группе подполковника Кении. Генерал допил чай, скривился от горького вкуса и протянул чашку и блюдце слуге.

— Ну что ж, Кэмпбелл, пора.

— Так точно, сэр.

Поначалу Уэлсли планировал отправиться на плато и войти в крепость вслед за Кении, но потом подумал, что его присутствие лишь отвлечет людей, перед которыми стояли более серьезные проблемы, чем демонстрация смелости на глазах у генерала. В конце концов он решил отправиться к Гавилгуру по южной дороге и присоединиться потом к 74-му батальону Уоллеса. Вариантов у них было два: либо надеяться, что другие, пробившись в крепость, откроют для них ворота, либо бесславно вернуться в лагерь, если штурм не удастся. Все или ничего — выбор прост. Победа или позор.

Уэлсли вскочил в седло, подождал своих адъютантов и тронул шпорами бока коня. Да поможет нам Бог, мысленно помолился он. Да поможет нам Бог.

* * *

Подполковник Кении уже в десятый, наверное, раз рассматривал бреши, положив подзорную трубу на каменистый выступ рядом с одной из осадных батарей. Пушки продолжали неумолимо забрасывать крепость ядрами, но подполковник не обращал внимания на шум. Снова и снова взгляд его полз вдоль осыпей, по которым предстояло карабкаться идущим на штурм.

— Крутые, — ворчал он. — Слишком крутые.

— Стены построены на самом склоне, — объяснял майор Стокс. — Поэтому и бреши такие крутые. Иначе никак нельзя.

— Трудно подниматься будет.

— Легких брешей не бывает.

Стокс и сам понимал, что подходы слишком круты. Поэтому орудия и продолжали вести огонь. Не с целью как-то исправить созданную самой природой ситуацию, но для того, чтобы пехота поверила — артиллерия делает все возможное.

— Дырок в стенах вы понаделали, — ворчал Кении. — За это вам спасибо. Только вот кто в эти дырки полезет, а, Стокс? Уж чересчур осыпь крута.

— Иначе никак нельзя, — терпеливо повторял майор. — Но брешь вполне проходимая.

— Мы же не обезьяны, — жаловался подполковник. — Посмотрите сами.

— Полагаю, сэр, осыпь не столь уж крута, а бреши достаточно широкие и вполне проходимые.

Стокс, как и Кении, понимал, что поделать с брешами ничего уже нельзя, как нельзя отменить штурм. Да и подполковник ворчал больше потому, что нервничал и старался не выказать тревоги. Винить его за это майор не мог. Он с трудом представлял себя ползущим вверх по усыпанному камнями склону под огнем врага к узкой дыре в стене, представлявшейся ему входом в ад.

Кении хмыкнул.

— Других у нас все равно нет, — тоном обреченного пробурчал он и сложил подзорную трубу.

Неподалеку громыхнуло восемнадцатифунтовое орудие. Подполковник вздрогнул, поморщился и шагнул в окутавший батарею зловонный дым, призывая майора Пламмера.

— Сэр? — Пламмер вынырнул из черного клуба с перепачканным порохом лицом, по которому стекали струйки пота.

— Ведете огонь, пока мы не подойдем к самым брешам, понятно?

— Так точно, сэр.

— Так, чтобы они и головы поднять не смели, ясно? — Кении выудил из кармана часы и откинул крышку. — У меня десять минут десятого.

— У меня восемь минут десятого, — сообщил Пламмер.

— А у меня ровно девять, — удивленно заметил Стокс и постучал по стеклу, чтобы проверить, не остановились ли стрелки.

— Сверяемся по моим, — рассудил подполковник. — Выдвижение начинаем ровно в десять. И помните, Пламмер, вы бьете по брешам, пока мы не подойдем вплотную! Не осторожничайте! Не бойтесь, что зацепите своих. Колотите ублюдков до последнего! Пока мы не вылезем наверх!

Он вдруг нахмурился, заметив стоящего за спиной Стокса Ахмеда. На мальчишке был красный мундир явно с чужого плеча, и подполковник уже собрался потребовать объяснений, но лишь пожал плечами, повернулся и ушел с батареи.

Те, кому предстояло идти на бреши, собрались у дороги, ведущей к воротам крепости. Пока от защитников Гавилгура их укрывали неровности местности, но каждый понимал, что превратится в мишень, как только окажется на перешейке. Потом будут триста ярдов открытого пространства и узкий проход между водохранилищем и обрывом, где огонь врага достигнет максимальной силы. А затем — последний бросок вверх по осыпи к брешам, за которыми ждут все ужасы ада.

Пока же солдаты сидели на земле, стараясь спастись от палящих лучей в тени камней и деревьев. Многие были пьяны, потому что офицеры разрешили выдать дополнительные порции арака и рома. Ранцы все оставили в лагере — только мушкет, боеприпасы и штык. Некоторые, таких нашлось немного, молились. Один офицер из Шотландской бригады стоял на коленях с непокрытой головой в группе своих солдат, и Кении, заинтригованный небывалой картиной, повернулся к ним — люди негромко повторяли Тридцать третий псалом. Большинство же просто сидели молча, погруженные в невеселые мысли. Даже офицеры с трудом поддерживали разговор.

За первой ударной группой Кении, численность которой равнялась тысяче человек, располагалась вторая, в которую входили сипаи и шотландцы. В случае неудачи первой группы они должны были попытаться пройти дальше; в случае же ее успеха остаться во Внешнем форте и поддержать Кении в наступлении на Внутренний форт. В состав обеих штурмовых групп включили по нескольку артиллеристов с заданием повернуть захваченные пушки против защитников Внутреннего форта.

Между сидящими солдатами пробирался, похоже отыскивая кого-то, офицер с белым кантом 74-го батальона. На ремне у него висела дешевая индийская сабля, на плече — что было необычно для офицера — висел мушкет.

— Вы, черт возьми, кто такой? — окликнул его Кении.

— Прапорщик Шарп, сэр.

Имя отозвалось смутным воспоминанием.

— Парень Уэлсли?

— Не понимаю, сэр, о чем вы.

Ответ показался подполковнику уклончивым, и он нахмурился.

— Вы были под Ассайе?

— Так точно, сэр.

Кенни сразу же смягчился. Он слышал о Шарпе и восхищался его смелостью.

— И какого дьявола вы здесь делаете? Вашего батальона тут нет. Они сейчас поднимаются к форту по дороге от Деогаума.

— Я отстал, сэр, — Шарп решил не вдаваться в долгое объяснение, — а времени, догонять не было, вот и подумал, что пойду со своей старой ротой. С капитаном Моррисом, сэр. — Он кивнул в сторону пехотной роты 33-го полка, разместившейся среди валунов чуть в стороне от дороги. — С вашего, конечно, разрешения, сэр.

— Не сомневаюсь, что Моррис будет вам только рад, — сказал Кенни. — Как рад и я. — Внешность Шарпа произвела на подполковника сильное впечатление, прапорщик был высок, явно силен физически, и в чертах его проступала неукротимая, бесшабашная ярость воина. При штурме, как знал Кенни, когда многое решается в рукопашной, победа или поражение часто зависят от способностей и силы солдата. Шарп, похоже, обладал и тем и другим. — Удачи вам.

— Спасибо, сэр, — тепло поблагодарил подполковника Шарп. — И вам тоже всего наилучшего.

Он поправил тяжелый мушкет и зашагал дальше. В третьей группе собрались люди — в том числе дюжина кавалеристов Локхарта и отряд Сьюда Севаджи, — которым, в случае успеха двух первых штурмовых групп, надлежало занять форт и организовать в нем порядок. Ходили слухи, что осыпь слишком крута и что подняться к бреши с оружием не получится, потому цепляться придется обеими руками. Солдаты ворчали, что артиллеристы могли бы сделать бреши и пошире, а то и свалить всю стену целиком, косвенным доказательством чему служила продолжающаяся канонада. С какой стати пушкари стали бы расходовать ядра, если бреши уже проходимы? Люди слышали выстрелы, слышали, как бьют ядра о камень, как обрушивается участок стены, но не слышали ответной стрельбы из крепости. Это означало только одно: враг бережет пули и картечь для штурма.

Шарп обошел сипаев, которые, помимо прочего, несли изготовленные саперами майора Стокса бамбуковые лестницы. Смуглые лица улыбались ему, а один индиец даже протянул фляжку с сильно приправленным специями араком. Шарп отпил немного, проглотил и притворно закашлялся, сделав вид, что не ожидал от напитка такой силы.

— Лютая штука, парни, — проговорил он, качая головой, и направился к своей бывшей роте.

Недавние сослуживцы встречали его с разными чувствами: удивлением, радушием, настороженностью, завистью. Из роты легкой пехоты 33-го полка Шарп ушел в звании сержанта, а до того несколько лет протопал рядовым и даже стоял у треноги, приговоренный к тысяче плетей. Сейчас же он возвращался в нее с саблей на ремне. Обычно офицеры, поднявшиеся наверх из рядовых, предпочитали продолжать службу в других частях, но у Шарпа в роте остались товарищи, и он решил, что идти к брешам Гавилгура лучше рядом с теми, кого знаешь и на кого можно положиться.

Капитан Моррис в числе друзей Шарпа никогда не состоял, а потому, увидев своего бывшего солдата, а теперь коллегу-офицера, испытал тревожное чувство. Прапорщик повернул прямо к нему.

— Рад вас видеть, Чарльз, — громко сказал он, зная, что таким обращением заденет Морриса за живое. — Приятное утро, а?

Капитан бросил взгляд влево, потом вправо, будто надеясь найти кого-то, кто пришел бы ему на выручку и помог справиться с этим выскочкой. Шарпа он всегда недолюбливал. Мало того, именно Моррис при содействии сержанта Хейксвилла подвел его под наказание, которое должно было завершиться смертью наглеца, но Шарп не только остался в живых, но еще и получил повышение. И вот теперь этот ублюдок заявился в его, Морриса, роту, чтобы поиздеваться над ним. Самое же скверное заключалось в том, что капитан ничего не мог поделать.

— Шарп, — едва выговорил он.

— Да, решил, что пойду с вами, Чарльз, — беспечно продолжал прапорщик. — Задержался по делам, и Кении посоветовал присоединиться к вам.

— Конечно, — пробормотал через силу Моррис, чувствуя, что на него смотрит вся рота. Вообще-то он предпочел бы послать мерзавца куда подальше, но поступить так по отношению к коллеге-офицеру на глазах у солдат не мог и был вынужден терпеть фамильярность. — Не имел случая вас поздравить.

— Ну, это не поздно сделать и сейчас.

Капитан покраснел.

— Поздравляю.

— Спасибо, Чарльз. — Шарп повернулся к роте. Большинство смотрели на него приветливо, кое-кто усмехался, а некоторые отводили глаза. — А где же сержант Хейксвилл? — с невинным видом поинтересовался он.

— Захвачен неприятелем, — ответил Моррис, приглядываясь к мундиру Шарпа, который почему-то выглядел странно знакомым.

Шарп перехватил взгляд капитана.

— Нравится?

— Что?

Моррис вздрогнул, смущенный как зародившимися подозрениями, так и той легкостью, с которой обращался к нему прапорщик. Сам капитан был одет в видавший виды старый китель, давно утративший первоначальный цвет и обезображенный неумело наложенными коричневыми заплатами.

— Купил после Ассайе, — объяснил Шарп. — Вы ведь там не были, Чарльз?

— Нет.

— И под Аргаумом тоже не были?

— Нет.

Моррис слегка напрягся. Шарп вел себя все более дерзко. Он не только выжил после двух кровопролитных сражений, но и имел наглость показать, что полученный боевой опыт дает ему некоторое преимущество. Так оно на самом деле и было, но признать превосходство прапорщика капитан не мог, как не мог признать и то, что завидует его репутации.

— Итак, какие у нас на сегодня приказы?

Моррис никак не мог привыкнуть к этому новому, уверенному в себе и держащемуся с ним на равных Шарпу, и в первый момент, уступив соблазну, предпочел не отвечать, но вопрос был правомерен, и прапорщик имел все основания получить на него ответ.

— После того как пройдем первую стену, — неохотно объяснил он, — Кении продолжает движение к левой бреши, а мы поворачиваем к правой.

— Что ж, бездельничать сегодня утром нам не придется, — почти весело прокомментировал Шарп и, заметив Гаррарда, приветственно поднял руку. — Как дела, Том?

— Рад, что вы здесь, сэр.

— Не мог допустить, чтобы малышня лезла на брешь без присмотра. — Шарп протянул руку сержанту Грину. — Рад вас видеть, сержант.

— Я вас тоже, сэр, — улыбнулся Грин. — Сначала даже не поверил, что вас и впрямь произвели в офицеры!

— Вы же знаете, сержант, как говорится, дерьмо всегда всплывает наверх, верно?

Шарп многозначительно взглянул на Морриса, который не раз делился с солдатами этим жизненным наблюдением. Кое-кто рассмеялся. Некоторые, однако, нахмурились. В роте было немало таких, кто завидовал Шарпу, считая его баловнем судьбы.

Один из них, смуглолицый Кроули, плюнул под ноги и процедил:

— Везет же паршивцу. Ты, Шарпи, всегда был везунчиком.

Шарп сделал вид, что пропустил реплику мимо ушей, но, здороваясь за руку со старыми друзьями и оказавшись за спиной Кроули, резко повернулся и слегка подтолкнул мушкет, в результате чего тяжелый приклад стукнул рядового по голове. Кроули взвыл от боли и попытался вскочить, но уткнулся носом в колено стоящего над ним прапорщика.

— Ты пропустил кое-что, приятель. Офицера положено называть сэром.

Взгляды их скрестились; первым глаза отвел Кроули.

— Так точно, сэр, — едва слышно сказал он.

— И извините, рядовой. Я, кажется, задел вас мушкетом.

Наблюдавшие эту сцену рассмеялись. Моррис насупился, но, не зная, как вести себя в щекотливой ситуации, предпочел промолчать. Уотсон, валлиец, подавшийся в армию, чтобы не попасть под суд, ткнул пальцем в сторону крепости.

— Говорят, мистер Шарп, подход к бреши уж больно крут.

— Ну, вам-то не привыкать. Вы у себя в Уэльсе каждый день по кручам скачете. — Утром, позаимствовав у майора Стокса подзорную трубу, Шарп долго рассматривал и стены, и бреши, и увиденное ему не понравилось. Но делиться своими опасениями с солдатами сейчас не имело смысла. — Зададим ублюдкам трепку, парни. Пустим кровь. Я дрался с маратхами уже дважды, и оба раза им не хватало духу. С виду вроде боевые, но нажми посильнее — и побегут как кролики. Главное, парни, не останавливаться и не робеть. Бей, коли, а руки они сами подымут.

Обратиться к солдатам с такой речью следовало бы Моррису, и Шарп вовсе не собирался ничего говорить, когда открывал рот, но слова странным образом вышли сами собой. И он был рад, потому что люди, видя его уверенность, облегченно вздохнули. По дороге, держа в руках британский флаг, прошел сипай. За ним проследовали подполковник Кении и адъютанты. Все они уже обнажили сабли. Капитан Моррис приложился к фляжке, и Шарп уловил запах арака.

Пушки продолжали стрелять, круша края бреши. Воздух наполнялся пылью и дымом. Солдаты, чувствуя, что командиры вот-вот дадут приказ выступать, поднимались с земли и брались за оружие. Некоторые поглаживали припрятанные под одеждой кроличьи лапки или другие амулеты в надежде получить хоть немного удачи. Кого-то вырвало. Кто-то трясся от страха. У всех по лицу катился пот.

— В колонну по четыре, — бросил Моррис.

— В колонну по четыре! — подхватил сержант Грин. — Поживей, ребята!

Гаубичный снаряд влетел над ними и, выписывая дугу, устремился к крепости. Шарп услышал взрыв за стеной. За первым, волоча дымовой след от горящего запала, помчался второй. Невысокого роста солдат выскочил из строя, отбежал за камни и присел, торопливо спустив штаны. Никто не засмеялся, и все отвернулись, сделав вид, что ничего не заметили, но когда ветерок принес малоприятный запах, из строя в адрес и без того смущенного парня полетели шуточки.

— Хватит! — рявкнул Грин.

Сипай-барабанщик в старомодном, как будто срезанном кивере опробовал палочки. Волынщик из Шотландской бригады надул волынку и сунул инструмент под мышку. Подполковник Кении смотрел на часы. Выстрелила пушка, колонну окутало дымом. Сипай с флагом все еще стоял перед выстраивающейся колонной, и Шарпу пришло в голову, что он, наверное, представляет отличную мишень для любого бомбардира.

Прапорщик снял с ремня штык и вставил в канавку на дуле мушкета. Саблю, украденную Ахмедом из палатки Морриса вместе с мундиром, он не взял — капитан мог опознать оружие, — а потому на боку у него висел позаимствованный у одного из людей Сьюда Севаджи тулвар. Этому клинку Шарп не доверял, потому что сам не раз видел, как ломается в бою индийская сталь. К тому же он больше привык к мушкету и штыку.

— Пристегнуть штыки! — с опозданием скомандовал Моррис.

— И не спешите стрелять, парни, — добавил Шарп. — Подождите, пока не доберетесь до бреши. На перезарядку времени уже не будет, так что у вас всего одна пуля. Поберегите ее на крайний случай.

Моррис поморщился, желая показать, что вовсе не нуждается в советах, но солдаты признательно закивали. Многих обрадовало уже то, что рота не попала в первые ряды атакующих сил подполковника Кении. Эту честь предоставили гренадерской роте 94-го батальона, которая и составила «Отчаянную надежду». Обычно «Отчаянную надежду», передовой отряд, вскрывающий неприятельские ловушки и преодолевающий сопротивление первой линии обороны противника, формировали из добровольцев, но Кении решил на этот раз поступить иначе. План состоял в том, чтобы быстро, за счет численного превосходства, взять бреши, а потому за гренадерами Шотландской бригады должны были идти две роты горцев и только за ними сипаи и рота Морриса. Темп и движение — вот девиз штурма, сказал Кении. Темп и движение. Раненых не подбирать. Вперед и вверх. Захватить чертовы бреши и пустить кровь. Никакой пощады врагу.

Подполковник в последний раз посмотрел на часы, захлопнул крышку и убрал часы в кармашек. Вздохнул. Поднял саблю. И прокричал одно только слово:

— Пошли!

Флаг колыхнулся и поплыл вперед, а за ним хлынула к стенам неудержимая людская волна.

Несколько секунд крепость молчала, потом с парапета сорвалась первая ракета. Устремившись навстречу наступающим, она вдруг вильнула, задрала нос и взмыла в чистое, безоблачное небо.

И тогда ударили пушки.

* * *

Уильям Додд видел, как неудачно пущенная ракета унеслась, вытягивая дымный хвост, в небо, потом закувыркалась и упала. Орудия Внешнего форта открыли огонь, и полковник понял, хотя и не видел этого, что британцы пошли на штурм.

— Гопал! — крикнул он.

— Сахиб?

— Закрыть и запереть ворота.

— Сахиб?

Джемадар удивленно посмотрел на полковника. По договоренности с Ману Баппу все четверо ворот между фортами должны были оставаться открытыми, чтобы защитники Внешнего в случае необходимости могли быстро отступить во Внутренний форт через ров. Для охраны первых ворот Додд выделил одну роту, вменив ей в обязанность отсечь британцев, если те попытаются преследовать людей Ману Баппу. И вот теперь этот приказ?

— Вы хотите, чтобы я закрыл ворота, сахиб? — осторожно спросил Гопал, желая удостовериться, что не ослышался и понял все правильно.

— Закрыть, запереть и забыть, — подтвердил Додд. — И пусть рота отойдет в форт. У меня найдется для нее другая работа.

— Но, сахиб, если…

— Вы слышали меня, джемадар! Выполняйте!

Гопал умчался, а полковник поднялся на стрелковую ступень, чтобы убедиться в исполнении. Ворота заперли, рота, спустившись со стены, отправилась в крепость. Через несколько минут захлопнулись и остальные ворота. Тяжелые, толщиной с бедро взрослого мужчины запорные линейки опустились на металлические скобы. Теперь Внешний форт был изолирован. Если Ману Баппу отбросит неприятеля, ворота будут сразу же открыты, но если индиец проиграет и попытается отступить, то окажется в ловушке между наступающими британцами и Кобрами Додда.

Полковник прошел к центру стрелковой ступени и шагнул на амбразуру, чтобы его видели и слышали как можно больше людей.

— Я распорядился закрыть и запереть все ворота! — крикнул он. — Без моего приказа их никто не отопрет и не откроет! Только с моего разрешения! Только по моему личному приказанию! Даже если там, за ними, соберутся все магараджи Индии и станут умолять вас открыть ворота, не слушайте их! Вам понятно?

Солдаты в белых мундирах, по крайней мере те из них, которые понимали английский, закивали; остальные ждали, пока им переведут слова командира. Никто не удивился. Никто не возроптал. Никто не проявил особенного интереса к принятому решению. Они верили своему полковнику, и если он посчитал, что ворота лучше закрыть, то пусть так и будет.

На другой стороне Внешнего форта сгущался дым. Там шел жестокий бой, там дрались и умирали, но к Додду это не имело никакого отношения. Он будет драться только тогда, когда британцы выйдут ко рву. Впрочем, и тогда угроза не станет реальнее. Единственный путь в форт — через ворота, а их пройти невозможно. Даже если враг разобьет первые ворота пушечным огнем и войдет в них, он обнаружит, что дорога поворачивает влево, а поэтому орудия нельзя применить против трех остальных ворот. Пусть наступают, пусть ломают обитые железом створки топорами — сверху, со стен, по ним будут бить в упор его люди.

— Сахиб?

Додд повернулся и увидел, что джемадар показывает на дорогу, идущую от дворца. Из-за поворота как раз появился спешащий Бени Сингх. Рядом с ним, стараясь не отставать от хозяина, семенил слуга с зонтиком в вытянутой руке. Солнце поднялось уже высоко, и килладар опасался пострадать от его лучей.

— Пришлите его сюда! — крикнул полковник. — Пусть поднимется.

Душа его пела от восторга. Какой прекрасный план! Какая великолепная тактика! Какой тонкий расчет! Ману Баппу уже отрезан, пути его отхода перекрыты, и теперь единственным соперником Додда был Бени Сингх. Полковник едва совладал с соблазном убить килладара прямо здесь, на месте. Нет, здесь и сейчас нельзя — слишком много свидетелей. Слишком много тех, кто сохранял верность Бени Сингху, считая его законным правителем Гавилгура. Учитывая все это, полковник приветствовал килладара уважительным поклоном.

— Что происходит? — вопросил Бени Сингх.

Подъем на стрелковую ступень отнял много сил, и килладар запыхался. Ответить Додд не успел — пушки южной стены Внешнего форта, той, что выходила на ров, дали залп, и две половинки крепости разделила клокочущая лавина серо-белого дыма. Бени Сингх вскрикнул.

— Боюсь, сахиб, враг овладевает крепостью. Мы не можем его остановить.

— Что? Как это? — Килладар, переодевшийся к бою в чистую белую тунику, перепоясанную красным кушаком, на котором висела сабля в дорогих ножнах, испуганно озирался по сторонам. Растерянность его объяснялась тем, что он никак не мог понять, в кого же стреляют ближайшие орудия. — Но ведь неприятель не попадет сюда, верно?

— Увы, сахиб, британцы приближаются и с другой стороны.

Додд указал туда, где надо рвом повисла пелена дыма. Пушки на ближайшей стороне Внешнего форта, в большинстве своем трех— и пятифунтовики, смотрели на запад, и их залп означал, что британцы поднимаются к крепости по горной дороге с равнины. Видно их не было, но артиллерийская пальба служила красноречивым доказательством того, что они уже близко.

— Должно быть, красномундирники движутся ко рву, — объяснил полковник. — К сожалению, мы не предполагали, что они станут наступать по двум направлениям. — Ложь далась ему без малейших усилий. — Не сомневаюсь, что неприятель идет и по южной дороге.

— Да, идет, — подтвердил килладар.

Додд глухо застонал и на мгновение закрыл глаза, изображая отчаяние.

— Мы сделаем все, что в наших силах, — пообещал он, — но я не могу защищать все сразу. — Еще один поклон килладару. — Боюсь, сегодня победа будет за британцами. Мне очень жаль, сахиб. Очень жаль. Но вы заслужите вечную славу, возглавив оборону крепости. Пусть мы потерпим поражение сегодня, народ этой страны не забудет героя. О вас сложат песни. Имя Бени Сингха войдет в легенду. И разве есть для солдата лучшая смерть, чем с мечом в руке и телами врагов у ног?

Килладар побледнел.

— Мои дочери! — прохрипел он.

— Увы, — печально молвил Додд, — их ждет нелегкая судьба. Они достанутся солдатне. Но не беспокойтесь, сахиб. По опыту я знаю, что самые красивые девушки обычно находят защитника и покровителя. Чаще всего это великан, грубый и сильный дикарь, который способен не дать свою женщину в обиду. Разве что разрешит дружкам попользоваться ею. Но таковы правила войны. Уверен, ваши женщины не останутся беззащитными.

Слушать дальше уверения полковника Бени Сингх не стал, а повернулся и поспешил прочь, просеменив мимо стоящего на посту у бастиона Хейксвилла. В придачу к черной перевязи сержанту выдали саблю. При приближении Додда он вытянулся в струнку.

— Вольно, мистер Хейксвилл, — бросил полковник. Сержант едва заметно расслабился. Ему нравилось такое обращение: «мистер». А почему бы и нет? Уж если какой-то выскочка Шарп смог дослужиться до офицерского звания и права носить саблю, то ему, Хейксвиллу, сам Бог велел стоять никак не ниже. — У меня для вас работа. Не сейчас, через несколько минут.

— Почту за честь, сэр, — четко ответил сержант.

Додд посмотрел вслед удаляющимся по направлению к дворцу килладару и его свите.

— Наш славный командующий, — язвительно выговорил он, — узнал неприятную новость и спешит ею поделиться. Мы немного подождем, пока известие долетит до всех.

— Неприятную новость, сэр?

— Да, он думает, что мы проиграем, — объяснил Додд.

— Надеюсь, сэр, что этого не случится.

— Я тоже, мистер Хейксвилл. Надеюсь и молю Господа. — Полковник обернулся. Судя по тому, как редко били пушки Внешнего форта, долго удержать красномундирников они не могли. Через полчаса, если не раньше, британцы появятся во рву. — Через десять минут, мистер Хейксвилл, вы отведете свою роту во дворец и прикажете арабской страже отправляться на стены для защиты форта.

Физиономию сержанта перекосила нервная гримаса.

— Прошу прощения, сэр, но по-ихнему изъясняться не умею.

— Это и не требуется. У вас есть мушкет, вот с его помощью и объясните. А если возникнут сомнения в ваших полномочиях, то я разрешаю применить оружие.

— Применить оружие, сэр? Это что же, мне в них стрелять?

— Вот именно.

— Есть, сэр. С удовольствием, сэр.

— В любого, кто воспротивится исполнению приказа, мистер Хейксвилл.

Сержант переждал очередной приступ конвульсий.

— Того жирного коротышку, сэр… того, с усами, что был здесь только что…

— Вы имеете в виду килладара? Если он откажется подчиниться…

— Я его застрелю, сэр.

— Вы все правильно поняли. — Додд улыбнулся. Он уже заглянул Хейксвиллу в душу и обнаружил, что она черна, как грязь. Полковника это устраивало наилучшим образом. — Сделаете все, как мне нужно, мистер Хейксвилл, и я произведу вас в капитаны. Ваш хавилдар говорит по-английски, не так ли?

— Немного, сэр.

— Объясните, чтобы он все понял. Дворцовую стражу следует отправить на стены.

— Они будут там, сэр, поверьте моему слову. А иначе пусть прощаются с жизнью.

— Вот и хорошо. Но сначала выждите десять минут.

— Будет исполнено, сэр. И всего вам наилучшего. — Хейксвилл взял под козырек, развернулся и поспешил к бастиону.

Додд удовлетворенно кивнул. Из повисшего над Внешним фортом дымового облака вылетали ракеты. Над бастионом все еще висело знамя Ману Баппу. Прислушавшись, полковник разобрал крики солдат, но понять, что именно они кричат, было невозможно из-за грома орудий. Встревоженные небывалым шумом прыгавшие во рву серебристо-серые обезьянки притихли и повернули черные мордочки к людям на стене Внутреннего форта, как будто вопрошая, откуда весь этот грохот и вонь и кому взбрело в голову испортить хороший день.

Что же касается Додда, то для него день складывался как нельзя лучше.

* * *

Рота легкой пехоты 33-го полка стояла чуть в стороне от дороги. Капитан Моррис умышленно отвел ее подальше, чтобы пропустить почти все штурмовые части и лишь потом пристроиться позади них. Таким образом он рассчитывал оказаться в арьергарде наступающей колонны, что обеспечивало относительную безопасность.

Выведя роту из-за камней, Моррис намеренно занял позицию за группой сипаев с лестницами и, идя во главе строя, бдительно следил, чтобы никто не забегал вперед.

— Держите строй, сержант, — покрикивал он на Грина. — Короче шаг!

Шарп шел сбоку от колонны, стараясь не выбиваться из заданного капитаном неспешного ритма. Менее чем за минуту они поднялись на небольшую высотку, с которой солдатам открылась крепость. На мгновение Шарп даже остановился, пораженный невероятной силой и плотностью огня, изливавшегося с оборонительных укреплений.

Больших орудий на позициях почти не осталось, их сбросили британские артиллеристы, но десятки, если не сотни мелких, многие из которых были едва ли крупнее мушкетона, стреляли, палили, били по атакующим из многочисленных амбразур, из-за башенок и зубцов почерневших от копоти крепостных стен. Сумятицы добавляли ракеты. Одни с шипением уносились в небо, но другие врезались в ряды наступающих, прошивая их подобно огненным иглам.

Первая рота еще не добралась до внешней бреши и торопилась пройти едва ли не самый опасный участок между обрывом на востоке и водохранилищем на западе. В момент, когда шеренги сомкнулись, маратхи сосредоточили весь огонь на узкой горловине, и в какой-то момент Шарпу показалось, что в ста шагах от крепости над перешейком поднялся розовый туман. По обе стороны от бреши возвышались огромные круглые бастионы, и вспышки на них не прекращались ни на секунду. Мушкеты били в плотную людскую массу с расстояния в сто шагов. Не умолкали и британские пушки. Ядра отрывали от стены все новые куски, сметали со стен защитников и прочищали амбразуры.

— Живее! Добавьте шагу! — прокричал посланный Кении адъютант и, развернувшись, умчался вперед.

Моррис проигнорировал призыв. Идущие впереди шотландцы миновали водохранилище и начали подниматься к стене по склону, становившемуся все более крутым по мере приближения к бреши. Цепляясь за камни, горцы лезли все выше. Впереди всех шел подполковник Кении. Притаившиеся над брешью защитники внезапно поднялись и дали мушкетный залп. В следующий момент восемнадцатифунтовое ядро оторвало от стены кусок камня размером с тачку. Шарп добавил шагу. В груди его клокотала, поднимаясь, ярость, и к ней примешивались страх, возбуждение и азарт игрока, спешащего вступить в игру.

Он уже ясно видел и брешь, и карабкающихся к ней шотландцев. Британские артиллеристы продолжали стрелять, посылая ядра над головами горцев, потом орудия вдруг умолкли, и в наступившей на мгновение тишине все как будто замерло. Красные мундиры посерели. Из окутавшего брешь облака пыли навстречу наступающим выскочили арабы. Штыки против сабель. Подполковник Кении парировал удар, перепрыгнул через камень и одним из первых устремился к бреши. Британские пушкари перенесли огонь на верхнюю стену, сбивая защитников с огневых позиций. Горцы, отбросив убитых и выставив штыки, последовали за своим командиром.

— Сюда! — крикнул Кении. — За мной!

Он бросился к левой бреши высокой стены. Осыпь еще дрожала от ударов ядер, и несколько арабов, отступивших под бешеным натиском горцев, погибли на склоне. Осевшая пыль припорошила кровавые пятна.

Кении оглянулся — колонна растянулась, и ее арьергард еще только подходил к горловине между водохранилищем и обрывом, хотя вторая штурмовая группа уже подпирала задние ряды авангарда. Он повернулся к остановившемуся у бреши адъютанту.

— Поторопите их! — Подполковник отхаркался, сплюнул и махнул саблей, подгоняя отстающих. — Живей, парни! Наверх!

Моррис неохотно прибавил шагу. Сипаи с лестницами бежали к горловине у водохранилища, которую держали под прицелом маратхские бомбардиры. Вдоль всей стены клубился дым, в дыму мелькали вспышки выстрелов, из него вырывались, разбрасывая искры, ракеты и даже стрелы. Одна, ударившись о скалу рядом с Шарпом, отскочила и упала в траву.

Шотландцы рвались уже к внутренней бреши, а следовавшие за ними сипаи подтягивались к внешней. Ни мин, ни ловушек, ни каких-либо других неприятных сюрпризов противник не приготовил, так что расстояние между стенами солдаты преодолевали быстро.

— Живей! Живей! — кричали адъютанты. — Вперед!

Шарп побежал вниз к водохранилищу. По лицу струился пот, фляжка прыгала на поясе.

— Не спешите! — крикнул ему вслед Моррис, но Шарп не слушал. Строй разваливался: самые нетерпеливые побежали за прапорщиком, другие, беря пример с капитана, не торопились. — Остановитесь, черт возьми!

— Вперед! Вперед! Не отставать! — покрикивали адъютанты Кении.

Осадные орудия дали еще один залп по внутренней стене, и ядра с шумом пронеслись над головами атакующих туда, где реял красно-зеленый флаг. Шарп увидел целящегося из мушкета араба, но его тут же заволокло дымом. Крохотное ядро попало в бегущего перед ним сипая и отбросило на пару ярдов, разметав по камням окровавленные внутренности. Шарп перепрыгнул через корчащееся тело и заметил, что добрался до водохранилища. Высохшее наполовину, оно было покрыто буро-зеленой пеной. На пропеченной солнцем глине лежали два шотландца и сипай; их кровь медленно впитывали пронизывающие хрупкую корку многочисленные трещинки. Мушкетная пуля щелкнула по камню, и тут же небольшое ядро выбило из заднего ряда двух солдат.

— Не подбирать! Вперед! Вперед! — закричали адъютанты. — Не останавливаться!

Над головой, опалив Шарпа искрами, просвистела ракета. Вдоль дороги, волоча перебитую ногу, полз раненый. Другой, зажимая руками простреленный живот, упал лицом в прибрежную жижу.

Начался подъем. Шарп хватил ртом густого дыма и, споткнувшись о большое черное ядро, одно из тех, которыми проламывали стену, едва устоял на ногах. Двое красномундирников неподвижно лежали в стороне, еще трое бились в предсмертных конвульсиях, моля о помощи. Никто не остановился. Пробегая мимо, солдаты старались не смотреть на умирающих. Тут и там ружейные пули взбивали фонтанчики пыли под ногами наступающих. Шарп даже не заметил, как очутился у бреши. Осыпь резко пошла вверх, и он на мгновение потерял равновесие, но сзади уже карабкались другие, и кто-то подтолкнул его в спину. Люди ползли, цепляясь одной рукой за камни, другой сжимая мушкеты. Ухватившись за обломок стены, Шарп обнаружил, что перепачкал пальцы чужой кровью.

Осыпь никак не кончалась, и солдаты хрипели от натуги. У кого-то из приклада мушкета торчала стрела. В какой-то момент шеренга раскололась от попадания ракеты. Охваченное пламенем тело скатилось вниз и замерло, ударившись о ядро. Ракета зашипела, и сержант Грин, не церемонясь, накрыл ее телом убитого шотландца.

Брешь! Достигнув ее, атакующие поворачивали влево и бежали через полоску сухой, выгоревшей травы, разделявшей две стены. У левой бреши кипел бой, но горцы упрямо пробивались вперед, фут за футом тесня неприятеля и поднимаясь все выше и выше. Они уже почти добрались до светлого пятна на фоне черной стены. Британские пушкари, боясь зацепить своих, прекратили огонь.

Шарп повернул к правой бреши, закрыть которую должна была рота Морриса. Сверху, перегнувшись через парапет, били по красномундирникам оставшиеся на стене защитники Гавилгура. Пули падали с неба свинцовым градом, чудесным образом не задевая Шарпа. Он пробежал сквозь дым, увидел вдруг перед собой зияющий пролом и ринулся в него.

— Я с тобой, Дик! — крикнул за спиной Том Гаррард, и в следующий момент кто-то сбросил сверху деревянную чурку.

Шарпа ударило в грудь. Он пошатнулся, подался назад, ухватился за Гаррарда, и они вдвоем рухнули на камни. Вокруг защелкали пули. Шарп выругался. Рядом с ним было человек пять или шесть, но никого, к счастью, не задело. Солдаты остановились, прижавшись к стене и ожидая приказа.

— Стой! — крикнул Моррис. — Ни шагу дальше!

— К черту! — рыкнул Шарп, подбирая мушкет.

Британские артиллеристы, заметив над правой брешью маратхов, дали залп, и ядра ударили по камням в нескольких футах над его головой. Одно угодило в поднявшегося во весь рост защитника, и он исчез в фонтане красных брызг. Шарп пригнулся, отворачиваясь от разлетевшихся ошметков плоти. По стене ручейками хлынула кровь.

— Господи! — пробормотал Гаррард.

Другое ядро влетело в пролом и глухо ухнуло о стену. Шарпа осыпало осколками. Все заволокло пылью.

— Ни шагу дальше! — кричал Моррис. — Все сюда! Ко мне! Тесней! Тесней! — Капитан укрылся под стеной, с которой по наступающим продолжали стрелять арабы. — Шарп, сюда!

— Вперед! — крикнул Шарп. К черту Морриса, к черту всех тех офицеров, которые утверждали, что ломовая лошадка не способна ходить под седлом. — Вперед!

Он выскочил на камни и вдруг увидел справа от себя с десяток красномундирников-шотландцев. Вторая штурмовая группа уже добралась до крепости. Во главе ее, размахивая палашом, бежал рыжеволосый лейтенант.

Лейтенант был уже у бреши, тогда как Шарп еще карабкался по крутому боковому склону. Горцы с криками пронеслись мимо, и британские бомбардиры, заметив красные мундиры, прекратили огонь. Мгновением позже пролом заполнили люди в длинных одеждах с кривыми саблями, больше похожими на секачи мясников. Звякнула сталь, затрещали мушкеты, и рыжеволосый лейтенант вдруг дернулся, как пронзенный острогой угорь, повернулся и, выронив палаш, упал под ноги Шарпу. Растянувшаяся вдоль стены шеренга стрелков встретила наступающих плотным огнем, а в центре бреши возник громадный араб с окровавленной саблей, жестами предлагающий желающим помериться с ним силой. Двое осмелились принять вызов, и оба были сброшены вниз.

— Рота! — крикнул Шарп. — Слушай меня! Огонь! Дадим ублюдкам огня!

Несколько мушкетов сухо треснули у него за спиной, и шеренга маратхов дрогнула, рассыпалась и отступила, но тут же, по команде размахивающего тулваром великана-араба, снова сомкнулась. Шарп ухватился за выступ, подтянулся и едва успел уклониться, когда ближайший араб повернулся и выстрелил в него почти в упор. Пуля чиркнула по щеке и расплющилась о камень. Пальцы разжались, и Шарп завалился на спину. Ухмыляющийся враг шагнул вперед с поднятым мушкетом, готовясь пришпилить красномундирника к земле, но тот скатился вниз по осыпи. За спасение пришлось заплатить: щека горела, новенький мундир выглядел ничем не лучше старого. Горцы повторили приступ, сконцентрировав силы на середине пролома, где их снова встретили арабские клинки. На помощь арабам из крепости уже спешили их соотечественники; сверху по британцам опять ударили мушкеты. Шарп прицелился в великана с саблей и спустил курок, но когда дым рассеялся, здоровяк все еще стоял в бреши.

Противник брал верх: Львы Аллаха теснили красномундирников, сопровождая каждый удачный выстрел или удар жутким воплем, от которого кровь застывала в жилах. Кто-то ткнул в прапорщика штыком, он подставил свой, и враг, схватив его мушкет за дуло, потянул на себя. Шарп выругался, но удержался, однако разжал пальцы, когда другой араб прыгнул на него с занесенным над головой тулваром. Второе падение оказалось менее болезненным, чем первое, но более унизительным.

— Ублюдки! — прохрипел он и, заметив валяющийся рядом палаш убитого лейтенанта, схватил его и полоснул по ногам ближайшего араба.

Тот завизжал от боли и свалился. Шотландцы возобновили штурм. Они лезли к бреши через тела убитых товарищей с искаженными яростью лицами, и их преисполненные ненавистью крики заглушали боевые вопли обороняющихся.

Шарп полез за ними. Перескакивая с камня на камень и размахивая палашом, он заставил врагов отступить и наконец добрался до бреши, где ухватился одной рукой за выступ. Нескольких арабов удалось отогнать, но потом его заметил верзила с кривым тулваром. Крикнув что-то своим товарищам, великан занес секач над головой красномундирника.

— Подсоби, Том! — крикнул Шарп, и Гаррард подтолкнул товарища вверх в тот самый момент, когда клинок пошел вниз.

Шарп отпустил выступ и, подлетев вверх, вцепился арабу в лодыжку и изо всех сил рванул на себя. Нога выскользнула из-под гиганта, и он плюхнулся на задницу на самом краю бреши.

— Кончайте его! — взревел прапорщик, и с полдюжины красномундирников набросились на поверженного великана.

Шарп, поднявшись, встал на пути арабов, попытавшихся прийти на помощь товарищу. Палаш описал широкую дугу, сметая выброшенные клинки и высекая из стали искры. Верзила еще ворочался, но его кололи штыками со всех сторон, и длинная рубаха быстро пропитывалась кровью. Шотландцы, рыча, как звери, бросились вверх, и Шарп с Гаррардом последовали за ними. Они были уже в шаге от вершины, но арабы стояли насмерть, а их длинные одежды как будто поглощали удары. Пыль забивала горло, и люди уже не кричали, а только хрипели и кряхтели, отбиваясь, рубя и протыкая друг друга. Внезапно арабы, словно подчиняясь неслышному приказу, отступили. Но не все — один, сраженный выстрелом в спину, остался лежать. Шарп поднял голову и увидел на стене людей в красных мундирах. Очевидно, отряд, пробившийся в крепость через левую брешь, развернулся и атаковал неприятеля с тыла. — Вперед! — заорал он, и в следующую секунду все — шотландцы, рота Морриса и сипаи — хлынули в пролом, за которым их радостными криками встретили солдаты Шотландской бригады. Уцелевшие защитники крепости бежали к Южным воротам, чтобы через них отступить во Внутренний форт.

— Господи! — выдохнул Том Гаррард, приваливаясь к стене.

— Ты цел?

Гаррард кивнул.

— Господи… — повторил он, оглядываясь.

Неприятельские пушкари, остававшиеся у орудий до самого последнего момента, прыгали с огневых позиций и бежали к воротам. Преследовать их ни у кого не было сил. Победители довольствовались несколькими выстрелами.

Шарп остановился. В крепости воцарилось затишье: орудия умолкли, выскочившую из амбразуры с диким лаем собачонку один из сипаев успокоил добрым пинком, и лишь со стороны воротной башни еще доносились редкие выстрелы. Где-то южнее били пушки, но Шарп их не видел, как не видел и тех, по кому они стреляли. Справа лежал заросший сухой травой пустырь с двумя или тремя деревцами; слева солдаты Кении штурмовали воротную башню. Они медленно, но верно поднимались по ступеням, оттесняя горстку арабов. Последние сражались с отчаянной отвагой обреченных, однако силы их быстро таяли. Около сотни собравшихся под стеной красномундирников добивали защитников из мушкетов. Зажатые между огнем и сталью, арабы попытались сдаться, но полегли под ударами штыков. Остальные маратхи оставили Внешний форт, ища спасения за оврагом и стенами Внутреннего форта.

В одной из амбразур стояло деревянное корыто, и Шарп, подтянувшись, обнаружил, как и надеялся, что в нем еще осталась вода для орудий. Небольшие пушки были установлены на железных треногах и казались бы игрушечными, если бы не продемонстрировали свою убийственную эффективность при стрельбе прямой наводкой.

Раненых и убитых без лишних церемоний убрали с дороги, и в брешь хлынул поток людей. Заметив среди них майора Стокса и Ахмеда, Шарп помахал им рукой. Потом ополоснул лицо, пригладил волосы и наконец напился. Вода была грязная, вонючая и горькая от пороха, но жажда победила брезгливость.

Солдаты подполковника Кении под восторженные крики победителей подняли над захваченными Делийскими воротами британский флаг. Сорванное вражеское знамя адъютант тщательно сложил — трофею предстояло отправиться в Британию. Шотландцы открыли внутренние, потом внешние ворота, и завоеванный форт быстро заполнился людьми. Изнуренные солдаты искали отдыха в тени стен, но офицеры уже собирали свои части, и сержанты тащили людей в строй — дело было сделано только наполовину.

— Мы остаемся охранять брешь, — сказал Моррис, когда прапорщик спрыгнул со стрелковой ступени. — Думаю…

— Мы пойдем со всеми, — бросил, не дослушав капитана, Шарп.

— Но…

— Пойдем дальше, сэр. — Последнее слово он произнес с нескрываемым презрением.

— Быстрее, быстрее! Чего ждете, капитан! — крикнул Моррису какой-то майор. — Работа еще не закончена! Шевелитесь! Все идут туда! — Он махнул рукой в сторону Внутреннего форта.

— Сержант Грин, — недовольно проворчал Моррис, — соберите людей.

Не дожидаясь, пока рота построится, Шарп поднялся на холм и повернулся на юг. Склон уходил полого вниз, а потом круто обрывался, уходя в тень, так что дна рва видно не было. Зато противоположный лежал перед Шарпом как на ладони, залитый ярким солнечным светом, а на вершине его высилась неприступная крепостная стена с громадными воротами, увенчанными башней. Толпившиеся на стене солдаты носили хорошо знакомые Шарпу белые мундиры. Однажды ему уже довелось драться с ними.

— Вот же чертовщина.

— Ты это о чем?

Шарп повернулся — перед ним стоял Гаррард.

— Посмотри сам, Том. Ничего хорошего.

С минуту Гаррард молча разглядывал Внутренний форт. Он видел дворец в окружении садов, озеро и оборонительные сооружения. Внезапно стену форта накрыло дымом — орудия за рвом дали залп по Внешнему форту. Ядро прошелестело над приятелями и упало у них за спиной.

— Дело дрянь, — констатировал Шарп.

Оказывается, добытая с таким трудом победа вовсе не венчала их усилия, а настоящая работа еще и не начиналась.

* * *

Планируя оборону Внешнего форта, Ману Баллу рассчитывал защитить бреши, сконцентрировав у них свои лучшие силы, Львов Аллаха. Но надежда быстро угасла, потому что британские пушки били по проломам до последнего, когда красномундирники забрались уже на самый верх. Стоять под огнем вражеской артиллерии было бы бессмысленно, а после того как артиллерия врага наконец смолкла, выяснилось, что арабы успели практически утратить тактическое позиционное преимущество.

Бой развернулся на вершине осыпи, у самой бреши, и здесь решающую роль сыграло численное превосходство шотландцев. Ману Баппу дрался в передних рядах защитников форта и получил ранение в плечо, но его присутствие не помогло — арабы все равно отступили. Они отошли к верхним проломам, но британская пехота при поддержке пушек снова сломила сопротивление маратхов. И тогда князь понял, что схватка за Внешний форт проиграна. Сама по себе потеря не столь уж и велика, поскольку форт представлял собой всего лишь линию обороны, призванную замедлить продвижение неприятеля к сердцу Гавилгура, но на Ману Баппу произвела сильное впечатление та быстрота и кажущаяся легкость, с которой британцы разгромили его лучшие силы. Он не сразу признал поражение и какое-то время, кляня врага, еще пытался воодушевить воинов и защитить воротную башню, но красные мундиры устремились в бреши, пушкари на стенах поддались панике и бежали, и князь решил, что пора уводить оставшихся через ров во Внутренний форт.

— Назад! — крикнул он. — Назад! — Его белая туника пропиталась кровью, но рана пришлась на левое плечо и не мешала орудовать подаренным братом тулваром с золотой рукоятью. — Отходим!

Маратхи быстро отступили, а атакующие, похоже, потратили слишком много сил на штурм, чтобы организовать преследование. Баппу ушел последним, лицом к врагу, жестами приглашая смельчаков попытать удачи в схватке один на один, однако британцы лишь провожали его взглядами. Князь понимал, что сейчас они перестроятся и продолжат наступление, но к тому времени он и его войско уже будут в безопасности за неприступными стенами Внутреннего форта.

Перед тем как спуститься в ров, Ману Баппу взглянул на Делийские ворота. Над ними уже развевался вражеский флаг. У Южных ворот его ожидали телохранители. Тропинка сбегала вниз по склону, достигала дна рва и поднималась вверх к первым воротам Внутреннего форта. Пушкари южной стены, до последнего пытавшиеся помешать наступлению британцев по дороге от плато, бросили пушки и присоединились к отступающим. Баппу шел последним, с трудом сдерживая слезы. Да, сражение еще не проиграно. Да, Внутренний форт имел все шансы остаться непокоренным. Но это не имело значения, потому что князь познал унижение быстрого разгрома.

— Поспешите, сахиб, — почтительно поклонился один из телохранителей.

— Британцы не пойдут за нами, — устало ответил Баппу. — Спешить некуда.

— Посмотрите туда, сахиб.

Адъютант указал на запад, туда, где к стене поднималась дорога с плато. Из-за поворота, скрытого выступом скалы, только что появилась рота красномундирников. Этих солдат в килтах Баппу уже видел под Аргаумом. Они могли помешать отступлению, а поэтому князь ускорил шаг.

Лишь спустившись на дно рва, Ману Баппу почувствовал: что-то не так. Первые группы отступавших уже достигли Внешнего форта, но вместо того, чтобы пройти в крепость, столпились у ворот.

— В чем дело? — крикнул он.

— Ворота заперты, сахиб, — ответил один из его адъютантов.

— Сейчас откроются. — Едва князь произнес это, как за спиной раздались выстрелы. Засвистели пули. Захватившие Внешний форт британцы добрались наконец до края рва и, увидев внизу скопление людей, открыли огонь. — Быстрее! — нетерпеливо крикнул он, но ворота оставались закрытыми.

Между тем огонь усилился. Красномундирники вытянулись вдоль края обрыва и методично расстреливали толпящихся внизу солдат. Пули плющились о камни, рикошетили, но многие достигали цели, и людей начала охватывать паника. Приказав успокоиться и открыть ответный огонь, Ману Баппу пробился сквозь толпу.

— Додд! — крикнул он. — Додд!

Полковник выглянул из-за парапета. Выглядел он совершенно спокойным, но почему-то молчал.

— Откройте ворота! — сердито приказал князь.

Вместо ответа англичанин поднял винтовку.

Баппу как будто парализовало. Он понимал, что надо спасаться, бежать, прыгать в сторону, но ужас происходящего сковал его волю.

— Додд? — еще не веря очевидному, произнес индиец, и в это мгновение из дула вырвался дымок.

Пуля ударила Баппу в грудину, разбила кость и вогнала осколки в сердце. Князь попытался сделать вдох, захрипел и умер.

Новость о гибели господина распространилась мгновенно и еще больше усилила панику. Не имея доступа во Внутренний форт и подстегиваемые усиливающимся огнем из Внешнего, солдаты побежали к дороге на плато.

Тут их поджидала новая неприятность: дорога была блокирована. Горцы 78-го батальона приближались к крепости, когда навстречу им хлынула неорганизованная, охваченная паникой толпа. Долгий подъем дался шотландцам нелегко, почти на всем его протяжении по ним били пушки Внешнего форта. Но теперь орудия умолкли. Справа от дороги высились скалы, слева зияла пропасть. Места было ровно столько, чтобы выставить в шеренгу двенадцать человек, но командовавший батальоном полковник Чалмерс знал, что и этого вполне достаточно. Перестроив первую полуроту в три ряда, он спокойно произнес:

— Стрелять только поочередно и по моей команде. Громадная толпа маратхов неслась навстречу терпеливо ожидающим горцам.

— Первая шеренга, огонь! — скомандовал Чалмерс.

Первые двенадцать мушкетов дали залп. За ними ударила вторая шеренга. Потом третья. Горцы били наверняка.

Упавших, раненых и убитых безжалостно растоптала толпа. Те, кто, видя смерть, пытался остановиться и повернуть назад, не выдержали напора сзади и тоже были сметены. Маратхи оказались между двух огней — с одной стороны 78-й батальон, с другой — преследователи из Внешнего форта.

Некоторые, отчаявшись, прыгали в пропасть и разбивались о камни. Дорогу устлали тела убитых. Пыль смешалась с кровью.

— Двадцать шагов — вперед! — скомандовал Чалмерс.

Горцы отмерили двадцать шагов, первая шеренга опустилась на колено, и бойня продолжилась. Преданные Доддом, солдаты Ману Баппу метались, как загнанные в ловушку звери. Одни умирали, разбившись о камни, другие от пуль, а огонь все не стихал. Стрельба закончилась лишь тогда, когда на залитой кровью и усеянной телами дороге осталась кучка дрожащих людей. И тогда британцы пустили в ход штыки.

Внешний форт пал. Его гарнизон был уничтожен.

А предатель, Уильям Додд, стал повелителем Гавилгура.

Глава десятая

Мистер Хейксвилл не знал точно, произвели его в лейтенанты или нет, но знал, что стал «мистером», и смутно догадывался, что это еще не предел. Уильям Додд имел все шансы на победу, а победа делала его правителем Гавилгура и всех обширных территорий, какие только можно разглядеть с подпирающих небо башен крепости. При таком исходе мистер Хейксвилл, будучи единственным белым офицером Додда, занимал весьма почетное и доходное место. Неудивительно, что, держа путь к дворцу раджи, Хейксвилл представлял себе будущее, ограниченное только возможностями воображения. Он мог бы, например, стать раджой.

— Заведу гарем, — пробормотал себе под нос бывший сержант, чем вызвал недоуменный взгляд сопровождавшего его хавилдара. — И все в нем будет мое. Только мое. Бибби в шелках. Но только когда холодно! А в остальное время пусть разгуливают голенькие. — Он гоготнул, почесал между ног и сделал неожиданный выпад саблей, целя в одного из разгуливавших по саду павлинов. — Эти птички к несчастью, — сообщил Хейксвилл хавилдару, шарахнувшемуся в сторону от бросившейся наутек птицы. — Дурной глаз на хвосте. Знаешь, что с ними будет? Я их поджарю. Поджарю и прикажу подать с картошкой. Вкуснятина, а?

— Да, сахиб, — осторожно согласился хавилдар, нервно поглядывая по сторонам.

Новый офицер совсем ему не нравился, но полковник дал ему власть, а полковнику хавилдар пока доверял.

— Давненько не едал картошечки, — с грустью продолжал Хейксвилл. — Настоящая христианская пища, понимаешь? Делает человека белым.

— Да, сахиб.

— И запомни, сахибом я долго не буду, ясно? Буду вашим высочеством. Высочеством, чтоб его, с целым гаремом голеньких бибби. — Щека у мечтателя задергалась. — А Шарпи назначу слугой. Ха-ха! Только сначала, понятно, обрежу лишнее. Чик-чик. — Он бодро взбежал по каменным ступенькам, не обращая внимания на доносящуюся со стороны рва мушкетную пальбу. Два араба у входа во дворец преградили путь, но Хейксвилл и не подумал остановиться. — А ну побежали к стене, черти чумазые! Хватит отсиживаться! Пора послужить солдатами, а с этим горшком я и сам разберусь! Пошли отсюда! Вон! Вон!

Хавилдар перевел стражам смягченный вариант приказа, и арабы, хоть и неохотно, оставили пост. Решающим аргументом стали штыки, угрожающе поблескивавшие за спиной нового начальника.

— А теперь, — распорядился Хейксвилл, — найдите мне того толстяка-коротышку. Пора устроить ему кровопускание.

— Надо торопиться, сахиб. — Хавилдар оглянулся на стену, где засуетились вдруг артиллеристы.

— Хорошая работа спешки не терпит, — ответил Хейксвилл, пытаясь открыть решетчатую дверь. — И не бойся, сынок. Если полковник Додд и умрет от чего на этой стене, то только от старости. Не родился еще тот, кто прошел бы через столько ворот. А уж про кучку вонючих шотландцев и говорить нечего. Чертова дверь. — Он ударил по решетке ногой. — Вот так-то!

Хейксвилл ожидал увидеть сказочную роскошь, золотые безделушки, дорогие шелка и вымощенные полированным мрамором полы, но Гавилгур был всего лишь летней резиденцией, а Берар никогда не соперничал в богатстве с другими индийскими государствами, поэтому пол был выложен простыми каменными плитами, стены побелены, а окна закрывали шторы из обычного хлопка. В зале, правда, стояла красивая мебель черного дерева, инкрустированная полудрагоценными камнями, но ни стулья, ни столики Хейксвилл а не привлекали. Ему были нужны только драгоценные камни, золото и брильянты, однако ничего такого глазу не встречалось. У стен с застывшими неподвижно ящерицами стояли два бронзовых кувшина и железная плевательница. В нише расположился камин с традиционными щипцами для угля, латунной кочергой и лопаткой, отлитой в Бирмингеме. Стражи здесь не было, и дворец вообще казался пустым и непривычно тихим. Лишь из-за полога в дальнем конце зала долетали приглушенные звуки, похожие то ли на плач, то ли на стон. Разобрать получше мешала артиллерийская канонада. Хейксвилл поднял саблю и двинулся к занавесу. Солдаты осторожно последовали за ним, держа мушкеты на изготовку и всматриваясь в каждую тень.

Подойдя к пологу, Хейксвилл резко отбросил его и замер от неожиданности.

Килладар в полном боевом снаряжении, с висящим на боку тулваром и привязанным к левой руке маленьким круглым щитом, стоял посредине комнаты между телами жен, наложниц и дочерей. Всего женщин было восемнадцать, и большинство лежали неподвижно, но некоторые еще шевелились, корчась от боли, причиняемой медленно убивающим их ядом. По щекам Бени Сингха катились крупные слезинки.

— Я не мог… оставить их… англичанам, — запинаясь, объяснил несчастный.

— Что он сказал? — спросил у хавилдара Хейксвилл.

— Он предпочел, чтобы они умерли, но не подверглись бесчестью, — перевел хавилдар.

— Чтоб ему самому так сдохнуть, — прокомментировал Хейксвилл и вошел в комнату.

Изо рта умерших стекала зеленоватая слюна, остекленелые глаза смотрели вверх, на украшавшие потолок лотосы. Живые еще дергались в судорогах. На полу валялись чаши, из которых женщины приняли яд.

— Какие бибби! — прошептал горестно Хейксвилл. — Какая глупость! — Он посмотрел на девочку лет шести-семи. На шее у ребенка висело ожерелье, и сержант, наклонившись, сорвал украшение. — А ведь могли бы и другим пригодиться. — Концом сабли он распахнул сари на молодой умирающей женщине и покачал головой. — Ты только посмотри! Сгубить такие прелести!

Возмущенный бесстыдством чужака, килладар взревел и, выхватив саблю, бросился на Хейксвилла. Не ожидавший столь сильного проявления чувств со стороны человека, почитаемого им малодушным трусом, Хейксвилл сначала попятился, но потом решил, что будущему радже негоже демонстрировать робость в присутствии солдат, и неловко отмахнулся саблей. Получилось, однако, так, что именно неловкость сослужила ему добрую службу. Килладар споткнулся об одно из тел и, взмахнув руками, упал прямо на клинок англичанина. Острое лезвие зацепило горло, и кровь хлынула как на мертвых, так и на живых. Бени Сингх со стоном рухнул на пол. Лежа, он еще попытался ударить ненавистного чужеземца, но сил уже недоставало. К тому же и Хейксвилл успел побороть приступ паники.

— Ты — джинн! — прохрипел индиец.

Сабля вонзилась ему в шею.

— Какой еще джин? — возмущенно бросил Хейксвилл. — За три года ни капли! — Он повернул рукоять, с интересом наблюдая за тем, как пульсирующая кровь сбегает по стальному клинку, потом, когда ручеек иссяк, вырвал саблю и отступил от безжизненного тела. — Подох! — объявил сержант. — Одним нехристем в аду больше, а?

Хавилдар молчал, с ужасом взирая на покоящееся в луже крови тело Бени Сингха.

— Да не стой же ты как вкопанный, дурень чертов! — прикрикнул на него Хейксвилл. — Убирайтесь на стены!

— На стены, сахиб?

— Да, на стены! И поживей! Там идет бой! Или еще не заметил? Пошли отсюда! Все! Проваливайте! А ты возьми роту и доложи полковнику Додду, как сдох этот жирный боров. Скажи, что я сейчас буду. Иди! Быстро!

Хавилдар повернулся и, забрав солдат, вышел из дворца. Сияло солнце, но воздух уже туманила тянущаяся ото рва дымная пелена. Оставшись один, Хейксвилл приступил к работе. Украшения были на всех. Не слишком большие, не слишком ценные, и, разумеется, ничего такого, что могло бы сравниться со знаменитым рубином султана Типу, и все же… Сержант не пренебрегал ничем, забирая и жемчуг, и сапфиры, и изумруды, и крохотные брильянты. Разворачивая окровавленные шелка, он срывал драгоценности с еще теплых тел. Добычу Хейксвилл ссыпал в карман, где уже лежали камни, похищенные у Шарпа. Обыскав тела, сержант прошел по дворцу, разгоняя криком слуг, заглядывая во все комнаты. Пусть дерутся другие — у мистера Хейксвилла есть дела поважнее. Пора обеспечить собственное будущее.

* * *

Бой во рву превратился в безжалостное побоище. Гарнизон Внешнего форта оказался в тисках: с одной стороны солдаты, захватившие крепость, с другой — наступающие по узкой дороге с плато шотландцы, с третьей — пропасть, с четвертой — отвесные скалы. Те, кто пытался спастись от пули, бросались с обрыва, других сталкивала туда же мечущаяся в панике толпа, и все они разбивались о камни. Батальон полковника Чамберса наступал с примкнутыми штыками, заставляя несчастных отступать к крепости, откуда шли еще не остывшие после штурма люди Кении. Всего гарнизон Внешнего форта насчитывал около тысячи человек, и они были либо уже мертвы, либо обречены на скорую смерть. Но еще семьсот остались во Внутреннем форте, и подполковник Кении горел желанием поскорее разделаться с ними. Он пытался призвать своих людей к порядку, собрать части, прекратить бессмысленные расправы и заставить артиллеристов снять с позиций неприятельские пушки, чтобы перетащить их к воротам Внутреннего форта, однако красномундирники с куда большей охотой преследовали отступающего врага, убивая тех, кто уже не мог оказать никакого сопротивления. И все это время с крепостной стены по ним били орудия Додда.

Любое безумие рано или поздно кончается. Проигравшие бросали оружие и падали на колени. Британские офицеры постепенно восстанавливали порядок. 74-й батальон Чамберса поднимался по скользкой от крови дороги, гоня перед собой немногочисленных пленных. Оставшихся в живых маратхов и арабов обезоружили и под конвоем сипаев отправили сначала во Внешний форт, а уже оттуда через Делийские ворота к водохранилищу. Нескольким десяткам пленников удалось, воспользовавшись немногочисленностью стражи, ускользнуть и бежать на север. Безоружные и предоставленные самим себе, беглецы обошли стороной охранявшийся полубатальоном сипаев британский лагерь и разошлись кто куда.

Между тем на северной стороне рва, отделявшего захваченный Внешний форт от непокоренного Внутреннего, собралось около трех тысяч красномундирников, которые, пользуясь временным затишьем, отдыхали в тени и кляли опаздывающих водоносов. Время от времени кто-то из солдат разряжал мушкет в сторону неприятеля, но расстояние было слишком велико для прицельной стрельбы. Орудия Внутреннего форта тоже постепенно прекратили огонь. Обе стороны ждали настоящего продолжения.

Шарп сидел под чахлым деревцом с высохшими ветками, на которых еще сохранились блеклые красноватые цветы. Племя черномордых, с серебристым мехом обезьян вернулось на свое излюбленное место, с которого их согнало пришествие людей, и предалось прежним занятиям, сопровождавшимся громкими, пронзительными криками. Рядом с Шарпом устроились с десяток солдат из роты Морриса. Остальные расположились ниже, среди камней на склоне оврага.

— Что теперь? — спросил Гаррард.

— Кому-то придется штурмовать эти чертовы ворота, — ответил Шарп.

— А ты не собираешься?

— Если мы понадобимся, Кении нас позовет. — Прапорщик кивком указал на сухощавого подполковника, который собирал штурмовой отряд на дне оврага. — И мы ему понадобимся, Том. Пробиться будет чертовски трудно. — Он потрогал засохшую кровь на щеке. — Болит!

— Надо смазать маслом, — посоветовал Гаррард.

— И где, по-твоему, его взять, масло? — проворчал Шарп и, прикрывшись от солнца ладонью, посмотрел на стену, пытаясь найти среди толпившихся над воротами людей в белых мундирах Додда или Хейксвилла. — Быстро не получится, так что драка выйдет долгая.

Британским артиллеристам удалось подтащить к обрыву захваченную пятифунтовую пушку. При виде орудия неприятель засуетился, и через минуту воротная башня скрылась за клубом дыма, а прилетевшее из-за рва ядро разогнало канониров. Пушка, однако, уцелела и после короткой подготовки выстрелила по воротам. Ядро ударилось о дорогу, срикошетило, стукнулось о дерево и откатилось.

Защитники Внешнего форта не оставили попыток устранить угрозу, но им мешал дым, и к тому же британцы поставили свое орудие за невысоким валуном, служившим своего рода бруствером. Поправив наводку, они уже следующим выстрелом поразили цель. На сей раз ядро отщепило кусок дерева, что вызвало бурную радость у наблюдавших за развернувшимся состязанием красномундирников. В конце концов дело закончилось тем, что очередное ядро угодило в запорную линейку, та переломилась, и остатки створок повисли на петлях.

Подполковник Кении построил внизу штурмовую группу, в которую включил тех, кто первым вошел в бреши Внешнего форта. Лица солдат, перепачканные порохом, пылью и потом, были напряжены. Наблюдая за уничтожением ворот, они знали, что после артиллеристов наступит их очередь делать свою работу. Кении подозвал адъютанта.

— Вы знаете Пламмера?

— Майора Пламмера, сэр? Пушкаря?

— Найдите его или другого офицера-артиллериста. Скажите, что нам понадобится их помощь. — Он указал саблей на воротную башню. — Дорога там идет не по прямой. Миновав ворота, мы повернем налево. И если наши парни не справятся с воротами топорами, их придется расстреливать из пушки.

Искать пушкаря адъютант отправился в форт. Кении же, собрав своих людей, объяснил, что, пройдя первые ворота, они наткнутся на вторые. Задача пехоты — создать огневое прикрытие.

— Если огонь будет достаточно плотный, враг не посмеет высунуться из-за укрытий, и наши парни разнесут ворота топорами за пару минут. — Он посмотрел на саперов, дюжину здоровяков с огромными топорами, заточенными до остроты бритвы.

Между тем артиллеристы перебили затворную линейку, и раздолбанные створки со скрипом распахнулись внутрь.

— Вперед! — крикнул Кении. — Вперед!

Четыреста красномундирников последовали за подполковником по узкой дороге к Внутреннему форту. Бежать они не могли из-за крутизны склона, а потому в полной мере испытали на себе всю неистовую ярость защищающихся — по ним били и пушки, и мушкеты, и ракеты.

— А ну-ка, ребята, угостите их огоньком! — крикнул собравшимся у рва какой-то офицер, и солдаты принялись палить по затянутой дымом воротной башне из мушкетов.

Мало кто всерьез рассчитывал попасть в цель, но по крайней мере шальная стрельба не позволяла маратхам высовываться из-за укреплений. Из форта притащили еще одну пушку, и ее игрушечные ядра тоже полетели в неприятеля. Впрочем, больше всего Кении и его штурмовой группе помог окутавший укрепления пороховой дым. Под его прикрытием красномундирники преодолели последние ярды, отделявшие их от разбитых ворот.

— Прикрыть саперов! — крикнул Кении и, перебравшись через обломки, повернул налево.

И едва не наткнулся на глухую стену. Подполковник знал, что дорога повернет, но не ожидал такой крутизны. Да и сам проход сделался еще уже. А в конце пролета перед атакующими выросли вторые ворота.

— Туда! — Кении махнул саблей.

Казалось, сам ад разверзся перед ними.

Стрелковые ступени над этим пролетом были защищены высокой внешней стеной, и, хотя люди Додда слышали, как плющились о камни пули, им самим этот свинцовый град ничем не угрожал. А вот те, кто вслед за подполковником поднимался по вымощенной булыжником дороге, остались без какого-либо прикрытия. Весь пролет между двумя воротами составлял двадцать пять шагов в длину и восемь в ширину, и по заполнившим его красномундирникам били мушкеты, на них падали камни, и в них летели ракеты. Первыми полегли сраженные пулями несколько саперов. Брызнувшая кровь заалела на стенах. Подполковник Кении каким-то чудом уцелел после этого залпа, но брошенный сверху камень угодил ему в плечо и швырнул на землю. Взорвавшаяся рядом ракета опалила лицо, но он все же сумел подняться, с трудом удерживая саблю онемевшими пальцами.

— Вперед!

Его никто не слышал. Люди задыхались от дыма, шалели от грохота и свиста и умирали. Пуля попала Кении в бедро, и он пошатнулся, согнулся, однако устоял и, прихрамывая и истекая кровью, двинулся вверх. Вторая пуля ударила его в спину и бросила лицом на камни. Сжимая саблю, подполковник все же дополз до ворот, где его догнала третья пуля. Кении еще хватило сил стукнуть по воротам рукоятью сабли, но тут последний кусок свинца раскроил ему череп, и подполковника не стало. Пули продолжали терзать уже безжизненное тело.

Оставшиеся в живых пытались выдержать смертоносный шквал и достичь цели, но огонь не ослабевал, а убитые закрывали путь живым. На стороне защитников форта было и солнце, лучи которого слепили британцев и не позволяли вести прицельную стрельбу по врагу. Мало-помалу атакующие начали отходить.

Легче от этого не стало. Пули косили шотландцев, отскакивая от стен, поражали и живых, и мертвых. Ракеты метались в узком пространстве, рассыпая искры и распространяя едкий, тошнотворный дым. Падая на раненых и убитых, они взрывались, и с ними взрывались патронные сумки. Кровь хлестала по черным стенам. И все-таки дым от ракет прикрыл оставшихся в живых, которые и отступили к основанию крепости, оставив за собой узкий коридор, залитый кровью, заполненный ранеными и убитыми, отвратительным дымом и стонами умирающих.

— Прекратить огонь! — скомандовал полковник Додд. — Прекратить огонь!

Дым понемногу рассеялся, и перед защитниками форта открылась жуткая картина учиненной ими кровавой бойни.

— Они еще придут, — предупредил Додд. — И скоро. Приготовьте побольше камней. Проверьте, у всех ли заряжены мушкеты. И не забудьте про ракеты!

Он прошел по стене, похлопывая солдат по плечу, поздравляя с победой. Довольные проделанной работой, они отвечали ухмылками. Оказывается, красномундирников можно побеждать. И это не так уж трудно. Почти то же самое, что давить крыс в бочке. Ни один из защитников форта не был даже ранен, а вот неприятель понес тяжелые потери. Додд не сомневался, что и второй приступ будет отбит столь же успешно. Повелитель Гавилгура одержал первую победу.

* * *

Майор Стокс разыскал Шарпа незадолго до первого штурма подполковника Кении. Потом к ним присоединились другие: Сьюд Севаджи со своим отрядом и с десяток кавалеристов Элая Локхарта. Устроившись перед спуском в ров, они вместе наблюдали за приступом. Между тем отступившие участники штурма укрылись в нескольких ярдах от первых, разбитых ворот, восстанавливая силы и набираясь духу перед второй попыткой.

— Вот уж кому досталось, — сочувственно заметил Шарп. — Не хотел бы я быть на их месте.

— Ничего не поделаешь, — уныло пробормотал Стокс. — Другого пути нет.

— Какой же это путь, если он ведет только в могилу? — нахмурился Шарп. — Неужели нет никакой другой возможности?

— Никакой. — Майор покачал головой. — Ситуация проста: кто кого пересилит. Мы должны сломать их.

— То есть отправить на тот свет еще сотню-другую парней? — рассердился Шарп.

— Можно попытаться перетащить через ров пушку и расстрелять ворота одни за другими, — предложил Стокс. — Иначе к ним и не подойти.

Видя, что атака захлебнулась, а огонь с другой стороны рва прекратился, защитники форта осмелели и, вернувшись к амбразурам, принялись обстреливать собравшихся под стеной шотландцев.

— Прикройте нас! — крикнул снизу кто-то из офицеров, и по камням снова защелкали пули.

Майор развернул подзорную трубу и навел ее на ворота, дым перед которыми только что рассеялся.

— Плохо дело, — заключил он. — За ними глухая стена.

— Что вы сказали, сэр? — спросил Элай Локхарт, на которого неудачный штурм произвел самое гнетущее впечатление. В душе сержант благодарил судьбу за то, что кавалерии не суждено участвовать в таких безнадежных предприятиях.

— Дорога поворачивает, — объяснил Стокс. — Даже если поставить пушку у входа, стрелять по вторым воротам будет невозможно. Ее придется тащить вверх, под аркой.

— Ничего не получится.

Шарп покачал головой. Даже доставив орудие ко вторым воротам, артиллеристы не успели бы сделать ни одного выстрела, потому что позиция обстреливалась с обеих стен, причем самих защитников форта прикрывала внешняя стена. Наблюдая за происходящим, он пришел к выводу, что попасть в крепость можно только в одном случае: если сровнять с землей всю воротную башню. Но на это ушло бы несколько дней. И то лишь при условии, что по башне били бы тяжелые орудия.

— Врата ада, — негромко сказал Стокс, глядя в трубу на лежащие в узком проходе тела.

— Разрешите взглянуть, сэр? — попросил Шарп.

— Конечно. — Майор протер стекло полой мундира и передал трубу прапорщику. — Хотя, признаюсь, зрелище не из приятных.

Скользнув взглядом по воротной башне, Шарп прошелся по участку стены к западу от ворот. Она была относительно невысокая, футов двенадцать — пятнадцать, и в любом случае значительно уступала мощным укреплениям над самой башней. Некоторые из ее амбразур пустовали, что было неудивительно, поскольку стена стояла над обрывом. Главным препятствием для атакующих служила, собственно, не сама стена, а отвесный, уходящий в ров скалистый склон.

Заметив, куда смотрит Шарп, Стокс покачал головой.

— Бесполезно, Ричард. Там не пройти.

Шарп промолчал. Внимание его привлек участок, где из щелей в скале пробивались кустики и сорная трава. Он тщательно исследовал каждый дюйм склона, начиная со дна рва и заканчивая основанием стены, и пришел к выводу, что подняться все-таки можно. Трудно, опасно, но не безнадежно. Если растения смогли за что-то зацепиться, то почему бы и человеку не взять с них пример. На вершине склона он заметил узкую полоску травы между обрывом и стеной.

— Кто-нибудь видел лестницу? — спросил он, возвращая трубу Стоксу.

— Там. — Ахмед махнул рукой в неопределенном направлении.

— Где, приятель?

— Там. — Мальчишка указал на форт. — На земле. Я видел.

Шарп повернулся к Локхарту.

— Твои парни могут добыть лестницу? Мне нужна всего одна.

— Что ты задумал? — поинтересовался сержант.

— Похоже, нашел другую дорогу. Думаю, пробраться в форт можно. Но можно и шею свернуть. Мне нужна лестница. Добудьте лестницу, и я разберусь с этими ублюдками. Ахмед, покажи сержанту Локхарту, где ты ее видел.

— Я останусь с тобой, — заупрямился паренек.

— Черта с два ты со мной останешься. — Шарп потрепал юного араба по плечу. К счастью, резня, жертвами которой стало так много его соотечественников, не произвела на мальчишку никакого впечатления. — Давай, иди и помоги сержанту.

Ахмед неохотно поднялся и пошел к форту. Локхарт последовал за ним.

— Так что вы собираетесь сделать? — спросил Стокс.

— Поднимемся по склону. Не вы, сэр. Со мной пойдет легкая рота. Потом поставим лестницу и заберемся на стену. Все просто.

Майор направил подзорную трубу на указанное место.

— Подняться, пожалуй, можно, — с сомнением заметил он через минуту. — А что потом?

Шарп усмехнулся.

— Потом, сэр, атакуем башню с тыла.

— Одной ротой?

— Где пройдет одна рота, пройдет и другая. Потом, если у нас получится, подтянутся и остальные. — Шарп все еще держал в руке подобранный у бреши палаш убитого лейтенанта. Оружие оказалось велико для ножен от сабли. Подумав, Шарп снял ножны и засунул палаш под ремень. Совсем другое дело. Тяжелый, с прямым клинком, созданный, чтобы нести смерть, а не размахивать на параде, палаш был ему по вкусу. — А вы, сэр, останьтесь здесь и присмотрите за Ахмедом. Паршивец любит подраться, только вот мозгов у него маловато. Влезет в пекло да и останется без головы. Когда Элай вернется с лестницей, сэр, пошлите его вниз. Том! — Он поманил Гаррарда и остальных парней из своей бывшей роты. — Пойдем к Моррису.

Капитана они нашли чуть ниже по склону. Устроившись в тени, в стороне от солдат, Моррис как раз собрался перекусить хлебом, соленой говядиной и тем, что еще оставалось во фляжке.

— Боюсь, прапорщик, для вас у меня ничего не найдется.

— Я не голоден, — сказал Шарп, хотя при виде еды у него едва не потекли слюнки.

— Вы же вспотели, — продолжал Моррис. — Найдите тень, отдохните. Делать нам все равно нечего. Подождем, пока пушкари разворотят чертову башню.

— Дело есть.

Капитан скептически вскинул бровь.

— Не знаю. Я приказов не получал.

— Вы нужны мне. Вместе с ротой. — Сдерживая раздражение, Шарп заставил себя не сорваться. — Мы можем подняться к стене по склону. Потом поставим лестницу. Проберемся в форт и ударим ублюдкам в тыл.

Моррис приложился к фляжке, сделал пару глотков, вытер губы и покачал головой.

— Если вы, двадцать таких, как вы, архангел Гавриил и все святые в придачу попросят меня лезть на эту проклятую стену, я скажу вам и всем им только одно: нет. А теперь, прапорщик, перестаньте строить из себя героя. Предоставьте это тем беднягам, кто получил такой приказ. Все, свободны! — Он махнул рукой. — Проваливайте.

— Но, сэр, у нас все получится. Я уже послал за лестницей. Мы…

— Нет! — перебил его Моррис. Сидевшие неподалеку солдаты оглянулись. — Мою роту вы не получите. И не рассчитывайте. Черт возьми, да какой из вас офицер? Сержант-выскочка, всего-то. Сопливый прапорщик. Кем вы себя возомнили? Между прочим, хочу напомнить, мистер Шарп, что, согласно армейскому уставу, вам не позволено служить в этом полку. Понятно? И оставьте меня в покое.

— Я и не думал, Чарльз, что вы согласитесь. — Шарп изобразил прискорбную мину.

— Перестаньте называть меня Чарльзом! — взорвался Моррис. — Мы с вами не друзья и даже не приятели! Кругом и шагом марш! Извольте выполнять приказ старшего по званию! Или еще не заметили, что я капитан?

— Заметил. Извините, сэр. — Шарп покорно опустил голову, но вдруг обернулся и, резко наклонившись, схватил Морриса за грудки и потащил за камни. Застигнутый врасплох столь наглым нападением, капитан даже не попытался сопротивляться. Оказавшись вне поля зрения роты, Шарп разжал пальцы и ударил Морриса в живот. — Это тебе, ублюдок, за то, что подставил меня под плети. Не забыл?

— Какого дьявола? Что вы себе позволяете? — Капитан попытался отползти в сторону.

Шарп пнул его ногой в грудь, снова наклонился, оторвал от земли и врезал левой в челюсть. Моррис взвыл от боли и тут же затих, получив хлесткую пощечину. За первой последовала вторая. С полдюжины солдат, последовавших за офицерами, с изумлением наблюдали за происходящим. Капитан повернул голову, чтобы призвать их на помощь, но получил прямой в нос. Глаза у него закатились, Моррис уронил голову и рухнул на камни. Шарп наклонился к нему.

— Пусть вы и старше по званию, Чарли, но все равно вы кусок дерьма. Были и есть. Итак, я могу взять вашу роту?

— Нет, — прохрипел, пуская розовые пузыри, капитан.

— Спасибо, сэр.

Шарп выпрямился, пнул лежащего сапогом, и Моррис, ударившись головой о камень, затих. Вырывающееся из горла хриплое дыхание указывало на то, что мир живых он еще не оставил.

Не устояв перед соблазном, Шарп врезал ему по ребрам и с улыбкой повернулся к солдатам.

— Где сержант Грин?

— Здесь, сэр. — Взволнованный сержант пробился вперед через толпу опешивших зрителей. — Я здесь, сэр. — При виде неподвижно лежащего Морриса глаза у него забегали.

— Капитан съел что-то несвежее и почувствовал легкое недомогание. Но прежде чем прилечь, он временно передал мне командование ротой.

Грин еще раз посмотрел на умывшегося кровью Морриса и перевел взгляд на Шарпа.

— Говорите, что-то съел, сэр?

— Вы что, сержант, врач? У вас на кивере черный плюмаж, а?

— Никак нет, сэр.

— Тогда хватит переспрашивать. Или вам что-то не ясно? Постройте роту. Мушкеты зарядить. Штыки не пристегивать. — Грин все еще колебался. — Выполняйте! — рявкнул Шарп голосом, от которого по спине у некоторых пробежал холодок.

— Есть, сэр! — Грин повернулся и побежал к роте. Через минуту, когда Шарп вышел из-за камней, рота уже стояла, построившись в четыре шеренги. Многие посматривали на него с откровенным недоверием и даже злобой, но на открытое неповиновение никто не решился, беря пример с сержанта Грина.

— Вы легкая пехота, а значит, можете пройти там, где не пройдут другие, — сказал Шарп. — Вот почему вы — элита. Знаете, что это такое? Вы — лучшее, что есть в армии, и как раз сейчас армии нужны лучшие. То есть вы. Через минуту мы поднимемся вон там, — он вытянул руку в сторону рва, — переберемся через стену и атакуем врага. Будет нелегко, да, но для легкой пехоты невыполнимых задач нет. — Мимо прошел Элай Локхарт. Двое его кавалеристов несли бамбуковую лестницу. — Я пойду первым, сержант Грин замыкающим. Того, кто откажется подчиниться приказу, он расстреляет на месте. Вам ясно, сержант?

— Так точно, сэр, — заметно волнуясь, ответил Грин.

— Стрелять в голову.

Следовавший за Локхартом Стокс подошел к Шарпу.

— Я договорился с парнями, Ричард. Вас прикроют, если что.

— Отлично. Спасибо за помощь, сэр. Хотя и не думаю, что она нам потребуется. Перед вами, сэр, легкая рота тридцать третьего королевского полка. Лучшая в армии.

— Нисколько не сомневаюсь.

Майор улыбнулся, и у семидесяти стоящих в строю солдат слегка отлегло от сердца. Видя рядом с прапорщиком улыбающегося майора, люди думали, что, должно быть, Шарп и впрямь имеет право отдавать такие приказы и делать то, что делает.

Локхарт уже ждал его с лестницей.

— Куда нам ее доставить, мистер Шарп?

— Вон туда. Просто подадите, когда мы заберемся наверх. Сержант Грин, отправляйте за мной первую шеренгу!

Он подошел ко рву и еще раз оглядел намеченный маршрут. Вблизи склон выглядел круче, а ров глубже, чем представлялось в подзорную трубу. Стена Внутреннего форта была отсюда не видна, и это означало, что и маратхи его не видят. Пройдем, решил Шарп. Только вот уж больно круто. Тут и горный козел бы призадумался. С другой стороны, ему ничего не оставалось, как только попытаться разыграть героя. А не получится — пойти под трибунал за нападение на старшего по званию. Так что выбирать не приходилось.

* * *

Второй штурм воротной башни Внутреннего форта удался не лучше первого. Орущая толпа солдат прорвалась через первые, разбитые ворота, свернула налево и, спотыкаясь о тела убитых и умирающих, устремилась вверх по крутой и узкой дороге между двумя стенами. И снова атакующих встретил смертоносный шквал картечи, пуль и ракет, благодаря которому проход быстро превратился в подобие скотобойни. Одному из саперов удалось добраться до ворот, где он, стоя над изуродованным телом подполковника Кении, успел вонзить топор в деревянную створку. Получив сразу три пули, смельчак отступил, а топор так и остался в черном, обитом железными полосами дереве. Командовавший приступом майор, видя, какие потери несет его отряд, приказал отступить.

— В следующий раз, — крикнул он, — организуем дымовое прикрытие! Сержант, мне нужны две дюжины храбрецов.

— Сэр, а нам нужна пушка, — с горечью ответил сержант.

— Обещают подтащить, — сообщил, вернувшись, адъютант, отправленный за пушкой еще Кении. — Но скоро не получится, — добавил он, решив не ссылаться на офицера-артиллериста, заявившего, что переправа орудия и боеприпасов через ров займет никак не меньше двух часов.

Майор покачал головой.

— Ждать некогда. Попробуем еще разок без пушки.

— Да поможет нам Бог, — пробормотал сержант.

* * *

Полковник Додд наблюдал за отступающим противником с кривой усмешкой на губах. Все шло именно так, как он и предвидел. Ману Баппу убит. Вернувшийся из дворца хавилдар принес не менее приятное известие о смерти Бени Сингха. Это означало, что теперь у Гавилгура новый командующий и новый хозяин. Англичанин посмотрел на мертвых и умирающих между голубоватыми огоньками дымящих ракет красномундирников.

— Думаю, Гопал, они получили хороший урок. Надо подготовить побольше ракет, чтобы прикрыть амбразуры.

— Да, сахиб.

— Отлично.

Он прошел вдоль стрелков, похлопывая солдат по спине. С обожженными порохом лицами, изнывающие от жажды, обливающиеся потом, они улыбались в ответ, потому что побеждали и знали это. Его Кобры. Отлично обученные. Дисциплинированные. Преданные. В скором времени они станут ядром армии, которая под его, Додда, предводительством выйдет из крепости и подчинит себе все земли, оставленные британцами после разгрома их южной армии.

— Почему они не сдаются? — спросил джемадар. Караульный только что доложил, что внизу формируется новая штурмовая группа.

— Потому что они смелы, Гопал, — ответил полковник, — но еще упрямы и глупы.

По камням ударили пули. Град свинца обрушился на форт, верный признак начала нового штурма уже обильно политых кровью ворот. Додд достал пистолет, проверил, заряжено ли оружие, и вернулся на башню, чтобы понаблюдать за очередной попыткой обреченных. Пусть их. Чем больше красномундирников ляжет здесь, тем легче будет преследовать отступающих на Деканском плоскогорье.

— Приготовиться!

На позициях подожгли запалы. Укрывшись от пуль, люди ждали сигнала, чтобы пустить в неприятеля ракеты.

Снизу донесся воинственный клич — красномундирники снова спешили на свидание со смертью.

* * *

Скалистый склон оврага оказался куда круче, чем представлялось издалека, однако в нем обнаружилось немало трещин и выбоин. Цепляясь за кустики, опираясь на выступы, Шарп понемногу поднимался вверх. За ним полз Том Гаррард, не раз и не два подставлявший приятелю руку или плечо.

— Извини, Том, — пробормотал Шарп, случайно поставив ногу другу на голову.

— Ты только не задерживайся, — пропыхтел Гаррард.

Самыми трудными были первые восемь-десять футов, потом уклон стал меньше, а уже на поросшем травой карнизе места вполне хватило для трех человек. Шарп крикнул, чтобы подали лестницу. Бамбук легок, и прапорщик, повесив лестницу на плечо, продолжил восхождение, прокладывая извилистый маршрут так, чтобы следующим за ним было на что опереться и за что ухватиться. Пехотинцы поднимались по одному, растянувшись по склону редкой цепочкой. Разросшиеся слева кусты закрывали их со стороны укреплений, но на высоте примерно двадцати футов кусты кончились, и надеяться оставалось только на то, что защитники форта смотрят в другую сторону, туда, где идет бой. Последние футы Шарп преодолел, кляня сковывающую движения и цепляющуюся за каждый выступ лестницу. Камень обжигал руки, пот заливал глаза. Задыхаясь от усталости, он вылез наверх. Теперь предстояло преодолеть пятьдесят футов открытого, поросшего травой пространства до основания стены. А потом подняться на нее.

Шарп присел у края обрыва, поджидая остальных. Со стены их пока никто не заметил. Рядом плюхнулся на землю Том Гаррард.

— Сейчас придется бежать, Том. Мчаться изо всех сил. Рванем как зайцы. Прямо к стене. Ставим лестницу, карабкаемся, как крысы, и спрыгиваем. Скажи ребятам, чтобы перебирались побыстрее. Те ублюдки постараются разделаться с нами до прихода подкрепления, так что чем больше в нашем распоряжении будет мушкетов, тем лучше.

Гаррард всмотрелся в амбразуры.

— Никого не видно.

— Кто-то, наверное, есть, но не очень-то они внимательны. Может, приснули.

Что было бы совсем неплохо, подумал Шарп. Сейчас остановить их могла дюжина маратхов с заряженными мушкетами. Впрочем, лучше погибнуть от вражеской пули, чем попасть под суд за избиение Морриса. А чтобы избежать трибунала, он должен пересечь весь форт и открыть ворота.

Красномундирники один за другим вылезали на выступ. Шарп поднял голову. По его расчетам, солдат на стене должно было быть немного. Не больше караульного наряда. В конце концов, опасности со стороны рва в форте не ожидают. Другое дело, что, как только красномундирников заметят, на помощь караулу тут же вышлют подкрепление.

Гаррард, усмехнувшись, толкнул приятеля в бок.

— Ты и взаправду отделал Морриса?

— А что еще мне оставалось?

— Он пожалуется, и тебя отдадут под трибунал.

— Не отдадут, если у нас все получится. Надо только открыть чертовы ворота. Тогда мы заделаемся героями, а героев, Том, никогда не судят.

— А если у нас не получится? — не унимался Гаррард. — Что тогда?

— Тогда нам лучше умереть, — коротко ответил Шарп и, услышав рядом чье-то сопение, обернулся — из рва, отдуваясь, вылезал Элай Локхарт. — А тебя сюда какие черти принесли?

— Заблудился. — Сержант подтянул мушкет, позаимствованный, похоже, у какого-то пехотинца. — Не все твои парни рвутся в герои, вот мы с ребятами и решили пополнить ряды.

Пополнить ряды решили не только кавалеристы Локхарта. Несколько шотландцев и даже сипаев, увидев карабкающихся по склону пехотинцев, потянулись за ними. Что ж, чем больше народу, тем веселее, подумал Шарп. На уступе уже собралось человек тридцать, и это было еще не все. Впрочем, ждать всех не имело смысла — заметить их могли в любую минуту.

— Ладно. Сейчас наша задача побыстрее перебраться через стену. На той стороне строимся и вперед. Попытаемся прорваться к воротам.

Он встал, поднял лестницу над головой и помчался вверх, к стене. Позаимствованные у Сьюда Севаджи сапоги со стертыми подошвами скользили по траве, но ему удалось не упасть, а донесшийся сверху сердитый окрик лишь добавил прыти. Шарп знал, что будет дальше. До стены оставалось еще футов тридцать. Он слышал, как бухнул мушкет. Вырвавшиеся из дула газы всколыхнули сухие стебли травы. Дым ударил в лицо. И все же ему повезло — пуля попала в толстую вертикальную стойку лестницы. Другая вскинула фонтанчик пыли у самой ноги.

— Огонь! — проревел на дне рва майор Стокс. — Огонь, ребята! Дайте им свинца!

Сотня красномундирников и сипаев вскинули мушкеты и принялись палить по укреплениям. Пули защелкали по камню, и Шарп, бросив взгляд через плечо, едва не врезался в стену. В следующее мгновение он развернул лестницу, уткнул в землю нижний конец, бросил на парапет верхний. Чертова эскалада! Сначала брешь, теперь эскалада, и все в один день! Шарп вытащил палаш и оттолкнул Гаррарда, уже поставившего ногу на нижнюю ступеньку.

— Я первый, — рыкнул он и полез вверх.

Бамбуковые ступеньки слегка пружинили. А если сломаются? Если не выдержат? Тогда те, кто успеет перебраться через стену, окажутся в ловушке внутри крепости, где их просто изрубят на куски. Страх едва не парализовал его. К черту! Думать надо о другом. А еще лучше не думать вообще ни о чем. Вверх и вперед! Из оврага продолжали стрелять, отгоняя маратхов от парапета, но Шарп знал, что вот-вот останется один. Из горла сам собой вырвался воинственный рык. Шарп выбросил руку, ухватился за камень, подтянулся и ввалился в амбразуру. На мгновение он остановился, оглядываясь, пытаясь сообразить, что делать дальше и куда бежать, но сзади уже подталкивал нетерпеливо Гаррард, и ему ничего не оставалось, как спрыгнуть вниз.

А где же стрелковая ступень? Ее не было! Шарп пролетел футов восемь-десять, ударился оземь и упал. Над головой просвистела пуля. Шарп перекатился, вскочил и увидел деревянные платформы, с которых защитники форта поднимались при необходимости к амбразурам. Несколько маратхов бежали к нему, но их было мало, очень мало, тогда как не менее пяти красномундирников уже перебрались через стену. Впрочем, и одних, и других становилось с каждой секундой все больше.

— Том, займись теми! — Шарп кивнул в сторону бегущих от западного бастиона маратхов, повернулся и, схватив трех ближайших солдат, выстроил их в некое подобие шеренги. — Цельсь! — крикнул он и добавил: — Берите пониже, парни. Огонь!

Мушкеты грохнули, выплюнув по клубу дыма. Один маратх, скользнув по траве, свалился. Остальные повернулись и дали стрекача, напуганные не только удачным залпом, но и быстро возрастающим числом атакующих. Кого тут только не было! К пехотинцам из роты Морриса примкнули горцы в килтах, сипаи, кавалеристы Локхарта и даже несколько сторонников Сьюда Севаджи в драных красных мундирах.

— В две шеренги! — скомандовал Шарп. — Быстро! В две шеренги! Том? Что там у тебя?

— Чисто, сэр! Рванули штаны менять.

— В две шеренги!

Оттуда, где они стояли, воротная башня была не видна, ее закрывал выступ стены, но противник уже сосредотачивал силы в сотне шагов к востоку. К защищавшим стену солдатам в коричневых куртках добавилась рота в белых мундирах, состоявшая, должно быть, в резерве, и Шарп понимал: чтобы пройти к башне, придется устранить это препятствие. Он бросил взгляд на вершину холма, но не увидел ничего, кроме наполовину скрытого деревьями строения, в котором резвились обезьяны. Слава богу, за правый фланг можно было не беспокоиться.

Какой-то сержант-шотландец уже растащил разношерстное сборище по двум шеренгам.

— Заряжай! — крикнул Шарп, хотя большинство уже сделали это без напоминания. — Сержант!

— Сэр?

— Наступаем вдоль стены. До моей команды огонь не открывать. Сержант Грин? — позвал он и, подождав секунду и не получив ответа, окликнул еще раз: — Сержант Грин? — Судя по молчанию, Грин либо еще не перелез через стену, либо вообще предпочел остаться по другую ее сторону. — Сержант Грин! — рявкнул Шарп.

— Зачем он вам? — отозвался кто-то.

Боже, капитан-шотландец! Влип, подумал Шарп, но вопрос требовал ответа, ведь задал его старший по званию.

— Повести вторую группу!

— Ее поведу я, — сказал капитан. — Действуйте, прапорщик.

— Вперед! — скомандовал Шарп.

— Равнение! — крикнул сержант. — Марш!

Строй получился далеко не идеальный. Замыкающих не было, и шеренги растянулись, но Шарп не обращал внимания на такую мелочь. Главное — сблизиться с неприятелем. Так всегда говорил полковник Маккандлесс, и совет крепко застрял у Шарпа в голове. Подпусти ублюдков как можно ближе, потому что на расстоянии ни черта не сделаешь, и начинай убивать. Конечно, полковник употреблял другие слова, но смысл был именно такой. Это за тебя, Маккандлесс, за тебя. Шарп вдруг подумал, что впервые ведет людей в бой вот так, по всем правилам, строй на строй, мушкеты против мушкетов. Он нервничал еще и потому, что командовал этой сборной ротой на виду тысяч красномундирников, собравшихся на северном склоне оврага. Его как будто вытолкнули на театральную сцену перед битком набитым залом, и он понимал, что, если даст маху здесь, об этом узнает вся армия.

Шарп не сводил глаз с вражеского офицера — высокого, смуглолицего мужчины с густыми усами. Офицер выглядел спокойным и уверенным в себе. Его рота состояла из трех плотно сбитых, отлично держащих строй шеренг. Впрочем, все, кто знал Уильяма Додда, в один голос подтверждали, что дисциплину он держать умеет и военную науку усвоил хорошо.

Противник остановился, когда дистанция сократилась до сотни шагов. Офицер отдал команду. Солдаты в белых мундирах вскинули мушкеты, и Шарп увидел, что его шеренги дрогнули.

— Не останавливаться! — приказал он. — Вперед!

— Слышали командира! — проревел сержант-шотландец. — Не останавливаться! Вперед!

Шарп шел на правом фланге строя. Оглянувшись, он увидел бегущих за строем солдат. Они, наверно, только-только перелезли через стену и теперь спешили догнать ушедших вперед товарищей. Некоторые спотыкались. Другие падали, но тут же поднимались. Господи, во что я вляпался, подумал Шарп. Во что мы все вляпались! И тут Кобры дали залп.

И Шарпу, свежеиспеченному прапорщику и недавнему обознику, ничего не осталось, как принимать бой, драться и побеждать.

* * *

Красномундирники шли на штурм уже в третий раз, и теперь впереди, по обе стороны прохода, двигались, прижимаясь к стенам, два взвода, каждый из которых поливал огнем амбразуры противоположной стены. Поначалу тактика срабатывала. Первый залп заставил защитников форта спрятаться, и под его прикрытием третий взвод, состоявший из вооруженных топорами саперов, рванул через разбросанные по дороге тела к воротам.

И тут сверху на них обрушились ракеты. Ударяясь о камни, они вспыхивали и как сумасшедшие метались между стенами замкнутого пространства. Укрыться от этого безумия было невозможно: люди падали, бросали мушкеты, чтобы сбить перекинувшееся на одежду пламя, задыхались от едкого дыма и умирали среди общего хаоса и разлетающихся кусков плоти. Воспользовавшись охватившей противника паникой, маратхи ударили из мушкетов. Саперы так и не добрались до цели. Одни полегли под пулями, другие, раненные, попытались пробиться назад через завесу плотного дыма. А потом из амбразур, калеча живых и уродуя мертвых, полетели камни. Те, кому посчастливилось уцелеть, в третий раз бежали с поля боя.

— Достаточно! — крикнул своим людям Додд. — Хватит! — Он выглянул из-за парапета.

Открывшаяся взгляду картина напоминала сцену из ада: под сизой пеленой вонючего дыма шевелилась в кровавой луже груда искалеченных тел, догорали ракеты, безнадежно взывали о помощи раненые. Волна восторга поднялась в его груди. Все складывалось даже лучше, чем он позволял себе надеяться. Лучше и легче.

— Сахиб! — В голосе Гопала прозвучали тревожные нотки. — Сахиб?

— Что?

— Сахиб, посмотрите!

Джемадар указал рукой на восток. Оттуда, из-за выступа, доносились звуки стрельбы. В небо поднимался клочковатый дым. Что именно происходит, полковник не видел, но, судя по частоте выстрелов, там, в четверти мили от воротной башни, завязался упорный бой. Возможно, он и не стал бы тревожиться, если бы не одно обстоятельство: бой шел по эту сторону стены.

— Разрази их гром! Выясните, что там случилось. И побыстрее, Гопал! Живо! — Он не может проиграть. Не должен проиграть. — Где мистер Хейксвилл?

На время отсутствия Гопала Додд хотел передать его обязанности дезертиру, но сержант-дергунчик пропал. Стрельба не стихала. Додд поморщился от поднимающегося снизу тошнотворно-сладковатого запаха горящего мяса и снова повернулся туда, где продолжался бой. Если чертовы красномундирники каким-то образом перелезли через стену, надо отправить против них побольше пехоты: выбить атакующих и надежно закрыть уязвимое место в казавшейся до недавнего времени неприступной обороне Гавилгура.

— Ко мне! — Полковник подозвал хавилдара, сопровождавшего Хейксвилла во дворец. — Отправляйтесь к Южным воротам и передайте мой приказ. Пусть пришлют сюда один батальон. Выполняйте!

— Сахиб!

Додд вдруг обнаружил, что его немного трясет. Точнее, дрожала правая рука. Он сжал пальцами золотую, в форме слона рукоять сабли. Причин для тревоги нет. Все под контролем. Победа близка. Полковник снова и снова повторял про себя эти утешительные слова, но не мог избавиться от мысли, что в случае неудачи ему некуда бежать. Более того, ему не вырваться из форта. А раз так, то он должен победить. Или погибнуть. Поднимающийся за выступом дым становился гуще. Огонь не прекращался, и это говорило о том, что враг пробрался в крепость немалыми силами. Пальцы снова задрожали, но теперь Додд ничего не заметил — впервые за несколько недель будущий повелитель Гавилгура испытывал страх поражения.

* * *

Первый залп остался за врагом. Широкую и плотную цепь одетых в белые мундиры солдат заволокло дымом. Первый залп может обеспечить преимущество, но лишь при точной стрельбе. Поскольку шеренга Шарпа растянулась сильнее положенного, много пуль прошло мимо цели. Несколько человек упали, другие инстинктивно сбавили шаг; Шарп прикрикнул на них, и красные мундиры не остановились. Маратхов скрыл дым, но все знали — они перезаряжают мушкеты.

— Теснее, сержант. Сомкнуть ряды!

— Сомкнуть ряды! — громовым эхом отозвался сержант-шотландец и бросил на Шарпа настороженный взгляд, опасаясь, что их маленькая рота слишком сблизилась с врагом. Расстояние между ними сократилось до шестидесяти ярдов.

Сквозь дым Шарп видел одного из индийцев, невысокого роста левофлангового первой шеренги, с остервенением рвавшего зубами бумажный патрон. Солдат засыпал в дуло порох, вложил пулю и уже поднял шомпол.

— Стой! — скомандовал Шарп.

— Стой! — повторил сержант.

— Цельсь!

Красномундирники вскинули мушкеты. В обеих шеренгах было примерно человек шестьдесят, меньше, чем в трех шеренгах противника, но все же достаточно. К тому же ручеек пополнения не пересыхал.

— Целиться ниже! Огонь!

Ответный залп потряс шеренги Кобр, и красномундирники тут же начали перезаряжать мушкеты. Торопливо, нервно, ожидая следующего залпа.

Индийцы подняли мушкеты. Роту Шарпа наполовину скрывал еще не осевший дым.

— Ложись! — крикнул он вдруг. Крикнул неожиданно для себя самого и, лишь отдав приказ, подумал, что поступил разумно. — На землю! Быстро!

Шарп и сам упал на колено, и уже в следующее мгновение над распластавшейся ротой пронесся свинцовый вихрь. Неожиданный маневр помешал его солдатам закончить перезарядку, зато сохранил немало жизней, и теперь пришло время убивать.

— Заряжай! — скомандовал он, вскакивая.

На врага Шарп не смотрел: успеют или не успеют — теперь все зависело от них самих. Он поднял палаш и внезапно успокоился, ощутив тяжесть настоящего оружия.

— Приготовиться к атаке!

Красномундирники уже убрали шомпола и теперь поспешно пристегивали к почерневшим дулам штыки. Кавалеристы Локхарта, из которых лишь у немногих были пистолеты, обнажили сабли.

— Цельсь!

Шеренга ощетинилась штыками. Шарп позволил себе взглянуть на противника и увидел, что маратхи еще орудуют шомполами.

— Огонь! — Мушкеты выплюнули языки пламени. Вслед за пулями на траву полетели тлеющие обрывки пыжей. — Вперед! — крикнул Шарп и сам устремился навстречу маратхам, увлекая за собой правый фланг. — В атаку!

Рота, понимая, что в запасе у нее считанные секунды, побежала за ним.

Справа грянул еще один залп. Краем глаза Шарп успел заметить, что капитан-шотландец, наспех построив шеренгу из дюжины солдат, успел ударить по врагу с фланга, прежде чем противники сошлись в рукопашной.

— Вперед! — орал Шарп.

Его гнал страх, страх того, что он просчитался, потерял время, и что маратхи расстреляют их в упор, с нескольких ярдов, но поправить что-то было уже невозможно, и он мчался изо всех сил, видя перед собой только приближающуюся белую цепь.

Хавилдар, командовавший ротой Кобр, при виде бегущих в атаку британцев растерялся. Вместо того чтобы открыть огонь, он приказал пристегнуть штыки. Именно этим и занимались его солдаты, когда из-за дымовой завесы выкатилась красная волна. Шарп обрушил палаш на первого попавшего под руку маратха и почувствовал, как широкий клинок разрубил плоть и скользнул по кости. Он еще успел сделать выпад и пнуть противника в пах, когда взявшийся неизвестно откуда Элай Локхарт довершил дело ударом сабли. Рядом двое горцев ловко орудовали штыками. Шарп рубил, колол, резал, отбивался и отмахивался. Ярость, рожденная нервозностью, не отпускавшей с самого начала атаки, придавала сил. Едва ли не каждый удар достигал цели. Какой-то сипай, обманув хавилдара ложным уколом, отбил выпад и вогнал штык в живот врагу. Кобры не выдержали. Солдаты в белых мундирах поворачивались и бежали к воротной башне, туда, где кипели, поднимаясь над выступом, клубы дыма. Том Гаррард пнул лежащего маратха, попытавшегося прицелиться в него из мушкета. Бой заканчивался, и красномундирники уже начали обыскивать убитых и раненых.

С фланга подошел капитан-шотландец. Судя по крылышкам на эполетах, он командовал ротой легкой пехоты.

— Не знал, что семьдесят четвертый здесь. Или это тридцать третий? — Капитан удивленно уставился на мундир прапорщика, и Шарп только теперь заметил, что пристеганный Клер на скорую руку белый кант отпоролся, и из-под него проглядывает прежний, красный.

— Я, сэр, заблудшая овца.

— Что ж, заблудились вы весьма кстати. — Капитан протянул руку. — Будем знакомы. Арчибальд Кэмпбелл, Шотландская бригада. Привел сюда свою роту, чтобы парни не скучали.

— Ричард Шарп, Семьдесят четвертый батальон. — Они обменялись рукопожатием. — И, признаюсь, сэр, чертовски рад вас видеть.

Шарпу стало вдруг легко и весело. Хотелось смеяться. Боже, ну и армия! Кто только не собрался под его знамя! Индийцы и британцы, кавалеристы и пехотинцы, горцы из 78-го, парни Кэмпбелла из 94-го, сипаи, ребята из 33-го.

Капитан поднялся на невысокую деревянную платформу, с которой защитники форта выглядывали в амбразуры, и с минуту смотрел в сторону воротной башни, находящейся примерно в четверти мили к востоку.

— Скажите-ка, мистер Шарп, вы думаете о том же, о чем и я? — спросил он.

— Я думаю, что нам надо взять башню и открыть ворота, — ответил Шарп.

— Согласен. — Он отступил в сторону, освобождая место. — Посмотрите сами. Они ведь наверняка попытаются как можно скорее выбить нас отсюда, а? Так что давайте поторопимся.

Над башней висел густой дым. Судя по количеству белых мундиров, основные силы маратхов сосредоточились именно там. Из самой крепости к стрелковым ступеням вел ступенчатый пролет. Для того чтобы открыть ворота, нужно было в первую очередь очистить от неприятеля именно стрелковые позиции.

— Я займусь стеной, — предложил он, — а вы, сэр, откроете ворота.

— Не возражаю. По-моему, вполне справедливое разделение труда. — Кэмпбелл спрыгнул с платформы. Он был без головного убора, и прядь вьющихся черных волос свисала над узким, худощавым лицом. — Я возьму свою роту, а вы забирайте остальных. Устроит?

Капитан усмехнулся и зашагал к выступу, подзывая своих пехотинцев.

Шарп тоже соскочил с платформы и, собрав оставшихся, приказал строиться.

— Капитан Кэмпбелл намерен открыть ворота изнутри. Мы поможем ему тем, что очистим от ублюдков парапеты. Попасть туда надо как можно быстрее. И как только попадем, первым делом даем залп по стрелковым позициям. Потом поднимаемся и идем дальше. Мушкеты зарядите сейчас. Сержант Грин!

Сержант, запыхавшийся после подъема и только-только догнавший роту, выступил вперед.

— Я здесь, сэр. И, сэр…

— Возьмете двадцать человек, — перебил его Шарп. — Останетесь внизу и прикроете нас огнем. Вам понятно?

— Двадцать человек, сэр? Есть, сэр. Я только хотел сказать… Мистер Моррис, сэр… — Сержант смущенно опустил глаза.

— Что с ним?

— Мистеру Моррису полегчало, сэр. Стало лучше. Живот прошел. — Докладывая, Грин ухитрился сохранить на лице совершенно непроницаемое выражение. — Капитан приказал, чтобы на стену больше никто не поднимался. И еще послал меня, чтобы я вернул остальных. Для того я и здесь, сэр.

— Нет, сержант, не для того. Ваша задача взять двадцать человек и обеспечить огневое прикрытие. Это приказ.

Секунду-другую Грин колебался, потом посмотрел в лицо Шарпу и кивнул.

— Так точно, сэр! Есть взять двадцать человек и обеспечить огневое прикрытие!

— Спасибо, сержант. — Итак, Моррис очнулся и наверняка уже жалуется. Впрочем, сейчас это волновало Шарпа меньше всего. Он оглядел своих людей. Их было человек семьдесят или восемьдесят. И от стены подходили еще, шотландцы и сипаи. Он подождал, пока они зарядят мушкеты и вернут на место шомпола. — А теперь, парни, за мной. Пошли! — Шарп повернулся к башне. — Вперед!

— Бегом! — крикнул своим капитан Кэмпбелл. — Вперед!

Лиса забралась в курятник. А это означало, что перья вот-вот полетят.

Глава одиннадцатая

Солдаты поднимавшегося к Южным воротам Гавилгура 74-го батальона слышали далекую перестрелку, как потрескивание брошенных в костер сухих колючек. Она то затихала, то вспыхивала с новой силой и снова сходила на нет. Временами казалось, что бой уже закончился, что у сражающихся не осталось больше сил, но противники, словно желая доказать обратное, набрасывались друг на друга с еще большим ожесточением. Помочь своим 74-й не мог ничем. От крепости батальон отделяло около трехсот футов, и это означало, что установленные на южных укреплениях пушки могли вот-вот ударить сверху по изможденным подъемом людям. Использовать артиллерию не позволяла крутизна склона: орудие могло запросто перевернуться при выстреле, да и с наведением возникли бы проблемы. Продолжать подъем, рискуя понести необязательные потери, не имело смысла, и Уэлсли отдал приказ остановиться. При определенных условиях — например, явной нехватке живой силы на оборонительных укреплениях — генерал попытался бы устроить эскаладу, но сипаи с бамбуковыми лестницами безнадежно отстали, и ни о каком штурме не могло быть и речи. Впрочем, согласно первоначальному плану, участие 74-го в каких-либо наступательных действиях не предусматривалось: батальон должен был удерживать часть сил противника на южной стене, отвлекая их от северного участка, где и намечалось нанести главный удар. По крайней мере с этой задачей батальон справлялся — защитников на парапете хватало.

Спешившись, сэр Артур сошел с дороги и поднялся на небольшую возвышенность, с которой была видна крепость. За ним последовали полковник Уоллес и около дюжины адъютантов и офицеров. Расположившись между камней, они попытались найти рациональное объяснение доносящимся из форта звукам.

— Не пушки, — заключил Уэлсли.

— Не пушки, сэр? — спросил адъютант.

— Если пушки не стреляют, — объяснил полковник Уоллес, — это ясно указывает на то, что Внешний форт уже взят.

— Внешний, но не Внутренний, не так ли?

Отвечать сэр Артур не стал. Разумеется, Внутренний форт оставался в руках неприятеля — в противном случае перестрелка уже давно бы закончилась, а из Южных ворот хлынули бы сотни беженцев. И все же, вопреки всем очевидным указаниям, генерал позволял себе надеяться, что наступательный порыв Кении завершится триумфальной победой, враг будет сокрушен в обеих частях крепости, и к тому времени, когда 74-й закончит восхождение, громадные ворота распахнутся под натиском торжествующих красномундирников. Пока, однако, над воротной башней реял золотой с зеленым флаг, а солнечные лучи отражались от мушкетов защитников форта.

Уэлсли уже жалел, что не остался с Кении и не пошел вместе с ним в бреши. Что, черт возьми, там происходит? Чтобы получить ответ на этот вопрос, нужно было спуститься на равнину, подняться на плато и пройти по только что проложенной дороге к крепости. Никак не меньше двадцати миль. Оставалось лишь ждать и надеяться.

— Почему бы вам, полковник, не выдвинуть вперед стрелков? — предложил генерал. Разумеется, выдвижение стрелков никак не изменило бы ситуацию, но их появление подкрепляло бы опасения тех, кто ожидал атаки с юга, и вынуждало неприятеля держать здесь значительные силы. — Вы только растяните их посильнее. — Растянув роту легкой пехоты по прокаленному солнцем склону, Уэлсли рассчитывал уберечь ее от пушечного огня.

Далеко за стенами южных укреплений в небо поднялся столб серого дыма. Звуки боя поднялись до крещендо и упали, приглушенные, будто подушкой, колышущимся над черными стенами форта горячим воздухом. Уэлсли нервно заерзал на камне, моля Бога, чтобы его рискованный план удался, и солдаты, одному Господу ведомо как, пробрались в неприступную доселе крепость.

* * *

— Огонь! Огонь! — рычал майор Стокс — Дайте им свинца, парни!

Другие офицеры, услышав его призыв, согнали к северному склону рва всех, кто до сих пор оставался в роли зрителей, и теперь уже несколько сотен человек палили из мушкетов по неприятельским укреплениям в районе вторых ворот.

Сам майор, забравшись на возвышение, наблюдал за тем, как две крохотные группки красномундирников идут в наступление к северной стене форта. Одна группа двигалась колонной, вторая цепью, но их общей целью была воротная башня, защитники которой только что отразили очередной приступ, не позволив британцам приблизиться ко вторым воротам. Сейчас эти самые защитники готовились встретить угрозу с тыла, и потому майор требовал «дать свинца», рассчитывая не столько нанести противнику какой-либо значимый урон, сколько на то, чтобы отвлечь его внимание. Пушкари, разбившие первые ворота, били по парапету.

— Давай же, вперед! — подбадривал Шарпа Стокс. — Вперед, Ричард!

На холм не вполне твердой походкой поднялся и капитан Моррис. Губы его распухли и кровоточили, под заплывшим глазом красовался синяк, на лбу выросла шишка.

— Майор Стокс! — жалобно прошепелявил он. — Майор Стокс.

Майор повернулся. Первой его мыслью было, что капитан пострадал, карабкаясь на стену, и он даже решил, что ошибся в этом человеке, сочтя его откровенным трусом.

— Что с вами, капитан? Нужен врач?

— Нет. Это все чертов Шарп! Ударил меня, представляете? Ударил старшего по званию! И увел мою роту! Я это так не оставлю. Буду жаловаться! Клянусь, ему не поздоровится!

— Ударил вас? — Стокс недоверчиво покачал головой.

— Вот именно! И увел мою роту! — Моррис кипел от злости. — Я приказал ему убираться, и он меня ударил! Я потому вам об этом говорю, сэр, что вы здесь старший офицер. Можете спросить моих людей, сэр, они подтвердят. Некоторые даже были свидетелями нападения. Неслыханное дело! Я буду добиваться для него самого строгого наказания, сэр, и прошу вашей поддержки.

Стокс едва не рассмеялся ему в лицо. Так вот, значит, как Шарп нашел себе солдат!

— Думаю, капитан, вам лучше отказаться от своих намерений. И я бы не советовал вам выдвигать обвинения против мистера Шарпа.

— Что? Отказаться от обвинений? — возмущенно воскликнул Моррис. — Никогда! Я сломаю этого паршивца! Преподам такой урок…

— Сомневаюсь, — перебил его Стокс.

— Но он же меня ударил! — бушевал капитан. — Это не просто оскорбление, это…

— Чепуха! — отрезал майор. — Вы упали. Я сам видел. Споткнулись и упали. Именно это я и скажу на заседании военного трибунала. Только не думаю, что дело дойдет до трибунала. Вы просто упали, а теперь страдаете от галлюцинаций. Или, может, перегрелись на солнце, а, капитан? Будьте осторожнее, а то кончите, как бедняга Харнесс. Отправят домой, и проведете вы остаток дней в Бедламе, с цепью на ногах.

— Сэр! Я протестую!

— Слишком много протестуете, капитан. Вы упали, и только это услышат от меня судьи, если вы из упрямства будете настаивать на своих вздорных обвинениях. Даже вот этот мальчишка подтвердит мои слова. Верно, Ахмед? — Майор повернулся к пареньку, но тот исчез. — Боже мой, — пробормотал Стокс, сбегая с холма.

Что-то подсказывало, что искать Ахмеда уже поздно.

* * *

Первые сто шагов дались довольно легко, потому что они шли по открытому пространству, оставаясь вне поля видимости защитников башни. Стена надо рвом опустела, оборонявшие ее солдаты сбежали, но стоило красномундирникам появиться из-за выступа, как их встретил мушкетный огонь противника.

— Бегом! Бегом! Не останавливаться! — крикнул Шарп.

Бегом? Легко сказать! Люди шатались от усталости и спотыкались, ножны били по ногам, сумки прыгали, солнце безжалостно палило, а высушенная, спекшаяся земля взрывалась фонтанчиками пыли. Слева, за рвом, слышалась неистовая какофония мушкетной пальбы; красномундирники стреляли по укреплениям, но защитников башни надежно скрывал внешний парапет. Им даже удалось развернуть пушку навстречу неожиданной угрозе с тыла.

— Бегом! — прохрипел Шарп.

Горло пересохло. Страшно хотелось пить. Пить и есть. Но больше всего — драться. С башни дали залп, и она окуталась дымом.

Противник был и справа, но оттуда почему-то не стреляли. Более того, маратхи даже не пытались выстроиться в боевой порядок. Сбившись в кучку под стеной, огораживавшей какие-то сады, они безмятежно наблюдали за происходящим. За деревьями виднелось строение. Огромное! Настоящий дворец! Там, в самом сердце Внутреннего форта Гавилгура, наверняка могли притаиться тысячи воинов. Если они ударят во фланг, подумал Шарп… Нет, нельзя предполагать худшее. Надо сосредоточиться на главном, а главное сейчас — добежать до башни, смять сопротивление, вырезать всех и открыть ворота.

Громыхнула пушка. Ядро ударилось о плотно спрессованный песок ярдах в пятидесяти от Шарпа и, подпрыгнув, пролетело высоко над головой. Парапет затянуло дымом, и мушкеты замолчали. Только бы дым подольше не рассеивался. Он скривился от режущей боли в боку. Ребра еще ныли, заставляя поминать Хейксвилла. И все-таки Шарп знал, что они застигли противника врасплох, а если враг захвачен врасплох, то он уже наполовину разбит.

Дым над башней расползся, но ненадолго — со стены тут же ударили мушкеты. Шарп повернулся к наступающей цепи.

— Живей! Вперед!

Справа стояли жалкие лачуги, сооруженные из веток и валежника и укрытые дерюгой. Там, где пылали недавно костры, лежала зола. Неподалеку ржавел пушечный лафет. Дальше лежало расколотое пополам каменное корыто. За ним — старинная деревянная лебедка, обожженная солнцем до цвета кости. Из-под ноги выскользнула маленькая коричневая змейка. Худая как щепка женщина с ребенком на руках промелькнула, перебегая из одного убежища в другое. Выглянувшая из покинутой лачуги кошка угрожающе зашипела. Шарп проскользнул между двумя деревцами. Пуля разметала слежавшийся пепел. Другая звякнула, ударившись с ржавый лафет.

От пота щипало в глазах. Шарп моргнул и увидел, что проход к внутренней стене забит солдатами в белой форме. Стена тянулась на добрую сотню шагов, и подняться к стрелковым ступеням можно было по каменной лестнице, начинавшейся сразу за воротами. Кэмпбелл со своей ротой бежал как раз к этим воротам, и Шарп находился сейчас на одной линии с ним. Ему предстояло пробиться вверх по лестнице, и он знал, что сделать это невозможно, что там просто не пройти. Снова бухнула пушка, на сей раз картечью, и перед цепью закружились пыльные вихри.

— Стой! Выровнять шеренгу! — До стены оставалось не больше сорока шагов. — Цельсь!

Красномундирники вскинули мушкеты. Половину стены закрывал дым, другая же была видна ясно, и с нее в наступающих летели пули. Пошатнулся и упал навзничь шотландец. Сипай молча согнулся вдвое, схватившись обеими руками за окровавленный живот. Где-то злобно тявкнула собачонка. Дымная пелена перед пушкой разошлась.

— Даете залп и вперед. Сержант Грин? Вы сейчас не стреляете. Подождите, пока мы поднимемся на верхние ступени, и тогда начинайте. — Проклятая шавка атаковала его сапог, напрашиваясь на хороший пинок, но Шарп сдержался, выказывая перед строем спокойствие и уверенность. — Цельтесь хорошенько, парни! Нам надо очистить стену. — Он остановился между шеренгами. — Огонь!

Мушкеты сухо кашлянули, выплюнули пламя, и Шарп сразу бросился к ступенькам. Кэмпбелл был уже у внутренних ворот, и его люди поднимали из скоб запорную линейку. С десяток пехотинцев готовились ворваться в проход, остальные стояли лицом к тылу на случай, если противник попытается атаковать со стороны сада.

Шарп мчался наверх, прыгая через две ступеньки. Безумие. Чистейшее самоубийство. Куда только его понесло? Сидел бы во рву. Прогревшийся за день камень отдавал тепло, и на лестнице было жарко, как в печи. Кто-то бежал рядом. Кто-то сзади. Он не знал, кто, потому что видел перед собой только ступеньки. А потом увидел людей в белом. Они повернулись к нему и выставили штыки. В ту же секунду внизу грянул залп. Одного из маратхов отбросило в сторону, из головы брызнула кровь, и остальные инстинктивно попятились. Шарп выскочил наверх первым и наугад махнул палашом. Клинок отскочил от головы раненого, ударил в плечо другого, и тот рухнул со стены в проход. Туда, где скрипели старые ржавые петли и где люди Кэмпбелла разводили тяжелые деревянные створки.

Штык зацепил мундир, и Шарп, не имея возможности размахнуться, врезал противнику эфесом в лоб. Краем глаза он увидел справа Локхарта. Кавалерист рубил направо и налево, но при этом сохранял хладнокровие, и каждый его удар достигал цели.

— Туда! — крикнул сержант, и с полдюжины его парней устремились к группе маратхов, защищавших перекидной мостик.

Слева от Шарпа пыхтел, демонстрируя образцовую работу штыком, Том Гаррард. Снизу давили свои, и свободного места уже не оставалось. Прижатые друг к другу, враги не могли даже как следует размахнуться. Шарп, пользуясь преимуществом в росте, бил сверху тяжелым палашом. Низкорослые индийцы пронзительно вопили. Кто-то ткнул его штыком в бедро, и он почувствовал, как сталь царапнула кость. Шарп врезал рукоятью по затылку, проломив череп. Маратх упал. Штык вывалился из раны. Шарп перешагнул через тело. Рядом грохнул мушкет. Полыхнувший из дула огонь ожег щеку. Давка усилилась, так что пробиваться вперед стало невозможно.

— Сбрасывай ублюдков к чертям! — крикнул Локхарт.

Высокий кавалерист полоснул саблей, едва не задев прапорщика. Два стоявших на краю ступени маратха успели пригнуться, но при этом потеряли равновесие и свалились прямо на штыки шотландцев Кэмпбелла. Их тут же забили прикладами. Сам капитан бежал к следующим воротам. Оставалось сбросить два запора, но на стене солдаты в белых мундирах вскинули мушкеты, готовясь выполнить приказ полковника стрелять в людскую гущу, не разбирая своих и чужих. Додд был готов на все, на любые жертвы, лишь бы отбросить кучку наглых мерзавцев, пробравшихся ему в тыл.

Между тем штурмовой отряд, потерпев очередную неудачу в провонявшем кровью и порохом коридоре и уже потеряв надежду на успех, услышал в форте стрельбу и поспешил вернуться на заваленную телами брусчатку. Укрывшись под аркой, шотландцы открыли огонь по стрелковым ступеням, и маратхи с удивлением обнаружили, что их атакуют не только с фронта, но и снизу.

— Ракеты! — приказал Додд.

Несколько человек подожгли запалы и бросили ракеты в проход. Наудачу, не глядя. Страх вселился уже в сердца самых смелых и, хотя не прорывался еще наружу, уже сковывал их действия. Наступавшие пугали их. Это были свирепые великаны, обезумевшие от запаха крови и горячки боя, они рубили и кололи, рычали и вопили, и никакая сила не могла их остановить.

Внизу открыли наконец вторые ворота, и первым в них проскочил капитан Кэмпбелл. Часть его людей под командой сержанта осталась, чтобы обстреливать амбразуры снизу.

Сопротивление ослабевало. Зажатые с трех сторон на небольшом участке, защитники форта обреченно отбивались. Единственный переход к башне был в руках красномундирников, и маратхам оставалось либо сдаваться, либо прыгать. Заиграл волынщик. Дикие, диссонирующие звуки, казалось, добавили атакующим неистовства. В их воинственных криках смешались безумие, ужас и ярость. Белые канты на мундире Шарпа стали красными, как будто он снова надел форму 33-го полка. Рука устала, проколотое бедро болело, а очистить стену от неприятеля никак не получалось. Пуля прошила рукав мундира, другая пригладила волосы, и он, ощутив дыхание смерти, заревел и бросился вперед. Внизу люди Кэмпбелла сорвали запор и навалились на последние ворота. С другой стороны им помогали саперы. Какой-то офицер, поднявшись на внешнюю арку надо рвом, замахал руками, призывая всех, кто остался на северном склоне.

Его заметили, и поток красномундирников устремился сначала вниз, потом вверх, к воротам Внутреннего форта. Солдаты спешили, чуя добычу и женщин. Все четверо ворот распахнулись перед ними. Небесная крепость пала.

Из всех защитников Гавилгура последним был Додд. Понимая, что проиграл, полковник не собирался сдаваться. Обнажив саблю, он встал на пути неприятеля и вдруг узнал в окровавленном предводителе красномундирников старого знакомого.

— Сержант Шарп? Какая приятная встреча.

Додд насмешливо отсалютовал врагу саблей с золотой рукоятью. Однажды он пытался переманить Шарпа на свою сторону и вступить в ряды Кобр. Посулы подействовали, и Шарп, в ту пору сержант, едва не принял предложение, но судьба распорядилась иначе. И вот теперь она же свела их в последний раз на стене Гавилгура.

— Я теперь мистер Шарп, ублюдок.

Прапорщик оттолкнул Локхарта и Гаррарда и, прыгнув вперед, рубанул с плеча, но полковник легко отвел угрозу и провел контрвыпад. Клинок сабли пронзил мундир и царапнул по ребрам. Додд отступил, отбил боковой удар и молниеносно выбросил руку. Лезвие скользнуло по щеке под глазом, и в следующий момент рана наполнилась кровью.

— Отметина на всю жизнь, — сказал Додд, — хотя, боюсь, ваша будет недолгой, мистер.

Он снова атаковал, и Шарп с трудом, скорее по случайности, чем за счет умения, отвел угрозу. Шансов против Додда у него не было. Маккандлесс предупреждал, что предатель — отличный фехтовальщик и хороший солдат.

Заметив, что противник стал осторожнее, полковник усмехнулся.

— Так они все-таки произвели вас в офицеры, а? Вот уж не думал, что в британской армии есть здравомыслящие люди.

Он наступал, опустив саблю, провоцируя врага на неподготовленную атаку, но тут какой-то красномундирник промчался мимо Гаррарда с поднятой саблей, и Додд, застигнутый врасплох, сделал шаг назад, успев, однако, инстинктивно подставить клинок под удар. Красномундирник потерял равновесие, пошатнулся, и полковник легко, с презрительной улыбкой на губах, проткнул ему горло. Шарп, узнав в солдате Ахмеда, взревел от ярости и бросился на врага. Додд же не только успел выдернуть из раны саблю и отвести в сторону палаш, но и, изловчившись, приготовился всадить лезвие Шарпу в живот. Наверно, он бы так и сделал, если бы ему не помешал выстрел из пистолета. Пуля, попав в правое плечо, отбросила предателя назад. Онемевшая рука опустилась и повисла.

Шарп шагнул к нему. В глазах Додда впервые появился страх.

— Это тебе за Маккандлесса. — Удар в пах заставил изменника согнуться от боли. — А это за Ахмеда.

Держа палаш двумя руками, Шарп воткнул острие под подбородок и медленно провел лезвием поперек горла. Сталь перерезала мышцы, сухожилия и глотку. Хлынула кровь. Додд покачнулся и свалился на камни. Элай Локхарт с еще дымящимся пистолетом наклонился над телом предателя. Шарп опустился рядом с Ахмедом, но мальчишка уже умирал. Кровь пузырилась на губах и глубокой ране на горле. Он попытался сделать вдох и поднял глаза, но взгляд был уже пустой. Худенькое тельце забилось в конвульсиях и замерло. Юный араб отправился в свой рай.

— Ах ты, паршивец. — Шарп покачал головой. Слезы, скатываясь из глаз, смешивались с кровью из раны на щеке. — Глупый маленький паршивец.

Локхарт перерезал саблей веревку, на которой держался флаг, и желтое с зеленым полотнище соскользнуло вниз под восторженные крики сотен красномундирников. Британского флага под рукой не нашлось, и сержант с помощью Шарпа стащил с Ахмеда линялый, залитый кровью красный мундир и поднял вместо знамени. Гавилгур пал.

Шарп смахнул рукавом слезы и вытер кровь. Локхарт ухмыльнулся, и он тоже выдавил из себя улыбку.

— Получилось, а, Элай?

— Да уж, черт возьми. Получилось. — Они пожали друг другу руки.

— Спасибо, — сказал Шарп и, выпустив вдруг руку кавалериста, повернулся и пнул тело предателя. — Возьми его, Элай. Мерзавец стоит целое состояние.

— Так это Додд?

— Он, сучий потрох. Компания обещала заплатить семьсот гиней. Неплохие деньги для тебя и Клер.

— Для нас с вами, сэр. — Сержант выглядел никак не лучше прапорщика. Синий мундир, рваный и залитый кровью, годился теперь разве что на ветошь. — Поделим пополам, сэр. Половина мне, половина вам.

— Нет. Он весь твой. Мне деньги не нужны. Я лишь хотел отомстить. Другой награды не надо. — Шарп потрогал щеку. Кровь еще капала на мундир, который покрывала подсыхающая корка. Он повернулся к Гаррарду. — Пригляди за мальчишкой, Том.

Гаррард недоуменно взглянул на товарища.

— Хочу похоронить его как положено, — объяснил Шарп и, повернувшись, зашагал к лестнице. На стене среди убитых и раненых сидели красномундирники. Внизу сотни солдат ломились в распахнутые ворота, чтобы принять участие в дележе добычи.

— Ты куда? — крикнул ему вслед Гаррард.

Шарп не ответил. Ему нужно было найти еще одного врага и рассчитаться по еще одному долгу.

* * *

На защитников форта устроили настоящую охоту. Их находили и убивали. Убивали даже тех, кто сдавался и молил о пощаде. Убивали, потому что крепость сопротивлялась. Убивали, потому что такова участь непокорных. Кровь, арак и ром бушевали в головах победителей, рыскавших по форту со штыком в руке и алчностью в глазах. Добычи оказалось мало, зато женщин в избытке, и отовсюду уже доносились крики.

Около сотни маратхов, хорошо зная географию Гавилгура, выбрались из крепости тайными тропинками и ушли в горы, где расползлись подобно муравьям. Одни спрятались с надеждой, что ярость победителей рано или поздно исчерпает себя. Другие, кто не сумел уйти и не успел спрятаться, погибли.

Во дворце, где уже начали разлагаться мертвые, пировали мухи. Офицеры переходили из комнаты в комнату, удивляясь их неожиданной бедности. Они рассчитывали найти сказочные сокровища, подобные тем, что видели в Серингапатаме, где роскошные залы султана Типу украшали золотые безделушки, шелка и слоновая кость, инкрустированная драгоценными камнями мебель. Но раджа Берара никогда не был богат. Забредшие в подвал обнаружили внушительный арсенал оружия, но больше интереса проявили к набитым монетами бочонкам. К сожалению, монеты были только медные. Рота сипаев наткнулась на серебряный поднос, который поделили на всех, порезав штыками. Сьюд Севаджи отыскал своего врага, убийцу отца, но Бени Сингх давно испустил последний вздох, и Севаджи удовлетворил жажду мести тем, что плюнул на его тело.

Сотни победителей плескались в озере за дворцом, и некоторые, сполоснув мундиры, развесили их на деревьях. Никто и не заметил, как из дворца выбрался тихонько неприметный человечек в серых от пыли бриджах и грязной, рваной рубахе. Стащив с ветки первый подвернувшийся мундир, он натянул его и, слегка прихрамывая, поспешил к захваченным с немалыми жертвами воротам. В свертке под мышкой лежали белый мундир и черная перевязь. Мужчина был невысокого роста, с жидкими прилизанными волосами, щека его то и дело подергивалась, а в глазах прыгал страх. Никто не обращал на него внимания, так как он ничем не отличался от других красномундирников, и потому с каждым шагом Обадайя Хейксвилл чувствовал себя все увереннее.

Он спешил. Спешил унести сокровища, спрятанные в ворохе тряпья. Выбраться за ворота, пройти во Внешний форт, а потом — куда глаза глядят. Главное — подальше. Сержант знал, что ему еще надо украсть лошадь. Лошадей в лагере хватало, но лучше найти бесхозную, чей хозяин погиб. Тогда ее не хватятся еще несколько дней. За это время он доберется до Мадраса. В Мадрасе можно продать несколько камешков, купить достойное платье и стать джентльменом. Обадайя Хейксвилл, джентльмен. А уж потом он вернется домой. В добрую старую Англию. В Англии богатым джентльменам живется хорошо.

На красномундирников сержант старался не смотреть. Они победили, и это было чертовски несправедливо. Если бы не они, он мог бы стать раджой или по крайней мере занять равное положение. Проклятые ублюдки все испортили! Бочком, не глядя по сторонам и не поднимая головы, Обадайя Хейксвилл пылил по дорожке к воротной башне. Уже близко. Какой-то офицер с обнаженным палашом остановился перед ямой со змеями, наклонился, присмотрелся и, пожав плечами, двинулся навстречу сержанту. Он был весь в крови, с непокрытой головой и глубокой раной на щеке. Они разминулись, и Хейксвилл облегченно выдохнул, мысленно поблагодарил небесных покровителей и заспешил к цели. Встречных почти не попадалось, а попадавшиеся слишком спешили принять участие в разделе добычи, чтобы отвлекаться на пустые разговоры с незнакомым солдатом. Хейксвилл ухмыльнулся. Он уйдет. Он богат. Он станет джентльменом.

Что-то острое кольнуло его в спину, и сержант застыл на месте.

— Я искал тебя, Обадайя, — произнес ненавистный голос. — Искал много дней.

Сержант повернулся, чтобы посмотреть в лицо Шарпу, но лицо это было перепачкано кровью, из-за чего Хейксвилл и не узнал офицера у ямы со змеями.

— Меня взяли в плен, — захныкал сержант. — Я был в плену.

— Врешь, ублюдок.

— Бога ради, помогите мне. — Хейксвилл сделал вид, что не узнал давнего врага. Притвориться сумасшедшим — вот спасение. Он задергался, застонал, пустил слюну на подбородок и заломил в отчаянии руки. — Они заперли меня в темнице. Света белого не видел. Черномазые ублюдки держали меня под замком.

Шарп подался вперед и вырвал у сержанта сверток. Хейксвилл напрягся. Глаза его вспыхнули злобой, и Шарп, заметив этот блеск, усмехнулся.

— Хочешь получить мундир обратно? Дерись за него. Сразись со мной, Обадайя. Ну же!

— Я был в плену, — мрачно пробормотал Хейксвилл. Безумцем он уже не притворялся.

Шарп развернул сверток.

— Тогда откуда у тебя белый мундир? Ты чертов врун, Обадайя. — Он ощупал карманы, наткнулся на что-то твердое и понял, что камни на месте. Хейксвилл скрипнул зубами. — Ну же, Обадайя, будь мужчиной. Дерись.

— Я был в плену.

Сержант украдкой посмотрел направо, напряженно размышляя, что делать дальше. Большую часть камней он потерял, но кое-что еще осталось в штанах. Да и жизнь дороже брильянтов. Значит, надо попытаться сбежать. Шарп не догонит — у него кровь на ноге. Прямо сейчас… Широкий клинок палаша уткнулся в плечо, и Хейксвилл вскрикнул. Острие сместилось влево, к горлу.

— Ты ведь продал меня Джаме, верно? Думал, больше не увидишь? Ошибся, Обадайя. Я дрался с джетти и победил. Они кормят теперь червей. И тебя ждет то же самое. Но сначала сними мундир.

— Нет, — завопил во весь голос сержант, надеясь, что его услышат. — Нет! Ты не можешь так со мной поступить! Это против устава!

— Раздевайся!

— Это против устава! Нельзя нарушать устав! Так сказано в Писании!

Острие кольнуло сильнее, и жуткий багровый шрам, оставшийся с того времени, когда юного Обадайю Хейксвилла едва не повесили за кражу, окрасился свежей кровью. Боль заставила сержанта присмиреть, и Шарп усмехнулся.

— Сегодня я поколотил капитана Морриса. Избил до полусмерти. Неужели ты думаешь, что меня остановят какие-то дурацкие правила? Неужели думаешь, что из-за какой-то закорючки я откажусь от удовольствия отправить тебя на тот свет? Впрочем, выбор есть. Ты можешь раздеться сам. Или я раздену труп. Мне наплевать, как ты решишь. Наплевать даже, если меня за тебя повесят. Так что заткнись, сучий потрох, и скидывай тряпье!

Хейксвилл зыркнул по сторонам, но поблизости никого не было, а палаш у горла не оставлял надежд вывернуться.

— Я сам, — прохрипел он и потянул за веревку, на которой держались штаны. Рванул пуговицы на рубахе. Сел. Стащил сапоги. Спустил штаны. — Не убивай меня! Меня нельзя убить! Я не умру!

— Теперь портянки.

Вонючие тряпки полетели на землю. Теперь Хейксвилл сидел совершенно голый. Голый и бледный, как поганка, под жарким индийским солнцем. Шарп сгреб все в кучу. Вещи он проверит потом, камни заберет, а тряпье оставит.

— Вставай, Обадайя. — Острие палаша кольнуло в бок.

— Я не умру, Шарпи! — умоляюще взвыл Хейксвилл. — Не умру! Меня нельзя убить! Ты пробовал — не получилось! Тигры не съели меня! И слон не раздавил! Хочешь знать почему? Потому что я сильней смерти! У меня есть ангел. Да. Мой собственный ангел. И он меня бережет. — Палаш преследовал сержанта, заставляя прыгать и скакать по горячим камням. — У тебя ничего не получится, Шарпи! Ничего! Потому что меня нельзя убить! — Укол в живот — Хейксвилл отпрыгнул. Еще укол и еще прыжок. — Они хотели меня повесить, да не смогли! Не смогли! Я болтался в петле! Плясал танец висельника! И что? Я жив! Жив! — Лезвие царапнуло по ребрам, и сержант увернулся, отступил, но только на этот раз камней за спиной не оказалось. Нога провалилась в пустоту. Хейксвилл потерял равновесие, покачнулся и упал в яму.

Грохнувшись о дно, он вскрикнул от боли и тут же торжествующе провозгласил:

— Меня нельзя убить!

Черный силуэт склонился над ямой.

— Меня нельзя убить!

Что-то шевельнулось в углу. Что-то гибкое, зловещее и шипящее. Хейксвилл уловил неясную тень, и ему вдруг стало не до Шарпа. Черные немигающие глаза змей бесстрастно наблюдали за ним из полутьмы.

— Шарпи! — взвизгнул он. — Шарпи!

Но Шарп уже ушел собирать свои камни.

И Обадайя Хейксвилл остался один на один со змеями.

* * *

Уэлсли слышал доносившиеся из форта возгласы, но кто торжествует победу, свои или неприятель, оставалось неясно. Висевшее над крепостью уже несколько часов густое облако дыма начало растекаться.

Генерал ждал.

С южной стены по выдвинутой вперед стрелковой цепи 74-го батальона продолжали постреливать пушки, но солдаты рассеялись вдоль склона, залегли за камнями, и картечь их особенно не беспокоила. Уэлсли взглянул на часы. Четыре. Если форт еще не взят, значит, взять его сегодня уже не получится. Скоро придет ночь, и войскам придется бесславно отступить на равнину. Вспыхивающая время от времени мушкетная перестрелка свидетельствовала о том, что там что-то происходит, но что? То ли захватившие форт красномундирники рыщут в поисках добычи, то ли защитники Гавилгура отбивают последние атаки.

Потом замолчали пушки на южной стене. Остатки дыма унес горячий ветерок. Уэлсли ждал. Артиллерия молчала.

— Может, они удрали?

Зеленый с золотом флаг все еще висел над воротной башней, но людей видно не было.

— Если крепость взята, сэр, — заговорил Уоллес, — то почему они не попытались прорваться через эти ворота?

— Потому что здесь мы, — возразил генерал, раскладывая подзорную трубу.

Их у него было три, и на этот раз попалась новая, та, которую он собирался подарить Шарпу и на которой уже была выгравирована скупая благодарственная надпись и дата сражения при Ассайе. Он пробежал взглядом по укреплениям. Орудия стояли на своих местах, их почерневшие жерла выглядывали из амбразур, но артиллеристов видно не было.

— Полагаю, пора продвинуться вперед. — Уэлсли сложил трубу.

— А если это ловушка, сэр?

— Будем наступать, — твердо сказал генерал.

Взвились знамена, ударили барабанщики, надули щеки волынщики, и 74-й двинулся вперед. За ним последовал батальон сипаев. Преодолев последний участок дороги, оба подразделения остановились у Южных ворот, остававшихся по-прежнему закрытыми. Уэлсли, пришпорив коня, выехал вперед. Адъютанты настороженно поглядывали на стену, будто ожидая, что из-за ее зубцов вот-вот выпрыгнут торжествующие маратхи, но вместо них появился человек в красном мундире. У генерала отлегло от сердца. Теперь, записав на свой счет еще одну победу, он мог спокойно отплыть в Англию.

Солдат на стене рубанул саблей по фалу, и желто-зеленое полотнище, всколыхнувшись, поползло вниз. Красномундирник повернулся и крикнул что-то кому-то в крепости.

Уэлсли тронул коня. Громадные створки ворот дрогнули и стали медленно расходиться. В проеме показались грязные ухмыляющиеся физиономии. Стоявший в тени под аркой офицер лихо отсалютовал подъехавшему генералу саблей.

Сэр Артур козырнул в ответ. Офицер был весь в крови, и генерал нахмурился, предвидя большие потери. Присмотревшись, он, к немалому своему удивлению, узнал офицера.

— Мистер Шарп?

— Так точно, сэр. Добро пожаловать в Гавилгур.

— Мне говорили, что вы попали в плен.

— Сбежал, сэр. И успел поучаствовать в штурме.

— Я так и понял. — Уэлсли огляделся. Форт кишел торжествующими красномундирниками, и генерал понимал, что порядок в лучшем случае удастся восстановить к ночи. — Вам надо показаться врачу, мистер Шарп. Боюсь, шрам на лице придется носить всю жизнь.

Он вспомнил про подзорную трубу, которую собирался подарить прапорщику, но решил дождаться более удобного момента, а потому лишь кивнул и проехал дальше.

Шарп остался. Мимо него проходил 74-й батальон. Они не пожелали принять его, потому что он не был джентльменом. Зато он был, черт возьми, солдатом и открыл для них крепость. Шарп поймал взгляд Уркхарта. Капитан заметил кровь на лице прапорщика и засохшую корку на клинке палаша и отвел глаза.

— Добрый день, Уркхарт, — громко сказал Шарп.

Капитан поспешил проехать мимо.

— Добрый день, сержант! — крикнул Шарп.

Колкхаун опустил голову и притворился глухим.

Шарп улыбнулся. Пусть их. Он доказал, что хотел, а большего ведь и не требовалось. Хотя, что доказал? Что он солдат? Но он знал это и раньше. Да, он солдат и останется солдатом, и если для того чтобы быть солдатом, придется надеть зеленый мундир, пусть будет так. Да, он — солдат, и это подтверждено здесь, в пекле и кровавой бане Гавилгура. Это его небесная твердыня. Его несокрушимая цитадель. Это — крепость Шарпа.

Историческая справка

Боюсь, я допустил большую несправедливость в отношении 94-го батальона, известного также как Шотландская бригада, и роты легкой пехоты капитана Кэмпбелла, потому что это они, а не Шарп, проложили обходной маршрут по склону рва, перебрались через стену и, атаковав неприятеля с тыла и открыв ворота изнутри, впустили атакующих в крепость. Выдуманные герои нередко присваивают славу героев настоящих, но я надеюсь, что шотландцы простят Шарпа. Кстати, не стоит путать капитана Кэмпбелла, чья инициативность столь дорого обошлась маратхам, с другим Кэмпбеллом, адъютантом Уэлсли, отличившимся при Ахмаднагаре.

Что касается роты легкой пехоты 33-го полка, то ее у Гавилгура не было, а британскую пехоту представляли там шотландские части, те самые, что разбили армию Скиндии при Ассайе и приняли на себя главный удар арабских наемников при Аргауме. Таким образом, маратхская война Уэлсли, завершившаяся победой в Гавилгуре, легла бременем на плечи прежде всего мадрасских сипаев и шотландской пехоты. И победа та имела чрезвычайно важное значение.

В сражении при Ассайе, описанном в «Триумфе Шарпа», было сломлено единство Маратхской конфедерации. Под впечатлением разгрома Скиндия, самый могущественный из маратхских правителей, запросил мира, тогда как войска раджи Берара, преданные недавними союзниками, продолжали воевать. Несомненно, наилучшим стратегическим решением стало бы незамедлительное отступление в Гавилгур, но Ману Баппу, очевидно, вообразил, что сумеет задержать неприятеля, и дал бой у Аргаума. Сражение проходило в общих чертах именно так, как и описано в романе. Сначала маратхи получили преимущество, когда занимавшие правый фланг британской армии сипаи вдруг запаниковали и сломали строй. Но Уэлсли успокоил их, восстановил порядок и привел к победе. Ударной же его силой были, как и при Ассайе, шотландцы, которые и разгромили арабский полк, лучшую боевую часть пехоты Ману Баппу. Никаких Кобр в армии Баппу не было, и, хотя некий Уильям Додд, дезертир из частей Ост-Индской компании, действительно существовал, о его службе радже Берара нам ничего не известно. От Аргаума остатки маратхских войск ушли в Гавилгур.

Гавилгур — мощная крепость, расположенная на скалистой возвышенности над огромным Деканским плоскогорьем. Сейчас она заброшена и в качестве цитадели не использовалась ни разу после штурма 15 декабря 1803 г. После заключения мира с британцами маратхи вернули себе Гавилгур, но бреши так и остались незаделанными. Подняться к ним можно и сейчас, хотя местность сильно заросла. В Европе ничего подобного уже не найти, и было весьма поучительно на собственном опыте убедиться, насколько крут подъем и как нелегко карабкаться вверх даже без мушкета или сабли. Громадная пушка, убившая одним выстрелом пятерых атакующих, все еще лежит на прежнем месте во Внутреннем форте, хотя лафет ее давно разрушен, а жерло расписано граффити. Большей части зданий Внутреннего форта уже не существует, а те, что остались, почти неразличимы из-за буйной травы и разросшихся кустарников. Ямы со змеями, увы, там нет. Воротные башни сохранились, хотя и без ворот, и посетитель может без труда представить, какое мужество требовалось от тех, кто пробивался к форту по узкому и крутому каменному коридору, ведущему от рва к Северным воротам. Штурм непременно закончился бы неудачей, если бы капитан Кэмпбелл со своей ротой не поднялся с помощью лестниц по отвесной стене и не ударил по защитникам форта с тыла. К тому времени килладар крепости, Бени Сингх, уже отравил своих жен, наложниц и дочерей и умер сам, как и Ману Баппу, с оружием в руках. Ману Баппу почти наверняка погиб, защищая бреши, а не во рву, как это описано в романе, хотя большинство его людей полегло как раз там под ударами захвативших Внешний форт и поднимавшегося по дороге с плато 78-го батальона. Они ушли бы во Внутренний форт и немало укрепили силы защитников, если бы ворота — по странной и не объясненной до сих пор причине — не оказались заперты.

В своей книге «Веллингтон. Годы меча» Элизабет Лонгфорд цитирует покойного Джека Уэллера, сказавшего о Гавилгуре так: «Три хорошо подготовленных отряда мальчишек-скаутов, имея запас камней, могли бы удерживать в несколько раз превосходящее их численно войсковое подразделение». Спорить с таким мнением трудно. Ману Баппу и Бени Сингх даже не попытались укрепить Внешний форт гласисом, что было главной ошибкой. Вместе с тем и их главный оплот, Внутренний форт, пал на удивление быстро. Обычно это объясняют низким боевым духом защитников крепости, а о быстроте победы свидетельствует и относительно небольшое количество потерь с британской стороны (около 150 человек). Причем почти все потери атакующие понесли при штурме ворот. Численность потерь, так называемый «список мясника», и впрямь не поражает воображения, но это вовсе не уменьшает ужас того, что происходило под воротной башней Внутреннего форта, где погиб подполковник Кении. Бой развернулся на крохотном участке, и в какой-то момент, как свидетельствуют очевидцы, жестокость происходящего едва не превзошла то, что творилось девятью годами позже при взятии Бадахоса. Удачный маневр капитана Кэмпбелла спас немало жизней и подвел черту под кровопролитием. Столь быстрой была победа и столь незначительной ценой она далась, что в одной современной биографии герцога Веллингтонского (в то время он был еще просто сэром Артуром) сражению за Гавилгур отводится всего лишь три строчки. Несомненно, солдаты, преодолевшие — с оружием в руках и под палящим солнцем и огнем противника — узкий перешеек, а потом вскарабкавшиеся по крутой осыпи к брешам, с таким подходом согласились бы вряд ли. Для них та победа имела совсем иной вес.

Истинное значение битвы за Гавилгур проступило только в будущем. К тому времени за спиной Артура Уэлсли уже были взятие Серингапатама, штурм Ахмаднагара и Гавилгура. В Португалии и Испании, где ему пришлось иметь дело с гораздо более решительным и умелым противником в лице французов, убаюканный легкими индийскими викториями генерал, как утверждают некоторые, недооценивал трудности осадной работы. Доля правды в таких утверждениях есть, поскольку под Сьюдад-Родриго, Бадахосе, Бургосе и Сан-Себастьяне он понес куда большие потери. На мой взгляд, он не столько недооценил способности противника, сколько переоценил возможности британских войск, хотя в большинстве случаев они полностью оправдывали его ожидания. А базировались эти ожидания на доблести прежде всего шотландцев, которым хватило четырех лестниц, чтобы взять Ахмаднагар, и одной, чтобы победить непобедимый Гавилгур. Их отвага прикрывала тот факт, что осада — пренеприятнейшее дело, дело настолько ужасное, что никакие командиры не могли остановить солдат от разграбления захваченного города, почитаемого ими своей законной добычей. Месть победителей за ужасы осады была не менее ужасной, и судьба побежденных в Гавилгуре не исключение. Многие, правда, спаслись, бежав из крепости горными тропами, но примерно половина из семи или восьми тысяч пали жертвами кровавой оргии победителей.

А потом о Гавилгуре забыли. Маратхи потерпели поражение, и значительная часть Индии перешла под власть британской короны. Но сэр Артур с Индией попрощался: пришло время вернуться домой и вступить в схватку с врагом более опасным и более близким — Францией. Пройдет, однако, еще четыре года, прежде чем он отплывет из Англии в Португалию навстречу карьере, приведшей его к званию герцога. Шарп тоже вернется на родину, чтобы сменить красный мундир на зеленый, и тоже отправится в Португалию, чтобы потом совершить марш во Францию. Но на пути к полуострову Шарпа еще ждет пара ловушек. Так что скучать ему не придется.

4. Трафальгар стрелка Шарпа

(пер. Марина Клеветенко)

«Трафальгар стрелка Шарпа» – Ванде Пэн, Энни Ноулз, Дженет Истхем, Элинор и Розмари Девенхилл и Морин Шеттл

Семидесятичетырехпушечный линкор третьего класса

Протяженность по нижней пушечной палубе – 180 футов

Длина киля – 148 футов

Максимальная ширина корпуса – 48 футов 8 дюймов

Глубина трюмов – 19 футов 9 дюймов

Тоннаж – 1864 49/94

Вооружение

Нижняя оружейная палуба – двадцать восемь 32-фунтовых пушек

Верхняя оружейная палуба – тридцать 24-фунтовых пушек

Квартердек – двенадцать 9-фунтовых пушек

Бак – четыре 9-фунтовые пушки

1. Корабельный колокол

2. Штурвал

3. Капитанская столовая

4. Капитанский салон

5. Лазарет

6. Печь камбуза

7. Гардель кабестан

8. Механизмы рулевого управления

9. Кают-компания

10. Кормушка для коз

11. Кнехты

12. Помповые системы

13. Главный кабестан

14. Оружейная

15. Проход в склад боеприпасов

16. Шпилевая каюта

17. Запасные снасти и канаты

18. Хранилище для пушечных ядер и зарядов

19. Помповые колодцы

20. Провиантский трюм для рыбы

21. Трюм для провианта и офицерского имущества

22. «Дамская норка»

Глава первая

– Сто пятнадцать рупий. – Прапорщик Ричард Шарп пересчитал деньги на столе.

Нана Рао недовольно присвистнул, с треском сдвинул бусины на счетах и покачал головой.

– Сто тридцать восемь, сагиб.

– Сто пятнадцать чертовых рупий, – настаивал Шарп. – Или четырнадцать фунтов семь шиллингов и три с половиной пенса.

Нана Рао всмотрелся в покупателя, прикидывая, стоит ли спорить. Перед ним стоял молодой офицеришка самого низкого чина, но этот английский простолюдин отличался на редкость непреклонным выражением лица, которое усиливал шрам на правой щеке, к тому же он явно не боялся двух громил, которые охраняли Нана Рао и его склад.

– Сто пятнадцать, так и быть, – решил торговец, собирая деньги. Затем виновато пожал плечами.

– Старею, сагиб, совсем считать разучился.

– Как бы не так, – усмехнулся Шарп, – просто ты решил, что считать разучился я.

– Удачные покупки, сагиб, – похвалил свой товар Нана Рао, ибо Шарп только что стал счастливым обладателем переносной кровати, двух одеял, сундука тикового дерева, фонаря, коробки свечей, бочки рисовой водки – арака, деревянного ведра, ящика мыла, еще одного с табаком, а также хитроумного устройства из меди и дерева, которое превращало тухлую воду из корабельного трюма в сладчайшую жидкость.

Нана Рао продемонстрировал покупателю работу сложного механизма. Он уверял, что фильтрующая машина прибыла из самого Лондона в багаже директора Ост-Индской компании, который не стал бы пользоваться некачественным товаром.

– Воду заливаете сюда, мистер Шарп. – Торговец влил пинту мутной воды в верхнюю камеру из меди. – Даете отстояться, и через пять минут она становится чистой, как хрусталь. Видите? – Нана Рао поднял нижнюю емкость – вода сочилась сквозь фильтр из нескольких слоев муслиновой ткани. – Я сам чистил фильтр, мистер Шарп, поэтому, уверяю вас, работает он отменно. Советую раскошелиться – не хотите же вы сгинуть в пути оттого, что грязь застрянет в кишках!

Пришлось Шарпу купить чудо-устройство. Однако от кресла, книжного шкафа, дивана и умывальника он отказался. Все эти вещи некогда принадлежали пассажирам, путешествующим из Лондона в Бомбей. Прочий скарб, в том числе фильтрующую машину, Шарп приобрел, чтобы добраться до Англии в относительном комфорте. Пассажиры больших торговых судов Ост-Индской компании должны были сами заботиться о своих удобствах.

– Вам ведь не понравится спать прямо на палубе, сагиб? Очень жестко! – Нана Рао рассмеялся. Пухлый и добродушный на вид торговец с большими черными усами продавал вещи прибывающих путешественников тем, кто отплывал обратно в Англию. – Можете все оставить здесь, – предложил он, – а в день отплытия мой брат доставит вещи на корабль. На каком судне вы плывете?

– На «Каллиопе», – ответил Шарп.

– А, «Каллиопа»! Капитан Кромвель. Увы, «Каллиопа» стоит на рейде, поэтому вещи придется переправлять лодкой. Мой брат берет недорого, а когда окажетесь в Лондоне, сможете перепродать их с большой выгодой!

Впрочем, справедливость этого утверждения Шарпу проверить так и не довелось, ибо той же ночью склад Нана Рао сгорел дотла вместе с владельцем и товаром. Пламя поглотило все: кровати, книжные полки, фонари, фильтрующие аппараты, одеяла, сундуки, столы, стулья, арак, мыло, табак, бренди и вино. К утру на месте склада остались лишь дым, пепел да стайка скорбящих родственников добряка Нана Рао. К счастью, другой склад, что находился не далее чем в трехстах ярдах от сгоревшего, ломился от товаров. Пришлось раздраженным пассажирам заплатить его владельцу втрое против прежнего.

Всем, но не Ричарду Шарпу. Недаром Шарп провел в Бомбее целых пять месяцев. Большую часть этого времени, обливаясь потом и стуча зубами, прапорщик провалялся в лазарете. Когда лихорадка отпустила, Шарп в ожидании ежегодного британского конвоя исследовал город – от усадеб богачей на Малабарских холмах до зловонных припортовых аллей. Там он и свел знакомство с нужными людьми, которые в обмен на золотую гинею сообщили информацию, вполне стоившую затраченных денег. На кону стояли сто пятнадцать рупий, поэтому, когда стемнело, Шарп, нацепив поверх мундира плащ, щедро заляпанный грязью, оказался в восточном пригороде Бомбея. Шарп хромал, шаркал и протягивал руку за милостыней. Время от времени он что-то бормотал себе под нос, подергивался, а иногда даже огрызался на ни в чем не повинных прохожих.

Шарп отыскал нужный дом и присел на корточках у стены. Нищие, некоторые со следами страшных увечий, вместе с сотней просителей дожидались владельца дома – богатого торговца. Хозяин появился после полуночи в зашторенном паланкине, который несли восемь слуг. Еще дюжина расчищала паланкину путь, отгоняя нищих длинными палками. Ворота во двор закрыли не сразу, дав возможность просителям и нищим просочиться внутрь. Нищие, в числе которых оказался и Шарп, сгрудились в углу двора, а просители расположились у основания широкой лестницы, что вела к дверям дома. С кокосовых пальм свисали фонари, желтый свет лился сквозь резные ставни на окнах. Шарп подобрался как можно ближе к дому и схоронился за стволом пальмы. Под засаленным плащом он прятал кавалерийскую саблю и заряженный пистолет, хотя от души надеялся, что не придется воспользоваться ни тем ни другим.

Торговца звали Панжитом, и он заставил просителей и нищих дожидаться окончания своего ужина. Затем двери широко распахнулись, и Панжит в расшитом шелковом одеянии желтого цвета вышел во двор. Просители заголосили, а нищие рванулись к ступеням, где их остановили палки слуг. Торговец улыбнулся и, желая привлечь внимание ярко разрисованного божества в нише стены, побренчал мелочью в кошеле. Панжит поклонился божеству, и тут в ответ на молитвы Шарпа из-за его спины появился еще один индиец в красном шелковом халате.

Нана Рао широко улыбался и явно ничуть не пострадал при пожаре. С помощью золотой гинеи Шарпу удалось выяснить, что Нана Рао приходился Панжиту двоюродным братом. Панжит владел тем самым складом, который находился в трехстах ярдах от сгоревшего имущества Нана Рао, и именно ему удалось нажиться на отплывающих пассажирах, продавая им товары втридорога. Благодаря ловкому мошенничеству братья сорвали куш и как раз сегодня вечером решали, кому поручить прибыльное дело – перевозку вещей к кораблям, что стояли на рейде, за что братьям также полагались комиссионные. Прибыль сама шла в руки мошенников, вот они и решили умилостивить богов, пожертвовав попрошайкам несколько жалких монет. Шарп рассудил, что легче всего проникнуть в дом Панжита в личине нищего. В нужный момент он намеревался сбросить плащ и пристыдить бесчестного торговца. Однако опытные телохранители, стоявшие у нижней ступеньки лестницы, сильно осложняли задачу. Оставалось надеяться, что Нана Рао не захочет разоблачения и отдаст деньги добром.

Шарп заметил, что слуги унесли пустой паланкин по узкой и темной дорожке, которая вела вокруг дома, и решил воспользоваться этим путем, чтобы проникнуть внутрь с тыла. Однако телохранители не подпускали нищих близко, а вот просителям милостиво разрешили подняться по ступенькам.

Ночь обещала быть долгой. Шарп опустил капюшон на лицо и привалился к стене, не спуская глаз с дорожки. Неожиданно на ступенях появился слуга, который охранял ворота снаружи. Он что-то прошептал хозяину на ухо. Казалось, новости встревожили торговца. Во дворе стало тихо. Панжит что-то сказал Нана Рао, тот пожал плечами. Панжит хлопнул в ладоши и крикнул телохранителям, которые начали сталкивать просителей со ступеней. Опасаясь непрошеных гостей, Нана Рао счел за благо укрыться в сумраке веранды.

Наконец Шарпу представилась возможность незамеченным проскользнуть на задний двор, но любопытство удержало его на месте. С улицы раздались шум и свист, похожий на тот, которым толпа встречает констеблей, если им случается забрести на лондонские окраины, затем ворота распахнулись, л и Шарп замер в изумлении.

В воротах стояли английские матросы. Вел их морской капитан в треуголке, синем сюртуке, шелковых бриджах, чулках и туфлях с серебряными пряжками, с тонкой шпагой на боку. Свет фонарей отражался от золотой тесьмы узких эполет. Капитан снял шляпу, обнажив копну светлых волос, улыбнулся и поклонился.

– Я имею честь посетить дом Панжита Лахти?

Торговец осторожно кивнул.

– Так и есть, – отвечал он по-английски.

Морской капитан снова нахлобучил треуголку.

– Я пришел за Нана Рао, – добродушно заявил он с заметным девонширским акцентом.

– Его здесь нет, – отвечал Панжит.

Капитан бросил взгляд в сторону веранды.

– Значит, передо мной его призрак.

– Повторяю, – разозлился Панжит, – его здесь нет. Он умер!

Капитан улыбнулся.

– Меня зовут Чейз, – промолвил он учтиво. – Капитан военно-морских сил его величества Джоэль Чейз, и я буду премного вам обязан, если Нана Рао выйдет ко мне.

– Его тело сгорело, – яростно заявил торговец, – а пепел покоится в реке. Почему вы ищете его здесь?

– Он не мертвее нас с вами, – возразил Чейз и сделал знак матросам выступить вперед.

Их была дюжина – все в белых парусиновых штанах, красно-белых полосатых рубахах и просмоленных соломенных шляпах с такими же красно-белыми лентами. Волосы матросы завязывали в длинные хвосты. В руках они держали массивные палки, в которых Шарп опознал прутья кабестана. Вел матросов громадный детина, голые предплечья которого покрывали татуировки; за ним следовал чернокожий гигант, словно ветку орешника сжимая в руке толстую палку.

– Нана Рао, – продолжил капитан, отказываясь признавать торговца мертвым, – вы должны мне, и я пришел забрать долг.

– По какому праву вы врываетесь в мой дом? – воскликнул Панжит.

Толпа, почти не понимавшая по-английски, взирала на матросов с беспокойством, а телохранители Панжита, численно превосходящие матросов и вооруженные не хуже их, рвались в бой.

– Мое право, – заявил Чейз гордо, – мой пустой кошелек. – Он улыбнулся. – Вы же не хотите, чтобы я применил силу?

– Как угодно, капитан Чейз, – отвечал Панжит надменно, – но к рассвету вы окажетесь за решеткой.

– Скорее в суде, а рядом со мной будет стоять Нана Рао.

Панжит махнул рукой.

– Уходите, капитан. Сейчас же!

– Как бы не так!

– Уходите, или я обращусь к властям!

Чейз обернулся к громадному детине и произнес:

– Боцман, Нана Рао – тот усатый прохвост в красном шелковом халате. Хватайте его!

Явно обрадовавшись возможности подраться, британские матросы рванулись вперед, но у телохранителей Панжита кулаки чесались не меньше. Соперники сошлись посредине двора, раздался треск палок, черепов и звуки кулачных ударов. Матросы дрались с такой яростью, что поначалу оттеснили телохранителей к ступеням, но последних было куда больше, да и с дубинками они обращались гораздо искуснее. Сначала телохранители орудовали кулаками, затем использовали дубинки как копья. Они били матросов по ногам, и те валились на ступеньки. Последними упали боцман и чернокожий гигант. Они до последнего прикрывали своего капитана, который ловко орудовал кулаками. Как бы то ни было, британцы недооценили соперника и оказались повержены.

Сквозь толпу нищих Шарп протиснулся к ступеням. Толпа улюлюкала, Панжит и Нана Рао смеялись, а просители, ободренные успехом телохранителей, пинали поверженных врагов. Один из победителей нахлобучил на голову матросскую соломенную шляпу, другой – треуголку Чейза. Двое молодчиков Панжита заломили капитану руки за спину.

Один из телохранителей рядом с Панжитом заметил маневр Шарпа. Он кинулся вниз по ступенькам, крича, чтобы бродяга убирался вон. Когда нищий в плаще не подчинился, телохранитель решил пнуть его ногой. Шарп схватил смельчака за лодыжку и крутанул в воздухе. Телохранитель спиной грохнулся на лестницу, с треском стукнувшись затылком о верхнюю ступеньку. В суматохе происшествия никто не заметил. Панжит поднял руку, призывая толпу к молчанию. Плечи Нана Рао сотрясались от хохота. Шарп притаился в кустах сбоку от ступенек.

Телохранители пинками отогнали просителей от окровавленных и покрытых синяками матросов, которые молча наблюдали, как их командира сталкивают вниз со ступеней. Панжит насмешливо покачал головой.

– Что же мне с вами делать, капитан?

Капитан стряхнул молодчиков Панжита. Волосы Чейза потемнели от крови, которая струйкой стекала по щеке, но капитан был непреклонен.

– Вы отдаете мне Нана Рао и молитесь всем богам, которых знаете, чтобы я не потащил вас в суд. Панжит насупился.

– Это вас следует судить. Виданное ли дело – капитан королевских военно-морских сил врывается в частный дом и затевает драку, словно буйный пропойца! Придется вам стать сговорчивее, капитан. – Панжит ждал, но Чейз молчал, не желая признать поражение.

Панжит нахмурился и велел телохранителю вернуть капитану треуголку, затем торговец позволил себе улыбнуться. – Скандал нужен мне не больше, чем вам, капитан, но на сей раз я в лучшем положении, поэтому мне и диктовать условия.

Панжита перебил резкий звук – сначала металлический скрежет, затем щелчок, с которым пулю вгоняют в ствол. Британский офицер в красном мундире, черноволосый, со шрамом на щеке, стоял позади Нана Рао и прижимал пистолет к его виску.

Телохранители увидели, что хозяин растерялся, и самые отчаянные подхватили дубинки и двинулись к ступеням. Левой рукой Шарп дернул Нана Рао за волосы и пнул ногой под коленку. Торговец с жалобным стоном рухнул на землю. Жестокость Шарпа и очевидная готовность спустить курок отрезвили нападающих.

– Ошибаетесь, условия диктовать буду я, – обратился Шарп к Панжиту. – Ваш покойник задолжал мне четырнадцать фунтов семь шиллингов и три с половиной пенса.

– Опустите пистолет. – Панжит махнул рукой телохранителям – те отступили. Торговец растерялся: иметь дело с джентльменом, каковым без сомнения был капитан, это одно, совсем другое – общаться с головорезом в красном мундире, который так вдавил курок пистолета в висок Нана Рао, что тот поскуливал от боли. – Опустите пистолет, – повторил Панжит примирительно.

– Думаете, я глухой? – усмехнулся Шарп. – Власти даже не станут преследовать меня за убийство. Вы только что заявили, что ваш брат мертв, а его пепел покоится в реке. – Он дернул Нана Рао за волосы, заставив торговца вскрикнуть. – Четырнадцать фунтов, – повторил Шарп, – семь шиллингов и три с половиной пенса.

– Я заплачу! – воскликнул Панжит.

– И не только мне, но и капитану Чейзу.

– Двести шестнадцать гиней, – охотно подтвердил Чейз, отряхивая треуголку, – хотя, сдается мне, чудо воскрешения из мертвых Нана Рао стоит дороже!

Панжит был далеко не глуп. Он видел, что матросы подобрали свои палки и приготовились драться.

– Значит, обойдемся без судей? – спросил он Шарпа.

– Ненавижу судей, – заявил Шарп.

На лице Панжита проступила слабая улыбочка.

– Если вы отпустите моего брата, думаю, мы договоримся.

Шарп оттолкнул Нана Рао, опустил пистолет и отступил назад, но тут же встал по стойке «смирно».

– Прапорщик Шарп, сэр, – представился он Чейзу.

– Вы не прапорщик, Шарп, а посланец небес! – Капитан взбежал по ступенькам. Лицо Чейза заливала кровь, но весь его облик излучал искренность и дружелюбие. – Вы – бог из машины, Шарп, столь же желанный, как шлюха на нижней палубе или бриз в мертвый штиль! – пошутил капитан, но, похоже, слова его шли от сердца. Он не просто пожал Шарпу руку, а горячо обнял прапорщика. – Спасибо! – шепнул Чейз на ухо своему спасителю и отступил назад. – Хоппер! – крикнул капитан.

– Я, сэр! – Громадный боцман, крушивший врагов направо и налево, пока его не повалили на ступеньки, выступил вперед.

– Очисти палубу, Хоппер! Враги хотят обсудить условия капитуляции.

– Есть, сэр!

– Это прапорщик Шарп, Хоппер, и с ним надлежит обходиться как с самым дорогим гостем.

– Есть, сэр! – Хоппер осклабился.

– Хоппер командует моим баркасом, – объяснил Чейз Шарпу, – а эти помятые джентльмены – его гребцы. Сегодня мы были не на высоте, господа, – обратился капитан к окровавленным матросам, – но победа все равно осталась за нами, поэтому я благодарю вас.

Двор очистили, из дома вынесли кресла, и переговоры начались. Похоже, гинея-то была потрачена не зря, подумал Шарп.

– Я даже успел зауважать их, – заметил Чейз.

– Панжита и Нана Рао? Отъявленные мерзавцы, – отвечал Шарп. – Впрочем, я и сам почти полюбил их!

– Держали удар, как джентльмены!

– Они еще легко отделались, – заметил Шарп. – Наверняка заработали на пожаре целое состояние.

– Фокус стар как мир, – сказал Чейз. – Я знавал одного малого на Собачьем острове за Тауэром, который вечно клялся, что его лавку обворовывают в ночь, когда иностранные корабли покидают порт. Доверчивые покупатели всегда попадались на эту удочку. – Чейз усмехнулся, и Шарп решил, что нужно держать язык за зубами. Он не только знал того малого, о котором рассказывал Чейз, но однажды сам помог ему обчистить лавку. – Главное, что мы выбрались оттуда целыми и невредимыми, если не считать синяков и царапин, – продолжил Чейз.

– Верно, сэр, – согласился Шарп. В сопровождении команды матросов они возвращались зловонными улочками Бомбея, каждый при своих деньгах.

Когда-то Чейз заплатил Нана Рао за ром, бренди, вино и табак двести шестнадцать гиней, а теперь торговец вернул ему три сотни. Шарп получил двести рупий. Кроме того, Панжит обещал бесплатно отдать Шарпу кровать, одеяла, ведро, фонарь, сундук, арак, табак, мыло и чудо-машину и даже доставить все это к «Каллиопе». Удачный выдался вечерок, рассуждал Шарп.

Индийцы, увидев, что англичане не собираются выдавать их обманутым покупателям, накормили непрошеных гостей, снабдили их араком, вернули деньги, заверили в вечной дружбе и выпроводили вон.

– Господи, как смердит! – воскликнул Чейз.

– Недавно в Индии? – спросил Шарп.

– Пять месяцев, – ответил Чейз, – просто раньше никогда не сходил на берег. На суше я уже целую неделю, и как же тут воняет! Господи, как воняет!

– В Лондоне воняет ничуть не меньше, – заметил Шарп. Впрочем, здесь запах был иным. Лондон пах угольным дымом, Бомбей – навозом, специями и нечистотами. Эта сладковатая вонь уже не казалась Шарпу отвратительной, как когда-то, теперь она манила и притягивала, успев стать привычной и почти домашней.– Мне будет не хватать этого запаха, – заметил Шарп. – Иногда совсем не хочется возвращаться в Англию.

– На каком судне вы отбываете?

– На «Каллиопе».

Ответ Шарпа неожиданно показался капитану забавным.

– И чем вы ублажили Пекьюлиа?

– Кого?

– Пекьюлиа Кромвеля, капитана. Неужели вы с ним не знакомы?

– Никогда о таком не слыхал, сэр.

– Но ведь конвой прибыл два месяца назад!

– Так и есть, сэр.

– Вам следовало непременно с ним увидеться! Пекьюлиа Кромвель! Что за имечко! Когда-то служил во флоте, на судах Ост-Индской компании, затем подал в отставку. Все надеялся быстро разбогатеть или, на худой конец, дослужиться до адмирала! Тянуть лямку – не для него. Странный тип, но корабль у него превосходный, к тому же быстрый. Не могу поверить, что вы не озаботились свести с ним знакомство!

– Зачем мне это? – удивился Шарп.

– Чтобы заручиться его расположением, разумеется! Ведь вы собираетесь путешествовать на нижней палубе?

– Я путешествую по дешевке, если вы об этом, – отвечал Шарп с горечью.

Хоть Шарп и заплатил самую низкую цену, путешествие обошлось ему в сто семь фунтов пятнадцать шиллингов. Шарп надеялся, что за него расплатится армия, но ему было отказано. Раз Шарп поступил на службу в 95-й стрелковый полк, пускай они о нем и заботятся. А если стрелки платить не собираются, то пусть убираются к дьяволу вместе со своими жуткими красными мундирами и со своим Шарпом!

Поэтому Шарп был вынужден выпороть из шва мундира бесценный алмаз. У него оставались еще драгоценные камни, которые он снял с тела султана Типу в темном туннеле в Серингапатаме, но Шарп отказывался платить Ост-Индской компании своими трофеями. Британия послала его в Индию. Британия должна позаботиться о том, чтобы вернуть его на родину.

– Пока Кромвель живет на берегу, вам следовало ему представиться и преподнести этому алчному ублюдку подарок. Если, конечно, не хотите путешествовать на нижней палубе вместе с крысами! Верхняя палуба куда комфортнее и обойдется вам ни на пенни дороже, а внизу одна вонь, блевотина и мрак! – объяснил капитан.

Они миновали узкие переулки и выбрались на широкую улицу со сточными канавами по обеим сторонам. В этом районе жили лудильщики. Кузнечные горны уже пылали, а звук молотов раздавался в ночной тиши. Белая корова молча смотрела, как матросы проходят мимо, собаки, обнаружив бездомного бродягу, заливались лаем.

– Жаль, что вы путешествуете вместе с конвоем, – заметил Чейз.

– Почему, сэр?

– Конвой вынужден подлаживаться под скорость самого тихоходного из судов, – объяснил Чейз. – «Каллиопа» вполне способна достичь берегов Англии за три месяца, но в конвое ей придется плестись вместе со всеми. Жаль, что вы не можете отплыть вместе со мной. В благодарность за вашу помощь я с радостью предложил бы вам место на своем корабле, но я охочусь за привидением.

– За привидением, сэр?

– Вы слыхали о «Ревенане»?

– Нет, сэр.

– Сухопутное невежество, – фыркнул Чейз. – «Ревенан», дорогой мой Шарп, французский семидесятичетырехпушечный корабль, гроза Индийского океана! Скрывается у берегов Маврикия, накидывается на жертву и тут же дает деру! Пока нам не удалось схватить его. Я здесь именно для того, чтобы поумерить пыл этого французишки. Однако прежде чем пуститься в погоню, я должен очистить днище своего корабля. Мы были в плавании восемь месяцев и теперь отскребаем дно от водорослей и ракушек, чтобы увеличить скорость.

– Желаю удачи, сэр, – сказал Шарп и нахмурился. – А что там за привидение?

Шарп не любил обнаруживать свое невежество. Простому солдату, ему было привычнее маршировать рядом с товарищами в красных мундирах, чем общаться с образованными офицерами. Шарп уже смирился с тем, что понимает в умных разговорах далеко не все слова, но Чейз был так добродушен, что прапорщик решился задать вопрос.

– «Revenant» – словечко, которое лягушатники придумали для призраков, – пояснил Чейз.– Существительное мужского рода. Когда-то у меня был учитель, который накрепко вдолбил в меня все эти вещи – ничем теперь не вышибешь! – В соседнем дворе заголосил петух. Чейз посмотрел на небо. – Светает. Могу я угостить вас завтраком? Затем мои ребята доставят вас на «Каллиопу». И домой, в Англию!

Дом. Шарп не знал иного дома, кроме армии, а в Англии не был уже шесть лет. Целых шесть. Возвращаться туда ему совершенно не хотелось. Англия не была для него домом; впрочем, он никогда не задумывался о том, где же его настоящий дом. И все-таки, где бы ни находилось это место, Шарп направлялся именно туда.

Корабль очищали от водорослей, поэтому Чейз жил на берегу.

– Сейчас отлив, поэтому мы перевернули корабль и полируем его медный зад, а затем снова спустим на воду, – объяснял капитан, пока слуги накрывали на стол. На завтрак подали кофе, вареные яйца, хлеб, ветчину, холодную курицу и корзину с манго. – Чертова работенка! Выгрузить все орудия да еще и выволочь наружу содержимое половины трюмов! Зато потом корабль заскользит по волнам, как по маслу. Берите еще яйца, Шарп! Я же вижу, вы проголодались. Я и сам голоден как волк. Как вам дом? Он принадлежит кузену жены, который занимается торговлей и сейчас в горах по каким-то своим делам – уж я не знаю, чем там занимаются торговцы, чтобы набить свои карманы. Это его управляющий рассказал мне о проделках Нана Рао. Сидите-сидите, Шарп. Угощайтесь.

Они завтракали в тени широкой веранды, которая выходила на маленький садик, дорогу и гавань. Чейз был любезен, щедр и, кажется, даже не вспоминал о зияющей пропасти, которая разделяла простого прапорщика – носителя первого офицерского звания – и капитана многопушечного судна, чей морской ранг приравнивался к армейскому полковнику, не говоря уже о том, что на собственном судне капитан был и вовсе подобен Всевышнему. Поначалу Шарп держался настороже, но вскоре потеплел, увидев, что приветливость и доброжелательность Чейза исходят от чистого сердца.

– Вы хоть понимаете, что Панжит на самом деле мог потащить меня в суд?. – восклицал Чейз. – Боже всемогущий, Шарп, в какую переделку я чуть не вляпался! Нана Рао снова исчез бы, и никто бы мне не поверил, что он воскрес из мертвых! Еще ветчины, не стесняйтесь! Против меня началось бы расследование, и я наверняка угодил бы под трибунал. Нам чертовски повезло! Но кто мог знать, что у него целая армия?

– Да уж, мы легко отделались, сэр.

– Только благодаря вам, Шарп.– Чейз вздрогнул. – Отец уверял меня, что я не доживу до тридцати, однако мне уже исполнилось тридцать пять. Впрочем, если рядом не окажется такого вот прапорщика Шарпа, когда-нибудь я непременно сгину в какой-нибудь переделке! – Чейз похлопал по кожаной суме с деньгами, которая лежала на столе. – Между нами, Шарп, денежки свалились словно с небес. Как думаете, смогу я вырастить манго в Англии?

– Не знаю, сэр.

– Надо будет попробовать. Посажу парочку на припеке в саду, чем черт не шутит. – Чейз отхлебнул кофе и вытянул длинные ноги. Его удивляло, почему Шарп в свои тридцать или около того носит столь низкое звание. Капитан принялся с присущим ему тактом расспрашивать гостя и, узнав, что Шарпа произвели в офицерский чин из солдат, искренне восхитился. – Я знавал одного капитана, который поднялся из самых низов, и он был чертовски хорош в своем деле! Всегда знал, что творится там, куда иные капитаны и носа не сунут. Армии повезло с вами, Шарп!

– Вряд ли мои командиры согласятся с этим, сэр.

– Я замолвлю за вас словечко, Шарп. Впрочем, если мне не удастся догнать этого призрака, вряд ли к моим словам прислушаются.

– Удастся, сэр, не сомневайтесь.

– Хотелось бы верить, хотя этот корабль – чертовски шустрая бестия! Как все французские корабли. Видит бог, эти ублюдки не умеют с ними управляться, но уж строить их научились на славу! Французские корабли словно француженки. Прекрасные, быстрые, но безнадежно ветреные. Еще горчицы? – Чейз передал кувшинчик через стол, затем бросил взгляд на гавань и потрепал по загривку тощего черного котенка. – Превосходный кофе, – заметил капитан, затем рукой показал в сторону моря.– А вон и ваша «Каллиопа».

Шарп вгляделся в даль, но никакой «Каллиопы» не увидел – на рейде стояло множество кораблей, а вблизи гавань кишела лодками, баркасами и рыболовными суденышками.

– Сушит свои марсели, – пояснил капитан, и Шарп заметил, что один из дальних кораблей развернул верхние паруса.

Впрочем, на таком расстоянии судно ничем не отличалось от дюжины кораблей Ост-Индской компании, которые предпочитали сбиваться в целые флотилии, чтобы обезопасить себя от нападения каперов, рыскавших по просторам Индийского океана. С берега суда можно было принять за военные корабли – на их массивных корпусах чередовались полосы черной и белой краски, словно за бортами скрывались пушки, но эта уловка не обманула бы и капитана самого распоследнего капера. Эти корабли, чьи трюмы ломились от богатств Индии, были самыми лакомыми кусочками для корсаров и французов. Их захват мог обеспечить смельчакам безбедную жизнь до гробовой доски.

– А где ваш корабль, сэр? – спросил Шарп.

– Отсюда не видно, – отвечал Чейз. – Он перевернут на отмели у дальней оконечности Слоновьего острова.

– Перевернут?

– Лежит на боку, чтобы мы могли почистить ему брюхо.

– А как его имя?

Казалось, капитан сконфузился.

– «Пуссель».

– Похоже на французский.

– Это и есть по-французски, Шарп. Означает девственницу. – В ответ на ухмылку Шарпа Чейз сделал вид, что оскорбился. – Неужели вы не слышали об Орлеанской девственнице? – спросил он.

– Нет, сэр.

– Была такая дева Жанна д'Арк из Орлеана, Шарп. Корабль назван в ее честь. Надеюсь, судьба Жанны минует его и корабль не зажарят живьем.

– А зачем вы назвали корабль именем француженки? – спросил Шарп.

– Лягушатники назвали. До того как Нельсон захватил его на Ниле, это был французский корабль. Обычно имя захваченному кораблю не меняют, если только оно не звучит совсем уж отвратительно. На Ниле Нельсон захватил еще «Франклин» – восьмидесятипушечный парусник дивной красы, но флот не мог позволить, чтобы корабль носил имя презренного предателя-янки, вот судно и обозвали «Канопусом». А моей шустрой красотке оставили старое имечко. О нет, господи, только не это! – Капитан привстал и всмотрелся в дорогу. – Вот черт! – Напротив ворот остановилась открытая коляска. Доселе такой приветливый Чейз помрачнел.

В открытой коляске с кучером-индусом в желто-черной ливрее сидели господин и дама. Два индуса-лакея открыли дверцу и опустили ступеньки. Джентльмен средних лет в светлом парусиновом сюртуке вышел из коляски. Нищий, опираясь на короткий костыль и грубую культю, тут же устремился за милостыней, но лакей остановил его резким пинком, а кучер хлестнул кнутом. Джентльмен напомнил Шарпу сэра Артура Уэлсли. Возможно, виной тому были крупный нос и высокомерное выражение лица или исходящая от незнакомца аура власти и привилегированности.

– Лорд Уильям Хейл. – Чейз с неприязнью выговаривал каждый слог.

– Никогда не слыхал о таком.

– Он из Контрольного совета, – объяснил Чейз и, когда Шарп удивленно поднял бровь, продолжил: – Шестеро, которым правительство поручило следить, чтобы никто не вздумал надуть Ост-Индскую компанию. Или, если таковое случится, чтобы вину не возложили на правительство. – Капитан с кислой миной смотрел, как джентльмен разговаривает с дамой, сидящей в коляске. – А это его жена. Они плыли со мной из Калькутты, а значит, будут возвращаться с тем же конвоем, что и вы. Молитесь, чтобы они не оказались вместе с вами на «Каллиопе».

Седины лорда Уильяма заставили Шарпа предположить, что жена его тоже немолода. Однако, когда дама опустила солнечный зонтик, у Шарпа перехватило дыхание. Бледное и тонкое юное лицо поражало красотой и печалью. Шарп зачарованно уставился на красавицу.

Чейз улыбнулся.

– Урожденная Грейс де Лавер Гуд, третья дочь графа Селби. Лет на двадцать моложе мужа, но так же холодна и неприветлива.

Шарп не мог оторвать от женщины глаз, ибо она была удивительно хороша! Лицо цвета слоновой кости с резкими чертами, обрамленное черными локонами. Наверняка служанка ее светлости битый час укладывала волосы госпожи, чтобы создать это впечатление простоты и безыскусное™. Дама не улыбалась, а молча и равнодушно внимала словам мужа.

– Она кажется скорее печальной, чем холодной, – возразил Шарп.

Чейза позабавило замечание Шарпа.

– О чем ей печалиться? Ее светлости повезло родиться красавицей, муж богат, умен и честолюбив. Быть ей женой премьер-министра, если лорд Уильям не оступится на пути к славе, а поступь у него легка и осторожна, как у кота.

Тем временем лорд Уильям завершил разговор с женой и махнул лакею, чтобы тот отворил ворота.

– Вам следовало бы построить въезд для карет, – резко заметил его светлость, направляясь к капитану. – Эти нищие совсем распоясались.

– Увы, милорд, мы, моряки, неуверенно чувствуем себя на суше. Удастся ли мне соблазнить вашу жену чашечкой кофе?

– Леди Грейс нездоровится. – Лорд Уильям поднялся по ступеням веранды, бросил на Шарпа беглый взгляд и протянул Чейзу руку. Его светлость наверняка заметил следы крови на щеке'капитана, однако предпочел промолчать. – Ну, Чейз, что скажете?

Чейз неохотно достал большую кожаную суму, в которой лежали деньги Нана Рао и отсчитал часть лорду Уильяму. Вероятно, от мысли, что ему придется коснуться грязных монет, его светлость поморщился, но деньги взял и тут же засунул в карман.

– Ваша расписка. – Он протянул Чейзу клочок бумаги. – Полагаю, вы не получали новых приказов?

– Увы, милорд. Мне по-прежнему велено отыскать «Ревенан».

– Уж лучше бы вы возвращались домой. Мне срочно нужно в Лондон. – Его светлость вздохнул и, не произнеся ни слова больше, отвернулся.

– Вы лишаете меня возможности представить вам моего близкого друга, мистера Шарпа, – произнес Чейз.

Лорд Уильям одарил Шарпа еще одним беглым взглядом. Не найдя ничего, что заставило бы его переменить первоначальное мнение об этом субъекте, лорд Уильям снова отвел глаза. Он успел прочесть во взгляде Шарпа силу, уверенность и гордость, но его светлость не собирался тратить время на тех, кто явно не обладал властью и деньгами.

– Мистер Шарп служил под началом сэра Артура Уэлсли, – сказал Чейз.

– Как и тысячи других, – небрежно заметил сэр Уильям и нахмурился. – Вы должны помочь мне, Чейз.

– Весь к услугам вашей светлости, – вежливо ответил капитан.

– У вас ведь есть баркас и гребцы?

– Как у любого капитана.

– Вы доставите нас на борт «Каллиопы»?

– Увы, милорд. Я уже пообещал баркас мистеру Шарпу, но не сомневаюсь, он не откажется разделить его с вами. Он тоже плывет на «Каллиопе».

– Буду рад помочь, – сказал Шарп.

Однако по выражению лица лорда Уильяма прапорщик заключил, что будет последним человеком на свете, к которому его светлость решит обратиться за помощью.

– Что ж, нет – так нет, – промолвил сэр Уильям и величавой поступью удалился к коляске.

Чейз тихо рассмеялся.

– Разделить баркас с вами, Шарп? Да скорее он расправит крылья и полетит!

– Я бы не отказался разделить баркас с ней, – промолвил Шарп, не сводя глаз с леди Грейс. Ее светлость пристально разглядывала толпу нищих, которые толпились поодаль, опасаясь жалящего хлыста кучера.

– Дорогой мой Шарп, – Чейз посмотрел вслед коляске, – вам придется разделять общество этой дамы по меньшей мере четыре месяца пути, но вряд ли вам удастся увидеть ее еще раз. Лорд Уильям уверяет, что у жены слабые нервы и она не расположена к обществу. За месяц, пока она плыла на моем корабле, я видел ее от силы два раза. Ее светлость и носа не показывала из каюты или прогуливалась по корме ночью, когда никто не мог ее потревожить. Ставлю свое годовое жалованье против вашего месячного, что вы доплывете до Лондона, а она так и не узнает вашего имени.

Шарп улыбнулся.

– Я не держу пари.

– Счастливчик, – вздохнул Чейз. – А вот я в прошлом месяце, как последний болван, проиграл кучу денег в вист! Чем нарушил обещание, которое дал жене, и Господь еще покарает меня за это. Бог мой, каким идиотом я был! Я играл почти все ночи, пока мы плыли из Калькутты, и в результате задолжал этому богатенькомуублюдку сто семьдесят гиней! Сам виноват, – признал капитан уныло, – но, клянусь, больше я не поддамся искушению! – Чейз коснулся деревянной поверхности стола, словно не слишком доверял собственным словам. – Увы, деньги у меня надолго не задерживаются. Впрочем, если я захвачу «Ревенан», наверняка получу хорошие призовые!

– Непременно захватите, – ободряюще сказал Шарп.

Чейз улыбнулся.

– Ваши слова да Богу в уши, Шарп! Только вот на мою беду в кои-то веки у чертовых лягушатников объявился настоящий моряк. Капитан Луи Монморан чертовски хорош, его люди чертовски хороши, не говоря уже о его корабле!

– Но ведь вы – британец, – произнес Шарп, – поэтому должны быть лучшим.

– Аминь, – согласился Чейз. Капитан написал на клочке бумаги свой адрес в Англии и настоял на том, чтобы проводить гостя до форта, где Шарп забрал свой ранец. Затем мимо тлеющих руин склада Нана Рао друзья отправились на причал, где ждал баркас. На прощание капитан пожал Шарпу руку. – Помните, я ваш должник.

– Вы уже выплатили большую часть долга.

Чейз покачал головой.

– Прошлой ночью я сглупил, и, не будь вас, кто знает, чем обернулась бы к утру моя глупость. Можете полностью располагать мною, Шарп, не забывайте об этом. Вот увидите, мы еще встретимся.

– Надеюсь, сэр.

И Шарп спустился вниз со скользких ступеней. Его ждала дорога домой.

Потрепанные и окровавленные после ночной потасовки матросы пребывали в превосходном расположении духа. Хоппер – боцман, который так доблестно сражался с телохранителями Панжита, – помог Шарпу взобраться на баркас. Лодку украшали яркие красные полосы вокруг планширов. Красной краской были обведены даже белые ручки весел.

– Позавтракали, сэр? – спросил Хоппер.

– Ваш капитан не дал мне пропасть.

– Второго такого нет. – Голос Хоппера потеплел.

– Вы давно знаете Чейза? – справился Шарп.

– Он был тогда не старше мистера Коллиа. – Боцман мотнул головой в сторону мальчишки лет двенадцати, который сидел рядом с ним на корме. После того как баркас благополучно доставит Шарпа на «Каллиопу», юному мичману было поручено пополнить запасы выпивки из личного погреба капитана Чейза. – Мистер Коллиа, – продолжил боцман, – на этом баркасе за главного, верно я говорю?

– Так точно, сэр, – отвечал мальчишка звонким голосом, затем протянул руку Шарпу. – Гарри Коллиа, сэр. – Юному мичману не было нужды добавлять это «сэр», ибо его ранг был равен сухопутному званию Шарпа, но Шарп был старше и к тому же являлся другом капитана.

– Мистер Коллиа тут за главного, – повторил Хоппер, – поэтому, сэр, если он скомандует на абордаж, придется нам идти на абордаж. Мы должны беспрекословно ему подчиняться, верно, мистер Коллиа?

– Как скажете, мистер Хоппер.

Команда скалила зубы.

– Чтоб я больше не видел этих ухмылок на ваших рожах! – рявкнул боцман и смачно сплюнул за борт коричневую от табака слюну. Отсутствие двух передних зубов позволяло ему с блеском проделывать этот трюк. – Так вот, сэр, – боцман посмотрел на Шарпа, – я служу капитану Чейзу с тех пор, как он сам был мальчиком на побегушках. Вместе мы захватили «Бувин».

– «Бувин»?

– Лягушачий фрегат, сэр, тридцать две пушки. Мы были на двадцативосьмипушечном «Спрайтли», и через двадцать две минуты фрегат был наш от первой до последней пушки, а кровь стекала в шпигаты! Придет день, мистер Коллиа, – боцман сурово посмотрел на мальчишку, лицо которого почти терялось под треуголкой, слишком большой для его головы, – и вы станете за главного на корабле его величества, и тогда вашим долгом будет колошматить лягушатников со всей мочи.

– Надеюсь, мистер Хоппер.

Баркас медленно скользил мимо пальмовых листьев и раздутых трупов крыс, собак и кошек. Рядом плыли другие лодки, нагруженные багажом. Некоторым пассажирам повезло – их корабли стояли в доках ОстИндской компании, но доки не могли вместить все торговые суда, отправлявшиеся в Англию, поэтому большинству пассажиров приходилось самим добираться до якорных стоянок.

– Я видел, как ваш багаж грузили на местную лодку, сэр, – обратился боцман к Шарпу, – и сказал ублюдкам, что отыщу их в аду, если задумают какую пакость. Они тут совсем страх потеряли, сэр. – Хоппер мотнул головой вперед и рассмеялся. – Смотрите, что вытворяет этот негодяй!

– Вытворяет? – переспросил Шарп. Он видел только две лодчонки, которые замерли на месте. Одна была нагружена багажом, в другой находились трое пассажиров.

– Ублюдки просят за перевоз рупию, – объяснил Хоппер, – но на полпути удваивают, а то и утраивают цену или грозятся плыть обратно к причалу. Наши ребята проделывают этот трюк, когда берут пассажиров от Дила до Дауна. – Боцман дернул за рулевой трос, чтобы обогнуть лодки.

Шарп заметил в первой лодке сэра Уильяма Хейла, его жену и незнакомого молодого человека. Двое слуг и багаж занимали вторую. Лорд Уильям что-то рассерженно выговаривал ухмыляющемуся индусу, которого гнев его светлости нисколько не трогал.

– Придется его чертовой светлости заплатить, – ядовито заметил Хоппер, – или вернуться в порт.

– Подойдем ближе, – попросил Шарп.

Хоппер удивленно посмотрел на него и пожал плечами, словно говоря, что, если Шарп намерен выставить себя дураком, ему, боцману, нет до этого никакого дела.

– Суши весла! – прокричал он. Команда вытащила весла из воды, и баркас медленно подплыл к неподвижным лодкам. – Весла на воду! – снова гаркнул Хоппер, и весла вновь опустились в воду, останавливая баркас.

Шарп поднялся.

– Нужна помощь, милорд?

Лорд Уильям нахмурился, но ничего не ответил. Его жена делала вид, будто посреди вони бухты ее изящных ноздрей коснулся особенно отвратительный запах. Женщина смотрела на корму, словно происходящее ее не касалось. На помощь пришел третий пассажир – молодой человек в скромном, как у священника, платье, который встал и попытался объяснить, что происходит.

– Они не хотят плыть дальше, – пожаловался юноша.

– Успокойтесь, Брейсуэйт, и сядьте на место, – резко оборвал его лорд Уильям.

Шарп вовсе не собирался помогать лорду Уильяму, другое дело – его красавице жене. Шарп вытащил пистолет и взвел курок.

– А ну, греби! – приказал он индусу, который в ответ презрительно сплюнул за борт.

– Ради бога, что вы собираетесь делать? – Наконец-то лорд Уильям соизволил заметить Шарпа. – Здесь моя жена! Поосторожнее с оружием, болван! Кто вы такой?

– Нас представили друг другу не больше часа назад, милорд, – отвечал Шарп. – Меня зовут Ричард Шарп. – Он выстрелил – пуля пробила дерево чуть выше уровня воды как раз между непокорным индусом и его пассажирами. Леди Грейс в страхе прижала руку ко рту, но пуля, никого не задев, всего лишь проделала дыру в борту лодки, и индусу пришлось наклониться, чтобы зажать большим пальцем пробоину. Шарп начал перезаряжать пистолет. – Греби, негодяй! – крикнул он.

Индус оглянулся, оценивая расстояние до берега, но Хоппер приказал гребцам подплыть сзади и встать между двумя лодками, отрезав пути к отступлению. Казалось, лорд Уильям от такой наглости утратил дар речи. Его светлость с негодованием наблюдал, как Шарп вгоняет в короткий ствол вторую пулю.

Индус явно не хотел, чтобы вторая пуля угодила в борт его лодки, и ему ничего не оставалось, как крикнуть гребцам, чтобы те налегли на весла. Хоппер одобрительно кивнул.

– Между ветром и водой, сэр. Капитан Чейз гордился бы вами!

– Между ветром и водой? – переспросил Шарп.

– Вы проделали дыру прямо по ватерлинии, сэр. Лодка потонет, если ублюдок не позаботится законопатить дыру.

Шарп смотрел на ее светлость, которая наконец-то перевела взгляд на своего спасителя. Наверное, именно из-за больших прекрасных глаз лицо казалось таким печальным. Шарп не удержался и подмигнул ей. Женщина тут же отвела взгляд.

– Теперь она наверняка запомнит мое имя, – сказал Шарп.

– Так вы старались ради нее? – спросил Хоппер и рассмеялся, когда Шарп не ответил.

Лодка лорда Уильяма достигла борта «Каллиопы» первой. Слугам предлагалось взбираться на борт, как им заблагорассудится, а багаж матросы подняли на борт сетями. Его светлость с женой сошли с лодки на плавучую платформу, а оттуда по сходням поднялись на шкафут. В ожидании своей очереди Шарп вдыхал запах трюмной воды, соли и дегтя. Грязная струя вырвалась из дыры высоко в корпусе.

– Откачивают воду, сэр, – пояснил Хоппер.

– Вы хотите сказать, он дырявый?

– Все корабли дырявые, сэр. Такова их сущность.

У борта пришвартовалась еще одна лодка, и матросы «Каллиопы» начали поднимать наверх сети с брыкающимися козами и ящики с квохчущими курами.

– Молоко и яйца, – одобрительно заметил боцман и велел гребцам пришвартовать лодку у борта. – Попутного вам ветра, сэр, – пожелал боцман. – Обратно в старушку Англию?

– Обратно в Англию, – ответил Шарп.

Гребцы подняли весла, и баркас плавно пристал к плавучей платформе. Шарп дал боцману монету, коснулся шляпы, приветствуя мистера Коллиа, поблагодарил команду и ступил на платформу. Оттуда он вскарабкался на верхнюю палубу рядом с орудийным портом, из которого торчало блестящее дуло.

На палубе его ждал офицер.

– Ваше имя? – спросил он тоном, не допускающим возражений.

– Ричард Шарп.

Офицер уставился в список.

– Ваш багаж уже на борту, мистер Шарп, а это вам. – Он протянул Шарпу сложенный лист бумаги.

– Правила поведения на корабле. Прочтите, запомните и строго соблюдайте. Ваш боевой пост – орудие номер пять.

– Мой что? – удивился Шарп.

– Каждый мужчина на борту должен в случае опасности защищать корабль, мистер Шарп. Орудие номер пять. – Офицер махнул рукой вдоль заваленной багажом палубы.– Мистер Бинн!

Юный офицер появился из-за груды скарба.

– Сэр?

– Проведите мистера Шарпа на нижнюю палубу. Семь на шесть. И не забудьте молоток и гвозди! Живо!

– Сюда, сэр, – юный Бинн устремился на корму, – а молоток и гвозди всегда при мне.

– Зачем? – не понял Шарп.

– Деревянный молоток и гвозди, сэр. Вам придется прибить мебель к палубе. Если мы попадем в шторм, все тут встанет вверх тормашками, а пока мы не достигнем Мадагаскарского пролива, море будет неспокойным, да, сэр, очень неспокойным. – Бинн юркнул вниз, словно кролик в нору.

Шарп последовал было за ним на лестницу, что соединяла палубы, но его остановил окрик. Из-за ящиков выступил лорд Уильям, за ним тащился юноша в погребальном наряде.

– Ваше имя? – бросил Хейл.

Шарп вскинулся. Он понимал, что нарываться не стоит, что Хейл – большая лондонская шишка, но неприязнь к его светлости победила осторожность.

– За последние десять минут оно не изменилось, – резко ответил Шарп.

Лорд Уильям вглядывался в непреклонное загорелое лицо, изуродованное глубоким шрамом.

– Вы наглец, – заявил наконец лорд Уильям, – а я не выношу наглецов. – Его светлость перевел взгляд на грязный белый кант прапорщицкого мундира. – Семьдесят четвертый полк? Я знаком с полковником Уоллесом и непременно отпишу ему, что его подчиненный понятия не имеет о субординации! – Лорд Уильям возвысил голос. – Вы же могли убить меня!

– Убить? – переспросил Шарп. – Вряд ли. Я в вас не целился.

– Напишите полковнику, Брейсуэйт, и сделайте так, чтобы письмо доставили на берег до нашего отплытия!

– Разумеется, милорд. Тотчас же, милорд, – пробормотал Брейсуэйт.

Очевидно, юноша служил секретарем лорда Уильяма. Он смотрел на Шарпа с жалостливой снисходительностью, недоумевая, чего ради простой прапорщик решил затеять ссору с тем, кто явно сильнее и могущественнее его. Лорд Уильям отвернулся, позволяя Шарпу последовать за юным Винном, который наблюдал за стычкой со ступенек лестницы.

Угрозы его светлости Шарпа не проняли. Лорд Уильям мог сколько угодно писать полковнику Уоллесу – Шарп больше не служил в 74-м полку. У него просто не было другого мундира. Вернувшись в Англию, Шарп намеревался присоединиться к 95-му полку и нацепить дурацкую зеленую форму. Хотя Шарпу вовсе не улыбалось ходить в зеленом. Сколько себя помнил, он всегда был красномундирником.

Бинн ждал на нижней ступеньке лестницы.

– Нижняя палуба, сэр. – Юнец откинул занавеску в смрадную и влажную тьму.– Когда-то, до изобретения штурвалов, судном управляли отсюда – целая команда тянула тросы. Адское, наверное, было местечко, доложу я вам! – Помещение и впрямь напоминало ад. Фонари с трудом пробивали мрак. Матросы приколачивали к полу полотняные перегородки, разбивая зловонное пространство на закутки. – Семь на шесть! – прокричал Бинн, и матрос показал на правый борт, где перегородки уже стояли. – Выбирайте, сэр, – сказал Бинн, – раз уж вам повезло взойти на борт среди первых, но советую двигать ближе к корме и подальше от пушек. – Бинн показал на восемнадцатифунтовую пушку, занимавшую ровно половину закутка. Орудие было принайтовлено к палубе и стволом упиралось в закрытый порт. Бинн ввел Шарпа в следующее квадратное помещение и бросил на пол парусиновый мешок. – Вот молоток и гвозди, сэр. Принесут ваши вещи, устроитесь как надо! – Бинн откинул материю, чтобы в закуток проник слабый свет фонаря, затем постучал ногой о палубу. – Все денежки тут, – радостно сообщил он.

– Какие денежки? – удивился Шарп.

– Груз: индиго, селитра, серебряные бруски и шелк. Эх, мне бы сотую долю того богатства!

Юнец ухмыльнулся и умчался, оставив Шарпа обживать крошечное пространство размером семь на шесть футов, которому предстояло стать его домом на ближайшие четыре месяца.

Задней стеной закутка служил закругленный борт корабля. Низкий потолок пересекали тяжелые темные балки, из которых торчали непонятные крючья. Полом служила палуба, вся в дырках от гвоздей, которыми предыдущие пассажиры прибивали сундуки. Остальные три стены представляли собой грязные куски материи. Однако по сравнению с условиями, в которых рядовому Шарпу пришлось спать, плывя из Англии в Индию, это был истинный рай. В том путешествии ему приходилось довольствоваться гамаком шириной в четырнадцать дюймов.

Шарп уселся на корточках и, подставив бумагу к свету, принялся читать свод корабельных правил. Некоторые пункты кто-то приписал чернилами от руки. Пассажиру запрещалось разгуливать по шканцам без разрешения капитана или вахтенного офицера; и, даже если такое разрешение было получено, Шарп не имел права стоять между капитаном и перилами открытой палубы, и не важно, что Шарп понятия не имел, где они находятся. Выйдя на палубу, пассажир должен был приложить руку к шляпе, приветствуя капитана на шканцах, даже если его там не было. Азартные игры запрещались. Если позволяла погода, судовой эконом каждое воскресенье отправлял службу. Пассажиры обязаны были присутствовать, за исключением тех, кто находился на попечении корабельного врача. Завтрак подавался в восемь утра, обед – в полдень, чай – в четыре пополудни, а ужин – в восемь вечера. Все пассажиры-мужчины в случае нападения на корабль должны были занять свой пост в соответствии с боевым расписанием. На палубах нельзя было жечь огни, а фонари надлежало тушить после девяти вечера. Курение было запрещено во избежание пожара, а тем, кто жует табак, предписывалось пользоваться плевательницами. Жесткий запрет касался плевков на палубу. Пассажирам не разрешалось взбираться по снастям. Пассажирам, которые путешествовали на нижней палубе, запрещалось без приглашения входить в капитанскую каюту и кормовую рубку. И наконец, на борту строго запрещалось сквернословить.

– Разрази меня гром, чертова бочка, чтоб тебя! – проворчал матрос, волоча неподъемную бочку с араком, принадлежавшую Шарпу.

Двое других внесли кровать, еще двое – сундук.

– Есть веревка, сэр? – спросил один из матросов.

– Нет.

Матрос отмотал кусок пеньковой веревки и показал Шарпу, как укрепить деревянный сундук и тяжелую бочку, которые сразу же заняли половину закутка. Шарп дал матросу рупию, затем начал прибивать к палубе углы сундука, а бочку приладил на крюк в задней стене. Деревянную койку размером с гроб он тоже подвесил на крюк, торчавший из потолочной балки. Оставалось пристроить ведро.

– Мочиться можно сквозь оружейный порт, конечно, если он не под водой, – посоветовал матрос, – а ведро приберегите для чего другого, если понимаете, о чем я, сэр. Или ступайте на палубу в отхожее место, только если нет шторма, иначе сверзитесь за борт и никто вам не поможет. Особенно ночью, сэр. Сколько славных ребят отправились на тот свет, когда в бурную ночь собрались в гальюн по нужде.

Где-то в дальнем углу палубы женщина громко жаловалась на неудобства, а муж робко пытался убедить ее, что они не могут позволить себе других условий. Орали во всю глотку двое потных и разгоряченных младенцев. Лаяла собака, пока кто-то не пнул ее ногой. Когда верхние пассажиры принялись орудовать молотками, с потолочных балок посыпалась пыль. Блеяли козы. Лязгали помпы, засасывая и выплевывая в море грязную воду.

Шарп уселся на сундук. В неверном свете фонаря он пытался разобрать рекомендательное письмо, которое дал ему капитан Чейз на прощание. Письмо адресовалось жене капитана, которая жила неподалеку от Топшема, что в Девоншире.

– Бог знает, когда я снова увижу Флоренс и детей, – сказал Чейз, – но если окажетесь в западных графствах, Шарп, не робейте. Дом у меня небольшой. Дюжина акров земли, ветхая конюшня да пара амбаров, но Флоренс всегда с радостью примет вас.

А больше-то и некому, подумал Шарп. В Англии его не ждали ни горящий очаг, ни любящее семейство, но другого дома он не знал. И, нравилось ему это или нет, Шарп возвращался в Англию.

Глава вторая

В тот же вечер, когда последняя лодка доставила пассажиров и багаж на суда, которым предстояло плыть в конвое, боцман «Каллиопы» погнал матросов на реи. На нижней палубе три десятка их товарищей с трудом вращали кабестан, и громадная якорная цепь медленно, по дюйму, ползла в щель клюза прямиком в корабельное брюхо. Цепь тянула за собой грязь, которую матросы пытались смывать водой из ведер за борт, но разбавленная грязь все равно заливала кормовые отсеки нижней палубы. Сначала команда убрала марсели и подняла передние паруса, а когда подняли якорь и нос корабля стал поворачивать в сторону от суши, подняла грот-паруса. Пока матросы возились с парусами, пассажирам нижних палуб выходить не дозволялось, поэтому Шарп сидел на сундуке, слушая топот ног над головой, шелест тросов и скрип корабельной древесины. После подъема якоря прошло около получаса, и наконец юный Бинн прокричал, что пассажиры могут подняться на палубу. Парусник уже покинул гавань. Громадное алое светило в окружении черных облаков зависло над крышами и пальмами Бомбея. В ноздри били пряные запахи. Шарп облокотился на планшир и смотрел на индийский берег. Он сомневался, что когда-нибудь попадет сюда вновь, и ощущал печаль. Скрипели снасти, за бортом бурлила вода. На шканцах, где прогуливались богатые пассажиры, какая-то женщина махала рукой удаляющемуся берегу. Сильный порыв ветра качнул корпус парусника, и пушка неподалеку от Шарпа со скрипом отъехала назад, натянув веревку.

Фарватер подходил близко к берегу, поэтому корабль плыл почти рядом с храмом. Расписной шпиль украшали изображения обезьян, богов и слонов. Ткань большого спенкеля на бизань-мачте трепетала и билась, но вот парус поймал ветер, увлекая «Каллиопу» вперед. Позади «Каллиопы» с якоря снимались остальные корабли конвоя. Форштевни вспенивали воду, мачты одевались кремово-желтыми парусами. Фрегат Ост-Индской компании, который должен был сопровождать конвой до мыса Доброй Надежды, плыл прямо перед «Каллиопой». Яркий флаг компании – тринадцать красно-белых полос – вместе с флагом Соединенного Королевства трепетал в алых солнечных лучах. Шарп попытался глазами отыскать корабль капитана Джоэля Чейза, но из военных судов заметил только небольшую четырехпушечную шхуну.

Матросы «Каллиопы» приводили палубу в порядок: складывали ненужные паруса в деревянные лари, проверяли, хорошо ли привязаны шлюпки. Их крепили к рангоутным деревьям, которые, словно массивные стропила, укладывали между шканцами и баком. Смуглый индиец в рыбацкой лодке отчаянно греб подальше от судна, и все-таки его накрыла пенная волна. Храм пропал в солнечном сиянии, но Шарп не сводил глаз с темного силуэта. Ему нравилась Индия – земля, так привлекавшая воинов, мошенников и искателей приключений. Здесь он обрел богатство и был произведен в офицерский чин, на этих холмах и зубчатых стенах доблестно сражался. В Индии Шарп оставлял друзей и врагов. Мертвых врагов. Чего ради? Ради Англии, где никто его не ждал? Чем он займется дома, где искатели приключений не рыщут средь холмов, а могучие правители не скрываются за красными зубцами древних стен? По крутым ступеням шканцев под руку с дамой спускался богатый господин. Как и большинство пассажиров «Каллиопы», он был в штатском. Джентльмен носил весьма элегантный темно-зеленый сюртук, светлые панталоны и старомодную треуголку. Белокурая толстушка в прозрачном светлом шелку заливалась смехом. Они говорили на языке, которого Шарп не понимал. Немецкий? Голландский? Шведский? Парочка радостно обсуждала все, что видела на палубе, – от привязанных орудий до клеток с несушками. Мужчина объяснял даме устройство корабля.

– Бум! – воскликнул он, показывая на пушку.

Женщина рассмеялась и пошатнулась, когда сильный порыв ветра заставил палубу накрениться. В притворном страхе она вскрикнула и схватилась за руку кавалера.

– Знаете, кто это? – Брейсуэйт, секретарь лорда Уильяма Хейла, незаметно подкрался сзади.

– Нет, – резко ответил Шарп, не желая любезничать с человеком, который служил его светлости.

– Барон фон Дорнберг.

Брейсуэйт явно надеялся потрясти собеседника. Тем временем барон помог своей даме подняться на бак, где новый порыв ветра чуть не сорвал ее широкополую шляпу.

– Никогда не слыхал о таком, – неприветливо заметил Шарп.

– Набоб, – восхищенно промолвил секретарь. Так называли тех, кому посчастливилось сказочно нажиться в Индии. Выигрышем в этой азартной игре становилось богатство, а проигравшему доставалась смерть. Большинство проигрывало. – Товары везете? – поинтересовался Брейсуэйт.

– Какие еще товары? – Назойливость секретаря раздражала Шарпа.

– Товары для продажи, – нетерпеливо объяснил Брейсуэйт, вероятно не меньше удивляясь бестолковости собеседника. – Я везу павлиньи перья, – продолжил он, – целых пять ящиков! В Лондоне модистки все за них отдадут! Кстати, мое имя Брейсуэйт. – Секретарь протянул Шарпу руку. – Малахия Брейсуэйт, личный секретарь лорда Уильяма.

Шарп неохотно пожал протянутую руку.

– Я не собираюсь отсылать то письмо, – значительно улыбаясь, продолжил Брейсуэйт, – но лорду Уильяму об этом знать незачем. – Брейсуэйт склонился ближе. Он был на несколько дюймов выше Шарпа, зато гораздо тщедушнее. Напряженное выражение на лице, бегающие глазки – казалось, секретарь в любую секунду ожидал нападения. – Надеюсь, его светлость решит, что письмо затерялось в дороге.

– А почему бы вам не отослать его? – спросил Шарп.

Казалось, резкий тон Шарпа обидел Брейсуэйта.

– Нам с вами плыть в одной лодке, – откровенно объяснил он, – и кто знает, как долго продлится плавание? Три, четыре месяца? В отличие от его светлости, который живет на корме, я, как и вы, обитаю на нижней палубе. – Секретарь не скрывал, что унижен. Он был одет как джентльмен, хотя ткань черного сюртука залоснилась, манжеты обтерлись, а воротник рубашки был аккуратно заштопан. Однако модный галстук Брейсуэйт выбирал и завязывал с большим тщанием. – Зачем мне враги, мистер Шарп? Если я прикрою вашу спину сейчас, возможно, когда-нибудь вы отплатите мне той же монетой.

– Что вы имеете в виду?

Брейсуэйт легкомысленно пожал плечами.

– Кто знает, что принесет завтрашний день? – Затем он снова посмотрел на барона, который спускался вниз с бака. – Говорят, он заработал состояние на бриллиантах, – прошептал секретарь Шарпу. – Даже его слуга плывет в отдельной каюте. – Брейсуэйт расплылся в улыбке и направился к барону. – Малахия Брейсуэйт, личный секретарь лорда Уильяма Хейла, – произнес он и приподнял шляпу, – весьма польщен знакомством, ваша светлость.

– Взаимно, – отвечал на превосходном английском барон фон Дорнберг и, сняв треуголку, отвесил низкий поклон. Выпрямившись, он поймал взгляд Шарпа, который удивленно рассматривал знакомое лицо, правда, без привычных пышных усов. Мгновение оба молчали. Барон первым пришел в себя и подмигнул Шарпу.

Шарп боялся открыть рот, чтобы не расхохотаться, посему лишь холодно кивнул.

Однако барон не собирался ограничиваться столь формальным приветствием. Он раскрыл объятия и вцепился в Шарпа медвежьей хваткой.

– Перед вами один из самых храбрых солдат британской армии! – воскликнул барон, обращаясь к своей спутнице, а Шарпу шепнул на ухо: – Ни слова, умоляю, ни мышиного писка! – Затем барон отступил назад. – Могу я представить вам баронессу фон Дорнберг?

Матильда, это мистер Ричард Шарп, мой заклятый друг и враг с давних времен. Неужели вы путешествуете на нижней палубе, мистер Шарп?

– Да, милорд.

– Возмутительно! Британия забывает о своих героях! Британия, но не я! Приглашаю вас отужинать со мной в обеденной зале, мистер Шарп. Я настаиваю! – Барон ухмыльнулся Шарпу, предложил Матильде руку, кивнул Брейсуэйту и удалился.

– Кажется, вы уверяли, что никогда о нем не слыхали! – заметил секретарь обиженно.

– Просто не признал его в этой шляпе, – буркнул Шарп и отвернулся, чтобы скрыть усмешку.

Его позабавило, что новоявленный набоб, якобы разбогатевший на торговле алмазами, на деле оказался обычным жуликом. Звали давнего знакомца Энтони Полман. Когда-то сержант-ганноверец перешел на службу к индийскому правителю и даже некоторое время возглавлял армию маратхов, наводившую ужас на центральные области Индии. Однажды его войска повстречались с гораздо меньшей по численности британской армией в местечке Ассайе, и к вечеру того же изнуряюще жаркого дня армия Энтони Полмана после кровопролитного сражения была разгромлена сипаями и шотландцами. Полман затерялся на просторах Индии и вот теперь снова объявился среди уважаемых пассажиров «Каллиопы».

– Как вы с ним познакомились? – потребовал ответа Брейсуэйт.

– Уже и не припомню, давно это было, – отвечал Шарп расплывчато, затем отвернулся и принялся рассматривать побережье.

На фоне грязно-серого неба земля казалась черной, только кое-где вспыхивали искры костров. Шарпу снова захотелось вернуться на берег, но тут он услыхал, как германец представляет свою жену леди Грейс.

Шарп поднял глаза. Леди Грейс стояла на шканцах прямо над ним, и ей не было никакого дела до простолюдинов, что толпились внизу. Ее светлость протянула Полману руку, кивнула белокурой толстушке и, не промолвив ни слова, с царственным видом удалилась.

– Леди Грейс, – услышал Шарп восхищенный вздох секретаря.

– Это правда, что она больна? – спросил Шарп.

– Просто слишком взвинчена, – бросился секретарь на защиту своей госпожи. – Такие впечатлительные женщины склонны к нервным расстройствам, а ее светлость очень, очень впечатлительна, – внезапно потеплевшим голосом промолвил Брейсуэйт, не в силах отвести глаз от леди Грейс, которая смотрела на удаляющийся берег.

Часом позже Индия исчезла с горизонта, и корабль плыл по бескрайнему морю под высокими звездами.

– Война проиграна, – резким и безапелляционным тоном заявил капитан Кромвель и нахмурился.

Шел третий день плавания. Корабль скользил по волнам, подгоняемый легким бризом. Как и предупреждал капитан Чейз, «Каллиопа» оказалась судном быстроходным. Фрегат Ост-Индской компании уже велел Кромвелю снизить скорость. Капитан чертыхнулся и приказал убрать почти все паруса, и теперь «Каллиопа» тащилась в хвосте конвоя.

Энтони Полман пригласил Шарпа на ужин, который каждый вечер давал для богатых пассажиров роскошных кормовых кают капитан Кромвель. Обеденная зала занимала полуют – самое высокое место на судне, позади кают для самых богатых и знатных пассажиров. В них разместились лорд Уильям Хейл и барон фон Дорнберг. Под ними на верхней палубе были еще четыре каюты. В одной жил набоб с женой – пара возвращалась в Чешир после двадцати лет, проведенных в Индии. Другую занимал адвокат, служивший в Верховном суде Бомбея, третья досталась отставному седовласому майору 96-го полка, а в четвертой обитал слуга Энтони Полмана – единственный из пассажиров верхней палубы, которого на ужин не приглашали.

Заявление капитана не понравилось приземистому шотландскому майору по имени Артур Далтон.

– Мы разбили французов'в Индии и поставили на колени их флот.

– Если это так, – прорычал капитан, – почему мы плывем в конвое? – Он воинственно уставился на шотландца, но майор решил не ввязываться в спор, и Кромвель победно оглядел каюту.

Капитан был высок и дороден, длинные черные волосы с проседью неопрятно свисали с плеч. Массивная челюсть, большие желтые зубы и воинственный взгляд. Ладони Кромвеля почернели от просмоленных снастей. Синий мундир толстого сукна украшали медные пуговицы с эмблемой Компании. Эмблема изображала льва, держащего корону, но все называли ее не иначе как «кошкой с сыром». Кромвель тряхнул массивной гривой.

– Война проиграна, – снова провозгласил он.– Скажите, кто ныне управляет Европой?

– Французы, – уныло согласился адвокат. – Однако долго им не продержаться. Пусть французам и не занимать отваги, но внутри у них нет стержня.

– Все европейское побережье, – ядовито продолжил капитан, игнорируя замечание адвоката, – в руках врага. – Внезапно раздался скрежет. Шарп не сразу привык к звукам, которые издавал штуртрос двумя палубами ниже. Кромвель поднял глаза к контрольному компасу на потолке, удостоверился, что курс верен, и вернулся к спору. – Европа – во вражеских руках. Из-за чертовых американцев мы уже не чувствуем себя спокойно в нашем собственном океане! Мы можем плавать здесь только потому, что у нас по-прежнему много кораблей. Однако корабли стоят денег – вот я и спрашиваю, доколе британцы будут платить за них?

– Есть еще австрийцы, – заметил майор Далтон, – да, в конце концов, русские.

– Австрийцы? – с издевкой переспросил Кромвель. – Эти способны только проигрывать. Русские? И вы верите, что русские могут освободить Европу, если у них не получается освободить самих себя? Вы были в России, сэр?

– Нет, – признался майор.

– Страна рабов, – фыркнул капитан.

Лорд Уильям, будучи должностным лицом Ост-Индской компании, наверняка был осведомлен о правительственной точке зрения на этот вопрос, однако его светлость предпочитал не вмешиваться в спор. В ответ на последнее замечание Кромвеля он лишь слегка приподнял бровь.

– У французов, – с жаром продолжил капитан, – хватает врагов на востоке, и ни единого на западе! Они могут беспрепятственно собирать армию, ибо уверены, что со стороны Британии им ничто не угрожает.

– Так уж и не угрожает? – с сарказмом переспросил солидный джентльмен по имени Эбенезер Файерли.

Кромвель перевел тяжелый взгляд на нового оппонента.

– Британцы не заботятся о своей армии. Наша армия крайне малочисленна, и ей никогда не одолеть Наполеона. А значит, война проиграна. Господа, да неужели вы не сознаете, что французы вполне способны вторгнуться в Британию?

– Вот уж нет! – пылко воскликнул майор.

– Их армия может выступить в любую минуту, – продолжал буйствовать капитан, – и все, что им нужно, это овладеть Ла-Маншем!

– Что им вряд ли удастся, – вставил адвокат.

– И даже если в этом году французы не осмелятся ступить на английскую землю, – продолжил Кромвель, словно не слыша адвоката, – то вскоре они соберут флот, который посрамит наш, и вот тогда Британии придется на коленях просить мира. Страна вернется к своему естественному положению маленького и незначительного островка рядом с великим континентом!

Тут в разговор впервые вступила леди Грейс. Шарп обрадовался, увидев ее светлость в обеденной зале. Несмотря на печальный вид, за общим столом леди Грейс держалась уверенно, хотя не часто вступала в разговор.

– Значит, поражение неизбежно, капитан? – спросила леди Грейс.

– Нет, мадам. – Адресуясь к титулованной пассажирке, Кромвель постарался смягчить свой воинственный тон. – Надеюсь, что как только эти выскочки-политики осознают истинное положение дел, неизбежным станет заключение мира.

– И в чем же, по-вашему, состоит истинное положение дел? – спросил Файерли.

– А в том, что французы сильнее нас! – прорычал капитан. – Будь мы благоразумнее и расчетливее, давно бы бросились набивать собственные карманы, ибо деньги еще пригодятся нам в мире, где заправлять будут они. Вот почему для нас так важна Индия! Пока она не досталась французам, англичане должны высосать из нее все до последней капли! – Кромвель прищелкнул пальцами, веля стюарду подавать рагу из солонины. Шарп неуклюже орудовал тонкими серебряными приборами, от души жалея, что не может воспользоваться верным складным ножом.

Матильда, баронесса фон Дорнберг, благодарно улыбнулась капитану, который подлил ей вина. Мнимая баронесса сидела по левую сторону от капитана напротив леди Грейс Хейл. Ослепительный в своем шелковом с кружевной отделкой сюртуке Полман расположился рядом с ее светлостью, а лорд Уильям занял место рядом с Матильдой. Шарп, самый незначительный из гостей, сидел в дальнем углу стола.

Обеденная зала корабля представляла собой изящное обшитое деревом помещение, выкрашенное нежнозеленой и золотой краской. Медный канделябр без свеч свисал с потолочной балки. Если бы корабль время от времени не качало, Шарп решил бы, что находится на берегу.

За весь вечер прапорщик не вымолвил ни слова, предпочитая молча любоваться леди Грейс. Женщина держалась с обычной отчужденностью и, после того как их представили друг другу, ни разу не взглянула на Шарпа. Она вежливо подала ему затянутую в перчатку руку, на мгновение подняла глаза и тут же отвернулась. При виде прапорщика лорд Уильям нахмурился, а затем в подражание жене сделал вид, что знать не знает никакого Шарпа.

Подали десерт из апельсинов и жженого сахара. Полман с жадностью зачерпнул с тарелки сочную мякоть и бросил взгляд на Шарпа.

– А вы что скажете, Шарп? Мы проиграли войну?

– Я, сэр? – потрясенно промолвил Шарп.

– Вы, Шарп, именно вы, – продолжил Полман. – Вы согласны, что война проиграна?

Шарп помедлил, прикидывая, как выпутаться из щекотливой ситуации и избежать участия в общем споре. Однако и его задели пораженческие выпады капитана.

– Уверен, что нет, милорд, – ответил он Полману. Кромвель принял вызов.

– Что вы имеете в виду, сэр? Объяснитесь.

– Пока бой длится, он не проигран, сэр, – ответил Шарп, – а этому сражению еще далеко до конца.

– Что может знать об этом простой прапорщик? – презрительно процедил лорд Уильям.

– Вы считаете, что крыса может выстоять против терьера? – с не меньшим презрением в голосе поинтересовался Кромвель.

Полман поднял руку, не давая Шарпу возразить.

– Прапорщик Шарп, капитан, кое-что смыслит в военном деле, – заявил германец. – Когда я познакомился с ним, Шарп был простым сержантом, а теперь он офицер. – Полман помолчал, давая присутствующим возможность осознать свои слова. – Какими качествами должен обладать сержант британской армии, чтобы его произвели в офицеры? – спросил он.

– Чертовским везением, – бросил лорд Уильям.

– Или выдающейся храбростью, – спокойно возразил майор. Он поднял бокал. – Знакомство с вами – большая честь для меня, Шарп. Когда нас представляли, я не сразу вспомнил ваше имя. Полман выпил за Шарпа и снова задал вопрос:

– И за что же вам было пожаловано офицерское звание, мистер Шарп?

Прапорщик покраснел. Впервые за вечер леди Грейс смотрела прямо на него.

– Ну же, Шарп, не скромничайте, – настаивал Кромвель.

Шарп чувствовал, что язык прилип к гортани. Прапорщика выручил майор Далтон.

– Он спас жизнь сэру Артуру Уэлсли, – тихо промолвил шотландец.

– Как? Где это было? – снова встрял Полман.

Шарп поднял глаза на германца.

– В местечке Ассайе, сэр.

– Ассайе? – Полман слегка нахмурился. Именно при Ассайе армия маратхов была разгромлена, а его воинские амбиции посрамлены. – Никогда не слыхал о таком, – промолвил германец и откинулся на спинку стула.

– Кроме того, вы были первым у стен Гавилгура, – добавил майор. – Верно, Шарп?

– Мы с капитаном Кемпбеллом первыми штурмовали стену, сэр.

– Именно там вы и заработали свой шрам, Шарп? – спросил майор. Теперь уже все глаза устремились на прапорщика. Он смутился – по опыту Шарп знал, какое впечатление производил его шрам на малознакомых. – Ведь это не пуля? – продолжал допрос майор.– От пуль не остается таких отметин.

– Сабля, сэр, – отвечал Шарп. – А нападавшего звали Додд. – Он поймал взгляд Полмана, и тот улыбнулся в ответ. Некогда Додд служил под командой германца, и Полман не меньше Шарпа ненавидел предателя.

– А этот Додд еще жив? – спросил мнимый барон.

– Нет, сэр, – просто отвечал Шарп.

– Рад слышать. – И Полман снова поднял бокал за Шарпа.

Майор повернулся к Кромвелю.

– Мистер Шарп – превосходный солдат, капитан. Сэр Артур признался мне, что, если когда-нибудь ему случится снова попасть в переделку, рядом с собой он хотел бы видеть именно Шарпа.

Шарп снова покраснел – он и не знал, что генерал Уэлсли так лестно о нем отзывался. Однако Кромвель сдаваться не собирался.

– Значит, вы считаете, – снова начал капитан, – что французов можно победить?

– Мы воюем с ними, сэр, – отвечал Шарп, – а стоит ли затевать бой, если не надеешься на победу?

– Или если не хватает мозгов избежать войны, – холодно вставил лорд Уильям.

– Но если в каждой войне есть победитель, – продолжил капитан, – то непременно должен быть и побежденный. Послушайтесь моего совета, молодой человек, бегите из армии, пока не сгинете в какой-нибудь непродуманной авантюре, которую затеют политики. Впрочем, если французы вторгнутся в Британию, вам вместе с прочими красномундирниками и так придется несладко.

Вскоре дамы покинули мужчин, которые решили выпить по стаканчику портвейна, но атмосфера оставалась натянутой. Полман извинился и направился к выходу, сделав знак Шарпу, чтобы тот следовал за ним. Полман жил в правой кормовой рубке. На шелковом диване раскинулась Матильда, перед ней стоял пожилой мужчина, который весьма оживленно что-то говорил по-немецки. Как только Полман вошел, мужчина замолчал и поклонился. Полман бросил на него удивленный взгляд и жестом указал на дверь.

– Сегодня вечером вы мне не нужны, – сказал он по-английски.

– Хорошо, милорд. – Слуга, мельком взглянув на Шарпа, удалился из каюты. Затем Полман не допускающим возражений тоном предложил Матильде прогуляться по палубе. После ее ухода он налил два полных бокала бренди и подмигнул Шарпу. – Мое сердечко, – Полман драматическим жестом приложил руки к груди, – чуть не выпрыгнуло из груди, когда я вас увидел.

– Зачем вы сменили имя? – спросил Шарп. Полман ухмыльнулся.

– Думаете, эти люди раскошелятся, имея дело с сержантом Полманом? Другое дело барон фон Дорнберг! Они выстраиваются в очередь, чтобы одолжить его светлости денег! Спотыкаются на жирных ножках, только бы всучить мне свои гинеи!

Шарп осмотрелся. Каюта была меблирована двумя диванами, буфетом, низким столиком, арфой и громадной кроватью из тикового дерева с инкрустированными слоновой костью спинками.

– Должно быть, в Индии вы неплохо нажились, – сделал вывод Шарп.

– Хотите сказать, для простого сержанта? – Полман рассмеялся. – Не стану отрицать. Однако, дорогой Шарп, мои трофеи не столь велики, как хотелось бы, и несравнимы с тем, что я потерял при Ассайе. Впрочем, мне не на кого жаловаться. Будь я предусмотрительнее, обеспечил бы себя до конца жизни. – Полман взглянул на полу Шарпова сюртука – драгоценные камни выпирали еле заметными бугорками. – Я вижу, и вы покидаете Индию не с пустыми руками?

Шарп понимал, что ветхая ткань его сюртука давно уже перестала быть надежным хранилищем для бриллиантов, изумрудов и рубинов, но не собирался обсуждать этот вопрос с германцем. Поэтому он показал рукой на арфу.

– Вы играете?

– Mein Gott! Разумеется, нет! Играет Матильда. Весьма прескверно, но я уверяю ее, что она божественная арфистка.

– Вы женились?

– Шарп, неужели я похож на олуха? Ха! Матильда была шлюхой раджи, и я подобрал ее, когда женщина ему наскучила. Родом она из Баварии. Хочет ребенка, безмозглая баба. Впрочем, довольно и того, что она согревает мою постель на пути домой, а там будет видно – скорее всего, найду кого-нибудь посвежее. Так значит, вы убили Додда?

– Не я, один мой приятель.

– Мерзавец заслуживал смерти! – Полмана передернуло. – А вы, вижу, путешествуете в одиночку?

– Да.

– В крысиной норе? – Полман еще раз бросил взгляд на сюртук Шарпа. – Храните свои сокровища до дома, а сами ютитесь на нижней палубе? Впрочем, меня волнует другое. Выдашь ли ты меня, о мой осторожный друг?

– Не собираюсь, – усмехнулся Шарп. Последний раз Шарп видел Полмана в крестьянской хижине под Ассайе. Тогда он мог захватить командующего неприятельской армией и получить за его шкуру награду, но Полман всегда нравился Шарпу, поэтому прапорщик рассудил иначе. – Но вам придется заплатить за мое молчание, – добавил он.

– Хотите, каждую пятницу буду присылать вам Матильду? – Полман вздохнул с облегчением.

– А как насчет ужинов в общей зале?

Скромная просьба Шарпа удивила германца.

– Вам так дорога компания капитана Кромвеля?

– Совсем не дорога.

Полман рассмеялся.

– Ах, во-от оно что, леди Грейс, – протянул он. – Вижу-вижу, как вы хвост распушили! Нравятся тощенькие?

– Мне нравится она.

– А вот своему мужу, похоже, нет, – сказал Полман. – Я часто слышу, как они ругаются. – Германец ткнул пальцем в стенку, что разделяла две каюты. Для взыскательных пассажиров, привыкших к роскоши, переборки убрали, делая из двух помещений одно. – Эти двое не ладят, словно… как у вас говорят? Собака с кошкой?

– Кошка с собакой.

– Он лает, а она шипит. Что ж, желаю удачи. Все может статься. Выйдем на палубу к Матильде? – Полман достал из ящика сигары. – Капитан не разрешает курить на борту. Вместо этого пассажирам предлагается жевать табак. Видал я его чертовы запреты!

Полман зажег сигары и протянул одну Шарпу. Они вышли на шканцы и поднялись на корму. Матильда облокотилась на перила, глядя вниз на матросов, которые зажгли огонь на нактоузе – единственном месте на корабле, где было разрешено не гасить фонарь после наступления темноты. Леди Грейс стояла под громадным кормовым фонарем, который, боясь нападения французов, на кораблях конвоя никогда не зажигали.

– Ступайте к ней, – подначил Шарпа Полман, ткнув его локтем в бок.

– Мне нечего ей сказать.

– Посмотрим, такой ли вы храбрец, как говорят, – не успокаивался Полман. – Под Ассайе вы не трусили, а теперь от одного только вида красотки вас бросает в дрожь?

Высокая и тонкая фигура леди Грейс, закутанная в плащ, маячила в темноте. Служанка ее светлости облокотилась о перила с другой стороны палубы. Шарпу хотелось обратиться к леди Грейс, но слова не шли с губ. Поэтому он упрямо стоял рядом с Полманом и глазел на паруса и едва видимые во тьме очертания кораблей конвоя. С бака послышалось пиликанье скрипки – матросы танцевали хорнпайп.

– Вас действительно произвели в офицеры из солдат? – раздался холодный голос, и внезапно Шарп увидел рядом с собой леди Грейс.

Прапорщик неосознанно пригладил волосы. Язык прилип к гортани, и Шарпу удалось выдавить только жалкое бормотание:

– Да, мэм… миледи.

Она была примерно одного с ним роста. Огромные глаза сияли во тьме – в обеденной зале он успел разглядеть их цвет. Зеленые.

– Должно быть, вам пришлось нелегко, – снова промолвила женщина сухо, словно затеяла разговор против воли.

– Да, мэм, – снова повторил Шарп, чувствуя себя болваном. Он был так напряжен, что в левой ноге задергалась мышца. Рот пересох, кислота подкатила к горлу, словно перед боем. – До того, как это случилось, мэм, – выпалил Шарп, чтобы сказать хоть что-нибудь, – я ничего не желал так сильно, а после… после я обнаружил, что игра не стоила свеч.

На прекрасном лице не отразилось никаких чувств. Не замечая Полмана и Матильду, ее светлость уставилась в палубу, затем снова подняла глаза на Шарпа.

– И с кем было труднее – с бывшими товарищами или с офицерами?

– Одинаково, мэм, – отвечал Шарп. Ему показалось, что дым беспокоит женщину, и он выбросил сигару за борт. – Солдаты не считают тебя настоящим офицером, а прочие офицеры… ну, для них ты – старая дворняга, которую пустили понежиться на коврике у камина. Породистые псы таких не жалуют.

Она еле заметно улыбнулась.

– Вы должны рассказать мне, – уже более приветливо промолвила ее светлость, – о том, как спасли жизнь сэру Артуру. – Леди Грейс замолчала, и Шарп заметил, что ее левый глаз подергивается от нервного тика. – Сэр Артур – мой кузен, – продолжила леди Грейс, – хотя и весьма дальний. В семье никогда не верили, что из него выйдет что-нибудь стоящее.

Шарпу понадобилось несколько секунд, чтобы осознать, что ее светлость говорит о неприветливом и холодном сэре Артуре Уэлсли, который произвел его в офицеры.

– Он лучший генерал из всех, что я видел, мэм.

– Неужели лучший? – недоверчиво переспросила она.

– Да, мэм, – твердо ответил Шарп.

– Тогда расскажите, как вы спасли ему жизнь, – попросила ее светлость.

От аромата ее духов кружилась голова, и Шарп не мог найти нужных слов. Он уже хотел посетовать на слабую память, но неожиданно на шканцах появился лорд Уильям. Леди Грейс, не промолвив более ни слова, направилась к лестнице, что вела на корму. Шарп молча смотрел ей вслед, и сердце колотилось в груди. Эта женщина сводила его с ума.

Полман тихо рассмеялся.

– А вы ей нравитесь, Шарп.

– Ерунда!

– Она явно рисуется перед вами, – продолжил Полман.

– Дорогой Шарп! Друг мой! – На шканцах появился майор Далтон. – Вот вы где! Мне так хотелось поговорить с вами, а вы куда-то пропали! Я ведь тоже был под Ассайе! Мы непременно должны обсудить это. Барон, баронесса, – шотландец приподнял шляпу, – надеюсь, вы простите двух старых солдат, которые хотят предаться воспоминаниям о былых сражениях?

– Разумеется, майор, – отвечал Полман радушно, – я оставляю вас, ибо я совершеннейший профан в военном деле! Боюсь, что просто ничего не пойму из вашего разговора! Идем же, моя Liebchen!

Так и вышло, что остаток вечера Шарпу пришлось беседовать с майором о войне, корабль качался на волнах, а тропические сумерки сгущались.

– Орудие номер четыре! – проорал старший помощник лейтенант Тафнелл. – Огонь!

Восемнадцатифунтовая пушка откатилась назад, натянув веревку. Кромвель велел, чтобы всю корабельную оснастку выкрасили белым, и с каждым выстрелом с туго натянутой пеньки сыпались засохшие белые струпья. Жалея свежевыкрашенный такелаж и до блеска отполированные стволы орудий, капитан велел стрелять из одной пушки, поэтому каждый орудийный расчет, состоявший наполовину из моряков, наполовину из пассажиров «Каллиопы», вынужден был дожидаться своей очереди. Когда ствол протирали банником, припорошенное порохом дуло шипело. За парусником уже дрейфовало облако едкого дыма.

– Недолет, сэр! – Юный Бинн с кормы разглядывал в подзорную трубу место падения снаряда. С «Чатемского замка» – еще одного корабля конвоя – периодически выбрасывали пустые бочонки, служившие мишенями для орудий «Каллиопы».

Наконец пришел черед пятого расчета. Старшим в расчете был пожилой морской волк с длинными седыми патлами, закрученными на затылке в узел, из которого торчал шип марлиня.

– Вы, – он ткнул пальцем в Брейсуэйта, который нисколько не рвался сменить должность секретаря знатного лорда на место простого канонира, – по моей команде засунете внутрь два черных мешка с порохом. Потом он, – старший показал на матроса-индийца, – забьет их в ствол, потом вставите ядро, чернявый снова все утрамбует, только не советую всяким сухопутным крысам болтаться у него под ногами. Затем ваш черед, – старый морской волк взглянул на Шарпа, – вы наведете орудие.

– Я считал, это ваша работа, – отозвался Шарп.

– Куда мне, я почти слеп, сэр.– Старый моряк ухмыльнулся беззубым ртом и повернулся к трем оставшимся пассажирам. – Остальные помогают чернявым тянуть орудие вперед при помощи этих линей, затем отскакивают в сторону и зажимают уши. Если дойдет до драки, советую вам валиться на колени и молиться Всевышнему, чтобы вас взяли в плен. Вам приходилось раньше стрелять, сэр? – спросил старик Шарпа. – Значит, вы понимаете, что, если не хотите пойти на корм рыбам, лучше вовремя отскочить в сторону. Вот шнур, сэр, и, если не собираетесь опозориться, цельтесь выше. Вам не нужно никуда попадать – все равно никто никуда не попадает. Мы просто практикуемся, потому что Компания так велит, и молимся, чтобы дело не дошло до настоящего сражения.

Как обычный мушкет, пушка была снабжена кремневым замком, который воспламенял порох внутри запального отверстия, чтобы пламя передалось заряду. Все, что требовалось от Шарпа, – это навести пушку и дернуть за вытяжной шнур, который приводил в действие механизм замка. Брейсуэйт и матрос-индиец поместили порох и ядро в ствол. Индиец забил снаряд. Через запальное отверстие Шарп просунул внутрь заостренную проволоку, чтобы проткнуть картуз с порохом. Остальные члены расчета стали неуклюже подпихивать орудие вперед, пока дуло не показалось над планширом верхней палубы. Обычно орудие наводили при помощи ганшпугов – массивных деревянных правил, но сейчас ими никто не воспользовался, ибо никто и не надеялся попасть по мишени. Инструкции Компании предписывали периодически проводить подобные пристрелки, поэтому вахтенный журнал должен был засвидетельствовать, что строгий ритуал соблюден.

– Вижу цель! – прокричал Шарпу капитан Кромвель, заметив крошечную бочку, которая покачивалась на волнах.

Шарп не имел понятия о расстоянии до мишени, просто дождался, пока бочка покажется над волнами, помедлил – судно качнулось вверх, – затем резко отступил в сторону и дернул шнур. Сработал механизм кремневого замка, и маленький огненный залп вылетел из дула. Орудие откатилось назад, взметнулось дымное облако. Пеньковая веревка задрожала от напряжения, посыпалась краска, и мистер Бинн восторженно проорал с кормы:

– Попал, сэр, попал! В яблочко! Попал!

– Нет нужды так орать, мистер Бинн, – проворчал Кромвель.

– Но он же попал! – не унимался юный Бинн, думая, что никто ему не верит.

– Живо на мачту! – гаркнул капитан. – Я велел тебе замолчать, мальчишка! Придержи язык, иначе просидишь там, пока не разрешу спуститься вниз! – Кромвель показал на самый верх грот-мачты.

На шканцах Матильда захлопала в ладоши. Леди Грейс стояла рядом с баронессой, и Шарп остро ощущал ее присутствие.

– Видно, с испугу, – заметил старый моряк.

– Чистое везение, – не стал спорить Шарп.

– Ваш выстрел обошелся капитану в десять гиней, сэр, – с довольным видом заметил старый морской волк.

– Вот как!

– Он поспорил с мистером Тафнеллом, что никто не попадет по мишени.

– Я думал, пари на борту запрещены.

– Тут много чего запрещено, но это не означает, что все запреты соблюдаются.

Когда Шарп отошел от орудия, в ушах у него звенело. Первый помощник Тафнелл радостно пожал прапорщику руку и наотрез отказался верить словам Шарпа, уверявшего, что удачный выстрел был чистым везением. Внезапно рядом с Шарпом появился капитан и раздраженно бросил:

– Вам когда-нибудь доводилось стрелять из пушки?

– Нет, сэр.

Кромвель всмотрелся в снасти, затем зыркнул глазами на старшего офицера.

– Мистер Тафнелл!

– Сэр?

– Дохлый перт на марселе!

Шарп проследил за пальцем капитана и увидел, что один из тросов, по которым ползали матросы, когда возились с парусами, свисает вниз.

– Я не собираюсь командовать таким неряшливым судном, мистер Тафнелл! – прорычал Кромвель. – Это вам не сенная баржа на Темзе, а торговое судно ОстИндской компании!

Первый помощник послал двух матросов устранить непорядок, а Кромвель задержался у орудий, чтобы проследить, как следующий расчет заряжает пушку. Орудие отскочило, дымное облако взмыло вверх, и снаряд приземлился в добрых ста ярдах от бочки.

– Промах! – прокричал Бинн с верхушки мачты.

– Не выношу беспорядка, – бросил Кромвель, – надеюсь, как и вы, мистер Шарп. Среди сотни солдат на параде вы наверняка заметите неряху с нечищеным мушкетом.

– Надеюсь, что так, сэр.

– Всего лишь оборванный трос, и чья-то мать потеряет сына, а от матроса на палубе останется мокрое место! Вы же не хотите, чтобы сердце вашей матушки разбилось?

Шарп не собирался признаваться капитану, что давно осиротел.

– Нет, сэр.

Кромвель бросил взгляд на верхнюю палубу, где толпились канониры.

– Вы ничего не замечаете, мистер Шарп?

– А что я должен заметить, сэр?

– Они сняли верхнюю одежду, мистер Шарп. Только мы с вами щеголяем в мундирах. Я не снимаю мундир, потому что я – капитан на этом корабле и обязан показывать команде пример. Но вы, мистер Шарп, чего ради вы разгуливаете в шерстяном мундире в такую жару? Или вы думаете, что вы – капитан этой посудины?

– Просто я мерзну, сэр, – солгал Шарп.

– Мерзнете? – фыркнул капитан. Он поставил ногу на щель между деревянными досками палубы, а когда поднял ее, за подошвой потянулась расплавленная смола. – Скорее уж вы обливаетесь потом, мистер Шарп! Ступайте за мной. – Капитан развернулся и повел Шарпа на шканцы. Пассажиры, наблюдавшие за стрельбами, расступались перед ними. Внезапно Шарп ощутил аромат духов леди Грейс, но продолжал идти за Кромвелем. Капитан отпер дверь своей каюты и жестом велел Шарпу заходить. – Мое жилище, – буркнул Кромвель.

Шарп ожидал, что капитанская каюта окажется не меньше пассажирских апартаментов с их широкими окнами, но, вероятно, расчетливый Кромвель рассудил, что лучшие каюты выгоднее сдавать, а сам предпочел ютиться в небольшом закутке по левому борту. Впрочем, жилище капитана выглядело довольно уютным. Над койкой висели книжные полки, стол был завален скатанными в рулоны картами. Кроме карт на столе стояли три фонаря и лежала пара длинноствольных пистолетов. Дневной свет лился через иллюминатор, на покрашенном белой краской потолке плясали отблески волн. Кромвель отпер небольшой шкаф и вытащил барометр и неизвестный прибор, напоминавший массивные карманные часы. – Триста двадцать девять гиней, – похвастался капитан.

– У меня никогда не было часов, – сказал Шарп.

– Это не часы, мистер Шарп, – раздраженно заметил Кромвель, – а хронометр. Чудо науки. Сомневаюсь, что с тех пор, как мы покинули Англию, его погрешность составила более двух секунд. Этот прибор, мистер Шарп, показывает, где мы находимся. – Капитан сдул пылинку с циферблата, постучал по барометру и аккуратно закрыл шкаф.– В отличие от вас я берегу свои сокровища, мистер Шарп.

Шарп не ответил, и капитан жестом велел ему присесть в единственное кресло.

– Садитесь, мистер Шарп. Вас не удивляет мое имя?

Шарп неловко опустился в кресло.

– Имя? – Он пожал плечами. – Довольно необычное, сэр.

– Избранное[12], – промолвил Кромвель и невесело рассмеялся. – Мои родители, мистер Шарп, были ревностными христианами и нашли его в Библии: «Ибо ты народ святый у Господа, Бога твоего, и тебя избрал Господь, чтобы ты был собственным Его народом из всех народов, которые есть на земле». Второзаконие, глава четырнадцатая, стих второй. Непросто жить с таким именем, мистер Шарп. Из-за имени мне изрядно доставалось! – с негодованием воскликнул капитан. Шарп, притулившийся на краешке кресла, про себя удивился: кому могло прийти в голову подшучивать над таким громогласным и взрывным человеком, как капитан Пекьюлиа Кромвель?

Капитан уселся на койку, положил локти на стол и заглянул Шарпу в глаза.

– Меня посвятили Создателю, мистер Шарп, и тем обрекли на одинокую жизнь. Лишили возможности получить настоящее образование. Сверстники отправлялись в Оксфорд и Кембридж, а меня отослали в море, чтобы избавить от земных искушений. Однако я занялся самообразованием, мистер Шарп. Читая книги, – капитан показал рукой на книжные полки, – я открыл, что на самом деле у меня счастливое имя. Да-да, мистер Шарп, я избранный. Таково мое глубочайшее убеждение.– Капитан печально покачал головой.– Вокруг я вижу людей образованных, разумных, но главное, не мыслящих себя вне общества. Однако никто из них не способен на великие дела. Одиночество – лишь в нем заключено истинное величие! – Кромвель поморщился, словно на его плечи давило слишком тяжкое бремя. – Думаю, вы тоже человек избранный, – продолжил капитан. – Фортуна высоко вознесла вас, подняв с самых низов. И поэтому, – тут Кромвель подался вперед и наставил палец на Шарпа, – вам тоже суждено жить в одиночестве.

– Я никогда не испытывал недостатка в друзьях. – Шарп ощущал неловкость от этого странного разговора.

– Доверяйте только себе, мистер Шарп, – воскликнул Кромвель, словно не заметив возражения, – ибо больше никому на свете верить нельзя! Избранные – такие, как мы, – обречены издали взирать на обычных, неособенных людей. Однако ныне я прошу вас отбросить недоверчивость, мистер Шарп. Я требую, чтобы вы доверились мне!

– В чем, сэр?

Заслышав скрежет штуртроса, капитан взглянул на компас и продолжил:

– Корабль – это особый мирок, мистер Шарп, и я поставлен управлять им. На этом судне я – сам Господь Бог и волен казнить и миловать. Однако я не стремлюсь к власти, мистер Шарп. Моя цель – порядок. Порядок! – Капитан с силой стукнул рукой по столу.– И на моем корабле я не потерплю воровства!

Шарп возмущенно выпрямился.

– Воровства? Что вы имеете…

– Нет! – перебил Кромвель.– Разумеется, я вас ни в чем не обвиняю. Но кража непременно свершится, если вы и дальше будете выставлять свои сокровища напоказ!

Шарп улыбнулся.

– Я простой прапорщик, сэр. Вы сами сказали, что я поднялся из самых низов. Откуда взяться сокровищам?

– Тогда ответьте, что блестит в швах вашего мундира?

Шарп не ответил. Его трофеи были зашиты в швы камзола и пояса, запрятаны в носках сапог. Однако в последнее время камни действительно стали просвечивать сквозь ветхую красную ткань.

– Да будет вам известно, матросы – зоркие ребята, мистер Шарп! – рявкнул капитан.

Раздался орудийный залп, и Кромвель сморщился, словно грохот помешал его раздумьям.

– Матросы – зоркие ребята, – повторил он, – а у меня хватает мозгов, чтобы сообразить, где прячут свои трофеи простые солдаты. К тому же вы никогда не снимаете мундира. Однажды ночью, мистер Шарп, когда вы отправитесь в гальюн или просто решите подышать воздухом на палубе, какой-нибудь излишне зоркий матрос подкрадется сзади, проломит вам череп и столкнет за борт! – Капитан улыбнулся, обнажив крупные желтые зубы, затем коснулся одного из пистолетов на столе. – А если сейчас я пристрелю вас, оберу и выброшу за борт, кто станет опровергать мою правдивую историю о том, что вы напали первым?

Шарп промолчал. Рука Кромвеля все еще покоилась поверх пистолета.

– У вас в каюте есть сундук?

– Есть, сэр.

– Однако вы справедливо не доверяете моим матросам. Вы прекрасно понимаете, что им не составит труда взломать замок.

– Верно, – вздохнул Шарп.

– Но они не посмеют взломать мой! – воскликнул Кромвель, показав на обитый железом тиковый сундук. – Я хочу, чтобы вы отдали мне ваши сокровища, мистер Шарп. Я напишу расписку и обязуюсь сохранить их в целости и сохранности. Когда мы достигнем места назначения, вы получите их обратно. Это самая обычная процедура. – Кромвель убрал руку с пистолета и потянулся за шкатулкой с бумагами. – У меня хранятся деньги лорда Уильяма Хейла. – Капитал показал Шарпу расписку на сто семьдесят гиней в местной валюте. Бумага была подписана Пекьюлиа Кромвелем и, по поручению лорда Уильяма, Малахией Брейсуэйтом, магистром гуманитарных наук Оксфордского у ниверситета. – Я также храню сбережения майора ДЭлтона, – капитан предъявил Шарпу другую расписку, – и драгоценности барона фон Дорнберга, а также адвоката мистера Фазакерли. Это, – Кромвель пихнул сундук ногой, – самое безопасное место на судне, и если кто-нибудь из моих пассажиров имеет при себе драгоценности, я хочу, чтобы эти драгоценности не смущали ничьи умы. Я выразился достаточно ясно, мистер Шарп?

– Да, сэр.

– Однако вы по-прежнему мне не доверяете?

– Так точно, сэр.

– Да говорю же вам, – пророкотал капитан, – это совершенно обычная процедура!, Вы доверяете мне свои драгоценности, а я, капитан на службе Ост-Индской компании, выдаю расписку. Если ваши драгоценности пропадут, Компания возместит убытки. Вы можете потерять ваши сокровища, только если корабль потонет или в случае нападения неприятеля. Тогда вам следует обратиться за страховкой. – Кромвель улыбнулся, отлично понимая, что драгоценности Шарпа не застрахованы.

Шарп по-прежнему хранил молчание.

– Значит так, мистер Шарп, – низким голосом промолвил капитан. – Советую вам уступить, иначе я буду настаивать.

– В этом нет нужды, сэр, – отвечал Шарп. Кромвель прав, любой остроглазый матрос заметит сокровища, спрятанные так неумело. Каждый день драгоценные камни, вшитые в шов мундира, всей своей тяжестью давили на Шарпа. Он понимал, что успокоится, только когда доберется до Лондона и продаст их. Очень заманчиво переложить эту тяжесть на плечи Компании.

Кроме того, Шарпа убедила расписка Полмана. Уж если такой пройдоха, как этот ганноверец, доверил драгоценности Кромвелю, то ему и подавно не след сомневаться.

Капитан дал Шарпу маленькие ножницы, и тот выпорол камни из швов мундира. Шарп не тронул драгоценности, спрятанные в ботинках и поясе, но и без них на столе образовалась внушительная горка рубинов, бриллиантов и изумрудов.

Кромвель разделил камни на три кучки, при помощи крошечных весов взвесил каждую, затем аккуратно записал результат, запер камни в сундук и подал Шарпу расписку.

– Благодарю вас, мистер Шарп, – торжественно промолвил капитан, – вы сняли тяжесть с моих плеч. Эконом найдет кого-нибудь, кто заштопает вам мундир, – добавил капитан, вставая.

Шарп тоже встал и тут же пригнулся под низкой потолочной балкой.

– Благодарю вас, сэр.

– Надеюсь увидеть вас за ужином. Кажется, барон души в вас не чает. Вы давно его знаете?

– Встречался пару раз в Индии, сэр.

– Непростой человек ваш барон. Чтобы аристократ замарал свои руки торговлей? – Кромвель пожал плечами. – Видно, у них в Ганновере все по-другому устроено.

– Вполне возможно, сэр.

– Благодарю вас, мистер Шарп. – Капитан сунул ключ в карман и кивнул Шарпу, давая понять, что аудиенция закончена.

На шканцах Шарпа дожидался майор Далтон.

– Никто так и не смог превзойти вас, Шарп! – воскликнул шотландец. – Я горжусь вами! Вы – честь британской армии!

Леди Грейс бросила на прапорщика один из своих холодных взглядов и равнодушно отвернулась.

– Скажите, сэр, стали бы вы доверять капитану ОстИндской компании?

– Если такие люди не заслуживают доверия, Шарп, значит, мир катится в тартарары! – А ведь нам с вами этого совсем не хочется, верно?

Шарп снова посмотрел на леди Грейс. Она стояла на слегка накренившейся палубе рядом с мужем, опираясь о его руку. Как кошка с собакой, вспомнил Шарп. Кошки скребли у него на душе.

Глава третья

Пассажиры «Каллиопы» изнывали от скуки. Некоторые читали. Шарп взял у майора Далтона несколько книг, но чтение давалось ему с трудом. Шотландец писал воспоминания о войне с маратхами.

– Вряд ли когда-нибудь их прочтут, Шарп, – добродушно признавал майор, – и все же обидно, если победы нашей армии забудутся. Вы чрезвычайно обяжете меня, если поделитесь особенно памятными эпизодами.

Мужчины убивали время, затевая шутливые дуэли на шпагах и саблях, и до изнеможения гоняли друг друга по верхней палубе. Во вторую неделю плавания среди пассажиров возник необычайный интерес к стрельбе по бутылкам из корабельных мушкетов, но спустя пять дней капитан запретил это невинное развлечение, заявив, что стрельба истощила пороховые запасы «Каллиопы». Один матрос клялся, что на рассвете видел сирену, и целый день пассажиры в тщетной надежде пялились за борт. Лорд Уильям насмешливо отвергал существование этих морских созданий, но майор Далтон уверял, что в детстве ему довелось видеть русалку.

– Ее показывали в Эдинбурге, – рассказывал шотландец Шарпу, – бедняжку выбросило на скалы. Помню темную комнату и какое-то лохматое существо. Очень грязное. От русалки отвратительно пахло, но хвост я видел точно. К тому же она была весьма щедро одарена природой… э… выше пояса. – Майор покраснел. – Бедняжка не выдержала заточения и умерла.

Однажды, вызвав всеобщее возбуждение, на горизонте показался неизвестный парус, но принадлежал он арабскому одномачтовому судну, которое держало курс на Кохин и не могло представлять угрозы для конвоя Ост-Индской компании.

Богатые пассажиры играли в вист. Пассажиры третьего класса тоже не гнушались картами, но Шарп не знал правил, к тому же азарт был чужд ему. На кон ставились приличные суммы, и хотя официально азартные игры на корабле запрещались правилами Компании, капитан Кромвель закрывал глаза на их нарушение.

– Он выигрывает, – жаловался Полман Шарпу, – он вечно выигрывает!

– А вы проигрываете?

– Случается, – равнодушно пожимал плечами Полман.

Полман восседал на стволе пушки. Он часто приходил, чтобы поговорить с Шарпом об Ассайе.

– Ваш Уильям Додд клялся, что сэр Артур – генерал осторожный. Как бы не так! – Ганноверец всегда называл Додда «вашим Уильямом Доддом», подчеркивая, что предатель, как и Шарп, был красномундирником.

– Уэлсли упрям как бык, – одобрительно заметил Шарп, – и никогда не упустит удобного случая.

– Наверняка он уже в Англии?

– Отплыл в прошлом году, – ответил Шарп. В соответствии со своим высоким рангом сэр Артур возвратился в Англию на «Трайденте» – флагмане адмирала Рейнера.

– Там ему придется поскучать.

– Поскучать?

– Наш суровый капитан Кромвель прав. Британия не может противостоять французам в Европе. Возможно, на задворках мира сэру Артуру и нашлась бы работа, но не на континенте. Французская армия, Шарп, – это целая орда, британцам до нее далеко. Их армия не зависит от арестантов, неудачников и пьяниц. Французы набирают рекрутов.

Шарп усмехнулся.

– Этим арестантам, неудачникам и пьяницам удалось поджарить вам перышки.

– Не стану отрицать, – нисколько не обиделся Полман, – но им не устоять перед громадной армией Наполеона. Никому не устоять. А когда французы озаботятся постройкой настоящего флота, друг мой, весь мир запляшет под их дудку.

– А вы? – спросил Шарп. – Где будете плясать вы?

– Возможно, в Ганновере, – пожал плечами Полман. – Куплю большой дом, набью его девками и буду себе посиживать у окошка. Или поселюсь во Франции. Француженки самые аппетитные, Шарп. Главный урок, который я извлек из этой жизни, – все бабы любят деньжата. Как вы думаете, почему леди Грейс вышла замуж за лорда Уильяма? – Германец мотнул головой в сторону шканцев, где ее светлость прогуливалась в сопровождении служанки. – Кстати, как продвигается ваша военная кампания?

– Какая кампания? – буркнул Шарп, не желая понимать намеков.

Полман рассмеялся.

– Тогда, может быть, позволите пригласить вас на ужин?

Шарп и сам знал, что одержим леди Грейс. С думами о ней он засыпал вечером и просыпался поутру. Она казалась такой неприступной, такой бесстрастной и нелюдимой, и это делало одержимость Шарпа еще сильнее. Ее светлость разговаривала с Шарпом лишь однажды и, когда Шарп пытался спросить ее о чем-нибудь во время ужина, надменно отворачивалась.

Шарп думал о леди Грейс постоянно, все время высматривал ее на палубе, одновременно стараясь не выдать своих чувств. Думы о предмете страсти заполняли пустые часы плавания. Попутный ветер наполнял паруса «Каллиопы», и каждый день лейтенант Тафнелл докладывал о продвижении конвоя вперед: семьдесят две мили, шестьдесят восемь, семьдесят.

Несмотря на сухую и солнечную погоду, корабль, казалось, гнил изнутри. Вода проникала сквозь щели орудийных портов нижней палубы. Палуба, на которой жил Шарп, никогда не бывала сухой, да и вся «Каллиопа», как бы ярко ни палило тропическое солнце, сочилась гнилой вонючей жидкостью, кишела крысами и покрывалась плесенью. Матросы постоянно откачивали воду при помощи четырех корабельных помп, но ее все прибывало. По деревянным желобам вода попадала в трюм, откуда низвергалась за борт, и так без конца.

На четвертую ночь плавания козы заболели и почти все передохли, поэтому обитатели нижней палубы лишились молока. Свежие продукты закончились, и пассажирам приходилось довольствоваться пересоленными, жесткими и прогорклыми. Дурно пахнущая вода годилась только для крепчайшего чая. С помощью фильтра Шарпу удавалось немного отсеять грязь, но вкус от этого нисколько не улучшался. Спустя две недели фильтр окончательно засорился, и Шарпу пришлось выбросить чудо-машину за борт. Он пил арак и кислое пиво, а за ужином в капитанской каюте вино – кислое, словно уксус.

Завтрак подавался в восемь утра. Пассажиров нижней палубы делили на группы по десять человек, которые отправлялись на камбуз к котлу с густой овсянкой. Варево представляло собой смесь толокна и ошметков мяса или жилистой сушеной рыбы, плававших в пригорелой и комковатой массе. По воскресеньям подавали соленую рыбу и галеты – твердые как камни. Перед едой пассажиры долго стучали ими об стол, чтобы выбить долгоносиков. Эти галеты можно было жевать целый день, а иногда на зубах скрипели особенно упрямые насекомые. Чай полагался в четыре пополудни, но только пассажирам, которые путешествовали на корме. Прочим оставалось ждать ужина, который состоял все из той же сушеной рыбы, галет и жесткого сыра, в котором красные черви проделывали причудливые туннели.

– Человеческие существа не должны так питаться, – вздрагивая, жаловался Малахия Брейсуэйт после одного особенно отвратительного ужина.

Он стоял рядом с Шарпом на верхней палубе, любуясь великолепным закатом.

– Разве вам это впервой? Чем вы питались на пути в Индию?

– Тогда я состоял секретарем при одном лондонском коммерсанте, – величественно отвечал Брейсуэйт, – который кормил меня в своей каюте. Однако лорд Уильям рассуждает иначе, – отвечал секретарь обиженно.

Бедный, но гордый Брейсуэйт был к тому же крайне самолюбив. Дни он проводил в каюте лорда Уильяма, который сочинял отчет для Ост-Индской компании. Отчет содержал предложения по будущему управлению Индией, и Брейсуэйт с удовольствием отдавался работе, однако вечером секретарь вынужден был спускаться вниз. Он стыдился того, что путешествует на убогой нижней палубе, ненавидел вонючий котел на камбузе и пушечные стрельбы. Брейсуэйт считал, что его нельзя ставить на одну доску с камердинером лорда Уильяма и служанкой леди Грейс.

– Я – оксфордский выпускник, – гордо заявил он Шарпу.

– Как вы поступили на службу к лорду Уильяму? – спросил Шарп.

На мгновение Брейсуэйт задумался, словно искал в вопросе подвох, но, не найдя его, отвечал:

– Предыдущий секретарь умер в Калькутте от укуса змеи. Лорд Уильям взял меня на его место.

– Теперь вы жалеете об этом?

– Вовсе нет! – горячо возразил Брейсуэйт. – Его светлость – человек выдающийся. На короткой ноге с самим премьер-министром, – продолжал Брейсуэйт доверительным тоном. – На самом деле отчет, который мы составляем, предназначен не для Компании, а для самого Питта! От предложений лорда Уильяма зависит очень многое. Возможно, вскоре ему предложат министерский портфель, а года через два его светлость вполне может занять пост министра иностранных дел. Как думаете, что ждет тогда его секретаря?

– Лорд Уильям по горло загрузит вас работой, – предположил Шарп.

– А я надеюсь, что стану весьма влиятельным человеком, – признался Брейсуэйт, – наверняка у его светлости будет один из самых блистательных домов в столице, а леди Грейс станет хозяйкой блестящего салона.

– Если станет немного разговорчивее, – заметил Шарп. – Со мной она едва ли обмолвилась парой слов.

– А чего вы хотели? – сердито воскликнул Брейсуэйт. – Леди Грейс привыкла к самым утонченным беседам. – В надежде увидеть ее светлость Брейсуэйт поднял глаза на шканцы. – Ах, она просто ангел, Шарп! – неожиданно выпалил секретарь. – Мне еще не приходилось встречать женщину из высшего света, подобную ей! А как умна! Я закончил Оксфорд, но «Георгики» она цитирует куда свободнее меня.

Знать бы, о чем это он, тоскливо подумал Шарп, но, желая продолжить разговор о леди Грейс, заметил лишь:

– Ее светлость – очень красивая женщина.

– Красивая? – саркастически переспросил секретарь. – Да она просто образец женских добродетелей, ума и красоты!

Шарп рассмеялся.

– Вижу, вы сохнете по ней, Брейсуэйт.

Секретарь бросил на прапорщика испепеляющий взгляд.

– Если бы не ваша репутация грубого вояки, я счел бы последнее замечание весьма оскорбительным.

– Может быть, я и грубый вояка, – поддел собеседника Шарп, – но сегодня вечером не вы, а я обедаю с ее светлостью.

Впрочем, хвастать Шарпу было особенно нечем – леди Грейс по-прежнему не заговаривала с ним и едва ли замечала его присутствие за столом, да и кормили знатных пассажиров немногим лучше, чем бедноту. В обеденной зале подавали дохлых тушеных гусей, от которых нестерпимо несло уксусом. Капитан Кромвель особенно налегал на свинину с горошком, хотя горох так высох, что стал похожим на дробь, а пересоленная свинина на вкус напоминала старую дубленую кожу. Был еще пудинг, а иногда портвейн или бренди, а также кофе, сигары и непременный вист. С утра в капитанской каюте подавали яйца и кофе – недоступная роскошь для пассажиров нижних палуб, но на завтраки Шарпа не приглашали.

Иногда после ужина на нижней палубе Шарп наблюдал, как под оркестрик из двух скрипок, флейты и барабана (один из матросов отстукивал ритм по дну бочонка) матросы танцевали хорнпайп. Однажды вечером разразился ливень, и Шарп долго стоял на палубе, раздевшись до пояса, запрокинув голову и жадно глотая чистую воду. После дождя на нижних палубах стало еще сырее – дождевая вода неведомыми путями пробиралась внутрь корабля. Казалось, что все вокруг ржавеет, гниет и покрывается плесенью. По воскресеньям в сопровождении все того же оркестрика судовой эконом отправлял службу. Богатые пассажиры стояли на шканцах, бедные – внизу под ними, и все согласно выводили торжественные слова гимна. Майор Далтон пел с особым чувством, отбивая темп рукой. Полмана веселила горячность шотландца, а лорд Уильям с женой, несмотря на приказ капитана, так и не соизволили покинуть свою каюту. Затем эконом принимался невыразительным голосом читать молитву, слова которой тревожили тех пассажиров, которые в них вслушивались:

– Боже славный и многомилостивый, обитающий на небеси, но зрящий все на земли. Призри на нас, молящихся Тебе, и услыши нас, взывающих из глубины скорбей и чрева преисподней, разверстого пред нами. Спаси нас, да не погибнем.

Впрочем, пока путешествие на «Каллиопе» проходило на удивление спокойно. На мили вокруг простирался пустой океан: ни клочка суши, ни проблеска вражеских парусов. В полдень офицеры торжественно смотрели на солнце сквозь секстанты и спешили в каюту Кромвеля, чтобы заняться вычислениями. Только в середине третьей недели небо заволокло тучами. Говорили, что капитан заявил, будто бы «Каллиопу» ждут неспокойные деньки. Сам Кромвель мерил шагами палубу с выражением мрачного удовольствия на лице. Ветер понемногу усиливался, заставляя пассажиров хвататься за шляпы. Те, кто страдал морской болезнью, ощутили все прелести этой хвори. С утра моросило, а вечером хлынул такой ливень, что в серой дымке скрылись очертания ближайшего корабля конвоя.

Полман снова пригласил Шарпа на ужин. Мундир Шарпа аккуратно заштопали, и ему оставалось спуститься к себе, чтобы переодеться в наименее грязную из рубашек. Внизу стояла вода и пахло блевотиной. Плакали дети, тявкал привязанный пес. Всякий раз, как судно накренялось в сторону, вода приникала сквозь закрытые орудийные порты, а когда корабль нырял вниз, водные потоки затопляли клюзы.

Когда Шарп карабкался наверх, вода водопадом стекала по ступенькам. Пошатываясь, он миновал шканцы, где шесть матросов сражались со штурвалом, распахнул дверь, ведущую в кормовую рубку и, миновав короткий коридор, постучался в дверь обеденной залы. За столом сидели сам капитан, майор Далтон, Полман, Матильда и его светлость с супругой. Остальные пассажиры мучились морской болезнью, поэтому ужин им подали в каюты.

– Вас снова пригласил барон? – поинтересовался Кромвель.

– Не хотите ли вы сказать, что мистер Шарп не может быть моим гостем? – возмутился Полман.

– Он ест за ваш счет, барон, не за мой! – рявкнул капитан и махнул рукой Шарпу, указывая ему место за столом. – Присаживайтесь, мистер Шарп. – Капитан сложил громадные ручищи для молитвы, корабль качнуло, пол пугающе накренился, и ножи заскользили по столу. – Господи, благослови эту пищу, – начал Кромвель, – благодарим Тебя, что позаботился о нашем пропитании, аминь.

– Аминь, – промолвила леди Грейс сдержанно. Муж ее светлости был бледен и с силой вцепился в край стола, словно пытался таким способом умерить качку. Саму леди Грейс, казалось, совершенно не беспокоила дурная погода. Сегодня ее светлость надела алое платье с низким вырезом. Тонкую шею охватывало жемчужное ожерелье, темные волосы были подняты вверх и сколоты жемчужной шпилькой.

Сетка, натянутая по краю стола, не давала возможности ложкам, бокалам, тарелкам и графинам соскользнуть на пол, но тем не менее качка превращала ужин в весьма рискованное предприятие. На первое стюард подал густой суп.

– Свежая рыба! – проревел Кромвель. – Поймана сегодня утром. Не имею понятия, как она называется, но на моем судне никто еще не умирал от отравления. От другого бывало, не скрою, но не от ядовитой рыбы. – Капитан с жадностью набросился на месиво, в котором плавали рыбьи кости, одной рукой придерживая тарелку, чтобы не расплескать ее содержимое. – Матросы падали с мачт, сгорали от лихорадки, а один пассажир, страдая от безответной любви, покончил жизнь самоубийством. Однако от рыбного супа еще никто не отдал богу душу.

– От безответной любви? – живо откликнулся Полман.

– И такое бывает, барон, – с готовностью отвечал капитан. – Широко известный феномен – морские путешествия пробуждают самые низменные инстинкты. Прошу простить меня, миледи, – поспешно добавил Кромвель, но леди Грейс, казалось, его не слушала.

Лорд Уильям проглотил ложку супа и отвернулся. Леди Грейс осилила несколько ложек и тоже отодвинула тарелку. Майор ел с аппетитом, Полман и Матильда – жадно, а Шарп – с осторожностью. Ему не хотелось опозориться перед леди Грейс своими дурными манерами. Рыбные кости он аккуратно вынимал изо рта, в то время как Полман просто выплевывал их на стол, заставляя ее светлость вздрагивать.

– Превосходный бифштекс с рисом, – объявил капитан, словно предлагал изысканное лакомство. – Не расскажете ли нам, барон, как вам удалось разбогатеть в Индии? Вы занимались торговлей, верно?

– Да, капитан, именно так.

Леди Грейс подняла глаза, нахмурилась и снова приняла безучастный вид. Графин с вином дребезжал в металлической подставке. Весь корабль скрипел, стонал и вздрагивал.

– В Англии, – продолжил Кромвель многозначительно, – аристократы не занимаются торговлей. Они считают это ниже своего достоинства.

– У английских лордов есть земли, моя же семья потеряла свои владения лет сто назад, а если у вас нет земель, приходится зарабатывать на жизнь самому.

– И как же, просветите нас? – настаивал капитан. Его длинные, намокшие от дождя волосы неряшливо свисали с плеч.

– Да так, что-то покупал, что-то продавал, – невозмутимо отвечал Полман.

– Не скромничайте, барон, похоже, вам удалось схватить удачу за хвост, – заметил капитан. Казалось, он пытается занять гостей пустым разговором, чтобы отвлечь от качки. – А теперь, значит, везете свое богатство домой? И где же ваш дом? В Баварии? В Пруссии? Или, может быть, в Гессене?

– В Ганновере, – отвечал Полман. – Однако я подумываю приобрести дом в Лондоне. Надеюсь, лорд Уильям не откажется дать мне совет? – Полман через стол улыбнулся его светлости, но вместо ответа лорд Уильям внезапно прижал салфетку к губам и выскочил из каюты. Водяные брызги упали на стекло потолочного окна и на стол.

– Мой муж – плохой моряк, – мягко промолвила леди Грейс.

– А вы, миледи? – спросил Полман.

– Мне всегда нравилось море, – отвечала она сухо. Кромвель рассмеялся.

– Говорят, миледи, что те, кто находит радость в морских путешествиях, сочтут прогулку в ад детским развлечением.

Леди Грейс пожала плечами. Поддержать беседу решил майор Далтон.

– А вы когда-нибудь страдали морской болезнью, Шарп?

– Нет, сэр, мне повезло.

– Мне тоже, – сказал майор. – Кстати, моя матушка верила, что подобная хворь лечится добрым бифштексом.

– Глупости! – прорычал Кромвель. – При морской болезни помогают только ром и масло.

– Ром и масло? – Полман сморщился.

– Сначала нужно влить больному в глотку пинту рома, затем пинту масла. Подойдет любое, даже ламповое, потому что больной все равно извергнет его обратно, зато на следующий день будет здоров как бык. – Кромвель недобрым взглядом уставился на леди Грейс. – Прислать вам рому и масла, миледи?

Ее светлость даже не озаботилась ответить. Она молча рассматривала стену, на которой был изображен английский сельский пейзаж с церквушкой, который покачивался вместе с кораблем.

– Сколько продлится шторм, капитан? – спросила Матильда с акцентом.

– Шторм? – возмутился Кромвель. – Вы называете это штормом? Это, мадам, всего лишь дождик и легкий ветерок! А вот настоящий шторм, мадам, действительно ужасен! Вы не представляете, в какой шторм мы можем попасть за мысом Доброй Надежды!

Никто не решился отведать смородинового десерта, и Полман предложил сыграть в вист в его каюте.

– У меня есть неплохой бренди, капитан, – сказал германец, – а если майор присоединится, мы составим партию. Шарп не играет. – Затем барон улыбнулся леди Грейс. – А вы, миледи?

– Нет, – отвечала леди Грейс с таким видом, словно барон приглашал ее заняться чем-то предосудительным. Затем она встала, умудряясь двигаться изящно даже на качающемся корабле. Мужчины поднялись с мест и расступились, давая ее светлости дорогу.

– Оставайтесь и допейте ваше вино, Шарп, – промолвил на прощание Полман, покидая каюту вместе с прочими игроками.

Шарп остался в одиночестве. Он допил вино, затем налил еще бокал. Опустилась тьма, и фрегат Компании, чтобы не потерять корабли конвоя, принялся каждые десять минут палить из пушки. Шарп решил дождаться третьего выстрела, а затем спуститься вниз и попытаться уснуть среди вони и сырости.

Внезапно дверь отворилась, и в залу вошла леди Грейс. На плечи она накинула шарф, прикрыв молочно-белую шею. Ее светлость бросила на Шарпа недружелюбный взгляд и не ответила на его неловкий поклон. Шарп решил, что леди Грейс что-то забыла и тотчас же удалится, но, к его удивлению, женщина уселась в капитанское кресло и нахмурилась.

– Садитесь, мистер Шарп.

– Вина, миледи?

– Садитесь, – упрямо повторила она.

Шарп расположился на противоположном конце стола. Пустой медный канделябр на потолке ловил отсветы ламп на стенах каюты. Дрожащее пламя подчеркивало высокие скулы леди Грейс.

– Хорошо ли вы знаете барона фон Дорнберга? – резко спросила она.

Шарп удивленно заморгал.

– Не слишком, миледи.

– Вы познакомились в Индии?

– Да, мэм.

– Где? – продолжала настаивать леди Грейс. – При каких обстоятельствах?

Шарп нахмурился. Он обещал не выдавать Полмана и теперь попал в щекотливое положение.

– Я служил в разведке, мэм, поэтому часто переходил на сторону врага… я имею в виду, за линию фронта. Там я и повстречал Пол… барона. – Шарп запнулся. – Всего я виделся с ним четыре или пять раз.

– Какого врага?

– Маратхов, мэм.

Она пристально смотрела на Шарпа, словно взвешивая правдивость его слов.

– Кажется, барон весьма привязан к вам, мистер Шарп.

Стакан Шарпа поехал по столу и, перевалившись через сетку, упал на пол и разбился. Вино забрызгало ковер. Шарп с трудом удержался, чтобы не чертыхнуться.

– В нашу последнюю встречу, мэм, я оказал ему одну услугу.

– Барон воевал на стороне маратхов? – перебила его леди Грейс.

– Да, мэм, – осторожно ответил Шарп, надеясь скрыть то обстоятельство, что Полман командовал неприятельской армией. – После того как сражение закончилось, барону пришлось спасаться бегством, а я мог схватить его. Однако, решив, что он не опасен, я позволил ему скрыться. Уверен, именно поэтому барон считает себя моим должником.

– Спасибо, что ответили на мои вопросы. – Казалось, ее светлость собирается встать.

– Куда вы, мэм? – Шарп надеялся удержать ее.

Она неохотно откинулась на спинку стула. Некоторое время леди Грейс рассматривала Шарпа, очевидно размышляя, о чем еще его можно спросить, затем нахмурилась.

– Вы слышали сегодняшний разговор капитана с бароном?

– Да, мэм.

– Вам не показалось, что они едва знакомы?

– Так и есть, – согласился Шарп, – капитан сам признался мне.

– И тем не менее почти каждую ночь, мистер Шарп, они встречаются, словно старые приятели! Приходят сюда после полуночи, садятся за стол и что-то обсуждают. Иногда с ними бывает слуга барона. – Леди Грейс запнулась. – Когда я не могу уснуть, то в тихие ночи выхожу прогуляться на палубу. Я слышала их разговоры через потолочное окно. Не подумайте, я не подслушивала, – надменно промолвила она, – просто уловила знакомые голоса.

– Вы хотите сказать, что они притворяются незнакомыми?

– Именно так.

– Странно, мэм.

Ее светлость пожала плечами.

– Возможно, они просто играют в нарды, – холодно заметила она.

И снова Шарпу показалось, что леди Грейс собирается уходить. Он поспешно выпалил:

– Барон сказал мне, что собирается обосноваться во Франции, мэм.

– Разве не в Лондоне?

– Во Франции или в Ганновере, мэм.

– Раз уж вы знакомы так поверхностно, стоит ли удивляться, что он вам не доверяет? – с издевкой промолвила леди Грейс и встала.

Шарп оттолкнул стул и кинулся вперед, чтобы открыть для нее дверь. В благодарность ее светлость кивнула, но тут большая волна качнула «Каллиопу», и леди Грейс пошатнулась. Шарп неосознанно протянул руку, чтобы поддержать ее, рука легла на талию, и лицо женщины оказалось в дюйме от лица Шарпа. Он чувствовал нестерпимое желание поцеловать ее и откуда-то знал, что она не станет противиться. Палуба выровнялась, но леди Грейс не отстранилась. Под мягкой тканью платья Шарп ощущал ее тонкую талию. Разум его затуманился. Ее глаза, такие громадные и серьезные, смотрели прямо на него. И снова Шарп прочел в них грусть. Внезапно дверь распахнулась, и стюард чертыхнулся, пытаясь войти внутрь с подносом в руках. Леди Грейс вырвалась из объятий Шарпа и, не промолвив более ни слова, выбежала вон.

– Льет как из ведра, – сказал стюард. – Чертовы рыбы скоро будут плескаться прямо на палубе.

– Чертовы рыбы, – повторил Шарп, – чертовы, чертовы рыбы! – Он поднял графин со стола, приложил к губам и одним глотком осушил его.

Дождь лил всю ночь. В полночь капитан распорядился убрать паруса. Пассажиры, которые осмелились на рассвете выползти на палубу, обнаружили, что «Каллиопа» качается на бурных волнах под низкими, моросящими дождем тучами. Шинели у Шарпа не было, и, чтобы не намочить мундир и рубашку, он разделся до пояса. Поклонившись невидимому капитану на шканцах, Шарп припустил на бак, где его ждало варево из овсянки. На камбузе он повстречал седовласого матроса, который командовал орудийным расчетом. Старый морской волк поприветствовал Шарпа беззубой ухмылкой.

– Мы потеряли конвой, сэр.

– Потеряли?

– Пустились во все тяжкие! – засмеялся матрос. – И уж точно не случайно, вы уж мне поверьте.

– О чем ты толкуешь, Джем? – спросил старика матрос помоложе.

– А ты слушай, что говорю! – прикрикнул Джем и сплюнул коричневую слюну. – Капитан был за штурвалом с полуночи, сэр, вот он и развернул корабль к югу. Погнал нас на мачты среди ночи. Нынче мы идем на юг, а раньше шли на юго-запад.

– Так ветер сменился, – заметил молодой матрос.

– Ветер здесь ни при чем! – презрительно бросил Джем. – И уж точно не в это время года! Ветер дует тут точнехонько с севера на восток. Девять дней из десяти, сэр. От самого Бомбея вы можете не прикасаться к штурвалу. Распускаете все паруса, и ветер сам толкает вас в сторону Мадагаскарского пролива, словно шар в лузу.

– Тогда почему мы повернули на юг?

– Да корабль у нас больно шустрый, вот Пекьюлиа и бесится, что мы плетемся в хвосте конвоя. Уж вы мне поверьте, сэр, он заставит нас вздернуть на мачты последнюю рубашку, лишь бы поймать ветер. И уж тогда мы полетим словно чайки! – Старик подмигнул Шарпу. – Корабль, который первым приходит в порт, получает за груз самую выгодную цену.

Кок плеснул овсянку в котелок Шарпа, и Джем открыл дверь, чтобы выпустить его наружу. В дверях Шарп едва не столкнулся с пожилым слугой Полмана, который так вольготно чувствовал себя в каюте хозяина, когда Шарп в первый раз навестил старинного приятеля.

– Pardonnez-moi, – извинился слуга.

Шарп посмотрел на него.

– Вы француз?

– Швейцарец, сэр, – почтительно отвечал слуга и отступил в сторону. Шарп продолжал смотреть на него, размышляя о том, как мало этот господин похож на слугу. Глаза у него были как у лорда Уильяма – умные и пронзительные. – Доброе утро, сэр. – Странный слуга поклонился, и Шарп прошествовал мимо него на палубу с дымящимся варевом в котелке.

В это время на шканцах показался капитан Кромвель и, как и предсказывал Джем, велел поднять все паруса. Капитан проорал команду матросам и, поднеся ко рту рупор, окликнул лейтенанта Тафнелла, который направлялся на корму.

– Распустить кливера! Живо! Мистер Шарп, вы весьма обяжете меня, если оденетесь. Тут вам не замызганная угольная баржа, а торговое судно Ост-Индской компании!

Шарп спустился вниз и позавтракал, затем оделся и снова вернулся на палубу. Кромвель стоял на корме и тревожно вглядывался в горизонт на севере, вероятно опасаясь появления фрегата Компании, который велит «Каллиопе» вернуться в конвой. Но ни Кромвель, ни матрос на марсе не заметили вдали ни единого паруса. Кажется, капитану действительно удалось оторваться, и теперь «Каллиопа» демонстрировала всю скорость, на какую была способна. Паруса поймали влажный ветер, и судно стремительно неслось к югу, вспенивая волны.

К обеду ветер стих, наверху появились просветы, а вечером небо и вовсе очистилось, и море из серого стало сине-зеленым. Пассажиры заметно приободрились, словно, оторвавшись от конвоя, получили долгожданную свободу. Повсюду звучал смех, а когда лейтенант Тафнелл велел почистить зловонную палубу, раздались аплодисменты. Некоторые пассажиры с нижней палубы присоединились к матросам, которые затеяли танцы на баке. Оранжево-красное светило садилось прямо в море.

Перед ужином Полман предложил Шарпу сигару.

– Мне не удастся сегодня пригласить вас на ужин, Шарп. Джошуа Фазакерли жертвует свое вино, и нам придется весь вечер выслушивать его нудные речи. – Полман замолчал, выпустив дым в направлении гротпаруса. – Знаете, почему мне нравилось у маратхов? У них нет адвокатов.

– Как и законов, – добавил Шарп.

Полман криво усмехнулся.

– Верно. Продажное общество – это по мне, Ричард! В таком обществе у нашего брата всегда есть шанс сорвать куш.

– Зачем тогда возвращаться в Европу?

– В Европе то же самое, – отвечал Полман.– Французы на всех перекрестках кричат о законе и здравом смысле, но за всеми этими разговорами – только страсть к наживе, а эту страсть я разделяю.

– И где же вы решили обосноваться? – спросил Шарп.– В Лондоне, Ганновере или во Франции?

– Может быть, в Италии. Или в Испании. Хотя вряд ли. Не выношу попов. Возможно, отправлюсь в Америку. Вот где раздолье для нашего брата!

– И все-таки как насчет Франции?

– Возможно. С французами я пока не ссорился.

– Поссоритесь, если «Ревенан» найдет нас.

– «Ревенан»? – с невинным видом переспросил Полман.

– Французский военный линкор, – отвечал Шарп. Полман рассмеялся.

– Ну, это вряд ли. Все равно что искать, как это вы говорите, иголку в стоге сена? Впрочем, я знаю верный способ найти эту самую иголку. Завалиться с девкой на сеновал – иголка тут же вопьется ей в зад! Вы когда-нибудь занимались любовью в стоге сена?

– Не довелось.

– Ну и правильно, удовольствие того не стоит. Похоже на те кровати, на которых спят индийские факиры. А если все же придется, залезайте сверху.

Шарп смотрел на темнеющий океан. Волны больше не пенились барашками, вокруг простиралась безмятежная водная гладь.

– Вы давно знаете Кромвеля? – наконец решился Шарп. Ему не нравилось обнаруживать перед Полманом свои подозрения, но еще больше хотелось, чтобы ганноверец развеял их.

Полман удивленно, но отнюдь не враждебно уставился на Шарпа.

– Недавно, – твердо ответил он. – В Бомбее до отплытия встречался с ним пару раз, чтобы выхлопотать себе пристойную каюту. Вот и все. Почему вы спросили?

– Хочу понять, зачем он оторвался от конвоя.

Полман беззаботно рассмеялся.

– Вряд ли я знаю капитана настолько хорошо, но мистер Тафнелл сказал, что мы подплывем к Мадагаскару с востока, а конвой – с запада. Он клянется, что это позволит нам опередить конвой на целых две недели! Разумеется, стоимость груза при этом изрядно возрастет, а капитан весьма в этом заинтересован. – Полман затянулся. – Вы не одобряете решения Кромвеля?

– Плыть в конвое безопаснее, – тихо промолвил Шарп.

– Нас защитит скорость. Тафнелл уверяет, что мы сможем делать по меньшей мере девяносто миль в день! – Германец выбросил остатки сигары за борт. – Пойду переоденусь для ужина.

Что-то здесь нечисто, размышлял Шарп. Если леди Грейс говорит правду, значит, Полман и Кромвель знают друг друга гораздо ближе, чем утверждают. Зачем тогда ганноверцу клясться, что едва знаком с капитаном? Шарп был склонен поверить ее светлости, хотя за всю жизнь не встречал людей, которые так мало походили друг на друга, как Полман и Кромвель.

Спустя два дня матрос с верхушки мачты заметил на западе далекий берег. Пассажиры высыпали на палубу, хотя, чтобы увидеть побережье, им пришлось бы забраться на мачту. Над невидимой землей висела тонкая полоска облаков.

– Восточная оконечность Мадагаскара, – объявил лейтенант Тафнелл, и весь день пассажиры пялились на облака, слово те предвещали какие-то перемены.

На следующий день облака исчезли из виду, хотя Тафнелл объяснил Шарпу, что они все еще движутся параллельно берегу, скрытому за горизонтом.

– В следующий раз корабль подойдет к побережью только в Африке, – сказал Тафнелл, – там быстрое течение, которое отнесет нас к Кейптауну.

Тафнелл и Шарп стояли на шканцах. Вот уже три ночи подряд в предутренние часы Шарп безуспешно подкарауливал леди Грейс. Чтобы подняться на шканцы, требовалось разрешение, но вахтенному офицеру нравилась его компания и не было никакого дела до того, отчего Шарпу не спится ночами. Две ночи леди Грейс не появлялась, но на третью Шарп услыхал скрип двери и шорох мягких туфелек. Шарп подождал, пока лейтенант отойдет к рулевому, и устремился на бак.

Тонкий, словно клинок, полумесяц отражался в воде, и Шарп мог хорошо разглядеть леди Грейс. Закутавшись в темный плащ, ее светлость стояла под кормовым фонарем. Служанки не было, и тогда Шарп встал рядом с женщиной, положил руки на перила и молча вгляделся в посеребренный полумесяцем след, оставляемый за кормой. Над ними в высоте на бизань-мачте белел огромный спенкер.

Они молчали. Когда Шарп встал рядом, леди Грейс взглянула на него, но не шелохнулась.

– Полман, – промолвил Шарп тихо, заметив, что потолочные окна обеденной залы открыты, и не желая, чтобы кто-нибудь подслушал их разговор, – клянется, что знать не знает капитана Кромвеля.

– Полман? – нахмурилась ее светлость.

– Барон фон Дорнберг никакой не барон, миледи, – с легкостью нарушил Шарп слово, данное Полману. Но теперь, когда он стоял так близко к леди Грейс и вдыхал аромат ее духов, это не имело значения. – Его имя Энтони Полман. Когда-то он дезертировал из ганноверского полка на службе у Ост-Индской компании и стал неплохим наемником. Именно он командовал неприятельской армией при Ассайе.

– Командовал? – удивилась ее светлость.

– Да, мэм. Полман командовал маратхами.

Она снова посмотрела на море.

– Почему вы не выдали его?

– Он мне всегда нравился, – пожал плечами Шарп. – Когда-то Полман хотел сделать меня офицером в армии маратхов, и признаюсь, я это запомнил. Обещал, что с ним я разбогатею.

Леди Грейс улыбнулась.

– Вы хотите разбогатеть, мистер Шарп?

– Лучше быть богатым, чем бедным, миледи.

– Верно. А почему вы рассказали мне о Полмане сейчас?

– Он солгал мне, мэм.

– Солгал?

– Заявил, что почти не знает капитана, а от вас я узнал, что это не так.

Она повернулась к Шарпу.

– Возможно, это я вам солгала?

– А вы солгали?

– Нет. – Леди Грейс бросила взгляд на окна обеденной залы и отошла к дальнему краю шканцев, где к планширу была привязана маленькая сигнальная пушка. После секундного раздумья Шарп последовал за ней. – Мне все это не нравится, – тихо промолвила женщина.

– Что именно, мэм?

– То, что мы изменили курс. Ради чего?

Шарп пожал плечами.

– Полман говорит, мы пытаемся обогнать конвой, чтобы повыгоднее пристроить груз в Лондоне.

– Никто не плавает восточнее Мадагаскара! – воскликнула леди Грейс. – Мы потеряли течение мыса Игольный. К тому же, идя этим курсом, мы окажемся гораздо ближе к Иль-де-Франс.

– К Маврикию?

Ее светлость кивнула. Маврикий был вражеской базой в Индийском океане – островная крепость с большой гаванью, защищенной коварным коралловым рифом и каменными фортами.

– Я сказала об этом лорду Уильяму, – с горечью добавила она, – но он только посмеялся надо мной. Что я в этом понимаю? А Кромвель, по его словам, знает свое дело и сам во всем разберется. – Леди Грейс замолчала, и внезапно Шарп с удивлением осознал, что она плачет. Еще несколько мгновений назад леди Грейс была такой надменной, и вот надо же, заливается слезами. – Ненавижу Индию, – промолвила она немного погодя.

– Почему, миледи?

– Здесь все умирают, – резко ответила она. – Две мои собаки умерли… и еще сын.

– Господи, я и не знал! Леди Грейс не ответила.

– Да и я сама чуть не умерла от лихорадки. – Она всхлипнула. – Иногда я жалею, что выжила.

– Сколько лет было вашему сыну?

– Три месяца, – тихо промолвила она. – Он был моим первенцем, таким крошечным и славным, с такими маленькими пальчиками, и уже мог улыбаться. Только научился улыбаться, и вот, сгнил в этой земле! Все здесь умирает и гниет! Все чернеет и разлагается! – Рыдания усилились, плечи женщины сотрясались. Шарп развернул ее и прижал к груди. Леди Грейс припала к его плечу.

Спустя несколько секунд она успокоилась.

– Простите, – прошептала леди Грейс и отстранилась, но руки Шарпа все еще лежали на ее плечах.

– Ничего, – сказал он.

Голова женщины склонилась, и Шарп почувствовал запах ее волос. Затем леди Грейс подняла голову и взглянула ему в глаза.

– Вам когда-нибудь хотелось умереть, мистер Шарп?

Он улыбнулся.

– Не думаю, что для мира это стало бы большой утратой, миледи.

Леди Грейс нахмурилась и вдруг рассмеялась. Ее лицо, впервые с тех пор, как Шарп увидал его, озарилось светом. Господи, как она прекрасна, подумал Шарп и, не сдержавшись, наклонился и поцеловал ее. Леди Грейс оттолкнула его, и Шарп приготовился пробормотать бессвязные извинения, но женщина всего лишь высвободила руки и обхватила Шарпа за шею. Она впилась в его губы с такой страстью, что Шарп ощутил во рту привкус ее крови. Отстранившись, леди Грейс вздохнула и прижалась к нему щекой.

– Господи, – прошептала она нежно, – мне хотелось сделать это с первой минуты нашей встречи!

Шарп тщетно пытался скрыть изумление.

– А я считал, что вы меня даже не замечаете, миледи!

– Ты болван, Ричард Шарп.

– А вы, миледи?

Она снова притянула его голову к себе.

– А я еще глупее тебя. Теперь я это точно знаю. Сколько тебе лет?

– Двадцать восемь, миледи, насколько мне известно. Она улыбнулась, и Шарп подумал, что никогда еще не видел леди Грейс такой счастливой. Затем она потянулась к нему и нежно поцеловала в губы.

– Меня зовут Грейс, – мягко поправила она, – и что значит «насколько мне известно»?

– Я не знал ни матери, ни отца.

– Кто же вырастил тебя?

– Никто, мэм… прости, Грейс. – Шарп покраснел. Он легко мог представить, как целует ее и даже как ласкает ее тело, но вымолвить ее имя – на это надо было решиться. – Несколько лет я жил в приюте, затем меня отдали в работный дом, а потом пришлось самому за собой присматривать.

– Мне тоже двадцать восемь, – сказала она, – и еще никогда в жизни я не была счастлива. Какая же я глупая! – Шарп с недоверием смотрел на нее. Грейс рассмеялась. – Это правда, Ричард.

Раздались голоса, блеснул свет – матросы открыли компас на нактоузе. Ричард и Грейс отскочили друг от друга и уставились за борт. Свет погас. Несколько мгновений леди Грейс молчала, и Шарп решил, что она сожалеет о случившемся, но женщина только мягко промолвила:

– Ты похож на сорняк, Ричард, ты прорастешь везде. Буйный сорняк, способный победить любые колючки. А я – словно роза в саду, избалованная и изнеженная, способная расти только там, где решит садовник. – Грейс вздрогнула. – Я не ищу твоей жалости, Ричард. Ты не должен жалеть тех, кто знатнее и богаче тебя. Просто хочу, чтобы ты понял, почему я с тобой.

– И почему же?

– Потому что я одинока и несчастна, – коротко ответила она, – и еще потому, что ты мне нравишься. – Грейс нежно провела подушечкой пальца по шраму на щеке Шарпа. – Ты даже не сознаешь, как чертовски привлекателен, Ричард! Впрочем, на лондонской улице твое лицо наверняка испугало бы меня.

– Испорченный и очень опасный, – сказал Шарп, – да, я такой.

– Я здесь еще и потому, – продолжила она, – что это так сладко – забыть о правилах и приличиях! Капитан Кромвель назовет наши чувства низменными инстинктами, и боюсь, что в конце концов все это плохо кончится, но сейчас мне все равно! – Грейс нахмурилась. – Иногда ты выглядишь таким суровым и безжалостным. Ты безжалостен, Ричард?

– Нет, – отвечал Шарп. – Только к врагам короля. И к моим врагам, если они не слабее меня. Я солдат, а не головорез.

Грейс снова коснулась шрама на его щеке.

– Ричард Шарп, мой храбрый солдат.

– Не такой уж храбрый. Когда-то я до смерти тебя боялся.

– Меня? – Грейс не на шутку удивилась. – А я-то считала, что ты меня презираешь. Ты всегда смотрел на меня так мрачно!

– Я и не утверждал, что никогда не презирал тебя, – с шутливой серьезностью промолвил Шарп, – но с первой минуты я хотел быть с тобой.

Грейс рассмеялась.

– В ясные ночи мы можем встречаться здесь. Я прихожу сюда, когда не могу заснуть. Уильям спит в кормовой каюте, а я – на диване в гостиной.

– Ты не спишь с ним? – осторожно спросил Шарп.

– Мы ложимся в одну постель, – призналась она, – но каждую ночь он принимает лауданум. Говорит, что у него бессонница. Уильям не знает меры, поэтому спит до утра беспробудным сном, а когда он засыпает, я ухожу в гостиную. – Женщина вздрогнула. – Лекарство делает его еще раздражительнее.

– У меня тоже есть каюта, – промолвил Шарп.

Грейс без улыбки смотрела на него, и Шарп решил, что она оскорблена.

– Твоя собственная каюта?

Он кивнул.

– Семь футов на шесть. Стены из сырого дерева и влажных тряпок.

– Там висит твой одинокий гамак? – улыбнулась она.

– К черту гамак, – отвечал Шарп. – У меня настоящая койка с сырым матрасом.

Грейс вздохнула.

– Всего полгода назад один человек предлагал мне дворец со стенами из резной слоновой кости, сад с фонтанами и павильон с золотым ложем. Он был принцем и, должна признать, вел себя весьма учтиво.

– А ты? – ревниво спросил Шарп. – Ты была с ним так же учтива?

– Я заморозила его своей холодностью.

– Ты поступила правильно.

– А с утра мне придется снова стать холодной как лед.

– Да, миледи.

Она улыбнулась тому, что он так легко принял правила игры.

– Впрочем, утро наступит только через три часа.

– Через четыре.

– И мне не терпится осмотреть корабль. До сих пор я видела только кормовую рубку, обеденную залу и бак.

Шарп взял ее за руку.

– Там непроглядная темень.

– Вот и славно, – со значением промолвила она, затем отняла руку. – Сначала ты, а я за тобой.

Шарп дождался ее под шканцами и провел вниз, где они позабыли о кознях Полмана и Кромвеля, да и обо всем на свете.

Эта парочка, Полман и Кромвель, наверняка что-то затевает, вспомнил Шарп на рассвете, лежа на опустевшей койке и все еще не веря своему счастью. Он закрыл глаза и взмолился, чтобы это плавание длилось вечно.

Глава четвертая

На рассвете третьего дня, впервые после того как «Каллиопа» оторвалась от конвоя, на горизонте показалось парусное судно. Небо над невидимым Мадагаскаром еще темнело, когда матрос на мачте заметил, как первые солнечные лучи отразились от дальнего паруса. Кромвель, которого разбудил лейтенант Тафнелл, выглядел взволнованным. Капитан облачился во фланелевый халат, а длинные волосы стянул узлом на затылке. Кромвель рассматривал горизонт через старинную подзорную трубу.

– Это не туземцы, – услышал Шарп его слова, – судно христианское.

Кромвель приказал отвязать пушки на верхней палубе. Пока капитан одевался, из хранилища боеприпасов подняли порох. Вооружившись подзорной трубой, Тафнелл сам забрался на мачту. Лейтенант долго всматривался в горизонт и наконец прокричал, что видит китобойное судно. Кромвель вздохнул с облегчением, но порох велел оставить на палубе – на случай, если шхуна окажется пиратской.

До того как парусник показался вдали, прошел целый час. Пассажиры толпились на палубе. Появление неизвестного судна разнообразило монотонность плавания, и Шарп вместе с остальными жадно вглядывался в горизонт. Впрочем, перед прочими обитателями «Каллиопы» у него было весомое преимущество – подзорная труба. Этот драгоценный прибор с выгравированной датой битвы при Ассайе, изготовленный лондонским мастером Мэтью Бергом из Лондона, Шарп получил в дар от сэра Артура Уэлсли. Подзорную трубу украшали благодарственные слова. Вручая трубу Шарпу, сэр Артур держался с обычной холодностью.

– Чтобы вы не подумали, будто я забыл о той услуге, которую вы мне оказали, – неловко промолвил генерал.

– Я рад, что был там, сэр, – отвечал Шарп столь же неуклюже.

Сэр Артур мучительно раздумывал, что бы сказать еще.

– Помните, мистер Шарп, что для офицера глаза важнее сабли.

– Буду помнить, сэр, – отвечал Шарп, заметив про себя, что, если бы не его сабля, генерал не стоял бы сейчас перед ним. Впрочем, совет и впрямь был неплох.

Шарп был весьма разочарован генеральским подарком. Ему казалось, что в благодарность за спасение своей жизни сэр Артур мог бы расщедриться и на добрый клинок.

Так прапорщик стал неблагодарным владельцем превосходного прибора, которому позавидовали бы многие богачи, и теперь ему выпал случай опробовать подзорную трубу. Незнакомая шхуна показалась его непривычному глазу крошечной, гораздо меньше «Каллиопы». Это был не военный корабль, скорее торговое судно.

– В названии что-то про Иону! – прокричал Тафнелл.

Шарп сдвинул трубу влево и увидел обвисший флаг, напоминавший полосатое знамя Ост-Индской компании. Тут порыв ветра раздул полотнище, и стали видны звезды. Флаг оказался американским. На палубу вышел майор Далтон и встал рядом с Шарпом, который учтиво предложил шотландцу подзорную трубу.

– Везет порох и ядра на Маврикий, – заметил майор, вглядевшись в шхуну.

– Как вы узнали, сэр?

– Все они этим промышляют. Ни один французский корабль не осмеливается показаться в этих водах, вот американцы и снабжают Маврикий оружием. И им еще хватает наглости называть себя нейтральной страной! Заботятся только о том, как бы набить мошну. Великолепная труба, Шарп!

– Это подарок, майор.

– Весьма щедрый, должен заметить. – Далтон вернул трубу и нахмурился. – Паршиво выглядите, Шарп.

– Плохо спал, майор.

– Надеюсь, вы не больны. У леди Грейс тоже осунувшийся вид. Только бы не лихорадка! Когда я был ребенком, в Лейт пришла бригантина, на борту которой в живых остались лишь трое матросов! Бедняги, они так и не смогли пристать к берегу. Бросили якорь и отдали богу души прямо на рейде.

Американцы, не опасаясь корабля Ост-Индской компании, подплыли ближе. На воду спустили две шлюпки. Американское судно составляло половину длины «Каллиопы» , а на верхней палубе громоздились баркасы – в них команда охотилась на китов.

– Завезут груз на Маврикий, – заключил майор, – потом повернут в южные моря.

Американские матросы помахали пассажирам «Каллиопы», затем шхуна развернулась, и Шарп увидел на борту имя китобойного судна, написанное синей и золотой краской.

– «Гроб Ионы из Нантакета», – вслух прочел майор.– Что за имечко!

– Вроде Пекьюлиа Кромвеля?

– А ведь верно! – рассмеялся Далтон. – Не могу представить, чтобы наш капитан написал на борту свое имя! Кстати, Шарп, сегодня к ужину я жертвую маринованный язык.

– Вы очень щедры, сэр.

– Должен же я отблагодарить вас за помощь! – Майор Далтон имел в виду долгие беседы о войне с маратхами. – Поэтому сегодня вы будете моим гостем. Капитан согласился накрыть стол на шканцах! – с довольным видом воскликнул майор, словно на свежем воздухе обычный обед обещал стать настоящим пиршеством.

– Мне не хочется быть навязчивым, майор.

– Вовсе нет! Я жертвую еще и вино – поможете нам распить его. Только придется вам облачиться в мундир, Шарп. Возможно, ужин окажется не слишком роскошным, но Пекьюлиа настаивает, чтобы на шканцах все были одеты подобающим образом.

До ужина оставался час, и Шарп спустился к себе, чтобы почистить алый мундир. К своему удивлению, на его дорожном сундуке восседал Малахия Брейсуэйт. С каждым днем плавания секретарь становился все мрачнее. Вот и сейчас он недобро покосился на Шарпа.

– Заблудились, Брейсуэйт? – резко бросил Шарп.

– Я хотел поговорить с вами, Шарп. – Секретарь старательно прятал глаза.

– Вы могли найти меня на палубе, – сказал Шарп. Брейсуэйт молча смотрел, как Шарп разложил мундир на краю койки и принялся энергично орудовать щеткой. – Ну? – не выдержал Шарп.

Брейсуэйт нервно теребил нитку, свисавшую с рукава поношенного сюртука. Наконец он собрался с мужеством, открыл рот и снова закрыл его. Шарп продолжал чистить мундир. Наконец секретарь обрел голос.

– По ночам вы развлекаетесь здесь с женщиной! – выпалил он.

Шарп рассмеялся.

– И что с того? В Оксфорде вас не научили обращению с женщинами?

– Я знаю эту женщину, – прошипел Брейсуэйт.

Шарп положил щетку на бочонок с араком и обернулся к секретарю.

– Хотите что-то сказать, так не тяните, черт вас подери!

Секретарь покраснел и нервно забарабанил пальцами по крышке сундука.

– Я все знаю, Шарп.

– Черта с два! Ничего вы не знаете, Брейсуэйт.

– Если я исполню свой долг и расскажу обо всем его светлости, ваша армейская карьера будет разрушена! – выпалил Брейсуэйт со злобой, точившей его изнутри, словно червь.

На лице Шарпа ничего не отразилось, но в душе он содрогнулся. Брейсуэйту удалось застукать их! Леди Грейс была с Шарпом в его жалкой каморке две ночи подряд. Она приходила после того, как стемнеет, и уходила до рассвета. Шарп был уверен, что об их встречах никому не известно. Выходит, они ошибались. Брейсуэйт, сходящий с ума от ревности, видел и слышал их. Шарп снова взял в руки щетку.

– Это все, что вы имеете мне сказать?

– Я и ее жизнь разрушу, – прошипел секретарь и со злобой уставился на Шарпа, который отбросил щетку и резко обернулся к нему. – И еще мне известно, что вы отдали свои драгоценности капитану! – поспешно протараторил Брейсуэйт, подняв обе руки, словно защищаясь.

– Как вы узнали?

– Все знают. Мы на корабле, Шарп! Пошли толки.

Шарп заглянул в бегающие глазки секретаря.

– Продолжайте, – мягко промолвил он.

– Мое молчание можно купить, – поспешно добавил Брейсуэйт.

Шарп медлил, словно прикидывая, во что ему обойдется молчание секретаря.

– Я скажу вам, Брейсуэйт, как дорого ценю ваше молчание, хотя до сих пор не возьму в толк, о чем вы говорите. Оксфорд высушил ваши мозги, но допустим, всего на миг, что я понял вас.

Брейсуэйт осторожно кивнул.

– Как вы уже заметили, мы на корабле, Брейсуэйт, – Шарп уселся рядом с долговязым секретарем, – и здесь вам просто некуда от меня спрятаться. Поэтому, Брейсуэйт, если ты откроешь свою мерзкую пасть, я убью тебя!

– Не понимаю, что вы от меня…

– Все ты понимаешь, – перебил Шарп, – а потому заткнись и слушай. Доводилось ли вам, Брейсуйэт слышать об индийских джетти? Они раздавливают головы своим жертвам, словно цыплятам. – Шарп положил руку на затылок Брейсуэйта и легонько сжал. – Сжимают и сжимают, пока жертва не испустит дух…

– Нет! – вскрикнул секретарь. Он схватил Шарпа за руку, но так и не смог оторвать ее от своего затылка.

– А когда глаза жертвы вылезут из орбит, раздается треск…

– Нет! – От ужаса и нехватки воздуха Брейсуэйт захрипел.

– Впрочем, больше это похоже не на треск, – продолжал Шарп дружеским тоном, – а на скрип. Интересно, у меня получится? Мне не впервой убивать, Брейсуэйт. Я убивал врагов саблей, ножом и даже голыми руками. Я убил стольких, что вам не приснится и в кошмаре. Однако мне еще не доводилось ломать никому шею. Почему бы не начать с вас? Если кто-нибудь осмелится навредить мне или известной мне даме, я сверну ему шею, Брейсуэйт. Для меня это так же легко, как откупорить бутылку вина. А вот вам будет больно, очень больно! – Шарп резко дернул рукой. – Ты и не представляешь, как будет больно, если я услышу от тебя хоть словечко! Твоя жизнь не стоит теперь и ломаного гроша, Брейсуэйт! – Шарп в последний раз сжал затылок секретаря и отпустил руку.

Малахия Брейсуэйт судорожно дышал. Он затравленно посмотрел на Шарпа, затем сделал попытку встать, но Шарп толкнул его обратно на сундук.

– Вы должны дать мне обещание, Брейсуэйт, – промолвил Шарп.

– Все, что хотите! – Секретарь утратил последние крохи мужества.

– Вы ничего никому не расскажете. А если обманете, я тут же узнаю об этом, и тогда, Брейсуэйт, я отыщу вас и сверну вашу костлявую цыплячью шейку!

– Я никому ничего не скажу!

– Вероятно оттого, что ваши обвинения лживы?

– Да-да, лживы, – с жаром подтвердил Брейсуйэт.

– Вам все это приснилось, Брейсуэйт.

– Да-да, приснилось.

– Ступайте. И помните, я убийца, Брейсуэйт. Когда в своем хваленом Оксфорде вы учились на болвана, я учился убивать. И поверьте, эту науку я схватывал на лету.

Брейсуэйт бежал, а Шарп остался сидеть на сундуке. Вот черт, думал он, черт, черт, черт! Ему удалось запугать секретаря до полусмерти, но и сам Шарп был изрядно напуган. Кто еще знает о его тайне, кроме Брейсуэйта? Шарп не беспокоился о себе – его тревожила судьба леди Грейс. Репутация ее светлости висела на волоске.

– Ты играешь с огнем, чер, тов болван, – сказал Шарп сам себе, вздохнул и снова взялся за щетку.

Полман удивился, увидев Шарпа среди приглашенных на ужин. Ганноверец радостно приветствовал его и велел стюарду вынести на шканцы еще одно кресло. Трехногий стол был установлен перед штурвалом «Каллиопы» и накрыт белой скатертью.

– Я и сам собирался пригласить вас, – сказал Полман Шарпу, – но с этим американским китобоем все вылетело из головы.

Капитан отсутствовал, поэтому во главе стола уселся лорд Уильям. Его светлость радушно предложил барону место рядом с собой.

– Как вам известно, дорогой барон, я составляю записку о будущем британской политики в Индии, поэтому мне хотелось бы услышать ваши соображения о маратхах.

– Не уверен, что смогу помочь вашей светлости, ибо совсем мало знаю маратхов, однако я в полном вашем распоряжении. – Затем, к очевидному неудовольствию лорда Уильяма, слева от него уселась Матильда и пригласила Шарпа занять кресло рядом с собой.

– Я гость майора Далтона, миледи, – попытался объяснить Шарп, но шотландец закивал головой, настаивая, чтобы Шарп присоединился к баронессе.

– Приятно, когда вокруг такие представительные джентльмены! – воскликнула Матильда на своем эксцентричном английском, заслужив высокомерный взгляд его светлости.

Лорд Уильям кивнул жене, чтобы та села рядом с Полманом, как раз напротив Шарпа. Блестяще играя роль, леди Грейс недовольно посмотрела на мужа. Лорд Уильям пожал плечами – увы, он бессилен избавить жену от общества этого зарвавшегося выскочки.

Каких-нибудь восемь часов назад Грейс лежала в объятиях Шарпа, но сейчас никто не усомнился бы, что ее светлость презирает простого прапорщика. Адвокат Фазакерли попросил разрешения занять место рядом с леди Грейс. Она ответила очаровательной улыбкой, обрадовавшись, что теперь ей не придется весь вечер выслушивать суждения простолюдина.

– Шестьдесят девять миль, – провозгласил лейтенант Тафнелл, присоединяясь к пассажирам, – мы надеялись, будет больше, но ветер подвел.

– Моя жена, – лорд Уильям встряхнул салфетку, – утверждает, что нам следовало обогнуть Мадагаскар с другой стороны. Это так, лейтенант? – Было очевидно, что его светлость уверен в обратном.

– Леди Грейс права, милорд, – отвечал Тафнелл, – южнее африканского побережья проходит очень сильное течение, но в Мадагаскарском проливе часто штормит. Поэтому капитан выбрал другой путь, хотя, повторяю, многое будет зависеть от ветра.

– Я же говорил вам, леди Грейс, – лорд Уильям посмотрел на жену, – капитан свое дело знает.

– А я думал, что мы хотим опередить конвой, – обратился к лейтенанту Шарп.

Первый помощник пожал плечами.

– Повторяю, если повезет с ветром. Прошу вас, господа. Майор, салат из капусты? Шарп? Это блюдо называется читни или четни? Наверное, правильнее будет чатни – такая индийская приправа. Немного вина, барон? Этот замечательный язык и вино пожертвовал к общему столу майор Далтон.

Гости, наблюдая, как лейтенант нарезает блюдо и передает тарелки, бормотали похвалы щедрости шотландца. Неожиданно сильная волна качнула судно, и тарелка вырвалась из рук майора – тонкие ломти языка упали на полотняную скатерть.

– Lapsus linguae, – многозначительно заметил Фазакерли, вызвав слабые смешки за столом.

– Хорошо сказано! – воскликнул лорд Уильям.

– Ваша светлость очень добры. – Адвокат почтительно склонил голову.

Лорд Уильям откинулся за спинку кресла.

– А вы почему не смеетесь, мистер Шарп? – ядовито поинтересовался он.– Не любите каламбуры?

– Каламбуры, милорд? – переспросил Шарп, отлично понимая, что выглядит неучем и тупицей.

– Lapsus linguae означает оговорку, языковую оплошность.

– Спасибо, что просветили, – раздался резкий насмешливый голос с другого конца стола. – Ничего смешного не нахожу.

Голос принадлежал Эбенезеру Файрли – богатому торговцу, который вместе с женой возвращался из Индии на родину.

Лорд Уильям посмотрел на набоба – дородного джентльмена с прямым и резким взглядом.

– Не уверен, Файрли, – произнес его светлость, – что латынь необходима в коммерции, но знание латыни обязательно для джентльмена, равно как и французский для дипломата. Если мы хотим, чтобы новый век стал веком мира и прогресса, нам нужны образованные джентльмены и дипломаты. Цель цивилизации, – тут лорд Уильям бросил презрительный взгляд на Шарпа, – усмирение варварства.

– Вы хотите сказать, что нельзя быть джентльменом, не зная латыни? – возмущенно воскликнул Файрли. Его жена вздохнула, не одобряя того, что муж решил ввязаться в спор с аристократом.

– Джентльмен должен стремиться к совершенству. А офицер, – лорд Уильям не смотрел на Шарпа, но все за столом понимали, кого он имеет в виду, – просто обязан быть джентльменом.

Файрли изумленно покачал головой.

– По-вашему, нужно отказывать в королевском патенте тем, кто не знает латыни?

– Офицеры должны быть образованными, – упрямо возразил лорд Уильям.

Шарп уже готов был сказать что-нибудь резкое, но тут чья-то нога опустилась на его правый ботинок. Он взглянул на леди Грейс, ибо это могла быть только она, но ее светлость на него не смотрела.

– Я согласна, дорогой, – ледяным тоном промолвила леди Грейс, – необразованные офицеры позорят армию. – Ее ножка скользнула к Шарповой лодыжке.

Лорд Уильям, не привыкший к поддержке жены, бросил на нее удивленный взгляд и благодарно улыбнулся.

– Если мы хотим, чтобы армия не превратилась в сборище черни, – провозгласил он, – ее должны возглавлять образованные люди.

Эбенезер Файрли поморщился.

– Когда Наполеон вторгнется в Британию, милорд, никто и не вспомнит, владеют ли офицеры латынью, греческим, английским или говорят на каком-нибудь варварском наречии! Лишь бы они знали свое дело!

Нога леди Грейс еще крепче прижалась к лодыжке Шарпа.

Лорд Уильям фыркнул.

– Наполеон никогда не вторгнется в Британию, Файрли, и об этом позаботится наш флот. Императору Франции, – презрительно процедил лорд Уильям, – недолго осталось щеголять короной. Рано или поздно он совершит ошибку, и во Франции к власти придет другое правительство. За последние несколько лет мы видели республику, директорию, консульство, а теперь вот империя! Империя чего? Сыра? Чеснока? Нет, Файрли, Бонапарт долго не продержится. Он авантюрист, головорез. Он так долго стоит у власти, потому что до сих пор одерживал победы, но везению любого авантюриста когда-нибудь приходит конец. Когда он проиграет, мы будем иметь дело с серьезными людьми в Париже. Людьми, с которыми мы и заключим мир. И ждать осталось недолго.

– Надеюсь, ваша светлость правы, – с сомнением промолвил Файрли, – но пока у нашего приятеля Бонапарта вполне хватит сил, чтобы пересечь Ла-Манш!

– Французы забыли, когда в последний раз их корабли выходили в море! – продолжал настаивать лорд Уильям.

– У меня брат служит в военном флоте, – тихо заметил Тафнелл. – Он утверждает, что при сильном восточном ветре кораблям блокадной эскадры придется искать укрытия, и тогда французы смогут беспрепятственно покинуть порты.

– Однако если за последние десять лет этого не случилось, – заметил лорд Уильям, – думаю, мы и дальше можем спать спокойно. – Нога леди Грейс продолжала поглаживать лодыжку Шарпа.

– Но если Наполеон не вторгнется в Британию, – спросил Полман, – кто остановит французов?

– Я ставлю на пруссаков. Пруссаков и австрийцев, – уверенно высказался его светлость.

– Почему не на британцев?

– К чему британцам лезть в европейскую крысиную нору? Мы должны сберечь нашу армию, – он взглянул на Шарпа, – такой, какая есть, чтобы было кому защитить нашу торговлю.

– Вы считаете, мы слабее французов? – спросил Шарп. Ножка леди Грейс предостерегающе надавила ему на лодыжку.

Лорд Уильям пожал плечами.

– Французам хватит дня, чтобы расправиться с нами, – презрительно промолвил он. – Возможно, в Индии нам и удалось одержать несколько незначительных побед, Шарп, но Европа – совсем другое дело.

Ножка ее светлости еще сильнее надавила на лодыжку Шарпа.

– В Индии нам есть чем гордиться, – возразил майор Далтон, – и я бы не стал с пренебрежением относиться к маратхам!

– У них превосходная армия! – с воодушевлением воскликнул Полман и тут же поправился: – Так мне говорили.

– Дело не в самих войсках, – раздраженно заметил лорд Уильям, – а в тех, кто их возглавляет. Боже милосердный, сэр Артур Уэлсли побил маратхов! Он ведь весьма дальний родственник вам, дорогая? – Не дожидаясь ответа жены, его светлость продолжил: – Уэлсли никогда особо не блистал, даже в школе не хватал звезд с неба.

– Вы ходили в одну школу, милорд? – заинтересовался Шарп.

– В Итон, – коротко бросил лорд Уильям. – А мой младший брат и вовсе учился с ним в одном классе. Этот Уэлсли был не слишком силен в латыни и никогда не давал себе труда по-настоящему заняться своим образованием.

– Зато он научился резать врагам глотки, – промолвил Шарп.

– Вот именно! – с жаром вступил в спор майор Далтон. – Вы же были в Аграуме! Вы видели, как он управлялся с сипаями, Шарп? Враг осыпал их градом снарядов, кавалерия сгрудилась на фланге, а ваш кузен, мэм, недрогнувшей рукой гнал этих ребят обратно в строй!

– Мы с сэром Артуром состоим в весьма дальнем родстве, – улыбнулась леди Грейс шотландцу, – но я рада, что вы о нем такого высокого мнения.

– Не только я, но и Шарп! – воскликнул майор. На лице леди Грейс отразилось недоумение – Что ей до мнения простого прапорщика? Одновременно под столом она пнула Шарпа ногой в голень – и он едва удержался от улыбки. Лорд Уильям холодно посмотрел на Шарпа.

– Вам только потому нравится Уэлсли, Шарп, что он произвел вас в офицеры.

– Он также велел высечь меня, милорд.

За столом воцарилось молчание. Только леди Грейс, которая гладила своими тонкими пальцами шрамы на его спине, знала, что Шарп был подвергнут телесному наказанию. Остальные удивленно взирали на прапорщика, словно он оказался морским чудовищем, которого сети вытащили из морских глубин.

– Вас пороли? – изумленно промолвил майор Далтон.

– Две сотни плетей, – отвечал Шарп.

– Уверен, наказание было заслуженным, – довольно заметил лорд Уильям.

– Я так не думаю, милорд.

– Перестаньте, – нахмурился его светлость. – Все так говорят. Верно, Фазакерли? Вам приходилось встречать преступника, который признался бы в своей вине?

– Никогда, милорд.

– Наверное, боль была адской, – сочувственно покачал головой лейтенант Тафнелл.

– Дисциплина! – провозгласил лорд Уильям. – Без нее вы не выиграете ни единого сражения, а телесные наказания – основа дисциплины.

– А вот французы обходятся без плеток, – тихо промолвил Шарп и поднял глаза на путаницу материи и снастей над головой, – и тем не менее вы утверждаете, что они могут в два счета расправиться с нами, милорд.

– Все дело в количестве, Шарп. Офицер должен хотя бы уметь считать.

– Я умею считать до двух сотен, – с невинным видом заметил Шарп и тут же получил сильный пинок ногой под столом.

Трапезу завершали сухофрукты, затем мужчины выпили бренди, и Шарп отправился вздремнуть в гамак, который подвесил на рангоутные деревья, что тянулись вдоль верхней палубы. Ему снились сражения. Во сне Шарпа преследовал громадный индиец с копьем. Просну лея он в поту. Солнце уже село. Шарп знал, что не увидит Грейс до наступления темноты, когда весь корабль, кроме вахтенных, уснет, только Брейсуэйт будет выглядывать и подслушивать во тьме. Что же делать с этим секретарем? Шарп решил, что не станет тревожить Грейс рассказом о стычке с Брейсуэйтом.

Он перекусил на нижней палубе и, когда стемнело, поднялся наверх. Придется ждать, пока лорд Уильям доиграет в свой вист или в нарды, примет лауданум и провалится в сон. Шарп остановился между грот-мачтой и переборкой, которая поддерживала передний край шканцев. Здесь, опасаясь лишних глаз, он обычно прятался до прихода Грейс. Когда она появлялась, Шарп брал женщину за руку и вел в тёплую вонь нижней палубы. Там на его узкой койке они припадали друг к другу, словно утопающие, – с жадностью, которая удивляла их самих. Даже от мыслей о возлюбленной у Шарпа начинала кружиться голова. Он был ослеплен, одурманен, опьянен своей страстью.

Шарп ждал. Скрипели снасти. Мачта едва заметно кренилась под порывами ветра. Вахтенный офицер мерил шагами шканцы, рулевой поворачивал штурвал, скрипел штуртрос. В вышине над ним на ветру бился флаг, борта судна вспенивали волны, а Шарп все ждал. Он вглядывался в далекие звезды, и они напоминали ему огни далекого бивуака. Словно в небе на привал расположилась громадная армия.

Шарп закрыл глаза, желая, чтобы возлюбленная поскорее пришла и чтобы это путешествие никогда не кончалось. Он мечтал о том, чтобы они вечно любили друг друга под этими звездами на корабле, который плыл бы по бесконечному морю. Шарпу хотелось забыть о том, что, когда «Каллиопа» пристанет к берегу, они расстанутся. Она отправится в дом своего мужа в Линкольншире, а Шарп – в Кент, где присоединится к новому полку.

Дверь отворилась, и появилась Грейс, закутанная в широкий плащ.

– Иди за мной, – прошептала она.

Шарп хотел спросить, что случилось, но в голосе Грейс ему почудилась тревога, поэтому он позволил ей взять себя за руку и повести наверх. Стояла непроглядная тьма – после девяти на корабле запрещалось жечь огни.

– Я видела, – прошептала Грейс, – как Полман направился в обеденную залу.

Рискуя попасться на глаза вахтенному офицеру и рулевому, они поднялись на бак, и леди Грейс показала на потолочное окно, из которого в нарушение приказа капитана лился слабый свет.

Крадучись, словно шаловливые дети, Шарп и леди Грейс приблизились. Из окна слышались голоса. Леди Грейс нагнулась, затем отклонилась назад и прошептала на ухо Шарпу:

– Они здесь.

Шарп последовал ее примеру и, наклонившись над окном, увидел внизу три склоненные над картой головы. Две принадлежали Кромвелю и Полману. Неожиданно Полман выпрямился, и Шарп отпрянул назад. Сквозь открытое окно вился дымок сигар.

– Morgen friih, – произнес по-немецки голос, который принадлежал не германцу Полману, а таинственному незнакомцу. Шарп снова наклонился вперед. Теперь он узнал говорившего. Это был слуга Полмана, утверждавший, что по национальности швейцарец.

– Morgen friih, – повторил Полман.

– Никогда нельзя быть уверенным до конца, барон, – произнес Кромвель.

– Вы все сделали правильно, друг мой, поэтому я уверен, завтра все пойдет как по маслу, – отвечал Полман.

Раздался звон бокалов. В окне показалась рука, Шарп и леди Грейс отпрянули назад. Окно затворили, и мгновением позже Шарп услыхал, как Кромвель распекает рулевого на шканцах.

– Придется подождать наверху, – прошептала леди Грейс.

Они скользнули в узкий проход между сигнальной пушкой и гакабортом и припали друг к другу в долгом поцелуе. И только спустя некоторое время Шарп спросил, что означают те слова по-немецки.

– Завтра утром, – перевела Грейс.

– Первым их произнес слуга Полмана. Разве слуги пьют вместе с господами? К тому же я слышал, как он изъяснялся по-французски, а сам клянется, что швейцарец.

– Швейцарцы, любимый, —улыбнулась леди Грейс, – говорят по-немецки и по-французски.

– Правда? – удивился Шарп. – А я-то думал, что по-швейцарски. – Она рассмеялась. Шарп упирался спиной в планшир, а Грейс сидела у его ног. – Возможно, они имели в виду, что хотят повернуть на запад? Мы плывем на юг уже четыре дня.

– Куда нам спешить, – вздохнула она. – Ах, как бы мне хотелось, чтобы это плавание никогда не закончилось! – Грейс поцеловала Шарпа в нос. – Сегодня за ужином ты был отвратительно груб с Уильямом.

– Вот уж нет! Мне пришлось держать язык за зубами, – отвечал он, – зато теперь моя голень – один сплошной синяк. – Шарп прикоснулся к ее щеке, восхищаясь тонким очерком скул. – Хоть он и твой муж, любовь моя, но порой мелет такую чушь! Обучать офицеров латыни! Какой прок от этой латыни? Леди Грейс пожала плечами.

– Если враг захочет убить тебя, Ричард, кого ты призовешь в защитники? Образованного джентльмена, толкующего Овидия, или неотесанного головореза размером со шкаф?

Шарп сделал вид, что размышляет над ее словами.

– Если ты так рассуждаешь, то, пожалуй, выберу ка я этого… приятеля Овидия. – Леди Грейс рассмеялась. И снова Шарп подумал, что эта женщина рождена для радости, а не для печали. – Я скучала по тебе, – прошептала она.

– И я по тебе, – отвечал Шарп.

Она выпростала руки из-под складок широкого черного плаща. Под плащом оказалась лишь сорочка. И до утра они позабыли про Кромвеля, Полмана и его таинственного слугу. Только серебристый диск луны освещал «Каллиопу», плывущую на юг ли, на запад? В ту ночь любовникам не было до этого никакого дела.

Капитан Пекьюлиа Кромвель, вглядываясь в подзорную трубу, беспокойно мерил шагами шканцы. Волнение капитана передалось пассажирам. Они гадали, что тревожит Кромвеля, и сошлись на том, что капитан ждет бури. Однако Кромвель не отдавал никаких приказаний – никто не убирал паруса и не проверял крепления пушек.

Эбенезер Файрли – набоб, который так горячо спорил с лордом Уильямом за ужином, – в поисках Шарпа вышел на верхнюю палубу.

– Надеюсь, мистер Шарп, вчерашние слова этого болвана не сильно вас расстроили, – пророкотал торговец.

– Вы о лорде Уильяме? Вовсе нет.

– Только слабоумный может утверждать, – с жаром продолжил Файрли, – что нельзя прожить без латыни или греческого! Что проку в латыни? Из-за таких, как он, я стыжусь называться англичанином.

– Я не чувствую себя оскорбленным, мистер Файрли.

– А его женушка не лучше! Обращалась с вами, как с грязью! За все время путешествия она даже ни разу не заговорила с моей благоверной.

– Она очень красива, – тихо промолвил Шарп.

– Красива? – раздраженно переспросил Файрли. – Ну, если вам по душе ее надменное обхождение! – Торговец фыркнул. – А чем еще им заниматься, как не их хваленой латынью? Они не выращивают пшеницу, не строят фабрик, не роют каналов. Их угораздило родиться знатными, Шарп, вот и вся их заслуга! Поверьте, Шарп, я не радикал – кто угодно, только не я! Однако иногда я думаю, что перед зданием парламента не мешало бы установить гильотину. Я бы нашел ей применение, уверяю вас. – Файрли глазами показал в сторону Кромвеля. – Пекьюлиа сегодня не в духе.

– Люди говорят, приближается шторм.

– Спаси бог этот корабль, – вздохнул Файрли, – и три тысячи фунтов груза в его трюме, которые принадлежат мне. Не тревожьтесь, мистер Шарп. Я не зря выбрал «Каллиопу». Быстрое и устойчивое судно, да и Пекьюлиа, несмотря на вздорный нрав, свое дело знает. В коммерции имя значит многое. Неужели они били вас плетьми, Шарп?

– Били, сэр.

– А потом вы стали офицером? – Файрли восхищенно замотал головой. – Когда-то мне привалило богатство, Шарп, редкое богатство. Но вам никогда не разбогатеть, если вы не разбираетесь в людях. Так что если захотите работать на меня, только скажите. Я возвращаюсь домой – пора дать отдых старым костям, но коммерцию не оставил, поэтому нуждаюсь в доверенных людях. Я занимаюсь торговлей в Индии, в Китае, да и в Европе – там, где чертовы французы позволяют мне это делать. Обещать могу две вещи – вы будете работать как вол и жить как принц.

– Работать на вас, сэр? – удивился Шарп.

– Вы ведь не знаете латыни? Это большое преимущество. Уверяю вас, обучиться торговому ремеслу не сложнее, чем их хваленой латыни!

– Мне нравится быть солдатом.

– Это видно. Майор Далтон рассказал мне о вас. Но когда-нибудь, Шарп, тупица вроде лорда Уильяма Хейла от страха перед французами заключит с ними мир, и тогда армия вышвырнет вас, словно долгоносика из засохшей галеты. Держите. – Торговец протянул Шарпу кусочек картона. – Моя жена называет это a carte de visite. Найдете меня, если понадобится работа. – На карточке был написан адрес Файрли – Паллисер-холл. – Я вырос рядом с этим домом, – сказал Файрли, – мой отец голыми руками чистил там сточные канавы, а я выкинул его лордство из фамильного гнезда. – Торговец улыбнулся, довольный собой. – Никакого шторма не будет. Пекьюлиа просто покусали блохи. Впрочем, так ему и надо.

– Так и надо?

– Мне не нравится, что мы потеряли конвой, Шарп, но здесь мое слово не имеет веса. Если вы купили собаку, Шарп, вам незачем лаять самому. – Торговец вытащил из кармана часы и щелкнул крышкой. – Скоро обед. Остатки языка, не иначе.

После полудня ничего не изменилось. На палубе появился Полман и отправился на поиски Кромвеля. Спустя несколько минут в сопровождении служанки на палубу вышла леди Грейс. Ветер крепчал, и «Каллиопу» снова качало на волнах. Страдающие морской болезнью пассажиры цеплялись за перила с подветренной стороны. К Шарпу приблизился лейтенант Тафнелл. Никакого шторма не будет, утверждал первый помощник, барометр в капитанской каюте показывает на «ясно».

– Попутный ветер, господа, – объявил лейтенант пассажирам на верхней палубе.

– Значит, сегодня мы повернем к западу? – спросил Шарп.

– Скорее всего, завтра, – отвечал Тафнелл, – и не к западу, а к юго-западу. Наша авантюра не принесла успеха, поэтому, похоже, придется идти Мадагаскарским проливом. Впрочем, «Каллиопа» – судно быстроходное, поэтому мы наверстаем свое в Атлантике.

– Впереди паруса! – раздался крик с мачты. – Паруса по левому борту!

Кромвель гаркнул в рупор:

– Какие паруса?

– Марсели, сэр, больше пока ничего не видать! Тафнелл нахмурился.

– Марсели означают европейское судно. Или еще один американский китобой? – Лейтенант поднял глаза на Кромвеля. – Поднять паруса, сэр?

– Терпение, мистер Тафнелл, терпение.

– Зачем поднимать паруса? – спросил Шарп.

– Мы могли бы уплыть, не выясняя, чьи это марсели. Невелика беда, если это снова американцы, но с французами нам связываться не резон.

– А если «Ревенан»?

– Не произносите этого имени. – Тафнелл постучал по дереву перил. – Впрочем, если мы поднимем паруса прямо сейчас, то сможем оторваться от него. Кем бы он ни был, он идет против ветра.

Матрос с мачты снова подал голос.

– Французский корабль, сэр!

– Откуда ты знаешь? – рявкнул Кромвель.

– По крою паруса!

– Сэр? – снова воззвал к капитану Тафнелл.

– «Пуссель» тоже французский корабль, мистер Тафнелл, – огрызнулся Кромвель.– Скорее всего, это именно он. Мы должны подождать.

– Поднять порох на палубу, сэр? – спросил Тафнелл.

Кромвель задумался.

– Возможно, это всего лишь очередной китобой, мистер Тафнелл. Давайте не будем спешить.

Забыв об обеде, Шарп, прихватив подзорную трубу, устремился на нос судна. Самого корабля еще не было видно, но на горизонте уже показались паруса. Шарп одолжил подзорную трубу матросам, которые взобрались на мачту, и вскоре оттуда послышались их недовольные возгласы.

– Это не «Пуссель»! У него на переднем марселе грязное пятно! – крикнул один из матросов.

– Могли бы и почистить паруса, – согласился его товарищ. – Капитан Чейз не из тех, кто позволит поднять грязные.

– Если это не «Пуссель», – продолжил первый матрос, – значит, «Ревенан». Пора уносить ноги! Чего мы ждем?

Тафнелл сам взобрался на грот-мачту с подзорной трубой.

– Французский военный корабль, сэр! – проорал он капитану. – Черные бугели на мачтах!

– У «Пуссель» тоже черные! – проорал в ответ Кромвель.– Флаг видите?

– Нет, сэр!

После недолгого размышления Кромвель отдал приказ рулевому, и «Каллиопа» неуклюже повернула к западу. Матросы бросились на реи.

– Он поворачивает вместе с нами, сэр! – раздался крик Тафнелл а.

Теперь «Каллиопа» прибавила ходу, нос корабля нырял в волны, скрипели деревянные снасти. Пассажиры замерли. В подзорную трубу Шарп видел, как над горизонтом показался корпус корабля, разрисованный, словно брюшко осы, черными и желтыми полосами.

– Французские цвета, сэр! – снова прокричал Тафнелл.

– Чертов Пекьюлиа опоздал, – сплюнул матрос рядом с Шарпом. – Решил, что умеет ходить по водам.

Шарп повернулся и через палубу посмотрел на Пекьюлиа Кромвеля. Morgen friih, размышлял Шарп, тог– gen friih, вот только рандеву запоздало. Неужели Пекьюлиа действительно знал? Шарп взглянул на Полмана, который с бокалом в руке смотрел вдаль. Некогда Полман командовал французскими офицерами. Сохранил ли он былые связи после Ассайе? Нет, невозможно! Леди Грейс поймала взгляд Шарпа, затем значительно посмотрела на Кромвеля. Шарп знал, о чем она думает.

– Мы будем сражаться? – спросил кто-то из пассажиров.

Матрос рассмеялся.

– Сражаться с французским семидесятичетырехпушечным линкором? Их орудия не чета нашим восемнадцатифунтовым !

– Сможем мы уйти от него? – спросил Шарп.

– Если повезет, – отвечал матрос.

Кромвель отдавал приказы рулевому, то веля повернуть на румб к ветру, то на три румба против. Со стороны казалось, что капитан пытается использовать последнюю возможность оторваться от неизвестного преследователя, но матросы не скрывали досады.

– С каждым поворотом скорость только уменьшается! Уж лучше бы он оставил все как есть. – Матрос заглянул Шарпу в глаза. – На вашем месте я бы припрятал эту трубу, сэр, а то, не ровен час, какой-нибудь французишка захочет присвоить ее себе.

Шарп спустился вниз. Нужно забрать драгоценности у капитана, но прежде позаботиться об остальных вещах. Шарп завернул драгоценную трубу в рубашку и перемотал ее перевязью, затем натянул красный мундир, пристегнул портупею и засунул пистолет в карман панталон. Пассажиры прятали ценные вещи, дети плакали, и тут Шарп услышал приглушенный расстоянием залп.

Он бросился на верхнюю палубу и обратился к капитану за разрешением ступить на шканцы. Кромвель кивнул и с изумлением уставился на саблю.

– Готовитесь к драке, мистер Шарп?

– Могу я получить обратно мои драгоценности, капитан? – спросил Шарп.

Кромвель нахмурился.

– Всему свое время, Шарп, всему свое время. Вы мешаете мне спасать корабль.

Шарп отступил к перилам. Французский корабль по-прежнему маячил в отдалении, но тут Шарп заметил облачко порохового дыма.

– Они стреляют, – майор Далтон со старинным палашом горцев на поясе встал рядом с Шарпом у перил, – но ядра до нас еще не долетают. Тафнелл утверждает, что они и не пытаются попасть, а хотят напугать.

С другой стороны к перилам подошел Эбенезер Файрли.

– Я же говорил, не нужно нам было отрываться от конвоя! – раздраженно фыркнул он.

– Что боевому кораблю конвой? – Майор Далтон рассматривал громадный бок французского фрегата, утыканный орудийными портами.

– Вот тут бы и пригодился фрегат Компании, – сказал Файрли. Он нервно забарабанил пальцами по перилам.– Однако как он быстр!

– «Каллиопа» ничуть не медленнее, – заметил майор Далтон.

– Он больше, – резко ответил торговец, – а большой корабль всегда быстрее маленького. – Файрли обернулся. – Капитан!

– Я занят, Файрли, занят. – Кромвель даже не посмотрел на торговца.

– Вы сможете от него оторваться?

– Если меня оставят в покое, попробую.

– А что с моими деньгами? – воскликнул лорд Уильям, который присоединился к жене на шканцах.

– Французы, – провозгласил Кромвель, – не воюют с частными лицами. Корабль и груз могут быть захвачены, но наши враги уважают частную собственность. Если позволит время, я отопру каюту, милорд. А сейчас, джентльмены, перестаньте орать и позвольте мне заняться своим делом!

Шарп посмотрел на леди Грейс, но она не сводила глаз с французского линкора. Файрли раздраженно барабанил пальцами по перилам.

– Чертовы французы сорвут неплохой куш, – с горечью заметил торговец. – Судно вместе с грузом стоит тысяч шестьдесят фунтов. Шестьдесят! А возможно, и больше.

Двадцать – французам, рассуждал Шарп, двадцать – Полману, столько же – Кромвелю. Капитану, который с таким жаром утверждал, что война проиграна. Он вспомнил слова Кромвеля о том, что благоразумные люди должны набивать карманы, пока французы не стали хозяевами мира. Двадцать тысяч фунтов – серьезная сумма, хватит, чтобы безбедно дожить до старости.

– Им ведь еще нужно захватить нас и доставить корабль вместе с грузом во Францию, – возразил Шарп.

Файрли покачал головой.

– Все не так сложно, мистер Шарп. Они доставят нас на Маврикий, и, уверяю вас, там найдутся желающие купить груз по дешевке. Сам корабль они вряд ли продадут. Скоро «Каллиопу» будут звать «Джордж Вашингтон» из какого-нибудь Бостона. – Торговец сплюнул за борт.

– А что будет с пассажирами? – спросил Шарп.

– Отправят нас по домам, – отвечал Файрли. – Про вас с майором сказать ничего не могу. Французы вполне могут засадить вас в тюрьму.

– Они не станут нас трогать, – возразил майор Д алтон. – Будем гулять на свободе где-нибудь в ПортЛуисе. Говорят, неплохое местечко. А такому мужественному герою, как вы, Шарп, юные красотки просто не будут давать проходу.

«Ревенан» выпустил еще один залп. Шарп увидел над носом француза исполинское облако порохового дыма и спустя несколько секунд услыхал дальний грохот. Фонтан водных брызг поднялся в полумиле от «Каллиопы» .

– Близко, – буркнул майор.

– Какого черта мы не стреляем? – проворчал Файрли.

– Он слишком велик для нас, – печально промолвил шотландец.

Два корабля шли параллельными курсами, и пока «Каллиопа» обгоняла, но постоянные смены курса замедляли ее ход.

– Несколько точных попаданий в снасти могли бы остановить французов, – сказал Файрли.

– Что толку? Никто даже не озаботился выкатить пушки, – с горечью заметил майор.

– Так какого черта он медлит? – со злостью воскликнул Файрли. – Неужели мы так ничего и не предпримем?

«Ревенан» снова дал залп, снаряд пролетел над водой, словно камень, брошенный вдоль пруда, и упал в четверти мили от «Каллиопы».

– Становится горячо, – сказал Далтон. – Еще пара минут, и он начнет палить прямо по нам.

Леди Грейс пересекла палубу и встала между Далтоном и Шарпом.

– Майор, – громко спросила ее светлость, намеренно не замечая Шарпа, – как вы думаете, они захватят нас?

– Надеюсь, что нет, мэм, – ответил Далтон, снимая шляпу.

– Мы не станем обороняться? – снова спросила она.

– Мы не можем, —отвечал шотландец.

Шарп ощутил прикосновение ее пальцев к своему бедру. Он уронил руку, и тайком от остальных Грейс изо всех сил сжала ее.

– Как вы считаете, майор, французы будут обращаться с нами учтиво?

– Разумеется, миледи, – отвечал Далтон, – а если нет, то на борту есть джентльмены, которые смогут постоять за вас.

Леди Грейс понизила голос до едва слышного шепота и до боли сжала пальцы Шарпа.

– Ты защитишь меня, Ричард, – пробормотала она и вернулась к мужу.

Майор Далтон, желая успокоить ее светлость, последовал за ней, а Эбенезер Файрли ухмыльнулся.

– Вот оно, значит, как, а?

– О чем вы? – спросил Шарп, не глядя на торговца.

– Хороший слух – это у нас семейное. Да и зрение неплохое. Вы с ней…

– Мистер Файрли…– начал Шарп.

– Не глупи, парень. Я никому ничего не скажу. А ты хитер! Да и она не промах. Ну, дай вам бог. Выходит, ее светлость не такая гордячка, как кажется? – Тут Кромвель отдал команду снова повернуть штурвал, и Файрли сердито прокричал капитану: – Кромвель! Зачем без толку крутить штурвал?

– Я был бы признателен вам, мистер Файрли, – спокойно промолвил капитан, – если бы вы спустились вниз. Это мои шканцы.

– А добрая часть груза в трюмах принадлежит мне!

– Если вы не уберетесь отсюда, Файрли, я попрошу боцмана проводить вас вниз!

– Ваша наглость переходит все границы! – прорычал Файрли, однако подчинился.

«Ревенан» дал еще один залп, и на сей раз снаряд приземлился в нескольких ярдах от кормового подзора «Каллиопы», обрызгав позолоченную корму. Увидев фонтан брызг над гакабортом и, вероятно, оценив опасность, Кромвель скомандовал: – Опускайте флаг, мистер Тафнелл.

– Но, сэр…

– Опускайте флаг! – проревел Кромвель и гаркнул рулевому: – Держи против ветра! – Трепещущий флаг опустился вниз, и «Каллиопа» развернулась к ветру носом. Громадные паруса забились о мачты и реи, словно крылья. – Свернуть паруса! – проорал Кромвель. – Живо!

Брошенный штурвал крутился взад и вперед, водяные брызги бились о борт. Кромвель сердито посмотрел на пассажиров.

– Я приношу свои извинения, – проворчал он тоном, в котором не было раскаяния.

– Отдайте мои деньги, – потребовал лорд Уильям.

– Они хранятся в безопасном месте! – резко оборвал его капитан. – А мне есть чем заняться до того, как сюда заявятся французы. – И Кромвель гордо удалился со шканцев.

«Ревенану» потребовалось несколько минут, чтобы сблизиться с «Каллиопой». Французы спустили на воду шлюпку. У перил французского линкора, прицениваясь к богатому улову, сгрудились матросы. Все моряки мечтали захватить кусок пожирнее, а судно Ост-Индской компании с набитыми трюмами было завидной добычей. И все-таки Шарп сомневался, что без помощи извне французам удалось бы так легко заполучить «Каллиопу». Корабль просто достался им даром. Шарп не мог доказать этого, но был уверен, что прав. Чтобы подтвердить свои подозрения, он повернулся к Полману, который, поймав его взгляд, покаянно пожал плечами.

Ублюдок, подумал Шарп, подлый ублюдок. Впрочем, сейчас Шарп не должен думать о мести. У него найдутся дела поважнее. Он должен быть рядом с Грейс и не спускать глаз с Брейсуэйта, и главное, он снова должен выжить. Свершилось предательство, и Шарп не уснет спокойно, пока не отомстит.

Глава пятая

Шарп кинулся в каюту Кромвеля. Дверь стояла нараспашку, но капитана внутри не было. Шарп попытался поднять крышку сундука, но тот оказался заперт. Тогда Шарп вернулся на шканцы, но Кромвеля не оказалось и там, а первая из длинных французских шлюпок уже швартовалась к борту «Каллиопы».

Шарп вернулся в капитанскую каюту, где обнаружил лорда Уильяма, который в нерешительности мялся у сундука. Превозмогая себя, лорд Уильям обратился к Шарпу:

– Вы видели Кромвеля?

– Нет, – коротко бросил Шарп и направился к сундуку.

Массивный замок выдавал индийскую работу. Обычно такие замки открывались без труда, если только за туземным фасадом не скрывалось хитроумное европейское устройство. Шарп порылся в кармане, вытащил изогнутую проволоку и вставил в щель.

– Что это? – спросил лорд Уильям.

– Отмычка, – ответил Шарп. – Всегда ношу ее с собой. Когда-то с помощью отмычки я зарабатывал себе на жизнь.

Лорд Уильям фыркнул.

– Хвастать тут нечем, Шарп.– Ответа его светлость не дождался. – Может быть, стоит спросить капитана? – не выдержал лорд Уильям.

– У него мои драгоценности, – сказал Шарп, не переставая ковырять отмычкой в замке. – А чертовы лягушатники скоро будут на борту. Ну же, шевелись, неуклюжий ублюдок! – Последняя фраза относилась к замку, а не к его светлости.

– Там должен быть кошелек с наличными, Шарп, – сказал лорд Уильям. – Довольно большой, чтобы хранить в каюте, поэтому я и отдал его Кромвелю… – Лорд Уильям запнулся, решив, что и так сказал слишком много. Замок тихо клацнул. Шарп, придерживая острием карманного ножа первый рычаг, трудился над вторым. – Говорите, отдали драгоценности Кромвелю? – Казалось, лорд Уильям не может поверить, откуда у Шарпа взялись драгоценности.

– Отдал, – отвечал Шарп, – безмозглый я идиот! – Лязгнул второй рычаг, и Шарп откинул тяжелую крышку.

В нос ударила тяжелая вонь давно не стиранной одежды. Шарп сморщился и отшвырнул в сторону грязный плащ, рубашки и исподнее. Кромвель приберегал белье для прачечной на берегу. Наконец Шарп добрался до дна. Ничего. Ни бриллиантов, ни рубинов, ни изумрудов. Ни намека на кошелек с наличными.

– Чертов ублюдок! – выругался Шарп и, не церемонясь, отпихнул лорда Уильяма и выскочил на палубу.

Он опоздал. Капитан уже приветствовал на борту французского капитана в сияющем синем с золотом мундире, красном жилете, синих панталонах и белых чулках. Француз снял треуголку.

– Вы сдаетесь? – спросил он у Кромвеля на хорошем английском.

– Разве у меня есть выбор? – фыркнул Кромвель, покосившись на «Ревенан» – четыре открытых орудийных порта угрожающе зияли в борту французского фрегата. – Ваше имя?

– Капитан Монморан. – Француз поклонился. – Луи Монморан, спешу засвидетельствовать вам свое почтение, мсье.

– Кромвель, – буркнул капитан.

Тот самый Луи Монморан, о котором восторженно отзывался Чейз, тем временем отдавал матросам приказ занять шкафут. Затем француз снова обернулся к Кромвелю:

– Вы даете слово, капитан, что ни вы, ни ваши офицеры не станут препятствовать моим людям? – Монморан дождался угрюмого кивка Кромвеля и с улыбкой продолжил: – В таком случае матросы должны собраться на корме, а вы, ваши офицеры и пассажиры – вернуться в каюты. – Закончив беседу с Кромвелем, француз поднялся на шканцы. – Прошу прощения за причиненные неудобства, дамы и господа, – учтиво промолвил он. – А вы, джентльмены, – капитан обратился к Шарпу и Далтону, облаченным в военные мундиры, – британские офицеры?

– Майор Далтон, – выступил шотландец вперед. – А это мой сослуживец, мистер Шарп.

Далтон хотел отдать капитану свой палаш, но Монморан покачал головой.

– Даете слово подчиняться моим приказам, майор?

– Даю, – отвечал Далтон.

– Тогда можете оставить оружие при себе. – Галантный Монморан широко улыбнулся, а трое французских матросов не спускали Далтона с прицела мушкетов.

Шотландец отступил назад.

– Держитесь меня, Шарп, – прошептал он.

Заметив леди Грейс, капитан отвесил низкий церемонный поклон.

– Прошу прощения, мэм, что пришлось вас побеспокоить. – Ее светлость не ответила, но ее муж с живостью обратился к Монморану по-французски. Капитана явно позабавили слова лорда Уильяма. – Никто не пострадает, – возвысил голос Монморан, – если вы будете вести себя разумно и выполнять мои приказания. А теперь, дамы и господа, прошу вас вернуться в каюты.

– Капитан! – воскликнул Шарп. Монморан обернулся. – Мне нужен Кромвель! – Шарп кинулся к шканцам. Кромвель напрягся, но французский матрос преградил Шарпу дорогу.

– В каюту, мсье, – настойчиво повторил Монморан.

– Кромвель! – Шарп попытался оттолкнуть француза, но в грудь ему уперся еще один штык.

На шканцах появились Полман, Матильда и слугашвейцарец, который снйл скромный серый сюртук и повесил на пояс шпагу, как полагается джентльмену. Бывший слуга приветствовал капитана «Ревенана» на хорошем французском, и Монморан отвесил ему низкий поклон. Больше Шарп ничего не увидел, потому что французские матросы оттеснили пассажиров вниз. Шарп неохотно последовал за Далтоном. Каюта майора оказалась в два раза больше Шарповой каморки, а стенами служили не куски полотна, а деревянные переборки. Каюта была меблирована кроватью, бюро, сундуком и креслом. Далтон жестом пригласил Шарпа присесть на кровать, повесил палаш на дверь, затем откупорил бутылку.

– Французский бренди, – грустно заметил шотландец, – отметить победу французов. – Он налил два стакана. – Вам тут будет удобнее, чем в трюме, Шарп.

– Вы очень добры, сэр.

– Да и сказать по правде, – продолжил майор, – я рад скоротать время в компании. Боюсь, несколько часов нам придется поскучать.

– Скорее всего.

– Они даже не стали запирать нас! – Шотландец протянул Шарпу стакан, затем посмотрел в иллюминатор. – А лодки все прибывают. Что за рожи! Не знаю, что думаете по этому поводу вы, Шарп, но мне показалось, Кромвель не слишком стремился улизнуть от французов. Разумеется, я не матрос, но Тафнелл уверяет, что капитан мог поднять дополнительные паруса. Кажется, он упоминал небоскребы и лисели.

– Пекьюлиа и не пытался, сэр, – угрюмо вздохнул Шарп.

Он уже не сомневался, что свидание с «Ревенаном» вышло не случайным, что Кромвель оставил конвой намеренно и французский линкор дожидался «Каллиопу» посреди океана. Слабые потуги Кромвеля спасти корабль должны были замаскировать то, что «Каллиопу» давно уже продали французам со всеми потрохами.

– Сложно судить, мы ведь не моряки, – пожал плечами шотландец и нахмурился, услыхав шаги над головой. Французы орудовали в каюте Полмана. Что-то тяжелое со скрежетом тащили по полу. – Грабят корабль, – вздохнул майор. – Бог знает, когда они освободят нас, а я так надеялся вернуться домой к осени!

– Должно быть, в Эдинбурге в эту пору холодно, – заметил Шарп.

Далтон улыбнулся.

– Я уже успел забыть, что такое холод. А вы откуда родом, Шарп?

Шарп пожал плечами.

– Я жил в Лондоне и Йоркшире, сэр, но у меня никогда не было настоящего дома. Армия стала мне домом.

– Не такой уж плохой дом, Шарп. Можно сказать, вам повезло.

От бренди у Шарпа закружилась голова, и он отказался от второго стакана. Зловеще молчаливый корабль качался на волнах. Шарп протиснулся в иллюминатор и увидел, что французы переправляют на «Ревенан» рангоутные деревья «Каллиопы». Их товарищи катили по палубе бочонки с вином, водой и провиантом. Французский военный корабль был в два раза длиннее «Каллиопы» и гораздо выше. Даже закрытые орудийные порты выглядели устрашающе. Ниже ватерлинии блестела медь – наверняка днище недавно очищали от водорослей и ракушек.

В узком коридоре послышались шаги, затем раздался стук.

– Войдите! – крикнул майор, решив, что это кто-то из пассажиров, но за дверью оказался капитан Луи Монморан. Высокий француз пригнулся под низкой притолокой. За ним следовал еще один верзила в военном мундире. Каюта словно уменьшилась в размерах.

– Вы старший английский офицер на борту? – спросил капитан у Далтона.

– Шотландский, с вашего позволения, – поправил майор.

– Pardonnez – moi .– Казалось, ответ шотландца позабавил Монморана. – Позвольте представить вам лейтенанта Берси. – Капитан жестом показал на громадного детину, который маячил в дверях. – Лейтенант отведет корабль на Маврикий. – На испещренном оспинами и шрамами грубом лице Берси трудно было что-нибудь прочесть. Правую щеку француза украшал пороховой ожог, сальные патлы свисали на воротник, а мундир был заляпан чем-то весьма напоминавшим пятна засохшей крови. Ладони лейтенанта были черны от просмоленных снастей, а на перевязи по бокам болтались абордажная сабля и длинноствольный пистолет. Монморан что-то сказал Берси по-французски, затем обратился к Далтону: – Я предупредил его, майор, что по всем вопросам, связанным с пассажирами, лейтенант должен советоваться с вами.

– Merci , capitaine , — поблагодарил Далтон и взглянул на Берси. – Parlez – vous anglais ?

Несколько мгновений Берси тупо смотрел на шотландца.

– Non , — буркнул он наконец.

– Но я надеюсь, вы говорите по-французски? – спросил Монморан Далтона.

– Вполне сносно, – подтвердил майор.

– Вот и прекрасно. Если не будете перечить лейтенанту Берси, мсье, никому из пассажиров не причинят вреда. Вы можете находиться где угодно, кроме палубы. У каждого люка я поставлю вооруженного матроса, которому велено стрелять, если его приказа ослушаются. – Монморан улыбнулся. – До Маврикия три-четыре дня плавания. Возможно, больше, если ветер не улучшится. В заключение, мсье, позвольте мне еще раз выразить сожаление за причиненные неудобства. С est la guerre[13].

Когда Монморан и Берси ушли, Далтон покачал головой.

– Плохи наши дела, Шарп.

Шум наверху прекратился, и Шарп поднял глаза к потолку.

– Не провести ли нам рекогносцировку, сэр?

– Надеюсь, вы не на палубу собрались? Боже милостивый, Шарп, они ведь могут пристрелить нас. Какое варварство!

Шарп не ответил. Он вышел в коридор и поднялся по узким ступеням, ведущим в кормовую рубку. Далтон следовал за ним. Дверь в обеденную залу была распахнута, и посреди пустой комнаты Шарп обнаружил безутешного лейтенанта Тафнелла. Кресла, занавески из вощеного ситца и люстра исчезли. Тяжелый стол был прибит к полу – очевидно, в спешке французы просто не захотели с ним возиться.

– Мебель принадлежала капитану, – вздохнул Тафнелл.

– Что еще украли? – спросил Далтон.

– Лично у меня ничего, – отвечал Тафнелл, – но французы забрали тросы и рангоутные деревья да еще провиант. Груз не тронули. Вот увидите, они продадут его на Маврикии.

Шарп вернулся в коридор. Дверь в каюту Полмана была не заперта. Внутри, в подтверждение догадок Шарпа, оказалось пусто. Исчезли два обтянутых шелком дивана, арфа Матильды и низкий столик. Остались только тяжеленная кровать и буфет. Шарп отворил створки, но внутри не оказалось ничего ценного, кроме груды пустых бутылок. Исчезли даже простыни, одеяла и подушки.

– Чтоб он сдох! – выругался Шарп.

– Кто? – спросил Полман, входя в каюту.

– Барон фон Дорнберг, сэр, – отвечал Шарп. Он решил и дальше скрывать истинное имя ганноверца. Далтон может спросить, почему Шарп молчал раньше, и тогда ему будет нелегко оправдаться. Впрочем, вряд ли разоблачение Полмана спасло бы корабль – капитан Кромвель был виновен не меньше мнимого барона.

Втроем они отправились в каюту Кромвеля. Ни грязного капитанского исподнего, ни книг, ни драгоценных навигационных приборов. Большой сундук тоже исчез.

– Да чтоб они оба сдохли, грязные ублюдки! – снова выругался Шарп, даже не потрудившись проверить каюту так называемого слуги. – Они продали корабль, сэр, – сказал он Далтону.

– Что они сделали? – ужаснулся Тафнелл.

– Продали корабль. Барон и Кромвель, эти чертовы ублюдки! – Он пихнул ногой ножку стола. – У меня нет доказательств, но мы не случайно потеряли конвой и не случайно встретили «Ревенан»! – Шарп устало поскреб щеку. – Кромвель считает, что война проиграна, вот и решил продаться победителям.

– Нет, это невозможно! – воскликнул Тафнелл.

– Я тоже не верю, – сказал майор, хотя в глазах шотландца Шарп прочел сомнение. – Ладно, барон – иностранец, но Кромвель?

– Не сомневаюсь, сама идея принадлежала барону, сэр. Вероятно, в Бомбее он долго опрашивал капитанов, пока не обрел сообщника в Кромвеле. Они вместе украли драгоценности пассажиров, продали корабль и были таковы! Иначе Пол… барон остался бы с остальными пассажирами! Что ему делать на «Ревенане»? – Шарп едва не назвал Полмана его настоящим именем, но вовремя спохватился.

Далтон присел на пустой стол.

– Кромвель взял у меня на хранение часы, – вздохнул шотландец. – Когда-то они принадлежали моему отцу. Часы показывали неправильное время, но я дорожил ими как памятью.

– Мне жаль, сэр.

– И ничего нельзя сделать, – уныло протянул майор. – Нас обвели вокруг пальца!

– Не могу поверить! – Тафнелл выглядел растерянным. – Кромвель всегда так гордился тем, что он англичанин!

– Значит, деньги он любит больше, чем Англию, – едко заметил Шарп.

– Вы же сами мне говорили, что при желании капитан мог уйти от «Ревенана», – добавил Далтон.

– Пожалуй, вы правы, сэр, – удрученно вздохнул лейтенант.

Затем они отправились в каюту Эбенезера Файрли. Выслушав рассказ Шарпа, торговец хмыкнул, но ничуть не удивился.

– Есть люди, которые родную мать готовы продать ради наживы! А Пекьюлиа всегда отличался алчностью. Присаживайтесь, у меня есть бренди, вино, ром, арак. Нельзя допустить, чтобы все это досталось французским ублюдкам!

– Надеюсь, Кромвель не забрал на хранение ваши драгоценности? – сочувственно поинтересовался майор.

– Я похож на болвана? – фыркнул торговец. – Хотя он пытался. Даже уверял меня, что я обязан сдать драгоценности согласно правилам Компании, но не на того напал!

– Да уж, – задумчиво протянул Далтон, думая об отцовских часах.

Шарп промолчал.

Жена торговца, полная, материнской складки дама, выразила надежду, что французы не забудут об ужине.

– Только не надейся на что-нибудь особенное, матушка, – заметил Файрли, – наверняка нас ждет месиво из овсянки, верно, Шарп?

– Скорее всего, сэр.

– И как только будут обходиться их светлости? – Файрли мотнул головой в сторону каюты лорда Уильяма, затем хитро улыбнулся Шарпу.– Как думаете, оценит леди Грейс вкус овсянки?

– Сомневаюсь, сэр, – честно ответил Шарп.

Незадолго до полуночи французы вывезли с «Каллиопы» все, что посчитали ценным. Они забрали порох, тросы, рангоутные деревья, провиант, воду и шлюпки, но груз оставили в трюмах. Когда последняя шлюпка вернулась на «Ревенан», французы опустили марсели, паруса на фок-мачте поймали ветер, и французский линкор стал поворачивать к западу. Остающиеся на «Каллиопе» матросы столпились на шканцах и махали товарищам.

– Поплывет к мысу Доброй Надежды охотиться за китайскими торговыми судами, – мрачно заметил Тафнелл.

Теперь французский трехцветный флаг развевался на мачте «Каллиопы» прямо над штандартом Ост-Индской компании. Поначалу корабль двигался медленно – маленькой французской команде потребовалось более получаса, чтобы поднять все паруса, но вскоре «Каллиопа», овеваемая легким попутным ветром, уверенно заскользила на восток.

Двум матросам с «Каллиопы» доверили разнести пассажирам еду. Файрли пригласил майора, Тафнелла и Шарпа поужинать в своей каюте. На ужин подали месиво из овсянки с кусочками солонины и сушеной рыбы, однако Файрли заявил, что это лучшее пиршество за все время плавания. Заметив недовольство жены, он добавил:

– В молодости мы едали и похуже, матушка.

– Когда мы поженились, я сама готовила тебе еду! – возмутилась она.

– Думаешь, я забыл? – И Файрли с довольным видом зачерпнул полную ложку овсянки.

Стемнело, но никто не запрещал пассажирам зажигать фонари. Файрли выставил в кормовое окно все лампы, которые смог найти.

– Если где-нибудь поблизости есть британское судно, они нас заметят.

– Я могу развесить фонари в окнах баронской каюты, – предложил Шарп.

– Здорово придумано! – воскликнул Файрли.

– Думаю, вы можете там и остаться, – сказал Далтон, – у меня есть еще одно одеяло.

– Мы дадим вам и одеяло, и простыни, – сказал Файрли. Его жена открыла дорожный сундук, а торговец принес два фонаря из коридора. – Есть трутница?

– Да, сэр.

– По крайней мере, поживете пару дней в человеческих условиях. Бог знает, что ждет нас на Маврикии. Французские вши и блохи. Как-то мне довелось переночевать в Кале, и уверяю вас, грязнее комнаты я не видел в жизни! Помнишь, матушка? Ты еще неделю после этого мучилась запором.

– Генри! – укоризненно воскликнула миссис Файрли.

Захватив постельные принадлежности, Шарп поднялся в баронскую каюту. Там он зажег фонари, выставил их в окно, выходившее на корму, и приготовил себе постель. Скрипели штуртросы. Шарп с силой надавил на разбухшую от сырости оконную раму и отворил окно. Тонкий серп луны серебрил края облаков, но нигде не было видно и следа другого судна. На корме смеялись французы. Шарп снял мундир, отстегнул саблю. Он был слишком напряжен, чтобы заснуть, поэтому просто лежал на кровати, уставившись в крашеный потолок, и думал о Грейс, от которой его отделяла тонкая переборка. Как дать ей знать, что эту ночь они могли бы провести вместе в роскоши баронской каюты?

За стеной послышался шум. Шарп соскользнул с кровати и припал ухом к переборке. Мужские голоса спорили по-французски. Голос лорда Уильяма звучал раздраженно. Наверняка его светлость жалуется на отвратительный ужин. Шарп улыбнулся. Он вернулся на кровать, и тут лорд Уильям по-собачьи взвизгнул. Шарп вскочил на ноги. Наступило молчание. Шарп снова припал к переборке, и снова незнакомый голос настойчиво повторял по-французски какое-то слово. Голос лорда Уильяма прервался, его светлость издал какое-то странное хрюканье – словно получил удар ногой в живот.

Шарп услыхал, как отворилась дверь во вторую комнату. Раздался щелчок замка. Снова кто-то заговорил по-французски, теперь уже в соседней с Шарпом комнате. Леди Грейс что-то ответила и вдруг вскрикнула.

Шарп вздрогнул. Он ждал, что лорд Уильям вмешается, но за переборкой все стихло. И тут Грейс вскрикнула во второй раз. Не помедлив ни мгновения, Шарп со всей силы надавил на переборку. Он мог выскочить в коридор, но это заняло бы больше времени. Тонкая деревянная переборка разлетелась на куски, и Шарп вломился в соседнюю каюту, как в бою вламывался в гущу неприятелей.

Лейтенант Берси навалился на леди Грейс. Одной рукой француз разрывал платье на груди женщины, другой зажимал ей рот. Услыхав шум, Берси обернулся, но опоздал. Шарп левой рукой вцепился в сальные патлы француза и, запрокинув врагу голову, ударил его ребром правой ладони по горлу. Силач Берси стряхнул врага, вцепившегося в спину, и обернулся. Кто-то отчаянно колотил в дверь, но француз успел запереть ее.

Пояс со шпагой Берси снял, но при нем оставалась сабля, которой француз принялся размахивать перед носом Шарпа. Леди Грейс скорчилась в углу, прикрывая грудь остатками платья. По всей кровати валялись жемчужины. Наверняка Берси явился, чтобы ограбить лорда Уильяма, но прелести его жены оказались заманчивее.

Шарп бросился обратно в баронскую каюту, выхватил кавалерийскую саблю из ножен, и как раз вовремя. Француз ворвался в пролом. Берси парировал выпад Шарпа и устремился вперед.

Шарп целил лейтенанту в живот, но громадный француз с легкостью отвел удар и рукояткой абордажной сабли стукнул Шарпа по голове. В глазах прапорщика потемнело. Шарп зашатался и упал навзничь. Он едва успел откатиться вправо, как в дюйме от него в палубу вонзилось лезвие. Шарп отчаянным движением взмахнул саблей. Француз отпрянул. Шарп, шатаясь, поднялся на ноги, и тут раздался треск ломаемой двери. Берси ухмыльнулся. Француз был так высок, что ему пришлось пригнуться, чтобы не задеть потолочную балку. С рукоятки сабли капала кровь. Кровавая струйка текла по лицу Шарпа. Он помотал головой – перед глазами все поплыло. Враг не уступал ему в скорости и свирепости. Берси пригнулся и бросился вперед. Шарп парировал удар. Француз зарычал и принялся размахивать саблей, словно серпом. Шарп отпрянул к стене. Француз уже предвкушал победу, но тут Шарп неожиданно ткнул соперника саблей, словно копьем. Изогнутое острие вошло противнику в горло.

Чтобы избежать ответного удара, Шарп дернулся влево. На мгновение ему показалось, что его сабля не причинила противнику серьезного вреда, слишком мягко войдя в тело француза, но Берси покачнулся, и кровь хлынула из раны. Правая рука, сжимавшая абордажную саблю, упала. Лезвие воткнулось в палубу. Француз поднес левую руку к горлу, откуда хлестала темная кровь, и изумленно уставился на Шарпа. Затем рухнул на колени и издал горлом булькающий звук. В тот же миг через пролом в каюту ворвался французский матрос и молча уставился на своего командира, который все еще не сводил помутневшего взгляда с Шарпа. Наконец Берси повалился вперед как подкошенный, и кровь заструилась по деревянной палубе, исчезая в щелях.

Матрос поднял мушкет. Внезапно раздался властный голос – майор Далтон велел французу опустить оружие, затем оттолкнул его и посмотрел на Берси, который все еще дергался на палубе в луже собственной крови.

– Ваша работа? – Майор присел на корточки, приподнял голову лейтенанта и тут же опустил. Кровь из раны на горле француза заструилась еще сильнее.

– А что мне оставалось? – возмущенно откликнулся Шарп. Подолом мундира он вытер острие сабли, оттолкнул матроса и бросился в пролом. Грейс все так же сидела в углу кровати, прижимая лоскутья платья к груди. – Успокойтесь, миледи, – промолвил Шарп, – все кончено.

Она молча смотрела на него. Майор что-то сказал матросу по-французски – вероятно, велел доложить о случившемся на шканцы. Сквозь пролом возник лорд Уильям и бросил взгляд на тело Берси и окровавленное лицо Шарпа.

– Что за… – начал он и запнулся. На щеке его светлости красовалась ссадина, явно оставленная Берси. Леди Грейс судорожно вздохнула и зашлась плачем.

Шарп бросил саблю на кровать Полмана, отступил за спину лорда Уильяма и повторил:

– Все кончено, миледи, он мертв.

– Мертв?

– Мертв.

Вышитый шелковый халат, очевидно принадлежавший лорду Уильяму, висел на спинке кровати. Шарп сдернул его и бросил ее светлости. Женщина накинула халат на плечи и зарыдала еще сильнее.

– Простите, – всхлипывала она, – простите меня.

– Вам не за что просить прощения, миледи, – сказал Шарп.

– Оставьте нас, Шарп, – холодно промолвил лорд Уильям. Его светлость немного трясло, а ссадина на щеке кровоточила.

Леди Грейс обернулась к мужу.

– Вы ничего не сделали! – выпалила она. – Вы ничего не сделали!

– Успокойтесь, Грейс! Этот человек ударил меня! – попытался защититься его светлость. – Я хотел остановить его, а он меня ударил!

– Вы ничего не сделали! – повторила леди Грейс. Лорд Уильям позвал служанку.

– Успокойте ее, ради бога, – велел он девушке, затем кивком велел Шарпу убираться.

Сквозь пролом Шарп вернулся в свою каюту и обнаружил там почти всех пассажиров, не сводивших глаз с мертвого француза. Эбенезер Файрли изумленно покачал головой.

– Уж если вы беретесь за дело, юноша, можно не сомневаться, вы его сделаете на славу! Кажется, из него вытекла вся кровь и, похоже, залила нашу кровать.

– Простите, – сказал Шарп.

– На своем веку мне довелось повидать немало крови, юноша. Говорят, что самые страшные вещи на свете случаются в море.

– Вы должны уйти! – В проломе показался лорд Уильям.– Уходите немедленно! – раздраженно повторил он.

– Это не ваша спальня, – прорычал Файрли, – и, если бы вы оказались мужчиной, все сложилось бы иначе!

Лорд Уильям задохнулся от возмущения, но тут в проломе возникла растрепанная леди Грейс. Муж попытался впихнуть ее обратно, но она отвела его руку и потрясенно уставилась на труп, затем подняла глаза на Шарпа.

– Благодарю вас, мистер Шарп, – промолвила ее светлость.

– Был счастлив служить вам, миледи, – ответил Шарп и отвернулся, чтобы встретить входивших в каюту лицом к лицу.

– Новый капитан, officier marinier[14]. Вероятно, это звание соответствует нашему унтер-офицеру, – представил француза майор Далтон.

Долгая морская служба оставила след на смуглом лице немолодого лысеющего моряка. Он не носил формы и, очевидно, был всего лишь старшим над матросами. Француз на удивление спокойно воспринял смерть своего капитана. Очевидно, матрос уже рассказал ему об обстоятельствах, при которых был убит Берси. Новый капитан не задал никаких вопросов, лишь неуклюже и смущенно поклонился леди Грейс и пробормотал извинения.

Ее светлость дрожащим голосом приняла их.

– Merci , monsieur .

Новый капитан заговорил с Далтоном, который перевел его слова Шарпу.

– Он сожалеет о поведении Берси. Называет его животным. Монморан сделал Берси офицером лишь месяц назад, но Берси было неведомо понятие о чести.

– Так я прощен? – Казалось, Шарпа это позабавило.

– Вы защищали даму, Шарп. – Шотландец нахмурился, не одобряя его веселости. – У вас не было выбора.

Француз распорядился, чтобы разбитую переборку завесили чем-нибудь, а тело лейтенанта унесли. Он также настоял, чтобы все лампы в каютах потушили. Шарп поставил лампы в пустой буфет.

– Я останусь здесь, – объявил он, – на случай, если еще какой-нибудь французишка почувствует себя одиноко.

Лорд Уильям открыл было рот, чтобы возразить, но по здравом размышлении почел за лучшее промолчать. Тело Берси унесли, а дыру в стене завесили старым куском парусины. Затем Шарп уснул на кровати Полмана, а корабль нес его к будущей темнице.

Следующие два дня пассажиры изнывали от скуки. Лейтенант Тафнелл рассчитал, что с учетом слабого ветра «Каллиопе» удастся добраться до Маврикия дней за шесть. Пассажирам хотелось верить, что это увеличивает их шансы на спасение – какой-нибудь английский военный корабль вполне мог заметить большое торговое судно Компании, медленно дрейфующее по волнам. Пассажирам запрещалось выходить на палубу, и жара в каютах стояла невыносимая. Майор Далтон одолжил Шарпу роман под названием «Тристрам Шенди»[15], но Шарпу не читалось. Он праздно лежал в кровати и пялился в потолок. Адвокат попытался обучить его игре в нарды, но азарт был совершенно чужд Шарпу, поэтому Фазакерли удалился в поисках более сговорчивой жертвы. Лейтенант Тафнелл учил Шарпа вязать узлы – они часами предавались этому занятию между обедом и ужином. На ужин подавали все ту же овсянку с сушеным горохом. Миссис Файрли вышивала платок, ее муж раздраженно мерил шагами тесную каюту. Майор Далтон трудился над воспоминаниями о битве при Ассайе, и ему постоянно требовались советы Шарпа. Корабль медленно плыл через океан, и за два дня Шарп ни разу не встретил Грейс.

Она пришла на вторую ночь. Шарп спал, и Грейс закрыла ему рот рукой, чтобы Шарп не вскрикнул со сна.

– Служанка уснула, – прошептала Грейс, и в тишине Шарп услышал сквозь полотняный полог посапывание лорда Уильяма.

Они долго молча лежали рядом.

– Он сказал, что хочет мои драгоценности, – наконец прошептала Грейс. – Только и всего. Мои драгоценности. Затем сказал, что перережет Уильяму глотку, если я не отдам их ему.

– Все позади, – попытался успокоить ее Шарп.

Внезапно она резко мотнула головой.

– Он сказал, что ненавидит аристократов и что мы все заслуживаем гильотины. Обещал убить нас обоих, говорил, что это Уильям напал на него, а я скоро умру от лихорадки.

– Сейчас он сам кормит рыб, – сказал Шарп. Прошлым утром он слышал, как тело лейтенанта Берси со всплеском отправилось в вечность.

– Скажи, ты не испытываешь ненависти к аристократам? – спросила Грейс после долгой паузы.

– Из аристократов я знаю только тебя, твоего мужа и сэра Артура. Он тоже аристократ?

Грейс кивнула.

– Его отец граф Морнингтон.

– Что ж, двое из троих мне нравятся. Не так уж мало.

– Тебе действительно нравится Артур?

Шарп нахмурился.

– Мне всегда хотелось заслужить его уважение.

– А как ты относишься к Уильяму?

– А ты?

Грейс помедлила.

– Отец заставил меня выйти за него. Он богат, очень богат, а моя семья бедна. Уильям был очень хорошей партией. Когда-то он даже нравился мне. Но не теперь.

– Он ненавидит меня, – сказал Шарп.

– Просто он тебя боится.

Шарп улыбнулся.

– Он знатный лорд, а кто я?

– Но сейчас со мной ты, а не он. – Грейс прикоснулась губами к его щеке. – Если он застанет меня с тобой, я погибла! Мое имя будет навеки опозорено, передо мной закроются двери всех приличных домов.

Шарп подумал о Брейсуэйте. Секретарь, словно крыса, затаился где-то на нижней палубе.

– Ты боишься, что муж убьет тебя? – спросил Шарп.

– Наверное, Уильям смог бы. – Грейс задумалась. – Хотя, скорее всего, он объявит меня сумасшедшей. Это не так уж сложно. Подкупит докторов, которые назовут меня истеричной лунатичкой и до конца жизни запрут в доме скорби. Там меня будут с ложечки кормить ядовитыми снадобьями, поэтому совсем скоро моя горестная жизнь прервется.

Шарп повернулся к Грейс – в темноте он мог видеть только очертания ее скул.

– Он действительно способен на убийство?

– Уильям на все способен, – вздохнула она. – Мое единственное спасение в том, чтобы вести себя, как подобает жене лорда, и смотреть сквозь пальцы на его содержанок. Муж одержим мыслью о наследнике! Он был счастлив, когда родился наш сын, а после смерти малютки возненавидел меня. Впрочем, он не оставляет попыток обзавестись новым наследником. – Грейс запнулась. – Чтобы выжить, я должна подарить ему сына и вести себя как ангел. Но когда я увидела тебя, то позабыла обо всем на свете!

– Я не дам тебя в обиду, – пообещал Шарп.

– Подумай, вскоре нам предстоит расстаться!

– Нет, – Шарп не хотел смириться с этой мыслью, – не говори так!

– Ш-ш-ш, – прошептала Грейс и закрыла ему рот поцелуем.

На рассвете она ушла. За окном все так же простирался безбрежный Индийский океан. Ветер крепчал, корабль качало и подкидывало на волнах. Шахматные фигурки, которые майор Далтон расставил на столе, имитируя расположение войск при Ассайе, так и норовили съехать вбок.

– Вы должны рассказать мне, что случилось, когда сэр Артур лишился лошади.

– Думаю, вам следует самому расспросить его, майор.

– Но ведь вы наверняка помните об этом не хуже сэра Артура?

– Помню, – согласился Шарп, – но сомневаюсь, что сэру Артуру по душе эта история. Возможно, вам стоит ограничиться упоминанием о том, что на сэра Артура напали неприятели, но помощь подоспела вовремя.

– Все так и было?

– Можно сказать и так, – пожал плечами Шарп.

По правде говоря, он помнил не многое. Как спрыгнул с лошади и принялся размахивать саблей. Едва пришедший в себя после падения, сэр Артур замер за лафетом пушки. Шарп смутно помнил, как убивал врагов, но больше всего в память врезался индиец с тулваром, которому на роду было написано убить его, но сокрушительный удар принял на себя рубин султана Типу. Шарп спрятал камень в кожаном мешочке на косице, куда обычно насыпали песок. От удара рубин выскочил, и, когда все было кончено, сэр Артур подобрал камень и вернул его Шарпу. Генерал был слишком потрясен, чтобы осознать, что держит в руках драгоценность. Наверняка решил, что это простой камушек необычной раскраски, который Шарп неизвестно для чего хранит при себе. Теперь рубин попал в загребущие лапы Кромвеля, будь он проклят!

– Как звали коня сэра Артура? – спросил Далтон.

– Диомед, – ответил Шарп. – Генерал был очень привязан к нему.– Шарп помнил, как сухую землю оросил кровавый фонтан, хлынувший из груди Диомеда, куда вонзилась вражеская пика.

Далтон до самого вечера приставал к Шарпу с расспросами.

– Теперь мне будет чем заняться на досуге, если я когда-нибудь доберусь до Эдинбурга.

– Вы не женаты, сэр?

– Был. Моя дорогая жена умерла. – Майор покачал головой, затем задумчиво посмотрел в окно. – У нас не было детей, – тихо промолвил он и нахмурился, когда со шканцев послышался топот ног.

Французы выкрикивали команды. Внезапно «Каллиопа» накренилась влево. Спускаемые паруса захлопали, словно ружейные выстрелы. Спустя несколько мгновений судно выровнялось, но теперь они шли на север.

– Похоже, что-то испугало французов, – заметил майор.

Никто из пассажиров не знал, почему корабль сменил курс. Из окон кают по-прежнему не было видно чужих парусов, но, возможно, французы с мачты заметили далекий марсель на юге. После смены курса судно болтало сильнее, нос корабля с шумом врезался в волны. Пассажирам велели не зажигать огней, а нарушителей запрета обещали бросить в вонючий трюм к крысам.

– Значит, они заметили другой корабль, – решил майор.

– Главное, чтобы тот корабль заметил нас, – ответил Шарп.

– Как бы то ни было, – мрачно заметил шотландец, – нам остается только ждать.

Шарп взмолился, чтобы неизвестным судном оказался «Пуссель» – корабль капитана Чейза, построенный французами и не уступающий в скорости «Ревенану».

– Я кое-что придумал, – сказал Шарп.

– Что именно?

– Мне нужно поговорить с Тафнеллом.

Вместе с шотландцем они отправились в каюту лейтенанта. После короткой беседы все трое спустились к Файрли. Торговец уже нахлобучил на голову ночной колпак с кисточкой, но внимательно выслушал Шарпа и ухмыльнулся.

– Прекрасная мысль, юноша! Придется вставать с постели, матушка. Мы тут задумали одну проделку.

Заговорщикам недоставало инструментов. У Шарпа был карманный нож, у Тафнелла – короткий кинжал, майор достал длинный шотландский тесак, и мужчины подняли ковер и атаковали половицы.

Старый дуб толщиной в два дюйма поддавался с трудом. Мужчины по очереди кромсали, скребли и резали твердую древесину. Время от времени мистер Файрли подтачивал лезвия с помощью кухонного ножа.

Они проковыряли две дыры на расстоянии фута одна от другой, и лишь после полуночи им удалось отодрать половицу. Работали в темноте. Когда половицу подняли, Файрли зажег фонарь, прикрыв его плащом, и Шарп заглянул вниз. Сначала он не увидел ничего, только где-то рядом скрежетал штуртрос. Файрли пришлось уронить в отверстие фонарь, и только тогда в футе от себя Шарп заметил толстую пеньковую веревку. Каждые несколько секунд туго натянутый трос смещался примерно на дюйм, издавая скрипучий звук.

Трос крепился к румпелю, который поворачивал громадный руль «Каллиопы». От румпеля трос тянулся по бортам судна, проходя через неподвижные блоки и возвращаясь к центру корабля, где еще два блока соединяли его со штурвалом. У «Каллиопы» было два штурвала, один против другого. Чтобы управляться со штурвалами в бурном море, зачастую требовалось не меньше дюжины матросов. Штурвалы соединялись с массивным деревянным барабаном, на который туго наматывали штуртрос. Поворот штурвала натягивал штуртрос, который передавал движение румпелю. Перерезать штуртрос – и «Каллиопа» на время потеряет управление.

– Когда? – спросил Файрли.

– Дождемся рассвета, – предложим Далтон.

– Чтобы перерезать его, потребуется время, – заметил Шарп. Толщиной веревка была около трех дюймов.

Чтобы в каюту не забрались крысы, Файрли накрыл ее ковром.

– Сколько времени им понадобится, чтобы заменить трос? – спросил торговец Тафнелла.

– Опытной команде хватит часа.

– Похоже, они неплохие матросы, – заметил торговец. – Так и быть, дождемся утра.

Ночью Шарп напрасно ждал Грейс. Возможно, она заглядывала в каюту Полмана, когда они трудились над половицей, или лорду Уильяму не спалось. Шарп завернулся в одеяло и проспал до утра. Его разбудил стук в дверь. Матрос принес завтрак.

– По правому борту корабль, сэр, – тихо сказал он. – Отсюда вы его не увидите, но он там. Один из наших.

– Военный?

– Наверняка.

– Далеко?

– В семи-восьми милях. Далековато, да еще ему нужно сменить галс, чтобы приблизиться.– Матрос продолжил шепотом: – Лягушатники опустили свой флаг, поэтому сейчас мы плывем под флагом Компании, хотя вряд ли это их спасет, если тот корабль действительно военный. Флаг никого не остановит, когда речь зайдет о призовых деньгах.

Новость в мгновение ока распространилась по кораблю. Пассажиры воспрянули духом, а французы заметно приуныли. Матросы сбивались с ног, чтобы ускорить ход судна, но для пассажиров, которые не видели того, что творилось на палубе, утро тянулось мучительно долго. Лейтенант Тафнелл предполагал, что суда идут на сближение, но ветер благоприятствовал «Каллиопе». Заговорщики боялись, что, поспешив перерезать штуртрос, дадут французам достаточно времени для устранения неисправности.

В полдень пассажиры поняли, что останутся без обеда. Шарп решил, что пришло время действовать.

– Мы все равно не узнаем, когда наступит самый благоприятный момент, – убеждал он товарищей, – а так хотя бы заставим ублюдков повертеться!

Никто не стал возражать. Файрли поднял ковер, Шарп просунул саблю в отверстие и принялся пилить трос. Веревка постоянно перемещалась, Шарп ворчал и потел, пытаясь приспособиться.

– Может быть, я попробую? – предложил Тафнелл.

– Я справлюсь, – отвечал Шарп.

Самого троса он не видел, но чувствовал, что лезвие глубоко вошло в пеньку – сабля двигалась в его руках, следуя движениям веревки. Правая рука от запястья до плеча горела от напряжения, но он упрямо продолжал пилить, и наконец веревка поддалась. Раздался скрежет руля. Шарп вытащил саблю из отверстия и без сил свалился на пол. С палубы донеслись крики, топот босых ног и долгожданное хлопанье ставших бесполезными парусов.

– Закройте дыру, – скомандовал Файрли, – быстро! Лягушатники не должны ничего заметить!

Судно двигалось резкими толчками – от попыток французов выровнять ход «Каллиопы» было мало толку. Вскоре рулевой «Каллиопы» обнаружил, что штурвал не слушается. Шарп с товарищами услыхали топот ног по лестницам – французы спускались вниз, чтобы обследовать штуртрос.

Раздался стук, и, не дожидаясь ответа, в дверях возник лорд Уильям.

– Кто-нибудь знает, что происходит? – поинтересовался он.

– Мы перерезали штуртрос, – ответил Файрли, – так что ваша светлость может и дальше спать спокойно.– От резкого ответа лорд Уильям опешил, но не успел ничего сказать, как раздался орудийный залп. – Думаю, все кончено! – радостно воскликнул Файрли. – На палубу! Посмотрим, что мы натворили. – Он помог Шарпу подняться на ноги.

Никто из команды не стал им препятствовать. Больше не пытаясь обмануть преследователей, французы опустили флаг Компании. К «Каллиопе» медленно приближался огромный военный корабль с крутыми желто-черными бортами. Позолоченная фигура на носу изображала женщину с исступленным выражением на лице, с мечом и в серебряных доспехах, до половины обнажавших пышную розовую грудь.

– «Пуссель»! – радостно воскликнул Шарп. На помощь англичанам пришла Жанна д'Арк.

Так во второй раз за пять дней «Каллиопа» поменяла хозяев.

Глава шестая

Первым британским моряком, ступившим на борт «Каллиопы», стал Джоэль Чейз собственной персоной. Под аплодисменты радостных соотечественников капитан ловко перелез через борт. Старший боцман, бывший за главного у французов, за неимением меча предложил капитану шип марлиня. Чейз усмехнулся, взял шип и галантно вернул его французу, который безропотно повел своих товарищей в трюм. Затем капитан снял шляпу и принялся пожимать руки пассажирам, столпившимся на верхней палубе, пытаясь одновременно ответить на дюжину вопросов. Брейсуэйт держался в стороне, мрачно поглядывая на Шарпа, который стоял на шканцах. Прошедшие дни секретарь провел на нижней палубе, мучаясь ревностью от мыслей о том, чем занимаются Шарп и леди Грейс на корме.

– Повезло капитану, – заметил Эбенезер Файрли. Он стоял рядом с Шарпом и смотрел вниз на толпу пассажиров, окружившую капитана. – На призовых денежках он заработает состояние – впрочем, за них еще придется побороться.

– Побороться?

– Думаете, судейские не захотят оттяпать свою долю? – хмуро усмехнулся торговец. – Адвокаты Ост-Индской компании наверняка станут доказывать, что пленение «Каллиопы» французами нельзя считать захватом, а поверенный капитана станет утверждать обратное. Дело затянется на годы, и выиграют от него только адвокаты! – Файрли презрительно фыркнул. – Мне бы тоже следовало нанять парочку поверенных, чтобы доказать свои права на большую часть груза, но я не стану. Пусть уж лучше дело выиграет наш славный капитан – все лучше, чем денежки достанутся адвокатишкам! – Торговец сощурился. – Знаете, юноша, у меня есть идея, которая может способствовать процветанию Британии. Я предлагаю разрешить каждому законопослушному гражданину, имеющему собственность, убивать в год по одному адвокату. Впрочем, вряд ли она увлечет законников. В британском парламенте заседают одни болваны!

Капитан поднялся на шканцы, и первым, кого он там встретил, оказался Шарп.

– Дружище Шарп! – просветлев, воскликнул капитан. – Теперь мы квиты! Вы спасли меня, я вас! – Чейз горячо пожал Шарпу руку. Шарп представил капитану Эбенезера Файрли. Заметив лорда Уильяма, Чейз нахмурился и пробормотал: – О боже, я и забыл, что он здесь! Как ваше здоровье, милорд?

Лорд Уильям не удостоил Чейза ответом, желая побеседовать с капитаном наедине, но капитан предпочел сперва выслушать лейтенанта Тафнелла. Матросы «Каллиопы» занялись починкой штуртроса, а моряки с «Пуссели», возглавляемые старым знакомцем Шарпа боцманом Хоппером, подняли на мачте британский флаг.

Лорд Уильям терял терпение, однако Чейз не спешил. Рассказ Тафнелла весьма заинтересовал капитана. Попрежнему игнорируя его светлость, Чейз обратился к пассажирам на шканцах:

– Расскажите мне о человеке, который называл себя слугой барона фон Дорнберга.

Майор Далтон удивленно заметил, что слуга фон Дорнберга не вызвал у него никаких подозрений, разве что был немного молчалив, но кто обращает внимание на слуг?

– Из таких, как он, слова лишнего не вытянешь, – закончил майор.

– Однажды он обратился ко мне по-французски, – добавил Шарп.

– Вот как? – живо откликнулся Чейз.

– Всего один раз, – пожал плечами Шарп, – впрочем, сам он утверждал, что швейцарец. И вообще, я не уверен, что он слуга.

– А кто же?

– Покидая корабль, этот так называемый слуга нацепил шпагу. Немногие слуги носят шпаги.

– Может быть, ганноверцы носят? – вступил в разговор Файрли. – Иностранцы, что с них взять.

– А что вы можете сказать о самом бароне? – спросил Чейз.

– Шут гороховый, – буркнул Файрли.

– Барон выглядел вполне приличным человеком, – возразил майор, – к тому же был весьма щедр.

Шарп мог бы ответить на вопрос Чейза гораздо подробнее, но он по-прежнему не хотел признаваться, что столько времени покрывал обман ганноверца.

– Странная штука, сэр, – наконец решился Шарп. – До того как барон покинул судно, я об этом не задумывался, а сейчас мне кажется, что он поразительно похож на моего старинного знакомца Энтони Полмана.

– Да что вы, Шарп? – удивился майор.

– Та же фигура, хотя раньше я видел Полмана только через подзорную трубу, – пришлось соврать Шарпу.

– И кто же этот Энтони Полман? – перебил Чейз.

– Ганноверец, который командовал армией маратхов при Ассайе.

– Шарп, – внезапно посерьезнел капитан, – вы уверены?

– Очень похож. – Шарп даже покраснел.

– Ну и попал же я в переплет! – воскликнул Чейз с сильным девонширским акцентом. Лорд Уильям снова попытался привлечь внимание капитана, но Чейз замахал руками, и его светлость, оскорбленный в лучших чувствах, отошел в сторону. – Хорошо хоть мы знаем, – продолжил Чейз, – что и фон Дорнберг, и его мнимый слуга плывут на «Ревенане». Хоппер!

– Сэр? – откликнулся боцман с палубы.

– Пусть все матросы вернутся на «Пуссель», останьтесь только вы и команда баркаса. Мистер Хорроке! Сюда, прошу вас!

Четвертый лейтенант Хоррокс командовал призовой командой, состоящей из трех матросов. Чтобы управлять судном, Тафнелл не нуждался в дополнительных руках, но матросы с «Пуссели» должны были подтвердить права Чейза на корабль Ост-Индской компании. «Каллиопе» предстояло отправиться в Кейптаун. Там французов надлежало оставить на попечение британского гарнизона, а «Каллиопа» могла продолжить путь к родным берегам, где ее, потирая руки в предвкушении барышей, ждали адвокаты. Чейз велел Хорроксу подчиняться Тафнеллу во всех вопросах управления кораблем, а также приказал лейтенанту отобрать двадцать лучших матросов с «Каллиопы» и переправить их на «Пуссель».

– Мне самому все это не слишком нравится, но ничего не остается, – вздохнул Чейз. – У нас не хватает рук. Возможно, бедняги не слишком обрадуются, хотя кто знает? Может быть, найдутся даже добровольцы. – Голос Чейза звучал не слишком уверенно. – Ну а вы, Шарп? Поплывете с нами?

– Я, сэр?

– В качестве пассажира, – поспешно заметил Чейз.– Со мной вы доберетесь до Англии гораздо быстрее, чем на этой посудине. Решено, вы плывете со мной! Задира! – окликнул капитан одного из матросов.– Доставишь багаж мистера Шарпа на «Пуссель». И поживее! Он покажет, куда идти.

Шарп пытался протестовать:

– Мне не хочется быть обузой!

– Нет времени спорить, Шарп, – весело возразил Чейз.– Отказа я не приму!

В конце концов капитан нашел время для лорда Уильяма, который к тому времени совершенно раскалился от гнева. Чейз отошел к его светлости, а чернокожий гигант по прозвищу Задира, оказавшийся еще одним старым знакомцем Шарпа со времен драки с телохранителями Панжита, вскарабкался на шканцы.

– Куда идем, сэр? – осклабился он.

– Багаж подождет, – ответил Шарп. Как мог он оставить Грейс на «Каллиопе»? Нужно срочно придумать предлог, чтобы отказаться от приглашения капитана. Шарпу не хотелось обижать Чейза, но он и помыслить не мог о том, чтобы расстаться с любимой!

Беседуя с лордом Уильямом, капитан расхаживал по шканцам. Наконец Чейз кивнул, покорно пожал плечами и вернулся к Шарпу.

– Черт подери этого лорда Уильяма! – раздраженно воскликнул он. – Ты еще здесь, Задира? Бегом за багажом мистера Шарпа! Никаких тяжестей: ни роялей, ни кроватей с пологом!

– Я попросил Задиру подождать, – сказал Шарп. Чейз нахмурился.

– Хотите со мной поспорить, Шарп? У меня и без вас хватает трудностей. Его светлость утверждает, что ему необходимо добраться до Англии как можно скорее, и, как назло, мы плывем через Атлантику!

– Через Атлантику? – удивился Шарп.

– Ну разумеется! Я же обещал, что со мной вы в два счета доберетесь до дома! Могу поклясться, что и «Ревенан» направляется именно в Атлантику! Чтобы доказать это, я готов рискнуть собственной репутацией. Лорд Уильям утверждает, что везет важное донесение правительству. Отказать ему я не смог, хотя, видит бог, очень хотел. Чертов лорд Уильям! Закрой уши, Задира! Придется теперь тащить его на борт вместе с его чертовой женушкой, чертовыми слугами и чертовым секретарем! Будь я проклят!

– Задира! – скомандовал Шарп. – Нижняя палуба, левый борт. Живо! – Шарп готов был плясать от радости. Грейс плывет вместе с ним на «Пуссели»!

Прощаясь с Эбенезером Файрли и майором Далтоном, Шарп пытался скрыть радость. Торговец и шотландский майор уверили Шарпа, что двери их домов всегда открыты для него. Миссис Файрли прижала Шарпа к пышному бюсту и всучила пару бутылок с бренди и ромом.

– Они согреют вас в трудную минуту, мой мальчик, да и Эбенезеру меньше достанется.

Длинная шлюпка «Пуссели» должна была доставить на борт судна матросов с «Каллиопы». Выбор пал на самых юных, им предстояло заменить заболевших во время долгого плавания матросов «Пуссели». Юнцы были недовольны – на новом месте им полагалось жалованье гораздо меньше, чем на «Каллиопе».

– Ничего, мы их развеселим, – беспечно заметил Чейз. – Парочка славных побед, и они забудут свои печали!

Лорд Уильям настаивал, чтобы его мебель перевезли на «Пуссель», но Чейз заявил, что его светлости придется выбирать – обойтись без своей драгоценной мебели или остаться на борту «Каллиопы». Лорду Уильяму пришлось уступить. Их светлости покинули «Каллиопу» без слов прощания. Леди Грейс казалась совершенно подавленной. Она тихо плакала и из последних сил старалась казаться равнодушной, но под конец не удержалась и бросила на Шарпа отчаянный взгляд. Брейсуэйт вскарабкался в шлюпку вслед за ее светлостью и со злобным торжеством оглянулся на соперника. Леди Грейс вцепилась в планшир побелевшими от напряжения пальцами, и тут порыв ветра чуть не сорвал с ее головы шляпку. Ее светлость схватилась за шляпку, подняла глаза и увидела, что Шарп спускается вниз по веревочной лестнице. Облегчение и радость проступили на прекрасном лице. Малахия Брейсуэйт чуть не задохнулся от злобы. Секретарь хотел что-то сказать, но не осмелился – рот его открывался и закрывался, словно у выброшенной на берег рыбы.

– Подвиньтесь, Брейсуэйт, – буркнул Шарп, – я плыву с вами.

– Прощайте, Шарп! Непременно напишите мне! – крикнул майор Далтон.

– Удачи, юноша! – прогудел Файрли.

Шарп последним забрался в шлюпку и уселся на корме.

– Все на месте! – проревел Хоппер, и гребцы окунули в воду красно-белые весла.

Над водой плыла вонь громадной посудины. «Пуссель» пахла немытыми телами, нечистотами, солью, табаком, дегтем и гнилью. Набитый людьми, порохом и снарядами линейный корабль гордо вздымался над водой сплошной стеной орудийных портов.

– Счастливого пути! – раздался прощальный возглас Далтона.

Шарп снова был на пути домой, но прежде ему придется стать охотником, и, главное, он должен отомстить.

– Не терплю женщин на борту! – бушевал капитан. – Женщины и кролики – нет ничего хуже! – Чейз суеверно постучал по деревянной столешнице. – Нельзя сказать, что на борту их нет. Считается, что я знать не знаю о шести портсмутских шлюхах, которых команда укрывает внизу, да еще один канонир где-то прячет жену, однако совсем другое дело – ее светлость со служанкой. Будут разгуливать по шканцам и разжигать грязные фантазии моих матросов!

Шарп промолчал. Со вкусом обставленный салон располагался на «Пуссели» от борта до борта. В широком кормовом окне далеко на горизонте еще виднелась «Каллиопа». Цветастые занавески на окне повторяли цвет обивки диванных подушек. Пол покрывал ковер с черно-белым шахматным узором. Салон был меблирован двумя столами, буфетом, глубоким кожаным креслом, диваном и книжным шкафом. Атмосферу домашнего уюта изрядно портили две восемнадцатидюймовые пушки, дула которых упирались в красные орудийные порты. За салоном по правому борту располагалась капитанская каюта, по левому – столовая, в которой могли с комфортом разместиться до дюжины гостей.

– Зря его чертова светлость надеется, что я уступлю ему свою каюту! Будь я проклят, если пойду у него на поводу! – кипятился Чейз. – Поживет в каюте первого лейтенанта, а его женушка может отправляться в каюту второго лейтенанта. Кто их разберет, почему они не спят вместе! Черт, я не должен был говорить вам об этом.

– Я ничего не слышал, – опустил глаза Шарп.

– А чертов секретаришка пусть убирается в каюту Хоррокса! Первому лейтенанту придется пожить в штурманской каюте. Штурман умер три дня назад. Никто не знает отчего. Наверное, устал от жизни или жизнь устала от него. Одному господу известно, когда мы найдем ему замену. А потом и тот, кого мы подыщем, уйдет в мир иной, и так до последнего корабельного кота, все когда-нибудь отправятся за борт! Господи, как же я ненавижу, когда под ногами болтаются пассажиры, особенно женщины! А вы будете жить в моей каюте.

– В вашей каюте? – изумился Шарп.

– Вот ее дверь, – показал Чейз.– Черт подери, Шарп, вы же видите – мне и здесь вполне хватит места! – Капитан жестом обвел роскошный салон с элегантной мебелью, портретами в рамах и занавесками на окнах. – Мой вестовой принесет сюда койку, а вы будете спать через дверь от меня.

– Я не желаю стеснять вас, – попытался возразить Шарп.

– И слушать ничего не хочу! Моя каюта – убогая тесная дыра, в самый раз для простого прапорщика. Кроме того, Шарп, я люблю поговорить, но, будучи капитаном этой посудины, не могу запросто спуститься в офицерскую кают-компанию, а мои офицеры нечасто меня приглашают. Видит бог, я их прекрасно понимаю! Им тоже нужно от меня отдохнуть. Поэтому большую часть времени мне приходится проводить в одиночестве. Вот вы и составите мне компанию. Играете в шахматы? Я научу вас. Надеюсь, вы не откажетесь разделять со мной ужин? Вот и славно! – Чейз скинул китель и растянулся в кресле. – Вы действительно уверены, что барон может оказаться вашим приятелем Полманом?

– Он и есть Полман, – просто ответил Шарп.

Чейз поднял бровь.

– Вы так уверены?

– Я сразу узнал Полмана, сэр, – признался Шарп, – но не стал рассказывать о нем никому на «Каллиопе». Решил, что это ничего не изменит.

Чейз покачал головой, скорее удивленно, чем осуждающе.

– Пожалуй, вы были правы. Пекьюлиа вполне мог подстроить ваше убийство, и даже его офицеры не догадались бы ни о чем. – Капитан поискал на столе нужную бумагу. – Военно-морские силы его величества разыскивают некоего господина по имени Мишель Валлар. Этот Валлар тот еще злодей! По нашим сведениям, он должен находиться на пути в Европу. Ловок, каналья, – путешествовать под видом слуги! Кому какое дело до слуг?

– А почему его ищут, сэр?

– Валлар затеял переговоры с лидерами маратхов, которые боятся, что Британия захватит остатки их территории. Ему удалось заключить договор с неким… Холкаром. – Чейз сверился с бумагой. – И теперь Валлар везет договор в Париж. Холкар согласился вести с нами мирные переговоры, но в то же самое время мсье Валлар, вероятно не без помощи вашего приятеля Полмана, договорился снабжать Холкара французскими советами, мушкетами и пушками! Вот копия договора. – Чейз показал бумагу Шарпу. Договор был составлен по-французски, но Шарп успел заметить, как кто-то старательно подписал между строчками английские слова. Холкар был самым талантливым из маратхских военачальников, которому удалось ускользнуть от армии сэра Артура Уэлсли. И вот теперь, под прикрытием мирных переговоров с британцами, этот Холкар собирал громадную армию, которую французы снабжали оружием. В договоре даже перечислялись местные правители, которые могли поднять восстание на территории, захваченной британцами, в случае, если армия Холкара выступит с севера.

– Хитрецы эти Валлар и Полман, – заметил Чейз. – Использовать британский корабль, чтобы добраться до Европы! Выбрали самый быстрый путь. Подкупили вашего дружка Кромвеля и назначили французам свидание у Маврикия.

– Как к нам попал этот договор? – спросил Шарп.

– Наверное, выкрали шпионы, – пожал плечами Чейз. – Все прояснилось уже после вашего отплытия из Бомбея. На случай, если Валлар задумает возвращаться по суше, адмирал направил сторожевой корабль в Красное море, а вслед конвою был послан «Покьюпейн». Мне тоже поручили смотреть в оба. Мы непременно должны поймать чертова Валлара, особенно теперь, когда уверены, ну, или почти уверены в том, что он плывет на «Ревенане»! Все равно нам по дороге, Шарп. Посмотрим, на что способна «Пуссель». Плохо то, что «Ревенан» ничуть не уступает нам в скорости, к тому же получил неделю форы.

– И что тогда?

– Разнесем его в пух и прах! – радостно воскликнул Чейз. – А после отправим мсье Валлара и герра Полмана на корм рыбам!

– Не забудьте про Кромвеля, – мстительно добавил Шарп.

– Я бы предпочел вздернуть его на нок-рее, – сказал Чейз. – Ничто так не поднимает дух команды, как капитан, повешенный на доброй бриджпортской пеньке!

Шарп посмотрел в окно – паруса «Каллиопы» едва виднелись на горизонте. Он чувствовал себя бочонком, выброшенным в бурную реку, – поток нес его, и он не знал, что принесет завтрашний день. Но главное – Шарп был любим и счастлив. От мыслей о Грейс на душе потеплело. Его любовь была чистым безумием, но Шарп ничего не мог с собой поделать.

– А вот и мистер Гарольд Коллиа! – воскликнул Чейз, впуская в салон маленького мичмана – старшего на баркасе, который доставил Шарпа на борт «Каллиопы» в Бомбейской гавани. Теперь Гарри Коллиа должен был показать гостю «Пуссель».

Мальчишка страшно гордился своим кораблем. «Пуссель» была гораздо больше «Каллиопы». Юный Гарри Коллиа одним духом выпалил Шарпу цифры:

– Сто семьдесят восемь футов длиной, сэр, само собой, не считая бушприта. Сорок восемь в ширину и сто семьдесят пять до верхушки грот-мачты, берегите голову, сэр. Построен французами из двух тысяч дубовых стволов, весит около двух тысяч тонн – осторожно, голову, сэр, – семьдесят четыре пушки, сэр, не считая карронад, а у нас их целых шесть, и все тридцатидвухфунтовые. Шестьсот семнадцать человек команды, не считая королевских морских пехотинцев.

– А сколько пехотинцев?

– Шестьдесят шесть, сэр. Сюда, сэр, берегите голову, сэр.

Затем Гарри Коллиа привел Шарпа на квартердек, где в закрытых портах стояли восемь длинноствольных орудий.

– Восемнадцатифунтовые, сэр, – пропищал юный мичман, – наши крошки, сэр. По шесть с каждой стороны, включая четыре на корме. – Мальчишка скользнул вниз по крутой лестнице, ведущей на палубу. – Это открытая палуба, сэр. Тридцать две пушки, все двадцатичетырехфунтовые.

В центре верхняя палуба была открыта всем ветрам, а спереди и сзади высились полубак и шканцы. Юный Гарри безмолвно скользил между громадными орудийными стволами, нырял под гамаки, в которых спали свободные от вахты матросы, и наконец, обогнув якорный кабестан, юркнул в стигийскую тьму нижней палубы. Там стояли самые большие пушки, стрелявшие тридцатидвухфунтовыми ядрами.

– Тридцать штук, сэр, – гордо промолвил юный мичман, – берегите голову, сэр, по пятнадцать справа и слева. Нам повезло, что у нас их так много! Говорят, в наше время этих пушек не хватает, и некоторые капитаны устанавливают на нижней палубе восемнадцатифунтовые, но только не капитан Чейз, он такого не потерпит! Я же говорил вам, берегите голову, сэр!

Шарп потер синяк на лбу и постарался прикинуть, каков вес всех этих орудий, но юный Гарри и тут его опередил.

– Девятьсот семьдесят два фунта металла по каждому борту, сэр, а у нас их два, как видите, – услужливо подсказал он. – А еще у нас шесть карронад, которые стреляют тридцатидвухфунтовыми снарядами и бочонками с мушкетными пулями. Не завидую я французам! Осторожно, сэр!

В уме Шарп подсчитал, что единственный бортовой залп «Пуссели» должен нанести врагу больший урон, чем вся артиллерия в битве при Ассайе. Этот военный линкор являлся настоящим плавучим бастионом, безжалостным и неумолимым убийцей, а ведь «Пуссель» была далеко не самым большим кораблем королевских военно-морских сил! Шарп знал, что на флоте есть корабли с более чем сотней орудий, и снова юный Коллиа, привыкший к суровым экзаменам, которые юным мичманам устраивают строгие лейтенанты, предугадал вопрос.

– На флоте восемь судов первого класса, сэр, которые несут более ста орудий – осторожно, балка, сэр, – четырнадцать судов второго класса – у них под девяносто пушек – и сто тридцать – третьего.

– Так значит, «Пуссель» – всего лишь судно третьего класса? – изумился Шарп.

– Вниз, сэр, берегите голову, сэр, – прощебетал юный Гарри и исчез на лестнице, ведущей в корабельные глубины. Шарп осторожно последовал за ним. Они оказались в темном, влажном и плохо освещенном помещении с низким потолком, где отвратительно пахло.– Нижняя палуба, сэр. Берегите голову, сэр. Ее еще называют кубриком, сэр. Переборка, сэр. Вот мы и опустились ниже ватерлинии. За складом боеприпасов – каморка корабельного хирурга. Никто на корабле не желает попасть к нему под нож. Сюда, сэр. Берегите голову, сэр.

Гарри Коллиа показал Шарпу бухты, в которые были свернуты якорные канаты, оружейную, охраняемую морскими пехотинцами в алых мундирах, хранилище спиртного, берлогу хирурга, выкрашенную красной краской, чтобы кровь на стенах не так бросалась в глаза, лазарет и крошечную конуру мичмана. Затем юный Коллиа повел Шарпа к громадному складу провианта – бесчисленным рядам бочек и бочонков. Трюмная вода плескалась под ногами, скрежетали и чавкали помпы.

– У нас их шесть, сэр, и для них всегда найдется работенка, – пояснил юный мичман. – Как бы прочно вы ни построили корабль, вода все равно проникает внутрь. – Гарри замахнулся ногой на крысу, промазал и полез наверх. Он показал Шарпу камбуз, представил главному старшине корабельной полиции, коку, боцманам, помощникам канониров, плотнику и в довершение всего пригласил подняться на грот-мачту.

– Спасибо, не сегодня, – отвечал Шарп.

Тогда юный мичман повел его в кают-компанию, где познакомил с офицерами. Затем они вернулись на шканцы, миновали громадный двойной штурвал и оказались прямо перед дверью в каюту Чейза. Каюта, как и обещал капитан, оказалась маленькой, но стены были обшиты полированным деревом, на полу лежал ковер, а сквозь иллюминатор струился дневной свет. Сундук Шарпа уже стоял у стены. Юный Гарри помог ему разложить подвесную койку.

– Если вас убьют, сэр, – серьезно заметил Гарри Коллиа, – койка станет вашим гробом.

– Что ж, армия не предложит мне и такого, – пожал плечами Шарп, застилая койку одеялом. – А где каюта первого лейтенанта?

– Там, сэр. – Юный мичман показал на переднюю переборку.

– А каюта второго лейтенанта? – Шарпу хотелось знать, как далеко будет от него леди Грейс.

– На открытой палубе, сэр. На корме, рядом с кают-компанией, – объяснил Коллиа. – Вот крюк, на который будете вешать фонарь, сэр, а за этой дверью – капитанская галерея и гальюн.

– Капитанская галерея? – переспросил Шарп.

– Уборная, сэр. Прямо в море. Очень гигиенично. Капитан велел, чтобы я все вам объяснил, а еще вам будет прислуживать его вестовой.

– Вы любите своего капитана? – спросил Шарп, отметив про себя, как тепло говорит о Чейзе юный мичман.

– Все любят капитана Чейза, сэр, – отвечал Коллиа. – Нам с ним повезло, сэр. Позвольте напомнить, что ужин подают в конце первой полувахты. Четыре удара корабельного колокола, сэр, учитывая, что полувахта длится два часа.

– А что у нас сейчас?

– Только что пробили два, сэр.

– И сколько осталось до четырех?

На детском лице Коллиа застыло изумление – юный мичман недоумевал, как можно не знать таких очевидных вещей?

– Разумеется час, сэр.

– Да-да, верно, – ответил Шарп.

Вечером капитан Чейз пригласил шестерых гостей разделить с ним ужин. Разумеется, ему пришлось позвать лорда Уильяма с женой. Капитан признался Шарпу, что первый лейтенант Хаскелл – жуткий сноб, который расстилался перед его светлостью всю дорогу от Калькутты до Бомбея.

– Снова взялся за свое, – неодобрительно заметил Чейз. Первый лейтенант не сводил с лорда Уильяма преданных глаз. – А вот Ллевеллин Ллевеллин, – просветлел капитан, подводя Шарпа к краснолицему вояке в алом мундире. – Этот человек ничего не делает наполовину. Капитан морских пехотинцев. Именно он со своими головорезами скинет лягушатников за борт, если они осмелятся ступить на палубу «Пуссели». Ну и имечко, Ллевеллин Ллевеллин!

– Я происхожу из рода древних королей, – гордо отвечал капитан Ллевеллин, – в отличие от Чейзов, которые всегда были беглыми слугами.

– Зато мы прогнали чертовых валлийцев, – широко улыбнулся Чейз. Шарп понял, что закадычным приятелям доставляет особое удовольствие постоянно подтрунивать друг над другом. – Мой верный друг Ричард Шарп, Ллевеллин.

Капитан пехотинцев энергично потряс Шарпу руку и выразил надежду, что прапорщик присоединится к его ребятам на стрельбах.

– Глядишь, и научите их чему-нибудь?

– Сомневаюсь, капитан.

– Мне может потребоваться ваша помощь, – с воодушевлением продолжил Ллевеллин. – У меня есть лейтенант, но юнцу только шестнадцать. Даже не бреется! Не уверен, способен ли он сам подтереть себе задницу. Я рад, что на борту появился еще один опытный солдат, Шарп. Это придаст больше весу всей посудине!

Чейз рассмеялся и подвел Шарпа к последнему гостю – корабельному хирургу Пикерингу. Брейсуэйт, который беседовал с Пикерингом, бросил на Шарпа неприязненный взгляд. Пикеринг – толстяк с лицом, представлявшим собой сплошное переплетение лопнувших кровеносных сосудов, – пожал Шарпу руку.

– Надеюсь, прапорщик, нам не придется встретиться с вами на моем хирургическом столе, ибо лучшее, что я смогу сделать для вас, – это располосовать сверху донизу и молиться за вашу душу. Впрочем, молюсь я очень тихо, если это послужит утешением моим пациентам. А с прошлого раза она несказанно похорошела! – Хирург покосился на леди Грейс. Ее светлость была в бледно-голубом платье с вышитым подолом и низким вырезом. На шее и в темных волосах сверкали бриллианты. – Я редко видел ее светлость в прошлое плавание, – заметил Пикеринг, – но нельзя не отметить, что с тех пор она стала гораздо живее. Впрочем, ее присутствие на борту в любом случае нежелательно.

– Почему нежелательно? – спросил Шарп.

– Чертовски плохая примета – женщина на судне. – Пикеринг потянулся и суеверно коснулся деревянной балки. – Хотя должен признать, она весьма украшает здешнее общество. Сегодня матросам будет о чем почесать свои грязные языки. Что делать, Господь посылает нам испытания, а нам приходится с ними бороться. Капитан рассказывал нам, что вы настоящий герой, Шарп!

– Он такое говорил? – смутился Шарп. Брейсуэйт отошел, не желая принимать участия в разговоре.

– Чейз уверял нас, что вы из тех, кто первым бросается в атаку, и прочее в том же духе, – ответил Пикеринг. – Что до меня, дорогой друг, то, едва заслышав выстрелы, я тут же уношу ноги к себе в берлогу. Знаете, как дожить до старости, Шарп? Не подставляйтесь под пули. Прислушайтесь к совету старого доктора!

После пищи на «Каллиопе» ужин, который предложил гостям капитан Чейз, показался Шарпу настоящим пиршеством. На закуску подали копченую рыбу с лимоном и настоящим хлебом, затем гости перешли к отбивной – наверняка из козлятины, решил про себя Шарп, но мясо в винном соусе оказалось превосходным. Завершал ужин десерт из апельсинов в сиропе с бренди. Лорд Уильям и леди Грейс сидели по обе стороны от капитана. Рядом с ее светлостью расположился первый лейтенант, который настойчиво подливал соседке вина. Красное вино оказалось кислым, а белое, которое первый лейтенант называл «Мисс Тейлор», – безвкусным. Шарп гадал, что за странное название для вина, пока не прочел на этикетке: «Мистела»[16].

Он сидел в конце стола рядом с капитаном Ллевеллином, который расспрашивал его о военной кампании в Индии. Узнав, что Шарп собирается присоединиться к 95-му стрелковому полку, валлиец заметил:

– Винтовки на флоте бесполезны.

– Почему?

– На море точность не имеет значения. Качка все равно сбивает прицел. Наша задача – изрешетить палубу противника и молиться, чтобы хоть несколько выстрелов попали во врагов. Кстати, у нас есть несколько семиствольных ружей, Шарп. Стреляют одновременно семью полудюймовыми патронами. Не хотите попробовать?

– С удовольствием.

– Вам понравится! – загорелся Ллевеллин. – Если мы решим применить их в бою, врагу не поздоровится!

Последнее замечание капитана морских пехотинцев привлекло внимание Чейза.

– Нельсон запрещает стрелять из мушкетов на палубе, Ллевеллин. Он считает, что от случайной искры могут загореться паруса.

– Нельсон ошибается! – с жаром возразил Ллевеллин, – ваш адмирал просто ничего в этом не смыслит!

– Вы знаете Нельсона? – спросила Чейза леди Грейс.

– Недолгое время я служил под его началом, миледи, – с готовностью отвечал Чейз. – Тогда я командовал фрегатом, но, увы, мне не довелось видеть его светлость в настоящем бою.

– Молю Бога, чтобы никому из нас не довелось увидеть настоящий бой, – с кислой миной заметил лорд Уильям.

– Аминь, – промолвил Брейсуэйт. Весь ужин секретарь молчал, не сводя глаз с леди Грейс и вздрагивая, когда к разговору подключался Шарп.

– А я молю Создателя, чтобы это случилось как можно скорее! – с жаром возразил Чейз. – Мы должны остановить вашего германского приятеля и его так называемого слугу!

– Вы считаете, мы сможем догнать «Ревенан»? – спросила леди Грейс.

– Надеюсь, что сможем, миледи, но придется постараться. Монморан – хороший моряк, а «Ревенан» – судно быстроходное. Одна надежда на то, что его днище грязнее нашего.

– Мне оно показалось чистым, – заметил Шарп.

– Чистым? – встревожился Чейз.

– Медь сияла, сэр, нигде ни пятнышка зелени.

– Ловок, каналья! – воскликнул Чейз, имея в виду Монморана. – Наверняка он тоже очистил дно. Что ж, это усложняет задачу. А я поспорил с мистером Хаскеллом, что мы догоним «Ревенан» ко дню моего рождения.

– Ко дню вашего рождения? – переспросила леди Грейс.

– К двадцать первому октября, мэм. По моим расчетам, к этому времени мы должны оказаться где-нибудь у берегов Португалии.

– Вряд ли французы будут ждать нас там, – заметил первый лейтенант.– Я не думаю, что «Ревенан» плывет прямиком во Францию. Скорее всего, они зайдут в Кадис, и, по моим расчетам, мы встретим их у африканского побережья во вторую неделю октября.

– Ставлю десять гиней, – загорелся Чейз, – хоть я и поклялся забыть про азартные игры, однако, если мы догоним «Ревенан», я с радостью заплачу. Не беспокойтесь, миледи, во время сражения вы укроетесь в трюме ниже ватерлинии.

Леди Грейс улыбнулась.

– И пропущу все самое интересное, капитан? Замечание ее светлости вызвало смех за столом.

Шарп никогда не видел леди Грейс такой оживленной. Пламя свечей дробилось в бриллиантах на шее, в ушах и на пальцах красавицы, но глаза ее светлости сияли еще ярче. Леди Грейс заразила своим весельем весь стол, за исключением собственного мужа. Его светлость хмурился, вероятно опасаясь, что жена выпила лишнего. На миг Шарп успел даже приревновать Грейс к красавцу и душе общества капитану Чейзу, но тут же был вознагражден ее мимолетным влюбленным взглядом. Малахия Брейсуэйт хмуро опустил глаза в тарелку.

– Я никогда не понимал, – решил сменить тему разговора лорд Уильям, – почему наши моряки считают, будто лучший способ поразить врага – это расстрелять корпус вражеского судна с близкого расстояния. Разве не проще разрушить выстрелами из пушек снасти противника, стреляя издали?

– Французская тактика, милорд, – ответил Чейз. – Они используют разрезные, цепные и круглые ядра, чтобы разрушить мачты противника. Но даже если они добиваются успеха и наш корабль становится неуправляемым, словно бревно, мы не собираемся отдавать его без борьбы!

– Но если их мачты и паруса не повреждены, что мешает им захватить наш корабль?

– Вы же не думаете, милорд, что, пока французы разрушают наши мачты, британские канониры сидят без дела? – Чтобы смягчить свой выпад, Чейз улыбнулся. – Линейный корабль, милорд, это плавучая артиллерийская батарея. Уничтожьте паруса – корабль все равно останется батареей, но если вы уничтожите пушки, разобьете палубу и отправите на тот свет канониров, корабль перестанет существовать! Французы пытаются издали подрезать нам крылья, а мы подходим ближе и поражаем их в самое сердце! – Чейз обернулся к леди Грейс: – Должно быть, вашу светлость утомили разговоры о сражениях.

– За последние несколько недель я успела привыкнуть к ним, – отвечала леди Грейс. – На «Каллиопе» плыл один шотландский майор, который все время пытался разговорить мистера Шарпа. – Ее светлость посмотрела прямо Шарпу в глаза. – Вы ведь так и не рассказали нам, мистер Шарп, о том, как спасли жизнь моему кузену.

– С тех пор как один дальний родственник моей жены наделал шуму в Индии, – перебил жену лорд Уильям, – она не перестает расспрашивать о нем каждого встречного. Странно, что такому неотесанному малому, как Уэлсли, вообще доверили командовать армией!

– Вы спасли жизнь Уэлсли, Шарп? – игнорируя саркастическое замечание лорда Уильяма, воскликнул Чейз.

– Я просто спас его от возможного пленения, сэр.

– Там вы заработали свой шрам? – спросил Л леве л л ин.

– Это было при Гавилгуре, сэр. – Шарп мучительно подыскивал предмет, чтобы сменить предмет разговора, но ничего не приходило в голову.

– И как же это случилось? – продолжал настаивать Чейз.

– Под ним убили лошадь, сэр, – покраснев, ответил Шарп.

– Но он же был не один? – спросил лорд Уильям.

– Один, сэр… э… то есть вместе со мной.

– Какая беспечность, – заметил его светлость.

– А сколько было врагов? – спросил Чейз.

– Довольно много, сэр.

– И вы всех их убили?

Шарп кивнул.

– У меня не было выбора, сэр.

– Не подставляйтесь под пули, – пробубнил корабельный хирург. – Послушайтесь моего совета! Не подставляйтесь под пули.

Лорд Уильям похвалил десерт, и капитан похвастался своим коком и вестовым. Завязался разговор о слугах, а в самом конце ужина Шарпа, как самого младшего из офицеров, попросили произнести монархический тост.

– За короля Георга, – произнес Шарп, – храни его Господь.

– И будь прокляты его враги, – добавил Чейз, поднимая бокал, – в особенности мсье Валлар.

Леди Грейс отодвинула стул. Капитан Чейз попытался уговорить ее светлость остаться, но она осталась непреклонна. Мужчины встали.

– Если не возражаете, капитан, я немного прогуляюсь по вашей палубе, – сказала леди Грейс.

– Как пожелаете, миледи.

Принесли бренди и сигары, однако мужчины не стали засиживаться надолго. Лорд Уильям предложил партию в вист, но Чейз, некогда проигравший его светлости крупную сумму, отказался, сославшись на то, что бросил играть. Лейтенант Хаскелл пригласил мужчин переместиться в кают-компанию, и гости покинули столовую.

Чейз пожелал им доброй ночи и позвал Шарпа в кормовой салон.

– Выпьем бренди, Шарп.

– Мне не хочется быть навязчивым, сэр.

– Обещаю, что вышвырну вас, как только устану от вашего общества. – Чейз протянул Шарпу стакан, и они отправились в уютный салон. – Бог мой, этот Уильям Хейл просто невыносим! – восклицал капитан. – А вот его жена меня поразила! Никогда не видел ее такой оживленной! В прошлый раз она сохла и увядала прямо на глазах.

– Может быть, дело в вине? – предположил Шарп.

– Может быть, и в вине, но до меня тут дошли кое-какие слухи.

– Слухи? – напряженно переспросил Шарп.

– О том, что вы спасли не только ее дальнего кувена, но и саму леди Грейс. А также о том, что некий французский лейтенант недавно отправился к праотцам.

Шарп кивнул, но ничего не сказал. Чейз улыбнулся.

– В любом случае, переживания пошли ей на пользу. Как вам этот секретарь? Весь вечер просидел, нахохлившись, словно сыч. А еще говорят, закончил Оксфорд! – К радости Шарпа, капитан больше не стал расспрашивать его о леди Грейс, а предложил прапорщику поступить под командование Ллевеллина и стать почетным морским пехотинцем. – Если мы догоним лягушатников, – сказал Чейз, – то попытаемся захватить их корабль. Как бы славно ни поработали наши пушки, нам все равно придется взять «Ревенан» на абордаж. И вот тогда нам понадобятся опытные вояки вроде вас, Шарп. Могу я рассчитывать на вашу помощь? Ну и славно! Скажу Ллевеллину, что отныне вы принадлежите ему со всеми потрохами. Он – лучший товарищ на свете, хоть и морской пехотинец, да еще и валлиец в придачу. Не думаю, что он станет сильно загружать вас. А сейчас я должен выйти на палубу и проверить, не ходим ли мы кругами. Вы со мной, Шарп?

– Да, сэр.

Так Шарп стал почетным морским пехотинцем.

Капитан Чейз велел распустить все паруса, которые могли выдержать мачты, и даже усилил снасти дополнительными стальными тросами – перлинями. Лисели, стаксели – целое облако парусины тянуло корабль к западу. Чейз посмеивался, говоря, что затеял большую стирку. Матросы разделяли воодушевление капитана. Вся команда горела желанием доказать, что «Пуссель» – самое быстроходное судно на свете.

Ночью море внезапно заштормило. Шарпа разбудил топот над головой. Койку так раскачивало, что ему с трудом удалось спрыгнуть на пол. Шарп накинул плащ, который одолжил ему Чейз, и вышел на шканцы. Облака закрывали луну, слышны были только крики на мачтах. Шарпа удивляло, как матросы могут работать в полной тьме в сотнях футов над палубой, как не боятся карабкаться по тонким линям, слыша только вой ветра в ушах. Работа матросов требовала не меньшей храбрости, чем солдатский труд.

– Это вы, Шарп? – раздался голос капитана.

– Я, сэр.

– Течение Игольного мыса! – взволнованно воскликнул Чейз. – Несет нас мимо африканского побережья. Мы убираем паруса. Пару дней придется туго.

При дневном свете море бурлило и пенилось. Волны вдребезги разбивались о борт, и вода ливнем обрушивалась на палубу с парусов. Капитан уверенной рукой вел «Пуссель» вперед, разговаривая с кораблем, словно с живым существом. Он по-прежнему каждый вечер приглашал гостей на ужин, но при каждом сильном порыве ветра оставлял компанию и выбегал на шканцы, следил за тем, как бросают лаг, скрупулезно записывал скорость и только затем возвращался в салон. Наконец, когда на западе показался африканский берег, капитан отдал долгожданный приказ поднять все паруса.

– Думаю, скоро мы догоним «Ревенан», – однажды поделился с Шарпом своими мыслями Чейз.

– Вряд ли они идут быстрее нас, – согласился Шарп.

– Уверяю вас, нисколько не медленнее, но Монморан наверняка не рискнет подойти к побережью так близко. Должно быть, он повернул южнее, опасаясь встречи с нашими фрегатами у Кейптауна, поэтому мы можем срезать угол. Возможно, нас разделяют всего несколько миль!

Теперь «Пуссель» иногда встречала другие парусники, в основном местные суденышки, но попадались и крупные британские торговые суда, американский китобой и шлюп британских военно-морских сил, с которым «Пуссель» обменялась сигналами. Коннорс, третий лейтенант, который следил за сигналами с других кораблей, велел поднять на мачту цепочку цветных флажков и через подзорную трубу разглядел ответ со шлюпа.

– Это «Айрондейл», сэр, на пути из Кейптауна.

– Спросите, не видели они вблизи других кораблей?

Со шлюпа отвечали, что не видели. Чейз направил длинное послание, в котором сообщал капитану шлюпа, что «Пуссель» преследует «Ревенан». Капитан надеялся, что вести дойдут до Бомбея, где адмирал наверняка уже спрашивал себя: куда подевался его драгоценный семидесятичетырехпушечник?

На следующий день вдали показалась суша, но разглядеть ее мешал сильный дождь. Капли стучали по парусине и палубе. Каждое утро деревянные доски чистили мелким песком, который втирали в палубу булыжниками размером с карманную Библию. Матросы так и называли их – «святые камни».

«Пуссель» неслась вперед на всех парусах, словно ее гнал сам дьявол. Дул сильный попутный ветер, который принес нескончаемые дожди. Под палубой захлюпала грязь. На следующий день «Пуссель» миновала Кейптаун. Через подзорную трубу Шарп заметил вдали лишь покрытую облаками плоскую вершину горы.

На большом столе в гостиной Чейз расстелил карты.

– Пришло время выбирать, – обратился к Шарпу капитан. – Плыть на запад, в Атлантику, или следовать за течением вдоль африканского побережья, где дуют юго-восточные пассаты.

Для Шарпа выбор казался очевидным: плыть по течению, но он слабо разбирался в морском деле.

– Идти так близко к берегу – большой риск, – объяснил Чейз. – Я поймаю береговой бриз и попутное течение, но могу попасть в туманы и шторма, которые несут западные ветра. К тому же мы идем с подветренной стороны.

– А что это значит? – спросил Шарп.

– Что мы в смертельной опасности, – отрезал Чейз и с треском свернул карту. – Правила судовождения настаивают, чтобы мы повернули на запад, но тогда мы рискуем попасть в штиль.

– Интересно, куда повернул «Ревенан»?

– Думаю, к западу. Он избегает суши. – Чейз посмотрел в окно на пенный след за бортом «Пуссели». Сегодня он выглядел старше и утомленнее, чем обычно. Снедавшее капитана беспокойство гасило природную живость. – Что, если я ошибся? Что, если «Ревенан» плывет под фальшивым флагом? Но тогда «Айрондейл» должен был увидеть его! В такую непогоду целый флот проплывет в миле от нас, а мы и не заметим! – Чейз встал и натянул плащ. – Решено, идем вдоль берега. И да поможет нам Господь, если ветер будет дуть с запада! – Чейз нахлобучил шляпу. – Особенно если нам не удастся найти «Ревенана». Адмиралтейство не помилует капитана, который, словно дикий перелетный гусь, впустую обогнул полсвета. А уж если ваш швейцарец окажется не Валларом, мне и вовсе не снести головы. Что, если первый лейтенант прав и «Ревенан» направляется прямиком в Кадис? Ведь это ближе, гораздо ближе. – Капитан нахмурился. – Простите, Шарп, сегодня я не слишком приятный собеседник.

– Давно у меня не было лучшей компании, сэр.

– Вот и славно, – вздохнул Чейз, направляясь к двери.– Пора поворачивать к северу.

Теперь Шарпу было чем занять свой досуг. По утрам он маршировал вместе с морскими пехотинцами, затем практиковался в стрельбе из мушкета. Капитан Ллевеллин не терпел праздности. В любую погоду его пехотинцы стреляли из мушкетов, учась беречь замки от влаги. Стреляли с палуб и со шканцев. Шарп практиковался вместе со всеми. Мушкеты, используемые на флоте, оказались похожими на те, к которым он привык в пехоте, только ствол был короче да старинный замок выглядел грубее. Ллевеллин считал, что в открытом море эти мушкеты легче починить. От сырости оружие быстро ржавело, поэтому морские пехотинцы часами начищали и смазывали мушкеты, а еще больше времени проводили, совершенствуя навыки абордажного и штыкового боя. Ллевеллин настоял, чтобы Шарп испробовал его новую игрушку – семиствольное ружье. Стоя на баке, Шарп выстрелил в море. Отдача чуть не оторвала ему плечо. Чтобы перезарядить семистволку, требовалось больше двух минут, но капитан пехотинцев не считал это недостатком.

– Прицелься из этой штуки в палубу лягушачьего корабля, и врагу придется несладко! – Ллевеллин не мог дождаться, когда во главе своих молодцов ступит на палубу «Ревенана». – Пехотинцы должны быть готовы в любую минуту, вот я и держу их в черном теле, – объяснял Ллевеллин, и по приказу командира пехотинцы носились между баком и шканцами, затем взбирались вверх по тросам левого борта и спускались вниз по тросам правого. – Если лягушатники возьмут нас на абордаж, они не станут дожидаться, пока вы соберетесь! Что ковыряешься, Хокинс? Живее, парень, живее! Ты морской пехотинец, а не слизняк!

Шарп повесил на пояс абордажную саблю, которая оказалась гораздо удобнее кавалерийской, оставшейся у него со времен битвы при Ассайе. Тяжелый и грубый клинок выглядел устрашающе.

– Эта штука не для кисти, а для всей руки, – объяснял Ллевеллин. – Руби врага! Не позволяй руке ослабеть! И каждый день – на мачту!

И Шарп упрямо лез на мачту, хотя морская наука давалась ему нелегко. Он даже не пытался вскарабкаться на самый верх, довольствуясь тем, что забирался на широкую площадку, которая делила снасти грот-мачты на верхние и нижние. Матросы взбирались на площадку по вантам с внешней стороны, но Шарп использовал маленький люк рядом с мачтой. Через неделю после того, как они повернули на север, в один особенно безветренный и тихий денек Шарп решил показать, что ничуть не хуже любого гардемарина овладел морскими премудростями. Он быстро вскарабкался по нижним линям, что оказалось несложным – тросы крепились к мачте, образуя своего рода лестницу, – однако затем ему пришлось несладко. На полпути к платформе ноги соскользнули с линя, и Шарп повис в пятидесяти футах над палубой, чувствуя, как пальцы, словно когти вцепившиеся в канаты, скользят по влажной пеньке.

Так он и висел, парализованный ужасом, пока сверху с ловкостью обезьяны не спустился матрос. Он схватил Шарпа за пояс и втащил на площадку.

– Господь с вами, сэр, никогда так больше не делайте! Это не для сухопутных крыс, пользуйтесь-ка лучше люком. В самый раз для таких увальней, как вы.

Шарп не мог вымолвить в ответ ни слова. Он все еще ощущал, как руки скользят по просмоленному канату, и лишь спустя несколько секунд отдышался, поблагодарил своего спасителя и пообещал щедро вознаградить его табаком из своих запасов.

– А ведь мы чуть не лишились вашего общества, Шарп! – со смехом воскликнул Чейз, когда Шарп появился на шканцах.

– Я и сам чуть не умер со страху, – признался Шарп, разглядывая въевшуюся в ладони смолу.

Ее светлость тоже наблюдала за чудесным спасением Шарпа. Теперь они виделись редко, и сдержанность Грейс тревожила прапорщика. Несколько раз они обменялись мимолетными взглядами, и в ее глазах Шарп прочел безмолвную мольбу, но Грейс не решалась приходить в его каюту ночью. Сейчас она стояла рядом с мужем, который беседовал с Малахией Брейсуэйтом. Заметив Шарпа, леди Грейс собралась с духом и направилась к нему. Брейсуэйт смотрел ей вслед, а лорд Уильям хмурился над стопкой бумаг.

– Сегодня мы не слишком продвинулись вперед, капитан Чейз, – сухо заметила ее светлость.

– Мы следуем за течением, миледи. Оно несет нас вперед незаметно для глаз, и вся надежда только на то, что ветер будет крепчать. – Чейз прищурился на паруса. – Матросы считают, что ветер можно высвистеть, но мне еще ни разу не удавалось. – Капитан просвистел пару тактов «Нэнси Доусон». – Вот видите, ни ветерка. Леди Грейс смотрела на Чейза, не находя слов для ответа. Капитану показалось, что женщина чем-то взволнована.

– Миледи, что с вами? – озабоченно спросил он.

– Мне хотелось бы увидеть наше местоположение на карте, капитан! – неожиданно выпалила ее светлость.

Просьба леди Грейс смутила Чейза.

– Прошу вас, миледи. Карты в салоне. А что скажет его лордство?

– Уверена, в вашем салоне мне ничего не угрожает, капитан.

– Мистер Пил, командуйте, – обратился Чейз ко второму лейтенанту и повел леди Грейс к двери салона по левому борту. Лорд Уильям нахмурился. – Не хотите ли посмотреть карты, милорд? – крикнул ему Чейз.

– Нет, благодарю. – И его светлость вернулся к бумагам.

Брейсуэйт не сводил с Шарпа глаз. Шарп понимал, что не должен привлекать подозрений, но не мог оставаться на месте. Зачем Грейс понадобились корабельные карты? Не обращая внимания на косые взгляды секретаря, Шарп направился к двери своей каюты по правому борту. Войдя, он тут же бросился к двери салона, постучался и, не дождавшись ответа, вошел.

– Шарп! – укоризненно воскликнул Чейз. Дружба дружбой, но капитанская каюта была местом неприкосновенным, и Шарпу следовало хотя бы дождаться разрешения войти!

– Капитан, – леди Грейс прикрыла своей рукой руку капитана, – прошу вас.

Чейз, так и не успевший развернуть карту, молча переводил взгляд с Шарпа на леди Грейс и обратно. Наконец капитан с треском свернул карту.

– Забыл проверить хронометр, – неловко пробормотал он. – Не возражаете, если я оставлю вас ненадолго? – И Чейз вышел в столовую, с нарочито громким щелчком закрыв за собой дверь.

– О боже, Ричард! – Грейс бросилась в объятия Шарпа.

– Что стряслось?

Несколько секунд она не могла говорить, затем, осознав, что время дорого, сумела взять себя в руки.

– Этот секретарь…– выдавила Грейс.

– Я знаю.

– Знаешь? – Грейс широко распахнула глаза.

– Шантажировал тебя? Она кивнула.

– И еще он все время за мной следит!

– Я с ним разберусь. А теперь ступай, пока тебя не хватился лорд Уильям.

Грейс страстно прижала губы к губам Шарпа, выскользнула из его объятий и спустя две минуты вернулась на шканцы. Шарп дождался Чейза. Капитан устало поскреб подбородок.

– Кто бы мог подумать, – протянул Чейз и опустился в глубокое кресло.– Играете с огнем, Шарп.

– Знаю, сэр, – покраснел Шарп.

– Не мне судить вас, – начал Чейз, – да, черт подери, я и не собирался. Я был последним псом, пока не повстречал Флоренс. Моя дорогая жена! Удачная женитьба меняет мужчину, делает его уравновешенным, Шарп.

– Это совет, сэр?

– Нет, просто хвастаюсь, – улыбнулся Чейз. Несколько секунд капитан размышлял – скорее о судьбе «Пуссели», чем о романе Шарпа и леди Грейс. – Надеюсь, вы не собираетесь ничего затевать?

– Надеюсь, что нет, сэр.

– Непросто управлять кораблем, Шарп. Капитан не должен давать команде продыха, но и сохранять на борту мир – его забота. В море нельзя допускать раздоров и ссор.

– Я не подведу вас, сэр.

– Разумеется, нет. Я вам верю, Шарп. Будь я проклят, а вы не перестаете меня удивлять! Такая красотка! А муженек холоден как рыба. Не будь я примерным семьянином, позавидовал бы вам!

– Не подумайте, что мы…

– Само собой, Шарп, ничего такого я и не думаю, – рассмеялся Чейз. – Однако ее муж не потерпит даже простого ухаживания, не говоря уж о…

– Не сомневаюсь, сэр.

– Помните, что лорд Уильям Хейл находится под моей защитой. Я должен быть уверен, что с ним ничего не случится, – твердо произнес Чейз. – Ну а в остальном поступайте, как знаете. Но умоляю вас, осторожнее! – Последние слова Чейз произнес шепотом, улыбнулся и вышел из салона.

Чтобы не возбуждать подозрений Брейсуэйта, Шарп просидел в гостиной еще добрых полчаса, но когда Шарп появился на шканцах, секретаря там уже не было. Возможно, к счастью для него, потому что Шарп кипел от ярости.

Так Малахия Брейсуэйт стал его врагом.

Глава седьмая

Легкий бриз шевелил паруса. Казалось, парусник неподвижно стоит посреди мутных вод, покачиваясь на высоких волнах, набегающих с запада. Заметно потеплело, и матросы разделись по пояс. Спины некоторых покрывали рубцы.

– Некоторые гордятся своими шрамами, – заметил Чейз, – хотя и не на моем корабле.

– Вы не порете матросов?

– Должен, – вздохнул Чейз. – С тех пор как стал капитаном, я порол провинившихся дважды: один раз досталось вору, другой – корабельному старшине, который сам напрашивался на плетку. Лейтенант Хаскелл настаивает, чтобы я чаще прибегал к телесным наказаниям, но я не верю в их действенность. – Капитан мрачно уставился на паруса. – Чертов ветер! И чем я прогневал Господа?

Раз Всевышний не посылал «Пуссели» ветер, Чейз решил практиковаться в стрельбе. Как и большинство морских капитанов, он брал на борт дополнительный запас пороха и снарядов, купленных за свой счет. Все утро парусник окутывали клубы едкого порохового дыма.

– Плохая примета, – поделился с Шарпом второй лейтенант Пил.

Дружелюбный круглолицый Пил всегда пребывал в превосходном расположении духа. Первый лейтенант недолюбливал Пила за неопрятность, и постоянные стычки между офицерами превратили кают-компанию в весьма неуютное место. Шарп ощущал эту натянутость, видел, как ранит она капитана, и считал, что правда на стороне Пила, который нравился ему гораздо больше хмурого Хаскелла.

– Почему?

– Пушки убаюкивают ветер, – серьезно ответил Пил. Говорили, что Пил богат, но по ветхости его синий форменный китель мог поспорить с красным мундиром Шарпа.– Необъяснимый феномен, – продолжил второй лейтенант, – но пальба в море приводит к штилю. – Он показал на алое полотнище, вяло свисавшее с гафеля. Когда ветер дул слабо, капитан велел поднимать флаг, чтобы следить за изменениями в атмосфере.

– Почему он красный? – спросил Шарп. – На шлюпе был синий.

– Зависит от адмирала, – объяснил Пил. – Нами командует контр-адмирал под красным. Если адмирал будет под синим, и мы вывесим синий, под белым – выбросим белый, а если под желтым, так он нам не указ. Проще не бывает, – усмехнулся Пил. Алое полотнище с изображением флага Соединенного Королевства в углу едва шевелилось под слабыми порывами теплого восточного ветерка. Пил объяснил, что ветер дует с африканского побережья. – Смотрите, вода потеряла цвет, – заметил второй лейтенант, показав на грязнокоричневую муть за бортом, – мы у речного устья.

Чейз подгонял канониров, обещая самому быстрому расчету лишнюю порцию рома. Звук выстрелов оглушал, сотрясая барабанные перепонки и весь корабль до самого днища. Канониры затыкали уши платками, но это не спасало, и большинство глохло еще в молодости. Из любопытства Шарп, вставив пальцы в уши, спустился на нижнюю палубу, где стояли тридцатидвухфунтовые орудия. Задымленное темное пространство, слабо освещенное солнечными лучами, проникавшими через открытый порт, с каждым выстрелом содрогалось, заставляя Шарпа вздрагивать от макушки до пяток. Одно за другим орудия с грохотом отскакивали назад. Пушки располагались в десяти футах друг от друга, каждая весила около трех тонн и крепилась тросом – прочным, словно стальная проволока. Трос соединялся со шпангоутом рым-болтом и при помощи кольца крепился к казенной части орудия. Потные полуголые канониры банниками протирали громадные стволы, забивали в ствол порох и ядра и, используя пушечные тали, закрепленные по обеим сторонам лафета, просовывали дуло в отверстие порта.

– Почему вы не целитесь? – проорал Шарп пятому лейтенанту, который командовал канонирами.

– Потому что стреляем не на меткость! – проорал лейтенант Холдерби в ответ. – Если дойдет до сражения, мы подплывем к врагу так близко, что не промахнемся! Шагов на двадцать, если не меньше! – Холдерби шагнул вперед, прогнулся под низкой балкой и потряс канонира за плечо. – Убит! – прокричал он, затем дотронулся до следующего. – Ты тоже убит! – «Убитые» канониры благодарно ухмылялись и усаживались на деревянные решетчатые люки. Лейтенант проверял, управятся ли с громадными орудиями «выжившие».

Пушки «Пуссели», как и орудия на «Каллиопе», были снабжены кремневыми замками. Армейская полевая артиллерия использовала фитильные пальники, но ни один капитан британского флота не решился бы применить эти медленно тлеющие фитили на орудийной палубе, где хранилось столько пороха, готового воспламениться в любое мгновение. Спусковой механизм замка приводился в действие при помощи вытяжного шнура. Канонир дергал за шнур, кремень выбивал искру, порох шипел в запальном отверстии, и вспышка пламени высотой в четыре-пять дюймов взлетала вверх, затем раздавался грохот, и другая вспышка, раза в два больше длины орудийного ствола, исчезала в облаке дыма, а орудие откатывалось назад.

Шарп взобрался на площадку грот-мачты, где дым не мешал обзору. Некоторые ядра пролетали с милю и шлепались в море, поднимая фонтаны брызг, другие падали в сотне ярдов от борта. Чейз учил своих канониров не меткости, а скорости. Некоторые пушкари хвастались, что способны попасть в бочонок, дрейфующий в миле от судна, но капитан утверждал, что успех сражения – в близости к неприятелю и шквальном огне.

– Прицеливаться канонирам необязательно, – объяснял он Шарпу, – для этого у меня есть корабль. Я подвожу его к борту неприятеля, и пали себе что есть мочи! Скорость, скорость, только скорость выигрывает сражения!

Как в стрельбе из мушкета, подумал Шарп. Зачастую на поле битвы побеждал тот, кто быстрее перезаряжал. Мушкеты били неточно, поэтому солдаты не наводили их на цель, а просто стреляли в сторону противника, надеясь, что пуля сама найдет жертву. Так и на море – побеждал тот корабль, канониры которого успевали нанести противнику больший урон своими ядрами. Поэтому Чейз подгонял ленивых, обещая проворным дополнительную порцию рома. Все утро море вокруг «Пуссели» рябило от выстрелов, а за кормой удручающе медленно тянулся пенный след и дымный шлейф. Шарп посмотрел на восток, но вместо земли заметил только смутную тень под нависшими облаками. Затем он навел трубу на палубу и увидел, как Брейсуэйт мерит шагами шканцы, вздрагивая от каждого выстрела.

Что делать с этим секретарем? Шарп прекрасно знал, что делать с негодяем, но его планы было не так-то легко осуществить на корабле, набитом семью сотнями матросов. Он сложил трубу и засунул ее в карман, затем рискнул подняться на следующую крохотную площадку прямо над марселем. Над головой Шарпа развевался брамсель, над брамселем — королевский парус, а еще выше, жуя табак и не сводя глаз с горизонта на западе, восседал вахтенный матрос. Отсюда палуба казалась маленькой и узкой, но воздух был на удивление свеж. На эти высоты не проникала всегдашняя корабельная вонь и запах тухлых яиц, которыми смердел пороховой дым.

Высокая мачта задрожала, когда два орудия дали залп одновременно. Сильный порыв ветра отнес дым, и Шарп увидел, как море рябит от ударной волны. Так припадала к земле трава, когда стреляла полевая артиллерия, только травы иногда загорались и тлели. Затем выстрелы стали реже, и море успокоилось.

– Парус! – раздался крик вахтенного матроса прямо над головой Шарпа. От неожиданности Шарп чуть не подпрыгнул. – Парус по левому борту!

Шарп всегда путал правый и левый борта, но после секундного размышления навел трубу на запад, однако не увидел ничего, кроме туманной дымки, где море сливалось с горизонтом.

– Что ты видишь? – крикнул Хаскелл в рупор.

– Королевские и брамсели! – проорал в ответ вахтенный матрос. – Идет тем же курсом, что и мы, сэр!

Орудийные порты закрыли, большие пушки закрепили тросами, и полдюжины матросов проворно забрались на снасти. На суше Шарп всегда гордился своей зоркостью, но здесь не помогала даже подзорная труба. Он поворачивал ее влево и вправо, но успел заметить только крохотное белое пятнышко на горизонте. Между тем вахтенный матрос над ним без всякой трубы видел не только сам парус, но и мог определить, какой именно.

Рядом с Шарпом возник еще один матрос.

– Французы, – уверенно заявил он.

Шарп узнал Джона Хоппера – боцмана капитанского баркаса.

– Как вы определяете, что это французы? – изумился Шарп.

– По крою парусов, сэр, – уверенно отвечал Хоппер, – французы – ясно как божий день.

– Что там, Хоппер? – На площадке без кителя и шляпы возник капитан Чейз.

– Французы, сэр, – ответил боцман, – будь я проклят, французы!

– Чертов ветер, – проворчал Чейз. – Позволите, Шарп? – Капитан взял подзорную трубу и навел ее на запад. – Верно, Хоппер, так и есть! Кто заметил парус?

– Пирсон, сэр.

– Утроить порцию рома, – велел Чейз и, вернув трубу Шарпу, в мгновение ока спустился на палубу. – Шлюпки! – проревел Чейз, шагая к шканцам. – Весла на воду!

Хоппер следовал за капитаном. Шарп увидел, как шлюпки с гребцами спустили на воду. Лодки должны были взять корабль на буксир и грести к северу, пытаясь сблизиться с неизвестным парусником.

Гребцы старались до седьмого пота и адской боли в руках. Слабая рябь за кормой «Пуссели» подтверждала, что их усилия не напрасны, но Шарп не верил, что «Пуссель» сможет догнать далекий корабль. К вечеру легкий ветерок совсем выдохся. Паруса безжизненно обвисли, и корабль погрузился в зловещее молчание, только раздавались шаги вахтенных офицеров, крики усталых гребцов да скрип штурвала.

На шканцах в сопровождении служанки появилась леди Грейс с солнечным зонтиком в руках. Капитан утверждал, что далекий парус уже можно разглядеть с палубы, но леди Грейс ничего'не видела даже сквозь подзорную трубу.

– Вряд ли они нас заметили, – сказал Чейз.

– Почему?

– Наши паруса скрывают облака, миледи. – Капитан показал на облачную дымку над африканским побережьем.– Паруса просто сливаются с небом.

– Вы уверены, что это «Ревенан»?

– Нет, миледи, не уверен. Возможно, какое-нибудь торговое судно. – Чейз пытался скрыть возбуждение, но в глубине души капитан не сомневался, что напал на верный след.

Брейсуэйт смотрел на Шарпа, словно ждал, что тот подойдет к леди Грейс, но Шарп не двигался с места. Он прислушивался к мягким кошачьим перекатам волн. Внезапно по морю прошла рябь, паруса наполнились ветром, заскрипели снасти и буксировочные тросы натянулись над водой.

– Надо же, ветер с суши! – воскликнул Чейз. – Как нельзя кстати! – Капитан подошел к старшине рулевых, который наконец-то ощутил сопротивление штурвала. – Что скажешь?

– Так-то оно так, сэр, – старшина сплюнул коричневую слюну в медную плевательницу, – да разве ж это ветер? Словно старушечье дыхание.

Ветер лениво шевелил паруса, словно колебался, но в конце концов снова окреп.

– Поднять шлюпки на борт, мистер Хаскелл! – прокричал Чейз.

– Есть, сэр!

– Гребцам двойную порцию рома!

– Есть, сэр! – В голосе первого лейтенанта слышалось недовольство. Хаскелл считал, что капитан балует матросов.

– Тройную! – исправился капитан, желая позлить первого лейтенанта. – За ночь мы срежем угол, – сказал Чейз Хаскеллу. – Все паруса на реи! Никаких огней, и намочить парусину!

Матросы с помощью помп начали поливать паруса морской водой. Капитан объяснил Шарпу, что влажная ткань ловит слабый ветер лучше сухой.

В сумерках ветер усилился, волны бились о черножелтые борта «Пуссели». Ночью офицеры обходили корабль, выглядывая случайные огни. Зажгли только лампу на нактоузе, чтобы рулевой мог видеть компас. Курс изменили на несколько румбов.

Шарп проснулся, снова заснул. Никто не тревожил его сон. Незадолго до рассвета он снова очнулся от дремы и вышел на шканцы. Там он обнаружил почти всех офицеров, даже свободных от вахты.

– Они увидят нас раньше, чем мы их, – расстроился Чейз. На фоне встающего солнца паруса «Пуссели» четко выделялись на горизонте. Некоторое время капитан даже всерьез раздумывал о том, чтобы опустить их. Самые зоркие матросы уже забрались на мачты. – Если повезет, – сказал Чейз, – к закату мы догоним их.

– Так быстро?

– Если повезет. – И капитан суеверно коснулся деревянных перил.

Небо на востоке стало серым, затем заволоклось тучами, но внезапно солнечный луч прорезал горизонт. Словно розовая от краски капля упала с намокшего красного мундира на серые форменные брюки. Корабль несся вперед, вспенивая волны и оставляя за кормой белеющий след. Постепенно розовый стал темно-алым, и вот уже раскаленное светило засияло над африканским побережьем.

– Теперь они точно нас заметили, —вздохнул Чейз. – Смотрите во все глаза! – крикнул он в рупор матросам на реях. – Зря я так, – укорил себя капитан и тут же исправил промах: – Тому, кто заметит парус, недельный рацион рома! – Обернувшись к Шарпу, Чейз добавил: – Пусть напьется до чертиков.

Вскоре на солнце стало больно смотреть. Ночь кончилась, и перед «Пусселью» под пылающими небесами лежал пустой океан. Дальний парус пропал с горизонта.

Капитан Ллевеллин был вне себя от ярости. Потеря «Ревенана» отражалась на боевом духе команды. Офицеры ворчали, понурые матросы слонялись без дела, но капитан морских пехотинцев был по-настоящему зол. Перед отплытием из Англии он загрузил на корабль ящик гранат.

– Гранаты французские, – рассказывал Ллевеллин Шарпу, – и я даже не представляю, что у них внутри!

Скоре всего, порох и фульминат. Сами они из стекла. Поджигаете, бросаете и молитесь, чтобы враг оказался поблизости. Дьявольские штуковины!

Теперь ящик пропал. Он должен был храниться на складе боеприпасов, но капитан и двое лейтенантов перерыли уже половину склада, а гранат пока не нашли. Поначалу Шарп не придал словам капитана пехотинцев значения, но Ллевеллин убедил его, что они попали в серьезный переплет.

– Только подумайте, их ведь мог утащить какой-нибудь идиот! Мы купили эти гранаты на «Випере», когда его ставили на ремонт в доки. Команда «Випера» использовала их при Антигуа, но их капитан посчитал, что гранаты очень опасны. Если Чейз обнаружит их, он меня распнет, и поделом! Им место – на складе, и только там!

На поиски в вонючем, кишащем крысами трюме отрядили дюжину пехотинцев, к которым примкнул Шарп. Ллевеллин не просил его помочь, но Шарп хотел чем-нибудь занять себя, чтобы не поддаться всеобщему унынию. Поиски заняли три часа, и вот наконец серж; и it обнаружил гранаты в ящике с трафаретной надписью «сухари».

– Бог знает, что лежит в ящике, где должны были храниться гранаты! – фыркнул Ллевеллин. – Вероятно, солонина. А все чертов Коупер!

Корабельный стюард по рангу не был равен офицерам, но держался надменно, поэтому его недолюбливали.

– Судьба всех стюардов, – объяснил Шарпу Ллевеллин. – Господь посылает стюардов на землю, чтобы они вызывали всеобщую ненависть. Они должны снабжать корабль всем необходимым, но никогда не справляются со своими обязанностями. Все вещи оказываются не того размера, цвета или формы. А все потому, что, как любой армейский интендант, стюард никогда не забывает погреть руки на казенном имуществе. Наш, наверное, просто украл гранаты, чтобы продать. Вот дьявольское отродье! – Не переставая честить стюарда, Ллевеллин вынул из ящика гранату и протянул Шарпу. – Внутри металлическая стружка. Уж рванет, так рванет!

Шарп первый раз держал в руках гранату. Старые британские пехотные гранаты давно уже не использовались из-за малой эффективности. Шарп поднес гранату к тусклой лампе. Она была из стекла, а фитиль запечатан кольцом из расплавленного воска.

– Поджигаешь фитиль, – объяснил Ллевеллин, – и бросаешь чертову штуковину. Стекло должно разбиться при падении о землю. Тут французишке и придет конец! – Капитан нахмурился. – По крайней мере, надеюсь, что так оно и будет. – Он ласково, словно ребенка, погладил гранату. – Разрешит ли капитан Чейз опробовать их в действии?

– Чтобы на его идеально ровной палубе остались отметины? – спросил Шарп.

– Да уж, – печально промолвил Ллевеллин, – это вряд ли. Впрочем, если дойдет до сражения, я дам несколько гранат своим ребятам. Они заберутся на мачты и станут швырять их на палубу противника. На что-то ж эти штуки должны сгодиться!

– Выбросите их за борт, – посоветовал Шарп.

– Ни за что! И вам не жалко рыбы?

Ллевеллин, у которого гора упала с плеч, велел отнести ящик с гранатами обратно на склад, а Шарп вслед за пехотинцами поднялся на нижнюю палубу, где было не светлее, чем в трюме. Пехотинцы отправились вперед, в носовую часть корабля, а Шарп решил подняться прямо в кормовой салон. Сверху по лестнице кто-то спускался. Шарп хотел уступить незнакомцу дорогу и тут разглядел секретаря лорда Уильяма. Прежде чем решиться поставить ногу, Брейсуэйт боязливо ощупывал ногой каждую ступеньку. Шарп скользнул в каморку хирурга, где красные стены ждали своего часа. Брейсуэйт снял фонарь с крюка рядом с лестницей, нащупал трутницу и запалил лампу. Затем секретарь поставил лампу на палубу и с усилием поднял крышку люка. Оттуда пахнуло затхлой водой и гнилью. Брейсуэйт вздрогнул, но взял себя в руки и полез вниз.

Иногда, рассуждал Шарп, судьба сама ведет тебя. Так было, когда он встретил сержанта Хейксвилла или когда генерал Уэлсли упал с лошади в битве при Ассайе. А теперь вот Малахия Брейсуэйт сам шел навстречу своей судьбе. Шарп смотрел, как лампа Брейсуэйта отбрасывает тени на стены трюма. Спустившись с лестницы, секретарь направился к полкам, где хранился офицерский скарб.

Шарп спрыгнул на лестницу и осторожно закрыл за собой люк. Он старался не шуметь, но шаги заглушал скрип громадной сосновой мачты, которая насквозь пробивала палубы и завершалась килем из древесины вяза. Прочие звуки поглощались чавканьем шести помп, шумом моря и скрежетом руля.

Задняя часть трюма была отделена от передней стеной из бочек с водой и бочонков с уксусом, тянущихся до самого потолка, поддерживаемого балками. Балки опирались на дубовые столбы, которые в мутном свете лампы походили на колонны старой закопченной церкви. Брейсуэйт направлялся к небольшому возвышению напротив полок с офицерским имуществом, которые защищали «дамскую норку» – укрытие, которое считалось во время сражения самым безопасным местом на корабле. Обычно на полках складировали ненужный хлам, но багаж его светлости оказался так велик, что кое-какие вещи сгрузили сюда. Присев на корточки за бочонком с вонючей солониной, Шарп наблюдал, как секретарь забрался на лесенку, достал с верхней полки кожаный саквояж и неловко опустил его на пол. Брейсуэйт достал из кармана ключ, отпер саквояж и зарылся в бумагах. Найдя то, что искал, секретарь запер саквояж, снова вскарабкался на лесенку и принялся неуклюже запихивать его обратно на верхнюю полку. Ему мешала деревянная планка, которую прибивали по краю полки, чтобы при качке вещи йе сваливались на пол. Ушей Шарпа достигло бормотание Брейсуэйта:

– Нашел себе раба! К вашему сведению, я закончил Оксфорд! Скорей бы добраться до Англии. Ну же, давай, черт тебя подери!

Наконец Брейсуэйт справился с саквояжем, спустился с лесенки, засунул бумагу в карман, поднял с пола лампу и направился к люку. Неожиданно кто-то схватил его сзади за воротник.

– Ну, здравствуй, оксфордский ублюдок! – промолвил Шарп.

– Господи Иисусе! – содрогнулся от ужаса Брейсуэйт.

Шарп выдернул лампу из дрожащей руки секретаря и водрузил на бочку с водой. Затем развернул Брейсуэйта лицом к себе и толкнул в грудь. Секретарь не удержался на ногах и упал навзничь.

– Вчера мы с ее светлостью говорили о тебе, – начал Шарп.– Она уверяла меня, что ты ее шантажируешь.

– Это просто смешно, Шарп! – Секретарь отполз назад, уперся спиной в бочку и принялся отряхивать от пыли сюртук и брюки.

– Так вот чему учат в твоем хваленом Оксфорде! Я-то думал, вас, умников, пичкают там всякими бесполезными вещами вроде латыни и греческого. А на деле ты обучался влезать в чужие дома и резать кошельки?

– Не понимаю, о чем вы толкуете.

– Все ты понимаешь, Брейсуэйт. – Шарп поднял лампу и придвинулся ближе к перепуганному секретарю. – Ты шантажировал леди Грейс. Хотел ее драгоценности, а может, чего другого? Залезть в ее постель, чтобы побывать там, где был я?

Глаза секретаря расширились от ужаса. Он понимал, что раз уж Шарп открыто признавался в связи с леди Грейс, он не позволит ему выбраться из трюма живым.

– Я пришел за бумагами, – пролепетал секретарь. – Только и всего. Позвольте мне показать вам. Лорд Уильям велел мне…– Рука Брейсуэйта скользнула в карман, но вытащил он маленький пистолет. Такие игрушки вполне годились для защиты от грабителей и разбойников с большой дороги. Дрожащей рукой секретарь взвел курок. – Я ношу его с нашей последней встречи, Шарп.– Голос Брейсуэйта окреп.

Шарп уронил лампу. Раздался звон стекла, наступила тьма. Шарп отпрыгнул в сторону, но секретарь сохранил достаточно хладнокровия, чтобы не палить бесцельно во тьму.

– У тебя есть один выстрел, оксфордский ублюдок, – промолвил Шарп. – Один выстрел, и если ты промажешь, придет моя очередь.

Молчание в трюме нарушалось только чавканьем помп, скрипом мачты и шуршанием крыс.

– К темноте мне не привыкать, – снова заговорил Шарп. – Мне и раньше случалось красться во тьме и убивать. У Гавилгура я перерезал глотки двум ублюдкам. – Шарп присел на корточки за бочкой с солониной и принялся царапать ногтем о деревянную палубу. – Ты слышишь, Брейсуэйт?

– Мы можем договориться, Шарп, – нервно промолвил Брейсуэйт. Шарп понимал, что враг прислушивается. Брейсуэйт хотел стрелять наверняка. Как в морском сражении – дай неприятелю подойти поближе и пали.

– О чем ты, Брейсуэйт? – Шарп нащупал осколок стекла и поскреб им по палубе.

– Мы должны подружиться, Шарп, – снова заговорил секретарь. – Эти аристократы не чета нам. Мой отец был приходским священником и жил на три сотни в год. Для тебя, Шарп, это может показаться богатством, но на самом деле это нищета. А такие, как Уильям Хейл, родились в роскоши. Они презирают нас, считают грязью под ногами!

Шарп поскреб стеклышком по металлическому ободу лампы, затем по дереву, подражая шороху крысиных коготков. Он все ближе придвигался к врагу. Брейсуэйт вслушивался, пытался понять, откуда исходят странные звуки.

– Разве это справедливо? – В голосе секретаря появились пронзительные нотки. – Дать одним все, а другим ничего? Почему мы должны всю жизнь прозябать, а такие, как лорд Уильям, будут втаптывать нас в грязь. Умоляю, Шарп, подумайте об этом!

Теперь Шарп лежал на палубе рядом с Брейсуэйтом, все так же водя стеклышком по дереву. Прислушиваясь к скрежету, секретарь пытался разглядеть хоть что-нибудь в стигийской тьме трюма.

– Вспомните, я не стал писать полковнику, хотя мог бы! – отчаянно воскликнул секретарь. – Я оказал вам услугу, Шарп! Как вы не поймете, что мы воюем на одной стороне? – Брейсуэйт помолчал, дожидаясь ответа. Ничего, только слабый скрежет. – Говори же, Шарп! Если тебе непременно нужно кого-нибудь убить, убей лорда Уильяма! – В голосе секретаря зазвучали слезы. – Ее светлость будет тебе благодарна. Шарп, ответь, ради всего святого, скажи хоть что-нибудь!

Шарп постучал стеклом по палубе. Он уже отчетливо слышал тяжелое дыхание Брейсуэйта. Секретарь выбросил ногу вперед, надеясь нащупать его во тьме.

– Умоляю, Шарп, я твой друг! Я восхищаюсь твоей храбростью. Леди Грейс неверно истолковала мои слова. Я твой друг, Шарп, поверь!

Шарп отшвырнул осколок стекла в сторону. Брейсуэйт взвизгнул от страха, но не выстрелил. Снова раздался тихий скрежет. Секретарь заскулил.

– Поговори со мной, Шарп! Мы не грязь под ногами лорда Уильяма, мы сможем договориться. Поговори же со мной!

Шарп набрал пригоршню разбитого стекла и швырнул во врага. Брейсуйэт завопил и спустил курок. Пуля вонзилась в дерево. Шарп поднялся на ноги и направился к Брейсуэйту.

– Один выстрел, оксфордский ублюдок, а теперь моя очередь.

– Нет! – Брейсуэйт отчаянно забился во тьме, но Шарп толкнул его на живот, навалился сверху и скрутил руки за спиной.

Усевшись на спину Брейсуэйту, Шарп спросил:

– А теперь скажи, оксфордский ублюдок, чего ты хотел от леди Грейс?

– Я все записал, Шарп!

– Что записал?

– Все! О тебе и леди Грейс! В бумагах лорда Уильяма я оставил письмо, которое велел вскрыть в случае моей смерти!

– Я не верю тебе, ублюдок!

Пытаясь освободить руки, Брейсуэйт дернулся.

– Я не дурак, Шарп. Неужели ты думаешь, что я не подготовился? Отпусти меня, и мы все обсудим.

– Значит, если я отпущу тебя, ты отдашь письмо? – Шарп еще крепче прижал секретаря к полу.

– Конечно отдам!

– Кроме того, ты извинишься перед леди Грейс. Скажешь, что заблуждался на ее счет.

– Охотно! С радостью!

– Так вот, ты не заблуждался, оксфордский ублюдок. – Шарп приблизил губы к уху врага. – Мы любовники. Во тьме, обнаженные, задыхаясь от страсти, каждую ночь мы любим друг друга! Вот, теперь тебе известна наша тайна. Разве могу я позволить тебе уйти живым?

– Но у меня есть письмо, Шарп!

– Ты жалкий прохвост, Брейсуэйт. Нет у тебя никакого письма!

– Нет, есть! – отчаянно вскрикнул секретарь. Шарп, по-прежнему крепко сжимая руки Брейсуэйта за спиной, с силой толкнул его вперед, вывернув секретарю обе руки. Брейсуэйт захныкал от боли и снова взвизгнул, когда Шарп схватил его за ухо и с силой дернул в сторону. Пытаясь найти опору, Шарп уперся правой рукой в лицо секретаря, но Брейсуэйт укусил его за ладонь. Шарп кулаком ударил его в лицо, схватил секретаря за волосы и резко крутанул шею.

– Бог знает, как они это делают, эти чертовы джетти.

Он снова резко крутнул голову врага в сторону. Внезапно секретарь смолк – Шарп пережал ему горло. Дыхание Брейсуйэта стало тяжелым, но он еще сопротивлялся, пытаясь скинуть Шарпа со спины. Шарп, удивленный тем, что трюк оказался так прост, со всей силы сдавил голову Брейсуэйта. Дыхание секретаря стало прерывистым, едва слышным в какофонии скрипов и шорохов трюма, но он все еще дергался. Шарп вдохнул поглубже и еще раз резко дернул голову врага. Раздался тихий хруст шейных позвонков. Брейсуэйт перестал сопротивляться. Шарп приложил палец к вене на его шее. Ни пульса, ни дыхания, ни конвульсий. Шарп пошарил рукой по палубе, поднял пистолет и засунул его в карман. Затем взвалил тело на плечи и, шатаясь, направился к лестнице. Там Шарп бросил тело, вскарабкался наверх и поднял люк. Мимо проходил матрос. Шарп дружески кивнул ему, закрыл люк и поднялся на верхнюю палубу, к дневному свету и теплу. Пистолет он выбросил за борт. Никто ничего не заметил.

На обед подали солонину. Шарп ел с большим аппетитом.

Если марсели на горизонте действительно принадлежат «Ревенану», рассуждал Чейз, то, заметив паруса, ночью французы повернули к западу.

– Будем надеяться, что это замедлит их ход, – вздохнул капитан. К Чейзу снова возвращался былой оптимизм. «Пуссель» не могла воспользоваться преимуществами берегового течения, но в этих широтах дули попутные юго-восточные пассаты.– Ветер крепчает, барометр растет, и это превосходная новость!

За бортом прыгали летучие рыбы. Жаркое солнце и вернувшееся к капитану доброе расположение духа развеяли унылость команды.

– Французы не быстрее нас, к тому же мы идем к Кадису прямым курсом! – радостно восклицал Чейз.

– А сколько осталось до Кадиса? – спросил Шарп, когда после обеда они с капитаном вышли на шканцы.

– Мы окажемся там примерно через месяц, – отвечал Чейз. – Главное, не терять скорости до экватора, ибо после нам придется сбавить ход. – Капитан забарабанил пальцами по перилам. – Надеюсь, что с божьей помощью мы настигнем их раньше.

– Вы не видели моего секретаря? – На шканцах возник лорд Уильям.

– Нет, милорд, – ответил Чейз.

– Он нужен мне, – раздраженно заметил его светлость. Лорд Уильям попросил Чейза уступить ему салон для работы в дневные часы. Чейз неохотно согласился.

Капитан обернулся к пятому лейтенанту Холдерби.

– Секретарь его светлости обедал с вами в каюткомпании?

– Нет, сэр, – отвечал Холдерби, – я не видел его с завтрака.

– А вы? – холодно осведомился лорд Уильям у Шарпа.

– Нет, милорд, не видел.

– Я просил его принести бумаги о мирном соглашении с Холкаром. Где он шляется? Они срочно нужны мне!

– Возможно, он как раз ищет их, – предположил Чейз.

– Или скрутила морская болезнь, —добавил Шарп. – Ветер крепчает.

– Я заглядывал в каюту, его там нет, – жалобно промолвил лорд Уильям.

– Мистер Коллиа! – позвал Чейз юного мичмана с открытой палубы. – Мы ищем секретаря. Высокий мрачный малый в черном. Посмотрите внизу. Как найдете, скажите, что его ждут в салоне.

– Есть, сэр! – И юный Гарри умчался прочь. На палубе в сопровождении служанки появилась леди Грейс и встала подальше от Шарпа. Лорд Уильям обернулся к жене:

– Вы не видели Брейсуэйта?

– Нет, с самого утра, – ответила леди Грейс.

– Где, черт возьми, этот бездельник шляется?

Леди Грейс пожала плечами, словно судьба секретаря нисколько ее не заботила, и отвернулась, чтобы полюбоваться летучими рыбами.

– Надеюсь, он не выпал за борт, – сказал Чейз. – До берега далековато.

– Нечего было слоняться по палубе, – раздраженно заметил лорд Уильям.

– Не думаю, что ваш секретарь утонул, милорд, – добавил Чейз. – Матросы наверняка увидели бы человека за бортом.

– И что тогда? – спросил Шарп.

– Остановились бы и попытались его спасти, – ответил Чейз. – Не припомню, рассказывал я вам о Нельсоне и «Минерве»?

– Даже если рассказывали, – отвечал Шарп, – рад буду послушать еще раз.

Чейз рассмеялся.

– В девяносто седьмом Нельсон командовал «Минервой». Славный фрегат! Его преследовали два испанских линкора. И тут один глупец не придумал ничего лучше, чем свалиться за борт. Том Харди со своими ребятами (превосходный малый, сейчас командует «Виктори»!) бросился на выручку. Только представьте себе, Шарп! «Минерва» летит вперед на всех парусах, спасаясь от погони, а Харди с матросами пытается догнать ее на веслах! И что делает Нельсон? Приказывает опустить марсели! Можете себе такое представить? Опускает марсели, подумать только! Я не брошу Харди, заявляет он. Испанцы не могут понять, в чем дело, и решают, что Нельсон заметил подкрепление. И тогда эти глупцы разворачиваются, чтобы принять бой. Шлюпку поднимают на борт, и «Минерва» удирает, как ошпаренная кошка! Вот какой человек адмирал Нельсон!

Лорд Уильям нахмурился. Шарп разглядывал снасти над головой. Одинокая белая птица кружила в вышине. Мистер Коупер пересчитывал абордажные пики, прислоненные к грот-мачте. Стюард послюнил карандаш, сделал отметку в записной книжке, бросил испуганный взгляд на капитана и удалился восвояси. Холдерби приказал помощнику боцмана ударить в колокол. Чейз, вспоминавший Нельсона, улыбался своим мыслям.

– Капитан! Сэр! Капитан! – На верхней палубе возник запыхавшийся Гарри Коллиа.

– Упокойтесь, мистер Коллиа, – сказал Чейз. – Надеюсь, не пожар?

– Нет, сэр. Мистер Брейсуэйт, сэр. Он мертв, сэр! – Все уставились на мальчишку.

– Продолжайте, мистер Коллиа, – сказал Чейз. – Не мог же он просто взять и умереть в одночасье! Да, знаю, штурман тоже умер, но штурман был стар, а Брейсуэйт юн. Он упал? Задохнулся? Покончил с собой? Говорите же!

– Он упал в трюм, сэр, и, кажется, сломал себе шею. С лестницы, сэр.

– Что за беспечность! – воскликнул Чейз и отвернулся.

Не зная, что сказать, лорд Уильям вздохнул и побрел в каюту, затем, что-то припомнив, обернулся.

– Мичман?

– Сэр? – Коллиа приподнял треуголку. – Милорд?

– У него в руках были бумаги?

– Не заметил, сэр.

– Так будьте добры, посмотрите, мистер Коллиа, и, если найдете, принесите мне. – Его светлость удалился. Леди Грейс посмотрела на Шарпа, который смело встретил ее взгляд и снова перевел глаза на мачту.

Тело подняли на палубу. Было ясно, что бедный Брейсуйэт оступился, упал с лестницы и сломал шею. Однако корабельного хирурга удивило, что у трупа вывихнуты обе руки.

– Хватался за перила? – предположил Шарп.

– Кто знает, – пожал плечами Пикеринг. Слова Шарпа явно не убедили хирурга, но разбираться он не стал. – Что ж, по крайней мере он умер быстро.

– Аминь, – набожно промолвил Шарп.

– Наверное, стукнулся головой о бочонок. – Пикеринг приподнял голову трупа, ища следы от удара, однако ничего не нашел. Хирург встал и отряхнул ладони от пыли. – Такое случается в каждом плавании, – беззаботно добавил он, – а иногда и не раз. Есть тут шутники, которые любят натереть ступеньки мылом.

Особенно если стюард собирается спуститься в трюм. Обычно все ограничивается переломами и общим весельем, но, похоже, нашему мистеру Брейсуэйту не повезло. – Он вправил трупу вывихнутые руки. – Неприятный был тип этот Брейсуэйт.

Тело раздели, уложили на койку и зашили в старый потрепанный парус. Последний стежок по обычаю продели через нос трупа, чтобы убедиться, что Брейсуэйт действительно мертв. В самодельный гроб положили три восемнадцатифунтовых снаряда и поставили гроб на доски рядом с открытым орудийным портом.

Чейз открыл молитвенник. Офицеры «Пуссели», сняв из уважения к покойному треуголки, выстроились у гроба, накрытого британским флагом. Лорд Уильям и леди Грейс стояли с другой стороны.

– Мы предаем это бренное тело волнам на порчу и разложение до поры, пока море не отдаст своих мертвецов, – торжественно начал Чейз, – предаем на милость Господа нашего, который уничиженное тело наше преобразит так, что оно будет сообразно славному телу Его.

Чейз закрыл молитвенник и посмотрел на лорда Уильяма. Тот кивком поблагодарил капитана и недолго распространялся о превосходных моральных качествах Брейсуэйта, его усердии и прилежании. Закончил его светлость пожеланием душе Брейсуэйта обрести покой по воле всемилостивейшего Создателя.

Чейз кивнул матросам, которые подняли доски и сняли флаг. Самодельный гроб соскользнул вниз. Шарп услышал, как гроб ударился о нижний брус, затем раздался всплеск.

Шарп посмотрел на леди Грейс. Она спокойно встретила его взгляд.

– Наденьте шляпы, – промолвил капитан.

Офицеры вернулись к своим обязанностям, а матросы унесли доски и флаг. Леди Грейс поднялась на шканцы, а Шарп облокотился о перила и вгляделся в морскую даль.

– Бог дал, Бог взял, – внезапно услышал он за спиной голос лорда Уильяма, – да будет благословенно Его имя.

Шарп, удивленный, что его светлость изволил к нему обратиться, ответил не сразу.

– Мои соболезнования, милорд.

Его светлость посмотрел на Шарпа, и тот снова поразился его сходству с сэром Артуром Уэлсли. Те же холодные глаза, крючковатый нос, напоминающий ястребиный клюв. На лице лорда Уильяма застыло странное выражение – словно он заметил что-то ускользнувшее от взгляда Шарпа.

– Вам действительно жаль его, Шарп? Наверное, вы знали Брейсуйэта лучше меня. Мне он казался ограниченным, завистливым и бесполезным человеком. Вряд ли своим уходом он причинил кому-нибудь серьезную боль. – Лорд Уильям уже повернулся, чтобы уходить, но внезапно обернулся. – Я так и не поблагодарил вас, Шарп, за то, что выручили леди Грейс, тогда, на «Каллиопе».

– Не стоит благодарностей, милорд.

Лорд Уильям удалился. Шарп смотрел ему вслед, гадая, что за игру затеял его светлость. Шарп вспомнил слова секретаря о письме. Стоит ли искать опасность там, где ее нет? Шарп выбросил назойливую мысль из головы, поднялся на бак и встал у перил, глядя на пенный след, оставляемый кораблем.

Сзади послышались шаги. Шарп узнал их, даже не повернув головы. Грейс облокотилась на перила и всмотрелась в волны.

– Я скучала по тебе, – тихо промолвила она.

– И я. – Шарп смотрел, как гроб с телом Брейсуэйта в вихре пузырьков исчезает в морских глубинах.

– Он действительно упал с лестницы? – спросила леди Грейс.

– Кажется, да, – пожал плечами Шарп, – но, к счастью, смерть его была быстрой.

– Аминь, – промолвила она и повернулась к Шарпу.– Жарко сегодня.

– В моей каюте гораздо прохладнее.

Она кивнула, несколько мгновений молча смотрела ему прямо в глаза, затем резко отвернулась и удалилась. Шарп подождал несколько минут и последовал за ней.

Если бы кто-нибудь наблюдал за «Пусселью» из морских глубин, откуда выпрыгивали летучие рыбы, в тот вечер он нашел бы ее прекрасной. Военные корабли лишены изящества. Их корпусы слишком массивны, а мачты непропорционально коротки, но капитан Чейз велел распустить все паруса, которые добавили мачтам объема, уравновесив громоздкий черно-желтый каркас. Позолота на корме и серебристая краска на доспехах Орлеанской девы блестели на солнце, палуба белела чистотой, а за кормой пенились волны. Все семьдесят четыре орудийных порта были закрыты.

Пассажиры и команда «Пуссели» так привыкли к вони, ржавчине и сырости, что перестали их замечать. На полубаке трех оставшихся в живых коз доили для капитанского ужина. Крысы рождались, сражались за жизнь и подыхали во тьме корабельных глубин. На артиллерийском складе канонир, не обращая внимания на шлюх, которые торговали собой между двумя кожаными занавесками, защищавшими склад от случайной вспышки, отсыпал порох. На камбузе одноглазый сифилитикповар сморщился, учуяв вонь подпорченной солонины, но все же бросил ее в котел. В каюте на корме капитан Ллевеллин предавался мечтам о том, как поведет своих пехотинцев на абордаж. Корабельный колокол пробил четыре раза. На шканцах матрос бросал лаг, подсчитывал узлы и выкрикивал цифры вахтенному офицеру, который сверялся с карманными часами. Капитан Чейз вошел в салон и постучал по барометру. Все еще растет. Свободные от вахты матросы спали в гамаках прямо на палубе. Корабельный плотник обтесывал доску, а любовники лежали в объятиях друг друга.

– Ты убил его? – прошептала Грейс Шарпу в ухо.

– Это важно?

Она провела пальцем по шраму на его щеке.

– Я ненавидела Брейсуэйта, – прошептала Грейс. – В последнее время он глаз с меня не сводил. Я видела, как у него текут слюни, словно у грязного пса. – Женщина вздрогнула. – Этот негодяй сказал, что, если я приду к нему в каюту, он никому не скажет. Я хотела ударить его, но испугалась Уильяма. Боже, как же я ненавидела!

– Поэтому я и убил его, – мягко промолвил Шарп. Некоторое время она молчала, затем поцеловала его в кончик носа.

– Я знала. С того самого мгновения, как Уильям спросил меня о нем, я знала, что ты убил его. Он умер быстро?

– Не так уж быстро, – ответил Шарп. – Я хотел, чтобы он знал, за что умирает.

Леди Грейс задумалась, потом, решив, что ей все равно, была смерть секретаря быстрой или мучительной, прошептала:

– Никто еще не убивал ради меня.

– Ради тебя я готов сражаться с целой армией, – отвечал Шарп. Он снова вспомнил о письме и снова отогнал сомнения прочь. Брейсуэйт хотел лишь выторговать несколько секунд своей никому не нужной жизни. Шарп не стал ничего говорить Грейс.

Закатное солнце бросало причудливые тени от фалов и вантов, парусов и мачт на зеленоватую водную гладь. Троих провинившихся матросов привели к капитану, и всем троим было велено неделю не давать рома. Помощник барабанщика забавлялся с кортиком и поранил руку. Пикеринг накладывал повязку, не переставая честить юного недотепу. Корабельный кот растянулся на камбузе у плиты. Стюард понюхал воду в бочке, сморщился, но недрогнувшей рукой поставил на бочке отметку мелом, признавая воду пригодной для питья.

Когда светило опустилось за горизонт, а небо окрасилось алым, вахтенный заметил в последних отблесках солнечных лучей дальний парус.

– Парус по левому борту! – прокричал он.

Шарп не слышал крика. Сейчас он не внял бы даже трубному гласу с небес, но команда задрожала от нетерпения. Добыча снова замаячила на горизонте, а значит, охота продолжалась.

Глава восьмая

Для «Пуссели» настали счастливые дни. Далекий парус на горизонте действительно принадлежал «Ревенану», но капитану Чейзу никак не удавалось подойти к французам так близко, чтобы прочесть на борту название. Однако матросы уверяли, что узнают спенкер французского линкора. Сколько бы Шарп ни рассматривал в подзорную трубу чужие паруса, он не мог понять, что особенного видят в них матросы. Между тем моряки утверждали, что паруса «Ревенана» плохо заштопаны и потому висят криво. «Ревенан» и «Пуссель» были близнецами, шли с одинаковой скоростью, а бог ветров поровну осыпал противников своими милостями. Оба парусника огибали громадный африканский материк, но «Пуссель» шла западнее и до экватора сохраняла преимущество. Затем французы должны были повернуть восточнее, чтобы пристать к берегу. Каждую ночь капитан сходил с ума от беспокойства, страшась потерять добычу, но наутро «Ревенан» снова и снова возникал на горизонте. Ни разу матросам Чейза не удалось перехитрить умелых моряков из команды капитана Монморана. Если Чейз менял курс, чтобы сблизиться с французским линкором, Монморан ловко повторял маневр, и английскому капитану приходилось, чертыхаясь, возвращаться к прежнему курсу, чейз молился, чтобы француз согласился принять бой, но Монморан стойко избегал искушения. Он уверенно вел свой корабль во французскую гавань или в гавань французской союзницы Испании, а на борту «Ревенана» плыл человек, собиравшийся помочь Франции превратить Индию в британскую могилу.

– Надеется прорвать нашу блокаду у Кадиса, – язвительно заметил как-то после ужина Чейз и нахмурился.– Впрочем, нет ничего проще.

– Почему? – спросил Шарп.

– Большие корабли стоят на рейде, – объяснил капитан, – а у берега только пара фрегатов. Монморан легко отшвырнет их с дороги. Мы обязательно должны догнать его! – Чейз вздохнул. – Пешки не ходят в сторону, Шарп.

– Разве?

Шла первая вахта – с восьми вечера до полуночи. Чейз и Шарп пили бренди, и капитан учил друга игре в шахматы. Лорд Уильям и леди Грейс часто бывали гостями капитана. Леди Грейс любила шахматы и частенько заставляла Чейза хмуриться и ерзать над доской. Лорд Уильям предпочитал книгу. Впрочем, однажды он удостоил капитана партии и за пятнадцать минут разбил гостеприимного хозяина в пух и прах. Пятый лейтенант Холдерби иногда подсказывал Шарпу ходы. На людях Шарп и леди Грейс держались отчужденно.

Пассаты гнали корабль к северу, сияло солнце, и Шарп еще никогда в жизни не был так счастлив. После смерти Малахии Брейсуэйта любовники получили долгожданную свободу. Лорд Уильям корпел над отчетом для британского правительства. Любовникам приходилось встречаться с осторожностью, но иногда Шарпу казалось, что команда знает об их связи. Опасаясь внезапного прихода лорда Уильяма, они никогда не оставались в каюте ее светлости. Грейс приходила к Шарпу сама, в сумерках пересекая шканцы и пугаясь каждого шороха. Каюта Шарпа находилась рядом с каютой первого лейтенанта, где спал лорд Уильям. Со стороны могло показаться, что ее светлость направляется в каюту мужа, но едва ли любовникам удавалось обмануть рулевого на шканцах. При виде Шарпа боцман Джонни Хоппер со знающим видом ухмылялся. Шарп притворялся, что не замечает ухмылок. Впрочем, он не опасался, что команда выдаст его – в отличие от надменного лорда Уильяма Шарп матросам нравился. Любовники уверяли друг друга, что бояться нечего, но в действительности очень рисковали. И все же, какой бы безрассудной ни была их любовь, они не могли ей противиться. Шарп до сих пор не мог поверить, что знатная дама полюбила простого солдата.

Однажды вечером они лежали в его каюте. Косые лучи закатного солнца проникали сквозь иллюминатор. Леди Грейс пыталась вспомнить, сколько комнат в ее доме в Линкольншире.

– Тридцать шесть, – наконец сосчитала она, – а еще холл и комнаты слуг.

– Разумеется, кто же считает комнаты слуг, – заметил Шарп и тут же получил удар локтем под ребро. Они лежали на одеяле, расстеленном на полу, – койка для двоих была слишком узкой. – А сколько у тебя было слуг? – спросил он.

– В деревне? Двадцать три. В Лондоне четырнадцать, а еще кучеры и конюхи. Шестеро или семеро? Уже и не помню.

– Меня посчитать не забыла? – съязвил Шарп и снова острый локоток леди Грейс вонзился ему в ребра. – Больно же!

– Ш-ш-ш, – прошептала Грейс. – Чейз услышит. А у тебя были слуги?

– Маленький арапчонок, – ответил Шарп.– Он хотел вернуться в Англию вместе со мной, но умер. – Шарп замолчал, наслаждаясь прикосновениями ее кожи.– Служанка тебя не хватится?

– Она думает, что я лежу в каюте, и ей не велено меня беспокоить. Я говорю, что от солнца у меня мигрень.

Шарп улыбнулся.

– А когда идет дождь?

– Тогда я говорю, что мигрень у меня от дождя. Впрочем, Мэри все равно. Она влюблена в капитанского вестового и рада, что я ее не трогаю. Девчонка целыми днями торчит в буфетной. – Грейс провела пальцем по животу Шарпа. – Может быть, и они когда-нибудь уплывут вместе в бескрайнее море?

Временами Шарп воображал, что когда-нибудь они вместе с Грейс уплывут ото всех далеко-далеко. Любовники притворялись, что «Пуссель» – их корабль, команда – их слуги, а им суждено вечно скитаться по морям под сияющими небесами. Они никогда не говорили о том, что ждет обоих в конце путешествия. Грейс предстояло вернуться в мир роскоши, а Шарпу спуститься с небес на землю и навсегда расстаться с любимой.

– Мы с тобой словно дети, – повторяла Грейс, – беззаботные, легкомысленные дети.

По утрам Шарп упражнялся с морскими пехотинцами, днем спал, вечером ужинал с капитаном, а после ужина с нетерпением ждал, когда лорд Уильям погрузится в беспробудный сон, вызванный лауданумом, и Грейс придет в его каюту. Они ласкали друг друга, болтали, спали, снова болтали.

– С самого Бомбея я не принимала ванны, – однажды пожаловалась Грейс и вздрогнула.

– Я тоже.

– Но я-то привыкла к чистоте!

– Мне нравится твой запах.

– Я воняю, как и весь этот корабль! Кроме того, мне не хватает прогулок. В деревне мне очень нравилось гулять. Будь моя воля, никогда не вернулась бы в Лондон!

– Из тебя вышел бы неплохой пехотинец, – пошутил Шарп. – Нам, солдатам, частенько приходится бить ноги.

Некоторое время она молчала, затем провела рукой по его волосам.

– Иногда я мечтаю о смерти Уильяма, – наконец решилась Грейс, – мечтаю наяву, не во сне. Это ужасно!

– Я и сам иногда думаю об этом, – пожал плечами Шарп.

– Я хочу, чтобы Уильям упал за борт, – продолжила она, – или свалился с лестницы. – Особенно если подтолкнуть его, подумал Шарп, но тут же отбросил эту мысль. Убить шантажиста Брейсуэйта – это одно, но вина лорда Уильяма состояла лишь в том, что он вел себя заносчиво и высокомерно, а также имел несчастье быть мужем его возлюбленной. К тому же лорд Уильям не имел привычки спускаться в трюм или ночами разгуливать по палубе.– Если он умрет, – прошептала Грейс, – я разбогатею. Продам лондонский дом и переселюсь в деревню. Заведу библиотеку и камин, буду гулять с собаками. Ты поселишься вместе со мной. Я стану миссис Ричард Шарп.

На мгновение Шарпу показалось, что он ослышался.

– Как же ты будешь жить без общества?

– Ненавижу общество! – выпалила Грейс. – Пустые разговоры, недалекие люди, бесконечное соперничество! Мне нравится жить затворницей и чтобы книги стояли от пола до потолка.

– А мне чем прикажешь заниматься?

– Будешь любить меня и ревновать к соседям.

– Ну, с этим я справлюсь, – согласился Шарп. Он понимал, что мечтам Грейс суждено остаться мечтами, вот только если бы лорд Уильям действительно покинул сей мир! – В каюте твоего мужа есть орудийный порт? – спросил Шарп.

– Есть, а что?

– Да так, – пожал плечами Шарп, размышляя о том, как проникнуть в каюту его светлости. Однако по здравом размышлении отверг и эту идею. Каюта лорда Уильяма находилась недалеко от штурвала. Вряд ли Шарпу удастся незаметно от вахтенного офицера проникнуть туда, убить его светлость и избавиться от трупа. Даже скрип дверцы порта могут услышать.

– У него превосходное здоровье, – вздохнула леди Грейс назавтра, – он ни разу не болел!

– Его могут убить при штурме «Ревенана».

Грейс улыбнулась.

– Он забьется в трюм, любимый, и просидит все сражение под ватерлинией!

– Но ведь он мужчина! – удивился Шарп. – Он должен сражаться!

– Уильям – политик, дорогой мой, их тоже иногда убивают, но политики не сражаются. Он как-то сказал мне, что его жизнь слишком ценна, чтобы ею рисковать! Впрочем, в Англии Уильям будет со скромной гордостью утверждать, что первым кинулся на абордаж, а я, как верная жена, буду улыбаться и молчать. Политики все такие.

За дверью раздались шаги. Шарп внимательно прислушивался, ожидая, что шаги удалятся, но на сей раз кто-то остановился прямо за дверью каюты. Грейс сжала его руку. Раздался стук. Шарп не ответил. Стук повторился, затем неизвестный принялся трясти дверь.

– Кто там? – Шарп постарался, чтобы голос звучал сонно.

– Мичман Коллиа, сэр.

– Что вам нужно?

– Вас хочет видеть капитан, сэр.

– Скажите, что я буду через минуту, Гарри. – Сердце Шарпа забилось учащенно.

– Придется идти, – прошептала Грейс.

Шарп оделся, застегнул пояс, поцеловал Грейс и отпер дверь. Чейз стоял у перил левого борта, выглядывая на горизонте паруса «Ревенана».

– Вы искали меня, сэр? – спросил Шарп.

– Не я, Шарп. Вы понадобились лорду Уильяму.

– Лорду Уильяму? Зачем? – удивленно спросил Шарп.

Чейз приподнял бровь, намекая, что Шарпу должно быть виднее, и мотнул головой в сторону салона. Шарп снова вспомнил о письме, которым угрожал Брейсуэйт, поправил мундир и постучал в дверь салона.

Голос его светлости из-за двери пригласил его войти. Шарп подчинился. Лорд Уильям показал рукой на кресло. Его светлость сидел за длинным столом, заваленным бумагами, и писал. Скрип пера показался Шарпу зловещим. Некоторое время лорд Уильям продолжал свое занятие, словно забыв о госте. Сквозь открытое потолочное окно ветер шевелил бумаги на столе. Шарп уставился на седую макушку его светлости.

– Я пишу отчет, – неожиданно прервал молчание лорд Уильям, заставив Шарпа подпрыгнуть, – о политической ситуации в Индии. – Он обмакнул перо в чернильницу, написал еще одну фразу и только потом положил перо на маленькую серебряную подставку. Холодные колючие глаза показались Шарпу остекленевшими, наверняка от лауданума, но смотрели с прежней неприязнью. – Обычно в таких делах я не привык обращаться за помощью к младшим офицерам, но у меня нет выбора. Мне хотелось бы услышать ваше мнение, Шарп, о военной мощи маратхов.

Шарп облегченно вздохнул про себя. Маратхи! Из головы у него не шло злополучное письмо, а его светлость, оказывается, хотел всего лишь поговорить о маратхах!

– Маратхи – смелые воины, милорд.

Лорд Уильям пожал плечами.

– Иного я от вас и не ждал, Шарп, – кисло вымолвил он, затем скрестил пальцы, посмотрел на собеседника поверх ухоженных ногтей и продолжил: – Я уверен, что со временем мы станем управлять всем континентом. Вскоре это поймет и правительство. Однако главным препятствием в наших планах могут стать именно маратхи и их предводитель Холкар. Выражусь яснее. Как вы считаете, может ли он помешать нам в захвате новых территорий?

– Вряд ли, милорд.

– Прошу вас, подробнее. – Лорд Уильям вытащил чистый лист бумаги и застыл с пером в руке.

Шарп тяжело вздохнул.

– Маратхи – смелые воины, милорд, – повторил он и заслужил сердитый взгляд его светлости, – но смелость – это еще не все. Маратхи не умеют воевать. Слишком верят в артиллерию. Выстраивают все пушки в линию, а пехота топчется сзади.

– Разве мы поступаем иначе? – удивился лорд Уильям.

– Мы располагаем артиллерию на флангах, милорд. Если их пехота пойдет в атаку, мы ответим перекрестным огнем. Так можно убить гораздо больше врагов.

– Да уж, в убийствах вы разбираетесь, – язвительно заметил его светлость. – Продолжайте.

– Выставляя пушки вперед, они думают, что их пехота защищена. А когда пушки потеряны, как оно обычно и случается, пехота становится уязвимой. Кроме того, сэр, наши гораздо быстрее заряжают мушкеты. – Шарп смотрел, как перо его светлости скользит по бумаге. – Мы не боимся подобраться поближе, а они норовят палить издалека. Подойди к врагу так близко, чтобы почувствовать его запах, – и ты его одолеешь.

– Их пехота не слишком дисциплинированна?

– Им не хватает умения, сэр. – Шарп задумался. – Да, пожалуй, и дисциплины.

– Все оттого, Шарп, – подчеркнул лорд Уильям, – что они не используют телесных наказаний. А что, если во главе маратхских пехотинцев поставить умелого командира из европейцев?

– Вряд ли, милорд, маратхи – не сипаи. Они разбойники, пираты. Нанимают пехотинцев из других штатов, а наемники никогда не будут воевать так, как местные. Кроме того, чтобы подготовить их, потребуется время. Год, не меньше. К тому же самим маратхам это вряд ли понравится. Из них выйдут неплохие кавалеристы, но пехотинцы они никудышные.

– Стало быть, вы считаете, что нам не стоит так беспокоиться о мсье Валларе?

– Понятия не имею, милорд.

– Не лгите, Шарп. Ведь вы узнали Полмана? Вопрос лорда Уильяма застал Шарпа врасплох.

– Нет! – выпалил он, пожалуй, слишком резко.

– А ведь вы должны были встречать этого человека, – его светлость заглянул в бумаги, – при Ассайе.

Можешь не притворяться, подумал Шарп, будто забыл это название.

– Я видел его только через подзорную трубу, милорд.

– Только через трубу, – задумчиво повторил лорд Уильям. – А вот Чейз уверяет меня, что вы его узнали. Иначе зачем Полману удирать от нас через всю Атлантику?

– Кто его знает, милорд, – ответил Шарп с запинкой.

– Ход ваших мыслей ускользает от меня, Шарп, – промолвил его светлость, не отрываясь от бумаги. – По прибытии в Лондон я обращусь за советом к нашим генералам, но пока придется располагать вашими скудными домыслами. Возможно, мне придется расспросить кузена моей жены сэра Артура. – Перо его светлости не переставая скрипело по бумаге. – Кстати, вы не видели ее сегодня после обеда, мистер Шарп?

– Нет, милорд. – Шарп едва не удивился вслух, где это он мог видеть ее светлость, но вовремя прикусил язык.

– В последнее время, – лорд Уильям поднял взгляд на Шарпа, – она среди бела дня куда-то исчезает.

Шарп ничего не ответил. Он ощущал себя мышью, попавшей в кошачьи лапы.

Лорд Уильям посмотрел на переборку, которая отделяла салон от каюты Шарпа. Рассматривал картину, изображавшую фрегат, которым когда-то командовал Чейз?

– Плотнее прикройте за собой дверь, Шарп. Задвижка совсем разболталась.

Шарп вышел. От напряжения он весь взмок. Неужели лорд Уильям знает? Неужели Брейсуэйт все-таки написал свое злосчастное письмо? Господи Иисусе, подумал Шарп, а ведь я играю с огнем!

С лукавой улыбкой к нему подошел капитан Чейз.

– Он хотел, чтобы я рассказал о маратхах, сэр.

– А, вот оно что, о маратхах, – усмехнулся капитан. Он поднял глаза вверх и сверился с компасом. – Сегодня после ужина корабельный оркестр играет на баке. Вы хорошо поете, Шарп?

– Не особенно, сэр.

– А вот лейтенант Пил поет, и превосходно! Зато капитан Ллевеллин, даром что валлиец, вокала не жалует. Однако из канониров левого борта вышел неплохой хор. Что поделаешь, пришлось запретить им горланить песенку про адмиральскую жену. Это не для ушей леди Грейс, но, уверяю вас, и без хора вечер удастся на славу!

Грейс в каюте не было. Шарп прикрыл за собой дверь. По спине стекали струйки пота. Поистине он играл с огнем.

Через два дня на рассвете они заметили на юго-западе далекий остров. Вероятно, «Ревенан» миновал эти берега ночью, а к утру французский корабль был уже значительнее севернее. Шарп разглядел в подзорную трубу только серые тучи, что нависли над вершинами гор.

– Святая Елена, – сказал Чейз. – Островок принадлежит Ост-Индской компании. Если бы мы не гнались за «Ревенаном», то запаслись бы там водой и овощами.

Шарп вглядывался в клочок суши, затерянный посередине бескрайнего океана.

– Кто живет в такой глуши?

– Представители Компании, несколько угрюмых семейств да слуги-негры. Задира был там рабом. Можете расспросить его об острове.

– Вы освободили Задиру?

– Он сам себя освободил. Вплавь добрался до корабля, вскарабкался вверх по якорной цепи и прятался, пока мы не добрались до суши. Не сомневаюсь, ОстИндская компания не отказалась бы заполучить его обратно, но придется им обойтись без Задиры. Такими матросами не разбрасываются!

На корабле кроме негров служили матросы-индийцы, американцы, голландцы, шведы, датчане и даже двое французов.

– Почему он называет себя Задирой?

– Однажды он так отдубасил одного малого, что тот неделю приходил в себя, – весело ответил капитан, затем поднес к губам рупор и прокричал: – Хочешь, высажу тебя на Святой Елене, Задира? Старых приятелей навестишь!

Задира ребром ладони провел по горлу; Чейз рассмеялся. Между капитаном и командой «Пуссели» царил лад. Чейз жалел своих матросов, и они отвечали ему любовью. Капитан запросто общался с командой, но его авторитет от этого ничуть не страдал. Чтобы заслужить одобрение Чейза, матросы набрасывались на работу как одержимые. Они гордились своим кораблем, своим капитаном и готовы были сражаться за него до последней капли крови. Такой же репутацией обладал и капитан Луи Монморан, поэтому сражение, если ему суждено состояться, обещало стать жарким. Чейз поддерживал свой авторитет не жестокими наказаниями, а личным примером. Команда ничего не знала о сомнениях, глодавших капитана. Чейз не был уверен наверняка, что Мишель Валлар, выдававший себя за слугу Полмана, плывет на «Ревенане». Больше того, капитан не мог обещать, что догонит француза. Тогда ему придется попотеть, объясняя лордам из Адмиралтейства: ради чего «Пуссель» затеяла эту авантюру, завершившуюся столь бесславно?

Впрочем, на людях Чейз и виду не подавал, что беспокоится об удачном исходе кампании. Он всегда выглядел собранным и решительным, поэтому команда верила в своего капитана. Шарп внимательно наблюдал за Чейзом и пытался представить: смог бы он сам так управляться с солдатами? Что, если лорд Уильям действительно отдаст богу душу? Выйдет ночью прогуляться на шканцы, оступится и выпадет за борт? Сможет ли Шарп оставить армию?

И что тогда? Библиотека с камином? Грейс будет счастлива среди своих книг, а чем займется он? Впрочем, что проку задумываться об этом? Убийство пэра Англии – это вам не жалкого секретаришку задушить! Но не эти сомнения мучили Шарпа. При удобном случае он не отказался бы расквитаться с соперником, но понимал, что убийство мужа Грейс не даст ему спокойно спать по ночам. Шарп и сам удивлялся, что до сих пор прислушивается к голосу совести. Среди его знакомцев были такие, кто с радостью убил бы за бочонок эля, но Шарп знал, что это не для него. Для убийства нужна причина. Надменности и кичливости лорда Уильяма недостаточно. Впрочем, как и любви Шарпа к его жене.

Подтолкнуть лорда Уильяма к дуэли? Шарп сомневался, что его светлость примет вызов простого прапорщика. Скорее всего, лорд Уильям предпочтет действовать в обход – нашепчет нужное словечко в уши армейских, имеющих власть, и от Шарпа не останется мокрого места. Чтобы выбросить праздные мысли из головы, Шарп занимался с пехотинцами. Вместе с Ллевеллином они устроили состязание – побеждал тот, кто за три минуты успевал сделать больше выстрелов из мушкета, хотя никому из пехотинцев так и не удалось превзойти Шарпа. Однако с каждым днем пехотинцы все увереннее обращались со своими мушкетами. Шарп с Ллевеллином и сами до седьмого пота гоняли друг друга вверхвниз по открытой палубе, фехтуя на саблях. Пехотинцы упражнялись с абордажными пиками, представлявшими собой восьмифутовые древки, снабженные стальными наконечниками. Ллевеллин уверял, что это оружие незаменимо, если нужно очистить от неприятеля узкие проходы на неприятельском судне. Капитан пехотинцев также советовал Шарпу опробовать в деле абордажные топоры – устрашающего вида лезвия на коротких ручках.

– Пусть они выглядят неуклюже, – признавал Ллевеллин, – но эти штуки еще заставят лягушатников бояться божьего гнева! Один удар таким топориком по черепушке – и противник уже не встанет. Вид этих тупых уродин наверняка охладит пыл французишек! «Пуссель» пересекла экватор. На корабле не было новичков, которые впервые переживали это событие, поэтому никого не стали переодевать в женское платье, брить саблей или окунать в море. Однако среди матросов нашелся весельчак, который нарядился Нептуном и обошел корабль с самодельным трезубцем в руках, требуя дани как от сотоварищей-матросов, так и от офицеров. Чейз велел выдать матросам двойную порцию рома и добавить на мачты заштопанные паруса.

Наступили спокойные дни. «Ревенан» маячил на горизонте к северо-западу. Корабли разделяло около сорока миль. Их силуэты отражались на зеркальной водной глади. Паруса обвисли, над кораблями висел пороховой дым. Издали «Ревенан» казался клочком тумана, утыканным мачтами. Лейтенант Хаскелл попытался рассчитать время стрельбы, наблюдая за «Ревенаном» в подзорную трубу.

– На выстрел у них уходит три минуты и двадцать секунд, – заключил лейтенант.

– Они просто не слишком стараются, – отвечал Чейз. – Монморан не хочет до поры до времени открывать, на что способны его канониры. Уверяю вас, когда дойдет до боя, они еще покажут выучку!

– А мы? – спросил Шарп у Ллевеллина. Валлиец пожал плечами.

– В хороший день мы даем три бортовых залпа за пять минут, а можем и быстрее. Но пальни мы из всех орудий одновременно – и «Пуссель» разлетится в щепки! Поэтому стреляем по очереди из нескольких пушек. За пять минут быстрый орудийный расчет управится и с одним орудием, хотя чем больше пушка, тем сложнее. По части стрельбы французишки нам и в подметки не годятся!

Иногда Чейзу удавалось, используя весла, приблизиться к «Ревенану», но капитан Монморан всегда повторял маневр, и расстояние между кораблями снова увеличивалось. Однажды свежий бриз, словно забыв о «Пуссели», отнес французов за линию горизонта, но на следующий день британцы поймали ветер и пустились в погоню, а в штиль на сей раз попал «Ревенан». И вот «Пуссель», несмотря на усилия французских гребцов, начала шаг за шагом, ярд за ярдом, кабельтов за кабельтовым подбираться к своей жертве. Наконец Чейз велел приготовить к стрельбе двадцатичетырехфунтовую переднюю пушку. Все орудия левого борта были заряжены, и канониру оставалось только привести в действие кремневый замок. Капитан подошел к краю открытой палубы и нагнулся над открытым портом.

– После первого выстрела зарядить цепными, – приказал он.

Цепные ядра на первый взгляд мало чем отличались от обычных круглых, но состояли из двух половинок, которые в полете отделялись одна от другой. Полушария были соединены короткой цепью. Вращаясь в полете, они разрывали цепь и обрушивались на вражеские снасти.

– Слишком далеко для стрельбы цепными, – доложил капитану канонир.

– Мы подберемся ближе, – уверил его Чейз. Позолоченная корма «Ревенана» сияла под лучами солнца, трехцветный флаг уныло свисал с флагштока на гакаборте, а перила запрудили матросы, негодующие на злую судьбу, которая благоволила британцам. Шарп пытался в подзорную трубу разглядеть Кромвеля или Полмана, но безуспешно. Впрочем, он уже мог прочесть на борту имя корабля, видел пенный след за кормой «Ревенана» и медную обшивку дна ниже ватерлинии, теперь светло-зеленого цвета.

Неожиданно длинные французские лодки с гребцами повернули назад.

– Неужели они хотят развернуться к нам бортом? – пробормотал капитан.– Барабанщик!

– Сэр? – Юнга выступил вперед.

– Бей сбор! — воскликнул Чейз. – Нет, стой!

Возможно, он неверно истолковал намерения французов? Что, если капитан Монморан почуял слабую кошачью поступь попутного бриза? Паруса на французском линкоре внезапно окрепли.

– Проклятье! – тихо ругнулся Чейз.– Чертовы французы, вечно им везет! – Орудийный порт снова закрыли, а двадцатичетырехфунтовый снаряд поместили в арсенал.

На следующее утро «Ревенан», повинуясь прихоти ветра, снова исчез за горизонтом. Корабли разделяло то же расстояние, как и две недели назад, только теперь «Пуссель» шла тем же курсом, что и ее французский двойник.

– Оторвался, – горевал Чейз, – нам его уже не догнать.

Однако спустя несколько дней неблагоприятные течения и северо-восточные ветра опять позволили кораблям сблизиться. Матросы «Пуссели» постепенно отвоевывали у моря пядь за пядью. «Пуссель» качало, корпус скрипел, волны перекатывались через палубу. Иногда дождевая пелена скрывала «Ревенан» из виду, но наутро он неизменно возникал на горизонте. Через подзорную трубу Шарп видел, что французский корабль тоже борется с качкой. Однажды он заметил обвисший на носу парус, но спустя всего несколько мгновений французы заменили порванную снасть.

– Изношенные паруса, – заметил первый лейтенант. – Поэтому при попутном ветре мы быстрее. Паруса у них слишком ветхие.

– Или слабые опоры, – пробормотал Чейз. – Но паруса меняют на загляденье, – печально вздохнул он.

– Наверное, держат готовыми запасные, – предположил Хаскелл.

– Похоже на то, – согласился Чейз.– Наш Луи свое дело знает!

– Наверняка в нем есть примесь британской крови, – не моргнув глазом отвечал первый лейтенант.

Они миновали острова Кабо-Верде, смутной тенью мелькнувшие на горизонте, затем проплыли мимо затянутых дождем Канарских островов. Теперь «Пуссель» часто попадались местные суденышки, при виде двух боевых линкоров спешившие убраться восвояси. До Кадиса оставалась примерно неделя.

– Французы достигнут гавани как раз ко дню моего рождения, – вглядываясь в горизонт через подзорную трубу, с горечью промолвил Чейз и отвернулся, чтобы скрыть разочарование. Как ни крути, а авантюра капитана «Пуссели» обернулась полным провалом. Ветра, как назло, словно сговорились против англичан.

– Куда направится Чейз, если мы не догоним «Ревенан»? – спросила Грейс у Шарпа в ту же ночь.

– Поплывет в Плимут, – отвечал он.

Шарп уже представлял себе, как мокрым осенним вечером они причаливают к каменной набережной, и наемный экипаж навсегда увозит от него Грейс.

– Я напишу тебе, – промолвила Грейс, прочтя его мысли, – если буду знать куда.

– Шорнклиф. Кент. Казармы. – Шарп не мог скрыть отчаяния. Мечты о невозможной любви разбивались о суровую реальность, как и последние надежды Чейза догнать «Ревенан».

Грейс лежала, вслушиваясь в шум дождя, бившегося в иллюминатор. Она уже оделась и собралась уходить, но снова прижалась к Шарпу, и он увидел в глазах любимой прежнюю печаль.

– Я должна рассказать тебе… – прошептала Грейс.

– О чем?

– Я молчала, потому что ничего уже нельзя изменить.

Шарп уже знал, что она скажет, но боялся верить самому себе.

– Я беременна, – тонким голосом промолвила Грейс.

Шарп сжал ее руку.

– Ты рассердился? – встревожилась она.

– Я счастлив, – просто сказал Шарп и положил руку ей на живот. Шарп не лгал. Пусть у их любви не было будущего, но сейчас его переполняла радость.

– Ребенок твой.

– Ты уверена?

– Да. Наверное, дело в лаудануме, но… – Грейс замолчала и вздрогнула. – В общем, он твой, хотя Уильям думает иначе.

– Но если он неспособен…

– Он будет думать так, как я ему скажу! – резко перебила она, но тут же расплакалась и спрятала лицо у Шарпа на груди. – Он твой, Ричард, и я бы жизнь отдала, чтобы ребенок когда-нибудь узнал, кто его отец!

Впереди ждала Англия, где им предстояло навеки расстаться. И Шарп никогда не увидит собственного ребенка, потому что у их преступной любви нет будущего. В тот миг любовники и не подозревали, что на следующее утро все изменится в одночасье.

День выдался промозглым. Ветер дул с северо-востока. Дождевые потоки заливали палубу, с парусов капало. Серо-зеленую морскую гладь рябило от порывов ветра. Вахтенные офицеры в промасленных плащах выглядели неузнаваемыми. Впервые после Индии Шарп продрог по-настоящему. «Пуссель» сражалась с ветром и волнами, дрожа и сотрясаясь всем корпусом. Семеро матросов повисли на штурвале.

– Осень не за горами, – приветствовал Шарпа капитан.– Завтракали?

– Да, сэр, спасибо.

Завтраки становились все скуднее, так как запасы провианта подходили к концу. Офицерам приходилось довольствоваться бифштексами, галетами и кофе по-шотландски – отвратительным пойлом, представлявшим собой заваренные кипятком горелые подслащенные сухари.

– Мы догоняем.

Чейз мотнул головой в сторону французского линкора. «Ревенану» доставалось не меньше «Пуссели», которая безжалостно настигала добычу. Так случалось всегда, когда ветер усиливался. Однако после второго колокола утренней вахты северо-восточный ветер сменился на предательский юго-западный. «Ревенан» уже не сражался с ветром, а, распустив паруса, гордо удалялся от «Пуссели». Спустя полчаса французский линкор неожиданно повернул к востоку, что могло означать только одно – вместо Кадиса «Ревенан» направлялся к Гибралтарскому проливу.

– Право руля! – крикнул рулевому Чейз. Хаскелл кинулся к штурвалу. Матросы бросились ослаблять паруса. На палубу обрушивались дождевые потоки.

– Может быть, у них снова порвался парус? – Первый лейтенант пытался перекричать хлопанье парусины.

– Или Монморан решил плыть в Тулон! – проорал в ответ капитан. Теперь французский линкор двигался быстрее, легко скользя по волнам и оставляя за бортом пенный след. Неожиданно «Ревенан» вернулся к прежнему курсу, и «Пуссели» пришлось снова расправлять паруса.

– За ним! – скомандовал Чейз рулевому и нацелил подзорную трубу на французский линкор. – Какого дьявола? Он что, решил поиздеваться над нами? Чтоб он сгорел!

Ответ пришел спустя десять минут, когда дозорный заметил дальний парус британского фрегата.

– Откуда здесь корабли блокадной эскадры? – удивленно воскликнул Чейз. – Слишком далеко к югу!

Однако несколько секунд спустя на горизонте возник второй фрегат.

Наверняка капитан Монморан испугался, что паруса принадлежат британским линкорам, но, разглядев сторожевые фрегаты, решил прорываться к Кадису.

– Ему не составит труда отшвырнуть их с дороги, – мрачно заметил Чейз.– Теперь остановить его можно, только если лечь поперек курса!

Внезапно дальний фрегат подал сигнал. Шарпу никак не удавалось разглядеть даже очертания корабля, но боцман Хоппер не только видел его, но и смог опознать.

– «Эуриалус», сэр! – крикнул он Чейзу.

– Генри Блэквуд! – воскликнул капитан. – Славный малый!

Сигнальный лейтенант Том Коннорс успел вскарабкаться до середины мачты и сквозь подзорную трубу наблюдал за сигналами, подаваемыми с бизань-реи британского фрегата.

– Наш флот вышел в море, сэр! – радостно воскликнул он. – «Эуриалус» требует назваться, сэр. Уверяет, что здесь также французский и испанский флот!

– Бог мой! Будь я проклят! – Чейз обернулся к Шарпу. С лица капитана исчезли все следы усталости и разочарований. – Подумать только, наш флот вышел в море! – Казалось, Чейз боится поверить в удачу. – Вы уверены, Том? – прокричал он Коннорсу. – Да что я, конечно же, так и есть! – Чейз не удержался и исполнил несколько неуклюжих па. – Лягушатники и благородные доны! Бог мой, и они здесь!

Даже обычно невозмутимый Хаскелл выглядел довольным. Новость быстро распространилась по кораблю. Свободные от вахты матросы высыпали на палубы. Стюард Коупер, обычно не вылезавший из трюма, и тот поднялся на шканцы, поприветствовал капитана и уставился на горизонт, словно ожидал увидеть там весь вражеский флот. Корабельный хирург Пикеринг, встававший не раньше полудня, выполз на палубу, бросил взгляд на далекий фрегат, пробормотал что-то неразборчивое и удалился в свою каюту. Лейтенант Пил радостно хлопнул Шарпа по спине и очень удивился, когда Шарп повернулся к нему с озабоченным выражением на лице.

– Почему вы не радуетесь вместе с нами, Шарп?

– А разве это хорошо, что вражеский флот вышел в море?

– Да просто замечательно! Они никуда бы не вышли без нашего позволения! Значит, мы вынудили их сыграть по нашим правилам! Мусью Жаб и сеньор Дон пляшут под нашу дудку! Скоро здесь будет жарко!

По всему выходило, что Пил прав. После того как «Пуссель» подняла цепочку флажков, сообщая свое имя и миссию, прошло долгое время – очевидно, сообщение по цепочке передавалось невидимым за горизонтом кораблям британского флота. В море вышли все европейские флоты, все боевые корабли, и «Пуссель» предстояло занять свое место в рядах британской эскадры. «Ревенан» беспрепятственно миновал сторожевые фрегаты – ввиду надвигающейся битвы французский семидесятичетырехпушечный линкор уже не был завидной добычей. Некоторое время «Пуссель» еще продолжала преследовать его, но вскоре с фрегата передали новое сообщение. Все стоящие на шканцах впились глазами в лейтенанта Коннорса, который терпеливо рассматривал горизонт в подзорную трубу.

– Ну же, скорее! – Чейз терял терпение.

– Вице-адмирал Нельсон приветствует вас, сэр! – радостно прокричал лейтенант Коннорс. – Нам приказано повернуть на северо-северо-запад и присоединиться к флоту.

– Нельсон! – изумленно промолвил Чейз.– Бог мой, сам Нельсон!

Офицеров «Пуссели» охватило радостное возбуждение. Глядя на это веселье, Шарп изумлялся. Больше двух месяцев, используя все свое искусство, они гнались за «Ревенаном», и вот, получив приказ завершить преследование, радуются? Значит, теперь вражеский корабль может убираться восвояси?

– Для Нельсона это просто дар с небес, – объяснил ему Чейз. – Еще один боевой линкор! Разумеется, Нельсон рад нам. Мы добавим мощи его эскадре. Примем участие в сражении! Хвала небесам, Нельсон против лягушатников и донов, и мы вместе с ним!

– А что с «Ревенаном»?

– Какая теперь разница?

– В Индии это имело значение.

– Отныне это проблема армии, – равнодушно пожал плечами Чейз. – Как вы не понимаете, Шарп? Вражеский флот вышел в море! И мы разнесем его в щепки! Теперь никто уже не упрекнет нас за то, что не догнали «Ревенан». Бог мой, сам Нельсон! Мы в хорошей компании, Шарп, уж вы мне поверьте!

Прежде чем взяться за рупор и дать необходимые команды, капитан на радостях исполнил еще несколько неуклюжих па. С мачты раздался возглас – вахтенный матрос заметил к северу еще один флот.

– Не менять курса! – крикнул капитан рулевому и сам вскарабкался на ванты. За ним следовали полдюжины офицеров.

Шарп поднимался с осторожностью. Он добрался до первой развилки, настроил трубу и вгляделся в горизонт на севере. Ничего – только бурые волны и серые облака.

– Это враг, – уверенно заявил капитан Ллевеллин, забравшийся следом. – Господи, наконец-то враг!

– Думаю, «Ревенан» тоже присоединится к флоту, – рассуждал Чейз. – Французы рады Монморану не меньше, чем Нельсон нам! – Капитан обернулся к Шарпу и ухмыльнулся. – Вот видите, мы по-прежнему преследуем его!

Поначалу Шарп не видел на горизонте эскадры, но внезапно до него дошло, что серая облачная масса и есть скопление вражеских марселей, слившихся воедино! Бог знает, сколько там было кораблей, ведь Чейз говорил о целом флоте!

– Я вижу тридцать, – неуверенно промолвил лейтенант Хаскелл, – и даже больше.

– Плывут на юг, – ехидно заметил Чейз. – А я-то считал, что мошенники двинутся на север, чтобы вторгнуться в Англию!

– Французские штурманы, – презрительно хмыкнул сладкоголосый толстяк Пил. – Думают, что Британия находится в Африке!

– Могут плыть хоть до Китая – все равно им не уйти!

Чейз сложил подзорную трубу и полез вниз. Шарп оставался наверху, пока дождевая пелена не скрыла с глаз вражеский флот.

«Пуссель» повернула к западу. Из-за переменчивого ветра судно с трудом пробивало дорогу в бурных волнах Атлантики. Вскоре вражеский флот исчез из виду. Чейз вел свой линкор за двумя фрегатами, которые связывали британский флот с неприятельским. Фрегаты считались разведчиками, легкой кавалерией. Они не отрывались от врага и непрерывно сообщали о передвижениях французского флота кораблям британской эскадры. Враг, передали с «Эуриалуса», продолжает движение на юг. С «Эуриалуса» насчитали тридцать четыре линкора и пять фрегатов, но спустя пару часов, как и предсказывал Чейз, к вражеской эскадре присоединился «Ревенан».

– Тридцать четыре! – ликующе воскликнул Чейз. – Бог мой, мы разобьем их в пух и прах!

Последним в цепочке британских кораблей был не однопалубный фрегат, а линкор, который, к изумлению Шарпа, с «Пуссели» узнали еще до того, как на горизонте показался корпус судна.

– «Марс», – уверенно заявил лейтенант Хаскелл, вглядываясь в подзорную трубу. – Я узнал бы марсели на его бизань-мачте отовсюду!

– «Марс»? – обрадовался Чейз.– Надо же, Джордж Дафф! Когда-то мы вместе были мичманами, Шарп. Шотландец, – добавил капитан, словно это имело значение. – Здоровяк! Помню его аппетит! Никогда не мог наесться до отвала, бедняга!

Цепочка флажков появилась на бизань-мачте «Марса».

– Наш номер, сэр, – доложил Коннорс, затем передал сообщение: «Спешите домой?»

– Передайте капитану Даффу мои приветствия, – радостно отвечал Чейз, – и скажите, что до нас дошли слухи, будто ему требуется помощь.

– Капитан Дафф передает, сэр, что никому не даст вас в обиду, – снова передал Коннорс.

– Я же говорил, славный малый этот Дафф! – Ехидный ответ товарища привел капитана в восторг.

Часом позже на горизонте к западу показались паруса. Двадцать шесть линейных кораблей, не считая «Марса» и «Пуссель», двигались на север. Чейз вел свой корабль к началу колонны. Офицеры сгрудились на шканцах и вглядывались в горизонт. Чтобы поглазеть на британский флот, на шканцы выбрались даже лорд Уильям и леди Грейс в неуклюжих плащах.

– А вот и «Тоннант»! – воскликнул Чейз. – Красавец! Восемьдесят четыре пушки! Его захватили на Ниле. Бог мой, я помню, как он входил в Гибралтар – все мачты разрушены, запекшаяся кровь в шпигатах, а теперь его и не узнать! Кто им командует?

– Чарльз Таил ер, сэр, – отвечал Хаскелл.

– Славный малый! А это, часом, не «Свифтшур»?

– Так точно, сэр.

– Бог мой, он тоже был на Ниле! Тогда им командовал Бен Халлоуэлл. Бедняга Бен! Сейчас капитаном там Вилли Разерфорд, – сообщил капитан Шарпу, словно об общем старом знакомце. – Славный малый этот Вилли и капитан превосходный! Посмотрите, как сверкает медь на «Ройял Соверене»! Новехонькая! – Чейз показал на громадное трехпалубное чудовище. Когда парусник поднялся на волнах, Шарп заметил, как блестит медная обшивка. Обшивка прочих фрегатов была тронута зеленью, но днище «Ройял Соверена» сияло. – Флагман адмирала Коллингвуда. Славный малый Коллингвуд, пусть и не так приветлив, как его пес!

Для Чейза все капитаны были добрыми приятелями и славными малыми. Билли Харгуд на семидесятичетырехпушечном «Беллайле», захваченном у французов, Джимми Моррис на «Колоссе» и Боб Мурсом на «Ревенд же».

– Мурсом знает толк в управлении кораблем, Шарп. – Голос Чейза потеплел. – Вот дойдет до битвы, он покажет, кто стреляет быстрее всех!

– «Дредноут» быстрее, – возразил Пил.

– А я ставлю на «Ревендж», – раздраженный замечанием второго лейтенанта, вступил в разговор Хаскелл.

– «Дредноут» быстр, нет сомнений, – попытался Чейз разнять своих лейтенантов. – Капитан показал Шарпу еще на один трехпалубный линкор. – Вот он, «Дредноут». Быстро стреляет, но тихоходен при сильном ветре. Кажется, капитаном там Джон Конн?

– Верно, сэр, – ответил Пил.

– Славный малый! Я бы поставил фартинг на то, кто из них окажется быстрее. Конн или Мурсом. Жалко мне вражеских линкоров, которым придется с ними вальсировать! Смотрите! «Орион», тоже был на Ниле. Капитан Эдвард Кодрингтон. Что за славный малый! И жена его Джейн милая женщина! А вот и «Принц»! Словно стог сена! – Чейз показал на неуклюжий трехпалубный линкор. – Дик Гринделл. Славный малый! За «Принцем» показался еще один семидесятичетырехпушечный линкор, поразительно похожий на «Ревенана» и «Пуссель».

– Этот тоже французский? – спросил Шарп.

– Верно, – отвечал Чейз.– «Спартиэйт». Заколдованный корабль.

– Заколдованный? – удивился Шарп.

– По ночам плывет быстрее, чем днем.

– Потому что построен из ворованного дерева, – объяснил лейтенант Холдерби.

– Сэр Френсис Лафорей. Славный капитан и верный товарищ! Смотрите, пошла мелюзга! Это кто?

– «Африка», сэр, – отвечал Пил.

– Только шестьдесят четыре орудия, но командует им сам Гарри Дигби! Лучший капитан на флоте!

– Вернее, самый богатый, – сухо заметил Хаскелл. На вопрос Шарпа Хаскелл ответил, что Генри Дигби – самый удачливый из капитанов, заработавший кучу призовых денег.

– Образец для всех нас, – уважительно промолвил Чейз. – А это, часом, не «Дефайнс»? Бог мой, именно он! При Копенгагене ему досталось! Кто теперь им командует?

– Филипп Дерхем, – отвечал Пил и, повернувшись к Шарпу, губами прошептал слова, которые Чейз не преминул тут же произнести.

– Славный малый! – воскликнул Чейз. – Глядите, это же «Бесстыдник»!

– «Бесстыдник»? – удивился Шарп.

– «Темерер». – Чейз почтил трехпалубный линкор его настоящим именем. – Девяносто восемь орудий. Кто им командует?

– Элиа Харви, сэр, – отвечал Хаскелл.

– Верно-верно. Никогда не встречался с ним, но уверен, Элиа – славный малый! Смотрите, «Ахилл»! Дик Кинг, превосходный товарищ! Шарп, это же «Головорез Билли»! Ну все, французам конец!

– «Головорез Билли»? – Шарп гадал, почему обычный на вид двухпалубный семидесятичетырехпушечный линкор наградили таким странным именем.

– Это «Беллерофонт»[17], Шарп. Бог мой, он был флагманом Хоу в славный день первого июня![18] Беднягу Генри Дарби убили на Ниле, упокой Господь его душу! Он был ирландцем и славным малым. Теперь на «Белерофонте» заправляет Джон Кук. Храбрец! Родом из Эссекса.

– Теперь он разбогател и перебрался в Уилтшир, – заметил Хаскелл.

– Правда? Рад за него! – Капитан снова навел подзорную трубу на «Беллерофонт». – Быстрый корабль, – с завистью промолвил Чейз, хотя вряд ли «Пуссель» была медленнее. – Красавец! Построен на Мидуэе. Когда его спустили на воду?

– В восемьдесят шестом, – отвечал Хаскелл.

– Он обошелся в тридцать тысяч двести тридцать два фунта четырнадцать шиллингов и три пенса. Простите, сэр, – вмешался в разговор мичман Коллиа и тут же страшно смутился.

– Ничего, малый, не робей. А ты уверен? Хотя что я спрашиваю! Твой отец – судовой эксперт на Ширнесских верфях. Так на что же они потратили три пенса?

– Не знаю, сэр.

– Вероятно, на гвоздь ценой в полпенни, – ядовито заметил лорд Уильям. – На верфях его величества процветает казнокрадство. Какой стыд!

– Чего правительству действительно стоит стыдиться, – резко возразил Чейз, – так это того, что отвратительно построенные корабли доверяют славным морякам! – Капитан насупился и отвернулся от его светлости, чтобы успокоить дух зрелищем черно-желтых корпусов британских линкоров.

Шарп изумленно взирал на британский флот, сомневаясь, что когда-нибудь еще ему придется увидеть наяву такое величие. Перед ним проплывала гордость Британии, ее флот – грандиозные плавучие артиллерийские батареи, могучие и внушающие ужас. Корабли двигались медленно, словно доверху нагруженные зерном телеги. Их отвесные носы буравили морские волны, а черно-желтые бока таили внутри смертоносные пушки. Носовые фигуры со щитами и трезубцами сияли позолотой. Желтоватые, кремовые и белые паруса облаком нависали над палубами, а гордые имена заставляли вспомнить о славе былых времен: «Конкерор» и «Агамемнон», «Дредноут» и «Ревендж», «Левиафан» и «Тандерер», «Марс», «Аякс» и «Колосс». Эти корабли внушали страх датчанам, побивали голландцев, косили французов и преследовали испанцев. Эти корабли царили на морях, и вот настал час, когда враг бросил им вызов и они пришли дать ему бой.

Шарп перевел взгляд на Грейс. Глаза ее сияли восторгом, на щеки вернулся цвет. Какая счастливая и прекрасная, думал Шарп, любуясь ею. Внезапно он заметил, что лорд Уильям с сардонической усмешкой на устах тоже наблюдает за женой. Затем его светлость посмотрел на Шарпа. Тот перевел взгляд на корабли.

Большинство были двухпалубными. Шестнадцать, как и «Пуссель», несли по семьдесят четыре пушки. Три, как «Африка», только по шестьдесят четыре. Один двухпалубный линкор – отбитый у французов «Тоннант» – нес восемьдесят четыре пушки. Остальные семь кораблей эскадры были трехпалубными. Эти жестокие убийцы несли тонны смертоносного металла, и за их крутыми бортами скрывались по девяносто восемь орудий. Капитан Чейз рассказал Шарпу о знаменитом испанском четырехпалубном линкоре со ста тридцатью пушками.

– Будем надеяться, что он здесь, и именно нам повезет подплыть к нему вплотную. Только подумайте, каких призовых денег он стоит!

– Только подумайте, какое нас ждет кровопролитие, – тихо заметила леди Грейс.

– Нас это не остановит, миледи, – почтительно ответил капитан, – мы должны исполнить свой долг. – Чейз поднес подзорную трубу к глазам. – А вот и он! – воскликнул капитан, разглядывая трехпалубный флагман с богато украшенной массивной кормой. – Мистер Хаскелл! Залп из семнадцатифунтового!

«Виктори» был флагманским линкором Нельсона. На глазах Чейза выступили слезы.

– Ради этого человека я готов умереть! – воскликнул он. – Не думал, что доведется повоевать под его командованием! – Чейз вытер глаза, а пушка «Пуссели» отсалютовала лорду Горацио Нельсону, виконту и барону Нила и Бернем-Торпа, рыцарю ордена Бани и Белому вице-адмиралу. – Клянусь, ради него я поплыл бы в пасть самому дьяволу! – обратился к Шарпу капитан. На щеках его блестели слезы.

С «Виктори» просигналили на «Марс», который, в свою очередь, передал сообщение «Эуриалусу». Снаряды, выпущенные с «Пуссели», еще падали по правому борту в пустой океан, когда с флагмана пришло новое сообщение.

– Наши номера, сэр! – прокричал лейтенант Коннорс капитану. – Нас приветствуют и велят выкрасить бугели на мачтах в желтый. – Голос Коннорса звучал удивленно. – Да, в желтый, сэр, так велено. Нам приказано стать за кормой «Конкерора».

– Принято, – ответил Чейз и оглянулся на «Конкерор» – семидесятичетырехпушечный линкор, который следовал на некотором расстоянии за трехмачто-вой «Британией». – Как медленно он тащится, – пробормотал Чейз и, дождавшись, пока пушки «Пуссели» перестанут палить, взялся за рупор. – Приготовиться к смене галса!

«Пуссели» предстояло проделать хитрый маневр на глазах всего флота. Линкор шел правым галсом, а теперь ему предстояло присоединиться к колонне, которая следовала на север левым. Выполняя маневр, «Пуссель» неминуемо должна была потерять скорость, и если Чейз рассчитает неверно, судно заштилит. Капитан должен был плавно повернуть свой корабль, набрать скорость и пристроиться за кормой «Конкерора». Если он поспешит, то врежется ему в борт, помедлит – и окажется за кормой «Британии».

– Ну, рулевой, давай! – велел Чейз старшине, и семеро матросов навалились на огромный штурвал, а лейтенанты выкрикивали приказы матросам, которые лезли на мачты. – Израэль Пеллью командует «Конкерором», – сказал Чейз Шарпу, – славный малый и превосходный моряк. Родом из Корнуолла. У этих ребят в жилах течет не кровь, а соленая морская водица! Ну, давай же, детка!

Капитан обращался к «Пуссель», которая поворачивала носом к ветру. Бушприт судна развернуло к кавалькаде британских линкоров, паруса захлопали, словно птичьи крылья, поймали ветер, и боевой линкор покорно встал за кормой «Конкерора». Маневр был проделан отменно.

– Браво, рулевой! – воскликнул Чейз, словно ни минуты не сомневался в успехе. – Браво, матросы! Мистер Холдерби! Займитесь покраской!

– Почему в желтый? – спросил Шарп.

– У всех наших линкоров желтые бугели, – Чейз показал на вереницу парусников, – а у французов – черные. – Только верхние мачты были сделаны из цельных сосновых стволов, нижние представляли собой бревна, скрепленные стальными кольцами-бугелями. – В бою важно, – объяснил Чейз, – чтобы тебя могли опознать. А не то, завидев черные бугели, наши ребята решат, что мы – лягушачий корабль, и британская артиллерия разнесет нас в щепки! И все из-за нескольких мазков краски!

Капитан, не в силах унять радостного возбуждения, крутнулся на пятках. Враг вышел в море, его корабль стоял в общем строю, а вел эскадру сам Горацио Нельсон!

Глава девятая

Когда стемнело, британская эскадра поменяла галс. Сигнал передавался от корабля к кораблю – на мачтах вывешивались фонари. Теперь флот повернул на юг и шел параллельным с невидимой вражеской эскадрой курсом. Ветер стих, но с запада набегали высокие волны, качая громадные остовы кораблей. Ночь обещала быть долгой. Шарп выбрался на палубу. Впереди маячил кормовой фонарь «Конкерора», к востоку на горизонте что-то сверкало. Закутанный в теплую одежду лейтенант Пил объяснил, что британский фрегат, желая заморочить врага, устраивает фейерверк.

– Пусть помучаются, гадая, что там за огни. – Пил согревался, хлопая в ладоши и притопывая ногами по палубе.

– Почему они плывут на юг? – спросил Шарп. Он тоже изрядно озяб. В Индии Шарп успел забыть, как жалит холод.

– Бог их знает, – добродушно отвечал Пил. – По крайней мере, вторгаться в Британию они уже не собираются. Возможно, поплывут в Средиземное море. Чтобы не сесть на мель у мыса Трафальгар, они должны повернуть южнее, а потом – восточнее, если захотят идти Гибралтаром. Как ваши успехи в шахматах?

– Плохо, – отвечал Шарп. – Слишком много правил.

Решится ли леди Грейс прийти к нему в каюту этой ночью, гадал он про себя. Вряд ли. Кажется, сегодня никто на корабле не смыкал глаз, готовясь к завтрашнему сражению. Матрос принес Шарпу шотландский кофе – горький напиток из подслащенных сухарей.

– Это будет мое первое сражение, – неожиданно промолвил Пил.

– И мое. На море, – сказал Шарп.

– Зато на суше вам есть о чем вспомнить, – завистливо протянул лейтенант.

– Полегчает, когда начнется, – признался Шарп. – Ждать всегда тяжелее.

Пил тихо рассмеялся.

– Один неглупый малый сказал как-то: ничто так не проясняет мозги, как виселица с утра.

– Вряд ли он и вправду знал, о чем толкует, – пожал плечами Шарп. – А вот нас с утра и точно ждет заваруха.

– Да уж, – согласился Пил. Лейтенанта терзали сомнения и страхи. – Только бы с утра французские ублюдки не улизнули!

Затем Пил отправился взглянуть на компас. Шарп остался один. Он вглядывался во тьму, пока окончательно не замерз и не решил вернуться в каюту немного поспать на своей узкой, словно гроб, койке. Проснулся он перед рассветом от хлопанья парусов. Шарп высунул голову из двери и спросил капитанского вестового, что происходит.

– Поднимаем паруса, сэр. Мы снова поворачиваем на север. Сегодня на завтрак настоящий кофе. Я прибеper для капитана пригоршню зерен. Сейчас принесу вам воды для бритья, сэр.

Шарп побрился, натянул одежду и отправился на палубу. Вахтенный Хаскелл объяснил, что Нельсон велел повернуть на юг, чтобы вражеский флот, потеряв британскую эскадру из виду, решил, что путь свободен, и не стал искать укрытия в Кадисе. Однако при первых проблесках зари адмирал снова поменял направление, чтобы отрезать неприятельскую эскадру от испанского порта.

Ветер снова ослаб, и строй громадных кораблей медленно дрейфовал к северу. Небо прояснилось, гребни волн окрасились серебристо-алым. «Эуриалус» – фрегат, который пас неприятельский флот с самого выхода из порта, – вернулся в строй. На востоке в лучах восходящего солнца показалось грязное облако парусов вражеской эскадры.

– Вот и слава богу. – На палубе появился капитан. Чейз выглядел усталым. Он сменил выцветший от солнца и побелевший от соли китель на парадный, обычно хранившийся на самом дне сундука. Золото эполет сияло. Треуголка начищена до блеска. Белые чулки, блестящие ножны и серебряные пряжки на туфлях. – Вот и слава богу, – повторил капитан.

Матросы британских линкоров высыпали на палубы. «Пуссель» уже имела удовольствие любоваться объединенным флотом, но моряки эскадры впервые увидели неприятеля так близко. В погоне за врагом они пересекли Атлантический океан, вернулись в Вест-Индию и последние дни поднимали и опускали паруса, поворачивая то на запад, то на север, то на юг, пока не начали гадать, а вышел ли неприятельский флот в море или им только почудилось? И вот наконец, словно наколдованные демонами морских глубин, тридцать четыре линкора вражеской эскадры выстроились на горизонте.

– Вряд ли нам еще раз удастся увидеть весь строй. – Капитан мотнул головой в сторону неприятельского флота. Вестовой принес на квартердек поднос, уставленный чашками с настоящим кофе. Чейз сделал приглашающий жест и дождался, пока все офицеры разберут чашки. Капитан поднял глаза на обвисшие паруса. – Нам потребуется несколько часов, чтобы догнать их, – уныло заметил он.

– Может быть, они сами подплывут ближе? – попытался приободрить капитана Шарп.

– При таком-то ветре? Вряд ли, – улыбнулся Чейз. – Кроме того, они не хотят драться и предпочли бы остаться в гавани. У неприятеля слабые паруса и ржавые пушки, Шарп, а их боевой дух крайне низок. Они бы рады удрать от нас, да не могут.

– Но почему?

– Если они повернут на восток, то сядут на мель у мыса Трафальгар, а если на север или юг, мы настигнем их и разобьем в щепки. Им просто некуда деться, Шарп. Мы заняли удачную позицию. Остается молиться, что мы догоним их до темноты. Нельсон одержал победу на Ниле в темноте, однако я предпочел бы воевать при свете дня. – Чейз отхлебнул кофе. – Это последние зерна? – спросил он у вестового.

– Так точно, сэр, за исключением тех, что подмокли в Калькутте и покрылись плесенью, словно мехом.

– Но их можно смолоть?

– Я не стал бы предлагать такое пойло даже свиньям, сэр.

С «Виктори» пришел сигнал. Кораблям эскадры было приказано выровнять линию. Обычно это означало, что самые медленные корабли должны поднять больше парусов, чтобы сократить расстояние в строю. Впервые маневр совершался на виду у неприятеля.

– Готовьтесь к битве, сэр, – сообщил лейтенант Коннорс, хотя все на борту, даже сухопутные крысы вроде Шарпа, поняли сигнал. Всю ночь корабли эскадры готовились к предстоящему сражению.

Чтобы босые пятки канониров не скользили, палубу щедро посыпали песком. Матросские гамаки скатали и свалили за планширом. Кроме того, гамаки, накрытые парусиной, служили защитой от вражеских мушкетов. Команда матросов во главе с боцманом укрепила цепями корабельные реи. Другая команда крепко привязала свободные фалы и паруса.

– Они наверняка разнесут наши снасти в щепки, – сказал Ллевеллин Шарпу. – И доны, и лягушатники любят целить в мачты. Цепи не позволят реям упасть. Хорошо, если к концу дня уцелеет хоть одна мачта! Иногда в бою кажется, будто сверху идет дождь из щепок и бревен. – Ллевеллин не мог дождаться начала сражения. – Ваша сабля достаточно остра?

– Не особенно, – признался Шарп.

– Ступайте на открытую палубу, к кормушке, – велел Ллевеллин, – там у одного матроса есть точильное колесо.

Шарп занял место в очереди желающих заточить оружие перед боем. У некоторых матросов были абордажные сабли, у других – топоры, но большинство несло с собой абордажные пики. Козы, предчувствуя скорый конец, жалобно блеяли. Их подоили в последний раз, и матросы уже закатали рукава и наточили длинные ножи. Кормушку с сеном, которая легко могла воспламениться от случайной искры, собирались разобрать, а туши засолить. Вскоре к привычной корабельной вони примешался запах свежей крови. Матросы предложили Шарпу пройти без очереди, но он отказался. Стоявший перед ним канонир съязвил:

– Решили полюбоваться морским сражением, сэр?

– Должен же кто-то показать вам, как сражаются настоящие солдаты, приятель.

– Вообще-то, мы не прочь посмотреть, сэр.

Канонир похлопал по казенной части двадцатичетырехфунтовой пушки, на которой кто-то написал мелом: «Ядро для Бони»[19]. Столы, за которыми канониры обедали, уже снесли в трюм. Туда же стащили всю деревянную мебель, в том числе сундук и койку Шарпа, а также изящные диваны и кресла из капитанского салона. Ценные хронометры и барометры упаковали в солому. На некоторых кораблях матросы затащили наверх и привязали к снастям особо ценную мебель. Нашлись и такие, кто, желая спасти драгоценную мебель от неприятельских ядер, сгрузили ее в шлюпки за кормой.

Помощник канонира заточил саблю Шарпа на колесе, большим пальцем проверил остроту и ощерил беззубый рот.

– Побрейте ублюдков, чтобы мало не показалось, сэр.

Шарп протянул матросу шестипенсовик. Деревянные стенные панели из капитанской каюты сгружали в трюм.

Туда уже отправились деревянные перегородки из офицерских кают и кают-компании. Впервые корабль открылся перед Шарпом во всю длину – от широких кормовых окон до бака, где матросы возились с соломой из кормушки для коз.

«Пуссель» словно сдирала с себя оборки и кружева, превращаясь в грозную боевую машину. Шарп вскарабкался на шканцы, где его встретила та же пустота. Широкое пространство кормы обнажилось от штурвала до окон капитанского салона. Картины снесли в трюм, только роскошный черно-белый ковер по-прежнему украшал палубу. На ковре одиноко высилась восемнадцатифунтовая пушка. Коннорс, который высматривал сигналы с флагманского корабля, повторенные «Эуриалусом», позвал Чейза.

– Нам велено следовать флагманским курсом, сэр.

Чейз кивнул и посмотрел на «Виктори», которая двигалась прямо по направлению к вражеской эскадре. Ветер поддувал сзади, и капитан Хард и, несомненно по приказу Нельсона, уже послал матросов наверх, чтобы они удлинили реи и добавили лиселей на мачты.

Десятым сзади от «Пуссели» следовал трехпалубный «Ройял Соверен» – флагманский корабль адмирала Коллингвуда. Медь на днище сияла в лучах солнца. Чейз перевел взгляд с «Виктори» на «Ройял Соверен» и заметил:

– Вот как, две колонны. Мы выстраиваемся в две колонны.

Вражеский флот неровной линией растянулся мили на четыре в длину, и британская эскадра направлялась прямо на него. Авангард должен был повернуть, чтобы следовать за «Виктори», арьергард – продолжить движение за «Ройял Совереном». Две короткие цепочки британских линкоров протянулись к франко-испанской эскадре, словно рога, готовые упереться в щит.

– Поднимем лисели, когда начнем маневр, мистер Хаскелл, – скомандовал Чейз.

– Есть, сэр.

«Конкерор», пятый в колонне Нельсона, стал поворачивать, показав «Пуссели» черно-желтый бок. Черные пушки на желтом фоне придавали борту сходство с шашечной доской.

– За ним, рулевой! – скомандовал Чейз и направился к столу прямо за штурвалом, где лежал открытый вахтенный журнал. Капитан обмакнул перо в чернила и сделал первую запись: «6.49. Повернули на восток. Движемся прямо на врага». Затем Чейз достал из своего кармана блокнот и огрызок карандаша. – Мистер Коллиа! – крикнул он.

– Сэр? – откликнулся побледневший мичман.

– Я приказываю вам, мистер Коллиа, копировать в эту книжечку все сигналы, которые вы увидите сегодня.

– Есть, сэр!

Лейтенант Коннорс с мачты услышал приказ капитана и принял оскорбленный вид. Толковый рыжеволосый юноша отличался большим усердием и искренним рвением. Чейз вскарабкался на рею.

– Я знаю, что это ваша обязанность, Том, – тихо промолвил капитан, – но не хочу, чтобы юный Коллиа забивал себе голову перед сражением всякими страхами. Пусть лучше займется чем-нибудь полезным.

– Разумеется, сэр, – ответил Коннорс. – Простите меня, сэр.

– Ты славный малый, Том. – Похлопав Коннорса по плечу, капитан спустился вниз и снова устремил взгляд на «Конкерор». – А вот и Пеллью во всей красе! – воскликнул Чейз. – Только посмотрите, как он расправил крылья! – Лисели «Конкерора», выступающие по обеим сторонам парусника прямо под громадными прямыми парусами, поймали слабый ветер и распрямились.

– А теперь вперед! – крикнул Чейз. – Словно за вами гонится сам дьявол! – Капитан не сомневался, что Израэль Пеллью придирчивым оком взирает на «Пуссель», идущую сзади. Точные действия команды – и «Пуссель» ловко повернула к востоку. Вражеский флот маячил у самого горизонта, а ветер и не думал крепчать. – Еще не скоро, – вздохнул Чейз и обратился к вестовому: – Вы уверены, что у нас не осталось кофейных зерен?

– Только те, что с мехом, сэр.

– Что поделаешь, сварите хоть таких.

Над кормой британских кораблей в честь Нельсона один за другим поднимались белые флаги. Чейз приготовился поднять красный, ибо официально «Пуссель» плыла под командованием Красного адмирала британской базы в Вест-Индии. Однако, увидев, что «Конкерор» поднял белый флаг, капитан тоже велел достать из кладовой белый. Даже Синий адмирал Коллингвуд, командовавший арьергардом, приказал поднять на бизань-мачте трехпалубного «Соверена» белый флаг Нельсона[20]. Флаги Соединенного Королевства взвились на брам-стеньгах фок– и грот-мачт британских линкоров. Даже если вражеские снаряды снесут две из трех мачтах, британские цвета все равно будут реять в вышине. Морские пехотинцы возились с абордажными крючьями. Деревянные лари, в которых обычно хранились сложенные паруса, спускали в трюм. Некоторые капитаны просто выбрасывали лари, но Чейз не одобрял такого расточительства.

– Хотя кто знает, может быть, к закату мы с божьей помощью так разбогатеем, что сможем снарядить парочку линкоров. – Чейз повернулся и снял шляпу перед леди Грейс, которая появилась на палубе под руку с мужем. – Прошу прощения, миледи, что пришлось вынести мебель из вашей каюты.

– Сейчас не время думать об удобствах, – отвечала леди Грейс.

– Мы вернем все на место, как только разберемся с нашими приятелями-французами, – Чейз показал на маячившие вдали вражеские корабли, – но если начнется стрельба, вам придется спуститься ниже ватерлинии, миледи.

– Я могла бы помочь корабельному хирургу, – предложила леди Грейс.

– Кубрик может загореться, мэм, особенно если враг повредит наши пушки. Никогда себе не прощу, если не уговорю вас укрыться в трюме. Сейчас велю, чтобы вам приготовили место.

– Тебе придется подчиниться приказу капитана, Грейс, – заявил лорд Уильям.

– Как и вам, милорд, – сказал Чейз.

Лорд Уильям пожал плечами.

– Но ведь я умею стрелять из мушкета, Чейз.

– Не сомневаюсь в этом, милорд, но ради Британии мы не имеем права подвергать опасности вашу жизнь.

Лорд Уильям кивнул.

– Как скажете, Чейз, как скажете. – Шарп не стал бы с уверенностью утверждать, что лорд Уильям обрадовался возможности отсидеться в трюме, но переубеждать капитана его светлость не стал. – Когда мы к ним приблизимся? – спросил лорд Уильям.

– Часов через пять-шесть, – отвечал Чейз.

Чейз велел поднять все паруса, но, судя по показаниям лага, корабль двигался слишком медленно. Шарп стоял в десяти шагах от леди Грейс, не смея взглянуть на любимую, но остро ощущая ее присутствие. Грейс беременна! Радость Шарпа омрачалась предчувствием скорой разлуки. Что станет с его ребенком? Он сосредоточенно смотрел, как двое канониров на открытой палубе возятся с пушкой. Еще один канонир получил разрешение подняться на шканцы, чтобы зарядить двенадцать восемнадцатифунтовых орудий и четыре тридцатидвухфунтовые карронады. Еще две ужасные карронады примостились на полубаке. Короткоствольные чудовища с широченным дулом выбрасывали в палубу противника сокрушающий залп мушкетных пуль и ядер.

Дюжина канониров разместилась в капитанской каюте, дивясь золоченым балкам и резным окнам. Рядом с каждой пушкой стояли бочонки с водой, чтобы канониры могли утолить жажду и охладить стволы пушек. Матросы обливали палубу и бока судна водой – мокрая древесина труднее уступает огню. Запальные фитили приготовили к бою. В трюме матросы укладывали якорную цепь, готовя гигантскую постель для раненых. Корабельный хирург Пикеринг, что-то напевая под нос, перебирал свои скальпели, пилы и пинцеты. Плотник раскладывал на нижней палубе деревянные пробки, вырезанные в форме конуса и смазанные толстым слоем жира. Пробками затыкали дыры рядом с ватерлинией. К рулю протягивали тросы, с помощью которых матросы могли управлять кораблем при прямом попадании вражеского снаряда в руль или в штуртрос. Кругом стояли ведра с песком. Помощники канониров – мальчишки одиннадцати-двенадцати лет – тащили наверх боеприпасы. Чейз приказал начать с синих картузов среднего размера. Большие мешки черного цвета использовали в ближнем бою, когда корабли сходились борт к борту. Небольшие красные картузы применяли для сигнальной стрельбы и стрельбы прямой наводкой.

– К концу дня, – задумчиво промолвил Чейз, – нам придется заряжать по два красных. – Внезапно капитан просветлел. – Бог мой, сегодня же день моего рождения! Мистер Хаскелл! Вы должны мне десять гиней! Помните наше пари? Разве я не говорил, что мы сойдемся с «Ревенаном» в этот день?

– С радостью заплачу, сэр.

– Ни в коем случае, мистер Хаскелл! Если бы не адмирал Нельсон, «Ревенан» ускользнул бы от нас. Негоже капитану выигрывать пари с адмиральской помощью. А этот кофе не так уж и плох! Мех добавляет вкусу пикантности, не правда ли, джентльмены?

На камбузе в последний раз готовили горячую пищу – овсянку, щедро сдобренную кусками свинины и говядины. Перед сражением очаг заливали водой. Матросы сидели на палубе с котелками в руках, а помощник боцмана отмеривал двойную порцию рома. На «Конкероре» заиграла музыка.

– А где наш оркестр? – спросил Чейз. – Пусть играют! Немного музыки перед боем не помешает!

Однако не успели музыканты собраться, как с «Виктори» пришел новый сигнал.

– Наш номер, сэр! – крикнул Коппорс. – Вы приглашены на завтрак к адмиралу, сэр.

Чейз был явно польщен.

– Передайте его светлости, что я уже в пути.

По правому борту на воду спустили баркас. Лорд Уильям выступил вперед, ожидая, что Чейз пригласит его составить компанию, но капитан рассудил иначе.

– Вы со мной, Шарп? Не откажитесь позавтракать у адмирала!

– Я? Не могу же я предстать перед адмиралом в таком виде, сэр!

– Вы превосходно выглядите, Шарп. Возможно, слегка пообносились в пути, но это пустяки. – Чейз, игнорируя возмущение его светлости, понизил голос. – Наверное, адмирал ожидает, что я возьму с собой когонибудь из лейтенантов, но если я выберу Хаскелла, обидится Пил, а если Пила, Хаскелл никогда не простит мне этого. Поэтому со мной пойдете вы. – Чейз усмехнулся – так понравилась ему мысль представить Шарпа своему обожаемому Нельсону. – Вы понравитесь ему, Шарп. Он не такой, как все. Адмирал любит простого солдата. – Чейз пропустил Шарпа вперед. – Вы – первый, Шарп, – велел капитан. – А то ребята боятся, что перед визитом к адмиралу вы решите окунуться.

Сверху борт линкора круто обрывался, расширяясь книзу. Первые ступеньки дались Шарпу легко, но чем ближе он спускался к воде, тем уже они становились. Ветер совсем слабел, но корабль качало на волнах, баркас поднимался и опускался, и ноги Шарпа скользили на последних ступенях.

– Осторожнее, сэр! – проорал Хоппер, затем две пары сильных рук бесцеремонно схватили Шарпа за штаны и стащили его вниз. Бывший раб по кличке Задира ухмыльнулся, приветствуя Шарпа на борту баркаса.

Чейз молча спустился вниз и ловко шагнул на банку.

– Надо поспешить, Хоппер.

– Уж мы постараемся, сэр, будьте уверены.

Капитан сам уселся за руль, а Хоппер взялся за весло. Им предстояло долгое плавание, и Шарп мог поближе рассмотреть корабли эскадры. С выкрашенного в красно-белую полоску небольшого баркаса линкоры казались непотопляемыми громадами.

– Я взял вас еще и потому, Шарп, – прищурился Чейз, – что мне хотелось позлить лорда Уильяма. Онто нисколько не сомневался, что я позову его, но, видит бог, Нельсон никогда не простил бы мне такого гостя! – Чейз показал на семидесятипушечный линкор, мимо которого они как раз проплывали. – «Левиафан» под командой Гарри Байнтана. Славный малый! Юнгой я служил с ним на старушке «Беллоне». Счастливые дни!

Большая волна качнула «Левиафан», обнажив зеленое днище, заросшее водорослями.

– Кроме того, Нельсон может оказаться полезен вам, Шарп.

– Нельсон? Мне?

– Лорд Уильям вас недолюбливает. – Чейз не снизил голоса, не заботясь о том, что его услышат Хоппер или Задира. – Его чертова светлость с радостью воспользуется любой возможностью, чтобы разрушить вашу карьеру. Адмирал дружен с полковником Стюартом. Возможно, он не откажется замолвить за вас словечко. Нельсон – сама доброта!

Плавание заняло добрых полчаса, и наконец баркас оказался под еще одним трапом, который спускался с борта «Виктори». Этот трап выглядел таким же непрочным и опасным, как и трап на «Пуссели». На середине пути находился позолоченный вход, но он был закрыт, а значит, Шарпу предстояло карабкаться на самый верх лестницы.

– Вы – первый, Шарп, – приказал Чейз. – Прыгайте и цепляйтесь!

– Господи прости, – пробормотал Шарп.

Дождавшись, пока баркас поднимет на волне, Шарп прыгнул, отчаянно вцепился в лестницу и медленно пополз вверх. Наконец чьи-то руки подхватили его и втянули через открытый порт на палубу флагманского линкора.

За ним на борт «Виктори» с улыбкой ступил Чейз. Подтянутый лейтенант приветствовал его.

– Вам здесь особенно рады, сэр, – обратился к Чейзу лейтенант. – Еще один семидесятичетырехпушечник нам не помешает!

– Счастлив, что присоединился к вам в такой час, – отвечал Чейз, приподняв шляпу.

Под щебетание боцманских свистков Шарп последовал за капитаном. На верхней палубе толпились матросы и канониры, но никто не обращал на гостей внимания, только один седовласый парусный мастер с большой иглой, воткнутой в пучок на затылке, поклонился Чейзу. Капитан остановился и прищелкнул пальцами.

– Проут, верно? Вы служили со мной на «Беллоне»!

– Тогда вы были совсем мальчишкой, сэр. – Парусный мастер Проут стянул с головы треуголку.

– Все мы стареем, Проут, – вздохнул Чейз. – Черт подери, от этого никуда не деться! Однако не такие уж мы дряхлые старцы, чтобы не потрепать перышки лягушатникам и донам!

– Мы зададим им жару, сэр, – отвечал Проут.

Чейз широко улыбнулся старому товарищу и поднялся на шканцы, где толпились офицеры. При появлении Чейза и Шарпа они вежливо сняли шляпы. Гости проследовали в адмиральскую каюту, вход в которую охранял единственный морской пехотинец в коротком красном мундире. Лейтенант отворил перед гостями дверь в маленькую спальню, затем в большой салон, тянувшийся во всю ширину корабля. Сквозь кормовые окна падал солнечный свет. Мебель уже снесли в трюм, посередине гостиной на ковре в черно-белую клетку маячил единственный стол. Два готовых к бою массивных орудия высились по обе стороны стола.

Напротив кормового окна Шарп заметил два силуэта, но какой из них принадлежал адмиралу, он не знал. Все прояснилось, когда Чейз снял шляпу и поклонился невысокому мужчине за столом. Свет из окна освещал адмирала сзади, поэтому Шарп никак не мог разглядеть его лица. Шарп отступил назад, чтобы не мешать разговору, но Чейз обернулся и жестом пригласил его приблизиться.

– Позвольте представить вам моего старинного друга, милорд. Мистер Ричард Шарп. Собирается присоединиться к Девяносто пятому стрелковому. Мимоходом он вытащил меня из одной весьма сомнительной переделки в Бомбее, за что я ему бесконечно благодарен.

– Вас, Чейз? Из переделки? Не верю! – Нельсон рассмеялся и улыбнулся Шарпу. – Моя благодарность, мистер Шарп, не знает границ. Не люблю, когда мои друзья попадают в сомнительные переделки. Сколько лет мы не виделись, Чейз?

– Четыре года, милорд.

– Он был капитаном одного из моих фрегатов, – объяснил Нельсон незнакомцу, стоявшему рядом. – Чейз командовал «Спрайтли» и захватил «Бувин» спустя неделю после того, как оставил у меня службу. Тогда я не имел возможности поздравить вас, Чейз, что с удовольствием делаю сейчас. Вы знаете Блэквуда?

– Почту за честь познакомиться. – Чейз отвесил поклон достопочтенному Генри Блэквуду, капитану фрегата «Эуриалус».

– Капитан Блэквуд повис на хвосте у вражеского флота, как только тот вышел из Кадиса, – с теплотой в голосе промолвил Нельсон, – и в конце концов свел нас вместе. Вы неплохо потрудились, капитан.

– Буду счастлив и дальше служить вам, милорд.

– Не сомневаюсь, Блэквуд. – Нельсон жестом велел гостям сесть. – Остывший кофе, подсохший хлеб, холодная телятина и свежие апельсины. Боюсь, завтрак не слишком обильный, но мне доложили, что плиту уже разобрали. – На столе лежали приборы и адмиральская шпага в украшенных драгоценными камнями ножнах. – У вас хватает припасов, Чейз?

– Немного, милорд. Воды и говядины недели на две.

– Не так уж мало. Команда?

– Я нанял дюжину хороших матросов с одного торгового судна Ост-Индской компании, так что теперь рук хватает.

– Вот и славно, – промолвил адмирал.

Пока вестовой расставлял на столе кофейники и закуски, Нельсон расспрашивал Чейза о погоне за «Ревенаном». Шарп молча рассматривал адмирала. Шарп знал, что Нельсон слеп на один глаз, но долго не мог определить, на какой именно. Спустя некоторое время Шарп заметил, что правый зрачок Нельсона неестественно велик и черен. У адмирала были седые взъерошенные волосы, худые и необычайно подвижные черты. Тревога, удовольствие, удивление попеременно отражались на лице. Он почти не перебивал Чейза, только однажды попросил Шарпа отрезать мясо.

– И немного хлеба, если вас не затруднит, мистер Шарп. Сами видите мой плавник. – Адмирал коснулся пустого правого рукава, приколотого булавкой к усеянному звездами кителю. – Вы очень добры, – поблагодарил адмирал.– Продолжайте, Чейз.

Шарп ожидал, что будет восхищен прославленным Нельсоном, но этот маленький человек выглядел таким ранимым, что скорее вызывал желание защитить его. Адмирал был худ и невысок ростом, а бледное, покрытое морщинами лицо свидетельствовало о слабом здоровье. Шарпу приходилось постоянно напоминать себе, что этот человек много лет бесстрашно вел флот от победы к победе и всякий раз очертя голову бросался в самую гущу баталии. Если забыть об этом, могло показаться, что адмирала собьет с ног легкий бриз.

Поначалу Шарпа поразила именно уязвимость адмирала, немного погодя он был поражен его взглядом. Когда единственный глаз Нельсона останавливался на Шарпе, ему казалось, что адмирал выделяет его среди прочих людей, что они словно состоят в некоем тайном заговоре против остального мира. В Нельсоне не было ни на йоту холодности, высокомерия и ощущения избранности, которые отличали сэра Артура Уэлсли. Казалось, Горацио Нельсон и думать забыл о том, что британский флот под его командованием готовится вступить в бой с неприятельской эскадрой, и спокойно наслаждался завтраком со старинными приятелями Чейзом, Блэквудом и Ричардом Шарпом. Один раз адмирал коснулся локтя Шарпа.

– Наверное, наш разговор не слишком увлекателен для солдата, Шарп?

– Вовсе нет, милорд, – отвечал Шарп.

За столом обсуждали адмиральскую тактику ведения боя, и многого Шарп действительно не понимал, но нимало не смущался. Ему было достаточно ощущать присутствие великого флотоводца. Шарп был захвачен воодушевлением адмирала. Бог мой, думал Шарп, да он не просто побьет неприятельский флот, а разнесет его в щепки! Франция и Испания никогда больше не посмеют выйти в море! Чейза тоже захватил настрой Нельсона – капитан готов был расшибиться в лепешку, но не подвести своего адмирала.

– Вы посылаете людей на мачты? – спросил Нельсон, неловко пытаясь одной рукой отделить дольку от апельсина.

– Посылаю, милорд.

– Мушкетные пыжи могут поджечь паруса, – тихо заметил Нельсон, – поэтому я советовал бы вам воздержаться от подобной тактики.

– Как скажете, милорд, – не стал спорить Чейз, мгновенно уступая просьбе, высказанной с таким тактом.

– Паруса всего лишь материя, – заметил Нельсон, объясняя свой приказ. – А что находится внутри трутниц? Все та же материя, которой ничего не стоит подхватить огонь!

– С радостью последую вашему совету, милорд.

– Вам понятен мой замысел? – спросил адмирал, возвращаясь к недавнему разговору о тактике боя.

– Да, милорд, и я всецело его поддерживаю.

– Я надеюсь захватить не меньше двадцати кораблей, – твердо заявил Нельсон.

– Так мало, милорд?

Адмирал рассмеялся. В каюту зашел еще один офицер. Адмирал был ниже Шарпа по меньшей мере на полфута, но вошедший, который оказался капитаном «Виктори» Томасом Харди, на те же полфута возвышался над Шарпом. Разговаривая с невысоким адмиралом, Харди склонялся над ним, словно заботливый великан.

– Да-да, Харди, хорошо. – Адмирал улыбнулся гостям. – Капитан говорит, что пришло время снять эти переборки. Нас выгоняют, джентльмены. Давайте вернемся на шканцы. – И адмирал повел их за собой. Заметив, что Шарп робко пытается затесаться в хвост процессии, Нельсон обернулся и взял его за локоть. – Вы служили под началом сэра Артура Уэлсли в Индии, Шарп?

– Да, сэр.

– Мне приходилось встречаться с сэром Артуром после его возвращения оттуда. Мы славно поговорили, но признаюсь, сэр Артур показался мне изрядно напуганным! – Замечание адмирала заставило Шарпа рассмеяться. – Значит, собираетесь присоединиться к Девяносто пятому стрелковому полку?

– Да, милорд.

– Превосходно! – Ответ Шарпа почему-то развеселил Нельсона. – Вам повезло, мистер Шарп! Я знаю Уильяма Стюарта, более того, числю его среди самых верных и преданных друзей. Вам известно, почему его стрелковый полк так хорош?

– Нет, милорд, – ответил Шарп. Он привык думать, что его новый полк состоит сплошь из неудачников, на которых правительство даже не пожелало тратить добрую алую материю, заменив ее зеленой.

– Они очень умны, – с воодушевлением воскликнул адмирал. – Это качество не слишком ценится среди военных, но иногда иметь светлые мозги весьма небесполезно. – Нельсон взглянул на Шарпа и заметил крошечные синеватые шрамы на изуродованной щеке. – Старые пороховые отметины, мистер Шарп. И вы до сих пор состоите в чине прапорщика? Не обидитесь, если я предположу, что начинали вы простым солдатом?

– Так и есть, милорд.

– Примите мое искреннее восхищение! – воскликнул адмирал. – Должно быть, вы незаурядный человек, мистер Шарп.

– Вовсе нет, милорд, – отвечал Шарп. Ему хотелось сказать, что из них двоих незаурядным человеком можно назвать именно Нельсона, но нужные слова не шли с языка.

– Вижу, вы скромны, мистер Шарп, а вот это мне не по нраву, – неожиданно заявил адмирал. Шарп с удивлением обнаружил, что разговаривает с адмиралом наедине. Капитаны стояли у правого борта, а Нельсон прохаживался вдоль левого. Дюжина матросов, искоса поглядывая на Нельсона, разбирали переборки в адмиральской каюте. – Я не слишком жалую скромность, – продолжил Нельсон, поражая Шарпа своей искренностью, – хотя, наверное, вас это удивит? Обычно скромность числят среди добродетелей, но вряд ли она пристала воину. Мы с вами, Шарп, выбились из низов и вряд ли достигли бы многого, скрывая наши таланты. Я сын деревенского священника, но смотрите, кем я стал. – Адмирал показал на неприятельский флот, затем коснулся четырех бриллиантовых звезд слева на кителе. – Гордитесь тем, что свершили, – промолвил адмирал, – и всегда стремитесь превзойти себя.

– Слушаюсь, милорд.

– Впрочем, – резко прервал адмирал сам себя и снова показался Шарпу удивительно ранимым, – мне уже не к чему стремиться. Приведя сюда эти эскадры, я завершил дело своей жизни. Если я уничтожу их, – Нельсон показал на вражеские линкоры, которые выстроились вдоль горизонта на востоке, – Бонапарт никогда не посмеет вторгнуться в Британию. Мы запрем зверя внутри континента, и тогда с ним придется разбираться бедному солдату. – Адмирал улыбнулся. – Вашему брату придется потрудиться, но мне говорили, что трудностями вас не испугать. Вы должны ненавидеть француза, словно самого дьявола! – Впервые в голосе адмирала появились стальные нотки. – И не позволяйте себе подобных сантиментов, мистер Шарп, – виновато добавил он и повернулся к капитанам. – Я больше не вправе удерживать капитана Чейза вдали от его корабля. Да и вам скоро пора, Блэквуд.

– Я немного задержусь, милорд, если не возражаете? – спросил капитан «Эуриалуса».

– Разумеется. Спасибо, что пришли, Чейз, хотя у вас хватало своих забот. Не откажетесь принять в дар эти апельсины? Совсем свежие, с Гибралтара.

– Почту за честь, милорд.

– Это вы оказали мне честь своим визитом, Чейз. Помните: к самому борту и палите, что есть мочи! Они еще запомнят британские пушки!

Чейз спускался на баркас словно зачарованный. Сетка с апельсинами, которых хватило бы, чтобы накормить целый батальон, лежала на дне. Некоторое время капитан сидел молча, но наконец не выдержал.

– Что за человек! – воскликнул он. – Что за человек! Бог мой, сегодня мы им покажем!

– Аминь, – раздался голос Хоппера.

– Славьте Создателя, – заключил Задира.

– Как вам адмирал, Шарп? – спросил Чейз.

Не находя слов, Шарп покачал головой.

– Как вы недавно сказали, сэр? Готовы следовать за ним в пасть дьяволу? Так вот, я готов отправиться за адмиралом к дьяволу в брюхо!

– И уж если нас ведет такой человек, – подхватил Чейз, – в сегодняшнем сражении мы не оставим от лягушатников мокрого места!

Впрочем, когда оно начнется, по-прежнему никто не ведал. Британские корабли продвигались навстречу противнику со скоростью груженных сеном барж. С тех пор как они с Чейзом вернулись на «Пуссель», прошел час, и Шарп уже решил, что им никогда не достичь неприятельской цепи. Когда он почти уверился в этом, франко-испанский флот повернул на север в последней попытке укрыться в Кадисе. Британская эскадра при слабом ветре продолжала преследовать неприятеля. Казалось, будто сами небеса затаили дыхание перед битвой.

Оркестрик «Пуссели», возмещавший недостаток умения искренним рвением, сыграл «Сердцевину дуба», «Нэнси Доусон», «Славься, Британия», «Чарку бренди» и еще добрую дюжину мелодий, большинство из которых Шарп слышал впервые. Матросы, напротив, охотно подхватывали знакомые слова, иной раз весьма грубые, нимало не смущаясь присутствием на шканцах леди Грейс. Во время исполнения одной особенно непристойной песенки лорд Уильям счел нужным выразить капитану свое недовольство. Однако Чейз отвечал, что не собирается урезонивать своих матросов, учитывая, что ждет их впереди.

– Ваши светлости могут укрыться в трюме прямо сейчас, – предложил Чейз.

– Я ничуть не оскорблена, капитан, – заявила леди Грейс. – Я знаю, когда следует притвориться глухой.

Лорд Уильям нацепил шпагу и заткнул за пояс длинноствольный пистолет. Его светлость стоял у правого борта и всматривался в колонну адмирала Коллингвуда в миле к югу. Трехпалубный «Ройял Соверен» с блестящим медным днищем значительно опережал прочие корабли в линии, поэтому между ним и остальными линкорами образовался разрыв.

Казалось, французские и испанские корабли ничуть не приблизились, но, поднеся к глазам подзорную трубу, Шарп смог четко разглядеть их корпуса. Неприятель не поднимал флагов, не открывал орудийные порты, хотя до битвы оставались считанные часы. Некоторые вражеские линкоры были выкрашены черно-желтой краской, как и британские боевые корабли, другие – черной, черно-белой и даже красной. Лейтенант Хаскелл заметил, что попытки неприятеля сформировать строй выглядят жалко. Даже Шарп видел, как велики разрывы между вражескими линкорами. Франко-испанский флот маячил на горизонте, словно неуклюжая глыба. Среди прочих линкоров выделялся «Сантисима Тринидад» – по словам Хаскелла, самый большой корабль в мире, несущий сто тридцать пушек. Его корпус высился, словно утыканная орудиями скала. Шарп попытался найти «Ревенан», но не смог узнать его среди скопища черно-желтых бортов.

Матросы писали прощальные письма и завещания прямо на орудийных стволах. Грамотой владели немногие, поэтому большинство диктовали свои послания товарищам. Ветра не было, но высокие волны, набегавшие с запада, качали корабль не хуже свежего бриза. Волны казались Шарпу убегавшими вдаль зелеными холмами.

– Кажется, не миновать шторма, – заметил Чейз.

– Шторма?

– Ненавижу эту мертвую зыбь, да и небо выглядит зловеще, – поежился Чейз и поднял голову. Синеву над головой прорезали белые перистые облака, но вдали уже показались первые грозовые тучи. – Впрочем, учитывая то, что нам предстоит, шторм мог бы и повременить.

Неумелый оркестрик на баке доиграл последнюю песню, и капитан поднял руку, призывая к молчанию. Чейз еще не отдал приказа бить сбор, поэтому матросы толпились на палубе и выжидательно смотрели на капитана. Когда Чейз снял шляпу, матросы из уважения к капитану встали.

– Сегодня мы зададим лягушатникам и донам жару, ребята, – сказал Чейз. – Уверен, вы не заставите меня краснеть! – Слова капитана команда встретила одобрительным гулом. – Но пока сражение не началось, – продолжил Чейз, – я хочу поручить наши души Всевышнему. – Капитан вынул из кармана молитвенник и принялся листать страницы в поисках молитвы перед битвой на море с неприятелем. Чейз не производил впечатления истово религиозного человека, но его вера была тверда – сродни той любви, которую капитан питал к Нельсону. «Господи, воздвигни силу Твою и приди спасти нас. Услыши нас, недостойных слуг Твоих, взыскующих милости Твоей. Сражайся за нас, Господь Воинств! Не дай нам сгинуть под бременем грехов наших или от гнева врагов наших, но даруй нам милость Твою. Восстани, Господи, помоги нам и избави нас Имени Твоего ради».

Матросы хором произнесли «аминь», многие перекрестились. Чейз надел шляпу.

– Мы одержим великую победу! Слушайтесь офицеров, берегите снаряды. Я подведу корабль к самому неприятельскому борту, и тогда наступит ваша очередь. Эти негодяи будут с содроганием вспоминать день, когда узрели «Пуссель»! – Чейз улыбнулся и кивнул музыкантам. – Думаю, мы вполне сможем вытерпеть «Сердцевину дуба» еще раз.

Матросы зааплодировали, а оркестрик снова вступил. Несколько канониров пустились в пляс. На палубе появилась низенькая молодка с бидоном воды. От долгого пребывания на нижней палубе лицо шлюхи побледнело. На ней были длинная рваная юбка и ветхая шаль, а рыжие сальные волосы неопрятно свисали с плеч. Матросы пытались заигрывать с женщиной, а офицеры делали вид, что не замечают ее.

– Сколько женщин на борту? – спросила леди Грейс, подойдя к Шарпу сзади. На ней было синее платье, широкополая шляпа и черный корабельный плащ.

Шарп виновато оглянулся на лорда Уильяма, но тот был поглощен разговором с лейтенантом Хаскеллом.

– Чейз говорил, что по меньшей мере полдюжины, – ответил он. – Они стараются не попадаться на глаза офицерам.

– А где они укроются во время сражения?

– Не думаю, что рядом с тобой.

– Это нечестно!

– Жизнь вообще нечестная штука. Как ты?

– Превосходно, – отвечала леди Грейс. Она не лгала – глаза Грейс сияли, некогда осунувшиеся бледные щеки горели румянцем. Она украдкой коснулась руки Шарпа. – Береги себя, Ричард.

– Обещаю, – твердо сказал он, про себя усомнившись, что сегодня жизнь и смерть будут в его воле.

– Если корабль захватят…– начала леди Грейс.

– Не захватят, – перебил ее Шарп.

– И все же если это случится, – настаивала она, – я не хочу снова повстречаться с таким чудовищем, как тот лейтенант на «Каллиопе». Если бы тогда у меня был пистолет!

– Хочешь, я дам тебе?

Она кивнула, и Шарп украдкой передал ей оружие. Они стояли так близко, что никто не заметил, как леди Грейс засунула пистолет в карман тяжелого плаща.

– Пистолет заряжен, – предупредил Шарп.

– Я буду осторожна, – пообещала Грейс. – Вряд ли он пригодится, но так мне спокойнее. Ведь эта вещь принадлежит тебе, Ричард.

– У тебя уже есть кое-что, принадлежащее мне, – промолвил он.

– И я должна защитить это сокровище, – ответила она. – Храни тебя Господь, Ричард.

– И тебя, любовь моя.

Под взглядом мужа леди Грейс отошла от Шарпа, который на протяжении всего разговора с деланно безразличным видом вглядывался в морскую даль. Придется занять пистолет у капитана Ллевеллина, подумал Шарп. Тем временем морские пехотинцы Ллевеллина высыпали на бак, разглядывая неприятеля.

Капитан собрал офицеров, чтобы обрисовать план сражения. Британская эскадра, объяснял Чейз, не собирается выстраиваться параллельно неприятелю, как принято в морских сражениях. Две колоны линкоров разобьют вражескую цепь.

– Мы должны разделить ее на три части, – говорил Чейз, – и уничтожить каждую. Если меня убьют, джентльмены, ваша задача: не меняя курса, двигаться навстречу неприятелю и подвести корабль прямо к вражескому борту.

Капитан Ллевеллин пожал плечами и отвел Шарпа в сторону.

– Не нравится мне это, – заявил валлиец. – Разумеется, это не мое дело, я не моряк, а всего лишь морской пехотинец, но разве вы не заметили, Шарп, что на носу у нас нет орудий?

– Заметил, – вздохнул Шарп.

– Адмирал решил, что мы должны подставиться под бортовые залпы вражеской артиллерии! – Ллевеллин печально покачал головой. – Вам ведь известно, что это такое?

– Известно.

– Они будут обстреливать нас, а мы не сможем отвечать! Враг изрешетит нас продольным огнем, Шарп! Вы же знаете, что это такое! Верный способ разнести корму и нос судна в щепки! И сколько времени мы будем беззащитны? При нынешней скорости минут двадцать. Целых двадцать! Они снесут наши мачты, а мы? Чем ответим мы?

– Ничем.

– Совершенно верно, – вздохнул Ллевеллин, – хотя это и не мое дело. А вот загнать пехотинцев на мачты – мое! Вы знаете, что решил капитан?

– Не посылать пехотинцев на мачты.

– Как он мог отдать такой приказ? – возмутился Ллевеллин. – Лягушатники будут ползать по мачтам, как пауки, а нам останется толпиться на палубе, словно овцам! Это неправильно и несправедливо! К тому же я не смогу использовать мои гранаты! – Ллевеллин был не на шутку обижен. – На палубе их оставлять нельзя – они слишком опасны, поэтому придется сложить в трюме.

Раздался крик Коннорса, который сообщал, что с флагманского корабля передают сигнал. Сигнал оказался необычно длинным. Для того чтобы передать его, «Эуриалусу» пришлось увесить флажками все три мачты.

– Что там? – нетерпеливо крикнул Чейз. Коннорс подождал, пока слабый ветерок расправит сигнальные флажки, затем надолго задумался, пытаясь припомнить код. Недавно изобретенная система была довольно проста – каждому флажку соответствовала своя буква. Кроме того, существовали комбинации флажков, которыми передавались слова и целые фразы. Всего придумали более трех тысяч комбинаций, а в последнем сигнале, судя по его длине, наверняка использовались самые редкие. Выстроив в уме связную фразу, Коннорс просветлел.

– Это от адмирала, сэр. «Англия ждет, что каждый исполнит свой долг».

– Неужели это и так не ясно? – возмутился Чейз.

– А как насчет валлийцев? – обиженно поинтересовался Ллевеллин и хитро улыбнулся. – Впрочем, нам, валлийцам, не нужно напоминать о долге. Это вас, англичан, всегда приходится подгонять.

– Передайте сообщение матросам, – велел Чейз. В отличие от офицеров команда встретила адмиральское послание аплодисментами.

– Все записали, мистер Коллиа? – спросил капитан.

Мичман энергично кивнул.

– Все, сэр.

– А время указали?

Юный Коллиа залился краской.

– Укажу, сэр.

– Одиннадцать тридцать шесть, мистер Коллиа, – сказал капитан, посмотрев на карманные часы. – Если вам необходимо узнать точное время, то под баком по левому борту висят часы из кают-компании. А пока бу– i дете разглядывать циферблат, мистер Коллиа, не забывайте беречь голову.

– В нее не так-то легко попасть, – заявил бравый Коллиа, – а мое место рядом с вами, сэр!

– Ваше место там, мистер Коллиа, где вы сможете одновременно видеть и сигналы, и часы, а значит, отправляйтесь-ка в укрытие!

– Есть, сэр.

И юный мичман удалился, гадая, как сможет увидеть сигналы из укрытия.

Чейз барабанил пальцами по перилам. Он выглядел взволнованным, но не больше, чем всякий на «Пуссели».

– Посмотрите, что вытворяет «Темерер»! – Капитан показал на линкор, который безуспешно пытался перегнать «Виктори», затем нахмурился. – Капитан Ллевеллин!

– Сэр?

– Пора барабанщику бить сбор.

– Есть, сэр, – отвечал Ллевеллин, кивая мальчишкебарабанщику. Тот поднял палочки и принялся выбивать ритм «Сердцевины дуба».

– Храни нас всех Господь, – промолвил Чейз, наблюдая, как матросы расходятся по местам. Барабанщик спустился вниз со шканцев. Впрочем, призывать команду к сражению не было нужды – матросы, канониры и морские пехотинцы «Пуссели» давно уже приготовились дать неприятелю смертельный бой.

– Открыть порты, сэр? – спросил Хаскелл.

– Не спешите, – ответил Чейз. – Канонирам зарядить двойной заряд картечью.

– Есть, сэр.

Пушки зарядили девятью маленькими ядрами и одним большим. Подобный заряд, объяснил Чейз Шарпу, обладает разрушительной мощью в ближнем бою.

– Мы начнем стрелять, когда подойдем вплотную, поэтому наш бортовой залп должен причинить врагу максимальные повреждения.– Капитан обернулся к лорду Уильяму. – Милорд, вам пора спускаться в трюм.

– Как, уже? Но ведь еще не стреляют! – возразила леди Грейс.

– Скоро начнут, миледи, – отвечал капитан.

Лорд Уильям нахмурился, явно не одобряя поведения жены, но леди Грейс продолжала стоять, не сводя глаз с горизонта, словно пыталась навеки запечатлеть в памяти грандиозное зрелище. Лейтенант Пил тайком набрасывал портрет женщины в своем блокноте, пытаясь схватить это выражение предельной сосредоточенности.

– На каком корабле плывет вражеский адмирал?

– Мы не знаем, миледи. Они не поднимают флагов.

– А кто у них адмирал? – спросил лорд Уильям.

– Вильнев. По крайней мере, так считает Нельсон.

– Он способный человек?

– С Нельсоном никто не сравнится, но говорят, адмирал Вильнев свое дело знает, милорд.

Над кораблем нависла зловещая тишина. Ветер слабо шевелил паруса. Чейз смотрел на юг, где «Ройял Соверен», оторвавшись от остальных кораблей, упрямо направлялся к неприятельскому строю, чтобы в одиночку принять бой.

– Какое расстояние между ним и врагом? – спросил он Хаскелл а.

– Ярдов сто? – предположил первый лейтенант.

– Значит, скоро начнется.

– Задаваке это не понравится, – улыбнулся Пил.

– Задаваке? Ах да, псу Коллингвуда. – Чейз расплылся в улыбке. – Бедный зверь боится стрельбы! – Капитан обернулся, прикидывая, когда под неприятельский огонь попадет его корабль. – Когда начнется обстрел, мистер Хаскелл, прикажите команде лечь на палубу.

– Есть, сэр.

– Осталось примерно три четверти часа, – вздохнул Чейз. – Ненавижу ждать! Господи, пошли мне ветер! Сколько сейчас, мистер Коллиа?

– Одиннадцать десять, сэр, – доложил юный мичман из укрытия.

– Стало быть, мы доберемся до них минут через двадцать, а вступим в бой около часа пополудни.

– Они начинают! – крикнул Коннорс, показав на облако серого дыма, которое заволокло корпус одного из вражеских линкоров.

– Сделайте отметку в вахтенном журнале! – приказал Чейз.

Бортовой залп одного из неприятельских линкоров вызвал рябь на воде. Перед носом «Ройял Соверена» в небо взметнулись брызги. Спустя мгновение стрельбу открыли еще полдюжины вражеских кораблей.

– Похоже на раскаты грома! – изумленно воскликнула леди Грейс.

«Виктори» находилась еще далеко от северного края вражеской колонны, поэтому большинство неприятельских линкоров не начали стрельбу. Залпы шести кораблей вспенивали воду за бортом флагманского линкора Коллингвуда. Наконец на мачтах вражеских кораблей один за другим начали появляться флаги. Французские трехцветные стяги выделялись на фоне красно-белых испанских королевских штандартов.

– А вот, миледи, адмиральский флаг. – Чейз показал рукой на мачту линкора, следующего за «Сантисима Тринидад».

Неприятельская артиллерия принялась терзать «Ройял Соверен». Корпус флагманского линкора окутал дым. Шарп настроил подзорную трубу на «Ройял Соверен» и увидел, как трепещут паруса на мачтах. Снаряды оставляли в материи дыры. Желая остановить продвижение «Соверена», неприятель целил в снасти. Однако флагманский линкор, распустив все паруса, упрямо двигался прежним курсом. Расстояние между ним и идущими следом «Беллайлом», «Марсом» и «Тоннантом» расширялось. Снаряды шлепались в воду рядом с бортами британских линкоров. Ответный огонь они не открывали, и следующие двадцать минут британцам предстояло молча продираться сквозь строй вражеских кораблей.

Чейз обернулся.

– Мистер Коллиа?

– Сэр?

– Проводите лорда Уильяма и леди Грейс в трюм. Служанка отправится с вами, миледи.

– Но ведь нас еще не обстреливают! – возразила леди Грейс.

– Прошу вас, миледи, – настаивал Чейз.

– Не упрямься, Грейс, – недовольно промолвил лорд Уильям. Несмотря на свой пистолет и шпагу, на палубе его светлость задерживаться не собирался.

– Желаю удачи, капитан.

– Ценю ваше участие и благодарю, милорд.

Леди Грейс бросила на Шарпа последний прощальный взгляд, но при лорде Уильяме он не посмел ответить улыбкой, а просто смотрел на нее, пока Грейс не отвернулась. Шарпа пронзило острое чувство потери.

Капитан всматривался во вражеский строй. Неожиданно он окликнул Шарпа:

– Смотрите, наш старый приятель!

– Сэр?

– Видите «Сантисима Тринидад»?

– Вижу.

– Шестой сзади. Наш «Ревенан».

Шарп настроил подзорную трубу, посчитал корабли за кормой четырехпалубного гиганта и внезапно узнал черно-желтый борт. «Ревенан» открыл порты, показались орудийные дула, и в следующее мгновение корабль исчез в клубе дыма.

Теперь под огнем оказалась «Виктори». Вражеская эскадра уже не надеялась, воспользовавшись благоприятным ветром, укрыться в Кадисе и приняла бой. Тридцать четыре корабля объединенного франко-испанского флота сошлись с двадцатью восьмью кораблями британской эскадры. Двум тысячам пятистам шестидесяти восьми орудиям и тридцати тысячам французов и испанцев противостояли две тысячи сто сорок восемь пушек и семнадцать тысяч британских моряков.

– По местам, джентльмены. – Чейз повернулся к офицерам на шканцах. – По местам. – Капитан коснулся молитвенника в кармане кителя. – Храни нас Господь!

И сражение началось.

Глава десятая

Капитан Ллевеллин отправил Шарпа на бак. Сам Ллевеллин вместе с юным лейтенантом командовал сорока морскими пехотинцами на корме. Под начало Шарпу достались двадцать пехотинцев, хотя на деле заправлял на баке сержант Армстронг – коренастый, словно бочонок, и упрямый, как мул. Родом сержант был из Нортумберленда, откуда вывез глубочайшую неприязнь к шотландцам.

– Шотландцы – те еще ворюги, сэр, – доверительно поделился Армстронг с Шарпом. Тем не менее все шотландцы Ллевеллина состояли под командой сержанта Армстронга. – Должен же кто-то за ними присматривать, сэр, – объяснял сержант.

Шотландцы не жаловались на своего командира. Если их брата Армстронг просто недолюбливал, то несчастных, которых угораздило родиться южнее реки Тайн, просто ненавидел. По мнению бравого сержанта, настоящие воины получались только из нортумберлендцев, остальное человечество делилось на вороватых ублюдков, трусливых иноземцев и офицеров. Армстронг считал, что Франция расположена слишком далеко от Лондона, чтобы всерьез ее опасаться, а вот Испанию называл преисподней. Заметив интерес Шарпа к одному из семиствольных ружей Ллевеллина, прислоненных к фок-мачте, сержант буркнул:

– Зря вы заглядываетесь на эту штуку, сэр. Я приберегаю ее до тех пор, пока мы не ступим на неприятельский борт. С этой семистволкой мы враз очистим палубу от чертовых ублюдков!

Шарп не был ни морским пехотинцем, ни нортумберлендцем, к тому же вышел в офицеры из простых солдат. Стоило ли удивляться, что Армстронг ему не доверял! И все-таки этот коренастый и невежественный тип был лучшим рубакой из всех, что встречались Шарпу.

На баке расположились также две из шести тридцатифунтовых корабельных карронад. С пушкой, что стояла по левому борту, управлялся Задира – бывший раб из команды боцмана Хоппера. Чернокожий гигант, как и прочие канониры, обнажился до пояса и повязал голову шарфом.

– Скоро будет жарко, сэр, – приветствовал он Шарпа, кивнув в сторону неприятельского флота. Полдюжины кораблей палили в «Виктори», в миле к югу еще полдюжины обстреливали «Ройял Соверен». Лисели «Соверена», который подобрался к вражескому строю раньше прочих, словно сломанные крылья безжизненно свисали с разбитых рей.

Поверхность моря перед «Пусселью» рябило от ядер, но ни один из снарядов еще не достиг палубы и мачт. «Темерер» так и не смог перегнать «Виктори» и теперь шел по правому борту флагмана. Шарп видел, как словно по волшебству в его парусах появляются дыры, заставляя материю содрогаться. Перебитые тросы трепетали на ветру. Шарпу казалось, что «Виктори» и «Темерер» плывут прямо на четырехпалубного гиганта «Сантисима Тринидад».

– Мы попадем под обстрел минут через пятнадцать, – ответил Задира на невысказанный вопрос Шарпа.

– Удачи, Задира.

Чернокожий гигант осклабился.

– Не родился еще белый, который меня одолеет, сэр. Раньше-то они со мной не слишком церемонились, а теперь пришла наша очередь – моя и моей безжалостной крошки. – Он похлопал по стволу карронады – самого сокрушительного орудия, которое Шарп видел в жизни. От пехотных пушек карронада отличалась длинным стволом и с виду больше походила на бесформенный котелок или кастрюлю. Колес у лафета не было, поэтому при отдаче ствол скользил прямо по палубе. Устрашающе зияло широкое дуло, внутри которого располагались тридцатифунтовое ядро и деревянный бочонок мушкетных пуль. Карронада не отличалась особой меткостью, но с расстояния в несколько ярдов изрыгала на вражескую палубу сноп металла, грозя выпустить кишки целому батальону.

– Эту штуку придумали шотландцы, сэр. – За спиной Шарпа возник Армстронг. Сержант презрительно фыркнул. – Варварское орудие, сэр. Да и артиллерист у нас варвар, – добавил он, посмотрев на Задиру.– Если мы захватим вражеский корабль, Задира, – приказал Армстронг, – держись рядом со мной.

– Есть, сержант.

– Почему рядом с вами? – поинтересовался Шарп, когда они с сержантом отошли от карронады.

– Потому что если этот черный дикарь полезет на врага, все бросаются врассыпную. Сущий дьявол, сэр. – В тоне Армстронга слышалось неодобрение – Задира определенно не был нортумберлендцем. – А вы, сэр? – подозрительно спросил Армстронг. – Останетесь с нами? – Армстронга мучил вопрос: собирается ли Шарп покуситься на его авторитет?

Шарп мог бы принять командование, но понимал, что пехотинцы принесут больше пользы, подчиняясь Армстронгу. Однако прапорщик не собирался, подобно юным офицерам, праздно расхаживать по баку, чтобы почти наверняка сложить голову под вражескими пулями. Армстронг знал свое дело, пехотинцы Ллевеллина были превосходными солдатами, поэтому Шарп не видел особой доблести в джентльменском презрении к неприятельским снарядам. Он и сам умеет стрелять.

– Спущусь-ка я вниз, – отвечал он сержанту, – выберу мушкет.

Пока Шарп спускался к камбузу, снаряды начали шлепаться в воду рядом с бортом «Пуссели». Обычно внизу бывало многолюдно, теперь пустой и холодный камбуз выглядел заброшенным. Матросы залили огонь, и две корабельные кошки, вылизывая шерстку, недоумевали, куда девалось привычное тепло. Канониры сидели на корточках рядом с орудиями. Иногда кто-нибудь открывал орудийный порт и высовывался наружу, чтобы бросить взгляд на неприятеля, и тогда внутрь сумрачного помещения проникал яркий луч.

Слабый свет сочился сквозь широкие окна кают-компании на корме. В полумраке за закрытыми портами, словно связанные чудовища, маячили самые большие корабельные орудия. Обычно дула поднимали вверх и туго привязывали. Теперь стволы опустили, а лафеты подвинули к закрытым портам. Отсюда грохот вражеской артиллерии казался далеким нудным бормотанием. Шарп спустился в кубрик, освещенный приглушенным светом фонарей. Теперь он находился ниже ватерлинии. Артиллерийский погреб охраняли морские пехотинцы с мушкетами. Им было велено никого не впускать за пропитанную морской водой кожаную занавеску. Шарп попросил у одного из мальчишек в войлочных шлепанцах (их называли «пороховыми мартышками») поискать для него патронную сумку, другому велел найти пистолетные патроны, а сам отправился дальше, в небольшую оружейную, чтобы приглядеть себе пистолет. Тяжесть пистолета напомнила ему о Грейс. Он проверил кремневые замки.

Шарп поблагодарил мальчишек и поднялся на нижнюю палубу, где прикрепил сумки к поясу. Корабль слегка качало на волнах, и вдруг палуба под ногами Шарпа вздрогнула – первый снаряд поразил надводную часть «Пуссели».

– Ну вот, лягушатники и нас взяли на мушку, – произнес чей-то голос во тьме.

– И воздай нам по грехам нашим, – нараспев бубнил другой голос, но закончить молитву не успел.

– Открыть порты! – прокричал пятый лейтенант Холдерби, а корабельные старшины повторили приказ канонирам на носу.

Одновременно открылись все тридцать портов нижней палубы. Дневной свет упал на три гигантские колонны – корабельные мачты – и снующую толпу полуголых матросов. Пушки стояли в положении отката, туго натянув веревки.

– Выдвинуть стволы! – снова прокричал Холдерби.

Канониры бросились к пушкам – массивная палуба задрожала, когда они поволокли их к открытым портам. Холдерби, в шелковых чулках и шитом золотом мундире, нырнул под низкую балку.

– Залечь между орудиями! Между орудиями! Отдохните, джентльмены, пока есть время. Всем лечь между орудиями!

Чейз приказал команде улечься на пол ради безопасности. Тяжелые орудийные стволы должны были стать для канониров защитой от ядер, пробивших палубу. Мысль о снарядах, крушащих палубу его дорогой «Пуссели», заставила капитана вздрогнуть. Хаскелл вопросительно поднял бровь, и Чейз улыбнулся.

– Они разнесут нас в щепки, как думаете?

Хаскелл постучал по перилам шканцев.

– Французы строить умеют, сэр.

– Да уж, умеют. – Чейз привстал на цыпочки, пытаясь разглядеть «Ройял Соверен». – Двадцать три минуты под огнем, – восхищенно воскликнул он, – и все еще на плаву! Да под каким огнем!

Правая колонна британцев уже готовилась протаранить вражеский строй, но «Пуссель» находилась в левой. Ей только предстояло пройти под шквалом неприятельской артиллерии, не имея возможности открыть ответный огонь. Чейз сморщился, заметив, что в парусах начали появляться дыры от снарядов. Испытание началось. По правому борту поднялся фонтан, обрызгав расчет одной из карронад.

– Водичка-то холодна? – обратился капитан к обнаженным до пояса матросам.

– А мы не купаться собрались, сэр, – пришел ответ. Корабль, плывший впереди, подвергался еще более жестокому обстрелу. Чейз понимал, что с каждой секундой «Пуссель» приближается к настоящему пеклу. Стоило капитану подумать об этом, как тяжелый снаряд снес кат-балку по правому борту – только щепки разлетелись по баку. Внезапно Чейз заметил, что давно уже нервно перебирает пальцами правой руки по бедру, и усилием воли заставил себя успокоиться. Его отец, воевавший с французами лет тридцать назад, ужаснулся бы подобной тактике. В те времена линейные корабли подходили друг к другу с сугубой осторожностью, боясь повредить хрупкие нос и корму, а ныне британский флот несся на врага, словно разъяренный бык, не заботясь о повреждениях. Эх, знать бы, подумал Чейз и коснулся молитвенника в кармане, установил ли каменщик плиту на отцовской могиле или камень по-прежнему пылится на церковных хорах?

– Спаси нас, Господи, – пробормотал капитан, – да не погибнем.

– Аминь. – Первый лейтенант Хаскелл расслышал бормотание капитана.

Шарп вернулся на бак, где пехотинцы прятались за грудой гамаков, затянутых сеткой, а канониры присели на корточках за пушечными стволами. Сержант Армстронг хмуро вглядывался во вражескую цепь. Шарп посмотрел направо: «Ройял Соверен» уже достиг вражеской цепи. Команда поднимала упавшие лисели, а пушки наконец-то открыли ответный огонь. От носа до кормы «Ройял Соверен» заволокло едким дымом. Орудия левого борта выпустили залп в корму испанского линкора, а орудия правого – в бак французского. Одну из стеньг «Ройял Соверена» снесло ядром, но это не помешало линкору пробить вражескую цепь, и на некоторое время он оказался в окружении неприятельских кораблей. Следующему линкору в колонне Коллингвуда еще предстояло проделать немалый путь до вражеской цепи, поэтому «Соверену» приходилось пока сражаться в одиночку.

Над головой раздались хлопки. Шарп поднял глаза вверх – ядро одно за другим пробило нижние паруса, прежде чем исчезнуть за кормой. Другой звук, на сей раз откуда-то снизу, заставил его попятиться.

– Попадание в корму, сэр, – сказал Армстронг, – сносят кат-балки.

Раздался треск, и Шарп увидел, как прочная деревянная снасть, при помощи которой поднимали и опускали якорь, переломилась посередине.

Сердце бешено колотилось, во рту пересохло, левая щека непроизвольно дергалась. Шарп с силой сжал челюсти. Снаряд упал в воду прямо по курсу, обрызгав фигуру на носу «Пуссели». Это было похуже, чем при Ассайе. На суше у пехотинца в'сегда сохранялась иллюзия, что, отступив вправо или влево, ему удастся укрыться от вражеских снарядов. Здесь бежать было некуда. Медленно крадущийся вдоль вражеского строя корабль должен был выстоять под огнем вражеских линкоров, и каждый нес на борту батарею, несравнимую с той, которой располагал при Ассайе сэр Артур Уэлсли. Ядра чертили небо, и каждый такой росчерк означал, что вскоре ядро поразит палубу или снасти «Пуссели». Флагманский корабль Нельсона обстреливала дюжина вражеских кораблей. В нижних парусах «Пуссели» появлялись новые дыры. Снаряды падали рядом с бортами, поднимая фонтаны брызг. Внезапно раздался странный свист, почти стон, и на мгновение все стихло.

– Цепные ядра, сэр, – объяснил Армстронг. – Словно нечистый бьет крылами.

«Ройял Соверен» заслонили полдюжины вражеских кораблей. В облаке дыма на фоне затянутого облаками неба торчали только верхушки его снастей да раздавался грохот пушек. Тем временем вражеские корабли обрушили град ядер на «Пуссель», спеша воспользоваться тем, что противник не открывает ответного огня. Два снаряда поразили корпус рядом с ватерлинией, еще один срикошетил от левого борта, выбив щепы с абордажные пики длиной. Четвертое ядро сбило с грот-мачты свежевыкрашенные бугели, а пятое просвистело мимо передней карронады по правому борту, обезглавило морского пехотинца, а двух других отбросило назад. Кровавые брызги блеснули во внезапно потеплевшем воздухе.

– За борт его! – крикнул Армстронг пехотинцам, которые на мгновение утратили дар речи, потрясенные внезапной гибелью товарища. Двое пехотинцев подняли обезглавленное тело, но за борт выбросить не успели. Армстронг велел им снять с трупа амуницию. – И в карманах пошарьте, ребята. Разве мамаши не научили вас бережливости? – Сержант пересек палубу, поднял голову за окровавленные патлы и швырнул за борт. – Еще шевелятся? – Сержант бросил взгляд на двух пехотинцев, застывших в луже крови, словно тряпичные куклы.

– Маккей мертв, сержант.

– Так избавьтесь от него, и поживее! Третьему пехотинцу ядро оторвало руку и вскрыло грудную клетку. Ребра торчали наружу из кровавого месива разорванных мышц.

– Этот тоже не жилец, – заявил Армстронг, наклонившись над раненым, который моргал и судорожно всхлипывал.

Ядро срикошетило от сетки, которой были накрыты гамаки, расщепило перила шканцев и пробило палубу, не причинив никому вреда. Еще одно снесло рею, и тут же два других превратили в щепки шкафут. Затем очередное ядро врезалось в одно из трехтонных орудий нижней палубы, разорвало двух канониров и наполнило корабль звоном, словно гигантский молот ударил по чудовищного размера наковальне.

Легкий западный бриз развеивал дым, застревавший в парусах и снастях вражеских линкоров. Шарп видел, как дымное облако прорезают вспышки пламени. Пламя на миг озаряло пороховой дым, над вражескими палубами поднималось еще одно облако, и еще одно ядро летело в направлении «Виктори», «Темерера», «Нептуна», «Левиафана», «Конкерора» и «Пуссели». Запоздавшая трехпалубная «Британия» еще не попала под огонь вражеских батарей.

– За борт его! – велел Армстронг пехотинцам, показав на раненого, который уже испустил дух.

Оторванная рука с торчащими сухожилиями и мышцами, словно забытый кусок требухи, валялась на палубе. Шарп наклонился, поднял ее и швырнул за борт. Внизу запели матросы. Один из пехотинцев опустился на колени и начал бессвязно повторять слова молитвы. Задира сплюнул за борт коричневую слюну и отрезал еще кусок табачной жвачки.

Шарп вернулся на свое место к фок-мачте и вспомнил, что не успел зарядить оружие. Весьма кстати – будет чем занять руки ближайшие несколько минут. Он рывком поднял мушкет – снаряд снес матроса с палубы «Конкерора». Вставил заряд – ядро прочертило воздух рядом с его головой и шлепнулось в воду за кормой. Один за другим три удара сотрясли корпус «Пуссели», пробив двойную дубовую обшивку. Матросы карабкались по мачтам, пытаясь соединить порванные снасти. В грот-парусе уже зияли шесть крупных отверстий. Громадный парус содрогнулся еще раз – и в нем появилось семь новых дыр. Чейз упрямо стоял на разбитых шканцах, словно вел свой корабль по ровной морской глади. Шарп забил заряд в ствол – между ног показался кровавый ручеек из лужи, что натекла из тел убитых пехотинцев. Кровь алела на выскобленной до блеска палубе. Корабль слегка накренился влево, и кровавый ручеек свернул влево. Корма качнулась вверх – ручеек послушно потек вперед, нос судна поднялся над волнами – кровавый ручеек помедлил и потек назад.

«Пуссель» накренилась на правый борт – но тут Шарп наступил на упрямую струйку, вытащил шомпол и занялся пистолетом. Снаряд ударил в фок-мачту, заставив снасти вздрогнуть. Серебристые щепки усеяли воду за бортом – ядро поразило в живот Жанну д'Арк. Уши у Шарпа давно заложило. По палубе ручьем текла кровь – срикошетившее ядро попало в кого-то из матросов. Воздух наполнял мучительный визг – цепные снаряды вспарывали паруса и перерезали тросы. Шарп видел, как капитан Ллевеллин оттаскивает раненого к перилам. Звуки вражеских орудий сливались в однообразный и пронзительный распев. Вблизи неприятельские корабли казались островами, ощетинившимися пушками. Островами, изрыгающими дым и пламя. Звук еще одного сокрушительного удара раздался справа. Шарп наклонился и увидел, как выкрашенный черным борт «Пуссели» взорвался фонтаном щепок. Из открытого порта выпало тело, за ним еще одно. Окровавленная дверца порта болталась на одной петле, пока чья-то рука не оторвала ее, и дверца упала за борт.

Ядро просвистело над залитой кровью палубой, снесло перила на баке и пробило нижнюю часть грот-паруса. Теперь за борт с рей свисали уже три лиселя, а матросы пытались втянуть их обратно. Разрезное ядро – две железные полусферы, соединенные короткой штангой, – ударило в фок-мачту и глубоко вонзилось в дерево. Шарп посмотрел на флагманский корабль. Казалось, что «Виктори», еще не достигшая дымовой завесы, движется прямо на стену огня. «Соверена», со всех сторон окруженного неприятелем и отчаянно пытающегося сопротивляться в одиночку, окутывал дым. Внезапно часть перил на баке «Пуссели» исчезла, превратившись в груду щепок и опилок. Острый деревянный обломок пронзил легкое морскому пехотинцу.

– Ходжкинсон! Вниз его! – крикнул Армстронг.

Другому пехотинцу обломок вонзился в руку, но он упрямо отказывался спускаться вниз, несмотря на то что кровь пропитала рукав и капала на палубу.

– Всего лишь заноза, сержант.

– Пошевели-ка пальцами, сынок, – приказал Армстронг. – Пехотинец послушно согнул пальцы. – Курок спустить сможешь, – разрешил Армстронг, – только перевяжи руку. А то, пока дойдет до стрельбы, успеешь залить кровью всю палубу!

Следующее ядро вонзилось в носовую фигуру – в воздух взлетели деревянные обломки. Затем, увлекая за собой такелаж и паруса, с раздирающим скрипом на палубу обрушилась брам-стеньга грот-мачты. На некоторых кораблях над шканцами натягивали сетку, чтобы защитить офицеров от падающих сверху деревянных обломков. Однако на своем корабле Чейз не поощрял таких нежностей.

– Все рискуют одинаково, – ответил капитан Хаскеллу, когда первый лейтенант предложил натянуть сетку.

С точки зрения Шарпа, офицеры рисковали больше – неприятеля привлекали их шитые золотом мундиры. Впрочем, решил Шарп, у офицеров и жалованье выше.

Ядро перерезало фал стакселя, и парус безжизненно свис за борт. Матросы кинулись на бушприт, чтобы закрепить разорванный фал. Один, второй, третий залп. «Пуссель» содрогалась от ударов вражеских ядер. Все вокруг заволокло едким пороховым дымом, и Шарп гадал, как неприятелю удается разглядеть цель. Раздались радостные крики – матросам удалось поднять из воды стаксель.

Команда на грот-мачте пыталась починить брамстеньгу. В грот-парусе зияла по меньшей мере дюжина дыр, оставленных вражескими ядрами. Линкор впереди «Пуссели» был поврежден ничуть не меньше. Разбитые мачты, сломанные реи, разорванные паруса. Впрочем, парусов пока хватало, чтобы медленно двигаться вперед. Рядом с «Пусселью» в воде плавали тела матросов с «Темерера» и «Конкерора».

– А вот и его величество вступил в бой! – воскликнул Армстронг.

Сержанта явно не заботило, как следует обращаться к главнокомандующему. Очевидно, Армстронг считал Нельсона почетным нортумберлендцем. Шарп услыхал грохот бортового залпа «Виктори». Пушки трехпалубного британского флагмана линкора ударили в бак французского корабля, так долго безнаказанно терзавшего англичан. Фок-мачта французов зашаталась и медленно осела. Орудия «Виктори» откатились, канониры с банниками, вдыхая дым и гарь, заскользили по влажной от крови палубе.

Хотя брам-стеньга «Пуссели» рухнула на палубу, реи еще удерживались цепями, а вот лисели «Конкерора» болтались в воде, и команда безуспешно пыталась втащить их на борт. Черно-желтые бока британских линкоров алели кровавыми пятнами. Воздух дрожал от орудийных залпов, свистели ядра, а волны Атлантики гнали англичан на вражеские пушки.

Прямо по курсу «Пуссели» лежал испанский линкор, его красно-белый флаг был так огромен, что почти плескался в воде. Порыв ветра отнес пороховой дым, и Шарп увидел дневной свет сквозь орудийные порты вражеского линкора. Полдюжины отверстий взорвались пламенем. Ядра просвистели над палубой «Пуссели», разрывая тросы и дырявя паруса. Корпус испанского линкора заволокло дымом. Еще залп – и снаряд вонзился в бак «Пуссели», второй ударил в фок-мачту, а третий упал в воду по левому борту. Шарп считал. Прошла минута, пороховой дым сгущался. Две минуты – орудия испанца все еще молчали. Медленно, как медленно, думал Шарп. Впрочем, медленные залпы тоже несли смерть. На мачтах вражеского линкора Шарп заметил матросов с мушкетами. Над головой засвистели пули. Перед отвесным носом «Британии» – аллегорической фигурой, держащей меч и трезубец, – в воду упал снаряд, подняв фонтан брызг. Морской пехотинец все еще молился, осеняя себя крестом и призывая Святую Деву.

«Виктори» почти исчезла в дыму. Шарп с трудом различал слабые отблески дневного света, отразившиеся от позолоты на корме флагмана. Вражеские корабли окружали «Виктори», от залпов их орудий морская гладь рябила. Наконец «Темерер» – второй линкор в колонне Нельсона – достиг вражеской цепи и дал бортовой залп. Открыл стрельбу и «Ройял Соверен» – первый линкор в колонне Коллингвуда. Море за бортами громадных кораблей кипело и пенилось. В пороховом дыму падали мачты. Во вражеской цепи к северу от того места, куда проник флагманский линкор адмирала Коллингвуда, появилась громадная щель. Неприятель окружал британские корабли южнее «Ройял Соверена», а севернее французские и испанские линкоры готовили еще одну ловушку для «Виктори».

Шарпу казалось, что все происходит мучительно медленно. Морское сражение совсем не походило на сухопутное: здесь не было ни несущейся во весь опор кавалерии, ни комьев земли, взлетающих в воздух из-под лошадиных копыт. Величавая красота парусных судов никак не вязалась с грохотом корабельных пушек. Корабли шли на смерть, гордо вздымая мачты, широко раскинув паруса над массивными остовами. В бой, прорезав неприятельский строй к югу от «Виктори», вступили «Левиафан» и «Нептун». Еще одно ядро оставило глубокую борозду в палубе на баке «Пуссели», другое ударило в бизань-мачту, третье, чудесным образом никого не задев, пролетело от носа до кормы и шлепнулось за борт. За стволами орудий на корточках примостились канониры. Чейз стоял у бизань-мачты, сцепив руки за спиной. До неприятельской колонны оставалось примерно три корпуса, и сейчас капитан выбирал, где прорвать строй.

– Румб на правый борт! – скомандовал Чейз, и рулевой со скрипом повернул штурвал. Снизу донеслись вопли – ядро пробило обшивку и, срикошетив от гротмачты, врезалось в канониров. – Не торопись, – велел рулевому Чейз.

Рядом с ухом Шарпа что-то прожужжало. Мгновением позже мушкетная пуля вонзилась в палубу. Стреляли с мачт неприятельских кораблей. Усилием воли Шарп заставил себя стоять прямо. Испанский линкор заволокло дымом, а на его месте прямо по курсу «Пуссели» показался французский линкор и еще один неизвестный корабль. Шарп не мог разобрать, испанский или французский: флаг закрывали неповрежденные полотнища парусов. Паруса были грязными и потрепанными. Двухпалубный, меньше «Пуссели», на носу – фигура монаха с крестом в поднятой руке. Значит, испанский, решил Шарп. Чейз хотел провести «Пуссель» между испанцем и французом, но испанец явно вознамерился ему помешать. Наружная часть бушприта испанского судна, именуемая утлегарем, почти касалась французской бизань-мачты. Французы обстреливали корпус «Пуссели». Мушкетные пули барабанили по ее парусам. Чейз размышлял. Он мог обогнуть французский линкор и подойти прямо к неприятельскому борту, но тогда «Пуссель» выбьется из строя. Меж тем щель все сужалась. Если капитан ошибется и испанцу удастся втиснуть свой корпус перед носом «Пуссели», неприятель может зацепиться за ее бушприт и удерживать британский линкор, пока под непрерывным орудийным огнем он не превратится в груду кровавых обломков. Хаскелл, поняв, что им угрожает, бросил на капитана удивленный взгляд. Мушкетные пули вгрызались в палубу под ногами. Очередное ядро разнесло рундук с флагами у гакаборта. Еще одна мушкетная пуля вонзилась в штурвал, другая разбила фонарь нактоуза. Глядя на сужающийся проход, Чейз испытывал сильное желание обогнуть корму испанца, но разве мог он позволить неприятелю диктовать свои условия!

– Идем прежним курсом! – велел капитан рулевому. Он никому не собирался уступать дорогу. – Канонирам приготовиться, мистер Хаскелл! – приказал Чейз.

Хаскелл повторил приказ капитана.

– Подъем! Изготовиться к стрельбе!

На нижней палубе мичманы и лейтенанты выкрикивали приказ капитана:

– Подъем! Готовься к бою!

Канониры сгрудились вокруг орудий, вглядываясь в открытые порты. Морской пехотинец чертыхнулся и зашатался – мушкетная пуля пронзила плечо.

– Ступай к хирургу, – приказал раненому Армстронг, – да поживее! – Сержант поднял взгляд на французов с мушкетами, повисших на бизань-мачте. – Пора научить этих молодцов хорошим манерам! – прорычал он.

Наконец истерзанный бушприт «Пуссели» втиснулся в щель между вражескими кораблями. Канониры на нижней палубе еще не видели врага, но уже задыхались от плотного, словно туман, порохового дыма. Теперь «Пуссель» была так близко к неприятелю, что французские и испанские снаряды перелетали через ее палубу и поражали идущие следом корабли.

– Вперед! – скомандовал Чейз. – Полный вперед! Настало время расплаты. «Пуссель» находилась в футе от кормы одного неприятельского корабля и носа другого и могла отомстить обоим. Сейчас горячий металл обрушится на врагов, превратив их корабли в кровавое месиво из раздробленных костей и деревянных обломков!

– Пушки к бою! – прокричал Чейз.

Пусть мерзавцы захлебнутся своей кровью, мстительно думал капитан. Пусть пожалеют, что родились на свет! Ублюдки еще заплатят за то, что сделали с его кораблем! Раздался скрежет, полетели щепки – бушприты «Пуссели» и испанца столкнулись, утлегарь испанца переломился, и «Пуссель» устремилась в узкую щель, зацепив сломанной брам-стеньгой французский флаг и разодрав его в клочья.

– А теперь зададим им! – раздался крик капитана.

Чейз вздохнул с облегчением – наконец-то пришел его час!

Лорд Уильям Хейл отказался делить укрытие со служанкой леди Грейс. Его светлость велел девушке найти себе место в трюме на носу корабля.

– И так приходится терпеть неудобства, – заявил лорд Уильям жене, – не хватало еще сидеть вместе со слугами.

Укрытие для дам располагалось на корме и представляло собой треугольное пространство рядом с рулем. Сверху нависали полки, где хранились офицерские вещи и где Малахия Брейсуэйт некогда прятал бумаги, за которыми спустился в трюм в день своей смерти, чтобы создать хотя бы видимость комфорта, капитан велел застелить покатый пол старой парусиной. Лорд Уильям и леди Грейс сидели прямо под маленьким люком, который вел в оружейную на кубрике. Обычно там хранили кремневые замки и чинили мушкеты. Сейчас оружейная пустовала, но во время боя туда относили умирающих.

Лорд Уильям настоял, чтобы на ржавый крюк в потолке повесили два фонаря. На колени его светлость положил пистолет, сверху пристроил книгу, которую вытащил из кармана.

– «Одиссея», – сказал лорд Уильям. – Думал, что во время плавания найду время для чтения, но часы пролетели незаметно, верно?

– Верно, – вяло отвечала леди Грейс. Грохот вражеских орудий заглушался толщей воды.

– Должен заметить, с годами мой греческий не стал хуже. Некоторые слова я забыл, но юный Брейсуэйт помог мне. Секретарем он был никудышным, но греческий знал превосходно.

– Терпеть его не могла, – заметила леди Грейс.

– А мне казалось, вы его просто не замечали, – пожал плечами лорд Уильям и уткнулся в книгу. Он водил пальцем по строкам и беззвучно шевелил губами.

Леди Грейс прислушивалась к грохоту орудий. Когда первый снаряд поразил «Пуссель», заставив судно задрожать, она поежилась. Лорд Уильям чуть приподнял бровь, но глаз от страницы не оторвал. Вода сочилась в трещину между деревянными стропилами рядом с леди Грейс. На миг ей захотелось прижать палец к размокшей старой пакле. Шарп рассказывал, как в приюте детей заставляли раздирать циновки, сплетенные из просмоленной пеньки. Волокна шли затем на заделку корабельных швов. От этой работы ногти Шарпа почернели, хотя он уверял, что виной тому кремневые замки мушкетов. Леди Грейс подумала о руках любимого и закрыла глаза. Что за наваждение на нее нашло? Даже сейчас она могла думать только о Шарпе. Корабль снова тряхнуло, и внезапно леди Грейс ощутила, как давят стены этого тесного укрытия, расположенного у самого днища судна.

– Я читаю о Пенелопе, – произнес лорд Уильям, не обращая внимания на удары, что ежеминутно сотрясали корпус судна. – Выдающаяся женщина, не так ли?

– Вы правы. – Леди Грейс открыла глаза.

– Квинтэссенция, э-э… я сказал бы, верности. Согласны?

Леди Грейс подняла глаза на мужа. Он сидел, прислонившись спиной к противоположной стене, и, казалось, испытывал немалое удовольствие от разговора.

– Пенелопа считается образцом супружеской верности, – осторожно ответила она.

– Вы когда-нибудь задумывались, дорогая, зачем я взял вас в Индию? – спросил лорд Уильям и захлопнул книгу, заложив страницу каким-то листом бумаги, вероятно письмом.

– Смею надеяться, потому, что в Индии я могла оказаться полезной вам, – отвечала леди Грейс.

– Так и есть, – согласился лорд Уильям. – Должен признать, наши гости никогда не имели повода пожаловаться на плохое обхождение, да и дом вы вели превосходно.

Грейс промолчала. Руль скрипел на крюке. Вражеская канонада то затихала, то вновь звучала мощным крещендо.

– Впрочем, хороший слуга справился бы с этим не хуже вас, если не лучше, – продолжил лорд Уильям. – Нет, дорогая моя, вынужден признаться, что взял вас в Индию не поэтому. Откровенно говоря, я боялся, что вы не станете хранить мне верность, подобно Пенелопе.

Леди Грейс отвела глаза от ручейка, сочившегося по стене.

– Вы оскорбляете меня, – холодно промолвила она. Лорд Уильям сделал вид, что не расслышал.

– Пенелопа хранила верность мужу все годы его странствий. Способны ли на это нынешние жены? – Казалось, его светлость всерьез задумался. – Как вы считаете, дорогая?

– Будь я женой Одиссея, – парировала леди Грейс, – я наверняка знала бы ответ.

Лорд Уильям рассмеялся.

– А вам бы это понравилось, дорогая? Выйти замуж за воина? Одиссея считают великим воином. Впрочем, мне всегда казалось, что на деле он был всего лишь ловким мошенником.

– Его называют героем, – возразила Грейс.

– Каковым, без сомнения, должен быть любой муж для верной жены, – тихо промолвил лорд Уильям и посмотрел в потолок.

Один за другим два ядра сотрясли корпус «Пуссели» . Волна ударила в корму – лорду Уильяму пришлось схватиться за стену, чтобы не упасть. Сверху послышался топот ног – первых раненых несли на стол корабельного хирурга. Еще один удар, на сей раз совсем близко. Леди Грейс вскрикнула. Стало слышно, как вода фонтаном забила из пробоины ниже ватерлинии, но корабельный плотник не зевал. Деревянная пробка плотно запечатала щель. Леди Грейс гадала, как глубоко под ватерлинией они находятся. Футов пять? Капитан Чейз утверждал, что ядра не могут достичь укрытия, так как вода замедляет их продвижение. Однако если судить по звукам, раздающимся со всех сторон, «Пуссели» приходилось несладко. Скрипели основания мачт, журчала вода, чмокали помпы, стонала древесина, руль со скрипом ворочался в металлических уключинах, гремела неприятельская артиллерия, корпус корабля сотрясался от ударов. Леди Грейс, напуганная чудовищной какофонией, прижала руку ко рту, а другую положила на живот, где носила ребенка Шарпа.

– Здесь вам нечего бояться, – успокоил жену лорд Уильям. – Капитан уверил меня, что под ватерлинией еще никого не убивали. Ах да, я и забыл про беднягу Брейсуэйта. – Лорд Уильям сложил руки в молитвенном жесте. – Он был убит под ватерлинией, – насмешливо протянул его светлость.

– Он упал с лестницы, – сказала леди Грейс.

– Неужели? – Лорд Уильям явно наслаждался разговором. Громовые удары сотрясали корабль. Его светлость удобнее устроился на старой парусине. – Признаться, как раз в этом-то я сомневаюсь.

– Тогда что с ним случилось?

– Справедливый вопрос, дорогая моя. – Лорд Уильям сделал вид, что размышляет. – Если предположить, что кто-то на корабле недолюбливал беднягу Брейсуэйта… скажем, вы. Вы только что заявили, что терпеть его не могли.

– Верно, – вздохнула леди Грейс.

– Я не собираюсь обвинять вас в его убийстве, – улыбнулся лорд Уильям. – Однако у него могли быть и другие враги, которым хотелось, чтобы убийство выглядело несчастным случаем. Скажем, ваш Одиссей, пожелай он разделаться с юным Брейсуэйтом, наверняка без труда осуществил бы свое намерение.

– Брейсуэйт упал с лестницы, – упрямо повторила леди Грейс.

– Да-да, разумеется. – Лорд Уильям нахмурился. – Признаюсь, я и сам недолюбливал Брейсуэйта. Бестактный выскочка. Ему с трудом удавалось скрывать зависть к знатным и богатым. Мне пришлось нанять его, но я всегда был о нем весьма невысокого мнения. Впрочем, это не помешало Брейсуэйту довериться мне.

Леди Грейс подняла глаза на мужа. Лампы отбрасывали по углам зловещие тени. Прямо над ними в палубу вонзилось ядро, и корабельные переборки застонали, но на сей раз леди Грейс даже не вздрогнула. Ногтем она поскребла паклю в щели, пытаясь воооразить, каково приходится бедному сироте в холодном приюте.

– Сказать по правде, – счел нужным уточнить лорд Уильям, – он пошел на это не слишком охотно. Я не имею привычки поощрять подчиненных к излишней откровенности. Но нельзя не признать, что Брейсуэйту хватило ума подстраховаться на случай своей преждевременной кончины. Возможно, он обладал даром пророчества?

– Кто знает, – напряженно ответила леди Грейс.

– Мне почти жаль его. Вообразите, жить в постоянном страхе!

– Впечатлительные натуры плохо переносят долгие морские путешествия.

– Он так боялся, – лорд Уильям по-прежнему не обращал внимания на слова жены, – что оставил в бумагах запечатанное письмо: «Открыть в случае моей смерти». – Его светлость фыркнул. – Что за дешевая мелодрама, вы не находите? Я долгое время не распечатывал это послание, опасаясь, что оно содержит очередной перечень обид и самооправданий. Кроме того, мысль о том, что бедняга Брейсуйэт обращается ко мне из могилы, повергала меня в ужас! Я чуть не выбросил письмо за борт. Однако христианин во мне победил, и я распечатал злополучное письмо. О чем нисколько не жалею, ибо оно оказалось небезынтересным. – Лорд Уильям улыбнулся и осторожно извлек из книги сложенный лист бумаги. – Вот, дорогая моя, залог нашего семейного счастья, завещанный покойным Брейсуэйтом. Прошу вас, прочтите. Мне не терпится услышать ваше мнение.

Его светлость протянул письмо жене. Леди Грейс молча взяла листок. Какая теперь разница? Разве лучше, если он прочтет письмо вслух?

Муж положил ладонь на рукоять пистолета. В это мгновение бушприт «Пуссели» снес утлегарь испанского линкора. И леди Грейс узрела свою судьбу.

Корма французского линкора внезапно оказалась так близко, что Шарп смог бы дотянуться до нее рукой. На черном борту между двумя рядами резных оконных рам красовалось имя, нанесенное золотой краской. «Нептун». В отличие от трехпалубного британского линкора с таким же именем французский «Нептун» был двухпалубным, но Шарпу показалось, что французский парусник выше «Пуссели». Его корма, усеянная морскими пехотинцами с мушкетами, возвьпналась над баком «Пуссели» на целый фут. Пули стучали о палубу и исчезали в сетке, прикрывающей гамаки. На гакаборте сквозь клубы порохового дыма виднелся резной щит с орлом и трехцветными флагами. В некоторых местах краска слезла. Шарп разглядел под красно-бело-синими республиканскими цветами золото королевских лилий. Задира, спокойно дожидавшийся, когда средняя часть французского линкора окажется прямо напротив дула его карронады, потянул шнур.

Карронада с грохотом откатилась назад, а палубу окутало облако черного дыма. Французских пехотинцев снесло с палубы мушкетными пулями, заряженными поверх массивного ядра, которое ударило в бизаньмачту. Треск мачты потонул в грохоте первого бортового залпа «Пуссели».

Поверх разрезных ядер канониры «Пуссели» закладывали «виноградную» картечь, целясь прямо в кормовые окна «Нептуна». Богато украшенные рамы по всему борту французского линкора исчезали в дыму, пушки на обеих орудийных палубах срывало с лафетов, канониров разносило на куски. Залп следовал за залпом, пока «Пуссель» медленным старческим шагом продвигалась вдоль борта «Нептуна». Тем временем орудия правого борта дали залп в корму испанского линкора, круша тяжелое дерево смертоносными ядрами. «Пуссель» продолжала вершить кровавую расправу, лишь едкий дым стелился от кормы до носа британского линкора.

Бизань-мачта «Нептуна» рухнула за борт. Сначала Шарп услышал, как закричали стрелки, а затем увидел, как они падают в воду. Карронада правого борта, заряженная ядром и бочонком мушкетных ядер, смела испанцев с бака. Кровь стекала в шпигаты испанца, фигура монаха на носу превратилась в щепки. Тем временем кормовая карронада «Пуссели» разрушила левую часть массивного распятия, прикрепленного к бизаньмачте испанского линкора.

Французский флаг плескался в воде вместе с упавшей бизань-мачтой. Поначалу капитан Чейз намеревался подойти к «Нептуну» левым бортом и последним залпом превратить вражеский корабль в залитые кровью руины, но юркий испанец втиснулся между ними, неосторожно подставив «Пуссели» правый борт. Два судна столкнулись бортами, раздался ужасающий треск, но испанец, опасаясь абордажа, в последний миг свернул, уступая «Пуссели» дорогу. Тут же испанские пушки дали залп в борт «Пуссели», и корму неприятеля заволокло дымом. Пехотинцы Ллевеллина продолжали обстреливать испанские мачты. Чейз хотел развернуть штурвал и снова сблизиться с неприятелем, но нужное мгновение было упущено, и капитан приказал рулевому повернуть к северу, к окутанной дымом и огнем «Виктори». Корпус флагмана почти скрывался в пороховом дыму, но за мачтами «Виктори» Чейз разглядел снасти еще одного французского линкора.

– Убрать лисели! – велел капитан.

Матросы устремились на реи. Один, сраженный мушкетной пулей, ударился о грот-рей и свалился вниз, оставив на парусине кровавое пятно. Сломанная бизань-мачта изрядно замедляла ход «Нептуна». Чтобы избавиться от нее, команда бросилась перерубать топорами сломанные реи. «Пуссель», перезарядив орудия левого борта, продолжала методично обстреливать французский линкор. Грохот пушек наполнял воздух, море рябило, корпус «Пуссели» содрогался. Задира медленно перезаряжал карронаду. Спешить было некуда – чернокожий гигант не собирался тратить драгоценные снаряды на «Нептуна», матросы которого наконец-то справились со сломанной мачтой – французский линкор повернул к северу.

Внезапно «Пуссель» оказалась в одиночестве. В четверти мили впереди маячил вражеский фрегат – слишком мелкая цель для боевого линкора, который мог атаковать куда более грозного противника. Колонна французских и испанских кораблей надвигалась с юга, но ни один не приблизился на расстояние выстрела. Сражаться против флагмана противника считалось большой честью, поэтому неприятельские корабли кружились вокруг «Виктори» и «Ройял Соверена» словно назойливые мухи. Рядом еще четыре британских линкора пытались противостоять восьми неприятельским – ждать помощи от тихоходной «Британии» пока не приходилось. «Нептун» направлялся в самую гущу битвы, а Чейз следовал за ним. Матросы «Пуссели», количество которых заметно уменьшилось, так как многие сменили павших канониров у пушек, полезли на мачты, убирая паруса. Морскую гладь усеивали обломки. Два мертвых тела проплыли мимо борта. Волны уже смыли с них кровь. На изуродованное лицо одного из трупов уселась чайка и принялась долбить его клювом.

Раненых отнесли вниз, убитых сбросили за борт. Стволы орудий крепко привязали, чтобы при качке они не задавили канониров. Лейтенанты перераспределяли расчеты, направляя канониров к пушкам, оставшимся без присмотра. Чейз вглядывался в удаляющийся испанский линкор.

– Я должен был захватить его, – печально промолвил он, обращаясь к Хаскеллу.

– Это не последний вражеский корабль на нашем веку, сэр.

– Сегодня я обязательно должен взять приз!

– Да вы оглянитесь, сэр, их тут видимо-невидимо! Ближайшим к «Пуссели» неприятельским кораблем был двухпалубный французский линкор, стоявший к «Виктори» левым бортом. Орудия британского флагмана извергали дым и пламя в узкое пространство между бортами. Чейз представил, какой ужас должны были испытать французские канониры с нижних палуб, когда перед ними возникли три ряда британских пушек. Однако, приглядевшись, капитан заметил, что французы столпились на верхней палубе. Кажется, французский капитан собрал на шканцах, баке и открытой палубе всех матросов и канониров, вооружив их мушкетами, пиками, топорами и саблями.

– Они хотят взять «Виктори» на абордаж! – воскликнул Чейз.

– Господи, а ведь верно! – отозвался Хаскелл.

Борт французского линкора окутывал дым, скрывая его имя, но неприятельский капитан был явно не робкого десятка. Окажись его затея неудачной, и он наверняка потеряет корабль! Французы подтягивали «Виктори» абордажными крюками, а канониры закрывали порты и вытаскивали сабли, готовясь перебраться на палубу британского флагмана. «Виктори» была выше, поэтому линкоры не могли подойти друг к другу вплотную – между перилами оставалось расстояние в тридцать – сорок футов. Пушки «Виктори» продолжали обстреливать корпус французского судна, а французские стрелки столпились на мачтах и обрушивали град пуль на незащищенную палубу британского флагмана. Французский капитан явно намеревался бросить на штурм «Виктори» всю команду и к исходу дня стать адмиралом, пленив Нельсона и доставив его в Кадис.

Чейз вскарабкался по обломкам бизань-мачты. Он хотел посмотреть, что творится на палубе «Виктори». Увиденное ужаснуло его: на шканцах не было ни капитана Харди, ни адмирала, а морские пехотинцы в красных мундирах прятались за карронадами и отвечали на ураганную пальбу французов редкими выстрелами. Противоположный борт «Виктори» обстреливал еще один французский линкор. Чейз спрыгнул с обломков мачты на палубу.

– Румб на правый борт! – скомандовал он рулевому, затем поднял с палубы рупор. – Задира! Ты зарядил мушкетные пули?

– Под полную завязку, сэр!

«Пуссели» оставалось пройти около сотни ярдов. Канониры капитана Харди направляли дула пушек «Виктори» прямо вверх. В правом борту французского линкора возникали отверстия от ядер, пробивавших левый борт. Однако британские канониры палили вслепую, и их ядра не долетали до французов, сгрудившихся на ближнем к «Виктори» краю палубы. Французский капитан велел матросам валить грот-мачту, которая должна была стать его мостом к славе. Снасти французского линкора путались со снастями британского флагмана. Мачты французского корабля усеивали стрелки. Мушкетные выстрелы трещали, словно ветки в костре. Залпы «Виктори» звучали подобно громовым раскатам. Щепки разлетались во все стороны от палубы и бортов французского линкора.

Пятьдесят ярдов. Предательский ветер совсем стих. Над водой висели клочья дыма.

– Румб к левому борту, Джон! – скомандовал Чейз.– Держись в четверти!

Туман, что окутывал борт французского линкора, понемногу рассеялся, и Чейз наконец разглядел его имя: «Редутабль». Французы перерезали фал, и массивная грот-мачта рухнула на закрытые сеткой гамаки, сваленные на палубе «Виктори».

– На абордаж! – проорал невысокий французский капитан удивительно зычным голосом и вытащил шпагу.– На абордаж!

Французы с воплями бросились на штурм. Волна подняла корпус «Пуссели».

– Стреляй, Задира! – крикнул Чейз чернокожему канониру.

Но Задира медлил.

Глава одиннадцатая

Его светлость должен знать, – аккуратным каллиграфическим почерком писал Малахия Брейсуэйт, – что его жена вступила в предосудительную связь с прапорщиком Шарпом». Он, Брейсуэйт, подслушал на «Каллиопе» их разговор, и, как ни тяжело ему писать об этом, звуки, что доносились из каюты, свидетельствуют о том, что ее светлость презрела свое высокое положение. Секретарь писал дешевыми чернилами, которые расплывались на влажной бумаге. Поначалу, продолжал Брейсуэйт, он не поверил своим ушам, но когда увидел, как леди Грейс перед рассветом вышла от Шарпа, то решил высказать прапорщику свои подозрения. «Однако, когда я упрекнул его в том, что он забывает свое место и не оказывает леди Грейс должного уважения, прапорщик Шарп не стал ничего отрицать, а пригрозил, что меня убьет». Брейсуэйт подчеркнул последнее слово. «Именно это обстоятельство, милорд, долгое время связывало мне язык и мешало исполнить свой долг». В заключение секретарь добавлял, что ему крайне неловко писать о столь неподобающем поведении супруги его светлости, который всегда относился к нему с удивительной добротой.

Грейс опустила письмо на колени.

– Он лжет, – прошептала она со слезами на глазах.

Внезапно укрытие наполнил грохот. Пушки «Пуссели» наконец-то ответили на неприятельский огонь. Корабль содрогнулся, фонари закачались на ржавом крюке. Грохот повторялся вновь и вновь, усилившись, когда очередь дошла до кормовых орудий. Раздался ужасный треск – со скрипом и скрежетом столкнулись деревянные корпуса «Пуссели» и испанского линкора. Кричали матросы, палили пушки. Звук перезаряжаемых орудий был подобен дальним громовым раскатам. Затем наступила странная тишина.

– Разумеется, лжет, – безмятежно промолвил лорд Уильям и потянулся, чтобы поднять письмо с колен жены. Грейс попыталась схватить письмо, но муж оказался проворнее. – Брейсуэйт лжет, – продолжил лорд Уильям. – Уверен, он неплохо позабавился, рассказывая мне о ваших похождениях. Разве вы не видите, как он пытается скрыть удовольствие? Определенно, мое отношение к нему никак нельзя назвать удивительной добротой! Сама мысль об этом кажется смехотворной и оскорбительной!

– Он лжет, – более уверенно повторила леди Грейс. Слезы катились по ее щекам.

– Надо же, относился к нему с удивительной добротой! – фыркнул лорд Уильям. – Вся моя доброта выражалась в том, что я платил ему жалкие гроши; впрочем, большего он и не заслуживал. – Лорд Уильям аккуратно сложил письмо и отправил в карман. – Меня смущает одно обстоятельство. Почему он пошел к Шарпу? Почему не сразу ко мне? Чего он хотел от Шарпа?

Леди Грейс молчала. Руль скрипел в уключинах, снаряд с грохотом вонзился в корпус «Пуссели», затем снова все стихло.

– А, вот в чем дело! Шарп оставил какие-то драгоценности этому презренному Кромвелю. Тогда я удивился, откуда у такого бедняка есть что-то за душой, но ведь он мог разжиться трофеями в Индии! Брейсуэйт собирался шантажировать Шарпа! Вы согласны?

Леди Грейс покачала головой, давая понять, что ей нет дела до тайных замыслов секретаря.

– Возможно, Брейсуэйт и вас шантажировал? – улыбнулся лорд Уильям. – Обычно он пялился на вас с такой преданностью и обожанием. Это всегда меня забавляло!

– Я терпеть его не могла! – выпалила леди Грейс.

– К чему такая горячность, дорогая моя? Этот ничтожный человек едва ли заслуживал вашей ярости. Впрочем, неважно. Правда ли то, о чем он пишет в своем письме, – вот что меня занимает.

– Все это ложь! – воскликнула леди Грейс.

Лорд Уильям поднял пистолет с колен и в свете фонаря проверил затвор.

– Помню, я удивлялся тому, как вы изменились, ступив на борт «Каллиопы». Раньше вы были так нервозны и раздражительны, а тут ни с того ни с сего просто расцвели! Последние несколько дней ваша живость кажется мне и вовсе неестественной. Уж не беременны ли вы?

– Нет, —солгала леди Грейс.

– Ваша служанка призналась, что по утрам вас все время тошнит.

Леди Грейс замотала головой. Когда она была с Шарпом, все казалось таким правильным, естественным и прекрасным, но разве это ее оправдывало? Шарп простой солдат, сирота из лондонских трущоб. Грейс понимала, что в обществе ее связь вызовет высокомерные насмешки. Тогда это мало ее заботило, но сейчас она корчилась от стыда, глубоко под водой, одна среди крыс, всеми покинутая.

Лорд Уильям наслаждался ее мучениями. Подняв глаза к потолку, его светлость вздохнул.

– Странно, почему все стихло? – невинным тоном поинтересовался он, пытаясь сбить жертву с толку, прежде чем снова поднять карающий бич. – Наверное, бой закончился. – Вдали раздавался грохот орудий, но «Пуссель» не отвечала. – Помню, как мой дядя спросил: не хочу ли я взять вас в жены? Я сомневался. Ваш отец был известен своим мотовством, а мать всегда казалась мне пустоголовой сплетницей. Должен признать, Грейс, я не устоял перед вашей классической красотой. Но вы славились своей образованностью, и я боялся, что ваша головка забита идеями, которые я вряд ли счел бы приличествующими своей супруге. Однако я рассудил, что как-нибудь справлюсь с этим недостатком, что мое восхищение вашей красотой поможет мне снисходительно отнестись к вашим притязаниям прослыть образованной женщиной. Взамен я требовал от вас малого: вы должны были родить наследника и не уронить честь моего имени. Вам не удалось ни то ни другое.

– Я родила вам наследника, – сквозь слезы возразила Грейс.

– Этого полудохлого щенка? – Лорд Уильям пожал плечами. – Впрочем, сейчас это уже не важно. Своим поведением вы показали, что вам неведомы понятия чести, супружеской верности и достоинства.

– Брейсуэйт лгал! – вскричала леди Грейс– Уверяю вас, он лгал!

– Нет, не лгал, – со злостью накинулся на жену лорд Уильям. – Вы, миледи, якшались с этим невежественным и грубым солдафоном. – Его светлость больше не мог сдерживать ярость. – Вы прелюбодействовали с грязным крестьянином! Вы не унизились бы сильнее, если вышли бы на улицу и задрали юбку перед первым встречным!

Голова леди Грейс запрокинулась назад. Открытым ртом она судорожно ловила воздух, глаза покраснели и опухли.

– Сейчас вы так отвратительны, что мне не составит труда осуществить задуманное. – Лорд Уильям поднял пистолет.

Корпус «Пуссели» потряс новый удар.

Задира медлил исполнять приказ. Шарпу казалось, что чернокожий гигант опоздает и французы вот-вот хлынут на палубу «Виктори». Но вот «Пуссель» качнуло волной, слегка развернуло левым бортом, и Задира дернул шнур. Заряд угодил в гущу врагов. Еще мгновение назад толпа атакующих упрямо карабкалась на палубу «Виктори», и вдруг эта палуба превратилась в кровавое месиво. Упавшая мачта и паруса пропитались кровью, а люди просто исчезли, унесенные ураганом огня.

Теперь «Пуссель» находилась от «Редутабля» на расстоянии пистолетного выстрела. Чейз приказал приготовиться орудиям левого борта. Капитан велел канонирам поднять стволы пушек, чтобы ядра упали на палубу французского линкора – туда, где толпились матросы. Снаряд за снарядом, медленно и неторопливо обстреливала «Пуссель» неприятельскую палубу. Французов подкидывало вверх и выбрасывало за борт. Несколько ядер прошли насквозь и повредили перила открытой палубы «Виктори». «Пуссели» потребовалось чуть больше минуты, чтобы растерзать французский линкор. Довершили дело залпы двух карронад.

«Редутабль» не отвечал. Капитан все поставил на абордаж, а теперь его абордажная команда была полностью уничтожена. Однако мачты французского линкора по-прежнему усеивали стрелки с мушкетами. Пули металлическими градинами сыпались сверху. Гранаты взрывались с шипением и дымом, разбрасывая вокруг осколки стекла и металла.

Морские пехотинцы «Пуссели» делали все, что могли, но французы превосходили их числом. Почти ослепнув от дыма, Шарп стрелял и перезаряжал. Пули со свистом врезались в палубу. Одна срикошетила о ствол карронады и угодила пехотинцу в бедро. Хватая ртом воздух, пехотинец отпрянул от перил. И в это мгновение другая пуля влетела ему в горло. Несчастный согнулся, упал на колени и ошарашенно воззрился на Шарпа.

– Сплюнь, парень! – крикнул ему Шарп. Пехотинец бессмысленно посмотрел на него, нахмурился и послушно сплюнул. Крови в слюне не было.

– Давай вниз, живо! – прикрикнул на него Шарп. Пуля врезалась в бугель, сбивая свежую желтую краску.

Армстронг чертыхнулся – пуля попала ему в левую ногу. Сержант пошатнулся, но не выпустил мушкет из рук. Шарп зарядил, прицелился во француза на мачте и нажал на спуск. Сверху упала граната, взорвавшись с треском и пламенем. Осколки стекла ранили Армстронга, но сержант сам затушил пламя, опрокинув на палубу ведро песка, и снова взялся за мушкет. Кровь стекала в шпигаты «Редутабля», капала с перил. Алые струйки заливали закрытые порты французского линкора. Кормовые орудия «Пуссели» дали залп в бак «Редутабля». Раздался треск, словно разверзлись ворота преисподней, – ядро снесло якорь французского линкора. Ядра «Виктори», перелетая через палубу «Редутабля», задевали «Пуссель». Шарпу показалось, что количество стрелков на мачтах противника увеличилось. Он отбросил мушкет и схватил семистволку Армстронга.

Шарп бросился к перилам правого борта, закинул ружье на плечо и стал карабкаться вверх по вантам фок-мачты. На шканцах «Пуссели» раскинулся пехотинец, из-под него ручьем струилась кровь. Другой пехотинец лежал, прислонившись к перилам. Капитана нигде не было видно. Пуля ударила в канат прямо над Шарпом – просмоленная пенька задрожала, словно струна. Шарп отчаянно полз вверх, а уши закладывало от грохота орудий. Пуля просвистела рядом, еще одна угодила в мачту, другая – в ствол ружья. Словно бывалый матрос, Шарп карабкался вверх по линям, забыв о высоте. Он и сам не заметил, как дополз до платформы и оказался напротив французской гротмачты. Дюжина французов перезаряжала мушкеты, но один целился прямо в него. Шарп почувствовал, как пуля царапнула по щеке. Он поднял ружье.

– Ублюдки! – пробормотал Шарп и спустил курок.

Отдача отбросила его назад. Из дула в небо взвился дымок, но с французской мачты в ответ не раздалось ни выстрела. Шарп снова закинул ружье за плечо. Ноги дрожали, сердце колотилось, и он кое-как спустился по вантам на палубу. Подняв глаза вверх, Шарп увидел только свисающие с платформы тела. Он отбросил ружье, схватил мушкет и вернулся на свое место у левого борта.

В строю оставалась дюжина морских пехотинцев. Остальные были мертвы или ранены. Сержант Армстронг с окровавленным лицом и мокрыми от крови панталонами сидел, прислонясь спиной к фок-мачте. Правый глаз сержанта заплыл кровью, но он все еще целился и стрелял, а затем упрямо перезаряжал мушкет и снова стрелял.

– Вам пора вниз, сержант! – крикнул Шарп.

Армстронг презрительно хмыкнул и вытащил из сумки патроны. Пуля задела спину Задиры, оставив кровоточащий рубец, словно от удара плетью, но гигант не обращал на рану никакого внимания. Он не спеша перезаряжал пушку – «Редутабль» был уже вне досягаемости карронады.

Капитан Чейз выжил при обстреле. Сигнальному лейтенанту Коннорсу ядром оторвало правую руку, и его спустили в кубрик. Мичман Пирсон был убит выстрелом из мушкета. Лейтенанта пехотинцев ранили в живот и отнесли вниз умирать. Мертвы были дюжина канониров, еще двух пехотинцев выбросили за борт. И все-таки Чейз считал, что «Пуссели» повезло. Они сокрушили «Редутабль», который готов был атаковать флагман Нельсона. Глядя, какие повреждения причинили его пушки французскому линкору, Чейз торжествовал. Видит бог, он искромсал француза в клочья! Поначалу Чейз собирался ступить на палубу «Редутабля», но передумал – команда «Виктори» примет капитуляцию французов и без его участия. Тут взгляд капитана упал на «Нептуна» прямо по курсу.

– Теперь ему от меня не уйти! – крикнул Чейз Хаскеллу.

Несмотря на кровоточащее пулевое ранение в левой руке, первый лейтенант отказывался спускаться вниз. Рука обвисла безжизненной плетью, но Хаскелл уверял, что не чувствует боли, а кроме того, он не левша и прекрасно обойдется правой рукой. Кровь стекала с пальцев и капала на палубу.

– По крайней мере перевяжите, – велел Хаскеллу капитан, не сводя глаз с «Нептуна», который, несмотря на отсутствие бизань-мачты, шел на приличной скорости.

«Нептун» обходил соединенные упавшей мачтой корабли с запада, «Пуссель» двигалась восточнее. Казалось, что французский линкор хочет покинуть поле битвы.

– Пикерингу есть чем заняться, вместо того чтобы возиться с легкоранеными лейтенантами, – раздраженно ответил Хаскелл.

Чейз стянул с ноги шелковый чулок и поманил мичмана Коллиа.

– Затяните этим руку лейтенанту, – приказал капитан, затем обернулся к рулевому: – Право руля, Джон.

«Пуссель» несла восемьдесят четыре пушки, а «Нептун» – только семьдесят четыре, поэтому капитан надеялся на победу. И тут случилось несчастье.

«Пуссель» миновала «Виктори» и «Редутабль» и, выскочив из густой дымовой завесы, внезапно оказалась прямо перед целехоньким французским линкором! Фигура на его носу изображала скелет с косой в одной руке и французским трехцветным флагом – в другой. Неприятельский бак находился на расстоянии пистолетного выстрела от кормы «Пуссели».

– Право руля! – заорал Чейз рулевому, который разворачивал «Пуссель» левым бортом к «Нептуну».

И тут неизвестный линкор дал залп, первым же снарядом перебив штуртрос «Пуссели», мгновенно утратившей управляемость. Ничем не сдерживаемый руль выровнял корабль, и «Пуссель» начала заваливаться на левый бок, подставляя корму под вражеский огонь. Ядро врезалось в открытую палубу, убив восьмерых матросов, ранив еще дюжину и забрызгав всю палубу кровью. Следующее ядро разорвало Хаскелл а пополам, отшвырнув его туловище на перила правого борта. Ноги первого лейтенанта повисли на перилах спереди. Малыша Коллиа, все еще сжимавшего в руке чулок Чейза, с ног до головы забрызгало кровью. Четвертое ядро врезалось в штурвал. Деревянные обломки насквозь проткнули рулевого. Чейз нагнулся над разбитыми перилами.

– Штуртрос! – крикнул он. – Мистер Пил! Штуртрос! И держать право руля!

– Есть, сэр! Право руля!

Ядра врезались в корму «Пуссели». Мушкетные пули расщепляли палубу.

– Идемте со мной, мистер Коллиа, – приказал Чейз, видя, что юный мичман готов расплакаться. Положив руку на плечо мальчишке, он спустился со шканцев. – К несчастью, нас обстреливают продольным огнем, мистер Коллиа. – И капитан втолкнул юного мичмана в укрытие, рядом с останками штурвала и рулевого. – Вам надлежит оставаться здесь, Гарольд Коллиа, и записывать сигналы. Следите за часами! И за мной. Если меня убьют, вы найдете мистера Пила и скажете ему, чтобы брал командование на себя. Вы меня поняли?

– Да, сэр, – вымолвил юный мичман дрожащим голосом.

– Дам вам хороший совет, мистер Коллиа. Когда станете капитаном, постарайтесь не попадать под продольный огонь.

Чейз хлопнул юного мичмана по плечу и вернулся на шканцы. Снаряд за снарядом ядра французского линкора разрушали высокие окна «Пуссели», падая внутрь и оставляя кровавые брызги на деревянных балках. Ядро попало в бизань-мачту где-то под палубой, и Чейз с ужасом увидел, как мачта медленно заваливается вправо. Ванты лопались со звуком, напоминающим пистолетные выстрелы. Зашаталась грот-мачта, но тут лопнул связывающий обе мачты канат, и бизань-мачта с треском и грохотом рухнула вниз. Враги разразились победными криками. Перегнувшись через разрушенные перила, Чейз наблюдал, как с дюжину его матросов повисли на запасном штуртросе.

– Тяните сильнее, ребята! – проорал он, пытаясь перекричать орудийный грохот.

Двадцатичетырехфунтовая пушка завалилась набок, придавив орущего канонира. Одна из карронад правого борта слетела с лафета. Белый флаг «Пуссели» полоскался в воде. Пока корабль совершал маневр, ни одно из орудий не отвечало на вражеский огонь.

– Да тяните же сильнее! – снова крикнул Чейз, и лейтенант Пил, обливаясь потом, повис на штуртросе вместе с матросами.

Корабль начал поворачиваться, хотя и очень медленно – мешала бизань-мачта, свисавшая с правого борта вместе со снастями и парусами. Французский линкор, так неожиданно возникший из тумана на беду «Пуссели», продолжал обстрел.

Этот линкор носил гордое имя «Ревенан». Капитан понял это, увидав на шканцах вражеского линкора невозмутимого Монморана. Дым, вылетающий из дул французских пушек, поднимался вверх к неповрежденным снастям неприятеля, а корабль Чейза рушился прямо под ногами своего капитана. Наконец команде «Пуссели» удалось совладать с рухнувшей мачтой и при помощи запасного штуртроса повернуть корабль. Теперь правый борт мог открыть ответный огонь, но первый залп оказался слабым – стреляли не более семи пушек. Некоторые орудия сорвало с лафетов, многих канониров убило.

– Закрыть порты левого борта! – прокричал Чейз.– Всей команде на правый борт! Живо!

«Пуссель» постепенно возвращалась к жизни. Чейз сам повел матросов на корму убирать остатки разрушенной бизань-мачты. Уцелевшие канониры на нижней палубе готовились дать залп с правого борта. «Ревенан» тем временем поворачивал к «Пуссели» левым бортом. Монморан не собирался упускать свой приз. На баке французского линкора толпились матросы с саблями и абордажными крючьями, но карронада «Пуссели» под командой боцмана Джона Хоппера смела их за борт. Чейз перерубил последний канат топором, оставил матросов убирать обломки под руководством главного корабельного старшины, а сам вернулся на шканцы. «Ревенан» подбирался все ближе и ближе. Орудийные расчеты «Пуссели» наконец-то заработали – снаряды расплющивали бока французского линкора в щепки. Французы тоже успели перезарядить – черные дула показались в открытых портах неприятеля. Паруса «Ревенана» содрогнулись, когда его пушки дали бортовой залп, затем дрожь пронзила «Пуссель». Тут капитан заметил, что юный Коллиа замер у перил правого борта, не сводя глаз с приближающегося французского линкора.

– Что вы здесь делаете, мистер Коллиа?! – прокричал Чейз.

– Исполняю свой долг, сэр.

– Разве я не приказывал вам следить за часами на корме?

– Там больше нет часов, сэр. – В доказательство мальчишка показал капитану расплющенный эмалевый циферблат.

– Тогда ступайте в кубрик, там лежит сетка с апельсинами, подарок адмирала Нельсона. Принесите их наверх. Только не смейте мешать хирургу!

– Есть, сэр!

С мачты «Виктори» пришел сигнал, но капитан не нуждался в сигнальном лейтенанте, чтобы прочесть его: «Подпустить противника ближе!» Чейз должен был сойтись в смертельном поединке с практически неповрежденным кораблем противника, тогда как его собственный корабль был почти полностью разрушен. Впрочем, разве это имело значение? Видит бог, Нельсон еще будет им гордиться! Чейз не обвинял себя в том, что его корабль попал под обстрел. В такой свалке, в почти непроглядном пороховом дыму любой корабль мог подвергнуться подобному испытанию. Напротив, Чейз гордился, что его команда смогла выстоять и развернуть судно, прежде чем французы выпустили бортовой залп в корму. А главное, «Пуссель» все еще могла сражаться! Поверх разбитых, искалеченных британских линкоров Чейз видел неповрежденные снасти кораблей, готовых вступить в битву. «Сантисима Тринидад», который возвышался над прочими судами, словно неуклюжий бегемот, был повержен. Юркие британские фрегаты кружили вокруг, словно терьеры, загнавшие быка. «Нептун» пропал из виду, и «Пуссели» угрожал теперь только «Ревенан». Неизвестно, как ему удалось избежать в бою повреждений, но Монморан, лучший капитан во всем французском флоте, был настроен взять свой приз.

Матросы притащили на шканцы мокрый флаг, тяжелые концы полотнища пропитались кровью лейтенанта Хаскелла.

– Повесить на рею по левому борту! – велел Чейз. Пусть враги видят, что «Пуссель» не собирается сдаваться!

Монморан разместил на мачтах пять десятков стрелков. Такую же тактику применил недавно к «Виктори» капитан «Редутабля». Чейзу отчаянно хотелось укрыться под искореженным полуютом, но его место было здесь, на виду у неприятеля. Поэтому он заложил руки за спину и принялся мерить шагами шканцы, изо всех сил стараясь выглядеть невозмутимо. Лишь один раз Чейз остановился, чтобы поглядеть на останки нактоуза и судового компаса. Мушкетная пуля расплющила деревянную половицу у него под ногами, и Чейз повернул обратно. Сначала он хотел призвать на шканцы когонибудь из лейтенантов, чтобы заменить Хаскелла, но передумал. Если капитана убьют, его люди знают, что делать. Они должны сражаться, несмотря ни на что, а жизнь или смерть капитана вряд ли повлияет на ход сражения. Пусть лучше лейтенанты командуют канонирами внизу, там они полезнее.

Расчеты карронад левого борта перетаскивали одно из орудий на правый борт. Чейз посторонился, давая канонирам дорогу, затем увидел на открытой палубе мичмана Коллиа, который раздавал команде апельсины из громадной сетки.

– И сюда один, парень!

Коллиа притворился, будто не знает, как исполнить приказ, затем исподтишка, словно крикетный мяч, метнул апельсин в капитана. Чейз резко рванулся в сторону и одной рукой схватил апельсин. Канониры захлопали, а капитан поднял свой трофей вверх, затем передал апельсин Хопперу.

Пехотинцы Ллевеллина отвечали на огонь французских стрелков, но их строй постепенно редел.

– Найдите укрытие для ваших людей, Ллевеллин, – приказал Чейз.

– Может быть, послать их на мачту, сэр? – предложил валлиец.

– Нет, я дал слово Нельсону. Найдите укрытие, Ллевеллин.

– Вы должны пойти с нами, сэр.

– Лучше подышу свежим воздухом, Ллевеллин, – улыбнулся капитан.

На душе у Чейза скребли кошки. Он вспоминал жену и детей. В последнем письме Френсис жаловалась, что пони захромал. Как он там, уже поправился? Капитан старался думать о простых домашних радостях: гадал, уродились ли яблоки, замостили ли скотный двор, дымит ли по-прежнему труба в гостиной, когда дует восточный ветер, но на самом деле Чейз просто гнал от себя мысль о том, как хорошо бы укрыться от пуль за полуютом. Капитану неосознанно хотелось съежиться, но долг велел распрямиться и гордо стоять на шканцах под ураганным мушкетным огнем. Именно за это ему платили четыреста восемнадцать фунтов и двенадцать шиллингов в год. Поэтому капитан упрямо мерил шагами шканцы – туда и обратно, туда и обратно, соблазняя вражеских стрелков своей треуголкой и шитыми золотом эполетами. Чтобы отвлечься, Чейз в уме пытался разделить четыреста восемнадцать фунтов двенадцать шиллингов на триста шестьдесят пять дней, а французские стрелки продолжали сыпать пулями, от которых палуба под его ногами плющилась и коробилась.

Капитан видел, как корабельный цирюльник – одноглазый ирландец – волочит пушку через открытую палубу. Наверняка, подумал Чейз, на корабле нет сейчас никого бесполезнее капитана. И он мерил шагами шканцы, зная, что долго это не продлится, надеясь, что сможет вытерпеть боль, оплакивая собственную смерть и больше всего на свете желая еще раз обнять детей. Несмотря на снедавший его страх, капитан и помыслить не мог о том, чтобы нарушить свой долг, а сейчас долг его состоял в том, чтобы, презрев опасность, мерить шагами шканцы.

Чейз посмотрел на запад. Над «Виктори» сгущался пороховой дым, но над французским флагом Чейз разглядел британский. Дальше к югу эскадра Коллингвуда сражалась с арьергардом франко-испанского флота. К востоку позади «Ревенана» полдюжины вражеских кораблей позорно покидали поле битвы, а к северу авангард неприятеля наконец-то неуклюже повернулся и теперь спешил на помощь окруженным товарищам. Капитан видел, что битва только разгорается, добрая дюжина кораблей еще не вступила в бой, но ему предстояло схлестнуться с Монмораном прямо сейчас.

Когда «Ревенан» врезался им в борт, «Пуссель» содрогнулась. Удар вышел такой силы, что корабли разошлись в разные стороны. Чейз велел своим людям бросать абордажные крючья. Вероятно, та же мысль пришла и в голову французскому капитану, потому что крюки полетели с обеих сторон, а французы на реях бросились привязывать вражеские снасти к своим. Значит, предстояло биться до смерти, пока один из противников не сдастся. Выпирающие борта кораблей плотно прижимались друг к другу, но перила находились на расстоянии примерно тридцати футов. Чейз мог уже разглядеть выражение лица Монморана, а француз, заметив, что британский капитан смотрит на него, снял шляпу и поклонился. Чейз поклонился в ответ. Чейз едва сдержал смех, а Монморан позволил себе улыбнуться. Оба капитана понимали всю нелепость этого обмена любезностями перед смертным боем. Под их ногами, обутыми в изящные туфли с серебряными пряжками, грохотали пушки. Чейз подумал, что неплохо бы кинуть противнику апельсин – Монморан наверняка оценил бы дар, – но юный Коллиа куда-то запропастился.

Чейз и не догадывался, какую пользу приносит «Пуссели» его присутствие на шканцах. Французские стрелки на мачтах, одержимые мыслью сразить неприятельского капитана, забыли о карранадах, дула которых были нацелены в гущу врагов, столпившихся на шкафуте. Две британские карронады – одна на носу, другая на корме – не давали французам с пиками, топорами и кортиками броситься на штурм. У французов карронад не было, их тактика состояла в том, чтобы очистить палубу противника мушкетным огнем.

На баке оставалось с десяток морских пехотинцев. Истекающий кровью сержант Армстронг сидел, прислонившись к фок-мачте, и неуверенной рукой целился в стрелков на вражеских мачтах. Задира, мощный торс которого был забрызган чужой кровью, пытался в одиночку управиться с карронадой правого борта. Остальные канониры полегли от брошенной с фок-мачты «Ревенана» гранаты. Шарп целился в грот-мачту, надеясь, что пули, пробив дерево, поразят стрелков, которые сгрудились на платформе. Ветер окончательно стих – паруса и флаги безжизненно обвисли. Над палубами сгустился дым, что, несомненно, было на руку британцам. К тому времени Шарп совсем оглох, а окружающий мир сузился до клочка окровавленной палубы внизу и полускрытых в дыму вражеских снастей наверху. От отдачи плечо превратилось в сплошной синяк, и, стреляя, Шарп всякий раз морщился от боли. Под ногами валялись апельсины, шкурки их пропитались кровью. Шарп наколол на штык один из плодов и выдавил в пересохший рот влажную мякоть. Затем поднес раздавленный апельсин ко рту сержанта. Глаза Армстронга почти остекленели, но он все еще был в сознании, окровавленная слюна мешалась с апельсиновым соком и стекала по подбородку.

– Мы победили? – упрямо прохрипел он.

– Мы задали ублюдкам жару, сержант.

Трупы оставались лежать на палубе – уцелевшие не успевали выбрасывать мертвых за борт. Однако настоящий ад творился внизу. Порты левого борта канониры закрыли сами, а «Ревенан» загородил им свет, падавший через порты правого. Темное пространство заполнял пороховой дым, закручиваясь вокруг забрызганных кровью балок. Там, где французские ядра пробивали корпус «Пуссели» по левому борту, возникали световые окна, в которых медленно кружились пыль и дым. Грохот орудий наполнял помещение. Орудийные порты кораблей почти совместились: когда британский канонир решил пройтись банником по пушечному стволу, сабля француза едва не отрубила ему кисть. Французские орудия были тяжелее, и ядра их наносили противнику весьма ощутимый ущерб, но и перезаряжать их требовалось дольше. И хотя команда Монморана была одной из лучших во французском флоте, канониры Чейза управлялись с пушками быстрее. Французам ничего не оставалось, как забрасывать открытые порты «Пуссели» гранатами и стрелять в них из мушкетов.

– Живо за пехотинцами! – прокричал лейтенант Холдерби мичману.

Мгновение спустя в лейтенанта попало ядро, и его внутренности забрызгали деревянную решетку люка, на котором лежали тридцатидвухфунтовые ядра. Мичман замер. Пламя подбиралось к его ногам, но один из канониров забросал огонь песком, а другой плеснул на пламя водой. Еще один канонир корчился на полу, плюя кровью. Женщина бранила французов, находящихся от нее на расстоянии сабельного замаха. При отскоке у одной из пушек лопнула веревка, и орудие придавило двух канониров. Их вопли потонули во мраке. Торсы канониров блестели от пота, смывавшего пороховую копоть и кровь. Удушливый дым, изрыгаемый «Ревенаном», заставлял их задыхаться и кашлять.

Мичман вскарабкался на открытую палубу. Посередине громоздились разбитые снасти. В дыму мичман потерял направление и вместо шканцев взобрался на бак. В ушах у него стоял грохот, в горле пересохло. Прямо перед собой он заметил офицера в красном мундире.

– Вы нужны внизу, сэр, – прохрипел юный мичман.

– Что?! – прокричал Шарп.

– Пехотинцы нужны внизу, сэр. Французы атакуют через порты. На нижней палубе, сэр. – Мушкетная пуля врезалась в палубу под ногами мичмана, другая срикошетила от корабельного колокола.

– Пехотинцы! – заорал Шарп. – Пики! Мушкеты! За мной!

И он повел десятерых пехотинцев вниз. Шарп перешагнул через тело мертвого подносчика ядер – на теле мальчишки не было видно ни крови, ни ран – и устремился в адское пекло нижней палубы. Стреляла только половина орудий. Французы просовывали в открытые порты пики и абордажные сабли, мешая канонирам управляться с пушками. Шарп разрядил мушкет в щель порта и успел увидеть залитое кровью лицо врага, затем подбежал к другому порту и прикладом мушкета ударил француза по руке.

– Симмонс! – проорал он.

Симмонс предстал перед ним, выпучив от ужаса глаза.

– Быстро в оружейную за гранатами! – прокричал Шарп.

Симмонс, радуясь, что ненадолго оставит это адское место, устремился вниз за гранатами. Три тяжелых орудия «Пуссели» одновременно дали залп, звук почти оглушил Шарпа. Он обходил порты, орудуя саблей. Внезапно раздался оглушающий треск. Казалось, он будет длиться целую вечность. Шарп решил, что обрушилась мачта. Вот только знать бы чья. В щели порта напротив французский канонир забивал снаряд в ствол. Шарп подался вперед и проткнул руку врага саблей. Француз отпрянул, а Шарп отступил назад, успев заметить, что канонир держал пальник у самого запального отверстия. Шарп отметил про себя, что французы не пользуются кремневыми замками, и подивился собственным праздным мыслям, но тут пушка выстрелила, и прибойник, оставшийся в стволе, разорвало на части. Мичман стрелял из мушкета в открытые порты французов. Вспыхнула искра кремневого замка, и нижнюю палубу «Пуссели» заполнил грохот тяжелых орудий. Некоторые из канониров в горячке боя потеряли шарфы, которыми обвязывали голову, и теперь их уши кровоточили.

Вернулся Симмонс с гранатами. Шарп достал пальник из бочки с водой, поджег шнур фитиля и подождал, пока капризная волна поднимет корпус французского линкора. Шнур шипел. И вот в щели порта показался желтый бок «Ревенана», борта со скрежетом сошлись, и Щарп швырнул гранату в щель. Он почти не услышал взрыва, зато увидел, как пламя озарило нижнюю палубу неприятельского линкора. Оставив Симмонса разбираться с гранатами, Шарп, переступая через мертвые тела и стараясь не мешать канонирам, прошел вдоль палубы, проверяя открытые порты. Снаряд попал в большой кабестан в центре палубы, на который наматывали якорный канат. Кровь сочилась сквозь щели сверху. Пушка, заряженная крупной картечью, дала залп и отскочила назад – со стороны «Ревенана» раздались вопли.

Затем сквозь звон в ушах Шарп услыхал еще один крик. Он доносился сверху, с открытой палубы, которая стала такой скользкой от крови, что не спасал даже песок.

– Они атакуют! Отбросить их назад!

– Пехотинцы! – взревел Шарп, хотя никто из его маленького отряда не расслышал крика в грохоте пушек.

Тогда Шарп решил, что, если пехотинцы увидят, как он карабкается наверх, то последуют за ним. Он уже слышал над головой звон стали. Времени на размышления больше не было, пришло время рукопашной. Услыхав грохот карронады, лорд Уильям нахмурился. Затем орудия левого борта «Пуссели» дали оглушительный бортовой залп.

– Полагаю, мы все еще в бою, – поморщился его светлость, опустив пистолет, затем неожиданно рассмеялся. – Право, чтобы увидеть это выражение на вашем лице, стоило взять вас на мушку. Хотелось бы мне знать, страх или угрызения совести повергли вас в такое отчаяние? – Его светлость ждал. – Ну же, я желаю слышать ответ.

– Страх, – выдавила леди Грейс.

– Жаль, а мне так хотелось верить, что вы способны на более возвышенные чувства. Выходит, я ошибался?

Его светлость помедлил. Грохот приблизился, когда в дело вступили орудия, стоящие ближе к корме.

– Если бы вам были ведомы хоть какие-нибудь чувства, вы сражались бы сейчас вместе со всеми наверху!

Казалось, замечание жены позабавило лорда Уильяма.

– Странное мнение вы составили о моих талантах, дорогая. Чейз справится и без меня. Мой удел – хитроумные дипломатические интриги и, смею надеяться, государственное управление. Тот отчет, который я сейчас составляю, во многом определит будущее Индии. Уверен, уже в этом году мне предложат министерский портфель. Да не пройдет и пяти лет, как я стану премьерминистром! Рисковать таким будущим, подставляясь под пули вместе с кучкой глупцов, которые верят, будто игры в морские сражения изменят мир? – Его светлость пожал плечами и поднял глаза к потолку. – Когда бой закончится, уверяю вас, я в полной мере проявлю свои таланты, а пока не вижу смысла подвергать опасности свою жизнь. Пусть сегодня Нельсон торжествует победу, скоро я поставлю его на место, и, уверяю вас, никакие глупые адюльтеры не опорочат моей репутации. Вам известно о его связи?

– О ней судачит вся Англия.

– Да что там, вся Европа, – поправил жену лорд Уильям. – Этому человеку неведомы благоразумие и осторожность, впрочем, как и вам, дорогая. – Неожиданно пальба стихла. Лорд Уильям поднял глаза к потолку, ожидая продолжения, но пушки «Пуссели» молчали. За кормой бурлила вода. Снова заработали корабельные помпы. – Если бы вы проявили хоть каплю благоразумия, я не стал бы возражать. Уверяю вас, никому не понравится прослыть рогоносцем, но любовник, принадлежащий к нашему кругу, – это вовсе не то же самое, что лакей! Вы, верно, обезумели, моя дорогая? Это было бы лучшим объяснением, но вы отнюдь не безумны, а значит, ваше поведение порочит меня. Вы совокуплялись с этим животным, этим неотесанным негодяем, который к тому же вас обрюхатил! Вы мне отвратительны! – Лорд Уильям вздрогнул. – И все на корабле знали о ваших шашнях! Они думали, что я слеп, они глумились надо мной, а вы вели себя, словно дешевая шлюха!

Леди Грейс не отвечала. Она не сводила глаз с фонаря – пламя, угасая, чадило. Глаза ее светлости покраснели от слез; Грейс была раздавлена и уже не сопротивлялась.

– Я должен был предвидеть все это, когда женился, – продолжил лорд Уильям, – но я верил в ваше благоразумие и здравый смысл! Глупец! Все вы – жалкие рабыни своей похоти. «О, женщины, вам имя – вероломство!» – процитировал его светлость. – Слабый пол, чего от вас ждать? Поначалу я не поверил Брейсуэйту, но чем больше размышлял об этом, тем яснее понимал, что он не лжет. Вы прелюбодействовали с грязным ублюдком Шарпом, вы провоняли его мерзким потом!

– Умоляю, довольно…– прошептала Грейс.

– Отчего же? Вы призываете меня замолчать, а ведь это именно вы нанесли мне оскорбление. Вы сполна насладились этим безмозглым скотом, так разве я не заслужил маленького удовольствия?

Лорд Уильям снова поднял пистолет, но внезапно корабль потряс сильнейший удар, и его светлость инстинктивно пригнул голову. Удары все продолжались. Гнев лорда Уильяма мгновенно сменился страхом. Он с ужасом уставился в потолок, словно ожидая, что тот разверзнется прямо над его головой. Фонари закачались, трюм заполнил грохот, а пушки все гремели.

Звук, который Шарп услыхал с нижней палубы, был звуком падения грот-мачты «Ревенана», рухнувшей поперек обоих кораблей. Французы не преминули воспользоваться мачтой как еще одним мостом на палубу противника. Канониры «Пуссели» оставили пушки и, вооружившись абордажными саблями, ганшпугами, прибойниками и пиками, бросились оборонять свой корабль. Капитан Ллевеллин привел с юта морских пехотинцев, которые встретили французов на сходнях правого борта. С дюжину нападающих пытались добраться по сходням до кормы «Пуссели». Еще больше неприятелей, размахивая абордажными саблями и громко вопя, толпились на шкафуте. Их внезапная атака увенчалась успехом – неприятелям удалось отвоевать среднюю часть открытой палубы. Французский офицер в очках выбрасывал за борт прибойники и банники. По мостам из поваленной грот-мачты и рей на помощь французам спешило пополнение.

Команда «Пуссели» пошла в контратаку. Матросы крушили ганшпугами черепа французов, пронзали неприятелей пиками. Шарп стоял на баке с длинной абордажной саблей в руке. Он рубанул одного противника, увернулся от удара другого и ответным выпадом насадил француза на острие. Вытащив саблю, Шарп взмахнул окровавленным лезвием, отбросив новых нападающих. Громадный бородач замахнулся топором, и Шарп еле успел увернуться, про себя удивившись длине замаха. Нога поскользнулась в луже крови, и Шарп упал назад, тут же крутнувшись в сторону, чтобы избежать удара. Лезвие топора расплющило доски палубы в дюйме от его головы. Шарп сделал выпад, пытаясь уколоть руку противника острием, и, снова увернувшись от удара, перекатился на левый бок. Бородатый француз пнул Шарпа в бедро, выдернул топор и в третий раз занес его над головой противника. Однако нанести смертельный удар он не успел – в живот француза вонзилась пика. Задира с ревом бросился на бородача, выхватил топор у него из рук и устремился дальше. Шарп поднялся на ноги и последовал за чернокожим гигантом. Поверженный бородач с пикой, застрявшей в кишках, упал и забился в предсмертной судороге.

Теперь на шкафуте и поваленной грот-мачте толпилось уже три десятка французов, но выстрел карронады разнес врагов в клочья. Единственный оставшийся в живых захватчик спрыгнул на палубу «Пуссели», но подоспевший Задира рубанул его топором между ног. Такого вопля Шарпу не довелось слышать за весь этот день. Французский офицер без шляпы и со следами пороха на лице повел французов в новую атаку. Задира выбил саблю из рук офицера и с такой силой заехал ему в лицо кулаком, что противник отлетел назад. И тут на французов с воплями обрушились британские канониры.

Пушки внизу продолжали греметь, терзая и калеча деревянные борта кораблей. Капитан Чейз сражался на открытой палубе, возглавив матросов, защищавших корму. Морские пехотинцы Ллевеллина отвоевали сходни и с мушкетами в руках охраняли рухнувшую мачту. Успевшие перебраться на палубу «Пуссели» французы оказались в ловушке. Задира размахивал топором, резкими и точными ударами круша неприятеля направо и налево. Шарп удерживал противника под сходнями у борта. Француз бросился на него с саблей в руках, но не смог отбить ответный выпад и, прочтя свой приговор на суровом лице красномундирника, рухнул за борт. Волна качнула корабли, на миг их корпуса прижались друг к другу – снизу донесся вопль. На шкафуте кипел яростный бой, и никто не обращал внимания на стоны попавших под огонь карронады французов. Чтобы вывести пушки «Пуссели» из строя, офицер в очках подбирал и выбрасывал за борт прибойники, пока в голову ему не вонзился топор, брошенный рукой Задиры. После этого ярость сражающихся немного утихла. Возможно, британцы расслышали крик Чейза, велевшего им остановиться. Оставшиеся в живых французы сдавались.

– Забрать у них оружие! – велел капитан.

Пленных французов отвели на корму.

– Внизу они мне не нужны, – заявил Чейз, – чего доброго, натворят там бед, а здесь из них выйдут неплохие мишени. – Заметив Шарпа, капитан прищурился. – Ну и как, понравилось воевать со мной?

– Да уж, денек выдался жаркий, сэр, – отвечал Шарп. Затем махнул рукой Задире. – Ты спас мне жизнь, – произнес он.

Чернокожий гигант удивился.

– Да я и не заметил вас, сэр!

– Ты спас мне жизнь, – упрямо повторил Шарп. Задира торжествующе рассмеялся.

– Сегодня мы им задали! Смотрите, почти никого не осталось!

– Ничего, на наш век еще хватит, – промолвил Чейз, затем сложил ладони у рта и прокричал: – Все к пушкам! Живо! Мистер Коллиа! Вы весьма обяжете меня, если поищете запасные прибойники и банники. Все к пушкам!

Словно кулачные бойцы, что отдали поединку все силы, но ни один не желал признавать поражения, два корабля насмерть вцепились друг в друга. Шарп вместе с Чейзом забрался на шканцы. К западу кипел бой, там сражалось не меньше дюжины кораблей. К югу – еще столько же. Океан был усеян обломками. Корабли с молчащими пушками, лишившись мачт, тихо дрейфовали от места сражения. Пять или шесть пар сцепились, как «Пуссель» и «Ревенан», продолжая обстреливать друг друга. Громада «Сантисима Тринидад» лишилась фок-мачты и половины бизань-мачты, но ее продолжали атаковать британские линкоры. Завеса порохового дыма протянулась на добрых две мили. Небо на северо-западе темнело. Некоторые французские и испанские корабли не осмеливались вступить в бой и обстреливали противника издали, рискуя попасть в своих. Самые тихоходные британские линкоры только вступали в сражение и открывали орудийные порты, готовясь добавить свою долю смертоносного металла в общую бойню.

Монморан поймал взгляд Чейза и пожал плечами, словно неудача его команды значила для капитана очень мало. На открытой палубе «Ревенана» собирались свежие силы, готовые снова броситься на абордаж. Под прикрытием полуюта Шарп разглядел капитана Кромвеля. Шарп выхватил мушкет у стоящего рядом пехотинца и прицелился, но хитрый Пекьюлиа тут же отступил назад. Шарпу ничего не оставалось, как вернуть мушкет пехотинцу. Среди обломков Чейз отыскал рупор.

– Капитан Монморан, советую вам сдаться, пока мы не уничтожили всех ваших людей!

Монморан поднес ладони ко рту.

– Могу предложить вам то же самое, капитан Чейз!

– Тогда смотрите сюда! – прокричал Чейз и показал за корму «Пуссели».

Монморан вскарабкался по линям бизань-мачты и увидел, как из тумана, открывая порты левого борта, прямо на него надвигается «Спартиэйт» – британский семидесятичетырехпушечный линкор, построенный французами и известный тем, что ночью всегда шел быстрее, чем днем.

Монморан понимал, что сейчас попадет под продольный огонь, но был бессилен что-либо изменить. Он крикнул канонирам, чтобы легли между пушками, и спокойно встал в центре шканцев.

«Спартиэйт» дал полный бортовой залп. Одно за другим британские пушки выпускали ядра в кормовые окна и палубу «Ревенана», как немногим ранее сам «Ревенан» крушил «Пуссель». Удручающая медлительность «Спартиэйта» была на руку британским канонирам, у которых появилось время получше прицелиться. Ванты бизань-мачты французского линкора лопались с таким звуком, словно сатана перебирал струны дьявольской арфы. Наконец мачта зашаталась и рухнула вниз, увлекая за собой реи, паруса и флаги. Шарп услышал вопли стрелков, упавших вместе с мачтой. Пушки слетали с лафетов, картечь и ядра разрывали французов, но капитан Монморан по-прежнему стоял на шканцах, даже, не вздрогнув, когда штурвал за ним разлетелся в щепки. И только когда пушки «Спартиэйта» смолкли, французский капитан обернулся, чтобы посмотреть на атаковавшего врага. Монморан опасался, что британский линкор может развернуться и дать залп с правого борта, но «Спартиэйт» упрямо шел вперед.

– Сдавайтесь, капитан! – снова прокричал Чейз в рупор.

В ответ Монморан приложил ладони ко рту и повернулся к открытой палубе «Ревенана».

– Tirez! Tirez![21] – И французский капитан отвесил британскому низкий поклон.

– Где капитан Ллевеллин? – спросил Чейз у морского пехотинца.

– Внизу. Сломал ногу, сэр.

– А лейтенант Сваллоу?

Сваллоу был юным лейтенантом пехотинцев.

– Смертельно ранен, сэр.

Чейз посмотрел на Шарпа, подождал, пока пушки «Ревенана» закончат пальбу, и сухо промолвил:

– Собирайте абордажную команду, мистер Шарп. Состязание, в которое вступили «Пуссель» и «Ревенан» у далекого теперь побережья Африки, завершалось. И поставить в нем точку выпало Шарпу.

Глава двенадцатая

Лорд Уильям прислушался к грохоту орудий. Очевидно, сражение вступило в самую ожесточенную стадию.

– Si fractus inlabatur orbis, – произнес его светлость, возведя очи к потолку.

Грейс промолчала. Лорд Уильям усмехнулся.

– Не могу поверить, что вы забыли вашего любимого Горация, дорогая! Как же меня раздражало ваше обыкновение переводить мои избитые цитаты!

– Если расколется небесный свод, – прошептала леди Грейс без всякого выражения.

– Едва ли ваше толкование верно, – заметил лорд Уильям строго. – Допустим, orbis действительно «небеса», хотя мне больше по душе «мир», но уж глагол следовало бы перевести как «падать»! Похоже, ваши познания в латыни не столь уж глубоки. – Его светлость снова возвел глаза к потолку, откуда доносились глухие удары. – Воистину небеса разверзлись. Вы напуганы? Неужели вам здесь не уютно?

Грейс молчала. Она уже выплакала все слезы – одна, в окружении ненависти, злобы и грохота орудий.

– А вот мне здесь спокойно, – продолжил лорд Уильям, – а вас, дорогая моя, как вижу, терзают страхи. Не удивлюсь, если вы схватите мой пистолет и выстрелите в себя! Вы ведь так боитесь, что повторится та история на «Каллиопе», из которой вас выручил ваш бравый любовник! Увы, я не смогу удержать вас от этого опрометчивого шага! Разумеется, на людях я буду проявлять возвышенную скорбь, оплакивая вашу кончину. Ваше драгоценное тело похоронят в Линкольншире. Лошади, украшенные черными плюмажами, епископ, слезы безутешного супруга орошат ваш роскошный гроб. Гробницу из лучшего мрамора украсит перечисление ваших добродетелей. Я не стану упоминать о том, что при жизни вы прослыли низкой блудницей, готовой раздвинуть ноги перед простым солдатом. Нет, надпись будет прославлять вашу мудрость, праведность и милосердие, которые в сочетании с христианским смирением делают вас примером для слабого пола! Хотите, я велю выгравировать надпись на латыни?

Леди Грейс по-прежнему смотрела на мужа, но не отвечала.

– И когда вы упокоитесь под плитой, перечисляющей ваши добродетели, я займусь вашим любовником. Уверяю вас, Грейс, я буду действовать искусно и осмотрительно, чтобы до поры до времени он не догадался о том, кто является причиной его бед. Выгнать его из армии будет несложно, а что потом? Кое-что я уже придумал. Вам понравится, если его повесят? Вряд ли мне удастся доказать его причастность к смерти бедняги Брейсуэйта, но я найду другой способ до него добраться. А когда ваш любовник будет болтаться в петле, когда от страха обмочит свои панталоны, я буду улыбаться и вспоминать вас.

На лице Грейс не отражалось ничего.

– Я буду вспоминать, – повторил его светлость, не в силах скрыть ненависти, – дешевую шлюху, ставшую рабыней своей похоти, буду помнить солдатскую потаскуху! – Он поднял пистолет.

Двумя палубами выше начали палить пушки, при откате сотрясая деревянный корпус корабля. Но пистолетный выстрел прозвучал сильнее грохота больших орудий. Выстрел отразился от стен укрытия и наполнил помещение едким дымом. Кровь брызнула на стены.

Si fractus inlabatur orbis.

Море волновалось, небеса потемнели. Свежий ветер разгонял облака порохового дыма, открывая взору корабли с поваленными мачтами и снастями. Пушки еще стреляли, но реже, ибо многие неприятельские корабли уже успели сдаться. Гички и баркасы сновали между линкорами, перевозя британских офицеров, которые принимали капитуляцию французских и испанских капитанов. Некоторые из проигравших сражение кораблей, опустив поначалу флаги, снова поднимали их и поворачивали к востоку. Большинство оставалось на месте: окровавленные палубы, изрешеченные снасти и жалкие остатки команды, оглушенные яростной британской канонадой.

«Редутабль», по-прежнему прикованный к «Виктори», уже не принадлежал французам. Все его мачты были разбиты, а корпус разрушен ядрами. Над развалинами шканцев реял британский флаг. Бизань-мачту «Виктори» снес неприятельский снаряд, а от грот– и фок-мачт остались одни обрубки, но пушки флагмана продолжали палить. Погруженная в зловещее молчание громадная «Сантисима Тринидад» опустила флаг, а к северу от поверженного гиганта все кипело ожесточенное сражение. Несколько кораблей вражеского авангарда повернули назад и открыли огонь по растерзанным, но продолжающим стрельбу британским линкорам. К югу – там, где флагман Коллингвуда «Ройял Соверен» начинал сражение, – горел французский корабль. Языки пламени поднимались высоко в небо. Опасаясь, что их заденут искры от взрыва порохового погреба, ближайшие корабли отошли на безопасное расстояние, но с британских линкоров к терпящим бедствие морякам уже направлялись спасательные шлюпки. Взрыв на «Ахилле», словно трубный глас, потряс усеянную обломками морскую гладь. В небо взметнулось облако черного дыма. Горящие обломки, шипя, падали в океан.

Нельсон пал. Четырнадцать вражеских кораблей сдались. Еще дюжина продолжала сражаться. Один неприятельский линкор потонул, другой взорвался, остальные покинули поле битвы.

Капитан Монморан, понимая, что Чейз собирается атаковать, послал своих людей с топорами избавиться от поваленных мачт. Остальные матросы рубили абордажные крюки. Монморан еще надеялся оторваться от «Пуссели» и укрыться в Кадисе.

– Карронады! – прокричал Чейз, и канониры, недавно отразившие атаку французов, бросились обратно к массивным пушкам, собираясь разрядить их во французов, которые возились с поваленными мачтами.

Паруса «Ревенана» занялись огнем, который распространялся с удивительной быстротой, но матросы Монморана действовали еще быстрее. Они срезали фалы, и горящая ткань падала на палубу, а матросы сбрасывали ее за борт.

– Не стрелять! – крикнул Чейз пехотинцам, целившим во французов, которые боролись с огнем. Пламя могло перекинуться на «Пуссель», и тогда оба корабля превратились бы в ад кромешный. – Молодцы! – зааплодировал Чейз французам, которые ловко скинули за борт последний горящий кусок парусины.

И тут британские карронады дали залп, сметая матросов, вооруженных топорами, с поверженных мачт. На нижней палубе «Ревенана» взорвалось орудие, осколки казенной части вонзились в канониров. «Пуссель» продолжала стрельбу, пушки «Ревенана» отвечали, но реже – французские орудия пострадали при продольном обстреле со «Спартиэйта». Мичман, который командовал канонирами на нижней палубе, заметил, что огонь из дул французских тридцатидвухфунтовых пушек лижет корпус «Пуссели», и велел залить пламя водой.

– Пехотинцы! – крикнул Шарп. Ему удалось собрать только тридцать пехотинцев, остальные пали в бою, были ранены или охраняли склад боеприпасов и пленных на корме. – На штурм! – проревел Шарп, пытаясь перекричать грохот пушек. – Хватайте пики, топоры, сабли! Убедитесь, что мушкеты заряжены! Вперед!

Услышав, как позади него кто-то вытащил шпагу из ножен, он обернулся. Мичман Коллиа, покрытый засохшей коркой крови лейтенанта Хаскелла, с горящими глазами стоял под поваленной мачтой, служившей мостом между двумя кораблями.

– Какого дьявола ты тут ошиваешься, Гарри? – крикнул Шарп.

– Я с вами, сэр!

– Черта с два! А ну-ка марш на палубу смотреть на часы!

– Там нет часов, сэр.

– Тогда присматривай за чем-нибудь еще! – огрызнулся Шарп.

Окровавленные, черные от пороха, голые по пояс канониры вооружались абордажными пиками и саблями. Орудия нижней палубы еще стреляли, сотрясая оба корабля. Французские пушки отвечали, ядро вонзилось в гущу готовых к атаке пехотинцев и канониров, оставив на палубе кровавый след.

– У кого семистволка? – прокричал Шарп, и сержант пехотинцев поднял ружье. – Заряжена?

– Так точно, сэр.

– Давай сюда. – Шарп обменял свой мушкет на тяжелое ружье и проверил, хорошо ли вынимается из ножен окровавленный клинок. – За мной, на шканцы!

Конец упавшей мачты выступал над открытой палубой, но слишком высоко, чтобы запрыгнуть снизу. Шарп решил, что проще будет добраться до импровизированного моста по сходням правого борта, а затем, балансируя на расщепленном бревне, спрыгнуть на палубу вражеского линкора. Море волновалось, мачта кренилась и раскачивалась. Господи Иисусе, подумал Шарп, вот так испытание! Легче просочиться в брешь в стене неприятельской крепости! Он поднялся на шканцы и приготовился прыгать. На залитых кровью палубе и шкафуте «Ревенана» атакующих поджидали французы. Раздался залп передней карронады «Пуссели», и палубу «Ревенана» заволокло дымом.

– Вперед! – прокричал Шарп, но тут чья-то рука удержала его. Шарп обернулся и увидел Чейза.

– Сначала я, Шарп! – грозно проорал капитан.

– Но, сэр! – воскликнул Шарп.

– За мной, ребята! – Чейз вытащил шпагу из ножен и устремился вперед по импровизированному мосту.

– Вперед! – завопил Шарп и с тяжелым ружьем наперевес бросился вслед за капитаном.

Это напоминало передвижение по туго натянутому канату. Под ногами волновалось море, бока кораблей терлись друг о друга. Шарп живо представил себе, как сверзится вниз и его расплющат тяжелые борта. У него закружилась голова, но Чейз уже спрыгивал на палубу неприятельского корабля. Шарп с криком ринулся за Чейзом.

Вокруг корчились раненые французы, палуба потемнела от крови. Именно сюда несколько мгновений назад угодил заряд карронады. Чейз споткнулся о мертвое тело, и тут яркую золотую тесьму его мундира заметили французские стрелки. Но Шарп не дал им возможности прицелиться. Французы исчезли в облаке дыма, который вырвался из ствола его семистволки. Шарп отпрыгнул в сторону, бросил ружье и кинулся в гущу сражения. Это не было похоже на ритуальный обмен выстрелами между пехотными батальонами или на пушечную пальбу неподвижных величавых линкоров. На палубе «Ревенана» начиналась настоящая кровавая резня. Чейз упал между двумя пушками, которые укрыли его от мушкетного огня. Прикрывая капитана, Шарп отбил выпад пикой, ткнул саблей французу в лицо, промахнулся, и тут на спину врагу вскочил морской пехотинец и повалил его навзничь, но и сам пал, пронзенный пикой сзади. Шарп отразил сабельный удар справа, отбил еще одну пику и, схватив врага за рубашку, насадил его на клинок, повернул саблю в ране, выдернул ее из брюха вопящего француза и, сжимая рукоять обеими руками, отшвырнул противника, который повалился на умирающего пехотинца. Мертвые тела образовали баррикаду, но французы, стремясь добраться до Шарпа и Чейза, стали запрыгивать на пушки, стоявшие с обеих сторон. Тем временем капитан Чейз поднялся на ноги, шпагой отразил выпад справа и выстрелил в направлении левой пушки. И тут наконец раздались крики британских пехотинцев, которые хлынули на палубу «Ревенана».

– Сюда!

Шарп повел пехотинцев на нос, где толпились французы. Немало врагов преграждали и путь к корме. Стрелки расположились на шканцах и баке, и не один французский моряк пал под ураганным огнем своих же товарищей. Поначалу обороняющихся было больше, чем нападавших, но постепенно палуба «Ревенана» заполнялась британскими моряками, которые горели желанием отомстить. Они рубили, кромсали и кололи врагов. Канонир, отбросив саблю, крушил черепа французов, размахивая ганшпугом. Чейз повел пехотинцев на шканцы, а Шарп пробивался к носовой части корабля.

– Убить их! – вопил он обезумевшим пехотинцам.

Впоследствии Шарп старался не вспоминать подробности этого сражения, но никогда еще ему не доводилось рубиться в столь яростной сече. Вокруг царили ужас и смятение, и Шарп почти стыдился той радости, которую испытывал, – радости освобождения от оков цивилизации, радости бездумно врубаться в гущу врагов. Ричард Шарп понимал, что рожден для таких битв, что не зря надел офицерскую перевязь. Он знал, что в любом сражении наступает миг, когда люди забывают о дисциплине и готовы, словно дикие звери, зубами и когтями выцарапывать победу. В таком бою нельзя убить противника издалека – прежде чем ты поразишь его, враг станет тебе ближе, чем возлюбленная.

Чтобы так сражаться, нужно знать, что такое ярость, отчаяние и безумие. Шарп никогда не винил тех, кто бежал от опасности, ибо не видел ничего заслуживающего восхищения в безумии, отчаянии или ярости. Но он знал, что без них нельзя одолеть врага. Хорошему солдату не привыкать копаться в куче кровавых потрохов, а Ричард Шарп был отличным солдатом.

В бою его вела холодная ярость. До начала сражения Шарп мог испытывать страх, мог искать предлог, чтобы не ступать на качающийся над бездной мост, но стоило битве закипеть, и Шарп становился холодным и безжалостным убийцей. Ему казалось, что время в сражении замедляется и он может предугадывать мысли и движения противников. Шарп видел, что справа от него француз занес пику для удара, но чутье подсказало, что главная опасность исходит спереди, от бородача с саблей. Поэтому Шарп вонзил острие в горло бородача и только потом отразил удар пики справа. Шарп развернулся и сделал выпад в сторону еще одного француза с пикой, оглянулся, и тут острие пики толкнуло его в плечо. Шарп упал рядом с пушкой, сжал саблю обеими руками и, не оборачиваясь, воткнул острие в живот врага. Острие вонзилось в деревянный лафет, и Шарпу потребовалась пара секунд, чтобы вытащить саблю. Британские моряки теснили французов по всей палубе. Шарп забрался на ствол пушки и спрыгнул с другой стороны. Француз с топором кинулся ему навстречу, но Шарп перерубил ему запястье, ногой пнул в пах и взобрался на другую пушку. Стволы орудий служили французам надежным укрытием, поэтому Шарп собирался выкурить врагов из-за пушек и привести их под клинки и топоры товарищей.

Матросы под командой Чейза сражались с французами на ступеньках шканцев. С опозданием к ним присоединился Задира. Чернокожий гигант успел разрядить носовую карронаду в толпу французов и только теперь перебрался по поваленной мачте на палубу «Ревенана». Задира сражался у левого борта, а Шарп очищал от неприятеля правый. Чернокожий гигант яростно орудовал топором, не слушая мольбы о пощаде. Враги вокруг него бросали сабли и топоры, поднимали руки вверх или просто валились на палубу, притворяясь убитыми. Тем временем Шарп отбил удар сбоку, затем полоснул француза саблей по лицу и огляделся. Вблизи него не осталось живых врагов, но тут пуля задела край мундира.

– Стреляйте в ублюдков! – крикнул он пехотинцам, показав на бак, где матросы Монморана еще пытались отбивать атаки британцев. Один из пехотинцев поднял семистволку, но Шарп перехватил увесистый ствол. – Возьми-ка лучше мушкет, приятель!

Вложив в ножны клинок с запекшейся кровью, Шарп устремился вниз. «Ревенан» был родным братом «Пуссели», и Шарпу на мгновение показалось, что он спускается на нижнюю палубу британского корабля. Канонир банником преградил ему путь, но Шарп просто отпихнул его с дороги. Пехотинцы следовали за ним. Двое французов съежились у разнесенной снарядом плиты. Снизу доносился гул пушек, заставлявший корабль содрогаться, хотя Шарп не стал бы с уверенностью утверждать, стреляют ли это орудия «Ревенана» или ядра «Пуссели» врезаются в борта французского линкора.

Шарп нырнул на лестницу, ведущую во тьму нижней палубы.

Съехав по ступенькам вниз, он с грохотом приземлился на палубу, поднял ружье и спустил курок. Дым заполнил темное пространство. Шарп обнажил саблю.

– Все кончено! – крикнул он. – Прекратите пальбу! – Шарп пожалел, что не знает французского. – Эй, ублюдки, прекратите пальбу! – Оглохший и полуослепший от дыма канонир продолжал возиться у пушки. Шарп размахнулся и саблей полоснул его по лицу. – Я сказал, прекратить!

Два снаряда с «Пуссели» врезались в борт «Ревенана». Шарп вытащил пистолет. Дюжина мертвых французов валялась на полу, у многих из тел торчали острые деревянные обломки. С одной стороны в грот-мачте зияла громадная выбоина. Там, где снаряд вонзился в пушку, палуба почернела от пламени.

– Все кончено! – снова крикнул Шарп. – Убирайтесь! – Пусть французишки и не понимали английского, им придется уразуметь язык сабли и пистолета!

Шарп подошел к открытому порту.

– Эй, на «Пуссели»!

– Кто там? – пришел ответ.

– Прапорщик Шарп! Все кончено! Берегите ядра!

Последнее ядро врезалось в брюхо «Ревенана», затем наступило молчание. Канонир с «Пуссели» перелез через открытый порт на палубу «Ревенана». Шарп, переступая через убитых, взобрался на ствол и жестами велел французским канонирам лечь между пушками. За ним с обнаженными штыками следовали трое морских пехотинцев.

– Вниз! – рявкнул Шарп на почерневшего от пороха француза с обезумевшим взглядом. По лестнице спускались новые пехотинцы. – Разоружить ублюдков и усадить на палубу! – велел Шарп.

Он перешагнул через расплющенные останки корабельной помпы, но тут путь ему преградил французский офицер с обнаженной шпагой. Французу хватило одного взгляда на лицо Шарпа, и шпага выпала у него из рук и звякнула о палубу. Британские канониры влезали через открытые порты, надеясь пограбить поверженного неприятеля.

Острием сабли Шарп отпихнул француза с дороги и бросился вниз, в кубрик, освещенный дюжиной фонарей.

Меньше всего на свете ему хотелось лезть в это царство мертвых, в окровавленное брюхо корабля, где тяжелораненые представали пред ликом сначала корабельного хирурга, а затем, в большинстве случаев, – вечности. Здесь пахло кровью, испражнениями, мочой и тошнотворным ужасом. Седобородый хирург поднял глаза от стола, где по локоть в крови копался во внутренностях какого-то несчастного.

– Вон отсюда, – произнес он на хорошем английском.

– Занимайся своим делом, – прорычал Шарп. – Коновалов вроде тебя я еще не убивал, но могу начать!

На лице корабельного хирурга изобразилось удивление, однако он счел за благо промолчать. Шарп двинулся в оружейную, где на полу лежали забинтованный офицер и шестеро матросов. Шарп вытащил саблю из ножен, осторожно подвинул раненого и схватился за кольцо люка, который вел в трюм. Шарп рывком поднял крышку и прицелился.

Внизу сидели двое: мужчина и женщина. Любовница Полмана Матильда и его так называемый слуга, который на деле оказался заклятым врагом Британии. Сверху донеслись крики – матросы сдернули с гакаборта трехцветный французский флаг и предъявили капитану Чейзу. Охота за призраком завершилась.

– Встать! – велел Шарп с холодной яростью. Подумать только, им пришлось гнаться за этим человеком через два океана!

Мишель Валлар поднял руки, показывая, что безоружен, и прищурился. Ему потребовалось какое-то время, чтобы узнать Шарпа и сообразить, что «Каллиопа» снова захвачена британцами.

– Так это вы! – воскликнул Валлар.

– Именно я. Встать! Где Полман?

– Наверное, на палубе, – пожал плечами Валлар. Он вскарабкался по лестнице, отряхнул руки и помог подняться Матильде. – Как вы сюда попали? – спросил он у Шарпа.

Шарп проигнорировал вопрос.

– Вам лучше остаться здесь, мэм. Хирургу может потребоваться ваша помощь, – обратился он к Матильде. Затем Шарп развел руки Валлара, вытащил из кармана француза пистолет и зашвырнул в люк. – Пойдешь со мной.

– Я всего лишь слуга! – попытался протестовать Валлар.

– Ты вероломный кусок французского дерьма! Ступай вперед!

Шарп подтолкнул Валлара вперед. Они поднялись на нижнюю палубу, где остывали горячие, словно раскаленные печи, стволы громадных орудий. Дюжина британских моряков шарили в карманах у раненых и убитых французов. Валлар обернулся к Шарпу.

– Я – дипломат, мистер Шарп, – торжественно промолвил он. У француза было умное лицо, он казался совершенно спокойным. Серый сюртук, черный галстук и отороченный кружевом ворот белой сорочки. Валлар был невозмутим и уверен в себе. – Вы не можете ни убить меня, ни взять под стражу, – продолжил он. – Я не солдат и не матрос, а дипломат. Пусть сегодня вы и победили, но завтра ваш адмирал все равно отправит меня в Кадис– Валлар улыбнулся.– Таковы правила, прапорщик. Вы солдат, и ваше дело умирать, а я дипломат, и моя жизнь неприкосновенна.

На это Шарп только подтолкнул француза дулом пистолета в сторону кают-компании. Как и на «Пуссели», потолочные балки над кают-компанией перед сражением сняли. Голая палуба неожиданно заканчивалась заляпанным кровью ковром. После продольного обстрела со «Спартиэйта» на «Ревенане» не уцелело ни одного окна, неповрежденными остались только резные подоконники, усыпанные битым стеклом. Шарп открыл дверь в кают-компанию и увидел, что галерея и офицерский гальюн снесены снарядом, а дверь открывается прямо в открытое море. Вдали несколько неприятельских кораблей спешили укрыться у испанского побережья.

– В Кадис, значит, захотел? – спросил Шарп Валлара.

– Я дипломат! – возмущенно ответил тот. – Вы должны обращаться со мной в соответствии с моим рангом!

– Я буду обращаться с тобой, как захочу! – отрезал Шарп. – Здесь я устанавливаю правила, и поэтому ты сейчас отправишься прямиком в свой чертов Кадис!

Шарп схватил француза за ворот серого сюртука. Валлар пытался сопротивляться. Тогда Шарп стукнул его по голове рукоятью пистолета и толкнул вперед. Валлар вцепился в торчащие обломки двери, на лице его ужас мешался с удивлением. Шарп снова ударил француза рукоятью пистолета по костяшкам правой руки и пнул ногой в живот. Валлар с возмущенным криком свалился за борт. Британский матрос с хвостом на затылке, свисающим до самого пояса, безучастно наблюдал за Шарпом.

– Вам помочь, сэр?

– Да мне-то что, это лягушатнику захотелось поплавать, – пожал плечами Шарп, пряча пистолет.

– Лягушатники плавать любят, сэр, – отвечал матрос. – Это у них в крови. – Встав рядом с Шарпом, матрос вгляделся в воду. – Хотя, кажется, этот не любит.

– Он не лучший из лягушатников, – заметил Шарп.

– Вот только, похоже, не из бедных, – упрекнул матрос Шарпа. – Надо было обшарить карманы, прежде чем отправлять его в плавание.

– Прости, – вздохнул Шарп, – я не подумал.

– Надо же, еще плывет, – заметил матрос.

Валлар отчаянно барахтался, но это только приближало конец. Лгал ли он, когда уверял, что был дипломатом? Шарпу было все равно, но если француз не лгал, то лучше ему утонуть, чем донести свой яд до Парижа.

– Кадис там! – прокричал Шарп тонущему французу, указав на восток, но Валлар уже не слышал его.

Полман был убит. Шарп обнаружил ганноверца на шканцах, где тот стоял во время сражения рядом с Монмораном. В самом начале обстрела ядро угодило Полману в грудь. На лице германца, даже не запачканном кровью, застыла улыбка.

– Он был смельчаком, – раздался голос позади Шарпа.

Капитан Луи Монморан уже сдал корабль Чейзу, со слезами на глазах протянув британскому капитану свою шпагу. Чейз отказался принять ее. Вместо этого он потряс французскому капитану руку и выразил восхищение ловкостью и храбростью его команды.

– Он был хорошим солдатом, – согласился Шарп, в последний раз заглянув в лицо Полману. – Вот только воевал не за тех.

Как и Пекьюлиа Кромвель. Бывший капитан «Каллиопы» счастливо пережил обстрел. На лице его застыл страх перед грядущим судом и неизбежным наказанием, но при виде Шарпа Кромвель выпрямился. Он не выглядел особенно удивленным, наверняка уже успев прослышать о судьбе «Каллиопы».

– Я советовал Монморану не вступать в бой, – сказал Кромвель. Пекьюлиа обрезал свои длинные волосы, возможно пытаясь изменить внешность, но его выдавали тяжелые брови и вытянутая челюсть. – Я говорил ему, что это сражение нас не касается. Мы лишь должны были добраться до Кадиса, а вместо этого угодили в ад кромешный. – Кромвель протянул Шарпу руку. – Рад, что вы живы, прапорщик.

– Рад? – От возмущения Шарп чуть не задохнулся.– Чертов ублюдок! – Шарп схватил капитана за грудки и прижал к расплющенному ядрами планширу. – Где они?

– Кто они?

– Не шути со мной, Пекьюлиа! – прорычал Шарп.– Тебе прекрасно известно, о чем я! Где они, черт тебя подери?

И Кромвель сломался.

– В трюме, – пробормотал он и вздрогнул.

Бывший капитан «Каллиопы» понимал, что проиграл. Когда-то Кромвель верил, что продает свой корабль будущим властителям мира, а теперь его надежды рассыпались в прах. В результате сражения британцам удалось захватить пару десятков французских и испанских линкоров и не потерять ни одного своего.

– Задира! – Шарп заметил на шканцах чернокожего гиганта.

– Сэр?

– Что с рукой? – спросил Шарп. На левой руке Задиры болталась пропитанная кровью тряпица.

– Сабля, – коротко ответил Задира. – Ублюдок отхватил мне три пальца, но и поплатился за это.

– Мне жаль, – промолвил Шарп.

– Он мертв, – пожал плечами Задира.

– Сможешь держать это? – Шарп протянул Задире рукоять пистолета. Тот кивнул. – Отведи ублюдка в трюм. – Шарп показал на Кромвеля. – Там он отдаст тебе драгоценности. Принеси их мне, и я отплачу тебе за то, что спас мою жизнь. Там еще должны быть часы. Они принадлежат моему другу, все остальное бери себе. – Шарп подтолкнул Кромвеля в объятия чернокожего гиганта. – Станет артачиться, убивай, не раздумывай!

– Нет, Задира, я хочу, чтобы он остался в живых. – Последние слова Шарпа услыхал капитан Чейз. – В живых, ты понял? – Чейз посторонился, чтобы дать Кромвелю дорогу, затем улыбнулся Шарпу. – Я снова ваш должник, Ричард.

– Вовсе нет. Поздравляю вас, сэр.

Шарп смотрел на скованные друг с другом корабли, на обломки, кровь и мертвые тела. Вдалеке сквозь дым виднелись изувеченные и разбитые парусники, а над всем этим разгромом реял британский флаг. Победа далась нелегко, но это была окончательная победа! Скоро колокола во всех британских деревушках будут звонить в ее честь, а семьи моряков станут беспокойно прислушиваться к звону, гадая, вернутся ли домой их родные.

– Поздравляю, – повторил Шарп.

– Все сегодня сражались как герои, —ответил Чейз. – Вы слышали, Хаскелла убили. Бедняга так хотел стать капитаном! Только в прошлом году, перед походом в Индию, обзавелся семьей. – Чейз выглядел таким же разбитым и подавленным, как и Монморан, но над ним на единственной уцелевшей фок-мачте «Ревенана» бился старый добрый британский флаг. Белый флаг «Пуссели» сорвался с грот-мачты и упал вниз, прямо в лужу крови. – Мы не посрамили его, верно? – В глазах Чейза стояли слезы. – Я про Нельсона. Я не пережил бы, если адмирал не мог бы гордиться нами.

– Он гордится нами, сэр.

– Без «Спартиэйта» мы бы не справились. Что за славный малый этот Френсис Лафорей! Надеюсь, сегодня он сумел раздобыть свой приз.

Ветер шевелил флаги и разгонял дым. Высокие волны поднимали обломки. Только дюжине британских кораблей удалось сохранить свои мачты и снасти неповрежденными, но сегодняшнее сражение Нельсон начал с двадцатью восемью линкорами, а закончил с сорока шестью. Остальные неприятельские корабли оставили поле сражения.

– Мы должны найти Валлара, – вспомнил Чейз.

– Он мертв, сэр.

– Мертв? – Чейз вздрогнул. – Что ж, оно и к лучшему. – Ветер надувал изорванные паруса обоих кораблей. – Бог мой, наконец-то ветер, и довольно сильный! Боюсь, он еще задаст нам работы! – Капитан поднял глаза вверх. – Да, бедняжке «Пуссели» досталось. Мистер Коллиа, вы живы!

– Так точно, сэр, – осклабился юный мичман. В руке он сжимал окровавленную саблю.

– Я горжусь вами, мистер Коллиа. А сейчас соберите команду, чтобы расцепить корабли.

– Есть, сэр.

Монморана отвели на «Пуссель», а остальную команду разместили на палубе «Ревенана». Ветер стонал в разбитых снастях, по морю бежали белые барашки. Мичман вместе с командой из двадцати матросов остались на захваченном паруснике, затем корабли расцепили, и «Ревенан» на буксире потащили в порт. Надвигался шторм, и лейтенант Пил во главе дюжины матросов занялся укреплением мачт. Орудийные порты закрыли, пушки привязали, а на камбузе снова растопили печь и поставили на огонь уксус. Считалось, что только горячим уксусом можно смыть кровь с деревянных палуб. Шарп нашел в шпигатах несколько апельсинов, один съел, а остальные рассовал по карманам.

Мертвых выбрасывали за борт. Живые двигались медленно, обессилев от битвы, но никто не знал, что ночь принесет самую страшную новость. Офицер с «Конкерора» прокричал ее с лодки, которая возвращалась на корабль. На палубе «Виктори» Нельсона сразила мушкетная пуля, сообщил офицер. Матросы «Пуссели» не могли поверить своим ушам. Шарп узнал новость, когда увидел, как плачет Чейз.

– Вы ранены, сэр? – встревожился он.

Чейз был совершенно раздавлен злой вестью.

– Адмирал убит, Шарп, – выдавил он.

– Нельсон? Нельсон убит?

– Убит! Господи, за что?

Внезапно где-то внутри Шарп ощутил пустоту. Всем британцам на миг показалось, что они потеряли не просто адмирала, а близкого друга. Поначалу некоторые отказывались верить, но когда над флагманом Коллингвуда взвился адмиральский флаг, смирились и они. Чейз плакал открыто и вытер слезы только тогда, когда последнее мертвое тело упало в море.

Последний труп выбросили без пышных слов прощания, но сегодня их не удостоился никто из павших. Тело принесли на шканцы и просто перекинули через борт. Внезапно похолодало, задул пронизывающий ветер. Шарп поежился.

– Должно быть, он осознал, что его долг – сражаться вместе со всеми, – удивленно промолвил Чейз, проводив глазами труп. – Вы можете в это поверить?

– Каждый сегодня исполнил свой долг, – невозмутимо промолвил Шарп.

– Но кто мог ожидать, что он решится подставить голову под пули! Бедняга оказался храбрее, чем я думал. Жена знает?

– Я скажу ей, сэр.

– Вы? Ах да, разумеется. Никто лучше вас с этим не справится. Не знаю, как выразить вам свою признательность, Ричард. – Капитан оглянулся – на британских кораблях уже загорелись кормовые фонари, только на «Виктори» огней не зажигали. – Несчастный Нельсон, – вздохнул Чейз.– Несчастная Англия.

Вернувшись на «Пуссель», Шарп сразу же бросился в кубрик – такой же зловонный и залитый кровью, как и на «Ревенане». Пикеринг трудился над бедром раненого, пот капал со лба хирурга прямо в рану. Пациент, которого с обеих сторон держали двое матросов, сжимал зубами кожаный валик и беззвучно дергался, когда хирург задевал кость. Никто не удостоил Шарпа даже взглядом. Он вбежал в оружейную, рванул крышку люка, и перед ним предстали забрызганные кровью стены. Выстрел снес лорду Уильяму часть черепа. Грейс сидела, обхватив колени руками, и дрожала. Когда открылась крышка люка, она вздрогнула.

– Ричард?! – воскликнула Грейс, и слезы полились из ее глаз. – Они повесят меня, Ричард, они меня повесят! Но что мне было делать? Он собирался убить меня, и мне пришлось выстрелить!

Шарп спустился вниз.

– Они не повесят тебя, родная. Он погиб на палубе. Все решат, что его убили в сражении.

– Он заставил меня выстрелить! – рыдала Грейс.

– Это сделали лягушатники. – Шарп вынул из ее рук пистолет и засунул себе в карман, затем подхватил под мышки мертвое тело и попытался вытащить наверх, но лаз оказался слишком узким.

– Они повесят меня! – Рыдания Грейс усилились. Шарп уронил труп, обернулся и склонился над ней.

– Никто тебя не повесит. Никто ничего не узнает. Если они найдут его здесь, я скажу, что сам выстрелил в него, но если повезет, вытащу тело на палубу, и тогда все подумают, что виноваты французы.

Грейс обвила его шею руками.

– Ты жив, господи, ты жив! Что там, наверху?

– Мы победили, – коротко ответил Шарп.

Он поцеловал Грейс и крепко обнял. Затем снова занялся телом. Если труп лорда Уильяма обнаружат внизу, Чейз будет вынужден начать расследование. Однако если его найдут в кубрике, можно будет свалить все на французов, думал Шарп, из последних сил пытаясь просунуть тело в узкую щель люка. Впрочем, без особого успеха, пока неожиданно сверху не опустилась рука и, схватив труп за пропитанный кровью воротник рубашки, с легкостью не выдернула его из люка.

Шарп тихо чертыхнулся. Только лишних глаз не хватало! Наверху он обнаружил Задиру, который управлялся одной рукой не хуже, чем двумя.

– Вижу, вы полезли вниз, сэр, – прищурился Задира, – вот и пошел за вами. – Чернокожий гигант протянул Шарпу его драгоценности и часы майора Далтона. Шарп попытался вернуть ему несколько камней.

– За что, сэр? Я ничего не сделал, – попытался возразить Задира.

– Ты спас мне жизнь, – отвечал Шарп. – А сейчас, похоже, спасаешь ее еще раз. Сможешь отнести этого ублюдка на палубу?

Задира усмехнулся.

– Положить к мертвым, что ли? – спросил он, удивляя Шарпа своей сообразительностью. – Каждый на этой посудине скажет, сэр, что вам давно уже следовало пристрелить ублюдка, но вижу, французы постарались за вас.

И Задира взвалил тело лорда Уильяма на плечо. Шарп цомог леди Грейс подняться наверх и велел подождать, пока они с Задирой отнесут тело ее мужа на шканцы.

Никто не обратил на них внимания: мало ли раненых сегодня испустили дух под ножом Пикеринга?

– Да, он оказался храбрее, чем я думал, – повторил Чейз.

Шарп снова спустился вниз, где побледневшая Грейс, расширив глаза, наблюдала, как Пикеринг отрезает матросу ногу. Шарп взял Грейс за руку и повел в одну из мичманских каморок в дальнем углу кубрика.

– Ты должен знать, что случилось, – начала Грейс, но Шарп прервал ее:

– Я все знаю.

– Он собирался застрелить меня!

– Значит, ты поступила правильно, – сказал Шарп, – а остальные пусть думают, будто твой муж умер героем. Все будут говорить, что он поднялся на палубу, где его подстрелили французы. Ты понимаешь?

Грейс кивнула. Ее трясло, но вовсе не от холода. Волосы женщины были забрызганы кровью мужа.

– Запомни, ты ждала, а он так и не вернулся.

Грейс посмотрела на дверь, за которой скрывался люк, ведущий в укрытие.

– Но там везде кровь! – воскликнула она.

– Весь корабль залит кровью. Твой муж умер на палубе. Он умер героем.

– Да, он умер героем, – повторила Грейс и бросилась в объятия Шарпа. – Я думала, тебя убьют, – прошептала она.

– Как видишь, на мне ни царапины. – Шарп погладил любимую по волосам.

Грейс вздрогнула, отстранилась и пристально посмотрела на него.

– Ричард, мы свободны, – удивленно промолвила она. – Ты это понимаешь? Мы свободны!

– Да, теперь мы свободны.

– Куда же мы отправимся?

Шарп пожал плечами.

– Не все ли равно? Куда захотим.

Они обнялись. Корабль качался на волнах, раненые стонали, последние клочья порохового дыма разносил ветер – предвестник надвигающегося с запада шторма, который готовился потрепать и без того изувеченные суда. Но предстоящий шторм не страшил Шарпа – он был любим, свободен и наконец-то возвращался домой.

Историческая справка

Справедливости ради стоит заметить, что Ричарду Шарпу незачем было появляться у мыса Трафальгар 21 октября 1805 года, но на пути из Индии он вполне мог оказаться поблизости от этих мест. Впрочем, если Шарпу нечего было делать у Трафальгара, то уж адмиралу Вильневу и подавно.

Для прикрытия своих захватнических планов Наполеон собрал огромный флот, а его великая армия расположилась в Булони, готовясь вторгнуться в Британию. Блокада и погодные условия удерживали флот в порту, но Вильнев решился на вылазку, пытаясь отвлечь Нельсона от английских берегов. Затея французского адмирала провалилась, и он оказался заперт в Кадисе. Впоследствии Наполеон отказался от планов вторжения и направил армию на восток. Императора ждала победа при Аустерлице. Франко-испанскому флоту нечего было искать в Кадисе, к тому же разгневанный Наполеон направил Вильневу замену. Вероятно, пытаясь избежать бесславной отставки и стремясь доказать свою нужность, французский адмирал покинул гавань. Вильнев утверждал, что направляется в Средиземное море, но на деле собирался дать бой британскому блокадному флоту, одержать победу и восстановить подмоченную репутацию. Вскоре французский адмирал обнаружил, что блокадный флот гораздо многочисленнее, чем он ожидал, и адмирал повернул к северу, надеясь избежать сражения. Но Вильнев опоздал: Нельсон вышел в море, и франко-испанский флот был обречен.

Не было ни «Пуссели», ни «Ревенана». Нельсон победил у Трафальгара с двадцатью семью линейными кораблями. Флот Вильнева состоял из тридцати трех линкоров. К концу дня семнадцать из них опустили флаги и сдались, один сгорел. Трафальгар стал самым грандиозным морским сражением до Мидуэя, в ходе которого британцы не потеряли ни единого корабля, но заплатили за победу жизнью адмирала; Нельсон считается самым почитаемым героем наполеоновских войн. Его любили подчиненные и боялись враги. Адмирал также прославился романом с леди Гамильтон. Умирая, он просил свою страну позаботиться о ней, но политики не исполнили обещания, и леди Гамильтон окончила дни в нищете.

В ночь после битвы налетел чудовищный шторм, и четыре неприятельских корабля скрылись с поля битвы. Большинство призовых линкоров британские корабли тянули в порт на буксирах, но шторм разметал их. Три судна утонули, два сгорели, от пяти остались одни обломки. Еще три захваченных вражеских парусника усилиями собственных и призовых команд благополучно добрались до порта, но так пострадали при шторме, что никогда больше не вышли в море. Пятнадцать линкоров избежали пленения, еще четыре были захвачены британским флотом, один затонул в ближайшие две недели после сражения. Большинство кораблей эскадры Нельсона были повреждены не меньше вражеских, но искусство британских моряков позволило им благополучно вернуться в порт.

«Пуссель» «похитила» славу «Темерера». Именно «Темерер» обстрелял продольным огнем «Редутабль», атаковавший «Виктори». «Редутаблем» командовал, вероятно, самый храбрый и решительный из французских капитанов по фамилии Люка. Поставив на абордаж, капитан французского линкора применил новаторскую тактику. Когда «Виктори» приблизилась вплотную, Люка велел закрыть орудийные порты. Стрелки с мачт и снастей открыли ураганный огонь. Один из стрелков смертельно ранил Нельсона. Очистив палубу противника, Люка собирался атаковать «Виктори», но вовремя подоспевший «Темерер» разрядил в абордажную команду свои карронады, а после обстрелял «Редутабль», уже пострадавший от орудий британского флагмана, продольным огнем. Французский линкор был так поврежден, что затонул в ту же ночь. «Виктори» потеряла пятьдесят семь человек убитыми (включая Нельсона) и сто двух ранеными. Однако потери «Редутабля» оказались несравненно больше: французы лишились двадцати двух из семидесяти четырех орудий, а из команды в шестьсот сорок три человека четыреста восемьдесят семь были убиты, а восемьдесят один ранен, что составило восемьдесят восемь процентов от общей численности команды «Редутабля», и это, несомненно, заслуга британской артиллерии. О мощи британских пушек свидетельствует множество фактов: единственный бортовой залп «Ройял Соверена» уничтожил половину команды «Фугё», «Виктори» обстреляла флагман Вильнева «Буцентавр», уничтожив двадцать из восьмидесяти орудий и лишив жизни половину команды.

Несоизмеримость потерь британского и объединенного франко-испанского флотов поражает. У британцев пострадали полторы тысячи человек, в то время как потери французов и испанцев составили около семнадцати тысяч. Несколько британских линкоров (как и вымышленная «Пуссель») попали под продольный обстрел неприятеля, но ни на одном из них потери не были так велики, как у французов и испанцев. Больше всего моряков было убито на флагмане «Виктори», в то время как на «Беллайл» – британском линкоре, который за время битвы был не единожды обстрелян продольным огнем, потерял все мачты и бушприт, – погибли только тридцать три матроса, а девяносто три были ранены. Четырнадцать неприятельских линкоров потеряли более сотни моряков каждый, в то время как на четырнадцати британских было убито лишь около десятка матросов. Тихоходный, «как стог сена», британский линейный корабль «Принц» в ходе битвы не потерял ни одного матроса – возможно, потому, что приблизился к месту сражения только к вечеру, когда силы вражеского флота порядком истощились. Огромные потери неприятеля свидетельствуют также об удивительной стойкости вражеских линкоров. Сокрушаемые превосходящей по мощности британской артиллерией, они упрямо держались на плаву. Большинство французских и испанских моряков не имели опыта морских сражений, но мужества им было не занимать.

Большое количество пострадавших на «Виктори» объясняется тактикой Люка, использовавшего мушкеты, а также тем, что британский флагман шел первым в северной колонне и некоторое время противостоял врагу в одиночку. Неприятеля привлекал также и адмиральский штандарт. Флагман Коллингвуда «Ройял Соверен», плывший первым в южной колонне, потерял сорок семь матросов убитыми и девяносто четырех ранеными – больше всех остальных в колонне.

Битва при Трафальгаре имела решающее значение в истории наполеоновских войн. Французский и испанские флота так и не смогли оправиться от поражения, а британский сохранял господство на море до начала двадцатого века.

В сознании последующих поколений Нельсон стал самым знаменитым англичанином девятнадцатого столетия. В сравнении с морской тактикой предыдущего века, когда два флота выстраивались в колонны друг против друга, его тактику ведения боя считают революционной. Однако не стоит забывать, что еще в 1797 году при Кампердауне адмирал Дункан сформировал из шестнадцати кораблей своего флота две колонны, направил их на восемнадцать голландских линкоров и к концу битвы пленил одиннадцать неприятельских кораблей, не потеряв ни одного своего. Впрочем, это нисколько не уменьшает заслуг адмирала Нельсона, а также свидетельствует о гибкости мышления британских военно-морских сил той эпохи. Помимо прочего, применение подобной тактики предполагало изрядную смелость. Направляя линкоры прямо на вражеский строй, Нельсон, как и Дункан до него, шел на риск, но адмирал верил в стойкость своих моряков. Риск оправдался – корабли его эскадры сумели выстоять и сокрушить врагов. В течение первых двадцати минут боя, находясь под ураганным обстрелом дюжины неприятельских линкоров, корабли эскадры не произвели ни единого выстрела. Только в войне 1812 года британские канониры обрели достойного соперника в лице артиллерии военно-морских сил США, но в целом флот Соединенного Королевства по-прежнему не знал себе равных.

Известны ли истории люди, которым довелось повоевать при Трафальгаре и Ватерлоо? Я знаю об одном таком человеке. Дон Мигель Рикардо Мария Хуан де ла Мата Доминго Винсенте Ферре Алава де Эскивель, к счастью чаще именуемый просто Мигелем де Алава, в 1805 году служил в испанском флоте на флагмане «Принсипе де Астуриас». Флагман доблестно сражался при Трафальгаре, был разбит, но избежал пленения и укрылся в Кадисе. Четырьмя годами позже Мигель де Алава поступил на службу в испанскую армию. К тому времени Испания воевала вместе с британцами под командованием сэра Артура Уэлсли, будущего герцога Веллингтона. Во время войны на Пиренейском полуострове генерал де Алава состоял при британском главнокомандующем и до конца жизни сохранил с герцогом дружеские отношения. После окончания Пиренейской войны де Алава стал испанским послом в Голландии. Ему довелось провести рядом с герцогом Веллингтоном весь день битвы при Ватерлоо. И пусть это не входило в его обязанности посла, но, несомненно, присутствие и советы Мигеля де Алава оказались весьма полезны герцогу. Почти все офицеры из окружения Веллингтона были убиты или ранены во время сражения, но он сам и Мигель де Алава не пострадали. Таким образом, при Трафальгаре испанец сражался против Британии, и за нее – при Ватерлоо. Поистине удивительная карьера. В этом с Мигелем де Алава может соперничать только Ричард Шарп.

Я бесконечно благодарен Питеру Гудвину – историческому консультанту и хранителю флагмана «Виктори» – за те замечания, которые он высказал, прочтя рукопись, а также Кэти Болл – куратору Портсмутского музея. Только я один несу ответственность за все ошибки, которые вкрались в текст, а виноват в них Ричард Шарп – солдат, волею судьбы занесенный в море. Скоро он вернется на сушу, которой принадлежит, и отправится навстречу новым приключениям.

5. Добыча стрелка Шарпа

(пер. Сергей Самуйлов)

Джарлу, Герде, Бо и Кристине

Глава первая

Капитан Генри Вильсен из Грязной Полусотни его величества, или, если быть уж совсем точным, 50-го полка Западного Кента, парировал выпад противника. Сделал он это торопливо и немного суетливо. Правая рука Вильсена была опущена, так что сабля оказалась в положении, известном мастерам фехтования как quarter basse – кварта, и те из зрителей, кто понимал толк в этом виде боевого искусства, сочли прием неудачным. Некоторые удивленно зашептались, потому что Вильсен был хорош. Очень хорош. Капитан удачно атаковал, но, очевидно, просмотрел контратаку своего более высокого оппонента и теперь неорганизованно отступал. Его визави, имевший немалое преимущество в росте, наступал. Парировав неуклюжий удар, он сделал выпад, заставив Вильсена резко податься назад. Тапочки простучали, поскрипывая, по деревянному полу, обильно усыпанному тальком. Уже сам этот звук, казалось, обозначал панику. Сабли снова столкнулись. Высокий протопал вперед. Клинок блеснул, устремляясь вперед, лязгнул… Вильсен отчаянно отмахивался, но в какой-то момент – сделано это было так быстро, что не все зрители уследили за движением, – отступил в сторону и уколол противника в щеку. Выпад мог показаться слабым, потому что участвовала в ударе не вся рука, а только запястье, и тем не менее высокий потерял равновесие. Он покачнулся, вскинул правую руку, и Вильсен легким тычком в грудь отправил оппонента на пол.

– Достаточно! – крикнул старшина.

– Проклятье! – Уязвленный неудачник рубанул саблей по лодыжкам победителя. Вильсен без труда парировал этот выпад отчаяния и отступил в сторону.

– Я сказал достаточно, милорд! – сердито бросил старшина.

– Черт побери, Вильсен, как вам это удалось? – Лорд Марсден стащил подбитый войлоком кожаный шлем с защищающим лицо проволочным щитком. – Я же почти посадил вас на задницу!

Вильсен, спланировавший развитие боя с того самого момента, когда провел показавшуюся многим неудачной кварту, скромно поклонился.

– Может быть, милорд, мне просто повезло?

– Не задавайтесь, капитан! – рявкнул Марсден, поднимаясь с пола.– Так в чем дело?

– Вы слишком медленно вышли из шестой позиции, милорд.

– Да уж, черт возьми,– недовольно проворчал лорд, всегда гордившийся своим искусством владения как саблей, так и рапирой. И тем не менее капитан легко взял верх, обманув его ложным отступлением. Марсден нахмурился, затем, поняв, что ведет себя неучтиво, сунул оружие под мышку и протянул руку.– Ловко у вас получилось, Вильсен. Чертовски ловко.

С десяток зрителей встретили это прояв ление истинно спортивного духа аплодисментами. Оружейный зал Хораса Джексона, располагавшийся на лондонской Джермин-стрит, привлекал состоятельных людей тем, что здесь им предоставлялись все возможности попрактиковаться в фехтовании и стрельбе. Это было просторное пустое помещение с высоким потолком, стойками для сабель и шпаг, запахом табака и линимента и гравюрами с изображением профессиональных борцов, мастифов и скаковых лошадей. Женщины здесь лишь подавали напитки и закуски и прислуживали наверху, в маленьких комнатах с мягкими постелями и высокими ценами.

Вильсен снял защитный шлем и пригладил длинные светлые волосы. Поклонившись проигравшему противнику, он взял обе сабли и понес их к ружейной стойке, где его поджидал высокий, худощавый капитан необыкновенно приятной наружности в красном с голубым кантом мундире 1-го полка гвардейской пехоты. При приближении Вильсена незнакомец отбросил недокуренную сигару.

– Ловко вы его одурачили,– весело заметил он.

Реплика прозвучала неуместно. Вильсен нахмурился, тем не менее, скрывая неудовольствие, ответил достаточно вежливо. Как ни крути, он приходил в заведение Хораса Джексона в качестве служащего, тогда как гвардеец, судя по элегантному покрою мундира, здесь на правах клиента. Более того, такого клиента, который мог без труда доказать свое превосходство над мастером фехтования.

– Одурачил? Как?

– Quarte basse. Вы ведь нарочно ему подыграли, верно?

Проницательность незнакомца произвела впечатление на Генри Вильсена, но виду он не подал.

– Возможно, я просто оказался удачливее?

Капитан мог позволить себе держаться скромно, поскольку имел за собой репутацию лучшего фехтовальщика в полку, а может быть, и во всей армии или даже в целой стране. Преуменьшая свои способности, он лишь пожимал плечами и в тех случаях, когда его называли первым стрелком из пистолета в Кенте. Солдат, повторял Вильсен, должен мастерски владеть оружием. В подтверждение этих слов он усердно практиковался, не жалея времени и с надеждой, что когда-нибудь сможет применить умения с пользой для родины. Ну а пока ему ничего не оставалось, как только исполнять служебные обязанности, а поскольку капитанского жалованья не хватало на то, чтобы содержать жену, ребенка и оплачивать стол,– еще и обучать фехтованию и стрельбе из пистолета клиентов заведения Хораса Джексона. Сам Джексон, бывший боксер с расплющенным лицом, не раз предлагал Вильсену оставить армию и полностью сосредоточиться на более выгодной работе, но капитану нравилось быть солдатом. Армия давала ему некоторое положение в британском обществе, пусть и невысокое, зато почетное.

– Никакой удачи не бывает,– сказал гвардеец, переходя на датский,– по крайней мере в бою.

Вильсен уже отворачивался, однако, услышав родной язык, обернулся и уже внимательнее посмотрел на златокудрого офицера. На первый взгляд незнакомец показался богатеньким молодчиком, но теперь он видел перед собой человека лет тридцати с небольшим, с циничным выражением лица и общим впечатлением дерзкой бесшабашности. Такой мог быть своим и во дворце, и на борцовском помосте. Опасный человек, решил Вильсен, но и полезный.

– Вы, сэр,– уважительно произнес он, отвешивая гвардейцу полупоклон,– должно быть, майор Джон Лависсер?

– Капитан Лависсер,– ответил капитан и майор Лависсер. Офицерам в гвардии давали двойные звания: низшее обозначало их положение в полковой иерархии, тогда как высшее служило признанием того факта, что любой гвардеец есть существо высшее, особенно в сравнении с жалким фехтовальщиком из Грязной Полусотни.– Вы можете называть меня просто Джоном.

– По-моему, нам не полагалось встречаться до субботы,– сказал Вильсен, снимая тапочки и надевая сапоги.

– Нам предстоит довольно долго быть вместе, не обращая внимания на враждебный тон капитана, заметил Лависсер,– и, на мой взгляд, будет лучше, если мы узнаем друг друга пораньше. К тому же… Разве вам не хочется выяснить, в чем состоит наше задание?

– Мне приказано сопроводить вас в Копенгаген и обеспечить ваше безопасное возвращение,– сдержанно ответил Вильсен, натягивая красный мундир.

Шерстяная ткань выцвела, черные обшлага и отделка обтрепались. Он пристегнул саблю за семь гиней, понимая, сколь жалкой она выглядит по соседству с дорогим клинком Лависсера, но не дал воли зависти, потому что давно привык к неравенству жизни. Его капитанская должность в Грязной Полусотне стоила ровно полторы тысячи фунтов, столько же, сколько требовалось заплатить за лейтенантское звание в гвардии, но что есть, то есть. Отец датчанин и мать англичанка научили сына верить в Бога, исполнять долг и принимать судьбу, а судьба распорядилась по-своему, назначив его спутником сына графа, гвардейца и адъютанта принца, герцога Йоркского, второго отпрыска короля Георга Третьего и главнокомандующего британской армии.

– Но разве вам не хочется узнать, для чего я отправляюсь в Копенгаген? – спросил Лависсер.

– Не сомневаюсь, что мне все объяснят в должное время,– так же сдержанно ответил Вильсен.

Гвардеец улыбнулся, и худощавое мрачное лицо преобразилось.

– Должное время наступило, капитан. Идемте. И по крайней мере, позвольте угостить вас ужином. А заодно я поведаю тайну нашего поручения.

Сказать по правде, капитан Вильсен был заинтригован. Он прослужил в британской армии двенадцать лет, но так и не побывал в настоящем бою. Ему страстно хотелось отличиться, и вот теперь, совершенно неожиданно, такой шанс выпал – адъютанту герцога Йоркского потребовался сопровождающий для путешествия в Копенгаген. Больше Вильсен ничего не знал, хотя командир и намекнул, что его искусство во владении оружием может прийтись как нельзя кстати. Поначалу Вильсен забеспокоился, что придется сражаться против соотечественников отца, однако начальство уверило, что опасность в Копенгагене будет исходить от французов, а не от датчан, и эти уверения не только позволили принять предложение, но и распалили любопытство. И вот теперь Лависсер предлагал все объяснить. Вильсен, сознавая, что вел себя грубо, кивнул.

– Конечно, сэр. С удовольствием с вами пообедаю.

– Меня зовут Джон,– напомнил Лависсер, выводя капитана по ступенькам на улицу. Вильсен ожидал обнаружить карету, но гвардеец, как выяснилось, пришел пешком, хотя уже начинал накрапывать дождик. Как-то даже не верится, что уже июль, -продолжил Лависсер.

– Урожай будет плохой,– заметил Вильсен.

– Мы могли бы отправиться в «Олмак»,– предложил Лависсер.– Перекусим, а потом, может быть, раскинем партию.

– Не играю на деньги,– покачал головой капитан, зная, что, даже если бы и играл, никогда бы не позволил себе сесть за карты в «Олмаке» – слишком уж высокие ставки.

– Весьма благоразумно с вашей стороны,– одобрил гвардеец. Они снова перешли на английский. А еще я подумал, что было бы неплохо поговорить до обеда с Ханссеном.

– С Ханссеном?

– Первым секретарем датского посольства,– объяснил Лависсер и, остановившись, посмотрел спутнику в глаза.– Хочу удостовериться, что наше предприятие не нанесет вреда Дании. Ханссен человек достойный и здравомыслящий, и на его совет можно положиться.

Вильсен разделял желание спутника получить дополнительные гарантии безопасности их миссии в Дании, и идея потолковать с человеком из посольства пришлась ему по душе, но тут голос подала врожденная осторожность.

– Разве мы имеем право раскрывать цели секретной миссии датскому правительству?

– Разумеется, нет. И конечно, мы не станем раскрывать никакие секреты.– Лависсер ослепительно улыбнулся капитану.– Сэр Дэвид рассказал мне о ваших опасениях относительно визита в Данию. Это действительно так? Поверьте, мой дорогой Вильсен, я совершенно с вами согласен. Там живет семья моей матери, и я бы никогда, никогда не согласился сделать что-то такое, что пошло бы им во вред.– Он помолчал и добавил с еще большей искренностью: – Если мы с вами, дорогой Вильсен, не посодействуем более тесному сближению Дании и Британии, то, скажу откровенно, нам там делать нечего. Мне лишь хотелось бы услышать дополнительные заверения Ханссена и узнать поподробнее, какова политическая ситуация в стране, какое давление оказывает Франция. Французы такие досадливые, правда? А с другой стороны, чего еще от них ждать? Ханссен, конечно, попытается пронюхать, в чем цель нашего визита, но мы скажем, что всего лишь собираемся навестить родственников. Ничего особенного, верно? – Гвардеец еще раз улыбнулся и, повернувшись, зашагал по улице, а Вильсен, получив разъяснения, последовал за ним.

Уличный уборщик, тощий мальчишка с кровоточащей болячкой на лбу, поспешно убрал с дороги конскую лепешку, за что был вознагражден небрежно брошенным шестипенсовиком.

– Вас не оскорбит, если мы зайдем к Ханссену через задний вход? Положение на Балтике настолько неопределенное, что чертовы лягушатники наверняка наблюдают за передней дверью.

– Французы? Здесь? В Лондоне?

– Их агенты повсюду. Даже в Лондоне. Но только не в этом закоулке.

В переулке было шумно и темно. Заканчивался он приоткрытыми воротами, которые вели в мрачный узкий дворик, казавшийся еще более темным из-за сгустившихся туч и обступавших его с трех сторон стен. Плотный, высокий мужчина загружал в тачку разбросанный по двору мусор. Увидев двух офицеров, вторгшихся в его неопрятные владения, незнакомец, похоже, удивился и, поспешно отступив в сторону, стащил с голову рваную шляпу и убрал вилы.

Лависсер и Вильсен осторожно продвинулись вперед.

– Как насчет женского общества после обеда? – спросил гвардеец.

– Я женат, сэр,– твердо отклонил предложение капитан.

– Пожалуйста, называйте меня Джоном.

Предложение перейти к более фамильярным отношениям звучало не в первый раз, и Вильсен чувствовал себя не в своей тарелке.

– Я не смогу задержаться после обеда,– грубовато ответил он, обходя тачку справа.

Генри Вильсен был одним из лучших фехтовальщиков в британской армии, а его искусству владения пистолетом мог позавидовать любой дуэлянт, но капитан оказался совершенно беззащитным перед лицом нападения, случившегося в тот самый момент, когда он миновал тачку. Высокий незнакомец ударил его ногой под колено и, как только офицер упал, всадил меж ребер длинный нож. Лезвие вошло по рукоять, и вытаскивать его нападавший не спешил. Захрипев, Вильсен сумел, однако, дотянуться до эфеса сабли и даже попытался вытащить оружие, но Лависсер, отвернувшийся в сторону в момент нападения, улыбнулся и ногой оттолкнул руку капитана.

– Не думаю, Генри, что она вам понадобится.

– Вы… Вильсен попытался что-то сказать, но легкие уже наполнялись кровью. Он закашлялся и дернул головой.

– Извините, мой дорогой, но, боюсь, ваше присутствие в Копенгагене доставило бы мне большие неудобства.

Гвардеец торопливо отступил, а высокий незнакомец вытащил из раны лезвие. Капитан обмяк. Незнакомец наклонился и одним движением перерезал ему горло. Захлебываясь кровью, Вильсен судорожно задергался.

– Отличная работа,– почти ласково произнес Лависсер.

– Пустяковая работа,– ухмыльнулся высокий и, выпрямившись, вытер лезвие об одежду. Он был не только высок, но и широк в плечах, а изуродованные костяшки пальцев выдавали бывшего борца. Лицо его испещряли оспинки, нос не отличался прямизной, а глаза напоминали камешки. Все в нем указывало на человека из самых низов жизни, и одного взгляда на него было достаточно, чтобы оправдать присутствие виселиц у Ньюгейтской тюрьмы.

– Еще жив,– нахмурился Лависсер, бросая взгляд на Вильсена.

– Это ненадолго.– Высокий опустил на грудь умирающему ногу.– Вот и все.

– Ты, Баркер, пример для нас всех,– сказал гвардеец, подходя ближе к безжизненному телу.– Скучный был человек. Наверно, лютеранин. Возьмешь деньги? Чтобы было похоже на ограбление?

Баркер уже резал карманы убитого.

– Думаете, пошлют с нами кого-то еще? – спросил он.

– Похоже, они твердо вознамерились не отпускать нас одних,– беззаботно отозвался Лависсер,– но времени мало, очень мало, и я сильно сомневаюсь, что им удастся подыскать другого. А если кого и найдут, ты разберешься с ним так же, как и с этим.– Гвардеец никак не мог отвести глаза от мертвого Вильсена. Я рассчитываю на тебя. Вот увидишь, в Дании тебе понравится.

– Понравится, сэр?

– Народ там очень доверчивый,– продолжая смотреть на капитана, заметил Лависсер.– Мы будем как волки среди ягнят. Очень жирных ягнят.– Он отвел наконец глаза от трупа, махнул рукой и, проблеяв, зашагал по переулку.

Дождь усилился. Погода в конце июля 1807 года напоминала мартовскую. Страну ждал плохой урожай, в Кенте стало одной вдовой больше, а достопочтенный Джон Лависсер отправился в «Олмак», где проиграл немалую сумму, около тысячи гиней. Только теперь это было уже не важно. Теперь все было не важно. Он оставил бесполезные расписки с обещанием рассчитаться по долгам и вышел из заведения с легким сердцем. Лависсер был на пути к славе.

Мистер Браун и мистер Беллинг, один толстый, другой худой, сидели рядышком, с серьезно-торжественным видом взирая на расположившегося по другую сторону стола армейского офицера в зеленом мундире. И то, что они видели, не нравилось ни одному ни другому. Вид у посетителя – назвать его клиентом не поворачивался язык,– высокого, темноволосого мужчины с суровым лицом и шрамом на щеке, был весьма зловещий, и шрам отнюдь не казался каким-то лишним ему дополнением. Мистер Браун вздохнул и, отвернувшись, посмотрел в окно, за которым бушевал обрушившийся на лондонский квартал Истчип дождь.

– Хорошего урожая ждать не приходится, мистер Беллинг,– тревожно молвил он.

– Июль! – с чувством отозвался мистер Беллинг.– Разве это июль! Больше похоже на март!

– Подумать только, топить камин в июле! – покачал головой мистер Браун.– Неслыханное дело!

В почерневшем камине действительно догорала скупо отмеренная кучка угля. Висевшая над ним кавалерийская сабля была единственным украшением обитой панелями комнаты и напоминанием о военной природе сего учреждения. Почтенные джентльмены, Беллинг и Браун, были армейскими агентами, обязанность которых заключалась в надзоре за финансами служащих за границей офицеров. Дополнительно они исполняли роль комиссионеров, предоставляя свои услуги желающим продать или купить офицерский чин, но в этот холодный, ненастный июльский день никакого побочного дохода ожидать не стоило.

– Увы! – Мистер Браун развел руками. Пальцы у него были пухленькие, беленькие, с красиво обработанными ногтями. Он размял их, как будто собирался сыграть на клавесине.

– Увы,– повторил мистер Браун, осторожно поглядывая на хмурящегося офицера по другую сторону стола.

– Все дело в природе вашего патента,– пояснил мистер Беллинг.

– Именно так,– вмешался мистер Браун.– В природе, так сказать, вашего патента.– Он грустно улыбнулся.

– Мой патент ничем не хуже других,– угрюмо сказал офицер.

– О нет, нет! – бодро воскликнул мистер Беллинг.– Даже лучше! Вы согласны, мистер Браун?

– Намного лучше,– с энтузиазмом подтвердил мистер Браун.– Вы получили звание на поле боя, не так ли, мистер Шарп? Такое редко случается. Крайне редко!

– И достойно восхищения, – добавил мистер Браун.

– Совершенно верно,– согласился мистер Беллинг.– Заслужить офицерское звание на поле боя! Подняться из низов! Это…– он помедлил, подбирая подходящее выражение,– значительное достижение!

– Но не… взаимозаменимое,– деликатно указал мистер Браун. Ладошки его то раскрывались, то закрывались, напоминая крылья бабочки.

– Вот именно,– с облегчением подтвердил мистер Беллинг, довольный тем, что его партнер подыскал верное слово.– Не взаимозаменимое, мистер Шарп.

Несколько секунд все трое молчали. В камине шипели уголья, дождь стучал в оконное стекло, где-то на улице, заполненной скрипом и громыханием повозок и карет, щелкнул кнутом ломовой извозчик.

– И что это значит? – спросил лейтенант Ричард Шарп.

– Это означает, что ваш патент невозможно обменять на деньги,– любезно объяснил мистер Беллинг. Вы его не купили и, следовательно, не можете продать. Патент вам даровали. Дар королей можно вернуть, но нельзя продать.

– Но мне говорили, что я могу его продать! – сердито бросил Шарп.

– Вас ввели в заблуждение,– ответил мистер Браун.

– Неверно информировали,– добавил мистер Беллинг.

– К сожалению,– сокрушенно покачал головой мистер Браун. – Увы!

– Правила просты и ясны,– продолжал мистер Беллинг.– Офицер, купивший патент, волен его продать, но получивший в дар такого права не имеет. Как ни жаль.

– Мы бы и сами желали, чтобы было иначе,– добавил мистер Браун.

– Но мне говорили…

– Вас ввели в заблуждение,– оборвал посетителя мистер Беллинг и тут же пожалел о собственной несдержанности, поскольку лейтенант Шарп подался вперед, словно намереваясь наброситься на обоих брокеров сразу.

Шарп сдержался. Перевел взгляд с пухленького мистера Брауна на тощего мистера Беллинга.

– Значит, вы ничего сделать не можете?

Несколько секунд мистер Беллинг смотрел на закопченный потолок, будто надеясь найти в нем вдохновение, потом покачал головой.

– Мы ничего сделать не можем,– объявил он, но вы можете обратиться к правительству его величества за освобождением от обязательств. Слышать о чем-то подобном мне еще не доводилось, но ведь бывают исключения? – В голосе его прозвучало сомнение. Может быть, какие-то старшие офицеры выступят от вашего имени?

Шарп промолчал. В Индии он спас жизнь сэру Артуру Уэлсли, но станет ли генерал помогать ему сейчас? Вряд ли. Шарп хотел только одного: продать офицерский патент, забрать 550 фунтов стерлингов и убраться из армии. И вот теперь выяснилось, что продать звание он не может, потому что не покупал его.

– Разумеется, рассмотрение такого обращения потребует какого-то времени,– предупредил мистер Браун,– и я бы не очень рассчитывал на благоприятный исход. Вы просите правительство установить прецедент, а правительства в отношении прецедентов весьма скупы.

– Совершенно верно,– поддержал коллегу мистер Беллинг.– И они правы. Хотя в вашем случае… Он улыбнулся, поднял брови и откинулся на спинку кресла.

– В моем случае? – недоуменно спросил Шарп.

– Я бы не рассчитывал на благоприятный исход, повторил полюбившуюся фразу мистер Браун.

– Хотите сказать, что меня надули?

– Мы хотим сказать, мистер Шарп, что бессильны вам помочь,– строгим тоном произнес мистер Браун, оскорбленный грубостью посетителя.

Шарп пристально посмотрел на парочку. Прикончить обоих. Двух минут вполне хватит. Обчистить карманы. Деньги у этих двух прощелыг должны быть. У него же осталось всего три шиллинга и три пенса. Вот так. Три шиллинга и три пенса.

С другой стороны, ни Браун, ни Беллинг не виноваты в том, что он не может продать патент. Есть правила. Инструкции. Богатым дозволяется богатеть, а бедняки пусть проваливают ко всем чертям. Он поднялся. Ножны лязгнули. Мистер Браун моргнул. Шарп набросил на плечи сырую шинель, нахлобучил треуголку на растрепанные волосы и поднял ранец.

– Всего хорошего,– сказал он и, пригнувшись, шагнул в дверь.

В комнату ворвался не по сезону холодный ветер и дождь. Мистер Беллинг облегченно выдохнул.

– Знаете, кто это был, мистер Браун?

– Назвался лейтенантом Шарпом из девяносто пятого стрелкового полка, и у меня нет причин сомневаться в правдивости его слов. Не так ли?

– Тот самый офицер, который жил – или, вернее сказать, сожительствовал с леди Грейс Хейл!

Мистер Браун удивленно раскрыл глаза.

– Нет! Разве она сошлась не с прапорщиком?

Мистер Беллинг вздохнул.

– В стрелковых частях, мистер Браун, нет прапорщиков. Он второй лейтенант. Ниже не бывает!

Мистер Браун уставился на закрытую дверь.

– Не может быть! – негромко пробормотал он. Вот это да!

Будет о чем рассказать дома Амелии! Какой скандал! Слухи о том, что леди Грейс Хейл, вдова уважаемого человека, сошлась с простым солдатом, уже давно ходили по всему Лондону. И пусть простой солдат был на самом деле офицером, но офицером-то ненастоящим. Не человеком, купившим патент на офицерское звание, а бывшим сержантом, получившим повышение на поле боя, что само по себе, разумеется, достойно восхищения, однако же… Леди Грейс Хейл, дочь графа Селби, живет с простым солдатом? И не только живет, но и завела от него ребенка! По крайней мере, так утверждали знающие люди. Семейство Хейлов, конечно, доказывало, что отцом малыша был ее умерший муж, и дата рождения мальчика соответствовала сроку в девять месяцев со времени смерти лорда Уильяма, но в такие объяснения мало кто верил.

– То-то имя показалось знакомым.

– Я и сам едва поверил,– признался мистер Беллинг.– И как только ее светлость терпела такого мужлана? Он же почти дикарь!

– Вы заметили шрам у него на щеке?

– А когда он в последний раз брился? – Мистер Беллинг поежился.– Боюсь, в армии у него перспектив нет. Дальше ему ходу не дадут, согласны, мистер Браун?

– Да-да, мистер Биллинг. Держать не станут.

– К тому же ни гроша за душой!

– Определенно! Самому носить ранец и шинель! Офицеры не носят ранцы! За все годы ничего подобного не видел! И от него воняло джином.

– Неужели?

– Воняло! Ну и ну! Невероятно! Так вот он каков, а? И о чем только думала леди Грейс? Не иначе как рехнулась! – Мистер Браун вздрогнул и даже подпрыгнул, потому что дверь вдруг распахнулась.– Мистер Шарп? – слабым голосом вопросил он, воображая, что высокий стрелок вернулся, дабы отомстить им за бездействие.– Вы, наверное, забыли что-то?

Шарп покачал головой.

– Сегодня ведь пятница, верно? – спросил он.

Мистер Биллинг мигнул.

– Да, мистер Шарп,– пробормотал он.– Именно так.

– Пятница, – подтвердил мистер Браун.– Последний день июля.

Шарп перевел тяжелый взгляд с одного агента на другого и неохотно кивнул.

– Так я и думал,– сказал он и снова вышел.

Как только дверь захлопнулась, вздох облегчения испустил уже мистер Браун.

– Думаю, производить в офицеры из низших чинов не такая уж здравая идея.

– Долго это не продлится,– утешил партнера мистер Беллинг.– Они просто не годятся в офицеры. Пьянствуют. А потом у них кончаются деньги. Люди низшего звания лишены рассудительности. Помяните мое слово, не далее как через месяц он окажется на улице. Вот увидите.

– Несчастный,– вздохнул мистер Браун и, поднявшись, запер дверь.

Было еще только пять вечера, и конторе полагалось работать до шести, но в этот день оба достойных джентльмена сочли благоразумным закрыться пораньше. На всякий случай. На случай, если Шарпу вздумается вернуться.

Грейс. О Грейс, думал Шарп. Господи, помоги мне. Грейс. Боже. Три шиллинга и три пенса – вот и все, что осталось. Что мне теперь делать, Грейс? Он часто разговаривал с ней. Ее уже не было рядом, и она не слушала, но он все равно продолжал разговаривать с ней. Грейс так многому его научила. Поощряла к чтению. Пыталась заставить думать. Но ничто не длится вечно. Ничто.

– Будь оно проклято, Грейс…– процедил Шарп вслух. Прохожие расступались, принимая его за сумасшедшего или пьяного.– Будь оно проклято!

В нем поднималась злость, густая и темная, ярость, жаждавшая прорваться неистовством или утонуть в вине. Три шиллинга и три проклятых пенса. Да, этого хватило бы, чтобы напиться, но в животе уже кисли выпитые в полдень джин и эль. Сейчас Шарп хотел выплеснуть злость, избить кого-нибудь. Кого угодно. Слепой гнев отчаяния бушевал в нем.

А ведь замышлялось все не так. Он думал, что приедет в Лондон, займет денег у какого-нибудь армейского агента и уедет. Вернется в Индию. Другие приезжали туда бедняками и уезжали оттуда богачами. Шарп – набоб. Почему бы и нет? А потому, что он не может продать свой офицерский чин, вот почему. Какой-нибудь мальчишка, сопляк, у которого богатенький папаша, может купить и продать патент, а вот простому, настоящему солдату, пробившемуся из низов, такой путь заказан. К черту их всех! И что теперь? Эбенезер Файерли, купец, плывший вместе с ним из Индии, предлагал работу, и Шарп мог бы добраться до Чешира и попросить взаймы, но пускаться в это путешествие не хотелось. Хотелось выплеснуть злость, а потому, получив уверения, что сегодня действительно пятница, он направился к Тауэру. Улица пропахла рекой, угольным дымом и конским навозом. Здесь, в этой части Лондона, поблизости от доков, таможни и больших складов, забитых специями, чаем и шелками, обитало богатство. Здесь был квартал контор, банкиров и купцов, канал мирового богатства. Но деньги не выставлялись на всеобщее обозрение. Редкие клерки перебегали от одной конторы к другой, но не было видно ни мусорщиков, ни тех знаков роскоши, которые бросались в глаза на роскошных улицах западной части города. По обе стороны высились темные, загадочные здания, и никто не мог сказать, кто тот спешащий через дорогу седой старикашка с бухгалтерской книгой под мышкой – полунищий писарь или торговый магнат.

Шарп повернул к Тауэр-Хилл. У внешних ворот Тауэра стояли на страже два красномундирника, но они притворились, что не видят торчащей из-под шинели сабли, а Шарп сделал вид, что не замечает их. Отдадут ему честь или нет – ему наплевать. Как наплевать и на армию. Век бы ее не видел. Неудачник. Полковой кладовщик. Чертов интендант. Квартирмейстер. Вернувшись в Англию из Индии, где его и произвели в офицеры, Шарп сменил красный мундир на зеленый, и поначалу ему даже понравилось в стрелковом полку, но потом умерла Грейс, и все пошло наперекосяк. Ее вины в случившемся не было. Шарп винил себя, но никак не мог понять, в чем причина неудачи. Стрелковый полк был частью нового образца. Умения и сообразительность ценились здесь выше слепого послушания. Люди упорно работали, двигались вперед, видели результаты и поощряли солдат мыслить самостоятельно. Офицеры учились вместе с рядовыми, и если другие полки убивали время, надраивая бляхи, доводя до блеска оружие и вылизывая задницы начальству, то зеленомундирники проводили его на стрельбище. Солдаты и офицеры соревновались друг с другом, и все старались вывести свою роту в передовые. Именно о таком полку Шарп мечтал, когда служил в Индии, и в такой полк попал по рекомендации. «Слышал, вы именно тот, кто нам нужен»,– приветствовал его полковник Бекуит, нисколько не лукавя, потому что Шарп принес в полк богатый боевой опыт. И все же в конце концов они повернулись к нему спиной. Он не подходил им. Не мог вести светские разговоры. Может быть, пугал их. Большинство офицеров полка провели последние годы на южном побережье Англии, тогда как Шарп дрался в Индии. Ему надоела учеба, а после смерти Грейс он ожесточился настолько, что полковник снял его с третьей роты и сделал старшим над всеми складами.

И вот теперь полк ушел, отбыл воевать куда-то за границу, а Шарпа, угрюмого интенданта, оставили дома. Как сказал полковник Бекуит, «расчищать бараки».

– Отдрай их хорошенько, ладно? Приготовь к нашему возвращению.

– Есть, сэр,– ответил лейтенант и мысленно послал полковника к черту.

Шарп был солдатом, а не уборщиком, но, провожая уходивший маршем на север полк, он сдержал злость. Куда их направляют, этого не знал никто. Одни говорили – в Испанию; другие называли Стралзунд на Балтике, где размещался британский гарнизон, хотя никто не мог толком объяснить, зачем Британии нужен гарнизон в южной Балтике; третьи утверждали, что полк идет в Голландию. Но и не зная ничего, все надеялись, что идут драться, и пребывали в отличном расположении духа. Зеленые мундиры, новое подразделение нового века, да вот только Шарпу в нем места не нашлось. И тогда он решил сбежать. К черту Бекуита, к черту зеленый мундир, к черту армию и к черту все. Продать офицерский чин, забрать деньги и зажить заново. Все бы хорошо, да вот только теперь выяснилось, что продать проклятый патент не дозволяют предписания. Черт бы их побрал, Грейс, что же мне делать?

Впрочем, что делать, Шарп уже знал. Бежать. Однако, чтобы начать новую жизнь, требовались деньги, и именно поэтому он уточнил, какой сегодня день.

Шарп спустился по замызганным ступенькам к подножию Тауэр-Хилла. Кивнул лодочнику и, устроившись на корме, бросил:

– Уоппинг-Степс.

Перевозчик оттолкнулся от берега, и течение подхватило суденышко и понесло вниз по реке, мимо Трейторс-Гейт. По обоим берегам теснились у причалов, огражденных перилами из толстых крученых просмоленных канатов, корабли и баржи. Шарп хорошо знал эти ограждения. Растрепанные, потертые, их привозили на тележках в сиротский приют на Брухаус-лейн, где детей заставляли расплетать спутанные обрывки из пеньки и смолы. Тупая, бессмысленная работа. Распутывать тугие узлы, ломая ногти и сдирая в кровь пальцы. Полученные пряди продавали как заменитель конского волоса, используемого в приготовлении штукатурки. Шарп посмотрел на руки. Такие же огрубелые, но уже не черные от смолы и с чистыми ногтями.

– За рекрутами? – поинтересовался лодочник.

– Нет.

Перевозчик не обиделся за грубоватый ответ и лишь пожал плечами.

– Дело не мое,– сказал он, ловко орудуя весл ом, – но Уоппинг место нездоровое. Не для офицера, сэр.

– Я там вырос.

– А-а…– протянул озадаченно лодочник.– Таквы как бы домой возвращаетесь?

– Возвращаюсь, – согласился Шарп.

Небо потемнело от тяжелых свинцовых туч и густого дыма, поднимавшегося над шпилями, башнями и мачтами. Черное небо над черным городом и только кое-где на западе рваные розовые просветы. Возвращаюсь домой, подумал Шарп. Река уже зарябилась от начавшегося дождика. Тускло светились иллюминаторы судов, пропахших угольной пылью, отбросами, китовым жиром и специями. В ранних сумерках мелькали белыми комочками чайки, привлеченные телами двух мужчин, бунтовщиков или пиратов, покачивающихся под крепкой перекладиной виселицы.

– Будьте осторожнее,– напутствовал его перевозчик, лавируя между лодчонками и подводя суденышко к Уоппинг-Степс. Предупреждение относилось не к скользким ступенькам лестницы, а к обитателям тесных, грязных улочек.

Шарп расплатился медяками и поднялся к пристани с длинными, приземистыми зданиями складов, охраняемых шелудивыми собачонками и вооруженными дубинками мрачными личностями. Здесь было относительно безопасно, но дальше начиналась голодная территория. Шарп возвращался на дно, но то было его дно – место, откуда он вышел и которого не боялся.

– Полковник! -окликнула его появившаяся из-за угла склада шлюха. Она задрала было юбку, потом, увидев, что офицер не обращает внимания, плюнула ему вслед.

На Хай-стрит его атаковала посаженная на цепь псина. С десяток возившихся в грязи мальчишек приветствовали Шарпа улюлюканьем, а некоторые, выстроившись в шеренгу, промаршировали за ним вслед. Он стерпел их насмешки, но шагов через двадцать резко повернулся и, схватив ближайшего, оторвал от земли и прижал к стене. Остальные разбежались, призывая на помощь старших братьев и отцов.

– Где Мэгги Джойс? – спросил Шарп.

Пленник помедлил с ответом, решая, что выгоднее, ответить или гордо промолчать, потом ухмыльнулся.

– Она ушла, мистер.

– Куда?

– В Севн-Дайалс.

Шарп поверил. Мэгги была его единственным другом, по крайней мере, он на это надеялся, но ей, должно быть, все же хватило ума расстаться с Уоппингом. Другое дело, что и Севн-Дайалс оставался районом отнюдь не безопасным. Впрочем, лейтенант пришел сюда не для того, чтобы повидаться с Мэгги. Он пришел, потому что была пятница, а в карманах гулял ветер.

– Кто сейчас хозяин в работном доме? Мальчишка испуганно посмотрел на него.

– Хозяин?

– Да. Кто?

– Джем Хокинг, сэр.

Шарп опустил парнишку и, достав из кармана монетку, бросил на дорогу. Горстка мальчишек тут же слетелась на поиски добычи, затерявшейся в толчее прохожих, собак, лошадей и повозок. Джем Хокинг. Именно это имя Шарп и рассчитывал услышать. Имя из темного прошлого. Имя, прочно застрявшее в памяти. Имя, которое он повторял про себя, шагая по середине улицы, чтобы не попасть под выплеснутые из окна помои. Был летний вечер, и затянутое тучами солнце еще висело над горизонтом, но здесь, в Уоппинге, как будто наступили зимние сумерки. Шарпа окружали черные кирпичные дома с грубыми деревянными заплатами. Многие покосились, а некоторые обвалились и представляли собой груды мусора. От выгребных ям несло отвратительной вонью. Неумолчно лаяли собаки. В Индии британские солдаты нередко морщились, проходя по грязным улицам, но побывали бы они здесь! Даже самые омерзительные закоулки индийских городов лучше и чище этого вонючего места с голодными, изнуренными людьми, в глазах которых при виде армейского лейтенанта с ранцем в левой руке вспыхивал жадный свет. Они оценивали все: и ранец, и тяжелую саблю, и поношенную шинель на широких плечах. Шарп являл богатство, равного которому многие из обитателей Уоппинга не видывали за полдесятка лет. А ведь лейтенант считал себя бедняком. Когда-то он был богачом. Когда-то у него были сокровища султана Типу, снятые с тела умирающего правителя в зловонном туннеле у шлюзовых ворот Серингапатама. Да вот только богатство давно уплыло. Чертовы законники! Проклятые стряпчие!

Видя богатства офицера, местный люд видел и то, что чужак высок и силен, что на лице его шрам, а выражение лица отчаянное и злобное. Напасть на такого ради ранца и шинели мог рискнуть разве что смельчак, дошедший до последней черты отчаяния. Вот почему обитатели Уоппинга, подобно волкам, чующим кровь, но не готовым проливать свою, лишь провожали Шарпа жадными взглядами, и хотя несколько удальцов проследовали за ним по улице, на перекрестке с Брюхаус-лейн остановились и они. Никто не горел желанием приближаться к угрюмым высоким стенам, за которыми скрывались сиротский приют и богадельня. По доброй воле гости туда не заходили.

Шарп замедлил шаг у ворот старой, давно заброшенной пивоварни и посмотрел на стены расположенного на другой стороне работного дома. Справа находилась богадельня, куда собирали неспособных работать, больных или оставленных детьми стариков. Домовладельцы выгоняли их на улицу, и приходские сторожа приводили несчастных сюда, в царство Джема Хокинга, где мужчины помещались в одну палату, а женщины в другую и где мужьям запрещалось разговаривать с женами. Здесь они доживали и здесь умирали, после чего истощенные тела свозились на кладбище, в общую могилу для бедняков. От расположенного по соседству сиротского приюта богадельню отделял узкий трехэтажный дом из кирпича с белыми ставнями и подвешенным над выскобленными ступенями элегантным кованым фонарем. Здесь, в этом маленьком, возвышающемся над приютом дворце, жил Джем Хокинг. Приют, как и богадельня, имел свой отдельный вход через тяжелые черные ворота, обмазанные дегтем и увенчанные ржавыми пиками высотой в четыре дюйма каждая. Не столько приют, сколько тюрьма для сирот. Городские власти направляли сюда беременных женщин, зачастую девчонок, бедных, бездомных и больных и уже не имеющих возможности продавать себя на улицах. Здесь несчастные женщины рожали, и здесь же половина из них умирала от лихорадки. Выжившие возвращались на улицу, оставляя детей на попечение Джема Хокинга и его супруги.

Когда-то приют был и домом Шарпа.

Он пересек улицу и постучал в маленькую дверь, устроенную рядом с большими воротами. Грейс хотела прийти сюда. Наслушавшись рассказов Шарпа, она решила, что может что-то изменить, но так и не успела. Теперь Шарп решил, что сделает это вместо нее. Он уже поднял молоток, чтобы постучать еще раз, но дверь отворилась, явив бледного и явно взволнованного юношу, испуганно подавшегося назад от кулака гостя.

– Ты кто? – спросил лейтенант, проходя в дверь.

– Сэр? – Юноша, похоже, намеревался задать тот же вопрос.

– Кто ты? – повторил Шарп.– Да не трясись, черт возьми! Перестань! Где хозяин?

– Хозяин у себя… дома. Но, сэр…– Молодой человек оставил попытки объясниться и постарался преградить путь странному посетителю.– Вам нельзя сюда, мистер!

– Это еще почему?

Шарп уже миновал дворик и открыл дверь в холл. В детстве комната представлялась огромной, как собор, но сейчас выглядела крохотной и жалкой. Было время ужина, и десятка три мальчишек сидели на полу среди обрывков просмоленных канатов и пакли и орудовали деревянными ложками, тогда как еще столько же их товарищей выстроились в очередь к столу, на котором стояли бак с супом и поднос с хлебом. За раздачей надзирали женщина с пухлыми красными руками и молодой человек с плеткой, небрежно облокотившийся на кафедру, над которой, прямо на выкрашенной коричневой краской стене, красовалось библейское изречение: «Наказание за грех ваш найдет вас».

Шестьдесят пар глаз уставились изумленно на Шарпа, но никто не произнес ни звука, боясь получить оплеуху или удар плетью. Шарп тоже молчал. Оглядывая помещение, вдыхая запах смолы, он пытался отогнать накатившие воспоминания. Он не был под этой крышей двадцать лет. Двадцать лет. Но запах остался прежним. Запах смолы, страха и протухшей еды.

Лейтенант шагнул к столу и принюхался к супу.

– С луком и ячменем, сэр.– Увидев серебряные пуговицы, саблю и черные галуны, женщина неуклюже поклонилась.

– А по-моему, только тепленькая водичка,– сказал Шарп.

– Лук и ячмень, сэр.

Шарп взял кусочек хлеба. Твердый как камень. Или корабельный сухарь.

– Сэр? – Женщина протянула руку. Она заметно нервничала.– Хлеб у нас на счет.

Шарп бросил кусок на деревянную доску. Его так и подмывало устроить какое-нибудь представление, но что толку? Опрокинуть котел – дети останутся голодными, бросить хлеб в суп – тоже ничего не даст. Вот Грейс знала бы, что надо делать. Ее голос подстегнул бы их, как удар хлыста,– то-то забегали бы, принесли бы и еду, и одежду, и мыло. Но все это стоило денег, а у Шарпа в кармане лишь бренчала горстка медяков.

– Что это у нас здесь? – загремел голос от двери.– Что нам принес восточный ветер?

Дети съежились и притихли, а женщина у стола отвесила еще один поклон. Шарп обернулся.

– А вы еще кто такой? – требовательно вопросил мужчина.

Джем Хокинг. Дьявол во плоти.

Впрочем, по виду и не скажешь. На улице Джема Хокинга вполне можно было принять за преуспевающего фермера из Кента. Годы выбелили волосы, клетчатая жилетка туже обтягивала выпирающий живот, но в остальном он выглядел прежним: здоровенный верзила с широкими плечами, толстыми ногами и плоским, как лопата, лицом. Под кустистыми бакенбардами отвисали пухлые щеки, на золотой цепочке позвякивали с десяток печатей, высокие ботинки сияли, темно-синий сюртук был отделан бархатными манжетами, а черную лакированную трость украшал серебряный набалдашник. Это был Хозяин, и на мгновение Шарп онемел. Воспоминания захлестнули его, и в этих воспоминаниях жестокость шла рука об руку со страхом. Ни двадцать лет, ни офицерское звание не смогли стереть тот страх. На мгновение ему даже захотелось в подражание детям вобрать голову в плечи, спрятаться и не дышать, дабы не привлекать к себе внимания.

– Я вас знаю? – строго осведомился Хокинг, пристально, с прищуром всматриваясь в лицо солдата, словно отыскивая в нем знакомые черты. Но память молчала, и он лишь растерянно покачал головой.– Так кто же вы?

– Меня зовут Даннет,– ответил Шарп, воспользовавшись именем однополчанина, испытывавшего к «выскочке» особую неприязнь.– Майор Уоррен Даннет, – добавил он, повышая капитана до очередного звания.

– Майор, вот как? И что же это за форма у вас такая? Красные мундиры знаю, синие тоже видывал, но черных и зеленых, упаси господь, встречать не доводилось.– Отодвигая тростью сидящих на полу детишек, Хокинг подошел ближе.– Форма, значит, новая, а? И не иначе как она дает вам право проникать на территорию прихода?

– Я ищу хозяина,– ответил Шарп.– Говорят, он человек деловой.

– Деловой,– фыркнул Хокинг.– И какое же у вас может быть дело, майор, как не убивать врагов Короны?

– Поговорим здесь? – спросил Шарп, доставая из кармана пенни и подбрасывая монетку вверх.

Она взлетела к потолку, блеснула, провожаемая жадными взглядами изумленных мальчишек, упала Шарпу на ладонь и исчезла.

Другой рекомендации Хокингу и не требовалось. Прочие вопросы могли подождать.

– Сегодня пятница, и у меня есть кое-какие дела за пределами приюта. Выпьете со мной эля, майор?

– С удовольствием,– соврал Шарп.

А может, и не соврал, потому что был зол и месть представлялась ему удовольствием. Мысли о мести на протяжении двадцати лет заполняли его сны. Он еще раз взглянул на библейское изречение над кафедрой. Интересно, задумывался ли когда-нибудь Хокинг о скрытом в нем смысле?

«Наказание за грех ваш найдет вас».

Наверное, если бы задумывался, то уже стоял бы на коленях, шепча слова покаянной молитвы.

Потому что время пришло – Ричард Шарп вернулся домой.

Глава вторая

У таверны не было названия. Не было даже какой-нибудь вывески над входом. Не было ничего, что отличало бы ее от соседних зданий, за исключением разве что некоей ауры благополучия, благодаря которой она выделялась на Винигер-стрит, как попавшая в публичный дом герцогиня. Одни называли ее таверной Мэлоуна, потому что некогда ею владел ныне покойный Бики Мэлоун, другие Уксусной пивной, а третьи заведением Хозяина, поскольку большую часть своих дел Джем Хокинг вел в ее баре.

Мои интересы не ограничиваются приходом, – с достоинством молвил Хокинг.– Я, майор, человек разносторонний.

Из чего, подумал Шарп, следовало, что Хокинг выжимал соки не только из обитателей работного дома. За прошедшие годы Джем разбогател настолько, что приобрел с десяток домов в Уоппинге, и именно по пятницам жильцы приносили ему арендную плату. Жалкие гроши, но гроши эти складывались в кучки на столе в баре таверны, а потом исчезали в кожаном мешочке. Счет им вел седоволосый клерк, записывавший все поступления в бухгалтерскую книгу. Больше в баре никого не было, кроме двух высоких, плотно сложенных парней с дубинками.

– Мои мастифы,– объяснил их присутствие Джем Хокинг.

– Ответственный человек нуждается в защите, – сказал Шарп, покупая на два из трех оставшихся шиллингов бутыль пива. Девушка-подавальщица принесла четыре кружки. Писарю угощение не полагалось, пиво предназначалось только Шарпу, Хокингу и двум мастифам.

– Ответственность может взять на себя не каждый,– заметил Хокинг и на несколько секунд приложился к кружке.– То, что вы здесь видите, майор, есть частное дело.– Он посмотрел на высохшую женщину, положившую на стол перед клерком несколько пенни, кивнул и продолжал: – Во исполнение приходских обязанностей, майор, я забочусь о распределении общественных средств и пекусь о бессмертных душах. И к обеим этим обязанностям отношусь ответственно.

Общественные средства, о которых упомянул мастер, представляли собой пособие в четыре пенса и три фартинга в день на каждого бедняка, из которых Хокинг ухитрялся умыкнуть два пенса, тогда как оставшееся экономно расходовалось на черствый хлеб, лук, ячмень и овес. Забота о душах прибыли не приносила, зато и расходов не требовала.

– У вас есть попечительский совет? – поинтересовался Шарп, подливая пива в обе кружки.

– У меня есть надзорный совет,– кивнул Хокинг, не сводя глаз с пенного напитка.– Так установлено законом.

– И кто же за все отвечает? Вы? Или совет?

Вопрос, как было видно, не понравился собеседнику.

– Полагаю, что вы, хозяин, но мне надо знать точно.

– За все отвечаю я,– с важным видом сообщил Хокинг.– Совет назначается приходом, а приход, майор, кишит сиротами. И не только наш! Некоторых привозят даже на кораблях. Только на прошлой неделе у реки нашли маленькую девочку. Представляете?

Он покачал головой и уткнулся носом в пену. Шарп представил, как «грязекопы», мужчины и женщины, прочесывающие берега Темзы в поисках случайной добычи, приносят ребенка в приют на Брухаус-лейн. Бедняжка, оказаться у такого опекуна.

– Совет, майор, не в состоянии справиться с таким количеством детей. Члены его ограничиваются квартальной проверкой расходов и, не обнаружив ни малейших нарушений, выносят мне благодарность к каждому Рождеству. В прочих отношениях совет меня как бы и не замечает. Я человек деловой, майор, и благодаря мне приход снимает с себя бремя забот о сиротах. Сейчас под моей опекой тридцать шесть сопляков, и что бы делал с ними совет, кабы не мы с миссис Хокинг? Нет, для прихода мы сущая находка.

Он поднял руку, но не для того, чтобы отвести комплименты «майора», а потому что проскользнувший через заднюю дверь таверны худощавый молодой человек прошептал что-то ему на ухо. Из-за двери донеслись хриплые крики. Шарп слышал их с того момента, как переступил порог таверны, но делал вид, что ничего не замечает. Вот и теперь он отвернулся, когда молодой человек высыпал в кожаный мешочек писаря пригоршню монет, а потом передал стопку засаленных бумажек, которые исчезли в кармане мастера.

– Дела, – хмуро пояснил Хокинг.

– В Льюисе,– сказал Шарп,– приход предлагает три фунта каждому, кто возьмет сироту из работного дома.

– Будь у меня такие деньги, майор, я бы за пять минут избавил Брухаус-лейн от этих маленьких ублюдков,– ухмыльнулся Хокинг.– По фунту за каждого. По фунту! Но наш приход беден. Мы не в Льюисе. У нас нет средств, чтобы сбыть этих чертовых бродяжек. Нет. Нам приходится рассчитывать на чужие деньги! – Он присосался к пиву, потом подозрительно посмотрел на Шарпа.– Итак, майор, что вам нужно?

– Барабанщики.

В 95-м полку барабанщиков не было, но Шарп рассчитывал, что Хокингу об этом неизвестно.

– Барабанщики? У меня есть ребятишки, которые могли бы барабанить. Толку от них мало, но стучать палочками могли бы. Но почему вы пришли ко мне, майор? Почему не взяли в Льюисе по три фунта за голову?

– Потому что тамошний совет не желает, чтобы мальчишки становились солдатами.

– Не желает? – изумился Хокинг.

– В совете много женщин,– пояснил Шарп.

– А, женщины! -воскликнул Хокинг и раздраженно покачал головой.– Да, с ними договориться трудно. В нашем совете их нет, это я вам сразу говорю.

– А в Кентербери совет требует, чтобы они проходили через магистрат.

– Кентербери? При чем тут Кентербери?

– У нас там второй батальон, и мы могли бы набрать мальчишек в тамошнем приюте, да магистрат не дает.

Эти объяснения, похоже, не удовлетворили Хокинга.

– Но почему в магистрате не хотят, чтобы они шли в солдаты?

– Потому что солдаты умирают. Дохнут как мухи. Понимаете, мистер Хокинг, стрелковые войска ближе всего к противнику. Мы у него как бы под носом, а мальчишки, когда не барабанят, подносят патроны. Снуют туда-сюда, вот и попадают под пули. Бац, бац. Бывает, и свои подстрелят. Кто-то всегда погибает. Но при этом, имейте в виду, для живых жизнь там вполне сносная. Они, можно сказать, становятся избранными!

– Редкая возможность, – покачал головой Хокинг, судя по всему, веривший всей той чепухе, что нес Шарп.– Могу вас уверить, майор, у нас ни совет, ни магистрат возражать бы не стали. Никоим образом! Даю слово! – Он подлил себе еще пива.– Так о чем речь?

Шарп откинулся на спинку стула и принял задумчивый вид.

– Два батальона, да? – медленно заговорил он. – Это двадцать рот. Допустим, мы теряем в год четырех барабанщиков на поле боя и еще шестерых по болезни и в силу возраста. Получается десять парней. Так? Им должно быть лет по двенадцать или около того.

– Десять мальчишек в год? – Хокинг с трудом скрыл пробудившийся энтузиазм.– И вы за них заплатите?

– Немы, а армия.

– Да, но сколько? Сколько?

– По два фунта за каждого.

Шарп и сам удивлялся, как гладко у него все выходит. Он мечтал о мести, планировал ее, разыгрывал в своем воображении, но никогда не думал, что получится так легко – слова слетели с языка сами собой и звучали вполне убедительно.

Хокинг ответил не сразу. Он достал глиняную трубку, набил ее табаком, поднес горящую свечу, прикурил.

Двадцать фунтов в год – кругленькая сумма, но уж больно все чистенько. Уж больно все просто.

– Магистраты захотят получить свою долю.

– Вы же сказали, что с ними проблем не будет, – возразил Шарп.

– Не будет, если им заплатить,– указал Хокинг. – Да и другие расходы. Всегда есть другие расходы, майор.– Он выпустил в потолок струю дыма.– Вы уже говорили об этом с полковником?

– Иначе б я сюда не пришел.

Хокинг кивнул. Похоже, цену майор с полковником уже обсудили. И, разумеется, речь шла не о двух фунтах за голову. Скорее, о пяти, причем два фунта доставались полковнику, а еще один майору.

– Четыре фунта! – объявил он.

– Четыре?!

– Я, майор, могу и без вас обойтись. У меня есть трубочисты. Им мои ребятишки нравятся. А кто в трубу не пролезает, может улицы убирать.

Уборщики собирали собачье дерьмо и отвозили его кожевникам, использовавшим фекалии при дублении кож.

– Кто-то уходит в море, кто-то становится трубочистом, кто-то собирает дерьмо, некоторые помирают, а остальных ждет виселица. Они все – отбросы, подонки. Если они нужны вам, платите мою цену. И вы заплатите. Заплатите.

– Заплачу? С чего бы это?

– А вот с чего, майор. Ради каких-то мальчишек вы бы в Уоппинг не пришли. Их можно найти где угодно. И магистраты тут не помеха.– Хокинг ухмыльнулся, как бы давая знать, что его не проведешь.– Нет, майор, вы ко мне пришли с какой-то особенной целью.

– Я к вам пришел за барабанщиками. И чтобы никто не вмешивался.

Хокинг продолжал смотреть ему в глаза.

– Продолжайте.

Шарп помедлил, потом, как бы приняв решение, пожал плечами.

– И еще мне нужны девочки.

– Ага,– усмехнулся Хокинг. Слабость и жадность были понятны ему, и теперь визит Шарпа обретал наконец смысл.

– Мы слышали…

– Кто мы?

– Мы с полковником.

– А вам кто сказал? – не отставал Хокинг.

– Мне – никто. Полковник узнал от кого-то. Вот он меня и отправил.

Хокинг откинулся назад и задумчиво потянул себя за бакенбарды. Сочтя ответ достаточно правдивым, он кивнул.

– Так вашему полковнику нравятся молоденькие, а?

– Они нам обоим нравятся. Свеженькие и нетронутые.

Хокинг снова кивнул.

– Мальчишки пойдут по четыре фунта, девчонки по десять.

Шарп изобразил задумчивость, потом пожал плечами.

– Я хочу попробовать. Сегодня.

– Мальчика или девочку? – осклабился Хокинг.

– Девочку.

– А деньги есть?

Шарп похлопал по ранцу, стоявшему на посыпанном опилками полу.

– Гинеи.

За дверью послышался еще один бурный всплеск голосов, и Хокинг повернул голову.

– У меня там бизнес, майор, так что придется подождать еще час-другой. А девочку тем временем приведут в порядок, вымоют, почистят. Но я хочу получить свои пять фунтов.

Шарп покачал головой.

– Увидите деньги, когда я увижу девчонку.

– Осторожничаете, а? – усмехнулся Хокинг, но настаивать не стал и залога не потребовал.– Вам какую? Рыженькую? Черненькую? Худышку или толстушку?

– Просто девочку. Главное, чтобы помоложе. – Притворство давалось с трудом, и Шарп уже чувствовал себя последним мерзавцем.

– Получите свеженькую, майор,– сказал Хокинг и протянул руку, предлагая скрепить сделку.

Шарпа передернуло от отвращения. Хокинг сжал его пальцы и, подавшись вперед, пристально посмотрел в глаза новоявленному партнеру.

– Странно, но есть в вас что-то знакомое.

– Я из Йоркшира,– соврал Шарп.– Вы там случайно не бывали?

– Не любитель разъезжать.– Хокинг выпустил наконец руку Шарпа и поднялся.– Джо покажет, где подождать, но я бы на вашем месте посмотрел на собак.

Джо, один из двух парней с дубинками, кивком предложил лейтенанту следовать за ним и направился к задней двери. Шарп уже знал, куда его ведут, потому что еще при жизни Бики Мэлоуна не раз бывал в задней комнате, представлявшей собой длинную, полутемную пристройку. Там постоянно воняло псиной. В обоих концах пристройки размещались складские помещения, но большая часть пространства была переоборудована в подобие арены с грубо сколоченными деревянными скамьями, окружавшими помост диаметром около двенадцати футов. Посыпанный песком, он был огражден дощатым барьером.

– Это здесь.– Джо указал на одну из кладовых. – Роскоши не жди, но кровать есть.

– Я буду там.– Шарп кивнул в сторону арены.

– Как закончится, приходи сюда.

Лейтенант поднялся к самой высокой скамье и устроился почти под потолочной балкой. Над забрызганным кровью помостом висели шесть масляных ламп. К вони от животных примешивались запах крови, табака, джина и пирогов с мясом. Зрителей было около сотни, в большинстве своем мужчины, но попадались и женщины. Некоторые встретили Шарпа настороженными взглядами. Он был здесь чужим, а форменные серебряные пуговицы заставляли многих нервничать. Местная публика вообще плохо воспринимала любого рода форму. Тем не менее несколько человек подвинулись, что позволило Шарпу сесть. И как раз в этот момент через дощатый барьер перебрался высокий мужчина с крючковатым носом.

– В следующей схватке, леди и джентльмены, – проревел он,– встретятся Присцилла, сука двух лет, и Ноблмен, кобель трех лет от роду. Хозяин Присциллы мистер Филипп Мэхин.

Имя вызвало бурные аплодисменты.

– Тогда как Ноблмен,– продолжал он в наступившей тишине,– принадлежит мистеру Роджеру Коллису. Делайте ставки, леди и джентльмены, а я желаю вам всем удачи.

К Шарпу подошел мальчишка, принимавший ставки, но лейтенант отмахнулся. У нижней скамейки появился Джем Хокинг, и собранные деньги тут же перекочевали в заветный кожаный мешочек, с которым, похоже, не расставался сопровождавший его клерк. Еще один мужчина, лет тридцати на вид и худой как палка, пробившись через толпу, сел рядом с Шарпом. Волосы у него были длинные, а тощую шею украшал франтоватый красный платок. Достав из-за голенища ножик, он принялся чистить ногти.

– Лампи желает знать, кто ты, черт возьми, такой.

– Кто такой Лампи? – спросил Шарп.

– Вон тот.– Худой кивком указал на глашатая.

– Сын Бики?

– А ты откуда знаешь? – Сосед с подозрением посмотрел на офицера.

– Оттуда, что он похож на Бики. Кстати, тебя я тоже знаю. Ты Дэн Пирс. Твоя мамаша жила в Шэдвелле. У нее была только одна нога, но это не мешало ей раздвигать окорока, так?

В следующее мгновение лезвие уткнулось Шарпу в бок, и острие щекотнуло ребро. Шарп повернулся и посмотрел Пирсу в глаза.

– Ты ведь не станешь убивать старого друга, а, Дэн?

Пирс недоуменно мигнул.

– Но ты ведь не…– Он не закончил и лишь качнул головой, не веря самому себе.– Нет, не может быть…

Шарп усмехнулся.

– Мы с тобой, Дэн, а? Мы же вместе работали на Бики.

Он повернулся и посмотрел на помост, куда уже вывели суку и кобеля. Сука рвалась с поводка. «

– Похоже, живая.

– Настоящая убийца,– кивнул Пирс,– и верткая, как угорь.

– Уж больно неспокойная. Зря силы растрачивает.

– Ты ведь Дик Шарп, верно? – Нож убрался.

– Джем не знает, кто я, и будет лучше, если так оно и останется.

– Уж я-то ему точно не скажу. Так это и впрямь ты? Шарп кивнул.

– Офицер? Шарп снова кивнул. Пирс рассмеялся.

– Черт возьми. Неужто в Англии джентльмены перевелись?

– Так и есть, Дэн,– улыбнулся лейтенант.– Ты что, поставил на суку?

– На кобеля. Пес хорош. Крепок. Спокоен.– Он опять посмотрел на старого товарища и снова покачал головой. – Точно Дик Шарп.

– Так оно и есть,– подтвердил Шарп.

С тех пор как он был здесь в последний раз, прошло двадцать лет. Бики Мэлоун всегда предрекал Шарпу плохой конец, говоря, что он закончит свои дни на виселице. Шарп, однако, выжил, убежал из Лондона, отправился в Йоркшир, убил там человека и подался в армию, чтобы скрыться от закона. Армия стала для него домом. Сначала его повысили до сержанта, а потом, одним жарким днем на пыльном поле битвы в далекой Индии, произвели в офицеры. Он вылез с самого дна, поднялся, получил офицерское звание и вот теперь возвращался домой. Армия не пожелала принять Шарпа, и он решил попрощаться с ней. Но для начала ему требовались деньги.

Хронометрист поднял большие, похожие на луковицу часы. Бросили монетку – начинать выпало суке. Пса увели, а на помост поставили две клетки. Какой-то мальчуган открыл их, опрокинул на бок и шустро перемахнул через барьер.

По песку рассыпались тридцать шесть крыс.

– Готовы? -проревел глашатай. Толпа ответила ревом.

– Пять секунд! – объявил хронометрист, пьяненький школьный учитель, и скосил взгляд на часы.– Начали!

Суку подтолкнули вперед, и Шарп с Пирсом тоже подались вперед. Псина была хороша. Первые две крысы сдохли еще до того, как остальные поняли, что рядом сними хищник. Она перекусила обеим горло, встряхнула и отбросила, но тут возбуждение взяло верх, и следующие несколько драгоценных секунд оказались растраченными впустую – сука просто принялась грызть жертв.

– Тряхни их! – проорал из толпы хозяин, но его голос утонул в общем шуме.

Сука снова набросилась на кучку крыс и принялась за работу, не обращая внимания на атаковавших ее грызунов, но потом опять отвлеклась на здоровенную черную тварь.

– Брось ее! Оставь! – вопил хозяин.– Брось, чертова дура! Она уже сдохла!

– Слишком молодая,– объяснил Пирс.– Выучки не хватает. Я говорил Филу, чтобы подержал еще месяцев шесть, но тот и слушать не хотел. Пробки в ушах. – Он взглянул на Шарпа и покачал головой.– Глазам не верю. Дик Шарп – джек-пудинг.– Джеком-пудингом называли шута на ярмарке, пестро разодетого клоуна с приколотыми к голове ослиными ушами.– Так Хокинг тебя не узнал?

– Так лучше.

– За меня не беспокойся. Я этому гаду ничего не скажу.

Между тем расправа продолжалась, и на песке тут и там блестела свежая кровь. Несколько покалеченных крыс еще ползали по арене, и зрители, ставившие на суку, призывали ее покончить с ними.

– Я как увидел ее в первый раз, подумал, что будет драть чертовых тварей не хуже своей мамаши. Вот та была настоящей хладнокровной убийцей. А эта слишком молода. Но ничего, еще натаскается.– Он замолчал, наблюдая за тем, как сука расправляется с одной особенно шустрой крысой. Кровь брызнула на ближайших к ограждению зрителей.– Их не зубы убивают, а встряска.

– Знаю.

– Конечно знаешь.– Схватка закончилась, и взобравшийся на помост мальчишка сгреб дохлых грызунов в мешок.– Лампи все еще пытается их продавать. А что, может, кто-то и ест. Пирог с крысиным мясом ничем не хуже любого другого, особенно если не знаешь, что там за начинка. Но пока дела идут плохо.– Пирс посмотрел в сторону Джема Хокинга.– Проблем не будет?

– А ты против?

Пирс поковырял длинным ногтем между зубами.

– Нет. Да и Лампи будет доволен. Давно хочет сам тут всем заправлять, да Хокинг не дает.

– Не дает?

– Сейчас это место принадлежит Хокингу. Ублюдок скупил едва ли не все дома на улице.

На помост швырнули еще две клетки, и новая партия крыс, проворных черных тварей, разбежалась по кругу. Толпа бурно приветствовала выпущенного дога. Секунду он стоял, потом прыгнул и принялся за работу с расчетливой эффективностью бывалого бойца. Пирс ухмыльнулся.

– Надеюсь, Джем проиграется.

Живости и быстроте суки кобель противопоставил опыт и расчетливость. Каждый его успех зрители приветствовали бодрыми возгласами. Большинство, похоже, поставили на дога, и удовольствие от выигрыша удваивалось при мысли о том, что Джем проиграет. Да вот только Хокинг был не из тех, кто проигрывает. Штук двадцать грызунов уже валялись вверх лапками на окровавленном песке, когда сидевший возле барьера мужчина внезапно вскочил, подался вперед и сблевал на помост. Разумеется, дог сразу же забыл о крысах, соблазнившись полупереваренным мясным пирогом. Владелец заорал на пса, публика заулюлюкала, и лишь на плоской физиономии Хокинга не отразилось никаких чувств.

– Вот скотина, – прошипел Пирс.

– Старый трюк,– заметил Шарп, нащупывая под шинелью рукоять сабли.

Ему не нравилось это оружие с изогнутым клинком, слишком легкое для доброй рубки, но носить другое офицерам-стрелкам не позволялось. Будь у него свобода выбора, он предпочел бы палаш с эфесом чашечкой, какими дрались шотландцы, но устав есть устав, и начальство настояло на том, чтобы он экипировался соответствующим образом. Палаш или сабля, говорили ему, это всего лишь украшение, и офицер, вынужденный пользоваться в бою холодным оружием, уже доказал свою непригодность. Согласиться с такими доводами Шарп не мог – сам он не раз пускал в ход кавалерийскую саблю и никогда не считал ее чем-то второстепенным. В пролом с игрушкой не пойдешь, говорил он полковнику Бекуиту, там нужен настоящий секач, но полковник лишь качал головой. «Наше дело держаться в стороне и поражать противника издалека, не вступая в прямой контакт. Поэтому мы и вооружены винтовками, а не мушкетами».

Впрочем, теперь это все уже не имело для Шарпа никакого значения. Взять деньги, уйти в отставку, продать саблю и позабыть об армии – такие у него были планы.

Представление закончилось, и Лампи объявил, что в следующий раз зрителей ждет смешанная схватка – петушиный бой и травля барсука. Барсуки, похвастал он, будут из самого Эссекса, где специально разводят бойцовую породу. Никакой бойцовой породы, разумеется, не существовало, а Эссекс просто был ближайшим к Уоппингу местом, где они водились. Толпа устремилась к выходу, и Шарп вернулся к кладовой в сопровождении Дэна Пирса.

– Я бы на твоем месте пошел домой,– посоветовал лейтенант.– Тебе ведь неприятности ни к чему.

– Неприятности будут у тебя, Дик,– предупредил старого друга Пирс.– Этот гад один никогда не остается.

– Как-нибудь управлюсь. Угостишь меня потом пивом.

Пирс ушел, а Шарп заглянул в кладовую. У одной стены стояли плетеные клетки с барсуками, остальное пространство занимали стол с тускло коптящей масляной лампой и кровать со скомканными подушками, простынями и одеялами. Работавшие у Лампи подавальщицы пользовались комнатушкой в собственных целях, но Шарпа увиденное вполне устроило. Он положил на стол шинель и ранец и, вытащив из ножен саблю, укрыл ее от глаз на клетках с барсуками. Звери, распространявшие жуткую вонь, беспокойно зашевелились.

Оставалось только ждать, и Шарп ждал, прислушиваясь к доносящимся с арены затихающим звукам. Всего лишь год назад он жил в доме с восемью комнатами, который они с Грейс снимали поблизости от Шорнклиффа. Дела в батальоне шли тогда неплохо, потому что Грейс очаровала батальонных офицеров, но почему он решил, что так будет продолжаться долго? То был сон. Мечта. Вот только братья Грейс и их адвокаты не давали ей покоя, требуя, чтобы она оставила Шарпа, и даже предлагая деньги. Они наседали на Грейс, тогда как другие законники крутили с завещанием ее мужа, выдумывая причины для отсрочки, темня и запутывая. Выбрось ее из головы, сказал себе Шарп, но Грейс не выходила из головы, и когда за дверью послышались наконец шаги, глаза уже першило от слез.

Джем Хокинг вошел в комнату с девочкой, оставив дверь слегка приоткрытой. Парни с дубинками задержались в коридоре. Девочка была рыжеволосая, худенькая, испуганная и бледная. Взглянув на Шарпа, она тихонько заплакала.

– Слушай меня, Эмили,– сказал Хокинг, держа ее за руку.– Этот добрый человек хочет поиграть с тобой. Так, майор?

Шарп кивнул. Его распирало от злости и ненависти, и он боялся, что выдаст себя, если произнесет хоть слово.

– Я не хочу, чтобы она пострадала,– продолжал Хокинг. Физиономия у него была цвета бифштекса, на носу проступали набрякшие лиловые вены.– Верните целехонькой. А теперь, майор, деньги? – Он похлопал по свисавшей с плеча сумке.– Десять фунтов.

– В ранце,– кивнул Шарп.– Лежат сверху. Под клапаном.

Хокинг повернулся к столу, и лейтенант, шагнув к Эмили, притворил плечом дверь. Потом подхватил девочку на руки, положил на кровать и накинул ей на голову одеяло. Оказавшись в затхлой темноте, бедняжка расплакалась. Хокинг обернулся в тот момент, когда Шарп протянул руку за саблей. Хозяин открыл рот, но клинок был уже у его горла.

– Ни слова.– Лейтенант задвинул засов.– Мне нужны твои деньги, Джем. Все. Положи сумку на стол и выверни карманы.

Несмотря на прижатую к горлу саблю, Джем вовсе не выглядел встревоженным.

– Ты, видать, рехнулся,– спокойно сказал он.

– Деньги, Джем, на стол.

Хокинг недоуменно покачал головой. Чтобы кто-то осмелился бросить ему вызов в его собственном царстве – такое представлялось невероятным. Он вздохнул и уже открыл рот, чтобы позвать на помощь, но острие сабли впилось вдруг в кожу, и по шее потекла струйка крови.

– Деньги на стол, Джем,– тихо повторил Шарп, хотя внутри у него все клокотало от гнева.

Хокинг не спешил.

– Я тебя знаю? – нахмурился он.

– Нет.

– Ты не получишь от меня ни пенни, сынок.

Шарп повернул клинок. Хокинг попятился, но сабля последовала за ним.

– Деньги на стол.

– Ну ты и туп, парень,– сказал Хокинг.– Сам не знаешь, во что впутался. Но теперь тебе не уйти. За дверью мои ребята, и они сделают из тебя отбивную.

– Деньги.

Шарп подкрепил требование молниеносным жестом, после которого на щеках и носу Хокинга остались длинные, тонкие царапины. Это произвело впечатление. Хокинг провел пальцем по лицу и с удивлением обнаружил на нем кровь.

В дверь постучали.

– Мистер Хокинг? – позвал голос.

– Мы тут решаем денежный вопрос,– отозвался лейтенант,– не так ли, Джем? Шевелись. Деньги на стол, иначе я порежу тебя на кусочки.

– Ты ведь не офицер, да? Переоделся в чужое? Но только не на того напал, сынок.

– Я офицер.– Шарп прижал саблю посильнее, и кровь потекла обильнее.– Настоящий офицер. А теперь выгребай все из карманов.

Хокинг бросил мешочек на стол и опустил руку в карман. Шарп ожидал услышать звон монет, но не услышал ничего, а потому, когда Джем вытащил руку, резанул саблей по пальцам. Пальцы разжались, и маленький пистолет упал на деревянный пол.

– Выворачивай карманы!

Хокинг еще медлил, решая, стоит ли позвать на помощь или лучше подчиниться. Что-то в голосе или, может быть, выражении лица лейтенанта склонило его ко второму варианту. Моргнув от боли, он сунул руку в карман и выгреб пригоршню монет. Дверь задрожала – кто-то попытался войти.

– Подождите,– крикнул Шарп. Среди меди блеснуло серебро и даже золото.– Не останавливайся, Джем.

– Тебе конец,– проворчал Хокинг, послушно выгребая оставшуюся мелочь.

– Отойди к клеткам, ублюдок,– приказал Шарп, подталкивая его к животным.

Оставалось пересыпать монеты в сумку, что оказалось не так-то просто – действовать приходилось одной рукой, да и с Хокинга нельзя было спускать глаз. Он уже прикинул, что добыча составила никак не меньше восемнадцати или девятнадцати фунтов.

Его спас щелчок. Щелкнуло за спиной, и Шарп мгновенно узнал звук взведенного курка и отступил в сторону, успев обернуться и заметить дырку в деревянной стене. Скорее всего, «глазок» устроил Лампи, и один из парней Хокинга увидел, что происходит в кладовой. Дырка полыхнула пламенем, грохнул выстрел, и комната быстро заполнилась дымом. Под одеялом вскрикнула Эмили. Джем Хокинг схватил клетку и швырнул ее в Шарпа.

Клетка ударила в плечо. Хокинг наклонился за пистолетом, и Шарп ударил его ногой в лицо, а потом рубанул саблей по голове. Хокинг рухнул под стол. Шарп схватил пистолет и выстрелил в стену около «глазка». Полетели щепки, но никто не вскрикнул, не застонал. Он наступил врагу на живот и ткнул саблей в горло.

– Да, Джем, ты знаешь меня. Ты меня знаешь.

Шарп не собирался раскрывать себя. Он планировал ограбить Хокинга и уйти, но теперь, почувствовав запах дыма, понял, что хочет убить мерзавца. Нет, не просто убить. Он хотел увидеть лицо Хокинга в тот момент, когда ублюдок поймет, что один из его подопечных вернулся. Вернулся офицером. Шарп улыбнулся и впервые за все время узрел страх на плоской физиономии Хозяина.

– Я офицер, и меня зовут Шарп. Дик Шарп.

Он увидел удивление в глазах Хокинга. Удивление, неверие и страх. Это уже само по себе было достаточным вознаграждением. Удивление в глазах Хокинга сменилось узнаванием, а с ним пришло и изумление; похоже, он никак не мог понять, как такое могло случиться, как один из его мальчишек стал офицером. И вслед за непониманием накатил ужас – Хокинг понял, что мальчишка жаждет мести.

– Ублюдок! – процедил Шарп.– Кусок дерьма. Помнишь, как порол меня? До крови. Помнишь? Я помню, Джем. Поэтому и вернулся.

– Послушай, парень…

– Я тебе не парень. Я вырос, Джем. Я солдат, офицер, и я научился убивать.

– Нет!

– Да!

Горечь и злость было уже не остановить. Годы боли и унижений направили руку, и лезвие скользнуло по горлу врага. Последний крик Хокинга оборвался фонтаном ударившей вверх крови. Умирающий приподнялся, но Шарп, зарычав, резал и резал, рассекая мышцы и хрящи, пока сталь не наткнулась на кость. В разверзнутой ране пузырилась кровь. Шарп поднялся и последним ударом вогнал клинок так, что тот согнулся, врезавшись в основание черепа.

– Это тебе за все, Джем.– Дверь сотрясалась от ударов снаружи, и Шарп пнул ее что было сил.– Мы еще не закончили.

В коридоре стало вдруг тихо. Но сколько их там? Выстрелы, конечно, слышали многие, а любители добычи знают, что после стрельбы всегда есть чем разжиться. Чертов дурак, сказал себе Шарп. Сколько раз говорила ему Грейс – прежде думай, а уж потом делай, не позволяй злости управлять тобой. Он ведь и не собирался убивать, только ограбить. Хотя… Нет, он давно хотел это сделать, годами лелеял месть, но когда пришло время, сделал все неуклюже и в результате оказался в западне. На столе еще лежало несколько монет, среди них одна гинея, и Шарп бросил ее на кровать.

– Эмили!

– Сэр? – пискнула девочка.

– Это тебе. Спрячь ее. И сама спрячься. Не высовывайся.

В коридоре все еще было тихо, но это ничего не значило. Шарп задул лампу, натянул шинель и забросил за спину ранец. Потом повесил на грудь кожаный мешок, вытер саблю о лежащего Хокинга, подошел к двери и осторожно отодвинул задвижку. У парней в коридоре был один пистолет на двоих, но еще ножи и дубинки, и Шарп предполагал, что они набросятся на него, как только увидят, что дверь приоткрылась. Никто, однако, не нападал. Они ждали. Ждали, потому что понимали – рано или поздно он выйдет. Шарп наклонился, нащупал клетку, которую швырнул в него Хокинг, пододвинул ее к двери и открыл заслонку.

В проникавшем с дальнего конца пристройки скудном свете было видно, как из клетки выползла и медленно двинулась к двери плотная черная тень. В какой-то момент барсук остановился и даже попятился, пытаясь вернуться в спасительную темноту, но наткнулся на острие сабли и неуклюже вывалился из комнаты.

Грохнул пистолет, и пламя на мгновение раскололо тьму. Барсук пискнул и затих – удар дубинкой переломил зверю хребет. Распахнув дверь, Шарп прыгнул в коридор и свернул налево еще до того, как человек с дубинкой понял, что колотит животное. Сабля рассекла воздух. Кто-то вскрикнул. Шарп ткнул клинком в появившуюся фигуру – противник пригнулся и подался назад. Ждать лейтенант не стал – он уже мчался по коридору в дальний конец пристройки, выходившей, как подсказывала память, к тухлой канаве, по которой тащили с Темзы легкие лодки. Преследовать его бросился только один из телохранителей Хокинга. Шарп с ходу вышиб дверь и выскочил в переулок. Там его дожидались двое, но оба, увидев саблю, отступили. Шарп повернул направо и понесся вдоль длинного склада, где хранили табак и где во времена его детства орудовала шайка фальшивомонетчиков.

– Хватай его! – крикнул кто-то, и он услышал топот за спиной.

Еще один поворот. И еще. Крики преследователей становились громче. Они неслись за ним не для того, чтобы отомстить за Хокинга, о смерти которого, скорее всего, еще и не знали, а потому что он был чужаком. Волки осмелели, и Шарп бежал и бежал, подгоняемый криками за спиной. Ранец, шинель и сумка – вес немалый, к тому же сапоги утопали в грязи, и он знал, что должен побыстрее найти убежище, сбить охотников со следа. Еще один поворот. Длинный узкий переулок. Стена Монетного двора. Влево, вправо, снова влево. Он увидел наконец темную подворотню и, метнувшись в нее, опустился на корточки и затаил дыхание. Несколько человек пробежали мимо. Шум погони постепенно удалился и стих. Шарп выпрямился.

Мундир намок от крови – ладно, это подождет. Он вложил саблю в ножны, ножны спрятал под шинель и с ранцем в руке зашагал в направлении на запад по запомнившимся с детства улочкам и переулкам. Миновав Тауэр, Шарп почувствовал себя в относительной безопасности – здесь в высоких, узких окнах уже мерцал желтоватый свет – и все равно постоянно оглядывался, проверяя, не идет ли кто следом. Большинство преследователей держались одной шайкой, но некоторые, те, что посмышленее, могли охотиться в одиночку, не привлекая к себе внимания. Теперь они уже знали, что рискуют не только ради сабли и серебряных пуговиц, но и ради денег Хокинга. Завидная добыча. Городские улицы были пусты, и пару раз Шарп оборачивался на звук шагов, но никого не увидел.

Он миновал Темпл-Бар. Улицы оживали, прохожих становилось больше, но опасность еще сохранялась. Шарп быстро прошел Флит-стрит и повернул на север, в запутанный лабиринт узких улочек. Начался дождь. Из таверны высыпала небольшая компания, и он инстинктивно взял в сторону, перейдя на более широкую улицу, в которой признал Хай-Холборн. Здесь он остановился перевести дух. Оторвался или нет?

Из окон домов на противоположной стороне улицы струился бледный свет. Иди в Севн-Дайалс, сказал он себе, и отыщи Мэгги Джойс. Дождь усилился, барабаня по крыше стоящей неподалеку кареты. Другая карета прокатила, разбрызгивая грязь, мимо, и ее лампы высветили желто-зеленую вывеску на здании с тускло мерцающими окнами. Два ночных сторожа в синих мундирах с сияющими пуговицами и длинными палками неспешно прошествовали мимо. Дошли ли до них известия о происшествии на Брухаус-лейн? Если да, то искать будут армейского офицера в перепачканной кровью шинели. Пожалуй, лучше укрыться. Надпись на вывеске означала, что перед Шарпом таверна под названием «Французский рожок». Когда-то заведение пользовалось большой популярностью среди музыкантов находящегося неподалеку, на Друри-лейн, театра, но потом его купил отставной солдат, радушно принимавший любого военного, так что в армии таверну называли не иначе как «Лягушкин хрен».

Бифштекс, подумал Шарп, вот что мне надо. Бифштекс и пиво, кровать и тепло. Да, он хотел попрощаться с армией, но пока еще оставался офицером, а значит, «Лягушкин хрен» – место для него. Он повесил на плечо ранец и поднялся по ступенькам.

Никто не обратил на Шарпа внимания. Никто даже не повернул головы. Примерно половина посетителей были офицерами, хотя и вторая половина, клиенты в штатском платье, тоже могла иметь непосредственное отношение к армии. Знакомых лиц Шарп не обнаружил и, отыскав свободное место в темном уголке у стены, сбросил с плеча ранец и снял промокшую от дождя шинель. Рыжеволосая женщина, фартук которой украшали с десяток эмблем разных полков, сообщила, что в таверне можно и переночевать.

– Только в комнате ты будешь не один,– предупредила она,– так что, пожалуйста, не разбуди того джентльмена. Он сказал, что ляжет пораньше.

Заметив кровь на зеленом мундире, женщина покачала головой.

– Пришлось отбиваться от воров,– объяснил Шарп, похлопывая по кожаному мешочку.– У тебя не найдется холодной воды?

– Хочешь вымыть сапоги?

– Да. И принеси пива и стейк. Побольше.

– Давненько стрелки сюда не захаживали. Слышала, будто их отправили куда-то за границу.

– Я тоже это слышал.

– И куда же?

– Не знаю.

Она наклонилась.

– В Копенгаген, дорогуша. Так что постарайся вернуться целенький.

– Копен… – -начал Шарп.

– Ш-ш-ш.– Женщина приложила палец к губам. – Хочешь узнать что-то про армию, милый, приходи сюда. Мы знаем ответы за два дня до того, как в штабе королевской конной гвардии начинают задавать вопросы. – Она улыбнулась и ушла за пивом.

Шарп открыл сумку и попытался определить, сколько в ней денег. Похоже, фунтов двадцать, не меньше. Выходит, преступление – дело доходное. Он повернулся спиной к бару. Двадцать фунтов. С такими деньгами можно начинать новую жизнь.

Двадцать фунтов! И это за один вечер! И все равно Шарп злился на себя за несдержанность, из-за которой убил человека. Повезло еще, что удалось так легко выкрутиться. Неприятностей с законом можно было не опасаться, поскольку обитатели Уоппинга воздерживались от общения с констеблями. Многие в таверне Бика Мэлоуна видели Хокинга с армейским офицером, который, скорее всего, и пришил Хозяина, но Шарп сомневался, что власти проявят интерес к поиску преступника и даже узнают о случившемся. Тело Хокинга отнесут к реке и бросят в воду, а потом его, возможно, найдут на берегу где-нибудь у Дартфорда или Тилбери. Чайки выклюют внутренности и единственный оставшийся глаз. И за Джема Хокинга никого не повесят.

По крайней мере Шарп надеялся, что за него никого не повесят.

И все же радоваться было преждевременно. Его искали. Шарп ушел из Уоппинга с кругленькой суммой, и многие жаждали встречи с ним, чтобы денежки сменили владельца. В первую очередь опасаться нужно хокинговских мастифов, которые будут искать его именно в таких вот местах, как таверна «Лягушкин хрен». Останься здесь на одну ночь, а потом выбирайся из Лондона, сказал он себе. Едва Шарп принял это решение, как за спиной хлопнула дверь. Зашумели. Сначала он подумал, что это охотники за сокровищами Хокинга вышли на след, но, оглянувшись, увидел небольшую веселую компанию мужчин и женщин, укрывшихся в таверне от дождя. Мужчины отряхивали зонты и стягивали плащи с женщин. Шарп решил, что они пришли из театра, но женщины были в скандально откровенных платьях и с сильно накрашенными лицами. Вероятно, актрисы. Мужчины оказались офицерами и вовсю демонстрировали алые мундиры, золотые галуны и красные пояса. Шарп поспешно отвернулся, чтобы не привлекать внимания.

– А я утверждаю,– объявил один из офицеров, – что хорошая выпивка помогает лучше разглядеть гения!

Сие странное заявление вызвало смех и аплодисменты. Компания сдвинула столы и стулья.

– В розовом, дорогая, ты истинное совершенство! – сообщил один из гостей своей спутнице и был незамедлительно высмеян за галантность своими же товарищами.

Шарп хмуро уставился в кружку. Грейс любила театр, но теперь этот мир был не для него. Ну и черт с ним! В офицерах ему быть недолго. Деньги есть, а с ними можно попасть в любой мир и начать там новую жизнь. Шарп жадно допил пиво и лишь тогда понял, насколько проголодался и устал. Нужно умыться. Замочить в холодной воде мундир. Но всему свое время. Сначала выспаться. По крайней мере попытаться уснуть, если удастся отвлечься от мыслей о Грейс, а уж утром подумать, что делать со своей жизнью дальше.

Тяжелая рука легла на плечо.

– Я тебя ищу, а ты вот где,– произнес хрипловатый голос.

Попался, подумал Шарп, цепенея.

Глава третья

– У меня память на лица. Раз увидел – уже не забуду, – сказал генерал-майор Дэвид Бэрд и отступил на полшага, наткнувшись на злобный оскал, которым встретил его Шарп. – Ты ведь Шарп, верно? – спросил генерал и, видя, что свирепое выражение на лице офицера уступило место непониманию, резко добавил: – Так да или нет?

Шарп, справившись с растерянностью, кивнул.

– Так точно, сэр.

– Когда-то я спас тебя от порки, а теперь – посмотри-ка! – ты уже офицер. Пути Господни неисповедимы, мистер Шарп.

– Так точно, сэр.

Бэрд, высокий, плотный, крепко сбитый здоровяк, был в красном мундире, увешанном эполетами и золотыми кистями. Бросив взгляд на своих спутников, офицеров с мокрыми зонтами и раскрашенных женщин, он состроил кислую гримасу.

– Адъютанты герцога Йоркского. Его высочество настоял, чтобы они отвели меня в театр. Зачем? Не знаю. Тебя когда-нибудь таскали в театр, а, Шарп?

– Однажды, сэр.

И все тогда таращились на Грейс и шептались о ней, а она терпела, но потом расплакалась.

– «Она склоняется перед завоевателем». И это название для веселой пьесы? – продолжал Бэрд.– Черт возьми, я уснул еще до конца вступления, так что представления не имею, что там было дальше. А вот о вас, мистер Шарп, я в последнее время немало думал. И не только думал, но и искал.

– Искали? Меня, сэр? – Шарп не смог скрыть изумление.

– Что это у тебя на мундире? Кровь? Так и есть! Боже, только не говори, что чертовы лягушатники уже высадились на побережье.

– На меня напали, сэр. Вор.

– Еще один? Два дня назад убили одного капитана из Грязной Полусотни. Подумать только – в двух сотнях ярдов от Пиккадилли! Не иначе как разбойники. Надеюсь, ты задал ему добрую трепку?

– Так точно, сэр.

– Хорошо.– Генерал опустился за стол напротив Шарпа.– Слышал, тебя произвели в офицеры. Поздравляю. В Индии ты славно поработал.

Шарп покраснел от смущения.

– Всего лишь исполнил свой долг, сэр.

– Да, долг. Только исполнить его было не так-то легко. Господи! Пробраться в темницу Типу! Рисковать жизнью! Я достаточно долго пробыл в лапах этого чернявого ублюдка и не желал бы другим оказаться на моем месте. Но, слава богу, мерзавец мертв.

– Так точно, сэр, – подтвердил Шарп, который сам убил Типу, хотя и не признавался в этом никому, и даже стал богачом, забрав его украшения, да вот только долго в богачах не задержался.

– А я твое имя частенько слышу,– ухмыльнулся Бэрд.– Устраиваешь скандалы, а?

Шарп моргнул – обвинение попало в цель.

– Это так называется, сэр?

Деликатность никогда не числилась в списке достоинств Бэрда.

– А как еще? Ты бывший рядовой, она – дочь графа. Да, Шарп, по-моему, это и есть скандал. Так что случилось?

– Она умерла, сэр.– К глазам подступили слезы, и Шарп опустил голову. Молчание затягивалось, и он ощутил вдруг неясную потребность заполнить тишину.– При родах, сэр. От лихорадки.

– И ребенок тоже?

– Да, сэр. Мальчик.

– Ты! Эй! – не терпящим возражений тоном окликнул генерал проходившую мимо подавальщицу.– Бутылку портвейна и два стакана. И еще сыру, если у вас водится что-нибудь съедобное.

– Семья леди Грейс,– заговорил неожиданно для себя Шарп,– заявила, что ребенок не мой, а ее мужа, а стряпчие обложили меня как гончие. Забрали все. Потому что ребенок умер сразу после матери. Сказали, что он был наследником ее мужа, понимаете? – Слезы все-таки прорвались и потекли по щекам.– Я ведь не против, пусть бы забирали все, сэр, но я не мог потерять ее.

– Возьми себя в руки, солдат,– бросил Бэрд.– Не раскисай.

– Извините, сэр.

– Бог дает и Бог берет, и не дело проссывать свою чертову жизнь только потому, что тебе не нравятся его диспозиция.

Шарп шмыгнул носом и посмотрел на сидящего перед ним генерала с изуродованным шрамами лицом.

– Проссывать жизнь, сэр?

– Я за тобой наблюдал, Шарп. Не выпускал из поля зрения. Знаешь, сколько жизней ты спас тогда в Серингапатаме, когда взорвал ту чертову мину? Десятки! И среди них мою. Если бы не ты, я бы здесь не сидел. – Для пущей убедительности он ткнул Шарпа пальцем в грудь.– Лежал бы в могиле. Можешь не сомневаться!

Шарп не сомневался, но промолчал. В сражении за Серингапатам Бэрд пошел на штурм крепостных стен во главе передового отряда. Шотландец наверняка бы погиб, если бы Шарп, тогда в звании рядового, не подорвал заложенную под укрепления мину-ловушку. Он помнил пыль, разлетающиеся камни и несущийся по залитой солнцем улице огненный шквал. Помнил черный дым и грохот, как от тысячи катящихся бочек, и внезапную тишину, которая вовсе не была тишиной, потому что в ней звучали стоны и крики и потрескивали бледные языки пламени.

– Тебя же Уэлсли в офицеры произвел? – спросил Бэрд.

– Так точно, сэр.

– Отличить человека, такое не в его характере, – хмуро заметил генерал.– Скуповат.– Бэрд не питал симпатий к сэру Артуру Уэлсли.– И за что же? За Серингапатам?

– Никак нет, сэр.

– Что ты заладил – «так точно» да «никак нет»! Ты что, школяр? Почему он тебя произвел?

Шарп пожал плечами.

– Я ему пригодился, сэр. Под Ассайе.

– Пригодился?

– Он, сэр, попал в неприятное положение.

Под Уэлсли убили коня, а потом враги взяли его в окружение, и участь сэра Артура была решена, если бы на выручку не пришел сержант Шарп. В результате его вмешательства генерал остался цел, а с десяток индийцев остались навечно под Ассайе.

– В неприятное положение? – усмехнулся Бэрд. – Не скромничай. Если Уэлсли произвел тебя в офицеры, значит, положение было отчаянное. Другое дело, стала ли его любезность благом? – Вопрос был с подковыркой, и Шарп не стал отвечать. Впрочем, генерал, похоже, знал ответ и без него.– Уоллес писал мне после того, как ты поступил в его полк. Писал, что ты хороший солдат, но плохой офицер.

Шарп насупился.

– Я старался, сэр. Старался как мог.

Уоллес командовал 74-м полком, и Шарп, став лейтенантом, получил назначение в его часть. Именно Уоллес рекомендовал лейтенанта в 95-й, но у Шарпа не заладилось и на новом месте. Полный неудачник, подумал он.

– Да, подняться из рядовых дело нелегкое,– согласился Бэрд,– но если Уоллес говорит, что ты хороший солдат, это уже комплимент. Мне как раз нужен хороший солдат. Я приказал найти парня, который мог бы сам о себе позаботиться в любом положении. Такого, кто не боится драки. Вспомнил тебя, но не знал, где найти. Надо было сразу заглянуть в «Лягушкин хрен». Давай, ешь свой стейк. Хорошее мясо не должно остывать.

Шарп уже доедал бифштекс, когда генералу принесли портвейн и сыр. Бэрд наполнил стаканы.

– Подумываю уйти из армии, сэр,– признался лейтенант.

Бэрд уставился на него как на сумасшедшего.

– Что? Чего ради?

– Найду какую-нибудь работу.– Вариантов было немного: либо обратиться к Эбенезеру Файерли, купцу, с которым он подружился на корабле по пути из Индии, либо промышлять воровством. В конце концов, с этого и начинал когда-то.– Не пропаду.

Сэр Дэвид Бэрд не столько порезал, сколько порубил принесенный сыр.

– Вот что я скажу тебе, парень. Есть три вида солдат. Есть бесполезные, и, видит Бог, в этих недостатка нет. Есть хорошие, надежные парни, которые делают свое дело, но которые ссут в штаны, если им не покажешь, как пуговица застегивается. И есть мы с тобой. Солдаты солдат.

Шарп скептически взглянул на собеседника.

– Солдаты солдат?

– Да, Шарп. Мы те, кто прибирает после парада. Короли катят в каретах, музыканты проходят, трубя, кавалеристы выпендриваются, как какие-нибудь чертовы эльфы, но что остается после них? Дерьмо и мусор. А подчищаем это все мы. Политиканы играют в свои игры, плетут паутину и затягивают узлы, а потом просят армию помочь им выпутаться. Мы делаем за них грязную работу, Шарп. Потому что умеем. Потому что мы делаем эту работу очень хорошо. Пусть ты не лучший офицер в армии короля Георга, но ты, черт побери, отличный солдат. И тебе нравится такая жизнь. Даже не говори, что не нравится.

– Нравится быть квартирмейстером? – горько усмехнулся Шарп.

– А что, и это тоже. Каждое дело должен кто-то делать, и кого отправить на склад, как не парня из солдат.– Бэрд сердито взглянул на Шарпа и неожиданно усмехнулся.– Значит, с полковником Бекуитом ты тоже не сошелся?

– Похоже, что так, сэр.

– Из-за чего?

Подумав, Шарп решил, что отвечать искренно в данном случае не стоит. Не следует говорить, что он так и не почувствовал себя своим в офицерской столовой, – слишком туманно да и выглядеть будет так, как будто он жалуется.

– Они просто ушли, сэр, а меня оставили прибираться в бараках. Я воевал, я видел врага в лицо, я проливал кровь, но теперь получается, что это все не в счет. Я им не нужен, сэр, и поэтому ухожу.

– Не будь дураком! – рыкнул генерал.– Через год-два начнется большая война и армии понадобятся все. До сих пор мы только сдерживали французов, не давали им разгуляться, но рано или поздно придется столкнуться с ними лоб в лоб. Нам будут нужны офицеры, и у тебя появится шанс. Пусть сейчас ты квартирмейстер, но через десять лет будешь командовать батальоном, так что наберись терпения.

– Не уверен, сэр, что полковник Бекуит захочет принять меня обратно. Я ведь должен быть не в Лондоне, а в Шорнклиффе.

– Бекуит будет делать то, что я скажу,– проворчал Бэрд,– а если выполнишь мое поручение, я прикажу ему поцеловать тебя в задницу.

Шарпу нравился Бэрд. Хоть и генерал, а прост и резок, как простой солдат. По части сквернословия Бэрд мог дать фору любому сержанту, в выносливости на марше не уступал пехотинцу, а в рукопашной не знал равных. Боец, а не канцелярская крыса. В армии Бэрд поднялся довольно высоко, но, по слухам, нажил врагов наверху среди тех, кто не любил его за прямоту.

– Что за поручение, сэр?

– Опасное. Такое, что может стоить жизни,– с удовольствием ответил генерал, разливая по стаканам портвейн.– Мы посылаем своего человека в Копенгаген. Наши интересы в Дании, как считается, должны оставаться в тайне, но, смею предположить, эти секреты знают все французские агенты в Лондоне. Человек этот отправляется завтра, и я хочу, чтобы его кто-нибудь сопровождал. Видишь ли, он не настоящий солдат, а адъютант герцога Йоркского. Вроде вот этих…– Бэрд кивнул в сторону веселившихся в компании актрис офицеров. – Придворный, а не военный. Если надо постоять на посту возле королевского горшка – лучше человека не найти, а вот в брешь с таким не пойдешь.

– Так он отправляется завтра?

– Да. Понимаю, время в обрез. Вообще-то, мы готовили другого, но беднягу зарезали на улице пару дней назад. Вот герцог Йоркский и распорядился найти замену. Я сразу о тебе подумал, да вот не знал, где найти, и тут Господь отправляет меня в театр, а после театра я встречаю тебя здесь. Спасибо, Господи. Ты же не против перерезать парочку французских глоток?

– Нет, сэр.

– Наш посыльный утверждает, что ему охрана не нужна, что опасности никакой нет, но кто знает? Да и его хозяин, герцог Йоркский, настаивает на сопровождении, чтобы было кому махать саблей, а уж лучше тебя это никто не умеет. Ты же хорош! Почти как я!

– Почти, сэр,– согласился Шарп.

– Ну вот, считай, что приказ получил.– Генерал взял бутылку за горлышко и откинулся на спинку стула.– Ночуешь здесь?

– Да, сэр.

– Я тоже. В семь часов подадут карету. Поедем в Ипсвич.– Бэрд поднялся, но помедлил.– Вот что чудно. Если выполнишь поручение успешно, то, может быть, предотвратишь войну. Не совсем солдатское дело, а, как думаешь? Без войны ведь карьеру не сделаешь. Я, однако, сомневаюсь, что мы так уж скоро перекуем мечи на орала. По крайней мере не раньше, чем французишки образумятся. Итак, молодой человек, до завтра.

Бэрд коротко кивнул и направился к своим спутникам. Шарп же с опозданием спохватился, что так и не поинтересовался, зачем вообще нужно посылать кого-то в Копенгаген. Впрочем, Бэрд даже не спросил его согласия – ему, наверно, и в голову не пришло, что Шарп может отказаться. И генерал был, конечно, прав, потому что, как ни крути, он солдат.

Утро следующего дня застало сэра Дэвида в хмуром расположении духа. Адъютант генерала, капитан Гордон, в объяснение причин дурного настроения Бэрда лишь поднес ко губам воображаемую бутылку, предупреждая Шарпа быть настороже и не лезть под горячую руку шотландца. Лейтенант молча устроился впереди, тогда как Бэрд еще долго кряхтел и ворочался сзади, проклиная лондонскую грязь и вонь, скверную погоду и неудобное сиденье. Наконец багаж генерала уложили на крышу кареты, и экипаж тронулся, но тут же остановился, чтобы принять последнего пассажира, настоявшего на том, чтобы его вещи привязали рядом с кладью Бэрда. Опоздавший был штатским лет тридцати, чрезвычайно худым и даже хрупким на вид, с тонким лицом, на котором каким-то чудом удерживалась изящная черная мушка. В руке у него была трость с золотым набалдашником, с которого свисал шелковый платок. Черные, как ружейный порох, волосы были смазаны ароматным маслом, гладко причесаны и перехвачены серебряной ленточкой. Забравшись в карету, он молча расположился напротив Шарпа.

– Опаздываете, милорд,– недовольно проворчал генерал.

Молодой человек поднял руку в белой перчатке, пошевелил пальцами, досадливо поморщился и закрыл глаза, всем своим видом и жестами давая понять, что не желает спорить по пустякам. Бэрд, оставив в покое его светлость, переключился на Шарпа.

– У вас кровь на мундире, лейтенант.

– Извините, сэр. Я отстирывал…

Карета дернулась и покатила.

– Вы же не поедете в Данию в окровавленном мундире!

– Извините, сэр Дэвид,– вмешался капитан Гордон,– но лейтенант Шарп отправится в Данию в гражданском платье. Миссия носит секретный характер и…

– Миссия носит…– перебил его генерал.– Какого черта? Это мой племянник,– объяснил он Шарпу, указывая на капитана Гордона.– Талдычит, как чертов стряпчий.

Гордон улыбнулся.

– У вас есть гражданская одежда, Шарп?

– Так точно, сэр.– Лейтенант похлопал по ранцу.

– Рекомендую переменить платье, как только окажетесь на борту судна.

– Рекомендую переменить платье,– передразнил племянника Бэрд.– Выражайся по-человечески. Будь оно проклято, эта колымага когда-нибудь тронется?

– Ничего не поделаешь, сэр Дэвид,– мягко заметил капитан.– Сегодня суббота, и из Эссекса везут овощи на рынок.

– Чертовы овощи,– жалобно простонал Бэрд. – Вчера меня затащили в театр, сегодня я страдаю из-за эссекских овощей. Расстрелял бы всех.– Налитые кровью глаза злобно сверкнули и закрылись.

Увлекаемая шестью лошадьми, карета подкатила сначала к Тауэру, где генерал вступил в перебранку со стражей, после чего им позволили проехать в ворота. Во дворе их ждала тележка, охраняемая дюжиной гвардейцев, командовал которыми высокий, приятной наружности молодой человек в голубом сюртуке, шелковом шейном платке, белых бриджах и черных сапогах. Выбравшегося с чертыханиями из кареты Бэрда он встретил вежливым поклоном.

– Золото у меня, сэр Дэвид.

– Надеюсь, что так оно и есть,– проворчал генерал.– Сортир тут имеется?

– Сюда, пожалуйста, сэр,– указал молодой человек.

– Это Шарп,– бросил Бэрд.– Заменит Вильсена, да упокоит Господь его душу. А это,– он повернулся к лейтенанту,– тот, чью жизнь вам полагается оберегать. Капитан Лависсер. Или майор Лависсер? У этих гвардейцев два звания. Дурачье чертово.

Услышав о замене, Лависсер в первую секунду растерялся, но потом, когда генерал удалился справить нужду, улыбнулся, и его лицо, показавшееся вначале угрюмым и циничным, чудесным образом преобразилось.

– Так вы будете моим спутником? -любезно спросил он.

– Похоже, что так, сэр.

– В таком случае, Шарп, мы непременно подружимся.– Лависсер протянул руку. Смущенный столь теплым приемом, лейтенант неуклюже ответил на это выражение дружелюбия.– Бедный Вильсен,– продолжал гвардеец.– Погибнуть на улице! Вот ведь несчастье! А ведь у него остались жена и дочь. Совсем еще ребенок.– Он удрученно покачал головой и повернулся к гвардейцам, пытавшимся снять с тележки деревянный сундук.– Думаю, золото нужно перенести в карету.

– Золото? – спросил Шарп. Лависсер удивленно посмотрел на него.

– Вам не сказали о цели нашего путешествия?

– Мне сказали, сэр, что я должен охранять вас.

– За что я буду вам вечно признателен. Но наша главная цель состоит в том, чтобы доставить золото датчанам. Сорок три тысячи гиней! Как вам нравится путешествовать с таким сокровищем?

Лависсер распахнул дверцу кареты, дал знак своим людям перенести сундук и только тогда заметил последнего пассажира, бледного молодого человека в серебристом сюртуке.

– Боже, Пампе! – изумленно воскликнул он. – И вы тоже здесь?

Пампе, если таково было его настоящее имя, снова пошевелил неопределенно пальцами и немного подвинулся, освобождая место для драгоценного ящика. Эскорт из двадцати драгун расположился перед каретой. Вернувшийся Бэрд пожаловался, что сундук занял все свободное место.

– Что ж, придется потерпеть,– мрачно добавил он и постучал по крыше, давая знак трогаться.

Впрочем, настроение генерала улучшилось, как только карета миновала серые от копоти сады и занятые овощами поля в районе Хэкни, а поднявшееся солнышко разогнало тени над лесами и холмами.

– Знакомы с лордом Памфри? – спросил Бэрд у гвардейца, кивая в сторону хрупкого молодого человека, похоже, уснувшего в уголке кареты.

– Мы с Уильямом вместе были в Итоне,– ответил Лависсер.

Памфри открыл глаза, посмотрел удивленно, как будто видел впервые, на Лависсера, повел плечами и снова погрузился в дрему.

– Нам бы Итон тоже не помешал,– обратился к Шарпу Бэрд.– Может, научились бы чему полезному. Например, с какой стороны подходить к ночному горшку. Вы уже позавтракали, Лависсер?

– Спасибо, сэр, лейтенант в Тауэре оказался весьма гостеприимным.

– Да, в Тауэре гвардейцы в почете,– проворчал генерал, намекая на то, что настоящие солдаты подобными привилегиями не пользуются.– Капитан Лависсер,– продолжал он, обращаясь к Шарпу,– служит адъютантом у герцога Йоркского. Я ведь вам уже говорил, да? Но говорил ли я вам, что за человек его высочество? Мнит себя солдатом! В девяносто девятом провалил кампанию в Голландии, а теперь стал главнокомандующим. И вы бы стали, Шарп, если бы были сыном короля. К счастью для вас, обозников,– Бэрд взглянул на Лависсера,– в армии еще осталась пара настоящих солдат. И один из них – лейтенант Шарп. И если вы еще не поняли по той зеленой, с пятнами крови тряпке, что он носит, скажу, что лейтенант не только стрелок, но и таг[22].

Лависсер, отнесшийся к обидным словам в адрес своего господина вполне равнодушно, изобразил недоумение.

– Извините, сэр, кто?

– Вы ведь не бывали в Индии? – В устах Бэрда вопрос прозвучал обвинением.– Таг, капитан, это разбойник, головорез, безжалостный и умелый убийца. Я тоже таг, Лависсер. А вот вы – нет. И Гордон тоже.

– За что я еженощно возношу благодарственные молитвы Создателю,– сообщил Гордон.

– Шарп – хороший таг. Поднялся снизу, а такой путь с чистенькими руками не пройдешь. Расскажите им, Шарп, что вы сделали в Серингапатаме.

– А это нужно, сэр?

– Нужно,– заверил его генерал, и Шарпу ничего не оставалось, как подчиниться и поведать историю в кратком изложении.

Лависсер слушал вежливо, но рассеянно, а вот лорд Памфри, присутствие которого все еще оставалось для лейтенанта загадкой, открыл глаза и так уставился на рассказчика, что даже смутил Шарпа. Тем не менее по завершении сбивчивого повествования его светлость так ничего и не сказал.

А вот Лависсер молчать не стал.

– Поразительно, мистер Шарп! – воскликнул он в притворном восторге.– Поразительно!

Не зная, что сказать, лейтенант промолчал и отвернулся к окошку, за которым протянулось прибитое дождем пшеничное поле. Скирды сена напомнили Шарпу, что Грейс умерла ровно год назад, после сенокоса. К горлу подступил комок. Будь оно проклято, подумал он. Будь оно проклято! Он постоянно видел ее сидящей на террасе со сложенными на округлившемся животе руками, веселой и смеющейся. О боже, боже, когда же это кончится?

Тем временем сэр Дэвид сменил тему и рассказывал о Копенгагене. Датский король, как выяснилось, лишился рассудка, и страной управлял кронпринц.

– Вы и впрямь с ним знакомы? – спросил Бэрд у Лависсера.

– Кронпринц знает меня, сэр,– осторожно ответил гвардеец.– Мой дед один из его камергеров, а мой господин, герцог, его кузен.

– И этого достаточно?

– Более чем,– уверенно ответил капитан.

Лорд Памфри достал из кармана часы, откинул крышку, взглянул на циферблат и зевнул.

– Притомились, милорд? – проворчал Бэрд.

– В вашем обществе, сэр Дэвид, соскучиться невозможно,– ответил лорд Памфри высоким, почти пронзительным голосом. Каждое слово он произносил очень отчетливо, что придавало его речи необычную уверенность.– Я просто очарован вами.– Лорд захлопнул часы и снова закрыл глаза.

– Чертов дурак,– пробормотал генерал и взглянул на Шарпа.– Речь идет о датском флоте,– объяснил он.– Флот чертовски большой, но сейчас заперт в Копенгагене и стоит на якоре. Толку никакого, только гниет потихоньку. И вот лягушатники задумали прибрать его к рукам и заменить корабли, что потеряли при Трафальгаре. По нашим данным, они собираются вторгнуться в Данию и увести флот.

– А если французы оккупируют королевство,– подхватил Лависсер,– то перекроют вход в Балтику и нанесут удар по британской торговле. Конечно, Дания нейтральная страна, но в прошлом подобного рода мелочи Бонапарта не останавливали.

– Нам нужен датский флот,– продолжал генерал,– потому что чертов корсиканец воспользуется им для нападения на Британию. Вот почему нам необходимо ему помешать.

– И как вы это сделаете? – спросил Шарп.

Бэрд хищно усмехнулся.

– Чтобы не украл другой, укради сам. У нашего министерства иностранных дел есть человек в Копенгагене, который пытается убедить датское правительство прислать корабли в британские порты, но датчане пока упираются. Капитан Лависсер должен склонить их на нашу сторону.

– А вы сможете? – поинтересовался Шарп.

Лависсер пожал плечами.

– Я собираюсь подкупить кронпринца. Дать ему взятку.– Гвардеец постучал по деревянному сундуку.– Мы везем золото, и блеск сокровищ ослепит и собьет с толку его высочество.

Лорд Памфри застонал, но никто не обратил на него внимания.

– Капитан Лависсер подкупит кронпринца,– пояснил Бэрд,– и если лягушатники прослышат об этом, то попытаются ему помешать. Нож в спину – вполне эффективное средство, так что ваша забота – защитить Лависсера.

Ничего против Шарп не имел и даже надеялся, что французы предоставят возможность пустить в ход кулаки или саблю.

– А что будет, сэр, если датчане не отдадут нам флот?

– Тогда в Данию вторгнемся мы.

– Вторгнемся в Данию? – удивился Шарп. Женщина в таверне уже намекнула на это, но он все равно удивился. Драться с датчанами? Но ведь Дания не враг!

– Вторгнемся в Данию,– подтвердил Бэрд.– Наш флот уже готов выйти в море и только ждет сигнала в Харидже. У датчан нет выбора. Либо они передают флот под нашу защиту, либо я его просто заберу.

– Вы, сэр?

– За операцию отвечает лорд Кэткарт,– признался Бэрд,– но он размазня, поэтому, если что, туда отправлюсь я, и тогда да поможет датчанам Бог. Вашему другу Уэлсли,– с кислой миной добавил он,– будет чему поучиться.

– Он мне не друг, сэр,– ответил Шарп.

Да, Уэлсли действительно произвел его в офицеры, но после Индии их пути разошлись. Впрочем, ничего хорошего от встречи, если бы таковая и случилась, ждать не приходилось. Грейс приходилась Уэлсли кузиной, очень, правда, далекой, но ее поведение вызвало неодобрение всей аристократической семьи.

– Я ваш друг, мистер Шарп, но должен признаться, что желаю вам неудачи. Подраться в Дании? – Глаза у Бэрда вспыхнули голодным блеском.– Я был бы только рад. Никто бы больше не говорил, что кое-кто может воевать только в Индии.

Шотландец чувствовал себя несправедливо обойденным и не скрывал этого, тем более что все почести достались Уэлсли. Неудивительно, что генерал рвался в бой.

К вечеру приехали в Харидж. На окружающих маленький порт полях стояли палатки, луга заняли кавалерийские и тягловые лошади, орудия теснились на городских улицах и каменной пристани, где, стоя рядом с дорогим кожаным баулом, путников встречал мужчина, не уступавший Бэрду ни ростом, ни шириной плеч. Одет он был в черное, как слуга, и поначалу Шарп решил, что это носильщик, доставивший багаж и дожидающийся заслуженной оплаты, но тут незнакомец поклонился Лависсеру, а тот фамильярно похлопал его по плечу и повернулся к Шарпу.

– Это Баркер, мой слуга. А это, Баркер, лейтенант Шарп. Его прислали вместо несчастного Вильсена.

Баркер бесстрастно посмотрел на лейтенанта. Еще один таг, подумал Шарп, кивая слуге, который не ответил на приветствие и отвернулся.

– Представьте, лейтенант, до того как я привил ему мораль и обучил манерам, Баркер промышлял разбоями.

– Не понимаю, сэр, зачем я вам нужен, когда у вас такой слуга.

– Сомневаюсь, что вы мне понадобитесь, Шарп, но начальство настаивает, и нам остается только подчиняться.– Гвардеец ослепительно улыбнулся.

Вошедшие в устье реки военные корабли привлекли на пристань толпу зевак; ближе к бухте, грязные берега которой обнажил отлив, стояли на якоре транспортные суда, фрегаты и бриги; а у самой пристани застыли неуклюжие посудины размером поменьше фрегатов, с низкими бортами и широким корпусом.

– В брюхе у этих крошек установлены мортиры, – объяснил Бэрд и, повернувшись к городу, добавил: – Флотилия из десятка таких малюток способна за двадцать минут стереть Харидж с лица земли. Интересно было бы посмотреть, что они сделают, например, с Копенгагеном.

– Вы же не станете обстреливать столицу нейтрального государства! – воскликнул капитан Гордон.

– Я подвергну бомбардировке сам Лондон, если того потребует король,– отрезал генерал.

– Но не Эдинбург, надеюсь,– пробормотал Гордон.

– Вы что-то сказали, капитан?

– Я лишь хотел напомнить, что у нас мало времени, сэр. Капитану Лависсеру и лейтенанту Шарпу пора отправляться.– Гордон указал на свежеокрашенный фрегат, стоявший у северного берега реки.– Это «Клеопатра».

На фрегате, должно быть, заметили прибывшую карету, потому что уже спускали на воду шлюпку. Неподалеку от пристани собралось с десяток офицеров из ближайшего лагеря, среди которых мелькали и зеленые мундиры. Шарп не хотел, чтобы его заметили, поэтому отошел в сторонку и спрятался за бочками с сельдью. По глинистому берегу расхаживали в поисках рыбьих костей сварливые чайки. Он поежился. Выходить в море не хотелось, и Шарп знал причину – именно в море он познакомился с Грейс. Какой-то сельский джентльмен, приехавший к пристани в открытой карете, рассказывал дочерям о кораблях, участвовавших в Трафальгарском сражении.

– Вон тот, видите? «Марс». Он был там.

– Который из них, папа?

– Тот, черный с желтым.

– Они все черные с желтым. Как осы.

Слушая вполуха непринужденное щебетание девочек, глядя на корабли и стараясь не думать о Грейс, Шарп не услышал приближающихся шагов и очнулся только тогда, когда за спиной прозвучал резкий, пронзительный голос.

– Все в порядке, лейтенант?

Он обернулся и увидел лорда Памфри, молчаливого спутника, едва ли произнесшего и пару слов за время поездки.

– Милорд?

– Впервые о том, что вас привлекли к участию в этом сомнительном предприятии, я услышал лишь вчера вечером,– негромко сказал Памфри,– и должен признаться, что дотоле ваше имя было мне совершенно незнакомо. Прошу извинить. Отец готовил меня для военной карьеры, но потом пришел к выводу, что я слишком умен и болезнен.– Он улыбнулся, но Шарп не ответил. Лорд Памфри вздохнул.– Я позволил себе потревожить сон двух или трех знакомых и навести о вас справки. Мне рассказали, что вы предприимчивый, изобретательный человек.

– Вот как? – Шарп все еще не понимал, что общего может быть у него с лордом Памфри.

– Я тоже человек предприимчивый и работаю на министерство иностранных дел, хотя в данный момент исполняю обязанности адъютанта при сэре Дэвиде Бэрде. Весьма поучительный опыт. Итак, лейтенант, все в порядке? Вы ведь не против участия в миссии капитана Лависсера?

Шарп пожал плечами.

– Получилось немного неожиданно, но…

– Крайне неожиданно! Удручающе неожиданно! – согласился Памфри.

Он был настолько худ и тонок, что казалось, порыв ветра может сбросить его с пристани на обнажившийся с отливом илистый берег, но впечатление слабости и хрупкости рассеивалось, когда вы встречались с его пронзительными, умными глазами. Достав табакерку с нюхательным табаком, лорд поднял крышечку и предложил Шарпу угоститься.

– Нет? Не пользуетесь? Я нахожу процедуру весьма успокаивающей, а в данный момент нам прежде всего требуется сохранять ясную голову. Сия экспедиция вдохновлена и поддерживается герцогом Йоркским. Форин офис, где о Дании знают немного больше, чем его высочество, относится ко всей этой затее с крайним неодобрением, но – увы! – герцог заручился поддержкой премьер-министра. Мистер Каннинг желает заполучить флот и при этом избежать такого развития событий, которое привело бы Данию в стан наших врагов. По его мнению, взятка кронпринцу поможет казначейству избежать расходов на проведение военной кампании. Веские аргументы, не так ли, лейтенант?

– Как скажете, милорд.

– Я бы сказал, столь же веские, сколь и бестолковые. Все закончится слезами, лейтенант, вот почему министерство в своей невыразимой мудрости прикомандировало меня к этой датской экспедиции. Мне поручено, так сказать, подчищать за ними.

Интересно, подумал Шарп, зачем его светлость носит на щеке мушку? Их ведь носят женщины, а не мужчины.

– Думаете, милорд, из этого ничего не получится? – спросил он, наблюдая за двумя схватившимися из-за рыбьего хвоста чайками.

Памфри устремил взгляд на корабли.

– Из того, что я слышал о датском кронпринце, ничто не дает оснований полагать, что он подвержен коррупции.

– Коррупции?

Тень улыбки скользнула по лицу его светлости.

– Я хочу сказать, что кронпринц не из тех, кто берет взятки, вот почему министерство крайне озабочено возможными неприятными для Британии последствиями этой аферы. Мы можем оказаться в весьма неловком положении.

– Как?

– Допустим, кронпринц сочтет себя оскорбленным фактом предложения взятки и объявит об этом на весь мир.

– По-моему, ничего страшного,– пожал плечами Шарп.

Лорд Памфри покачал головой.

– Нам пришлось бы извиняться и оправдываться, что стало бы сильнейшим ударом по нашей дипломатии. Сказать по правде, мы даем взятки половине правящих особ Европы, но делаем вид, что ничего подобного нет. Есть и еще одно обстоятельство.– Он оглянулся, словно желая убедиться, что их никто не подслушивает. – Нам известно, что капитан Лависсер наделал много долгов, играя в «Олмаке». Не он один, конечно, но факт тревожный.

Шарп усмехнулся.

– Человек по уши в долгах, а вы посылаете его в другую страну с сундуком денег?

– Главнокомандующий настаивает, премьер-министр его поддерживает, а у министерства иностранных дел нет оснований сомневаться в честности почтенного Джона Лависсера.– Памфри произнес это таким тоном, что было ясно – у него честность вышеназванного джентльмена вызывает сильные сомнения.– Когда энтузиазм спадет, лейтенант, именно нам придется подчищать сцену. Отвратительная вещь– энтузиазм. Если худшее действительно случится, мы бы хотели, чтобы никто ничего не узнал. Нельзя же допустить, чтобы герцог или премьер-министр были выставлены перед всем светом дураками. Вы со мной согласны?

– Почему бы и нет, милорд?

Лорд содрогнулся, потрясенный, очевидно, легкомыслием лейтенанта.

– Если Лависсер потерпит неудачу, нужно, чтобы вы вывезли его самого и деньги из Копенгагена и доставили в расположение нашей армии. Мы не хотим, чтобы датское правительство объявило о неуклюжей попытке подкупа. Если вам понадобится помощь в Копенгагене, вы найдете ее у этого человека.– Он достал из кармана клочок бумаги и протянул его Шарпу, но, прежде чем отдать, счел нужным добавить: – Должен сказать, я многим рискую, доверяя вам его имя. Он очень ценен для нас. Надеюсь, вам не придется прибегать к его помощи.

– О чем это вы тут шепчетесь? – прогремел у них за спиной голос Бэрда.

– Я всего лишь делился с лейтенантом своими впечатлениями от красоты пейзажа, сэр Дэвид,– заметил, ничуть не смутившись, лорд Памфри,– и указывал на ажурную вязь корабельной оснастки. Хотелось бы запечатлеть эту сцену акварелью.

– Господи, пусть этим занимаются чертовы художники! – скривился от отвращения генерал.– Для того они и существуют.

Лорд Памфри незаметно сунул бумажку в ладонь Шарпу.

– Берегите это имя, лейтенант,– тихонько сказал он.– Кроме вас, его никто не знает.

Значит, заключил Шарп, Лависсеру имя агента не доверили.

– Спасибо, милорд,– сказал он, но Памфри уже не было рядом – присланная с «Клеопатры» шлюпка ткнулась в деревянный причал. Сундук перегрузили, и Бэрд протянул руку Лависсеру.

– Прощайте и удачи вам,– напутствовал генерал. – Не скрою, буду рад, если у вас ничего не получится, но если пригоршня золота спасет жизнь десятку солдат, значит, дело того стоит.– Он обменялся рукопожатием с Шарпом.– Не забудьте, лейтенант, капитан нам нужен живым.

– Не забуду, сэр.

«Клеопатра», спеша воспользоваться попутным ветром, уже снималась с якоря. Шарп слышал, как стучат каблуки ходящих вокруг кабестана матросов, видел, как выходит из серой реки, роняя капли воды и комья грязи, дрожащая от напряжения якорная цепь. Марсовые висели на шанцах, готовые ставить паруса. На борту офицеров встретили трели боцманской дудки и раздраженный лейтенант, который поспешил проводить пассажиров на квартердек. Баркер занялся багажом, а дюжина матросов потащили вниз тяжеленный сундук с золотом.

– Капитан Сэмюеле уделит вам внимание, как только корабль ляжет на курс,– сказал лейтенант,– и пока паруса не поставлены, господа, вам лучше держаться за кормовые поручни.

Проводив моряка взглядом, Лависсер усмехнулся.

– Понимать надо так, что капитан Сэмюеле не желает, чтобы мы крутились под ногами, пока он поднимает паруса. За ним ведь наблюдает сам адмирал! Примерно то же, что ставить караул в Виндзорском замке. Вы ведь никогда этого не делали, а, Шарп? Не стояли в карауле в Виндзорском замке?

– Не приходилось, сэр.

– Представьте, все идет отлично, а потом какой-нибудь идиот, воевавший в последний раз против Вильгельма Завоевателя, сообщает, что у него в мушкете негодный кремень. И ради бога, перестаньте называть меня сэром.– Лависсер улыбнулся.– Когда меня так называют, я чувствую себя стариком. Кстати, что было в том листке, который сунул вам Крошка Уильям?

– Крошка Уильям?

– Лорд Пампе. В Итоне это был маленький бледненький червячок. И сейчас такой же.

– Он дал мне свой адрес,– соврал Шарп.– Сказал, что по возвращении я должен отчитаться перед ним лично.

– Чепуха,– отмахнулся Лависсер, но, похоже, не обиделся.– Полагаю, там имя агента в Копенгагене, к которому можно при необходимости обратиться за помощью. Добавлю, что мне эти ублюдки из Форин офис его не доверили. Разделяй и властвуй – такое у них правило. Не хотите поделиться?

– По-моему, я выбросил бумажку за борт.

Гвардеец рассмеялся.

– Только не говорите, что Крошка Пампе приказал держать имя в тайне! Приказал? Бедняжка Пампе, ему повсюду видятся заговоры. Что ж, не важно – главное, что один из нас знает это имя.

Он посмотрел вверх, на марсели. Полотнища громко хлопали, пока их не закрепили. Матросы спускались по вантам и ползали по рангоутам, разворачивая гроты. Такая знакомая картина. Капитан Сэмюеле, высокий и плотно сбитый мужчина, молча наблюдал за своими людьми.

– Долго нам туда идти? – спросил Шарп.

– Неделю? Десять дней? Иногда больше. Все зависит от Эола, бога ветров. Может, он будет на нашей стороне.

Шарп кивнул и повернулся к берегу, над которым висела туманная дымка от коптилен. Он вцепился в поручни, всей душой желая перенестись куда-нибудь, куда угодно, только бы подальше от моря.

Лависсер встал рядом.

– Вы несчастны, лейтенант.

Шарп нахмурился – ему не нравилась назойливость нового знакомого.

– Позвольте угадать.– Гвардеец поднял глаза, картинно наморщил лоб, потом снова посмотрел на Шарпа.– Причина, вероятно, в том, что вы познакомились с леди Грейс Хейл на борту корабля и с тех пор не выходили в море.– Увидев что-то в глазах лейтенанта, он предостерегающе поднял руку.– Мой дорогой Шарп, пожалуйста, не поймите меня неправильно. Я встречался с леди Грейс. Давно. Лет десять назад. Мне было, наверно, пятнадцать, но я уже тогда оценил ее красоту. Прекрасная женщина.

Шарп молча смотрел на франтоватого гвардейца.

– Да, красивая и умная,– негромко продолжал Лависсер,– но была замужем за скучнейшим стариком. Вы, Шарп, простите за прямоту, подарили ей счастье. Думайте лучше об этом.– Гвардеец помолчал, а когда стрелок не ответил, добавил: – Разве я не прав?

– После ее смерти мне свет не мил,– признался Шарп.– Ничего не могу с собой поделать. И, да, вы правы, мы познакомились на корабле.

– А зачем вам что-то с собой делать? Мой дорогой Шарп… Могу я называть вас просто Ричардом? Спасибо. Мой дорогой Шарп, вы и должны быть в трауре. Она это заслужила. Чем сильнее чувство, тем глубже траур. Судьба поступила с вами жестоко. А все эти сплетни… Кому какое дело до вас и леди Грейс!

– Каждый считал это своим делом,– с горечью сказал Шарп.

– И вот что еще. Все пройдет. Сплетни, Ричард, рассеются как дым. Ваша печаль останется с вами навсегда, а все остальные забудут. Уже забыли.

– Вы же не забыли.

Лависсер улыбнулся.

– Я целый день ломал голову, чтобы понять, что вас так печалит. И догадался, только когда мы поднялись на борт.

Его прервал топот ног. По палубе пробежали матросы – закреплять бизань. Бьющийся над головами парус укротили, и фрегат начал набирать скорость. На ветру затрепетал синий вымпел.

– Боль пройдет, Ричард,– продолжал негромко гвардеец.– У меня умерла сестра, так что я знаю. Да, это не то же самое, но не надо стыдиться чувств. Особенно чувств к прекрасной женщине.

– Чувства здесь ни при чем – я свое дело сделаю, – сдерживая слезы, ответил Шарп.

– Конечно сделаете. Но поверьте, не стоит из-за дела отказывать себе в удовольствиях. В Копенгагене хватает злачных мест. Размах не тот, что в Лондоне, но что есть, то есть.

– Это мне не по карману.

– Ох, Ричард, перестаньте! Не будьте вы таким занудой! У нас под рукой сорок три тысячи гиней, и я намерен украсть столько, сколько смогу, – главное – не попасться.– Он так широко и заразительно улыбнулся, что Шарп невольно рассмеялся.– Ну вот! Как видите, и я могу чем-то пригодиться!

– Надеюсь.

«Клеопатра» шла вперед, рассекая волны. Неуклюжие суденышки с мортирами повернулись к фрегату кормой. Их было четыре – «Гром», «Везувий», «Этна» и «Зебра». «Клеопатра» прошла близко от «Зебры», и Шарп заметил на палубе что-то, напоминающее бухты канатов, установленных для смягчения отдачи от двух громадных мортир. Еще восемь орудий, судя по виду, карронады, размещались за грот-мачтой. Выглядело судно уродливо, напоминая чудовище с огромным клыком. Шестнадцать таких чудовищ стояли на якоре в устье реки и покачивались у причалов, и это не считая вооруженных тяжелой пушкой бригов. Эти корабли предназначались не для сражения с другими судами, а для стрельбы по береговым целям.

«Клеопатра» набирала ход. Фрегат накренился на левый борт, за кормой вспенилась и забурлила вода. Сгустившиеся сумерки накрывали британский флот с его семидесятичетырехпушечными рабочими лошадками. Названия некоторых Шарп помнил по Трафальгару – «Марс», «Минотавр», «Орион», «Агамемнон», – но большинство не видел ни разу. «Голиаф» вопреки громкому имени казался карликом рядом с «Принцем Уэльским», девяностовосьмипушечным монстром, ходившим под адмиральским флагом. Проходя мимо, «Клеопатра» салютовала флагману пушечным залпом, и кормовые порты «Принца» отворились, чтобы дать ответный. Грохот пушек раскатился над водой, фрегат окутало густым дымом, палуба под ногами Шарпа содрогнулась.

Последний из стоящих на якоре кораблей отличался от других изящностью линий, и Шарп, повидавший многое за время путешествия из Индии, узнал в нем судно французской постройки, одно из тех, что были захвачены у врага при Трафальгарском сражении. Работавшие у помп матросы выпрямились, вглядываясь в проходящий мимо фрегат. Присмотревшись, Шарп разобрал начертанное на корме название – «Пуссель». Сердце его дрогнуло. «Пуссель»! Это же тот корабль, на борту которого он был при Трафальгаре! Тот, что попал в руки его друга, Джоэля Чейза! Только вот оставался ли еще Чейз капитаном, служит ли теперь на «Пуссели» и вообще жив ли – Шарп не знал. Знал только, что они с Грейс познали счастье на борту судна, окрещенного французскими корабелами в честь Жанны д’Арк, Орлеанской девы. Он хотел помахать кораблю, но тот стоял слишком далеко, чтобы узнать кого-то на палубе.

– Добро пожаловать, джентльмены,– приветствовал гостей капитан Сэмюеле, темноволосый, седой и хмурый морской волк.– Лейтенант Данбар покажет вам каюты.– Он недовольно посмотрел на Шарпа, все еще глядевшего в сторону «Пуссели».– Я что, уже утомил вас, лейтенант?

– Извините, сэр. Просто я был на борту того корабля.

– «Пуссели»?

– Не она ли, сэр, взяла «Ревенант» при Трафальгаре?

– И что с того? Там брать было можно – только руку протяни.– В словах капитана Сэмюелса прозвучала зависть человека, которому не посчастливилось драться вместе с Нельсоном.

– Вы были там, сэр? – спросил Шарп, зная, что своим вопросом задевает капитана за живое.

– Я не был, но ведь и вы тоже там не были, лейтенант. А теперь окажите любезность, приняв к сведению следующее.– Далее он перечислил правила поведения, заключавшиеся в том, что на корабле не дозволялось курить и лазать по вантам, но вменялось в обязанность приветствовать квартердек.– Принимать пищу будете в офицерской столовой и очень меня обяжете, если ваше присутствие не помешает экипажу. Я выполню приказы, но это не значит, что они мне нравятся. Я высажу вас на берегу в безлюдном месте и буду рад как можно быстрее увидеть ваши спины и вернуться к настоящей морской работе.– С этими словами капитан развернулся и ушел.

– Приятно чувствовать, что тебе рады,– пробормотал Лависсер.

Шарп посмотрел за корму, но «Пуссель» уже растворилась в темноте. Она ушла, а он снова отправлялся куда-то. То ли на войну, то ли для того, чтобы предотвратить войну, то ли навстречу предательству и измене – это не имело значения, потому что он был солдатом.

А вот оружия у солдата не было. На борт «Клеопатры» Шарп поднялся всего лишь с положенной званию саблей. В ответ на жалобу Лависсер заверил, что всем необходимым его обеспечат в Вигарде.

– Это замок, где выросла моя мать. Он очень красив.– В голосе капитана прозвучали печальные нотки.– У моего деда найдется все, что вам только может понадобиться: пистолеты, сабли, что угодно. Я только сомневаюсь, что нам это пригодится. Конечно, в Копенгагене есть французские агенты, но на убийство они не решатся.

– Где находится Вигард? – поинтересовался Шарп.

– Около Кеге, где, как я предполагаю, наш любезный капитан намерен нас высадить.

Шел одиннадцатый день путешествия, и фрегат легко скользил по залитому солнцем морю. Лависсер улыбался, и вид у него был самый беспечный. Золотистые волосы ерошил ветерок, голубые глаза сияли, и вообще он походил на викинга, одного из своих предков, бороздивших много веков назад это холодное море.

– Поверьте мне, Ричард, оружие нам просто не понадобится. В Вигарде мы возьмем карету, доставим золото в Копенгаген, провернем наше дельце с кронпринцем и будем чувствовать себя спасителями мира.

Все это Лависсер повторял не раз и с полной уверенностью, но Шарп помнил предупреждение лорда Памфри и его сомнения относительно того, что кронпринц согласится принять взятку.

– А если кронпринц откажется взять деньги?

– Не откажется. Мой дед служит у него камергером, и, по его словам, предложение о взятке исходило от самого кронпринца.– Капитан улыбнулся.– Ему нужны деньги для перестройки дворца Кристиансборг, сгоревшего несколько лет назад. Вот увидите, все пройдет как по маслу, и мы вернемся домой героями. В чем вам видится опасность? Лягушатников в Вигарде нет, как нет их и в доме моего деда на Бредгаде, а о сохранности золота побеспокоится гвардия самого принца. Так что оружие нам не понадобится. Не хочу обижать вас, Ричард, но даже само ваше присутствие, которому я лично только рад, представляется излишним.

– Случиться может всякое,– стоял на своем Шарп.

– Истинная правда! Копенгаген может разрушить землетрясение. Или случится нашествие жаб. А может, Данию разорят четыре всадника Апокалипсиса. Ах, Ричард, Ричард. Я возвращаюсь домой! Принц мой дальний родственник. Подобно мне, он наполовину англичанин. Вы не знали? Его мать – сестра короля Георга.

Слова Лависсера звучали убедительно, но без оружия Шарп чувствовал себя неуютно. К тому же другие люди, стоявшие повыше Лависсера, сочли необходимым придать гвардейцу охрану, а потому лейтенант спустился в крохотную каюту, которую делил со своим спутником, и открыл ранец. Вещей у него было мало: штатская одежда, купленная когда-то Грейс, и подзорная труба, подаренная сэром Артуром Уэлсли. Однако на самом дне лежал тщательно завернутый и давно не бывавший в употреблении набор отмычек. Шарп развернул тряпицу. Грейс, наткнувшись однажды на отмычки, долго не могла понять, что это такое, а когда он объяснил, недоверчиво покачала головой и рассмеялась.

– Хранить такую вещь опасно. Тебя даже могут повесить!

– Память о старых временах,– смущенно сказал Шарп.

– Но ты ведь ими не пользовался?

– Конечно пользовался!

– Не верю! Покажи!

Он показал, повторив нехитрую операцию, которую десятки раз проделывал в прошлом.

За годы без практики пальцы утратили былую ловкость, но инструмент, хотя и поржавел местами, быстро справился с замком на сундуке, в котором хранились казенные деньги. Оружия на борту «Клеопатры» было в избытке – и самого разного, но Шарп знал: чтобы добыть нужное, придется заплатить.

Конечно, у него были свои деньги. В кожаном мешочке Джема Хокинга оказалось двадцать четыре фунта, восемь шиллингов и четыре пенса – в основном медными и мелкими серебряными монетами, которые сержант Мэтью Стэдфаст, новый владелец таверны, с радостью обменял на золото.

– По хорошей цене, сэр,– заверил Стэдфаст.

– По хорошей цене? Как это?

– Посмотрите сами, сэр! Грязь! – Стэдфаст ткнул пальцем в кучку перепачканных медяков.– Придется отварить в уксусе. Откуда они у вас, лейтенант? Отнимали у нищих?

За двадцать четыре фунта, восемь шиллингов и четыре пенса Шарп получил двадцать две сияющие гинеи, которые покоились теперь в его сменной рубашке.

Шарп мог бы потратить на оружие собственные деньги, но не видел причин идти на такие расходы. В Данию его послала Британия, угрожали Лависсеру тоже враги Британии, а потому, решил он, именно Британия и должна за все платить. Платить гинеями, лежащими в здоровенном сундуке, который занимал чуть ли не половину выделенной на двоих каюты. Чтобы открыть крышку, пришлось даже сдвинуть матрац на одной из коек. Под крышкой обнаружились уложенные аккуратными рядами серые холщовые мешочки, перевязанные проволокой и снабженные свинцовыми бирками с печатями из красного воска.

Убрав три верхних, он вытащил один мешочек снизу и взрезал его ножом.

Гинеи. Золотые всадники святого Георгия. Шарп взял монету и посмотрел на святого, пронзающего копьем извивающегося дракона. Новенькие, увесистые, блестящие золотые, и здесь их было вполне достаточно, чтобы подкупить целое королевство. С них не убудет, решил лейтенант и, отсчитав пятнадцать монет, рассовал их по карманам, после чего вернул на место мешочки. Он едва успел убрать последний, как по трапу простучали тяжелые шаги. Шарп опустил крышку и сел на нее, чтобы скрыть отсутствие замка. Дверь открылась, и на пороге появился Баркер с ведром. Увидев лейтенанта, слуга остановился.

Шарп сделал вид, что натягивает сапоги, и, подняв голову, посмотрел на подпирающего потолок Баркера.

– Так вы, Баркер, промышляли разбоем?

– Вам же капитан сказал.– Слуга поставил ведро.

– И где?

Баркер помолчал, подозревая, наверно, какой-то подвох, потом пожал плечами.

– В Бристоле.

– Никогда там не был. А теперь, выходит, исправились?

– Исправился?

– Или нет?

Баркер состроил гримасу.

– Мистер Лависсер послал меня за сюртуком.

Замок от сундука лежал в углу кабины, но слуга его, похоже, не заметил.

– А что вы будете делать, если французы попытаются нам помешать?

Баркер насупился – может быть, не понял вопрос или просто не желал разговаривать,– но потом все же ухмыльнулся.

– А откуда им знать, что мы там будем? Хозяин говорит на датском, а нам с вами надо просто держать хлебало на замке.– Он снял сюртук с крюка на двери и, не говоря больше ни слова, вышел из каюты.

Подождав, пока стихнут шаги, Шарп поставил на место замок. Баркер ему не нравился, и чувство, похоже, было взаимным. Кому-то могло показаться странным, что Лависсер взял в слуги бывшего уголовника, но Шарп встречал немало джентльменов, питавших слабость к отъявленным подонкам и нередко принимавших их на службу. Господам нравилось слушать страшноватые истории, и они даже гордились такой дружбой. Очевидно, сомнительное поветрие затронуло и Лависсера. Может быть, размышлял Шарп, этим объясняется и дружелюбие гвардейца к нему самому.

На следующий день две гинеи перешли в руки корабельного старшины, который с ловкостью фокусника отправил их в карман, а часом позже принес Шарпу хорошо наточенную абордажную саблю, два тяжелых пистолета и мешочек с патронами.

– Буду признателен, сэр, если капитан Сэмюеле останется в неведении относительно нашей сделки. Уж больно горяч, когда не в себе. Может и выпороть. Вы уж спрячьте их, пока не попадете на берег.

Шарп пообещал, что будет нем как рыба. Припрятать оружие на корабле не составляло труда, но он не представлял, как скроет саблю и пистолеты, когда придет время сходить с корабля. Может быть, воспользоваться сундуком? Но тогда надо предупредить Лависсера.

Увидев арсенал лейтенанта, гвардеец рассмеялся.

– Могли бы подождать, пока мы доберемся до Вигарда.

– С оружием я чувствую себя увереннее.

– Боже, Шарп, да вас примут за Синюю Бороду, если вы нацепите на себя все это! Впрочем, если нравится, почему бы нет? Для меня самое важное, чтобы вы были счастливы.– Лависсер достал из кармашка для часов ключик, открыл замок и поднял крышку.– Приятный вид, не так ли? Согревает самое замерзшее сердце, верно? – усмехнулся он, указывая на золото.– И в каждом целое состояние. Я сам забрал их из Английского банка, и, боже мой, как они суетились! Какие-то людишки в розовых сюртуках потребовали сотню подписей, ключей было столько, что хватило бы запереть полмира, а смотрели на меня так, словно подозревали в намерении украсть это золото. А почему бы и нет? Почему бы нам с вами не поделить сокровище и не удалиться в какое-нибудь приятное местечко? Как вам Неаполь? Всегда мечтал там побывать. Говорят, неаполитанки потрясающе красивы.– Капитан посмотрел на Шарпа и рассмеялся.– Для человека вашего звания, Ричард, вы необычайно впечатлительны. Но признаюсь, соблазн велик. Мне, видите ли, выпала суровая доля – быть младшим сыном. Мой несчастный брат унаследует титул графа и все деньги, тогда как я вынужден заботиться о себе сам. По-вашему, это смешно, да? Что ж, там, откуда вышли вы, каждый заботится о себе, так что мне ничего не остается, как взять с вас пример. – Он положил новое оружие Шарпа на серые мешочки, опустил крышку и повернул ключ в замке.– Золото пойдет принцу Фредерику, на земле воцарится мир, и все будут счастливы.

На следующее утро фрегат обогнул северную оконечность Ютландии. В серых сумерках проступил унылый, затянутый туманом мыс Скау. Ориентируясь на свет маяка, «Клеопатра» повернула на юг, к Каттегату. Капитан Сэмюеле заметно волновался – пролив был узкий, в одном месте его ширина едва достигала трех миль. На севере, со стороны Швеции, этот вход в Балтийское море охраняли пушки Эльсинборга, на юге, со стороны Дании,– батареи Эльсинорского замка Кронборг. По пути от Хариджа до Скау судов встретилось мало – с полдюжины рыболовецких шхун да неуклюжее торговое судно с заваленной лесом палубой, но в проливе картина изменилась.

После прохождения Скау капитан Сэмюеле соизволил заговорить с пассажирами.

– Хуже всего то, что мы не знаем, остается ли Дания нейтральной. Мы пройдем Эльсинор, держась поближе к шведскому берегу, но датчане все равно нас заметят и поймут, что ничего хорошего от нас ждать не приходится.

Значит, шведы союзники британцев, решил Шарп.

– Не важно,– сказал Лависсер.– Их король тоже сумасшедший. Странно, да? Половина монархов в Европе маньяки. Шведы не желают драться за нас, но они хотя бы на нашей стороне, а датчане не хотят драться ни с кем. Бедняжки строго придерживаются нейтралитета, но ситуацию усугубляет их флот. Так или иначе, им придется либо защищать флот, либо соглашаться на взятку. Впрочем, если французы опередили нас и предложили больше, то они, может быть, уже объявили войну Британии.

Иного пути, кроме как через узкий пролив, у «Клеопатры» не было. Высадить пассажиров решили на побережье южнее Кеге, неподалеку от деревеньки Херфельге, где находилось поместье родственников Лависсера. Можно было бы обойти Эльсинор, обогнув с запада Зеландию, остров, на котором расположен Копенгаген, но такой маршрут вел бы к потере времени.

– Нам нужно встретиться с принцем до прибытия британского флота и армии,– сказал Лависсер.– Как по-вашему, они действительно будут обстреливать Копенгаген?

– А почему бы и нет?

– И вас не смущает, что британские пушкари станут убивать женщин и детей?

– Они будут стрелять по стенам и защитным укреплениям.

– Не будут,– возразил Лависсер.– Они просто сотрут город в порошок! Хотя, конечно, Кэткарт этого не хочет. Он человек разборчивый. Будем надеяться, что взятка поможет устранить проблему.

Во второй половине дня миновали Эльсинор. Крепостные пушки дали залп, но звук получился рассеянным, потому что они не были заряжены ни ядрами, ни шрапнелью, а всего лишь отвечали на салют, которым капитан Сэмюеле почтил датский флаг. Шарп, наведя на флаг подзорную трубу, увидел белый крест на красном поле. Капитан, тоже вооружившись трубой, высматривал всплески на воде, которые указывали бы на падение ядра. Никаких всплесков он не обнаружил, а значит, датчане просто салютовали.

– Значит, они пока ни с кем,– проворчал Сэмюеле.

– Они делают все, чтобы остаться в стороне,– сказал Лависсер.– Дания – маленькая страна, и датчане не хотят ввязываться в войну, если только их к этому не принудят.

Забрав у Шарпа подзорную трубу, он навел ее на Кронборг, более походивший издалека на дворец, чем на крепость. Над белыми клубами порохового дыма блестела медная обшивка шпилей и зеленела скатная крыша. На стоявшем на якоре фрегате ставили паруса – похоже, датчане собирались пуститься вслед за «Клеопатрой».

– Это опасно? – обеспокоенно спросил Лависсер.

Капитан Сэмюеле покачал головой.

– Им нас не догнать. К тому же ветер принесет туман.

Гвардеец снова повернулся к замку.

– Неладно что-то в Датском королевстве,– продекламировал он.

– Неужели? – спросил Шарп.

Лависсер рассмеялся.

– Это из «Гамлета», мой дорогой Ричард. Действие происходит в этом самом замке. Меня водили туда в детстве, и я убедил себя, что видел призрак старого короля на укреплениях, но, конечно, то было лишь мое воображение. Потом, уже в Итоне, мне приходилось исполнять эту роль. Чертов Памфри играл Офелию, и, надо сказать, получалось у него весьма впечатляюще. В одной сцене от меня требовалось поцеловать девушку, и Памфри так понравилось, что пришлось прижать ему яйца, пока он не завизжал как поросенок.– Приятное воспоминание отозвалось улыбкой.– Да, хорошо бы в Дании и впрямь что-нибудь прогнило. Скучная страна, Ричард. Скучная, религиозная, закоснелая и осторожная. И населяют ее мелкие, ограниченные людишки.

– Должно быть, мы все кажемся вам ограниченными.

– Нет-нет,– тут же возразил Лависсер.– Простите, Ричард. Я родился в привилегированной семье и постоянно забываю, что другие не имели того, что имел я.

«Клеопатра» старательно держалась ближе к шведскому берегу, всем видом показывая, что направляется к Стралзунду в северной Пруссии, где располагался британский гарнизон, но под покровом ночи сменила курс и повернула на запад, к Кеге. Датский фрегат давно отстал, и в заливе «Клеопатру» никто не встречал. В прорехах между стелющимися тучами время от времени проглядывала луна, и низкие меловые скалы приближающегося берега вспыхивали неестественным сиянием. Фрегат взял севернее. Скалы постепенно уступили место пологому побережью, и капитан Сэмюеле приказал спускать шлюпку.

Тяжеленный сундук спустили с помощью переброшенного через рею каната, потом за ним последовали Шарп, Лависсер и Баркер. Лейтенант, как и его спутники, был в штатской одежде: плаще, коричневом сюртуке, черных бриджах и сапогах и коричневой шляпе, придававшей ему, как всегда говорила Грейс, сходство с фермером-буяном. Военная форма лежала в ранце.

Было уже темно, когда весла ударили о воду. Луна спряталась. Далеко к северу, за Копенгагеном, горизонт озарялся вспышками – там бушевала гроза. Молнии пронзали небо змеиными языками пламени, но на залив не пролилось ни капли дождя, а раскаты грома затухали где-то в отдалении. Единственными звуками были скрип уключин да плеск воды о борт шлюпки.

Тихие волны мягко накатывали на низкий берег. Киль зацепил дно. Один из матросов спрыгнул за борт и ухватился за корму, чтобы удержать лодку в равновесии, пока его товарищи перенесут сундук на сушу. Шарп, Лависсер и Баркер последовали за ними. Мичман пожелал им удачи, шлюпку вытащили с мелководья, и вскоре шум весел растворился в ночи. Холодный ветер швырнул крупинки песка на сапоги Шарпа.

Он был в Дании.

И капитан Лависсер поднял пистолет.

Глава четвертая

Лависсер колебался. – На фрегате услышат пистолетный выстрел? – спросил он.

Наверно,– ответил Шарп.– Над водой звук разносится далеко. А что?

– Боюсь, порох отсырел. Не хотелось бы беспокоить нашего капитана Сэмюелса. Еще подумает, что мы попали в беду.

– Порох не отсырел. Вода не доходила нам до лодыжек.

Наверно, вы правы. – Гвардеец убрал пистолет в кобуру. – Думаю, будет лучше, если вы, Ричард, подождете здесь. Если нас высадили в нужном месте, то до Херфельге не больше часа пешком. Увидимся на рассвете. Я приведу лошадь с повозкой, и мы отвезем чертово золото. – Он поднялся на дюну. – Баркер, останешься с мистером Шарпом? – Да, сэр.

Что ж, ты знаешь, что делать, – бросил Лависсер на ходу.

– Ключ от сундука у вас? – крикнул ему вслед Шарп.

Капитан обернулся. Он стоял на вершине дюны и казался едва заметной тенью.

– Зачем он вам, Ричард?

– Хочу забрать свои пистолеты.

– Ну, если вы так решили. Ключ у Баркера. Увидимся часа через два-три.– Гвардеец помахал и скрылся из виду.

Шарп посмотрел на Баркера.

– Ключ?

– Ищу,– хмуро проворчал слуга, роясь в сумке.

Шарп взбежал на соседнюю дюну. Было холодно, но он решил, что все дело, наверно, в близости моря. С вершины дюны лейтенант видел неясные контуры фрегата на темном фоне восточного неба, с запада же все тонуло в темноте. Где-то вдалеке мерцал размазанный огонек. Капитан Сэмюеле предупреждал о тумане, и тусклое пятнышко света означало, что он уже поднимается над лежащими к западу полями. Шарп втянул влажный воздух – пахло сеном, солью и водорослями.

– Бывали в Дании раньше, Баркер? – крикнул он вниз.

– Нет.

– Ключ нашли?

– Похоже, он мне его не оставил.

– Обращаясь к офицеру, полагается добавлять «сэр».

Шарп не мог больше скрывать неприязни к этому проходимцу, которого взяли на службу не за способности, а исключительно за грубую силу и склонность к насилию. Покопавшись в ранце, лейтенант нашел отмычки, вернулся на берег и присел на корточки около сундука.

– Что это вы делаете, сэр? – поинтересовался Баркер, делая ударение на последнем слове.

– Достаю пистолеты.

Громкий хлопок заставил его обернуться. Шлюпка, должно быть, уже вернулась к фрегату, и матросы переставляли паруса, один из которых и хлопнул на ветру. Тем не менее именно это и спасло Шарпа от смерти. Он увидел, как что-то блеснуло в руке у Баркера, понял, что это нож, и бросился в сторону от сундука, избежав удара в шею. В следующий момент лейтенант выпустил из пальцев отмычку, зачерпнул горсть песка, швырнул Баркеру в лицо, выхватил саблю и услышал, как щелкнул курок. Пистолет слуга прятал, наверно, где-то под одеждой. Шарп вскочил, взлетел на дюну, подхватил ранец и помчался вниз по склону – в темноту.

С того момента, как хлопок паруса заставил его обернуться, Шарп действовал не думая, не рассуждая, а просто реагируя на опасность. Теперь, укрывшись в высокой траве, он наблюдал за вершиной дюны, на которой должен был вот-вот появиться силуэт Баркера. Боже, как его провели! А ведь догадаться, что дело нечисто, можно было, уже когда Лависсер соврал про ключ – ни один разумный человек не доверил бы ключ от сундука с сокровищами такому слуге, как Баркер.

Итак, лорд Памфри был прав, когда высказал сомнение в целесообразности миссии, но Шарпу и в голову бы никогда не пришло, что дело обернется именно так. Лависсер хочет его убить. Чего еще он хочет? Этого Шарп не знал, а заниматься предположениями и строить догадки не было времени, потому что Баркер уже взошел на дюну и направил пистолет в темноту. Он ждал. Ждал, пока Шарп выдаст себя и шевельнется, но туман сгущался, а Шарп замер. Где-то вдалеке четыре раза пробил колокол. Огонек исчез за ползучей волной тумана.

Баркер сдвинулся на несколько шагов к северу, и Шарп, воспользовавшись моментом, вскочил и рванул в противоположную сторону. Слуга услышал его, на что и надеялся стрелок. Если бы Баркер выстрелил и промахнулся, то уже не успел бы перезарядить пистолет, и Шарп растерзал бы его, как терьер крысу. Но Баркер был не дурак и вместо того, чтобы стрелять, последовал за лейтенантом в надежде приблизиться на расстояние верного выстрела.

В низине между дюнами Шарп бросился на землю. Туман выбеливал первые проблески рассвета и приглушал шорохи ветра и волн. Баркер снова потерял его из виду, но, представляя примерно, где находится противник, опустился на корточки и притих. Будь он солдатом, нашел бы место пониже, где его не было бы видно и где он смотрел бы вверх, на светлеющее небо, а не вниз, во тьму. Понаблюдав за ним, Шарп пошарил по песку, нашел деревяшку и два камешка и один за другим бросил их в траву. Баркер услышал что-то, приподнялся и осторожно двинулся на звук.

Шарп двинулся в другую сторону, пробираясь на ощупь, бесшумно, стараясь не тревожить ни траву, ни песок. Найдя еще пару камешков, швырнул их в ту же сторону, надеясь отвлечь врага еще дальше к югу, но только когда Баркер исчез из виду, поднялся и метнулся через дюны к берегу. Ему была нужна отмычка, но она затерялась где-то в песке около сундука. Шарп пошарил по земле, ничего не нашел и тут услышал шаги Баркера. Слуга отказался от охоты и возвращался охранять золото. Оставив надежду на запертое в сундуке оружие, Шарп устремился в дюны.

Удаляясь от берега, он вскоре добрался до поля, границу которого обозначала неглубокая канава, и, повернув на север, двинулся вдоль нее. Выпорхнувшая из гнезда птица заставила Шарпа замереть, потом он увидел проселочную дорогу с оставленными колесами глубокими колеями и решил идти по ней, но услышал стук копыт и, метнувшись к канаве, упал в мокрую траву.

Из-за тумана Шарп ничего не видел, но, судя по топоту, по дороге двигался целый кавалерийский отряд. Он лежал неподвижно, закрыв лицо шляпой. Внезапно в белесой мгле проявилась фигура, за ней другая, третья… Всадников было по меньшей мере с полдюжины – длинные красные мундиры с голубыми воротниками и обшлагами, черные бриджи с белым кантом, черные шляпы с плюмажами из белых перьев. Свисающие с желтых шелковых поясов длинные прямые сабли наводили на мысль, что это драгуны. Через некоторое время появилась вторая группа, двигавшаяся из-за тумана так же медленно. Потом материализовалась повозка, с бортов которой свисали клочья водорослей. Ее тащила приземистая рабочая лошадка. Похоже, телегу использовали для перевозки водорослей, использовавшихся крестьянами в качестве удобрения, а теперь послали за золотом.

Всадники и повозка скрылись за дюнами. Шарп перебежал через дорогу и притаился в другой канаве. Долетавшие до него голоса звучали сердито и недовольно. Кто эти люди? Чем они раздражены? Схватили драгуны Лависсера или посланы им? Стрелок приподнял голову, но ничего не увидел и пополз дальше, стараясь не высовываться. Туман светлел. И что, черт возьми, теперь делать? Неподалеку звякнула цепь, и он снова распластался на земле. Судя по всему, всадники растянулись в линию и прочесывали местность, но отклонились слишком далеко на юг. Время от времени драгуны перекликались, бодро и весело, как компания отправившихся на прогулку друзей, но никак не военный отряд. Все они были, похоже, офицерами, и никто не отдавал никому никаких приказаний. Постепенно смех стих, цепь охотников ушла дальше по полю, и Шарп снова пополз. Убраться от берега и найти укрытие. Спрятаться, затаиться, а потом уже подумать, как быть дальше. Может быть, стоит подождать. Рано или поздно здесь появятся британцы. Он представил, как вылезает из какой-нибудь канавы или сарая и предстает перед высокомерными щеголями-офицерами – жалкий неудачник. Конечно, они скажут, что он снова оплошал, не справился с заданием, что он ни на что не годен. Но что делать?

Голоса и топот копыт зазвучали где-то слева, и лейтенант бросился в траву. Должно быть, он был куда ближе к дороге, чем предполагал, потому что слышал даже скрип колес возвращающейся повозки. Потом раздался голос Баркера. Слуга пытался оправдаться, но его оборвал Лависсер:

– Очень жаль, Баркер, но это не трагедия. Что он может сделать? Я даже проникся к нему симпатией, но все равно для нас он только обуза. Никчемное дополнение.

Никчемное дополнение? Приподнявшись, Шарп увидел, что капитан уже успел переодеться в датскую форму. Наверно, побывал дома, встретился с друзьями, а теперь везет золото. Разбогатеть за пару часов, это надо уметь. Будь ты проклят, подумал Шарп. Будь ты проклят. Повозка и всадники пропали в тумане.

Надо попасть в Копенгаген. Он запустил руку в карман и нащупал листок, который дал ему в Харидже лорд Памфри. На бумажке было всего четыре слова, написанных четким, изящным почерком: Оле Сковгаард, Ульфедт’с-Пладс. Шарп почесал затылок. И что это такое? Имя? Или адрес? Поразмыслив, он пришел к выводу, что запятая отделяет имя от названия места, и таким образом речь идет о некоем Оле Сковгаарде, проживающем в Ульфедт’с-Пладс. Памфри упоминал Копенгаген, значит, нужно как можно скорее добраться до города. Доказать, что ты не никчемное дополнение.

Он засунул бумажку в карман сюртука, убедился, что Лависсер и всадники скрылись из виду, поднялся и…

Вот тут-то ловушка и сработала.

Его поймали на старый трюк. Один драгун остался в засаде с расчетом, что беглец, почувствовав себя в безопасности, позабудет об осторожности и выйдет из укрытия.

Так и случилось. Шарп вылез из канавы, и прятавшийся за дюной кавалерист увидел его темным пятном на светлом поле.

Драгуну следовало бы сразу окликнуть товарищей, но он не хотел ни с кем делиться славой и решил, что может взять сбежавшего англичанина в одиночку. Хитрец вытащил саблю и пришпорил коня. Шарп услышал стук копыт и, повернувшись, увидел несущегося через грязное поле всадника. Попасться так легко! На то, чтобы принять решение, оставались доли секунды. Всадник был правшой, и это означало, что ему придется проскакать справа от цели и отклониться, чтобы нанести удар. Вытащить свою саблю стрелок не успевал. Все это пролетело в голове за одно мгновение, а в следующее интуиция подсказала, что делать.

Драгун закричал, скорее чтобы напугать Шарпа, чем привлечь остальных, но самоуверенность и неопытность сослужили плохую службу. Он посчитал, что англичанин будет стоять, как пугало, в ожидании удара, и совершенно не предполагал, что тот вдруг врежет ранцем в морду лошади. Животное подалось в сторону, а драгун, уже занесший руку с саблей, внезапно обнаружил, что они с конем движутся в разные стороны. Лависсер предупреждал, что англичанин опасен, и кавалерист намеревался оглушить его ударом плашмя, но вместо этого лишь всплеснул руками, пытаясь сохранить равновесие. Шарп выпустил ранец, схватил всадника за плечо и потянул. Вырванный из седла, драгун вскрикнул и в следующее мгновение грохнулся на землю. Секундой позже стрелок навалился ему на живот.

– Чертов болван! – прошипел Шарп.

Лошадь, тряся головой, остановилась. К седлу ее был пристегнут пистолет.

Шарп был зол. Разозлить его после смерти Грейс было нетрудно, а потому удар получился сильным. Слишком сильным. Он поднял с земли камень размером с кулак и врезал драгуну так, что сломал бедняге челюсть. Струйка крови потянулась к светлым усам. Кавалерист застонал.

– Чертов болван,– повторил Шарп.

Он поднялся и пнул врага ногой. Надо бы было забрать тяжелую кавалерийскую саблю, оружие куда более надежное, чем его легонькая сабелька, но крики раненого уже услышали остальные, и из тумана долетели встревоженные голоса. Лависсер возвращался, и Шарп, подхватив ранец, бросился к лошади и, вставив левую ногу в стремя, неловко вскарабкался в седло. Взял поводья, развернул коня на север и тронул каблуками бока. Драгун проводил его печальным взглядом.

Сначала Шарп поскакал к берегу, понимая, что ждать погони долго не придется. Промчавшись через дюны, повернул на юг и пустил скакуна в галоп. Ранец бил по правому бедру, ножны брякали, как надтреснутый церковный колокол. Увидев на песке следы ног – место, где они высадились со шлюпки,– стрелок снова повернул от моря. Он мчался по кругу, надеясь запутать преследователей этим нехитрым маневром. За дюнами лейтенант пустил лошадь вдоль канавы, потом повернул в поле и прислушался – ничего, только тяжелое дыхание коня.

Дальше, дальше. Шарп пересек еще две канавы, повернул на север, добрался до проселка, повернул на запад, потом снова на север и выехал на тропинку, уходившую в редкий лесок. Чутье подсказывало, что он оторвался от преследователей, но они вряд ли отказались от охоты. Поиски продолжатся, как только солнце поднимется повыше и туман рассеется. Лошадь станет помехой, потому что Лависсер и его приятели будут искать всадника, а заметить конного на этой унылой, открытой равнине гораздо легче, чем пешего. Придя к такому заключению, Шарп без особой охоты спешился, снял седло и шлепнул животное по крупу – если повезет, никто не признает в мирно пасущейся лошадке кавалерийского скакуна.

Пистолет он бросил в ту же канаву, что и седло, – оружие не было заряжено, а боеприпасы остались у драгуна. Дальше путь лежал на север. Шарп спешил, используя для прикрытия повисшие в низинах клочья тумана. Когда солнце поднялось выше, он залег в траншею, откуда можно было наблюдать за драгунами, все еще осматривавшими поле. Примерно через час всадники, убедившись в бесплодности поисков, убрались.

Он выждал еще час на случай, если они снова оставили кого-то в засаде. Желудок недовольно ворчал, напоминая о пропущенном завтраке, но с этим Шарп ничего поделать не мог. Небо снова затянуло тучами, угрожая дождем. Он ждал и ждал, потом, убедившись, что ловушки нет, выбрался из канавы и пошел через поля на север, следя за тем, чтобы дюны оставались справа. Иногда в поле зрения попадали белые домики с красными черепичными крышами и большими амбарами. Шарп пересекал дороги, перепрыгивал сточные канавы, а во второй половине дня, когда пошел дождь, сделал немалый крюк, чтобы обойти рыбацкую деревушку. Он перебрался через речушку, миновал дубовую рощицу и попал в парк, примыкавший к особняку с двумя высокими башнями. Окна скрывались за ставнями, а на лужайке, прикрыв головы капюшонами из мешковины, косили траву с десяток мужчин. Шарп пробрался по краю парка, перелез через стену и снова зашагал по полю. Далеко впереди под небом растекалось серое облако дыма, что определенно указывало на город. Шарп от всей души надеялся, что это Копенгаген, хотя и понимал – до него еще шагать и шагать. Единственным средством измерения расстояния было время, за которое «Клеопатра» прошла от датской столицы до места высадки, и по всем прикидкам выходило, что идти ему еще два, а то и три дня.

Город, к которому приближался Шарп, назывался – хотя он этого и не знал – Кеге. Сначала пришел запах – знакомая кисловатая вонь пивоварен и острый душок копченой рыбы, отозвавшийся голодными спазмами желудка. Шарп подумал, что было бы неплохо войти в город и выпросить или украсть немного еды, но потом, подойдя к южной окраине, заметил у ворот двух человек в темной форме. Караульные прятались от дождя, но, когда к воротам подкатила карета, остановили ее, и один даже вскочил на подножку и заглянул в окошко. Вероятно, не заметив ничего подозрительного, стражник соскочил и махнул рукой – проезжайте. Итак, они кого-то искали, и Шарп даже догадывался кого. Благодаря Лависсеру на него объявили охоту. Он напомнил себе, что терпел голод и раньше, и продолжил путь. К ночи дождь усилился, но Шарп не стал останавливаться – непогода служила прикрытием. Он шел и шел, оставляя справа от себя запахи города и его приглушенные, разбросанные огни. Дороги, поля, сточные канавы, ручьи, снова поля… Сапоги потяжелели от грязи, одежда промокла, рюкзак натирал поясницу, лямки резали плечи. Он шел, пока хватало сил переставлять ноги, а когда понял, что не может больше сделать и шагу, уснул в лесу, где и проснулся уже с рассветом от ударившего по листьям ливня. Желудок ныл, колотила дрожь. Шарп вспомнил их с Грейс спальню, камин и широкие окна, выходившие на балкон. Каким же он был беспечным и глупым, думая, что идиллия продлится вечно. Продал индийские камушки и пустил деньги на то, чтобы построить рай, а в это время стряпчие спорили из-за завещания умершего супруга. А потом Грейс умерла, и те же самые стряпчие набросились как коршуны на купленную Шарпом собственность. Он записал дом на имя Грейс, объясняя это тем, что ей нужно чувствовать себя в безопасности и жить в собственном доме, пока он воюет за границей, но благородный жест обернулся потерей всего. Что еще хуже, он потерял ее, Грейс. Ох, Грейс, Грейс… Жалость к самому себе накатила волной, и Шарп подставил лицо под дождь, как будто дождь мог смыть слезы.

Чертов дурак. Не раскисай. Найди себе применение. Докажи, что и ты на что-то годишься. Возьми себя в руки. Грейс умерла, и слезами горю не поможешь. Вставай и иди. Не жалей себя. Нытье и жалобы не помогут. Сделай хоть что-то полезное.

Он поднялся, забросил за спину ранец и вышел на опушку.

И тут судьба наконец повернулась к нему лицом. В сотне ярдов от леса расположилась усадьба: приземистый, вытянутый в длину белый домик, два амбара, ветряная мельница и маслобойня. От усадьбы так и веяло зажиточностью, довольством, деловитостью и порядком. Двое мужчин гнали коров к маслобойне, во дворе которой собралось около дюжины работников. На плече у каждого висел мешочек – с обедом, как предположил Шарп. С хлебом и сыром. Он стоял у края леса и наблюдал. Дождь почти прекратился. Большинство мужчин двинулись вслед за повозкой, груженной вилами и лопатами, но трое вошли в сарай. Шарп ждал, стараясь не обращать внимания на боли в животе. Двери второго сарая оставались открытыми. Проникнуть туда, высмотреть остальных и, может быть, пробраться в кухню и украсть съестного? О гинеях в ранце он даже не вспоминал. Продукты можно было бы и купить, но чутье подсказывало – не высовывайся. Живи, как жил до встречи с Грейс.

Стадо погнали на луг, и на некоторое время жизнь на ферме замерла. Потом двое мальчишек со школьными мешочками вышли из дому и зашагали по дороге. Когда они скрылись из виду, Шарп выбрался из укрытия, перебежал через мокрое поле, перескочил канаву и рывком преодолел последние ярды до большого амбара. Он был готов услышать крики или собачий лай, однако его никто не заметил. Он проскользнул в дверь и едва не наткнулся на огромный воз сена. Холщовый мешок вроде тех, с которыми ушли работники, лежал на сиденье повозки, и Шарп, прихватив его, вскарабкался по удерживавшей сено деревянной решетке. Вырыв себе норку, он стащил ранец и развязал мешочек, в котором нашел хлеб, сыр, большой кусок ветчины, колбасу и бутыль с пивом.

Шарп съел половину хлеба и весь сыр. Он мог бы просидеть в сене несколько часов, но нужно было как можно скорее попасть в Копенгаген и найти Сковгаарда. Стрелок уже собирался выбраться из убежища, когда услышал внизу странные, клацающие звуки. Кто-то как будто стучал деревом по камню. Звуки поначалу озадачили Шарпа, но потом он понял, что это просто шаги. Человек в деревянных башмаках шел по выстилавшим пол каменным плитам. Шаги остановились. Восклицание… недовольный голос – наверно из-за украденного обеда… смех… тяжелый топот копыт… лязг цепи… Казалось, этому не будет конца, и все же Шарп предпочел остаться на месте.

Наконец возчик щелкнул кнутом, подвода покачнулась и покатилась. Два голоса, мужской и женский, прокричали, по-видимому, пожелания доброго пути. Копыта зацокали глуше, под колесами захрустело, заскрипели оси – воз выполз из полусумрака амбара во двор.

Дождь прекратился, кое-где вверху уже мелькали голубые просветы. Повозка катилась, покачиваясь, по проселку в нужном направлении, и Шарп ничего не имел против того, чтобы продолжить путь таким вот образом. Но куда повернет возчик, достигнув большой дороги? Только бы на север. Он зарылся поглубже, услышав голоса, потом, осмелев, выглянул и увидел расчищающих канаву людей. За канавой протянулось пшеничное поле.

Лошади повернули на север. Они миновали довольно-таки глубокую речушку, потом медленно поднялись вверх по склону и, похоже, выбрались на ровную, хорошо укатанную, достаточно широкую и пустынную дорогу. Лошади пошли ровнее и легче, воз перестал раскачиваться, и Шарп уловил запах табачного дыма. Должно быть, возчик закурил трубку. И куда же они держат путь? Скорее всего, в Копенгаген, который, как и Лондон, нуждался в ежедневном подвозе сена. Впрочем, даже если их цель какой-то другой город, большого значения это не имело – главное, что они двигались в нужном направлении. Успокоив себя таким рассуждением, Шарп зарылся поглубже, устроился поудобнее и уснул.

Проснулся он ближе к полудню. Подвода катилась, насколько удалось определить, в том же направлении, на север, мимо крохотных деревушек с раскрашенными домиками и незамысловатых церквей с красными черепичными крышами. Движение на дороге стало оживленнее, звучали приветственные возгласы, позади, примерно в полумиле, виднелась другая подвода с сеном. Дорога вела прямо к расплывающемуся на горизонте дымовому пятну, указывавшему, как нетрудно было догадаться, на близость большого города. Скорее всего, Копенгагена.

Стрелок напомнил себе, что Лависсер, вероятно, добрался туда на день раньше.

Лависсер. Шарп еще не знал, как отомстит гвардейцу, но знал, что отомстит обязательно. В нем снова клокотала злость. Злость на человека, обманувшего его притворным дружелюбием. Шарп поверил ему. Поверил настолько, что раскрыл свои чувства. И что же? Пока он жаловался на несправедливость судьбы и вздыхал по Грейс, Лависсер, оказывается, раздумывал над тем, как убить его. А раз так, то быть ему наказанным. Шарп поклялся, что достанет мерзавца из-под земли и отомстит. Он еще не знал как, но уже знал где. В Копенгагене.

Города достигли к вечеру. Подвода проехала мимо больших, красиво отделанных домов, каждый из которых был окружен широким садом, и свернула в конце канала, защищавшего городские стены. Переброшенный через ров мостик вел к городским воротам, массивным двустворчатым дверям, обитым железными полосами и установленным в просторном туннеле, проходившем под многоуровневыми укреплениями. Возчик остановился в длинной очереди из других подвод и более элегантных повозок и экипажей. Голоса звучали совсем близко, и Шарп подумал, что солдаты, должно быть, обыскивают весь направляющийся в город транспорт. Впрочем, они всего лишь ограничились несколькими вопросами. Забираться на воз и прощупывать сено никто не стал, и после краткого обмена дружелюбно прозвучавшими репликами возчик цокнул языком, лошадки потянули, и подвода покатилась по туннелю. Еще немного – и они вынырнули из-под мрачных сводов в центре города.

Закопавшись в сено, Шарп видел только резные фронтоны, крыши и шпили. Солнце опускалось к западному краю горизонта, играя лучами на красных плитках черепицы. Ветерок шевелил белые занавески на высоких окнах. Пахнуло кофе, потом, наполняя воздух мощными аккордами, зазвучал церковный орган. Шарп натянул плащ, взял в руки ранец и, дождавшись удобного момента, когда подвода свернула на узкую улочку, перебрался через деревянную решетку и спрыгнул на мостовую. Стоявшая у двери дома напротив девочка с любопытством наблюдала за тем, как он отряхивается от прилепившихся к одежде клочьев сена. Женщина, переводившая через дорогу ребенка, предпочла обойти его стороной. Шарп взглянул на свои перепачканные бриджи и покачал головой. Больше всего он походил на бродягу. На бродягу с саблей.

Самое время отыскать человека, о котором говорил лорд Памфри. Шарп застегнул сюртук и зашагал в сторону улицы пошире. Стемнело, но город выглядел вполне преуспевающим и довольно оживленным. Хозяева торговых лавок закрывали ставни на окнах своих заведений, из сотен окон струился желтоватый свет. Над входом в табачную лавку висела громадная курительная трубка, из таверны доносились веселые голоса, смех и звон стекла. По тротуару, стуча костылями, ковылял солдат-инвалид с густо намазанной смолой косичкой. Мимо проносились экипажи, мальчишки убирали с проезжей части конские лепешки, сметая их в деревянные ящики. Город напоминал Лондон и в то же время отличался от него. Прежде всего, здесь было чище. Шарп с удивлением воззрился на устремленный в небо шпиль, образованный четырьмя соединенными хвостами бронзовых драконов. Заметил он и то, что каждая улица имеет собственное название. Не то что в Лондоне, где приезжему в поиске нужного места приходится полагаться на смекалку и Господа.

Пожилой мужчина с бородой и стопкой перевязанных бечевкой книг, увидев растерянно оглядывающегося по сторонам Шарпа, подошел ближе и что-то сказал на датском. Стрелок пожал плечами.

– Vous кtes Franзais?[23] – cпросил старичок.

– Американец,– ответил Шарп, решив, что объявлять себя англичанином, когда британский флот направляется к Дании с не вполне дружескими намерениями, не очень разумно.

– Американец! – обрадовался незнакомец.– Вы, наверно, – заблудились?

– Так и есть.

– Ищете постоялый двор?

– Я ищу…– Черт, как же это произносится? – Элфинс-Плац? Мне нужен Оле Стовгард.– Лейтенант понял, что ошибся, и, сунув руку в карман, не без труда отыскал смятый клочок бумаги.– Ульфедт’с Пладс, – неуверенно прочитал он.

Еще двое или трое прохожих остановились поблизости – похоже, в Копенгагене каждый горожанин считал своим долгом помочь заплутавшему гостю.

– А! Ульфедт’с Пладс! Это недалеко. Впрочем, в Копенгагене все рядом. У нас здесь не то что в Париже или Лондоне. Вы бывали в этих городах?

– Нет.

– А Вашингтон? Он действительно большой?

– Довольно-таки большой,– сказал Шарп, не имевший понятия, о чем идет речь.

– И что же, в Америке все ходят с саблями? – Старичок, не удовлетворившись советом, решил сам проводить иностранца и шел теперь рядом с Шарпом.

– Большинство.

– Мы, в Дании, от этой привычки отказались, – продолжал старичок.– Теперь их носят разве что солдаты да кучка аристократов. Как знак высокого звания.– Он усмехнулся и тут же вздохнул.– Боюсь только, что скоро нам всем придется снова взяться за оружие.

– Вот как? И почему же?

– Говорят, надо снова ждать англичан. Молю Бога, чтобы этого не случилось. Слишком хорошо помню последний визит их лорда Нельсона. Шесть лет назад! У меня сын служил на «Даннеброге». Лишился ноги.

– Сочувствую,– пробормотал смущенно Шарп. Поход Нельсона на Копенгаген он помнил смутно, потому что был в то время в Индии, а там эта новость большого интереса не вызвала.

– Все обернулось к лучшему,– успокоил «американца» старичок.– Сейчас Эдвард священник в Рандерсе. По-моему, безопаснее быть священником, чем морским офицером. А в Америке есть лютеране?

– Да, конечно,– заверил его Шарп, имевший о лютеранах весьма смутное представление.

– Рад слышать.– Словоохотливый датчанин довел гостя до выходившей на небольшую площадь узкой улочки.– Вот и Ульфедт’с Пладс. Дальше сами найдете? – забеспокоился он.

Шарп заверил любезного горожанина, что дальше справится сам, поблагодарил за помощь и, снова развернув листок, еще раз прочитал имя. Оле Сковгаард. Одну сторону площади занимал винокуренный заводик, другую – громадный склад, а между ними приютились бондарня, колесная мастерская и скобяная лавка. Он прошел вдоль зданий, отыскивая нужное имя, и в конце концов обнаружил его на стене склада, где оно было написано большими белыми буквами.

Рядом с высокими воротами имелась маленькая дверь с латунным молоточком. Судя по тому, что первая буква имени Сковгаарда, большая «С», была выведена на кирпичах склада, соседний дом тоже имел к нему какое-то отношение. Шарп постучал. Ему было не по себе. Лорд Памфри ясно дал понять, что к Сковгаарду следует обращаться только в крайнем случае, но где еще искать помощь, Шарп не знал. Он постучал еще раз и, услышав, как приоткрылось окошечко в двери, отступил на шаг. Из темноты к нему было обращено незнакомое бледное лицо.

– Мистер Сковгаард?

– Нет, нет,– поспешно ответил голос.

– Вы мистер Сковгаард? Пауза.

– А вы англичанин? – осторожно спросил человек в окошке.

– Мне нужен мистер Сковгаард.

– Уже поздно,– неодобрительно заметил незнакомец, хотя летний вечер был еще достаточно светел.

Шарп выругался под нос.

– Мистер Сковгаард здесь?

– Подождите, пожалуйста.– Окошко закрылось, послышались шаги, скрип задвижки, и дверь наконец отворилась. За ней стоял высокий молодой человек унылого вида с длинными светлыми волосами и бледным, встревоженным лицом.– Вы англичанин? – снова спросил он.

– А вы Оле Сковгаард?

– Нет, нет! – Молодой человек нахмурился.– Меня зовут Аксель Банг. Я… как это… приказчик мистера Сковгаарда. Живу здесь. Мистер Сковгаард переехал в Вестер-Фаллед.

– Где это?

– Вестер-Фаллед недалеко отсюда. В новом районе. Город растет.– Банг неодобрительно посмотрел за заляпанные грязью сапоги гостя и клочки сена на одежде.– Вы действительно англичанин?

– Я Шарп. Ричард Шарп.

Банг не слушал.

– Мистер Сковгаард требует, чтобы англичан приводили к нему. Таковы правила, понимаете? Я сейчас оденусь и провожу вас в Вестер-Фаллед. Подождите, пожалуйста, здесь.– Приказчик исчез, но скоро вернулся в сюртуке и широкополой шляпе.– Раньше мистер Сковгаард проживал здесь,– объяснил он, тщательно запирая дверь на ключ,– но потом купил дом за городом. Переехал в прошлом месяце. Не так уж и давно. Вестер-Фаллед недалеко. Это там. Где новые дома. Пять лет назад был луг, а теперь стоят дома. Вы, наверно, только что прибыли в Копенгаген?

– Да.

– Я не очень хорошо говорю по-английски. Но практикуюсь. Знаете как? Читаю Писание на английском. Думаю, это правильно. А вы знаете, что здесь есть английская церковь?

– Нет.

– А в Лондоне есть датская церковь?

Шарпу ничего не оставалось, как расписаться в невежестве. Нервничал он все сильнее, и в первую очередь потому, что сознавал, насколько необычно выглядит на улицах тихого, чистенького города – затертый, мятый сюртук, запекшаяся глина на сапогах, а главное – сабля, привлекавшая настороженные взгляды прохожих. Он засунул ее под полу сюртука, так что рукоять уперлась в подмышку, и едва успел это сделать, как вывалившийся из подворотни мужчина попытался его обнять. Аксель Банг потянул спутника за рукав.

– Пьяница,– осуждающе бросил он.– Это плохо.

– А вы разве ни разу не напивались?

– Не переношу спиртное. Дьявольское зелье. Ни капли в рот не брал и, с Божьей помощью, никогда не возьму.– Он посмотрел на Шарпа.– А вы веруете? В возрождение во Христе?

– Верую,– проворчал Шарп, надеясь, что нелюбезный ответ отобьет у Банга желание продолжать расспросы.

В данный момент душа интересовала его в последнюю очередь, потому что куда большее беспокойство вызывали появившиеся впереди ворота. Он еще раз отряхнулся и поддернул саблю. Ворота находились в длинном туннеле, проходящем через толстые стены, и были широко открыты, но под подвешенными к потолку туннеля фонарями расхаживали люди в синих мундирах. Остановят ли они его? Возможно. Шарп надеялся только на то, что их обязанность контролировать движение в город, а не из него.

– «Господь так возлюбил мир, что послал собственного сына спасти его». Вы, конечно, слышали эту фразу?

До туннеля оставалось несколько шагов. Коренастый солдат с густыми усами и мушкетом на плече вышел из караульной будки и, бросив взгляд на Банга и Шарпа, принялся раскуривать трубку. Затянувшись, он снова посмотрел на Шарпа. Теперь уже внимательней.

– А как эта фраза звучит на датском? – спросил Шарп.

– The sеledes elskede Gud Verden, at han gav sin S0m enbеrne,– бодро продекламировал Аксель,– for at hver den, som tror pе ham, ikke skal fortabes, men have et evigt luv.

Стараясь не смотреть на усатого стража, Шарп наклонил голову, делая вид, что слушает спутника. Может быть, звуки родной речи рассеют подозрения караульных? Звук шагов и вдохновенный голос Банга эхом разнеслись по пустынному туннелю. Проходя мимо усатого, Шарп вдохнул запах табака. Ему казалось, что он не вписывается в окружение и что солдат вот-вот схватит его за рукав, но, похоже, опасения оказались беспочвенными, а через несколько мгновений они миновали ворота и оказались на открытой площадке между стенами и похожими на каналы озерцами, защищавшими городские укрепления. Шарп облегченно вздохнул.

– Прекрасные слова,– прочувствованно сказал Банг.

– Верно,– охотно согласился Шарп.

Датчанин, оставив в покое душу спутника, поинтересовался, встречался ли он раньше с мистером Сковгаардом.

– Нет.

Они ступили на переброшенный через канал мостик, и Шарп наконец почувствовал себя в безопасности.

– Я потому спрашиваю, что у нас ходят слухи, будто Англия посылает армию за нашим флотом. Думаете, это правда?

– Не знаю.

Банг бросил опасливый взгляд на саблю, которую Шарп, как только они оказались в малонаселенном пригороде, вытащил из-под сюртука.

– Вы ведь солдат, да?

– Был.

– Я тоже хотел пойти в солдаты, но отец посчитал, что мне лучше учиться бизнесу, а мистер Сковгаард очень хороший наставник. Думаю, мне повезло. Он хороший человек.

– И богатый, да?

Они свернули с дороги и шли через кладбище, за невысокой стеной которого виднелись большие, окруженные деревьями дома.

– Да, богат, но в делах частных завидовать ему не стоит. Сын умер, его жена тоже, потом зять и внук. Четыре смерти за три года! Теперь из всей семьи остались только мистер Сковгаард и Астрид.

Что-то в голосе Акселя заставило Шарпа взглянуть на молодого человека. Так вон что. Сковгаард потерял сына и остался с дочерью, которая и унаследует состояние отца.

– И что же дочь? Еще раз замуж не вышла?

– Пока нет,– с нарочитой небрежностью ответил Банг и, отворив кладбищенскую калитку, пропустил Шарпа вперед.

Пройдя по улице, обсаженной с обеих сторон деревьями, они остановились у окрашенных белой краской ворот, за которыми возвышался недавно построенный кирпичный дом. Церковный колокол в городе пробил половину девятого, и другие колокола ответили ему чуть запоздавшим эхом. Банг повел Шарпа по длинной дорожке.

Дверь открыл престарелый слуга в унылом коричневом сюртуке с серебряными пуговицами. Появление Акселя Банга не вызвало удивления, а вот грязные сапоги его спутника удостоились осуждающего взгляда.

Приказчик сказал что-то на датском, слуга поклонился и удалился.

– Подождите, пожалуйста, здесь, а я пока извещу о вашем приходе мистера Сковгаарда.

С этими словами молодой человек растворился в полутемном, отделанном панелями коридоре, оставив Шарпа в выстеленном керамическими плитами холле. Стрелок огляделся. С потолка свешивалась хрустальная люстра, под ногами лежал восточный ковер, а из-за закрытой двери справа доносились звуки то ли спинета, то ли клавикордов – сказать точнее лейтенант не мог. Он снял шляпу и повернулся к большому зеркалу в позолоченной раме, висевшему над изящным столиком, на котором стоял фарфоровый поднос с визитными карточками. Состроив гримасу своему отражению, Шарп отряхнул еще висевшие клочки сена и попытался пригладить взъерошенные волосы. Музыка стихла, и лейтенант, все еще стоявший перед зеркалом, увидел, что дверь у него за спиной открывается.

Он повернулся и… Впервые после смерти Грейс сердце его дрогнуло, остановилось на мгновение и забилось уже сильнее.

Одетая во все черное девушка смотрела на него со смешанным выражением изумления и восторга. Она была высокая, светловолосая и голубоглазая. Позже, много позже, Шарп заметил и широкий рот, и пленительные губы, и длинный прямой нос, и быстрый, звонкий смех, но тогда он просто уставился на нее, и некоторое время оба лишь таращились друг на друга, ничего не говоря. Потом выражение радостного удивления ушло с ее лица, сменившись недоуменной печалью. Девушка произнесла что-то на датском.

– Извините, – сказал Шарп.

– Вы англичанин? – удивленно спросила она.

– Да, мисс.

Она посмотрела на него как-то странно и покачала головой.

– Вы так похожи на одного человека… человека, которого я знала.– В глазах ее блеснули слезы.– Простите. Я дочь Сковгаарда, Астрид.

– Ричард Шарп, мисс,– представился лейтенант. – Вы очень хорошо говорите по-английски.

– Моя мать была англичанкой.– Она посмотрела в коридор.– Вы пришли к отцу?

– Да.

– В таком случае извините, что помешала.

– Это вы играли?

– Не очень хорошо.– Астрид смущенно улыбнулась.– Мне нужно больше практиковаться.

Она еще раз посмотрела на Шарпа, словно узнавая в госте другого, и вернулась в комнату, оставив дверь слегка приоткрытой. В следующее мгновение оттуда снова донеслись печальные звуки.

Шарп обернулся – за ним уже пришли. Двое одетых в коричневое, как и слуга, мужчин были молоды, подтянуты, крепки и уверены в себе. Один из них кивнул, и стрелок послушно последовал за ними по коридору. За тревожно скрипнувшей дверью открылась элегантно обставленная комната. Аксель Банг стоял у письменного стола, за которым, склонив голову, сидел сухощавый мужчина. Шарп бросил на стул ранец, шляпу и плащ и решил подождать, пока на него обратят внимание. Дверь за ним закрылась с тем же пронзительным скрипом. Крепыши встали у него за спиной.

Комната, использовавшаяся, очевидно, как рабочий кабинет, вполне могла послужить танцевальной залой. Две стены занимали полки с устрашающего вида фолиантами в кожаных переплетах, большую часть третьей занимала открывавшаяся в сад застекленная дверь, а светлые деревянные панели четвертой оттеняли изящество резного мраморного камина, над которым висел портрет сурового молодого человека в черном облачении священника. Человек за столом закончил писать, отложил перо, снял очки и, подняв голову, посмотрел на Шарпа. Вероятно, что-то в облике гостя удивило его настолько, что он даже моргнул.

Я – Оле Сковгаард, – раскатистым голосом представился хозяин,– а ваше имя Аксель позабыл.

– Лейтенант Ричард Шарп, сэр.

– Англичанин,– неодобрительно протянул Сковгаард.– Англичанин… Однако ж вы поразительно похожи на моего покойного зятя, да упокоит Господь его душу. Вы ведь не встречались с Нильсом? – Он повернулся к приказчику.

– Не имел такого удовольствия,– энергично качая головой, ответил Банг, обрадованный тем, что хозяин обратился именно к нему.

– Да. Он выглядел точь-в-точь как вот этот англичанин. Сходство… как это?.. да, поразительное.

Сковгаард вздохнул и снова посмотрел на гостя. Щеки у него были впалые, лоб высокий, а на лице застыло выражение крайнего неудовольствия. На вид Шарп дал ему лет пятьдесят с небольшим, хотя в волосах его еще не было ни одной серебряной прядки.

– Так значит, Шарп? – Он снова нацепил очки, взял перо и записал что-то на листке.– Лейтенант? В армии или на флоте? Какой полк?

Его английский был безупречен. Записав ответы, он подул на чернила, покрутил в пальцах костяной нож для разрезания бумаги и снова смерил Шарпа цепким взглядом. Потом пожал плечами и повернулся к приказчику.

– Аксель, будьте любезны, побудьте с Астрид в гостиной.

– Разумеется. С удовольствием.– Обрадованный молодой человек поспешил выйти из комнаты.

– А теперь, лейтенант Шарп, расскажите, что привело вас в мой дом,– сказал Сковгаард.

– Мне сказали, что я могу обратиться к вам за помощью, сэр.

– Кто сказал?

– Лорд Памфри, сэр.

– Никогда не слышал ни о каком лорде Памфри, – угрюмо отозвался Сковгаард и, поднявшись, перешел к столику у стены.

Одет он был во все черное, а на правом рукаве была еще и траурная креповая повязка. Невероятная худоба делала его похожим на ходячий скелет. Выбрав трубку, Сковгаард набил ее табаком из коробки с изображением дракона и, захватив серебряную трутницу, вернулся на прежнее место. Он высек огонь, подождал, пока разгорится фитилек, поджег лучинку и наконец поднес огонек к трубке.

– Почему этот лорд Памфри считает, что я стану вам помогать?

– Он сказал, сэр, что вы друг Британии.

– Так и сказал? Неужели? – Сковгаард затянулся. Дымок, клубясь, потянулся к украшенному лепниной потолку.– Я купец, лейтенант Шарп.– Звание гостя в его устах прозвучало оскорблением.– Торговец.

Я имею дело с сахаром, табаком, джутом, кофе и индиго. Все это, лейтенант, доставляется кораблями. Следовательно, я должен быть благорасположен к британскому флоту, поскольку корабли его величества помогают нашим охранять торговые пути. Можно ли на основании этого делать вывод, что я друг Британии?

Шарп посмотрел купцу в глаза, блеклые, холодные, враждебные.

– Мне так сказали, сэр,– смущенно ответил он.

– Тем не менее Британия послала на Балтику свой флот. Линейные корабли, фрегаты, канонерские лодки и более двух сотен транспортных судов – вполне, на мой взгляд, достаточно для перевозки двадцати тысяч человек. Минувшей ночью флот прошел Скау. Вам известно, куда он направляется?

– Нет, сэр.

– В Россию? Не думаю. Может быть, в небольшой шведский городок в Стралзунде? Но Франция может захватить Стралзунд в любой момент, когда только пожелает, так что перебросить туда людей – все равно что заранее обречь их на смерть и плен. В Швецию? Зачем Британии отправлять армию в дружественную ей Швецию? Я полагаю, что флот идет сюда, лейтенант Шарп. Сюда. В Копенгаген. Как, по-вашему, такое предположение имеет под собой достаточное основание?

– Не знаю, сэр.

– Не знаете.– В голосе Сковгаарда явственно проступили язвительные нотки.– А куда еще может направляться флот? – Разволновавшись, он снова поднялся и прошелся перед пустым камином, оставляя за собой ленту табачного дыма.– В начале месяца, лейтенант, Франция и Россия подписали мирный договор.

Царь и Наполеон встретились в Тильзите и поделили на двоих Европу. Вам известно об этом?

– Нет, сэр.

– Тогда, лейтенант, позвольте мне вас просветить. Франция теперь дружит с Россией, а Пруссия отодвинута на задворки. В Европе распоряжается Наполеон, и мы все живем в его тени. Тем не менее кое-чего ему недостает. Флота! Без флота он не в состоянии разгромить Британию, и в Европе есть только один флот, способный бросить вызов британскому.

– Датский, – сказал Шарп.

– А вы не так невежественны, как притворяетесь, а? – Сковгаард остановился, чтобы раскурить потухшую трубку.– Тильзитский договор содержит секретное приложение, в соответствии с которым Россия согласилась не чинить Франции препятствий в случае захвата датского флота. У России, разумеется, нет никакого права отдавать наш флот, а у Франции никакого права забирать его себе, но Наполеона подобного рода мелочи никогда не останавливали. Он направил к нашим границам армию с расчетом, что мы скорее сдадим флот, чем станем воевать. Но мы не сдадимся, лейтенант! Не сдадимся! – Сковгаард говорил страстно, но ему недоставало убедительности. Да и как могла маленькая Дания противостоять Франции? – Так зачем, по-вашему, Британия посылает в Балтику своих людей и корабли?

– Чтобы забрать флот, сэр,– согласился Шарп, размышляя о том, как это простой торговец узнал о содержании секретного приложения к мирному договору между Францией и Россией. Впрочем, если лорд Памфри прав, то помимо табака и джута Сковгаард занимается и кое-чем еще.

– Мы придерживаемся нейтралитета! -продолжал Сковгаард.– Но если Британия нападет на нас, то тем самым подтолкнет прямо в объятия Франции! Вы этого хотите?

– Британия хочет, чтобы ваш флот не достался французам, сэр.

– Об этом мы в состоянии позаботиться сами, – возразил Сковгаард.

Может быть, подумал стрелок, но только если Франция не вторгнется в Данию и не разобьет вашу армию. Если же такое случится, Наполеон выдвинет в качестве условия подписания мирного договора сдачу флота и получит то, что и требуется. Делиться своими соображениями с хозяином дома он, однако, не стал, полагая, что тот и сам все прекрасно понимает.

– Итак, лейтенант, что же все-таки привело вас ко мне? – спросил Сковгаард.

И Шарп поведал ему свою историю. Рассказал о Лависсере, о сундуке с золотом, о поручении к кронпринцу и о случившемся после высадки на берегу возле Кеге. Датчанин слушал внимательно, но с деланым равнодушием, а затем забросал Шарпа вопросами. Кто именно его послал? Когда Шарп впервые услышал о задании? Кто он такой? Откуда? Где служил? Особенно его заинтересовал тот факт, что лейтенант вышел из рядовых. К чему все эти расспросы, Шарп не понимал, но отвечал откровенно, ничего не скрывая, хотя ему и не нравился тон Сковгаарда – так мог бы допрашивать подозреваемого мировой судья.

Закончив допрос, Сковгаард отложил трубку, достал из ящика стола лист чистой бумаги и принялся что-то писать, не говоря при этом ни слова. Потом посыпал на лист песку, сложил его вдвое, капнул воску и прижал печать. Один из двух телохранителей вышел из комнаты и вскоре вернулся с Акселем Бантом. Сковгаард написал адрес.

– Аксель,– обратился он к приказчику на английском, несомненно, для того, чтобы и Шарп понял, о чем речь,– я знаю, что уже поздно, но не окажете ли вы мне любезность, доставив эту записку по указанному адресу?

Банг взял письмо, посмотрел на адрес, и на его лице проступило выражение удивления.

– Конечно, сэр.

– Сюда можете не возвращаться, если только не будет ответа. Увидимся завтра утром на складе.

– Конечно, сэр,– повторил приказчик и поспешно вышел из комнаты.

Сковгаард выбил потухшую трубку.

– Скажите, лейтенант, почему они послали вас, простого армейского офицера? Насколько я понимаю, у британского правительства есть специальные люди для тайной войны. Они говорят на иностранных языках, владеют приемами дипломатии. Так почему послали вас?

– Герцог Йоркский, сэр, хотел, чтобы кто-то охранял капитана Лависсера.

Сковгаард нахмурился.

– Капитан Лависсер солдат, не так ли? А также внук графа Вигарда. Не думаю, что такому человеку нужна в Дании защита. Впрочем, в нашей стране она вообще никому не нужна.

– Дело не только в этом, сэр.– Шарп нахмурился, понимая, что вряд ли сумеет объяснить все должным образом.– Лорд Памфри не очень-то доверял капитану Лависсеру.

– Если они ему не доверяли, то зачем послали сюда с золотом? – холодно осведомился датчанин.

– Потому что на этом настаивал герцог Йоркский, – чувствуя неубедительность этого объяснения, ответил стрелок.

Несколько секунд Сковгаард пристально смотрел на гостя.

– Если я правильно понимаю, лейтенант, вы пытаетесь сказать, что капитан Лависсер прибыл в Данию под надуманным предлогом?

– Да, сэр.

– Вы, разумеется, правы, лейтенант. Вы абсолютно правы! – Датчанин уже не скрывал презрения к Шарпу.– Капитан Джон Лависсер прибыл вчера в Копенгаген и предстал перед кронпринцем. Об этом сообщает утренняя «Берлингске тиденде».– Он поднял со стола газету, развернул и постучал пальцем по странице. – Здесь также говорится, что Лависсер вернулся в Данию сражаться за нее, потому что не может больше поддерживать Англию. Наградой ему стало назначение на должность адъютанта генерала Эрнста Пеймана. Лависсер – герой и патриот.– Сковгаард швырнул газету на пол и заговорил уже другим, жестким и злым голосом: – Как вы только посмели, лейтенант, предполагать, что такой человек мог согласиться на столь отвратительное преступление, как подкуп кронпринца! Его высочество неподкупен. Он – наша надежда. Именно кронпринц поведет нас против врага, кем бы тот ни был. Если мы потерпим поражение, лейтенант,– и только тогда! – другие люди, рангом пониже, будут договариваться с врагами – но не принц! Принц – оплот наших сил, и майор Лависсер поспешил на родину не ради корыстной сделки с ним, а для того, чтобы поддержать его.

– Он привез золото, сэр.

– Это вряд ли можно считать преступлением,– саркастически парировал Сковгаард.– Итак, лейтенант, что вам нужно от меня?

– Мне приказано, сэр, в случае если принц откажется от взятки, доставить капитана Лависсера и золото назад в Британию.

– И вы пришли ко мне, рассчитывая на мою помощь в этом предприятии?

– Да, сэр.

Сковгаард откинулся на спинку кресла и посмотрел на Шарпа с нескрываемым отвращением. Длинные пальцы поиграли с костяным ножичком.

– Было время, лейтенант, когда я действительно содействовал интересам Великобритании.

Он повел рукой, как бы давая понять, что этому не стоит придавать большого значения, хотя, по правде говоря, в Северной Европе было мало людей столь же ценных для Лондона, как Сковгаард. Патриот Дании, он после женитьбы на англичанке проникся к ее стране уважением, подвергшимся теперь испытанию из-за угрозы британского вторжения. Сковгаард вовсе не собирался погружаться в темные и мутные воды шпионажа и поначалу всего лишь передавал в британское посольство новости, которыми делились бывавшие на его складе балтийские торговцы, но с годами связи разрастались, объем сведений увеличивался, и в конце концов на его денежном содержании – расплачивался датский торговец исключительно золотыми монетами с изображением святого Георгия – состояло уже с десяток мужчин и женщин из самых разных стран. В Лондоне его ценили, но сам Сковгаард сомневался, что сможет помогать Англии и дальше, поскольку флот империи приближался сейчас к столице его родины.

– Но сейчас все датчане должны сделать окончательный выбор. Это относится и ко мне, и к майору Лависсеру, человеку, сомневаться в котором я не склонен. Он многого достиг на службе вашей стране, был капитаном гвардии, адъютантом герцога Йоркского и джентльменом, честь которого не позволила ему более поддерживать вашу страну в ее неправых делах. Но вы, лейтенант? Кто вы?

– Солдат, сэр,– хмуро ответил Шарп.

– Какой солдат? Сколько вам лет? Тридцать? И все еще второй лейтенант?

– Я начинал с самого низу.

– А где закончите? – Не дожидаясь ответа, Сковгаард взял со столика «Берлингске тиденде».– В этой газете, лейтенант, сообщается не только о приезде майора Лависсера. Вчера по приглашению кронпринца майор Лависсер выступил перед комитетом по обороне, и я думаю, вам стоит узнать, о чем он говорил. Прежде всего мистер Лависсер предупредил, что Британия в отчаянном положении и готова на все, чтобы ослабить решимость датчан. «Если дойдет до дела,– сказал он, – Британия может рубить головы не хуже Мадам Гильотины». Вы слушаете, лейтенант? Далее… Вот… «Я слышал, хотя не могу поклясться, что это правда, будто некий армейский офицер, чья карьера близится к завершению, настоящий злодей, пробившийся наверх из самых низов, человек, вовлеченный на родине в постыдный скандал, был отправлен в Данию с заданием убить кронпринца. Мне трудно это представить, и я призываю всех датчан быть настороже».– Сковгаард швырнул газету на пол.– Ну, лейтенант?

Шарп изумленно посмотрел на него.

– Кто вы? Это ведь ваша карьера близится к концу. Это вы пробились из самых низов. Вы вовлечены на родине в скандал. И вы пытаетесь убедить меня в том, что такого человека могли послать для каких-то дел с принцем? Вас? – Он смерил Шарпа презрительным взглядом.

– Я говорил правду! – сердито бросил стрелок.

– Сомневаюсь, но проверить легко. Я отправил записку майору Лависсеру с просьбой прийти сюда утром и либо подтвердить, либо опровергнуть ваши утверждения.

– Вы пригласили сюда Лависсера! Ублюдка, который пытался меня убить!

Сковгаард выпрямился.

– Соблюдайте приличия. Итак, лейтенант, вы согласны подождать здесь и предстать перед майором Лависсером?

– Черта с два! – Шарп повернулся, чтобы забрать ранец и плащ.– И будьте вы прокляты, Сковгаард.

Два телохранителя преградили путь к двери, а голос хозяина дома заставил обернуться – торговец стоял с пистолетом в руке.

– Я не собираюсь подвергать опасности жизнь принца. Вы либо останетесь по собственной воле, либо я задержу вас до прибытия майора Лависсера.

Шарп смерил расстояние до стола и уже прикидывал, насколько точен может быть длинноствольный пистолет, когда один из охранников достал оружие. Из такого вполне можно было завалить лошадь, к тому же и дуло смотрело ему в голову. По знаку хозяина дома второй телохранитель забрал у Шарпа саблю, обыскал карманы и нашел украденное на «Клеопатре» золото, но тут же вернул на место под суровым взглядом Сковгаарда. У лейтенанта забрали складной ножичек, который перекочевал в ящик стола, и под дулом пистолета вывели в коридор. Дочь Сковгаарда, Астрид, с изумлением наблюдала за происходящим, однако не произнесла ни слова.

Шарпа втолкнули в небольшую комнатку, открывавшуюся в коридор. Дверь захлопнулась. В замке повернулся ключ. Шарп с тоской вспомнил потерянную на берегу отмычку. Окон в комнате не было, как не было и ламп, но после короткой разведки стрелок выяснил, что находится в небольшой столовой со столом, шестью стульями и пустым камином. Теперь она стала его тюрьмой.

Шарп чувствовал себя круглым идиотом. Лависсер обвел его вокруг пальца, заманил в ловушку и положил на лопатки. Гвардеец прикарманил сорок три тысячи гиней, а Шарп снова оплошал.

Глава пятая

На широкой террасе замка Кронборг в Эльсиноре, где некогда бродил ночами призрак отца Гамлета, теперь, под другой луной, другие тени застыли у притаившихся в глубоких амбразурах орудий, дула которых смотрели в сторону узкого пролива.

В сводчатом помещении под террасой двое мужчин у кузнечных мехов загоняли холодный воздух в одну из трех крепостных печей. Другие, орудуя лотками, клещами и ломами, вываливали чугунную дробь на раскаленные угли, вспыхивавшие и шипевшие при каждом выдохе мехов. Спрятанная в глубине, чтобы ее свечение не отражалось на крепостной стене, топка напоминала уголок ада. Красноватые блики прыгали по каменным сводам и обнаженным спинам людей, суетящихся у гудящего, пышущего жаром зева.

Первые шесть ядер, каждое весом в двадцать четыре фунта, были уже готовы и теперь остывали, злобно отсвечивая красным.

– Принимай горячее! – крикнул мокрый от пота мужчина.

Мы готовы! – передал на ближайшую батарею стоявший снаружи офицер.

Орудия уже зарядили мешочками с порохом, после чего стволы плотно забили влажным войлоком, который должен был предупредить преждевременное воспламенение.

– Подавай! – отозвались с батареи.

С десяток человек покатили раскаленные ядра на лотки. Лотки походили на носилки с мелкими железными тарелками для горячих болванок.

– Шевелись! – прикрикнул офицер на рабочих, потащивших ядро наверх по каменной лестнице. Оно быстро остывало и меркло, но офицер знал, жар сохраняется внутри, и когда орудие выстрелит, этот внутренний жар снова выйдет наружу. Должным образом прогретое двадцатифунтовое ядро могло остывать в течение часа, сохраняя внутри себя достаточно жара, чтобы поджечь дерево. Кораблям такие ядра несли смерть.

– Подождите! – прозвучал еще один голос. Командующий гарнизоном замка Кронборг, спешно вызванный из дома несмотря на поздний час, торопливо поднимался по ступенькам. На голове у него еще оставался ночной колпак с кисточкой, под черным шерстяным халатом виднелась белая ночная рубаха.

– Осторожнее! -предупредил командир батареи, капитан, указывая на пушкарей, уже вооружившихся огромными клещами, чтобы отправить ядро в орудийный ствол. Капитан жаждал поскорее забить ядра, услышать шипение войлока и увидеть, как шесть раскаленных посланцев пронзают ночное небо, но приказа заряжать все не было. Вместо этого генерал поднялся на выступ амбразуры и устремил взгляд в море.

Огромный флот втягивался в узкий пролив. В чахлом свете луны корабли казались призраками под белыми парусами. Ветра почти не было, и суда будто застыли на тихой воде. Генерал все смотрел. Сотни кораблей, слишком много для находящихся в его распоряжении горстки орудий. И все они несли в Данию пушки, лошадей и солдат. Еще дальше, на шведском берегу, мерцали редкие огоньки Эльсинборга.

– Они стреляли по нам? – спросил капитан.

– Нет,– ответил капитан, поглядывая на остывающие ядра.– Еще нет.

Едва он произнес эти слова, как с моря донеслось глухое «бум», и генерал увидел красноватую вспышку, осветившую черные с желтым корпуса.

– Пора! – Капитан терял терпение. Он жаждал боя. Жаждал выплеснуть адский жар на британский флот, увидеть, как пламя пронзает брюхо кораблей-призраков, как вспыхивают паруса и корчится под огнем море.

– Подождите,– сказал генерал.– Подождите.

Еще одна вспышка. Но почему-то ни свиста рвущего воздух ядра, ни всплеска, ни грохота удара. Только глухое «бум», повторенное эхом третьего выстрела.

– Они нам салютуют,– догадался генерал.– Дайте ответный залп. Не заряжать.

– Салютовать врагу? – изумился капитан.

Спасаясь от ночной прохлады, генерал запахнул поплотнее полы халата и отошел от амбразуры. «

– Мы не находимся в состоянии войны, капитан, – укоризненно напомнил он.– Нам салютуют, наш долг ответить любезностью. Распорядитесь – из пятнадцати орудий.

Раскаленные ядра остывали.

Корабли-призраки шли на юг, неся армию, приготовившуюся сокрушить Данию. И Дания салютовала им.

Шарп слышал доносящиеся из гостиной приглушенные голоса, но говорили на датском, так что он ничего не понял. Можно было только предположить, что Сковгаард рассказывает дочери о британском вероломстве. Часы в доме пробили десять, и за ними тут же началась какофония городских колоколов.

Под дверью ненадолго появилась полоска света – по-видимому, Сковгаард и Астрид зажгли свечи, чтобы подняться наверх,– потом захлопали ставни, загремели задвижки. Кто-то подергал дверь комнаты, в которую отвели Шарпа, и, убедившись, что она надежно заперта, вынул из замка ключ и удалился.

Конечно, стрелок не сидел сложа руки. Обследовав комнату, он натолкнулся на бюро с выдвижными ящиками, но в них не нашлось ничего полезного – только белье. Обшарил подставку для дров, надеясь найти полено поувесистее, чтобы сломать дверь, и не обнаружил даже щепок. Попытался высадить дверь, но она не шелохнулась.

Теперь он ждал.

Лависсер, конечно, убьет его. И пусть Сковгаард считает предателя героем-патриотом, на самом деле вор и убийца почтенный Джон Лависсер. Капитан сбежал из Англии от долгов, весьма вероятно, убив назначенного ему первого сопровождающего. Тому, кто вознамерился начать новую жизнь с крадеными деньгами в другой стране, свидетели не нужны. Шарп для него всего лишь пыль, которую надо поскорее стереть, чтобы не запачкаться.

Ждать помощи от Сковгаарда не приходилось. Лависсер очаровал датчанина патриотическими речами и жестами, заставив поверить в то, что на родину вернулся истинный джентльмен со связями на самом верху. А раз так, то надо выбираться отсюда. Выбираться поскорее, пока Лависсер не привел Баркера, который с удовольствием выполнит очередную грязную работу.

Но как выбраться из комнаты с запертой дверью и обитыми прочными панелями стенами? Шарп попытался поднять половицы – они были надежно прибиты, а у него не нашлось никакого инструмента. И все же выход был.

Пользоваться им Шарп не хотел, но выбора не оставалось. Точнее, выбор не сулил ничего хорошего. Дождаться утра и поступить в распоряжение Лависсера. Или сделать то, чего он побаивался с детства.

Однажды Джем Хокинг попытался продать Ричарда Шарпа трубочистам, но Шарп сбежал. Попасть в трубочисты было равнозначно подписанию смертного приговора. Мальчишки застревали в трубах и задыхались, а те, кому повезло, выкашливали кровавые лоскуты легких и умирали, не успев повзрослеть. Вот почему Шарп подался в бега. Теперь же ему предстояло попытаться сделать то, от чего он удрал мальчишкой. «Наказание за грех ваш постигнет вас».

Он вспомнил изречение, подойдя к камину. Камин был пустой и чистый, но Шарп уже чувствовал запах сажи. Он поднял руки и попытался нащупать кирпичный выступ, проходящий обычно в паре футов от горловины камина. Лезть не хотелось. Шарп боялся, что застрянет в узком черном проходе, но не видел иного пути к спасению. По крайней мере он надеялся, что этот путь приведет к свободе, хотя полной уверенности не было. Если труба соединялась только с одним камином, то она просто сузится, и ему придется возвращаться. Но, скорее всего, этот дымоход вел к другому. Заползи в один и выползи из другого. Не так уж и трудно. Любому сорванцу по силам.

Стрелок ухватился за выступ и подтянулся, отчаянно скребя сапогами по гладкому камню. Ноги не находили опоры, и пару раз он сорвался, но с третьей попытки все же протиснулся в горловину. Сажа лезла в нос, однако ему удалось без особого труда взобраться на выступ и встать на колени. Дальше дымоход сужался. Дом простоял всего пару лет, тем не менее и за это время на стенках успел отложиться толстый слой сажи, которая крошилась под пальцами, осыпалась на волосы и лезла в глаза и рот. Шарп попытался сплюнуть, но только закашлялся. Хлопья и кусочки кирпича падали вниз. А если Сковгаарду вздумается затопить камин? Рассудок подсказывал, что все уже спят, но страх все равно не уходил.

Он попытался встать, но не смог протиснуться между торчащими кирпичами – кладка была неровная, и выступы цеплялись за одежду. После того как порвался карман, Шарп снова опустился на колени и сполз вниз, в камин. Потом выбрался в комнату, отдышался и отряхнулся от сажи.

Если пролезть и можно, то только раздевшись. Шарп сбросил одежду, собрался с силами и снова шагнул в камин. На этот раз пошло легче. Шарп поднялся на выступ и выпрямился, сдирая кожу с плеч и рук. Проход был такой узкий, что кирпичи упирались в ключицы и грудь. Как будто погребен заживо. При каждом вдохе нос забивался вонючей сажей. Видно ничего не было, а черные, грязные стены давили, будто холодные камни гробницы. Он поежился. Несколько дюймов свободного пространства позволяли лишь едва согнуть ноги в коленях. Шарп поднимал ногу на дюйм-другой, находил опору и медленно протискивался чуть-чуть выше, цепляясь ногтями за трещинки, продираясь сквозь сажу и морщась от падающих кусочков раствора. Он старался дышать через нос, но едва не задохнулся. Посмотреть вверх не получалось, поэтому оставалось только ползти наугад в надежде добраться до пересечения с другим дымоходом.

И все же он продвигался. Дюйм за дюймом. Протискиваясь вверх, сползая и упираясь в стену плечом. Соскребая сажу и нащупывая щели в кладке. Проход неумолимо сужался. Шарп держал руки над головой, но стенки уже касались ребер. Сажа лезла в глаза, хотя он и зажмурился. Во рту пересохло, в горле першило, а от вони тянуло сблевать. Стрелок поднял ногу на два дюйма и нащупал кусок засохшего раствора. Подтянулся. Опора рассыпалась в порошок, более крупные комочки зашуршали по стенкам и простучали по каминной решетке. Он нашел другой выступ. Подтянулся. Волосы на затылке зацепились за что-то, и его вдруг охватило отчаяние. Ничего не получится. Ему не выбраться. Может быть, он даже застрянет в этом чертовом дымоходе.

Шарп вытянул руку и… обнаружил пустоту вместо стены. Кирпичи вверху действительно уходили в сторону. Он добрался до места соединения двух дымоходов. Надо только подтянуться, втиснуться в этот второй лаз и надеяться, что он не уже первого. Корчась и извиваясь, Шарп продвинулся вверх и вполз в черную пустоту. Вот так! Чтоб вам всем!

Полость в месте соединения двух дымоходов оказалась достаточно широкой, но очень низкой, а труба, что вела вверх,– слишком узкой. Он по-прежнему ничего не видел, но ощущал сквозняк. Глаза болели, но Шарп все же открыл их и почувствовал, как по щекам потекли слезы. Ни лунного сияния, ни проблеска света из второй трубы – ничего. Места, чтобы развернуться и влезть во второй дымоход, было слишком мало. И как только они их чистят? Может быть, мальчишки не забираются выше, а верхние ходы прочищают щетками с крыши? Что ж, раз путь наверх заказан, остается только ползти вперед и нырять в неизвестность.

Шарп полз, вдыхая вонь вперемешку с сажей, мечтая о чистом воздухе и воде. Он чихал и тогда замирал, боясь, что его услышат. Совсем без шума было не обойтись, потому что при каждом движении вниз летели комья сажи и куски раствора. Но Шарп ничего не слышал. Отец с дочерью, наверное, удалились в свои комнаты, а слуги либо спустились в подвал, либо поднялись на чердак.

Он полз на животе, тычась затылком в потолок и царапая спину, и, уже оказавшись наполовину во втором проходе, застрял. Верхняя часть тела протиснулась, нижняя не проходила. Шарп попытался зацепиться за что-нибудь, чтобы протащить себя вперед, но пальцы не находили достаточно прочной опоры, а раствор только крошился. Он извивался, пыхтел, дергался – не получалось. Мало того, он не смог даже дать задний ход. Каменный лабиринт все-таки поймал его.

Перевернись, сказал он себе. Перевернись, согни ноги в коленях и ползи на спине. С первой попытки не получилось. Он снова застрял. Однако ж ничего другого в голову не приходило. Надо перевернуться, твердил себе Шарп, иначе ты сдохнешь здесь, задохнешься от сажи. Он повторил маневр, поворачиваясь в тесном проходе, сдирая кожу с бедер, чувствуя, как впиваются кирпичные крошки, как течет кровь. Он стиснул зубы, зная, что должен перевернуться, чего бы это ни стоило. Дюйм за дюймом бедра продавливались вперед, и вдруг – получилось! Он перевернулся и лежал на спине головой уже во втором дымоходе. Труба шла вниз, и Шарпа потянуло вниз. Он понял это по тому, что теплые струйки крови потекли по животу к груди. Падение ускорилось, и ему пришлось расставить локти и поднять колени, чтобы притормозить. Это означало новые ссадины и царапины, но что с того?

Он ободрал ладони, колени и спину, но замедлил падение. В любом случае путь вниз был полегче пути вверх. Так, толчками, Шарп сполз к горловине и, когда возможности притормозить уже не было, просто отдался судьбе и упал.

Упал и оказался в пустом камине. Его встретил чудесный прохладный воздух. Он сжался под градом падающих вслед хлопьев сажи и мусора и содрогнулся, вспомнив себя в черном каменном саване дымохода.

– Грейс– Шарп произнес ее имя, будто призывая дух, который явился бы и дал ему сил.– Грейс. – Казалось, она парила где-то рядом, как ангел-хранитель.

Выбравшись из камина, стрелок обнаружил, что попал в кабинет Сковгаарда. В верхние окна светила чахлая луна, нижние были закрыты ставнями. Он прошелся по комнате, морщась от боли во всем теле, поднял задвижку на одном из ставней и только теперь понял, что они железные. Похоже, Сковгаард был человеком осторожным. Окно служило также и дверью в сад. Шарп приоткрыл его и замер, когда петли протяжно заскрипели. Ночной воздух приятно охладил лицо. Света вполне хватило, чтобы найти ранец, плащ, шляпу и по-прежнему лежавшую на стуле саблю. Похоже, ему ничего не оставалось, как снова натянуть зеленый мундир, потому как ключ от маленькой столовой забрал Сковгаард, и проникнуть в комнату, где осталась рваная одежда Шарпа, не разбудив при этом домочадцев, было невозможно. Он лишился украденных на «Клеопатре» золотых и собственных сапог, но это лучше, чем попасть в руки Лависсеру. Двигать поскорее и подальше. Но прежде смыть чертову сажу. Выйдя в сад, Шарп увидел бочку для сбора дождевой воды и, подняв крышку, осторожно влез в нее. Холодная как лед вода обожгла исцарапанное тело.

Нырнув с головой, он принялся тереть волосы, кожу, смывать кровь с ободранных коленок, плеч и бедер. Надо убираться, но что потом? Сидеть и ждать, пока придет армия, а потом, скуля как побитая собака, приползти к сэру Дэвиду Бэрду?

Стараясь не шуметь и не расплескивать воду, Шарп выбрался из бочки и, даже не вытершись, вернулся в кабинет. Открыл ранец, достал грязную рубашку и мундир. Появляться в таком виде на улицах Копенгагена небезопасно, но форму можно прикрыть плащом. Шарп натянул черные бриджи, застегнул пуговицы на зеленом мундире, повязал красную перевязь и затянул сабельный ремень. Снова солдат. Удивительно, но настроение сразу улучшилось. Черт возьми, подумал он, Лависсер еще заплатит.

Намерение похвальное, да вот только как посчитаться с проклятым гвардейцем? Прежде чем уходить, Шарп решил обыскать кабинет Сковгаарда – может, что полезное и отыщется. Он подошел к столику у стены, где хозяин держал свои трубки, высек огонь, зажег две свечи и вернулся к письменному столу.

Семь ящиков были заперты на ключ, но из найденной у камина кочерги получился вполне сносный ломик, с помощью которого стрелок без труда справился с первым замком. Дерево громко треснуло, и Шарп застыл, ожидая последствий неосторожного взлома. Никто, однако, не проснулся, и он расправился с остальными замками, а потом принес свечи и принялся исследовать содержимое ящиков.

В шести не нашлось ничего, кроме бумаг, но в седьмом он обнаружил свой складной нож и пистолет, которым угрожал Сковгаард. Точнее, их было два. Пара превосходных, прекрасно сбалансированных длинноствольных пистолетов с серебряной чеканкой. Сначала Шарп принял их за дуэльные, но, заглянув в дуло первому, увидел резьбу. Нет, это была не игрушка аристократа, а дорогое смертоносное оружие. К тому же заряженное. Он поискал боеприпасы и нашел в кожаной шкатулке серебряную пороховницу и с дюжину пуль. Пороховница была снабжена мерной камерой для точного определения нужного количества пороха. Пороховницу и порох Шарп спрятал в карман, а пистолеты засунул за пояс.

– Спасибо, Сковгаард.

Он надел плащ и шляпу, потом взял из ранца двадцать две гинеи, набор принадлежностей для починки обмундирования и подзорную трубу, рассовал это все по карманам, а ранец оставил на стуле. Внезапный шум заставил его обернуться, но то были часы на камине, готовившиеся отбить полночь.

Шарп задул свечи и вышел в сад. Закрыл ставни и стеклянные двери, прошел через террасу и стал спускаться по склону. С десяток ближайших домов мирно спали. Сад был окружен кирпичной стеной, но рядом с конюшней имелась калитка, выходившая в переулок. Он обернулся – лишь за одним из окон покинутого им дома мерцал тусклый огонек свечи. Наверно, комната Астрид, подумал почему-то Шарп, и перед ним вдруг встало ее бледное лицо с широким лбом, золотистыми волосами и ясными, печальными глазами. Он вспомнил о Грейс и виновато отвернулся.

Уходи. Пробирайся на запад. Раздобудь сапоги и жди своих. План Шарпу не нравился – не хотелось возвращаться к сэру Дэвиду Бэрду как побитая собака, но что еще делать?

И тут он услышал шорох.

Кот? Шарп пригнулся. Нет, не кот. Шаги. Осторожные, крадущиеся шаги. Кто-то обходил дом. Может быть, слуга, проверяющий, все ли в порядке? В пристройке у конюшни наверняка жили слуги, и, возможно, в обязанности кого-то из них и входил ночной обход владений Сковгаарда. Но нет, судя по звуку, человек был не один. Опять же, если это слуги, то почему не зажгли фонарь? От кого им прятаться? Шарп переместился поближе к кустам. Месяц скрывался за верхушками высоких сосен, но света все же хватило, чтобы разглядеть шесть темных фигур, которые медленно появились из-за угла. Пятеро обошли валявшуюся на земле крышку от бочки, но шестой споткнулся, и все мгновенно замерли. С минуту они стояли совершенно неподвижно, потом один попробовал заднюю дверь, а когда она не поддалась, прошел к окнам кабинета. Здесь он обнаружил незапертую стеклянную дверь и неслышно раздвинул ставни. Вошли не сразу, может быть, опасаясь ловушки, но потом, посовещавшись шепотом, один за другим проникли в дом. Лиц Шарп не видел, но рост одного и фигура другого напоминали Лависсера и Баркера. Только вот зачем гвардейцу являться в дом торговца тайно, посреди ночи, как вору, если у него есть приглашение? Вполне мог бы подождать до утра. Не найдя разумного объяснения столь странному визиту капитана, Шарп решил не спешить с выводами и подождать. Глухо скрипнула дверь кабинета. Сейчас они обнаружат, что пленника нет, и тоже уйдут. Возле дома его вряд ли станут искать, скорее всего попытаются перехватить на дороге, а значит, сейчас лучше всего остаться на месте. Похоже, ждать придется недолго, решил стрелок, и в этот момент в одном из верхних окон мелькнул свет. Появился и пропал. Наверное, кто-то шел по коридору с зажженной свечей.

Пока они наверху, надо уходить, решил Шарп и тут услышал крик. Короткий, оборванный женский крик. Еще в нескольких окнах появился свет. Второй крик. Уже мужской, властный и требовательный. Стрелок в изумлении застыл. Пришли не за ним, а за Сковгаардом! Значит, не Лависсер. Но тогда кто? Датчане? Почему ночью? С добрыми намерениями ночью не приходят, следовательно, торговцу нужна помощь. С другой стороны, ему самому нужен Сковгаард. Все решилось в одно мгновение, и Шарп, вместо того чтобы спасаться бегством, двинулся к дому. У стеклянной двери стрелок на секунду остановился, но из-за ставней не доносилось ни звука, и он вошел. В комнате было темно, однако под дверью лежала полоска света.

Шарп пересек кабинет, замерев на мгновение, когда под ногой скрипнула половица. В коридоре никого не было, а свет шел с верхней площадки, откуда доносились и сердитые голоса. Говорили на датском, так что он ничего не понимал. Выскользнув в коридор, Шарп метнулся к гостиной, где вечером играла на клавикордах Астрид. Там тоже было темно, и он, прижавшись к стене, прислушался.

Судя по шуму, всех домашних, включая прислугу, заставили спуститься вниз. Кто-то пнул в дверь ногой, она распахнулась, но никто не вошел, и Шарп успел отступить за ширму с расписными ветряными мельницами и утками. По пути он опрокинул цветастый ночной горшок – из-за сумятицы в коридоре этого никто не услышал.

А затем раздался голос Лависсера. Шарп узнал его сразу, хотя гвардеец говорил не на английском и даже не на датском. На французском? Да, похоже, что так. Капитан отдавал какие-то приказания. Потом в гостиную внесли лампу. Послышались шаги. В зеркале между двумя закрытыми ставнями окнами Шарп увидел двух служанок в длинных ночных рубашках и чепцах. За ними втолкнули пожилого привратника. Затем вошла Астрид. И за ней человек с пистолетом. Лависсер сказал ему что-то по-французски.

– Мне остаться здесь, сэр? – спросили по-английски.

Баркер!

– Нет. Приведи Шарпа,– ответил Лависсер и обратился к Астрид: – Обещаю, вы не пострадаете.

– Но мой отец! – простонала молодая женщина. Она была в ночном халате, и ее длинные светлые волосы падали на плечи.– Я хочу быть с отцом!

– Ваш отец разбогател, служа врагам Франции, – ответил голос, принадлежавший не Лависсеру, а женщине. Еще одна загадка. Не слишком ли много? – Ему следовало раньше подумать о последствиях собственных необдуманных действий.

Женщина говорила с акцентом. Французским?

Дверь закрылась. Астрид в слезах опустилась на скамеечку у клавикордов. Перепуганных слуг француз отогнал к дивану, так и не заметив в зеркале отражения притаившегося за ширмой англичанина, после чего встал, позевывая, у двери с опущенным пистолетом. Кого бояться? Трех хнычущих женщин и старика-слуги?

Шарп вытащил пистолет из-за пояса. Значит, Лависсер работает на французов? Невероятно. А впрочем, почему бы и нет? Враг, конечно, имел в Лондоне своих агентов, а где еще искать болтливых идиотов, как не в «Олмаке» и других клубах? Впрочем, времени на размышления оставалось немного. Если Лависсер задумал убить Сковгаарда, то надо спешить. Шарп обернул пистолет полой мундира и неслышно взвел курок. С момента высадки на пустынном датском берегу стрелок чувствовал себя не в своей тарелке, терпел оскорбления, выслушивал обвинения и даже оказался под замком, но теперь он знал, что надо делать. Он вернулся в свою стихию. И, выйдя из-за ширмы, Шарп улыбался.

Французу понадобилось две или три секунды, чтобы заметить незнакомца, но к этому времени пистолет был уже в трех футах от его головы. Шарп поднял левую руку.

– Оружие на пол, мусью.

Француз открыл рот.

– Пожалуйста. Только пискни, и я тебя убью. Ну же.– Он все еще улыбался.

Француз задрожал. Что-то в глазах одетого в зеленый мундир незнакомца подсказывало ему, что смерть витает рядом, а потому он прислушался к голосу рассудка и медленно положил пистолет на пол. Астрид и слуги смотрели на англичанина широко открытыми глазами. Шарп отбросил оружие в сторону.

– Ложись,– приказал он, сопровождая приказ красноречивым жестом.

Француз лег на живот и тут же повернул голову – посмотреть, что собирается делать враг.

– Я бы на вашем месте отвернулся,– сказал стрелок, обращаясь к Астрид, и приложил палец к губам.

Француз, увидев жест незнакомца, понял, что его лучший союзник шум, а значит, враг не станет стрелять, чтобы не привлечь в гостиную других. Он даже набрал в легкие воздуха, но тут же получил жестокий удар в горло. Шарп бил голой ногой, но все же лежащий пострадал больше бьющего. Астрид ахнула. Француз захрипел и засучил ногами по полированному полу. Шарп прыгнул ему на спину. Он хотел всего лишь вырубить противника, но пистолеты Сковгаарда для этой цели не годились, потому что были слишком легкие. Француз, хватая воздух открытым ртом, попытался встать, и Шарп ударил его головой о пол. Этого оказалось мало, и он ударил еще раз, сильнее. Враг затих, и стрелок, воспользовавшись паузой, отложил пистолет и достал складной нож.

– Закройте глаза, мисс,– бросил он Астрид.

– Что…

– Ш-ш-ш. Скажите остальным, чтобы тоже закрыли глаза. Быстрее.

Астрид прошептала что-то по-датски. Француз под Шарпом пошевелился, и стрелок воткнул короткое лезвие в основание черепа. Тело под ним задергалось, с губ слетело что-то вроде вздоха. Крови почти не было. Шарп подтянул на убитом воротник, чтобы скрыть рану, вытер нож о его платье и поднялся.

– Можете смотреть.

Астрид уставилась на француза, потом перевела взгляд на англичанина.

– Уснул,– объяснил Шарп, забирая у убитого пистолет.

По сравнению с изящным оружием Сковгаарда это было тяжелое, неуклюжее оружие, но вполне действенное и заряженное. Итак, три пули. Против четырех мужчин и женщины.

– В этой комнате есть оружие?

Астрид покачала головой.

Шарп опустился на колени, обшарил труп, однако не нашел ничего. Три выстрела и пять целей. Он подошел к двери и прислушался. Где-то повернули ключ… тишина… и шаги. Выждав секунду, стрелок приоткрыл дверь.

– Его нет! – сообщил Баркер.– Ушел.

– Он не мог уйти,– ответил Лависсер.

– Ушел! – стоял на своем Баркер.

Шарп представил, как гвардеец смотрит на стеклянную дверь, решая, что только она и может объяснить необъяснимое исчезновение пленника.

– Посмотри снаружи. И будь осторожен.

Заговорила француженка. Потом снова Лависсер – уже на датском. Пауза. И затем крик, переходящий в мучительный стон от боли – наверняка Сковгаарда. Астрид охнула. Шарп резко обернулся и жестом призвал ее к молчанию.

Сковгаард снова вскрикнул. Так кричат, непроизвольно, сами того не желая, раненые на поле боя.

– Оставайтесь здесь,– прошептал Шарп и толкнул дверь.

Баркер уже вышел в сад, так что у него оставалось три выстрела на четыре цели. Как там назвал его Бэрд? Тагом? Головорезом? Он и был головорезом. И, черт возьми, хорошим головорезом. Пройдя по коридору, стрелок увидел, что дверь кабинета приоткрыта. Петли скрипели, поэтому он не решился открыть ее пошире. Щель позволяла видеть лишь привязанного к стулу торговца. На столе стоял фонарь, и в его свете Шарп заметил, что ночная рубашка датчанина перепачкана кровью. Какой-то человек шагнул к несчастному и заставил его открыть рот. В руке у него были клещи. Похоже, ночные гости пытались развязать Сковгаарду язык.

На помощь первому пришел второй. Датчанин стиснул челюсти, и второй воспользовался ножом. Снова заговорила женщина. Сковгаард покачал головой, и первый сунул ему в рот клещи. Датчанин застонал, но второй ударил его по голове. Торговец застонал, и первый ухватил клещами его зуб.

Шарп выстрелил в человека с клещами.

Чудо-пистолет бил точно. Шарп ожидал сильной отдачи, а потому взял чуть ниже, но великолепно сбалансированное оружие едва дрогнуло, выбросив клуб серого дыма. Пуля угодила в шею, и на письменный стол брызнула струя крови. Шарп отбросил первый пистолет, выхватил из-за пояса второй и распахнул дверь. Тот, что держал Сковгаарда, среагировал с невероятной быстротой и уже поднял пистолет, вынудив Шарпа, приготовившегося стрелять в Лависсера, сменить цель. Дым в комнате сгустился, скрывая остальных, но лейтенант уже держал третий пистолет и целился в гвардейца, который, схватив за локоть француженку, увлекал ее к открытому окну. Шарп выстрелил. Отдача была такая, как будто его лягнул по руке мул, а шуму, словно от небольшой пушки. За дымом с треском обрушилось стекло.

Кто-то вскрикнул от боли, и в следующее мгновение Лависсер и женщина растворились в ночи. В клубах плавающего по комнате дыма стрелок подбежал к Сковгаарду. Датчанин, по подбородку которого стекала кровь, смотрел на своего спасителя вытаращенными глазами. Шарп пригнулся, не желая подставляться под нули из сада. Тот, которого он подстрелил вторым, лежал, еще подергиваясь, у стены. Его пистолет валялся на полу. Шарп подобрал оружие и, схватив фонарь, сунул его в камин. Комната погрузилась в темноту.

Он подошел к окну, опустился на колено и выглянул в сад. Видно никого не было, поэтому стрелок закрыл металлические ставни и задвинул задвижку. Лависсер, похоже, сбежал. Три последовавших один за другим выстрела, должно быть, навели его на мысль о численном преимуществе неведомого противника.

– Мистер Шарп? – подал голос Сковгаард. Язык у датчанина слегка заплетался.

– Ну, рад, что Британия прислала оскандалившегося лейтенанта? – зло спросил Шарп, наклоняясь к торговцу.– Черт бы тебя побрал! Чтоб тебе провалиться, тупица! Меня прислали сюда не для того, чтобы убивать кронпринца!

– Я вам верю,– пробормотал Сковгаард.

– И где твой герой Лависсер, тупоголовая скотина?

Все еще кипя от злости, Шарп вернулся в гостиную.

– Вашему отцу требуется вода и полотенца,– сказал он Астрид и, забрав лампу, вернулся в кабинет.

Снаружи послышались крики. Кучера и конюхи, разбуженные выстрелами, прибежали к дому и, вероятно, спрашивали у хозяина, все ли в порядке.

– Это те парни, что были с вами днем? – поинтересовался стрелок.

Торговец, все еще привязанный к стулу, кивнул.

– Да, они,– неразборчиво ответил он.

– Кто такие?

– Кучер и конюх.

Шарп перерезал веревки, и датчанин, подойдя к окну, заверил своих людей, что ему ничто не угрожает.

Стрелок наклонился над французом, но тот уже умер от потери крови. Шарп выругался. Сковгаард нахмурился.

– Лейтенант, я бы попросил…

– Знаю, вам не по вкусу крепкие выражения, но после того, что вы со мной сделали, мне наплевать. Жаль, этот помер. Мог бы сказать, с кем был Лависсер.

– Я знаю, с кем он был,– прохрипел торговец.

Вошедшая в кабинет Астрид вскрикнула при виде крови и, подбежав к отцу, обняла его за шею. Он похлопал ее по спине.

– Все в порядке, дорогая.– Увидев на полу у камина пятна от сажи, датчанин бросил на англичанина изумленный взгляд.– Вы выбрались через…

– Да.

– Боже…

Служанка принесла воды и полотенца, и Сковгаард прополоскал рот.

– Было шесть зубов, теперь осталось четыре.– Два окровавленных зуба лежали на столе рядом с полированной вставной челюстью и сломанными очками.

– Надо было, черт возьми, слушать меня,– прорычал Шарп.

– Мистер Шарп! – укорила его Астрид.

– Верно, – согласился торговец.

– Тот человек… в гостиной… он еще спит.

– Он не проснется,– успокоил ее стрелок.

– Трое убитых? – Сковгаард удивленно покачал головой.

– Жаль, что не пятеро.– Шарп положил на стол два пистолета.– Ваши. Мне пришлось их украсть. Почему вы не держите оружие в спальне?

– Оружие у меня есть, но только они взяли первой Астрид. Сказали, что если я не выйду, ей будет плохо.

– Кто они? – спросил Шарп.– Одного я знаю, вашего героя Лависсера. Но кто остальные?

Сковгаард сплюнул в чашку смешанную с кровью слюну и слабо улыбнулся принесшей халат служанке.

– Женщину зовут мадам Виссер. Она из французского посольства. Жена секретаря посла. Занимается сбором сведений.– Он помолчал.– Делает для Франции то, что я делал для Британии.

– Женщина? – удивился Шарп, за что удостоился укоризненного взгляда от Астрид.

– Она очень умна и… безжалостна.

– И что ей нужно?

Сковгаард снова прополоскал рот, потом промокнул губы полотенцем и попытался поставить на место вставные зубы, но лишь моргнул от боли.

– Они требовали назвать имена. Имена моих корреспондентов.

Шарп прошелся по комнате. Он убил троих и, судя по крови на ковре у окна, ранил четвертого, но все произошло слишком быстро, и злость еще не улеглась. Значит, Лависсер получал деньги от французов? И едва не выдал врагу британского шпиона.

– И что теперь?

Датчанин пожал плечами.

– Сообщите властям? – Шарп кивнул в сторону мертвеца у письменного стола.

– Сомневаюсь, что мне поверят. Майора Лависсера все считают героем. Я всего лишь купец. А вы – англичанин. О моих симпатиях к Британии здесь знают многие.

– Так что, будете ждать, когда они нападут еще раз?

Сковгаард посмотрел на дочь.

– Вернемся в городской дом. Там, думаю, будет безопаснее. Соседи близко, и склад рядом. Да, там безопаснее.

– А почему бы не остаться здесь?

Сковгаард вздохнул.

– Вы забываете, лейтенант, что британская армия уже у наших границ. Ваши полки начнут осаду Копенгагена, а этот дом находится за городскими стенами. Через неделю здесь расквартируются британские офицеры.

– И вы будете под их защитой.

В голосе торговца прорезались суровые нотки.

– Я разделю с Копенгагеном его участь. Как я буду смотреть в глаза своим работникам, если брошу их на произвол судьбы, а сам укроюсь под защитой неприятеля? А вы, лейтенант? Что вы будете делать?

– Останусь с вами, сэр,– хмуро ответил стрелок. – Меня послали сюда защитить от французов Лависсера, но теперь я буду защищать вас. Да и Лависсер пока еще жив. Работа есть. А для начала мне нужна лопата.

– Лопата?

– У вас в доме три мертвеца. У нас в Англии их хоронят.

– Но… попыталась было протестовать Астрид, однако не закончила.

– Так нужно, мисс. Если не можешь что-то объяснить, то хотя бы спрячь необъяснимое.

Работа заняла немало времени, но он все же выкопал неглубокую траншею у задней стены сада и уложил в нее трех французов. Присыпал могилу землей. Утрамбовал. Прикрыл кирпичами.

А потом, когда небо на востоке уже посерело, лег спать.

В одиннадцати милях к северу от дома Оле Сковгаарда расположилась ничем не примечательная деревушка Ведбак. Поместилась она у моря, между Копенгагеном и крепостью Эльсинор. С десяток домишек, церквушка, две фермы да крохотный флот рыбацких лодчонок. Вдоль берега, под навесами, сушились на высоких столбах сети, над тлеющими углями коптилен дрожал горячий воздух.

Работать в Ведбаке начинали рано – доить коров, вытаскивать к морю рыбацкие лодки,– но в то утро не работал никто. Угли в коптильнях потихоньку гасли, а люди, позабыв об обязанностях, собрались на поросшем травой холмике. Говорили мало – все смотрели в сторону моря.

Туда, где ночью появился флот. Ближе к берегу стояли канонерки, развернутые таким образом, чтобы при необходимости устрашить своими пушками и мортирами датские войска, если те вдруг рискнут здесь появиться. За ними фрегаты, а еще дальше огромные линейные корабли – с открытыми орудийными портами. Флоту никто не угрожал, но пушки были наготове.

Между фрегатами и линкорами пристроились транспортные суда, к бортам которых приникли, как молочные поросята к свиноматке, разнокалиберные баркасы, шлюпки и ялики. Из трюмов выводили и спускали на лодки лошадей. Никто в Ведбаке никогда не видел так много кораблей в одном месте. Даже те из сельчан, что служили матросами и бывали в таких крупных портах, как Лондон, Гамбург и Копенгаген.

Кто-то ударил было в колокол, но поспешивший в деревню пастор остудил энтузиазм самочинного звонаря.

– Гонца уже послали. Свен отправился в Херсхольм.

В Херсхольме была полиция, но что она могла сделать в данных обстоятельствах, этого пастор не знал. По крайней мере, арестовать армию ей было не по силам. Впрочем, известить о случившемся Копенгаген они могли.

Между тем в Ведбак уже стекались жители Херсхольма и других ближайших деревень – посмотреть на корабли. Пастора беспокоило, что зрителей примут за военный отряд, а потому он попытался рассеять толпу.

– Джарл! Это твои коровы мычат! Надо бы подоить.

– У меня этим девчонки занимаются.

– Так найди их. Надо же работой заниматься. Никто не ушел. Все смотрели на приближающиеся к берегу суденышки.

– Нас убьют? – спросила какая-то женщина.

– Только уродин,– отозвался кто-то, и в толпе нервно рассмеялись. Человек, отпустивший неудачную шутку, служил когда-то на флоте и теперь, пристроив на плечо жены подзорную трубу, навел ее на ближайший корабль. Он увидел, как из трюма поднимают полевое орудие и перегружают на большой баркас.

– Ну вот, даже притащили пушку, чтобы расстрелять Ингрид.– Ингрид, не уступавшая размерами голштинской корове, была его тещей.

Вскоре к месту событий прискакал молоденький лейтенант в синей форме датского ополчения. Сын колесного мастера из Зандберга, он слышал выстрелы всего несколько раз в жизни, когда ополченцы отправлялись в дюны, чтобы попрактиковаться в стрельбе из мушкетов.

– Если собираешься драться, Кристиан,– сказал ему пастор,– то спустись на берег. А если нет, то сними мундир, дабы тебя не приняли за солдата. Как мать?

– Кашляет. Иногда отхаркивается кровью.

– Держи ее в тепле, особенно зимой. Не давай мерзнуть.

– Обязательно, обязательно.– Лейтенант поспешно стянул мундир.

Первые шлюпки и баркасы встретили молчанием. У сидевших на веслах матросов из-под шапочек высовывались длинные косички, а их пассажиры носили красную форму и добавлявшие роста большие черные кивера. Кто-то держал знамя, но в безветренную погоду полотнище безвольно свисало с древка. Шлюпки и баркасы словно соревновались друг с другом в достижении берега. И вот первые, качнувшись на прибрежной волне, царапнули днищами дно, и красномундирники стали прыгать за борт.

– Сержант, построиться!

– Есть, сэр.

Одна за другой лодки утыкались в песок, солдаты высаживались, а матросы, оттолкнувшись от берега, налегали на весла, чтобы поскорее вернуться к транспортам. Подполковник в черном головном уборе прошел по берегу в сопровождении майора и четырех капитанов. Сельчане почтительно расступились, когда он, остановившись у пригорка, указал на холмик в полумиле от берега.

– Джон, выставьте пикеты у той возвышенности. Три роты. Я пошлю вам в поддержку первую батарею. Колин, ваши люди останутся здесь. Для поддержания порядка.

Колин, один из капитанов, посмотрел на молчаливых сельчан.

– Мне кажется, сэр, эти люди настроены благожелательно.

– Сделайте так, чтобы они не разочаровались. Проследите, чтобы ваши люди вели себя прилично.

Подполковник повернулся к морю в ожидании прибытия коня. В этот момент к нему подошел пастор.

– Позвольте узнать, для чего вы здесь? – спросил он на хорошем английском.

– Доброе утро! – козырнул подполковник.– Приятный денек, а?

– Что вы с нами сделаете? – нервно поинтересовался пастор.

– Николсон! -крикнул подполковник, обращаясь к удивленному рядовому первой выстроившейся на берегу роты.– К плечу! В небо – цельсь! Взвести! Огонь!

Взвести! Огонь!

Николсон послушно направил мушкет в застывшее на небе облачко и спустил курок. Кремень ударил по пустой полке.

– Не заряжен, отец. Мы не для того здесь, чтобы убивать приличных людей. Только не в такое утро. Пришли размяться.– Он улыбнулся пастору.– Ваша деревня?

– Да, я здешний пастор.

– Боюсь, вам придется потерпеть денек в компании солдат, так что пусть ваши люди разведут огонь. Эти стервецы, отец, любят горячий чай. А если кто-то доставит вам неприятности, даже самые малые, вы только скажите офицеру, и мы сразу же повесим мерзавца. Всего хорошего.

Он еще раз козырнул и пошел к тому месту, где на берег вывели его коня. После двух недель морской болтанки животное шаталось, как пьяное. Ординарец прогулял его по песку, потом подвел к подполковнику и придержал, пока офицер садился в седло.

– Вперед!

Три первые роты двинулись в направлении указанной подполковником возвышенности. Между тем лодки все прибывали и прибывали. На берегу уже устанавливали батарею полевых орудий, лошади делали первые, неуверенные шаги. Одна лошадка, более живая, чем остальные, вырвалась на волю и, взбежав на холмик, остановилась, явно удивленная присутствием зрителей. Упустивший ее пушкарь поспешил следом и, поймав беглянку за уздечку, подмигнул стоявшим в сторонке девушкам. Те захихикали.

Две роты в зеленых мундирах высадились в непосредственной близости от деревни, что подвигло жителей поспешно вернуться домой из опасения грабежей. Те, что прибежали первыми, застали довольно необычную картину: солдаты выстроились вдоль улицы, а перед ними прохаживался офицер.

– Это все частная собственность,– кричал он,– и генерал Кэткарт приказал, чтобы каждого, кто будет уличен в краже, пусть даже самой мелкой, вешали на месте! Слышите? Украл – будешь висеть! Плясать на веревке! Так что руки не распускать! К гражданскому населению проявлять уважение! Стрелок! Ты, высокий! Как звать? – Он знал всех солдат в роте, но этот был из другой.

Стрелок, рост которого превышал шесть футов, изобразил удивление.

– Я, сэр? Рядовой Пэт Харпер. Из Донегола, сэр.

– Что в мешке?

Рядовой Харпер с самым невинным видом обернулся и с притворным изумлением уставился на лежавший у стены дома, за спиной у него, мешок.

– Первый раз вижу, сэр. Должно быть, кого-то из местных, сэр.

Капитан Даннет с сомнением посмотрел на мешок, тем не менее объяснение принял.

– Будем стоять здесь, пока не сменят. Увидите вора, арестовывайте и ведите ко мне – повешу с удовольствием.

Он прошелся вдоль шеренги, повторяя приказ. Стоявший рядом с Харпером стрелок толкнул соседа в бок.

– Что там в мешке, Пэт?

– Три курочки, Купер. Все три мертвы и все три мои, и если ты только протянешь к ним свои загребущие руки, я насую тебе в пасть столько перьев, что срать будешь ангельскими крылышками.– Харпер улыбнулся.

– Где нашел?

– Где искал.

– Посмотрите-ка на ту девчонку,– вмешался рядовой, которого звали Харрис.

Все повернулись – по улице шла молодая женщина с золотистыми волосами. Чувствуя на себе жадные взгляды, она нарочно подняла голову и, проходя мимо солдат, покачала бедрами.

– Я уж подумал, что меня подстрелили и я попал рай.

– Думаю, парни, нам здесь понравится,– сказал Харпер.– Если только не повесят.

– Десять к одному, что тебя вздернут,– заметил появившийся у дома и уже развязывающий мешок ротный Харпера, капитан Мюррей.

– Не мой, сэр. И что там внутри, не знаю. Уж вам бы врать не стал, сэр.

– Даже и не думай, Харпер. Даже и не думай. И вот что еще. Твое там или не твое, но от ножки не откажусь.

Харпер усмехнулся.

– Хорошо, сэр.

Теперь на берегу было уже три батальона. Лошади тащили на возвышенность полевые пушки. А с севера подходили все новые и новые корабли. Никто не стрелял и никто не выказывал признаков сопротивления. Наконец на берегу появились и первые генералы, а адъютанты расстелили на песке карты.

Тем временем 1-й эскадрон легких драгун вел уставших лошадей к заполненной водой канаве.

– Эй, хозяйка! – крикнул стрелок женщине, со страхом смотревшей на него от двери.– Чай, а? – Он протянул руку, показывая пригоршню чайных листьев.– Воды вскипятить можешь?

Ее муж, ходивший матросом на Балтике и бывавший в свое время в таких городах, как Ньюкасл и Лейт, первым сообразил, о чем речь.

– Дрова денег стоят,– проворчал он.

– Держи.– Стрелок протянул медную монету. – Хорошие деньги! Английские! Не то что ваш мусор. Чай, да?

Итак, стрелки получили чай, на высотке выставили пикет, а британская армия высадилась на берег.

Глава шестая

Облака над Копенгагеном наконец разошлись, и небо прояснилось. Лучи летнего солнца засияли на медных кровлях и водах бухты, где нашли убежище десятки датских кораблей. Британский флот стал на якорь в десяти милях к северу.

Дворец Амалиенборг находился к западу от бухты. В действительности он представлял собой четыре маленьких дворца и отличался не грозной величественностью, а грациозной камерностью. Именно здесь, на верхнем этаже, окна которого выходили на гавань, кронпринц прощался с городской знатью. Все лето он провел в южной провинции страны, но вернулся в столицу, как только услышал, что британский флот вошел в Балтику. Вернулся, дабы ободрить горожан. Дания, заявил кронпринц, не желает воевать. Дании не нужна ссора с Британией, и жители ее не питают к Британии недобрых чувств, но если Британия будет упорствовать в своих возмутительных требованиях передать ей флот, Дания будет защищаться. Это означало, что пострадает в первую очередь именно Копенгаген, в бухте которого и укрылся тот самый флот, чья судьба так волновала Лондон.

Кронпринц, однако, стоял на том, что у британцев ничего не получится. Начинать долговременную осаду было уже поздно. Недели уйдут только на то, чтобы пробить бреши в мощных крепостных стенах, да и тогда никто не даст гарантии, что штурм пройдет успешно. К тому же задолго до того, как противник успеет добиться каких-либо серьезных успехов, кронпринц приведет из Гольштейна датскую армию и сокрушит вторгшегося неприятеля.

– Вот почему британцы не станут атаковать город, а всего лишь попытаются нас запугать. Это блеф, господа. Блеф. У них нет времени на осаду.

– Но вполне достаточно для бомбардировки, – мрачно заметил генерал Пейман, недавно назначенный командующим столичным гарнизоном.

Принц повернулся к генералу.

– Нет! Нет, нет и нет! – Он прекрасно знал, что горожане боятся британских мортир и гаубиц, которым ничего не стоит перебросить снаряды через стену и превратить город в руины.– Британцы не варвары. Они не станут рисковать своей репутацией и навлекать осуждение всех цивилизованных народов. Бомбардировки не будет. Британцы только пригрозят ею, как пригрозят и осадой. – Скорее всего,– предрекал принц,– противник установит блокаду, чтобы измотать гарнизон и население голодом и принудить защитников столицы к капитуляции. Поэтому в город нужно доставить как можно больше продовольствия,– обратился он к генералу Пейману,– и тогда вы продержитесь до конца осени. А потом уже и я приведу армию из Гольштейна.

В Гольштейне, на юге Дании, армия занималась тем, что охраняла границы от французов.

Пейман решительно выпрямился. Седоволосый, тучный, не имевший большого военного опыта, он внушал уверенность и уважение к себе прежде всего манерой держаться. Было в семидесятидвухлетнем генерале что-то такое, что говорило: этот человек не сломается и не дрогнет. Именно поэтому кронпринц и ставил Пеймана выше других генералов. Впрочем, следующие слова командующего свидетельствовали о том, что и он не так уж спокоен и уверен.

– Было бы лучше, ваше высочество, если бы вы вернулись пораньше.

– Невозможно. Никак невозможно.

Принц подошел к окну, из которого открывался вид на гавань. Среди готовящихся к сражению военных кораблей были и три небольших транспортных судна, доставивших в город груз зерна. Он взглянул на расстеленную на столе карту. Последовавший за ним слуга протянул господину шляпу и саблю, но принц покачал головой.

– У меня не вызывает сомнений, что британский флот блокирует Зеландию и не позволит нам переправить армию на остров.

Пейман мрачно уставился на карту, словно в надежде отыскать вдохновение, и обнаружил его в размерах острова, на котором стоит Копенгаген.

– Три тысячи квадратных миль! Они не смогут вести наблюдение за всем побережьем.

– Им достаточно держать под контролем бухты, – указал произведенный в майоры Лависсер.

– А кораблей для этого у них вполне хватает, – добавил принц.– Но они не коты, Пейман. Они не коты.

– Совершенно с вами согласен, ваше высочество, – ответил Пейман, явно озадаченный заявлением кронпринца.

– Они не могут видеть в темноте,– объяснил принц,– а значит, когда наступят долгие зимние ночи, мы сумеем провести армию в Копенгаген.– Он поднял голову, чтобы адъютант перебросил через плечо перевязь, потом руки, чтобы застегнули пояс.– Нам нужно дождаться долгих ночей, и, следовательно, вам предстоит защищать Копенгаген на протяжении двух месяцев. Всего лишь двух месяцев, генерал.

– Два месяца мы продержимся,– твердо заявил Пейман,– если не будет бомбардировки.

– Бомбардировки не будет,– так же твердо уверил его принц.– Британцы не станут убивать невинных граждан.

– Насколько мне известно, генерал Кэткарт против бомбардировки города,– вставил Лависсер,– хотя некоторые из его окружения оказывают давление в пользу обстрела.

– Если не ошибаюсь, армией руководит именно лорд Кэткарт. Будем надеяться, что он сможет употребить власть.

– Мы могли бы отправить из города женщин и детей,– предложил Пейман.– Тогда и продовольствия потребовалось бы меньше.

– Отправив женщин и детей, вы только спровоцируете британцев на крайние меры,– предостерег принц.– Нет, никакой эвакуации не будет, и тогда британцы не прольют кровь невинных. Два месяца, генерал! Продержитесь два месяца, а когда я приведу армию, мы будем давить их, как вшей. Как вшей!

Он натянул белые перчатки. Оптимизм кронпринца вовсе не был наигранным. До подхода британского флота наибольшую опасность для Дании представляла французская армия на южной границе, но теперь вторжение французов представлялось маловероятным. Зачем Франции нападать на Данию, если Лондон сам толкает Копенгаген в объятия Парижа? Никаких боевых действий в Гольштейне не ожидается, а когда долгие ночи накинут на британский флот черный полог, армия вернется, и явный перевес в Зеландии будет уже на стороне датчан.

– Мы победим, если только вы продержитесь два месяца. А вы продержитесь, генерал. Стены высоки и прочны, а пушек у нас много!

Пейман согласно кивнул. Как и все собравшиеся в этом зале, он сожалел о том, что в последние годы правительство уделяло мало внимания обороне столицы, но и с учетом этого защитные сооружения Копенгагена вполне позволяли справиться с угрозой. Внушительные стены подкреплялись бастионами, батареями и фортами. С западной стороны таких укреплений не было, поскольку здесь начинался богатый пригород, но между новыми строениями и городом лежало открытое пространство, позволявшее артиллерии вести прицельный огонь по атакующим, а кольцо озер-каналов исполняло роль широкого рва. Стены давно не подновлялись, но на них размещалось почти две сотни орудий, а на пригородных высотах, где британцы могли бы разместить свои огневые точки, спешно создавались новые укрепления. Гарнизон насчитывал пять с половиной тысяч солдат, чего было явно недостаточно, но Пейман мог рассчитывать на четыре тысячи обученных и дисциплинированных матросов с укрывшихся в бухте военных кораблей, а число ополченцев постоянно росло.

– Что ж, мы вполне в состоянии позаботиться о себе в течение двух месяцев,– объявил командующий.

– Если только нас не предадут,– вмешался новоиспеченный майор Лависсер.

Его слова шли вразрез с общим настроением оптимизма. Поймав на себе удивленные взгляды, майор пожал плечами, как бы говоря, что и не хотел бы, но вынужден быть носителем плохих новостей.

– В городе немало британских лазутчиков, ваше высочество, и ими нужно срочно заняться.

– Лазутчики? – В глазах принца мелькнула тревога.

– Прежде чем покинуть Лондон, я специально занимался этим вопросом,– солгал Лависсер,– и точно знаю по крайней мере одно имя. К сожалению, мне не хватило времени узнать больше, но я настаиваю, чтобы этого человека арестовали, отвели в Гаммельхольм и допросили.

– Разумеется! Определенно! – согласился принц. – Кто он такой?

– Некто Сковгаард, ваше величество.

– Только не Оле Сковгаард! – воскликнул Пейман.– Вы же не имеете в виду Оле Сковгаарда?

– Именно его.– Такого энергичного противодействия от Пеймана майор никак не ожидал.

– Можете быть уверены, он не шпион,– убежденно сказал генерал.– Сегодня утром Сковгаард прислал мне письмо,– Пейман обращался уже к принцу,– в котором признался, что помогал британцам в прошлом, но только в их борьбе против Франции. Смею предположить, в этой комнате наберется с десяток человек, занимавшихся тем же самым.

Принц опустил глаза на карту. Его мать была англичанкой, и о его пробританских настроениях знали все, хотя указывать на сей факт сейчас было неуместно.

– Сковгаард заверил меня в своей лояльности, – продолжал Пейман,– и я ему верю. Его репутация хорошо известна. Достойный человек, почитает нашего Спасителя, помогает бедным и, как все мы, возмущен поведением британцев. Арест такого человека плохо скажется на моральном духе города. Вторжение неприятеля должно сплотить нас, а не разделить. Принц постучал пальцем по карте.

– Вы уверены в его преданности?

– Он почитает нашего Спасителя! -повторил Пейман, как будто этого утверждения было достаточно. – Он сам все рассказал. Сковгаард не шпион, а всего лишь торговец, пострадавший от действий французов. Пытаясь защитить себя, он помогал врагам Франции. Можно ли наказывать за это?

– Нет,– решил принц.– Оставим его в покое. – Он улыбнулся Лависсеру.– В трудные времена каждый должен решить, на чьей он стороне. Вы, майор, такой выбор сделали. Сковгаард тоже. Так что давайте не будем копаться в прошлом, ладно? Соединим усилия в противоборстве с истинным врагом! – Принц повернулся к лестнице.– Продержитесь три месяца и не забывайте, что у нас есть Кастенскьолд!

– Кастенскьолд,– повторил Пейман. Генерал Кастенскьолд собирал ополчение на юге Зеландии, но Пейман сомневался, что от этого предприятия будет какой-то толк.

– Я возлагаю на Кастенскьолда большие надежды,– добавил принц.– Он будет совершать набеги на британские позиции. Будет разорять их тылы. Враг не принимает Кастенскьолда в расчет!

У выхода из дворца принца встретила огромная толпа, собравшаяся проститься с ним. Люди заполнили пристань, восторженные лица выглядывали из каждого окна, а некоторые из юных его почитателей даже забрались на мачтовые краны, возвышающиеся над шпилями церквей. Оле Сковгаарду и Астрид достались почетные места на балконе склада Вест-Индской компании, с которого они имели счастливую возможность наблюдать за принцем. Шарп, настоявший на том, чтобы сопровождать их, стоял рядом в своей гражданской одежде, рваной, перепачканной сажей и грязью. Торговец не хотел, чтобы лейтенант шел с ними.

– Это Копенгаген,– повторял он,– и тут мы в безопасности.

– Позапрошлой ночью вы тоже были в безопасности? – съязвил Шарп, а потом Астрид, миротворец по натуре, упросила отца согласиться на присутствие англичанина, и тот с видимой неохотой согласился.

Шарп знал, что опасности нет, поскольку Лависсер находился среди сопровождавшей принца знати. Наблюдая за гвардейцем в подзорную трубу, он не заметил никаких признаков того, что тот ранен, и это означало, что пулю, скорее всего, получила француженка. Ходили слухи, что французское посольство в полном составе покинуло город и перебралось в Колдинг в Ютландии, где пребывал со своей свитой безумный датский король. В трубу Шарп видел, как Лависсер смеется отпущенной принцем шутке.

– Интересно, Лависсер тоже собирается в Гольштейн?

– Очевидно, нет, он ведь адъютант Пеймана,– заметил Сковгаард.

– Кто такой Пейман?

– Командующий столичным гарнизоном. Высокий мужчина рядом с принцем.

Похоже, Лависсер действительно оставался в городе. Козырнув принцу, он подался вперед и пожал его высочеству руку. Принц повернулся к толпе, которая отозвалась взрывом восторга, и спустился по каменным ступенькам к лодке, которая должна была отвезти его на фрегат. Фрегат, самый быстроходный на всем датском флоте, доставит принца в Гольштейн, к армии. Остальной флот укрывался в бухте, и Шарп видел верхушки его мачт за черепичными крышами складов на дальнем берегу.

– Не понимаю, почему бы вам просто не увести весь флот.

– Куда? – хмуро спросил Сковгаард. Опухоль на лице еще не спала, и выглядел торговец бледнее обычного.– В Норвегию? Но там нет хорошо защищенных бухт. Можно было бы, наверное, вывести в море, но там его перехватили бы британцы. Нет, это место самое безопасное.

Бухта находилась не на краю города, а посреди него, и, чтобы попасть в нее, британцам пришлось бы пройти мимо фортов, стен, редутов, орудий и бастионов.

– Он здесь, потому что ему здесь ничто не угрожает.

Стоявший поблизости горожанин нахмурился, услышав английскую речь, и неприязненно посмотрел на Шарпа.

Стрелок пожал плечами.

– Я американец.

– Добро пожаловать в Копенгаген!

Орудия батареи Сикстуса отметили прибытие принца на фрегат салютом.

– Ваша армия уже высадилась,– сообщил Сковгаард.– Вчера утром и неподалеку отсюда.– Он указал на север.– Подойдет через несколько дней. Думаю, лейтенант, вам лучше вернуться к своим.

– И оставить вас один на один с Лависсером?

– Это мой город, лейтенант, а не ваш. И я уже принял необходимые меры предосторожности. «

– Какие же? – спросил Шарп.

– Написал Пейману. Заверил его в своей преданности.

– Уверен, генерал Пейман убедит французов оставить вас в покое.

– В городе есть люди, на которых я могу положиться,– отрезал Сковгаард.

Постоянное присутствие англичанина явно раздражало торговца. Закопав в саду трех французов, Шарп сопроводил Сковгаарда к дантисту. Тем временем Астрид и служанки погрузили вещи на повозку и перебрались в старый дом на Ульфедт’с Пладс.

Дантист пришел в ужас, увидев, в каком ужасном состоянии пребывает рот его клиента. Сначала он положил на поврежденные места кусочки торфяного мха, потом дал пациенту гвоздичного масла для втирания в десны и пообещал приготовить новые зубы. Такого рода товара в те дни было немало – предложение возросло после разгрома, учиненного Наполеоном Австрии и России. Зубы Аустерлица, так их здесь называли. Остаток дня прошел в перевозке мебели, белья, книг и бумаг. Присматривать за новым домом оставили престарелого слугу, тогда как кучер и конюх подались в ополчение, забрав с собой и лошадей Сковгаарда.

– В городе мне карета не нужна,– объяснил торговец,– а военным тягловая сила требуется для доставки боеприпасов.

– Вам нужна охрана, а вы отпустили слуг-мужчин.

– Городу они нужны более, чем мне,– ответил Сковгаард,– к тому же Аксель обещал найти других. Может быть, каких-то инвалидов. В конце концов, и одноногий может держать мушкет. А инвалидов в Дании хватает – после вашего прошлого нападения.

Прозвучавшая в его голосе горечь удивила Шарпа.

– Почему же вы тогда не порвали с британцами?

Сковгаард пожал плечами.

– Моя супруга была еще жива. К тому же я отчасти оправдывал действия Британии. Мы препятствовали их торговле, а торговля – кровь нации. Но сейчас? Сейчас мы просто не желаем отдавать вам свое. Я никогда не делал ничего такого, что шло бы вопреки интересам Дании. Просто помогал англичанам воевать с Францией, вот и все. Теперь, увы, Франция станет нашим союзником.

Дома Сковгаарда уже ожидали двое мужчин в черном с какими-то бумагами. Шарп насторожился, но торговец, очевидно, знал их, потому что сразу же поспешил с гостями в кабинет.

– Люди из правительства,– сообщил Аксель.

– Что им нужно?

– Может, пришли за вами, лейтенант?

Шарп оставил этот укол без ответа и, пройдясь по складу, указал на уходящую вверх лестницу.

– Куда она ведет? – Он хотел проверить все окна и двери, через которые в помещение могли проникнуть незваные гости.

– В мою комнату,– объяснил Аксель, имея в виду чердак.– Теперь, когда мистер Сковгаард вернулся, я буду спать там.

– Так вас потеснили?

– Ничего не имею против,– с показным равнодушием отозвался датчанин.– Дом не мой, а присутствие хозяина для меня радость. К тому же госпожа Астрид будет рядом.

– Эк вы о ней печетесь.

– Так лучше для всех. Все будет по-старому. Это хорошо.

Обследовав склад, Шарп пришел к заключению, что дом действительно надежно защищен от воров. Сковгаард принял все меры для защиты своего богатства– мешков с индиго, кип джута, бочек со специями, запах которых напоминал об Индии.

– Так что все-таки нужно правительству от Сковгаарда?

– Им нужно знать, нет ли здесь грузов, принадлежащих британским купцам.

– Зачем?

– Чтобы конфисковать, если таковые обнаружатся. Мы ведь воюем с Британией, лейтенант.

Шарп оглядел запылившиеся бочки, мешки и ящики.

– И что? Есть тут что-нибудь британское?

– Нет. Мы держим на складе только свое.

– Вот и хорошо,– заметил Шарп, имея в виду, что причин для визитов представителей власти больше нет.– Скажите, вы виделись с Лависсером, когда доставляли письмо мистера Сковгаарда?

Вопрос почему-то удивил приказчика.

– Да, я виделся с майором. Он был очень любезен.

– Расспрашивал о чем-нибудь? Банг кивнул.

– О чем же? Задавал вопросы о Сковгаарде? Приказчик убрал со лба прядь волос.

– Спросил, ведет ли мистер Сковгаард дела с Британией? Я сказал, что да, ведет, что у него много друзей и он часто переписывается с ними. Сказал, что он был женат на англичанке. А что? Это имеет какое-то значение?

– Нет.

Лависсер, должно быть, догадался, что Шарп попытается выйти на связь с человеком, имя которого назвал ему лорд Памфри, и письмо Сковгаарда лишь подтвердило его подозрения. А поскольку французы уже эвакуировали свое посольство, действовать решено было незамедлительно.

– Не понимаю, почему вы задаете мне все эти вопросы,– развел руками Банг. Возвращение Сковгаарда явно стало для него неожиданностью, а объяснение – высадка британской армии – прозвучало неубедительно ввиду присутствия лейтенанта этой самой армии и наличия странной припухлости на лице торговца.– Думаю, вы вовлекли мистера Сковгаарда в какие-то неблаговидные дела.

– Вам достаточно знать, что мистеру Сковгаарду угрожает опасность,– сказал Шарп.– Если здесь появятся незнакомые люди, приводите их ко мне. Чужих не впускайте. Никого. И если кто-то будет расспрашивать вас о мистере Сковгаарде, не говорите ничего. Ничего! Даже того, что он христианин. Не их дело.

Тон Шарпа, похоже, опечалил приказчика.

– Мистер Сковгаард в опасности? Тогда и мисс Астрид тоже?

– И мисс Астрид тоже. Так что будьте начеку. Смотрите в оба глаза и молитесь.

– Может быть, мне следует сопровождать мисс Астрид? – предложил вдруг Банг. Лицо его просветлело при этой мысли.– Она же ходит в приют.

– Куда?

– В приют! Она ходит туда каждый день. Я мог быть ходить с ней, да?

– Вы? – презрительно усмехнулся Шарп.– И что вы будете делать, если на нее нападут? Молиться за нее? Черт возьми, Банг, если кто-то и должен ее сопровождать, то только я.

Банг не стал протестовать, но когда во второй половине дня Шарп и Астрид вместе вышли из дому, приказчик проводил их недобрым взглядом. Стрелок почистил платье и прихватил два пистолета и саблю. Впрочем, вооруженных людей на улице стало намного больше, так что на него уже не обращали внимания. После вторжения британцев ношение оружия снова вошло в моду. Кроме того, Шарп нес корзину с продуктами – ячменем, рисом и рыбой.

– Мы отнесем это в приют,– объяснила Астрид.

– В приют?

– Да. Там не только приют, но и больница для детей. Там умер мой сын.

– Мне очень жаль, что так случилось.

– Он был совсем еще маленький, меньше годика. А звали его Нильс, как и отца.

К глазам ее подступили слезы, но она сдержалась и даже попыталась улыбнуться, а потом сказала, что в приют они пойдут дальним путем, через пристань. Шарп хотел было запротестовать и настоять на коротком маршруте, но вовремя понял, что молодой женщине просто хочется прогуляться. Да и какое удовольствие сидеть в мрачном складе. К тому же спешить было некуда – Сковгаард пообещал, что не впустит посторонних, и расположился в конторе с мушкетом под рукой. Шарп и сам был не прочь пройтись по солнечным улицам, хотя им то и дело приходилось останавливаться, чтобы поздороваться с друзьями и знакомыми Астрид. Своего спутника она представляла как американского моряка, что не вызвало никакого удивления.

– Копенгаген – небольшой город,– заметила Астрид после очередной встречи,– и здесь все всех знают.

– Хороший город, – сказал Шарп.

Она кивнула.

– Мне больше нравится жить здесь, чем за стеной. В Вестер-Фаллед бывает одиноко.– Астрид остановилась, чтобы указать на обожженные стены какого-то огромного строения.– Здесь был дворец Кристиансборг. И здесь же до большого пожара жил король.

– Еще одна война?

– Нет, просто пожар. Тогда сгорела почти третья часть города. И его до сих пор не восстановили.

Кое-где стояли строительные леса, а видневшиеся тут и там хлипкие крыши и стены указывали на то, что в развалинах ютились люди. Астрид вздохнула.

– Бедный Копенгаген.

Они прошли мимо дворца Амалиенборг, где еще накануне заседали городские власти. По проложенной через двор дорожке прохаживались, наслаждаясь теплой погодой, горожане, и стража в синих мундирах не обращала на них никакого внимания. Рядом с дворцом стояли повозки с зерном и репой. Город запасался продовольствием, готовясь к осаде.

В нескольких сотнях ярдов от дворца находился небольшой парк, над которым возвышалась защищавшая канал цитадель. Парк, представлявший собой лужайку с разбросанными кое-где деревцами, служил эспланадой форта, пристрелочной площадкой для выглядывающих из высоких амбразур орудий. На траве лежали горки картечи, между которыми прогуливались отдыхающие, не обращавшие никакого внимания на солдат, сортирующих кругляши по калибру. Похоже, датчане планировали установить новую батарею, которая била бы по горловине бухты, где, расположившись на деревянных мостках, мирно рыбачили с десяток мужчин.

– Они здесь всегда,– сказала Астрид,– только я ни разу не видела, чтобы кто-то что-то поймал.

Она протянула руку, указывая на север, где на горизонте показалось что-то вроде низкого грязно-зеленого облака. Нечто похожее Шарп видел в утро Трафальгара. Флот.

– Ваши друзья. Идут сюда.

– Жаль.

Молодая женщина опустилась на скамеечку.

– Вы так похожи на Нильса.

– Вам, должно быть, трудно.

Она кивнула.

– Нильс не вернулся. Мы не знаем, что случилось. Он был капитаном. Свой корабль назвал «Астрид». Возил сахар из Вест-Индии. Когда он не вернулся, я думала, что, может быть, корабль поставили на ремонт. А потом мы узнали, что он отплыл, а через несколько дней в том районе случился большой шторм. Мы ждали, но Нильс так и не вернулся. Я видела его каждый день. Любой незнакомец на улице казался мне Нильсом, а потом он оборачивался…– Говоря, Астрид смотрела на море, и Шарп подумал, что, может быть, она приходила сюда поначалу и искала здесь своего мужа.– Когда я увидела вас в нашем доме… Я была так счастлива.

– Извините,– пробормотал Шарп. Он хорошо понимал Астрид, потому что после смерти Грейс видел ее в каждой темноволосой женщине. Он знал, как замирает сердце, знал, как за мгновением надежды приходит тупая боль разочарования.

Над бухтой с криками носились чайки.

– По-вашему, нам действительно грозит опасность? – спросила Астрид.

– Знаете, чем занимается ваш отец?

Она кивнула.

– Я помогала ему в последние годы. После смерти матери. Он переписывается, лейтенант, вот и все.

– С людьми в Европе и Британии.

– Да.– Она смотрела на далекие корабли.– Отец ведет дела по всей Балтике и с германскими государствами, так что у него много адресатов. Если французская артиллерийская колонна проходит через Магдебург, он узнает об этом в течение недели.

– И сообщает британцам?

– Да.

– Опасная работа.

– Не очень. У них свой секрет. Я потому и стала помогать отцу, что у него ослабло зрение. Ему присылают газеты. Французы пропускают газеты в Данию, особенно если газеты парижские и в них нет ничего, кроме восхвалений императору, но если открыть газету и приложить к окну, то можно увидеть сотни едва заметных точек. Отправитель отмечает булавкой нужные буквы, я их записываю, и получается сообщение.– Она пожала плечами.– Ничего опасного.

– Но теперь французы знают, чем он занимается. Им нужно знать, кто ему пишет, кто отсылает эти тайные сообщения. Они сделают все, чтобы ваш отец назвал им имена. Так что теперь это опасно.

Некоторое время Астрид молчала, глядя на бухту, по которой медленно ползла канонерка. Устье бухты перегораживал бон из связанных цепью бревен, но его оттащили в сторону, чтобы освободить проход. Ветер дул в лицо канонерке, поэтому парус свернули, а вся работа по выходу из устья свалилась на десяток гребцов, орудовавших длинными веслами. На корме корабля стояли два длинноствольных орудия. Похоже, двадцатичетырехфунтовики, подумал Шарп. Такие бьют далеко и сильно. У дальней пристани, где разгружали порох и ядра, стояло еще с десяток таких же канонерок.

– После ухода французов я думала, что опасность миновала…– Астрид вздохнула.– Что ж, по крайней мере будет не так скучно.

– А разве жизнь скучна?

Она улыбнулась.

– Я хожу в церковь, веду счета, присматриваю за отцом. По-вашему, это не скучно?

– Я тоже живу скучно,– признался Шарп, вспомнив свою работу на складе.

– Вы? – Она покачала головой, а в глазах ее вспыхнули веселые искорки.– Вы солдат! Вы лазаете по дымоходам и убиваете людей! Разве это не интересно?

Шарп пожал плечами. Гребцы, раздевшись по пояс, усердно налегали на весла, но канонерка все равно едва ползла. Движению ее мешало течение, но гребцы не сдавались, как будто именно от их усилий зависела победа над Британией.

– Мне тридцать. Я в армии уже четырнадцать лет. До нее я был ребенком. Никем.

– Так не бывает,– запротестовала Астрид.

– Я был никем! – сердито повторил Шарп.– Родился никем, рос никем и должен был стать никем. Но у меня обнаружился талант. Я умею убивать.

– Это нехорошо.

– Поэтому я стал солдатом и научился убивать или оставлять в живых. Я стал кем-то, офицером, но они все равно не признавали меня. Я не джентльмен, понимаете? Я не такой, как Лависсер. Он – джентльмен.

Шарп понимал, что в нем заговорила зависть и злость, и смутился. Надо же, совсем забыл, зачем пошел с ней. Он виновато отвернулся – люди прогуливались по эспланаде, и на них двоих, похоже, никто даже не смотрел. Не рыскали поблизости французы, не маячили Лависсер с Баркером.

– Извините, мэм.

– За что?

– Течение переменилось,– меняя тему, сказал Шарп и кивнул в сторону залива.– Теперь у них дела пойдут получше.

– А нам надо идти.– Астрид поднялась. И вдруг рассмеялась.– Из-за вас меня принимают за богачку.

– Почему?

– У меня есть слуга, который носит корзину! Такую роскошь могут себе позволить только те, кто живет в Бредгаде и Амалиенгаде.

Обойдя окружавший цитадель ров, они оказались в бедном квартале города, хотя дома и здесь оставались чистенькими и опрятными. Все они были одноэтажные, построенные по одному образцу, ярко окрашены и в хорошем состоянии.

– Здесь живут моряки. Район называется Нибодер. И у всех есть печи. Мило, правда?

– Очень мило.

– Мой отец – сын моряка. Вырос на этой улице, Сванегаден. Семья была очень бедная.

Она посмотрела на него, словно желая убедить, что ничем не лучше его. Но по сравнению с Уоппингом Сванегаден был раем.

– И это, по-вашему, бедный район? – спросил Шарп.

– Да,– совершенно серьезно сказала Астрид. – Я знаю, что такое бедность. Поэтому мы и помогаем беднякам.

Приют находился на окраине Нибодера, рядом с матросским кладбищем, где был похоронен сын Астрид. Женщина прибрала маленькую могилу и, выпрямившись, замерла со склоненной головой. Шарп увидел слезы на щеках, и ему захотелось вдруг обнять ее, но вместо этого он отступил в сторону, давая ей возможность побыть одной. Над цитаделью носились чайки. Вспомнилась Грейс. Какие птицы летают над ее могилой? Грейс похоронили на кладбище в Линкольншире, рядом с могилами родственников мужа, под мемориальной дощечкой с перечислением добродетелей лорда Уильяма Хейла. Шарп представил, что ее дух витает над ним. Как бы она отнеслась к тому, что его тянет к Астрид? Он повернул голову, посмотрел на вдову, понуро стоящую над маленькой могилкой, и понял, что влюбляется. Как будто из ненависти и злости, овладевших им после смерти Грейс, проклюнулись живые, зеленые росточки.

Астрид тоже повернулась и улыбнулась ему.

– Идемте. Вам нужно познакомиться с детьми.

Она повела его в больницу, где умер ее сын, и Шарп даже не поверил, что это еще и приют. Ничего похожего на Брухаус-лейн. Ни высоких стен, ни ворот с острыми шишками, хотя окна верхнего этажа тоже забраны металлическими прутьями.

– Чтобы старшие мальчики не взбирались на крышу,– объяснила Астрид.

– Так это не тюрьма.

– Конечно нет! – Она рассмеялась и покачала головой.

На тюрьму приют и вправду не походил – белое двухэтажное здание с чистым двориком, цветочные клумбы. Рядом небольшая часовня с органом, незатейливым алтарем и мозаичным окном с изображением окруженного детьми Христа.

– Я вырос в таком же заведении.

– В приюте?

– Да. Хотя и не совсем в таком. Нас заставляли работать.

– Здесь дети тоже работают. Девочки учатся вышивать, а мальчики обучаются морскому делу.– Астрид провела его за угол дома, где стоял похожий на мачту флагшток.

До Шарпа донесся веселый смех.

– У нас было не так.

С десяток ребятишек, все в серых платьицах и бриджах, играли во что-то у флагштока. Трое ребят-калек и девочка с трясущейся головой и стекающей по подбородку слюной наблюдали за игрой, сидя в плетеных креслицах на колесиках.

– Им здесь хорошо.

– Это очень важно. Счастливого ребенка скорее возьмут в хорошую семью.

Астрид провела его наверх, где две большие комнаты занимала больница, и Шарп, стоя на балконе, пока она раздавала продукты, думал о приюте на Брухауслейн и Джеме Хокинге. Он улыбнулся, вспомнив страх в глазах Джема.

– Почему вы улыбаетесь? -поинтересовалась Астрид, выходя на балкон.

– Вспомнил себя в детстве.

– Так оно у вас тоже было счастливое?

– Не сказал бы. Нас слишком часто били.

– Здесь детей тоже бьют. Если украдут что-то или солгут. Но не часто.

– Нас пороли плетью. До крови.

Астрид нахмурилась, словно не зная, можно ли ему верить.

– Мама всегда говорила, что англичане жестокие люди.

– Мир жесток.

– Тогда нам нужно стараться быть добрыми,– твердо сказала Астрид.

Они пошли домой. Увидев их, Банг насупился, а Оле Сковгаард, заметив счастливое лицо дочери, подозрительно посмотрел на Шарпа.

– Нам нужно найти для охраны датчан,– сказал он ей вечером, но, поскольку все старались попасть в милицию и людей не хватало, скрепя сердце позволил Шарпу задержаться на Ульфедт’с Пладс.

В воскресенье лейтенант со всеми домочадцами отправился в церковь, где непрерывные гимны и монотонные службы так утомили его, что он задремал и очнулся, только когда Аксель Банг весьма нелюбезно ткнул его локтем в бок. На следующий день Шарп сопровождал Сковгаарда в банк, а после полудня снова сходил с Астрид в приют, после чего они посетили еще склад на Аматере, небольшом острове, на котором расположилась восточная сторона Копенгагена. Проходя по подъемному мостику, переброшенному через узкую часть бухты, мимо преграждавшего вход в гавань бона, стрелок насчитал восемнадцать линейных кораблей и столько же фрегатов, бригов и канонерок. В доках строились еще два больших корабля, их громадные корпуса на стапелях напоминали деревянные скелеты. Именно он, этот флот, был последней надеждой жаждущего вторгнуться в Британию Наполеона. Именно из-за него британцы пришли в Данию, а французы сосредоточились на ее южной границе. Матросы занимались сейчас тем, что снимали с линейных кораблей и перетаскивали на берег орудия, которым предстояло пополнить уже имеющуюся в городе артиллерию.

Закончив с делами на складе, Астрид повела Шарпа к береговым укреплениям, где они поднялись на стрелковые ступени между двумя бастионами. Ветер рябил воду и играл ее светлыми волосами. Далеко на горизонте мачты британского флота казались уткнувшимся в небо частоколом.

– Почему они стоят там?

– Высадка армии занимает много времени. Думаю, они подойдут сюда через день, может быть, два.

Глухой звук орудийного выстрела нарушил тишину теплого летнего дня. Повернувшись на восток, Шарп увидел поднимающееся вдалеке над морем сероватое облачко дыма. За первым выстрелом прозвучал второй. Корабли вытянулись поперек широкого канала, преграждая путь паруснику. Еще один выстрел, и картечь забарабанила по искрящимся солнечными бликами волнам. Шарп достал из кармана подзорную трубу, навел на цель и увидел трепещущие под ветром паруса. В следующее мгновение британский флаг соскользнул с бизани и исчез из виду.

– Что там? – спросила Астрид.

– Английский купец.

Капитан, должно быть, возвращался издалека и, скорее всего, пока не загремели орудия, даже не знал, что Британия с Данией начали войну. Паруса свернули, и огонь прекратился.

Шарп протянул трубу Астрид.

– И что теперь? – спросила она.

– Отконвоируют в бухту. Это приз.

– Так мы воюем? – удивилась Астрид.

Одно дело знать, что британская армия высадилась на побережье, видеть, как по городу расхаживают ополченцы, как устанавливаются новые батареи, и совсем другое сознавать, что война действительно началась. Это казалось невероятным. Дания воюет! И не с кем-нибудь, а с Британией!

– Воюем.

Возвращаясь в Ульфедт’с Пладс, они сделали небольшой крюк в сторону Бредгаде. Здесь находился и дом деда Лависсера, узнать который не составляло большого труда – почтить новоявленного героя собралась небольшая толпа. Женщины приносили цветы, кто-то украсил датским флагом фонарь над входом. Шарп постоял на противоположной стороне улицы, вглядываясь в окна, но никаких признаков пребывания там предателя не обнаружил. Лависсер пропал, исчез, растворился, как будто и не заявлялся ночным гостем в дом Сковгаарда. Тем не менее Шарп не сомневался – изменник еще вернется. И не один, а со своими французскими приятелями.

На следующий день по городу поползли слухи, что британская армия выступила-таки маршем на юг. Вернувшись после посещения приюта, Шарп обнаружил Акселя Банга расхаживающим с важным видом по складу в синем мундире с потускневшими серебряными пуговицами и серебряной нашивкой на плечах.

Я лейтенант ополчения,– с гордостью объявил приказчик.

На боку у него висела старинная сабля в обтянутых черной тканью ножнах. С полдюжины вооруженных мушкетами мужчин, недавних служащих Сковгаарда, отдыхали в тени склада. Все они были далеко не молоды и вступили в ополчение вместе с Бангом.

– Будем стоять здесь, потому что здесь городской продовольственный склад. Теперь у нас есть оружие, и мы сможем сами защитить мистера Сковгаарда.

Шарп взглянул на шестерых ополченцев.

– Они ведь обучены, да?

– Мы можем за себя постоять,– уверенно ответил Банг.– И еще кое-что, мистер Шарп.

– Валяйте.

– Вы ведь англичанин, так?

– Дальше.

Приказчик пожал плечами.

– Вы враг. Из уважения к мистеру Сковгаарду я пока ничего не предпринимаю, но дальше так продолжаться не может. Мне придется вас арестовать.

– Сейчас? – улыбнулся Шарп.

– Если не уйдете из города, да. Я же теперь офицер. На мне большая ответственность.

– Не ответственность у вас, Аксель, а зуд в штанах.

Тем не менее Шарп понимал – приказчик прав. Его даже удивляло, что за ним до сих пор никто еще не пришел – в городе наверняка знали, что у Сковгаарда гостит англичанин. Похоже, цивилизованные датчане просто не хотели верить в худшее, и власти терпеливо сносили присутствие вероятного врага.

Проснувшись на следующее утро, Шарп услышал далекий, но ясно различимый треск мушкетов. Ошибки быть не могло. Час спустя, когда он умывался на заднем дворе, заговорили орудия. Армия наконец подошла к городу. Заглянувший во двор Оле Сковгаард недовольно посмотрел на стрелка.

– Думаю, лейтенант, вам нужно уйти.

– Чувствуете себя в безопасности с Акселем и его клоунами?

– В безопасности от кого? – Торговец уставился на голубое небо, по которому с востока на запад ползли пушистые белые облака.– От ваших соотечественников?

– От ваших новых друзей, французов.

– Я останусь здесь, на складе. И Астрид тоже. Аксель и его люди вполне достаточная защита.– Сковгаард прислушался к далекой канонаде.– Аксель теперь офицер, и ваше присутствие ставит его в неловкое положение.

– С чего бы это? – усмехнулся Шарп, думая об Астрид.

Сковгаард, наверно, догадался, о чем думает англичанин, потому что покраснел.

– Аксель – датчанин и хороший человек, а вы враг, разве нет?

– Враг? – Стрелок натянул рубашку.– Последние два дня я играл в чижика с приютскими детишками. Поэтому враг?

Сковгаард нахмурился.

– Вы – англичанин, и Аксель прав. Можете взять два моих пистолета, но вам необходимо уйти.

– А если не уйду?

Торговец обжег Шарпа злым взглядом, но тут же опустил голову.

– Я многое потерял в жизни, лейтенант,– тихо, задумчиво произнес он.– Жену, сына, зятя и внука. Бог наказал меня. Я стремился к мирским целям.– Датчанин посмотрел на гостя.– Я пренебрегал Его волей и ставил на первое место успех. Ваша страна щедро вознаградила меня за помощь. Благодаря ей я купил дом в Вестер-Фалледе. Но это все плоды греха. Извините, лейтенант, но для меня вы представляете зло. Устремления вашей страны, ее действия, ее амбиции – все ложно и неправедно.

– Думаете, что французы…

– Думаю, французы еще хуже,– перебил Шарпа Сковгаард,– но сейчас я беспокоюсь о собственной душе. Только на Господа я уповаю, вы же далеки от праведности. Я вижу… Он остановился, нахмурился, но все же пересилил себя и продолжил: – Я вижу, что моя дочь увлечена вами. И это неудивительно, потому что вы очень напоминаете Нильса. Но вы не подходите ей.

– Я…– попытался вставить Шарп.

– Нет! – снова оборвал его Сковгаард.– Скажите, лейтенант, обрели ли вы спасение в Иисусе Христе?

Стрелок удивленно посмотрел на него, потом вздохнул.

– Нет.

– Тогда оставьте нас, потому что сей дом есть дом праведных и благочестивых, а ваше присутствие здесь неуместно.

– Думаете, Бог защитит вас от Лависсера?

– Он сделает то, что сочтет нужным. Ежели Он пожелает, мы устоим против всего зла мира.

– Тогда молитесь, мистер Сковгаард. Молитесь, черт возьми.

Ничего не поделаешь – его выставляли. Шарп переоделся в форму, которую прикрыл плащом. Засунул в один карман подзорную трубу, в другой положил гинеи, перепоясался ремнем, повесил саблю и заглянул на кухню, где Астрид готовила Акселю овсянку.

– Слышал, вы нас покидаете? – радостно осведомился приказчик.

– Разве вы не этого хотели?

– Мы и без англичан справимся,– уверенно заявил Банг.

– Позавтракаете с нами, лейтенант? – спросила Астрид.

– Я лишь зашел попрощаться.

– Я провожу вас до ворот.

Она сняла фартук и, не обращая внимания на приказчика, смотревшего на нее, как собака на кость, вышла за Шарпом во двор. Стрелок думал, что Астрид проводит его до задних ворот склада, выходивших на Скиндергаде, но она, должно быть, имела в виду городские ворота, потому что вышла на улицу.

– Вам не следует выходить одной,– укорил ее Шарп.

Она пожала плечами.

– Сегодня я никому не нужна. Все наблюдают за британцами.

Они миновали собор, находившийся неподалеку от склада.

– Жаль, что вы уходите.

– Мне тоже.

– И дети будут скучать по своему новому американскому другу.– Астрид улыбнулась.– Вы ведь любите детей?

– Только если они приготовлены надлежащим образом. В холодном виде не переношу.

– Вы ужасный человек, лейтенант.

– Ричард.

– Вы ужасный человек, Ричард.– Она взяла его под руку.– Как вы пройдете через городские ворота?

– Что-нибудь придумаю.

Они остановились у Северных ворот. Толпившиеся на укреплениях люди смотрели на запад. Из пригородов доносилась мушкетная стрельба, время от времени глухо ухало орудие. Через ворота проходило много ополченцев, и Шарп решил, что затеряется среди них. Только вот уходить не хотелось. Он посмотрел на Астрид.

– Будьте осторожны.

– Мы осторожный народ,– с улыбкой ответила Астрид.– Когда все закончится…– Она осеклась.

– Я вернусь и разыщу вас.

– Хорошо.– Астрид кивнула и протянула руку. – Жаль, что так получилось. Мой отец не знает счастья с тех пор, как умерла мама. А Аксель…– Она пожала плечами, словно не найдя для него слов.

Шарп оставил без внимания протянутую руку и, наклонившись, поцеловал ее в щеку.

– Скоро увидимся.

Молодая женщина снова кивнула, повернулась и поспешила прочь. Шарп долго смотрел ей вслед, и со стороны это выглядело как прощание с возлюбленной. Отойдя шагов на двадцать, Астрид обернулась. Он знал – ей не хочется, чтобы он уходил, но выбирать не приходилось. Смешавшись с толпой ополченцев, лейтенант зашагал к воротам, потом еще раз обернулся, но девушки уже не было. Толпа увлекла его за собой, и, выйдя из туннеля, Шарп увидел над деревьями и крышами западного пригорода грязно-серые облачка. То был пороховой дым.

Он остановился по другую сторону туннеля и еще раз посмотрел назад с надеждой, хотя бы мельком, увидеть Астрид. Странно. Он влюбился в женщину, о которой не знал ничего, кроме того, что она на вражеской стороне. Только вот Дания совсем не казалась ему вражеской стороной. Но так было, и он был солдатом, а солдаты, считал Шарп, дерутся за тех, кто не может драться за себя, и это означало, что он должен сражаться за ее, Астрид, – народ, – а не за свой.

Вот почему Шарп чувствовал, что совсем запутался.

Какой-то сержант схватил его за локоть и подтолкнул к группе людей, спешно собиравшихся у канала. Шарп не сопротивлялся. Стоявший на невысокой стене офицер разглагольствовал о чем-то перед примерно тремя сотнями ополченцев, большинство которых составляли штатские, а меньшинство – матросы с тяжелыми абордажными саблями. Шарп не понимал ни слова, но, судя по тону и жестам офицера, британцы угрожали городу с юго-запада и наспех сформированному подразделению предстояло отбросить неприятеля от городских стен. Заключительный призыв отозвался бурей восторга, после чего толпа – и с ней Шарп – устремилась к дамбе. Он даже не попытался отстать или увильнуть в сторонку. В сложившейся ситуации ему ничего не оставалось, как вернуться в строй британской армии, и каждый шаг приближал его к цели.

Офицер провел их через ров, мимо кладбища и церкви и затем по улицам из новых домов. Стрельба становилась громче. Севернее громыхали орудия, и там небо заволакивал пороховой дым. Наконец офицер остановился у высокой кирпичной стены и, подождав, пока подтянутся отстающие, снова заговорил – убедительно и страстно. Толпа бурно выразила согласие. Какой-то мужчина обратился к Шарпу с вопросом.

– Кто вы?

– Американец,– ответил стрелок.

– Вы американец?

– Моряк.

– Очень приятно. Поняли, что сказал капитан? Англичане там,– мужчина кивнул в сторону стены,– но их немного, и мы их выбьем. Нам нужно установить там новую батарею. Вам уже приходилось бывать в бою?

– Да.

– Тогда я останусь с вами.– Незнакомец улыбнулся.– Меня зовут Йене.

– Ричард.– Шарп достал из-за пояса пистолет и сделал вид, что проверяет оружие. Заряжать его он не собирался.– Чем занимаетесь?

Йене, молодой светловолосый и курносый парень с живыми глазами и приятным лицом, потряс старинным мушкетом с заржавевшим замком и треснувшим прикладом.

– Убиваю англичан.

– А когда не убиваете?

– Я… как это… Строю корабли.

– Корабельный плотник.

– Да, плотник,– согласился Йене.– Мы работали на новом корабле, но не закончили. Сначала надо отогнать англичан.

Капитан приник к воротам, затем, не оборачиваясь, махнул рукой, давая своим людям знак следовать за ним. Вместе с остальными Шарп оказался в широком, похожем на парк саду. Посыпанные гравием дорожки вели к рощам фруктовых деревьев, на небольшом холмике виднелся элегантный летний домик, состоявший, казалось, из одних только белых фронтонов, веранд и башенок. Сад напоминал смягченную, сглаженную версию лондонского Воксхолл-Гарденз. У домика притаилась кучка солдат регулярной датской армии, но британцев видно не было, и никто не стрелял. Не зная, что делать, капитан ополченцев побежал за советом к армейскому офицеру, а его подчиненные тем временем расположились на травке. Дальше к северу небо прочертили дымные дорожки. Снаряды, подумал Шарп. Вдалеке глухо бухнуло.

– Даже если они захватят это,– Йене махнул рукой, показывая, что имеет в виду пригороды,– им все равно не пробиться в город.

– А если будут бомбардировать?

Йене нахмурился.

– То есть стрелять из пушек? – Лицо его отразило высшую степень сомнения.– Нет, по городу они стрелять не станут! Здесь ведь женщины и дети.

Капитан вернулся с двумя конными сопровождающими, кавалерийским офицером и штатским. Присмотревшись, Шарп узнал в них Лависсера и Баркера. Они стояли совсем близко, и стрелок тут же отвернулся. Лависсер, судя по тону, обрушился с обвинениями на ополченцев.

– Требует, чтобы мы наступали,– перевел Йене.

Лависсер, обнажив саблю, занял место во главе ополченцев, Баркер расположился в арьергарде. Шарп, проклиная себя за то, что не позаботился зарядить пистолет, натянул шляпу на глаза. Возиться с оружием теперь было поздно – ополченцы уже бежали к деревьям. Причем бежали кучкой, так что если бы у британцев была пушка, крови пролилось бы немало.

– Будем атаковать сбоку,– сообщил Йене.

– То есть с фланга?

– Да, с фланга. Когда все кончится, вы сможете взять английский мушкет. Лучше, чем этот маленький пистолетик.

Лависсер повел батальон к роще. Вниз по склону вилась тропинка, и майор, уверовав, что противника вблизи нет, пришпорил коня и вырвался вперед. Севернее явно шел бой, потому что оттуда доносился частый треск мушкетов, но в этой части сада не происходило ничего, и ополченцы, полагая, что обходят южный фланг британцев, следовали за Лависсером вдоль мелкого ручейка, питавшего декоративный пруд. Майор прокричал какой-то приказ, требуя, наверное, перестроиться в шеренги. Моряки – все в соломенных шляпах и с косичками – показали, как это делается, перестроившись в четыре ряда, а два сержанта растащили кое-как остальных. Лависсер, возбужденно жестикулируя, лихо гарцевал впереди.

– Говорит, что британцев мало,– перевел Йене.

– А он-то откуда знает? – удивился Шарп.

– Он ведь офицер.

В сторону Шарпа майор не смотрел, а Баркер по-прежнему держался далеко позади. Ополченцы, все три сотни, поднимались теперь по западному склону. С трудом сколоченный строй рассыпался, как только они достигли деревьев. Справа от Шарпа время от времени били мушкеты. В какой-то момент у него даже мелькнула мысль, что неорганизованная толпа энтузиастов и впрямь сметет британский фланг. К счастью, он шел в задней шеренге и на левом фланге, далеко от Лависсера и звуков боя. Пытаясь зарядить пистолет на ходу, стрелок размышлял, нельзя ли как-нибудь схватить майора и перетащить его на британские позиции.

Впереди сухо треснул мушкетный выстрел. Датчане еще находились между деревьями, но впереди, примерно в сотне шагов, начиналась открытая местность. Над дальним краем полянки повис клуб дыма. Снова зазвучали мушкеты. Лависсер пришпорил коня, и неуправляемая людская масса задвигалась, побежала.

Шарп взял как можно левее. Он уже видел красномундирников, но их было мало. Скорее всего, на краю леса рассыпались британские стрелки, и это означало, что где-то неподалеку целый батальон. Датчане заволновались, и Шарп отчетливо увидел красномундирника – судя по эполетам, из легкой роты. Следовательно, остальные девять рот рядом и уже готовы открыть огонь. Датчане, не догадываясь о том, что их ожидает, видели только отступающих красномундирников и принимали это за победу. Лависсер, похоже, придерживался того же мнения, потому что завопил во все горло, как преследующий лису охотник, и вскинул саблю, готовясь рубить налево и направо.

Красномундирники, отстреливаясь, отходили. Пока один перезаряжал, другой опускался на колено и стрелял. Потом стрелял второй, прикрывая перезаряжающего на ходу товарища. Кто-то из датчан уже лежал неподвижно на траве, кто-то, спрятавшись за деревом, с недоумением и страхом смотрел на окровавленное бедро. Остальные стреляли из мушкетов на бегу, не целясь, и пули уходили по большей части вверх. Впереди прозвучал свисток – стрелков отзывали назад, к остальным девяти ротам батальона. Первым эти роты увидел, должно быть, Лависсер – предатель вдруг резко, так что из-под копыт его коня полетел мох, натянул поводья. Он еще успел что-то крикнуть, наверное, приказывая своим людям остановиться, но…

Наступающий батальон дал залп.

Британцы выждали, пока датчане выйдут из леса, и только тогда ударили по врагу. Пули расщепляли стволы, срезали ветки, ввинчивались в тела и ударяли по прикладам мушкетов. Удивительно, но ни одна не задела Лависсера.

– Огонь! – кричал он по-английски.– Огонь!

Большинство датчан не обращали на него ни малейшего внимания. Предвкушая победу, они выбежали на открытое пространство и оказались вдруг перед растянувшейся за канавой, шагах в пятидесяти, линией красномундирников. Блеснули на солнце и опустились шомпола. Пробежали по траве огоньки от упавших на землю пыжей. За выпрямившимися солдатами мелькнул офицер в надвинутой низко треуголке. Уткнулись в плечи приклады. Только теперь ополченцы осознали опасность, и те, кто уже зарядил мушкеты, навели их на британцев. Другие, пробежав вперед, поняли, что оторвались от своих, и остановились в нерешительности. Атакующие потеряли строй, а противник готовился дать второй залп.

– Взвод, огонь! – скомандовал британский офицер, и Шарп, схватив за руку растерявшегося Йенса, упал вместе с ним на землю.

– Что? – запротестовал датчанин.

– Пригнись! – рыкнул Шарп.

Первый взвод дал залп, и тут же за ним второй. От грохота выстрелов заложило уши. Грязно-серый дым скрыл стреляющих. Пули зашлепали по сбившимся в беспорядке ополченцам. Шарп уткнулся лицом в траву. Залп следовал за залпом, и каждый посылал по пятьдесят пуль в смятенных, оторопевших датчан. Шарп, впервые оказавшийся под огнем британской пехоты, лежал, не шевелясь и только сильнее вжимаясь в землю. Йене пальнул из мушкета, но сделал это с закрытыми глазами, и пуля ушла высоко вверх.

Датчанин поднялся на колени, чтобы перезарядить мушкет, и тут справа, из-за деревьев, выступил еще один британский батальон. Казалось, отворились врата ада.

Пуля расколола приклад и выбила мушкет из рук Йенса, а выстрелы все гремели, и датчанам оставалось только прятаться от этого непрерывного огня. Британские батальоны били с двух сторон, и Шарп отполз назад. Оглянувшись, он увидел, что Баркер скрылся, а Лависсер еще мечется за спинами ополченцев, призывая их сомкнуть строй и стрелять. Сам он успел разрядить в дымовую завесу оба своих пистолета, потом пуля угодила коню в круп, и животное пошатнулось. Лошадь попыталась остаться на ногах, но, получив еще несколько пуль, стала заваливаться набок. Майор успел, однако, отбросить стремена за мгновение до того, как очередная пуля выбила фонтан крови из головы несчастного скакуна, и, отскочив на пару шагов, упал на землю. Шарп отполз еще немного назад и, добравшись до небольшого овражка, вскочил и метнулся к деревьям – укрыться, отсидеться до конца боя, а потом присоединиться к своим.

Йене последовал за ним. Плотник ошалело оглядывался, втягивая голову при каждом новом залпе.

– Что случилось?

– Там настоящие солдаты,– хмуро ответил Шарп. Датские моряки попытались организовать строй, но 2-й британский батальон, продвинувшись вперед шагов на десять, ударил по ним с фланга, и моряки присели, словно над ними пронесся ураган. Кто-то один выстрелил в ответ, но бедняга оставил в стволе шомпол, и ему раздробило ногу. Два батальона красномундирников преподавали любителям-ополченцам беспощадный урок войны. Со стороны это, возможно, выглядело легко, но Шарп знал, сколько часов нужно потратить, чтобы добиться такого результата.

Йене потянул его в сторону.

– Какого черта…– начал лейтенант, и тут рядом выстрелил пистолет, и пуля с визгом ударилась о дерево у него за спиной.

Шарп обернулся, увидел сидящего на лошади Баркера, поднял пистолет и спустил курок. Выстрела, однако, не последовало – он так и не успел насыпать порох. Лейтенант отбросил бесполезное оружие, выхватил из ножен саблю и побежал к Баркеру, который поскакал вниз по склону. Укрывшись под кроной, он развернул коня и через секунду выскочил навстречу Шарпу со вторым пистолетом в руке. Стрелок метнулся в сторону, но Баркер не спешил тратить пулю.

Лейтенант пригнулся за кустом. Вложил в ножны саблю и вытащил второй пистолет. Зарядка требовала много времени, но он все же достал пороховой рожок и принялся за дело. Баркер был уже близко. Метнув взгляд в сторону врага, Шарп увидел лошадь всадника – значит, Баркер решил преследовать его пешим. Уходи, сказал он себе. Уходи побыстрее, потому что Баркер знает, где ты. Медлить было нельзя. Он сунул рожок в карман, рванул через полянку, нырнул в рощицу, прыгнул вниз с отвесного склона и перекатился за лавровый куст. Наверху уже слышались тяжелые шаги Баркера, но Шарп посчитал, что выиграл достаточно времени, чтобы зарядить наконец пистолет. Британцы снова дали залп, и несколько ушедших в сторону пуль хлестнули по листьям у него над головой.

Он засыпал порох, забил пулю и, услышав топот, вскинул голову – Баркер несся вниз по склону, спеша положить конец затянувшейся охоте. Шарп понял, что не успеет насыпать порох на полку, но все же поднялся и вскинул пистолет, рассчитывая смутить противника.

Баркер попался на крючок – увидев наведенный на него пистолет, он поспешно, не целясь, выстрелил. Пуля прошла мимо. Шарп достал рожок. Поняв, что его провели, Баркер зарычал и выхватил саблю.

– Думаешь, одолеешь меня этим? – усмехнулся Шарп.

Баркер помахал клинком. Наверное, это была одна из старых сабель Лависсера – с тонким, гибким, но чересчур легким лезвием. Шарп неплохо стрелял, умел пользоваться ножом, ловко управлялся с дубинкой, но сабли не любил.

– Никогда этим не пользовался,– бросил в ответ Баркер и, срубив пару веток с куста, хмуро посмотрел на врага.– Так ты все это время был в городе?

– Да.

– А он думал, что ты удрал.

– Плохо искал – я, в общем-то, и не прятался.

– Некогда ему было тебя искать. Так ты, никак, к своим собрался?

– Да.

– Тогда убирайся поживей.– Баркер кивнул в сторону холма.

Удивленный таким предложением, Шарп даже опустил саблю.

– Идем со мной.

Баркер обиженно насупился.

– Я не перебежчик.

– Тогда что же не нападаешь?

– С этим я тебя не одолею.– Он повертел клинок и с сожалением покачал головой.– С ними у меня плохо получается. Не научился в свое время. Так что, скорее всего, это ты меня порежешь. Нету смысла. Только не думай, я не испугался. Увижу, что вернулся в город, прикончу. Я не джентльмен, как некоторые, и дерусь только тогда, когда знаю, что возьму верх.– Баркер отступил в сторону и махнул рукой.– Давай, лейтенант, вали отсюда.

Не воспользоваться столь любезным предложением было бы глупо, и Шарп, не спуская с противника глаз, начал отступать, но тут из-за деревьев донесся знакомый голос Лависсера. Баркер отозвался не сразу, взглянув предостерегающе на стрелка, и голос повторил уже с ноткой нетерпения:

– Баркер!

– Я здесь, сэр! – крикнул слуга и, повернувшись к Шарпу, вполголоса добавил: – У него пистолет.

Тем не менее спешить лейтенант не стал. Он видел, как Лависсер стрелял из пистолетов, и сомневался, что тот успел перезарядить их. Оставался еще шанс, совсем, правда, небольшой, что ему удастся задержать предателя до подхода британцев.

В том, что красномундирники вот-вот поднимутся на холм, сомнений не оставалось. Под ураганным неприятельским огнем только моряки сохранили присутствие духа и некоторое подобие дисциплины, но при этом им достало ума осознать бессмысленность сопротивления и отступить к роще, прихватив с собой раненых. Самые сообразительные из ополченцев последовали их примеру. От залпового огня у многих заложило уши, и они просто вжались в землю под серым дымом, плывущим над забрызганной кровью поляной. Один из сержантов попытался поднять соотечественников в контратаку, но поймал пулю в горло. Он опрокинулся на спину, раскинув ноги, и затих, а его мушкет пополз вниз по склону. Пули продолжали бить по убитым, и безжизненные уже тела дергались.

– Прекратить огонь! – прозвучала команда.

– Прекратить огонь!

– Пристегнуть штыки!

Спустившись вниз на брошенной Баркером лошади, Лависсер увидел сначала своего слугу, а потом и Шарпа. Удивившись в первый момент, он улыбнулся.

– Черт возьми, Ричард! Что вы здесь делаете? – весело спросил предатель.

– Пришел за вами.

Лависсер взглянул на холм. Остатки его части бежали, из-за деревьев должны были вот-вот показаться красномундирники, но гвардеец прекрасно владел собой и не выказывал ни малейшего признака паники или страха.

– Чертовы ополченцы. Да, красномундирники хороши. Как дела, Ричард?

– А вы сменили ремесло? – ухмыльнулся Шарп. – Солдата из вас не получилось, так дергаете зубы, а?

– Ох, Ричард,– нахмурился майор,– шутки у вас неостроумные.

Баркер сделал шаг, и Шарп поднял саблю, но слуга всего лишь встал между лейтенантом и своим господином.

– Вы же не за датчан воюете, а за лягушатников.

– Это одно и то же,– пожал плечами Лависсер, доставая пистолет.– Дания – маленькая страна и в любом случае легла бы либо под Англию, либо под Францию. Первыми подоспели британцы, но все, чего они достигли, это подтолкнули малышку в объятия Франции. Сильно сомневаюсь, что император оставит кронпринцем проштрафившегося Фредерика.– Он засыпал в дуло пороху.– Скорее всего, Бонапарт постарается найти ему на смену человека молодого и энергичного.

Баркер шагнул к Шарпу, который отмахнулся от него саблей.

– Все в порядке,– сказал Лависсер слуге,– я сам позабочусь о лейтенанте.

– Я сказал ему, сэр, чтобы уходил. Он был в городе.

Лависсер удивленно вскинул брови.

– Ты очень великодушен, Баркер.– Майор посмотрел на Шарпа.– Не хочется убивать вас, Ричард. Вы мне нравитесь. Удивлены? Впрочем, это не важно. Важно то, что мистер Сковгаард остается без защитника. Не так ли?

– Думайте, что хотите.

– Вы чрезвычайно мне удружили, Ричард.– Лависсер загнал пулю и задумчиво посмотрел на пистолет.– Согласитесь, наш Оле до невозможности скучен. Не терплю таких. Честный, трудолюбивый, набожный. Его существование – оскорбление для меня.– Он поднял пистолет.– А вот дочь у него хороша.

Шарп выругался. Лависсер рассмеялся, и в этот момент долетевший с холма крик заставил его обернуться. Из-за деревьев выступила шеренга солдат.

– Сюда! – крикнул Шарп.– Сюда! Быстрее!

Прогремел выстрел, и пуля срезала листья над головой предателя. Несколько человек в красных мундирах быстро спускались по склону. Лависсер развернул коня.

– Au revoir, Ричард! – бросил он через плечо.

Шарп бросился было за ударившейся в бегство парочкой, но тут над головой засвистели пули, и ему пришлось пригнуться. Лависсер и Баркер уже скрылись из виду.

Шарп сбросил плащ и поднял незаряженный пистолет. Он уже заметил синий кант на красных мундирах солдат – валлийские фузилеры. Их штыки грозно смотрели в его сторону. Положение спас сержант, коротышка с широкой, плоской физиономией. Заметив форму незнакомца, он остановил своих людей и удивленно покачал головой.

– Я же не пьян, а, Гарри?

– Не больше, чем всегда, сержант,– ответил стоявший поблизости рядовой.

– Похоже, стрелок, а? Шарп бросил саблю в ножны.

– Здравствуйте, сержант.

– Сэр! – Валлиец дернулся, пытаясь принять стойку «смирно».– Разрешите поинтересоваться, сэр, какого черта здесь делают стрелки?

– Я немного заблудился, сержант.

С холма спустился капитан с дюжиной солдат и захваченным в плен Йенсом.

– Что здесь происходит, сержант Дэвис?

– У нас тут стрелок, сэр. Заблудился.

– Лейтенант Шарп, сэр. Вы не знаете, где сейчас сэр Дэвид Бэрд?

– Сэр Дэвид?

– У меня к нему поручение,– соврал Шарп. – И этот парень со мной.– Он указал на Йенса.– Проводили рекогносцировку в городе. Приятное утро, не так ли? – С этими словами он зашагал вверх по склону.

Капитан последовал за ним.

– Вы были в городе?

– Да. Приятное место, но слишком много церквей. Остается только надеяться, что Бог не перейдет на их сторону – уж слишком много молитв ему там возносят.– Он похлопал Йенса по спине.– Ты в порядке?

– Да, – ответил растерянный Йене.

– Вышли из города с датчанами? – спросил капитан.

– Да, с ополченцами. Но имейте в виду, на следующем холме рота настоящих солдат. Правда, без артиллерии.

Он остановился, оглядывая усеянную телами вершину. Валлийские волынщики помогали раненым, несколько пленных с несчастным видом стояли в сторонке, отворачиваясь от плывущего в воздухе дыма.

– Так вы знаете, где сэр Дэвид?

– С бригадой. Думаю, вон там.– Капитан указал за канаву.– Последний раз я видел его возле оранжерей.

– Вы со мной, Йене? – наигранно бодро спросил Шарп. Сказать по правде, на душе было скверно. Пришло время держать ответ.

И признаваться в еще одной неудаче.

Глава седьмая

Отведя Йенса подальше, за канаву, где их не видели красномундирники, Шарп кивнул в сторону города.

– Иди туда и держись низины. Не останавливайся и не высовывайся.

Йене нахмурился.

– Так вы не американец?

– Нет.

Датчанин, однако, не спешил уходить.

– А что будет здесь?

– Догадаться нетрудно. Это настоящие солдаты, парень. Они умеют воевать. – Шарп достал из-за пояса второй пистолет.– Знаешь Ульфедт'с Пладс?

– Конечно.

– Отыщи Оле Сковгаарда. Отдай ему пистолет. И поспеши, пока британцы не захватили весь сад. Держись поближе вон к тем деревцам и иди прямо к воротам. Понял?

– Вы англичанин?

– Англичанин.– Шарп сунул датчанину незаряженный пистолет.– И спасибо. Ты спас мне жизнь. Давай. Поторапливайся.

Йене еще раз посмотрел на него, повернулся и побежал. Проводив датчанина долгим взглядом, Шарп перекинул через плечо плащ и зашагал в противоположном направлении. Провал, с горечью думал он. Полный провал.

Через пару минут он поднялся на ближайший холмик. Свежая канава, из-за которой совсем недавно стреляли фузилеры, была, очевидно, началом новой оборонительной линии датчан, которые не успели ни нарастить бруствер, ни установить орудия. Теперь стоявшие на вершине красномундирные саперы рассматривали в подзорные трубы городские стены. Судя по всему, они собирались установить здесь артиллерийскую батарею. На юге виднелось море, а с другой стороны холма, по овражку, шел к теплице садовник с саженцами. На другом холме группа конных британских офицеров наблюдала за наступлением через рощу еще одного батальона. В воздухе висел густой дым. Датчане, отступая из пригородов, подожгли несколько домов, вероятно, для того, чтобы противник не смог использовать их как передовые позиции. Дальше к северу упорно били невидимые орудия – воздух вздрагивал от выстрелов, небо прочерчивали полосы дыма.

Генерал-майор Бэрд, несмотря на ранение в руку и стекающую по щеке кровь – другая пуля оцарапала ему щеку,– пребывал в возбужденном состоянии. Он сам возглавил наступление бригады, обратил в бегство пару вражеских солдат, зарубил нескольких отважных олухов-ополченцев и теперь наблюдал за тем, как его люди занимают южные подступы к Копенгагену, отрезая город от остальной части острова. Его адъютант и племянник, капитан Гордон, напрасно призывал генерала к осторожности – в жаркой схватке Бэрд чувствовал себя в своей стихии. Он бы с удовольствием продолжил наступление и дальше – через южный пригород, за каналы и в сам город.

– К ночи флот был бы наш,– твердил генерал.

Лорда Памфри, штатского советника, представлявшего Форин офис, воинственность Бэрда чрезвычайно беспокоила, и капитану Гордону приходилось изыскивать все новые доводы, которые удержали бы старого вояку от рискованных шагов.

– Сомневаюсь, сэр, что лорд Кэткарт одобрил бы преждевременный штурм.

– Кэткарт ведет себя как баба,– проворчал Бэрд. – Лишний шаг боится сделать.– Он нахмурился, заметив, что лорд Памфри пытается привлечь его внимание.– В чем дело?

Взгляд его проследовал в том же направлении, куда указывала рука его светлости. По тропинке от теплицы шел офицер в форме стрелкового полка.

– Лейтенант Шарп, сэр Дэвид,– подсказал Памфри.

– Боже! – Бэрд уставился на Шарпа.– Боже! Гордон! Займитесь им! – Отдав этот приказ, генерал, чувствовавший себя в некоторой степени причастным к постыдной неудаче, пришпорил коня.

Гордон спешился и в сопровождении Памфри направился навстречу Шарпу.

– Итак, вы выбрались из города?

– Да, сэр, я здесь.

От слуха Гордона не укрылись прозвучавшие в голосе лейтенанта горькие нотки. Взяв Шарпа под руку, он провел его в глубь теплицы, где ординарец генерала уже развел огонь и кипятил воду для чая.

– Мы слышали о Лависсере,– мягко сказал капитан.– Просчитали в «Берлингске тиденде».

– Там сказано, что вы наемный убийца.– Лорд Памфри поежился.– Какая мерзость. Мы, разумеется, направили письмо его высочеству с опровержением этих гнусных обвинений.

– Да, все весьма прискорбно,– вздохнул Гордон, – и мне очень жаль, что вы оказались впутаны в это неприятное дело. Но откуда нам было знать…

– Вы и сейчас ничего не знаете,– сердито оборвал его Шарп.

– Незнаем? – Гордон попытался найти чашки. – На следующий после вашего отбытия день мы выяснили, что капитан Лависсер, помимо того, что погряз в долгах, нарушил данное обещание. Речь, разумеется, о женщине. Она утверждает, что он обманул ее, пообещав жениться и даже назначив дату свадьбы. Бедняжка, похоже, беременна. Разумеется, Лависсер был только рад возможности улизнуть из страны. К сожалению, ему удалось убедить казначейство финансировать этот побег.

– Министерство иностранных дел возражало против этого плана,– вставил лорд Памфри.

– Не сомневаюсь, что вы еще не раз напомните нам об этом.– Гордон пожал плечами.– Мне жаль, Шарп. Если бы мы узнали раньше, то, разумеется, ни за что бы его не отпустили.

– Все еще хуже,– сказал Шарп.

– А вот и чай! – воскликнул капитан.– Или это сон? Ну, не важно. Спасибо, Босуэлл.– Гордон принял из рук ординарца чашку и протянул ее лейтенанту.

Лорд Памфри от предложенного чая отказался. Он уже не выглядел щеголем, как в Лондоне, и отказался от белого сюртука в пользу коричневого, но все равно чувствовал себя не в своей тарелке. Открыв табакерку, Памфри взял щепотку и вдруг содрогнулся – по склону холма брел раненый датчанин. Голова его была залита кровью, и два фузилера пытались наложить повязку, но раненый постоянно вырывался и кидался прочь, успевая сделать несколько нетвердых шагов.

– Так расскажите нам о том, чего мы не знаем, – попросил лорд Памфри, отворачиваясь от ужасного зрелища.

И Шарп рассказал обо всем. Как Баркер пытался убить его на берегу. Как он добрался до Оле Сковгаарда, и как тот выдал его Лависсеру. Рассказал о французах, о ночной схватке в доме благочестивого торговца и о трех телах, закопанных в землю у дальней стены сада. О мадам Виссер и об окровавленных зубах на полированном письменном столе.

– Лависсер предатель,– закончил лейтенант.– Он работает на французов.

Лорд Памфри встретил это известие с удивительным спокойствием. Некоторое время он, казалось, лишь вслушивался с доносящееся с севера натужное уханье орудий.

– Канонерки,– печально произнес посланец Форин офиса.– Не перестаю удивляться военным. Их бюджет увеличивается из года в год, а создать современное оружие никак не удается. Сейчас, к примеру, выясняется, что их канонерки лучше наших. Легче держатся на плаву и груза берут больше. А результаты удручающие.– Фузилеры на склоне холма повалили наконец раненого датчанина, и Памфри, дабы избавить себя от душераздирающих криков, прошел в глубину теплицы.– Значит, капитан Лависсер все еще в городе?

– Несколько минут назад он был в этом самом саду,– с горечью ответил Шарп.– Говорил, что Бонапарту скоро понадобится для Дании новый правитель. Вроде него. В последний раз я видел ублюдка драпающим с поля боя как трусливый заяц.

– Разумеется, мы будем все отрицать,– заметил Гордон.

– Отрицать? – удивился Шарп.

Капитан Гордон укоризненно покачал головой.

– Мой дорогой лейтенант, мы же не можем признаться, что адъютант герцога Йоркского был платным осведомителем и работал на французов. Это привело бы к самым ужасным последствиям.

– К катастрофическим последствиям,– уточнил лорд Памфри.

– Так я могу рассчитывать на ваше благоразумие? – спросил Гордон.

Прихлебывая из кружки чай, Шарп смотрел на тянущиеся в небо густые струйки дыма. Их могли бы оставить снаряды, но поскольку снаряды так высоко не летают, то… Наверное, ракеты, подумал он. В последний раз Шарп видел их в Индии.

– Я буду молчать, если остаюсь офицером. Офицеру ведь можно приказать.

То была попытка шантажа. Шарп понимал, что самовольно покинул место службы в бараках Шорнклиффа и не ждал пощады от полковника Бекуита. Рассчитывать приходилось только на заступничество генерала Бэрда, но сэр Дэвид обещал поддержку лишь в том случае, если миссия окажется успешной, а он задание провалил. Другое дело, что признаваться в провале никто не желал.

– Конечно, а как же иначе,– согласился капитан Гордон.– Вы остаетесь в своем полку, а все обстоятельства сэр Дэвид лично объяснит вашему полковнику.

– Если, разумеется, вы сохраните случившееся в тайне,– добавил лорд Памфри.

– Я буду молчать,– повторил Шарп.

– Расскажите мне об Оле Сковгаарде,– попросил лорд.– Думаете, ему угрожает опасность?

– Конечно, черт возьми. Только он не захотел, чтобы я оставался с ним, потому что ему не нравятся действия британцев. Старика охраняют с дюжину калек с допотопными мушкетами, но против Баркера и Лависсера им и пары минут не продержаться.

– Надеюсь все же, что вы ошибаетесь,– негромко произнес лорд Памфри.

– Я хотел остаться,– продолжал Шарп,– да только этот упрямец не пожелал, чтобы я осквернял его дом. Сказал, что вверяется Господу.

– Ну, ваша роль сыграна,– заключил Гордон. – Лависсер изменник, золото ушло, нас оставили с носом. Но вы, лейтенант, ни в чем не виноваты. Вы вели себя достойно, и я обо всем извещу полковника Бекуита. Кстати, вам известно, что ваш полк тоже здесь?

– Я знаю, сэр.

– Стоит чуть дальше к югу, возле местечка с названием Кеге. Так что отправляйтесь туда.

– А как быть с Лависсером?

– Полагаю, мы его больше не увидим,– невесело заметил Гордон.– Город, конечно, возьмем, в этом можно не сомневаться, но наш дружок, достопочтенный Джон, наверняка сумеет забиться в какую-нибудь щелочку, а обыскать каждый дом, от чердака до подвала, нам не по силам. Думаю, казначейству придется смириться с потерей сорока трех тысяч гиней. Впрочем, они ведь могут позволить себе такую потерю, не так ли, милорд? Кстати, Шарп, в городе много продовольствия?

– Продовольствия? – Неожиданный переход на другую тему застал лейтенанта врасплох.

– Да. Они хорошо обеспечены?

– Так точно, сэр. Пока я там был, в город все время подвозили продукты. И на телегах, и на судах. Склады забиты зерном.

– Жаль, – пробормотал капитан.

Шарп, до которого смысл вопроса дошел только теперь, нахмурился. Если город обеспечен продовольствием, он способен выдержать долгую блокаду. Но блокаде есть альтернатива, и, подумав о ней, Шарп вздрогнул.

– Вы же не собираетесь бомбардировать город, сэр?

– Нет? – беспечно осведомился лорд Памфри. – Почему же?

– Но там женщины и дети, милорд.

Его светлость вздохнул.

– Да, Шарп, женщины и дети. И еще корабли. Не забывайте о кораблях. Из-за них мы здесь.

Гордон улыбнулся.

– Есть и хорошие новости, лейтенант. Мы обнаружили подземные трубы, по которым в город поступает чистая вода. Перекроем их, и, может быть, это принудит датчан к капитуляции? Но слишком долго ждать нельзя. Погода на Балтике такова, что через несколько недель нам придется вернуться. Корабль вещь хрупкая.– Он достал из кармана блокнот, вырвал страничку и написал несколько слов.– Возьмите, это пропуск. Идите на север. Найдите большой дом из красного кирпича, там наша штаб-квартира. Узнайте, отправляется ли на юг какая-нибудь часть, а потом доберитесь с ней до вашего полка. Мне очень жаль, что мы вовлекли вас во все это дело. И помните, ничего не случилось. Хорошо? Ничего не было.– Он выплеснул на землю остатки чая.

– То был всего лишь сон, лейтенант,– добавил Памфри.– Дурной сон.

С этими словами капитан и лорд отправились к генералу Бэрду.

– Выпроводили? – спросил сэр Дэвид.

– Я отослал его в полк, сэр, а вам придется подписать рекомендательное письмо полковнику Бекуиту.

Бэрд нахмурился.

– С какой стати?

– С такой, сэр, что тогда никто не свяжет вас с адъютантом герцога Йоркского и по совместительству французским шпионом.

– Будь они прокляты! Чтоб им гореть в адском огне!

– Вот именно,– сказал Памфри.– Вы очень точно выразились.

Шарп пошел на север, а Йене пошел на юг, но не послушался совета Шарпа. Вместо того чтобы поспешить в город, юный плотник не устоял перед искушением свернуть на север и выяснить происхождение доносящейся оттуда мушкетной стрельбы. Там-то он и попал на глаза стрелкам королевского германского легиона. То были егери, охотники, вооруженные винтовками, и, увидев в руке чужака пистолет, они всадили ему в грудь три пули.

Все шло не так. Но Копенгаген все же был окружен, датский флот заперт в ловушке, а Ричард Шарп остался жив.

Генерал Кастенскьольд получил приказ напасть на южный фланг окруживших Копенгаген британских войск и собирался его исполнить. Он мечтал о славе и страшился поражения, а потому настроение его колебалось от оптимизма до глубочайшего уныния.

Ядро его войска составляли немногочисленные части регулярной армии, но подавляющее большинство четырнадцатитысячной армии состояло из ополченцев. Лишь некоторые из них прошли какую-то военную подготовку и были должным образом вооружены, куда больше было новичков, носивших деревянные башмаки и оружие, более подходящее крестьянину, чем солдату. Пришли они из окрестных деревень или крохотных городков южной Зеландии.

– Все горят энтузиазмом,– сказал генералу адъютант.

Новость не обрадовала командующего – скорее наоборот. Восторженные молодые люди рвутся в бой, не представляя в должной мере, что такое война, однако же долг и патриотизм требовали, чтобы он повел их на север и ударил по неприятелю, взявшему в кольцо столицу, а потому генерал снова и снова пытался убедить себя в том, что в их пользу может сыграть элемент внезапности. Может быть, ему удастся углубиться в занимаемые британцами территории и добраться до осадных укреплений раньше, чем неприятель сообразит, что происходит. Генерал даже позволял себе мечтать о том, что его армия сокрушит врага и уничтожит только что установленные батареи, но в глубине души понимал – исход будет другим, далеко не столь счастливым. Однако приказ есть приказ, а значит, дело должно быть сделано, и Кастенскьольд старался не выказывать пессимизма.

– У противника есть части к югу от Роскильде? – обратился он к адъютанту.

– Какие-то есть,– последовал беспечный ответ.

– Какие именно? Какова их численность?! – рявкнул генерал.

Адъютант молчал, роясь в донесениях, поступивших из самых разных источников. Судя по этим донесениям, британцы появились в Кеге, но в незначительном количестве.

– Менее пяти тысяч,– подал наконец голос адъютант.– Школьный учитель из Эжбе сообщает о шести тысячах, но я уверен, что он преувеличивает.

– На школьных учителей можно положиться,– возразил Кастенскьольд.– И кто ими командует?

– Некий…– Снова зашуршали бумажки.– Сэр Артур Уэлсли.

– Кто такой?

– Служил в Индии. По крайней мере, так пишет тот учитель. Их офицеры расположились в школе, так вот, по их словам, сэр Уэлсли приобрел определенную репутацию именно в Индии.– Адъютант отбросил письмо как ненужную бумажку.– Уверен, бить индусов не так уж трудно.

– Вы уверены, вот как? – скептически усмехнулся генерал.– Будем надеяться, что этот сэр Артур так же недооценивает нас, как вы недооцениваете его.

Надежды на победоносный марш через британские позиции и триумфальный выход к Копенгагену быстро таяли. Присутствие даже незначительных сил противника означало, что они не только обнаружат армию Кастенскьольда, но и вовремя известят об опасности своих товарищей. А если в распоряжении опытного генерала есть пять-шесть тысяч солдат, то рассчитывать на прорыв и вообще не приходится. Но приказ есть приказ, и его надо исполнять – с кронпринцем не поспоришь. И Кастенскьольд распорядился двигаться на север.

Стояла прекрасная летняя погода. Датская армия шла по трем дорогам, оставляя в теплом воздухе клубы пыли. Пехоту поддерживала артиллерия – с десяток полевых орудий, столь древних, что командовавший батареей капитан то и дело выражал сомнения в прочности стволов, которые могли и не выдержать долгой стрельбы.

– Использовали их главным образом в церемониальных целях. Для салютов по случаю дня рождения короля. А настоящих ядер они уже лет пятнадцать как не видели.

– Но стрелять-то будут? – спросил генерал.

– Должны,– не совсем уверенно ответил капитан.

– Ну так озаботьтесь, чтобы стреляли,– бросил Кастенскьольд.

Присутствие артиллерии поднимало боевой дух солдат, но только не их командующего. Он предпочел бы видеть у себя батарею более надежных орудий, но все новые пушки остались в Гольштейне, где ожидалось вторжение французов, ныне маловероятное. Зачем Франции нападать на Данию, если Британия сама вынуждает Северное королевство идти в союзники к Бонапарту? В результате лучшие войска и пушки датской армии оказались отрезанными от Зеландии британским флотом. Кастенскьольд отдавал себе отчет и в том, что в Гольштейне остались и лучшие генералы, а значит, все надежды Дании возлагались теперь на него, уже немолодого, педантичного генерала, имевшего в своем распоряжении батарею ветхих орудий и четырнадцать тысяч необученных солдат. И все же мечты о победе и славе не оставляли его.

По стерне проскакал кавалерийский эскадрон. Выглядели кавалеристы неплохо, а их беззаботный смех внушал оптимизм. Впереди, над северной кромкой горизонта, повисло небольшое серое облако. Возможно, то был дым крупных орудий Копенгагена, но определить точно генерал не мог.

Надежды Кастенскьольда окрепли после полудня, когда кавалерийские патрули доложили, что британские войска сэра Артура Уэлсли ушли из Кеге. Почему – этого не знал никто. Британцы пришли, простояли ночь и ушли, так что дорога на Копенгаген, похоже, осталась открытой. Мечты генерала обрели дополнительную поддержку, когда вечером его армия достигла Кеге и обнаружила, что данные кавалеристов соответствуют действительности. Дорога на столицу была свободна. Командир местного ополчения, энергичный бакалейщик, сразу после ухода британцев приступил к возведению оборонительных сооружений вокруг городка.

– Пусть только вернутся, мы зададим им жару! – воинственно заявлял он.

– У вас есть основания полагать, что они вернутся? – осведомился Кастенскьольд, с любопытством оглядывая впечатляющие укрепления.

– Надеюсь, что вернутся! Уж мы им зададим! – Далее бакалейщик сообщил, что видел три британских полка, два в красных мундирах и один в зеленых. – Тысячи две, на мой взгляд, вряд ли больше.

– Орудия?

– Орудия тоже, но пушки ведь и у нас есть.– Бакалейщик с гордостью кивнул в сторону въезжающей в город артиллерии.

На ночлег армия остановилась в Кеге. В поле, к западу от города, местные жители вроде бы видели каких-то всадников, но ко времени прибытия генерала они исчезли. Кастенскьольд спросил, были ли они в форме, но толкового ответа так и не получил. Возможно, это были местные. Возможно, вражеский патруль. Большая часть армии расположилась в поле, где между рощами и лугами пробегала маленькая речка; некоторым повезло больше – им достались городские помещения; а сам генерал разместился в доме приходского священника за церковью Святого Николая, где постарался убедить гостеприимного хозяина в том, что все будет хорошо.

– Бог нас не оставит,– утверждал командующий, и его заверения получили дополнительную поддержку ближе к полуночи, когда вернувшийся конный патруль доложил, что проехал до самого Роскилде, где и обнаружил вполне боеспособный гарнизон.

Генерал решил, что утром отправит туда распоряжение, чтобы все защитники городка выступали маршем в сторону Копенгагена. Маневр был рассчитан на то, чтобы отвлечь неприятеля и дать основным силам возможность проскользнуть незамеченными вдоль побережья. Надежды вспыхнули с новой силой, а загадочные всадники как-то позабылись.

Задолго до рассвета генерал позавтракал холодной селедкой, сыром и хлебом. Армия пробуждалась и готовилась к выступлению. Неприятную новость принес один из полковников, явившийся в дом пастора с сообщением, что его полку выдали боеприпасы неподходящего калибра.

– Стрелять можно,– сказал полковник,– но пули повредят стволы.

Полковником был сыродел из Вордингборда, не горевший особым желанием вести против регулярной армии обутых в деревянные башмаки солдат.

Приказав адъютанту разобраться с проблемой, Кастенскьольд нацепил саблю. За окном кричали чайки. Сегодня, думал он, я либо обрету славу, либо впаду в бесславие. Его армии предстояло пройти по берегу моря, под самым боком у британского флота, и при удаче пробиться через охватившее столицу вражеское кольцо.

– Молотки и гвозди.

– Молотки и гвозди? – растерянно переспросил адъютант.

– Да, загоним в английские пушки,– бросил раздраженно генерал – неужели ему одному надо думать за всю армию? – Поищите мягкие гвозди. И еще топоры. Соберите в городе топоры. Ими можно разбить колеса орудийных лафетов,– поспешно объяснил он, не дожидаясь вопроса, зачем нужны топоры.

– У вас есть время для молитвы? – вежливо осведомился пастор.

– Молитвы? – Генерал думал совсем о другом – смогут ли британские корабли подойти достаточно близко к берегу, чтобы дать по дороге бортовой залп.

– Вы можете помолиться с нами,– объяснил пастор.

– Нам нужно выступать,– торопливо сказал Кастенскьольд,– но вы, пожалуйста, помолитесь за нас.

Он уселся в седло и в сопровождении полдюжины адъютантов поскакал на север. Рассвет едва наступил, когда генерал добрался до северной оконечности лагеря и вызвал к себе всех командиров.

– Вы расположитесь сегодня на обоих флангах. – Генерал посмотрел на двух офицеров-кавалеристов. – Выдвиньте вперед патрули, но строй держите плотно. Остановок не будет. Если нужно, возьмите с собой фураж. Предупредите, чтобы все захватили обед. Главное – быстрота! Мы должны приблизиться к неприятелю еще до того, как он поймет, что мы идем!

Генерал отдавал приказания, стоя с офицерами на вершине небольшого холмика. Справа, совсем близко, вытянулась вдоль берега уходящая далеко вперед дорога на Копенгаген. Дорога пролегала между полями и скрывалась из виду за виднеющимися в сумерках кустами и деревьями. Солнце еще не поднялось над горизонтом, но вдалеке, на фоне светлеющего восточного неба, проступал силуэт линейного корабля.

– Впереди пойдет регулярная пехота,– продолжал Кастенскьольд,– за ней артиллерия и потом ополчение. Я хочу, чтобы к полудню мы вступили в бой!

План заключался в том, чтобы выйти до полудня к Копенгагену, ломая сопротивление противника силами кавалерии и регулярной пехоты и уничтожая неприятельскую артиллерию вольными действиями ополченцев. Пусть разбивают колеса лафетов, поджигают порох и забивают гвозди в орудия. Генерал уже видел дым, поднимающийся над уничтоженными батареями врага. Он уже видел себя героем.

– Итак, господа, приготовьтесь! Выступаем через тридцать минут!

Генерал выбросил руку на север театральным жестом, вполне соответствующим его честолюбивым устремлениям. Некоторые из офицеров повернулись в ту же сторону и с удивлением обнаружили там, где дорога терялась в кустах, движущуюся темно-серую тень. Кастенскьольд тоже увидел тень и сначала принял ее за корову или оленя, но потом понял, что это всадник.

– Кто выслал патрули? – сурово вопросил он.

– Мы не высылали,– ответил один из кавалеристов.

Всадников было уже шесть, и они остановились, возможно, заметив отблеск датских костров над холмом, на котором генерал только что произнес вдохновенную речь. Кастенскьольд достал из седельной сумки подзорную трубу и, спешившись, положил ее на плечо подбежавшего адъютанта. Остальные офицеры последовали его примеру.

Кавалеристы – он видел ножны. Но не датчане – другого образца головные уборы. Генерал слегка передвинул трубу, направив ее на дорогу за спинами кавалеристов, но не увидел ничего, кроме серого и черного, тумана и теней. Потом солнце вдруг вынырнуло из-за горизонта, и Кастенскьольд узрел солдат на марше. Темная людская масса колыхалась в едином ритме. Колонна за колонной шагали по дороге, втаптывая в пыль его мечту. Он опустил трубу.

– Остаемся здесь.

– Что? – Один из адъютантов решил, что ослышался.

– Регулярную пехоту сюда.– Генерал указал на пригорок вдоль дороги.– Драгун туда, на берег, легких – на левый фланг. Ополчение в резерве – между этими позициями и городом. Артиллерию на дорогу. – Он говорил твердо и решительно, понимая, что малейший признак нерешительности подорвет боевой дух его людей.

Британцы опередили. Они пришли первыми. И не будет уже никакого триумфального прорыва к стенам Копенгагена – вместо этого судьба распорядилась так, чтобы генерал Кастенскьольд принял сражение здесь, у городка Кеге. Что ж, пусть атакуют, решил он. Позиция у него неплохая. Пехота прикрывала дорогу, правый фланг защищало море, а если придется отступать – позади только что построенные укрепления.

Шесть вражеских разведчиков исчезли, унося известие о появлении датской армии. Поднявшееся солнце залило золотом морщинистое море. Прекрасный будет день, подумал генерал. Прекрасный день для смерти. Ход мрачных мыслей нарушило прибытие телеги из Кеге. Тащила ее чахлая лошаденка, а сопровождал жизнерадостный адъютант.

– Молотки и гвозди! – бодро доложил он.– И сорок три топора!

– Отвезите их назад,– бросил генерал.

– Как? Почему?

– Отвезите назад! – рявкнул Кастенскьольд.

Мечта умерла. Он снова достал подзорную трубу – британская пехота выходила из леса. Одни солдаты были в красных мундирах, другие – в зеленых. Противник растягивался в линию, вне досягаемости датских орудий. Генерал знал, что какое-то время британцы будут стоять, дожидаясь подхода своей артиллерии, и соблазн атаковать был велик. Численный перевес был на его стороне, да и бежать пришлось бы вниз. И все же он сдержался. Необученные войска лучше дерутся в обороне, а потому пусть британцы лезут вверх по долгому склону навстречу его орудиям. Пусть он не снимет осаду Копенгагена, шанс принести Дании победу еще есть.

Пушки установили на позиции. Датский флаг поднялся над холмом. Пехота растянулась в линию.

Генерал Кастенскьольд приготовился драться.

– Какого черта вы здесь делаете? – осведомился капитан Уоррен Даннет у батальонного квартирмейстера. Тот никогда не вызывал у капитана симпатий. Вышел из рядовых и, по мнению Даннета, имел преувеличенное представление о собственной компетентности. Мало того, успел послужить в Индии и на основании этого полагал, будто знает кое-что такое, чего не знают остальные.

– Меня прислал полковник, сэр. Сказал, что вам недостает лейтенанта.

– И где, черт возьми, вы пропадали? – Капитан склонился к осколку зеркала, воткнутому в щель столба ограждения, и осторожно, чтобы не задеть кончик усов, поскреб бритвой щеку.– Я вас пару недель не видел.

– Находился в командировке, сэр.

– В командировке? -язвительно усмехнулся Даннет. – И что за командировка?

– Выполнял поручение генерала Бэрда.

Странно. Что общего может быть у сэра Дэвида Бэрда с таким типом, как Шарп? Впрочем, спрашивать Даннет не стал.

– Ладно, только не мешайте,– коротко сказал он и, отряхнув с бритвы воду, взялся за подбородок. Чертов квартирмейстер!

Стрелки, собрав в лесу валежника, развели костер и кипятили воду для чая. Зеленые мундиры растянулись у кустов и заборчиков по обе стороны дороги. Дальше, на лугах со свежими копнами сена, разместились два батальона красномундирников. Время от времени кто-то из офицеров этих батальонов подходил к позициям стрелков и подолгу смотрел в сторону пологой насыпи, на которой разворачивалась датская армия. Неприятельский флаг, белый крест на красном поле, колыхался под ветром, приносившим запах моря. Синемундирная кавалерия на флангах и артиллерийская батарея в центре. Мнения в оценке живой силы противника разнились от десяти до двенадцати тысяч, тогда как британская армия насчитывала около трех тысяч. Большинство сходились во мнении, что расклад вполне удачный.

– Чего только ждем? – проворчал кто-то.

– Ждем, Хокинс, пока генерал Линсинген обойдет их с фланга,– ответил капитан Даннет.

По крайней мере, план был именно такой. Пока генерал Уэлсли, угрожая атакой, привлекает внимание противника, генерал Линсинген со своим германским легионом заходит неприятелю в тыл. И все бы хорошо, но из-за порушенного моста у Линсингена случилась заминка, и его люди застряли в трех милях от назначенного пункта, а поскольку никаких донесений не поступало, никто еще не знал, что первоначальный план рухнул вместе с мостом.

Долетевшее из-за поворота громыхание известило о прибытии батареи девятифунтовых орудий, которые установили тут же на дороге.

– Погасить костры! -скомандовал офицер-артиллерист, беспокоившийся из-за сложенных у пушек мешочков с порохом.

Сидевшие у огня зашевелились.

– Чертовы пушкари,– пробурчал кто-то.

Капитан 43-го, усталый, с покрасневшими глазами и бледным лицом, попросил у стрелков чаю. 43-й валлийский полк квартировал по соседству с зелеными мундирами в Шорнклиффе, так что эти части поддерживали приятельские отношения.

– Дам вам, парни, совет,– сказал капитан.

– Сэр?

– Избегайте аквавита. Варит его дьявол, а пьют датчане. Как, то одному Господу известно. А похож на воду.

Стрелки усмехнулись, а капитан вздрогнул и поморщился – это волынщик 92-го, опробуя инструмент, издал серию тягуче-заунывных стонов, писков и всхлипов.

– О боже,– простонал капитан,– только не это!.. Господи…

Услышав волынку, Шарп на мгновение вспомнил Индию, пыльное поле, на котором смешались люди, кони и разукрашенные орудия, и крушащих врага шотландцев.

– Не знаю, испугают ли эти звуки датчан,– раздался голос у него за спиной,– но у меня от них мурашки по коже.

Лейтенант обернулся и увидел сэра Артура Уэлсли, рассматривающего в подзорную трубу батарею противника. Генерал был на коне и обращался не к Шарпу, а к двум своим адъютантам. Оглядев неприятельские позиции, он опустил трубу и увидел перед собой офицера в зеленом мундире. На лице его отразилось удивление вперемешку со смущением.

– Мистер Шарп,– бесстрастно произнес он, поскольку обойти вниманием присутствие лейтенанта было уже невозможно.

– Так точно, сэр.

– Все еще с нами?

Шарп промолчал. Генерала он не видел три года, с тех пор как покинул Индию, а смущения его не заметил, поскольку слишком остро почувствовал его осуждение. Грейс приходилась Уэлсли кузиной. Очень дальней кузиной, но неприязнь ее многочисленных родственников разделял, несомненно, и сэр Артур.

– Нравится в стрелках? – спросил, глядя на дорогу, генерал.

– Так точно, сэр.

– Я так и думал,– произнес Уэлсли.– Я так и думал. Что ж, посмотрим сегодня, насколько хорошо ваше новое оружие, а? – Как и большинство офицеров в британской армии, генерал никогда еще не видел винтовки в действии.– Где же, черт возьми, Линсинген? Хотя бы весточку прислал! – Он снова поднял подзорную трубу.– Как вам кажется, они выступать не собираются? – Вопрос был задан адъютантам, и один из них ответил, что вроде бы видит за орудиями подводу.– Ладно, тогда обойдемся без Линсингена. По местам, джентльмены,– обратился он к собравшимся вокруг него офицерам.– Доброго дня, Шарп! – С этими словами командующий повернул лошадь и ускакал в сопровождении немногочисленной свиты. «

– Хорошо его знаете? – с завистью спросил капитан Даннет, слышавший разговор Уэлсли с лейтенантом.

– Да, – коротко ответил Шарп.

Черт бы тебя побрал, подумал Даннет. Шарп же думал о том, что на самом деле совсем не знает генерала. Разговаривал с ним не раз, однажды спас ему жизнь, за что получил в знак признательности подзорную трубу, а вот знал плохо. Точнее, не знал совсем. Было в сэре Артуре Уэлсли что-то холодное и пугающее. И все-таки Шарп был доволен, что ими командует именно он. Просто потому, что генерал знал свое дело и делал его хорошо.

– Становитесь на правый фланг,– распорядился Даннет.– К сержанту Филмеру.

– Слушаюсь, сэр.

Капитан хотел спросить, почему Шарп носит винтовку, но справился с любопытством. Скорее всего, по-прежнему считает себя рядовым. Длинноствольное оружие офицеру не полагалась, но лейтенанту нравилась винтовка Бейкера, и он позаимствовал ее у полкового врача, собравшего целый арсенал оружия, принадлежавшего бывшим пациентам. Винтовка была удобнее мушкета, намного точнее и обладала той жестокой, безжалостной эффективностью, что неизменно находила отклик в душе Шарпа.

Сержант Филмер встретил Шарпа приветливой улыбкой.

– Рад, что вернулись, сэр.

– Капитан Даннет прислал присмотреть за вами. Филмер ухмыльнулся.

– Заваривать нам чай? Прикрывать одеяльцем?

– Для начала давай прогуляемся, Лофти. До того пригорка.

Сержант бросил взгляд в сторону противника.

– Как они, сэр? Хороши?

– Бог их знает. Ополченцы вряд ли, а вон те похожи на настоящих.

– Посмотрим, ждать уже недолго.

Филмер был мал ростом, и в полку его называли не иначе как Лофти – долговязый. Свое дело сержант знал. Выбив о сапог глиняную трубку, он открыл мешок и предложил Шарпу кусок медовых сот.

– Свежие, сэр. Нашли в деревне пару ульев. Лейтенант пососал соты.

– Тебя повесят, Лофти. Если поймают.

– Слышал, двух парней вчера повесили. Раз попались, значит, дурачье.– Он сплюнул в траву.– Это правда, сэр, что там город?

– Да. Называется Кеге.– Шарп подумал, что они находятся где-то неподалеку от того места, где он сбежал от Лависсера.

– Ну и названьица у них здесь, язык сломаешь. – Филмер пощелкал курком лежавшей на коленях винтовки.– Отсырела в море, вот и решил смазать.– Он оглянулся на расположившихся неподалеку солдат. – Не вздумайте дрыхнуть, лодыри, вас ждет работа.

Артиллеристы уже зарядили пушки и были готовы открыть огонь. У берега разворачивался 92-й. То же самое делал 43-й за спиной у Шарпа. Два полка красномундирников и один стрелковый. Силы были неравны, но Шарп знал, на что способны настоящие солдаты, и ему было жаль датчан. Он посмотрел на их флаг с белым крестом на красном поле. Зачем нам это? Драться надо с французами, а не с датчанами. Он подумал об Астрид и виновато вздохнул.

– Ну, сэр, сейчас посмотрим, что из этого вышло, – бодро сказал Филмер.

– Посмотрим,– согласился лейтенант.

Он не сомневался, что месяцы боевой подготовки в Шорнулиффе не прошли даром. Армия всегда использовала стрелков, но сейчас собиралась употребить их с другой, более серьезной целью. Многие утверждали, что эксперимент был пустой тратой времени и денег, потому что винтовки перезаряжать труднее, чем гладкоствольные мушкеты, а потому солдат, вооруженный мушкетом, успеет сделать три или даже четыре выстрела за то время, что у его товарища с винтовкой уйдет на один. Скептики уверяли, что стрелков перебьют, пока они будут перезаряжать свои дорогие штуцера, но никто не мог опровергнуть того факта, что новое оружие имеет убойную дальность вчетверо большую, чем мушкет. Вопрос стоял так: точность или скорострельность.

Обе армии выжидали. Оба красномундирных полка приняли боевой порядок, орудия были заряжены, однако датчане, похоже, и не собирались отступать. Капитан Даннет прошел на правый фланг.

– Ну, Лофти, знаешь, что делать?

– Мы им зададим, сэр. Сдерем шкуру заживо.

– Не суетиться! – прокричал капитан.– Целиться как следует! – Он собирался еще что-то добавить, но тут резко и требовательно просвистел свисток. – Вперед!

Стрелки наступали рассеянной цепью перед двумя красномундирными полками. Услышав приказ, парни Филмера повалили заборчики, отделявшие луг от поля со скирдами сжатой пшеницы. Легкие роты 43-го и 92-го шли со стрелками – красные крупинки в зеленой массе. Наступающие держались в стороне от дороги, чтобы не попасть под огонь своих орудий.

Поднявшись на пригорок, Шарп увидел выдвинувшихся вперед датских стрелков. Это были не ополченцы, на что указывали белые ремни и голубая форма.

– Чертовы сапоги,– проворчал Филмер. Подошва правого сапога оторвалась и волочилась по траве. – А ведь совсем новые, сэр! Совсем новые.

Пронзительный свисток остановил стрелков, едва успевших продвинуться на сотню шагов, и они опустились на колени между скирдами. От противника их отделяло недоступное мушкету расстояние, но винтовка с такой дистанции била насмерть. Шарп заметил сбегающего вниз по склону датского офицера.

– Стрелков у них мало,– пробормотал он. Скорее всего, выслав вперед так мало стрелков, неприятель полагался на эффективность залпового огня, но только в британской армии солдаты проходили обучение с настоящей стрельбой, и Шарп сильно сомневался, что датчане могут равняться с британцами в меткости. Бедняги, подумал он.

– Обдерем заживо, сэр.– Филмер оторвал волочащуюся подошву, сунул в карман, скользнул взглядом по склону и взвел курок.– Можете не сомневаться.

Позади ударили пушки.

Впечатление было такое, словно обе армии задерживали дыхание и теперь разом выдохнули. Выброшенный из стволов дым заклубился над дорогой. Картечь с воем устремилась к пригорку. Вырванный кусок земли прочертил небо рядом с датским флагом.

– Так, ребята, так! – прокричал Филмер.– Вали ублюдков!

Тактика зеленых мундиров стала для датчан полной неожиданностью. Они полагали, что стрелки будут наступать строем, а пули прилетели как будто ниоткуда.

– Целиться в офицеров! – кричал сержант.– Не спешить!

Стрелки и без него знали, что и как надо делать. Работали они парами. Один целился и стрелял, а пока перезаряжал, второй прикрывал товарища. Датские стрелки, оправившись от потрясения, спешили вниз по склону, чтобы сблизиться с противником на расстояние мушкетного выстрела, но их было слишком мало, и чем ближе они подходили, тем вернее их находили британские пули. В отличие от мушкетов, винтовки были снабжены прицелами, и многие из зеленомундирных солдат с полным правом носили почетные знаки меткого стрелка. Прицелился, выстрелил, убил – порядок действий прост,– и они убивали, поражая датчан с невероятного для последних расстояния. Филмер только наблюдал.

– Молодцы, ребятки,– бормотал он.– Молодцы…

Красномундирники тоже стреляли, но реальный урон врагу причиняли именно винтовки.

– Работает, Лофти! – крикнул Шарп.

– Да еще как, сэр! – бодро отозвался сержант. Бежавший вниз по склону офицер лежал на земле.

Кто-то из солдат подбежал к нему и получил сразу две пули. Стрелки перекликались, чтобы не бить по одной и той же цели.

– Видишь того хромоногого увальня? Он мой.

Больше всего Шарпа удивил шум. Ему довелось участвовать в сражениях куда более масштабных, чем это, но лишь теперь он осознал, как это шумно. Сухой треск винтовок и хриплый кашель мушкетов перекрывало оглушающее буханье полевых орудий. А ведь в бой вступили только стрелки – полки не дали пока ни одного залпа. Даже чтобы привлечь внимание Филмера, приходилось кричать. Ему было жаль датчан. Большинство из них, простые деревенские парни, ни разу в жизни не видели настоящего боя и растерялись от одного только нескончаемого грохота, треска, гула, клубящегося черного дыма, всполохов пламени и стоящих над всем этим криков и стонов раненых и умирающих. Врезавшееся в холм ядро вырвало большущий ком земли, разнесло в щепки орудийное колесо и раскололо голову оказавшегося на его пути пушкаря.

Стрелки продолжали наступать, перебегая от скирды к скирде и оставляя за собой дымящуюся от тлеющих пыжей стерню. Перевес в силах уже определился, и датская пехота начала понемногу отступать.

– Вперед! – крикнул Филмер.

– Двое справа! – предупредил Шарп.

– Вижу! Мэддокс! Хартс! Займитесь ими!

Стрелявшие с дороги полевые орудия уже выбили колеи – после каждого выстрела пушка отскакивала, сдирая дерн, разбрасывая камешки и глину. Дым сгустился настолько, что артиллеристы палили вслепую – и тем не менее почти не промахивались. Стрелки перешли на отстрел офицеров – отыскивали цель, брали ее на мушку и поражали. Затем шум сражения прорезал дикий вой волынок, и Шарп, повернувшись, увидел наступающий по склону 92-й полк. При этом британские орудия продолжали бить по центру неприятельских позиций. Датские пушки молчали, потом над вершиной холма вскинулся вдруг столб дыма, но выстрела не последовало – орудие взорвалось.

– Вперед! Вперед! – гнал роту Даннет.– Теснее! Сомкнуть строй!

43-й пошел в атаку. Валлийцы и шотландцы, вытянувшись шеренгой, шли вверх.

– Не останавливаться! – кричал Даннет.– Огонь! Огонь! Бить по офицерам!

Перед позициями датчан пронеслась потерявшая всадника лошадь. Пули выбивали солдат из строя, и замыкающие толкали людей, заставляя их заполнять бреши. Боже, это же чистое смертоубийство, подумал Шарп, не сделавший пока ни одного выстрела. «

– Сюда бы лягушатников, а, сэр? – подал голос Филмер.– Вот бы повеселились!

Уэлсли приказал пустить вперед кавалерию на левом фланге. Вылетевшие из-за дюн немецкие гусары с обнаженными, сияющими под солнцем клинками окончательно убедили датчан, что позиция проиграна, и они стали скатываться с вершины холма еще до того, как красномундирники вышли на расстояние мушкетного выстрела. Стрельба постепенно стихла. На поле боя остались тела убитых, среди которых было лишь одно в зеленом мундире.

– Сними с него сапоги,– бросил одному из своих солдат Филмер и, повернувшись к Шарпу, добавил: – Это Хопкинс. Получил пулю в глаз.

– Вперед! Вперед! – прозвучал резкий голос Уэлсли.

Пушкари снова развернули орудия. Гусары, одно появление которых так напугало датчан, вернулись на позицию в центре. Шотландцы поднялись на холм, а стрелки устремились к видневшемуся вдалеке Кеге. Низкие крыши, каминные трубы – все почти как дома, если бы крыши были не красные. Впрочем, внимание Шарпа привлекло не это, а укрепления на окраине городка. Датчане не убежали, а всего лишь отступили на новые позиции. Британская пехота продолжала преследование, но из-за траншей выскочила вдруг датская кавалерия с очевидным намерением отсечь правый фланг наступающих сил Уэлсли.

Затрубили горнисты, 43-й остановился, но приказа перестроиться в каре не последовало, хотя его и ждали. Стрелки, беззащитные перед кавалерией, поспешили под прикрытие валлийских мушкетов, но тут в дело снова вступили немецкие гусары, и датские всадники, видя явное численное превосходство неприятеля, придержали коней. Шарп, уже приготовившийся к конной атаке, понял, что генерал, должно быть, предвидел такой маневр и держал кавалерию наготове.

Снова надули щеки музыканты, и 92-й двинулся прямиком на вражеские укрепления. Шотландцы даже не стали ждать подхода артиллерии – они просто маршировали под бой барабанов и завывания волынок.

– Хороши мерзавцы,– с восхищением заметил Филмер.

Шарпу вспомнился Ассайе, где горцы вот так же спокойно и мужественно шли через поле под градом пуль и шрапнели. Датчане, еще не успев прийти в себя после поспешного, похожего на бегство отступления с высотки, с изумлением и страхом взирали на приближающегося врага. Они видели, что британцы уже подтягивают орудия, и понимали, что с минуты на минуту за первым полком выступит второй, но в этом, похоже, уже не было необходимости – что-то неумолимо-грозное ощущалось в надвигающихся шеренгах шотландцев, великанов в клетчатых килтах и высоких медвежьих шапках. Численный перевес был на стороне защищающихся, но новые траншеи рыли в спешке, и сконцентрировать достаточные для обороны силы на узком участке не удавалось, а другие укрепления находились слишком далеко.

– Побегут, – сказал Шарп.

– Думаете? – Филмер еще сомневался.

– После первого же залпа. До рукопашной дело не дойдет.

Датчане открыли огонь. Пушек они лишились, но мушкеты сохранили.

– Теснее! Сомкнуть строй! Сомкнуть строй! – Знакомый речитатив сражения. Не обращая внимания на свист пуль, шотландцы неумолимо приближались к окутанным дымом неприятельским позициям. За спиной наступающих остались несколько неподвижных тел. В воздухе трепетали желтые ленточки.

– Стой!

Полк застыл на месте.

– Цельсь!

Шеренга шелохнулась – каждый солдат слегка повернулся вправо, уткнув приклад в правое плечо.

– Огонь!

Залп. Над полем поплыл едкий дым.

– Примкнуть штыки!

В наступившей вдруг тишине Шарп услышал, как щелкнули штыки в пазах дымящихся стволов.

– Вперед! – Шеренга качнулась, исчезла на мгновение в собственном дыму и выступила по другую сторону клочковатой завесы.– В атаку!

Шотландцы с ревом устремились к укреплениям, и Шарп увидел, как датчане выбираются из траншей. Воздух заполнился свистками и бодрыми призывами горнов.

– Гоните их! Гоните! Не дайте остановиться! – крикнул Уэлсли командиру 43-го.

С запада появились еще какие-то части, и один из офицеров-валлийцев скомандовал тревогу, но вновь прибывшие оказались немецкой бригадой под началом генерала Линсингена. Оторвавшиеся от нее кавалеристы тут же бросились за бегущим противником.

– Черт,– покачал головой Филмер,– ну и быстро же у них получилось.

– Стрелки! В колонну поротно! На дорогу!

Все, разумеется, жаждали побыстрее оказаться в городке, где можно найти еду, выпивку и женщин, но вместе с шотландцами туда отправили только две роты. Остальным было приказано двигаться на юг за кавалерией. Шли около часа, минуя лежащие вдоль дороги и уже обчищенные кавалеристами тела убитых да прислушиваясь к долетающим издалека одиночным выстрелам. Некоторые из убитых были обуты в деревянные башмаки. Десятки пленных брели под охраной всадников на север. К полудню колонна подошла к деревушке, где и настигла кавалерию. Немецким гусарам пришлось спешиться из-за того, что часть арьергарда противника организовала оборону церкви и кладбища и упорно не желала сдаваться. Не желая рисковать, кавалеристы постреливали издалека из пистолетов, бессмысленно растрачивая пули, плющившиеся о каменные стены, из-за которых им в ответ палили мушкеты.

– Работа для нас,– сказал Филмер,– вот увидите. Больше некому.

Ожидание затягивалось. Старшие офицеры распорядились установить численность неприятельских сил, а это требовало времени. Стрелки улеглись на траве. Кто-то потягивал трубку, кто-то спал. Шарп расхаживал взад-вперед. Время от времени со стороны церкви доносились выстрелы, но пули проходили слишком высоко. Группа одетых в штатское всадников наблюдала за происходящим с безопасного расстояния. Похоже, увидеть сражение собралось местное дворянство. Смотреть, впрочем, было не на что, а потом в деревню прибыл генерал Уэлсли со штабом, и тут же засвистели свистки, заорали сержанты, застучали копыта.

– Я же говорил, придется заниматься нам,– сказал Филмер и, прищурившись, посмотрел на церковь. – И чего не уходят? Дурачье.

Стрелки, растянувшись цепью, приблизились к последнему оплоту сопротивления на сто шагов.

– Огонь! – скомандовал Даннет, и пули защелкали по камням.

Пройдясь взглядом по церкви, ближайшим домикам и кладбищенской стене, Шарп не заметил ни одного мушкетного дымка. Даннет, похоже, сделал такой же вывод.

– Рота! Вперед! Вперед!

Капитан подбежал к стене, подождал, пока подтянутся солдаты, и перепрыгнул через нее. Стрелки последовали за командиром. За всем происходящим наблюдали как неизвестные всадники, так и офицеры штаба Уэлсли во главе с генералом. Рассыпавшись по кладбищу, солдаты укрылись за надгробными камнями, но датчане, похоже, уже ушли.

– Надоело нас дожидаться,– пробормотал Филмер.

– Уходим! – скомандовал капитан.

Обойдя церковь, Шарп оказался на окраине небольшой, аккуратной деревушки. По единственной улице бежали несколько человек.

– Поддайте-ка им жару! -крикнул Даннет, и трое стрелков, опустившись на колено, проводили беглецов прощальным залпом.

Сержант Филмер достал трубку.

– Стер пятку,– пожаловался он Шарпу.– Из-за чертовых сапог. Не мой размер.– Он набил трубку табаком.– А эти парни молодцы, верно? Не растерялись. Ушли…

Закончить предложение сержант не успел, потому что рухнул на пыльную дорогу, выронив перепачканную брызнувшей кровью белую глиняную трубку.

Стреляли сзади. Оглянувшись, Шарп увидел поднимающийся над колокольней дымок, за которым прятался колокол.

– Да не стойте вы столбом! – рявкнул на него Даннет. Как и остальные стрелки, капитан укрылся за углом ближайшего домика.

В следующее мгновение колокол заслонил силуэт человека. Датчанин поднял мушкет. Шарп поднял штуцер. Филмеру выстрелили в спину, и лейтенант, спуская курок, не испытал никаких чувств. Пуля звякнула о колокол, но лишь после того, как прошила цель. Мушкет выпал из рук и, скатившись по крыше, упал во двор церкви.

– Вы что-то сказали, капитан? – спросил Шарп.

Даннет отвернулся и зашагал прочь. Шарп перезарядил штуцер и прошел до конца улицы, где стояла поилка для лошадей. Он наклонился, напился, плеснул на лицо, выпрямился и, повесив штуцер на плечо, повернулся к югу. Слева от него расстилалось отливающее мириадами солнечных зайчиков море с застывшим британским кораблем. Может быть, «Пуссель» с его старыми товарищами на борту? Далеко впереди кавалерия еще преследовала недавних защитников кладбища, а справа, примерно в полумиле, в небольшой низине притаился под деревьями необыкновенно красивый дом. Большой, но не огромный, низкий и широкий, с белыми окнами, каретным подъездом, прудом и садом. Темные кусты подстрижены аккуратными пирамидками. Тихий, уютный, приветливый дом почему-то напомнил Шарпу о Грейс, и к глазам подступили слезы.

Проходивший неподалеку старичок с опаской посмотрел в сторону стрелков, остановился в нерешительности и, решив, что бояться нечего, тронулся дальше. Заглянув в глаза Шарпу, он приветливо кивнул, потом, проследив за направлением его взгляда, с гордостью произнес:

– Vygвrd.

Слово зацепилось за что-то в памяти. Шарп повернулся к старику.

– Это Херфельге?

– Ja, ja. Herf0lge,– оживился старик, указывая на деревню. Потом, переведя взгляд на красивый дом, добавил: – Vygвrd.

Вигард. Дом, в котором живет дед Лависсера.

Для человека с набитым золотом сундуком Лависсер добрался до Копенгагена удивительно быстро. Да и зачем ему везти такое богатство в город, который может быть вот-вот захвачен противником?

– Taк,– с чувством сказал он,– mange tak[24].

Большое спасибо. Теперь Шарп знал, куда идти, – в Вигард.

Глава восьмая

Ворота были закрыты, но не заперты. Сначала Шарп подумал, что в доме уже никого нет – из него не доносилось ни звука, – но потом решил, что никто не оставляет пустой дом с открытыми ставнями. Под окнами росли красные розы. Переднюю лужайку только что скосили, и в воздухе еще стоял запах свежесрезанной травы.

Он проскользнул с одной стороны дома, заглянул в конюшню, миновал сад с гудящими над цветами пчелами, прошел под резной аркой и оказался на широкой лужайке, полого спускающейся к пруду. На траве, под белой парасолью, полулежала в плетеном кресле темноволосая женщина в светлом платье. На плетеном столике – соломенная шляпка, украшенная белой ленточкой, сложенная газета, колокольчик и корзиночка с рукоделием. Шарп остановился, ожидая, что женщина окликнет его или позовет слуг, но потом понял – она спит. Поразительно – женщина преспокойно дремлет у озера, тогда как в миле от нее кавалеристы шугают из канав и кустов перепуганных ополченцев.

Задняя дверь дома, где щедро разрослась глициния, была гостеприимно приоткрыта. На пороге стояла корзина с грушами и яблоками. Перешагнув через нее, Шарп ступил в длинный, прохладный, выстеленный каменными плитами коридор, на стенах которого висели картины с изображениями церквей и замков. В алькове спал пес. Когда Шарп вошел, собака проснулась, но, вместо того чтобы залаять, всего лишь завиляла хвостом.

Он открыл наугад одну из дверей и оказался в элегантно обставленной гостиной с выложенным белым мрамором камином, вид которого вызвал неприятные воспоминания о путешествии по дымоходам в доме Сковгаарда. Из окон открывался вид на лужайку со спящей женщиной, и Шарп, раздвинув плотные шторы, некоторое время смотрел на нее. Кто она такая? Кузина Лависсера? Быть его бабушкой женщина не могла – слишком молода. Возле кресла стояло что-то, напоминающее мушкет, но потом, приглядевшись, стрелок понял, что это костыли. Прижатая корзинкой для рукоделий, трепетала на ветру газета.

Итак, где Лависсер мог спрятать золото? Только не в этой комнате с мягкими стульями, толстыми коврами и забранными в позолоченные рамы картинами. Он прошел в зал. Витая белая лестница справа… за ней открытая дверь. Шарп заглянул в дверь и обнаружил небольшую гостиную, переделанную в спальню. Наверное, женщина с костылями не могла подняться по лестнице, и ей устроили постель под окном. На белом сиденье у окна стопка книг, на кровати – газеты, кожаный чемодан распух от женского белья. На крышке чемодана золоченые инициалы – «МЛВ».

«Л» могла обозначать фамилию. Лависсер? Вряд ли. Из памяти всплыла другая – Виссер. «В» – Виссер. Лависсер, Виссер, мадам Виссер. В доме Сковгаарда последняя пуля догнала кого-то, о чем свидетельствовали крик боли и кровь на полу. Женщина на лужайке… костыли…

Шарп просмотрел содержимое чемодана, но не нашел ничего, на чем стояли бы инициалы владелицы. Пролистал книги – тоже ничего. Только вот книги были на французском. По крайней мере, так ему показалось. Он вернулся к окну в гостиной и снова посмотрел на спящую женщину. Сообщница Лависсера, француженка, враг. Чтобы облазить весь дом, потребовался бы целый день, но зачем терять время, если можно спросить мадам Виссер?

Стрелок вышел в коридор, где его снова приветствовал миролюбивый пес, пересек лужайку, остановился за стулом и снял с плеча винтовку.

– Мадам Виссер?

– Oui? – отозвалась женщина, открывая глаза, и умолкла, услышав щелчок взведенного курка. Она медленно, очень медленно обернулась.

– Мы встречались на прошлой неделе,– сказал Шарп. – Это я вас ранил.

– Надеюсь, наказанием вам станут все муки ада, – спокойно ответила она. Ее английский был хорош.

Красота женщины волновала: лицо с тонкими чертами, темные волосы, глаза охотницы. Глаза, в которых вместо страха светилось любопытство. На ней было белое платье с кружевами у выреза и на кайме. Выглядела мадам Виссер столь по-женски очаровательно, что Шарпу пришлось напомнить себе слова Оле Сковгаарда, назвавшего ее безжалостной.

– Что вам нужно?

– Где золото Лависсера?

Она рассмеялась. Не притворно, но по-настоящему.

– Лейтенант Шарп, не так ли? Майор Лависсер рассказывал мне о вас, Шарп. Не самая подходящая фамилия, верно?[25] – Она смерила его равнодушным взглядом.– Вы, наверное, дрались там, на холме?

– Драться, в общем-то, не пришлось.

– Да, конечно. Представляю. Регулярные части против деревенских увальней. Чего еще ожидать? Но мой муж будет очень расстроен. Он с друзьями отправился наблюдать сражение. Вы видели их? Может быть, даже подстрелили двух джентльменов, пока резали несчастных крестьян? – Женщина неловко пошевелилась. – Почему бы вам не встать передо мной, чтобы я рассмотрела вас получше?

Шарп выполнил ее просьбу, однако винтовку опускать не стал.

Тем не менее угроза оружием не произвела на нее ни малейшего впечатления.

– Вы действительно явились сюда за золотом? Майор Лависсер, вероятно, увез его с собой, и если вы пришли только за золотом, то можете уходить.

– Думаю, оно здесь.

– Тогда вы просто глупец.– Француженка потянулась за лежавшим на столике колокольчиком, подняла его, но звонить не спешила.– И что вы собираетесь делать? Пристрелить меня?

– Один раз я в вас уже стрелял, почему бы не повторить?

– Нет, стрелять вы не станете,– твердо сказала она и потрясла звоночек.– Ну вот! Я все еще жива!

Его смущала ее красота. Шарп опустил винтовку.

– Куда я вам попал?

– В ногу. Из-за вас у меня шрам на бедре. Я вас ненавижу.

– Жаль, что не попал в голову.

– К счастью, рана хорошо заживает,– продолжала мадам Виссер.– Спасибо за беспокойство.– Она повернулась к вышедшей из дома заспанной служанке и сказала что-то на датском. Девушка поклонилась и убежала в дом.– Я послала за помощью, так что советую убраться отсюда поскорее.

Пожалуй, она права, подумал Шарп. Благоразумие подсказывало, что надо уходить, но золото манило, и найти его стоило хотя бы для того, чтобы поквитаться с Лависсером.

– Мне нужно золото, и я его найду, так что можете призывать на помощь каких угодно слуг.– Он сделал шаг вперед и дулом винтовки откинул крышку корзинки с рукоделиями, под которой лежала газета.

– Думаете, я держу здесь тысячу гиней? – поинтересовалась мадам Виссер.

Шарп искал пистолет, но в корзинке лежали только какие-то бумаги и выглядевшие весьма опасно длинные шляпные булавки. Он отступил.

– Тысячу гиней? А как насчет остальных сорока двух тысяч?

Впервые с того момента, как он разбудил ее, на лице мадам Виссер отразилось замешательство.

– Сорок две тысячи?

– Лависсер украл сорок три тысячи гиней. А вам он что сказал? Что получил только тысячу? – Женщина не ответила, и стрелок понял, что она удивлена.– Какая из комнат его?

Француженка пожала плечами.

– Та, что наверху.– Она нахмурилась.– Сорок три тысячи? – В ее голосе прозвучало недоверие.

– Да. Если не считать тех пятнадцати, что украл я сам.

– Думаю, он забрал их с собой в Копенгаген.

– Или спрятал здесь.

Мадам Виссер кивнула.

– Здесь есть и чердаки, и подвалы.– Она пожала плечами.– Что вы с ними сделаете?

– Верну в казначейство.

Женщина улыбнулась.

– А я думаю, лейтенант, вы оставите их себе. И мое молчание обойдется вам в пять тысяч.

Шарп отступил еще на шаг.

– Дешево, верно?

Она лишь улыбнулась и послала ему воздушный поцелуй. Лейтенант продолжал пятиться, подозревая, что у нее может быть пистолет – под юбкой, например, – но француженка не двинулась и лишь проводила его взглядом.

Шарп поднялся наверх. Сначала он собирался обыскать спальни, но потом решил, что Лависсер не стал бы прятать деньги там, где на них могли наткнуться слуги, и поднялся на чердак по обнаруженной за неприметной дверью лестнице. На чердаке было пыльно и сумрачно – свет проникал только через небольшое слуховое оконце; повсюду стояли сундуки, старая мебель, коробки и ящики. Надежды ожили.

Золота, однако, не было. Сундуки были забиты старинными бумагами, ящики – древними игрушками и побитой молью одеждой. Он нашел детские санки, лошадку-качалку и даже деревянную модель корабля с паутиной вместе снастей, но только не золото. Проверить все оказалось невозможно, но он поднимал коробки и ящики, чтобы обнаружить сокровище по весу, – и ничего. Оставался еще подвал. Мадам Виссер послала за помощью, и хотя пока его еще никто не потревожил, Шарп понимал – времени у него немного.

Он сбежал вниз по голым узким ступенькам, спустился в зал по винтовой лестнице и едва не наткнулся на… капитана Уоррена Даннета. Капитан привел с собой с полдесятка солдат, выглядевших в своей пыльной, поношенной форме совершенно неуместно на фоне элегантной обстановки гостиной. Даннет встретил сослуживца улыбочкой.

– Вы арестованы, лейтенант.

– Не будьте дураком,– бросил Шарп, проходя мимо явно неловко чувствовавших себя солдат.

– Лейтенант!

– Голову прокипятите! – ответил он и, миновав длинный коридор с проснувшимся псом, выбежал на лужайку, где компанию мадам Виссер уже составили капитан Мюррей и двое штатских в черных сюртуках, бриджах и сапогах для верховой езды. Должно быть, служанка успела сбегать в деревню и обратиться за помощью к британцам.

Капитан Мюррей, человек вполне достойный, командир стрелковой роты, печально покачал головой.

– И о чем вы только думали!

– Ни о чем я не думал! – запротестовал Шарп.

Даннет с шестью стрелками последовал за ним на лужайку.

– Вы знаете, кто эта женщина?

– Она моя жена, лейтенант,– ответил один из штатских,– а я французский дипломат, аккредитованный в этой стране, что подтверждают мои документы.

– На прошлой неделе,– продолжал Шарп,– я сам видел, как эта тварь вырывала зубы у человека только за то, что он работал на Британию.

– Не смешите меня,– перебил его Даннет и, шагнув к Шарпу, протянул руку.– Дайте мне ваш пистолет и саблю.

– Капитан! – укоризненно произнесла мадам Виссер.– Возможно, лейтенант Шарп еще не остыл после сражения? Рассказывают, что некоторые даже сходят с ума под влиянием увиденного. Думаю, вам следует отправить его в госпиталь.

– Мы арестуем его, мадам,– заверил женщину Даннет.– Дайте вашу винтовку, Шарп.

– Возьми, если сможешь.– Шарп чувствовал, что в нем поднимается злость, но не мог остановиться.

– Ричард,– вмешался капитан Мюррей, беря на себя роль миротворца. Он положил руку на плечо Шарпу, но тот гневно сбросил ее.– Ричард, успокойтесь. Здесь не место для сцен. Мы разберемся в деревне.

– Здесь не в чем, черт возьми, разбираться! Я не сделал ничего плохого!

– Вы вошли в чужой дом, это серьезное нарушение.

– Лейтенант Шарп,– нетерпеливо повторил Даннет.– Отдайте оружие, или мне придется приказать солдатам разоружить вас силой.

– Тише, Уоррен, тише,– попросил его Мюррей.

Мадам Виссер наблюдала за Шарпом с насмешливым сочувствием и едва заметной улыбкой. Она победила и явно наслаждалась его унижением. Внезапно из-за угла дома долетел громкий и сердитый голос:

Что, черт возьми, здесь происходит?

В следующий момент на лужайку вышел сам сэр Артур Уэлсли в сопровождении трех адъютантов.

– Мне доложили, что мародерничают уже офицеры! – Генерал кипел от ярости.– Видит бог, я не терплю шкурничества, особенно со стороны офицеров. Как можно требовать подчинения от солдат, если даже офицеры опускаются до разбоя!

– Я ничего не взял! – запротестовал Шарп.

– Вы… – холодно промолвил Уэлсли.

Мадам Виссер очаровательно улыбнулась, тогда как ее муж сдержанно поклонился и представился командующему. Уэлсли заговорил с ними на французском. Даннет и Мюррей отступили. Шарп отвел глаза, кляня себя за несдержанность.

Генерал повернулся и строго посмотрел на него.

– Месье Виссер утверждает, что вы приставали к его супруге.

– Возможно, он имеет в виду то, что я всадил пулю ей в ногу.

– Что? Объясните, лейтенант.

– Это случилось на прошлой неделе, сэр. В Копенгагене. Она вырывала зубы у местного жителя, нашего агента.

Уэлсли непонимающе уставился на него. Мадам Виссер усмехнулась.

– Да он спятил, сэр,– сказал капитан Даннет.

– Перегрелся на солнце, сэр Артур, или возбудился от вида крови. Не все способны выдержать напряжение войны,– мягко заметила француженка.– Я повредила ногу, когда упала с лошади. Иначе обязательно отправилась бы с мужем полюбоваться вашей великой победой. К сожалению, пришлось остаться, а потом здесь появился лейтенант Шарп и стал угрожать мне оружием и требовать золото. Обещал перевернуть весь дом. – Она пожала плечами.– Все это печально, но, может быть, вы слишком мало платите своим офицерам?

– Это так, Шарп? – ледяным тоном осведомился генерал.

– Конечно нет, сэр.

Говоря это, стрелок смотрел не на Уэлсли, а на корзинку для рукоделий. Шляпная булавка. Боже, у нее шляпная булавка. Шанс, конечно, слабый, но другого у него не было. Сэр Артур, демонстрируя учтивость по отношению к привлекательной женщине, уже разговаривал с ней по-французски, несомненно поверив всему, что она наплела. Еще минута, и он подтвердит приказ Даннета, и его арестуют. Воспользовавшись тем, что все на мгновение отвлеклись, Шарп наклонился и вытащил из-под корзинки сложенную газету. То была «Берлингске тиденде», ничего удивительного или необычного, однако мадам Виссер попыталась у него выхватить газету.

Уэлсли нахмурился.

– Какого дьявола…– начал он и умолк – лейтенант развернул страницу и повернул ее к солнцу так, что на бумаге проступили крошечные точечки. Месье Виссер и его спутник отступили, давая понять, что не имеют к происходящему никакого отношения.

Шарп облегченно вздохнул. Он был спасен.

– Сэр?

Генерал шагнул к нему, взял газету и поднял на уровень глаз. Некоторое время он молча смотрел на следы, оставленные шляпной булавкой. Даннет, не понимая, что происходит, растерянно вертел головой. Мадам Виссер притихла.

– Я слышал, сэр, что каждая точка ставится под буквой…

– Спасибо, Шарп, я знаю, как работает эта система,– сказал Уэлсли и, прочитав тайное сообщение до конца, сложил газету.– Если не ошибаюсь, вы выполняли некое поручение для сэра Дэвида Бэрда?

– Так точно, сэр.

– И лорд Памфри тоже имел к этому какое-то отношение?

– Так точно, сэр.

– Он даже разбудил меня в Лондоне, чтобы расспросить о вас, Шарп.

– Неужели, сэр? – удивился стрелок.

– Сообщение написано по-французски,– продолжал генерал,– и, насколько я смог понять, в нем содержится инструкция их агентам в городе с требованием поддержать кронпринца, если тот распорядится сжечь флот. Полагаю, генералу Кэткарту будет полезно об этом узнать.– Уэлсли протянул газету Шарпу. – Отвезите ее генералу. Похоже, ваше дело еще не закончено. Сидеть на лошади сможете?

– Так точно, сэр.

– Раньше это у вас плохо получалось. Будем надеяться, что с тех пор вы кое-чему научились.– Он повернулся к одному из адъютантов.– Сделайте так, чтобы лейтенант Шарп сейчас же отбыл на север. Немедленно! Мадам? Вы дипломат, так что вас я тронуть не могу.

– Какая жалость,– усмехнулась француженка.

Капитан Даннет беззвучно пошевелил губами, капитан Мюррей улыбнулся, а мадам Виссер посмотрела на Шарпа и покачала головой.

Он послал ей воздушный поцелуй. И отправился на север.

Обедали в одном из больших домов в пригороде Копенгагена, весьма напоминавшем дом, где Оле Сковгаард лишился двух своих зубов. Во главе стола, за которым расположилась дюжина приглашенных, сидел генерал, сэр Уильям Кэткарт, десятый барон Кэткарт, командующий армией его величества в Дании. Это был плотный, угрюмый человек, с постоянным выражением озабоченности на лице. По правую руку от него устроился Фрэнсис Джексон из министерства иностранных дел, посланный в Гольштейн для ведения переговоров с кронпринцем задолго до того, как армия Кэткарта отплыла из Британии. Поскольку датчане отвергли предъявленные Джексоном требования, он приехал в Копенгаген и сразу же стал настаивать на том, чтобы Кэткарт приказал бомбардировать город.

– Мне это не нравится,– проворчал главнокомандующий.

– От вас этого и не требуется,– заметил Джексон, рассматривая лежащую перед ним баранью ногу с репой с таким видом, будто никак не мог установить, что именно ему подали.– Мы просто должны это сделать.

– И как можно скорее,– поддержал Джексона лорд Памфри.

Маленький, похожий на нахохлившуюся птицу, Памфри сидел слева от Кэткарта, замыкая таким образом кольцо окружения, в которое взяли генерала представители внешнеполитического ведомства. Белый сюртук с золотой отделкой придавал ему некоторое сходство с военным, но картину портила прилепленная к щеке мушка.

– Погода может сыграть на руку неприятелю, не так ли, – Чейз?

Сидевший у дальнего края стола капитан Джоэль Чейз согласно кивнул.

– Поздней осенью, милорд, Балтика горазда на неприятные сюрпризы.– В речи Чейза присутствовал сильный девонширский акцент.– Туманы, ветра, штормы.

Согласно заведенной традиции, Кэткарт каждый вечер приглашал на обед кого-то из морских офицеров, и капитан Чейз, когда очередь дошла до него, прихватил с собой лейтенанта Пила, который не рассчитал сил в борьбе с напитками и дремал теперь на стуле. Соседом Чейза был на сей раз лейтенант Шарп.

– А вы что думаете, Ричард?

– Думаю, что мы не должны обстреливать город. – Шарп сидел достаточно далеко от Кэткарта, так что его реплика осталась неуслышанной.

– Тем не менее придется,– негромко заметил Чейз. Высокий светловолосый капитан командовал «Пусселью», на которой во время Трафальгарского сражения находился и Шарп, так что оба обрадовались нечаянной встрече.– Мой дорогой Ричард! Рад вас видеть. И примите мои глубочайшие соболезнования.– После смерти Грейс они еще не виделись.– Я вам писал, но письмо вернулось.

– Дом уже не мой.

– Понимаю, Ричард.

– Как дела н а«Пуссели», – сэр?

– Понемногу. Дайте-ка подумать, кого вы можете помнить… В боцманах по-прежнему Хоппер, Задира неплохо управляется и с оставшимися пальцами, а у юного Коллиа в следующем месяце экзамен на лейтенантское звание. Должен сдать, если не оконфузится с тригонометрией.

– Что это такое?

– Муть, которую забываешь на следующий день после экзамена.

Звание требовало, чтобы капитан сел поближе к лорду Кэткарту, но Чейз настоял на соседстве с Шарпом.

– Старик – изрядный зануда,– шепнул он на ухо стрелку.– Осторожен и скучен до невозможности. Почти как адмирал. Хотя нет, не совсем. Гамбир – проповедник, без Библии ни шагу. Все спрашивает, омыли ли меня в крови Агнца.

– А вас омыли?

– Окунули, промыли, ополоснули, выжали и высушили. Только все равно кровью воняю.– Чейз улыбнулся, прислушался к разговору на другом конце стола и снова наклонился к соседу.– Дело в том, Ричард, что они не хотят брать город штурмом – укрепления хороши,– так что придется пускать в ход мортиры. Выбор невелик. Либо бомбардировка, либо вам, парни, идти в бреши.

– В городе женщины и дети,– громко запротестовал Шарп.

На этот раз его заявление долетело до лорда Памфри, от которого и исходило предложение пригласить лейтенанта на обед.

– Вы правы, Шарп. Женщины и дети. И еще корабли. Не забывайте про корабли.

– Да, но будут ли они, эти корабли? – спросил Чейз.

– Да уж, черт возьми, лучше пусть будут,– проворчал сэр Дэвид Бэрд.

Кэткарт, пропустив мимо ушей реплику Бэрда, обратил взгляд на Чейза, вопрос которого заставил собравшихся занервничать. Джексон даже сдвинул к краю тарелки недоеденную баранину.

– Датчане крайне нерасположены поджигать собственный флот,– заявил он.– И тянуть будут до самого последнего момента.

– До последнего или не до последнего,– заметил Чейз,– но они его подожгут. А корабли горят быстро. Помните «Ахиллеса», Ричард?

– «Ахиллеса»? – спросил Памфри.

– Французский семидесятипушечник, милорд, сгорел при Трафальгаре. Едва ли не за минуту. Вспыхнул как свечка. Как свечка,– с удовольствием повторил он.– Мы рискуем жизнями женщин и детей, а получить можем груду сырого пепла.

Кэткарт, Джексон и Памфри хмуро посмотрели на моряка. Лейтенант Пил громко всхрапнул, очнулся и растерянно огляделся.

– То послание в газете, оно, как можно предположить, адресовано Лависсеру? – спросил Памфри.

– Мы полагаем, что да,– ответил Джексон, кроша кусочек хлеба.

– И французы дают согласие на то, чтобы он не препятствовал датчанам в уничтожении флота?

– Похоже на то,– осторожно согласился Джексон.

– Хорошо хотя бы то,– вмешался Кэткарт,– что благодаря мистеру…– он сделал паузу, пытаясь вспомнить имя Шарпа,– благодаря бдительности лейтенанта мы вообще перехватили это сообщение.

Лорд Памфри улыбнулся.

– Можно не сомневаться, милорд, что сообщение отправили не в единственном экземпляре. Такого рода меры предосторожности обычны в подобных обстоятельствах. К тому же месье и мадам Виссер защищены дипломатическим соглашением, а потому имеют все возможности продолжать переписку.

– Вот именно, – добавил Джексон.

Лорд Кэткарт пожал плечами и со вздохом откинулся на спинку стула.

– И мы окажемся в крайне неприятном положении,– продолжал Памфри,– если, захватив город, обнаружим, как выразился капитан Чейз, груду сырого пепла.

– Черт возьми, нам нужны корабли! – заявил командующий.

– Призовые деньги,– шепнул Шарпу капитан. – Еще вина?

– Но как помешать им поджечь корабли? – обратился ко всем присутствующим лорд Памфри.– Это в наших силах?

– Помолимся о дожде,– предложил лейтенант Пил и, поняв, что сморозил глупость, покраснел.– Извините.

Генерал Дэвид Бэрд нахмурился.

– У них все будет готово,– заметил он.

– Объясните, сэр Дэвид? – спросил Джексон.

– Начинят корабли горючими материалами. Селитра, порох, сера, масло, смола.– Бэрд перечислял ингредиенты с видимым удовольствием.– Останется только запалить фитиль, и через три минуты флот будет охвачен огнем. Такой пожар водой не зальешь.– Он взял со стола свечку и поднес к свернутой из темных листьев сигаре.

– Боже, – пробормотал Джексон.

– Так, может быть, одного лишь устранения капитана Лависсера будет недостаточно? – осторожно спросил Памфри.

– Устранения? – удивленно переспросил Кэткарт.

Лорд Памфри провел пальцем поперек горла.

– Из послания явствует, что на нашего предателя возложена обязанность поджечь флот, но, вероятно, в его отсутствие это сделает кто-то другой.

Зловещие речи и устрашающие жесты тщедушного Памфри привлекли к нему взгляды присутствующих.

Бэрд, одобрительно относившийся к идее убить изменника, улыбался, но большинство других офицеров были шокированы. Джексон печально покачал головой.

– Мы все хотели бы, чтобы у этой проблемы было простое решение, но, увы, у датчан найдется достаточно людей, готовых поджечь флот.– Он вздохнул и посмотрел на потолок.– Будет большим разочарованием, если мы, зайдя так далеко, упустим приз.

– Но ведь и лягушатники тоже не заполучат корабли, разве не так? – запротестовал Кэткарт.– А вопрос именно в этом!

– Огромное разочарование,– словно не слыша командующего, продолжал Джексон,– для всей королевской конницы и всей королевской рати – совершить долгий переход только для того, чтобы устроить фейерверк. Мы станем посмешищем для всей Европы. – Последние слова он произнес, глядя на лорда Кэткарта, с явным намеком на то, что именно его светлость будет главным объектом насмешек.

Генерал Бэрд сделал знак прислуге принести портвейн.

– Экипажи на борту?

За ответом все повернулись к Чейзу. Капитан пожал плечами, и Шарп, выждав паузу, ответил за него:

– Матросов перевели на берег, сэр. Для укрепления гарнизона.

– И сколько же осталось на кораблях?

– Думаю, по два-три человека,– предположил Чейз.– Сейчас флоту ничто не угрожает, так что держать на борту полную команду нет смысла. Уверен, они en flыte[26].

– Что? – не понял Бэрд.

– En flыte, сэр Дэвид. Орудия с них сняли для усиления гарнизонной артиллерии, так что орудийные порты пусты, как клапаны у флейты.

– Почему бы, черт возьми, так и не сказать?

– Когда корабли стоят в гавани, с них снято вооружение,– продолжал Чейз,– команда не нужна. Оставляют обычно пару матросов – присматривать за причальными концами, откачивать воду в трюме. Скорее всего, этим же людям поручено запалить фитили.

– Пара матросов? – уточнил Бэрд.– Тогда вопрос надо ставить так: как доставить в гавань с десяток наших парней?

Кэткарт уставился на него изумленными глазами. Джексон отпил портвейна.

– А что? – воинственно спросил шотландец.

– Я был там на прошлой неделе,– вставил Шарп. – Часовых нет.

– Посылать людей в город? – Кэткарт покачал головой.– Да они и часа не продержатся.

– Шарп же продержался,– напомнил лорд Памфри, с интересом рассматривая люстру, с которой свисала грозящая вот-вот сорваться сосулька воска.– Сколько вы там пробыли, лейтенант?

– Вы были в городе? – удивился Кэткарт.

– Я выдавал себя за американца, сэр.

– И что вы делали? – спросил командующий. – Сплевывали на каждом шагу табачную жвачку?

Генерал отличился во время американской Войны за независимость и считал себя знатоком колоний.

– Но как нам доставить их в город? – спросил капитан Чейз.

Фрэнсис Джексон, явившийся на обед в элегантном черном сюртуке и белой рубашке, обрезал кончик сигары.

– А как датские посыльные проникают в города со своими донесениями?

– На лодках. Идут ночью вдоль берега.

– Там есть небольшой причал, сэр,– застенчиво добавил Шарп.– Деревянный пирс возле цитадели. Горожане ловят с него рыбу. Это рядом с фортом. Может быть, даже слишком близко.

– И под самым носом у батареи Сикстуса,– вставил один из адъютантов Кэткарта.

– Темной ночью,– проникаясь вдруг энтузиазмом, заговорил Чейз.– Весла обмотать тряпками. Лодку вымазать углем. Почему бы и нет? Но зачем высаживаться на причале? Можно ведь пройти дальше!

– Бухта перегорожена боном,– пояснил Шарп, – а причал находится за ним.

– Бон… Что ж, высадимся на причале,– улыбнулся капитан и посмотрел через стол на Кэткарта.– Но нам потребуется разрешение адмирала, милорд, и, если мне будет позволено заметить, с такой работой лучше всего справятся моряки. Если только у вас нет солдат, которые могут провести лодку к нужному месту темной ночью.

– Найдите подходящую цитату из Библии для оправдания такого рода экспедиции,– спокойно заметил лорд Памфри,– и, я уверен, разрешение вам обеспечено.

Кое-кто улыбнулся, другие, знавшие раздражительного лорда Гамбира лучше, отнеслись к предложению с сомнением.

– Он даст разрешение,– проворчал Бэрд,– если узнает, что на кону призовые деньги.

За столом наступила неловкая тишина. Говорить открыто о призовых деньгах было не принято, хотя знали о них все. В случае отказа датчан капитулировать каждый офицер, как морской, так и сухопутный, мог претендовать на немалую сумму, потому что корабли становились бы в таком случае трофеями и оценивались в реальных деньгах.

– Полагаю, лейтенант Шарп согласится пойти с моряками,– сказал лорд Памфри.– Он единственный, кто знает город.

– Мы будем только рады его компании.– Капитан Чейз взглянул на друга.– Пойдете с нами?

Шарп подумал об Астрид.

– Так точно, сэр.

– Но уж если мы так решили, то действовать нужно быстро,– добавил Памфри.– Ваши люди будут готовы открыть огонь по городу через день-два, не так ли?

– Если мы вообще станем обстреливать город, – проворчал Кэткарт.

– Ничего другого нам не остается,– указал Джексон.

Разговор вернулся в прежнее русло, и стороны принялись повторять уже известные аргументы. В Копенгагене зазвонили колокола. Шарп потягивал портвейн и думал об Астрид.

«Дьявол» скакнул по склону и застрял на вершине.

– Тяните, черти! – рявкнул на солдат измазанный по пояс в грязи сержант.– Тяните!

Восемь коней «дьявола», будто подхлестнутые плеткой, поднатужились, потянули, и «дьявол» угрожающе накренился.

– Спиной! – заорал сержант.– Упрись спиной! Тяни!

– Смотреть больно,– сказал лорд Памфри, отворачиваясь от ранящей его тонкую натуру картины.

Было утро следующего после обеда у Кэткарта дня, и его светлость пребывал не в лучшем расположении духа. Расположившись на дюне, он установил мольберт, к которому пришпилил небольших размеров лист бумаги. Кроме мольберта его светлость захватил ящичек с акварельными красками, стаканчик с водой и набор кистей.

– Слава богу, меня не отдали в армию,– продолжал он, обращаясь к стоящему рядом Шарпу.– Так шумно!

«Дьявол» перевалил через вершину и покатился к батарее. Так называли тяжеленную повозку для транспортировки мортир. Лафет мортиры загружали на подводу, а привязанный к оси ствол волочился позади. На батарее уже стояло шесть длинноствольных двадцатичетырехфунтовых орудий, и теперь к ним добавлялось столько же мортир.

Зловещее и жутковатое на вид оружие, железное чудовище – приземистое, короткорылое, толстенькое. Ствол его торчал вверх, и дальность огня регулировалась с помощью клина, но большинство пушкарей предпочитали другой способ – уменьшая или увеличивая количество пороха в заряде. Колес не было, не было и отката – вся эта масса из дерева и металла при выстреле просто зарывалась в землю. Мортиры, которые устанавливали сейчас на батарее, были сравнительно небольшого калибра, десятидюймовые, но Шарп, глядя на них, уже видел падающие на мирный Копенгаген дымящиеся круглые снаряды.

Лорд Памфри, должно быть, догадался, о чем он думает.

– Вас смущает, что эти пушки будут бить по цитадели?

Шарп хотел рассказать Памфри о сиротском приюте, но, подумав, решил, что подобного рода детали вряд ли интересны его светлости.

– Генерал Кэткарт, похоже, не хочет стрелять по городу.

– Генерал Кэткарт будет делать то, что прикажут политики,– касаясь кистью бумаги, заметил лорд. – В нашем случае, поскольку никого из министров короны здесь нет, придется слушать мистера Джексона. Вне зависимости от того, нравится ему это или нет.

– Мистера Джексона, милорд? Не вас? – с невинным видом поинтересовался Шарп.

– Я всего лишь мелкая сошка,– заявил Памфри, отступая на шаг и критически оглядывая результаты своих стараний.– Я ничего собой не представляю и ничего не решаю. Но, разумеется, сделаю все возможное, дабы убедить Кэткарта в необходимости подвергнуть город артиллерийскому обстрелу. Надеюсь, мы приступим к этому завтра вечером.

– Завтра? – удивился Шарп, никак не ожидавший столь быстрого развития событий.

– А почему бы и нет? Батареи почти готовы, и чем скорее мы начнем, тем раньше закончим с этой ужасной полевой жизнью и чудовищным дискомфортом и вернемся в Лондон.– Его светлость с любопытством посмотрел на стрелка.– Вас что-то беспокоит? Странно. По-моему, ваша репутация не предполагает такого неуместного качества, как щепетильность.

– Я не против воевать с мужчинами, но мне не нравится убивать женщин и детей. Слишком легко.

– Легкие победы – самые лучшие. К тому же, обычно, самые дешевые. А дешевизна – это вам стоит запомнить! – есть первейшая цель любого правительства.

Речь, разумеется, идет о накладных расходах, а не жалованье, назначаемом себе теми, кто нами управляет. Если состоящий в правительстве чиновник не способен разбогатеть, он не достоин занимаемого поста.– Его светлость провел кистью по верхней части листа, подкрашивая облака серым.– Проблема в том, что я не умею вовремя закончить.

– Закончить?

– Картину, Шарп, картину. Нанесешь слишком много красок, и получается тяжело. Акварели полагается быть легкой, воздушной.– Он снова отступил от мольберта.– Пожалуй, достаточно.

Шарп посмотрел на листок.

– По-моему, очень хорошо, милорд.

Картина ему действительно понравилась. Лорду Памфри удалось запечатлеть почти магический облик города с его зелеными шпилями и куполами и красными крышами.

– Очень хорошо.

– Спасибо, Шарп. Приятно слышать.

Комплимент пришелся кстати, лорд Памфри расцвел и тут же поморщился, когда сержант отправил очередное проклятие по адресу солдат, тянущих по склону ствол мортиры. С запада город окружали теперь пятнадцать батарей, а стоявшие на якоре британские корабли держали на прицеле цитадель и батарею Сикстуса, которые сообща охраняли вход в бухту. Датские канонерки оставались у причалов. В первые дни они, имея преимущество в маневренности и вооружении, нанесли немалый урон британским канонеркам, но после установки неприятелем береговых батарей вынуждены были уйти в бухту, так что город оказался зажатым в крепких тисках.

Артиллерия била постоянно, но только датская. Установленные на городских стенах пушки вели непрерывный огонь по ближайшим британским батареям, но ядра утопали в заполненных землей фашинах, которые защищали пушки и мортиры. Стоя на дюне, Шарп видел поднимающийся над стеной дым, за которым проступали медные шпили и черепичные крыши. Кое-где между зданиями уже виднелись черные шрамы, оставленные недавно установленными британскими батареями. С десяток домов горели, подожженные не сумевшими перелететь канал датскими снарядами. Крылья трех ветряных мельниц бились под неистовым ветром, гнавшим дым на запад, в сторону британского флота. Там, к северу от Копенгагена, стояли на якоре более трехсот транспортных судов – целый плавучий город. Была среди них и «Пуссель». Шарп надеялся, что вечером, если тучи скроют луну, они попытаются подойти к берегу на шлюпке. Глядя на шпили, он думал об Астрид. Странно, но ему никак не удавалось вызвать в памяти ее лицо. Впрочем, то же самое было и с Грейс, от которой не осталось даже портрета.

– Датчане, конечно, могут сдаться и сейчас,– заметил Памфри, раскрашивая зеленым городские шпили.– Для них это самое разумное.

– Если я и понял что-то в армии, так это то, что разумно не поступает никто.

– Мой дорогой Шарп,– с улыбкой заметил Памфри,– из вас получится прекрасный штабной офицер.

– Упаси Господь.

– Вам не нравится штабная работа? – усмехнулся его светлость.

– Я бы хотел, сэр, получить в свое распоряжение роту стрелков и воевать с лягушатниками.

– Нисколько не сомневаюсь, что ваше желание исполнится в самом скором времени.

Шарп удрученно покачал головой.

– Нет, милорд. Я им не подхожу. Меня оставят квартирмейстером.

– Но у вас же есть влиятельные друзья наверху.

– Если и есть, сэр, то, наверное, хорошо прячутся.

Памфри снова нахмурился, глядя на картину,– ему опять что-то не понравилось.

– Сэр Дэвид вас не забудет, можете не сомневаться. Да и сэр Артур, думаю, будет за вами присматривать.

– По-моему, милорд, он с удовольствием бы от меня избавился,– с горечью отозвался стрелок.

Лорд Памфри покачал головой.

– Полагаю, вы ошибаетесь, принимая его обычную холодность по отношению ко всем за особое нерасположение к вам лично. Я спрашивал, каково его мнение о вас, так вот, Шарп, оно очень высокое. Очень высокое. Согласен, он тяжелый человек. Сухой, сдержанный, неэмоциональный. Держит людей на расстоянии. Кстати, о расстоянии. Леди Грейс Хейл приходилась ему очень далекой родственницей. Сомневаюсь, что ему было до нее какое-то дело. Как и ей до него.

– Вы с ним и об этом говорили? – спросил Шарп.

– Нет, об этом не говорили. Прошу прощения, что затронул эту тему.

Некоторое время стрелок молча наблюдал за тем, как ствол мортиры устанавливают на лафет, потом снова повернулся к Памфри.

– А что же вы, милорд? Что может делать штатский на должности адъютанта при генерале?

– От меня требуется одно – предлагать разумные советы. Только и всего, Шарп. Предлагать разумные советы.

– Это ведь не совсем обычное дело, не так ли, милорд?

– Предлагать разумные советы? Действительно!

– Я имею в виду другое. Штатские ведь нечасто получают место при штабе?

Лорд Памфри поежился, хотя день выдался и не самый холодный.

– Меня, можно сказать, навязали сэру Дэвиду. Отказаться он не мог. Вы ведь слышали о его неприятностях?

– Кое-что слышал, сэр.

После Индии генералу Бэрду и впрямь не везло. По пути домой он попал в плен к французам, где провел три года, а после освобождения получил назначение на пост губернатора мыса Доброй Надежды, находясь на котором весьма необдуманно позволил одному из подчиненных совершить несанкционированный рейд к берегам Южной Америки и обстрелять Буэнос-Айрес, что повело к требованиям его отставки. Впоследствии выдвинутые обвинения в самоуправстве были сняты, но пятно на репутации осталось.

– Генерал Бэрд,– продолжал Памфри,– наделен всеми воинскими доблестями, кроме осмотрительности.

– И вы, милорд, призваны восполнять этот недостаток?

– Герцог Йоркский имел неосторожность обратиться к сэру Дэвиду за помощью в осуществлении предложенного Лависсером плана. Мы, как вам известно, советовали не ввязываться в это сомнительное предприятие и даже предприняли некоторые шаги, чтобы обратить на происходящее внимание высокопоставленных лиц. Они и обратили, назначив меня своего рода всевидящим оком. И, как я уже сказал, советником. Нам не нужны безответственные авантюры. Шарп улыбнулся.

– Поэтому, милорд, вы и отправляете меня в Копенгаген?

Памфри улыбнулся в ответ.

– Если Лависсер останется в живых, лейтенант, он обязательно начнет распространять небылицы о герцоге Йоркском, а британское правительство вовсе не желает, чтобы французские газетенки полнились непристойными анекдотами о Мэри Энн Кларк.

– Мэри Энн Кларк?

– Прелестное создание, Шарп, но, увы, не супруга герцога Йоркского. Герцогиня – прусская принцесса. Уверен, у нее множество достоинств, но она обделена некоторыми весьма соблазнительными талантами мисс Кларк.

Между двумя кечами[27] появилась шлюпка.

– Так вы, милорд, предпочли бы видеть Лависсера мертвым?

– Отдать такой приказ я не могу, поскольку не имею соответствующих полномочий,– сказал Памфри.– Зная, что вы человек предприимчивый и изобретательный, я целиком полагаюсь на то, что в нужный момент вы примете верное решение. Стоит ли упоминать о нескольких тысячах исчезнувших гиней? Я так понял, вы искали их в Вигарде?

– Собирался вернуть вам, милорд.

– Мысль о том, что вы поступите иначе, даже не приходила мне в голову,– с улыбкой заметил его светлость, наблюдая за тем, как вылетевшее из цитадели ядро, чиркнув по волнам, ушло под воду вблизи британской канонерки.– В Копенгагене вы можете сослужить нам и другую службу. Помните сообщение? То самое, что вы столь ловко перехватили? Речь в нем шла не только о поджоге флота. В конце его упоминалось о том, что Париж все еще требует предоставить некий список имен. Полагаю, речь идет о Сковгаарде. Вы со мной согласны?

– Уверен, что это так.

– Вы говорили, что он принял определенные меры предосторожности?

– Это он так считает. Думает, что Господь позаботится о нем. А меня почитает за посланца зла.

– Отвратительная вещь – религиозный энтузиазм. Тем не менее, Шарп, навестите мистера Сковгаарда. Убедитесь, что он еще жив.– Памфри нахмурился. – Самое важное – не золото. Не жизнь недостойного предателя Лависсера и даже не угроза раскрытия маленьких секретов мисс Мэри Энн Кларк. Для нас важно, чтобы французы не установили имена людей, состоявших в переписке со Сковгаардом. Жаль, что они сумели выйти на него, и боюсь, он уже вряд ли будет в безопасности после того, как мы уйдем отсюда, но я, по крайней мере, попытаюсь убедить его перебраться в Британию.

– Сомневаюсь, что он согласится.

– Знаете, большинство предпочитают жизнь смерти.– Памфри снова отошел от картины, посмотрел на нее, слегка наклонив голову вбок, покачал головой, вздохнул огорченно и, бросив на землю кисти и опорожнив стакан, закрыл ящичек с красками.– Будет весьма печально, если мы лишимся услуг Сковгаарда, но всегда можно найти кого-то другого. Посмотрите, то не ваша ли шлюпка? Что ж, желаю удачно поохотиться в Копенгагене.– Его светлость протянул руку.

– Как насчет награды, если охота будет успешной? – осведомился Шарп.

– А разве золота недостаточно? В таком случае вашей наградой будет радость от результата.

– Мне надоело сидеть в квартирмейстерах, милорд.

– А! Хотите повышения! – улыбнулся Памфри. – Что ж, могу предложить вам кое-что, хотя и не уверен, что вам понравится.

– И что же? – растерянно спросил Шарп.

– После того как мы выехали из Хариджа, но до того, как погрузились на корабль и выступили в поход, я получил весьма странное сообщение из Лондона. Речь шла – вы только подумайте! – об убийстве в Уоппинге. Ничего, разумеется, странного, если не принимать во внимание тот факт, что с десяток свидетелей утверждали, будто бы преступником был армейский офицер. Что скажете, Шарп? – Памфри подождал ответа, но стрелок молчал, и его светлость пожал плечами.– Позаботьтесь о том, чтобы мое поручение было выполнено, а я сделаю так, что вы останетесь в армии, пусть даже и на нелюбимой вами должности интенданта. Не сомневаюсь, что в должное время ваши способности будут оценены по достоинству и вознесут вас на новые ступеньки карьеры, а я еще порадуюсь тому, что в тяжелое время смог сохранить вам нынешнее положение. Обещаю сделать все, что в моих скромных силах, дабы обеспечить ваши интересы.– Он посмотрел в небо.– Тучи сулят дождь, так что извините – помахать на прощание не успею. Если я задержусь здесь еще хотя бы на минуту, то наверняка приму смерть от холода.

– Милорд… – начал Шарп.

Памфри остановил его движением руки. Потом сложил мольберт и подобрал ящичек с красками.

– Тому несчастному в Уоппинге буквально отрезали голову. Представляете? Передайте привет Джону Лависсеру, хорошо? – Он повернулся и зашагал прочь.

Скотина, подумал Шарп. Вот же скотина. Однако лорд Памфри ему нравился. Стрелок тоже повернулся и стал спускаться к берегу, где его уже ждала шлюпка. Коллиа, заметно изменившийся со времен Трафальгара и дослужившийся до мичмана, встретил лейтенанта приветливой улыбкой.

– Как только узнали, что вы идете с нами, сразу поняли – нас ждет какая-то грязная работа. Хоппера помните?

– Его трудно забыть.– Шарп кивнул боцману. – И Задира здесь! Как дела, Задира?

Чернокожий здоровяк вскинул правую руку с двумя пальцами.

– Отлично, сэр.

– Отправляемся? – спросил Коллиа.

Шарп посмотрел вслед осторожно пробирающемуся между дюнами Памфри. «Наказание за грех ваш настигнет вас».

Итак, теперь его задача – вернуться в город и совершить убийство.

А еще отыскать золото. И найти Астрид. Последнее представлялось самым важным.

В смятенных чувствах Шарп шагнул на борт.

Глава девятая

Вместо того чтобы отвезти Шарпа на «Пуссель», его доставили на «Везувий», стоявший у самого входа в бухту. Капитан Чейз был уже там, и присутствие настоящего капитана явно смущало командира «Везувия», молоденького лейтенанта.

Решил, что до вечера останемся здесь, – объяснил Чейз. – Я отправляю с вами своих ребят, а плыть отсюда гораздо ближе, чем от «Пуссели». Обед я прихватил с собой.

– А оружие, сэр?

– Его у Хоппера целый арсенал.

Винтовка, которую Шарп позаимствовал в Кеге, оставалась при нем, но он попросил Чейза привезти еще оружия, и Хоппер прихватил кое-что с «Пуссели»: тяжелую абордажную саблю, два пистолета и огромные семиствольные ружья, с которыми лейтенант познакомился при Трафальгаре. Это было морское оружие большой убойной силы, но ограниченной полезности и предназначалось для стрельбы сверху по вражеской палубе. Чтобы перезарядить его, потребовался бы, наверно, год. Тем не менее для одноразового употребления оно вполне годилось. Шарп повесил его на плечо вместе с винтовкой, после чего повязал на пояс саблю.

– Хороший клинок лишним не бывает. Так что, Хоппер, собрался в город?

– Капитан сказал, чтобы пошли лучшие, сэр,– ответил Хоппер и, замявшись, добавил: – Мы с ребятами, сэр…

– Вы и есть лучшие,– успокоил боцмана Шарп.

– Нет, сэр.– Хоппер покачал головой, как бы желая сказать, что лейтенант неправильно его понял. Огромного роста, с просмоленной косичкой и покрытой татуировками загрубелой кожей, этот великан вдруг покраснел, замялся и, старательно пряча глаза, пробормотал: – Мы хотели сказать, что нам всем очень жаль, сэр. Она была настоящая леди.

– Да, была,– улыбнулся Шарп, тронутый неуклюжими словами старого моряка.– Спасибо, Хоппер.

– Ребята хотели послать подарок вашему ребеночку,– сообщил Чейз, когда они уединились наконец в крохотной каютке.– Соорудили колыбельку из обломков такелажа. А потом узнали… Да, печальные времена, Ричард. Жаль, очень жаль.

– Так точно, сэр.

– Старшим будет Коллиа,– продолжал капитан. – Я бы и сам отправился, да только адмирал не дал разрешения. Чертяка заявил, что я слишком ценен и он не может себе позволить такую потерю.

– Он прав, сэр.

– Прав? Этому старому зануде давно бы следовало распоряжаться какой-нибудь сельской церквушкой, а не командовать флотом. Но не сомневайтесь, Коллиа дело знает.

Шарп все же сомневался, что такой молодой офицер, как Коллиа, справится с порученным заданием, но Чейз, похоже, был уверен в подчиненном. Высадившись на берег, они должны были проникнуть в гавань и подняться на корабль. Любой корабль, где можно укрыться на нижней палубе.

– На борту осталось в лучшем случае не больше двух-трех человек,– продолжал капитан,– и я готов поставить жалованье за десять лет против фартинга, что бездельники валяются в офицерских каютах. Коллиа с парнями спрячутся внизу, и там их никто не найдет. Главное, чтобы на корабле не велось никаких работ. Если обнаружится хоть один плотник, придется резать глотки.

– Что делать с запалами?

– Подходящий момент Коллиа определит на месте.

Такой ответ показался Шарпу несколько легкомысленным, но он промолчал – каждый делает свое дело как знает. Его дело – найти Лависсера, а о запалах пусть беспокоится Коллиа.

– Не волнуйтесь, Ричард, парень прекрасно справится. Ладно, как насчет обеда? Я прихватил вырезку, язык и холодный свиной пудинг.

– Свиной пудинг?

– Это девонширское блюдо, Ричард! Настоящая еда! Мне нравится.

После обеда Шарп немного поспал под плеск волн и проснулся уже в сумерках. Шел дождь. На палубе суетились люди, скрипел кабестан, офицер отдавал приказы. Для того чтобы две скрытые в брюхе «Везувия» мортиры послали снаряды в цель, корабль следовало должным образом развернуть, что достигалось ослаблением или натяжкой четырех якорных цепей.

– Так! Так! Нет! Слишком далеко! – кричал мичман.– Носовой левого борта – отпустить на два шага!

– Им приходится заниматься этим по два раза в день,– сказал Чейз.– Наверное, все дело в приливе.

– А какая у них цель?

– Форт.– Чейз указал на цитадель, темной громадиной нависшую над причалом, высадиться на который рассчитывал Шарп.– Эти штуки забросят снаряды прямиком ему в глотку. Может, оставим язык на ужин? Тогда вы сможете отплыть в полночь.

Шлюпку между тем готовили к выходу со всей тщательностью. Рулевой штырь смазали, чтобы не скрипел, уключины обмотали тряпками, корпус и весла покрасили черной смолой. Обвешанные оружием, в темных одеждах, матросы походили на пиратов. Включили в команду и служившего на «Пуссели» датского матроса.

– Ему можно доверять? – спросил у Чейза Шарп.

– Я доверю ему собственному жизнь. Он на корабле дольше меня. К тому же Коллиа не обойтись без человека, разговаривающего на местном языке.

Наступила ночь. Небо затянули густые тучи, и Шарп уже начал сомневаться, что шлюпка найдет путь к причалу в этой кромешной темноте. Опасения развеял Чейз.

– Этот фонарь,– объяснил он, указывая на бледно-голубое пятнышко света,– висит на нок-рее «Пуссели». Еще один мы повесим на фок-мачту «Везувия». Коллиа останется только держать два сигнала на одной линии. Мы обо всем подумали.– Он немного помолчал.– Вы не будете возражать, если я не стану вас провожать? Не очень хорошо себя чувствую, наверно, съел что-то. Надо поспать. Вы как, ничего не болит?

– Нет.

– Ладно. Удачи, Ричард.– Чейз похлопал друга по плечу и вернулся в каюту.

Расставание получилось какое-то странное, скомканное, и Шарпу не верилось, что Чейз вообще сможет уснуть в эту ночь. Скорее, недомогание капитана было связано не с расстроенным желудком, а с беспокойством за судьбу пускающихся в опасное предприятие людей. Лейтенант и сам нервничал. Они собирались пробраться в неприятельский город на обыкновенной лодчонке, в которой и спрятаться будет негде, если их обнаружат. Проводив взглядом Чейза, он вернулся на корму, где Хоппер и остальные точили сабли и ножи.

Ожидание растянулось до вечности. Наконец Коллиа приказал грузиться, и они, захватив оружие, мешки с едой и бурдюки с водой, неуклюже спустились в пропахшую смолой шлюпку. Все были необычайно возбуждены, кто-то хихикнул, кто-то даже нервно рассмеялся, так что мичману пришлось прикрикнуть, после чего он проверил, не заряжено ли у кого оружие,– случайный выстрел мог похоронить всю экспедицию. Снова начался дождь, и холодные капли поползли за воротник.

Шлюпка, рассчитанная на двенадцать человек, приняла на борт пятнадцать. Пройдя вдоль скрытого от города борта «Везувия», сидевшие на веслах сделали несколько осторожных гребков, чтобы удалиться от корабля. Уключины были обмотаны тряпками, так что весла не скрипели, но Коллиа все равно приказал прекратить грести.

– Дальше нас понесет прилив,– шепотом сказал он Шарпу. Шептать было необязательно, поскольку до берега оставалось еще добрых полмили, но мичман, очевидно, решил, что осторожность лишней не бывает.

Дальше их несло само море. Время от времени рулевой делал пару гребков, ориентируясь на фонари «Пуссели» и «Везувия». Голубое пятнышко почти растаяло в темноте, и Шарп, наблюдая за действиями моряков, удивлялся, как им удается отличать два нужных огонька от десятков других. Команда хранила молчание, прислушиваясь к плеску воды и поскрипываниям, которые могли бы выдать присутствие датского сторожевого корабля. В том, что бухту охраняют от непрошеных гостей, он не сомневался.

Город погрузился в темноту, оставив совсем немного огней, вытянутые отсветы которых подрагивали на зыбкой черной воде. Порывы холодного восточного ветра бросали волны в борт шлюпки. Шарп ежился. Он уже чувствовал запах бухты, запах тухлой воды, загрязняемой ежедневными сливами, запах серой пены у набережной. На стене крепости то разгорался, то затухал крошечный огонек – наверно, кто-то из караульных потягивал трубку, коротая долгие ночные часы. Фонари британского флота почти скрылись за жидкой пеленой дождя. Плеск воды, долетевший вдруг справа, заставил всех замереть. Шарпу показалось, что он слышит стон весла в уключине. Вражеский патруль был где-то рядом, и британцы затаили дыхание, но следующий плеск прозвучал тише, слабее. Вдалеке что-то мелькнуло. Коллиа и его люди наклонились, вобрав головы в плечи, как будто надеясь спрятаться от врага в темной пучине.

Над укреплениями появилось красноватое свечение. Шлюпка шла все быстрее, подхваченная прибрежным течением. Шарп не видел причала и старался не думать о выглядывающих из амбразур жерлах пушек. Одного снаряженного картечью снаряда вполне хватило бы, чтобы разметать в щепки шлюпку и посечь на куски людей. Городские часы пробили один раз.

И тут шлюпка наткнулась на препятствие. Шарп ухватился за липкий от смолы планшир. Сначала он подумал, что они налетели на бон или подводную скалу, но потом увидел, что баковые гребцы уже вылезают из шлюпки. Синие фонари безошибочно вывели их к причалу. Те, что выбрались первыми, уже принимали груз: продукты и оружие.

– Шлюпку оставим здесь,– прошептал Коллиа, – ее все равно унесет.

Пошатываясь, на ощупь, Шарп прошел к носу и неуклюже влез на пропахший рыбой деревянный причал.

– Ну, Ричард, куда теперь? – спросил негромкий голос.

Лейтенант в изумлении обернулся.

– Сэр?

– Ш-ш-ш…– Капитан Чейз усмехнулся из темноты.– Адмирал Гамбир считает меня больным, но не мог же я отпустить своих парней одних.

Матросы довольно ухмылялись. Они с самого начала знали, что капитан пойдет с ними, чем и объяснялось всеобщее возбуждение при отплытии с «Везувия».

– Так куда теперь, Ричард?

– Вам нельзя здесь быть, сэр,– пробормотал Шарп.

– Вам тоже, если уж на то пошло. Перестаньте, ради бога. В любом случае, разговаривать уже не о чем, вам так не кажется? – Чейз был в обычной морской форме, прикрытой наброшенной на плечи накидкой. – Давайте же, Ричард. Ведите нас.

Лейтенант провел их по причалу, потом по дорожке, где они прогуливались с Астрид. Казалось, тяжелые орудия смотрят в спину. Шаги звучали раздражающе громко. Они находились шагах в двадцати от набережной, когда из сада, где за фашинами размещалась батарея полевых орудий, их окликнул резкий голос.

Ему ответил моряк-датчанин. Кто-то рассмеялся. Последовал короткий обмен репликами. Другие моряки остановились, сжимая в руках оружие, но разговор закончился в добродушном тоне, и отряд проследовал дальше.

– Что ты ему сказал? – спросил Чейз, когда они удалились от батареи.

– Правду. Сказал, что мы британские моряки и идем захватывать датский флот.

– Так и сказал? – встревожился капитан.

– Мать говорила, что я попаду в ад, если совру, сэр. Потом я объяснил, что наша лодка дала течь и мы возвращаемся. Он принял нас за патрульную команду.

Чейз усмехнулся. В тусклом свете фонарей виднелась мокрая от дождя набережная, заставленная запасенными для осады бочонками с продуктами.

– Вас это не удивляет, Ричард? – спросил капитан.

– Удивляет, сэр.

– Господи, мы в неприятельской крепости!

Чейз огляделся, явно огорченный тем, что из-за темноты ничего нельзя рассмотреть. Город спал, причем не только гражданское население, но и гарнизон. Страна вступила в войну, противник приступил к осаде, однако же Копенгаген все еще пытался ничего не замечать и вести прежнюю, привычную жизнь. Никто не желал воевать, и люди вели себя так, как будто верили, что, если не обращать на войну внимания, она уйдет сама собой. Дания просила немногого: оставить ее в покое, пока вся Европа сходит с ума, но у датчан были корабли, и им волей-неволей пришлось воевать.

Они миновали дворец Амалиенборг. Стражи не оказалось и здесь. Никто не остановил группу сомнительного вида мужчин, шаги которых отскакивали громким эхом от дворцовых стен. Где-то мяукнул кот, где-то завозились в темноте крысы. У причалов, почти пустынных в тот день, когда кронпринц уезжал в Гольштейн, не было свободных мест – здесь нашли убежище суда, преимущественно торговые, спасавшиеся от британского флота. Косой дождь барабанил по грузным корпусам и такелажу.

– Мне все кажется, что это сон и я сейчас проснусь, – сказал Чейз.

– Мы еще не во внутренней бухте,– предупредил Шарп.

Конечно же, датчане охраняют свой флот. Не могут они оставить его без охраны! И все-таки на мосту караульных не было. Снасти и мачты напоминали сказочный лес в тускнеющем мерцании жаровни, установленной между двумя недостроенными судами. Судя по будке для часовых, здесь помещалась караулка, однако в будке никого не было.

Чейз провел отряд по каменной дамбе, соединявшей внешнюю бухту с внутренней. Получилось до смешного просто. Датчане собрали в бухточке все свои корабли, поставив их планшир к планширу, так что бушприты парили над камнями. Чейз кивнул в сторону первого, и его люди с привычной легкостью, достигнутой многолетним опытом, вскарабкались по свисающим с носа сетям и исчезли. Шарп, передав наверх последний мешок с продуктами, последовал за ними с куда меньшей ловкостью.

На корабле было темно, как в склепе. Никто не остановил их, никто не окликнул. Спустившись по трапу, они попали на пустую нижнюю палубу и, затаившись, аки тати в нощи, приготовились ждать.

Генерал Пейман уставился на письмо, доставленное в город двумя явившимися под белым флагом британскими офицерами. Офицеры все еще ожидали ответ у городских ворот.

Письмо было написано на английском, а генерал не настолько хорошо владел языком, чтобы продраться сквозь чащу протокольных дипломатических любезностей, поэтому он вызвал Лависсера.

– Переведете, майор?

Лависсер зачитал перевод вслух. Пробежав цветистые комплименты и пустые заверения в уважении, он сбавил ход, когда дошел до того, что представляло собой, по сути, едва прикрытое словесной шелухой требование сдать город.

– «Мы, нижеподписавшиеся, в сей момент, когда наши войска стоят перед вашими воротами, а наши батареи готовы открыть огонь, повторяем выгодное для обеих сторон предложение, уже передававшееся через наших министров вашему двору». Ничего нового, – прокомментировал Лависсер и продолжил: – «Если вы согласитесь передать датский флот нам на временное хранение, он будет возвращен Его Величеству королю Дании со всем оснащением и в том же, что при получении, состоянии, как только будут устранены причины, вызвавшие необходимость данного требования». Подписано адмиралом Гамбиром и генералом Кэткартом.– Лависсер бросил письмо на стол.

Пейман угрюмо посмотрел на бумажку.

– Там сказано что-нибудь о бомбардировке города?

– Напрямую нет.

– Но они откроют огонь по городу?

– Не посмеют,– уверенно ответил второй адъютант.– На них обрушится гнев всей Европы.

– А если все же решатся это сделать,– добавил третий,– мы выдержим. Пожарные бригады уже наготове.

– Какие пожарные бригады? -усмехнулся Лависсер.– На весь город у нас семь насосов.

– Семь? Всего лишь семь? – встревожился Пейман.

– Два находятся в починке.

– Семи недостаточно!

– Предлагаю поджечь флот,– сказал майор.– Они уйдут, как только увидят, что того, за чем они пришли, больше нет.

– Наша задача, – заявил Пейман, – оберегать флот. Да, мы сожжем его при необходимости, но только в самом крайнем случае.– Он вздохнул и жестом подозвал писаря для составления ответа на требование британцев.

– «Милостивые господа»,– продиктовал генерал и сделал паузу.– «Мы по-прежнему убеждены, что наш флот, наше неоспоримое достояние, пребывает в такой же безопасности в руках Его Величества короля Дании, как пребывал бы и в руках Его Величества короля Англии».– Генерал снова остановился. Получилось неплохо. Может быть, стоит упомянуть о возможной бомбардировке города? Или хотя бы попытаться усовестить британцев? – «Наш повелитель никогда не помышлял о враждебных действиях против вашего властителя, и если вы настолько жестоки, что предпримете бомбардировку города, ничем не заслужившего такого отношения, то ему ничего не остается, кроме как покориться судьбе».– Он помолчал, наблюдая за тем, как писарь водит пером по бумаге.– Нет, они не станут обстреливать город. Не станут.

– Не станут,– согласился один из адъютантов.

– Это было бы варварством,– поддержал его другой.

– Уверен, они ограничатся осадой,– успокоил себя Пейман.

Такой вариант никак не устраивал бы Чейза и его людей, поскольку им пришлось бы отсиживаться до капитуляции Копенгагена, и даже самый заядлый оптимист не поверил бы в то, что им удастся продержаться недели и даже, может быть, месяцы в осажденном городе. Капитан рискнул предпринять вылазку, исходя из предположения, что город сдастся после первых же залпов мортир.

– Имейте в виду,– сказал он утром,– что мы можем прожить здесь не один месяц. В кладовых полно солонины. Есть несколько бочек воды. Она чуть попахивает, но, по крайней мере, не хуже того, что мы обычно пьем.

С рассветом стало ясно, что они попали на борт самого крупного корабля во всем датском флоте, девяностошестипушечного «Кристиана VII».

– Почти новенький и построен отлично,– расхваливал судно Чейз.– Все хорошо!

Вооружение, правда, сняли, боеприпасы унесли, зато на палубах разложили связки горючих материалов, запальные шнуры от которых вели к полубаку. Датчан на корабле не осталось, но после полудня, когда половина британцев прилегли поспать, с верхней палубы долетели шаги. Люди схватились за оружие; Чейз приложил палец к губам.

Шаги прозвучали ниже. Похоже, пришли двое. Может быть, проверить сохранность запалов. Или провести какие-то ремонтные работы. Долго гадать не пришлось: женский голос затянул веселую песню, а чуть погодя другие звуки явили истинную цель проникшей на борт парочки.

– Если они и дерутся так же, как…– начал мичман, но Чейз не дал ему договорить.

Парочка в конце концов удалилась, и моряки спокойно перекусили свиным пудингом.

– Пудинги мне присылает Флоренс,– сообщил Чейз.– И эти сделаны из наших собственных свиней. Объедение, да? – Он отрезал жирный бледно-розовый пласт и посмотрел на Шарпа.– Что будете делать, Ричард?

– Мне нужно найти одного человека.

«И повидаться с одной женщиной»,– мысленно добавил лейтенант. Шарпу не терпелось отправиться на Ульфедт’с Пладс уже днем, но он все же заставил себя дождаться сумерек.

Чейз ненадолго задумался.

– А почему бы не подождать, пока город капитулирует?

– Потому что тогда он скроется, и мне будет труднее его найти. За меня можете не беспокоиться, сэр. Я буду в безопасности.

«Особенно если начнется бомбардировка»,– мысленно добавил стрелок.

– В безопасности? – улыбнулся Чейз.

– Когда на город начнут падать снаряды, сэр, вы можете провести по центральной улице роту голых гвардейцев, и никто ничего не заметит.

– Когда начнут падать снаряды. Но, может, они и не начнут падать, а? Может, датчане услышат голос рассудка и капитулируют?

– Очень на это надеюсь,– ничуть не лукавя, сказал Шарп, хотя и сильно сомневался, что дело закончится миром. Датчане народ упрямый, а в данном случае была затронута их гордость. К тому же многие просто не верили, что британцы применят мортиры и гаубицы.

После полудня выглянуло солнце. Оно высушило промокшие под дождем улицы, прошлось по зеленым крышам и высветило повисшие над городом прозрачные облачка дыма от датских орудий. Орудия эти громыхали весь день, отбивая фашины у британских батарей. Большие корабельные пушки, для которых не нашлось подходящих амбразур, разместили открыто, прямо на стене парапета, и британские офицеры, развернув подзорные трубы, с жадностью рассматривали эти мишени. Уничтожить открыто установленные пушки обычно не составляло большого труда.

Британские мортиры уже стояли на местах. Оставалось только принять решение и отдать приказ.

Опускающееся солнце оставляло после себя пламенеющее небо. Последние его лучи упали на флаг с белым крестом, свисавший с самого высокого из городских мачтовых кранов. Флаг полыхнул алым, и уже в следующее мгновение его поглотила тень. Ушел еще один день. Датские орудия умолкли, и ветерок медленно потянул дымовые облачка за собой на запад. В церкви Спасителя с красивой внешней винтовой лестницей молящиеся призвали Господа пощадить город и наделить мудростью генерала Пеймана. Сам Пейман, не догадываясь о возносимых за него молитвах, сидел в этот час за ужином из сардин. Три малыша, появившихся в тот день на свет в родильном доме между Бредгаде и Амалиенгаде, спали. У одной из матерей начался жар, и ее закутали во фланелевые простыни и напоили микстурой из бренди и пороха. Куда больше бренди и аквавита проследовало в горло посетителей таверн, большинство которых составляли свободные от службы солдаты и матросы. На уличных перекрестках замерли в ожидании семь пожарных повозок, представлявших собой огромные металлические баки с чудовищными двухкоромысловыми насосами. Еще одна служба прошла в церкви Холмана, где по традиции собирались моряки.

В арсенале на Тойхусгаде ополченцам раздавали последние мушкеты. В случае штурма города британцами именно они, пивовары и писари, плотники и каменщики, готовы были встать на защиту города. В лавчонке на Толбоден, около таможни, мастер наносил татуировку на спину матроса – два датских моряка топят британского льва.

– Существуют правила войны,– уверял собравшихся к ужину гостей генерал Пейман,– а британцы христианский народ.

– Совершенно верно, совершенно верно,– согласился с ним университетский священник.– Но они также и большие спорщики.

– В любом случае никто не будет воевать с женщинами и детьми,– стоял на своем Пейман.– По крайней мере, с христианами. Мы же не в Средневековье живем! На дворе девятнадцатый век.

– Отличные сардины,– похвалил священник. – Вы, наверно, берете их на Драгстеде?

Тем временем на пятнадцати британских батареях, шестнадцати канонерках и десяти плашкоутах, специально переоборудованных для размещения небольших мортир, офицеры посматривали на часы. За сухопутными батареями были установлены ракеты, запускаемые с треугольных опор. Сумерки еще не успели сгуститься, но стоявшие на крепостных стенах наблюдатели уже не видели, как оттаскивают в стороны защищающие орудия тяжелые фашины.

Тучи рассеялись, и на небе выступили первые звезды.

На передовой батарее вспыхнул красным фитильный пальник.

– Они угрожают только потому,– отстаивал свою точку зрения генерал Пейман,– что рассчитывают на нашу слабость. Мы не должны поддаваться на угрозы. Здравый смысл и соображения гуманности восторжествуют. Обязательно восторжествуют.

– Восторжествует христианство,– упирался священник.– Нападение на гражданское население есть прямое оскорбление самого Господа. Что это, гром? А мне казалось, погода пошла на поправку.

Никто не ответил и никто не пошевелился. Грохот действительно напоминал гром, но Пейман хорошо понимал, что дело не в грозе. Это выстрелило орудие. Стреляло оно издалека, но звук получился тяжелый, плотный, что указывало на мощную мортиру.

– Да поможет нам Бог,– тихо промолвил генерал, нарушая воцарившееся за столом молчание.

Первый снаряд взмыл в небо, оставляя за собой тонкую красную линию осыпающихся с горящего фитиля искр и едва заметный хвостик дыма. Это был сигнал, и на него тут же отозвались мортиры всех батарей к западу от города и стоящих на якоре кораблей.

Следом за мортирами ударили гаубицы.

Красные полосы прочертили небо.

Пушкари уже перезаряжали орудия. Первые бомбы напоминали падающие звезды, но чем ближе к земле, тем страшнее становился их пронзительный вой. Бог так и не явил свою милость, у британцев ее не нашлось, и Копенгаген принял страдания.

Первая бомба разворотила крышу, разбросав фонтаном осколки черепицы, пробила оштукатуренный потолок и упала на верхнюю площадку, где на мгновение замерла, потом, дымя запалом и грохоча по ступенькам, скатилась вниз, на полуплощадку. В доме никого не было.

Казалось, она уже не взорвется. Фитиль прогорел, дым почти прекратился. Сверху, с проломленного потолка, осыпались чешуйки штукатурки. Бомба, тринадцатидюймовый черный шар, просто лежала у стены, но запал еще не потух, огонек еще полз, поедая последний дюйм селитры, серы и толченого пороха, пока не добрался до заряда, и тогда бомба разнесла верхний этаж, сделав это в тот самый миг, когда другие бомбы первого залпа обрушились на соседние улицы. Семилетняя девочка, отправленная спать без ужина за то, что хихикала во время семейной молитвы, стала первой жертвой бомбардировки, когда на нее, пробуравив потолок спальни, упала одиннадцатидюймовая бомба.

Начались первые пожары.

По городу стреляли восемьдесят две мортиры. Дальность стрельбы варьировалась в зависимости от количества пороха в заряде, и артиллеристы разных батарей заранее разделили город на участки, чтобы каждая вела огонь по своему квадрату. На севере их целью был внутренний двор цитадели, на юге бомбы падали на прилегающие к крепостной стене улицы. Пожарные живо отреагировали на первые очаги возгорания, но их неуклюжие подводы натолкнулись на неожиданные препятствия – спасающихся от обстрела людей. В одном месте тринадцатидюймовый снаряд врезался в толпу, но по счастливой случайности никого не задел. Какой-то мужчина попытался потушить искрящий запал, но бомба взорвалась в тот самый момент, когда он занес над ней ногу, и конечность, разбрызгивая кровь, взлетела над завизжавшей толпой. Фасады домов забросало кусочками плоти и костей. Многие пытались спасти из опасных кварталов самое ценное, загромождая улицы вытащенными из дома вещами. Некоторые укрывались в церквях, надеясь найти защиту от врага между освященных стен, но и церкви вспыхивали с такой же легкостью, как и прочие постройки. Одна бомба взорвалась на церковных хорах, разбросав, как соломинки, трубки органа. Другая убила десять человек, сгрудившихся в нефе. Часть бомб не взорвалась, и они лежали, черные и злобные, там, где упали. Один художник, спешно собиравший бумагу, кисти и угольные карандаши, сохранил присутствие духа, когда небольшая бомба, проломив крышу, упала рядом с неубранной кроватью: он схватил ночной горшок, опорожнить который не успел накануне, и вылил содержимое на незваную гостью. Снаряд зашипел, фитиль погас, а по комнате распространилось жуткое зловоние.

Уже десятки пожаров полыхали по всему городу. Кое-где пламя прорывалось из-под крыш, а бомбы все падали и падали. Британцы перешли на зажигательные ядра, самые тяжелые из которых, выстреливавшиеся из больших, тринадцатидюймовых мортир, весили столько же, сколько и взрослый человек, и были начинены селитрой, серой, сурьмой и смолой. Огонь вырывался из металлических оболочек через специально просверленные отверстия, и справиться с такими адскими ужасами было не по силам простому пожарному насосу. Потемневшее, но еще сохранившее акварельные краски небо прочерчивали дымчатые нити низвергающихся на город снарядов. Нити эти дрожали, расплывались, рассеивались ветром, но вместо одних появлялись другие, неся Копенгагену огонь и смерть. Потом небесные посланцы бились о камни мостовых, крушили крыши и потолки, из густого, клубящегося дыма выплескивалось пламя, и эти нити окрашивались красным. Бомбы все падали и падали, и западный край города звенел от шума и вспышек батарей. Били мортиры, испытывая прочность скрипящих при каждом выстреле якорных цепей, орудия палили по целям на стене, четко проступающим на фоне городских пожаров, ракеты, шипя, несли боеголовки по непредсказуемым траекториям.

Шарп вышел в город. На одном плече он нес штуцер, на другом семиствольное ружье, но никто не обращал на него особенного внимания. Мужчины пытались тушить пожары, семьи спасались от огня, и весь город содрогался от взрывов. Стрелок шел к дому Сковгаарда, потому что ничего лучше придумать не мог. Идти в Бредгаде не имело смысла – Лависсер был либо с генералом, либо где-то на стенах, и где его искать, Шарп не знал.

Дав Лависсеру лишний день жизни, он шел к Астрид. Шел к той, о ком думал весь день, затаившись в темном и вонючем трюме датского корабля. Шарп не знал, как она встретит его теперь, когда на город падают британские снаряды, но чутье подсказывало, что молодая женщина будет рада. Хотя ее отец наверняка не обрадуется, а Аксель Банг будет шипеть от злости. Ну и к дьяволу их обоих.

Уже стемнело, но город освещали пожары. Шарп слышал, как трещали, ломаясь, балки, как шипело и гудело пламя, поглощая деревянные перекрытия в полу, как рвали воздух зажигательные ядра. Он видел, как прыгала по улице ракета, пугая лошадь, тащившую из бухты бочку с морской водой. В клубах дыма мелькали подсвеченные красным шпили. В какой-то момент он заблудился в переплетении улиц, но ощутил запах джина и, ориентируясь на него, скоро вышел на Ульфедт’с Пладс. Сюда снаряды не залетали. Найдя нужную дверь, стрелок постучал в нее настойчиво и требовательно, как в ту первую ночь.

Услышав, как открылось окошечко, он отступил на шаг.

– Мистер Сковгаард!

– Кто там? – ответил женский голос.

– Астрид? Пауза.

– Лейтенант Шарп? – Он различил удивление, сомнение, но не злость.– Это вы? Подождите!

Чутье не подвело – открыв дверь, Астрид улыбнулась, но тут же нахмурилась.

– Вам нельзя здесь быть!

– Я уже здесь.

Она ненадолго задержала на нем взгляд и, повернувшись, шагнула в зал.

– Я только оденусь. Отца нет, отправился в церковь с Акселем. Хотела сходить в приют, но отец не желает, чтобы я покидала дом без сопровождения. Вы ведь меня проводите? – Она снова улыбнулась ему. – Зачем вы здесь?

– Чтобы увидеть вас.

– Англичане сошли с ума. Какая жестокость! Нужно найти ключ.– Ключ нашелся на буфете.– Почему вы стреляете по городу?

– Потому что все сошли с ума.

– Так нельзя. Нельзя! Просто невероятно! Не могу поверить, что это действительно происходит. Ужасно! Я оставлю отцу записку.

Астрид исчезла ненадолго в конторе и почти сразу же вышла – уже одевшись. Она заперла дверь и непринужденно, словно они были старыми друзьями, взяла его под руку.

– Идемте.

За порогом их встретил ад.

– Мне бы следовало злиться на вас.

– Я и сам на них злюсь.

– Разве они не знают, что здесь женщины и дети?

– Знают.

– Тогда почему?

– Потому что не хотят, чтобы французы воспользовались вашим флотом для вторжения в Британию.

– Мы бы скорее сами подожгли флот, чем отдали его французам. Или вам, если уж на то пошло.– Астрид сжала его руку – три снаряда взорвались неподалеку один за другим.– Если огонь угрожает больнице, нам нужно будет вывести из приюта детей. Поможете?

– Конечно.

Чем ближе они подходили к цитадели, тем громче звучали взрывы. Падающие с неба ракеты превратили внутренний двор крепости в подобие кипящего котла. На нетронутых огнем соседних улочках собрались десятки людей, с изумлением и страхом взиравших на поднимающийся над стенами густой дым. Больница, к счастью, не пострадала. Астрид провела Шарпа внутрь, но помощь, как выяснилось, не понадобилась, потому что успокоить детей уже пришли несколько женщин. Стрелок остался во дворе, укрывшись в тени под балконом. Там он и стоял, когда под аркой ворот прошли с полдесятка датских офицеров, в том числе пожилой плотный мужчина в темной шинели и треуголке с позолотой. Скорее всего, он просто проверял, не разрушен ли приют. Двое из его адъютантов с любопытством посмотрели на Шарпа – ружье и винтовка, а также форма явно не датского образца, вероятно, вызвали подозрения, но тут к нему подошла Астрид, и офицеры потеряли к незнакомцу интерес.

– Это генерал Пейман,– шепнула она.

Генерал остановился поговорить со смотрителем приюта, а адъютанты столпились у флагштока. Лависсера среди них не было.

– Узнайте, где Лависсер,– сказал Шарп.

– Нет!

– Почему? Объясните, что хотите поздравить героя.

После секундного колебания Астрид подошла к офицерам. Один из них, поприветствовав ее, похоже, задал вопрос о Шарпе, потому что стрелок перехватил его взгляд. Астрид ответила что-то и поклонилась генералу Пейману, который приветливо снял треуголку. Разговор затягивался, и Шарп, немного знакомый с обычаями местных жителей, предположил, что речь зашла об общих знакомых. Наконец генерал еще раз поднял треуголку и в сопровождении свиты проследовал за ворота.

– Я сказала, что вы моряк с американского корабля, – объяснила Астрид.

– А в бухте есть американские корабли?

– Да, «Феб» из Балтимора.

– О чем еще вы разговаривали?

– Кузина его жены вышла замуж за дядю нашего пастора,– сказала она и, поняв, что Шарп ее поддразнивает, покачала головой.– Я спросила о Лависсере. Майор сегодня свободен от службы, но генерал думает, что он помогает тушить пожары.

Астрид снова взяла его под руку, и они вышли на улицу, где стоявшие перед своими домами женщины молча смотрели на костры и падающие снаряды. Над головами со свистом пронеслось зажигательное ядро, и женщины невольно пригнулись. Содержимое металлического шара уже воспламенилось, и он вертелся, разбрасывая длинные спирали огня и напоминая разгневанного дракона. В форте что-то взорвалось, и в темное небо взлетел фонтан огненных искр. Облака дыма как будто вспыхнули. В воздухе стоял едкий запах пороха. Со стены, добавляя шума и дыма, били датские пушки. Астрид повела Шарпа на матросское кладбище, где был похоронен ее сын.

– Отец сказал, что, если англичане обстреляют город, он никогда больше не будет на них работать.

– Что бы ваш отец теперь ни делал, он в любом случае в опасности.

– Аксель присматривает за ним.

– Тогда ему грозит даже большая опасность, чем он представляет.

Астрид улыбнулась.

– Вам не нравится Аксель.

– Нет, не нравится. А вам?

– Мне тоже,– призналась она.– Но сегодня утром отец предложил, чтобы я вышла за него замуж.

– Зачем?

Она пожала плечами. Некоторое время они молчали. Каждый раз, когда взрывался очередной снаряд, Астрид едва заметно вздрагивала. Пламя освещало повисшие над городом мертвенно-бледные дымовые облака и отбрасывало тени от надгробий. Шарп слышал, как щелкают осколки по стене цитадели.

– Все дело в складе,– сказала наконец Астрид. – Если отец умрет, склад достанется мне, а он считает, что женщина не способна управлять делами.

– Вы бы справились,– заметил Шарп.

– И еще ему нужно точно знать, что после его смерти бизнес перейдет в надежные руки,– продолжала она, словно не слыша Шарпа.– Вот почему он хочет, чтобы я вышла за Акселя.

– Выйдите за кого-нибудь еще.

– Нильс умер еще совсем недавно, и мне не хотелось никого видеть. Кроме Нильса.

Астрид по-прежнему держала его за локоть, хотя они не шли, а стояли под деревом, будто его ветви могли защитить их от проносящихся вверху ядер и снарядов. Она смотрела на северный край неба, подсвеченный непрерывными вспышками бьющих с кораблей мортир. Каждый выстрел напоминал вспышку алой молнии, и эти вспышки следовали одна за другой, разливая алое по всему небу.

– Как будто зимний фейерверк. Это было бы прекрасно, если бы не было так грустно.

– Так вы хотите выйти за Акселя?

– Я хочу, чтобы отец был счастлив. Он уже давно не видел ничего хорошего.

– Человек, которому бизнес дороже дочери, не заслуживает счастья.

– Он так много работает,– сказала Астрид, как будто это все объясняло.

– И все пропадет, если он останется здесь, потому что рано или поздно французы придут за ним,– предупредил Шарп.

– Но что он может сделать?

– Перебраться в Британию. Его старые знакомые хотят, чтобы он так и сделал.

– Неужели?

– Они мне так сказали.

Астрид покачала головой.

– После всего этого? Нет, отец не поедет в Британию. Он датчанин и останется верным своей стране.

– А вы?

– Я?

– У вас, наверное, есть родственники в Англии?

Она кивнула.

– Сестра матери живет в Гемпшире. Когда-то, давно, я навещала ее там. Было очень мило.

– Так поезжайте в Гемпшир.

В листве над ними прошуршал осколок. Зачирикали разбуженные шумом птицы.

– И что я буду делать в Гемпшире? – спросила Астрид.

– Вот что,– сказал Шарп и поцеловал ее.

Она вроде бы напряглась, словно для того, чтобы отстраниться, но уже в следующее мгновение он понял, что просто застиг ее врасплох, потому что Астрид обняла его и ответила на поцелуй неожиданно пылко. Они поцеловались еще, а потом она опустила голову ему на плечо, крепко прижалась и стояла так долго, не говоря ни слова. Шесть снарядов упало на цитадель. Пламя поднималось уже над стеной. Потом что-то грохнуло сильнее обычного – наверно, снаряд попал в склад боеприпасов,– и Астрид содрогнулась вместе со всем городом.

– Я не могу уехать в Англию, пока отец жив, – тихо сказала она и, слегка отстранившись, посмотрела ему в глаза.– А ты мог бы приехать сюда?

– Место хорошее,– сказал Шарп.– То, что от него осталось.

– Тебе здесь были бы рады.– Вспышка пламени осветила ее лицо.– Правда. Тебе были бы рады.

– Только не Аксель,– улыбнулся Шарп.

– Нет, не Аксель,– улыбнулась в ответ Астрид. – Мне нужно домой.– Тем не менее она осталась на месте.– Ты действительно хотел бы остаться?

– Да.

Она нахмурилась.

– Но ведь я тебя совсем не знаю, да?

Он снова поцеловал ее. На этот раз бережно и нежно.

– Теперь ты меня знаешь.

– Нужно доверять сердцу, да?

– Доверять сердцу,– повторил Шарп и рассмеялся. Астрид вытащила его из-под дерева.

– Я и впрямь тебя не знаю.– Они снова шли по улице, и она держала его за руку.– Но ты похож на Нильса. Он страшно ругался!

– Датчанин? Ругался?

Она засмеялась.

– И он тоже меня смешил.– Не в силах больше сдерживать бурлящую в ней радость, Астрид повисла на его руке.– А ты? Ты был женат?

– Нет.

– И даже не собирался?

– Собирался.– Он рассказал ей о Грейс и даже не заметил, как они подошли к дому на Ульфедт’с Пладс.

Астрид остановилась и обняла его.

– Знаешь, мне кажется, мы оба заслужили немного счастья.

– Твой отец не обрадуется. Я ему не нравлюсь. Недостаточно религиозный.

– Скажи, что ищешь Бога.– Астрид помолчала. – Дело не только в религии. Отец боится потерять меня, но если я скажу, что ты собираешься остаться, то он, может быть, не станет сердиться.

– Я останусь.

Шарп произнес эти два слова и сам удивился, что решение, меняющее всю его жизнь, далось так легко. А почему бы и нет? Что ждет его в Англии? Да, он вернется в Шорнклифф, но только на опостылевшее место квартирмейстера. И такие, как Даннет, по-прежнему будут презирать его, потому что он родился не в том месте. К тому же ему нравился Копенгаген. Народ, правда, чересчур набожный, но это небольшая цена за счастье. И разве он сам еще совсем недавно не подумывал податься на работу к Эбенезеру Файерли? Так почему бы не поработать на Оле Сковгаарда, взяв в придачу его дочь? А если повезет, в новую жизнь можно будет войти с карманами, набитыми золотыми английскими гинеями.

Из окон дома на Ульфедт’с Пладс сочился жидкий свет.

– Наверное, отец вернулся,– сказала Астрид.

Дому и складу ничто не угрожало, поскольку они находились довольно далеко от пожаров, бушевавших в цитадели и западной части города. Она открыла дверь, кисло улыбнулась Шарпу, как бы предупреждая, чтобы гость не рассчитывал на теплый прием, и, взяв за руку, потянула за собой через порог.

– Папа! Папа?

Сверху что-то ответили на датском, потом на площадке появился свет, по балюстраде запрыгали колышущиеся тени, но человек с фонарем в руке был не Оле Сковгаардом, а Акселем Бангом. Одетый в поношенную форму, с мушкетом на плече и саблей на боку, приказчик неспешно спустился по лестнице, обращаясь к Астрид, судя по тону, то ли с упреками, то ли с наставлениями. Внизу Аксель увидел Шарпа, и глаза у него полезли на лоб.

– Лейтенант?

Стрелок молча кивнул.

– Вам нельзя здесь находиться! -категорически заявил приказчик.

– Где-то я это уже слышал.

– Мистер Сковгаард не потерпит вашего присутствия! Он будет очень недоволен.

– Вот пусть сам мне это и скажет,– ответил Шарп.

– Он не вернется сегодня. Мистер Сковгаард занят на тушении пожаров.

– И ты его оставил? – резко спросил Шарп.

– Ему ничто не угрожает. За ним присмотрят другие.

Атмосфера накалялась, и Астрид попыталась снять напряжение.

– Давайте выпьем чаю,– предложила она.– Вы любите чай, Ричард?

– Очень.

Банг, очевидно, заметил, какими взглядами обменялись эти двое, потому что побледнел и напрягся.

– Вам нельзя выходить во двор,– сказал он Астрид.

– Почему?

– Когда я вернулся, люди собирали на улице неразорвавшиеся снаряды. Английские снаряды.– Последние два слова, произнесенные исполненным презрения тоном, были обращены к Шарпу.– Их нужно где-то хранить, вот я и предложил сложить во дворе. Утром мы вытащим запалы и перевезем все в безопасное место.

– А зачем мне выходить во двор? – спросила Астрид, обходя Банга, который все еще бросал неприязненные взгляды на англичанина.

Шарп последовал за ней и, протискиваясь мимо вросшего в пол, как скала, датчанина, почувствовал запах джина. Аксель выпил? Поверить в это было так же трудно, как и в бомбардировку Копенгагена британским флотом.

В гостиной Астрид позвонила в колокольчик, вызывая служанку, а Шарп, подойдя к окну, раздвинул шторы. Город горел. Взметавшееся над черными стенами разрушенных домов пламя отражалось в куполе собора. Небо, прочерченное красными нитями падающих запалов и мечущихся ракет, пульсировало вспышками орудийных выстрелов. Церковный колокол, словно не обращая внимания на всю эту сумятицу, пробил полчаса. И в этот же миг Шарп услышал, как щелкнул замок мушкета.

Он повернулся. Аксель Банг, бледный, с выпученными глазами, целился ему в грудь. Старый гладкоствольный мушкет вряд ли отличался точностью боя, но с трех шагов промахнуться не смог бы даже приказчик.

– Аксель! – воскликнула Астрид.

– Он англичанин, и ему нечего здесь делать, – заявил Банг.– Власти должны арестовать его.

– Это ты власти, да? – спросил Шарп.

– Да. Я ополченец. Я лейтенант.– Видя, что Шарп держится спокойно, Аксель проникся уверенностью в собственных силах.– А теперь, мистер Шарп, снимите оружие с плеча и передайте его мне.

– Ты выпил, да?

– Нет! Я не употребляю крепкие напитки! Мисс Астрид, он лжет! Ему нельзя верить!

– От тебя несет джином.

– Не слушайте его, мисс Астрид.– Банг сделал еще один шаг навстречу Шарпу.– Отдайте мне оружие, лейтенант. Сначала то, что висит на плече. Потом саблю.

Шарп усмехнулся.

– Похоже, ничего другого мне и не остается, а?

Он медленно снял с плеча семиствольное ружье. От разрывов снарядов дрожали стекла в окнах, и стрелок даже чувствовал запах пороха, так похожий на запах протухших яиц.

– Держи.

Он поднял ружье, держа его обеими руками перед собой, и вдруг швырнул его что было сил. Банг отшатнулся, и, прежде чем он успел опомниться, Шарп уже преодолел разделявшее их расстояние, отвел в сторону дуло мушкета и врезал приказчику ногой в пах.

Астрид вскрикнула. Шарп пропустил ее крик мимо ушей. Забрав у Акселя мушкет, он ударил его еще раз, теперь уже в лицо, и датчанин рухнул на пол. Стрелок схватил его за шкирку, оторвал от пола и швырнул в кресло.

– Хочешь играть в солдатиков, научись сначала драться.

– Я исполняю свой долг,– прохрипел сквозь стиснутые зубы Аксель.

– Ну нет, долг и джин разные вещи.– Шарп забрал у ополченца саблю и быстро обыскал – другого оружия не обнаружилось.– Черт бы тебя побрал. Я не собираюсь воевать ни с тобой, ни с Данией.

– Тогда зачем вы здесь?

– Чтобы остаться.

– Это так,– вставила Астрид.– Он останется. – Распорядившись принести чаю, она стояла теперь у двери.

Приказчик посмотрел на нее, потом перевел взгляд на Шарпа, опустил голову и расплакался.

– Напился, – прокомментировал стрелок.

– Он не пьет,– возразила Астрид.

– Сегодня набрался. Подойди и понюхай. Его сейчас вырвет.

Подхватив приказчика под руки, Шарп стащил его вниз, на склад, и уложил на ложе из пустых мешков. Вернувшись в гостиную, он взял мушкет Акселя, перевернул дулом вниз и постучал им по полу. Пуля и порох, хотя и с неохотой, высыпались.

– Бедняжка Аксель,– сказала Астрид,– он, должно быть, так испугался.

– С непривычки всегда страшно.

Шарп снова подошел к окну. Частота выстрелов уменьшилась, наверно, у британцев кончались боеприпасы. Еще один запал проткнул облако дыма. Громыхнуло. Неподалеку вскинулись жадные языки пламени.

– Скоро все кончится, и мне надо будет уйти.

– Ты уйдешь?

Шарп повернулся к ней и улыбнулся.

– Я не дезертир. Напишу письмо командованию, скажу, что отказываюсь от патента. Пусть забирают и делают с ним, что хотят. Это ведь законно, да? Но сначала надо сделать кое-что еще.

– Это касается Лависсера?

– Если он исчезнет, твоему отцу уже ничто не будет угрожать.

– Ты его убьешь? – удивилась Астрид.

– Такая у меня работа. Я пока на службе и задание должен выполнить.

– Пока? Хочешь сказать, что потом убивать не будешь?

– Здесь для этого слишком мало возможностей. Придется, наверно, подыскать другое занятие, как ты думаешь?

Да, другое занятие. Но сейчас нужно найти и убить Лависсера. Предатель не на службе, но дома его, скорее всего, не застать. И все же рано или поздно он туда вернется. А раз так, то ради Британии придется заделаться взломщиком. Проникнуть в его дом на Бредгаде, дождаться, убить и забрать золото – сделать себе подарок для новой жизни в Дании.

Городские часы отбивали полночь, когда Шарп спустился по ступенькам. С собой он захватил два пистолета и семиствольное ружье, оставив наверху абордажную саблю и штуцер. Банг спал, похрапывая и с открытым ртом. Стрелок помедлил. Что сделает приказчик, когда проснется? Отправится в город за помощью, чтобы арестовать некстати вернувшегося англичанина? Нет, вряд ли – похоже, джин свалил трезвенника надолго. Шарп открыл дверь ключом, который дала Астрид, осторожно запер ее за собой и, повернув на север, зашагал по улицам. Обстрел прекратился, но огонь еще гулял по городу. Шарп шел быстро, следуя полученным от Астрид указаниям, но все равно заплутал в темных переулках, потом увидел людей, несущих трех раненых, и вспомнил, что Бредгаде находится рядом с больницей короля Фредерика. Астрид говорила о доме с черной крышей и изображением доброго самаритянина над дверью. И действительно, через сотню шагов впереди показалось здание с черной крышей.

Сначала Шарп подошел к главному входу. Он сомневался, что сможет пройти через переднюю дверь, и верно, ставни на окнах были закрыты. С фонаря свисал датский флаг, водруженный восторженными почитателями героя. Сосчитав дома, стрелок повернул в переулок, пролегавший за жилищами богачей, и вернулся к нужному, но уже с тыльной стороны.

Он прошел через калитку и оказался в заднем дворе. Ворота были заперты. Над воротами торчали острые металлические пики, верх арки был выложен стеклом. Зато соседние ворота оказались открытыми, и разделявшую два дома стену не снабдили ни пиками, ни битым стеклом. Примыкавший к стене склад облегчил дело. Шарп забрался наверх и заглянул во двор Лависсера.

Пусто. Рядом со стеной конюшня и каретный сарай, дальше ступеньки, ведущие к задней двери. Дом был тих и темен. Шарп соскочил во двор, отодвинул запор на воротах, обеспечивая себе безопасный отход, и, укрывшись в тени конюшни, еще раз оглядел дом. Под задним крылечком темнел вход. Очевидно, в подвал. Начать можно было бы оттуда, но стрелок не спешил. Верхние окна не были закрыты ставнями, а три из них даже слегка приоткрыты, и на стеклах прыгали отблески далекого пожара. Тихо и спокойно. Но почему же нервы натянулись, как кожа на барабане? Что-то было не так. Три открытых окна. Что-то уж больно все легко и просто. И слишком спокойно. Три открытых окна. Все три приоткрыты ровно настолько, чтобы просунуть дуло мушкета. Прячется ли кто-то за ними? Или опасность ему только мерещится? Нет, он чувствовал, что за ним наблюдают. Объяснить это было невозможно, но теперь Шарп уже не сомневался – его ждут. Значит, легко и просто не получится.

Дом уже не казался беззащитным и безобидным. От него исходила угроза. Здравый смысл говорил, что он воображает лишнее, что никакой опасности нет, но Шарп привык полагаться на чутье. За ним следят. И все же удостовериться стоило. Он осторожно снял с плечо ружье и встал так, чтобы видеть только правое окно. Если за ним следят, то стрелять будут тогда, когда он попытается перейти двор и окажется на открытой площадке. Шарп вскинул семистволку, целясь в окно, и тут же заметил в глубине комнаты искру от кремня. В следующий момент над подоконником полыхнуло с сухим кашлем пламя, но лейтенант уже катился в укрытие, и пуля лишь щелкнула по камню в нескольких дюймах от лица. Еще два мушкета пальнули почти одновременно, и два других окна заволокло дымом. На крыше конюшни треснула плитка. Крик. Звуки шагов по каменным ступенькам. Шарп навел пистолет на заднюю дверь, выстрелил и увидел выбегающих из каретного сарая людей. Он выпустил пистолет, поднял ружье и потянул за спусковой крючок.

В тесном, зажатом между каменными стенами дворе как будто бухнула пушка. Пламя из семи стволов вылетело на добрых шесть футов, воздух заполнился дымом, в котором заметались срикошетившие пули. Кто-то вскрикнул от боли, но Шарп был уже у задних ворот. Он распахнул их, выскочил в переулок и побежал. Из верхних окон вслед ему пальнули из двух мушкетов, потом сзади чихнул пистолет, но Шарп уже скрылся из виду. Он добежал до больницы, где под барельефом Доброго Самаритянина толпились с десяток человек. Некоторые, встревоженные выстрелами и видом чудовищного оружия в руках незнакомца, подались было к нему, но стрелок нырнул в другой закоулок, пробежал его до конца, свернул, потом свернул еще раз и наконец остановился перевести дыхание. Черт, его и впрямь ждали. Но почему? Почему человек, находящийся среди друзей, оставляет в своем доме такую охрану?

Шарп притаился под аркой. Преследователи, если его кто-то преследовал, должно быть, ошиблись с поворотом, потому что в переулке было тихо. Шарп неспешно перезарядил ружье, делая все на ощупь и не думая о пулях и порохе. Мысли вертелись вокруг другого: зачем Лависсеру охранять дом, как крепость? Потому что там золото? Но самый бдительный часовой, неся службу из ночи в ночь, устает и теряет бдительность. Часовые отвлекаются. Дремлют. Думают о женщинах. И забывают о врагах. А люди в доме на Бредгаде были настороже. Они ждали. Готовились. Значит, случилось что-то такое, что заставило Лависсера насторожиться. Что-то новое.

Было в этой странной ночи и еще кое-что. Что-то, показавшееся поначалу забавным, но теперь представшее в ином, зловещем, свете. Шарп забил шомполом последнюю пулю, огляделся, вышел из-под арки и повернул на юг. Справа все еще гудели пожары, и усталые люди качали воду, которую подвозили в бочках со стороны бухты. Напора не хватало, струи получались вялые и едва доставали до огня, но тут, к счастью, начался дождь, и пожарные воспряли духом.

Шарп открыл дверь. Он сильно сомневался, что Сковгаард вернулся домой, и надеялся, что Астрид уснула. Прошел в кухню. Отыскал в темноте фонарь и трутницу. Спустился вниз. Аксель Банг все еще храпел на мешках. Шарп поставил на пол фонарь, положил ружье, взял за грудки приказчика, встряхнул, как терьер трясет крысу, и для верности стукнул о ящик. Банг вскрикнул от боли, открыл глаза, мигнул и уставился на англичанина.

– Где он, Аксель? – спросил Шарп.

– Не понимаю, о чем вы говорите! Что происходит? – Приказчик еще не проснулся.

Стрелок шагнул к нему и влепил смачную пощечину.

– Где он?

– Вы что, рехнулись!

– Может быть.

Шарп швырнул его на ящик и, придерживая одной рукой, прошелся по карманам датчанина. То, что он искал, то, что боялся найти, обнаружилось в заднем кармане мундира. Золотые гинеи. Славные кружочки со святым Георгием, новенькие, блестящие, недавно отчеканенные. Стрелок выгреб их и одну за другой разложил на ящике. Банг захныкал.

– Ублюдок. Продал хозяина за двадцать гиней, а? А почему ж не за тридцать серебреников?

– Вы сумасшедший! – Приказчик попытался сгрести монеты.

Шарп остановил его хуком в челюсть.

– Рассказывай, Аксель.

– Мне нечего рассказывать.– По подбородку датчанина стекала тоненькая струйка крови.

– Нечего? Ты отправился в церковь со Сковгаардом, а вернулся без него. Ты пьян как сапожник, и у тебя карманы трещат от золота. Принимаешь меня за дурака?

– Я торговал. Продал кое-что.– Банг утер разбитые губы.– Мистер Сковгаард не возражает. Говорю вам, я продал кое-что.

– Что?

– Немного кофе. Кофе и джут.

– Нет, Аксель, ты принимаешь меня за дурака. – Шарп достал из кармана нож.

– Я ничего не сделал! – уперся Банг.

Шарп улыбнулся и открыл лезвие.

– Кофе и джут, говоришь? Нет, Аксель, ты продал душу. И сейчас расскажешь, как это сделал.

– Я говорю правду!

Шарп в третий раз швырнул его на ящик и, наклонившись, приставил лезвие к левому глазу.

– Начнем с этого, Аксель. Глаз выскочит сам. Сначала будет почти не больно. Левый, потом правый. А потом я насыплю в глазницы соли. Вот тогда ты закричишь.

– Нет! Пожалуйста! Не надо! – завопил Банг и даже предпринял попытку оттолкнуть англичанина трясущимися руками.

Шарп прижал лезвие, и приказчик завизжал, как кастрированный поросенок.

– Нет!

– Рассказывай, как все было. Мне нужна правда. Правда в обмен на глаз.

Рассказ получился не совсем связный, потому что Банг отчаянно пытался оправдаться. Мистер Сковгаард, сказал он, предал Данию. Мистер Сковгаард поставлял сведения британцам, а разве Британия не враг Дании? И вообще, Оле Сковгаард скупец и скряга.

– Я работаю на него уже два года, а он ни разу не добавил жалованья. У человека должны быть перспективы.

– Продолжай.– Шарп подбросил ножичек, и приказчик затаил дыхание. Лезвие сверкнуло, нож перевернулся в воздухе и упал на ладонь.– Я слушаю.

– Мистер Сковгаард поступал неправильно. Он предал Данию.

Аксель всхлипнул – не потому что Шарп сделал ему что-то, а потому что увидел Астрид. Закутавшись в зеленый халат, она стояла у лестницы с винтовкой в руках. Проснувшись от криков Банга, она, видимо, решила, что на склад пробрался вор.

– Что случилось? – спросила женщина, глядя на Шарпа.

Он пожал плечами.

– Аксель рассказывает, как продал твоего отца за двадцать золотых монет.

– Нет! – запротестовал приказчик.

– Не ври мне! – заорал Шарп, испугав как Астрид, так и Банга.– Говори правду, паскуда!

Правда выходила из Банга неохотно и выглядела отвратительно. Какой-то человек убедил приказчика, что его патриотический долг состоит в том, чтобы выдать Сковгаарда.

– Это все ради Дании! – упорствовал он, уверяя, что долго мучился, но боль мук, похоже, облегчило обещание золота, и когда Сковгаард предложил сходить на молитву, Банг известил своего нового друга, где и когда тот сможет найти «британского агента». В назначенное время возле церкви их поджидала карета, и все похищение не заняло и минуты.

Астрид побледнела и только молча смотрела на Банга, все еще не веря услышанному.

– Итак, Аксель, ты продал его, а потом отметил это событие джином?

– Мне сказали, что так будет легче,– с грустью признался приказчик.– Я не знал, что это джин.

– А чем, по-твоему, тебя собирались угостить? Молоком человеческой доброты? – Шарпа так и подмывало ткнуть ему ножом в глаз, но он сдержался и, дабы не поддаться искушению, отступил.– Значит, ты сдал мистера Сковгаарда Лависсеру?

– Я не знаком с майором Лависсером,– уперся Банг, как будто это обстоятельство делало его поступок менее омерзительным.

– Да, ты продал отца Астрид этому человеку. Я был там час назад. Его дом охраняется, как пограничная крепость. Ты предал его в руки французов.

– Я передал его датчанам!

– Французам, чертов болван! И одному только Богу известно, что они сейчас с ним делают. Если помнишь, в прошлый раз ему вырвали два зуба.

– Они обещали, что не сделают ему ничего плохого.

– Жалкий мерзавец.– Шарп посмотрел на Астрид. – Хочешь, я убью его?

Она покачала головой.

– Нет, нет.

– Зря, он это заслужил.

Стрелок вытащил упирающегося приказчика во двор и запер в каменной конюшне с плотной дверью и увесистым замком. Потом осмотрел оставленную на ночь во дворе ручную тележку, в которой лежало восемь неразорвавшихся снарядов. Опасности они, наверно, не представляли, но Шарп решил, что утром вытащит запалы и на всякий случай польет заряды водой. Вернувшись в дом, он сгреб монеты, отправил их себе в карман и поднялся по лестнице.

Астрид дрожала, хотя в комнате и не было холодно.

– Эти люди… – пробормотала она.

– Те же самые, что уже приходили сюда. Дом на Бредгаде превратили в тюрьму.

– Что они делают с ним?

– Задают вопросы.

Шарп не сомневался, что рано или поздно Сковгаард не выдержит и начнет отвечать. Может быть, уже начал. А раз так, то эти ответы должны остаться в Копенгагене. Нужно сделать все, чтобы список имен не достался французам, но для этого придется проникнуть в дом на Бредгаде, а сделать это в одиночку Шарп не мог.

– Я снова уйду,– сказал он, кладя руки ей на плечи,– но вернусь. Обещаю. Я вернусь и останусь здесь.

Держи склад на запоре. Никому не открывай. И не выпускай Акселя.

– Не выпущу.

– Он будет хныкать, умолять. Будет врать, что умирает от жажды и голода. Не слушай. Если ты откроешь дверь, он набросится на тебя. Он этого хочет.

– Он хочет только денег.

– Он хочет тебя, милая. Думает, что теперь, когда твоего отца здесь нет, ты обратишься за помощью к нему. Ему нужна ты, ему нужен склад, деньги, все. – Шарп поднял семистволку.– Держи все двери закрытыми. Никого не впускай и не выпускай. Я вернусь.

Ночь была на исходе. Пожары понемногу догорали, хотя кое-где пламя еще не унялось и порывалось в небо, с которого падали уже не ядра и снаряды, а маслянистые, похожие на черный снег хлопья пепла. Там, где еще полыхали дома, суетились люди. Воды в городе не хватало, и ее привозили в бочках из бухты. И все же мало-помалу пожарные и моросящий дождь справлялись с огнем. От пепелищ тянуло запахом обуглившейся плоти. На улицах стояли гробы, больницы не вмещали раненых.

Шарп направился к бухте.

Чтобы показать Джону Лависсеру, что такое ад.

Глава десятая

Капитан Джоэль Чейз не смел поверить своей удаче. За ночь его люди облазили все датские военные корабли и не обнаружили на них ни единой живой души. Матросов отправили обслуживать орудия, установленные на крепостных стенах, нести караульную службу и подвозить воду для пожарных бригад. Чейз опасался, что экипажи могут возвращаться на борт ночью, но гамаков не было, и он понял, что на суда просто никого не пускают, чтобы какой-нибудь идиот не выбил трубку рядом с фитилем. В отсутствие людей датский флот превратился в королевство крыс и дюжины британцев, отправлявшихся под покровом темноты срезать запалы и сбрасывать за борт горючие материалы. Что лежало на верхней палубе, на виду, не трогали, но все прочее выкидывали через орудийные порты в вонючую воду бухты.

Шарп вернулся на корабль перед рассветом.

«Пуссель»! – прошипел он, пробираясь под форпиком «Кристиана VII».– «Пуссель»!

– Шарп? – отозвался мичман Коллиа, стоявший в карауле с двумя матросами.

– Помогите подняться. Где капитан?

Чейз сидел в капитанской каюте на «Скьолде», где при свете фонаря разбирался в картах Балтики.

– Какая точность, Ричард! Они намного лучше наших. Видите отмель на подходе к Риге? На наших картах она не обозначена. Томми Листер, замечательный парень, едва не угробил на ней «Наяду», а идиоты в Адмиралтействе с пеной у рта доказывали, что ее там нет. Мы их заберем. Будете бренди? Этот капитан неплохо устроился.

– Мне нужны люди. Два или три человека.

– Когда говорят про двух или трех, обычно имеют в виду больше.

– Мне хватит двух.

– И для чего они вам нужны? – поинтересовался Чейз.

Шарп рассказал. Чейз выслушал его молча, сидя на мягкой скамеечке под кормовым иллюминатором и потягивая бренди. Часы в городе пробили четыре, и небо на востоке начало сереть, когда лейтенант закончил свой рассказ.

– Позвольте подвести итог,– сказал Чейз.– Есть человек, этот самый Сковгаард, который то ли жив, то мертв, но спасение которого отвечает интересам Британии. Так?

– Если он жив,– хмуро уточнил Шарп.

– Что весьма сомнительно,– кивнул Чейз.– И в таком случае вашей целью станет некий список, который также необходимо добыть, но существование которого также под вопросом?

– Надеюсь, мы его отыщем.

– Если же Сковгаард мертв, а списка нет,– продолжал капитан,– то есть еще тот самый Лависсер, которого в любом случае нужно убить?

– Так точно, сэр.

Чейз помолчал, прислушиваясь к крикам чаек за кормой.

– Проблема в том, Ричард,– вздохнул он,– что все это делается втихую, неофициально. Лорд Памфри человек крайне осторожный, и никаких письменных распоряжений, как я понимаю, он не отдавал. То есть, если что-то пойдет не так, он остается в стороне, а виноватыми будем мы. Я так скажу, Ричард, это грязная работа.

– Мы не должны допустить, сэр, чтобы список Сковгаарда попал в руки французов.

Чейз, похоже, не слушал.

– А есть ли у Памфри право отдавать такого рода приказы? Он ведь не военный. Он, если подумать, вообще никто.

Шарп не упомянул о замаскированной угрозе разоблачения убийства в Уоппинге. Знать об этом Чейзу было ни к чему. Да он, скорее всего, и слушать бы не стал.

– Если бы не Памфри,– сказал стрелок,– вас бы здесь не было.

– Неужели? – Чейз с сомнением покачал головой.

– Про то, что датчане собираются поджечь флот, мы узнали из газеты, сэр. Я передал ее лорду Памфри, а он устроил все остальное.

– Какой предприимчивый, а?

Капитан выглянул в иллюминатор, хотя увидеть из него можно было разве что корму стоящего рядом корабля. Аргументы лейтенанта представлялись ему слабыми, и, похоже, многое оставалось несказанным, но одно не вызывало сомнений – список корреспондентов Сковгаарда нужно вернуть. Он вздохнул.

– Не нравится мне грязная работа. Очень не нравится. Особенно когда за ней маячит Форин офис. Эти умники считают, что флот должен подчищать за ними по всему миру.

– С вашей помощью или без нее, сэр, мне придется это сделать, – сказал Шарп.

– Точно?

Шарп задумался. Если он останется в Дании, то какое ему дело до того, что думают в далеком Лондоне, подозревают его там в убийстве или нет? Но если Сковгаард умер, то останется ли он в Дании? Может быть, Астрид предпочтет перебраться в Англию? Все слишком сложно. Впрочем, было в этом деле и кое-что простое и ясное: список, который нужно добыть, и Лависсер, которого нужно убрать. Это никаких сомнений не вызывало.

– Да, сэр, придется.

В дверь постучали, а в следующее мгновение в каюту, не дожидаясь разрешения, вошел мичман Коллиа.

– Извините, сэр, что без приглашения, но к нам, похоже, гости.

– Снимаемся и уходим,– сказал Чейз.

– Кто это может быть? – забеспокоился Шарп.

– Скорее всего, рабочие. Корабли-то протекают! – Капитан поднялся.– Их нельзя просто оставить на воде и забыть – рано или поздно пойдут на дно. Приходится время от времени конопатить щели. Обычно это все делается быстро, но нам лучше уйти.

– А как же насчет фитилей? Если найдут…

– Никто ничего не заметит. Мы ведь работали осторожно. Спасибо, мистер Коллиа. Что ж, придется затаиться.– Он сгреб карты и улыбнулся Шарпу.– Хоппер и Задира вас устроят?

Такого подарка Шарп не ожидал.

– Хоппер и Задира, сэр?

– Не могу сказать, что мне это нравится, Ричард, но я полагаюсь на вас. Эти двое мои лучшие ребята, и в обиду они вас не дадут. Но и вы уж постарайтесь вернуть их мне целыми и невредимыми.

– Спасибо, сэр.

– Что-нибудь еще?

– Фитили, сэр.

– Ну, этого добра у нас хватает!

Они вышли в начале девятого утра. Ремонтная бригада уже приступила к работе, медленно продвигаясь от корабля к кораблю, но никто не обратил внимания на трех мужчин, выбравшихся из «Кристиана VII» через клюз. Все трое были вооружены. Хоппер прихватил еще одно семиствольное ружье, два пистолета и абордажную саблю, а Задира два пистолета и абордажный топор. Они прошли по мостику и опять-таки не удостоились внимания. Пару недель назад появление вооруженного человека на улицах Копенгагена стало бы событием, но сейчас британский стрелок и два матроса, увешанные оружием с головы до ног, не привлекли ни одного любопытного взгляда. И это при том, что оба матроса носили косичку, физиономию одного покрывала густая татуировка, а второй вообще был черным. Редкие прохожие, скорее всего, принимали их за защитников города, направляющихся к крепостной стене, откуда оставшиеся датские орудия уже открыли огонь по британским батареям. Кое-кто даже здоровался с Шарпом и его спутниками и получал в ответ неразборчивое бормотание.

Дверь дома Сковгаарда была заперта, и Шарп воспользовался ключом. Из конторы, услышав шум, вышла Астрид с белыми хлопчатобумажными нарукавниками, защищавшими от чернил черные рукава. Появление двух незнакомцев встревожило ее, поскольку оба были немалого роста и имели пугающую наружность, но гости вежливо стащили соломенные шляпы и изобразили нечто вроде поклона.

– Они останутся здесь до вечера,– сказал Шарп.

– Кто они?

– Друзья. Мне потребуется помощь, чтобы вызволить твоего отца. Сейчас мы выйти не можем, так что подождем, пока начнется обстрел. Где им поспать?

– На складе,– предложила Астрид и рассказала, что уже отослала явившихся утром рабочих, пообещав заплатить позже. Служанок она направила расчищать чердак, а сама занялась бухгалтерскими книгами. – Раньше на это никогда не хватало времени, а отец давно хотел привести их в порядок.

Устроив Задиру и Хоппера в пустом складе, Шарп и мисс Сковгаард вернулись в контору. Некоторое время Астрид работала молча, но потом сидевший рядом Шарп увидел, как только что сделанная чернилами запись расплывается от упавшей слезинки. Молодая женщина закрыла лицо руками.

– Он ведь уже мертв, да?

– Мы не знаем.

– Его, наверно, мучили.

– Мы не знаем,– повторил Шарп.

– Знаем,– сказала она, поднимая голову и поворачиваясь к нему.

– Я не могу пойти туда, пока не начнется обстрел,– хмуро пробормотал Шарп.

– Ты ни в чем не виноват, Ричард.– Астрид отложила перо.– Я так устала.

– Иди и отдохни. Я отнесу парням чего-нибудь поесть.

Она поднялась наверх. Шарп нашел сыр, хлеб и ветчину и поел вместе с Хоппером и Задирой. Аксель Бант забарабанил в дверь, но быстро успокоился, когда стрелок прорычал, что свернет ему шею.

Около полудня Шарп поднялся наверх и, тихонько открыв дверь, обнаружил, что шторы на окнах плотно завешены. Тем не менее он почувствовал, что Астрид не спит.

– Извини.

– За что?

– За все.

Он опустился рядом с ней на кровать. Ее бледное лицо проступало в темноте в обрамлении чудесных золотых волос.

Шарп подумал, что надо бы объяснить, кто такие Хоппер и Задира, но едва он начал, как она покачала головой.

– Я думала, ты уже не придешь.

– Я пришел.

– Тогда не уходи больше.

– Не уйду.

– Мне было так одиноко после смерти Нильса.

Ему тоже было одиноко после смерти Грейс. Он повесил ремень с саблей на стул и стащил сапоги. Холодный восточный ветер принес дождь и запах дыма с городских пепелищ. Пушки на стенах стреляли и стреляли, но Шарп с Астрид в конце концов все равно уснули.

Артиллерия на западном участке укреплений била весь день, и стволы орудий раскалились так, что падающий на них дождь мгновенно испарялся. Шрапнель и снаряды снова и снова летели в сторону британских батарей, но заполненные землей фашины принимали на себя их злость и силу, а тем временем скрытые за ними пушкари подтаскивали к мортирам новый боезапас.

Город тлел. Последние пожары догорели, но в руинах жилых домов и церквей теплились угольки, и их невидимого жара хватало, чтобы подпалить фитиль неразорвавшегося снаряда, и тогда в окнах снова дрожали стекла, а люди пригибались и прижимались к стенам в ожидании следующего взрыва. Они поглядывали опасливо в небо, но не видели уже привычных дымовых полос. Они прислушивались, но слышали только тишину.

Генерал Пейман проходил по разбитым улицам, суровея от вида развороченных, обожженных стен и запаха спекшейся и обугленной плоти.

– Сколько бездомных?

– Сотни, – был ответ.

– Мы можем разместить их на кораблях?

– Если собираемся поджигать флот, то нет,– сказал другой адъютант.– Чтобы вывести потом людей на берег, понадобятся часы.

– Оставшихся без крова согласны принять в церквях, и если вы прикажете, сэр, то и университет откроет двери.

– Конечно! Так и сделайте!

Несколько матросов разгребали завал, чтобы добраться до тела. Генерал отвернулся. Он не хотел знать, сколько человек погибло. Убитых было много. Слишком много. Он знал, что должен посетить больницы, и оттягивал это посещение, но понимал, что все равно туда пойдет, поскольку таков его долг. Впрочем, сейчас его долг состоял в том, чтобы приготовить город к новым ужасам. Генерал уже распорядился, чтобы пивоварни предоставили в распоряжение властей котлы и чаны для подвоза морской воды из бухты. Британцам удалось перекрыть поступление свежей воды, и нехватка ее уже ощущалась. Принимая те или иные меры, Пейман надеялся, что они помогут, хотя в глубине души сознавал: все эти действия напрасны, потому что у города нет надежной защиты. Оставалось только терпеть. Он шел по изуродованным улицам, протискивался между обломками стен и курящимися развалинами.

– Сколько выстрелов они сделали прошлой ночью?

– Тысячи четыре,– предположил один из адъютантов.– Может, пять.

– И сколько у них осталось?

От ответа на этот вопрос зависело многое. Когда у противника закончатся боеприпасы? Если скоро, то ждать пополнения придется недели, а за это время ночи станут длиннее, и, может быть, армия кронпринца придет из Гольштейна и изгонит британцев. Несчастье еще может обернуться победой. Городу нужно всего лишь выжить. Перетерпеть.

Майор Лависсер, мрачный, с посеревшим лицом, пробрался через груду кирпичей, поднял чудом уцелевшую в пожаре детскую сорочку, посмотрел на нее и отбросил.

– Мне нужно на дежурство,– сказал он Пейману.– Прошу извинить.

– Вы, похоже, так и не ложились, майор.

– Не пришлось.

Он действительно не выспался, но не потому, что помогал тушить пожары, а потому, что допрашивал Оле Сковгаарда. Допрос прошел удачно, и все было бы хорошо, если бы не визит незнакомца, ранившего во дворе двух его людей. Баркер считал, что это был обычный вор, возможно, солдат или матрос, воспользовавшийся бомбардировкой, чтобы пограбить богатые дома на Бредгаде. Лависсер подумал прежде всего о Шарпе, но потом убедил себя, что стрелок наверняка вернулся в армию и в Копенгагене его давно нет. Скорее всего, Баркер прав, и к ним наведался обычный вор, хотя и очень хорошо вооруженный.

Взгляд генерала остановился на разрушенной колокольне с закопченным колоколом на почерневшей балке, которую облюбовал сизый голубь. Над грудой мусора стелился дымок. Из-под пепла высовывалась детская ножка. Пейман отвернулся, сдерживая подступившую к горлу тошноту. Пора идти в больницы. Пора выполнять долг.

– Так вы сегодня на дежурстве? – обратился он к Лависсеру.

– Да.

– Тогда сделайте вот что. Найдите удобное для наблюдения и безопасное место. Может быть, шпиль Биржи? Я хочу, чтобы вы посчитали, сколько выстрелов сделают сегодня британцы.

Лависсер озадаченно посмотрел на генерала. Считать вражеские снаряды мог и офицер младшего звания. Тем не менее виду майор не подал.

– Посчитать выстрелы?

– Это очень важно,– заверил его генерал.– Если сегодня выстрелов будет меньше, чем вчера, значит, у них кончаются боеприпасы. И тогда мы будем точно знать, что выстоим.

«Если же их будет больше,– подумал он,– то…» Доводить эту мысль до конца Пейман не стал. Кронпринц переправил в город сообщение с требованием держаться, и генералу ничего не оставалось, как исполнять приказ.

– Сделайте это, майор. И как можно точнее.

Конечно, британцы могли начать обстрел уже днем, но Пейман сомневался, что они так поступят. Нет, враг воспользуется темнотой. Может быть, британцы надеются, что ночь скроет от Господа их мерзкие дела. Может быть, надеются, что тьма усилит ужас от обстрела. Так или иначе, Пейман рассчитывал получить к утру точные данные и уже на их основании делать вывод, как долго продолжится бомбардировка. И сколько еще страдать Копенгагену.

– Что делать с Акселем? – спросил Шарп.

– А что ты хочешь с ним сделать?

– Убить.

– Нет! – Астрид неодобрительно нахмурилась. – Может, просто отпустить?

– Чтобы он через десять минут привел сюда солдат? Нет уж, пусть лучше посидит под замком.

– И сколько ему сидеть?

– Пока город не капитулирует.

Шарп не сомневался: еще одна такая ночь, и Копенгаген выбросит белый флаг.

И что потом? Что делать ему? Остаться? Но, оставшись, он станет на сторону противника, страны, воюющей с Британией, союзника Франции. А если Дания захочет воевать? Не придется ли ему сменить зеленый мундир на синий? Или Астрид согласится уехать в Англию? И что он будет делать тогда? Воевать? А ее оставит одну в чужой стране? Нет, солдату нельзя жениться.

– О чем думаешь? – спросила Астрид.

– Пора собираться.

Он наклонился, поцеловал ее, оделся и вышел во двор. Город пропах пороховой вонью, небо застилала тонкая дымка, но дождь наконец прекратился. Шарп отнес воду и хлеб Бангу, который встретил его хмурым взглядом, но ничего не сказал.

– Ты останешься здесь,– сказал Шарп.– Выйдешь, когда все кончится.

Он снова запер дверь, вернулся на склад и разбудил Задиру и Хоппера. Потом они долго сидели во дворе, перебирая неразорвавшиеся снаряды и заменяя старые, обгоревшие фитили новыми. Работа была несложная, но кропотливая и продвигалась медленно.

– Когда войдем в дом,– сказал Шарп,– всех придется убить.

– И служанок тоже? – спросил Хоппер.

– Нет, женщин не трогаем. И Сковгаарда тоже. Заходим, находим его, выводим, а мужчин убиваем. Разбираться будет некогда.

Шарп засунул поглубже фитиль, чтобы снаряд взорвался в течение нескольких секунд.

– И сколько их там? – поинтересовался Задира.

Шарп не знал.

– Может, с полдюжины? Думаю, там будут лягушатники.

Кто мог стрелять в него прошлой ночью? Скорее всего, французы, оставшиеся в городе после того, как посольство уехало на юг.

– А могут быть и датчане, те, что пошли служить лягушатникам.

– Нам все равно,– отозвался Хоппер, забивая сапогом деревянную заглушку.– Но что они здесь делают?

– Шпионят. По всей Европе идет сейчас тайная война. Они убивают наших шпионов, а мы убиваем их.

– А за шпионов платят дополнительно? – спросил Задира.

Шарп усмехнулся.

– Обещать не могу, но если повезет, золота возьмете столько, сколько сможете унести.

Он посмотрел на небо. Близились сумерки, но темноты нужно было еще ждать.

Город казался уставшим. Британские батареи молчали. Датские орудия стреляли, но редко, как будто артиллеристы знали, что старания их в любом случае напрасны, что ядра и снаряды бессильны против фашин и брустверов. На стене установили перевезенные с цитадели гаубицы, и пушкари пытались забросать снарядами ближайшие вражеские батареи, но результаты их трудов оставались невидимыми.

Сгустившиеся тучи заволокли небо. Восточный ветер нес прохладу замершему в ожидании городу. Казалось, бомбардировки уже не будет, но затем западный край неба озарила вспышка, и красная полоса, тонкая, словно ее прочертили иголкой, пронизала низкие облака. Достигнув высшей точки, она замерла на мгновение и устремилась вниз.

И тут же проснулись другие мортиры, их глухие, плотные «бум» слились в мощный удар грома, раскатившийся над городом, жители которого следили за падением первого снаряда.

– Идем, – сказал Шарп.

Они шли по опустевшим улицам, озаряемым светом дальнего огня. Судя по всему, британская артиллерия оставила в покое цитадель и сосредоточилась на улицах, прилегавших к тем, что пострадали накануне. Вверху проносились ракеты, оставляя над крышами густые, клубящиеся хвосты дыма. Шарп, как и два его спутника, нес в кожаном мешке тринадцатидюймовый снаряд, оказавшийся на удивление тяжелым.

Они свернули в переулок за домом Лависсера. Здесь, за высокими стенами, было темно, хотя по крышам домов прыгали красные отсветы пожаров. До сих пор ни один снаряд не упал в этом квартале, находящемся по соседству с королевским дворцом.

Шарп положил снаряд возле ворот, ведущих в задний двор Лависсера, опустился на колени, достал трутницу и высек искру. Подождав, пока фитиль разгорится, он поднес его к запалу и отбежал в переулок, где залегли Хоппер и Задира. Красный огонек пробежал по шнуру и исчез, и стрелок опустил голову, ожидая взрыва. Но взрыва не было. В чем дело? Может, порох отсырел?

– Вот же дрянь,– пробормотал он, поднимая голову, и в этом момент бомба рванула, и переулок наполнили свистящие, разлетающиеся во все стороны осколки. По каменным стенам как будто простучали десятки молоточков. Дым с огнем клубами взвился вверх, ворота сорвало с петель и вместе с залпом горячего дыма швырнуло через двор.

– Теперь ты, Хоппер,– сказал Шарп, и они втроем бросились в дымный проем.

Шарп снова высек искру. Хоппер протянул бомбу. Пламя перепрыгнуло на запал, и снаряд, как тяжеленный шар для боулинга, вкатился во двор. Британцы укрылись за стеной. В доме кто-то закричал. Шарп предполагал, что несколько человек расположились в каретном сарае и что от взрыва они первыми выбегут во двор посмотреть, что случилось. Вторая бомба предназначалась им. Еще один крик прозвучал совсем рядом, и тут снаряд Хоппера расколол ночь, на мгновение полоснув переулок обжигающим ярким пламенем и заполнив двор едким дымом.

Задира уже стоял наготове с третьей бомбой. Шарп чиркнул кремнем, дунул на фитиль и поднес огонек к запалу. Выхватив снаряд у Задиры, он вбежал во двор. Запал шипел у живота. Смерив взглядом расстояние до спуска в подвал, стрелок швырнул бомбу, и она, упав на верхней ступеньке, качнулась и покатилась вниз. Хоппер и Задира вжались в стену конюшни. Из верхнего окна пальнул мушкет. Пуля разметала камешки под ногой Шарпа, и он, попятившись, едва не споткнулся о тело. Третий взрыв качнул дом. Зазвенели стекла.

– Вперед! -крикнул Шарп и, перебросив винтовку в правую руку, взбежал по ступенькам и выбил плечом расщепленную дверь. Кухня. На полу валялись горящие куски дерева. Никого.

Он пробежал к следующей двери, толкнул и увидел уходящую вверх комнату. За спиной грохнули пистолеты. Шарп оглянулся. Задира стрелял во двор.

– Помочь?

– Готовы! – отозвался Задира и, отступив от прохода, начал перезаряжать пистолеты.

Пламя прыгнуло вверх по расстеленной на столе скатерти. Шарп метнулся к лестнице. Хоппер побежал за ним. Распахнув дверь, Шарп выскочил в просторную комнату. Стоявший наверху человек повернулся и исчез, прежде чем он вскинул винтовку. Из кухни поднялся Задира. Вслед за ним с угрожающей скоростью поднимался черный дым.

– Выше, – сказал Шарп.

Там были люди, эти люди знали, кто пришел, и у них было оружие. Но он не мог позволить себе ждать. Его подпирал огонь.

– Оставайтесь здесь.

Стрелок закинул на плечо винтовку и взял семистволку. Подниматься по лестнице не хотелось, но люди наверху могли забаррикадироваться. Он выругался, вздохнул и побежал, перепрыгивая через три ступеньки.

На площадке его ждали две закрытые двери. Не то. Чутье подсказывало, что обитатели дома собрались на верхнем этаже. Он повернул за угол, промчался пролет, увидел перед собой приоткрытую дверь и высовывающееся дуло мушкета и бросился на пол в тот самый миг, когда мушкет выстрелил. Пуля пробила портрет на стене лестничного колодца, и Шарп поднялся, подтянул семиствольное ружье на верхнюю ступеньку и потянул за спусковой крючок. Семь пуль изрешетили нижнюю половину двери. Кто-то завопил. Шарп выхватил пистолет и выстрелил не целясь. Задира и Хоппер уже были рядом, и оба тоже послали пули в дверь, после чего протопали вперед.

– Подождите! – Он хотел быть первым. Не из-за героизма, а потому что обещал капитану Чейзу поберечь его парней, но Задира уже снес остатки двери топором и проскочил в комнату.

– «Пуссель»! – орал черный великан, как будто брал на абордаж неприятельский корабль.– «Пуссель»!

Шарп рванулся за ним, и в этот момент Хоппер разрядил в комнату все свои семь стволов. Вражеская пуля просвистела у Шарпа над головой. Он поскользнулся на полированном полу, пригнулся и молниеносно оглядел комнату, оказавшуюся элегантным кабинетом с портретами, книжными шкафами, письменным столом и диванчиком. У стола корчился от боли человек, поймавший одну из пуль Хоппера. Другой лежал возле разбитого окна – абордажный топор Задиры вонзился ему в шею.

– За столом еще один,– сказал Хоппер.– Живой. Шарп протянул ему семистволку.

– Перезаряди.

Он шагнул к столу, услышал скрежет шомпола и понял, что враг практически безоружен. Шарп надеялся увидеть Лависсера, но перед ним оказался совершенно незнакомый человек, пытавшийся зарядить пистолет. Незнакомец посмотрел на стрелка и затряс головой.

– Non, monsieur, non!

Шарп выстрелил. Пуля пробила череп, брызнувшая фонтаном кровь залила стол и самого мертвеца, рухнувшего под ноги Шарпу.

Был в комнате и четвертый. Голый, привязанный к задвинутому в альков стулу, но живой. Увидев его, лейтенант крякнул от удивления. Оле Сковгаард выжил только чудом. Полуслепой, со следами пыток, он, похоже, и не заметил, что вокруг него, в затянутой дымом комнате, шел бой.

Задира, держа в руке окровавленный топор, шагнул к алькову и негромко выругался. Шарп поморщился – картина была не из приятных: пустая глазница, окровавленный рот, перебитые пальцы с живым мясом вместо ногтей. Опустив винтовку, он достал нож и перерезал веревки.

– Вы меня слышите? Слышите меня? Сковгаард приподнял руку.

– Лейтенант? – прошамкал он беззубым ртом.

– Мы доставим вас домой. Домой, понимаете? Хоппер пальнул из пистолета в лестничный колодец, и Задира бросился на помощь товарищу. Сковгаард указал дрожащей рукой на письменный стол, и Шарп, обернувшись, увидел стопку листков, забрызганных кровью только что убитого им француза. Это были списки с именами агентов, защитить которых хотел Лондон. Ганс Бишофф в Бремене, Йозеф Груббер в Ганновере, Карл Фридрих в Кенигсберге. Имена русских, пруссаков… семь страниц имен. Шарп сгреб их со стола и засунул в карман. Задира снова выстрелил. Хоппер перезарядил семистволку и, отодвинув Задиру плечом, встал на его место, но стрелять не стал – противник, похоже, отступил.

На закрытых ставнями окнах висели красные бархатные шторы, и лейтенант сорвал одну, осторожно обернул ею голого Сковгаарда и поднял датчанина на руки. Старик застонал от боли.

– Я отнесу вас домой.– Снизу поднимался дым. – Кто там? – спросил Шарп у Задиры.– Сколько их?

– Двое или трое.

– Спускаемся и выходим через переднюю дверь. – Ни Лависсера, ни Баркера он пока не видел.

Хоппер перезарядил первую семистволку и отдал ее Задире, а сам взялся за вторую. Внизу гудело пламя. Служанка с ошалелыми от ужаса глазами промчалась вниз по лестнице, словно не заметив трех вооруженных мужчин у двери кабинета, и исчезла за углом. Снизу донесся выстрел. Служанка вскрикнула.

Шарп выругался.

Хоппер зарядил четыре ствола из семи и решил, что этого достаточно.

– Идем?

– Идем.

Первыми пошли Хоппер и Задира, Шарп последовал за ними с датчанином на плече. Спрыгнув на площадке, оба матроса дали залп из своих жутких ружей. Лейтенант спускался не так быстро, стараясь не обращать внимания на стоны Сковгаарда. Внизу, около перил, лежала служанка. Еще одно тело Шарп увидел возле стола. Огонь лизал ведущую в кухню дверь. Передняя дверь была открыта, и Задира шагнул в нее. Шарп хотел предупредить его, что на улице могут быть люди Лависсера, но их встретили только соседи, решившие, что дом попал под обстрел британской артиллерии. Одна из женщин явно встревожилась при виде двух вырвавшихся из дома вооруженных мужчин, но, увидев Шарпа со Сковгаардом на руках, пробормотала что-то сочувственно.

А вот другая вскрикнула.

Это была Астрид.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он.

– Я знала, куда ты пойдешь, и пришла помочь. – Она взглянула на отца.– Он жив?

– Ему нужен врач. Он, должно быть, продержался несколько часов, прежде чем сломался.

– Больницы переполнены, мест нет,– ответила Астрид, держа отца за искалеченную руку.– Сегодня утром объявили, что принимать будут только тяжелораненых.

– Он и есть тяжелораненый,– заметил Шарп и тут же подумал, что Лависсер будет искать Сковгаарда в первую очередь в больницах. Затянутое дымом небо снова и снова озарялось вспышками разрывов.– Нет, в больницу нельзя.

Может быть, отнести датчанина домой, на Ульфедт’с Пладс? Нет, тоже не пойдет – Лависсер непременно заглянет и туда.

Астрид погладила отца по щеке.

– Я знаю хорошую сиделку из приюта. Это недалеко отсюда.

Они отнесли старика в приют, где передали на попечение сиделки. Астрид осталась помогать ей, а Шарп с Хоппером и Задирой вышли во двор. Дети плакали, напуганные взрывами, но здесь они по крайней мере были в безопасности, поскольку снаряды рвались в другой части города. Две женщины, принесшие молоко и воду, с опаской поглядывали на вооруженных людей.

– Лависсера там не было,– сказал Шарп.

– Это важно? – спросил Хоппер.

– Ему нужны списки.– Стрелок похлопал по карману.– Эти бумажки нужны французам.

– Золота тоже не было,– проворчал Задира.

Шарп покачал головой.

– Я и забыл про золото. Извини.– Он потер лицо.– Возвращаться на склад нельзя – Лависсер будет искать нас там. И приведет с собой солдат. Объяснит, что ищет британских агентов. Придется остаться здесь.

– Мы могли бы вернуться на корабль? – предложил Задира.

– Возвращайтесь, если хотите, но я останусь.– Он знал, что должен остаться, чтобы защитить Астрид.

Хоппер снова взялся перезаряжать ружье.

– Видел ту сиделку? – спросил он у Задиры.

– Похоже, сэр, он тоже хочет остаться,– ухмыльнулся чернокожий гигант.

– Мы можем подождать здесь,– сказал Шарп. – И спасибо вам обоим. Спасибо.

К утру датчане должны сдаться, и тогда в город войдут британцы, а Лависсеру придется прятаться. Ничего, он его найдет. Даже если для этого придется обшарить каждый дом в Копенгагене. Он найдет мерзавца и убьет. А потом, когда с делами будет покончено, останется здесь, в Дании. Потому что ему нужен дом.

На следующее утро генерал Пейман созвал военный совет во дворце Амалиенборг. Усталым, грязным, перепачканным сажей и пеплом людям подали кофе в тонких фарфоровых чашечках. Всю ночь они сражались с огнем и относили раненых в переполненные больницы и теперь едва держались на ногах.

– По-моему, этой ночью огонь был слабее,– заметил генерал.

– Мы насчитали две тысячи выстрелов,– доложил майор Лависсер.– Включая ракеты.

– А перед этим? – Пейман потер лоб.

– Около пяти тысяч,– ответил адъютант.

– У них кончаются боеприпасы,– сделал вывод генерал, и в голосе его послышались нотки надежды. – Дальше будет меньше. Еще одна-две ночи. Мы должны продержаться, господа, и мы продержимся!

Следующим выступил начальник Королевского госпиталя. Его доклад не сулил оптимизма. Свободных мест не осталось, занять пришлось даже родильный дом, в городе ощущается сильная нехватка перевязочного материала, лекарств и питьевой воды. И все же, осторожно добавил выступающий, если бомбардировки не усилятся, больницы справятся.

Городской инженер сообщил, что старый колодец в Бьорнегадене дает достаточное количество воды, к тому же есть еще три старых колодца, закрытых после того, как в Копенгаген проложили водопровод из северной Зеландии. Заместитель мэра порадовал сообщением, что продовольствия в городе достаточно. Несколько коров погибли во время ночного обстрела, но большого урона бомбардировки не нанесли.

– Коровы? Откуда? – удивился Пейман.

– Городу нужно молоко. Мы перегнали два стада.

– Итак, господа,– подвел итог генерал,– мы имеем все основания поздравить себя. Британцы сделали все, что могли, но мы выстояли.

Он развернул большую карту города. Его помощники отметили чернилами пострадавшие во время обстрелов улицы, и Пейман видел, что вторая ночь принесла намного меньше ущерба, чем первая. Практически район разрушений ограничивался отрезком улицы по соседству с Северными воротами и несколькими домами в районе Скиндегаде.

– По крайней мере, собор не пострадал,– с удовлетворением заметил он.

– Разрушения есть здесь.– Высокий, сухопарый адъютант наклонился над столом и постучал карандашом по Бредгаде.– Разрушен дом майора Лависсера, на соседних сгорели крыши.

Пейман посмотрел на Лависсера.

– Ваш дом?

– Моего деда, – уточнил майор.

– Печально. Очень печально.

– Судя по всему, в дом попала ракета,– добавил адъютант.– Британцы вели огонь по другим целям.

– Надеюсь, никто не пострадал? – осведомился генерал.

– Боюсь, в доме остались слуги,– ответил Лависсер,– но мой дед сейчас с кронпринцем.

– Поблагодарим за это Господа,– сказал Пейман. – Выделите время, майор, и постарайтесь спасти то, что еще можно. Мне очень жаль.

– Страдает весь город, и мы не отделяем себя от его жителей,– заявил Лависсер, вызвав сдержанное одобрение собравшихся.

В конце заседания пастор возблагодарил Господа за помощь городу в час тяжких испытаний и явленную Им милость, которая несомненно укрепит сердца датчан, и выразил надежду на то, что Божья благодать прольется на раненых и лишившихся крова.

– Аминь,– добавил генерал Пейман.– Аминь.

Сквозь пелену накрывшего город дыма уже пробивался солнечный свет, когда Лависсер вышел во двор, где его дожидался Баркер.

– Они молились,– сообщил он слуге, пожимая плечами.– Представь себе, они молились.

– Здесь, похоже, все молятся, сэр.

– И что ты об этом думаешь?

Пока Лависсер сидел на совете, Баркер постарался исследовать развалины дома на Бредгаде.

– Внутрь не попасть, сэр, слишком жарко. Да и смотреть особенно не на что – куча мусора. Дым да вонь. Жюль, однако, выбрался.

– Только Жюль?

– По крайней мере, сэр, я нашел только его. Остальные либо убиты, либо в больнице. И Жюль клянется, что там побывал Шарп.

– Не может быть!

– Утверждает, что из дома вышли трое. Двое – матросы, третий – высокий, темноволосый, со шрамом на щеке.

Лависсер выругался.

– И еще, сэр,– продолжал безжалостно Баркер, – тот, что со шрамом, нес на плече Сковгаарда.

Лависсер снова выругался.

– А золото? – спросил он.

– Наверное, на месте, сэр. Скорее всего, расплавилось, но на месте.

Майор молчал. Золото можно спасти, да и спешить с ним не стоит, а вот без списка агентов на милость от французов рассчитывать не приходится. Лависсер рассчитывал, что список, с таким трудом вырванный у Сковгаарда, принесет расположение императора, который сделает его принцем Зеландским или герцогом Гольштейнским, а может быть – эту мечту Лависсер хранил в тайне от всех, – даже королем Дании.

– Жюль упоминал о списке?

– Сказал, что, когда дом загорелся, список был в кабинете.

Лависсер выругался в третий раз.

– Столько трудов и все насмарку! Все впустую!

Баркер перевел взгляд на рассевшихся на крыше голубей. Для него ночь тоже прошла впустую, потому что майор взял его с собой и заставил считать британские выстрелы. Баркер предпочел бы остаться в Бредгаде и охранять золото, но Лависсер распорядился иначе, указав, что в одиночку с заданием не справится. В результате майор считал вспышки на батареях, а слуга вел наблюдение за флотом. И вот результат. Баркер был уверен, что если бы хозяин послушал его, Шарп был бы уже мертв, а списки лежали бы в надежном месте.

– Надо отыскать Сковгаарда, сэр.

– Как? – уныло спросил Лависсер и тут же сам ответил на свой вопрос: – Его ведь, должно быть, поместили в больницу, верно?

– Или отнесли домой и вызвали врача? – предположил Баркер.

– Нет.– Майор покачал головой.– Всем врачам приказано находиться в больницах.

Не откладывая дело в долгий ящик, Лависсер и Баркер отправились по больницам. Переходя из палаты в палату, они всматривались в обожженные лица пострадавших, но Сковгаарда так и не нашли. Утро было потрачено впустую, и Лависсер в подавленном настроении пошел на Бредгаде. От дома остались дымящиеся руины, и золото, если его не унесли, лежало по-прежнему в подвалах. И все же им повезло. В каретном сарае они обнаружили Жюля, француза, оставшегося в Копенгагене после эвакуации посольства и горящего желанием отомстить Шарпу.

– Мы знаем, где он,– уверенно заявил Баркер.

– На Ульфедт’с Пладс?

– А где же еще?

– Нас трое,– сказал Лависсер,– и их трое. Думаю, соотношение надо изменить в нашу пользу.

Послав Баркера и Жюля наблюдать за домом Сковгаарда, майор поспешил в цитадель, где размещался штаб генерала Пеймана. Однако генерал, бодрствовавший всю ночь, прилег отдохнуть, так что Лависсеру пришлось прождать еще несколько часов.

– Сегодня погиб ребенок, игравший с неразорвавшимся снарядом. Боюсь, это не последняя смерть. На улицах еще слишком много бомб.

Пейман подул на горячий кофе.

– Насколько я помню, этой проблемой занимается капитан Нильсен,– заметил он.

– У него и других дел хватает. Мне нужны десять-двенадцать человек.

– Конечно, конечно,– согласился генерал и тут же подписал соответствующее распоряжение.

Получив бумагу, Лависсер разбудил первого попавшегося лейтенанта и приказал собрать десяток солдат.

Лейтенант удивился, что для сбора неразорвавшихся снарядов солдатам нужны мушкеты, но спорить не стал и покорно отправился с Лависсером на Ульфедт’с Пладс, где их поджидали двое штатских.

– Постучите в дверь, лейтенант,– приказал Лависсер.

– Я думал, наше дело собирать снаряды.

Лависсер взял его за локоть и отвел в сторонку.

– Вы умеете хранить молчание? На вас можно положиться?

– Как и на любого из нас,– с обидой ответил лейтенант.

– Я не мог сказать вам об этом раньше. По городу и так уже ходит много слухов, и нам не хотелось бы беспокоить людей. Дело в том, что генерал Пейман получил секретное донесение: в Копенгагене появились английские шпионы.

– Шпионы? – изумился лейтенант. Ему едва исполнилось девятнадцать, в офицерах он состоял всего два месяца, и до сих пор самым ответственным из доверенных ему поручений было обеспечение подъема датского флага над цитаделью.

– Не столько шпионы, сколько диверсанты.– Придумывать приходилось на ходу.– По нашим сведениям у противника кончаются боеприпасы. Сегодня ночью мы уже не ждем такого сильного обстрела, как накануне. В связи с этим британцы полагаются на своих лазутчиков, которые должны устроить серию взрывов. Генерал полагает, что они могут скрываться в этом доме.

Лейтенант тут же приказал шести из своих солдат примкнуть штыки и постучал в дверь. Открыла испуганная служанка. Увидев штыки, она вскрикнула от страха, а потом объяснила, что хозяина и хозяйки нет дома.

– А где англичанин? – спросил Лависсер, выглядывая из-за плеча лейтенанта.

– Он не вернулся. Они все ушли и не вернулись.

– Обыщите дом,– распорядился майор. Часть людей отправились на склад, другие поднялись наверх, а сам Лависсер с Баркером и Жюлем прошел в контору.

Никаких списков они там не нашли, но обнаружили набитый деньгами металлический ящик. Вверху лейтенант наткнулся на незаряженный мушкет. И все. Они уже собирались уходить, когда служанка упомянула о запертом в конюшне приказчике.

– Приказчик? -Лависсер успел распихать деньги по карманам, когда лейтенант сообщил ему эту новость. – Кто такой?

– Тот самый, сэр, который выдал нам Сковгаарда, – напомнил Баркер.

Замок сбили, и растерянный Аксель Банг, щурясь, выступил на свет дневной. Он так нервничал и злился, что ни говорить связно, ни отвечать на вопросы не мог, а потому Лависсер, чтобы успокоить недавнего узника и привести его в нормальное состояние, приказал принести чаю. Они расположились в гостиной, где Банг и рассказал, что лейтенант Шарп вернулся в город, а он, Банг, пытался арестовать англичанина. Далее история немного путалась, поскольку приказчик не желал признаваться, что потерпел поражение в схватке с врагом, но Лависсер не стал настаивать на деталях. Сколько человек было с Шарпом, Аксель не знал, но по голосам, доносившимся со двора, сделал вывод, что ему помогала два или три человека.

– А что дочь Сковгаарда, она помогала этим англичанам? – спросил Лависсер.

– Против своей воли,– решительно заявил Аксель.– Только по принуждению. Или, может быть, ее обманули.

– Разумеется, – согласился майор.

– А вот ее отец, тот всегда был на их стороне, – мстительно добавил Аксель,– и это он понуждал Астрид помогать ему. Она, конечно, не хотела, но он заставлял.

Лависсер отхлебнул чаю.

– По-вашему, Астрид знает столько же, сколько и ее отец?

– Ода.

– Знает имена людей, с которыми Сковгаард состоял в переписке? – уточнил майор.

– Она знает все, что знает он.

– Действительно,– пробормотал Лависсер, зажигая свечу. На город спускались сумерки.– Вы молодец, лейтенант. Вы правильно сделали, что передали Сковгаарда в руки полиции.

Банг просиял от похвалы, хотя кое-какие сомнения у него еще оставались.

– Шарп сказал, что Сковгаарда забрали вы, а не полиция.

– Он так сказал? – Лависсер изобразил недоумение, потом обворожительно улыбнулся.– Конечно же, нет! У меня просто нет такой власти. Нет, господина Сковгаарда забрала для допроса полиция, но он, увы, сбежал. Воспользовался суматохой при обстреле. Сейчас Шарп со своими английскими помощниками где-то в городе. Может быть, они уже спасли господина Сковгаарда. Генерал Пейман рассчитывал, что мы сумеем его найти, но…– Он развел руками.– Вероятно, укрылись где-то. Вы, лейтенант, знаете Сковгаарда лучше многих…

– Верно, – согласился Банг.

– Меня беспокоит, что они могут втянуть в свои темные дела и госпожу Астрид.

– Да уж точно! – воскликнул приказчик и тут же поспешил поделиться с майором своей озабоченностью. – Англичанин,– сказал он,– пообещал молодой женщине, что останется в Дании. И она ему поверила! Это возмутительно! Он вскружил ей голову!

Такую голову не грех вскружить, подумал Лависсер.

– Я боюсь за нее, лейтенант,– самым серьезным тоном произнес майор.– Очень боюсь.– Он встал и подошел к окну. Как любопытно все обернулось! Значит, Шарп влюбился? По губам его скользнула улыбка. Небо темнело. Скоро британцы – если только у них еще остались боеприпасы – снова откроют огонь.– Они, конечно, взяли ее в заложницы и скрывают где-нибудь, и мы обязаны ее найти.

– Но как? Мы же не знаем где?..– Банг беспомощно пожал плечами.

– Господин Сковгаард был ранен при побеге, – солгал Лависсер.– Ему нужен врач. Но в больницах его нет.

Банг покачал головой.

– Его врач живет в Вестер-Фаллед.

– Доставить его туда они, конечно, не могли, следовательно, укрылись где-то здесь.

Аксель встрепенулся.

– Что такое?

– Если господин Сковгаард нуждается в медицинской помощи, то я знаю, где они.

– Знаете?

– Вы дадите мне мушкет? Я могу помочь вам?

– Меньшего от преданного датчанина я и не ожидал,– торжественно провозгласил Лависсер.

– Я отведу вас туда.

Небо на западе осветила красная вспышка. Первый снаряд прорезал тьму.

Вслед за первым орудием заговорили остальные. Дым снова поплыл над городом.

А бомбы все падали и падали.

Глава одиннадцатая

Большую часть дня Шарп провел в тесной кладовке под аркой приютских ворот. Хопперу и Задире – Коултеру он сказал, что будет ждать Лависсера, хотя и не рассчитывал увидеть предателя в этом месте. На самом же деле он уединился, чтобы подумать. О том, что не вернется больше в Англию. Об Астрид и Грейс. Об армии и Уоппинге. И пока он ломал голову, Задира и Хоппер по очереди дежурили у кровати Оле Сковгаарда, которую за неимением свободного места запихнули под лестницу. Своего подопечного они охраняли не столько от Лависсера и его агентов, сколько от взбудораженных бомбардировкой и всем происходящим детишек. Астрид присматривала за отцом, а когда тот впадал в забытье, помогала успокаивать плачущих малышей.

Ближе к вечеру Хоппер принес Шарпу хлеба и сыра, и они перекусили, сидя у крохотного зарешеченного окошка, из которого был виден небольшой отрезок улицы.

– Он спит, – сказал Хоппер, имея в виду Оле Сковгаарда. Изуродованные пальцы старику обработали и перевязали. – Да только ему не спится. – Матрос пододвинул кувшин с водой. – Я так думаю, сэр, что кому-то из нас, мне или Коултеру, надо бы вернуться на корабль и предупредить капитана Чейза. Шарп кивнул.

– Да, он, верно, беспокоится.

– Надо же сказать, что мы тут задерживаемся, – продолжал матрос.– Кто пойдет – не важно, сэр, но капитан должен знать, что у нас тут происходит.

– Знал бы, я бы вам сам сказал.

– Думаю, сэр, подождем, пока наши начнут палить, и двинем. Когда с неба бомбы падают, тут уж никто по сторонам не смотрит.

За окном хромой уборщик сметал мусор к тачке.

– Сейчас все зависит от датчан,– сказал Шарп. – От того, что они станут делать. Сдадутся или нет.

– Надо подбросить побольше бомб,– рассудил Хоппер.– Что толку дразнить? Прищемить как следует, вот и все дела.

– Если они сдадутся, то и проблем никаких нет. Передадим мистера Сковгаарда британскому врачу, и все. А вот если не сдадутся…– Он не закончил, потому что плохо представлял, что будет в этом случае.

– Так и будем бегать от этого капитана Лавасёра? Шарп кивнул.

– Думаю, здесь мы в безопасности.

– Ладно. Так значит, сэр, как стемнеет и наши начнут колотить, я проберусь на корабль.

– Хорошо. Скажи капитану, что я останусь здесь, с мистером Сковгаардом.– Никакого другого плана у Шарпа не было. Он понимал, что должен выследить Лависсера, но сейчас на первое место вышла другая задача: охранять Оле Сковгаарда.– А потом, когда все кончится, мы втроем, ты, Коултер и я, раскопаем тот дом. Там должны быть деньги в подвале. Золото. Сорок три тысячи гиней.

– Сорок три тысячи?

– Ну, может, кроме пары пригоршней. Хоппер присвистнул.

– А капитан Лавасёр сам в пепел не залезет?

– Нет, пока там слишком горячо.

– Тогда будем молиться, чтобы они поскорей сдались.– Хоппер выглянул в окошко.– Вы только посмотрите, сэр, на этого придурка! Подметает город! А вам, сэр, надо бы вздремнуть – вид у вас хуже некуда.– Он недовольно обвел взглядом комнатушку. – Тут и койку-то некуда поставить. Вы бы, сэр, шли в церковь, а? Там тихо и спокойно.

– Ладно. Разбуди, когда соберешься уходить.

– Есть, сэр.

В церкви действительно было тихо, но заснуть все равно не удалось. Прикорнув на задней скамье, он уставился в запыленное мозаичное окно над нехитрым алтарем. На улице темнело, детали мозаики просматривались плохо, и только золотистые волосы детей и серебряный ореол над головой Христа сияли в лучах заходящего солнца. Вокруг ореола были написаны какие-то слова на датском.

Шарп услышал, как открылась дверь, и обернулся – это была Астрид.

– Ты такой задумчивый.

– Вот думаю, что там написано. На окне.

Астрид посмотрела на потемневшее стекло.

– «Lader de smе Born,– прочитала она,– komme til mig».

– Понятней не стало.

– «Приносили к Нему детей, чтобы Он прикоснулся к ним»,– перевела Астрид.– Это из Евангелия.

– А-а.

Астрид улыбнулась.

– Ты как будто разочарован. Ждал чего-то другого?

– Думал, там что-то вроде «Наказание за грех ваш постигнет вас».

– Так ты веруешь?

– Неужели?

Астрид взяла его за руку и некоторое время молчала, потом вздохнула.

– Почему люди причиняют друг другу столько зла?

– Потому что война.

– Потому что мир жесток.– Астрид посмотрела на окно. Глаза и ореол у Христа стали ярко-белыми, все остальное потемнело.– Он так и останется наполовину слепым, беззубым и уже никогда не сможет взять в руку перо.– Она сжала его руку.– И мне придется заботиться о нем.

– А я буду заботиться о тебе.

– Ты этого хочешь?

Шарп кивнул. Вопрос не в том, хотел он или нет, а в том, сможет или нет. Сможет ли жить здесь? Сможет ли ужиться с ворчливым и раздражительным Сковгаардом? Освоить чужой язык? Быть тошнотворно вежливым и внимательным? А если нет? Но тут Астрид опустила голову ему на плечо, и он понял, что не хочет ее терять. Он сидел молча, глядя на растворяющееся в темноте окно, и думал о том, что сказал лорд Памфри. Что скоро, через несколько лет, будет война, а война обязательно означает продвижение по службе. Он думал о том, что так и не проявил себя офицером.

Был солдатом, хорошим солдатом, но, сделавшись офицером, так им толком и не стал. Рота зеленых мундиров и французы на мушке прицела – вот мечта, ради которой стоит остаться в армии. Но мужчина должен делать выбор. Подумав об этом, он сжал пальцы Астрид.

– Что? – спросила она.

– Ничего.

Синий хитон на Иисусе побагровел, белые глаза налились красным. «Я сплю»,– подумал Шарп, но краски снова померкли, и он услышал глухой удар и инстинктивно обхватил Астрид руками и закрыл своим телом; бомба взорвалась за окном, и мозаичное стекло – все это синее, золотое, алое и зеленое – разлетелось на тысячи кусочков, разрезавших покой церкви. Вслед за ними ворвались клубы дыма, и тишина раскололась в звоне брошенных на пол осколков. Как будто кто-то огромный втянул со свистом воздух.

А потом полетели другие бомбы.

В первую ночь британцы произвели по городу пять тысяч выстрелов. Наблюдая за бушующими за стенами пожарами, они были уверены, что еще одна демонстрация силы и еще одна ночь боли и страданий убедят осажденных в необходимости капитуляции. Во время второй бомбардировки на Копенгаген упало менее двух тысяч бомб, чего, по мнению осаждающих, было вполне достаточно, чтобы гарнизон поднял белый флаг, не потеряв воинской чести. Однако на следующее утро никаких вестей из затянутой дымом столицы не поступило, над цитаделью по-прежнему реяло красное полотнище с белым крестом, а пушки на крепостной стене даже дерзнули открыть огонь по британским батареям. И тогда было решено залить Копенгаген огнем. Весь день к батареям подтаскивали боеприпасы, а с наступлением сумерек громадные орудия взялись за дело с такой настойчивостью, что вскоре уже земля сотрясалась от глухих ударов мортир и гаубиц. Небо прочерчивали огненные нити и вихрящиеся хвосты дыма.

Пушкари поменяли цели, обрушив мощь орудий на новые районы города. Ядра и снаряды дождем обрушились на собор, университет и лежащие за ними улицы, наказывая жителей за упрямство и несговорчивость. Семь пожарных бригад делали все возможное, поливая вспыхивающее то здесь, то там пламя морской водой, но в конце концов и сами пожарные разбежались спасать своих близких. Улицы заполнили охваченные паникой беженцы. Громыхали взрывы, ревел огонь, рушились стены – город горел.

Генерал Пейман наблюдал за происходящим со стены цитадели. Пожары бушевали уже в дюжине мест. Он видел горящие шпили и крыши домов, видел, как рушатся, взметая столбы искр, колонны. Поднятые из гнезд голуби носились над кострами, пока не падали, сгорая заживо. «Почему они не улетают?» – думал Пейман. Ракета, ударившись о шпиль собора, отскочила и взорвалась в небе в тот самый миг, когда бомба пробила плиты купола. На Скиндергаде было светло как днем. На складе Оле Сковгаарда загорелся сахар. Огонь распространялся с невероятной скоростью, охватывая все новые и новые дома. Школу в Сумсгаде, ставшую приютом для бездомных, поразили три снаряда. Горели лавки на Фредериксборггаде и Ландемаркет. Бессильная злость переполняла генерала Пеймана, наблюдавшего за этой картиной чудовищных разрушений.

– Майор Лависсер здесь? – спросил он у адъютанта.

– Только что был.

– Найдите его и передайте мой приказ: поджечь флот.

– Поджечь флот? – Адъютант в ужасе уставился на генерала – приказ означал, что Пейман уже не рассчитывает удержать город.

– Да. Уничтожить корабли.

Генерал стиснул зубы, видя, как бомбы крушат университет. Боеприпасов у британцев было в избытке, и они обрушили на город шквал огня, ставя его перед простым выбором: сдаться или быть стертым с лица земли. Напротив склада Сковгаарда бомба попала в винокуренный заводик, и перегонные кубы взорвались синим пламенем, раскатившимся, подобно ртути, по переулкам и канавкам.

– Скажите майору, чтобы поджигал запалы. И побыстрее!

Генерал надеялся, что британцы прекратят бомбардировку, когда увидят горящий флот, но также понимал, что пройдет еще час или два, прежде чем суда можно будет поджечь. В гавани собрались сотни людей, уверенных в том, что англичане не станут стрелять по кораблям, и их еще нужно было убедить в необходимости разойтись.

Адъютант сбежал по ступеням во двор, но не обнаружил никаких признаков майора Лависсера. Ординарец генерала сказал, что майор вроде бы отправился в Бредгаде, и адъютант побежал туда, но едва вышел на улицу, как в пяти шагах от него взорвалась бомба – осколок перебил ему позвоночник и сбросил в ров.

Рыскавший по университету огонь добрался-таки до библиотеки и с жадным ревом набросился на книги.

Разрозненные пожары соединялись, сливались в одно бушующее море пламени.

– Идемте,– сказал генерал остальным адъютантам,– сделаем, что можем.

Сделать они могли немногое и уж наверняка не могли защитить город от охватившего его ужаса, но стоять и просто смотреть генерал тоже не мог. В такой ситуации Пейман считал своим долгом помогать пострадавшим, утешать отчаявшихся и спасать бедствующих.

Случайный снаряд проломил крышу часовни и взорвался на органных трубах. Астрид вскрикнула. Шарп схватил ее за руку и потащил во двор.

– Дети!

– Мы их выведем.

Только вот куда? Стрелок остановился под флагштоком и посмотрел на небо. Снаряды падали южнее приюта, и это означало, что более безопасный район находится к северу от него.

– На кладбище! Веди их на кладбище!

Она кивнула, и тут же свалившаяся во двор бомба выщербила маленький кратер, в котором и спряталась, злобно шипя и пыхтя дымом. Подоспевший вовремя Хоппер притушил сапогом тлеющий запал, после чего вырвал его из заглушки.

– Сэр, я ухожу к капитану!

Шарпу не хотелось его отпускать, но рядом оказалось достаточно много взрослых, которые уже спешили на помощь, и он только махнул рукой. Вбежав в здание, стрелок нашел Задиру у постели Сковгаарда.

– Переберемся на кладбище. Там безопаснее. Перенеси его. Сможешь поднять с постелью?

– Конечно, сэр.

– На кладбище – туда.– Шарп поставил в угол штуцер и семистволку.– Потом возвращайся, поможешь мне с детьми! – крикнул он вслед Задире.

Кто-то звонил в колокол, словно кого-то еще требовалось оповестить об опасности. Часовня горела, еще один снаряд угодил в кухню, так что теперь пламя угрожало всему зданию. Третья бомба разорвалась в спальне. Из приюта доносились крики. Шарп взбежал по внешней лестнице и громким голосом остановил детей, мечущихся в панике по балкону. Английского они не понимали, но замерли – крик незнакомца напугал их еще сильнее, чем огонь.

– Ты! – Он схватил ближайшую девочку.– Вниз. Ты – за ней!

Ему удалось выстроить их в цепочку и направить вниз по лестнице. На помощь уже спешили другие взрослые, и Шарп бросился в спальню. Двое лежали неподвижно, окровавленные, с перебитыми ручками и ножками, но третий ребенок, маленькая девочка, сидела на полу, закрыв лицо руками. Шарп подхватил ее, вынес на балкон и сунул какой-то женщине. В кухне обвалился потолок, но снаряды падали теперь чуть дальше к югу, где уже горело несколько домов.

Астрид, направлявшая людей на кладбище, вернулась и тоже поднялась по лестнице.

– Там еще калеки.

– Где?

Она указала на угловую комнату, и Шарп, распахнув дверь, обнаружил шестерых перепуганных ребятишек. Увидев прибежавшего во двор Задиру, он подхватил сразу двоих и, выбежав на балкон, просто бросил их в руки матросу. Спина у него была в крови – куски мозаичного стекла посекли мундир,– но он не чувствовал боли. Шарп едва успел вынести последнего малыша, до того как снаряд разворотил остатки часовни, разметав по двору металлические осколки и щепки. К счастью, никто не пострадал.

– Это все? – крикнул он, обращаясь к Астрид.

Все!

Детей переправили на кладбище, и теперь во дворе остался один Задира.

– Уходи! – крикнул ему Шарп и, взяв за руку Астрид, повел ее вокруг балкона к лестничному колодцу. Из спальни пахнуло жаром, как из духовки. Еще один снаряд попал во внешнюю лестницу. Во дворе разгорался пожар. Шарп подтолкнул Астрид к площадке, а сам побежал в коридор за Задирой.

– Я же сказал уходить!

– Надо кое-что забрать,– отозвался матрос, подхватывая семистволку Хоппера.

Шарп взял свое оружие. Трещала и осыпалась черепица, во дворе бушевал костер. Только бы пушкари не перенесли огонь к северу, ведь на кладбище укрыться негде, с тревогой подумал стрелок.

– Все, теперь наше дело позаботиться о мистере Сковгаарде.

Приют снова тряхнуло. Через задымленный двор пролетела детская кукла со вспыхнувшими волосами.

– К воротам! -крикнул Шарп и вдруг отпрыгнул вправо и предостерегающе вскинул руку.

В воротах появились солдаты, и среди них был Лависсер. Мало того, они уже вскинули мушкеты. Шарп схватил бомбу с вырванным запалом и катнул в их сторону. Солдаты бросились врассыпную, и стрелок, воспользовавшись замешательством, схватил Астрид за руку и потащил назад. Захлопнув за собой дверь, он задвинул засов и повернулся к побледневшей женщине.

– Вспомни, окна на этом этаже зарешечены?

Она наморщила лоб, неуверенно посмотрела на него, потом покачала головой.

– Нет.

– Тогда найди окно, вылези наружу и возвращайся на кладбище.– Дверь уже сотрясалась под ударами прикладов.

Подтолкнув Астрид в коридор, Шарп взбежал по лестнице и выскочил на задымленный балкон. Задира последовал за ним. Лейтенант поднял семистволку и направил ее на сгрудившихся у двери солдат. Однако стрелять не стал. Его враг – Лависсер, а среди солдат предателя не было. Не заметил он и Баркера, но краем глаза увидел, как кто-то поднимается к выходящему во двор окну. Может быть, Лависсер уже в здании? Справа огонь поднимался все выше, облизывая балки спальни. Если они с Задирой не выберутся отсюда в ближайшие минуты, то сгорят заживо. Один из солдат заметил англичан на балконе и крикнул что-то своему офицеру. Начинать войну против людей, которые не сделали ему ничего плохого, Шарп не хотел, а потому втолкнул Задиру в спальню. Во дворе взорвалась еще одна бомба.

– Что будем делать? – спросил матрос.

– Бог его знает.

Шарп повесил на плечо ружье и прошелся вдоль окон. Все они были зарешечены, чтобы мальчишки не вылезали на крышу. Он потряс решетку, но та держалась крепко и даже не пошатнулась. Шарп выругался и повторил попытку. К нему присоединился Задира. Ухватившись за решетку огромными ручищами, матрос потянул ее на себя. Деревянный подоконник затрещал.

И тут со двора долетел голос Лависсера:

– Шарп! Шарп!

Лейтенант повернулся и осторожно ступил на балкон. Ожидаемого залпа не последовало: с полдюжины солдат, обожженных и окровавленных, лежали или катались по земле. Бомба разорвалась в группе, штурмовавшей дверь. Лависсер, однако, был не один. Рядом с ним в цепких объятиях высокого бледнолицего человека стояла Астрид. Аксель Банг, черт бы его побрал!

– Шарп! – снова позвал Лависсер.

– Что вам нужно?

– Спускайтесь, лейтенант, и покончим с этим.

Город сотрясался и горел. Казалось, с прошитого дымовыми нитями неба падает огненный град. Шарп отступил в тень и снял с плеча штуцер. Где же Баркер? Лависсер внизу, но где его слуга? Может быть, пытается подобраться с тыла?

– Покончим с чем?

– Мне сказали, что мисс Сковгаард знает нужные имена. Я хочу их получить.

– Отпустите ее.

Лависсер улыбнулся.

Еще одна бомба встряхнула приют, забросав предателя осколками камней; смешанный с огнем выброс дыма колыхнул полы его мундира.

– Я не могу ее отпустить, Ричард, и вам это прекрасно известно. Мне нужны имена.

– Списки у меня.

– Так принесите их мне. Спускайтесь, Ричард, отдайте списки, и я отпущу мисс Сковгаард.

Шарп встал на колено и взвел курок. Только бы штуцер не подвел. Аксель Банг стоял всего лишь в двадцати шагах от балкона, но стоял за Астрид, обнимая ее правой рукой за талию. Шарп видел скорбную физиономию приказчика над плечом женщины, и не больше того. Впрочем, на стрельбах в Шорнклиффе ему доводилось укладывать десять из десяти пуль в мишень такого же примерно размера с расстояния в шестьдесят ярдов.

– Чего вы ждете, Ричард? Поторопитесь.

– Я думаю.– Шарп повернулся к стоящему за спиной Задире.– Прикрой тыл. Думаю, там кто-то есть.

Матрос кивнул. Лейтенант прицелился через решетку балюстрады, совместив прицельную рамку и мушку с бледным лицом Банга. В последний момент пришло сомнение: завернул ли он пулю в кусочек промасленной кожи, когда заряжал винтовку? Он стрелял из штуцера в Бредгаде, а где заряжал? Наверное, прошлым вечером, когда пришел в приют. Или нет? Он делал это машинально, не думая. Но если пуля не завернута в кожицу, то она не получит нужного сцепления с семью спиральными бороздками резьбы, которые обеспечивают вращение и точность. Пуля будет «ходить» в стволе и может слегка отклониться от цели. Слегка, но вполне достаточно, чтобы поразить не Акселя, а Астрид.

– Шарп! Я жду! – прокричал Лависсер, вглядываясь в темный проем над балконом.– Принесите список!

– Отпустите ее!

– Пожалуйста, Ричард, не будьте таким занудой! Спускайтесь. Или хотите узнать, что я собираюсь сделать с милой Астрид, если вы заупрямитесь?

Шарп выстрелил. Он не видел, куда полетела пуля, потому что балкон моментально затянуло пороховым дымом, зато услышал, как вскрикнула Астрид, и тут же понял, что допустил ошибку. Стрелять следовало в Лависсера, а не в Банга. Приказчик никогда бы не сделал того, что намеревался сделать Лависсер. Шарп выбрал Банга только потому, что тот держал Астрид. Он бросился на балкон, перегнулся через балюстраду и увидел, что Аксель лежит, раскинув руки, на земле и что вместо лица у него кровавое месиво из раздробленных костей и хрящей. Астрид исчезла. Лависсер застыл, в изумлении глядя на убитого. И тут же справа что-то шевельнулось, и Шарп упал на колено – Баркер выстрелил из мушкета. Пуля оцарапала кожу над ухом, перед глазами поплыли круги, но уже в следующее мгновение Шарп с криком бросился на врага, выставив незаряженный штуцер. Дуло врезалось Баркеру в пах, и слуга согнулся. Вторая пуля просвистела мимо, и стрелок увидел за спиной англичанина высокого незнакомца.

– Ложись! – крикнул Задира, и лейтенант упал. Семистволка грохнула, как разорвавшаяся бомба, незнакомца отбросило назад, по балкам защелкали пули.

На балконе корчился Баркер.

– Нет! – крикнул он, увидев, что Шарп достает пистолет.

– Да.

– Я же тебя пощадил! – завопил Баркер.

– Ну и дурак.

Лейтенант поднял пистолет, прицелился и выстрелил. Пуля вошла под подбородок, и тут же во дворе сухо треснул мушкет – Шарпа задело отколовшейся щепкой. Задира разрядил оба пистолета и отступил, чтобы перезарядить ружье. Лейтенант протянул ему свой второй пистолет.

– Жди здесь.

– А вы куда? – спросил матрос.

– Надо найти того ублюдка.

Лависсер исчез. Шарп снял с плеча ружье, переступил через Баркера и, прижимаясь к стене, двинулся к площадке. Справа полыхал огонь, но он быстро пробежал мимо и шагнул к двери, ведущей к внутренней лестнице. Лависсер стоял на промежуточной площадке, и Шарп вскинул ружье, но противник был быстрее и вскинул пистолет. Лейтенант подался назад.

– Я не собираюсь стрелять, Ричард! – крикнул Лависсер.– Давайте поговорим!

Шарп ждал. Голова еще гудела, с уха капала кровь. Во дворе, раскидав тела убитых, разорвался снаряд. Пламя, расползаясь и сердито потрескивая, лизало патронную сумку.

– Я не собираюсь стрелять, Ричард! -повторил Лависсер, поднимаясь на одну ступеньку.– Давайте поговорим. Где вы?

– Здесь.

Лависсер, отведя руку с пистолетом в сторону и демонстрируя миролюбие, осторожно ступил на балкон.

– Видите? – Он покачал рукой.– Хватить стрелять, Ричард. Давайте договоримся.

Шарп держал перед собой ружье, все семь стволов которого смотрели на Лависсера. Отводить его, следуя примеру врага, он не стал.

Лависсер посмотрел на ружье и улыбнулся.

– Ваша женщина в безопасности. Убежала за ворота.

– Моя женщина?

– Мистер Банг считает, что она питает к вам нежные чувства.

– Банг идиот.

– Дорогой Ричард, они все идиоты. Это же Дания! Скучная, невыносимо скучная страна. И грозится стать самой респектабельной страной в мире.– Он вздрогнул от взрыва упавшей на кладовую бомбы, но не отвел глаз от Шарпа.– Ваши артиллеристы демонстрируют сегодня прекрасную форму. Мистер Банг говорит, что вы вознамерились остаться здесь.

– И что?

– Я тоже, Ричард. И мне не обойтись без друга. Без такого, который не страдает от избытка респектабельности.

Жар сзади усиливался, и лейтенант сделал шаг вперед. Лависсер отступил на шаг. Пистолет он так и не поднял. Задира, пройдя по дальней стороне балкона, перемахнул через балюстраду и с привычной ловкостью уцепился за флагшток. Просмоленные канаты уже тлели, но матрос без труда и быстро спустился на землю.

– И какова же цена вашей дружбы? – спросил Шарп.– Списки, что лежат у меня в кармане?

– А какое вам дело до этих людей? – Лависсер пожал плечами.– Кто они такие? Безвестные торговцы из Пруссии и Ганновера? Передадим их французам, а французы позаботятся о нас. Кем вы хотите быть, Ричард? Генералом в датской армии? Это можно устроить, поверьте мне. Хотите получить титул? Император необыкновенно щедр на титулы. В Европе теперь все новое, Ричард. Старые титулы ничего не значат. Кто захватил власть, тот может быть и лордом, и принцем, и герцогом, и королем.– Лависсер посмотрел через плечо на Задиру, стоявшего у него за спиной с семиствольным ружьем.– Ваш черный друг собирается стрелять в меня?

– Не надо, Задира! – крикнул Шарп.

– Есть, сэр! -отозвался матрос.

Шарп сделал еще шаг вперед, вынудив Лависсера отступить к горящей часовне. В глазах майора мелькнула тревога. Он поднял было пистолет, но тут же снова опустил, подчиняясь угрожающему жесту Шарпа.

– Я серьезно, Ричард. Мы с вами, а? Два волка в стране кудрявых барашков.

– Если вы еще не заметили, на мне британская форма.

– А что вам даст Британия? Думаете, она когда-нибудь вас примет? К тому же вы все равно остаетесь здесь. Вам понадобятся деньги, Ричард. Деньги и друзья. Я предлагаю и то и другое. Без них Данию не вынести.– Майор облегченно вздохнул и улыбнулся – Шарп опустил ружье, и семь стволов не целились больше Лависсеру в живот.– Признаюсь, Ричард, мне бы хотелось заручиться вашей дружбой.

– Почему?

– Потому что вы негодяй и проходимец, а мне нравятся негодяи и проходимцы. К тому же вы знаете свое дело. Как и ваши пушкари сегодня.

Пушкари уже превратили Копенгаген в ад. Горели целые кварталы, пламя вскидывалось выше крыш и шпилей, и над городом – как показалось Шарпу, когда он рискнул бросить взгляд в сторону,– как будто стояла огненная радуга. Он словно увидел наступающий конец света, низвержение ада на землю.

– Я же таг, помните? Головорез.

– Я бы хотел быть таким же. Миром правят головорезы и разбойники. Кто такой император, если не разбойник? Кто такой герцог Йоркский? Еще один разбойник. Только поскромнее. Головорезы и разбойники побеждают. Добыча достается сильным.

– Есть еще одна проблема.– Огонь обжигал спину, но Шарп стоял неподвижно.– Вы угрожали Астрид.

– Не смешите меня, Ричард,– улыбнулся Лависсер.– Неужели вы действительно верите, что я привел бы эти угрозы в действие? Конечно нет. Она мне слишком нравится. Не так, как вам, разумеется, но… Должен признаться, восхищаюсь вашим вкусом.– Он снова бросил взгляд на ружье.– Я бы и пальцем ее не тронул.

– Нет?

– Нет! За кого вы меня принимаете?

– За ублюдка. Мерзкого, лживого ублюдка,– сказал Шарп и спустил курок.

Семь пуль разорвали дымную завесу и вырвали пистолет из руки Лависсера. Они также оторвали кисть, и предатель, взглянув изумленно на торчащие кости и лоскуты кожи, вскрикнул от боли.

– Ублюдок,– повторил Шарп,– мерзкий ублюдок.

Он бросил ружье Задире, выхватил саблю и с силой вонзил ее Лависсеру в грудь. Майор попытался вытащить свою левой рукой, но Шарп ударил еще раз и еще. Лависсер пошатнулся, отступил на шаг и оказался в дверном проеме, который раньше вел на галерею часовни, а теперь в огненный ад.

– Нет! – крикнул он и подался вперед, но Шарп был быстрее. Острие сабли снова и снова гнало Лависсера назад, к краю. Внизу пламя уничтожало книги и скамьи.– Нет!

– Ступай к черту.– Шарп ткнул его саблей, но Лависсер ухватился за лезвие левой рукой и так удержался от падения.

– Пожалуйста, не дай мне упасть. Пожалуйста!

Шарп выпустил саблю, и майор, взмахнув отчаянно руками, вскрикнул и рухнул в костер. Крик оборвался. Балкон накренился. Шарп перепрыгнул через перила во двор. Ворота затянуло дымом, сквозь который прорывалось бушующее пламя. Стрелок посмотрел сначала на Задиру, потом на ревущую огненную преграду.

– Как, по-твоему, проскочим?

– Надеюсь, сэр, нам повезет больше, чем тому гаду.

– Тогда вперед! И они рванули.

Копенгаген капитулировал на следующее утро. Семь тысяч бомб упали на его улицы в ту ночь, и некоторые улицы горели так, что к ним невозможно было подойти и на сто шагов. Обгорелые страницы из университетской библиотеки разлетелись на многие мили от столицы. От собора остался мрачный остов обожженного камня с дымящимся пепелищем. Тела убитых укладывали аккуратными рядами в парках и на набережной. Гробов на всех не хватало, и люди, чьи дома не пострадали, приносили простыни, чтобы придать мертвым мало-мальски достойный вид. Флот не получил повреждений и перешел целиком и полностью в руки победителей. Запалы так и не подожгли, а если бы кто-то и сделал это, корабли бы все равно не сгорели, потому что капитан Чейз перерезал фитили.

Пока британские солдаты помогали тушить пожары, у дворца Амалиенборг играл военный оркестр. Слушая звуки непривычной музыки и комплименты новых хозяев города, генерал Пейман никак не мог избавиться от ощущения вопиющей несправедливости.

– Здесь женщины и дети,– снова и снова повторял генерал на датском, но британские офицеры, обед которым подали на превосходной дворцовой посуде, не понимали его.– Мы этого не заслужили,– заявил он наконец, потребовав, чтобы адъютант перевел его слова.

– А Европа не заслужила императора,– возразил сэр Дэвид Бэрд,– но мы его получили. Перестаньте, сэр, попробуйте лучше говяжье рагу.

Генерал Кэткарт, с самого начала не одобрявший использования артиллерии против мирного населения, промолчал. Проникавший в столовую запах дыма лишил его аппетита, но генерал то и дело поглядывал в окно на мачты захваченных кораблей, прикидывая возможные размеры будущих призовых. Пожалуй, более чем достаточно для покупки поместья в его родной Шотландии.

Неподалеку от дворца, на Бредгаде, матросы закончили разбирать обгоревшие обломки балок, перекрытий и кирпичей, под которыми обнаружился черный провал. Собравшись в кружок, они с любопытством разглядывали странные черные куски, засиявшие подобно утреннему солнцу, когда их попытались разбить абордажным топором. Не все золото расплавилось, часть монет сохранилась в обуглившихся мешочках, и перед капитаном Чейзом сложили несколько золотых горок.

– Не уверен, Ричард, что нам удалось найти все, – сказал капитан.

– Достаточно того, что есть,– отозвался Шарп.

– О, в этом я не сомневаюсь. Я ни о чем подобном и не мечтал!

За раскопками внимательно наблюдал лорд Памфри. Появился он неожиданно, в сопровождении десятка солдат, и сразу же заявил, что намерен обеспечить сохранность сокровищ казначейства.

– Хотя я бы взял пример с Нельсона,– сказал он Шарпу,– и сделал вид, что ничего не замечаю. Не питаю больших симпатий к казначейству. Да и кому оно нравится? Но что-то придется вернуть.

– Придется?

– Надеюсь, они ответят мне взаимностью, так что придется. Но вы, Ричард, не стесняйтесь, пользуйтесь моментом, а на меня внимания не обращайте. «

Шарп передал Памфри списки.

– Лависсер мертв, сэр.

– Вы меня радуете, Ричард. Очень радуете.– Памфри развернул листки.– Что это? Кровь?

– Кровь, милорд.

Памфри посмотрел на лейтенанта, увидел в глазах еще не остывшую злость и предпочел не задавать лишних вопросов: ни о подпалинах на зеленом мундире, ни о запекшейся на волосах крови.

– Спасибо, Шарп. А как же Сковгаард?

– Он жив, сэр. Хотя и сильно покалечен. Прошлой ночью от бомб сгорели его склад и городской дом. Ничего не осталось. Но у него есть другой, за стеной, в Вестер-Фаллед. Я как раз туда собираюсь. Хотите его навестить?

– Пожалуй, я немного подожду с визитом.– Шарп повернулся, но Памфри удержал его за руку.– Вы, наверное, знаете, каковы его планы. Сковгаард переезжает в Британию? Здесь ему оставаться нельзя.

– Нельзя? Почему, сэр?

– Мой дорогой Шарп, мы останемся здесь не более чем на месяц, в крайней случае два. После нашего ухода Дания наверняка склонится в сторону Франции. И долго ли, по-вашему, протянет тогда Сковгаард?

– На мой взгляд, милорд, старик скорее отправится в ад, чем в Англию, так что вам придется поломать голову, как его защитить. И не только самого Сковгаарда, но и его дочь.

– Его дочь?

– Да. Она знает столько же, сколько и ее отец. Вы ведь позаботитесь о них, милорд?

– Может быть, переправить их в Швецию? – Лорд задумчиво покачал головой.– Хотя я бы, конечно, предпочел Британию. В любом случае, Шарп, даю вам слово, что французы их больше не побеспокоят.

Шарп посмотрел на Памфри, и тому стало не по себе от этого твердого, пронзительного взгляда, но потом стрелок кивнул, удовольствовавшись обещанием, и зашагал прочь. Карманы его были набиты золотом. Он знал, что капитан Чейз и матросы тоже о себе не забудут, как и лорд Памфри, который возьмет свою долю, прежде чем вернет деньги казначейству.

Впрочем, самому Шарпу, несмотря на золото в карманах, богатство не грозило.

Не суждено ему было и остаться в Дании. Оле Сковгаард запретил дочери выходить замуж за англичанина. Собрав оставшиеся силы, старик в самой резкой форме выразил свою волю по этому вопросу. Разумеется, нарушить родительский запрет Астрид не могла. Придя в большой загородный дом в Вестер-Фалледе, Шарп застал ее почти в слезах.

– Он уже не передумает, Ричард.

– Знаю.

– Отец возненавидел Британию, и эта ненависть распространяется на тебя. Он говорит, что ты не христианин, и я не могу…– Она не смогла закончить и замолчала, но тут же нахмурилась, когда Шарп начал доставать из карманов и складывать на клавикорды спекшиеся куски и пригоршни монет.– Думаешь, деньги заставят его переменить мнение? Если…

– Деньги не для него. И даже не для тебя, если только ты не захочешь их взять,– сказал Шарп, выгребая последние гинеи. Во время обстрела в доме размещались британские офицеры, и на прекрасном деревянном полу остались следы обуви, а на плетеных ковриках засохшие комочки грязи.– Ты говорила, что хочешь перестроить приют. Теперь у тебя есть на это деньги.

– Ричард! – Астрид попыталась вернуть золото, но он решительно покачал головой.

– Мне оно не нужно.– Конечно, деньги были нужны и ему самому, очень нужны, но за последний месяц Шарп и так украл немало, а главное, больше всего на свете он хотел, чтобы ее мечта сбылась.– Отдай его детям.

Астрид расплакалась, и Шарп обнял ее.

– Я не могу уехать без согласия отца,– прошептала она, немного успокоившись.– Так поступать нельзя.

– Не можешь,– согласился Шарп. Он не понимал покорности Астрид, но понимал, что это важно для нее.– Один человек сказал, что у вас здесь очень респектабельное общество. Боюсь, мне в него не попасть. Благочиния не хватает. Так что, наверно, оно все к лучшему. Но однажды, кто знает, может быть, я еще вернусь, а?

Он вернулся в город через кладбище, где уже вырыли огромную яму для погребения погибших от огня.

В тот же вечер во дворце Амалиенборг лорд Памфри отделил часть золота и уложил в свой сундучок. Оставшееся – получалось около девяти тысяч гиней – будет возвращено казначейству, а разница между первоначальной и итоговой суммами списана на Джона Лависсера.

– Я бы предложил отправить золото с Шарпом, – сказал Памфри сэру Дэвиду Бэрду, когда они встретились на следующий день.

– Почему именно с ним?

– Потому что я хочу убрать его из Копенгагена, – объяснил Памфри.

– Что еще он натворил? – нахмурился генерал.

– Лейтенант Шарп четко выполнил все данные ему инструкции и справился с поручением превосходно. Так что, сэр Дэвид, примите мои поздравления. Помимо прочего, я попросил его позаботиться о двух людях, жизни которых угрожала немалая опасность. Шарп защитил их, да вот только интересы его высочества несколько изменились. Теперь эти люди нам более не нужны. – Лорд улыбнулся и провел тонким пальчиком поперек горла.

Бэрд поспешно поднял руку.

– Хватит, Памфри, помолчите. Не желаю слышать о ваших темных делишках.

– И поступаете весьма разумно, сэр Дэвид. Но, пожалуйста, уберите лейтенанта Шарпа как можно быстрее. Человек он, к несчастью, излишне простодушный, и мне не хотелось бы наживать врага в его лице. Думаю, он еще будет нам полезен.

В день отплытия город еще дымился. В воздухе уже ощущалась осень, принесенная холодным ветром из Швеции, но небо оставалось чистым, и его портило лишь огромное серое облако дыма, медленно дрейфовавшее над Зеландией. Город уже скрылся за горизонтом, а дым все еще висел над ним. Шарп думал об Астрид и, к счастью, уже не думал о Грейс, и хотя сомнения еще путали мысли, он по крайней мере знал, что будет делать дальше. Вернется в казарму, к прежним обязанностям квартирмейстера, но уже с обещанием, что в следующий раз, когда полк выступит на войну, о нем не забудут. А война придет обязательно. Там, за затянутым дымом горизонтом, лежала Франция, хозяйка чуть ли не всей Европы, и пока французы не разбиты, покоя не будет. Мир снова обретал солдатское лицо, а Шарп был солдатом.

К нему подошел капитан Чейз.

– Вам ведь, кажется, предоставили отпуск?

– Да, сэр, сроком на месяц. Так что до октября мне в Шорнклиффе делать нечего.

– Так поедемте со мной в Девон! Пора уже вам познакомиться с моей Флоренс. Может быть, поохотимся, а? Отказа я не приму.

– Тогда, сэр, я и не стану отказываться.

– Вот и отлично! Посмотрите-ка, это же крепость Кронберг.– Чейз указал на зеленые медные крыши, ярко вспыхнувшие в закатных лучах солнца.– Знаете, что там произошло?

– Гамлет.

– Боже мой, Ричард! Вы правы.– Капитан постарался не выдать удивления.– Я задавал этот же вопрос Коллиа, когда мы шли сюда, так он не ответил.

– Он умер?

– Кто? Коллиа? Конечно нет. Здоров как бык.

– Гамлет, сэр.

– Разумеется, умер. Вы разве не читали пьесу? Впрочем,– поспешил поправиться Чейз,– ее не все читали.

– О чем она?

– Об одном парне, который никак не может решить, что ему делать, и умирает от нерешительности. Урок нам всем.

Шарп улыбнулся. Он вспомнил Лависсера, его назойливое дружелюбие по пути в Данию, те несколько слов из пьесы. А ведь гвардеец ему понравился. Он вспомнил, как и сам колебался на горящем балконе, смущенный заманчивыми предложениями предателя.

Какая-то часть его хотела принять дружбу Лависсера, забрать золото, воспользоваться удобным случаем и переменить судьбу, но он все же спустил курок – потому что хотел жить в мире с самим собой. Хотя только одному Богу известно, куда приведет выбранный путь.

Спустилась ночь. Дым разрушенного города растворился в темноте.

Солдат Шарп возвращался домой.

Историческая справка

О нападении Британии на Копенгаген в апреле 1801 года помнят все, прежде всего британцы, тогда как более разрушительная бомбардировка в сентябре 1807 года как-то забылась. Возможно, первое сражение осталось в памяти благодаря Нельсону, который именно при сражении у Копенгагена приложил подзорную трубу к пустой глазнице и заявил, что не видит сигнала прекратить боевые действия.

В апреле 1801-го сражались два флота, причем датский поддерживали еще и береговые батареи. В том сражении Дания потеряла 790 моряков убитыми и около 900 ранеными, но все они, как и 950 британцев, были военными. В 1807 году британцы убили 1600 мирных датчан (потери Британии за всю кампанию составили 259 человек), однако ж в Англии этот эпизод войны практически предан забвению.

Причина всего случившегося в Тильзитском мирном договоре от 1807 года между Францией и Россией, которые, помимо прочего, договорились о том, что Франция возьмет себе датский флот. Русские, разумеется, не имели никакого права давать такое разрешение, а французы – претендовать на флот, но Дания – маленькая страна (впрочем, в те времена ей принадлежала вся Норвегия и Гольштейн, отошедший затем к Германии). Однако у этой маленькой страны был второй по величине торговый флот и значительный флот военный – для защиты торгового, тогда как Франции срочно требовались корабли для восполнения потерь при Трафальгарской битве. Британцы, чья разведка всегда действовала эффективно, узнали о секретном приложении к договору, а правительство во избежание ухудшения ситуации потребовало, чтобы датчане передали флот Британии на временное хранение. Датчане, разумеется, отказались, и тогда для принуждения их силой была организована экспедиция 1807-го. После получения повторного отказа артиллеристы открыли огонь и вели обстрел до тех пор, пока город не капитулировал. Датский флот был просто захвачен.

Гордиться этим успехом британцам, в общем-то, не стоит. Датская армия находилась в Гольштейне, так что боевые действия свелись к мелким стычкам, подобным тем, что описаны в романе, самая значительная из которых произошла при Кеге, где войска сэра Артура Уэлсли разгромили сборную армию генерала Кастенскьольда. Датчане называют это сражение «битвой деревянных башмаков», которые носили датские ополченцы. К сожалению, им не повезло. В то время как датскими войсками командовали весьма посредственные генералы, их противники воевали под началом будущего герцога Веллингтонского. К тому же в рядах британцев был знаменитый 95-й стрелковый полк. Отдельные роты этого полка воевали и раньше, но как полная боевая единица полк впервые сражался под Кеге. Никаких попыток подкупить датского кронпринца, разумеется, не предпринималось, но «золотые всадники святого Георгия» действительно были мощным оружием англичан в их затяжных войнах с Францией. В период с 1793 по 1815 год британское казначейство потратило на подкуп разного рода правителей не менее 52 000 000 фунтов стерлингов.

Остается загадкой, почему датчане не сожгли свой флот. Кронпринц определенно отдал приказ об этом, поскольку одно донесение было перехвачено британцами. Другие, несомненно, попали в Копенгаген, но флот все же остался цел. Никакие британские моряки в город не проникали, так что, скорее всего, причиной неисполнения приказа стал хаос вследствие бомбардировки. Или, может быть, Пейман решил, что наказание будет еще страшнее, если противник не получит то, за чем пришел. Британцы, оккупировавшие город на шесть недель, получили в свое распоряжение восемнадцать линейных кораблей, четыре фрегата, шестнадцать других судов и двадцать пять канонерок. Стоявшие на стапелях недостроенные корабли были уничтожены. Один линейный корабль исчез по пути в Англию, остальные же были сочтены военными трофеями, что принесло старшим офицерам неприлично большие призовые деньги (только адмирал Гамбир и генерал Кэткарт поделили между собой 300 000 фунтов – целое состояние). Победители оставили побежденным один особенно красивый фрегат в качестве подарка от короля Георга III его племяннику, датскому кронпринцу. Через год датчане отослали фрегат в Англию с десятком пленных британцев и посланием, в котором говорилось, что корабль, очевидно, забыт спешившими домой победителями. Другим трофеем стал остров Гельголанд в Северном море, остававшийся во владении Короны до 1890 года, когда его в качестве дружественного жеста передали Германии.

Кампания 1807 года стала для Дании катастрофой, подтолкнувшей страну к союзу с Францией и подорвавшей ее финансовое благополучие. Она потеряла Норвегию, а некоторые разрушенные при обстреле части Копенгагена оставались не восстановленными еще на протяжении многих лет. Уничтожено было более трехсот зданий, еще тысяча серьезно пострадали, сгорели собор и университет, а также несколько церквей. Рассказ о художнике, погасившем бомбу содержимым ночного горшка, не вымысел – его настоящее имя Эккерсберг, и он оставил впечатляющие зарисовки горящего города. Сегодня следов разрушения уже не найти, и только в фасадах некоторых домов можно увидеть замурованные британские ядра. Внушительные городские укрепления были срыты в 1867 году, хотя цитадель (ныне Кастеллет) сохранилась. Деревянный рыбацкий причал тоже существовал на самом деле и находился неподалеку от того места, где сейчас сидит Русалочка. Названия многих улиц также переменились, и Ульфедт’с Пладс, например, стала Граабодреторв.

И еще одна любопытная деталь. Одним из британских генералов, принявших участие в кампании 1807 года, был Томас Гровенор, который прибыл из Англии с кобылой Леди Катериной. В Дании генерал обнаружил, что кобыла беременна, и отослал ее домой. Там она родила жеребенка, проданного впоследствии сэру Чарльзу Стюарту, ставшему генерал-адъютантом во время войны на Пиренейском полуострове. Стюарт, в свою очередь, продал его герцогу Веллингтону. Жеребец стал любимцем герцога, прошел с ним битву при Ватерлоо, а затем доживал дни в поместье Веллингтона, где и был похоронен в 1836 году. Звали жеребца, разумеется, Копенгаген. «Многие кони быстрее и многие красивее, но в выносливости ему не было равных»,– так сказал герцог о своем Копенгагене.

Такая вот, пусть даже очень слабая, нить связала Копенгаген с Ватерлоо, и, следуя этой нити, Шарпу, как и Веллингтону, еще предстояло пройти немало миль.

6. Стрелки Шарпа

(Ричард Шарп и вторжение французов в Галисию, январь 1809)

(пер. М. Гутов)

Кэролайн Райан посвящается

Пролог

Шла отчаянная схватка за сундук.

Загадочный ящик находился под охраной майора испанской армии. На его захват был брошен полковник французской императорской гвардии. Француз получил широкие полномочия: он имел право убить любого, вставшего на его пути.

Сам по себе сундук представлял собой затертый до блеска и почерневший от старости деревянный ящик, перехваченный двумя железными полосами. Тронутое древней ржавчиной железо было еще крепким. Старинный кофр имел два фута в длину, восемнадцать дюймов в ширину и столько же в высоту. Он запирался на два засова с висячими медными замками. Красные печати между горбатой крышкой и корпусом с годами превратились в едва заметные наплывы воска, вкрапленные в старое дерево. Сверху сундук был обшит промасленной тканью, защищавшей его от непогоды. Вернее сказать, ткань защищала от непогоды хранящуюся внутри судьбу Испании.

На второй день 1809 года кавалерийский полковник едва не захватил сундук. Находящийся под его командованием полк французских драгун настиг испанцев близ Леона. Испанцы укрылись в горах, для чего им пришлось бросить коней, ибо ни одно животное не могло удержаться на обледеневших камнях, среди которых скрылся от погони майор Блас Вивар.

Стояла зима, самая ужасная зима Испании, и самое неподходящее время для северных испанских гор, но французы не оставляли майору Вивару выбора. В декабре армия Наполеона взяла Мадрид. Тогда майор успел бежать с сундуком из столицы за час до того, как в нее ворвалась конница неприятеля. С ним было сто десять касадорцев – конных охотников с прямыми палашами и короткоствольными карабинами. Охотники, однако, скоро превратились в преследуемых. Вивар петлял и запутывал следы, стараясь любой ценой оторваться от французов. Он надеялся пробиться на север, к армии генерала Романы, но за два дня до того, как драгуны загнали его в горы, Романа был разбит. Вивар остался один. Из отряда уцелело девяносто человек, остальные погибли.

Погибли за сундук, который оставшиеся в живых тащили по обледенелым горам. Тропы замело снегом. Временами теплело, и тут же начинался дождь, превращавший горные тропы в непроходимое болото. За ночь грязь замерзала. Мороз унес жизнь каждого десятого касадорца. Иногда им удавалось укрыться в пещерах или на заброшенных фермах.

В один из таких дней, когда налетевший с запада буран принес обильный снегопад, отряд забился в овраг у самого гребня горы. Лежа на краю оврага, Блас Вивар осматривал ущелье в подзорную трубу. Он видел врага. Французы преследовали Вивара на всем протяжении его нелегкого пути. Беда в том, что ему приходилось пробиваться через перевалы, а они шли по долине, где были дороги, мосты и жилье. Временами погода позволяла оторваться от преследователей, и Вивар с надеждой думал, что больше не увидит погони. Но спустя несколько часов после очередного снегопада ненавистные силуэты появлялись вновь. Дрожа от пронизывающего ветра, Вивар смотрел, как французы расседлывают коней в крошечной деревушке в устье ущелья. Их ждали тепло и еда, их кони получат ночлег и сено, в то время как его людям предстояло страдать от секущего снега и холода.

– Они? – К Вивару присоединился лейтенант Давила.

– Они.

– Кавалерия?

– Да. – Вивар разглядывал двух всадников на деревенской улице. Первый был полковник императорской легкой кавалерии, в щегольском алом ментике, темно-зеленых лосинах и круглой шапке черного меха. Второй был одет в черную приталенную бурку и белые сапоги. Человека в черной бурке Вивар боялся больше, чем полковника, потому что именно он вел драгун по его следу. Человек в бурке знал, куда пробивается Вивар, он знал, где его можно остановить, и еще он знал, какой силой обладает окованный железом ящик.

Лейтенант Давила присел на корточки рядом с Виваром. Они давно перестали походить на военных. Лица, сапоги и руки были обмотаны тряпками. Но под накидками из мешковины они носили красные мундиры элитной роты касадорцев. Офицеры были закалены и опытны, как все, прошедшие французскую кампанию.

Давила взял у Вивара трубу. Сквозь слепящий косой снег мелькнул алый ментик кавалериста.

– Почему он без шинели? – пробормотал лейтенант.

– Хвастается закалкой, – проворчал Вивар.

Давила опустил трубу ниже и увидел въезжающих в село драгун. Некоторые вели под уздцы хромающих лошадей. Все были вооружены саблями и карабинами.

– А я думал, мы от них оторвались, – невесело произнес он.

– Мы от них оторвемся, когда похороним последнего человека.

Вивар опустился на дно оврага. Закаленное солнцем и ветром суровое лицо майора оживляли искрящиеся юмором и пониманием темные глаза. Он посмотрел на дрожащих в овраге солдат.

– Сколько у нас еды?

– На пару дней хватит.

– Иногда мне кажется, – голос Вивара был едва слышен за воем ветра, – что Бог оставил Испанию.

Лейтенант Давила промолчал. Порыв ветра сорвал снег с края оврага и закружил его сверкающим вихрем. Давила с горечью думал о том, как французы разграбят деревню, присвоят себе дрова, еду, женщин. Разгонят визжащих детей, мужчин подвергнут пыткам, дабы вырвать у них сведения о потрепанном отряде касадорцев с сундуком. Крестьяне будут божиться, что никого не видели, после чего их все равно расстреляют, и на лице человека в черной бурке и белых сапогах не промелькнет ни тени сожаления. Давила закрыл глаза. До этой войны он не знал, что такое ненависть; сейчас он не знал, удастся ли ему когда-нибудь вырвать ее из своего сердца.

– Мы разделимся, – неожиданно сказал Вивар.

– Что? – переспросил задумавшийся о другом Давила.

– Я возьму сундук и восемьдесят человек, – отчетливо произнес Вивар, – ты с остальными останешься здесь. Когда французы уйдут за нами, пойдешь на юг. Но ты должен убедиться, что долина свободна. Наш враг умен, возможно он уже догадался, что я задумал. Так что жди, Диего! Жди, пока не убедишься, что в долине никого нет, а потом еще один день. Ты понял?

– Понял.

Несмотря на усталость и пронизывающий до костей холод, Вивар произнес последние слова с подъемом:

– Иди на Оренсе, Диего. Посмотри, остался ли кто-нибудь из наших. Скажи, что они мне нужны! Скажи, что мне нужны лошади и люди. Веди их в Сантьяго; если меня там не будет, двигайся на восток, пока не встретимся.

Давила кивнул. Вопросов было много, но он не мог заставить себя говорить.

Вивар тем не менее его понял.

– Если французы захватят сундук, – мрачно сказал он, – ты об этом узнаешь. Они раструбят о своем успехе на всю Испанию. И война будет проиграна.

Давила дрожал под рваной одеждой.

– Если вы пойдете на запад, дон Блас, вы встретите англичан.

Вивар сплюнул, демонстрируя свое отношение к английской армии.

– Разве они не помогут? – настаивал Давила.

– Доверился бы ты британцам с этим сундуком?

Подумав, Давила ответил:

– Нет.

Вивар еще раз поднялся на край оврага и осмотрел деревню.

– Может, хоть эти дьяволы нарвутся на англичан. Тогда одна свора варваров перебьет другую. – Его передернуло от холода. – Если бы у меня было достаточно людей, Диего, я бы забил ад душами французов. Но у меня нет людей. Поэтому я и прошу тебя привести их мне!

– Я постараюсь, дон Блас. – Большего Давила обещать не мог, ибо никто из испанцев не смел надеяться на удачу в начале 1809 года. Король Испании находился во французском плену, в Мадриде на трон взошел брат французского императора. Наполеон разбил испанскую армию, столь успешно противостоявшую ему в прошлом году, а выступивших на помощь англичан загнал на побережье. Испании оставалось надеяться лишь на разрозненные отряды разбитой армии, гордость непокоренного народа и на сундук.

Утром следующего дня Вивар ушел на запад. Лейтенант Давила наблюдал, как французские драгуны седлали коней и покидали разоренную деревню. В холодное небо поднимались клубы дыма. Человек в черной бурке и белых сапогах точно знал, куда пойдет майор Блас Вивар, и французы повернули коней на запад. Давила прождал целый день, потом, когда снег перешел в дождь и тропы потонули в густой грязи, двинулся к югу.

Опять началась изнурительная гонка по запутанным горным тропам. Лишь чудо могло спасти Испанию и превратить позорное поражение в победу.

Глава 1

В деревне пришлось оставить более ста упившихся до потери сознания солдат и несколько женщин.

Солдаты были совершенно невменяемы. В подвале таверны они обнаружили огромные бочки с прошлогодним вином. Когда наступил бледный рассвет, по всей деревне валялись бездыханные тела.

Пьяные были англичанами. Они бежали в армию от беспросветной нужды и преступлений, и еще потому, что там давали треть пинты рома в день. Накануне вечером они нашли свой рай в ничтожной таверне в ничтожном испанском городишке, лежащем на ничтожной каменистой дороге к морю. Теперь судьба пьяниц зависела от милости французов.

Высокий лейтенант в зеленом мундире 95-го стрелкового полка бродил среди разбросанных во дворе таверны тел. Уснувшие пьянчуги его не интересовали. Он искал деревянные ящики с порохом, сброшенные с фургонов, чтобы освободить место для раненых и обмороженных. Ослабевшая армия была не в силах тащить за собой боеприпасы, как, впрочем, и многое другое. Все оставалось французам. Лейтенант приказал стрелкам набить патронами ранцы и карманы. Теперь он и его подчиненный загружали корзины последнего батальонного мула.

Стрелок Купер посмотрел на оставшиеся ящики:

– А что делать с этими, сэр?

– Сжечь.

– Силы ада! – Купер расхохотался и показал на валяющихся по всему двору пьяниц: – Вы же их поджарите!

– Это все равно сделают французы. – Глубокий шрам на левой щеке лейтенанта придавал ему свирепый вид. – Ты что, хочешь, чтобы французы перебили нас нашим же порохом?

Куперу было все равно, что сделают французы. Сейчас его больше волновала уснувшая в углу двора пьяная девчонка.

– Жаль ее убивать, сэр. Посмотрите, какая лапочка.

– Оставь ее французам.

Купер наклонился и расстегнул платье, чтобы увидеть груди. Девушка поежилась от холодного воздуха, но не проснулась. В залитом вином платье и с перепачканными блевотой волосами она все равно была хороша. В пятнадцать или шестнадцать лет она вышла замуж за солдата и поехала за ним на войну. Теперь ее оставляли французам.

– Просыпайся! – крикнул Купер.

– Брось ее, – проворчал лейтенант, но не удержался и подошел поближе. – Сука бестолковая, – проворчал он мрачно.

Во дворе показался майор.

– Интендант!

– Слушаю, сэр! – резко обернулся лейтенант.

У майора было злое лицо с маленькими жесткими усиками.

– Когда закончите раздевать женщин, окажите любезность, присоединитесь к нам.

– Я бы хотел вначале сжечь эти ящики, сэр.

– Пропади они пропадом, ваши ящики! Поторапливайтесь!

– Слушаюсь, сэр!

– Если, конечно, не собираетесь остаться. Не думаю, что армия много без вас потеряет.

Лейтенант не ответил. Шесть месяцев назад, когда его перевели служить в батальон, ни один офицер не позволил бы себе говорить в таком тоне в присутствии солдат. Поражение испортило характеры и обострило скрытые противоречия. Люди, которые в нормальной обстановке обращались друг с другом с показным уважением, а иногда и с натянутой сердечностью, теперь грызлись как бешеные псы.

Майор Уоррен Даннет ненавидел своего интенданта слепой, всепоглощающей ненавистью, и самым оскорбительным для майора было то, что лейтенант на нее не реагировал. Вызывающий и независимый вид новоиспеченного офицера окончательно добивал Даннета.

– За кого, интересно, он себя принимает? – накинулся майор на капитана Мюррея. – С чего он взял, что его будет ждать вся армия, будь она проклята?

– Он выполняет свои обязанности, не так ли? – Джон Мюррей был мягким и справедливым человеком.

– Ни черта он не выполняет. Разглядывает сиськи какой-то шлюхи, – сплюнул Даннет. – Я всегда был против присутствия этого идиота в батальоне! Полковник принял его на службу из уважения к Вилли Лоуфорду. До чего, будь оно все проклято, докатилась армия? Ну какой офицер может получиться из сержанта? И еще смел податься в стрелки!..

Мюррей подозревал, что Даннет просто завидует новому лейтенанту. В британской армии мало кому удавалось дослужиться от рядового до офицера. Интенданту это удалось. Он побегал с ружьем в красном солдатском мундире, потом стал сержантом, после чего, в награду за проявленную на поле боя самоубийственную храбрость, его произвели в офицеры. Прочие офицеры знали о прошлом лейтенанта и боялись, что его боевой опыт лишний раз подчеркнет их собственную некомпетентность. Тревожились они напрасно, ибо полковник с первого дня назначил лейтенанта на интендантскую должность, понимая, что человек, послуживший и солдатом и сержантом, до тонкости разбирается в махинациях вещевой службы.

Оставив французам и пьяных, и патроны, интендант вышел со двора таверны. На улице под холодным дождем ожидали триста стрелков. Замотанные в раздобытое на марше тряпье солдаты и офицеры походили на чудовищную армию нищих. У многих подошвы сапог держались на веревках. Грязные шарфы укрывали небритые лица. Красные опустошенные глаза, впалые щеки, побелевшие от мороза брови... Бедняги, потерявшие кивера, нахлобучили на головы обвисшие крестьянские шляпы. Между тем потрепанное подразделение оставалось элитой армии, это были королевские стрелки. На каждом штуцере стоял промасленный замок с острым кремнем.

Командир полубатальона майор Даннет вел своих людей на запад. Шла первая неделя января. Начиная с Рождества англичане откатывались на запад, подальше от размолотивших испанскую армию французов. Каждый день марша был настоящей пыткой холодом, голодом и болью. В некоторых батальонах дисциплина упала полностью. Их путь был отмечен валяющимися на обочине трупами. Среди погибших были и женщины, последовавшие в Испанию за своими мужьями. Попадались и дети. Выжившие настолько свыклись с кошмарами войны, что могли спокойно наступить на обледенелый труп ребенка.

И тем не менее среди сломленной ледяными ветрами армии оставались подразделения, готовые развернуться и дать бой французам – гвардейцы и легкие пехотинцы, элита армии сэра Джона Мура, дошедшие до середины Испании, чтобы перерезать коммуникации Наполеона. Они пришли уверенные в победе, но император обрушил на них удар сокрушающей мощи. Немногочисленная британская армия обратилась в бегство к спасительным кораблям.

Триста стрелков Даннета чувствовали себя потерянными среди ледяной пустыни. Где-то впереди находилась основная часть отступающей армии, сзади нагоняли французы. Мир пехотинца состоял из ранца бредущего впереди бедолаги, слякоти, усталости и боли в скрученном голодом животе.

Выйдя из деревни, солдаты через час подошли к каменному мосту через ручей. Там их ожидали британские кавалеристы с сообщением, что артиллерия увязла на склоне в двух милях впереди. Офицеры просили батальон Даннета подождать у моста, пока артиллеристы не втащат орудия на перевал. Потом они обещали спуститься за ними.

– Сколько это займет времени? – подозрительно спросил Даннет.

– Час. Не больше.

Стрелки остановились. За последние две недели они прикрывали отход более десяти раз – жало в хвосте армии. Если повезет, сегодня французы их не потревожат. А если не повезет, через час появится вражеский авангард – кавалерия на выбившихся из сил конях. Французы предпримут пробную атаку, стрелки дадут пару залпов, после чего все успокоится, поскольку ни у кого не будет явного преимущества. Французы позволят зеленым курткам тащиться дальше. Обычная на войне ситуация: скука, холод, отчаяние.

Стрелки заблокировали дорогу к западу от моста, лицом к востоку. Сержанты прохаживались за строем. Офицеры стояли перед ротами. Лошади их давно погибли от холода. Все молчали.

Назначенный на должность интенданта батальона лейтенант бесцельно прогуливался по каменному мосту, вглядываясь в промозглую пелену. Майор Уоррен Даннет усмотрел в этом очередной вызов.

– Только полюбуйся, где занял позицию чертов выскочка, – проворчал он, подойдя к капитану Мюррею.

– Не вижу в этом никакого вреда, – ответил с обычной мягкостью капитан.

– Он просто поднявшееся из грязи ничтожество!

Мюррей улыбнулся:

– Он отличный интендант, Уоррен. Вспомните, когда у ваших солдат было столько патронов?

– Он обязан обеспечить мне нормальный ночлег, а не шастать черт знает где в надежде доказать, что умеет драться. Ты только посмотри на него!

Даннет злобно уставился на молодого офицера. Майор сейчас походил на человека, которому никак не удавалось почесать зудящее место.

– До сих пор ведет себя как солдат. Как был крестьянином, так и остался. Ну зачем ему ружье?

– Вот уж не знаю.

Ружье было неуместной причудой. Считалось, что интенданту оружие вообще не нужно. Он должен иметь бумагу, чернила, перья и счетные палочки. Он должен уметь раздобыть еду и выбить ночлег в переполненном солдатами городишке. Ему нужен нос, чтобы вынюхивать прогнившее мясо, нужны весы, чтобы взвешивать порции, нужно упорство, чтобы противостоять наглости других интендантов. Оружие ему ни к чему. Тем не менее, новоиспеченный лейтенант постоянно таскал с собой ружье и еще саблю. Таким образом он недвусмысленно заявлял о своем намерении сражаться, а не заниматься интендантскими обязанностями. Зеленые куртки относились к оружию интенданта с насмешкой. Несмотря на прошлые подвиги, сейчас он воспринимался как стареющий лейтенант-неудачник.

Даннет притопывал замерзшими ногами.

– Первыми пойдут фланговые роты, Джонни. Ты прикроешь.

– Слушаюсь, сэр. Будем ждать конницу?

– Пропади она пропадом! – Даннет ненавидел кавалерию врожденной ненавистью пехотинца. – Ждем еще пять минут. Хватит, чтобы убрать с дороги проклятые пушки... Что-нибудь видите, интендант? – язвительно поинтересовался майор.

– Нет, сэр.

Лейтенант снял кивер и провел рукой по длинным, темным и грязным после похода волосам. Шинель его была расстегнута, ни шарфа, ни перчаток он не носил: либо не мог себе позволить, либо хвастался закалкой. Даннет изо всех сил желал, чтобы рвущегося в битву выскочку лейтенанта зарубили в первой же стычке.

Правда, рубить было некому. Скорее всего дождь, ветер и проклятый холод заставили французов остановиться в последней деревушке. А может, они соблазнились пьяными женщинами. Как бы то ни было, враг не показывался, лишь крепчающий ветер гнал по темному небу низкие тучи.

Майор Даннет нервно выругался. Четыре роты брошены среди бездорожья и холода! Четыре забытые роты на проигранной войне. Ждать дальше нет смысла.

– Снимаемся, – скомандовал Даннет.

Послышались свистки. Две фланговые роты развернулись и, как ожившие мертвецы, побрели по разбитой дороге. Две стоящие по центру роты под командованием капитана Мюррея остались на мосту.

Стрелки любили капитана Джона Мюррея. Он был настоящим джентльменом, обмануть его было трудно, зато на откровенность капитан отвечал откровенностью и относился к людям справедливо. У него были тонкие черты лица и живая улыбка. Капитан любил пошутить. Благодаря таким офицерам, как Мюррей, стрелки еще сохраняли дисциплину и подобие строевой выучки, обретенной на плацу Шорнклифа.

– Сэр! – До сих пор не ушедший с моста интендант показал на возникшую из пелены дождя фигуру: – Один из наших.

Едва держащийся на ногах человек действительно оказался английским солдатом. Ни кивера, ни сапог на нем не было. Босые ноги оставляли на каменистой дороге кровавый след.

– Это ему послужит уроком, – сказал капитан Мюррей. – Видите, ребята, к чему приводит пьянство?

Незамысловатая шутка капитана развеселила стрелков. Капитан явно передразнивал священника, который как-то раз читал в батальоне проповедь о греховности спиртного. Обветренные, потрескавшиеся губы солдат с трудом складывались в улыбку, но это было лучше, чем мрачное отчаяние.

Очевидно, инстинкт самосохранения вывел этого солдата, одного из оставленных в деревушке пьяниц, на дорогу и погнал на запад. Он споткнулся о замерзший труп лошади и попытался бежать.

– Кавалерия! – крикнул вдруг лейтенант.

– Стрелки! – заорал капитан Мюррей. – К бою!

Онемевшими от холода руками солдаты выдергивали тряпки из ружейных замков. Замерзшие пальцы двигались быстро, ибо на дороге действительно показались зловещие очертания всадников. На фоне серого неба чернели ножны, плащи и карабины в седельных кобурах. Французские драгуны.

– Спокойно, ребята, спокойно, – уверенным голосом произнес капитан Мюррей. Новый лейтенант отбежал к левому флангу, где находился его мул.

Отставший солдат соскочил с дороги, перепрыгнул через канаву и завизжал, как свинья на бойне. Один из драгун настиг его и рассек лицо мечом от бровей до подбородка. Кровь хлынула на замерзшую землю. Второй драгун рубанул несчастного по голове. Солдат упал на колени и заплакал. Спустя мгновение его затоптали копытами.

Французский эскадрон скакал на перекрывшие дорогу роты. Доносились крики: «Serrez! Serrez!», что по-французски означало «стягиваться». Кавалеристы сбивались в плотный строй, прижимаясь друг к другу сапогами. Прежде чем капитан Мюррей скомандовал «огонь», лейтенант успел разглядеть обрамлявшие лица драгун косицы.

Грянуло около восьмидесяти ружей. У остальных отсырел порох, но восемьдесят пуль с расстояния менее сотни ярдов смешали вражеский эскадрон. Кони заметались, всадники полетели на землю, началась паника. Замерзающий день пронзило ржание смертельно раненной лошади.

– Заряжай!

Сержант Уильямс находился на правом фланге роты Мюррея. Он выхватил у солдата давшее осечку ружье, выскреб из замка сырую кашицу и засыпал сухого пороха из своего рожка.

– Прицельный огонь! Стрелять без команды!

Новый лейтенант вглядывался в черно-серый дым, стараясь разглядеть офицера, и увидел кричащего на других всадника. Он прицелился, от сильной отдачи занемело плечо. Ему показалось, что француз упал, но сказать наверняка было трудно. На дорогу вылетела лошадь без всадника. С седла капала кровь.

Прогремело еще несколько выстрелов. Стволы выплевывали пламя на два фута. Конница рассеялась. Туман и дождь более не позволяли вести прицельный огонь. Французы так и не выяснили, какие силы им противостоят.

Роты Даннета перестроились для прикрытия. Раздался свисток, означающий, что Мюррей может отвести своих людей. Драгуны открыли беспорядочный огонь из карабинов. Стреляли с седел, что делало попадание почти невозможным.

– Отходим! – скомандовал Мюррей.

Последние штуцера плюнули огнем в сторону противника, и солдаты отступили. Подгоняемые страхом люди забыли о холоде и голоде и побежали к перестроившимся ротам Даннета. Теперь замерзшей пехоте предстояло долго играть в кошки-мышки с усталой кавалерией.

Стрелок Купер тащил по дороге упирающегося мула. Мюррей легонько ткнул мула палашом, и животное подпрыгнуло.

– Почему вы его не отпустите? – крикнул он лейтенанту.

– Потому что он мне еще нужен.

Лейтенант приказал Куперу отвести мула на северный склон, где бы он не мешал ротам Даннета вести огонь по французам. Зеленые куртки были обучены обороняться разбросанной цепью, в которой каждый стрелок ведет прицельный огонь из своего укрытия. Сейчас они отступали плотными рядами и стреляли залпами, как обычные пехотинцы.

– Держать строй! – крикнул сержант Уильямс.

Французский авангард осторожно приближался к мосту: около сотни всадников на измученных лошадях. Применять кавалерию в горах при такой погоде было безумием, но император приказал догнать и уничтожить британскую армию. Это означало, что лошадей будут сечь до смерти. Копыта были замотаны в тряпки, чтобы кони меньше скользили.

– Стрелки! Примкнуть штыки! – скомандовал Даннет.

Солдаты вытащили из ножен длинные штыки и закрепили их на стволах заряженных винтовок. Команда была излишней, так как французы, похоже, не собирались больше атаковать. Тем не менее устав требовал вести бой с кавалерией при примкнутых штыках, и Даннет решил подстраховаться.

Капитан Мюррей вытер влагу с лезвия тяжелого кавалерийского палаша, который, как и ружье лейтенанта, считался причудой. Пехотным офицерам полагалась легкая изогнутая сабля, но Мюррей носил прямой палаш, одним весом способный проломить человеческий череп.

Драгуны спешились и выстроились в ломаную линию, протянувшуюся далеко по обе стороны моста.

– А они не шутят, – пробормотал капитан и нервно оглянулся, в надежде увидеть британскую кавалерию.

– Отступать поротно, – крикнул майор Даннет. – Джонни, отводи своих.

– Пятьдесят шагов, марш!

Две роты капитана Мюррея отошли на пятьдесят шагов и образовали новую линию обороны.

– Первому ряду приготовиться к стрельбе с колена! – приказал Мюррей.

– Все бежим, – проворчал стрелок Харпер. Гигант ирландец славился непокорным характером. У него было широкое, плоское лицо с песочного цвета бровями, сейчас покрытыми белой изморозью. – Нет чтобы передушить этих тварей. Представить только, сколько жратвы у них в ранцах! – Он тоже обернулся на запад. – Где, будь она проклята, наша кавалерия?

– Молчать! Смотреть вперед! – резко скомандовал лейтенант.

Харпер смерил его насмешливым и презрительным взглядом.

Вдали виднелись смутные очертания драгун. Время от времени с их стороны раздавались выстрелы, и ветер поднимал облачка серого дыма. Один из стрелков получил ранение в ногу и отчаянно клял французов.

Новоиспеченный лейтенант прикинул, что до полудня оставалось не более двух часов. Хорошо, если бой завершится к раннему вечеру. Ему еще предстояло найти овчарню или церковь, где стрелки смогли бы укрыться на ночь. Он молил Бога, чтобы подвезли муку. Ее смешивали с водой, поджаривали на огне и ели. Мешка хватало на ужин и на завтрак. Если повезет, будет и мясо убитой лошади. Наутро люди проснутся с судорогами в животе, построятся и побредут на запад, пока не прозвучит очередная команда развернуться и дать бой. Тем же самым драгунам, которые сегодня позволили им отойти.

– Не очень-то они рвутся в атаку, – проворчал лейтенант.

– И правильно, – задумчиво сказал Мюррей. – Их ждет курица с чесноком, хорошее красное вино и ядреная девка в постели. Кому захочется помирать в промозглой дыре, если все это под боком?

– Отступаем колоннами, по полуротам! – приказал Даннет, уверенный, что противник больше не рискнет ввязываться в бой. – Капитан Мюррей, прошу вперед!

Прежде чем Мюррей успел отдать приказ, новоиспеченный лейтенант громко крикнул:

– Кавалерия сзади!

– Это наши, олух! – Даннет не скрывал своего презрения к интенданту.

– О черт! – выругался Мюррей, посмотрев на дорогу. – Задняя шеренга, кругом! Майор Даннет! Это французы!

Один Бог знал, откуда за спиной у стрелков взялись три свежих вражеских эскадрона.

Сквозь распахнутые тужурки французов виднелись зеленые мундиры с розовым шитьем. Всадники уже обнажили палаши. Их вел егерь, что было довольно странно. Офицер был одет в красную накидку, малиновый ментик и черную меховую папаху императорской гвардии. Рядом с ним, на огромном чалом жеребце скакал человек в черной бурке и сверкающих белых сапогах.

Даннет растерянно уставился на неожиданно возникшего противника. Стрелки лихорадочно перезаряжали ружья. Интендант опустился на колено, набросил ремень на локоть и выстрелил в егеря. Пуля пролетела мимо, и стрелок Харпер презрительно хмыкнул.

Из вражеских рядов раздался горн. Его резкий звук предвещал смерть.

Егерь поднял палаш. Человек в бурке вытащил саблю. Всадники перешли на рысь, копыта застучали по замерзшей земле. Драгуны надвигались тремя эскадронами, каждый из которых отличался мастью лошадей. В первом эскадроне лошади были черными, во втором гнедыми, в третьем – светло-гнедыми. Подобное построение было обычным для парада, в бою масти быстро перемешивались за счет запасных лошадей. Трубачи и трое всадников с остроконечными флажками на пиках восседали на серых скакунах. Флажки ярко выделялись на фоне низкого серого неба. Кристаллами белого льда сверкали палаши драгун.

Майор Даннет понял, что стрелкам грозит уничтожение.

– Строиться в каре! В каре! Строиться!

Солдаты поспешно сгрудились в неровный квадрат. Попавшие в первые ряды опускались на колени и упирали приклады в землю, каре ощетинивалось штыками. Задние заряжали ружья, обдирая о штыки застывшие пальцы. Стрелок Купер и его мул оказались в середине каре.

Светло-гнедой эскадрон повытаскивал карабины и спешился. Два других эскадрона надвигались на стрелков. До каре оставалось не менее ста шагов, и драгуны не спешили переводить коней в галоп.

– Огонь! – скомандовал Даннет.

Успевшие перезарядить ружья выстрелили. С десяток лошадей потеряли седоков. Стрелки толкались и перестраивались, стараясь образовать правильный квадрат, из которого мог бы стрелять каждый. Теперь они стояли в три ряда.

– Огонь!

Новый залп принес врагу больший ущерб. Егерь дал команду рассеяться. Всадники разлетелись в стороны, дав возможность спешившимся драгунам открыть стрельбу из карабинов. С восточной стороны появились драгуны, ранее преследовавшие отступавших стрелков.

Каре представляло идеальную мишень для карабинов. Рассыпаться в цепь стрелки не могли, конница мгновенно изрубила бы их в куски. Полковник-егерь оказался смышленым типом, подумал лейтенант. Многим стрелкам придется отдать сегодня свои жизни.

Некоторые уже погибли. Центр каре превратился в кровавую кашу, звучали вопли раненых, проклятия и отчаянные молитвы. Дождь усилился, стрелкам приходилось сыпать на полку все больше пороха, чтобы выпустить в сторону почти невидимого врага очередную пулю.

Эскадроны на конях откатились на запад и перестроились. Теперь они ожидали своего часа по обеим сторонам дороги. Застывшая сталь палашей отливала смертельным блеском. Пока зеленые куртки сохраняли боевой порядок, и каре щетинилось бледными штыками, всадники были не страшны. Но огонь карабинов выкашивал стрелков, и рано или поздно каре должно было дрогнуть, после чего кавалерийская атака разметет его, как кучу сухих листьев.

Даннет это понимал и отчаянно искал спасения. Он увидел его в низком облачке, укутавшем склон в двухстах ярдах к северу. Если солдатам удастся подняться на гору, они спасены. Майор колебался. Пуля ударила сержанту в голову, и тот замертво рухнул на землю. Отчаянно завизжал раненный в живот стрелок. Еще один, с пробитой ступней, давился слезами, но упорно перезаряжал ружье.

Даннет вглядывался в клубящееся на вершине горы облачко и поглаживал мокрые от дождя короткие усы. Наконец он решился:

– Вверх! Марш! Держать ряды!

Каре поползло наверх. Стрелки подбирали кричащих от боли раненых. Пули французов с глухим стуком продолжали попадать в цель.

Ряды англичан расстраивались, то и дело приходилось останавливаться, чтобы поднять раненого или выстрелить в ответ. Каре двигалось убийственно медленно. Растрепанные нервы майора Даннета не выдержали.

– Разойдись! Бегом марш! Бегом марш!

– Нет! – крикнул лейтенант, но на него не обратили внимания. Стрелки обратились в бегство. Чтобы спастись, им надо было успеть взобраться на гору раньше кавалерии. Как оказалось, полковник-егерь безошибочно рассчитал дистанцию.

Солдаты бежали со всех ног, но хриплое их дыхание и топот сапог потонули в грохоте копыт.

Стрелок обернулся и увидел оскаленные зубы лошади. В следующее мгновение он услышал резкий звук горна и свист палаша. Несчастный завизжал.

Началась бойня.

Всадники размели солдат и крутились, выискивая жертвы. Сверкали палаши. Лейтенант увидел, как поднялся в стременах для удара драгун со свисающими из-под шлема косицами. Он метнулся в сторону, и палаш со свистом рассек воздух возле его лица. Перед ним оказался другой всадник, но лейтенант перехватил ружье за ствол и со всех сил треснул лошадь прикладом по морде. Лошадь заржала и поднялась на дыбы. Лейтенант побежал дальше. Он отчаянно кричал, пытаясь собрать уцелевших стрелков, однако обезумевшие от ужаса солдаты уже ничего не воспринимали. Батальонный мул несся на восток, стрелок Купер, до последнего пытавшийся спасти боеприпасы в седельных сумках, погиб от удара палаша.

Майора Даннета втоптали в грязь. Двое драгун кружили вокруг семнадцатилетнего солдата; один рубанул его по глазам, второй проткнул палашом грудь. Одному из стрелков отхватили щеку, и рот его пузырился слюной и кровью. Французы рубили с криком. Это был настоящий праздник кавалерии: рассеянная пехота на твердой почве.

Лейтенант упорно лез вверх, продолжая кричать:

– Стрелки, ко мне! Ко мне! Стрелки, ко мне!

Полковник-егерь услышал команды и развернул в сторону англичанина огромного черного коня.

Лейтенант отбросил в сторону ружье и выхватил саблю.

– А ну давай, ублюдок!

Егерь держал палаш в правой руке. Чтобы удобнее было рубить, он направил коня влево по отношению к стрелку. Лейтенант ждал, пока он приблизится, чтобы всадить саблю в морду лошади. Ему всегда удавался этот прием. Лошадь сбрасывала седока, главное было выбрать правильный момент. Этот человек должен погибнуть.

Егерь легко пришпорил коня, лейтенант взмахнул саблей и понял, что его перехитрили. Конь француза замер, сабля со свистом рассекла воздух, и в следующую секунду всадник оказался с другой от лейтенанта стороны. Подобный маневр свидетельствовал о долгих годах тренировки. Егерь оказался левшой, мгновенно перебросив саблю в другую руку, он обрушил на шею стрелка страшный удар.

Полковник ни секунды не сомневался, что противник будет убит. Он и не помнил, скольких людей он развалил пополам подобным приемом. Теперь к неуклюжим австрийцам, пруссакам, русским и испанцам добавится лейтенант английских стрелков. Однако удар егеря не достиг цели. С невероятной скоростью лейтенант вскинул саблю и прикрыл голову. Лязгнули клинки, оба офицера едва не вывихнули руки. Дешевая сабля лейтенанта переломилась, но удар егеря был отбит. Лошадь француза по инерции пролетела вперед. Изумленный полковник обернулся и увидел, что враг снова бежит вверх. Какое-то мгновение он сомневался, не устремиться ли в погоню, но потом раздумал, соблазненный легкими жертвами у подножия холма.

Отшвырнув поломанную саблю, лейтенант лез по склону, продолжая созывать стрелков. Вокруг него стали собираться люди. Вскоре образовался отряд, достаточно большой, чтобы дать отпор всадникам. Драгуны преследовали одиноких солдат, с наслаждением вымещая на них злобу за сметенных ружейными залпами товарищей, за всех французов, отдавших жизни в этой бесконечной погоне, за все насмешки, которые они выслушали от стрелков за последние горькие недели.

К лейтенанту присоединился капитан Мюррей.

– Перехитрили, сволочи! – тяжело выдохнул он.

Маленький отряд стрелков выбрался на вершину горы. Здесь он был в безопасности. Конница противника не могла достать их среди камней. Мюррей приказал зеленым курткам остановиться и в ужасе смотрел на продолжающееся внизу побоище.

Драгуны разъезжали среди убитых и раненых. Разрубленные лица стрелков являли собой страшное зрелище. Время от времени французы спешивались и перетряхивали карманы и ранцы убитых. Интендант видел, как майора Даннета поставили на ноги, обшарили его карманы. Даннету повезло: он остался жив и попал в плен. Стараясь спастись, один из стрелков кинулся вниз по склону, за ним устремился человек в черной бурке и белых сапогах. Хладнокровно взмахнув саблей, он обрушил на несчастного профессиональный удар.

– Сволочи, – простонал Мюррей и, понимая, что бой окончен, вложил в ножны тяжелый кавалерийский палаш. – Будьте вы прокляты, чертовы лягушатники!

Из четырех рот уцелело пятьдесят человек. В живых остались сержант Уильямс и стрелок Харпер. Многие истекали кровью. Сержант пытался зажать рану на плече. Из офицеров спаслись только Мюррей и лейтенант.

– Будем пробиваться на восток, – спокойно произнес Мюррей. – Может быть, после темноты догоним своих.

Из пелены дождя наконец показалась британская кавалерия, и с губ огромного ирландца сорвалось проклятие. В ту же секунду английских всадников увидел полковник-егерь. Затрубил горн, призывая драгун готовиться к бою. Англичане, не найдя своей пехоты, развернулись. Стрелки презрительно закричали.

– Молчать! – рявкнул Мюррей.

Крики привлекли внимание спешившихся драгун. Французы посчитали, что насмешка относится к ним. Они похватали карабины и ружья и дали по стрелкам нестройный залп. Пули засвистели над головами уцелевших, а одна, отрикошетив от камня, ударила в бок капитана Мюррея. Капитан рухнул на землю. Левой рукой он впился в пожухлую траву, а правой зажал кровоточащую рану на животе.

– Всем вверх! Меня оставить! – Голос капитана был едва слышен.

Стрелок Харпер кинулся вниз и огромными ручищами поднял с земли капитана. Тот громко застонал. Французы полезли вверх, решив захватить оставшихся стрелков в плен.

– За мной! – скомандовал лейтенант и повел стрелков еще выше, к спустившимся на гору облакам.

Французы открыли беспорядочный огонь, но зеленые куртки скрылись в спасительном тумане. На какое-то время они оказались в безопасности.

Лейтенант нашел нишу в камнях, позволявшую кое-как укрыться от пронизывающего ветра. Там разместили раненых, по периметру выставили часовых.

Мюррей был бледен, как патронная бумага.

– Не думал, что так получится. Дик, – простонал капитан.

– Непонятно, откуда они взялись. Они не могли нас обогнать. Не могли!

– Значит, смогли! – Мюррей кивнул Харперу, который с неожиданной в таком гиганте нежностью принялся расстегивать портупею и освобождать от одежды рану капитана. Было видно, что Харпер свое дело знает, и лейтенант отправился вниз, посмотреть, где расположился противник.

Очевидно, драгуны посчитали уцелевший отряд недостойным внимания. Пятьдесят английских солдат стали тенью, щепкой, отколовшейся от тонущего корабля. Если бы французы знали, что командует ими интендант, презрение их стало бы еще большим.

Но интендант впервые вступил в бой с французами пятнадцать лет назад и с тех пор воевал непрерывно. Стрелки называли его «новым лейтенантом», вкладывая в это сочетание презрение бывалых солдат. Они просто не знали своего командира. Они принимали его за выбившегося в офицеры сержанта, и они были не правы. Он был солдат, и звали его Ричард Шарп.

Глава 2

Ночью лейтенант Шарп отправился на разведку. Он хотел выяснить, контролируют ли французы дорогу на перевале. В темноте, среди непроходимых скал, офицер потерял ориентацию и, вконец разозленный, вернулся к пещере, где укрылись стрелки.

К утру туман рассеялся. При первом свете дня показались и французы. Кавалерия уже ускакала на запад, зато по уходящей на юг долине маршировали брошенные вдогонку армии сэра Джона Мура пехотинцы маршала Сульта.

– Нас к чертовой матери отрезали, – проворчал сержант Уильямс.

Лейтенант Шарп промолчал и отошел к раненым. Капитан Мюррей спал, укрытый полудюжиной шинелей. Даже во сне его продолжала бить крупная дрожь. Сержант, получивший рубленую рану плеча и шеи, умер ночью. Шарп прикрыл его лицо кивером.

– Ничтожество, – злобно процедил Уильямс, глядя в спину лейтенанта Шарпа. – Ну какой из него офицер, Харпс? Жалкий выскочка.

Стрелок Харпер точил штык с усердием человека, чья жизнь зависит от состояния его оружия.

– Не офицер и не джентльмен. Вчерашний сержант, черт бы его взял!

– Да, он был сержантом. – Харпер поднял голову и посмотрел в сторону офицера.

– Если он вздумает мне приказывать, я его пошлю. Он такой же, как я, разве не так?

Харпер неопределенно хмыкнул, чем разочаровал сержанта, ожидавшего большей поддержки. Уильямс подождал, не добавит ли Харпер еще чего, но тот лишь прищурился, осмотрел лезвие и аккуратно вложил штык в ножны.

Уильямс сплюнул.

– Получат пояс и палаш – и начинают мнить себя Господом Богом! На самом деле он даже не стрелок. Интендантишка несчастный!

– Да, он интендант, – согласился Харпер.

– Я и говорю, вшивый кладовщик, разве не так?

Шарп резко обернулся, и Уильямсу, хотя это и было невозможно, показалось, что его услышали. Взгляд лейтенанта был тверд как гранит.

– Сержант Уильямс!

– Сэр? – Забыв о своем решении не повиноваться, сержант вскочил.

– Видите укрытие? – Шарп показал на север долины, где из тумана вырисовывались очертания каменной фермы. – Раненых туда.

Уильямс скептически процедил сквозь желтые зубы:

– Не представляю, как их туда доставить, сэр. Капитан...

– Я сказал, раненых – на ферму, сержант. – Шарп собирался уйти, но развернулся и добавил: – И не устраивайте дискуссий по каждому поводу.

На переноску раненых ушло почти все утро. Самым сухим сооружением заброшенной фермы оказался каменный амбар, возведенный на основании скалы, благодаря чему внутрь не могли забраться мелкие грызуны. Крыша его покоилась на крестообразных опорах. Издалека здание смотрелось как примитивная церквушка. В разрушенном доме и коровниках нашлось несколько источенных грибком и изрешеченных пулями досок.

Огонь постепенно согрел раненых. Стрелок Хэгмэн, беззубый тридцатилетний чеширец, отправился за дровами, а лейтенант Шарп выставил часовых на козлиных тропах, идущих с запада на восток.

– Капитан Мюррей плох, сэр, – сержант Уильямс подошел к вернувшемуся в амбар лейтенанту. – Ему нужен хирург.

– Что в наших условиях неосуществимо.

– Да, сэр. Если только... то есть... – Краснолицый сержант не решался договорить до конца.

– Если только мы не сдадимся французам? – насмешливо переспросил Шарп. Глаза лейтенанта стали холодными и неподвижными, как у змеи.

Встретив его взгляд, Уильямс огрызнулся:

– По крайней мере у лягушатников есть хирурги, сэр.

– Через час, – произнес Шарп, словно не слышал ответа сержанта, – я проверю все ружья. Проследите за готовностью.

Уильямс вызывающе посмотрел на офицера, но не решился проявить неповиновение. Коротко кивнув, сержант отправился исполнять приказ.

Капитан Мюррей полулежал на куче мешков в амбаре. Увидев Шарпа, он слабо улыбнулся:

– Что намерены делать?

– Сержант Уильямс полагает, что мне следует показать вас французскому хирургу.

– Я спросил, что вы намерены делать, – поморщился Мюррей.

Шарп присел рядом с капитаном.

– Догонять своих.

Мюррей кивнул. Он сжимал в руках кружку с чаем – драгоценный подарок стрелка, припрятавшего немного заварки на дне ранца.

– Меня оставьте здесь.

– Я не могу...

– Я умираю. – Мюррей резко повел плечами, показывая, что проявления сочувствия излишни. Рана почти не кровоточила, но распухший синий живот свидетельствовал о сильном внутреннем кровоизлиянии. Капитан кивнул в сторону троих тяжело раненных. У всех были рубленые раны лица или груди.

– Этих тоже оставьте. Куда пойдете? На побережье?

Шарп покачал головой:

– Теперь нам своих не догнать.

– Скорее всего. – Мюррей прикрыл глаза.

Шарп ждал. Снова пошел дождь. Сквозь щель в крыше вода упорно заливала огонь. Лейтенант задумался. Естественнее всего было бы постараться догнать армию сэра Джона Мура. Только вот отступала она слишком быстро, да и дорога оказалась под контролем французов. Этот вариант вел к пленению. Идти следовало на юг. Сэр Джон вышел из Лиссабона, оставив для охраны столицы Португалии небольшой гарнизон.

– Как далеко до Лиссабона? – спросил Шарп Мюррея.

Капитан открыл глаза и пожал плечами:

– Бог его знает. Миль четыреста. Может, пятьсот. – Он поморщился от боли. – По этим дорогам все шестьсот. Думаешь, там еще есть наши?

– По крайней мере, в Лиссабоне мы сможем найти корабль.

– Если французы не доберутся туда раньше. А Виго?

– Французы скорее пойдут на Виго, чем на Лиссабон.

– Правильно. Возможно, Лиссабон – самое верное решение. – Мюррей посмотрел на смазывающих ружейные замки солдат. – И не мучай людей.

– Я их не мучаю, – с ноткой вызова ответил лейтенант.

Слабая улыбка оживила лицо Мюррея.

– Тебе приходилось служить под командованием офицера из солдат?

Почувствовав критику, Шарп было ощетинился, но тут же сообразил, что капитан хочет ему помочь.

– Нет, сэр, никогда не приходилось.

– Людям это не нравится. Глупо, конечно. Они думают, что офицерами рождаются. – Мюррей вдохнул и содрогнулся от боли. Увидев, что Шарп предупредительно поднялся, капитан покачал головой. – У меня мало времени. Не хочется его терять. Я не навязываюсь?

– Нет, сэр.

Мюррей отхлебнул из кружки.

– Это хорошие парни.

– Да.

– Но у них своеобразные представления об офицерах. Они считают нас особыми людьми. Высшей кастой. Офицеры выбирают войну сознательно, в то время как солдаты воюют из нищеты. Ты меня понимаешь?

– Да.

– Они считают тебя таким же проклятым, как они сами, в то время как офицер должен быть избранником судьбы. – Мюррей печально покачал головой. – Не очень приятный разговор получился?

– Напротив, – солгал Шарп.

Ветер проникал в амбар через щели в углах и раздувал небольшой костерок. Мюррей невесело улыбнулся:

– Теперь несколько практических советов. Как добраться до Лиссабона. – Капитан нахмурился и некоторое время молчал. Потом посмотрел на Шарпа воспаленными красными глазами: – Привлеки на свою сторону Патрика Харпера.

Шарп непроизвольно обернулся и глянул на сгрудившихся в углу амбара стрелков. Похоже, огромный ирландец почувствовал, что речь идет о нем, и враждебно уставился на Шарпа.

– Он бузотер, но люди к нему прислушиваются. Я как-то раз пытался сделать его выбранным, – вместо нового слова «капрал» Мюррей по привычке употребил старый термин стрелков, – но он не захотел. Из него выйдет отличный сержант. Черт! Из него и офицер бы получился неплохой, если бы он умел читать! Люди его слушают. Сержант Уильямс у него под пятой.

– Я сумею с ним справиться, – с фальшивой убежденностью произнес Шарп. Он и сам успел заметить, что ирландец – прирожденный лидер. Стрелки тянулись к его костру потравить солдатские байки. К любимым офицерам ирландец относился с насмешливым послушанием, остальных презирал. Стрелок внушал опасение не только гигантскими размерами, но и самоуверенностью.

– А Харпер уверен, что справится с тобой. Это твердый орешек. – Мюррей помолчал, улыбнулся и добавил: – При этом он жутко сентиментален.

– Значит, у него тоже есть слабость, – резко сказал Шарп.

– Разве это слабость? – Капитан пожал плечами. – Я не уверен. Ладно, можешь считать меня слабым. Когда я умру, – Мюррей махнул рукой, увидев, что лейтенант собрался его перебить, – когда я умру, – повторил он, – возьмешь мой палаш. Я скажу Уильямсу, что он твой.

Шарп посмотрел на прислоненный к стене огромный кавалерийский палаш в железных ножнах. Оружие выглядело нелепо и несуразно, но Шарп не стал возражать против подарка.

– Спасибо, – неуклюже пробормотал он. Лейтенант не привык к личным знакам внимания и не научился должным образом выражать благодарность.

– Не Бог весть какой палаш, – продолжал Мюррей, – но тебе послужит. И если тебя с ним увидят... – Боль не дала ему закончить предложение.

– Стрелки решат, что я настоящий офицер? – Шарп не смог скрыть раздражения.

– Нет. Они поймут, что я тебя любил. Это тебе поможет.

Мягкий тон умирающего окончательно смутил Шарпа, и он снова забормотал слова благодарности.

– Я наблюдал за тобой во вчерашнем бою. Ты неплохо дерешься, а?

– Для интенданта?

– Много пришлось видеть сражений? – Мюррей проигнорировал вопрос Шарпа.

– Да.

– Это бестактно, – улыбнулся капитан. – Молодым лейтенантам не к лицу быть опытнее своих начальников. – Мюррей поднял голову и посмотрел на сочащуюся крышу. – Довелось же помирать в таком дурацком месте!

– Я сделаю все, чтобы вы выжили.

– Полагаю, вы многое можете сделать, лейтенант Шарп. Только вот чудеса вам не под силу.

Мюррей уснул.

В тот день все стрелки отдыхали. Дождь не переставал; к вечеру он превратился в тяжелый, мокрый снег, и скоро ближайшие холмы оказались укутаны белой пеленой.

Хэгмэн поймал в силки двух зайцев. Скромной добычи хватило, чтобы сдобрить скудную похлебку из фасоли и хлебных крошек, чудом сохранившихся в ранцах стрелков. Готовить было не в чем, солдаты использовали вместо кастрюль оловянные кружки.

С наступлением темноты Шарп вышел из амбара и отправился на разрушенную ферму. От строения остались лишь четыре стены, на которых некогда покоилась крыша из бревен и дерна. Одна дверь выходила на восток, другая – на запад. Через восточную дверь Шарп видел клубящуюся снегом долину. Был момент, когда ему показалось, что в дальнем ее конце курится дымок. Там их мог ожидать теплый ночлег и отдых... Но уже в следующее мгновение все опять потонуло в снежной пелене. Лейтенант задрожал от холода, не верилось, что все происходит в Испании.

Услышав шаги, Шарп обернулся. Стрелок Харпер протиснулся в западную дверь дома и замер, увидев офицера. Затем он показал на покрытые дерном стропила и сказал:

– Дерево, сэр. Для костра.

– Забирай.

Шарп смотрел, как ирландец выдергивает из камней бревна. Похоже, стрелку не нравилось, когда за ним наблюдают, ибо он выпрямился и уставился на офицера.

– Что мы будем делать, сэр?

На мгновение Шарпу показалось, что в грубоватом тоне содержится оскорбление, но потом он сообразил, что стрелок всего-навсего задал волновавший всех вопрос.

– Возвращаемся домой.

– Вы имеете в виду Англию?

– Я имею в виду назад, в армию. Пойдем на юг, к Лиссабону.

– Я и не думал, что вы поведете нас на Донегол.

– Ты оттуда?

– Ага.

Харпер задумчиво смотрел на снегопад в темнеющей долине.

– Донегол похож на это место. Только здесь лучше.

– Лучше?

Шарп удивился. В глубине души ему было приятно, что гигант снизошел до разговора с ним. Он даже начал ему нравиться.

– Ты сказал лучше? – Шарпу пришлось повторить вопрос.

– Конечно, лучше. Здесь же никогда не правили англичане. – Харпер презрительно смотрел на сидящего перед ним Шарпа. – Это чистая страна.

Шарп понял, что его спровоцировали на вопрос, чтобы лишний раз посмеяться.

– Ты, кажется, пришел за дровами?

– Да.

– Тогда бери и иди.

Позже, проверив посты, Шарп вернулся в амбар и уселся у стены, прислушиваясь к негромким голосам стрелков, собравшихся у костра Харпера. Они тихо посмеивались, давая Шарпу понять, что не принимают его в компанию солдат. Даже обреченных. Он остался один.

* * *

Ночью Мюррей умер. Капитан скончался тихо, без агонии.

– Ребята решили его похоронить, – сказал Уильямс, словно ожидая от Шарпа возражений.

– Разумеется, – ответил лейтенант, стоя в дверях амбара.

– Он просил передать вам это! – Уильямс протянул палаш.

Наступил щекотливый момент. Принимая несуразное оружие, Шарп чувствовал на себе любопытные взгляды стрелков.

– Спасибо, сержант.

– Капитан всегда говорил, что в бою это лучше сабли, сэр. Вселяет в лягушатников смертный ужас. Настоящее мясницкое лезвие.

– Не сомневаюсь.

Передача палаша придала сержанту уверенности.

– Мы вчера толковали, сэр.

– Мы?

– Ну, я и ребята.

– И? – Шарп спрыгнул с высокого порога амбара в сияющий свежий снег. Вся долина сверкала под лучами бледного солнца, к которому подбирались темные тучи.

– Они не пойдут, сэр. Они не пойдут на юг, – сержант говорил уважительно, но твердо.

Шарп прошелся по свежевыпавшему снегу. Изодранные, как у большинства стрелков, сапоги пропускали влагу. Подошва держалась на веревке. Сапоги Шарпа мало походили на обувь привилегированного офицера, за которым пойдут измученные стрелки.

– И кто же так решил, сержант?

– Мы все, сэр.

– С каких это пор, сержант, армия превратилась в... – Шарп пытался припомнить словечко, услышанное в офицерской столовой, – в демократию?

– Во что, сэр? – опешил Уильямс.

Объяснить Шарп не мог, поэтому начал с другого:

– С каких это пор сержанты стали главнее лейтенантов?

– Дело не в том, сэр.

– В чем же тогда?

Сержант заколебался, но напряженные лица сгрудившихся у дверей амбара стрелков придали ему решимости.

– Дело в безумии вашего плана, сэр. Да. Мы не можем идти на юг по такой погоде. Мы погибнем от голода. К тому же неизвестно, есть ли в Лиссабоне наш гарнизон.

– Да, неизвестно.

– Поэтому мы пойдем на север? – Уильямс говорил доверительно, словно оказывал Шарпу неоценимую услугу. – Там много портов, сэр. Мы сможем найти корабль. Я имею в виду, наш флот курсирует вдоль побережья. Они подберут нас.

– С чего вы решили, что там наш флот?

Уильямс скромно пожал плечами.

– Это не я решил, сэр.

– Харпер? – предположил Шарп.

– Харпс? Господи, нет, конечно. Что может знать этот деревенщина? Нет, стрелок Танг, сэр. Вот умный человек. Читать умеет. Если бы не пил, он бы далеко пошел, сэр. Если бы только не пил. Но он образованный человек, и он объяснил, что флот курсирует у побережья. Если мы пойдем на север, нас подберут. – Вдохновленный молчанием Шарпа, Уильямс махнул рукой в сторону пологих гор на севере. – Не думаю, что это далеко, сэр. Я имею в виду побережье. Три дня, может быть, четыре.

Шарп отошел от амбара еще на несколько шагов. Снег был глубиной дюйма четыре, в провалах и ямах – больше. Вполне нормально для марша. Тучи понемногу затягивали солнце. Шарп посмотрел на Уильямса.

– Вам не приходило в голову, сержант, что французы захватили эту страну с севера и с востока?

– Вот как?

– Если мы двинем на север, то скорее всего попадем в плен. Или вы этого и хотите? Вчера вы, кажется, были готовы сдаться.

– Всегда можно избежать столкновения, сэр.

Уильямс, похоже, представлял себе марш, как детскую игру в прятки.

Шарп повысил голос, чтобы его услышали все:

– Мы идем на юг, сержант. Сегодня дойдем до конца этой долины, переночуем и поворачиваем на юг. Снимаемся через час.

– Сэр...

– Я сказал, через час, сержант! Так что поторопитесь с похоронами капитана Мюррея. Если собираетесь мне перечить, можете выкопать могилу и для себя. Вам ясно?

Уильямс хотел огрызнуться, но съежился под взглядом Шарпа. Наступил напряженный момент. Наконец сержант кивнул:

– Слушаюсь, сэр.

– Тогда приступайте.

Шарп отвернулся. Внутри у него все дрожало. Он отдавал приказы спокойным и властным голосом, хотя не был уверен в том, что его послушают. Эти люди не привыкли подчиняться лейтенанту Шарпу. Они замерзли, они были далеко от дома, их окружали враги, и они были убеждены, что путь на север короче и безопаснее пути на юг. Их армия разбита, французы стремительно завоевывают Испанию. Стрелков охватил страх.

Шарп тоже боялся. Его власть над этими людьми держалась на волоске. Еще хуже, если они посчитают ее угрозой собственной жизни. Тогда более чем на всаженный в спину штык рассчитывать не придется. Его имя пополнит списки офицеров, павших при разгроме армии сэра Джона Мура. Семьи у него нет, и кончины этой никто не заметит. Он даже не знал, остались ли у него друзья.

Шарп понимал, что ему, пожалуй, следует обернуться и лишний раз посмотреть в глаза стрелкам мятежной роты, но его просто колотило от напряжения. Чувствуя, что не довел до конца важное дело, лейтенант вытащил подзорную трубу.

Лейтенант Шарп не был богатым человеком. Его обмундирование мало чем отличалось от одежды тех, кого он вел за собой, разве что на офицерских шароварах красовались серебряные пуговицы. Сапоги его были так же изорваны, рацион так же скуден, а оружие так же изношено, как у любого из стрелков. Но он обладал одной ценной и прекрасной вещью. Это была подзорная труба: великолепный прибор, сработанный мастером Мэтью Бургом из Лондона и подаренный сержанту Ричарду Шарпу генералом сэром Артуром Уэлсли. На медной пластинке имелась гравировка в память о сражении в Индии, в ходе которого Шарп, тогда еще солдат, спас жизнь генералу. За этим поступком последовала полевая комиссия, которую сейчас, глядя в подзорную трубу, лейтенант Шарп проклинал последними словами. Решение комиссии выдернуло его из солдатских рядов, сделав бывших друзей врагами. А ведь было время, когда солдаты собирались у костра Ричарда Шарпа. Теперь это в прошлом.

Шарп разглядывал занесенную снегом долину. Накануне ему показалось, что где-то вдали вьется дымок человеческого жилья. Сейчас сквозь чистые линзы он без труда разглядел каменные домики и высокую арку колокольни. В нескольких часах марша находилась деревушка. Как бы бедно ни жили крестьяне, еда у них всегда припасена. Во дворе закопаны залитые воском горшки с фасолью и пшеницей, в дымоходе припрятано копченое мясо. Мысль о еде неожиданно овладела всем его существом.

Он навел трубу на резкость и принялся изучать сверкающую долину. В объективе мелькнуло дерево с сосульками. Пронеслось что-то черное, Шарп замер... Нет, всего лишь ворон, машущий крыльями на фоне белого склона. За вороном просматривалась бегущая вниз по холму цепочка человеческих следов.

Молодой лейтенант вздрогнул. Следы были свежие. Почему часовые не подняли тревогу? Он перевел трубу на неглубокий овраг, где кончалась козлиная тропа, и увидел, что часовых нет. Он молча выругался. Бунт уже начался. Черт бы их побрал. Лейтенант захлопнул трубу, поднялся и обернулся.

В западных дверях развалившейся фермы стоял стрелок Харпер. Должно быть, подкрался, как кот, ведь Шарп ничего не услышал.

– Мы не идем на юг, – грубо заявил Харпер. Похоже, он растерялся оттого, что Шарп повернулся так резко.

– Мне наплевать на то, что вы решили. Немедленно собираться. Всем быть готовым к маршу.

– Нет.

Шарп положил трубу на подоконник рядом с ранцем, новым палашом и видавшим виды ружьем. Теперь у лейтенанта был выбор. Он мог взывать к разуму, убеждать, уговаривать и просить, а мог употребить данную ему власть. Он слишком замерз и проголодался, чтобы действовать через убеждение. Поэтому он просто произнес:

– Стрелок, вы арестованы.

Харпер не обратил внимания на его слова.

– Мы не идем, сэр, и это окончательно.

– Сержант Уильямс! – крикнул Шарп в дверь.

Стрелки стояли полукругом у выкопанной в снегу неглубокой могилы. По их поведению было видно, что они поручили Харперу представлять свои интересы. Уильямс не пошевелился.

– Сержант Уильямс!

– Он никуда не пойдет, сэр, – сказал Харпер. – Все предельно просто. Мы не идем на юг. Будем пробиваться на север, к побережью. Мы уже обсудили эту проблему и приняли решение. Вы можете идти с нами, а можете оставаться здесь. Нам все равно.

Шарп всеми силами старался скрыть страх, от которого кололо кожу и крутило пустой желудок. Согласие идти на север означало бы примирение с бунтовщиками и окончательную потерю авторитета. Между тем, настаивая на юге, он призывал собственную гибель.

– Мы идем на юг.

– Вы меня не поняли, сэр.

– Напротив. Я все прекрасно понял. Вы решили идти на север, но боитесь, что я пойду на юг и доберусь до гарнизона в Лиссабоне. Там я доложу о вашем бунте и неповиновении. После чего я расстреляю вас на краю вашей могилы, Харпер.

– Вы не доберетесь до Лиссабона, сэр.

– Хочешь сказать, что тебя послали меня прикончить, так? Мертвый офицер не сообщит о бунте, правильно?

По выражению лица ирландца Шарп понял, что попал в точку. Харпер нервно переминался с ноги на ногу. Это был настоящий гигант, ростом шесть футов и четыре дюйма, на четыре дюйма выше лейтенанта. Массивное тело свидетельствовало о недюжинной силе. Стрелки, безусловно, с радостью поручили ему исполнить грязную работу. Пожалуй, ни у кого другого на такое не хватило бы мужества. А может, национальная ненависть к англичанам превращала для Харпера все дело в удовольствие.

– Ну, – настойчиво повторил Шарп, – прав я или нет?

Харпер облизал губы и положил руку на медную рукоятку штыка.

– Вы можете пойти с нами, сэр.

Шарп выдержал паузу, после чего, словно подчиняясь неизбежности, устало кивнул и произнес:

– Похоже, у меня не остается выбора?

– Нет, сэр. – В голосе ирландца звучало явное облегчение по поводу того, что ему не придется убивать офицера.

– Возьми это, – Шарп показал на ранец и оружие.

Несколько обескураженный безапелляционным тоном приказа, Харпер тем не менее подошел и нагнулся за ранцем. В ту же секунду он понял, что его перехитрили. В последний момент он попытался увернуться, но было поздно. Лейтенант изо всех сил пнул его ногой в живот и тут же обрушил на шею ирландца страшный удар сцепленных в замок рук.

К изумлению Шарпа Харпер не упал. Любой другой тут же потерял бы сознание, а гигант только потряс головой, как оглушенный кабан, и выпрямился. Офицер ударил его кулаком правой руки в живот, затем добавил левой. Шарпу казалось, что он лупит по тиковому дереву. Удары потрясли ирландца, но вывести его из строя не могли. Зарычав, он бросился в атаку. Шарп увернулся, нанес еще один удар, после чего голова его раскололась от бокового удара стрелка. Он ткнулся лицом в лицо Харпера, и в следующую секунду его ребра затрещали от чудовищного объятия. Лейтенант пнул противника сапогом в голень, но стальная хватка не ослабела. Кроме зубов оружия не оставалось, и Шарп впился в щеку противника. От дикой боли тот распустил захват, отбросил офицера и размахнулся для удара.

Шарп оказался быстрее. Он вырос в трущобах, где с детства пришлось усваивать жестокие и безжалостные приемы. Он ударил Харпера в горло, после чего пнул в пах. После таких ударов люди выли от боли и обращались в бегство. Харпер лишь содрогнулся и вновь пошел вперед.

– Ублюдок! – прошипел Шарп, пригнулся, отпрыгнул назад и оттолкнулся от стены, используя толчок для нанесения серии ударов в корпус и голову противника.

Харпер не отступал. Он нанес ответный удар, в кровь разбив нос и губы Шарпа. Лейтенант отлетел на несколько шагов, споткнулся о камень и упал. Огромный сапог едва не размозжил ему голову. Шарп увернулся от пинка, вскочил и вцепился в ремни Харпера. Резким рывком он вывел ирландца из равновесия и швырнул на стену. Харпер и ударился о камень лицом. По левой щеке потекла кровь.

Шарп едва стоял на ногах. Ребра ныли, голова кружилась, лицо было в крови. Он видел сгрудившихся в дверях стрелков. Их лица выражали изумление, и Шарп понял, что никто не вмешается, чтобы помочь Харперу. Ирландец должен все сделать сам.

Харпер сплюнул, посмотрел на Шарпа сквозь кровавую маску и вытащил штык.

– Только попробуй, ирландская сволочь, убью на месте.

Харпер молчал, и это было страшно.

– Подонок, – повторил Шарп и взглянул в сторону своего палаша. Ирландец тут же переместился, отрезая путь к оружию.

Харпер двинулся вперед, выставив нож, как заправский боец. Затем сделал резкий выпад, от которого Шарп едва увернулся и чуть не упал. Харпер атаковал еще раз, резко и жестко, стараясь вывести офицера из равновесия.

Второй выпад Шарп уже ожидал и легко ушел в сторону. На лице гиганта были написаны растерянность и удивление. Харпер был сильнее и моложе Шарпа, но ему никогда не приходилось драться на таких скоростях. К тому же его никогда так не били. Удивление сменилось гримасой боли, когда Шарп ударил его кулаком в глаз. Теперь ирландец размахивал штыком, стараясь удержать противника на расстоянии. Шарп смело пошел вперед, встретил лезвие предплечьем и что было силы ударил Харпера основанием ладони в нос. Не дав ирландцу опомниться, он ткнул ему пальцами в глаза и попытался выдавить их из глазниц. Харпер вывернулся, однако Шарпу удалось сбить его с ног. Рука лейтенанта горела, горячая кровь заливала рукав, но боли он не чувствовал. Кинувшись к упавшему противнику, он несколько раз изо всех сил пнул его в ребра, потом всадил каблук в кисть Харпера и, поранив пальцы, выдернул штык. Из ртов дерущихся валил пар, штык был в крови, еще больше крови было на снегу.

Ирландец почувствовал, что ему приходит конец. Откатившись в сторону, он вскочил, подобрал камень и бросился в атаку. Едва Шарп взмахнул штыком, стрелок нанес страшный удар камнем по лезвию. От удара рука Шарпа онемела. Ему тоже не приходилось драться с человеком подобной силы. Он попытался было перехватить штык, но Харпер ударил его камнем в живот. Лейтенант отлетел к стене и захрипел от боли. Рука по-прежнему бездействовала.

До сего момента ирландец был безучастен, как мясник. Теперь его лицо приняло зверское выражение. Такие лица бывают у людей во время яростной атаки. Шарп понял, что если раньше Харпер без особого усердия исполнял порученное дело, то теперь он завелся по-настоящему. Впервые с начала драки ирландец заговорил. Гэльского языка Шарп не знал, но общий смысл сказанного понял без труда.

– Давай, ублюдок, – приговаривал Шарп, разминая онемевшую руку. – Ирландская свинья. Сволочь болотная. Ну, давай!

Разбитые губы Харпера растянулись в страшном оскале, обнажив залитые кровью зубы. Выкрикнув угрозу, он бросился вперед, и Шарп вспомнил прием егеря. Перебросив штык в другую руку, он сделал выпад.

Неожиданно весь мир взорвался.

Грохот оглушил Шарпа, а сноп пламени едва не ожег лицо. Лейтенант пригнулся, и в ту же секунду пуля выбила фонтан каменной крошки из стены здания.

Он подумал, что кто-то из стрелков решился помочь Харперу. С яростью загнанного в угол животного Шарп развернулся в сторону выстрела и увидел, что ирландец поражен не меньше его. Все еще сжимая в руке камень, Харпер растерянно смотрел на возникшего в восточной двери человека с пистолетом.

– А я думал, вы здесь, чтобы воевать с французами, – насмешливо и властно произнес незнакомец. – Или у англичан принято драться между собой словно крысы?

На говорившем был изодранный в клочья пурпурный мундир офицера испанской кавалерии. Обрамляющая воротник золотая лента почернела, а цепь, на которой висела шпага, покрылась ржавчиной. Высокие черные сапоги разорвались. С плеч свисал промокший плащ. Его люди, чей след видел в трубу Шарп, выстроились к востоку от фермы. Выглядели они не лучше, но, как успел отметить наметанным глазом лейтенант, при всех были палаши и карабины. Испанский офицер опустил руку с дымящимся короткоствольным пистолетом.

– Кто вы такие, черт побери? – прохрипел Шарп, все еще сжимая штык. Он действительно напоминал загнанную в угол крысу – злобную, истекающую слюной и кровью.

– Меня зовут майор Блас Вивар, – произнес средних лет офицер с жестким лицом. И он, и его люди выглядели так, словно за последние дни им пришлось пройти через сущий ад. Тем не менее они не казались изможденными, а в голосе майора звучали насмешливые нотки. – А кто вы?

Прежде чем ответить, Шарп сплюнул густую кровавую жижу.

– Лейтенант Шарп, девяносто пятый стрелковый полк.

– А он? – Вивар посмотрел на Харпера.

– Этот человек арестован, – сказал Шарп. Он бросил штык на землю и толкнул Харпера в грудь. – Выходи! Вон!

Он вытолкал ирландца из разрушенной фермы на улицу, где толпились в снегу остальные стрелки.

– Сержант Уильямс!

– Сэр? – Сержант в ужасе смотрел на их окровавленные лица.

– Стрелка Харпера под строгий арест! – Шарп последний раз толкнул Харпера, отчего тот упал на землю, и вернулся к насмешливому испанцу.

– Похоже, у вас проблемы, лейтенант?

Позор ситуации и ехидный тон майора окончательно добили Шарпа.

– Это вас не касается.

– Сэр, – осуждающе произнес испанец.

– Не ваше дело, черт побери.

– Мы в Испании, лейтенант, – пожал плечами майор Вивар, – и то, что здесь происходит, касается меня больше, чем вас. – Английский язык майора был безупречен, но холодная вежливость отточенных фраз будила в Шарпе ослиное упрямство.

– Все, чего мы хотим, – Шарп вытер окровавленный рот рукавом зеленого мундира, – это убраться из вашей проклятой страны.

В глазах испанца сверкнул гнев.

– Полагаю, это лучший выход для всех нас, лейтенант. Может, вам помочь?

Как бы то ни было, у Шарпа появился союзник.

Глава 3

– Поражение, – произнес Блас Вивар, – убивает дисциплину. Армию можно научить всему: маршировать, сражаться, выполнять приказы, – при каждом слове испанец стряхивал на пол кухни мыльную пену с бритвы. – Но, – майор многозначительно поднял лезвие, – поражение убивает все.

Шарп понимал, что испанец пытается тактично объяснить происшедшее на ферме. Конечно, весьма благородно с его стороны, но Шарп не был настроен на обмен любезностями, да и сказать в ответ было нечего.

– Эта ферма вообще несчастливая? – Вивар обернулся к осколку зеркала, которое закрепил на окошке. – И всегда была несчастливой. При деде там совершилось убийство. Естественно, из-за женщины. А при отце один человек покончил с собой. – Вивар обозначил бритвой крест и аккуратно выбрил ямку под челюстью. – Ферму облюбовали привидения. Ночью вы их увидите. Это дурное место. Вам повезло, что я вас нашел. Хотите бритву?

– У меня есть своя.

Вивар протер лезвие, спрятал бритву вместе с осколком зеркала в кожаный футляр и задумчиво посмотрел на Шарпа, помешивающего варево из фасоли и свиных ушей, которым угостил их на ужин деревенский священник.

– Как вы считаете, – мягко спросил Вивар, – гонятся ли драгуны за вашей армией после последнего поражения?

– Не знаю.

– Будем надеяться, что гонятся? – Вивар положил немного варева на свою тарелку. – Возможно, они посчитают, что и я присоединился к британскому отступлению.

– Возможно.

Шарп не мог понять, почему Вивара так волнуют французские драгуны под командованием егеря в красном мундире и человека в черной накидке. Майор дотошно расспрашивал Шарпа о всех подробностях сражения у моста. Больше всего испанца интересовало, в каком направлении отбыли французские всадники после боя, на что Шарп мог лишь предположительно ответить, что французы, скорее всего, погнались за армией сэра Джона Мура.

– В таком случае, лейтенант, – Вивар поднял кружку с вином, словно собирался произнести шутливый тост, – это лучшая новость за последние две недели.

– Почему они преследовали вас?

– Они гонятся за всеми, кто носит форму, – ответил Вивар. – Совершенно случайно они унюхали нас пару дней назад. Хочу удостовериться, что меня не подстерегают в соседней долине.

Вивар поведал Шарпу, что пробивался на запад, но потерял всех лошадей и многих солдат. Острая необходимость в еде и укрытии привела его в эту деревушку.

Крестьяне с радостью делились последним. Шарп обратил внимание, как искренне жители деревушки встретили солдат майора Бласа Вивара. Некоторые даже пытались поцеловать ему руку, а прибежавший из дома священник велел женщинам достать припасенное на зиму. Столь же радушно отнеслись местные жители и к англичанам.

– Мой отец, – пояснил Вивар, – был здесь помещиком.

– Значит, вы тоже помещик?

– Я младший сын. Мой брат – граф. – При упоминании брата Вивар перекрестился, это Шарп принял за выражение почтения. – Я, разумеется, гидальго, так что эти люди называют меня дон Блас.

– Гидальго? – переспросил Шарп.

Вивар поразился невежеству лейтенанта, но ничем своего удивления не проявил.

– Гидальго, лейтенант, это человек, который в состоянии проследить свой род до первых христиан Испании. Чистая кровь, без мавританской или еврейской примеси. Я – гидальго. – Произнесенные с простой гордостью слова произвели на лейтенанта большое впечатление. – Ваш отец тоже лорд?

– Я не знаю, кем был мой отец.

– Не знаете... – ошеломленно пробормотал испанец и, сообразив, что Шарп незаконнорожденный, переменил тему. Было очевидно, что англичанин еще больше упал в его глазах.

Майор посмотрел в окно на угасающий день.

– Что вы планируете делать, лейтенант?

– Иду на юг. В Лиссабон.

– Попытаетесь найти английский корабль?

Испанец явно намекал на стремление англичан избежать боев, но Шарп проигнорировал иронию.

– Попытаюсь найти английский корабль, – подтвердил он.

– У вас есть карта?

– Нет.

Вивар отломил кусок хлеба и макнул его в соус.

– В этих горах нет дороги на юг.

– Ни одной?

– Ни одной, доступной зимой. Во всяком случае, такой зимой, как эта. Вам придется идти на восток до Асторги или на запад до океана, прежде чем вы найдете открытую дорогу на юг.

– Французы на востоке?

– Французы везде.

Вивар откинулся на спинку стула и посмотрел на Шарпа:

– Я иду на запад. Присоединяйтесь!

Шарп понимал, что шансов уцелеть в чужой земле у него не много. Он не имел карты, не говорил по-испански и весьма смутно разбирался в географии этой страны. В то же время у него не было особого желания вступать в союз с надменным испанцем, ставшим свидетелем его позора. Что может быть позорнее для офицера, чем драка с собственным подчиненным?

Шарп задумался.

– Или вы намерены сдаться в плен? – резко спросил Вивар.

– Никогда, – так же резко ответил лейтенант.

Неожиданно твердый тон заставил испанца улыбнуться. Вивар снова взглянул в окно.

– Мы снимаемся через час, лейтенант. Сегодня мы пересечем перевал, и делать это лучше ночью. – Он перевел взгляд на англичанина: – Согласны перейти под мое командование?

Выбора не было, и Шарп согласился.

* * *

Больше всего лейтенанта задело, как радостно и безоговорочно стрелки приняли командование Вивара. Вечером, пройдя парадом мимо крошечной церквушки, солдаты выслушали обращение испанского офицера. Вивар объяснил, что идти на север не умно, поскольку противник охраняет подходы ко всем гаваням на северном побережье. Пытаться догнать британскую армию тоже глупо, поскольку это означает идти по пятам французов, которые могут в любой момент развернуться и захватить их в плен. Остается единственный путь – на юг, но вначале надо продвинуться на запад.

Шарп наблюдал за лицами стрелков. Когда они усердно и согласно закивали испанцу, сердце его сжалось от обиды и ненависти.

Поэтому сегодня, продолжал Вивар, им предстоит пересечь дорогу, по которой двигаются основные силы французов. Скорее всего ее не охраняют, но стрелкам следует быть готовыми к бою. Он уверен, что они будут воевать хорошо. Ведь они – знаменитые английские «зеленые куртки». Для него честь драться рядом с ними.

Шарп видел, что стрелки улыбались. Испанец говорил в непринужденной манере потомственного офицера, и на какое-то время Шарп возненавидел его тоже.

Стрелка Харпера в строю не было. По приказу Шарпа ирландцу стянули веревкой кисти рук и привязали к хвосту мула, которого майор экспроприировал у одного из крестьян. Мул тащил на себе огромный сундук, завернутый в промасленную ткань. Сундук охраняли четыре испанца. Они же, по молчаливому соглашению, сторожили арестованного.

– Он что, ирландец? – спросил Шарпа Вивар.

– Да.

– Мне нравятся ирландцы. Что вы собираетесь с ним делать?

– Не знаю.

Временами Шарпу хотелось просто пристрелить Харпера, но он понимал, что это обратит в ярость остальных стрелков. К тому же пойти против дисциплинарного устава и учинить самосуд было бы нарушением дисциплины столь же серьезным, как и проступок самого ирландца.

– Если его развязать, мы пойдем быстрее, не так ли? – спросил Вивар.

– А он убежит к французам?

– Дисциплина ваших людей меня не касается, – ответил испанец, давая понять, что Шарп развалил весь отряд.

Шарп знал, что майор его презирает, поскольку до сего момента видел со стороны Шарпа лишь полную неспособность к руководству, еще более очевидную на фоне собственного беспрекословного авторитета. Вивар не только вызволил британских солдат с фермы, но и защитил их от собственного офицера.

Шарп стоял в стороне, когда отряд строился для марша. Впереди шли испанцы, за ними – мул с сундуком, замыкали шествие стрелки. Шарп понимал, что ему следует выступить перед солдатами, проверить готовность, сделать что-нибудь подтверждающее его власть, но не мог заставить себя посмотреть в насмешливые глаза стрелков и потому отошел в сторону.

Майор Вивар опустился на колени перед священником, ожидая благословения. Позже он принял от священника небольшой предмет, разглядеть который Шарп не смог.

Ночь выдалась холодная. К вечеру слабый снег прекратился, небо на востоке очистилось от туч, высыпали яркие звезды. Ветер закручивал сухой снег в причудливые фигуры, скользящие над горной тропой, по которой брели, словно обреченные животные, солдаты. Тряпки защищали их лица от пронизывающего ветра, ранцы до крови натерли спины, но энергия майора Вивара была неистощима. Он мотался из головы в хвост колонны, подбадривал людей на испанском и английском языках и кричал, что они лучшие в мире солдаты. Его энтузиазм был заразителен, и Ричард Шарп с завистью отметил, что кавалеристы в красной форме боготворят своего офицера.

– Это галисианцы, – Вивар показал на своих всадников.

– Местные? – поинтересовался Шарп.

– Лучшие в Испании, – с откровенной гордостью произнес майор. – В Мадриде над нами смеются, считают деревенскими дураками. Но я предпочту вести в бой одного деревенского дурака, чем десять городских умников.

– Я из города, – мрачно произнес Шарп.

Вивар рассмеялся, но ничего не сказал. В полночь они пересекли ведущую к морю дорогу и увидели, что французы здесь уже прошли. Дорога была разбита колесами орудий. Вдоль обочин белыми горками лежали непогребенные тела. Противника не было видно, во всей долине не светилось ни единого огонька, солдаты были одни среди холода и снега.

Спустя час они вышли к реке. По берегам росли приземистые дубы. Вивар долго брел вдоль реки на восток, пока не нашел мелководье. Ледяная вода неслась над камнями и галькой, по которым можно было перейти на другой берег. Но прежде чем первый солдат ступил на камень, Вивар достал из ранца небольшой флакончик, открутил пробку и плеснул в реку немного жидкости.

– Теперь не опасно.

– А раньше было опасно? – заинтригованно переспросил Шарп.

– Это святая вода, лейтенант. Ее дал мне деревенский священник. – Вивар посчитал объяснение исчерпывающим, но Шарп хотел знать больше.

– Духи воды, – совершенно серьезно пояснил испанец. – Они обитают во всех водоемах, лейтенант. Если их не отпугнуть, они могут увести нас с пути.

– Привидения? – изумленно спросил Шарп.

– Нет. Привидения обречены на вечные скитания; это несчастные души нарушивших при жизни Святое Писание. Духи воды никогда не были людьми. Духи воды, – майор пожал плечами, – это что-то вроде бобров или речных крыс. Одним словом, речные существа. У вас в Англии наверняка есть подобные.

– Я об этом не слышал.

Вивар смутился и осенил себя крестом.

– Вы готовы?

Благополучно избежав злых духов, Шарп пересек бурный поток и наблюдал за тем, как реку переходят стрелки. Они старались на него не смотреть. Сержант Уильямс, тащивший ранец раненого стрелка, ступил в глубокую яму, лишь бы не оказаться на берегу рядом с лейтенантом.

Мула перевели через поток, и Шарп отметил, как заботятся испанцы о сундуке в промасленной ткани. Не иначе, подумал лейтенант, в нем хранятся одежда и вещи майора.

Привязанный к хвосту Харпер плюнул в сторону своего офицера. Шарп сделал вид, что не заметил.

– Теперь полезем вверх, – объявил Вивар с радостью, словно давно ждал, когда же путешествие станет труднее.

Солдаты начали подъем. Они пробирались по обледенелым камням, с деревьев на их головы сыпался снег, тропа становилась все круче и круче. Поднялся ветер, небо снова затянулось тучами.

Пошел мелкий снег. Ветер обжигал укутанные в тряпье лица. Солдаты стонали от боли и усилий, но Вивару каким-то образом удавалось вести их вперед.

– Вверх, вверх, ребята! Где не пройдет кавалерия, а? Давай, давай! Тут наверняка поблизости ангелы!.. Что это с тобой. Маркое? Твой отец плясал бы на этом склоне, хотя он раза в два постарше тебя. Или хотите, чтобы англичане подумали, что испанцы – слабаки? Позор! Вверх!

К рассвету они добрались до седловины. Вивар привел измученных солдат к закиданной лавровыми ветками пещере.

– Здесь я убил медведя, – гордо сообщил он Шарпу. – Мне было двенадцать лет, и отец послал меня на медведя одного.

Вивар отломил ветку и передал ее разводящему костер кавалеристу.

– Это было двадцать лет назад. – В его голосе прозвучало удивление по поводу того, что прошло так много лет.

Шарп отметил, что испанец был его одногодок. Благодаря своему происхождению он уже дослужился до майора, в то время как вышедший из трущоб Шарп лишь волей случая стал лейтенантом. Он всегда сомневался, что его повысят в звании, а теперь, после всего, что произошло со стрелками, не был уверен, что заслуживает повышения.

Вивар наблюдал, как сундук сняли с мула и отнесли ко входу в пещеру. Затем он присел рядом и осторожно погладил горбатую крышку. Шарп заметил, что испанец обращается с сундуком как со святыней. Вряд ли человек, прошедший через ледяной ад, станет так боготворить ящик с одеждой, подумал Шарп.

– Что в нем? – спросил он испанца.

– Бумаги, – ответил Вивар, глядя в светлеющее небо. – В современной войне не обойтись без бумаг, вы согласны?

По тону майора Шарп понял, что дальнейшие расспросы излишни.

Вивар снял папаху и осторожно вытащил заложенную за подкладку недокуренную сигару. Смущенный, что не может предложить сигару Шарпу, майор пожал плечами и высек пламя из трутницы. Острый запах табака терзал ноздри лейтенанта.

– Я приберегал ее, – сказал Вивар, – до тех пор, пока не окажусь близко от дома.

– Мы находимся близко от вашего дома?

Вивар обвел сигарой окрестности:

– Мой отец владел этими землями.

– Мы идем к вам?

– Вначале я выведу вас на безопасную дорогу на юг.

Заинтригованный, как все бедняки в присутствии богачей, Шарп поинтересовался:

– А у вас большой дом?

– Какой именно дом вы имеете в виду? – сухо спросил Вивар. – У меня их три, все большие. Есть заброшенный замок, есть поместье в Орансе, есть дом в деревне. Все они принадлежат моему брату, но Томас никогда не любил Галисию. Он предпочитает жить среди интриг и знати. С его согласия я называю эти дома моими.

– Вам везет, – вырвалось у Шарпа.

– Жить в большом доме? – Вивар покачал головой. – Ваш дом, может быть, выглядит скромнее, но по крайней мере вы имеете право назвать его своим. Мой же находится на территории, захваченной французами. – Он посмотрел на сгорбившегося под мокрым снегом стрелка Харпера: – Точно так же, как его дом находится в стране, захваченной англичанами.

Неожиданная враждебность неприятно удивила Шарпа, начавшего проникаться к испанцу уважением. Очевидно, Вивар и сам почувствовал, что перебрал, ибо тут же печально добавил:

– Поймите меня правильно. Мать моей жены была ирландка. Ее семья бежала в эти края, спасаясь от преследования.

– Вот как вы выучили язык!

– Да, учителя были хорошие. – Вивар затянулся сигарой. Подтаявший от костра в пещере ком снега свалился с верхушки камня. – Мой отец считал, что мы должны говорить на языке врага. Даже странно, что мы с вами оказались союзниками, не правда ли? Меня с детства учили, что англичане – варвары, враги истинной веры и Господа. И вот приходится убеждать себя, что мы с вами – друзья.

– По крайней мере, у нас общий враг, – сказал Шарп.

– Пожалуй, это лучше передает суть дела, – согласился испанец.

Наступило неловкое молчание. Дым от сигары Вивара растворялся в утреннем тумане. Не выдержав давящего молчания, Шарп поинтересовался, в каком из трех домов ждет майора его супруга.

Вивар долго не отвечал, а когда наконец заговорил, голос его был мрачен, как окружающий пейзаж:

– Моя жена умерла семь лет назад. Я находился на службе во Флориде, когда ее унесла желтая лихорадка.

Как и большинство людей в такой ситуации, Шарп растерялся.

– Простите, – неуклюже пробормотал он.

– Вместе с ней умерли, – печально добавил Вивар, – двое моих малышей. Я надеялся, что мой сын тоже придет сюда убить своего первого медведя, но Господь распорядился иначе.

Последовало еще более неловкое молчание.

– А вы, лейтенант? Вы женаты?

– Я не могу себе этого позволить.

– Тогда найдите состоятельную женщину, – с суровой прямотой сказал майор.

– Ни одна состоятельная женщина не согласится стать моей женой, – ответил Шарп и, увидев недоумение на лице Вивара, добавил: – Не в той семье я родился, майор. Моя мать была продажной женщиной. Вы называете таких шлюхами.

– Я знаю это слово, лейтенант, – тон майора был ровен, но в нем слышалось презрение. – Я вам верю, – добавил испанец, помолчав.

Намек на то, что он мог и соврать, взбесил лейтенанта.

– Почему, черт побери, меня должно волновать, верите вы мне или нет?

– Совершенно не должно. – Вивар аккуратно спрятал остатки сигары и откинулся на сундук. – Вы подежурьте, а я часок посплю.

Испанец надвинул папаху на глаза, и Шарп увидел приколотую к гербу испачканную веточку розмарина. Подобные веточки были у всех кавалеристов Вивара, и Шарп решил, что это полковая традиция.

Внизу зашевелился арестованный ирландец. Шарп очень надеялся, что холод пронимает Харпера до костей, а поломанный нос под заледеневшим шарфом причиняет ему невыносимые страдания. Словно почувствовав его злобные мысли, Харпер поднял голову и посмотрел на офицера из-под побелевших от мороза бровей. Перехватив его взгляд, Шарп понял, что пока Харпер жив и ночи темные, ему нельзя расслабляться.

* * *

После рассвета сыпавшая с неба крупа превратилась в затяжной дождь. Дождь размыл сугробы, унес снег с деревьев, и сверкающий мир стал серым, промозглым и унылым. Сундук погрузили на мула, охрана выстроилась по бокам. Харпера, ненадолго запущенного в пещеру, снова привязали к хвосту.

Теперь идти предстояло вниз. В гигантском ущелье солдаты казались крошечными темными точками. Впереди простиралось еще более широкое и глубокое ущелье, пересекающее первое. В огромной котловине свирепствовал ветер.

– Мы пересечем это ущелье, – объяснял Вивар, – поднимемся на те горы, затем выйдем на путь пилигримов. Оттуда вы сможете пройти на запад, где пролегают дороги к побережью.

Прежде чем спуститься в ущелье, офицеры внимательно осмотрели его в подзорные трубы. Ничто не нарушало серой монотонности ландшафта.

– Что такое путь пилигримов? – спросил Шарп.

– Дорога в Сантьяго-де-Компостела. Слышали об этом месте?

– Никогда.

– А о святом Иакове вы слышали? – Неосведомленность Шарпа явно раздражала испанца.

– Предположим.

– Он был апостолом, лейтенант. Его похоронили в Сантьяго-де-Компостела. Он считается покровителем Испании. В старые времена тысячи и тысячи христиан стекались к его мощам. Не только испанцы, но и приверженцы Христа со всего мира.

– В старые времена? – переспросил Шарп.

– Паломничество продолжается, но мир уже не тот, что прежде. Дьявол набирает силу, лейтенант.

Они перебрались через ручей. Шарп обратил внимание, что на этот раз Вивар ничем не предостерегся от обитающих в воде духов. На его вопрос испанец ответил, что духи опасны только ночью.

Шарп усмехнулся.

– Я тысячу раз перебирался через реки ночью, и никогда ничего не случалось.

– Этого вы не знаете. Может быть, вы тысячу раз выбирали неверный путь. Слепому тяжело представить цвет!

– Неприятности могут произойти только с тем, кто верит в духов. А я в них не верю.

Вивар сплюнул вправо и влево, чтобы не навлечь беду.

– Знаете, как Вольтер назвал англичан?

Шарп никогда не слышал о Вольтере, однако офицерское звание обязывало скрывать невежество.

– Уверен, он нами восхищался.

Вивар презрительно хмыкнул.

– Вольтер говорил, что англичане – народ без Бога. Думаю, что он прав. Вы верите в Бога, лейтенант?

– Никогда над этим не задумывался.

– Почему же вы никогда не думали о Боге? – в ужасе воскликнул испанец.

– А почему, черт побери, я должен о нем думать?

– Да хотя бы потому, что без Бога нет ничего. Ничего, ничего, ничего! – Страстность испанца граничила с яростью. – Ничего! – выкрикнул он еще раз. Солдаты повернулись посмотреть, что могло вызвать такой взрыв эмоций.

Офицеры в неловком молчании брели по подтаявшему снегу. Дождь успел промыть в нем грязные желтые протоки. В двух милях справа лежала какая-то деревенька, но Вивар торопился и не хотел сворачивать. Они углубились в небольшой лесок, и Шарп удивился, что майор не выслал вперед разведку. Очевидно, испанец был абсолютно уверен, что французы не могут оказаться так далеко от главных дорог. Лейтенант решил не поднимать эту тему, поскольку отношения были и без того натянуты.

Они пересекли широкое ущелье и снова полезли в гору. Вивар выбирал знакомые с детства крутые и опасные тропы. Миновали гробницу, у которой Вивар перекрестился. Кавалеристы последовали его примеру; из зеленых курток перекрестился лишь ирландец. Всего же стрелков оставалось пятьдесят человек – пятьдесят бузотеров, которые будут ненавидеть Шарпа за то, что случилось с Харпером.

Очевидно, это понимал и сержант Уильямс, ибо, поравнявшись с лейтенантом, он с овечьим выражением лица пробормотал:

– Харпс не виноват, сэр.

– В чем?

– В том, что произошло вчера, сэр.

Шарп понимал, что сержант хочет помириться, но пережитый позор не давал ему покоя, и он резко сказал:

– Другими словами, вы все сговорились?

– Да, сэр.

– Все до единого сговорились убить офицера?

Уильямс втянул голову в плечи.

– Все было совсем не так, сэр.

– Не вздумай мне объяснять, как все было, свинья! – взорвался Шарп. – Если это так, вы все заслуживаете порки, несмотря на то, что ни у кого не хватило духу помочь Харперу.

Обвинение в трусости пришлось Уильямсу не по душе.

– Харпс настоял, чтобы никто не вмешивался, сэр. Он сказал, что между вами будет честная драка, или вообще ничего не будет.

Шарп был слишком зол, чтобы оценить неожиданное благородство бунтовщика.

– Что мне теперь, молиться на него?

Он понимал, что неправильно обращался со стрелками, совершенно неправильно, но понятия не имел, как следовало себя вести. Возможно, капитан Мюррей был прав. Офицером надо родиться, только происхождение дает ту легкость, с которой управляет людьми Вивар.

От обиды Шарп заорал на бредущих позади него стрелков:

– Не спотыкаться! Вы все-таки солдаты, будь оно проклято, а не церковные певчие. Поднимайте ноги! Шевелитесь!

Стрелки встрепенулись. Кто-то подал команду, и остальные подобрали ногу, сдвинули плечи и перешли на марш, какой под силу только легкой пехоте. Люди демонстрировали лейтенанту, что среди бойцов они по-прежнему лучшие. Своим мастерством они демонстрировали ему свое презрение. Увидев столь разительную перемену, майор Вивар снова развеселился. После того как зеленые куртки растолкали его кавалеристов и устремились вперед, он расхохотался и велел им угомониться и соблюдать порядок марша. Он все еще смеялся, когда его догнал Шарп.

– Вы ведете себя, как сержант, лейтенант, – сказал Вивар.

– А я и был сержантом. Лучшим сержантом во всей проклятой Богом армии!

Испанец растерялся.

– Вы были сержантом?

– Полагаете, сын шлюхи мог пойти в офицеры? Я был сержантом, а еще раньше рядовым.

Вивар смотрел на англичанина так, словно у того выросли рога.

– Не знал, что в вашей армии возможно выдвижение из солдат. – Гнев, который он испытывал по отношению к Шарпу час назад, сменился изумлением.

– Такое бывает редко. Люди вроде меня так и не становятся настоящими офицерами. За бестолковую храбрость нас производят в интенданты или инструкторы. Считается, что с этим мы справимся. Нам не доверяют командовать боем. – Шарп говорил с необычной горечью, словно решил излить душу опытному испанскому офицеру. – Они думают, что мы все равно сопьемся. Может оно и так.

Вивара, однако, интересовало другое.

– Значит, вам приходилось много воевать?

– В Индии. А в прошлом году в Португалии. Мнение Вивара о Шарпе менялось. До сих пор он считал англичанина застрявшим в лейтенантах стареющим неудачником, не способным купить или выслужить продвижения по службе. Теперь он понял, что Шарп и так продвинулся редким и недоступным для обычных людей способом.

– Вы любите воевать?

Вопрос показался Шарпу странным, но он постарался ответить на него как можно точнее:

– Ничего другого я не умею.

– В таком случае не сомневаюсь, что из вас получится отличный офицер, лейтенант. Предстоит немало сражений, прежде чем мы отправим Наполеона жариться в ад.

Они поднялись еще на одну милю, затем склон выровнялся. Теперь идти приходилось между гигантскими камнями, возвышающимися над дорогой. Проникшись симпатией к лейтенанту, Вивар рассказал, что здесь, среди орлиных гнезд, некогда произошла великая битва. По этой дороге шли мавры, а христиане устроили им засаду.

– Мы отбросили их назад, и вся дорога пропиталась кровью. – Вивар обвел взглядом скалы, словно в них еще звучали вопли гибнущих язычников. – Это произошло около девятисот лет назад. Каждый год жители деревни справляют мессу в честь великого события.

– Здесь есть деревня?

– До нее около мили. Там мы сможем отдохнуть.

Шарп отметил, какое замечательное место для засады этот глубокий каньон. Карабкающиеся по склону мавры не могли поднять головы, представляя собой идеальную мишень для стрел укрывшихся в камнях христиан.

– Почему вы решили, что французы нас не ждут? – Видя дружелюбие майора, Шарп задал давно тревожащий его вопрос. – Мы ведь не выслали пикеты.

– Потому что французы никогда не забирались так глубоко в Испанию, – доверительно сказал Вивар, – а если бы это произошло, местные жители отправили бы гонцов по всем дорогам, чтобы нас предупредить. Да мы бы и сами учуяли французских лошадей. Французы всегда пренебрежительно относились к кавалерийским лошадям и загоняют их до такой степени, что язвы под седлом и на крупе начинают вонять за полмили. Придет время, – энергично добавил Вивар, – и они забьют до смерти последнего коня. Тогда мы поездим по их паршивой стране!

Очевидно, эта мысль подняла его настроение. Майор обернулся к солдатам и громко крикнул:

– Еще немного, и отдых!

И тут из ущелья, где попались в засаду мавры, французы открыли огонь.

Глава 4

Увидев, что Вивар кинулся вправо от дороги, Шарп прыгнул влево. Огромный палаш, к которому он так и не успел привыкнуть, лязгнул о камень. В следующую секунду Шарп сорвал с плеча ружье и выдернул тряпку, прикрывающую пороховую полку от дождя. Французская пуля взрыхлила снег в двух дюймах справа, еще одна с треском ударилась в камень над его головой. Сзади завопил раненый.

Драгуны. Чертовы драгуны, будь они прокляты. Зеленые мундиры с розовыми отворотами. Без лошадей. Спешившиеся драгуны с короткими карабинами. Шарп пытался разобраться в навалившемся шуме и хаосе. Впереди поднимались серые, как талый снег, дымки выстрелов. Французы перегородили дорогу невысокой каменной баррикадой в шестидесяти шагах за устьем ущелья. С такого расстояния карабины были не опасны, урон причиняли драгуны, засевшие в скалах над дорогой.

Шарп перекатился на спину. Пуля с треском ударила в камень, где только что была его голова. Драгуны расстреливали отряд в том самом месте, где девятьсот лет назад попали в засаду мавры. Кавалеристы Вивара рассеялись. Попрятавшись за камнями, они пытались отстреливаться. Вивар кричал, стараясь организовать атаку на баррикаду. Шарп инстинктивно почувствовал, что французы только того и ждут. Недаром они соорудили завал не в самом устье ущелья, а за ним. Они заманивали отряд на плато, под длинные, прямые палаши кавалерии.

Шарп сознавал, что действует как обыкновенный стрелок, а не как офицер. Он нашел укрытие, выбрал мишень – но понятия не имеет, что происходит с его людьми!

Он выскочил из укрытия и побежал к середине ущелья. Растолкав сгрудившихся испанцев, Шарп увидел лежащего в луже крови мула. Животное хрипело и загребало ногами. Затем до лейтенанта дошло, что вокруг свистят пули и трещат выстрелы. Пули французов отскакивали от камней, отчего по всему ущелью стоял оглушительный треск.

На земле лежал стрелок. Струя крови изо рта окрасила снег вокруг его головы на добрый квадратный ярд. Англичане попрятались кто где мог и пытались вести огонь по засевшим среди камней драгунам. Шарп подумал, что французам следовало бы разместить больше людей на склонах, поскольку огонь не причинял попавшим в засаду особого вреда. Мысль оказалась такой неожиданной, что Шарп выпрямился и посмотрел вдаль.

Он был прав. На камнях едва хватало людей, чтобы прижать к земле их отряд. Уничтожение отводилось другим. Это вселяло надежду на спасение. По крайней мере, теперь Шарп знал, что ему следует делать. Он кинулся к середине дороги и принялся созывать солдат:

– Стрелки! Ко мне! Ко мне!

Никто из зеленых курток не пошевелился. Пуля ударила в снег позади Шарпа. Более привыкшие к палашам, чем к карабинам, драгуны целились высоко, что, в общем, мало утешало. Шарп снова выкрикнул команду, но стрелки предпочли не покидать укрытий. Тогда лейтенант вытащил первого попавшегося из-за камня.

– Вон туда! Бегом марш! Ждать меня в конце ущелья. – Он принялся расшевеливать остальных. – Встать! Бегом! – Шарп пинками поднимал укрывшихся среди камней стрелков. – Сержант Уильямс!

– Сэр? – ответ прозвучал откуда-то издалека и снизу.

– Если мы здесь провозимся, нам конец! Стрелки! За мной!

Зеленые куртки последовали за лейтенантом. У Шарпа не было времени задуматься над иронией ситуации: люди, еще недавно пытавшиеся убить своего офицера, исполняли его приказы. Они почувствовали, что Шарп знает, что надо делать. Была и другая причина. Человек, которому они верили, выбыл из игры. Харпер по-прежнему был привязан к хвосту раненого мула.

– Быстрее! За мной!

Шарп пригнулся, когда над головой свистнула пуля, и повернул направо. Он вывел стрелков к самой горловине ущелья, где Вивар пытался выстроить в линию своих пеших кавалеристов. Когда-то, много лет назад, скала сорвалась вниз, оставив за собой полосу земли и каменной крошки. Несмотря на крутизну склона, ставшего еще более опасным из-за растаявшего снега, здесь можно было забраться наверх. Шарп полез по склону, пользуясь ружьем, как палкой. За ним двинулись его солдаты.

– Рассыпаться! – Шарп остановился на первом же ровном месте и сбросил с плеч мешающий ранец. – Вверх, за мной!

Кое-кто из стрелков уже сообразил, что от них требуется. Они должны взять штурмом крутой и скользкий склон, на вершине которого засели в камнях французы. Солдаты засомневались и остановились в поисках укрытия.

– Вперед! – ревел Шарп. – Цепью, вверх! – Голос лейтенанта перекрывал грохот пальбы. – Вперед! Цепью! Вперед!

Стрелки полезли вверх. Они не верили Шарпу, но в бою привыкли беспрекословно подчиняться приказам.

Шарп понимал, что остаться в ущелье означает гибель. Единственный выход из ловушки – прорыв на одном из флангов. Будут жертвы, несравнимые, однако, с ужасом кровавой бойни на дороге.

Шарп слышал, как Вивар прокричал что-то на испанском, но не остановился. Он будет делать так, как считает правильным. Неожиданно его охватил необъяснимый восторг боя. Здесь, среди удушливого порохового дыма, он чувствовал себя дома. Так он прожил последние шестнадцать лет. Другие учились пахать землю или строгать доски; он же научился обращаться с ружьем и штуцером, палашом и штыком, научился атаковать неприятельский фланг и брать штурмом укрепления. Он познал страх и научился обращать в свою пользу страх неприятеля.

Высоко вверху, четко вырисовываясь на фоне серых облаков, французский офицер перестраивал своих людей для отражения неожиданной атаки. Пешие драгуны, разместившиеся по гребню горы, должны были сдвинуться вправо, чтобы спасти фланг. Они засуетились, выстрелы с их стороны стали реже.

– Мне нужна огневая поддержка! – кричал Шарп, пробиваясь наверх. – Огонь!

Сзади, как награда, затрещали ружья. Стрелки делали то, чему их учили: пока один совершал перебежку, второй стрелял. Теперь и французы, лихорадочно меняющие свои позиции, слышали вокруг себя свист пуль. Французы не любили штуцера, предпочитая быстро перезаряжающиеся гладкоствольные ружья, но в точности боя те значительно уступали винтовкам Бейкера, состоящим на вооружении английских стрелков.

Шарп услышал, как мимо прошла пуля. Стреляли, похоже, из штуцера, а не из ружья. Времени на страх не оставалось, хотя опасность погибнуть от руки своих была велика. По службе в Индии Шарп помнил много случаев, когда нелюбимого офицера убивали в спину.

– Быстрее! Быстрее! Влево!

Шарп рисковал. Он интуитивно чувствовал, что на скалах французы поставили мало драгун, ровно столько, чтобы прижать неприятеля стрельбой к камням. Сейчас он еще больше растягивал их линию.

Впереди между скал мелькнуло усатое лицо, обрамленное нелепыми косицами. Лицо скрылось за облачком дыма, пуля ударила в снег, и Шарп вздрогнул. Сомнений быть не могло: пуля из винтовки Бейкера. До него неожиданно дошло, что перед ним те же самые драгуны, которые уничтожили у моста четыре роты Даннета. Сейчас они стреляют из трофейных английских ружей. Мысль о недавнем поражении придала Шарпу сил и злости.

Лейтенант повернулся к центру растянутой цепи противника и вытащил свой новый палаш. Ружье он оставил где-то на склоне. Офицерский палаш делал его мишенью для драгун. Но теперь он хотел, чтобы его видели свои.

После подъема ноги невыносимо болели, каждый шаг на скользком склоне давался с трудом. Ярость помогла ему взобраться наверх, сейчас же Шарпа сковал страх. Он настолько запыхался, что не мог уже выкрикивать команды. Неожиданно он понял, что погибнет. Погибнет, потому что даже драгун не промахнется с такого расстояния. И все-таки он продолжал лезть вверх. Следовало во что бы то ни стало подавить один из флангов засады, что дало бы возможность вырваться людям Вивара. Сердце Шарпа выскакивало из груди, мышцы горели, синяки ныли, и он думал, успеет ли почувствовать удар пули, которая его прикончит, или мертвое тело сразу полетит вниз, истекая кровью, на грязь и талый снег. По крайней мере, стрелки увидят, что он не трус. Он покажет этим ублюдкам, как погибают настоящие солдаты.

Снизу донесся залп испанских ружей, затрубила труба... Его это не касалось. Весь мир сжался до нескольких ярдов грязи и камней, которые необходимо преодолеть. Он видел, как пуля влепилась в камень впереди, и понял, что кто-то из стрелков прикрывает его огнем. Он слышал, как зеленые куртки карабкаются за ним по склону, скользя и сквернословя. Шарп уже различал среди камней бледно-зеленые мундиры драгун. Прямо перед ним грохнул карабин и поднялось облако дыма. Лейтенант метнулся в сторону. Уши заложило. Некоторое время Шарп не мог сообразить, убит он или нет, потом левый сапог нашел твердую опору, и он из последних сил отчаянно кинулся вверх.

В него выстрелили сразу двое. Шарп дико завизжал. Это был крик ужаса, переходящий в яростный вой убийцы. Теперь Шарп ненавидел весь мир. Драгун с шомполом в руке испуганно попятился, и Шарп всадил ему между ребер огромный палаш, подарок капитана Мюррея. На какой-то момент тело сдавило лезвие, но Шарп провернул и выдернул оружие. Капли крови полетели в лицо французскому офицеру, бегущему на Шарпа с палашом в руке. Француз сделал выпад, однако Шарп уклонился и ударил противника в лицо тяжелой гардой своего палаша. Хрустнула кость, кровь залила лицо офицера, и он упал на землю. Шарп размахнулся и еще раз ударил его гардой в лицо. Мимо пробежал стрелок. Примкнутый к ружью штык был уже в крови. Еще один стрелок перескочил через камни, за которыми укрывались драгуны.

Перехватив палаш, Шарп пригвоздил француза к земле и огляделся. Внизу на склоне застыли две фигурки стрелков в зеленых куртках. Издалека они напоминали разодранных тряпичных кукол. Слева прогремел выстрел карабина. Ветер мгновенно снес облако дыма, перепуганный драгун развернулся и бросился бежать. Сержант Уильямс выстрелил ему в спину, после чего со страшным криком заколол штыком. Зеленые куртки, как стая волков, неслись по залитому кровью снегу. Их лица были перепачканы порохом, губы растянуты в диком крике. Не принимая боя, драгуны обратились в бегство.

Просвистело несколько пуль, выпущенных французами, засевшими на противоположном склоне ущелья. Один из стрелков дернулся, упал, попытался встать и захаркал кровью.

– Сержант Уильямс! Перестрелять этих ублюдков! – Шарп показал на противоположный склон. – Не давать им поднять головы!

– Слушаюсь, сэр!

Внизу снова затрубил горн, и Шарп подбежал к склону, который только что взял штурмом. Внизу Вивар выстроил своих людей для атаки на баррикаду, но французы это предвидели. Слева изготавливался к атаке эскадрон конных драгун.

– Ты! – Шарп схватил пробегающего мимо стрелка. – Ты тоже! И ты! Огонь вон по тем сволочам!

Стрелки открыли пальбу по кавалеристам.

– Целиться ниже! – заревел Шарп. – Ниже!

Лошадь упала на землю. Сраженный пулей всадник вылетел из седла. Шарп увидел валяющееся среди камней ружье, поднял его, зарядил и выстрелил вниз. Сержант Уильямс с дюжиной стрелков вели огонь по противоположному склону. Остальные стреляли по кавалерии. Опрокинуть атакующих они не могли, но им удалось сбить их с темпа. Лошадь без седока крутилась в снегу, другая тащила за собой поперек линии атаки окровавленного хозяина.

Сообразив, что драгуны все равно изрубят редкую цепь испанцев, Вивар дал команду отступать в скалы. Французы тоже сообразили, что их атака обречена, и отозвали кавалерию. В скалах, без прикрытия сверху, всадники становились легкой мишенью для ружей противника.

Наступила патовая ситуация. Где-то ужасным, воющим голосом причитал раненый. Хромая лошадь хотела пристроиться к отступающему эскадрону, но упала. В снегу дымились ружейные пыжи. Шарп не знал, сколько прошло времени: два часа или две минуты. Только чувствовал, как холод, не ощущавшийся во время атаки, снова сковывает тело.

Гордый действиями стрелков, лейтенант сам себе улыбнулся. Все было сделано на невероятных скоростях, противник дрогнул, они перехватили инициативу.

Французы по-прежнему блокировали дорогу, но теперь стрелки Шарпа могли донимать огнем укрывшихся за невысокой баррикадой, что они и делали с радостью людей, мстящих за свой позор.

В ходе боя на горе в плен попали двое французов. Несчастных драгун затолкали в пещеру, которую охранял зверского вида стрелок. Шарп прикинул, что на каждом из склонов ущелья было не больше трех дюжин драгун. За баррикадой и в конной атаке он видел не более шестидесяти или семидесяти человек. Это означало, что перед ними располагался посланный на перехват небольшой отряд.

– Лейтенант! – крикнул снизу Вивар. Испанца не было видно из-за нагромождения камней.

– Я слушаю, майор!

– Сможете поддержать меня огнем, когда я атакую заграждение?

– У вас ничего не выйдет!

Шарп понимал, что, если Вивар пойдет на заграждение, во фланг ему тут же ударит кавалерия. Он уже видел, что делают с рассеянной пехотой конные драгуны, и боялся за касадорцев Вивара. Карабины никогда не были настоящим оружием драгун. Они полагались на мощь длинных прямых палашей и молили Бога, чтобы он послал самоуверенных дураков под их смертоносные клинки.

– Англичанин! – прокричал Вивар.

– Я слушаю, майор.

– Мне плевать на ваше мнение. Поддержите меня огнем!

– Придурок, – проворчал Шарп и скомандовал: – Прижать противника к земле! Огонь!

Солдаты Вивара кинулись в атаку колонной по три. В первый раз они атаковали цепью, сейчас Вивар выстроил своих людей наподобие живого тарана, которым хотел пробить баррикаду на дороге. Пешие кавалеристы не шли, а бежали в атаку. С баррикады поднялся дымок, стрелки Шарпа тоже открыли огонь.

Конные драгуны числом до сорока человек увидели, что неприятель вышел на открытое место. Всадники пришпорили коней и рысью понеслись в атаку. Вивар не обращал на них внимания. Один из испанцев упал, его товарищи засуетились над телом и перестроились. Высоко и резко протрубил горн, майор остановил своих людей и развернул их в сторону кавалерии.

Теперь Шарп сообразил, что планирует испанец. По смелости его план граничил с идиотизмом. Не обращая внимания на засевших на баррикаде драгун, он решил обрушить весь огонь на кавалерию. Майор был уверен в том, что стрелки подавят баррикаду. Шарп пошел вдоль цепи стрелков, выкрикивая им цели.

Увидев, как кто-то из стрелков выстрелил поспешно и не целясь, Шарп пнул его в ногу.

– А ну целься, дурень!

Шарп высматривал, не рассыпан ли рядом с солдатами порох – верный признак того, что они недосыпают его в ружье, дабы избежать сильной, как пинок мула, отдачи в плечо. Никто, однако, из стрелков не пользовался дешевой уловкой.

Двое солдат на правом фланге Вивара упали на землю. Кавалерия уже неслась во весь опор, из-под копыт летели комья грязного снега.

– Целиться! – прокричал Вивар с правого, самого близкого к баррикаде фланга. Он поднял палаш. – Ждать, еще ждать!

Ближе к дороге снежный покров был совсем тонким. Лошадиные копыта стучали по земле, занесенные клинки тускло блестели. Вновь протрубила труба, драгуны понеслись еще быстрее, кто-то уже выкрикнул боевой клич. Испанцы не выстроились в каре, полностью положившись на мощь ружейного залпа. Лишь самые дисциплинированные войска могли сохранять такой порядок при конной атаке.

– Огонь! – махнул палашом Вивар.

Прогремели испанские карабины. Лошади заметались. В окровавленный снег рухнуло несколько всадников. Кто-то страшно и дико визжал – Шарп не мог разобрать, человек это или лошадь. Затем вопли перекрыл боевой клич Вивара:

– Сантьяго! Сантьяго!

Галисианцы бросились в атаку. Они бежали к опрокинутой коннице.

– Господи Иисусе, – пробормотал стоящий рядом с Шарпом стрелок, – вот сумасшедшие!

Если это и было безумие, то замечательное. Стрелки Шарпа завороженно смотрели на испанцев, в то время как лейтенант метался вдоль цепи и, срывая голос, приказывал стрелять по баррикаде. Взглянув вниз, он увидел, что галисианцы побросали карабины и выхватили палаши. Они перепрыгивали через убитых лошадей и всаживали клинки в ошеломленных драгун. Некоторые хватали коней под уздцы и стаскивали всадников на землю.

Засевшие на баррикаде французы решили атаковать испанцев с фланга. Шарп закричал, предупреждая Вивара, но было ясно, что майор ничего не услышит.

Лейтенант развернулся:

– Сержант Уильямс! С этими людьми остаетесь здесь. Остальные – за мной! Вперед!

Стрелки понеслись вниз по склону. Их отчаянная атака должна была смять фланг драгун.

Увидев неприятеля, французы заметались и обратились в бегство. Солдаты Вивара брали пленных и отлавливали лишившихся всадников лошадей. Бой закончился. Попавший в засаду малочисленный отряд вырвал невозможную победу. Снег провонял кровью и дымом.

Неожиданно за спиной Шарпа, в дальнем конце каньона, раздалась стрельба.

Вивар резко обернулся. Лицо его посерело.

– Лейтенант, – прохрипел он, указывая в даль ущелья.

Шарп обернулся. Он видел, как сержант Уильямс перенес огонь на другой конец ущелья и понял, что оттуда идут в атаку драгуны, отрезавшие их отход. Не дождавшись панического отступления солдат Вивара и Шарпа, они решили напасть на врага сзади.

И были остановлены одним человеком. Стрелок Харпер залег за тушей мула и из брошенного кем-то ружья сдерживал продвижение французов. Освобождаясь от веревок, он глубоко порезал себе руки, но, несмотря на раны, быстро перезаряжал ружье и стрелял с поразительной точностью. Мастерство ирландца подтверждали мертвая французская лошадь и раненый драгун. Харпер выкрикивал гэльские угрозы и предлагал драгунам приблизиться. Стрелок дико взглянул на подбежавшего Шарпа и снова прильнул к ружью.

Шарп расположил стрелков на дороге:

– Целься!

Впереди французов скакал егерь в красной накидке и черной меховой шапке. Рядом с ним был высокий человек в черной бурке и белых сапогах.

– Огонь! – закричал Шарп.

Грянул залп дюжины ружей. Пули с воем отскакивали от камней, несколько кавалеристов полетели на землю. Всадник в красном и всадник в черном не пострадали. Шарпу показалось, что они смотрят на него. Раздавшийся с вершины горы залп заставил их повернуть коней в укрытие. Стрелки разразились презрительными возгласами, но Шарп резко их оборвал:

– Перезаряжай!

Французы ускакали. Со свисающих с камней сосулек капала вода. Стонала раненая лошадь. В ущелье висел удушливый пороховой дым. Одного из стрелков вырвало кровью; откашлявшись, он тяжело вздохнул. Кто-то плакал. Раненую лошадь прикончили выстрелом, грохот которого далеко разнесло горное эхо.

За спиной Шарпа раздались шаги. Блас Вивар, минуя Шарпа, минуя стрелков, опустился на колени перед мулом и осторожно перерезал упряжь, которой был привязан к мертвому животному сундук. Выпрямившись, он посмотрел на Харпера и сказал:

– Ты спас его, мой друг.

– Спас что? – Было ясно, что ирландец понятия не имеет, как дорожил сундуком майор Вивар.

Испанец подошел к великану и поцеловал его в обе щеки. Кто-то из стрелков хмыкнул, но осекся, почувствовав торжественность момента.

– Ты спас его, – повторил Вивар со слезами на глазах. Затем он поднял сундук и пошел к своим солдатам.

Шарп побрел следом. Продрогшие и молчаливые стрелки собирались у дороги. Радость победы не чувствовалась. Далеко внизу, за завалом, которым французы перегородили ущелье, поднимался в небо столб серого дыма. В том месте была деревушка, и в сером, как тряпье нищего, дыме сквозило зловоние насилия и смерти.

На окровавленную землю черным снегом опускался пепел.

Глава 5

Жители деревни не смогли предупредить Вивара потому, что больше не было ни деревни, ни жителей. Очевидно, селение подожгли одновременно с началом боя в ущелье. Дома пылали вовсю. Зато трупы основательно промерзли.

Деревенька была маленькой и бедной. Крестьяне разводили коз и овец, которых пасли на плоскогорье. Домики стояли в окружении карликовых дубов и каштанов. На небольших огородах выращивали картофель. Сами же домики представляли собой жалкие лачуги с неизменными кучами навоза у дверей. Люди делили жилье с животными; стрелки Шарпа привыкли к подобному в Англии, и ностальгические воспоминания омрачили день.

Если только можно было еще больше омрачить картину убитых детей и младенцев, изнасилованных женщин, распятых мужчин. Сержанта Уильямса, вложившего свою лепту в ужасы жестокого мира, стошнило. Один из касадорцев повернулся к пленному французу и, прежде чем Вивар успел вымолвить хоть слово, выпустил ему кишки. Только после этого испанец издал вопль ненависти.

Вивар проигнорировал и вопль, и убийство. Вместо этого он подошел к Шарпу и неуместным официальным тоном произнес:

– Не согласитесь ли вы... – Продолжить, однако, майор не смог. Зловоние от сгоревших трупов было невыносимым. С трудом сглотнув слюну, он закончил: – Выставите пикеты, лейтенант, хорошо?

– Да, сэр.

По крайней мере, стрелки не будут видеть тела убитых детей и обгоревшие внутренности. От всей деревни остались лишь церковные стены, сложенные из камня. Деревянная крыша церкви еще пылала, столб дыма высоко поднимался над ущельем.

Шарп разместил часовых среди деревьев.

– Зачем они это сделали, сэр? – спросил Шарпа стрелок Додд, тихий спокойный человек.

Ответа лейтенант не знал.

Гэтейкер, мошенник и весельчак, невидящим взором уставился в пространство. Исаак Танг, загубивший хорошее образование джином, сморгнул, когда из деревни донесся леденящий душу крик. Сообразив, что кричал пленный француз, стрелок сплюнул, демонстрируя свое пренебрежение к происходящему.

Шарп шел дальше, расставляя часовых, пока не вышел один к огромным скалам, откуда ущелье просматривалось далеко на юг. Там он присел и посмотрел в огромное небо, обещавшее ухудшение погоды. Лейтенант до сих пор держал в руке палаш; теперь он механически сунул его в железные ножны. Липкое от крови лезвие застряло на полпути, и лейтенант с удивлением заметил, что пуля сплющила стенки ножен.

– Сэр?

Перед Шарпом стоял растрепанный сержант Уильямс.

– Да, сержант?

– Мы потеряли четверых, сэр.

Шарп выругал себя за то, что первый не поинтересовался потерями.

– Кого?

Уильямс перечислил убитых, имена которых ничего не сказали Шарпу.

– Я думал, потери будут больше, – задумчиво произнес лейтенант.

– Симс ранен, сэр. И Кэмерон. Есть еще раненые, но эти самые тяжелые. – Сержанта трясло.

Шарп пытался собраться с мыслями, но воспоминание об убитых детях не отпускало. Ему не раз приходилось видеть мертвых детей. Только за последние недели отступления замерзли не меньше десятка ребятишек, но ни один из них не был убит. Он видел, как детей бьют, пока не пойдет кровь, и ни разу не был свидетелем детоубийства. Как они могли такое сделать?

Обеспокоенный молчанием Шарпа, Уильямс пробормотал что-то насчет ручья, в котором стрелки могли бы наполнить фляги.

– Убедитесь вначале, что вода не отравлена, – кивнул Шарп.

– Конечно, сэр.

Шарп наконец взглянул на крепыша сержанта.

– А стрелки молодцы. Настоящие молодцы.

– Спасибо, сэр, – с облегчением произнес Уильямс и тут же вздрогнул, услышав донесшийся из деревни нечеловеческий вопль.

– Отлично сработали, – торопливо произнес сержант, словно стараясь отвлечь внимание от крика.

Шарп смотрел на юг, прикидывая, ждать ли от таких туч дождя или снега. Он вдруг вспомнил егеря в красной накидке и человека в черной бурке. Откуда снова взялись эти двое? Очевидно, они знали о приближении Вивара. А вот английских стрелков враг в расчет не принял. Шарп вспомнил, как на вершине горы мимо него пробежал первый солдат. Стрелок бежал со штыком наперевес, и Шарп сообразил, что это еще один его прокол. Он не приказывал примкнуть штыки, стрелки сделали это сами.

– Стрелки воевали отлично, – повторил Шарп. – Передайте им это.

– Сэр? – неуверенно произнес Уильямс. – Мне кажется, будет лучше, если вы сами им это скажете.

– Я? – Шарп резко повернулся к сержанту.

– Они старались ради вас, сэр.

Шарп молчал, и Уильямс смутился еще больше.

– Мы все старались. И надеялись, что вы...

– Что я? – вопрос прозвучал грубо, и Шарп это почувствовал. – Извините.

– Мы надеялись, что вы отпустите Харпса, сэр. Ребята его любят, а в армии всегда прощали провинившихся, если его товарищи хорошо сражались.

Злость на Харпера была слишком велика, чтобы немедленно удовлетворить просьбу.

– Я сам поблагодарю стрелков, сержант, – сказал Шарп и, помолчав, добавил: – Насчет Харпера я подумаю.

– Хорошо, сэр. – В голосе сержанта Уильямса звучала благодарность. Лейтенант впервые говорил с ним по-человечески.

Шарп тоже это почувствовал и растерялся. Он нервничал, командуя стрелками, боялся их неповиновения и не сознавал, что и они в свою очередь его боятся. Шарп знал, что он суровый человек; в то же время он всегда считал себя разумным и рассудительным. Взглянув на себя глазами Уильямса, он вдруг увидел весьма неприглядный образ: задиристый тип, унижающий собственных подчиненных. Именно таких он ненавидел больше всего в бытность свою солдатом. На лейтенанта нахлынуло ощущение вины за проступки, которые он совершил по отношению к стрелкам. Он захотел все исправить. Гордость не позволяла ему извиниться, и Шарп смущенно признался:

– Я не был уверен, что они полезут за мной на склон.

От изумления Уильямс закашлялся, после чего понимающе кивнул:

– Эти полезут, сэр. Здесь цвет батальона.

– Цвет? – Шарп не мог скрыть удивления.

– Пройдохи, понятное дело, – улыбнулся Уильямс. – Я к ним не отношусь. Я никогда не любил драться. Всегда надеялся, что сумею прожить чем-нибудь другим. – Сержант рассмеялся и добавил с восхищением: – Но наши парни, сэр, настоящие дьяволы. Если подумать, в этом есть резон. Я наблюдал за стрелками, когда лягушатники атаковали мост. Так вот, некоторые были готовы сразу сдаться. Но не наши, сэр. Наши думали, как прорваться с боем. Вам достались крутые парни. За исключением меня. Мне просто везет. А этим только дай подраться, и они пойдут за вами куда угодно.

– Они пошли и за тобой, – сказал Шарп. – Я видел тебя на горе. Ты хорошо сражался.

Уильямс потрогал нашивки на правом рукаве.

– Мне было бы стыдно за мое звание, сэр, если бы я этого не сделал. На самом деле все зависело от вас. Штурмовать склон было чертовски опасно. Но как все получилось!

Шарп пожал плечами, хотя в глубине души был польщен. Он нуждался в одобрении. Может, он и не родился офицером, но Бог свидетель, он родился солдатом. Сын шлюхи, лишенный Господа, и Господом проклятый солдат!

* * *

В деревне нашлись штыковые и совковые лопаты. В устье ущелья были выкопаны могилы для убитых французов.

Вивар и Шарп подошли к выдолбленным в мерзлой земле неглубоким ямам. Испанец остановился возле погибшего в кавалерийской атаке драгуна. Одежды на убитом уже не было. Тело драгуна побелело, как снег, зато обрамленное косицами лицо стало коричневым от солнца и ветра.

– Как вы называете эти хвостики? – неожиданно спросил Вивар.

– Косицы.

– Это их отличительный знак, – мрачно произнес испанец. – Принадлежность к элите.

– Как розмарин на шапках ваших солдат?

– Нет, ничего общего! – Майор ответил так резко, что несколько минут офицеры молча смотрели на мертвого врага.

Почувствовав неловкость, Шарп нарушил молчание:

– Никогда бы не поверил, что пешие кавалеристы могут остановить конную атаку.

Похвала пришлась майору по душе.

– Я бы тоже никогда не поверил, что пехота сможет взять этот склон. Это было глупо с вашей стороны, очень глупо и гораздо смелее, чем я мог вообще предположить. Я вам благодарен.

Как всегда растерявшись от похвалы, Шарп пожал плечами:

– Это все стрелки.

– Полагаю, они стремились отличиться в ваших глазах, – сказал Вивар, стараясь ободрить Шарпа. Видя, что англичанин молчит, майор выразительно добавил: – Солдаты всегда проявляют чудеса, когда знают, чего от них ждут. Сегодня вы показали, чего вы от них хотите, и они принесли победу.

Шарп пробормотал что-то насчет везения. Вивар проигнорировал это замечание.

– Они шли за вами, лейтенант, потому что знали, чего вы от них ждете. Солдаты всегда должны знать, чего хочет офицер. Я установил для своих касадорцев три правила. Нельзя воровать, кроме тех случаев, когда не своровать – значит погибнуть; о лошадях заботиться прежде чем о себе; и драться, как герои. Все. Три правила, но они работают. Поставьте перед людьми твердые условия, и они пойдут за вами куда угодно.

Стоя на продуваемом всеми ветрами плато, Шарп понял, что майор Вивар делает ему подарок. Испанец предлагал ему ключ к успеху.

Шарп улыбнулся.

– Спасибо.

– Правила, – продолжал Вивар, не обращая внимания на благодарность англичанина, – делают из людей настоящих солдат, а не таких ублюдков, – он пнул мертвого драгуна и содрогнулся. К могиле подтаскивали тела других убитых. – Я распоряжусь, чтобы кто-нибудь из моих смастерил деревянные кресты.

Шарп в очередной раз поразился испанцу. Только что пнул голый труп врага – и собирается поставить на его могилу крест.

– Это не из уважения, лейтенант, – сказал Вивар, видя его удивление.

– Нет?

– Я боюсь духов убитых. Кресты не позволят их грязным душам покинуть могилы. – Вивар плюнул на убитого. – Думаете, я дурак? Мне приходилось видеть потерянные души проклятых мертвецов, они похожи на миллионы свечей в ночном тумане. Их стенания куда страшнее, чем это, – он кивнул в сторону деревни, откуда донесся душераздирающий вопль. – За убийство детей они заслужили худшего.

Шарп не мог возразить майору. У него до сих пор не укладывалось в голове, как может солдат убить ребенка.

– Почему они это сделали?

Вивар отошел от трупов к краю небольшого плато, откуда их атаковали конные драгуны.

– Поначалу французы были нашими союзниками. Черт бы побрал нашу доверчивость, но мы их и пригласили. Они пришли, чтобы сражаться с нашими врагами португальцами, а потом захотели остаться. Решили, что Испания ослабла, разложилась и не в состоянии за себя постоять. – Вивар замолчал, глядя в огромное ущелье. – Может быть, они и правы. Мы разложились. Только не народ, лейтенант. Об этом даже не думайте. Правительство. – Майор плюнул. – Французы нас презирают. Считают перезревшим плодом. Может, и так. Наша армия? – Вивар обреченно пожал плечами. – Люди не могут хорошо сражаться под плохим командованием. Но народ не испорчен. Эта земля не испорчена! – Он топнул каблуком по снегу. – Это Испания, лейтенант, страна, любимая Богом, и Бог никогда ее не оставит. Как по-вашему, почему мы с вами сегодня победили?

Ответа на этот вопрос не требовалось, и Шарп промолчал.

Вивар смотрел вдаль. Над далекими горами темными пятнами обозначился дождь.

– Французы презирали нас, – вернулся он к прежней мысли. – Теперь они научились нас ненавидеть. Победа в Испании далась им нелегко. Здесь они познали горечь поражения. Мы заставили сдаться их армию под Бэйленом, а при осаде Сарагоссы жители просто издевались над ними. Этого они нам не простят. Теперь французы наводнили нашу страну войсками. Поняли, что нас легче уничтожить, чем победить.

– Зачем они убили детей? – Шарпа преследовали картины зверски истерзанных детских трупов.

Вивар поморщился.

– Вы привыкли сражаться против людей в форме, лейтенант. Вы узнаете врага по синему мундиру с золотыми нашивками. Это хорошая мишень для ваших стрелков. Но французы не знают, кто их враг. Врагом может стать любой человек с ножом, поэтому они так нас боятся. И разжигают свою ненависть до невиданных пределов. Они хотят, чтобы и Испания их боялась. Боялась вот такого. – Он обвел рукой дымящиеся развалины деревушки. – Они боятся нас и хотят, чтобы мы боялись их еще больше. Может быть, им удастся этого добиться.

Пессимизм не вязался с обликом непреклонного Бласа Вивара.

– Вы в самом деле так думаете? – спросил Шарп.

– Я думаю, что люди всегда будут бояться смерти своих детей. – Голос Вивара, пережившего подобное горе, звучал скорбно. – И все же у французов ничего не выйдет. Сейчас испанцы оплакивают своих детей и ищут надежду. Но если им предоставить эту надежду, хоть крошечный лучик, они поднимутся на бой!

Последние слова он прорычал, после чего виновато улыбнулся и посмотрел на Шарпа:

– Я хотел просить вас об одолжении.

– Разумеется.

– Ирландец, Патрик Харпер. Отпустите его.

– Отпустить? – Шарп растерялся не от просьбы как таковой, а от резкой перемены в манерах Вивара. Непреклонный и полный гнева мгновение назад, испанец вдруг стал робок и вежлив.

– Я понимаю, – поспешно добавил Вивар, – ирландец совершил тяжкий проступок. Он заслуживает, чтобы его запороли до полусмерти, а может, и большего, но он оказал мне неоценимую услугу.

Смущенный просительным тоном Вивара, Шарп пожал плечами:

– Разумеется.

– Я объясню ему, как нужно себя вести.

Шарп уже пришел к решению помиловать Харпера. Это следовало сделать хотя бы для того, чтобы доказать собственную рассудительность сержанту Уильямсу.

– Честно говоря, я его уже освободил, – признался майор Вивар, – но я должен был в любом случае заручиться вашим согласием. – Видя, что Шарп не протестует, майор улыбнулся и поднял с земли французскую каску. Потом сорвал чехол, которым был обшит медный корпус, чтобы блеск не выдал расположение драгуна. – Хорошая игрушка, – презрительно заметил он, – хорошо будет смотреться после войны где-нибудь на лестнице.

Погнутая драгунская каска Шарпа не интересовала. До него дошло, что «неоценимая услуга» заключалась в том, что Харпер не дал французам захватить сундук. Он вспомнил, какой ужас исказил лицо испанца, когда ящик оказался под угрозой. На Шарпа снизошло озарение. Егерь преследовал Вивара, и эта погоня привела драгун к арьергарду английской армии. Они походя разбили четыре роты стрелков и понеслись дальше – но не за отступающей армией, а за сундуком.

– Что внутри, майор? – с вызовом спросил Шарп.

– Бумаги, я уже говорил, – равнодушно ответил Вивар, срывая с каски последнюю полоску материи.

– Французы пришли сюда за сундуком.

– Пленные показали, что пришли за едой. Уверен, они говорят правду, лейтенант. Перед лицом смерти люди редко врут, а все они твердили одно и то же. Это фуражный отряд. – Вивар протер каску рукавом и протянул для осмотра Шарпу. – Обратите внимание на низкое качество работы. Как крепится ремешок.

– Они пришли за сундуком, не так ли? Они гнались за вами и знали, что вам надо пересечь эти горы?

Вивар нахмурился.

– Не нравится мне эта каска. Думаю, найду и получше, пока идет война.

– Это те же самые драгуны, которые напали на наш арьергард. Нам повезло, что они не прислали сюда весь полк, майор!

– Пленные показали, что сюда смогли добраться только те, у кого были хорошие лошади. Уверяю вас, им нужны еда и фураж. По словам пленных, деревни в предгорье разграблены дотла, поэтому им приходится забираться все выше.

– Что в сундуке, майор? – настойчиво повторил Шарп.

– Любопытство! – воскликнул Вивар и повернулся в сторону деревни. – Любопытство! – повторил он и, размахнувшись, далеко забросил медную каску. Сверкнув в небе, каска с грохотом покатилась по крутому каменистому склону. – Любопытство, лейтенант, это английская болезнь, которая часто приводит к смерти. Избегайте ее!

К вечеру все догорело, кроме дома, где расположились солдаты Вивара. Они жарили на длинных палашах куски конского мяса. Стрелки Шарпа жарили конину на шомполах. К общему облегчению, убитых селян похоронили. Пикеты были подтянуты к самому краю деревни. Часовые дрожали от пронизывающего ветра. С наступлением темноты дождь утих. К ночи ветер разогнал тучи; на талый снег упал бледный лунный свет, отчего пейзаж приобрел зловещий вид. Где-то в горах завыл волк.

Зеленые куртки стояли на посту первую половину ночи. Ближе к полуночи Шарп обошел деревню и перекинулся с каждым стрелком несколькими неуклюжими фразами. Разговор не клеился, стрелки не могли забыть то утро, когда сговорились убить своего офицера. Самые разговорчивые – Уэлшмэн и Дженкинс – поинтересовались, где находится армия сэра Джона Мура.

– Бог ее знает, – сказал Шарп. – Далеко.

– Она разбита, сэр?

– Может быть.

– Но ведь и Наполеон ушел? – В вопросе звучала надежда, словно отсутствие императора каким-то образом могло облегчить участь стрелков.

– Говорят, ушел.

По слухам, Наполеон действительно покинул Испанию, что не давало особого повода для оптимизма. Вражеские армии были разгромлены, добить Испанию и Португалию вполне могли и его маршалы, завоевавшие всю Европу.

Шарп миновал сгоревшие дома. Подошва его правого сапога окончательно отвалилась, брюки болтались, как на вешалке. Ножны он починил, зато форма годилась только для огородного пугала.

Лейтенант вышел к тому месту, где дорога круто поднималась вверх. Рядом протекал ручей, когда-то у большого камня деревенские женщины устраивали стирку. Здесь же размещался пост из трех человек.

– Что-нибудь видите?

– Ничего, сэр. Спокойно, как в высохшей пивной бочке.

Из тени поднялся гигант ирландец. Мужчины уставились друг на друга, потом Харпер неуклюже стянул с головы кивер и отсалютовал:

– Простите, сэр.

– Ничего.

– Майор говорил со мной, да. Мы малость струхнули, понимаете, сэр, и...

– Я сказал, ничего!

Харпер кивнул. Сломанный нос распух, и Шарп понял, что прямым он уже никогда не будет. Огромный ирландец улыбнулся:

– Если позволите мне так выразиться, сэр, удар у вас как у быка.

Шутка означала примирение, но память о драке на разрушенной ферме была слишком болезненной, и Шарп огрызнулся:

– Я снял тебя с чертовски острого крюка, стрелок Харпер. Это вовсе не означает, что ты можешь молоть все, что придет в твою дурную голову. Надевай кивер и принимайся за дело.

Шарп развернулся и зашагал прочь, готовый мгновенно кинуться назад, если раздастся хоть один оскорбительный звук. У Харпера хватило ума промолчать. Лишь ветер свистел в ветвях деревьев и раздувал костер, унося искры высоко в небо.

Шарп приблизился к огню, надеясь высушить промокшую одежду. Ему показалось, что он опять поступил неправильно; шутку следовало принять. Ирландец хотел помириться, а он снова закусил удила от гордыни.

– Вам надо поспать, сэр! – Пламя осветило сержанта Уильямса. – Я присмотрю за ребятами.

– Мне не уснуть.

– Понимаю. Как подумаешь о мертвых крошках, так сон и проходит.

– Да.

– Ублюдки, – сказал Уильямс. – Там была одна младше, чем моя Мэри.

– А сколько твоей?

– Пять лет, сэр. Хорошенькая. Не в отца.

Шарп улыбнулся.

– Твоя жена не поехала за тобой в Испанию?

– Нет, сэр. Работает в пекарне у своего папаши. Не сильно он радовался, когда она вышла за солдата. Да и когда они рады?

– Это точно.

Сержант потянулся.

– Зато будет что рассказать, когда вернусь в Спайталфилдз. – Он помолчал, очевидно, вспоминая дом. – Веселенькие истории.

– Например?

– Ну, например, как эти ублюдки забрались в такую глушь, чтобы пополнить запасы. Так ведь сказал майор?

– Да.

Французы добывали пропитание грабежами и воровством, но Уильямс, как и Шарп, не мог поверить, чтобы драгуны забрались в такую дыру, в то время как в долинах было полно соблазнительных местечек.

– Кстати, это они атаковали нас на дороге, – сказал Шарп. В некотором смысле это сыграло на руку стрелкам, ибо французы, взявшие в качестве трофеев немало английских ружей, не смогли толком воспользоваться незнакомым оружием.

Сержант Уильямс кивнул.

– Сволочь в красной накидке, правильно?

– Да. И тип в черном.

– По-моему, им нужен ящик, который тащат с собой испанцы. – Уильямс понизил голос, словно его мог услышать кто-то из касадорцев: – В таких сундуках обычно возят бриллианты, верно? Думаю, здесь может оказаться королевское золотишко.

– Майор Вивар сказал, что в нем бумаги.

– Бумаги! – насмешливо повторил сержант Уильямс.

– Нас это не касается, – сказал Шарп. – Любопытство – опасная болезнь. Советую никого не расспрашивать. Майор не любит, когда лезут не в свои дела.

– Слушаю, сэр, – протянул Уильямс, разочарованный равнодушием лейтенанта.

Но Шарп лишь маскировал собственное недоверие. Спустя несколько минут после ничего не значащего разговора он пожелал сержанту спокойной ночи и медленно пошел в сторону церкви. Он усвоил эту бесшумную походку еще с детства, в лондонских трущобах, где чтобы выжить, ребенок должен был воровать. Обойдя вокруг церкви, он замер у дверей. Кроме потрескивания костра и шума ветра не доносилось ни звука. Шарп продолжал вслушиваться, надеясь уловить хоть единое колебание воздуха внутри каменного здания. Ничего. Он чувствовал запах обвалившихся и сгоревших бревен внутри церкви, но людей там не было. Ближайшие испанцы спали, завернувшись в плащи в тридцати шагах от церкви.

Двери были распахнуты. Шарп скользнул внутрь и снова замер.

Святое место заливал лунный свет. Стены почернели от копоти, но люди Вивара уже расчистили от обгоревших бревен ведущие к алтарю ступеньки. На самой последней, черный, как стены церкви, стоял сундук.

Шарп ждал. Он оглядел всю церковь, стараясь уловить малейшее движение. Все было спокойно. В южной стене имелось небольшое черное окошко, единственное во всем здании. Через него ничего не было видно, и Шарп предположил, что оно выходит в чулан или глубокую нишу.

Лейтенант прошел между сгоревшими бревнами. Некоторые еще тлели. Один раз отставшая подошва зацепилась за головешку, но это был единственный звук, который он произвел.

Приблизившись к ступенькам алтаря, Шарп опустился на корточки. На крышке сундука лежали свернутые агатовые четки, в лунном свете сияло крошечное распятие. Там, внутри, хранится то, что привело в эту замерзшую глушь французских солдат. Вивар утверждал, что это бумаги, но даже самый религиозный человек не станет охранять бумаги при помощи распятия.

Сундук был обшит промасленным чехлом. Во время боя в него попали две пули. Шарп просунул пальцы в пробитую ткань, нащупал застрявшие пули и гладкую поверхность дерева. Он прощупывал форму и положение засовов и замков под чехлом. Замки были старинные, такие за несколько секунд можно открыть штифтом от ружья.

Глядя на сундук, лейтенант покачивался с носка на пятку. Четыре стрелка отдали за него свои жизни, многим еще предстояло погибнуть, и это, решил Шарп, дает ему право выяснить, что находится внутри. Он понимал, что скрыть взлом не удастся, но он и не собирался ничего красть.

Из кармана куртки он вытащил складной нож, которым пользовался во время еды. Вытащив лезвие, наклонился, чтобы разрезать чехол.

– Посмей прикоснуться, англичанин, и ты умрешь.

Шарп резко повернулся вправо. Из темного окошечка послышался щелчок взведенного пистолета.

– Майор?

– Из таких окон больные следят за мессой, лейтенант, – донесся из темноты голос Вивара. – Идеальное место для часового.

– Что здесь охранять?

– Бумаги, – холодно произнес Вивар. – Положите нож, лейтенант, и оставайтесь на месте.

Шарп повиновался. Спустя мгновение майор возник в дверях церкви.

– Больше так не делайте, лейтенант. Я убью любого, кто прикоснется к ящику.

Шарп чувствовал себя как пойманный сторожем мальчишка, но тем не менее вызывающе бросил:

– Из-за бумаг?

– Из-за бумаг, – устало сказал Вивар и посмотрел на небо, по которому стремительно неслись серебристые облака. – Неподходящая для убийства ночь, лейтенант. Духи мертвых и без того разгулялись. Думаю, вам следует поспать. Утром предстоит долгий путь.

Шарп потупился и прошел мимо майора к дверям. На пороге он на секунду остановился, чтобы еще раз взглянуть на сундук. Вивар повернулся к нему спиной и опустился на колени перед своим загадочным ящиком.

Смущенный видом молящегося человека, Шарп замер.

– Да, лейтенант? – спросил майор, не оборачиваясь.

– Что сказали пленные про человека в красной накидке? Про егеря, который их сюда привел?

– Ничего, лейтенант. – Голос испанца был полон терпения, словно он говорил с капризным ребенком. – Я не догадался их спросить.

– А человек в черном? Гражданский?

Вивар ответил не сразу.

– Знает ли волк клички гончих?

– Кто он, майор?

Тихонько щелкнули четки.

– Спокойной ночи, лейтенант.

Шарп понял, что не добьется ответа ни на один вопрос. Он прикрыл обгорелую дверь, улегся на холодную голую землю и стал слушать, как шумит ветер в полной привидений ночи. Где-то завыл волк, одна из пленных лошадей слабо заржала. В церкви молился человек.

Шарп уснул.

Глава 6

Касадорцы и стрелки продолжали путь на запад. Опасаясь французских драгун, Вивар избегал легких дорог паломников и выбирал труднопроходимые горные тропы. Дорога, если ее можно было так назвать, вилась между скал, пересекая взбухшие от талой воды и бесконечных дождей ручьи. Дожди окончательно размыли и без того скользкие тропы. Раненых и подхвативших лихорадку везли захваченные в бою французские лошади, но вести самих лошадей приходилось с величайшей осторожностью. К седлу одной из лошадей был приторочен сундук.

Французы не появлялись. Шарп ожидал увидеть силуэты драгун в первые же дни марша, но егерь и его люди, похоже, пропали. Обитатели редких горных сел уверяли Вивара, что не видели никаких французов. Некоторые вообще не знали, что идет война, и враждебно смотрели на говорящих на неведомом языке стрелков.

– Себя бы послушали, – смеялся Вивар, намекая на причудливый местный диалект. Он объяснял крестьянам, что людей в изодранных зеленых куртках бояться не надо.

Спустя несколько дней, уверившись в том, что французы сбились со следа, Вивар спустился на петляющий между гор путь паломников. Он представлял собой последовательность извилистых троп, бегущих по глубоким ущельям. Главные тропы были вымощены камнями, и, хотя зимой все превратилось в сплошную грязь, идти по твердому покрытию было значительно легче. Вдоль дороги, пролегающей через места, еще не узнавшие горестей войны, росли каштаны и вязы. Еды было вдоволь. Солдаты ели кукурузу, ржаной хлеб, картошку, каштаны и засоленное на зиму мясо. Как-то на ужин был даже свежий барашек.

Тем не менее, несмотря на обилие пищи и твердую дорогу, места были суровые. Однажды, пересекая мост через глубокий и темный ручей, Шарп увидел насаженные на колья три человеческих головы. Головы проторчали на кольях несколько месяцев, глаза, языки и мягкие места склевали птицы. Оставшиеся лоскуты кожи почернели, как деготь.

– Кадетов, – пояснил Вивар, – разбойники. Посчитали пилигримов легкой добычей.

– Многие ли совершают паломничество в Сантьяго-де-Компостела?

– Гораздо меньше, чем в былые времена. Прокаженные по-прежнему ходят на исцеление, но война, похоже, остановит и их. – Вивар кивнул в сторону черепов с длинными прямыми космами: – А этим господам придется опробовать свое искусство против французов.

Стрелки радовались хорошей дороге. Здесь было все, к чему они привыкли. Вивар закупил много табака, который надлежало резать перед курением, и многие зеленые куртки переняли испанскую манеру курить табак, завернутый в бумагу, вместо того чтобы набивать им глиняные трубки. В маленьких деревушках всегда было вдоволь крепкого сидра. Вивар поразился способности стрелков пить и еще более удивился, когда Шарп сказал ему, что многие пошли на военную службу исключительно ради трети пинты рома в день.

Рома не было, но благодаря сидру стрелки были счастливы и даже к своему офицеру относились с осторожной доброжелательностью. Зато Харпера они приняли в свои ряды с нескрываемым восторгом, и Шарп в очередной раз убедился, что великан – признанный лидер среди солдат. Стрелки любили и сержанта Уильямса, но при принятии решений инстинктивно полагались на Харпера. Шарп невесело отметил, что не он, а ирландец сплотил уцелевших из четырех рот стрелков в единое подразделение.

– Харпс – порядочный человек, сэр. – Сержант Уильямс взял на себя миссию миротворца. – Он говорит, что был не прав.

Шарпа подобные заявления раздражали.

– Мне наплевать на то, что он говорит.

– А еще он говорит, что его в жизни так сильно не били.

– Не сомневаюсь, – произнес Шарп, прикидывая, стал бы так разговаривать Уильямс с другими офицерами. По всему выходило, что нет, и Шарп решил, что Уильямс считает возможным подобную фамильярность, потому что знает, что он тоже был сержантом.

– Передай стрелку Харперу, – произнес лейтенант подчеркнуто сурово, – что, если тот еще раз нарушит дисциплину, я его отделаю до потери памяти.

Уильямс захихикал.

– Он никогда больше не нарушит дисциплину, сэр. Майор Вивар с ним говорил, сэр. Одному Богу известно, что он ему сказал, только Харпс боится его как огня. – Сержант восхищенно покачал головой. – Майор – крутой парень, сэр, и богатый тоже. В этом сундуке целое состояние.

– Я тебе говорил, там бумаги.

– Там бриллианты, сэр! – Уильямс обожал разглашать тайны. – Как я и думал. Майор рассказал Харпсу, сэр. Харпс говорит, что бриллианты принадлежат семье майора, и если мы доставим их в целости до Санта-Агги, майор подкинет золотишка и нам!

– Глупости! – мрачно отрезал Шарп.

Его задело, что Вивар доверился не ему, а Харперу. Может быть, потому, что ирландец тоже католик? Кстати, с чего бы Вивар хранил фамильные ценности в церкви? И стали бы французы гоняться за золотом по зимним горам?

– Это старинные ценности! – Сержант Уильямс не обращал внимания на терзания лейтенанта. – Среди них есть ожерелье, сделанное из бриллиантов короны. Короны черного мавра, сэр. Это был такой старый король, сэр. Язычник.

На стрелков явно снизошли ужас и благоговение. Теперь они готовы были сутками напролет маршировать под дождем по плохим дорогам; теперь их страдания были освящены великой целью доставить в сохранности сокровища древнего королевства.

– Не верю ни единому слову, – сказал Шарп.

– Майор говорил, что вы не поверите, сэр, – почтительно произнес Уильямс.

– Харпер видел бриллианты?

– Это принесло бы несчастье, сэр, – с готовностью ответил сержант. – Если кто откроет сундук, не имея на то благословения всей семьи, его погубят злые духи. Вы понимаете, сэр?

– Еще бы, – ответил Шарп, но поколебать веру сержанта не могла никакая ирония.

* * *

Вечером над затопленным дождем полем Шарп увидел двух летящих с запада чаек. Это хоть и не означало близкого конца пути, но вселяло надежду. Море служило завершением важного этапа, больше не надо будет идти на запад, на побережье стрелки повернут на юг. Шарпу даже показалось, что промозглый ветер донес запах соли.

К вечеру отряд достиг небольшого города, выстроенного возле моста через глубокую и быструю речку. Над городом возвышались развалины давно заброшенной крепости. Алькад, мэр города, заверил майора Вивара, что в ближайших пяти лье французов нет, и испанец решил разместиться на отдых.

– Выступаем с раннего утра, – предупредил он Шарпа. – Если погода не изменится, то к этому времени завтра будем в Сантьяго-де-Компостела.

– Откуда я поверну на юг.

– Откуда вы повернете на юг.

Алькад предложил майору Вивару переночевать у него, касадорцам были отведены конюшни, а стрелки разместились в систерцианском монастыре, известном гостеприимностью по отношению к паломникам. Там им предложили свежую свинину с бобами, хлеб и бурдюки с красным вином. Нашлись даже черные бутылки с ядреным, крепким бренди, которое здесь называли aguardiente. Угощал здоровенный монах, шрамами и татуировкой больше похожий на бывалого солдата. Он же притащил мешок свежеиспеченного хлеба и, бестолково размахивая руками, изобразил, что это им на завтрашний поход. Шарпу показалось, что после всех мучений от холода и бессонницы удастся наконец-то выспаться. Здесь он чувствовал себя в безопасности. С наслаждением подумав, что не надо проверять посты, лейтенант уснул.

Но лишь для того, чтобы его подняли среди ночи.

Какой-то монах в белом капюшоне пробирался среди спящих стрелков, освещая их лица фонарем. Шарп кашлянул и приподнялся на локте. С улицы раздавался скрип колес и стук копыт.

– Сеньор! Сеньор! – Увидев Шарпа, монах замахал руками.

Проклиная все на свете, Шарп схватил сапоги, оружие и побрел следом за монахом в освещенный свечами монастырский зал. Там, прижимая ко рту платок, словно опасаясь заразиться, стояла женщина невероятных размеров. Ростом с Шарпа, широкоплечая, как Харпер, и толстая, как винная бочка. На ней было множество накидок и шалей, от чего она казалась еще огромнее. Зато тонкогубое лицо с маленькими глазками обрамлял крошечный, ажурно вышитый чепчик. На назойливых монахов, о чем-то возбужденно ее просивших, незнакомка не обращала никакого внимания. Двери монастыря были распахнуты, в свете факелов Шарп разглядел экипаж.

При его появлении женщина засунула платочек в рукав.

– Вы английский офицер?

От изумления Шарп лишился дара речи. Гигантских размеров женщина с громоподобным голосом оказалась англичанкой.

– Ну? – прогудела она.

– Да, мадам.

– Не лучшее место для офицера, присягнувшего протестантскому королю. А теперь наденьте сапоги. Да побыстрее!

Женщина отмахнулась от гомонящих монахов, как племенная корова от назойливых мух.

– Назовите свое имя, – сказала она.

– Шарп, мадам. Лейтенант стрелкового полка Ричард Шарп.

– Найдите мне самого старшего английского офицера. И застегните мундир.

– Я старший офицер, мадам.

– Вы?

– Да, мадам.

– Тогда вам придется потрудиться. Уберите свои грязные руки!.. – Последняя фраза относилась к аббату, который, стремясь привлечь внимание англичанки, осторожно прикоснулся к одной из ее пышных накидок. – Дайте мне несколько человек! – обернулась она к Шарпу.

– Кто вы, мадам?

– Меня зовут миссис Паркер. Вы слышали об адмирале сэре Гайде Паркере?

– Конечно, мадам.

– Он был родственником моего мужа, прежде чем Господь призвал его к себе. – Обозначив таким образом свое превосходство над Шарпом, женщина опять перешла на ворчливый тон: – Вы можете побыстрее?

Натягивая сапоги, Шарп пытался сообразить, как среди ночи в испанском монастыре могла оказаться англичанка.

– Вам нужны люди, мадам?

Миссис Паркер взглянула на лейтенанта так, словно собиралась свернуть ему шею.

– Вы что, глухой? Или бестолковый? Не сметь прикасаться ко мне папистскими руками! – Аббат отлетел, словно ужаленный. – Я буду ждать в экипаже, лейтенант. Торопитесь!

К великому облегчению монахов, миссис Паркер покинула монастырь.

Шарп пристегнул палаш, перекинул через плечо ружье и, не утруждая себя поисками людей, вышел на запруженную экипажами, повозками и всадниками улицу. Толпа паниковала, казалось, все хотели бежать, но никто не знал куда.

Чувствуя неладное, Шарп подошел к экипажу миссис Паркер. Фонарь с колпаком освещал плюшевый интерьер и высокого худого человека, помогающего миссис Паркер устроиться поудобнее.

– Ну наконец-то! – Уместив огромное тело на кожаном диване, миссис Паркер нахмурилась. – Привели людей?

– Зачем они вам, мадам?

– Зачем? Вы слышали, Джордж? Офицер его величества встречает в папистской стране попавшую в беду беззащитную английскую леди, за которой гонятся французы, и начинает ее допрашивать! – Миссис Паркер наклонилась, заполнила собой весь дверной проем и крикнула: – Приведите солдат!

– Зачем? – рявкнул в ответ Шарп, ошеломив не привыкшую к возражениям миссис Паркер.

– Речь идет о Новом Завете, – произнес мужчина. Он пытался выглянуть из-за миссис Паркер и улыбнуться Шарпу. – Мое имя Паркер, Джордж Паркер. Я имею честь быть кузеном покойному адмиралу сэру Гайду Паркеру. – Последние слова прозвучали вымученно; очевидно, все, чем мог похвастать Джордж Паркер, было его родство со знаменитым адмиралом. – Я и моя жена нуждаемся в вашей помощи.

– В этом городе спрятаны испанские переводы Нового Завета, – вмешалась миссис Паркер. – Мы требуем, чтобы ваши люди спасли их. – В устах миссис Паркер подобная речь звучала как примирение. Супруг миссис Паркер с готовностью кивнул.

– Вы хотите, чтобы мои стрелки спасли Новый Завет от испанцев? – пробормотал Шарп, окончательно запутавшись.

– От французов, идиот! – проревела из экипажа миссис Паркер.

– Они здесь?

– Вчера они взяли Сантьяго-де-Компостела, – печально проговорил мистер Паркер.

– Черт побери!

Ругательство возымело благодатный эффект, миссис Паркер замолчала. Ее супруг, видя растерянность Шарпа, наклонился вперед:

– Вы не слышали о событиях в Коруне?

Шарпу уже ничего не хотелось слышать.

– Нет, сэр.

– Там произошло сражение, лейтенант. Похоже, английской армии удалось отойти к морю, но ценой очень больших потерь. Говорят, убит сэр Джон Мур. Другими словами, эта часть Испании принадлежит французам.

– Проклятье.

– Нам сообщили, что вы здесь, как только мы приехали, – продолжал Джордж Паркер. – И вот мы просим вашей помощи.

– Разумеется.

Шарп оглядел улицу. Теперь причина паники была ясна. Французы захватили портовые города северо-запада Испании. Англичане отступили, испанская армия рассеяна, и скоро наполеоновские войска повернут на юг, чтобы завершить дело.

– Как далеко отсюда Коруна?

– Одиннадцать лье? Двенадцать? – в отблеске фонаря лицо Джорджа Паркера казалось встревоженным и бледным. Немудрено, подумал Шарп. Французы находятся на расстоянии однодневного марша.

– Может, вы поторопитесь? – Миссис Паркер пришла в себя после богохульств Шарпа и агрессивно подалась вперед.

– Подождите, мадам.

Шарп побежал в монастырь.

– Сержант Уильямс! Сержант Уильямс!

Десять минут ушло на то, чтобы разбудить и вывести на улицу полусонных стрелков. При свете фонарей Шарп выстроил свой отряд. Дыхание стрелков обращалось в пар, а лейтенант уже почувствовал первые капли дождя. Добросердечные монахи принесли растерявшимся от шума и криков солдатам мешки с хлебом.

– Лейтенант, скорее! – От нетерпеливого ерзанья миссис Паркер спицы экипажа скрипели.

И тут стрелок Харпер оглушительно присвистнул, а остальные весело загудели. Шарп резко обернулся, чтобы сделать самое нежелательное открытие.

В карете находилась еще одна женщина. До сих пор ее не было видно из-за гигантской туши миссис Паркер. Девушка могла быть служанкой, подругой или дочерью; во всяком случае, ничем на миссис Паркер она не походила. Шарп разглядел миловидное личико с яркими глазами, темные кудри и не сулящую ничего хорошего в окружении солдат улыбку.

– Провались ты... – пробормотал лейтенант.

* * *

Ожидая, пока майор Вивар выйдет из дома алькада, где был срочно созван совет старейшин, Шарп отправил стрелков выручать тома Нового Завета, которые хранил для Джорджа Паркера городской книготорговец.

– Римская церковь не одобряет Новый Завет! Как вам это нравится? – Без супруги Джордж Паркер казался учтивым и печальным человеком. – Они хотят держать свой народ в невежестве. Архиепископ Севильи конфисковал и предал огню тысячу экземпляров Нового Завета. Вы можете в это поверить? Поэтому мы пошли на север. Я ожидал найти благодатную почву в Саламанке, но тамошний архиепископ пригрозил сделать подобное. Тогда мы отправились в Сантьяго, а по дороге спрятали драгоценные книги у этого доброго человека. – Паркер показал на дом книготорговца. – Допускаю, что кое-что он распродал в свою пользу, но я его не виню. Отнюдь. К тому же человек, распространяющий запрещенное Римом Евангелие, совершает богоугодное дело. Вы согласны?

Шарп был слишком обескуражен всем происшедшим за ночь, чтобы хоть как-то выразить свое мнение. Он наблюдал, как солдаты вытащили из магазина очередную связку книг в черном переплете и уложили их в багажное отделение кареты.

– Вы распространяете Библии в Испании?

– Только с того времени, как между нашими странами был подписан договор, – ответил Паркер, словно теперь все должно было стать понятно. Видя на лице Шарпа недоумение, он пояснил: – Моя дорогая супруга и я являемся последователями покойного Джона Уэсли.

– Методиста?

– Именно так! – Паркер энергично закивал. А после того как мой покойный кузен, адмирал, оказался столь великодушен, что помянул и меня в своем завещании, моя дорогая жена решила, что лучшим применением денег будет просвещение Южной Европы, до сих пор пребывающей в папских потемках. Договор о мире между Англией и Испанией мы посчитали Божьим знаком и направили сюда наши стопы.

– Успешно? – не удержался Шарп, хотя ответ был написан на скорбной физиономии Паркера.

– Увы, лейтенант, народ Испании закоренел в римской ереси. Но даже если единственная душа познает милость Спасителя и протестантское благолепие, я посчитаю свою миссию выполненной. – Паркер помолчал. – А вы, лейтенант? Могу я поинтересоваться, познали ли вы Господа и Спасителя?

– Я стрелок, сэр, – твердо заявил Шарп, стремясь избежать протестантской атаки на свою уже осажденную католицизмом душу. – Наша религия – это смерть лягушатникам и прочим язычникам, не любящим короля Георга.

Воинственный ответ Шарпа заставил Паркера на время замолчать. Он уставился на заполнивших улицу беженцев, затем со вздохом произнес:

– Конечно, вы прежде всего солдат. Но я надеюсь, вы мне простите.

– Простить вам что, сэр?

– Мой кузен, покойный адмирал, тоже любил крепкие выражения. Я не хочу вас обидеть, лейтенант, однако моя жена и племянница не привыкли к языку военных и... – голос Паркера стих.

– Я приношу извинения, сэр. Постараюсь запомнить. – Шарп кивнул в сторону дома книготорговца, где временно укрылись миссис Паркер и девушка. – Значит, это ваша племянница? Похоже, она слишком молода, чтобы путешествовать по таким беспокойным местам.

Если Паркер и заподозрил, что Шарп выведывает у него информацию, то ничем не проявил своего недовольства.

– Луизе девятнадцать лет, лейтенант. К сожалению, бедняжка осталась сиротой. Моя супруга предложила ей должность компаньонки. Разумеется, мы и вообразить не могли, что военные действия примут такой оборот. Мы были уверены, что, если в Испании стоит английская армия, нам ничего не грозит.

– Может быть. Бог стал на время французом? – насмешливо бросил Шарп.

Паркер проигнорировал легкомысленное замечание. Он смотрел на поток беженцев, бредущих в темноте с узлами одежды. Дети плакали. Какая-то женщина тащила на веревке двух козлов. Мимо проковылял на костылях калека.

Паркер покачал головой.

– Люди очень боятся французов.

– Это настоящие ублюдки, сэр. Простите. – Шарп покраснел. – Вы были в Сантьяго-де-Компостела, когда они вошли в город?

– Их кавалерия ворвалась в северную часть города вчера вечером, что дало нам возможность вовремя уйти. Господь очень предусмотрителен.

– Вот уж точно, сэр.

Перед Шарпом, широко улыбаясь, вытянулся по стойке смирно сержант Уильямс.

– То есть все святые книги погружены, сэр. Прикажете вести дам?

Шарп посмотрел на Паркера:

– Вы собираетесь ехать сегодня?

Вопрос застал Паркера врасплох.

– Мы сделаем так, как вы посчитаете нужным, лейтенант.

– Вам решать, сэр.

– Мне?

Было очевидно, что Джордж Паркер был так же неуверен в себе, как и его кузен сэр Гайд, чья нерешительность едва не стоила боя при Копенгагене.

Шарп попытался объяснить ситуацию:

– Эта дорога, сэр, ведет на восток и на запад. И там, и там французы. Полагаю, теперь, когда книги в безопасности, вам предстоит выбрать направление. По слухам, французы хорошо обращаются с мирными английскими путешественниками. Вас, безусловно, допросят, возможно, возникнут какие-нибудь неудобства, но в конце концов вам разрешат ехать дальше на юг. Если не возражаете, я бы предложил Лиссабон, сэр. Я слышал, там до сих пор стоит небольшой английский гарнизон. Даже если он снялся, вы всегда можете найти британское торговое судно.

Паркер с тревогой посмотрел на офицера.

– А вы, лейтенант? Каковы ваши планы?

– Я вряд ли могу рассчитывать на милость французов, сэр. – Шарп улыбнулся. – Мы тоже идем на юг. Я надеялся на дорогу от Сантьяго-де-Компостела, но поскольку убл... поскольку французы уже там, придется сокращать путь через горы. – Шарп похлопал по грязному колесу огромного экипажа: – Такая штука там не пройдет, сэр, боюсь, вам придется испрашивать у французов разрешения пересечь их территорию.

Паркер долго качал головой.

– Уверяю вас, лейтенант, ни у меня, ни у моей супруги нет желания унижаться перед врагом, когда есть способ этого избежать. Мы пойдем на юг с вами. Более того, могу вас заверить, что из этого города к югу идет вполне приличная дорога. Вот там! – Он указал на мост. – На другой стороне реки.

От изумления Шарп на несколько секунд лишился дара речи.

– Отсюда есть дорога на юг?

– Абсолютно точно и достоверно. Иначе я бы не рискнул приехать сюда за Новым Заветом.

– Но мне сказали... – Шарп сообразил, что нет никакого смысла пересказывать заверения Вивара по поводу отсутствия дороги. – Вы уверены, сэр?

– Я ездил по ней месяц назад. – Видя сомнения лейтенанта, Паркер добавил: – У меня есть карта. Хотите взглянуть?

Шарп проследовал за Паркером в дом книготорговца. Миссис Паркер смерила офицера подозрительным взглядом.

– Все книги в безопасности, дорогая, – робко пробормотал Паркер, – я подумал, что мы можем взглянуть на карту.

– Луиза, – прогудела миссис Паркер. – Карту.

Девушка послушно подошла к кожаному чемодану и достала кипу бумаг. Шарп изо всех сил старался на нее не смотреть. Он уже успел заметить, как она тревожаще хороша. Высокая и стройная, с живым любопытным лицом и чистой кожей. Такая девушка, подумал Шарп, заставит солдата ворочаться во сне, даже если она чертова методистка.

Луиза принесла карту. Джордж Паркер попытался представить племянницу:

– Луиза, дорогая, я еще не сказал лейтенанту...

– Луиза! – громко перебила его миссис Паркер, очевидно, лучше сознающая опасность подобных знакомств. – Сядь рядом и слушай.

В наступившем молчании было слышно, как лейтенант развернул карту.

– Это не очень подробная карта, – смущенно забормотал Паркер, словно был лично виноват во всех погрешностях, – но я уверен, дорога на ней есть.

Он показал на тонкую черную полоску, мало что говорящую Шарпу. Лейтенант вглядывался в скверно отпечатанный листок и пытался сообразить, где они находятся.

– Дорога пересекает береговой путь здесь, к югу от Виллагарсиа, – продолжал Паркер. – Я полагал, корабль можно найти в Понтеведра. Уверен, что королевский флот патрулирует побережье, и с Божьего благословения нам удастся найти рыбака, который согласится отвезти нас на один из кораблей.

Шарп почти не слушал. Он пытался проследить по карте мучительный путь, который проделали его стрелки вместе с Виваром. Лейтенант не мог в точности обозначить пройденный маршрут, но одно было ясно: за последние дни они миновали, по крайней мере, две дороги на юг. Между тем Вивар без конца твердил Шарпу, что дорог на юг не существует и стрелки должны сопровождать его до Сантьяго-де-Компостела. Только там они смогут повернуть к Лиссабону. Испанец солгал.

Джордж Паркер принял мрачное выражение Шарпа за недоверие.

– Я гарантирую вам, что дорога есть.

Шарп неожиданно сообразил, что девушка смотрит на него.

– Значит, вы путешествовали по этой дороге месяц назад, сэр?

– Совершенно верно.

– И карета может проехать здесь зимой?

– Без труда.

– Вы что, собираетесь до утра обсуждать эту тему? – Миссис Паркер угрожающе поднялась. – Или британских солдат больше не волнует судьба британских женщин?

Шарп свернул карту и, не спрашивая разрешения, сунул ее в карман.

– Мы скоро отправимся, мадам, но вначале мне надо уладить кое-какие дела в городе.

– Дела! – Миссис Паркер чуть не поперхнулась. – Интересно, какие дела могут быть важнее нашей безопасности, лейтенант?

Шарп распахнул дверь.

– Я вернусь самое позднее через четверть часа. Вы меня очень обяжете, мадам, если будете готовы через десять минут. Двое раненых поедут в вашей карете. – Он увидел, как в груди миссис Паркер закипает очередной протест. – На крышу погрузят ранцы стрелков. В противном случае, мадам, вам придется искать дорогу на юг без меня. – Шарп обозначил поклон. – Ваш слуга, мадам.

Шарп распахнул дверь прежде, чем миссис Паркер успела затеять очередное препирательство. И готов был поклясться, что слышал, как девушка тихонько рассмеялась.

Черт бы их взял! Черт! Черт! У него достаточно забот и без этой извечной солдатской проблемы.

Он пошел искать Вивара.

* * *

– Хорошие новости! – приветствовал лейтенанта Вивар, едва тот появился в дверях дома алькада. – Мое подкрепление находится в половине дневного марша. Лейтенант Давила нашел свежих лошадей и солдат. Я вам рассказывал о Давила?

– Вы мне не рассказали о дороге, не так ли?

– О какой дороге?

– Вы утверждали, что, прежде чем повернуть на юг, надо идти на запад. – Шарп не хотел говорить так резко, но скрыть обиду не удавалось. Он и его люди шли по бездорожью, по холоду, карабкались на скользкие склоны и форсировали ледяные ручьи, и все это было зря. Они давно могли повернуть на юг. Сейчас они находились бы у португальской границы. А вместо этого оказались в нескольких часах от врага.

– Дорога! – Шарп припечатал к столу карту Джорджа Паркера. – Здесь указана дорога, Вивар! Дорога, будь она проклята! А еще две, будь они тоже прокляты, мы прошли мимо! Теперь чертовы французы находятся в одном дне пути. И вы мне лгали, черт бы вас взял!

– Я лгал вам? – теперь не на шутку разъярился Блас Вивар. – Да я спас ваши ничтожные жизни! Ваши люди не продержались бы без меня в Испании и недели! Вы или деретесь между собой, или напиваетесь, как свиньи! Я протащил через всю страну шайку никчемных пьяниц, и вот благодарность! Да я плевать хотел на вашу карту! – С этими словами Вивар схватил драгоценную карту, но вместо того, чтобы на нее плюнуть, разорвал ее в клочья и швырнул в огонь.

Алькад, священник и еще полдюжины пожилых и уважаемых людей взволнованно наблюдали за ссорой.

– Будьте вы прокляты! – Шарп обозлился, что не успел схватить карту.

– Я проклят?! – закричал Вивар. – Я сражаюсь за Испанию, лейтенант, а не убегаю от драки, как мальчишка. Но в Англии, кажется, принято по-другому? Первая неудача – и британцы бегут домой к мамочке. Отлично! Проваливайте! Только вы не застанете гарнизона в Лиссабоне, лейтенант. Они тоже убегут.

Шарп не обращал внимания на оскорбления. Он хотел получить ответ на терзавший его вопрос.

– Зачем ты вообще нас сюда притащил, ублюдок?

Вивар перегнулся через стол.

– Потому что впервые за вашу темную и невежественную жизнь, лейтенант, у вас был шанс помочь Испании. Послужить Господу. Сделать хоть что-то полезное! Вы – нация пиратов, варваров, язычников! Один Бог знает, зачем он вообще создал на земле англичан, и я решил, что это ваш шанс отблагодарить его за акт творения!

– Защищая ваш драгоценный сундук? – Шарп кивнул в сторону стоящего у стены ящика. – Без нас вы бы уже потеряли проклятый ящик, не так ли? А знаете почему, майор? Потому что ваши хваленые испанские армии ни к черту не годятся!

– Это ваши армии разбиты и бегут. Они хуже, чем сброд. А теперь убирайтесь! Бегите!

– Надеюсь, проклятый сундук попадет к французам! – Шарп развернулся и в этот момент услышал звук извлекаемого из ножен клинка. Он с лязгом выхватил из залатанных ножен свой палаш.

– Basta! – Священник кинулся между разъяренными офицерами и принялся уговаривать Вивара, который бросал презрительные взгляды в сторону Шарпа. Не понимая, о чем идет речь, стрелок застыл с палашом в руке.

Неохотно подчинившись пожилому человеку, Вивар опустил оружие.

– Вы и одного дня без меня не продержитесь, лейтенант. Убирайтесь!

Демонстрируя свое презрение, Шарп плюнул на пол, после чего, все так же сжимая в руке палаш, вышел в ночь. Французы захватили север страны, надо было убегать.

Глава 7

В первый день марша отряд продвинулся значительно дальше, чем Шарп даже смел надеяться. Карета Паркеров была неповоротлива, зато колеса имели широкие обода и легко катились по грязи и снегу. Испанский кучер умело управлял шестеркой лошадей. Помощь стрелков потребовалась всего дважды: один раз на скользком склоне, а второй раз, когда колесо соскочило в придорожную жижу. Шарп больше не видел молодую Луизу Паркер, тетушка держала кожаные шторки плотно прикрытыми.

Цена и размеры кареты потрясли Шарпа. Похоже, просветительская миссия в деньгах не нуждалась. Джордж Паркер предпочитал обществу супруги пешую прогулку. Он поведал лейтенанту, что все стало возможным благодаря наследству адмирала.

– Был ли адмирал религиозным человеком? – поинтересовался Шарп.

– Увы, нет. Скорее, наоборот. Но он был богат. К тому же, – Паркера явно задели расспросы Шарпа о цене кареты, – я не считаю, что служение Господу должно страдать от нехватки средств. Вы согласны?

– Полностью, – весело кивнул Шарп. – Но почему Испания, сэр? По-моему, еретиков хватает и в Англии.

– Потому что Испания гибнет во тьме римского невежества, лейтенант. Вы знаете, какой это ужас? Я могу такое рассказать о поведении папских монахов, что кровь в жилах застынет! А известны ли вам здешние предрассудки?

– Имею представление. – Шарп обернулся посмотреть, как идет карета. По настоянию миссис Паркер раненых разместили на крыше. – Только доны не сильно приветствуют методизм, сэр, если мне позволено высказать мое мнение.

– Это упрямая страна, – мрачно согласился Паркер.

– А вот я помню офицера, – жизнерадостно продолжал Шарп, – которому удалось обратить в христианство язычников. Это был настоящий успех.

– Видите! – оживился мистер Паркер, услышав о примере Божьей милости. – Благочестивый был человек?

– Бешеный как собака. Из королевских ирландцев, у них у всех в голове тараканы.

– Но он же добился успеха?

– Объявил, что кто не покрестится, тому тут же разнесет башку. Очередь креститься стояла вокруг оружейки и до самого склада.

Мистер Паркер замолчал, погрузившись в печальные раздумья. Веселость Шарпа была напускной. Отношения со стрелками после его решения идти на юг самостоятельно снова испортились. Он убеждал себя, что угрюмость солдат объясняется недосыпанием, хотя понимал, что они мрачны оттого, что пришлось оставить майора Вивара. Вивару они безоговорочно верили, в то время как авторитет лейтенанта оставался под вопросом. Это больно задевало самолюбие офицера.

Подтвердил его печальные предположения сержант Уильямс, поравнявшийся с Шарпом, когда маленькая колонна вошла в яблочный сад.

– Ребята хотели остаться с Виваром, сэр.

– Но почему, ради всего святого?

– Из-за драгоценностей, сэр! Он собирался заплатить нам золотом, когда придет в Санта-Агги.

– Не будь же ты идиотом, сержант! Никогда бы он ничего не заплатил. В проклятом ящике, может, и лежат драгоценности, но мы были ему нужны только для охраны.

Шарп совершенно не сомневался в своей правоте. Стрелки почти удвоили немногочисленный отряд майора, между тем Шарп служил Британии, а не проклятому ящику.

– К тому же, мы бы все равно не дошли до Сантьяго. Город захватили чертовы лягушатники.

– Да, сэр, – с сомнением и горечью произнес Уильямс.

На ночь остановились в небольшом городишке. Знавший испанский язык Джордж Паркер договорился о ночлеге в гостинице. Паркеры сняли огромную комнату, стрелкам же отвели место в конюшне.

Из еды оставался только подаренный монахами хлеб. Шарп понимал, что нужно срочно доставать пищу. В гостинице были и мясо, и вино, но владелец требовал денег. Лейтенант решил обратиться к Джорджу Паркеру. Миссионер, смутившись, ответил, что финансами распоряжается супруга.

Освободившаяся от шарфов и накидок миссис Паркер раздулась от негодования.

– Вы сказали – деньги, мистер Шарп?

– Солдатам нужно мясо, мадам.

– Вы предлагаете мне взять вас на содержание?

– Вам все будет возвращено, мадам. – Шарп чувствовал на себе взгляд Луизы, но стремление соблюсти интересы своих людей удержало его от ответного взгляда. Он боялся разозлить тетушку.

Миссис Паркер подбросила на ладони звонкий кожаный кошелек.

– Это деньги Христа, лейтенант.

– Мы берем их в долг, мадам. К тому же, мои люди не смогут вас защитить, если будут голодны.

Последний аргумент, высказанный в столь почтительной форме, возымел действие. Миссис Паркер вызвала хозяина гостиницы и обсудила с ним покупку горшка с козлиными костями, из которых, по ее словам, можно сварить прекрасный бульон.

Когда препирательство закончилось и миссис Паркер потребовала расписку, Шарп, не без известного колебания, напомнил:

– И на вино, мадам.

Джордж Паркер возвел глаза к потолку, Луиза принялась подрезать фитили свечей, а миссис Паркер в ужасе уставилась на лейтенанта.

– Вино?

– Да, мадам.

– Ваши стрелки пьют?

– Им положено вино, мадам.

– Положено? – Интонация миссис Паркер не сулила ничего хорошего.

– Таков устав британской армии, мадам. Треть пинты крепкого или пинта вина в день.

– Каждому?

– Конечно, мадам.

– Только не тогда, когда они обеспечивают безопасность истинных христиан! – Миссис Паркер засунула кошелек в карман юбки. – Деньги нашего Господа и Спасителя не будут пущены на пьянку. Ваши люди обойдутся водой. Я и мой супруг не пьем ничего, кроме воды.

– Изредка пиво, – поспешил поправить жену Джордж Паркер.

Миссис Паркер сделала вид, что ничего не слышала.

– А теперь попрошу расписку, лейтенант.

Шарп послушно выписал расписку, после чего последовал за хозяином в большой зал, где отрезал четыре серебряных пуговицы с форменных шаровар. Этого хватило на пару бурдюков с вином, что означало по полной чашке на брата. Выпивка, равно как и котел с костями, была принята в угрюмом молчании, и лишь когда Шарп объявил подъем в четыре утра, послышался протестующий ропот. Обиженный новым проявлением недоброжелательности, Шарп резко заявил, что если кто желает стать французским пленником, может убираться прямо сейчас. Он жестом показал на двери конюшни, за которыми начинался промерзлый двор.

Никто не двинулся и не сказал ни слова. Шарп видел, как блестят в дальнем конце конюшни глаза Харпера, и в очередной раз отметил, что стрелки непроизвольно группируются вокруг огромного ирландца. Казалось, он больше всех сожалел о расставании с Виваром, хотя Шарп до сих пор не мог представить, чего они ожидали от службы испанцу.

– В четыре подъем, – повторил Шарп. – В пять выступаем.

Миссис Паркер обрадовалась новости еще меньше.

– Проснуться в четыре? По-вашему, человек может жить без сна, лейтенант?

– По-моему, мадам, есть смысл идти впереди французов. – Шарп поколебался, не желая обременять сварливую женщину очередной просьбой, но сознавая, что не сможет вести отсчет времени в кромешной тьме, добавил: – Я хотел спросить, мадам, есть ли у вас часы или будильник?

– Вы хотите знать, который час, лейтенант? – переспросила миссис Паркер, выигрывая время, чтобы разозлиться для решительного отказа.

– Пожалуйста, мадам.

Луиза улыбнулась Шарпу из-за занавески, отделяющей альков. Заметив это, тетушка резко задернула занавеску.

– Вам, разумеется, придется спать за дверью. Вы слышите, лейтенант?

Шарп думал о часах и неожиданный вопрос застал его врасплох.

– Простите, мадам?

– В этой комнате находятся беззащитные женщины, лейтенант. Британские женщины!

– Уверен, вам ничего не грозит. – Шарп показал на тяжелый засов.

– Вы имеете хоть малейшее представление о ваших обязанностях? – Миссис Паркер дала волю гневу. – Не удивительно, что вы застряли в самом низу служебной лестницы.

– Мадам, я...

– Не перебивайте! Мы не потерпим здесь казарменного обращения, лейтенант! Паписты в таверне уже накачались как животные, видели? А известно ли вам, к каким ужасным последствиям ведет употребление крепких напитков? Позвольте напомнить, что мистер Паркер платит в Англии налоги, вы просто обязаны нас охранять.

Джордж Паркер, пытавшийся читать Святое Писание при свете низкой лампы, умоляюще посмотрел на Шарпа.

– Пожалуйста, лейтенант.

– Я буду спать снаружи, но мне нужны часы.

Довольная маленькой победой, миссис Паркер улыбнулась:

– Поскольку вы призваны нас охранять, лейтенант, вам необходимо бодрствовать. Переворачивая песочные часы, вы не уснете. Джордж?

Джордж Паркер вытащил из чемодана и с виноватым видом передал Шарпу песочные часы. Миссис Паркер удовлетворенно кивнула.

– Они отстают на двадцать пять минут за десять часов, лейтенант, песок высыпается из колбы за час. – Царственным жестом миссис Паркер позволила Шарпу удалиться.

Выйдя из комнаты миссионеров, Шарп привалился к стене. Поставив песочные часы на подоконник, он наблюдал, как заструились первые песчинки.

Черт бы побрал эту бабу! Не удивительно, что в армии всячески препятствуют распространению методизма. Хотя, с другой стороны, роль телохранителя, пусть даже столь неприятного человека, как миссис Паркер, Шарпа устраивала. Это избавляло его от необходимости идти на конюшню, где стрелки вновь начали бы демонстрировать свое недовольство и пренебрежение. Было время, когда общество таких людей доставляло ему удовольствие. Став офицером, он лишился этого общения. Шарп чувствовал огромную, безнадежную усталость, и всеми силами желал, чтобы проклятое путешествие наконец закончилось.

Пришлось оборвать еще одну пуговицу с шаровар, через которые уже виднелся шрам на бедре, и купить себе бурдюк вина. Лейтенант выпил его быстро и безрадостно, после чего подтянул скамейку поближе к двери Паркеров. Посетители таверны побаивались оборванного сурового иностранного солдата и старались держаться подальше.

Скамья оказалась напротив окошка, в которое были видны конюшни. Шарп не исключал возможности очередного бунта. Или стрелки попытаются ускользнуть под покровом темноты, чтобы снова присоединиться к своему любимому майору Вивару. Однако за исключением нескольких человек, вышедших во двор помочиться, все было спокойно. Спокойно, но не тихо. До лейтенанта доносился хохот стрелков, отчего собственное одиночество становилось окончательно невыносимым.

Постепенно смех утих. Таверна опустела, лишь два скотопромышленника жизнерадостно похрапывали у затухающего камина. Повар пристроился под разделочной доской.

Шарп почувствовал, как начинает болеть голова. Неожиданно ему захотелось увидеть Вивара. Уверенность и жизнерадостность испанца скрашивали трудности долгого похода. Теперь же ему казалось, что все вокруг рушится в бездну. Что, если британский гарнизон действительно ушел из Лиссабона? Что, если на рейде не будет английских кораблей? Неужели он обречен мотаться по Испании до тех пор, пока французы не возьмут его в плен? А если возьмут? Война неизбежно закончится французской победой, и французы начнут отсылать пленников по домам. В Англию вернется еще один офицер-неудачник, которому до конца дней своих придется довольствоваться половиной жалованья.

Шарп перевернул часы и поставил очередную метку на побеленной известкой стене. На столе скототорговцев остался наполовину пустой бурдюк, и Шарп его утащил. Лейтенант влил отвратительную жидкость в рот, надеясь, что мерзкий вкус перебьет головную боль. Он знал, что это не поможет. Он знал, что утром все будет противно и гадко. То же, вне всякого сомнения, будут чувствовать и его солдаты.

Вспомнив их угрюмость, Шарп расстроился еще больше. Будь они прокляты. Будь проклят Уильямс. Будь проклят Харпер. Будь проклят Вивар. Будь проклят сэр Джон Мур, загубивший лучшую армию, когда-либо покидавшую пределы Британии. Будь проклята Испания, и будь прокляты эти сволочи Паркеры, и будь проклят этот холод, медленно выстуживающий таверну после того, как потух камин.

Он услышал, как за его спиной отодвинули засов. Это было сделано с чрезвычайной осторожностью и аккуратностью. Затем, после долгой паузы, тяжелая дверь скрипнула и отворилась. Шарп увидел встревоженные глаза.

– Лейтенант?

– Мисс?

– Я вам кое-что принесла! – Луиза с величайшей предосторожностью закрыла за собой дверь и приблизилась к скамье. – Это заводные часы. Я поставила будильник на четыре.

– Благодарю вас. – Шарп взял тяжелые часы.

– Я должна извиниться, – торопливо произнесла Луиза.

– Нет...

– Я должна извиниться. Я уже привыкла извиняться за поведение тетушки. И я вас очень прошу, верните часы так, чтобы она не видела.

– Разумеется.

– Я подумала, что вам, вероятно, понравится это. – Девушка озорно улыбнулась и вытащила из-под накидки черную бутылку. К изумлению Шарпа внутри оказался испанский коньяк. – Это дядюшки, – объяснила она, – но ему все равно запрещено пить. Он подумает, что тетушка нашла бутылку и выбросила ее.

– Спасибо.

Шарп глотнул обжигающей жидкости. Затем с неуклюжей учтивостью протер горлышко грязным рукавом и протянул бутылку Луизе.

– Нет, спасибо. – Девушка улыбнулась его неловкому жесту и присела на дальний краешек скамьи. Она все еще была одета в юбки, накидку и чепец.

– Ваш дядюшка пьет? – удивленно поинтересовался Шарп.

– А вы бы не пили, будь у вас такая жена? – Луиза улыбнулась, видя выражение лица Шарпа. – Поверьте, лейтенант, я поехала с тетей с единственной целью – посмотреть мир. Видеть ее не доставляет мне никакой радости.

– Ясно, – пробормотал Шарп, хотя на самом деле не понимал ничего и уж во всяком случае не мог сообразить, зачем девушка пришла к нему среди ночи. Он сознавал, что дело не в часах. В ее присутствии он смущался и молчал, но ему не хотелось, чтобы девушка уходила. Затухающий камин бросал на лицо англичанки красный отблеск. Она казалась прекрасной.

– Тетушка невыносимо груба, – продолжала извиняться Луиза. – Она не имела права так говорить о вашем звании.

Шарп пожал плечами.

– Для лейтенанта я действительно стар. Пять лет назад я был сержантом.

Луиза взглянула на него с новым интересом.

– Правда?

– Правда.

Она улыбнулась, и в сердце Шарпа впились стрелы желания.

– По-моему, вы – исключительный человек, лейтенант, хотя, должна вам сказать, тетушка считает вас неотесанным. Она без конца удивляется, как вы получили звание, и уверяет, что сэр Гайд никогда не допустил бы вас на корабль в качестве офицера.

Истерзанное самолюбие Шарпа едва не прорвалось в ругательстве, но он вовремя сообразил, что Луиза просто дразнится. К тому же дружелюбие девушки было очевидно. Именно дружелюбия не хватало Шарпу последние месяцы.

Ответ его прозвучал несуразно. Прирожденный офицер, мрачно подумал Шарп, знал бы, как реагировать на юмор девушки. Он же задал дурацкий вопрос:

– Сэр Гайд был вашим отцом?

– Он приходился кузеном моему отцу. Весьма далеким кузеном, по правде говоря. Я слышала, что он был не из лучших флотоводцев. Считал Нельсона обыкновенным авантюристом. – Луиза замерла, встревоженная неожиданным шумом, но это было всего лишь треснувшее в камине полено. – Зато он был очень богат, – продолжала девушка, – и вся семья получила свою долю наследства.

– Значит, вы богаты? – не удержался Шарп.

– Я – нет. Это тетушка получила столько, что может баламутить весь мир. Вам и не вообразить, мистер Шарп, как тяжело распространять протестантизм в Испании.

– Вы пошли на это добровольно, мисс, – пожал плечами Шарп.

– Правда. А трудности – расплата за возможность посмотреть Гренаду и Севилью. – Глаза девушки вспыхнули, а может, в них отразился огонек тлеющих поленьев. – Мне бы хотелось увидеть больше!

– Вы возвращаетесь в Англию?

– Тетушка полагает, так будет лучше. – Луиза заговорила подчеркнуто насмешливым голосом. – Испанцы, как оказалось, не сильно тяготятся римскими оковами.

– А вы бы хотели остаться?

– Это невозможно. Молодые женщины, мистер Шарп, не свободны в принятии решений. Я должна вернуться в Годалминг, где меня ждет мистер Баффорд.

Шарп улыбнулся ее тону.

– Мистер Баффорд?

– Это чрезвычайно почтенный человек, – произнесла Луиза так, словно Шарп собрался доказывать обратное, – и, разумеется, методист. Производитель чернил. Подобный бизнес обеспечит будущей миссис Баффорд большой дом и скучную, но комфортабельную жизнь.

Шарпу никогда не приходилось говорить с такой образованной девушкой. К тому же он никогда не слышал, чтобы о состоятельных людях отзывались с осуждением. Ему всегда казалось, что люди должны быть благодарны за скучную и комфортабельную жизнь.

– Вы и есть будущая миссис Баффорд?

– Да.

– Но не хотите выходить замуж?

Луиза нахмурилась.

– А вы женаты?

– Я недостаточно богат, чтобы жениться.

– Других это не останавливает. Нет, мистер Шарп, я не хочу выходить за мистера Баффорда, что лишний раз свидетельствует о моем упрямстве. Я бы не стала тревожить вас среди ночи, чтобы поделиться своими ничтожными проблемами. Я хотела спросить, лейтенант: наше присутствие обременяет вас? То есть из-за нас вы можете попасть в плен?

Ответ был однозначен, но Шарп не мог сказать правду.

– Нет, мисс. Пока мы идем хорошим темпом, убл... французы нас не догонят.

– Если бы вы сказали правду, я бы потребовала, чтобы вы оставили нас убл... французам. – Луиза улыбнулась своей невыносимой озорной улыбкой.

– Я бы не оставил вас, мисс, – пробормотал Шарп, радуясь, что в темноте не видно, как он покраснел.

– Очень трудно хранить верность моей тетушке.

– Вот уж точно. – Шарп улыбнулся, и улыбка его перешла в смех.

Луиза прижала пальчик к его губам и поднялась.

– Благодарю вас, лейтенант. Надеюсь, вы не сердитесь, что мы к вам присоединились?

– Теперь нет, мисс.

Луиза прокралась к двери.

– Приятных снов, лейтенант.

– Вам тоже, мисс.

Шарп проследил, как она скользнула в дверь, и задержал дыхание, пока не услышал звука осторожно задвигаемого засова. Теперь ему точно не уснуть. Нежная, насмешливая улыбка перевернула все его мысли, желания и мечты. Ричард Шарп находился далеко от дома, его нагоняли враги, и самое худшее – он влюбился.

* * *

В четыре часа утра Шарп проснулся от мелодичного позвякивания серебряного будильника Луизы и принялся стучать в дверь Паркеров, пока недовольный стон не известил о пробуждении семейства. Затем он отправился на конюшню и обнаружил, что стрелки за ночь не сбежали. Все были на месте и все были пьяны. За исключением нескольких человек стрелки были невменяемы. Купленные Шарпом бурдюки валялись на полу, кроме того, среди соломы лежало множество пустых бутылок – очевидно, подарок систерцианских монахов.

Сержант Уильямс с трудом стоял на ногах.

– Ребята, сэр, – беспомощно пробубнил он, – они сильно расстроились.

– Почему ты не доложил о бренди?

– Вам, сэр? – Уильямс поразился подобной возможности.

– Черт бы их побрал! – Голова Шарпа раскалывалась, его мутило, но похмелье стрелков было куда более тяжелым. – Поднимай ублюдков!

Уильямс икнул. В тусклом свете фонаря было видно, что задача невыполнима. Тем не менее, опасаясь гнева Шарпа, сержант сделал несколько слабых попыток расшевелить ближайшего человека.

Шарп отшвырнул Уильямса в сторону. Он орал на стрелков. Он пинал их, тряс и бил в живот, после чего несчастных рвало на пол конюшни.

– Встать! Быстро! Встать!

Стрелки тупо шатались. Пьянство было извечной проблемой армии. В нее записывались, чтобы пить. Удержать солдат в войсках удавалось лишь дневной нормой рома. А люди использовали каждую возможность, чтобы напиться до бесчувствия. Шарп, в бытность свою солдатом, вел себя точно так же. Теперь он был офицером, и его авторитет в очередной раз оказался подорван.

Он насыпал на полку ружья сухого пороха и взвел курок. Услышав знакомый звук, сержант Уильямс вздрогнул. Лейтенант нажал на курок, и конюшня наполнилась грохотом и дымом.

– Встать, ублюдки! Встать! Встать!

Шарп пинал стрелков снова и снова, его ярости не было предела. Он представлял, каким ничтожным предстанет перед глазами мисс Луизы Паркер.

В четверть шестого Шарп, наконец, выстроил своих людей на дороге. Мелкий дождь, похоже, зарядил на весь день. Карета Паркеров выехала со двора таверны, когда лейтенант проверял оружие и обмундирование. Он перенюхал все фляги и вылил оставшийся бренди на землю.

– Сержант Уильямс?

– Сэр?

– Мы идем быстрым маршем!

Быстрый марш означал невероятные физические усилия. Предчувствуя мучение, стрелки загудели.

– Молчать! – взревел Шарп. – Стрелки поворачивают направо. Напра-во!

Небритые, с красными глазами и серыми лицами солдаты неуклюже повернулись.

– Быстрый марш!

Отряд двинулся в сторону серого, безрадостного рассвета. Шарп задал настолько жесткий темп, что люди выбегали из строя, чтобы излить содержимое желудка в придорожную канаву. Лейтенант пинками загонял их обратно. В такие минуты Шарпу казалось, что он действительно ненавидит своих солдат. Теперь ему хотелось, чтобы они проявили неповиновение, чтобы он мог лишний раз сорвать злость на ублюдках. Он гнал их так быстро, что карета Паркеров отстала.

Шарп не обратил на это внимания. Наоборот, он все увеличивал и увеличивал темп, пока сержант Уильямс, чувствуя приближение бунта, не оказался рядом. Начинался крутой и извилистый спуск к реке, через которую был переброшен каменный мост.

– Люди больше не могут, сэр.

– Нажраться смогли? Так пусть пострадают, черт бы их взял!

На самого Уильямса было жалко смотреть. Бледный, запыхавшийся сержант еле переставлял ноги и в любой момент мог потерять сознание. Остальные были еще хуже.

– Простите, сэр, – с трудом выговорил Уильямс.

– Надо было оставить вас французам. Всех!

Чувствуя свою вину, Шарп злился еще больше. Он понимал, что это его недосмотр. Следовало проявить характер и проверить конюшню; он же спрятался от собственных солдат в гостинице. Вспомнились пьяные, оставленные на милость безжалостным французам в ходе отступления армии сэра Джона Мура. Угрожая подобной участью своим стрелкам, Шарп знал, что не оставит их. Теперь это дело чести. Он выведет свой отряд из-под удара. Пусть они его не поблагодарят, пусть возненавидят, но он протащит их через ад, если там будет проходить дорога к спасению. Вивар заявил, что это невозможно. Шарп это сделает.

– Простите, сэр. – Уильямс по-прежнему пытался его успокоить.

Шарп молчал. Он думал о том, насколько легче дались бы ему все мучения, будь в отряде сержант, способный держать дисциплину. Уильямс слишком боялся испортить с кем-нибудь отношения, между тем Шарп не видел никого, кому можно было доверить нашивки. Гэтейкер слишком хитер и озабочен мнением товарищей. Танг образован, но пьет больше остальных. Можно было бы назначить сержантом Пэрри Дженкинса, однако ему не хватает твердости. Хэгмэн ленив. Додд человек спокойный, но медлительный и робкий. Оставался только Харпер, который, как понимал Шарп, ничем не поможет ненавистному офицеру. Выходило, что Шарпу никуда не деться от Уильямса, а роте никуда не деться от Шарпа.

У каменного моста лейтенант приказал остановиться. Зеленые куртки ели стояли на ногах. Карета тряслась по камням где-то за перевалом.

– Рота! – Громоподобный голос лейтенанта заставил некоторых стрелков вздрогнуть. – Оружие на землю!

Стрелки с облегчением уложили на землю тяжеленные ружья и принялись отстегивать штыки и ранцы. Шарп отделил тех, кто утром был трезв, остальным приказал снять шинели и сапоги.

Солдаты решили, что он спятил, но, привыкшие к офицерским причудам, поснимали одежду под мрачным взглядом лейтенанта. На вершине холма показался экипаж, и Шарп рявкнул на стрелков, чтобы они смотрели перед собой и не крутили головами.

– Я никому не разрешал напиваться, – ровным, беззлобным голосом сказал Шарп. – Надеюсь, что сейчас вам плохо.

Стрелки поняли, что гнев Шарпа миновал, некоторые заулыбались, показывая, что им действительно не сладко.

Шарп тоже широко улыбнулся.

– Хорошо. Теперь прыгайте в воду. Все.

Солдаты вытаращили глаза. Громыхание экипажа и визг тормозов становились громче.

Шарп зарядил ружье с проворством человека, получившего хорошую армейскую подготовку. Не веря своим глазам, стрелки смотрели, как он поднял к плечу медный приклад и навел ружье на первые ряды.

– Я сказал, прыгать в воду. Вперед!

Шарп взвел курок.

Солдаты кинулись в реку.

Высота насыпи под мостом достигала восьми футов, река, вспухшая от талых снегов и дождя, была глубиной фута четыре. Шарп стоял на парапете и следил, чтобы каждый солдат окунулся в ледяную воду. Колеблющихся он подбадривал ружьем.

– Ты! А ну окунай чертову голову! Харпер! Ныряй, дружище, ныряй!

Трезвые, раненые и помилованный из уважения к званию сержант Уильямс избежали кары.

– Сержант! Построить людей на берегу! В три шеренги! Быстро!

Дрожащие стрелки повыскакивали из воды и построились в три шеренги. Карета остановилась, из дверей показался взволнованный Джордж Паркер.

– Лейтенант? Моя дорогая супруга очень переживала, что вы оставили нас позади...

Увидев мокрых несчастных людей, Джордж Паркер осекся. Челюсть его отвисла.

– Это пьяницы. – Шарп говорил громко, чтобы солдаты могли его слышать. – Они нажрались, как свиньи, они ни на что не годны, черт бы их всех побрал! Я выжимал из ублюдков проклятый спирт.

Паркер отчаянно замахал рукой, стараясь остановить богохульство, но Шарп отвернулся и скомандовал:

– Раздеваться!

Наступила пауза.

– Я сказал, раздеваться!

Солдаты разделись догола. Сорок обнаженных мужчин дрожали под моросящим дождем.

Шарп подошел ближе.

– Мне наплевать, если вы все, к черту, сдохнете. – Слова лейтенанта произвели впечатление. – В любой момент – слышите вы, ублюдки? – на этой дороге могут показаться французы. – Шарп ткнул через плечо большим пальцем. – Я решил вас здесь оставить. Все равно вы ни на что не годны. Я думал, что вы стрелки. Я думал, что вы лучшие. Но мне приходилось видеть дерьмовые батальоны ополчения, которые были лучше вас! Я видел дерьмовых кавалеристов, которые больше походили на солдат! – Следующее оскорбление вытерпеть было тяжело, но Шарп решился. – Я видел паршивых методистов, которые оказались круче вас, ублюдков!

Миссис Паркер распахнула шторки, чтобы положить конец богохульствам, но, увидев голых мужчин, завизжала, и шторки закрылись.

Шарп смотрел на своих солдат. Они попали в беду, оказались далеко от дома и далеко от военных складов, с которых получали еду и одежду. Но они все равно оставались стрелками и подчинялись уставу.

Это слово напомнило Шарпу о майоре Виваре и его трех правилах. С маленькой поправкой они подойдут и стрелкам.

Шарп заговорил менее суровым голосом:

– С этого дня мы вводим три правила. Всего три правила. Нарушите хоть одно – и я вас с грязью смешаю. Ни один из вас не имеет права что-либо украсть без моего разрешения. Ни один из вас не смеет напиться без моего разрешения. И все вы будете драться как черти, когда появится противник. Понятно?

Молчание.

– Я спросил, понятно? Громче! Громче! Громче!

Голые люди прокричали о своем согласии. Они вопили во все горло, лишь бы этот сумасшедший оставил их в покое. Теперь они окончательно протрезвели.

– Сержант Уильямс!

– Сэр?

– Надеть шинели! У вас два часа. Развести костры, высушить одежду. Потом строиться. Я на посту.

– Слушаюсь, сэр.

Карета застыла без движения, кучер испанец равнодушно восседал на козлах. Только после того, как все стрелки надели шинели, распахнулась дверца и появилась разъяренная миссис Паркер.

– Лейтенант!

Шарп уже знал, чего ожидать от подобного тона. Он круто обернулся.

– Вам придется помолчать, мадам!

– Я буду...

– Молчать, черт бы вас побрал! – Шарп пошел к карете, и миссис Паркер, опасаясь насилия, захлопнула дверцу.

Шарп, однако, направлялся к багажному отделению, откуда вытащил стопку Новых Заветов.

– Сержант Уильямс! Растопка для костров! – Он швырнул книги на лужайку.

Джордж Паркер решил, что весь мир сошел с ума, и хранил дипломатическое молчание.

Спустя два часа стрелки в благочестивом молчании двинулись к югу.

К полудню дождь утих. Дорога слилась с другой, более широкой и грязной, что значительно замедлило продвижение экипажа. Зато как добрый знак справа показалась полоска воды. Она была слишком широкой для реки и могла означать либо озеро, либо глубокий, наподобие шотландских, залив океана. Джордж Паркер предположил, что это затопленная долина, а значит, недалеко и море с патрульными английскими судами. Эта мысль приободрила людей.

Дорога пролегала через пастбища, иногда перемежающиеся рощами, каменными стенами и небольшими ручьями. Склоны были пологи, попадались богатые с виду фермы.

Шарп пытался припомнить порванную Виваром карту. Выходило, что они значительно южнее Сантьяго-де-Компостела. Близость юга и покорный вид стрелков приглушили отчаяние прошедшей ночи. Радовала близость моря. Возможно, уже в следующем городке окажутся рыбаки, которые согласятся доставить их на английский корабль.

Шагающий рядом с Шарпом Джордж Паркер жизнерадостно подтвердил:

– Даже если мы не найдем корабль в ближайшем городке, до Лиссабона нам идти не придется.

– Вы уверены?

– В Оронто обязательно будут английские корабли с вином. А до Оронто меньше недели.

Одна неделя до свободы! Шарп радовался как ребенок. Одна неделя быстрого марша в разваленных сапогах. Одна неделя, и больше не надо будет никому доказывать, что он способен продержаться без майора Вивара. Одна неделя дрессировки стрелков, превращения их в боеспособную единицу. Одна неделя с Луизой Паркер, а потом еще две на корабле, идущем на север навстречу бискайским ветрам.

В два часа пополудни Шарп приказал остановиться. Моря по-прежнему не было видно, хотя солоноватый запах уже ощущался среди хвойных деревьев, под которыми лошадям задали корм: сухую кукурузу и сено. Стрелки доели последний монастырский хлеб и без сил повалились на землю. Перед этим отряд пересек затопленную лужайку, где им несколько раз пришлось вытаскивать карету из грязи. Теперь дорога уходила вверх, по обе ее стороны тянулась замшелая ограда, а впереди, на расстоянии одной мили на юг, виднелась каменная ферма.

Паркеры сидели на подстилках возле своей кареты. После инцидента у моста миссис Паркер избегала смотреть на Шарпа, зато Луиза одарила его счастливым, лукавым взглядом, от чего лейтенант смутился, испугавшись, что стрелки придут к правильному и неизбежному выводу, что он влюбился. Чтобы не выдать своих чувств, Шарп решил проверить единственный пост, выставленный под соснами у дороги.

– Все в порядке?

– Да, сэр, – ответил Хэгмэн, самый старый из стрелков. Он был одним из немногих, не напившихся накануне до бесчувствия. Хэгмэн жевал табак и смотрел на горизонт на севере. – Снова пойдет дождь.

– Ты так думаешь?

– Я знаю.

Шарп присел на корточки. По низкому, неразличимому небу катились бесчисленные черные тучи.

– Почему ты пошел в армию?

Беззубый рот делал и без того уродливого Хэгмэна похожим на щелкунчика.

– Поймали на кармане, сэр. Магистрат велел выбирать: или тюрьма, или служба.

– Женат?

– Почему я и выбрал службу, сэр. – Хэгмэн рассмеялся и выплюнул желтую жижу в лужу. – Клятая была баба. Черноротая, что твой пес.

Шарп засмеялся, потом окаменел.

– Сэр! – негромко произнес Хэгмэн.

– Вижу.

Выкрикивая команды, лейтенант побежал к отряду. С севера, четко вырисовываясь на фоне темных облаков, надвигалась кавалерия. Французы их догнали.

Глава 8

Место для боя было крайне неудачным. Кругом простирались поля – мечта кавалерии. Попадались полоски затопленной местности, в основном по краям дорог, огороженных каменными стенами, но Шарп понимал, что увести людей от поражения будет чрезвычайно трудно.

– Вы уверены, что это французы? – спросил Паркер.

Шарп не стал тратить время на ответ. Солдат, не способный по силуэту распознать противника, недостоин жизни.

– Пошел! Пошел! – Кучер, который не на шутку испугался гнева Шарпа, изо всех сил огрел лошадей. Постромки натянулись, экипаж дернулся и покатил по дороге.

Стрелки выдергивали тряпки из ружейных замков. Шарп про себя вознес хвалу неведомому божеству, позаботившемуся о том, что у отрезанного от армии отряда осталось много боеприпасов. Единственный шанс противостоять превосходящим силам противника заключался в сдерживании их атаки плотным ружейным огнем.

Шарп прикинул, что драгунам потребуется около десяти минут, чтобы добраться до сосновой рощи, где находились стрелки. Со всех сторон простиралась равнина, оставалась только ферма на юге. Если случится чудо и стрелки успеют добежать первыми, ферму можно оборонять как крепость. Надо лишь уложиться в десять минут.

Шарп и двенадцать стрелков остались прикрывать отход.

Лейтенант выбрал Хэгмэна, ибо старый карманник виртуозно стрелял из ружья, и Харпера с его ближайшими друзьями, поскольку подозревал, что все они отличные драчуны.

– Надолго мы их не задержим, – объявил Шарп, – но какое-то время отыграем. И готовьтесь: когда придет время отступать, побежим как черти!

Харпер осенил себя крестом:

– Боже, храни Ирландию.

По топкой дороге, на которой час назад застряла карета, скакало около двухсот драгун.

Стрелки залегли между деревьями. С расстояния в полмили французы их не видели.

– Не шевелиться, – предупредил Шарп. – Целиться в лошадей.

Он бы предпочел дождаться, пока до всадников не останется ярдов двести, но это означало бы слишком близко подпустить конницу. Приходилось начинать стрельбу на пределе досягаемости ружей. Лейтенант надеялся, что залп вызовет панику и сумятицу, за счет чего стрелки выиграют время.

Невидимый в тени сосен, Шарп стоял в нескольких шагах позади своих людей. Он вытащил подзорную трубу и увидел бледно-зеленые мундиры с розовыми обшлагами. Труба приближала во много раз, драгуны подпрыгивали вверх и вниз, заполняя собой весь окуляр. Покачивались ножны, карабины, ранцы. С такого расстояния лица драгун казались застывшими и устрашающими. Сзади к седлам были приторочены странные мешки, которые Шарп принял сначала за тюки фуражного сена. Французы остановились.

Шарп тихо выругался.

Он водил трубой слева направо. Драгуны пересекли затопленное место и вытянулись в неподвижную линию. Лошади опустили головы и пощипывали мокрую траву.

– Сэр, – позвал Хэгмэн, – посмотрите на дорогу. Видите сволочей?

Шарп резко перевел трубу к середине вражеской линии. Там, сверкая темно-золотыми эполетами и аксельбантами, появилась группа офицеров. В самом ее центре были егерь в щегольском красном ментике и гражданский в черной бурке и белых сапогах. Шарп поразился сверхъестественному чутью, ведущему этих людей по его следу.

Полковник вытащил свою трубу и, как показалось Шарпу, навел ее прямо на него. Лейтенант замер, стараясь не шевелиться, чтобы не блеснули предательские линзы. Он видел, как егерь сложил трубу и отдал приказ офицеру драгун, который тут же поскакал на запад.

Выполняя команду полковника, шестеро драгун поснимали с передних лук седел тяжелые каски и надели их на головы. Понимая, что в роще может поджидать засада, егерь решил выслать пикет. Шарп терял преимущество внезапной атаки. Он захлопнул трубу и выругался, проклиная осторожность француза.

Шестерых разведчиков убить не трудно, но остановит ли это драгун? А вдруг, оценив по залпу силу засады, они бросятся в атаку? Тогда вместо десяти минут у Шарпа будет всего пять, за которые стрелки не успеют добраться до южного склона.

Шарп засомневался. Но солдатская служба научила его одному: лучше принять плохое решение, чем не принять никакого.

– Отходим! Быстро! Не высовываться!

Стрелки отползли назад, поднялись, когда их уже не было видно из-за деревьев, и побежали.

– Черт! – выругался Харпер.

На дороге, в каких-то двухстах ярдах, стояла застрявшая карета Паркеров – кучер в спешке налетел колесом на каменную ограду. Уильямс и его люди тщетно пытались сдвинуть экипаж с места.

– Выходите! – заревел Шарп. – Выходите из кареты!

В окошке показалась голова миссис Паркер.

– Толкайте! – кричала она. – Толкайте!

– Немедленно из кареты! – Шарп с трудом бежал по грязной и скользкой дороге. – Выходите! – Чтобы выручить карету, надо было заманить лошадей назад. На это ушла бы масса времени, а значит, от затеи следовало отказаться.

Но миссис Паркер ни за что не хотела расставаться с комфортабельным экипажем. Она высунулась из окошка и, угрожающе размахивая зонтиком, орала на кучера:

– Хлещи сильнее, идиот! Сильнее!

Шарп распахнул дверцу экипажа.

– Выходить, быстро!

Миссис Паркер огрела его зонтиком, отчего заплесневелый кивер лейтенанта съехал ему на глаза. Шарп схватил миссис Паркер за руку и выдернул ее из кареты. Женщина шлепнулась в грязь и истошно завопила.

– Сержант Уильямс?

– Сэр?

– Двух человек – снять эти ящики с крыши!

Внутри находился весь запас боеприпасов. Гэтейкер и Додд забрались наверх, перерезали веревки штыками и опустили ящики на руки ожидавших внизу стрелков. Джордж Паркер попытался заговорить с Шарпом, но лейтенант не стал выслушивать его бессвязное нервное бормотание.

– Вам придется бежать, сэр. – Шарп схватил миссионера за плечи и развернул в сторону каменной фермы и амбара. – Туда!

Глаза Луизы взволнованно блестели, миссис Паркер наконец поднялась из грязи и, вне себя от потери багажа и кареты, кинулась к Шарпу.

– Хочешь погибнуть, глупая баба? – закричал лейтенант. – Вперед! Сержант Уильямс! Приказываю вам сопровождать женщин до фермы. Быстро!

Миссис Паркер завопила про чемодан, и дрожащий как лист Джордж Паркер вытащил его из кареты. Затем все семейство вместе с кучером побежало вверх по дороге.

– Сэр? – обратился к Шарпу Харпер. – Перегородить дорогу? – Ирландец показал на карету.

Шарп удивился неожиданной инициативе стрелка и отметил ценность идеи. Если заблокировать дорогу, французам придется преодолевать каменные заграждения по обеим ее сторонам. На этом стрелки могли выиграть несколько минут.

– Если сумеем.

– Никаких проблем, сэр!

Харпер отстегнул постромки и оглобли, в то время как его товарищи перерезали поводья и упряжь. Ирландец стеганул освободившихся лошадей, и те поскакали наверх.

– Все направо, ребята. Надо перевернуть эту мерзость!

Стрелки кинулись к правой стороне кареты. Шарп ждал, когда из рощи покажется разъезд противника. Не удержавшись, он обернулся посмотреть, как командует солдатами Харпер.

Какое-то время карета не двигалась с места, потом ирландец напрягся и, как показалось Шарпу, один выдернул застрявший между камнями экипаж. Главная ось со скрежетом выскочила из щели, колеса закрутились в воздухе.

– Переворачивай! – на выдохе прорычал Харпер, и карета поднялась еще выше. На какую-то секунду она зависла, угрожая грохнуться обратно и раздавить стрелков.

Шарп кинулся к зеленым курткам и подставил под тяжеленный экипаж свое плечо. Покачнувшись, карета с треском и грохотом завалилась набок. Изнутри посыпались чемоданы и подушки, тома испанского Нового Завета вывалились в грязь.

– Кавалерия, сэр! – крикнул Хэгмэн.

На опушке рощи показались шесть всадников.

Шарп вскинул винтовку и выстрелил, почти не целясь. Пуля пролетела мимо. Хэгмэн выстрелил на секунду позже. Одна из лошадей дернулась и заметалась. Драгуны развернули коней. Прогремели еще два выстрела, прежде чем вражеский разъезд скрылся в соснах.

– Бежим! – скомандовал Шарп.

Ноги скользили в грязи, по спине колотили ранцы, но стрелки неслись вверх по дороге. Над головой Шарпа просвистела выпущенная из карабина пуля. Он увидел, как двое стрелков впереди тащат миссис Паркер, и едва не расхохотался. Самое время посмеяться: посреди поля его настигает французская кавалерия.

Шарп догнал группу сержанта Уильямса. Миссис Паркер слишком запыхалась, чтобы кричать, но двигаться быстрее она не могла. Шарп огляделся в поисках Харпера.

– Тащи ее.

– Вы серьезно, сэр?

– Можешь нести на руках, если хочешь.

Ирландец принялся толкать миссис Паркер в спину. Луиза засмеялась, но Шарп прикрикнул на девушку, чтобы она бежала быстрее. Сам же с остальными стрелками залег под прикрытием каменной ограды.

До Шарпа долетела перекличка кавалерийских горнов. Разъезд передал, что натолкнулся на отступающего противника. Сейчас основной отряд перейдет на рысь. Драгуны заменят кивера на обтянутые материей каски. Шарп представлял, как из ножен выхватываются палаши и расстегиваются чехлы карабинов.

– Они пойдут через рощу. Как только появятся, даем залп и бежим! Целиться, где дорога выходит из рощи, ребята.

Шарп надеялся задержать драгун хоть на минуту. Влепить прицельный залп в голову колонне, и пусть теряют время на замену лошадей.

Хэгмэн аккуратно перезаряжал штуцер. Он отложил в сторону заряженные некачественным порохом готовые патроны и засыпал отборный порох, хранившийся у каждого стрелка в специальном рожке. Пулю он завернул в промасленный кусочек кожи, который при выстреле подхватит вращательное движение с нарезов ствола. Завернутый в кожу комочек он забил в ствол, пока не почувствовал, что пуля уперлась в поле нареза. Затем стрелок сыпанул горсточку свежего пороха на полку. Подобная система требовала времени, зато в результате можно было добиться невероятной точности. Прицелившись, Хэгмэн сплюнул под ноги желтую табачную струю и сказал:

– Поправка на ветер – один шаг влево.

На стену рядом с Шарпом упала капля дождя. Шарп молился, чтобы ливень подождал до первого залпа.

– Постарайтесь попасть с первого раза. Один залп – и мы бежим, как черти.

– Сэр? – Занявший оборону в конце линии стрелок показал на край рощи.

Прежде чем лейтенант успел вытащить трубу из защитного футляра, из-за деревьев вылетела шеренга всадников.

Этого он не ожидал. Шарп надеялся, что французы колонной пойдут по узкой просеке, они же растянулись влево и вправо и теперь шли кавалерийской цепью во всей ее красе и мощи.

– Огонь!

Залп получился слабым. Если бы стрелки сосредоточили огонь на голове колонны, дорога превратилась бы в кровавое месиво визжащих лошадей и истекающих кровью всадников. На цепь пули не возымели никакого воздействия. Лишь лошадь, угодившая под меткий выстрел Хэгмэна, споткнулась и повалилась на землю.

– Бежим! – скомандовал Шарп.

Стрелки неслись так, словно сам дьявол хватал их за пятки. Французы с гиканьем и свистом скакали по полю, будто охотники, почуявшие добычу.

Первая группа стрелков уже приближалась к ферме. Луиза тащила за руку раненого Камерона и несла его ранец.

– Ублюдки справа! – крикнул Хэгмэн.

Шарп повернулся и увидел, что с восточной стороны, где почва была тверже, вырывается вперед отряд драгун. Французы неслись, как на скачках, ноздри их раздувались от предчувствия близкой победы. Чтобы проскочить провал в каменной ограде, им пришлось стянуться вместе и еще сильнее пришпорить коней. Шарп видел, как забурлила вода под копытами, когда всадники преодолевали заболоченный овраг. Потом он заметил невероятное: бока двух лошадей окрасились кровью, какой-то драгун описал палашом круг и вывалился из седла. Визжащая испуганная лошадь потащила его дальше. Только тогда до Шарпа донеслась ружейная пальба.

Харпер бросил миссис Паркер и сформировал линию обороны у внешней стены фермы. Его залп смешал вырвавшихся по восточному краю французов, подарив группе Шарпа несколько драгоценных секунд.

– Бежать! Бежать!

Стрелки закинули ружья за спину и бежали. Шарп слышал позади топот копыт, скрип седел и крики сержантов и офицеров. Над головой свистели пули, с фермы пытались прикрыть их огнем. Луиза остановилась и широко раскрыла глаза.

– Слева, сэр! – крикнул стрелок. – Слева!

С запада налетали драгуны, которым пришлось огибать баррикаду на дороге. Они заставили лошадей перепрыгнуть через каменную ограду. Один из них был убит прямо в прыжке, остальные летели вперед, и Шарп понял, что его отряд в ловушке. Он выхватил палаш, принял боевую стойку и встретил первого француза.

– Давай! – закричал он. – Давай!

Драгунский офицер наклонился в седле и выставил палаш, чтобы вспороть Шарпу живот. Лейтенант опередил его на долю секунды. Сжимая палаш двумя руками, он размахнулся и изо всех сил рубанул лошадь по морде. Удар пришелся на зубы. Несчастное животное завертелось на месте, а Шарп кинулся вперед, прижался к лошадиному боку и попытался выдернуть драгуна из седла. Прием не удался, ударом притороченного к седлу тюка с сеном лейтенанта кинуло в грязь. Кивер отлетел далеко в сторону. Лошадь лягнула его в бедро и ускакала.

Шарп с трудом поднялся на ноги.

– Ложись! – заорал Харпер, и Шарп инстинктивно рухнул на землю.

Над головой прогремел очередной залп. Завизжала и повалилась в грязь лошадь. Копыто дергающегося в судорогах животного едва не проломило Шарпу череп.

– Бежать! – заревел Харпер.

Шарп успел разглядеть картину кровавой бойни на дороге. Дав несколько залпов по скопившимся в заторе драгунам, Харпер смешал их атаку.

Лейтенант вбежал в ворота. До спасения оставалось пересечь последнюю лужайку. Стрелки уже заскакивали в здание фермы, Шарп видел, как отлетают ставни под ударами прикладов.

– Сзади!

С левой стороны грохотали копыта. Зарычав от ярости, Шарп развернулся и ткнул палашом в морду лошади. Животное увернулось, но драгун оказался в невыгодном положении. Он хотел перегнуться через седло и рубануть Шарпа наискосок, но лейтенант ушел от удара и всадил палаш в бедро француза. Лошадь унесла раненого седока.

Продолжали греметь ружейные выстрелы. Одна пуля пронеслась так близко, что Шарп почувствовал на лице дуновение ветра.

– Бежать! – снова крикнул Харпер.

Шарп кинулся вперед. Он добрался до фермы одновременно с последним стрелком. Харпер стоял у двери, готовясь задвинуть ее тяжелым комодом.

– Спасибо! – выдохнул Шарп, вваливаясь в дом. Харпер не обратил на него внимания.

Через все здание фермы тянулся огромный коридор. Две двери вели в дом, две другие, расположенные по концам коридора, наружу. Шарп распахнул дверь слева и оказался в просторной кухне, где у камина сидели, съежившись от страха, мужчина и женщина. Над огнем висел на крюке кипящий котел, воняющий щелочью. Кучер Паркеров торопливо объяснял ситуацию, одновременно заряжая огромный пистолет. Луиза пыталась извлечь из изящного тесного ящичка небольшой пистолет с рукояткой из слоновой кости.

– Где ваша тетя? – спросил Шарп.

– Там!.. – Девушка показала на дверь в другом конце кухни.

– Зайдите туда!

– Но...

– Я сказал, зайдите туда! – Шарп захлопнул футляр с пистолетом и, несмотря на возмущение девушки, затолкал ее в буфетную, где среди каменных кувшинов сидели на корточках ее дядя и тетя.

Драгуны кружили возле амбара. Зеленые куртки продолжали стрелять. Попятилась лошадь, француз зажал раненую руку, затрубил горн.

Драгуны рассыпались. Они держались поблизости, укрывшись от огня за каменным амбаром. Шарп понимал, что спустя несколько секунд враг спешится и изрешетит ферму из ружей.

– Сколько здесь окон, сержант?

– Не знаю, сэр, – еле выдохнул Уильямс, еще не отдышавшийся после бега в гору.

Влетевшая в окно кухни пуля ударила в стропила.

– Не поднимать голов, черт вас дери! И стрелять в ответ!

На первом этаже было три комнаты: большая кухня с окнами на юг и на север, буфетная без окон, где укрылись Паркеры, и огромный коровник в конце коридора, тоже без окон; в нем обитали две свиньи и дюжина перепуганных куриц. Из кухни на второй этаж вела лестница. Там была спальня. Широкая кровать и массивный комод свидетельствовали об относительной зажиточности хозяев.

Шарп выставил стрелков у окон, затем приказал сержанту Уильямсу занять верхнюю комнату и пробить бойницы в восточной и западной стенах.

– Пробейте выход на крышу.

– На крышу? – Уильямс растерянно посмотрел на мощные стропила и бревна, прикрывающие черепицу.

– Нам необходимо видеть, что происходит на востоке и на западе, – пояснил Шарп. Не имея обзора, он был уязвим для неожиданной атаки.

Снова спустившись вниз, лейтенант приказал пробить бойницу рядом с трубой. Фермер наконец сообразил, что от него требуется, притащил кирку и принялся долбить выбеленную известью стену. Висящее на стене распятие подпрыгивало от мощных ударов.

– Ублюдки справа! – крикнул от окна Харпер.

Прогремело несколько ружей. Сделавшие выстрел зеленые куртки уступали место другим. Несколько пеших драгун попытались ворваться на ферму, трое из них повалились в лужу. Двое спустя некоторое время поднялись и заковыляли назад, третий не шевелился. Шарп видел, как пузырится под дождем окрашенная кровью вода.

На некоторое время вся затихло.

Никто из стрелков Шарпа не пострадал. Хозяйка испуганно предложила им колбасы.

Из буфетной на коленях выполз Джордж Паркер. Дождавшись, когда Шарп обратит на него внимание, он поинтересовался, что лейтенант планирует делать дальше.

Шарп ответил, что собирается ждать темноты.

– Но это же несколько часов! – испуганно сглотнул Паркер.

– Часов пять, не больше, сэр. – Шарп перезарядил ружье. – Если, конечно. Господь не остановит солнце.

Паркер пропустил мимо ушей еретическое замечание офицера.

– А потом?

– Будем прорываться, сэр. Чем позже, тем лучше. Важно застать ублюдков врасплох. Нескольких убьем, остальные, надеюсь, растеряются. – Шарп присыпал полку ружья порохом. – А здесь они нам ничего не сделают, если не будем высовываться.

– Но... – Пуля ударила в стену, и Паркер втянул голову в плечи. – Моя дорогая жена надеется, что вы выручите нашу карету.

– Боюсь, что нет, сэр. – Шарп поднялся на колено, уловил движение за навозной кучей и выстрелил. Комната наполнилась дымом, на пол упал горящий пыж. – Нет времени, сэр. – Лейтенант присел на корточки, вытащил из ранца патрон и откусил пулю.

– А как же мои Заветы?

Шарп решил не говорить, что книги, когда он видел их в последний раз, валялись в испанской грязи. Он выплюнул пулю в ствол ружья.

– Ваши Заветы, сэр, попали в руки наполеоновской армии, – Шарп примял пыж, порох и пулю в ружейном стволе. Во рту остался неприятный привкус селитры.

– Но... – Очередная пуля прервала Паркера. Она пробила свисающую с крючка сковородку, ударилась в котел и упала к ногам Шарпа. Лейтенант поднял ее и несколько раз подбросил, давая остыть.

Паркер озадаченно нахмурился.

– Поговаривают, что французы пользуются отравленными пулями, сэр. – Шарп говорил нарочито громко, чтобы стрелки, многие из которых верили подобным небылицам, могли его слышать. – Так вот это неправда.

– Нет?

– Нет, сэр. – Шарп положил пулю в рот, улыбнулся и проглотил ее. Видя выражение лица Паркера, стрелки расхохотались.

Шарп обернулся посмотреть, как продвигаются дела с бойницей. Стены фермы были невероятно толсты. Несмотря на то что хозяин уже углубился на целый фут, до просвета было еще далеко.

В заднее окно ударил залп карабинов. Неуязвимые для вражеского огня стрелки презрительно засмеялись. Седой Паркер, однако, не разделял их восторга.

– Вы обречены, лейтенант!

– Ваше положение не лучше, сэр.

– Мы гражданские люди, лейтенант! Я не понимаю, почему мы должны погибать вместе с вами!

Огонь придал Джорджу Паркеру мужества – проповедник решил сдаться в плен.

Шарп подсыпал пороха на полку.

– Хотите выйти наружу, сэр?

– Надо выбросить белый флаг! – Паркер съежился после того, как очередная пуля срикошетила над его головой.

– Если вы так настаиваете...

Закончить предложение не дал панический вопль сержанта Уильямса, вслед за которым прогремел оглушительный залп карабинов перед самым домом. Какой-то стрелок отлетел от окна с залитой кровью головой. Раздались два ружейных выстрела, еще два донеслись сверху. В северном окне возник черный силуэт драгуна. Подкравшиеся с не видимой стрелками стороны, французы брали дом штурмом.

Шарп и несколько стрелков выстрелили, но драгуны успели прикрыться стульями, которыми были забаррикадированы окна. Тогда жена фермера с отчаянным воплем сорвала с крюка котел со щелочью и, с неожиданной для женщины силой, метнула его в нападавших. Кипящая щелочь произвела эффект пушечного ядра. Драгуны повылетали наружу.

– Сэр! – В кухню влетел Харпер. Из коридора доносился страшный треск: французы выламывали южную дверь, которую Харпер не успел укрепить так же хорошо, как северную.

Группа драгун, воспользовавшись тем, что стрелки бросили все силы на оборону окон, ворвались в центральный коридор. Харпер выстрелил через дверь. Щепки полетели еще в двух местах – с другой стороны стреляли французы. Обе пули вонзились в стол.

Кухню заволокло пороховым дымом. Солдаты по очереди стреляли из окон, после чего лихорадочно перезаряжали штуцера. Кучер выстрелил в дверь из своего огромного пистолета и был вознагражден криком боли из коридора.

– Открывай! – скомандовал Шарп.

Харпер исполнил приказ. Растерявшийся француз с карабином в руках увидел перед лицом палаш Шарпа. Лейтенант пырнул его так сильно, что острие палаша со скрежетом вонзилось в противоположную стену. Харпер сорвал со стены топор и устремился вслед за лейтенантом, выкрикивая дикий боевой клич. Он обрушил топор на подвернувшегося драгуна, и пол в коридоре стал скользким от крови.

Шарп повернул и выдернул лезвие. Подскочивший драгун рубанул его по руке, и теплая кровь залила мундир. Лейтенант бросился на врага, прижал его к стене и несколько раз ударил гардой палаша в лицо. Рядом с его головой прогремел ружейный выстрел, еще один драгун отлетел от двери. Свиньи визжали от ужаса, какой-то француз полз по полу, прижимая руками рану на животе. Раздался еще один ружейный выстрел, после чего Харпер прокричал, что драгуны отступили.

В коридор влетела пуля, несколько раз отскочила от стен и воткнулась в дальнюю дверь. Шарп ввалился в комнату, где содержалась скотина, и увидел деревянное корыто, которым можно было хоть как-то забаррикадироваться. Он выдернул корыто, и свиньи с визгом выскочили наружу.

– Везет же чертовым французам, – проворчал Харпер. – Свининка на ужин.

Бой затих. Дикий визг известил о кончине свиней, после чего моментально прекратилась ружейная пальба. Французы больше не показывались. Один стрелок был убит, еще один ранен.

Шарп подошел к лестнице.

– Сержант Уильямс?

Никто не ответил.

– Сержант Уильямс! Как бойницы?

Лейтенанту ответил стрелок Додд:

– Сержант убит, сэр. Получил пулю в глаз.

– Черт!

– Он вел наблюдение с крыши, сэр.

– Наблюдение не прекращать!

Уильямс мертв... Шарп опустился на пол рядом с лестницей и посмотрел на Патрика Харпера. Выбор напрашивался сам собой, никого другого не оставалось. Между тем Шарп боялся, что огромный ирландец с презрением отвергнет его предложение. Поэтому решил облечь назначение в форму приказа.

– Харпер?

– Сэр?

– Вы назначаетесь сержантом!

– Ну уж нет, черт меня побери!

– Вы – сержант, Харпер!

– Нет, сэр! Не в этой проклятой армии. Нет.

– Черт тебя возьми! – выкрикнул Шарп, но стрелок отвернулся к окну. Струйки дыма выдавали позицию драгун.

– Мистер Шарп? – Кто-то осторожно подергал лейтенанта за раненую руку. – Моя дорогая жена и я, – залепетал Джордж Паркер, – посоветовались и решили, что будет правильно, если вы переговорите с французским командованием... – Паркер наконец увидел кровь Шарпа на своих пальцах. – Только не подумайте, – добавил он торопливо, – что мы хотим покинуть вас в трудный момент, но...

– Я знаю, – перебил его Шарп. – Вы считаете, что мы обречены.

Шарп злился не из-за того, что Паркеры вдруг решили его покинуть. С их уходом он навсегда терял Луизу. Он мог бы оставить миссионеров еще на дороге. Он пригнал их сюда ради девушки. Теперь лейтенант понимал, что выбора нет. Женщины не смогут вынести всех тягот осады. Луиза должна уйти.

На столе среди битой посуды лежал мертвый стрелок; с волос еще капала кровь. Рядом валялась марля. Несмотря на серый цвет, она вполне годилась на белый флаг переговоров. Шарп намотал марлю на лезвие палаша и побрел к окну. Стрелки расступились.

Шарп высунул палаш и принялся размахивать им из стороны в сторону, пока со стороны французов не донеслись крики. Выдержав паузу, Шарп выпрямился во весь рост.

– Чего ты хочешь, англичанин? – прокричал кто-то.

– Поговорить.

– Тогда выходи. Один.

Шарп снял марлю и вложил палаш в ножны. Затем вышел в коридор, переступил через убитого драгуна и отодвинул тяжелый комод от северной двери. Чувствуя себя голым и беззащитным, он вышел под дождь.

Говорить с человеком в красном ментике.

Глава 9

В амбаре стоял удушливый запах крови, гноя и камфарного уксуса. Около дюжины раненых французов лежали на грубых соломенных подстилках у дальней стены. Рядом со сваленными в штабель щитами для забора офицеры соорудили командный пункт. Человек шесть стояли вокруг перевернутой винной бочки. Среди них был егерь в красном ментике. Он обратился к Шарпу на хорошем английском языке:

– Полковник Пьер д'Эклан. Имею честь быть егерем его величества императорской гвардии.

Шарп едва заметно поклонился.

– Лейтенант королевских стрелков Ричард Шарп.

– Стрелки, говорите? В ваших устах это прозвучало гордо.

Д'Эклан был красив, высок, как Шарп, и хорошо сложен. У него была квадратная челюсть и золотистые волосы.

– Выпьет ли стрелок вина? – На самодельном столе стояла фляга.

Шарп не мог понять, смеются над ним или оказывают честь.

– Благодарю вас, сэр.

Полковник отмахнулся от лейтенанта драгун и сам наполнил серебряные кубки. Он протянул вино Шарпу, на мгновение задержал руку и вгляделся в иссеченное шрамами лицо англичанина.

– Мы раньше встречались, лейтенант?

– У моста, сэр. Вы сломали мою саблю.

Д'Эклан оживился. Он передал кубок Шарпу и щелкнул пальцами, вспомнив подробности встречи.

– Вы парировали удар. Великолепная защита! Или удача?

– Наверное, удача, сэр.

– Удача должна сопутствовать военным. Но вам снова повезло – я не догнал вас на открытой местности. Как бы то ни было, лейтенант, я отдаю честь великолепной обороне стрелков. Жаль, что все закончилось таким образом.

Шарп допил вино, чтобы убить противный привкус пороха во рту.

– Еще не закончилось, сэр.

– Вот как? – Д'Эклан вежливо поднял бровь.

– Я пришел, сэр, обсудить судьбу нескольких гражданских лиц, оказавшихся с нами на ферме. Они хотят уйти. И рассчитывают на вашу доброту, сэр.

– Мою доброту? – Д'Эклан разразился оглушительным хохотом. – Я вам уже говорил, лейтенант, что являюсь егерем его величества императорской гвардии. Подобного, не говоря о звании полковника, не добиваются добротой. Но я все равно польщен вашим комплиментом. Кто эти люди?

– Английские путешественники, сэр.

– А это их книги? – Д'Эклан показал на перепачканные тома Нового Завета. Очевидно, французов мучило любопытство, откуда взялась религиозная литература.

– Они миссионеры-методисты. Хотят спасти Испанию от папского влияния.

Д'Эклан внимательно посмотрел на Шарпа, пытаясь определить, шутит он или нет. Поняв, что лейтенант говорит серьезно, полковник снова расхохотался.

– С тем же успехом можно превращать тигров в коров!.. Да, весьма странная компания для стрелков. Вы можете дать слово, что у этих методистов нет оружия?

Шарп предпочел не вспоминать о маленьком пистолете Луизы.

– Да, сэр.

– Можете их отпустить. Один Бог знает, что мы с ними сделаем, но стрелять в них мы не будем.

– Благодарю вас, сэр. – Шарп повернулся, чтобы уйти.

– Подождите, лейтенант. Я хотел с вами поговорить. – Заметив на лице Шарпа тревогу, Д'Эклан добавил: – Не собираюсь удерживать вас против воли, лейтенант. Я уважаю условия переговоров.

Шарп подошел к двери амбара и крикнул, что Паркеры могут выходить. Он также предложил уйти трем находящимся на ферме испанцам, но никто из них не решился положиться на французское гостеприимство. Первой из осажденной фермы вышла миссис Паркер. Она шлепала по грязи, угрожающе размахивая зонтом.

– Боже милосердный, – пробормотал за спиной Шарпа Д'Эклан, – почему вы не приняли ее на службу?

Джордж Паркер неуверенно шагнул под дождь, за ним показалась Луиза, и Д'Эклан оценивающе кашлянул.

– Похоже, мы вам обязаны, лейтенант.

– Вы передумаете, сэр, когда познакомитесь с теткой.

– Я не собираюсь укладывать в постель тетку, – улыбнулся Д'Эклан и приказал капитану позаботиться о гражданских.

– Итак, лейтенант стрелков, что вы думаете делать дальше?

Шарп пропустил мимо ушей покровительственный тон и сделал вид, что не понял вопроса:

– Сэр?

– Позвольте, я расскажу вам о ваших планах. – Красный ментик элегантно спадал с плеча высокого француза, прохаживающегося по амбару. – Вам удалось пробить амбразуры на втором этаже. Теперь я не смогу атаковать вас внезапно до наступления темноты. К тому же ночная атака рискованна, поскольку у вас достаточно дров, чтобы осветить подходы к зданию. – Он пристально посмотрел на лейтенанта, но лицо Шарпа оставалось бесстрастным. Д'Эклан наполнил кубки. – Полагаю, – продолжил егерь, – вы выдержите еще одну атаку. Вы также рассчитываете, что после этого я буду дожидаться рассвета. Часа в два-три утра, когда мои люди будут менее всего боеспособны, вы предпримете вылазку. Скорее всего, попытаетесь прорваться на запад, где в ста шагах начинаются заросли кустарника.

Там вы будете в относительной безопасности. Оттуда козьими тропами двинете в горы. – Д'Эклан сделал несколько шагов и остановился, глядя на Шарпа. – Я прав?

Егерь был поразительно точен. Шарп не знал про кустарник, но он неизбежно разглядел бы его из бойницы на крыше.

– Ну?

– У меня были другие планы, – ответил Шарп.

– Вот как? – Егерь демонстрировал отменную вежливость.

– Я планировал взять ваших людей в плен и сделать с ними то, что они сделали с жителями испанской деревни.

– Изнасиловать? – Д'Эклан расхохотался, – Некоторым это может и понравиться, хотя большинство будет сопротивляться вашим скотским порывам. Впрочем, для Англии это скорее норма.

Шарп растерялся и решил промолчать. Ко всему прочему, ему было страшно неловко за свой вид. Мундир был разорван и выпачкан кровью, кивер он потерял, шаровары без серебряных пуговиц едва держались, через прорехи светилось голое тело. Дешевые сапоги окончательно развалились. Д'Эклан, напротив, был одет с иголочки. На нем был плотно прилегающий красный доломан с аксельбантами и золотыми пуговицами. На левое плечо был наброшен алый ментик – совершенно бесполезная часть одежды, чрезвычайно модная среди кавалеристов. На шее полковника красовалась золотая цепь. Пустые рукава ментика свисали до позолоченных ножен и цепочек, на которых крепилась сабля. Внутренняя поверхность темно-зеленых рейтуз была усилена на бедрах кожаными вставками, чтобы ткань не терлась о седло, с внешней стороны на рейтузах были красные вставки с золотыми пуговицами. Высокие сапоги были пошиты из мягкой черной кожи. Шарп прикинул, что такая форма стоит больше его годового жалованья.

Д'Эклан раскрыл портсигар и вытащил две сигары. Шарп не нашел причин отказаться от угощения. Офицеры по-дружески прикурили от трутницы, после чего, выпустив вверх клуб дыма, француз вздохнул:

– Полагаю, лейтенант, вам и вашим стрелкам следует сдаться.

Шарп промолчал.

Д'Эклан пожал плечами.

– Я буду с вами честен, лейтенант... Шарп, вы сказали?

– Да, сэр.

– Буду с вами честен, лейтенант Шарп. Я не хочу, чтобы мои люди оставались здесь на ночь. Мы имеем честь представлять авангард нашей армии и, следовательно, постоянно подвергаем себя опасности. Испанские крестьяне временами нам сильно досаждают. Оставаясь здесь, я могу за ночь потерять несколько человек. Им перережут в темноте горло, а я не хочу, чтобы лучшая в мире кавалерия погибала столь ужасной и бесславной смертью. Поэтому я предлагаю вам сдаться задолго до наступления темноты. Более того, если вы не сделаете этого сейчас, я уже не приму сдачи. Я ясно выражаюсь?

Шарп был удивлен угрозой, но ничем этого не проявил.

– Я вас понимаю, сэр.

Несмотря на слова Шарпа, д'Эклан посчитал нужным добавить:

– Вы все умрете, лейтенант. Не так мучительно, как испанские крестьяне, но умрете. Завтра сюда подойдут основные силы, и я прикажу артиллеристам разнести несчастную ферму в клочья. Это послужит уроком для врагов Франции. Не стоит отнимать время у императора.

– Да, сэр.

Д'Эклан улыбнулся.

– Означают ли ваши слова согласие сдаться?

– Нет, сэр. Видите ли, я не верю в ваши пушки. Вы таскаете с собой тюки с сеном. – Шарп показал на пасущихся за открытой дверью амбара офицерских лошадей с притороченными к седлам тюками. – Если бы за вами действительно шла армия, сено везли бы на телегах. Вы всего-навсего патрулируете территорию, и, если мой отряд продержится достаточно долго, вы уйдете.

Полковник задумчиво посмотрел на Шарпа и пожал плечами.

– Я восхищен вашим мужеством, лейтенант. Но оно вам не поможет. На самом деле выбора у вас нет. Ваша армия разбита и спешит вернуться домой. Испанские армии разгромлены и рассеяны. Никто вас не выручит. Вы можете либо сдаться, либо проявить упрямство, что в вашем случае означает быть изрубленным в куски. – В голосе полковника уже не было веселых и добродушных ноток. Теперь он говорил совершенно серьезно. – Одно или другое, лейтенант. Вы все будете убиты, я об этом позабочусь.

Шарп понимал, что шансов выиграть осаду у него нет, но гордость не позволяла в этом признаться.

– Мне нужно все обдумать, сэр.

– Другими словами, вы хотите потянуть время? – Егерь презрительно пожал плечами. – Это вам не поможет, лейтенант. Вы что, серьезно думаете, что мы позволим майору Вивару уйти?

Шарп тупо уставился на француза.

– Мы знаем, что он с вами. Он и его драгоценный сундук.

– Он... – Шарп не знал, что сказать.

– Так что я не намерен отпускать добычу. Император лично поручил мне доставить сундук в Париж, и я его не подведу. – Д'Эклан снисходительно улыбнулся: – Разумеется, если вы пришлете ко мне майора с его ящиком, я позволю вам уйти на юг. Не думаю, что несколько оборванных стрелков представляют угрозу будущему империи.

– Майора со мной нет, – сказал Шарп.

– Лейтенант! – укоризненно воскликнул д'Эклан.

– Спросите у методистов! Я не видел Вивара уже два дня!

– Он лжет! – Из-за кучи щитов появился высокий человек в черной бурке и белых сапогах. – Ты лжешь, англичанин!

– Заткни пасть, ублюдок! – взревел оскорбленный недоверием Шарп.

Полковник д'Эклан встал между разъяренными мужчинами. Не сводя глаз с Шарпа, он по-английски обратился к человеку в черной бурке:

– Похоже, дорогой граф, ваш брат преуспел в распространении ложных слухов.

– Он брат Вивара? – Изумлению Шарпа не было предела. Брат Вивара, так люто ненавидящего французов, находился в стане врага? И видел, как французы насилуют и убивают испанских детей и женщин? Недоверие Шарпа было настолько очевидным, что д'Эклан посчитал нужным официально представить графа.

– Позвольте представить вам графа де Моуроморто, лейтенант. Он в самом деле брат майора Вивара. Вы должны понимать, что, вопреки распространяемой английскими газетами лжи, в Испании многие приветствуют французское присутствие. Эти люди исходят из того, что пришла пора избавиться от старых предрассудков и пережитков, которые так долго не давали жить этой стране. Граф – один из таких людей.

Граф пристально смотрел на англичанина. Шарп ответил ему враждебным взглядом.

– Значит, вы позволили этим ублюдкам убивать ваш народ?

Казалось, испанец сейчас набросится на лейтенанта. Он был выше Бласа Вивара, но теперь, с близкого расстояния, Шарп видел их сходство. У него была такая же драчливая челюсть и горящие глаза, с ненавистью взирающие на Шарпа.

– Что вы знаете об Испании, лейтенант? – произнес граф, – о ее отчаянном положении? О жертвах, которые должен понести народ на пути к свободе?

– Что вы знаете о свободе? Вы ничтожество, ублюдок и убийца!

– Довольно! – Д'Эклан вскинул руку. – Вы утверждаете, что майора Вивара с вами нет?

– Ни его, ни его проклятого сундука. Вас это, конечно, не интересует, но мы поссорились, и мне наплевать, придется ли еще раз свидеться. Однако он, похоже, удачно направил вас по ложному следу.

Гнев лейтенанта, похоже, удивил д'Эклана.

– Возможно, но след вывел на вас, лейтенант. И вы станете жертвой. Вы и ваши стрелки.

Полковнику явно нравилось это слово. Он знавал гусар, улан, егерей, драгун и бомбардиров, он был знаком с саперами и кирасирами, гренадерами и фузилерами, но он никогда не слышал, чтобы солдат называли «стрелками».

– С другой стороны, – продолжал д'Эклан, – если бы Вивар был с вами, вы бы все равно отрицали его присутствие, разве не так? Вы же взялись его охранять, что объясняет ваше участие в этом безнадежном сражении.

– Его здесь нет, – устало повторил Шарп. – Спросите у методистов.

– Я непременно расспрошу девушку, – весело произнес д'Эклан.

– Расспросите, – огрызнулся Шарп. Он думал о том, насколько умен оказался Вивар, распространивший слух о том, что идет с ними на юг. Другими словами, принес их в жертву. Злости на майора Шарп не испытывал. Напротив, он против воли восхищался испанцем.

Шарп швырнул сигару в угол.

– Я ухожу.

Д'Эклан кивнул.

– Даю вам десять минут все обдумать и сдаться. Au revoir, лейтенант!

– Сам пошел!

Шарп вернулся на ферму. След вывел на него, значит, его и убьют. Вот так Вивар отомстил за уход Шарпа. Лейтенант рассмеялся, поскольку больше ему ничего не оставалось. Кроме как драться.

– Чего хотела эта сволочь, сэр? – спросил Харпер.

– Он требует, чтобы мы сдались.

– Сволочь-то себе на уме.

– Если мы не сдадимся сейчас, позже они сдачу не примут.

– Похоже, ему надо торопиться. Боится ночи?

– Боится.

– Что будем делать, сэр?

– Пошлем его к черту. А тебя назначим сержантом.

Харпер скривился.

– Нет, сэр.

– Почему, черт побери?

Великан покачал головой.

– Я согласен руководить парнями во время боя, сэр. Капитан Мюррей всегда позволял мне это, и я буду это делать, хотите вы того или нет. Но не больше. Я не хочу быть у вас на побегушках и таскать нашивки.

– Но почему, ты можешь объяснить?

– А почему, черт побери, я должен соглашаться?

– Тогда объясни, почему ты спас мне жизнь там, на дороге? – Шарп махнул рукой в сторону склона, по которому он в панике бежал от драгун, а Харпер прикрывал его огнем.

Огромный ирландец смутился.

– В этом виноват майор Вивар, сэр.

– Объясни, черт побери!

– Вивар сказал мне, что, за исключением одного человека, вы лучший солдат, из всех, с кем его сводила судьба. И до тех пор, пока языческая Англия воюет на стороне католической Испании, я должен хранить вашу жизнь.

– Лучший?

– За исключением одного человека.

– Кто же это?

– Я, сэр.

– Майор – лживый ублюдок, – сказал Шарп. Он понял, что следует принять предложение Харпера о поддержке во время боя. Без него будет совсем туго. – Ладно, если ты такой крутой солдат, будь оно проклято, расскажи, как мы выберемся из этой дыры.

– Может, и не выберемся, сэр. Но мы дадим сволочам такой бой, что следующий раз они подумают, прежде чем связываться со стрелками.

За окном прогремел выстрел из карабина. Пуля ударила в стену кухни. Десять минут д'Эклана истекли, и бой вспыхнул с новой силой.

Из пробитой в крыше бойницы Шарп разглядел заросли, о которых говорил д'Эклан. К северу от них на лужайке паслись кони французов.

– Хэгмэн!

Старый карманник поднялся по лестнице.

– Сэр?

– Займи позицию и начинай отстреливать лошадей. Это немного отвлечет ублюдков.

Внизу хозяйка приготовила еду. Она раздала солдатам соленую макрель и мерланга, что лишний раз доказывало близость моря. Ее муж прорубил наконец бойницу, зарядил дробовик и произвел оглушительный выстрел.

Французы отвели лошадей дальше на север. Из амбара доносился мучительный запах жареной свинины. Дождь было усилился, затем перестал. Огонь из карабинов не прекращался ни на минуту, не причиняя, впрочем, особого ущерба.

Один из стрелков получил ранение в мягкую ткань руки, завизжал, но был пристыжен насмешками товарищей.

Ближе к вечеру несколько драгун попытались прорваться к дому через расположенный с северной стороны сад; врага легко остановили огнем. Переходя от окна к окну, Шарп пытался сообразить, какую дьявольскую хитрость задумал д'Эклан. Он также размышлял о том, как распорядился выигранным временем майор Блас Вивар. Сундук оказался важнее, чем предполагал Шарп. Сам император велел его захватить. Шарп подумал, что ему никогда не узнать, что там внутри. Он либо погибнет, либо попадет в плен, а если удастся вырваться, уйдет на юг. Найдет идущий в Англию корабль, доберется до главных сил армии и... снова станет интендантом.

Сердце Шарпа болезненно сжалось. Он только сейчас осознал, до какой степени ненавидит свою должность.

– Сэр! – Стрелок был напуган. – Сэр!

Шарп метнулся к кухонному окошку.

– Огонь!

Французы двигались под прикрытием заборов для овец. Связав несколько секций, они смастерили тяжелый березовый щит, достаточно широкий, чтобы за ним могли укрыться полдюжины человек, и достаточно прочный, чтобы задержать ружейную пулю. Нелепые щиты ползли по двору, приближаясь к зданию фермы. Добравшись до дома, драгуны топорами и ломами выломают двери. Шарп выстрелил по неуклюжей конструкции, понимая, что только зря потратил пулю. Огонь карабинов усилился.

Лейтенант обежал вокруг стола и посмотрел в северное окно. Из сада тоже гремели выстрелы и поднимался пороховой дым. Отход был отрезан, но ничего другого не оставалось. Подскочив к лестнице, Шарп скомандовал:

– Всем вниз!

Он обернулся к Харперу:

– Испанцев возьмем с собой. Прорываемся на юг.

– Нас догонят.

– Лучше погибнуть на воздухе, чем в этой крысоловке. Примкнуть штыки! – Шарп посмотрел на лестницу. – Быстрее!

– Сэр! – Невозмутимый Додд выглянул из бойницы в крыше и пришел в неописуемое возбуждение. – Сэр!

Округу огласил новый горн.

* * *

Майор Блас Вивар вытащил палаш из ножен и высоко поднял его в воздух. Когда трубач взял самую пронзительную ноту, он резко опустил клинок.

Кавалерия рванула с места. У него была сотня клинков – все, что сумел собрать Давила в Орансе. Кони выбрались из оврага, выскочили на твердую почву и понеслись в атаку.

Галисианец в малиновом мундире опустил ниже пику с хлопающим на ветру флажком. Пешие драгуны в ужасе обернулись.

– Сантьяго! Сантьяго! – кричал Вивар, растягивая последний слог боевого клича. За ним неслись верные касадорцы. Остатки элитной роты в красных мундирах были усилены солдатами в синем, которых привел с севера Давила. Комья грязи из-под копыт летели высоко в воздух. – Сантьяго!

Впереди был ров, из которого драгуны обстреливали ферму. Французы срочно разворачивались, пытаясь остановить ружейным огнем кавалерию. Пуля просвистела у самого лица Вивара.

– Сантьяго! – Майор перелетел через ров и рассек палашом голову драгуну.

Флагоносец налетел на француза и глубоко всадил ему в грудь пику с флажком. Затем вырвал оружие, издал боевой клич и получил пулю в шею. Подлетевший всадник перехватил пику и высоко вскинул окрашенный кровью флаг.

– Сантьяго!

Испанская кавалерия обрушилась на драгун, попытавшихся укрыться во дворе фермы. Клинки покраснели от крови. Перепуганные лошади крутились, скалили желтые зубы и лягались. От сабельных ударов стоял звон, как в кузнице. Один из испанцев упал с лошади, завизжал прибитый палашом к стене амбара француз. Щиты из овечьих заборов валялись в грязи.

В результате атаки все драгуны во дворе фермы были уничтожены, резня перенеслась в ров. Трубач дал команду перестроиться. Какой-то драгун, едва держась на ногах после перенесенного кошмара, попытался достать палашом Вивара. Майор мастерски рубанул его по горлу.

– Стрелки! Стрелки! – кричал Вивар.

Из амбара выскочили французские офицеры, и Вивар направил своего коня прямо на них. За ним скакали его солдаты. Французы обратились в бегство. Касадорцы ворвались в амбар, ныряя под дверными перекрытиями. Изнутри послышались дикие крики. Появились конные драгуны, Вивар дал команду строиться в линию и отступать.

В этот момент из здания фермы начали выскакивать стрелки. Они радостно приветствовали испанцев, размахивая ружьями с примкнутыми штыками.

– На восток! – кричал Вивар, заглушая их приветствия. – На восток! – Он палашом показал направление отхода.

Стрелки побежали в сторону поросшего лесом оврага, где они могли укрыться от конницы. Драгуны, сообразив, что намного превосходят Вивара численностью, перестраивались для атаки. Затрубил французский горн.

Вивар дождался контратаки. Он отступал, довольный, что французам придется тратить время на захват пустой фермы, пока он будет отходить к оврагу. Его люди вели огонь из седел. Шомпола, которыми они забивали пули, пристегивались к стволам при помощи петельного шарнира, таким образом, потеряться они не могли.

Фермер, его жена и кучер бежали вместе с зелеными куртками.

Последние касадорцы проскакали вниз по склону холма. Стрелки Шарпа заняли оборону на опушке леса и встретили преследователей плотным огнем. Французы поняли, что погоня обречена. В заросшем колючим кустарником лесу кавалеристы вынуждены держаться троп и просек, становясь легкой мишенью для ружей.

Осознав опасность, д'Эклан отозвал драгун. Несколько ослепленных яростью всадников не послушались приказа и на полном ходу нарвались на залп стрелков. Атака захлебнулась.

– Прекратить огонь! – скомандовал Шарп.

– Следуйте за нами! – прокричал с дальнего конца оврага майор Вивар.

– Сэр! – предостерегающе крикнул Харпер, и Шарп мгновенно обернулся.

Через поляну бежала Луиза Паркер. Правой рукой она поддерживала высоко задранную юбку, а в левой сжимала шляпку. Со стороны фермы донесся протестующий рык – очевидно, опомнилась тетушка. Луиза перескочила через окровавленную лошадь. Один из драгун кинулся в погоню, но Хэгмэн уложил его с первого выстрела.

– Лейтенант! Лейтенант! – кричала Луиза.

– Боже милосердный! – рассмеялся Харпер, когда запыхавшаяся девушка влетела в лес и со всех ног кинулась к Шарпу, словно он один мог защитить ее от всех бед. Она прижалась к нему, смеясь и плача, потом сделала шаг назад. Стрелки Шарпа радостно приветствовали бунт Луизы.

– Лейтенант! – Вивар вернулся, чтобы поторопить стрелков. Увидев девушку, испанец опешил. – Лейтенант?

На объяснения времени не оставалось. Времени вообще не оставалось ни на что, кроме как на паническое бегство на восток, в противоположную от долгожданного моря сторону, назад, к тайнам, заключенным в сундуке Вивара.

Глава 10

Они шли всю ночь, забираясь все глубже в пасть рожденного на ледниках ветра. Далеко за полночь Шарп увидел отблеск западного моря. Значительно ближе, прямо под ним, цепочка огней выдавала чей-то бивуак.

– Французы, – негромко произнес Вивар.

– Которые поверили, что я сопровождаю вас на юг, – вызывающе сказал Шарп.

– Позже, позже, – ответил Вивар, как уже не раз отвечал на попытки Шарпа завести разговор о его странном поведении. Стрелки шли, сгибаясь под тяжестью ранцев. Касадорцы вели лошадей под уздцы, стараясь сберечь силы животных для предстоящего перехода. Верхом ехали только раненые. Даже Луизу Паркер попросили идти пешком.

Посмотрев на девушку, Вивар нахмурился.

– Стоит оставить вас на два дня, как вы находите молодую англичанку.

Почувствовав осуждение в тоне майора, Шарп постарался ответить помягче:

– Она убежала от своей тети и дядюшки.

Вивар сплюнул в сторону далеких огней.

– Паркеры? Я о них наслышан. Называют себя миссионерами, а сами лезут в чужие дела. Говорят, епископ намеревался изгнать их из Сантьяго-де-Компостела, но французы его опередили. Почему она от них сбежала?

– Думаю, ей нравятся приключения.

– Это мы ей предоставим, – мрачно сказал Вивар, – хотя я не считаю солдат подходящей компанией для девушки, пусть даже и протестантки.

– Хотите, чтобы я ее пристрелил? – едко поинтересовался Шарп.

Вивар отвернулся и посмотрел на тропу.

– Я ее сам пристрелю, если начнутся проблемы. У нас важная миссия, и мы не можем рисковать.

– Какая миссия?

– Позже!

Отряд поднимался выше и выше. Внизу остались спасительные деревья, теперь лишь ветер свистел среди камней на поросшем травой склоне. Ночь выдалась темная, но кавалеристы знали дорогу. Они пересекли высокогорную долину, переправились через бурный ручей и снова полезли вверх.

– Я хочу найти спокойное место, – сказал Вивар, – где нас не потревожат французы. – Несколько минут он шел молча. – Значит, вы видели Томаса?

Шарп почувствовал, что майору стоило большого труда произнести вопрос ровным тоном. Он постарался ответить так же беззаботно:

– Так зовут вашего брата?

– Если его можно считать братом. Он предатель.

Горечь и обида Вивара прорвались наружу. Он не хотел обсуждать графа де Моуроморто, но избежать разговора было нельзя. Очевидно, Вивар посчитал, что холод и кромешная тьма – самые подходящие условия для подобной беседы.

– Каким он вам показался?

– Сердитым, – неожиданно ответил Шарп.

– Сердитым? Ему следовало сгореть со стыда! Он убежден, что единственный выход для Испании заключается в союзе с Францией. – Офицеры шли по гребню горы, и Вивару приходилось кричать, перекрывая шум ветра. – Мы называем таких anfrancesados. Предатели уверовали во французские идеи. Томас всегда обожал все северное, но это еще никому не приносило счастья, лейтенант. Только разочарование. Он готов вырезать у Испании сердце и вложить вместо него французскую энциклопедию. Готов забыть Бога и поклоняться разуму, добродетели, равенству, свободе и прочей чепухе, из-за которой люди забыли, что хлеб подорожал в два раза, а слез и горя стало больше.

– Вы не верите в разум? – Шарп старался увести разговор от больной темы верности графа де Моуроморто.

– Разум – это математика мышления, не больше. Руководствуясь разумом, нельзя прожить жизнь. Математика, и тем более разум, не в состоянии объяснить Бога. А я верю в Бога! Вы – неверующий человек.

– Да, – скромно согласился Шарп.

– Но ваш атеизм лучше, чем гордыня Томаса.

Он посчитал себя выше Бога, но клянусь вам, лейтенант, прежде чем завершится этот год, я предам его Божьему суду.

– Возможно, французы думают иначе?

– Мне плевать на то, что они думают. Меня волнует только победа. Поэтому я и спас вас. Поэтому мы идем через эти горы. – Вивар замолчал, очевидно сберегая энергию для поднятия духа своих людей.

Луизу Паркер, истощенную сверх всяких сил, посадили на лошадь. Тропа уходила вверх. На рассвете, когда на безоблачном небе померкли ночные звезды, Шарп увидел, что они вышли к стоящей на вершине горы крепости.

Не к современному приземистому бастиону за покатыми земляными стенами, от которых ядра отскакивают высоко вверх и перелетают через рвы и расщелины. Перед ними возвышалась устрашающая старинная крепость. Строение было лишено всякого очарования. Оно ничем не походило на приют удалого феодала. Это была твердыня, способная удерживать врага до скончания века.

Крепостью не пользовались более ста лет. Сюда было сложно завозить припасы и продовольствие, да и нужды в обороне не возникало. Холодным утром Блас Вивар привел своих людей под старые, покрытые мхом арки, на поросший сорной травой булыжный двор. Несколько человек под командованием сержанта несли в отсутствие основных сил караульную службу. После ночного холода запах кухни был приятен и сладостен. Кроме него ничего не радовало: стены заросли сорняками, в главной башне поселились вороны и летучие мыши, погреба были затоплены, но восторгу майора не было предела.

– Первые Вивары построили эту крепость почти тысячу лет назад! Здесь был наш дом, лейтенант! Над этой башней развевался наш флаг, и мавры так и не смогли ее взять!

Он провел Шарпа на северный бастион, который, как гнездо гигантской хищной птицы, возвышался над долиной. Столетиями стражники в стальных шлемах следили, не блеснет ли вдали под лучом солнца языческий щит.

– Видите ту тропу? – Вивар показал на узкую темную щель, перерезавшую гору на севере. – Как-то раз граф де Моуроморто удерживал эту дорогу в течение трех дней против мусульманских полчищ. Он забил ад их ничтожными душами. Говорят, на дне до сих пор находят ржавые наконечники стрел.

Шарп посмотрел на башню.

– Значит, замок принадлежит вашему брату?

Вивар посчитал вопрос вызовом своей гордости.

– Он опозорил нашу семью. Мой долг вернуть ей прежнее достоинство. С помощью Господа я это сделаю.

В словах испанца угадывался блеск гордой души, ключ к мотивам его поступков, но Шарпа интересовало иное. Он задал вопрос прямо:

– Разве ваш брат не догадается, что вы здесь?

– Да, безусловно. Но французам потребуется десять тысяч человек, чтобы окружить эту гору, и еще пять тысяч, чтобы взять крепость штурмом. Они сюда не придут. Они только начинают понимать, какие проблемы принесла им победа.

– Проблемы?

Вивар улыбнулся.

– В Испании, лейтенант, они узнали, что маленькие армии терпят поражение, а большие армии голодают. Здесь можно победить только при поддержке народа, а народ их ненавидит. – Майор вышел на крепостную стену. – Посмотрите на положение французов! Маршал Сульт загнал вашу армию на северо-запад, и что? Он пришел в никуда! Застрял в горах, вокруг – ничего, кроме снега, ужасных дорог и озлобленных крестьян. Еду приходится искать, а зимой в Галисии не найдешь ничего, если тебе не помогут. Сульт в отчаянии. Все его посланцы гибнут, патрули попадают в засаду, а воюет против его армии лишь горстка людей. Когда же поднимется весь народ, жизнь его превратится в сущий ад!

Устрашающее пророчество было высказано с таким убеждением, что Шарп в него поверил. Он вспомнил, как опасался д'Эклан наступления темноты и крестьянских ножей.

Вивар снова повернулся к расщелине, где его предок устроил резню мусульманам.

– Многие уже поднялись на борьбу, лейтенант. Но многие боятся. Они видят, что французы побеждают, и чувствуют себя покинутыми Богом. Им нужен знак. Чудо, если хотите. Это крестьяне. Они не обременены разумом, но любят свою землю и церковь.

Шарп почувствовал, как по телу его побежали мурашки. Не от утреннего холода, не от страха, а от предчувствия чего-то, неподвластного воображению.

– Чудо?

– Позже, мой друг, позже! – Вивар рассмеялся загадке, которую сам же загадал, и сбежал по ступенькам во двор крепости. Голос его неожиданно стал озорным и веселым: – Кстати, вы до сих пор не поблагодарили меня за то, что я вас спас!

– Спасли меня? Боже милосердный! Если бы вы не вмешались, я бы перебил всех ублюдков! – Шарп спустился следом за майором. – Вы тоже не извинились – за то, что сказали неправду.

– И не собираюсь извиняться. С другой стороны, я прощаю ваш гнев во время нашей последней встречи. Кстати, помните, я вам говорил, что без меня вы и дня не продержитесь?

– Если бы вы не послали по моему следу французов, я бы уже был на полпути в Оронто!

– У меня была причина послать их по вашему следу! – Вивар остановился на последней ступеньке. – Я хотел вывести французов из Сантьяго-де-Компостела. Я полагал, что если они погонятся за вами, то я смогу беспрепятственно войти в город. Я распространил нужный мне слух, мне поверили, но в городе все равно остался гарнизон! – Вивар пожал плечами.

– Другими словами, без меня вам войны не выиграть.

– Представьте, как бы вы скучали, если бы отправились в Лиссабон! Ни французов поубивать, ни Виваром восхититься! – Майор, как принято у испанцев, доверительно взял Шарпа под руку. – Ну а если серьезно, лейтенант, я прошу прощения. Я могу найти оправдание моей лжи, но не оскорблениям. За них прошу меня извинить.

Шарп смутился и растерялся.

– Я тоже вел себя не лучшим образом. Простите. – Затем он вспомнил о своем долге. – И примите благодарность за то, что спасли нас. Мы бы точно погибли.

Вивар снова оживился.

– Сейчас мне предстоит организовать еще одно чудо. Мы должны работать, лейтенант. Работать! Работать! Работать!

– Чудо?

Вивар отпустил руку Шарпа, чтобы посмотреть ему в лицо.

– Друг мой, я расскажу вам все. Если смогу – сегодня после ужина. Сюда должны приехать люди, у которых я обязан испросить разрешения на то, чтобы раскрыть перед вами тайну сундука. Вы будете мне верить до их прибытия?

– Конечно. – Особого выбора у Шарпа не было.

– Тогда за работу. – Вивар хлопнул в ладони, привлекая внимание своих людей. – Работать! Работать! Работать!

* * *

Все, в чем нуждались люди Вивара, привозилось из долины. Кавалерийские лошади превратились в тягловую скотину. На них возили дрова, топливо, сено. Еду доставляли из горных деревень, нередко ее приходилось тащить на себе или везти на мулах. Майор оповестил всю округу, некогда бывшую вотчиной его отца, что ему нужна поддержка, и Шарп с изумлением взирал на ответ жителей.

– Мой брат, – произнес Вивар с мрачным удовлетворением, – приказал своим людям не делать ничего, что могло бы помешать французам. Ха!

Весь день в замок прибывало продовольствие. Привозили кувшины с зерном и фасолью, круги сыра, сетки с хлебом, бурдюки с вином. Лошади получили вдоволь сена. По пологим склонам поднимали вязанки дров. Из принесенных для разведения костра веток сделали метлы и веники, которыми навели чистоту в главной башне. Седельные одеяла пошли на шторы и покрывала, огонь прогревал промерзшие камни.

Люди, которых ждал Вивар, приехали к полудню. О прибытии гостей возвестил торжественный и радостный горн. Несколько касадорцев спустились вниз, чтобы сопровождать посетителей в крепость. Двое прибывших оказались священниками.

Шарп наблюдал за происходящим из комнаты Луизы Паркер. Он пришел выяснить, что побудило ее бежать из семьи. Девушка проспала все утро и казалась свежей и отдохнувшей. Глядя на слезающих с коней священников, она с наигранным ужасом произнесла:

– Мне всегда чудилось в римской церкви что-то зловещее. Тетушка убеждена, что у папских священников есть хвосты и копыта.

Гости проследовали мимо почетного караула к ожидающему их майору Вивару.

– И я считаю, что у них есть рога и хвост. Вы не согласны?

Шарп отвернулся от окна. Он чувствовал себя неловко.

– Вам здесь не место.

Луиза широко открыла глаза.

– Вы слишком мрачны, лейтенант.

– Простите. – Шарп говорил резче, чем ему бы того хотелось. – Просто... – Он замолчал.

– Вы считаете, что мое присутствие взбудоражит солдат?

Шарпу не хотелось говорить, что Блас Вивар уже выразил свое недовольство.

– Это неподходящее для вас место, – повторил он. – Вы не привыкли к подобному. – Лейтенант обвел рукой скудное убранство комнаты.

Между тем люди Вивара сделали все возможное, чтобы иностранка чувствовала себя свободно. В небольшой комнатке пылал камин, кровать была покрыта малиновой седельной подстилкой. Но с собой Луиза не захватила даже смены белья.

Суровый тон Шарпа обескуражил девушку.

– Простите, лейтенант, – пролепетала она.

– Дело не в этом, – пробурчал Шарп.

– Вас смущает мое присутствие?

Шарп обернулся к окну и наблюдал за тем, как касадорцы окружили священников. Стрелки с любопытством следили за происходящим.

– Может быть, мне следует вернуться к французам? – едко поинтересовалась Луиза.

– Разумеется, нет.

– А мне кажется, вы этого хотите.

– Не говорите глупостей, черт побери! – Шарп резко повернулся к девушке и растерялся. Боясь выдать радость по поводу ее присутствия, он постоянно срывался на грубость. – Простите, мисс.

– Нет, это вы меня простите.

– Мне не следовало ругаться.

– Не могу представить, чтобы вы бросили ругаться. Даже ради меня. – В ее голосе проскользнули прежние озорные нотки, и Шарп был этому безмерно рад.

– Представьте, как будут переживать ваши тетя и дядюшка, – сказал он миролюбиво. – Не исключено, что нам предстоят еще сражения, а это, в конце концов, опасно.

Некоторое время Луиза молчала, затем пожала плечами.

– Этот француз – д'Эклан, верно? Он меня оскорбил. По-моему, он посчитал меня военной добычей.

– Он вел себя недостойно?

– Ему казалось, что он очень галантен. – Луиза прошлась по комнате. На ней были все те же голубые юбки и накидка, в которых она выскочила из кареты. – Вас не обидит, если я скажу, что предпочла ваше покровительство?

– Я польщен, мисс. – Шарп почувствовал, что девушка втягивает его в свою интригу. Он пришел, чтобы сказать Луизе, как недоволен ее присутствием Блас Вивар, и предупредить, чтобы она как можно реже попадалась тому на глаза. Вместо этого он попал под ее очарование.

– Был соблазн остаться с французами, – призналась Луиза. – Весь Годалминг умрет от зависти, когда узнает, что я была в армии корсиканского людоеда. А вдруг нас бы отправили в Париж, чтобы провести перед толпой, как водили перед римлянами древних бритов?

– Думаю, до этого бы не дошло.

– Я тоже не уверена. На самом деле я бы умерла от скуки. Тетушка замучила бы меня жалобами на войну, потерянные книги, свои неудобства, французскую кухню, вашу грубость, робость ее супруга, мою беззаботность, погоду, распухшие пальцы на ее ногах... хотите, чтобы я продолжила?

– Нет, – улыбнулся Шарп.

Луиза покрутила темные кудри.

– Я пришла к вам, лейтенант, повинуясь капризу. Если уж довелось попасть на войну, то лучше быть со своими, а не с врагом.

– Майор Вивар считает, что вы причините большие неудобства, мисс.

– О! – насмешливо воскликнула Луиза, подошла к окну и нахмурилась, увидев стоящего рядом со священниками человека. – Майор Вивар так не любит женщин?

– Думаю, наоборот.

– Значит, он считает, что я буду мешать?

– В бою – безусловно. Только не сердитесь, мисс.

Луиза насмешливо улыбнулась.

– Обещаю не попадаться на пути вашего палаша, лейтенант. Мне очень жаль, если я причиняю вам неудобства. Теперь вы можете рассказать мне, почему мы здесь, и каковы наши планы. Я не могу не попадаться на пути, если не знаю направления. Разве не так?

– Я и сам не ведаю, что происходит, мисс.

Луиза поморщилась.

– Другими словами, вы мне не доверяете?

– Просто не знаю. – Шарп рассказал о сундуке, скрытности Вивара, об их долгом путешествии и о французской погоне. – Мне известно, что майору нужно доставить сундук в Сантьяго, но зачем и что там внутри?

Луиза обрадовалась тайне.

– Но вы же узнаете?

– Надеюсь.

– Я сама спрошу майора.

– Думаю, вам не следует этого делать, мисс.

– Ну, конечно. Людоед католик не хочет, чтобы я вмешивалась в его приключения.

– Это не приключение, мисс, это война.

– Война, лейтенант, это время, когда люди сбрасывают оковы условностей, вы не согласны? В Годалминге эти оковы весьма обременительны. Я настаиваю, чтобы мы выяснили, что в сундуке майора! Вы считаете, там драгоценности?

– Нет, мисс.

– Корона Испании! Скипетр и держава! Ну, конечно, мистер Шарп. Наполеон хочет надеть корону на себя, а ваш друг бросил ему вызов. Неужели не понятно? Мы спасаем регалии королевской династии! – От удовольствия девушка захлопала в ладошки. – Я буду настаивать, чтобы мне показали сокровища. Он же собирается показать их вам?

– Он сказал, что, возможно, расскажет мне все после ужина. По-моему, все зависит от этих священников.

– В этом случае мы можем ничего и не узнать, – поморщилась Луиза. – Позвольте мне с вами поужинать?

Просьба обескуражила Шарпа. Он сомневался, что Вивар обрадуется присутствию девушки, в то же время понятия не имел, как мягко ей намекнуть, что она слишком настойчива.

– Не знаю, – пробормотал он наконец.

– Ну конечно же я смогу с вами отужинать! Вы же не хотите, чтобы я умерла с голоду? Сегодня, мистер Шарп, мы с вами узрим бриллианты короны! – Луиза была очарована происходящим. – Если бы только мистер Баффорд мог меня сейчас видеть!

Шарп вспомнил, что мистер Баффорд и есть тот самый методист, который делает чернила и хочет жениться на Луизе Паркер.

– Он, безусловно, стал бы молиться за вас.

– Самым благочестивым образом, – расхохоталась девушка. – Но было бы жестоко над ним смеяться, мистер Шарп, тем более что я лишь оттягиваю время, когда приму его предложение. – Ее энтузиазм заметно угас. – Полагаю, как только мы разгадаем тайну, мы отправимся в Лиссабон?

– Если там до сих пор стоит наш гарнизон, да.

– Мне придется поехать с вами. – Она вздохнула, как ребенок, который сожалеет о неизбежном конце только начавшегося праздника. Потом ее личико прояснилось и снова приняло озорное выражение. – Вы попросите разрешение майора Вивара на мое присутствие на ужине? Обещаю вести себя хорошо.

* * *

К удивлению Шарпа, Блас Вивар ничуть не рассердился на просьбу девушки.

– Разумеется, она может с нами поужинать.

– Ее очень интересует сундук, – предупредил Шарп.

– Естественно. И вас тоже.

Таким образом Луиза попала на разговор, в ходе которого Шарп наконец выяснил, почему Блас Вивар ему лгал, почему касадорцы пришли ему на помощь и почему испанский майор так упорно шел на запад сквозь хаос поражения и зимнюю стужу.

В эту ночь Шарп почувствовал, что еще глубже погрузился в причудливый и загадочный мир, где души мертвых словно огоньки плавают в ночной тьме, а ручьи полны духов и фей. Мир Бласа Вивара.

Шарп, Луиза, Вивар и лейтенант Давила обедали в комнате с массивными колоннами, поддерживающими полукруглый потолок. С ними же находились священники. На полу были расстелены одеяла, пылал камин, к столу подали просо, бобы, рыбу и баранину. Один из священников, отец Бореллас, коротенький толстый человек, довольно сносно говорил по-английски и был рад возможности попрактиковаться с Шарпом и Луизой. Он поведал им, что имеет приход в Сантьяго-де-Компостела, приход маленький и очень бедный. Подливая Шарпу вина и следя за тем, чтобы его тарелка оставалась полной, он всячески расписывал свою нищету и ничтожество. Второй священник, по его словам, был большим человеком, настоящим гидальго и будущим кардиналом.

Будущий кардинал являлся ризничим собора в Сантьяго. Он с первых же минут дал понять, что не доверяет лейтенанту Ричарду Шарпу. Если отец Альзага и говорил по-английски, перед лейтенантом он своего умения не продемонстрировал. Напротив, он старательно ограничивался беседой с Бласом Виваром, которого, очевидно, считал равным себе по социальному положению. Его враждебность была столь очевидна и откровенна, что Бореллас посчитал нужным ее объяснить:

– Он не любит англичан.

– Как и многие испанцы, – сухо заметила Луиза, подавленная непривычной враждебностью.

– Понимаете, вы – еретики. И ваша армия бежала, – мягким извиняющимся тоном произнес Бореллас. – Ох уж эта политика, лейтенант. Я ничего в ней не понимаю. Я – скромный священник.

Умение скромного священника ориентироваться в подворотнях и закоулках Сантьяго-де-Компостела и спасли ризничего от французов. Он поведал Шарпу, как прятал ризничего во дворе штукатурщика, в то время как французы прочесывали дома.

– Они перестреляли много людей. – Священник перекрестился. – Если у кого-то находили охотничье ружье, этот человек объявлялся врагом. Бах! Если кто-то возражал против убийства – бах! – Бореллас отломил корку хлеба. – Не думал, что увижу врагов на земле Испании. Это все-таки девятнадцатый век, а не двенадцатый!

Шарп посмотрел на надменного Альзагу, который тоже не хотел видеть на испанской земле английских солдат-протестантов.

– Что такое ризничий?

– Хранитель сокровищ собора. Не клерк, разумеется. – Бореллас боялся, что Шарп недооценит высокого священника. – Отец Альзага – видный церковный деятель.

Ризничий заговорил громким голосом, и Бореллас испуганно съежился. Потом, чтобы замять собственное смущение, он начал настойчиво предлагать Шарпу отведать сухой рыбы и пустился в длинное объяснение, каких рыб вылавливают на побережье Галисии.

Между тем разговор о рыбе не мог скрыть, что между Виваром и Альзагой идет жестокое препирательство, причем поводом для разногласий является лейтенант Шарп. Вивар периодически кивал на стрелка. Отвечая, Альзага презрительно фыркал в его сторону. Лейтенант Давила углубился в еду, всем видом показывая, что не намерен участвовать в яростном споре.

Отец Бореллас, понимая, что его попытки занять внимание Шарпа ни к чему не приводят, вынужден был неохотно объяснить, о чем идет речь:

– Отец Альзага настаивает на применении испанских войск, – сказал он тихо, чтобы не мешать спорящим.

– Для чего?

– Это вам объяснит дон Блас. – Бореллас послушал еще. – Дон Блас говорит, что собрать пехоту может только капитан-генерал, а все капитан-генералы сейчас скрываются. В любом случае капитан-генерал захочет испросить разрешение галисианской хунты, а хунта из Коруны уехала, так что обращаться придется в центральную хунту в Севилье. Через месяц или два они согласятся выделить людей, но потребуют, чтобы командование осуществляли их офицеры.

В результате, говорит дон Вивар, будет поздно. – Отец Бореллас пожал плечами. – Я тоже так думаю.

– Поздно для чего?

– Это вам объяснит дон Вивар.

Вивар что-то страстно доказывал, подкрепляя свои слова решительными, рубящими жестами. Когда он закончил, Альзага неохотно кивнул, после чего Блас Вивар повернулся к Шарпу:

– Если не возражаете, лейтенант, расскажите о своей карьере.

– О моей карьере?

– Только не торопитесь. Мы будем переводить.

Шарп смущенно пожал плечами.

– Я родился...

– Об этом не стоит, – поспешно сказал Вивар. – Расскажите о своем боевом опыте. Где состоялось ваше первое сражение?

– Во Фландрии.

– Начните оттуда.

В течение десяти минут Шарп растерянно описывал бои, в которых ему приходилось участвовать. Он начал с Фландрии, где был одним из несчастных десяти тысяч солдат герцога Йорка. Затем, более уверенным тоном, рассказал об Индии. Освещенная дешевыми факелами комната с колоннами и камином казалась неподходящим местом для рассказов о Серингапатаме, Ассаме, Аргауме и Гавилгхуре. Тем не менее все слушали очень внимательно, даже Альзага увлекся повествованием о далеких битвах и отчаянных планах. Глаза Луизы сияли, она старалась не упустить ни слова.

Когда Шарп закончил рассказ о штурме глиняных стен Гавилгхура, все некоторое время молчали. В камине пылала смола. Наконец Альзага произнес что-то громким и хриплым голосом.

– Отец Альзага, – перевел Вивар, – говорит, что он слышал, будто у султана Типпу есть заводная модель тигра, раздирающего англичанина.

Шарп посмотрел в глаза священнику.

– Да, в натуральную величину.

– Он бы хотел увидеть эту модель, – опять перевел Вивар.

– Полагаю, она находится в Лондоне, – сказал Шарп.

Очевидно, священнику послышался вызов в словах лейтенанта, ибо Вивар не стал переводить его ответ.

– Что он сказал? – спросил Шарп.

– Ничего существенного, – с нарочитой беззаботностью ответил майор. – А где вы сражались после Индии, лейтенант?

– Отец Альзага сказал, – все ошеломленно посмотрели на Луизу, до сего момента скрывавшую знание испанского, – что сегодня ночью он будет молиться за душу султана Типпу, потому что султан Типпу убил много англичан.

Презрение священника затронуло солдатскую гордость Шарпа, и он перестал стесняться.

– Султана Типпу убил я.

– Вы? – недоверчиво воскликнул отец Бореллас.

– У ворот шлюза в Серингапатаме.

– У него были телохранители? – спросил Вивар.

– Шестеро, – ответил Шарп. – Отборные бойцы.

Он переводил взгляд с одного собеседника на другого, понимая, что больше ничего говорить не надо. Альзага выслушал перевод и крякнул.

Довольный поведением Шарпа, Вивар улыбнулся стрелку:

– А после Индии, лейтенант? Вы были в прошлом году в Португалии?

Шарп рассказал о сражениях при Ролике и Вимьеро, где сэр Артур Уэсли успел, пока его не отозвали в Англию, намять бока французам.

– Я был всего лишь интендантом, – сказал Шарп, – но кое-что видел.

Вновь воцарилось молчание. Глядя на мрачного священника, Шарп почувствовал, что прошел своеобразный тест. Альзага что-то проворчал, и Вивар снова улыбнулся:

– Поймите, лейтенант, церковь должна одобрить ваше участие в моих планах. Разумеется, они предпочли бы, чтобы я использовал испанские войска, но это, увы, невозможно. С некоторыми оговорками отец Альзага признает, что ваш боевой опыт может принести определенную пользу.

– Но что...

– Позже, – поднял руку Вивар. – Вначале расскажите, что вам известно о Сантьяго-де-Компостела.

– Только то, что вы мне говорили.

Вивар поведал о том, как тысячу лет назад пастухи увидели в туманном небе над холмом, где ныне стоит город, миллионы сияющих звезд. Они рассказали о своем видении епископу Теодемирусу. Тот посчитал это знамением сверху и приказал разрыть холм, под которым оказалась давно потерянная гробница Сантьяго – святого Иакова. С тех пор место стало называться Сантьяго-де-Компостела: святой Иаков звездного поля.

Шарп невольно вздрогнул. Пламя бросало неверные тени на стену за колоннами. Где-то громыхнул сапогами часовой. Даже Луиза неестественно притихла, вслушиваясь в торжественный голос майора.

Над утерянной могилой была выстроена усыпальница, и, хотя мусульмане захватили город и разрушили собор, сама могила не пострадала. На том месте, где были разбиты язычники, построили новый собор, а город звездного поля стал вторым после Рима местом паломничества.

Вивар посмотрел на Шарпа.

– Вы знаете, кто такой Сантьяго, лейтенант?

– Вы говорили, он был апостолом.

– Он гораздо больше чем апостол. – Вивар говорил негромко и сурово, отчего у Шарпа пошли мурашки по коже. – Он – Святой Иаков, брат святого Иоанна-евангелиста. Святой Иаков – покровитель Испании. Святой Иаков – дитя Грома. Великий святой Иаков. Сантьяго. – Голос майора звучал все громче, наполняя комнату звоном и гулом. Наконец прозвучал последний титул святого: Сантьяго Матаморос!

– Что значит Матаморос?

– Убийца мавров! Убийца врагов Испании! – Вивар произнес эти слова как вызов.

Шарп ждал. В наступившей тишине потрескивали дрова в камине и стучал сапогами часовой на стене. Давила и Бореллас уставились в пустые тарелки, боясь нарушить торжественность момента.

Молчание прервал Альзага. Ризничий принялся спорить, на что Вивар отвечал быстро и резко. Через минуту стало ясно, что майор одержал верх. Словно демонстрируя свою победу, Вивар поднялся и проследовал к темному арочному проходу.

– Идемте, лейтенант.

За проходом оказалась старинная крепостная часовня. На каменном алтаре между двух свечей стоял деревянный крест.

Луиза побежала смотреть на чудо, но Вивар преградил ей дорогу и потребовал, чтобы она покрыла голову. Девушка торопливо натянула на темные кудри накидку. Шарп вошел внутрь и уставился на лежащий перед алтарем предмет. Он знал, что увидит его здесь – приманку, ради которой французские драгуны шли через замерзшую страну, сокровище, ради которого Шарпа притащили в эту старинную высокую крепость.

Сундук.

Глава 11

Вивар встал сбоку, чтобы Шарп смог подойти к ступенькам алтаря.

– Открывайте, – кивнул в сторону сундука испанец. Говорил он спокойно и деловито, словно речь шла о совершенно обыденном деле.

Шарп остановился. Ему не было страшно, скорее, он чувствовал, что действие нуждается в определенной церемонии. Он слышал, как в часовню вошли и встали за его спиной священники, видел, как замерла рядом с Виваром Луиза. Лицо девушки сияло торжеством.

– Давайте, – подбодрил его Вивар.

Промасленную ткань уже сняли, замков на засовах не было. Шарп наклонился, чтобы отодвинуть засовы, почувствовал сопротивление заржавелого металла и взглянул на Вивара, ожидая благословения.

– Продолжайте, лейтенант, – сказал майор.

Отец Альзага протестующе вскинул руку, но Вивар отмахнулся от священника и приободрил Шарпа: – Это хорошо, что вы пытаетесь выяснить, что от вас требуется. Не сомневаюсь, вы по считаете это пустяком. Впрочем, в Англии найдутся священные для вас вещи, которые покажутся мне ерундой.

Металлические ножны Шарпа царапнули каменный пол, когда лейтенант опустился на колено. Он не собирался изображать из себя верующего, просто стоя на колене было легче возиться с засовами. Он толкнул тяжелую крышку и вздрогнул, когда заскрипели и завизжали петли.

Внутри находилась шкатулка. Она была сделана из кожи, столь же старой, как и сам сундук. Когда-то кожа была красной, сейчас она имела цвет высохшей крови. Шкатулка была значительно меньше сундука: восемь дюймов в длину, фут в ширину и фут в высоту. От украшавшего крышку золотого шитья остались лишь нити. Угадывался тщательно выписанный рисунок: кривой меч с широким лезвием.

– Этим мечом был убит Сантьяго, – тихо сказал Вивар, – с тех пор меч – его символ.

Шарп вытащил из сундука кожаную шкатулку и поставил ее на алтарь.

– Где убили Сантьяго?

– Он принес христианство в Испанию, – как-то неохотно произнес Вивар, – после чего вернулся в Святую землю, где принял мученическую смерть. Его тело положили на корабль без весел, парусов и даже без команды. Корабль доставил его в Галисию, где он хотел быть похоронен. – Вивар помолчал. – Я знал, что вы посчитаете это чепухой, лейтенант.

– Нет, – искренне ответил Шарп, гладя пальцами золотую застежку кожаного ящичка.

– Откройте осторожно, – попросил Вивар, – и не прикасайтесь к тому, что увидите.

Шарп расстегнул золотую застежку. Крышка прилегала настолько плотно, что Шарп боялся порвать кожу на задней части ящичка. Наконец крышка поддалась, и шкатулка открылась.

Священники и испанские офицеры перекрестились. Отец Альзага затянул грубым голосом молитву. Свечи едва освещали часовню. Над открытым ящичком поднималась пыль. Луиза затаила дыхание и поднялась на цыпочки, чтобы лучше разглядеть, что лежит внутри.

Изнутри шкатулка была обшита подкладочным шелком. Некогда пурпурная ткань выцвела. На дне шкатулки лежал завернутый в вышитую ткань сверток размером с солдатскую флягу. Сверток был плотно перехвачен золотым шнуром. На ткани были вышиты кресты и мечи.

Вивар едва заметно улыбнулся Шарпу:

– Как видите, бумаг там нет.

В шкатулке не было также ни короны Испании, ни фамильных драгоценностей.

Вивар поднялся на ступеньки алтаря.

– Почти триста лет назад сокровища Сантьяго были спрятаны. Знаете почему?

– Нет.

– Из-за англичан. Ваш Френсис Дрейк стоял на рейде Сантьяго-де-Компостела, и мы боялись, что он захватит собор.

Шарп промолчал. Вивар говорил о Дрейке с такой горечью и обидой, что лейтенант решил промолчать.

Блас Вивар смотрел на странное сокровище.

– В Англии до сих пор хранится барабан Дрейка. Вы его видели, лейтенант?

– Нет.

В отблеске свечей лицо Вивара казалось высеченным из огненного камня.

– Но вы же знаете легенду о барабане Дрейка?

Чувствуя на себе взгляды собравшихся в часовне, Шарп покачал головой.

– Легенда утверждает, – сказала тихо Луиза, – что если Англия попадет в опасность, надо бить в барабан, и Дрейк поднимется из своей подводной могилы и разобьет донов на море.

– Почему донов? – В голосе Вивара все еще звучала горечь. – Дрейк разобьет любого.

Луиза кивнула.

– Существует еще одна английская легенда. Если Британии грозит поражение, король Артур восстанет из Авалона и поведет в бой своих верных рыцарей.

– Да, – сказала Луиза, – точно так же, как гессенцы верят, что покоящиеся в Олденбурге Шарлеман и его рыцари готовы подняться на защиту христианского мира от Антихриста.

Слова Луизы понравились Вивару.

– Перед вами нечто подобное, лейтенант. Перед вами хоругвь Сантьяго, знамя святого Иакова.

Майор стремительно подошел к шкатулке и поднял сверток. Альзага протестующе замахал руками, но Вивар не обратил внимания. Он просунул сильные тупые пальцы под золотой шнур и разорвал его. Майор развернул вышитый сверток, и Шарп увидел внутри отрез пыльной белой ткани. Материал был настолько стар, что прикосновение пальца могло обратить его в горстку праха.

– В течение многих лет, – спокойно сказал Вивар, – хоругвь являлась достоянием королевского двора. Моя семья отвечала за ее сохранность. Поэтому я и выхватил сокровище из-под самого носа французов. Это мой долг, лейтенант.

Шарп почувствовал легкое разочарование. Он ожидал увидеть старинную корону или горсть бриллиантов. Между тем при виде сложенного отреза шелковой ткани он испытал священное благоговение. Он вглядывался в пыльные складки, пытаясь представить, какая сила может в них содержаться.

Вивар отошел от шкатулки.

– Тысячу лет назад, лейтенант, мусульмане едва не захватили всю Испанию. Отсюда их армии планировали бросок на север. Угроза нависла над всем христианским миром. Сегодня их ересь могла бы править Европой.

В окно ворвался порыв ветра, пламя свечей затрепетало. Шарп очарованно смотрел на хоругвь, а Вивар продолжал рассказывать старинное предание.

– Несмотря на то что мавры захватили почти всю страну, в этих горах они натолкнулись на серьезное сопротивление. Враг решил победить любой ценой и бросил сюда тысячи воинов, в то время как мы могли противопоставить им лишь сотни. Мы не могли победить, однако мы не могли и сдаться. Наши рыцари бросались в одно неравное сражение за другим. – Вивар говорил тихо, но голос его завораживал. – Мы проигрывали. Наши дети попадали в рабство, женщин угоняли в гаремы, а мужчин заставляли работать на плантациях и грести на галерах. Мы проигрывали, лейтенант! Свет христианства теплился, как огонек свечи на ветру, против него сияло огромное злое солнце ислама. Наконец наступил последний бой.

Блас Вивар замолчал. Затем гордым, как сама Испания, голосом он поведал о том, как небольшой отряд христианских рыцарей поскакал на армию мусульман. Майор говорил так красочно, что Шарпу казалось, будто он действительно видит испанцев, несущихся с опущенными копьями под яркими, как солнце, знаменами. Мечи со звоном ударялись о сабли. Мужчины рубили, уворачивались, нападали. Стрелы со свистом срывались с луков, и знамена падали в окровавленную пыль. Воины с выпущенными внутренностями гибли под копытами боевых лошадей, их стенания тонули в реве новых атак и победных криках язычников.

– Дикари побеждали, лейтенант! – Вивар произнес эти слова так, словно сам вкусил горькую пыль далеких сражений. – Но в последнюю, критическую минуту один рыцарь призвал Сантьяго. Святой принес в Испанию христианство; позволит ли он, чтобы христианство погибло? Так молился рыцарь, и свершилось чудо!

Шарп ощутил, как по коже побежали мурашки. Он так долго смотрел на вышитый сверток, что тени часовни закружились вокруг него, словно причудливые животные.

– Появился Сантьяго! – Голос Вивара торжественно гремел. – Он прибыл на белом коне, с мечом из острейшей стали и, как ангел мести, проложил свой путь сквозь вражеские полчища. Мавры гибли тысячами. В тот день мы забили ад их ничтожными душами. Мы остановили врага! Столетия потребовались, чтобы очистить Испанию от грязи, столетия боев и осад, но все началось в тот день, когда Сантьяго получил прозвище Матаморос. А это, – Вивар склонился над шкатулкой и прикоснулся к древнему шелку, – знамя Сантьяго, его хоругвь. Оно находится под охраной моей семьи с того самого дня, когда первый граф де Моуроморто вознес молитву о том, чтобы Сантьяго вырвал победу и не допустил гибели Христа.

Луиза, похоже, впала в транс. Священники внимательно смотрели на Шарпа, пытаясь оценить, какое впечатление произвела история на иностранного солдата.

Вивар закрыл шкатулку и осторожно поставил ее на место в сундук.

– Существует две легенды о хоругви, лейтенант. Первая гласит, что, если ее захватят враги Испании, Испания погибнет. По этой причине отец Альзага возражает против вашей помощи. Он считает, что англичане – наши извечные враги, а нынешний союз недолог и ненадежен. Он опасается, что вы похитите знамя святого Иакова.

Шарп взволнованно повернулся к высокому священнику. Он не знал, говорит ли Альзага по-английски, но тем не менее заверил его, что не собирается делать ничего подобного. Шарп почувствовал нелепость своего поведения, и презрительный взгляд Альзаги лишь подтвердил его опасения.

Вивар, как и священник, не обратил внимания на клятву англичанина.

– Вторая легенда важнее, лейтенант. Она гласит, что, если Испания попадет в беду, следует развернуть это знамя перед высоким алтарем у гробницы Сантьяго. Тогда Матаморос восстанет для битвы и принесет победу. Именно это чудо я и хочу совершить. Жертвы будут велики, но народ Испании должен знать, что Сантьяго его не оставил.

Вивар со скрипом задвинул засовы на крышке сундука. Ветер неожиданно усилился и едва не задул свечи в часовне.

– Ваш брат, – с трудом произнес Шарп, – намерен отвезти хоругвь во Францию?

Вивар кивнул.

– Томас не верит в легенды, но сознает силу знамени. Точно так же, как и император Наполеон. Если народ Испании узнает, что знамя Сантьяго вместе с другими трофеями находится в Париже, он придет в отчаяние. С другой стороны, Томас прекрасно понимает, что, если знамя будет развернуто перед алтарем в Сантьяго, испанцы, настоящие испанцы, поверят в победу. Не важно, сколько тысяч французских всадников будут скакать по нашим дорогам, лейтенант. Если Сантьяго с нами, мы непобедимы!

Шарп отошел от алтаря.

– Значит, знамя надо доставить в Сантьяго-де-Компостела?

– Да.

– Город, который заняли французы?

– Именно так.

Шарп некоторое время колебался, потом спросил:

– И вы хотите, чтобы я помог вам прорваться в город? – Даже на слух эти слова воспринимались как безумие. Посмотрев на сундук, Шарп продолжал: – Мы должны просочиться сквозь их оборону, проникнуть в собор и держать знамя, пока не свершится церемония? Я правильно понял?

– Нет. Нам нужна победа, лейтенант. А для этого надо, чтобы Сантьяго увидели. Это не будет тайной ночной операцией. Мы отвоюем город у французов. Мы захватим его, лейтенант, и будем удерживать до тех пор, пока весь народ не узнает, что новый враг может быть унижен. Это будет великая для Испании победа, лейтенант.

– Боже милосердный, – недоверчиво пробормотал Шарп.

– Естественно, он нам поможет, – улыбнулся Вивар. – И, поскольку я не могу найти солдат испанцев, нам помогут ваши стрелки.

Шарп почувствовал, что ему не оставляют выбора. Увидев тайну Вивара, он оказался вовлеченным в его планы.

Стоя в холодной часовне, лейтенант понимал, что должен отказаться. Замысел Вивара был чистой воды безумием. Горстка измученных людей собиралась отвоевать город у победоносного противника, а потом удерживать его против основных сил французов, которые находились на расстоянии однодневного марша.

– Ну? – нетерпеливо сказал Вивар.

– Разумеется, он вам поможет! – Глаза Луизы горели от возбуждения.

Никто не обратил на нее внимания. Шарп по-прежнему молчал.

– Я не могу заставить вас помогать мне, – мягко произнес майор. – Если вы откажетесь, лейтенант, я дам вам еды и проводника, который отведет вас на юг. Возможно, англичане все еще в Лиссабоне. Если нет, найдете корабль где-нибудь на побережье. Боевой опыт подсказывает, что следует забыть эту мистическую чепуху и идти на юг, правильно?

– Да, – мрачно ответил Шарп.

– Только победа не всегда завоевывается здравым смыслом, лейтенант. Вера и гордость могут взять верх над логикой и разумом. Я верю в то, что старинное чудо свершится. Я должен отомстить за предательство брата и смыть позор с нашего имени. – Вивар произнес эти слова так спокойно, словно мстить за предательство брата давно стало его привычным делом. Посмотрев в глаза Шарпа, он добавил изменившимся голосом: – Поэтому я прошу вас о помощи. Вы – солдат, и я считаю, что Бог послал вас для исполнения этой задачи.

Шарп понимал, насколько трудно дались гордому Вивару эти слова.

Видя сомнения Шарпа, отец Альзага протестующе замычал. Прошло почти полминуты, прежде чем англичанин наконец заговорил:

– Моя помощь имеет цену, майор.

* * *

На следующий день после утреннего осмотра Шарп отправился из крепости на прогулку. Он нашел место, откуда зимний пейзаж просматривался на много миль вокруг. На фоне бледного неба резко выделялись далекие горы. Дул ледяной ветер. Такой ветер способен высосать все силы из людей и животных. Если отряд Вивара не выйдет немедленно, подумал Шарп, лошади испанцев не выдержат марша.

Лейтенант присел на краю уходящей круто вниз тропы, набрал полную пригоршню камней, каждый величиной с пулю, и швырял их в белый булыжник, лежащий в двадцати шагах вниз по склону. Он загадал, что, если попадет пять раз подряд, дорога в Сантьяго окажется безопасной.

Первые четыре камня ударились о булыжник и отлетели в покрывающий склон кустарник. Шарп хотел поддаться искушению и бросить пятый камень в сторону, но тот угодил точно в центр булыжника. Черт бы все побрал! Прошлой ночью он дал Вивару заболтать себя старыми мифами. Знамя святого, погибшего две тысячи лет назад!.. Он швырнул еще один камень. Перелетев через булыжник, камень упал в заросли сорной травы, которую в Испании называли травой святого Иакова.

Шарп смотрел вдаль, где на не тронутых солнцем склонах лежала изморозь. Позади него ветер завывал в переходах главной башни и сторожевых бойницах. Ветер был холодным и чистым, как порция здравого смысла после темноты и вони свечей накануне. Глупость, черт знает какая глупость! Дать себя втянуть в безнадежное и идиотское предприятие, поддавшись, помимо всего прочего, энтузиазму Луизы!

Шарп швырнул всю пригоршню, камни разлетелись, как картечь из оружейного ствола, и забарабанили по булыжнику.

Сзади раздались шаги, после чего суровый голос произнес:

– Вызывали, сэр?

Шарп поднялся. Он поправил палаш, затем повернулся и посмотрел в полные обиды глаза Харпера.

Ирландец поколебался, потом сдернул шапку, отдавая честь по всем правилам.

– Сэр.

– Харпер.

Наступило молчание. Харпер отвернулся, снова посмотрел на лейтенанта.

– Это несправедливо, сэр. Совсем несправедливо.

– Не будь таким несчастным, черт бы тебя побрал. Кто видел справедливость в солдатской жизни?

Услышав тон Шарпа, Харпер напрягся, но не дрогнул.

– Сержант Уильямс был справедливым человеком, сэр. И капитан Мюррей.

– И оба они мертвы. Выживают несправедливые, Харпер. Выживают те, кто оказался быстрее и подлее, чем противник. Ты сделал нашивки?

Харпер нерешительно и неохотно кивнул. Порывшись в ранце, он вытащил набор сержантских шевронов, вышитых по белому шелку. Показав нашивки Шарпу, ирландец снова покачал головой:

– И все равно это несправедливо, сэр.

Это была цена Шарпа: он поведет стрелков на Сантьяго-де-Компостела, если Харпер примет сержантское звание. Майор был поражен условием, но согласился его исполнить.

– Я принял нашивки не из желания вам потрафить, сэр, – Харпер явно провоцировал лейтенанта, словно надеялся, что, увидев его непокорность, Шарп передумает. – Я сделал это из уважения к майору. Он рассказал мне про флаг, сэр. Я принесу флаг в собор, а потом брошу эти нашивки вам обратно.

– Я сделал тебя сержантом ради своего удовольствия, Харпер. На тот срок, пока ты мне будешь нужен. Это была моя цена, и ты никуда не денешься.

Наступило молчание. Ветер завывал на гребне горы и трепал нашивки в руке Харпера. Откуда в такой дыре нашлась столь дорогая и шикарная ткань, подумал Шарп. Затем до него дошло, что он снова взял не тот тон. Вместо того, чтобы сказать великану, как он нуждается в его помощи, он в очередной раз полез на рожон. Сейчас ему следовало проявить смирение, как поступил Вивар, когда просил о помощи Шарпа.

– Я тоже не хотел принимать нашивки, когда мне их предложили, – неуклюже произнес он.

Харпер пожал плечами, показывая, что странное признание Шарпа его не интересует.

– Я не хотел становиться сторожевой собакой офицеров, – продолжал лейтенант. – Моими друзьями были солдаты, врагами – сержанты и офицеры.

Последнее замечание Харперу понравилось, ирландец даже удивленно хмыкнул.

Шарп наклонился и поднял несколько камней. Он швырял их в булыжник и наблюдал, как они скатываются по склону.

– Когда соединимся с батальоном, меня, скорее всего, опять заберут в вещевую службу, а ты сможешь вернуться в рядовые. – Шарп постарался успокоить гордость ирландца и дать ему понять, что от назначения можно будет отказаться. Между тем в голосе его звучала обида. – Это тебя устраивает?

– Да, сэр, – бесстрастно ответил Харпер.

– Ты меня можешь не любить, но запомни: я участвовал в сражениях, когда этот батальон только формировался. Ты еще был мальчишкой, а я уже бегал с мушкетом. И я до сих пор жив. И выжил я не потому, что был справедлив, а потому, что хорошо служил. И если мы собираемся выбраться отсюда, нам всем придется хорошо послужить.

– Мы и так хорошо служим, – огрызнулся Харпер. – Так говорит майор Вивар.

– Наполовину хорошо, – неожиданно твердо сказал Шарп. – А будем лучше всех. Французы должны дрожать при одном нашем имени. Мы будем служить хорошо!

Глаза Харпера были непроницаемы, как холодные камни на склоне, но в голосе неожиданно проснулся интерес:

– И вы хотите сделать это с моей помощью?

– Да. Мне не нужна карманная собачонка. Твоя работа – защищать ребят. Не так, как Уильямс, который хотел всем нравиться, а через их воспитание. Иначе нам можно не надеяться на возвращение домой. Ты же хочешь увидеть Ирландию?

– Еще как.

– Так вот, ты ее не увидишь, если мы не наладим нормальных отношений.

Харпер тяжело вздохнул. Было ясно, что нашивки он принял исключительно под давлением майора Вивара. Сейчас ирландец против своей воли вынужден был согласиться и с Шарпом.

– Многие из нас не увидят дома из-за похода в собор майора.

– Ты считаешь, нам не следует идти? – спросил Шарп с искренним любопытством.

Харпер задумался. Ответ был готов давно. Просто стрелок не знал, каким тоном его произнести. В результате Харпер произнес ровным, будничным голосом:

– Я думаю, нам следует идти, сэр.

– Посмотреть на святого на белом коне?

Ирландец снова встал перед выбором. Взглянув на горизонт, он пожал плечами.

– Никогда не следует сомневаться в чуде, сэр. Иначе оно может не случиться, и вы останетесь ни с чем.

Шарп понял, что его условие выполнено. Харпер будет ему помогать. Теперь он хотел, чтобы эта помощь стала добровольной.

– Ты хороший католик? – спросил Шарп, пытаясь выяснить, что за человек его новый сержант.

– Не такой истовый, как майор, сэр. Таких, как он, вообще не много. – Харпер помолчал. Ирландец мирился с Шарпом, хотя оба были слишком горды, чтобы принести извинения. На холодном склоне зарождались новые отношения. – Религия – женское дело, сэр. Я так считаю. Но я хожу в церковь, когда надо, и надеюсь, что Бог не видит меня, когда я этого не хочу. Но я верю, да.

– Ты веришь, что есть смысл тащить старый флаг в собор?

– Еще какой смысл! – решительно заявил ирландец и нахмурился, думая о причинах своей веры. – Помните церквушку в Саламанке, где у статуи девы двигались глаза? Священник говорил, что это чудо, между тем все видели шнурок, за который дергали, чтобы глаза зашевелились! – Расслабившись, Харпер даже рассмеялся. – Зачем это было нужно? Потому что люди хотят чуда, вот зачем. И если кто-то придумывает чудо, вовсе не значит, что не существует настоящих чудес. Может, это и есть знамя святого Иакова. Может, нам доведется увидеть его во всей своей красе скачущего по облакам! – Харпер на секунду нахмурился. – Мы никогда не узнаем, если не попробуем, разве не так?

– Ты прав, – без энтузиазма согласился Шарп, поскольку не верил в предрассудки майора. Тем не менее, он хотел знать мнение Харпера, ибо его мучила совесть за скороспелое решение. По какому праву он собирался вести этих людей в бой? Его долг состоял в том, чтобы вывести их из опасности, а не бросать на штурм города. Его толкала жажда приключений, и он хотел выяснить, знакомо ли это чувство Харперу. Выходило, что да, а значит, и остальные зеленые куртки испытывали подобное.

– Ты считаешь, стрелки будут драться? – прямо спросил Шарп.

– Один или два поднимут бучу. Гэтейкер разноется, но я выбью его проклятые мозги. Вот еще что. Они захотят знать, ради чего они сражаются, сэр. – Ирландец помолчал. – Почему, черт бы их побрал, они называют эту штуку хоругвь? Это же флаг, будь он проклят.

Шарп улыбнулся. Накануне он задал этот вопрос майору.

– Хоругвь – не флаг. Это длинное знамя, которое вешают на перекладину шеста. Старинная вещь.

Наступило неловкое молчание. Как незнакомые собаки, сержант и офицер порычали друг на друга, установили мир и теперь соблюдали осторожную дистанцию.

Шарп нарушил молчание, кивнув в сторону долины. На дороге показались люди. Это были крестьяне из владений графа де Моуроморто: пастухи, землекопы, кузнецы, рыбаки, скотоводы.

– Сумеем мы сделать из них пехоту за неделю?

– А должны, сэр?

– Майор даст переводчиков, и мы приступим к учебе.

– За неделю? – изумился Харпер.

– Ты же веришь в чудеса? – весело спросил Шарп.

Харпер разгладил нашивки и улыбнулся:

– Верю, сэр.

– Тогда за работу, сержант.

– Черт меня побери. – Впервые Харпер услышал, что к нему обратились как к сержанту. Это его потрясло. Затем он смущенно улыбнулся, и Шарп, прошедший через подобное, понял, что в глубине души ирландец польщен. Он мог протестовать против нашивок, но они являлись признанием его заслуг. Несомненно, ирландец понимал, что другой кандидатуры в роте нет. Теперь у Харпера были нашивки, а у Шарпа был сержант.

Им обоим предстояло совершить чудо.

Глава 12

По вечерам стрелки пели песни у костра. Не бравурные боевые марши, от которых мили тают под сапогами, а грустные меланхолические мелодии родины. Они пели об оставленных девушках, матерях, доме.

Каждый вечер у крепостной стены, где поселились добровольцы Вивара, загоралась цепочка костров. Люди пришли со всего владения Моуроморто. Они разбили лагерь возле каштановой рощи у ручья, построили деревянные хижины и вырыли землянки. Это были крестьяне, привыкшие испокон веков повиноваться боевому кличу. Их предки поднимались на борьбу с маврами. Такие мужчины не оставляют женщин, и по вечерам между кострами мелькали тени в юбках, а из землянок и хижин раздавался детский плач.

Шарп слышал, как Харпер предупредил стрелков насчет соблазна:

– Если кто прикоснется к бабе, я развалю ему голову, как проклятое яйцо!

Проблем не возникало. Шарп не переставал удивляться, с какой легкостью Харпер употребляет ненавистную ему власть.

Днем было много работы. Тяжелой, срочной, призванной выковать из поражения победу. Священники составили карту города, на которой Вивар пометил линии обороны. Новости о французах поступали ежедневно. Их приносили беженцы, сумевшие вырваться с захваченных территорий; они же рассказывали об арестах и расстрелах.

Город был окружен полуразрушенными средневековыми стенами. Местами они окончательно развалились, кое-где дома вылезли за их пределы, образуя пригороды. Тем не менее французы строили оборону по линии старинных укреплений. В тех местах, где стены рухнули, они возводили баррикады. Оборона не внушала особого страха. Сантьяго-де-Компостела не был приграничным городом, закованным в башни.

– Пойдем на штурм перед рассветом, – объявил Вивар в начале недели.

– Что, если они выставят пикеты за стенами? – спросил Шарп.

– Обязательно выставят, – ответил Вивар. – Не будем на них обращать внимания.

Шарп понял: для того чтобы вырвать невозможную победу, Вивар готов идти на любой риск. Он полагался на темноту и усталость французов. Между тем достаточно было хоть одному солдату споткнуться, хоть одному ружью случайно выстрелить, и вся операция провалится. Вивар предложил идти на город с незаряженными ружьями. Шарп, привыкший полагаться на стрелковое оружие значительно больше, чем кавалерист Вивар, предложение отверг. Майор настаивал, но самое большее, чего он добился, было согласие Шарпа подумать.

Планы становились более детальными – и вместе с ними, как тучи на небе, росли опасения Шарпа. На бумаге все получалось легко. Там не было лающих в неподходящий момент собак, не было камней, о которые спотыкаются люди, дождя, вымачивающего порох, а все враги были измученные и сонные.

– Они знают о нашей атаке? – спросил Шарп.

– Они подозревают, что мы ее предпримем, – уклончиво ответил Вивар.

Французы, безусловно, заметили идущие в горах приготовления, хотя мысль о штурме Сантьяго вряд ли пришла бы им в голову. В конце концов они разбили армии Британии и Испании, чем может грозить им кучка крестьян? С другой стороны, в городе находились полковник д'Эклан и граф де Моуроморто, хорошо знакомые с амбициями майора Вивара. По данным беженцев, Сантьяго взял маршал Ней, после чего, оставив в городе две тысячи кавалеристов, ушел на помощь маршалу Сульту.

Выбив из Испании англичан, Сульт планировал поход на юг. Хвастовство пьяных офицеров в тавернах Коруны дословно передавалось Вивару. Как только пополнятся поредевшие за счет обмороженных и раненых ряды, армия повернет на Португалию. Они завоюют страну и выбросят англичан из Лиссабона. Европейское побережье станет закрытым для британской торговли, начнется жесткая блокада Англии Наполеоном.

Путь армии Сульта на юг пролегал через Сантьяго-де-Компостела, и маршал приказал, чтобы город превратили в опорную базу. Его армия заберет накопленные припасы и устремится на юг. Французская кавалерия рыскала по окрестным долинам, собирая продовольствие и фураж, которые складывались в домах вокруг кафедральной площади.

– Вот видите, – сказал как-то вечером Вивар, когда офицеры как обычно сели за карту, – у вас есть веская причина штурмовать город.

– Веская? – удивился Шарп.

– Можете не говорить своим, что выполняли причуды спятившего испанца. Вы защищали британский гарнизон в Лиссабоне, разрушая коммуникации и запасы противника. Разве не так?

Шарп, однако, не был настроен шутить. Он смотрел на карту города, представляя вглядывающихся в ночь французских часовых.

– Они будут знать о нашем подходе. – Лейтенант не мог отделаться от страха при мысли о подготовке противника.

– Но не могут знать, где и когда мы нанесем удар.

– Если бы там не было д'Эклана...

– По-вашему, императорская гвардия никогда не спит? – насмешливо бросил Вивар.

Шарп пропустил слова майора мимо ушей.

– Он там не для того, чтобы собирать сено. Его задача – забрать хоругвь, и он знает, куда мы ее принесем. Что бы мы ни планировали, майор, он все уже предусмотрел. Он нас ждет! Он готов к нашему приходу!

– Вы его просто боитесь. – Вивар прислонился к стене. За окном у костра испанцы тянули печальную мелодию.

– Я боюсь его, – кивнул Шарп, – потому что он хорошо воюет. Слишком хорошо.

– Полковник силен только в атаке. Оборона – его слабое место. Когда вы штурмовали его засаду и когда я напал на него на ферме, он имел бледный вид.

– Допустим, – согласился Шарп.

– А сейчас он берется защищать город! Он егерь, охотник, он не умеет обороняться. – Вивар не допускал даже мысли о неудаче. – Конечно, мы победим! Победим, благодаря вашим идеям!

Последняя фраза была похвалой Шарпу, который предложил штурм наизнанку. Вместо того, чтобы отвоевывать у французов дом за домом и улицу за улицей, они прорвутся сразу в центр города. Оттуда, разбившись на десять отрядов, по одному на каждую из десяти дорог, лучами расходящихся к окраинам, они вытеснят французов из города.

– Пусть уходят, – сказал Шарп. – Главное, город будет наш.

Если они возьмут город, в чем Шарп сильно сомневался, удержать его удастся не больше чем на тридцать шесть часов. За это время успеет подойти усиленная артиллерией пехота Сульта и мокрого места не оставит от людей Вивара.

– Мне нужен только один день, – задумчиво сказал Вивар. – Мы берем город на рассвете, к полудню выявляем предателей, уничтожаем запасы, а вечером разворачиваем хоругвь. На следующий день со славой уходим.

Шарп подошел к узкому окну. В отблесках пламени метались разбуженные появлением солдат летучие мыши. Холмы были черны. Где-то там, на одном из темных склонов, сержант Харпер вел стрелковый патруль по долгому и извилистому пути. Цель вылазки заключалась не только в том, чтобы определить, где находятся французские разъезды; следовало приучать людей к особенностям ночного марша. Через учебные броски должно было пройти все войско Вивара, включая наполовину обученных добровольцев. Видя, как хаотично и бестолково проходят ночные марши, Шарп внутренне содрогался. Не давала покоя мысль и о невероятном численном превосходстве противника. В Сантьяго-де-Компостела находилось две тысячи французских кавалеристов. Многие окажутся в рейдах и разъездах, но все равно силы будут не равны.

Вивар мог выставить лишь пятьдесят стрелков, сто пятьдесят касадорцев, из которых только у ста были лошади, и около трехсот плохо подготовленных волонтеров.

Безумие.

– Почему вы не хотите подождать, пока французы не уйдут на юг? – повернулся к испанцу Шарп.

– Потому что ожидание не породит легенды, которую будут пересказывать в каждой испанской таверне. Потому что у меня есть брат, который должен умереть. Потому что я поклялся сделать это. Потому что я не верю в поражение. Нет, мы выступаем! Мы очень скоро выступаем. – Глядя на мерцающие внизу огоньки французских костров, майор, казалось, говорил сам с собой. – Подготовим добровольцев и выступаем.

Шарп промолчал. Правда заключалась в том, что он окончательно убедился в безумии штурма. Безумии, которое он сам спланировал и поклялся осуществить.

* * *

Трепыхание неоперившегося совенка на чердаке может показаться ребенку шагами чудовища. Так и Шарп ничего не мог поделать с растущими день ото дня опасениями. Он даже не смел поделиться своей уверенностью в провале операции: злить Вивара не хотелось, а кроме как с майором, говорить об этом было не с кем. Харпер слепо уверовал в успех.

– Должен вас предупредить, что майору придется подождать еще неделю, сэр, – произнес подошедший сержант.

Мысль об отсрочке штурма вселила надежду в душу лейтенанта.

– Подождать?

– Из-за волонтеров, сэр. Они не готовы. То есть не готовы совсем. – Взявший на себя обязанности инструктора по стрельбе взводами, Харпер был искренне озабочен.

– Ты предупредил майора?

– Он собирается инспектировать их завтра утром.

– Я тоже приду.

Утром Шарп отправился в долину, где лейтенант Давила и сержант Харпер демонстрировали Вивару результаты первой недели обучения. Моросил дождь, вода капала с деревьев, и камни почернели от влаги.

Это было ужасно. Вивар попросил показать основы огневой подготовки. Трем сотням человек надлежало встать в три ряда и сделать повзводно несколько залпов. Но волонтеры не могли удержать строй, ряды распадались; в результате никакой концентрации мушкетного огня не получалось. Стоявшие в третьем ряду инстинктивно отступали на несколько шагов, чтобы иметь возможность действовать длинными шомполами, центральный ряд тоже пятился подальше от первого, в результате строй распадался. В сражении такое отползание приведет к тому, что через несколько залпов эти люди побегут. Кроме того, люди не получили должной индивидуальной подготовки, поскольку не хватало ни пороха, ни пуль. Они лишь научились исполнять движения с мушкетом. Как отреагирует первый ряд на грохот выстрелов и свист пуль, Шарп старался не думать.

Мушкетами называлось все, что принесли с собой добровольцы. Здесь были старинные охотничьи дробовики, мушкетоны, штуцера и даже одно ружье с фитильным замком. У многих землекопов ружей не было вообще, они принесли с собой кирки. Вне всякого сомнения, эти люди неплохо проявили бы себя в рукопашной схватке, только французы никогда не подпустят их так близко. Они превратят врага в фарш на расстоянии.

Дело было не в храбрости. Уже тем, что они явились, добровольцы доказывали свою отвагу, но солдат из них не получалось. На подготовку пехотинца уходило несколько месяцев. Требовалась железная дисциплина, чтобы солдат держал боевой порядок перед лицом наступающего противника, боем его барабанов и блеском штыков. Природная смелость и отчаянное упорство не могли заменить дисциплины и выучки, что в очередной раз доказал всей Европе император, когда его ветераны размели слабо подготовленные армии противника.

Французская пехотная атака являла собой страшное зрелище. Французы атаковали не цепью, а широкими колоннами. Плотные ряды солдат со сверкающими над головами штыками шли в атаку под бой спрятанных в середине юных барабанщиков. Под огнем с флангов и спереди падали убитые, временами пушечные ядра прокладывали страшные просеки в плотных рядах, но французы тут же смыкались и шли дальше. Зрелище было ужасным, пехота демонстрировала неправдоподобную мощь. Даже храбрейшие не выдерживали этого зрелища и обращались в бегство. Лишь долгие месяцы специальной подготовки могли удержать солдат на месте при виде французской пехотной атаки.

– А нам и не придется иметь дела с пехотой! – Вивар пытался найти хоть проблеск надежды в надвигающейся катастрофе. – Там только кавалерия.

– Нет пехоты? – переспросил Шарп.

– Совсем немного. Она охраняет штаб, – ответил Вивар.

– Но если они так держат строй, – Шарп кивнул в сторону растерянных волонтеров, – то не устоят и против кавалерии.

– Французская кавалерия устала. – Вивар был явно задет пессимизмом Шарпа. – Кони едва стоят на ногах.

– Нам следует подождать, – сказал Шарп. – Подождать, пока они не уйдут на юг.

– Думаете, они не оставят гарнизона в Галисии? – Вивар упорно не хотел откладывать штурм. Он жестом подозвал к себе Давилу и Харпера. – Как скоро вы приведете их в форму?

Давила не был пехотинцем и посмотрел на Харпера.

Ирландец пожал плечами.

– Это безнадежно, сэр. Безнадежно, будь я проклят.

Ответ Харпера настолько не вязался с его обычной веселостью, что произвел впечатление даже на Вивара. Майор хотел, чтобы волонтерам преподали самые основы военного дела, но мрачный ответ ирландца означал задержку на неопределенный срок, если не полный отказ от всей затеи.

Харпер прочистил горло.

– Я одного не могу понять, сэр, зачем вы вообще хотите сделать из них солдат.

– Чтобы выиграть сражение, – ехидно вставил Шарп.

– Если дело дойдет до стычки между этими парнями и драгунами, мы проиграем. – Офицеры молчали, и голос сержанта обрел уверенные нотки, как бывает, когда опытный человек демонстрирует свое искусство любителям. – Но, с вашего позволения, сэр, стоит ли вообще учить их вести бой по всем правилам, если этого от них не потребуется? Ну зачем им повзводный огонь? Этим парням предстоит драться в городе, сэр.

Будет обычная уличная свалка, в которой они заткнут за пояс любого. Надо завести их в город и спустить с поводка. Я бы не хотел столкнуться с такими ублюдками.

– Десять подготовленных человек разметут любую толпу, – хрипло произнес Шарп, почувствовав, что ирландец разрушает надежду на отсрочку.

– У нас есть двести подготовленных человек, Их и направим туда, где будет горячо.

– О, мой Бог! – воскликнул Вивар. – Ты прав, сержант!

– Благодарю, сэр, – пробормотал польщенный похвалой Харпер.

– Ты прав! – Вивар хлопнул ирландца по плечу. – Мне следовало это продумать. Испанию освободит не армия, а народ. Так зачем же делать из народа армию? Мы все время забываем, господа, что на нашей стороне население города. Жители! Они поднимутся на борьбу и будут драться. Нам не придет в голову отвергнуть их помощь из-за того, что они не подготовлены. – Воодушевленный словами Харпера, Вивар торжествовал. – Значит, выступаем в ближайшее время. Господа, час близок!

Теперь, подумал Шарп, даже на подготовке поставили крест.

* * *

Вивар смирился с тем, что из волонтеров не выйдет солдат, но потребовал привести их к присяге испанской короне. Церемонию провели священники, имя каждого человека было внесено в список солдат, присягнувших Самому Христианскому Величеству королю Фердинанду Седьмому. Теперь французы не посмеют обращаться с волонтерами как с гражданскими преступниками.

Добровольцам требовалась форма. Яркой ткани не было, как не было ничего из необходимых солдату вещей: киверов, ремней, ранцев, сапог. Зато в избытке имелась грубая коричневая мешковина, из которой Вивар приказал пошить простые накидки. Из женского монастыря, находившегося в двадцати милях от крепости, доставили немного белого полотна; из него сделали кушаки.

Жены волонтеров шили коричневые накидки, а Луиза Паркер помогала стрелкам чинить зеленые куртки. Все было изорвано, изношено, протерто и выжжено, но девушка продемонстрировала непревзойденное владение иглой. Она взяла мундир Шарпа, и к концу дня он был как новый.

– Я даже выжгла насекомых, – сказала она радостно и отвернула подкладку, показывая, что в самом деле уничтожила вшей куском обломанной сабли, который служил ей утюгом.

– Спасибо. – Шарп взял мундир и обратил внимание, что воротник был перешит, рукава заштопаны, дыры залатаны. Придать первоначальный вид и цвет шароварам оказалось невозможным, и Луиза нашила поверх изношенных мест полоски коричневой мешковины.

* * *

– Вы похожи на арлекина, лейтенант.

– Дурака?

Это произошло вечером того самого дня, когда Харпер убедил Вивара в бессмысленности подготовки волонтеров. Как и в предыдущие вечера, Шарп с Луизой вышли на прогулку по крепостной стене. Он очень ценил эти моменты. Это были проблески надежды на фоне растущего страха перед поражением. Он любил наблюдать падающий на лицо девушки звездный свет, любил мягкость, временами усмиряющую подвижные черты. Сейчас она была необыкновенно нежна. Облокотившись на парапет, Луиза спросила:

– Как вы думаете, мои дядя и тетя в Сантьяго?

– Возможно.

Девушка завернулась в малиновую шинель касадорца, на голове у нее была аккуратная шляпка.

– Наверное, тетя не примет меня обратно. Она настолько возмущена моим поведением, что мне, скорее всего, будет отказано от дома и церкви.

– Такое возможно?

– Не знаю. – Луиза задумалась. – Иногда мне кажется, я этого и хочу.

– Что? – изумился Шарп.

– Оказаться брошенной в самое замечательное приключение мира. Почему бы и нет? – Луиза рассмеялась. – Когда я была ребенком, мне говорили, что очень опасно переходить через деревенскую поляну – могут утащить цыгане. Ну а если в деревне появлялись солдаты... – Она покачала головой, демонстрируя весь ужас подобной ситуации. – И вот я на войне, окруженная одними солдатами! – Девушка улыбнулась, после чего взглянула на Шарпа с любопытством и нежностью. – Дон Блас говорит, что вы один из лучших солдат из всех, кого он встречал.

Шарп удивился, что она назвала испанца по его христианскому имени, но подумал, что так, очевидно, принято говорить о гидальго.

– Он преувеличивает.

– На самом деле он сказал, – Луиза заговорила медленнее, – что если бы вы были более уверены в себе, вы были бы лучшим. Наверное, мне не следовало вам рассказывать?

Шарп задумался над верностью этого замечания, и Луиза, решив, что он обиделся, начала извиняться.

– Нет, нет, он совершенно прав.

– Вам нравится служба?

– Я всегда мечтал иметь свою ферму. Бог знает почему – понятия не имею об этом деле. Даже не знаю, каким концом сажать репу. – Шарп посмотрел на огни костров в долине; крошечные искорки тепла и света в промозглой тьме. – У меня была бы конюшня с парой лошадей, ручей с рыбой, – он запнулся и пожал плечами, – дети.

Луиза улыбнулась.

– А я всегда мечтала жить в огромном замке. С потайными переходами, темницами и всадниками, приносящими по ночам загадочные послания. Я бы хотела жить во времена королевы Елизаветы. Швырять католических священников в застенки, а испанцев – в пролив. Правда, старые враги стали нашими друзьями, верно?

– Даже священники?

– Они не такие чудовища, как мне казалось. – Девушка помолчала. – Но если тебя воспитали в определенных убеждениях, начинаешь настороженно относиться к врагу, разве не так?

А нас, англичан, всегда учили ненавидеть католиков.

– Меня не учили.

– Вы понимаете, о чем я говорю. Вам интересны французы?

– Не очень.

Луиза нахмурилась.

– А мне стали интересны католики. Я даже чувствую к ним протестантскую симпатию. Представляю, как возмутится мистер Баффорд.

– А он узнает? – спросил Шарп.

Луиза пожала плечами.

– Придется рассказать ему о моих приключениях. А значит, придется признаться в том, что инквизиция не подвергла меня пыткам и не жгла на костре. – Она посмотрела в темную даль. – Придет день, и все это покажется сном.

– Сном?

– Не для вас, – печально произнесла девушка. – А вот мне будет трудно поверить, что все это происходило на самом деле. Я буду миссис Баффорд из Голдаминга, весьма почитаемой и скучной дамой.

– Вы можете остаться здесь, – сказал Шарп и поразился собственной смелости.

– Могу? – Луиза повернулась к лейтенанту. Слева вспыхнул огонек трубки, но они не обратили на него внимания. Луиза отвернулась и принялась изучать невидимый орнамент парапета, – Вы говорили, что британская армия останется в Португалии?

Вопрос удивил Шарпа. Ему было показалось, что разговор принимает наконец более интимный характер.

– Не знаю.

– Мне кажется. Лиссабонский гарнизон уже ушел, – сказала Луиза. – А если и нет, что он сможет сделать с идущей на юг французской армией? Нет, лейтенант, император преподнес нам хороший "урок, боюсь, нам не стоит больше рисковать армиями.

Шарп поразился, откуда у девушки такие серьезные взгляды на стратегию.

– Я не совсем это имел в виду, когда сказал, что вы можете остаться... – неуклюже произнес он.

– Я знаю, простите меня, – перебила его Луиза, после чего наступило неловкое молчание. – Я понимаю, что вы хотели сказать, и это большая честь для меня, но я не хочу, чтобы вы о чем-нибудь меня просили. – Формальная фраза была произнесена очень тихо.

Шарп хотел сказать, что готов предложить ей все, что у него есть, пусть это будет немного, в смысле денег – так и совсем ничего, но он отдаст ей всего себя и будет восхищаться ею, как преданный раб.

Ничего этого он не сказал, хотя Луиза обо всем догадалась по его растерянности и смущению. Шарп почувствовал себя несчастным и отвергнутым.

Догадавшись о его состоянии, Луиза тоже смутилась.

– Я не хочу, чтобы вы о чем-либо просили меня сейчас, лейтенант. Вы согласны подождать, пока мы возьмем город?

– Конечно! – Надежда затеплилась вновь. Одновременно Шарпу стало неловко за свое неуклюжее предложение.

Часовой побрел в обратную сторону, распространяя за собой запах табака. Костер во дворе крепости вспыхнул ярче – кто-то подкинул свежих дров. Луиза следила за улетающими во тьму искрами. Откуда-то из глубины крепости послышался заунывный писк испанской волынки, стрелки Шарпа, как всегда, отреагировали криками ужаса. Она улыбнулась столь дружному протесту, затем строго нахмурилась и обратила взгляд к Шарпу:

– Вы не верите, что дон Блас возьмет город?

– Конечно, я...

– Нет, – перебила девушка. – Я слышала, как вы говорили, что в Сантьяго слишком много французов. А про себя вы считаете дона Бласа сумасшедшим.

Шарп растерялся. Он никогда не говорил о своих опасениях Луизе, между тем она безошибочно обо всем догадалась.

– Это в самом деле безумие, – произнес он наконец. – Даже майор Вивар это понимает.

– Он говорит, это божественное безумие, – мягко поправила его девушка, – то есть нечто другое. Но все получится лучше, если в городе будет меньше французов?

– Гораздо лучше получилось бы, – сухо сказал Шарп, – если бы у меня было четыре батальона хороших пехотинцев, две девятифунтовые батареи и еще сотни две стрелков.

– Предположим... – начала Луиза и замолчала.

– Продолжайте.

– Предположим, французы узнают, что вы перебрались в укромное место неподалеку от города. Там, где вы собираетесь дождаться ночи, чтобы ударить в темноте. Предположим, – она заговорила быстрее, словно опасаясь, что Шарп ее перебьет, – французы узнают, где вы прячетесь? Лейтенант пожал плечами.

– Они вышлют людей, чтобы нас перебить.

– А вы будете находиться в другом месте! – Луиза говорила взволнованно и быстро. – Вы сможете напасть на город, когда их там не будет!

– Это довольно сложно осуществить, – критически заметил Шарп.

– А если я сообщу им об этом?

Некоторое время Шарп молчал. Потом резко покачал головой.

– Не говорите глупостей!

– Нет, правда! Если я попаду в Сантьяго, – Луиза повысила голос, подавляя его протест, – если я попаду в Сантьяго и расскажу им о ваших планах, они мне поверят! Я скажу, что вы не захотели, чтобы я оставалась с вами, и потребовали, чтобы я самостоятельно добиралась до Португалии, а я решила вернуться к тетушке и дяде. Мне поверят!

– Никогда! Майор Вивар уже испробовал эту уловку. Он распространил слух, что идет со мной, из-за чего французы устремились на юг. Второй раз они не клюнут. Даже если они вам поверят, то вышлют кавалерию только после рассвета. А тогда будет поздно атаковать. Если бы удалось расколоть гарнизон ночью... – Шарп пожал плечами, давая понять, что это невозможно.

– Я просто предложила, – задумчиво произнесла Луиза, глядя, как носятся над крепостной стеной летучие мыши.

– Спасибо за желание помочь.

– Я правда хочу вам помочь.

– Вы помогаете мне своим присутствием. – Шарп попытался быть галантным.

Часовой развернулся у дальнего края стены и медленно побрел в их сторону. Шарп чувствовал: девушка может удалиться в любую минуту. Он не мог допустить, чтобы столь многообещающая ситуация завершилась ничем, не подкрепив его пусть самой слабой надеждой. Рискуя попасть в очередное неловкое положение, он спросил:

– Я не обидел вас раньше?

– Даже не думайте об этом! Вы мне польстили. – Луиза смотрела на далекие костры в долине.

– Я не верю, что мы оставим Испанию. – Если Луиза боялась именно этого, причину необходимо было устранить. – Лиссабонский гарнизон получит подкрепление, и мы снова начнем наступать! – Шарп помолчал, потом заговорил снова, на этот раз стараясь подойти как можно ближе к сути дела. – В армии много офицерских жен. Некоторые живут в Лиссабоне, другие путешествуют вслед за армией. Это вполне обычное дело.

– Мистер Шарп, – Луиза прикоснулась к его рукаву рукой в перчатке, – дайте мне время. Я знаю, вы скажете, что надо ловить момент, но я не уверена, что этот момент наступил.

– Простите.

– Вам не за что извиняться. – Она плотнее закуталась в шинель. – Вы позволите мне удалиться? Я устала от шитья.

– Спокойной ночи, мисс.

Самое дурацкое положение, это когда тебе отказывают, думал Шарп. Между тем, убеждал он себя, к нему это не относится. Луиза всего лишь отложила разговор до взятия Сантьяго-де-Компостела.

Охватившее его нетерпение было мучительно. Теперь именно оно поведет его в город, из которого он вернется либо победителем, либо побежденным. Вернется за ответом, которого так ждет.

* * *

На следующий день было воскресенье. Во дворе крепости отслужили мессу, а вскоре откуда-то с севера прискакали несколько свирепого вида всадников. С Виваром они обращались с натянутой вежливостью. Позже майор пояснил, что это были rateros – разбойники, временно обратившие свой гнев на французов.

По словам rateros, несколько дней назад они перехватили французского посланника с охраной. При нем находилось закодированное послание. Сама бумага потерялось, но прежде чем офицер умер, из него удалось выбить признание. Император терял терпение. Сульт слишком медлил. Португалия должна пасть, а англичан, если они еще там, следует выбить до конца февраля. Маршалу Нею предписывалось оставаться на севере и блокировать все вражеские силы в горах. Выходило, что даже если Вивар дождется, пока уйдет Сульт, в Сантьяго-де-Компостела все равно останутся французы.

Нападать надо было сейчас, пока основные силы Сульта находились на расстоянии двенадцати лье к северу. Можно было добиться двойного успеха: уничтожить вражеские припасы и развернуть хоругвь.

Вивар поблагодарил разбойников и удалился в часовню, где около часа молился в одиночестве.

Закончив, он разыскал Шарпа.

– Выступаем завтра.

– Почему не сегодня? – спросил лейтенант. – Если уж пошла такая спешка, зачем терять лишних двадцать четыре часа?

Но Вивар был непреклонен.

– Завтра. Завтра на рассвете.

На следующее утро, прежде чем побриться и проглотить кружку горячего горького чая, столь популярного у стрелков, Шарп понял, почему Вивар пожертвовал еще одним днем. Испанец решил еще раз пустить французов по ложному следу. Луизы в крепости не было. Комната ее была пуста, а постель оставалась нетронутой.

Глава 13

– Зачем? – В вопросе Шарпа звучали протест и вызов.

– Она хотела помочь, – жизнерадостно ответил Вивар. – Она очень хотела помочь, и я не видел причин, по которым ей следовало отказать. Кроме того, мисс Паркер несколько дней ела мою еду и пила мое вино. Почему бы ей не отплатить за гостеприимство?

– Я ей сказал, что это чушь! Французы разгадают обман за минуту.

– Вы так считаете? – Вивар сидел рядом с бочкой с водой у самых ворот крепости и намазывал портянки свиным жиром, который выдали солдатам как средство от мозолей. Оторвавшись от неприятного занятия, он раздраженно посмотрел на Шарпа: – Почему, объясните, французы должны удивиться желанию девушки вернуться в семью? Я в этом ничего странного не вижу. Кроме того, лейтенант, для принятия решений мне не нужно ваше согласие или даже мнение.

Шарп проигнорировал вызов.

– Вы что, отправили ее одну, ночью?

– Не говорите ерунды. Двое моих людей сопровождали мисс Паркер, пока было возможно. Оставшееся расстояние она пройдет сама. – Вивар обернул портянкой правую ногу, затем обернулся к Шарпу и с наигранным изумлением, словно только что догадался, воскликнул: – Да вы влюбились!

– Нет! – ответил Шарп.

– Тогда я не понимаю, почему это вас волнует. Напротив, вы должны радоваться. Мисс Паркер неохотно сообщит французам, что мы отказались от атаки. – Вивар натянул правый сапог.

Шарп вытаращил глаза:

– Вы ей сказали, что штурма не будет?

Вивар принялся оборачивать левую ногу.

– Я также сказал ей, что завтра на рассвете мы возьмем Падрон. Этот город находится в пятнадцати милях к югу от Сантьяго-де-Компостела.

– Они никогда не поверят!

– Напротив, лейтенант. Это покажется им правдоподобнее, чем бессмысленный штурм Сантьяго! Они, конечно, удивятся, что я замыслил подобное, но мой брат объяснит, почему я выбрал Падрон. В его порт вошло погребальное судно Сантьяго. С тех пор он считается святым местом. Кое-какие подробности убедят их окончательно.

– Какие еще подробности?

– Девушка сообщит, что хоругвь пришла в такую негодность от времени и гнили, что развернуть ее невозможно. Поэтому я решил раскрошить ее в пыль, а пыль развеять над морем. Таким образом я продемонстрирую всем, что хоругвь никогда не попадет в руки врагов Испании.

Короче говоря, лейтенант, мисс Паркер скажет полковнику д'Эклану, что я отказался от атаки, испугавшись численного превосходства врага. Вам этот довод должен быть близок, не так ли? Вы без конца пугаете меня их мощью. – Вивар натянул левый сапог и поднялся. – Надеюсь, что д'Эклан выйдет из города сегодня вечером, чтобы устроить засаду на нашем пути к Падрону.

В отличие от выдумки Луизы, план Вивара выглядел довольно правдоподобно, хотя Шарп до сих пор не мог понять, как мог майор рисковать жизнью девушки.

Он проломил корочку льда на крышке бочки и взял бритву.

– У французов хватит ума не покидать город ночью.

– Даже для того, чтобы устроить нам засаду и захватить хоругвь? Для этого они вылезут в любое время! Луиза также расскажет им о нашей ссоре и о том, что вы со стрелками ушли на Лиссабон. Она расскажет, что именно ваше неджентльменское поведение заставило ее искать защиты в лоне семьи. Таким образом, д'Эклан не будет опасаться ваших стрелков и клюнет на приманку. К тому же, что мы теряем, если они не поверят?

– Мы можем потерять Луизу! – излишне взволнованно воскликнул лейтенант. – Ее могут убить!

– Верно. С другой стороны, многие женщины отдают свои жизни за Испанию. Почему бы ей не погибнуть за Англию? – Вивар снял рубашку и вытащил бритву и осколок зеркала. – Мне кажется, она вам нравится, – сказал он осуждающе.

– Не особенно, – как можно равнодушнее ответил Шарп, – просто я чувствую за нее ответственность.

– Это самое опасное чувство по отношению к молодой женщине; ответственность порождает привязанность, а привязанность... – Голос Вивара затих. Шарп стянул через голову изодранную рубаху, и испанец в ужасе уставился на его голую спину. – Лейтенант?

– Меня пороли. – Привычный к шрамам Шарп не понимал, почему это так удивляет других людей. – В Индии.

– Что вы сделали?

– Ничего. Не понравился сержанту, вот и все. Ублюдок меня оболгал. – Шарп окунул голову в ледяную воду и зафыркал. Потом раскрыл лезвие и принялся скрести жесткую темную щетину. – Это было очень давно, – добавил он.

Вивар содрогнулся, затем, почувствовав, что Шарп не намерен больше обсуждать эту тему, окунул в воду свое лезвие.

– Лично я не думаю, что французы убьют Луизу.

Шарп хмыкнул, давая понять, что это ему безразлично.

– Французы, – продолжал Вивар, – ненавидят англичан значительно меньше, чем испанцев. К тому же Луиза – девушка исключительной красоты, а это всегда вызывает у мужчин чувство ответственности. – В доказательство своих слов Вивар указал бритвой в сторону Шарпа. – Причем она выглядит невинно, что с одной стороны ее защитит, а с другой заставит д'Эклана поверить в ее историю. – Он замолчал, выбривая ямку под подбородком. – Я ей посоветовал рыдать. Мужчины всегда верят рыдающим женщинам.

– Д'Эклан оторвет ей голову, если поймет, что его водят за нос.

– Я буду этим безмерно огорчен, – медленно произнес Вивар. – Безмерно.

– В самом деле? – Впервые Шарп почувствовал, что испанец говорит искренне. Уставившись на Вивара, он повторил: – В самом деле?

– А почему я не должен этому огорчиться? Конечно, я ее почти не знаю, но она представляется мне весьма достойной молодой леди. – Вивар замолчал, очевидно размышляя о достоинствах Луизы, затем пожал плечами: – Печально, что она еретичка. Но лучше быть еретиком, чем неверующим, вроде вас. По крайней мере, она находится на полпути к спасению.

Шарп почувствовал укол ревности. Как выяснилось, Блас Вивар проявлял к Луизе гораздо больше интереса, чем он мог предположить.

– Я не хочу сказать, что это на что-то влияет. Надеюсь, с ней все будет хорошо. Если она умрет, я буду молиться о ее душе.

Шарп поежился на холодном ветру и подумал о том, сколько душ будут нуждаться в молитве, прежде чем истекут два следующих дня.

* * *

Отряд Вивара шел под мелким холодным дождем, зарядившим под конец дня.

Они выбирали самые дикие и непроходимые горные тропы. Один раз им попалась опустошенная французами деревня. Там не сохранилось ни одного целого дома, не было ни людей, ни даже животных. Никто из людей Вивара не проронил ни слова, проходя мимо обгоревших крыш, с которых сочилась черная влага.

Выступили задолго до полудня. До рассвета надо было отшагать немало миль. Впереди шли касадорцы Вивара. Один эскадрон кавалеристов выехал вперед, патрулируя дорогу. За ним вели лошадей под уздцы спешившиеся касадорцы. Следом шли волонтеры. Двое священников ехали на конях впереди замыкающих экспедицию стрелков Шарпа; при них находился сундук. Драгоценный груз был приторочен к macho – мулу с перерезанными голосовыми связками. Таким образом, он не мог выдать своего местонахождения случайным криком.

Сержант Патрик Харпер шел в бой с удовольствием. На изорванном рукаве красовались яркие белые нашивки.

– У ребят все в порядке, сэр. Моим мальчикам это нравится, вот что я скажу.

– Тут все твои мальчики, – сказал Шарп, имея в виду, что Харпер отвечает не только за ирландских стрелков.

Харпер кивнул:

– Точно так, сэр, точно так. – Он посмотрел на марширующих стрелков и удовлетворенно покачал головой. – Они готовы схлестнуться с ублюдками. Еще как готовы.

– Кое-кто, наверное, волнуется? – спросил Шарп, надеясь расспросить Харпера о случившемся на неделе инциденте, но сержант добродушно пропустил намек мимо ушей.

– Естественно, люди волнуются перед боем с проклятыми лягушатниками, сэр. А теперь представьте, как разволнуются ублюдки, когда узнают, что против них идут стрелки. В том числе ирландские стрелки!

Шарп решил спросить прямо:

– Что произошло между тобой и Гэтейкером?

Харпер бросил на лейтенанта исполненный невинности взгляд:

– Ничего, сэр.

Шарп не стал настаивать. До него дошли слухи, что Гэтейкер, робкий и нерешительный человек, выразил протест против их участия в экспедиции Вивара. Он заявлял, что зеленые куртки не должны вмешиваться в местные сражения, тем более когда в результате большинство из них останется покалеченными или погибнет. Харпер положил конец паническим настроениям. О методах воспитания напоминал заплывший глаз Гэтейкера, который сержант объяснил падением с лестницы.

– На этих ступеньках сам черт ногу сломает. – Большего Шарпу добиться не удалось.

Для разрешения подобных проблем лейтенант и нуждался в помощи ирландца, который демонстрировал великолепные результаты. Харпер с легкостью нес бремя власти, и если его авторитет основывался не на нашивках, а на личных качествах и физической силе – тем лучше. Последние слова капитана Мюррея оказались пророческими: склонив на свою сторону Харпера, Шарп избавился от многих проблем.

Стемнело. Стрелки шли в кромешной тьме. Время от времени какая-нибудь гранитная глыба выделялась на черном фоне еще более черным пятном, но Шарпу казалось, что все вокруг давно потеряло очертания.

Это была родина волонтеров Бласа Вивара. Среди них были пастухи, знающие эти горы так же хорошо, как Шарп знавал в детстве все переулки в районе церкви святого Джайлза в Лондоне. Вивар распределил этих людей по всей колонне и выдал им сигары. Он посчитал, что французы никогда не забредут так глубоко в горы, чтобы учуять табачный дым. Огоньки сигар как маячки указывали путь, что позволяло отряду идти быстрее.

И все же, несмотря на проводников с сигарами, ночью скорость упала, а после того, как дождь размыл тропу, стала еще меньше. То и дело попадались взбухшие ручьи. Вивар настаивал, чтобы каждый был окроплен святой водой, прежде чем в него войдет авангард отряда. Люди устали и проголодались, в темноте их лица казались просто ужасными.

За два часа до рассвета дождь прекратился. Ветра не было. От мороза похрустывала трава. Сигары закончились, да и проку в них больше не было. На окружающие город долины опустился густой туман.

Как только утих дождь, Вивар приказал остановиться. Он опасался, что французы выставили сильные пикеты в разбросанных вокруг города деревнях. Беженцы из Сантьяго-де-Компостела ни о чем подобном не слышали, тем не менее Вивар приказал, чтобы солдаты привязали все, что может громыхать или звякать. Все фляги, котелки и миски были завернуты в тряпки, и тем не менее Шарпу казалось, что шум продвижения отряда способен разбудить мертвого. Копыта клацали по камням, а железные подковы сапог стучали о замерзшую землю.

Теперь колонну возглавляли стрелки. За ними выступала кавалерия Вивара. Зеленые куртки шли впереди, поскольку лишь натренированная пехота способна мгновенно развернуться для боя. Кавалерия не могла штурмовать огороженный баррикадами город, подобное было под силу только стрелкам, причем на этот раз на штурм шли с незаряженными ружьями. Шарп неохотно согласился атаковать одними штыками.

Замок кремниевого ружья был весьма ненадежной конструкцией. Даже невзведенное ружье могло выстрелить, если курок зацепится за ветку.

Одно дело приказать солдатам не стрелять, объяснить, что их жизнь зависит от бесшумного подхода, другое дело – предрассветный туман, когда кровь стынет в жилах, а страхи теснят душу. Достаточно завизжать кошке, и солдат выпалит в темноту.

В результате Шарп уступил настойчивому требованию Вивара идти с незаряженными ружьями, что добавило ему немало переживаний. Зато теперь ни один выстрел не потревожит ночной тишины.

Между тем враг мог и без стрельбы знать об их приближении. Подобные мысли не давали Шарпу покоя на протяжении всего длинного и утомительного пути. Вероятно, у французов были свои осведомители, которые передавали им информацию о Виваре, точно так же как беженцы из города информировали майора об обстановке в Сантьяго. А может быть, д'Эклан, жестокий, безжалостный человек, кнутом выбил правду из Луизы. Может быть, уже подошла артиллерия из Коруны и ждет, чтобы поприветствовать неудачников хорошей порцией картечи? Замерзших, усталых, голодных, с незаряженными ружьями... Первые минуты боя будут мясорубкой.

Вивар со своей невыносимой жизнерадостностью был далеко, и сомнения разрывали душу лейтенанта. Он даже не мог ни с кем ими поделиться. Шарп надеялся, что внушает стрелкам такую же уверенность, как Харпер, радостно отмахивающий последние перед городом мили. Перебираясь через огромную лужу везде сосновой рощи, сержант весело заметил, как здорово будет снова повидать мисс Луизу.

– Она – храбрая девчушка, сэр.

– И глупая тоже, – проворчал в ответ Шарп, все еще злой из-за того, что жизнь девушки подвергли опасности.

С другой стороны, Луиза хоть как-то уравновешивала его страхи. Она была крошечным маячком в беспроглядной тьме, на свет которого он шел. Она была его надеждой, вокруг которой кружили демоны страха. Демоны свирепели с каждой остановкой.

Стрелкам выдали в проводники городского кузнеца. Он вел отряд извилистыми тропами, огибающими все деревни. Время от времени кузнец останавливался и принюхивался, словно действительно определял путь по запаху.

Наконец проводник успокоился, и стрелки пошли быстрее. Они спустились по крутому склону и вышли к затопившей долину речке. У самой воды проводник остановился.

– Agua, senor.

– Чего он хочет? – прошипел Шарп.

– Говорит что-то про воду, – ответил Харпер.

– Я вижу, что это вода, будь она проклята! – Шарп сделал шаг вперед, но проводник осмелился удержать его за рукав.

– Agua benedita! Senor!

– А! – догадался Харпер. – Он хочет святой воды, сэр, вот в чем дело!

Взбешенный идиотизмом ситуации, Шарп выругался. Стрелки опаздывали, а этот кретин собрался брызгать на болото святой водой.

– Вперед!

– Вы уверены... – начал Харпер.

– Вперед!

Теснившиеся в груди страхи придавали голосу лейтенанта суровость. Вся затея была изначально обречена. Тем не менее гордость не позволяла ему повернуть обратно, равно как и следовать глупым церемониям с водными духами.

– У меня нет святой воды, черт бы ее взял! – рявкнул Шарп. – В любом случае это дурацкие предрассудки, сержант, и вы это прекрасно знаете!

– Вовсе и не знаю, сэр.

– Вперед! – Лейтенант шагнул в речку и выругался, поскольку изодранные сапоги тут же пропустили воду. Стрелки, так и не понявшие причин задержки, двинулись следом. На противоположном берегу болота туман был значительно гуще, и проводник растерянно оглядел склоны.

– Быстрее! – прорычал Шарп, что было лишено всяческого смысла, ибо кузнец не понимал по-английски. – Быстрее! Быстрее!

Кузнец неуверенно показал на узкую козью тропу, уходящую круто вверх по склону. Город был совсем рядом – шагая вверх, Шарп ощущал зловоние улиц, показавшееся ему предвестием ожидающего их кошмара.

Шарп неожиданно сообразил, что звяканье подков и стук копыт шедшей за ними кавалерии больше не слышны, и понял, что Вивар отправил касадорцев на север, подальше от французских постов. Плохо подготовленные волонтеры должны были сейчас находиться в двухстах или трехстах шагах позади стрелков. Стрелки оказались одни, на самом острие атаки, рядом со священным городом святого Иакова.

И они пришли поздно, ибо туман уже посветлел. Шарп мог видеть стоящего рядом Харпера, мог даже разглядеть капли влаги на кивере сержанта. Свой кивер он потерял в бою у фермы и носил вместо него касадорскую шапку. Шапка была светло-серого цвета, и Шарп вдруг инстинктивно содрогнулся, представив, что засевший на холме французский снайпер уже взял на прицел светлое пятно. Он сорвал шапку и швырнул ее в заросли. Сердце тяжело стучало. Ныло в животе, и пересох рот.

Кузнец, ставший чрезвычайно осторожным, повел отряд через пастбище к роще вязов на вершине холма. С голых веток капала вода, в темноте продолжал клубиться туман. Шарп почувствовал запах костра, хотя самого костра видно не было. Он подумал о засевших в засаде часовых и почувствовал себя бесконечно одиноким и уязвимым.

Рассветало. В это время следовало начинать штурм, но туман скрывал все ориентиры. Слева должна была находиться церковь, справа – городские постройки, а отряд должен был быть не на вершине холма, а в овраге, по которому стрелки могли бы незамеченными добежать до самого города.

Не видя ориентиров, Шарп решил, что надо идти дальше и спуститься по противоположному склону. Но кузнец застыл под деревьями и жестами показывал, что город находится слева:

– Сантьяго! Сантьяго!

– Черт бы вас всех разодрал! – Шарп опустился на колено.

– Сэр? – рядом присел Харпер.

– Мы заблудились, будь все проклято!

– Господи, храни Ирландию! – едва слышно произнес сержант.

Проводник, отчаявшись добиться понятного ответа от зеленых курток, растворился в темноте.

Шарп выругался еще раз. Он вышел не на то место. Ошибка бесила и выводила из себя, но еще больше он злился из-за того, что Вивар обязательно обвинит во всем духов ручья. Как бы то ни было, Шарп отклонился от курса, опоздал и не знает, где находятся люди Вивара. Его вновь охватил ужас. Так атаку не начинают! При начале штурма должны трубить горны и развеваться знамена! Вместо этого отряд стрелков оказался в одиночестве, потеряв и касадорцев, и волонтеров. А ведь он знал, что именно так все и случится.

Сколько раз он видел, как брошенные в ночной марш элитные войска теряли ориентиры и гибли!

– Что будем делать, сэр? – спросил Харпер.

Шарп не отвечал, потому что не знал ответа. Ему хотелось сказать, что они отходят и весь штурм отменяется, но в этот момент слева мелькнула тень, заскрипела под сапогами промерзшая трава, и появился проводник вместе с Бласом Виваром.

– Вы зашли слишком далеко, – прошептал Вивар.

– Я знаю, черт побери!

Кузнец явно пытался объяснить, как стрелки пренебрегли расположением духов ручья, но Вивар не стал тратить время на подробности. Он жестом отогнал проводника и опустился на землю рядом с Шарпом.

– До церкви двести шагов. В эту сторону. – Испанец показал влево.

Кавалерия обогнула город и теперь приближалась к нему с севера. Северные стены давно разрушились, а камни растащили на постройку новых домов, которые протянулись за линию средневековых укреплений вдоль дороги на Коруну. Эта дорога была выбрана еще и потому, что двигающиеся по ней войска французы могли посчитать армией Сульта.

Обслуживающая пригород церковь была превращена французами в оборонительный пункт. Она стояла за триста шагов от основной линии обороны. Подобные сторожевые пункты находились на каждой дороге. Защитники могли погибнуть в результате неожиданной атаки, но шум боя послужил бы сигналом тревоги для главной линии обороны.

– Я считаю, – прошептал Вивар, – что Господь на нашей стороне. Он послал туман.

– А нас послал черт знает куда!

Стрелкам следовало еще час назад выйти к городу на четверть мили южнее по заболоченному оврагу. Овраг тянулся до городских построек у самой линии обороны. Таким образом, стрелки потеряли шанс атаковать внезапно. А теперь, когда забрезжил рассвет, они потеряли и возможность незаметно удалиться.

– Сторожевой пункт предоставьте мне, – сказал Вивар.

– Хотите, чтобы мы прошли мимо?

– Да.

На словах все опять получалось гладко. На деле же штурму грозил почти неминуемый крах. Оказавшись на час позже в неправильном месте, стрелки утратили все свое преимущество. Вивар предлагал Шарпу не обращать внимания на сторожевой пункт, что было довольно просто. Проблема заключалась в том, что французские часовые обязательно обратят внимание на них. Им, конечно, потребуется время. Растерянные люди всегда теряют драгоценные секунды, еще какие-то секунды, возможно, удастся отыграть за счет отсыревшего в тумане пороха. Не исключено, что стрелки даже сумеют скрыться во мгле, прежде чем часовые откроют огонь. Но они все равно поднимут стрельбу задолго до того, как зеленые куртки преодолеют триста ярдов, отделяющие церковь от главной линии обороны. Французы успеют приготовиться к атаке. В лучшем случае людям Вивара удастся зацепиться за несколько домов в северной части города. С рассветом туман рассеется, и кавалерия отрежет пути отхода. К полудню все они окажутся во французском плену.

– Ну? – По молчанию и неподвижности лейтенанта Вивар чувствовал, что стрелок считает сражение уже проигранным.

– Где ваша кавалерия? – спросил Шарп – не потому, что это его интересовало, а чтобы оттянуть ужасное решение.

– Их ведет Давила. Они будут на месте. Волонтеры ожидают сзади. – Не дождавшись ответа, Вивар положил руку на плечо Шарпа. – С вами или без вас, я все равно это сделаю. У меня нет выхода, лейтенант. Мне наплевать, даже если сам император со всей гвардией охраняет этот город. Я обязан его взять. Иного пути спасти мою семью от позора нет. Мой брат совершил предательство, и оно может быть смыто только кровью. И Бог будет нам помогать, лейтенант. Вы говорите, что не верите, но перед битвой каждый человек ощущает дыхание Бога.

Речь майора была прекрасна, однако Шарп не смягчился.

– Сделает ли Бог так, чтобы сторожевой пост не поднял тревоги?

– Если захочет, то сделает.

Туман рассеивался. Шарп уже видел голые, бледные ветки вяза над головой. Каждая потерянная секунда ставила под угрозу и без того рискованный план, и Вивар это понимал.

– Ну? – спросил он опять.

Шарп по-прежнему молчал, и майор поднялся на ноги, презрительно махнув рукой.

– Испанцы сделают это без вас, лейтенант.

– Провалились бы вы к черту!.. Стрелки! – Шарп вскочил. Он вспомнил Луизу, ее слова о необходимости ловить момент и понял, что если сейчас промедлит, то потеряет девушку навсегда. – Снять шинели и ранцы! – Стрелки сбросили с себя все, что могло помешать в рукопашной схватке. – Заряжай!

Вивар зашептал что-то насчет предосторожности, но Шарп не хотел идти в атаку лишенный и фактора внезапности, и патронов. А опасность случайного выстрела можно пережить. Он дождался, пока последний стрелок взвел курок и вставил шомпол на место.

– Примкнуть штыки!

Лязгнули лезвия, щелкнули пружины замков на стволах ружей. Шарп зарядил свое ружье и вытащил огромный, неудобный палаш.

– В колонну по два! Сержант! Предупредите людей, чтобы ни звука! – Он посмотрел на Вивара: – Я не допущу, чтобы вы посчитали нас трусами.

Вивар улыбнулся.

– Я бы так никогда и не подумал. Вот. – Он вытащил из своего головного убора сухую веточку розмарина и вставил ее в петлю на мундире Шарпа.

– Теперь я принадлежу к вашей элите? – поинтересовался Шарп.

Вивар покачал головой.

– Этот цветок хранит от беды, лейтенант.

Шарп хотел было посмеяться над суеверием, но вспомнив, что вытворили духи воды, решил розмарин не трогать. Было настолько светло, что надеяться оставалось только на засушенный цветок.

– Вперед!

Семь бед – один ответ, и провалилось бы оно все к черту, но он сам одобрил безумный план Вивара в крепостной часовне. Словно тяжелым старинным вином, ему замутили голову сказкой про хоругвь. Теперь пришло время разогнать страх.

Вперед. Вперед, между деревьев, мимо каменной стены... Неожиданно под сапогом Шарпа заскрипел гравий, и он увидел, что началась дорога. Справа темнели какие-то постройки, а прямо перед ним светился огонь сторожевого поста. Из-за тумана пламя казалось тусклым, факелы горели снаружи церкви, освещая дорогу. Теперь тревога могла подняться в любую секунду.

– Подтянуться, – прошептал Харперу Шарп. – Пальцы на курки!

– Подтянуться, – зашипел сержант. – Не стрелять, черт бы вас взял!

Шарп хотел бегом проскочить мимо церкви. Поднимется шум, но с этим уже ничего не поделать. Начнется с ружейной пальбы, а закончится всеобщей вакханалией смерти. Пока же раздавались лишь скрип сапог по гравию, приглушенный стук замотанного оружия и хриплое дыхание солдат, уже уставших от многочасового похода.

Харпер перекрестился; так же поступил еще один ирландец в отряде. Они улыбнулись друг другу, но не от удовольствия, а от страха. Стрелки дрожали, многим хотелось опорожнить желудки. Святая Мария, Матерь Божья, снова и снова твердил про себя Харпер. Он понимал, что самое время помолиться и святому Иакову, но не знал, как это делается, и потому повторял привычное заклинание. Не оставь нас сейчас и в миг нашей смерти. Аминь.

Впереди шагал Шарп. Он не сводил глаз со сторожевых факелов. Пламя поблескивало на лезвии низко опущенного палаша. Далеко за первыми факелами тускло светилась цепочка огней главной линии обороны. Туман серебрился, светлел, и лейтенанту казалось, что он различает мутные треугольники сосен и купола домов. Город, как объяснил Вивар, был невелик: горстка домов, аббатство, гостиница, собор и площадь. Этот город удерживали французы, и маленькой разношерстной армии предстояло взять его штурмом.

Шарп подумал, что Вивар, очевидно, помешался на своей вере, если всерьез полагал, что проеденный молью кусок шелка способен сотворить чудо. Это чистое безумие! Если в армии узнают, что он, бывший сержант, бывалый вояка, повел стрелков на такое дело, его отдадут под трибунал. Я сам ненормальный, подумал Шарп. Только в отличие от Вивара меня ведет не Бог, а слепая, упрямая гордость солдата, не позволяющая смириться с поражением.

С другой стороны, подумал Шарп, люди достигали славы, совершая не менее безумные подвиги. Рыцари, загнанные тысячу лет назад в горы армиями Магомета, должно быть, чувствовали такое же отчаяние. Подтягивая подпругу и поднимая копья, они вглядывались в огромный вражеский полумесяц и понимали, что пришел их смертный час. Тем не менее они с лязгом опускали забрала, давали шпоры коням и неслись в атаку.

Под ногой хрустнул камень, возвращая мысли лейтенанта к настоящему. Отряд вышел уже на городскую улицу. Окна безмолвных домов были закрыты железными ставнями. Подъем становился круче. Возле сторожевого пункта горел костер, в свете которого Шарп увидел, что дорога перегорожена. Баррикада состояла из пары тачек и нескольких стульев, но стремительного рывка уже не выйдет. У костра обозначился силуэт человека. Часовой прикуривал трубку от горящей ветки.

В доме справа от Шарпа залаяла собака. Он был настолько взвинчен, что непроизвольно отпрыгнул в сторону. Пес зашелся лаем. Его поддержал другой, потом третий. Приветствуя утро, прокричал петух. Стрелки непроизвольно ускорили шаг.

Часовой у костра выпрямился и повернул голову в их сторону. Шарп отчетливо видел очертания кивера. Перед ним был пехотинец. Не пеший кавалерист, а чертов пехотинец, вскинувший мушкет со словами:

– Qui vive?

С этого вопроса началось сражение. Шарп вдохнул поглубже и бросился вперед.

Глава 14

Невероятно, но как только закончилось ожидание, прошел и страх. Шарп бежал вверх по склону. Подошва его сапога, так старательно пришитая накануне, оторвалась. Несмотря на то, что он бежал по покрытой гравием дороге, ему казалось, что ноги попадают в густую липкую грязь. Страх между тем исчез. Кости брошены, теперь игру надо доиграть до конца.

– Qui vive?

– Ami! Ami! Ami! – Чтобы запутать часовых, Вивар научил его целой фразе, но Шарп не мог ее вспомнить, и повторял лишь слово, означающее «друг». Он выкрикивал его во все горло, одновременно показывая назад, словно за ним гнались неприятели.

Часовой растерялся. На крыльцо церкви вышли еще четверо французов. У одного на синем рукаве были сержантские нашивки, но он, судя по всему, не хотел отвечать за стрельбу по своим, поскольку обернулся и стал звать офицера:

– Capitaine! Capitaine! – После чего, без кивера и в незастегнутом мундире, сержант повернулся к приближающимся стрелкам. – Halte la!

Шарп вскинул руку, замедлил шаг и хрипло выдохнул:

– Ami! Ami!

Шарп спотыкался, валился с ног и казался безмерно изможденным. Уловка позволила ему приблизиться к сержанту на расстояние двух шагов. Только тогда он поднял голову и увидел в глазах француза ужас осознания.

Но было поздно. Весь свой страх и радость освобождения от страха вложил Шарп в первый удар. Шаг вперед, выпад – и француз переломился пополам. Другой часовой открыл рот для крика, но штык Харпера вонзился ему в живот. Палец француза судорожно нажал на курок. Шарп оказался настолько близко от ствола, что даже не увидел пламени. Зато он видел, как вспыхнул порох на полке, после чего лицо его обожгло пороховыми газами, и все заволокло дымом. Шарп выдернул лезвие из тела француза. Сержант навзничь повалился в костер, и волосы, о которые он привык вытирать жирные руки, ярко вспыхнули. Оставшиеся трое французов кинулись в церковь, но стрелки оказались быстрее. Прогремел еще один выстрел, после чего штыки завершили свое дело. Дико завопил француз.

– Заткните ему пасть! – рявкнул Харпер.

Лезвие вспороло тело, раздался булькающий звук, затем все затихло.

Из двери церкви раздался пистолетный выстрел. Стрелок пошатнулся и упал в костер. Прогремели два ружейных выстрела, и тень в дверном проеме исчезла. Упавший в огонь стрелок визжал, его быстро вытащили из пламени. Собаки заходились лаем, словно увидели самого дьявола.

Атака потеряла внезапность, а стрелкам предстояло еще преодолеть триста ярдов. Шарп расшвыривал с дороги баррикаду, чтобы смогла пройти кавалерия Вивара.

– Оставить ублюдков! – В церкви еще были французы, но их следовало бросить, иначе ни о каком успехе не могло быть и речи. Ради взятия города бросили даже раненых стрелков. – Оставить их! Вперед!

Солдаты повиновались. Один или два попытались нырнуть в темноту, но Харпер поинтересовался, с кем они предпочтут драться: с ним или с французами. Малодушные вернулись в строй.

Стрелки бежали за Шарпом в серый туман, светлеющий с каждой минутой. В городе протрубили подъем, тревогу еще не объявили, но звуки горна заставили стрелков бежать быстрее. В спешке они окончательно утратили боевой порядок; теперь это была не колонна и не цепь, просто куча людей неслась вверх по склону к пробуждающемуся городу.

Часовые подняли тревогу.

Страх возвращался, на этот раз более обоснованный, поскольку Шарп увидел, как подготовились французы к штурму. Ближайшие к старинной стене дома были снесены, чтобы обеспечить широкое поле обстрела.

Сзади загремели выстрелы оставленных в церкви часовых. Одна пуля просвистела над головой, другая пролетела между стрелками и влепилась в стену. Шарп представил, как в амбразуры вставляются мушкеты и карабины, как французский офицер отдает команду подождать, пока враг приблизится.

Наступал момент смерти. Сейчас огромные стволы пушек изрыгнут разлетающуюся веером картечь. Стрелков развалят заживо, кишки вывалятся на холодную дорогу и размотаются на добрый десяток ярдов.

Ничего подобного не происходило, и Шарп сообразил, что защитников города ввели в заблуждение выстрелы. Несущихся в город стрелков они посчитали остатком караула из церкви, за которым гонится противник. Шарп во все горло закричал магическое слово, надеясь усилить обман:

– Ami! Ami!

Он уже видел главную линию обороны. Улица была перегорожена фермерским фургоном с высокими стенками. Днем временную баррикаду отодвигали в сторону, впуская и выпуская кавалерийские патрули. В свете факелов было видно, как французы лезут в фургон. Шарп отметил, что они примыкают штыки. Он также разглядел узкий проход слева, прикрытый одной оглоблей.

Из фургона задали вопрос. Шарп прохрипел в ответ единственное известное ему слово:

– Ami! – После долгого подъема он запыхался, но сумел прорычать стрелкам: – Не скапливаться! Растянуться!

В этот момент из церкви раздался горн. Это был сигнал тревоги, отчаянный и резкий, не поданный вовремя в связи с гибелью сержанта и офицера. Со стены тут же прогремел залп.

Как всегда бывает при торопливой стрельбе сверху вниз, пули прошли выше. Это неожиданно обнадежило Шарпа. Он издал боевой клич – исполненный звериной ярости вой без слов и смысла, крик, который выталкивает солдата на вражеский бастион. Рядом топал сапожищами Харпер, стрелки растянулись, чтобы французы не накрыли их одним залпом.

– Tirez! – махнул саблей вражеский офицер.

Пламя вылетело из стволов мушкетов на добрых три фута, фургон потонул в дыму, и один из стрелков рухнул, словно ноги его подсекли веревкой.

Шарп бежал слева от дороги, спотыкаясь о камни разобранных домов. Он увидел, как стрелок остановился и прицелился, и крикнул ему бежать дальше. В этой атаке промедление было подобно смерти. Лейтенант стиснул зубы, готовясь к ужасному моменту прорыва на баррикаду. Он кинулся в проем, выкрикивая свой клич, призванный вселить ужас в любого, кто окажется на пути.

Французы защищали проем штыками. Шарп размахивал палашом – лезвие клацнуло о штык и воткнулось в приклад мушкета. Шарп ухватился за оглоблю, но был сметен в сторону ворвавшимся в узкий проем Харпером. Стрелки цеплялись за борта фургона, пытаясь забраться наверх. Какой-то француз колол их штыком, пока не был отброшен ружейной пулей. Раздалось еще несколько выстрелов из ружей.

Француз прицелился в Шарпа и выстрелил. В горячке он забыл присыпать пороха, кремень ударил по пустой полке. Француз завизжал, и лейтенант кинулся на него с палашом. Харпер вытаскивал штык из груди противника. Стрелки врывались в пролом, круша направо и налево.

Нескольким стрелкам удалось забраться на фургон и скинуть с него французов. Защитников оказалось не много, к тому же они слишком долго колебались, прежде чем горн не подтолкнул их к решительным действиям. Теперь они убегали, неся потери.

– Фургон! Фургон! – Шарп выдернул палаш из человека, забывшего подсыпать пороху на полку. Харпер обрушил приклад на голову француза и заорал на стрелков, приказывая им оттащить фургон в сторону: – Толкайте! Толкайте, ублюдки!

Зеленые куртки бросились к колесам, и фургон со скрипом покатился вниз.

Большая часть защитников отступила в узкую, мощенную булыжником улицу со сточной канавой посередине. Другие улицы уходили влево и вправо, повторяя линии старинных крепостных стен. Из домов выскакивали французы. Некоторые, прежде чем кинуться бежать, стреляли в сторону стрелков. Пистолетная пуля отскочила от оконной решетки рядом с головой Шарпа.

– Заряжай! Заряжай! – Шарп разбрасывал караульный костер, делая проход для конницы Вивара. Он пинками раскидывал горящие поленья, пока сапоги и шаровары не обуглились. Укрывшись в дверных проемах, стрелки заталкивали шомполами пули в стволы; некоторые уже успели выстрелить по французам.

Шарп обернулся и увидел, что до колоколен собора осталось всего двести ярдов. Узенькая улочка уходила вверх, поворачивая направо через пятьдесят шагов.

Светало, хотя солнце еще не взошло. Из домов продолжали выбегать французы с оружием и касками в руках. Из одежды на них были лишь сапоги и рубашки. Какой-то драгун, не разобравшись, кинулся в сторону стрелков и был тут же свален ударом приклада по голове. Несколько французов стреляли из дверей.

– Огонь! – крикнул Шарп.

Залп стрелков обратил противника в бегство. Приклад саданул лейтенанта в плечо, как копыто мула, а вспыхнувший на полке порох ожег щеку. Харпер оттаскивал с проезжей части трупы французов и сваливал их в канаву посередине дороги.

Наступила невероятная тишина. Стрелки ошеломили врага стремительной и неожиданной атакой. Тишина означала, что французы приходят в себя и пытаются разобраться в случившемся. Шарп знал, что скоро последует контратака. Пока же царила странная, жуткая и зловещая тишина.

Шарп нарушил ее, приказав стрелкам занять оборону. Один взвод охранял улицу, ведущую на запад, второй – улицу, ведущую на восток. Основные силы стрелков он оставил для охраны узкого пути к центру города. Голос лейтенанта эхом отдавался от каменных стен. До него неожиданно дошла вся дерзость произошедшего.

Французский горн заиграл подъем, затем сразу же тревогу. Отчаянно забил колокол, с колокольни вспорхнули сотни голубей, наполнив воздух тревожным хлопаньем крыльев. Шарп посмотрел на север, откуда должны были подойти основные силы Вивара.

– Сэр! – Харпер выбил ногой дверь ближайшего дома, где обнаружил человек шесть перепуганных и трясущихся от страха французов. Тусклый огонь освещал валяющуюся на полу одежду. Французы только что проснулись, мушкеты так и стояли у стены.

– Вынести оружие, – скомандовал Шарп. – Симс! Танг! Камерон! – К нему подбежали трое стрелков. – Разрезать ремни, пояса, шнурки и поотрезать пуговицы. Ублюдков оставить на месте. Штыки забрать. Все забрать, что вам надо, только быстро!

– Слушаюсь, сэр.

Харпер опустился на корточки рядом с Шарпом.

– Получилось легче, чем я представлял.

Шарп вообще не предполагал, что гигант ирландец способен испытывать страх. Слова сержанта странным образом его успокоили. Когда он бежал вверх по склону, ему представлялось, что линия обороны изрыгнет на них море смертоносного огня. На деле же полусонные французы дали два неточных залпа и разбежались.

– Нас просто не ожидали, – объяснил ситуацию Шарп.

Сквозь лай собак и звон колокола прорвался еще один сигнал вражеского горна. Ближайшие улицы были пустынны, за исключением рваных полос тумана да трупов двух французов, настигнутых пулями стрелков. Шарп знал, что сейчас самое время для контратаки. Если хоть у одного французского офицера сохранилась смекалка и если ему удастся собрать две роты, стрелкам конец.

Шарп еще раз обернулся. Касадорцев не было.

– Заряжай! Приготовиться к обороне!

Шарп зарядил свое ружье. Откусив пулю из патрона, он почувствовал горький вкус селитры. Еще два-три выстрела, подумал Шарп, и начнутся муки жажды. Он выплюнул пулю в ствол и вогнал ее до самого пыжа. Затем вставил шомпол на место и присыпал пороху на полку.

– Сэр! Сэр! – Додд, прикрывающий ведущую на запад улицу, выстрелил из штуцера. – Сэр!

– Спокойно! Спокойно! – Шарп подскочил к углу дома и выглянул на улицу. В их сторону скакал на лошади французский офицер. Додд промахнулся. – Спокойнее! – еще раз крикнул Шарп. – Не стрелять!

Французский офицер, кирасир, небрежным и презрительным жестом откинул полы своего плаща. Стальная кираса блестела сквозь бледный утренний туман. Всадник вытащил длинный палаш.

Шарп взвел курок.

– Харвей! Дженикс!

– Сэр? – одновременно откликнулись стрелки.

– Как только приблизится, сделать мне этого ублюдка!

Шарп огляделся, не понимая, куда могли запропаститься касадорцы Вивара. Стук копыт вернул его к происходящему. Повернувшись, Шарп увидел, что офицер перешел на рысь. Из боковых улочек выезжали на конях другие кирасиры. Шарп насчитал десять всадников, потом еще десять. Это было все, что мог выставить на данный момент противник. Остальные либо седлали коней, либо ждали приказа.

Француз, отважный, как и многие люди на жизненном пути Шарпа, хрипло скомандовал:

– Casques en tete![28]– Всадники нахлобучили на головы шлемы с султанами. На узкой улочке могло поместиться только три всадника. Кирасиры скакали с обнаженными палашами.

– Ублюдок тупоумный, – презрительно проворчал Харпер, понимавший, что в стремлении прославиться французский офицер ведет своих людей на уничтожение.

– Целься! – На каждого из скачущих в первом ряду французов приходилось с полдюжины ружей. – Спокойнее, ребята. Этих надо снять. Взять ниже.

Стволы чуть опустились. Похожие на лебединые шеи курки были взведены. Хэгмэн опустился на правое колено, потом вообще подмял под себя ногу, оперев левое предплечье на левое колено, чтобы было удобнее удерживать на весу тяжелый штуцер со штыком. Некоторые стрелки приняли ту же позу, некоторые уперли оружие в дверные перемычки. Остатки сторожевого костра дымились, мешая видеть перешедших в галоп всадников.

Офицер поднял палаш, крикнул:

– Vive l'Empereur! – и опустил палаш для колющего удара.

– Огонь!

Ружья изрыгнули снопы пламени и дыма. Пули ударили в нагрудные стальные пластины, словно горсть камней в жестяную бочку. Заржала и попятилась лошадь, полетел на землю всадник. Палаш зазвенел о булыжник. Офицер дергался на земле, его рвало кровью. Оставшаяся без всадника лошадь ускакала в боковой переулок. Уцелевший кирасир развернул коня. Потерявший лошадь кавалерист вломился в первую попавшуюся дверь. Скакавшие в задних рядах решили не напирать. Французы развернули коней и поскакали назад.

– Заряжай!

Из окна дома вырвалось облако дыма. Пуля раздробила камень рядом с Шарпом, еще одна отскочила от булыжной мостовой и воткнулась в ногу стрелка. Тот зашипел от боли и повалился на землю. По черным шароварам расползалось кровавое пятно.

Француз был неразличим за железной решеткой окна, еще труднее было в него попасть. В дальнем конце улицы, откуда прогремел залп мушкетов, показались несколько человек. Теперь Шарп мог ясно видеть развевающийся над собором триколор. Он понял, что день будет холодным и солнечным. В такой день хорошо убивать. И если главные силы Вивара задержатся, убивать будут стрелков.

В этот момент позади него затрубил горн.

* * *

Касадорцы дрались не за честь и даже не за родину. Они бились за святого покровителя Испании. Этот город назывался Сантьяго-де-Компостела, здесь ангелы рассыпали звезды, чтобы осветить забытую гробницу. Испанская кавалерия рвалась в бой за Бога и Сантьяго, за Испанию и Сантьяго, за Бласа Вивара и Сантьяго.

Касадорцы промчались мимо, как бешеный поток. Шарп видел летящие из-под копыт искры. Они рвались к сердцу города. Блас Вивар прокричал какую-то благодарность, но слов Шарп не разобрал.

Из оврага, куда должен был с самого начала выйти отряд англичан, бежала пехота волонтеров. Они тоже выкрикивали имя святого. Несмотря на самодельную форму и кушаки, добровольцы больше походили на озверевшую толпу с мушкетами, пиками, саблями, ножами, копьями и косами.

Когда они пробегали мимо, Шарп попытался передать безоружным трофейные французские мушкеты, но волонтеры были поглощены одной идеей – пробиться в центр. Впервые за все время Шарп подумал, что, может быть, они и победят.

– Что будем делать, сэр?

Шарп вышел из дома со связкой трофейных штыков.

– За ними! Вперед! Следить за флангами! Не спускать глаз с верхних окон!

Теперь и стрелки были готовы совершить невозможное. Страх прошел, уступив место уверенной злости.

Они вошли в настоящий ад. Французы разбегались по улицам, где их настигали и убивали разъяренные испанцы. К волонтерам Вивара присоединялись местные жители. Они гнали врага по запутанным средневековым улочкам, образовывавшим настоящий лабиринт вокруг собора. Со всех сторон доносились крики и выстрелы.

Разбитые по взводам касадорцы разлетелись по центральным улицам. Несколько французов продолжали вести стрельбу из окон домов, но были один за другим уничтожены. Шарп видел, как их бывший проводник, кузнец, размозжил молотом череп кирасира. Канавы были залиты кровью. Рядом с умирающим волонтером опустился на колени священник.

– Держаться всем рядом! – Шарп боялся, что в суматохе стрелков могут принять за французов.

Он вышел на небольшую площадь, повернул наугад в первую попавшуюся улочку и натолкнулся на несколько французских трупов, лежащих в огромной луже крови. Какая-то женщина раздевала убитого на пороге церкви. Француз умирал от ран, в то время как двое детей, оба младше десяти лет, тыкали в него кухонными ножами. Безногий калека, страстно желающий принять участие в грабеже, подбирался к трупу, отталкиваясь от земли мозолистыми костяшками пальцев.

Шарп повернул на другую улицу и едва успел отскочить в сторону. Мимо неслась кавалерия Вивара. Оказавшийся на пути француз отчаянно завопил, и его голову тут же развалили пополам. Несчастный свалился под копыта коней.

Откуда-то из города прогремел залп мушкетов. Из переулка выскочил французский пехотинец, увидел Шарпа и рухнул на колени, умоляя о плене. Шарп рывком поставил его на ноги и толкнул в сторону стрелков. Еще несколько французов побросали мушкеты в надежде на защиту от разъяренной толпы.

В конце темной и узкой улочки был свет и простор – стрелки Шарпа вышли к широкой площади перед собором. Пахло свежеиспеченным хлебом, но домашний мирный запах забивался зловонием порохового дыма. Стрелки осторожно подходили к площади, с которой прогремел очередной залп. Шарп видел тела, лежащие среди проросших сквозь булыжную мостовую сорняков. Это были в основном испанцы. Валялось также несколько убитых лошадей. Пороховой дым был гуще тумана.

– Ублюдки закрепились! – прокричал Харперу Шарп и прижался к углу дома.

Слева был собор. На его ступеньках лежали три человека в коричневых накидках. Тела их сочились кровью. Напротив собора стояло богатое и красивое здание. Над центральным входом развевался трехцветный флаг, а почти все окна были укутаны густым пороховым дымом. Французы превратили здание в крепость, доминирующую над всей площадью.

На загнанных в здание защитников не имело смысла тратить время. Важнее было продолжать захват города. Используя боковые переулки, стрелки окружили площадь. Пленники не отходили от них ни на шаг, потрясенные зверской расправой с теми, кто сдался на милость горожан. Рассвирепевших испанцев приходилось отгонять от французов прикладами.

Харпер на ходу пристрелил мучающуюся лошадь. К ней тут же кинулись две женщины и отхватили ножами по огромному куску теплого мяса. Горбун с окровавленной головой улыбнулся, отрезая косицы у мертвого драгуна. Шарп вдруг сообразил, что это первый драгун, попавшийся ему на глаза в Сантьяго-де-Компостела. Неужели план Луизы сработал и драгуны ускакали на юг?

– Туда! – Завидев слева небольшой дворик, Шарп принялся заталкивать пленников в ворота. Он оставил дюжину зеленых курток охранять пленных, а сам вместе с остальными вернулся к лабиринту средневековых улочек, где разворачивался странный бой. Некоторые улицы были совершенно спокойны, в то время как в других шла ожесточенная перестрелка с засевшими в домах французами.

Толпа волонтеров загнала в угол кирасира, он отбивался палашом сразу от шестерых, пока ружейная пуля не решила исход схватки. Большинство французов забаррикадировались в домах. Испанцы разбивали мушкетными залпами двери и штурмовали здания, неся большие потери на узких лестницах. Французы, однако, были слишком малочисленны для серьезного сопротивления. Два дома загорелись, оказавшиеся внутри страшно кричали.

Большинство уцелевших, за исключением группы, засевшей в здании на площади, бежали в южную часть города, где офицеры пытались организовать линию обороны. Стрелки Шарпа выбрались на крыши двух высоких домов и ружейным огнем отгоняли французов от окон. Вивар направил спешившихся касадорцев на штурм захваченных французами домов.

Тщательно разработанный Виваром план предусматривал равномерное вытеснение французов из всего города; на деле же его люди убивали французов там, где могли их найти. Между тем именно эта звериная жажда убийства и обратила врага в бегство.

Когда взошло солнце, трехцветный французский флаг больше не развевался над собором. Вместо него легкий ветерок раздувал яркий, как бриллиант, испанский флаг с гербом испанской королевской семьи. Это было знамя сегодняшнего утра. Хоругвь Сантьяго еще предстояло развернуть в соборе.

Шарп восхитился очертаниями домов в утреннем свете. Причудливое сочетание шпилей, куполов, бельведеров и башен, яркого солнца и дыма. Над окружающим возвышался гигантский собор.

На балконе колокольни появились несколько французов. Они открыли огонь по толпе внизу. Раздавшийся снизу залп загнал их внутрь здания. Пуля со звоном ударила в колокол. Колокола других церквушек уже известили о победе испанцев, хотя непрекращающаяся пальба свидетельствовала об очагах французского сопротивления.

Пристроившийся рядом с Шарпом стрелок сопровождал стволом двух крадущихся по гребню крыши французов. Штуцер саданул в плечо, и один из французов полетел вниз, оставляя кровавый след на черепице. Второй в ужасе метнулся на противоположный скат и скрылся из виду.

Вооруженные саблями и карабинами люди Вивара охотились на французов по всем улочкам, вытесняя врага в поля к югу от города. Шарп приказал стрелкам прекратить огонь и выдвигаться ближе к площади. Восхищаться красотой города мешало зловоние человеческой крови. Кто-то из стрелков рассмеялся, увидев ребенка с человеческой головой в руках. Собака лизала кровь из канавы и зарычала, когда стрелки приблизились.

Шарп снова вышел на край площади. Пули цокали по булыжникам мостовой. Сама площадь была пуста, за исключением убитых и тяжелораненых. Французы удерживали оборону в красивом здании напротив собора. Стоило появиться на площади хоть одному испанцу, из здания раздавался оглушительный залп мушкетов.

Шарп не позволял стрелкам высовываться. Он осторожно выглянул из-за угла и поразился богатству, которое принесла городу смерть святого. Центральная площадь была окружена домами необычной красоты.

Жуткий вопль заставил его поднять голову, и Шарп увидел, как с колокольни сбросили француза. Нижняя терраса благополучно скрыла от него сам момент падения. Собор представлял собой чудо архитектуры и резьбы по камню. Сегодня под лепными колоннами гибли люди.

Еще один испанский флаг развернулся над колокольней. Огромные колокола радостно зазвонили. Засевшие во дворце дали залп по вывесившим флаг испанцам.

Из западных дверей собора выскочил касадорец, размахивая сорванным французским флагом. Немедленно со стороны дворца затрещали выстрелы, пули засвистели вокруг испанца, и только благодаря чуду он остался жив. Сознавая, что сегодня он стал невидимым и бессмертным, касадорец спустился по ступенькам собора, переступая через разбросанные трупы. Он потешался над флагом, кривляясь и прыгая среди дробящих камни пуль. Стрелки приветствовали храбреца радостным криком, когда он наконец вышел из-под огня.

Укрывшись в тени здания, Шарп пытался сообразить, сколько человек находится в занимаемом французами дворце и сколько ружей ведет огонь из его окон. Он насчитал по меньшей мере сто выстрелов и понял, что взять дворец будет чрезвычайно трудно.

Сзади застучали копыта, и лейтенант обернулся. Это был Блас Вивар. Сознавая, что на площадь выезжать опасно, майор соскользнул с коня в самом конце улицы.

– Вы видели мисс Луизу?

– Нет.

– Я тоже. – Вивар прислушался к стрельбе. – Они засели во дворце?

– Боюсь, это надолго, – ответил Шарп.

Вивар выглянул из-за угла и посмотрел на дворец. Здание обстреливали пробившиеся на крышу собора испанцы. Оконные рамы были раздроблены пулями. Французы отвечали огнем из мушкетов, возле окон дворца висели облака дыма. Вивар выругался.

– Я не могу оставить врага здесь.

– Вы их не достанете. – Шарп вытер кровь с лезвия палаша. – Есть хоть какая-нибудь артиллерия?

– Ни одной пушки. – Вивар отпрянул назад, ибо мушкетная пуля влепилась в стену рядом с его головой. Майор улыбнулся, словно извиняясь за слабость. – А может, они сдадутся?

– Пока не убедятся в собственной безопасности, не сдадутся. – Шарп кивнул в сторону трупа француза с выпущенными кишками, наглядно свидетельствовавшего, какая участь ждет попавших в руки горожан.

Вивар отошел от угла.

– Они могут сдаться вам.

– Мне?

– Вы – англичанин. Вам они доверяют.

– Мне придется пообещать им жизнь.

Очевидно, какой-то испанец высунулся на площадь, ибо из дворца раздался оглушительный залп мушкетов. Вивар дождался, пока затих грохот, и сказал:

– Передайте им, что я подожгу здание.

Шарп сомневался, что удастся поджечь каменное здание. В любом случае французы боялись другого. Они боялись мучительной и страшной смерти.

– Могут ли офицеры оставить при себе палаши? – спросил он.

Вивар подумал и кивнул:

– Да.

– Вы гарантируете безопасность всех пленных?

– Конечно.

Шарп не хотел вести переговоры о сдаче, он считал, что это следует делать Вивару, но испанец был уверен, что с англичанином французы договорятся быстрее.

Трубач касадорцев сыграл прекращение огня, еще четверть часа ушла на то, чтобы успокоить мстительных испанцев. Прошло еще десять минут, прежде чем из дворца донесся подозрительный голос французского офицера.

– Они согласны выслушать только одного человека, – перевел Вивар. – Надеюсь, это не ловушка.

– Я тоже на это надеюсь. – Шарп вложил палаш в ножны.

– Спросите их про Луизу.

– Обязательно, – сказал Шарп и вышел на солнце.

Глава 15

В Шарпа не стреляли. Площадь замерла. Восходящее солнце бросало причудливые тени от шпилей и куполов собора на иссеченные пулями камни дворца. Пороховой дым мешался с редеющим туманом. Эхо разносило по всей площади гулкие шаги лейтенанта. Раненый застонал и перевернулся в луже собственной крови.

По расположению трупов на площади Шарп представлял, как разворачивались события. Враги пытались укрыться во дворце. Их настигали и уничтожали испанцы, которых, в свою очередь, косили из мушкетов успевшие пробраться в здание французы. В данный момент они следили из окон, как Шарп пересекает заваленную причудливым мусором войны площадь.

Попадались трупы со стиснутыми кулаками. Мертвая лошадь скалила желтые зубы в сторону восходящего солнца. Наполовину отполированная нагрудная пластина кирасира валялась рядом с одинокой барабанной палочкой. Ветер шевелил обрывки скрученной патронной бумаги.

Брусок белой глины для чистки снаряжения был растоптан в пыль. Рядом с погнутым шомполом лежала выкрутившаяся из сапога испанская шпора. Неподалеку, среди проросших сквозь щели в мостовой сорняков, валялись пустые ножны, чехол для каски, патроны и несколько французских киверов. Кот оскалил зубы и метнулся в сторону.

Шарп пробирался по замусоренной площади, чувствуя на себе взгляды защитников дворца. Лейтенант сознавал, что внешним видом он никак не подходит для дипломатической миссии. Подошва сапога загибалась и шкрябала по булыжникам. Головного убора не было, швы на шароварах снова разошлись, а лицо и губы почернели от пороха. Ружье он забросил за правое плечо и ругал себя, что взял неуместную на переговорах вещь с собой.

Шарп отметил, что нижние окна дворца забраны решетками из черного металла; при штурме пришлось бы пробиваться через двойные двери. При приближении лейтенанта одна из дверей приоткрылась на несколько дюймов. Мостовая у стен дворца была усыпана щепками, осколками стекла и отлетевшими от стен пулями. Местами к фасаду дворца липли тучи зловонного порохового дыма.

Шарп осторожно переступил через битое стекло. Из дверей что-то резко спросили по-испански.

– Английский! – крикнул он в ответ. – Говорите по-английски!

После паузы дверь открылась.

Шарп вошел в высокий зал с колоннами. У дверей дежурили пехотинцы с примкнутыми штыками. Рядом лежали мешки с песком: французы готовились отражать штурм. Шарп понял: не стали бы они показывать все приготовления, если бы твердо не решили сдаться. Мысль придала ему уверенности.

– Вы англичанин? – спросил невидимый в тени офицер.

– Я англичанин. Мое имя Шарп, я командую занявшим город подразделением девяносто пятого стрелкового полка его величества. – Шарп решил, что звание лучше не называть, чтобы не разочаровывать попавших в отчаянное положение людей.

Маленький обман не принес результата, ибо ему ответил еще один голос:

– Выходит, лучшего парламентера, чем лейтенант Шарп, они не нашли? – Со стороны темного лестничного перехода показался брат майора Вивара граф де Моуроморто.

Шарп молча вытер лицо рукавом мундира, размазав по щекам пороховую сажу. С улицы донесся ружейный залп, затем, совсем рядом с площадью, раздались радостные крики.

Французский офицер поправил палаш на поясе.

– Следуйте за мной, лейтенант.

Он пошел вверх по лестнице, за ним следовал граф в своей неизменной бурке и нелепых белых сапогах. Шарп думал, нет ли во дворце Луизы. Он хотел спросить офицера, но потом решил, что будет уместнее говорить на эту тему с полковником д'Экланом.

– Должен вас поздравить, лейтенант. – Голос французского офицера, так же как голос Шарпа, огрубел от команд. – Если я правильно понял, первый штурм провели ваши стрелки?

– Совершенно верно. – Шарп всегда считал подобные разговоры неуместными. Ему казалось странным, что люди, которые на рассвете выпускали друг из друга кишки, спустя час начинают рассыпаться в комплиментах.

– Лейтенант проявил глупость и решил пожертвовать своими солдатами ради безумия моего брата. – Граф де Моуроморто был к комплиментам не расположен. – Я думал, англичане умнее.

Шарп и французский офицер промолчали.

Увидев графа, Шарп решил, что вести переговоры будет полковник д'Эклан. Встреча его пугала. Он сомневался, что сумеет уговорить француза на капитуляцию, егерь был слишком хорошим офицером. Шарп знал, что его самоуверенность растает под пристальным и скептическим взглядом француза.

– Сюда, лейтенант!

Офицер провел его через очередную баррикаду и распахнул двери в высокую и некогда красиво обставленную комнату. Справа, среди битого стекла, засели у окон пехотинцы с заряженными мушкетами. Рядом с огневыми позициями стояли перевернутые кивера, полные патронов. Верхняя часть стен и лепной потолок были изрыты пулями. Огромное зеркало над камином было разнесено вдребезги, острые осколки опасно торчали из золоченой рамы. На стене висел продырявленный во многих местах портрет какого-то сурового господина. Солдаты смотрели на Шарпа с враждебным любопытством.

В следующей комнате у окон дежурили около дюжины французов – в основном пехотинцы, изредка попадались кирасиры и уланы. Шарп отметил, что драгун не было вообще. Баррикады состояли из подушек, перевернутой мебели или мешков, из которых, в местах попадания пуль, высыпалась на паркет мука или зерно. Уверенность Шарпа в том, что французы решили сдаваться, пошатнулась. Людей и оружия хватало на долгую осаду. Под сапогами Шарпа захрустел разбитый канделябр.

Посланца ввели в третью комнату, где его ожидали несколько офицеров.

К великому облегчению Шарпа, д'Эклана среди них не было. Навстречу английскому лейтенанту шагнул и едва заметно поклонился пехотный полковник в синем мундире.

– Сэр. – Сорванный голос Шарпа больше походил на карканье.

Левая рука полковника висела на перевязи, щека была рассечена, а шелковый воротник испачкан кровью. Левый ус тоже был в крови.

– Курсо, – кратко представился офицер. – Гвардии полковник Курсо. Начальник штаба.

– Шарп. Лейтенант Шарп. Девяносто пятый стрелковый полк, сэр.

Граф де Моуроморто подошел к окну и уставился на затененный фасад собора. Всем своим видом он показывал пренебрежение происходящим. Судьба Испании была куда выше, чем идущие в комнате дурацкие переговоры.

Между тем слова полковника Курсо показались Шарпу какими угодно, только не дурацкими. Француз извлек из кармана часы, открыл крышку и произнес:

– У вас есть ровно час, чтобы покинуть город, лейтенант.

Шарп растерялся. Он собирался объявить ультиматум, вместо этого высокий седой француз уверенно диктовал свои условия. Курсо захлопнул крышку.

– Вам, наверное, известно, лейтенант, что с севера к городу движется армейский корпус. Он будет здесь через несколько часов.

Шарп растерянно молчал. Во рту пересохло. Чтобы выиграть время, он открутил пробку на фляге и сполоснул рот от соленого привкуса пороха. Сплюнув в камин, он произнес:

– Я вам не верю.

Шарп понимал, что ответ прозвучал не солидно, но он, по крайней мере, сказал правду. Если бы маршалы Ней или Сульт вышли из Коруны, Вивар об этом уже знал бы.

– Вы имеете полное право сомневаться, лейтенант, тем не менее уверяю вас, что армейский корпус на подходе к городу.

– А я уверяю вас в том, что мы сломим ваше сопротивление задолго до его подхода.

– Вы имеете право уверять меня в чем угодно, – так же равнодушно произнес полковник, – но моей сдачи вы не добьетесь. Вы ведь пришли оговорить условия сдачи?

– Да, сэр.

Наступило напряженное молчание. Шарп надеялся, что о сдаче заговорят другие офицеры: французы были окружены, каждая минута боя грозила им новыми потерями. Вдоль стен лежало много раненых.

– Или сдаетесь немедленно, – прямолинейно заявил Шарп, – или я вообще не приму сдачу. Хотите, чтобы я поджег здание?

Курсо рассмеялся.

– Камни долго разгораются, лейтенант. А вам, как я понимаю, недостает артиллерии. Непонятно, на что вы надеетесь. Может, святой Иаков ниспошлет с небес божественное пламя?

Шарп вспыхнул. Граф де Моуроморто перевел шутку, и напряжение в комнате разрядилось смехом французских офицеров.

– О, я наслышан о вашем чуде, – насмешливо продолжал Курсо. – Удивительно, что в эту чепуху втянут английский офицер. У вас есть время на чашечку кофе, лейтенант? Или вы торопитесь сотворить молитву о громе небесном?

– Я вам скажу, куда я тороплюсь! – Шарп отбросил ненавистные условности и заговорил с привычной злостью. – Я поставлю вон на те колокольни своих лучших снайперов. Ваши мушкеты на таком расстоянии бесполезны, а мои ребята попадут в глаз француза с вдвое большего расстояния. У нас в запасе целый день, полков ник, и они превратят эти комнаты в бойню. По мне, лучше убивать французов, чем с ними разговаривать.

– Я вам верю. – Полковник поставил перед стрелком чашку кофе. – Вы можете убить многих моих людей, лейтенант. А я могу подпортить вам церемонию с чудом. – Курсо взял с подноса чашку и с любопытством взглянул на Шарпа. – Хоругвь Сантьяго, так? Вам не кажется, что вы обречены, если хватаетесь за такую глупость? Шарп не стал ни соглашаться, ни спорить. Полковник не торопясь потягивал кофе.

– Я, конечно, не специалист, лейтенант, но мне всегда казалось, что чудеса должны свершаться в обстановке божественного мира, не так ли? – Он подождал ответа, однако Шарп молчал. Курсо улыбнулся. – Я вам предлагаю перемирие, лейтенант.

– Перемирие? – Шарп не сумел скрыть изумления.

– Перемирие! – повторил Курсо, словно объяснял происходящее ребенку. – Полагаю, вы не собираетесь вечно удерживать Сантьяго-де-Компостела? Я так и думал. Вы пришли осуществить маленькое чудо и удалиться. Ну и прекрасно. Я даю слово не стрелять по вашим людям и жителям города, если вы пообещаете не стрелять по моим людям и не штурмовать дворец.

Граф де Моуроморто протестующе вскинул руку, но полковник не обратил на него внимания. Шарп понимал состояние испанца: долго и ожесточенно охотиться за хоругвью, а теперь смиренно наблюдать, как ее развернут в соборе. Только проявят ли французы смирение?

Курсо видел неуверенность Шарпа.

– Лейтенант, в этом здании двести тридцать человек, в том числе и раненые. Какой вред я могу вам причинить? Хотите осмотреть дворец? Пожалуйста, вы имеете на это право!

– Я могу обыскать здание? – переспросил Шарп.

– От подвалов до чердака. И вы увидите, что я говорю правду. У меня двести тридцать человек. Здесь же около двадцати испанцев, которые, как граф де Моуроморто, являются друзьями Франции. Как вы могли подумать, лейтенант, что я соглашусь отдать этих людей на милость их мстительных соотечественников? Идемте! – Полковник почти сердито распахнул дверь. – Осмотрите весь дворец, лейтенант! Убедитесь, сколь незначительное количество людей вселяет в вас страх!

Шарп не тронулся с места.

– Я не уполномочен принять ваше предложение, сэр.

– А майор Вивар? – Полковник был явно раздражен холодной реакцией Шарпа. – Командование осуществляет майор Вивар, я правильно понял?

– Да, сэр.

– Значит, передайте мои условия майору. Пока же я хочу получить кое-какие подтверждения от вас. Догадываюсь, что вы взяли в плен много французских солдат. Или вы всех поубивали на месте?

Шарп пропустил колкость.

– У меня есть пленные, сэр.

– Мне нужно слово английского офицера, что с ними будут обращаться должным образом.

– Безусловно, сэр. А у вас, – Шарп запнулся, – находится под защитой британская семья.

– Во дворце только одна английская девушка. – Курсо все еще обижался на подозрительность Шарпа. – Мисс Паркер, если не ошибаюсь. На прошлой неделе ее семью отправили в Коруну. Как я понял, вы прислали ее, чтобы ввести нас в заблуждение?

Спокойный тон вопроса не позволял определить, удалась ли хитрость. Шарпа в данный момент волновала исключительно судьба Луизы. Главное, она в городе, она жива, и его надежды тоже ожили.

– Мне ничего не известно о том, что девушка должна была ввести вас в заблуждение, – спокойно произнес Шарп.

– Так вот, она это сделала! – раздраженно воскликнул Курсо. Граф де Моуроморто нахмурился, словно стрелок нес личную ответственность за все то, что случилось.

– Мисс Паркер вас обманула? – Шарп старался выведать как можно больше.

Курсо помолчал, потом пожал плечами:

– Полковник д'Эклан с тысячью кавалеристов выехал сегодня в три часа утра в сторону Падрона. Он поверил, что Вивар пошел на юг. Поздравляю вас с удавшейся хитростью.

Сердце лейтенанта застучало с перебоями. Сработало! Он старался сохранять равнодушное выражение лица, хотя понимал, что скрыть радость не удастся.

Курсо поморщился.

– Можете не сомневаться, лейтенант, в середине дня он вернется! Я вам советую поторопиться с чудом. Итак! Вы готовы передать майору Вивару мое предложение?

– Да, сэр. – Шарп не двинулся с места. – Полагаю, вы готовы передать мисс Паркер под нашу защиту?

– Если она того захочет, я выдам ее вам, когда вы вернетесь с ответом Вивара. Не забывайте, лейтенант, мы не стреляем в вас до тех пор, пока вы не стреляете в нас!

С плохо скрываемым нетерпением французский полковник проводил Шарпа до дверей.

– Жду вашего ответа через полчаса. В противном случае я считаю, что вы отвергли наше благородное предложение. Au revoir, лейтенант!

Как только Шарп покинул комнату, полковник удалился в нишу возле окна и снова вытащил часы. Он рассеянно смотрел на позолоченные стрелки, пока не услышал на площади шаги Шарпа. Курсо следил за уходящим лейтенантом и негромко повторял:

– Ну, давай, рыбка, заглатывай!

– У него хватит глупости заглотить эту наживку, – откликнулся граф де Моуроморто, услышавший слова полковника. – Так же как и у моего брата.

– Хотите сказать, что они люди чести? – неожиданно зло ответил полковник. Почувствовав, что его слова прозвучали слишком резко, он улыбнулся: – По-моему, нам следует выпить еще кофе, господа. Чтобы успокоить нервы.

* * *

Блас Вивар удивился предложению Курсо гораздо меньше, чем ожидал Шарп.

– В этом нет ничего необычного. – Он пожал плечами. – Не могу сказать, что я обрадован, но идея неплохая. – Пользуясь перемирием, испанец вышел на площадь и осмотрел фасад дворца. – Сумеем мы его взять, как вы считаете?

– Сумеем, – ответил Шарп. – Потеряем при этом человек пятьдесят, плюс раза в два больше раненых. И это будут лучшие люди. Не посылать же против закрепившихся ублюдков нетренированных волонтеров.

Вивар кивнул.

– Значит, полковник д'Эклан ушел на юг?

– Так утверждает Курсо.

Вивар повернулся в сторону горожан, собравшихся на выходящих к площади улицах. Хор голосов подтвердил, что ночью французская кавалерия оставила город и ушла на юг. Вивар спросил, сколько их было, и ему ответили, что сотни, сотни и еще сотни всадников проехали через город.

Майор посмотрел на дворец. Красота здания его не волновала, он пытался оценить толщину и прочность стен.

– Этот флаг должен быть спущен, – Вивар показал на пробитый пулями триколор над центральным входом. – Кроме того, им придется закрыть все ставни. Могут оставить по одному наблюдателю у окон по краям здания, и это все.

– Удастся нам забаррикадировать двери снаружи? – спросил Шарп.

– Почему бы и нет? – Майор посмотрел на часы. – И почему бы мне лично не передать им наши условия? Если я не появлюсь через пятнадцать минут, начинайте штурм.

Шарпу хотелось самому поприветствовать Луизу и вывести ее из французского штаба.

– Может, все-таки следует пойти мне?

– Я думаю, со мной ничего не случится, – ответил испанец. – Хочу осмотреть дворец. Дело не в том, что я вам не доверяю, лейтенант, просто я весу ответственность за все.

Шарп знал, что будь он на месте Вивара, он бы обязательно сам провел осмотр. Встречу с Луизой придется отложить.

Вивар не сразу отправился во дворец. Вместо этого он хлопнул в ладони и исполнил неуклюжий, радостный танец.

– Мы это сделали, мой друг! Мы это сделали!

Они победили.

За победой последовала работа. На площади сложили в кучу трофейные французские карабины и мушкеты. Пленников поместили в городскую тюрьму под охраной зеленых курток. Принесли брошенные стрелками в вязовой роще шинели и ранцы. Трупы оттащили к городскому рву и выставили надлежащую охрану.

Шарп переходил от одного поста к другому, проверяя несение службы волонтерами Вивара. Несколько вырвавшихся из города французов появились на южной окраине города, но их отогнали ружейной стрельбой. Дорога на юг была разбита копытами и щедро унавожена, что доказывало отсутствие полковника д'Эклана. Шарп приказал стрелкам почистить ружья и наточить штыки.

Победа была завоевана, теперь предстояло сорвать ее плоды.

В квартирах, где стояли на постое французы, было много формы, в конюшнях томились лошади. В каждом доме, где квартировали захватчики, хватало еды: лежали сумки с пропеченным хлебом, мешки с мукой, копченая колбаса, ветчина, соленое сало, сушеная рыба, бурдюки с вином и круги сыра. Почти все растащили горожане, касадорцам Вивара удалось собрать лишь дюжину корзин с провизией.

Шарп искал более солидные запасы – то, что накапливалось в течение последних недель для маршала Сульта. В двух церквах хранились сено, мука и вино, однако их количество явно не соответствовало запросам армейского корпуса. В третьей церкви лейтенант обнаружил признаки более солидной подготовки: через засыпанный овсом пол тянулись следы выволакиваемых мешков. Настоятель на ломаном английском объяснил, что со вчерашнего вечера французы начали перетаскивать мешки во дворец Раксой.

– Дворец Раксой? На площади?

– Si, senor.

Шарп тихо выругался. Французы перетащили запасы в одно место. Штурм города остановил этот процесс слишком поздно. Большая часть драгоценного продовольствия находилась в мешках, которые видел Шарп во дворце. Из них защитники строили брустверы у окон.

Шарп был вне себя. Для штурма города существовало лишь три причины. Хоругвь – безумие и предрассудок. Освобождение Луизы – личная причуда Шарпа, не имеющая отношения к ходу военных действий. И только третья причина – уничтожение запасов армии Сульта, могла послужить достаточным оправданием предпринятых рискованных шагов. Именно она большей частью и не осуществилась. Тем не менее, требовалось лишить Сульта всего, что французы не успели затащить во дворец. Тюки сена были отданы лошадям Вивара, муку раздали горожанам. Вино Шарп приказал вылить на землю.

– Вылить вино? – Харпер не мог поверить своим ушам.

– А ты хочешь, чтобы люди перепились перед штурмом города?

– Все равно это грех, сэр. Непростительный грех.

– Вылить все до капли! – В подтверждение приказа Шарп проткнул палашом несколько бурдюков. Красная жидкость хлынула на мощеный пол церкви. – Если кто напьется, – повысил голос лейтенант, – пусть пеняет на себя!

– Слушаюсь, сэр! – Харпер дождался, пока Шарп уйдет, и подозвал Гэтейкера. – Найди трактирщика, приведи его сюда и выясни, сколько он даст за вино! Быстро!

Со взводом стрелков Шарп продолжал обыскивать город, надеясь найти еще какие-нибудь запасы зерна или сена. Вместо этого они обнаружили склад французских пехотных ранцев из бычьей кожи, значительно превосходящих по качеству английские, а также три дюжины пар кавалерийских сапог, оказавшихся, к великому разочарованию Шарпа, малыми по размеру. Стрелки также нашли несколько ящиков с патронами. Французские пули, несколько меньшие по размеру, чем английские, годились для винтовок Бейкера, но низкокачественным французским порохом стрелки старались пользоваться в последнюю очередь. Они нашли также шинели, чулки, рубашки и перчатки. Ни сена, ни зерна больше не попадалось.

Горожане тоже искали чем поживиться. Разодевшись в награбленное, они превратили зимний день в настоящий карнавал. Казалось, весь город населяла веселая толпа полураздетых вражеских солдат. Даже женщины красовались во французских шинелях и киверах.

К полудню конвой мулов оттащил захваченные трофеи вместе со ранцами стрелков в безопасное место к востоку от города. Вивар не хотел, чтобы люди были обременены личными вещами в момент штурма города. Поэтому трофеи и прочие принадлежности вывезли в горы.

Отправив караван мулов, Шарп разрешил стрелкам отдых, а сам, преодолевая немыслимую усталость, побрел разыскивать Вивара. Он прошел через пустынную площадь. Дюжина касадорцев вели наблюдение за прикрытыми ставнями окон дворца. Несколько горожан сооружали перед дворцом примитивную баррикаду из старой мебели и пустых винных бочек.

На фасаде дворца оставалось лишь одно не закрытое ставнями окно, в котором не было видно наблюдателя. Флаг с парадного подъезда убрали, двойные двери забаррикадировали снаружи досками и бревнами. Французы оказались замурованы внутри огромного здания.

Касадорцы Вивара сдерживали толпу, пробивавшуюся на площадь из узеньких улочек. Горожане выкрикивали угрозы и насмешки в адрес запертого во дворце неприятеля. Поприветствовав восторженными криками Шарпа, они продолжили оскорбления. Отчаянно визжали волынки. Дети плясали, неистово били колокола.

Устало улыбнувшись торжествующим горожанам, Шарп поднялся по ступенькам западного входа. На половине пути он замер, пораженный красотой собора. С величайшим искусством вырезанные из камня колонны и арки, статуи и балюстрады, орнаментальные щиты и надписи прославляли похороненного внутри Сантьяго.

Собор почему-то напомнил лейтенанту честолюбивого Вивара. Испанец дрался за то, во что верил, в то время как Шарп дрался как пират, из проклятой, упрямой гордости.

– Вижу ли я восхищение в глазах солдата? – прозвучал нежный насмешливый голос с верхних ступеней.

Шарп мгновенно забыл о соборе и его славе.

– Мисс Паркер?

Он чувствовал, что глупо улыбается, но ничего не мог с собой поделать. Не только пиратская гордость вела его в бой, но и воспоминания о девушке в голубой юбке и рыжей накидке.

Шарп резко обернулся к безмолвному дворцу, удерживаемому французами.

– Здесь опасно!

– Мой дорогой лейтенант, я провела в логове людоедов целый день! Неужели вы считаете, что после вашей блестящей победы я нахожусь в большей опасности?

Шарп улыбнулся комплименту и, поднявшись наверх, вернул его:

– Этой победе, мисс Паркер, в огромной степени мы обязаны вам. – Лейтенант поклонился. – Мои почтеннейшие поздравления. Той ночью я был не прав.

Польщенная похвалой, Луиза рассмеялась.

– Полковник д'Эклан уверен, что вы попадетесь в его засаду в ущелье Улла, к востоку от Падрона. Я видела его сегодня в три часа утра. – Она подошла к центру верхней площадки, доминирующей над всей площадью. – С этого места, лейтенант, он произнес речь перед своими людьми. Они заполнили всю площадь! Бесконечные ряды сверкающих в свете факелов касок. А как они прославляли своего полковника! Никогда не думала, что придется увидеть подобное! Они воздали ему хвалу, а потом отправились к великой победе.

Шарп вдруг подумал, как близко сегодня они находились от поражения. Лишняя тысяча человек под безжалостным и эффективным командованием д'Эклана без труда опрокинула бы атаку Вивара. Между тем обманутый Луизой егерь умчался на юг.

– Как вам удалось его убедить?

– При помощи обильных слез. В конце концов он выведал у меня роковую правду. – Луиза иронизировала над собственной смекалкой. – А затем предоставил мне выбор. Я могла остаться в городе либо ехать к своей тете в Коруну. Полагаю, если бы я пожелала остаться, он заподозрил бы меня во лжи. Я сказала, что хочу воссоединиться с семьей, и полковник ускакал. Сегодня днем я должна была выезжать в Коруну. – Девушка исполнила радостный пируэт. – Представляете, от какой участи вы меня избавили?

– Не страшно было оставаться?

– Ну, конечно, а вам разве не страшно было сюда идти?

Шарп улыбнулся.

– Мне платят за мой страх.

– И за то, что вас боятся – тоже. Вы устали, лейтенант. – Луиза присела на ящик и убрала со лба случайную прядь. – Эти ящики, – добавила она, – были полны награбленным из собора добром. На прошлой неделе французы их забрали, но кое-что дону Вивару удалось спасти.

– Он, наверное, очень доволен.

– Не очень, – грустно ответила Луиза. – Французы осквернили собор. Они разграбили сокровища и сорвали почти все картины и полотна. Дон Блас несчастен. Но хоругвь в целости и сохранности, так что чудо должно свершиться.

– Хорошо, – произнес Шарп, вытащил палаш и вытер о колено запекшуюся кровь. Если вовремя не вытирать кровь, сталь может проржаветь.

– Дон Блас там, в соборе. Готовит верхний алтарь для своей чепухи. – Последнее слово Луиза произнесла с улыбкой. – Уверена, вы хотите, чтобы он поскорее все закончил.

– Именно так.

– Ничего не выйдет, – покачала головой Луиза. – Священники настаивают, чтобы чепуха была исполнена надлежащим образом и с должными церемониями. Это чудо, лейтенант, весть о котором должна облететь всю Испанию. Мы ожидаем прибытия монахов и святых отцов. – Девушка радостно рассмеялась. – Как в средние века, правда?

– В самом деле.

– Хотите увидеть дона Бласа? – с неожиданным энтузиазмом спросила Луиза. – Пойдемте, вам следует обязательно посмотреть Врата Славы – замечательная резьба по камню! Впечатляет куда более, чем двери в доме встречи методистов.

Несколько секунд Шарп молчал. Он не хотел видеть Врата Славы, как бы красиво они ни выглядели. Он не хотел делить общество Луизы с испанцем, готовящим собор к вечернему представлению. Ему хотелось просто посидеть рядом с девушкой, радуясь общей победе.

– Я убеждена, – сказала Луиза, – что это самые счастливые дни в моей жизни. Как я вам завидую!

– Завидуете мне?

– В вашей жизни меньше ограничений, лейтенант. Хорошо, когда правил больше не существует. Хочешь солгать? Лги! Хочешь разнести город в клочья? Вперед! Хочешь разжечь огонь? Чиркни кремнем! Может, мне стоило стать одним из ваших стрелков?

– Не возражаю, – рассмеялся Шарп.

– Но вместо всего этого, – Луиза сложила руки в притворной молитве, – я должна добираться до Лиссабона и плыть в Англию.

– Должны? – пробурчал Шарп.

Луиза помолчала. Над площадью тянулось облако дыма из горящего дома, потом его унес порыв ветра.

– А разве вы не собираетесь сделать то же самое?

Снова проснулась надежда.

– Все зависит от того, стоит ли еще гарнизон в Лиссабоне. Уверен, что он там.

– После всех наших поражений это маловероятно.

Луиза обернулась и посмотрела на кучку мальчишек, которым удалось проскользнуть на площадь мимо касадорцев Вивара. Самый первый волок трехцветный французский флаг. Вначале флаг подожгли, потом потащили по земле ко дворцу. Расшевелить французов не удалось.

– А мне ничего не остается, кроме как вернуться домой, – произнесла Луиза, глядя на резвящихся мальчишек. – В Англии я снова начну вышивать и часами рисовать акварели. На некоторое время я стану знаменитостью. Даже настоятель пожелает выслушать мою историю. Мистер Баффорд возобновит свои ухаживания и заверит меня, что никогда больше, пока он живет и дышит, я не подвергнусь таким ужасным опасностям. Я буду играть на клавесине и неделями мучиться: какие ленточки покупать к халату на будущий год – голубые или розовые? Я буду подавать беднякам и пить чай с почтенными матронами. И все это будет так безрадостно, лейтенант Шарп!

Шарп растерялся от иронии, не до конца понимая ее смысл.

– Значит, вы решили выйти за мистера Баффорда? – спросил он, содрогаясь от страха перед утвердительным ответом.

– Я не получила достаточного наследства, чтобы привлечь внимание более интересных людей, – ответила Луиза с наигранной жалостью к себе. Она смахнула упавший на юбку пепел. – Выйти за мистера Баффорда было бы умно. Жить в прекрасном доме!.. Я распоряжусь, чтобы вдоль южной стены высадили розы. Время от времени я буду читать в газетах сообщения о далеких сражениях и вспомню, как ужасно пахнет пороховой дым и как печально выглядит солдат, вытирающий кровь со своего палаша.

Последние слова показались Шарпу очень интимными, и он повеселел.

– Видите ли, лейтенант, – поспешно произнесла Луиза, не дав ему возможности что-либо сказать, – в жизни любого человека наступает момент, когда приходится делать выбор. Вы согласны?

В душе Шарпа трепетала надежда. Воздушная, неуловимая и необъяснимая надежда.

– Да, – ответил он.

Шарп не представлял в деталях, каким образом девушка может остаться при армии, как будет с деньгами – угрозой всех романтических браков, но если жены других офицеров имели дома в Лиссабоне, почему там не может жить Луиза?

– Я не уверена, что мне нужны розы и вышивка. – Луиза вдруг стала нервной и возбужденной, как попавшая под огонь норовистая лошадь. – Я люблю Испанию! Здесь интересно, и мне это нравится. В Англии так скучно!

– Очень. – Шарп боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть расположение Луизы.

– По-вашему, это не правильно, искать приключений? – Не дожидаясь ответа Шарпа, Луиза задала ему новый вопрос: – Как вы считаете, британская армия останется воевать в Португалии?

– Конечно!

– А я думаю, нет. – Луиза наблюдала за тем, как мальчишки топтали обгоревшие остатки флага. – Сэр Мур погиб, – продолжала она, – а его армия разбита.

Шарп упрямо верил в то, что британцы будут драться до последнего.

– По последним слухам, гарнизон еще там. Его можно укрепить! В прошлом году мы выиграли в Португалии два сражения! Почему бы нам не повторить успех?

Луиза покачала головой.

– Я считаю, что мы потерпели в Испании поражение и должны предоставить эту страну ее собственной судьбе. Британия побеждала в Европе в течение ста лет, теперь ситуация меняется.

Шарп наконец понял, что стремления Луизы и его надежды не вполне совпадают. Девушка нервничала не потому, что ей сделали предложение, а потому, что она не знала, как тактично его отклонить. Он посмотрел ей в глаза. Луиза смолкла, потом, голосом едва слышным из-за колокольного перезвона, промолвила:

– Дон Блас просил меня остаться в Испании, лейтенант.

– О! – Шарп прикрыл глаза, словно его слепило солнце. Он не знал, что сказать. Нет более дурацкой ситуации, когда тебе отказывают.

– Я могу следовать его советам в отношении веры, – сказала Луиза, – я могу стать частью этой страны. Я не хочу убегать из Испании. Я не хочу возвращаться в Англию и думать о том, сколько интересных вещей происходит здесь. И я не могу... – Она растерянно замолчала.

Ей и не надо было заканчивать. Она не могла связать свою судьбу со стареющим лейтенантом, нищим, в изодранном мундире, которому только и светит, что сгнить в деревенском бараке.

– Да, – безнадежно произнес Шарп.

– Я дорожу этим моментом.

– Ваша семья... – начал Шарп.

– Они меня возненавидят! – Луиза наигранно рассмеялась. – Я пытаюсь убедить себя, что это не единственная причина, по которой я принимаю предложение дона Бласа.

Шарп заставил себя посмотреть на девушку.

– Вы поженитесь?

Она строго взглянула ему в глаза.

– Да, мистер Шарп, я выйду замуж за дона Бласа. – В ее голосе послышалось облегчение, самое трудное было сказано. – Это неожиданное решение, но я должна проявить смелость и воспользоваться моментом.

– Да. – Ничего другого Шарп произнести не мог.

Луиза молча смотрела на него. В глазах ее стояли слезы.

– Простите... – начала она.

– Не надо. – Шарп поднялся. – Я ни на что не надеялся. Совершенно.

– Мне приятно это слышать, – официальным тоном ответила Луиза. Она посторонилась, когда Шарп шагнул к лестнице, и нахмурилась, когда он стал спускаться по ступенькам. – Вы не хотите увидеть дона Бласа?

– Нет.

Теперь ему было все равно. Шарп сунул палаш в ножны и зашагал прочь. Он понял, что дрался зря. Стимул продолжать сражение исчез, его чаяния можно было уподобить сгоревшему флагу посреди пустой площади. Все оказалось напрасно.

Глава 16

Надежда лейтенанта Ричарда Шарпа добиться расположения Луизы Паркер в некотором роде напоминала план Вивара по захвату города. Девушка происходила из уважаемой семьи, которая, хотя и оказывалась временами на грани благопристойной бедности, была значительно выше позорного положения Шарпа – крестьянина по рождению, офицера по случаю и бедняка по профессии.

Чего, спрашивал себя Шарп, он ожидал от девушки? Мог ли он в самом деле представить Луизу топающей за действующей армией или живущей в нищей лачуге возле казармы и тратящей ничтожный лейтенантский заработок на мясные отходы и вчерашний хлеб? Могла ли она отказаться от шелковых платьев ради шерстяной робы? Или он ожидал, что девушка поедет за ним в Западную Индию, где желтая лихорадка выкашивает целые полки? Он убеждал себя, что все его надежды были столь же глупы, как и нереальны, но легче от этого не становилось. Он убеждал себя, что даже обида в его случае выглядит по-детски, но обида все равно жгла.

Шарп свернул с солнечной площади на вонючую улочку, где тут же увидел под аркой винную лавку. Денег у лейтенанта не было, но его вид и грозные удары кулаком по стойке убедили хозяина, что следует немедленно наполнить из бочки вместительную флягу. Шарп прихватил флягу, оловянную кружку и уединился в нише в дальнем конце таверны. Сидящие у огня посетители увидели его лицо и отвернулись, зато проститутка, заручившись кивком хозяина, скользнула на скамью рядом с ним. В первую секунду Шарп хотел ее прогнать, потом махнул хозяину, чтобы тот подал вторую кружку.

Трактирщик вытер кружку передником и поставил ее на стол. Над нишей был протянут шнур, на котором висела подогнутая штора. Хозяин прикоснулся к шторе и вопросительно посмотрел на Шарпа.

– Да, – хрипло произнес лейтенант. – Si.

Штора упала, оставив Шарпа и девушку в полутьме. Проститутка захихикала, обвила его шею руками и зашептала что-то ласковое по-испански. Шарп закрыл ее рот поцелуем.

Штора отлетела в сторону, и девушка испуганно завизжала. В проеме ниши стоял Блас Вивар.

– Совсем не трудно проследить путь иностранца по испанским улицам. Вы хотели от меня спрятаться, лейтенант?

Шарп обнял девку и притянул ее к себе. Она положила голову на его плечо. Лейтенант опустил руку на ее грудь.

– Я занят, сэр.

Вивар невозмутимо уселся напротив и катнул Шарпу по столу сигару.

– Думаю, полковник д'Эклан уже понял, что мисс Паркер его обманула?

– Не сомневаюсь, – равнодушно ответил Шарп.

– Он вернется. Скоро ему встретятся первые беглецы из города, и он осознает весь масштаб своей ошибки.

– Да. – Шарп потянул за шнурки корсета. Девушка слабо сопротивлялась, но он расстегнул платье.

Голос Вивара был исполнен терпения.

– Значит, нам следует ожидать атаки?

– Скорее всего. – Шарп просунул руку под корсет, провоцируя Бласа Вивара на возмущение.

– Готовы ли мы к обороне? – Вивар говорил негромко и вразумительно. На проститутку он не обращал ни малейшего внимания.

Шарп ответил не сразу. Он налил свободной рукой полную кружку вина, выпил и налил еще.

– Почему, ради Христа, вы не покончите с вашей чепухой, Вивар? Мы застряли в этом дерьмовом городишке, где нас всех могут перерезать как цыплят. И все ради того, чтобы вы провернули свой трюк в соборе. Так делайте, что вам нужно, и сматываемся ко всем чертям!

Вивар кивнул, словно в словах лейтенанта заключался большой смысл.

– Теперь смотрите. Я выслал пикеты на юг и на север. Чтобы их отозвать, уйдет часа два, может быть, больше. К тому же надо разыскать всех, кто пошел на сотрудничество с французами. Их уже выявляют, но поиск может затянуться еще на час. Вы уничтожили припасы?

– Никаких припасов здесь нет. Чертовы лягушатники забрали все во дворец еще вчера.

Вивар нахмурился.

– Этого я и боялся. Когда я осматривал дворец, я видел в подвале огромные кучи зерна и сена. Жаль.

– Так что творите свое чудо – и уходим.

Вивар пожал плечами.

– Я жду кое-кого из церковных деятелей, кроме того, я отправил людей разрушить ближайшие мосты через Уллу. Восстановить их будет возможно только поздно вечером. Так что я не вижу особых причин для спешки. В соборе все будет готово к заходу солнца, и мы конечно же постараемся уйти сегодня. Тем не менее стоит подумать об обороне города. Разве я не прав?

Шарп развернул девушку лицом к себе и впился в ее губы. Он понимал, что ведет себя по-хамски, но ревность и обида испепеляли его.

Вивар вздохнул.

– Если полковник д'Эклан не сумеет взять город до наступления темноты, он будет дожидаться утра. А мы спокойно снимемся и уйдем. Поэтому я считаю, что лучше дождаться, пока стемнеет. Вы согласны?

– По-моему, вы просто хотите развернуть хоругвь в темноте. Чудеса всегда лучше получаются, когда ничего не видно, не так ли? При свете надуть труднее.

Вивар улыбнулся.

– Я знаю, что волшебное знамя для вас ничего не значит, лейтенант. Но я отношусь к нему по-другому. Я хочу, чтобы развернутое знамя увидели как можно больше людей. Новость должна распространиться по всей Испании. Даже на далеком юге людям следует знать, что Сантьяго повернулся в своей могиле и меч снова занесен над врагами родины.

Несмотря на весь свой скептицизм, Шарп вздрогнул. Вивар сделал вид, что ничего не заметил.

– По моим подсчетам, полковник д'Эклан будет здесь через два часа. Он подойдет с юга, но атаковать решит скорее всего с запада, пользуясь тем, что за его спиной солнце. Вы готовы организовать оборону?

– Похоже, вам снова понадобились чертовы англичане. – Ревность Шарпа вспыхнула с новой силой. – Вы же утверждали, что мы бежим со всех ног. Что мы бросим Лиссабон. Что ваша драгоценная Испания победит французов и без нас. Вот и делайте все без меня, черт бы вас взял!

Неподвижность Вивара не сулила ничего хорошего. Проститутка съежилась, ожидая драки. Но Вивар лишь протянул руку и забрал флягу с вином. Голос его был тих и спокоен.

– Вы как-то говорили мне, лейтенант, что в британской армии офицеры, выдвинутые из солдат, редко достигают успеха. Помните? И губит их пьянство. – Он выдержал паузу, но Шарп молчал. – Я уверен, вы могли бы стать выдающимся военным, лейтенант. Вы понимаете сражение. Вы успокаиваетесь, когда остальные начинают паниковать. Ваши люди вам верят. Вы молодец. Но не до конца. У вас так много жалости к себе, что рано или поздно вы сопьетесь или, – Вивар наконец удостоил взглядом перепуганную девушку, – погибнете от сифилиса.

Шарп смотрел на испанца так, словно собирался выхватить палаш и рубануть по столу.

Вивар встал, перевернул флягу и вылил остатки вина на пол. Затем швырнул ее на стол.

– Ублюдок, – процедил Шарп.

– Вы что, приравниваете меня к себе? – Вивар снова выдержал паузу, давая Шарпу возможность ответить, но лейтенант молчал. Испанец пожал плечами. – Вы терзаетесь из-за того, лейтенант, что не принадлежите к офицерскому сословию по рождению. Но приходило ли вам в голову, что те, кому повезло, иногда вам завидуют? По-вашему, нас не пугают грубияны и хамы из трущоб и притонов? Мы действительно часто завидуем таким людям, как вы.

– Снисходительный ублюдок!

Вивар проигнорировал оскорбление.

– Когда умерли мои дети и жена, лейтенант, я посчитал, что дальше мне жить незачем. И начал пить. Сейчас я благодарю Бога, что нашелся человек, который дал мне совет. – Вивар поднял со стола шапку с кисточкой. – Мне жаль, если я дал повод себя ненавидеть, лейтенант. Моей вины в этом нет. По сути дела, вы сами дали мне понять, что я никогда не встану у вас на пути. – Вивар впервые коснулся темы Луизы. – Теперь я вас прошу об одном: помогите закончить это дело. К западу от города есть холм, который следует занять. Я передаю вам в подчинение сотню касадорцев под командованием Давила. Я усилил посты на западе и на юге. И спасибо за все, что вы сделали. Если бы вы не взяли первую баррикаду, сейчас бы нас гнали по полю и кололи пиками в спину. – Вивар выбрался из-за стола. – Сообщите, когда займете оборону. Я проинспектирую.

Не дожидаясь ответа, Вивар вышел из лавки.

Шарп поднял все еще полную кружку. Он преследовал стрелков за пьянство, теперь ему самому страшно захотелось напиться. И все-таки он швырнул кружку в угол и поднялся. Девушка поняла, что заработать не удалось, и захныкала.

– Будьте вы все прокляты! – прорычал Шарп и оторвал с шаровар две оставшиеся серебряные пуговицы. Вместе с пуговицами оторвался изрядный кусок ткани. – Будьте вы все прокляты! – повторил он, швырнул пуговицы девушке, схватил оружие и вышел.

Трактирщик сочувственно посмотрел на затягивающую корсет проститутку.

– Англичанин, да? Бешеный. Они все бешеные. Еретики. Бешеные. – Он осенил себя крестом, оберегаясь от языческого зла. – Как все солдаты. Просто бешеный.

* * *

Вместе с сержантом Харпером Шарп шел на запад от города, заставляя себя не думать о Луизе и своем недостойном поведении в таверне. Вместо этого он пытался прикинуть, с какой стороны французы станут атаковать Сантьяго-де-Компостела.

Драгуны ускакали на Падрон. Дорога из этого городишки шла с юго-запада. Значит, наиболее вероятна атака с южного или западного направлений. Д'Эклан мог бросить вызов Вивару и напасть с севера, однако при этом он терял внезапность. С востока город окружали горы, здесь легче всего держать оборону. С юга земля была изрыта оврагами и перегорожена бесчисленными заборами, и только с запада, откуда и ожидал нападения Вивар, простиралась удобная и манящая, как английское поле, равнина. На юге равнина граничила с холмом, который приказал занять Вивар и где ожидали сейчас дальнейших указаний стрелки.

Понимая военное значение холма, французы уже срубили большую часть деревьев и выстроили из стволов примитивные редуты. Дальше на запад простиралась непросматриваемая территория, где могли незамеченными сосредоточиться драгуны.

Шарп посмотрел в сторону города.

– Нам придется удерживать позиции, пока не стемнеет.

Харпер инстинктивно глянул на солнце.

– Светло будет еще часов шесть, – мрачно заметил он. – И темнеть будет медленно, сэр. Ни одного проклятого облачка.

– Если бы Бог был за нас, – припомнил старую полковую шутку Шарп, – он бы сделал ружье с сиськами.

Чувствуя, что плохое настроение лейтенанта проходит, Харпер с готовностью улыбнулся.

– Это правда про мисс Луизу, сэр? – Вопрос был задан без всякого стеснения, из чего Шарп заключил, что никто из стрелков не заметил его привязанности к девушке.

– Правда, – ответил лейтенант, всем видом стараясь показать, что тема его совершенно не интересует. – Придется ей теперь стать католичкой.

– Одно другому не мешает. Кстати, – Харпер пристально смотрел вдаль, – я всегда считал, что солдату не следует жениться.

– Это почему?

– Нельзя танцевать, если одну ногу прибили к полу, будь он проклят. Только майор не простой солдат, как мы, сэр. Жить в таком замке! – Харпер был явно потрясен богатством Вивара. – Майор большой человек, вот что я скажу.

– А мы какие? Проклятые?

– И это тоже, спору нет. Но мы еще и стрелки, сэр. Вы и я – лучшие солдаты во всем мире, будь он проклят.

Шарп рассмеялся. Несколько недель назад он враждовал со своими стрелками. Теперь они на его стороне. Он не знал, как ответить на похвалу Харпера, и отделался ничего не значащей фразой:

– Мир – странная штука.

– Непросто сделать что-то путевое за шесть дней, – пробурчал Харпер. – Не сомневаюсь, Господь старался как лучше, только зачем он поместил прекрасную Ирландию рядом с Англией?

– Наверное, знал, что вам, чертям, нужна хорошая взбучка. – Шарп повернулся к югу. – Когда, черт побери, мы разобьем этого французского ублюдка?

– Когда он пойдет в атаку.

– Пойдет. Он же считает себя умным, а его надули во второй раз. Обязательно пойдет. – Шарп прошелся к южному склону холма, затем повернул обратно. Он старался поставить себя на место д'Эклана, увидеть ситуацию глазами полковника и построить за него план атаки.

Вивар был уверен, что егерь нападет с запада, когда заходящее солнце окажется позади его драгун и ослепит защитников города.

Между тем, рассуждал Шарп, кавалерийская атака – дело непростое. Драгуны лихо долетят до городских стен и увязнут у первой же баррикады. Ружейный огонь превратит славный бросок в кошмарную бойню. Д'Эклану следовало бы повторить тактику Вивара: бросить на баррикады пехоту, которая откроет дорогу коннице. А лучшее направление для пехотного штурма – с юга. Шарп показал на юго-западный край города.

– Штурм начнется здесь.

– Когда стемнеет?

– В сумерках. Может быть, раньше.

Харпер проводил лейтенанта до рва и насыпи. Они направлялись к выступающей из города полоске домов, за которыми могли незаметно приблизиться люди д'Эклана.

– Наших ребят надо разместить здесь, – сказал Харпер.

Шарп не расслышал.

– Не нравится мне все это, – проворчал он.

– Кому могут понравиться тысяча драгун?

– Д'Эклан хитер как черт. – Казалось, Шарп говорил сам с собой. – Умный, хитрый и коварный ублюдок. И особенно хорошо ему удаются атаки. – Он обернулся и посмотрел на забаррикадированные улицы. Касадорцы и волонтеры в коричневых балахонах рубили ветки для костров, которые будут освещать ночной бой. По сути, они делали то же самое, что и французы накануне штурма. И полковник, безусловно, предвидел все эти приготовления. Так что же он предпримет? – Д'Эклан докажет, что он умен, сержант. Я не знаю, что он выкинет.

– Летать он еще не научился, – скептически ответил Харпер, – а на рытье туннеля у него нет времени. Поэтому он попытается прорвать оборону на одной из проклятых улиц, разве не так?

Спокойствие и здравый смысл сержанта успокоили Шарпа.

– Вон там он устроит ложную кавалерийскую атаку, – лейтенант показал на равнину на западе, – а когда решит, что мы бросили туда все силы, пошлет пехоту вот сюда, – он показал на ведущую к церкви улицу. – Кавалерия ворвется следом.

Харпер огляделся, составляя собственное мнение. Похоже, слова Шарпа его убедили.

– Пока мы будем удерживать холм и эти дома, – он махнул рукой в сторону выступающих за черту города построек, – ублюдок нам не страшен. – Огромный ирландец поднял веточку лавра и покрутил ее между пальцев. – Меня не так тревожит оборона, сэр, как наш отход. Представьте, что будет твориться на улицах!

Отступление очень беспокоило и Шарпа. Как только Вивар закончит свое дело в соборе, будет дан сигнал отхода, и огромные массы людей хлынут на восток. Волонтеры, стрелки, касадорцы, священники, горожане – все кинутся в темноту. Вивар планировал прикрывать отход своей кавалерией, но Шарп прекрасно понимал, какой хаос начнется, когда французские драгуны ворвутся в город. Его передернуло.

– Нам придется бежать со всех ног.

– Истинная правда, – мрачно подтвердил Харпер и отбросил ветку.

Шарп уставился на смятый лист лавра.

– Боже милосердный!

– Что я еще сделал?

– Черт побери! – Лейтенант щелкнул пальцами. – Половину людей в эти дома, – он показал на цепочку домов, выходящую за баррикады. – Остальных – на холм. – Шарп бегом бросился в город. – Я вернусь, сержант!

– Чего это с ним? – проворчал Хэгмэн, когда сержант поднялся к редутам.

– Девчонка его доконает, – с видимым удовлетворением сказал Харпер. – Так что с тебя шиллинг, Дэн. Она выйдет за майора, вот что она сделает.

– А мне казалось, она нежна как солнышко с нашим Шарпом, – печально произнес Хэгмэн.

– У нее хватило ума его бросить. Ей нужен человек посолиднее, вот кто ей нужен.

– Но он-то по ней сохнет!

– Немудрено. Он втюрится в кого угодно, была бы в юбке. Я таких знаю. Когда дело касается баб, становятся как овцы. – Харпер сплюнул. – Хорошо, что мне поручили за ним присматривать.

– Тебе?

– Я с ним управлюсь, Дэн. Так же как и с вами со всеми. Понял, протестантская плесень? Все, французы хотят отужинать в городе, надо встречать ублюдков!

Начищенные ружья смотрели на юг и на запад. Зеленые куртки ждали темноты и атаки.

* * *

Мысль жужжала в голове Шарпа все время, пока он бежал к центру города. Полковник д'Эклан может быть очень умен, но никто не мешает проявить ум и защитникам города. На главной площади он спросил касадорца, где находится майор Вивар. Кавалерист показал на маленькую площадь за мостом. Там по-прежнему было полно людей. Но вместо того, чтобы дразнить запертых во дворце французов, люди странным образом притихли. Даже колокола замолчали.

Шарп пробился через толпу и увидел Вивара. Майор стоял на ступеньках, ведущих к северному трансепту; рядом находилась Луиза. Лучше бы ее не было, подумал Шарп. Ему до сих пор было неловко за хамское поведение в таверне, а присутствие девушки делало невозможным извинение.

Растолкав народ на ступеньках, Шарп выкрикнул:

– Проволочные ежи!

– Ежи? – переспросил Вивар.

Луиза, не знавшая значения слова по-английски, пожала плечами.

Шарп подобрал две соломинки и скрутил их, как Харпер бессознательно скрутил лавровую веточку.

– Это ежи! Только у нас мало времени. Можно заставить кузнецов поработать?

Вивар уставился на соломины, потом выругался, что подобная мысль не пришла ему в голову.

– Отлично! – Он кинулся вниз по ступенькам.

Оставшись наедине с Шарпом, Луиза продолжала смотреть на по-прежнему ничего для нее не значащие соломинки.

– Ежи?

Шарп соскоблил немного грязи с левого сапога и скатал ее в шар. Затем разорвал соломинку на четыре части, три из них воткнул в шар таким образом, чтобы они образовали трехконечную звезду. Положил шар на ладонь и воткнул четвертую соломинку вертикально.

– Еж, – сказал он.

– Не понимаю, – покачала головой Луиза.

– Это средневековое оружие. Делается из железа. Смысл ежа в том, что, как бы он ни упал, одна игла всегда будет торчать вверх. – Он покрутил еж, и Луиза убедилась, что одна из игл обязательно принимала вертикальное положение.

– О, нет! – До нее наконец дошел замысел лейтенанта. – Несчастные лошади!

– Несчастные будем мы, когда лошади нас настигнут.

Шарп скомкал соломенного ежа и выкинул шарик. Настоящие ежи делались из закаленных гвоздей. Они легко протыкали мягкую стрелку копыта, отчего лошади начинали в панике метаться, становиться на дыбы и пятиться назад.

– Лошади, кстати, поправятся, – добавил лейтенант, видя, как огорчилась девушка простой жестокости оружия.

– Как вы догадались? – спросила она.

– Их применяли против нас в Индии...

Шарп осекся, ибо он только что сообразил, почему так тихо ведет себя толпа.

В самом центре площади была сооружена грубая платформа из досок и винных бочек. На ней стоял стул с высокой спинкой, который Шарп поначалу принял за трон.

Впечатление королевской церемонии усиливала сопровождаемая касадорцами в красной форме странная процессия, приближающаяся к платформе. Ее участники были выряжены в ядовито-желтые балахоны и красные остроугольные колпаки. В руках у каждого был клочок бумаги.

– Бумага, – спокойно пояснила Луиза, – это свидетельство веры. Они прощены, но все равно должны погибнуть.

Высокий стул был отнюдь не троном. Это была гаррота. На высокой спинке имелись металлический ошейник и ворот, при помощи которого осуществлялась излюбленная в Испании казнь. Шарп впервые в жизни увидел подобную машину.

Приговоренных сопровождали священники.

– Они все предатели, – сказала Луиза. – Некоторые служили проводниками французской кавалерии, другие выдавали партизан.

– Вы собираетесь смотреть? – потрясенно воскликнул Шарп. Если Луиза побледнела при мысли о проколотом копыте, как она собирается вынести зрелище ломающейся человеческой шеи?

– Я никогда не видела казни.

Шарп вглядывался в девушку, словно впервые ее заметил.

– Вы хотите это увидеть?

– Полагаю, в течение ближайших нескольких лет мне придется увидеть много непривычного, не так ли?

Первого человека затолкали на платформу и усадили на стул. На шею несчастного надели железный воротник. Рядом с палачом стоял ризничий отец Альзага.

– Да покоится твоя душа с миром! – прокричал священник в ухо приговоренному, палач зашел сзади и крутанул рычаг ворота. Священник выкрикнул фразу еще раз, ворот сдавил шею так быстро, что приговоренный умер, не дослушав второго напутствия. Тело на стуле дернулось и обмякло. По толпе пронесся вздох.

Луиза отвернулась.

– Не надо было...

– Быстро, – удивленно пробормотал Шарп.

Мертвое тело со стуком упало на платформу, после чего его сволокли на землю. Отвернувшись от платформы, Луиза молчала, пока крик отца Альзаги не известил, что еще один предатель простился с жизнью.

– Вы думаете обо мне плохо, лейтенант?

– Из-за того, что вы смотрите казнь? – Шарп подождал, пока второе тело не свалилось со стула. – Да с какой стати? На публичных казнях всегда больше женщин, чем мужчин.

– Я не об этом.

Шарп посмотрел на девушку и вдруг ощутил неловкость.

– Я не стану о вас плохо думать.

– Помните ту ночь, в крепости? – В голосе Луизы звучала мольба, словно для девушки было чрезвычайно важно, чтобы Шарп ее понял. – Помните? Когда дон Блас показал нам хоругвь и рассказал легенду о последнем сражении? По-моему, я попала тогда в ловушку.

– В ловушку?

– Мне понравилась его выдумка. Меня воспитали в ненависти к католикам, презрении к их невежеству и в страхе перед их злобой, но никто не рассказывал мне об их славе.

– Славе?

– Мне надоели безрадостные церкви. – Луиза смотрела на казнь, однако Шарпу показалось, что она не понимает смысла происходящего на жестоком стуле. – Мне надоело, когда без конца твердят, что ты грешница и только послушанием можно заслужить спасение. Я хочу хоть один раз прикоснуться к руке Господа во всей ее красе и славе. Я хочу чуда, лейтенант. Я хочу почувствовать себя маленькой перед лицом чуда, но вам этого, кажется, не понять.

Шарп смотрел, как умирал человек.

– Хотите увидеть хоругвь?

– Нет! – воскликнула Луиза почти негодующе. – Я не верю, что Сантьяго достал этот флаг на небе. Уверена, это просто старое знамя, с которым ходил в бой далекий предок дона Бласа. Чудо заключается в том, что сделает эта хоругвь, а не в том, что она есть. Чудо, что мы выжили, лейтенант. Но нам бы это не удалось, мы бы даже не попытались, если бы не хоругвь! – Девушка сделала паузу, ожидая ответа Шарпа, однако лейтенант хранил молчание. Она расстроенно пожала плечами. – Вы по-прежнему считаете, что все это ерунда?

Шарп молчал. Он забыл про хоругвь. Он пришел в Сантьяго-де-Компостела совсем за другим. Он взял этот город ради девушки, а его мечта оказалась мертвой. Была, правда, еще одна причина, которая привела его в этот город. Он пришел доказать, что рожденный шлюхой сержант, из милости возведенный в интенданты, может быть отличным офицером. В этом ему помогли парни в зеленых куртках, которые ждали сейчас вражеской атаки. Шарп неожиданно испытал прилив любви к своим стрелкам.

Крик вернул внимание лейтенанта на площадь. Очередной приговоренный отчаянно сопротивлялся. Его бунт был бессмыслен. Несчастного затолкали на гарроту и прикрутили к стулу. Железную петлю набросили на шею, ворот вставили в резьбу, и Альзага сотворил крестное знамение.

– Да покоится твоя душа с миром!

Тело в желтом балахоне судорожно задергалось, когда железный воротник сдавил шею, переломил позвонки и остановил дыхание. Худые руки заерзали по спинке стула, затем тело обмякло. Шарп подумал, что подобная участь ждала бы и графа де Моуроморто, не окажись он в удерживаемом французами дворце.

– Почему, – неожиданно спросил он Луизу, – граф остался в городе?

– Не знаю. Какая разница?

Шарп пожал плечами.

– Никогда раньше не видел его без д'Эклана. А полковник очень умный человек.

– Вы тоже очень умный, – искренне произнесла Луиза. – Многие ли солдаты знают про ежей?

Сквозь толпу пробился Вивар.

– Кузни прогреваются. К шести часам вы получите несколько сотен этих штук. Куда их доставить?

– Пусть привезут прямо ко мне.

– Когда услышите звон колоколов, можете отступать. Значит, хоругвь уже развернули.

– Поторопитесь!

– Сразу после шести, – сказал Вивар. – Раньше не получится. Вы видели, что они сделали с собором?

– Нет. – Шарпа это не волновало. Его волновал умный французский полковник, егерь императорской гвардии.

С юго-запада донесся одинокий ружейный выстрел, и Шарп побежал.

Глава 17

Выстрел, однако, предупреждал не об атаке д'Эклана, а о приближении патруля касадорцев. Лошади были в крови и в пене. Прибывший вместе с Шарпом Вивар перевел, что патруль натолкнулся на французских драгун.

– Где?

– В двух лье к юго-западу.

– Сколько?

– Сотни. – Вивар переводил сбивчивый доклад патрульных. – Французы гнались за ними, и они едва спаслись. – Начальник патруля продолжал возбужденно рассказывать. – Они видели егеря. – Вивар улыбнулся. – Ну вот, теперь мы знаем, где он. Остается отбить штурм.

– Да.

Весть о том, что враг наконец подходит, странным образом успокоила Шарпа. Все его страхи были связаны с хитрым и изобретательным полковником д'Экланом. Конкретная информация о местонахождении врага лишала его зловещего ореола.

Вивар шагнул вслед за усталыми патрульными в проход на баррикаде.

– Слышите молоты? – обернулся он.

– Молоты? – нахмурился Шарп. Из города действительно доносился металлический звон молотов по наковальням. – Ежи?

– Вам их доставят. – Вивар пошел вверх по крутой улочке. – Не грустите.

Шарп смотрел в спину майора, затем, повинуясь импульсу, выбежал на мощеную улицу.

– Сэр!

– Да, лейтенант?

Шарп удостоверился, что стрелки его не слышат.

– Я хочу извиниться за то, что произошло в таверне, сэр. Я...

– В какой таверне? Я сегодня ни в одну таверну не заходил. Может быть, завтра, когда оторвемся от этих ублюдков, мы с вами и посидим в таверне, но сегодня... – Лицо Вивара было совершенно серьезно. – Не понимаю, о чем вы, лейтенант.

– Да, сэр. Спасибо, сэр.

– Мне не нравится, когда вы называете меня «сэр», – улыбнулся Вивар. – Это значит, что вы настроены миролюбиво. А вы должны быть сегодня воинственны. Я хочу знать, что французы идут на смерть.

– Они ее найдут, сэр.

– Вы разместили людей в домах? – Вивар кивнул в сторону выходящих за периметр города строений.

– Да, сэр.

– Они не смогут защищаться от атаки с запада, не так ли?

– С запада атаки не будет, сэр. Враг поведет атаку с запада, но настоящий штурм начнется с юга.

Было совершенно ясно, что Вивар недоволен тем, как разместил свои силы Шарп. Но вера в боевой опыт стрелка заставила его промолчать.

– Вы типичный британский солдат, – не удержался майор, – заводите разговор о тавернах, когда надо сражаться. – Вивар засмеялся и пошел прочь.

Шарп чувствовал себя как верующий после отпущения грехов. Он поднялся на укрепленный холм, где за бруствером заняли позицию две дюжины стрелков. С холма открывался отличный вид, но Шарп знал, что как только враг пойдет в атаку, этим людям придется оставить позицию и перейти в дома, где разместились остальные. Атака все равно будет не с запада, а с юга.

– Слышали, что сказал майор? – предупредил он стрелков. – Ублюдки будут здесь через час!

На самом деле прошло часа три. Три часа мучительных переживаний, не задумали ли французы очередную хитрость. За это время на холм были доставлены первые мешки с позвякивающими ежами. И лишь тогда выставленный у самого края долины пикет из двух касадорцев поскакал к городу.

– Драгуны! Драгуны! – Они показывали жестами, как выглядят каски французов, и махали руками на запад.

– Si! – крикнул Шарп. – Gracias!

Стрелки, собравшиеся посмеяться над маленькими злобными ежами, разошлись по своим позициям. По-прежнему никого не было видно. Шарп смотрел на юг, ожидая возвращения выставленных пикетов, но касадорцы, охранявшие южные подступы к городу, не появлялись.

– Силы ада! – в ужасе сплюнул Хэгмэн, почувствовав запах с равнины. Западный ветер донес прогорклую вонь подседельных ссадин. Стрелки брезгливо морщили носы.

Шарп наблюдал за мирным пейзажем, скрывающим атакующих. Несомненно, французские офицеры осматривают сейчас город из-за кустарника на краю поля. Позади них готовятся к сражению драгуны. Шарп представлял, как напяливаются каски на головы с косицами, как с лязгом вытягиваются из железных ножен сабли. Лошади, понимая, что сейчас начнется, бьют копытами. Всадники нервно подтягивают стремена или вытирают пот со сбруи.

Шарп вдруг подумал, а не ошибся ли он. Что, если французы не планировали атаку с юга, а решили с ходу пробить оборону и зацепиться за баррикады?

– Черт побери! – прошептал Хэгмэн, когда из долины вылетела кавалерийская цепь. Драгуны скакали рысью, вытащив сабли. Плащи развевались на ветру, матерчатые чехлы были сняты, и каски золотом горели в лучах заходящего солнца.

– Да тут не меньше тысячи сволочей! – Хэгмэн поднял ружье.

– Не стрелять! – крикнул Шарп.

Он не хотел, чтобы стрелки спровоцировали огонь засевших на баррикадах касадорцев. В стволах испанских мушкетов не было нарезки, о попадании не могло быть и речи. Залп с такого расстояния означал бы пустую трату патронов.

Шарп мог бы не напрягаться, ибо спустя несколько секунд после появления кавалерии испанцы открыли огонь. Он выругался, обернулся и увидел, что жаждущие убивать французов горожане залезли на крыши. Поднялся невообразимый грохот, стволы выплевывали пламя, пороховой дым затянул городские окраины, и, кажется, один всадник упал. С расстояния трех сотен ярдов стрелять было совершенно бесполезно. Даже попавшая в цель пуля не причинит особого вреда, ударив в плотную форму или зимнюю попону лошади.

Всадники сбавили темп. Шарп пытался найти красный ментик д'Эклана, но его нигде не было видно. Он мысленно поделил линию на четверти и быстро подсчитал людей в одной из них, потом умножил и получил три сотни кавалеристов. Это был не штурм. Это была демонстрация силы, предназначенная для отвлечения внимания.

– Смотреть на юг! – скомандовал стрелкам Шарп. – Смотреть на юг!

Услышав пальбу, сержант Харпер прибежал из домов, где засели стрелки, ожидающие атаки с юга. Посмотрев на линию драгун, он присвистнул.

– Вот это дела, сэр!

– Всего триста человек, – спокойно ответил Шарп.

– И все?

Французский офицер поднял саблю и выехал вперед. Спустя мгновение он перевел лошадь в галоп и поскакал по дуге на расстоянии сотни ярдов от линии обороны. С баррикад затрещали мушкеты, но он успешно проскакал сквозь беспорядочную пальбу. Следом за ним выехал другой офицер, и Шарп понял, что французы решили изводить защитников до тех пор, пока не начнется настоящая атака.

Когда вдоль баррикад поскакал второй офицер, Хэгмэн взвел курок.

– Можно я проучу эту сволочь, сэр?

– Не надо. Пусть думают, что их хитрость удалась.

Тянулись минуты. Теперь целый эскадрон драгун подлетел к линии обороны, поворотил коней и ускакал назад. Из домов в западной части города грянул оглушительный залп, все потонуло в дыму. Шарп видел, что пули ударили в землю с большим недолетом. Второй эскадрон с высоко поднятым флагом пошел рысью на север. Оставшиеся в линии всадники засунули сабли в ножны и стреляли по баррикадам из седельных карабинов. На каждый французский выстрел раздавался бессмысленный и расточительный залп со стороны города.

Еще один офицер продемонстрировал свою отвагу, подъехав почти вплотную к линии обороны. Ему повезло меньше других. Лошадь полетела в грязь, сразу же окрасившуюся кровью. На баррикадах раздался радостный крик, но француз успел вылететь из седла и бегом вернулся к товарищам. Шарп восхитился его смелостью, однако тут же заставил себя смотреть на юг.

Юг! Вот откуда пойдет настоящая атака! Отсутствие д'Эклана на западном фланге лишний раз доказывало, что он со своими людьми пробирается к южной оконечности города. Теперь Шарп в этом не сомневался. Французы ждали, пока солнце опустится еще ниже, и тени у южных оврагов станут длиннее. Пока же эскадроны трепали нервы защитникам и вынуждали их бессмысленно тратить порох. Атака начнется с юга, Шарп это знал и до боли в глазах вглядывался в темнеющее поле.

Где-то там располагался пикет касадорцев, и лейтенант тревожился, не попали ли они в ловушку. На южном направлении должно было находиться не менее семисот драгун. Шарп колебался, не послать ли патруль стрелков для выяснения обстановки.

– Сэр? – с холма донесся тревожный крик Харпера. – Сэр?

Шарп посмотрел на запад и выругался.

Впереди нового эскадрона драгун, вышедшего из мертвого пространства, был всадник в красном ментике и черной меховой шапке. Всадник на огромном черном коне. Д'Эклан. Не на юге, где заняли позиции почти все стрелки Шарпа, а на западе, где французская кавалерия дожидалась, пока солнце не превратится в яркий и ослепительный шар за их спинами.

– Может, привести ребят из домов? – нервно спросил Харпер.

– Подожди. – Шарп утешал себя мыслью, что хитрый Д'Эклан и свое присутствие сделал частью обмана.

Французы ждали. Почему, недоумевал Шарп, они так явно демонстрируют направление главной атаки? Он снова посмотрел на юг.

Тени стали длиннее и резче. Лейтенант высматривал малейшее движение вдоль разбитой дороги и в зарослях кустарника. Что-то шевельнулось в тени, потом еще раз, и Шарп торжествующе хлопнул в ладони.

– Вот!

Стрелки обернулись посмотреть.

– Касадорцы, сэр, – приглушенно произнес Харпер, зная, что не обрадует лейтенанта.

Шарп вытащил трубу. Приближающиеся люди были в испанской форме. Выходит, возвращается пикет или один из отрядов, посланных на юго-восток для подрыва мостов. А может, это переодетые французы?

Шарп посмотрел на д'Эклана. Егерь замер. Его неподвижность пугала, свидетельствуя о непоколебимой и холодной уверенности.

Шарп никак не мог поверить, что такой тонкий боец, как Д'Эклан, предпочтет прямолинейную и тупую атаку.

Лейтенант навел трубу на медленно подъезжающих с юга всадников и тихо выругался. Это действительно были испанцы. Он узнал сержанта с седыми бакенбардами. Измазанные грязью ноги лошадей и притороченные к седлам кирки свидетельствовали о том, что отряд возвращался с подрыва мостов.

– Проклятье! Чертов ад и кровавое проклятье! – Он оказался не прав, совершенно не прав! Приближающиеся испанцы только что пересекли территорию, которая должна кишмя кишеть недостающими семью сотнями драгун д'Эклана. Шарп перемудрил. – Убрать людей из домов, сержант!

Харпер с облегчением кинулся выполнять приказ. Лейтенант перевел трубу на запад. Как только он навел резкость, полковник Д'Эклан поднял саблю, и блеснувшее на изогнутом лезвии солнце на мгновение ослепило Шарпа.

Лейтенант сморгнул, и вспомнил, как д'Эклан едва не зарубил его у моста. Как давно это было! Он еще не знал Вивара и Луизу. Шарп вспомнил, как натренированный конь метнулся вправо, позволяя полковнику нанести рубящий удар с левой руки. Солдат учат защищаться от ударов правой рукой, поэтому многие так боятся встреч с левшами.

Шарп снова приник к окуляру. Полковник д'Эклан опустил саблю на луку седла и ждал. Сзади него беспокойно перебирали ногами лошади драгун. Солнце краснело и опускалось. Скоро в соборе развернут хоругвь, и верующие станут умолять мертвого святого прийти им на помощь. Между тем командир любимых элитных войск императора выжидал момент для начала атаки, которая сметет защитников города.

Теперь Шарп понял, что и ложная, и настоящая атаки обрушатся на них с запада. Первые три сотни вызовут на себя огонь защитников, а остальные как ураган устремятся вперед под прикрытием порохового дыма.

Харпер гнал стрелков на холм.

– Где разместить людей, сэр?

Шарп не ответил. Он смотрел, как полковник д'Эклан рассекает воздух тренировочными ударами, словно намеревался размять мышцы. Сабля ослепительно блестела в лучах заходящего солнца. Защитники города палили со всех стволов, но д'Эклан не обращал на это ни малейшего внимания. Он ждал, когда солнце станет мощным и устрашающим оружием, и этот момент приближался.

– Сэр? – повторил Харпер.

Шарп снова не ответил, ибо в этот момент его охватила новая уверенность. Он ошибся насчет атаки с юга, однако если он ошибется сейчас, погибнут и город, и хоругвь, и все его люди. Все погибнет.

Он едва не поддался соблазну пренебречь новым озарением, но промедление грозило смертью. Шарп захлопнул трубу, сунул ее в карман и пнул мешок с ежами.

– Это взять с собой. Все за мной. Все!

– Встать! – заорал на стрелков Харпер.

Шарп перешел на бег.

– За мной! Быстрее! Давай!

Он клял себя за то, что не догадался раньше. Все было так просто! Зачем французы перетащили припасы во дворец? Зачем полковник Курсо забил подвалы зерном и сеном? Подвал – не самое подходящее место для хранения припасов, если через несколько дней их надо забирать! А эти глупости с тысячей всадников? Даже такой опытный вояка, как Харпер, посмотрел на драгун и поразился их количеству. Люди склонны видеть орду там, где есть лишь малая сила. Насколько же легче совершить ошибку гражданскому человеку ночью!

Шарп побежал еще быстрее.

– За мной! Не отставать!

Ибо город был почти потерян.

* * *

Неф собора выглядел значительно проще, чем можно было судить по его внешней отделке. Между тем эта простота лишь подчеркивала величие и высоту украшенного колоннами здания.

Куполообразные трансепты были роскошны и величественны, несмотря на то, что французы посрывали все серебряные украшения, сбили статуи и вырвали из рам триптихи. Пустое пространство за алтарем, место для Бога, заливали алые лучи заходящего солнца.

Под алтарем, над гробницей, где опочил святой, стоял открытый сундук.

Из верхней точки купола, где сходились боковые нефы и трансепты, свисала на веревках огромная серебряная чаша. В ней дымились благовония, наполняя собор сладким прогорклым запахом. Потрескивали тысячи свечей, превращая усыпальницу в царство тайны, аромата, загадки и надежды; в место, где свершается чудо.

В проходах стояли на коленях около двухсот человек. Здесь были монахи и солдаты, священники и купцы, ученые и богомольцы, люди, которым предстояло пронести по Испании весть о том, что Сантьяго Матаморос жив. Они расскажут, что были соблюдены должные почести, произнесены надлежащие молитвы и что великая хоругвь, некогда развевавшаяся над поверженными язычниками, развернута вновь.

Так бьет барабан Дрейка, разверзается земля Авалона и выходят из страшной тьмы восставшие рыцари, так Шарлеман пробуждается от векового сна и обнажает свой меч против врагов Христовых. У каждого народа есть свои легенды; в этот вечер в огромном круглом зале собора возрождалась тысячелетняя легенда Испании. Одетые в капюшоны священники совершали поклоны, и пламя свечей дрожало на сквозняке.

Неожиданно, словно от страшного порыва ветра, распахнулась и ударила о каменную стену западная дверь собора. Стоящие на коленях солдаты повернулись на шум и потянулись за оружием. Луиза вскрикнула под вуалью. Священники замолчали, пораженные тем, что нашелся человек, посмевший прервать церемонию.

Вивар поднялся с колен. В соборе, прямо под Вратами Славы, стоял лейтенант Шарп. Испанец подбежал к нему.

– Почему вы здесь? – В голосе его звучала ярость.

Шарп не отвечал. Он обвел собор диким взором, словно ожидал увидеть здесь врагов. Не найдя ни одного, он повернулся к западной двери.

Вивар схватил его за плечо.

– Почему вы не на баррикадах?

– Он держал саблю в правой руке! – ответил Шарп. – Вы поняли? В правой! А полковник д'Эклан – левша.

Вивар непонимающе уставился на стрелка.

– О чем вы?

– Там три сотни ублюдков, – голос Шарпа гулко отражался от каменных стен собора, – всего три сотни. И на южном направлении никого нет. Где, по-вашему, остальные? Вы заглядывали за мешки в подвалах?

Вивар молчал.

– Вы проверяли подвалы? – прохрипел Шарп.

– Нет.

– Вот почему здесь ваш брат! Вот зачем им понадобилось перемирие! Вот для чего они перетащили запасы! Они подготовили это место!.. Вы поняли? Д'Эклан во дворце! И провел он там целый день, посмеиваясь над нами. И он придет сюда!

– Нет! – Вивар ничего не отрицал, это был крик ужаса.

– Да! – Шарп освободился от руки Вивара. Он бегом вернулся через Врата Славы и распахнул главные врата собора.

Торжествующие крики и победный зов трубы заставили его обернуться. Сквозь пелену дыма и благовоний он увидел, как развернулся флаг. Не старый, изодранный, потраченный молью флаг, который неминуемо распался бы на воздухе, но новое, белоснежное знамя с красным крестом, хоругвь Сантьяго. Оглушительно зазвонили колокола.

В тот же миг под ударами молотов отлетели доски, которыми были заколочены во дворце французы. Колокола извещали о чуде, а французы, как они и планировали, нарушили перемирие.

* * *

Французские драгуны бросились в атаку с обеих сторон дворца. Должно быть, они выбрались наружу через задние ворота здания, где находились конюшни. Пехота выбегала через парадный вход. Кавалеристы устремились на западную площадь. Единственной преградой на их пути была низенькая баррикада и горстка пеших касадорцев, которые дали по ним торопливый залп и разбежались.

– Сержант! Ежи!

Шарп толкнул Харпера в сторону южного крыла собора и, схватив два мешка с ежами, приказал стрелкам бежать за ним в сторону северной площади.

Кавалерия не могла подняться по ступеням западного фасада, поэтому драгуны планировали окружить гробницу, чтобы никто из находящихся внутри не ускользнул.

– Стрелки! Не стрелять! Не стрелять!

Шарп понимал, что нет смысла тратить время на залп. Вместо этого следовало как можно быстрее разбросать ежи и задержать первую атаку.

Времени спускаться по ступеням уже не было, и Шарп спрыгнул с высокой платформы собора на камни площади. Боль пронзила левую лодыжку, но и на боль времени не оставалось, ибо поражение было близко, как сабля драгуна. За ним со стонами спрыгивали стрелки. Слева уже показались кавалеристы. Шарп понимал, что остались секунды, чтобы разбросать коварное оружие на узком участке между мостом и дорогой ко дворцу.

– Сюда! Ждать меня! – крикнул он стрелкам и перевернул первый мешок. Ежи со звоном покатились по узкому проходу. – Ко мне, сержант! – крикнул Шарп Харперу, но голос его потонул в криках французов и в завывании их боевых горнов. Он опрокинул второй мешок. Железные шары усыпали проход.

Харпер исчез. Шарп развернулся и побежал за своими людьми. Над головой гремели колокола. Словно бросая им вызов, надрывалась труба. Шарп не знал, что случилось с сержантом и успел ли он заблокировать выход на площадь с юга.

– В линию строиться! Два ряда! – скомандовал Шарп.

Из западного крыла собора в панике выскакивали люди.

Первая лошадь накололось на шип, игла вошла в копыто, следом за ней на ежи налетели другие лошади. Они ржали, поднимались на дыбы и метались из стороны в сторону. Всадники вылетали из седел. Обезумевшая от боли лошадь понеслась по площади. Другая встала на дыбы так резко, что завалилась назад. Завопил придавленный всадник.

– Не стрелять!

Стрелки выстраивались в линию в пятнадцати ярдах позади ежей.

Теперь все решали секунды. Французская пехота устремилась к западным ступеням, торопясь ворваться в собор. Чтобы выйти с другой стороны и оказаться за спиной Шарпа, им была нужна по крайней мере минута.

Несколько пехотинцев под командованием сержанта кинулись разбрасывать в стороны ежи.

– Хэгмэн! – крикнул Шарп. – Убрать ублюдка!

– Сэр! – Стрелок опустился на колено, прицелился и выстрелил. Сержант полетел на спину. Из груди фонтаном ударила кровь.

Пехотинцы только сейчас заметили стрелков.

– Огонь!

Залп, хоть и не был мощным, вызвал хаос и панику в узком проходе.

– Заряжай!

Кричать и торопить стрелков было излишним. Зеленые куртки прекрасно знали, сколь хрупкой бывает грань между жизнью и смертью в темнеющем городе. Понукать таких людей означало лишь вызвать их раздражение.

Шарп обернулся. Последние прихожане Вивара неслись вниз по ступенькам. Испанский офицер нес хоругвь. Бежали, задрав сутаны, два священника. На ступеньках появилась Луиза, и Шарп видел, как два касадорца подвели ей коня. Вивар сел в седло, вытащил палаш и крикнул Шарпу:

– Они в соборе!

– Спокойно, ребята! Примкнуть штыки!

Шарп огляделся в поисках Харпера, однако ирландца нигде не было видно. Из города доносились вопли. В вечернем воздухе резко трубили горны. Становилось холодно. Ночью мороз посеребрит булыжную площадь, на которой испанцы так хотели отомстить за позор и унижения дня.

– Теперь спокойно, ребята!

Ежи удерживали противника, и стрелки успевали перезаряжать ружья. Французская пехота лихорадочно разбрасывала ежи, за которыми томилась кавалерия. Драгуны из седел вели по стрелкам огонь из карабинов, но целились слишком торопливо. Шарп понимал, что остались секунды.

Он сложил руки рупором:

– Сержант! Сержант Харпер!

– Отходите, лейтенант! – крикнул Вивар.

– Сержант Харпер!

– Ублюдок! – Ругательство донеслось со ступенек, ведущих к южному приделу. Шарп повернулся.

Разбросав из мешка ежи, Харпер понял, что не сумеет пробиться к лейтенанту по западным ступеням. Вместо этого он сократил путь через собор и теперь появился, таща в левой руке французского офицера.

– Ублюдок! – Ирландец был вне себя от ярости. – Пытался меня убить, сволочь! – Он пнул француза, потом ударил его в лицо и швырнул в темноту собора.

Вивар выстрелил из пистолета по выбегающим из дверей французам.

– Сэр! – Хэгмэн предупредил, что пехота расчистила ежи.

– Эй! – крикнул Шарп. – А я думал, ты потерялся!

– Скотина, хотел проткнуть меня саблей! В церкви, черт побери! В соборе! Вы можете такое представить, сэр?!

– Черт, Харпер, я думал, с тобой что-то случилось! – Шарп искренне радовался появлению сержанта.

– Сэр! – еще раз предупредил Хэгмэн.

Пехота и драгуны вместе кинулись в атаку по расчищенному от ежей узкому проходу. Французы выкрикивали боевые кличи и размахивали оружием.

– Огонь! – скомандовал Шарп.

Залп ударил в узкий проход, опрокидывая окровавленных и обезумевших от боли лошадей. Упавший палаш зазвенел о камни. Оказавшиеся в задних рядах драгуны напирали, саблями прокладывая себе путь сквозь умирающих и раненых. На южных ступеньках собора показалась пехота.

– Бежим! – заревел Шарп.

Начался хаос отступления. Стрелки бросились в узенькие улочки. Луиза уже ускакала, Вивар, окруженный избранными бойцами в малиновой форме, криком дал команду Шарпу следовать за ней. Касадорцы оставались прикрывать отход.

Стрелки бежали. Отход из города превратился в сумасшедшую свалку на темных, кривых улицах средневекового города. Шарп выскочил на крошечную площадь с каменным крестом и колодцем. Выходы с площади были забиты беженцами, и лейтенант приказал остановиться и построиться. Заднему ряду было разрешено заряжать без шомполов. Стрелки засыпали порох, затем сплевывали пулю и стучали прикладом о землю, проталкивая пулю вниз.

– Целься!

Отягощенные штыками стволы взлетели вверх. Стрелять было еще нельзя, цель закрывали несколько касадорцев, отчаянно сдерживающих продвижение драгун. Сабли звенели как треснувшие колокола. Испанец с рассеченным лицом выскочил из свалки. Завыл проткнутый саблей драгун.

– Майор! – Шарп крикнул Вивару, что его стрелки готовы.

Вивар рубанул француза, тот успел защититься.

– Отходите, лейтенант! Отходите!

Касадорец пригнулся и ушел от рубящего удара. Вивар наконец ранил своего противника. Шарпу показалось, что испанцы дрогнули, но в этот момент позади драгун выскочила толпа волонтеров в коричневых балахонах. Они набросились на французов с ножами, молотками, мушкетами и пиками. Вивар развернул коня, велев своим людям отходить.

Шарп отвел стрелков к восточной границе площади и разделил их на две части, чтобы пропустить испанцев. Волонтеры отступать не хотели, Вивару пришлось наводить порядок тупой стороной сабли. Площадь очистилась, в дальнем ее конце показались французы.

– Задний ряд! Огонь!

Залп вышел слабый, однако противник смешался.

– Назад!

Стрелки отошли за Виваром на следующую улицу. Постепенно темнело. Из окон раздавались мушкетные выстрелы, но огонь не мог остановить ворвавшихся на улицу французов.

– Сзади! – крикнул Харпер.

Шарп развернулся и с криком рубанул лошадь врага по морде. Животное дернулось, драгун обрушил на Шарпа страшный удар, но лейтенант успел прикрыться палашом. Зазвенела сталь. Харпер сделал выпад и всадил штык в грудь лошади. Она попятилась, перегородив узкую улочку. Шарп пригнулся и ударил ее чуть выше копыта. Должно быть, ему удалось перерубить кость, ибо лошадь рухнула на землю. Драгун попытался достать противника в падении, но стрелок его опередил: вскинутый изо всех сил вверх палаш Шарпа проткнул шею драгуна. Фонтан крови ударил на десять футов вверх, француз рухнул в канаву. Визжащая от боли лошадь билась поперек улицы.

– Бежим! – скомандовал Шарп.

Стрелки добежали до следующего угла, где их поджидал Вивар.

– Туда! – показал он влево, а сам с несколькими касадорцами поскакал в противоположную сторону.

Стрелки пробежали мимо церкви, завернули за угол и оказались на лестнице, ведущей вниз, на тянущуюся вдоль крепостной стены улицу. Вивар знал, что лестница спасет солдат от преследования драгун, а сам остался прикрывать отход.

Шарп несся вниз по ступенькам, не имея ни малейшего представления, где Вивар и Луиза. Он даже не знал, уцелела ли хоругвь. Ему оставалось лишь воспользоваться предложенным Виваром спасением.

– Ублюдок-то умен! – выдохнул бегущий рядом Харпер. – Все это время сидел в городе, сволочь! Представляю, как он над нами потешался!

Теперь было ясно: после того, как Луиза увидела устроенный д'Экланом парад, он и его люди вернулись во дворец через другой вход, хотя несколько сотен драгун действительно отправились на юг. Хитроумный замысел и привел к страшной бойне. Чести и славы в этом не было, ибо французы нарушили перемирие, но с другой стороны, Шарп вообще не видел славы и чести в ожесточенной войне Испании с Францией.

– Драться в соборе, а?! – Харпер до сих пор не мог успокоиться.

– Ты же его наказал?

– Его? Да я там уделал трех ублюдков! Больше не будут воевать в церквах!

Шарп рассмеялся.

Они достигли пролома в стене, за которым начинались поля. Спуск здесь был крутой, внизу в густеющих сумерках серебряной полосой бежал ручей. Через него перебирались беженцы из города: спешили в спасительные темные горы. Французов не было видно. Шарп предположил, что они застряли в городе, выбивая прикрывающих отход касадорцев Вивара.

– Заряжай! – скомандовал он.

Стрелки остановились и принялись заряжать ружья. Харпер, наконец пришедший в себя после вопиющей нечестивости французов, протолкнул пулю в ствол и захохотал.

– Поделись радостью, сержант! – окликнул его Шарп.

– Вы себя видели, сэр?

Остальные стрелки тоже засмеялись.

Шарп посмотрел вниз и увидел, что его изодранные штаны почти не прикрывают правое бедро. Он оторвал болтающийся кусок, и нога осталась совершенно голой.

– Ну? По-вашему, нельзя бить ублюдков раздетому?

– Да они разбегутся, как только увидят вас, сэр! – сказал Гэтейкер.

– Ладно, ребята.

По смеху стрелков Шарп понял, что они считают себя в безопасности. Им удалось уйти от французов, бой закончился, оставалось только пересечь небольшую долину и забраться в горы.

Лейтенант оглянулся, надеясь увидеть Вивара, однако улица была пуста. Визг, крики, выстрелы и звон клинков доносились из города, где продолжался бой. Но стрелки уже вырвались из бойни. Ни славы, ни смысла в возвращении назад не было. Долг каждого заключался в том, чтобы спастись.

– Прямо через долину, ребята! Остановимся на дальнем гребне.

Зеленые куртки вышли из-под спасительного прикрытия стены и быстро зашагали по крутому неровному склону к заболоченному ручью, где еще сегодня утром Шарп не посчитал нужным умилостивить водных духов. Впереди, растянувшись по всей долине, пробирались беженцы: горожане, волонтеры в коричневых балахонах, отбившиеся от своих эскадронов касадорцы Вивара... Ни самого Вивара, ни Луизы, ни хоругви видно не было. Через ручей, высоко подобрав сутаны, брели два монаха.

– Будем ждать, сэр? – Обеспокоенный судьбой Вивара, Харпер хотел остановиться у ручья.

– На том берегу, – ответил Шарп. – Оттуда мы сумеем прикрыть их огнем.

В этот момент с юга донесся сигнал трубы.

Шарп обернулся и понял, что все кончено – приключения, надежды и едва не осуществившиеся невероятные мечты.

В последних лучах умирающего солнца раскаленным золотом горели каски драгун. Триста французских кавалеристов обошли город. Шарп оказался в ловушке; день чуда подошел к концу.

Глава 18

Драгуны, угрожавшие штурмом с западного направления, обогнули город с юга и перерезали пути отхода. Французы неслись по долине, в лучах заходящего солнца сверкали медные каски. Их вел офицер в красном ментике д'Эклана и с саблей в правой руке.

Отступающие кинулись бежать, скользя и увязая в болотистой почве. Большая часть людей устремилась через ручей, некоторые повернули на север, кое-кто бросился под сомнительную защиту стрелков Шарпа.

– Сэр? – спросил Харпер.

Ничего определенного лейтенант ответить не мог. Все было кончено. В городе их ждала верная смерть. Добраться до гор они не успевали. Стрелки оказались на равнине, одни против кавалерии. Все, что мог сделать Шарп, это выстроить их в каре и драться до конца. Солдата можно убить, но его нельзя поставить на колени. Погибая, каждый возьмет с собой столько ублюдков, на сколько хватит сил, чтобы потом, спустя годы, собравшись у походных костров, французские солдаты с содроганием вспоминали бой в северной испанской долине.

– Строиться! Три ряда!

Лейтенант решил дать один залп, после чего стянуть строй в каре. Скоро вокруг загремят копыта, заблестят сабли, и его стрелки погибнут.

Шарп срезал палашом верхушку сорняка.

– Я не собираюсь сдаваться, сержант.

– Никогда в этом не сомневался, сэр.

– Но поскольку мы разбиты, люди могут сложить оружие.

– Пока я жив, этого не случится, сэр.

Шарп улыбнулся здоровяку ирландцу.

– Спасибо тебе за все.

– Я до сих пор считаю, что у вас самый сильный удар из всех, что мне доводилось получать.

– Я и забыл! – рассмеялся Шарп.

Он видел, что пешие касадорцы и волонтеры пристраиваются к шеренгам стрелков. Лучше бы их не было. Своей неуклюжестью и неумением они ослабят строй в решающий момент. Тем не менее он не мог прогнать этих людей.

Лейтенант рубанул палашом воздух слева и справа, словно разминаясь перед последней схваткой. Французские драгуны приостановили свое медленное, зловещее движение. Первый их ряд замер неподвижно в четверти мили от строя стрелков. Они казались далеко, но Шарп знал, с какой страшной скоростью преодолеет кавалерия такое расстояние, когда протрубит горн.

Он обернулся к своим солдатам:

– Надо было нам, ребята, пойти тогда на север.

Зеленые куртки мгновение молчали, потом раздался дружный смех. Стрелки вспомнили ссору, в результате которой Харпер попытался убить лейтенанта.

– Сегодня, – продолжал Шарп, – я всем разрешаю напиться. На случай, если у меня не будет другой возможности, скажу: вы лучшие солдаты, с которыми мне приходилось воевать.

Стрелки поняли, что лейтенант извиняется за все, что было не так, и одобрительно загудели. А Шарп неожиданно осознал, как много от него потребовалось, чтобы заслужить их одобрение, и отвернулся, чтобы никто не увидел его смущения и радости.

Он отвернулся – и увидел, как от города отделилась кучка всадников. Среди них был граф де Моуроморто, легко различимый по черной бурке и белым сапогам. Рядом скакал на огромном черном коне человек в красном доломане и с волосами огненными, как каски драгун. Кавалеристы радостно закричали, когда он принял от офицера свой ментик и черную шапку. Граф проехал к последнему эскадрону, в то время как полковник д'Эклан занял подобающее ему место на острие атаки. Шарп наблюдал, как он поправил на плече алый ментик, надел большую мохнатую шапку и вытащил левой рукой саблю. Шарп молил Бога, чтобы увидеть мертвого д'Эклана, прежде чем сам погибнет под клинками и копытами врага.

– Лейтенант!

Шарп обернулся и увидел Луизу, подъехавшую сзади к его строю.

– Уезжайте! – Он показал на восток, куда еще можно было прорваться на лошади. – Скачите же!

– Где дон Блас?

– Я не знаю! Уезжайте немедленно!

– Я остаюсь!

– Сэр! – тревожно воскликнул Харпер.

Шарп обернулся. Полковник д'Эклан поднял саблю, готовясь дать сигнал атаки. Справа от драгун была топь, слева – крутой склон; атака была ограничена узким проходом шириной в сотню шагов. Раздалось несколько мушкетных выстрелов, но на таком расстоянии попасть было невозможно.

Сабля д'Эклана упала, трубач просигналил атаку. Первый эскадрон неспешно двинулся вперед. Французы вытягивались в линию. Шарп знал, что когда они отъедут на пятьдесят шагов, тронется вторая шеренга, потом третья. Это была классическая кавалерийская атака. Дистанция между шеренгами позволит избежать свалки при падении первых лошадей. Такие атаки начинаются медленно и очень страшно.

– Первый ряд на колено! – спокойно приказал Шарп.

Драгуны ехали шагом, стараясь не нарушать рядов. Скоро они перейдут на рысь и лишь в последние секунды перед рубкой разгонят лошадей по-настоящему. Из города доносились пальба и крики. Вивар все еще бился с французами, но Шарпа этот бой уже не интересовал.

Полковник д'Эклан поднял левой рукой саблю, и первый эскадрон перешел на рысь. Трубач продублировал команду. Теперь Шарп слышал движение конницы: позвякивание цепочек подгубных ремней, хлопанье крыльев седел, стук копыт. В первом ряду скакал знаменосец.

– Спокойно, ребята, спокойно. – Ничего другого Шарп сказать не мог. Его растрепанный строй продержится пару мгновений, после чего его разметут тяжелые кони.

– Вы еще здесь, мисс Луиза?

– Да! – раздался из-за последней шеренги нервный голосок девушки.

– Тогда, если вы меня простите, проваливайте отсюда!

Стрелки засмеялись. Шарп видел торчащие из-под касок косицы драгун.

– Вы еще здесь, мисс Луиза?

– Да! – На этот раз в голосе девушки прозвучал вызов.

– Это некрасиво, мисс Луиза! Они рубят как проклятые мясники! Не заметят, что вы девушка, пока не снесут пол-личика. А теперь проваливайте! Вы слишком хороши, чтобы эти ублюдки вас убили!

– Я остаюсь!

Полковник д'Эклан снова поднял саблю. Теперь Шарп слышал скрип седел.

– Хэгмэн! Сделай лживого ублюдка!

– Сэр!

Шарп забыл о Луизе. Он втиснулся в первый ряд между стрелками и высоко поднял палаш.

– Ждать команды! Не стрелять, пока не почувствуете дыхание ублюдков на своей шее! Но когда почувствуете, задать сукиным детям так, чтобы они пожалели, что вообще родились на свет!

Приближающиеся лошади нервно вскидывали морды. Они чувствовали, что произойдет, и Шарпу на мгновение стало жалко летящих на бойню животных.

– Целиться в лошадей, – напомнил он стрелкам. – Всадников не трогать, убивать лошадей!

– За что нам и причитается, – пробормотал Харпер.

Стрелки облизывали потрескавшиеся от пороха губы и нервно перепроверяли, насыпан ли порох на полку и взведен ли курок. Во рту пересохло, и крутило животы. Земля дрожала от стука копыт, как если бы рядом везли тяжелые пушки. Или, подумал Шарп, так бывает, когда гремит гром.

Полковник д'Эклан опустил саблю, дав сигнал к последнему рывку. Через мгновение взвоет труба и тяжелые кони понесутся галопом.

Шарп глубоко вздохнул, зная, как важно выбрать момент для последнего залпа.

И тут случилось невероятное.

* * *

Их было всего пятьдесят человек – элитная рота Вивара, касадорцы в малиновых мундирах. Они неслись вниз по склону. Эскадрон измотался за сутки боев, но впереди, как облако славы на темном небе, развивалась хоругвь Сантьяго Матамороса. Белый шелк пересекал алый, как кровь, крест.

– Сантьяго! – Впереди скакал на коне майор Вивар. Вивар что было мочи подгонял и выкрикивал боевой клич, способный обратить поражение в победу: – Сантьяго!

Уклон позволял касадорцам развить невероятную скорость, а знамя придавало им отвагу мучеников. Они смяли фланг драгун, обагрив палаши и сабли французской кровью. Д'Эклан кричал, стараясь перестроить своих людей, но знамя святого было уже в середине его эскадрона. Длинный конец хоругви покраснел от вражеской крови.

– Бегом! – заорал Шарп. – В атаку! Марш!

Второй эскадрон драгун рванулся с места, но Вивар это предвидел и мгновенно увел своих людей вправо, оставив позади месиво из человеческих и конских тел.

– Стой! – Шарп выбросил в стороны руки, останавливая стрелков. – Спокойно, ребята! Один залп! Целиться влево! По лошадям! Огонь!

Лошади с ржанием полетели в грязь. Драгуны выдергивали сапоги из стремян и откатывались от гибнущих животных.

– А теперь – бей ублюдков! – крикнул Шарп и бросился вперед.

Толпа налетела на разорванную кавалерийскую цепь. Драгуны рубили сверху вниз длинными палашами, но стрелки, касадорцы и крестьяне окружали кавалеристов, калечили лошадей и стаскивали всадников на землю. Стянули с серой лошади и закололи ножами трубача. Несколько драгун пытались плотной группой пробиться через толпу. Шарп ухватил палаш двумя руками и рубанул первую лошадь по шее, потом обратным ударом выбил всадника из седла. Городская женщина ножом перепиливала горло слетевшему с коня французу. С восточного берега ручья бежали назад испанцы, чтобы принять участие в резне.

Протрубил горн, и третий французский эскадрон ринулся в хаос. Над покрытым трупами полем развевалась белая хоругвь. Блас Вивар и его верные касадорцы словно лезвие рассекали вражескую массу. Испанский сержант размахивал длинным шестом с перекладиной, и хоругвь, как гигантский белый змей, извивалась над полем битвы.

Граф де Моуроморто принял вызов. Шелковое полотнище олицетворяло собой все, что он так ненавидел в Испании. Оно символизировало старину, господство церкви над разумом, тиранию Бога, которого он отрицал. Граф дал шпоры коню и направил его в гущу охраняющих хоругвь всадников.

– Он мой! Он мой! – без устали выкрикивал майор Вивар.

Клинки братьев с лязгом встретились. Конь Вивара натренированно пошел на врага, и майор сделал резкий выпад. Граф защитился. Один из касадорцев подлетел к графу сзади, но Вивар криком велел ему не вмешиваться:

– Он мой!

Граф нанес два молниеносных удара, от которых любой другой человек вылетел бы из седла. Вивар парировал оба и после второй защиты проткнул бедро брата. Кровь хлынула на белые сапоги.

Граф ткнул коня шпорой, тот пошел вбок; еще один тычок – и конь ринулся вперед. Моуроморто зарычал, понимая, что для победы в бою достаточно насадить брата на саблю. Но Вивар отклонился, и лезвие просвистело мимо. В то же мгновение Вивар выпрямил руку, и его палаш вонзился в живот Моуроморто. Глаза братьев встретились, и Вивар провернул палаш. Он понимал, что не имеет права на жалость.

– Предатель!

Он еще раз провернул лезвие и сапогом оттолкнул чужого коня. Длинное лезвие выскользнуло из тела, кровь хлынула на луку седла, и граф с предсмертным криком свалился в кровавую грязь.

– Сантьяго! – торжествующе закричал Вивар, и его клич был подхвачен по всей долине.

Касадорцы бросились в бой на третий эскадрон. Драгуны разворачивали коней, понимая, что не выдержат свирепой атаки. Сабля касадорца рассекла горло французского знаменосца, испанец выхватил пику с флагом драгунского эскадрона и потряс ею, торжествуя победу. Полковник д'Эклан видел пленение своего флага и понял, что он разбит великой белой хоругвью Матамороса.

– Назад! – Егерь чувствовал момент, когда бой становится бесполезным и лучше сохранить людей, которые смогут сразиться в другой раз.

– Нет! – Шарп видел, что полковник приказал отходить, и кинулся к французу. – Нет! – Лодыжка еще болела после прыжка с лестницы собора, бежать было трудно, тем более по вязкой грязи. Лишь огромным усилием воли Шарп заставлял себя переставлять ноги. При этом он продолжал выкрикивать: – Стой, ублюдок! Не уйдешь!

Д'Эклан услышал оскорбление. Полковник обернулся и, увидев, что лейтенант далеко обогнал своих стрелков, принял вызов. Он поскакал на Шарпа. Егерь помнил, что во время последней схватки применил свой прием с перебрасыванием сабли в другую руку. Теперь он решил сделать по-другому. Он даст коню шпоры в самый последний момент, конь ринется вперед, и удар д'Эклана, усиленный инерцией, будет неотразим.

Шарп ждал, готовясь рубануть лошадь палашом по морде. Кто-то крикнул: «Прыгай в сторону!», но стрелок принял боевую стойку и ждал надвигающегося коня. Д'Эклан опустил саблю, словно намереваясь всадить ее в ребра противника, и лишь в последнее мгновение, когда черный жеребец рванулся вперед, француз с проворством жалящей змеи вскинул саблю и обрушил на голову стрелка чудовищной силы рубящий удар. Д'Эклан рубил с торжествующим криком, зная, что, если противник попытается атаковать коня, времени на защиту у него не будет.

Но Шарп не стал атаковать коня. Вместо этого он так же молниеносно вскинул палаш и принял на него страшный удар. От удара лейтенант чуть не рухнул на колени, однако удержался и, бросив рукоять палаша, ухватил полковника за руку с саблей. Палаш больно стукнул Шарпа по плечу, но он не разжал хватку, а вцепился в кисть француза еще и левой рукой.

Д'Эклан не сразу сообразил, что произошло. Англичанин повис на нем, как охотничья собака на медведе. Конь поволок лейтенанта по грязи, норовя при этом укусить. Егерь бил стрелка свободной рукой, но Шарп вцепился в него как клещ, изо всех сил пытаясь стянуть француза на землю. Его голая правая нога была в крови и грязи. Ремешок на гарде сабли резал пальцы как бритва.

На помощь неслись Харпер и несколько зеленых курток.

– Не трогать! Он мой! – крикнул Шарп.

– Бей, сволочь! – Харпер треснул коня прикладом по зубам. Жеребец дернулся, д'Эклан потерял равновесие и под тяжестью Шарпа вылетел из седла.

Стрелки занесли штыки над французом.

– Нет! – отчаянно закричал Шарп. – Нет! Нет!

Он упал на землю вместе с д'Экланом и при падении отпустил захват. Француз вскочил на ноги и отмахнулся саблей от окруживших его стрелков. Шарп свой палаш потерял. Д'Эклан глянул, где его конь, и бросился на лейтенанта.

Харпер вскинул ружье.

– Нет! – Протестующий крик Шарпа потонул в грохоте выстрела.

Пуля угодила д'Эклану прямо в рот. Голова француза едва не оторвалась от тела. Он рухнул на землю. В темнеющее небо ударил фонтан крови. Тело полковника дернулось, как выброшенная на берег рыба, и застыло.

– Как это нет? – возмущенно произнес Харпер. – Ублюдок хотел насадить вас на вертел!

– Все нормально. – Шарп разминал пальцы правой руки. – Все нормально. Я боялся, что ты продырявишь его рейтузы.

Лейтенант смотрел на подбитые кожей рейтузы француза и высокие, великолепно пошитые сапоги. Это были дорогие, редкие вещи, и теперь они принадлежали Шарпу.

– Отлично, ребята. Снимайте с него чертовы штаны и сапоги. – Стрелки уставились на своего офицера, как на сумасшедшего. – Снимайте к чертям рейтузы! Они мне нужны. И сапоги тоже! Зачем, по-вашему, мы здесь? Быстро!

Несмотря на то что его видели Луиза и дюжина других женщин, Шарп сбросил сапоги и шаровары.

В небе гасли последние лучи заката. Уцелевшие драгуны ускакали. По всему полю стонали и цеплялись за траву раненые, между которыми бродили в поисках добычи победители. Кто-то из стрелков притащил лейтенанту роскошный ментик, но Шарп отказался от вычурной и ненужной вещи. А вот рейтузов ему отчаянно не хватало. Подбитые кожей рейтузы полковника с красными полосами были словно на него сшиты. Вместе со штанами ему досталась самая дорогая для любого пехотинца вещь – пара отличных сапог. Высокие сапоги из добротной кожи, в которых можно маршировать, которые на пропускают дождь, снег и воду кишащих духами ручьев, великолепные сапоги, на славу сработанные сапожником, будто знавшим, что придет время, и эта роскошь достанется стрелку.

Шарп выкрутил острые, как бритва, шпоры, подтянул сапоги и удовлетворенно притопнул. Затем застегнул зеленую куртку и надел ремень. Лейтенант улыбнулся. Обновленное старинное знамя принесло победу, красный ментик валялся в грязи, а Шарп нашел наконец новые сапоги и рейтузы.

Старая хоругвь, поведала Луиза Шарпу, была вшита в новую. Она сама втайне проделала эту работу еще в крепости, прежде чем отправилась в Сантьяго-де-Компостела. Идея принадлежала Вивару, она же и сблизила испанца с девушкой.

– Сержантские нашивки, – добавила Луиза, – сделаны из того же шелка.

Шарп посмотрел на ведущего строй стрелков Харпера.

– Только ему, ради Бога, не говорите, а то тоже возомнит себя чудотворцем.

– Вы все чудотворцы, – тепло произнесла Луиза.

– Мы просто стрелки.

Девушка рассмеялась скромности, за которой угадывалась неимоверная гордость.

– Так все-таки хоругвь сотворила чудо? – задорно спросила она. – Не такая уж это и глупость?

– Не глупость, – задумчиво произнес Шарп. Он шел рядом с лошадью Луизы, впереди испанцев и майора Вивара. – Что теперь будет с хоругвью?

– Ее доставят в Севилью или Кадис. А потом вернут королю Испании в Мадрид.

До сел и городков, через которые шли стрелки, уже дошли слухи про хоругвь. Новость распространялась как огонь по сухой траве; все говорили о поражении французов и святом, исполнившем древнюю клятву прийти на помощь своему народу.

– Куда вы теперь? – спросил Луизу Шарп.

– За доном Бласом. Значит, туда, где можно убивать французов.

– В Годалминг, выходит, не поедете?

– Надеюсь, что нет, – рассмеялась Луиза.

– Станете графиней, – почтительно произнес Шарп.

– Это лучше, чем быть миссис Баффорд, хотя с моей стороны просто гадко говорить такие слова. К тому же моя тетушка никогда не простит мне, что я заделалась католичкой.

Шарп улыбнулся. Пришла пора расставаться. Французы остались позади, снег растаял. Молодые люди стояли в продуваемой холодным февральским ветром низине. Виднеющийся вдали горный хребет был уже в Португалии. На фоне чужого горизонта Шарп заметил солдат в синей форме, рассматривающих спустившихся с испанских гор неизвестных.

Блас Вивар, граф де Моуроморто, слез с коня. Он поблагодарил каждого стрелка в отдельности. Последним оказался Шарп, которого, к великому смущению лейтенанта, граф обнял.

– Вы уверены, что не хотите остаться, лейтенант?

– Я бы хотел, но... – Шарп пожал плечами.

– Желаете похвастаться новыми рейтузами и сапогами перед британской армией? Надеюсь, вам разрешат их носить?

– Если пошлют в Англию, то нет.

– Боюсь, что так и будет, – сказал Вивар. – А мы останемся воевать с французами. Но придет день, лейтенант, когда погибнет последний француз, и вы приедете в Испанию отпраздновать это событие с графом и графиней де Моуроморто.

– Непременно, сэр.

– Думаю, вы будете уже не лейтенантом?

– Как повезет, сэр. – Шарп посмотрел на Луизу. В ее глазах сияло счастье, и он не хотел его спугнуть. Лейтенант улыбнулся и похлопал себя по карману. – Ваше письмо со мной. – Луиза отписала тетушке и дяде, что предпочла им римскую церковь и испанского солдата. Шарп повернулся к Вивару: – Спасибо вам, сэр.

Вивар улыбнулся.

– Вы бунтарь, язычник и англичанин. И еще вы мой друг. Не забывайте об этом.

– Да, сэр.

Больше им было нечего сказать, и стрелки зашагали вниз по холму к речке, по которой проходила граница с Португалией. Блас Вивар смотрел, как зеленые куртки перебрались на другой берег и полезли вверх.

От группы солдат, ожидающих на гребне холма, отделился человек. Он сбежал вниз по склону, и Шарп увидел перед собой средних лет капитана английской армии в синем мундире инженерных войск.

Сердце лейтенанта сжалось. Он возвращался в армию со строгой дисциплиной и иерархией, не позволяющей вышедшим из сержантов офицерам командовать боевыми подразделениями. Ему захотелось повернуться и побежать назад через реку, к свободе и Бласу Вивару. Но капитан уже задал вопрос, и, следуя старой выучке, Шарп заученно выкрикнул ответ:

– Шарп, сэр. Стрелок.

– Хоган, инженерные части. Из Лиссабонского гарнизона. – Хоган подошел вплотную. – Откуда вы?

– Мы отделились от армии Мура, сэр.

– И правильно сделали! – Капитан говорил с искренним сочувствием и ирландским акцентом. – За вами есть французы?

– Не видели их уже неделю, сэр. Испанцы задают им жару.

– Хорошо! Отлично! Ну, пошли, дружище! Война продолжается!

Шарп не пошевелился.

– Хотите сказать, что мы не уходим?

– Уходим? – Вопрос, казалось, поразил Хогана. – Конечно, нет. Замысел в том, чтобы заставить уйти французов. Сюда снова направляют Уэлсли. Это надменный ублюдок, но он умеет сражаться. Мы не уходим!

– Значит, остаемся?

– Конечно, остаемся! Что, по-вашему, я здесь делаю? Составляю карту местности, с которой мы бежим? Ну нет, приятель, мы будем сражаться! – Пышущий энергией Хоган напомнил Шарпу Бласа Вивара. – Если наши ублюдки политиканы в Лондоне не струсят, мы погоним французов до самого Парижа!

Шарп обернулся и посмотрел на Луизу. На мгновение ему захотелось прокричать ей хорошую новость, но потом он передумал. Она и сама скоро узнает, да и все равно это ничего не изменит. Он рассмеялся.

Хоган повел стрелков вверх.

– Полагаю, ваш батальон возвращается в Англию?

– Не знаю, сэр.

– Если они пошли на Коруну или Виго, то да. Но я не думаю, что вы к ним присоединитесь.

– Вот как, сэр?

– Нам нужны стрелки. Если я знаю Уэлсли, он вас здесь оставит. Конечно, не официальным приказом, но что-нибудь придумает. Вас это тревожит?

– Нет, сэр. – Шарп обрадовался мысли, что есть возможность избежать интендантского ярма и продолжать службу боевым офицером. – Я хочу остаться, сэр.

– Отлично! – На вершине холма Хоган обернулся и посмотрел на отъезжающих испанцев. – Помогли вам выбраться?

– Да, сэр. Они отбили у французов город, правда ненадолго.

Хоган пристально посмотрел на Шарпа.

– Сантьяго?

– Да, сэр, – ответил Шарп, словно оправдывался за провинность. – Я не был уверен, следовало ли нам в этом участвовать, сэр, но, видите ли... – Шарп пожал плечами. Он слишком устал, чтобы все объяснить.

– Боже милосердный! Так это вы? – Было ясно, что капитан инженерной службы не осуждает приключений Шарпа. Напротив, Хоган произнес с искренней радостью: – Вы должны мне все рассказать! Я обожаю хорошие истории. Вот оно как! Наверное, ваши парни не откажутся от еды?

– Они предпочтут ром, сэр.

Хоган рассмеялся.

– И это найдется. – Он смотрел на бредущих мимо него стрелков. Оборванные и грязные солдаты улыбались офицерам. Хоган отметил, что у многих не было уставных сапог, на некоторых красовались французские шинели и ранцы, все были небриты, немыты и нечесаны, но все были при оружии, и оно содержалось в отличном состоянии. – Мало кому удалось выйти, – сказал Хоган.

– Сэр?

– Я говорю о людях, отколовшихся от армии Мура. Большинство просто сдались.

– Было холодно, – сказал Шарп. – Очень холодно. Но мне повезло с сержантом. Вон тот здоровяк, ирландец.

– Из них всегда получаются лучшие сержанты. Но здесь, похоже, все молодцы.

– Все, сэр. – Шарп повысил голос, чтобы его необычную похвалу мог услышать самый усталый стрелок. – Это пьяницы и пройдохи, сэр, но лучшие солдаты в мире. Самые лучшие.

Шарп говорил искренне. Они были элитой, проклятыми, они были стрелками. Солдатами в зеленой форме.

Они были стрелками Шарпа.

Историческая справка

Отход в Коруну был одним из самых тяжких подвигов, навязанных британской армии. Чудо заключалось в том, что многие уцелели и смогли дать бой наступающим французам у самого порта. В сражении погиб сэр Джон Мур, но его победа дала возможность войскам погрузиться на корабли, вышедшие для их спасения.

Французам удалось вытеснить с Пиренейского полуострова все британские части, кроме португальского гарнизона. В Париже это событие отмечалось как победа. Никто, правда, не обратил внимания на то, что французская армия не выполнила своей основной задачи по оккупации Испании и Португалии. Эта оккупация так и не была осуществлена. Но в феврале 1809 года немногие могли предвидеть поражение императора, и лишь горстка людей считала, что после разгрома армии Мура Британии следует сохранять военное присутствие на Пиренеях.

Между тем весной 1809 года командование Лиссабонским гарнизоном взял на себя сэр Артур Уэлсли, вошедший в историю как герцог Веллингтон. Гарнизон медленно и мучительно превращался в армию, которой предстояло одержать серию блистательных побед, завершившихся вторжением во Францию. Эти победы составляют основу книг о Ричарде Шарпе.

История, которую мы рассказали, произошла раньше. Она разворачивалась на фоне жестокой оккупации Галисии французами. В этом отношении книга совершенно правдива. Французы действительно захватили Сантьяго-де-Компостела, разграбили собор и вели ожесточенные бои в горах с поднявшимися на защиту страны испанцами. Остальное, к сожалению, выдумка. Сегодня ученые утверждают, что даже романтическое истолкование названия Компостела из латинского campus stellae, что переводится как «звездное поле», неверно. Они считают, что имя города произошло от латинского слова, означающего кладбище. Следует меньше обращать внимания на речи ученых.

Маршал Сульт намеревался завоевать всю Португалию до конца февраля 1809 года. Из-за проблем с продовольствием и изнурительных стычек с партизанами он смог дойти лишь до Порто, находящегося в северной Португалии на северном берегу реки Дуэро. В мае его выбил с этой линии обороны сэр Артур Уэлсли. Освободив от французов Португалию, Уэлсли повернул на восток, в Испанию, где одержал свою первую победу в сражении при Талавере. За этой победой последовали другие, многие из которых поражали изяществом и блеском.

Успехи Уэлсли как-то затушевали (во всяком случае для англичан) тот факт, что в боях с испанскими партизанами погибло значительно больше французов, чем в боях с английской армией. Испанцы вели guerilla, «маленькую войну». Guerrilleros сражались в La guerra de la Independencia, как называли испанцы войну на Пиренейском полуострове.

Как бы то ни было, Шарп и Харпер отправились в Талаверу. Из Талаверы до Франции путь неблизкий, но элита британской армии, стрелки в зеленых куртках, прошли его до конца. Когда будет надо, они дойдут из Ватерлоо до самого Парижа. Шарпу и Харперу еще предстоит завершить эту эпопею, так что скоро им отправляться в дорогу.

7. Хаос Шарпа

(пер. Наталья Луговская)

Глава 1

Мисс Сэвидж исчезла. И французы наступали.

Наступление французов было более неотложной проблемой. Беспорядочная мушкетная пальба слышалась уже на окраине, и за ближайшие десять минут пять или шесть пушечных ядер пробили крыши зданий на северном берегу реки. Гребень горы прикрывал дом от орудийного огня, но в тёплом весеннем воздухе посвистывали шальные мушкетные пули, раскалывающие толстые плитки черепицы на крыше и срезающие тёмную блестящую сосновую хвою. Дом был большой каменный, белёный, с окнами, закрытыми тёмно-зелёными ставнями, с написанным над входом на деревянной табличке золотыми буквами названием — «Красивый Дом». Но на самом деле дом, расположенный высоко на крутом склоне реки Дору в Северной Португалии, на окраине Опорто, не был красивым, а наоборот, весьма уродливым и угловатым, хотя его резкие линии смягчались темными кронами сосен, которые, наверное, давали прохладу летом. Птица вила гнездо на одной из сосен, и всякий раз, когда пули свистели в ветвях, взлетала, пронзительно крича и тревожно кружила в воздухе, прежде чем вернуться к прерванному занятию. Множество беженцев торопились мимо Красивого Дома по склону холма к паромам и понтонному мосту через Дору. Некоторые гнали свиней, коз и коров, другие толкали ручные тележки, доверху загруженные пожитками, а один тащил на закорках старика.

Ричард Шарп, лейтенант второго батальона 95-ого полка Королевских стрелков, расстегнул бриджи и помочился на нарциссы, цветущие на клумбе в палисаднике. Земля была влажной, потому что ночью прогремела гроза. Молния сверкала над городом, гром взрывал небо, и небеса, казалось, разверзлись, а теперь на горячем солнце ночная сырость исходила паром. Гаубичный снаряд, похожий на бочонок, достиг высшей точки траектории полёта и стремительно ринулся вниз. В небе стелился серый дымок его горящего запала. Шарп попытался по нарисованной усиком дыма кривой догадаться, где расположена гаубица.

— Уже совсем близко, — пробормотал он, ни к кому не обращаясь.

— Вы совсем утопите бедные цветочки, — заметил сержант Харпер, и поспешно добавил «сэр», увидев выражение лица Шарпа.

Гаубичный снаряд взорвался в путанице переулков у реки; чуть позже звуки канонады загремели ещё громче, и по их стаккато стало ясно, что пушки совсем близко. Новая батарея, подумал Шарп. На окраине, не больше полумили, бьют по северному флангу. Мушкетная пальба, похожая на потрескивание горящего сухого кустарника, стихала, и это значило, что пехота защитников Опорто отступала. Шарп едва бы мог предъявить им обвинение в трусости. Большая, но дезорганизованная португальская армия пыталась помешать маршалу Сульту захватить второй по величине город Португалии, и французы побеждали.

Через палисадник Красивого Дома вниз по холму, со всей резвостью, которую только могли развить их ноги, бежали одетые в синие мундиры португальские пехотинцы. Заметив зелёные мундиры британских стрелков, они замедлили шаг, словно желая показать, что не поддались панике. Шарп посчитал это хорошим знаком. У португальцев, очевидно, была гордость, и такая армия сумеет в следующий раз достойно показать себя. Но не ополченцы, которые обычно бежали с поля боя. Патриотично настроенные, но необученные добровольцы не могли противостоять закалённой в боях французской армии.

И мисс Сэвидж до сих пор не нашлась.

Капитан Хоган, военный инженер, коренастый седоватый ирландец средних лет с проницательным взглядом и располагающими к общению манерами, вышел на крыльцо Красивого Дома, тщательно закрыл за собой дверь, обозрел небо и выразительно выругался. Шарп застегнул бриджи. Две дюжины его стрелков тщательно, как если бы они никогда не видели таких вещей прежде, осматривали своё оружие, проверяя все важные в бою детали. Хоган добавил ещё несколько изощрённых выражений и примолк, следя за полётом очередного французского ядра.

— Видите, Ричард, — сказал он, когда ядро благополучно их миновало, — мимо. Эти жалкие сифилитики нас не обманут.

Ядро рухнуло на расположенные ниже кварталы города, круша крыши. Хоган вынул табакерку и глубоко вдохнул понюшку табака.

— Благослови Вас Бог, — сказал сержант Харпер.

Хоган чихнул, и Харпер улыбнулся.

— Ее зовут Кэтрин или, скорее Кейт, — сказал Хоган, игнорируя сержанта, — Кейт Сэвидж, девятнадцати лет, и её необходимо, видит Бог, отыскать! Сбежала! Хорошая порка — вот в чем она нуждается, Ричард. Ножнами от сабли, до крови, вот так!

— Так где она, чёрт побери? — спросил Шарп.

— Ее мать считает, что она, возможно, отправилась в Вилла Реаль де Зедес. У них там поместье. Туда они всей семьёй ездят отдохнуть от летней жары, — недовольно прищурился на утреннее солнце Хоган.

— Но зачем она туда направилась, сэр? — спросил сержант Харпер.

— Потому что она — глупая девятнадцатилетняя девчонка, растущая без отца, — сказал Хоган, — и хочет поступать, как ей вздумается. Потому что она отбилась от рук и не слушается мать. Потому, что она — дурочка, которая заслуживает, чтобы её хорошенько проучили. Потому что… О, я не знаю, почему ещё! Потому что она молода и думает, что всё знает. Наверное, именно поэтому.

— Эта Вилла Реаль далеко? — спросил Шарп, — Почему бы просто не забрать её оттуда?

— Я пообещал её матери, что вы именно это и сделаете, Ричард. Вы пойдете в Вилла Реаль де Зедес, найдёте глупую девчонку и переправите её за реку. Мы будем ждать вас в Вилла Нова, а если проклятые французы её захватят — тогда в Коимбре.

Он замолк, записывая свои инструкции на клочке бумаги.

— И если лягушатники возьмут Коимбру, то мы будем ждать вас в Лиссабоне, а если ублюдки возьмут и Лиссабон, то мы будем лить в штаны в Лондоне, а вы будете Бог знает где. Не влюбляйтесь в нее, — продолжил он, вручая Шарпу листок бумаги, — не связывайтесь с глупой девчонкой, не пытайтесь её проучить, хотя она этого действительно заслужила, и — ради Бога! — не потеряйте ни её, ни подполковника Кристофера. Я понятно всё объяснил?

— Подполковник Кристофер пойдёт с нами? — упавшим голосом спросил Шарп.

— А я разве вам не сказал? — с невинным видом спросил Хоган.

В этот момент, грохоча копытами и колёсами, с конюшенного двора выехала карета вдовы Сэвидж. Карета была доверху загружена багажом, кое-какой мебелью и двумя скатанными в рулон коврами, привязанными сзади. Кучер, кое-как угнездившийся среди полудюжины позолоченных стульев, придерживал вороную кобылу Хогана.

Хоган забрал у него поводья и сел в седло с подножки кареты.

— Вы присоединитесь к нам через несколько дней, — уверил он Шарпа. — Предположительно, вам потребуется шесть-семь часов, чтобы добраться до Вилла Реаль де Зедес, столько же — до парома в Барка д’Авинтас и затем спокойненько домой. Вы знаете, где Барка д’Авинтас?

— Нет, сэр.

— Это там, — Хоган указал в восточном направлении. — Четыре мили отсюда.

Он вставил начищенные ботинки в стремена, приподнялся в седле, чтобы расправить полы синего мундира.

— Если вам повезёт, вы присоединитесь к нам завтра ночью.

— Я не понимаю…, - начал было Шарп, но смолк, потому что дверь открылась и на залитое солнцем крыльцо вышла вдова Сэвидж, мать пропавшей девушки. В свои сорок лет она была красивой женщиной, высокой и стройной, с бледным лицом и высоко поднятыми, словно в удивлении, бровями.

Она быстро спустилась, потому что над головой просвистело пушечное ядро, а тревожащая мушкетная пальба стала слышна так близко, что Шарп поднялся на ступени крыльца и посмотрел на гребень холма, где между большой таверной и церковью уходила за горизонт дорога на Брагу. Португальское шестифунтовое орудие только что заняло позицию рядом с церковью и теперь стреляло в невидимого врага. Португальцы в спешке укрепили средневековые стены палисадами и земляными насыпями, но малый калибр орудия, неумело выбранная позиция по центру дороги позволяли предположить, что этот рубеж скоро падёт.

Оплакивающую свою потерю миссис Сэвидж капитан Хоган убедил как можно быстрее сесть в карету. Двое слуг, нагруженные чемоданами, последовали за хозяйкой.

— Вы найдёте Кейт? — спросила госпожа Сэвидж у Хогана, открыв дверцу.

— Ваша дорогая дочь очень скоро соединится с вами. Господин Шарп позаботится об этом, — с успокоительными интонациями в голосе сказал Хоган и пинком закрыл дверцу кареты.

Миссис Сэвидж была вдовой одного из многих британских виноторговцев, которые жили и работали в городе Опорто. Она была богата, — как предполагал Шарп, даже весьма богата, потому что владела прекрасной каретой и большим домом, но, очевидно, глупа, иначе покинула бы город уже два или три дня назад. Она осталась, очевидно, поверив заверениям португальского командования, что их армия остановит Сульта. Подполковник Кристофер, который когда-то квартировал в этом непонятно почему так названном Красивом Доме, обратился к британской армии, расположившейся к югу от Дору, чтобы послали отряд для сопровождения госпожи Сэвидж в безопасное место. Эту миссию поручили Хогану, потому что он находился ближе всего к Опорто, а Шарп с его стрелками обеспечивал Хогану защиту в то время, как инженер составлял карту местности северной Португалии. Вот таким образом Шарп оказался на северном берегу Дору с двадцатью четырьмя стрелками, чтобы сопроводить госпожу Сэвидж и других британских подданных из Опорто куда-нибудь подальше от боевых действий. Это было достаточно простым заданием, пока на рассвете вдова Сэвидж не обнаружила, что ее дочь сбежала из дома.

— Я не понимаю, — упорно подолжал допытываться Шарп, — почему она убежала?

— Вероятно, влюбилась, — легкомысленно заявил Хоган. — Девятнадцатилетние девушки, начитавшиеся романов, невероятно влюбчивы. Надеюсь, вы постараетесь вернуться через два дня, Ричард, или возможно даже завтра. Только дождитесь подполковника Кристофера, он будет вами непосредственно командовать.

Он наклонился с седла и понизил свой голос так, чтобы никто, кроме Шарпа, не мог услышать его:

— Присматривайте за подполковником, Ричард. Я беспокоюсь за него.

— Лучше бы вы беспокоились обо мне, сэр.

— Разумеется, Ричард, я волнуюсь и за вас.

Хоган выпрямился в седле, помахал на прощание рукой и направил свою кобылу вслед за выезжающей из ворот каретой госпожи Сэвидж, присоединяясь к потоку беглецов, движущихся к Дору.

Стук колёс и копыт стих. Солнце показалось из-за облаков. Французское ядро ударило в одно из цветущих деревьев на вершине холма, и взрыв взметнул в воздух облако розовых в рассветном небе лепестков.

— Как на свадьбе, — пробормотал Хэгмэн, потом покосился на шальную пулю, срикошетившую от черепицы, и достал из кармана ножницы. — Давайте закончим с волосами, сэр?

— Почему бы нет, Дэн? — сказал Шарп.

Он сел на ступени крыльца и снял мундир.

Харпер проверил, следят ли часовые за северным направлением. Отряд португальской конницы появился на гребне, где единственное орудие смело вело ответный огонь по французам. Мушкетные залпы говорили о том, что пехота ещё держала оборону, но все больше войск отступало мимо дома к реке, и Шарп знал, что через несколько минут линия обороны вокруг города окончательно падёт.

Хэгмэн начал подстригать.

— Вам не нравится, когда уши закрыты?

— Мне нравится покороче, Дэн.

— Коротко, как хорошая проповедь, сэр, — сказал Хэгмэн. — Теперь сидите спокойно, не шевелитесь.

Шарп дёрнулся от боли, когда Хэгмэн проткнул остриём ножниц вошь, поранив кожу головы. Хэгмэн невозмутимо поплевал на ранку и стёр показавшуюся кровь.

— Думаете, они захватят город, сэр?

— Похоже на это.

— А потом пойдут на Лиссабон?

— До Лиссабона путь неблизкий, — сказал Шарп.

— Конечно, сэр, но их так много, а нас маловато.

— Скоро прибудет Уэлсли.

— Да, вы говорили нам, сэр, — отозвался Хэгмэн, — но сможет ли он сделать чудо?

— Вы дрались в Копенгагене, Дэн, — сказал Шарп, — и здесь, на побережье. (Он подразумевал сражения при Ролико и Вимейро) Вы знаете ответ на свой вопрос.

— Если смотреть с линии огня, сэр, то все генералы выглядят одинаково, — заметил Хэгмэн. — И кто знает, действительно ли сэр Артур приедет сюда?

Это был, в конце концов, только слух, что сэр Артур Уэлсли заменит генерала Крэддока, и не все верили ему. Многие думали, что британцы должны выйти из игры и позволить французам захватить Португалию.

— Поверните голову направо, — сказал Хэгмэн.

Ножницы щелкали деловито, не остановившись даже когда ядро попало в церковь на вершине холма. Белёная колокольня покрылась трещинами и, подняв тучу пыли, обрушилась. Португальская конница скрылась в пороховом дыму, и только слышен был звук полковой трубы. Ударил мушкетный залп — и наступила тишина. За гребнем холма, должно быть, горел какой-то дом, потому что длинный язык чёрного дыма потянулся на запад.

— Почему этот дом назвали так — «Красивый Дом»? — поинтересовался Хэгмэн.

— Не знал, что вы умеете читать, — удивился Шарп.

— Я не могу, сэр, но Исайя прочитал это мне.

— Танг! — повысил голос Шарп. — Почему этот дом назвали «Красивый»?

Исайя Танг, худой и длинный, вечно мрачный парень (в отличие от остальных, он был грамотным, а в армию попал, потому что напился и протрезвел уже в казарме, в результате чего потерял приличную работу в конторе) усмехнулся:

— Потому что его хозяин был добрый протестант, сэр. Это из книги Джона Баньяна, — объяснил Танг, — «Путешествие Пилигрима».

— Слыхал о такой, — кивнул Шарп.

— Некоторые люди считают это полезным чтением, — заметил Танг, — Это описание странствия души от греха до спасения, сэр.

— Такое читать — только зря по ночам свечи переводить, — проворчал Шарп.

— Так вот, там герой — благочестивый христианин — посещает Красивый Дом, сэр, — Танг проигнорировал сарказм Шарпа, — и беседует с четырьмя девственницами.

Хэгмэн засмеялся:

— Давайте и мы войдём, сэр. Может, и нам повезёт, а?

— Вы слишком стары для девственниц, Дэн. — сказал Шарп.

— Предусмотрительность, — продолжал Танг, — Благочестие, Благоразумие и Милосердие.

— Это что ещё за чёрт?

— Имена девственниц, сэр, — ответил Танг.

— Кровавый ад… — пробормотал Шарп себе под нос.

— Точно. Он и есть источник Милосердия… Оттяните воротник, сэр, вот здесь… — заметил Хэгмэн, подравнивая волосы Шарпа по линии высокого воротника. — Кажется, он был занудным стариканом, этот мистер Сэвидж, если так назвал свой дом… Итак, почему капитан оставил нас здесь, сэр?

— Он хочет, чтобы мы позаботились о подполковнике Кристофере, — сказал Шарп.

— Чтобы заботиться о подполковнике Кристофере, — медленно проговорил Хэгмэн, и по его интонации было ясно, что идея ему не понравилась.

Хэгмэн, браконьер из Чешира, с его поистине смертоносным для врагов искусством управляться с винтовкой Бейкера, в отряде Шарпа был старше всех.

— Значит, подполковник Кристофер сам о себе позаботиться не может?

— Капитан Хоган оставил нас здесь, Дэн, — ответил Шарп. — Значит, он считает, что подполковник нуждается в нас.

— Капитан Хоган хороший человек, сэр, — признал Хэгмэн. — Можете отпустить воротник. Почти всё.

И всё-таки, почему капитан Хоган оставил Шарпа и его стрелков? Шарп обдумывал эту проблему, пока Хэгмэн заканчивал его стричь. И почему Хоган, уезжая, строго предупредил присматривать за подполковником? Шарп встречал подполковника только однажды, в верховьях реки Кавадо, в горах, где Хоган работал над составлением карты. Подполковник и его слуга переночевали с ними у костра. Кристофер Шарпу не понравился: он был слишком надменен и презрительно отозвался о работе Хогана. «Вы составляете карту местности, Хоган, — говорил подполковник, — А я — карту намерений тех, кто эту местность населяет. Человеческий разум — очень сложная вещь. Реки и мосты рисовать гораздо проще». Больше он никак не пояснил, чем занимался и ради каких целей, а утром следующего дня уехал. Ещё он говорил, что квартировал в Опорто. Наверное, тогда он познакомился с миссис Сэвидж и её дочерью, и Шарп задавался вопросом, почему подполковник Кристофер не убедил вдову поскорее уехать из города.

— Закончено, сэр, — объявил Хэгмэн, заворачивая ножницы в кусок телячьей кожи. — Теперь будете ежиться от холодного ветра, сэр, как только что остриженная овца.

— Вы тоже должны постричься, Дэн, — сказал Шарп.

— Это же ослабляет мужчину, сэр, чертовски ослабляет…

В этот момент в гребень холма врезались два пушечных ядра, причём одно из них оторвало ногу португальскому солдату. Стрелки хладнокровно проследили за тем, как через мгновение ядро, разбрызгивая кровь, врезалось в садовую ограду через дорогу.

Хэгмэн хихикнул:

— Вот вам и Предусмотрительность. Она и есть, сэр, ни отнять, ни прибавить!

— Раз про это написано в книге, Дэн, — сказал Шарп, — То этого в жизни не бывает.

Он поднялся на крыльцо и с силой толкнул дверь, но она была заперта. Где, чёрт его побери, подполковник Кристофер? Португальцы толпой отступали вниз, к реке, и были настолько напуганы, что теперь уже не пытались рисоваться перед британцами, а просто бежали. Пушку сняли с позиции, и пули впивались в стволы сосен, щёлкали по черепице, ставням и каменным стенам Красивого Дома. Шарп застучал в запертую дверь, но никто ему не ответил.

— Сэр! — окликнул его сержант Патрик Харпер. — Сэр!

Шарп оглянулся и увидел подполковника Кристофера, выезжающего из конюшенного двора. Подполковник, вооружённый саблей и пистолетами, ковырял в зубах деревянной зубочисткой. Видимо, он тщательно и регулярно проделывал эту процедуру, потому что его улыбка была просто ослепительна. Его сопровождал слуга-португалец, который вёз на запасной лошади огромный чемодан, настолько плотно набитый шелками и атласами, что не даже закрывался.

Подполковник Кристофер придержал свою лошадь, вынул зубочистку изо рта и в удивлении воззрился на Шарпа:

— Что же, спрашивается, вы здесь делаете, лейтенант?

— Прикомандирован к вам, сэр, — ответил Шарп.

Он посмотрел на чемодан. Неужели Кристофер мародерствовал в Красивом Доме? Подполковник проследил взгляд Шарпа и прикрикнул на своего слугу:

— Закрой его, чёрт побери, закрой его!

Несмотря на то, что слуга хорошо говорил по-английски, Кристофер разговаривал с ним на португальском. Затем он вновь обратил внимание на Шарпа:

— Вы хотите сказать, что капитан Хоган приказал вам сопровождать меня?

— Да, сэр.

— И как, чёрт возьми, вы предполагаете делаете это, а? У меня есть лошадь, Шарп, а у вас — нет. Вы со своими людьми, наверное, будете бежать следом?

— Капитан Хоган приказал мне, сэр, — тупо повторил Шарп.

В бытность свою сержантом он научился справляться с капризами вышестоящих чинов. Говорить надо коротко, без эмоций и не полениться повторить, если не помогло с первого раза.

— Приказал что? — терпеливо спросил Кристофер.

— Сопровождать вас, сэр. Оказать помощь в поисках мисс Сэвидж.

Подполковник Кристофер вздохнул. Это был брюнет лет сорока, но ещё моложавый; возраст выдавали лишь морщинки, когда он прищуривал серые глаза. На нём были черные ботинки, простые черные дорожные брюки, черная треуголка и красный с чёрным мундир. Этот мундир навёл Шарпа во время первой встречи с полковником на мысль спросить, служил ли Кристофер в Грязной Полусотне, в 50-ом полку, но подполковник расценил вопрос как недопустимую дерзость. «Все, что Вы должны знать, лейтенант, так это то, что я служу в штабе генерала Крэддока. Вы знакомы с генералом?» Крэддок командовал британской армией в южной Португалии, и если наступление Сульта продолжится, должен был остановить его. Шарп воздержался от дальнейших расспросов, но позже Хоган предположил, что подполковник был, вероятно, «политическим» солдатом, подразумевая, что он не был никаким солдатом вообще, а форму носил для удобства. «Я не сомневаюсь, что когда-то он служил, — сказал Хоган, — Но не теперь. Я думаю, что он прибыл к Крэддоку из Уайтхолла.»

«Конногвардеец?»

«Не думаю», — сказал Хоган.

Конная гвардия была штабом армии, но простодушный Хоган считал, что Кристофер являлся частью чего-то гораздо более тёмного и зловещего. «Мир — замысловатое место, Ричард, — объяснил он, — а Министерство иностранных дел полагает, что мы, солдаты — тупоголовые болваны, поэтому они посылают своих людей, чтобы подчищать наше дерьмо. И, конечно, чтобы вынюхивать». Казалось, именно этим подполковник Кристофер и занимался. «Он говорит, что он составляет карту намерений, — размышлял Хоган, — И я думаю, он послан, чтобы определить, стоят ли наши интересы в Португалии того, чтобы их защищать, и будут ли португальцы воевать вместе с нами. И когда он решит, что узнал достаточно, он сначала пошлёт отчёт в Министерство иностранных дел, а потом доложит Крэддоку».

«Конечно, нужно защищать Португалию», — заявил тогда Шарп.

«Нужно ли? Присмотритесь, Ричард, и вы увидите, что португальского государства более нет». В мрачных словах Хогана была грустная правда. Португальская королевская семья сбежала в Бразилию, оставив государство без власти, и после их отъезда в Лиссабоне начались беспорядки. Значительная часть португальской аристократии в настоящее время была гораздо более заинтересована в защите от буйства черни, чем в защите своей страны от французов. Множество офицеров португальской армии перешло на сторону французов и присоединились к так называемому Португальскому Легиону, а те, что пока не дезертировали, были неопытны; португальские солдаты представляли собой неорганизованную и вооружённую устаревшим оружием (если это можно было считать оружием) толпу. Кое-где, как в Опорто, власть перешла в руки повстанцев, вооружённых пиками, копьями, топорами и мотыгами. Прежде, чем французы подошли к городу, повстанцы уничтожили половину местного дворянства и вынудили другую половину сбежать или держать оборону в своих усадьбах, хотя англичан они пока не трогали.

Таким образом, Португалия была на грани краха, но Шарп также не мог не заметить, как простые люди ненавидели французов, как португальские солдаты старались не показать охватившей их паники, проходя мимо ворот Красивого Дома. Опорто, конечно, потерян, но за Португалию было пролито много крови. Впрочем, сейчас, глядя на множество солдат, отступающих вслед за шестифунтовой пушкой к реке, это было трудно себе представить.

Подполковник Кристофер посмотрел на отступающих португальцев, затем перевёл взгляд на Шарпа.

— О чем же, интересно, думал капитан Хоган? Каким образом вы можете быть мне полезны? — риторически вопросил он и продолжил, — Ваше присутствие только замедлит моё продвижение. Хоган, конечно, хотел оказать любезность, но во всём этом весьма мало здравого смысла. Вы можете вернуться к нему, Шарп, и передать, что я не нуждаюсь в помощи, чтобы спасти эту проклятую дурочку.

Подполковник должен был возвысить голос, потому что канонада и треск выстрелов звучали всё громче.

— Он дал мне приказ, сэр, — сказал Шарп упрямо.

— А я даю Вам другой, — Кристофер говорил снисходительным тоном, словно с несмышлёным ребёнком.

Он пристроил блокнот на широкой луке седла и достал карандаш. В этот момент ядро попало в цветущие деревья, и в воздух поднялось облако лепестков.

— Французы воюют с вишнями, — небрежно заметил Кристофер.

— С Иудой, — ответил Шарп.

Кристофер посмотрел на него взглядом, полным оскорблённого недоумения:

— Что вы имеете ввиду?

— Это дерево Иуды, — пояснил Шарп.

Кристофер все еще выглядел оскорбленным, тогда вмешался сержант Харпер:

— Это не вишня, сэр. Это — Иудино дерево. На таком же повесился Искариот, после того, как предал нашего Господа.

Кристофер всё ещё с подозрением смотрел на Шарпа, затем, казалось, поверил, что его не хотели никоим образом оскорбить.

— Значит, говорите, это не вишня? — сказав это, он лизнул грифель карандаша. — «Приказываю вам, — диктовал он вслух и одновременно писал. — «вернуться на южный берег реки немедленно»… Повторяю — немедленно, Шарп, немедленно! — «и присоединиться к капитану инженерных войск Хогану. Подпись: подполковник Джеймс Кристофер, утро среды 29 марта в году от Рождества Христова 1809-м».

Он подписался с затейливым росчерком, вырвал страницу из блокнота, свернул пополам и вручил Шарпу.

— Я всегда считал, что тридцать серебренников — необычайно дёшевая цена за самое известное предательство в истории. Иуда, вероятно, повесился от досады, что продешевил. Теперь ступайте, — заявил он величественно, — «и не останавливайтесь, пока не исполните миссию».

Видя замешательство Шарпа, он пояснил, направляя лошадь к воротам:

— Это «Макбет», лейтенант, трагедия Шекспира. И я действительно прошу вас поспешить, так как враг может оказаться здесь буквально в следующую минуту.

В этом, по крайней мере, он был прав. Клубы пыли и дыма поднимались там, где на севере располагался центр оборонительных рубежей Опорто. Там португальцы сопротивлялись наиболее ожесточённо, но огонь французской артиллерии разрушил укрепления, и они были взяты штурмом. Большинство защитников города отступило. Шарп видел, как Кристофер со слугой пробились через толпу беженцев и свернули на улицу, которая вела на восток. Кристофер не отступал вместе со всеми, на юг, он собирался отыскать пропавшую девчонку Сэвидж, и ему необходимо было выбраться из города прежде, чем в него войдут французы.

— Хорошо, парни, — приказал Шарп, — Начинается штурм. Сержант! Немедленно вниз, к мосту!

Ворчание Вильямсона о том, что «вот, пожалуйста, дождались», Шарп предпочёл пропустить мимо ушей. Он вообще предпочитал игнорировать комментарии Вильямсона, надеясь, что парень одумается без его вмешательства, но понимал, что чем дольше всё это тянется, тем более жёсткие меры придётся в конце концов принять. Шарп надеялся, что Вильямсон это тоже понимает.

— В две шеренги! — кричал Харпер. — Не растягиваться!

Пушечное ядро пролетело над их головами, когда они выбежали за ворота на круто уходящую вниз дорогу к Дору. Дорога была забита беженцами — гражданскими и военными — которые торопились попасть на южный берег, хотя Шарп считал, что французы форсируют реку завтра или послезавтра, поэтому найти там спасение было весьма проблематично. Португальская армия отступала к Коимбре, а может и к Лиссабону, где располагалась шестнадцатитысячная британская армия под командованием Крэддока, которую кое-кто из лондонских политиков собирался отозвать домой. «Как можно противостоять, — вопрошали они, — с таким малым контингентом британских войск против мощной французской армии? Маршал Сульт вступил в Португалию, ещё два французских соединения — на востоке, в Испании». Воевать или бежать? Никто не знал, как поступят англичане, но Шарп слышал, что сэра Артура Уэлсли должны снова послать в Португалию, чтобы он принял командование у Крэддока, а это означало, что англичане намерены воевать. Шарп надеялся, что слухи в этот раз правдивы. Он воевал в Индии под командованием сэра Артура, был с ним в Копенгагене, потом при Ролика и Вимейро, и Шарп считал, что в мире нет лучшего военачальника.

Шарп был уже на полпути к подножью холма. Скатанная шинель, ранец, винтовка, патронташ и кавалерийский палаш в ножнах подпрыгивали и гремели во время бега. Немногие офицеры вооружались винтовками, но Шарп когда-то служил рядовым, и ему было не по себе без тяжёлой винтовки на заплечном ремне. Харпер поскользнулся на мостовой, но недавно подбитые гвоздями подошвы башмаков помогли ему удержаться на ногах. Между домами уже виднелась река. В этом месте, вблизи от устья, Дору была столь же широка как Темза в Лондоне, но, в отличие от Лондона, река здесь бежала между гор. Город Опорто, где находился Красивый Дом, принадлежавший много лет занимающемуся бизнесом в Португалии семейству Сэвидж, располагался на крутом северном берегу, в то время как Вилла Нова де Гайя был на южном, и именно в там жила большая часть британских подданных: Крофты, Тэйлор-Флэдгэйты, Бёрмейстры, Смит-Вудхаузы и Голды. Экспорт вина до войны приносил португальской казне чрезвычайную выгоду. Теперь же на вершине холма в Вилла Нова, на террасе женского монастыря, расположилась дюжина португальских пушек. Французские орудия с северного берега били по ним, круша каменные плиты террасы. Ядра свистели над головой стрелков, канонада гулко гремела, как недавняя ночная гроза. Пороховой дым и густые тучи пыли от разрушенных зданий висели в воздухе, бросая тень на белые стены монастыря. Харпер снова поскользнулся и на этот раз упал.

— Чёртовы ботинки, — выругался он, поднимая выпавшую из рук винтовку.

Стрелки увязли в плотной толпе беженцев.

— Иисусе, — Пендлтон, самый юный из стрелков, первым увидел то, что творилось на реке, и выпучил глаза от удивления.

Когда на рассвете вместе с капитаном Хоганом Шарп и его люди переходили узкий понтонный мост, направляясь в Опорто, на нём было пустынно, теперь же его по нему медленно, очень медленно двигались тысячи людей и стада домашнего скота, а некоторые силой прокладывали себе дорогу в противоположном направлении, на север.

— Как, черт возьми, мы прорвёмся, сэр? — спросил Пендлтон.

Шарп не знал, что ответить.

— Продолжайте движение! — скомандовал он и направил своих людей в переулок, который круто спускался к реке.

Перед ними, цокая копытцами по камням мостовой, бежала коза с оборванной верёвкой на шее. Пьяный португальский солдат лежал у стены с ещё полным бурдюком на груди, рядом валялся мушкет. Шарп, чтобы его стрелкам не пришла в голову та же соблазнительная мысль, спихнул бурдюк на булыжники и со всей силы наступил на него, разрывая кожу. Возле реки улицы стали более узкими, среди теснящихся многоэтажных домов попадались мастерские и склады. Здесь толпа беженцев стала гуще. Каретный мастер забивал дверь досками, — предосторожность, которая только раззадорит французов, и они непременно разорят его дом и разгромят всё, что не смогут унести. Выкрашенный красной краской ставень бился на ветру о стену. Брошенное бельё полоскалось на верёвках, натянутых над головами между домов. Пушечное ядро пробило крышу, разбрасывая вокруг осколки черепицы. Собака с рассечённой черепком до кости лапой хромала под гору и тихонько скулила. Женщина вопила, зовя потерявшегося ребенка. Вереница маленьких сирот, одетых в одинаковые домотканые крестьянские рубашонки, кричала от ужаса, а две монахини пытались расчистить для них проход в толпе. Священник бежал от церкви с массивным серебряным крестом на одном плече и грудой вышитых одеяний на другом. Через четыре дня ведь Пасха, вспомнил Шарп.

— Действуйте прикладами, — кричал Харпер, призывая стрелков пробиваться сквозь толпу, которая заблокировала узкие арочные ворота, ведущие на набережную.

Телега, загруженная мебелью, перевернулась, и Шарп приказал оттащить хлам в сторону, расчищая дорогу. Спинет, а может быть, клавесин, покрытый тонкой инкрустацией, был разбит в щепки и превратился в кучу мусора. Кое-кто из стрелков, сдерживая винтовками толпу, расчищал дорогу к мосту для сирот. Рухнула груда корзин, и множество живых угрей заскользили, как змеи, по булыжной мостовой. Французы уже развернули пушки на вершине холма и были готовы бить прямой наводкой через реку по португальской батарее, расположившейся на террасе женского монастыря.

Хэгмэн предупреждающе крикнул, указывая на трёх солдат в синих мундирах, выскочивших из переулка, и дюжина винтовок угрожающе вскинулась, но Шарп вовремя заметил высокие плюмажи и заорал, призывая своих людей опустить оружие:

— Это португальцы!

Он приказал вынуть кремни, чтобы не допустить случайного выстрела в толпе. Пьяная шлюха, крутившаяся в дверях таверны, попыталась обнять одного из португальских солдат, но он оттолкнул её. Это привлекло внимание Шарпа, и он успел заметить, что двое его людей, Вильямсон и Тэррант, исчезли за дверями таверны. «Чёртов Вильямсон!» — подумал он, и, приказав Харперу двигаться дальше, последовал за этими двумя в таверну. Тэррант обернулся, собираясь дать отпор, но слишком медленно, и Шарп ударил его под-дых, врезал своей головой ему в лоб, попал кулаком Вильямсону в горло и еще раз добавил Тэрранту по физиономии, после чего вытолкнул обоих на улицу. Он не сказал ни слова и не собирался с ними разговаривать, провожая пинками к воротам.

За воротами толпа беженцев была ещё плотнее, потому что у пристани находились около тридцати британских торговых судов, пойманных в ловушку упрямым западным ветром. Моряки ждали до последнего момента перемены ветра, и теперь должны были спасаться. Те, кому повезло, гребли на шлюпках на другой берег Дору, неудачники влились в хаотическое столпотворение, пробиваясь к мосту.

— Идём здесь! — Шарп провел своих людей по галерее вдоль складов, пробиваясь сбоку от толпы, в надежде подобраться к мосту.

Высоко в небе грохотали пушечные ядра. Португальскую батарею заволокло пороховым дымом, с каждой минутой всё более плотным, его пронзали огненные отблески в момент выстрелов. Язык чёрного дыма вытянулся вдоль зажатой холмами реки, и ядра с нарастающим грохотом неслись вверху навстречу французам.

Взобравшись на груду пустых корзин из-под рыбы, Шарп смог увидеть мост и прикинуть, сколько его людям потребуется времени, чтобы благополучно пересечь реку. Он понимал, что времени осталось совсем немного. Все больше португальских солдат отступало к реке по круто уходящим вниз улицам, и французы не могли далеко отстать от них. Шарп слышал уже близкий треск выстрелов как аккомпанемент грому артиллерийских орудий. Он разглядел карету миссис Сэвидж, но не на мосту: она пересекала реку на громоздкой виной барже и уже приближалась к южному берегу. Ещё несколько барж пересекали реку, но их вооружённые команды взяли на борт лишь тех, кто смог за это заплатить. Шарп понимал, что мог бы силой прорваться на одну из лодок, но для этого нужно было пробиться через толпу женщин и детей к причалу.

Мост был более предпочтительным путём к отступлению. Он представлял собой дощатый настил, положенный поверх восемнадцати больших винных барж, поставленных на якорь против течения реки и приливных волн, докатывающихся сюда со стороны океана. Сейчас мост был заполнен толпой испуганных беженцев, совершенно обезумевших, когда французские ядра начали падать в реку, поднимая столбы брызг. Шарп обернулся, чтобы посмотреть на северный склон, и увидел зелёные мундиры французской конницы, появившейся ниже облака порохового дыма, окутавшего вершину холма, а вражеская пехота уже спускалась вниз по дороге.

— Боже, храни Ирландию, — выдохнул за его спиной Патрик Харпер, и Шарп, зная, что сержант-ирландец произносил эту короткую молитву, только когда обстоятельства становились совсем уж безнадёжными, оглянулся назад, на реку, чтобы увидеть, что же произошло.

И понял, что теперь им никогда не перейти реку по мосту. Никому теперь это не под силу — после того, что случилось.

— Сладчайший Иисусе, — прошептал Шарп еле слышно, — Сладчайший Иисусе…

На полпути через реку, по центру русла в понтоне португальские инженеры смонтировали разводной мост так, чтобы винные баржи и небольшие суда могли пройти вверх по течению. Разводной мост, построенный из дубовых брёвен с настилом из дубовых же досок, располагался в широком промежутке между понтонами и поднимался при необходимости на канатах через шкивы на мощных столбах, закреплённых с помощью железных распорок. Учитывая тяжесть механизма и самого разводного моста, инженеры установили правило, что этот участок во избежание перегрузки мог пересекать только один фургон, воз или воинское соединение, но теперь понтон был так переполнен беженцами, что просел под их весом как раз посередине. Баржи, составляющие понтон, как и все суда, давали течь; полагалось регулярно откачивать воду из трюмов, но команда, которая была обязана это выполнять, бежала вместе со всеми на южный берег. Трюмы барж постепенно заполнялись, мост оседал; две центральные баржи, соединённые разводным мостом, уже полностью скрылись под водой, и быстрое течение начало ломать настил. Люди на понтоне закричали, некоторые остановились, другие ринулись вперёд. Середина моста медленно погружалась в серую воду, напиравшая с берега толпа выталкивала беженцев на мост, который оседал всё глубже.

— Иисусе, — пробормотал Шарп.

Он видел, как несчастных начало смывать с моста, он слышал их вопли.

— Боже, храни Ирландию, — повторил Харпер и перекрестился.

В центре под воду ушла уже сотня футов настила, разводной мост с толпящимися на нём людьми вдруг исчез в круговороте пенящейся воды, словно срезанный бурным течением. Несколько понтонов вздыбились, перевернулись и исчезли в бурунах, и мост через Дору исчез, но люди на северном берегу, не подозревая об этом, продолжали двигаться вперед, выталкивая несчастных туда, где среди обломков моста кипела белая пена. Крики толпы становились всё громче, и это только увеличило панику, так что люди ещё отчаяннее стали прорываться вперёд, к провалу, где несчастные тонули или пытались удержаться на воде, увлекаемые течением. Пороховой дым, принесённый предательским порывом ветра, скрыл от глаз ужасную картину. Чайки кричали и кружились в воздухе. Португальская армия пыталась сдержать французов на улицах города, но это было бессмысленно. Французы превосходили их числом, заняли господствующую высоту и прибывали с каждой минутой. Беженцы на мосту кричали, как грешники в день Страшного Суда, пушки грохотали, на улицах города трещали мушкетные выстрелы и пламя пожаров, вызванных огнём артиллерии, эхо отражало от стен звон копыт по мостовым…

— Те малютки, — сказал Харпер, — Господь поможет им…

Сирот в серовато-коричневых рубашонках столкнули в реку.

— Надо добраться до проклятых лодок!

Но экипажи барж уже гребли к южному берегу, и не было никаких лодок, чтобы спасти утопающих, только смерть и ужас в холодной серой реке, череда маленьких голов, влекомых вниз по течению бурными волнами, — и Шарп ничем не мог им помочь. Он не мог добраться до моста, а выкрикиваемые им предупреждения на английском никто не понимал. Пули уже свистели над рекой и некоторые попадали в людей на мосту.

— Что, черт возьми, нам делать? — спросил Харпер.

— Ничего, — ответил резко Шарп, — Выбираться отсюда.

Он отвернулся от обречённых на смерть людей и приказал своим стрелкам двигаться вдоль причала на восток. Многие решили поступить так же в надежде, что французы ещё не захватили центр города. Перестрелка на улицах не прекращалась, а португальские пушки стреляли теперь из-за реки по городским кварталам, захваченным французами, и орудийная канонада заглушалась грохотом рушащихся кирпичей и черепичной кровли.

Шарп остановился у края причала, упиравшегося в высокую стену, чтобы удостовериться, что никто из его людей не отстал, и оглянулся на мост. Множество людей наприравшей сзади толпой было сброшено с остатков моста в зияющий провал, который наполнился телами, пенные буруны захлёстывали их с головой. Одетый в синий мундир португальский солдат шёл по головам несчастных к барже, к которой когда-то крепился разводной мост. Другие следовали за ним, прыгая по утопленникам: тем, кто ещё цеплялся за жизнь и мертвецам. На таком расстоянии крики уже не были слышны.

— Что произошло? — спросил Додд, самый скромный в команде.

— Господь избрал для нас иной путь, — ответил Шарп и повернулся к Харперу, — Все здесь?

— Все на месте, сэр, — доложил Харпер.

У верзилы ирландца слёзы стояли в глазах.

— Бедные малютки, — прошептал он дрожащим голосом.

— Мы ничего не могли сделать, — сквозь зубы бросил Шарп, и хотя это было правдой, он не почувствовал никакого облегчения. — Вильямсон и Тэррант провинились.

— Снова?

— Снова, — ответил Шарп и подумал, насколько глупы могут быть люди, предпочитающие скорее напиться и попасть в плен к французам, чем бежать из захваченного врагом города. — Теперь уходим отсюда!

Он последовал за бегущими горожанами, которые сворачивали в проход, прорезавший древнюю городскую стену, построенную в те времена, когда сражались в латах с мечами и арбалетами. Против современного оружия замшелые камни не устояли бы и двух минут, и горожане пробили в старинных, но ставших бесполезными укреплениях, широкие проходы. Через один из таких проходов, миновав канаву — всё, что осталось от крепостного рва — Шарп вывел своих людей в раскинувшийся за стенами новый город.

— Всадники, сэр, на холме! — предупредил Хэгмэн.

Шарп посмотрел налево и увидел отряд французской конницы, направленный, чтобы окружить отступающих. Это были драгуны, полсотни или даже больше, вооружённые палашами и короткими карабинами. Их медные шлемы были скрыты под чехлами, чтобы отполированный металл не блестел на солнце.

— Продолжайте бежать! — закричал Шарп.

Драгуны либо не заметили стрелков, либо не собирались вступать с ними в бой; они направлялись к расположенному у дороги на склоне холма большому белому зданию под черепичной крышей, возможно, школе или больнице. Широкая дорога шла от холма на север, и там были драгуны, ещё одна, поуже — на юг, между холмом и рекой. Шарп свернул туда, надеясь добраться до берега Дору, но драгуны, наконец, заметили их и, развернув лошадей, перерезали путь вдоль реки. К ним уже спешило на помощь подкрепление — французская пехота. Проклятье! Шарп оглянулся и увидел, что ещё больше французов преследует их от пролома в городских стенах. Он, скорее всего, оторвался бы от пехоты, но перед ним был драгуны, и нужно было вначале преодолеть это препятствие, а потом занять оборону на дороге.

Людям, спасающимся из города, некуда было деваться. Некоторые карабкались в гору, к тому большому белому зданию, другие, в отчаянии, возвращались назад. Артиллерия продолжала свой поединок над рекой; французские пушки отвечали португальской батарее, от залпов которой в нижнем городе возникло много пожаров, так как ядра разбивали печи и очаги. Темный дым от горящих зданий смешивался с сероватым пороховым и застилал сплошной пеленой берег реки, где утонули дети. Ричард Шарп попался в капкан.

Подполковник Джеймс Кристофер на самом деле подполковником не был, хотя когда-то был приписан капитаном к Линкольнширскому полку и все еще в нём числился. При крещении ему дали имя Джеймс Август Mередит Кристофер, а в школе его звали Джем. Его отец был врачом в маленьком городишке Сэксилби, но этот факт Джеймс Кристофер не признавал, предпочитая упоминать, что его мать была троюродной сестрой графа Рошфорда, и именно благодаря влиянию Рошфорда Кристофер из Кембриджского университета попал в Министерство иностранных дел, где его знание языков, впитанная с молоком матери учтивость и сообразительность гарантировали успешную карьеру. Вышестоящие начальники очень скоро уверились, что он исполнителен и надёжен. Он считался представительным и перспективным молодым сотрудником, высказывающим здравые и толковые суждения, хотя на самом деле это всего лишь означало, что он во всём разделял точку зрения своих начальников. Благодаря сложившемуся о нём мнению он и получил нынешнее назначение, совершенно секретное, о подробностях которого было известно лишь Министерству. Задача Джеймса Кристофера состояла в том, чтобы доложить правительству, благоразумно ли в дальнейшем сохранять контингент британских войск в Португалии.

Окончательное решение, конечно, принимал бы не Джеймс Кристофер. Он был своим человеком в Министерстве иностранных дел, но остаться или уйти будет решать премьер-министр, хотя рекомендации Кристофера могли оказать влияние на исход дела. Армия, конечно, хотела остаться, потому что война давала шанс продвижения по службе, и Секретарь министерства хотел, чтобы войска остались, потому что терпеть не мог французов, но кое-кто в Уайтхолле имел более реалистичные взгляды на происходящее, и Джеймс Кристофер был послан, чтобы прощупать обстановку в Португалии. Либералы, оппозиция нынешнему правительству, опасались повторения разгрома, следствием которого стала Ла-Корунья. Лучше, утверждали они, ныне признать реальность того, что происходит, и искать с французами взаимопонимания, и либералы имели достаточно влияния в Министерстве иностранных дел, чтобы направить Джеймса Кристофера в Португалию. Армейским не сообщили об истинном содержании его поручения, но присвоили внеочередной чин подполковника и назначили помощником генерала Крэддока. Кристофер использовал систему армейской связи и разведки, чтобы пересылать отчёты в английское посольство в Лиссабоне, откуда они нераспечатанными направлялись прямо в Лондон. Премьер-министр нуждался в достоверной информации о происходящем, и предполагалось, что Джеймс Кристофер эту информацию предоставлял, хотя в последнее время многие факты были им сфабрикованы. Он разглядел в военной грязи дорогу к светлому, обеспеченному будущему.

Не сомневаясь, он выехал из Опорто на расстоянии пушечного выстрела от французов. Несколько мушкетных выстрелов заставили его двигаться быстрее, но у него и его слуги были прекрасные ирландские лошади, и они быстро оторвались от преследователей, которые особенно не упорствовали в своём намерении их догнать. Они направились к холмам, проскакали вдоль виноградников и углубились в лес, где среди дубов и сосен остановились, чтобы дать отдых лошадям.

Кристофер пристально посмотрел назад, на запад. Солнце высушило дороги после ночного ливня, и облако пыли на горизонте отмечало продвижение французских обозов к недавно захваченному Опорто. Над городом, скрытом за холмами, поднимался высокий столб чёрного дыма от горящих зданий и непрерывно стреляющих орудий, залпы которых, даже приглушённые расстоянием, были подобны непрерывным громовым раскатам. Французы не потрудились преследовать Кристофера настолько далеко от города. Бригада землекопов углубляла канаву и не обращала внимания на беженцев, двигающихся по дороге, словно война их не касалась. Британских стрелков среди беженцев Кристофер не заметил и даже удивился бы, встреть он их так далеко от города. Несомненно, они были уже или убиты, или взяты в плен. О чём только Хоган думал, приказывая Шарпу сопровождать его? Неужели проницательный ирландец что-то заподозрил? Но как Хоган мог узнать? Кристофер размышлял об этом недолго и пришёл к выводу, что Хоган не знал о его делах, а просто пытался оказать услугу.

— Сегодня французам повезло, — заметил Кристофер, обращаясь к своему португальскому слуге, молодому человеку худым, серьёзным лицом и высокими залысинами.

— Сатана когда-нибудь возьмёт их, сеньор, — ответил слуга.

— Временами людям приходится помогать Сатане делать его дело, — сказал Кристофер.

Он вынул из кармана маленькую подзорную трубу и посмотрел на далёкие холмы.

— В следующие несколько дней, вам придётся увидеть вещи, которые покажутся вам странными, — сказал он, все еще пристально глядя через линзы.

— Как скажете, сеньор, — согласился слуга.

— Есть многое, Гораций, что и не снилось вашим мудрецам…

— Как скажете, сеньор, — повторил слуга, размышляя, почему английский офицер назвал его Горацио, когда его на самом деле звали Луис, но решил, что лучше будет не спорить.

Луис работал в Лиссабоне парикмахером, иногда обслуживал сотрудников британского посольства, и они рекомендовали его Кристоферу как надёжного слугу. Кристофер платил хорошие деньги, настоящим золотом, английским, и даже если англичане были безумцами и неправильно понимали смысл слов, всё равно они чеканили лучшую в мире монету, а это значило, что полковник Кристофер мог называть Луиса как ему угодно, пока платил ему тяжёлыми гинеями с изображением Святого Георгия, поражающего дракона.

Кристофер искал хоть какие-нибудь признаки погони, но его подзорная труба была маломощной, со старыми, поцарапанными линзами, и с ней он видел немногим больше, чем невооружённым глазом. Он всегда хотел купить себе получше, но не имел возможности. Подполковник сложил трубу, убрал её в седельную сумку и, достав свежую зубочистку, привычно зажал в зубах.

— Вперед, — сказал он резко и повёл слугу лесной тропой через холм и вниз, к большому сельскому дому. Было ясно, что Кристофер знал маршрут хорошо, потому что без колебаний выбирал дорогу и без опаски осадил лошадь у ворот фермы.

— Конюшня в той стороне, — указал он Луису на сводчатую галерею, — Синяя дверь ведёт в кухню, обитатели предупреждены о нашем появлении и ожидают нас. Мы проведем ночь здесь.

— Не в Вила Реаль де Зедес? — переспросил Луис, — Я слышал, что вы обещали искать мисс Сэвидж?

— Ваши успехи в освоении английского языка просто блестящи, раз вы уже способны подслушивать, — ответил Кристофер недовольно, — Завтра, Луис, завтра мы будем искать мисс Сэвидж.

Кристофер легко спешился и бросил поводья Луису:

— Расседлайте лошадей, найдите мне чего-нибудь перекусить и принесите в мою комнату. Кто-нибудь из слуг скажет вам, где я расположился.

Луис поводил лошадей по двору, пока они не остыли от бега, расседлал, напоил и накормил. Потом зашёл в кухню, где кухарка и две служанки не выказали никакого удивления по поводу его появления. Луис не раз бывал в разных домах, где его хозяина знали, но здесь оказался впервые. Он чувствовал бы себя более уверенно, если бы Кристофер отступил за реку, но ферма была надёжно укрыта в холмах, и, возможно, французы не доберутся сюда. Слуги объяснили Луису, что этот дом принадлежал некоему лиссабонскому купцу, который приказал им выполнять все пожелания полковника Кристофера.

— Он часто здесь бывает? — спросил Луис.

— Он здесь бывает с женщиной, — захихикала кухарка.

Это объясняло, почему Луис не бывал здесь раньше, и он подумал, кто же была эта женщина.

— Он просил поесть, — сказал Луис, — А что за женщина?

— Симпатичная вдова, — сказала кухарка и вздохнула, — Но вот уже месяц как мы её не видели. Он обещал на ней жениться.

У неё на плите стояла кастрюля с горячим куриным супом, и кухарка наполнила миску, нарезала холодную баранину и собрала на поднос вместе с графином красного вина и свежевыпеченным хлебом.

— Передайте подполковнику, что к приезду его гостя всё будет готово.

— Гостя? — смущенно переспросил Луис.

— Гостя к обеду, так он сказал. Теперь торопись, а то суп остынет. Вверх по лестнице и направо.

Луис понес поднос наверх. Это был прекрасный дом, крепкий и богатый, со старинными картинами на стенах. Дверь в комнату подполковника была приоткрыта. Кристофер, должно быть, услышал его шаги, потому что приказал входить без стука.

— Поставьте у окна, — распорядился он.

Кристофер переоделся, и теперь вместо формы английского офицера он был в плотно облегавших его лазурных кавалерийских брюках, подбитых чёрной кожей и расшитых шнуром по бокам снизу и до пояса. Новый мундир подполковника был в тон к брюкам и щедро украшен серебряным галуном вокруг высокого, жёсткого красного воротника. На левом плече красовался кавалерийский ментик, подбитый мехом, а на столе лежали длинная сабля и высокий черный кивер с серебряной кокардой, на которой красовался французский триколор.

— Я же сказал, что Вы будете удивлены, — заметил Кристофер Луису, который, действительно, смотрел на хозяина, разинув рот.

Луис, наконец, обрел дар речи.

— Вы…,- он колебался, не зная, что и сказать.

— Я — английский офицер, Луис, и вы это хорошо знаете, но на мне форма французского гусара. Ах! Куриный суп, он мне так нравится. Крестьянская пища, но очень вкусно.

Он прошёл к столу и, скривившись, потому что его бриджи были очень тесными, сел на стул.

— Мы ждём сегодня к обеду гостя.

Так мне сказали, — ответил Луис холодно.

— Вы будете прислуживать за столом и не покажете смущения тем, что мой гость — французский офицер.

— Француз? — переспросил Луис с отвращением.

— Француз, — подтвердил Кристофер, — И не один, а в сопровождении эскорта. Вероятно, большого эскорта, и они все могут посчитать подозрительным, что их офицер встречается с англичанином. Вот почему я надел это.

Он выразительным жестом указал на своё одеяние и улыбнулся Луису:

— Война — как шахматы. Есть два игрока, один выигрывает, другой — проигрывает.

— Франция не должна выиграть, — резко сказал Луис.

— В шахматах есть чёрные и белые фигуры, — продолжил Кристофер, не обращая внимания на протест слуги. — Все они повинуются общим правилам. Но кто придумал эти правила, Луис? Именно он всем управляет. Не игроки, конечно, и не фигуры, а человек, который придумывает правила.

— Франция не должна победить, — повторил Луис, — Я — хороший португалец!

Кристофер вздохнул и решил объяснить попроще для своего глупого слуги:

— Вы хотите избавить Португалию от французов?

— Конечно!

— Тогда сегодня днём вы подадите мне обед, учтиво оставите свои мысли при себе и будете доверять мне.

Потому что Кристофер видел истину и собирался переписать правила по-своему.

Шарп смотрел вперед, туда, где драгуны четырьмя лодками перегородили дорогу, соорудив баррикаду. Обойти её было невозможно: дорога шла между двух домов, справа — река, слева — крутой склон холма, по которому спускалась французская пехота, позади французов было ещё больше, и единственный выход из капкана проходил прямо через баррикаду.

— Что делать, сэр? — спросил Харпер.

Шарп выругался.

— Плохо, да? — Харпер вскинул винтовку, — Мы можем снять нескольких ребят с баррикады.

— Можем, — согласился Шарп, но это лишь разозлит французов, а не заставит отступить.

Он мог прорваться, он был уверен в этом, потому что его люди хорошо стреляли, а баррикада была так себе, но Шарп понимал, что потеряет при этом половину своих людей, а остальные ещё должны были спастись от преследования желающих отомстить кавалеристов. Он мог бороться, он мог даже победить, но он мог не выжить. Была только одна возможность, но Шарп не хотел признаться в этом. Он никогда не сдавался. Даже думать об этом было противно.

— Примкнуть штыки, — крикнул он.

Его люди удивились, но послушались. Вынув из ножен длинные штыки, они надели их на дула винтовок. Шарп достал свой тяжёлый кавалерийский палаш — целый ярд острой стали.

— Хорошо, парни. В четыре шеренги!

— Сэр? — Харпер бестолково уставился на него.

— Вы слышали меня, сержант! В четыре шеренги! Быстро!

Сержант выкрикнул приказ строиться. Французская пехота, подходящая со стороны города, была всего лишь в ста шагах сзади. Слишком далеко для прицельного выстрела из мушкета, хотя один француз попытал счастья, и выпущенная им пуля впилась в белёную стену дома у дороги. Звук выстрела разозлил Шарпа.

— Сейчас! — резко крикнул он, — Вперёд!

Они понеслись вниз по дороге к недавно воздвигнутой баррикаде, до которой было двести шагов. Серые воды Дору текли справа от них, а слева — поле, усеянное остатками прошлогодних стогов сена, маленькими и растрёпанными, словно ведьмины шляпы. Хромая корова со сломанным рогом смотрела на них. Некоторые беженцы, отчаявшиеся преодолеть импровизированный контрольно-пропускной пункт драгунов, остановились на поле и ждали, как решится их судьба.

— Сэр? — Харперу удалось догнать Шарпа, который опережал своих людей на добрую дюжину шагов.

— Сержант?

Он всегда говорил «сержант», отметил Харпер, когда дела шли плохо, и никогда в этих случаях не называл его «Патрик» или «Пат».

— Что мы делаем, сэр?

— Мы штурмуем баррикаду, сержант.

— Они выпустят нам кишки, извините за это выражение, сэр. Чёртовы педерасты распотрошат нас.

— Знаю, — пробормотал Шарп, — И ты это знаешь. А знают ли это они?

Харпер видел, что драгуны целятся в них, уперев карабины в кили перевёрнутых лодок. Карабин, как мушкет, в отличие от винтовки, был гладкоствольным и не отличался точностью попадания. Это означало, что драгуны будут выжидать до последнего момента, чтобы произвести залп, и этот залп будет убийственным для одетых в зелёные куртки врагов на узком пространстве дороги перед баррикадой.

— Я думаю, они знают, сэр…

Шарп в душе согласился, хоть и не произнёс этого вслух. Он приказал примкнуть штыки, потому что со штыками винтовки смотрелись более угрожающе, чем без них, но драгун, казалось, стальные лезвия ничуть не испугали. Они построились так, чтобы в залпе был задействован каждый карабин, и Шарп понимал, что придётся сдаться, но не хотел сдаваться просто так, до выстрелов. Он побежал быстрее, надеясь, что хоть кто-нибудь выстрелит раньше общей команды, и это было бы для Шарпа поводом остановиться, бросить наземь палаш и спасти жизнь своим людям. Крайне опасный для него план, но единственно возможный, если только Бог не сотворит чудо.

— Сэр! — Харпер изо всех сил пытался не отставать от Шарпа. — Они убьют вас!

— Назад, сержант, — рявкнул Шарп, — Это приказ.

Он хотел, чтобы драгуны стреляли в него, а не в его людей.

— Они же, чёрт возьми, вас прикончат!

— А может, струсят и убегут, — бросил Шарп через плечо.

— Боже, храни Ирландию, — пробормотал, задыхаясь, Харпер. — С какой стати?

— Потому что Бог носит зелёную куртку, — прорычал Шарп, — А ты как думал?

И в этот момент французы, действительно, сбежали.

Глава 2

Шарп всегда был удачлив. Возможно, не по-крупному: конечно, не было удачей то, что его родила шлюха в Кошачьем переулке, которая умерла, не успев оделить сына материнской нежностью и любовью, не была удачей его жизнь в лондонском приюте, в мрачных стенах которого ни капли не заботились о детях. Но в малом, в те моменты, когда успех от провала отделяет расстояние в калибр мушкетной пули — в этом он был удачлив. Эта удача вывела его к туннелю, где султан Типу попался в ловушку, эта удача оторвала голову ординарцу при Ассайе и дала Ричарду Шарпу шанс сопровождать сэра Артура Уэлсли, когда его лошадь была убита ударом пики, и сэр Артур упал наземь в толпе врагов. Вот такая удача, зачастую весьма сомнительного свойства, — но даже Шарп не поверил в неё, когда увидел, что драгуны удирают прочь от баррикады. Может, он уже мёртв? Или это сон? Но он слышал за спиной победный рёв своих людей и понимал, что это — наяву. Враг, действительно, бежал, и Шарп остался жив, и его люди не будут отправлены во Францию в плен.

Он услышал отрывистые звуки мушкетных выстрелов — и понял, что на драгунов напали с тыла. Плотный пороховой дым висел между домами вдоль дороги, он сползал со стороны сада на склоне холма, на котором возвышалось большое белое здание. Но Шарп был уже перед баррикадой. Он вскочил на лодку, испачкавшись свежей смолой, которой было покрыто её дно. Драгуны не обратили на него внимания, стреляя по окнам, но один зелёномундирник обернулся, увидел Шарпа и выкрикнул предупреждение. Офицер выскочил из дверей дома, стоявшего на берегу реки, и Шарп, спрыгнув с лодки, своим палашом ранил его в плечо и с силой оттолкнул к стене. Драгун, первым заметивший его, выстрелил. Пуля попала в скатанную шинель. Шарп пнул офицера между ног и повернулся к незадачливому стрелку. Тот попятился, бормоча: «Нон, нон…», — и Шарп рубанул его палашом по голове. Хлынула кровь, оглушённый тяжёлым лезвием драгун упал под ноги стрелков, штурмующих низкую баррикаду. Они с криком ринулись врукопашную, не слушая Харпера, который приказывал им дать по драгунам залп.

Выстрелили, наверное, только три винтовки, остальные поберегли заряды и пошли в штыковую на врага, который не мог противостоять нападению и с фронта, и с тыла. Драгунов обстреливали из дома, расположенного в пятидесяти ярдах ниже по дороге, из домов и садов сзади — со всех сторон. Узкий пятачок дороги заволокло пороховым дымом, гремели крики и эхо выстрелов, пахло кровью, и люди Шарпа дрались со свирепостью, поразившей французов. Драгунов учили сражаться саблями в конном бою, и они были не готовы к кровавой пешей рукопашной со стрелками, закалёнными годами драк в тавернах и казармах. Парни в тёмно-зелёных куртках были смертоносны в ближнем бою, и выжившие драгуны отступили к поросшему травой речному берегу, где паслись их лошади, а Шарп приказал своим людям двигаться дальше на восток.

— Пусть уходят, — кричал Шарп, — Брось, брось! — Так на крысиных боях кричали терьеру, который, увлёкшись, продолжал терзать уже мёртвую крысу. — Брось! Не останавливаться!

Французская пехота была уже близко, из Опорто могла подойти и кавалерия, и первым делом следовало убраться как можно дальше от города.

— Сержант!

— Слушаюсь, сэр! — отозвался Харпер, таща вниз по улице прочь от французов стрелка Танга. — Двигайся, Исайя! Шевели конечностями!

— Я убью ублюдка, сержант, я его убью!

— Ублюдок уже сдох! Теперь вперёд!

На улице гремели выстрелы из карабинов. Где-то поблизости, не смолкая, кричала женщина. На заднем дворе одного из домов убегающий драгун споткнулся о груду сплетённых из ивового прута рыбных садков и упал рядом с мёртвым французом, который, умирая, запутался в бельевых верёвках, сорвал их и лежал теперь на груде белья, пятная простыни своей кровью. Гэйтекер прицелился в драгунского офицера, усмирявшего свою испуганную лошадь, но Харпер не дал ему выстрелить:

— Не останавливаться! Вперёд!

Слева от Шарпа мелькнули синие мундиры, он повернулся, поднял палаш и увидел, что это португальцы.

— Это друзья! — крикнул он стрелкам. — Видите, это португальцы!

Португальские солдаты спасли его от позорного плена, устроив засаду французам, и теперь присоединились к отряду Шарпа в отчаянном отступлении на восток.

— Не останавливаться! — кричал Харпер.

Некоторые из стрелков задыхались и замедлили бег, но уцелевшие драгуны открыли по ним сзади стрельбу из карабинов, и это заставило прибавить скорость. Большинство пуль прошло выше, но одна, шальная, врезалась в мостовую рядом с Шарпом и срикошетила в тополь, а другая попала Тэрранту в бедро. Стрелок упал и закричал, Шарп схватил его за воротник и потащил на себе. Река и дорога, вьющаяся вдоль неё, сворачивали влево, на берегу показались деревья и кусты. Этот лесок был слишком близко от города, чтобы обеспечить безопасность, но в нём можно было укрыться на время, чтобы передохнуть.

— К деревьям! — закричал Шарп. — К деревьям!

Тэррант кричал от боли, требуя, чтобы его оставили в покое, за ним по дороге тянулся кровавый след. Шарп затащил его в лесок и только здесь позволил опуститься наземь, а сам выбежал на дорогу, приказывая своим людям развернуться в линию под прикрытием деревьев.

— Пересчитайте их, сержант! — приказал он Харперу.

И стрелки, и португальские пехотинцы — все вместе — начали перезаряжать оружие. Шарп вскинул свою винтовку и выстрелил в кавалериста, который преследовал их, скача вдоль берега реки. Встав на дыбы, лошадь сбросила наездника. Остальные драгуны выхватили сабли, полные решимости отомстить, но французский офицер громкими криками призвал их остановиться. Он догадался, что пытаться с кавалерией штурмовать густой лес, где засела пехота, было равносильно самоубийству. Надо было дождаться подхода французской пехоты и уничтожить врага.

Дэниел Хэгмэн ножницами, которыми стриг Шарпа, разрезал штанину на раненой ноге Тэрранта. Наземь потекла кровь, и Хэгмэн сморщился:

— Считайте, что он потерял сустав, сэр.

— Он не сможет идти?

— Он никогда не сможет ходить сэр, — сказал Хэгмэн.

Тэррант злобно выругался. Для Шарпа он был смутьяном, этот угрюмый парень из Хартфордшира, который никогда не упускал шанса напиться или поскандалить, но трезвым он был хорошим стрелком и не терялся в бою.

— Всё будет хорошо, Нед, — успокоил раненого Хэгмэн. — Останешься жив.

— Понеси меня — попросил Тэррант своего друга, Вильямсона.

— Оставьте его! — резко оборвал Шарп. — Заберите винтовку, боеприпасы и штык.

— Вы не можете вот так бросить его здесь, — воспротивился Вильямсон, не давая Хэгмэну расстегнуть патронную сумку друга.

Шарп схватил Вильямсона за плечо и оттащил подальше.

— Я приказал оставить его!

Ему тоже это не нравилось, но он не позволить замедлить движение отряда, а у французов раненому Тэрранту окажут гораздо больше помощи, чем смог бы любой из людей Шарпа. Стрелок попадёт во французский госпиталь, под присмотр французских докторов, и, если не умрёт от гангрены, то, вероятно, его обменяют на французского военнопленного. Тэрранта отправят домой как калеку, и всё закончится, вероятно, работным домом. Шарп пробрался меж деревьев к Харперу. Пули карабинов свистели в ветвях, клочья листьев сеялись вниз, оставляя просветы, сквозь которые под кроны деревьев заглядывало солнце.

— Никто не отстал? — спросил Шарп у Харпера.

— Нет, сэр. Что с Тэррантом?

— Пуля в бедре, — ответил Шарп, — Придётся его оставить.

— Не буду по нему скучать, — пожал плечами Харпер, хотя до того, как Шарп сделал ирландца сержантом, Харпер был своим в компании смутьянов, возглавлял которых Тэррант.

Теперь Харпер стал бичом нарушителей порядка. Удивительно, подумал Шарп, как изменили человека три полоски на рукаве мундира.

Шарп перезарядил свою винтовку, опустился на колено под лавровым деревом, поднял оружие и посмотрел на французов. Большинство драгунов было верхом, некоторые спешились и пытали удачу, стреляя по зарослям из карабинов, хотя расстояние для хорошего выстрела было слишком большим. Но через пару минут, подумал Шарп, к ним подойдёт подкрепление — сотня готовых к бою пехотинцев. Пришло время уходить.

— Сеньор, — юный португальский офицер показался рядом с деревом и поклонился Шарпу.

— Позже! — Шарпу не хотелось показаться грубым, но сейчас некогда было тратить время на любезности. Он отвернулся от португальского офицера. — Дэн! Вы взяли оружие Тэрранта?

— Всё здесь, сэр, — винтовка раненого висела у Хэгмэна на плече, а на поясе — патронная коробка.

Шарп не хотел, чтобы французам досталась винтовка Бейкера, и так достаточно неприятностей, чтобы ещё оставить врагу лучшее из когда-либо созданного оружие.

— Идём сюда! — Шарп приказал двигаться на север, удаляясь от реки.

Он преднамеренно оставил дорогу. Дорога шла вдоль реки, и на лугах, раскинувшихся по берегу, конница могла беспрепятственно их преследовать, зато тропа шла на север через лес, и Шарп выбрал её, используя деревья как прикрытие. Выше на склоне деревьев было меньше, лес сменился рощей низкорослых дубов, чья толстая кора шла на изготовление винных пробок в Опорто. Шарп вёл людей в быстром темпе, дав короткий привал через полчаса, когда они поднялись к дубам, и отсюда внимательно осмотрел обширную долину. Город был всё ещё виден на западе, там клубился дым от многочисленных пожаров и плыл над дубовыми рощами и виноградниками. Солдаты отдыхали. Шарп опасался преследования, но французы, очевидно, торопились разграбить Опорто и завладеть самыми красивыми женщинами, и не намеревались преследовать горстку солдат, бегущих в горы.

Португальские солдаты шли вместе со стрелками Шарпа, и их офицер, который уже пытался заговорить с Шарпом, приблизился вновь. Он был очень молод, строен, высок и одет в новёхонькую форму. Его офицерская сабля, висящая на белой перевязи, расшитой серебром, и красующиеся на поясе пистолеты выглядели настолько чистыми, что, как подозревал Шарп, ещё ни разу не использовались по назначению. Парня можно было бы назвать красивым, если бы не слишком уж тонкие усики, а его манеры позволяли предположить, что он джентльмен и получил хорошее воспитание. В его умных тёмных глазах застыло отчаяние, что было неудивительно, ведь он видел, как Опорто был сдан захватчикам. Он поклонился Шарпу:

— Сеньор?

— Я не говорю на португальском, — сказал Шарп.

— Лейтенант Висенте, — представился офицер на хорошем английском языке.

Его тёмно-синий мундир, украшенный серебряными пуговицами, с красными манжетами и высоким красным воротником был на белой подкладке. Кивер с номером 18 на значке добавлял к его и без того немалому росту ещё добрых шесть дюймов. Он запыхался, его лицо блестело от пота, но он помнил о хороших манерах.

— Поздравляю вас, сеньор.

— Поздравляете меня? — не понял Шарп.

— Я видел вас, сеньор, там, на дороге. Я считал, что вам остаётся только сдаться, но вместо этого вы пошли в атаку. Это было… — Висенте сделал паузу и нахмурился, пытаясь подобрать подходящее слово. — Это было очень смело. — продолжил он и затем смутил Шарпа, снимая кивер и вновь кланяясь. — И я приказал своим людям напасть на французов, потому что хотел поддержать вашу храбрую атаку.

— Это было не смело, а чертовски глупо, — возразил Шарп, -

— Вы поступили смело, — настойчиво повторил Висенте. — И мы салютуем вам.

Он на мгновение замер, видимо, и впрямь собираясь сделать шаг назад и отсалютовать саблей, но Шарп успел предотвратить эту глупость, задав вопрос, сколько у Висенте в отряде людей.

— Тридцать семь, сеньор, — с серьёзным видом доложил португалец. — Мы из Восемнадцатого полка, гарнизон Порто.

Он назвал Опорто так, как его назвали сами португальцы. Полк, рассказал он, оборонял наскоро построенные укрепления на северной окраине города, потом отступил к мосту, где началась паника и всё смешалось. Висенте двинулся на восток, и с ним тридцать семь солдат, только десять из которых были из его собственной роты.

— Нас было больше, — признался он. — Но только мы выжили. Один из моих сержантов назвал меня дураком, когда я приказал вступить в бой, чтобы спасти вас, и мне пришлось расстрелять его, чтобы помешать распространять среди людей… Как это сказать?… Ах, да, отчаяние… А затем я привёл подкрепление вам в помощь.

Несколько секунд Шарп ошеломлённо смотрел на португальского лейтенанта и, наконец, спросил:

— Вы сделали что?

— Я повёл этих людей обратно, чтобы помочь вам. Я — единственный офицер, который остался от моей роты. Капитан Роха был убит ядром на позициях, а остальные… Я не знаю, что с ними случилось.

— Нет, — прервал его Шарп. — Перед этим… вы сказали, что расстреляли своего сержанта?

Висенте кивнул:

— Конечно, за это я предстану перед судом. Буду молить о снисхождении. — В его глазах стояли слёзы. — Но сержант ведь сказал, что вы уже мертвецы, и нас перебьют вместе с вами. Он подбивал солдат снять форму и скрыться.

— Вы поступили правильно, — сказал Шарп, удивлённо качая головой.

Висенте вновь поклонился:

— Вы льстите мне, сеньор.

— И прекратите называть меня сеньором, — остановил его Шарп. — Я — лейтенант, как и вы.

Висенте отступил на полшага, не скрывая удивления:

— Вы…?

Он хотел спросить, почему, но сообразил, что подобный вопрос прозвучит грубо. Шарп был старше него, вероятно, лет на десять, и если он всё ещё был лейтенантом, тогда, по-видимому, он не был хорошим солдатом. Хороший солдат к тридцати годам уже должен сделать карьеру.

— Но я уверен, сеньор, что вы главнее меня, — продолжил Висенте. -

— Не может быть, — ответил Шарп.

— Я был лейтенантом всего две недели.

Настала очередь Шарпа удивляться:

— Две недели?

— Конечно, перед этим я прошёл подготовку… — сказал Висенте. — И во время учёбы я много читал о деяниях великих полководцев.

— Вы учились?

— Я — адвокат, сеньор.

— Адвокат! — Шарп не смог скрыть инстинктивного отвращения.

Он вылез из английской сточной канавы, и любой, кто там родился и жил, знал, что причиной большинства несправедливостей и притеснений, которые приходилось переносить, были адвокаты. Адвокаты были слугами дьявола, которые провожали на виселицу мужчин и женщин, паразитами, руководившими бейлифами; они умели использовать законы как ловушки для неосторожных и богатели на своих жертвах, а потом становились политиканами и получали возможность придумать ещё больше законов, чтобы разбогатеть ещё больше.

— Ненавижу проклятых адвокатов, — прорычал Шарп, помнивший о том, что случилось после смерти леди Грейс, когда адвокаты лишили его каждого заработанного пенни.

Воспоминания о Грейс и о мёртвом ребёнке, которого она родила, воскрешали былые страдания, и он пытался заставить себя не думать об этом.

— Я действительно ненавижу адвокатов, — сказал он.

Висенте был настолько ошеломлён враждебной реакцией Шарпа, что не знал, как на это реагировать.

— Я был адвокатом до того, как взял в руки оружие, чтобы защитить свою страну, — пояснил он, — Я работал в Реаль Компанья Вельха, которая регулировала вопросы виноторговли.

— Если бы мой сын захотел стать адвокатом, — сказал Шарп, — Я бы задушил его своими собственными руками и затем помочился бы на его могилу.

— Вы женаты, сеньор? — вежливо спросил Висенте.

— Нет, чёрт возьми, я не женат.

— Значит, я неправильно вас понял, — пожал плечами Винсенте, затем указал жестом на своих усталых солдат. — Итак, мы здесь и, я думаю, могли бы соединить силы.

— Возможно, — неохотно согласился Шарп. — Но я хочу, чтобы вы уяснили себе, адвокат. Если вы служили всего две недели, тогда я — главный. Я приказываю. И никаких проклятых адвокатов чтобы рядом не было.

— Конечно, сеньор, — хмуро согласился Висенте, очевидно, оскорблённый заявлением Шарпа.

«Проклятый адвокат, — думал Шарп, вот незадача». Он понимал, что вёл себя невоспитанно, тем более, этот изысканный молодой адвокат оказался настолько отважен, что решился застрелить своего сержанта и спас его людей от верного плена, и понимал также, что должен принести извинения за свою грубость. Однако вместо этого он вдумчиво осматривал местность на юге и западе, пытаясь найти признаки погони и поражаясь, из какого ада ему удалось вырваться. Он вынул свою прекрасную подзорную трубу, подарок сэра Артура Уэлсли, и пристально вгляделся туда, откуда они прибыли, и, наконец, увидел за деревьями то, что искал. Пыль. Много пыли, поднимаемой копытами, ботинками или колесами. Это, возможно, были беженцы, движущиеся на восток по дороге вдоль реки, или это, возможно, были французы. Точно Шарп не мог сказать.

— Вы будете пытаться попасть на южный берег Дору? — спросил Висенте.

— Да. Но здесь поблизости нет никаких мостов, верно?

— Только в Амаранте, — ответил Винсенте, — И ещё на реке Тамега. Это… как сказать? Река со стороны? Приток, спасибо, да, это приток Дору. Как только пересечёте Тамега, будет мост через Дору в Пеко де Рега.

— В той стороне есть французы?

Висенте отрицательно покачал головой:

— Нам говорили, что там генерал Сильверия.

Сказано-то одно, а на деле могло быть совсем другое, думал Шарп.

— И ещё есть паром через Дору, — спросил он, — Недалеко отсюда?

Висенте кивнул:

— В Барка д’Авинтас.

— Насколько это близко?

Висенте ответил почти сразу:

— Пешим ходом полчаса. Возможно, меньше.

— Так близко? — но если это совсем рядом с Опорто, французы могли уже быть там. — А как далеко до Амаранте?

— Мы могли бы быть там завтра.

— Завтра… — отозвался эхом Шарп, затем вновь раздвинул подзорную трубу и посмотрел на юг.

Та пыль была поднята французами? Они двигались к Барка д’Авинтас? Предполагали ли французы, что беженцы могут использовать паром для переправы? А может быть, они даже не знают о его существовании? Был лишь один способ всё узнать.

— Как добраться до Барка д’Авинтас? — спросил он Висенте, показывая жестом на тропу, которая вилась через рощу пробковых дубов. — Тем же путём, каким мы шли?

— Есть более быстрый путь, — ответил Висенте.

— Тогда ведите.

Некоторые из стрелков спали, но Харпер поднял их пинками, и они пошли вслед за Винсенте прочь от дороги, спускаясь в тихую долину, где виноградные лозы росли аккуратными рядами. Потом поднялись на другой холм и шли через луга, усеянные маленькими стогами сена, оставшимися с прошлого года. Цветы усыпали траву, обвивали старые стога и живые изгороди. Никакой тропы не было видно, хотя Висенте вел их уверенно.

— Вы знаете, куда идёте? — через некоторое время подозрительно спросил Шарп.

— Я знаю эту местность, — уверил стрелка Винсенте. — И знаю хорошо.

— Выросли здесь?

Висенте отрицательно покачал головой:

— Я из Коимбры. Это далеко на юге, сеньор, но я знаю эту местность, потому что я принадлежу, — он поправился. — принадлежал к обществу, которое отдыхает в этих местах.

— Общество, которое отдыхает в деревне? — удивился Шарп.

Висенте покраснел:

— Мы — философы, сеньор, и поэты.

Шарп настолько удивился, что не сразу смог переспросить:

— Кто-кто?

— Философы и поэты, сеньор.

— Проклятье! — только и сказал Шарп.

— Мы верим, сеньор, что здесь, в сельской местности, живёт вдохновение, — продолжал Висенте. — Здесь всё естественно, в то время, как города, построенные людьми, есть средоточие людского зла и пороков. Если вы желаете найти естественное совершенство, то оно — здесь.

Он опасался, что не смог подобрать правильные английские слова, чтобы выразить то, что подразумевал.

— Здесь есть, я думаю, — добавил он. — Естественное совершенство, которое мы ищем.

— Таким образом, вы приезжаете сюда для вдохновения?

— Да, конечно, — пылко подтвердил Висенте.

Давать вдохновение адвокату, подумал Шарп с неприязнью, то же самое, что поить крысу лучшим бренди.

— Позвольте мне предположить, что члены Вашего общества рифмующих философов — все мужчины, — сказал он, скрывая насмешку. — Среди вас нет женщин, верно?

— Откуда вы знаете? — изумился Висенте.

— Я же сказал — это только предположение.

Висенте кивнул:

— Конечно, это не значит, что нам не нравятся женщины. Вы не должны думать, что мы не хотим приглашать их в компанию, но они отказываются присоединиться к нашим обсуждениям. Мы бы приветствовали их появление, но…

Он примолк.

— На женщин это похоже, — сказал Шарп.

Женщины, как он мог судить по своему опыту, предпочитали компанию проходимцев прелестям беседы с трезвыми и серьезными молодыми людьми, такими, как романтичный и мечтательный лейтенант Висенте, чьи тонкие черные усики были, очевидно, взращены в попытке придать себе более взрослый и искушённый вид, но преуспели лишь в том, что он казался ещё более юным.

— Скажите мне кое-что, лейтенант, — спросил он.

— Джордж, — прервал его Висенте. — Меня зовут Джордж, как вашего святого.

— Так скажите мне кое-что, Джордж. Вы говорили, что получили военную подготовку. Что это было?

— Нам читали лекции в Порто.

— Лекции?

— По военной истории. О Ганнибале, Александре и Цезаре.

— Книжные знания? — спросил Шарп, не скрывая насмешки.

— Книжные знания, — смело ответил Висенте. — Это так естественно для адвоката, который, кроме всего прочего, спас вашу жизнь, лейтенант.

Шарп проворчал, зная, что заслужил эту — весьма вежливую — отповедь:

— Что действительно произошло, когда вы спасли меня? Я знаю, что вы стреляли в одного из своих сержантов, но почему французы не услышали, что вы сделали это?

— Ах! — Висенте нахмурился, размышляя. — Я буду честен, лейтенант, я сказал вам не всю правду. Я стрелял в сержанта прежде, чем я увидел вас. Он подбивал солдат снять мундиры и бежать. Некоторые так и поступили, остальные не слушали меня, и я его застрелил… Это было очень грустно. Мы были в таверне у реки, рядом с тем местом, где французы устроили баррикаду.

Шарп не видел таверны; он был слишком занят тогда, пытаясь спасти своих людей от драгунов.

— Тогда я увидел вас. Сержант Мачедо, — Висенте указал на приземистого человека со смуглым лицом, ковыляющего сзади, — хотел отсидеться в таверне, но я сказал солдатам, что пришло время бороться за Португалию. Большинство, казалось, не слушало, тогда я вынул пистолет, сеньор, и вышел на дорогу. Я думал, что погибну, но считал, что должен подать пример.

— И ваши люди пошли за вами?

— О да, — с теплотой в голосе произнёс Висенте. — И сержант Мачедо смело сражался.

— Я думаю, что, несмотря на то, что вы — проклятый адвокат, вы — чертовски замечательный солдат, — сказал Шарп.

— Я? — поразился молодой португалец, но Шарп знал, что только настоящий лидер смог бы вывести солдат из таверны, чтобы устроить засаду драгунам.

— Так значит, все ваши философы и поэты вступили в армию? — спросил Шарп.

Висенте выглядел смущенным:

— Некоторые присоединились к французам, увы.

— К французам?!

Лейтенант пожал плечами:

— Есть мнение, сеньор, что будущее человечества предрекли французы — французские мыслители. Мы, португальцы, как мне кажется, несколько старомодны, и в результате многих вдохновляют идеи французских философов. Они отвергают церковь и всё устаревшее, не признают монархию и презирают незаслуженные привилегии. Их идеи представляются весьма захватывающими. Вы об этом читали?

— Нет, — ответил Шарп.

— Но я люблю свою страну больше, чем господина Руссо, — сказал печально Висенте, — И вот таким образом, сейчас я — солдат, а не поэт.

— Весьма правильное решение, — подвёл итог Шарп. — Нужно же сделать что-то полезное в жизни.

Они миновали небольшую возвышенность, и впереди Шарп увидел реку и деревеньку на берегу. Он указал на неё Винсенте:

— Это — Барка д’Авинтас?

— Да, — ответил Висенте.

— Черт побери, — пробормотал с горечью Шарп, потому что французы уже были там.

Река осторожно вилась меж зелёных холомов, окутанных голубой дымкой, и между тем местом, где сейчас находился Шарп, и берегом расстилались луга, виноградники, стояла деревенька, и ручей нёс свои воды к реке и проклятым французам. Множеству драгунов. Зелёномундирные кавалеристы спешились и теперь гуляли по деревне с беззаботным видом. Шарп, устроившийся за кустами утёсника, сделал знак своим людям залечь.

— Сержант! Развернуть позицию вдоль гребня холма!

Он оставил Харпера строить позицию, а сам вынул подзорную трубу и уставился на врага.

— Что делать мне? — спросил Висенте.

— Ждать, — ответил Шарп.

Он настроил прибор, поражаясь ясности увеличенного изображения: можно было разглядеть дырки на подпругах драгунских лошадей, которые паслись на лужайке к западу от деревни. Он посчитал лошадей. Сорок шесть. Возможно, сорок восемь. Трудно сказать более точно, потому что некоторые животные были связаны попарно. Назовём это полусотней. Он повёл трубой влево и увидел поднимающийся над деревней дым, может быть — с берега реки. Маленький каменный мост был переброшен через ручей, текущий с северного склона. Шарп не видел жителей деревни. Может быть, они убежали? Он посмотрел на запад, в сторону Опорто, но французов там не было. Возможно, драгуны были отрядом, посланным для преследования отступающих.

— Пат!

— Сэр? — Харпер подобрался и присел около него.

— Мы можем взять этих ублюдков.

Харпер позаимствовал у Шарпа трубу и смотрел на юг добрую минуту.

— Их сорок — пятьдесят?

— Около того. Удостоверьтесь, что наши парни готовы стрелять.

Шарп оставил трубу Харперу и спустился за гребень холма, чтобы найти Висенте.

— Соберите своих людей. Я хочу говорить с ними. Вы переведете.

Шарп подождал, пока тридцать семь португальцев не собрались. Большинство смотрели на него с неприязнью, несомненно, задаваясь вопросом, почему ими командует иностранец.

— Меня зовут Шарп! — сказал он солдатам в синих мундирах. — Лейтенант Шарп, и я был солдатом в течение шестнадцати лет.

Он подождал, пока Висенте не закончит переводить, потом указал на самого юного, на первый взгляд, португальского солдата, лет семнадцати, а, возможно, и года на три помоложе.

— Я бегал с мушкетом раньше, чем ты появился на свет. И мне это было по душе. Я был солдатом, как и вы. Ходил в строю.

Переводивший Висенте бросил на Шарпа удивлённый взгляд. Стрелок не обратил на это внимания.

— Я воевал во Фландрии, — продолжил Шарп. — Воевал в Индии, в Испании, в Португалии. И я никогда не прекращал сражаться. Никогда.

Португальцы только что отступили со своих позиций к северу от Опорто, и всё ещё болезненно переживали своё поражение, но выступающий перед ними человек выглядел непобедимым, и некоторые, видя шрам на его лице и решительный взгляд, верили в это.

— Теперь мы будем воевать вместе, — продолжил Шарп. — И это означает, что мы намерены победить. Мы намерены выгнать проклятых французов из Португалии!

Кое-кто из солдат улыбнулся.

— Не переживайте о том, что случилось сегодня. Это не было вашей ошибкой. Вами командовал епископ! Какая польза от проклятых епископов? То же самое, что сражаться под руководством адвоката.

Винсенте бросил на Шарпа быстрый негодующий взгляд, но перевёл, должно быть, точно, потому что его люди заухмылялись.

— Мы собираемся отправить ублюдков назад, во Францию, — говорил Шарп. — И за каждого португальца или англичанина мы убьём два десятка.

Некоторые португальцы стукнули прикладами мушкетов оземь в знак одобрения.

— Но прежде, чем мы вступим в бой, вы должны знать, что у меня есть три правила, и лучше вам усвоить их сейчас, — подвёл итог Шарп. — Потому что, если вы нарушите эти правила, то, проклятье, с Божьей помощью, я вас порву.

Последние слова Винсенте перевёл несколько нервно.

Шарп сделал паузу, потом поднял один палец:

— Вы не напиваетесь без моего разрешения, — он поднял второй палец. — Воровать нельзя, если только вы не голодны. Взять вещь у врага воровством не считается. — Это было встречено улыбками. Он поднял третий палец. — И вы дерётесь, словно дьявол у вас на хвосте. Это всё. Вы не напиваетесь, вы не воруете, и вы дерётесь, как черти. Понятно?

Солдаты закивали.

— И прямо сейчас вы начнёте воевать, — продолжил Шарп. — Вы выстроитесь в три шеренги и дадите залп по французской коннице.

Он предпочёл бы две шеренги, но так воевали только британцы. Во всех прочих армиях строились в три, и он поступит так же, хотя тридцать семь солдат в три шеренги образуют очень небольшой фронт.

— И вы не нажмёте спусковой крючок, пока лейтенант Висенте не отдаст приказ. Вы можете доверять ему! Он — хороший солдат, ваш лейтенант!

Висенте покраснел и, наверное, при переводе поскромничал, но усмешки на лицах его людей позволяли предположить, что суть слов Шарпа он передал верно.

— Удостоверьтесь, что ваши мушкеты заряжены, — сказал Шарп, — Но не поднимайте стволы. Я не хочу, чтобы враг догадался, что мы здесь, из-за того, что какой-нибудь небрежный дурак выставит дуло мушкета вверх. И убивайте этих ублюдков с удовольствием.

Завершив свою речь этим кровожадным пожеланием, он вернулся к гребню холма и опустился на колени рядом с Харпером.

— Что они делают? — спросил он, кивком указывая на драгун.

— Пьянствуют, — ответил Харпер. — Выступили перед ними с проповедью?

— Что?

— Не напивайтесь, не воруйте и бейтесь, как черти. Проповедь мистера Шарпа.

Шарп улыбнулся, забрал у сержанта подзорную трубу и нацелил её на деревню, где десятка два драгунов в расстёгнутых зелёных мундирах пили из бурдюков. Другие обыскивали домишки. Женщина в разорванном чёрном платье выбежала из одного дома, но была схвачена кавалеристом и утянута обратно.

— Я думал, что местные жители ушли, — сказал Шарп.

— Я видел несколько женщин. Наверное, их там больше, мы их просто не видим, — сказал Харпер и провёл ручищей по ружейному замку. — Так что мы собираемся сделать с ними?

— Мы нассым им в морду, — заявил Шарп. — А когда они решат нанести ответный удар, мы их перебьём.

Он сложил трубу и объяснил Харперу в подробностях свой план.

Возможность осуществить нападение на драгунов предоставили виноградники. Виноградные лозы росли тесными широкими рядами поперёк склона, от ручья слева до рощи справа; их ряды разделяла тропинка, по которой передвигались рабочие, ухаживая за растениями. Это давало для стрелков Шарпа надёжное прикрытие до окраины деревни. Двое беспечных французских часовых расположились на краю деревни, но никакой угрозы в раскинувшихся перед ними весенних полях и садах не замечали. Один из них даже отставил карабин и набивал табаком маленькую трубку.

Шарп расположил людей Висенте поближе к тропе, а стрелков послал на запад, к загону, где паслись лошади драгун. Потом он поднял свою винтовку, устроил ствол между скрюченными корнями виноградной лозы и прицелился в ближайшего часового. Он выстрелил, приклад ружья ударил его в плечо. Звук все еще отзывался эхом от стен деревни, когда его стрелки принялись расстреливать лошадей. Их первый залп убил шесть или семь животных, раненых было гораздо больше, они заметались в панике. Две сумели вырвать из земли колья, к которым их привязали и поскакали к забору, пытаясь спастись, но раздался второй залп, и они повернули назад. Множество лошадей ржали и падали. Полудюжина стрелков следила за деревней и открыла огонь по первым драгунам, бросившимся к загону. Пехотинцы Висенте, присев между виноградных лоз, не обнаруживали себя. Когда дым от выстрела рассеялся, Шарп увидел, что часовой, в которого он стрелял, полз по улице, оставляя кровавый след, и выстрелил снова, на сей раз — в офицера, бегущего к загону. Множество драгунов, опасаясь потерять своих прекрасных лошадей, пытались отвязать их, и пули поражали и людей, и животных. Наконец командир драгунов сообразил, что спасти лошадей можно, лишь прогнав нападавших, и, выкрикивая приказы, направил кавалеристов в виноградники.

— Продолжайте стрелять в лошадей! — закричал Шарп.

Это была грязная работа. Крики раненных животных рвали сердце; раненый мерин, пытающийся ползти, упираясь передними ногами, выглядел душераздирающе, но люди Шарпа продолжали стрелять. Драгуны, которых пощадили пули, бежали к винограднику, уверенные, что имеют дело с небольшой горсткой партизан. Драгуны задумывались как конная пехота, и потому многие вооружились карабинами — короткоствольными мушкетами, с которыми они могли воевать в пешем строю; другие предпочли длинные сабли, но все они ринулись к тропе, которая поднималась среди виноградных лоз. Шарп предположил, что драгуны выберут именно этот путь, потому что подниматься по крутому склону, продираясь через заросли виноградных лоз было трудно. Вот почему он расположил Висенте с его людьми рядом с тропой. Вступив в виноградник, драгуны сгруппировались, и Шарп решил было взять командование португальцами на себя, но в этот момент Висенте приказал своим людям встать.

Португальские солдаты появились перед растерявшимися драгунами как по волшебству. Шарп одобрительно наблюдал, как Висенте позволил своим людям без спешки прицелиться, а потом приказал открыть огонь. Французы отчаянно пытались укрыться от залпа, рассыпавшись в стороны, но виноградные лозы стесняли их, и португальский залп ударил в толпу кавалеристов, скучившихся на узкой тропе. С правого фланга, где находился Харпер, стрелки сделали свой залп, так что французы получили с обеих сторон. Пороховой дым окутал виноградник.

— Примкнуть штыки! — закричал Шарп.

Дюжина драгун была убита, остальные бежали. Они думали, что воюют с кучкой необученных крестьян, а вместо этого столкнулись с превосходящим их числом регулярным воинским соединением. Их наскоро организованные боевые порядки рухнули, половина лошадей убита, и теперь из дыма появилась пехота с примкнутыми штыками. Португальцы шагали по мёртвым и раненым драгунам. Один из французов, раненый в бедро, нашёл силы перевернуться с пистолетом в руках, и Висенте выбил у него оружие ударом сабли и отбросил в ручей. Уцелевшие драгуны бежали к лошадям, и Шарп приказал своим стрелкам отгонять их выстрелами, но не идти врукопашную.

— Не подпускайте, сдерживайте их, — кричал он. — Пугайте! Лейтенант! — он искал Висенте. — Направляйтесь в деревню!

Он понимал, что должен сдержать французов по фронту, но опасался оставить раненых драгунов у себя в тылу, поэтому приказал трём стрелкам разоружить кавалеристов, раненых залпом отряда Висенте:

— Купер! Танг! Слеттер! Я хочу, чтобы эти ублюдки нам больше не помешали!

Португальцы уже были в деревне, выбивали двери, проверяли дома и собирались у церкви, стоявшей рядом с мостиком через ручей.

Шарп бросился к загону, полному мёртвых, умирающих и мечущихся в панике лошадей. Несколько драгунов пытались отвязать их, но ружейный огонь заставил врага отступить. Теперь Шарп стал обладателем дюжины лошадей.

— Дэн! — позвал он Хэгмэна. — Добейте раненых, чтобы не мучались. Пендлтон, Харрис, Кресакр! Туда!

Он направил этих троих к западу от загона, куда отступили драгуны, и Шарп предполагал, что они укрылись в густой рощице, росшей в ста шагах от загона. Троих, конечно, было явно недостаточно, чтобы отразить даже самую слабую контратаку французов, и Шарп собирался вскорости послать им подкрепление, но сначала он хотел удостовериться, что деревня полностью очищена от противника.

Барка д’Aвинтас оказалась маленькой деревушкой, домики которой раскинулись вдоль дороги, спускавшейся к небольшой пристани на реке, куда причаливал паром. И дым, который Шарп приметил раньше, шёл от похожего на баржу судна с дюжиной уключин в бортах. Судно сгорело почти до ватерлинии, но всё ещё дымило; ниже корпус был продырявлен и заполнен водой. Шарп посмотрел на бесполезное теперь судно, на реку, которая в этом месте была более чем сто ярдов в ширину, — и выругался.

Харпер подошёл к нему, бросил винтовку.

— Иисусе, — пробормотал он, глядя на паром. — Судьба неласкова и к людям, и к зверям, верно?

— Кто-нибудь из наших парней ранен?

— Нет, сэр, ни царапины. И португальцы — то же самое, все живы. Они молодцы, верно? — он присмотрелся к горящему судну. — Сладчайший Иисус, это и есть паром?

— Это клятый Ноев ковчег, — резко ответил Шарп. — Что, по-вашему, это ещё могло бы быть?

Он был зол, потому что надеялся без проблем переправить на этом пароме своих людей через Дору, а теперь попал в переплёт. Шарп отошёл подальше, потом повернулся как раз вовремя, чтобы заметить, что Харпер передразнивает его, скорчив рожу.

— Вы нашли таверну? — спросил он, игнорируя насмешку.

— Ещё нет, сэр, — ответил Харпер.

— Так найдите, поставьте часовых, потом пошлите побольше людей к дальней стороне загона.

— Да, сэр!

Французы подожгли сараи на берегу, и Шарп, пригибаясь ниже стелющегося дыма, принялся пинками выбивать полуобгоревшие двери. Он обнаружил в одном сарае груду просмолённых тлеющих сетей, но в следующем был просмолённая же лодка с красиво изогнутым носом. Сарай горел, но огонь не достиг лодки, и Шарп успел наполовину вытащить её, прежде чем ему на помощь подоспел лейтенант Висенте. Другие сараи уже охватило пламя, но, по крайней мере, эта лодка была спасена, и Шарп считал, что она могла благополучно вместить приблизительно полдюжины людей. Это означало, что до конца дня они все переправятся через реку. Шарп собирался просить Висенте поискать вёсла, но увидел, что на бледном лице юноши застыло потрясённое выражение. Казалось, он готов заплакать.

— Что произошло? — спросил Шарп.

Винсенте молча указал на деревню.

— Французы поиграли с женщинами? — спросил Шарп, направляясь к домам.

— Я не назвал бы это играми, — сказал Висенте горько, — И у нас есть пленный.

— Только один?

— Есть ещё два, — ответил Висенте, поморщившись, — Но этот — лейтенант. Он был без штанов, поэтому не смог убежать.

Шарп не спрашивал, почему пленный драгун был без штанов. Это и так ясно.

— Что вы собираетесь с ним делать?

— Он должен предстать перед судом, — сказал Висенте.

Шарп притормозил и воззрился на лейтенанта.

— Перед судом? — переспросил он удивлённо.

— Конечно.

— В моей стране, — сказал Шарп, — за изнасилование вешают.

— Но не без суда, — возразил Висенте, и Шарп предположил, что португальские солдаты хотели убить заключенного немедленно, и что Висенте остановил их, руководствуемый высокоморальными убеждениями о недопустимости самосуда.

— Дявольщина! — взорвался Шарп. — Сейчас вы не адвокат, вы — солдат. Вы не в суде. Вы убиваете врагов.

Многие жители Барка д’Aвинтас сбежали от драгунов, но некоторые остались, и большинство из них собрались возле дома, который охраняло полдюжины людей Висенте. Мертвый босой драгун без рубашки, мундира, брюк лежал возле церкви. Он, должно быть, стоял у стены, когда его застрелили, потому что на побеленных камнях остался кровавый след. Собака обнюхивала его ноги. Солдаты и селяне расступились, чтобы пропустить Шарпа и Висенте в дом, где молодого драгунского офицера, светловолосого, худого и угрюмого, охраняли сержант Мачедо и ещё один португальский солдат. Лейтенант надел брюки, но не успел их застегнуть, и теперь поддерживал руками. Увидев Шарпа, он затараторил по-французски.

— Вы говорите на французском языке? — спросил Шарп Висенте.

— Конечно, — отозвался тот.

Но Висенте хотел судить этого блондинистого француза, и если позволить ему вести допрос, он добьется не истины, а оправданий. Поэтому Шарп выглянул на улицу.

— Харпер! — он подождал, пока сержант подошёл. — Мне нужны Танг или Харрис.

— Я буду говорить с этим человеком, — запротестовал Висенте.

— Вы понадобитесь в следующий раз, — отрезал Шарп и прошёл в заднюю комнату, где плакала девочка лет четырнадцати, не больше.

Ее лицо покраснело, глаза опухли от слёз, она неровно, постанывая, дышала, иногда вскрикивая с отчаянием в голосе. Она была завёрнута в одеяло, на левой щеке наливался синяк. Старшая женщина, одетая во все черное, пыталась успокоить девочку, которая, увидев Шарпа, закричала ещё громче, заставив его в смущении ретироваться.

— Спросите у неё, что случилось, — сказал он Висенте, затем обернулся навстречу вошедшему в дом Харрису.

Среди людей Шарпа самыми образованными были Харрис и Танг. Танг попал в армию по пьяни, в то время как рыжеволосый весельчак Харрис утверждал, что был добровольцем, ищущим приключений. Их он получил теперь сполна.

— Этот кусок дерьма, — сказал Шарп Харрису, дёрнув француза за светлые волосы. — Был пойман со спущенными штанишками на молоденькой девочке. Спроси у него, что он может сказать в своё оправдание, прежде чем мы его прикончим.

Он вышел на улицу и сделал большой глоток из своей фляги. Вода была теплой и солоноватой. Харпер ждал его у лошадиной поилки посреди улицы, и Шарп подошёл к нему.

— Всё в порядке?

— Ещё два лягушатника там, — Харрис указал большим пальцем себе за спину, на церковь. — Думаю, живые.

Церковное крыльцо охраняли четверо португальцев из отряда Висенте.

— Что они там делают? — спросил Шарп. — Молятся?

Высокий ирландец пожал плечами:

— Прячутся.

— Мы не можем забрать ублюдков с собой, — сказал Шарп. — Тогда почему мы их не расстреливаем?

— Господин Висенте говорит, что мы не должны этого делать, — ответил Харпер. — Он так внимательно присматривает за пленными, этот господин Висенте. Он ведь адвокат, верно?

— Он кажется вполне приличным парнем… для адвоката, — признал неохотно Шарп.

— Приличные адвокаты — это те, которые лежат на шесть футов под маргаритками, вот так вот, — заявил Харпер, — И этот не запретит мне пойти и пристрелить тех двух ублюдков. Говорит, что они всего лишь пьяные, и это, конечно, правда. И всё же это против законов Божьих!

— Мы не можем просто расправиться с пленными, — сказал Шарп.

Он вытер пот со лба и снова надел кивер. Козырёк еле держался, но сейчас он ничего не мог с этим поделать.

— Возьмите Танга и расспросите этих двоих, — предложил он. — Если они просто по дороге выпили, не заплатив, местного вина, то отберите у них всё ценное и дайте пинка под зад — пусть идут туда, откуда пришли. Но если они кого-нибудь изнасиловали…

— Я знаю, что делать, сэр, — сказал Харпер мрачно.

— Тогда сделайте это, — сказал Шарп.

Он кивнул Харперу, затем вернулся к церкви, туда, где ручей впадал в реку. Минуя небольшой каменный мост, дорога шла на восток через виноградник, мимо окруженного стеной кладбища и затем через пастбища на берегу Дору. Местность была открытая, и если подойдут французы, и ему придётся отступать, он не решился бы использовать дорогу. Он молил Бога, чтобы хватило времени на переправу, и это побудило его вернуться в деревню, чтобы поискать вёсла. Или, может, верёвку? Если верёвка окажется достаточно длинной, можно бы натянуть её через реку и буксировать лодку взад-вперед, что, несомненно, было быстрее, чем грести.

Он как раз думал, достаточно ли длинны верёвки от колоколов в этой церквушке, когда из дома вышел Харрис и доложил, что пленного зовут лейтенант Оливье, 18 драгунский полк, и что он, будучи пойман со спущенными штанами, отрицает, что насиловал девочку.

— Говорит, что французские офицеры не могут так поступать, — сказал Харрис. — Но лейтенант Висенте говорит, что девочка клянётся — он сделал это.

— Так сделал или нет? — спросил Шарп раздражённо.

— Конечно, сделал, сэр. Он признался во всём, когда я ему поддал, — заявил Харрис с довольным видом. — Но продолжал настаивать, что она сама его хотела. Говорит, что хотела, чтобы он её утешил, после того, как её изнасиловал сержант.

— Хотела утешиться, — пробормотал со злостью Шарп. — Он, получается, был вторым в очереди?

— Пятым, — сказал выразительно Харрис. — Так говорит девочка.

— Господи, — сказал Шарп. — Если считается справедливым пороть педерастов, тогда этих следует вздёрнуть!

Он вернулся к дому, возле которого крестьяне гневно кричали на француза, взиравшего на них с презрением, более пристойным на поле битвы. Винсенте пытался защитить его от расправы и обратился к Шарпу за помощью, чтобы сопроводить Оливье в безопасное место.

— Он должен предстать перед судом, — настаивал Висенте.

— У него только что был суд, — отрезал Шарп, — и я признал его виновным. Я сейчас врежу ему, а потом повешу.

Взволнованный Висенте не собирался отступать.

— Мы не можем упасть до уровня варварства! — утверждал он.

— Я не насиловал ее, — сказал Шарп, — Так не равняйте меня с ним.

— Мы воюем, чтобы мир стал лучше, — объявил Висенте.

Секунду Шарп смотрел на юного португальского офицера, не веря своим ушам, затем спросил:

— Что случится, если мы его здесь оставим, а?

— Мы не можем так поступить, — ответил Висенте, сознавая, что селяне отомстят французу гораздо более жестоко, чем предлагал Шарп.

— А я не могу взять с собой пленных, — настаивал Шарп.

— Мы не можем убить его! — Висенте даже покраснел от негодования, не намереваясь отступать. — И здесь мы его оставить не можем. Это равносильно убийству.

— О, Христова благодать! — раздражённо бросил Шарп.

Лейтенант Оливье не говорил по-английски, но, кажется, понял, что его судьба висит на волоске, и следил за спором между Шарпом и Висенте как ястреб.

— И кто же будет судьей и присяжными? — спросил Шарп, но Винсенте не успел ответить, потому что с западной окраины прозвучал выстрел, потом снова, затем выстрелы затрещали один за другим.

Французы возвратились.

Подполковнику Джеймсу Кристоферу понравилось носить гусарскую форму. По его мнению, форма была ему к лицу — придавала властность и внушительность, — и он долго восхищался собой перед трюмо в тесной спальне деревенского дома, поворачиваясь то левым, то правым боком. Он решил, что это из-за длинных кисточек на сапогах и высокого жесткого воротника, который заставлял стоять совершенно прямо с поднятым вверх подбородком, и из-за узкого мундира, который так сильно его обтягивал, что худощавый и ладный Кристофер должен был втянуть живот, чтобы застегнуть крючки и пуговицы на расшитой серебряным шнуром груди. Форма заставляла его чувствовать себя облечённым властью, её элегантность подчёркивал подбитый мехом ментик, драпированный на левом плече, и серебряные цепочки на ножнах сабли, позванивающие, когда он ходил взад-вперёд по террасе, ожидая своего гостя. Он сунул зубочистку в рот, нервно орудуя ей между зубами и пристально вглядываясь в поднимающийся вдали столб дыма от горящих в захваченном городе зданий. Горстка беженцев остановилась на ферме, прося еды. Луис побеседовал с ними и потом рассказал Кристоферу, что сотни, если не тысячи людей утонули, когда понтонный мост разрушился. Беженцы утверждали, что это сделали французы огнём своих орудий. Ненависть Луиса к врагу, подпитанная этими слухами, расцвела ещё пышнее, и он с неприветливым выражением смотрел на хозяина, пока Кристофер наконец, не потерял терпение:

— Это — только форма, Луис! Это не признак измены!

— Французская форма, — недовольно пробурчал Луис.

— Вы желаете, чтобы Португалия была свободна от французов? — отрезал Кристофер. — Тогда ведите себя с уважением и забудьте эту форму.

Теперь Кристофер шагал по террасе, чистил зубы и непрерывно следил за дорогой, которая вела за холмы. Часы в гостиной пробили три, и едва отзвенел последний удар, как большая колонна всадников появилась не вершине холма. Это были драгуны, которые могли обеспечить французскому офицеру, собиравшемуся встретиться с Кристофером, защиту от партизан и отступающих португальских войск.

Драгуны 18-го полка остановились в лощине ниже усадьбы, у ручья, где можно было напоить лошадей. Их укороченные спереди зелёные мундиры были запорошены белой пылью. Некоторые, увидев Кристофера во французской гусарской форме, спешили приветствовать его, но большинство не обратили на него внимания, ведя лошадей к ручью. Англичанин направился к своему гостю.

Это был Аржантье, капитан-адъютант 18-го драгунского полка, и по его улыбке было понятно, что он знал и любил подполковника Кристофера.

— Форма вам идёт, — сказал Аржантье.

— Я нашёл её в Опорто, — ответил Кристофер. — Она принадлежала бедняге-военнопленному, умершему от лихорадки, и портной подогнал её для меня.

— И получилось прекрасно, — отозвался Аржантье восхищенно, — Вам не хватает только cadenettes.

— Сadenettes?

— Косичек, — объяснил Аржантье и добавил, что французские гусары отращивают длинные волосы в знак принадлежности к элите кавалерии, а лысые или носят парик, или приделывают к киверу поддельные cadenettes.

— Я не уверен, что хочу отращивать косички, — весело сказал Кристофер, — Но, может быть, найду какую-нибудь девчонку с тёмными волосами и отрежу у неё пару хвостиков, а?

— Хорошая идея, — заметил Аржантье.

Он одобрительно наблюдал, как его эскорт выставил охранение, потом с благодарностью улыбнулся угрюмому Луису, который принёс ему и Кристоферу по бокалу vinho verde, золотистого белого вина долины Дору. Невысокий, с открытым честным лицом, рыжими, влажными от пота, волосами, и отметиной от кивера на лбу, Аржантье пригубил вино и удивился, насколько оно хорошо. Его улыбка была лёгкой, что отражало его правдивую натуру. Кристофер же скорее презирал француза, но понимал, что он будет ему полезен.

Аржантье допил вино.

— Вы слышали об утонувших в Опорто? — спросил он.

— Мой слуга говорит, что вы разбили мост.

— Наверное, они так и говорят, — с сожалением ответил француз. — Мост разрушился под весом беженцев. Это был несчастный случай. Прискорбный несчастный случай, ведь если бы люди остались в своих домах и оказали нашим солдатам достойный прием, тогда не был бы никакой паники на мосту. Они все были бы сейчас живы. Винят нас, но к нам это не имеет никакого отношения. Мост не был достаточно прочен, но кто его строил? Португальцы.

— Печальный несчастный случай, вы говорите, — сказал Кристофер, — Но все равно я должен поздравить вас с быстрым захватом Опорто. Это выдающийся военный подвиг.

— Он был бы более выдающимся, если бы наш противник лучше воевал, — заметил Аржантье.

— Я полагаю, что ваши потери не были чрезмерны?

— Совсем невелики, — ответил непринуждённо Аржантье. — Но половина нашего полка, которую послали на восток, попала в засаду у реки, и там мы потеряли многих. В этой засаде приняли участие какие-то британские стрелки. — он обвиняющее посмотрел на Кристофера. — Я не думал, что в Опорто были британские войска.

— Не должны были быть, — сказал Кристофер. — Я приказал им переправиться на южный берег.

— Тогда они не послушались вас, — сказал Аржантье.

— Кто-то из стрелков погиб? — спросил Кристофер, в надежде, что Аржантье сообщит о смерти Шарпа.

— Я не был там. Я находился в Опорто, получал ордера на постой, искал провиант и бегал с поручениями.

— И я уверен, вы превосходно справляетесь с обязанностями, — вежливо заметил Кристофер, после чего пригласил гостя в дом, где Аржантье выразил восхищение изразцовым камином в столовой и простой железной люстрой над обеденным столом.

Сама еда была незатейливой: цыпленок, бобы, хлеб, сыр и хорошее красное вино, но капитан Аржантье остался доволен.

— Наш рацион был урезан, — объяснил он. — Но теперь всё будет по-другому. Мы нашли в Опорто много провизии и склады, до крыши наполненные хорошим британским порохом и пулями.

— Вы и в них испытывали недостаток? — спросил Кристофер.

— Боеприпасов у нас много, — ответил Аржантье. — Но британский порох лучше. У нас нет другой селитры, кроме той, что счищаем со стен выгребной ямы.

Кристофер мысленно поморщился. Лучшая селитра, являющаяся основой для пороха, привозилась из Индии, и он никогда не думал, что во Франции её может не хватать.

— Думаю, что порох был британским подарком португальцам.

— Которые теперь подарили его нам, — заметил Аржантье. — К огромному восхищению маршала Сульта.

— Тогда перейдём к делу, — предложил Кристофер. — Чтобы у маршала появился повод для недовольства.

— В самом деле, — спохватился Аржантье и примолк, потому что они, наконец, должны были обсудить то, ради чего встретились, весьма странную, но увлекательную идею.

Они собирались поднять — называйте, как угодно: мятеж, восстание или переворот, — в армии маршала Сульта. Тем не менее, это был шанс закончить войну. Аржантье объяснял, что в армии Сульта было много недовольных. Кристофер и раньше слышал это от своего гостя, но не прерывал его, понимая, что ему необходимо чем-то оправдать свою нелояльность. Француз рассказывал, что некоторые офицеры, да и все набожные католики, были смертельно оскорблены поведением их армии в Испании и Португалии. Церкви осквернялись, монахинь насиловали.

— Даже святые причастия были осквернены, — в голосе Аржантье слышались нотки ужаса.

— Я едва могу поверить в это, — поддакнул Кристофер.

Другие офицеры были просто настроены против Бонапарта. Аржантье был католиком и монархистом, но он был готов действовать сообща с теми, кто всё ещё сочувствовал якобинцам и считал, что Бонапарт предал революцию.

— Они не являются нашими союзниками в дальнейшей перспективе, конечно, — сказал Аржантье — Но они присоединятся к нам в сопротивлении тирании Бонапарта.

— Я молюсь об этом, — заявил Кристофер.

Британское правительство давно знало, что была тайная организация французских офицеров, которые выступали против Бонапарта. Они назвали себя Philadelphes. Из Лондона послали агентов в поисках их неуловимого братства, но пришли к заключению, что их численность слишком незначительная, идеалы — слишком неопределенные и, зачастую, противоречат друг другу, чтобы в перспективе они смогли добиться успеха.

Все же здесь, в далёкой северной Португалии, различные по убеждениям противники Бонапарта нашли то, что объединяло всех. Кристофер впервые услышал об этом от французского офицера, взятого в плен на северной границе Португалии. Дав обещание не предпринимать в дальнейшем враждебных действий, он жил в Браге почти на свободе; его единственное ограничение состояло в том, что он должен был оставаться в пределах бараков ради собственной безопасности. Кристофер выпивал с недовольным офицером и услышал рассказ о волнениях среди французов, которые начались из-за непомерных амбиций одного человека.

Николас Жан де Дью Сульт, герцог Далмации, маршал Франции и командующий армии, которая ныне вторгалась в Португалию, видел, что многие из тех, кто служил императору, стали принцами, даже королями, и считал, что его собственное герцогство было плохой наградой за карьеру, гораздо более блестящую, чем у других маршалов Империи. Сульт был солдатом в течение двадцати четырех лет, генералом — пятнадцать и маршалом — пять лет. При Аустерлице, где император одержал свою самую пока значительную победу, маршал Сульт покрыл себя славой, далеко превзойдя маршала Бернадотта, который, однако, стал принцем Понте Корво. Жером Бонапарт, самый младший брат императора, праздный экстравагантный мот, все же был королем Вестфалии, а маршал Мюрат, вспыльчивый хвастун — королем Неаполя; Луи Наполеон, ещё один брат императора — королём Голландии. Все они являлись ничтожествами, в то время как Сульт, который знал себе цену, оставался обычным герцогом, и это было недостаточно.

Но теперь древний трон Португалии пустовал. Королевская семья, спасаясь от французского вторжения, сбежала в Бразилию, и Сульт захотел занять освободившийся стульчик. Подполковник Кристофер сначала не поверил рассказу, но заключенный поклялся, что это правда. Кристофер переговорил с немногими пленными, которые были захвачены в боях на северной границе, и услышал от них ту же историю. Они говорили, что ни для кого не являются тайной претензии Сульта на трон, и что амбиции маршала вызывают недовольство его собственных офицеров, которые вдали от дома вынуждены были переносить тяготы войны лишь для того, чтобы возвести Сульта на опустевший трон. Поговаривали о мятеже, и Кристофер как раз озадачился вопросом, как бы ему проверить, насколько эти слухи серьёзны, когда повстречал капитана Аржантье.

Отважный Аржантье путешествовал по северной Португалии в гражданском платье, утверждая, что он является виноторговцем из Верхней Канады. Если бы его поймали, то расстреляли бы как шпиона, поскольку он вёл не разведку территории перед наступающей французской армией, а пытался выявить тех из португальских аристократов, которые согласятся поощрить Сульта в его притязаниях; ведь если маршал решит объявить себя королём Португалии или, скромнее, королём Северной Лузитании, он должен предварительно убедиться, что в Португалии есть влиятельные персоны, поддерживающие узурпацию освободившегося трона. Аржантье вёл переговоры с подобными людьми, и Кристофер, к его удивлению, обнаружил, что в северной Португалии было много аристократов, церковников и ученых, которые ненавидели собственную монархию и полагали, что иностранный король из просвещенной Франции будет более полезен их стране. Было собрано немало подписей под документом, одобряющим тот факт, что Сульт намеревался объявить себя королём.

И когда это случится, обещал Аржантье Кристоферу, армия взбунтуется. Война должна быть остановлена, или иначе, как огромный пожар, она поглотит всю Европу. Это было безумие, говорил он, безумие императора, решившего завоевать весь мир.

— Он считает себя Александром Великим, — печально говорил Аржантье, — И если он не остановится, от Франции ничего не останется. С кем мы должны ещё воевать? Кто следующий? Австрия? Пруссия? Великобритания? Испания? Португалия? Россия?

— Только не Россия, — заметил Кристофер, — Даже Бонапарт не настолько безумен.

— Он безумен, — настаивал Аржантье, — И мы должны избавить Францию от него.

И начало будет положено мятежом, который должен вспыхнуть, когда Сульт объявит себя королём.

— Ваша армия недовольна, — позволил себе согласиться Кристофер. — Но последует ли она за вами в случае мятежа?

— Я не состою в числе лидеров, — сказал Аржантье, — Но лидеры объявят себя. И они желают вернуть армию во Францию, чего, уверяю вас, хочет большинство солдат. Они поддержат мятеж.

— Кто эти лидеры? — быстро спросил Кристофер.

Аржантье колебался. Любой мятеж был опасным делом, и если личности лидеров станут известны, начнётся оргия расстрельных команд. Кристофер понял его сомнения.

— Если мы должны убедить британские власти, что ваши планы стоит поддерживать, мы должны назвать им имена. Мы должны. И вы должны доверять мне, вашему другу. — Кристофер приложил руку к сердцу. — Клянусь вам честью, что никогда не выдам этих имён. Никогда!

Убеждённый его пламенным заверением, Аржантье перечислил людей, готовых возглавить восстание против Сульта: полковник его собственного полка Лафитт, брат полковника, полковник Донадье 47-го линейного полка.

— Их уважают, — искренне сказал Аржантье. — И люди последуют за ними.

Он назвал и другие имена, которые Кристофер записал в блокнот, заметив, что ни один из мятежников не был чином выше полковника.

— Внушительный список, — притворно улыбнулся Кристофер. — Теперь скажите мне другое. Кто для вас в армии самый опасный противник?

— Наш самый опасный противник? — Аржантье был озадачен вопросом.

— Кроме маршала Сульта, конечно, — продолжил Кристофер. — Я хочу знать, кого мы должны опасаться. Кого, возможно, следовало бы обезвредить?

— А-а-а, — Аржантье, наконец, понял, что имелось ввиду, и некоторое время обдумывал проблему. — Вероятно, бригадир Виллар.

— Я не слышал о нем.

— Убеждённый бонапартист, — неодобрительно заявил Аржантье.

— Назовите по буквам его имя, — и Кристофер записал: «бригадир Анри Виллар». — Надеюсь, он ничего не знает о вашем плане?

— Конечно, нет! — успокоил его Аржантье. — Но этот план не может быть осуществлён без британской поддержки. Генерал Крэддок поможет?

— Генерал Крэддок поможет, — сказал Кристофер уверенно.

Он некоторое время назад докладывал о результатах своих бесед с военнопленными генералу, который увидел в готовящемся мятеже альтернативу войне с французами и поощрил Кристофера заниматься этим вопросом.

— Но увы, — продолжал подполковник. — Распространяются слухи, что он будет скоро заменен.

— И кто новая фигура?

— Уэлсли, — резко ответил Кристофер. — Сэр Артур Уэлсли.

— Действительно ли он хороший генерал?

Кристофер пожал плечами:

— У него хорошие связи. Младший сын графа. Закончил Итон. Считается, что у него недостаточно ума ни для чего, кроме армии, но многие говорят, что он преуспел у Лиссабона в прошлом году.

— Против Лаборде и Жюно! — со злостью пробормотал француз.

— И перед этим у него были некоторые успехи в Индии, — добавил Кристофер.

— О, в Индии! — Аржантье улыбнулся. — Слава, завоёванная в Индии, обычно рушится под залпами в Европе. Но этот Уэлсли захочет воевать с Сультом?

Кристофер тоже об этом задумался.

— Я считаю, что он не захочет проиграть, — сказал он, наконец. — И если он поймёт, насколько сильны ваши желания, он будет сотрудничать с вами.

На самом деле Кристофер совсем не был уверен в том, что говорил. Ходили слухи, что Уэлсли — человек холодный, рассудочный, и он не мог одобрить авантюру, успех которой зависел от слишком многих факторов. Но Кристофер собирался поймать свою рыбку в этой неразберихе. Он вообще сомневался, что мятеж удастся поднять, и его, на самом деле, совсем не заботило, что думают Крэддок или Уэлсли, но полученную информацию можно использовать с великой выгодой. В настоящий момент, так или иначе, было важно, чтобы Аржантье видел в Кристофере союзника.

— Скажите мне, — обратился он французу, — Зачем вам нужен союз с нами?

— Нам необходим политический авторитет Британии, — ответил Аржантье. — Мы хотим, чтобы Великобритания убедила португальских лидеров принять Сульта в качестве их короля.

— Я думал, что вы уже нашли много сочувствующих.

— О да, — подтвердил француз. — Но они боятся открыто объявить свои намерения, опасаясь мести толпы. Но если Великобритания поддержит их, они станут посмелее. Им не обязательно даже заявлять о своей поддержке публично, достаточно писать письма Сульту. И, затем, есть интеллигенты, — усмехнулся Аржантье кисло, — Большинство из них поддержит любого, кроме их собственного правительства; их тоже нужно ободрить, чтобы они нашли в себе храбрость выступить в поддержку Сульта.

— Я уверен, что мы были бы счастливы помочь вам, — сказал Кристофер, хотя не был уверен ни в чём вообще.

— И мы нуждаемся в гарантии, — твердо заявил Аржантье, — Что, если мы начнём восстание, британцы не используют в своих интересах ситуацию, напав на нас. Мне нужно обещание вашего генерала.

— И я думаю, что он даст это обещание, — кивнул Кристофер. — Но прежде, чем он сделает это, он захочет лично оценить вероятность вашего успеха, и захочет, мой друг, получить эти сведения лично от вас. — Кристофер открыл графин, но не стал разливать сразу. — И я думаю, что вы должны лично выслушать его. Я думаю, что вы должны отправиться на юг, чтобы встретиться с ним.

Аржантье слегка удивился, услышав это предложение, но немного подумав, кивнул.

— Вы обеспечите мне безопасный проход через британские позиции?

— Гораздо больше, мой друг! Я отправлюсь с вами настолько далеко, насколько вы сможете сопровождать меня через расположение французской армии.

— Тогда в путь! — радостно откликнулся Аржантье. — Мой полковник даст мне разрешение, как только узнает, что мы собираемся предпринять. Но когда? Надо спешить, не так ли? Завтра?

— Послезавтра, — твердо сказал Кристофер. — Завтра у меня неотложное дело, но если вы присоединитесь ко мне в Вила Реаль де Зедес завтра днём, то на следующий день мы двинемся в путь. Это вас удовлетворит?

Аржантье согласился.

— Вы должны объяснить, где это — Вила Реаль де Зедес?

— Я объясню вам, — Кристофер поднял бокал. — Но вначале выпью за успех нашего предприятия.

— Аминь, — Аржантье присоединился к тосту.

И подполковник Кристофер улыбнулся, потому что он переписывал правила.

Глава 3

Шарп бегом пересёк загон, где по глазам и ноздрям мёртвых лошадей уже ползали мухи. Он споткнулся о металлический колышек, к которому привязывали лошадей драгуны, и едва не упал лицом вперед, тем самым избежав встречи с просвистевшей мимо пулей. Пуля была на излёте, но даже такая может убить.

Его стрелки вели огонь от загона, дымки от винтовок Бейкера стелились вдоль низкой стены.

Шарп присел около Хэгмэна:

— Что случилось, Дэн?

— Драгуны вернулись, сэр, — сказал Хэгмэн лаконично, — И с ними есть пехота.

— Вы уверены?

— Застрелил одного синего ублюдка, и пока двух зелёных.

Шарп вытер пот с лица, затем прополз несколько шагов вдоль стены, туда, где пороховой дым был не такой густой. Драгуны залегли и стреляли с опушки леса в сотне шагов. Слишком далеко для их карабинов, подумал он, но на дороге, бегущей через лесок, виднелись синие мундиры. Наверное, пехота готовилась к атаке. Откуда-то — близко — слышался странный клацающий шум, который он не смог опознать, но, так как это, казалось, не предвещало угрозы, он его проигнорировал.

— Пендлтон!

— Сэр?

— Найдите лейтенанта Висенте. Он в деревне. Прикажите ему немедленно отводить людей на север.

Шарп показал на тропу через виноградники, ту же, которой они вошли в Барка д’Aвинтас, и где ещё лежали убитые в первой стычке драгуны.

— И, Пендлтон, скажите ему, чтобы поспешил. Но постарайтесь быть вежливым.

Пендлтон, карманник из Бристоля, самый юный из людей Шарпа, выглядел озадаченным:

— Вежливым, сэр?

— Назовите его «сэр», чёрт вас задери, и отдайте честь, но быстро!

Проклятье, думал Шарп, сегодня они не смогут спастись, переправившись через Дору на курсирующей взад и вперёд маленькой лодке, не присоединятся к капитану Хогану и британской армии. Вместо этого им придётся прорываться на север из ада, и делать это быстро.

— Сержант! — он посмотрел налево и направо, выглядывая Патрика Харпера через вьющийся вдоль стены винтовочный дым. — Харпер!

— Я здесь, сэр! — Харпер подбежал сзади. — Разбирался с теми двумя лягушатниками в церкви.

— Как только португальцы входят в виноградник, мы валим отсюда. Кто из наших остался в деревне?

— Харрис там, сэр, и Пендлтон, конечно.

— Пошлите кого-нибудь удостовериться, что они ушли, — Шарп устроил винтовку поудобнее на стене и послал пулю в строящуюся на дороге пехоту. — И, Пат, что вы сделали с теми лягушатниками?

— Они взяли деньги, собранные для бедных, — заявил Харпер, любовно погладив свой вложенный в ножны штык. — Я послал их к чёрту.

Шарп усмехнулся:

— И если будет шанс, поступите так же с ублюдочным французским офицериком.

— С удовольствием, сэр, — заявил Харпер и отбежал к домам через загон.

Шарп перезарядил. Французы почему-то слишком осторожничали. Они уже должны были напасть, но, подвергнувшись нападению, вероятно, полагали, что в Барка д’Aвинтас войск противника гораздо больше, чем две объединившихся роты, да и винтовочный огонь, видно, напугал драгун, которые не могли отличиться подобной точностью стрельбы. Трупы, лежащие в траве у края леска, свидетельствовали, что спешенным французским всадникам преподали урок стрельбы по мишеням из винтовки Бейкера. Французы не использовали винтовки, считая, что спиральная нарезка, придававшая пуле вращение в стволе, повышая точность, делает перезарядку слишком медленной. Они, как и большая часть британской армии, полагались на быстрее перезаряжающийся, но гораздо менее точный мушкет. Человек мог находиться в пятидесяти ярдах от мушкета и иметь хороший шанс выжить, но позиция в сто шагов перед винтовкой Бейкера в руках толкового стрелка гарантировала смерть, поэтому драгуны отступили в деревья.

В лесу также была пехота, но что эти ублюдки затевали? Шарп приставил заряженную винтовку к стене, вытащил свою подзорную трубу, прекрасный инструмент, сделанный в Лондоне Мэтью Бергом и подаренный сэром Артуром Уэлсли после того, как Шарп спас его жизнь при Ассайе. Он опёр трубу на поросший мхом парапет и направил её на передовую роту французской пехоты, построенную в три шеренги и защищённую деревьями. Шарп искал любые признаки готовности к атаке, но солдаты стояли расслабленно, опираясь о приклады мушкетов, даже штыки не примкнули. Он повернул трубу, внезапно ощутив страх при мысли, что французы могут попытаться отрезать ему путь к отступлению, проникнув в виноградник, но не увидел ничего настораживающего. Он снова вернулся к леску, увидел блик света, чёткий яркий кружок, — и понял, что это офицер, который, стоя на коленях, укрывшись в тени, отбрасываемой листвой, смотрит на деревню через подзорную трубу. Офицер, несомненно, пытался понять, сколько вражеских войск в Барка д’Aвинтас и как на них напасть. Шарп убрал свою трубу, поднял винтовку и устроил её на стене. Осторожно, думал он, теперь — осторожно. Убей офицера — и отсрочишь атаку французов, потому что офицер — тот, кто принимает решения. Шарп взвёл курок, прижался к ложу щекой, правым глазом в просвет прицела поймал более тёмный участок тени, бывший синим мундиром француза, потом сделал корректировку выстрела, подняв ствол на лезвие ножа, так, чтобы он скрыл цель. Пуля ведь в полёте немного снижается. Ветер был слабый, недостаточный для того, чтобы отклонить её влево или вправо. Над ухом грохали выстрелы винтовок, струйка пота потекла мимо зажмуренного левого глаза Шарпа. Он потянул спусковой крючок, винтовка ударила его в плечо, от горьковатого порохового газа защипало глаз, крупинки горящего пороха обожгли щёку, и облако дыма поднялось над стволом, скрыв цель. Шарп обернулся и увидел, что отряд лейтенанта Висенте отступает в виноградник вместе с тридцатью или сорока гражданскими. Харпер возвращался через загон. Странный щёлкающий звук усилился, и Шарп понял, что это был стук пуль французских карабинов о каменную стену.

— Мы очистили деревню, сэр, — доложил Харпер.

— Можно уходить, — сказал Шарп удовлетворённо, ведь враг оказался настолько медлительным, что дал ему время отвести своё войско.

Он отправил Харпера и большую часть «зелёных курток» к Висенте, приказав взять с собой дюжину французских лошадей. Каждая из них стоила в деньгах целое состояние, которое они могли бы заполучить когда-нибудь, если воссоединятся с армией. Шарп, Хэгмэн и ещё шестеро заняли позиции вдоль стены и принялись стрелять с такой скоростью, с какой позволяла быстрая зарядка винтовок. Это означало, что они не использовали пыжи, а просто вкладывали пули в ствол. Шарп не заботился о точности, он хотел, чтобы французы слышали выстрелы, видели плотное облако порохового дыма и не знали, что их враг ушёл.

Он потянул спусковой крючок, и кремень рассыпался на бесполезные осколки. Закинув за плечо винтовку, он отступил под прикрытием дыма, увидел, что Висенте и Харпер уже углубились в виноградник, и прокричал оставшимся стрелкам немедленно уходить. Хэгмэн приостановился, чтобы выстрелить в последний раз, и только тогда побежал. Шарп был с ним, отступая последним. Всё так легко получилось, французы, казалось, повержены, — и именно тогда Хэгмэн упал.

Сначала Шарп думал, что Хэгмэн споткнулся об один из металлических колышков, к которым драгуны привязывали своих лошадей, но вдруг увидел кровь на траве, и что Хэгмэн выронил винтовку, а пальцы его правой руки медленно сжимаются и разжимаются.

— Дэн! — Шарп упал на колени и увидел крошечную рану над левой лопаткой Хэгмэна.

Шальная пуля карабина, несмотря на дым, нашла свою цель.

— Не останавливайтесь, сэр, — прохрипел Хэгмэн. — Я готов.

— Пошёл к чёрту, — прорычал Шарп и перевернул Хэгмэна на спину.

Спереди раны не было, и это означало, что пуля засела внутри. Хэгмэн захрипел и сплюнул пенистой кровью.

Шарп услышал, что Харпер кричит ему:

— Ублюдки приближаются, сэр!

Всего лишь минуту назад, подумал Шарп, я поздравлял себя с тем, как легко это вышло, и вот всё рухнуло.

Он поднял винтовку Хэгмэна, закинул на плечо рядом с собственной и поднял старого браконьера.

Хэгмэн задыхался и всхлипывал, его голова тряслась.

— Оставьте меня, сэр.

— Я не оставляю вас, Дэн.

— Больно, сэр, болит…, - всхлипнул Хэгмэн.

Его лицо было смертельно бледно, изо рта полилась струйка крови. Рядом с Шарпом оказался Харпер и забрал Хэгмэна из его рук.

— Оставьте меня здесь, — еле слышно сказал Хэгмэн.

— Заберите его, Пат!

Из виноградника позади них начали стрелять винтовки и мушкеты, пули свистели в воздухе. Шарп подтолкнул вперёд Харпера и последовал за ним, пятясь, видя, как синие французские мундиры появляются в облаке дыма, оставленного их собственным неровным залпом.

— Давайте, сэр! — крикнул Харпер, сообщая Шарпу, что Хэгмэн уже находится в относительной безопасности среди виноградных лоз.

— Несите его на север, — сказал Шарп, скрываясь в винограднике.

— Рана плохая, сэр.

— Несите его! Заберите его отсюда.

Шарп наблюдал за французами. Три роты пехоты вышли на пастбище, но не предприняли попыток последовать за Шарпом на север. Они должны были видеть колонну португальских и британских солдат, движущуюся через виноградник в сопровождении дюжины захваченных лошадей и толпы напуганных крестьян, но не преследовали их. Видимо, захватить Барка д’Aвинтас было для них важнее, чем прикончить людей Шарпа. Даже когда Шарп устроился на холмике в полумиле к северу от деревни и принялся наблюдать за французами через подзорную трубу, они не попытались приблизиться, чтобы разобраться с ним. Они могли с лёгкостью преследовать его, но вместо этого порубили лодку, спасённую Шарпом из горящего сарая, и сожгли обломки.

— Они перекрывают реку, — объяснил Шарп Висенте.

— Перекрывают реку? — не понял Висенте.

— Хотят быть уверены, что лодки есть только у них. Им не нужны португальские или британские войска, которые могут пересечь реку и напасть на них с тыла. Это означает, что будет чертовски трудно найти другой способ переправиться.

Шарп направился к Харперу. Руки ирландского сержанта были в крови.

— Как он?

Харпер покачал головой.

— Очень плохо, сэр, — уныло сказал он. — Думаю, проклятая пуля у него в лёгком. Когда он кашляет, идут кровавые пузыри. Бедный Дэн.

— Я не оставлю его, — сказал Шарп упрямо.

Он бросил Тэрранта, и его дружки — такие, как Вильямсон, — будут недовольны, что Шарп не сделал того же и с Хэгмэном. Но Тэррант — пьяница и бузотёр, а Хэгмэн весьма полезен. Он был самым старым и здравомыслящим среди стрелков Шарпа, его авторитет помогал сдерживать горячие головы. Кроме того, Шарпу понравился старый браконьер.

— Сделайте носилки, Пат, — сказал он, — Понесём его.

Носилки соорудили из курток, в рукава которых вставили два ясеневых шеста. Пока шла работа, Шарп и Висенте, наблюдая за французами, обсуждали, как ускользнуть от них.

— Пойдём на восток, к Амаранте, — португальский лейтенант разровнял землю и нацарапал щепкой схему. — Это Дору. Здесь Порту. Мы вот здесь. — Он показал на берег реки рядом с городом. — Самый ближний мост в Амаранте. — Он сделал пометку значительно дальше к востоку. — Мы можем быть там завтра или днём позже.

— Они тоже могут, — мрачно буркнул Шарп, кивнув на французов в деревне.

Из рощицы, где французы так долго готовились к атаке на людей Шарпа, появилась пушка. Ее тащили шесть лошадей, на трёх ехали стрелки в тёмно-синей форме. Двенадцатифунтовое орудие было прицеплено к двуколке, служившей осью для тяжёлого ствола. Позади запряжённая четырьмя лошадьми повозка везла запасное колесо орудия и гробоподобный снарядный ящик, на котором ехали полдюжины стрелков. Даже на расстоянии в полмили Шарп слышал звон цепей и стук колёс. В молчании он наблюдал, как на дороге появились гаубица, потом второе двенадцатифунтовое орудие, а потом и отряд гусар.

— Думаете, их направили сюда? — тревожно спросил Висенте.

— Нет, — сказал Шарп. — Они нами не интересуются. Они идут в Амаранте.

— Если они хотят попасть в Амаранте, эта дорога им не подойдёт. Она никуда не ведёт. Им нужно двигаться на север к главной дороге.

— Они не знают этого, — предположил Шарп. — Они движутся на восток по любой дороге, которую находят.

Из-за деревьев появился ещё один отряд пехоты и артиллерийская батарея. Маленькая армия двигалась в восточном направлении, и была лишь одна причина, по которой её послали на восток: они собирались захватить мост в Амаранте и защитить левый фланг французов.

— Амаранте, — уверенно сказал Шарп. — Ублюдки направляются туда.

— Значит, мы не можем идти в Амаранте, — заметил Висенте.

— Можем, только не по этой дороге. Говорите, есть главная дорога?

— Здесь, — Висенте нацарапал на земле другую дорогу к северу от них. — Она высоко в горах. Там, вероятно, также французы. Вы действительно хотите идти в Амаранте?

— Я должен пересечь реку, — сказал Шарп. — Там есть мост и португальская армия. То, что туда направляются проклятые лягушатники, ещё не означает, что они захватят мост.

А если они это сделают, подумал он, то можно последовать на север от Амаранте, пока не будет найдено место переправы за далёким берегом Тамега, которого ещё не достигли французы.

— Можно добраться до Амаранте не по дороге? Пройти полями?

Висенте подтвердил:

— Мы пойдем на север, в деревню, вот сюда, — он указал на пустое место на своей схеме. — Затем повернём на восток. Деревня находится на краю холмов, за ними начинается… Как это сказать?… Дикая местность. Мы бывали там.

— Мы? — спросил Шарп. — Поэты и философы?

— Мы собирались там, — ответил Висенте. — Проводили ночь в таверне и возвращались. Я сомневаюсь, что там будут французы. Там нет дороги в Амаранте. Вообще никакой дороги.

— Итак, мы идём в деревню на краю дикой местности, — подвёл итог Шарп. — И как же она называется?

— Вила Реаль де Зедес, — пояснил Висенте. — Она получила своё название, потому что тамошние виноградники когда-то принадлежали королю. Теперь они — собственность…

— Вила Реаль де — что?…

— Зедес, — Висенте был озадачен тоном и усмешкой Шарпа. — Вам знакомо это место?

— Незнакомо, но там я хотел бы найти девчонку.

— Девчонку? — выражение лица португальского лейтенанта стало неодобрительным.

— Девятнадцатилетнюю девчонку, — ответил Шарп. — И верите ли вы этому или нет, но это — моя обязанность.

Он обернулся, чтобы посмотреть, готовы ли носилки, и внезапно напрягся от гнева.

— Что, черт возьми, он здесь делает?

Шарп имел в виду французского драгуна, лейтенанта Оливье, который наблюдал, как Харпер осторожно укладывает Хэгмэна на носилки.

— Он должен предстать перед судом, — сказал Висенте упрямо, — Здесь он под арестом и под моей личной защитой.

— Кровавый ад! — взорвался Шарп.

— Это — вопрос принципа, — настаивал Висенте.

— Принципа! — закричал Шарп. — Это — вопрос проклятой глупости, проклятой адвокатской глупости! Мы находимся в центре кровавой войны, не на чёртовой выездной сессии суда присяжных в Англии. — он увидел, что Висенте не понимает его, и проворчал. — О, неважно… Сколько займёт путь до Вила Реаль де Зедес?

— Мы должны быть там завтра утром, — холодно ответил Висенте, затем посмотрел на Хэгмэна. — Если он не замедлит наше продвижение.

— Мы будем там завтра утром, — сказал Шарп.

А потом он спасет мисс Сэвидж и узнает, почему она убежала. После этого, с Божьей помощью, он убьет проклятого драгунского офицера, и никакой адвокат его не удержит.

Загородный дом Сэвиджей, который называли вилла де Зедес, располагался не в самом Вила Реаль де Зедес, а высоко на вершине холма к югу от деревни. Это небольшое поместье с побеленными стенами, чьи изящные линии подчёркнуты каменной кладкой, виднелось за когда-то принадлежавшими королю виноградниками. Ставни были выкрашены голубым, высокие окна первого этажа украшены витражом, изображающим герб семейства, которому когда-то принадлежал дом. Мистер Сэвидж купил виллу вместе с виноградниками, потому что она располагалась в горах, была покрыта толстой черепичной крышей и окружена деревьями, увитыми глициниями; летом всё это обеспечивало благословенную прохладу. Семья Сэвиджей переселялась сюда каждый июнь и жила до октября, пока не возвращалась в Красивый Дом в Опорто. С тех пор, как мистер Сэвидж умер от сердечного приступа, дом стоял пустым, за исключением полудюжины слуг, которые жили в его задней половине, работали на маленьком огороде и спускались с горы в деревенскую церковь на мессу. На вилле Зедес была часовня, и в старые дни, когда в длинных прохладных комнатах жили владельцы герба, слугам разрешали ходить на мессу в семейной часовне, но господин Сэвидж был верным протестантом, он приказал убрать алтарь, статуи, и часовню стали использовать, как кладовую.

Слуги были удивлены, когда мисс Кейт неожиданно приехала в дом, они приветствовали её реверансами и поклонами и приготовили удобную комнату. Пылезащитные чехлы сняли с мебели, голубые ставни открыли, чтобы впустить весеннее солнце. Разожгли камин, чтобы прогнать застоявшийся зимний холод, но в первый вечер Кейт не осталась в доме у огня, а вместо этого сидела на балконе над крыльцом виллы и смотрела вниз, на подъездную аллею, обсаженную увитыми глицинией кедрами. Опустились вечерние тени, но никто не приехал.

Кейт, едва не плача, отправилась спать, но проснулась утром в приподнятом настроении и, к недовольству потрясённых слуг, спустившись из спальни в великолепный вестибюль, отделанный чёрным и белым мрамором, с изящно изогнутой беломраморной лестницей, настояла, чтобы в гостиной вычистили камин, украшенный изразцами, на которых изображалось сражение при Альбаротте, где Жоао осрамил кастильцев; приказала, чтобы во второй спальне проветрили постель и разожгли огонь. Потом вернулась на балкон над крыльцом и следила за дорогой до тех пор, пока не прозвонили утренние колокола в Вила Реаль де Зедес, и на дороге ниже кедровой рощи не появились два всадника. Её душа воспарила от радости. Всадник, едущий впереди, был так высок, так статен, так мрачно красив и в то же время трогательно печален, потому что его жена умерла, рожая их первого ребенка, и ребенок умер тоже… От мысли, что этот прекрасный человек перенёс такое горе, у Кейт едва не потекли слёзы, но всадник привстал в стременах и помахал ей, и Кейт снова затопило счастье, и она сбежала по лестнице, чтобы встретить своего возлюбленного на ступеньках дома.

Подполковник Кристофер, в простом чёрном сюртуке, белых дорожных бриджах и в треуголке с двумя золотыми кисточками, спрыгнул с лошади. Луис, его слуга, на запасной лошади вёз большой чемодан, заполненный одеждой Кейт, которую Кристофер забрал из Красивого Дома, как только ее мать уехала. Кристофер бросил Луису поводья, подбежал к крыльцу, взлетел на ступеньки и взял руки Кейт в свои. Он поцеловал её, провёл ладонью по шее и худенькой спине, чувствуя пробежавшую по её телу дрожь.

— Я не мог приехать вчера вечером, моя любовь, — сказал он ей, — Неотложные обязанности, вы понимаете…

— Я понимаю, что это ваш долг, — Кейт, сияя, не отрывала от него глаз.

— Ничто иное не держало бы меня вдали от вас, ничто, — Кристофер наклонился, поцеловал её в лоб, затем отступил на шаг, всё ещё держа её, и пристально вгляделся в её лицо.

Она, подумал подполковник, самая красивая девушка в мире и очаровательная в своей застенчивости, покрасневшая и смущённо улыбающаяся.

— Кейт, Кейт, — сказал он с шутливым упрёком. — Вы околдовали меня, я до конца жизни не смогу отвести от вас глаз.

Её черные волосы были убраны в причёску, открывавшую высокий лоб, с двумя длинными завитыми локонами там, где французские гусары носили свои cadenettes. Прекрасный облик дополняли полные губки, маленький носик, и глаза, то трогательно серьезные, то искрящиеся весельем. Девятнадцатилетняя, длинноногая, как жеребенок, жизнерадостная и доверчивая, в этот момент она была полна любви к своему прекрасному возлюбленному.

— Вы видели мою мать? — спросила она.

— Я обещал ей, что буду искать вас.

Кейт виновато отвела глаза:

— Я должен был сказать ей…

— Ваша мать захочет, чтобы вы вышли замуж за человека состоятельного, ведущего спокойную жизнь в Англии, — сказал Кристофер. — Не за такого авантюриста, как я.

На самом деле мать Кейт не одобрила бы этот брак, потому что она сама надеялась выйти замуж за Кристофера. Когда Кристофер это понял, он и переключил своё внимание с матери на дочь.

— Если бы мы просили её благословения, она отказала бы мне в вашей руке, — продолжил он. — А если бы вы поведали ей наши намерения, она нашла бы способ помешать нам.

— Она не смогла бы, — тихо сказала Кейт.

— Но сейчас, — сказал Кристофер, — неодобрение вашей матери не имеет значения, а когда она узнает, что мы женаты, тогда, я уверен, она сможет полюбить меня.

— Женаты?

— Конечно. Вы думаете, что мне не дорога ваша честь? — Он улыбнулся её смущению. — В деревне есть священник, который, я уверен, поженит нас.

— Я… не знаю, — Кейт поправила причёску, одёрнула платье и ещё сильнее покраснела.

— Вы готовы, — Кристофер предупредил ее протест, — И вы выглядите очаровательно.

Кейт ещё сильнее покраснела и прикрыла декольте своего летнего платья, которое она очень тщательно выбрала из тех, что хранились на вилле. Это было английское платье из белого льняного полотна, вышитого колокольчиками, переплетенными с листьями аканта, и она знала, что платье ей очень идёт.

— Моя мать простит меня? — спросила она.

В этом Кристофер весьма сомневался.

— Конечно, — пообещал он. — Я знаю, что такое часто случается. Ваша дорогая мать хочет только лучшего для вас, но как только она узнает меня, она, конечно, поймёт, что я буду заботиться о вас, как ни о ком другом.

— Я уверена в этом, — сказала Кейт сердечно.

Она никогда не понимала, почему подполковник Кристофер был настолько уверен, что ее мать отнесется к нему неодобрительно. Он объяснял это тем, что он двадцатью одним годом старше Кейт, но он выглядел намного моложе, и девушка была уверена, что подполковник любил ее. К тому же многие мужчины имеют жён намного моложе себя, и Кейт не думала, что мать может смутить разница в возрасте. Кристофер также утверждал, что небогат, и это более весомая причина для отказа. Кейт тоже так считала, но бедность Кристофера не смущала ее, это только, казалось, делало их любовь более романтичной… И вот теперь она выйдет замуж за него.

Он свёл её со ступенек крыльца.

— Здесь есть экипаж?

— В конюшнях есть старый кабриолет.

— Тогда мы пойдём в деревню, а Луис заберёт нас в экипаже обратно.

— Прямо сейчас?

— Вчера время без вас, — сказал Кристофер торжественно. — Тянулось так томительно, моя любовь.

Он послал Луиса за кабриолетом и рассмеялся:

— Я едва не прибыл сюда в неподходящей компании.

— Неподходящей?

— Один проклятый дурак-инженер — простите мой солдатский лексикон! — послал недотёпистого лейтенанта стрелков и его солдат-оборванцев чтобы спасти вас! Я вынужден был отослать его. Отправляйтесь, сказал я, и не смейте останавливаться. Бедный парень.

— Почему бедный?

— Дорогая моя! В тридцать лет — и всё ещё лейтенант? Ни денег, ни перспектив, и прошлые грехи, как мусор, с плеч не стряхнёшь — велики, как гибралтарская скала.

Он предложил ей опереться на его локоть и повёл вниз по аллее, увитой глициниями.

— У лейтенанта стрелков довольно своеобразная репутация. Вы слышали о леди Грейс Хэйл? Вдове лорда Хэйла?

— Никогда, — ответила Кейт.

— Какую же уединённую жизнь вы ведёте в Опорто! — беспечно улыбаясь, заявил Кристофер. — Лорд Уильям был очень известным человеком. Я работал в тесном сотрудничестве с ним в Министерстве иностранных дел какое-то время, но потом по поручению правительства он отправился в Индию и имел несчастье возвращаться назад на военно-морском судне, которое приняло участие в Трафальгарской битве. Лорд Хэйл, как говорят, проявил себя необыкновенным храбрецом и погиб в сражении, но потом разразился потрясающий скандал, потому что его вдова устроила свою совместную жизнь с офицером стрелков — тем самым. О боги, о чём только думала леди Грейс?

— Он не джентльмен?

— Конечно, он не был рождён джентльменом! — заявил Кристофер. — Бог знает, из-под какого камня в наши дни в армии выкапывают подобных офицеров? И леди Грейс сожительствовала с ним! Очень странно! Но некоторым женщинам благородного происхождения нравится ловить рыбку в грязном пруду, и, к сожалению, она оказалась одной из них, — он неодобрительно покачал головой. — Это плохо кончилось, потому что она забеременела и умерла в родах.

— Бедная женщина! — сказала Кейт, восхищаясь самообладанием своего возлюбленного, которому эта история должна была, конечно, напомнить о смерти его первой жены. — И что случилось с ребенком?

— Я полагаю, ребенок также умер. Но это к лучшему. Во-первых, был положен конец скандалу, а во-вторых, какое будущее ждало этого младенца? Несомненно, отец ребёнка был тем несчастным стрелком, который, как предполагалось, должен был сопроводить вас за реку. Я его взнуздал, можно сказать, — Кристофер засмеялся, вспоминая сопутствующие обстоятельства. — Он грозно хмурился и утверждал, что у него есть приказ, но я не собирался потакать его глупостям и приказал ему убраться с глаз. Я не желал, чтобы этот скандально известный негодяй присутствовал на моей свадьбе!

— Вы правы, — согласилась Кейт.

— Конечно, я не сказал ему, что знаю о его репутации. Незачем смущать бедолагу.

— Вы правы, — ответила Кейт и сжала руку своего возлюбленного.

Луис догнал их в маленьком запылённом кабриолете из конюшен виллы, в который он запряг собственную лошадь. Кристофер остановился на полпути к деревне, нарвал хрупких диких нарциссов, которые росли на обочине дороги и настоял, чтобы Кейт вплела их в свои тёмные волосы, а затем снова поцеловал её и сказал, что она прекрасна. Кейт думала, что это самый счастливый день в её жизни. Солнце светило, легкий ветерок перебирал яркие цветы на лугу, и её мужчина был рядом.

Отец Жозеф ждал в церкви, будучи приглашённым Кристофером ещё по дороге на виллу, но прежде, чем начать церемонию, священник отвёл англичанина в сторону.

— Думаю, то, что вы желаете совершить, неправильно, — сказал он.

— Неправильно, отец?

— Вы — протестанты? — спросил священник и, когда Кристофер кивнул, вздохнул. — Церковь говорит, что только те, кто причащаются, могут вступать в брак.

— И ваша церковь права, — сказал Кристофер примирительно.

Он посмотрел на Кейт, стоящую перед белым альарём, и подумал, что она похожа на ангела с желтыми цветами в волосах.

— Скажите мне, отец, — продолжил он, — вы заботитесь о бедных в своем округе?

— Это — христианский долг, — ответил отец Жозеф.

Кристофер достал несколько золотых английских гиней из кармана (это были не его собственные деньги, их выдало Министерство иностранных дел на деловые расходы) и вложил их в руку священника, сжав его пальцы вокруг монет.

— Позвольте мне сделать вклад в ваше благое дело. — сказал он, — И позвольте просить вас дать нам благословение, как и всем. Благословение на латыни, отец, которое даст нам божью защиту в эти смутные времена. А позже, когда закончится война, я приложу все усилия, чтобы убедить Кейт получить у вас наставления в вере. И сам сделаю это, разумеется.

Отец Жозеф, сын батрака, смотрел на монеты и думал, что он никогда не видел так много денег, и о том, сколько проблем могли решить эти деньги.

— Я не могу служить мессу для вас, — твёрдо сказал он.

— Я не хочу мессу, — согласно кивнул Кристофер. — Я не имею права на мессу. Я только хочу вашего благословения.

Он хотел только, чтобы Кейт считала себя замужем. Несколько слов на латыни. Священник мог тараторить хоть молитвы похоронного обряда, это было не важно.

— Только благословение от вас, отец, — это всё, что я хочу. Благословение от вас, от Бога, и от святых. — он достал из кармана ещё несколько монет и отдал их священнику, который решил, что благословение не может никому повредить.

— И вы действительно собираетесь получить наставления в вере? — спросил отец Жозеф.

— Я уже давно ощущал, что Бог призывает меня присоединиться к вашей церкви, — ответил Кристофер. — И, полагаю, я должен принять его волю. И тогда, отец, вы сможете заключить наш брак должным образом.

Отец Жозеф облачился, вошёл в алтарь, где опустился на колени, перекрестился, а потом подняся и обернулся с улыбкой к Кейт и высокому, красивому мужчине рядом с ней. Священник плохо знал Кейт, поскольку семья Сэвидж никогда не водила знакомства с сельскими жителями и, конечно, не посещала церковь, но слуги с виллы говорили о ней только хорошее, и отец Жозеф, хотя он был холостяком, мог сказать, что эта девочка была редкой красавицей. Поэтому его голос был полон теплоты, когда он призывал Бога и святых одобрить союз этих двух душ. Он чувствовал себя виновным, что теперь они будут вести себя как женатые люди, хотя женаты не были, но такие вещи были распространены, и в военное время хороший священник должен знать, когда закрыть глаза на некоторые несоответствия порядку.

Кейт слушала слова на латыни, которую не понимала, смотрела мимо священника на алтарь, где поблёскивающий серебряный крест был накрыт черной прозрачной завесой, потому что Пасха еще не наступила, и чувствовала, как бьётся её сердце, ощущала руку любимого, властно сжимающую её пальцы, и ей хотелось кричать от счастья. Будущее казалось золотым, простираясь под лучами солнца перед нею дорогой, усыпанной цветами. Это была не совсем та свадьба, о которой она мечтала. Она хотела вернуться в Англию, которая для неё и её матери всё ещё была домом, и пройти там по проходу между скамьями в сельской церкви, заполненной её румяными родственниками, чтобы её забрасывали лепестками цветов и зёрнами пшеницы, а потом сесть в фаэтон, запряжённый четвёркой лошадей и направиться в таверну, где на обед будет подана говядина, пиво и доброе красное вино. А, может, она была бы более счастлива, если бы только ее мать была в церкви, но она утешала себя, что они помирятся, она была совершенно уверена в этом. Внезапно Кристофер сжал её руку так сильно, что причинил ей боль.

— Скажите «Я согласна», — приказал он ей.

Кейт покраснела.

— О, я согласна, — сказала она. — Я, действительно, согласна.

Отец Жозеф улыбнулся ей. Через небольшие, высоко прорезанные в стенах окна церкви солнечный свет озарял её увитую цветами голову, и отец Жозеф поднял руку, чтобы благословить Джеймса и Кэтрин крестным знамением… В этот момент двери церкви со скрипом отворились, впуская внутрь поток солнечного света и зловоние, словно от навозной кучи.

Кейт обернулась и увидела в дверях солдат. Они стояли против света, и она могла различить только их очертания, но у них за плечами было оружие. Она решила, что это французы и задохнулась от страха, но полковник Кристофер казался совершенно невозмутимым, поскольку наклонился к ней и поцеловал ее в губы.

— Мы женаты, моя любимая, — сказал он мягко.

— Джеймс, — выдохнула она.

— Моя дорогая, дорогая Кейт, — подполковник улыбнулся ей. — Моя дорогая, дорогая жена.

Потом он обернулся на звук шагов, резко прозвучащих в маленьком нефе. Это были медленные, тяжёлые шаги подбитых гвоздями ботинок, неуместно громко стучащих по древним камням. Офицер шёл к алтарю. Он оставил своих людей на церковном крыльце и вошёл один. Когда он подошёл ближе, стало слышно, как звенит в ножнах его длинный меч. Он остановился и вгляделся в бледное лицо Кейт, и Кейт содрогнулась, потому что у офицера в оборванным потёртом зелёном мундире выражение загорелого лица было тяжелее железа, а пристальный взгляд можно было определить как нахальный.

— Вы — Кейт Сэвидж? — спросил он, удивляя ее, потому что вопрос был задан по-английски, тогда как она посчитала его французом.

Кейт ничего не сказала. Ее муж был рядом, и он защитит ее от этого неприятного, пугающего и наглого человека.

— Это — вы, Шарп? — требовательно спросил подполковник Кристофер. — Ей-Богу, это вы! — он был странно взволнован, его голос сделался неприятно визгливым, и он усилием воли взял себя в руки. — Что, черт возьми, вы делаете здесь? Я приказал вам уходить на юг, за реку, чёрт бы вас побрал!

— Был отрезан, сэр, — ответил Шарп, не глядя на Кристофера и не сводя глаз с лица Кейт, обрамлённого вплетёнными в волосы нарциссами. — Я был отрезан лягушатниками, сэр, большим количеством лягушатников. Я прорвался, сэр, и прибыл, чтобы найти мисс Сэвидж.

— Её больше нет, — холодно сказал подполковник. — Позвольте мне представить вас моей жене, Шарп, госпоже Джеймс Кристофер.

Кейт, искренен верившая, что стала замужней женщиной, услышав своё новое имя, подумала, что её сердце разорвется от счастья.

Только что соединившиеся подполковник и госпожа Кристофер вернулись на виллу в пыльном кабриолете, обогнав Луиса и солдат, которые шли следом. Хэгмэн, все еще живой, ехал теперь в ручной тележке, хотя тряска этого транспортного средства, казалось, причиняла ему больше боли, чем передвижение в носилках.

Лейтенант Висенте тоже выглядел больным, он был настолько бледен, что Шапр опасался, как бы бывший адвокат не подхватил в последние дни какую-нибудь болезнь.

— Вы должны показаться доктору, когда он приедет, чтобы ещё раз взглянуть на Хэгмэна, — заявил Шарп.

В деревне был доктор, который уже обследовал Хэгмэна, объявил, что тот умирает, но пообещал днём заехать на виллу и снова осмотреть пациента.

— У вас такой вид, словно живот расстроился, — продолжал Шарп.

— Это не болезнь, — ответил Висенте — Не то, что доктор может вылечить.

— Тогда что?

— Это — мисс Kатерина, — с несчастным видом пробормотал Висенте.

— Кейт? — Шарп удивлённо воззрился на него. — Вы знаете ее?

— Каждый молодой человек в Порто знает Кейт Сэвидж. Когда ее послали в школу в Англии, мы тосковали о ней, и когда она приплыла назад, это было, словно солнце взошло.

— Она довольно симпатичная, — признал Шарп и лишь потом осознал, в чём на самом деле сейчас признался ему адвокат. — О, черт…

— Что? — оскорбился Висенте.

— Не хватало, чтобы вы влюбились!

— Я не влюблён, — заявил Висенте, все еще оскорбленный, но было очевидно, что Кейт Кристофер его очаровала. Последние два или три года он набюдал за ней издалека и мечтал о ней, когда писал свои стихи; мысли о ней отвлекали его, когда он пытался погрузиться в свою философию, фантазии о ней не оставляли его, когда он рылся в пыльных книгах по юриспруденции. Она была как дантова Беатрис, недосягаемая английская девушка из большого дома на холме… И вот теперь она замужем за подполковником Кристофером!

Вот чем, думал Шарп, объясняется исчезновение глупой сучки. Она тайно сбежала! Но он всё же не мог понять, почему она скрывала свои чувства от матери, которая конечно одобрила бы ее выбор? Кристофер, насколько Шарп мог судить, благородного происхождения, богат, должным образом образован и, к тому же, джентльмен, — то есть, всё то, чего о Шарпе сказать, конечно, было нельзя. Кристофер тоже сильно злился и, когда Шарп достиг виллы, встретил его на ступеньках и вновь потребовал объяснить присутствие стрелка в Вила Реаль де Зедес.

— Я сказал вам, — повторил Шарп. — Нас отрезали. Мы не смогли пересечь реку.

— Сэр, — Кристофер оборвал его и замолчал, ожидая, что Шарп повторит обяснения, но Шарп молчал и смотрел мимо него в прихожую, где Кейт распаковывала большой кожаный чемодан, доставая свою одежду.

— Я дал вам приказ, — настойчиво напомнил о себе Кристофер.

— Мы не смогли пересечь реку, потому что не было моста. Он рухнул, — повторил Шарп. — Мы пошли к парому, но проклятые лягушатники сожгли его, так что теперь мы идем в Амаранте, но не можем двигаться по дорогам, потому что там лягушек, как вшей. И быстро идти я тоже не могу — у меня раненый. Есть ли здесь комната, куда мы можем его определить?

Кристофер сразу не ответил. Он ждал, чтобы Шарп добавил к своей тираде слово «сэр», но стрелок упрямо молчал. Кристофер вздохнул и посмотрел вдаль, туда, где в небе кружил канюк.

— Вы собираетесь остаться здесь сегодня вечером? — спросил он отстранённо.

— Мы шли три часа, — ответил Шарп.

Он не был уверен, что именно три, потому что у него не было часов, но, наверное, что-то вроде этого.

— Мы отдохнем и выступим завтра на рассвете.

— Французы захватят Амаранте, — сказал Кристофер, -

— Без сомнения, — неприветливо отозвался Шарп. — Но что ещё я могу сделать?

Кристофер вздрогнул от стона Хэгмэна.

— Позади дома есть конюшня, — сказал холодно подполковник. — Разместите раненого там. И кто это, чёрт возьми?

Он заметил пленника Висенте, лейтенанта Оливье. Шарп проследил взгляд Кристофера.

— Лягушатник, — ответил он. — Которого я собираюсь вздёрнуть.

Кристофер с ужасом уставился на Шарпа, но тут из дома вышла Кейт и приблизилась к нему. Он привлёк её к себе и обратился к Оливье:

— Monsieur! Venez id, s’il vous plait. (Мсье, подойдите, пожалуйста!)

— Он — пленный, — объяснил Шарп.

— Офицер?

— Лейтенант 18-го драгунского полка, — неохотно сказал Шарп.

Оливье с трудом протиснулся через ряд угрюмых стрелков, охранявших его.

Кристофер смерил Шарпа взглядом, полным высокомерного недоумения, и холодно сказал:

— Общепринятая практика предполагает разрешить офицеру дать слово чести. Где сабля лейтенанта?

— Это не мой пленный, а лейтенанта Висенте, — отозвался Шарп. — Лейтенант — адвокат. У него, видите ли, есть странная идея, что офицер должен предстать перед судом, а я всего лишь собирался его повесить.

Кейт тихо вскрикнула.

— Может, вам лучше зайти в дом, моя дорогая? — предложил Кристофер, но она не двинулась с места, и он не настаивал.

— За что вы собирались его повесить? — всмето этого спросил подполковник.

— Потому что он насильник, — непримиримо заявил Шарп, и это побудило Кейт снова вскрикнуть.

На сей раз Кристофер всё же вытеснил её в прихожую и резко сказал:

— Думайте, что говорите, в присутствии моей жены.

— Когда та девушка пристутствовала в своём доме, этот ублюдок изнасиловал ее, — парирвал Шарп. — Мы взяли его со спущенными брюками и болтающимся «инструментом». И что мне с ним было делать? Угостить его бренди и предложить ему партию в вист?

— Он — офицер и джентльмен, — заявил Кристофер, весьма заинтересованный тем, что Оливье служил в 18-м драгунском, то есть — вместе с капитаном Аржантоном. — Где его сабля?

Лейтенант Висенте, который забрал саблю у Оливье, представился, и Кристофер потребовал, чтобы французу вернули оружие. Португалец попытался объяснить, что Oливье обвиняется в преступлении и должен быть осуждён, но подполковник на безупречном португальском отверг эти доводы:

— Военные конвенции предполагают, что офицеры не должны подвергаться суду, как гражданские лица. Вы это должны знать, если вы — адвокат, как заявляет Шарп. Разрешение гражданского суда над военнопленными вызовет ответную реакцию. Судите этого человека и казните его, и французы сделают то же самое с каждым португальским офицером, взятым в плен. Вы понимаете это, конечно?

Винсенте признал силу аргумента, но не собирался сдаваться:

— Он — насильник!

— Он — военнопленный, — возразил Кристофер. — И вы передадите его под мой контроль.

Висенте все еще пытался сопротивляться. Кристофер, в конце концов, был в гражданском!

— Он был взят в плен солдатами португальской армии! — упрямо стоял на своём лейтенант.

— А я — подполковник британской армии Его Величества и, думаю, выше вас званием. Поэтому вы повинуетесь моему приказу, иначе окажетесь перед судом военного трибунала.

Висенте, потерпев поражение, отступил, и Кристофер, слегка поклонившись, вручил Оливье его саблю.

— Вы окажете мне честь подождать внутри? — предложил он французу, и, когда совершенно свободный Оливье вошёл в дом, Кристофер взбежал по ступенькам и посмотрел поверх голов Шарпа и Висенте на белое облако пыли, появившееся на тропе, тянущейся от дороги. Большой отряд всадников приближался к деревне, и Кристофер понял, что это — каитан Аржантон со своим эскортом. Тревога омрачила его лицо, он взглянул на Шарпа, потом на приближающихся кавалеристов. Он не мог позволить им встретиться!

— Шарп, — заявил он. — Я даю вам ещё один приказ.

— Как скажете, сэр, — неохотно отозвался Шарп.

— Вы останетесь здесь и будете охранять мою жену, — сказал Кристофер. — Это ваши лошади? — Он указал на дюжину лошадей, захваченных в Барка д’Aвинтас, большинство которых были все еще осёдланы. — Я возьму двух.

Он заглянул в прихожую и подозвал Оливье:

— Мсье! Вы будете сопровождать меня. Мы отправляемся прямо сейчас. Дражайшая? — он взял Кейт за руку. — Вы останетесь здесь и будете ждать моего возвращения. Я отлучусь ненадолго. Самое большее — на час.

Он наклонился, поцеловал пальцы Кейт, затем поспешно вышел, вскочил в седло, подождал, пока к нему не присоединится Оливье, а потом оба всадника поскакали вниз по дороге.

— Оставайтесь здесь, Шарп! — крикнул, отъезжая, Кристофер. — Никуда не уходите! Это — приказ!

Висенте проводил Кристофера и француза взглядом, пока они не скрылись вдали:

— Зачем он взял француза?

— Бог его знает, — отозвался Шарп.

Пока Додд и три других стрелка повезли Хэгмэна к конюшне, он поднялся на крыльцо, вынул свою превосходную подзорную трубу, устроив её на краю резного каменного вазона, и направил на приближающихся всадников. Зелёные мундиры с розовой отделкой, коричневые чехлы на отполированных шлемах… Французские драгуны! Сотня? Может, и больше. Всадники придержали лошадей, увидев появившихся из деревни Кристофера и Оливье. Шарп передал трубу Харперу.

— О чём этот скользкий педераст говорит с «граппо» (по французски — «жабами», но на английском слово звучит как «говнюки»)?

— Бог его знает, сэр, — отозвался Харпер.

— Так понаблюдайте за ними, Пат, понаблюдайте, — сказал Шарп, — И если они приблизятся, сообщите мне.

Он вошёл в дом, пинком небрежно распахнув массивную дверь. Лейтенант Висенте не сводил преданного и восхищённого взгляда с Кейт Сэвидж, которую, очевидно, нужно было называть уже Кейт Кристофер. Шарп снял кивер, пригладил рукой недавно подстриженные волосы.

— Ваш муж отправился вести переговоры с французами, — сказал он и, натолкнувшись на хмурый неприветливый взгляд девушки, задался вопросом, чем именно она недовольна: тем, что её муж общается с французами, или тем, что он, Шарп, имел наглость обратиться к ней. — Вы можете мне объяснить, почему?

— Вы должны спросить его, лейтенант, — ответила она холодно.

— Меня зовут Шарп.

— Я знаю ваше имя.

— Для друзей — Ричард.

— Хорошо, что у вас есть хоть какие-то друзья, мистер Шарп, — заявила Кейт.

Она смело смотрела на него, и Шарп подумал, какая же она красавица. Именно такие лица живописцы увековечивают на своих картинах. Было неудивительно, что все эти заумные поэты и философы, приятели Висенте, поклонялись ей, как божеству, не смея приблизиться.

— Итак, почему подполковник Кристофер беседует с лягушатниками, мэм?

Кейт захлопала глазами, удивлённая не тем, что её муж ведёт беседы с врагом, а потому, что её впервые назвали «мэм».

— Я сказала вам, лейтенант, — сказала она не слишком любезно. — Спросите у моего мужа.

Шарп обошёл вестибюль. Он восхитился изогнутой мраморной лестницей, пристально рассмотрел прекрасный гобелен, изображающий охотниц, преследующих оленя, и два бюста, стоящие в нишах напротив друг друга. Бюсты, очевидно, были привезены из Англии господином Сэвиджем, потому что один изображал Джона Мильтона, а на другом была подпись «Джон Баньян».

— Меня послали за вами, — сказал он Кейт, всё ещё не сводя глаз с Баньяна.

— За мной, мистер Шарп?

— Капитан Хоган приказал найти вас и проводить к вашей матери. Она волнуется за вас.

Кейт покраснела:

— У моей матери нет никакой причины волноваться. У меня теперь есть муж.

— Теперь? — спросил Шарп. — Вы вышли замуж сегодня утром? Мы это видели в церкви?

— Это не ваше дело! — в отчаянии выпалила Кейт.

Висенте расстроился. Ему казалось, что Шарп запугивает обожаемую им женщину.

— Если вы замужем, мэм, то это, конечно, не моё дело, — заявил Шарп. — Я же не могу забрать замужнюю женщину у её мужа, не так ли?

— Конечно, нет, — отрезала Кейт, — И мы действительно поженились этим утром.

— Мои поздравления, мэм, — отозвался Шарп и остановился перед превосходными старинными напольными часами с маятником. Их циферблат украшали улыбающиеся луны и надпись «Томас Томпэн, Лондон». Он открыл полированную дверцу и дёрнул гирьку, чтобы привести в действие механизм.

— Думаю, ваша мать обрадуется, мэм.

— Не ваше дело, лейтенант, — еле сдерживаясь, ответила Кейт.

— Жаль, что её здесь не было, а? Ваша мать была в слезах, когда я видел её в последний раз. — Шарп дразнил её. — Он и вправду подполковник?

Вопрос застал Кейт врасплох, особенно после известия, что её мать была расстроена. Она покраснела, потом приняла надменный и оскорблённый вид.

— Конечно он — подполковник, — негодующе заявила она. — А вы — наглец, мистер Шарп.

Шарп засмеялся. Шрам на щеке придавал ему зловещее выражение, но когда он улыбался или смеялся, его лицо становилось совсем другим, и Кейт, к ее удивлению, почувствовала, что ее сердце на мгновение замерло. Она помнила историю, которую Кристофер рассказал ей, о том, как леди Грейс погубила свою репутацию, живя с этим человеком. Кристофер выразился так: «ловила рыбку в грязном пруду», — но внезапно Кейт позавидовала леди Грейс, а затем вспомнила, что меньше часа назад вышла замуж, и очень устыдилась. Но всё же, думала она, этот проходимец ужасно привлекателен, когда улыбается… и он продолжал ей улыбаться.

— Вы правы, — сказал Шарп, — Я наглец. Всегда таким был и, наверное, буду. Прошу прощения, мэм. — он ещё раз осмотрелся. — Это — дом вашей матери?

— После смерти отца это — мой дом, — сказала Кейт. — Теперь, я предполагаю, это — собственность моего мужа.

— Мой человек ранен, и ваш муж сказал, что он должен быть размещен в конюшне. Мне не нравится, что раненый находится в конюшне, когда в доме столько комнат.

Кейт покраснела, хотя Шарп не понял, по какой причине, и указала на дверь, ведущую в заднюю половину дома:

— Слуги располагаются возле кухни, и я уверена, что там найдётся удобная комната.

Она отступила в сторону и вновь жестом показала дверь на половину слуг:

— Не хотите ли посмотреть?

— Непременно, мэм, — сказал Шарп, но не сдвинулся с места, продолжая изучающее разглядывать её.

— Что-нибудь ещё? — спросила Кейт, смущённая его помрачневшим пристальным взглядом.

— Поздравляю с заключением брака, мэм.

— Спасибо, лейтенант.

— Поспешный брак, — Шарп сделал паузу, увидел вспышку гнева в её глазах и вновь ей улыбнулся. — Такое бывает в военное время. Я покручусь снаружи, мэм.

Он оставил её восхищённому поклонению Висенте и вышел на крыльцо.

— Ублюдок всё ещё беседует?

— Говорит с «граппо», сэр, — доложил Харпер, не отрывая глаз от трубы. — Ближе не подходят. Полковник полон неожиданностей, верно?

— Как пудинг сливами.

— Что мы делаем, сэр?

— Мы перенесём Дэна в комнату для слуг за кухней. Доктор посмотрит его. Если его можно везти, мы пойдём в Амаранте.

— Захватим девчонку?

— Нет, если она замужем, Пат. Проклятье, если она замужем, мы не можем так поступить с ней. Она теперь принадлежит ему, как дом, капитал и бочки. — Шарп почесал за воротником место, где его укусила вошь. — Симпатичная девочка.

— Она-то? Я не заметил.

— Лживый ирландский ублюдок…

Харпер усмехнулся:

— Ну, она приятна для глаза, сэр, но она — замужняя женщина.

— Руки прочь, да?

— Жена подполковника? — ответил в тон Харпер. — Я бы на вашем месте об этом не мечтал.

— Я не мечтаю, Патрик, — сказал Шарп — Я думаю, как нам убраться отсюда. Как вернуться домой.

— В расположение армии? Или в Англию?

— Бог его знает. Куда хотели бы вы?

Их второй батальон 95-го стрелкового полка сейчас находился в Англии, в своих бараках в Шорнклиффе. Шарп и его люди были отрезаны от остальных «зелёных курток» во время аръергардных боёв при отступлении к Виго, и им не удалось соединиться со своими. Об этом позаботился капитан Хоган. Ему была нужна защита во время составления карт диких территорий на границе между Португалией и Испанией, и команда отличных стрелков, по его мнению, была просто послана ему небесным провидением. Умело перепутанная документация, «случайно» направленные не по назначению депеши, выцарапанные из армейской казны деньги — и Шарп со своей ротой остались на войне.

— В Англии меня ничто не держит, — сказал Харпер. — Здесь я счастлив.

— А парни?

— Большинству здесь нравится, некоторые хотят домой. Кресакр, Симс — просто ворчуны. Джон Вилямсон хуже. Он говорит, что вы здесь потому, что хотите выслужиться, и что ради этого пожертвуете всми нами.

— Он так говорит?

— И даже хуже.

— Хорошая мысль, кстати, — беспечно заметил Шарп.

— Но я не думаю, что кто-нибудь верит ему, кроме нескольких ублюдков. Большинство из нас знает, что мы здесь случайно. — Харпер покачал головой. — Рано или поздно я должен буду сделать Вильямсону выволочку.

— Вы или я, — согласился Шарп.

Харпер снова посмотрел в трубу:

— Ублюдок возвращается. А тот, другой, остаётся у них.

Он вернул Шарпу трубу.

— Оливье?

— Он, дьявол его побери! — Харпер был возмущён.

В трубу Шарпу было видно, что Кристофер едет назад к деревне в сопровождении гражданского, судя по его одежде, и это — не лейтенант Оливье. Тот, видимо, в сопровождении драгун отправился на север.

— Эти говнюки, должно быть, видели нас, — сказал Шарп.

— Ясно, как белый день, — согласился Харпер.

— И Лейтенант Oливье сказал им, что мы здесь… Тогда, чёрт возьми, почему они оставили нас в покое?

— Он заключил с ублюдками договор, — предположил Харпер, имея ввиду Кристофера.

Шарп подумал, с какой стати английский офицер будет договариваться с врагом.

— Надо врезать ему, — заявил Шарп.

— Нельзя. Он полковник.

— Тогда два раза, — беспощадно продолжил Шарп. — И проклятая правда сразу выйдет наружу.

Они замолчали, потому что Кристофер уже, не торопясь, подъезжал к дому. Человек, сопровождающий его, был молод, рыжеволос и в простой гражданской одежде, но на крупе его лошади виднелось французское армейское клеймо, да и седло было армейское. Кристофер с интересом посмотрел на подзорную трубу, которую Шарп держал в руках.

— Вы, наверное, сгораете от любопытства, Шарп, — сказал он с необычной сердечностью.

— Мне любопытно, почему наш пленный был возвращен врагу.

— Потому что я принял такое решение, конечно, — Кристофер спешился. — Он обещал не воевать против нас, пока французы не вернут британского военнопленного, равного по званию. Все нормально, Шарп, нет повода для возмущения. Это — мсье Aржантье, который собирается вместе со мной посетить генерала Крэддока в Лиссабоне.

Француз, услышав в разговоре своё имя, нервно поклонился Шарпу.

— Мы идем с вами, — заявил Шарп, игнорируя француза.

Кристофер покачал головой:

— Не думаю, Шарп. Мсье Аржантье примет меры, чтобы нам позволили переправиться по понтонному мосту в Опорто, если он восстановлен. Не думаю, что наши французские друзья позволят полуроте стрелков пересечь реку у них перед носом, не так ли?

— Если вы договоритесь с ними, то всё возможно, — сказал Шарп. — Кажется, у вас довольно дружественные взаимоотношения.

Кристофер бросил поводья Луису, потом жестом предложил Аржантье спешиться и проследовать за ним в дом.

— «Есть многое, Горацио, на свете, о чём не снилось вашим мудрецам»… — процитировал Кристофер и, проходя мимо Шарпа, бросил. — У меня есть кое-какие планы относительно вас.

— У вас есть планы относительно меня? — переспросил Шарп грубо.

— Полагаю, что в армии Его Величества короля Британии подполковник превосходит чином лейтенанта, саркастически заметил Кристофер. — Так было всегда, и разве это не означает, что вы подчиняетесь моему руководству? Итак, когда я вас вызову, вы придёте за новыми указаниями. Мсье?…

Он холодно смерил Шарпа с головы до ног и вместе с Аржантье поднялся по ступенькам.

На следующее утро пошёл дождь и похолодало. Серая завеса ливня, принесённого с запада, из Атлантики холодным ветром, который сорвал лепестки глициний, словно победитель знамёна побеждённого врага, бил в ставни виллы и гулял холодными сквозняками по галерее. Шарп, Висенте и их люди спали на конюшне, а часовые дрожали от холода и вглядывались во влажную мглу. Шарп, делая обход в середине ночи, видел свет, пробивающийся из-за дрожащих от ветра ставен в одном из окон, и с верхнего этажа ему послышался крик — так кричит попавшее в беду животное. В течение нескольких секунд он был уверен, что узнал голос Кейт, но потом убедил себя, что это либо ему показалось, либо это ветер воет в дымоходе. На рассвете он пошёл проведать Хэгмэна. Старый браконьер был весь в поту, но живой. Он спал и во сне несколько раз громко произнёс: «Эми… Эми…». Доктор, который вчера посетил раненого, фыркнул, пожал плечами и заявил, что Хэгмэн умрет. Рану он промыл, перевязал, но деньги взять отказался.

— Держите влажными повязки, — сказал он Висенте, который переводил разговор для Шарпа. — И ройте могилу.

Последние слова португальский лейтенант не перевёл.

Шарпа вызвали к подполковнику Кристоферу вскоре после восхода солнца. Полковник был укутан в горячие полотенца перед бритьём.

— Он работал парикмахером, — сказал полковник. — Разве не так, Луис? Вы ведь были парикмахером?

— И хорошим, — заметил Луис.

— Вы смотрите так, словно хотите научиться этому ремеслу, Шарп. Сами подстригались, верно?

— Нет, сэр.

— А похоже. Словно крыса обгрызла.

Бритва проскребла вниз по подбородку. Луис вытер лезвие о фланель и прдолжил.

— Моя жена должна будет остаться здесь, — сказал Кристофер. — Я недоволен.

— Недовольны, сэр?

— Она не будет в безопасности в каком-нибудь другом месте, не так ли? Она не может ехать в Опорто, там полно французов, которые насилуют всё живое, а также, вероятно, и мёртвое, но ещё свежее. Это место пока безопасно. Итак, она останется здесь, и будет удобнее, Шарп, если она останется здесь под защитой. Вы станете охранять мою жену, ваш раненый товарищ выздоровеет, вы отдохнёте, размышляя над тем, насколько неисповедимы пути Господни… А примерно через неделю я вернусь, и вы сможете покинуть виллу.

Шарп выглянул в окно, где садовник косил лужайку, наверное, первый раз в году. Коса скользила в траве, усыпанной бледными лепестками глицинии.

— Миссис Кристофер может сопровождать вас на юг, сэр, — предложил он.

— Нет, проклятье, не может, — отрезал Кристофер. — Это слишком опасно. Капитан Аржантон и я — мы должны пройти через линию фронта, и это будет нелегко, если мы возьмём с собой женщину.

Настоящая причина, конечно, состояла в том, что он не хотел, чтобы Кейт встретила свою мать и рассказала ей о своём браке.

— Кейт останется здесь, — подвёл итог Кристофер. — И вы будете относиться к ней с уважением.

Шарп ничего не ответил, не сводя с подполковника взгляда. Тот неловко пошевелился.

— Конечно, будете. Уезжая, я поговорю с деревенским священником и договорюсь, чтобы селяне поставляли для вас пищу. Хлеб, бобы и бычок — вашим людям на неделю должно хватить, а? И — ради Бога! — не обнаруживайте себя. Я не хочу, чтобы французы разграбили этот дом. И ещё… В подвалах, чёрт побери, много прекрасного порто, и я не хочу, чтобы ваши жулики добрались до него.

— Они не тронут порто, сэр, — пообещал Шарп.

Вчера вечером Кристофер показал Шарпу письмо за подписью генерала Крэддока. Письмо было сильно затёрто, особенно вдоль сгибов, чернила выцвели, но оно совершенно ясно гласило на английском и португальском языках, что подполковник Джеймс Кристофер выполняет чрезвычайно важное задание, и любой английский или португальский офицер обязан подчиняться распоряжениям подполковника и оказывать любое содействие, которое он потребует. Подделкой письмо никак не выглядело, оно свидетельствовало, что Кристофер имео право отдавать приказы Шарпу, и теперь он старался проявлять по отношению к подполковнику большую почтительность, чем до вчерашнего вечера.

— Хорошо, хорошо. Это всё, Шарп. Вы свободны.

— Вы идёте на юг, сэр? — вместо того, чтобы немедленно уйти, спросил Шарп.

— Я же сказал, что нам предстоит встреча с генералом Крэддоком.

— Тогда, возможно, вы захватили бы моё письмо к капитану Хогану?

— Пишите быстро, Шарп, очень быстро. Я должен отправляться.

Шарп написал несколько слов. Писать он не любил, потому что в школе не учился, и знал, что его стиль изложения столь же неуклюж, как коряв почерк. Он сообщил Хогану только о том, что был окружён на северном берегу, что ему дан приказ оставаться на вилле, и как только приказ будет выполнен, он немедленно вернётся к исполнению своих обязанностей. Шарп предполагал, что Кристофер прочтёт его письмо, поэтому не упоминал в нём о подполковнике, не критиковал его распоряжений. Он отдал письмо Кристоферу, который в сопровождении француза — оба в гражданском — уехали около 9-ти утра. Луис поехал с ними.

Кейт тоже написал написала письмо, адресованное матери. Утром она была бледной и заплаканной, что Шарп приписал грусти из-за расставания с новобрачным, но, по правде говоря, Кейт расстроилась, потому что Кристофер не позволил ей отправиться с ним. Эту идею подполковник категорически отказался даже рассматривать:

— Мы направляемся в очень опасное место. Переход линии фронта, дорогая, чрезвычайно рискован, и я не могу подвергнуть вас такой угрозе.

Увидев, что Кейт расстроилась, он взял её за руки:

— Неужели вы полагаете, что я хочу так скоро расстаться с вами? Разве вы не понимаете, что только долг, высокий долг способен заставить меня покинуть вас? Вы должны доверять мне, Кейт. Я думаю, что доверие очень важно в браке, не так ли?

И Кейт, пытаясь сдержать слёзы, согласилась с ним.

— Вы будете в безопасности, — пообещал Кристофер. — Шарп будет охранять вас. Я знаю, что он выглядит неотесанным, но он — английский офицер и, значит, почти джентльмен. И у вас много слуг, чтобы составить вам компанию. — он нахмурился. — Надеюсь, присутствие здесь Шарпа вас не беспокоит?

— Нет, — ответила Кейт. — Я постараюсь не встречаться с ним.

— Не сомневаюсь, что он будет только рад этому. Леди Грейс, возможно, приручила его немного, но он явно чувствует себя не в своей тарелки в цивилизованном обществе. Я уверен, что вы будете в полной безопасности, пока я не вернусь. Если вы волнуетесь, может быть, оставить вам пистолет?

— Нет, — сказала Кейт, зная, что в оружейной комнате отца был пистолет, к тому же она не думала, что ей понадобится пистолет, чтобы удерживать Шарпа в рамках приличия.

— Как долго вы будете отсутствовать? — спросила она.

— Неделю. Самое большее — десять дней. Точнее сказать не могу, но будьте уверены, моя дорогая, что я уже спешу вернуться к вам.

Она передала ему письмо для матери. Письмо, написанное при свечах перед рассветом, должно было рассказать миссис Сэвидж, как дочь её любит и сожалеет о том, что обманула мать, но теперь она замужем за замечательным человеком, которого миссис Сэвидж, разумеется, полюбит, как собственного сына. Кейт обещала, что присоединится к матери, как только сможет, а до того времени вверяет себя, своего мужа и мать божьему заступничеству.

Полковник Джеймс Кристофер прочитал письмо своей жены по пути в Опорто, а затем и письмо Шарпа.

— Что-то важное? — спросил капитан Аржантье.

— Ерунда, мой дорогой капитан, просто ерунда, — беспечно ответил Кристофер и перечёл письмо Шарпа во второй раз.

— Милосердный Боже! — сказал он. — И как они позволяют столь безграмотным личностям в наши дни нести службу Его Величеству?!

С этими словами он порвал оба письма в крошечные клочки. На мгновение, подхваченные холодным, пронизанным дождём ветром, они закружились позади лошади, словно снежинки.

— Полагаю, нам потребуется пропуск, чтобы пересечь реку?

— От штаба я доберусь один, — ответил Аржантье.

— Хорошо, — сказал Кристофер. — Очень хорошо.

Капитану Аржантье было неизвестно, что в седельной сумке подполковника было третье письмо. Кристофер написал его в самых изящных выражениях на прекрасном французском языке, а адресовано оно было бригадиру Анри Виллару, стороннику маршала Сульта, человеку, которого остерегались Aржантье и остальные заговорщики. Кристофер улыбался, вспоминая радости прошлой ночи и предвосхищая их скорое продолжение. Он был счастлив

Глава 4

— Паутина, — прошептал Хэгмэн. — Паутина и мох. Это поможет, сэр.

— Паутина и мох?

— Припарка, сэр. Паутина, мох и немного уксуса. Наложить на обёрточную бумагу и туго привязать.

— Доктор говорит, что нужно просто держать повязки влажными, Дэн, и больше ничего.

— Мы знаем лучше чем доктор, сэр, — голос Хэгмэна был еле слышен. — Моя мать всегда говорила: уксус, мох и паутина. — он затих, хрипло дыша, потом добавил. — И оберточная бумага. Моего отца, сэр, когда его подстрелил привратник из Данхема, она вылечила уксусом, мхом и паутиной. Она была замечательной женщиной, моя мать.

Шарп, сидящий у постели раненого, подумал, стал бы он другим человеком, если бы знал свою мать, если бы был воспитан ею. Он вспомнил, как леди Грейс, умершая три года назад, однажды сказала ему, что он полон гнева. Не потому ли в нём этот гнев? Но его он заставил себя, как всегда, перестать думать о Грейс. Это всё ещё было слишком больно. Он заставил себя улыбнуться:

— Вы говорили об Эми, когда спали, Дэн. Это ваша жена?

— Эми? — Хэгмэн заморгал удивлённо. — Эми? Я о ней годы не вспоминал. Она была дочкой ректора, сэр, дочкой ректора, и она делала вещи, о которых ректорская дочь не должна даже знать.

Он хихикнул, это, должно быть, отозвалось болью, и Хэгмэн скривился и застонал, но Шарп был уверен, что у Хэгмэна есть шанс. Первые два дня его трепала лихорадка, но она прекратилась.

— Долго мы здесь пробудем, сэр?

— Так долго, сколько понадобится, Дэн. Если правда — сам не знаю. Мы остаёмся здесь, пока не выполним приказ полковника.

Письмо генерала Крэддока и заявление Кристофера, что он едет к главнокомандующему, сильно изменили отношение Шарпа к подполковнику. Подполковник был явно по горло в своей загадочной работе. Шарп теперь задавался вопросом, верно ли он истолковал слова капитана Хогана о том, что за Кристофером надо присматривать. Может, Хоган хотел, чтобы он защищал подполковника, который занят чем-то необычайно важным? Так или иначе, Шарп выполнял приказ, от исполнения которого его мог освободить лишь подполковник. И всё же он чувствовал вину, потому что он со своими людьми отдыхал на вилле, в то время, как на юге и востоке война продолжалась.

По крайней мере, он думал, что боевые действия продолжаются, потому что достоверных известий в течение нескольких дней никто сообщить не мог. Коробейник, продававших костяные пуговицы, стальные булавки и штампованные оловянные медальоны с ликом Девы Марии, сказал, что португальцы все еще удерживают мост в Aмаранте, где они отразили атаку большой французской армии. Он также утверждал, что французы направились на юг, к Лиссабону. Затем распространился слух, что маршал Сульт всё ещё в Опорто. Монах, который просил подаяния на вилле, принёс те же новости.

— Это хорошо, — заметил Шарп в разговоре с Харпером.

— Почему это, сэр?

— Если Сульт сидит в Опорто, есть ли шанс, что он возьмёт Лиссабон? Нет, потому что дальше Опорто лягушатники не продвинулись.

— Но, говорят, они уже к югу от реки!

— Возможно, несколько проклятых кавалеристов, — ответил беспечно Шарп, хотя его беспокоило отсутствие информации о происходящем.

К своему удивлению, Шарп ждал возвращения подполковника Кристофера, который мог рассказать о развитии событий.

Кейт, несомненно, ждала мужа с ещё большим нетерпением, чем Шарп. В течение первых нескольких дней после отъезда подполковника она избегала Шарпа, но чем дальше, тем чаще они встречались у постели Хэгмэна, которому Кэйт приносила еду и подолгу сидела и беседовала с ним. Постепенно она убедилась, что Шарп вовсе не грубый мужлан, как показалось ей вначале, и она начала приглашать его в парадные комнаты на чай, который заваривала собственноручно в украшенном лепными розочками фарфоровом чайнике. Иногда компанию им составлял и лейтенант Висенте, но он почти ничего не говорил, только сидел на краешке стула и не сводил с Кейт печального обожающего взгляда, а если она с ним заговаривала, краснел и запинался. Кейт отводила взгляд, тоже смущенная, потому что ей, кажется, лейтенант тоже нравился. Шарп чувствовал, что она всегда была очень одинока. Однажды вечером, когда Висенте проверял посты, она рассказала, как росла в большом доме в Опорто единственным ребёнком, как её посылали учиться в Англию.

— Нас было три девочки, мы жили в доме пастора, — рассказывала она.

Это был холодный вечер, и она сидела у огня, разожжённого в изразцовом камине гостиной.

— Его жена учила нас готовить, убирать и шить, — продолжала Кейт. — А пастор преподавал священное писание, немного французского, немного математики и Шекспира.

— Я столькому не учился, — сказал Шарп.

— Вы же не дочь богатого купца, — улыбнулась Кейт.

Позади нее кухарка вязала в вечернем сумраке. Когда Кейт находилась в обществе Шарпа или Висенте, с ней всегда была одна из служанок, видимо, чтобы у мужа не было никаких оснований для подозрений.

— Отец хотел, чтобы я во всём достигла совершенства, — задумчиво продолжала Кейт. — Он был странным человеком, мой отец. Он делал вино, но не пил его. Говорил, что Бог этого не одобряет. Подвал здесь полон хорошего вина, и он добавлял к нему каждый год всё больше, но никогда не открывал бутылку для себя, — дрожа, она придвинулась к огню. — Помню, что в Англии всегда было холодно. Я это ненавидела, но мои родители не хотели, чтобы я училась в Португалии.

— Почему нет?

— Они боялись, что я заражусь папизмом, — промолвила она, нервно перебирая бахрому шали. — Мой отец был очень настроен против папизма. Он хотел, чтобы я вышла замуж только за последователя англиканской церкви, а иначе…

— Что иначе?

— Я потеряла бы свое наследство, — ответила она.

— Теперь это не страшно, — сказал Шарп.

— Да, — отозвалась она, поднимая на него глаза, в которых отражались блики огня. — Да…

— Это и есть то самое наследство? — спросил Шарп, подозревая, что вопрос неделикатный, но ему было интересно.

— Этот дом, виноградники, — Кейт, очевидно, нисколько не оскорбилась. — Винодельня. Сейчас всем этим управляет пока опекун, хотя моя мать пользуется доходами, конечно.

— Почему она не вернулась в Англию?

— Она жила здесь больше двадцати лет, — ответила Кейт, — Здесь её друзья. Но теперь? — она пожала плечами. — Возможно, она вернётся в Англию. Она всегда говорила, что вернётся домой, чтобы снова выйти замуж.

Она задумчиво улыбнулась.

— А здесь она не может выйти замуж? — спросил Шарп, вспоминая красивую женщину, садящуюся в карету возле Красивого Дома.

— Здесь все — паписты, мистер Шарп, — смеясь, заявлиа Кейт. — Хотя я подозреваю, что она нашла кого-то не так давно. Она начала больше следить за собой. Одежда, волосы… Впрочем, может быть, мне это показалось.

На мгновение она примолкла. Спицы кухарки пощёлкивали, полено лопнуло, испустив фонтан искр. Одна пролетела сквозь каминную решётку и затлела на коврике. Шарп наклонился и придавил её подошвой. Часы Томпэна в вестибюле пробили девять.

— Мой отец полагал, что женщины в его семье могут сбиться с пути добродетели, поэтому он всегда хотел, чтобы винодельню унаследовал сын, — продолжала Кейт, — Этого не произошло, поэтому он постарался связать нам руки.

— Тем, что вы должны выйти замуж за последователя англиканской церкви?

— Только за конфирмованного англиканца, который бы пожелал изменить своё имя и взять фамилию Сэвидж.

— Значит, теперь полковник — Сэвидж?

— Пока нет, — сказала Кейт. — Он сказал, что подпишет бумаги у нотариуса в Опорто, а затем пошлёт опекунам в Лондон. Я не знаю, как мы сможем отослать письмо в Лондон сейчас, но Джеймс найдет путь. Он очень находчив.

— Он таков, — сухо подтвердил Шарп. — Но он собирается остаться в Португалии и делать порто?

— Да-да! — подтвердила Кейт.

— И вы тоже останетесь?

— Конечно! Я люблю Португалию и знаю, что Джеймс хочет остаться. Он немного рассказал о себе, когда поселился у нас в Опорто.

Она рассказала, что Кристофер приехал в Новый год и квартировал некоторое время в Красивом Доме, хотя большую часть времени проводил в разъездах где-то на севере. Она не знала, чем он занимался.

— Это не моё дело, — сказала она.

— А что он делает теперь на юге? Это тоже не ваше дело?

— Но он не рассказывает мне! — защищаясь, воскликнула она, потом нахмурилась. — Он вам не нравится, не так ли?

Шарп был смущен, не зная, что и сказать.

— У него хорошие зубы…

Эта сдержанная характеристика достоинств подполковника огорчила Кейт.

— Я слышала, били часы? — спросила она.

Шарп понял намек.

— Пора проверить часовых, — сказал он и, выходя, оглянулся и снова залюбовался Кейт: её тонкими чертами лица, бледной кожей, которая, казалось, светилась в бликах пламени камина.

И сразу же постарался забыть её, потому что начал обход постов.

Шарп заставлял стрелков много работать, патрулируя владения виллы, роя заградительные укрепления на дороге, чтобы меньше времени и сил оставалось на ворчание, но Шарп и сам понимал, насколько сомнительной была ситуация, в которую они попали. Кристофер с лёгкостью отдал приказ, чтобы он остался и охранял Кейт, в то время, как вилла не была приспособлена для обороны против врага. Он стояла высоко на поросшем лесом холме, но не на вершине, а на склоне, и выше росли деревья с толстыми стволами, среди которых мог бы укрыться пехотный корпус и напасть на поместье. Выше деревьев, на скалистой вершине располагалась старая псторожевая башня, и оттуда Шарп часами осматривал окрестности.

Каждый день он видел французские войска. По долине к северу от Вила Реаль де Зедес шла дорога на восток к Амаранте, и вражеская артиллерия, пехота и фургоны двигались по ней каждый день. Охраняя их, отряды драгунов патрулировали вокруг. Иногда вспыхивали отдалённые, слабые, едва слышимые перестрелки. Шарп предполагал, что деревенские жители заманивали в засаду захватчиков. Он пытался определить, где это происходило, но ни разу не увидел засады, и никто из партизан не искал встречи с Шарпом, хотя они должны были знать, что в деревне есть португальские и британские солдаты. Он замечал передвижения драгунов в пределах мили от окраины Вила Реаль де Зедес, два их офицера рассматривали виллу в подзорные трубы, но ни в деревню, ни в поместье никто не наведался. Неужели это устроил Кристофер?

Спустя девять дней после отъезда подполковника мэр деревни принес Висенте газету из Опорто. Качество печати было отвратительное, что озадачило Висенте.

— Я никогда не слышал о «Diari dо Porto»? — сказал он Шарпу, — Это какая-то ерунда!

— Ерунда?

— Здесь говорится, что Сульт должен объявить себя королем Северной Лузитании! Что множество португальцев поддерживают эту идею. Кто? Почему? У нас уже есть король.

— Наверно, газету выпускают на французские деньги, — предположил Шарп, хотя истинные намерения врага для них, отрезанных от всего мира, продолжали оставаться тайной.

Доктор, приезжавший осмотреть Хэгмэна, считал, что маршал Сульт собирал силы, чтобы двинуться на юг, поэтому в его планы не входило растратить людей и время в ожесточённых перестрелках в северных горах.

— Как только он завладеет всей Португалией, — сказал доктор, — Тогда он обыщет все окрестности.

Он сморщил нос, снимая зловонный компресс с груди Хэгмэна и покачал головой в изумлении: рана была чистая. Хэгмэну стало легче дышать, он уже мог сидеть в кровати и ел с аппетитом.

На следующий день Висенте покинул виллу. Доктор сообщил новости, что генерал Сильверия в Амаранте отважно защищает мост через Тамегу, и португалец решил, что его обязанность — помочь соотечественникам. Но через три дня он вернулся, потому что между Вила Реаль де Зедес и Амаранте кишмя кишели драгуны. Неудача сильно удручила Висенте.

— Только время потерял, — сказал он Шарпу.

— Насколько хороши ваши люди? — спросил Шарп.

Вопрос озадачил Висенте.

— Насколько? Такие же, как все, думаю.

— И все одинаковы?

В тот же день он заставил своих стрелков и португальцев сделать по три выстрела из португальских мушкетов. Стрельбы проходили перед домом, а время Шарп засекал по часам Томпена, стоявшим в вестибюле.

Шарп произвёл три выстрела легко. Он половину своей жизни делал это, и мушкеты португальцев были изготовлены в Британии — старые знакомые. Он раскусил патрон, почувствовал солёный вкус пороха, высыпал содержимое в дуло, протолкнул шомполом обёртку и пулю, высыпал остаток на зарядную полку, нажал курок, ощутил удар приклада в плечо, опустил приклад, раскусил второй патрон… Его стрелки одобрительно улыбались, потому что действовал он быстро.

Сержант Мачедо единственный из португальцев повторил достижение Шарпа: сделал три выстрела за сорок пять секунд. Пятнадцать стрелков и двенадцать португальцев делали по выстрелу каждые двадцать секунд, но остальные действовали медленнее, и Шарп с Висенте приступили к их обучению. Вильямсон, один из тех, кто отстрелялся неудачно, ворчал, что глупо было заставлять его стрелять из гладкоствольного мушкета, если у него — винтовка. Свои недовольства он высказывал достаточно громко, чтобы все слышали, считая, что Шарп, как обычно, проигнорирует его заявления, и весьма огорчился, когда Шарп приказал ему выйти из строя.

— У вас есть жалобы? — с вызовом спросил Шарп.

— Нет, сэр, — Вильямсон с недовольной физиономией смотрел мимо Шарпа.

— Cмотрите на меня, — сказал Шарп.

Вилямсон мрачно повиновался.

— Вы учитесь стрелять из мушкета, как положено солдату, — заявил Шарп. — Потому что я не хочу, чтобы португальцы считали, что мы относимся к ним с пренебрежением. — Вильямсон оставался угрюмым, поэтому Шарп продолжил. — И, кроме того, мы сражаемся вместе в тылу противника. Что, если ваша винтовка сломается, и вам придётся взять в руки мушкет? Есть и ещё одна причина.

— Какая, сэр? — спросил Вильямсон.

— Если вы, черт раздери, не станете выполнять мои распоряжения, я накажу вас, потом ещё и ещё, пока вам это не станет поперёк горла, и тогда вы попытаетесь прекратить это, выстрелив в меня.

Вильямсон уставился на Шарпа с таким выражением, словно действительно собирался стрелять в него, но Шарп смотрел ему прямо в глаза, и Вильямсон отвёл взгляд.

— У нас так патроны кончатся, — грубо буркнул он.

Вильямсон в чём-то, возможно, был прав, но Кейт Сэвидж отперла оружейную комнату отца, где нашёлся бочонок пороха и формы для отливки пуль. По приказу Шарпа изготовили новые патроны, используя страницы сборников проповедей из библиотеки виллы. Пули оказались мелковаты, но для учебных стрельб годились, и в течение трёх дней солдаты стреляли из мушкетов и винтовок за дорогой. Французы, наверняка, слышали стрелковую подготовку, отзывающуюся эхом в холмах, и видели поднимающийся над деревней пороховой дым, но не наведались посмотреть, что происходит. Не было и подполковника Кристофера.

— Но французы придут, — заявил Шарп Харперу однажды днём, поднимаясь с ним по склону холма, возвышающемуся над виллой.

Не нравится мне это, — ответил великан-ирландец. — Думаю, они притворяются, будто не знают, что мы здесь.

— И когда они придут, то порвут нас в клочки, — заключил Шарп.

Харпер пожал плечами — мол, возможно, — потом нахмурился:

— Куда мы идём?

— На вершину, — ответил Шарп.

Он провёл Харпера через лес к скалистому склону, а там было рукой подать до старой сторожевой башни на вершине.

— Вы никогда здесь не были?

— Я рос в Донеголе, — ответил Харпер. — И там нас учили никогда не лезть на гору.

— Почему?

— На вершине если что уронишь, оно покатится вниз, сэр. Пока, запыхавшись, карабкаешься вверх, потеряешь то, что оставил внизу. Иисусе Христе, здесь до небес рукой подать!

Тропа шла вдоль скалистого хребта к вершине, с обеих сторон от неё вниз уходили такие крутые склоны, что лишь коза смогла бы вскарабкаться по ненадёжной каменистой осыпи, идти же по самой тропе было безопасно. Путь заканчивался у подножия сторожевой башни.

— Мы устроим здесь форт, — объявил Шарп с энтузиазмом.

— Боже упаси, — охнул Харпер.

— Мы обленились, Пат, размякли. Ничего не предпринимаем. Это плохо.

— Но зачем что-то строить? — спросил Харпер. — Это уже — крепость! Сам дьявол не смог бы взять этот холм, если бы его защищали!

— Здесь две тропы, — Шарп проигнорировал это замечание. — Эта и другая, на южной стороне. Их нужно перегородить стенами. Каменными стенами, Пат, достаточно высокими, чтобы прикрыть человека, который ведёт стрельбу стоя. Здесь много камня.

Шарп повёл Харпера под обрушившейся аркой входа и показал, что башню построили над естественным углублением на вершине, и осыпающиеся со стен камни постепенно заполнили яму.

— Вы хотите, чтобы мы перетащили весть этот камень и построили новые стены? — поразился Харпер.

— Я говорил с Кейт Сэвидж об этом месте, — сказал Шарп. — Эту старую башню возвели сотни лет назад, Пат, когда здесь были мавры. Они убивали христиан, и по приказу короля построили сторожевую башню, чтобы видеть приближение мавританской конницы.

— Очень разумное решение, — заметил Харпер.

— Кейт рассказывала, что народ долин посылал сюда разные ценности, чтобы уберечь от языческих ублюдков. Монеты, драгоценности, золото. Все это здесь так и лежит, Пат. Произошло землетрясение, башня обрушилась, и местные жители считают, что под тоннами камня так и лежит сокровище.

— И почему они не выкопали его, сэр? — скептически возразил Харпер. — Жители деревни не производят впечатление дураков. Святое Семейство, Иисус, Мария и Иосиф! Если б я знал, что на холме в яме есть это проклятое золото, не проводил бы время с плугом и бороной!

— Ну да, верно, — ответил Шарп, лихорадочно придумывая достойный ответ на совершенно резонное возражение Харпера, ведь сочинённая им история расползалась по швам. — Видите ли, с золотом похоронили ребёнка, и легенда гласит, что его призрак будет посещать дом того, кто потревожит его останки. Конечно, если дом расположен поблизости, — добавил он поспешно.

Харпер отнёсся к истории равнодушно. Он смотрел на уходящую вниз тропу.

— Значит, вы хотите построить здесь форт?

— И нужно запастись водой, — добавил Шарп.

Отсутствие источника было слабым местом этой позиции. Если бы ему пришлось обороняться от французов на вершине, он не хотел сдаться только из-за жажды.

— Мисс Сэвидж, — он не мог думать о ней, как о «миссис Кристофер», — обеспечит нас бочками.

— На солнце вода протухнет, — заметил Харпер.

— Добавим в воду немного бренди, — Шарп вспомнил, что во время плавания в Индию и обратно вода всегда слегка отдавала ромом. — Бренди я найду.

— И вы действительно ожидаете, что я поверю, будто под теми камнями есть золото, сэр?

— Нет, — признал своё поражение Шарп. — Но я хочу, чтобы люди хоть немного верили в это. Строить стены будет тяжело, Пат, и мечты о сокровище не повредят.

Золото они не нашли, но под весенним солнцем вершина превратилась в настоящую крепость, где горстка пехоты могла дожить до старости в осаде. Древние строители выбрали отличное место: оно не только возвышалось над обширной территорией, позволяя вести наблюдение, но его, к тому же, легко было защитить. Нападавшие могли подойти только с севера или юга, и в обоих случаях они должны были двигаться по узким тропам. Шарп, обследуя южную тропу, нашёл под валуном проржавевшую стрелу и показал её Кейт, когда она в широкополой соломенной шляпе поднялась на вершину, чтобы посмотреть на башню. Кейт долго вертела стрелу в руках.

— Кажется, это не очень старинное, — заметила она.

— Я думал, что этим, может быть, ранили какого-нибудь мавра.

— Местные все еще охотились с луками и стрелами во время моего дедушки.

— Ваша семья уже жила тогда здесь?

— Сэвиджи поселились в Португалии в 1711 г. — сказала она гордо.

Она пристально смотрела на юго-запад, в направлении Опорто, и Шарп знал, что она надеется увидеть на дороге приближающегося к деревне всадника, но за все прошедшие дни от её мужа не пришло никакого известия. Не приезжали и французы, хотя они должны были видеть, как его люди работают на вершине холма: складывают каменные заграждения через тропы и поднимают по ним бочки с водой, которые спустили в освободившуюся от камней яму. Люди ворчали, что работают, как мулы, но Шарп знал, что лучше для солдата быть усталым, чем праздным. Некоторые, подстрекаемые Вильямсоном, говорили, что это — пустая трата времени, нужно бросить этот холм и разрушенную башню и идти на юг, к армии.

— Каково это, — говорил Вилямсон своим приятелям. — Мы тут горбатимся, а он жену подполковника щекочет!

Если бы Шарп это услышал, он, наверное, согласился бы с этим. Конечно, он не щекотал Кейт, но наслаждался её обществом и убедил себя, что есть приказ или нет, он должен защитить её от французов.

И, хотя не приехали ни французы, ни подполковник, вместо них приехал Мануэль Лопес. Он прискакал на вороном коне, осадив жеребца так круто, что тот встал на дыбы. Девяносто девять из ста наездников были бы сброшены наземь, но Лопес был невозмутим и контролировал ситуацию. Он усмирил коня и усмехнулся, глядя на Шарпа.

— Вы — англичанин, — сказал он по-английски, — И я ненавижу англичан, но не так, как испанцев, а испанцев ненавижу меньше, чем французов.

Он спешился и протянул руку:

— Я — Мануэль Лопес.

— Шарп.

Лопес смотрел на виллу так, словно прикидывал, чем здесь можно поживиться. С выразительным лицом, острым взглядом и быстро вспыхивающей улыбкой, он был на дюйм ниже Шарпа, рост которого составлял шесть футов, но казался крупнее, внушительнее, хотя и не выглядел толстым.

— Если я был испанцем — ночами я благодарю Господа, который не допустил этого! — я назвал бы себя как-нибудь драматически, например, Палач, или Принц Смерти (так звали вожаков партизанских отрядов, которые сильно осложняли жизнь французам), — сказал он. — Но я — скромный португалец, и меня зовут «Школьный Учитель». Я действительно был им. Мне принадлежала школа в Брагансе, где я преподавал неблагодарным маленьким ублюдкам ангийский, латынь, греческий, алгебру, риторику и искусство верховой езды. Я также учил их любить Бога, чтить короля и пукать в лицо испанцам. Теперь, вместо того, чтобы тратить впустую время на дураков, я убиваю французов. — он отвесил Шарпу экстравагантный поклон. — И этим я прославился.

— Я о вас не слышал, — сказал Шарп.

Лопес вызывающе улыбнулся.

— Зато французы обо мне слышали, сеньор, — сказал он. — И я слышал о вас. Кто этот англичанин, который живет в безопасности к северу от Дору? Почему французы оставили его в покое? Кто этот португальский офицер, который живет в его тени? Почему они здесь? Зачем они строят игрушечный форт на Холме Сторожевой Башни? Почему они не воюют?

— Всё это хорошие вопросы, — сухо произнёс Шарп.

Лопес снова бросил взгляд на виллу.

— Всюду в Португалии, где нагадили французы, сеньор, они разрушили такие места. Они украли картины, переломали мебель и осушили винные погреба. Но в этом доме войны не было, верно?

Он обернулся и посмотрел на дорогу, где появились двадцать-тридцать мужчин.

— Мои «ученики», — объяснил Лопес. — Они должны отдохнуть.

С этой оборванной бандой Лопес нападал из засады на обозы, которые везли боеприпасы французам, воюющим против португальской армии, всё ещё удерживающей мост в Амаранте. «Школьный Учитель» потерял в перестрелках много людей и признавал, что первые успехи сделали его самоуверенным. Два дня назад французские драгуны настигли его в чистом поле. Почти половина его людей была убита, остальным удалось скрыться.

— Ненавижу зелёных ублюдков, — рычал Лопес. — Их самих и их длинные сабли. Я привёл «учеников» сюда, чтобы восстановиться. Здесь, похоже, безопасно.

Кейт не понравилось, что «ученики» останутся в доме.

— Скажите ему забрать их в деревню, — сказала она Шарпу, и тот передал её предложение «Школьному Учителю».

— Ее отец тоже был напыщенным ублюдком, — сказал Лопес, смеясь.

— Вы знали его?

— Я знал о нем. Он делал вино, но сам не пил из-за своей глупой веры, и не снимал шляпы, когда мимо проносили святое причастие. Что за человек? Даже испанцы снимают шляпу перед святым причастием, — Лопес пожал плечами и сунул в рот отвратительную вонючую сигару. — Моим людям будет хорошо в деревне. Мы останемся так долго, чтобы зажили самые плохие раны. Потом мы вернёмся на войну.

— Мы тоже, — сказал Шарп.

— Вы? — удивился «Школьный Учитель». — Вы же теперь не воюете?

— Подполковник Кристофер приказал нам оставаться здесь. Это дом его жены.

— Я не знал, что он женат.

— Вы знаете его?

— Он приезжал ко мне в Брагансу. Мне тогда еще принадлежала школа, и у меня была репутация влиятельного лица. Полковник в беседе со мной хотел узнать, какие в Брагансе настроения, желает ли население бороться с французами. Я ответил, что все в Браганге хотят утопить французов в их собственной моче. Так мы и делаем. — Лопес помолчал. — Слышал я, что у подполковника были деньги для любого, кто согласен воевать против французов, но мы никогда не видели собранной им армии.

Он снова посмотрел на дом:

— Значит, вилла принадлежит его жене? И французы сюда не приходят?

— Подполковник Кристофер ведёт переговры с французами, — объяснил Шарп. — И сейчас он находится на юге; организовывает встречу французского офицера с главнокомандующим британских войск.

Несколько мгновений Лопес молча смотрел на Шарпа, потом спросил:

— Зачем французскому офицеру вести переговоры с британцами?

И ответил сам, так как Шарп промолчал:

— Только по одной причине. Они хотят подписать мир. Британия собирается удрать, оставить нас страдать без всякой помощи.

— Этого я не знаю, — ответил Шарп.

— Мы разобьем их с вами или без вас, — зло выплюнул Лопес и приказал своим людям привести его лошадь, собраться и следовать за ним в деревню.

Встреча с Лопесом заставила Шарпа чувствовать себя ещё более виноватым. Другие воевали, а он ничего не делал! Той же ночью, после ужина, он попросил Кейт уделить ему время для беседы. Было поздно, Кейт уже отослала слуг в их помещение за кухней, и Шарп ждал, что кто-нибудь из них вернётся, чтобы сыграть роль компаньонки, но вместо этого Кейт привела его в галерею. Было темно, свечи не зажигали. Кейт подошла к одному из окон и подняла занавески, впуская бледную лунную ночь. Глицинии, казалось, пылала в серебристых лучах. Ботинки часового похрустывали гравием дорожки.

— Я знаю, что вы собираетесь сказать, — промолвила Кейт. — Настало время уходить.

— Да, — согласился Шарп. — И я думаю, что вы должны идти с нами.

— Я должна ждать Джеймса, — ответила Кейт.

Она подошла к буфету и в свете луны налила стакан порто.

— Это вам, — сказала она.

— Что вам говорил подполковник? Как долго он предполагал отсутствовать?

— Неделю, возможно десять дней.

— Прошло больше двух недель. Почти три.

— Он приказал, чтобы вы ждали здесь, — сказала Кейт.

— Но не вечность, — ответил Шарп.

Он подошел к буфету и взял стакан превосходного порто Сэвиджей.

— Вы не можете оставить меня здесь, — прошептала Кейт.

— Я не собираюсь этого делать, — ответил Шарп.

Лунный свет отразился в её глазах, хотя лицо оставалось в тени, и он почувствовал острую ревность к подполковнику Кристоферу.

— Я думаю, вы должны уехать.

— Нет, — отозвалась Кейт с нотой раздражения, затем повернулась к Шарпу, на её лице была написана мольба. — Вы не можете оставить меня здесь одну!

— Я — солдат, — сказал Шарп, — И я достаточно долго ждал. В этой стране идёт война, а я сижу здесь, как болван.

В глазах Кейт стояли слёзы.

— Что с ним случилось?

— Возможно, в Лиссабоне он получил новые распоряжения, — предположил Шарп.

— Тогда почему он не пишет?

— Потому что мы находимся на оккупированной территории, мэм, — жёстко ответил Шарп. — И он не может отправить нам сообщение.

Но это вряд ли, думал Шарп. У Кристофера, кажется, много друзей среди французов. Может, подполковника арестовали в Лиссабоне. Или он убит партизанами.

— Он, вероятно, ждёт вас, чтобы вместе уехать на юг, — сказал он, вместо того, чтобы высказать эти мысли вслух.

— Он послал бы сообщение, — возразила Кейт. — Я уверена, что он едет сюда.

— Вы уверены? — спросил Шарп.

Она присела в позолоченное кресло у окна.

— Он должен вернуться, — сказала она тихо, и по её тону Шарп понял, что она уже ни на что не надеется.

— Если Вы думаете, что он вернётся, то ждите его, — сказал он, — Но я со своими людьми ухожу на юг.

Ночной переход на юг, к берегу реки, найти лодку — любую! Даже бревно подойдет, что-нибудь, чтобы переплыть Дору.

— Вы знаете, почему я вышла за него замуж? — внезапно спросила Кейт.

Вопрос настолько изумил Шарпа, что он ничего не ответил, только пристально смотрел на него.

— Я вышла за него, потому что жизнь в Опорто так уныла, — сказала Кейт. — Мы с матерью живём в большом доме нa холме, адвокаты рассказывают нам, что происходит на виноградниках и в винодельне; другие леди приезжают к нам на чай; по воскресеньям мы ходим в англиканскую церковь – и это всё, что хоть когда-нибудь случается.

Шарп все еще молчал в смущении.

— Вы думаете, что он женился на мне из-за денег, не так ли? — спросила Кейт.

— Разве не так?

Она молча смотрела на него, и Шарп почти ждал, что она разнгевается, но вместо этого она покачала головой и вздохнула:

— Я надеюсь, что это не так, хотя знаю, что брак — азартная игра. Мы не можем знать наверняка, чо получится, но надеемся. Мы вступаем в брак, надеясь, мистер Шарп, и иногда всё получается так, как мечталось. Вы не согласны?

— Я никогда не был женат, — уклонился от ответа Шарп.

— Но вы хотели?

— Да, — сказал Шарп, подумав о Грейс.

— Что случилось?

— Она была вдовой. Мы думали, что если бы она вышла замуж за меня, это только всё усложнило. Так говорили её адвокаты. Ненавижу адвокатов.

Вспоминая об этом, он, как всегда, ощутил боль утраты и попытался заглушить её, выпив залпом свой порто.

Потом подошёл к окну и посмотрел на залитую лунным светом дорогу, туда, где поднимающийся над деревней печной дым застилал звёзды над северными холмами.

— Потом она умерла, — резко сказал он.

— Я сожалею, — голос Кейт был совсем тихим.

— Надеюсь, для вас всё обернётся удачно.

— Надеетесь?

— Конечно.

Шарп повернулся к ней; они стояли рядом, так близко, что ей пришлось откинуть голову назад, чтобы заглянуть ему в глаза.

— На что я действительно надеюсь, так на это, — склонившись, он очень нежно поцеловал её в губы.

Она напряглась, но позволила ему поцеловать себя, и, когда он выпрямился, опустила голову и — он знал это — заплакала.

— Я надеюсь, вы будете счастливы, — сказал он ей.

Кейт не подняла глаз.

— Я должна запереть дом, — промолвила она, и Шарп понял, что теперь ему нужно уйти.

Он дал своим людям следующий день на подготовку. Починить ботинки, загрузить ранцы провиантом. Шарп удостоверился, что каждая винтовка вычищена, кремни новые, патронные коробки полны. Харпер застрелил двух драгунских лошадей на мясо. Ещё на одну лошадь посадили Хэгмэна, чтобы удостовериться, что он в состоянии удержаться в седле и не слишком страдает от боли. Другая лошадь была для Кейт. Она возражала, что не может путешествовать без компаньонки, и Шарп оставил решение за ней:

— Остаётесь или уходите, мэм, но мы выступаем сегодня вечером.

— Вы не можете оставить меня! — заявила Кейт рассерженно, будто Шарп никогда не целовал её, и она ему это не позволяла.

— Я — солдат, мэм, — ответил Шарп. — И я ухожу.

Но он не ушёл, потому что тем вечером, когда на землю спустились сумерки, вернулся подполковник Кристофер.

Полковник был верхом на вороной лошади и сам весь в чёрном. Когда несущие караул на дороге Додд и Пендлтон приветствовали его, Кристофер коснулся выточенным из слоновой кости черенком стека одной из кисточек кисточек своей двуугольной шляпы. Луис ехал следом, и пыль из-под копыт их лошадей оседала на ручейках осыпавшихся лепестков глициний по обоим сторонам дороги.

— Очень похоже на лаванду, верно? — Кристофер заметил Шарпу, спешиваясь. — Они должны попытаться выращивать здесь лаванду. Это получилось бы, не так ли?

Ответа он и не ждал, потому что уже направлялся к дому, широко раскинув объятья навстречу Кейт:

— Моя милая!

Шарп, на языке которого вертелись десятки вопросов, стоя на крыльце, посмотрел на Луиса. Слуга раздражённо поднял бровь и повёл лошадей за дом. Сумерки сгущались над полями. С уходом солнца в воздухе потянуло колючим холодком, словно зима не хотела уступать место весне.

— Шарп! — позвал подполковник из дома. — Шарп!

— Сэр? — Шарп толкнул приоткрытую дверь и вошёл.

Кристофер стоял перед горящим камином, подняв полы камзола, чтобы согреться.

— Кейт рассказывает, что вы вели себя хорошо. Спасибо, — гнев, отразившийся на лице Шарпа, заставил его продолжить с улыбкой. — Это шутка, парень, просто шутка. У вас что, нет чувства юмора? Кейт, дорогая, стакан хорошего порто был бы более чем кстати. О-о, вот теперь я согрелся, на самом деле согрелся… Итак, Шарп, никакой активности французов в окрестностях?

— Они близко, но не слишком, — коротко ответил Шарп.

— Не слишком? Думаю, вам в этом повезло. Кейт говорит, что вы нас покидаете?

— Сегодня вечером, сэр.

— Не думаю, — Кристофер принял стакан порто из рук Кейт и осушил его за один раз. — Просто восхитительно! — сказал он, уставившись на опустевший стакан. — Это наше?

— Наше лучшее, — уточнила Кейт.

— Не слишком сладкий. Это — признак прекрасного порто, согласны, Шарп? И дожен сказать, что не ожидал такого от белого порто. Весьма хорош! Я всегда думал, что у него должен быть отвратительный букет, в лучшем случае — женский напиток, но белый порто Сэвиджей действительно очень хорош. Мы должны производить это порто бочонками, когда настанут мирные времена, верно, дорогая?

— Если вы так считаете, — сказала Кейт, улыбаясь мужу.

— Неплохо сказано, Шарп, вам не кажется? (По-английски «рipes of port» — «бочка порто» и «рiping days of peace» — «мирные времена»). Игра слов, как говорится. — Кристофер ждал комментария Шарпа, но, не дождавшись, нахмурился. — Вы останетесь здесь, лейтенант.

— Почему это, сэр? — спокойно спросил Шарп.

Кристофер удивился. Он ожидал резкого сопротивления, но вопрос был задан в мягкой форме. Подполковник нахмурился, задумавшись, что сказать.

— Я ожидаю некое событие, Шарп, — наконец ответил он.

— Событие, сэр?

— Вам кажется, что война продолжается. Но это совсем не бесспорно. Мы, возможно, на лезвие ножа от мира.

— Это хорошо, сэр, — отозвался Шарп так же доброжелательно, — Именно поэтому мы должны остаться здесь?

— Вы должны остаться здесь, Шарп, — в голосе Кристофера послышалось раздражение, так как он уловил издёвку за нейтральным тоном ответных реплик. — И также это относится к вам, лейтенант. — он обратился к вошедшему в комнату Висенте, который слегка поклонился Кейт. — Нынешнее спокойствие покоится на очень шатком основании. Если французы обнаружат британские войска к северу от Дору, они решат, что мы нарушаем договорённость.

— Мои солдаты — португальцы, — спокойно возразил Висенте.

— Это одно и то же! — отрезал Кристофер. — Мы не должны раскачивать лодку. Не дожны подвергать опасности срыва недели трудных переговоров. Если что-то можно решить, не допуская большего кровопролития, мы должны сделать всё, чтобы гарантировать это. И ваш вклад в этот процесс — то, что вы остаётесь здесь. И кто, к дьяволу, те проходимцы в деревне?

— Проходимцы? — переспросил Шарп.

— Два десятка вооружённых до зубов тёмных личностей, наблюдавших за мной, когда я проезжал мимо. Так кто они, чёрт возьми?

— Партизаны, — пояснил Шарп. — Иначе говоря — наши союзники.

Сарказм не пришёлся по вкусу Кристоферу.

— Скорее, идиоты, готовые опрокинуть телегу с яблоками, — брюзгливо заявил он.

— И во главе с человеком, которого вы знаете, — продолжал Шарп. — Его зовут Мануэль Лопес.

— Лопес… Лопес… — Кристофер хмурился, пытаясь вспомнить. — Ах, да! Парень, который в своей школе порол сыновей избранных дворянских семейств Брагансы! Весьма буйный тип, не так ли? Хорошо, я поговорю с ним утром. Нельзя, чтобы он испортил дело, и то же самое уясните себе вы оба. — он посмотрел на Шарпа и Висенте. — И это приказ.

Шарп не стал спорить, а спросил вместо этого:

— Вы привезли ответ от капитана Хогана?

— Я не видел Хогана. Оставил ваше письмо в штабе Крэддока.

— А генерал Уэлсли ещё не прибыл?

— Он не прибыл, — ответил Кристофер. — Но командующий гернерал Крэддок согласен с моим решением оставить вас здесь.

Посмеиваясь про себя над хмурым Шарпом, подполковник достал из планшета лист бумаги и вручил Шарпу.

— Вот, лейтенант, — сказал он голосом мягким и ласковым, как шёлк, — это развеет ваши сомнения.

Шарп прочёл бумагу, которая оказалась приказом о передаче отряда лейтенанта Шарпа под командование подполковника Кристофера за подписью генерала Крэддока. Чтобы получить этот приказ, Кристофер одурачил генерала уверениями в том, что нуждался в защите. Хотя, по правде говоря, Кристоферу было просто приятно держать Шарпа на коротком поводке. Приказ заканчивала фраза, озадачившая Шарпа.

— Что такое «pro tem», сэр? — спросил он.

— Вы никогда не изучали латынь, Шарп?

— Нет, сэр.

— Господи, и где вы учились?! Это означает «в настоящее время». Ранее, действительно, я не был вашим непосредственным начальником, но, я думаю, вы согласитесь, что теперь должны строго следовать моим приказам?

— Конечно, сэр.

— Возьмите бумагу, Шарп, — сказал Кристофер раздраженно, когда тот попытался возвратить приказ Крэддока. — Она написана для вас, и если вы время от времени будете перечитывать документ, это поможет вам припоминать о вашем долге, который состоит в повиновении моим приказам и пребывании здесь. Если установится перемирие, то нашей стороне невыгодно будет признавать факт нахождения к северу от Дору воинского подразделения. Таким образом, вы должны сидеть здесь тихо, как мышь в норке. Теперь простите, господа, я хотел бы провести некоторое время со своей женой.

Винсенте поклонился и вышел, но Шарп задержался:

— Вы останетесь здесь, сэр?

— Нет, — Кристофер ответил неохотно, но изобразил вежливую улыбку. — Мы с вами, моя любовь, — он повернулся к Кейт. — вернёмся в Красивый Дом.

— Вы поедете в Опорто? — изумился Шарп.

— Я же сказал вам, Шарп, всё меняется. «Есть многое, Гораций, что и не снилось вашим мудрецам…» Доброй ночи, лейтенант.

Шарп вышел на крыльцо. Висенте стоял у парапета, откуда открывался прекрасный вид на лежавшую внизу долину. Португальский лейтенант пристально вглядывался в темнеющее небо, на котором проступали первые звёзды. Он предложил Шарпу грубо скрученную сигару и прикурил от своей.

— Я говорил с Луисом, — сказал он.

— И? — Шарп курил редко и теперь едва не задыхался от резкого дыма.

— Кристофер уже пять дней находится на северном берегу. Он был в Порто и вёл переговоры с французами.

— Но на юге-то он был?

Висенте кивнул:

— Они были в Коимбре, встречались с генералом Крэддоком, потом вернулись в Порто. И капитан Аржантон с ним.

— Так, что, черт возьми, делается?

Висенте выпустил струйку дыма в сторону луны.

— Может, они вели переговоры о мире. Луис этого не знает.

Возможно, это действительно были переговоры о мире. После Ролика и Вимейро, когда побеждённых французов отправляли на британских кораблях домой, подобное соглашение уже было заключено. Теперь ведутся переговоры о новом? По крайней мере, теперь Шарп был уверен, что Кристофер встречался с Крэддоком, и у него был требующий исполнения приказ, который частично помог справиться с недоверием к подполковнику.

Подполковник уехал вскоре после рассвета. На восходе где-то на севере слышалась перестрелка, и Кристофер вместе с Шарпом всматривались в туман, застилающий долину. Шарп в его подзорную трубу ничего не мог разглядеть, а вот Кристофер остался под впечатлением прибора Шарпа.

— Кто это «АW»? — спросил он у Шарпа, прочитав надпись.

— Один мой знакомый, сэр.

— Не Артур ли Уэлсли? — удивился Кристофер.

— Один мой знакомый, сэр, — упрямо повторил Шарп.

— Этому знакомому вы, должно быть, понравились, потому что это — чертовски щедрый подарок. Я возьму это и поднимусь на крышу. Я мог бы увидеть оттуда гораздо больше, чем в мою чёртову трубу.

Шарпу это совсем не понравилось, но Кристофер не дал ему шанса отказать. Совершенно спокойно он приказал Луису запрячь кабриолет и забрать тех лошадей, которых Шарп захватил в Барка д’Авинтас.

— Можете не беспокоиться о лошадях, Шарп, — заявил он. — Я забираю их из ваших рук. Скажите, чем ваши люди занимаются в течение дня?

— Дел не так много. Тренируем солдат Висенте.

— Они в этом нуждаются, не так ли?

— Могли бы попроворнее управляться со своими мушкетами, сэр.

Кристофер принес из дома чашку кофе и дул на него, чтобы остудить.

— Если будет мир, тогда они снова могут стать сапожниками или кем там они были до того, как стали шаркать ногами в мешковатых униформах. — он отхлебнул кофе. — Кстати, говоря о форме, Шарп, вы бы приобрели новую.

— Я поговорю со своим портным, — заявил Шарп и, прежде чем Кристофер успел отреагировать на его дерзкую выходку, задал серьёзный вопрос:

— Вы думаете, что будет мир, сэр?

— Вестьма многие лягушатники считают, что Бонапарт откусил больше, чем может прожевать, — беспечно ответил Кристофер. — А Испания очень трудно переваривается.

— А Португалия?

— В Португалии беспорядки, но Франция не удержит Португалию, если не удержит Испанию, — он проследил взглядом за Луисом, выводящим из конюшни кабриолет. — В воздухе ощутимо запахло переменами. И вы, Шарп, не смеете разрушить всё это. На одну неделю — всего одну! — вы тихо тихонько заляжете здесь, а потом я передам вам весточку, и вы вернётесь со своими товарищами на юг. А если повезёт, будете дома к июню.

— Вы имеете в виду, в армии?

— Я имею в виду, в Англии, разумеется, — ответил Кристофер. — Приличное пиво, Шарп, крытые соломой крыши, крикет на артиллерийском плацу, колокольный звон, толстые овцы, пухлые пасторы, стройные женщины, добрая говядина, — одним словом, Англия. То, что все ждут с нетерпением, а, Шарп?

— Да, сэр, — Шарпа мучил вопрос, почему он подозревал Кристофера больше всего, когда подполковник пытался вызвать у него симпатию.

— Так или иначе, нет никакого смысла даже пытаться переправиться, — сказал подполковник. — Французы сожгли каждую лодку на Дору, так что постарайтесь уберечь своих парней от неприятностей, а я увижу вас через неделю-две. — Кристофер выплеснул наземь кофейную гущу. — А если я не смогу сам, то пришлю сообщение. Между прочим, я оставил вашу подзорную трубу в зале на столе. У вас ведь есть ключ от дома, верно? Держите своих ребят подальше от всего этого, они хорошие парни. Хорошего вам дня, Шарп.

— И вам, сэр, — сказал Шарп и, пожав подполковнику руку, незаметно вытер ладонь о свои французские кавалерийские брюки.

Луис запер дом. Кейт застенчиво улыбнуласт Шарпу, а подполковник взялся за вожжи кабриолета. Луис взял под уздцы драгунских лошадей и последовал за кабриолетом вниз к Вила Реаль де Зедес.

Харпер подошёл к Шарпу.

— Мы должны оставаться здесь до подписания мира? — ирландец, очевидно, подслушивал.

— Он так сказал.

— А вы что думаете?

Шарп посмотрел на восток, в сторону Испании. Небо там белело не от облаков, разгорающейся дневной жары, и оттуда, с востока доносилась едва слышная, прерывистая канонада. Этот орудийный огонь был доказательством того, что за мост в Амаранте всё ещё бились французы и португальцы.

— По мне, это миром не пахнет, Пат.

— Люди здесь ненавидят французов, сэр.

— А политиканы заключат мир, — сказал Шарп.

— Эти скользкие ублюдки делают то, что им выгодно, — согласился Харпер.

— Но капитан Хоган не чувствовал в воздухе запаха мира.

— А мимо него ничего не проскочит, сэр.

— Но у нас приказ от генерала Крэддока.

Харпер скривился:

— Вы уже большой мальчик, чтобы слушаться приказов.

— Генерал хочет, чтобы мы оставались здесь. Бог его знает, почему. В этом ветре, Пат, есть чо-то странное. Может, это и есть мир. Бог его знает, что вы и я будем тогда делать.

Он пожал плечами, затем пошел в дом, чтобы забрать свою подзорную трубу. Но её не было. На столе не было ничего, кроме серебряной подставки для писем.

Кристофер украл трубу. Ублюдок, подумал Шарп, чёртов проклятый гнусный ублюдок. Подарок Уэлсли пропал!

— Это название мне никогда не нравилось, — заявил подполковник Кристофер. — Этот Красивый Дом вовсе не красив.

— Так его назвал отец, — сказала Кейт. — Это из «Путешествия Пилигрима».

— Утомительное чтиво, мой Бог, весьма утомительное!

Они вернулись в Опорто, где подполковник Кристофер открыл заброшенные подвалы Красивого Дома, где обнаружилмножество пыльных бутылок старого порто и vinho verde, белого вина, которое на самом деле было золотистого цвета. Несколько бутылок он уже выпил, прогуливаясь в саду. Цветы распускались, лужайку недавно скосили, и единственное, что портило замечательный день, был запах гари. Прошёл почти месяц со дня падения города, но дым всё ещё поднимался кое-где от руин в нижнем городе, где зловоние было ещё более ужасным из-за вони разлагающихся среди пепла трупов. Говорили об утопленниках, всплывающих с каждыи приливом.

Подполковник Кристофер сидел под деревом кипариса и наблюдал за Кейт. Она была красива, просто великолепна, и тем утром он вызвал хорошего французского портного, обшивавшего маршала Сульта, и заставил его снять со смущённой Кейт мерки для французской гусарской формы.

— Зачем бы мне носить такую одежду? — спросила Кейт.

Кристофер не стал говорить ей, что видел француженку, одетую в такую форму, в облегающие лосины и мундир настолько короткий, что не скрывал восхитительный зад. У Кейт ноги были длинее и стройнее, и подполковник, который чувствовал себя богачом благодаря деньгам, вытребованным у генерала Крэддока для поощрения мятежников Аржантона, заплатил портному возмутительно много, только бы он сшил форму быстро.

— Зачем вам носить эту форму? — ответил он на вопрос Кейт. — Потому что в брюках удобнее ездить верхом, потому что это заверяет наших французских друзей, что вы не враг им, и — это главное, моя дорогая! — потому что это понравилось бы мне.

Эта последняя причина, конечно, была наиболее убедительна.

— Вам действительно нравится это название — «Красивый Дом»? — спросил он её.

— Я к нему привыкла.

— Значит, у вас нет к нему каких-то особых чувств? Это ведь не вопрос веры?

— Веры? — Кейт, одетая в белое льняное платье, нахмурилась. — Я считаю себя христианкой.

— Вы протестантка, — поправил её муж, — Как и я — протестант. Но не кажется ли вам, что название дома звучит несколько вызывающе в римско-католическом обществе?

— Сомневаюсь, что многие здесь читали Баньяна, — с неожиданным сарказмом заявила Кейт.

— Но те, кто прочитали, почувствуют себя оскорблёнными, — Кристофер улыбнулся ей. — Я, если вы помните, дипломат. Моя работа — выпрямлять кривое и сглаживать шершавое.

— Именно этим вы здесь и занимаетесь? — Кейт указала на раскинувшийся внизу город, где французы повелевали разграбленными зданиями и озлобленными, запуганными людьми.

— О, Кейт, — печально ответил Кристофер. — Это — прогресс!

— Прогресс?

— «Есть многое, Горацио, на свете, что и не снилось вашим мудрецам»…

Кейт, которая за свой короткий брак уже не однажды слышала это изречение, с трудом скрыла раздражение и заставила себя внимательно вслушиваться в рассуждения мужа, развенчивающего отжившие свой век суеверия.

— Короли свергнуты, Кейт, и многие страны неплохо живут и без них. Когда-то это считали невозможным! — рассуждал он, меряя лужайку нетерпеливыми шагами. — Но это не бунт против Божественного предопределения, это — новый мировой порядок. Что видят здесь обычные люди? Войну. Да, это война, но между кем и кем? Францией и Великобританией? Францией и Португалией? Нет! Это война между старым и новым порядком. Суеверию брошен вызов. Я не защищаю Бонапарта, Боже, нет! Он — хвастливый авантюрист, но также он инструмент. В том пожаре, что он разжёг, сгорает устаревшее, косное. Он расчищает место для новых идей. Разум! Вот что даёт жизнь новому порядку, Кейт — это разум!

— Я думала, это свобода, — пожала плечами Кейт.

— Свобода! У человека нет никакой свободы, кроме свободы повиноваться правилам, но кто придумывает правила? Если повезёт, Кейт, это будут разумные мужчины, придумывающие разумные правила. Умные мужчины. Проницательные мужчины. Это, Кейт, сообщество образованных мужчин, которые создают правила в соответствии с принципами рационализма. В Великобритании есть люди, которые понимают, что должны принять эти условия. И мы должны способствовать формированию нового порядка. Если мы будем сопротивляться этому, мир всё равно обновится, но без нас, и мы окажемся побеждены Разумом. Таким образом, мы должны искать пути взаимодействия с тем, что происходит.

— С Бонапартом? — в голосе Кейт послышалось отвращение.

— Со всеми странами Европы! — с энтузиазмом заявил Кристофер. — С Португалией и Испанией, с Пруссией и Австрией, с Голландией и — да! — с Францией. Мы имеем больше общего, чем различного, и всё же мы воюем друг с другом! Какой в этом смысл? Не может быть прогресса без мира, Кейт! Вы же хотите мира, моя любовь?

— О, да, конечно! — ответила Кейт.

— Тогда доверяйте мне, — сказал Кристофер, — Положитесь на меня, я знаю, что делаю.

И она действительно доверяла ему, потому что она была молода, а ее муж был намного старше, намного опытнее и искушённее во всяких сложных вопросах, тогда как она часто действовала инстинктивно.

Но это доверие подверглось серьёзному испытанию, когда следующей ночью четыре французских офицера и их любовницы приехали в Красивый Дом на ужин. Старшим среди них был бригадный генерал Анри Виллар, высокий статный мужчина, который был очарован Кейт и, целуя её руки, всё нахваливал и дом, и сад. Слуга Виллара принёс в подарок корзину бутылок вина, хотя едва ли это было тактично, ведь вино принадлежало Сэвиджам и было захвачено французами на одном из британских судов, загнанных в ловушку у причала Опорто западным ветром.

После ужина три младших офицера развлекали леди в доме, а Кристофер и Виллар гуляли по саду, и дым их сигар плавал под чёрными кипарисами.

— Сульт беспокоится, — признался Виллар.

— Из-за Крэддока?

— Крэддок безобиден, как старушка, — зло выплюнул Виллар. — Он ведь хотел уйти в отставку в прошлом году? А вот что относительно Уэлсли?

— Он более трудный противник, — признал Кристофер, — Но не факт, что он появится здесь. У него есть враги в Лондоне.

— Политические враги, имеется в виду? — спросил Виллар.

— Верно.

— Для солдата это самые опасные враги, — заметил Виллар, который был сверстником Кристофера и фаворитом Сульта. — Нет, маршал беспокоится, потому что у нас потери при защите обозов в тылу. В этой проклятой стране вы убиваете двух крестьян, вооружённых фитильными ружьями, а ещё двадцать словно вырастают из скал, и в руках у них уже хорошие британские мушкеты, которые им прислала ваша проклятая Англия.

— Кода вы захватите Лиссабон и порты, поставки оружия прекратятся.

— Мы сделаем это в своё время, — пообещал Виллар. — Но мы могли бы добиться большего, имея в своём распоряжении пятнадцать тысяч человек.

Кристофер остановился на краю сада и несколько секунд смотрел на реку. Город раскинулся внизу, и дым от тысяч кухонных очагов туманил вечерний воздух.

— Сульт собирается объявить себя королём?

— А вы знаете, как его теперь за глаза называют? Король Николас! — весело сказал Виллар. — Нет, он не будет объявлять себя королём. Он, наконец, осознал, что это бессмысленно. Его не поддержат ни местные жители, ни армия, да и Император за это ему яйца оторвёт.

— Но ему хочется? — усмехнулся Кристофер.

— Ещё как! Но Сульт умеет остановиться вовремя. Обычно у него это получается.

Именно Виллар вчера по распоряжению Сульта разослал генералам письма, чтобы осторожно выяснить, не они ли поощряют португальцев поддерживать монархические намерения главнокомандующего. Виллар считал это безумием, но Сульт был поглощен идеей стать королевской особой.

— Я сказал ему, что он спровоцирует мятеж.

— И это правда, — согласился Кристофер. — Вы должны знать, что Аржантон был в Коимбре, встречался с Крэддоком.

— Аржантон дурак, — прорычал Виллар.

— Но полезный дурак, — заметил подполковник. — Позвольте ему продолжить переговоры с британцами, это отвлечёт его сторонников от открытого противостояния. Им не придётся прилагать усилия, если, как вы говорите, ваша армия уже на грани мятежа.

— Да и получится ли у них? Сколько офицеров среди сторонников Аржантона? — спросил Виллар.

— Достаточно, и я располагаю списком их имён.

Виллар рассмеялся:

— Я могу арестовать вас, англичанин, и пара моих сержантов выбьет из вас эти имена через две минуты.

— В своё время вы получите эти имена, — спокойно ответил Кристофер. — А сейчас возьмите кое-что взамен.

И он передал Виллару конверт.

— Что это?

В саду было слишком темно, чтобы прочесть хоть строчку.

— План сражения, разработанный штабом Крэддока. Часть его армии в Коимбре, но большинство частей в Лиссабоне. В целом у него шестнадцать тысяч британских штыков и семь тысяч португальцев. Обратите внимание и на другие детали, например, на слабую артиллерию.

— Насколько слабую?

Три батареи шестифунтовиков и одна — трёхфунтовых. Говорят, скоро прибудет более тяжёлая артиллерия, но об этом говорили много и раньше, а воз и ныне там.

— Трёхфунтовики! — рассмеялся Виллар. — Они собираются забрасывать нас камнями! — он похлопал конвертом по ладони. — Итак, что вы хотите от нас взамен?

Кристофер немного помолчал, потом заметил:

— Мне кажется, генерал, что в будущем Европой станут управлять из Парижа, а не их Лондона. Здесь у вас тоже появится свой собственный король.

— Верно, и это может быть даже «король Николас», если он поспешит взять Лиссабон, но у Императора полна конюшня праздных братьев. Один из них, вероятно, получит Португалию.

— Но, кто бы это ни был, я могу быть полезным для него.

— Передав нам это, — Виллард продемонстрировал конверт. — И несколько имен, которые я в любое время могу выбить и из Аржантона?

— Как все солдаты, — вежливо ответил Кристофер. — Вы не слишком дальновидны. Когда вы завоюете Португалию, генерал, вам придётся умиротворять её. Я знаю, кому можно здесь доверять, кто будет работать с вами и кто ваши секретные враги. Я знаю, кто будет говорить вам одно, а делать совсем другое. Я поделюсь с вами всеми секретами британского Министерства иностранных дел. Я знаю, кто здесь шпионит для Великобритании, кто им платит. Я знаю секретные коды, которые они используют, и маршруты, которыми следуют их сообщения. Я знаю, кто будет работать на вас и кто будет работать против вас. Я знаю, кто будет лгать вам, и кто скажет вам правду. Короче говоря, генерал, я могу спасти от смерти тысячи ваших, когда вы пошлёте войска против засевших в горах крестьян.

Виллар рассмеялся:

— А если нам не повезёт в Португалии? Что будет с вами, когда мы уйдём?

— Тогда я буду владельцем фирмы Сэвиджей, — спокойно ответил Кристофер. — А мои хозяева просто решат, что мне не удалось разжечь мятеж в вашей армии. Но я сомневаюсь, что Вы проиграете. Есть ли что-нибудь, что до сего времени помешало исполнению воли императора?

— Ла-Манш, — сухо ответил Виллар, закуривая сигару. — Вы разыскали меня, чтобы сообщить о готовящемся мятеже, но никогда не говорили, что хотите взамен. Так скажите же сейчас, англичанин.

— Торговать порто, — сказал Кристофер, — Я хочу торговать порто.

Простота ответа настолько озадачила Виллара, что он приостановился:

— Торговать порто?

— Мне не нужны винодельни Крофтов, Тэйлор-Флэдгейтов, Бурмистров, Смит-Вудхаузов, Доу, Гулдов, Сэндемэнов, у меня уже есть — или скоро будет — дело Сэвиджей. Я просто хочу стать единственным грузоотправителем.

Виллару потребовалось несколько секунд, чтобы осознать размах требований:

— Вы собираетесь управлять половиной экспортной торговли Португалии! Вы станете богаче Императора!

— Не совсем, потому что император обложит меня налогом, а я его не смогу обложить налогом. Богаче всех тот, кто сам налоги не платит, зато все платят ему.

— Но вам ещё очень много останется.

— И это, генерал, именно то, что я хочу.

Из окон Красивого Дома лились музыка — кто-то играл на клавесине — и женский смех. Виллар рассеянно смотрел себе под ноги, размышляя о том, что мир, в конце концов, наступит, и лощёный англичанин мог бы приблизить этот день.

— Вы не назвали мне имён, но выдали планы британцев, — сказал он резко. — Но я всё ещё не уверен, что вы откровенны со мной. Я хочу большего, чем бумажки. Я хочу, англичанин, чтобы вы дали мне нечто более материальное и доказали, что находитесь на нашей стороне.

— Мне нужно подписаться кровью? — улыбнулся Кристофер, который ожидал подобного условия.

— Кровь подойдёт. Только не португальская, а британская кровь.

— Деревня Вила Реаль де Зедес, где у Сэвиджей есть виноградники, несмотря на войну, остаётся удивитально безмятежным местечком. — потому что Кристофер договорился, чтобы драгуны, находящиеся под командованием одного из заговорщиков, товарища Аржантона, патрулировали эту местность. — Но если вы наведаетесь туда с небольшим отрядом ваших людей, то обнаружите отряд британских стрелков. Их всего лишь дюжина, но с ними есть некоторое количество португальских солдат и мятежников. Всего не более сотни человек. Они ваши, но взамен прошу одного — вилла должна остаться в неприкосновенности. Она принадлежит семье моей жены.

На севере заворчал гром, и контуры кипарисов проступили на небе, освещённом мгновенной вспышкой зарницы.

— Вила Реаль де Зедес? Где это?

— Деревня недалеко от дороги на Амаранте, — сказал Кристофер. — Мне жаль, что я не могу предложить вам большего, но это серьёзное свидетельство моей искренности. Тот отряд, что вы там найдёте, не доставит вам неприятностей. Британский лейтенант, который ими командует, не кажется мне особо сообразительным. Если в тридцать лет он всё ещё лейтенант, это говорит о многом.

Ещё один раскат грома заставил Виллара с тревогой посмотреть на север.

— Нам надо вернуться прежде, чем начнётся дождь, — сказал он и, помолчав, добавил. — Вас не волнует, что вы предаете свою страну?

— Я ничего не предаю, — сказал Кристофер, и сейчас он не лгал. — Если плодами завоеваний Франции, генерал, воспользуются лишь французы, тогда Европа будет считать вас авантюристами и угнетателями. Но если вы поделитесь властью, если нации Европы будут сотрудничать друг с другом, мы достигнем давно предсказанного мира разума и процветания. Разве это не то, чего хочет ваш император? Он говорит об объединённой Европе, единых законах, единой нации — европейцах. Разве я предаю Европу?

Виллар скривился:

— Наш Император много чего говорит, англичанин. Он — корсиканец, поэтому бывает склонен к нелепым мечтаниям. А вы, видно, тоже мечтатель?

— Я — реалист, — ответил Кристофер.

Он использовал информацию о готовящемся мятеже, чтобы снискать расположение французов, теперь он обеспечит их доверие, предлагая горстку британских солдат как жертву. Шарп и его люди должны умереть, чтобы приблизить великолепное будущее Европы.

Глава 5

Потеря подзорной трубы мучила Шарпа. Он утешал себя тем, что это была безделушка, хоть и полезное, но излишество, а становилось только хуже. Это была не только награда за спасение сэра Артура Уэлсли, но и память о его удаче, открывшей путь наверх, к повышению по службе. Бывал дни, когда ему с трудом верилось, что он сумел стать офицером Короля, и тогда он смотрел на подзорную трубу и думал о том, как далеко его занесло из приюта на Брухауз-лейн. Шарп, конечно, отказывался признавать это и никогда не рассказывал, что означает памятная табличка на корпусе трубы, но понимал, что окружающим это всё же известно. Они смотрели на него и представляли, как он сражается с демонической яростью под беспощадным индийским солнцем, и содрогались от страха.

Теперь труба была у проклятого Кристофера.

— Вы вернете её, сэр, — пытался утешить его Харпер.

— Я, чёрт побери, тоже надеюсь на это. Слышал, что Вильямсон вчера вечером подрался в деревне?

— Слегка, сэр. Я оттащил его.

— Кого он замесил?

— Одного из людей Лопеса. Такого же злобного ублюдка, как сам Вильямсон.

— Я должен наказать его?

— Господи, нет, сэр. Я позаботился об этом.

Но Шарп всё же запретил отныне походы в деревню, хоть и понимал, что его людям это не понравится. Харпер пытался заступиться за них, намекая, что в Вила Реаль де Зедес есть симпатичные девчонки:

— Есть там одна тоненькая крошка, сэр, до слёз хороша… Парни всего-то хотят сходить туда вечерком, поздороваться.

— И оставить там пару-тройку младенцев.

— Это тоже, — согласился Харпер.

— А девочки не могут прийти сюда? — спросил Шарп. — Я слышал, что некоторые так поступают.

— Верно, мне так рассказвали, некоторые приходят, сэр.

— Включая одну тоненькую крошку с рыжими волосами, которая до слёз хороша?

Харпер следил за канюком, кружащим над поросшими кустарником склонами холма, на вершине которого строился форт.

— Некоторым из нас нравится ходить в деревенскую церковь, сэр, — сказал он, упорно не желая говорить о рыжеволосой девчонке по имени Мария.

Шарп улыбнулся:

— И сколько же у нас набирается католиков?

— Я, сэр, Доннели, Картер, Мак-Нил… О, и Слеттер, конечно. Остальные идут прямой дорогой в ад.

— Слеттер? — удивился Шарп. — Но Фергус не католик.

— Да я и не говорю, что католик, сэр, но он ходит на мессу.

Шарп не смог сдержать смех:

— Хорошо, я разрешаю католикам пойти на мессу.

Харпер ухмыльнулся:

— Значит, к воскресенью все станут католиками.

— Это армия, — сказал Шарп. — и любой желающий измениться в лучшую сторону должен получить мое разрешение. Но вы можете взять на мессу четверых и вернуться к полудню. Если я обнаружу там кого-нибудь ещё, вам отвечать.

— Мне?

— Вы — сержант, не так ли?

— Но парни видят, что солдаты лейтенанта Висенте ходят в деревню, и не поймут, почему им нельзя.

— Они — португальцы, знают местные порядки. Мы — нет. Рано или поздно из-за девчонок произойдёт свара, которая действительно доведёт до слёз. Нам это ни к чему, Пат.

На самом деле проблемой были не женщины, хотя Шарп знал, что из-за них в любой момент мог бы начаться конфликт, если бы кто-нибудь из его стрелков напился. Истинной причиной его беспокойства была доступность выпивки. В деревне две таверны торговали бочковым дешёвым вином, и если половина его людей напьётся в стельку, боеспособность роты тоже уполовинится. Конечно, было искушение ослабить поводок, потому что положение, в которое попали стрелки, было весьма странным. Они не имели возможности соединиться с армией, не знали, что происходит и пребывали в вынужденном бездействии, поэтому Шарп старался побольше загрузить их работой. Вокруг форта наращивали дополнительные каменные редуты. Шарп нашёл в сарае инструменты и заставил стрелков расчищать тропу через лес и носить к сторожевой башне связки дров. Когда это было закончено, он организовал патрулирование окрестностей села, не для того, чтобы искать врага, а чтобы уставшие люди падали на закате и спали как убитые до самого рассвета. Каждый день на рассвете Шарп устраивал построение и накладывал взыскание за оторванную пуговицу или налёт ржавчины в винтовочном замке. Стрелки стонали, но неприятностей с деревенскими не было.

Бочки в деревенских тавернах не были единственной опасностью. Подвал виллы был полон как порто в бочках, так белого вина в бутылках, под которыми ломились стойки. Вилямсону удалось найти ключ, который, вероятно, был спрятан в кухонной фляге, и он вместе с Симсом и Гейтекером упились в зюзю превосходным вином Сэвиджей. Пьянка закончилась далеко за полночь метанием камней в ставни виллы.

Поскольку вся троица должна была заступить на пост под руководством Додда, человека надёжного, Шарп поговорил вначале с ним:

— Почему вы не доложили о них?

— Я не знал, где они были, сэр. — Додд смотрел в стену над головой Шарпа.

Конечно, он врал, но только из мужской солидарности. Шарп сам был таким, когда стоял в шеренге, и ничего другого он не ждал от Мэтью Додда, так же, как Додд не ожидал ничего, кроме наказания.

Шарп глянул на Харпера:

— Есть для него работа, сержант?

— Повар жаловался, что вся кухонная медь нуждается в хорошей чистке, сэр.

— Заставьте его попотеть, — сказал Шарп. — И никакой винной порции в течение недели (солдаты имели право на пинту рома в день, и в отсутствии спирта Шарп понемногу выдавал красное вино из бочки, которую он вынес из подвала виллы).

Симса и Гейтекера в полной выкладке он заставил спуститься, а потом подняться по дороге к вилле с ранцами, полными камней. Несчастных рвало до изнеможения, они мучились от жестокого похмелья, но бдительно присматривавший за ними Харпер пинками заставил вычистить рвоту с дороги собственными руками и продолжать идти.

Висенте договорился, чтобы деревенский каменщик заложил кипричом вход в винный погреб. А пока Додд начищал котлы с песком и уксусом, Шарп приказал Вильямсону следовать за ним и углубился в лес. Он почти ненавидел Вильямсона и испытывал желание выпороть его, но Шарпа самого когда-то пороли, и он не хотел применять подобное наказание. Вместо этого он нашёл полянку среди лавров и палашом процарапал на поросшей мхом земле две параллельные линии — один ярд длиной и на расстоянии один ярд друг от друга.

— Я не нравюсь вам, не так ли, Вильямсон?

Вильямсон молчал, не сводя красных опухших глаз с линий. Он понимал, для чего их нарисовали.

— Каковы три моих правила, Вильямсон?

Вильямсон избегал встретиться с Шарпом взглядом. Это был крупный мужчина с грубым лицом, обрамлённым длинными бакенбардами и испещрённым оспинами, со сломанным носом. Он попал в армию из Лестера, где его обвинили в краже двух подсвечников из церкви Святого Николая, и он завербовался, чтобы не стать висельником.

— Не воровать, не напиваться и хорошо драться, — сказал Вильямсон низким басом.

— Вы и вправду вор?

— Нет, сэр.

— Вы чёртов вор, Вилямсон. Именно поэтому вы находитесь в армии. И вы напились без разрешения. Хоть драться-то вы можете?

— Вы знаете, что могу, сэр.

Шарп расстегнул перевязь и позволил оружию свалиться наземь, потом снял кивер и мундир и бросил их следом.

— Скажите мне, почему я вам не нравлюсь, — потребовал он.

Вильямсон смотрел в сторону, на деревья.

— Давайте! — сказал Шарп. — Скажите, чёрт вас возьми! Я не собираюсь наказывать вас за то, что вы ответили на вопрос.

Вильямсон, старательно избегая смотреть ему в глаза, выпалил:

— Нас здесь не должно быть!

— Верно.

Вильямсон, не обращая внимания на реплику, продолжил:

— С тех пор, как умер капитан Мюррей, мы отступали самостоятельно. Нужно вернуться в батальон. Мы к нему приписаны. И вы никогда не были нашим офицером, сэр. Никогда!

— Теперь я — ваш офицер.

— Это не по правилам.

— Значит, вы хотите домой, в Англию?

— Там наш батальон, и я хочу быть с ним.

— Но здесь идёт война, Вильямсон. Проклятая война. И мы в ней застряли. Мы не просили, чтобы нас здесь оставили, мы не хотели оставаться, но мы — здесь. И мы остаемся.

Вильямсон бросил на Шарпа взгляд, полный негодования, но промолчал.

— Впрочем, вы можете отправиться домой, Вильямсон, — сказал Шарп, и мрачное лицо солдата слегка оживилось. — Для этого есть три пути. Первый — если из Англии придёт приказ о нашем возвращении. Второй — это если вас ранят настолько тяжело, что отошлют домой за негодностью к службе. И третий. Вы становитесь на линию и дерётесь со мной. Победите вы или проиграете, Вильямсон — я обещаю отослать вас домой как только смогу, первым же проклятым судном. Всё, что вы должны сделать — это драться со мной.

Шарп стал у своей линии. Он предлагал Вильямсону старый добрый уличный бой: соперники стоят друг против друга, касаясь носками линии, и месят друг друга кулаками до крови, до изнеможения.

— Деритесь со мной в полную силу, понятно? — сказал Шарп. — Никакой капитуляции после первого удара. Вы должны пустить мне кровь, чтобы доказать, что вы стараетесь. Врежьте мне в нос. Должно получиться.

Он ждал. Вильямсон облизнул губы.

— Давайте! — рыкнул Шарп. — Деритесь со мной!

— Вы — офицер, — сказал Вильямсон.

— Не сейчас. Никто не видит. Только вы и я, Вильямсон. Я ведь не нравлюсь вам. Я даю шанс врезать мне. И если у вас получится, к лету будете дома.

Он не знал, каким образом сможет сдержать обещание, да и не думал, что ему потребуется это делать. Все ещё помнили ту примечательную драку между Харпером и Шарпом, в которой они едва не убили друг друга, но Шарп всё же победил. В тот день стрелки кое-что уяснили для себя про своего офицера.

И Вильямсон не пожелал провторять пройденное.

— Я не буду драться с офицером, — заявил он с видом оскорблённого достоинства.

Шарп отвернулся, нарочито медленно подобрал с земли куртку.

— Тогда найдите сержанта Харпера и скажите, что примете то же наказание, что и Симс и Гейтекером. — Шарп резко повернулся и рявкнул. — Немедленно!

Вильямсон бросился бежать к вилле. Отказавшись от драки, он опозорил себя. Теперь его следовало остерегаться, но дело того стоило. Конечно, никто не узнает, что произошло на поляне в лесу, но люди почувствуют, что Вильямсон был посрамлён, это уменьшит его влияние в отряде. Шарп застегнул пряжку пояса и медленно пошёл к дому. Он волновался за своих людей, переживал, что потеряет их уважение, потому что не смог стать хорошим офицером. Шарп вспоминал Бласа Вивара и сожалел, что не умел, как испанский офицер, добиваться повиновения солдат одним словом, жестом, взглядом. Возможно, это приходит с опытом. По крайней мере, он не потерял ни одного человека. Они все были в строю, за исключением Тэрранта и тех немногих, кто в госпитале в Коимбре оправлялся от лихорадки.

Прошёл месяц со дня падения Опорто. Форт на вершине горы был почти достроен, и, к удивлению Шарпа, его люди работали с удовольствием. Дэниэл Хэгмэн уже потихоньку ходил, и когда он немного окреп, Шарп вынес на солнышко кухонный стол, сидя за которым Хэгмэн разбирал, чистил и смазывал одну за другой винтовки. Те, кто убежал из Опорто, или вернулись в город, или нашли приют в других местах, но действия французов создавали всё новых беженцев. Повсюду, где партизаны устраивали засады, лягушатники разорили близлежащие деревни. Даже там, где засад не было, фермы беспощадно опустошались в поисках провианта. Всё больше народа стекалось в Вила Реаль де Зедес, привлечённые слухами, что французы почему-то обходят деревню стороной. Почему — не знал никто, хотя старухи заявляли, что долина находится под покровительством Святого Жозефа, чья статуя в натуральную величину красовалась в церкви. Деревенский священник, отец Жозеф, поощрял эти слухи. Под его руководством статую вынесли из церкви, украсили отцветающими нарциссами и короновали лавровым венком, а потом обнесли вдоль границ деревни, чтобы показать святому точные границы земель, нуждающихся в его защите. Народ верил, что Вила Реаль де Зедес самим Богом предназначено стать прибежищем от ужасов войны.

Май начался дождём и ветром. Последние цветы, опавшие с деревьев, лежали в траве мокрыми ворохами розовых и белых лепестков. И французы всё так же обходили деревню стороной. Мануэль Лопес считал, что они слишком заняты, чтобы беспокоиться о Реаль де Зедес.

— У них неприятности, — говорил он удовлетворённо. — От Сильверия в Амаранте у них колики в брюхе, а дороги на Виго перекрыты партизанами. Они отрезаны! Нет пути обратно! Так что здесь они нас не потревожат.

Лопес часто пробирался в соседние селения, изображая коробейника, продающего крестики и образки, и из своих вылазок приносил новости о французах.

— Днём они патрулируют дороги, ночью напиваются — говорил он. — Они хотят вернуться домой.

— И ещё они ищут продовольствие, — заметил Шарп.

— Ищут, да, — согласился Лопес.

— И однажды, когда проголодаются, придут сюда.

— Подполковник Кристофер им не позволит, — беспечно сказал Лопес.

Они с Шарпом шли по дороге к вилле. У ворот — ближе Шарп своим стрелкам-протестантам подходить к деревне не позволял — на посту стояли Харрис и Купер. Надвигался дождь. Северные холмы уже скрылись за серым занавесом, и Шарп дважды услышал раскаты грома. Возможно, это был отзвук орудийной канонады из Амаранте, но слишком уж громкий.

— Скоро мы уходим, — объявил Лопес.

— Возвращаетесь в Брагансу?

— Нет, в Амаранте. Мои люди выздоровели. Пришло время снова взяться за оружие.

— Сделайте одну вещь, прежде чем уйдёте, — сказал Шарп, игнорируя скрытую в последней реплике Лопеса критику. — Прикажите беженцам уходить из деревни. Пусть идут домой. Скажите им, что Святой Жозеф устал и не сможет защитить их, когда придут французы.

Лопес покачал головой и уверенно заявил:

— Французы не придут.

— И когда они придут, я не смогу защитить деревню, — так же упрямо продолжил Шарп. — У меня недостаточно людей.

Лопес скривился в отвращении:

— Будете защищать только виллу, потому что она принадлежит английской семье?

— Я не буду защищать чёртову виллу! — зло бросил Шарп. — Я буду обороняться на вершине, потому что хочу выжить. Ради Бога, нас меньше шести десятков, а французы пришлют полторы тысячи!

— Они не придут, — бросил Лопес, раздражённо обрывая с ветки высохшие белые цветы. — Никогда не доверял Сэвиджевскому порто! — он показал Шарпу лепестки. — Это бузина. Недобросовестные виноделы добавляют бузинный сок в вино, чтобы сделать его вкус богаче.

Он стряхнул с ладони лепестки, и Шарп внезапно вспомнил тот день в Опорто, день, когда французы взяли город, когда на Дору тонули беженцы. Тогда пушечное ядро ударило в дерево, рассыпая розовато-красные лепестки, Кристофер решил, что это вишнёвый цвет, а Шарп сказал, что это — дерево Иуды…

— Боже! — пробормотал Шарп. — Он — проклятый предатель!

— Кто?

— Чёртов подполковник!

Это была, конечно, всего лишь догадка, внезапное озарение, но теперь все кусочки мозаики сложились в целую картину. Шарп долго разрывался между неясными подозрениями в измене и неопределённой верой в некую таинственную дипломатическую миссию, которую подполковник выполнял, но теперь он вспомнил выражение лица Кристофера при упоминании имени Иуды. Тогда он не только оскорбился, он испугался! Кристофер оказался не просто вором — предателем.

— Вы правы, — сказал он удивленному Лопесу. — Пришло время драться. Харрис!

Он повернулся к воротам.

— Сэр?

— Найдите сержанта Харпера. И лейтенанта Висенте.

Висенте пришёл первым. Шарп не смог объяснить, почему он настолько уверен, что Кристофер — предатель, но Висенте не стал с ним спорить. Кристофер был ненавистен португальцу, потому что женился на Кейт, к тому же ему, как и Шарпу, надоела беззаботная жизнь на вилле.

— Добудте продовольствие, — настойчиво сказал Шарп. — Сходите в деревню, попросите, чтобы они испекли хлеб; закупите столько солёного и копчёного мяса, сколько сможете. Я хочу, чтобы к вечеру у каждого человека был рацион на пять дней.

Харпер проявил осторожность.

— Я думал, что у вас приказ, сэр.

— Он есть, Пат, от генерала Крэддока.

— Господи, сэр, это неповиновение приказу главнокомандующего.

— А кто передал приказ? — спросил Шарп. — Это сделал Кристофер. Он обманул Крэддока, как и остальных.

Относительно этого он не был уверен, у него не было доказательств, но и смысла в том, чтобы прохлаждаться на вилле он тоже не видел. Шарп собирался идти на юг, положившись на то, что капитан Хоган защитит его от гнева генерала Крэддока.

— Мы выйдем сегодня вечером, когда сгустятся сумерки, — сказал он Харперу. — Проверьте у всех снаряжение и боеприпасы.

Харпер глубоко втянул ноздрями воздух:

— Пойдёт дождь, сэр. Дождь — это плохо.

— По божьей воле кожа у нас непромокаемая.

— Думаю, будет лучше, если мы выйдем после полуночи, сэр. Пусть дождь кончится.

Шарп покачал головой.

— Я хочу уйти отсюда, Пат. Мне что-то стало здесь неуютно. Пойдём на юг. К реке.

— Я думал, «граппо» забрали все лодки.

— Не хочу идти на восток, — Шарп кивнул в сторону Амаранте, откуда доносились отзвуки боя. — А на западе только лягушатники…

На севере — только горы, голые скалы и ничего, кроме голода. На юге — река, и где-то по ту сторону Дору — британская армия. Не могли же французы уничтожить лодки на всём протяжении обрывистого северного берега!

— Лодку мы найдём, — пообещал он Харперу.

— Сегодня вечер будет тёмный, сэр. Нам повезёт, если найдём тропу.

— Ради Бога! — воскликнул Шарп, раздражённый пессимизмом Харпера. — Мы патрулировали окрестности целый чёртов месяц! Мы найдём дорогу на юг.

К вечеру у них было два мешка хлеба, немного очень твердого копченого козьего мяса, два круга сыра и мешок бобов. Шарп распределил всё среди стрелков, потом, под настроение, пошёл на кухню и стянул две большие коробки чая. Он решил, что если бы Кейт была здесь, она, конечно, не отказалась бы подарить стрелкам немного хорошего китайского чая. Он отдал одну коробку Харперу, другую положил в свой ранец.

Начался дождь. Капли барабанили по черепице и скатывались водопадами на каменные плиты двора. Дэниэл Хэгмэн смотрел на дождь из ворот конюшни.

— Я себя прекрасно чувствую, — заверил он Шарпа.

— Мы можем сделать носилки, Дэн, если вы почувствуете себя плохо.

— Господи, нет, сэр! Я в полном порядке, в полном порядке!

Никто не хотел выходить под этот ливень, но Шарп был настроен использовать каждый час темноты, чтобы пробраться к Дору. Он надеялся достигнуть реки завтра к полудню, там он позволит людям отдохнуть, в то время как он разведает берег в поисках возможности для переправы.

— Надеть ранцы! — приказал он. — Готовность к выходу.

Он наблюдал, не проявит ли Вильямсон признаки неповиновения, но тот торопился вслед за остальными. Висенте раздал винные пробки, и солдаты заткнули ими дула мушкетов и винтовок. Оружие не заряжали, потому что при таком дожде пороховой заряд превратится в серую слякоть. Некоторые заворчали, услышав приказ Шарпа: «Выходим!» — но, сгорбившись, все последовали за ним во двор и дальше в лес, где дубы и белоствольные берёзы раскачивались под порывами ветра и потоками дождя. Через четверть мили Шарп промок до костей, но он утешал себя, что, скорее всего, мерзкая погода удержит французов под крышей. Под затянувшими небо чёрными, раздувшимися от влаги тучами, казалось, задевавшими иззубренные развалины сторожевой башни, стемнело раньше обычного; вечер быстро сменялся ночью. Шарп обогнул холм с запада и, выйдя из-за деревьев, с сожалением бросил взгляд на возведённые ими из старых камней стены форта.

Он приказал сделать короткий привал, чтобы дождаться отставших. Дэниэл Хэгмэн, казалось, держался хорошо. Харпер, с пояса которого свисали два копчёных козьих окорока, поднялся по склону на несколько футов выше, чтобы присоединиться к Шарпу, который смотрел на появляющихся из-за завесы ливня людей.

— Проклятый дождь, — заявил Харпер.

— Когда-нибудь он закончится.

— Да ну? — с простодушным видом отозвался Харпер.

В этот момент Шарп заметил блик света в виноградниках — слишком тусклый, маленький и слишком близко к подножию холма, чтобы быть молнией, — но он знал, что ему это не почудилось. Если бы чётров Кристофер не украл подзорную трубу! Он пристально вглядывался в то место, где видел короткий отсвет, но не видел ничего подозрительного.

— Что случилось? — Висенте поднялся по склону и присоединился к нему.

— Кажется, я видел какой-то отблеск, — сказал Шарп.

— Я вижу только дождь, — пожал плечами Харпер.

— Может, осколок стекла? — предположил Висенте. — Я как-то нашёл римские вещицы возле Энтрос-Риос. Две разбитые вазы и несколько монет эпохи Септимуса Севера.

Шарп не слушал, наблюдая за виноградниками.

— Я отдал монеты в семинарию в Порто, — продолжал Висенте, повышая голос, чтобы его было слышно в шуме ливня. — Святые отцы создали там небольшой музей.

— Солнце не отражается от стекла, когда идёт дождь, — размышлял вслух Шарп.

Но ведь что-то блеснуло там, некий отсвет от мокрой гладкой поверхности. Он всматривался в просветы между стенами виноградных лоз и вдруг снова увидел то, что искал. Он выругался.

— Что там? — спросил Висенте.

— Драгуны! — сказал Шарп. — Их, мерзавцев, много. Они спешились и наблюдают за нами.

Тот блик был тусклым отсветом медного шлема. Наверное, в защитном чехле на шлеме была прореха, и это обрнаружило человека, бегущего вдоль живой изгороди. Теперь, когда Шарп различил зелёный мундир среди зеленых виноградных лоз, он увидел и остальных.

— Ублюдки собирались нас заманить в засаду, — сказал он, чувствуя невольное восхищение врагом, использовавшим столь мерзкую погоду, чтобы уничтожить их.

Шарп понял, что они, должно быть, появились в окрестностях Вила Реаль де Зедес днём, и он их проглядел. Значит, они видели построенный на вершине форт и поняли, что это должно было стать его убежищем.

— Сержант! — рявкнул он Харперу. — На вершину! Живо!

И молился, чтобы не было слишком поздно.

Подполковник Кристофер переписал правила, но все же шахматные фигуры могли передвигаться лишь так, как им предписано традицией. И знание этих традиций позволяло ему предвидеть исход партии с большей, как он полагал, проницательностью, чем большинству игроков.

Было два возможных результата французского вторжения в Португалию. Или победят французы, или, что гораздо менее вероятно, португальцы с их британскими союзниками так или иначе вытеснят армию Сульта.

Если бы французы победили, Кристофер стал бы владельцем виноделен Сэвиджей, союзником, которому доверяют новые хозяева страны, и богатым настолько, что это трудно было представить.

Если бы победили португальцы и их британские союзники, он объяснил бы своё присутствие на оккупированной территории содействием существующему лишь в воображении его сторонников заговору Аржантона, а крах предполагаемого мятежа оправдает провал его планов. Затем ему придётся переставить несколько пешек, чтобы остаться владельцем виноделен Сэвиджей, которых будет достаточно, чтобы сделать его богатым человеком, хоть и не настолько, чтобы это трудно было представить.

Он не мог проиграть, пока пешки ходили так, как им полагалось. Одной из таких пешек был майор Анри Дюлон, заместитель командира 31-ого вольтижёрского полка, являвшегося одним из первоклассных французских формирований легкой пехоты на территории Португалии. Дюлону не было равных во всей армии. Он был жесток, смел и безжалостен. Этим ранним майским вечером, насмотря на низкую облачность, дождь и ветер, работа майора Дюлона состояла в том, чтобы по южной тропе привести своих вольтижёров на вершину холма, к сторожевой башне, возвышающейся над виллой, в то время, как драгуны окружат деревню. Бригадир Виллар приказал не выпускать разношёрстные вражеские отряды, собравшиеся в Вила Реаль де Зедес.

Именно Виллар предложил напасть в сумерках. Чаще всего для неожиданной атаки выбирают рассвет, но Виллар считал, что бдительность солдат притупляется в конце дня.

— Они с нетерпением предвкушают встречу с бурдюком вина, распутной девкой и горячей едой, — заявил он Кристоферу, когда назначил для атаки время без четверти восемь вечера.

В это время солнце уже садится, но до половины девятого держатся сумерки. Впрочем, облачность была такой плотной, что Виллар сомневался, не стемнеет ли сразу. Хотя это значения не имело. Дюлону дали отличные часы фирмы Брегет, и он обещал, что его люди будут на Холме Сторожевой Башни без четверти восемь, в то же самое время, когда драгуны завершат окружение деревни и виллы. Оттуда, сверху, часть вольтижёров атакует виллу с юга.

— Сомневаюсь, что Дюлон останется и будет наблюдать за боем, — сказал Виллар Кристоферу. — Он — кровожадный сукин сын.

— Вы поручили ему самое опасное задание, верно?

— Только если враг будет на вершине, — объяснил бригадир. — Я надеюсь захватить их внезапно, подполковник.

Кристоферу казалось, что план Виллара сработал. Без четверти восемь драгуны ворвались в Вила Реаль де Зедес, не встретив почти никакого сопротивления. Перед атакой ударил гром, молния расколола небо и отразилась серебряными сполохами на лезвиях длинных драгунских сабель. Возле таверны и у церкви кто-то беспорядочно отстреливался, и двое драгун были ранены. Позже Виллар, допрашивая оставшихся в живых, обнаружил, что в деревне на излечении находилась группа партизан. Кое-кто из них скрылся, но восьмерых прикончили, а ещё больше, включая главаря, так называемого Школьного Учителя, взяли в плен.

Ещё сотня драгун направилась к вилле. Командовавший ими капитан должен был соединиться с пехотой, спускавшейся из леса. Ему предстояло обеспечить охрану виллы от разграбления.

— Не хотите пойти с ними? — спросил Виллар.

— Нет, — Кристофер смотрел, как деревенских девушек заталкивали в таверну.

— Понимаю, — усмехнулся Виллар. — Здесь будет весело.

И развлечение, обещанное Вилларом, началось. Селяне ненавидели французов, а те с тем же пылом ненавидели селян. К тому же в деревне обнаружили партизан, а всем известно, что подобных паразитов надо беспощадно вытравливать. Пленных партизан во главе с Мануэлем Лопесом загнали в церковь и заставили разбить в щепки алтарь, резные ограждения и статуи святых и сложить обломки большой грудой в центре нефа. Отец Жозеф призывал прекратить вандализм, но драгуны сорвали с него одежды, и, порвав рясу на полосы, нагого привязали к большому распятию, которое висело над алтарём.

— Эти священники — хуже всех, — объяснил Виллар Кристоферу. — Они призывают народ бороться против нас. Нам придётся убить каждого попа в Португалии.

К церкви сгонялись и другие пленники. Любой крестьянин, в доме у которого находили огнестрельное оружие, кто попытался оказать сопротивление, был схвачен. Отцу, пытавшегося защитить свою тринадцатилетнюю дочь, в церкви драгунский сержант переломал руки и ноги большим молотом, взятым с наковальни деревенской кузницы.

— Так намного проще, чем связывать их, — объяснил Виллар.

Кристофер содрогнулся, услышав хруст ломающихся под молотом костей.

Некоторые из мужчин плакали, другие кричали, но большинство хранили упорное молчание. Отец Жозеф читал отходную молитву, пока драгун не успокоил его, сломав челюсть ударом сабли.

Уже совсем стемнело. Дождь всё ещё стучал по церковной кровле, но уже не столь яростно. Отсвет молнии озарил снаружи окна, когда Виллар подошёл с горящей свечой к груде обломков алтаря и расколотой мебели, посыпанной порохом из зарядов драгунских карабинов. Он поместил свечу в центр кучи и отошёл. Мгновение огонёк был маленьким, слабым, колеблющимся от сквозняка, безобидным, но вдруг зашипел — и вспыхнул ярким, быстрым пламенем. Раненые громко закричали, когда дым заклубился вокруг потолочных балок. Виллар и драгуны отступили к двери.

— Бьются, как рыбы, — заметил Виллар, наблюдая, как люди пытались подползти к огню в тщетной надежде погасить его. — Дождь замедлит горение, но не сильно, — смеясь, объяснил он Кристоферу. — Когда загорится крыша, им придёт конец. Но на это потребуется немало времени. Лучше нам покинуть это место.

Драгуны вышли, заперев за собой церковные двери. Дюжина из них осталась мокнуть под дождём, чтобы удостовериться, не перекинется ли огонь на другие постройки или, что маловероятно, не попытается ли кто-нибудь выбраться из огня. Виллар же в сопровождении Кристофера и группы офицеров направился в самую большую деревенскую таверну, ярко освещённую множеством свечей.

— Будем ждать рапорта от пехоты о завершении операции, — заявил Виллар. — А пока поищем, чем занять время, не так ли?

— Верно, — Кристофер придержал треуголку, потому что пришлось пригнуть голову, входя в дверь таверны.

— Мы будем есть, — сказал бригадир Виллар, — И пить, — он посмотрел на девушек, выстроенных вдоль стены в главном зале трактира. — Что вы об этом думаете?

— Соблазнительно, — ответил Кристофер.

— Верно, — Виллар всё ещё не полностью доверял Кристоферу.

Англичанин пока старался держаться в стороне, но теперь Виллар намеревался проверить его.

— Выбирайте, — сказал он, указав на девушек.

Солдаты, охранявшие пленниц, засмеялись, а девушки тоненько завизжали. Если бы англичанин побрезговал, этим он обнаружил бы свою нерешительность или, что ещё хуже, симпатию к португальцам. Даже во французской армии были офицеры, которые считали, что плохо обращаясь с португальцами, армия лишь усугубляет свои проблемы, но Виллар, как и большинство французов, полагал, что португальцы должны быть жестоко наказаны, чтобы никогда больше не смели поднимать руку на солдат наполеоновской армии. Насилие, мародёрство и вандализм были, по мнению Виллара, тактически верными действиями в ответ на сопротивление населения, и теперь он хотел увидеть, присоединится ли к этим действиям Кристофер, сумеет ли вежливый англичанин разделить с французами их сегодняшнюю победу.

— Поторопитесь, — заметил Виллар. — Я обещал моим людям, что те, которых не возьмём мы, достанутся им.

— Я возьму вон ту девчонку, рыжую, — по-волчьи оскалившись, заявил Кристофер.

Девушка вскрикнула, но в ту ночь в Вила Реаль де Зедес многие кричали. Так же, как и на холме к югу от деревни.

Шарп бежал. Он подгонял солдат, чтобы как можно быстрее добраться до вершины холма, и успел промчаться ярдов сто, прежде чем немного успокоился и понял, что всё делает неправильно.

— Оставить оружие! — крикнул он. — Бросить груз!

Стрелки оставили только винтовки, ранцы и патронные коробки. Люди лейтенанта Висенте сделали то же самое. Шесть португальцев и такое же количество стрелков остались, чтобы стеречь мешки с продовольствием и шинели, а остальные последовали за Шарпом и Висенте. Теперь они передвигались гораздо быстрее.

— Вы видели там этих ублюдков? — задыхаясь, спросил Харпер.

— Нет, — ответил Шарп, но он понимал, что французы постараются взять форт, потому что эта высота господствовала над окрестностями.

Это означало, что они послали не меньше роты, чтобы обойти холм с юга и скрытно подняться на вершину, и необходимо было их опередить. У Шарпа не было доказательств, что французы участвовали в этой гонке, но он считал, что нельзя недооценивать врага. Приходилось только молиться, чтобы французы уже не заняли форт. Дождь припустил сильнее. В такую погоду никакое оружие стрелять не будет. Придётся драться мокрой сталью, кулаками и прикладами. Ботинки Шарпа вязли в мокром мху и скользили по камням. Он совсем задохнулся, но всё же взобрался по боковому склону и вышел на тропу, которая вела на вершину холма с севера. Шарп, чтобы загрузить людей работой, заставил их расширить и утрамбовать дорогу, вырубив ступени в самых крутых местах и установив перила из берёзовых жердей, и теперь это позволило ускорить движение. До вершины оставалось совсем немного, но он решил пока не смыкать ряды. Сейчас важнее всего подняться на вершину. Тот, кто придёт вторым, отправится прямиком к дьяволу. Он всматривался в вихри туч и потоки дождя, но не увидел ничего, кроме мокрых камней и ослепительно вспыхнувшей молнии, ударившей в каменную стену. Шарп подумал о том, что деревня обречена. Он сожалел, что не мог ничего сделать, но у него было слишком мало людей, чтобы защитить селян, и он пытался предупредить их о грозящей опасности.

Дождь бил в лицо, ослепляя. Он скользил на бегу. В боку кололо, ноги горели огнём, дыхание с хрипом вырывалось из горла. Винтовка моталась на плече, патронная коробка билась о левое бедро. Шарп вытащил палаш из ножен, но выронил его, когда, поскользнувшись, схватился за выступ скалы. Пока он подбирал оружие, его нагнал Висенте. Харпер отстал шагов на двадцать, еле дыша. Шарп оттолкнулся от валуна и побежал дальше. На востоке вспыхнула молния, очертив чёрные контуры холмов и косо хлещущие потоки дождя. Гром прокатился по небу, оглушительно грохоча. Шарпу казалось, что он поднимается в сердце шторма, чтобы присоединиться к неведомым богам войны. Буря рвала его на части. Его кивер снесло с головы. Ветер вопил, стонал, был полон дождём и раскатами грома, и Шарпу казалось, что он уже никогда не доберётся до вершины, но вдруг перед ним выросла первая линия укреплений его маленького форта, где тропа зигзагом шла между двумя небольшими редутами. Молния ударила вниз, справа высветилась тёмная, мокрая бездна, из которой они только что поднялись. В течение краткого мига он думал, что вершина пуста, но потом увидел отсвет молнии, отразившейся от лезвия штыка, и понял, что французы уже здесь. Вольтижёры Дюлона за несколько секунд до этого заняли сторожевую башню, но не успели добраться до северных редутов, где появились люди Шарпа.

— Выбросьте их оттуда! — проревел Дюлон своим солдатам.

— Бей ублюдков! — крикнул Шарп.

Его клинок скользнул по штыку, скрежетнул по дулу мушкета, и он ринулся вперёд, отбросив врага и нанося лбом сокрушительный удар ему в нос. Его обогнали те, кто шли следом, в темноте рядом зазвенели штыки. Шарп добавил оглушённому противнику эфесом палаша по физиономии, вырвал у него мушкет, отбросил в сторону и поспешил навстречу группе французов, пытавшихся организовать оборону высоты. Они целились из своих мушкетов, и Шарпу оставалось надеяться, что в этом водяном смерче кремнёвые замки просто не сработают. Двое сцепились слева от него, Шарп рубанул сбоку по синему мундиру. Француз уклонился от клинка, и Харпер сбил его с ног ударом приклада.

— Боже, спаси Ирландию, — Харпер диким взглядом смотрел на французов возле сторожевой башни.

— Мы собираемся атаковать этих ублюдков! — крикнул Шарп стрелкам, собирающимся около него.

— Боже, спаси Ирландию…

— Огонь! — скомандовал французский офицер.

Кремни щёлкнули о сталь, но высеченные искры умерли в потоках дождя.

— Теперь прикончим их! — проревел Шарп. — Немедленно, дьявол их побери!

Французы были на его вершие, на его земле, и в его душе бушевал гнев столь же мощный, как буря, ревущая в небе. Он ринулся в гору, длинные штыки французских мушкетов опустились вниз. Шарп не забыл, как дрался в Гавилгуре на крутом склоне бреши, и он повторил тот же приём: поднырнул под штык, схватил француза за ногу и сдёрнул вниз. Француз с криком покатился по склону, и в него вонзились три штыка. Португальцы Висенте, понимая, что не могут стрелять во врага, начали швырять в них камни, и под их градом лягушатники дрогнули. Повинуясь приказу Шарпа, стрелки пошли врукопашную. Отбив удар штыком палашом, он перехватил мушкет левой рукой и дёрнул на себя, так, чтобы его противник напоролся на штык Харпера. Харрис рассекал воздух топором, которым он обычно расчищал дорогу через заросли берёз, лавров и дубов в лесу, и французы расступались перед этим страшным оружием. Камни свистели в воздухе, и стрелки Шарпа, захлёбываясь рычанием, пробивались с боем наверх. Француз пнул Шарпа в лицо, но Купер перехватил его ботинок и перерубил ногу штыком. Могучий Харпер вращал винтовкой, как дубиной, сбивая французов с ног. Стрелок завалился назад, хлещущую из горла кровь немедленно смыл дождь. Его место занял португальский солдат, нанося штыком удары и выкрикивая оскорбления. Держа палаш обоими руками, Шарп вонзал его в тело, поворачивал, вытаскивал и наносил удар снова. Ещё один португалец рядом с ним вонзил свой штык в пах французу; сержант Мачедо, оскалив зубы, дрался ножом. Лезвие, влажно блестя, окрасилось кровью, которую смыло струями дождя, — и вновь окрасилось кровью. Французы отступали к открытой каменной площадке перед руинами сторожевой башни; офицер зло кричал на них, потом выступил вперёд, подняв саблю. Шарп встретил его, клинки сшиблись, и Шарп нанёс врагу удар головой в лоб. Вспышка молнии высветила гримасу удивления на лице француза, но он, очевидно, учился в той же «школе», потому что немедленно попытался пнуть Шарпа в пах и нанести удар пальцами по глазам. Шарп уклонился и хотел врезать противнику в челюсть эфесом палаша, но офицера оттащили назад двое его солдат, спася от сокрушительного удара.

Высокий сержант-француз налетел на Шарпа, крутя мушкетом. Пытаясь отстраниться, Шарп упал, но Висенте сделал прямой выпад саблей, и её остриём разорвал сержанту трахею. Хрипя, как дырявый бурдюк, француз рухнул, фонтанируя брызгами розовой, разбавленной дождевой водой, крови. Потрясённый Висенте отступил назад, но его солдаты шли вперёд мимо него, врываясь в южные редуты, с энтузиазмом дырявя французов штыками. Нож сержанта Мачедо застрял в груди француза, он схватил французский мушкет, орудуя им, как дубиной. Вольтижёр попытался вырвать оружие из его рук, и сержант выпустил ствол, а потом пнул его в живот. Поскользнувшись на краю утёса, француз ошеломлённо выпучил глаза, поскользнулся и рухнул с криком вниз. Его длинный вопль прервался влажным ударом о скалы где-то далеко внизу, мушкет загремел о камни, но всё потонуло в раскатах грома. Молния пронзила тучи. Шарп заорал своим людям:

— Обыщите башню!

С лезвия его палаша капала смешанная с дождевой водой кровь. Новая вспышка молнии высветила большой французский отряд, поднимающийся по тропе с юга. Они были на полпути к вершине. Шарп понял, что они сейчас столкнулись с авангардом. Им повезло, что основные силы противника, которые должны были занять высоту, опоздали, иначе они с лёгкостью отразили бы отчаянную контратаку Шарпа и Висенте. Висенте размещал людей на позиции в расположенном ниже на тропе редуте. Один из стрелков лежал мёртвым возле сторожевой башни.

— Это Шон Доннели, — сказал Харпер.

— Жаль, — сказал Шарп. — Хороший был человек.

— Маленький злобный ублюдок из Дени, — заметил Харпер. — Остался должен мне четыре шиллинга.

— Он хорошо стрелял.

— Когда не был пьян, — согласился Харпер.

Пендлтон, самый юный из стрелков, принёс Шарпу его кивер:

— Нашёл на склоне, сэр.

— Что вы там делали, когда должны были драться? — требовательно спросил Харпер.

— Я только нашёл это, сэр, — Пендлтон был испуган.

— Вы кого-нибудь убили? — настаивал Харпер.

— Нет, сержант.

— Тогда сегодня вы не заработали свой клятый шиллинг, не так ли? Райт! Пендлтон! Вильямсон! Додд! Симс!

Харпер организовал группу, чтобы вернуться туда, где лежал оставленный перед атакой груз. Шарп послал двух человек раздеть мёртвых и собрать оружие и боеприпасы. Гарнизона, который Висенте сформировал в южной части форта, было достаточно, чтобы удержать французов от попытки второго штурма высоты, и португальский лейтенант присоединился к Шарпу у сторожевой башни, где ветер свистел в разбитых камнях.

— Что мы можем сделать для деревни? — спросил он.

— Ничего.

— Там женщины! Дети!

— Я знаю.

— Мы не можем оставить их!

— Что вы хотите, чтобы мы сделали? — спросил Шарп. — Чтобы мы пошли и спасли их? А что в это время произойдёт здесь? Ублюдки захватят высоту, — он ткнул пальцем во французских вольтижёров, которые топтались на полпути к вершине, не зная, продолжать ли подъём или оставить свои намерения. — А когда вы доберётесь до деревни, что вы найдёте там? Драгунов! Сотни проклятых драунов! И когда погибнут последние из ваших солдат, вы почувствуете удовлетворение от мысли, что попытались спасти деревню… Нет, вы ничего не можете сделать для них.

Но Висенте был упрям:

— Мы должны попробовать.

— Вы хотите послать людей в патруль? Сделайте это, но остальные будут здесь. Это место — наш единственный шанс остаться в живых.

Висенте содрогнулся:

— Вы не собираетесь идти на юг?

— Если мы спустимся с этого холма, — сказал Шарп, — драгуны скосят нас своими чёртовыми саблями. Мы в ловушке, лейтенант.

— Вы позволите мне послать патруль в деревню?

— Троих, — уступил Шарп.

Он бы даже троим не разрешил идти с Висенте, но видел, что портулагьский лейтенант отчаянно хочет узнать, что случилось с его соотечественниками.

— Передвигайтесь скрытно, лейтенант, — приказал Шарп, — Укрывайтесь в деревьях. Передвигайтесь очень осторожно.

Висенте вернулся три часа спустя, так и не добравшись до деревни. Вокруг Вила Реаль де Зедес было слишком много драгун и синемундирной пехоты.

— Я слышал крики, — сказал он.

— Да, — согласился Шарп. — Вы сделали, что могли.

В долине, ниже виллы, сырой тёмной ночью горела деревенская церковь. Это был единственный свет, который он видел во мраке. Ни звёзд, ни мерцающих огоньков свечей и ламп в деревенских окнах — только мрачное красное пламя пожара. И Шарп понимал, что завтра французы придут сюда снова.

Утром французские офицеры завтракали на террасе, укрытые сенью увившей решётки виноградной лозы. Деревня изобиловала продовольствием, и на завтрак подали недавно испеченный хлеб, ветчину, яйца и кофе. Дождь прошёл, в ветре ещё ощущалась его влага, в долине пряталась ночная тень, но небо обещало тёплый солнечный день. Дым сожженной церкви плыл на север, и с ним — тошнотворный запах горелой плоти.

Рыженькая Мария принесла подполковнику Кристоферу его утренний кофе. Подполковник извлёк изо рта зубочистку из слоновой кости и весело поблагодарил её:

— Obrigado, Мария.

Мария содрогнулась, но торопливо кивнула и удалилась.

— Она заменила вашего слугу? — спросил бригадир Виллар.

— Несчастный парень куда-то делся, — пожал плечами Кристофер. — Сбежал.

— Хорошая замена, — заметил Виллар, следя за Марией. — Она гораздо симпатичней.

— Была, — согласился Кристофер. — Но будет симпатичной снова.

Лицо Марии было покрыто ужасными синяками и всё распухло, и от былой красоты осталось немного.

— Вы сильно избили её, — с лёгким упрёком сказал Виллар.

Кристофер отхлебнул свой кофе.

— У англичан есть поговорка, бригадир. Чем больше колотишь собаку, женщину и ореховое дерево, тем лучше.

— Ореховое дерево?

— Говорят, чем сильнее трясёшь ствол, тем больше нападает орехов. Понятия не имею, верно ли это, но точно знаю, что женщину надо сломать, как собаку или лошадь.

— Сломать? — Виллара покоробил хладнокровный цинизм Кристофера.

— Глупая девчонка сопротивлялась, — объяснил Кристофер, — Устроила драку. Я показал, кто её хозяин. Каждой женщине нужно показать это.

— Даже жене?

— Особенно жене, — сказал Кристофер, — Хотя тут надо действовать медленнее. Хорошую кобылу надо объезжать неторопливо. Но эту нужно было быстро вздуть. Я не возражаю, если она злится на меня, но никто не хочет, чтобы жена кисла от недовольства.

Не у одной Марии сегодня утром было разбито лицо. У угрюмого майора Дюлона на переносице красовалась чёрная отметина. Именно он с небольшой группой своих людей добрался до сторожевой башни, опередив британских и португальских солдат, и был потрясён свирепостью, с которой враг напал на него.

— Позвольте мне вернуться, mon General, — умолял он Виллара.

— Конечно, Дюлон, конечно.

Виллар не обвинял офицера в ночном конфузе. Оказалось, что британские и португальские солдаты, которые должны были оказаться на конюшенном дворе за виллой, почему-то двинулись на юг и оказались на полпути к сторожевой башне, когда начался штурм. Но майор Дюлон не привык терпеть неудачи, и поражение больно ударило по его гордости.

— Разумеется, вы вернётесь, — заверил его бригадир. — Но не сразу. Думаю, мы вначале позволим проделать этот грешный путь les belles fille.

— Красивым девушкам? — Кристофер удивился, зачем это Виллару посылать девушек к сторожевой башне.

— Так император называет пушки, — объяснил Виллар. — На батарее в Валенго есть пара гаубиц. Я уверен, что артиллеристы будут рады позволить нам поиграть их игрушками, не так ли? Один день учебных стрельбищ — и те идиоты на вершине будут сломлены, как и ваша рыжая.

Бригадир кинул взгляд на девушек, которые готовили завтрак.

— Я осмотрю нашу цель после завтрака. Может быть, вы предоставите мне честь воспользоваться вашей подзорной трубой?

— Конечно, — Кристофер передал трубу через стол. — Но будьте осторожнее, мой дорогой Виллар. Это очень ценная для меня вещь.

Виллар достаточно знал английский язык, чтобы прочесть на латунной табличке инициалы:

— Кто это — «АW»?

— Сэр Артур Уэлсли, разумеется.

— И за что же он выразил вам благодарность?

— Неужели вы ожидаете, что джентльмен ответит на подобный вопрос, мой дорогой Виллар? Это было бы хвастовсто. Будет достаточно сказать, что я получил сей дар не за то, что ваксил его ботинки.

Кристофер скромно улыбнулся и обратил своё внимание на хлеб и яйца.

Офицер с запросом о паре гаубиц в сопровождении двухсот драгун быстро съездили назад в Валенго и вернулись тем же утром. Правда, только с одной гаубицей. Но Виллар знал, что этого более чем достаточно. Стрелки были обречены.

Глава 6

— На самом деле вам нужна мортира, — сказал лейтенант Пеллетье.

— Мортира? — бригадного генерала Виллара удивила самоуверенность лейтенанта. — Вы считаете себя вправе давать такие советы?

— Вам нужна мортира, — упёрся Пеллетье. — Проблема в том, что цель расположена на высоте.

— Проблема, лейтенант, — заявил Виллар с явным намеком на невысокое звание Пеллетье. — в том, чтобы наглые ублюдки на той проклятой вершине захлебнулись в собственном дерьме, — он ткнул пальцем в руины сторожевой башни. — Я не хочу ничего слышать о высоте. Я хочу знать, что они уничтожены.

— Уничтожение — это наша работа, мсье, — ответил лейтенант, совершенно не задетый гневной тирадой Виллара. — но, чтобы это сделать, я должен приблизиться к наглым ублюдкам.

Лейтенант был очень молод, настолько, что Виллар задался вопросом, начал ли Пеллетье бриться. К тому же он был худой, как палка, и его белые лосины, белый жилет и короткий тёмно-синий мундир висели на нём, как тряпьё на чучеле. Тощая шея торчала из жёсткого синего воротника, на длинном носу красовались очки с толстыми линзами, придававшими ему вид несчастной, полудохлой от голода рыбы. С истинно рыбьим хладнокровием Пеллетье повернулся к своему сержанту:

— Двухфунтовым на двенадцать градусов, верно? Если мы приблизимся примерно до трёхсот пятидесяти toise?

— Toise? — Бригадир знал, что стрелки пользовались старыми единицами измерения, в которых он не рзбирался. — Какого черта вы не говорите по-французски?

— Триста пятьдесят toise? Это примерно…, - Пеллетье замялся, производя подсчёты.

— Шестьсот восемьдесят метров, — встрял его сержант, столь же худой, бледный и молодой.

— Шестьсот восемьдесят два, — уточнил Пеллетье.

— Триста пятьдесят toise? — вслух размышлял сержант. — Двухфунтовым зарядом? На двенадцать градусов? Думаю, получится, мсье.

— Может быть, — пробормотал Пеллетье и повернулся к бригадиру. — Цель высоко, мсье.

— Я знаю, что высоко, — с сарказмом заметил Виллар. — Это ведь холм.

— Сложилось мнение, что гаубицы замечательно поражают цели на высотах, — продолжил Пеллетье, игнорируя сарказм Виллара. — На самом деле угол подъёма ствола у гаубицы чуть больше двенадцати градусов от горизонтали. Мортира имеет угол подъёма значительно больше, но, наверное, ближайшая мортира есть лишь в Опорто.

— Я хочу всего лишь, чтобы эти ублюдки сдохли! — прорычал Виллар, и вдруг ему на память пришло кое-что ещё. — А почему трёхфунтовый заряд? Артиллерия использовала трёхфунтовые заряды при Аустерлице.

Он хотел добавить: «Ещё до вашего рождения», — но сдержался.

Сержант-артиллерист был настолько поражён невежеством бригадира, что выпучил глаза, но Пеллетье понял причину его недоумения и попытался объяснить доступно:

— Только трёхфунтовый. Эта гаубица из Нанта, мсье. Отлита в Средневековье, до революции, и качество отливки просто ужасное. Её напарница взорвалась три недели назад, мсье, и убила двух человек в расчёте. В металле был воздушный пузырь. Я же говорю — ужасное качество отливки. Из неё небезопасно стрелять зарядами свыше двух фунтов.

Гаубицы обычно развертывались в парах, но произошедший за три недели до этого взрыв оставил Пеллетье с единственной гаубицей в батарее. Это была странная, словно игрушечная пушка, взгромоздившаяся на несоразмерно большой для неё лафет: ствол длиной всего в двадцать восемь дюймов торчал между колесами, высотой в человеческий рост. Зато это орудие могло то, на что не были способны другие полевые орудия: стреляло высокой дугой. Ствол полевого орудия редко поднимался больше, чем на один-два градуса от горизонтали, и его ядро летело по пологой траектории, а гаубица выстреливала заряды высоко вверх, и они летели вниз на врага. Её предназначение состояло в том, чтобы поражать оборонительные укрепления или вести огонь поверх голов пехоты. Гаубицы никогда не стреляли твёрдыми зарядами. Ядро, выпущенное из обычного полевого орудия, ударяясь о землю, подпрыгивало, летело дальше, и даже после четвёртого или пятого удара о землю всё ещё обладало достаточной силой удара, чтобы искалечить или убить. Выпущенное же в воздух и упавшее потом на землю ядро, вероятнее всего, просто зарылось бы в грунт и не нанесло никакого другого повреждения. Гаубицы стреляли зарядами, заключёнными в оболочку, которые взрывались при ударе о землю.

— Дважды по сорок девять, мсье, потому что у нас с собой и боезапас взорвавшейся гаубицы, — ответил Пеллетье, когда Виллар спросил его, сколько зарядов у него в наличии. — Девяносто восемь разрывных снарядов и двадцать два снаряда с картечью. Двойной боезапас!

— Забудьте про картечь! — приказал Виллар.

Картечь, мелкая, как дробь для утиной охоты, применялась для поражения живой силы на открытых пространствах, а не для пехоты, укрывшейся среди скал.

— Забросайте снарядами ублюдков. Если понадобятся ещё боеприпасы, мы привезём ещё. Но вам они не понадобятся, потому что вы уничтожите ростбифов, не так ли? — добавил Виллар недобро.

— Мы здесь именно для этого, — с удовлетворением заявил Пеллетье. — И, со всем моим уважением, мсье, пока мы здесь беседуем, ни одна англичанка не овдовеет. Лучше я поищу место развёртывания орудия, мсье. Сержант! Лопаты!

— Зачем лопаты? — спросил Виллар.

— Нужно выровнять основание, сэр, — ответил Пеллетье. — Видите ли, Бог не думал об артиллеристах, когда творил мир. Он создал слишком много камней и слишком мало ровных мест. Но мы исправляем его недоделки.

Он повёл своих людей к холму в поисках площадки, которую можно выровнять под позицию. Всё это время подполковник Кристофер осматривал гаубицу, но теперь, когда Пеллетье оставил их, заметил:

— Вы отправляете на войну школяров?

— Он, кажется, дело знает, — неохотно признал Виллар. — Ваш слуга вернулся?

— Проклятый мошенник пропал. Должен был побрить меня.

— Побрейтесь сами, а? — усмехнулся Виллар. — В жизни встречаются проблемы, подполковник, иногда весьма крупные.

А иногда, подумал он, просто убийственные — наподбие тех, что ждут дезертиров, укрывшихся на вершине холма.

Наступил сырой рассвет. Порывы ветра стремительно несли облака с юго-востока. На рассвете Додд разыскал на северном склоне холма беженцев, которые прятались в скалах от французского патруля, двигавшегося вдоль опушки леса. Их было семеро: шестеро оставшихся в живых бойцов из отряда Мануэля Лопеса и Луис, слуга Кристофера.

— Это всё подполковник, — сказал он Шарпу.

— Как это?

— Подполковник Кристофер. Он там, в деревне. Он привёл их, он сказал им, что вы здесь!

Шарп посмотрел вниз, где столб чёрного дыма поднимался от обугленных развалин церкви.

— Ублюдок, — сказал он спокойно, потому что удивлен не был.

Уже не был. Он только винил себя в том, что не сразу сообразил, что Кристофер — предатель. Луис рассказал обо всём: о поездке на юг ради встречи с генералом Крэддоком, о званом обеде в Опорто, где французский генерал был самым дорогим гостем, и о том, как Кристофер иногда носил вражескую форму, — но честно признал, что не знал о кознях подполковника. Луис видел у Кристофера драгоценную подзорную трубу Шарпа, и ему удалось украсть старую трубу подполковника, которую он торжественно преподнёс Шарпу со словами:

— Сожалею, что она не ваша собственная, сеньор, но подполковник носит её в кармане мундира. Я теперь буду драться за вас, — добавил он гордо.

— Вам приходилось воевать? — спросил Шарп.

— Человек может всему научиться, — сказал Луис. — И никто лучше парикмахера не сможет перерезать горло. Я, обыкновенно, думал об этом, когда брил клиентов. Это, должно быть, легко. Конечно, я никогда этого не делал, — торопливо добавил он, чтобы Шарп не подумал, что имеет дело с убийцей.

— Думаю, лучше я побреюсь самостоятельно, — улыбнулся Шарп.

Висенте выдал Луису один из захваченных французских мушкетов и коробку боеприпасов, и парикмахер присоединился к отряду, засевшему в редуте на вершине. Людей Лопеса привели к присяге как потругальских солдат. Один из них сказал, что предпочитает рискнуть пробираться на север к партизанам, но сержант Мачедо с помощью кулаков заставил его принять присягу.

— Хороший парень этот сержант, — одобрительно заметил Харпер.

Влажность, ощущающаяся в воздухе после дождя, вначале сгустилась туманом, потому что мокрые склоны парили под утренним солнцем, но постепенно утро становилось всё более жарким, и дымка рассеялась. Теперь со всех сторон холма стало видно драгун. Они патрулировали долину, ещё один большой отряд перекрыл южную тропу; спешенные, они следили за фортом от опушки леса. Шарп понимал, что их окружили, и пытаться бежать бессмысленно: порубят на фарш.

Широкое лицо Харпера, внимательно следящего за перемещениями врага внизу, блестело от пота.

— Знаете, сэр, я кое-что заметил с тех пор, как вы стали нами командовать в Испании.

— Что?

— Нас всегда окружает превосходящий числом враг.

Шарп не обратил внимания на заявлеие Харпера, оценивая обстановку.

— Что-нибудь заметили?

— То, что мы окружены и их больше, сэр?

— Нет, — Шарп замолчал, вслушался и нахмурился. — Ветер с востока?

— Более или менее.

— Не слышно канонады, Пат.

Харпер вслушался:

— Господи, сохрани, вы правы, сэр.

Висенте это тоже заметил и заглянул в сторожевую башню, где Шарп устроил командный пункт.

— Из Амаранте ничего не слышно, — печально сказал португальский лейтенант.

— Значит, там сражение закончилось, — прокомментировал Харпер.

Висенте перекрестился, признавая этим поражение португальской армии, оборонявшей мост на Тамега.

— Мы не знаем, что произошло, — попытался подбодрить его Шарп.

По правде говоря, его тоже угнетала мысль, что Амаранте пал. Пока с востока звучала отдалённая канонада, все были уверены, что кто-то воюет с французами, что война продолжается, и есть надежда, что они когда-нибудь соединятся с союзниками, но тишина утра была зловещей. И если португальцы отступили в Амаранте, что делают британцы в Коимбре и Лиссабоне? Садятся на корабли в широком устье Тахо, готовые к отправке домой? Из Испании уже выгнали армию сэра Джона Мура, и теперь удирает и меньший контингент из Лиссабона? Внезапно Шарп почувствовал противный страх при мысли, что он — последний британский офицер в Северной Португалии, последний кусок пирога, который готовится сожрать жадный враг.

— Это ничего не означает, — соврал он, видя тот же самый страх на лицах своих товарищей. — Прибудет сэр Артур Уэлсли.

— Неплохо бы, — сказал Харпер.

— Он и правда так хорош? — спросил Висенте.

— Он, чёрт возьми, лучше всех, — но это пылкое заявление ободряющего действия не возымело, и Шарп решил занять чем-нибудь Харпера, чтобы ему было некогда киснуть.

Провиант, который удалось донести до сторожевой башни, сложили в одном из углов руины, где Шарп мог контролировать его сохранность. Так как позавтракать ещё не успели, он распорядился, чтобы Харпер проконтролировал распределение:

— Давайте порции поменьше, сержант. Один Бог знает, как долго нам здесь сидеть.

Висенте вышел вслед за Шарпом на маленькую площадку перед сторожевой башней, с которой можно было наблюдать за передвижениями находящихся далеко внизу драгунов. Волнуясь, он бессознательно дёргал отпоровшийся кончик белого шнурка, украшавшего его тёмно-синюю форму, и всё сильнее его отрывал.

— Вчера я впервые убил человека саблей, — выпалил он и, нахмурившись, оторвал ещё пару дюймов оторочки. — Это тяжело.

— Особенно такой саблей, как эта, — кивнул на ножны лейтенанта Шарп.

Сабля португальского офицера была тонкой, слишком прямой и не выглядела прочной. Такая годилась для парада, для того, чтобы красоваться перед дамами, но не для грязной драки под дождём.

— Посмотрите на мой, — Шарп погладил висящий в ножнах на поясе свой тяжёлый кавалерийский палаш. — Он не режет, он рубит ублюдков, нанося тяжёлые удары. Этим клинком можно зарубить быка. Найдите себе палаш, Джордж. Такие клинки сделаны для убийства. А с саблей пехотного офицера можно танцевать.

— Мне было трудно смотреть ему в глаза, когда убиваешь, — сказал Висенте.

Я понимаю, — ответил Шарп. — Но вы всё сделали правильно. Думаете, лучше смотреть на саблю или штык? Но только если видишь глаза противника, понимаешь, что он собирается делать. И никогда не смотрите туда, куда собираетесь нанести удар. Продолжайте смотреть в глаза и наступайте.

Висенте, наконец, сообразил, что отрывает шнурок от мундира и запихнул висящий кончик в петлицу.

— Когда я стрелял в своего сержанта, это, казалось, происходило не со мной. Словно в театре. Но он не пытался меня убить, как тот, вчера вечером. Это было страшно.

— Проклятье, это и должно быть страшным, — сказал Шарп. — В такой драке, в темноте, под проливным дождём, много чего может случиться. Нужно действовать быстро и безжалостно, Джордж, наносить удар за ударом.

— Вы отлично сражались, — сказал Висенте печально, словно жалея Шарпа.

— Я очень долго был солдатом, а наша армия много воюет. Индия, Фландрия, Дания, теперь вот здесь.

— Дания? Что вы там делали?

— Бог его знает, — пожал плечами Шарп. — Это всё их флот. Он нам был нужен, они не захотели его отдавать, поэтому мы пошли и забрали его.

Он пристально всмотрелся в группу французов, которые, раздевшись до пояса, ниже по северному склону, ярдах в ста от опушки леса, начали расчищать площадку среди папоротников.

Он вынул подзорную трубу, которую ему дал Луис. Она была маленькая, словно игрушечная, внешняя линза свободно болталась, из-за чего изображение получалось размытым, а увеличение — вполовину от того, что давала его собственная труба, но это всё же лучше, чем ничего. Он нацелил её, прижал внешнюю линзу кончиком пальца и посмотрел повнимательнее на французов.

— Дерьмо.

— Что случилось?

— У этих ублюдков орудия, - пояснил Шарп. — Молите бога, чтобы это не была клятая мортира.

Висенте удивился и попытался рассмотреть орудие, но ничего не увидел.

— А что будет, если это мортира?

— Мы все умрём, — Шарп представил себе орудие со стволом, похожим на котёл, высоко выбрасывающее в воздух снаряды, которые отвесно падают прямо им на головы. — Или умрём, или попытаемся бежать, и нас схватят.

Висенте перекрестился второй раз за утро. Шарп не видел, чтобы он делал это в первые недели их знакомства, но за последнее время Висенте далеко ушёл от прежней адвокатской жизни, в которой правили законы и рассудок. К нему возвращались древние инстинкты, он начал верить в удачу, предрассудки и судьбу, слепую и беспощадную.

— Я не вижу орудие, — сдался он, наконец.

Шарп показал на работающих французов:

— Те педики ровняют площадку, чтобы лучше прицеливаться. Нельзя допускать перекоса орудия, если хочешь стрелять точно.

Он спустился на несколько футов по северной тропе:

— Дэн?

— Сэр?

— Видишь, где ублюдки собираются поставить орудие? Насколько это далеко?

Хэгмэн, пристроившись в расщелине между валунов, присмотрелся.

— Немного меньше семисот шагов, сэр. Слишком далеко.

— Мы можем попробовать?

Хэгмэн пожал плечами:

— Я могу, но может быть, позже?

Шарп согласился. Лучше не показывать французам дальнобойность винтовки, когда положение станет по-настоящему отчаянным. Так как Висенте, похоже, ничего не понял, пришлось пояснить:

— Винтовочная пуля летит далеко, но нужен гений, чтобы попасть точно. Дэн — почти гений.

Он подумывал взять несколько стрелков, спуститься вниз по склону и с расстояния трёхсот или четырёхсот ярдов попортить жизнь ариллеристам, но орудийный расчёт с той же дистанции ответит им картечью. На склонах много скальных выступов, но немногие достаточно велики, чтобы защитить человека от картечи, и он неизбежно понёс бы потери. Шарп все же пошел бы на это, если бы орудие действительно оказалось мортирой: такое орудие никогда картечью не стреляло, — но в любом случае французы ответят на его вылазку шквальным мушкетным огнём. Аткак и контратака. Он колебался. Единственное, что оставалось — молиться, чтобы это не была мортира.

Это была не мортира. Через час после того, как артиллеристы начали ровнять площадку, прикатили орудие, и Шарп увидел гаубицу. Ничего хорошего, но у его людей появился шанс: снаряд гаубицы ударит в землю под углом, можно будет укрыться за большими валунами на вершине. Висенте позаимствовал маленькую подзорную трубу и наблюдал за тем, как французские артиллеристы готовили боеприпасы. С длинного гробоподобного снарядного ящика сняли обитую мягкой подстилкой крышку (артиллеристы обычно на ней сидели во время переездов), и взгляду открылись уложенные ровными рядами мешки с порохом и снаряды.

— Это какое-то маленькое орудие, — сказал Висенте.

— Ему не нужно иметь длинный ствол, — пояснил Шарп. — Гаубица стреляет не на меткость. Она высоко выбрасывает снаряды в воздух, а они уже падают на нас. Будет много шума, но мы выживем.

Он сказал так, что, чтобы ободрить Висенте, но сам не был настолько уверен. Два-три удачно разорвавшихся снаряда могли нанести большой урон. Но всё же гаубица — это не мортира, и его люди немного перевели дух, наблюдая за приготовлениями артиллеристов. На пятьдесят шагов перед гаубицей поставили малеький флажок, чтобы командир расчёта мог оценить силу ветра, способного отклонить полёт снаряда на запад. Было подготовлено место для отката орудия при выстреле, а потом артиллеристы начали поднимать короткий ствол. У полевого орудия для этого был приспособлен винт, но в гаубицах использовали старомодные деревянные клинья. Тощий офицерик — видно, командир расчёта — использовал для этого самые большие клинья, чтобы поднять ствол орудия под максимальным углом, ведь только в этом случае его снаряды долетели бы до скал на вершине холма. К орудию уже поднесли мешки с порохом, и Шарп увидел блик солнца, отразившегося от стали. Офицер, вероятно, укорачивал фитиль снаряда.

— В укрытие, сержант! — закричал Шарп.

Каждый уже нашёл для себя место, хорошо защищённое крупными камнями. Большинство стрелков укрылось в редуте, но несколько, включая Шарпа и Харпера, спрятались в сторожевой башне, там, где лестница когда-то вела на бастион. От лестницы осталось всего четыре ступени, и они поднялись по ним к зияющему пролому в северной стене. Расположившись там, Шарп мог видеть, что делали французы.

Оружие окуталось дымом, потом послышался гулкий грохот взорвавшегося пороха. Шарп разглядел в небе тонкий прерывистый дымок, оставленный горящим фитилём. Над головами послышался свист летящего снаряда, который, если судить по дымному шлейфу, пронёсся всего на два фута выше развалин башни и взорвался где-то на южном склоне. Все выдохнули с облегчением.

— Фитиль слишком длинный, — заметил Харпер.

— Они это исправят, — сказал Танг.

Дэниэл Хэгмэн, бледный, сидел, прислонившись к стене и закрыв глаза. Висенте и большинство его людей расположились ниже по склону за огромными — величиной с дом — валунами. Им ничего не угрожало, но если бы снаряд срикошетил от стены сторожевой башни, то мог упасть среди них. Шарп постарался не думать об этом. Он сделал всё, что мог, и понимал, что не может создать для каждого абсолютно безопасные условия.

Они ждали.

— Ну вот, опять, — пробормотал Харрис.

Харпер перекрестился. Шарп выглянул из пролома и увидел, что артиллерист подносит к стволу запал. Он не стал ничего говорить своим людям, потому что их предупредит грохот выстрела, его не интересовала и сама гаубица. Он не хотел пропустить момент начала атаки. Это ведь было так очевидно: дайте залп, чтобы британцы и португальцы пригнули головы — и посылайте пехоту вперед. Но никаких приготовлений к штурму Шарп не увидел. Драгуны держались на расстоянии, пехота была вне поля зрения, и только артиллеристы продолжали свою работу.

Запущенный снаряд прочертил дугу к вершине холма. После первого выстрела фитиль укоротили, и снаряд упал и взорвался точно среди скал. Теперь выстрелы следовали один за другим, без перерыва, и каждый снаряд взрывался раскалёнными свистящими в нагромождениях валунов осколками. Но французы, кажется, не сознавали, насколько надёжным укрытием были камни. На вершине стояла пороховая вонь, дым плыл густой, как туман, окутывая покрытые лишайником камни сторожевой башни, но чудесным образом все остались целы. Один из людей Висенте был легко ранен шальным осколком в плечо, но это было единственным несчастным случаем. Однако это было тяжёлое испытание. Люди сидели, сгорбившись, отсчитывая в обратном порядке время между выстрелами, следовавшими ровно раз в минуту. Пока тянулись секунды затишья, все молчали. Каждый выстрел начинался грохотом от подножия холма, потом был свист, потом удар снаряда о землю, ещё один взрыв пороховой начинки внутри — и визг разлетающихся осколков лопнувшей оболочки. Один снаряд сразу не разорвался, и все, затаив дыхание, ждали несколько секунд, но фитиль, видимо, оказался дефектным.

— Сколько же у них этих чёртовых снарядов? — спросил Харпер через четверть часа.

Никто ему не ответил. Шарп помнил, что у британских шестифунтовиков в зарядном ящике и передке орудия вроде бы помещалось более сотни зарядов, но у французов всё могло быть иначе, и он не стал ничего говорить. Вместо этого он обошёл форт — от башни до людей, укрывшихся в редуте, — с тревогой осмотрел склоны холма, но не нашёл признаков готовящейся атаки.

Он возвратился к башне. Хэгмэн вытащил маленькую деревянную флейту, которую вырезал, пока выздоравливал, и наигрывал отрывки знакомых мелодий и трели, напоминавшие пение птиц. Очередной снаряд разорвался на вершине, осколки градом застучали в стену башни, но хриплые звуки флейты прорезались сквозь стихающий грохот.

— Я всегда хотел научиться играть на флейте, — сказал Шарп просто так, ни к кому конкретно не обращаясь.

— А я хотел бы на скрипке, — заявил Харрис.

— Ты и без скрипки громко скрипишь, — отозвался Харпер.

Все засмеялись, а Харпер лишь усмехнулся свысока. Шарп мысленно считал секунды и представлял себе, как гаубицу закатывают на место, в ствол заталкивают мокрую губку, чтобы погасить тлеющий в задней части ствола невзорвавшийся порох, и ариллерист зажимает пальцем запальное отверстие, из которого вырывается струя пара. Потом в ствол заталкивают холщовые мешки с порохом и шестидюймовый снаряд с аккуратно подрезанным фитилём, торчащим из деревянной пробки. Артиллерист через запальное отверстие протыкает наполненный порохом мешок, потом в отверстие вставляется начинённую порохом тростинку — запал. Расчёт отступает, затыкая уши, один из французов поджигает запал…

В этот момент раздался грохот, и дымящий запалом снаряд, влетев в брешь в стене башни, рухнул прямо у их ног, застряв между мешками с продовольствием. От тлеющего фитиля поднималась струйка дыма. Шарп понял, что сейчас они умрут или будут покалечены при взрыве, и, не раздумывая, прыгнул вниз. Он попытался выдернуть фитиль, но было уже поздно, и тогда он упал на снаряд животом. «Я не хочу, — пронеслось в сознании. — Не хочу умирать… По крайней мере, быстро… это будет быстро… и не придётся больше придумывать, что делать… и все останутся целы… Дьявол, да когда же она взорвётся-то?!». Он встретился взглядом с Дэниэлом Хэгмэном, который, с выпученными глазами, смотрел на него, выпустив из губ флейту.

— И долго вы собираетесь высиживать это проклятое яйцо? — хриплым от пережитого страха голосом спросил Харпер.

Хэгмэн засмеялся, к нему присоединились Харрис, Купер, да и сам Харпер. Шарп привстал со снаряда и увидел, что деревянная пробка, в которую был вставлен фитиль, обуглилась, но сам фитиль-таки выпал. Он поднял чёртов снаряд, швырнул его в отверстие и услышал, как он с грохотом покатился вниз по склону.

— Милосердный Боже, — пробормотал Шарп.

Он взмок от пота, его била дрожь. В полуобморочном состоянии он прислонился к стене, глядя на своих людей, которые надрывали со смеху животы.

— О, господи, — выдавил он.

— Если бы это яичко треснуло, сэр, вас точно бы пронесло, — сказал Хэгмэн, и все закатились с новой силой.

После всего, что случилось, Шарп совершенно обессилел.

— Если вы, ублюдки, ни на что другое не способны, тогда накрывайте на стол, — заявил он. — Раздайте всем попить.

Он нормировал потребление воды, как и пищи, но день стоял жаркий, и пить хотелось всем. Шарп вышел из башни вслед за стрелками. Висенте, который понятия не имел, что только что случилось, но увидел второй неразорвавшийся снаряд, взволнованно спросил:

— Что случилось?

— Фитиль выскочил, — ответил Шарп.

Он спустился к северному редуту взглянуть на гаубицу. И сколько же у ублюдков, чёрт возьми, боеприпасов? Они стали стрелять пореже, но это, возможно, потому что устали артиллеристы, а не из-за нехватки снарядов. Шарп видел, как они зарядили орудие, но даже не пригнулся. Снаряд взорвался позади башни. При выстреле гаубица отскочила на восемь или девять футов, намного меньше чем полевое орудие. Стрелки, налегая плечами на колёса, вернули её на место. Воздух дрожал от жары: с неба палило солнце и низким, стелющимся огнём горела трава. Пламя, вылетающее с каждым выстрелом из ствола, оставило широкую проплешину почерневшей травы и папоротников перед гаубицей. Шарп заметил ко-что ещё, что озадачило его, и он торопливо раздвинул маленькую подзорную трубу Кристофера, проклиная себя за то, что потерял свою. Артиллерийский офицер присел у колеса гаубицы с поднятой рукой. Зачем он это делал? Солнце уже склонялось к западу, тени удлинились, и Шарп увидел, что на выровненной площадке торчат из земли два камня размером с двенадцатифунтовое ядро. Как только колёса коснулись камней, офицер опустил руку, и артиллеристы начали заряжать.

Шарп нахмурился, размышляя. Зачем французский офицер отметил камнями место установки колёс перед выстрелом? Окованные железом колёса оставляют глубокие колеи в грунте, которые и служат для артиллеристов отметинами, куда надо вернуть орудие после выстрела. Но всё же они позаботились вкопать там камни. Он быстро пригнуся за стеной, потому что из клуба дыма прилетел новый снаряд. Он недолетел, и осколки с грохотом обрушились на низкую каменную стену редута. Пендлтон высунул голову из-за бруствера:

— Почему они не стреляют ядрами, сэр?

— Гаубицы ядрами не стреляют, а из пушки вверх не выстрелишь. — раздражённо ответил Шарп, всё ещё поглощённый мыслью о тех камнях.

Зачем они там? Может, ему почудилось? Но, посмотрев в трубу, он снова их увидел.

Вдруг стрелки отошли от гаубицы. Появились десятка два пехотинцев, но не для атаки, а для охраны оставленного орудия.

— Они ужинать пошли, — предположил Харпер.

Он принёс воду на передний рубеж и теперь сидел рядом с Шарпом. Он смущённо ухмыльнулся:

— То, что вы сделали, сэр, было очень храбро.

— Вы, чёрт возьми, сделали бы то же самое.

— Да нет, чёрт возьми, — с неожиданной злостью выпалил Харпер. — Я выскочил бы из проклятой двери, как ошпаренная кошка, если бы только не отказали мои проклятые ноги.

Он увидел одиноко стоящую пушку.

— На сегодня они закончили? — спросил он.

— Вряд ли, — ответил Шарп, и вдруг понял, зачем там эти камни.

И понял, как это использовать.

Обосновавшись на вилле, бригадир Виллар первым делом налил себе бокал самого лучшего белого порто Сэвиджей. Он расстегнул синий мундир и даже верхнюю пуговицу брюк, чтобы освободить местечко для замечательно приготовленной бараньей лопатки, которую он разделил с Кристофером, своими офицерами и тремя дамами. Дамы были француженками, но, разумеется, не жёнами. Одна из них, чьи золотые волосы блестели при свете зажжённых свечей, сидела рядом с лейтенантом Пеллетье, который сквозь очки неотрывно смотрел на глубокую ложбинку между её мягко очерченными грудями, куда в сокровенную тень по припудренной коже стекали ручейки пота. Её присутствие настолько ошеломило Пеллетье, что он совершенно онемел, и вся его уверенность, которую он демонстрировал при первой встрече с Вилларом, растаяла.

Бригадир, удивленный тем, какой эффект произвела женщина на артиллерийского офицера, наклонился вперёд и принял свечу из рук майора Дюлона, чтобы прикурить сигару. Ночь была тёплой, окна открыты, и большая бледная ночная бабочка порхала вокруг зажёных канделябров в центре стола.

— Действительно ли в Англии принято, чтобы женщины уходили после ужина из-за стола, прежде, чем подадут сигары? — спросил Виллар Кристофера между затяжками, чтобы сигара как следует раскурилась.

— Заслуживающие уважения женщины — да. — чтобы ответить, Кристофер вынул изо рта зубочистку.

— Даже заслуживающие уважения женщины, думается, составят достойную компанию хорошей сигаре и бокалу порто, — Виллар, которого сигара настроила на благодушный лад, откинулся на спинку стула и радушно заявил. — Я точно знаю, кто сможет ответить на следующий вопрос: во сколько завтра начнётся рассвет?

Офицеры молча переглянулись. Пеллетье, покраснев, промолвил:

— Восход солнца, мсье, начнётся в четыре двадцать, но уже в десять минут четвёртого будет достаточно светло.

— Вы такой умный… — прошептала ему блондинка, которую звали Аннет.

— А луна не будет давать достаточно света? — спросил Виллар.

Пеллетье покраснел настолько, что о его щёки, казалось, можно было прикуривать сигару.

— О лунном свете сейчас не стоит и говорить, мсье. Последнее полнолуние было тридцатого апреля, а следующее будет…

Его голос совсем увял, потому что все, кто сидели за столом, воззрились на него в полном изумлении от столь глубоких познаний.

— Продолжайте, лейтенант, — благосклонно высказался Виллар.

— Следующее будет двадцать девятого числа этого месяца, а сейчас — луна находится в первой четверти, мсье, она очень невелика, и света от неё мало.

— Мне нравится темная ночь, — шепнула ему Аннетт.

— Вы настоящая ходячая энциклопедия, лейтенант, — заметил Виллар. — Но какой же урон нанесли сегодня ваши снаряды?

— Боюсь, очень небольшой, мсье, — Пеллетье, задыхаясь от запаха духов Аннет, выглядел так, словно был готов упасть в обморок. — Вершина очень хорошо защищена валунами, мсье. Если они укрывались, то вряд ли понесли серьёзный урон… хотя я уверен, что мы убили одного или двоих.

— Только одного или двоих?

Пеллетье смутился.

— Нам нужна моритра, мсье.

Виллар улыбнулся:

— Когда человек испытывает недостаток в инструментах, лейтенант, он использует то, что есть под рукой. Разве не так, Аннетт? — с улыбкой он вытащил из кармашка жилета массивные часы, открыл крышку. — Сколько снарядов у вас осталось?

— Тридцать восемь, мсье.

— Расходуйте их экономнее, — приказал Виллар и приподнял бровь в наигранном удивлении. — Разве вам нечем заняться, лейтенант?

Ночью гаубица должна была продолжать огонь, не давая осаждённым на вершине спать. За час до рассвета орудийный огонь затихнет, и, по плану Виллара, когда враг заснёт, его пехота начнёт штурм на рассвете.

Пеллетье поспешно встал:

— Конечно, мсье, и… спасибо, мсье.

— Спасибо?

— За ужин, мсье.

Виллар беспечно отмахнулся — мол, пустяки, не стоит.

— Я сожалею, лейтенант, что вы не можете остаться и продолжить развлечения. Уверен, что мадемуазель Анетте понравились бы истории о том… как надо заправлять заряд в ствол, — сказал он с двусмысленной ухмылкой.

— Вы так считаете, мсье? — удивился Пеллетье.

— Ступайте, лейтенант, — махнул рукой Виллар, и Пеллетье сбежал, преследуемый по пятам громким смехом. — Бог знает, откуда их берут. Вытаскивают из колыбели, вытирают материнское молоко с губ и посылают на войну. Однако молодой Пеллетье своё дело знает.

Он немного покрутил свои часы на цепочке, затем засунул их в карман.

— Светает в десять минут четвёртого, майор, — напомнил он Дюлону.

— Мы будем готовы, — мрачно ответил Дюлон, всё ещё переживающий из-за неудачи прошлой ночью; синяк на его лице ещё больше почернел.

— И, надеюсь, отдохнёте?

— Мы будем готовы, — повторил Дюлон.

Но Виллар, казалось, подразумевал нечто большее.

— Амаранте взят. Часть армии Луазона вернётся в Опорто, и это значит, майор, что у нас будет достаточно войск, чтобы двинуться на Лиссабон.

— Надеюсь, что это так, мсье, — согласился Дюлон, не понимавший, куда клонит Виллар.

— Но генерал Ёдле всё еще пробивается к Виго. Фуа гоняется по горам за партизанами. Это значит, что наши силы распылены. Даже если мы получим бригаду Делаборда из армии Луазона и драгун Лорже, мы не сконцентрируем свои силы в достаточной степени для удара на Лиссабон.

— Я уверен, что нас всё равно ждёт успех, — в духе лояльности заметил Дюлон.

— Но для успеха нам нужен каждый человек, майор. И я не хочу, чтобы столь нужная в предстоящем наступлении пехота занималась охраной военнопленных.

За столом наступила тишина. Дюлон слегка улыбнулся в знак того, что понял намёк бригадира, но ничего не сказал.

— Я ясно высказался, майор? — настойчиво спросил Виллар.

— Совершенно ясно, мсье.

— Примкните штыки, — добавил Виллар, стряхивая пепел с сигары. — И хорошенько поработайте ими, майор.

Дюлон смотрел в сторону. Его мрачное лицо было непроницаемым, но он не собирался подвергать приказ сомнению.

— Пленных не будет, мсье.

— Хорошая идея, — улыбнулся Виллар. — А теперь идите и поспите немного.

Майор Дюлон ушёл, а Виллар налил ещё порто.

— Война жестока, но жестокость иногда необходима, — сказал он напыщенно и посмотрел на остальных офицеров, сидящих по обе стороны стола. — А вы готовьтесь к маршу в Опорто. Нам нужно всё закончить к восьми утра, а выступим, наверное, в десять?

К тому времени сторожевая башня на холме уже должна была пасть. Не прекращая огонь всю ночь, гаубица будет держать отряд Шарпа в напряжении, и, когда на рассвете усталых людей сморит сон, в сером, точно вольчя шкура, предрассветном сумраке вымуштрованные вольтижёры Дюлона начнут убивать.

Стемнело. Шарп подождал, пока последний из его людей не скрылся в сумерках, и когда вокруг осталась только холодная темнота, обошёл каменную стену редута и почти наощупь начал спуск вниз. С ним порывался идти Харпер; ирландец даже расстроился, что ему не позволили сопровождать командира, но Харперу предстояло взять на себя командование стрелками, если Шарп не вернётся. Шарпу хотелось взять Хэгмэна, но старик ещё не совсем оправился. Пришлось составить команду из молодого, проворного и хитрого Пендлтона, а также метких и сообразительных Танга и Харриса. Каждый из них нёс по две винтовки. Свой палаш Шарп оставил Харперу, опасаясь, что тяжёлые, окованные металлом ножны будут стучать о камни и выдадут его врагу.

Они спускались медленно, с трудом. Тонкий серп луны давал скудный свет, но и его то и дело отнимали тени блуждающих по небу облаков, и приходилось двигаться наощупь. Они молчали, но всё равно Шарпу казалось, что их перемещение сопровождатеся слишком большим шумом. Хорошо, что ночь тоже была полна шорохов: стрёкот цикад, вздохи ветра на склонах холма, тявканье лисицы где-то вдалеке. У Хэгмэна получилось бы лучше: он ходил в темноте с осторожностью прирождённого браконьера, а каждый из четвёрки стрелков, спускающихся по длинному склону холма, родился и вырос в городе. Пендлтон, насколько знал Шарп, был из карманником из Бристоля. Танг — из Лондона, а вот откуда Харрис, Шарп не помнил, и, когда они остановились, чтобы отдышаться и попытаться разглядеть во тьме хоть что-нибудь, спросил его об этом.

— Из Личфилда, сэр, — прошептал Харрис. — Оттуда же, откуда Сэмюэль Джонсон.

— Джонсон? — Шарп не помнил это имя. — Это который из первого батальона?

— Очень может быть, сэр, — согласился Харрис.

Они продолжили спуск. Склон стал более пологим, к передвижению вслепую они тоже приноровились и стали производить меньше шума. Шарп гордился ими. Возможно, они не родились разведчиками и диверсантами, как Хэгмэн, но они ими стали. Ведь они носили зелёные куртки.

Прошло уже около часа с тех пор, как они начали спуск от сторожевой башни, когда Шарп увидел то, что ему было нужно. Мерцающий жёлтый огонёк. Он сразу же погас, но Шарп понял, что это кто-то из артиллеристов на мгновение отодвинул створку фонаря, выпустив блик света. Разгорелась крошечная красная искра пальника. Слишком далеко, но время у него было.

— На землю, — прошипел Шарп. — Зажмурьтесь!

Они прикрыли глаза, и мгновение спустя орудие изрыгнуло в ночь дым, пламя и снаряд, который со свистом пролетел над их головами. Даже сквозь сомкнутые веки Шарп видел тусклый свет, а когда открыл глаза, словно ослеп на несколько секунд. Его окутывал запах порохового дыма, и в нём мелькнул огонёк пальника, отложенного стрелком.

— Вперед! — скомандовал он, и они двинулись ниже по склону холма.

Фонарь снова мигнул, потому что расчёт подвигал колёса орудия назад к двум камням, и нужно было убедиться, что гаубица выстрелит точно. Эта идея и пришла в голову Шарпа на закате: французы отметили место установки орудия камнями, потому что так было легче, чем по колеям, ставить орудие. Значит, ночью будет обстрел, а уж как поступить в этом случае, он знал.

Прошло много времени, прежде чем гаубица выстрелила снова. Шарп и его команда были уже в двухстах шагах и чуть выше того места, где расположился расчёт. Стало ясно, что артиллеристы нарочно собираются стрелять пореже, чтобы в течение всей короткой ночи беспокоить его людей. Это значит, паузы между выстрелами будут длинными.

— Харрис! Танг! — прошептал он. — Направо! Если станет жарко, возвращаетесь к Харперу. Пендлтон! Вперёд!

Он вёл парня налево, пригнувшись, наощупь через нагромождение камней, пока, по его прикидкам, они не удалились приблизительно на пятьдесят шагов от тропы. Затем он устроил Пендлтона позади валуна и сам укрылся за низкими зарослями утёсника.

— Вы знаете, что делать.

— Да, сэр.

— Желаю хорошо развлечься.

К своему собственному удивлению, Шарп тоже испытывал эмоциональный подъём. Его радовала возможность обмануть врага, хотя, возможно, французы ожидали подобной вылазки и были готовы к ней. Но некогда переживать об этом, пришла пора внести в события немного хаоса. Он ждал, ждал, и даже почти уверил себя, что на сегодня артобстрел закончен, но тут ночную тьму пронзил длинный язык белого, ослепительно яркого пламени, который мгновенно поглотило облако дыма. Шарп на мгновение увидел металлический блеск отброшенного назад силой отдачи орудия; его вращающиеся колёса подбросило в воздух на целый фут. На несколько мгновений яркий свет ослепил его. Потом он снова увидел жёлтый огонёк из-за приоткрытой створки фонаря: это стрелки вручную подкатывали колёса гаубицы к камням.

Шарп прицеллся в фонарь. Несмотря на то, что его глаза ещё не привыкли к темноте, светлый квадрат он видел достаточно ясно. Он ещё только нажимал спусковой крючок, когда кто-то из стрелков справа выстрелил, фонарь упал, его створки раскрылись, и Шарп увидел два силуэта, очерченных ярко вспыхнувшим светом. Он нажал на спусковой крючок, услышал выстрел Пендлтона, схватил вторую винтовку и прицелился вновь. Какой-то француз посдскочил, чтобы погасить фонарь, но три винтовки выстрелили одновременно, и Шарп в том числе. Послышался громкий и звонкий лязг: одна из пуль срикошетила о ствол гаубицы.

Фонарь всё же утащили. Свет погас.

— Перемещаемся! — скомандовал Шарп Пендлтону, и они отбежали влево.

У французов кто-то застонал, прерывисто дыша, затем более громкий голос призвал к тишине.

— Наземь! — прошептал Шарп.

Они залегли. Шарп воспользовался передышкой, чтобы перезарядить свои винтовки. Там, откуда они с Пендлтоном только что ушли, мерцал крохотный огонёк. Вероятно, от тлеющего пыжа занялась трава. В темноте рядом с ними двигались ещё более тёмные силуэты: французские пехотинцы, охранявшие артиллерийский расчёт, рыскали вокруг в поисках стрелявших. Они ничего не нашли, растоптали затухающий огонёк и вернулись к деревьям.

Шарп слышал ротот голосов и понял, что французы пытаются решить, что делать. Скоро стало ясно, до чего ои додумались. Затопало множество ног. Пехоту послали прочесать окрестности вверх по склону, но в темноте, пробираясь через заросли папоротников, солдаты спотыкались о камни, запутывались в кустарнике, сыпля проклятиями. Офицеры и сержанты злобно поносили хитрых мерзавцев, которые успели рассеяться и спрятаться, а, может быть, хотят заманить их в засаду. Через некоторое время, никого не обнаружив, они потянулись назад, к деревьям. Ждать пришлось долго. Наконец Шарп услышал, как со скрежетом забивается новый заряд в дуло гаубицы.

Никто уже долгое время не стрелял, беспорядочные поиски результатов не принесли, и французы, вероятно, решили, что нападавшие скрылись. Французы чувствовали себя в совершенной безопасности, потому что один из артиллеристов совершенно по-дурацки помахал пальником, чтобы его наконечник разгорелся поярче. Температура была достаточной, чтобы поджечь запал, но ему, видимо, было нужно рассмотреть в темноте запальное отверстие. Окончательно подписывая себе смертный приговор, он подул на медленно тлеющий в зажиме пальника фитиль, и кто-то — Танг или Харрис — выстрелил в него. Даже ожидавший этого Шарп вздрогнул от гулкого звука выстрела и увидел короткую вспышку вырвавшегося из дула пламени. Упавший пальник был поднят, гаубица выстрелила, французская пехота построилась и сделала нестройный залп туда, где в темноте скрывались Танг и Харрис.

Снова загорелась трава. Один огонёк весело заплясал перед гаубицей, ещё два — поменьше — вспыхнули от пыжей французских мушкетов. Шарпа снова ослепила вспышка орудийного пламени, но он всё же видел расчёт у колёс гаубицы, вскинул винтовку, выстрелил, сменил оружие и выстрелил снова, целясь в группу людей, толкающих колёса орудия. Один упал. Выстрелил Пендлтон. Ещё два выстрела справа. Возле них тоже затлела трава, предательский огонь обнаружил стрелков, превратив их в заметные для пехоты цели. Они принялись отчаянно тушить искры, но вначале Пендлтон выстрелил из второй винтовки, и Шарп увидел, как упал довольно далеко от гаубицы артиллерист, потом по последнему разу выстрелил Танг или Харрис.

Шарп и Пендлтон отступили на пятьдесят шагов и перезарядили.

— Мы здорово покусали их, — заметил Шарп.

Небольшие группы французов, громко перекликаясь, бросились обыскивать склон холма вновь — и вновь ничего не нашли.

За полчаса Шарпу удалось сделать ещё четыре выстрела, а потом они с Пендлтоном вернулись в форт. Подъём занял почти два часа, но дался легче, чем спуск, потому что небо уже посветлело, и на нём чётко вырисовывались контуры холма и руин сторожевой башни на вершине. Танг и Харрис появились час спустя. Прошипев часовому пароль, они, ещё не остывшие от своих подвигов, принялись взволновано делиться впечатлениями.

Гаубица выстрелила ещё дважды за ночь. Первый раз картечь грохнула ниже по склону, второй раз снаряд взорвался в пламени и дыме к востоку от сторожевой башни. Никто не выспался, но Шарп был бы удивлён, если кто-нибудь смог бы спокойно заснуть после пережитых днём испытаний. Перед рассветом, когда на востоке небо посветлело, он обошёл позиции, чтобы удостовериться, что все бодрствуют. Харпер разводил костерок у стены сторожевой башни. Ночью Шарп запретил жечь огни, которые могли стать для французских артиллеристов превосходным ориентиром, но теперь, когда день начал разгораться, стало безопасно вскипятить воду для чая.

— Можно здесь хоть навсегда остаться, сэр, пока есть чем чай заваривать, — заметил Харпер. — Но если заварка кончится, придётся капитулировать.

Вдоль горизонта на востоке посветлела серая полоса. Всю ночь продрожавший рядом с Шарпом Висенте совершенно замёрз.

— Думаете, они придут? — стуча зубами, спросил он.

— Придут, — уверенно ответил Шарп.

Он понимал, что запас снарядов у гаубицы не беконечен, и есть лишь одна причина вести огонь в течение ночи: чтобы измотать нервы осаждённых и сделать их лёгкой добычей во время штурма.

Французы должны были появиться на рассвете.

Ночь бледнела, темнота сменилась серым призрачным полумраком, плывущие высоко над головой облака налились белизной, зазолотились и зарумянились.

В этот момент пришла смерть.

— Сэр! Мистер Шарп!

— Я вижу их!

Темные мундиры, укрывшиеся в ещё не растаявших тенях на северном склоне. Это либо французская пехота, либо спешенные драгуны.

— Винтовки наизготовку!

Над верхним краем редута поднялись стволы винтовок Бейкера.

— Ваши люди не стреляют, помните? — сказал Шарп португальскому лейтенанту.

— Разумеется.

Мушкеты безнадежно неточны на расстоянии более шестидесяти шагов, и Шарп решил придержать залп потругальской пехоты как заключительный аккорд, а поначалу позволить своим стрелкам преподать французам урок наглядного преимущества семи канавок нарезки в стволах винтовок. Висенте слегка подпрыгивал на месте, не в силах сдержать нервозность, то и дело облизывал сохнущие губы и ожесточённо дёргал себя за кончик усов.

— Мы ждем, пока они не достигнут той белой скалы, да?

— Да, — подтвердил Шарп и неожиданно спросил. — Почему вы не сбреете эти усы?

Висенте ошеломлённо уставился на него, не веря своим ушам:

— Почему я не сбрею усы?

— Сбрейте их, — посоветовал Шарп. — Без них вы будете выглядеть старше. Не так похоже на адвоката. Луис побрил бы вас.

Этот разговор отвлёк его от собственных волнений. Он посмотрел на восток, где над низиной клубился туман. Оттуда он не ждал угрозы. Ещё четыре стрелка следили за южной тропой — всего четыре, потому что он был почти уверен, что французы сконцентрируют силы на севере, — и, как только это подтвердится, он собирался вернуть и их на северный редут, доверив охрану южной тропы нескольким португальцам.

— Стреляем по готовности, парни, — приказал Шарп. — Не берите слишком высоко.

Шарп об этом не знал, но атака французов запаздывала. Дюлон хотел, чтобы его люди оказались на вершине прежде, чем начнёт светать, но подъём в темноте по склону холма занял гораздо больше времени, чем предполагалось. Кроме того, вольтижёры были сонными и усталыми после того, как всю ночь преследовали призраков, которые вполне наяву убили одного артиллериста, ранили ещё троих и вселили страх божий в оставшуюся часть расчёта. Отдавая приказ не брать пленных, Дюлон чувствовал невольное уважение к врагу, с которым ему предстояло встретиться.

Началась бойня. У французов были мушкеты, у британцев — винтовки, французы карабкались по узкой тропе на вершину и представляли собой лёгкие цели. В первые несколько секунд вниз покатились шестеро вольтижёров. Ответный залп Дюлона должен был сокрушить форт вместе с его гарнизоном, но всё больше винтовок стреляло, всё больше порохового дыма окутывало вершину, всё больше пуль свистело в воздухе, и Дюлон понял то, что считал прежде болтовнёй: насколько опаснее нарезной ствол винтовки. На дистанции смертельного выстрела из британской винтовки, залп целого батальона из мушкетов вряд ли убьет хоть одного человека. Даже пули вылетали из ствола мушкета и винтовки с различным звуком. Винтовочные пронзали воздух со свистом. Винтовка при выстреле не кашляла, как мушкет, а издавала резкий щелчок, и человека, поражённого винтовочной пулей, отбрасывало дальше, чем если бы он получил пулю из мушкета. Дюлон видел теперь стрелков, потому что они привстали за укрытием редутов, чтобы перезарядить винтовки, не обращая внимания на снаряды, которые время от времени по дуге перелетали над головами французской пехоты и взрывались на гребне. Дюлон орал на своих людей, приказывая им стрелять в зелёные мундиры врага, но пули мушкета на таком расстоянии били слабо и неточно, зато винтовки сражали наповал, и вольтижёры отказывались ступать на тропу. Дюлон, понимая, что необходимо подбодрить людей, и веря, что удачливый человек сможет успеть достигнуть редута до того, как будет сражён, решил подать пример. Он приказал солдатам следовать за ним, поднял саблю и закричал:

— Да здравствует Франция! Да здравствует Император!

— Прекратите огонь! — скомандовал Шарп.

Никто не последовал за Дюлоном — ни один человек. Он добежал до редута один, и Шарп, признавая храбрость француза, вышел вперёд и отсалютовал палашом. Дюлон обернулся и увидел, что за ним никого нет. Посмотрев на Шарпа, он отсалютовал ему, затем сильным толчком загнал свою саблю в ножны, выразив этим жестом отвращение к трусости своих людей, не пожелавших умереть во имя Императора. Дюлон кивнул Шарпу, повернулся и спустился по тропе вниз. Через двадцать минут французы отступили.

Рядом с людьми Висенте, которые были построены в две шеренги на площадке возле башни, готовые дать так и не потребовавшийся залп, взорвался снаряд. Двоих убило. Осколок другого снаряда попал Гайтекеру в ногу, распоров правое бедро, хотя кость не была сломана. Шарп не посчитал это серьёзным ранением. Во время штурма гаубица вела огонь, но теперь всё стихло. Солнце поднялось высоко, долину залил яркий свет. Сержант Харпер начал день, вылив в горячий ствол винтовки чашку чая, чтобы смыть пороховой нагар.

Глава 7

Перед полуднем на холм поднялся мрачный французский солдат с белым флагом переговорщика, привязанным к стволу мушкета. Его сопровождали два офицера — один в мундире французской пехоты, а второй — подполковник Кристофер в красной форме британской армии с отделкой и манжетами чёрного цвета. Перед редутом они на десяток шагов опередили знаменосца.

Шарп и Висенте вышли навстречу. Висенте был потрясён вшешним сходством между Шарпом и французским пехотным офицером, человеком высоко роста, черноволосым, со шрамом на правой щеке и синяком на переносице. Его рваный синий мундир украшали отделанные зелёным шнуром эполеты, свидетельствующие о том, что он служил в лёгкой пехоте, а на расширенном кверху кивере была прикреплена пластинка из белого металла с выгравированным французским орлом и номером 31. Торчащий из-за значка султанчик красно-белых перьев выглядел новеньким и свежим по сравнению с грязной и заношенной формой.

— Сначала мы прикончим лягушатника, потому что он — опасный ублюдок, — сказал Шарп Висенте. — А потом медленно порежем Кристофера на кусочки.

— Шарп! — Висенте, как адвокат, хоть и бывший, испытал шок. — Они находятся под белым флагом!

Они остановились в нескольких шагах от подполковника Кристофера, кторый вынул изо рта зубочистку и выбросил её.

— Как поживаете, Шарп? — спросил он любезно и протянул руку для приветствия, оставшегося безответным. — Подождите минутку, — он открыл крышку трутницы и прикурил сигару.

Когда сигара разгорелась, он прикрыл трутницу и улыбнулся.

— Моего товарища зовут майор Дюлон. Он не говорит по-английски, но хотел познакомиться с вами.

Шарп кинул взгляд на Дюлона, узнал в нём офицера, который утром храбро штурмовал его редут. Ему было неприятно, что хороший офицер, хоть и враг, стоит радом с предателем. Предателем и вором.

— Где моя подзорная труба? — требовательно спросил он.

— У подножия холма, — небрежно заявил Кристофер. — Я верну вам её позже, — он затянулся дымом и посмотрел на трупы французов между скал. — Бригадир Виллар слегка нетерпелив, не так ли? Хотите сигару?

— Обойдусь.

Подполковник сделал глубокую затяжку.

— Вы преуспели, Шарп. Горжусь вами. Тридцать первый не привык к потерям, — он кивнул в сторону Дюлона. — Вы показали проклятым лягушатникам, как умеют воевать англичане.

— И ирландцы, и шотландцы, и валлийцы, и португальцы, — ответил Шарп.

— Это на вас похоже — помнить все эти уродские национальности, — пожал плечами Кристофер. — Но теперь всё кончено, Шарп. Окончательно. Настало время оставить ваши рубежи. Лягушатники предлагают почётную капитуляцию, и всё такое. Вы уходите с оружием, знамёнами, и пусть то, что было, останется в прошлом. Они не слишком довольны, но я убедил их поступить так.

Шарп снова взглянул на Дюлона, и прочёл во взгляде француза что-то вроде предупреждения. Дюлон ничего не сказал, но стоял он позади Кристофера и на два шага в сторону, словно дистанцировался от миссии подполковника.

Шарп смерил Кристофера взглядом:

— Думаете, я — идиот?

Кристофер проигнорировал выпад.

— Я не думаю, что вы успеете добраться до Лиссабона. Крэддок уходит через день-два вместе с армией. Они возвращаются домой, Шарп. В Англию. Итак, для вас лучше всего попасть в Опорто. Французы согласились репатриировать всех британских граждан, судно отправится через неделю или две. Вы и ваши товарищи сможете взойти на его борт.

— Вместе с вами? — спросил Шарп.

— Очень даже может быть, Шарп. И — простите мне некоторую нескромность! — мне кажется, что на родине меня примут как героя. Человек, который принес мир в Португалию! Может быть, меня посвятят в рыцари, как вы думаете? Не то, чтобы я желал этого, но думается, Кейт понравится быть леди Кристофер.

— Если бы вы были не под белым флагом, я выпотрошил бы вас прямо здесь и сейчас, — сквозь зубы сказал Шарп. — Я знаю всё о ваших делах. О званых ужинах с французскими генералами. О том, как вы привели их сюда и натравили на нас. Вы — проклятый предатель, Кристофер, всего лишь проклятый предатель.

Страстность его обвинений заставила мрачного майора Дюлона слегка улыбнулся.

— О, мой дорогой, вот это заявление! — лицо Кристофера страдальчески сморщилось, он отвёл взгляд и несколько секунд рассеянно смотрел на валявшийся рядом с тропой труп французского пехотинца, потом решительно покачал головой. — Я прощу вам ваши дерзкие, необдуманные заявления, Шарп. Предполагаю, до вас добрался мой негодный слуга? Это он вам наговорил? Вероятно, да. У Луиса непревзойдённый талант всё понимать неправильно, — он опять затянулся, выдохнул струйку дыма, которую немедленно унёс ветер. — Меня, Шарп, послало сюда наше правительство, чтобы определить, стоит ли бороться за Португалию, стоит ли проливать за неё британскую кровь. Я решил — уверен, вы не согласитесь со мной — что не стоит. Тогда я перешёл к выполнению второго пункта данных мне поручений: договориться о приемлемых условиях с французами. Не об условиях капитуляции, а об условиях взаимовыгодного компромисса. Мы отзываем свои войска, но и они уходят, хотя ради формаьности им позволят чисто символически пройти победным маршем по улицам Лиссабона. То есть, «bonsoir, adieu» and «au revoir» — «здравствуйте, прощайте и до встречи». К концу июля на территории Португалии не останется ни одного иностранного солдата. Я добился этого, Шарп, и вот ради чего я обедал с французскими генералами, французскими маршалами и французскими офицерами, — он сделал паузы, ожидая какой-либо ответной реакции, но Шарп сохранял скептическое выражение, и Кристофер вздохнул. — Всё, что я говорил — правда, Шарп, конечно, в это трудно поверить, но…

— Знаю, — зло прервал его Шарп. — «Есть многое на свете, что и не снилось вашим проклятым мудрецам», но что, черт возьми, вы делаете здесь? И почему надевали французскую форму? Луис рассказал мне об этом.

— Нельзя же носить красный мундир у французов в тылу, Шарп! — ответил Кристофер. — А гражданская одежда в наши дни не внушает уважения, поэтому — да, действительно! — я иногда ношу французскую форму. Это a ruse de guerre, военная хитрость!

— Какая, к чертям, хитрость? — прорычал Шарп. — Эти ублюдки прытались убить моих людей, а вы привели их сюда!

— О, Шарп, — печально сказал Кристофер. — Чтобы подписать меморандум по поводу заключенного между нами соглашения, мы должны были найти спокойное, уединённое место, где на наши действия не повлияло бы мнение несведущей толпы. Я предложил в качестве такового виллу. Признаюсь, я не подумал о том, что ставлю вас в затруднительное положение. Это было моей ошибкой. Я сожалею. — он даже изобразил что-то вроде поклона. — Когда французы прибыли сюда, они решили, что ваше здесь присутствие — ловушка. Не слушая моего совета, они попытались напасть на вас. Ещё раз прошу у вас прощения, Шарп, но теперь недоразумение прояснилось. Вы можете покинуть это укрепление. Вы не сдаётесь, вы уходите с оружием, с высоко поднятой головой, и с моими искренними поздравлениями. Естественно, можете быть уверены, что ваш полковник узнает о ваших здешних подвигах.

Он тщетно ждал ответа, но не дождавшись, улыбнулся:

— И, конечно, я буду иметь честь вернуть вам вашу подзорную трубу. Я совершенно забыл захватить её сейчас.

— Вы ничего не забыли, чёртов ублюдок, — выплюнул Шарп.

— Шарп, не будьте жестоки, — осуждающе сказал Кристофер. — Поймите, что дипломатия использует деликатные методы, хитрость и — да! — и обман. И попытайтесь понять, что я договорился о вашем освобождении. Вы можете спуститься с этого холма со славой.

При этом лицо подполковника выглядело совершенно бесхитростным и чистосердечным.

— Что случится, если мы останемся? — спросил Шарп.

— Не имею ни малейшего представления, — ответил Кристофер. — Но постараюсь узнать, если, конечно, вы действительно этого желаете. Но предполагаю, Шарп, что французы воспримут ваше упорство как враждебный жест. В этой стране есть люди, выступающие против нашего плана мирного урегулирования. Они дезинформированы и предпочитают достигнутому ценой переговоров миру продолжение военных действий. Если вы останетесь здесь, то поощрите их глупое упорство. Думаю, если вы будете настаивать на том, чтобы остаться, это будет расценено как нарушение сроков заключения мира. Французы доставят из Опорто мортиры и приложат все усилия, чтобы убедить вас покинуть это место.

Он снова сделал затяжку, потом содрогнулся от отвращения, увидев, как ворон выклёвывает глаза у лежащего неподалёку трупа.

— Майор Дюлон хотел бы забрать своих людей, — он обвёл рукой с зажатой в ней сигарой трупы, оставшиеся после утренней работы стрелков.

— У него есть один час, — ответил Шарп. — Пусть поднимутся десять человек, без оружия. Скажите ему, что несколько моих людей тоже будут на склоне, и тоже — без оружия.

Кристофер нахмурился:

— Почему ваши люди выйдут из укреплений?

— Мы должны похоронить своих мёртвых, а у нас там — сплошная скала.

Кристофер опять закурил.

— Думаю, для вас лучше всего было бы спуститься вниз прямо сейчас, — осторожно напомнил он.

— Шарп покачал головой:

— Я подумаю об этом.

— Подумаете? — с раздражением переспросил Кристофер. — И сколько времени, могу я вас спросить, у вас займёт период размышлений?

— Сколько нужно, — ответил Шарп. — Я иногда очень медленно соображаю.

— У вса один час, лейтенант, — сказал Кристофер. — Только один час.

Он сказал что-то по-французски Дюлону, который кивнул Шарпу. Шарп ответил тем же. Кристофер выбросил недокуренную сигару, развернулся на каблуках и ушёл.

— Он лжёт, — сказал Шарп.

Висенте был в этом не уверен.

— Почему вы так думаете?

— Я скажу вам, почему я уверен, — ответил Шарп. — Говнюк не стал мне приказывать мне. Мы в армии. Здесь не уговаривают, здесь отдают приказы. Выполняйте — и без разговоров. Раньше он мне приказывал, а сегодня — нет.

Висенте перевёл разговор сержанту Мачедо, который вместе с Харпером был приглашён на совещание. Оба сержанта, как и Висенте, выглядели обеспокоенными, но ничего не сказали.

— Почему он не приказал вам? — спросил Висенте.

— Потому что он хочет, чтобы я спустился добровольно. Потому что впереди нас ничего хорошего не ожидает. Он знал это и лгал.

— Вы не можете быть в этом уверены, — серьёзно заметил Висенте, снова становясь похожим на адвоката, а не на солдата, которым был теперь.

— Мы ни в чём, чёрт возьми, не можем быть уверены, — проворчал Шарп.

Висенте посмотрел на восток.

— Канонада в Амаранте стихла. Может быть, заключён мир?

— С какой стати? — спросил Шарп. — Зачем они вообще на вас напали?

— Чтобы прекратить наши торговые отношения с Великобританией.

— А зачем им теперь уходить? Торговля начнется снова. Они не закончили свою работу, а французы так быстро не сдаются.

Висенте приумолк на несколько секунд, потом заметил:

— Может быть, они поняли, что их ждут большие потери? Чем глубже вторгаются они в Португалию, тем больше врагов у них появляется, тем длиннее коммуникации, которые они вынуждены защищать, чтобы обеспечить поставку продовольствия и боеприпасов. Может быть, они решили прислушаться к голосу разума?

— Проклятые лягушатники не понимают значения этих слов, — ответил Шарп. — И есть ещё кое-что. Кристофер не показал мне никаких бумаг, верно? Думаю, никакое соглашение не подписано.

Висенте кивнул, признавая силу этого довода.

— Если хотите, я спущусь к ним и попрошу показать бумагу.

— Никакой бумаги нет, — отрезал Шарп. — И никто не спустится с этой вершины.

Висенте помолчал, потом спросил:

— Это приказ, сеньор?

— Это приказ, — твёрдо ответил Шарп. — Мы остаёмся.

— Тогда мы остаёмся, — согласился Висенте.

Он хлопнул Мачедо по плечу, и они вернулись к своим людям, чтобы рассказать, что случилось.

Харпер присел рядом с Шарпом.

— Вы и впрямь во всём этом уверены?

— Конечно, не уверен, Пат, — раздражённо отозвался Шарп. — Но думаю, он лжёт. Он даже не спросил, скольких мы потеряли! Если бы он был на нашей стороне, то спросил бы, ведь так?

Харпер пожал плечами, не зная, что и сказать.

— Так мы уедем отсюда?

— Они возьмут нас в плен и отошлют в чёртову Францию.

— Или домой?

— Если война закончена, то да, Пат, мы поедем домой. Но если война закончилась, об этом нам скажет кто-нибудь ещё. Португальский офицер, например. Но не Кристофер. И если война закончилась, почему нам дают всего час на капитуляцию? Мы могли бы раздумывать хоть до конца наших жизней, а не один час.

Шарп посмотрел на склон, откуда последние тела убитых утром французов убирались похоронной командой, которая поднялась по тропе под белым флагом и без оружия. Их привёл Дюлон, он же догадался принести две лопаты, чтобы люди Шарпа смогли похоронить своих мёртвых: двух португальцев, погибших от взрыва снаряда на рассвете, и стрелка Доннелли, который ещё с ночного штурма высоты лежал под грудой камней.

Висенте приказал сержанту Мачедо и троим солдатам выкопать две могилы. Вторую лопату Шарп вручил Вильямсону:

— Выройте могилу. На этом ваше наказание закончено.

После стычки в лесу Шарп постоянно давал Вильямсону тяжёлые поручения, пытаясь сломить его дух, но ему казалось, что Вильямсон наказан уже достаточно.

— И оставьте здесь свою винтовку, — добавил он.

Вильямсон схватил лопату, отшвырнул винтовку и, сопровождаемый Доддом и Харрисом, спустился туда, где над сплошным скальным основанием было достаточо почвы, чтобы вырыть в ней глубокую могилу. Харпер и Слеттер принесли труп и скатили его в яму. Харпер прочитал молитву, и Слеттер благочестиво склонил голову. Теперь Вильямсон, голый до пояса, сгребал землю в могилу, а Додд и Харрис наблюдали, как французы уносят последних своих мертвецов.

Харпер тоже посматривал на французов.

— Что будет, если они притащат мортиру? — спросил он.

— Нас крупно поимеют. Но многое может произойти, пока они доставят сюда мортиру.

— Что?

— Я не знаю, — сказал Шарп раздраженно.

Он и впрямь не знал, что делать. Кристофер был очень убедителен, и лишь из упрямства Шарп убеждал себя, что подполковник лжёт. Из упрямства… и ещё потому, что ему запомнилось странное выражение глаз майора Дюлона.

— Может, я неправ, Пат. Может быть. Может быть, мне просто нравится эта ситуация.

Харпер улыбнулся:

— Нравится?

— Мне нравится быть подальше от армии. Капитан Хоган, конечно, порядочный человек, но остальные? Я их едва могу вынести.

— Они болваны, — согласился Харпер. — Про таких матушка говорила — «голова, как пудинг».

— Мне лучше, когда я сам решаю, — сказал Шарп. — А здесь я сам по себе. Поэтому мы остаёмся.

— Думаю, вы правы, — заметил Харпер.

— Вы действительно так считаете? — поразился Шарп.

— Думаю, вам виднее. Моя матушка всегда говорила, что я на голову слабоват.

Шарп рассмеялся:

— Идите чистить винтовку, Пат.

Купер накипятил воды, и кое-кто из стрелков уже промывали ей стволы винтовок. Каждый выстрел оставлял тонкий ствол порохового нагара, который, если его не удалить, со временем приведёт винтовку в негодность. Горячая вода смывала нагар. Некоторые стрелки предпочитали мочиться в ствол. Хэгмэн влил кипяток, потом прочистил ствол шомполом.

— Хотите, почищу вашу, сэр? — спросил он.

— Это может подождать, Дэн, — ответил Шарп.

Сержант Мачедо и его похоронная команда вернулись, а его могильщики задерживались. Он пошёл в северный редут и увидел, что Харрис и Додд утаптывают землю на могиле Доннелли, а Вильямсон стоит, опершись на лопату.

— Вы что, ещё не закончили? — крикнул им Шарп. — Поспешите!

— Заканчиваем, сэр! — отозвался Харрис.

Они с Доддом подобрали с земли мундиры и стали подниматься к вершине. Вильямсон поднял лопату, посмотрел им вслед, а потом внезапно развернулся и бросился вниз, к подножию холма.

— Иисусе! — Харпер подскочил к Шарпу и вскинул винтовку.

Шарп оттолкнул дуло. Не жизнь Вильямсона он пытался спасти, но пока длилось перемирие, единственный выстрел мог дать сигнал открыть ответный огонь из гаубицы, в то время, как Додд и Харрис были на открытом месте.

— Ублюдок! — выплюнул Хэгмэн, наблюдая, как Вильямсон несётся со всех ног, словно ожидая выстрела в спину.

Для Шарпа это было признанием его несостоятельности как офицера. Вильямсон ему не нравился, но дезертирство подчинённого для любого офицера — позор. Офицера не накажут, конечно, а дезертира, если поймают, расстреляют, но для Шарпа это был полный провал в качестве командира.

Харпер был поражён реакцией Шарпа и, не понимая причины его отчаяния, попытался его утешить:

— Нам без этого ублюдка даже лучше, сэр!

Додд и Харрис, ошеломлённые выходкой сослуживца, и кинулись его догонять, но Шарп им не позволил.

— Мне не следовало посылать Вильямсона рыть могилу, — сокрушённо сказал он.

— Да почему же? — пожал плечами Харпер. — Вы не могли предвидеть, что он сбежит.

— Мне не нравится терять своих людей.

— Это не ваша ошибка! — заявил Харпер.

— А чья же тогда? — злясь на себя, рявкнул Шарп.

Вильямсон догнал французскую похоронную команду. Видимо, он присоединится к Кристоферу. Единственным — маленьким! — утешением было то, что он не забрал с собой винтовку. Но всё же Шарп понимал: это была неудача.

— Лучше вам пойти в укрытие, — сказал он Харперу. — Скоро их проклятая пушка заговорит снова.

До окончания заявленного часового перемирия оставалось ещё десять минут, когда гаубица выстрелила вновь. Ни у кого на вершине часов не было, и они не поняли этого. Снаряд ударился о камень ниже северного редута и отрикошетил в небо, где и взорвался в облаке серого дыма, пламени и свистящих осколков. Один раскалённый осколок вонзился в приклад винтовки Додда, остальные загрохотали в камнях. Шарп, все еще переживая из-за дезертирства Вильямсона, следил за главной дорогой в долине. На ней появилось облако пыли, можно было разглядеть всадников, движущихся с северо-запада, со стороны Опорто. Может, это везли мортиру? Если так, то нужно было придумывать план спасения. Возможно, если они будут двигаться быстро, удастся прорваться через кордоны драгунов на запад и подняться в горы, где среди скал всадники не смогут преследовать их, но это будет стоить большой крови. Тогда не попробовать ли сделать это ночью? Но если сейчас по дороге везут мортиру, то её успеют пустить в дело ещё до наступления сумерек. Он вглядывался в далёкую дорогу, проклиная паршивую подзорную трубу Кристофера и убеждая себя, что всё равно невозможно разобрать, мортиру ли везут, или просто скачет кавалерийский отряд — слишком далеко.

— Мистер Шарп, сэр! — это был Дэн Хэгмэн. — Можно я попробую подстрелить ублюдков?

Первым побуждением расстроенного Шарпа было приказать старому бракоьеру не тратить время впустую. Но он почувствовал, что его люди тоже смущены поступком Вильямсона. Многие из них, вероятно, боялись, что он накажет всех за грехи одного, кое-кто, возможно, хотел бы последовать за Вильямсоном, но дезертирство товарища было упрёком им всем. Они были подразделением, друзьями, они гордились друг другом, а один из них сознательно отказался от боевого братства. Хэгмэн хотел восстановить хотя бы часть былой гордости, и Шарп согласился.

— Давайте, Дэн. Но только вы. Только Хэгмэн! — обратился он к другим стрелкам.

Он знал, что все они с увлечением постреляют в артиллерийский расчёт, но расстояние было огромным, почти предельная дистанция выстрела винтовки, и только Хэгмэн мог попытаться попасть в цель. Шарп снова посмотрел на облако пыли, окутавшее всадников, которые свернули на тропу в Вила Реаль де Зедес, но так и не увидел, есть ли с ними какая-нибудь повозка. Он направил подзорную трубу на расчёт гаубицы и увидел, что они заряжают в ствол новый снаряд.

— Спрятаться в укрытии!

Один только Хэгмэн остался на открытом месте. Он засыпал в дуло витовки порох из рожка. Обычно он использовал патрон — порция пороха и пуля, для удобства завёрнутые в вощёную бумагу, — но для выстрела на семьсот ярдов он решил использовать высококачественный порох из рожка. Он засыпал побольше обычной порции, потом отложил винтовку и, порывшись на дне сумки с патронами, среди заварки, разыскал горстку пуль.

Снаряд пролетел далеко от сторожевой башни и взорвался на крутом западном склоне, не причинив никакого вреда, и, хотя грохот взрыва ударил в барабанные перепонки, и осколки зло взвизнули в камнях, Хэгмэн даже головы не пригнул. Он покатал пальцем по ладони каждую пулю, пока не нашёл одну идеальной формы. Тогда он убрал остальные и поднял винтовку снова, отодвинув медную пластинку, прикрывавшую выточенный в ложе пенал на два отделения. В большем лежали инструменты для чистки оружия, а в меньшем — кусочки промасленной тонкой кожи. Он взял один лоскуток, закрыл пенал и обратил внимание на то, с каким вниманием за ним наблюдает Висенте.

— Медленно работаю, сэр, верно?

Хэгмэн обернул пулю в кусочек кожи, чтобы при выстреле пороховые газы не рассеивались, и вся сила взорвавшегося в стволе пороха вытолкнула пулю из ствола. Он втолкнул пулю в ствол и с помощь шомпола попытался уплотнить её. Это была нелёгкая работа, и лицо Хэгмэна исказилось от прилагаемых им усилий. Шарп забрал у него винтовку, упёр конец стального шомпола в камень и медленно нажал на винтовку, пока внутри ствола пуля не вдавилась с характерным скрипом в порох. Тогда он вынул шомпол, вставил его в держатель под стволом и вернул оружие Хэгмэну, который насыпал порох из рожка на полку. Хэгмэн погладил почерневшим от пороха указательным пальцем кремень, опустил предохранитель и улыбнулся Висенте:

— Она — как женщина, сэр. Заботься о ней, и она позаботится о тебе.

— Ага, особенно если позволить мистеру Шарпу поработать шомполом, — с невинным видом заметил Харпер.

Висенте рассмеялся, а Шарп внезапно вспомнил про всадников, вновь схватился за подзорную трубу и навёл её на дорогу к деревне — но опоздал: они уже скрылись за деревьями, над дорогой стояла только взбитая копытами пыль. Он выругался с досады. Впрочем, привезли ли мортиру, он узнает достаточно быстро.

Хэгмэн устроился полусидя, опираясь верхней частью спины о камень, скрестив лодыжки и уперев ствол винтовки между ботинками. Так как длина винтовки составляла почти четыре фута, он неловко изогнулся, чтобы упереть медный торец приклада в плечо. Наконец он устроился, и, хотя поза выглядела неуклюжей, стрелки одобрили то, как твёрдо он держал винтовку.

— Ветер, сэр?

— Слева направо, Дэн, — ответил Шарп. — Очень лёгкий.

— Очень лёгкий, — тихо повторил Дэн и оттянул назад курок.

Послышался тихий скрип пружины, потом щелчок. Хэгмэн прицелился и тщательно совместил цель с прицелом на стволе. Ему пришлось неловко вывернуть шею, чтобы наклониться к стволу. Он вдохнул, чусть выдохнул и задержал воздух. Остальные тоже пеерстали дышать.

Хэгмэн слегка повёл стволом налево и приспустил приклад, чтобы поднять ствол. Это был не только невероятно дальний выстрел, но ещё и под гору, что, как известно, очень трудно. Никто не двигался. Шарп наблюдал за командой гаубицы через подзорную трубу. Артиллерист уже подносил пальник, и Шарп знал, что должен отдать приказ людям укрыться, и тем самым нарушить концентрацию Хэгмэна, но именно в этот момент Хэгмэн спустил курок. Грохот выстрела поднял в воздух птиц, дымок завился овкруг скал, и Шарп увидел, что стрелок крутанулся на месте, выронил пальник и зажал рану в правом бедре. Несколько секунд он ещё пытался удержаться на ногах, но всё же упал.

— Правое бедро, Дэн, — объявил Шарп, зная, что Хэгмэн не может увидеть результаты выстрела сквозь пороховой дым. — Вы ранили его. В укрытие! Все! Немедленно!

Потому что другой артиллерист воспользовался пальником. Они едва успели спрятаться, как снаряд взорвался перед большим валуном. Шарп хлопнул Дэна по спине:

— Невероятно, Дэн!

— Я хотел попасть в грудь, сэр.

— Вы подпортили ему денёк, Дэн, чёрт возьми, — заявил Харпер.

Другие стрелки тоже поздравляли Хэгмэна. Они гордились им, были рады, что старик окончательно встал на ноги и был хорош, как всегда. И выстрел так или иначе компенсировал предательство Вильямсона. Они снова были элитой, стрелками.

— Повторить, сэр? — спросил Хэгмэн.

— Почему бы нет?

Если мортиру привезли, её расчёт будет напуган, обнаружив, что находится в пределах досягаемости смертоносных винтовок.

Хэгмэн снова начал тщательно готовить винтовку к выстрелу, но едва он бернул следующую пулю в кожаную «рубашку», как, к удивлению Шарпа, гаубицу оттащили за деревья. На мгновение Шарп обрадовался, но потом перепугался, что гаубицу убрали, чтобы использовать позицию для мортиры. Он ждал, леденея от страха, но никакой мортиры не появилось. Вообще никто не появился. Даже пехота, располагавшаяся поблизости от гаубицы, скрылась в леске, и весь северный склон был очищен от противника. Драгуны ещё некоторое время патрулировали холм с востока и запада, но через полчаса уехали на север, в сторону деревни.

— Что случилось? — спросил Висенте.

— Бог его знает.

Внезапно Шарп увидел большую колонну французов: пехота, кавалерия, гаубица, — и все они уходили из Вила Реаль де Зедес, вероятно, в Опорто. Он пристально вглядывался, ошеломлённый, не смея верить тому, что он видел.

— Наверное, это какая-то уловка, — пробормотал он, передавая трубу Висенте.

— Может, это и вправду — мир? — предположил Висенте после нескльких минут созерцания отступающих французов. — Может, война действительно закончилась? Почему бы они решили отступить?

— Они уходят, сэр, — заметил Харпер. — И это — единственное, что имеет значение. — он взял трубу у Висенте и увидел только хвост уходящего обоза, телегу, везущую раненых французов. — Иисус, Мария и Иосиф! — возликовал он. — Они и впрямь уходят!

Но почему? Это и есть мир? Или группа всадников, которая привела Шарпа в такую панику, привезла вовсе не мортиру, а приказ отступить? Или это и впрямь уловка? Французы надеются, что он спустится к деревне и даст драгунам шанс атаковать их на равнине? Он, как обычно, не знал, что и подумать.

— Я спускаюсь, — сказал Шарп. — Я, Купер, Перкинс, Кресакр и Симс. — он намеренно назвал двух последних, дружков Вильямсона, которых, наверное, подозревали в намерении последовать за дезертиром; тем самым он хотел показать, что всё ещё доверяет им. — Остальные остаются здесь.

— Я тоже хотел бы пойти, — заявил Висенте и, увидев, что Шарп сбирается отказать, пояснил. — Я хочу посмотреть на деревню, сеньор. Хочу увидеть, что случилось с нашими людьми.

Висенте, как и Шарп, взял пятерых своих солдат. Сержантов Харпера и Мачедо оставили за старших, и патруль начал спуск. Когда они миновали веерообразную подпалину в том месте, где стояла гаубица, Шарп был почти уверен, что вот сейчас из леса ударит залп, но ничего не произошло, и вот они уже сами вошли под сень деревьев. Он и Купер шли осторожно, высматривая засаду среди лавров, берёз и дубов, но всё вокруг дышало безмятежным покоем. Тропа привела их к вилле, которая, с закрытыми от солнца синими ставнями, выглядела целёхонькой. Полосатая кошка тщательно вылизывалась, сидя на нагретых солнцем каменных плитах у ворот конюшни и прервала своё занятие, чтобы с негодованием посмотреть на солдат, а потом продолжила умываться. Шарп попробовал открыть кухонную дверь, но она была заперта. Он подумал было выбить её, но решил пока повременить и обошёл дом, направляясь к крыльцу. Парадный вход тоже был заперт. Он медленно отступил от стен, вглядываясь в окна и ожидая, что сейчас они откроются, и раздастся залп, но большой дом словно спал под лучами дневного солнца.

— Думаю, здесь пусто, — возбуждённо заявил Харрис.

— Вероятно, вы правы, — согласился Шарп и двинулся вниз по дороге.

Гравий захрустел под его ботинками, и он сошёл к обочине, сделав знак остальным поступить так же. День был жарким, но птицы почему-то молчали. И тогда он почувствовал этот запах. Вначале он вспомнил Индию и даже на одну безумную секуду вообразил, что чудом перенёсся в эту таинственную страну, ведь именно там он так часто ощущал этот запах, густой, сильный, сладковатый, от которого тошнило до рвоты. Перкинс, почти столь же юный, как Пендлтон, выглядел так, как будто его выворачивало наизнанку.

— Дышите глубже, — сказал Шарп ему. — Будет легче.

Висенте, тоже смертельо бледный, посмотрел на Шарпа:

— Это…

— Да, — ответил Шарп.

Так пахла смерть.

Вила Реаль де Зедес не был большим селом, не славился он и местными святынями. Паломники не приезжали помолиться в здешней церкви. Святой Жозе почитался в этих местах, но его влияние не распространялось дальше окрестных виноградников. Но при всей своей незначительности это было совсем неплохое место для того, чтобы растить здесь детей. На виноградниках Сэвиджей всегда можно было найти работу, почва обильно плодоносила, и даже рядом с самыми бедными домишками раскинулись огороды. Кое-кто разводил коров, свиней, большинство же — кур, хотя теперь никакого скота и птицы не осталось. Никакой местной власти над селянами не было. Самым влиятельным человеком после англичан с виллы, считался отец Жозе, который также являлся местным учителем. Он иногда гневался, но недобрым его назвать не смог бы никто.

Теперь он был мёртв. Его изуродованное тело лежало в пепле посреди обрушившихся обугленных стропил церкви, окружённое другим обгоревшими трупами. На улице валялась мёртвая собака. Из её пасти натекла лужица крови, теперь высохшая на солнце, а над раной гудело облако мух. Ещё больше мух вилось вокруг таверны, и Шарп, заглянувший внутрь, содрогнулся. Мария, та самая девушка, что так нравилась Харперу, лежала распростёртая на единственном уцелевшем столе. Она была распята лезвиями ножей, воткнутыми в её ладони, и мухи ползали по окровавленному животу и грудям. В таверне были расколоты каждая бутыль, каждый горшок, бочка, изломана вся мебель, кроме того самого стола. Шарп отбросил винтовку и вытащил ножи из ладоней Марии. Её руки, освобождённые от лезвий, соскользнули вниз. Перкинс заглянул в дверь и замер, потрясённый.

— Не стойте, — приказал Шарп. — Найдите одеяло, что-нибудь, чтобы накрыть её.

— Да, сэр.

Шарп вышел на улицу. У Висенте в глазах стояли слёзы. В нескольких домах нашли мёртвых, везде — кровь, но никого живого. Все, кто остался в живых, убежали из деревни, спасаясь от ничем не оправданной жестокости завоевателей.

— Мы должны были остаться здесь, — сказал Висенте зло.

— И умереть вместе с ними?

— Их никто не защитил!

— С ними был Лопес, — напомнил Шарп. — И он не смог оказать сопротивление. Если бы он мог, он тоже не остался бы здесь. И если бы мы остались и сражались, сейчас были бы мертвы и мы, и эти люди.

— Мы должны были остаться, — упорно твердил Висенте.

Шарп отвернулся от него:

— Купер! Симс!

Стрелки вскинули винтовки. Сначала вывстрелил Купер, Шарп сосчитал до десяти, и Симс тоже спустил курок. Это был сигнал Харперу и остальныс спускаться вниз.

— Найдите лопаты, — приказал Шарп Висенте. — Мы похороним их.

На окружённом каменной стеной кладбище в сарайчике нашлись лопаты.

— Копайте не слишком глубоко, но чтобы животные до них не добрались.

— Почему же неглубоко? — в голосе Висенте послышались ноты обиды за погибших сельчан, которых собирались хоронить в оскорбительно мелких могилах.

— Потому что, когда в деревню вернутся их родственники, они перезахоронят своих мёртвых.

Шарп взял под навесом большой кусок мешковины, чтобы перетащить на кладбище обугленные трупы из развалин церкви. Левая рука отца Жозе оторвалась, когда он попытался отделить тело от обугленного креста. Симс увидел это и подошёл, чтобы помочь перетащить почерневший труп на мешковину.

— Я отнесу, сэр, — сказал Симс, хватаясь за край.

— Не советую вам удаляться от меня.

Симс сначала смутился, а потом выпалил:

— Мы не собираемся бежать, сэр, — сказал и испугался резкого ответа командира на своё дерзкое заявление.

Шарп же, глядя на него, видел такого же, как он сам, вора, выпивоху, неудачника, такого же стрелка, и потому улыбнулся:

— Спасибо, Симс. Потом скажете Пату Харперу, чтобы угостил вас своей святой водой.

— Святой водой?

— Бренди, которое у него налито во второй фляжке. Он думает, я про это не знаю.

Позже, когда остальные спустились с холма и помогли похоронить убитых, Шарп вернулся к церкви, где его нашёл Харпер:

— Посты расставлены, сэр.

— Хорошо.

— Симс говорит, что я должен дать ему немного бренди.

— Надеюсь, вы так и сделали.

— Так и сделал, сэр. И мистер Висенте, сэр, хочет произнести молитвы.

— Надеюсь, Бог их услышит.

— Вы тоже пойдёте?

— Нет, Пат.

— Я так и думал, — великан-ирландец пробрался через груду пепла.

Там, где на алтарь обрушилась кровля, стропила ещё тлели, но он разгрёб обугленные обломки и вытащил погнутое закопчённое распятие всего дюйма четыре размером. Харпер положил его на ладонь и перекрестился.

— Мистер Висенте горюет, сэр.

— Я знаю.

— Он считает, что мы должны были защитить деревню, но я сказал ему, сэр, я сказал ему, что убив собаку, кролика не поймаешь.

Шарп не сводил взгляда с поднимающегося над стропилами дымка.

— Возможно, нам следовало остаться.

— Вы говорите прямо, как ирландец, сэр. Мы не знаем, что могло бы случиться. Уверен, что нас всех перебили бы. И если вы увидите, что винтовка Гэтейкера опять не стоит на предохранителе, не наказывайте его слишком сильно. У него там винты совсем разболтались.

Шарп усехнулся в ответ на попытку Харпера отвлечь его.

— Я знаю, что мы поступили правильно, Пат. Только жаль, что лейтенант Висенте этого не видит.

— Он — адвокат, сэр, а они, проклятье, всё видят как-то неправильно. И он ещё молодой. Про таких у нас говорят: «Продаст корову за кувшин молока».

— Мы поступили верно, — настойчиво повторил Шарп. — Но что теперь?

Харпер попытался выправить погнутое распятие.

— Когда я был совсем маленьким, я потерялся, — сказал он. — Мне было тогда семь или восемь. Меньше, чем Перкинсу, во всяком случае. Возле деревни появились английские солдаты, в красных мундирах. Я по сей день не знаю, что они там делали, но я от них убежал. Они не преследовали меня, но я всё равно бежал и бежал, потому что от красных ублюдков ничего хорошего ожидать не приходилось. Я бежал, пока заблудился. Черт знает, где я оказался. И я пошёл вдоль ручья и добрался до хутора, где жила моя тётушка. Она отвела меня домой.

Шарп рассмеялся, и, хотя ничего смешного на самом деле в рассказе Харпера не было, никак не мог остановиться.

— Мэри. Тетушка Мэри, да упокоится её душа, — сказал Харпер и засунул распятие в карман.

— Хорошо бы ваша тётушка Мэри оказалась здесь, Пат. Но мы не потерялись. Мы пойдём на юг. Найдём лодку, переправимся. Дальше пойдём на юг.

— А если армии уже нет в Лиссабоне?

— Прогуляемся до Гибралтара, — ответил Шарп, понимая, что этого никогда не произойдёт.

Если действительно подписан мир, кто-нибудь, у кого на это есть полномочия, отправит их в ближайший порт. Если идёт война, он присоединится к тому, кто воюет. Всё очень просто.

— Мы пойдём ночью, Пат.

— Значит, вы думаете, война ещё не кончилась?

— О, Пат, для нас война не кончилась, — сказал Шарп, глядя на развалины церкви и думая о Кристофере. — Мы, чёрт возьми, очень даже воюем.

Висенте не сводил взгляда со свежих могил. Он кивнул, когда Шарп предложил ночью идти на юг, но не проронил ни слова, пока они не оказались за оградой кладбища, а тогда обронил:

— Я иду в Порто.

— Думаете, подписан мир?

— Нет, — отрезал Висенте, потом безразлично пожал плечами. — Может быть. Не знаю. Но знаю, что там подполковник Кристофер и бригадир Виллар. Я не воевал с ними здесь, но я достану их там.

— Значит, вы решили умереть в Опорто?

— Может быть, — гордо заявил Висенте. — Никто не избежит смерти.

— Никто, — согласился Шарп. — Но если вы решили драться, то это нужно делать с умом.

— Как драться я научусь. А как убивать, мне уже известно.

Это был самоубийственный план, но Шарп не стал спорить. Вместо этого он сказал:

— Я планирую вернуться тем же путём, каким мы пришли сюда. Я легко смогу отыскать его. Когда попаду в Барка д’Авинтас, найду лодку. Должно же найтись хоть что-нибудь, способное плавать.

— Уверен, у вас получится.

— Пойдёмте вместе, — предложил Шарп. — От Барка д’Авинтас недалеко до Опорто.

Висенте согласился, и его люди пристроились в хвост отряда Шарпа, когда он покидал деревню. Шарп был рад этому, потому что ночь выдалась непроглядно тёмной, и, несмотря на то, что он надеялся отыскать дорогу, без Висенте они бы совершенно заплутали. Отряд двигался крайне медленно и в конце концов сделал привал в середине ночи, а потом ускорил темп, когда на востоке небо стало серым, как волчья шкура.

Шарп сомневался насчёт возвращения в Барка д’Авинтас. Это было рискованно, потому что деревня слишком близко к Опорто, но с другой стороны он знал, что там надёжное место для переправы. Наверняка удастся найти обломки домов или сараев, чтобы соорудить из них плот. Висенте в этом с ним был согласен, утверждая, что на остальном протяжении русло Дору представляет собой скалистое ущелье, где трудно отыскать спуск к реке или переправу. Конечно, была вероятность, что французы будут охранять Барка д’Авинтас, но Шарп считал, что они удовольствуются тем, что сожгли все лодки в деревне.

Рассвет застал их среди поросших лесом холмов. Они остановились у ручья и позавтракали чёрствым хлебом и копчёным мясом, настолько жёстким, что солдаты шутя предлагали наделать из него подмёток на свои ботинки. Кое-кто ворчал, потому что Шарп запретил разводить костёр и кипятить чай. Шарп поднялся, грызя сухарь, на вершину холма и осмотрел окрестности через маленькую подзорную трубу. Вокруг не было ни души. Вниз по ручью в долине стоял пустой дом; в одной миле к югу поднималась колокольня — и никого.

Висенте присоединился к нему.

— Думаете, здесь могут быть французы?

— Я всегда это предполагаю, — ответил Шарп.

— А британцы, как вы думаете, действительно отправились домой?

— Нет.

— Почему?

— Если бы мы хотели домой, мы сделали бы это ещё после отступления сэра Джона Мура.

Висенте посмотрел на юг.

— Я понимаю, что мы не смогли бы защитить деревню.

— Я тоже хотел бы помочь им.

— Но там были мои соотечественники.

— Я понимаю, — сказал Шарп.

Он попытался представить французов в долинах Йоркшира или на лондонских улицах: горящие дома, разгромленные пивные, кричащих женщин, но так и не смог ощутить холодок ужаса, испытанного им в Вила Реаль де Зедес. Почему-то не получалось. Харпер, наверное, смог бы, потому что пережил подобное дома, но Шарп не смог.

— Зачем они это делают? — в голосе Висенте слышалось испытываемое им страдание.

Шарп сложил подзорную трубу и неловко шаркнул ногами. На следующий день после того, как удалось отбить у французов форт, он высушил мокрые ботинки перед огнем, но поставил их по неосторожности слишком близко. Подошва начала отходить, и из правого ботинка теперь торчал палец.

— На войне нет никаких правил, — ответил он.

— Правила есть, — упёрся Висенте.

Шарп возразил:

— Большинство солдат нельзя назвать святыми. Они — пьяницы, воры, мошенники, неудачники; они вступают в армию, потому что иначе попались бы в лапы мерзавцев-судей. Им выдают оружие и приказывают убивать. Дома за это бы повесили, а в армии хвалят тех, кто хорошо умеет убивать, и, если вы не держите их крепко в руках, им начинает казаться, что можно убивать, кого угодно. Мои парни, — он указал на стрелков, отдыхавших под пробковым дубом, — хорошо знают, чёрт их возьми, что будут наказаны, если переступят черту. Но если я спущу их с поводка? Они разорвут в клочья Португалию, потом натворят дел в Испании и не остановятся, пока их не пристрелят. — Шарп понимал, что сейчас его немного занесло, и потому смутился. — Поймите, мне они нравятся. Они неплохие ребята, просто неудачники, и они, дьявольщина, прекрасные солдаты. Но у лягушатников-то нет выбора. У них всё решает воинская повинность. Какой-нибудь несчастный ублюдок сегодня работает пекарем или каретником, а завтра он уже в форме и за половину континента от дома. Они в бешенстве из-за это, а у французов солдат не порют, поэтому нет никакой возможности держать их под контролем.

— А вы порете солдат?

— Я — нет, — он хотел было сказать Висенте, что его самого пороли под палящим солнцем на плацу, давно, ещё в Индии, но потом решил, что это будет смахивать на хвастовство. — Я всего лишь отвожу их за угол и бью. Это гораздо быстрее.

Висенте усмехнулся:

— Я так не могу.

— Можете вместо этого вынести им приговор, — заявил Шарп. — Я бы скорее врезал, чем запутывать дело, но вы адвокат…

Он подумал, что, если бы побил Вильямсона, то, может быть, сумел бы удержать его под контролем. А может, и нет.

— Далеко до реки? — спросил он, меняя тему разговора.

— Часа три, не больше.

— Вместо того, чтобы здесь себе задницы драть, можно было бы идти дальше.

— А французы? — немного нервно спросил Висенте.

— Их нет ни здесь, ни там, на юге. Ни дыма, ни птиц, кружащих над деревьями, словно кошка их спугнула. И французские драгуны воняют за милю. У их лошадей под сёдлами язвы гниют.

Они пошли дальше. На траве ещё лежала роса. Опустевшая деревня, через которую они прошли, выглядела целёхонькой. Видно, селяне заметили их и попрятались. Конечно, люди там были: на лавровых кустах сохло бельё, — но, хотя сержант Мачедо громко выкрикнул, что они пришли с дружественными намерениями, никто так и не вышел. Среди белья выделялась мужская рубашка отличного качества с костяными пуговицами, и Шарп заметил, что Кресакр приостановился, пропуская остальных вперёд.

— За воровство вешают, — напомнил Шарп. — И здесь для этого есть несколько подходящих деревьев.

Кресакр притворился, что не слышал, но прибавил шаг.

Достигнув Дору, они остановились. До Барка д’Aвинтас нужно было ещё немного пройти на запад, но люди устали, и они сделали привал в лесу на высоком обрыве. Лодок на реке не было видно. Далеко на юге поднимался столб дыма, на западе небо тоже заволокло дымкой из очагов Опорто. Висенте сказал, что до переправы чуть больше часа, но Шарп решил остаться здесь до следующего утра. Человек шесть стёрли ноги, раненый в бедро Гетейкер мучился от боли. Один из солдат Висенте шел босиком, и Шарп подумывал, не снять ли и ему свои развалившиеся ботинки. Была и ещё одна причина подождать.

— Если в деревне французы, лучше подкрасться на рассвете. А если их нет, целый день уйдёт на то, чтобы построить плот.

— А что делать нам? — спросил Висенте.

— Вы всё ещё хотите идти в Опорто?

— Там — место расположения моего полка. Люди волнуются. У некоторых там семьи.

— Проводите нас до Барка д’Aвинтас, — предложил Шарп. — А потом идите домой, но не спеша и осторожно. Думаю, всё будет хорошо.

Он так не думал, но сейчас и сам не знал, что будет верно, а что — нет.

Они отдыхали. Часовые расположились на краю леса, остальные спали. Когда после полудня всех разморило от жары, Шарпу показалось, что он услышал отдалённые раскаты грома, но на небе не было ни облачка. Возможно, это грохот артиллерийской канонады? Харпер спал, похрапывая, и Шарп уж решил, что принял за гром богатырский храп ирландца, но тут снова услышал слабый звук… хотя, наверное, ему и впрямь показалось. Он пихнул в бок Харпера.

— Что случилось?

— Я пытаюсь расслышать, — сказал Шарп.

— А я пытаюсь уснуть.

— Да слушайте же!

Но стояла тишина, только под обрывом слышался плеск воды, да листья шелестели под дующим с востока ветром.

Шарп раздумывал, не пойти ли на разведку в Барка д’Aвинтас, но решил этого не делать: не хотелось разделять и без того маленький отряд. Впрочем, какие бы опасности не подстерегали их в деревне, они могли подождать до утра. Уже в сумерках ему вновь послышался гром, но порыв ветра унёс слабый отзвук.

На рассвете было тихо, и под туманной дымкой река блестела, как полированная сталь. Луис, который вступил в отряд Висенте, оказался хорошим сапожником и починил самые ветхие ботинки. Он сам предложил побрить Шарпа, но тот в ответ покачал головой:

— Побреюсь, когда переправимся через реку.

— Надеюсь, вы не решили отпускать бороду, — заметил Висенте.

Они медленно шли по тропе, петлявшей вдоль обрывистого берега. Тропа была неровной, заросшей и изрытой колёсами телег, но ничего подозрительного вокруг не было. Тропа превратилась в ровную дорогу вдоль виноградников, а впереди показались белые стены домов, ярко освещённые восходящим солнцем.

Французов в Барка д’Aвинтас не было. Десятка два людей при виде одетых в форму оборванцев, показавшихся на мостике через ручей, попрятались в разорённых домах, но Висенте успокоил их. Деревенские рассказали, что лодок в деревне нет, все сожгли французы. Французы здесь появлялись редко. Иногда конный драгунский патруль, грохоча копытами, влетал в деревню, проверял переправу, отнимал провизию, а потом уезжал обратно. Местные поделились и другими новостями, хотя знали они мало. Одна женщина, которая торговала яйцами, оливковым маслом и копчёной рыбой на рынке в Опорто, рассказала, что французы контролируют северный берег от Опорто до моря, но Шарп большого значения её словам не придал. Её муж, сутулый великан с узловатыми, как древесные корни, руками, нехотя позволил соорудить плот из кое-каких обломков нехитрой деревенской мебели.

Шарп поставил часовых на западной околице, там, где был ранен Хэгмэн. Он забрался на дерево и был поражён, что оттуда видны у самого горизонта очертания зданий в Опорто. Среди них выделялось то самое большое белое здание под черепичной крышей, которое запомнилось ему ещё с того раза, как они впервые встретились с Висенте, и Шарп был потрясён, что оно расположено так близко, не более, чем в трёх милях. Разумеется, там, на холме, у французов должен быть свой пост. И, конечно, у них была подзорная труба, чтобы следить за дорогами, ведущими в город. Но ему нужно было пересечь реку в этом месте, и поэтому он спустился на землю и отряхивал от древесного мусора свой мундир, когда за его спиной послышалось невнятное мычание. Шарп в удивлении обернулся и увидел парня в изорванной одежде со всклоченными грязными рыжими волосами, ярко-синими глазами и безвольным слюнявым ртом. Он снова замычал, а потом разразился кудахчущим смехом, и Шарп догадался, что это безобидный деревенский дурачок. Шарп знал одного такого в Йоркшире. Его звали Ронни. Родители приковывали его цепью к пеньку на лугу, и он пугал коров, разговаривал сам с собой и рычал на девушек. Но этот назойливо хватал Шарпа за рукав и тянул к реке.

— Нашли себе дружка, сэр? — развеселился Танг.

— От таких — одни неприятности, сэр, — заметил Перкинс.

— Он ничего плохого не хочет, — заспорил Танг. — Он хочет, чтобы вы поплавали, сэр.

Шарпу удалось высвободиться из цепких пальцев дурачка.

— Как тебя зовут? — спросил он, но сообразил, что глупо по-английски разговаривать с душевнобольным португальцем.

Однако дурачок настолько обрадовался, что с ним заговорили, что заухмылялся, забормотал что-то невнятно и запрыгал. Он снова ухватил Шарпа за руку.

— Я буду звать тебя Ронни, — сказал Шарп. — Что ты хочешь?

Стрелки засмеялись, но Шарп всё равно собирался идти на берег, чтобы прикинуть, какой путь предстоит ему проделать на плоту, поэтому он позволил увлечь себя вперёд. Ронни всю дорогу кудахтал что-то бессмысленное. На берегу он потащил Шарпа направо, и, когда тот попытался выпутаться из его удивительно сильной хватки, покачал головой и повёл дальше, через тополя, густые заросли кустарника. Наконец он отпустил Шарпа и хлопнул в ладоши.

— Ты не такой уж дурак, верно? — покрутил головой Шарп. — На самом деле, ты, Ронни, чёрт возьми, просто гений.

Кода Шарп в первый раз попал в Барка д’Aвинтас, он видел сожжённый и затопленный паром, но их, оказывается, было два! Это низкое, широкое тяжёлое судно могло перевезти небольшое стадо овец или даже телегу с лошадьми. Сейчас оно был притоплено камнями в ручье, который разлился под деревьями, образовав небольшое болотце. Селяне, видимо, решили спрятать свою главную ценность до мирных времён, и потому промолчали о ней. Французы же не подозревали о существовании второго парома.

— Ты, чёрт возьми, гений, — повторил Шарп и отдал Ронни последний кусок хлеба — единственное, чем он мог наградить парня.

Но у него теперь была лодка.

А потом он снова услышал гром. На сей раз он прогремел близко, и сразу стало ясно, что и не гром это вовсе, что Кристофер лгал, и никакого мира в Португалии подписано не было.

Потому что это была артиллерийская канонада.

Глава 8

Звуки пушечных выстрелов разносились с запада вдоль обрывающейся в воду крутыми берегами долины реки, так что неясно, шёл бой к северу или югу от Дору. Шарп даже не был точно уверен, что это отголоски сражения. Возможно, французы установили батареи для защиты города от нападения с моря и обстреливали находящиеся в прибрежных водах корабли. Возможно, они просто проводили учения. Но одно было бесспорно: он никогда не узнает, почему идёт стрельба, если не подберётся поближе. Он бегом вернулся в деревню. Ронни поспевал за ним, загребая пыль ногами, и что-то невнятно выкрикивал. Найдя Висенте, Шарп сообщил:

— Паром здесь есть. Этот парень показал, где он спрятан.

— Вы слышали выстрелы? — растерянно спросил Висенте.

— Посмотрим, что это значит. Подойдём поближе к городу, — сказал Шарп. — Но нужно попросить местных жителей поднять паром. Он может нам понадобиться.

— Пойдут все?

— Все. Но я хочу, чтобы паром был готов к полудню.

Мать Ронни, приземистая скрюченная женщина в чёрном, оттащила сына от Шарпа, ругая его пронзительным голосом. Шарп объяснил ей, что Ронни — герой и отдал последний кусок сыра из ранца Харпера, а потом повёл свою разношёрстную группу вдоль берега на запад.

То, что они увидели, было странно. Сады, оливковые рощи, крытые скотные дворы и виноградники вдоль северного берега Дору были превращены в укреплённый рубеж. Кое-где у подножия холма, на вершине которого стояло большое здание под черепичной крышей, расположились орудия. Они то стреляли залпом, словно в бою, то замолкали. Иногда по несколько минут не слышалось ни одного выстрела, или стреляло лишь одно орудие, и гулкий звук отзывался эхом от холмов южного берега, возвращался к северному и раскатывался по речной долине.

— Может, стоит пойти в семинарию, — Висенте указал на большое белое здание.

— Там французы, — отозвался Шарп.

Он укрылся за оградой и говорил очень тихо. Было весьма странно, что нигде не видно французских часовых, но, вероятно, французы разместили солдат в этом большом здании, которое, как замок, доминировало над рекой к востоку от города.

— Что, вы говорите, это за здание?

— Семинария.

— Что?

— Школа для священников. Я когда-то хотел стать священником.

— О Господи! — воскликнул Шарп. — Вы хотели быть священником?!

— Подумывал об этом, — ощетинился Висенте. — Вам не нравятся священники?

— Не очень-то.

— Тогда я рад, что стал адвокатом, — усмехнулся португальский лейтенант.

— Вы, Джордж, не адвокат, — сказал Шарп. — Вы, чёрт возьми, солдат, как и все мы. И это — комплимент.

Последние из его людей пересекли лужок и присели рядом с ним за оградой. Если французы и впрямь засели в семинарии, то они или крепко спят, или, что более вероятно, принимают их синие и зелёные мундиры за свою форму. Португальские синие мундиры темнее французских, так же, как зелёные куртки стрелков темнее формы драгунов, но на расстоянии цвета путаются. Или там и нет никого? Шарп достал маленькую подзорную трубу и долго рассматривал белый дом. Семинария была просто огромна: четыре высоких этажа, и только вдоль южной стороны он насчитал, по крайней мере, девяносто окон, но ни в одном из них, ни на плоской крыше, покрытой красной черепицей, Шарп не заметил движения.

— Мы пойдём туда? — спросил Висенте.

— Возможно, — осторожно ответил Шарп.

Идея выглядела соблазнительно, потому что из здания открывался замечательный вид на город, но он не был уверен, что французов в семинарии нет.

— Вначале мы прогуляемся вдоль берега, — принял он решение.

Шарп пошёл со своими стрелками. Их зелёные куртки лучше маскировались в листве, давая небольшое преимущество, если бы впереди встретился французский пикет. Но они опять никого не встретили. Кроме того, Шарп не заметил никакой активности на южном берегу, хотя орудия стреляли, и весь затенённый склон холма, на котором возвышалась семинария, заволокло грязно-белым облаком порохового дыма, сползавшего в речную долину.

Теперь на пути попадалось больше домов, в основном — хижин, примостившихся на берегу, а их сады представляли собой запутанный лабиринт виноградников и оливковых деревьев, в которых укрывались стрелки, продлжая путь на запад. Над ними справа нависала громада здания семинарии. Бросая взгляд на неё, Шарп холодел от страха, представляя себе орду французов, скрытую за отблёскивающими на солнце стёклами закрытых окон, но ни разу не заметил там никакого движения.

Завернув за угол, Шарп вдруг увидел французского солдата. Между навесом, под которым стояла недостроенная лодка, и берегом реки, на мощёном дворе, он, присев на корточки, совершенно забывшись, играл со щенком. Шарп торопливо приказал своим людям остановиться. Враг оказался пехотинцем. Он был в семи или восьми шагах от Шарпа, спиной к нему, его кивер и мушкет лежали на булыжниках. Щенок, понарошку рыча, трепал его правую руку. Но если есть один француз, значит, их должно быть больше. Должно быть! Возможно, это французский патруль? Шарп осматривал двор, окружённый живой изгородью из тополей и густых кустов, но никакого движения возле покосившихся навесов лодочной мастерской заметно не было.

Тут француз либо услышал шарканье ботинка, либо ощутил на себе враждебный взгляд, потому что вскочил, повернулся, потом сообразил, что его мушкет лежит на земле, наклонился, чтобы схватить его, — и замер, увидев ствол винтовки Шарпа, нацеленный ему в лицо. Шарп покачал головой и указал стволом винтовки, что француз должен встать прямо. Тот повиновался. Он оказался мальчишкой, не старше Пендлтона или Перкинса, с круглым бесхитростным лицом. Он выглядел перепуганным и невольно отшатнулся, когда Шарп быстро шагнул к нему, а когда схватил за шиворот и потащил за угол, захныкал. Шарп прижал его к стене, снял с пояса штык и выбросил в реку.

— Свяжите его, — приказал он Тангу.

— Давайте просто перережем ему горло, — предложил Танг.

— Свяжите его, заткните рот, и сделайте это на совесть, — настоял Шарп и подозвал Висенте. — Я видел только одного.

— Их должно быть больше, — уверенно заявил Висенте.

— Бог знает, где они прячутся.

Шарп снова заглянул за угол. На опустевшем дворе щенок трепал мушкет француза, вцнпившись зубами в наплечный ремень.

— Никого не видно, — прошептал Шарп Харперу.

— Он не мог быть совсем один.

И всё же во дворике никто не появлялся.

— Я хочу пошарить в тех деревьях, — прошептал Шарп, показывая на тополя за навесом.

— Давайте, сэр, — согласился Харпер, и они вдвоём перебежали открытое пространство до деревьев.

Ни один мушкет не выстрелил, никто не закричал, предупреждая об опасности, только щенок, воображая, что это новая интересная игра, поскакал за ними.

— Давай, возвращайся к мамке! — сказал ему Харпер, но щенок затявкал в ответ.

— Господи! — Шарпа потряс совсем не этот шум, а то, что он увидел.

Предполагалось, что французы стремятся разрушить все лодки по северному берегу Дору, но перед ним, пришвартованные в заводи, стояли три огромные винные баржи. Целых три! Шарп подумал, что их могли продырявить, и, пока Харпер зажимал назойливому щенку пасть, пробрался по липкой грязи и взобрался на ближайшую баржу. С северного берега баржи надёжно укрывали заросли деревьев и кустов, и, возможно, именно поэтому французы их не обнаружили. Что было ещё лучше, баржа, на которой находился Шарп, оказалась неповреждённой. В её трюме было много воды, но, когда он попробовал её на вкус, вода оказалась не солёной, которую в Дору два раза в день заносит приливом, а пресной, дождевой. Шарп, расплёскивая воду, пошарил в трюме, но не нашёл прорубленных топором пробоин. Затем он с трудом пробрался на боковую палубу, где истёртой верёвкой были привязаны сложенные вместе шесть длинных тяжёлых весел. На корме, закреплённая вверх дном ниже уровня палубы, нашлась даже маленькая лодка, потрескавшаяся и облезлая, но с вёслами.

— Сэр! — громким шёпотом привлёк его внимание Харпер.

Он укзывал на противоположный, южный берег, и Шарп, взглянув в том направлении, увидел красномундирника. Одинокий всадник в треуголке, скорее всего, британский офицер, смотрел прямо на него. Шарп помахал ему, но ответа не дождался. Очевидно, соотечественник не признал зелёную куртку стрелка.

— Соберите всех, немедленно, — приказал Шарп Харперу, затем снова посмотрел на всадника.

Он сомневался, не был ли это подполковник Кристофер, но этот офицер был коренастее, и у его лошади хвост был подрезан, в то время, как Кристофер, подражая французам, хвост у своей лошади не подрезал. Офицер оглянулся, будто бы говорил с кем-то, хотя Шарп на противоположном берегу никого больше не видел, потом снова посмотрел на Шарпа и принялся энергично жестикулировать, явно приказывая ему немедленно явиться на доклад.

Шарп колебался. Было очевидно, что офицер на противоположном берегу старше его по званию, и, как только он пересечёт реку, то сразу окажется в тисках железной армейской дисциплины. А он хотел свободы действий. Если послать кого-нибудь из своих людей, результат получится тот же. Тогда Шарп подумал о Луисе и, подозвав его, помог подняться на борт баржи.

— Вы сможете управлять маленькой лодкой? — спросил он.

Луис на мгновение заколебался, но потом ответил твёрдо:

— Смогу.

— Тогда сплавайте черех реку и узнайте, что хочет тот британский офицер. Скажите ему, что я должен разведать обстановку в семинарии. Ещё скажите, что, кроме этих барж, есть ещё паром в Барка д’Aвинтас.

Шарп предположил, что британская армия, продвигаясь на север, была остановлена рекой. Орудия французов и англичан ведут артиллерийскую дуэль через Дору, но без плавсредств британцы не могут наладить переправу. И где, чёрт его возьми, находится флот?

Харпер, Мачедо и Луис вручную спустили ялик с борта и протащили по липкой грязи, пока не достигли такой глубины, что он закачался на воде. Луис взялся за вёсла, уселся поудобнее и умело отчалил. Он посмотрел через плечо на южный берег, прикидывая курс, и начал энергично грести. Шарп увидел, что к офицеру присоединился второй всадник, тоже в красном мундире и чёрной треуголке. Мышеловка захлопывалась, чтобы снова поймать его. Он спрыгнул с баржи и прошлёпал по грязи к берегу.

— Вы остаетесь здесь, — приказал Шарп Висенте. — А я обыщу холм.

Сначала Висенте, казалось, был готов заспорить, но потом согласился, и Шарп приказал стрелкам следовать за ним. Перед тем, как реку скрыли деревья, Шарп оглянулся. Луис уже почти доплыл до противоположного берега. Шарп пробрался через заросли лавра и увидел дорогу, по которой они бежали из Опорто, а слева — дома, где люди Висенте укрывались, пытаясь спасти свои шкуры. Французов не было. Он снова кинул взгляд на здание семинарии, но там не было заметно признаков активности. «К чёрту это, надо пойти и посмотреть!» — подумал Шарп.

На случай, если начнётся стрельба, он приказал подняться на холм, где можно было организовать защищённую позицию в редко стоящих посреди пастбища деревьях и у ветхого навеса. Хотя, если предположить, что в большом доме засели французы, местечко всё равно гиблое. Шарп понимал, что должен проявлять больше осторожности, но никто не пытался стрелять в него из окон, никто не бросал ему вызов, и он ускорил темп продвижения настолько, что на крутом подъёме ноги свело от боли.

Вот так, быстро и без потерь, они добрались до семинарии. Окна первого этажа были забраны решётками, внутрь вели семь дверей под арочными проёмами. Шарп попытался открыть ближайшую к нему дверь пинком и здорово ушиб ногу, потому что она оказалась заперта. Присев у стены, он решил подождать отставших. Отсюда была видна долина до самого Опорто. Французские пушки с холмов стреляли в скрытую холмом цель на южном берегу. Там, насколько помнил Шарп, стоял большой женский монастырь, где в день захвата города лягушатниками располагалась португальская батарея, ведущая дуэль с французами через реку.

— Все здесь, — доложил Харпер.

Шарп пошёл на запад вдоль сложенной из массивных каменных блоков стены здания. Он предпочёл бы другой путь, но понимал, что главный вход в семинарию должен быть со стороны города. Он пробовал открыть каждую из дверей, но все они были заперты. Какого чёрта здесь нет французов? Их не видно было даже на окраинах города, до которого теперь оставалось не больше полумили. Наконец стена повернула направо, и он увидел лестницу, поднимающуюся к резной парадной двери. Часовых у входа не было, но зато теперь Шарп, наконец, увидел французов. На дороге, петляющей в долине к северу от семинарии, двигался обоз фургонов, запряжённых волами, и их сопровождали драгуны. Шарп в маленькую подзорную трубу Кристофера рассмотрел, что это везут раненых. Сульт отсылал инвалидов во Францию? Или госпитали переполнились, и легкораненых переводят в тыл? Очевидно, лягушатники вовсе не готовились к походу на Лиссабон. Может быть, в Португалию всё-таки прибыл сэр Артур Уэлсли, и британская армия перешла к активным действиям?

Парадный вход в здание осенял каменный крест, расколотый мушкетными пулями. Шарп повернул большую ручку из кованого железа, и, к его удивлению, окованная гвоздями дверь оказалась незапертой. Он распахнул дверь стволом винтовки и увидел пустую прихожую с плиточным полом и стенами, выкрашенными в болезненно-зелёный цвет. Висевший на стене портрет измождённого святого был продырявлен пулями. Грубо намалёванная рядом картинка, изображавшая французского солдата с женщиной, доказывала, что французы в семинарии побывали, хотя теперь их видно не было. В полной тишине стук подошв ботинок, усиленный эхом, звучал особенно громко.

— Иисус, Мария и Иосиф! — воскликнул Харпер, осмотрев показавшийся внизу тёмный коридор, и перекрестился. — Такой огромный домина! Сколько же проклятых попов нужно этой стране?

— Зависит, от того, сколько здесь грешников. — отозвался Шарп. — Надо обыскать это место.

Он оставил шестерых стрелков внизу для охраны и спустился вниз, чтобы открыть одну из дверей, выходящих к реке. Это должно было стать путём отступления на случай, если французы всё же заявятся. Как только он обеспечил безопасность, стрелки обыскали спальни, ванные, кухни, столовую и классы огромного здания. В каждой комнате валялись обломки мебели, в библиотеке тысячи изорванных книг были рассыпаны по полу, но ни мёртвых, ни живых не нашлось. В разгромленной часовне алтарь раскололи в щепки, а хоры превратили в уборную.

— Ублюдки. — тихо пробормотал Харпер.

Гэтейкер, на чьей винтовке предохранитель, действительно, висел на одном винте, с видом знатока рассматривал намалёванную на побеленной стене, как раз там, где над алтарём висел триптих, изображающий сцены Рождества Богородицы, картинку, на которой трое французских драгун в весьма забавных позах совокуплялись с двумя женщинами.

— Неплохо, — заявил он уважительно, словно ценитель на летней выставке Королевской Академии художеств.

— Мне нравятся женщины попышнее, — отозвался Слеттер.

— Идём дальше! — рявкнул Шарп.

Самой важной задачей сейчас было найти винный погреб, а Шарп не сомневался, что погреб здесь есть. Но когда погреб, наконец, нашёлся, лейтенант с облегчением увидел, что французы добрались до него раньше и не оставили ничего, кроме пустых бочонков и битых бутылок.

— Настоящие ублюдки! — с чувством обронил Харпер.

Впрочем, если бы этого не сделали французы, Шарп перебил бы здесь всё сам, чтобы не дать своим людям упиться до бесчувствия. И это заставило его осознать то, что он уже принял решение оставаться в этом здании, пока будет возможность. Французы, несомненно, не собирались покидать Опорто, но кто бы ни владел городом, семинария господствовала над восточными окраинами.

Семинария оказалась не такой уж и большой, как казалось со стороны. Её длинный южный фасад с бесчисленными окнами выходил к реке, но в сторону Опорто смотрело меньше дюжины окон. На противоположной стороне было пристроено выступающее на север крыло. В угловом пространстве между двумя крыльями здания рос яблоневый сад, в котором несколько деревьев срубили на дрова. Две другие стороны сада защищала высокая каменная стена. Попасть на территорию семинарии можно было через кованые железные ворота, выходящие в сторону Опорто. Под навесом, в груде плетёных ловушек для птиц, от которых защищали плодовые кустарники, Шарп разыскал старую кирку и вручил её Куперу.

— Начинайте рыть лаз, — сказал он, указывая на длинную стену. — Патрик! Найдите еще инструменты. Выделите шестерых людей, чтобы помочь Купу, а остальных пошлите на крышу. Но они не должны обнаруживать себя. Понимаете? Они должны действовать скрытно.

Сам Шарп направился в большую комнату, служившую, как он решил, кабинетом директора семинарии, разграбленную, как и всё вокруг. Искромсанные, с оторванными корешками книги толстым слоем устилали пол, стол перевёрнут, изрезанная, наполовину сгоревшая картина, изображавшая какого-то святого, лежала в очаге. Единственным целым предметом было угольно-чёрное распятие, висевшее высоко над каминной доской.

Шарп посмотрел в маленькую подзорную трубу через открытое окно, расположенное над парадной дверью семинарии, на город, лежащий так дразнящее близко. Нарушая свои собственные инструкции действовать скрытно, он перегнулся через подоконник и вытянул шею в надежде рассмотреть, что происходит на южном берегу. Ничего важного видно не было. И вдруг сзади раздался голос:

— Вы, должно быть, лейтенант Шарп. Меня зовут Уотерс, подполковник Уотерс. Вы молодец, Шарп, молодец, чёрт вас побери!

Шарп резко повернулся и увидел офицера в красном мундире, шагающего к нему через груды беспорядочно разбросанных книг и бумаг.

— Я Шарп, сэр, — признал осторожно он.

— Проклятые лягушатники спят, — заявил Уотерс.

Он был коренастый, кривоногий, что выдавало в нём опытного кавалериста, с обветренным лицом. Шарп решил, что ему слегка за сорок, но обильная седина старила его.

— У них здесь должно было расположиться не меньше половины батальона, верно? И ещё несколько артиллерийских батарей. Наши враги слишком беспечны, они, чёрт их дери, дрыхнут.

— Это вас я видел на южном берегу? — спросил Шарп.

— Совершенно верно. Я встретился с вашим португальским другом. Он толковый парень! Он привёз меня сюда, и сейчас мы пытаемся спустить на воду проклятые баржи. — Уотерс ухмыльнулся. — Это поворотный момент, мой родной. Если мы сможем заставить проклятые корыта плавать, мы переправим ударную Бычьешкурников, затем — остальную часть 1-ой бригады. Интересно, когда маршал Сульт сообразит, что мы влезли к нему с чёрного хода, а? Здесь есть какой-нибудь ликёр?

— Ни капли, сэр.

— Молодец! — заявил Уотерс, видимо, посчитав, что Шарп сам уничтожил источник искушения перед приходом красномундирников.

Он подошёл к окну, вытащил из кожаной сумки, висящей на плече, большую подзорную трубу и уставился на Опорто.

— Так что случилось, сэр? — спросил Шарп.

— Что случилось? Мы выгоняем из Португалии лягушатников! Оп-оп, кар-кар — и, чёрт подери, мы успешно избавляемся от ублюдочного отродья! Вы только посмотрите на это! — он жестом показал на город. — Они даже не предполагают, что мы уже в городе! Ваш португальский друг сказал, что вы были в окружении. Это верно?

— С конца марта.

— Это чудо, — объявил Уотерс. — Вы неподражаемы!

Полковник взгромоздился на подоконник и пояснил ошеломлённому Шарпу, что в Португалию и впрямь приехал сэр Артур Уэлсли:

— Он приехал меньше трёх недель назад и взялся за армию всерьёз, ей-Богу! Крэддок был неплох, но хватка у него не та. Мы выступили в поход, Шарп. Левой-правой, левой-правой, и пусть тот, кто отстанет, отправляется к дьяволу. Британская армия уже здесь. — он указал на виднеющийся за женским монастырём высокий холм на южном берегу. — Проклятые лягушатники, похоже, думают, что мы придём с моря. Их люди либо в городе, либо охраняют побережье.

Шарпу стало стыдно, что он не поверил торговке из Барка д’Aвинтас, которая говорила то же самое.

— Сэр Артур хочет пересечь реку, — продолжал Уотерс. — Ваши приятели дали нам три баржи, и вы говорите, что есть ещё и паром?

— В трёх милях вверх по реке, сэр.

— Вы неплохо поработали этим утром, Шарп, — дружелюбно усмехнулся Уотерс. — С нашего берега мы о подобной удаче могли лишь молиться.

— Французы не заподозрят, что мы уже здесь?

— Не должны. Наверное, лучше моему красному мундиру убраться от окна, а? — подполковник засмеялся и отошёл вглубь комнаты. — Молюсь, чтобы лягушатники заснули сладким сном, потому что, если они очнутся, то дневная переправа обещает стать горяченьким дельцем, разве не так? Сколько каждая из тех трёх барж сможет перевезти за раз? Человек тридцать? И один Господь знает, сколько времени уйдёт на один рейс. Мы суём свои головы в пасть тигра, Шарп.

Шарп не стал говорить, что он уже несколько недель живёт, засунув голову в пасть тигра. Вместо этого он смотрел на долину, разделявшую город и семинарию, пытаясь вообразить, как будут действовать французы, когда они всё же нападут. Скорее всего, они пойдут напрямую, поднимаясь по склону холма, на который выходило северное крыло здания. Склон был совершенно лишён укрытий, за исключением единственного деревца с бледными листьями, росшего прямо посередине подъёма. Нападающие попытаются добраться до ворот сада или до парадной двери. Это значит, что им придётся пересечь широкую подъездную площадку, на которой разворачивались кареты посетителей семинарии, и здесь атака может быть остановлена мушкетным и винтовочным огнём из окон и с плоской черепичной крыши.

— Гиблое место! — подполковник Уотерс, видимо, думал о том же.

— Не хотел бы я штурмовать этот склон, — согласился Шарп.

— Думаю, на том берегу поставят артиллерию, чтобы ещё немного осложнить им дело, — бодрым тоном предположил Уотерс.

Шарп надеялся на это. Он не понимал, почему нет британской артиллерии на той самой террасе женского монастыря за рекой, где в марте располагались португальские батареи. Это была крайне удачная позиция, но сэр Артур Уэлсли, видимо, расположил пушки среди портовых кварталов, которых было из семинарии не видно.

— Сколько времени? — спросил Уотерс и тут же сам ответил на свой вопрос, вытащив большие часы в форме репы. — Почти одиннадцать!

— Вы прибыли с подчинёнными, сэр? — спросил Шарп, потому что на красном мундире Уотерса кроме потускневшего золотого шитья не было знаков принадлежности к какому-либо полку.

— Я — один из офицеров разведки сэра Артура Уэлсли, — пояснил Уотерс. — Мы идём впереди, чтобы искать дорогу для остальных, прямо как те парни в Библии, которых Иисус Навин послал найти путь к Иерихону. Помните эту историю? Там ещё шлюха по имени Раав помогала им скрываться. Евреям очень повезло, верно? Там посланцев встречает проститутка, меня здесь приветствует стрелок, но это всё же лучше, чем слюнявый поцелуй проклятого драгуна-лягушатника.

Шарп усмехнулся:

— Вы знаете капитана Хогана, сэр?

— Любителя картографии? Конечно, я знаю Хогана. Головастый парень, весьма головастый! — Уотерс внезапно замолк и уставился на Шарпа. — Мой Бог, конечно! Вы и есть его потерявшийся стрелок, не так ли? Наконец я понял, кто вы! Хоган всегда говорил, что вы не пропадёте. Великолепно, Шарп! Прибыли господа Бычьешкурники.

Висенте вместе со своими людьми привели к семинарии тридцать красомундирников, но вместо того, чтобы войти со двора в отпертую Шарпом дверь, они обошли здание по периметру и теперь таращились на Уотерса и Шарпа снизу, от парадной двери. На мундирах вновь прибывших была отделка цвета бычьей шкуры — тёмно-жёлтая, которая указывала на их принадлежность к 3-ему пехотному Кентскому полку. Они взмокли после подъёма по крутому склону под палящим солнцем. Командовавший ими худощавый лейтенант заверил подполковника Уотерса, что с остальных двух барж уже высаживается новая порция десанта, а потом удивлённо спосил Шарпа:

— Что, интересно, здесь делают стрелки?

— Первыми появляются на поле боя и последними покидают его, — отпарировал Шарп любимым девизом Королевских стрелков.

— Первыми? Вы, наверное, перелетели через реку, — лейтенант смахнул пот со лба. — Здесь есть вода?

— Бочка у парадной двери, — учтиво подсказал Шарп. — С наилучшими пожеланиями от 95-го Королевского стрелкового полка.

Прибывало всё больше людей. Местные жители, желая помочь союзникам, организовали команды гребцов и, движимые взмахами тяжёлых вёсел, баржи сновали взад-вперед по реке. Каждые двадцать минут ещё от восьмидесяти до девяноста солдат поднималось на холм. Во главе одной из групп прибыл генерал сэр Эдвард Пейджет, который принял командование над разрастающимся гарнизоном от Уотерса. Пейджет был молодым человеком лет тридцати, энергичным и нетерпеливым; свой высокий чин он получил, благодаря богатству своей аристократической семьи, но у него была репутация генерала, который нравился солдатам. Он поднялся на крышу семинарии, где теперь расположились стрелки, и увидев в руках Шарпа маленькую подзорную трубу, позаимстововал её:

— Потерял собственную, — пояснил он. — Осталась где-то среди багажа, а багаж остался в Лиссабоне.

— Вы прибыли с сэром Артуром Уэлсли? — спросил Шарп.

— Три недели назад, — бросил Пэйджет, рассматривая город.

— Сэр Эдвард — заместитель командующего, — добавил Уотерс.

— Это не такая уж значительная должность, потому что я никогда не в курсе его планов, — раздражённо заявил Пэйджет. — Что случилось с этой чёртовой трубой?

— Придерживайте внешнюю линзу, сэр, — посоветовал Шарп.

— Возьмите мою. — Уотерс предложил свой инструмент.

Сэр Эдвард озадаченно нахмурился, глядя на город. — Непонятно, что же делают проклятые французы?

— Спят, — пожал плечами Уотерс.

— И им вряд ли понравится, когда они проснутся, — заметил Пэйджет. — Егерь спит, а в его владениях браконьеры! — он вернул трубу Уотерсу и обратился к Шарпу. — Чертовски рад, что здесь есть стрелки, лейтенант. Смею предположить, что у вас будет возможность потренироваться в стрельбе.

Новая группа британцев поднималась на холм. Теперь у каждого окна вдоль западного фасада семинарии было по несколько красномундирников, на длинной северной стене также с четверть огневых точек были укомплектованы. Под стеной сада были прорыты лазы; там заняли позиции португальцы Висенте и гренадёры Бычьешкурников. Французы воображали, что в Опорто они в полной безопасности, и следили за устьем реки, в то время, как у них в тылу, на высоком холме к востоку от города формировалась ударная группа британских войск. Боги войны туго закручивали гайки. Что-то неизбежно должно было сломаться.

Офицеры в вестибюле Палаццо Карранкас следили, чтобы все посетители непременно разувались.

— Его великолепие спит, — объясняли они, подразумевая маршала Николаса Сульта, герцога Далмации, которого ныне именовали не иначе, как король Николас.

Великолепный вестибюль, похожий на сказочную пещеру, с высокими сводчатыми потолками и полом из мраморных плит, усиливал эхом стук подкованных каблуков и отражал его вверх по лестнице к спальне маршала. Ранним утром поспешно вошедший гусар запутался шпорами в ковре на лестнице и растянулся, огласив палаццо ужасным грохотом ножен своей сабли. Разбуженный маршал потребовал от офицеров штаба, чтобы более никто не смел нарушить его сон. Конечно, эти офицеры не могли заставить умолкнуть британские пушки, стреляющие из-за реки, но, вероятно, маршал не был настолько чувствителен к орудийному огню, как к стуку каблуков.

Маршал пригласил на завтрак дюжину гостей, которые прибыли к девяти утра и теперь ожидали в большой приёмной, расположенной в западном крыле дворца. Её высокие стеклянные двери открывались на террасу, украшенную цветущими в каменных вазонах цветами и окружённую лавровыми кустами, которые пожилой садовник подрезал длинными ножницами. Гости — все, кроме одной — мужчины, и все, кроме двоих — французы, — прогуливались по террасе, с южной балюстрады которой открывался вид на реку и, соответственно, на орудия, стрелявшие из-за Дору. На самом деле было почти ничего не видно, потому что британская артиллерия расположилась на улицах Вила Нова де Гайя, и даже с помощью подзорных труб всё, что удалось рассмотреть гостям — это клубы грязноватого порохового дыма. Грохот пушечных ядер, крушащих стены здания у причало Опорто, были слышны куда личше. Единственной заслуживающей вниманя картиной были останки понтонного моста, который французы восстановили в начале апреля, но известие о подходе британской армии во главе с Уэлсли вынудило его взорвать. Три обгоревших понтона ещё раскачивались течением, удерживаемые якорями, а остальные были разорваны взрывом на мелкие части и унесены течением в океан.

Кейт была единственной женщиной, приглашённой на завтрак к маршалу, и её муж был непреклонен в своём желании, чтобы она непременно надела гусарскую форму. Эта настойчивость была вознаграждена восхищёнными взглядами, которые остальные гости не сводили с длинных ног его жены. Сам Кристофер был в гражданской одежде, в то время как остальные десять приглашённых офицеров — в форме. Присутствие среди них женщины заставляло их прилагать усилия притворяться беззаботными, не обращая внимания на британскую канонаду.

— Они стреляют в наших часовых шестифунтовыми ядрами, — заявил драгунский майор в великолепной форме с аксельбантами и золотым шитьем. — Это всё равно как бить муху дубинкой, — он прикурил сигару и тихо сказал приятелю. — С таким задом она просто обязана быть француженкой.

— С таким задом она обязана лежать в постельке.

— Согласен.

Кейт сторонилась французских офицеров. Она стыдилась нескромной гусарской формы, но гораздо хуже ей казалось то, что её могли заподозрить в симпатии к французам.

— Вы должны сделать над собой усилие, — потребовал Кристофер.

— Я стараюсь, — с горечью ответила она. — Стараюсь не радоваться каждому выстрелу британских пушек.

— Вы смешны.

— Я? — оскорбилась Кейт.

— То, что вы видите — просто демонстративный жест. — Кристофер указал на клубы порохового дыма, который стелился над красными черепичными крышами Вила Новы. — Да, Уэлсли уже здесь, но дальше ему идти некуда. Он застрял. На реке нет средств переправы, а флот не сможет прорваться сквозь форты на побережье. Единственное, что Уэлсли сможет сделать — это забросить несколько ядер на окраины Опорто, а потом вернётся в Коимбру или Лиссабон. В шахматах, дорогая, подобное положение считается безвыходным. Сульт не может двинуться на юг, потому что у него нет подкреплений, а Уэлсли — на север, потому что у него нет лодок. А если проблему не может решить армия, её начинают решать дипломатически. Именно поэтому я здесь, поймите.

— Вы здесь, потому что симпатизируете французам, — сказала Кейт.

— Это чрезвычайно оскорбительное для меня замечание, — надулся Кристофер. — Я здесь потому, что умные люди должны, наконец, закончить эту затянувшуюся войну. Чтобы сделать это, нужно вступить в контакт с врагом, и я не могу вести переговоры, находясь на другом берегу реки.

Кейт не стала отвечать. Она больше не верила оправданиям своего мужа по поводу его дружбы с французами или его высокопарным рассуждениям о новых веяниях в мировой политике. Чтобы окончательно не сойти с ума, она старалась думать о простом и понятном: чтобы быть вместе с теми, кто сейчас сражается за Португалию. Кейт хотелось бы пересечь реку и присоединиться к тем, кто на другом берегу, но не было ни лодок, ни моста, который бы не охраняли французы, — словом, никакого способа убежать. Кейт заплакала, и Кристофер, который не понимал, откуда у красивой женщины взялись столь бредовые мысли, и терпеть не мог внешних проявлений душевных мук, отвернулся от неё, ковыряя в зубах зубочисткой из слоновой кости.

Слёзы Кейт катились по щекам и падали на грудь и плитки террасы. Она отошла от мужа и приблизилась к садовнику, который, не торопясь, подрезал лавры.

— Как я могу переправиться через реку? — спросила она по-португальски.

Садовник, не глядя на неё, продолжал свой труд.

— Никак.

— Мне очень нужно!

— Они будут стрелять в вас, если попытаетесь, — он окинул взглядом гусарскую форму, тесно обтягивающую её фигуру, и отвернулся. — Они в любом случае будут стрелять.

Часы в вестибюле палаццо пробили одиннадцать, кода маршал Сульт спустился по широкой лестнице. Он был в шёлковом халате поверх брюк и рубашки.

— Готов ли завтрак? — требовательным тоном осведомился он.

— Завтрак накрыт в голубой приёмной, мсье, — ответил адъютант. — Ваши гости уже собрались.

— Хорошо, хорошо! — Сульт подождал, пока двери перед ним распахнут, потом вошёл, приветствуя широкой улыбкой своих гостей.

— Можете занять свои места. Ах, я вижу, у нас сегодня без церемоний, — заметил он, подходя к длинному буфету, на котором в серебряной посуде был сервирован завтрак.

Маршал продвигался вдоль буфета, по очереди поднимая крышки с блюд:

— Ветчина! Роскошно! Тушёные почки! Превосходно! Говядина! Немного языка, хорошо. И печень. Действительно, выглядит вкусно. Доброе утро, подполковник! — приветствовал он Кристофера, который ответил поклоном. — Очень мило с вашей стороны принять моё приглашение. И вы привели вашу хорошенькую жёнушку? Ах, да, вот и она. Превосходно, просто превосходно. Садитесь здесь.

Сульт указал на стул рядом с собой. Маршалу понравился англичанин, который выдал ему имена заговорщиков, замышлявших устроить бунт, если он объявит себя королём. Своих амбиций Сульт не оставил, но понимал, что прежде, чем принять корону и скипетр, он должен оттеснить британскую и португальскую армию, прибывшую из Коимбры.

Этот демарш ранее пассивного противника его удивил, но не встревожил. Река охранялась, маршал был уверен, что на южном берегу нет речных судов, пригодных для переправы. Британцы могли хоть вечность сидеть на противоположном берегу Дуоро. Стёкла в высоких окнах задребезжали от раската орудийного грома, и Сульт отвернулся от блюд с угощением:

— Наши артиллеристы этим утром малость оживились, верно?

— Это, в основном, британские орудия, — пояснил адъютант.

— И чем они занимаются?

— Обстреливают наших часовых на причале. Бьют по мухам шестифунтовыми ядрами.

Сульт засмеялся:

— И это наш хвалёный Уэлсли? — он улыбнулся Кейт и жестом предложил ей занять место справа от него. — Так приятно завтракать в компании прелестной женщины.

— А ещё лучше пообщаться до завтрака, — заметил пехотный полковник, и Кейт, которая говорила по-французски, о чём присутствующие не догадывались, покраснела.

Сульт загрузил свою тарелку печенью и беконом и занял место за столом.

— Итак, они стреляют в наших часовых. А что мы делаем в ответ?

— Ведём ответный огонь, — ответил адъютант. — Вы не взяли почек, мсье? Положить вам?

— О да, Келье. Я люблю почки. Есть новости из Кастело де Сао?

На этот мощный форт с большим гарнизоном на северном берегу Дору, там, где река впадает в море, возлагалась обязанность не допустить нападения британцев с моря.

— Они сообщают о двух фрегатах, мсье, которые держатся на расстоянии; больше в поле зрения судов не наблюдается.

— Трусит, верно? Уэлсли боится до дрожи. — удовлетворённо подвёл итог Сульт и обратился к Кристоферу, — Налейте себе кофе, подполковник, и, если не трудно, чашечку для меня. Благодарю вас. — Сульт принялся намазывать хлеб маслом. — Я говорил с Вилларом вчера вечером. Он оправдывается. У него множество оправданий!

— Наступит завтра, мсье, и мы захватим этот холм, — сказал Кристофер.

Кейт опустила покрасневшие от слёз глаза в пустую тарелку. Он уже говорит про себя и французов «мы»!

— Завтра? — презрительно бросил Сульт. — Он должен был сделать это в первый же день, сразу же, как только прибыл!

Сульт вернул Виллара из Вила Реаль де Зедес, как только узнал о выдвижении из Коимбры британской и португальской армий, но его злило, что столь большое подразделение оказалось не в состоянии уничтожить маленький отряд противника. Конечно, сейчас это не имело значения. Главное — преподать хороший урок Уэлсли.

Сульт не думал, что это будет слишком трудно. Он знал, что британская армия мала, что артиллерии у Уэлсли мало. Эти точные сведения были получены от капитана Аржантона, который был пять дней назад арестован. Ему обещали жизнь в обмен на информацию, и он рассказал всё, что наблюдал во время своей второй поездки к британцам, когда он лично встречался с Уэлсли. Именно Аржантон предупредил о начале выступления армии союзников, и это позволило Сульту вовремя отвести свои полки с южного берега, чтобы они не попали в окружение. Теперь Уэлсли застрял на южном берегу реки, не имея лодок, чтобы пересечь её, если, конечно, лодки не доставит британский флот… но это было совершенно фантастическое предположение. Два фрегата, трусливо рыскающие на почтительном расстоянии от берега — это не опасно. Вряд ли это могло заставить задрожать коленки герцога Далмации.

Аржантон был арестован благодаря разоблачению Кристофера, и это делало Сульта должником англичанина. Кристофер сообщил имена других заговорщиков: Донадье из 47-го полка, братьев Лаффит из 18-го драгунского, ещё трёх или четырёх офицеров. Сульт решил пока не предпринимать против них ничего. Арест Аржантона послужит им предупреждением, к тому же они были популярны в армии, да и череда расстрелов вызовет негодование. Предпочтительнее было показать изменникам, что он знает их имена, и намекнуть, что их жизнь зависит от поведения в будущем. Лучше держать таких людей на привязи, чем в могиле.

Кейт беззвучно плакала, слёзы катились по её щекам, и она отвернулась, чтобы скрыть переживания, но Сульт всё равно заметил.

— Что случилось? — мягко спросил он.

— Она боится, мсье, — сказал Кристофер.

— Боится?

Кристофер показал жестом на окно, дребезжащее от орудийной канонады.

— Женщины и война, мсье — это несовместимо.

— Скажите ей, что не нужно бояться, — добродушно заявил Сульт. — Британцы не могут пересечь реку, а если они попробуют, то будут отбиты. Через несколько недель прибудет подкрепление, — хорошо бы так и случилось, подумал маршал, потому что иначе он и сам не знал, как продолжать наступление.

Он сделал паузу, чтобы Кристофер перевёл его слова, потом продолжил:

— И затем мы двинемся на юг, чтобы насладиться всеми удовольствиями, которые может предложить Лиссабон. Скажите ей, что к августу будет мир. О, это наш повар!

Толстый француз с экстравагантными усами, в забрызганном кровью переднике и с заткнутым за пояс устрашающего вида разделочным ножом вошел в комнату.

— Вы посылали за мной, мсье? — недовольно спросил он.

— О да! — Сульт потёр удовлетворённо руки. — Надо составить меню на ужин, сержант Деро. К ужину будет шестнадцать человек. Что вы предлагаете?

— У меня есть угри.

— Угри! — удовлетворённо улыбнулся Сульт. — Фаршированные белым соусом и грибами? Превосходно!

— Я сделаю из них филе, — упрямо заявил сержант Деро. — обжарю с петрушкой и приготовлю в красном винном соусе. Перед этим подам ягнёнка. Есть очень хороший ягненок.

— Замечательно! Люблю ягнятину! Сделаете к ней соус с каперсами?

— Соус с каперсами? — с отвращением воскликнул Деро. — Уксус убьёт вкус ягнятины! А у меня — замечательный, нежный, жирный ягнёнок!

От взрыва задребезжали оконные стёкла и жалобно зазвенели грушевидные хрустальные подвески люстр над столом, но ни маршал, ни повар этого даже не заметили.

— Я запеку ягнёнка с небольшой толикой гусиного жира, — тоном, не допускающим обсуждения, отрезал Деро.

— Хорошо-хорошо, — согласился Сульт.

— На гарнир — лук, ветчина и немного белых грибов.

Торопливо вошёл взволнованный офицер, потный и красный:

— Мсье!

— Момент, — нахмурился Сульт. — Лук, ветчина и немного белых грибов? И, возможно, немного ломтиков шпика, сержант? Это хорошо идёт с ягнёнком.

— Там уже будет порезанная ветчина, — упорно стоял на своём Деро. — маленькие луковки и немного белых грибов.

Сульт сдался:

— Знаю, на вкус это будет превосходно. И — Деро — спасибо за завтрак. Спасибо.

— Лучше сьели бы сразу, как только было приготовлено, — хмуро заявил Деро и удалился.

Сульт улыбнулся повару и недовольно воззрился на прервавшего его офицера:

— Вы — капитан Броссар, верно? Хотите завтракать? — маршал указал ножом с кусочком масла на кончике место в конце стола. — Как поживает генерал Фуа?

Броссар был адьютантом Фуа, и у него не было времени ни позавтракать, ни обсуждать здоровье генерала Фуа. Он еле сдерживал рвущиеся из глубины души эмоции и с трудом справился с собой, чтобы доложить по форме:

— Британцы, мсье — они в семинарии.

Сульт недоверчиво уставился на него:

— Они — где?

— Британцы в семинарии.

— Но губернатор уверил меня, что лодок нет!

Все лодки перевели на северный берег, где они были в распоряжении французов и недоступны для тех, кто подошёл с юга.

— Ни одной на их берегу, мсье! Но, однако, они переправляются. Они уже заняли холм.

Сульт почувствовал, что его сердце ёкнуло. Холм, на котором расположилась семинария, доминировал над дорогой в Амаранте, а эта дорога вела к складам в Испании и армии Люсона, расположенной на реке Тамега. Если британцы перережут дорогу, они уничтожат французскую армию по частям, и репутация Сульта будет погублена. Маршал вскочил, опрокинув стул.

— Прикажите генералу Фуа отбросить их за реку, — проревел он. — Немедленно! Ступайте! Отбросьте их за реку!

Офицеры поспешно ушли, оставив Кейт и Кристофера одних. Увидев на лице мужа выражение чрезвычайной паники, Кейт ощутила приступ злорадства. Окна дребезжали, люстры звенели, британцы наступали.

— Просто великолепно! Среди нас есть Королевские стрелки! Это благословение Божье! Я и не знал, что в 1-й бригаде есть кто-то из 95-го полка, — говорил крупный румяный человек с лысеющей головой и приветливым лицом. — Вас-то нам и не хватало!

Если бы на нём не было формы, он был бы похож на добродушного фермера, который где-нибудь на английском рынке загоняет своих упитанных овец в загон в ожидании аукциона домашнего скота.

— Это — папаша Хилл, — пояснил Харрис Пендлтону.

— Так-так, молодой человек, — надулся генерал Хилл. — Разве можно произносить прозвище офицера, когда он может это услышать? Надо бы наказать вас.

— Извините, сэр, — Харрис не думал, что его замечание будет услышано.

— Но вы — стрелок, и потому вы прощены. И весьма потрёпанный стрелок, должен вам сказать! Куда катится армия, если не во что приодеться перед боем? — он улыбнулся Харрису, порылся в кармане и вытащил горстку миндаля. — Вот вам кое-что, чтобы занять ваш язык, молодой человек.

— Спасибо, сэр.

Теперь на крыше семинарии было уже два генерала: генерал Хилл, который из за своей природной доброжелательности заработал заработал прозвище «папаша Хилл», командующий 1-ой бригады, силы которой переправлялись через реку, присоединился к сэру Эдварду Пэйджету как раз вовремя, чтобы увидеть прибытие трёх французских батальонов из восточного пригорода Опорто. Батальоны под руководством сержантов и капралов в низине перестраивались в две колонны для штурма семинарии. Одна колонна должна была двигаться в сторону фасада семинарии, другая формировалась на северном фланге, около дороги на Амаранте. Кроме того, чтобы не допустить получения засевшими в семинарии британцами подкреплений, французы выдвинули артиллерийскую батарею с приказом потопить баржи. Построенные колонны ждали, когда баржи будут потоплены, и артиллеристы перенесут огонь на семинарию.

Шарп зря задавался вопросом, почему Уэлсли не поставил орудия в женском монастыре: как только французские батареи развернулись для стрельбы, невидимая ранее британская батарея выдвинулась на террасу монастыря.

— Вот вам и припарка для французов! — воскликнул генерал Хилл, когда увидел внушающий уважение ряд мощных орудий.

Первой открыла огонь пяти-с-половинойдюймовая гаубица, подобная той, что обстреливала Шарпа на Холме Сторожевой Башни. Она стреляла снарядами круглой картечи, новейшим видом оружия, которое было изобретено подполковником Шрапнеллом и являлось военным секретом Великобритании. Оболочка снаряда начинялась мушкетными пулями и расположенным в центре пороховым зарядом таким образом, чтобы при взрыве пули и осколки корпуса поражали противника. Чтобы импульс выстрела усилил поражающее действие снаряда, необходимо было сократить до минимума время между попаданием снаряда и взрывом внутри его оболочки, поэтому артиллеристы должны были с необыкновенной точностью рассчитать длину запальных шнуров. Артиллеристы, которые стреляли из гаубицы, были в этом деле мастерами.

Выстрелом гаубицу отбросило назад, снаряд перелетел по дуге через реку, оставляя за собой тонкий след дыма от горящего фитиля, и взорвался на расстоянии двадцати ярдов впереди и футов на двадцать выше первого из французских орудий, как это и было задумано. Взрыв образовал в воздухе облако белого порохового дыма, визжащих осколков металла и красных капель крови. Лошади и французский артиллерийский расчёт — все четырнадцать человек — были убиты или изранены, а само орудие сброшено с лафета.

— О Господи, — пробормотал Хилл, забыв о том, с какой кровожадностью он приветствовал появление британских батарей. — Вот это да… Бедняги…

Радостные крики британских солдат, приветствовавших успех своих артиллеристов, потонули в грохоте выстрелов других орудий. Английская артиллерия, пользуясь тем, что в своём орлином гнезде на южном берегу они доминировали над французами, шрапнелью, разрывными снарядами и ядрами размазали французскую батарею. Французские артиллеристы отступили, бросив свои пушки, истошно кричащих раненых лошадей и убитых. Затем британские артиллеристы опустили стволы своих орудий и обстреляли плотные ряды французской пехотной колонны в низине с фланга. Ядра проносились через шеренги, картечь распарывала воздух над головами, с лёгкостью скашивая целые отделения.

Французские офицеры, с ужасом взирая на уничтоженную артиллерию, отдали приказ наступать. Барабанщики, располагавшися в глубине колонн, начали отбивать ритм. В это время ядро пропахало в шеренге синих мундиров кровавую борозду. Сквозь барабанную дробь, крики раненых и умирающих было слышно: „Vive I’Empereur!”

Шарп и раньше видел построение в колонны, но до сих пор не мог понять, чем оно хорошо. Британская пехота, сражаясь с пехотой противника, строилась в две шеренги, и каждый солдат имел возможность задействовать мушкет. Если угрожала конница, пехота перестраивалась в каре из четырёх шеренг — и опять каждый имел возможность выстрелить. Во французских же колоннах солдаты, находящиеся в центре строя, не могли стрелять, не рискуя поразить своих товарищей впереди.

Колонна была примерно сорок человек в ширину и двадцать в глубину. Французы использовали плотное построение, потому что так необученным солдатам было проще вступать в сражение, да и на слабого противника это производило впечатление. Но действовать так против красномундирников было самоубийством.

— Vive I’Empereur! — выкрикивали французы в такт барабанам, хотя их голоса звучали слабо, ведь шеренги поднимались по крутому склону, и у людей сбивалось дыхание.

— Боже, храни короля Георга! — запел очень хорошим тенором генерал Хилл. — Да здравствует славный Георг, и берите пониже прицел!

Солдаты на крыше заухмылялись. Хэгмэн оттянул курок и прицелился во французского офицера, карабкавшегося по склону с саблей в руке. Стрелки Шарпа расположились на крыше северного крыла семинарии. Перед ними была колонна, которую миновал убийственный огонь британской артиллерии. Ещё одна батарея только что развернулась ниже на южном берегу реки и добавила свой огонь к тому, что лился с террасы женского монастыря, но та колонна, что наступала с севера, была невидима для артиллеристов. Их предстояло отбросить назад винтовочным и мушкетным огнём. Португальцы Висенте заняли позиции у прорытых в северной стене сада лазеек. Благодаря тому, что в семинарии было очень много солдат, у каждой лазейки находилось по три-четыре человека. Каждый мог выстрелить, отодвинуться для перезарядки, а в это время его место занимал другой. Увидев, что у некоторых солдат на мундирах зелёная отделка Берширского полка, Шарп понял, что переправа Бычьешкурников уже закончилась и прибывают новые батальоны.

— Первыми — офицеров! — скомандовал Шарп стрелкам. — Мушкеты молчат. Это приказ для винтовок!

Мушкеты на таком расстоянии только потратят пули впустую, но его стрелки не промахнутся. Он выждал секунду, потом выдохнул:

— Огонь!

Офицер, которого держал на прицеле Хэгмэн, дёрнулся, взмахнув руками. Его сабля улетела назад, в ряды французов. Еще один упал на колени, схватившись за живот, третий — за плечо. Передняя шеренга переступила через убитых. Всё больше пуль вонзалось в линию синих мундиров, и они не выдержали и дали залп по семинарии. Звук залпа оглушил, пули защёлкали о стены, и зазвенели разбитые стёкла, дым затянул склон туманной дымкой. Он скрыл французов на несколько секунд, но, когда они вынырнули из облака дыма, выстрелили несколько винтовок, и упал ещё один офицер. Пропуская одиноко растущее на склоне деревно, колонна разделилась, но, миновав его, соединилась вновь.

Первыми начали стрелять те, кто занимал позиции в саду, красномундирники, высунувшиеся из окон семинарии, и стрелки Шарпа тоже спустили курки. После залпа всё заволокло плотным дымом, пули опрокинули наземь первые ряды колонны. Её единство нарушилось, потому что шедшие следом старались не наступить на убитых или раненых товарищей.

— Прицел ниже! — орал сержант Бычьешкурников. — Не тратьте зазря свинец Его Величества!

Подполковник Уотерс принёс на крышу воды для умирающих от жажды стрелков. Пороховая селитна, попадавшая в рот при раскусывании патрона, сушила рот, и межу выстрелами люди жадно глотали воду.

Колонна, наступавшая с запада, была уже рассеяна. Там тоже стреляли винтовки и мушкеты, но артобстрел с южного берега приносил гораздо больший урон. Артиллеристам нечасто выпадал шанс поработать по такой лёгкой цели, как фланг пехотной колонны, и они работали, как черти. Шрапнель в воздухе бешено разбрызгивалась огненными искрами, пушечные ядра ударялись оземь и врезались в шеренги, снаряды взрывались в гуще колонны. Трёх барабанщиков сразила картечь, ядро оторвало голову юному барабанщику, и музыка стихла. Пехота заколебалась и начала потихоньку отступать. Мушкеты плюнули залпом разом с трёх этажей семинарии, большое здание на мгновение полыхнуло вспышками пламени, а потом окуталось толстым слоем порохового дыма, стелившегося из каждого окна. Из лазеек под стеной пули подстегнули нерешительных, отступление западной колонны ускорилось и превратилось в паническое бегство, её ряды спутались.

Ядра долетали до окраины города на противоположном конце долины, обрушивая кровли, разбивая каменную кладку. Среди руин уже вспыхнули первые очаги пожаров. Часть отступавших бежали на север, туда, где наступавшая колонна была прикрыта от орудийного огня зданием семинарии. Северная колонна с большими потерями продолжала наступать, масса людей, казалось, впитывала пули, как сухой песок — воду; сержанты и офицеры непрерывно выдвигали солдат в передние шеренги на замену мёртвым и раненым. Колонна с большими потерями поднялась на холм и обнаружила, что до ближайшего входа — садовых ворот — нужно двигаться вдоль стены по периметру. Французы остановились и начали отстреливаться. Недавно прибывший лейтенант Нортхемптонширского полка упал со вздохом, получив пулю прямо в лоб. Ещё одна порвала рукав мундира Шарпа. Множество красномундирников, толкая друг друга, заряжали, упирая для скорости шомпола в парапет, и стреляли вниз, в скопление французских мундиров, сквозь туман порохового дыма. Один француз смело выбежал вперёд и попытался выстрелить через лазейку, но был сражён прежде, чем достиг стены. Выстрелив, Шарп оглянулся на своих людей. Пендлтон и Перкинс, самые юные, стреляли с улыбками на лицах. Купер и Танг перезаряжали для Хэгмэна, и старый браконьер спокойно отстреливал врагов одного за другим.

Над головами просвистело пушечное ядро, и, обернувшись, Шарп увидел, что на западном холме, на окраине города французы развернули батарею. Британская батарея на террасе женского монастыря немедленно накрыла её залпом, и маленькая часовня с колокольней, расположенная рядом, исчезла в облаке дыма, а потом колокольня обрушилась. Один из беркширцев обернулся, чтобы поглазеть на это, и пуля попала ему прямо в рот, круша зубы и рарывая язык; с потоком крови он выплюнул бессвязное ругательство.

— Не смотреть на город! Продолжать стрелять! Продолжать стрелять! — орал Шарп.

Сотни французов стреляли из своих мушкетов вверх; большинство пуль впустую ударяли в каменные стены, но некоторые находили цель. Додд получил лёгкое ранение в руку, но продолжал стрелять. Одному красномундирнику пуля попала в горло, и он умер, задыхаясь. Одинокое деревце на склоне холма дёргалось, словно живое, когда в него попадали пули, и ошмётки листьев падали с него в олаках дыма из французских мушкетов. Сержант Бычьешкурников упал, поймав пулю под ребро. Наконец сэр Эдвард Пэйджет послал людей с западной стороны крыши, где враг был уже разбит, чтобы добавить огневой мощи северному крылу. Мушкеты пыхали огнём, кашляли дымом и выплёвывали свинец, дым сгущался. Сэр Эдвард улыбнулся Папаше Хиллу:

— А они храбрые, эти ублюдки!

Пэйджет был вынужден кричать, чтобы его расслышали из-за грохота выстрелов.

— Они не устоят, Нед. — отозвался Хилл. — Они не устоят.

Хилл был прав. Французы, поняв всю тщетность обстрела каменных стен, уже начали отступать. Сэр Эдвард, радуясь столь лёгкой победе, поднялся на парапет, чтобы увидеть, как отступающая вражеская колонна распадается и начинает панически убегать. Он стоял там, поблёскивая золотыми шнурами аксельбантов в лучах солнца, застилаемого облаками дыма, но несколько упрямых французов всё ещё продолжали стрельбу, и сэр Эдвард вдруг застонал, схватившись за руку повыше локтя. Шарп увидел, что рукав щегольского красного мундира генерала порван, и белый осколок кости торчит сквозь шерстяную ткань и окровавленную плоть.

— Иисусе! — выдохнул Пэйджет, страдая от ужасной боли.

Пуля раздробила его локоть и прошла навылет. Он едва держался на ногах и был очень бледен.

— Отправьте его к доктору. — приказал Хилл. — Вы будете в порядке, Нед.

Пэйджет заставил себя стоять прямо. Адъютант попытался перевязать рану своим шейным платком, но Пэйджет отстранил его.

— Теперь командуете вы, — сквозь стиснутые зубы выдохнул он, обращаясь к Хиллу.

— Видимо, да, — согласился Хилл.

— Продолжайте стрелять! — кричал Шарп своим стрелкам.

Не имело значения, что стволы винтовок раскалились настолько, что до них невозможно было дотронуться, важно было прогнать уцелевших французов с холма ил, что ещё лучше, убить их. Топот множества ног предупредил о подходе к семинарии французских подкреплений, чтобы, наконец, любым способом прекратить переправу британцев через реку.

Королева этого сражения — британская артиллерия — поражала любое французское орудие, осмелившееся обнаружить себя. Как только отважный орудийный расчёт противника делал попытку направить орудие на причал в надежде поразить одну из барж, их поражала шрапнель или картечь. Британская батарея на берегу была достаточно близко, чтобы стрелять через реку. Начинка шрапнельных снарядов, как дробь во время охоты на уток, убивала за один раз шесть-семь человек, и через некоторое время французские артиллеристы прекратили свои попытки и скрылись среди домов у причала.

Французская атака на северном склоне прекратилась. В траве остались мёртвые, раненые, брошеные мушкеты; сама трава кое-где горела, подожжённая тлеющими пыжами. Уцелевшие отступили в долину, к дороге, ведущей в Амаранте. Одинокое дерево на склоне выглядело так, словно подверглось нашествию саранчи. Вниз по склону, громыхая, катился барабан. Сквозь дым Шарп видел французское знамя, но неясно, был ли это штандарт с орлом.

— Прекратить стрельбу! — скомандовал Хилл.

— Почистить стволы! — крикнул Шарп. — Проверьте кремни!

Французы вернутся. Обязательно вернутся.

Глава 9

Группировка войск, сосредоточенных в семинарии, продолжала пополняться. Прибыла даже дюжина португальских ополченцев, вооружённых охотничьими ружьями, с патронташами, в сопровождении толстого священника, которого все красномундирника приветствовали дружным смехом, потому что у него было короткоствольное ружьё с расширяющимся, наподобие воронки, дулом, — такие берут с собой возницы дилижансов для защиты от разбойников на большой дороге. Красномундирники растопили печи в кухне и принесли на крышу большие котлы с чаем и кипятком — чтобы смочить пересохшее горло и промыть стволы мушкетов и винтвовк от порохового нагара. Принесли и десять ящиков патронов — не настолько хороших, какие делают для стрельбы из винтовок, но подходящих на случай нужды. Харпер наполнил патронами свой кивер и теперь раскладывал их на парапете, к которому стрелки прислонили винтовки и шомполы, и ворчал:

— И это, сэр, они считают подходящими патронами?!

Французы усиливали свою группировку в северной низине. Шарп считал, что им следовало бы разместить там мортиры, но пока орудий там не появлялось. Может быть, все мортиры находились на западной окраине Опорто для обороны от британского флота, и их невозможно было настолько быстро перевезти.

В северной стене прорыли дополнительные амбразуры. Двое солдат из Нортхемптонширского полка прикатили к стене пару огромных бочек для сбора дождевой воды и соорудили в воротах садового сарая заграждение, скрываясь за которым можно было вести огонь.

Харрис принёс Шарпу кружку чая, потом огляделся по сторонам и вынул из патронной коробки холодную цыплячью ножку:

— Думаю, вам это придётся по вкусу, сэр.

— Где вы это взяли?

— Нашёл, сэр, — неопределённо пожал плечами Харрис. — И вот ещё для вас, сержант.

Харрис вручил вторую ножку Харперу, затем вытащил для себя грудку, отряхнул от прилипших крупинок пороха и с жадностью вгрызся в мясо.

Только теперь Шарп понял, что ужасно проголодался, и цыплёнок показался восхитительным на вкус.

— Так откуда эта роскошь? — спросил он снова.

— Думаю, это должно было стать обедом для генерала Пэйджета. — признался Харрис. — Но он, наверное, потерял аппетит.

— Думаю, так оно и есть, — согласился Шарп. — Нельзя позволить пропасть такой хорошей курице.

Заслышав грохот барабанов, он посмотрел вниз и увидел, что французы снова строятся, теперь — только со стороны северного крыла семинарии. Кое-кто из французов теперь нёс лестницы, взятые, видимо, с разрушенных британскими снарядами зданий.

— По местам! — приказал он, зашвырнув обглоданную кость в сад. — Когда подойдут поближе, старайтесь попасть в людей с лестницами.

Даже если не брать во внимание его дальнобойные винтовки, он сомневался, что французы смогут подойти достаточно близко, чтобы приставить лестницы к стене сада, но лучше было подстраховаться. Большинство его стрелков использовало короткие минуты затишья, чтобы зарядить только что вычищенные винтовки завёрнутыми в бережно сохраняемые на такой случай в пенале приклада кожаные лоскутки пулями и качественным порохом. Это означало, что их первые выстрелы станут поистине смертельно точными. Когда французы подойдут ближе, и поле боя застелет плотная завеса порохового дыма, они перейдут на патроны, жертвуя точностью ради скорострельности. Шарп точно так же зарядил свою винтовку. Едва он вернул на место шомпол, к нему подошёл генерал Хилл.

— Никогда не стрелял из винтовки, — признался Хилл.

— В точности так же, как из мушкета, сэр, — ответил Шарп, смущённый тем, что генерал выделил его из толпы солдат.

— Можно мне? — Хилл взял оружие из рук Шарпа. — Весьма красивое. По весу — почти такое же, как мушкет, — генерал задумчиво погладил приклад винтовки Бейкера.

— Прекрасная вещь, — пылко заявил Шарп.

Хилл прицелился вниз, под холм, притворился, что взводит курок и стреляет, — и вернул винтовку Шарпу:

— Хотел бы я испробовать эту штуку, но ведь, если я промахнусь, об этом вся армия станет судачить. И я от этого промаха вовек не отмоюсь.

Он говорил громко, и Шарп понял, что стал участником маленького представления. На самом деле Хилла не интересовала винтовка. Он хотел отвлечь людей от надвигающейся снизу угрозы, он весьма искусно польстил им, намекнув, что они умеют делать что-то такое, чего не может сам генерал, и сумел вызывать улыбки на лицах солдат. Шарп восхищался способностью Хилла завоёвывать словом сердца подчинённых, но он восхищался также и сэром Артуром Уэлсли, который никогда не стал бы делать ничего подобного. Уэлсли не обращал внимания на солдат, но они всё же дрались, как черти, стремясь увидеть на его лице выражение сдержанного одобрения.

Шарп никогда не тратил время и силы, переживая о том, почему некоторые родились, чтобы стать офицерами, а другим не повезло. Он сумел преодолеть препятствие, но из-за этого система не стала справедливее. И всё же жаловаться на неравенство — то же самое, что негодовать на то, что солнце слишком печёт, или ветер не туда дует. Неравенство существовало и будет существовать всегда, но Шарпа удивляло другое: что такие, как Хилли или Уэлсли, поднявшиеся до высоких чинов благодаря богатству и привилегиям, оказывались превосходными командирами. Не все генералы были хороши, многие оказывались откровенными бездарностями, но Шарпу обычно везло: его командиры знали своё дело. Шарпа не волновало, что сэр Артур Уэлсли был сыном аристократа и щедро оплатил свой путь по карьерный лестнице, что он был холоден, как адвокатское милосердие. Длинноносый мерзавец знал, как надо побеждать, а только это и имело значение.

И сейчас как раз предстояло разбить французов. Колонна, которая наступала под грохот барабанов, была намного больше, чем первая. Французы, уверенные в том, что они невидимы для британских пушек подбадривали себя громкими выкриками: „Vive I’Empereur!” В этот момент перед наступающей колонной, вызывав приветственные крики британской группировки, взорвался выпущенный из гаубицы заряд шрапнели. Британские артиллеристы стреляли вслепую, поверх здания семинарии, но получилось неплохо: после первого же выстрела среди шеренг наступающих французов установилась мёртвая тишина.

— Стреляют только винтовки! — приказал Шарп. — Огонь по готовности. Не тратьте впустую кожаные пыжи! Хэмгмэн, ваш — вон тот большой парень с саблей.

— Я его вижу, сэр, — отозвался Хэгмэн и передвинул винтовку, прицеливаясь в офицера, который, подавая подчинённым пример, шагал перед шеренгами, словно идеальная мишень.

— Остальные — цельтесь в тех, кто с лестницами, — напомнил остальным Шарп, подошёл к парапету, опустился на левое колено и поднял винтовку к плечу.

Он прицелился в голову человека, несущего лестницу, зная по опыту, что в полёте пуля пройдёт ниже, угодив в живот или пах. Ветер дул в лицо, значит, бокового отклонения не будет. Он выстрелил, и пороховой дым немедленно ослепил его. Следом выстрелил Хэгмэн, потом затрещали остальные винтовки. Мушкеты пока молчали. Шарп сдвинулся влево, чтобы дым не мешал рассмотреть поле боя. Офицера с саблей он не увидел, как не увидел и жертв винтовочного залпа: их поглотила наступающая колонна, шеренги которой переступала через убитых и раненых. Лестницу подхватил кто-то в четвёртой или пятой шеренге. Он нащупал в патронной коробке новый заряд и начал перезаряжать винтовку.

Он заряжал, не глядя. Этому его учили. Это он мог делать и во сне. Как только он справился, первые мушкеты дали залп из амбразур под садовой стеной, тут же, открыли огонь из окон и с крыши, и семинария окуталась дымом. Над головами с грохотом пронеслись снаряды. Один пролетел настолько низко, что Шарп едва успел пригнуться. Винтовочные и мушкетные пули врезались в шеренги французов. В семинарии было около тысячи солдат, защищённых каменными стенами, а враги перед ними — как на ладони. Шарп выстрелил ещё раз, потом прошёлся по крыше за спинами своих людей, присматриваясь к их работе. Слеттеру пришлось выдать новый кремень; у Тэрранта заело спусковой механизм, и Шарп вручил ему винтовку Вильямсона, которую Харпер тащил ещё от Вила Реаль де Зедес. Барабаны врага гремели уже близко. Первые пули из французских мушкетов уже застучали в стены семинарии. Шарп перезарядил свою винтовку.

— Они стреляют вслепую, — подбодрил Шарп своих людей. — Не тратьте впустую патроны. Цельтесь вернее.

Это было трудно сделать из-за дыма, застилающего склон, но по прихоти ветра завеса иногда рассеивалась, обнаруживая синие формы французов, которые были уже настолько близко, что можно было рассмотреть лица. Шарп прицелился в человека с огромными усами, выстрелил — но результата не увидел из-за облака порохового дыма, вылетевшего из ствола винтовки.

Грохот боя оглушал: непрерывный треск мушкетных выстрелов, наводящий ужас грохот барабанов, свист снарядов над головой и крики раненых и умирающих. Красномундирник, занявший позицию рядом с Харпером, едва не упал с крыши с окровавленной головой, но сержант оттащил его от парапета, пятная алой кровью черепицу крыш. Далеко — наверное, на южном берегу реки — оркестр играл „The Drum Major”. Шарп поймал себя на том, что стукнул прикладом винтовки в такт мелодии. Крутясь в воздухе, со стороны французов прилетел шомпол какого-то новичка, который от испуга спустил курок прежде, чем закончил заряжать. Шарп вспомнил, как во Фландрии, во время его самого первого сражения, когда он был ещё красномундирником-новичком, у одного парня мушкет дал осечку. Он этого не заметил, перезарядил, спустил курок, перезарядил ещё… После сражения из ствола его мушкета извлекли шестнадцать невыстреливших зарядов. Как же, чёрт его задери, звали этого парня? Хотя служил он в Йоркширском полку, родом он был из Норфолка и говорил на тамошний манер. Шарп так и не смог вспомнить его имя, и это ужасно раздражало. Мушкетная пуля просвистела у лица, другая ударилась в парапет крыши и расколола черепицу. Внизу, в саду солдаты Висенте и красномундирники, не целясь, высовывали стволы в амбразуры, спускали курки и отодвигались, давая возможность следующему сделать выстрел. В саду Шарп заметил зелёные куртки и предположил, что в бой вступил 60-ый полк Королевских американских стрелков, приписанный к бригаде Хилла. Правда, по мнению Шарпа, они принесли бы больше пользы, стреляя с крыши, чем паля вслепую из винтовок Бейкера через узкие амбразуры. Одинокое дерево на склоне сотрясалось, словно в бурю; на его поломанных ветвях едва ли остался хоть один лист. Его голые ветки, непрерывно сотрясаемые от попадающих в них пуль, овевал пороховой дым.

Шарп поднял винтовку, упёр в плечо, прицелился в скопление синих мундиров совсем близко от стены сада и выстрелил. В воздухе непрерывно свистели пули. Черт побери, почему ублюдки не отступали? Группа отважных французов попыталась двинуться вдоль стены к западному фасаду семинарии, чтобы добраться до ворот сада, но британские артиллеристы заменили этот маневр. Взрывы размазали кровь и грязь по террасе и побеленной садовой стене. Люди Шарпа кривились от напряжения, проталкивая пули в грязные от порохового нагара стволы. Чистить винтовку было некогда, приходилось вбивать заряд в ствол и спускать курок. Огонь! Снова огонь! Французы отвечали тем же. Безумная дуэль продолжалась, и над застилающим всё дымом Шарп видел, что из города с севера по долине движется целая орда французский пехоты.

Двое солдат в одних рубашках пронесли вдоль крыши два ящика патронов.

— Кто желает? — выкрикивали они, подражая лондонским уличным торговцам. — Свежие патроны! Кто желает? Свежие патроны! Свежий порох!

Один из адьютантов генерала Хилла принёс к парапету фляги с водой. Сам Хилл, покрасневший и взволнованный, стоял рядом с солдатами в красных мундирах, чтобы показать, что он рискует так же, как и они. Генерал поймал пристальный взгляд Шарпа и в ответ развёл руками, словно извиняясь, что дело оказалось тяжелее, чем он ожидал.

На крышу поднялось подкрепление с начищенными мушкетами и полными патронными коробками. Среди них были и стрелки из 60-го, офицер которых, должно быть, сообразил, что занял плохую позицию. Он вежливо поклонился Шарпу и приказал своим людям рассредоточиться вдоль парапета. Огонь с крыши и из окон бил сплошной стеной, пороховой дым сгущался, но французы упорно пытались преодолеть садовую стену без поддержки артиллерии. Двое лягушатников смогли взобраться на стену, но замерли в растерянности и были немедленно схвачены, сдёрнуты вниз и забиты насмерть прикладами мушкетов. Семь убитых красномундирников лежали на посыпанной гравием дорожке со скрещенными на груди руками; кровь, вытекающая из их ран, застывала и чернела. Гораздо больше мертвых британцев лежало в коридорах семинарии, куда их оттащили от больших окон, чтобы удобнее было целиться в мечущихся французов.

Ещё одна колонна поднималась по склону, чтобы пополнить расстроенные шеренги первой, но, хотя осажденные в семинарии не могли этого знать, прибытие подкреплений являлось свидетельством поражения французов. Маршал Сульт ради того, чтобы сформировать резерв, вывел из города все пехотные подразделения, фактически оставив его — впервые с момента захвата в конце марта. Жители Опорто ринулись к реке, вытаскивая лодки из сараев, мастерских, со дворов, где оккупанты держали их под охраной. Рой мелких судёнышек сейчас грёб через реку мимо разрушенных останков понтонного моста, к причалам Вила Нова де Гайя, где их ждала бригада гвардейцев. Офицер, тревожно вглядевшись в противоположный берег Дору, чтобы удостовериться, что там их не ждёт засада, приказал своим людям занять места в лодках. Гвардейцы уже гребли к городу, а лодки всё прибывали, всё больше красномундирников переправлялось на тот берег. Сульт не подозревал, что находящийся под контролем его армии город, заполняли враги.

Об этом не знали ни те, кто сейчас штурмовал семинарию, ни те, кто её оборонял, и вторая гигантская колонна поднималась в смертоносную круговерть пуль, летящих с крыши и из окон семинарии. Шум стоял, как при Трафальгаре. Тогда Шарпа ошеломил непрерывный грохот корабельных батарей, теперь же непрерывные выстрелы мушкетов сливались с жутким людским воем. Земля на вершине холма пропиталась кровью. Пытаясь спастись, французы использовали тела своих мёртвых товарищей, как защиту от пуль. Немногие уцелевшие барабанщики еще пытались вести рассыпающиеся колонны вверх, но послышался предупреждающий крик сержанта-француза, потом ещё и ещё… Внезапно дым рассеялся и склон опустел. Французы увидели гвардейскую бригаду, направляющуюся к ним через долину.

Французы побежали. Они храбро сражались против каменных стен, вооружённые одними мушкетами, но теперь их охватила паника. Растеряв всю дисциплину, они побежали по дороге, ведущей к Амаранте. Остальные французы — кавалерия и артиллерия — уходили через верхние кварталы города, спасаясь от переправляющихся через Дору красномундирников и мести горожан, которые, вооружившись ножами для разделки рыбы и дубинками, рыскали по переулкам и улицам в поисках раненых французов.

На улицах Опорто стоял крик и вой, но над изрытыми пулями стенами семинарии опустилась тишина. Генерал Хилл, чтобы усилить звук, сложил ладони рупором и крикнул:

— Следуйте за ними! Я хочу догнать их!

Красномундирники и стрелки из 1-ой бригады, сформировав шеренги, двинулись на восток.

— Стрелки! Ко мне! — приказал Шарп своим парням. — Почистить винтовки!

Он не отправил их в погоню. Сегодня стрелки сделали немало, пришло время дать им отдохнуть.

Мертвецов оставили на крыше. Длинные полосы крови, оставшиеся на черепице, когда их оттаскивали от парапета, уже подсохли. Дым медленно развеивался, воздух стал заметно чище. Везде на склонах холма валялись брошенные французами ранцы и сами французы: мёртвые и ещё нет. Раненый пытался укрыться в зарослях обрызганной кровью цветущей амброзии. Собака обнюхивала труп. Вороны, расправив чёрные крылья, кружили над мертвецами. Женщины и дети из пригорода уже начали обирать лежащие на поле боя тела. Раненый пытался отползти от девочки, которой было не больше одиннадцати лет, но она вынула из-за пояса передника нож для забоя скота с костяной ручкой и клинком, истончившимся от частых заточек до узкой стальной полоски, и перерезала французу горло. На её личике появилась недовольная гримаса: кровь брызнула на передник. Её маленькая сестричка тащила за ремни связку из шести мушкетов. Между трупами дымили огоньки, затлевшие от мушкетных пыжей. Толстый португальский священник, держа в одной руке своё смешное короткоствольное ружьецо, другой рукой сотворил крестное знамение над французами, которых сам помогал убивать.

Оставшиеся в живых французы в панике бежали. Город Опорто был отбит.

Письмо, адресованное Ричарду Шарпу, эсквайру, ожидало его в гостиной Красивого Дома, на каминной доске. Оно чудесным образом пережило вселение в дом на постой расчёта британских королевских артиллеристов, которые первым делом изрубили в комнате на дрова всю мебель, и уже хотели было использовать письмо для растопки, но именно в этот момент появился капитан Хоган и выхватил бумагу из очага прежде, чем её успели поджечь. Он прибыл в поисках Шарпа и расспросил стрелков, не оставляли ли в доме каких-нибудь сообщений, в надежде, что Шарп мог попытаться подать ему весточку.

— Здесь живут англичане, парни, — пояснил он артиллеристам, разворачивая незапечатенное письмо. — Поэтому вытирайте ноги и приберите после себя.

Он прочитал короткое сообщение, задумался ненадолго.

— Предполагаю, что никто из вас не видел высокого офицера стрелков 95-ого? Никто? Ладно, если он появится, передайте ему, чтобы шёл в Палаццо Карранкас.

— Это где, сэр? — спросил артиллерист.

— Большое здание внизу. Там штаб, — пояснил Хоган.

Хоган знал от подполковника Уотерса, что Шарп ещё утром был жив, но найти его никак не удавалось, и он послал в город на поиски потерявшегося стрелка двух ординарцев.

Через Дору уже налаживали новый понтонный мост. Город праздновал вновь обретённую свободу с флагами, вином и музыкой. Сотни французских заключенных сидели под охраной на складе, длинный ряд отбитых пушек выстроили на речном причале, возле которого освобождённые британские корабли поднимали на мачты свои флаги. Мараш Сульт отступал к мосту в Амаранте, не подозревая, что генерал Бересфорд, новый главнокомандующий португальской армией, уже захватил мост и поджидает их.

— Если они не смогут переправиться в Амаранте, то куда они пойдут дальше? — спросил тем вечером Уэлсли в синей приёмной Палаццо Карранкас, где он со своим штабом угощался блюдами, приготовленными для маршала Сульта и найденными ещё горячими в духовке на дворцовой кухне.

Сэр Артур любил ягнятину, но, по его мнению, лук, ломтики ветчины и грибы совершенно испортили вкус блюда.

— Я думал, французы разбираются в кулинарии, — проворчал он и потребовал, чтобы ординарец принёс из кухни бутыль винного уксуса.

Он счистил осквернившие мясо грибы и лук, полил мясо уксусом и заявил, что теперь это можно есть.

Убрав остатки еды, офицеры столпились, прижав руками углы карты, которую капитан Хоган развернул на столе. Сэр Артур задумчиво водил по карте пальцем:

— Они хотят, разумеется, вернуться в Испанию. Но как?

Он думал, что на этот вопрос сможет ответить подполковник Уотерс, старший из офицеров разведки, но Уотерс не бывал на севере страны и потому предоставил право отвечать капитану Хогану, самому младшему по званию из всех офицеров, кто собрался в этой комнате. Несколько недель перед вторжением Сульта Хоган провёл, нанося на карту Трэс Монтэс — дикие северные горы с извилистыми дорогами, быстрыми речками и немногочисленными узкими мостами. Португальские войска теперь торопились уничтожить эти мосты и перерезать дороги, которые могли привести французов в их укрепления в Испании. Но к северу от дороги, соединяющей Опорто и Амаранте Хоган обнаружил лазейку, которой могли воспользоваться французы.

— Если Амаранте взят, сэр, и наши союзники захватят завтра Брагу… — Хоган покосился на сэра Артура, который подтвердил это предположение нетерпеливым кивком, — … то тогда Сульт сел в лужу. Ему придётся пересечь Сьерра де Санта Каталина, а там нет дорог, пригодных для гужевого транспорта.

— А что там есть? — спросил Уэлсли, рассматривая на карте участок, на который практически не было нанесено никаких обозначений.

— Козьи тропки, по которым можно пройти только пешком, волки и очень сердитые крестьяне. — сказал Хоган. — Как только он доберётся до этого места, сэр, — он показал на север Сьерра де Санта Каталина. — он найдёт дорогу домой, но, чтобы до неё добраться, ему придётся бросить свои фургоны, пушки, телеги — всё, что невозможно унести на спине человека или мула.

Гром прокатился над городом. По крыше и стёклам незанавешенных окон застучали сначала редко, потом всё чаще капли дождя.

— Чёрт бы побрал эту погоду, — проворчал Уэлсли, зная, что она замедлит преследование разгромленных французов.

— Над безбожниками тоже льёт дождь, — заметил Хоган.

— Чёрт бы побрал и их тоже, — отрезал Уэлсли.

Ему не слишком нравился Хоган. Во-первых, он ему достался от Крэддока, во-вторых, он был ирландцем, а это напоминало Уэлсли то, что он и сам родился в Ирландии, чем генерал не особенно гордился; в-третьих, Хоган явно не был высокорождённым, а сэру Артуру нравилось, когда его окружение могло похвастсться хорошим происхождением. Но Уэлсли был готов признать свои предубеждения ошибочными, потому что неразговорчивый Хоган был, очевидно, весьма компетентен, да и подполковник Уотерс, которому Уэлсли доверял, очень тепло отзывался об ирландце.

— Итак, — Уэлсли подвёл итог обсуждению — они находятся на дороге между Опорто и Амаранте, и, если они решат избежать встречи с Бересфордом, они отступят на север. В холмы. Куда они пойдут потом?

— К этой дороге, сэр, — указал карандашом на карте Хоган. — Она идёт от Браги до Чавеса, сэр, и, если ему удастся пройти Понте Ново и добраться до деревушки Руиванс. — он сделал карандашом отметку на карте. — то там он найдёт тропу на север через холмы к Монталегре. Это — рукой подать до границы Испании.

Адьютанты сэра Артура теснились возле стола, вглядываясь в карту при тусклом свете свечи. Один же из присутствующих, невысокий и бледный, в гражданском платье изысканного покроя, явно тяготился всеми этими подробностями. Он вяло потянулся в кресле, всем своим видом изображая, что его тонкую натуру оскорбляют низменные рассуждения о картах, дорогах, холмах и мостах.

— Вот эта дорога, сэр, — продолжал объяснять Хоган, ведя карандашом от Понте Ново до Монталегре. — Это просто дьявольское наваждение. Чтобы продвинуться на полмили, придётся пройти пять миль. И самое лучшее, сэр, дорогу пересекают несколько рек, небольших, но текущих в глубоких ущельях, с быстрым сильным течением. Их можно пересечь только по мостам. Если португальцы смогут разрушить хоть один из этих мостов, сэр, господин Сульт будет пойман в ловушку. Ему придётся идти напрямую через горы, и всю дорогу черти будут поджаривать им пятки.

— Дай Боже португальцам успеть, — проворчал Уэлсли, морщась при звуках усиливающегося дождя, который, несомненно, замедлит продвижение его союзников, пытающихся перекрыть дороги, по которым французы могут отступить в Испанию.

Они уже поставили им преграду в Амаранте, но северные горы раскинулись широко… А армия Уэлсли, одержав триумфальную победу в Опорто, будет преследовать французов, выдавливая их, словно поршень, навстречу португальской армии. Уэлсли снова вперился взглядом в карту:

— Вы чертили это, Хоган?

— Так точно, сэр.

— И она верна?

— Так точно, сэр.

Сэр Артур был крайне недоволен. Если бы не погода, он уже сложил бы в мешок головы Сульта и его людей, но дождь чертовски затруднил преследование. Адьютантов послали с приказами подготовить британскую армию к маршу на рассвете: чем скорее начнётся, тем лучше. Раздав приказы, сэр Артур зевнул. Ему совершенно необходимо было до утра хоть немного поспать. В этот момент высокие двери резко распахнулись, и в приёмную вошёл совершенно промокший, оборванный и заросший щетиной лейтенант королевских стрелков. Увидев генерала Уэлсли, он крайне удивился, но инстинктивно встал по стойке смирно.

— О господи! — недовольно воскликнул Уэлсли.

— Я думаю, вам знаком лейтенант… — начал было Хоган.

— Конечно, я знаю лейтенанта Шарпа, — отрезал Уэлсли. — Но я хочу знать, что он здесь делает? В Испании уже нет 95-го полка!

Хоган снял подсвечники с углов карты и позволил ей свернуться в трубку.

— Это моя инициатива, сэр Артур, — спокойно пояснил он. — Я нашёл лейтенанта Шарпа и его людей, когда они блуждали в горах, и взял их под свою опеку. С тех пор он сопровождал меня в моих поездках к границе. Я вряд ли справился бы с французскими патрулями без его помощи, сэр Артур, а с мистером Шарпом мне гораздо спокойнее.

Всё то время, пока Хоган пытался прояснить ситуацию, Уэлсли буравил Шарпа пристальным взглядом.

— Вы потерялись? — весьма недружелюбно спросил он.

— Были отрезаны от своих, сэр, — ответил Шарп.

— Во время отступления к Ла-Корунье?

— Да, сэр.

На самом деле они отступали к Виго, но это было не столь важно. За долгую службу Шарп усвоил, что старшим офицерам нужно отвечать так коротко, как только возможно.

— И где же, чёрт побери, вы были последние несколько недель? — едко поинтересовался Уэлсли. — Прятались?

— Так точно, сэр, — отрапортовал Шарп, и штабные офицеры замерли, почуяв намёк на дерзость, который прозвучал в кратком ответе.

— Я приказал, чтобы лейтенант нашел молодую англичанку, которая потерялась при падении Опорто, сэр, — торопливо объяснил Хоган. — Фактически, я приказал, чтобы он сопровождал подполковника Кристофера.

Произнесённое имя прозвучало резко, словно щелчок кнута. Никто не сказал ни слова, хотя молодой человек в гражданском, который до того притворялся засыпающим от скуки, но широко открыл изумлённые глаза при первом упоминании имени Шарпа, теперь всем своим видом выразил крайнее внимание и даже выпрямился в своём кресле. Он был худощав, даже хрупок, бледен, словно боялся солнца, и что-то кошачье, почти женственное проскальзывало в его манерах. Его изящный костюм был уместен в лондонской гостиной или парижском салоне, но среди загорелых штабных офицеров Уэлсли в грязных мундирах он был похож на избалованную декоративную собачку в стае охотничьих собак.

— Так, значит, вы были с подполковником Кристофером? — прервав затянувшуюся паузу, спросил Уэлсли.

— По приказу генерала Крэддока, сэр. — Шарп вынул из сумки приказ и положил на стол, но Уэлсли не удосужился взглянуть.

— Какого чёрта Крэддок сделал это? — резко спросил он. — Кристофер даже не офицер, он, чёрт его дери, лакей из Министерства иностранных дел!

Последние слова были шпилькой в адрес молодого человека, который, вместо того, чтобы защитить «честь мундира», легкомысленно — мол, «ерунда!» — махнул рукой с аристократически тонкими белыми пальцами, а потом, заметив, что Шарп смотрит на него, сделал приветственный жест. В этот момент Шарп узнал в нём лорда Памфри, с которым встречался последний раз в Копенгагене. Насколько Шарпу было известно, лорд являлся видной шишкой в таинственном Министерстве иностранных дел, но что он делал здесь, в Опорто? В этот момент Уэлсли наконец соизволил развернуть приказ Крэддока, пробежал его взглядом и бросил на стол:

— Так что Кристофер приказал вам?

— Чтобы я оставался в местечке под названием Вила Реаль де Зедес, сэр.

— Зачем, спрашивается?

— Чтобы нас там убили, сэр.

— Чтобы вас там убили? — спросил сэр Артур обманчиво тихим голосом.

Он знал, что Шарп весьма дерзок и, хотя когда-то стрелок и спас ему жизнь, сейчас он был готов смешать его с грязью.

— Кристофер привёл в деревню французов, сэр. Они напали на нас.

— Как-то не очень верится, — саркастически усмехнулся Уэлсли.

— Не очень, сэр, — согласился Шарп. — Но их было двенадцать сотен, сэр, а нас — только шестьдесят.

Он не сказал больше ни слова. В большой комнате повисла гнетущая тишина. Все мысленно произвели нехитрое вычисление. Двадцать к одному. Раскат грома разорвал небо, и отсвет молнии сверкнул на западе.

— Двенадцать сотен, Ричард? — в интонации Хогана слышалось предположение, что Шарпу следовало бы уменьшить эту цифру.

— Возможно, больше, сэр, — упрямо стоял а своём Шарп. — Против нас был 31-й вольтижёрский, их поддерживали по крайней мере один полк драгун и гаубица. Только одна, сэр. Тем не менее, они отступили, — он замолчал, он снова никто не произнёс ни слова, и тогда Шарп вспомнил, что не упомянул о своём союзнике. — Со мной был лейтенант Висенте из 18-го португальского полка, и его тридцать с лишним храбрых парней немного помогли нам. К сожалению, он потерял несколько человек. Я тоже потерял двоих. Один из моих дезертировал, сэр. К сожалению.

Во время новой паузы, ещё более длинной, офицеры глазели на Шарпа во все глаза, и он, чтобы отвлечься, попытался пересчитать свечи на длинном столе. Наконец лорд Памфри нарушил тишину:

— Вы утверждаете, лейтенант, что мистер Кристофер привёл войска, чтобы уничтожить вас?

— Да, сэр.

Памфри улыбнулся:

— Он привёл их? Или они привели его?

— Он привёл их, — решительно отрезал Шарп. — А потом у него хватило чёртовой наглости подняться на холм и сказать мне, что война закончилась, и мы должны спуститься и позволить французам позаботиться о нас.

— Благодарю вас, лейтенант, — сказал Памфри с преувеличенной любезностью.

Снова возникла пауза. Подполковник уотерс откашлялся:

— Вспомните, сэр, что именно благодаря лейтенанту Шарпу мы этим утром получили наш флот.

Иными словами, он давал понять сэру Артуру Уэлсли, что надо проявить хоть немного, чёрт побери, признательности.

Но сэр Артур был не в настроении выражать признательность и продолжал буравить Шарпа взглядом. Тут Хоган вспомнил про письмо, которое ему удалось спасти в Красивом Доме, и он вытащил его из кармана:

— Это для вас, лейтенант, — он передал бумагу Шарпу. — Оно не было запечатано, и я взял на себя смелость прочесть…

Шарп развернул письмо и прочёл вслух: «Он уходит с французами, и заставляет меня сопровождать его, но я не хочу».

Письмо было написано Кейт и явно в большой спешке.

— «Он», насколько я понимаю, это Кристофер? — спросил Хоган.

— Да, сэр.

— Значит, тода, в марте, мисс Сэвидж пропала из-за подполковника Кристофера? — продолжал Хоган.

— Да, сэр.

— Она любит его?

— Она вышла за него замуж, — ответил Шарп и был озадачен проступившим на лице лорда Памфри выражением крайнего и неприятного удивления.

— Несколькими неделями ранее подполковник Кристофер, ухаживал за матерью мисс Сэвидж. — объяснил Хоган Уэлсли.

— И как этот забавный факт поможет нам понять действия Кристофера? — очень недовольным тоном спросил сэр Артур.

— Весьма забавный, если не больше, — заметил Памфри, встал, стряхнул пыль с безукоризненной манжеты и улыбнулся Шарпу. — Вы действительно уверены, что Кристофер женился на этой девушке?

— Так точно, сэр.

— Тогда он очень плохой мальчик, потому что уже женат, — улыбнулся лорд Памфри, явно наслаждаясь впечатлением, которое на присутствующих произвели его слова. — Он женился на дочери Куртнелла десять лет назад, наивно веря, что она стоила восемь тысяч годового дохода, но затем обнаружил, что красная цена ей — шестипенсовик. Я слышал, он не очень доволен браком. Итак, сэр Артур, новости, которые сообщил лейтенант Шарп, дают ответ на вопрос, кому предан подполковник Кристофер.

— Каким образом? — озадаченно спросил Уэлсли.

— Кристофер не мог надеяться жить в двойном браке, если связывал своё будущее с Великобританией или освобождённой Португалией. Но во Франции или Португалии, находящейся под властью Франции, никому не будет дела, сколько жён он оставил в Лондоне.

— Но вы говорили, он собирался вернуться.

— Я предполагал это, — поправил генерала Памфри. — В конце концов, он играл за обе стороны. Если он будет считать, что мы побеждаем, он, несомненно, решит вернуться и, несомненно, он будет тогда отрицать, что жеился на мисс Сэвидж.

— Она может думать по-другому. — сухо заметил Уэлсли.

— Если она будет жива и сможет заявить об этом, в чём я сильно сомневаюсь. — сказал Памфри. — Нет, сэр, ему нельзя доверять, и мои хозяева в Лондоне были бы очень благодарны, если вам удастся решить проблему подполковника Кристофера.

— Вы хотите этого?

— Этого не я хочу. — Памфри настаивал очень решительно для столь внешне слабого и тщедушного человека. — Этого хочет Лондон.

— Вы в этом уверены? — неприязненно спросил Уэлсли.

— Он владеет некоторой секретной информацией, — неохотно признал Памфри. — включая коды Министерства иностранных дел.

Уэлсли заржал, как конь:

— Да он уже передал всё французам!

— Я в этом сомеваюсь, сэр, — заявил Памфри, с хмурым видом придирчиво исследуя свои ногти. — Игрок обычно придерживает лучшие карты. В конце концов, Кристофер захочет заключить сделку — или с нами, или с французами — и я должен сказать, что правительство Его Величества не желает ни того, ни другого.

— Тогда я предоставляю его судьбу вам, мой лорд, — заявил Уэлсли с видимым отвращением. — И, поскольку это, несомненно, означает грязную работу, я предоставляю вам услуги капитана Хогана и лейтенанта Шарпа. А что делаю я? Я ложусь спать.

Он коротко кивнул и оставил приёмную в сопровождении адьютантов, уносящих стопки бумаг.

Лорд Памфри прихватил со стола графин с vinho verde и вернулся к своему креслу с наиграно тяжёлым вздохом.

— От сэра Артура у меня коленки дрожат, — объявил он, делая вид, что не замечает потрясённого выражения на лицах Шарпа и Хогана. — Вы действительно спасли ему жизнь в Индии, Ричард?

Шарп промолчал, и за него ответил Хоган:

— Именно поэтому он так ужасно относится к Шарпу. Носатый не любит быть кому-либо обязан, и особенно такому, как Шарп — рожденному вне брака мошеннику.

Памфри содрогнулся:

— Знаете, что мы в Министерстве иностранных дел больше всего не любим? Ездить за границу. Здесь столько неудобств… Но я всё же здесь, и мы должны уделить внимание нашим обязанностям.

Шарп пересёк комнату, подойдя к одному из больших окон, и уставился в мокрую темноту за стеклом.

— Каковы будут мои обязанности? — спросил он.

Лорд Памфри, не стесняясь, опрокинул стаканчик вина.

— Говоря вкратце, Ричард, ваша обязанность состоит с том, чтобы найти мистера Кристофера и затем… — он не договорил, но вместо этого выразительно чиркнул себя по горлу пальцем.

Шарп увидел этот жест, отразившийся, словно в зеркале, в тёмном окне.

— Кто такой этот Кристофер? — спросил Шарп.

— Он? Он, Ричард, охотник, причём довольно умный; один из тех, которые угрозами и кнутом стараются пробиться в первые ряды преследователей, расталкивая остальных. В Министерстве было мнение, что у него прекрасные перспективы, если, конечно, он сможет держать в узде свои личные амбиции. Кристоферу нравилось интриговать. Министерство иностранных дел занимается этим по необходимости, выполняя секретные миссии, он же — просто в своё удовольствие. Однако, несмотря на это, у него, как считали, были задатки превосходного дипломата, и в прошлом году его послали сюда, чтобы прощупать настроения португальцев. Были слухи, к счастью, не подтвердившиеся, что значительная часть населения, особенно на севере, симпатизирует французам, и Кристоферу предстояло определить, так ли это.

— Разве это не могло сделать посольство? — резонно спросил Хоган.

— Это неизбежно было бы обнаружено и могло вызвать обиду у народа, с которым у нас очень давные союзнические отношения. К тому же сотрудники посольства могли передать нам только те мнения, которые были бы для нас желательны. Предполагалось, что Кристофер будет изображать английского джентльмена, путешествующего по Северной Португалии, и, таким образом получит объективную информацию из независимых источников. Но, как вы видите, он не утерпел и воспользовался удобной возможностью, тем более что Крэддоку пришла в голову глупая идея присвоить ему внеочередной офицерский чин… Кристофер начал строить свои планы. — Лорд Памфри вгляделся в потолок, на котором кутил какой-то бог в окружении танцующих нимф. — Я лично думаю, что мистер Кристофер сделал ставки на каждую лошадь в забеге. Он поощрял мятежников, но, подозреваю, он их и предал. Первое должно было заверить нас, что он действует в наших интересах, второе обеспечило ему доверие французов. Он в любом случае оказался бы на стороне победителей. Но главная интрига состояла в том, чтобы обогатиться за счёт женщин семейства Сэвидж. — Памфри примолк и мило улыбнулся. — Всегда восхищался двоежёнцами! Мне и одной жены много, а они готовы справиться с двумя!

— Вы говорите, он собирается вернуться? — спросил Шарп.

— Это всего лишь предположение. Джеймс Кристофер не тот человек, чтобы сжечь за собой мосты; у него всегда подготовлены пути для отступления. Я уверен, у него запланирован вариант, который позволит ему вернуться в Лондон, если французы не оправдают его надежд.

— Итак, я должен пристрелить ублюдочного засранца. — подвёл итог Шарп.

— Ну, мы в Министерстве выразились бы несколько иначе, — серьёзно заметил Памфри. — Но вы, я вижу, ухватили самую суть. Найдите и застрелите его, Ричард, Боже, благослови вашу винтовку.

— А что вы здесь делаете? — догадался спросить Шарп.

— Кроме того, что испытываю всяческие неудобства? — спросил Памфри. — Меня послали, чтобы контролировать Кристофера. Он передал генералу Крэддоку новости о готовящемся мятеже. Крэддок — отдадим ему должное! — сообщил об этом в Лондон. Всех чрезвычайно взволновала идея вывести из подчинения Бонапарта его армию в Испании и Португалии, но было ясно, что кто-то мудрый и рассудительный должен прибыть на место, чтобы провернуть этот план. Естественно, этим «кто-то» оказался я.

— И теперь о плане можно забыть. — заметил Хоган.

— О да! — язвительно парировал Памфри. — Кристофер устроил встречу капитану Аржантону с Крэддоком. Когда Крэддок был сменён, Аржантон самостоятельно перешёл линию фронта, чтобы встретиться с сэром Артуром. Он хотел гарантий, что наша армия не будет предпринимать действий во время мятежа у французов, но сэр Артур слышать ничего не хотел о заговорах и предложил ему поджать хвост и убираться туда, откуда пришёл. Так что никаких заговоров, никаких таинственных посланцев в плащах и с кинжалами, у нас просто война, по-старинке. Но, вероятно, я излишне требователен. Хотя мистер Кристофер, если верить письму знакомой вам дамы, ушёл с французами, значит, он полагает, что у них всё ещё есть шанс выиграть эту войну.

Хоган открыл окно, вдыхая запах дождя, потом повернулся к Шарпу:

— Нам пора идти, Ричард. Нужно составить план.

— Да, сэр. — Шарп взял свой помятый кивер, попытался согнуть козырёк, чтобы вернуть ему правильную форму, и, наконец, стесняясь, решился спросить. — Мой лорд, вы помните Астрид?

— Конечно, я помню прекрасную Астрид, милую дочь Оле Сковгаарда. — вежливо ответил Памфри.

— Я хотел спросить, знаете ли вы что-нибудь о ней, — покраснев, продолжал Шарп.

Лорд Памфри действительно знал о ней много интересного, но сказать это Шарпу было никак нельзя, потому что Астрид и её отец лежали в могилах, задушенные по приказу лорда Памфри.

— Я слышал, что в Копенгагене была эпидемия, — сочувствующим тоном произнёс его светлость. — Малярия или холера… Не помню точно. Увы, Ричард. — он махнул рукой.

— Она мертва?

— Боюсь, да.

— О… — потрясённо промолвил Шарп, вспоминая, что подумывал уйти со службы и жить с Астрид в чистой благопристойной Дании.

Что-то мешало ему видеть, и он заморгал.

— Очень жаль, — выдавил он.

— И мне весьма жаль, — с лёгкостью отозвался Памфри. — Но расскажите мне, Ричард, о мисс Сэвидж. Можно предположить, что она красива?

— Да, — ответил Шарп.

— Я так и думал, — согласился Памфри.

— И она умрёт, если мы не поспешим, — резко бросил Хоган Шарпу.

— Да, сэр, — заторопился Шарп.

Хоган и Шарп шагали под вечерним дождём в гору к зданию семинарии, где Шарп расквартировал своих людей.

— Вы знаете, что лорд Памфри — один из тех нежных мальчиков, которые похожи на девочек? — раздражённо спросил Хоган.

— Знаю.

— Его могут повесить за это, — злорадно заметил Хоган.

— Но он мне нравится.

— Он — змея. Таковы все дипломаты — хуже адвокатов.

— Он не высокомерный. Он разговаривает со мной, как с равным.

— Думаю, Ричард, вы очень нравитесь лорду Памфри, — захохотал Хоган; он его плохого настроения не осталось и следа. — И как же, чёрт возьми, мы собираемся найти бедную девчушку и её подлого муженька?

— Вы поедете со мной? — спросил Шарп.

— Это слишком серьёзное поручение, чтобы доверять его простоватому английскому лейтенанту. — заявил Хоган. — Здесь нужна ирландская проницательность.

Добравшись до семинарии, Шарп и Хоган обосновались на кухне, где стол пережил нашествие французов. Так как Хоган оставил свою карту в штабе генерала, он кусочком угля набросал на крышке стола некую приблизительную схему. Из большой классной комнаты, где люди Шарпа расположились на ночлег, послышался женский смех. «Они пробыли в городе меньше суток, — подумал Шарп. — но успели найти девчонок».

— Лучший способ изучить язык, сэр, — заверил его Харпер. — А мы все очень необразованные, как вы знаете, сэр.

— Итак, приступим! — Хоган пинком закрыл дверь. — Смотрите на карту, Ричард.

Он показал, с какой стороны британцы вышли к побережью Португалии и вытеснили французов из Опорто, в то самое время, нак на востоке развернули наступление португальцы.

— Они отбили Амаранте, и это хорошо, потому что Сульт не сможет перейти этот мост. — говорил Хоган. — Сульт застрянет, Ричард. У него не останется иного пути, кроме как на север, через холмы, на вот эту дорогу. — он процарапал угольком волнистую линию к северу. — Это не дорога, а одно название, и, если португальцы смогут действовать в эту богомерзкую погоду, они перережут дорогу здесь, — он нарисовал крест. — Это Понте Ново. Помните?

Шарп покачал головой. Путешествуя с Хоганом, он видел много мостов и горных дорог, и не помнил, где что.

— Понте Ново, значит — «новый мост», — пояснил Хоган. — Следовательно, он такой же старый, как сами эти горы, и ведро пороха обрушит его в ущелье. После этого, Ричард, мсье Сульта можно будет поиметь любым способом. Но только в том случае, если португальцы доберутся туда первыми, — при этих словах Хоган нахмурился, потому что погода не располагала для стремительных переходов по горным дорогам. — А если не удастся остановить Сульта в Понте Ново, то остаётся Сальтадор. Его-то вы, разумеется, помните?

— Верно, сэр, — отозвался Шарп.

Сальтадор — или, по-английски, «Прыгун» — это мост высоко в горах, узкая каменная полоска, перемахивающая через глубокое узкое ущелье. Шарп помнил, как Хоган наносил его на карту, помнил деревеньку, состоящую из низких каменных хижин, но в основном ему запомнилась река, падающая кипящим потоком из-под головокружительно высокой арки моста.

— Если они успеют перейти Сальтадор, мы можем послать им прощальный поцелуй и пожелать удачного пути. Они ускользнут. — Хоган вздрогнул, потому что раскат грома напомнил ему о мерзкой погоде. — В общем, мы можем лишь обещать, что приложим все усилия… — со вздохом закончил он.

— И что нам делать? — спросил Шарп.

— Хороший вопрос, Ричард. — Хоган сделал паузу, чтобы взять понюшку табака, затем яростно чихнул. — Ох-х, спаси, Господь… Доктора утверждают, что это очищает бронхи, чтоб им гореть в аду… Думаю, может произойти одно из двух. Если французов остановят в Понте Ново, то большинство сдастся, у них не будет другого выбора. Некоторые, конечно, попытаются подняться в холмы, но там они найдут только вооружённых крестьян, повсюду рыщущих с одной целью — перерезать им глотки. Мистера Кристофера мы отыщем либо среди капитулировавших французов, либо, что вероятнее, он попытается скрыться и будет утверждать, что был среди военнопленных-англичан. Когда мы найдём его, вы поставите его к стенке.

— Правда?

— Это вас беспокоит?

— Я бы его повесил.

— О, ну, способ мы обсудим, когда настанет соответствующий момент. Теперь второй вариант. Это произойдёт, Ричард, если французов не остановят в Понте Ново, и нам придётся идти к Сальтадору.

— Зачем?

— Представьте себе, Ричард: глубокое ущелье, обрывистые склоны — это же идеальное место, где несколько стрелков могут нанести большой урон противнику. Когда французы перейдут мост, они окажутся на виду, и ваши винтовки Бейкера придутся очень кстати.

— Мы будем достаточно близко? — Шарп попытался припомнить местность вокруг этого моста-«прыгуна».

— Там обрывы, высокие утёсы. Я уверен, что можно найти позицию в пределах двухсот шагов.

— Возможно, — мрачно сказал Шарп.

— Так или иначе мы должны его прикончить, — отодвинулся от стола Хоган. — Он — предатель, Ричард. Он, вероятно, не так опасен, как о себе воображает, но если доберётся до Парижа, тогда, несомненно, разведка выжмет его мозги досуха и получит доступ к секретным сведениям. А если ему удастся вернуться в Лондон, этот скользкий тип сумеет убедить дураков в Министерстве, что он радел только об их интересах. Рассмотрев все варианты, Ричард, можно сделать вывод: Кристоферу лучше умереть.

— А Кейт?

— Мы не собираемся стрелять в нее, — сердито заметил Хоган.

— Раньше, в марте, сэр, вы приказали, чтобы я спас её. Этот приказ всё ещё действителен? — упрямо настаивал Шарп.

Хоган задумчиво поднял взгляд к закопчённому потолку, утыканному крюками — прямо-таки кошмар висельника.

— За то короткое время, что я вас знаю, Ричард, я заметил, что вас так и тянет облачиться в сверкающую броню и найти даму, нуждающуюся в спасении. Король Артур — упокой, Господь, его душу! — полюбил бы вас. Вы вступали бы в поединок с каждым злым рыцарем в лесу. На самом ли деле важно спасти Кейт Сэвидж? Нет. Главное — наказать мистера Кристофера, и, боюсь, нам придётся рискнуть мисс Кейт.

Шарп ещё раз бросил взгляд на нарисованную схему.

— Как мы доберёмся до Понте Ново?

— Пешком, Ричард, пешком. Мы пересечём горы, лошади не пройдут по тем тропам. Иначе придётся потратить вдвое больше времени, ведя иэтих тварей в поводу, волнуясь, чем бы их накормить, заботясь об их копытах, и мечтая, чтоб они сдохли. Я взял бы несколько мулов, но где за один вечер можно сыскать мулов? На мулах или на своих-двоих — в любом случае, мы можем взять с собой всего лишь несколько человек. Отберите самых лучших, самых толковых, и мы выступаем на рассвете.

— Что делать с остальными?

Хоган уже подумал об этом.

— Майор Поттер мог бы поручить им охранять военнопленных, — предложил он.

— Я не хочу, чтобы их вернули в Шорнклифф. — сказал Шарп.

Он опасался, что второй батальон будет наводить справки о потерявшихся стрелках. Пропавший без вести лейтенант Шарп никого не волновал, а вот об отсутствии нескольких превосходных стрелков, определённо, будут сожалеть.

— Мой дорогой Ричард, если вы думаете, что сэр Артур допустит, чтобы его лишили нескольких хороших стрелков, то вы и вполовину не знаете, каков он на самом деле! Он пройдёт огни и воды, но добьётся, чтобы вы остались здесь. И мы с вами поскачем, как черти, чтобы добраться до Понто Ново раньше всех.

Шарп поморщился:

— Французы опережают нас на день.

— О, нет! Они, дураки, пошли к Амаранте, не зная, что португальцы его отбили. Сейчас, я думаю, лягушатники это поняли, но сомневаюсь, что до рассвета они двинутся на север. Если мы поспешим, мы нанесём им удар. — Хоган нахмурился, глядя на импровизированную карту. — Правда, кроме поисков мистера Кристофера, есть одна серьёзная проблема. Я смогу найти дорогу к Понте Ново из Браги. Но если французы уже на этой дороге? Нам придётся идти через холмы, а это, Ричард, дикая местность, где очень легко заблудиться. Нам нужен проводник, и мы должны найти его быстро.

Шарп усмехнулся:

— Если вы не возражаете против путешествия с португальским офицером, который воображает себя поэтом и философом, то я знаю подходящего человека.

— Я ирландец, и нет ничего, что мы любили бы больше философии и поэзии.

— Он ещё и адвокат.

— Если он доведёт нас до Понте Ново, Господь простит ему этот грех, — развёл руками Хоган.

В соседнем классе женщинам было весело, но пришло время закончить вечеринку. Дюжине лучших стрелков Шарпа предстояло починить ботинки и запастись патронами. Пришло время мстить.

Глава 10

Кейт сидела в углу кареты и плакала. Карета никуда не ехала. Это вообще трудно было назвать каретой: она и наполовину не была так удобна, как изящный кабриолет, на котором они приехали с виллы и оставили в Опорто, и совсем не так крепка и вместительна, как та, на которой в марте её мать переправилась через реку на юг. Кейт теперь жалела, что не отправилась вместе с матерью, а, находясь в плену любовного романа, свято верила, что впереди её ждёт только солнечное небо, ясные горизонты и бесконечная радость.

Вместо всего этого она сидела в двухколёсном наёмном экипаже с протекающим кожаным верхом, поломанными спицами в колёсах и полудохлым мерином в упряжке; и сама повозка никуда не ехала, потому что отступающая французская армия застряла на дороге к Амаранте. Дождь свирепо стучал по крыше, срывающиеся сверху капли падали на колени Кейт, но её это мало заботило. Она плакала, сжавшись в уголке.

Дверца экипажа приоткрылась, внутрь заглянул Кристофер.

— Будет немного взрывов, но нет никакой надобности волноваться. — сказал он.

Он помолчал, понял, что его слова не произвели утешающего эффекта, и прикрыл дверцу. Потом снова открыл её и пояснил:

— Они взрывают пушки. Будет много шума.

Кейт это совершенно не трогало. Она мучила себя вопросами, что будет с ней дальше, и перспективы впереди рисовались настолько пугающие, что она залилась слезами с ещё большей силой, в то время, как взорвалась первая пушка с забитым наглухо дулом.

На следующее утро после падения Опорто маршал Сульт был разбужен ужасной новостью: португальская армия отвоевала Амаранте. Единственный мост, по которому можно было переправить орудия, фургоны и телеги в Испанию, к французским укреплениям, оказался в руках противника. Пара горячих голов предложилиа прорываться, но разведка сообщила, что португальцев в Амаранте много, что мост заминирован и на холме возле шоссе стоит артиллерийская батарея. Несомненно, потребовался бы как минимум день кровавого ожесточённого штурма, чтобы пересечь Тамегу в этом месте; к тому же, очень вероятно, что португальцы, отступая, уничтожили бы мост. Одного дня для штурма у Сульта не было, потому что Артур Уэлсли успел бы подойти из Опорто. Оставалось одно: бросить весь колёсный транспорт — фургоны, пушки, телеги с боеприпасами, кареты, полевые кузницы. Двадцать тысяч солдат, пять тысяч гражданских, которые шли с армией, четыре тысячи лошадей и почти столько же мулов должны постараться изо всех сил, чтобы пересечь горы.

Но Сульт не собирался оставлять отличные французские пушки, чтобы потом враг повернул их против него. Каждое орудие зарядили четырьмя фунтами пороха, плотно забили по два ядра и поставили дуло к дулу. Стрелки отчаянно пытались не дать дождю затушить пальники. Потом по команде они подожгли запалы, огонь побежал вниз, к пороховому заряду; орудия выстрелили друг в друга — и отпрыгнули назад, изрыгая дым и огонь, с лопнувшими стволами. Некоторые артиллеристы, уничтожая свои пушки, плакали, другие с проклятьями рвали ножами и штыками мешки с порохом, чтобы он испортился под дождём.

Пехоте приказали выбросить из ранцев всё, кроме пищи и боеприпасов. Офицеры устроили досмотр и заставили своих людей выбросить всё награбленное за время боёв. Столовые приборы, подсвечники, блюда — всё это должно было остаться на обочине, когда армия начнёт путь в горы. Лошадей, волов и мулов, которые тащили орудия и фургоны, пришлось застрелить, чтобы не отдавать врагу. Умирающие животные кричали и бились в конвульсиях. Раненых, которые не могли идти, оставили в фургонах, раздав им мушкеты, чтобы они, по крайней мере, могли попытаться защититься от португальцев, потому что, несомненно, они очень скоро найдут их и попытаются свести счёты с беспомощными людьми. Сульт приказал поставить у дороге армейскую казну — одиннадцать больших бочонков серебра. Проходя мимо, солдаты брали по горсти. Женщины, подоткнув юбки, тоже брали деньги и старались не отстать от своих мужчин. Драгуны, гусары и егеря вели своих лошадей. Тысячи мужчин и женщин поднимались в бесплодные холмы, оставляя позади фургоны, груженные бутылками вина и порто, украденными из церквей золотыми распятиями и фамильными портретами, снятыми со стен особняков Северной Португалии. Французы были уверены, что уже завоевали Португалию, они просто ждали подкреплений, чтобы двинуться на Лиссабон, и никто не понял, почему столь внезапно всё рухнуло, почему Король Николас обманул их ожидания, и они теперь отступали под проливным дождём.

— Если вы останесь здесь, вас изнасилуют, — заявил Кристофер Кейт.

— Меня насиловали каждую ночь, — рыдала Кейт.

— О, ради Бога, Кейт! — Кристофер в гражданском платье держал распахнутой дверцу кареты, и дождь стекал с угла его треуголки. — Я не оставляю вас здесь.

Он схватил её за запястье и, несмотря на крики и сопротивление, потащил из кареты.

— Идите, чёрт вас возьми! — ругался он, таща её вверх по склону.

За несколько секунд синяя гусарская форма, в которую, по настоянию Кристофера, оделась Кейт, промокла насквозь.

— Это не конец, — сказал Кристофер, больно сжимая её тонкое запястье. — Всего лишь вовремя не подошло подкрепление. Мы вернёмся.

Несмотря на все страдания, которые она испытывала, у Кейт нашлись силы, чтобы задаться вопросом: кого он имел в виду, когда говорил «мы»? Себя и её? Или себя и французов?

— Я хочу домой! — кричала она.

— Я устал от ваших воплей! Заткнитесь и продолжайте идти! — отрезал Кристофер, продолжая тащить её за собой.

Кожаные подошвы её новеньких ботинок скользили.

— Французы выиграют войну! — уверенно заявил Кристофер.

Он сам в этом больше не был уверен, но, прикинув расстановку сил в Европе, убедил себя, что выбрал верный пуь.

— Я хочу вернуться домой, в Опорто! — рыдала Кейт.

— Мы не можем!

— Почему? — она попыталась вырвать руку и, хотя ей это не удалось, он вынужден был остановиться. — Почему?

— Мы не можем вернуться. Двигайтесь же! — и он потащил её дальше.

Не мог же Кристофер, на самом деле, сказать, что они не могут вернуться в Опорто, потому что этот проклятый Шарп остался жив! О всемогущий Господь, этот ублюдок был всего лишь стареющим лейтенантом без перспектив дальнейшего роста, к тому же, потерявшим связь со своим полком, но Шарп знал слишком много такого, за что Кристофер мог подвергнуться осуждению. Подполковнику нужно было найти безопасное место, откуда он с умелой предосторожностью сможет послать письмо в Лондон. Тогда, в спокойной обстановке, Кристофер мог оценить, поверил ли Лондон в его историю о том, что он был вынужден продемонстрировать французам свою преданность, чтобы подготовить мятеж с целью освобождения Португалии. История выглядела достаточно убедительной, если не брать в расчёт, что Португалия освободилась без его помощи. Ещё не всё было потеряно. Его слово против слова Шарпа, и надо учесть: Кристофер, невзирая ни на что, джентльмен, а Шарп — совсем нет. Оставалась деликатная проблема, что делать с Кейт, если ему прикажут вернуться в Лондон. В этом случае, вероятно, он мог бы отрицать, что брак вообще имел место. Можно было бы списать всё на фантазии Кейт. Женщины вообще склонны фантазировать, этот факт печально известен. Как там у Шекспира: «О женщины! Коварство — ваше имя!» Он мог бы заявить истинную правду: проведённый второпях обряд в маленькой церкви Вила Реаль де Зедес не был настоящим бракосочетанием, и объяснить, что он сделал это исключительно ради того, чтобы прикрыть позор Кейт. Это была азартная игра, но Кристофер давно играл в карты и знал, что скандальная игра может принести большой куш.

А если бы он даже и проиграл, если не смог бы спасти свою лондонскую карьеру, то, скорее всего, это не будет иметь значения. Подполковник всё ещё цеплялся за веру в конечную победу французов, а в этом случае он вернётся в Опорто, где, не зная истинного положения вещей, адвокаты будут считать его мужем Кейт, и он станет богачом. Кейт пришлось бы с этим примириться. Она опомнится, когда вернётся домой, в комфортные условия. В настоящее время, правда, её радостное отношение к браку сменилось ужасом из-за того, что происходило в спальне. Молодые кобылы часто рвут уздечку, но после одной-двух взбучек обычно становятся покорными. Кристофер хотел, чтобы Кейт тоже покорилась ему, потому что её красота всё ещё вызывала в нём приятное волнение. Он потащил её к тому месту, где Вильямсон, новый слуга Кристофера, держал лошадь.

— Садитесь верхом! — приказал подполковник.

— Я хочу домой!

— В седло!

Кристофер едва не ударил её кнутом, который был заткнут за подпругу возле седла, и только тогда она позволила ему посадить себя на лошадь.

— Держите поводья, Вильямсон. — приказал Кристофер, который вовсе не хотел, чтобы Кейт повернула лошадь и ускакала на запад. — Держите очень крепко!

— Да, сэр, — отозвался Вильямсон.

Он всё ещё был в форме стрелка, хотя сменил кивер на широкополую кожаную шляпу. При отступлении из Опорто Вильямсон подобрал французский мушкет, пистолет и саблю и со всем этим арсеналом выглядел грозным бойцом, что внушало Кристоферу уверенность и спокойствие. Подполковнику нужен был слуга после того, как его собственный сбежал, но телохранитель был нужен ещё больше, а Вильямсон великолепно подходил для этой роли. Он рассказывал о стычках в тавернах, о безжалостных драках с ножами, дубинками и просто на кулаках, и Кристофер слушал эти байки так же жадно, как горестные жалобы Вильямсона на Шарпа.

Взамен подполковник обещал Вильямсону золотое будущее.

— Учите французский язык, — советовал он дезертиру. — Вы сможете присоединиться к их армии. Покажите, на что вы способны, и получите повышение. Французская армия ничем не отличается от той, что вы знаете.

— А если я хочу остаться с вами, сэр? — спросил Вильямсон.

— Я всегда готов вознаградить за верную службу, — ответил Кристофер.

Оба они остались довольны своим союзом, несмотря на то, что сейчас, когда они в толпе отступающих, поднимались в горы под дождём и порывами ветра, удача, казалось, отвернулась от них, и впереди не ждало ничего, кроме голода и холодных, мокрых скал Сьерра де Санта Каталина.

Позади них, на дороге от Опорто до Амаранте, колеи, оставленные фургонами и каретами, заполняла дождевая вода. Раненые французы, тревожно озираясь, молились о том, чтобы британцы в своём преследовании опередили крестьян. Но крестьяне были ближе, чем красномундирники, намного ближе, и скоро за струями дождя показались тёмные фигуры с блестящими ножами в руках.

Под дождём из мушкета не выстрелишь. Над дорогой послышались крики.

Шарп с удовольствием взял бы Хэгмэна в погоню за Кристофером, но старый браконьер ещё не совсем оправился от раны. Пришлось отобрать двенадцать самых толковых и крепких стрелков, и все они громко жаловались на свою несчастную судьбу, когда он назвал их имена ранним дождливым утром, потому что во рту чувствовался кислый вкус вчерашнего вина, головы болели, а настроение было поганое.

— У меня ещё хуже, — предупредил их Шарп. — Так что отставить к чёрту нервы.

С ними шли Хоган, лейтенант Висенте и трое его людей. Висенте сообщил Хогану, что на рассвете в Брагу по хорошей дороге отправляются три почтовые кареты, а почта передвигается, как известно, быстро. Почтари перед выездом в Брагу выбросили мешки с почтой, адресованной французам, и в каретах, к счастью, нашлось место для солдат, которые, рухнув на мешки, сразу заснули.

Они проехали через остатки оборонительных рубежей на северной окраине города во влажной предрассветной полутьме. Дорога была хорошая, но почтарям то и дело приходилось останавливаться, потому что партизаны перегородили дорогу срубленными деревьями. На расчистку каждой такой баррикады уходило по полчаса, а то и больше.

— Если бы французы знали, что Амаранте пал, они отступили бы по этой дороге, и мы б их никогда не поймали, — сказал Хоган Шарпу. — Заметьте, мы пока не знаем, отступил ли вслед за остальными гарнизон Браги.

К счастью, отступил. Почта прибыла в сопровождении отряда британской кавалерии, которых бурно приветствовали местные жители, чью горячую радость не охладил даже непрекращающийся дождь. Хоган в его синем мундире военного инженера был принят за французского военнопленного, и в него полетели ошмётки конского навоза, но Висенте удалось убедить толпу, что Хоган — англичанин.

— Ирландец, уж извините! — запротестовал Хоган.

— Это одно и то же, — отмахнулся Висенте.

— Слава Богу, нет! — сказал, передёрнув плечами в показном отвращении, Харпер и расхохотался, потому что теперь толпа настаивала на том, чтобы нести Хоган на руках.

Большая дорога шла из Браги на север через границу до Понте-Ведра, но на востоке множество троп поднимались в горы, и одна, как обещал Висенте, должна привести к Понто Нова. Но по ней же будут пытаться пройти и французы, поэтому Висенте предупредил Шарпа, что им, возможно, придётся сойти с тропы.

— Если повезёт, мы доберёмся до Понто Нова за два дня.

— А до Сальтадора? — спросил Хоган.

— Ещё один неполный день пути.

— А сколько понадобится французам?

— Три дня. — Висенте перекрестился. — Молюсь, чтобы им потребовалось три дня.

Они переночевали в Браге. Сапожник отремонтировал их ботинки, сделав новые подмётки из лучшей кожи и подбив гвоздями, чтобы они меньше скользили на сырых склонах — и не взял за это денег. Он, верно, проработал всю ночь до утра, потому что ко всему прочему подарил Шарпу кожаные чехлы для винтовок и мушкетов. Стрелки, конечно, заткнули дула от дождя пробками и обернули ружейные замки лоскутами кожи, но чехлы были гораздо лучше. Сапожник промазал швы овечьим жиром, сделав их водонепроницаемыми, и Шарп со стрелками радовались этим подаркам, как дети. Им нанесли столько продовольствия, что большую часть они отдали священнику, который пообещал раздать её бедным. Рассвет встретил их моросящим дождём. Хоган, едва не касаясь ногами земли, ехал на зстеленной одеялом спине крепкого мула с мерзким нравом и бельмом на глазу, которого подарил ему мэр Браги. Хоган предлагал использовать животное для перевозки оружия, но инженер среди них был старше всех и, и, зная, что ходить ему уже тяжеловато, Шарп настоял, чтобы он ехал верхом.

— Понятия не имею, что нас ждёт, — говорил, поднимаясь в каменистые холмы, Хоган Шарпу. — Если мост в Понте Ново будет взорван, французы рассеются, спасая свои шкуры, и нам будет весьма трудно отыскать в этом хаосе мистера Кристофера. Но мы должны попробовать.

— А если не взорвут?

— Мы перейдём этот мост, когда до него доберёмся. — Хоган рассмеялся. — О, Господи, я начинаю ненавидеть этот дождь. Вы когда-нибудь пробовали взять понюшку табака под дождём, Ричард? Словно кошку тошнит.

Они шли на восток через широкую долину окружённую, точно стенами, цепью высоких холмов с грудами серых валунов на гребне. Южнее через тучные пастбища бежала чистая и глубокая речка Кавадо. Местность успели разграбить французы, так что ни коровы, ни овцы не объели весеннюю травку. Когда-то богатые деревни почти обезлюдели; те немногие, кто остались в родных местах, проявляли осторожность. Хоган, как Висенте и португальские солдаты были в синем, но форму такого же цвета носил враг, а стрелков в зелёных куртках можно было принять за спешенных драгунов. Большинство местных было уверено, что британцы носили красные мундиры, поэтому сержант Мачедо, предвидя осложнения, отыскал в Браге португальский флаг и прикрепил к древку из срубленного молодого ясеня. Узнав изображённые на флаге затейливый португальский герб, увенчанный большой золотой короной, а потом поговорив с Висенте, крестьяне были готовы сделать для солдат всё, что в их силах.

— Ради Бога, попросите их не приносить вино, — напомнил Шарп Висенте.

— Я уверен, что они хорошо к нам относятся, — заметил Харпер, когда они прошли через очередную деревеньку, где навозные кучи поднимались выше хижин. — Не как испанцы. Те принимали нас весьма прохладно, ублюдки. Не все, конечно, но некоторые.

— Испанцы не любят англичан, — пояснил Хоган.

— Не любят англичан? — удивился Харпер. — Значит, они не ублюдки, а просто осторожные ребята? А португальцам, сэр, англичане нравятся?

— Португальцы ненавидят испанцев, — сказал Хоган. — Когда у вас есть большой сосед, которого вы терпеть не можете, вам нужно найти друга, настолько большого, чтобы он мог вам помочь.

— А кто может стать большим другом для Ирландии, сэр?

— Бог, Сержант, — ответил Хоган. — Только Бог.

— Господь Всевышний, проснись, ради Христа! — воскликнул Харпер набожно, возведя очи в поливающее дождём небо.

— И покарай чёртовых французов, — проворчал Харрис.

— Хватит! — оборвал посторонние разговоры Шарп.

Некоторое время они шли молча, но Висенте не смог сдержать любопытство:

— Если ирландцы настолько ненавидят англичан, то почему воюют за них?

Услышав вопрос, Харпер хмыкнул, Хоган неопределённо возвёл глаза к серым небесам, а Шарп нахмурился.

Чем дальше они уходили от Браги, тем хуже становилась дорога. Между колеями, вырытыми колёсами тяжёлых повозок, появилась трава. Так далеко французы, видимо, не заходили, поэтому им встретились несколько гуртов грязных и мокрых овец и небольшие стада коров, но пастухи, завидев солдат, отгоняли животных подальше от дороги. Так и не дождавшись от товарищей ответа на вопрос, Висенте решил попробовать ещё раз:

— Я действительно не понимаю, зачем ирландцу воевать за английского короля.

Харрис набрал в грудь воздух, чтобы что-то сказать, но, натолкнувшись на свирепый взгляд Шарпа, передумал. Харпер принялся насвистывать «Далеко через холмы…». Напряжённую тишину прервал смех Хогана:

— Голод, бедность и отчаяние, мой друг. Хорошему человеку дома трудно найти приличную работу. Кроме того, мы любим добрую драку.

Висенте ответ заинтересовал:

— Вы поэтому пошли служить, капитан?

— Нет, — ответил Хоган. — Моя семья всегда была небогата, хотя нам не приходилось пахать тощую землю, чтобы заработать на хлеб насущный. Нет, я вступил в армию, потому что мне нравится быть инженером. Я практик, и армия даёт мне возможность заниматься тем, что я люблю. Но такой парень, как сержант Харпер, смею сказать, находится здесь, потому что иначе ему пришлось бы голодать.

— Верно, — заметил Харпер.

— И вы ненавидите англичан? — спросил Висенте у Харпера.

— Осторожнее, — проворчал Шарп.

— Я ненавижу землю, по которой гуляют чёртовы ублюдки. — бодро заявил Харпер и, заметив, что Висенте с удивлением посмотрел на Шарпа, добавил. — Я не сказал, что всех их ненавижу.

— Жизнь — сложная штука, — заметил Хоган. — Я слышал, что во французской армии есть португальский легион?

Висенте смутился:

— Они верят во французские идеи, сэр.

— Ах, эти идеи… Они гораздо опаснее больших и мелких соседей. Я не верю в войну ради идей, — сказал Хоган и покачал с сожалением головой. — И сержант Харпер тоже не верит.

— А я не верю? — спросил Харпер.

— Нет, чёрт вас возьми, не верите! — рявкнул Шарп.

— Тогда во что же вы верите? — настойчиво добивался своего Висенте.

— В Троицу, сэр, — величественно ответил Харпер.

— Это винтовка Бейкера, штык и я. — пояснил Шарп.

— И в это тоже, — со смехом согласился ирландец.

— Понимаете, это всё равно, что задать несчастливым в браке супругам вопрос о супружеской преданности, — попытался прояснить ситуацию Хоган. — Вы попадёте в затруднительную ситуацию. Никто не хочет говорить об этом.

— Харрис! — одёрнул Шарп рыжего стрелка, который снова открыл рот.

— Я только собирался сказать, сэр, что на том холме группа всадников, — заметил Харрис.

Шарп обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть всадников, исчезающих за гребнем холма. За струями дождя и при пасмурном освещении было невозможно рассмотреть, какая на них форма. Хоган предположил, что французы послали вперёд конные патрули:

— Они должны проверить, заняли ли мы Брагу. Если бы мы её не взяли, они свернули бы сюда и попытались отступать к Понте-Ведра.

— Шарп пристально смотрел на далёкие холмы:

— Если у них есть чёртова кавалерия, я не хочу, чтобы нас застали на дороге.

Эта местность — за исключением дороги — была настоящим кошмаром для кавалерии, поэтому они свернули на север. Воспользовавшись глубоким бродом, они пересекли Кавадо и пошли по тропе, котрая вела к высокогорным летним пастбищам. Шарп непрерывно озирался, но признаков кавалерии не видел. Вокруг раскинулись совершенно дикие места: глубокие долины, крутые холмы, на голых вершинах которого росли только кусты утёсника, папоротники и редкая трава. Огромные, обточенные ветром и дождём валуны были навалены друг на друга и, казалось, достаточно ребёнку дотронуться, как они покатятся вниз по крутым склонам. Трава давала пропитание небольшим стадам овец со спутанной шерстью и множеству диких коз, которыми, в свою очередь, кормились горные волки и рысь. Единственная деревня, через которую прошли, была вместе с крохотными огородиками зажата между отвесных скал. Козы теснились на пастбище размером с двор гостиницы. Тощие коровы провожали солдат взглядами. Они поднялись ещё выше, слыша только звон козьих колокольчиков среди скал. Проходя мимо увитого цветущим утёсником надгробия, Висенте перекрестился.

Они снова повернули на восток, двигаясь вдоль горного хребта, где среди больших круглых валунов никакая конница не смогла бы развернуться в боевые порядки и атаковать. Шарп продолжал поглядывать на юг, но врага больше не видел. Но один раз они уже наткнулись на всадников и наткнутся снова, потому что они шли навстречу армии, которая всего за один день скатилась с вершины кажущейся несомненной победы в пропасть позорного поражения и находящейся в отчаянном, безнадёжном положении.

Идти по холмам было трудно. Каждый час устраивали привал, потом двигались дальше. Все промокли, устали и замёрзли. Дождь не прекращался, ветер теперь дул с востока, прямо им в лица. Ремни винтовок натёрли плечи через мокрую ткань. К концу дня дождь прекратился, но продолжал дуть пронизывающий холодный ветер. В сумерках, чувствуя себя таким же уставшим, как во время жуткого отступления к Виго, Шарп привёл свой отряд к приютившейся у подножия горного хребта оставленной жителями деревушке, состоящей из горстки сложенных из камня хижин под торфяными крышами.

— Прямо как дома, — со счастливой улыбкой заявил Харпер.

Самым сухим местом оказались два длинных, похожих на гробы, ящика для хранения зерна, которые для защиты от крыс были поставлены на грибообразных каменных столбах. Большая часть солдат угнездилась там на ночлег. Шарп, Хоган и Висенте заняли наменее разрушенный дом. Шарп, поколдовав над сырыми дровами, вскипятил чай.

— Это для солдата самый главный навык, — заявил Хоган, когда Шарп принёс ему дымящуюся кружку.

— Какой? — нетерпеливо спросил Висенте, стремившийся постичь новые жизненные правила.

— Разжечь огонь при сырых дровах, — пояснил инженер.

— Разве вам не положено иметь для этого слугу? — спросил Шарп.

— И мне, и вам, Ричард.

— Мне слуги не нужны.

— И мне, — согласился Хоган. — Но вскипятить чай в такой сырости, Ричард — это подвиг. Если Его Величество когда-нибудь решит, что лондонский жулик не должен быть его офицером, я найму вас своим слугой.

Посты были расставлены, чай кипел, сырой табак тлел в глиняных трубках. Хоган и Висенте начали страстный спор из-за неизвестного Шарпу типа по имени Юм, который оказался уже покойным шотландским философом. Этот мёртвый шотландец заявлял, что ничего нельзя утверждать с определённостью. Шарп поинтересовался, зачем вообще читать его бредни, не говоря о том, чтобы спорить из-за них, но Хоган и Висенте не приняли во внимание его точку зрения. Диспут Шарпу надоел, он оставил спорщиков и пошёл проверять посты.

Дождь полил снова, раскаты грома встряхнули небо, молния ударила в высокие скалы. Шарп задержался у Харриса и Перкинса в превращённой в часовню пещерке, где букетик засохших цветов лежал перед статуей печальной Девы Марии.

— Прямо Иисус плачет кровавыми слезами, — этими словами заявил о себе Харпер, буквально «выплыв» из-за стены ливня и втиснувшись в пещерку. — А мы могли бы забавляться с теми леди в Опорто… — Я не знал, что вы здесь, сэр. Принёс мальчикам немного горячего молока с печеньем, — он показал флягу с горячим чаем. — Иисусе, вы не видели, что там, чёрт бы его побрал, делается.

— Погодка, как дома, сержант? — спросил Перкинс.

— Много ты знаешь, парень! В Донеголе постоянно светит солнце, женщины всегда говорят «да» и обе ноги у егерей — деревянные. — Харпер передал Перкинсу фляжку и всмотрелся в мокрую тьму. — Как мы среди этого безобразия найдём вашего приятеля, сэр?

— Бог знает, найдём ли.

— Это важно?

— Я хочу вернуть свою подзорную трубу.

— Иисус, Мария и Иосиф! — воскликнул Харпер. — Вы собираетесь пролезть в гущу французской армии и попросить его вернуть украденное?

— Что-то вроде того, — сказал Шарп.

Весь день он думал о том, что зря старается, но подобные рассуждения — не причина, чтобы взять всё и бросить. Он считал, что Кристофер заслуживает наказания. Шарп верил, что долг, присяга — это для человека основа всего, что их нельзя поменять по собственной прихоти, а Кристофер, очевидно, полагал, что всегда можно договориться. Конечно, подполковник был человеком умным и искушённым во всяких хитростях. Вступи на подобный путь Шарп, он недолго бы оставался в живых.

Наступил сырой и холодный рассвет. Из окутанной туманом долины они поднялись на усыпанную валунами вершину. Дождь шёл мелкий, но противно сёк лицо. Шарп вёл отряд почти вслепую. И даже когда громыхнул мушкетный выстрел, и возле скалы расцвело облачко дыма, он так и не увидел противника. Он приник к земле. Пуля ударилась о камень и с визгом срикошетила в небо. Все остальные спрятались, кроме Хогана, который сидел на спине мула. Не потеряв присутствия духа, он закричал:

— Огонь! Огонь!

Опасаясь нового выстрела, он наполовину соскользнул с мула, надеясь, что это не французы, и, признав в них англичан, нападавшие прекратят пальбу.

Из-за скалы появился ухмыляющийся во весь беззубый рот человек, одетый в рваные козлиные шкуры, с огромной бородой. Висенте переговорил с ним и пояснил:

— Его зовут Джавали. Говорит, что не признал в нас друзей, сожалеет и просит прощения.

— Джавали? — переспросил Хоган.

— По-английски — «Кабан», — вздохнул Висенте. — В деревне у каждого есть прозвище, и каждый ищет и убивает французов.

— Он один? — поинтересовался Шарп.

— Один.

— Тогда он или чертовски глуп, или чертовски храбр, — ответил Шарп, терпеливо снося объятья Джавали и противный запах из его рта.

Поразительно, как настолько древнее оружие могло стрелять! Деревянное ложе, к которому ствол, как это делали в старину, присоединялся железными обручами, было расколото, а обручи проржавели и разболтались, но в холщовом мешке у Джавали пересыпался порох и целый ассортимент разнокалиберных пуль, и он настаивал, что будет сопровождать их и убивать встретившихся на пути французов. Ещё у него был зловеще выглядевший кривой нож на поясе и маленький топор, висящий через плечо на истёртой верёвке.

Они двинулись дальше. Джавали ни на минуту не умолкал, и Висенте перевёл кое-что из того, что он рассказал. На самом деле крестьянина звали Андреа, он был пастухом из Боуро. Осиротел он в шесть лет, теперь, как он считал, ему было двадцать пять, хотя смотрелся он гораздо старше. Парень батрачил на состоятельных хозяев, защищал скот от рысей и волков. Он гордо заявил, что жил с женщиной, но, когда его не было дома, приехали драгуны и изнасиловали её. Андреа сказал, что у его женщины характер был упрямый — хуже, чем у козы — и она, должно быть, напала на насильников с ножом, потому что они её убили. Джавали не выглядел сильно расстроенным смертью своей женщины, но собирался мстить за неё. Чтобы показать, как именно, Джавали похлопал ножом у себя промеж ног.

По крайней мере, Джавал знал тропы, по которым можно было быстро пройти через горы. Они двигались к северу от дороги, на которой Харрис заметил всадников. Дорога шла по широкой долине, которая постепенно сужалась в восточном направлении. Кавадо вилась возле дороги, иногда скрываясь в рощицах; с холмов стекали питаемые дождём ручьи, и вода в реке поднялась и бурлила. Погода перечеркнула планы Висенте добраться до Понте Ново за два дня. Следующую ночь они провели на вершине холма, пытаясь укрыться от дождя за валунами, а утром двинулись дальше. Долина реки стала совсем узкой. В середине утра они миновали Саламонде, и когда в долине рассеялись последние клочки утреннего тумана, они увидели французскую армию, словно пчелиный рой, облепившую саму дорогу и обочины по обе её стороны. Орда солдат и лошадей, не соблюдая никакого строя, отступала из Португалии, торопясь оторваться от британской армии, которая преследовала их, двигаясь из Браги.

— Нам надо спешить, — сказал Хоган.

— Потребуется несколько часов, чтобы прошли. — заметил Шарп.

Сейчас французы двигались по долине широким фронтом, но в районе деревни Саламонде долина сужалась, и в проходе между холмами, вдоль берега реки изрытая глубокими колеями дорога вилась по склонам. Шарп взял хорошую подзорную трубу Хогана, чтобы рассмотреть французов. Некоторые подразделения шли строем, соблюдая порядок, но большинство передвигалось вольно. Шарп не увидел ни пушек, ни фургонов, ни телег. Если маршалу Сульту всё же удастся убежать, ему придётся ползти в Испанию и объяснять своему хозяину, как он потерял всё это добро.

— Там двадцать или тридцать тысяч. — удивился Шарп, прикинув количество французов, и вернул трубу Хогану. — Они до вечера будут тащиться через деревню.

— Им дьявол наступает на пятки, а это хороший стимул поторопиться. — напомнил Хоган.

Им пришлось поднажать. Слабый солнечный свет, наконец, озарил вершины холмов, хотя на севере и юге стояля серая дождевая завеса. Позади них французы тёмной массой вливались в узкий проход между холмами и, как песчинки в песочных часах, текли через Саламонде. Над разграбленной деревней поднялись столбы дыма.

Дорога постепенно поднималась в гору вдоль ущелья, прорытого меж холмов пенящимися водами Кавадо, которая прихотливо петляла и кое-где обрушивалась в пропасти окутанными туманом брызг водопадами. Впереди отступающих французов ехал эскадрон драгун, высматривая партизан, которые могли бы устроить засаду. Если они и видели отряд Шарпа на высоких склонах холмов к северу от дороги, то ничего не предпринимали: слишком далеко и высоко. К тому же у французов было о чём волноваться: к концу дня они, наконец, достигли Понте Ново.

Здесь, возле деревушки, цепляющейся за скалы у моста, французское отступление могло быть остановлено. Бросив взгляд на мост с вершины холма, Хоган вначале обрадовался, заметив толпу людей, ощетинившуюся оружием.

— Мы сделали это! — повторял он. — Мы сделали это! — но, когда он направил на мост подзорную трубу, его ликование угасло. — Это ополченцы. На них нет формы. Ни одной, чёрт её дери, пушки. И проклятые дураки даже не разрушили мост!

Шарп позаимстововал у Хогана трубу, чтобы рассмотреть мост. Между двух массивных каменных опор — по одной на каждом берегу — через реку были перекинуты две балки. Ополченцы, видимо, не желая полностью уничтожать мост, чтобы его можно было восстановить после победы над французами, просто сняли деревянный настил между ними. На восточном берегу, у околицы деревни, они вырыли окопы, засев в которых надеялись остановить противника мушкетным огнём.

— Это может сработать, — проворчал Шарп.

— А что сделали бы вы на месте французов? — спросил Хоган.

Шарп оглянулся на запад, на французскую армию, тёмной змеей извивающую по дороге в ущелье, но не заметил признаков британского преследования.

— Подождал бы до темноты и перешёл реку по балкам.

Ополченцы были настроены патриотично, но представляли собой неорганизованную, плохо вооружённую и малообученную толпу; их можно легко напугать. Самое главное — ополченцев было мало. Конечно, если бы мост полностью разрушили, их хватило бы с лихвой, но эти балки служили прямо-таки приглашением для французов.

Шарп снова направил трубу на мост.

— Балки довольно широкие. Они нападут ночью, надеясь застать ополченцев спящими.

— Будем надеятся, что они не заснут, — заметил Хоган, слезая с мула. — А мы будем ждать. Если их остановят здесь, то это место ничуть не хуже любого другого, чтобы поймать мистера Кристофера. А если им удастся перейти… — он неопределённо пожал плечами.

— Я должен пойти туда и сказать им, чтобы они обрушили балки, — сказал Шарп.

— И как они сделают это под огнём драгунов с другого берега? — поинтересовался Хоган.

Драгуны тем временем спешились, рассеялись вдоль западного берега, и Хоган видел белые облачка дыма из стволов их карабинов.

— Уже поздно пытаться помочь, Ричард, — сказал он. — Слишком поздно. Вы останетесь здесь.

Они наскоро разбили лагерь среди камней. Быстро стемнело, потому что снова начался дождь, и облака скрыли заходящее солнце. Шарп разрешил своим людям разжечь костёр, чтобы вскипятить чай. Французы, наверное, видели огонь, но это было неважно, потому что в окутавшей холмы темноте мириады огней зажглись на склонах гор. Это со всей Северной Португалии собирались партизаны, чтобы помочь разгромить французскую армию.

А французская армия была насквозь промокшей, замёрзшей, голодной, уставшей настолько, что ломило кости, и попавшей в западню.

Майор Дюлон всё ещё тяжело переживал своё фиаско в Вила Реаль де Зедес. Синяк сошел с лица, но память о том, при каких обстоятельствах он был получен, всё ещё причиняла боль. Француз иногда думал о том стрелке, который нанёс ему поражение, и жалел, что он не служит в его 31-м полку. Ещё он сожалел, что его 31-й вооружён не винтовками, но это было всё равно, что мечтать о звезде с неба. Император слышать ничего не хотел о винтовках. Слишком сложные, слишком медленно заряжаются, в общем — женское оружие. Так сказал Император. Да здравствует фузея! Возле старого моста, который назывался почему-то Понте Ново, Дюлона вызвали к маршалу Сульту, потому что маршалу сказали, что он — самый лучший, самый храбрый солдат во всей его армии. Именно так он и выглядел — в рваной форме, с разбитым лицом. Яркий плюмаж из перьев Дюлон снял со своего кивера и, обернув клеенкой, привязал к ножнам сабли. Он надеялся вернуть плюмаж на место, когда его полк будет входить в Лиссабон, но не вышло. Не этой весной, по крайней мере.

Сульт с Дюлоном поднялись на небольшую возвышенность, откуда был виден мост — вернее, протянувшиеся между берегами две балки — и слышны насмешливые выкрики ополченцев с того берега.

— Их немного, — заметил Сульт. — Триста?

— Больше, — проворчал Дюлон.

— И как вы с ними разделаетесь?

Дюлон внимательно рассматривал мост через подзорную трубу. Каждая балка была примерно метр шириной. Более чем достаточно для переправы, хотя из-за дождя они, несомненно, скользкие. Он видел траншеи, вырытые португальцами, чтобы обстреливать тех, кто попробует воспользоваться балками. Однако ночь будет тёмной; луну застилают тучи…

— Я бы взял сотню добровольцев. — сказал Дюлон. — По пятьдесят на каждую балку. Вышел в полночь.

Дождь усилился, вечер был холодный. Дюлон понимал, что мушкеты португальцев отсыреют, а сами ополченцы заледенеют.

— Сотня, — пообещал он маршалу. — И мост будет ваш.

Сульт кивнул:

— Если у вас получится, майор, сообщите мне. А если нет… Я не хочу об этом слышать.

Он развернулся и ушёл.

Вернувшись в свой 31-й полк, Дюлон собрал солдат и не удивился, когда весь полк шагнул вперёд, вызываясь идти добровольцами. Он выбрал дюжину толковых сержантов, поручил им подобрать остальных и предупредил, что драться придётся в грязи, холоде и сырости.

— Пойдём в штыковую, потому что мушкеты не будут стрелять в такую погоду. — сказал он. — К тому же, выстрелив один раз, вы не будете иметь времени на перезарядку.

Майор хотел напомнить, что они должны продемонстрировать ему свою храбрость, после того, как не смогли под винтовочным огнём взять штурмом Холм Сторожевой Башни в Вила Реаль де Зедес, но решил, что его люди и без того понимают ситуацию.

Французы не жгли огни. Это вызвало недовольство, но маршал Сульт отдал категорический приказ. За рекой ополченцы, считая себя в безопасности, развели огонь в одной из хижин на склоне горы над мостом, чтобы их командиры могли согреться. Льющийся через маленькое незастеклённое оконце свет слабыми бликами отражался от мокрых балок, тянущихся над рекой, и его мерцание указывало путь добровольцам Дюлона.

Они выступили в полночь: две колонны, по пятьдесят человек в каждой. Дюлон приказал им пересечь мост и сам повёл правую колонну, обнажив саблю. Единственное, что они слышали, был плеск реки внизу, завывание ветра в скалах и короткий вскрик, когда один из них поскользнулся и упал в Кавадо. Преодолев мост, Дюлон поднялся по склону и увидел, что первая траншея пуста. Майор подумал, что ополченцы укрылись в лачугах за второй траншеей и — придурки! — даже не оставили часового у моста. Даже собака могла бы предупредить о нападении французов, но и люди, и собаки наравне старались укрыться от непогоды.

Португальцы спали, когда в хижины ворвались французы, вооружённые штыками и не склонные проявлять милосердие. Тех, кто находился в первых двух хижинах, убили сонных, но их крики разбудили остальных ополченцев. Они выскочили в ночную тьму и наткнулись на лучшее пехотное подразделение французской армии. Штыки сделали своё дело и под крики жертв добыли победу. Выжившие, перепуганные и дезориентированные раздающимися в ночной тьме воплями, разбежались. Через четверть часа после полуночи Дюлон уже грелся у огня, который осветил ему путь к победе.

Маршал Сульт снял с себя Орден Почётного Легиона и прикрепил её к отвороту потёртого мундира Дюлона, со слезами на глазах расцеловав майора в обе щёки. Чудо случилось: первый из мостов принадлежит французам!

Кейт, завернувшись в мокрую попону, стояла возле своей уставшей лошади и тупо наблюдала за тем, как французская пехота рубила сосны, очищала их от ветвей и переносила брёвна к мосту. На древесину разобрали и хижины, чтобы закрыть промежуток между длинными балками настилом. Всё это крепилось верёвками, чтобы сделать переправу безопасной для людей и животных. Солдаты, которые не работали, скучившись для защиты от дождя и ветра, мёрзли, словно зимой. Вдалеке были слышны выстрелы из мушкетов, и Кейт догадывалась, что были селяне, собравшиеся чтобы убивать ненавистных захватчиков.

Крепкая трактирщица, которая продавала солдатам кофе, чай, иглы, нитки и множество других мелочей, сжалилась над Кейт и принесла ей оловянную кружку тёплого кофе с капелькой бренди.

— Если они будут долго возиться, — она кивнула на солдат, строящих настил на мосту, — то лежать всем нам под английскими дагунами. По крайней мере, хоть что-нибудь поимеем от этой кампании!

Она рассмеялась и вернулась к паре мулов, гружённых её пожитками. Кейт понемногу отхлёбывала кофе кофе. Никогда она не была такой замёрзшей, промокшей и несчастной. И только она сама была в этом виновата.

Вильямсон жадно смотрел на кружку с кофе. Смутившись, Кейт отошла от него подальше, за лошадь. Ей не нравился Вильямсон, её пугали голодные, полные нескрываемого желания взгляды нового слуги.

Неужели все мужчины были животными? Кристоферу, столь изящно любезному днём, нравилось причинять ей боль ночью… Но Кейт вспомнила тот единственный ласковый поцелуй, который ей подарил Шарп, и почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. И лейтенант Висенте, подумалось ей, тоже был с ней нежен. Кристофер любил говорить, что как на шахматной доске были чёрные и белые клетки, так и в жизни всегда есть две стороны. Кейт понимала, что выбрала не ту сторону. И что хуже всего, она не знала, как найти путь назад.

Кристофер вернулся назад от колонны.

— О, кофе! — бодро заявил он. — Отлично, мне нужно согреться, — он взял из её рук кружку, опустошил её и отбросил в сторону. — Надо подождать несколько минут, дорогая, и мы продолжим наш путь. Нужно будет пересечь ещё один мост, потом — холмы, и затем мы в Испании. У вас снова будет приличная кровать, верно? И ванна. Как вы себя чувствуете?

— Холодно.

— Трудно поверить, что на дворе — май, верно? Хуже, чем в Англии. Однако, как говорят, дождь полезен для цвета лица. Вы будете краше прежнего, моя дорогая!

Он умолк, заслышав выстрелы с запада. Несколько секунд грохот отзывался эхом между скалами ущелья.

— Стреляют в бандитов, — пояснил Кристофер. — Нас не могли догнать так быстро.

— Я молюсь, чтобы они нас догнали, — промолвила Кейт.

— Не смешите меня, дорогая. Кроме того, у нас в аръергарде пехотная бригада и два полка кавалерии.

— У нас?! — с негодованием воскликнула Кейт. — Я англичанка!

— Как и я, дорогая, но мы прежде всего хотим мира! — с многострадальным видом улыбнулся ей Кристофер. — Возможно, это отступление убедит французов оставить Португалию в покое. Вот над чем я продолжаю работать — мир!

В седельной кобуре, прямо за спиной Кейт был пистолет Кристофера, и ей очень хотелось вытащить оружие, ткнуть ему в живот и спустить курок, но она никогда не стреляла и не знала, был ли длинноствольный пистолет заряжен. Кроме того, что будет с ней без Кристофера? Её палачом станет Вильямсон? Ей вспомнилось письмо, которое она оставила на каминной доске в Красивом Доме перед отъездом украдкой от Кристофера. Теперь Кейт думала, что это было глупо. Что она пыталась сказать в нём Шарпу? И почему ему? Что, как ей казалось, он должен был сделать?

Она посмотрела вдаль, на вершину холма, и заметила у линии гребня фигуры людей. Кристофер проследил за её взглядом:

— Отребье…

— Патриоты, — упрямо сказала Кейт.

— Крестьяне со ржавыми мушкетами, которые зверски убивают пленных и понятия не имеют, каким высоким принципам угрожает эта война. Оплот средневековой Европы, суеверной и неграмотной, враги прогресса, — насмешливо отпарировал Кристофер.

Презрительно морщась, он расстегнул седельную сумку и проверил, на месте ли его красный мундир с чёрными отворотами. Если французы капитулируют, мундир станет его пропуском, позволит убедить партизан, что он — англичанин, сбежавший из французского плена.

— Мы двигаемся, сэр. — заметил Вильямсон. — На мост.

Он поклонился Кристоферу и бросил косой взгляд в сторону Кейт:

— Помочь забраться на лошадь, мэм?

— Я сама, — холодно ответила Кейт.

Но ей пришлось сбросить мокрую попону, чтобы сесть в седло, и она знала, что и Кристофер, и Вильямсон пожирают взглядом её ноги в обтягивающих гусарских бриждах.

От моста послышались крики, которыми приветствовали первых кавалеристов, ступивших со своими лошадьми на ненадёжный настил. Пехотинцы встали, подняли свои мушкеты и ранцы и начали строиться для переправы.

— Ещё один мост — и мы в безопасности! — заверил Кристофер Кейт.

Только один мост. И высоко над ними, в горах, Ричард Шарп уже спешил к нему. К последнему мосту в Португалии. К Сальтадору

Глава 11

На рассвете Шарп и Хоган увидели, что их опасения подтвердились. В Понте Ново находились несколько сотен французских пехотинцев, от ополченцев остались лишь трупы, валяющиеся на улицах разграбленной деревушке. На мосту над пенящимися водами Кавадо шли спешные восстановительные работы. В длинном извилистом ущелье эхом отражались отдельные выстрелы, которыми португальские крестьяне, слетевшиеся к отступающей вражеской армии, как вороны на падаль, пытались издалека «достать» противика. Шарп увидел, что сотня вольтижёров рассеянной цепью поднялись на холм, чтобы отогнать кучку храбрецов, которая посмела подобраться на двести шагов к стоящей колонне. Нервно захлопали выстрелы, французы прочесали холм и вернулись на запруженную дорогу. Хотя в обозримом пространстве никаких признаков британских войск заметно не было, Хоган предположил, что армия Уэлсли отстаёт от французов меньше, чем на день.

— Веллингтон пойдёт за французами через Сьерра де Санта Каталина, — объяснил он. — Он воспользуется дорогами. Сначала Уэлсли занял Брагу, теперь он движется на восток. Что касается нас, — Хоган бросил мрачный взгляд на захваченный мост, — нам лучше пойти к Сальтадору. Это — наш последний шанс.

Шарпу казалось, что никакого шанса нет вовсе. Более двадцати тысяч отступающих французов, как стая воронья, клубились в долине у его ног, где-то в их массе затерялся Кристофер, и как его там разыскать, Шарп не знал. Но он надел свой заношенный мундир, поднял винтовку и последовал за Хоганом, который, видно, был настроен столь же пессимистически. А вот Харпер, наоборот, был непонятно почему в добром расположении духа, даже во время переправы вброд через протекающий по узкому ущелью приток Кавадо. Мул Хогана отказался входить в холодную, глубиной по пояс, быстро текущую воду. Капитан предложил оставить животное, но Джавали ударил мула по морде и, пока тот ошеломлённо моргал, поднял его и перенёс через широкий поток. Стрелки бурно приветствовали эту демонстрацию силы, а мул, оказавшись в безопасности на противоположном берегу, цапнул жёлтыми зубами пастуха, который в ответ врезал ему ещё раз.

— А что, полезный парень, — одобрительно сказал Харпер.

Сержант-ирландец был таким же насквозь промокшим, замёрзшим и уставшим, как любой из солдат, но ему, казалось, всё это доставляет удовольствие.

— Это не хуже, чем пасти овец дома, — заявил он, когда отряд потащился дальше. — Помню, как мой дядя погнал своим ходом стадо баранов, откормленных на убой, в Белфаст. Так мы ещё до Леттеркенни не добрались, как половина этих чёртовых засранцев разбежалась! Иисусе, сколько денег впустую пропало…

— Вернуть-то их удалось? — спросил Перкинс.

— Смеешься, парень? Я искал их, чёрт побери, половину ночи, а дядя мне в результате чуть ухо не оторвал. Главное, что он сам был виноват. До этого он если кого и пас, то только кроликов, и не мог отличить одного конца овцы от другого, но ему сказали, что за баранину в Белфасте можно выручить хорошие деньги. Вот он и угнал стадо у одного богатея в Колкарни и отправился за своим богатством.

— А у вас в Ирландии есть волки? — поинтересовался Висенте.

— Ага, в красных мундирах, — ляпнул Харпер, но, заметив, что Шарп нахмурился, поспешно поправился. — Мой дедушка утверждал, что видел стаю таких в Дерринграйле. Большущие, рассказывал он бабушке, с красными глазами, зубами огромными, как кладбищенские камни, гнались за ним до моста Гленлихел, но он ведь пьяный был. Иисусе, он лакал всякую дрянь.

Джавали поинрересовался, о чём разговор, и немедленно начал рассказывать, как он отгонял от своих коз волков только палкой и заострённым камнем, как он нашёл волчонка, а деревенский священник настоятельно рекомендовал его убить, потому что волки — порождения дьявола. Сержант Мачедо подтвердил, что так и есть, и в доказательство поведал, как зимней холодной ночью в Альмейде часового съели волки.

— А в Англии у вас волки есть? — спросил Висенте у Шарпа.

— Только адвокаты.

— Ричард! — упрекнул его Хоган.

Теперь они направлялись на север. Дорога, по которой французы собирались идти к испанской границе, вилась в холмах до моста Сальтадор в верхнем течении Мисареллы, притока Кавадо. Шарп хотел было спуститься на дорогу и идти впереди французов, но Хоган и слышать об этом не желал, утверждая, что по восстановленному мосту первыми форсируют реку драгуны, и дорога станет небезопасна. Они продолжали идти по склонам холмов, которые стали очень крутыми и каменистыми; движение замедлилось, потому что им то и дело приходилось далеко обходить то пропасти, то осыпи. Чтобы продвинуться на милю вперёд, они проходили три мили. О скорости продвижения французов Шарп мог судить по отдельным выстрелам, которые раздавались со склонов холмов узкой долины Мисареллы. Сначала очень далёкие, они становились всё ближе и ближе, и в середине утра французы показались на дороге.

Впереди ехала сотня драгунов, но сзади, не слишком отставая, шла пехота — не испуганной толпой, но сохраняя стройный походный порядок. Увидев их, Джавали бессвязно зарычал, зачерпнул горсть пороха из сумки, половину просыпал мимо дула мушкета, забил пулю и выстрелил. Попал он, или нет, было непонятно, но пастух с мстительным удовлетворением потряс кулаком и перезарядил мушкет.

— Вы были правы, Ричард, — сказал Хоган с сожалением. — Надо было идти по дороге. Французы нас настигли.

— Это вы были правы, сэр, — ответил Шарп. — Иначе нас всё утро обстреливали бы типы наподобие нашего приятеля.

— Может быть, — с сомнением протянул Хоган, затем ещё раз бросил взгляд на французов и добавил, хотя было ясно, что сам в это не слишком верит. — Может, Сальтадор взорвали…

Они спустились в седловину между холмами, потом поднялись на другой хребет, густо усыпанный массивными валунами, и потеряли из виду плавное течение Мисареллы и идущих по дороге вдоль реки французов, но продолжали слышать, как партизаны нестройно обстреливают из укрытий долину.

— Господи, помоги португальцам добраться до моста, — десятый, а может, и двадцатый раз за утро повторил Хоган.

По плану, португальская армия, двигаясь параллельно армии Уэлсли, должна была занять Руйвенс, перекрыв французам дорогу на восток в Испанию, а потом послать бригаду в горы, чтобы заткнуть последнюю лазейку в районе моста Сальтадор. Если бы всё шло хорошо, португальцы преградили бы дорогу артиллерией и пехотой, но погода замедлила их продвижение, как и в случае с Уэлсли, и единственными, кто дожидался маршала Сульта в Сальтадор, оказались больше тысячи плохо вооружённых и почти необученных ополченцев. Из португальского штаба к ним в качестве советника послали майора-англичанина Уэрра. Он настоятельно рекомендовал им разрушить мост, но для ополченцев, многие из которых спустились с приграничных гор, Сальтадор был единственной возможностью вести торговлю, поэтому этот план был отклонён. Они пошли на компромисс, кувалдами снеся ограждение и частично обрушив края моста, таким образом, сузив его полотно до каменной полосы, достаточно широкой, чтобы по ней могла проехать телега. Как только французы уйдут, в долине немедленно возобновится торговля, а настил и парапеты можно будет быстро восстановить. Северную сторону моста ополченцы перегородили сваленными в кучу колючими кустами, за этим искусственным валежником и по обеим сторонам от него вырыли траншеи для стрелков. Из оружия у них были только древние мушкеты и ружья для охоты на птиц, и ни одной пушки.

Хоган первым увидел, что мост не был полностью разрушен. Он зло выругался и протянул Шарпу свою подзорную трубу, чтобы тот тоже полюбовался. Оба конца моста уже окутались пороховым дымом: с одной стороны стреляли находящиеся в авангарде французской армии драгуны, из-за валежника отстреливались ополченцы, но перестрелка пока шла вяло.

— Они прорвутся, — с сожалением заметил Хоган. — Потеряют многих, но прорвутся.

Шарп не ответил. Что говорить, Хоган прав. Пока французы не начали штурм, но, без сомнения, они формируют ударную группу. Это значит, что ему нужно найти место, откуда его стрелки смогут выстрелить в Кристофера, когда он будет переходить мост. На этой стороне реки ничего подходящего для огневой позиции не было, а вот на другом берегу Мисареллы Шарп видел высокий каменный обрыв, где расположилась сотня с лишним ополченцев. От моста до обрыва — меньше двухсот шагов. Это слишком далеко для португальских мушкетов, но в самый раз для его винтовок. Как только Кристофер достигнет середины моста, его приветствуют дюжиной пуль.

Проблема состояла в том, что между ним и этой крайне привлекательной скалой была Мисарелла.

— Надо пересечь реку, — сказал Шарп.

— Сколько времени это займёт? — спросил Хоган.

— Столько, сколько нужно. У нас нет выбора.

Перестрелка нарастала, словно в костре горели, потрескивая, сухие ветки, потом стихала и разгоралась с новой силой. Драгуны прибывали на южный берег, стремясь подавить ополченцев огнём, но Шарп ничем не мог им помочь. Ему пора было уходить.

В долине Кавадо, всего в двенадцати милях от авангарда, который пробивался через выставленный ополченцами заслон в ущелье Мисареллы, британские войска, наконец, догнали аръергард армии Сульта, всё ещё переправляющейся через Понте Ново. Это были легкие драгуны, и всё, что они могли сделать, так это обменяться выстрелами с французами, которые перегородили дорогу между рекой и горами на юге. Но за драгунами шла гвардейская бригада, а с ней — пара трёхфунтовых орудий, которые всегда поднимали на смех из-за несерьёзного калибра, но в этот день, когда никто не мог развернуть артиллерию, эти две игрушечные пушки были буквально на вес золота.

В авангарде французской армии, у Сальтадора готовилась ударная группа — два пехотных батальона. Всем было ясно: если не убрать завал из кустов, их пустят на фарш. Завал был четыре фута в высоту и столько же в ширину и представлял собой срубленные шипастые кусты, привязанные к опорам из брёвен. Единственным выходом виделся отряд смертников, которые ценой своей жизни должны были расчистить путь для идущих за ними товарищей. Обычно такие группы формировались при штурме сильно укрепленных вражеских крепостей, но сегодня им предстояло пересечь узкое полотно моста и под разящим огнём мушкетов убрать завал. Майор Дюлон из 31-го полка, новоиспечённый кавалер Ордена Почётного Легиона, который ещё не успел потускнеть на его груди, добровльно вызвался вести отряд смертников. Теперь его не укрывала от врага ночная мгла, и враг был намного более многочисленным, но на лице майора не отражалось никаких переживаний. Он натянул перчатки и закрутил вокруг запястья шнурок от эфеса сабли, чтобы не потерять оружие, когда придётся убирать колючую преграду. Генерал Люсон, командовавший французским авангардом, приказал, чтобы все находящиеся в его подчинении одновременно открыли огонь по ополченцам из мушкетов, карабинов и даже пистолетов, и когда перестрелка стала оглушительной, Дюлон поднял саблю. Это был сигнал к началу атаки.

Группа стрелков из его полка выбежала на мост. По нему в ряд могли пройти не более трёх человек, и Дюлон шёл в первом ряду. Ополченцы, что-то выкрикивая, дали залп из ближайшей траншеи. Дюлону пуля попала в грудь, прямо в его новенький орден. Он почувствовал хруст ломающегося ребра и понял, что пуля угодила в лёгкое, но боли не чувствовал. Кричать он не мог — не хватало воздуха, но, схватившись руками в перчатках за колючки, он потащил заграждение в сторону. На тонком полотне моста столпилось много народа; один оступился и с криком полетел вниз, в белую от пены, грохочущую круговерть Мисареллы. Смертников секло свинцом, в воздухе стоял пороховой дым, грохот и свист пуль, но Дюлону удалось свалить в реку секцию заграждения. Образовался проход, достаточно широкий, чтобы по нему мог пройти человек — и спастись попавшая в ловушку армия. Дюлон поднял саблю, показывая, что у него получилось. На губах пузырилась кровь, воздух свистел в пробитом лёгком. За его спиной нарастал оглушительный крик — это к мосту с примкнутыми штыками бежал первый из ударных батальонов. Уцелевшие люди Дюлона свалили последнюю секцию заграждения, тела мёртвых вольтижёров просто сбросили пинками в ущелье — и внезапно мост потемнел от синих мундиров французских солдат. Сотни ополченцев, большинство из которых всё ещё перезаряжали своё оружие после залпа, который они сделали по смертникам Дюлона, бежали на запад, поднимаясь по склонам холмов, чтобы спастись от безжалостных штыков. Дюлон остановился у ближайшей опустевшей траншеи и согнулся. Сабля, привязанная к его запястью шнуром, бессильно повисла. Изо рта сочилась длинная струйка крови, смешанной со слюной. Он закрыл глаза и попытался вспомнить слова молитвы.

— Носилки! — закричал сержант — Сделайте носилки. Найдите доктора!

Два французских батальона отбили мост у ополченцев. Несколько португальцев задрежались на высокой скале слева от дороги, но мушкетным огнём с такого расстояния они не могли причинить никакого вреда, поэтому им позволили остаться и наблюдать за тем, как армия Сульта спасается из западни. Майор Дюлон сломал челюсти удерживавшего её капкана. Дорога на север были свободна.

Шарп находился в холмах южнее Мисареллы, когда услышал яростную стрельбу и понял, что французы начали штурм. Он, конечно, надеялся, что ополченцы сдержат их, хотя понимал, что в споре любителей и профессионалов первые потерпят неудачу, даже если полягут все до одного. Как только передовые части французов пересекут Мисареллу, остальные последуют за ними.

У него оставалось мало времени, чтобы форсировать падающую в глубокое обрывистое ущелье, белую от пены реку. Пришлось пройти больше мили вверх по течению, прежде чем нашлось место, где можно было спуститься по крутому берегу и перейти быстро несущуюся, вздувшуюся от дождей реку. Мула пришлось оставить возле ущелья, потому что даже Джавали не смог бы на руках снести его вниз по склону, а потом переправить на другой берег. Шарп приказал своим людям снять ремни с винтовок и мушкетов, скрепить их пряжками или связать в длинную верёвку. Джавали, отказавшись от любой помощи, спустился к воде, перешёл реку вброд и начал подниматься на другой берег. Шарп, опасаясь, что кто-нибудь сломает ногу, двигался медленнее. Цепляясь за верёвку, солдаты спустились к воде и передали вниз оружие. Река была шагов десять-двенадцать шириной, но глубокая и холодная; сильное течение едва не сбивало Шарпа с ног; камни под ногами были скользкими и неровными. Танг упал, и его тащило несколько ярдов по течению, пока ему удалось выбраться на берег.

— Простите, сэр, — еле выговорил он, стуча зубами и выливая воду из своей коробки с патронами.

Чтобы пересечь ущелье и подняться на противоположный склон у них ушло минут сорок. Оттуда, с вершины Шарп уже видел затянутые облаками горы Испании.

Они повернули на восток, к мосту, и в этот момент снова полил дождь. Всё утро тёмные тучи собирались в небе и, наконец, разверзлись прямо над головами; по небу прокатился раскат грома. Далеко на юге над холмами, подёрнутыми дымкой, светило солнце, а здесь небо с каждой минутой темнело, и дождь лил всё сильнее. Шарп понимал, как трудно будет стрелять под таким ливнем, но молчал. Они замёрзли, настроение было подавленное, французы уходили, и Кристофер мог уже переправиться через Мисареллу и быть на пути в Испанию.

Слева от них на расстоянии полумили по извилинам поросшей травой дороге уходили в холмы, за которыми протянулась граница Португалии, драгуны и пехота, но до скалы, которую высмотрел Шарп, ещё нужно было добраться. Джавали уже достиг её вершины и предупредил остатки ополченцев, которые залегли между камней в зарослях папоротников, что приближающиеся к ним одетые в форму люди — друзья. Португальцы, чьи мушкеты под проливным дождём были бесполезны, ограничились тем, что швыряли с восточного склона камни, но для потока французов, движущихся по узкому мосту через Мисареллу, это было как комариные укусы.

Не обращая внимания на приветствовавших его ополченцев, Шарп бросился к краю обрыва. Дождь стегал по скалам, тёк вниз по утёсу и барабанил по киверу. Раскат грома в небе отозвался эхом с юго-запада, и Шарп понял, что это — пушечный выстрел. Это означало, что армия сэра Артура Уэлсли догнала французов, и артиллерия открыла огонь, но несколькими милями дальше, где-то возле Понте Ново. А здесь, прорвав последний заслон, французы уходили из окружения.

Хоган, тяжело переводя дух после подъёма, остановился радом с Шарпом. Они были совсем близко от моста. Можно было разглядеть усы французских пехотинцев, пересчитать коричневые и чёрные полоски на длинной юбке женщины, которая шла рядом с мужем, неся на плече его мушкет, а на руках — его ребёнка; к её поясу на длинной верёвке была привязана собака. Позади них офицер вёл в поводу хромающую лошадь.

— То, что я слышал — это выстрелы из орудий? — спросил Хоган.

— Да, сэр.

— Наверное, трёхфунтовики. — предположил Хоган. — Мы могли бы многое сделать здесь с этими игрушками…

Но у них не было ни одной. Только Шарп, Висенте, их бойцы — и отступающая французская армия.

Там, возле Понте Ново, артиллеристы на руках вкатили свои игрушечные пушечки на гребень холма позади отступающего арьергарда французов. Со склонов кое-где текли потоки воды, но дождь прекратился, а это значило, что мушкеты могли стрелять. Гвардейская бригада зарядила оружие, примкнула штыки и перестроилась в колонны поротно.

Презираемые всеми трёхфунтовики выстрелили по французам маленькими ядрами — не больше апельсина каждое — которые пронеслись сквозь тесные ряды французского аръергарда, а потом назад, рикошетом от скалы, нанося ещё больший урон. Гвардейцы из батальона «Колдстрим» запели «Правь, Британия», в сыром воздухе развернулось большое полотнище знамени. Трёхфунтовые ядра снова нанесли удар, оставляя за собой в воздухе шлейф кровяных брызг, словно гигантским ножом разрезая шеренги французов. Две лёгких стрелковых роты гвардейцев и рота «зелёных курток» 60-го полка Королевских американских стрелков выдвинулись, прикрываясь беспорядочными нагромождениями скал, к левому флангу французов. Мушкеты и винтовки Бейкера принялись разить офицеров и сержантов. Французские стрелки из знаменитого 4-го вольтижёрского полка, выбранного Сультом для охраны тыла отступающей армии за стойкость в бою, попытались пойти в атаку, но против них было слишком много винтовок. Они никогда прежде не бывали под таким плотным и точным огнем дальнего действия, и потому вольтижёры отступили.

— Вперёд, Кемпбелл! — приказал сэр Артур Уэлсли командующему бригады.

1-ый батальон «Колдстрим» и 1-ый батальон 3-го полка гвардейской пехоты, в высоких медвежьих шапках кажущиеся великанами, двинулись к мосту под оглушительную барабанную дробь. Винтовки дали последний залп, и два трёхфунтовых ядра просвистели над головами гвардейцев, пропахав две кровавые борозды через длинные шеренги французов.

— Сейчас они побегут, — сказал подполковник Уотерс.

Весь день он сопровождал сера Артура и сейчас рассматривал французский аръергард в подзорную трубу. Он видел, что французы дрогнули, что сержанты мечутся взад и вперед среди шеренг, выдвигая вперёд людей.

— Молитесь, чтобы так оно и было, — отозвался сэр Артур.

Сейчас его волновало, что происходит впереди отступающей французской армии. Перекрыт ли выход из западни? Победа уже была у него в кармане, но насколько полная — вот вопрос.

Два батальона гвардейцев — оба в два раза больше по численности, чем обычные — твёрдо шли вперёд, их штыки сверкали под пасмурным низким небом двумя тысячами бликов света под красно-бело-сине-золотым знаменем. По шеренгам французов пробежала дрожь. Орудия выстрелили снова, и там, где ядра пропахали ряды неприятельской пехоты, в воздухе повисло облако капелек крови.

Но сэр Артур Уэлсли смотрел не на гвардейцев, а вдаль, туда, где чёрной стеной на землю спустился ливень, скрывая разворачивающиеся там события.

— Дай Боже, чтобы дорога была перекрыта, — с горячностью воскликнул он.

— Аминь, — подвёл итог подполковник Уотерс.

Дорога не была перекрыта потому, что «Прыгун», как и раньше, соединял берега Мисареллы, и кажущаяся бесконечной колонна французских солдат проходила по горбатой арке моста. Они шли, как побитые, усталые и угрюмые, злясь на кучку инженеров, сдерживавших толпу при вступлении на мост. В апреле эти солдаты завоевали Северную Португалию и уже готовились идти дальше, на юг, чтобы захватить Лиссабон. Они разграбили всю страну к северу от Дору, мародёрствоали в домах и церквях, насиловали женщин, убивали мужчин и воображали себя хозяевами положения, а теперь их били, крушили и преследовали, и отдалённый гром орудий напоминал им, что испытания ещё не закончились. На усеянных камнями гребнях холмов они видели множество ожесточившихся людей, которые поджидали тех, кто отстанет. И тогда ножи будут наточены, костры разожжены… Каждый француз в этой армии слышал истории о найденных в горах жутко искалеченных трупах.

Шарпу оставалось только смотреть на это. Время от времени мост расчищали, чтобы перевести по узкому полотну упирающуюся лошадь. Наездникам без разговоров приказывали спешиться. Два гусара, чтобы перевести лошадей через каменный огрызок, были вынуждены закрывать им глаза руками. Дождь сначала приутих, но потом припустил снова. Под чёрными тучами и завесой дождя сгустился сумрак, словно наступил уже вечер. Под мостом далеко внизу кипела и пенилась, прыгая среди камней и закручиваясь водоворотами, вода на пути к Кавадо. Генерал в насквозь промокшем, отяжелевшем от воды мундире с аксельбантами, перевёл через мост лошадь, прикрывая ей глаза, а потом с трудом взгромоздился на неё. Ополченцы смеялись над ним и обрушили сверху град камней, но их «снаряды» ударились о склоны утёса и, не причинив никому вреда, скатились к дороге.

Хоган рассматривал французов, толпящихся перед мостом, в подзорную трубу, поминутно протирая линзу от капель дождя.

— Где же вы, господин Кристофер? — с горечью спросил он.

— Может, ублюдок уже успел пройти? — равнодушно предположил Харпер. — На его месте, сэр, я постарался бы идти впереди. Ведь именно это он и хочет — уйти.

— Возможно, — признал Шарп.

Он считал, что Харпер, скорее всего, прав, и Кристофер уже может быть в Испании с французским авангардом, но где найти доказательства?

— Мы можем наблюдать до сумерек, Ричард. — предложил Хоган, весь потухший вид которого выражал охватившее его разочарование.

Шарп мог видеть, что происходило на дороге за милю до скучившейся у узкой перемычки Сальтадора густой толпы мужчин, женщин, лошадей и мулов. По мосту пронесли двое носилок с ранеными, что вызвало победные крики ополченцев, расположившихся на скале. Ещё один, со сломанной ногой, хромал, опираясь на самодельный костыль. Он ужасно страдал, но предпочитал терпеть боль в стёртых до кровавых пузырей руках и кровоточащей ноге, чем отбиться от своих и быть схваченным партизанами. Его костыль зацепился за камень, он рухнул, как срубленное дерево, что было встречено взрывом проклятий со стороны ополченцев. Французский пехотинец прицелился из мушкета в насмехающихся португальцев, но высеченная кремнем искра попала на отсыревший порох… и ничего не случилось, только насмешки зазвучали ещё громче.

И тут Шарп увидел его — Кристофера! Вернее, вначале он увидел Кейт, узнал очерк её лица, контраст бледной кожи и угольно-чёрных волос, ее красоту, заметную даже в неестественно сгустившихся посреди дня сумерках. Он удивился, почему на ней французская форма, и только потом заметил рядом с её лошадью Кристофера и Вильямсона. Подполковник в гражданском платье пытался угрозами и силой пробиться через толпу, чтобы скроее переправиться по мосту и оказаться в безопасности. Шарп взял у Хогана подзорную трубу, вытер линзу и присмотрелся внимательнее. Кристофер, с посеревшим от усталости лицом, подумал он, смотрится почти стариком. Сдвинув трубу чуть вправо, он поймал в окуляр угрюмое лицо Вильямсона, и его затопила волна гнева.

— Вы его видите? — спросил Хоган.

— Он там, — ответил Шарп, убрал трубу, вынул винтовку из новенького кожаного чехла и устроил поудобнее ствол на краю скалистого утёса.

— Он, точно — он! — теперь и Харпер увидел Кристофера.

— Да где же? — Хоган хотел удостовериться сам.

— В двадцати ярдах перед мостом, сэр, возле лошади, — пояснил Харпер. — А верхом — мисс Кейт. И… Иисусе! Это же…

— Да, — коротко отозвался Шарп, испытывая желание прицелиться в дезертира, а не в Кристофера.

Хоган пристально разглядывал тех, на кого ему указал Харпер, в подзорную трубу.

— Красивая девушка, — пробормотал он.

— Заставляет сердце забиться быстрее, это точно, — согласился Харпер.

До этого времени замок винтовки Шарпа был замотан тряпкой в надежде не дать пороху отсыреть, и вот теперь он сорвал лоскут, оттянул курок и прицелился в Кристофера. Но именно в этот момент в небе грянул гром, и дождь, без того сильный, полил стеной. Шарп разразился проклятием. Он теперь даже не видел Кристофера! Шарп поднял винтовку и попытался хоть что-нибудь рассмотреть сквозь серебристые струи сильнейшего ливня, развершего небесные хляби — наверное, равного по силе тому, что заставило Ноя построить ковчег. Боже! Совершенно ничего не видно! Молния располовинила небо надвое, дождь барабанил по камням, словно чёрт копытами. Шарп поднял ствол винтовки вверх и спустил курок. Искра, высеченная кремнём, угасла, не воспламенив порох. Он подозревал, что так и будет. Винтовка стала бесполезна. Он отбросил её и вынул из ножен палаш.

— Проклятье, да что вы творите? — спросил Хоган.

— Собираюсь вернуть мою, дьявол бы её побрал, подзорную трубу. — заявил Шарп.

И пошел к французам.

4-й вольтижёрский полк, считавшийся в армии Сульта одним из лучших пехотных соединений, сломал строй, и два полка кавалерии покончили с ним. Три французских полка заняли удобную позицию на горном хребте, протянувшемся под углом к дороге рядом с Понте Ново, но вид наступающей гвардейской бригады, непрекращающийся винтовочный огонь и разительные удары пары трёхфунтовиков довершили разгром французского аръергарда.

Его задача состояла в том, чтобы остановить британскую армию, а потом, не торопясь, отступить, разрушив за собой Понте Ново, но вместо этого французы в панике бежали, показывая врагу спины.

Сопротивляться не пытался никто. Две тысячи солдат и около полутора тысяч лошадей сгрудились тёмной, паникующей массой на кое-как восстановленном полотне моста через Кавадо, а гвардейцы всё приближались.

— Переместите орудия! — подскакал сэр Артур к артиллеристам, перед стволами пушкек которых на траве образовались две широких веерообразных подпалины. — Гоните их! Гоните! Не упускайте!

Дождь полил сильнее, небо потемнело и разветвленная молния скользнула по небу над вершинами северных холмов.

Орудия перетащили на сотню ярдов ближе к мосту и скатили по южному склону на маленькую террасу, откуда можно было стрелять в толпу французов у моста. Дождевые капли зашипели и испарились на стволах, когда первые ядра обрушились на аръергард, ломая тела и разбрызгивая кровь. Драгунская лошадь со ржанием встала на дыбы и раскроила кому-то копытами череп. Ещё несколько ядер попало в цель. Те из французов, кто оказался в задних рядах, и кому не суждено было добраться до моста живыми, поворачивали назад, бросали наземь мушкеты и поднимали руки. Гвардейцы, раздвинувшись, пропустили их, снова сомкнули ряды и дали залп, который, как кулак, ударил в тыл отступающим. А те толкались, прорываясь вперёд, на мост, где и без того было так тесно, что оказавшихся с краю людей и лошадей спихивали в Кавадо. Щедро политые кровью доски настила обрушились, отрезая единственный путь к спасению. Пушки продолжали стрелять по Понте Ново, ядра сметали людей и животных в воду, и под мостом скопилось множество мёртвых и умирающих. Звёздным часом французов при их вторжении в Португалию стало крушение понтонного моста в Опорто, где в панике утонули сотни людей, и вот теперь французы оказались на другом сломанном мосту. Их настигла месть тех, кто утонул в Дору. Пушки продолжали разить французов; несмотря на дождь, то там, то здесь слышались выстрелы из мушкетов и винтовок, и британцы сжимали кольцо окружения вокруг кошмара, которым стал Понте Ново. Большинство французов сдались. Некоторые плакали от стыда, боли, голода и холода, поворачивая назад. Капитан 4-го вольтижёрского полка бросил саблю наземь, потом с отвращением поднял её и переломил клинок о колено, прежде, чем его взяли в плен. Наконец послышалась команда:

— Прекратить огонь!

Ржала умирающая лошадь. Мушкетный и орудийный дым рассеялся дождём. Над рекой слышались стоны людей и животных, переломавших кости при падении с моста. Груда тел почти перекрыла русло Кавадо, так что ниже по течению почти обнажилось дно, а вода скопилась за этой ужасной дамбой, просачиваясь сквозь неё красными струйками. Раненый француз выбрался из реки и умер на берегу, где барабанщики гвардейцев подбирали тех, кто нуждался в помощи. Доктора правили свои скальпели на кожаных ремнях и отхлёбывали по глоточку бренди для укрепления нервов. Гвардейцы сняли штыки с мушкетов, артиллеристы отдыхали возле своих трёхфунтовых орудий. Преследование завершилось. Сульт покинул Португалию.

Шарп, очертя голову, спускался прыжками по крутому склону, с камня на камень, думая лишь о том, как бы не поскользнуться на сырой траве. Дождь стучал по камням, гром заглушал далёкую артиллерийскую канонаду в Понте Ново. Ещё больше стемнело. Надвигающиеся сумерки и буря объединились, чтобы покрыть мраком дикие холмы Северной Португалии. Сальтадор скрывала завеса дождя, и, когда Шарп спустился вниз, на ровную землю, он вдруг увидел, что мост опустел. По узкому полотну над ущельем шла навьюченная лошадь без всадника, не давая людям пройти вперёд. Лошадь гнал гусар, а Кристофер, Вильямсон и Кейт двигались сразу за ним. Увидев внезапно появившегося из-за дождевой завесы человека с обнажённым палашом, несколько пехотинцев поспешили прочь. Один, правда, попытался перехватить его, но Шарп сказал ему пару слов, и тот, даже не зная английского языка, понял, что в это дело лучше не вмешиваться. Шарп ступил на мост. Гусар уставился на него, разинув рот. Кристофер увидел лейтенанта, повернулся, пытаясь скрыться, но на другом конце моста толпились люди, и отступать было некуда.

— Убейте его! — завопил Кристофер, обращаясь к Вильямсону и гусару.

Француз послушно схватился за саблю, но клинок Шарпа свистнул, разбрызгивая дождевые струи, и почти перерубил руку кавалериста в запястье. Вторым ударом Шарп ткнул гусара в грудь, и тот с воплем полетел в Мисареллу. Его лошадь, испуганная блеском молнии и скользящими под копытами камнями моста, оглушительно заржала и, едва не столкнув Шарпа в пропасть, проскакала мимо, высекая искры подковами. И вот Шарп остался лицом к лицу с Кристофером и Вильямсоном на узком мосту Сальтадор.

Кейт завизжала, увидев окровавленный клинок.

— Поднимайтесь на холм! — заорал ей Шарп. — Двигайтесь, Кейт, двигайтесь! А ты, ублюдок, отдавай мою подзорную трубу!

Кристофер попытался схватить Кейт, но Вильямсон, ринувшись вперёд, оттолкнул его руку, и Кейт, увидев, что от спасения её отделяет всего несколько шагов, кинулась к противоположному краю моста. Вильямсон попытался перехватить её, но палаш взвился над ним, и он парировал удар французским мушкетом. Вильямсон отступил на шаг, Шарп с рычанием бросился на него. Клинок молниеносно, как змеиный язык, ударил, вынуждая Вильямсона сделать ещё шаг назад, но Кристофер толкнул его сзади с криком:

— Убейте его!

Дезертир старался изо всех сил, орудуя мушкетом, как большой дубиной, но Шарп уклонился от удара чудовищной силы, сделал выпад, и палаш, рассекая струи дождя, свистнул у головы Вильямсона, задев ухо. Вильямсон пошатнулся. Широкополая кожаная шляпа частично защитила его от острого лезвия клинка, но сила удара отбросила вбок, к сколотому краю моста. Шарп сделал ещё один выпад, острие палаша проткнуло зелёную куртку дезертира, вонзившись в ребро, и столкнуло Вильямсона на самый край. Тот завопил и рухнул вниз. Шарп остался с Кристофером один на один.

Кристофер смотрел на своего врага в зелёной куртке, и не верил своим глазам. Он попытался что-нибудь сказать, потому что этим оружием владел в совершенстве, но обнаружил, что лишился дара речи. Шарп шёл прямо на него, сзади подполковника подпирали французы, толкая его прямо на острый клинок. Кристоферу не хватило храбрости воспользоваться собственной саблей и, в совершенном отчаянии, он решил последовать за Вильямсоном в скрытую за дождевой завесой тьму ущелья Мисареллы. Он прыгнул вниз.

Висенте, Харпер и сержант Мачедо бежали за Шарпом по склону холма и столкнулись с Кейт.

— Позаботьтесь о ней! — крикнул Харпер Висенте и с сержантом Мачеде подбежал к мосту как раз вовремя, чтобы увидеть, как Шарп прыгнул с моста. — Сэр! О Господи, ненормальный чёртов ублюдок! — выругался Харпер и потащил Мачедо через дорогу, потому что с моста хлынула толпа французов в синих мундирах.

Но если кому-либо из французов и пришла в голову мысль, что довольно странно видеть вражеских солдат на берегу Мисареллы, они и вида не показали. Единственное, к чему они сейчас стремились — это убежать, и потому они поторопились двинуться на север, в сторону Испании. Харпер бродил по берегу, выглядывая в глубине ущелья Шарпа. Он видел мёртвых лошадей среди острых скал и белой от пены воды, трупы французов, сорвавшихся с высокой арки Сальтадора, но тёмного сюртука Кристофера и зелёной куртки Шарпа заметно не было.

Вильямсону повезло. Он упал в самую глубокую часть ущелья, в водоворот, который смягчил его падение, а потом уцепился за лошадиный труп. Кристоферу повезло меньше. Он упал близко к Вильямсону, но левой ногой ударился о камень и почувствовал острую боль в лодыжке. Вода была холодной, как лёд. Кристофер вцепился в Вильямсона, отчаянно озираясь. Их никто не преследовал, а, немного подумав, Кристофер решил, что Шарп не мог бы продержаться на мосту долго против отступающих французов.

— Помогите мне выбраться на берег, — сказал он Вильямсону. — Думаю, я сломал лодыжку.

— Вы будете в порядке, сэр, — утешил его Вильямсон. — Я с вами, сэр.

Он обхватил хозяина за пояс и помог ему добраться до берега.

— Где Кейт? — спросил Кристофер.

— Она убежала, сэр, но мы её найдём. Мы найдем ее. Здесь сэр, мы можем подняться.

Вильямсон вытащил Кристофера на камни у воды и стал озираться, чтобы отыскать способ выбраться из ущелья, но вместо этого увидел Шарпа и выругался.

— Что случилось? — Кристофер страдал от сильной боли и ничего вокруг не замечал.

— Этот чёртов недобитый придурок. Проклятый Шарп. — Вильямсон вытащил из ножен саблю, которую взял у убитого французского офицера у дороги рядом с семинарией.

Шарп, спасаясь от надвигавшихся на него французов, прыгнул на склон ущелья, туда, где за скальный выступ цеплялся кустик утёсника. Ветки согнулись под его весом, но не сломались. Ему удалось найти на мокрых камнях опору для ног, а потом перепрыгнуть на другой камень. Тут нога поскользнулась, и он скатился с валуна в воду, но ухитрился не потерять при этом палаш. Когда Шарп опомнился, то увидел перед собой Вильямсона, а рядом — мокрого и испуганного Кристофера. Вокруг них шумел дождь. Темнота ущелья вдруг озарилась ослепительной вспышкой молнии.

— Моя подзорная труба, — потребовал Шарп у Кристофера.

— Конечно, Шарп, конечно, — Кристофер схватился за мокрые полы сюртука, нащупал в одном из карманов и вытащил сложенную трубу. — Вот она. Целая. Я только взял её на время, — и улыбнулся.

— Положите на камень, — приказал Шарп.

— Абсолютно целая, — повторил Кристофер, кладя драгоценную трубу на камень. — И отличного качества, лейтенант! — Кристофер подтолкнул Вильямсона, который наблюдал, ничего не предпринимая.

Шарп приблизился к ним на шаг, но они отодвинулись. Кристофер снова толкнул Вильямсона, побуждая его напасть на Шарпа, но дезертир осторожничал. Самый длинный клинок, который он когда-либо использовал в бою, был штык, но этот опыт не годился, чтобы драться саблей, особенно против такого мясницкого оружия, как палаш Шарпа. Вильямсон отодвинулся, выжидая удобного случая, чтобы напасть.

— Я рад, что вы здесь, Шарп. — заявил Кристофер. — Я думал, как убежать от французов. Они постоянно за мной наблюдали, как вы понимаете. У меня есть много чего рассказать сэру Артуру. Он победил, не так ли?

— Он победил, — отозвался Шарп. — И хочет, чтобы вы умерли.

— Не будьте смешным, Шарп! Мы ведь англичане! — Кристофер потерял свою шляпу, прыгая вниз, и его волосы слиплись от влаги. — У нас не убивают людей просто так!

— Я — убиваю. — Шарп сделал ещё шаг вперёд, а Кристофер и Вильямсон шарахнулись от него.

Кристофер внимательно следил за тем, как Шарп взял свою подзорную трубу.

— Вы видите — абсолютно целая. Видите? Я берёг её. — он вынужден был кричать, чтобы его слова были слышны через шум дождя и текущей среди камней воды.

Кристофер снова толкнул Вильямсона, но тот упорно отказывался нападать первым. Подполковник вдруг понял, что попал в западню: впереди — река, сзади — скала, — и наконец оставил попытки заговорить лейтенанту зубы. Вместо этого он пихнул Вильямсона к Шарпу с криком:

— Убейте его! Убейте!

Сильный тычок в спину застал Вильямсона врасплох, но он всё же поднял саблю и обрушил её на голову Шарпа. Клинки столкнулись с громким лязгом. Шарп пнул дезетрира в левое колено, нога Вильямсона согнулась, и Шарп, вроде бы не вкладывая в удар силы, рубанул его по шее мечом. Дезертира отбросило назад и вправо, а остриё палаша, проткнув зелёный мундир, вонзилось в живот. Шарп повернул клинок, чтобы не позволить ему застрять во внутренностях, и освободил рывком. Умирающий Вильямсон свалился в реку.

— Ненавижу дезертиров, — сказал Шарп. — Ненавижу проклятых дезертиров!

Кристофер неотрывно следил за поединком между своим слугой и Шарпом, который победил, вроде бы не прилагая никаках усилий.

— Нет, Шарп, — пробормотал он — Вы не понимаете!

Охваченный паникой, он попытался придумать слова, которые могли бы остановить Шарпа, но нужные слова куда-то испарились из смятённого сознания.

Шарп не сводил с Вильямсона взгляда. Несколько мгновений умирающий пытался бороться с рекой, но кровь красными струйками бежала из его шеи и живота, он опрокинулся навзничь, и его искажённое болью и ненавистью лицо захлестнула вода.

— Ужасно ненавижу дезертиров, — повторил Шарп и, наконец, посмотрел на Кристофера. — Считаете, мой палаш недостаточно хорош, чтобы пересчитать им ваши зубы?

Кристофер онемевшей рукой вытянул из ножен свою сабельку. Его учили с ней обращаться. Когда у него появлялись деньги, он за щедрую плату брал уроки в Зале Оружия Хораса Джексона на улице Джермин, чтобы освоить грациозную красоту приёмов защиты, и даже заработал сдержанную похвалу от самого великого Джексона. Но тренировочный поединок на расчерченном мелом полу на улице Джермин был совсем непохож на то, как дрался Ричард Шарп в ущелье Мисарелла.

— Нет, Шарп! — вскрикнул он, видя, что стрелок шагнул к нему, а потом испуганно вскинул свою сабельку, стараясь отвести удар взметнувшегося над его головой палаша.

Шарп просто дразнил его, проверял, будет ли Кристофер сопротивляться, но Шарп уже прочёл в его глазах, что этот человек умрёт, как ягнёнок под ножом мясника.

— Деритесь, вы, подонок. — бросил ему Шарп и сделал ещё выпад, и снова Кристофер слабо отмахнулся в ответ.

В этот момент подполковник увидел валун посреди реки и подумал, что если удастся прыгнуть на него, то оттуда можно добраться до противоположного берега и спастись. Он широко отмахнулся саблей, отстраняя Шарпа, повернулся и прыгнул, но сломанная нога подвернулась он поскользнулся на мокром камне и рухнул бы в реку, если бы Шарп не схватил его за шиворот. Кристофер упал на камень, сжимая в руке бесполезную сабельку, а над ним возвышался неумолимый враг.

— Нет… Нет… — заскулил он, потом вдруг осознал, что произошло, и ощутил, как надежда на спасение возвращается к нему. — Вы спасли меня, Шарп… Вы спасли меня.

— Если вы утонете, подполковник, я не смогу обшарить ваши карманы, — пояснил Шарп, и с исказившимся от гнева лицом проткнул его клинком.

Кристофер умер на скальном выступе чуть выше заводи, где утонул Вильямсон. Над трупом дезертира вода смешивалась со струйками крови и вливалась в общий поток, становясь сначала розовой, а потом снова прозрачной. Кристофер трепыхался и хрипел, потому что ударом палаша Шарп рассёк трахею. Это была быстрая смерть, гораздо более милосердная, чем он заслуживал. Пережидая, пока жизнь окончательно покинет подполковника, Шарп окунул клинок в воду, чтобы смыть кровь, потом вытер как следует о сюртук Кристофера и быстро обшарил его карманы, обнаружив три золотые монеты, сломанные часы в серебряном корпусе и кожаную папку, раздувшуюся от бумаг, которые, вероятно, заинтересуют Хогана.

— Проклятый дурак. — сказал Шарп, обращаясь к трупу, потом поднял голову, пытаясь рассмотреть сквозь сгустившуюся тьму, как выбраться из ущелья, и увидел над собой на краю обрыва большую тень.

Сначала он решил, что это какой-то француз, но потом услышал голос Харпера.

— Он правда помер?

— И даже не сопротивлялся. Вильямсон тоже.

Шарп вскарабкался вверх по стенке ущелья, а когда подобрался близко к Харперу, сержант опустил вниз свою винтовку и втащил Шарпа наверх. Сержант Мачедо был рядом. Вернуться на скалу они не могли, потому что по дороге шли французы, и им пришлось найти укрытие от дождя в расселине, образовавшейся в огромном валуне. Шарп рассказал Харперу, что случилось, и спросил, видел ли ирландец Кейт.

— Она с лейтенантом, сэр, — отозвался Харпер. — Последнее, что я видел, так это что она ревёт, а он её крепко обнимает и гладит по спине. Женщины любят пореветь, вы ведь знаете, сэр.

— Знаю, — ответил Шарп.

— Они поплачут, и успокаиваются, — заметил Харпер. — Странно, а нам это не помогает.

Шарп отдал один золотой Харперу, один — Мачедо, а последний оставил себе. Совсем стемнело. Ночь обещала быть долгой, холодной и голодной, но Шарп не возражал.

— Вернул всё же свою трубу, — сказал он Харперу.

— Я так и думал, что у вас получится.

— Она даже не повреждена. По крайней мере, так кажется.

Внутри сложенной трубы ничего не дребезжало, когда он её встряхивал — и он решил, что это хороший знак.

Дождь поутих, и Шарп слышал лишь шарканье ног тысяч французов о камни Сальтадора, шум ветра, журчание реки и шорох дождя. Орудийная канонада прекратилась. Где-то далеко, в Понте Ново бой закончился, и он не сомневался, что наши победили. Французы пришли, встретились с сэром Артуром Уэлсли, и он побил их хорошенько, как следует. Шарпа это радовало, потому что Уэлсли был хладнокровной скотиной, но при этом — чертовски хорошим воякой. Он устроил Королю Николасу кровавый хаос. А Шарп ему в этом помог. Внёс, так сказать, свою лепту.

Историческое примечание

Шарп в очередной раз присвоил себе чужую славу. Действительно, существовал некий португальский парикмахер, который переплыл на лодке через Дору и показал подполковнику Уотерсу три лежащих на отмели баржи на северном берегу реки, но сделал он это исключительно по собственной инициативе. Никаких британских войск на северном берегу в это время не было. И стрелки 95-ого полка не участвовали в обороне семинарии. Французы действительно считали, что уничтожили или спрятали все средства переправы на реке, но проглядели три баржи, с помощью которых организовали паромную переправу красномундирников в семинарию, по необъяснимому стечению обстоятельств оставленную врагом. История о том, как с помощью шрапнели была уничтожена французская артиллерийская батарея, взят из книги Чарльза Омана «История войны на Полуострове», книга II. Генерал сэр Эдвард Пэйджет был при этом ранен в руку, потерял её, вернулся в Англию, а после выздоровления вернулся как генерал 1-го дивизиона, но ему и дальше не везло — был взят в плен французами. Британцы потеряли семьдесят семь человек убитыми или раненными во время обороны семинарии, потери французов по крайней мере в три-четыре раза больше. Французам также не удалось уничтожить паром в Барка д’Авинтас, который тем же утром переправил через реку два батальона из легиона Королевской немецкой пехоты и 14-й полк легких драгунов, что могло составить для французов серьёзную проблему при отступлении из Опорто. Но генерал — майор Джордж Мюррей, выдвинувшись на север, к дороге на Амаранте, ограничился тем, что наблюдал за отступлением противника. Позже в тот же день генерал Чарльз Стюарт дал приказ 14-му полку лёгких драгунов атаковать французский аръергард, но Мюррей отказался продвинуть свою пехоту. Таким образом, эти боевые действия можно расценивать как малозначимые и запоздалые. Описывая сцену разговора маршала Сульта с поваром в тот момент, когда британцы начали переправу, я опирался на знание его привычек. Однако документально подтверждено, что тем утром он действительно спал почти до одиннадцати, и, независимо от того, что его повар решил готовить на ужин, ужин этот был действительно съеден сэром Атруром Уэлсли.

Семинария стоит на том же месте, хотя теперь её поглотили пригороды Опорто, и мемориальная доска на ней напоминает о героических событиях обороны 12 мая 1809. Другая мемориальная доска, установленная на причале рядом с тем местом, где великолепный стальной мост Эйфеля соединяет берега реки, описывает катастрофу 29 марта, когда в панике на разрушенном мосту погибли сотни португальских беженцев. Существует два объяснения причин случившегося. Согласно первой версии, отступающие войска подняли разводной мост, чтобы не дать французам прорваться на южный берег. Мне больше нравится вторая версия: вес толпы беженцев заставил погрузиться центральную часть моста, а течение реки разрушило настил. Как бы то ни было, результат оказался ужасным: сотни людей, в большинстве — мирные жители, сорвавшись с обрушенного конца понтона, утонули в Дору.

Захват Опорто означал для маршала Сульта покорение северной Португалии. Собирая силы для наступления на Лиссабон, он действительно тешил себя мыслью сделаться королём. Он искал поддержку среди своих генералов и португальцев и поддерживал Diario do Porto, газету, издаваемую во время французской оккупации, которую редактировал священник, являвшийся сторонником этой возмутительной идеи. Скорее всего, Наполеон остался бы не слишком доволен подобной саморекламой, и перспектива вызвать гнев Императора убедила бы Сульта отказаться от своей идеи.

Но он на самом деле тешил себя подобными планами, за что получил прозвище «Король Николас», и это почти привело к мятежу, во главе которого должны были встать полковники Донадьё и Лафит, а также несколько других офицеров, чьи имена остались неизвестны. Капитан Аржантон действительно пересекал линию фронта, чтобы провести переговоры с британцами. Аржантон хотел, чтобы британцы убедили португальцев поощрить Сульта объявить себя королём. Это стало бы сигналом к началу мятежа, а Донадьё и другие в ответ увели бы армию во Францию. Британцы также должны были перекрыть дороги на восток, в Испанию, но оставить для безопасного отхода французской армии свободными дороги на север. Сэр Артур Уэлсли, прибыв в Лиссабон, чтобы принять командование от Крэддока, встречался с Аржантоном и отклонил идею заговора без обсуждения. Аржантон по возвращении к Сульту был кем-то выдан, арестован, но ему обещали сохранить жизнь при условии, что он расскажет всё, что знает. Для Сульта стало открытием, что, вместо того, чтобы уходить из Португалии, британская армия готовит нападение на север. Это предупреждение позволило Сульту отозвать с южного берега Дору его ударную группировку, которая иначе могла быть окружена в результате стремительного наступления Уэлсли. На этом карьера Аржантона не закончилась. Он сумел сбежать из плена, добрался до британской армии и ему обеспечили безопасность на территории Англии. По некоторым причинам он решил вернуться во Францию, был снова схвачен и на сей раз расстрелян. Обсуждая зловещие заговоры, стоит также отметить, что стремления к «европейской системе, европейскому кодексу законов, европейской судебной власти и одной нации в Европе, европейцах», которые Кристофер приписывает Наполеону, были действительно ясно сформулированы Бонапартом.

Эта история начинается и заканчивается событиями, связанными с мостами. Рассказ о том, как майор Дюлон из 31-го вольтижёрского полка захватил Понте Ново, а затем Сальтадор — правда. Он был очень похож на Шарпа характером, славился необыкновенной храбростью, был ранен при штурме Сальтадора, и дальнейшие его следы теряются. Он, фактически, один спас армию Сульта от полного разгрома и заслуживает за это долгой жизни и легкой смерти. И, конечно, он не заслужил того, чтобы его упоминали в вымышленной истории о провале штурма несуществующего на самом деле Холма Сторожевой Башни у деревни Вила Реаль де Зедес, которой нет на карте.

Меткий выстрел Хэгмэна на семьсот шагов кажется слишком замечательным, чтобы оказаться правдоподобным, но эта история основана на реальном факте, который произошел в предыдущем году во время отступления сэра Джона Мура к Ла-Корунье. Том Планкетт («склонный к неповиновению, грубый стрелок», как называет его в своей книге «Корунья» Кристофер Хибберт) убил «чудесным» выстрелом французского генерала Кольберта с расстояния семьсот ярдов. Выстрел, по справедливости, стал среди стрелков легендарным. Я читал в недавней публикации, что предельная дальность выстрела из винтовки Бейкера составляла всего триста ярдов, что, наверное, удивило бы солдат в зелёных куртках, которые считали это расстояние средней дальностью боя.

Маршал Сульт, так и оставшийся просто герцогом Далмации, был вынужден отступить, как только Уэлсли форсировал Дору, и на воспоминаниях о его отступлении основаны соответствующие главы романа. Французы должны были попасть в ловушку и капитулировать, но легко делать критические замечания задним числом. Если бы португальская или британская армии двигались быстрее, если бы ополченцы разрушили Понте Ново или Сальтадор, с Сультом было бы покончено, но немного везения и исключительный героизм майора Дюлона спасли французов. Несомненно, свою роль сыграла необычайно дождливая и холодная погода, которая замедлила преследование. К тому же сэр Артур Уэлсли заметил в сообщении Премьер-министру, что армия, бросившая орудия, транспортные средства и раненных может перемещаться значительно быстрее, чем та, что всё это сохранила. Но спасение французов было всё же упущенным шансом после блестящей победы в Опорто.

Опорто теперь разросся и охватил семинарию со всех сторон, и сейчас трудно себе представить, как всё выглядело в тот день, когда Бычьешкурники пересекли реку. Но тот, кто заинтересуется этим, может найти семинарию на маленькой площади Ларго до Падре Балтазар Гуэдес. Лучшим путеводителем по полям сражений сэра Артура Уэлсли в Португалии и Испании является книга Джулиана Пейджета «Wellingtons Peninsular War», изданная Лео Купером. Книга приведёт вас за реку к монастырю де Серра ду Пилар, где на месте, давшем невероятное преимущество артиллерийским батареям Уэлсли, расположен мемориал. На южном берегу можно посетить портовые сооружения, многие из которых до сих пор принадлежат британцам. На северном причале у роскошного ресторана мемориальная доска напоминает об утонувших при переправе 29 марта 1809. В Палаццо Карранкас, где располагались штабы сначала Сульта, а потом Уэлсли, теперь музей Насиональ Скарес дос Рейс, расположенный на улице Руа де Дом Мануэль II. И Понте Ново, и Сальтадор сейчас на дне огромного водохранилища, но местность вокруг всё ещё полна дикой и захватывающей красоты.

Сульт спасся, но вторжение в Португалию стоило ему 6 000 из его 25 000 солдат, причём половина из них погибли или были взяты в плен во время отступления. Он также потерял всё имущество, транспорт и все пятьдесят четыре пушки. Армия его действительно была разбита, но французы не оставили намерения завладеть Португалией. Они вернутся в следующем году, и снова будут изгнаны. Боевой путь Шарпа и Харпера продолжится.

8. Орел Шарпа

(Ричард Шарп и Талаверская кампания. Июль 1809 г.)

(пер. Л. Каневский)

Каждый мужчина презирает себя за то, что не был солдатом.

Сэмюэль Джонсон

Посвящается Джуди

Предисловие

В 1809 году британская армия, как и сейчас, была разделена на полки, но большая их часть имела номера, а не названия; так, например, Бедфордширский полк назывался 14-м, а Коннаутские рейнджеры носили номер 88 и так далее.

Сами солдаты не любили цифры, но им пришлось ждать до 1881 года, когда были официально признаны названия. Я совершенно сознательно не дал Южному Эссекскому — выдуманному мной — полку никакого номера.

Основной боевой единицей был батальон. Большинство полков состояли по меньшей мере из двух батальонов, однако в состав некоторых, вроде Южного Эссекского, входил только один. Поэтому в «Орле Шарпа» эти два слова часто заменяют друг друга, если речь идет о Южном Эссекском. На бумаге в батальоне обычно числилось около тысячи человек, но болезни и потери плюс недостаточное пополнение часто приводили к тому, что батальоны отправлялись в бой, насчитывая всего пятьсот или шестьсот солдат.

Батальоны делились на десять рот. Две из них, легкой пехоты и гренадерская, считались элитными; в частности, роты легкой пехоты действовали настолько эффективно, что создавались целые полки, состоящие из таких рот, как, например, 95-й стрелковый.

Батальоном обычно командовали подполковник, два майора, десять капитанов, лейтенанты и прапорщики. Никто из этих офицеров не проходил специальной подготовки; она являлась привилегией офицеров инженерных и артиллерийских войск. Примерно один офицер из десяти получал повышение. Обычно продвижение по службе происходило по старшинству, а не в соответствии с достоинствами офицера, но человек богатый — при условии, что он отслужил в своем звании определенный срок, — мог купить очередное звание и таким образом ускорить для себя получение следующего чина. Подобная система могла бы привести к весьма несправедливым продвижениям по службе, однако не следует забывать: если бы ее не существовало, самый удачливый военный, сэр Артур Уэлсли, позднее герцог Веллингтон, ни за что не смог так быстро получить столь высокий чин и не создал бы самую блестящую армию, какой когда-либо обладала Англия; армию, в которой Ричард Шарп сражался с французами в Португалии, Испании, а затем и Франции в 1808 — 1814 годах.

Глава первая

Пушки было слышно издалека, задолго до того, как они показались на окраинах города. Дети цеплялись за юбки матерей, пытаясь понять, откуда берутся эти страшные звуки. Стук лошадиных копыт, звон упряжи, громыхание мелькающих колес по разбитым мостовым перекрывали гул многих тонн меди, железа и дерева. И вот они появились — всадники на могучих конях, орудия и артиллеристы, такие же бравые, как и покрытые пороховой гарью массивные дула. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять — они пришли с севера, где солдаты переправляли тяжелые орудия через разлившиеся реки, а потом тащили вверх по раскисшим от бесконечного дождя склонам холмов, дабы враг был разбит.

Матери поднимали маленьких детей повыше, показывали на орудия, с гордостью объясняли: храбрые британские воины заставят Наполеона пожалеть, что он не остался пасти свиней на Корсике — ведь на большее он не способен.

А кавалерия! Португальцы ликовали, завидев гарцующих всадников в великолепной форме. Изогнутые, сверкающие на солнце клинки вынуты из ножен специально для того, чтобы произвести впечатление на жителей Абрантиша, высыпавших на улицы и площади города, пыль, летящая из-под копыт, — совсем небольшая цена за великолепное, невиданное зрелище. Горожане не уставали повторять друг другу, что эти бравые парни погонят французов через Пиренеи, назад на парижские помойки. Разве сможет кто-нибудь оказать достойное сопротивление такой армии? Британские солдаты прибывали сюда с севера и юга, из портов западного побережья, чеканя шаг, маршировали на восток по дорогам, ведущим к испанской границе, туда, где их ждал враг. Португалия станет свободной, Испания вновь обретет гордость, Франция будет унижена, а бесстрашные воины вернутся в свои кабачки и пивные, навсегда покинув Абрантиш и Лиссабон, Коимбру и Порту.

Впрочем, сами британские воины не были в этом так уверены. Конечно, северная армия маршала Сульта разбита, но, шагая в сгущающихся южных сумерках, они раздумывали о том, что ждет их за Каштелу-Бранку, последним португальским городом перед испанской границей. Скоро они снова встретятся с солдатами в голубой форме, ветеранами Йенского и Аустерлицкого сражений, героями европейских кампаний, французскими полками, обратившими в бегство лучшие армии мира. Горожане приходили в восторг при виде кавалерии и артиллерии, однако специалисту сразу становилось ясно, что войска, собирающиеся вокруг Абрантиша, плачевно малочисленны, а французская армия на востоке — пугающе велика. Британская армия, вызвавшая благоговение у детишек Абрантиша, не произведет столь сильного впечатления на французских маршалов.

Лейтенант Ричард Шарп дожидался новых приказов в месте расквартирования своей роты на окраине города и наблюдал за тем, как кавалерия, оставив зрителей позади, вложила в ножны сабли. Потом он решил заняться грязными бинтами, которыми была перевязана рана у него на бедре.

Когда последние несколько дюймов бинта наконец были оторваны, парочка червей шлепнулась на пол. Сержант Харпер наклонился, чтобы поднять их, а затем взглянул на рану.

— Все зажило, сэр. Просто отлично.

Шарп только проворчал что-то неразборчивое. Сабельная рана превратилась в девятидюймовый шрам, чистый и розовый на фоне более темной кожи. Он поднял последнего толстого червяка и протянул Харперу, чтобы тот его спрятал.

— Ах ты мой красавчик, какой упитанный! — Сержант Харпер закрыл коробочку и посмотрел на Шарпа. — Вам повезло, сэр.

«А ведь он совершенно прав», — подумал Шарп. Французский егерь чуть не убил лейтенанта, клинок уже опускался, когда пуля из ружья Харпера вышибла француза из седла, а его злобная гримаса мгновенно превратилась в маску боли. Шарп отклонился, пытаясь избежать удара, направленного прямо в шею, и сабля угодила в бедро, оставив еще один шрам, как память о шестнадцатилетней службе в британской армии.

Рана не была глубокой, но Шарп не раз видел, как солдаты умирали от куда менее серьезных, став жертвой заражения крови, когда нога или рука начинали гнить и отвратительно вонять, а доктора были бессильны что-либо сделать; их пациенты медленно умирали в грязных хижинах, которые назывались госпиталями. Горсть червей могла принести пользы больше, чем любой армейский костоправ: черви поедали пораженные ткани, и рана затягивалась быстрее.

Шарп встал и наступил на раненую ногу.

— Спасибо, сержант. Совсем как новенькая.

— Я очень рад, сэр.

Шарп надел кавалерийские рейтузы, которые носил вместо форменных зеленых брюк 95-го стрелкового полка. Он гордился рейтузами с черными кожаными вставками, снятыми с убитого прошлой зимой полковника наполеоновской императорской гвардии. Наружная часть каждой штанины была украшена двадцатью серебряными пуговицами, которые пошли в уплату за еду и выпивку, когда небольшой отряд стрелков Шарпа отступал на юг через галисийские снега. С полковником ему повезло; в обеих армиях было совсем немного высоких людей, таких как Шарп, рейтузы сидели отлично, а мягкие удобные сапоги из черной кожи, казалось, были сшиты на заказ под английского лейтенанта.

Патрик Харпер не мог похвастаться таким же везением. Сержант был выше Шарпа на добрых четыре дюйма. Огромному ирландцу никак не удавалось найти подходящие штаны, чтобы заменить старые, выцветшие, многократно заштопанные форменные брюки, которые гораздо больше сгодились бы для огородного пугала.

«Вся рота выглядит одинаково, — подумал Шарп, — форма в дырах, а сапоги в буквальном смысле подвязаны обрывками кожи». И до тех пор, пока основной батальон остается дома, в Англии, вряд ли удастся найти интенданта, готового взять на себя ответственность и выдать им новую форму или сапоги.

Сержант Харпер протянул Шарпу форменный мундир.

— Хотите принять венгерскую ванну, сэр? Шарп покачал головой.

— Пока еще терпимо.

В мундире было не так уж много вшей, и Шарпу не хотелось подвергать его окуриванию специальным дымом, после чего он, как минимум несколько дней, будет отвратительно вонять. Темно-зеленый мундир 95-го стрелкового полка, знак принадлежности к элитным войскам, был таким же поношенным, как и у остальных солдат роты, но лейтенант ни за что не расстался бы с ним. Британская пехота носила красные мундиры, а ее лучшие, отборные части с гордостью одевались в зеленое, и даже после трехлетней службы в 95-м полку Шарп все еще гордился своей формой. Мундир, содержимое заплечного ранца и карманов — вот и все имущество Ричарда Шарпа, не знавшего другого дома и семьи, кроме полка, в котором служил. Он не ведал иной жизни и был уверен, что умрет на поле брани.

Вокруг талии лейтенант повязал красный офицерский шарф, а поверх надел черный кожаный ремень с застежкой в виде серебряной змейки. После года, проведенного на полуострове, только этот шарф и палаш указывали на его офицерский чин; впрочем, палаш, как и рейтузы, не соответствовал предписанным правилам. Офицеры-стрелки и легкие пехотинцы должны были иметь кривые кавалерийские сабли, но Шарп терпеть не мог этого вида оружия. Он предпочитал длинный, прямой клинок, какими пользовались в тяжелой кавалерии. Опасное оружие, плохо сбалансированное и грубое, но Шарпу нравилось ощущать в руке яростный клинок, который мог с легкостью противостоять изящным саблям французских офицеров и выбить из рук солдата мушкет или штык,

У Шарпа было и другое оружие. Вот уже десять лет он сражался вместе с солдатами в красных мундирах, сначала как рядовой, потом, став сержантом, достойно пронес свой мушкет по равнинам Индии. Он стоял в ряду стрелков, шел в атаку с примкнутым штыком и до сих пор предпочитал воевать с ружьем в руках. Больше всего Шарп любил винтовку Бейкера, она сразу выделяла его среди других офицеров. Шестнадцатилетние прапорщики в ярких новеньких мундирах опасливо поглядывали на высокого черноволосого лейтенанта с перекинутым через плечо штуцером и шрамом на лице, который, когда Шарп не улыбался, придавал ему выражение мрачной насмешливости. Кое-кто мог усомниться, что рассказы о Серингапатаме и Ассаме, о Вимьеро и Люго правдивы, но одного взгляда насмешливых глаз обычно хватало, чтобы рассеять любые сомнения. Мало кто из вновь прибывших офицеров задумывался о том, что на самом деле означало это ружье, никто из них не знал, в каком суровом сражении Шарп, начинавший свою карьеру простым стрелком, одержал победу.

Сержант Харпер выглянул в окно, что выходило на площадь, залитую полуденным солнцем.

— Вон идет Счастливчик, сэр.

— Капитан Хоган.

Харпер не обратил внимания на замечание. Они с Шарпом уже давно были вместе, пережили много опасностей, и сержант прекрасно знал, какие вольности может позволить себе в присутствии сурового офицера.

— Он кажется еще более веселым, чем обычно, сэр. Наверное, есть для нас работенка.

— Я молю Небеса, чтобы нас послали домой.

Харпер, чьи огромные руки уверенно и аккуратно разбирали замок ружья, сделал вид, будто не расслышал последних слов. Он знал, что имел в виду лейтенант, но говорить на эту тему было опасно. Шарп командовал остатками стрелковой роты, которая прошлой зимой оказалась отсеченной от арьергарда армии сэра Джона Мура во время отступления к Коруне. В ту страшную зимнюю кампанию на севере Испании, когда погода стояла такая, что невольно вспоминались рассказы о России. Один солдаты умирали ночью, во сне, их волосы примерзали к земле, другие, обессилев, погибали на глазах у товарищей. Дисциплина в армии упала, и пьяные английские солдаты становились легкой добычей для французской кавалерии, которая, подстегивая выбивающихся из сил лошадей, преследовала британцев по пятам. Весь этот сброд спасли от верной гибели несколько полков, вроде 95-го, сохранивших дисциплину и продолжавших сражаться.

Закончился 1808 год, наступил 1809-й, а кошмарная битва продолжалась, битва, в которой плохо соображающие от постоянного холода солдаты зарывались в снег, старались не пропустить приближения французских драгун и стреляли отсыревшим порохом. Однажды, когда вьюга выла, словно разъяренное чудовище, рота Шарпа оказалась отрезанной кавалерией французов. Погиб капитан, потом лейтенант, ружья ни за что не хотели стрелять, вражеские сабли поднимались и опускались, влажный снег заглушал все звуки, кроме воинственных воплей драгун и страшного свиста сабель, входящих в тело, а над кровавыми ранами стелился пар. Лейтенанту Шарпу и еще нескольким солдатам удалось уйти в горы, где их не могли догнать всадники, но когда буря закончилась и погиб последний смертельно раненный солдат, надежды на воссоединение с армией не осталось. Второй батальон стрелков 95-го стрелкового полка отплыл домой, в то время как Шарп и его тридцать солдат, затерянные в Испании и всеми забытые, шли на юг, подальше от французов, в надежде присоединиться к небольшому британскому гарнизону в Лиссабоне.

С тех пор Шарп не раз просил, чтобы их отослали домой, но стрелков было мало, они высоко ценились, а новый командующий армией, сэр Артур Уэлсли, не хотел расставаться даже и с таким небольшим отрядом. Поэтому они остались, влились в тот батальон, который в данный момент нуждался в подкреплении, снова отправились на север, по своим собственным следам, и вместе с Уэлсли отомстили за сэра Джона Мура, изгнав маршала Сульта и его бывалых солдат из Северной Португалии.

Харпер знал, что душу его командира переполняет ярость из-за того, в какое положение они попали; Ричард Шарп был беден как церковная крыса, ему никогда не наскрести достаточно денег для приобретения следующего чина. Чтобы стать капитаном, даже в обычном батальоне, Шарпу пришлось бы заплатить полторы тысячи фунтов — он скорее мог рассчитывать воссесть на трон Франции, чем собрать такую сумму. У него была только одна надежда на продвижение — по старшинству в своем собственном полку; заменить офицера, который погиб или получил повышение, чей собственный чин тоже не был куплен. Пока Шарп оставался в Португалии, а родной полк находился дома в Англии, о нем забывали, его обходили другие, снова и снова, и несправедливость происходящего постоянно питала возмущение Шарпа. Он видел, как молодые офицеры покупали чины капитанов, затем майоров, а он, опытный и храбрый солдат, оставался на обочине, потому что был беден и сражался здесь, вместо того чтобы спокойно сидеть в Англии.

Дверь с шумом распахнулась, и в комнату вошел капитан Хоган. Один из немногих военных инженеров, служивших в Португалии, в голубом мундире и белых брюках он был похож на военно-морского офицера и утверждал, будто его форму так часто принимают за французскую, что свои стреляют в него чаще, чем враги.

Хоган сбросил свою яркую шляпу и кивнул на ногу Шарпа:

— Воин снова в строю? Как нога?

— Отлично, сэр.

— Червяки сержанта Харпера, да? Ну, мы, ирландцы, дьявольски умные ребята. Одному Богу известно, что бы вы, англичане, без нас делали.

Хоган вытащил табакерку и взял большую понюшку табаку. Дожидаясь, когда Хоган чихнет, Шарп взглянул на капитана. Невысокого роста, средних лет, Хоган ему нравился. Вот уже месяц стрелки сопровождали инженера, который составлял схемы дорог и горных перевалов, ведущих в Испанию.

Ни для кого не было секретом, что Уэлсли планирует со дня на день выступить в Испанию, следуя вдоль реки Тежу, которая, словно копье, указывает на столицу союзников, Мадрид, и Хоган, кроме составления бесконечных карт, занимался укреплением мостов и следил за состоянием дорог, которым предстоит выдержать тонны меди и дерева, когда полевая артиллерия покатит навстречу врагу. Хорошая работа, в приятной компании — если только не шел дождь и не начиналась стрельба, а французские гусары с обезумевшими глазами не нападали на стрелков. Сержанту Харперу удалось каким-то образом сохранить свой порох сухим, и Шарпу все еще становилось не по себе при мысли о том, что могло произойти, если бы его ружье тогда не выстрелило.

Сержант собрал части ружейного замка и направился к двери, но Хоган жестом его остановил.

— Оставайся, Патрик, у меня есть для тебя дело, даже язычнику из Донегола оно понравится. — Капитан вынул темную бутылку из рюкзака и вопросительно посмотрел на Шарпа. — Вы не возражаете?

Шарп покачал головой. Харпер был хорошим человеком; все, за что брался, он делал прекрасно. За три года знакомства Шарп и Харпер стали друзьями — настолько, насколько возможна дружба между офицером и сержантом. Шарп не мог себе представить, что во время сражения рядом с ним не окажется могучего ирландца, а сержант предпочитал воевать рядом со своим командиром. Вместе они составляли самую лучшую пару, какую Хогану доводилось видеть на поле боя.

Капитан поставил бутылку на стол и вытащил пробку.

— Бренди. Французское, из погребов самого маршала Сульта, мы его взяли в Порту. С наилучшими пожеланиями от генерала!

— От Уэлсли? — спросил Шарп.

— От него самого. Он спрашивал про вас, Шарп. Я сказал, что вы лечитесь, а иначе были бы вместе со мной.

Шарп промолчал. Хоган неторопливо разливал выпивку.

— Не будьте таким несправедливым, Шарп! Он хорошо к вам относится. Неужели вы думаете, что он мог забыть Ассам?

Ассам. Шарп прекрасно все помнил. Поле, усеянное мертвыми телами, возле индийской деревушки, где он получил свой офицерский чин.

Хоган подтолкнул к нему маленькую кружку с бренди.

— Вы же прекрасно знаете, Уэлсли не может присвоить вам чин капитана Девяносто пятого полка. У него нет таких полномочий!

— Я знаю. — Шарп улыбнулся и поднес к губам кружку.

Однако Уэлсли обладал достаточной властью, чтобы послать его домой, где лейтенант получил бы реальный шанс на повышение. Он отбросил эту мысль, зная, что обида все равно скоро вернется. Шарп завидовал Хогану, который, как и всякий инженер, мог получить повышение только по старшинству. А это означало, что Хоган, все еще остававшийся капитаном, хотя ему уже исполнилось пятьдесят, не мог пожаловаться на несправедливость, поскольку купить новый чин в инженерных войсках было невозможно.

Шарп подался вперед.

— Ну же? Какие новости? Мы все еще остаемся в вашем распоряжении?

— Да. И у нас есть задание. — В глазах Хогана загорелся огонек. — Просто отличное задание, надо сказать!

Патрик Харпер ухмыльнулся:

— Значит, предстоит серьезная заваруха. Хоган кивнул.

— Ты прав, сержант. Мы должны отправить в иной мир большой мост. — Он вынул из кармана карту и разложил ее на столе.

Шарп молча наблюдал за мозолистым пальцем, следовавшим вдоль реки Тежу от моря к Лиссабону, мимо Абрантиша, в котором они сейчас находились, и дальше, в Испанию. Палец остановился там, где река делала большую, уходящую на юг петлю.

— Вальделаказа, — сказал Хоган. — Там есть старый мост, еще римский. Генералу он не нравится.

Шарп сразу понял почему. Уэлсли намерен вести свою армию вдоль северного берега Тежу, в сторону Мадрида; река будет прикрывать правый фланг. Французы могут воспользоваться несколькими мостами, перейдя через которые они получают возможность атаковать британскую армию с тыла, но все эти мосты находятся в городах, таких, как Алькантара, где испанцы держат гарнизоны, охраняющие эти самые мосты. Вальделаказа даже не отмечена на картах, а раз нет города, значит, и гарнизона испанцы там не оставили; следовательно, французы смогут перейти реку и учинить страшную панику в арьергарде британской армии.

Харпер наклонился поближе и посмотрел на карту.

— А почему на карте ничего не отмечено, сэр? Хоган презрительно фыркнул.

— Я удивлен, что на карте есть Мадрид, а ты говоришь о Вальделаказа!

Он был совершенно прав. Карта Томаса Лопеса — а других карт Испании просто не существовало — была классическим образцом буйного воображения испанца.

Хоган ткнул пальцем в карту.

— Мост практически не используется. Он в очень плохом состоянии. Нам сказали, что по нему вряд ли сможет проехать телега, не говоря уже о пушке, однако его можно привести в порядок, и тогда «старые штаны» сумеют очень быстро зайти к нам в тыл.

Шарп улыбнулся. «Старые штаны» — так стрелки издавна называли французов, Хогану эта кличка понравилась, и он с удовольствием употреблял ее в разговоре.

Инженер заговорщически понизил голос:

— Мне говорили, что это странное место. Разрушенный монастырь и мост. Местные называют его Puente de los Malditos. — Он кивнул, словно привел какой-то серьезный довод.

Шарп выждал несколько секунд, потом тяжело вздохнул.

— Ну хорошо. Что же это означает?

— Меня удивляет, что вы спрашиваете! — Хоган победоносно улыбнулся. — Это означает «Мост Проклятых». Кажется, давным-давно мавры вывели из монастыря всех монахов и расправились с ними. Там водятся привидения, Шарп! Духи мертвых!

Шарп наклонился к карте, чтобы рассмотреть ее повнимательнее. Учитывая толщину пальца Хогана, мост должен был находиться в шестидесяти милях от границы, примерно столько же нужно было пройти до границы от Абрантиша.

— Когда выходим?

— Тут у нас небольшая проблема. — Хоган аккуратно сложил карту. — Мы можем отправиться завтра, но не должны переходить границу без формального разрешения испанцев. — Он откинулся на спинку стула и взял в руки кружку с бренди. — Кроме того, нам нужно дождаться сопровождения.

— Сопровождения! — вскричал Шарп. — Мы ваше сопровождение.

— Нет, — покачав головой, возразил Хоган. — Это политика. Испанцы позволят нам взорвать свой мост, но только если с нами вместе пойдет испанский полк. Очевидно, это вопрос национальной гордости.

— Гордость! — Шарп не скрывал своего возмущения. — Если с вами пойдет целый полк испанцев, зачем, черт побери, нужны мы?

— О, вы очень даже мне нужны, — добродушно улыбнулся Хоган. — Дело обстоит не так просто.

Его перебил Харпер. Сержант стоял у окна и, не обращая внимания на разговор, разглядывал маленькую площадь.

— Здорово! Сэр, так я готов чистить ружье хоть каждый день!

Шарп выглянул в маленькое окошко. На черном жеребце сидела девушка, одетая в черное: черные брюки, черная куртка и широкополая шляпа, которая отбрасывала тень на лицо, но не скрывала поразительной красоты. Большой рот, темные глаза, вьющиеся волосы цвета пороха... Тут девушка заметила, что на нее смотрят. Она чуть улыбнулась, затем, отвернувшись, что-то сказала слуге, державшему за уздечку мула, а потом принялась смотреть на дорогу, ведущую от площади к центру Абрантиша.

Хоган тихонько присвистнул:

— Вот это да! Таких нечасто встретишь. Интересно, кто она?

— Жена какого-нибудь офицера, — предположил Шарп.

Харпер покачал головой.

— Кольца не видно, сэр. Но она кого-то ждет...

Повезло же ублюдку!

«Наверное, это очень богатый ублюдок», — подумал Шарп.

В армии всегда были женщины и дети, которые следовали за войсками. Каждому батальону разрешалось взять на войну за морем шестьдесят жен, но никто не мог помешать другим женщинам примкнуть к числу «официальных» спутниц; местные красотки, проститутки, прачки и портнихи — все они жили за счет армии.

Эта девушка явно была не из их числа. От нее веяло большими деньгами и благородным происхождением; наверное, она родилась в знатной лиссабонской семье. Шарп решил, что незнакомка, скорее всего, любовница какого-нибудь богатого офицера, часть его снаряжения — вместе с великолепными лошадьми, монтонскими пистолетами, серебряными столовыми приборами и гончими, которые послушно следуют за лошадью. Шарпу было известно, что таких девушек немало и они стоят больших денег... Он снова почувствовал, как в его душе просыпается зависть.

— О Господи! — воскликнул Харпер, который по-прежнему смотрел в окно.

— Что такое? — Шарп наклонился вперед и не поверил своим глазам.

По площади маршировал батальон британской пехоты — такого Шарп не видел вот уже двенадцать месяцев. Год, проведенный в Португалии, превратил армию Уэлсли в кошмар из сновидений хорошего сержанта: солдатская форма выгорела и была залатана кусками коричневой ткани, столь любимой португальскими крестьянами, волосы неприлично отросли, а пуговицы и значки давно перестали блестеть. Сэра Артура Уэлсли это не беспокоило; каждый солдат должен был иметь шестьдесят пуль и ясную голову, а если его брюки стали коричневыми вместо белых, это никак не влияло на исход сражения.

Маршировавший на площади батальон явно только что прибыл из Англии. Мундиры были ярко-алого цвета, портупея ослепительно белой, сапоги блестели так, что в них можно было смотреться, точно в зеркало, туго застегнутые гетры и — Шарп глазам своим не поверил — печально знаменитые «ошейники»: четыре дюйма жесткой, покрытой лаком черной кожи, которая сжимала шею и предназначалась для того, чтобы подбородок солдата торчал вверх под необходимым углом. Шарп уже и не помнил, когда в последний раз видел эту штуку. После начала боевых действий солдаты «теряли» их, а вместе с ними пропадали и ссадины, появлявшиеся на коже под подбородком.

— По-моему, они что-то напутали — Виндзорский замок совсем в другой стороне, — заметил Харпер.

Шарп покачал головой:

— В это просто невозможно поверить!

Тот, кто командовал батальоном, наверняка превратил жизнь своих солдат в ад, иначе они не выглядели бы столь блистательно после долгого пути из Англии в переполненных, вонючих кораблях и тяжелого, бесконечного марша под палящим солнцем. Оружие сверкало, снаряжение казалось новеньким, с иголочки, а лица налились кровью из-за давящих ошейников и яркого немилосердного солнца. Во главе каждой роты выступали офицеры, которые, как заметил Шарп, великолепно держались в седле. Флаги были спрятаны в начищенные кожаные футляры и охранялись сержантами, чьи алебарды сверкали так, что на них было больно смотреть. Солдаты маршировали идеально, глядя прямо перед собой: создавалось впечатление, что это не обычный батальон, а взвод королевских гвардейцев в Виндзоре.

— Кто это такие? — Шарп пытался вспомнить, какие полки имеют желтые значки на форме, но ему ничего не приходило в голову.

— Южный Эссекский, — ответил Хоган.

— Как вы сказали?

— Южный Эссекский. Совсем новый полк. Организован недавно полковником сэром Генри Симмерсоном, кузеном генерала сэра Банестра Тарльтона.

Шарп тихонько присвистнул. Тарльтон участвовал в американской кампании, а теперь заседал в парламенте и был злейшим военным оппонентом Уэлсли. Шарп слышал, что Тарльтон сам хотел возглавить британскую армию в Португалии и ужасно завидовал назначению более молодого генерала. Тарльтон обладал солидными связями и являлся очень опасным противником для Уэлсли, а Шарп достаточно разбирался в политике верховного командования, чтобы понимать: присутствие кузена Тарльтона в армии вряд ли доставит Уэлсли удовольствие.

— Это он? — Шарп показал на тучного офицера, который гарцевал на серой лошади в центре батальона.

Хоган кивнул:

— Да, это сэр Генри Симмерсон, сохрани его Господь, а еще лучше нет.

У полковника сэра Генри Симмерсона было красное лицо со свисающими щеками, испещренными пурпурными венами. Его глаза — Шарп даже с такого расстояния смог их разглядеть — казались маленькими и красными, а по обе стороны подозрительного, неприветливого лица торчали здоровенные уши, похожие на выступающие части лафета. «Точно свинья, взгромоздившаяся на круп лошади», — подумал Шарп.

— Я никогда о нем не слышал.

— И неудивительно. Он не совершил ничего примечательного. — Хоган говорил с откровенным презрением. — Крупный землевладелец, член парламента, мировой судья и, да поможет нам Бог, полковник ополчения. — Казалось, капитан и сам удивлен резкостью своих оценок. — Он не успокоится до тех пор, пока эти несчастные ребята не станут самым великолепным и самым проклятым батальоном в армии. Впрочем, я думаю, его ждут жестокие разочарования, когда он обнаружит разницу между настоящей армией и ополчением.

Как и все офицеры регулярной армии, Хоган не слишком уважал вторую армию Британии. Ополчение использовалось исключительно на территории самой Британии, и ополченцам не приходилось по-настоящему сражаться, голодать, спать под открытым небом и дождем. Ополчение главным образом участвовало в парадах, раздуваясь от сознания собственной значимости.

— Вообще-то жаловаться не следует, — рассмеялся Хоган. — Нам повезло, что здесь появился сэр Генри.

— Повезло? — Шарп посмотрел на седеющего инженера.

— О да. Сэр Генри прибыл в Абрантиш только вчера, но успел всем нам рассказать, что является грандиозным специалистом по ведению военных действий. Он еще не видел ни одного живого француза, но уже прочитал генералу лекцию о том, что нужно делать, чтобы одержать над врагом победу! — Хоган снова рассмеялся и покачал головой. — Может быть, он чему-нибудь научится. Первая же серьезная битва прочистит ему мозги.

Лейтенант посмотрел на солдат, которые, словно заводные куклы, маршировали по площади. Медные значки на киверах сверкают в солнечных лучах, но лица лишены всякого выражения. Шарп любил армию — его дом, убежище, приютившее сироту шестнадцать лет назад, — но больше всего он любил ее за возможность снова и снова доказывать себе, что он нужен и приносит пользу. Он ворчал, возмущался поведением богачей и тех, кто обладает привилегиями, но признавал: армия помогла ему выбраться из канавы, повязала офицерский шарф. Шарп не мог представить себе никакой другой работы, которая дала бы шанс низкорожденному ублюдку, скрывавшемуся от закона, стать респектабельным и уважаемым человеком.

Впрочем, ему повезло. Все шестнадцать лет, проведенные им в армии, продолжались непрерывные войны — во Фландрии, Индии и Португалии. Страна нуждалась в людях вроде него, которые реагировали на опасность, как азартный игрок на колоду карт. Шарп подозревал, что возненавидел бы армию мирного времени — с парадами и постоянной муштрой, мелкой завистью и бесконечным наведением блеска... Южный Эссекский как раз и был такой мирной армией, от которой лучше держаться как можно дальше.

— Полагаю, полковник любит пороть своих солдат?

— Порки, дополнительные парады в качестве наказания и бесконечная муштра. — Хоган поморщился. — Сэр Генри просто обожает все это. Он утверждает, что в его подчинении могут быть только самые лучшие солдаты и офицеры. И так оно и есть. Как они вам?

— Господи, спаси нас от Южного Эссекского. — Шарп мрачно рассмеялся. — Я ведь не много прошу, не так ли?

— Боюсь, тут у вас ничего не выйдет. — Хоган улыбнулся.

Шарп посмотрел на инженера, и внутри у него все сжалось. А тот только плечами пожал.

— Я же говорил вам: дело обстоит не так просто. Если испанский полк идет в Вальделаказа, сэр Артур считает, что ради соблюдения дипломатических норм он должен послать и британский полк. Продемонстрировать мощь или что-то в этом роде. — Хоган взглянул на ровные ряды солдат, а потом снова на Шарпа. — Сэр Генри Симмерсон и его бравые ребята отправляются с нами.

— Иными словами, мы должны будем подчиняться его приказам, — простонал Шарп.

— Не совсем. — Хоган поджал губы. — Строго говоря, приказывать вам буду я.

Слова прозвучали официально, точно инженер временно поменял профессию и превратился в адвоката. Шарп бросил на него удивленный взгляд. Могла быть только одна причина, по которой Уэлсли отдал Шарпа и его стрелков в подчинение Хогану, а не Симмерсону, и заключалась она в том, что генерал не доверяет сэру Генри.

Шарп по-прежнему не понимал, какая может возникнуть в нем нужда; Хогана будут защищать два полных батальона — по меньшей мере полторы тысячи человек.

— Генерал предполагает, что нам придется встретиться с французами?

Хоган пожал плечами.

— Испанцы говорят, что у французов на южном берегу целый полк кавалерии, усиленный артиллерией, они с самой весны охотятся за партизанами. Уэлсли думает, что противник попытается воспрепятствовать нам.

— Я все равно не понимаю, мы-то зачем?

— Возможно, вы мне и не нужны. — Хоган улыбнулся. — Но на ближайший месяц не намечено никаких военных действий; французы сначала позволят нам углубиться на территорию Испании и только потом пойдут в наступление, в Вальделаказа может возникнуть заваруха. Я хочу иметь рядом кого-нибудь, кому мог бы доверять. Вы нужны мне... ну, на всякий случай.

Шарп улыбнулся. Хорошенькое дело — нянчиться с полковником ополчения, который возомнил себя всезнающим!

— Для вас, сэр, с удовольствием. Хоган улыбнулся ему в ответ.

— Кто знает? В жизни всякое бывает. Тем более что она поедет с нами.

Шарп проследил за взглядом Хогана и увидел, что девушка, одетая во все черное, помахала рукой какому-то офицеру из Южного Эссекского. Как показалось Шарпу, блондину в безупречной форме, на коне, который, вероятно, стоил больше, чем чин самого всадника. Девушка подстегнула свою лошадь, слуга на муле последовал за ней; они присоединились к батальону, шагавшему по дороге, ведущей в Каштелу-Бранку. Площадь снова опустела, пыль оседала в лучах палящего солнца, а Шарп откинулся на спинку своего стула и расхохотался.

— Что тут смешного? — спросил Хоган. Шарп указал рукой, в которой держал кружку

с бренди, на потрепанный мундир и рваные брюки Харпера.

— Боюсь, сэру Генри не очень понравятся его новые союзники.

Лицо сержанта по-прежнему оставалось мрачным.

— Господи, спаси Ирландию.

— Аминь. — Хоган поднял свою кружку.

Глава вторая

Бой барабанов был далеким и приглушенным, временами смешивался с городским шумом, но звучал настойчиво и угрожающе, и Шарп обрадовался, когда он стих. Они добрались до Каштелу-Бранку через двадцать четыре часа после Южного Эссекского. Было почти невозможно заставить мулов Хогана идти по дороге, изрезанной глубокими колеями в тех местах, где незадолго до них прошла полевая артиллерия. Теперь мулы, нагруженные бочками с порохом, запалами в промасленных тряпках, лопатами, кирками, ломами и прочим снаряжением, необходимым Хогану для взрыва моста, покорно тащились за стрелками и техниками, которые пробирались по запруженным людьми улицам к центру города.

Когда отряд вышел на залитую ярким солнцем площадь, подозрения Шарпа на предмет барабанного боя подтвердились. Кого-то пороли. Совсем недавно. Жертвы нигде не было видно, и Шарп, глядя на стройные шеренги Южного Эссекского, вспомнил, как много лет назад пороли его самого. Невозможно забыть, сколько сил стоила ему борьба с болью, когда он старался не показать офицерам, что кнут причиняет ему страдания. Он унесет с собой в могилу шрамы от того кнута. Зато Симмерсон вряд ли понимал, какому жестокому наказанию подвергает солдат своего батальона.

Хоган остановил лошадь в тени дворца епископа.

— Сейчас, кажется, не совсем подходящий момент для разговора с нашим добряком полковником.

Солдаты разбирали четыре деревянных треугольника, стоявшие у дальней стены площади. Значит, наказанию подверглось четыре солдата. «О Господи, — подумал Шарп, — четыре человека!»

Хоган развернул лошадь так, что оказался спиной к батальону.

— Я должен хорошенько запереть порох, Ричард. Иначе украдут все до крошки. Встретимся здесь же.

Шарп кивнул.

— Мне все равно нужна вода. Значит, через десять минут?

Люди Шарпа, побросав оружие и ранцы, тяжело опустились на землю у стены. Настроение у стрелков резко испортилось из-за напоминания о том, какая участь могла постигнуть и их, если бы они не находились под командой Шарпа.

Сэр Генри выехал на центр площади. Его голос зазвучал так звонко, что Шарп и стрелки прекрасно все слышали:

— Я приказал выпороть четырех солдат, потому что другие четверо дезертировали.

Шарп удивленно поднял голову. Дезертиры? Так быстро? Он посмотрел на батальон, на ничего не выражающие лица и подумал о том, сколько еще бравых солдат мечтает сбежать от сэра Генри Симмерсона.

Полковник привстал на стременах.

— Кое-кому из вас известно, как эти мерзавцы спланировали свое преступление. Кое-кто помог им. Однако вы предпочли хранить молчание, поэтому я подверг наказанию четверых солдат, чтобы вы не забывали о своем долге.

Голос Симмерсона оказался неожиданно пронзительным, совершенно неподходящим такому огромному человеку. Держался полковник спокойно, говорил уверенно, не спеша, а потом вдруг повернулся всем телом направо, налево и взмахнул рукой, точно собирался указать на каждого солдата, находящегося под его командованием.

— Вы будете самыми лучшими!

Он завопил так громко, что сидевшие на ограде монастыря голуби с шумом взлетели в воздух. Шарп ждал продолжения, но его не последовало — полковник развернул лошадь и поехал прочь, а безумный крик еще долго висел над притихшей площадью.

Шарп встретился взглядом с Харпером, и сержант пожал плечами. Что тут скажешь — лица солдат Южного Эссекского говорили о том, что Симмерсон потерпел поражение; они просто не знали, как быть лучшими. Шарп наблюдал за покидающими площадь ротами и видел на лицах солдат лишь мрачное отчаяние.

Шарп верил в дисциплину. Солдат, дезертировавший перед лицом врага, заслуживал смерти, некоторые проступки и в самом деле должны быть наказаны поркой, а если ты попался на мародерстве, тебя повесят — законы известны всем. Лейтенант считал, что правила должны быть предельно простыми, и от своих людей требовал трех вещей. Они должны сражаться, как он, — с безжалостным профессионализмом. Воровать можно только у врага и мертвых, когда тебе грозит голодная смерть. Напиваться без разрешения запрещено. Простой кодекс, вполне понятный людям, которые оказались в армии потому, что не смогли преуспеть ни в чем другом. И кодекс этот отлично работал. За нарушение полагалось неизбежное наказание, и Шарп знал, что хотя его люди хорошо к нему относятся и охотно идут за ним в сражение, они боятся гнева своего командира, если речь идет о выполнении законов. Шарп был настоящим солдатом.

Он пересек площадь и направился вдоль аллеи в поисках фонтана и вдруг заметил лейтенанта Южного Эссекского, который ехал на своей лошади в сторону того же, окутанного тенью, прохода между зданиями.

Это был тот самый офицер, который помахала рукой девушке в черном, и Шарп почувствовал необъяснимое раздражение, какую-то смутную ревность. Форма лейтенанта была великолепно скроена, кривая сабля легкой пехоты стоила больших денег, не говоря уже о превосходной черной лошади, на которой он сидел. Шарп презирал врожденное высокомерие человека, принадлежавшего к высшим кругам общества, его богатство и привилегии, он злился, потому что сознавал: презрение основано на зависти.

Шарп отошел в сторону, чтобы пропустить всадника, а затем поднял голову и приветливо кивнул. Ему показалось, что он разглядел худощавое, красивое лицо, обрамленное светлыми волосами. Шарп надеялся, что лейтенант не обратит на него внимания; он не очень-то владел искусством светской болтовни и не хотел вступать ни в какие разговоры в этой вонючей аллее; позднее его обязательно представят офицерам батальона.

Надеждам Шарпа не суждено было сбыться. Лейтенант остановился и вперил в стрелка грозный взгляд.

— Разве вас не учат, как положено приветствовать офицера? — Голос лейтенанта был таким же роскошным, как и его форма.

Шарп промолчал. Он потерял свой эполет во время зимнего сражения, поэтому светловолосый лейтенант принял его за рядового. Ничего удивительного: в аллее царил полумрак, а глядя на Шарпа с закинутым на плечо ружьем, трудно было не ошибиться. Шарп посмотрел на голубоглазое лицо и уже открыл было рот, чтобы ответить, когда лейтенант взмахнул хлыстом и ударил его по лицу.

— Проклятье, отвечай!

Шарп почувствовал, как его охватывает гнев, но остался стоять неподвижно, дожидаясь подходящего момента. Лейтенант снова поднял хлыст.

— Какой батальон, какая рота?

— Второй батальон, четвертая рота. — Шарп специально отвечал с вызовом, вспомнив дни, когда не был защищен от офицеров, похожих на этого.

Лейтенант снова улыбнулся, хотя вряд ли его улыбку можно было назвать приятной.

— Ты должен называть меня «сэр», разве тебе это не известно? Я тебя заставлю. Как зовут твоего командира?

— Лейтенант Шарп.

— Ах! — Лейтенант по-прежнему держал хлыст наготове. — Лейтенант Шарп, о котором нам столько говорили. Из самых низов, верно?

Шарп кивнул, и лейтенант поудобнее перехватил хлыст. — Ты поэтому не говоришь «сэр»? У мистера Шарпа странные взгляды на дисциплину, не так ли? Ну, при встрече я обязательно поговорю с лейтенантом Шарпом, чтобы тебя наказали за наглость.

Он собрался снова ударить Шарпа хлыстом. Тому некуда было отступать, но это и не входило его намерения. Он просунул обе руки под стремя и изо всех сил дернул вверх. Хлыст застыл в воздухе, лейтенант вскрикнул, а в следующее мгновение оказался на земле, как раз в том месте, где лежала здоровенная куча навоза.

— Вам придется постирать форму, лейтенант, — с улыбкой сказал Шарп.

Лошадь заржала и сделала несколько вперед, а разъяренный лейтенант поднялся на ноги и схватился за рукоять сабли.

— Эй, там! — В аллею заглянул Хоган. — Я думал, мы разминулись! — Инженер подъехал к ним и весело взглянул на стрелка. — Мулы в конюшне, порох надежно заперт. — Он повернулся к незнакомому лейтенанту и приподнял шляпу. — Добрый день. Мне кажется, мы не знакомы. Меня зовут Хоган.

— Гиббонс, сэр. Лейтенант Кристиан Гиббонс. — Лейтенант отпустил рукоять сабли.

— Я вижу, вы уже пообщались с Шарпом. — Хоган ухмыльнулся. — Лейтенант Ричард Шарп из Девяносто пятого стрелкового полка.

Гиббонс посмотрел на своего обидчика, и его глаза округлились — только теперь он заметил на боку у него саблю, а не штык, как у обычного солдата. Лейтенант с беспокойством заглянул Шарпу в глаза. А Хоган весело заговорил снова:

—Вы, конечно, слышали о лейтенанте Шарпе — кто о нем не слышал! Это тот самый парень, что прикончил султана Типпу. Да еще та жуткая история в Ассаме... Никто не знает, скольких он там положил. Вы сами-то знаете, Шарп? — Однако Хоган не стал дожидаться ответа и безжалостно продолжал: — Ужасный тип — наш лейтенант Шарп, одинаково хорошо владеет и саблей и ружьем.

Гиббонс прекрасно понял, на что намекает Хоган. Судя по всему, капитан видел, что произошло, и теперь предупреждает Гиббонса о возможном исходе дуэли.

Лейтенант воспользовался предложенной ему помощью. Он наклонился и подобрал значок роты легкой пехоты, который валялся на земле, а потом кивнул Шарпу:

— Моя ошибка, Шарп.

— Я получил большое удовольствие, лейтенант. Хоган молча дождался, пока Гиббонс снова усядется на лошадь и уедет из аллеи.

— Вы не слишком корректно приняли его извинения.

— Ну, он и сам был не особенно вежлив, — ответил Шарп, потирая щеку. — К тому же этот ублюдок меня ударил.

— Что он сделал? — Хоган недоверчиво рассмеялся.

— Ударил меня хлыстом. Иначе разве я сбросил бы его в дерьмо?

— Нет ничего лучше налаженных, добрых отношений с собратьями офицерами, мой дорогой Шарп. — Хоган покачал головой. — Я чувствую, мы все получим большое удовольствие, выполняя предстоящее задание. Чего он хотел?

— Чтобы я отдал ему честь. Решил, что рядовой.

— Одному только Богу известно, что подумает вас Симмерсон. — Хоган снова рассмеялся. — Пойдемте узнаем ответ на этот вопрос.

Их провели в комнату Симмерсона. Командир Южного Эссекского в одних штанах сидел на своей кровати. Рядом с ним на коленях стоял врач, который встревоженно поднял голову, когда вошли офицеры.

Симмерсон нетерпеливо махнул рукой:

— Давай побыстрее, я не могу ждать целый день!

В руке у врача была металлическая коробочка с чем-то вроде спускового крючка на крышке. Он держал ее над предплечьем сэра Генри и пытался найти кусочек кожи, не покрытый какими-то странными одинаковыми отметинами.

— Скарификация! — рявкнул сэр Генри, обращаясь к Хогану. — Ты делаешь себе кровопускание, капитан?

— Нет, сэр.

— Очень зря. От него становишься здоровее. Я считаю, что следует ввести обязательное кровопускание для солдат. — Он повернулся к врачу, который все еще ни на что не мог решиться. — Давай быстрее, идиот!

От испуга врач нечаянно нажал на спусковой крючок, раздался резкий звук. Шарп заметил, как из дна коробочки выскочило несколько кривых острых лезвий. Врач отшатнулся назад.

— Извините, сэр Генри. Один момент. Врач засунул лезвия обратно в коробочку, и только тут Шарп понял, что тот держит в руках машинку для кровопускания. Вместо старомодного скальпеля врач использовал устройство, которое считалось более быстрым и эффективным. Он прижал коробочку к руке полковника, опасливо взглянул на своего пациента и нажал курок.

— Вот так-то лучше! — Сэр Генри закрыл глаза, и на его лице появилась блаженная улыбка.

Струйка крови побежала по приготовленному врачом белому полотенцу.

— Еще, Партон, еще! Врач покачал головой:

— Но, сэр Генри...

Симмерсон толкнул врача в грудь свободной рукой.

— И не спорь со мной! Проклятье, я же сказал — еще! — Он посмотрел на Хогана. — После порки меня всегда охватывает тоска, капитан.

— Это вполне понятно, сэр, — произнес Хоган, и Симмерсон бросил на него подозрительный взгляд.

Коробочка щелкнула еще раз, лезвия снова вгрызлись в жирную руку, по белому полотенцу опять потекла кровь. Хоган перехватил взгляд Шарпа, в глазах которого заплясали искорки; казалось, еще немного — и он расхохочется. Шарп перевел взгляд на Симмерсона, который натягивал рубашку.

— Ты, должно быть, капитан Хоган?

— Да, сэр, — с улыбкой кивнул Хоган.

— А ты, черт возьми, кто такой? — Симмерсон повернулся к Шарпу.

— Лейтенант Шарп, сэр. Девяносто пятый стрелковый полк. — Вот уж нет, ты самый настоящий гнусный позор, вот ты кто!

Шарп ничего не ответил. Он смотрел за спину полковника, в окно, на далекие голубые холмы, где французы готовились к сражению с британцами.

— Форрест! — Симмерсон поднялся на ноги. — Форрест!

Дверь распахнулась, и вошел майор, дожидавшийся вызова. Он выдавил робкую улыбку Шарпу и Хогану, а потом повернулся к Симмерсону:

— Да, полковник?

— Офицеру нужна новая форма. Позаботься об этом, пожалуйста, а потом не забудь вычесть стоимость из жалованья.

— Нет, — коротко сказал Шарп.

Симмерсон и Форрест уставились на него. Некоторое время сэр Генри ничего не мог произнести, поскольку не привык, чтобы ему перечили, а Шарп тем временем продолжал:

— Я офицер Девяносто пятого стрелкового полка и буду носить эту форму до тех пор, пока меня не переведут в другое подразделение.

Симмерсон начал краснеть, потом растопырил пальцы и заорал:

— Будь ты проклят, Шарп! Ты позор! Ты не солдат, а грязный урод! Ты находишься под моей командой, и я тебе приказываю вернуться сюда через пятнадцать минут...

— Нет, сэр. — На этот раз полковника прервал Хоган. Его слова остановили Симмерсона на полном скаку, но капитан не дал ему времени прийти в себя. Хоган использовал присущее ему обаяние ирландца, его ласковая улыбка легко могла бы выманить из воды огромную рыбину. — Видите ли, сэр Генри, Шарп находится под моей командой. Тут генерал очень четко все сформулировал. Насколько я понял его указания, сэр Генри, мы вместе отправляемся в Вальделаказа, однако Шарп идет со мной.

— Но... — запротестовал было Симмерсон. Хоган остановил его выразительным жестом:

— Вы правы, сэр, совершенно правы. И вы, конечно же, понимаете, что в полевых условиях наша жизнь устроена совсем не так, как нам хотелось бы, сэр. Мне ведь не нужно говорить вам, сэр, что стрелками должен командовать я.

Симмерсон мрачно посмотрел на Хогана. Полковник не понял ни одного слова из чепухи, которую тот нес, но капитан произнес свою речь с таким серьезным видом, так по-компанейски, что Симмерсону отчаянно хотелось найти слова, которые не выставили бы его полнейшим идиотом. Некоторое время полковник бессмысленно пялился на Хогана.

— Но это должно быть моим решением! — наконец воскликнул он.

— Как вы правы, сэр, совершенно правы! — Хоган говорил доброжелательно и с удивительной теплотой. — А разве дело обстоит иначе? Я думаю, генерал имел в виду, сэр, что вы будете заняты общением с нашими испанскими союзниками... Кроме того, сэр, лейтенант Шарп разбирается в некоторых инженерных вопросах. — Он заговорщически наклонился к полковнику. — Мне нужны люди, чтобы выполнять мои поручения и переносить тяжести, надеюсь, вы понимаете?

Симмерсон улыбнулся, а затем расхохотался. Хоган дал ему возможность выпутаться из весьма щекотливой ситуации.

Полковник показал на Шарпа:

— Он одевается как простой работяга, Форрест, да? Работяга! — Симмерсон был страшно доволен своей шуткой и, натягивая огромный алый с желтым мундир, несколько раз повторил ее себе под нос: — Работяга! Да, Форрест?

Майор покорно улыбнулся. Он напоминал усталого священника, предельно утомленного бесчисленными грехами, о которых сообщают ему прихожане, но когда Симмерсон отвернулся, он бросил на Шарпа извиняющийся взгляд.

— Наверное, ты немало воевал, Шарп? Когда не был занят выполнением поручений и перетаскиванием тяжестей?

— Да, сэр. Симмерсон захихикал.

— Сколько тебе лет?

— Тридцать два, сэр. — Шарп смотрел прямо перед собой.

— Тридцать два? И все еще лейтенант? В чем дело, Шарп? Ты недостаточно компетентен?

Шарп заметил, что Форрест пытается подать полковнику сигнал, но тот не обращал на него ни малейшего внимания.

— Я дослужился до лейтенанта от рядового, сэр. Форрест опустил руку. У полковника отвисла челюсть.

Совсем немногим удавалось дорасти от сержанта до прапорщика — а уж те, кто этого добивался, были отличными солдатами. Для того чтобы получить чин, обычному солдату требовалось обладать тремя качествами. Во-первых, он должен был уметь читать и писать — Шарп научился этому в темнице султана Типпу под аккомпанемент воплей избиваемых британских солдат. Во-вторых, нужно было совершить какой-нибудь подвиг, проявив самоубийственную храбрость, — Шарп понимал, что сейчас Симмерсон размышляет именно об этом. И в-третьих, требовалось невероятное везение; иногда Шарп думал о том, что у этого везения может быть и оборотная сторона. Симмерсон фыркнул:

— Значит, ты не джентльмен, Шарп?

— Нет, сэр.

— Ну, ты ведь можешь одеваться как джентльмен, не так ли? Ладно, ты вырос среди свиней, но ведь это еще не означает, что тебе следует одеваться как свинья.

— Не означает, сэр. — Больше к этому добавить было нечего.

Симмерсон нацепил на свой необъятный живот саблю.

— Кто же присвоил тебе звание, Шарп?

— Сэр Артур Уэлсли, сэр.

— Так я и знал! — торжествующе завопил сэр Генри. — Никаких правил, никаких правил! Я видел эту армию, у нее просто позорный вид! Однако о моих людях такого не скажешь, не правда ли? Нельзя сражаться без дисциплины! — Он посмотрел на Шарпа. — Что отличает хорошего солдата от плохого, Шарп?

— Умение выстрелить три раза в минуту во время дождя, сэр. — Шарп приперчил свои слова толикой наглости.

Он знал, что такой ответ разозлит Симмерсона. Южный Эссекский был новым батальоном, и Шарп не сомневался, что по стрелковой подготовке он уступает другим, более опытным подразделениям. Из всех европейских армий только Британия проводила учения с настоящей амуницией, но требовались многие недели, а иногда и месяцы, чтобы солдаты овладели искусством быстро, не поддаваясь панике, стрелять и перезаряжать, сосредоточившись только на том, чтобы подавить огонь противника.

Сэр Генри такого ответа не ожидал и теперь задумчиво смотрел на покрытое шрамами лицо стрелка. Если быть честным, — а сэр Генри не очень любил быть честным с самим собой, — он боялся армии, с которой ему пришлось столкнуться в Португалии. До сих пор он думал, что военная служба есть блистательное приключение с послушными солдатами в сверкающих на солнце алых мундирах, марширующими идеально ровными рядами, а вместо этого встретил нахальных, небрежно одетых офицеров, которые посмеивались над его вымуштрованными Солдатами. Сэр Генри мечтал о том, чтобы повести свой батальон в сражение, верхом на великолепном скакуне, с саблей наголо, и снискать себе бессмертную славу. Но, глядя на Шарпа, похожего на многих других офицеров, которых ему довелось повстречать в Португалии, он начал размышлять о том, что и во французской армии могут быть командиры вроде этого лейтенанта. Полковник представлял себе наполеоновскую армию в виде стада бездарных солдат под командованием тщеславных офицеров и содрогнулся при мысли, что они окажутся ожесточенными людьми, такими, как Шарп, который мог легко, одним ударом вышибить его из седла, прежде чем у него возникнет шанс покрыть себя бессмертной славой. Сэр Генри уже был напуган, а ведь ему еще не попадался ни один вражеский солдат.

Для начала он решил рассчитаться с наглым стрелком, смутившим его покой.

— Три выстрела в минуту?

— Да, сэр.

—И как ты учишь солдат делать по три выстрела в минуту?

— Терпение, сэр. Практика. — Шарп пожал плечами. — И первая же битва — очень помогает.

— Терпение! — Симмерсон фыркнул. — Практика! Они ведь не дети, Шарп. Пьяницы и воры! Всякая шваль! — Голос полковника поднялся до визга. — Их нужно пороть, Шарп, пороть! Иначе нельзя! Преподать урок, которого они никогда не забудут! Ты считаешь, что я не прав?

Наступило молчание. Симмерсон повернулся к Форресту:

— Разве не так, майор?

— Так, сэр. — Однако в голосе Форреста не чувствовалось убежденности.

Симмерсон повернулся к Шарпу.

— Шарп?

— Это самая последняя мера, сэр.

— "Самая последняя мера, сэр!" — Симмерсон передразнил Шарпа, но в душе остался доволен. Именно такой ответ он и хотел услышать. — Ты слюнтяй, Шарп! Можешь научить солдат делать по три выстрела в минуту?

Шарп почувствовал, что запахло вызовом, но пути к отступлению не было.

— Да, сэр.

— Отлично! — Симмерсон потер руки. — Сегодня днем. Форрест?

— Сэр?

— Дашь мистеру Шарпу роту. Ну, скажем, легкой пехоты. Мистер Шарп поможет им научиться стрелять! — Симмерсон повернулся и с иронией отвесил поклон Хогану. — Если, конечно, капитан Хоган согласится на время одолжить мне лейтенанта.

Хоган пожал плечами и бросил взгляд на Шарпа.

— Конечно, сэр.

— Превосходно! — Симмерсон просто сиял от удовольствия. — Что ж, мистер Шарп, вы научите моих легких пехотинцев делать по три выстрела в минуту?

Шарп выглянул в окно. Стояла жаркая, сухая погода; толковый солдат и пять пуль успел бы выпустить. Конечно, все зависело от того, чему научена легкая пехота. Если к настоящему моменту они в состоянии сделать только два выстрела в минуту, превратить их в специалистов за один день будет практически невозможно, но попробовать все же стоит.

Он встретился с Симмерсоном глазами.

— Попытаюсь, сэр.

— О да, ты попытаешься, мистер Шарп, непременно попытаешься. А от меня можешь передать солдатам, что, если у них ничего не выйдет, я прикажу высечь каждого десятого. Ты меня понял, мистер Шарп? Каждого десятого!

Шарп все прекрасно понял. Симмерсон поставил перед ним практически невыполнимую задачу, а в результате будет устроена настоящая оргия порки, за которую все обвинят его, Шарпа. Если же он добьется успеха, Симмерсон заявит, что это произошло из-за того, что он пообещал выпороть каждого десятого.

Шарп увидел, как предвкушение триумфа зажглось в маленьких красных глазках Симмерсона, и улыбнулся полковнику.

— Я не буду говорить им про порку, полковник. Вы ведь не хотите, чтобы это их отвлекло, не так ли?

— Ты можешь использовать свои собственные методы, мистер Шарп. — Симмерсон не скрывал ликования. — Однако я прикажу, чтобы деревянные треугольники оставили на месте; мне думается, они нам еще пригодятся.

Шарп надел свой потерявший форму кивер и с максимально возможной лихостью отдал полковнику честь.

— Не беспокойтесь, сэр. Вам не понадобятся треугольники. До свидания, сэр.

«Ну, а теперь дело за тобой», — подумал Шарп.

Глава третья

— Черт возьми, не могу поверить, сэр. Скажите мне, что вы пошутили. — Сержант Патрик Харпер покачал головой.

Он стоял рядом с Шарпом и наблюдал за тем, как рота легкой пехоты Южного Эссекского по приказу лейтенанта начала стрелять.

— Отправьте этот батальон в Ирландию, сэр. Через две недели мы будем свободной страной! Им не победить и церковный хор!

Шарпу оставалось только мрачно согласиться. И не то чтобы солдаты не знали, как заряжать мушкеты и как из них стрелять; просто они делали это крайне медленно и тщательно, в соответствии с инструкциями, за выполнением которых со всей строгостью следили сержанты. По инструкции, чтобы перезарядить мушкет и выстрелить из него, солдату надлежало сделать двадцать движений, причем пять из них приходились на стальной шомпол, которым пуля и заряд заправлялись в дуло, а это означало, что на каждый выстрел уходило не меньше тридцати секунд. У лейтенанта было самое большее три часа, чтобы научить солдат делать выстрел за двадцать секунд — ничего удивительного, что Харпер открыто выражал свои сомнения.

— Не дай нам Бог когда-нибудь сидеть в засаде с этими придурками! Французы съедят их на завтрак!

«Он совершенно прав», — подумал Шарп. Рота была не готова участвовать в сражении, не говоря уже о том, чтобы занимать переднюю линию обороны, перед самым носом врага, как положено легкой пехоте.

Шарп жестом приказал Харперу замолчать, когда к ним подъехал капитан Леннокс, командир роты легкой пехоты, а тот усмехнулся, глядя на Шарпа сверху вниз:

— Ужасающе, верно?

Шарп не знал, как ответить. Его согласие будет означать критику в адрес немолодого шотландца, который казался ему человеком доброжелательным. Пришлось пробормотать что-то неразборчивое. Леннокс, спрыгнув с седла, встал рядом с лейтенантом.

— Да ладно, Шарп. Я знаю, насколько они плохи, но высшее командование настаивает, чтобы все делалось по инструкции. Если бы мне дали свободу действий, я бы заставил этих ублюдков стрелять как следует, но стоит кому-нибудь нарушить хоть одно положение инструкции — и надо в качестве наказания устраивать трехчасовой марш-бросок в полной экипировке. — Он с интересом посмотрел на Шарпа. — Вы были в Ассаме? — Шарп кивнул, и Леннокс снова усмехнулся. — Да, я вас помню. В тот день вы сделали себе имя. Я служил тогда в Семьдесят восьмом полку.

— Ваш полк тоже сделал себе имя.

Леннокс был явно доволен комплиментом. Шарп вспомнил поле битвы в Индии и шотландский полк, который стройными шеренгами атаковал линии маратхи[29]. Огромные бреши были пробиты в рядах шотландцев, но они продолжали хладнокровно маршировать вперед, сквозь шквал артиллерийского огня, и в результате сделали свое дело — уничтожили артиллеристов и сумели развернуть пушки прямо в лицо огромным массам вражеской пехоты, у которой не хватило мужества пойти в контратаку на этот бесстрашный полк.

— Я знаю, о чем вы думаете, Шарп. — Леннокс покачал головой. — Какого дьявола я делаю среди этих недоносков? — Он не стал дожидаться ответа. — Я старый человек, ушел в отставку, но жена умерла, на половину жалованья прожить совсем не просто, а тут понадобились офицеры для проклятого сэра Генри Симмерсона. Поэтому я здесь. Вы знаете Лероя?

— Лероя?

— Томас Лерой. Он тоже служит здесь капитаном. Хороший офицер. И Форрест — достойный человек. Но остальные!.. Считают, что достаточно надеть яркий мундир — и ты уже настоящий военный. Вот, посмотрите на этого!

Он кивнул в сторону Кристиана Гиббонса, скакавшего на черной лошади через поле.

— Лейтенант Гиббонс? — спросил Шарп.

— Значит, вы уже встречались? — Леннокс рассмеялся. — Тогда я, пожалуй, ничего не стану вам говорить про мистера Гиббонса, кроме того, что он племянник Симмерсона. Его интересуют лишь женщины, а сам он наглый ублюдок. Проклятый англичанин! Прошу прощения, Шарп.

— Ну, не все мы такие паршивцы. — Шарп рассмеялся.

Он наблюдал за тем, как Гиббонс аккуратно остановил лошадь в нескольких шагах от них. Лейтенант надменно посмотрел на обоих офицеров, а Шарп подумал: «Племянник Симмерсона, да?»

— Мы нужны здесь, сэр? Леннокс покачал головой.

— Нет, мистер Гиббонс, не нужны. Я оставлю Ноулза и Денни с лейтенантом Шарпом, пока он будет творить свои чудеса.

Гиббонс изящным жестом коснулся шляпы и пришпорил коня. Леннокс проводил его взглядом.

— От этого типа особого вреда нет. Полковник своей вонючей души в нем не чает. — Он повернулся и помахал рукой солдатам. — Лейтенант Ноулз и прапорщик Денни в вашем распоряжении: они неплохие ребята, только набрались дерьма от полковника Симмерсона. В роте есть несколько опытных солдат, это вам поможет. Желаю удачи, Шарп, она вам пригодится! — Леннокс фыркнул, забираясь в седло. — Добро пожаловать в наш сумасшедший дом, лейтенант!

Шарп остался с полком и младшими офицерами — на него смотрели пустые, ничего не выражающие глаза, словно солдаты боялись, что Симмерсон придумал какое-то новое издевательство. Он подошел к ним поближе, глядя на красные, блестящие от пота лица над сжимающими шеи ошейниками. Солнце палило немилосердно. Мундир Шарпа был расстегнут, так же как и рубашка, шляпу он не надел. Солдатам из Южного Эссекского офицер казался выходцем с другого континента.

— Здесь у нас идет война. Когда вы встретитесь с французами, многие умрут. Большинство. — Слова Шарпа привели солдат в ужас. — И я скажу почему. — Лейтенант указал рукой на восточный горизонт. — Французы вон там, они вас поджидают. — Кое-кто из солдат стал бросать на восток опасливые взгляды, точно они боялись, что вот сейчас, среди оливковых деревьев, на окраине Каштелу-Бранку появится Бонапарт собственной персоной. — У них в руках мушкеты, и они умеют делать три или даже четыре выстрела в минуту. А стрелять они будут в вас. И перебьют ваше подразделение только потому, что вы так медленно всё делаете. Если вы не застрелите их первыми, они застрелят вас. Это очень простой закон. Ты. — Шарп показал рукой на солдата, стоявшего в первом ряду. — Дай-ка мне твой мушкет!

Шарпу по крайней мере удалось привлечь их внимание. Некоторые наверняка поняли простую истину: та сторона, которая выпускает больше пуль, имеет все шансы на победу.

Лейтенант взял в руки мушкет, горсть пуль и разрядил оружие. Затем поднял мушкет над головой и принялся объяснять с самого начала:

— Посмотрите на это! Такими мушкетами мы воевали в Индии. Длина — пятьдесят пять с четвертью дюймов, дуло — тридцать девять. Из него стреляют пулями размером в три четверти дюйма, это примерно равно вашему большому пальцу, такие пули великолепно убивают французов! — По рядам пробежал нервный смешок, но Шарпа слушали внимательно. — Однако вам не удастся прикончить ни одного француза. Потому что вы делаете все чертовски медленно! За время, потраченное на то, чтобы выстрелить два раза, ваш враг сделает, вероятно, три выстрела. И поверьте мне, французы ужасно медлительны. Сегодня я научу вас делать три выстрела в минуту. Через некоторое время вы сможете выпускать четыре пули, а если действительно на что-то годитесь, то и пять!

Рота наблюдала за тем, как офицер заряжает мушкет. Прошло много лет с тех пор, как Шарп держал в руках такое оружие — в сравнении с винтовкой Бейкера мушкет был совсем простой штукой. Дуло не имело нарезки, поэтому не возникало необходимости с силой проталкивать шомпол. Мушкет быстро заряжался, его использовали в армии гораздо охотнее, чем медленные, но гораздо более эффективные штуцера. Шарп проверил кремень — новенький, надежно закреплен на месте. Он вставил запал и поднял мушкет.

— Лейтенант Ноулз?

Молодой лейтенант вытянулся по стойке «смирно».

— Сэр!

— У вас есть часы?

— Да, сэр.

— С минутной стрелкой?

Ноулз вытащил из кармана огромные золотые часы и открыл крышку.

— Да, сэр.

— Я начну стрелять, вы будете смотреть на часы и скажете, когда пройдет минута. Вам понятно?

— Да, сэр.

Шарп отвернулся от роты солдат и прицелился в каменную стену, расположенную на другом конце поля. «О Господи, — взмолился он, — только бы не было осечки!» — и нажал на курок. Кремневый боек щелкнул, запальный порох вспыхнул, а через мгновение занялся основной заряд. Шарп почувствовал тяжелую отдачу, и свинцовый шарик в клубах густого белого дыма вылетел из дула мушкета.

Теперь все зависело от инстинктивных действий; этот набор движений Шарп уже никогда не забудет. Правая рука снята со спускового крючка, ружье зажато в левой, приклад падает на землю, в то время как правая рука тянется за следующим зарядом. Откусить пулю. Порох засыпать в дуло, не забыть оставить щепотку для запала. Выплюнуть свинцовый шарик. Шомпол в правой руке, быстрое движение вниз и обратно, мушкет снова поднят, взведен курок, прицелиться в стену и выстрелить, прямо сквозь нерассеявшийся дым от первого выстрела. И снова, и снова, и снова... Он опять стоит в шеренге рядом с обезумевшими от напряжения товарищами, потными и страшными, повторяющими одни и те же движения, словно в ночном кошмаре. Не обращая внимания на клубы дыма, стоны и крики, сдвигаясь влево или вправо, чтобы заполнить места погибших, заряжая и стреляя, заряжая и стреляя, так что пламя ныряет в густой пороховой дым, а свинцовые пули устремляются к невидимому врагу в надежде, что тот не выдержит и обратится в бегство... Потом следует команда прекратить огонь, и ты останавливаешься. У тебя почернело лицо, кожа болит от бесчисленных взрывов пороха в ружейном замке, всего лишь в нескольких дюймах от правой щеки, глаза слезятся от дыма и пороховой пыли, ветер постепенно относит клубы дыма в сторону, открывая взору убитых и раненых, а ты опираешься на мушкет и молишься, чтобы в следующий раз не заклинило затвор, не отвалился кремень или ружье просто не отказалось бы стрелять.

Шарп нажал на спуск в пятый раз, и пуля улетела в поле; мушкет опущен прикладом на землю, порох засыпан в дуло... В этот момент Ноулз крикнул:

— Время вышло!

Солдаты радостно закричали, засмеялись и зааплодировали — ведь офицер нарушил правила и показал, на что способен. Харпер широко ухмылялся. Уж он-то хорошо знал, как трудно сделать пять выстрелов в минуту; сержант наверняка заметил, что лейтенант схитрил, зарядив мушкет для первого выстрела до того, как пошла минута. Шарп поднял руку и заставил всех замолчать.

— Вот как нужно пользоваться мушкетом. Быстро! А теперь пришла ваша очередь.

Наступила тишина. Шарп почувствовал, что его охватило отчаянное возбуждение. Разве Симмерсон не предложил ему использовать свой собственный метод?

— Снимите ошейники! — Несколько секунд никто не шевелился. Солдаты удивленно таращились на Шарпа. — Ну, давайте! Поторапливайтесь! Снимайте ошейники!

Ноулз, Денни и сержанты с сомнением наблюдали за тем, как солдаты, зажав между колен мушкеты, начали двумя руками стягивать жесткие кожаные воротники.

— Сержанты! Соберите ошейники. Давайте их сюда.

Батальон задавили до последней степени. У Шарпа не было ни единого шанса научить их быстро стрелять, если он не даст им возможность отомстить системе, которая не раз приговаривала каждого к унизительным, жестоким поркам.

Сержанты неуверенно подошли к нему, держа охапки ненавистных ошейников в руках.

— Складывайте вот здесь. — Шарп велел сложить семьдесят с лишним ошейников в сорока шагах перед ротой. Потом показал на блестящую в лучах солнца кучу: — Вот ваша цель! Каждый получит три пули. Только три. У вас будет одна минута, чтобы отправить их в цель! Тот, кто сумеет это сделать дважды подряд, получит возможность заняться своими делами. Остальные будут тренироваться до тех пор, пока не добьются нужного результата.

Он предоставил офицерам организовать стрельбы. Солдаты широко улыбались, по шеренгам прокатился гул разговоров, но Шарп не стал делать замечаний. Сержанты посмотрели на него так, словно он совершил предательство, однако ни один не осмелился перечить высокому стройному стрелку с тяжелым палашом на боку. Когда все было готово, Шарп подал команду, и пули начали врезаться в кучу кожаных ошейников.

Солдаты забыли прежнюю муштру и сосредоточились на стрельбе по ненавистным ошейникам, превращавшим их шеи в кровавое месиво; эти проклятые удавки олицетворяли Симмерсона и его тиранию. К концу первых двух серий только двадцати солдатам сопутствовал успех, почти все они оказались опытными воинами, для которых служба в армии не была в новинку, но через два часа, когда солнце начало краснеть на небе, последний солдат сделал последний выстрел в ошметки кожи, валявшиеся на траве.

Шарп построил роту в две шеренги и с удовлетворением наблюдал за тем, как по команде Харпера солдаты сделали три залпа. Он смотрел в сторону восточного горизонта сквозь белый дым, клубившийся в неподвижном воздухе. Там, в Эстрамадуре, их ждут французы, они готовятся к сражению, а в это время сзади, за спиной Шарпа, на дороге, ведущей из города, появился сэр Генри Симмерсон, чтобы насладиться плодами своей победы и забрать очередные жертвы для оставленных на площади треугольников.

— Ну, интересно, что теперь будет, — негромко проговорил Харпер.

— Тихо! Пусть заряжают. Мы покажем ему, как они научились стрелять. — Шарп наблюдал за глазами Симмерсона, которые медленно скользнули по расстегнутым воротникам разгоряченных солдат. До полковника постепенно дошло, откуда взялись кожаные ошметки на земле.

Шарп увидел, что Симмерсон сделал глубокий вдох.

— Давай!

— Огонь! — По команде Харпера последовал мгновенный залп, громом прокатившийся по долине.

Если Симмерсон и успел что-нибудь выкрикнуть, его слова утонули в грохоте, так что полковнику оставалось только молча наблюдать за тем, как его солдаты обращаются со своими мушкетами, словно ветераны, подчиняясь командам сержанта стрелков, чье широкое, уверенное лицо принадлежало к той категории лиц, которые приводили сэра Генри в ярость, — когда он сидел в кресле мирового судьи в Челмсфорде, в адрес именно таких людей из его уст звучали самые жестокие приговоры.

Грохот последнего залпа стих, и Форрест засунул часы обратно в карман.

— До конца минуты осталось две секунды, сэр Генри, они произвели по четыре выстрела.

— Я умею считать, Форрест.

Четыре выстрела? Симмерсон был поражен. В глубине души он страдал оттого, что не мог научить своих людей стрелять быстро и уверенно; его солдаты почему-то начинали нервничать, когда к ним в руки попадало оружие. Но кожаные воротники целой роты? По два с лишним фунта за штуку? И в тот самый день, когда от его племянника пахнет как от конюха?

— Да будь ты проклят, Шарп!

— Да, сэр.

Едкий пороховой дым заставил лошадь сэра Генри вздернуть голову, и полковник наклонился вперед, чтобы успокоить ее. Шарп смотрел на Симмерсона, прекрасно понимая, что выставил полковника идиотом в глазах его собственных солдат, — не вызывало сомнения, что он совершил грубую ошибку.

Да, Шарп одержал победу, но в результате получил врага, обладающего властью и влиянием. Полковник подъехал к Шарпу и сказал на удивление спокойно:

— Это мой батальон, мистер Шарп. Мой батальон. Не забывай об этом.

Сэр Генри некоторое время смотрел на лейтенанта, казалось, вот-вот его гнев вырвется наружу, но он сумел взять себя в руки и крикнул Форресту, чтобы тот следовал за ним.

Харпер ухмыльнулся, солдаты выглядели довольными, и только Шарпа охватило предчувствие беды, словно его окружил невидимый злобный враг. Он постарался отбросить эти мысли. Пора было чистить мушкеты и раздавать пайки. Там, за горной грядой, хватало врагов для всех.

Глава четвертая

Патрик Харпер шел вперед уверенной легкой походкой. Он был счастлив, что снова чувствует под ногами дорогу, счастлив, что пересек невидимую границу и теперь направляется к новым местам.

Отряд вышел задолго до восхода, чтобы проделать большую часть положенного пути до того, как начнет немилосердно палить солнце. Сержант с удовольствием думал о дневном отдыхе, надеясь, что майор Форрест, поехавший вперед, найдет подходящее место для лагеря, где-нибудь у ручья, и можно будет половить рыбку. Южный Эссекский тащился где-то позади; Шарп начал марш достаточно быстро, в традиционной манере стрелков — три шага бегом, потом три обычных шага, и Харпер был рад, что они избавились от удушливой атмосферы подозрительности, царившей в батальоне. Он усмехнулся, когда вспомнил об ошейниках. Прошел слух, что полковник приказал Шарпу заплатить за все семьдесят девять испорченных ошейников. По мнению Харпера, это были очень большие деньги. Сержант не стал уточнять у самого Шарпа, тот бы все равно ему не ответил. Но то, что касалось Шарпа, касалось и Патрика Харпера. Конечно, лейтенант часто ворчал из-за пустяков, мог и поругать не по делу, и все же Харпер, если бы на него как следует нажали, признался бы, что считает Шарпа своим другом.

Такое слово Харпер никогда не стал бы употреблять по отношению к офицеру, но ничего другого в голову не шло. Шарп был самым лучшим солдатом из всех, кого ирландцу доводилось видеть за долгие годы службы, у него было поразительное чутье, и во время сражения лейтенант обращался за советом только к одному человеку — сержанту Харперу. Это были отношения, построенные на взаимном доверии и уважении, и Патрик Харпер считал своим долгом следить за тем, чтобы Шарп оставался живым и веселым.

Харперу нравилось быть солдатом, хотя он и служил в английской армии — а ведь именно эта; страна отняла у его семьи землю и ущемляла их религиозные убеждения. Он упивался историями о великих ирландских героях, наизусть знал легенду о том, как Кухулин[30] в одиночку победил целую армию, — разве могли англичане поставить кого-нибудь рядом с таким великим героем? Но Ирландия — это Ирландия, а голод зачастую заставляет людей отправляться в самые неожиданные места. Если бы Харпер слушался зова сердца, сейчас он сражался бы против англичан, а не за них, однако, как и многие из его соотечественников, он нашел спасение от нищеты и преследований в рядах врага.

Харпер не забыл свою родину. В памяти у него часто всплывали картины Донегола, древние скалы, скудная земля, горы, озера, огромные болота и крошечные фермы, на которых люди едва сводили концы с концами. И какие семьи! Харпер был четвертым из одиннадцати оставшихся в живых детей; его мать любила повторять, что не имеет ни малейшего понятия, как ей удалось родить такую «большую крошку». Патрик ел столько же, сколько трое других детей, так она говорила, и при этом почти всегда оставался голоден. Потом наступил день, когда он отправился искать счастья, покинул горы Блю-Стэк и оказался на улицах Дэрри. Там напился, а когда пришел в себя, оказалось, что стал солдатом. Теперь, через восемь лет, когда ему исполнилось двадцать восемь, он уже был сержантом. В его родной деревне никто бы в жизни этому не поверил!

Патрику теперь трудно было думать об англичанах как о врагах. За эти годы у него появилось немало друзей. В армии сильные люди обычно добиваются успеха, а Патрику Харперу нравилась ответственность, которой он был наделен, и еще ему нравилось, что другие крепкие парни, вроде Шарпа, его уважают. Он вспоминал рассказы своих соотечественников, которые сражались против солдат в красных мундирах в горах и полях Ирландии. Иногда Харпер пытался представить себе, каким было бы его будущее, если бы он вернулся назад в Донегол. Проблема лояльности оказалась для него слишком сложной, и он старался о ней не думать, так же как и о религии. Возможно, война будет продолжаться вечно, а может быть, святой Патрик вернется и обратит англичан в истинную веру? Кто знает. Пока же Харпера вполне устраивало быть солдатом, и он получал удовольствия там, где их можно было найти.

Накануне сержант видел сокола высоко над дорогой, и его душа взмыла ему навстречу. Он знал всех птиц Ольстера, любил их и всегда внимательно следил за небом и землей; ему никогда не надоедало наблюдать за птицами. В горах к северу от Порту он мельком заметил необычную сороку с длинным голубым хвостом; раньше ему не доводилось видеть таких, и теперь страшно хотелось встретить еще одну. Ожидание и надежды доставляли Патрику Харперу удовольствие и успокаивали.

В поле у дороги появился заяц. Кто-то крикнул: «Мой!» Все остановились, один солдат опустился на колено, быстро прицелился, выстрелил — и промахнулся. Стрелки насмешливо завопили, а заяц скрылся за холмами. Дэниел Хэгмэн не часто промахивался, он научился стрелять у своего отца-браконьера, и все стрелки втайне гордились тем, как этот чеширец обращается с ружьем. Он перезарядил штуцер и печально покачал головой:

— Прошу прощения, сэр. Совсем старый стал. Шарп рассмеялся. Хэгмэну было сорок, но он, как и прежде, оставался лучшим стрелком роты. Заяц несся со страшной скоростью, так что, если бы он оказался сегодня в котле, это было бы настоящим чудом.

— Сделаем привал, — решил Шарп. — На десять минут.

И сразу выставил часовых. Французы были далеко, впереди находилась британская кавалерия, но ты остаешься в живых только в том случае, если принимаешь все меры предосторожности, поэтому Шарп всегда выставлял посты, а его люди шагали с заряженным оружием.

Лейтенант снял с себя ранец и сумки, радуясь освобождению от восьмидесяти фунтов веса, а потом уселся рядом с Харпером, который смотрел в ясное небо.

— Жарковато для марша, сержант.

— Жарковато, сэр, жарковато. Только все равно лучше, чем тот чертов холод прошлой зимой.

— Ну, тебе удавалось не мерзнуть, — ухмыльнулся Шарп.

— Мы делали все, что могли, сэр, делали, что могли. Помните святого отца из монастыря? — Шарп кивнул. Но остановить Патрика Харпера, который решил рассказать хорошую историю, было невозможно. — Он заявил нам, что у них там ничего нет выпить! Нет ничего выпить, а мы замерзли, точно море зимой! Слушать, как Божий человек лжет, было совсем невыносимо.

— Вы преподали ему хороший урок, сержант! — Пендлтон, любимец роты, которому недавно исполнилось семнадцать и который промышлял воровством на улицах Бристоля, ухмыльнулся, сидя напротив ирландца на другой стороне дороги.

— Это уж точно, приятель. — Харпер энергично закивал. — Помните? Так не бывает, чтобы у священников кончалась выпивка, вот мы ее и нашли. Господи Боже мой, этой бочки хватило бы, чтобы утолить жажду целой армии! Уж мы тогда повеселились. Святого отца засунули головой в вино — нужно было объяснить ему, что вранье — это смертный грех. — Он весело рассмеялся. — Капелька чего-нибудь мне бы сейчас не помешала. — Сержант окинул отдыхающих у дороги стрелков совершенно невинным взглядом. — Кто-нибудь хотел бы капельку?

Все молчали. Шарп устроился поудобнее и изо всех сил старался не улыбаться. Он знал, что задумал Харпер и что произойдет в следующее мгновение. Стрелки были одним из немногих воинских подразделений, имевших право отбирать рекрутов, поэтому среди них оказывались только лучшие, но даже и при таком тщательном отборе солдаты страдали от греха, присущего остальной армии, — пьянства. Шарп догадался, что где-нибудь поблизости можно отыскать по крайней мере полдюжины бутылок вина, и Харпер намерен заняться решением этой проблемы.

Сержант поднялся на ноги.

— Отлично! Проверка.

— Сержант! — Это был Гэтейкер, который часто становился жертвой собственной чрезмерной хитрости. — Вы же сегодня утром проверяли наши фляги! Вам известно, что у нас ничего нет.

— Я знаю, что в ваших флягах для воды нет вина, а это не одно и то же, верно? — Все по-прежнему молчали. — Разложить амуницию! Немедленно!

Послышалось ворчание. Португальцы и испанцы с радостью меняли на вино пули и британский порох, самый лучший в мире, и можно было не сомневаться, что, если у кого-нибудь из солдат окажется меньше восьмидесяти зарядов, Харперу удастся найти бутылку, запрятанную куда-нибудь поглубже в ранец.

Шарп услышал, как солдаты начали копаться в своих вещах. Он открыл глаза и увидел, что, точно по волшебству, у дороги появилось семь бутылок. Харпер стоял над ними с видом победителя.

— Разделим между всеми. Отлично сработано, парни, я знал, что вы меня не подведете. — Сержант повернулся к Шарпу: — Патроны будем считать, сэр?

— Нет, не будем. — Шарп знал, что может доверять своим людям и они не станут продавать больше одной горсти патронов. Он посмотрел на огромного ирландца. — А сколько у тебя патронов, сержант?

Лицо Харпера было абсолютно честным.

— Восемьдесят, сэр.

— А ну-ка покажи свой запас пороха. Харпер улыбнулся.

— Я думаю, вы не откажетесь от капельки спиртного, сэр.

— Давай. — Шарп весело рассмеялся, глядя на смущенного Харпера. В дополнение к восьмидесяти патронам, на двадцать больше, чем у всех остальных солдат армии, стрелки получали отличный порох, который позволял вести более точную стрельбу. — Ладно, сержант. Десять минут, а потом нам будет легче шагать дальше.

В полдень они нагнали небольшой конный отряд разведчиков с майором Форрестом во главе, который махал им рукой из рощи, расположенной между дорогой и ручьем. Мечты Харпера сбылись. Майор подвел стрелков к специально выбранному для них месту.

— Знаете, Шарп, я подумал, что будет лучше, если вы расположитесь подальше от полковника.

— Вы правы, сэр. — Шарп ухмыльнулся, взглянув на смущенного майора. — Прекрасная мысль.

Форрест тем не менее был чем-то обеспокоен. Он смотрел на людей Шарпа, рубивших ветки.

— Сэр Генри настаивает на том, что костры должны располагаться по прямой линии.

Шарп вскинул руки вверх.

— Обещаю вам, даже искорка не нарушит строя.

Через час прибыл весь батальон, солдаты попадали на землю и остались лежать, подложив под головы ранцы. Некоторые из них отправились реке и, устроившись на берегу, опустили стертые, опухшие ноги в холодную воду. Расставили часовых, оружие сложили, запах табака окутал деревья, а в противоположной стороне от горы багажа, отмечавшей временную офицерскую столовую, начался футбольный матч. Последними прибыли жены и дети, португальцы — погонщики мулов со: своими животными, Хоган и его мулы и стадо скота под присмотром специально нанятых местных! жителей — животные обеспечат пропитание батальону.

Этим тихим, усыпляющим вечером Шарпа охватило беспокойство. Ему некому было писать, и он не испытывал ни малейшего желания присоединиться к Харперу, который без всякого результата; пытался заманить хоть какую-нибудь рыбешку на своих червей. Хоган спал в тени, тихонько похрапывая.

Шарп поднялся на ноги, взял ружье и прошел мимо часовых. День был замечательным: на небе ни облачка, в ручье тихонько журчит вода, а кий ветерок гуляет в траве и шелестит бледными листьями оливковых деревьев. Лейтенант некоторое время шел вдоль ручья мимо кукурузных посевов, перепрыгнул через грубую дамбу, перекрывавшую ирригационный канал, и вышел на усеянное камнями поле, где росли чахлые оливы.

Было очень тихо. Жужжали и стрекотали насекомые, из лагеря слышалось ржание лошадей, а за спиной пела вода. Кто-то сказал, что уже наступил июль. Может быть, сегодня его день рождения. Шарп не знал, когда родился, но помнил, что мать называла его «дитя июля»... а может, это был июнь? Он почти ничего про нее не помнил. Темные волосы и голос в темноте. Она умерла, когда он был совсем ребенком, а других родственников у него не было.

Природа скорчилась под палящим солнцем, все оставалось неподвижным и безмолвным, батальон слился с окружающим пейзажем, словно его и не существовало на свете. Шарп посмотрел назад, вдоль дороги, по которой прошли солдаты, а потом еще дальше на облако пыли — основная часть армии все еще была в пути. Он присел рядом со старым пнем, положил на колени ружье и посмотрел вдаль, где повисло горячее марево. Мимо пробегала ящерица — остановилась, взглянула на него, потом взобралась на пенек, застыла на месте, словно надеялась, что ее не заметят, если она будет сохранять неподвижность...

Легкое движение заставило Шарпа поднять глаза к небу — там, в бесконечной голубизне, бесшумно парил коршун; его крылья не двигались, он высматривал жертву. Патрик наверняка сразу сказал бы, как называется птица, но для Шарпа это был всего лишь еще один охотник, а сегодня, подумал он, некого ловить. И, словно согласившись с ним, птица неожиданно взмахнула крыльями и быстро скрылась из виду.

На Шарпа вдруг снизошло спокойствие, он находился в мире со всем светом, ему нравилось быть стрелком в Испании. Он бросил взгляд на чахлые оливы, обещающие своему владельцу скромный урожай — интересно, какая семья будет трясти эти ветви осенью, и чьи жизни связаны с этим ручьем, пустыми полями и уходящей вдаль дорогой, которую ему, вероятно, уже никогда не увидеть вновь.

Послышался какой-то шум. Слишком слабый далекий, чтобы встревожить Шарпа, но необычный и ровный, так что его правая рука инстинктивно сжалась на прикладе ружья. По дороге скакали лошади. Судя по стуку копыт, две. Одна двигались они неспешно, поэтому у Шарпа и возникло мысли, что нужно чего-то опасаться, сомневался, что в этой части Испании у французов есть кавалерийские отряды, однако встал и шумно направился через рощицу, старательно выбирая дорогу так, чтобы его зеленая форма сливалась с растительностью. Он намеревался выскочить на дорогу и ошеломить зазевавшегося путника.

Оказалось, что это девушка. Она была одета мужскую одежду, черные брюки и сапоги, на голове та же самая шляпа с широкими полями, которая лишь оттеняла ее красоту. Девушка шла или, скорее, хромала, как и ее лошадь. Заметив Шарпа, она остановилась и сердито на него посмотрела, точно была недовольна тем, что он неожиданно возник у нее на пути. Слуга, хрупкий смуглый человек, который вел на поводу тяжело нагруженного мула, замер в десяти шагах поза и молча уставился на высокого стрелка с покрытым шрамами лицом. Жеребец тоже взглянул Шарпа, лениво отмахнулся хвостом от мух и покорно замер, подняв заднюю ногу. Подкова едва держалась на одном гвозде, и животное, должна быть, ужасно страдало от жары на каменистой дороге.

Шарп кивнул в сторону лошади.

— Почему бы вам не снять подкову?

Голос девушки оказался неожиданно мягким и мелодичным.

— Вы можете это сделать? — Она улыбнулась Шарпу, и гнев мгновенно исчез с ее лица.

Девушке было немногим больше двадцати лет, но держалась она уверенно, словно отлично понимала, что красота — куда более ценное наследство, чем деньги или земля. Казалось, ее забавляет смущение Шарпа, точно она привыкла к восхищению мужчин.

— Так можете? — Девушка с легкой насмешкой подняла изогнутую бровь.

Шарп кивнул и направился к крупу лошади. Он потянул копыто к себе, крепко держа лошадь за бабку; жеребец вздрогнул, но остался стоять на месте. Подкова все равно отвалилась бы через несколько шагов, поэтому Шарп слегка дернул и отпустил ногу, а потом протянул подкову девушке:

— Вам повезло.

У нее были огромные темные глаза.

— Почему?

— Наверное, подкову можно будет поставить на место, я не уверен.

Шарп чувствовал себя неловко в ее присутствии, красота произвела на него сильное впечатление, язык перестал слушаться, потому что он вдруг ужасно захотел эту девушку. Она не сделала движения, чтобы взять подкову, и Шарп засунул ее за ремень седельной сумки.

— Кто-нибудь наверняка знает, как поставить подкову на место. — Он кивнул в сторону дороги. — Там разбил лагерь батальон.

— Южный Эссекский? — Она хорошо говорила по-английски, со слабым португальским акцентом.

—Да.

— Вот и прекрасно. Я следовала за ними, когда подкова соскочила. — Девушка посмотрела на своего слугу и улыбнулась. — Бедняга Агостино ужасно боится лошадей.

— А вы, мадам?

Шарпу захотелось поговорить с ней. Женщины, следующие за армией, не были редкостью; за войсками сэра Артура Уэлсли уже шли английские, ирландские, испанские и португальские жены, любовницы и шлюхи, однако красивая девушка на хорошей лошади, да еще со слугой, не могла не вызвать у Шарпа любопытства. Даже больше чем простое любопытство. Он хотел ее. Это было естественной реакцией на красоту и на мысли о том, что девушка с такой внешностью никогда не обратит внимания на оборванного лейтенанта, не имеющего за душой ни гроша. Она могла выбрать любого из богатых офицеров... Впрочем, это ведь не мешало Шарпу смотреть и испытывать острое желание обладать ею.

Девушка, казалось, догадалась, о чем он думает.

— Вы считаете, что мне следует быть осторожнее? Шарп пожал плечами, бросил взгляд на дорогу, над которой повис дым из лагеря.

— Солдаты — народ не слишком деликатный, мэм.

— Благодарю вас за предупреждение. — Девушка явно над ним потешалась. Она взглянула на выгоревший красный офицерский шарф у него на поясе. — Лейтенант?

— Лейтенант Шарп, мэм. •

— Лейтенант Шарп. — Девушка снова улыбнулась, словно бросая ему вызов, она гордилась своей красотой, — Вы наверняка знаете Кристиана Гиббонса?

Он кивнул, снова подумав о том, как несправедлива к нему жизнь. Деньги могут купить все: офицерское звание, продвижение по службе, саблю, которая специально сделана таким образом, чтобы соответствовать росту и силе владельца... Деньги могут даже купить такую женщину.

— Я его знаю.

— И он вам не нравится. — Девушка рассмеялась, она понимала, что права. — А вот мне он очень нравится. — Она щелкнула языком и взяла в руки поводья. — Думаю, мы еще встретимся. Я еду с вами в Мадрид.

Шарп не хотел ее отпускать.

— А вы оказались далеко от родного дома. Девушка повернулась и насмешливо улыбнулась:

— Как и вы, лейтенант, как и вы.

Она направила хромающую лошадь к зарослям деревьев и голубому дыму над кострами, разложенными специально для приготовления ужина. Безмолвный слуга последовал за ней.

Шарп провожал девушку взглядом. Он представил себе ее стройное тело под мужским костюмом, почувствовал, как его охватывает зависть и сильное желание. Потом вернулся в оливковую рощу, словно надеялся, что, уйдя с дороги, сможет выбросить мысли о девушке из головы и умиротворение снова наполнит этот тихий вечер. Будь проклят Гиббонс и его деньги, а вместе с ним и все офицеры, которые в состоянии купить красоток, грациозно сидящих в седлах своих роскошных, холеных лошадей и следующих за армией!

Шарп наслаждался этими горькими мыслями, стараясь думать о том, что девица ему не нужна, но, проходя в тени деревьев, по дороге к лагерю, вдруг сообразил, что держит в правой руке гвоздь от подковы. Он посмотрел на него, маленький, согнутый, и засунул в ранец, постаравшись убедить себя в том, что гвоздь обязательно пригодится; например, для того, чтобы закрепить пружину, когда разбираешь затвор, если его нужно почистить. Но хороших ровных гвоздей было сколько хочешь, и Шарпу пришлось признаться себе: он сохранил этот, потому что он принадлежал девушке. Разозлившись, Шарп пошарил среди патронов и выбросил гвоздь в кусты.

Со стороны лагеря донеслись мушкетные выстрелы, это застрелили двух волов на ужин. К жаркому будет вино, а после они с Хоганом пропустят по стаканчику бренди, станут рассказывать разные истории про старых друзей и прошлые, почти забытые, кампании. Днем Шарп с удовольствием думал об этом ужине, о вечере у костра, но неожиданно все изменилось. Прекрасная девушка находится в их лагере, ее смех нарушит мирную тишину вечера. «А ведь я, — думал Шарп, неспеша шагая вдоль ручья, — даже не знаю, как ее зовут».

Глава пятая

Батальон Санта-Мария покорил бы мир, если бы для этого было достаточно красивых слов и показухи. Однако пунктуальность не являлась одним из его очевидных военных достоинств.

Южный Эссекский маршировал четыре дня, почти без остановок, сделав все, что было в его силах, чтобы успеть к месту встречи в Пласенсии, но испанских военных в городе не оказалось. Аисты лениво поднимались из своих гнезд на остроконечных крышах вокруг древнего собора, возвышающегося над городом и долиной, в которой он был построен. Но батальона Санта-Мария нигде не было видно.

Симмерсон приказал разбить лагерь у городских стен, и его солдаты с завистью смотрели на другие подразделения, которые входили в город, где их ждали кабачки и женщины, а тенистые улицы сулили массу удовольствий. Трое солдат нарушили приказ оставаться вне стен города, их поймал начальник военной полиции — они напились до такого состояния, что ничего не соображали. Виновников высекли, а весь батальон несколько часов маршировал вдоль реки.

В конце концов, два дня спустя испанский полк прибыл, и Южный Эссекский был поднят на перекличку в пять утра с тем, чтобы отправиться на юг, в Вальделаказа. Было прохладно, но все знали, что, когда солнце поднимется, снова станет жарко. Однако в половине шестого, когда час, назначенный для начала марша, уже прошел, испанский батальон так и не появился, солдаты топали и потирали руки, чтобы хоть немного согреться.

Городские часы пробили шесть. Детям, которые вместе с матерями ждали момента, когда батальон отправится в путь, стало скучно, и они принялись носиться среди шеренг солдат, не обращая ни малейшего внимания на возмущенные вопли Симмерсона, сержантов и капралов.

Батальон был построен у римского моста, перекинутого через реку. Шарп последовал за Хоганом. Тот что-то сердито проворчал, когда они остановились у ограды, отражавшейся в воде, что весело омывала огромные куски гранита, лежавшие на дне с незапамятных времен.

Хогана охватило нетерпение.

— Черт их подери! Почему мы не можем отправиться в путь, пусть эти уроды нас догоняют!

Он прекрасно знал, почему это было невозможно. Дипломатия: часть цены, которую они вынуждены заплатить за сотрудничество со вспыльчивыми и капризными испанцами, — местный полк должен выступать первым.

Шарп промолчал. Он смотрел в воду, на длинные волокна водорослей, покорно подчиняющихся воле течения. Ветер был холодным, и он поежился. Шарп разделял недовольство Хогана, его переполняло раздражение, которое шевелилось в душе наподобие этих колеблющихся на поверхности воды водорослей

Лейтенант бросил взгляд на собор, уже освещенный первыми лучами утреннего солнца, и попытался разобраться в мрачных предчувствиях, закравшихся в сердце. Задание, которое они должны были выполнить в Вальделаказа, казалось совсем несложным. Переход до места назначения займет всего день, еще день понадобится Хогану, чтобы покончить с мостом, который и так уже мало напоминает мост, и еще один день — на обратную дорогу в Пласенсию, где Уэлсли собирает силы для дальнейшего продвижения британской армии в Испанию. Однако некий инстинкт, понять происхождение которого было так же нелегко, как и суть серых теней, умирающих с первыми лучами восходящего солнца, нашептывал Шарпу, что все будет совсем непросто. Его беспокоили не испанцы. Как и Хоган, Он знал, что их присутствие — всего лишь политическая необходимость и военный фарс. Если они на самом деле окажутся такими бесполезными, как о Них говорят, это вряд ли что-нибудь изменит. Южный Эссекский достаточно силен, чтобы сделать все необходимое.

Вот тут-то и заключалась главная проблема. Симмерсон еще ни разу не встречался с врагом, и Шарп не был уверен в способности полковника принимать правильные решения в экстремальной ситуации. Если на южном берегу Тежу действительно засели французы и если Южному Эссекскому придется отбивать атаки на мосту, пока Хоган будет закладывать под него заряды, было бы лучше, чтобы решения принимал старый и опытный воин, а не командир ополченцев, чья голова набита теориями о сражениях и тактике ведения боевых действий, а опыт приобретен на мирных полях Эссекса.

Впрочем, дело не только в Симмерсоне. Шарп посмотрел на дорогу в город, где расположилась группа женщин — батальонные жены, — и подумал о том, что Жозефина Лакоста находится среди них. Он, по крайней мере, узнал имя девушки, видел ее множество раз верхом на изящном черном коне, в окружении лейтенантов Симмерсона, которые шутили, смеялись и оказывали ей знаки внимания. До Шарпа дошли сплетни об этой девушке; поговаривали, что она вдова богатого португальского офицера или что сбежала от португальского офицера. Никто ничего не знал наверняка, но все сходились на одном — Жозефина встретила Гиббонса на балу в Лиссабоне и уже через несколько часов решила последовать за ним на войну. Говорили, что они собираются пожениться, когда армия доберется до Мадрида, и что Гиббонс обещал ей дом и жизнь, полную удовольствий и развлечений.

Какой бы ни была правда, Жозефина здесь, она очаровала весь батальон, флиртовала даже с сэром Генри, который отвечал ей преувеличенно галантно и все время твердил, что молодой человек есть молодой человек. «Кристиан нуждается в тренировке, верно?» — повторял Симмерсон одну и ту же шутку, над которой сам же и хохотал. Несдержанность полковника заставила племянника нарушить приказ и снять апартаменты в городе, где он поселился с Жозефиной и устраивал для своих друзей веселые попойки. Гиббонсу завидовали все офицеры, Жозефина блистала рядом с ним, и Шарп, дрожа от утреннего холода, подумал, что еще совсем неизвестно, увидит ли девушка долины Эссекса и станет ли жить в большом доме, построенном на доходы от продажи соленой рыбы.

Пробило семь, по рядам Южного Эссекского пробежало волнение — из-за домов появилась группа всадников и, пришпорив коней, помчалась прямо к уставшему ждать батальону. Всадники оказались британцами, и солдаты снова поскучнели. Хоган и Шарп направились к своим людям, стоявшим рядом с легкой пехотой Леннокса на левом фланге батальона, и стали наблюдать за вновь прибывшими, которые разговаривали с Симмерсоном. Все всадники были в форме, кроме одного — из-под его серого плаща выглядывали голубые брюки, а на голове красовалась простая шляпа с загнутыми полями. Прапорщик Денни, шестнадцатилетний юноша, которого переполняло плохо скрываемое возбуждение, стоял рядом со стрелками, и Шарп спросил его, знает ли он человека в гражданской одежде.

— Нет, сэр.

— Сержант Харпер! Скажи мистеру Денни, как зовут джентльмена в сером плаще.

— Это генерал, мистер Денни. Сэр Артур Уэлсли собственной персоной. Родился в Ирландии, как и все самые лучшие солдаты.

По рядам прокатился смешок, но стрелки невольно выпрямили спины и не сводили глаз с человека, который поведет их в Мадрид. Генерал достал из кармана часы, посмотрел на город, откуда должны были появиться испанцы. Однако и намека на испанский полк нигде не было видно, несмотря на то, что солнце уже стояло над горизонтом, а роса быстро высыхала на траве. Один из офицеров Уэлсли вдруг направился прямо к Хогану. Шарп решил, что он хочет поговорить с инженером, и, чтобы не мешать, отошел в сторону, к мосту.

— Шарп! Ричард!

Голос показался Шарпу знакомым. Штабной офицер, подполковник, изо всех сил махал ему рукой, но лицо пряталось в тени роскошной широкополой шляпы.

— Ричард! Ты меня забыл!

— Лоуфорд! — Лицо Шарпа озарила улыбка. — Сэр! Я и не знал, что вы здесь!

Лоуфорд легко спрыгнул с лошади, снял шляпу и покачал головой.

— Ты выглядишь ужасно! Тебе непременно нужно купить новую форму. — Он улыбнулся и пожал руку Шарпа. — Я так рад тебя видеть, Ричард.

— А как я рад видеть вас, сэр! Подполковник? Я смотрю, у вас все в порядке!

— Чин стоил мне три с половиной тысячи фунтов, Ричард, ты же знаешь, как это бывает. Благодарение Богу, что у меня были деньги.

Лоуфорд. Шарп помнил время, когда подполковник Вильям Лоуфорд был перепуганным лейтенантом, а сержант по имени Шарп помог ему справиться с трудностями военной кампании в Индии, где царила безжалостная жара. Лоуфорд не остался в долгу. В тюремной камере в Серингапатаме аристократ научил сержанта читать и писать; занятия помогли обоим не сойти с ума в сыром подземелье султана Типпу.

Шарп покачал головой.

— Я не видел вас...

— Многие месяцы. Слишком долго. Ну, как ты?

— Как видите. — Шарп усмехнулся.

— Неряха?

Лоуфорд улыбнулся. Ему было столько же лет, сколько и Шарпу, но дальше этого сходство не шло. Лоуфорд был настоящим щеголем, всегда носил одежду из самых дорогих, тончайших тканей и кружева. Однажды Шарп видел, как он заплатил военному портному семь гиней за то, чтобы тот получше подогнал камзол, который и так сидел безупречно.

— Можешь больше ни о чем не беспокоиться, Ричард, Лоуфорд прибыл в Испанию. Французы, скорее всего, сразу сдадутся, как только до них дойдет это известие. О Господи! Мне понадобилось несколько месяцев, чтобы получить назначение сюда! Я сидел в Дублинском замке, следил за сменой караула, мне пришлось потянуть сразу за сотню ниточек, чтобы попасть в штаб Уэлсли. И вот я здесь! Прибыл две недели назад!

Слова лились сплошным потоком. Шарп был страшно рад встрече, хотя Лоуфорд, как и Гиббонс, олицетворял собой все, что он ненавидел в армии, — ведь деньги и влияние в высших кругах действительно обеспечивали быстрое продвижение по службе, а истинные солдаты, вроде Шарпа, гнили в нищете. Но Шарпу нравился Лоуфорд, он не испытывал к нему ни малейшего презрения, вероятно, потому, что этот аристократ, несмотря на преимущества, данные ему рождением, реагировал на окружающую реальность так же, как и сам Шарп. Лоуфорд с его изысканными манерами и образом жизни был настоящим солдатом.

Шарп поднял руку, чтобы остановить поток новостей.

— Что происходит, сэр? Где испанцы?

— В своих постельках. — Лоуфорд покачал головой. — По крайней мере, так было совсем недавно. Но прозвучал горн, и воины натянули штаны — нам сказали, что они уже на подходе. — Подполковник наклонился поближе к Шарпу и спросил шепотом: — Как ты ладишь с Симмерсоном?

— А мне не нужно с ним ладить. Я подчиняюсь Хогану.

Лоуфорд, казалось, не слышал ответа.

— Совершенно невероятный человек. Ты знаешь, что он заплатил собственные деньги, чтобы организовать полк? — Шарп кивнул. — А ты знаешь, сколько ему это стоило? Невообразимую сумму!

— Ну, значит, он человек богатый. Только это не делает его солдатом. — В голосе Шарпа звучала горечь.

— Он хочет быть солдатом. Причем самым лучшим. Мы плыли с ним на одном корабле. Так вот, Симмерсон целыми днями сидел и читал «Правила и инструкции для вооруженных сил Его Величества». — Лоуфорд покачал головой. — Может быть, он когда-нибудь чему-нибудь научится. Однако я тебе не завидую. — Лоуфорд повернулся и бросил взгляд в сторону Уэлсли. — Ладно. Я не могу торчать тут с тобой целый день. Послушай, давай пообедаем вместе, когда вы выполните ваше задание. Согласен?

— С удовольствием.

— Отлично! — Лоуфорд вскочил в седло. — Вас ждет серьезная передряга. Мы выслали на юг отряд драгун — они видели французов в сопровождении артиллерии и лошадей. Французы пытались выгнать партизан с гор, а сейчас направляются назад, на восток, как и мы. Так что желаю удачи!

Он повернул лошадь, а потом оглянулся.

— И еще, Ричард.

— Да, сэр?

— Сэр Артур передавал тебе привет.

— Правда?

Лоуфорд посмотрел на Шарпа и весело сказал:

— Ты идиот. Передать от тебя привет генералу? Я обязательно это сделаю, можешь не сомневаться.

Потом он ухмыльнулся, чуть приподнял шляпу и умчал прочь от Шарпа, который еще долго смотрел ему вслед, чувствуя, как пронизывающий утренний холод куда-то исчез, воспоминания и дружеское расположение Лоуфорда согрели его. Тут к нему подошел Хоган.

— Друзья в высших кругах?

— Это очень старый друг. Мы вместе воевали в Индии.

Хоган ничего не ответил, потому что от изумления у него отвисла челюсть. Он смотрел на поле, и Шарп невольно проследил за его взглядом.

— О Господи!

Показался испанский полк. Два трубача в напудренных париках и камзолах, расшитых золотом и серебром, возглавляли процессию. Они сидели на черных как ночь конях, а их трубы украшали ленты, кисточки и флажки.

— Вот это да! — не выдержал кто-то из солдат. — Нам решили помочь феи!

Следом несли полковые знамена: два флага в специальных, ослепительно великолепных футлярах с золотыми фестонами, вышитыми маленькими коронами, сложными узорами и орнаментами в виде завитков; держали футляры всадники, чьи лошади осторожно ступали по земле, которая явно не годилась для таких великолепных созданий. Далее следовали офицеры. При их виде сердце сэра Генри Симмерсона наверняка затрепетало от восторга, поскольку все, что можно было отполировать, ослепительно сияло под лучами солнца — кожа, бронза, серебро и золото. Эполеты из толстых переплетенных золотых нитей, полудрагоценные камни; камзолы расшиты серебром, украшены плюмажем, тесьмой и офицерскими лентами. Все сверкает. Очень красочное представление. Следом шли солдаты, толпа, подгоняемая энергичным, но абсолютно нестройным барабанным боем.

Шарп был возмущен. Все, что он слышал об испанской армии, подтвердилось в эти минуты, когда он смотрел на батальон, марширующий по полю; оружие солдат было тусклым и неухоженным, понятие о воинском духе, казалось, этим воякам вообще не знакомо. Неожиданно Шарп подумал, что дорога до Мадрида может оказаться гораздо более долгой, если в качестве союзников они получат таких вот солдат.

Трубачи вдруг подали оглушительный сигнал, барабанщики забили в барабаны с новой силой, а потом наступила тишина.

— Ну и что дальше? — проворчал Хоган.

А дальше были речи. Уэлсли, тонкий дипломат, сбежал как раз в тот момент, когда испанский полковник вышел вперед, чтобы обратиться с приветственной речью к Южному Эссекскому. Официального переводчика не было, но Хоган, прилично говоривший по-испански, объяснил Шарпу, что полковник предлагает британским воинам возможность, совсем крошечную, разделить с испанскими солдатами одну из славных побед над врагом.

Великолепные испанские воины по подсказке своих офицеров принялись радостно вопить, в то время как Южный Эссекский по знаку сэра Генри приветственно взвыл в ответ. Оба командира отсалютовали друг другу, зазвенели фанфары, к ним присоединились барабаны, а потом появился священник на сером ослике и с помощью маленьких мальчиков в белых стихарях благословил батальон Санта-Мария на подвиг. При этом он демонстративно не включил язычников-британцев в свои молитвы, обращенные к Всемогущему.

— Как вы думаете, они станут сражаться? — спросил Хоган и достал свою табакерку.

— Одному Богу известен ответ на этот вопрос.

Шарп знал, что всего год назад испанская армия заставила сдаться двадцать тысяч французов, так что сражаться испанцы умели, если, конечно, правильно их организовать и поставить над ними хороших командиров. Но, глядя на этот полк, Шарп видел, что их союзники плохо организованы, а командиры вряд ли способны на что-нибудь, кроме высокопарных речей.

В половине одиннадцатого, пять часов спустя, батальон наконец надел ранцы и проследовал за испанцами по старому мосту. Шарп и Хоган шли впереди Южного Эссекского, сразу за весьма мирного вида арьергардом батальона Санта-Мария. Несколько мулов, нагруженных всем необходимым, чтобы испанские офицеры не испытывали никаких лишений в пути и на поле брани, неохотно брели вперед. Вместе с ними ехал священник, который постоянно оглядывался и нервно улыбался преследующим его вероотступникам, демонстрируя всем свой черные зубы. Однако самое странное зрелище представляли из себя три молодые женщины в белых платьях и с кокетливыми зонтиками в руках, верхом на великолепных конях. Они постоянно хихикали, поворачивались, посматривали на стрелков и были похожи на птичек, усевшихся на спины лошадей. «Весьма необычный способ идти на войну», — подумал Шарп.

К полудню колонна прошла всего пять миль и остановилась. Где-то далеко впереди прозвучал сигнал, офицеры, окутанные клубами пыли, проскакали вдоль рядов солдат, те сбросили ранцы и опустились на землю прямо на дороге. Все, кроме солдат, начали спорить и кричать. Священник, застрявший среди мулов, истерично завопил что-то офицеру на коне, а три молодые особы стали увядать прямо на глазах и принялись обмахиваться руками в белых перчатках.

Кристиан Гиббонс подъехал к голове британской колонны и уставился на красоток. Шарп поднял на него глаза.

— Та, что в середине, самая хорошенькая.

— Спасибо, — язвительно поблагодарил его Гиббонс. — Вы очень любезны, Шарп.

Он уже собрался двинуться вперед, когда Шарп схватил его коня за уздечку.

— Говорят, испанские офицеры просто обожают драться на дуэлях.

— Да? — Гиббонс одарил его ледяным взглядом. — Возможно, так оно и есть.

Он развернул коня и поскакал назад.

Хоган что-то кричал священнику по-испански — вероятно, пытался выяснить, почему они остановились. Священник улыбнулся ему своей чернозубой улыбкой и поднял глаза к небесам, точно хотел сказать, что на все воля Божья и с этим ничего не поделаешь.

— Вот проклятье! — Хоган принялся оглядываться по сторонам. — Проклятье! Неужели им не известно, сколько времени мы уже потеряли? Где полковник?

Симмерсон оказался неподалеку. Он появился вместе с Форрестом в сопровождении оглушительного грохота копыт.

— Что, черт возьми, тут происходит?

— Не знаю, сэр. Испанцы сидят. Симмерсон облизал губы.

— А разве им не известно, что мы спешим? — Все молчали. Полковник уставился на офицеров, как будто кто-нибудь из них знал ответ на его вопрос. — В таком случае нужно выяснить, что у них стряслось. Хоган, ты переведешь?

Офицеры уехали. Шарп разрешил своим людям сесть у дороги, где они и устроились, положив рядом ранцы. Испанцы, казалось, заснули. Солнце стояло высоко в небе, и от дороги поднимался удушливый жар. Шарп случайно коснулся дула своего ружья и тут же отдернул руку — так раскалился металл. По шее у него стекал пот, а солнце, отражавшееся от металлических украшений на форме испанских пехотинцев, слепило глаза. Женщины медленно направились к голове колонны, одна из них обернулась и кокетливо помахала рукой стрелкам. Шарп послал ей воздушный поцелуй, а потом они пропали из виду, и пыль осела на чахлую траву, растущую у дороги.

Прошло пятнадцать минут, затем, переговорив с испанским полковником, вернулись Симмерсон, Форрест и Хоган. Сэр Генри был недоволен.

— Черт бы их побрал! Встали до конца дня! Шарп вопросительно посмотрел на Хогана. Инженер кивнул.

— Все точно. Там есть гостиница, офицеры в ней расположились.

— Проклятье! Проклятье! Проклятье! — Симмерсон изо всех сил колотил кулаком по седлу. — А нам-то что делать?

Офицеры начали переглядываться. Решения должен был принимать Симмерсон, поэтому никто не ответил на его вопрос, однако всем было ясно, что следует делать.

Шарп посмотрел на Харпера:

— Стройтесь, сержант.

Харпер начал выкрикивать приказы. Испанские солдаты, чей отдых был нарушен, удивленно смотрели на стрелков, которые поднимали с земли ранцы и строились в колонну.

— Штыки, сержант.

Приказ был отдан, и из ножен появились длинные клинки штыков с медными ручками. Двадцать три дюйма в длину, острые как бритва, они отражали слепящие лучи полуденного солнца. Симмерсон опасливо поглядывал на оружие.

— Что, черт подери, ты задумал, Шарп?

— Единственное, что можно сделать, сэр. Симмерсон посмотрел направо, налево, на Форреста, потом на Хогана, но в их намерения не входило ему помогать.

— Ты предлагаешь просто идти дальше, Шарп? «Это ты должен был предложить», — подумал Шарп, но ничего не сказал, только кивнул.

— Разве вы не собирались отдать такой приказ, сэр?

Симмерсон не знал, какой приказ собирался отдать. Уэлсли довольно внятно объяснил ему, что им следует торопиться, хотя при этом настоятельно советовал не обижать вспыльчивых союзников. А если мост уже занят французами?

Полковник посмотрел на оборванных, весьма неприглядных на вид стрелков, а потом на испанцев, устроивших привал у дороги.

— Хорошо.

Шарп повернулся к Харперу:

— По четыре в шеренгу, сержант. Харпер сделал глубокий вдох и выкрикнул:

— Рота! В колонну по два стройся!

Люди Шарпа, несмотря на старую оборванную форму, знали, как произвести впечатление на полковника. Быстро и четко, так, что им могли бы позавидовать королевские гвардейцы, ровные шеренги перестроились; рота без дополнительных команд развернулась направо, и вместо двух рядов мгновенно образовалась колонна по четыре. Харпер чуть-чуть подождал, а потом скомандовал:

— Вперед, быстрым маршем!

И они дружно зашагали. Сапоги грохотали по сухой земле, заставив шарахнуться в сторону мулов и погонщиков. Священник бросил на язычников нервный взгляд, с силой вонзил пятки в бока осла, и тот умчался в поле.

— Ну, давайте, ублюдки! — заорал Харпер. — Маршируйте как следует, от души!

И они маршировали от души. Стрелки шли быстро, как принято в легкой пехоте, их ноги вздымали клубы пыли. За стрелками следовал Южный Эссекский, впереди расступался, давая дорогу, испанский полк. Офицеры повыскакивали из гостиницы, сияющей на солнце белыми стенами, и принялись что-то выкрикивать в адрес стрелков. Шарп не обращал на них внимания. На пороге гостиницы появился испанский полковник, весь в золоте и кружевах, и увидел, что его полк превратился в беспорядочную толпу — солдаты разбежались по полям, а британцы шагают к мосту. Полковник был босиком, в руке он держал бокал с вином. Когда стрелки подошли к гостинице, Шарп повернулся к ним:

— Рота! Равнение направо!

Он вытащил длинный клинок, поднял в торжественном салюте, а его люди, ухмыляясь, последовали примеру своего командира. Полковник ничего не мог поделать. Он хотел бы высказать свой протест, возмущение, но честь есть честь, и на салют следует отвечать салютом. Испанец оказался в дурацком положении. В одной руке вино, в другой длинная сигара. Шарп наблюдал за борьбой чувств, отразившихся на лице испанского полковника, когда тот переводил глаза с одной руки на другую, пытаясь решить, от чего же отказаться. В конце концов он встал по стойке «смирно» в одних чулках, продолжая держать в руках бокал с вином и сигару, словно это были важные церемониальные предметы.

— Смотреть вперед! Хоган громко рассмеялся.

— Отлично сработано, Шарп! — Он взглянул на часы. — Мы доберемся до моста еще до того, как стемнеет. Будем надеяться, что французы нас не опередят.

«Надо надеяться, что французов там вовсе не будет», — подумал Шарп. Разобраться с союзниками — это одно, но вот выдержит ли столкновение с французами Южный Эссекский?

Лейтенант посмотрел на белую пыльную дорогу, проложенную по пустой, ничем не примечательной долине, и неожиданно подумал о том, что не знает, суждено ли ему вернуться. Потом отбросил эти мысли и сжал руку на прикладе ружья. Другой рукой он инстинктивно коснулся груди. Харперу был знаком этот жест. Шарп думал, что никому не ведомо про небольшой кожаный мешочек, висевший у него на груди, там он хранил свое богатство; но об этом было известно всем его солдатам, а сержант Харпер считал: если Шарп прикасается к мешочку с несколькими золотыми монетами, добытыми в прежних сражениях, значит, он чем-то обеспокоен. А если Шарп обеспокоен?

Харпер повернулся к стрелкам:

— Давайте шагайте, ублюдки! Это не похороны! Быстрее!

Глава шестая

Вальделаказа — разрушенный монастырь и огромный каменный мост, построенный, чтобы соединить берега Тежу еще в те времена, когда река была широкой и полноводной и совсем не походила на грязный ручей, который лениво скользил под тремя центральными арками старого римского моста. Здесь не жили, не любили и не совершали торговых сделок. За мостом и стоящим рядом строением простиралась похожая на плоскую чашу огромная долина, ее пересекали река и дорога, начинавшаяся у моста. Батальон спускался по почти незаметному склону, когда сумерки коснулись сухой, пожелтевшей травы. Вокруг не было ни возделанной земли, ни домашнего скота, ни вообще каких бы то ни было признаков жизни; только древние руины, мост и тихий шепот реки, несущей свои скудные воды в далекое море.

— Не нравится мне тут, сэр. — Харпер казался по-настоящему озабоченным.

— Почему?

— Нет птиц, сэр. Даже стервятников.

Шарп был вынужден признать, что сержант прав. Подходя к полуразрушенному строению, солдаты в зеленых мундирах непривычно притихли, точно их души окутал таинственный древний мрак.

— Французов не видно. — В опускающихся на землю тенях Шарп не заметил ничего даже отдаленно напоминающего движение.

— Меня французы не волнуют. — Харпера явно что-то беспокоило. — Само место, сэр. Нехорошее оно.

— Ты ведь ирландец, сержант.

— Конечно, дело может быть и в этом, сэр. Только скажите мне, почему здесь нет деревни. Земля тут лучше, чем в тех местах, по которым мы проходили, есть мост... Почему же нет деревни?

Действительно — почему? Очень подходящее для деревни место, однако за последние десять миль им попалась всего одна маленькая деревенька. Впрочем, вполне возможно, что на громадной равнине Эстремадура просто не хватает людей, чтобы заселить все подходящие места.

Шарп попытался не обращать внимания на беспокойство Харпера, но вспомнил свои собственные мрачные предчувствия, и эти печальные древние руины стали казаться ему зловещими. От Хогана тоже было не очень-то много проку.

— Puente de los Malditos — Мост Проклятых. — Хоган, который ехал на коне рядом, кивнул на разрушенное строение. — А это, наверное, старый монастырь. Мавры обезглавили живших здесь монахов, всех до единого. Говорят, их убили на мосту, головы сбросили в реку, а тела так и оставили гнить. Никто не хочет здесь селиться, потому что ночью на мост приходят призраки и пытаются отыскать свои головы.

Стрелки молча слушали рассказ капитана. Когда Хоган закончил, Шарп с удивлением заметил, что сержант потихоньку перекрестился; вряд ли кто-нибудь из его людей сможет спокойно заснуть сегодня ночью.

Он оказался прав. Ночь была такой темной, что даже на расстоянии вытянутой руки ничего не было видно. Поблизости не росло никаких деревьев, и стрелки не смогли развести костров, а ветер нагнал тучи, которые скрыли луну.

Отряд охранял южную часть моста и берег, где могли появиться французы. Все страшно нервничали: игра теней, странные звуки... Замерзшие часовые в конце концов уже не знали — виновато во всем их разгулявшееся воображение или они слышат шаги обезглавленных монахов, а может быть, французы выслали разведчиков?

Перед самым рассветом Шарп услышал шелест крыльев, потом закричала сова, и лейтенант некоторое время раздумывал, не сказать ли Харперу, что птицы здесь все-таки есть. Но потом решил не делать этого, вспомнив, что совы считаются предвестниками смерти и известие об их появлении может расстроить ирландца еще больше.

Однако наступил новый день, и, хотя испанцы так и не появились, — по всей видимости, офицеры еще находились в гостинице, — небо засияло ослепительной синевой, только далеко в вышине проносились редкие облака, виновники легкого ночного дождика. Со стороны моста уже слышались резкие звенящие удары — люди Хогана разбивали парапет в том месте, которое было решено взорвать. Зловещие ночные предчувствия на какое-то мгновение показались дурным сном. Стрелков сменили пехотинцы Леннокса, и, поскольку делать было совершенно нечего, Харпер разделся догола и влез в воду.

— Вот так-то лучше.. Я не мылся уже целый месяц. — Он глянул на Шарпа. — Все в порядке, сэр?

— Да вроде бы, никого не видно.

Шарп посмотрел в сторону горизонта, на юг, наверное, уже в пятидесятый раз, но никаких признаков французов не заметил. Вскоре Харпер выбрался из реки, с него ручьями стекала вода, и он встряхнулся, совсем как породистая гончая.

— Может, их здесь и нет, сэр.

— Не знаю, сержант. — Шарп покачал головой. — У меня такое чувство, что французы где-то неподалеку. — Он повернулся и стал снова вглядываться в противоположный берег реки и дорогу, по которой они пришли сюда вчера. — Испанцев тоже не видно.

Харпер вытирался рубашкой.

— Они могут и совсем не явиться, сэр. Шарпу уже приходило в голову, что испанский полк выйдет на сцену, когда работа в Вальделаказа будет выполнена, и никак не мог понять, почему же это на первый взгляд простое задание вызывает у него такое сильное беспокойство. Симмерсон вел себя сдержанно, люди Хогана работали, не покладая рук, французов нигде не было видно. Ну что может произойти?

Шарп подошел к мосту и кивнул Ленноксу:

— Есть что-нибудь новенькое? Шотландец покачал головой:

— Все спокойно. Могу поклясться, сэру Генри не удастся сегодня понюхать пороха.

— А он хотел?

— Еще как! Подозреваю, полковник рассчитывает, что сюда прибудет сам Наполеон.

— Французы где-то недалеко. Я это чувствую. — Шарп повернулся и внимательно посмотрел на дорогу.

— Вы думаете? — Леннокс бросил на него серьезный взгляд. — Мне казалось, только у нас, шотландцев, есть дар предвидения. — Он принялся вместе с Шарпом всматриваться в пустой горизонт. — Может, вы и правы. Однако они опоздали.

Шарп кивнул и прошелся по мосту. Поболтал немного с Ноулзом и Денни, а потом, направляясь к Хогану, стал раздумывать о мрачном настроении, в котором пребывали офицеры Южного Эссекского. Большинство из них были сторонниками Симмерсона — те, кто получили свои звания в ополчении, отношения между ними и офицерами регулярной армии складывались не слишком дружеские. Шарпу нравился Леннокс, нравилось с ним разговаривать, но почти все остальные офицеры считали, что шотландец слишком мягко обращается с солдатами своей роты, которые все больше и больше становятся похожими на стрелков. Лерой был неплохим человеком — американец любил свою страну, но предпочитал помалкивать, как и те немногие, кто не очень доверял военным талантам полковника Симмерсона. Шарп сочувствовал младшим офицерам, которые приобретали опыт в таких тяжелых условиях, и радовался, что, как только мост будет взорван, его стрелки перейдут из Южного Эссекского в какую-нибудь нормальную часть.

Хоган по самую шею забрался в отверстие, проделанное в мосту. Шарп заглянул внутрь и, среди обломков и мусора, разглядел две полукруглые каменные арки.

— Сколько пороха вы намерены туда заложить?

— Весь, что у нас есть! — Капитан был возбужден и счастлив, как человек, получивший наконец возможность заняться любимым делом. — Тут все совсем не просто. Римляне строили надежно. Видите эти плиты? — Хоган показал на арки. — Они обтесаны и подогнаны друг к другу. Если я положу заряд на одну из них, мост от этого может стать только крепче! Заложить порох вниз я, к сожалению, тоже не могу.

— А почему?

— Времени не хватит, Шарп, у меня мало времени. Взрыв должен получиться очень сильным. Если же подложить заряды под арки, удастся, конечно, перепугать рыбу, но не более того. Нет, я собираюсь вывернуть мост наизнанку и перевернуть вверх тормашками. — Он почти не обращал внимания на Шарпа, его голова была занята подсчетами количества пороха и длины запала.

— Наизнанку и вверх тормашками?

— Ну... так сказать. — Хоган почесал грязную щеку. — Я спущусь вот в эту опору, а потом заложу порох так, что взрыв распространится в две стороны. Если мой план сработает, Шарп, мне удастся разрушить сразу две арки.

— А у вас получится?

— Должно! — Хоган радостно ухмыльнулся. — Такой будет трах-тарарах! Уж я вам обещаю!

— Скоро?

— Мы закончим через пару часов. Может быть, раньше. — Хоган выбрался из отверстия и встал рядом с Шарпом. — Давайте принесем порох.

Он повернулся в сторону монастыря, приложил руки ко рту и замер на месте. Прибыли испанцы — впереди трубачи, флаги полощет ветер, пехота в голубых мундирах тащится где-то в конце колонны.

— Ну слава Богу! — объявил Хоган. — Теперь я смогу ночью спать спокойно.

Полк направился к монастырю, прошествовал мимо Южного Эссекского, занимавшегося строевой подготовкой, и продолжал шагать вперед. Шарп предполагал услышать команду, которая остановит испанцев, но приказ так и не прозвучал. Вместо этого трубачи степенно проехали на своих, лошадях по мосту, следом за ними проследовали полковые флаги, затем разодетые офицеры и пехота.

— Что, черт подери, они вытворяют? — возмутился Хоган.

Испанский полк миновал разрушенную часть моста и отверстие, проделанное Хоганом. Инженер принялся размахивать руками.

— Я собираюсь это взорвать! Бах! Бах!

На него никто не обращал внимания. Хоган попытался сказать то же самое по-испански, но людской поток катился мимо, словно инженера просто не существовало на свете. Даже священник и три дамы в белом осторожно прошли по мосту — опасливо поглядывая по сторонам и изо всех сил стараясь не свалиться в пробитое отверстие, — а потом дальше, на южный берег, откуда капитан Леннокс поспешно отвел своих людей, чтобы дать дорогу испанцам. За полком следовал пунцовый Симмерсон, который пытался выяснить, что происходит. Казалось, его вот-вот хватит удар.

Хоган устало покачал головой.

— Если бы на это задание послали только нас с вами, Шарп, сейчас мы уже были бы дома. — Он помахал рукой своим людям, чтобы те принесли бочонки с порохом к проделанному в мосту отверстию. — У меня возникло желание взорвать этот мост с другой стороны.

— Не забывайте, они наши союзники. Хоган вытер пот со лба.

— Как и Симмерсон. — Капитан вернулся к прерванной работе. — Я буду просто счастлив, когда все это закончится.

Прибыли бочонки с порохом, и Шарп ушел, а Хоган принялся закладывать порох на основания арок.

Лейтенант вернулся на южный берег, где его стрелки наблюдали за батальоном Санта-Мария, уходившим по бесконечной дороге к далекому горизонту. Леннокс, сидевший верхом на своей лошади, ухмыльнулся.

— Как вам это нравится, Шарп? — Он помахал рукой в сторону испанцев, уверенно шагавших вперед.

— Что все это значит?

— Они заявили полковнику, что пройти через мост — их долг! Это имеет какое-то отношение к испанской гордости. Мы прибыли сюда первыми, следовательно, они должны продвинуться вперед дальше нас. — Леннокс отсалютовал Симмерсону, который переходил мост. — Знаете, что он намерен сделать?

— Кто? Симмерсон? — Шарп посмотрел вслед полковнику, демонстративно не обращавшему на него внимания.

— Угу. Он собирается провести по мосту весь свой батальон.

— Что?

— Раз испанцы прошли по мосту, значит, и мы должны. — Леннокс рассмеялся. — Он безумен, вот что я вам скажу.

Шарп услышал крики своих стрелков и посмотрел туда, куда они показывали.

— Вы что-нибудь видите?

— Ничего. — Леннокс изо всех сил напрягал глаза.

Вспышка света.

— Вон там!

Шарп взобрался на парапет и принялся искать в своем ранце единственную ценную вещь, которой обладал, — подзорную трубу, сделанную Мэтью Бургом в Лондоне. Он не имел ни малейшего понятия, сколько стоит труба, но подозревал, что уж не меньше тридцати гиней. На футляре из орехового дерева была прикреплена медная пластина с надписью: «С благодарностью от А. У. 23 сентября, 1803». Шарпу не забыть пронзительные голубые глаза человека, вручившего ему подзорную трубу. «Помните, мистер Шарп, глаза офицера гораздо ценнее его сабли!»

Он раскрыл футляр и снял медную крышку, защищавшую линзы. Изображение заплясало; Шарп задержал дыхание, чтобы не дрожали руки, и стал медленно перемещать подзорную трубу. Вон там! Проклятая труба! Ни за что не хочет остановиться, скачет в руках, как безумная.

— Пендлтон!

Юный стрелок примчался на мост и, следуя указаниям Шарпа, вспрыгнул на парапет, а потом присел так, чтобы Шарп мог положить подзорную трубу ему на плечо. Неожиданно у него перед глазами возник горизонт. Он чуть повел трубой вправо — ничего, кроме травы и чахлых кустов. В воздухе над пологим склоном повисло марево.

— Вы что-нибудь видите, сэр?

— А ну сиди смирно, черт тебя подери! Шарп сосредоточил внимание на том месте, где белая пыльная дорога сливалась с небом. И словно актеры, неожиданно появляющиеся из потайной двери на сцене, возникли всадники. Пендлтон вскрикнул, изображение перестало быть четким, но Шарп снова наставил трубу на горизонт. Зеленая форма, с белой поперечной перевязью. Лейтенант сложил трубу и выпрямился.

— Французские стрелки!

Испанские солдаты начали переговариваться, подталкивать друг друга и показывать на вершину холма. Шарп в уме разделил линию пополам, потом еще раз и сосчитал далекие силуэты, сгруппировав их пятерками.

Подъехал Леннокс.

— Человек двести?

— Похоже на то.

Леннокс схватился за рукоять сабли.

— Ну, с таким количеством мы справимся! — В его голосе звучало презрение.

Возникла вторая линия всадников. Шарп снова открыл подзорную трубу и положил ее на плечо Пендлтона. Появление французов получилось весьма эффектным: две линии кавалерии, в каждой по двести человек, медленно направлялись в сторону моста. Шарп видел карабины на плечах солдат, а на крупе каждой лошади — мешок с кормом.

Он снова выпрямился и сказал Пендлтону, что тот может спрыгнуть с парапета.

— Они собираются сражаться, сэр? — Как и Ленноксу, пареньку не терпелось схватиться с французами.

Шарп покачал головой.

— Они не станут подходить близко. Просто хотят на нас посмотреть. Атака им ничего не даст.

Когда Шарп сидел в тюрьме Типпу вместе с Лоуфордом, лейтенант пытался научить его играть в шахматы. Однако ничего у них не вышло. Они постоянно забывали, какой камешек обозначает ту или иную фигуру, а охрана посчитала, что пленники расчертили пол на квадраты, чтобы заняться колдовством. Их избили и заставили стереть клетки доски. Но Шарп запомнил слово «пат».

Сейчас они оказались именно в таком положении. Французы ничего не могли поделать с британской пехотой, а те, в свою очередь, были не в состоянии нанести французам существенный вред. Симмерсон переводил последнюю часть батальона через мост, мимо разозленного Хогана и его снаряжения, но количество солдат, которыми располагали союзники, роли не играло. Кавалерия перемещается слишком быстро, пехоте англичан их не достать. А стоит кавалерии пойти в наступление, их расстреляют в упор, и даже если какая-то часть уцелеет, лошади все равно свернут в сторону перед плотными шеренгами пехоты. Сегодня сражения не будет.

Однако Симмерсон считал иначе. Он радостно взмахнул обнаженной саблей и сказал Ленноксу:

— Они у нас в руках! Сейчас мы им покажем!

— Да, сэр, — мрачно отозвался Леннокс.

— Неужели этот болван не понимает, что они не собираются на нас нападать? — пробормотал себе под нос капитан. — Или он думает, что мы будем бегать за ними по полю, как корова, преследующая лису? Проклятье! Мы же все сделали, Шарп, мост заминирован. Нужен час, не меньше, чтобы вся компания перешла через него назад, на другой берег.

— Леннокс! — Симмерсон был в своей стихии. — Постройте роту на левом фланге! Рота мистера Стеррита будет охранять мост, и, если вы не возражаете, я одолжу у вас мистера Гиббонса, он будет моим адъютантом.

— Моя потеря, ваш выигрыш. — Леннокс улыбнулся Шарпу. — Адъютант! Он думает, что принимает участие в Бленхеймской битве!..[31] А вы что станете делать, Шарп?

— Меня не пригласили. — Шарп ухмыльнулся. — Я понаблюдаю за вашими героическими победами. Желаю хорошо развлечься!

Кавалерия остановилась в полумиле и выстроилась поперек дороги; лошади принялись лениво помахивать неподрезанными хвостами, отбиваясь от назойливых мух. Шарпу было страшно любопытно, что думают французы о зрелище, разворачивающемся у них перед глазами: испанцы неуклюже наступают, выстроившись в неровные шеренги по четыре, — восемьсот солдат, окружая плотным кольцом свои знамена, маршируют навстречу французским всадникам, в то время как на мосту к наступлению готовятся еще восемьсот пехотинцев.

Симмерсон собрал ротных командиров, и Шарп услышал, как он отдает приказы. Южный Эссекский должен выстроиться в шеренги по четыре, как и испанцы, и следовать за ними.

— Джентльмены, мы посмотрим, что станет делать враг, и будем действовать соответственно! Развернуть знамена!

Леннокс подмигнул Шарпу. Два бездарных полка пехоты думают, что могут атаковать всадников, которые, несмотря на то что их всего четыреста, спокойно уйдут от преследования и лишь посмеются над бессмысленными усилиями противника. Какая-то дурацкая комедия!..

Командир французов, по всей вероятности, глазам своим не верил, настолько странным было происходящее. Впрочем, вернувшись к своим, он сможет рассказать весьма забавную историю.

Шарпу было любопытно, как поведет себя Симмерсон, когда наконец сообразит, что французы не собираются нападать. Скорее всего, полковник заявит, что напугал врага и заставил его отступить.

Прапорщики сняли кожаные чехлы со знамен Южного Эссекского и развернули их. Знамена придали полку удивительно бравый вид, и, хотя все это напоминало фарс, Шарп вдруг почувствовал, что в груди у него возникает ощущение необъяснимой силы. Сначала на ветру затрепетало королевское знамя — великолепное полотнище, в центре которого был изображен номер полка. Затем собственный штандарт Южного Эссекского — желтое знамя с крестом и вышитым в верхнем углу британским флагом. Невозможно было видеть эти флаги, освещенные утренним солнцем, и не почувствовать стеснения в груди. Они — полк, даже если на поле битвы останется лишь горстка солдат, а остальные погибнут, полк не прекратит своего существования до тех пор, пока гордо, назло врагу" на ветру развевается его флаг. Знамена помогали солдатам ориентироваться в дыму и хаосе битвы, но на самом деле они представляли нечто большее; немало людей отказалось бы сражаться, если бы речь шла только об английском короле, но они до последней капли крови дрались за эти знамена, за честь своего полка, за старые потрепанные флаги, которые и стоили-то всего несколько

гиней, — их несли самые молодые прапорщики, охраняемые ветеранами-сержантами с длинными острыми пиками в руках. Шарп знал не меньше десятка солдат, которые несли знамена в битву, заменяя погибших, подхватывали из немеющих рук флаги, хотя им было прекрасно известно, что они становятся мишенью для врага. Честь — вот что самое главное. Флаги Южного Эссекского были ослепительно новыми, а на знамени полка отсутствовали знаки отличия — следы от пуль и шрапнели, — но стоило Шарпу увидеть их, как безумная затея Симмерсона превратилась в дело чести.

Южный Эссекский следовал за своими знаменами туда, где его ждал враг. Фронт британского полка, как и испанского, составлял сто пятьдесят ярдов. Все четыре шеренги ощетинились штыками, офицеры скакали рядом на лошадях или шли в строю с обнаженными саблями.

Испанцы остановились, пройдя четыреста ярдов вверх по дороге, и Симмерсону ничего не оставалось, как последовать их примеру, чтобы выяснить намерения союзников.

Хоган подошел к Шарпу и кивнул в сторону обоих полков.

— Не собираетесь присоединиться к сражению?

— Я думаю, это частная вечеринка. Капитан Стеррит и я охраняем мост.

Стеррит, отличавшийся кротостью нрава, нервно улыбнулся Шарпу и Хогану. Как и полковника Симмерсона, капитана смущал вид этих солдат-ветеранов, в глубине души он боялся, что противник может оказаться таким же жестким и безрассудным, как этот стрелок или инженер.

Хоган вытирал руки куском тряпки, и Шарп спросил, закончил ли он работу.

— Да, дело сделано. Десять бочек с порохом заложены под мост, вставлены запалы, и все замаскировано. Как только наши храбрые солдаты уйдут отсюда к дьяволу, я смогу проверить, сработает эта штука или нет. Ну, что здесь происходит?

Испанцы образовали каре. Хороший батальон мог перестроиться за тридцать секунд; испанцам потребовалось на это в четыре раза больше времени. Каре — самое подходящее построение, если в атаку идет вражеская кавалерия, но французы явно не были идиотами и не собирались нападать на противника, настолько превосходившего их числом, так что маневры испанцев не имели никакого смысла.

Шарп наблюдал за тем, как офицеры и сержанты стараются побыстрее выровнять строй — квадрат у них получился довольно кривой, но они остались довольны результатом. Шарп вспомнил про трех женщин. Среди испанцев их не было, и, оглядевшись по сторонам, он заметил, что они образовали на берегу реки довольно живописную группу. Одна женщина перехватила взгляд лейтенанта и помахала ему рукой в перчатке.

— Нам еще повезло, что у французов нет пушек. Хоган поднял брови.

— А я и забыл про этот слух. Здесь было бы даже слишком жарко.

Для пехоты нет ничего хуже, чем воевать против артиллерии в сочетании с кавалерией. Пехота, построенная в каре, может не опасаться атак конницы; всадники скачут вдоль рядов, но не в силах причинить врагу никакого вреда. Однако стоит появиться артиллерии, как каре превращается в гибельную ловушку. Шрапнель моментально проделает страшные бреши в рядах пехотинцев, а кавалерия ринется в образовавшееся свободное пространство — судьба такой битвы будет быстро решена. Шарп посмотрел вдаль — артиллерии не видно.

Симмерсон наблюдал за тем, как испанцы строятся в каре. Он был явно озадачен. Сэр Генри, похоже, считал, что если он не в состоянии атаковать французов, то французы должны обязательно напасть на него. А тут наступила какая-то необъяснимая пауза. Испанцы построились несколько правее дороги; Симмерсон отдал приказ, и Южный Эссекский с великолепной точностью продемонстрировал, слева от дороги, как должен батальон перестраиваться из шеренг в каре. Шарп видел, что французские кавалеристы насмешливо захлопали в ладоши.

Теперь образовалось два каре, причем испанское находилось ближе к французам, однако кавалеристы по-прежнему не двигались с места. Прошло некоторое время. Солнце поднималось все выше и выше, воздух над полем плавился от жары, лошади французов опустили головы и начали пощипывать траву. Капитан Стеррит, охранявший со своей ротой мост, жалобно спросил:

— Почему они не атакуют?

— А вы бы стали? — спросил Шарп. Стеррит смутился. И Шарп прекрасно понимал

почему. Симмерсон выглядел ужасно глупо, он двинулся вперед с обнаженной саблей и развернутыми знаменами, а противник явно не собирался сражаться. Теперь его солдаты, как выброшенный на берег кит, заняли бессмысленную оборонительную позицию. При таком построении было совершенно невозможно выйти на марш; первый ряд мог двинуться вперед, но шеренгам, образующим боковые стороны, необходимо развернуться — вот тут-то противник и бросится в атаку. Симмерсон хотел выступить вперед, однако боялся, что ему не удастся сохранить стройность рядов. Конечно, он мог снова перестроить батальон в шеренги, но тогда зачем было каре? Поэтому он остался стоять на месте, а французы с любопытством наблюдали за ним, не понимая, чем вызвано столь странное поведение неприятеля.

— Кто-то должен принять решение! — недоуменно хмурился капитан Стеррит.

Не такой он представлял себе войну! Победа и слава, а не унижение, вроде этого.

— Кое-кто и принял решение. — Хоган кивком показал на Южный Эссекский.

От каре отделился отряд всадников и поскакал галопом в сторону моста.

— Лейтенант Гиббонс. — Стеррит поднял руку, приветствуя племянника полковника, остановившего свою лошадь на полном скаку.

Лицо лейтенанта, который отлично понимал серьезность момента, было суровым. Не слезая с лошади, он посмотрел на Шарпа сверху вниз.

— Вас требует к себе полковник.

— Зачем?

— Полковник вас требует. Немедленно! — Гиббонс казался удивленным.

Хоган кашлянул, привлекая к себе внимание.

— Лейтенант Шарп находится у меня в подчинении, — вмешался он. — Зачем он понадобился полковнику?

— Нам необходим отвлекающий маневр. — Гиббонс показал рукой в сторону неподвижных шеренг французов. — Чтобы заставить французов вступить в бой.

— И как далеко от каре я должен отвести своих людей? — Шарп говорил спокойно, с непривычной мягкостью в голосе.

Гиббонс пожал плечами:

— Чтобы кавалерия бросилась в атаку. Поторопитесь!

— Я не сдвинусь с места. Это безумие!

— Прошу прощения, я не понял. — Гиббонс изумленно уставился на Шарпа.

— Я не поведу своих людей на верную смерть. Если мы удалимся более чем на пятьдесят ярдов от каре, французы затопчут нас, как зайцев. Вы что, не знаете — маленьким отрядам не под силу сражаться с кавалерией.

— Так вы идете, Шарп? — Слова Гиббонса звучали так, словно это был ультиматум.

— Нет.

Лейтенант повернулся к Хогану:

— Сэр? Вы отдадите приказ лейтенанту Шарпу?

— Послушайте, дружище. — Шарп заметил, как резко усилился ирландский акцент Хогана. — Передайте полковнику, что чем быстрее он вернет батальон обратно на эту сторону реки, тем быстрее я смогу проделать в мосту дыру, и мы все вернемся домой. Нет, я не отдам приказ лейтенанту Шарпу совершить самоубийство. До свидания, сэр.

Гиббонс резко развернул лошадь, вонзил ей в бока шпоры, крикнул что-то неразборчивое Шарпу и Хогану и, подняв клубы пыли, ускакал галопом в сторону бесполезного каре Южного Эссекского полка. Стеррит, лицо которого побелело, повернулся к ним.

— Вы не имеете права отказываться от выполнения приказов!

Тут терпение Хогана лопнуло. Шарпу никогда не приходилось видеть, чтобы маленький ирландец терял самообладание, но на сей раз Хоган разозлился по-настоящему.

— Вы что, ни черта не понимаете? Неужели вам не ясно, что предлагалось Шарпу? Да стрелков бы порубили, как капусту! Господи! О чем только этот человек думает?!

Стеррита смутила вспышка ярости со стороны Хогана. Он попытался успокоить инженера:

— Но ведь надо же кому-то что-то предпринять.

— Вы совершенно правы. Южному Эссекскому следует вернуться сюда и перестать тратить время попусту.

Кто-то из солдат роты Стеррита фыркнул. Шарп почувствовал, что тоже теряет терпение. Сейчас ему было неважно, кто командует этими людьми.

— Молчать!

Воцарилось неловкое молчание. Его нарушал лишь смех трех испанок.

— Мы можем начать с них. — Хоган повернулся к женщинам и что-то крикнул по-испански.

Они посмотрели на него, переглянулись, но он повторил свое требование. Женщины неохотно подчинились и, не слезал с лошадей, проехали мимо стрелков и офицеров обратно на северный берег.

— Теперь, по крайней мере, хотя бы трое перешли этот чертов мост. — Хоган бросил взгляд на небо. — Наверное, уже перевалило за полдень.

Французам, должно быть, необычное представление тоже наскучило. Шарп услышал звук трубы, кавалерия построилась в четыре эскадрона. Они все еще стояли лицом к мосту; передний эскадрон находился примерно в трехстах ярдах за каре испанцев. Вместо того чтобы выстраиваться в две длинные шеренги, французы четко встали в ряды по десять, их командир насмешливо отсалютовал испанскому и английскому каре саблей и отдал приказ. Лошади перешли на рысь, по дуге поскакали в сторону испанцев, затем развернулись и помчались прочь, на восток, в сторону холмов, где должны были воссоединиться с армией маршала Виктора, дожидавшейся наступления Уэлсли.

Катастрофа разразилась в тот момент, когда французы находились в ближайшей точке от полка Санта-Мария. От разочарования или из гордости полковник испанцев приказал открыть огонь. И мушкеты начали стрелять — но пули, естественно, не достигали цели. Оптимальная эффективность мушкетного огня — пятьдесят ярдов; на расстоянии двухсот ярдов, отделявших испанцев от французов, стрельба из мушкета — пустая трата сил. Шарп увидел, что у французов упало лишь две лошади.

— О Господи! — громко проговорил он. Все остальное легко просчитывалось. Испанцы произвели залп, теперь им потребуется по меньшей мере двадцать секунд, чтобы перезарядить оружие. За это время лошадь может покрыть огромное расстояние.

Французский полковник не колебался ни секунды. Он отдал приказ, снова запела труба, и с удивительной четкостью французы развернулись — теперь они выстроились в десять рядов, по сорок всадников в каждом. Первые две шеренги, с саблями наголо, помчались вперед, остальные рысью двинулись за ними. Французам по-прежнему не было особого резона вступать в сражение. Пехотное каре, даже с разряженными мушкетами, слишком серьезный противник для кавалерии. Солдатам нужно лишь сохранить строй и выставить вперед штыки — лошади свернут в сторону и поскачут вдоль шеренг, попадая под огонь заряженных мушкетов с другой стороны каре.

Шарп пробежал несколько шагов. Он вдруг понял, что сейчас произойдет. Испанские солдаты испугались и дрогнули. Они только что сделали оглушительный залп, однако враг стремительно мчался прямо на них, сквозь клубы мушкетного дыма, оскалив зубы, неслись вперед лошади, с громкими воплями, размахивая саблями, привстали на стременах всадники.

Как бусины с лопнувшего ожерелья, испанцы разбежались в разные стороны. Французы бросили вперед еще две шеренги кавалеристов, когда первая врезалась в массу поддавшихся панике испанцев. Опускались и взлетали в воздух сабли, окрашенные кровью. Всадники буквально прорубали себе дорогу в каре, лошади с трудом пробирались сквозь массу вопящих от ужаса людей. Третья шеренга французов перестроилась и помчалась вдогонку за испанцами, которые побежали, пытаясь спастись. Побросав мушкеты, они устремились в сторону Южного Эссекского.

Французы перемешались с ними, теперь они скакали среди бегущих людей, убивая испанцев, потерявших от ужаса разум. Изготовились к атаке и новые, свежие ряды конницы. Клинки французов неумолимо крушили врага. Группы испанских солдат выскакивали из мясорубки; бросая знамена, они искали спасения у британского каре. Южный Эссекский не видел всего, что произошло, в клубах пыли солдаты смогли разглядеть лишь приближающихся испанцев и отдельных французских всадников.

— Огонь! — забыв обо всем, повторял Шарп. — Огонь, проклятый идиот!

У Симмерсона был только один шанс на спасение. Он должен был расстрелять испанцев, в противном случае беглецы расстроят ряды его собственного каре, а вслед за ними туда проникнет французская конница.

Полковник не сделал ничего. Со стоном Шарп наблюдал за тем, как испанцы добрались до рядов англичан в красных мундирах и, отталкивая штыки, стали проникать внутрь. Южный Эссекский расступился, пропуская обезумевших людей, но в этот момент первый француз уже подскакал к позиции англичан, взмахнул саблей, и в следующий миг мушкетная пуля выбила его из седла. Шарп видел, как от многочисленных ран покачнулась лошадь и рухнула на бок, сбив с ног сразу нескольких пехотинцев. Тут, нанося саблей удары направо и налево, в образовавшуюся брешь нырнул другой всадник, его постигла та же участь. Однако все было кончено. Французы прорвались, каре перестало существовать, англичане смешались с испанцами и побежали. На этот раз бежать можно было только в одном направлении. К мосту. Шарп повернулся к Стерриту.

— Отведите свою роту с дороги!

— Что?

— Быстрей! Не теряйте времени! Если рота останется на мосту, ее сметут беглецы.

Стеррит сидел на своей лошади и бессмысленно таращился на Шарпа, потрясенный развернувшейся у него перед глазами трагедией.

Шарп повернулся к солдатам:

— Сюда! Быстро!

Харпер конечно же оказался на месте. Вот человек, на которого всегда можно было положиться!.. Шарп побежал первым, солдаты последовали за ним, а сержант следил за тем, чтобы приказ был исполнен. В сторону от дороги и вниз, к берегу реки.

Шарп увидел рядом с собой Хогана.

— Вернитесь, сэр!

— Я пойду с вами!

— Нет, вам нельзя. Кто тогда взорвет мост? Хоган повиновался. Не обращая внимания на хаос, царивший справа, Шарп бежал вниз по берегу, считая шаги. Через шестьдесят шагов он решил, что этого достаточно. Стеррит исчез. Шарп повернулся к солдатам.

— Стоять! В три шеренги!

Его стрелки уже заняли позицию, им не требовалось никаких приказов. У себя за спиной Шарп слышал крики, отдельные мушкетные выстрелы, но все заглушал грохот копыт и свист сабель.

Он не оглянулся. Солдаты из Южного Эссекского смотрели мимо него.

— Смотреть на меня!

Они перевели на него глаза.

— Вам не грозит опасность. Только делайте то, что я скажу. Сержант!

— Сэр!

— Проверь кремни.

Харпер хмыкнул. Людей из роты Стеррита следовало успокоить, заставить думать о чем-нибудь знакомом, и огромный ирландец прошел по рядам, вынуждая солдат оторвать глаза от страшного зрелища и осмотреть свои мушкеты. Один из пехотинцев, белый от страха, поднял глаза на могучего сержанта.

— Что с нами будет?

— Что будет? Ты наконец сможешь отработать свои деньги, парень. В бою. — Харпер проверил кремень в замке мушкета. — Болтается, как сиськи у бабы, приятель, подтяни-ка его!

Сержант окинул взглядом ряды солдат и рассмеялся. Шарп сумел спасти восемьдесят мушкетов и тридцать штуцеров. Теперь французам, да благословит их Господь, придется сражаться по-настоящему.

Глава седьмая

Это была бойня. Всего лишь четыре минуты назад стройные шеренги пехотинцев — тысяча шестьсот человек — во главе с офицерами стояли в поле, теперь же большая их часть мчалась к мосту. Солдаты побросали мушкеты, ранцы, все, что мешало бежать и, следовательно, приближало страшные сабли французской кавалерии.

Командир французов хорошо знал свое дело. Он направил часть людей вдогонку за беглецами, не давая им свернуть в сторону, причем делал все спокойно и четко, как на тренировочном плацу. В результате огромная масса пехотинцев сгрудилась у входа на мост, где они становились легкой добычей всадников. Другая часть конницы была брошена против остатков британского каре — маленькой группы солдат, отчаянно сражавшихся у знамени полка, но Шарп видел, что у французов остается в резерве еще две кавалерийские шеренги — они вступят в бой, если пехота англичан придет в себя.

Нет никакого смысла охранять мост. Он и так защищен от французов массой столпившихся там солдат. Шарп прикинул, что около тысячи людей устремились к мосту, по которому едва ли может проехать повозка, запряженная мулами. Тягостное зрелище. Шарпу и раньше приходилось сталкиваться с паникой на поле битвы, но ничего подобного он в жизни не видел. Менее сотни всадников вселили ужас в души тысячи пехотинцев. Толпа на мосту не могла продвинуться вперед, задние ряды напирали слишком сильно, испанцы и англичане отчаянно толкались, дрались, царапались, надеясь спастись от гусар, сабли которых несли смерть. Даже те, кому удалось попасть на мост, не могли считать себя в безопасности. Шарп видел, как многие попадали в воду — в мосту были дыры, а кое-где Хоган приказал снять перила.

У французов не было ни единого шанса пробиться сквозь этот живой заслон; да они и не пытались захватить мост. Их главная задача заключалась в том, чтобы поддерживать панику, охватившую врага, не дать ему перегруппироваться и повернуться к гусарам лицом, ощетинившись мушкетами со штыками. Всадники даже начали проявлять некоторую апатию. Шарп заметил, как один из гусар подгоняет бегущих, нанося удары плоской частью клинка. Не так-то легко убить человека саблей, в особенности если он повернулся спиной и не сбросил ранец. Неопытные кавалеристы наносили впечатляющие удары, сверкающие клинки описывали широкие дуги, а сбитые с ног солдаты с удивлением обнаруживали, что пострадали лишь их ранцы и мундиры. Ветераны же дожидались того момента, когда оказывались на одном уровне со своей жертвой, а потом наносили удар назад, стараясь попасть в незащищенное лицо, и Шарп знал, что раненых будет гораздо больше, чем убитых, причем ранения окажутся страшными, глубокими, до самой кости.

Нет, сражаться следовало иначе. Знамена Южного Эссекского все еще развевались над головами солдат, но каре уже окончательно распалось. Англичане были вынуждены образовать нечто вроде кольца, всадники теснили их, и им пришлось отбиваться от сабельных ударов и копыт штыками и мушкетами. Совершенно безнадежная схватка. Французы бросили большую часть своих сил против этого маленького отряда; у них было мало шансов захватить мост, но внутри отчаянно сопротивлявшегося кольца находился куда более значительный приз — знамена. Для французов покинуть поле боя с захваченными знаменами противника означало стать героями, покрыть себя славой — о такой победе по всей Европе будут ходить легенды. Гусар, захвативший знамя, сам называет свою награду, будь то деньги, женщина или чин, поэтому всадники отчаянно пытались преодолеть сопротивление британцев. Южный Эссекский защищался с не меньшей решимостью, их силы подкрепляло фанатичное желание сохранить знамена. Потеря знамени — неслыханный позор.

Шарпу потребовалось всего несколько секунд, чтобы оценить обстановку; у него не было выбора, он должен идти вперед, к знаменам, в надежде, что кольцо оставшихся в живых солдат продержится до тех пор, пока его рота сможет пустить в ход мушкеты и штыки.

Он. повернулся к солдатам. Харпер снова оказался на высоте. Стрелки рассредоточились среди солдат роты Стеррита и старались успокоить ошалевших от ужаса людей. Закаленные солдаты в зеленых мундирах улыбались Шарпу. Солдаты в красных явно нервничали. Шарп заметил, что по краям роты Харпер поставил по взводу стрелков, ведь фланги будут самым слабым местом, только крепкие нервы и надежные штыки остановят фланговую атаку кавалерии. Два встревоженных лейтенанта оказались внутри этих маленьких фланговых отрядов — как и другие люди роты Стеррита, они не сводили глаз с толпы, собравшейся возле моста. Им хотелось бежать, оказаться в безопасности на другом берегу, но тут Шарп заметил двух ветеранов-сержантов, которые уже не раз смотрели в глаза смерти и хладнокровно ждали приказа.

— Мы пойдем вперед, к нашим знаменам. — Шарп увидел, что лица некоторых солдат побелели от страха. — Вам нечего бояться. Во всяком случае, до тех пор, пока вы не покинули свою шеренгу. Понятно? Вы должны держать строй. — Он говорил просто, но с большим напором, тем не менее, некоторые по-прежнему видели только беглецов на мосту. — Тот, кто покинет строй, будет расстрелян. — Теперь на Шарпа смотрели все. Харпер ухмыльнулся. — И никто не начнет стрелять без моего сигнала. Никто.

Они его поняли, Шарп снял с плеча ружье, бросил его Пендлтону и вытащил свой тяжелый палаш.

— Вперед!

Он сделал несколько шагов, прислушиваясь к командам Харпера, определяющего ритм наступления. Потом ускорил шаг. Времени оставалось совсем мало. По его расчетам получалось, что преодолеть первые двести ярдов будет несложно. Отряд двигался по открытому плоскому участку земли, здесь еще не было французских всадников.

Самыми трудными окажутся последние сто шагов, когда роте придется держать ряды и одновременно перебираться через тела убитых и раненых, а французы поймут, какая опасность им угрожает.

«Интересно, — подумал Шарп, — сколько времени прошло после залпа испанцев? Наверное, всего несколько минут». Вдруг он снова ощутил, как его охватила знакомая отстраненность — она исчезнет только после последнего залпа или сабельного удара. Шарп замечал самые незначительные детали; казалось, он стоит на месте, а пыльная, растрескавшаяся, высохшая земля сама движется у него под ногами. Он видел каждую бледную травинку, даже муравьев, спешивших куда-то по своим делам. Ему вдруг показалось, что сражение за знамена происходит где-то совсем далеко, звук был приглушенным, хотелось побыстрее сократить это расстояние. Душу охватило возбуждение, подъем, предчувствие близости битвы. Некоторые люди приходят в волнение от музыки, другие от денег; кто-то получает удовольствие от работы на земле, но инстинкты Шарпа обострялись именно в подобных ситуациях. Его влекла опасность боя. Он провел в армии половину жизни, хорошо знал трудности и несправедливость солдатской судьбы, не раз видел сочувствующие взгляды людей, чья работа позволяла им спокойно спать ночью, но ни одному из них не было суждено испытать ничего подобного. Шарп знал, что далеко не все солдаты чувствуют то же самое, иногда он даже стыдился своего восторга — но только в тех случаях, когда у него было время подумать, и никогда в такие моменты, как сейчас.

Французы все еще не могли прорвать оборону. Кто-то сумел организовать остатки британского каре: передняя шеренга встала на колени, поставив мушкеты прикладами в землю, так что клинки штыков оказались на уровне груди лошадей. Сабли безуспешно пытались отбросить мушкеты в сторону, повсюду слышались крики людей, ржание лошадей, ветер нес густые клубы дыма, за которыми регулярно вспыхивало пламя, но Шарп все еще видел развевающиеся знамена. Он шел вперед, продолжая сжимать в руке длинный клинок, а мимо проносились кони, лишившиеся седоков, — часть французских солдат соскочила с лошадей, пытаясь в пешем строю разорвать ряды английской пехоты.

Офицер Южного Эссекского вывел свою лошадь из кольца, и шеренги мгновенно сомкнулись у него за спиной. Он давно потерял кивер, его лицо неузнаваемо изменилось под застывшей кровавой маской. Офицер пустил своего скакуна в галоп и вонзил тонкий прямой клинок в тело гусара. Сабля застряла. Шарп наблюдал за тем, как он дергает за рукоять, безумную ярость сменяет страх, а в следующий момент другой француз показал, как это следует делать, — его клинок вошел в грудь офицера, слегка повернулся, и англичанин рухнул на землю рядом со своей жертвой. Другой гусар, лишившийся лошади, рубанул наотмашь. Его противник парировал удар и сделал короткий выпад штыком; через мгновение француз был мертв. «Грамотно сработано, — подумал Шарп, — короткий удар, и все кончено».

Заиграл горн. Шарп посмотрел направо и увидел, что вперед выступил французский резерв. Лошади поскакали в сторону схватки, развернувшейся вокруг штандартов Южного Эссекского. Всадники не стали обнажать сабли, и Шарп сразу разгадал намерения французского полковника. Британское каре, точнее, то, что от него осталось, продолжало держаться, и французы не могли справиться с ним своими легкими кавалерийскими саблями. Однако гусары, в отличие от обычной кавалерии, имели еще и карабины; теперь они планировали произвести залп с близкого расстояния, чтобы в рядах англичан образовалась брешь, сквозь которую прорвутся всадники.

Шарп ускорил шаг, хотя и знал, что рота не успеет добраться до знамен раньше резерва французов. Он в отчаянии наблюдал, как, четко подчиняясь приказу, французская кавалерия развернула коней, пропуская резерв, чтобы не оказаться под огнем своих же карабинов. Теперь всадники рысью прошли по телам раненых и убитых. Шарп заметил, что британцы лихорадочно заряжают мушкеты, обрезая костяшки пальцев о штыки, втыкают шомпола в дула... Но они опоздали.

Французы остановились, сделали залп, отвернули в сторону, давая возможность выстрелить второй шеренге. В ответ послышались отдельные мушкетные выстрелы, один из гусар упал на землю, по странной траектории пролетел шомпол — это какой-то ошалевший от ужаса солдат выстрелил из мушкета, не успев его как следует зарядить. Залпы французов сделали свое дело: в рядах красных мундиров образовалась здоровенная брешь, гусары устремились вперед, их цель — штандарты Южного Эссекского — была совсем близка.

Люди Шарпа уже шли по телам. Лейтенант наступил на английского солдата, голова которого была почти отсечена страшным ударом сабли, и услышал, как кого-то вырвало. Шарп вспомнил, что большинство рекрутов Южного Эссекского были новичками на войне и не представляли, что оружие может сделать с телом человека.

Оставшиеся в живых солдаты каре начали отступать навстречу роте Шарпа, теряя при этом строй. Лейтенант увидел, как знамя опустилось, а потом поднялось вновь. Английский офицер что-то кричал своим солдатам, уговаривая их продолжать сражаться, не поворачиваться спиной к копытам лошадей и саблям врага.

Времени оставалось совсем мало. Французы спешивались, пытались отшвырнуть штыки в сторону и пробиться к знаменам, к славе. А потом Шарпу пришлось заняться собственными проблемами. Он увидел, как французский офицер разворачивает своих людей; роту Шарпа наконец заметили, а французский командир понимал, что может сделать с плотной группой гусар, устремившихся к знаменам, сотня заряженных мушкетов. Он отвел часть людей назад, быстро построил их и бросил в сторону новой опасности. Однако ему удалось собрать не более дюжины всадников.

— Стой! — скомандовал Шарп.

Лейтенант повернулся спиной к всадникам. Он хорошо знал, сколько секунд у него осталось, а испуганным солдатам Южного Эссекского, которые в ужасе смотрели на офицера, необходимо было продемонстрировать, как может расправиться с кавалерией хорошо выученная пехота.

— Последняя шеренга! Кругом! — Шарп хотел обезопасить себя от атаки с тыла, на тот случай, если французы успеют его обойти. Там находился Харпер. — Первая шеренга на колено!

И спокойно прошел через переднюю шеренгу, теперь оказавшись в безопасности. Лошади были уже в пятидесяти ярдах. — Стрелять только средней шеренге! Только средней шеренге! Стрелки, придержите огонь! Только средний ряд! Цельтесь ниже! В живот! Мы их подпустим поближе! Ждать! Ждать! Ждать!

Клинки французов были обагрены кровью по самые рукоятки, лошади покрыты пеной, а лица всадников перекошены от ярости и жажды убивать. Победа над противником, в четыре раза превосходящим их числом, далась без труда, и сейчас гусарам казалось, что они способны на все. Дюжина французов мчалась на роту Шарпа, забыв об опасности, не сомневаясь, что эти британцы будут повержены так же легко, как и два огромных каре.

Шарп наблюдал за тем, как враг скачет галопом, как из-под копыт лошадей во все стороны летит земля. Он ждал, продолжая громко говорить спокойным, уверенным голосом:

— Ждем их! Ждем! Ждем!

Сорок ярдов, тридцать... В самый последний момент французский офицер сообразил, что наделал. Он попытался осадить свою лошадь, но это уже не имело значения.

— Огонь!

Гусары были уничтожены. Совсем небольшой залп, стреляли всего лишь две дюжины мушкетов, но с такого расстояния... Лошади рухнули на землю, а две из них остановились прямо перед первой шеренгой, всадников вышибло из седла, и они покатились по траве, в безумной путанице копыт, сабель и рук. В живых не осталось ни одного француза.

— Встать! Вперед!

Шарп снова пошел перед шеренгой, мимо окровавленных останков только что атаковавших их французов. Один из гусар еще был жив, он сломал ногу, когда упал с лошади, и теперь замахнулся на Шарпа саблей. Тот даже не стал поднимать свой клинок. Только ударил сапогом по запястью француза, и сабля отлетела в сторону.

Рота обошла убитых; нужно было спешить, сражение вокруг знамен заканчивалось, британцы отступали, гусары теснили их, нанося все более серьезные потери. Шарп увидел, что в дело пошли длинные пики сержантов, охранявших знамена. Один из них изо всех сил размахнулся, описал своим страшным оружием широкую дугу, пика ударила в голову лошади, та встала на дыбы и сбросила всадника, а кровь фонтаном брызнула из раны у нее на лбу.

После залпа французских карабинов дисциплина в британском каре была окончательно нарушена. Шарп не видел офицеров, они должны были находиться где-то в гуще сражения, но французы подобрались совсем близко к знаменам, и солдаты рассыпавшегося каре бежали в сторону Шарпа под защиту его ощетинившейся штыками роты. Шарп направо и налево раздавал удары плоской частью клинка, кричал, чтобы солдаты уступили им дорогу. Ему пришлось остановиться, поскольку беглецы напирали со всех сторон; он даже поднял палаш вверх. Тогда Харпер принялся колотить беглецов прикладом ружья — огромный ирландец вынудил бегущих повернуть к флангам, где они могли присоединиться к роте Шарпа.

Вскоре путь был свободен, и Шарп устремился к знаменам. Кровь в его жилах пела от предвкушения битвы. Он не планировал штыкового удара, времени у них уже почти не осталось. Знамя покачнулось, лишь клинок офицера помешал французу ухватиться за древко, а потом штандарт рухнул на землю.

Шарп выкрикнул что-то неразборчивое. Он мчался вперед, его солдаты старались не отставать, спотыкались о поверженные тела, поскальзывались в лужах крови. Спешившийся гусар бросился к Шарпу и размахнулся саблей. Лейтенант подставил свой клинок, сабля француза сломалась. В следующий миг француз был поражен в шею и повалился ничком, а Шарп поспешил дальше.

Лошади загораживали знамена. Послышался треск ружейных выстрелов, рядом упал солдат. Шарп успел заметить, что Харпер, лицо которого перекосила ярость, стащил с коня гусара. Появился еще один всадник и бросил поводья, чтобы одним ударом покончить с Шарпом. Лейтенант успел рубануть прямо по морде лошади, которая встала на дыбы; гусар выпустил саблю, попытался увернуться, но лошадь рухнула на спину, придавив его своей тяжестью. Возле упавших знамен все еще оставалось несколько красных мундиров, окруженных всадниками, и Шарп увидел, как двое французов спешились, чтобы голыми руками покончить с последними защитниками.

А потом красные мундиры окончательно исчезли, остались лишь гусары. Французы вырвали знамена из рук мертвых солдат, и Шарп услышал победный клич. Он остановился и поднял над головой окровавленную саблю.

— Стой! Приготовиться к стрельбе!

Сам Шарп находился прямо на линии огня, поэтому бросился на землю, увлекая за собой сержанта Харпера, и одновременно отдал приказ открыть огонь. Залп прогремел у них над головами, и они сразу же поспешили вперед. Мушкетные пули покончили с французами, флаги снова упали на землю; теперь их окружали тела англичан и французов.

До знамен оставалось всего несколько ярдов, но с другой стороны к ним мчались новые всадники; в надежде завладеть знаменами французы устремились туда, где уже сложил голову не один их товарищ. Шарп бросился вперед, ухватился за древко и потянул к себе знамя полка; ярко-желтое полотнище во многих местах было пробито пулями, и Шарп, воткнув палаш в чей-то труп, взмахнул древком, отбиваясь от всадников, словно это была самая обычная дубинка.

Королевское знамя оказалось слишком далеко. К нему устремился Харпер, но лошадь ударила его крупом и отбросила назад. В этот момент другая лошадь выскочила из-за огромного полотнища желтого шелка, сабля ударила в древко, во все стороны полетели щепки, седельная сумка всадника сбила Шарпа с ног. Он почувствовал запах лошади, увидел занесенное над своей головой копыто и лицо француза в обрамлении серебряной цепочки кивера, склонившегося, чтобы вырвать знамя из его рук. Лейтенант изо всех сил вцепился в древко. Копыто опустилось совсем рядом с его лицом, лошадь рванула в сторону, всадник в последний раз дернул и отпустил древко. В этот момент Харпер ударил француза огромной сержантской пикой прямо в спину, и, испустив последний вздох, гусар соскользнул на Шарпа.

Лейтенант оттолкнул тело в сторону. Знамя все еще оставалось у него в руках. Харпер размахивал пикой, не давая всадникам приблизиться. А где остальная рота? Шарп оглянулся и увидел, что к ним с Харпером бегут солдаты. Но как же медленно они бежали!..

Он поискал глазами палаш, нашел его и вытащил из трупа, в который перед этим воткнул. Всадники продолжали атаковать, заставляя своих упрямящихся лошадей взбираться на горы тел. Шарп что-то крикнул, Харпер подхватил его вопль, но врага на расстоянии удара не оказалось. Тогда лейтенант двинулся в сторону королевского знамени, которое лежало под двумя телами всего в пяти ярдах. Он поскользнулся, упал, тут же вскочил на ноги, но дорогу ему преградили трое спешившихся французов с саблями в руках. Мгновенно рядом оказался Харпер. Один из гусар упал, пронзенный пикой, другого сразил Шарп, чей клинок отбросил саблю француза, словно она была сделана из бумаги. Но третий вцепился в знамя, вытащил его из-под тел и протянул подоспевшему всаднику. Шарп и Харпер бросились вперед, пика вонзилась в спину гусара, однако тот успел сделать свое дело. Француз схватил знамя за уголок и пришпорил лошадь.

И тут появились новые французы, которые попытались отнять у двух стрелков знамя Южного Эссекского, их было так много!

— Не подпускай их, Патрик! Не подпускай!

Харпер что-то громко кричал и размахивал пикой, превратившись в неуязвимого Кухулина Красную Руку. Он стоял, возвышаясь над всеми и широко расставив ноги. Харпер бросал врагу вызов, предлагал французам подойти к нему поближе и найти свою смерть.

Шарп вытащил из-под мертвого тела знамя полка и, как копье, бросил его в сторону приближающейся роты. Знамя упало среди английских солдат, теперь оно было в безопасности.

Харпер по-прежнему стоял немного впереди, яростно рыча на врагов, приглашая их сразиться, но бой заканчивался. Шарп с палашом в руке встал рядом с сержантом, а французы отступили, нашли лошадей и вскочили в седла, собираясь вернуться к своим. Один из них оглянулся, посмотрел на двух стрелков и поднял в мрачном салюте окровавленную саблю. Шарп в ответ взмахнул алым палашом.

Кто-то хлопал его по спине, люди кричали так, словно он одержал грандиозную победу, — в то время как на самом деле Шарп лишь подсластил горечь поражения. И вот уже собралась вся рота. Британские солдаты стояли среди трупов и смотрели, как гусары уносят свою добычу. Не было никакой надежды вернуть королевский стяг, французы успели удалиться на триста ярдов, их окружили плотным кольцом торжествующие всадники, начался их долгий марш через Пиренеи, который закончится в Париже, где ликующая толпа станет приветствовать героев, а знамя займет место среди итальянских, прусских, австрийских, русских и испанских штандартов — символов французских побед в Европе.

Шарп смотрел вслед удаляющемуся знамени и чувствовал, что его охватывает стыд. Французы уносили и два испанских флага, но это Шарпа нисколько не волновало. Его собственная репутация и честь солдата были запятнаны тем, что французы захватили королевское знамя; они задели его гордость.

Он коснулся локтя Харпера:

— С тобой все в порядке?

— Да, сэр. — Сержант тяжело дышал, продолжая сжимать в руках забрызганную кровью пику. — А как вы?

— Я в порядке. Отлично сработано. Спасибо тебе. Харпер тряхнул головой, словно отбрасывая комплимент, и улыбнулся лейтенанту:

— Такое нечасто бывает, сэр. Во всяком случае, одно знамя мы отбили.

Шарп повернулся, чтобы посмотреть на флаг. Он развевался над ротой, пробитый пулями и покрытый кровью, утраченный и вновь обретенный. Рядом стоял Лерой, угрюмый, замкнутый капитан Лерой, про которого Леннокс как-то сказал, что это второй приличный человек в батальоне. Его лицо было залито кровью, и Шарп пробрался к нему сквозь ряды солдат.

— Сэр?

— Вы молодец, Шарп. Какал страшная бойня! Голос капитана показался Шарпу странным, а акцент непривычным, но он вспомнил, что Лерой американец; один из немногих людей, что продолжали сражаться за свою прежнюю родину. Шарп показал на голову Лероя:

— Вы серьезно ранены?

— Да нет, просто царапина. А вот нога сильно пострадала.

Шарп опустил глаза и увидел, что бедро капитана залито кровью.

— Как это произошло?

— Я был возле знамен. Благодарение Богу, вы подоспели вовремя, хотя Симмерсон и заслужил потерять оба знамени. Ублюдок!

Шарп повернулся к мосту — ничего не было видно, потому что французы еще не покинули поле боя. Густые клубы дыма окутывали долину, тут и там слышались мушкетные выстрелы — кто-то организовал оборону. Вскоре трубы подали сигнал к отступлению, позвали французских стрелков назад к дороге, туда, где они выстроились вокруг своих трофеев.

«Им следует гордиться собой, — подумал Шарп. — Четыреста легких кавалеристов разбили два полка, захватили три знамени, а причиной всему — глупость и дурацкая гордость сэра Генри и испанского полковника. Интересно, где сейчас Симмерсон? Его не было с защитниками знамен, если только тело сэра Генри не лежит где-нибудь среди трупов». Шарп спросил у Лероя:

— Вы видели Симмерсона?

— Одному Богу известно, что с ним случилось. Там был Форрест.

— Погиб?

— Не знаю. — Лерой пожал плечами.

— Леннокс?

— Я его не видел. Он был внутри каре. Шарп оглядел долину. Его глазам предстало ужасающее зрелище. Там, где они стояли, где шло сражение за знамена, земля была усеяна телами погибших. Повсюду лежали раненые — они кричали, пытались сдвинуться с места, молили о помощи; рядом с ними судорожно били копытами лошади с окровавленными мордами. Шарп нашел сержанта.

— Пристрелите лошадей, сержант.

— Сэр? — Сержант тупо уставился на Шарпа.

— Пристрелите их! Быстро!

Он не мог видеть, как страдают раненые животные. Солдаты приставили мушкеты к головам лошадей, а Шарп принялся разглядывать своих стрелков.

— Все живы, сэр. — Харпер уже успел пересчитать солдат.

— Спасибо.

Никому из них не угрожала серьезная опасность до тех пор, пока они оставались в строю и не выпускали из рук штыков. Шарп вспомнил, что думал о том же, когда Южный Эссекский гордо вышагивал по полю под своими развевающимися новенькими знаменами. А теперь боевой дух Южного Эссекского сломлен.

Шарп попытался подсчитать потери. На поле боя осталось не больше тридцати или сорока французов — достаточно много, если вспомнить, что их было всего четыреста, но они покрыли имя своего полка славой и заставили британцев и их союзников понести солидные потери. Сто человек? Шарп посмотрел на горы тел. Весь путь к мосту был усеян погибшими солдатами — сколько их, сосчитать невозможно. Цифра получится большой, а ведь еще есть раненые, те, чьи лица изуродованы саблями французов, кто лишился зрения. Их отправят в Лиссабон, а потом на кораблях домой, где оставят на попечении бездушного общества, которое давно разучилось сочувствовать нищим инвалидам. Он содрогнулся.

Впрочем, дело не только в погибших и раненых. В самом первом бою у батальона Симмерсона отняли гордость. Шарп провел в действующей армии шестнадцать лет, не раз защищал знамена в самой гуще сражений и безжалостно орудовал штыком, стараясь добраться до вражеских штандартов. Он видел, как захваченные знамена торжественно проплывают под победные вопли над толпами, собравшимися на площадях и улицах больших городов, но впервые в жизни он стал свидетелем того, что британский флаг захвачен во время битвы. Шарп знал, как будут торжествовать враги, когда новый воинский трофей окажется в армии маршала Виктора. Очень скоро Уэлсли придется вступить в бой — не против четырех эскадронов французской кавалерии, это будет настоящее сражение, в котором машина смерти, артиллерия, почти не оставляет шансов на спасение, и французы пойдут вперед, зная, что однажды им уже удалось унизить британцев.

Шарп почувствовал, что у него рождается идея, такая невероятная, что он даже фыркнул, а юный Пендлтон, дожидаясь момента вернуть лейтенанту ружье, улыбнулся своему офицеру.

— Нам удалось, сэр! Мы сумели это сделать!

— Что сделать? — Шарпу очень хотелось как следует обдумать свою мысль, но у него было слишком много других забот.

— Спасли знамя, сэр. Разве нет?

Шарп посмотрел в юное лицо. После многих лет воровской жизни на улицах Бристоля лицо мальчика было истощенным и печальным, но глаза сияли, в них читалась отчаянная мольба, и Шарп улыбнулся:

— Да, мы это сделали.

— Я знаю, мы потеряли другое, сэр, но ведь мы не виноваты, правда, сэр?

— Нет. Если бы не мы, они лишились бы обоих флагов. Мы все здорово сделали!

— А вы и сержант Харпер, сэр... — Мальчик сиял, он говорил быстро, словно ему не терпелось поделиться своим восторгом. — Они вас боялись, сэр!

Шарп взял ружье и рассмеялся:

— Ну, не знаю, как сержант Харпер, но лично я тоже был напуган.

— Это вы только так говорите, сэр! — воскликнул Пендлтон.

Шарп улыбнулся ему и направился к мертвым телам. Как много еще нужно сделать: похоронить погибших, заняться ранеными. Он бросил взгляд в сторону моста. Сейчас там никого не было, беглецы с поля боя перебрались на противоположный берег и приступили к построению по ротам. Французы находились в полумиле, они тоже стояли строем и наблюдали за одиноким всадником, направившим свою лошадь к Шарпу. «Вероятно, французский офицер, хочет обсудить условия перемирия, необходимого для сбора раненых», — подумал Шарп. Неожиданно он почувствовал, что страшно устал. Снова бросил взгляд на мост и попытался понять, почему Симмерсон еще не послал людей копать могилы, оказывать первую помощь и раздевать мертвых. На то, чтобы навести здесь порядок, уйдет целый день.

Шарп перекинул ружье через плечо и пошел навстречу французу, чья лошадь осторожно пробиралась между телами. Он приветственно поднял руку.

И в этот момент взорвался мост.

Глава восьмая

Мост не хотел разрушаться. Он соединял берега Тежу целых два тысячелетия, и старая, каменная кладка неохотно сдавалась под ударами современных взрывчатых веществ. Центральная опора содрогнулась так, что это почувствовали Шарп и его рота, они быстро повернулись посмотреть, что произошло, — им навстречу поднялись клубы пыли и каменных осколков. На мгновение показалось, что древнее сооружение выстоит, камни вздыбились, начали медленно расползаться в разные стороны, но черная смертоносная пыль одержала наконец победу, и остатки моста взлетели к небесам в дыму и пламени. Пролет поднялся в воздух, повисел там несколько секунд, а затем рухнул в воду. Опора, две арки, сам мост — все было уничтожено мощным взрывом, который прокатился по плоской, заросшей травой равнине, вселив ужас в тех лошадей французов, что лишились всадников во время сражения, — они отчаянно заржали и принялись метаться по полю, словно искали поддержки у людей.

Над разрушенными арками клубилась древняя пыль и черный дым, от воды начал подниматься пар, камни, устилавшие русло реки, еще глубже погрузились на дно. Постепенно все стихло, река потекла дальше, грязный дым медленно, точно зловещая грозовая туча, уплыл на запад. Хоган наверняка остался доволен делом рук своих — из моста был вырван кусок размером примерно в сорок футов. Теперь Уэлсли может не беспокоиться — французская кавалерия не подберется к нему с юга.

А Шарп и его люди остались на другом берегу Тежу.

Капитан Лерой опустился на землю, и Шарп спросил, не попал ли в него случайный осколок, но капитан покачал головой.

— Нога. Не волнуйтесь, Шарп, я справлюсь. — Лерой кивнул в сторону дымящихся обломков моста. — Зачем, черт подери, они это сделали?

Шарпу и самому хотелось бы знать ответ. Неужели произошла ошибка? Хоган, несомненно, дождался бы, пока Шарп и его рота в двести человек окажутся в безопасности, и только потом поджег бы запалы. Лейтенант посмотрел на противоположный берег реки, но понять, что там происходит, с такого расстояния было просто невозможно. Солдаты построились по ротам, Шарпу показалось, что он видит Симмерсона на сером коне, в окружении других офицеров. Все не сводили глаз с взорванного моста.

— Сэр, сэр! — Шарпа звал Гэтейкер, стрелок из его маленького отряда.

Прибыл капитан гусар, загорелое лицо которого украшали роскошные черные усы. Шарп подошел к нему и лихо отсалютовал. Француз ответил на приветствие и показал на тела погибших и раненых.

— Поздравляю вас, мсье, вы сражались великолепно. — Он отлично говорил по-английски, вежливо и с уважением.

Шарп кивнул.

— Мы вас тоже поздравляем. Вам удалось одержать значительную победу, сэр. — Торжественные слова печально не соответствовали тому, что их окружало.

Удивительно, как могут люди сражаться с таким остервенением, а спустя всего несколько минут вести себя корректно, с подчеркнутой вежливостью, да еще и поздравлять друг друга. Французский капитан коротко улыбнулся.

— Благодарю вас, мсье. — Он помолчал немного, глядя на многочисленные трупы, устилающие поле битвы. Когда капитан снова повернулся к Шарпу, выражение его лица изменилось — стало менее формальным, на нем появилось любопытство. — Зачем вы перешли реку?

— Я не знаю. — Шарп пожал плечами. Не выпуская из рук поводьев, француз спрыгнул с коня.

— Вам не повезло. — Он улыбнулся Шарпу. — Однако вы и ваши люди отлично сражались. А теперь еще и это? — Он показал рукой на взорванный мост.

Шарп снова пожал плечами.

Гусарский капитан некоторое время смотрел на него.

— Возможно, вам еще больше не повезло с полковником? — Он говорил негромко, чтобы солдаты, стоявшие чуть в стороне, его не услышали. Шарп никак не отреагировал на слова француза, и тот развел руками. — У нас такие тоже попадаются. Приношу мои сожаления, мсье.

Их разговор становился слишком вежливым и доверительным. Шарп выразительно посмотрел на устилавшие поле тела.

— Вы хотите обсудить вопрос о раненых?

— Да, мсье. Не думаю, что у нас их очень много, но я бы хотел получить разрешение на осмотр этой части поля. А все остальное, — он учтиво поклонился Шарпу, — контролируем мы.

Француз был прав. Гусары разъезжали по полю битвы и ловили лошадей, лишившихся всадников. Кроме того, им досталось с полдюжины лошадей, потерянных офицерами Южного Эссекского, и Шарп знал, что во всей Испании они вряд ли смогут найти коней лучше этих. Однако что-то в словах капитана показалось Шарпу странным.

— В самом деле, сэр, вы уверены? — Шарп взглянул в карие доброжелательные глаза француза, который слегка пожал плечами.

— Мсье, ситуация изменилась. — Капитан показал рукой на взорванный мост. — Полагаю, вам будет не так-то просто перебраться на другую сторону реки. Вы со мной не согласны? — Шарп кивнул, спорить было бы просто смешно. — Я думаю, мсье, мой полковник захочет после некоторого перерыва возобновить сражение.

— Как только вы будете готовы, сэр, в любое удобное для вас время. — Шарп рассмеялся и показал на мушкеты, ружья, длинные штыки.

Француз рассмеялся в ответ.

— Я все узнаю и проинформирую вас. — Он вытащил часы. — Давайте договоримся так: у нас есть час на то, чтобы забрать раненых, хорошо? А затем продолжим.

Он не оставлял Шарпу выбора. За час его двести человек едва ли смогут собрать раненых англичан и испанцев, отнести их к мосту и придумать способ доставить на другой берег. Французы справятся гораздо быстрее. Шарп прекрасно понимал, что бессмысленно пытаться выторговать еще немного времени.

Капитан приготовился снова сесть на лошадь.

— Еще раз поздравляю вас, лейтенант. Вы согласны на наши условия? — Шарп кивнул. — Примите мои искренние сожаления. Bonne chance! — Он вскочил в седло и поскакал прочь.

Шарп оглядел свою новую роту. К ней присоединилось семьдесят солдат из разбитого каре. Конечно, старшим офицером оставался Лерой, но ранение вынудило капитана передать командование Шарпу. Было еще два лейтенанта: Ноулз из легкой пехоты и Джон Берри. Берри оказался толстячком с пухлыми губами; получив приказ подчиняться Шарпу, он сразу же поинтересовался, когда тому было присвоено звание, а потом принялся жаловаться, что его коня подстрелили. Шарп подозревал, что именно по этой причине Берри и остался здесь.

Солдаты, организованные в небольшие отряды, снимали с убитых мундиры, собирали брошенные мушкеты и делали примитивные носилки, на которых относили раненых к мосту. Половина людей работала там, где Шарп и Харпер отбили знамя полка, а остальные — у входа на мост, где тела образовали нечто напоминающее веер.

Французы быстро закончили со своими ранеными и начали осматривать место, где стоял испанский батальон. Конечно же, ими двигало не милосердие, а желание обобрать убитых и раненых. Британцы делали то же самое — и тут никто не мог помешать солдатам, таков закон войны: выжившие получают то, что уже никогда не понадобится погибшим.

Стрелки по приказу Шарпа собрали несколько дюжин мушкетов и запас патронов у погибших. На случай, если французы пойдут в наступление, Шарп планировал вооружить каждого стрелка тремя или четырьмя заряженными мушкетами и встретить кавалерию серией мощных залпов, которые уничтожат врага. Конечно, это не вернет королевское знамя. Оно потеряно навсегда, если только в отдаленном будущем английская армия не войдет в Париж и не получит назад военные трофеи французов.

Шарп шел по залитому кровью полю и думал о том, что французы вряд ли решатся продолжать сражение. Слишком уж большие потери они могут понести; возможно, гусары рассчитывают, что англичане сдадутся.

Шарп помог Лерою добраться до моста, усадил его так, чтобы капитан мог опереться спиной о перила, и разрезал белые бриджи. Бедро американца было прострелено, кровь все еще сочилась, но пуля прошла насквозь, и Шарп позвал Харпера, который, несмотря на очевидное отвращение Лероя, посадил своих червяков в рану, прежде чем забинтовать ее куском ткани, оторванной от рубашки погибшего солдата. Форрест остался жив; оглушенного, залитого кровью майора с зажатой в руке саблей нашли среди груды тел там, где шла самое ожесточенное сражение за знамена. Шарп усадил его рядом с Лероем. Пройдет еще некоторое время, прежде чем Форрест придет в себя, и Шарп сомневался, что майор, которому следовало быть священником, а не военным, сможет сегодня сражаться. Он поставил знамя рядом с ранеными офицерами так, чтобы огромное желтое полотнище было хорошо видно французам.

А что собираются делать его соотечественники, англичане? Дважды Шарп подходил к самому краю пролета моста и пытался докричаться до противоположного берега. Но люди там вели себя так, словно находились на другом конце света, и занимались своими делами, не обращая внимания на недавних товарищей.

Шарп в третий раз поднялся на мост.

— Эй! — До конца перемирия оставалось не более тридцати минут. Он снова закричал: — Эй!

Появился Хоган, помахал рукой и поднялся на мост со своей стороны. Шарп был рад снова увидеть инженера, только вот с формой капитана было что-то не так. Шарп не мог сообразить, в чем дело. Он показал на пролом между ними.

— Что произошло?

— Я тут ни при чем. — Хоган развел руки в стороны. — Симмерсон поджег запал.

— Господи, зачем?!

— А вы не догадываетесь? Испугался. Думал, что французы перейдут на нашу сторону. Мне очень жаль. Я пытался остановить его, но он велел меня арестовать.

— Так вот в чем дело!..

Ирландец весело ухмыльнулся Шарпу.

— Как и вас, кстати.

Шарп длинно и замысловато выругался. Хоган терпеливо ждал, пока он закончит.

__Я знаю, Шарп, знаю. Это самая натуральная глупость. Все из-за того, что мы отказались выполнить его приказ выдвинуть вперед стрелков, помните?

— Он думает, что его это спасло бы?

— Ему надо свалить на кого-то вину. Себя он виновным признавать не собирается, значит, необходимо найти козла отпущения. — Хоган снял шляпу и почесал седеющую макушку. — Придется потерпеть, пока мы не соединимся с армией. Тогда можно будет забыть об этой глупости. Генерал разорвет его на части! Ни о чем не беспокойтесь!

Ситуация получилась довольно глупой — они обсуждали детали своего ареста, находясь по разные стороны реки, а под ними с ревом неслась вода.

Шарп показал рукой на раненых.

— А что делать с ними? У нас несколько дюжин раненых, французы собираются снова пойти в атаку. Нам необходима помощь. Что планирует полковник?

— Планирует? — Хоган покачал головой. — Сэр Генри — словно петух с отрубленной головой. Муштрует солдат, вот чем он занят. Каждый, кто потерял мушкет, может считать, что ему повезло, если он получит лишь три дюжины горячих. Этот ублюдок сам не знает, что делает!

— Господи, нам нужна помощь! Хоган поднял руку.

— Я сказал ему, что необходимо найти древесину и веревки. — Капитан показал на сорокафутовый пролом. — Вряд ли нам удастся перекрыть мост, но мы можем сделать плоты. Однако здесь нет деревьев. Нужно послать людей!

— Он послал?

— Нет. — Больше Хоган ничего не добавил. Шарп хорошо представлял себе, какая стычка произошла между Хоганом и Симмерсоном, он понимал: инженер сделал все, что мог.

Они еще немного поговорили о других офицерах, обменялись сведениями о погибших и раненых. Хоган спросил о Ленноксе, но Шарп ничего о нем не знал — может быть, шотландец остался лежать в поле среди других погибших.

Послышался стук копыт, к мосту подскакал лейтенант Кристиан Гиббонс и остановился за спиной у Хогана. Светловолосый лейтенант посмотрел на инженера сверху вниз.

— А я думал, вы под арестом, капитан. Хоган прищурился на заносчивого лейтенанта.

— Мне нужно было помочиться.

Шарп улыбнулся. Хоган помахал ему рукой, пожелал удачи и направился к лагерю, оставив Шарпа и Гиббонса на противоположных концах разрушенного моста. Форма лейтенанта была идеально чистой.

— Вы под арестом, Шарп, я получил приказ сообщить вам, что сэр Генри требует отдать вас под трибунал.

Шарп расхохотался. Что еще он мог сказать в ответ?

Лейтенант пришел в ярость.

— Тут не над чем смеяться! Вы должны отдать мне саблю.

Шарп посмотрел на разделяющую их воду.

— Вы сами придете за ней, Гиббонс? Или желаете, чтобы я ее вам принес?

Гиббонс, казалось, не слышал вопроса. Он получил приказ и собирался довести дело до конца, чего бы это ни стоило.

— А еще вам приказано вернуть знамя полка. В это было просто невозможно поверить. Шарп даже засомневался, правильно ли понял лейтенанта. Он стоял перед пролетом взорванного моста под палящим солнцем, из-за спины доносились стоны раненых солдат, а Симмерсон прислал своего племянника с приказом для Шарпа — сдать оружие и вернуть знамя.

— А почему был взорван мост?

— Это не ваше дело, Шарп.

— Нет, черт возьми, Гиббонс, это мое дело, потому что я нахожусь на этой стороне. — Он взглянул на элегантного лейтенанта, на форме которого не было ни пятнышка — ни земли, ни крови. Шарп не сомневался, что Симмерсон выглядит точно так же. — Вы что, собираетесь бросить раненых, Гиббонс? Я вас правильно понял?

— Будьте любезны, Шарп, возьмите знамя и перебросьте его через мост. — Лейтенант с отвращением взглянул на Шарпа.

— Уходите, Гиббонс. — Шарп посмотрел на него с не меньшим презрением. — Пусть ваш драгоценный дядюшка придет поговорить со мной, я не намерен иметь дело с его комнатной собачкой. Вас интересует, что будет со знаменем? Оно останется здесь. Вы его бросили, а я защищал. Мои люди отбили знамя, и оно будет с нами до тех пор, пока вы не поможете нам перебраться через реку. Вы меня поняли? — Голос Шарпа зазвенел от гнева. — Так что отправляйтесь обратно к своему жирному пустомеле и передайте ему мой ответ! Он получит знамя только вместе с нами. И скажите ему, что французы снова собираются нас атаковать. Они хотят получить и это знамя тоже, поэтому я оставляю оружие себе, Гиббонс, чтобы мне не пришлось сражаться голыми руками! — Шарп обнажил свой тридцатидюймовый клинок. У него не было времени его почистить, и Гиббонс не мог отвести глаз от запекшейся на нем крови. — И еще, Гиббонс. Если хочешь получить мой палаш, давай, черт возьми, иди сюда и попробуй его у меня отобрать. Он повернулся спиной к лейтенанту и зашагал назад к раненым и мертвым, туда, где его ждал обеспокоенный Харпер.

— Сержант?

— Мы нашли капитана Леннокса, сэр. Он совсем плох.

Шарп последовал за Харпером. Они пробирались между рядами раненых, которые молча провожали их глазами. Шарп практически ничего не мог для них сделать! Перевязать раны — да, но никакой возможности облегчить страдания. Необходимы бренди, врач, помощь.

Лицо Леннокса побелело и было перекошено судорогой боли. Но шотландец кивнул и ухмыльнулся, приветствуя Шарпа, который сел рядом с ним на корточки. Шарп вдруг почувствовал укол совести, когда вспомнил свои последние слова, сказанные капитану легкой пехоты всего в нескольких футах от этого самого места. «Желаю хорошо развлечься!»

Леннокс поморщился от боли и еще раз ухмыльнулся.

— Я же говорил, что он безумец, Ричард. А теперь еще и это. Я умираю.

— Вовсе нет. — Шарп покачал головой. — С вами все будет в порядке. Они сделают плоты. Мы отвезем вас домой, к врачу, и с вами все будет в порядке.

Теперь пришел черед Леннокса покачать головой. От резкого движения на него, видимо, накатила новая волна боли, капитан прикусил губу. Нижняя часть его тела была в крови. Опасаясь навредить, Шарп не стал трогать разорванную форму. Леннокс тяжело вздохнул.

— Не надо меня обманывать, Шарп, я умираю, это точно. — Шотландский акцент стал еще сильнее. Леннокс взглянул Шарпу в глаза. — Болван пытался заставить меня выдвинуться вперед, чтобы заманить французов.

— И меня тоже.

Леннокс медленно кивнул, а потом нахмурился.

— Я быстро вышел из строя. Какой-то ублюдок нанес мне удар саблей прямо в живот, а я ничего не смог сделать в ответ. — Леннокс снова поднял глаза на Шарпа. — Что произошло дальше?

Лейтенант рассказал. Рассказал, как испанцы расстроили английское каре, пытаясь спастись за его штыками, как оставшиеся в живых были сметены атакой французов, о залпе из карабинов и потере одного из штандартов. Когда он рассказывал о королевском знамени, Леннокс сморщился от боли. Позор ужалил его в сердце гораздо сильнее, чем страшная сабельная рана, которая должна была привести к скорой смерти.

— Сэр! Сэр! — Какой-то солдат звал Шарпа, но тот от него отмахнулся. Леннокс попытался что-то сказать, но солдат настаивал на своем: — Сэр!

Шарп повернулся и увидел, что к нему на рысях приближаются трое гусаров. Должно быть, час прошел.

— Новые неприятности? — Леннокс слабо ухмыльнулся.

— Да. Но они могут подождать. Рука Леннокса сжала плечо Шарпа.

— Нет. Это я могу подождать. Послушайте. Я хочу кое о чем вас попросить. Вас и вашего великана-ирландца. Вы вернетесь? Обещаете?

— Обещаю. — Шарп встал, удивленный тем, что ему пришлось вытереть глаза, и зашагал между ранеными туда, где его поджидали гусары.

Это был тот же самый капитан, что приезжал раньше; вместе с ним прискакали двое других — они с любопытством разглядывали поле битвы. Шарп отсалютовал, только сейчас сообразив, что продолжает держать в руке обнаженный палаш с запекшейся на нем кровью. Французского капитана передернуло, когда он взглянул на грязный клинок.

— Мсье.

— Сэр.

— Час прошел.

— Мы не успели собрать раненых.

Француз мрачно кивнул. Он бросил взгляд на поде битвы. Работы оставалось еще по меньшей мере на час, только после этого Шарп сможет заняться мертвыми. Капитан повернулся к Шарпу и негромко заговорил:

— Я думаю, мсье, вам следует считать себя нашими пленниками. — Он взмахом руки остановил запротестовавшего Шарпа. — Нет, мсье, я все понимаю, вы можете перебросить знамя своим товарищам, мы не будем пытаться мешать, но ваше положение безнадежно. У вас гораздо больше раненых, чем солдат, оставшихся в строю. Вы не способны вести бой.

Шарп подумал о собранных мушкетах, каждый из которых был тщательно проверен и заряжен; с их помощью стрелки легко уничтожат французов, если те будут настолько глупы, что решатся пойти в атаку. Он слегка поклонился капитану гусар.

— Я ценю ваше великодушие, сэр, но вы очень скоро поймете, что я совсем не из того полка, чей штандарт вам удалось захватить. Я стрелок, и никогда не сдаюсь. — Немного бравады, решил он, не помешает.

В конце концов французский капитан блефовал; он был достаточно опытным воином и прекрасно понимал, что его люди не смогут разбить пехотное подразделение, если им будут грамотно командовать. Кроме того, он не сомневался: этот высокий стрелок с окровавленным клинком в руках сумеет повести в бой своих людей. Капитан кивнул, словно и не ожидал другого ответа.

— Мсье, вы должны были родиться французом. И иметь чин не меньше полковника!

— Сэр, я начинал рядовым.

На лице француза появилось удивление. Во французской армии подобное случалось, но гусарский капитан думал, что у англичан такое невозможно. Он приподнял свой кивер.

— Поздравляю. Вы достойный противник.

Шарп снова решил, что разговор становится слишком вежливым. Он со значением посмотрел на ряды раненых.

— Я должен продолжать свое дело, а если вы намерены нас атаковать... — Он отвернулся, но француз еще не закончил.

— Вы меня не поняли, лейтенант.

— Я все понимаю, сэр. Если не возражаете, я продолжу?

Капитан покачал головой.

— Мсье. Сейчас я говорю не о гусарах. Мы всего лишь... — Он немного помолчал, подыскивая подходящее слово. — Авангард? Ваше положение, лейтенант, совершенно безнадежно. Поверьте, из меня плохой актер.

— Мне очень жаль, сэр, но я вас не понимаю.

Однако он очень быстро все понял. Краем глаза Шарп заметил движение на гребне холма, и не требовалась подзорная труба, чтобы сообразить, что происходит. Лошади, лошади без всадников, дюжина — но Шарп прекрасно знал, что это означает. Пушка, французы привезли пушку, полевое орудие, которое легко сметет его маленький отряд. Он перевел взгляд на капитана, тот пожал плечами.

— Теперь вам ясно, лейтенант?

Шарп продолжал смотреть на линию горизонта. Одна пушка? Скорее всего небольшая, так почему же только одна? Откуда она взялась? Неужели французы потратили столько сил, чтобы доставить сюда всего лишь одну пушку? Если у них не хватает лошадей, значит, остальные орудия растянулись на многие мили. Вероятно, гусары сообщили своим, что натолкнулись на два полка пехоты, и им в подкрепление послали пушку.

У Шарпа мелькнула новая идея. Он взглянул на капитана.

— Это не меняет дела, мсье. Вы второй человек за сегодняшний день, пожелавший забрать мое оружие. Вам я отвечу так же, как и тому, первому. Попытайтесь отобрать его у меня.

Француз улыбнулся, поднял саблю и поклонился.

— С удовольствием, мсье. Я надеюсь, вы останетесь в живых и позднее окажете мне честь отобедать со мной. Хотя кормят здесь паршиво.

— В таком случае я рад, что не смогу воспользоваться вашим приглашением.

Шарп мысленно ухмыльнулся, глядя на гусарского капитана, а тот отдал какой-то приказ, и французы, развернув лошадей, поскакали вверх по склону. Для уличного ублюдка, сумевшего получить офицерский чин, он провел дипломатические переговоры просто мастерски!

Потом лейтенант вспомнил про Леннокса и торопливо зашагал обратно, пытаясь поймать ускользающую мысль. Еще столько всего нужно сделать, времени совсем не осталось, но он дал Лен-ноксу слово. Шарп оглянулся назад: по склону холма медленно съезжала пушка. У них есть еще полчаса.

Леннокс был жив. Он говорил тихо и очень быстро. Шарп и Харпер переглянулись, потом посмотрели на шотландца и обещали выполнить его последнюю просьбу. Шарп вспомнил мгновение на поле боя, когда французы увозили королевское знамя, и свою мысль, показавшуюся тогда бредовой.

— Я это уже обещал самому себе, — произнес он и сжал руку Леннокса.

— Я знаю, что могу на вас рассчитывать, — улыбнувшись, прошептал Леннокс. — Вы с Харпером справитесь, уверен.

Они оставили его умирать в одиночестве, не было выбора. Шотландец попросил еще только об одном — он хотел умереть с саблей в руке. Когда они, отошли, сержант посмотрел на Шарпа.

— А мы сможем, сэр?

— Мы же обещали, верно?

— Да, только до сих пор никто ничего подобного не делал.

— В таком случае мы будем первыми! — В голосе Шарпа зазвучала ярость. — Давай, у нас куча дел!

Шарп не сводил глаз с приближающейся пушки, он не сомневался, что его идея сработает. Замысел вряд ли можно было назвать безупречным возникала масса вопросов, на которые не было ответов, и Шарп ставил себя на место врага, пытаясь эти ответы отыскать. Харпер видел, что лейтенант что-то задумал, заметил, как пальцы Шарпа сжимаются на рукояти сабли, и терпеливо ждал приказа.

Шарп в это время пытался оценить расстояние, углы, линии oгня. Он был возбужден, потому что, несмотря на вражескую пушку, у них появилась надежда.

Шарп созвал лейтенантов и сержантов и, стукнув кулаком по открытой ладони, сказал:

— Слушайте...

Глава девятая

Время печали придет позже — время скорбеть о погибших, время подумать о том, что ты жив и не ранен, и более всего время пожалеть, что не смог остаться рядом с умирающим Ленноксом до конца. Шарп вынул из ножен палаш, в левую руку взял ружье и повернулся к ста семидесяти солдатам, выстроившимся в три шеренги поперек дороги.

— Вперед!

Пока они шли, Шарп мельком подумал о своем разговоре с Ленноксом. Удалось ли ему убедить умирающего капитана? Вероятно, да. Леннокс был настоящим солдатом, он прекрасно понимал, что у них очень мало времени; лейтенант Шарп не сомневался, что видел облегчение на лице шотландца. Сдержать обещание — это уже другое дело; сперва надо справиться с текущими проблемами.

Форрест шагал рядом, оба офицера шли немного впереди одинокого знамени, развевающегося над небольшим отрядом. Майор явно нервничал.

— Как вы думаете, Шарп, у нас получится?

— Пока все идет прекрасно, майор. — Высокий стрелок ухмыльнулся. — Враг думает, что мы спятили.

Форрест настоял на том, чтобы участвовать в сражении, и ни за что не хотел оставаться с ранеными у моста. Он еще не совсем пришел в себя после удара по голове и отверг предложение Шарпа командовать отрядом во время следующего наступления французов.

— До сегодняшнего дня я не принимал участия в боях, Шарп, — сказал Форрест. — Если не считать того, чтo однажды мне довелось подавлять голодный бунт в Челмсфорде, — вряд ли это считается.

Шарп, понимал, почему майор нервничает, и был благодарен за то, что Форрест поддержал его отчаянный, безумный замысел. Тем не менее чутье подсказывало Шарпу, что план сработает. Наблюдавшим за ними французам казалось, что небольшой британский отряд вознамерился совершить самоубийство, погибнуть геройской смертью, бросившись в абсолютно безнадежную атаку.

Форрест спросил жалобным голосом, почему враг продолжает сражаться, ведь они уже и так одержали достаточно серьезную победу. Однако французы наверняка знали, сколь малочисленна армия Уэлсли — всего лишь немногим больше двадцати тысяч человек. Бели они смогут уничтожить Южный Эссекский, британская пехота лишится одной тридцатой части своих солдат, таким образом, французам будет легче разбить Уэлсли во время решающего сражения. Кроме того, сейчас Шарп давал им возможность захватить второй британский флаг, который можно будет показать французским солдатам, чтобы убедить их в слабости нового противника.

— Уже пора, Шарп? — с беспокойством спросил Форрест.

— Нет, сэр, нет. Еще минута.

Они шли прямо по дороге навстречу пушке, находящейся в трехстах ярдах впереди. План Шарпа основывался на двух условиях — и враг в обоих случаях благородно пошел ему навстречу.

Во-первых, французы подвели легкую пушку максимально близко к британским позициям. Они не собирались стрелять по пехоте ядрами, пушка будет заряжена картечью, смесью из мушкетных пуль и кусочков железа, которая разлетается в разные стороны, сея повсюду смерть. Французы явно предполагали, что британские солдаты залягут на берегу, спрятавшись среди обломков моста, — картечь настигла бы их и там. Однако британцы шли прямо на пушку, точно овцы под нож мясника, так что французам требовалось сделать не больше пары выстрелов, внести в ряды противника панику и дать возможность кавалерии покончить с теми, кто останется жив.

Вторая идея Шарпа была связана с конницей. Он почувствовал огромное облегчение, когда всадники сосредоточились с правого фланга британского отряда. Шарп надеялся, что так и будет; если бы французы отошли на левый фланг, замысел стрелка провалился бы и им не оставалось бы ничего иного, как умереть у развалин моста. Земля справа была усеяна телами, но их было немного, зато с левого фланга британцев прикрывали многочисленные трупы людей и лошадей, и Шарп предполагал, что французский полковник, рассчитывая на поддержку пушки, захочет иметь свободу маневра для своих всадников, с нетерпением ждавших, когда пушка откроет огонь.

Артиллеристы не торопились — в этом не было никакой необходимости. Они поглядывали на британский отряд, который сам шел к ним в руки.

Пушка была направлена прямо на Шарпа. Он уже мог разглядеть грязно-зеленый лафет и темное закопченное дуло. Опытные артиллеристы ловко повернули пушку так, что теперь она смотрела на дорогу, — а ведь орудие весило не менее трех четвертей тонны. Затем пушкарь в синем мундире засунул сумку с черным порохом в дуло. Второй принялся проталкивать ее внутрь шомполом, третий через специальное отверстие проткнул сумку, чтобы порох немного высыпался, для запала. Еще один пушкарь принес заряд картечи. Пушка будет готова к стрельбе через несколько секунд. Шарп поднял ружье и выстрелил.

Все сто семьдесят солдат, не обращая внимания на разбитые сапоги, побежали. У каждого из них было три заряженных мушкета, два на плече и один в руках. Они бежали неровной цепью — если кавалерия начнет наступать, британцы успеют в единую долю секунды сомкнуть ряды и образовать непреодолимую стену, ощетинившуюся штыками.

Французские артиллеристы услышали ружейный выстрел и застыли на своих местах, во все глаза глядя на врага, бегущего навстречу смерти, а потом начали ухмыляться. Их развеселила глупость людей, бросившихся в атаку на легкую пушку. И тут ситуация неожиданно изменилась.

В течение двадцати минут после встречи Шарпа с капитаном французских стрелков британцы продолжали собирать раненых. Шарп не сомневался, что французы не обратили внимания на солдат, сгруппировавшихся возле того места, где были сложены тела погибших и где незадолго до этого Шарп и Харпер отбили полковое знамя. За эти двадцать минут Шарп сумел спрятать тридцать живых солдат среди мертвых — десять стрелков, временно одетых в красную форму, и двадцать человек из Южного Эссекского лежали, вжимаясь в землю. У каждого стрелка было по два ружья, а у остальных — по три заряженных мушкета. Французы в их сторону даже не смотрели. Они навели дуло своей пушки на цель и не интересовались тем, что происходило справа, всего в ста шагах от их позиции. Времени заняться мертвецами, посмотреть, чем тут можно поживиться, у них будет сколько угодно; сначала надо уничтожить наглецов англичан, которые бегут навстречу смерти.

Харпер весь взмок в красном, взятом напрокат мундире, который был ему мал. Сержант разорвал мундир на рукавах по шву, но все равно чувствовал, как по спине стекают ручейки пота. Красные мундиры были важной частью плана. Французы уже привыкли к виду мертвых тел на земле, и, если среди них вдруг появятся десять зеленых курток, враг обязательно заподозрит неладное. Больше всего Харпер боялся, что французы решат походить среди трупов и посмотреть, что можно прибрать к рукам, но пока неприятель не обращал на них внимания.

Тут Шарп, который находился примерно в двухстах пятидесяти ярдах, вдруг поднял в воздух свое ружье. Лейтенант Ноулз вздохнул с облегчением. Номинально командовал этими тридцатью солдатами он, но Харпер знал, что неопытный лейтенант не станет ничего предпринимать, не посоветовавшись сначала с ним. Шарп вполне определенно объяснил ему, что все решения должен принимать Харпер.

Над полем разнесся звук выстрела. Харпер с удовольствием потянулся и встал на колени.

— Давайте, ребята, стреляйте как следует. Только не спешите.

Спешка могла испортить все дело. Стрелки старательно прицеливались, разминали затекшие руки и ноги — первые выстрелы будут самыми важными. Хэгмэн, как и предполагал Харпер, был готов раньше остальных. Сержант с довольным видом наблюдал за тем, как чеширский браконьер что-то проворчал и нажал на курок. Солдат у пушки — он как раз занимался запалом — отлетел от дула и упал на землю. В следующие две секунды восемь пуль настигли еще троих артиллеристов, а четверо оставшихся в живых бросились врассыпную, пытаясь спрятаться за лафетом и колесами пушки, которая оказалась совершенно обезвреженной — выстрелить из нее стало невозможно. Картечь так и не успели зарядить, Харпер видел, что она лежит рядом с убитым стрелком, упавшим возле закопченного дула. Любой, кто попытается подобраться ближе, будет сражен метким огнем смертоносных британских штуцеров. Французы отказались от нарезного оружия на поле боя, поскольку на его перезарядку требовалось много времени, однако французские артиллеристы сегодня получили урок — неудобные винтовки имеют вполне определенные преимущества перед быстродействующими мушкетами, стреляющими не очень точно, особенно на расстоянии ста шагов.

— Прекратить огонь! — Стрелки посмотрели на Харпера. — Хэгмэн!

— Сержант!

— Займись-ка ими! Гэтейкер, Симс, Харви! — Трое стрелков ждали приказа. — Будете заряжать для Хэгмэна. Остальным целиться в офицеров-кавалеристов.

К Харперу подбежал лейтенант Ноулз и присел рядом.

— Мы можем еще что-нибудь сделать?

— Пока нет, сэр. Начнем движение через минуту. Ноулз и двадцать солдат с мушкетами должны были защищать стрелков, когда французская кавалерия пойдет на них в атаку. Харпер посмотрел на всадников. Они удивились новому повороту событий не меньше самих артиллеристов и теперь сидели на своих конях и с изумлением таращились на тела солдат возле пушки, словно не могли поверить глазам. Французы предполагали, что пушка разнесет британскую пехоту в клочья, теперь же до них начало постепенно доходить, что они лишились пушки и, следовательно, легкой победы.

Харпер поднял ружье и прицелился, прикинув, что всадники находятся примерно в ста ярдах. Расстояние большое, но попасть можно, а французы заметно облегчили стрелкам дело, выставив старших офицеров вперед. Нажав на курок, Харпер услышал еще выстрелы, увидел, что группа офицеров распалась, на землю рухнула лршадь и два офицера — с такого расстояния было невозможно определить, ранены они или убиты. Временно французы лишились командиров. Инициатива, как и планировал Шарп, полностью перешла к британцам.

Харпер поднялся.

— Хэгмэн и ребята, продолжайте стрелять! Остальные... за мной!

Он помчался к пушке, стараясь не мешать Хэгмэну. Первоначальный план заключался в том, что стрелки должны уничтожить артиллеристов, а отряд Шарпа захватит пушку, но сержант видел, что Шарп находится еще довольно далеко — они и предположить не могли, что французы поставят пушку так близко от засевших в засаде британцев. Ноулз удивился изменению плана, однако ирландский сержант заразил его своим возбуждением, и он принялся покрикивать на солдат в красных мундирах, которые, прячась за телами погибших товарищей, мчались прямо к вражескому орудию. Оставшимся в живых французским канонирам было достаточно одного взгляда на восставших из мертвых британцев, чтобы броситься наутек. Когда Харпер оказался в нескольких ярдах от пушки, он заметил, что Хэгмэн перестал стрелять, а еще через несколько мгновений стоял, вцепившись руками в дуло, окруженный своими товарищами.

— Сэр?

— Сержант? — Ноулз тяжело дышал.

— В две шеренги между пушкой и кавалерией? — Слова Харпера звучали как предложение, однако Ноулз кивнул, точно получил приказ.

Юный лейтенант отчаянно нервничал. Он видел, как его батальон был уничтожен кавалерией, видел, с каким позором покинуло поле боя королевское знамя, он сражался, зажав в руке саблю, купленную ему отцом за пятнадцать гиней в Бирмингеме, видел, как Шарп и сержант Харпер вернули знамя полка, и был потрясен их отвагой. Теперь он хотел доказать стрелкам, что солдаты Южного Эссекского тоже умеют сражаться.

Лейтенант построил своих людей и бросил взгляд на кавалерию, которая наконец сдвинулась с места. Ему показалось, что в сторону пушки направляется около ста всадников, остальные решили заняться Шарпом. Ноулз вспомнил разящие французские клинки и запах страха и еще сильнее сжал рукоять сабли, дав самому себе клятву, что не подведет. Ноулз помнил, что сказал ему Шарп напоследок, как сжал его плечо, вспомнил жесткие глаза, заглянувшие в самые глубины души юного лейтенанта. «Подпустите их шагов на сорок, а потом начинайте стрелять! Ждите, ждите, ждите!» — сказал тогда Шарп.

Ноулзу было трудно осознать, что у них с Шарпом одинаковый чин, он не сомневался, что никогда не сможет командовать людьми так же легко, уверенно и естественно, как высокий темноволосый стрелок. Французы наводили на Ноулза ужас, они ведь завоевали Европу, а Шарп относился к ним как к самым обычным людям, которых можно перехитрить и победить. Ноулз отчаянно мечтал обрести такую же уверенность в себе. Однако сейчас он нервничал. Ему страшно хотелось начать стрелять, остановить французских всадников, пока они не подъехали совсем близко, однако он справился со страхом и теперь терпеливо наблюдал за тем, как французы приближаются, как клинки взметнулись вверх и засияли в лучах вечернего солнца.

К нему подошел Харпер и встал рядом.

— Мы приготовили этим ублюдкам подарочек, сэр.

Сержант казался таким веселым!.. Ноулз с трудом сглотнул, опустил саблю. «Подожди», — приказал он самому себе и с удивлением обнаружил, что произнес эти слова вслух и что его голос звучал совершенно спокойно. Лейтенант взглянул на своих солдат. Они ему верят!

— Отлично, сэр. Вы позволите? — тихонько спросил Харпер, и Ноулз кивнул, не совсем понимая, что происходит. — Взвод! — Харпер оказался впереди небольшой шеренги британцев. Он показал на десять человек справа. — В сторону, четыре шага. Шагом марш!

Затем последовал такой же приказ для тех, кто стоял слева.

— Взвод! Назад. Марш!

Ноулз отступил вместе со всеми, глядя на французов, пустивших лошадей рысью, и тут он все понял. Пока он стоял и наблюдал за французами, стрелки передвинули пушку! Теперь ее дуло было наведено на французскую кавалерию; ее зарядили, и картечь, которая должна была разбросать в разные стороны британцев — так хозяйка выметает тараканов из дома, — теперь угрожала французским гусарам.

Харпер стоял позади пушки. Французские канониры сделали почти всю работу, стрелки только зарядили картечь и нашли запальный фитиль. Запал находился внутри — тростник, заполненный порохом, — Харпер поднесет к нему огонь, он мгновенно вспыхнет, помчится по тростниковой трубке, и заряд пороха загорится.

— Не стрелять! — крикнул Харпер, который боялся, что неопытные солдаты Южного Эссекского могут открыть огонь в тот момент, когда выстрелит пушка. — Не стрелять!

Французские всадники находились уже в семидесяти ярдах, подгоняя своих лошадей. Они перешли на галоп, в первом ряду скакало десять всадников. Харпер догадался, что пятьдесят человек бросили, чтобы разобраться с крошечным отрядом возле пушки, и еще пятьдесят оставлено в резерве.

Сержант поднес огонь к тростнику. Послышалось шипение, появилось облачко дыма, а потом — взрыв! Из дула вырвался бело-серый дым; пушка откатилась назад, чуть приподнялась в воздух и, опустившись, оставила на земле глубокий след. Картечь вылетела из дула и смела кавалерию с поля боя. Первые три ряда были полностью уничтожены, два других не могли перебраться через окровавленные тела погибших и раненых товарищей; кое-кто из них пытался подняться на ноги, они не понимали, что произошло.

Харпер услышал, как Ноулз кричит:

— Не стрелять! Не стрелять!

«А парень молодец», — подумал ирландец.

Первый отряд кавалерии разделился на две небольшие группы, к ним на помощь уже спешил резерв, однако всадники, казалось, никак не могут прийти в себя после столь неожиданного нападения. Они по-прежнему двигались в сторону пушки, но старались держаться не на линии огня.

Ноулз наблюдал за приближающимися всадниками. Он ждал, ждал до тех пор, пока те не пришпорили коней, и только тогда взмахнул саблей:

— Огонь!

Последовал мушкетный залп, поле боя окутали клубы дыма. Первые ряды лошадей оказались на земле, преградив путь тем, кто был сзади.

— Заменить мушкеты! — Ноулз почувствовал себя увереннее, он вдруг понял, что у него все получится. — Огонь!

Второй залп покончил с теми всадниками, что пытались обойти пушку с флангов. Снова падали лошади и люди; руки, ноги, шашки и ножны — все перемешалось. Однако французы продолжали наступать, обошли пушку сзади, и опять заговорили мушкеты. Вот еще несколько лошадей рухнуло на землю. Неожиданно Ноулз с изумлением обнаружил, что перед пушкой нет ни одного всадника. Он развернул своих людей, приказал пустить в дело третий мушкет, и над головами опустившихся на одно колено стрелков пронесся последний залп.

— Спасибо, сэр!

Харпер радостно улыбнулся лейтенанту. Кавалерия была уничтожена картечью и пулями солдат Южного Эссекского и не смогла причинить никакого вреда пехоте из-за возникшего барьера мертвых тел. Харпер посмотрел на Ноулза, который приказал своим солдатам перезарядить мушкеты, и отвернулся к пушке. Нужно столько всего не забыть! Почистить, закрыть отверстие — он приказал стрелкам перезарядить захваченное у врага орудие.

Шарп видел, как выстрелила пушка, видел, что атака всадников захлебнулась, теперь пришла пора заняться французскими стрелками, идущими навстречу его собственному маленькому отряду. Когда кавалеристы приблизились, Шарп развернул три шеренги лицом к французам; последняя шеренга должна была заняться теми, кто попытается обойти отряд британцев с флангов.

Всадников охватила ярость. У них отняли легкую победу, захватили пушку, однако над небольшим отрядом британских пехотинцев нахально развевался полковой штандарт. Они пришпорили коней, забыв о дисциплине, мечтая о мести. Теперь французами двигало только одно желание — раздавить этот крошечный отряд, растоптать, словно ядовитого скорпиона.

Шарп наблюдал за тем, как приближаются французы. Форрест опасливо на него взглянул и откашлялся, но Шарп покачал головой.

— Подождите, майор, нужно уметь ждать!

Они с Форрестом стояли под знаменем, бросившим французским кавалеристам вызов, оно дразнило и манило неприятеля. Французы подгоняли своих коней, заиграла труба, гусары воинственно завопили, выхватили сабли и помчались навстречу смерти.

Шарп позволил им приблизиться на сорок ярдов, а потом выстрелы уничтожили первый ряд атакующих. Второй ряд вонзил шпоры в бока своих скакунов. Они не сомневались в победе. Разве британцы не произвели выстрела? Французы перескочили через остатки первого ряда и с ужасом увидели, что солдаты в красных мундирах спокойно прицеливаются, держа в руках готовые к бою мушкеты, а не спешат зарядить оружие. Кое-кто натянул поводья, но было уже слишком поздно.

— Поменять мушкеты!

Последняя шеренга выстрелила — один раз, потом второй. Шарп повернулся, чтобы проверить, как идут дела, но опытные сержанты прекрасно справлялись со своими обязанностями. Теперь британских солдат окружало кольцо лошадей, убитых и умирающих, а ошалевшие от неожиданности раненые французы пытались выбраться из переплетения тел и снаряжения; те, кому это удалось, устремились на открытое пространство. Ряды врага расстроились, французы были не в состоянии атаковать.

— Налево! И вперед!

Шарп побежал. Он видел Харпера и Ноулза. Молодой лейтенант казался совершенно спокойным, а тела мертвых французских солдат указывали на то, что он сумел дождаться подходящего момента, чтобы начать стрельбу. Пушка выстрелила снова, окутав небольшой отряд клубами дыма, и Шарп, посмотрев направо, заметил, что французы, готовившиеся к новой атаке, попадали на землю, Еще несколько всадников оставалось в седлах, они кружили рядом со своими поверженными товарищами; Шарп остановился на одно короткое мгновение, и залп из двадцати мушкетов отогнал шесть французских стрелков, подбиравшихся к отряду с фланга.

И вот его солдаты уже подбежали к пушке. Шарп подскочил к Харперу, весело хлопнул сержанта по спине, улыбнулся великану-ирландцу, а потом повернулся к Ноулзу, чтобы поздравить его. План сработал! Они захватили пушку, заставили кавалерию отступить, французы понесли тяжелые потери — погибло множество людей и лошадей, — при этом никто из британцев не получил даже царапины.

Вот так-то. Шарп знал, что французы ни за что не осмелятся их атаковать снова, ведь теперь у британцев есть пушка. Он видел, как они кружат вне пределов ее досягаемости, а британские солдаты в это время построились в каре. Форрест ликовал, он стал ужасно похож на епископа, который только что провел невероятно успешную службу конфирмации.

— У нас получилось, Шарп! Получилось!

Шарп посмотрел на знамя в самом центре небольшого каре. Им удалось немного оправдаться, совсем чуть-чуть. Но все равно их честь запятнана. Они захватили французскую пушку, наголову разбили их кавалерию, часть солдат Южного Эссекского поняла, что значит сражаться по-настоящему. Однако этого не достаточно.

На лафете захваченной пушки были закреплены связки веревок. Длинные, надежные французские веревки пригодятся, когда они станут перебираться на другой берег; пушку не придется тащить вверх по крутому склону. Теперь есть веревки и дерево — все необходимое, чтобы начать переправлять раненых.

Леннокс, лежавший у моста, видел, как французский офицер направил свою лошадь к британскому каре. Новые переговоры; впрочем, он уже не узнает, чем они закончатся. Его знобило, тело онемело, боль прошла — теперь осталось совсем немного. Леннокс сжал в руке саблю, какой-то древний, но почему-то немного знакомый голос шепнул, что он отправляется в иной мир; может быть, там его ждет жена. Ему стало хорошо и очень спокойно, совсем не хотелось шевелиться. Он видел, как Шарп безрассудно и бесстрашно пошел навстречу французскому офицеру. Капитан пытался понять, что же задумал отважный лейтенант, потом услышал треск выстрелов, увидел, как к пушке побежали маленькие фигурки французских солдат и натолкнулись на ружья британской пехоты. Вот теперь бой окончен. Французы соберут своих раненых и уйдут, а Шарп вернется к мосту, И сдержит данное обещание, Леннокс в этом не сомневался; человек, который может спланировать захват пушки, достаточно храбр и решителен, чтобы сделать то, о чем его попросил Леннокс. Тогда позор будет смыт.

Леннокс больше не думал о королевском знамени в руках французов. Солнце стояло высоко в небе, но ему было невыносимо холодно. Он сжал рукоять сабли и закрыл глаза.

Глава десятая

— Проклятье, Шарп! Я все равно тебя сломаю! И позабочусь о том, чтобы ты лишился всех званий! Ты вернешься на ту помойку, в которой родился! — Лицо Симмерсона перекосил гнев, даже огромные уши покраснели. Он стоял рядом с Гиббонсом и Форрестом; майор безрезультатно пытался успокоить сэра Генри, но полковник нетерпеливо сбросил его руку со своего рукава. — Я отдам тебя под суд военного трибунала. Напишу кузену. Шарп, ты конченый человек! Понял?

Шарп стоял в противоположном конце комнаты, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица и не показать гнева и презрения, которые он испытывал. Лейтенант выглянул в окно. Полк вернулся в Пласенсию, сейчас они находились во дворце Мирабель, где размещался временный штаб Уэлсли. Шарп разглядывал улицу и набегающие друг на друга крыши хижин бедняков, теснящихся за городскими стенами. По улице проезжали экипажи с великолепными, роскошными кучерами в ливреях — испанские дамы в вуалях спешили куда-то по своим таинственным делам.

Батальон добрался сюда накануне вечером, раненых доставили на телегах, запряженных мулами. Харпер уверенно утверждал, что скрип крепких надежных колес напоминает вой привидений. К нему примешивались крики и стоны раненых. Многие погибли по дороге; другие расстанутся с жизнью, став в следующие несколько дней жертвами гангрены. Шарп был арестован, у него отобрали саблю, он маршировал рядом со своими верными стрелками, которые решили, что мир окончательно спятил, но они непременно отомстят за своего командира, если Симмерсон сдержит свое обещание.

Дверь открылась, и в комнату вошел подполковник Лоуфорд, лицо которого оставалось совершенно непроницаемым. На нем не было ничего похожего на оживление, которое Шарп заметил, когда они встретились пять дней назад. Лоуфорд окинул присутствующих холодным взглядом — как и все остальные в армии Уэлсли, он чувствовал себя униженным и опозоренным потерей королевского знамени.

— Джентльмены, сэр Артур сейчас вас примет. Десять минут.

Симмерсон прошел в открытую дверь, Гиббонс — за ним. Форрест показал Шарпу, чтобы тот был следующим, но Шарп остался стоять на месте. Майор улыбнулся ему безнадежной улыбкой человека, опутанного паутиной вины и оказавшегося в самом центре кровавой бойни.

Генерал сидел за простым дубовым столом, заваленным бумагами и нарисованными от руки картами. Симмерсону негде было сесть, поэтому четыре офицера выстроились перед столом, словно нашкодившие школьники перед разгневанным директором. Лоуфорд остался стоять за спиной генерала, который не обращал на них никакого внимания, только писал что-то на листе бумаги. Наконец он закончил, его лицо словно окаменело.

— Ну, сэр Генри?

Глаза сэра Генри Симмерсона метались по комнате, точно он пытался отыскать вдохновенные слова, написанные на стенах кабинета. Голос генерала звучал холодно. Полковник облизал губы и откашлялся.

— Мы уничтожили мост, сэр.

— И ваш батальон.

Это было сказано тихо. Шарп уже видел Уэлсли в таком состоянии, когда тот прятал гнев за тихими, внешне ничего не значащими словами.

Симмерсон фыркнул и вскинул голову.

— В этом нет моей вины, сэр.

— Ах так! — Брови генерала полезли вверх, он положил перо и откинулся на спинку кресла. — А чья в этом вина, сэр?

— С сожалением должен вам сообщить: лейтенант Шарп ослушался приказа, доведенного до его сведения несколько раз. Майор Форрест свидетель: я отдавал приказ лейтенанту Гиббонсу, который затем передал его Шарпу. По вине лейтенанта Шарпа батальон лишился прикрытия, он нас предал. — Симмерсон говорил уверенно и с чувством, заранее приготовив обвинительную речь. — Я прошу вас, сэр, отдать лейтенанта Шарпа под суд военного трибунала...

Уэлсли поднял руку и остановил поток слов, бросив короткий взгляд на Шарпа. В голубых глазах генерала было что-то пугающее, они смотрели и оценивали, но понять, о чем думает сэр Артур Уэлсли, было совершенно невозможно. Глаза переметнулись на Форреста.

— Вы слышали этот приказ, майор?

— Да, сэр.

— А вы, лейтенант? Что произошло? Гиббонс вскинул брови и посмотрел на Шарпа.

Его тон был скучающим, высокомерным.

— Я передал лейтенанту Шарпу, что он должен расставить своих стрелков в соответствии с приказом полковника Симмерсона, сэр. Он отказался. Капитан Хоган встал на сторону Шарпа.

Симмерсон казался довольным. Пальцы генерала выбивали дробь по столу.

— Ах да, капитан Хоган. Я видел его час назад.

Уэлсли вытащил листок бумаги и принялся его внимательно изучать. Шарп не сомневался, что это самое настоящее представление. Уэлсли прекрасно знал, что написано в бумаге, но специально нагнетал напряжение. Голубые глаза снова остановились на Симмерсоне, голос звучал почти ласково:

— Я прослужил вместе с капитаном Хоганом много лет, сэр Генри. Он был в Индии. И я всегда считал его человеком, которому можно доверять.

Уэлсли поднял брови, словно приглашая Симмерсона выдвинуть свои возражения. Тому не оставалось ничего иного, как принять приглашение.

— Хоган инженер, сэр. Ему трудно в полной мере разобраться в целесообразности размещения воинских подразделений. — Симмерсон был ужасно собой доволен, всячески стремился продемонстрировать генералу, что, несмотря на политические разногласия, не держит на него зла.

Где-то громко пробили часы — десять долгих, четких ударов. Пальцы Уэлсли по-прежнему выбивали барабанную дробь на столе, а потом он неожиданно посмотрел на Симмерсона. Очень пристально.

— В вашей просьбе отказано, сэр Генри. Я не отдам лейтенанта Шарпа под суд военного трибунала. — Он помолчал немного, потом заглянул в бумагу и снова уставился на Симмерсона. — Кроме того, нам необходимо принять ряд решений насчет вашего батальона, сэр Генри. Так что, я думаю, вам следует немного задержаться.

Лоуфорд направился к двери. Голос Уэлсли был жестким, холодным, безапелляционным, а вот Симмерсон взорвался и возмущенно завопил:

— Он потерял мое знамя! Он не выполнил приказ!

Кулак Уэлсли с грохотом опустился на стол.

— Сэр! Я знаю, какой приказ он нарушил! Я тоже не подчинился бы такому приказу! Вы предлагали ему послать стрелков против кавалерии! Это так, сэр?

Симмерсон промолчал. Он был потрясен взрывом гнева, который окатил его удушающей волной.

Уэлсли продолжал:

— Во-первых, сэр Генри, вам не следовало переводить свой батальон на другую сторону моста. В этом не было необходимости, вы зря потратили драгоценное время и повели себя как идиот. Во-вторых, — Уэлсли загибал пальцы, — только полнейший кретин выставляет небольшой отряд против кавалерии. В-третьих, вы опозорили армию, на создание которой я потратил целый год, перед врагами и союзниками. В-четвертых, — голос Уэлсли походил на хлыст, наносящий безжалостные удары, — в этой жалкой битве только лейтенант Шарп проявил себя должным образом. Насколько я понимаю, сэр, он сумел отбить один из двух потерянных вами штандартов, а кроме того, захватил французскую пушку и успешно ею воспользовался против наших врагов. Это так?

Все молчали. Шарп смотрел прямо перед собой, на картину, висящую за спиной генерала. Он услышал шелест бумаги. Уэлсли взял листок со стола и заговорил немного тише:

— Вы потеряли, сэр, кроме королевского знамени, двести сорок два человека убитыми и ранеными. Вы лишились одного майора, трех капитанов, пяти лейтенантов, четырех прапорщиков и десяти сержантов. Мои цифры верны? — И снова все промолчали. Уэлсли поднялся на ноги. — Ваши приказы, сэр, были приказами полнейшего дурака! В следующий раз, сэр Генри, я вам советую сразу вывесить белый флаг, пусть французы не тратят силы на то, чтобы достать оружие из ножен! С работой, которую вы должны были сделать, могла справиться одна рота; дипломатия потребовала от меня послать батальон, и я отправил Южный Эссекский, сэр, чтобы ваши люди посмотрели на французов и поняли, что это такое. Я ошибся! В результате одно из наших знамен сейчас на пути в Париж, где его пронесут по улицам на потеху ликующей толпе. Вы скажите, если я вас несправедливо обижаю.

Симмерсон побелел. Шарпу еще не доводилось видеть, чтобы Уэлсли так сердился. Казалось, он забыл обо всех остальных и бросал слова в Симмерсона с мстительной яростью.

— У вас больше нет батальона, сэр Генри. Он прекратил свое существование в тот момент, когда вы бросили людей и знамена! Южный Эссекский — это полк, состоящий из одного батальона, верно? — Симмерсон кивнул и что-то пробормотал. — Так что вряд ли вам удастся восполнить потери, затребовав новых людей из Англии. Я очень сожалею, сэр Генри, что не в моих силах отослать вас назад, домой! Я не могу этого сделать! Парламент, Хорсгардз[32] и лезущие не в свое дело политики, вроде вашего кузена, связали мне руки. Я объявляю ваш батальон резервным. Сам назначу новых офицеров и позабочусь о пополнении. Вы будете служить под командованием генерала Хилла.

— Но, сэр... — Симмерсон был потрясен услышанным.

Стать батальоном резерва? Немыслимо! Заикаясь, Симмерсон начал было протестовать. Уэлсли перебил его:

— Я передам вам список офицеров, сэр. Вы хотите сказать, что уже обещали кому-то повышение?

Симмерсон кивнул. Уэлсли посмотрел на листок бумаги, который держал в руке.

— Ну и кого же, сэр Генри, вы назначаете командиром роты легкой пехоты?

— Лейтенанта Гиббонса, сэр.

— Вашего племянника?

Уэлсли молчал, дожидаясь ответа Симмерсона. Полковник снова кивнул. Уэлсли повернулся к Гиббонсу.

— Вы были согласны с приказом вашего дяди выставить отряд стрелков против кавалерии?

Гиббонс попался в ловушку. Он облизал губы, пожал плечами, но в конце концов был вынужден кивнуть.

— В таком случае совершенно очевидно, что вы не подходите для того, чтобы командовать ротой пехотинцев. Нет, сэр Генри, в качестве командира роты вы получите одного из самых лучших офицеров британской армии. Я произвожу его в чин капитана.

Симмерсон промолчал. Гиббонс побледнел от гнева. Лоуфорд ухмыльнулся, глядя на Шарпа, и тот почувствовал, что еще не все потеряно.

Генерал переводил глаза с Шарпа на Симмерссона.

— Мне кажется, есть мало офицеров, более подходящих для того, чтобы командовать ротой легкой пехоты, чем капитан Шарп.

Шарп ликовал, он не стал жертвой несправедливости! Заявления Симмерсона — пустая болтовня, лейтенант превратился в капитана! Капитан Шарп! Он почти не слышал, что говорил Уэлсли, потому что одержал безоговорочную победу. Враг раздавлен. Капитан Шарп! Разве имеет какое-то значение, что он произведен в чин капитана временно, что его еще должно утвердить военное министерство? На данный момент хватит и этого. Капитан! Капитан Ричард Шарп из резервного батальона.

Уэлсли закончил разговор. Симмерсон попытался предпринять последнюю попытку:

— Я напишу... — Полковник был возмущен, но изо всех сил старался сохранить остатки собственного достоинства, утонувшего в потоке презрения Уэлсли. — ...Я обращусь в правительство, сэр, и они узнают всю правду!

— Можете делать все, что пожелаете, сэр, но, надеюсь, вы мне позволите продолжить вести эту войну. До свидания.

Лоуфорд открыл дверь. Симмерсон отсалютовал и офицеры повернулись, чтобы уйти.

— Капитан Шарп!

— Сэр?

Впервые его назвали «капитан».

— Прошу задержаться. Мне нужно с вами переговорить.

Лоуфорд закрыл дверь. Уэлсли посмотрел на Шарпа, лицо его было мрачным.

— Вы не подчинились приказу.

— Да, сэр.

Уэлсли закрыл глаза; казалось, он очень устал.

— Я не сомневаюсь, что вы заслуживаете чин капитана. — Генерал открыл глаза. — Удастся ли вам его сохранить, совсем другое дело, В этом вопросе от меня ничего не зависит, и вполне может так случиться, что в данных обстоятельствах министерство отменит мое решение. Вы это понимаете?

— Да, сэр!

Шарпу казалось, что он все понимает. Врагам Уэлсли всего год назад удалось заставить его оправдываться перед специальной комиссией, а сейчас те же самые враги хотели только одного — чтобы он потерпел поражение. Сэр Генри был одним из этих врагов, и наверняка полковник уже занят составлением письма, которое отошлет в Лондон. В письме будут приведены самые жестокие обвинения в адрес Шарпа, и тот факт, что генерал встал на его сторону, может означать серьезные неприятности и для самого Уэлсли.

— Спасибо, сэр.

— Не благодарите меня. Может получиться, что я вам только навредил. — Он посмотрел на Шарпа, и в его взгляде появилось едва заметное отвращение. — У вас очень странная манера, Шарп, вы заслуживаете поощрения методами, которые достойны самого серьезного порицания. Я понятно говорю?

— Да, сэр.

Что значат эти слова? Может быть, Уэлсли хочет сказать, что встреча закончена? Шарп постарался скрыть свои чувства.

На лице Уэлсли промелькнул гнев, но он справился с собой и неожиданно хитро улыбнулся.

— Я рад, что у вас все в порядке. — Генерал откинулся на спинку кресла. — За вашей карьерой очень интересно наблюдать, Шарп, хотя меня и преследует опасение, что она может неожиданно и несвоевременно закончиться. До свидания, капитан.

Он снова взял в руки перо и начал царапать что-то на листке бумаги. У Артура Уэлсли хватало проблем. Испанцы не обеспечили британскую армию провиантом, как обещали, деньги для армии тоже не прибыли, кавалерия нуждалась в гвоздях и подковах, недоставало повозок и волов... А сверх всего, испанцы сами не знали, чего хотят, — сегодня они выступают за активные боевые действия и славные победы, а завтра умоляют об осторожности и отводе войск.

Шарп вышел из кабинета.

Лоуфорд последовал за ним в пустую приемную и протянул руку:

— Поздравляю.

— Спасибо, сэр. Резервный батальон, да?

— Вряд ли это обрадовало сэра Генри. — Лоуфорд рассмеялся.

Он был совершенно прав. В любой армии существовали небольшие отряды, вроде стрелков Шарпа, которые не входили ни в какое подразделение. Чаще всего это были самые настоящие отбросы армии, и командующий, когда их набиралось достаточное количество, собирал всех во временный резервный батальон. Кроме того, таким образом генерал получал возможность повышать в чине — пусть и временно — тех людей, кто, по его мнению, этого заслуживал, но причина неудовольствия Симмерсона заключалась вовсе не в этом. Превратив разбитый Южный Эссекский в резервный батальон, Уэлсли стер имя «Южный Эссекский» из списка подразделений, составляющих его армию; этим генерал постарался уязвить гордость сэра Генри, хотя Шарп и сомневался, что человек, так спокойно отнесшийся к потере королевского знамени, будет долго переживать из-за унижения батальона. Вероятно, эти мысли отразились у него на лице, потому что Лоуфорд сказал:

— Тебя беспокоит Симмерсон?

— Да. — Не было смысла отрицать очевидное.

— Тут ты прав. Сэр Артур сделал все, что смог: повысил тебя в чине и, поверь мне, написал домой, где сообщил о твоих подвигах в самых лестных выражениях.

Шарп кивнул.

— Но...

Лоуфорд пожал плечами. Он подошел к окну и, отодвинув тяжелые бархатные шторы, посмотрел на долину, расстилающуюся за городскими стенами; она была залита безжалостно палящим солнцем.

— Да. Существует и «но».

— Расскажите.

— Симмерсон очень влиятелен. — Лоуфорду было явно не по себе. — У него множество знакомых среди людей, занимающих высокое положение. — Он снова пожал плечами. — Боюсь, он сделает все, чтобы навредить тебе как можно сильнее, Ричард. Ты стал пешкой в игре политиков. Симмерсон дурак, никто с этим не спорит, но его приятели в Лондоне не захотят, чтобы он выглядел дураком. Им понадобится козел отпущения. Ведь Симмерсон — нечто вроде их представителя, понимаешь? — Шарп кивнул. — Когда он напишет из Испании и расскажет, что война ведется неправильно, его письмо будет зачитано в парламенте! И не имеет никакого значения, что он абсолютно не в своем уме! Симмерсон — их голос, их представитель на войне, и, потеряв его, они потеряют доверие. Шарп устало кивнул:

— Иными словами, будет сделано все, чтобы пожертвовать мной ради спасения Симмерсона?

— Боюсь, да, — проговорил Лоуфорд. — А то, что сэр Артур тебя защищает, будет расценено как политический шаг.

— Но ради всех святых! Я же ни в чем не виноват!

— Я знаю. Знаю. — Лоуфорд попытался успокоить Шарпа. — Это не имеет никакого значения. Симмерсон выбрал тебя в качестве виновника всех своих несчастий.

Шарп знал, что все обстоит именно так. Он будет в безопасности в течение нескольких недель. Уэлсли проникнет на территорию Испании, вступит в сражение с французами, а после этого прибудет письмо из министерства, короткое простое письмо, которое положит конец его карьере военного. Шарп не сомневался, что о нем позаботятся. Самому Уэлсли наверняка будет нужен управляющий поместьями, или он порекомендует Шарпа кому-нибудь из своих друзей. Но вся оставшаяся жизнь пройдет под знаком того, что именно он виновен в захвате французами королевского знамени Южного Эссекского батальона. Такова будет официальная версия. Он вспомнил свой последний разговор с Ленноксом. Неужели шотландец предвидел, что все будет именно так?

— Есть еще и другой путь, — тихо сказал Шарп.

— Какой? — удивился Лоуфорд.

— Когда я понял, что знамя потеряно, я принял решение. А еще дал обещание умирающему офицеру. — Слова звучали ужасно мелодраматично, но ведь это было правдой. — Я пообещал ему поменять знамя на Орла.

В комнате повисла тишина, а потом Лоуфорд тихонько присвистнул.

— Этого никто и никогда не делал.

— Но ведь они сумели забрать наше знамя? Легко сказать! Шарп знал, что, в отличие от Симмерсона, который не мешал французам пленить королевское знамя, они сделают все, чтобы Шарп не сдержал слово. В последние шесть лет французы стали появляться на поле боя с новыми штандартами. Позолоченные орлы на длинных шестах заменили старые знамена. Говорили, что император лично вручает полку Орла, который становится не просто знаком данного полка — это символ гордости французов за свой новый строй. Захватить Орла означало нанести оскорбление самому Бонапарту.

— Я не имею ничего против того, чтобы заменить знамя Симмерсона на Орла. Но меня возмущает, что мне придется расчистить себе путь, вырезав роту французских гренадер, ради того, чтобы остаться в армии.

Лоуфорд промолчал. Он знал, что Шарп прав; он мог заставить тех, кто заседает в Уайтхолле, отказаться от своих намерений свалить всю вину на него, только совершив такой подвиг, что они будут выглядеть полнейшими идиотами, если захотят превратить его в козла отпущения. Сам Лоуфорд считал, что Шарп сделал вполне достаточно: отвоевал второе знамя и захватил пушку, но в переложении Симмерсона доклад о его поступках будет перевернут с ног на голову. Чтобы получить возможность остаться в армии, Шарп должен рискнуть жизнью, совершить какой-то выдающийся поступок. Шарп насмешливо улыбнулся и хлопнул по пустым ножнам.

— Кто-то однажды сказал, что в нашем деле в расчет идет только последнее сражение. — Он помолчал немного, а потом добавил: — Если, конечно, ты не обладаешь влиянием и деньгами.

— Да, Ричард, если ты не обладаешь деньгами и влиянием.

— Спасибо, сэр. — Шарп усмехнулся. — Пойду присоединюсь к ликующей толпе. Насколько я понимаю, мои стрелки остаются со мной?

Лоуфорд кивнул.

— Удачи тебе.

Он задумчиво посмотрел Шарпу вслед. «Если кто-то и может отобрать у французов Орла, — подумал Лоуфорд, — так это новоиспеченный капитан Шарп». Он стоял у окна и смотрел, как Шарп вышел на залитую солнцем улицу и надел на голову потрепанный кивер; в тени его поджидал великан-сержант — на такого Лоуфорд не задумываясь поставил бы сто гиней, если бы дело дошло до рукопашного боя. Сержант подошел к Шарпу, они о чем-то коротко поговорили, и сержант треснул офицера по спине, а потом издал такой громогласный вопль, что его услышал Лоуфорд, находившийся на втором этаже резиденции.

— Лоуфорд!

— Сэр? — Лоуфорд вошел в соседнюю комнату и взял бумагу из рук Уэлсли. Генерал обмакнул перо в чернильницу.

— Вы ему объяснили?

— Да, сэр.

— Бедняга. — Уэлсли покачал головой. — Что он сказал?

— Сказал, что рискнет, сэр.

— Рискнуть придется всем, — фыркнул Уэлсли. Потом взял другой листок бумаги. — О Господи! Нам послали четыре ящика аммиака, три — глауберовой соли и двести костылей! Они думают, у меня тут госпиталь, а не армия!

Глава одиннадцатая

Ботинки гвардейцев Голдстрима так стучали по каменным плитам мостовой, что по пустой улице разносилось гулкое эхо и стихало где-то в закоулках. Следом маршировали роты 3-го гвардейского, за ними шли первый батальон 61-го полка, второй — 83-го, а затем четыре батальона Королевского немецкого легиона. Шарп, стоявший на ступенях церкви, наблюдал за проходящими мимо немцами.

— Отличные солдаты, сэр.

Форрест, который дрожал от холода, несмотря на то что был в шинели, вглядывался в темноту.

— Кто это такие?

— Королевский немецкий легион.

— Мне не доводилось видеть их раньше. — Форрест поглубже засунул руки в карманы шинели.

— Неудивительно, сэр. — Немцы были иностранным корпусом армии и по закону не имели права приближаться к британским островам дальше острова Уайт.

Часы на церкви пробили три. В три часа ночи, семнадцатого июля 1809 года, в понедельник, британская армия покидала Пласенсию. Мимо прошла рота 60-го полка, еще одно немецкое подразделение, которое почему-то называлось очень странно — Королевские американские стрелки. Форрест заметил, что Шарп грустно смотрит на браво шагающих стрелков в зеленых мундирах с черными поясами.

— Скучаете по дому, Шарп?

— Скорее жалею, что это не другой полк стрелков, сэр. — Шарп ухмыльнулся в темноте.

Ему не хватало разумного уклада 95-го полка, в то время как батальон Симмерсона все больше и больше погружался в пучину подозрительности и мрачности.

— Я сожалею, Шарп. — Форрест покачал головой.

— Не стоит, сэр. По крайней мере, я стал капитаном.

— Он показал мне письмо, — тихо произнес Форрест.

Шарп понял, о чем речь. Форрест уже дважды упоминал про письмо, ему все время хотелось извиниться перед Шарпом. Нарушение воинского долга, невыполнение приказа, слово «измена» появлялось многократно на страницах отчета сэра Генри о действиях Шарпа в Вальделаказа; но в этом не было ничего удивительного. Больше всего беспокоила Шарпа просьба Симмерсона, высказанная в самом конце письма: он хотел, чтобы Шарпа отправили лейтенантом в какой-нибудь батальон Вест-Индии. Никто никогда не покупал чины в этих батальонах, несмотря на то, что продвижение по службе здесь происходило быстрее, чем везде, а Шарп даже знал офицеров, которые подавали в отставку, только чтобы не попасть на эти пропитанные солнцем острова, где царит смертельная скука.

— Этого может не произойти, Шарп, — сказал Форрест, однако, судя по его тону, он не сомневался в том, что судьба Шарпа решена.

— Да, сэр.

«Этого не произойдет, если я смогу что-нибудь сделать», — подумал Шарп. Он представил, как держит в руках Орла. Только Орел может спасти его от островов, где лихорадка сокращает человеческую жизнь всего до одного года, только Орел может спасти от страшной болезни, превращавшей просьбу Симмерсона в самое настоящее требование смертного приговора, если только Шарп не подаст в отставку и не откажется от карьеры военного, которой он с таким трудом добивался.

Промаршировали почти все воинские подразделения. Пять полков драгун и гусар Королевского немецкого легиона, около трех тысяч кавалеристов, а за ними целая армия мулов, нагруженных кормами для бесценных лошадей. Тяжелая артиллерия, маленькие кузницы и опять мулы, провиант и все необходимое для жизни армии. Тишину спящих улиц нарушила пехота. Двадцать пять батальонов пехоты в старой грязной форме и изношенных ботинках, люди, которые должны были противостоять лучшим в мире кавалеристам и стрелкам; а вместе с пехотой шли еще мулы с поклажей, дети и женщины.

Батальон выбрался на дорогу, ведущую через реку, когда уже взошло солнце, и., если предыдущие дни были жаркими, сейчас казалось, что природа твердо решила испечь все вокруг, а почву превратить в сплошной камень. Армия ползла по огромной высохшей долине. Поднимаемая пыль висела в воздухе, лезла в нос и рот, липла к разгоряченным лицам. Не было даже намека на ветерок, только пыль, зной, немилосердное солнце, жгущий глаза пот и бесконечный грохот сапог по белой дороге. В одной из деревень был пруд, который проходящая кавалерия превратила в липкую вонючую грязь, но солдаты давно опустошили свои фляги и теперь пытались собрать тухлую воду с поверхности клейкой массы.

Больше не за что было благодарить судьбу. Вся остальная армия презирала и избегала резервный батальон, словно его солдаты заразились какой-то страшной болезнью. Потеря знамени запятнала репутацию армии, и, когда батальон остановился на ночь, полковник драгун не пустил их на довольно просторную ферму, потому что не хотел иметь ничего общего с полком, который так опозорился. Моральный дух батальона к тому же страдал от недостатка пищи. Стадо скота, покинувшее вместе с армией Португалию, уже давно было съедено, провиант, обещанный испанцами, так и не поступил, люди голодали, мрачнели и становились все более забитыми из-за жестокого обращения Симмерсона.

Полковник сумел отыскать свое собственное объяснение потере знамени: виноват был Шарп и стрелки, и, поскольку он никак не мог наказать первого" в его власти было выместить злобу на солдатах. Только рота легких пехотинцев сумела сохранить какие-то остатки гордости. Солдаты восхищались своим новым капитаном. Весь батальон считал Шарпа заговоренным счастливчиком, человеком, против которого бессильны вражеские пули и сабли. Его рота не сомневалась — солдаты народ суеверный, — что Шарп принесет удачу в бою, сумеет сохранить им жизнь, и в качестве доказательства приводили его поведение во время сражения у моста. Стрелки Шарпа соглашались с этим, они всегда знали, что их командир — человек везучий, и ликовали по поводу того, что он получил новый чин. Шарп чувствовал себя неловко из-за их радости, краснел, когда ему предлагали выпить испанского бренди, которое солдаты прятали в ранцах, и, стараясь скрыть смущение, делал вид, что у него куча неотложных дел.

В первую ночь марша из Пласенсии он лежал в поле, завернувшись в шинель, и думал о мальчишке, который, спасаясь от правосудия и переполненный самыми разнообразными страхами, шестнадцать лет назад записался в армию. Мог ли представить себе тот мальчишка, что наступит день, когда он станет капитаном?

Во время второй ночевки батальону повезло больше. Они остановились неподалеку от какой-то безымянной деревушки, солдаты разбрелись по лесу, собирая ветки и хворост для костров, чтобы заварить листья чая, которыми были забиты их карманы. Возле оливковой рощи расставили посты. Французы вырубали все подряд и, таким образом, на многие годы лишали расположенные поблизости деревни урожая. Уэлсли строжайше запретил трогать оливковые деревья.

Офицеры Южного Эссекского — батальон по-прежнему продолжал называть себя этим именем — расположились на постоялом дворе. Очевидно, здесь проходила дорога из Пласенсии в Талаверу, и деревенская гостиница была большой и просторной, а за ней, в уютном саду под кипарисами, стояли столы и скамейки. Закрытый с трех сторон двор выходил на реку, на противоположном берегу которой солдаты устраивались на ночь в роще пробковых деревьев. В рощу забредали свиньи, и, сняв форму, чтобы проверить, нет ли в швах вшей, Шарп почувствовал запах мяса, жарящегося на маленьких кострах, видневшихся сквозь листву. За такую охоту полагалась смерть через повешение, но ничто не могло остановить голодных солдат. Офицерам военной полиции тоже не хватало провизии, а осторожно предложенный кусочек жареной свинины обеспечивал молчание и слепоту полицейского. Двор постепенно заполнялся офицерами из нескольких дюжин батальонов, расположившихся в деревне. Дневная жара спала, вечер был приятно теплым и ясным, звезды, появившиеся на небе, напоминали костры огромной армии, конца которой не видно. Из гостиницы доносились звуки музыки и веселый хохот — офицеры убеждали испанских танцовщиц чуть повыше задирать юбки.

Шарп прошел по переполненному залу и заметил в углу Симмерсона, который играл в карты со своими прихлебателями. Гиббонс тоже был там, теперь он стал постоянным представителем «штаба» Симмерсона; а еще возле стола находился весьма неприятный лейтенант Берри. Шарп вспомнил девушку. Он видел ее несколько раз после возвращения из Вальделаказа и неизменно чувствовал укол ревности. Однако тут же заставлял себя не думать об этом — офицеры батальона и без того достаточно разобщены. Сторонники Симмерсона плясали под его дудку и не уставали повторять, что он не виновен в потере знамени, однако многие открыто заявляли о том, что поддерживают Шарпа. Ситуация сложилась очень непростая, но сделать тут ничего было нельзя.

Шарп снова вышел во двор. Под одним из кипарисов сидели Форрест, Лерой и группа младших офицеров. Форрест подвинулся на скамейке, чтобы Шарп мог сесть.

— Вы никогда не расстаетесь со своим ружьем?

— Чтобы его украли? — спросил Шарп. — А меня заставили за него платить?

— Вы уже рассчитались за ошейники? — улыбнувшись, спросил Форрест.

— Нет еще. — Шарп поморщился. — Но теперь я официально отношусь к батальону, так что, полагаю, долг будет вычтен из моей зарплаты, только вот неизвестно, когда она прибудет.

Форрест показал ему на бутылку вина:

— Пусть это вас не беспокоит. Сегодня за вино плачу я.

Офицеры весело прокричали приветствие в адрес Форреста, а Шарп незаметно коснулся кожаного мешочка, висевшего у него на шее. Мешочек потяжелел на шесть золотых монет благодаря мертвецам на поле Вальделаказа.

Шарп выпил немного вина.

— Отвратительное!

— Я слышал, — сухо произнес Лерой, — что когда крестьяне топчут виноград, они не тратят время на то, чтобы отойти в сторонку и облегчиться.

Наступило минутное молчание, а потом все заговорили одновременно и весьма возмущенно. Форрест с сомнением заглянул в свою кружку:

— Не верю.

— В Индии, — заявил Шарп, — кое-кто из местных жителей считает, что пить собственную мочу очень полезно.

— Не может быть! — Форрест вытаращил на него глаза.

— Чистая правда, майор, — вмешался Лерой, — я видел, как они это делают. Кружку в день. Будьте здоровы!

Все принялись дружно протестовать и возмущаться, но Шарп и Лерой упорно настаивали на своем. Дальше разговор шел про Индию, про сражения и осады, про необычных животных и места, где хранятся несметные сокровища. Заказали еще вина, с кухни принесли еду — не свинину, аромат которой так соблазнительно витал в воздухе, а жидкое жаркое, состоявшее в основном из овощей.

Сидеть под кипарисами было так хорошо!.. Шарп вытянул под столом ноги, прислонился к стволу дерева, стараясь расслабиться и сбросить накопившуюся за день усталость. Несмотря на разговоры и смех, он слышал стрекотание насекомых, населявших испанскую ночь. Позже он перейдет на другой берег и посмотрит, как устроилась его рота, позволит мыслям отправиться в долгий путь туда, где французские офицеры пьют вино, совсем как они сейчас, где солдаты на берегу реки, похожей на эту, готовят на кострах ужин. А где-нибудь, наверное в углу гостиничной комнатушки, ничем не отличающейся от той, в которой остановился он, стоит Орел.

Кто-то с силой треснул его по спине.

— Так, значит, вас сделали капитаном! Эта армия не подчиняется никаким законам!

Это был Хоган. Шарп не видел его с того самого дня, как они вернулись из Вальделаказа. Он поднялся и пожал инженеру руку. Хоган так и светился от удовольствия.

— Я в восторге! Поражен, конечно, но страшно рад. Поздравляю!

Шарп покраснел и пожал плечами.

— Где вы были?

— Да так, поглядывал по сторонам.

Шарп знал, что Хоган делал рекогносцировку по заданию Уэлсли и вернулся со сведениями о том, какие мосты выдержат тяжелую артиллерию и какие дороги достаточно широки для того, чтобы по ним могла пройти армия. Капитан, очевидно, побывал в Оропезо, а может быть, и дальше. Форрест предложил ему сесть и спросил о новостях.

— Французы расположились в долине. Их там много. — Хоган налил себе вина. — Могу побиться об заклад, что через неделю мы вступим с ними в бой.

— Через неделю! — Форрест был удивлен.

— Да, майор. В местечке под названием Талавера их великое множество. — Хоган произнес название «Талли-верра» так, что оно прозвучало как имя какой-нибудь ирландской деревушки. — Но когда мы соединимся с армией Куэсты, нас станет больше.

— Вы видели армию Куэсты? — спросил Шарп.

— Видел. — Ирландец ухмыльнулся. — Ничем не отличается от Санта-Марии. Кавалерия, может быть, получше, а пехота... — Хоган не закончил предложения и, повернувшись к Шарпу, снова радостно заулыбался. — Когда мы виделись в последний раз, вы были под арестом. А теперь посмотрите на себя! Как поживает наш добряк сэр Генри? — Все рассмеялись. Хоган не стал дожидаться ответа и шепотом сказал: — Я видел сэра Артура.

— Я знаю. Спасибо.

— За то, что сказал правду? Ну, чего ожидать дальше?

— Понятия не имею. — Шарп говорил очень тихо, его слышал только Хоган. — Симмерсон написал домой. Мне сказали, что он может повлиять на решение министерства в утверждении моего капитанского звания, так что через шесть недель я снова буду лейтенантом, возможно до конца жизни, а потом меня почти наверняка переведут на Острова Лихорадки или вовсе вышвырнут из армии.

— Вы это серьезно? — Хоган пристально посмотрел на него.

— Да. Меня предупредил человек из окружения сэра Артура.

— Из-за Симмерсона? — Хоган нахмурился.

— Дело в том, что Симмерсону необходимо поддержать свою репутацию в парламенте среди тех, кто противостоит Уэлсли. — Шарп вздохнул. — Я жертва. Впрочем, я в таких вещах плохо разбираюсь. А как вы? Вы ведь тоже были под арестом.

— Сэр Генри простил меня. — Хоган пожал плечами. — Он не принимает меня всерьез, я ведь всего лишь инженер. Нет, сэр Генри охотится за вами. Вы выскочка, стрелок, не джентльмен, но ему никогда не стать таким солдатом, как вы. Поэтому, — Хоган сжал руку в кулак, — Симмерсон хочет от вас избавиться. Слушайте. — Инженер наклонился к Шарпу. — Скоро будет новое сражение, очень скоро. Этот идиот наверняка натворит еще больше глупостей, чем в прошлый раз. Они не смогут защищать его вечно. Это отвратительно, согласен, однако вам следует молить Бога, чтобы сэр Генри совершил какую-нибудь очень серьезную ошибку.

— Вряд ли есть необходимость молить об этом Бога. — Шарп улыбнулся.

Из одного из верхних окон, которые выходили на балконы, идущие по всему периметру двора, послышался женский крик, исполненный отчаянного ужаса, и все разговоры на скамейках под деревьями мгновенно смолкли. Мужчины замерли, не успев поднести кружки к губам, и повернулись к темным дверным проемам, ведущим в комнаты. Шарп вскочил на ноги и инстинктивно схватил ружье. Форрест попытался его остановить:

— Не наше дело, Шарп.

Во дворе наступило минутное молчание, потом кто-то нервно засмеялся, и разговоры возобновились.

У Шарпа испортилось настроение. Причиной крика могла быть болезнь одной из женщин, живущих в гостинице, или трудные роды, но он не сомневался, что дело в другом. Изнасилование? Ему было стыдно, что он ничего не сделал.

Форрест снова потянул его за руку:

— Садитесь. Ничего страшного.

Однако, прежде чем Шарп успел сдвинуться с места, донесся новый крик, на этот раз мужской, который превратился в яростное рычание. На верхнем этаже распахнулась дверь, на балкон упал бледный желтый свет; из комнаты выбежала женщина и бросилась вниз по лестнице. Кто-то крикнул:

— Остановите ее!

Девушка мчалась вниз по лестнице так, словно за ней гнались все дьяволы преисподней. Офицеры, собравшиеся во дворе, приветствовали ее радостными воплями и принялись дразнить преследователей — Гиббонса и Берри, у которых не было никаких шансов поймать девушку. Оба прилично выпили и теперь, выскочив из комнаты, принялись оглядываться по сторонам. Они едва держались на ногах.

— Это Жозефина, — сказал Форрест.

Шарп смотрел, как девушка, спотыкаясь, мчится вниз по лестнице. Вот она добралась до дальнего конца двора, целую секунду отчаянно оглядывалась по сторонам, точно искала помощи. В руке у нее были сумка и что-то похожее на нож. Потом Жозефина повернулась и скрылась в темноте. Она бежала в сторону солдатских костров на другом берегу реки.

Гиббонс остановился на середине лестницы. Лейтенант был в брюках и расстегнутой рубашке, которую придерживал левой рукой, в правой он держал пистолет.

— Вернись, паршивая сука!

— Что случилось, Гиббонс? Девушка отняла твое знамя? — Голос доносился от одного из столов, стоявших во дворе.

Гиббонс, не обращая внимания на насмешки, побежал вслед за Берри к речушке.

— Это может плохо кончиться. — Шарп встал со скамейки и начал пробираться между столами. Форрест и Хоган последовали за ним.

Вскоре Шарп оказался в полумраке и вброд перешел на другой берег речушки. Однако ни девушки, ни ее преследователей нигде не было видно, лишь изредка мелькали мужские силуэты на фоне колеблющегося пламени костров. Шарп постоял немного, дожидаясь, пока глаза привыкнут к темноте. В этот момент с ним поравнялся Форрест:

— Вы думаете, нужно ждать неприятностей?

— Надеюсь, что нет, сэр. Но вы же сами видели, у него в руках пистолет. — С левой стороны послышались крики и шум. — Пошли!

Шарп опередил остальных, он быстро бежал вдоль левого берега поблескивающей в темноте реки, держа в правой руке ружье.

— Что происходит? Кто это, черт возьми? — В свете костра Шарп увидел сердитого солдата, который, узнав офицера, быстро отдал ему честь. — Вы за теми двумя, сэр?

— Девушка с ними?

— Они пошли туда. — Солдат показал вниз по течению ручья, в сторону от костров батальона, в темноту.

Шарп побежал дальше, Форрест и Хоган успели догнать его и теперь старались не отставать.

Впереди послышался победный крик — девушку поймали. Шарп побежал еще быстрее, спотыкаясь и не обращая на это внимания, в любой момент ожидая услышать выстрел; его глаза уже полностью приспособились к темноте. Вдруг Шарп увидел всех троих: Берри стоял чуть в стороне с бутылкой в руке и наблюдал за Гиббонсом, который заставил девушку опуститься на колени и пытался вырвать у нее из рук сумку.

— Отпусти, сука! — закричал Гиббонс.

Шарп продолжал бежать. Гиббонс удивленно поднял голову, и в этот момент Шарп с разбега врезался в него. Лейтенант повалился на спину, пистолет отлетел в ручей, сумка выпала из рук Жозефины. Шарп заметил, как на траве блеснули золотые монеты. Гиббонс попытался подняться, но Шарп отпихнул его прикладом ружья.

— Не шевелись! — В лунном свете лейтенант увидел выражение лица Шарпа и посчитал, что будет лучше немного полежать. Шарп повернулся к Берри:

— Что здесь происходит?

— Девушка убежала, сэр. Мы хотели привести ее обратно. — Берри уже успел прилично набраться, что усиливало его акцент; заметив подошедших Форреста и Хогана, он слегка покачнулся.

— С ней все в порядке? — спросил Форрест.

Шарп повернулся к Жозефине. Ему вдруг, совеем некстати, пришло в голову, что он впервые видит ее не в костюме для верховой езды, а в платье с глубоким вырезом, — кровь в его жилах побежала быстрее. Жозефина сидела на земле, опустив голову, и сначала Шарпу показалось, что девушка плачет, но тут он заметил, что она пытается собрать рассыпавшиеся золотые монеты. Шарп машинально отметил, что тут, на земле, лежит целое состояние. Майор опустился на колени рядом с девушкой и закрыл ее от Шарпа.

— С вами все в порядке? — мягко спросил Форрест.

Девушка кивнула, а потом покачала головой; ее плечи задрожали, словно она беззвучно заплакала, руки же продолжали шарить по траве в поисках монет.

Майор встал.

— Что все это значит? — Форрест попытался, без особого, впрочем, успеха, говорить твердо и уверенно.

Все молчали. Шарп перекинул ружье в левую руку, подошел к Берри, отобрал у него бутылку и швырнул в ручей.

— Ну, ладно! Успокойтесь! — пьяно пробормотал Берри.

— Что произошло?

— Ну, немножко поспорили. Пустяк! — Берри криво ухмыльнулся и развел руками.

Стрелок сильно ударил его в живот, лейтенант раскрыл рот, отчаянно пытаясь сделать вдох... Он был очень похож на рыбу, выброшенную из воды. А потом согнулся пополам, и его вырвало.

— Что произошло?

Берри удивленно посмотрел на Шарпа:

— Ты меня ударил!

— Да я тебя на кусочки разорву, если ты и дальше будешь молчать!

— Мы играли в карты. Я выиграл.

— Ну и что?

— Возник спор. — Шарп ждал. Берри провел рукой по волосам, пытаясь сохранить достоинство. — Она отказалась заплатить долг.

На лице Жозефины появилась улыбка, когда Шарп снова ударил лейтенанта и тот опять упал. Хоган молча наблюдал за происходящим.

— Это неправда! — Девушка была разгневана. — Ты мошенничал! Я выиграла! — Она встала и сделала пару шагов к Берри.

Хоган заглянул ей в лицо и понял, что Жозефина с удовольствием выцарапала бы лейтенанту глаза. Тогда он взял ее за локоть. Хоган не сомневался, что им никогда не удастся узнать, кто выиграл, кто проиграл, а кто смошенничал.

— Так что же все-таки произошло? — Голос ирландца был вкрадчивым.

Жозефина указала на Берри:

— Он хотел изнасиловать меня! А Кристиан ударил!

Шарп повернулся к Гиббонсу. Светловолосый лейтенант поднялся на ноги и смотрел на приближающегося Шарпа. На его белой рубашке проступила кровь, и Шарп вспомнил про нож: очевидно, Жозефина слегка ранила Гиббонса.

— Это правда? — спросил Шарп.

— Что правда? — презрительно уточнил Гиббонс.

— Что ты ударил ее, а лейтенант Берри пытался изнасиловать?

— Пытаться изнасиловать Жозефину Лакоста — то же самое, что заставлять нищего взять деньги. Если вы понимаете, о чем я говорю. — Гиббонс рассмеялся.

Хоган чувствовал, что должен вмешаться, напряжение достигло предела, но Шарп первым прервал наступившее молчание.

— Ну-ка, повтори, — произнес он совсем тихо, почти нежно.

Гиббонс высокомерно посмотрел на Шарпа, а когда он заговорил, его голос был полон презрения к низшим классам:

— Попытайтесь понять. Мы играли в карты. Мисс Лакоста проиграла все деньги и поставила на кон свое тело. А потом отказалась платить и сбежала с нашими деньгами. Вот и все.

— Неправда! — Жозефина заплакала. Она отошла от Хогана и смотрела на Шарпа глазами, полными слез. В руках девушка продолжала сжимать сумочку. — Это неправда. Мы играли в карты. Я выиграла. А они попытались украсть мой выигрыш! Я думала, они джентльмены!

Гиббонс рассмеялся. Шарп обернулся к нему.

— Ты ее ударил? — Он видел синяк на щеке Жозефины.

— Ты не поймешь. — В голосе Гиббонса послышалась скука.

— Чего я не пойму? — Шарп сделал шаг к лейтенанту.

— Как должен вести себя джентльмен, Шарп. — Гиббонс небрежно стряхнул травинку с рукава мундира. — Ты веришь ей, потому что она шлюха, ты привык к шлюхам. А с джентльменами ты не привык иметь дело.

— Называй меня «сэр»!

— Иди к дьяволу! — Лицо Гиббонса вспыхнуло от гнева.

Шарп ударил его в солнечное сплетение, а когда Гиббонс согнулся, сильно боднул его лбом прямо в нос. Лейтенант отшатнулся, из носа хлынула кровь, а Шарп отбросил ружье в сторону и ударил его еще раз. Правой, левой, а потом последний, самый сильный, заключительный удар в солнечное сплетение. Как и Берри, Гиббонс согнулся, и его вырвало. Он упал на колени, держась за живот, а Шарп презрительно толкнул его ногой, так что лейтенант повалился в грязь.

— Лейтенант Берри?

— Сэр?

— Мистер Гиббонс выпил лишнего. Заберите его отсюда и приведите в порядок.

— Есть, сэр. — Берри не собирался вступать с Шарпом в спор.

Он помог Гиббонсу подняться на ноги. Племянник полковника мучительно пытался сделать вдох. Наконец он собрался с силами, оттолкнул Берри и сказал, обращаясь к Форресту:

— Вы видели. Он меня ударил! Тут наконец вмешался Хоган:

— Глупости, лейтенант. Вы напились и упали, идите домой и проспитесь. — Его голос звучал спокойно и уверенно.

Оба лейтенанта, спотыкаясь, скрылись в темноте. Шарп посмотрел им вслед:

— Ублюдки! Разве можно играть в карты на женщину!

— Знаете, почему вас произвели в офицеры, Ричард? — Хоган печально улыбнулся.

— Почему?

— Вы слишком джентльмен, чтобы оставаться среди рядовых. Мужчины играют в карты на женщин с тех самых пор, как изобретены карты, или женщины, если уж быть точным до конца. — Он повернулся к девушке: — И что вы теперь собираетесь делать?

— Делать? — Она посмотрела сначала на Хогана, а потом на Шарпа. — Я не могу вернуться. Они пытались меня изнасиловать!

— Вот как? — бесстрастно произнес Хоган. Она кивнула и сделала шаг к Шарпу, продолжая прижимать к груди сумочку.

— Мои вещи, — сказала Жозефина. — Я должна их взять. Там осталась вся моя одежда! В той самой комнате.

Форрест с озабоченным лицом подошел к девушке:

— Ваша одежда?

— Все мои вещи!

Хоган перевел взгляд холодных умных глаз на Форреста:

— Если вы поторопитесь, майор, то сумеете опередить эту парочку. Им потребуется еще минут десять, чтобы окончательно прийти в себя.

Форрест выглядел обеспокоенным, но теперь, когда за дело взялся Хоган, он не знал, что возразить. Хоган подтолкнул Жозефину к Форресту.

— Идите с майором и постарайтесь забрать свои вещи. Торопитесь!

— А где я проведу ночь? — спросила Жозефина, обращаясь к Шарпу.

— Можете воспользоваться моей комнатой. — Шарп откашлялся. — Я переночую у Хогана.

Форрест предложил ей руку.

— Нам пора, моя милая, нужно поторапливаться. — Они перешли через ручей и направились в сторону огней гостиницы.

Хоган посмотрел им вслед, а потом спросил у Шарпа:

— Значит, хотите переночевать у меня?

— Это будет лучше всего, не так ли?

— Лицемер. Вы собирались переночевать с ней. Шарп ничего не сказал. Он подозревал, что Хоган специально отослал майора с девушкой, чтобы поговорить с ним наедине, но стрелок не собирался облегчать ему задачу.

Шарп поднял ружье и проверил, не попала ли в затвор влага. Огни костров озаряли мерцающими отблесками склон холма.

— Вы понимаете, что делаете, Ричард? — Голос Хогана казался равнодушным.

— Что вы имеете в виду?

— Она красива. — Ирландец улыбнулся. — Мне редко доводилось встречать таких красивых женщин, во всяком случае, вне высших слоев общества. — Теперь голос Хогана погрустнел. — Что ж, вам удалось выручить ее, она ваша — на короткое время. Отправите ее домой, в Лиссабон? — Шарп зашагал вдоль реки и ничего не ответил. Хоган догнал его. — Вы в нее влюбились?

— Ради Бога!

— А что в этом такого? — Они молча пошли дальше. Хоган вытащил из кармана гинею. — Ставлю одну против десяти, что вы проведете эту ночь не со мной.

Шарп улыбнулся в темноту:

— Я не игрок, и у меня нет денег.

— Знаю. Однако они вам понадобятся, Ричард. Женщины обходятся дорого. — Хоган достал из кармана горсть золотых монет и тихо добавил: — Я поставлю это против одной пули, что сегодня вы не придете ночевать ко мне.

Шарп посмотрел на обеспокоенное, дружелюбное лицо Хогана. Он мог легко выиграть эти деньги. Достаточно было бы отвести Жозефину в свою комнату, а потом вернуться к Хогану и забрать деньги. Он получил бы свое полугодовое содержание только за то, что не станет связываться с девушкой.

Шарп отвел руку Хогана с монетами.

— Мне нужны все мои пули.

— Тут вы правы. — Хоган рассмеялся. — Только не говорите потом, что я вас не предупреждал. — Он открыл подсумок для патронов на поясе Шарпа и высыпал туда золото. Шарп запротестовал, но Хоган настоял на своем. — Вам они пригодятся, Ричард. Она захочет иметь приличную комнату в Оропезо и в Талавере — один только Бог знает, во что это вам может обойтись. Не беспокойтесь. Скоро будет сражение, вы застрелите какого-нибудь богача и отдадите мне деньги.

Они замолчали. Хоган чувствовал, что Шарп взволнован. Теперь инженер был уверен, что даже если бы он предложил другу в десять раз больше денег, то все равно не смог бы помешать ему провести эту ночь с девушкой, а если бы Жозефина отказала ему, он остался бы в комнате, всю ночь просидел бы рядом с ней, держа штуцер на коленях и охраняя ее сон.

Они обогнали Берри и Гиббонса — товарищи по несчастью плескались в ручье, пытаясь привести в порядок мундиры. Когда два капитана оказались на залитом светом костров дворе гостиницы, Хоган бросил взгляд на возбужденное лицо Шарпа и потрепал его по плечу:

— Спокойной ночи, Ричард.

— Не беспокойтесь. — Шарп устремился вверх по лестнице, перешагивая сразу через три ступеньки.

Инженер проводил его взглядом.

— "Это коротко, мой принц. — Он говорил словно для себя. — Как женская любовь"[33].

— О чем вы, сэр? — спросил оказавшийся рядом с ним лейтенант Ноулз.

— Ты читал Шекспира, приятель?

— Шекспира, сэр?

— Знаменитого ирландского поэта. Ноулз рассмеялся.

— И из какой это пьесы, сэр?

— Из «Гамлета».

— Ах, вот оно что. — Ноулз фыркнул. — Знаменитый ирландский принц? Хоган ухмыльнулся в ответ.

— О нет. Гамлет не был ирландцем. Он был дураком. Спокойной ночи, лейтенант. Пора спать.

Хоган посмотрел на окна комнаты Шарпа. Он доверил бы другу свою жизнь, доверил бы вопреки всем опасностям — но женщина? Здесь он безоружен; одна девушка сумеет сделать то, на что не может рассчитывать целый батальон французов. Хоган шел по опустевшему двору, снова и снова повторяя одну и ту же строку, словно надеясь, что, произнесенная стократно, она потеряет смысл:

— "Красота действует на дураков сильнее золота".

Глава двенадцатая

— Дежурный офицер? Шарп кивнул:

— Заходите.

Толстенький лейтенант из штаба весело ухмыльнулся и закрыл за собой дверь.

— Добрый день, сэр. Мне нужна ваша подпись.

— А зачем?

Лейтенант сделал вид, что удивлен, а потом посмотрел на листок, который протягивал Шарпу.

— Третий резервный батальон, верно? — Шарп кивнул. — Ваш паек, сэр. — И снова показал на листок бумаги. — Так вы подпишете, сэр?

— Подождите. — Шарп бросил взгляд на записи. — Семьсот пятьдесят фунтов говядины? Это же просто отлично, не так ли?

Лейтенант нацепил на лицо профессиональную улыбку.

— Боюсь, это паек не только на сегодня, сэр, а сразу на три следующие дня.

— Что? На три дня? Половина того, что должно быть?

— Знаю, сэр, знаю, но больше мы вам дать не можем. — Лейтенант развел руки в стороны. — Вы подпишете?

— Где? — Шарп взял со стола шляпу и оружие.

— Послушайте, неужели вы хотите... — Лейтенант тяжело вздохнул.

— Где?

Голос Шарпа заполнил крошечную комнатку. Лейтенант улыбнулся, открыл дверь и поманил Шарпа во двор, где возле нагруженных мулов стояли солдаты. Потом снял крышку с одного из бочонков с мясом.

— Сэр?

Шарп взял лежащий сверху кусок и помахал им перед носом толстого интенданта.

— Если приделать сюда шнурки, можно спокойно использовать на марше.

Лейтенант улыбнулся, он уже много раз все это слышал.

Шарп достал из бочонка кость.

— Это же нельзя есть! Сколько еще бочонков?

— Все здесь. — Лейтенант махнул рукой в сторону мулов.

Шарп выглянул на залитую солнцем улицу. Еще один мул покорно стоял у ворот.

— А это что?

— Мул, сэр. — Лейтенант радостно заулыбался, но, увидев лицо Шарпа, мгновенно стал серьезным и сказал: — Извините, сэр. Я пошутил. Это для замка, сэр. Для сэра Артура. Вы же понимаете?

— Понимаю? — Шарп прошел под аркой ворот к мулу, и лейтенант поспешил за ним, одновременно размахивая руками, показывая погонщику, чтобы отошел в сторону. — Знаете, я совершенно случайно видел, как сегодня утром в замок доставили продовольствие. И все было в порядке.

Лейтенант беспомощно улыбнулся. Шарп лгал, и обоим это было известно. Однако лейтенант тоже лгал — и обоим это было известно. Шарп снял крышку с ближайшего бочонка.

— А вот, лейтенант, и настоящее мясо. Я возьму оба этих бочонка вместо тех двух.

— Но, сэр! Это для...

— Ваш обед, лейтенант? А то, что останется, вы с дружками продадите. Верно? Я это забираю.

Лейтенант снова накрыл бочонок крышкой.

— Хотите, я отдам вам цыпленка, которого мы нашли совершенно случайно, капитан? В подарок, естественно.

— Я должен подписать ваши бумаги, лейтенант? — Шарп положил руку на спину мула. — Пожалуй, нужно сначала взвесить мясо.

Лейтенант потерпел поражение. Он заулыбался и протянул Шарпу бумаги.

— Ну, зачем же, сэр. Давайте договоримся так: вы забираете все ваши бочонки, а к ним и эти два?

Шарп кивнул. На сегодня торговля закончена.

Его солдаты сняли поклажу с мулов и отнесли мясо на окраину Оропезо, где был расквартирован батальон. И без того тяжелая ситуация с продовольствием становилась все хуже. Испанская армия, стоявшая в Оропезо, уже давно съела все, что можно было найти в окрестностях. Узкие улицы городка были запружены войсками — испанцы, британцы и немцы из легиона, между союзниками уже начали возникать столкновения. Британские и немецкие патрули устраивали засады на испанские продовольственные отряды, даже убивали охрану, чтобы заполучить продукты, которые Куэста обещал доставить Уэлсли, но так и не выполнил своих обязательств. Надежды британской армии добраться до Мадрида к середине августа развеялись, когда солдаты увидели дожидающиеся их испанские войска. Батальон Санта-Мария тоже находился в Оропезо и маршировал под двумя огромными новыми знаменами. По всей видимости, у генерала Куэсты имелся неограниченный запас знамен, чтобы заменять те, что попадают в Париж в качестве военных трофеев.

Спускаясь по крутой улице, Шарп наблюдал за двумя офицерами, длинные сабли которых были засунуты прямо под мышки — так носили оружие в испанской армии, — и ничто, начиная от великолепной формы и кончая тонкими сигарами, не внушало стрелку уверенности в надежности союзников.

Шарп шел по улице и чувствовал, что ужасно проголодался. Слуга Жозефины сумел раздобыть кое-что съестное; по крайней мере, сегодня вечером можно будет как следует поесть, ни на секунду не забывал, впрочем, что за каждый кусок заплачены бешеные деньги. Две комнаты, которые удалось найти Жозефине, стоили его двухнедельного содержания — и это за одну ночь. Ну и черт с ним, подумал Шарп. Если его ждет худшее, если придется выбирать между отправкой в Вест-Индию и гражданской жизнью, тогда к дьяволу эти деньги! — он постарается получить от них максимальное удовольствие. Ради того, чтобы захватить с собой на больничную койку воспоминания о гибком теле Жозефины и о роскоши широкой постели, он готов снимать комнаты в гостиницах и переплачивать за худосочного цыпленка, который превратится в жалкие ошметки, если кому-нибудь взбредет в голову сварить бульон.

До сих пор Жозефина одарила его лишь одной ночью, тогда, в гостинице, а потом в сопровождении Хогана — которого эта перспектива совсем не обрадовала — уехала вперед, Шарп же вместе со своим батальоном два дня шагал по пыльным дорогам под лучами палящего солнца. Он мельком видел Жозефину днем — заметив его, девушка радостно заулыбалась. Впереди у них был весь вечер и долгая ночь: ведь армия покинет город еще не завтра.

— Сэр!

Шарп обернулся. К нему бежал сержант Харпер, а вместе с ним — солдат из роты легкой пехоты Южного Эссекского.

— Сэр!

— Что такое? — Шарп заметил, что Харпер взволнован и чем-то сильно обеспокоен — такое случалось нечасто, — однако, отвечая на его приветствие, капитан не смог скрыть раздражение.

Черт бы их побрал! Сейчас больше всего на свете он хотел остаться наедине с Жозефиной, на остальное ему было наплевать.

— Ну?

— Дезертиры, сэр. — Харпер был явно смущен.

— Дезертиры?

— Ну, помните, сэр, те, что сбежали в Каштелу?

В тот самый день, когда стрелки впервые увидели Южный Эссекский. Шарп вспомнил, как по приказу Симмерсона высекли четверых солдат за то, что ночью дезертировали их товарищи. Он свирепо посмотрел на Харпера.

— Откуда ты знаешь?

— Они были приятелями Кирби, сэр. — Он показал на маленького человечка, у которого почти не осталось зубов.

— Ну, Кирби?

— Не знаю, сэр.

— Ты хочешь, чтобы тебя высекли, Кирби?

— Не понял, сэр? — У солдата от удивления округлились глаза.

— Если ты будешь молчать, получится, что ты помог им сбежать.

Харпер и Кирби молчали. Наконец сержант бросил короткий взгляд на Шарпа.

— Кирби видел одного из них на улице, сэр. И тот показал, где они прячутся. Двое других ранены, сэр. Кирби все рассказал.

— А ты пришел ко мне. — Голос Шарпа был холодным и суровым. — Что же я, по-твоему, должен сделать?

И снова они промолчали. Шарп знал: они надеялись, что он сотворит чудо — счастливчик капитан Шарп сумеет спасти четверых беглецов от сурового наказания, которому армия подвергала дезертиров. Он почувствовал, как его охватывает гнев, смешанный с нетерпением. За кого они его принимают?

— Возьми шестерых солдат, сержант. Трех стрелков и трех любых других. Жди меня здесь через пять минут. Вместе с Кирби.

Харпер встал по стойке «смирно».

— Но, сэр...

— Выполняй!

Воздух был пронизан чудесным сиянием, какое возникает перед наступлением сумерек, когда кажется, что солнце парит в разноцветном тумане. Мимо носа Шарпа с противным жужжанием пролетел слепень, и он коротким движением его убил. Прозвучали удары церковного колокола, женщина, переходившая улицу, поспешно перекрестилась, и Шарп выругался про себя, потому что обещал Жозефине, что придет сразу после шести. Пусть дьявол заберет всех дезертиров на свете! И вместе с ними Харпера, ожидающего от него чуда! Неужели сержант и в самом деле думает, что Шарп в состоянии что-либо изменить?

У него за спиной нервно переступал с ноги на ногу Кирби, а Шарп мрачно размышлял о том, какое влияние это событие может оказать на батальон. Армия была охвачена разочарованием, но со смешанным чувством нетерпения и страха солдаты ждали приближения неизбежной битвы, которая придавала их нынешним неудобствам хоть какой-то смысл. Южный Эссекский не разделял этого нетерпения. Они опозорились в Вальделаказа, постыдно потеряли знамя; батальон боялся нового сражения. Настроение в Южном Эссекском было мрачным и горьким.

Вскоре появился Харпер с солдатами, все они были вооружены и с надеждой смотрели на Шарпа. Один нервно спросил, будут ли расстреляны дезертиры.

— Не знаю, — резко ответил Шарп. — Веди нас, Кирби.

Они пошли вниз по склону холма в самую бедную часть города, в переплетение узких улочек, где оборванные дети играли среди мусора, который выбрасывали из домов прямо на дорогу. С балконов, загораживая свет, свешивалось выстиранное белье; вонь кругом стояла ужасная. Солдаты уже успели привыкнуть к мерзостным запахам, которые сопровождали их с того самого момента, как они вошли в Лиссабон, хотя их источник и делал хождение по улицам после наступления темноты рискованным и малоприятным делом. Они шли за Шарпом с мрачными лицами, им явно не хотелось исполнять свой долг.

— Сюда, сэр. — Кирби показал на убогую хижину, притулившуюся у самой обочины.

Казалось, достаточно одного легкого порыва ветра, чтобы хижина рухнула. Шарп повернулся к своему отряду.

— Подождите меня здесь. Сержант и Петерс, пойдете со мной.

Петерс был из Южного Эссекского — весьма разумный человек, старше многих других; Шарп давно обратил на него внимание, а теперь ему было необходимо, чтобы дезертиры увидели не только зеленые мундиры стрелков, но и форму своего родного полка.

Ожидая, что их встретят с оружием на изготовку, он резко распахнул дверь... и оказался в комнате, где царил невообразимый беспорядок. Четверо беглецов расположились на полу: двое лежали, остальные сидели возле потухшего очага. Слабый свет едва пробивался сквозь дыры, которые когда-то служили окнами, и через прохудившуюся крышу. Солдаты были одеты в жалкие лохмотья.

Шарп подошел к раненым, присел на корточки и заглянул в их лица; они были бледными, пульс почти не прощупывался. Затем он повернулся к двоим другим:

— Кто вы такие?

— Капрал Мосс, сэр. — Худое лицо капрала покрывала двухнедельная щетина. Дезертиры явно голодали. — А это рядовой Ибботсон. — Мосс показал на своего товарища. — Рядовые Кэмпбелл и Трэппер, сэр. — Мосс говорил четко и по-военному, словно это могло изменить его положение.

В воздухе висела пыль, пахло болезнью и нечистотами.

— Как вы оказались в Оропезо?

— Мы хотим вернуться в полк, сэр, — ответил Мосс, но как-то уж слишком поспешно.

Наступила тишина. Ибботсон тупо смотрел в пол. Только у него было оружие — в левой руке он зажал штык, — и Шарп догадался, что солдат не одобряет того, что здесь происходит.

— Где ваше оружие?

— Мы его потеряли, сэр. И форму тоже. — Мосс явно хотел услужить.

— Иными словами, вы ее продали. Мосс пожал плечами.

— Да, сэр.

В соседней комнате неожиданно раздался какой-то шум, и Шарп резко обернулся. В дверном проеме никого не было. Мосс покачал головой.

— Крысы, сэр. Здесь их целая армия.

Шарп снова посмотрел на дезертиров. Теперь ему удалось встретиться взглядом с Ибботсоном — его глаза горели безумным, фанатичным огнем. Шарп даже забеспокоился, не пустит ли тот в дело штык.

— А ты что здесь делаешь, Ибботсон? Ты ведь не хочешь возвращаться в полк.

Солдат ничего не сказал. Просто поднял правую руку, которую до этого прятал за спиной, — обрубок, замотанный в окровавленные тряпки.

— Иббс подрался, сэр, — объяснил Мосс. — Потерял свою проклятую руку. Он теперь ни на что не годен, сэр. Иббс правша, вы же видите, — равнодушно добавил он.

— Ты хочешь сказать, он не нужен французам. Снова наступила тишина. В воздухе медленно клубилась пыль.

— Верно, — заговорил наконец Ибботсон. У него был голос образованного человека. Мосс попытался заставить товарища замолчать, но Ибботсон не обратил на капрала ни малейшего внимания. — Мы были бы с французами уже неделю назад, но эти болваны решили сначала выпить.

Шарп не сводил с него взгляда. Было странно слышать такой культурный голос из уст заросшего щетиной оборванца. Он был явно серьезно болен, скорее всего, у него началась гангрена, но теперь это уже не имело значения. Признавшись, что они хотели перейти на сторону врага, Ибботсон приговорил всех четверых. Если бы их поймали при попытке сбежать в нейтральную страну, то наверняка отослали, как и Шарпа, в Вест-Индию, где с ними довольно быстро разобралась бы лихорадка, но для тех, кто перешел на сторону врага, есть только одно наказание. Капрал Мосс это знал. Он посмотрел на Шарпа и вдруг взмолился:

— Честное слово, сэр, мы сами не знали, что делаем. Мы ждали здесь, сэр...

— А ну заткни пасть, Mocc — рявкнул Ибботсон, а потом повернулся к Шарпу. Рука со штыком поднялась еще выше, но лишь для того, чтобы подчеркнуть слова. — Мы проиграем войну. Любому кретину это ясно! Французских солдат здесь больше, чем Британия сможет собрать за сто лет. Посмотрите на себя! — В его голосе звучало презрение. — Вы можете победить одного генерала, потом другого, но они будут продолжать наступать! И одержат победу! А знаете почему? Потому что у них есть идея. Ее зовут свобода, и справедливость, и равенство! — Неожиданно Ибботсон смолк, глаза его сияли.

— Кто ты, Ибботсон? — спросил Шарп.

— Человек.

Шарп улыбнулся вызову, прозвучавшему в ответе. В подобных спорах не было ничего нового, стрелки частенько рассуждали на эти темы ночью, у костра, но Шарпу вдруг стало интересно, почему образованный человек, вроде Ибботсона, оказался в армии, да еще проповедует французские постулаты свободы.

— Ты получил образование, Ибботсон. Откуда ты родом?

Ибботсон ничего не ответил. Он продолжал смотреть на Шарпа, сжимая в руке штык. Наступила тишина. Шарп слышал, что Харпер и Петерс переминаются у него за спиной с ноги на ногу.

Мосс прочистил горло и решил поддержать Ибботсона.

— Иббс — сын священника, сэр. — Он сказал это так, будто его слова объясняли все.

Шарп продолжал разглядывать Ибботсона. Сын священника? Может быть, отец рано умер или семья была слишком большой и его в любом случае ждала нужда? Но что заставило Ибботсона пойти в солдаты? Оказаться в одном котле с пьяницами и закоренелыми преступниками — ведь именно они составляли ядро любой армии — зачем?

Ибботсон еще раз встретился с Шарпом глазами, а потом неожиданно заплакал. Он выронил штык и спрятал лицо за согнутым локтем левой руки. Шарпу вдруг показалось, что солдат вспомнил о маленьком садике за церковью и о матери, пекущей хлеб погожим летним днем, теперь уже давно умершей.

Капитан повернулся к Харперу.

— Они арестованы, сержант. Этих двоих придется нести на руках.

Он вышел из домика и сразу окунулся в вонючий воздух узкой улочки.

— Кирби?

— Сэр?

— Ты свободен. — Беззубый солдат тут же умчался прочь. Шарп не хотел, чтобы четырех дезертиров вывели из домика у него на глазах. — А вы заходите в хижину. — Он кивнул остальным солдатам.

Потом посмотрел на виднеющуюся между крышами домов полоску неба, где с веселыми криками носились ласточки. Смеркалось... завтра состоится казнь. А его ждет Жозефина.

— Мы готовы, сэр, — сказал Харпер, появившийся в дверях.

— Тогда пошли.

Глава тринадцатая

Шарп неожиданно проснулся, сел, инстинктивно потянулся за оружием и только после этого, сообразив, где находится, упал обратно на подушку. Он весь был покрыт потом, хотя ночь выдалась прохладной и легкий ветерок шевелил занавески по обе стороны открытого окна, в котором сияла полная луна. Жозефина сидела возле постели и наблюдала за ним, не выпуская из рук бокала с вином.

— Тебе снился сон?

— Да.

— О чем?

— О моем первом сражении. — Шарп не стал больше ничего рассказывать. Ему снилось, что он не может зарядить ружье, штык не надевается на дуло, а французы продолжают наступать, смеясь над напуганным мальчишкой, попавшим в эту пропитанную влагой долину Фландрии. Бокстел называлось то местечко, и он редко вспоминал о страшном сражении на сыром поле.

Шарп посмотрел на Жозефину.

— А что с тобой? Почему ты не спишь? Она пожала плечами.

— Не могу. — Жозефина надела какой-то темный халат; на фоне стены Шарп видел лишь ее лицо и руку с бокалом.

— А почему ты не можешь спать?

— Я думала о том, что ты сказал.

— Все может произойти совсем не так.

— Нет. — Жозефина улыбнулась.

Где-то в городе залаяла собака, но больше до них не долетало никаких звуков. Шарп подумал о четырех дезертирах — спят они или бодрствуют и слушают голос той же собаки? Он вспомнил вчерашний вечер: как сдал пленников, вернулся в гостиницу и долго разговаривал с Жозефиной. Она мечтала добраться до Мадрида, но Шарп считал, что союзникам вряд ли удастся дойти до столицы Испании. Ему казалось, Жозефина и сама не знает, зачем ей нужен Мадрид — для нее это был город мечты, долгожданный клад, надежда найти который уже начала меркнуть. Шарп ревновал к ее желанию попасть туда.

— Почему ты не хочешь вернуться в Лиссабон?

— Семья мужа не примет меня обратно, во всяком случае теперь.

— А... Эдуард.

— Дуарте. — Она поправила его совершенно машинально.

— Тогда отправляйся домой. — Они уже говорили об этом раньше. Шарп пытался заставить Жозефину отказаться от всех других возможностей и хотел убедить остаться с ним, словно и в самом деле мог ее содержать.

— Домой? Ты не понимаешь. Меня просто заставят ждать мужа, как это сделали бы и его родители. В монастыре или в темной комнате, не важно где. — В голосе Жозефины появилось отчаянье.

Она выросла в Порту — дочь купца, достаточно состоятельного, чтобы общаться с богатыми английскими семьями, которые в то время доминировали в португальской торговле. Еще ребенком Жозефина выучила английский, язык богатства и власти. Потом вышла замуж за Дуарте, который был на десять лет ее старше и занимал должность Хранителя Королевского Коршуна в Лиссабоне. Самая настоящая синекура, и Жозефина закружилась в бесконечном хороводе балов, ее очаровали блеск дворцов и красивая жизнь. Потом — два года назад, — когда королевская семья сбежала в Бразилию, Дуарте завел себе любовницу, а Жозефина осталась в большом доме вместе с его родителями и сестрами.

— Они хотели, чтобы я ушла в монастырь. Представляешь? Чтобы я ждала его в монастыре, как покорная жена, а он тем временем на пару с этой женщиной будет производить на свет ублюдков!

Шарп скатился с кровати и подошел к окну. Не обращая внимания на наготу, облокотился о черный подоконник и стал вглядываться в ночное небо на востоке, словно мог разглядеть отражение огней костров французской армии. Они были там, в одном дне пути, но он ничего не видел, кроме бесконечных городских крыш и дорожек лунного света на далеких холмах.

Жозефина подошла к нему сзади и провела пальцами по шрамам на спине.

— Что будет завтра?

Шарп повернулся и посмотрел на нее сверху вниз.

— Их расстреляют.

— Так быстро?

—Да.

Ей не нужно было знать о том, что иногда солдаты промахиваются и офицерам приходится подходить и добивать преступников контрольным выстрелом. Шарп притянул Жозефину к себе, вдыхая аромат ее волос. Она положила голову ему на грудь, а ее пальцы продолжали осторожно поглаживать шрамы.

— Мне страшно, — тихо проговорила она.

— Ты их боишься?

—Да.

Гиббонс и Берри были в казарме, когда он привел дезертиров. Сэр Генри тоже оказался там и принялся радостно потирать руки, довольный тем, что беглецов удалось поймать, он даже многословно поблагодарил Шарпа, словно на время забыл о своей неприязни. Военно-полевой суд являлся простой формальностью, уже через несколько минут бумаги были подготовлены и отправлены на подпись генералу. Судьба четырех дезертиров решилась.

Шарп провел в комнате с двумя лейтенантами несколько минут, они тихонько переговаривались и время от времени принимались хихикать, поглядывал на него в надежде вызвать гнев, но уж слишком неподходящим был момент.

Шарп повернул лицо Жозефины так, чтобы видеть ее глаза.

— А если бы их здесь не было, ты бы во мне нуждалась?

Она кивнула.

— Ты все еще не понимаешь. Я — замужняя женщина — осмелилась на побег!.. О, я знаю, он поступил гораздо хуже, но это не имеет никакого значения. В тот самый день, когда у меня хватило смелости покинуть дом родителей Дуарте, я осталась одна. Неужели тебе не ясно? Мне нельзя туда вернуться, мои родители никогда не простят свою дочь. Я думала, в Мадриде... — Жозефина замолчала.

— Кристиан Гиббонс обещал, что присмотрит за тобой в Мадриде?

Жозефина кивнула.

— Многие девушки туда отправились, ты же знаешь. Там так много офицеров. Но сейчас... — Она снова замолчала.

Он знал, о чем она думает.

— Теперь ты встревожилась. До Мадрида не добраться, ты осталась с человеком, у которого нет денег, и думаешь о ночах, которые придется провести в полях или в маленьких домиках, кишащих вшами.

Жозефина улыбнулась, и Шарп почувствовал, как у него сжимается сердце.

— Когда-нибудь, Ричард, ты получишь чин полковника, станешь обладателем великолепного коня и кучи денег, а капитаны и лейтенанты будут трепетать при одном упоминании твоего имени.

Он рассмеялся.

— Но ты не хочешь ждать? — Шарп знал, что говорит правду, только от этой правды никому из них не становилось легче.

Жозефина была не единственной девушкой из хорошей семьи, рискнувшей всем и убежавшей за солдатами. Однако те, другие, были незамужними, всегда могли найти защиту, быстро отпраздновав свадьбу, и тогда их семьям оставалось только сделать вид, что все в порядке. Но Жозефина? Шарп знал: ради комфорта и безопасности она быстро забудет нищего стрелка и найдет богатого человека, какого-нибудь кавалерийского офицера, который будет тратить на нее деньги и время.

Он еще крепче прижал девушку к груди, чувствуя, как ночной воздух холодит кожу.

— Я присмотрю за тобой.

— Обещаешь? — спросила она тихо.

— Да.

— Тогда я не буду бояться. — Жозефина слегка отстранилась. — Тебе холодно?

— Ну и что?

— Пойдем. — Она повела его обратно в темную комнату.

Шарп знал, что Жозефина будет принадлежать ему недолго, совсем недолго, и на душе у него стало горько.

На улице продолжала лаять собака.

Глава четырнадцатая

Батальон был построен так, что роты образовывали три стороны квадрата. На четвертой стороне, вместо обычного треугольника для порки, оказались два кривых тополя, растущие на берегу мелкого пруда. Берега пруда были вытоптаны кавалерией, грязь высохла и превратилась в бледно-коричневые с зелеными прожилками комья земли. Между деревьями стоял большой полковой барабан, а на его серой натянутой поверхности лежали раскрытая Библия и молитвенник. Ветер не шевелил страницы, безжалостное солнце окатывало жаром долину и взмокших от пота людей, одетых в парадную форму и вытянувшихся по стойке «смирно».

Шарп стоял перед ротой легкой пехоты на левом фланге и смотрел через головы роты гренадер на замок Оропезо. Тот возвышался над долиной, и его было видно на многие мили вокруг. Стены замка, словно исполинские каменные глыбы, поднимались над покатыми крышами городка, и Шарп лениво подумал, что, наверное, здорово было прискакать сюда на роскошном коне и в настоящих рыцарских доспехах в те далекие дни, когда замок действительно являлся серьезной преградой для наступающего войска. Современная осадная артиллерия с легкостью пробьет кажущиеся надежными стены, и камни лавиной покатятся по узким, извилистым улочкам.

Пот жег глаза, стекал по спине. Но Шарпу было на удивление хорошо — совсем неподходящее настроение для того, что вскоре должно произойти, однако, глядя на замок, Шарп думал о Жозефине, и почему-то, даже в холодном свете наступившего утра, ему казалось, что он заключил с ней совсем неплохую сделку. Девушка будет принадлежать ему, пока не перестанет в нем нуждаться, а взамен одарит его своей любовью и жизнерадостностью. Ну, а когда договору придет конец? Хороший солдат, так считал Шарп, всегда планирует на несколько сражений вперед, однако сейчас он не знал, что станет делать, когда Жозефина его покинет.

Он бросил взгляд на Гиббонса. Тот гордо сидел на своей лошади возле роты легкой пехоты. Симмерсон восседал на коне в самом центре каре рядом с генералом, Папашей Хиллом, который в сопровождении штабных офицеров прибыл исполнить свой долг — принять участие в казни. Гиббонс смотрел прямо перед собой, его лицо ничего не выражало. Как только все это закончится, он снова окажется в безопасности, под крылышком любимого дяди. Лейтенант не сказал Шарпу ни единого слова, просто подъехал на лошади туда, где стояла рота, развернул своего скакуна и молча замер на месте. В словах не было никакой необходимости. Шарп чувствовал, как от Гиббонса исходят волны ненависти, — ведь он не только получил тот чин, на который нацелился Гиббонс, но и отнял у него женщину, чем нанес еще более серьезное оскорбление. Шарп знал, что точка в их отношениях еще не поставлена.

Четырнадцать человек, совершивших разного рода мелкие проступки, вышли на середину каре и встали лицом к деревьям. В качестве наказания они должны будут расстрелять дезертиров; солдаты, словно завороженные, не могли отвести глаз от двух только что вырытых могил и грубо сколоченных гробов, поджидавших Мосса и Ибботсона. Двое других пленников умерли ночью. Шарп подозревал, что Партон, батальонный врач, помог этим несчастным отправиться к праотцам, чтобы не заставлять батальон смотреть на то, как двоих смертельно раненных солдат привяжут к деревьям, а потом выстрелами разнесут в клочья их тела.

Шарпу не раз доводилось быть свидетелем казней. В детстве он наблюдал, как повесили какого-то преступника, и помнил взволнованные вопли толпы, когда жертва дергалась и извивалась в судорогах. Он видел, как людей расстреливали из декоративных медных пушек, как их тела становились частью индийской земли, видел своих товарищей, которые умирали под пытками женщин Типпу, видел, как несчастных скармливали диким зверям, сам вешал преступников у проселочных дорог, но чаще всего это были расстрелы, производимые с соблюдением военных ритуалов. Шарп считал, что ни один разумный человек не может наслаждаться подобным зрелищем, но был согласен: иначе нельзя.

Впрочем, эта казнь отличалась от всех остальных. Ибботсон и Мосс конечно же заслуживали смерти, они дезертировали, собирались перейти на сторону врага — наказание было совершенно справедливым. Но сражение на мосту, бесконечные, порки и проклятия, которыми Симмерсон осыпал своих людей за потерю знамени, а теперь еще и эта казнь — батальон считал ее демонстрацией презрения и ненависти сэра Генри к Южному Эссек-скому. Шарп еще ни разу не видел, чтобы солдат переполняло столь сильное негодование.

Вдалеке, пробираясь сквозь толпу британских и испанских зевак, появился отряд военной полиции во главе с начальником, приговоренные к смерти дезертиры и охрана. Форрест подъехал на своей лошади и встал перед Симмерсоном.

— Батальон! Примкнуть штыки!

Из ножен появились штыки, послышался звон оружия, солнечные блики заиграли на клинках. Преступники должны умереть с соблюдением всех правил. Шарп наблюдал за тем, как Гиббонс наклонился и сказал шестнадцатилетнему прапорщику Денни:

— Это первая казнь, в которой вы принимаете участие, мистер Денни?

Юноша кивнул. Он был бледен и взволнован, как и все остальные молодые солдаты батальона.

Гиббонс хихикнул:

— Отличная практика в стрельбе по мишени! Лучше не придумаешь!

— Тише! — сердито крикнул Шарп. Гиббонс хитро улыбнулся.

— Батальон! — Лошадь Форреста шарахнулась в сторону. Майор быстро ее успокоил. — На плечо!

Ряды солдат ощетинились штыками. Наступила тишина.

На приговоренных были брюки и рубашки, все остальное у них отобрали; Шарп предполагал, что их как следует накачали паршивым бренди или ромом. Рядом с дезертирами шел капеллан, до Шарпа доносилось его неразборчивое бормотание, но пленники, которых подвели к деревьям, казалось, не обращали на священнослужителя ни малейшего внимания.

Драма близилась к финалу. Моссу и Ибботсону надели на глаза повязки, и солдаты, готовые привести приговор в исполнение, встали по стойке «смирно». Ибботсон, сын викария, оказался ближе к Шарпу, и тот видел, как быстро-быстро шевелятся его губы. Молится? С такого расстояния Шарп не мог разобрать ни слова.

Форрест не отдавал никаких приказов. Солдатам объяснили, что они должны действовать в соответствии с определенными сигналами, и теперь они повиновались движениям сабли майора.

Неожиданно четко и громко зазвучал голос Ибботсона, отчаяние наполняло каждое его слово:

— Мы ошибались, мы потеряли свое стадо, как заблудшие овцы...

Форрест резко опустил саблю, мушкеты грохнули, тела приговоренных к смерти дезертиров дернулись, а в небо с веток деревьев сорвалась с дикими воплями стая каких-то птиц. Вперед бросились два лейтенанта, держа наготове заряженное оружие, но мушкетные пули сделали свое дело, и развороченные ими тела повисли на веревках; дым от выстрелов начал постепенно рассеиваться.

И тут по рядам батальона пробежал едва заметный ропот. Шарп повернулся к своим солдатам:

— Молчать!

Рота легкой пехоты безмолвно стояла по стойке «смирно».

В воздухе пахло дымом, шум нарастал. Офицеры и сержанты выкрикивали приказы, но Южный Эссекский не намеревался сдаваться, гудение становилось все громче и настойчивее. Шарпу удалось заставить свою роту хранить молчание только силой — капитан вытащил саблю и не сводил с солдат гневного взгляда, — но он ничего не мог поделать с презрением и негодованием на лицах солдат. Эти чувства были направлены не на него, солдаты ненавидели Симмерсона, а полковник, находившийся в самом центре каре, резко дернул поводья и дико взревел, требуя тишины. Солдаты не подчинились. Сержанты принялись колотить тех, кто, по их мнению, издавал самые громкие звуки, офицеры отчаянно орали на свои роты, шум становился все сильнее, британские солдаты из других соединений, стоявшие за спиной батальона и пришедшие из города поглазеть на казнь, радостно вопили, поддерживая возмущение своих товарищей.

Постепенно стоны и ропот стихли, дым мушкетов рассеялся, солдаты молча замерли на своих местах. Папаша Хилл за все это время не пошевелился и не произнес ни слова. Теперь же он подал знак своим адъютантам, и вся компания скромно отправилась восвояси, мимо солдат, которые укладывали тела расстрелянных преступников в гробы. С совершенно непроницаемым лицом Хилл ускакал в сторону Оропезо.

Шарпу еще не доводилось встречать Папашу Хилла, но он знал, как, впрочем, и все остальные в армии, что у него была репутация человека доброго и сочувствующего солдатам. «Интересно, — подумал Шарп, — как генерал Хилл относится к Симмерсону и его методам?» Роланд Хилл командовал шестью батальонами, но Шарп был уверен, что проблемы у него возникнут только с Южным Эссекским.

Симмерсон подъехал на своей лошади к могилам, потом быстро развернулся и поднялся в стременах. Лицо полковника было налито кровью, ярость переполняла все его существо, в наступившей тишине голос звучал резко и пронзительно:

— В шесть часов вечера построение на плацу, строевая подготовка в качестве наказания. При полной боевой выкладке! Вы мне заплатите за свою демонстрацию! — Все молчали. Симмерсон опустился в седло. — Майор Форрест! Продолжайте!

Батальон, рота за ротой, проходил мимо раскрытых гробов, и солдатам приходилось смотреть на безжизненные тела, дожидающиеся погребения. Вот, говорила армия, что случится с тобой, если ты сбежишь; мало того, имена этих людей сообщат на родину, напишут на столбах в приходах, где они родились, чтобы их семьи разделили с ними позор. Батальон молча шагал мимо.

Когда все роты покинули место казни и зеваки полюбовались на останки преступников, гробы опустили в ямы, засыпали землей, а сверху положили дерн, чтобы и намека на могилы не осталось. И никаких знаков — намеренно. Однако, когда солдаты ушли, испанцы нашли могилы и поставили на них деревянные кресты. Вовсе не затем, чтобы продемонстрировать уважение к мертвым: всего лишь мера предосторожности со стороны разумных людей. Эти мертвецы были протестантами, их похоронили в оскверненных могилах, грубо сколоченные кресты должны были удерживать неуспокоившиеся души глубоко под землей. У народа Испании хватало проблем с войной; французская, испанская, а теперь еще и английская армии наводнили их страну. Крестьяне были тут бессильны. Но призраки язычников-англичан — совсем другое дело. Кому нужно, чтобы они пугали скот и бродили в полях по ночам?

Испанцы крепко-накрепко вбивали кресты на могилах, только после этого они могли спокойно отправляться спать.

Глава пятнадцатая

Поступило новое распоряжение Симмерсона: каждый десятый солдат будет выпорот. Шестьдесят солдат батальона, по шесть из каждой роты; капитаны должны привести тех, кто подвергнется наказанию, обнаженными по пояс, и их привяжут к треугольникам, сделанным по приказанию Симмерсона местными плотниками. Полковник объявил свою волю, а потом обвел собравшихся офицеров пылающими гневом маленькими красными глазками — кто-нибудь хочет что-то сказать?

Шарп собрался возразить. Конечно, протестовать бесполезно, но промолчать — самая настоящая трусость.

— Я считаю, что это неудачная идея, сэр.

— Капитан Шарп считает, что это неудачная идея, — ядовито проговорил полковник Симмерсон. — Капитан Шарп, джентльмены, может научить нас командовать солдатами. Почему бы вам не объясниться, капитан Шарп?

— Расстрелять двоих утром, а вечером подвергнуть порке шестьдесят — мне кажется, этим мы только сыграем на руку французам, сэр.

— Ты так считаешь? Да катись ты ко всем чертям, Шарп, вместе со своими рассуждениями! Бели бы капитаны поддерживали дисциплину в батальоне так строго, как того требую я, в наказании не было бы никакой необходимости. Они будут выпороты! Включая и твоих драгоценных стрелков, Шарп! Среди шестерых представителей твоей роты должно быть трое стрелков! Никаких поблажек и любимчиков!

Что тут скажешь? Капитаны сообщили о приказе своим ротам и, следуя примеру Шарпа, приготовили соломинки, чтобы жребий решил, кто станет жертвой Симмерсона. К двум часам все было готово. Те, кому не повезло, собирались с духом, чтобы вынести предстоящее наказание, а их помрачневшие товарищи принялись приводить в порядок свое обмундирование и снаряжение, которое должно было подвергнуться придирчивой инспекции сэра Генри Симмерсона.

Шарп оставил солдат заниматься своими делами, а сам отправился в дом, где расположился штаб батальона. В воздухе ощущалось приближение грозы, в полку царило настроение, похожее на тяжелую, наэлектризованную тишину перед бурей. Шарп опасался, что прежде, чем он вернется в домик, где его ждет Жозефина, непременно произойдет что-то ужасное.

Всю вторую половину дня он потратил на заполнение ротных книг. Каждый месяц требовалось переносить записи из специального журнала в бухгалтерскую книгу, которую Симмерсон собирался через неделю проверить. Шарп нашел чернила, точил перо и, высунув кончик языка, принялся записывать все подробности жизни роты. Он мог поручить эту работу сержанту, который вел книги, но предпочитал делать все сам, чтобы никто не обвинил сержанта в том, что тот стал любимчиком командира.

На Томаса Кресакра, рядового, была истрачена сумма, необходимая для покупки одной щетки для обуви: пять пенсов. Шарп вздохнул; эта запись таила в себе самую настоящую трагедию. Кресакр швырнул щетку в свою жену, щетка ударилась о каменную стену и раскололась. Сержант Макгивен видел, как это произошло, и сообщил в рапорте, так что теперь плюс к матримониальным проблемам Томас Кресакр лишится пяти пенсов из тех двенадцати, что получает в день.

Следующая запись в маленьком журнале, который Шарп всегда носил в кармане, относилась к сапогам Джедедии Хорелла. Шарп задумался. Хорелл утверждал, что сапоги у него украли, и Шарп был склонен ему верить. Джедедиа был хорошим парнем, откуда-то из центральных графств, где раньше работал на ферме; мушкет и снаряжение всегда держал в порядке. Кроме того, Хорелл уже наказан. Целых два дня он шагал в чужих сапогах, и его ноги покрыли ссадины и водяные мозоли. Шарп вычеркнул запись из журнала, а в бухгалтерской книге написал: «Потеряны во время боевых действий». Благодаря этой записи рядовой Хорелл сэкономил шесть шиллингов и шесть пенсов.

Затем Шарп придвинул к себе книгу учета снаряжения и принялся аккуратно переносить в нее информацию из бухгалтерской книги. Увидел запись Леннокса, который отметил, что все солдаты роты потеряли ошейники «во время боевых действий»; теперь оплата ошейников, как и сапог Хорелла, становилась заботой правительства, а не отдельного солдата.

Целый час Шарп переписывал самые разные сведения из своего журнала в бухгалтерскую книгу, а потом в книгу учета снаряжения — хоть какое-то развлечение в ежедневной рутине военной службы. Закончив, он придвинул к себе полевую книжку. Тут все было просто. Сержант Рид, который отвечал за книги, уже вычеркнул имена тех, кто погиб в Вальделаказа, и вписал новые — стрелков Шарпа и шестерых солдат, которых направили в роту легкой пехоты, когда Уэлсли сделал их резервным батальоном. Возле каждого Шарп поставил цифру — три шиллинга и шесть пенсов, столько отпускалось в неделю на питание солдат. Он знал, что это неправильно — батальону уже и так приходилось довольствоваться половинным пайком, причем поговаривали, что дальше будет хуже. Интенданты прочесали всю долину Тежу, между британскими и французскими патрулями часто возникали столкновения из-за права войти в какую-нибудь деревеньку в поисках припрятанных продуктов. Британцы временами устраивали настоящие сражения со своими союзниками-испанцами, когда выяснялось, что те доставили армии Уэлсли только сотую часть того, что обещали, в то время как для нужд своих солдат пригоняли целые стада свиней, овец, коз и другого скота. Однако не во власти Шарпа было уменьшить сумму, которую солдаты платили за питание, даже учитывая то, что они не получали обещанного. Он только написал внизу: «Сумма в два раза превосходит стоимость доставленного продовольствия», — оставалось надеяться, что позже ему прикажут пересмотреть записи. В следующей колонке против каждой фамилии он проставил стоимость стирки солдатского белья — четыре пенса. За стирку солдат платил семнадцать шиллингов и четыре пенса в год, на питание уходило более восьми фунтов. Рядовой зарабатывал шиллинг в день, семнадцать фунтов и шестнадцать шиллингов в год, но к тому времени, когда из его жалованья вычитали деньги за питание, стирку, обмундирование, ваксу, лечение, подметки, ежегодный взнос в размере шиллинга, который шел на содержание военных госпиталей в Челси и Килмейнхэме, солдат получал три семерки: семь фунтов, семь шиллингов и семь пенсов год. Однако из личного печального опыта Шарп знал, что следовало радоваться, если удавалось получить столько. Многим еще приходилось выплачивать деньги за утерянное снаряжение. Так что каждому рядовому британской армии, воюющему с французами, платили около четырех с половиной пенсов день.

Будучи капитаном, Шарп зарабатывал десять шиллингов и шесть пенсов в день. Это казалось целым состоянием, однако более половины уходило питание, кроме того, положение офицера требовало тратить не менее двух шиллингов и восьми пенсов на вино, деликатесы и слуг. Он платил больше за стирку, за госпитали и прекрасно знал, какой в конце концов получится результат. А Жозефина рассчитывала на его поддержку. Хоган одолжил Шарпу денег, и, если считать содержимое того мешочка, этого хватит еще на две недели, а потом? Единственное, на что Шарп мог наняться, так это найти на поле боя труп с деньгами. Шарп закончил с книгами, захлопнул их, положил на стол перо и зевнул. Часы на городской ратуше пробили четыре. Тогда он снова открыл еженедельную полевую книжку и принялся читать имена, раздумывая о том, какие из них останутся в книжке через неделю, а против каких будет написано слово «погиб». Вычеркнет ли чья-нибудь рука его собственное имя? Может быть, другой офицер бросит взгляд на страницы бухгалтерской книги и удивится, увидев запись возле имени Томаса Кресакра: «Пять пенсов за одну сапожную щетку»?

Шарп снова закрыл книги. Вопрос был чисто теоретическим. Армия не получала денег вот уже целый месяц, да и за предыдущие с солдатами и офицерами правительство расплатилось не полностью. Он передаст книги сержанту Риду, который погрузит их на ротного мула, а когда — и если — деньги прибудут, Рид возьмет все необходимые сведения из книг и заплатит солдатам причитающиеся им гроши.

В дверь кто-то постучал.

— Кто там?

— Я, сэр. — Это был голос Харпера.

— Входи.

Лицо Харпера было непроницаемым, голос нейтральным.

— Да, сержант?

— Неприятности, сэр. Серьезные. Солдаты отказываются выходить на плац.

Шарп вспомнил свои мрачные предчувствия.

— Какие солдаты?

— Весь проклятый батальон, сэр. Даже наши ребята присоединились к ним. — Патрик Харпер имел в виду стрелков.

Шарп поднялся и взял в руки свой громадный палаш.

— Кому известно?

— Полковнику, сэр. Парни послали ему письмо.

— Послали письмо? — Шарп тихо выругался. — Кто его подписал?

— Никто, сэр. — Харпер покачал головой. — Они только говорят, что не намерены сегодня маршировать на плацу, а если Симмерсон приблизится, они снесут его проклятую голову.

Шарп взял ружье. То, что происходило, имело вполне определенное название — мятеж. Порка каждого десятого легко может превратиться в казнь, и тогда каждого десятого привяжут к деревьям и расстреляют.

Он посмотрел на Харпера.

— Что сейчас происходит?

— Забаррикадировались в дровяном дворе.

— Все?

— Нет, сэр. Несколько сотен еще не ушли из фруктового сада. Ваша рота тоже там, сэр, но парни с дровяного двора пытаются переманить их на свою сторону.

Шарп кивнул. Батальон остановился в оливковой роще, которую солдаты называли фруктовым садом из-за того, что деревья росли ровными рядами. Роща располагалась за дровяным двором, окруженным стенами и имеющим всего одни ворота.

— Кто доставил письмо?

— Не знаю, сэр. Подсунули Симмерсону под дверь.

Шарп бросился на улицу. Там стояла тишина, большинство солдат воспользовались отсутствием офицеров и отправились в город — ведь впереди у них еще один день пути навстречу французам.

— В дровяном дворе много офицеров?

— Нет, сэр.

— Как насчет сержантов?

Лицо Харпера ничего не выражало. Шарп догадался, что большинство сержантов симпатизирует бунту, но, как и великан ирландец, прекрасно знает, чем может грозить батальону отказ заняться строевой подготовкой.

— Подожди здесь.

Шарп метнулся назад в дом. В прохладных комнатах было пусто. Из кухни выглянула женщина, в руке она держала перец, но, увидев лицо Шарпа, быстро захлопнула дверь. Перескакивая сразу через две ступеньки, он взлетел вверх по лестнице и распахнул дверь комнаты, где разместились младшие офицеры роты легкой пехоты. Кроме прапорщика Денни, никого не было, а юноша крепко спал на соломенном матрасе.

— Денни!

Юноша мгновенно проснулся.

— Сэр!

— Где Ноулз?

— Не знаю, сэр. Думаю, в городе.

Шарп несколько секунд размышлял. Мальчишка не сводил с него широко раскрытых глаз. Пальцы Шарпа инстинктивно сжимались и разжимались на рукояти сабли.

— Быстро одевайся и выходи во двор. Поторопись.

Харпер ждал его на улице, где солнце так раскалило камни, что их обжигающий жар чувствовался даже сквозь подошвы сапог.

— Сержант, рота легкой пехоты должна начать маршировать за оливковой рощей через пять минут. Полное боевое снаряжение.

Сержант открыл рот, посмотрел на Шарпа, но решил промолчать и только отдал ему честь. И быстро ушел. Из двора выскочил Денни, юноша пытался на бегу пристегнуть саблю, которая со стуком волочилась за ним по земле. Он был страшно перепуган и взволнован.

— Слушай внимательно, — сказал ему Шарп. — Выясни для меня, где находится полковник Симмерсон, и узнай, чем он занят. Понял? — Юноша кивнул. — Он не должен догадаться, что ты им интересуешься. Начни с замка. Затем придешь и расскажешь, что удалось выяснить. Я буду за фруктовым садом или на площади перед дровяным двором. Если меня не найдешь, оставайся с сержантом Харпером. Понял? — Денни снова кивнул. — Повтори приказ.

Юноша все старательно повторил. Ему ужасно хотелось спросить Шарпа, по какому поводу шум, но он не осмеливался.

— И еще, Кристофер. — Шарп специально назвал Денни по имени, чтобы парень немного успокоился. — Ты не должен ни в коем случае и ни под каким видом заходить на дровяной двор. А теперь давай выполняй. Если увидишь лейтенанта Ноулза, или майора Форреста, или капитана Лероя, скажи, что я просил их найти меня. Поспеши!

Денни вцепился в свою саблю и умчался выполнять приказ. Шарпу он нравился. Со временем паренек станет хорошим офицером, если только раньше его не проткнет штыком какой-нибудь французский гренадер.

Шарп обошел холм и направился к дровяному двору, туда, где собрались солдаты. Предотвратить катастрофу можно было только одним способом — заставить людей выйти на плац прежде, чем Симмерсон успеет отреагировать на угрозу мятежа.

Он услышал топот копыт у себя за спиной и обернулся. Ему махал рукой Стеррит, дежурный офицер, который, по вполне понятным причинам, казался чрезвычайно взволнованным.

— Шарп!

— Стеррит?

Капитан остановил лошадь.

— В замке собирают всех офицеров. Немедленно. Всех.

— А что происходит?

Стеррит принялся отчаянно оглядываться, точно на совершенно пустой улице их мог кто-то подслушать и узнать о том, какое новое несчастье свалилось на батальон Симмерсона. Шарп почти не видел Стеррита после сражения на мосту. Капитан страшно боялся Симмерсона, солдат, Шарпа, всех подряд и старался сделаться как можно более незаметным. Он начал рассказывать о событиях на дровяном дворе, но Шарп его перебил:

— Я знаю. Что там у вас в замке?

— Полковник попросил аудиенции у генерала Хилла.

Значит, есть еще немного времени. Шарп посмотрел на перепуганного до полусмерти капитана.

— Послушайте, вы меня не видели. Понятно, Стеррит? Вы меня не видели.

— Но...

— Никаких «но». Вы хотите стать свидетелем того, как расстреляют шестьдесят солдат?

У Стеррита отвисла челюсть. Он снова в ужасе огляделся по сторонам, а потом испуганно уставился на Шарпа.

— Полковник приказал... никто не должен приближаться к дровяному двору.

— Вы меня не видели, значит, я не слышал приказа.

— Да? — Стеррит не знал, как следует отнестись к этим словам.

Он не сводил с Шарпа глаз, когда тот шел по улице, и в сотый раз пожалел, что не родился на четыре года раньше — тогда он был бы старшим в семье и спокойно мог бы стать мирным фермером. А сейчас им владело ощущение, что он превратился в тряпичную куклу, которую ветер бросает из стороны в сторону. Погрустнев, Стеррит повернул лошадь в сторону замка и принялся раздумывать о том, чем же все это кончится.

Перед дровяным двором было большое открытое пространство, напоминавшее английскую лужайку, только трава здесь была желтой, сухой и чахлой. Раз в неделю лужайка служила рыночной площадью, но сегодня тут играли в футбол солдаты из других батальонов. Шарп видел парней из 48-го, 29-го и из роты Королевских американских стрелков, чьи зеленые мундиры напомнили ему более счастливые времена. Болельщики радостно вопили, подбадривая игроков; скоро им предстоит стать свидетелями гораздо более захватывающего зрелища.

Шарп повернул налево, прошел вдоль стены дровяного двора и направился к фруктовому саду. Как он и ожидал, никто еще не вышел на построение. Подойдя ближе, капитан позвал Харпера и тут же услышал команды сержантов роты легкой пехоты, которые приказывали солдатам строиться. Шарп предполагал, что люди с неохотой подчинятся и вряд ли осмелятся открыто выступить против своего командира. Он остановился и принялся наблюдать, как Харпер построил солдат в четыре шеренги.

— Рота готова к строевой подготовке, сэр!

— Спасибо, сержант.

Шарп вышел вперед и повернулся спиной к деревьям и зрителям — батальонным женам и парням из других рот, которые перелезли через забор дровяного двора, чтобы посмотреть, что тут происходит.

— Мы начнем строевую подготовку раньше, чем намечено. — Никто не пошевелился. Все смотрели прямо перед собой. — Те, кто должны подвергнуться наказанию, один шаг вперед.

Возникло короткое замешательство. Шестеро солдат — трое стрелков и трое пехотинцев — принялись оглядываться по сторонам, но остались стоять на месте. По рядам пробежал ропот.

— Молчать!

Солдаты замолчали, однако у них за спинами, в саду, собралась группа женщин — они тут же стали выкрикивать оскорбления и вопить о трусости.

Шарп быстро повернулся к ним.

— А ну, попридержите-ка языки! Женщин тоже можно высечь!

Он вывел свою роту на рыночную площадь, и футболисты неохотно освободили им место. Шестеро солдат, которых должны были выпороть, стояли в первом ряду в одних рубашках и брюках. И держались достаточно спокойно. По лицам Шарп видел: люди довольны, что он взял дело в свои руки и вывел их на плац. Какие бы резкие слова ни были произнесены в этот душный вечер, никто не хочет добровольно брать на себя неблагодарную обязанность руководить армией. Звучит совсем просто, только вот теперь нужно убедить подчиниться приказу девять других рот.

Шарп подошел к шестерым солдатам в первом ряду и посмотрел на них.

— Я знаю, это несправедливо, — тихо проговорил он. — Вы сегодня утром не шумели.

Шарп замолчал, поскольку не представлял, что еще можно сказать, он не хотел, чтобы они поняли — офицер согласен с их возмущением. Гэтейкер, один из стрелков, которому не повезло, когда тянули жребий, весело ухмыльнулся:

— Все нормально, сэр. Вы тут не виноваты. А мы дали взятку барабанщикам.

Шарп улыбнулся ему в ответ. От взятки будет немного проку, Симмерсон об этом позаботится, но капитан был благодарен Гэтейкеру за эти слова.

Он отошел на пять шагов и заговорил громче:

— Стойте здесь! Тот, кто сдвинется с места, заменит одного из этих шестерых!

А затем повернулся и направился к двойным воротам дровяного двора. Он никогда не беспокоился по поводу своих солдат, знал, что они пойдут за ним, но, подходя к воротам, с тревогой подумал о том, что его ждет внутри. Впрочем, гораздо больше Шарпа волновало то, что сейчас происходило за массивными стенами замка. Он нащупал рукоять сабли и пошел вперед.

Глава шестнадцатая

— Сэр! Капитан! Сэр!

Прапорщик Денни бежал к нему, за юношей волочилась его сабля, по лицу струйками стекал пот.

— Сэр?

— Что ты узнал?

— Полковник в замке, сэр. Мне кажется, он там с генералом. Я встретил капитана Лероя и майора Форреста. Капитан Лерой попросил вас его подождать.

Заглянув за плечо Денни, Шарп увидел Лероя, тот ехал на лошади по улочке, ведущей в замок. Американец, благодарение всем святым, не спешил: двигался спокойно, словно ничего особенного не произошло; если солдаты, собравшиеся на дровяном дворе, увидят панику и озабоченность в рядах офицеров, они могут решить, что победа уже у них в руках, и станут еще упрямее.

Лерой остановил свою лошадь рядом с Шарпом, кивнул ему, бросил поводья и закурил длинную манильскую сигару.

— Шарп.

— Лерой. — Шарп ухмыльнулся.

Лерой соскочил с лошади и посмотрел на Денни:

— Умеешь держаться в седле, молодой человек?

— О да, сэр!

— Тогда забирайся на этого скакуна и попридержи его для меня. Давай помогу. — Он подставил руки и забросил прапорщика в седло.

— Подожди нас возле роты, — приказал Шарп. Денни уехал, а Лерой повернулся к Шарпу:

— Там наверху такая паника! Симмерсон весь позеленел и требует, чтобы ему дали артиллерию. Папаша Хилл пытается его урезонить.

— Вы были там? Лерой кивнул.

— Встретил Стеррита. Он уже наделал полные штаны, считает, что раз он сегодня дежурный офицер, это все его вина. Симмерсон вопит про мятеж. Что происходит?

Шарп отказался от предложенной сигары, и офицеры прошли к дровяному двору.

— Солдаты говорят, что не выйдут на строевую подготовку. Но пока еще никто не отдавал никакого приказа. Мои парни не сопротивлялись. Насколько я понимаю, нужно увести отсюда остальных, и как можно быстрее.

Лерой выпустил тонкую струйку дыма.

— Симмерсон получил в свое распоряжение кавалерию.

— Что?

— У Папаши особого выбора не было, надеюсь, вы понимаете. К нему пришел полковник и сообщил, что солдаты организовали мятеж. Вот генерал и приказал КНЛ прибыть сюда. Впрочем, это произойдет не сразу; они еще даже не седлали лошадей.

КНЛ — Королевский немецкий легион. Самый лучший кавалерийский отряд в армии Уэлсли; быстрые, храбрые, ловкие — отличный выбор, если речь идет о подавлении мятежа. Шарп с ужасом подумал о том, что немецкие всадники с помощью своих сабель конечно же легко очистят дровяной двор от бунтовщиков.

— Где Форрест?

Лерой махнул рукой в сторону замка.

— Направляется сюда, ищет старшего сержанта. Не думаю, что майор станет дожидаться сэра Генри и его прихлебателей. — Лерой ухмыльнулся. Они стояли у открытых ворот. Харпер сказал что-то о баррикадах, но Шарп не увидел ничего похожего на баррикады. Лерой махнул ему рукой: — Валяйте, Шарп. Предоставляю вам возможность вести переговоры. Вас считают чем-то вроде кудесника.

Весь двор был заполнен лежащими, стоящими и сидящими солдатами, оружие сложено в кучи, мундиры сброшены. В самом центре двора пылал костер. Шарпу показалось это странным — день был жарким, — но потом он вспомнил о дополнительных треугольниках для порки, которые Симмерсон приказал сколотить для проведения массовой экзекуции. Наверняка работа была выполнена здесь, и теперь солдаты жгли треугольники.

Когда два офицера прошли в ворота, на миг воцарилось молчание, а потом снова зажужжали возбужденные голоса. Лерой остался стоять у входа, а Шарп направился к костру, который будто символизировал центр двора. Солдаты пили, кое-кто уже успел как следует набраться, и Шарпа встретили злобными взглядами и бормотанием, а один парень насмешливо протянул ему бутылку. Капитан проигнорировал ее, ударил коленом по руке и пошел дальше, а бутылка со звоном покатилась по сухой земле. Он выбрался на открытое пространство у костра и повернулся лицом к толпе.

Разговоры тут же стихли. Шарп подумал, что не очень-то эти ребята готовы воевать за свои права: вожака у них явно нет, не слышно никаких протестов, люди только тихо возмущаются себе под нос.

— Сержанты!

Никто не пошевелился. Во дворе должны находиться сержанты. Шарп снова крикнул:

— Сержанты! Бегом! Сюда!

По-прежнему никто не сдвинулся с места, но краем глаза Шарп заметил, что несколько человек в рубашках и брюках смущенно задвигались на своих местах. Он указал на них рукой.

— Сюда! Быстро! Надеть обмундирование! Мятежники колебались. На короткое мгновение

Шарпу пришла в голову мысль, что сержанты как раз и являются вожаками, но потом он догадался: они, по всей видимости, просто боятся остальных солдат. Все же они взяли в руки мундиры и ремни. Раздались отдельные голоса, но никто не пошевелился, чтобы им помешать. Шарп почувствовал себя увереннее.

— Нет!

Слева от Шарпа вскочил на ноги солдат. Наступила гробовая тишина, все замерли на местах, сержанты повернулись к человеку, осмелившемуся открыто протестовать. Это был крупный мужчина с умным лицом. Он повернулся к бунтовщикам, собравшимся во дворе, и заговорил уверенно и спокойно:

— Мы никуда не пойдем. Мы приняли решение и должны его придерживаться! — У него, как и у расстрелянного Ибботсона, был голос образованного человека. Он повернулся к Шарпу. — Сержанты могут пойти с вами, сэр, а мы нет. Это несправедливо.

Шарп сделал вид, что этого человека просто нет на свете. Сейчас было некогда дискутировать о справедливости и о том, какими методами Симмерсон пытается поддерживать дисциплину в своем батальоне. Дисциплина в подобные моменты не является предметом обсуждения. Она существует, и все.

Шарп снова повернулся к сержантам:

— Давайте! Пошевеливайтесь!

Сержанты, около дюжины, смущенно собрались у костра. Неожиданно Шарп почувствовал, что взмок, стоя возле жаркого огня под палящим солнцем. Наконец собрались все сержанты, и Шарп заговорил очень громко:

— У вас есть две минуты. Я хочу, чтобы вы вышли на строевую подготовку в полном обмундировании. Те, кто должен подвергнуться наказанию, — в рубашках и брюках. Рота гренадеров у ворот, все остальные за ними. Пошевеливайтесь!

Мятежники колебались. Шарп сделал всего один шаг в их сторону, и они мгновенно бросились исполнять приказ.

Капитан повернулся и направился в самую гущу толпы.

— Поднимайтесь! Строевая подготовка! Быстрее! Осмелившийся протестовать солдат снова начал было говорить, и тогда Шарп резко выкрикнул:

— Тебе мало казней, еще захотел? Пошевеливайся!

Все было кончено. Кое-кого из тех, что перебрали спиртного, пришлось пару раз как следует пнуть, чтобы они поднялись на ноги, но боевой дух покинул бунтовщиков, никто больше не хотел сопротивляться.

Лерой присоединился к Шарпу и с помощью сержантов стал поторапливать одевающихся солдат. Выглядели они просто отвратительно: форма грязная, в опилках, ремни в пятнах, мушкеты не вычищены. Несколько парней явно выпили лишнего. Шарпу еще ни разу не доводилось видеть, чтобы батальон вышел на строевую подготовку в таком кошмарном виде, но все же это лучше, чем толпа мятежников, мечущаяся в поисках спасения под саблями безжалостных немецких кавалеристов.

Лерой распахнул ворота пошире, Шарп отдал приказ, и батальон вышел на построение рядом с ротой легкой пехоты.

Снаружи, у ворот, появился Форрест. Когда вышла первая рота, у майора отвисла челюсть. Вместе с ним прибыло еще несколько офицеров и сержантов, которые тут же, выкрикивал на бегу приказы, бросились к своим ротам. Батальон начал маршировать уверенно и четко, старший сержант взял командование на себя, закончил построение и остановил батальон, крикнув «вольно!». Шарп, чеканя шаг, подошел к Форресту, сидящему на лошади, и отдал ему честь.

— Батальон готов к строевой подготовке, сэр!

— Что произошло? — Форрест посмотрел на него сверху вниз.

— Произошло, сэр? Ничего.

— Мне сказали, что люди отказываются выходить на плац.

Шарп показал рукой на батальон. Солдаты поправляли форму, стряхивали с нее грязь, чистили кивера.

Форрест таращился на них несколько мгновений, потом повернулся к Шарпу.

— Ему это не понравится.

— Полковнику, сэр?

— Он скоро прибудет. — Форрест ухмыльнулся. — Вместе с кавалерией. И с генералом Хиллом.

Форрест усилием воли сделал серьезное лицо, посчитав, что ведет себя неприлично, но Шарп прекрасно понял, чему радуется майор. Симмерсон будет в ярости; он побеспокоил генерала, поднял полк кавалерии — и все это из-за мнимого мятежа. Шарпу тоже стало весело.

Батальон привел форму в порядок — насколько это было возможно — и теперь стоял на рыночной площади под палящим солнцем, дожидаясь новых приказов. Городские колокола пробили четверть шестого. Похоже, часть офицеров уже была здесь, остальные сопровождали Симмерсона.

Когда часы пробили половину, раздался топот копыт и в тучах пыли на рыночную площадь выскочил отряд драгун Королевского немецкого легиона, воины, призванные навеять ужас и растоптать взбунтовавшихся солдат. Они выглядели просто великолепно в своей голубой форме и ментиках, на головах у них красовались шапки из коричневого меха. С саблями наголо кавалеристы мчались в сторону дровяного двора. Впрочем, вскоре до них стало доходить, что двор пуст, а головы, которые их послали рубить, построены ровными рядами на рыночной площади.

Прозвучало несколько приказов — лошади остановились, кавалерия застыла в смущенном молчании, гренадеры принялись наблюдать за приближающимся отрядом всадников в красных мундирах. Полковник сэр Генри Симмерсон, генерал-майор Роланд Хилл, адъютанты, офицеры батальона, вроде Гиббонса и Берри, а за ними толпа офицеров из других подразделений, которые решили поучаствовать в нежданном развлечении. Все остановились и вытаращили глаза. Симмерсон заглянул на дровяной двор, посмотрел на ровные ряды солдат, снова на двор.

Старший сержант скомандовал по знаку Форреста:

— Батальон! Смирно!

Резервный батальон вытянулся по стойке «смирно». Сержант набрал в легкие побольше воздуха:

— Батальон! Оружие на плечо!

Три четких, коротких движения. В наступившей тишине было слышно только, как шестьсот ладоней одновременно ухватились за шестьсот мушкетов.

— Батальон салютует генералу! Оружие на изготовку!

Шарп поднял свою саблю в военном салюте. У него за спиной солдаты дружно топнули правой ногой, великолепным, точным движением отдали генералу честь своими мушкетами. Их переполняла гордость. Папаша Хилл отсалютовал в ответ. Старший сержант выкрикнул еще несколько приказов, солдаты встали «вольно». Форрест подъехал к Симмерсону и отдал ему честь. Шарп видел, что они оба размахивают руками, но не слышал ни слова. Кажется, Хилл что-то спросил, Форрест повернулся в седле и показал в сторону роты легкой пехоты. Шарп понял, что его зовут.

— Капитан Шарп!

Шарп, печатая шаг, прошел по рыночной площади, словно был старшим сержантом полка и участвовал в королевском параде. Черт побери Симмерсона! Пусть пойдет и поест дерьма!

Шарп остановился и вытянулся по стойке «смирно». Хилл посмотрел на него сверху вниз, огромная шляпа почти скрывала круглое лицо генерала.

— Капитан Шарп?

— Сэр!

— Вы вывели батальон на строевую подготовку? Я верно все понял?

— Сэр!

Еще будучи сержантом, Шарп узнал, что, если повторять слово «сэр» достаточно четко и с напором, можно успешно провести переговоры с любым старшим офицером. Хилл это тоже хорошо знал. Он посмотрел на часы, а потом снова на Шарпа.

— Вы начали учения на полчаса раньше. Почему?

— Солдаты скучали, сэр. Я подумал, что строевая подготовка пойдет им на пользу, поэтому мы с капитаном Лероем и вывели солдат на площадь.

Хилл улыбнулся, ему понравился ответ. Он посмотрел на ряды солдат, неподвижно стоящих под лучами немилосердного солнца.

— Скажите, капитан, а кто-нибудь отказывался подчиниться приказу?

— Отказывался, сэр? — В голосе Шарпа звучало искреннее изумление. — Нет, сэр.

— Никто, капитан? — Хилл пристально на него посмотрел.

— Нет, сэр. Никто.

Шарп не осмеливался бросить даже короткий взгляд в сторону Симмерсона, который снова оказался в дураках. Полковник сообщил генералу о мятеже, а выяснилось, что младший офицер вывел людей на строевую подготовку. Шарп почувствовал, что Симмерсон начал смущенно ерзать в своем седле. Генерал Хилл хитро улыбнулся.

— Вы меня удивляете, капитан.

— Удивляю, сэр?

Хилл снова улыбнулся. За свою жизнь он имел дело с достаточным количеством сержантов, чтобы сразу понять, какую игру затеял Шарп.

— Да, капитан. Видите ли, полковник получил письмо, в котором говорится, что солдаты отказываются выйти на плац. Это называется мятеж.

— Письмо, сэр? — Шарп удивленно посмотрел на Симмерсона. — Отказ от строевой подготовки?

Глаза Симмерсона метали молнии, он убил бы Шарпа на месте, если бы мог.

Шарп снова повернулся к Хиллу. Вместо невинного изумления у него на лице появилась довольная улыбка, словно он понял, в чем тут дело.

— Я думаю, это шутка, сэр. Вы же знаете, какими резвыми становятся ребята, когда они готовы к сражению с врагом.

Хилл рассмеялся. Генерал достаточно часто проигрывал в сражении с сержантами, чтобы знать, когда следует остановиться.

— Отлично! Ну и шум тут поднялся! Из-за ничего! Сегодняшний день проходит под знаком Южного Эссекского. За последние двенадцать часов мне приходится принимать участие во втором построении батальона. Кажется, пришла пора проинспектировать ваших людей, сэр Генри. — Симмерсон молчал. Хилл повернулся к Шарпу: — Спасибо, капитан. Девяносто пятый, да?

— Да, сэр.

— Я о вас слышал, точно. Шарп. Дайте-ка подумать. — Он уставился на стрелка, а потом щелкнул пальцами. — Конечно! Рад познакомиться с вами, Шарп! А вы знаете, что сюда возвращаются стрелки?

— Сюда, сэр? — Сердце Шарпа сжалось от радости.

— Они, наверное, уже в Лиссабоне. Без стрелков нам никак не обойтись, верно, Симмерсон? — Никакого ответа. — А вы из какого батальона, Шарп?

— Из второго, сэр.

— Жаль. Мы ждем первый. И все же здорово встретить старых друзей, правда?

— Да, сэр.

Хилл, казалось, получал искреннее удовольствие от разговора. Заглянув ему через плечо, Шарп увидел Гиббонса, с мрачным видом сидевшего на своей лошади. Генерал отмахнулся от мухи.

— Что говорят о стрелках, капитан?

— Первыми выходят на поле боя, последними его покидают, сэр.

— Вот это настоящий боевой дух! — Хилл радостно закивал. — Значит, вы теперь в Южном Эссекском, так?

— Да, сэр.

— Знаете, я рад, что вы со мной, очень рад. Желаю удачи!

— Спасибо, сэр.

Шарп отсалютовал, повернулся и направился к роте легких пехотинцев. У себя за спиной он услышал голос генерала Хилла, генерал обращался к офицеру, командующему кавалеристами:

— Можете отправляться домой! Сегодня у вас выходной!

Потом генерал подъехал на лошади к солдатам и принялся спокойно и дружелюбно с ними беседовать. Шарп много слышал про Папашу Хилла и теперь понял, за что он получил свое прозвище. Генерал обладал удивительной способностью вести себя таким образом, что каждый, с кем он разговаривал, чувствовал, что высокому начальнику на него не наплевать, что тот искренне озабочен и заинтересован его делами, хочет, чтобы всем было хорошо.

Хилл не мог не заметить состояния, в котором находился батальон. Даже учитывая трехнедельный переход и сражение на мосту, солдаты выглядели неопрятно, форма сидела кое-как — но он сделал вид, что ничего не видит. Добравшись до роты легкой пехоты, генерал дружелюбно кивнул Шарпу, пошутил по поводу роста Харпера, сказал что-то еще, и солдаты принялись весело хохотать. А потом, ухмыляясь, в сопровождении сэра Генри и всех своих помощников генерал Хилл выехал на середину площади.

— Вы вели себя просто отвратительно! Сегодня утром вы меня страшно огорчили! — Он говорил медленно, но произносил слова очень четко, так что стоящие на флангах роты, вроде роты Шарпа, прекрасно все слышали. — Вы заслужили наказание, наложенное на вас сэром Генри! — Генерал помолчал. — Зато сейчас вы отличились! Вышли на строевую подготовку раньше назначенного часа. — По рядам прокатился смех. — Такое впечатление, что вам хочется поскорее получить причитающееся наказание! Учитывая ваше рвение к строевой подготовке, сэр Генри попросил меня отменить его приказ. Не могу сказать, что я с ним согласен, но спорить не стану. Порка отменяется. — Солдаты с облегчением вздохнули. Хилл сделал еще один глубокий вдох. — Завтра вместе с нашими испанскими союзниками мы выступаем навстречу французам. Идем в Талаверу, там состоится сражение! Я горжусь, что вы в моем полку. Вместе мы покажем французам, что такое настоящий солдат! — Он помахал рукой. — Удачи вам, ребята, удачи!

Батальон принялся радостно вопить и размахивать киверами, а генерал улыбался, словно заботливый родитель. Когда шум стих, он повернулся к Симмерсону:

— Распустите их, полковник, распустите. Они сегодня постарались на славу!

Симмерсону ничего не оставалось делать, как подчиниться.

Батальон, рота за ротой, покидал рыночную площадь; солдаты шумели, переговаривались, смеялись. Хилл отправился назад, в замок, Симмерсон и все остальные офицеры последовали за ним. Сэр Генри снова показал себя самым настоящим дураком, и снова он обвинит во всем Шарпа.

Опустив голову, не желая ни с кем разговаривать, высокий стрелок направился в город. Однако нужно признать, он получил удовольствие от того, что Симмерсон опять попал в идиотское положение. Впрочем, сэр Генри сам напросился. Полковник даже не дал себе труда проверить, откажутся ли парни подчиниться приказу, а вместо этого принялся истерически вопить и звать на помощь кавалерию. Шарп знал, что список оскорблений, нанесенных им полковнику и его племяннику, стал еще длиннее. Он не сомневался, что сэр Генри с радостью приписал бы еще что-нибудь в письме, которое сейчас уже, наверное, прибыло в Лиссабон и дожидается корабля и попутного ветра, чтобы поскорее добраться до Лондона. Это письмо положит конец военной карьере Шарпа, и, если ему не удастся совершить самое настоящее чудо во время сражения, которое должно состояться на днях, Симмерсон получит истинное наслаждение, став свидетелем краха надежд Шарпа.

Дело только еще осложнилось. Ведь речь идет о гордости, чести и женщине. Шарп сомневался, что Гиббонс попытается выйти из этой ситуации с честью и лейтенанта удовлетворит письмо, написанное дядюшкой. Ему стало нехорошо при мысли о том, чем все это может закончиться. Мишенью Гиббонса станет девушка.

За ним кто-то бежал.

— Сэр?

Шарп повернулся. Это был тот самый парень, что призывал батальон не подчиняться приказам Шарпа.

—Да?

— Я хотел поблагодарить вас, сэр.

— Поблагодарить меня? За что? — Шарп казался разозленным, и парень смутился.

— Нас бы расстреляли, сэр.

— Я бы и сам с удовольствием это сделал.

— В таком случае спасибо вам, сэр.

Шарп был поражен. Солдат вполне мог и промолчать.

— Как тебя зовут?

— Хакфилд, сэр.

Шарпа разбирало любопытство — он снова обратил внимание на культурную речь этого человека.

— А где ты получил образование, Хакфилд?

— Я был клерком, сэр, на литейном заводе.

— На литейном заводе?

— Да, сэр. В Шропшире. Мы производили железо, сэр, целыми днями, да и ночью тоже. Кругом дым и огонь. Я посчитал, что тут может оказаться интереснее.

— Ты вызвался добровольцем? — Шарп не смог скрыть своего изумления.

— Да, сэр. — Хакфилд ухмыльнулся.

— Разочарован?

— Воздух тут определенно чище, сэр.

Шарп удивленно посмотрел на солдата. Он слышал разговоры о том, что «промышленность» в Британии начала быстро развиваться. Рассказывали о целых долинах, огороженных кирпичными заборами, за которыми огромные печи производили чугун. Он слышал о перекинутых через реки мостах, целиком сделанных из железа, о кораблях и машинах, работающих с использованием пара, но ничего подобного видеть Шарпу не доводилось. Однажды вечером, около костра, кто-то сказал, что за этим будущее, и дни человека, путешествующего пешком или верхом на лошади, сочтены. Чистой воды фантазии конечно же, — но вот перед ним стоит Хакфилд, видевший все собственными глазами.

Шарп представил огромные долины, отданные черным машинам с огненным брюхом, и ему стало не по себе. Он кивнул Хакфилду:

— Забудь о сегодняшнем дне, Хакфилд. Ничего не произошло.

Неуверенность в будущем — вот цена, которую приходится платить солдатам. Шарп не мог вообразить службу в армии, которая не воюет; не знал, что стал бы делать, если бы вдруг наступил мир и он остался бы без работы. Впрочем, впереди стрелка ждет сражение, он должен добыть Орла, у него есть женщина, ради которой стоит драться. Шарп увереннее зашагал по улицам Оропезо.

Глава семнадцатая

За шестнадцать лет службы Шарп еще ни разу не чувствовал приближение битвы так остро. Британская и испанская армии встретились в Оропезо и отправились в Талаверу. Двадцать одна тысяча британцев и тридцать четыре тысячи испанцев, мулы, слуги, жены, дети, священники — все это огромное полчище двигалось на восток, туда, где горы почти подходили к реке Тежу, а на краю широкой высохшей долины стоял город Талавера. Колеса ста десяти полевых орудий превратили белые дороги в тончайшую пыль, копыта шеститысячной кавалерии подняли эту пыль в воздух, и она оседала на пехоту, которая тащилась сквозь жару, прислушиваясь к далеким выстрелам — испанские разведчики время от времени вступали в бой с небольшими отрядами вольтижеров[34]. Тут и там у дороги вдруг поднимались клубы пыли — это кавалерийские патрули скакали параллельно линии марша; на полях испанские солдаты, отставшие по каким-то причинам от своих частей,

лежали на траве, болтали с женщинами, курили, наблюдали за рядами британских пехотинцев и совершенно не переживали из-за происходящего.

Армия голодала. Как ни старался Уэлсли, как ни выбивались из сил интенданты, продовольствия не хватало. Районы между Оропезо и Талаверой уже были прочесаны французами, теперь на поиски съестного отправились испанцы и британцы, так что с тех пор, как батальон покинул Оропезо, солдаты питались только блинами на воде. Пришло время подтянуть ремни, но мысли о предстоящем сражении поднимали настроение, а когда батальон прошел мимо тел троих французских пехотинцев, все сразу же забыли о голоде. Шарп объяснил своей роте, что погибшие солдаты в эполетах с бахромой входили в отряд знаменитых французских вольтижеров, именно с ними и придется сразиться роте легкой пехоты, прежде чем сойдутся в главной битве все остальные войска. Солдаты из Южного Эссекского, которым еще не доводилось видеть вражескую пехоту, с любопытством разглядывали тела в голубой форме, брошенные возле стены собора. Форма была перепачкана, головы неестественно откинуты назад; Шарп заметил, что у одного из убитых французов не хватает пальца — видимо, его отрубили вместе с дорогим кольцом.

Прапорщик Денни не мог отвести от них глаз, ведь это были знаменитые французские воины, прошедшие через всю Европу. Он смотрел на бородатые лица и думал о том, что почувствует, когда такое же лицо, только живое, будет глядеть на него из-за почерневшего дула мушкета.

Ни к западу, ни в самом городе Талавера французы не оказали никакого сопротивления. Армии союзников прошли через город, удалились от него примерно на милю и к концу дня остановились на берегу небольшой речушки, которая несла свои воды в Тежу. Батальон направился к северу от города, и Шарпу стало ужасно интересно, как Жозефина будет искать комнату. Хоган обещал присмотреть за ней, и Шарп внимательно разглядывал толпу, заполнившую улицы городка, словно надеялся хоть краем глаза увидеть девушку.

Солдаты ворчали. Они устали, были голодны и возмущались тем, что их лишают удовольствий, которые можно получить в городе. Они видели, как офицеры скакали к древним стенам верхом на своих лошадях, жены и дети тоже вошли в город, но самих солдат отвели к реке Альберче, где в роще пробковых деревьев, которые росли у самого берега, они и разбили лагерь. Завтра будет битва. Тот, кому посчастливится остаться в живых, сможет как следует кутнуть в Талавере, а пока необходимо перебраться на другой берег Альберче и разбить армию маршала Виктора. Повсюду между деревьями горели костры, солдаты устраивались на ночь, время от времени опасливо поглядывая на противоположный берег, где над французским лагерем поднимался дым сотен костров.

Армии наконец подошли совсем близко друг к другу. Завтра французы, испанцы, британцы вступят в сражение, и сидящие на корточках возле огня парни из роты Шарпа думали о тех, кто точно так же сидит у костра, обмениваясь такими же шутками, только на другом языке.

Шарп и Харпер спустились на берег реки, где уже были выставлены посты на ночь. Два солдата из легкой пехоты, одетые в шинели, кивнули Шарпу и показали пальцами на противоположный берег. За ними наблюдали французские часовые — трое солдат курили трубки, а четвертый наполнял флягу водой. Потом он поднял голову, увидел стрелков и помахал рукой, даже крикнул что-то, но они не поняли. Неожиданно Шарп почувствовал, что стало холодно, красный диск солнца, повисший на западе, уже больше не согревал землю, приближалась ночь. Шарп помахал французам в ответ и снова повернул в сторону пробковой рощи.

Наступило время исполнить ритуал. Он прошел по роще, поговорил немного со своими людьми. Солдаты готовились к приближающейся битве, старались не упустить ни единой мелочи, потому что свято верили, что именно благодаря этому их не поглотит смертоносный хаос боя. Стрелки разобрали свои штуцера и тщательно протирали все части, куда могла попасть грязь. Вставляли новые кремни, вынимали, потом вставляли снова, надеясь добиться совершенства, уверенности в том, что оружие не подведет в самый решительный момент. Осторожно, стараясь не расплескать, приносили целые горшки кипящей воды и выливали ее в дула, чтобы смыть все до единой крупинки пороха — завтра человеческая жизнь будет зависеть от того, насколько быстро они смогут перезарядить мушкет. К стрекотанию насекомых присоединился скрежет камней — бывшие крестьяне точили штыки точно так же, как дома, на фермах, приводили в порядок косы. Солдаты чинили форму, пришивали пуговицы, делали новые шнурки, словно думали, что, если им будет удобно во время сражения, они сумеют избежать многих опасностей.

Шарп участвовал в этом ритуале уже, наверное, сотню раз; сегодня он все повторит — так рыцарь в стародавние времена разбирал доспехи, проверял оружие, откладывая его в сторону только тогда, когда был уверен, что все в полном порядке. Кое-кто из стрелков высыпал на белую тряпку черные крупинки пороха из пороховниц — следовало убедиться, что он не намок и не образовалось комков, которые могут сыграть решающую роль в сражении.

Повсюду слышались одни и те же шутки. Совет «Не надевайте свою шляпу, сержант, а то французы увидят ваше лицо и помрут от смеха» всегда пользовался успехом, особенно если сержанту не удавалось определить, кто это выкрикнул; других солдат просили пойти спать к французам — их храп не даст врагу заснуть всю ночь. Старые, привычные шутки были такой же частью приближающегося сражения, как и пули, которые засвистят с первыми лучами восходящего солнца.

Шарп проходил мимо костров, обменивался с солдатами шутками, время от времени соглашался пропустить стаканчик, проверял остроту штыков и всем говорил, что день завтра обязательно будет удачным. Разве может быть иначе? Британская и испанская армии по общей численности сильно превосходят неприятеля; инициатива на стороне союзников, сражение будет коротким и быстрым, так что, можно считать, победа в кармане. Он слушал, как солдаты хвастались, какие подвиги совершат завтра, и знал, что они пытаются спрятать за словами страх; но ведь это совершенно естественно. Другие тихо спрашивали, как развернется сражение. Он улыбался и говорил, что они сами увидят утром, успокаивал, объяснял, что все совсем не так страшно, как кажется. При этом старался не думать о том хаосе, из которого придется искать выход, когда атакующая пехота окажется под градом картечи и мушкетных пуль.

Вскоре батальон остался позади, Шарп обогнул большой костер, где слуги офицеров готовили жаркое из соленой говядины — в ход уже пошли остатки с таким трудом добытого провианта. Он выбрался из рощи и, несмотря на сгущающиеся сумерки, у самой кромки поля разглядел крестьянский домик. Немного раньше Шарп видел там 16-й драгунский полк. Войдя во двор, он нашел глазами каптенармуса, возле которого выстроилась очередь солдат в голубых и пурпурных мундирах.

Капитан подождал, пока они разойдутся, а затем вынул из ножен свой огромный палаш и отнес его к точильному колесу. Тоже часть ритуала — клинок перед боем обязательно должен наточить кавалерийский каптенармус — они делали это лучше всех. Каптенармус посмотрел на потрепанную форму стрелка и ухмыльнулся. Он был старым солдатом, слишком старым, чтобы завтра идти в бой, но на своем веку участвовал не в одной схватке с противником. Взяв палаш из рук Шарпа, он провел по лезвию большим пальцем, а потом приложил его к точильному колесу. Во все стороны полетели искры, лезвие запело, старик любовно повернул его направо, потом налево и, наконец, заточил последние шесть дюймов обратной стороны клинка. После этого вытер палаш промасленным куском кожи.

— Вам нужно добыть себе немецкую саблю, капитан.

Старый спор на тему о том, какие клинки лучше — британские или немецкие. Шарп покачал головой:

— Этот клинок справился с таким количеством немецких, что я и не упомню, сколько их было.

Каптенармус улыбнулся беззубым ртом и еще раз критически оглядел клинок.

— Держите, капитан. Да хорошенько о нем заботьтесь.

Шарп положил несколько монет на колесо и поднял палаш над головой, так что последние лучи заходящего солнца полыхнули на клинке ослепительным пламенем. А потом провел пальцем по лезвию и улыбнулся старику.

— Немецкий клинок так в жизни не наточить. Старый солдат ничего не сказал, только достал из-за спины саблю и протянул стрелку. Шарп убрал свою, а потом взял в руки ту, что держал старик. Она была сделана словно для него... Отлично сбалансированная и удобная, сабля казалась невесомой. Он коснулся клинка. Сталь рассечет шелк так же легко, как грудь французского кавалериста.

— Немецкая? — спросил Шарп.

— Да, капитан. Она принадлежит нашему полковнику. — Каптенармус забрал саблю. — А ведь я ее еще даже не начинал точить!

Шарп рассмеялся. Оружие, должно быть, стоило не меньше двухсот гиней. «Наступит день, — пообещал себе капитан, — когда и я получу такой клинок, причем он достанется мне не от мертвеца — на нем будет выгравировано мое имя, а само оружие изготовят с учетом моего роста и веса».

Шарп вернулся в рощу. За рекой было видно темнеющее небо и отсветы неприятельских костров — там двадцать тысяч французов точили свои собственные сабли и гадали о том, что принесет им следующее утро. Лишь немногие смогут сегодня заснуть. Большинство будут беспокойно дремать, время от времени поглядывая на восток и дожидаясь рассвета, который может стать последним в их жизни.

Шарп довольно долго не спал, раздумывая о том, что произойдет завтра. План был достаточно прост. Альберче делала крутой поворот и впадала в Тежу — французы находились внутри излучины. Утром запоют испанские трубы, заговорят их тридцать пушек, и пехота устремится вброд через мелкую реку, чтобы превосходящим числом атаковать противника. Естественно, французам придется отойти, после чего Уэлсли бросит в бой британцев и нанесет удар по флангу. Войска маршала Виктора будут уничтожены, армия французов попадет между молотом испанцев и наковальней британцев, а когда пехота начнет отступать, за дело возьмется кавалерия, которая промчится через реку и превратит отступление французов в настоящую бойню. И тогда, наверное, еще до того, как жители Талаверы отправятся на утреннюю воскресную мессу, между союзниками и Мадридом останется лишь двадцать тысяч солдат Жозефа Бонапарта[35]. Все очень просто. Шарп спал возле угасающих угольков костра, завернувшись в свою шинель, а бронзовый французский Орел тревожил его сон.

Зов труб не разбудил их утром, в намерения английского командования не входило оповещать французов о готовящейся на рассвете атаке — сражение принято начинать после того, как солнце поднимется над горизонтом. Сержанты и капралы трясли солдат, которые проклинали росу и утренний холод. Все невольно смотрели в сторону реки, но противоположный берег затянул туман, ничего нельзя было разглядеть или услышать. Костры было приказано не разжигать, чтобы вспышки огня не разбудили французов, однако солдаты каким-то образом сумели нагреть воду и заварить чай — уж очень не хотелось остаться без горячего утреннего чая, — и Шарп с благодарностью принял из рук сержанта жестяную кружку с обжигающим напитком.

Харпер быстро забросал огонь землей.

— Разрешите сходить в церковь, сэр? — обращаясь к капитану, с усмешкой спросил он.

Шарп хмыкнул в ответ. Сегодня воскресенье. Он попытался вспомнить число. Из Пласенсии они вышли семнадцатого, в понедельник. Так, пересчитаем дни по пальцам... Значит, сегодня воскресенье, двадцать третье июля 1809 года.

На темном небе все еще ярко сияли звезды, до рассвета оставалось два часа. Из рощи пробковых деревьев послышался какой-то скрежет, а потом приглушенные ругательства — там разворачивалась артиллерия. Продолжая держать в руках кружку с чаем, Шарп наблюдал, как солдаты наводят полевые орудия на противоположный берег. Они и сообщат противнику о начале атаки: смертоносные ядра полетят в расположение французских войск и пробьют бреши в позициях батальонов, а Шарп в это время поведет своих людей к реке.

Было холодно, слишком холодно, чтобы чувствовать возбуждение, оно придет потом. Сейчас нужно потуже затянуть ремни и ждать. Неожиданно Шарп понял, что страшно хочет есть. Он передернул плечами под своей шинелью, кивком поблагодарил Харпера и направился в сторону рощи, где рота легкой пехоты и стрелки пытались согреться, размахивая руками и постукивая сапогами о землю. Время от времени кто-нибудь вспоминал наиболее удачные шутки вчерашнего вечера. Однако сейчас, в смутные часы перед рассветом, они почему-то не казались смешными.

Шарп прошел через рощу и спустился на лужайку у берега реки. Его сапоги с громким шорохом приминали влажную траву, так что часовые были заранее предупреждены о его приближении. Шарпа окликнули, он назвал пароль, услышал отзыв и через несколько мгновений уже стоял у самой кромки воды.

— Все спокойно?

— Да, сэр.

Река медленно несла свои темные воды сквозь клубы густого тумана куда-то вдаль. Послышался всплеск, по поверхности стали расходиться круги. Шарп принялся вглядываться в противоположный берег и заметил крошечную красную точку, которая неожиданно стала ярче. Французский часовой курил сигару или трубку. Шарп повернул голову налево. На востоке появились первые признаки зари, на фоне светлеющего неба серебристым силуэтом выделялись горы.

Он похлопал одного из часовых по плечу.

— Ну, ждать осталось совсем немного.

Потом взобрался по крутому каменистому склону наверх и вернулся к своей роте. На французском берегу залаяла собака, потом заржала лошадь и раздался сигнал горна. Там сейчас начнут разводить огонь, затем станут готовить еду, а когда испанские штыки пойдут на них в атаку с запада, люди все еще будут завтракать возле своих костров.

Вдруг Шарп с тоской подумал о почках в соусе и кофе, о любой нормальной еде — ведь уже целую неделю они ели только жидкий суп, блины на воде и старые галеты. Вспомнилась чесночная колбаса, найденная у убитых французов в Ролика, — было бы совсем неплохо поживиться такой колбасой сегодня утром, получить ее в наследство от какого-нибудь павшего на поле боя французского солдата из тех, что сидят сейчас возле костра на противоположном берегу реки и ворчат по поводу утреннего тумана.

Вернувшись в рощу, Шарп снял шинель, плотно свернул, прикрепил к ранцу и сразу почувствовал предрассветный холод. Потом размотал тряпку, которая защищала затвор штуцера от росы, и проверил пальцем, хорошо ли работает пружина. Закинул ружье на плечо, прицепил палаш и направил свою роту легкой пехоты вдоль линии деревьев. Впереди пойдет авангард, стрелки и солдаты в красных мундирах переберутся через Альберче, отвлекут часовых и вольтижеров, чтобы те не помешали атаке британской армии, которая начнется на фланге. Шарп приказал солдатам залечь в нескольких футах от границы рощи, где тень деревьев надежно скрывала их от глаз неприятеля. Девять остальных рот батальона готовились к наступлению, которое должно было вот-вот начаться.

Над горами уже занималась заря, долину залил серебристо-серый свет, который прогнал ночной сумрак, стали видны деревья и кусты на другом берегу. Через несколько минут испанцы начнут наступление, и от предутренней тишины не останется и следа.

Шарп прошел между деревьями, кивнул капитану легкой пехоты 29-го полка, расположившегося на правом фланге. Они немного поболтали, пожелали друг другу удачи, а затем стрелок нашел Харпера. Оба молчали, но Шарп знал: великан-ирландец думает об обещании, которое они дали Ленноксу у моста. Однако для Шарпа Орел имея особое значение. Если он не добудет его сегодня, другого шанса может не представиться в течение нескольких месяцев. А через пару недель — при условии, что некий подвиг не выставит на посмешище письмо Симмерсона, — он может оказаться на борту корабля, идущего в Вест-Индию, где неминуемо заболеет и вскоре умрет.

Шарп подумал о спящей где-то в городе Жозефине, о ее великолепных черных волосах на белой подушке и о том, почему так неожиданно в его жизнь вошло сразу столько разных проблем, о существовании которых он всего месяц назад даже и не подозревал.

Где-то далеко раздалось несколько разрозненных мушкетных выстрелов. Солдаты прислушались, начали тихонько переговариваться, пытаясь понять, что значит нестройная стрельба, доносящаяся с французского берега.

К Шарпу подошел лейтенант Ноулз, в глазах которого читался вопрос.

Стрелок покачал головой:

— Чистят мушкеты.

Французы сменили часовых, и те, что покинули посты, избавлялись от зарядов, которые могли отсыреть в ночном воздухе. Мушкетным огнем атаку не начинают. Шарп ждал красных вспышек, которые, словно молния летом, озарят небо на западе — это будет означать, что испанская артиллерия пошла в наступление. Уже совсем скоро.

Со стороны реки послышались какие-то крики. Солдаты напряглись... нет, снова ложная тревога. На берег вышли несколько французов с ведрами в руках: они весело хохотали, гонялись друг за другом, резвились, словно дети. Один вдруг поднял ведро и заорал что-то в сторону британского берега, его приятели рассмеялись, но Шарп не понял, чему они так радуются.

— Для лошадей? — спросил Ноулз.

— Нет. — Шарп зевнул. — Ведра артиллерийские. Значит, у них есть пушки.

Плохо.

Около дюжины французских парней держали в руках ведра, в которых лежали губки — ими гасили искры после выстрела пушки; довольно быстро вода в ведрах станет черной как чернила. Если пушки находятся неподалеку, Южный Эссекский окажется под огнем французской артиллерии.

Шарп вдруг почувствовал страшную усталость. Капитан хотел, чтобы битва поскорее началась, чтобы наконец возник шанс получить Орла, о котором он так мечтал.

Появились Симмерсон и Форрест, оба пешком, и с удивлением уставились на артиллеристов. Шарп поздоровался, и Симмерсон, который так нервничал, что на время забыл о враждебности, кивнул в ответ.

— Стреляли?

— Мушкеты чистят, сэр.

Симмерсон фыркнул. Он изо всех сил пытался вести себя доброжелательно, точно понимал, что нуждается в Шарпе и его умении воевать. Полковник вытащил из кармана массивные часы, открыл крышку и покачал головой:

— Испанцы опаздывают.

Становилось все светлее, на противоположном берегу поднимался дым костров — французы готовили завтрак.

— Разрешите сменить часовых, сэр?

— Да, Шарп, да. — Симмерсон старался говорить так, чтобы его голос звучал совершенно нормально, и Шарпу пришло в голову, что, возможно, полковник пожалел об отправленном в Лондон письме.

Иногда в свете надвигающейся битвы причины смертельной вражды начинают казаться несерьезными. Симмерсон хотел еще что-то сказать, но только покачал головой и повел за собой Форреста вдоль линии деревьев.

Часовых сменили. Проходили минуты, солнце начало разгонять туман, ночной сумрак рассеялся, как дымное облако после выстрела пушек. «Черт подери испанцев!» — подумал Шарп, прислушиваясь к сигналу горна, созывающего французов на построение. На противоположном берегу появилась группа всадников и принялась рассматривать британский берег в подзорные трубы. Теперь захватить французов врасплох не удастся. Офицеры наверняка увидят орудия, оседланных лошадей и ряды пехотинцев между деревьями. Исчезли тени и предутренний холод, а вместе с ними и надежда на то, что нападение окажется для французов неожиданным. Теперь неприятель сможет точно определить, какая армия пойдет в атаку, где и как организовать оборону.

Со стороны города послышался бой часов, и Шарп снова подумал о Жозефине: может быть, ее разбудили колокола? Он представил себе стройное гибкое тело в теплых простынях, тело, которое будет принадлежать ему только после сражения... Колокола напомнили об Англии: почему-то в голову полезли мысли о деревенских церквах, где в этот ранний час собираются прихожане. Упомянет ли кто-нибудь из них армию, сражающуюся в Испании? Вряд ли. Британцы не любили свою армию. Они, конечно, радовались ее победам, только вот давненько у них не было повода для такого праздника. Военно-морскими силами гордились, имена офицеров Нельсона знали все от мала до велика, но Трафальгарская битва уже давно стала историей, а Нельсон лежал в могиле, британцы вернулись к своим делам и забыли о войне.

Воздух потеплел, солдат начало клонить в сон, многие прислонились к стволам деревьев и, держа мушкеты на коленях, задремали. Откуда-то из глубины французского лагеря пронзительно зазвенел колокольчик погонщика мулов, напомнив Шарпу о мирной жизни.

— Сэр! — Его звал сержант одной из рот, стоящих в роще. — Ротных офицеров вызывает полковник, сэр!

Шарп махнул рукой, показывая, что понял, взял штуцер, оставил за себя Ноулза и направился в рощу. Он опоздал. Командиры слушали лейтенанта из штаба Хилла. Шарп уловил только часть того, что он говорил:

— Крепко спят... никакого сражения... обычное дело.

Со всех сторон посыпались вопросы. Лейтенант, выглядевший просто великолепно в роскошной драгунской форме, казалось, скучал.

— Генерал просит, чтобы вы оставались на своих позициях. Вряд ли французы начнут первыми.

Он уехал. Шарп пробирался к Форресту, чтобы выяснить, какую информацию пропустил, но, заметив на дороге знакомую фигуру, быстро поднял руку.

Подполковник Лоуфорд был в ярости. Он увидел Шарпа, натянул поводья и выругался:

— Проклятье, Шарп! Проклятье, проклятье, проклятье! Чертовы испанцы!

— Что случилось?

— Чертовы испанцы отказываются вставать! — Лоуфорд с трудом сдерживал гнев. — Вы можете этому поверить?

Вокруг них начали собираться другие офицеры. Лоуфорд снял шляпу и вытер лоб, под глазами у него залегли темные круги.

— Мы встали в два часа утра, чтобы спасти их проклятую страну, а они не могут заставить себя вылезти из постелей! — Лоуфорд огляделся по сторонам, словно рассчитывал отыскать какого-нибудь испанца, на котором мог бы выместить свою ярость. — Мы прибыли в шесть. Куэста валяется в своей проклятой постели, на мягких перинах, и говорит, что его армия слишком устала, чтобы воевать! Представляете?! Французы были у нас в руках. Вот так! — Он сжал кулак. — Сегодня утром мы бы разбили их наголову! Стерли бы армию Виктора с лица земли! Так нет же! Эти ублюдки твердят manana да manana — завтра да завтра! Виктор не дурак, он выступит сегодня. Проклятье, проклятье, проклятье! — Вильям Лоуфорд внимательно посмотрел на Шарпа: — Знаешь, что теперь будет?

— Нет.

— Там Журдан[36] вместе с Жозефом Бонапартом. — Лоуфорд показал на восток. — Они воссоединятся с Виктором, и тогда их станет в два раза больше. В два раза! Поговаривают, что Сульт собрал армию и подходит с севера. Господи! Мы сегодня упустили такую возможность!.. Хочешь знать, что я думаю? — Шарп кивнул. — Я думаю, этот кретин не желает идти в бой, потому что се годня воскресенье. Возле его кровати на колесиках собралась целая куча священников, они бормотали свои идиотские молитвы. Гнусные католики! А провианта так и нет!

— И что нам теперь делать? — Шарп снова почувствовал, что страшно устал.

— Теперь? Ждать! Куэста говорит, что бой будет завтра. Только этого не произойдет, потому что к завтрашнему дню французы уйдут. — Плечи Лоуфорда поникли, и он тяжело вздохнул. — Ты не знаешь, где Хилл?

Лоуфорд сразу ускакал.

«Черт побери испанцев, — подумал Шарп, — черт побери все на свете!» Он был сегодня дежурным офицером, в его обязанности входило расставить посты, проинспектировать солдат, попытаться вырвать у интенданта хоть какое-нибудь продовольствие. Он не сможет повидаться с Жозефиной. Сегодня не будет битвы, не будет Орла, не удастся заполучить ни кусочка чесночной колбасы. Проклятье!

Глава восемнадцатая

— Я видела сегодня одного человека...

— Да? — Шарп посмотрел на Жозефину.

Обнаженная девушка сидела на постели и, высоко подняв колени, пыталась подровнять ногти на ногах острием сабли Шарпа. Жозефину страшно забавляло это занятие. Потом она опустила саблю на постель и посмотрела на Шарпа.

— Симпатичный. Голубой мундир, а тут везде белое. — Она показала рукой на грудь, — И шикарные кружева. Много.

— Он был на лошади? Жозефина кивнула.

— Там еще висела сумка...

— Ташка. И кривая сабля? — Жозефина снова кивнула, и Шарп ухмыльнулся. — Похоже на драгуна принца Уэльского. Очень богатый.

— Откуда ты знаешь?

— А все кавалеристы богатые. Глупые, но богатые.

— Глупый? — Жозефина наклонила головку набок — она часто так делала — и слегка нахмурилась.

— Все кавалерийские офицеры дураки. У них есть деньги, а у лошадей — мозги.

— Ну и что? — Жозефина пожала обнаженными плечами. — Какая разница. У меня мозгов хватит на двоих. — Потом она бросила взгляд на Шарпа и улыбнулась. — Ты ревнуешь.

— Да.

— Мне скучно, Ричард.

— Я знаю.

— Не с тобой. — Жозефина подняла голову и серьезно посмотрела на Шарпа. — Ты хорошо со мной обращаешься. Но мы пробыли здесь уже целую неделю, и ничего не происходит.

— Не беспокойся. Завтра обязательно что-нибудь произойдет. — Шарп наклонился и натянул сапоги.

— Ты уверен?

— Завтра сражение.

«Только на этот раз, — подумал он, — противник будет превосходить нас числом».

Жозефина подтянула к себе колени и положила на них подбородок.

— Ты боишься?

— Да.

— А кто победит?

— Не знаю.

— Ты сможешь захватить своего Орла?

— Не знаю.

— После сражения ты получишь подарок. — Жозефина улыбалась.

— Я не хочу никаких подарков. Я хочу тебя.

— А я и так твоя. — Жозефина прекрасно знала, о чем говорит Шарп, но специально сделала вид, что не поняла. — Тебе нужна твоя сабля?

— Да. — Шарп потуже застегнул ремень и поправил ножны.

— Иди сюда и возьми. — Жозефина рассмеялась.

Девушка положила клинок на постель, а потом улеглась поверх холодной стали.

— Отдай. — Шарп подошел поближе.

— Возьми.

Ее тело было теплым и сильным, хорошо тренированным, она плотно прижалась к Шарпу. А он отодвинулся немного и заглянул ей в глаза.

— Что будет дальше?

— Захватишь своего Орла. Ты ведь всегда получаешь то, что хочешь.

— Я хочу тебя.

Жозефина закрыла глаза, потом поцеловала его, отодвинулась и улыбнулась.

— Ричард, мы оба отстали в пути. Нас прибило друг к другу, но мы должны идти дальше.

— Я не понимаю.

— Понимаешь. У нас разные дороги. Тебе нужен дом, нужна женщина, которая любила бы тебя, нуждалась бы в тебе, могла бы снять с твоих плеч часть ноши.

— А ты?

— Мне нужны шелковые платья и музыка. — Жозефина улыбнулась. — Свечи на рассвете. — Шарп попытался что-то сказать, но она остановила его. — Я знаю, о чем ты думаешь. Глупо, конечно, но я действительно тоскую по всем этим вещам. Возможно, наступит день, и я стану тосковать о чем-нибудь нормальном.

— А я нормальный?

— Иногда, моя любовь. Ты даже слишком серьезно ко всему относишься.

— Ты хочешь сказать мне «прощай»?

— Вот видишь! — Жозефина рассмеялась. — Ты слишком серьезен. — Она быстро поцеловала его в самый кончик носа. — Поспеши ко мне после сражения. И получишь подарок.

— Подвинься, я не хочу тебя поранить. — Шарп протянул руку к сабле.

— Многих ты убил этим? — Жозефина коснулась пальцем лезвия.

— Не знаю.

Клинок скользнул в ножны, и Шарп сразу почувствовал его тяжесть у себя на бедре. Потом он наклонился, обнял Жозефину и посмотрел на нее, словно пытался запомнить ее тело, прекрасное и непостижимое, тайну которого никогда не сможет разгадать.

Она коснулась его лица.

— Иди и сражайся.

— Я вернусь.

— Знаю.

Шарпу все казалось каким-то нереальным. Солдаты на улицах Талаверы, люди, которые спешили убраться с его дороги, сам вечер... Завтра будет сражение. Завтра сотни живых существ погибнут, их разорвут на части пушечные ядра, располосуют сабли кавалерии, пронзят мушкетные пули — город же продолжал жить своей привычной жизнью. Люди любили и расставались, покупали еду, шутили — а завтра будет сражение!

Шарп хотел Жозефину. Он почти не мог думать о предстоящей битве, об Орле — перед глазами стояло ее насмешливое лицо. Шарп знал, что рано или поздно она его покинет, но никак не мог с этим смириться. Желание обладать Жозефиной, сделать ее своей навсегда было таким сильным, что на мгновение он забыл о войне, о французах, об Орле — обо всем на свете. «Впрочем, — сказал он сам себе, — ты же знаешь, что это невозможно».

Шарп подошел к городским воротам, которые выходили на долину с запада, кивнул Харперу и взобрался по крутым ступеням на парапет. Хоган рассматривал оливковые рощи и лес, где испанские солдаты занимали позиции, тщательно выбранные для них Уэлсли. Куэста, который отказался воевать в прошлое воскресенье, нахально принялся преследовать отступающих французов. Сегодня, четыре дня спустя, его армия, поджав хвост, вернулась и привела за собой французскую, которая более чем в два раза превосходила их числом.

«Завтра, — подумал Шарп, — испанцам придется воевать — их разбудят французы. Армия союзников, которая могла одержать легкую победу в прошлое воскресенье, теперь вынуждена будет защищаться против объединенных сил Виктора, Журдана и Жозефа Бонапарта. Однако испанцы вряд ли примут уж очень активное участие в битве».

Уэлсли отвел свои войска, чтобы создать защитный рубеж возле Талаверы. Справа высились городские стены, оливковые рощи, леса и поля — все это благодаря стараниям Хогана стало непроходимым для врага. По его приказу солдаты срубили часть деревьев, укрепили стены, набросали огромные кучи земли, а среди баррикад и самых разнообразных препятствий засели испанцы. Французская пехота не могла рассчитывать на то, что хотя бы один солдат сумеет пробраться сквозь заграждения Хогана — до тех пор, конечно, пока защитники будут находиться на своих местах. Французская армия развернется на север, к поджидающим британским воинам.

Шарп внимательно разглядывал северную часть долины. Там не было ничего, что инженер мог бы использовать с целью приостановить продвижение противника, — только речушка под названием Портина, через которую можно перебраться, даже не замочив как следует сапог, и поросшее травой поле, словно приглашавшее французскую кавалерию прогуляться. Вдалеке виднелся невысокий Меделинский холм. Шарп успел прекрасно изучить местность и хорошо понимал, что произойдет завтра. Французы переберутся через ручей и возьмут штурмом пологие склоны холма. Здесь погибнут многие. А тридцатитысячная испанская армия будет спокойно сидеть за заграждениями, построенными Хоганом, и наблюдать за тем, как Орлы пойдут в атаку на британцев по открытой равнине в сторону окутанного клубами дыма Меделина.

— Ну, как вы? — спросил Хоган.

— Отлично, — ухмыльнулся Шарп.

Инженер смотрел, как испанцы занимают приготовленную для них позицию. Дальше, за деревьями, пряталась речка Альберче, которая несла свои воды в Тежу, оттуда доносилась мушкетная пальба. Она продолжалась вот уже целый день, словно далекий лесной пожар, и Шарп видел несколько дюжин раненых британских солдат, которых внесли в городские ворота. Британцы прикрывали последнюю милю отступления испанцев — по словам раненых, французский авангард сегодня одержал победу. Два британских батальона сильно пострадали, поговаривали даже, что сам Уэлсли чудом избежал плена. Испанцы нервничали.

«Интересно, — думал Шарп, — какую армию бросят французы против армии союзников». Он посмотрел на Харпера. Сержант вместе с дюжиной солдат охранял ворота в город — не от врага, а на случай, если кому-нибудь из испанских или британских солдат придет в голову затеряться на время сражения в темных аллеях Талаверы. Основные силы батальона находились возле холма, и Шарп ждал приказа, который отправит его роту на другой берег мелкой речушки в поисках куска поросшей травой земли, которую они должны будут защищать утром.

— А как девушка? — Хоган устроился на грязном камне.

— Счастлива. Но скучает.

— С женщинами так всегда. Они редко бывают довольны жизнью. Вам нужны деньги?

Шарп посмотрел на инженера и прочел в его глазах беспокойство. Хоган уже одолжил Шарпу больше двадцати гиней, вряд ли он сможет быстро вернуть деньги, если только ему не повезет на поле боя.

— Нет, пока у меня с этим все в порядке.

— А вы счастливчик. — Хоган улыбнулся. — Она действительно хороша. Вы влюблены?

Шарп заглянул через парапет на испанцев — те заполняли построенные Хоганом укрепления.

— Жозефина мне не позволяет.

— В таком случае она умнее, чем я предполагал.

День тянулся медленно. Шарп думал о девушке, скучающей в своей комнате, наблюдал за испанцами, которые рубили ветки для вечерних костров... А потом случилось то, чего Шарп так долго ждал, — на востоке, среди деревьев и кустов, возникли яркие вспышки. Капитан знал: это солнце отражается от мушкетов и нагрудных ремней. Толкнув Хогана в бок, он сказал:

— Французы.

Хоган вскочил на ноги и воскликнул:

— О Господи! — А потом тихо добавил: — Их тут немало!

Пехота заполняла равнину, словно расползающееся по траве темное пятно. Шарп и Хоган наблюдали, как один за другим появляются батальоны пехоты, эскадроны кавалерии, возникают приземистые пушки — такой большой армии Шарпу еще ни разу не доводилось видеть. Офицеры на лошадях отдавали приказы, расставляли солдат по местам, готовились к утреннему сражению.

Шарп посмотрел налево, туда, где возле Портины сосредоточилась британская армия. В воздух поднимался дым костров, солдаты собрались на берегу реки и на вершине Меделина, чтобы поглазеть на противника, однако казалось, что британцев печально мало, — люди, лошади, полевые орудия противника заполнили равнину, причем их число постоянно увеличивалось, словно волны прилива накатывали на берег. Здесь был брат Наполеона, король Жозеф, а с ним два французских маршала, Виктор и Журдан. Шестьдесят пять батальонов пехоты, мощная сила, превратившая Европу в собственность Наполеона, были намерены растоптать маленькую британскую армию и загнать ее в море. Они постараются сделать все, чтобы Британия больше никогда не осмелилась бросить вызов Орлу на суше.

Хоган тихонько присвистнул.

— Может, они атакуют сегодня вечером?

— Нет. — Шарп внимательно вглядывался в расположение противника. — Они подождут артиллерию.

Хоган показал в сторону сгущающихся на востоке теней:

— Пушки уже здесь. Смотрите, их даже видно.

Шарп покачал головой.

— Это маленькие пушки, которые есть в каждом батальоне пехоты. Нет, большие орудия сейчас где-то на подходе. Они прибудут ночью.

А утро французы начнут своей любимой канонадой, массированным артиллерийским обстрелом неприятеля, и только потом плотные колонны пехоты, с Орлами в качестве знамен, перейдут ручей и начнут наступление. Вряд ли можно было назвать тактику французов слишком сложной и тонкой. Хитрые маневры на флангах противника — не для них. Вместо этого они отправляли в атаку пушки и людей, батальон за батальоном, наносили страшные удары по врагу и каждый раз одерживали победу. Шарп пожал плечами. Кому нужна хитроумная тактика? Французские пушки и солдаты разбили все армии, посмевшие выступить против них.

Где-то за спиной Шарпа раздались крики. Он прошел по парапету и заглянул вниз на ворота, возле которых стояли Харпер и его отряд. Лейтенант Гиббонс и лейтенант Берри верхом на лошадях остановились у ворот и орали на Харпера.

Шарп перегнулся через парапет.

— В чем дело?

Гиббонс медленно повернулся. Шарп тут же понял, что лейтенант хорошенько набрался и с трудом держится в седле. Гиббонс насмешливо отдал Шарпу честь.

— Я не видел вас, сэр. Извините. — Он поклонился. Лейтенант Берри захихикал. Гиббонс выпрямился. — Я сказал вашему сержанту, что вы можете вернуться. Все в порядке?

— А по дороге вы остановились, чтобы немного промочить горло?

Берри захихикал еще громче. Гиббонс посмотрел на приятеля и тоже расхохотался.

— Можно и так сказать.

Оба лейтенанта проехали в ворота и направились по дороге в сторону британских позиций на севере. Шарп проследил за ними взглядом.

— Ублюдки.

— У вас с ними проблемы? — Хоган снова уселся на парапет.

— Нет. — Шарп покачал головой. — Просто наглость, всякие шуточки и замечания в присутствии других офицеров, больше ничего. — Он тут же подумал о Жозефине.

— Вы беспокоитесь о девушке? — Казалось, Хоган понял, что у него на уме.

— Да. — Шарп кивнул. — Впрочем, с ней все будет в порядке. Жозефина держит дверь на замке. Мы устроились на самом верхнем этаже, вряд ли им удастся ее найти. — Он повернулся к Хогану и улыбнулся. — Не беспокойтесь. Эти ублюдки так ничего и не сделали, трусы. Они сдались!

Хоган покачал головой.

— Они убьют вас, Ричард, спокойно и без угрызений совести, как захромавшую лошадь. Вы для них не существуете. А что до девушки, так эта парочка обязательно попытается сделать ей какую-нибудь гадость.

Шарп снова посмотрел на равнину. Он понимал, что Хоган прав: проблема еще не решена. Но в данный момент от него ничего не зависело; сначала — сражение.

Французские войска заполнили часть равнины, словно полноводная река. Они огибали деревья, дома, затопили лес, неуклонно приближаясь к речушке под названием Портина и холму Меделин.

Солдаты и оружие — настоящая черная туча накрыла равнину, она расползалась в разные стороны. Гусары, драгуны, стрелки, уланы, гренадеры — все они поклонялись своим Орлам, они создали Империю и все были заклятыми врагами Британии.

— Жарковато нам придется завтра. — Хоган покачал головой, наблюдая за французами.

— Да уж точно. — Шарп позвал Харпера: — Иди сюда!

Великан-ирландец забрался наверх по сломанной стене и встал рядом с офицерами.

— Может, завтра утром они забудут проснуться?

— Если они и не проснутся, то послезавтра, да и то не по своей забывчивости, — рассмеялся Шарп.

— Интересно, сколько еще таких армий мы встретим, прежде чем все это кончится, — прикрыв глаза рукой, проговорил Хоган.

Оба стрелка промолчали. Они воевали вместе с Уэлсли в прошлом году, когда генерал разбил французов в Ролика и Вимейро, однако эта армия в десять раз больше той, что противостояла им в Ролика, в три раза больше армии Жюно[37] в Вимейро и в два раза превосходит силы французов, с которыми они сражались весной в Португалии. Получалось, что вместо каждого погибшего француза появлялось два или три других, ты убивал их, но тут же возникала целая дюжина новых — и так до бесконечности.

— Бессмысленно смотреть на них и гадать, что будет завтра. Генерал знает, что делает, — ухмыльнувшись, сказал Харпер.

Шарп кивнул. Уэлсли не стал бы поджидать французов у реки Портина, если бы предполагал, что завтра его армию ждет поражение. Из всех британских генералов он был единственным, кому доверяли те, кто держал оружие в руках. Они знали — Уэлсли понимает, когда нужно вступить в бой. И что еще важнее — когда этого делать не следует. Неожиданно Хоган вскрикнул и показал рукой:

— Что это?

Примерно в трех четвертях мили французские всадники вели огонь из карабинов — оттуда доносились негромкие щелчки и поднимался дымок

— Драгуны.

— Это я понимаю, — проговорил Хоган. — Куда они стреляют?

— В змей!..

Проходя по берегу Портины, Шарп заметил маленьких черных змей, которые извивались в сырой траве у воды. Вполне возможно, что они жили и на равнине, а французы решили попрактиковаться в стрельбе. Спустился вечер, и теперь лишь яркие вспышки выстрелов разрывали сумерки. «Как странно, — подумал Шарп. — Очень часто война бывает красивой».

— Эй, смотрите! — Харпер показал куда-то вниз. — Они разбудили наших храбрых союзников. Похоже на муравейник.

Внизу, под стеной, возбужденно металась испанская пехота. Солдаты повскакивали со своих мест у костров и выстроились за земляными и каменными стенами, устраивали поудобнее мушкеты на поваленных деревьях, тщательно уложенных по приказу Хогана. Офицеры с саблями наголо стояли на стенах, выкрикивали приказы, показывали на стреляющих драгун.

— Как хорошо, что у нас есть союзники, — рассмеялся Хоган.

Драгуны, которые находились слишком далеко, чтобы их можно было как следует рассмотреть, продолжали стрельбу по невидимым целям. Шарп уже понял, что они просто развлекаются. Французы не замечали паники, которая охватила ряды испанцев. Все испанские солдаты, наставив на пустое поле мушкеты, сгрудились у земляных заграждений; за спинами у них полыхали брошенные костры. Офицеры продолжали раздавать приказы направо и налево, и Шарп с ужасом заметил, что по их команде были заряжены мушкеты.

— Что, черт подери, они вытворяют? — Он услышал скрежет шомполов, загоняемых в дула, увидел, как офицеры подняли высоко над головами сабли.

— Смотрите, — сказал Хоган. — Можете многому научиться.

Никто не отдавал приказов. Вместо этого раздался одинокий мушкетный выстрел — пуля бессмысленно зарылась в траву, — а затем последовал такой мощный залп, какого Шарпу еще ни разу в жизни слышать не доводилось. Одновременно выстрелили тысячи мушкетов, вспыхнуло пламя, все заволокло дымом, от грохота заложило уши; казалось, шуму и ликующим воплям испанцев не будет конца. Огонь и свинец затопили пустое поле. Драгуны удивленно посмотрели в сторону выстрелов, но мушкетные пули не могли причинить им никакого вреда, поэтому они спокойно сидели на своих лошадях и просто наблюдали за тем, как рассеивается дым.

Сначала Шарп подумал, что испанцы радуются тому, что одержали окончательную и бесповоротную победу над травой в поле, но потом сообразил, что союзники вопят от страха. Свой собственный залп, грохот тысяч мушкетов перепугал их до смерти, и они разбежались в надежде где-нибудь спрятаться. Испанцы метались между оливковыми деревьями, бросали в ужасе оружие, затаптывали костры, шалели от издаваемых ими же самими

криков.

Шарп приказал своим людям у ворот:

— Пропустите их!

Не было никакого смысла бороться с паникой. Дюжина людей Шарпа будет растоптана сотнями испанцев, спешащих к воротам в надежде укрыться за городскими стенами. Кое-кто помчался на север, к дорогам, уходящим прочь от французских позиций. Они начнут разорять стоянки, где хранится багаж, дома в городе, будут сеять повсюду панику и устроят неразбериху — но с этим уже ничего не поделаешь.

Шарп видел, как испанская кавалерия при помощи сабель пыталась разобраться с беглецами. Кого-то им удастся остановить, возможно, к утру они соберут большинство, но испанская пехота больше не является единым целым, ее победила и напугала до потери сознания горстка драгун. Шарп расхохотался. Это было ужасно смешно, самый настоящий идиотизм — впрочем, весьма характерный для этой кампании. Испанские кавалеристы яростно размахивали перед пехотой оружием, стараясь заставить солдат вернуться на рубежи. Вскоре где-то далеко запел горн, призывавший новых кавалеристов на охоту. А на равнине костры французской армии нарисовали на земле яркую линию, отметили границу позиций — однако никто из сидящих у огня воинов так и не узнает, что они только что разбили наголову несколько тысяч испанских пехотинцев.

Шарп бессильно опустился на стену и взглянул на Харпера.

— Как это ты говоришь, сержант?

— Сэр?

— Боже, храни Ирландию? И не надейся! Он по горло занят Испанией.

Шум и паника начали стихать. В роще еще оставалось несколько человек, остальных заставила вернуться на позиции кавалерия, но Шарп не сомневался: целая ночь уйдет на то, чтобы разыскать всех беглецов и собрать их возле земляных заграждений, а многим удастся уйти достаточно далеко, и они распространят слухи о великой победе французов у стен Талаверы.

Шарп поднялся на ноги.

— Пошли, сержант, пора возвращаться в батальон.

Неожиданно кто-то позвал с улицы:

— Капитан Шарп! Сэр!

Один из стрелков размахивал руками, рядом с ним стоял Агостино, слуга Жозефины. Шарп неожиданно понял, что ему больше не весело, сердце сжало страшное предчувствие. Он быстро спустился вниз и подошел к Агостино, за ним последовали Харпер и Хоган.

— Что случилось?

Слуга Жозефины разразился взволнованной речью по-португальски. Это был небольшого роста человечек, который обычно предпочитал помалкивать, но внимательно за всем наблюдал своими огромными карими глазами. Шарп поднял руку, чтобы Агостино замолчал.

— Что он говорит?

Хоган неплохо понимал по-португальски. Он облизал губы и тихо сказал:

— Жозефина.

— Что с ней?

Шарп понял: произошло какое-то несчастье, случилось что-то очень страшное. Он позволил Хогану отвести себя и Агостино в сторону, подальше от прислушивающихся к разговору стрелков. Хоган задал несколько вопросов, выслушал слугу, а потом повернулся к Шарпу. Он говорил очень тихо:

— На нее напали. Они закрыли Агостино в шкафу.

— Они? — спросил Шарп, хотя прекрасно знал ответ — Гиббонс и Берри.

К ним подошел сержант Харпер, который держался, как полагается сержанту, обращающемуся к старшему офицеру.

— Сэр?

— Сержант? — Шарп заставил себя на время прогнать свои страхи, чтобы понять, что говорит Харпер.

— Я отведу людей, сэр.

Шарп кивнул. Ему показалось, что Патрик Харпер знает больше, чем он предполагал. За холодными, тщательно подобранными словами сквозило настоящее беспокойство, и Шарп пожалел, что не был более откровенен с ирландцем. В голосе Харпера слышался и старательно сдерживаемый гнев. Словно Харпер хотел сказать: «Ваши враги — это и мои враги тоже».

— Давай, сержант.

— Есть, сэр. И еще... сэр? — Лицо Харпера ничего не выражало. — Вы расскажете мне, что произошло?

— Да, сержант.

Шарп и Хоган помчались по темным улицам, то и дело скользя в грязи, пробиваясь сквозь толпы испанских беглецов, которые штурмом брали двери пивных и борделей. Хоган с трудом поспевал за Шарпом. Талаверу ждет страшная ночь — грабежи, разрушения и насилие. Завтра сотни тысяч людей отправятся на поле боя, и Хоган, заметив, с какой злобой Шарп отшвырнул двоих испанцев, путавшихся у него под ногами, с ужасом подумал, что завтрашний день, похоже, принесет много страданий и боли. А потом они оказались на тихой улице, где жила Жозефина, и Хоган начал всматриваться в окна с закрытыми ставнями; про себя он молился, чтобы в приступе гнева Шарп единым махом не уничтожил свою карьеру и себя самого.

Глава девятнадцатая

Сапоги Шарпа с хрустом давили гипсовые осколки. Он прислушивался к голосам, доносившимся из-за разбитой двери, и время от времени поглядывал в маленькое оконце на рваные облака, то и дело наплывавшие на луну. Впрочем, вряд ли он понимал, что делает. Хоган сидел на верхней ступеньке крутой лестницы рядом с простынями, сорванными с постели Жозефины. В тусклом свете свечей казалось, что они разрисованы красными и белыми полосами. Из комнаты донесся крик, и Шарп раздраженно обернулся.

— Что там происходит?

— Доктор пустил ей кровь. — Хоган приложил палец к губам. — Он знает, что делает.

— Жозефина уже и так потеряла достаточно крови!

— Да, конечно. — Хоган старался говорить спокойно.

Он хорошо понимал, что никакие слова не успокоят бурю, бушующую в душе Шарпа, и не заставят его отказаться от планов мести, которые он вынашивал, расхаживая взад и вперед по крошечной лестничной площадке. Инженер вздохнул и поднял с пола маленькую гипсовую головку.

Дом принадлежал продавцу религиозных статуэток, лестница и коридоры были завалены товаром. Когда Гиббонс и Берри ворвались в комнату Жозефины, они растоптали двадцать или тридцать фигурок Христа с истекающим кровью сердцем, нарисованным на груди, и сейчас осколки усеивали все вокруг. Хоган был миролюбивым человеком. Ему нравилась работа военного инженера, нравилось каждый день решать новые задачи, он был счастлив тем, что в его голове постоянно крутятся мысли об углах обстрела, подходах, ярдах и фунтах; он любил находиться в компании, где много смеялись, где можно было хорошенько выпить и провести время, рассказывая истории о счастливом прошлом. Он не был бойцом. В его войне вместо оружия использовались кирки, лопаты и порох, но, вбежав вслед за Шарпом в комнату на чердаке, он почувствовал, как его охватывают безумный гнев и жажда мести. Сейчас это настроение уже прошло. Он сидел погрустневший и притихший и, глядя на Шарпа, знал, что ненависть в его душе с каждым часом становится все сильнее. Вот уже, наверное, в двадцатый раз Шарп остановился перед ним.

— Почему?

— Они были пьяны, Ричард, — пожав плечами, ответил Хоган.

— Это не ответ!

— Не ответ, согласен. — Хоган осторожно положил отбитую головку на пол, так, чтобы Шарп на нее не наступил. — На ваш вопрос нет ответа. Они хотели отомстить. Вы с Жозефиной не имеете для них никакого значения. Речь идет об их гордости...

Инженер замолчал. Больше сказать было нечего. Невыносимая грусть заполнила его сердце, грусть и ужас перед тем, что может сделать Шарп. Хоган жалел, что раньше считал Жозефину расчетливой и холодной. Он сопровождал девушку из Пласенсии в Оропезо, а затем в Талаверу и был очарован ее манерами, легким смехом и честностью, с которой она планировала свое будущее подальше от сбежавшего мужа.

Шарп смотрел в окно на тучи, наползающие на луну.

— Неужели они думают, что я это так оставлю?

— Они перепуганы насмерть, — ровным голосом проговорил Хоган.

Он боялся, что Шарп наделает глупостей. И вспомнил строчку из Шекспира: «Красота действует на дураков сильнее золота».

Шарп снова повернулся к нему.

— Почему?

— Вам известно почему. Они напились. О Господи, приятель, эти ублюдки так напились, что даже не смогли сделать все, как следует. Поэтому они ее и избили. Действовали под влиянием момента. Теперь они напуганы, Ричард. До смерти. Что вы собираетесь делать?

— Делать? Не знаю. — В голосе Шарпа звучало раздражение, и Хоган понял, что он лжет.

— Что вы можете, Ричард? Вызвать их на дуэль? Вы же знаете, это положит конец вашей карьере. Обвинить в изнасиловании? Ради всех святых, кто вам поверит? Город наводнен испанцами, насилующими всех подряд! Кроме того, каждому известно, что сначала, до вас, девушка была с Гиббонсом. Нет, Ричард, прежде чем что-нибудь делать, вы должны хорошенько подумать.

Шарп повернулся к нему, и Хоган понял, что приводить доводы разума бесполезно.

— Я их убью, к чертям собачьим.

— Я этого не слышал. — Хоган вздохнул и потер лицо обеими руками. — Вы хотите, чтобы вас повесили? Расстреляли? Можете избить их, но не более того, Ричард, не более того.

Шарп ничего не ответил, и Хоган понял, что тот снова представил себе тело Жозефины на окровавленных простынях. Ее изнасиловали и избили, а когда появились Шарп с Хоганом, хозяйка с возмущением орала на девушку. Пришлось заплатить немалые деньги, чтобы заставить ее замолчать. Потом они нашли доктора, и теперь оставалось только ждать.

Агостино бросил взгляд наверх, на лестницу, увидел лицо Шарпа и вернулся обратно к передней двери, где ему приказано было стоять. В комнату принесли новые простыни, воду. Шарп слышал, как хозяйка моет пол, и снова вспомнил девушку, всю в синяках и крови, ползающую по полу среди изуродованных святых и испачканных в крови простыней.

Дверь распахнулась, проскрежетав на осколках статуэток, и хозяйка поманила их в комнату. Врач, стоявший на коленях у кровати, поднял на вошедших усталые глаза. Жозефина лежала на постели, черные волосы темным пятном выделялись на подушке, глаза были закрыты. Шарп присел рядом с ней, заметил, как расползается пятно синяка на неестественно бледной коже, и взял руку Жозефины. Она отдернула руку и открыла глаза.

— Ричард?

— Жозефина, как ты? — Довольно глупый вопрос, но Шарп ничего лучшего придумать не смог.

Девушка опять закрыла глаза, по ее лицу пробежала тень улыбки, дрогнули ресницы.

— Со мной все будет в порядке. — На миг она стала похожа на прежнюю Жозефину, а потом по щекам потекли слезы, и девушка, отвернувшись, зарыдала.

— Как она? — обратился к врачу Шарп.

Тот пожал плечами и беспомощно посмотрел на хозяйку.

Хоган вмешался и быстро заговорил с ним по-испански. Шарп слушал голоса и одновременно гладил лицо девушки. Он думал о том, что не уберег Жозефину, не смог выполнить свое обещание защитить ее. Произошло худшее, то, о чем он и помыслить не мог.

Хоган присел рядом с ним.

— С ней все будет в порядке. Она потеряла много крови.

— Как?

Хоган прикрыл глаза и, прежде чем ответить, сделал глубокий вдох.

— Ее избили, Ричард. Жестоко. Однако она поправится.

Шарп кивнул. В комнате воцарилась тишина, но с улицы долетали вопли пьяных испанских солдат. Девушка перестала плакать и повернулась к Шарпу.

— Ричард? — тихо позвала она.

— Да?

— Убей их. — Жозефина говорила совершенно спокойно.

Хоган покачал головой, но Шарп, не обращая на него внимания, наклонился и поцеловал ее в щеку.

— Я это сделаю.

Шарп заметил, как на губах Жозефины промелькнула тень знакомой улыбки, а потом она улыбнулась по-настоящему, что выглядело совсем странно в сочетании с еще не успевшими просохнуть слезами.

— Завтра будет сражение?

— Да. — Шарп сказал это так, словно грядущая битва не имела для него ни малейшего значения.

— Пусть тебе повезет.

— Потом я навещу тебя. — Шарп улыбнулся.

— Ладно. — Но в голосе Жозефины не было уверенности.

— Вы останетесь? — спросил Шарп у Хогана.

— До рассвета. До тех пор я никому не понадоблюсь. А вот вам пора уходить.

— Да. — Шарп кивнул, поцеловал Жозефину, встал и взял ружье и ранец.

Лицо капитана вдруг показалось Хогану удивительно жестким. Инженер проводил его до лестницы.

— Будьте осторожны, Ричард.

— Постараюсь.

— Не забывайте о том, что можете потерять. Шарп снова кивнул.

— Как только будут новости, обязательно сообщите мне.

Шарп вышел на улицу и, не обращая внимания на испанцев, направился на север. Он не заметил высокого мужчину в синем мундире с белой перевязью, который наблюдал за ним с противоположной стороны улицы. Мужчина сочувственно посмотрел на капитана, а потом перевел взгляд на чердачные окна и, устроившись поудобнее, снова уселся у порога дома, хотя это было совсем непросто сделать, учитывая сломанную руку и наложенные шины. В завтрашней битве он участвовать не будет. Драгун думал о комнате на третьем этаже и о том, что там произошло. Впрочем, скоро ему все станет известно: Агостино расскажет в обмен на золотую монету.

Шарп быстро зашагал по тропе из города, которая вела его между речушкой и расположением испанских войск. Напуганная пехота была вынуждена занять прежние позиции, но когда Шарп проходил под деревьями, он услышал отдельные мушкетные выстрелы, доносившиеся из города, и крики — разменная монета ночного насилия и ужаса, охвативших Талаверу.

Тучи полностью закрыли луну, но свет испанских костров освещал тропу, по которой Шарп почти бежал на север, в сторону Меделинского холма. Справа небо покраснело от пламени костров французской армии. Шарп понимал, что прежде всего должен был бы беспокоиться о завтрашнем утре: предстояло величайшее сражение из всех, в которых ему доводилось участвовать, однако сейчас ему хотелось только одного — найти Гиббонса и Берри.

Вскоре он оказался возле Паджара — небольшого холма, отмечавшего край расположения испанских войск; здесь Портина сворачивала направо и текла вдоль британских позиций. Шарп видел смутные очертания полевых пушек, которые Уэлсли поставил на холме, и механически отметил, что эти орудия с одной стороны будут защищать фланг испанцев, а с другой — не позволят французам атаковать британские войска в лоб. Но его, Шарпа, завтра ждет другая битва.

Тропинка затерялась в траве. Шарп видел костры британцев, хотя и не знал, где именно остановился Южный Эссекский. Ему было известно только, что они стоят на Меделинском холме, поэтому он побежал дальше вдоль речушки, цепляясь сапогами за густую траву и разбрызгивая воду; рано или поздно серебристая полоска Портины приведет его в расположение роты.

Он был один в темноте. Британские костры остались далеко слева, французские — справа; обе армии отдыхали перед завтрашним сражением. Неожиданно внутренний голос подсказал Шарпу, что следует остановиться — что-то здесь не так. Он опустился на одно колено и принялся всматриваться в темноту.

Ночью Меделинский холм казался длинным, невысоким кряжем, указывающим в сторону французской армии. Это было ключевое место левого фланга Уэлсли, и если французы прорвут здесь оборону, они раздавят британскую армию между Меделином и Талаверой. Однако Шарп не видел ни одного костра на вершине холма. Яркое пламя горело на западе, далеко от позиций противника, но на стороне, выходящей к городу, и на плоской вершине Меделина, расположенной совсем рядом с лагерем неприятеля, было совсем темно. Шарп предполагал, что Южный Эссекский раскинет свой лагерь на пологом склоне, на который он сейчас смотрел, однако тут никого не было.

Капитан прислушался. До него доносились обычные ночные звуки: приглушенный рокот далекого города, шелест ветра в траве, пение насекомых и тихие разговоры сидящих у костров солдат, с нетерпением дожидающихся восхода солнца. Почему его до сих пор не окликнул часовой? Вдоль Портины должны ходить патрули, а часовые, кутаясь в шинели, должны всматриваться в противоположный берег... Однако никто не остановил и не окликнул капитана Шарпа.

Он продолжал идти вдоль речушки, пока не оказался у подножия Меделина. Тогда он свернул налево и принялся карабкаться вверх. Днем склон казался пологим, но с ранцем на спине и ружьем в руках забраться на его вершину оказалось делом совсем непростым. «Завтра, — подумал Шарп, — этот путь придется проделать французам. Опустив головы, они пойдут вперед, пушки будут метать в них железо, а на вершине встретит ураганный мушкетный огонь».

Посреди склона Шарп остановился и посмотрел назад. На дальнем берегу речки был еще один холм, похожий на Меделин, только меньше и ниже. На его вершине Шарп разглядел костры французов, вокруг которых мелькали тени. Тогда он повернулся и поспешил наверх. Он все еще чувствовал какую-то опасность, но не понимал, откуда исходит угроза; а перед глазами стояли черные волосы Жозефины, разметавшиеся по подушке, ее рука на простыне, пятна крови и ужас, царивший в комнате на чердаке, когда они с Хоганом туда ворвались... Гиббонс и Берри, вероятно, прячутся где-нибудь поблизости от Симмерсона и его прихлебателей. Необходимо с ними разобраться, заманить в какое-нибудь темное местечко... Шарп продолжал идти вперед.

Вскоре он вышел на небольшое плато, увидел вдалеке огни британских костров и не спеша побежал прямо к ним — ранец стучал по спине, ружье болталось на боку. Никто так его и не заметил. Он приближался к британским позициям со стороны врага, но не встретил ни часовых, ни постов, которые должны были быть расставлены в самых темных местах. Складывалось впечатление, что все забыли о французах, расположившихся на другом берегу Портины. Шарп остановился в двухстах ярдах от линии костров и пригнулся в траве. Южный Эссекский находился неподалеку. Батальон устроился у подножия холма, и Шарп разглядел в отблесках огня ярко-желтые пятна формы. Он нашел наконец зеленые мундиры своих стрелков, но продолжал всматриваться в темноту, словно с такого расстояния мог увидеть противника.

На смену гневу пришла тоска. Он пробежал и прошел больше мили, чтобы отыскать свой батальон, однако не может выполнить обещания, данного Жозефине. Гиббонс и Берри сидят под боком полковника, возле какого-нибудь костра, и чувствуют себя в полной безопасности. Как им отомстить? Хоган прав. Бросив вызов, он может распрощаться с карьерой... Он же дал Жозефине слово, а теперь не знает, как его сдержать. Завтра нужно выполнить и то, что пообещал Ленноксу...

Шарп вытащил из ножен тяжелый палаш и положил на траву перед собой. На лезвие упали отблески пламени, и Шарп вдруг почувствовал, как в глазах появились слезы, — он вспомнил обнаженное гибкое тело девушки, еще недавно лежавшее на длинном стальном клинке. Это было сегодня. Теперь же он проклинал судьбу и эту ночь, когда вынужден был дать обещания, которые не в силах сдержать. Он подумал о девушке, о чужих руках на ее теле и снова взглянул на костры, испытывая отчаяние от собственной беспомощности. Да, правильнее всего — отказаться от мести, подойти к огню и сосредоточиться на завтрашнем дне, но разве сможет он встретиться с Гиббонсом и Берри, увидеть в глазах мерзавцев торжество и не оборвать их жизнь саблей?

Шарп повернулся и принялся всматриваться в горизонт, в далекие точки французских костров. На вершине холма, по которому он карабкался, бегали кролики, их маленькие тени мелькали тут и там. Неожиданно Шарп замер на месте. Неужели там все-таки есть часовые, которых он не заметил? Это не кролики! Теперь он ясно видел силуэты людей — их головы Шарп принял за кроликов. Через вершину холма перебиралось около дюжины солдат, которые с оружием в руках направлялись прямо в его сторону.

Шарп опустился на траву, сжимая в руке палаш и вглядываясь в тусклое сияние неба. Затем приложил ухо к земле и услышал то, чего боялся услышать больше всего, — отдаленный топот ударяющих о землю ног. Тогда он поднял голову и продолжал наблюдать до тех пор, пока дюжина солдат не превратилась в бесформенную массу. Шарп вспомнил, как говорил Хогану, что французы не станут атаковать ночью. Однако похоже, враг все-таки решился на ночную вылазку. Должно быть, это небольшой отряд вольтижеров, а основная масса французских солдат тем временем поднимается по склону холма.

Но как убедиться в этом наверняка? Вполне возможно, какой-нибудь британский батальон решил перейти на новую стоянку... только зачем это делать ночью?

Стараясь как можно теснее прижаться к земле, чтобы никто не заметил его на фоне костров, Шарп прополз вперед. Его палаш шелестел в траве, и ему казалось, что он производит оглушительный шум, но солдаты продолжали шагать в его сторону. Он остановился, когда остановились они, и увидел, что темные фигуры одна за другой опустились на колени. Стрелок был почти уверен, что это вольтижеры, которых послали вперед снять часовых; теперь, приблизившись к противнику, они поджидают основную колонну, чтобы одновременно напасть на врага. Шарп затаил дыхание. Стоящие на коленях солдаты негромко переговаривались между собой, и он попытался разобрать, на каком языке. Французский!

Шарп повернул голову и бросил взгляд на линию костров, отмечающих позицию британцев. Никакого движения, люди сидели и смотрели в огонь, дожидаясь наступления утра и не подозревая, что враг пробрался на Меделин и изготовился к атаке. Необходимо предупредить британцев, только вот как? Одиночный ружейный выстрел могут списать на ошибку часового, увидевшего странную тень в ночи; кричать тоже бесполезно — слишком далеко, а если он побежит, то доберется до своих позиций лишь немногим раньше французов.

Оставалось одно: спровоцировать неприятеля на мушкетный залп, который заставит британцев насторожиться, сообщит об опасности и позволит подготовиться к обороне.

Шарп сжал рукоять палаша, вскочил на ноги и помчался к ближайшему вольтижеру, стоявшему на коленях. Когда он приблизился к французу, тот удивленно уставился на него, а потом приложил палец к губам, Шарп громко закричал, его вопль был исполнен ярости и гнева, и нанес разящий удар палашом. Затем быстро вырвал из тела клинок и снова заорал во все горло. Второй француз успел вскочить на ноги и выкрикнуть пароль — и умер от удара в живот. Шарп продолжал вопить.

Он снова взмахнул палашом, так что клинок со свистом рассек воздух, заметил движение слева и бросился к очередному вольтижеру. Неожиданность нападения застала французов врасплох, они не представляли, сколько солдат противника пошло в атаку и откуда следует ждать опасности.

Вдруг Шарп увидел перед собой сразу двоих солдат, которые подняли мушкеты со штыками. Он снова отчаянно взревел, французы невольно отступили, и стрелок рубанул палашом одного из них, а потом, метнувшись в сторону, скрылся в темноте.

Он пробежал несколько шагов и упал в траву. Никто так и не начал стрелять. Совсем рядом с тем местом, где он затаился, метались солдаты, стонали раненые, но выстрелов не было. Шарп лежал, стараясь не шевелиться, смотрел в небо и ждал, пока не заметил едва различимые тени приближающейся колонны. Французы начали перебрасываться вопросами, что-то тихо отвечали друг другу. Британцы до сих пор ничего не заметили, они продолжали сидеть у своих костров в ожидании рассвета, который для многих может уже никогда не наступить. Шарп должен заставить врага произвести залп.

Он положил палаш на траву и снял с плеча ружье Бейкера. Открыл затвор, убедился, что порох на месте, а потом осторожно отпустил кремень, пока не раздался знакомый щелчок. Французы снова затихли — ведь их противник исчез так же быстро, как и появился.

— Батальон! Ротами, огонь! Огонь!

Шарп выкрикивал по-французски бессмысленные приказы. Колонна французов находилась от него ярдах в пятидесяти. Вольтижеры присоединились к основным силам, и все вместе приготовились к заключительному броску на ничего не подозревающих британцев.

— Батальон! — еще громче взвыл Шарп. — Огонь! Ружье Бейкера выплюнуло пулю в сторону французов, и Шарп услышал короткий крик. Вряд ли противник заметил вспышку, но он быстро откатился вправо и схватил палаш.

— Tirez![38] — снова выкрикнул он приказ всей колонне.

Дюжина самых взвинченных солдат не выдержала напряжения и спустила курки, Шарп услышал, как над травой запели пули. Наконец-то! Теперь британцы должны проснуться!

Он посмотрел назад и увидел, что солдаты вскочили со своих мест у костров и в панике заметались в разные стороны.

— Tirez! Tirez! Tirez! — продолжал орать Шарп, и опять раздались мушкетные выстрелы.

Французские офицеры кричали, чтобы солдаты прекратили стрельбу, но дело было сделано. Британцы услышали пальбу, увидели вспышки, схватились за оружие и принялись надевать на мушкеты штыки, готовясь отразить атаку противника.

Французы снова двинулись вперед, а Шарп помчался к британским позициям. Его заметили на фоне костров. Раздался мушкетный залп, над головой просвистели пули.

Он продолжал бежать, на ходу отдавая приказы:

— Французы! Приготовиться к бою! Французы!

Шарп увидел, что Харпер и другие стрелки бегут вдоль линии обороны к тускло освещенному краю плато, в сторону от того места, куда придется основной удар неприятеля. Разумный ход. Ружья не годились для ближнего боя, и сержант решил спрятать людей в темноте, чтобы вести оттуда снайперский огонь по неприятелю.

Кровь отчаянно стучала в ушах. Шарп начал задыхаться, бежать становилось все труднее, ранец неумолимо тянул к земле. Южный Эссекский пытался организовать оборону, тут и там возникали отдельные группы, которые мгновенно распадались, — никто не понимал, что происходит. На правом фланге другой батальон британцев тоже метался в панике, а у себя за спиной Шарп слышал наступающих французов.

— Французы! — Шарпу не хватало дыхания. Харпер исчез. Капитан перескочил через костер и натолкнулся прямо на огромного сержанта, который обхватил его за плечи и помог удержаться на ногах.

— Что происходит, сэр?

— Французская колонна. Идет в нашем направлении.

— А почему же их не остановила первая линия обороны? — Сержант был явно удивлен.

— Вы — первая линия обороны!

— Никто нам ничего не сказал!

Шарп огляделся по сторонам. Солдаты бегали взад и вперед в поисках сержантов и офицеров, вдалеке появился какой-то офицер на лошади. Шарп его не узнал, а через некоторое время офицер скрылся там, где была колонна. Раздался крик, потом мушкетный залп, заржала лошадь, и с тяжелым стуком на землю упало тело. Вспышки мушкетных выстрелов показали расположение неприятеля, и на фланге уверенно заговорили ружья Бейкера.

Вскоре появилась вся колонна. Теперь белые рейтузы четко выделялись в свете костров — французы устремились в самый центр британской позиции.

Шарп начал выкрикивать приказы:

— Приготовиться. Огонь!

Послышались мушкетные выстрелы, белый дым моментально поглотил мрак, и капитан снова остался один. Увидев столько французов сразу, англичане начали разбегаться. Раздавая направо и налево удары плоской стороной палаша, Шарп бросился за ними.

— Здесь вам не грозит опасность! Занимайте оборону!

Но все было бесполезно.

Южный Эссекский, как и соседний батальон, запаниковал. Солдаты с громкими воплями бежали назад, в тыл, где кто-то уже начал строить роты, ощетинившиеся штыками.

Возникла ужасающая неразбериха. Шарп бросился на фланг, туда, где в темноте прятались его стрелки. Там он нашел Ноулза с частью роты и послал их вперед, чтобы они присоединились к Харперу, но батальон продолжал в панике отступать. Французы сделали первый залп, который громом прокатился в тишине ночи. Словно страшная коса прошлась по рядам британцев. Забыв обо всем, батальон отчаянно пытался добраться до следующего ряда костров. Шарп наталкивался на беглецов, отбрасывал их в сторону, стараясь побыстрее оказаться среди своих людей.

— Что случилось? — услышал он чей-то крик у себя за спиной.

Шарп обернулся. Перед ним в расстегнутом мундире и с саблей в руке стоял Берри, черные волосы падали на мясистое лицо. Шарп остановился, слегка согнул ноги и зарычал. Потому что в этот момент вспомнил Жозефину, ее ужас и боль. Стремительно преодолев разделявшие его и Берри несколько шагов, он схватил лейтенанта за ворот мундира. Тот испуганно на него уставился.

— Что случилось?

Шарп потащил лейтенанта на другую часть склона, где было совсем темно. Берри продолжал бессмысленно задавать один и тот же вопрос, но Шарп молча волок его за собой до тех пор, пока они не остались одни. Шарп слышал, как мимо, в сторону вершины, промчались последние беглецы, затрещали мушкетные выстрелы, но вскоре все стихло. Он выпустил из рук мундир Берри, и только теперь лейтенант узнал его.

— Боже мой! Капитан Шарп? Это вы?

— А ты разве не ждал? — Голос Шарпа был холодным и твердым как сталь. — Я тебя искал.

Глава двадцатая

Над головой Шарпа просвистела шальная мушкетная пуля, шум сражения становился все слабее, лишь отблески далеких костров освещали безлюдный склон Меделинского холма.

— Шарп! — продолжал бестолково лепетать Берри. Он лежал на спине и пытался выскользнуть из цепких рук высокого стрелка. — Нужно уходить отсюда, Шарп! Французы... они там, наверху.

— Знаю. Я уже прикончил парочку. — Шарп прижал острие палаша к груди Берри, и тот застыл на месте. — Скоро я туда вернусь и отправлю на тот свет еще столько, сколько удастся.

Разговор о смерти заставил Берри замолчать. Шарп знал, что лейтенант смотрит на него, но в темноте не видел выражения его трусливой рожи. Впрочем, он легко представил себе влажные толстые губы на помертвевшем от страха жирном лице.

— Что ты сделал с девушкой, Берри? Лейтенант молчал. Забытая сабля лежала рядом в траве; Берри даже не пытался защищаться, он надеялся уговорить Шарпа.

— Что ты с ней сделал? — Шарп переместил клинок к самому горлу Берри.

Дыхание с хрипом вырывалось из груди лейтенанта.

— Ничего, Шарп, клянусь. Ничего.

Шарп слегка повернул кисть, и лезвие чуть-чуть оцарапало подбородок Берри. Клинок был острым как бритва, и лейтенант вскрикнул.

— Пустите меня. Пожалуйста! Отпустите меня!

— Что ты с ней сделал?

Где-то справа послышался ружейный выстрел. Слева прогремел мушкетный залп, и Шарп понял, что французы бросили свой авангард на фланг, где сосредоточились небольшие группы англичан, продолжающих сопротивление. Нужно было спешить; он хотел как можно скорее оказаться рядом со своими людьми на вершине холма. Но сначала... Берри должен испытать те же страдания, тот же ужас, что пережила Жозефина.

— Разве она не просила вас о пощаде? — Голос Шарпа был похож на ночной ветер, налетевший с берегов Северного моря. — Разве не просила, чтобы вы ее отпустили?

Берри продолжал молчать. Шарп снова чуть повернул клинок.

— Не просила? — повторил он.

— Просила, — едва слышно прошептал Берри.

— И ей было страшно? — Шарп, едва касаясь, провел острием по горлу Берри.

— Да, да, да.

— Но вы все равно ее изнасиловали?

Берри был слишком напуган, чтобы говорить. Он что-то бормотал, закидывал голову и смотрел на сверкающий клинок, уходящий вверх, к страшной фигуре мстителя.

Шарп вдруг почувствовал терпкий запах горящего пороха. Нужно спешить.

— Ты меня слышишь, Берри?

— Да, Шарп. Слышу. — В голосе Берри появилась слабая надежда.

Но Шарп быстро лишил лейтенанта последних иллюзий.

— Я собираюсь тебя убить, Берри. И хочу, чтобы тебе было так же страшно, как и ей. Ты меня понимаешь?

Лейтенант снова принялся лепетать, просить пощады, затряс головой и протянул обе руки к Шарпу, словно молился. Стрелок посмотрел на него сверху вниз и вдруг вспомнил странную фразу, которую слышал в Индии, во время построения для молебствия. Перед ними стоял полковой капеллан в белом стихаре и читал молитвенник. Из множества бессмысленных фраз почему-то запомнилась только одна, и теперь, когда Шарп раздумывал о том, сможет ли убить человека, который изнасиловал его женщину, эта фраза всплыла в памяти. «Спаси мою душу от меча, а любимую — от злобной собаки». Шарп хотел было предложить Берри встать, взять саблю и попытаться защитить свою жизнь. Но тут он подумал о потрясении, которое испытала Жозефина, вспомнил алую кровь на белых простынях, увидел жирное перепуганное лицо и, словно его одолела усталость и захотелось просто отдохнуть, наклонился вперед и обеими руками нажал на рукоять палаша.

Бормотание перешло в полузадушенный всхлип, тело несколько раз дернулось, из горла Берри хлынула кровь, и лейтенант умер.

Шарп несколько мгновений неподвижно стоял над телом своего врага. Он знал, что совершил самое страшное преступление — убийство, но почему-то ощущение вины не приходило. Он отомстил собаке за свою любимую. Шарп рассек сонную артерию Берри, труп будет выглядеть так, словно побывал на бойне. Стрелок усмехнулся в темноте, а потом быстро проверил карманы Берри. «Месть сладка», — подумал он, доставая монеты из кошелька мертвеца и рассовывая их по своим карманам. А затем поднялся на ноги и зашагал на ружейные выстрелы, туда, откуда из темноты стреляли по французам.

Вскоре он оказался среди своих солдат и опустился на землю рядом с Харпером. Сержант бросил на офицера короткий взгляд, снова поднял штуцер и нажал на курок. Из дула вырвались клубы дыма, и Шарп увидел, как вольтижер упал в костер. Харпер радостно ухмыльнулся.

— Этот тип страшно меня раздражал. Все время прыгал, как настоящий маленький Наполеон.

Шарп посмотрел на вершину холма. Ему вдруг вспомнились картины ада, которые он видел в португальских и испанских церквах. По склону стелился красноватый дым, особенно густой в тех местах, где колонна французов пыталась прорвать оборону британцев, а на флангах французские стрелки надеялись очистить от англичан вершину холма — там дым почти совсем рассеялся. Сотни маленьких вспышек освещали поле боя, мушкетный дым и пламя разрывали ночной мрак — все это сопровождалось криками наступающих французов и стонами раненых. Легкая пехота противника несла большие потери от меткого огня стрелков Шарпа.

Харпер расположил стрелков в тени гребня холма, и их пули легко настигали фигурки в синих мундирах еще прежде, чем французы успевали начать прицельный огонь из мушкетов. Шарп сбросил с плеча ружье и принялся его заряжать.

— Какие-нибудь проблемы?

Харпер покачал головой и усмехнулся.

— Все равно как на учениях по стрельбе.

— А где остальная часть роты? Сержант показал назад:

— Большинство внизу, с мистером Ноулзом, сэр. Я сказал, что здесь они мне не нужны.

Шарп забеспокоился: не видел ли кто-нибудь, как он убил Берри, но тут же выбросил эту мысль из головы. Он доверял своим инстинктам, которые всегда предупреждали о приближении врага, а в эту ночь врагами были все... до тех пор, пока он не покончил с Берри.

Харпер тем временем загнал очередную пулю в ствол штуцера.

— Что произошло, сэр?

Шарп по-волчьи оскалился, но промолчал. Он снова переживал убийство Берри и сейчас испытал удовлетворение при мысли, что боль и страдания Жозефины отомщены. Тот, кто говорит, что у мести горький привкус, ошибается.

Капитан зарядил ружье, прицелился, но так и не нашел, куда бы выстрелить. Сражение переместилось далеко влево.

— Сэр?

Он повернулся и посмотрел на сержанта. А потом коротко и бесстрастно рассказал о том, что случилось вечером. Широкое лицо ирландца покраснело от гнева.

— Как она?

— Потеряла много крови. Они ее избили.

Сержант пошарил перед собой в поисках упавшей пули, землю освещали лишь далекие вспышки мушкетных выстрелов.

— Они это сделали вдвоем? — совсем тихо спросил Харпер. — Что вы решили?

— Лейтенант Берри погиб в сегодняшнем сражении.

Харпер посмотрел на капитана, на палаш, лежавший рядом с ним на земле, и на его лице появилась улыбка.

— А второй?

— Завтра.

Харпер кивнул и вновь обратил все свое внимание на сражение. Судя по вспышкам выстрелов, французов удалось остановить — по мере продвижения вперед они встречали более ожесточенное сопротивление. Шарп принялся оглядываться по сторонам. Враг должен был послать подкрепление, но склон холма опустел.

Шарп обернулся:

— Лейтенант Ноулз!

— Сэр! — Голос донесся из темноты, а через несколько секунд появился сам лейтенант. — Сэр, вы в порядке?

— Как собака, только что получившая кость, лейтенант. — Ноулз не понял, что имел в виду Шарп. Когда Харпер и стрелки вернулись без капитана, по роте поползли самые разные слухи. — Прикажите своим людям примкнуть штыки и ведите их сюда. Пришла пора немного повоевать.

Ноулз ухмыльнулся.

— Есть, сэр.

— Сколько у вас людей?

— Двадцать, сэр, не считая стрелков.

— Отлично! Тогда за дело!

Шарп направился к вершине холма. Он велел стрелкам выдвинуться вперед, а сам подождал Ноул-за и его людей. Затем махнул саблей направо и налево:

— Стрелковым маршем! Потом переходите на шаг. Мы не станем атаковать основные силы французов, нам нужно отсечь фланги, которые прикрывают стрелки.

В свете костров штыки казались красными, шеренга медленно двигалась вперед, но вражеский авангард исчез. Шарп остановил солдат в ста ярдах от колонны французов и приказал залечь. Неприятелю ничего не оставалось делать, как наслаждаться демонстрацией мастерства английской пехоты. Французы добрались почти до самого конца холма, но здесь их остановил батальон, который успел подняться к вершине, занять выгодную позицию и стать для врага непреодолимым барьером. Англичане построились в несколько шеренг и встречали противника четкими, меткими залпами. Все было проделано по высшим законам военного искусства. Никакая пехота не смогла бы прорвать оборону британцев. Шомпола синхронно поднимались в воздух, одна за другой стреляли роты, мушкетный огонь на таком расстоянии наносил врагу колоссальный урон. Колонна французов дрогнула. После каждого залпа падал на землю передовой отряд наступающих. Командиры попытались перестроить солдат, но было уже поздно. Задние ряды колонны не хотели идти вперед под страшный свинцовый ливень — а англичане стреляли с холодной, механической точностью. Синие мундиры сломали строй и начали группами разбегаться в темноту. Конный английский офицер заметил это и поднял саблю, раздался победный клич, и красные ряды британцев с примкнутыми штыками устремились вперед. Битва закончилась так же стремительно, как и началась. Французы отступили, побежали, поспешно перебираясь через трупы своих товарищей. Сражение, которое началось столь успешно — атакующим почти удалось захватить Меделинский холм, — обернулось поражением, помощь так и не пришла, а французский полковник был вынужден выводить своих людей из-под смертоносного мушкетного огня английской пехоты.

Шарп сидел у костра и вытирал испачканный кровью клинок о мундир мертвого французского солдата. Пришло время собирать мертвых и считать живых. Он хотел, чтобы Гиббонс беспокоился о судьбе Берри, чтобы он испугался. Шарп вспомнил о том, как покончил со своим врагом, и его снова охватило возбуждение. Колокола в городе пробили полночь, и он представил себе лежащую в постели девушку, тусклый свет свечей и ее комнату. Думает ли о нем Жозефина?

Рядом присел Харпер, лицо которого почернело от порохового дыма, и протянул Ричарду бутылку спиртного.

— Поспите немного, сэр. Вам это необходимо. — По лицу Харпера пробежала мимолетная усмешка. — Завтра нам предстоит выполнить обещание.

Шарп поднял бутылку, словно хотел произнести тост.

— Полтора обещания, сержант. Полтора.

Глава двадцать первая

Ночь была короткой и очень беспокойной. Отбив атаку французов, британцы собрали раненых, а потом, в тусклом свете костров, разыскали и сложили вместе убитых, которых смогли найти. Батальоны, раньше считавшие, что находятся в безопасности на воображаемой второй линии обороны, теперь расставили посты, и ночную тишину то и дело разрывали мушкетные выстрелы — часовые нервничали, им все время казалось, что новые колонны французов пошли в наступление. В два часа ночи раздался сигнал трубы, снова запылали костры, и голодные, замерзшие солдаты собрались у огня, прислушиваясь к далекому зову французских трубачей.

В половине четвертого, когда серебристый свет коснулся склонов Меделина, кто-то обнаружил тело Берри. Его отнесли к костру, возле которого Симмерсон в окружении своих офицеров пил обжигающе горячий чай. Гиббонс, потрясенный страшной раной, что изуродовала горло его приятеля, побледнел и бросил на Шарпа подозрительный взгляд. Тот заметил его сомнения и скривил лицо в улыбке, но лейтенант тут же отвернулся и приказал своему слуге собрать одеяла.

Симмерсон окинул офицеров исполненным важности взглядом.

— Лейтенант Берри погиб смертью героя, джентльмены, да, смертью героя.

Офицеры принялись бормотать подобающие случаю слова, хотя в данный момент гораздо больше, чем смерть толстяка лейтенанта, их волновала проблема завтрака и того, что ждет батальон всего через несколько часов. Они довольно равнодушно наблюдали за тем, как с тела сняли все ценности, а потом положили его в кучу, рядом с другими мертвецами, которых похоронят, прежде чем взойдет солнце. Никому не показалось странным, что тело Берри нашли так далеко от остальных. Ночь была сумасшедшей, рассказывали о том, как немецкий легион столкнулся у подножия Меделина с другой колонной атакующих французов, что целые отряды скрылись в темноте и смешались с британцами, оказавшись внутри их позиций. Бее пришли к единодушному мнению, что Берри встретился с одним из таких отрядов.

К четырем часам армия заняла оборонительные рубежи. Бригада Хилла расположилась на Меделине, бригадные майоры поставили батальоны за гребнем холма так, чтобы их не видели французские артиллеристы. Южный Эссекский занял позицию на фланге, прикрывая немецкий легион и гвардейцев, которые должны были оборонять плоскую равнину между Меделинским холмом и Паджаром.

Шарп бросил взгляд на город, окутанный дымкой, и уже в который раз подумал о Жозефине. Он с нетерпением ждал начала сражения, чтобы поскорее увести свою роту легких пехотинцев подальше от Симмерсона, туда, где будет образована первая линия стрелковой цепи, в скрытой туманом долине реки Портина. Он был удивлен тем, что Симмерсон ничего не сказал своим солдатам. Полковник просто сидел на белой лошади и с тоской смотрел на французские костры, а над теми поднимался дым и, переплетаясь с лучами утреннего солнца, рисовал в небе причудливый, изысканный узор. Симмерсон, как и обычно, не обращал внимания на Шарпа, словно тот был мелким неудобством, которое исчезнет из жизни полковника в тот момент, когда его письмо придет в Лондон. Гиббонс находился рядом с Симмерсоном, и Шарпу неожиданно пришло в голову, что оба смертельно напуганы. Тут же одиноко и печально повисло пропитанное утренней влагой полотнище единственного полкового знамени — напоминание о позоре батальона. Симмерсон не имел ни малейшего представления о том, что такое настоящая война, и, напряженно вглядываясь в туман, пытался понять, кто же выйдет из-за скрывающей Портину белой завесы.

От исхода этого сражения зависело не только будущее Шарпа. Если батальон опять постигнет неудача, он навсегда останется резервным и постепенно прекратит свое существование, став жертвой бесконечной череды болезней и смертей. Сэру Генри конечно же ничего не сделается. Он отправится домой, в свое поместье, займет подобающее его положению место в парламенте, станет записным специалистом по проблемам войны, а солдаты с презрением будут вспоминать имена Симмерсона и Южного Эссекского.

Шарп ухмыльнулся про себя: забавно, что сегодня Симмерсон нуждается в стрелках гораздо больше, чем Шарп — в полковнике.

Наконец прозвучал сигнал, и роты легкой пехоты двинулись вперед, занимая позицию, чтобы первыми встретить нападение противника. Спускаясь по склону, Шарп не сводил глаз с холма Каскаджал, на вершине которого были установлены французские орудия — вплотную друг к другу, колесо к колесу, дула направлены на Меделин. Где-то за ними французские батальоны сейчас выстраиваются в огромную колонну, она выступит первой, а вслед за ней в образовавшуюся брешь ворвется кавалерия — более пятидесяти тысяч французов готовятся наказать дерзких британцев, осмелившихся послать крошечную армию Уэлсли против могучей империи.

Шарп заставил себя не думать о том, что противник может одержать победу. Нельзя допустить, чтобы армия Уэлсли была разбита и отброшена назад к морю, ведь тогда проблемы Шарпа, Симмерсона, судьбу Южного Эссекского — все перемелют безжалостные жернова поражения.

К капитану подбежал Харпер и весело кивнул, снимая с дула ружья заглушку.

— Сегодня будет даже слишком жарко, сэр. Шарп состроил гримасу.

— Примерно через час прояснится. Видимость в тумане уменьшилась до ста шагов,

стрелки теряли преимущество. Шарп заметил, как впереди блеснула лента речушки.

— Еще довольно далеко. Проверь нашего мистера Денни.

Харпер отправился на правый фланг, где Денни должен был соединиться с немецкими стрелками.

Шарп же пошел вверх по течению реки — он предполагал, что именно здесь французы нанесут свой основной удар. Тут он нашел Ноулза, а сквозь густые клубы тумана разглядел красные мундиры 66-го и стрелков из Королевского американского полка.

— Лейтенант?

— Сэр? — Ноулз явно нервничал; он слегка побаивался, но в то же время с нетерпением ждал своей первой настоящей битвы.

Шарп улыбнулся:

— Как дела?

— Все нормально, сэр. Долго еще? — Ноулз не сводил глаз с противоположного берега Портины, будто ожидал, что в любой момент там может материализоваться вся французская армия.

— Сначала заговорят пушки. — Шарп нетерпеливо постукивал сапогом о сапог, пытаясь согреться. — Который час?

Ноулз вытащил часы, подаренные ему отцом, и открыл крышку.

— Почти пять, сэр. — Он не отводил взгляда от великолепного циферблата. — Сэр? — добавил он немного смущенно.

—Да?

— Если вдруг я умру, сэр, возьмите их, пожалуйста, хорошо? — Он кивнул на зажатые в руке часы.

Шарп отвел его руку в сторону. Ему стало смешно, но он серьезно покачал головой:

— Вы не умрете. Кто примет командование, если я погибну?

Ноулз со страхом посмотрел на него, а Шарп с важным видом кивнул:

— Подумайте об этом, лейтенант. Во время сражения можно быстро получить повышение по службе. — Он усмехнулся, стараясь развеселить Ноулза. — Кто знает? Если немного повезет, мы все к вечеру станем генералами.

С вершины Каскаджала выстрелила пушка. Глаза Ноулза округлились — он впервые слышал такой оглушительный залп. Невидимое восьмифунтовое ядро упало на гребень Меделинского холма, окатило солдат градом камней и комьями земли и, не причинив никакого вреда, отлетело в сторону. Эхо выстрела заглушил туман, и вскоре опять наступила тишина. Сто тысяч человек услышали выстрел, кто-то перекрестился, другие начали молиться, а многие с тоской подумали о буре, которая вскоре разразится на берегах Портины.

Ноулз ждал следующего выстрела, но его не последовало.

— Что это было, сэр?

— Сигнал для остальных французских батарей. Сейчас они перезаряжают пушку. — Шарп представил себе, как шипит губка, которую засунули в дуло орудия, из специальных отверстий поднимается пар, внутрь забивают новый заряд. — Я думаю, представление вот-вот начнется.

И с тишиной было покончено. Теперь, когда семьдесят или восемьдесят французских пушек принялись поливать неприятеля железом, Шарп мог с закрытыми глазами рассказать, что происходит на поле боя. Прислушиваясь к грохоту разрывов, он представлял себе, как откатываются назад пушки, как мечутся вокруг них артиллеристы, подготавливая орудия к следующему выстрелу. А за спиной он слышал глухие удары ядер, врезающихся в склоны Меделинского холма.

Стрелок повернулся к Ноулзу:

— Сегодня у меня несчастливый день,

Ноулз с беспокойством посмотрел на него. Считалось, что капитан — счастливчик. Рота Шарпа была самой суеверной среди остальных.

— Почему, сэр? Шарп усмехнулся:

— Стреляют левее от нас. — Теперь, чтобы перекрыть грохот канонады, ему приходилось кричать. — Там и пойдут в атаку. А я-то думал, что наконец стану гордым обладателем часов! — Он похлопал по плечу вздохнувшего с облегчением Ноулза и показал на противоположную сторону реки: — Ждите их минут через двадцать, немного левее. Я скоро вернусь!

Шарп прошел вдоль линии стрелков, проверяя кремни, повторяя старые шутки и автоматически разыскивая глазами Харпера. Он вдруг почувствовал ужасную усталость — не от недостатка сна, а от бесчисленных проблем, которым, казалось, нет конца. Смерть Берри отошла куда-то на второй план, она ничего не решила, Шарп выполнил обещание лишь наполовину и не имел ни малейшего представления о том, как довести дело до конца и добыть обещанного Ленноксу Орла. Эти клятвы — словно барьеры, которые Шарп возвел на своем пути. Их необходимо выполнить, этого требовали законы чести, однако здравый смысл подсказывал, что на сей раз задача может оказаться непосильной.

Капитан помахал рукой Харперу, но в тот момент, когда ирландец направился в его сторону, шум битвы резко изменился. Воздух пронзил отвратительный вой пролетавших над головами снарядов, и Харпер принялся вглядываться в туман.

— Шрапнель?

Шарп кивнул, когда первый из снарядов разорвался на Меделине. Грохот усилился, разрывы шрапнели накладывались на пальбу пушек, и все это перекрывал более высокий звук — ответную стрельбу повели шестифунтовые, длинноствольные пушки британцев.

Харпер указал большим пальцем в сторону невидимого Меделина:

— Такое не часто услышишь, сэр.

— Да, оркестр разошелся вовсю.

— Это уж точно, сейчас лучше находиться здесь.

Смутно, сквозь бесконечные разрывы, которые теперь смешивались в один сплошной грохот, Шарп различал игру полкового оркестра. Если музыка не смолкает — значит, британские батальоны не несут больших потерь от французской бомбардировки. Уэлсли мудро сделал, когда решил отвести британские войска за гребень холма, иначе французские артиллеристы разнесли бы батальоны в клочья, и музыкантам пришлось бы отложить инструменты в сторону, чтобы заняться ранеными. Шарп знал, что Харпер тоже думает об обещанном Ленноксу французском Орле. Он бросил взгляд на противоположный берег реки, на пустой участок земли и прислушался к канонаде, словно не имел к этой битве никакого отношения.

— Будут еще и другие дни, ты же знаешь, — сказал он сержанту. — И другие сражения.

Харпер медленно улыбнулся, присел на корточки и метнул камешек в чистую воду реки.

— Посмотрим, как пойдут дела, сэр. — Сержант немного помолчал, а потом указал на французские позиции. — Слышите?

Этот звук, который ни с чем нельзя было спутать и который Шарп ни разу не слышал после сражения в Вимейро, означал начало французской атаки — Шарп уже давно его ждал. Вражеские колонны еще не показались, пройдут долгие минуты, прежде чем их можно будет разглядеть, но туман разорвал гипнотический треск барабанной дроби: «Бум-бум, бум-бум, бумабум, бумабум, бум-бум». И так будет продолжаться до тех пор, пока атака не принесет победу или поражение; барабанщики, не обращая внимания на залпы противника, до самого конца не выпустят из рук своих палочек. Этот оглушительный, монотонный бой вел Францию от одной победы к другой. В нем таилась смертельная угроза, с каждым новым ударом французская пехота приближалась к неприятелю — все вперед и вперед, неуклонно вперед.

Шарп улыбнулся Харперу.

— Присмотри за мальчишкой. С ним все в порядке?

— Денни, сэр? Три раза споткнулся о свою саблю, а в остальном нормально. — Харпер рассмеялся. — Лучше поберегите себя, сэр.

Шарп пошел обратно вдоль линии стрелков. Барабанный бой нарастал, британские солдаты принялись нетерпеливо вглядываться в туман. Скоро они займутся делом. Французские пушки не справились с британскими батальонами, и сейчас, окутанные тучами пыли, в наступление пошли вольтижеры. В их задачу входило подобраться как можно ближе к врагу и нанести максимальный урон передней линии обороны, чтобы к подходу основной колонны британцы были существенно ослаблены. Стрелки Шарпа вместе с другими ротами легкой пехоты должны остановить французов — это их собственная битва, ее придется вести в тумане... и она вот-вот начнется.

На берегу реки Шарп нашел лейтенанта Ноулза.

— Что-нибудь видите?

— Нет, сэр.

Барабанная дробь стала громче, ее уже не заглушал грохот разрывающихся снарядов; в конце каждой музыкальной фразы дробь прекращалась, и тысячи голосов скандировали: «Vive L'Empereur» Этот победный клич наводил ужас на все армии Европы: на полях Маренго, Аустерлица, Йены[39] — то был голос французской победы! Затем, выше по реке, вне пределов видимости, войска встретились, и раздались первые мушкетные выстрелы — не раскаты залпов, а прицельная стрельба. Ноулз вопросительно посмотрел на Шарпа, но тот только покачал головой.

— Это первая колонна. Скоро в дело вступит по крайней мере еще одна, а возможно, и две, ближе к нам. Нужно ждать.

Вскоре в тумане возникли смутные фигуры: солдаты в синих мундирах с красными эполетами. Британцы начали поднимать мушкеты.

— Не стрелять! — сердито крикнул Шарп. Вольтижеры попали прямо под огонь 66-го и

Королевского американского полков, когда находились в ста шагах вверх по реке, и Шарп хотел посмотреть, доберется ли неприятель до расположения Южного Эссекского.

— Ждите моего приказа!

Он наблюдал за тем, как первый француз рухнул на прибрежный песок, остальные опустились на колено и стали целиться, но это была не его битва. Шарп понимал: атака направлена на Меделин, французы пройдут мимо Южного Эссекского, и он был доволен, что его неопытные солдаты увидят, как нужно вести себя во время атаки противника до того, как им самим придется вступить в бой. Французы, как и британцы, воевали парами. Каждый солдат должен был защищать своего партнера, стрелять по очереди, предупреждать об опасности, постоянно следить, не целится ли в товарища враг. До Шарпа доносились короткие выкрики, свистки команд, и все это на фоне непрекращающегося барабанного боя. Ноулз был похож на молодого пса, которому не терпится, чтобы его спустили с поводка.

— Они прекрасно обойдутся и без нас, — пытался немного успокоить его Шарп. — Наш черед еще придет. Нужно ждать.

Линия обороны британцев не прогибалась. Французы пытались перейти реку, но падали, как только подходили к воде. Пары британских стрелков двигались короткими перебежками, постоянно меняли позиции, смущая противника и дожидаясь, когда неприятель подойдет достаточно близко, чтобы можно было открыть прицельный огонь. Американские королевские стрелки в зеленых мундирах высматривали вражеских офицеров и сержантов, и Шарп видел, как французские командиры падают, сраженные метким огнем.

Грохот битвы достиг апогея: рев пушек, разрывы шрапнели, бой барабанов, победные крики и пение горнов смешались с треском мушкетных выстрелов. Туман густел из-за дыма, поднимающегося над французскими батареями, и его несло на позиции британцев, но Шарп хорошо знал, что очень скоро туман рассеется окончательно. Он почувствовал легкий ветерок и увидел, как дрогнула, и начала двигаться огромная серебристая масса.

Ноулз тихонько вскрикнул — он разглядел марширующую пехоту французов, стройные ряды которой ощетинились штыками. Одна из колонн направлялась прямо к реке. Времени на отступление оставалось вполне достаточно, и, как и следовало ожидать, раздались свистки, запела труба — британские стрелки с левого фланга начали отходить к Меделинскому холму. Но на том месте, где они стояли, остались тела в зеленых и красных мундирах.

Шарп свистнул в свой свисток, взмахнул рукой и проследил за тем, чтобы сержанты повторили его команду. Люди будут разочарованы: им не удалось сделать ни одного выстрела. Впрочем, Шарп не сомневался, что они еще смогут себя показать.

Барабанный бой не смолкал, победные крики звучали все громче, однако рота Шарпа поднималась на холм. Вскоре туман скрыл от солдат картину боя. В них никто не стрелял, шрапнель не рвалась на склоне холма, и Шарпа не покидало странное ощущение, что он присутствует при сражении, которое не имеет к нему никакого отношения. Впрочем, иллюзия исчезла, как только рота оказалась на той части склона, что была озарена ярким утренним солнцем. Шарп проверил правильность расположения стрелков и услышал удивленные восклицания солдат, перед глазами которых наконец предстало поле боя.

На гребне Меделинского холма никого не было, но французская шрапнель продолжала терзать многострадальную землю. Британские стрелки, успевшие подняться вверх по склону, развернулись и дружными залпами встретили вражеские колонны, которые выползли из тумана, словно огромное свирепое животное, поднявшееся из морской пучины. Ближайшая колонна находилась всего в двухстах ярдах слева от них, и на неопытных солдат из роты Шарпа это зрелище произвело сильное впечатление. Французские стрелки присоединились к основной колонне, барабаны продолжали отбивать дробь, а крики «Vive L'Empereur!» стали просто оглушительными. Вверх по склону поднимались три колонны; в каждой, по прикидкам Шарпа, было примерно по две тысячи человек, и над каждой реял Орел, блистающий в лучах южного солнца.

Шарп развернул своих стрелков так, чтобы они оказались лицом к ближайшей колонне. С такого расстояния стрелять было бесполезно. Капитан решил не присоединяться к основным силам Южного Эссекского — тогда рота не понесет ненужных потерь. Пока он наблюдал за марширующими колоннами неприятеля, к его роте подошли солдаты Королевского немецкого легиона. Отсюда они будут наблюдать за наступлением французов.

Прапорщик Денни опустился на колено рядом с Шарпом. На его лице были написаны страх и тревога — барабанный бой, оглушительные крики, бесконечные колонны солдат в синих мундирах... Шарп посмотрел на него.

— О чем ты думаешь?

— Сэр?

— Страшно? — Денни кивнул. Шарп рассмеялся. — Ты когда-нибудь учился математике?

— Да, сэр.

— Ну, тогда прикинь, сколько французов может одновременно стрелять из мушкетов.

Денни посмотрел на колонну, и его лицо начало медленно проясняться. Атака колонной принесла французам немало громких побед, но против опытного, хорошо подготовленного противника такое построение превращалось в смертельную ловушку. Только передняя шеренга и две фланговые могли стрелять, а сотни солдат, находящихся внутри, были нужны лишь для того, чтобы производить на врага устрашающее впечатление да занимать места погибших товарищей.

Шум сражения неожиданно снова изменился. Артиллерийская канонада стихла: теперь французские снаряды могли попасть в своих. Некоторое время слышался только бой барабанов да топот тысяч сапог — пехота поднималась вверх по склону холма. Вдруг раздался могучий крик — французы решили, что победа близка. И неудивительно: врага нигде не было видно, их глазам предстала лишь пустая линия горизонта да шеренга отступающих стрелков. Те сделали свое дело — не подпустили вольтижеров к британским позициям.

Неожиданно последовали громкие, четкие команды, склон ощетинился двумя ровными рядами штыков... и победный клич французов прервался на полуслове. Казалось, ситуация все еще складывается в их пользу. Три громадных кулака должны были легко раздавить две шеренги неприятеля, однако на самом деле все оказалось совсем не так просто — элементарный расчет показывал, что позиция британцев куда лучше.

Ближайшая к роте Шарпа колонна двигалась прямо на 66-й и 3-й полки. Французы превосходили их числом в соотношении два к одному, но пустить в дело мушкеты могли все британцы, а из почти тысячи французов, продолжавших подниматься вверх по склону, лишь сотня с небольшим была в состоянии стрелять. Шарп не раз наблюдал за подобными схватками и не сомневался в исходе сражения.

Британские офицеры отдали новый приказ, шеренги развернулись на одну четверть вправо и подняли оружие. Колонна французов дрогнула: они увидели ружья. Снова громко забили барабаны, взмахнули саблями офицеры, глухой утробный крик перерос в рев — колонна устремилась к вершине холма.

И застыла. Клинки британских офицеров метнулись вниз... один за другим последовали прицельные залпы. Никто не смог бы выстоять против такого страшного мушкетного огня. С математической точностью — четыре выстрела в минуту — обрушивался свинцовый ливень на плотную массу французских солдат. Треск выстрелов быстро заглушил победный клич наступающих, вспышки пламени и клубы дыма окутали колонну. Шум сражения перекрыл все другие звуки, залп следовал за залпом, время от времени слышался отвратительный воющий скрежет — это пули попадали в штыки французских мушкетов.

Шарп посмотрел налево и увидел, что Южный Эссекский наблюдает за битвой. Батальон стоял слишком далеко, чтобы принять участие в действиях, но Шарп был рад, что молодые солдаты наконец увидят, как мастерская стрельба решает исход сражения.

Бой барабанов не смолкал, барабанщики надеялись вселить мужество в солдат, заставить их продолжать наступление. И невероятное произошло — французы вновь устремились вперед. Они так верили в свою победу, что, не обращая внимания на павших товарищей, переступали через их тела и шли в атаку... и натыкались на безжалостную свинцовую стену. Задача была невыполнимой. На колонну обрушился свирепый шторм, она больше не могла идти вперед. Однако французы отказывались отступить и признать свое поражение. Шарп был восхищен, как и во время сражения при Вимейро, — войска противника несли невероятные потери, но офицеры раз за разом направляли солдат в новую атаку. Теперь они пытались перестроиться, хотя этот маневр явно запоздал. Шарп видел, что французы разворачиваются в шеренгу, офицеры отчаянно размахивают саблями, стараются вывести солдат из середины колонны на фланги.

Шарп поднял вверх ружье:

— За мной!

Солдаты закричали и устремились вслед за ним вниз по склону. Вряд ли французы сумеют перестроиться: появление на фланге двухсот стрелков наверняка помешает им завершить маневр. Немцы из легиона присоединились к роте Шарпа. Союзники остановились в ста ярдах от фланга врага и открыли огонь — может быть, и не такой плотный, как с вершины холма, но достаточно эффективный, чтобы помешать неприятелю. Немцы начали надевать штыки: они понимали, что колонна не сможет долго выдерживать такой огонь, и Шарп отдал своим людям соответствующий приказ.

Бой барабанов прекратился. Один из барабанщиков еще продолжал бить в свой барабан, но атака окончательно захлебнулась. По склону холма пробежали яркие блики: это 66-й полк примкнул штыки. Выстрелы смолкли, британцы победно завопили. Смятые страшным мушкетным огнем, французы не стали дожидаться штыковой атаки, их ряды окончательно смешались, Орлы поникли, синие мундиры устремились обратно к реке.

— Вперед! — закричали Шарп, немецкий офицер и командиры 66-го полка, стоявшие на вершине холма.

Сверкающая линия штыков понеслась вниз по склону. Шарп начал высматривать Орла, но все они находились далеко, и он повел своих солдат по диагонали, чтобы перехватить бегущих французов. Пришло время брать пленных.

Стрелки вскоре оказались среди синих мундиров. Французы побросали мушкеты и подняли руки. Один из офицеров не хотел сдаваться, но тяжелый палаш Шарпа легко отбросил в сторону легкую кавалерийскую саблю, и француз упал на колени, подняв над головой скрещенные руки. Шарп сразу забыл о нем. Он хотел поскорее добраться до берега, чтобы его солдаты не попали под огонь резервных полков. Туман почти рассеялся.

Часть французов остановилась у речки, развернулась и приготовилась отстреливаться. Пуля прошила рукав Шарпа, другая просвистела над головой, но уже в следующий момент французы дрогнули, и капитан, разбрызгивая сапогами воду, бросился навстречу врагу. За спиной стрелок слышал треск выстрелов, жужжали пули, но он вдруг повернулся к своим людям и приказал им остановиться, отойти от реки. Забрав пленных, они стали подниматься вверх по склону, так и не дав вступить в бой резервному батальону, который поджидал на другом берегу реки с заряженными мушкетами. Дело было сделано: первая атака отбита, склон Меделинского холма почти до самой вершины усеян телами солдат в синих мундирах. Конечно, будет еще одна атака, но сначала сторонам придется пересчитать живых и собрать мертвых.

Шарп поискал глазами Харпера и с радостью увидел, что сержант жив. Тут же он заметил широко улыбающегося лейтенанта Ноулза, клинок которого так и не был обагрен кровью.

— Так сколько сейчас времени, лейтенант? Ноулз засунул саблю под мышку и достал часы.

— Пять минут седьмого, сэр. Потрясающе, не правда ли?

— Подождите немного, это еще цветочки! — Шарп рассмеялся.

К Шарпу подбежал Харпер и протянул сверток:

— Завтрак, сэр.

— Случайно, не чесночная колбаса?

— Только для вас, сэр. — Харпер ухмыльнулся. Шарп положил в рот ароматный кусочек мяса.

Потом помахал руками и почувствовал, как напряжение постепенно покидает тело. Первый раунд завершен. Он посмотрел вверх, туда, где развевалось единственное знамя батальона. Рядом с ним подле своего дядюшки сидел на коне Гиббонс. Шарп надеялся, что лейтенант видел стрелков в деле и теперь его переполняет страх. Харпер перехватил этот взгляд и заметил выражение, промелькнувшее на лице командира. Сержант повернулся к солдатам своей роты, которые охраняли пленников и безудержно хвастались о совершенных подвигах:

— Ладно, черт вас подери, вы здесь не на празднике сбора урожая! Перезарядить ружья! Французы скоро вернутся!

Глава двадцать вторая

Разгоревшаяся битва стихла, и, по мере того как солнце поднималось все выше, ветер медленно относил дым в сторону, а долина реки стала постепенно заполняться британскими и французскими солдатами, которые оттаскивали раненых в безопасное место и хоронили мертвых. Люди, еще час назад пытавшиеся убить друг друга, теперь мирно болтали, меняли табак на продукты, а вино на бренди.

Шарп взял с собой дюжину солдат и спустился к реке, где нашел четырех солдат из роты легкой пехоты. Никто из них не погиб во время схватки; все были убиты, когда поднимались вверх по склону вместе с пленниками.

Французские пушки вновь открыли огонь; на этот раз они сделали поправку — теперь снаряды рвались среди британских солдат, возвращавшихся к своим. Все побежали, пленные развернулись и бросились наутек, но на склоне было негде спрятаться. Шарп видел, что ядро, угодив в кроличью нору, подскочило вверх; по невероятной спирали начал подниматься дым от запала. Снаряд, который можно было легко поднять одной рукой, приземлился возле Гэтейкера. Стрелок наклонился, чтобы загасить запал, но опоздал — заряд взорвался, и тело отбросило назад. Шарп опустился рядом с ним на колено, но Гэтейкер умер мгновенно — со времен сражения в северных горах прошлой зимой он был первым погибшим стрелком из отряда Шарпа. Когда пальба из пушек прекратилась, поступил приказ быстро похоронить мертвых, и солдаты начали копать неглубокие могилы в мягкой земле у реки. Французы занялись тем же. В первые несколько минут люди избегали друг друга, потом кто-то пошутил, и вскоре недавние противники уже примеряли кивера, обменивались продуктами — казалось, встретились не заклятые враги, а много лет не видевшиеся друзья. Повсюду валялся обычный мусор, остающийся после битвы: неразорвавшиеся снаряды, оружие, брошенные ранцы.

— Шарп! Капитан! — Шарп обернулся и увидел, что к нему пробирается Хоган. — Я уже давно вас ищу! — Инженер соскочил с лошади и огляделся. — С вами все в порядке?

— Да. — Шарп взял из рук Хогана фляжку с водой. — Как Жозефина?

— Спит, — улыбнулся в ответ Хоган.

Шарп посмотрел на темные круги под глазами ирландца.

— А вы, конечно, не спали?

Хоган покачал головой, а потом показал на трупы:

— Из-за одной бессонной ночи не стоит особенно тревожиться.

— Что Жозефина?

— Думаю, с ней все будет в порядке. Она, конечно, грустит, и у нее паршивое настроение. Но после прошлой ночи чего еще можно ожидать?

«Прошлая ночь, — подумал Шарп. — Боже мой, это было только прошлой ночью!» Он отвернулся и бросил взгляд на покрасневшую от крови воду Портины и на французов, которые на противоположном берегу копали широкую, но неглубокую могилу, куда опускали раздетые тела своих погибших товарищей.

Он снова посмотрел на Хогана:

— Что в городе?

— В городе? А-а, вы о ее безопасности? — Шарп кивнул. Инженер вытащил из кармана табакерку. — Спокойно. Почти всех испанцев отловили и отправили на позиции. Улицы патрулируются солдатами, которые следят за тем, чтобы больше не было мародерства.

— Значит, ей ничто не угрожает?

Хоган взглянул на воспаленные глаза Шарпа, его осунувшееся лицо и кивнул:

— Да, вам не о чем беспокоиться, Ричард. — Больше он ничего не добавил.

Лицо Шарпа пугало его; на нем застыло угрюмое выражение отчаявшегося игрока, который готов поставить на карту все, что у него есть.

Друзья зашагали вдоль берега реки, обходя трупы, и Хоган подумал о драгуне из полка принца Уэльского, капитане со сломанной рукой, который нанес им рано утром визит. Жозефина была удивлена и одновременно рада его приходу, она рассказала Хогану, что накануне познакомилась в городе с кавалерийским офицером. Драгун сменил Хогана на его посту, и инженер подумал, что сейчас не время рассказывать Шарпу о капитане Клоде Харди. Хогану понравился этот человек, он рассмешил инженера, рассказав о том, как упал с лошади. Ирландец видел: Жозефина обрадовалась, что может снова разговаривать о балах и пикниках, охоте и лошадях — драгун прекрасно понимал, какой ужас пришлось пережить девушке прошлой ночью. Харди будет вполне подходящим покровителем для Жозефины, однако сейчас не стоило рассказывать об этом Шарпу.

— Ричард?

—Да?

— Вы что-нибудь сделали насчет?..

— Гиббонса и Берри?

— Да. — Хоган повернулся и отвел лошадь в сторону, пропуская француза, тащившего по траве обнаженный труп.

Шарп дождался, пока тот скроется из виду.

— А почему вы спрашиваете?

— Я думал... — Хоган пожал плечами; он говорил медленно и неуверенно. — После тех событий... я надеялся, вы постараетесь быть осторожным. Это может положить конец вашей карьере. Дуэль или драка. Будьте осмотрительны.

Шарп остановился и повернулся к нему:

— Могу обещать вам только одно: я не стану ничего делать с лейтенантом Берри.

По лицу Шарпа ничего нельзя было понять, но ирландец пришел к какому-то выводу и кивнул.

— Ну что ж, вот и прекрасно. А как насчет Гиббонса?

— Лейтенант Гиббонс вскоре присоединится к лейтенанту Берри. — Шарп улыбнулся и решительно зашагал вверх по склону.

Хоган побежал за ним.

— Вы хотите сказать?..

— Да. Берри мертв. Сообщите об этом Жозефине. Ладно?

Инженера вдруг охватила страшная тоска. Конечно, он не жалел Берри, который, несомненно, заслужил то, что получил; Хоган грустил о Шарпе, который относился к жизни как к грандиозному сражению, где необходимо драться с нечеловеческой яростью.

— Будьте осторожны, Ричард.

— Хорошо. Я вам обещаю.

— Когда мы вас увидим? — Хоган боялся, что Шарп вернется и застанет в комнате Жозефины капитана Харди.

— Не знаю. — Шарп махнул рукой в сторону французской армии. — Нас ждет еще одна серьезная битва, и, боюсь, мы не сможем покинуть поле боя до тех пор, пока какая-нибудь сторона не решит, что пора отправляться домой. Может быть, сегодня. Или завтра. Не знаю.

Тишину разорвали сигналы труб, призвавших солдат снова занять позиции, и Хоган взял в руки поводья. Они с Шарпом наблюдали за тем, как французские и британские солдаты пожимали руки, хлопали друг друга по спине, — всего через несколько мгновений они снова станут врагами.

Хоган вскочил в седло.

— Я расскажу ей про Берри, Ричард. Будьте осторожны, мы не хотим вас потерять.

Потом он вдавил шпоры в бок коня и поскакал в сторону Талаверы.

Шарп поднялся по склону Меделинского холма вместе со своими солдатами, которые рассовывали по карманам то, что им удалось найти на телах погибших. А Шарп знал: прежде, чем сядет солнце, он обязательно добудет кое-что поценнее денег — наполеоновского Орла.

Утро уже почти наступило. Армии стояли друг против друга. Теперь кавалерия была начеку, отряды пехоты больше не окажутся в ловушке, где их растерзает враг, артиллерия готовила снаряды. Пехота сидела на траве, солдаты чистили мушкеты и проверяли амуницию. Казалось, никто никуда не спешит. Первая атака была отбита, и теперь французы решительно настроились покончить с маленькой армией британцев.

В подзорную трубу Шарп наблюдал за тем, как синие батальоны занимают позиции — полк за полком, бригада за бригадой, так что, в конце концов, между Паджаром и Каскаджалом собралось целых тридцать Орлов, готовящихся пойти в наступление на врага.

К Шарпу подъехал Форрест и, нервно улыбаясь, взял предложенную подзорную трубу.

— Они строятся, Шарп?

Форрест оглядел позиции французов. Было совершенно ясно, что произойдет. На Каскаджале артиллеристы расставляли орудия таким образом, чтобы можно было обстрелять легион и гвардейцев, расположившихся справа от Южного Эссекского. Напротив этих полков собиралось огромное войско. Французы не смогли захватить Меделин ни днем, ни ночью и теперь планировали нанести сокрушительной удар. Никакая армия в мире не сможет вынести ярости и мощи их атаки. За спинами пехоты Шарп разглядел нетерпеливо гарцующих кавалеристов, готовых прорваться сквозь образовавшиеся бреши и растоптать британцев. День набирал силу, задержавшись на одно короткое мгновение перед началом кровавого спектакля: яркой демонстрации военного превосходства французов, которые уничтожат британскую армию, презрительно отбросят ее в сторону, — для достижения этой цели и открыли огонь французские пушки ровно в час дня.

Глава двадцать третья

Сэр Генри Симмерсон за все утро почти ни разу не пошевелился. Он наблюдал за тем, как была отражена первая атака, но, если не считать роты легкой пехоты, Южный Эссекский не участвовал в битве. Теперь же сэр Генри знал, что все будет иначе. На восточный берег Портины стекались французские войска; батальон за батальоном, они готовились стройными колоннами начать неотвратимое наступление.

Полковник молча разглядывал неприятеля в подзорную трубу. Пятнадцать тысяч солдат собирались атаковать центр британской позиции, а за их спинами другие пятнадцать тысяч уже двинулись в сторону Паджара и заграждений, где прятались испанцы. Справа от сэра Генри четыре батальона Королевского немецкого легиона, Голдстрим и Третий гвардейский полк ждали приказа вступить в бой, но полковник знал, что сражение проиграно. Никто, даже хваленые гвардейцы и легион, не сможет устоять против такого колоссального войска. Сэр Генри фыркнул и поерзал в седле. Он оказался прав. Позволить Уэлсли командовать армией было самым настоящим безумием; кроме того, ни в коем случае не следовало отправляться на войну в эту Богом забытую языческую страну — британцам гораздо больше пристало воевать за стенами фламандских городов.

Он снова посмотрел на французов. Любому дураку понятно, что сейчас произойдет: мощные колонны прорвут хилые линии обороны британцев, словно разъяренный бык, идущий в атаку на ограду из хрупких веточек. Талавера будет отрезана, испанцев станут гонять по улицам города, точно крыс, а солдаты на Меделине, и Южный Эссекский в том числе, окажутся в самом невыгодном положении. Те батальоны, что находятся возле Талаверы, имеют возможность добраться до моста и начать долгое позорное отступление, но Южному Эссекскому и другим суждено быть отрезанными от своих, им остается только сдаться.

— Мы не сдадимся.

Лейтенант Гиббонс подъехал поближе к дяде. Ему не приходило в голову, что они могут сдаться, но он уже давно понял, что самый простой способ завоевать благорасположение сэра Генри — во всем с ним соглашаться.

— Именно, сэр.

— Это будет самая настоящая трагедия, Кристиан, трагедия. — Симмерсон закрыл подзорную трубу. — Армия прекратит свое существование.

Племянник согласился, и Симмерсон вот уже в тысячный раз подумал о том, как несправедливо судьба обошлась с Гиббонсом, которого давно следовало повысить в чине. Его племянник так разумно рассуждает на военные темы! Бог наделил юношу самым настоящим талантом, он прекрасно понимает проблемы сэра Генри и соглашается с его решениями. И если уж дядя не может обеспечить Кристиану столь заслуженный им капитанский чин, он, по крайней мере, убережет его от этого проходимца Шарпа и использует в качестве своего доверенного лица и советника.

На французском рубеже появился еще один батальон и занял позицию напротив Южного Эссекского. Симмерсон вновь раскрыл подзорную трубу и принялся изучать солдат противника.

— Странно.

— Сэр?

Симмерсон передал трубу племяннику. Солдаты, шагающие со стороны Каскаджала, были одеты в белые куртки с красными воротниками и отворотами. Симмерсон еще ни разу не видел такой формы.

— Майор Форрест!

— Сэр?

Симмерсон показал рукой на новый батальон, который строился в колонну.

— Ты знаешь, кто это такие?

— Нет, сэр.

— Выясни.

Полковник проследил глазами за Форрестом, который пришпорил коня и поскакал вдоль линии британской обороны.

— К Шарпу отправился. Думает, тот все знает. «Теперь уже недолго, — подумал Симмерсон. — Эта битва покончит с военными авантюристами, вроде Шарпа и Уэлсли, армия снова поступит в распоряжение разумных и дальновидных людей — таких, как полковник сэр Генри Симмерсон».

Он стал наблюдать за тем, как разрываются снаряды среди воинов немецкого легиона и гвардейцев. Батальоны залегли, и снаряды, не причиняя никакого вреда, пролетали у них над головами. Впрочем, время от времени над рядами британцев поднимались клубы дыма, сержанты оттаскивали изуродованные тела погибших и быстро закрывали образовавшиеся бреши. Авангард британцев, рота легкой пехоты лежала в высокой траве на берегу речушки — пустые предосторожности перед лицом надвигающейся неизбежной гибели.

— Майор?

— Капитан Шарп говорит, что это немецкая дивизия, сэр. Возможно, голландские батальоны.

— Немцы сражаются против немцев! — рассмеялся сэр Генри. — Ну и пусть убивают друг друга!

— Капитан Шарп просит разрешения легкой пехоте выступить вперед, сэр. — Форрест сохранял серьезность. — Он считает, что голландцы атакуют часть нашей линии обороны.

Симмерсон молчал. Он наблюдал за французами и, конечно, за голландцами, если они таковыми являлись, — те строились напротив Южного Эссекского. За первым батальоном встал второй, но Симмерсон решил, что не позволит своему батальону принять участие в самоубийственной схватке, затеянной Уэлсли. Королевский немецкий легион может сколько душе угодно драться с голландцами из немецкой дивизии, но Генри Симмерсон спасет своих людей от гибели.

— Сэр? — подал голос Форрест.

Симмерсон отмахнулся. У него родилась восхитительная идея, которая принесет сладостные плоды в будущем, — но все зависит от того, что он сделает сейчас. Сэр Генри с наслаждением наблюдал за тем, как расцветает в его сознании эта великолепная, замечательная, потрясающая идея. Армия обречена, тут нет никаких сомнений. Через час силы Уэлсли будут уничтожены, но Южному Эссекскому незачем принимать в этом участие. Если полковник отведет свой батальон подальше от Меделина и займет позицию в тылу, их не окружат французы. Более того, он сможет собрать под свое крыло всех, кому удастся спастись, и тогда Южный Эссекский, целый и невредимый, единственный полк в армии Уэлсли, сумевший избежать истребления, вернется в Лиссабон, а потом и в Англию. Такой поступок обязательно должен быть вознагражден, и Симмерсон уже представлял себя в роскошных позолоченных кружевах и треугольной генеральской шляпе.

Сэр Генри в волнении вцепился в луку своего седла. Все совершенно очевидно! Не такой он дурак, чтобы не понимать, что потеря знамени в Вальделаказа позорным пятном легла на его репутацию. Впрочем, в своем письме полковник весьма уверенно и безоговорочно обвинил в неудаче Шарпа. Если удастся спасти хотя бы часть этой армии, все забудут про Вальделаказа, и военному министерству в Уайтхолле придется признать военный талант сэра Генри Симмерсона и соответствующим образом его вознаградить.

Командир Южного Эссекского полка чувствовал себя все лучше и лучше. В какой-то момент его уверенность в себе была несколько поколеблена — когда он смотрел на суровых парней, что сражались в этой войне, однако они поставили армию в ужасающее положение, и только он, полковник Симмерсон, знает, что нужно сделать. Он выпрямился в седле.

— Майор! Повернуть батальон кругом, образовать колонну и отойти налево! — Форрест замер на месте. Полковник пришпорил коня. — Давай, Форрест, у нас нет времени!

Форрест был потрясен. Если он сделает то, что приказывает Симмерсон, Южный Эссекский отойдет назад и в линии британской обороны образуется брешь, сквозь которую французы проведут свои войска. А французская армия уже начала наступление! Вольтижеры стекались к реке, барабаны завели свою боевую песнь, снаряды дождем посыпались на немецкий легион, стоящий ниже Южного Эссекского.

Симмерсон хлопнул лошадь Форреета по крупу и заорал:

— Давай, пошевеливайся, приятель! Это наша единственная надежда!

Приказ был отдан, и Южный Эссекский принялся неуклюже разворачиваться. Меделинский холм с левого фланга остался открытым врагу. Движение началось от роты Шарпа, солдаты в ужасе оглядывались назад, на приближающегося врага. Первая линия обороны уже вступила в бой, Шарп слышал мушкетные и ружейные выстрелы, а в трехстах ярдах за рекой появились Орлы. Эта атака была не только многочисленнее первой — неприятель готовился пустить в дело еще и полевую артиллерию. А Южный Эссекский отступал!

Шарп, спотыкаясь, пробежал вдоль разворачивающейся колонны.

— Сэр!

— Капитан Шарп! — Симмерсон, так и не спешившийся, посмотрел на него сверху вниз.

— Ради всех святых, сэр! В нашу сторону идет колонна...

Его перебил драгунский лейтенант из штаба генерала Хилла, который так резко остановил своего коня, что из-под копыт полетела земля. Симмерсон бросил на гонца короткий взгляд.

— Что случилось, лейтенант?

— Генерал Хилл передает вам свои наилучшие пожелания, сэр, просит оставаться на занимаемой позиции и выдвинуть вперед линию обороны.

Симмерсон важно кивнул.

— Мои наилучшие пожелания генералу Хиллу, скоро он поймет, что я делаю все абсолютно правильно. Продолжайте!

Шарп хотел было возразить, но понял, что это бесполезно. Он быстро вернулся к своей роте.

— Что происходит, сэр? — Харпер с сомнением посмотрел на командира.

— Мы идем вперед, вот что происходит. — Шарп пробежал вдоль рядов легкой пехоты. — Рота! Стройся! За мной!

Он помчался вниз по склону, за ним последовали солдаты. Будь проклят Симмерсон! Стрелки в белых куртках перешли реку и обходили немецкий легион, который отчаянно сражался с противником, в два раза превосходящим его числом, на склонах уже лежало множество погибших и раненых солдат. Рота Шарпа бежала изо всех сил, солдаты задыхались, ранцы колотили по спинам, им мешало оружие, сумки для патронов и провизии, но они устремились навстречу врагу, перебравшемуся через реку. Повсюду рвались снаряды, и, оглянувшись, сержант Харпер заметил, как у него за спиной упало двое солдат, однако сейчас ими было некогда заниматься. Он видел, как Шарп вытащил из ножен палаш, и понял, что капитан собирается ворваться прямо в ряды французских стрелков и оттеснить их на другой берег реки.

Харпер сделал глубокий вдох:

— Штыки! Штыки!

Солдаты с мушкетами в руках вряд ли могли успеть закрепить штыки вовремя, но стрелки Шарпа и не пытались это сделать. Штык от ружья Бейкера был длинным, с удобной ручкой, совеем как сабля; французы увидели их и остановились.

Первая пуля просвистела совсем рядом с Шарпом, вторая ударила в землю и рикошетом попала в его флягу, а в следующее мгновение он уже пустил в дело палаш. Солдаты кричали, яростно размахивали оружием, и вольтижеры устремились назад, на противоположный берег Портины.

— Ниже! Ниже! Ниже! — заорал Шарп и одновременно толкнул двоих солдат на землю. Линию защиты удалось восстановить, но проку от этого было не много. — Прицеливайтесь ниже! Убивайте этих ублюдков!

Голландский батальон перестроился на другом берегу реки и принялся отвечать прицельным огнем. Шарп, не обращая на них внимания, бежал вперед, пока не нашел капитана Королевского немецкого легиона, чья рота понесла серьезные потери из-за того, что Симмерсон отказался послать им в поддержку легкую пехоту.

— Прошу прощения!

Капитан отмахнулся от извинений Шарпа.

— Добро пошаловать! Мы срашаемся с неметской дивисией, нет? — Капитан рассмеялся. — Они хорошие солдаты, но мы лутше. Шелаю хорошо провести время!

Шарп вернулся к своей роте. Противник находился примерно в пятидесяти ярдах, на противоположном берегу, а стрелки в зеленых куртках возносили благодарственные молитвы, обратив их к семи спиральным желобкам своих ружей. Вольтижеры отступали, и солдаты из роты Шарпа подобрались поближе к реке, чтобы вести прицельный огонь; капитан с гордостью наблюдал за пехотинцами из Южного Эссекского, которые помогали друг другу, вместе выбирали цель, спокойно стреляли, вспомнив все уроки Шарпа, которые он преподал им во время долгого марша в Талаверу. Прапорщик Денни поднялся на ноги и принялся громко подбадривать солдат. Шарп толкнул его на землю:

— Нечего делать из себя мишень, мистер Денни, французы просто обожают убивать талантливых молодых офицеров!

Денни так и просиял от удовольствия, когда услышал слова Шарпа.

— А как насчет вас, сэр? Почему вы не пригнетесь?

— Обязательно пригнусь. Не забывайте, что нужно постоянно двигаться!

Харпер стоял на коленях рядом с Хэгмэном, он заряжал штуцер и выбирал мишени для опытного стрелка. Шарп отдал им свое ружье и приказал стрелять по вражеским офицерам. Ноулз наблюдал за тем, что происходит на краю линии обороны, он командовал полудюжиной солдат, которые своим огнем не позволяли врагу обойти Южный Эссекский с фланга. Здесь Шарп был не нужен и радостно улыбнулся: дела шли отлично, рота сражалась, как подразделение ветеранов; на берегу реки, где засел неприятель, уже лежало около дюжины погибших французов. Погибло два солдата в красных куртках, но рота легкой пехоты из Южного Эссекского, вероятно из-за того, что была предпринята такая яростная атака, удерживала инициативу. Голландцы не хотели рисковать и слишком приближаться к британской линии обороны.

Однако за отрядом вольтижеров уже появилась первая колонна из тех, что заполняли долину между Каскаджалом и городом. Атака начнется через несколько минут, и Шарп знал, что британские защитники будут отброшены.

Горизонт затянули клубы пыли, поднимавшейся из-под сапог французской пехоты, их воинственные кличи и бой барабанов могли сравниться с грохотом разрывающихся снарядов и пушечной канонадой, а еще дальше за спинами пехотинцев устрашающе гремели цепи, возвещая приближение артиллерии.

Шарпу еще ни разу не доводилось видеть такой мощной атаки: колонны противника растянулись на полмили в ширину, за ними, скрытая пылью и дымом, наступала вторая линия, не менее сильная — ее неприятель пустит в дело, если британцам удастся остановить авангард.

Шарп оглянулся назад. Симмерсон развернул свой батальон, который теперь уходил прочь от огромной бреши, образовавшейся в линии обороны. В сторону одинокого знамени бесстрашно направился какой-то всадник — вероятно, Хилл или даже сам Уэлсли решил разобраться с Симмерсоном, но брешь была налицо, и голландцы в белых куртках уверенно шли прямо к ней.

Шарп нашел Харпера. Осталось всего несколько секунд до того, как противник вынудит их оставить эту позицию. Шарп смотрел на медленно приближающегося врага и на Орла, ослепительно сияющего в лучах яркого солнца. Рядом с Орлом восседал на лошади всадник в роскошной треугольной шляпе, и Шарп похлопал Хэгмэна по плечу.

— Сэр? — Чеширец улыбнулся.

Стараясь перекричать бой барабана и треск мушкетных выстрелов, Шарп спросил:

— Видишь вон того красавчика в шляпке? Хэгмэн проследил за рукой Шарпа.

— Двести ярдов?

А потом взял свой штуцер и, не обращая внимания на жужжание вражеских пуль, тщательно прицелился, сделал выдох и спустил курок. Над ружьем начал подниматься дымок, но Шарп успел отскочить в сторону и заметил, что полковник упал. Тогда он еще раз хлопнул Хэгмэна по плечу.

— Отлично! — Капитан подошел к другому стрелку. — Целься в артиллеристов!

Он опасался пушек, которые французы готовились пустить в дело; если им удастся подобраться достаточно близко и начать обстрел шрапнелью, в британских шеренгах будут пробиты большие бреши, а это позволит французским колоннам вести более плотный огонь, который был бы им недоступен в обычной ситуации при таком построении.

Шарп наблюдал за своими солдатами, ведущими беглый огонь по лошадям и артиллеристам. Только дальнобойные ружья Бейкера смогут помешать французам, но у стрелков Шарпа совсем не оставалось времени до того момента, когда неприятельская колонна оттеснит их назад; придется отступать, отстреливаясь на ходу. И с каждым ярдом бегущие стрелки будут приближаться к пустому пространству, где совсем недавно стоял Южный Эесекекий, так не вовремя отошедший по приказу Симмерсона.

Шарп бегом вернулся к Харперу и забрал свое ружье. Под ритмичный бой барабанов колонна подходила все ближе, вольтижеры набрались мужества и предприняли новую попытку перебраться через реку, надеясь отбросить британских стрелков назад. Шарп видел, что около полудюжины его людей убиты или тяжело ранены, один из них в зеленой форме стрелков; он показал на него и вопросительно посмотрел на Харпера.

— Пендлтон, сэр. Убит.

Бедняга Пендлтон, ему было всего семнадцать — сколько еще карманов он не успел обчистить!..

Вольтижеры старались стрелять как можно быстрее, они даже особенно не прицеливались, в их задачу входило лишь подавить огонь неприятеля. Упал еще один из людей Шарпа — Джедедиа Хорелл, который успел натереть себе кровавые мозоли новыми сапогами. Пришло время отступать, и капитан дважды дунул в свой свисток.

Солдаты сделали по последнему выстрелу, затем отбежали на несколько шагов, встали на колено и принялись перезаряжать ружья. Шарп забил пулю в дуло и протолкнул ее шомполом. Потом огляделся в поисках подходящей цели и заметил француза с сержантской нашивкой, который строил вольтижеров для очередного броска через реку. Шарп поднял ружье, прицелился и нажал на курок. Пуля попала сержанту в плечо, и он оглянулся, пытаясь разглядеть того, кто сделал выстрел.

Харпер схватил Шарпа за руку.

— Не самый удачный выстрел, сэр. Пора уносить отсюда ноги, к чертям собачьим! Они наверняка захотят отомстить!

Шарп ухмыльнулся и побежал вслед за сержантом к новым позициям стрелков, в семидесяти шагах от берега реки.

Еще громче застучали барабаны: «Бум-бум, бум-бум, бумабум, бумабум, бум-бум, Vive L'Empereur», колонны, разбрызгивая воду, устремились на британский берег, вся равнина оказалась заполненной французской пехотой, марширующей под бесчисленными Орлами в сторону ослабленной линии обороны британцев, которых продолжали обстреливать пушки с Каскаджала. Британские орудия палили по мишени, не попасть в которую было невозможно, и Шарп видел, как снова и снова ядра врезаются в колонну неприятеля, дюжинами убивая солдат. Но тех было слишком много, они смыкали ряды и продолжали шагать вперед. Стрелки Шарпа испустили победный клич, когда разорвался снаряд — новое оружие, разработанное полковником Шрапнелем, — мушкетные пули, заключенные в сферическую оболочку, сеяли смерть в рядах неприятеля, однако пушек не хватало, и французы, не обращая внимания на потери, продолжали наступать.

В течение следующих десяти минут никто не оглядывался по сторонам, приходилось стрелять и бежать, стрелять и бежать, не давая французским вольтижерам оторваться от своей колонны. Казалось, вражеских солдат с каждой минутой становится все больше, барабаны гремят громче, а мушкетный дым постепенно заволакивает поле боя. До роты Шарпа уже доносились гортанные звуки чужого языка — это кричали вольтижеры. Шарп вел людей к тому месту, где должен был стоять Южный Эссекский, увеличивая тем самым разрыв между своей ротой и немецкими стрелками. В роте уже насчитывалось менее шестидесяти человек, сейчас только они защищали британский арьергард от неуклонно наступающих французских колонн. У Шарпа не было ни единого шанса остановить неприятеля, но до тех пор, пока ему удавалось замедлить его продвижение вперед, оставалась надежда, что подкрепление успеет подойти. В этом случае гибель его людей будет оправдана.

Шарп продолжал стрелять из ружья до тех пор, пока ствол не загрязнился настолько, что шомпол стал с трудом входить в дуло. Стрелки уже давно перестали использовать промасленные, оболочки для пуль; как и Шарп, они засыпали порох и чистые пули прямо в дуло, стараясь сделать это как можно быстрее. Некоторые солдаты на бегу мочились в свои ружья, а потом снова вступали в бой — примитивный, но очень быстрый способ смыть нагар в дуле прямо во время сражения.

Наконец раздался благословенный грохот залпов: воины легиона и гвардии открыли огонь по передовым французским колоннам и заставили их нарушить строй. Голландский батальон вошел в брешь на фланге Королевского немецкого легиона и остановился. Немцам приходилось сражаться на два фронта: отбивать прямые атаки и наступление на том фланге, где должен был находиться Южный Эссекский, но Шарп ничем не мог им помочь. Вольтижеры исчезли, смешавшись с остальной пехотой, и рота Шарпа, измученная, с почерневшими от пороховой гари лицами, осталась в самом центре бреши, наблюдая за арьергардом вражеской колонны, которая пыталась окружить немцев.

— Почему они не идут вперед? — Рядом с Шарпом неожиданно оказался Ноулз, голова лейтенанта была в крови, а лицо вдруг стало лицом ветерана.

— Потому что другие колонны остановлены. Они не хотят остаться без поддержки.

Капитан взял предложенную Ноулзом флягу — его собственная была пробита пулей, — и вода показалось ему восхитительно холодной. Шарп жалел, что не видит происходящего, но шум сражения говорил сам за себя. Барабаны двенадцати французских колонн сбились с ритма и смолкли, раздались радостные крики британцев, залпы прекратились, солдаты доставали штыки из ножен и надевали на дула мушкетов. Вопли ликования превратились в мстительные крики, и расположившиеся на вершине Меделина штабные офицеры увидели, что первая линия французского наступления рассыпалась, а немцы и гвардейцы продолжают оттеснять их штыками, преследуя смешавшую ряды колонну на другой берег реки, мимо вражеской артиллерии, брошенной неприятелем без единого выстрела.

— О Господи! — с удивлением простонал Шарп.

— Что? — Ноулз посмотрел в сторону реки, стараясь заглянуть за спины солдат голландского батальона, оставшегося в самом центре поля, туда, где попали в беду увлекшиеся наступлением немцы.

Передовая французская колонна спасалась бегством, она была разбита; но неподалеку стояла другая, такая же многочисленная, как и первая, и французы укрылись за орудиями своего готовящегося к наступлению резерва. Немецкие и британские солдаты, разгоряченные в пылу сражения, с влажными от крови штыками и незаряженными мушкетами мчались прямо под огонь резервных французских войск. В последний момент они повернули и в полном беспорядке побежали обратно, а вторая линия французов, усиленная солдатами из первой, под бой барабанов двинулась туда, где брешь, оставленная Симмерсоном, расширилась до полумили и где в панике метались британские солдаты.

Сэр Генри, находящийся в полной безопасности с Южным Эссекским за холмом Меделин, заметил наступление второй французской колонны и вздохнул с облегчением. Был момент, когда Симмерсона охватил ужас. Он видел, как неприятель заполнил долину: в воздух поднялись тучи пыли, впереди бодро вышагивали бесстрашные вольтижеры. Он видел, как солнце вспыхивает на штыках и отражается от множества значков на груди солдат, а барабаны и трубы зовут Орлов целых двенадцати колонн в бой против слабой оборонительной линии британцев. Потом французы остановились. Британцы открыли мушкетный огонь, его грохот поглотил все остальные звуки, и со своего наблюдательного поста на склоне холма Симмерсон стал свидетелем того, как колонны противника закачались, словно пшеница, на которую налетел неожиданный порыв ветра. Враг смешал ряды. Симмерсон не мог поверить своим глазам — горстка британцев сумела отбросить превосходящие силы противника! Лишившись дара речи, он слушал победные вопли своих соотечественников, примкнувших штыки и устремившихся в атаку. Сэр Генри ожидал жестокого поражения, а вместо этого стал свидетелем победы. Французы не смогли прорвать линию обороны и теперь дрогнули перед штыковой контратакой врага. Все надежды полковника рухнули.

Однако британские войска не смогли вовремя остановиться. Резервная колонна противника открыла огонь, немцы и гвардия были расстреляны в упор, началось новое, еще более мощное наступление врага на британский берег реки. Победные возгласы смолкли, вновь заговорили барабаны, британские знамена, теснимые французскими Орлами, устремились назад, к вершине холма. Вот теперь всем станет ясно, что полковник сэр Генри Симмерсон оказался прав.

Он повернулся к Кристиану Гиббонсу, чтобы указать тому на свою прозорливость, но вместо племянника увидел перед собой незнакомого подполковника; может быть, он уже встречал его где-то? Только вот сэр Генри никак не мог вспомнить, при каких обстоятельствах. Он уже собрался спросить, что нужно этому элегантному офицеру, но подполковник заговорил первым:

— Вы освобождены от командования, сэр Генри. Теперь батальон подчиняется мне.

— Что...

Однако подполковник уже не слушал Симмерсона. Он повернулся к улыбающемуся Форресту и начал отдавать приказы. Батальон быстро перестроился и зашагал в сторону продолжающегося сражения. Симмерсон ехал сзади и возмущенно что-то кричал, но подполковник повернулся к нему, в его руке сверкнула обнаженная сабля, и он оскалил в усмешке зубы. Сэр Генри решил, что сейчас, пожалуй, не место и не время для споров, и повернул коня.

Элегантный офицер взглянул на Гиббонса:

— Как ваша фамилия, лейтенант?

— Гиббонс, сэр.

— Ах да, припоминаю. Из роты легкой пехоты?

— Да, сэр. — Гиббонс бросил отчаянный взгляд на дядюшку, но Симмерсон смотрел на приближающихся французов.

Подполковник ударил лошадь Гиббонса плоской стороной сабли:

— Ну так займите свое место, мистер Гиббонс! И поторопитесь! Им сейчас совсем не помешает помощь. Даже ваша!

Французы наступали через поле, усеянное телами и скрытое за пеленой дыма, однако перед ними не было солдат противника. Сэр Генри сидел на лошади и наблюдал за тем, как Южный Эссекский марширует навстречу неприятелю. Он заметил, что 48-й полк устремился наперерез врагу, а с противоположной стороны ему на помощь шли другие британские батальоны, намеревавшиеся остановить наступление французских Орлов. Штабные офицеры, поднимая тучи пыли, скакали на лошадях вверх и вниз по склону, тяжелые шестифунтовые пушки с грохотом посылали в гущу вражеских колонн одно ядро за другим, британская кавалерия была готова пресечь атаки конницы противника, если та попытается устремиться в бреши, образовавшиеся в рядах пехоты. Сражение все еще не было проиграно. Сэр Генри огляделся по сторонам и почувствовал себя ужасно одиноко.

Глава двадцать четвертая

Шарп не мог представить себе общей картины сражения — мешали спины солдат голландского батальона и дым, который окутал поле битвы. После отступления первых линий французских колонн голландцы превратились в отличную мишень для британских пушек, поэтому командиры — что было весьма разумно — решили перестроить солдат в шеренги. Теперь они образовали грязно-белую стену, стоящую под углом к берегу реки, и оказались лицом к отступающим остаткам Королевского немецкого легиона. Шарп видел, что голландцы перезаряжают мушкеты и стреляют в потерявшие строй батальоны, но не предпринимают никаких попыток пойти в наступление и покончить с оставшимися в живых британцами. Очевидно, после того, как Хэгмэн застрелил полковника, батальон не знал, что делать дальше, и ждал второй французской атаки.

— Сэр! Сэр! — Прапорщик Денни дернул Шарпа за куртку и показал на холм Меделин. Сквозь дым, окутавший все вокруг, Шарп увидел марширующий батальон. — Это наш, сэр! Haш!

Глядя на единственный штандарт, проплывающий сквозь дым, Денни от возбуждения подпрыгивал на месте. Вскоре полк уже было прекрасно видно, он находился примерно в четверти мили, позади роты Шарпа, а за ним следовал другой батальон в надежде закрыть брешь и противостоять второй, более мощной атаке французов.

Шарп снова услышал бой барабанов, настойчивый и напряженный, и почувствовал — приближается решительный момент сражения. Словно в подтверждение, неприятельские пушки вновь открыли огонь. Их огнедышащие жерла осыпали снарядами британские батальоны, которые поспешно смыкали строй, готовясь отразить наступление врага. Французам нужно было лишь прорвать слабую линию британской обороны, и тогда этот день принесет им еще одну победу.

О роте Шарпа забыли — небольшой отряд, затерявшийся в грохоте сражения. Батальоны, занимавшие позицию по обе стороны от его роты, несли серьезные потери, сотни солдат гибли. Теперь в реке вместо воды текла кровь, а французы продолжали наступать сквозь дым и грохот. В любой момент новая атака может оказаться последней, и британский резерв падет — или удержит свои рубежи. Шарп стоял с палашом в руке, не зная, что предпринять. Харпер дернул его за рукав и показал на медленно приближающегося к ним со стороны Меделина всадника:

— Лейтенант Гиббонс, сэр!

Шарп снова повернулся туда, где шло сражение. Скорее всего, Гиббонс прибыл с очередным приказом Симмерсона, но Шарпа не особенно интересовали идиотские идеи полковника. Южный Эссекский все еще находился на достаточном расстоянии от поля боя и не мог открыть огонь по солдатам в белых куртках, но когда они это сделают, голландцы тут же перенесут огонь на них. Шарп считал, что Симмерсон не сможет ничего противопоставить вражеской атаке. Лучше всего не обращать на Южный Эссекский внимания.

Бой разгорелся с новой силой. Теперь полог дыма, затянувший долину, превратился в густую грязно-белую тучу, которая скрывала все; только вдалеке раздавалось почему-то кажущееся зловещим пение кавалерийских труб. Шарп заставил себя расслабиться. Сейчас ему не нужно принимать решения: исход битвы зависит от тысяч людей, сражающихся в дыму голландских мушкетов, а рота легкой пехоты Южного Эссекского выполнила свой долг.

Капитан повернулся к Харперу и улыбнулся:

— Ты видишь то же самое, что и я?

Ирландец радостно улыбнулся в ответ, и на почерневшем от пороховой гари лице ослепительно сверкнули белые зубы.

— Прямо так и манит, сэр. Я и сам на него глаз положил.

В двухстах ярдах, в самом центре голландской линии сиял в ярких лучах солнца Орел. Его широкие крылья отбрасывали тень на шест, где он был закреплен. Харпер посмотрел на голландских пехотинцев, которые стреляли по невидимой в густом дыму цели.

— Вот уж будет о чем порассказать, можете не сомневаться.

Шарп сорвал травинку, пожевал ее немного и выплюнул.

— Я не могу отдать тебе такой приказ.

Сержант снова улыбнулся, улыбка получилась широкой и счастливой.

— А мне сейчас все равно нечего делать. Кроме того, там и двоих-то маловато.

Шарп кивнул и насмешливо проговорил:

— Может, лейтенант Гиббонс нам поможет? Харпер уставился на Гиббонса, который остановился в пятидесяти ярдах от позиции роты.

— Что ему надо?

— А черт его знает. Какое нам дело?

Шарп подошел к своим людям. Солдаты сидели на траве, лица у всех были грязные, глаза запали и покраснели от порохового дыма и напряжения битвы. Они сделали даже больше, чем было в их силах. И теперь с ожиданием смотрели на своего командира.

— Вы сражались отлично. Вели себя просто здорово, я вами горжусь. — Все заулыбались, одновременно смущенно и радостно, довольные похвалой офицера. — Больше я вас ни о чем не прошу. К нам идет батальон, через минуту мистер Денни построит вас на левом фланге, как обычно. — Солдаты перестали улыбаться, они не понимали, что происходит. — Мы с сержантом Харпером с вами не пойдем. Нам кажется, что нашему батальону не хватает еще одного знамени. Поэтому мы решили заполучить вот это. — Он показал на Орла, и солдаты проследили взглядами за его рукой. Кто-то ухмыльнулся, другие были поражены. — Мы отправляемся прямо сейчас. Любой, кто захочет к нам присоединиться, — полнейший идиот, но мы с удовольствием примем его в нашу компанию. Все остальные вернутся с мистером Денни, а мы с сержантом догоним вас, как только освободимся.

— Я хочу с вами! — запротестовал Денни.

— Я готов взять всех, кто пожелает... кроме вас, мистер Денни. — Шарп покачал головой. — Мне хочется, чтобы вы отметили свое семнадцатилетие.

Солдаты стали улыбаться, Денни покраснел, а Шарп отвернулся. Он слышал, как Харпер достал свой штык; к нему присоединился звон других. Опустив палаш, капитан пошел в сторону врага, и в следующее мгновение услышал у себя за спиной шаги. Его догнал Харпер.

— Они все идут, сэр. Все до единого. Шарп удивленно вскинул брови.

— Все? Мистер Денни? Вернитесь в батальон! Это приказ!

— Но, сэр...

— Нет, мистер Денни. Назад!

Он проследил за тем, как парнишка повернулся и сделал несколько шагов. Гиббонс по-прежнему сидел на своей лошади и наблюдал за происходящим, Шарп опять подумал, что не знает, зачем прибыл лейтенант, но в данный момент это не имело никакого значения; прежде всего — Орел. Он снова пошел вперед, моля всех святых о том, чтобы неприятель их не заметил, чтобы небеса, которые заволокло черным пороховым дымом, послали им удачу. Этот Орел запал ему в душу.

Противник все еще смотрел в противоположную сторону, голландцы по-прежнему стреляли в никуда, шум сражения нарастал. Теперь Шарп слышал регулярную залповую стрельбу и понял, что вторая атака французов столкнулась с новой линией британской обороны, и наводящий ужас однообразный грохот британских залпов вступил в битву с завораживающим барабанным боем. Британская артиллерия пробивала страшные бреши в невидимых французских колоннах, однако барабанная дробь становилась все громче, крики «Vive L'Empereur» не смолкали... И вдруг Шарп понял, что они находятся всего в ста ярдах от Орла. Он крепче сжал в руке палаш и побежал. Вот-вот их должны заметить!

Мальчик-барабанщик, стоящий позади неприятельской линии, отвернулся — его тошнило — и увидел безмолвно появившийся из дыма отряд Шарпа. Он выкрикнул предупреждение, но никто его не услышал, он снова крикнул. Какой-то офицер обернулся. Противник тут же перестроился — теперь неприятель стоял лицом к британским солдатам, но французы еще не успели зарядить свои мушкеты, только проталкивали пули шомполами.

Шарп взметнул палаш вверх:

— Вперед! Вперед!

Он побежал еще быстрее, не замечая ничего вокруг, потому что видел только Орла и испуганные лица солдат, пытающихся поскорее зарядить оружие. Возле штандарта стояли гренадеры в высоких меховых киверах, кое-кто с боевыми топориками — защитники чести французской армии!

Послышался мушкетный выстрел, и над головой Шарпа, кувыркаясь, пролетел шомпол. Рядом держался Харпер, сжимая в руке штык-кинжал. Барабанщики разбежались в разные стороны, два стрелка с диким криком бросились в самый центр французской шеренги. Оглушительно грохнул мушкетный залп. Шарпу показалось, что солдаты в зеленых мундирах отброшены назад, а потом он уже ничего не видел, кроме высокого гренадера, который попытался проткнуть его штыком. Капитан отклонился в сторону, дождался момента, когда штык проскочит мимо, левой рукой схватился за дуло мушкета и дернул на себя, а его палаш вошел в тело гренадера. Кто-то со всего размаху ударил Шарпа прикладом мушкета, но он успел подставить ранец, и его отбросило на гренадера, двумя руками вцепившегося в клинок глубоко вошедшего в его живот палаша. Ружейный выстрел оглушил Шарпа. В следующий миг рядом уже никого не было, и Шарп с безумным криком бросился на солдат, защищавших Орла.

Харпер, как и капитан, сумел пробиться через первую шеренгу, но его штык-кинжал был слишком коротким, и два француза с примкнутыми на мушкеты штыками заставили ирландца остановиться. Шарп нанес сокрушительный удар палашом, расщепив приклад одного из мушкетов. Французы вынуждены были отступить, и Харпер прыгнул в образовавшуюся брешь, нанося отчаянные удары направо и налево. Шарп последовал за ним.

Перед ними появились новые мушкеты, их окружили солдаты в белых мундирах, многие поспешили перезарядить оружие, чтобы покончить с горсткой британских стрелков. Орел начал отступать, удаляясь все дальше, — но знаменосцу было некуда отходить, разве что в сторону плотного мушкетного огня британского батальона, который скрывался за тучами дыма.

Гренадер, вооруженный топориком, метнулся к Шарпу. Это был настоящий великан, не меньше Харпера; он улыбался, размахивая своим страшным оружием, один удар которого мог бы легко отрубить голову быку. Шарп отскочил в сторону и почувствовал, как топорик пронесся мимо, а его лезвие глубоко вошло во влажную от крови землю. Тогда Шарп вонзил клинок в шею великана, зная, что убил его на месте. Харпер тут же отбросил в сторону свой штык и вырвал из земли топорик. Ирландец что-то кричал на языке своих предков, его дикая кровь бурлила. Топор описывал над головой сержанта такие отчаянные круги, что даже Шарпу пришлось отступить в сторону, давая дорогу Патрику Харперу. Почерневшее от гари лицо исказила судорожная гримаса, ирландец давно потерял свой кивер, длинные волосы развевал ветер, острое серебристое лезвие пело в его руках, а древний язык помогал расчищать дорогу сквозь ряды неприятеля.

Знаменосец бросился бежать, надеясь унести бесценного Орла подальше, однако раздался выстрел, бегущий упал, и Шарп услышал хорошо знакомые слова Хэгмэна:

— Достал его.

После новых залпов голландский батальон задрожал, как раненое животное, — это Южный Эссекский наконец появился на фланге и повел прицельный огонь. Перед Шарпом неожиданно возник обезумевший офицер, взмахнул саблей... и закричал от ужаса, когда Шарп сделал смертоносный выпад. Какой-то солдат в белом мундире бросился к упавшему Орлу, но Шарп опередил его, изо всей силы лягнул по ребрам, наклонился и поднял древко с земли. Раздался отчаянный крик, вражеские солдаты бросились к нему со штыками наперевес, Шарп почувствовал, как один из ударов пришелся в бедро, но рядом уже стояли Харпер с топориком и Денни со своей смешной хрупкой сабелькой.

Денни! Шарп оттолкнул юношу в сторону и взмахнул саблей, стараясь защитить его, но штык уже пронзил грудь прапорщика, юноша вздрогнул и упал на землю. Шарп закричал, размахивая позолоченным Орлом и не подпуская к нему солдат противника, а потом нанес еще один удар, заставив голландцев в ужасе отступить. Их собственный Орел надвигался на них, и они спасались бегством от двух великанов-стрелков, которые, свирепо рыча, продолжали ловко орудовать своим страшным оружием, хотя каждый успел получить по полдюжине ранений. Их невозможно было убить!

Теперь залпы раздавались еще и с правого фланга, и голландцы, так хорошо сражавшиеся за своих французских хозяев, дрогнули. Они обратились в бегство, как и соседние французские батальоны. Остатки 48-го полка, немецкого легиона и гвардии сумели перестроиться в дыму, почти полностью скрывшем долину Портины, и вновь пойти в атаку. Солдаты бесстрашно шли вперед по влажной, пропитанной кровью земле, оттесняя многочисленные французские колонны на противоположный берег. Враг отступал, стараясь оторваться от безжалостной стали британских штыков. Все происходящее походило на картины ада. Шарпу еще никогда не приходилось видеть такого количества трупов, столько крови, пролитой на землю; даже бойня в Ассаме не была такой кровавой.

Сэр Генри наблюдал за отступлением французской армии, уже во второй раз отброшенной назад огнем британских мушкетов, с вершины Меделина. Неприятель потерял по меньшей мере четверть своих людей; французы были разбиты прекрасно выученными британскими солдатами, способными выпустить пять пуль в минуту в погожий день, армией, которую не напугал устрашающий бой барабанов. И сэр Генри уже начал мысленно составлять письмо, где он объяснит, что его решение об отведении в тыл Южного Эссекского было ключевым шагом, принесшим победу. Разве он не говорил, что британскую армию невозможно разбить?

Глава двадцать пятая

Сражение еще продолжалось, но его судьба уже была решена. Когда измученная британская пехота остановилась на берегу Портины, солдаты услышали грохот новых залпов, потом к северу от Меделина пронзительно запели кавалерийские рожки. Однако ничего существенного не произошло — 23-й полк легких драгун пошел в самоубийственную атаку, и тяжелые британские пушки остановили двенадцать французских батальонов, после чего неприятель окончательно отступил. Над полем боя повисла тишина. Французская армия была разбита, британские флаги победно развевались над телами поверженных врагов.

Стороны понесли серьезные потери. Погибло более тринадцати тысяч человек, но никто об этом еще не знал. Британцы не подозревали, что французы не решатся на новые атаки, а король Жозеф Бонапарт и оба маршала поздно вечером отправятся на восток, оставив поле битвы измученным и почерневшим от пороховой гари победителям.

Раненые молили о глотке воды, звали матерей, просили пристрелить их — только бы избавиться от боли и страданий. Самое страшное для многих было еще впереди. В этих краях день за днем палило безжалостное солнце, трава на Меделинском холме и в долине стала сухой и ломкой. Начался пожар, огонь стремительно побежал по земле, сжигая без разбора мертвых и раненых, над долиной повис запах горящей плоти. Победители попытались перенести раненых в безопасное место, но их было слишком много, огонь распространялся быстро, и спасатели, проклиная все на свете, падали на грязных берегах Портины, утоляя жажду алой от крови водой.

Над северными горами появились стервятники. Косые лучи палящего солнца освещали горящее поле и людей, пытающихся спастись из пламени. Почерневшие от пороховой гари солдаты продолжали выносить раненых и собирать добычу с тел убитых.

Шарп и Харпер шли своим путем — два человека, окруженные завесой дыма, среди горящей травы, оба с многочисленными мелкими ранениями, на которые они не обращали ни малейшего внимания. Их лица были озарены гордостью. Шарп не выпускал из рук Орла. Французский штандарт не представлял из себя ничего особенного: легкий голубой шест длиной в восемь футов, а на вершине красуется позолоченная птица с распростертыми крыльями и поднятой левой лапой, в которой Орел держит молнию, направленную против врагов Франции. Флага не было; как и многие другие французские полки, голландцы оставили свои знамена дома, чтобы нести в победоносное сражение дар Наполеона. В ширину, да и в длину, Орел не превышал полутора ярдов, однако все это не имело никакого значения — Шарп с Харпером добыли вражеский штандарт.

Рота легкой пехоты наблюдала за тем, как они уходят. Только Шарпу, Харперу и Денни удалось пробиться сквозь ряды вражеского батальона; французская контратака отбросила роту назад, а потом голландцы обратились в бегство. Пуля попала лейтенанту Ноулзу в плечо, и теперь он мог только наблюдать за тем, как его солдаты стреляют в отступающих французов. Затем он повел их назад, на воссоединение с батальоном. Лейтенант знал, что Шарп и Харпер остались где-то за завесой дыма и что рано или поздно они вернутся, с Орлом или без него.

Полковник Вильям Лоуфорд, сидя на лошади, смотрел на тела, усеивающие поле брани. Он вел Южный Эссекский вниз по склону и наблюдал, как люди стреляли из своих мушкетов, медленно, но совершенно хладнокровно. Он видел схватку за Орла; но потом происходящее заволокло дымом, а те сорок три грязных, покрытых кровью солдата из роты легкой пехоты, кого привел лейтенант, почти ничего не могли рассказать.

Лоуфорд хотел поскорее увидеть выражение лица Шарпа — как тот отреагирует, узнав, что его товарищ по Серингапатаму стал полковником, но долина была окутана пламенем и дымом, и Лоуфорд оставил все попытки что-либо разглядеть. Он приказал батальону приступить к печальной работе — нужно было раздеть погибших и сложить тела для сожжения. Похоронить всех было просто невозможно.

С сэром Генри Симмерсоном покончено. Уэлсли выругался, коротко, но выразительно, и приказал Лоуфорду взять командование батальоном на себя. Лоуфорд надеялся, что так все и останется, ему уже давно пора командовать батальоном. Южный Эссекский необходимо привести в норму.

Подъехал майор Форрест.

— Майор?

— Если не считать роты легкой пехоты, сэр, наши потери невелики.

— Сколько? — Лоуфорд наблюдал за тем, как Форрест вытащил листок бумаги из сумки.

— Около дюжины погибших, сэр, и примерно две дюжины раненых.

Лоуфорд кивнул:

— Мы легко отделались, майор. А как насчет роты легкой пехоты?

— Лейтенант Ноулз привел сорок три человека, сэр, большинство из них ранены. Сержант Рид и еще два солдата охраняли имущество роты — итого сорок шесть. В городе оставались еще пятеро, которые по болезни не смогли принять участие в сражении. — Форрест помолчал немного. — Получается пятьдесят один, сэр, из восьмидесяти девяти.

Лоуфорд ничего не ответил. Он наклонился в седле и снова принялся вглядываться в пелену дыма. Форрест кашлянул и встревоженно произнес:

— Вы не думаете, сэр... — Он не закончил своего вопроса.

— Нет, майор, не думаю. — Лоуфорд выпрямился в седле и весело улыбнулся Форресту. — Я знаю Ричарда Шарпа с тех самых пор, когда я еще был лейтенантом, а он сержантом. Ему следовало умереть уже сотни раз, майор, ну по крайней мере дюжину, а он каким-то образом умудряется выкарабкаться. — Лоуфорд ухмыльнулся. — Не стоит беспокоиться о Шарпе, майор. Кто еще пропал?

— Сержант Харпер, сэр...

— Ах да! — перебил его Лоуфорд. — Легендарный ирландец.

— И лейтенант Гиббонс, сэр.

— Лейтенант Гиббонс? — Лоуфорд вспомнил, что в штабе Уэлсли в Пласенсии видел племянника сэра Генри, на лице которого застыла наглая ухмылка. — Интересно, как он обходится без своего дядюшки? — Полковник улыбнулся, сейчас Гиббонс интересовал его меньше всего. Нужно было еще столько всего сделать, а главное — вынести раненых с поля боя, прежде чем горожане отправятся грабить тела. — Спасибо, майор. Придется нам подождать капитана Шарпа. А пока организуйте отряд и отправьте его за водой. И еще... будем надеяться, что у погибших французов в ранцах найдется еда, иначе мы останемся без ужина.

У французов нашлись и еда и золото, и Шарп, как и всегда, разделил добычу с Харпером. Сержант нес Орла и время от времени задумчиво на него поглядывал.

— А он стоит каких-нибудь денег, сэр?

— Не знаю.

По привычке Шарп попытался перезарядить ружье и фыркнул, с трудом проталкивал шомпол в грязное дуло.

— Нас наградят, сэр, должны ведь?

— Должны. — Шарп улыбнулся сержанту. — Может быть, патриотический фонд раскошелится на сто гиней, кто знает? — Он убрал шомпол на место. — Впрочем, вполне возможно, что они просто скажут «спасибо». — Он насмешливо поклонился ирландцу. — Спасибо вам, сержант Харпер.

— Я получил исключительное удовольствие, капитан Шарп. — Харпер неуклюже поклонился в ответ, потом помолчал и добавил: — Ублюдки должны что-нибудь заплатить. Мне не терпится увидеть лицо Симмерсона, когда вы вручите ему нашу добычу.

Шарп рассмеялся, потому что и сам ждал этого момента. Он взял Орла у Харпера.

— Пошли. Нужно их найти.

Неожиданно Харпер дотронулся до плеча Шарпа и замер, вглядываясь в дым, стелющийся над рекой. Шарп не заметил ничего интересного.

— Что такое?

— А вы не видите, сэр? — Харпер был взволнован, но говорил совсем тихо. — Вон там! Проклятье! Не разглядеть.

— Да что, ради всех святых, что там такое? Харпер повернулся к нему.

— Вы подождете, сэр? Две минуты?

— Птичка? — Шарп хмыкнул.

— Точно. Сорока с голубым хвостом. Перелетела на другой берег, вряд ли она далеко. — Лицо Харпера светилось, он забыл о сражении, а взятый в плен Орел казался ерундой по сравнению с тем, что ему наконец удалось увидеть редкую птицу.

— Валяй, я подожду тебя здесь, — сказал Шарп. Сержант бесшумно направился к реке, а Шарп остался среди мертвых тел на окутанном дымом берегу. Мимо пробежала лошадь, она спешила куда-то по своим делам, ее бок был залит кровью. Вдалеке, за языками пламени, трубачи созывали на построение оставшихся в живых солдат. Шарп посмотрел на Орла, на молнию, зажатую в когтях, на венок, надетый на шею птицы, и снова почувствовал, что его охватывает ликование. Теперь никто не пошлет его в Вест-Индию! Симмерсон может из кожи вон вылезти, но человеку, добывшему первого французского Орла, нечего бояться сэра Генри.

Шарп улыбнулся, поднял Орла так, что на его крыльях заиграли солнечные блики, и вдруг услышал топот копыт у себя за спиной. Ружье так и осталось лежать на земле, когда он метнулся в сторону, чтобы избежать клинка Гиббонса. Лейтенант, в глазах которого полыхал дикий огонь, вытащил свою кривую саблю и наклонился в седле; оружие просвистело над головой стрелка, тот упал на землю, откатился, а потом встал на колени и увидел, как Гиббонс натянул поводья, одной рукой развернул лошадь и пустил ее вперед. Лейтенант не дал Шарпу времени даже на то, чтобы вытащить саблю. Он выставил свое оружие, словно копье, и пришпорил коня; клинок должен был вонзиться прямо в живот его заклятого врага.

Шарп прижался к земле, и лошадь проскочила мимо, потом быстро развернулась, и вот уже Гиббонс навис над своим противником, направив саблю вниз. Никто из них не произнес ни слова. Лошадь заржала, встала на дыбы, забила копытами, и Шарп успел нырнуть в сторону. Потом он изо всех сил размахнулся Орлом и попытался попасть в голову лошади, но Гиббонс был умелым всадником и, уверенно повернув коня, легко избежал удара, а потом вновь занес саблю над Шарпом.

— Отдай мне Орла, Шарп!

Стрелок огляделся. Заряженное ружье лежало в пяти ярдах, и он бросился к нему, знал, что не успеет. Клинок ударил по ранцу на спине и сбил капитана с ног. Шарп упал на Орла, метнулся вправо, лошадь опустила копыто совсем рядом с его лицом, занесенная сабля сверкнула в лучах солнца. Шарп снова перекатился вправо, почувствовал, как копыто ударило в плечо, но ему все еще удавалось избегать клинка Гиббонса. Однако положение становилось все более и более безнадежным. В ноздри ударил терпкий запах травы, мелькали копыта, в любой момент острие сабли могло пригвоздить его к земле. Он был зол на себя за то, что забыл о Гиббонсе, который, вероятно, уже давно, скрываясь за завесой дыма, преследовал их с Харпером.

Шарп едва мог шевелить правой рукой, она почти совсем онемела после удара копытом, однако он еще раз отчаянно взмахнул Орлом, словно дубиной, пытаясь заставить лошадь отступить. Будь проклята эта сорока! Неужели Харпер ничего не слышит?

В следующий миг сабля оказалась возле его живота. Шарп поднял глаза и увидел улыбающееся лицо Гиббонса. Рука с саблей застыла в воздухе.

— Мне было хорошо с ней, Шарп. А теперь я еще и Орла получу.

Казалось, Гиббонс смеется над ним — рот лейтенанта расходился все шире и шире, но он медлил и не наносил последнего удара. Вдруг его глаза округлились, и Шарп начал откатываться подальше от сабли, вскочил на ноги и увидел, как, изо рта Гиббонса медленно, а потом все быстрее потекла кровь. Шарп продолжал двигаться, Орел описал широкую дугу, и крыло французского трофея угодило Гиббонсу в лицо, сломало зубы, отбросив назад голову. Впрочем, лейтенант был уже мертв. И, хотя Орел заставил его отклониться, тело в результате упало вниз, в сторону Шарпа, потому что спину лейтенанта пробил французский штык, вышедший наружу между ребер на груди. С противоположной стороны лошади стоял сержант и с веселой ухмылкой смотрел на Шарпа.

Тело Гиббонса соскользнуло на землю, и Шарп принялся разглядывать французский мушкет с примкнутым штыком, который насквозь пробил легкие и теперь торчал из груди.

Шарп поднял глаза на Харпера.

— Спасибо.

— Я и сам получил большое удовольствие. — Усмешка сержанта стала еще шире, словно ему понравилось наблюдать за тем, как Шарп борется за жизнь. — Ради таких моментов стоит служить в армии.

Капитан оперся о шест Орла, с трудом перевел дыхание. Еще никогда он не был так близок к смерти.

— Этот ублюдок чуть не покончил со мной! — покачав головой, негромко проговорил Шарп. Казалось, его это удивило, словно он и представить себе не мог, что Гиббонс окажется столь опасным противником.

— Ну, сначала ему пришлось бы покончить со мной, сэр.

Слова были сказаны в шутливом тоне, но Шарп знал, что это правда, и улыбнулся. Потом отошел в сторону и поднял ружье.

— Патрик?

— Сэр?

— Еще раз спасибо.

Харпер сделал небрежный жест рукой.

— Вы уж постарайтесь, чтобы они дали нам побольше ста гиней. Не каждый день удается захватить такие трофеи.

Вещей у Гиббонса оказалось совсем немного: горсть золотых монет, часы, разбившиеся при падении, и дорогая сабля, которую пришлось оставить. Шарп наклонился над телом и засунул руку за воротник Гиббонса — там он нашел то, что искал: золотую цепочку. Большинство солдат носили на шее что-нибудь ценное, и Шарп знал, что в случае его смерти какой-нибудь вражеский солдат найдет мешочек с монетами.

Харпер поднял глаза на капитана.

— Я эту штуку не заметил.

Внутри медальона они обнаружили портрет девушки. Блондинка, как и Гиббонс, но в отличие от него, у нее были полные губы. И, хотя портрет был совсем маленьким, казалось, глаза девушки смотрят на мир удивленно и радостно. Харпер наклонился к Шарпу.

— Что там написано, сэр?

Шарп прочитал слова, выгравированные на внутренней крышке медальона:

— "Да хранит тебя Бог. С любовью — Джейн". Харпер тихонько присвистнул.

— А она хорошенькая, сэр.

Шарп засунул медальон в сумку с патронами, а потом бросил взгляд на мертвого Гиббонса, худое лицо которого было залито кровью. Знала ли Джейн, каким человеком был ее брат?

— Пошли, сержант.

Они зашагали по сухой траве, сквозь тлеющие остатки пожара, и вскоре заметили одинокое желтое знамя Южного Эссекского.

Первым Шарпа и Харпера увидел лейтенант Ноулз. Он что-то закричал, и уже через несколько мгновений их окружила вся рота легкой пехоты, солдаты громко и восторженно вопили. Героев повели к группе всадников, стоящих возле знамени. Рядом с сияющим Форрестом Шарп увидел Лоуфорда.

— Сэр?

Лоуфорд рассмеялся, глядя на удивленное лицо Шарпа.

— Насколько я понимаю, вам принадлежит честь командовать моей ротой легкой пехоты?

— Вашей?

Лоуфорд приподнял брови. Он был, как всегда, исключительно элегантен.

— Вы этого не одобряете, капитан Шарп? Шарп ухмыльнулся и покачал головой.

— А сэр Генри?

Лоуфорд слегка повел плечами.

— Скажем так: сэр Генри вдруг ощутил необоримое желание вернуться к добропорядочным обитателям Паглшэма.

Шарпу ужасно захотелось рассмеяться. Он сдержал обещание, данное Ленноксу, но капитан прекрасно понимал, что истинная причина, по которой он добыл французского Орла, заключалась совсем в другом: он должен был спасать свою шкуру. И вдруг оказалось, что все это зря. Смерть Денни и многих других — только ради того, чтобы он не отправился в Вест-Индию?

Шарп поднял добытый такой дорогой ценой трофей, и позолоченный Орел засверкал на солнце.

— У батальона не хватает одного знамени, сэр. Ничего лучшего нам с сержантом Харпером найти не удалось.

Лоуфорд посмотрел на двух великанов-стрелков, на их заострившиеся от усталости лица, покрытые грязью, пороховой гарью и кровью, на прорехи в зеленой форме, оставшиеся от скользящих штыковых ударов. А потом взял в руки Орла, не веря своим глазам, но зная, что теперь гордость британцев восстановлена, и высоко поднял вражеский штандарт над головой.

Южный Эссекский, над которым так долго смеялась вся британская армия, увидел его, и воздух огласили победные крики. Солдаты хлопали друг друга по спине, радостно подбрасывали в воздух мушкеты и вопили до тех пор, пока другие батальоны не начали подходить, чтобы выяснить, что тут происходит.

А генерал Хилл, стоявший на вершине Меделина, услышал шум и навел свою подзорную трубу на батальон, который чуть не привел британскую армию к поражению. Он увидел Орла, и челюсть у него отвисла.

— Будь я проклят! Да благословит меня Бог! Удивительное дело!.. Южный Эссекский захватил Орла!

У себя за спиной Хилл услышал смешок и, обернувшись, увидел сэра Артура Уэлсли.

— Сэр?

— Будь и я проклят тоже, Хилл! На моей памяти вы выругались всего третий раз в жизни. — Уэлсли взял подзорную трубу из рук Хилла и посмотрел вниз, на склон холма. — Черт возьми! Вы правы! Давайте спустимся и взглянем на эту чудесную птичку!

Эпилог

В хрустальных бокалах искрилось багряное вино, полированная поверхность стола отражала свет двух десятков свечей в серебряных канделябрах. Тусклыми бликами мерцал лак старинных картин, на которых были изображены предки древнего испанского дворянского рода, в чьем замке в Талавере сэр Артур Уэлсли давал званый обед.

Даже угощение соответствовало торжественности случая. За неделю, прошедшую после сражения, ситуация с продовольствием заметно ухудшилась, испанцы не выполняли свои обещания, и войскам приходилось довольствоваться урезанными пайками. Уэлсли, как и положено генералу, питался лучше, чем другие, и Шарп отдал должное водянистому куриному бульону, насладился тушеным зайцем и вволю поел баранины, которую так любил Уэлсли. Гости осушали одну бутылку вина за другой и ворчали по поводу вынужденной диеты. Папаша Хилл тоже был здесь — его широкое лицо раскраснелось, глаза весело блестели, он все время улыбался Шарпу, качал головой и повторял: «Боже мой, Шарп, Орел!»

Напротив Шарпа сидел Роберт Кроуфорд, Черный Боб, которого Шарп не видел с отступления к Коруне. Кроуфорд опоздал на битву при Талавере всего на один день, хотя его дивизия умудрилась пройти сорок две мили за двадцать шесть часов, когда он пытался воссоединиться с Уэлсли. Среди других войск, прибывших вместе с ним из Англии, был и первый батальон 95-го стрелкового полка, так что однополчане уже успели как следует поздравить Шарпа, организовав в его честь офицерскую пирушку. Однако этим они не ограничились: Шарпу подарили новую форму, и теперь капитан сидел за столом Уэлсли в великолепном зеленом мундире, отделанном черной кожей и серебряным позументом. Он не выбросил свою старую форму. Завтра, когда армия снова выйдет на марш, он наденет перепачканный кровью кавалерийский мундир и удобные французские сапоги, сохранив новую форму и легкие ботинки для торжественных случаев.

У Черного Боба Кроуфорда было отличное настроение. Он слыл самым суровым поборником дисциплины в британской армии, настоящим тираном, подверженным вспышкам отчаянной, безумной ярости; солдаты одновременно любили и ненавидели своего командира. Лишь немногие генералы столько спрашивали и столько получали со своих людей. Его требования часто подкреплялись суровыми наказаниями, но солдаты знали, что у Кроуфорда не бывает любимчиков и он всегда справедлив.

Шарп вспомнил, как однажды Кроуфорд увидел ротного офицера, которого солдат переносил на закорках через ледяной ручей в северных горах.

— Бросьте его, сэр! Бросьте! — крикнул генерал удивленному рядовому, и, к удовольствию продрогших солдат, офицера без всяких церемоний швырнули в воду, так что тот промок насквозь.

Сейчас Кроуфорд окинул Шарпа язвительным взглядом и постучал по столу серебряной вилкой.

— А вы счастливчик, Шарп, настоящий счастливчик!

— Да, сэр.

— Только вот не надо мне этих «да, сэр». — Шарп заметил, что в глазах Уэлсли заплясали веселые искорки. Кроуфорд подтолкнул бутылку красного вина к Шарпу. — Черт возьми, вы потеряли почти половину своей роты! Если бы вам не удалось добыть Орла, вас следовало бы разжаловать в рядовые. Разве я не прав?

— Правы, сэр. — Шарп опустил голову. Довольный Кроуфорд откинулся на спинку стула и поднял свой бокал в честь стрелка.

— Однако сделано это было чертовски здорово! По столу прокатился смех. Лоуфорд поставил на стол еще две откупоренные бутылки.

— А как наш замечательный сержант Харпер?

— Потихоньку поправляется, сэр. — Шарп улыбнулся.

— Он что, был серьезно ранен? — Хилл наклонился вперед, и на его круглом лице появилось сочувствие.

— Нет, сэр. — Шарп покачал головой. — Сержанты первого батальона пригласили его на вечеринку. Я слышал, как Харпер заявил: «Один настоящий мужчина из Донегола способен выпить столько, сколько три англичанина вместе».

Хоган в восторге ударил кулаком по столу. Инженер уже успел хорошенько приложиться к спиртному и поднял свой бокал, глядя на Уэлсли:

— Мы, ирландцы, никогда не сдаемся. Не так ли, сэр?

Уэлсли приподнял брови. Он пил еще меньше, чем Шарп.

— Я никогда не считал себя ирландцем, капитан Хоган, хотя в данном вопросе вполне разделяю их точку зрения.

— Черт возьми, сэр! — проревел Кроуфорд. — Я слышал, как вы утверждали, что тот, кто родился на конюшне, не обязательно становится лошадью!

Все снова рассмеялись. Шарп сидел, откинувшись на спинку стула, и прислушивался к разговорам, наслаждаясь приятной тяжестью в желудке. Слуги принесли бренди и сигары, значит, обед подходит к концу. Шарп всегда чувствовал себя не в своей тарелке во время таких пирушек; он не был рожден для подобных развлечений и присутствовал всего на нескольких, но эти люди приняли его в свой круг, они делали вид, будто не замечают, как капитан ждет, пока другие офицеры возьмут ту или иную вилку или нож, поскольку стрелок не знал всех правил поведения за столом. Шарп еще раз рассказал о том, как они с Патриком Харпером пробились сквозь ряды врага, о гибели Денни, о том, как их захватила волна отступающих и как они отбились при помощи палаша и французского топорика.

Он потягивал вино, потихоньку шевелил пальцами ног в новых ботинках и размышлял о своей судьбе. Вспомнил об унынии перед битвой, об ощущении, что ему не удастся исполнить данные обещания, однако все закончилось благополучно. Может быть, он и в самом деле счастливчик, как утверждают солдаты; впрочем, он многое бы отдал за то, чтобы узнать, как сохранить удачу.

Шарп вспомнил тело Гиббонса со штыком в груди, падающее с коня, и снова подумал о том, что Харпер вернулся вовремя. На следующий день все следы преступления были сожжены. Погибшие, и Гиббонс среди них, были раздеты, сложены штабелями, после чего живые разожгли костры, и тела сгорели в жарком пламени. Трупов было так много, что похоронить всех представлялось невозможным, поэтому солдатам пришлось жечь костры в течение двух дней, и тяжелый сладковатый запах висел над городом до тех пор, пока ветер не развеял пепел по долине Портины. О сражении напоминало лишь разбросанное повсюду испорченное снаряжение, которое уже не могло никого заинтересовать, да черная, выгоревшая трава, где среди пламени нашли смерть многие раненые.

— Шарп?

Он вздрогнул. Кто-то произнес его имя, а он отвлекся и не слышал кто.

— Сэр? Прошу прощения. Ему улыбался Уэлсли.

— Капитан Хоган рассказал мне, что вы укрепляете англо-португальские отношения?

Шарп посмотрел на Хогана, в глазах которого плясали озорные огоньки. Всю неделю ирландец очень весело рассуждал про Жозефину, и Шарпу ничего не оставалось, как улыбнуться и скромно пожать плечами — ведь на него смотрели три генерала.

— Судьба награждает храбрых, верно, Шарп? — весело проговорил Хилл.

— Да, сэр.

Шарп откинулся на спинку стула, а разговор тем временем продолжался. Он скучал по Жозефине. Прошло чуть больше двух недель с той ночи, когда он последовал за ней из гостиничного дворика на окутанный тенями берег реки. С тех пор он провел с ней всего пять ночей. Больше Жозефина не подарит ему ни одной. Он понял это, когда вернулся в Талаверу утром после сражения. Жозефина поцеловала его и улыбнулась, а в другом конце комнаты Агостино упаковывал кожаные седельные сумки и складывал платья, которых Шарп так на ней и не увидел.

Они отправились погулять по городу, Жозефина крепко держалась за его локоть и заглядывала в лицо, точно была маленьким ребенком.

— Это не могло тянуться долго, Ричард.

— Я знаю. — На самом деле он считал иначе.

— Правда?

Она хотела, чтобы прощание получилось красивым, и это было самое маленькое, что Шарп мог для нее сделать. Он рассказал ей про Гиббонса; про выражение его лица, когда штык вошел в тело.

Жозефина крепко сжала руку Шарпа.

— Мне так жаль, Ричард.

— Гиббонса?

— Нет. Что тебе пришлось это сделать. Я сама была во всем виновата, я вела себя глупо.

— Нет. — «Как странно, — подумал Ричард, — когда люди прощаются, они берут всю вину на себя». — Ты ни в чем не была виновата. Я обещал тебя защищать. И не сумел.

Они вышли на маленькую, залитую солнцем площадь и стали разглядывать монастырь. Полторы тысячи раненых британских солдат находились в его здании. На первом этаже работали армейские хирурги. Из окон неслись отчаянные крики, время от времени оттуда вылетали ампутированные конечности — возле дерева собралась здоровенная куча; она постоянно увеличивалась, а возле нее стояли на посту два скучающих солдата; в их обязанности входило не подпускать голодных собак.

Шарпа передернуло от этого зрелища, и он вознес к Небесам солдатскую молитву: просил Бога уберечь его от хирургов в залитых кровью передниках, с тупыми ножами в руках.

Жозефина сжала его локоть, и они отвернулись от монастыря.

— У меня есть для тебя подарок.

— А у меня для тебя ничего нет. — Шарп посмотрел на девушку.

Она казалась смущенной.

— Ты должен мистеру Хогану двадцать гиней?

— Не вздумай давать мне деньги! — Шарп не стал скрывать своего негодования.

Жозефина покачала головой.

— Я ему уже вернула. Не сердись! — Он попытался выдернуть руку, но она не отпускала. — Ничего уже не изменить, Ричард. Деньги я отдала. Ты делал вид, что у тебя их достаточно, но я знала, что ты взял в долг.

Жозефина протянула Шарпу крошечный бумажный пакетик. Зная, что Ричард расстроен, она старалась на него не смотреть. Внутри пакета лежало серебряное кольцо, на котором был выгравирован орел. Не французский Орел с молнией в когтях, но всё равно — орел.

Жозефина подняла голову, радуясь выражению, появившемуся на лице Шарпа.

— Я купила его в Оропезо. Для тебя.

Шарп не знал, что ответить, и принялся смущенно бормотать слова благодарности. Теперь же, сидя за одним столом с генералами, он тихонько поглаживал серебряное кольцо у себя на пальце. Шарп проводил Жозефину до дома, возле которого они встретили кавалерийского офицера с двумя запасными лошадьми.

— Это он?

— Да.

— Богат?

— Очень. — Жозефина улыбнулась. — Он хороший, Ричард. Тебе понравится.

— Сомневаюсь. — Шарп рассмеялся.

Он с удовольствием сказал бы ей, как сильно ему не понравится Клод Харди, у которого такое дурацкое имя, дорогая форма и великолепные лошади. Драгун наблюдал за ними.

— Я не могу оставаться с армией, Ричард.

— Поэтому ты возвращаешься в Лиссабон? Она кивнула.

— Мы же не идем в Мадрид, правда? Шарп покачал головой.

— Значит, придется вернуться в Лиссабон. — Жозефина улыбнулась. — У него дом в Белеме; целый особняк. Мне так жаль, Ричард.

— Не стоит жалеть.

— Я не могу идти за армией, Ричард. — Жозефина умоляла понять.

— Я знаю. А вот армия следует за тобой, да? — Неуклюжая попытка вести себя галантно — Жозефина была довольна.

Однако пришло время прощаться, а Шарпу так хотелось, чтобы она осталась. Он не знал, что сказать.

— Жозефина, прости меня.

Она легко дотронулась до его руки, и в ее глазах блеснули слезы. Жозефина на секунду опустила ресницы, а потом, стараясь, чтобы голос звучал весело, сказала:

— Когда-нибудь, Ричард, ты полюбишь подходящую девушку, обещаешь?

Он не видел, как она ушла к драгуну, — быстро отвернулся и отправился к своей роте, которая занималась погибшими на поле брани.

— Капитанам не следует жениться. — Кроуфорд с размаху треснул кулаком по столу, и Шарп подпрыгнул на месте. — Верно?

Шарп ничего не ответил. Он подозревал, что Кроуфорд прав, и решил как можно быстрее забыть Жозефину. Она направлялась в Лиссабон, в большой великолепный дом, собиралась жить с человеком, который будет служить в Лиссабонском гарнизоне, ее жизнь наполнят танцы, веселье и интриги. Проклятье!.. Шарп осушил бокал, потянулся за бутылкой и заставил себя прислушаться к разговору, который был таким же невеселым, как и его-мысли.. Речь шла о раненых, размещенных в монастыре; их придется оставить на попечении испанцев.

Хилл с сомнением посмотрел на Уэлсли.

— А Куэста о них позаботится?

— Мне очень хотелось бы ответить утвердительно. — Уэлсли маленькими глотками пил вино. — Испанцы нарушили все данные нам обещания. Оставить им наших раненых было совсем непросто, но у нас нет выбора, джентльмены, нет выбора.

— Новость о нашем отступлении будет плохо принята в Англии, — промолвил Хилл и покачал головой.

— Да провались она пропадом, эта Англия! — резко воскликнул Уэлсли, а в его глазах вспыхнул гнев. — Я знаю, что скажет Англия; они заявят, что нас снова выгнали из Испании, и это правда, джентльмены, чистая правда! — Он откинулся на спинку стула, и Шарп заметил следы усталости на лице генерала. Остальные офицеры молчали, они внимательно слушали Уэлсли и, как и Шарп, понимали, какое трудное решение он вынужден был принять. — Только на этот раз... — генерал провел пальцем по бокалу с такой силой, что тот зазвенел, — на этот раз нас изгнали не французы, а союзники. — Уэлсли ненадолго замолчал, давая всем возможность оценить смысл сказанного. — Голодная армия, джентльмены, еще хуже, чем полное ее отсутствие. Если наши союзники не в состоянии обеспечить нас продовольствием, значит, нам необходимо отправиться туда, где мы сможем сами найти себе пропитание. Но мы вернемся, я обещаю вам это, и вернемся на своих собственных условиях, а не на тех, которые диктуют испанцы. — Послышался шепот одобрения. Уэлсли сделал еще несколько маленьких глотков. — Испанцы во всем нас предали. Они обещали продовольствие, но не доставили ничего. Обещали прикрыть нас от северной армии Сульта, но я недавно узнал, что и этого они не сделали. Сульт, джентльмены, находится у нас за спиной, и если мы не выступим немедленно, то окажемся в окружении и наша армия начнет голодать всерьез, — и все это только потому, что мы поверили генералу Куэсте. Теперь он обещал присмотреть за нашими ранеными. — Уэлсли покачал головой. — Я знаю, что произойдет. Он будет настаивать на том, чтобы выступить против французов, которые с ним быстро разделаются, после чего генерал отдаст город врагу. — Уэлсли пожал плечами. — Я убежден, джентльмены, что французы отнесутся к нашим раненым куда лучше, чем союзники.

За столом наступила тишина. Колеблющийся огонь свечей отражался от полированного дерева. Откуда-то издалека лились звуки музыки, но они стихли вместе с ветром, переставшим шевелить тяжелые занавеси на окнах. Что теперь будет с Жозефиной? Шарп наполнил свой бокал и передал бутылку Хиллу. Если Уэлсли прав, а в этом не приходится сомневаться, тогда уже через несколько дней французы окажутся в Талавере, а британская армия вернется в Португалию, возможно, даже войдет в Лиссабон. Шарп знал, что не сможет так быстро забыть Жозефину. Что будет, если превратности войны снова сведут их вместе?

В дверь постучали, в комнату вошел штабной капитан и протянул Уэлсли запечатанный пакет. Офицеры заговорили о чем-то своем, чтобы Уэлсли мог раскрыть пакет и без помех переговорить с капитаном. Хилл принялся рассказывать Шарпу о театре на Друри-Лейн: знает ли Шарп, что театр в феврале сгорел? Шарп кивнул, улыбнулся, произнес соответствующие случаю слова, но при этом он смотрел на трех генералов, этих английских аристократов, и думал о приютах и тюрьмах, которые так хорошо изучил еще будучи ребенком. Он вспомнил о вонючих бараках, где на каждых нарах спали по два человека, о жестоких побоях, об отчаянной борьбе за выживание. И что теперь? Пламя свечей трепетало на сквозняке, красное вино было ароматным и терпким... но Шарп не знал, на какой дороге окажется завтра и куда приведет его холодный рассвет. Если им суждено разбить Бонапарта, то начавшийся завтра марш будет продолжаться долгие годы, пока британская армия не подойдет к воротам. Парижа.

Капитан ушел, и Уэлсли постучал по столу. Разговор стих, все посмотрели на своего генерала с орлиным носом, а тот помахал в воздухе полученной депешей.

— Австрия заключила мир с Бонапартом. — Он подождал, когда все замолчат. — Иными словами, джентльмены, мы остались одни. Теперь вполне можно ожидать новых французских войск. Не исключено, что даже самого Наполеона, да и дома у нас появится больше врагов. — Шарп подумал о Симмерсоне, отправившемся в Лондон. Сэр Генри наверняка уже плетет интриги против Уэлсли и британской армии в Испании. — Однако, джентльмены, в этом году мы уже побили трех французских маршалов, так пусть же Господь даст нам хоть небольшую передышку!

Офицеры дружно взялись за свои бокалы. Часы на башне пробили восемь. Сэр Артур Уэлсли встал и высоко поднял бокал.

— Я вижу, уже принесли сигары. Завтра нам предстоит рано выступить, джентльмены, поэтому я предлагаю тост за короля.

Шарп отодвинул свой стул, встал с бокалом в руках и вместе со всеми произнес:

— Боже, храни короля!

Шарп успел сесть, дожидаясь бренди и одной из генеральских сигар, когда заметил, что Уэлсли продолжает стоять. Шарп быстро выпрямился, проклиная собственное дурное воспитание и надеясь, что остальные не видят, как он покраснел. Уэлсли ждал его.

— Я помню еще одну битву, джентльмены, которая могла бы сравниться по количеству павших с нашим недавним победным сражением. После Ассама я благодарил юного сержанта, сегодня мы салютуем уже капитану.

Он поднял свой бокал в честь Шарпа, которого захлестнула волна смущения. Капитан видел, как улыбаются остальные офицеры, поднимал бокалы в его честь, и украдкой бросил взгляд на серебряного орла. Он пожалел, что Жозефина не видит его сейчас и не слышит слов Уэлсли. Он и сам слышал их не очень четко.

— Джентльмены. Давайте выпьем за Орла Шарпа.

Историческая справка

Сэр Артур Уэлсли (который должен был вскоре стать благодаря событиям 27 и 28 июля 1809 года герцогом Веллингтоном Талаверским) потерял в этом сражении 5365 человек убитыми и ранеными. Около 15% — сразу. Французы потеряли 7268 человек, а испанцы около шестисот. Французы также лишились 16 пушек, но, к счастью для себя, сохранили всех своих Орлов. Первый Орел, отбитый британцами во время испанской войны, был захвачен прапорщиком Кеогхом и сержантом Мастерменом из 87-го ирландского полка во время сражения при Баросса 5 марта 1811 года. Кеогх умер от многочисленных ран, а Мастермен выжил и получил очередной чин, присоединившись таким образом к небольшому числу офицеров британской армии в Испании (около 5% от общего числа), вышедших из рядовых. Надеюсь, души Кеогха и Мастермена и нынешние потомки солдат 87-го полка Королевских ирландских рейнджеров простят меня за то, что я описал их подвиг.

Не существует места под названием Вальделаказа, так же как никогда не было Южного Эссекского полка, но все остальное в описании Талаверской кампании правда. В рассказе о сражении только приключения Южного Эссекского и захват Орла выдуманы; за французов действительно воевал голландский батальон, и я взял на себя смелость передвинуть их с позиции, занимаемой ими напротив испанских укреплений, и отдал в жертву Шарпу и Харперу. С сожалением должен признать: все, что сказано об испанской армии, не выдумки; они и в самом деле бежали накануне сражения, испугавшись своих собственных залпов, а через несколько дней генерал Куэста повел их в бой, где они потерпели полное поражение. Талавера была оставлена французам, которые, как и предсказал Уэлсли в романе, обращались с британскими ранеными с участием и заботой. Бесполезность испанской армии более чем компенсировала храбрость партизан, из-за которых Наполеон был вынужден сравнить Испанию с «занозой».

Большинство деталей взято из писем и дневников современников. Сцены вроде растущей кучи рук и ног, сваленных у стен монастыря в Талавере, поражают воображение и могли появиться только из рассказов очевидцев. Вдобавок я много пользовался работами Майкла Гловера «Испанская война», Жака Уэллера «Веллингтон в Испании» и леди Элизабет Лонгфорд «Веллингтон: годы меча». Этим авторам я приношу свою особую благодарность.

Ричард Шарп и Патрик Харпер, к сожалению, являются вымышленными героями. Надеюсь, сегодняшние Королевские зеленые куртки, которые когда-то именовались 95-м стрелковым полком, не станут стыдиться приключений этих героев на долгом пути, который в конце концов приведет их в Ватерлоо.

9. Золото стрелка Шарпа

(пер. Геннадий Корчагин)

С огромной благодарностью посвящаю эту книгу Эндрю Гарднеру

Пошел я в солдаты, чтобы славу сыскать

И пасть за шесть пенни в день.

Чарльз Дибдин, 1745-1814

Глава первая

Война была проиграна. Не закончена, но проиграна. Это понимали все – от генералов, командующих дивизиями, до лиссабонских шлюх. Англичане пойманы, ощипаны, выпотрошены, и теперь Европа ждет, когда шеф-повар Бонапарт переправится через горы, поглядит, все ли его поварята сделали как надо, и позволит зажарить дичь. Потом выяснилось, что маленькая британская армия не заслуживает даже крупицы внимания великого завоевателя – и это еще сильнее уязвляло гордость тех, кто ожидал неминуемого поражения.

Война была проиграна. Испания пала. Разбитые в пух и прах, остатки испанских армий сгинули без следа в исторических хрониках, от былого оплота католической веры осталось всего ничего – укрепленный Кадисский залив да вооруженные крестьяне, сражавшиеся по законам герильи – «малой войны». В дело у них шло все: испанские навахи и английские мушкеты, засады и террор – благодаря чему французские солдаты ненавидели и боялись всех испанцев.

Но ведь любому известно: малая война – не война. А настоящая война была проиграна.

Капитан Ричард Шарп, некогда рядовой 95-го стрелкового полка его величества, а ныне – командир роты легкой пехоты Южного Эссекского полка, вовсе не считал поражение неминуемым, но и он пребывал в дурном настроении. Да и как не хмуриться и не раздражаться по любому поводу, если дождь, выпавший на рассвете, превратил дорожную пыль в чавкающую, брызгающую из-под ног жижу, а привычный зеленый мундир – в мокрое, липкое, холодное тряпье?

Шарп шагал, прислушиваясь к солдатской болтовне, но сам помалкивал, а лейтенант Роберт Ноулз и сержант Патрик Харпер, которые в иной ситуации охотно завели бы разговор с командиром, сейчас держались в сторонке. Лейтенант Ноулз попытался было выяснить, что гложет Шарпа и нельзя ли чем-нибудь ему помочь, однако рослый ирландец помотал головой.

– Его не развеселить, сэр, уж я-то знаю. Нашего ублюдка хлебом не корми, дай покукситься. Ну и пусть его, сэр. Само пройдет.

Ноулз пожал плечами. Ему совсем не нравилось, что сержант называет капитана ублюдком, но скажи он об этом – и Харпер прикинется невинной овечкой, будет уверять, что капитановы родители не были обвенчаны, а ведь это правда; и к тому же Харпер не один год провоевал рядом с Шарпом и заслужил его дружбу – чему Ноулз изрядно завидовал. Не один месяц понадобился лейтенанту, чтобы понять: ошибаются многие офицеры, считая, что в основе этой дружбы – прошлое Шарпа, служба рядовым, походы и бои в солдатском строю и все такое; неспроста, мол, он, вознесясь на армейский олимп, предпочитает, как встарь, общаться с нижними чинами. «Кто родился крестьянином, крестьянином и умрет», – с усмешкой сказал некий офицер, а Шарп услышал и оглянулся на него, и Ноулз заметил страх, вызванный этим холодным дерзким взором.

Разница в званиях не позволяла Шарпу и Харперу вместе коротать досуг, но и за уставными отношениями Ноулзу было нетрудно разглядеть их дружбу. Оба были рослыми, а ирландец вдобавок силен как бык – и оба всегда держались очень уверенно. Ноулз никак не мог вообразить их без мундиров. Казалось, оба родились для битв и сражений, и на поле брани, где любой больше всего заботится о своем выживании – эти двое понимали друг друга с полуслова. Как будто поле битвы для них – дом родной, с завистью думал Ноулз.

Он взглянул на небо, на тучи, просевшие до холмов по сторонам дороги.

– Ну и погодка, чтоб ее!

– Эх, сэр, ей-же-ей, дома мы б такой денек назвали славным.

С сержантского кивера капала дождевая влага. Харпер ухмыльнулся и окинул взглядом роту, едва поспевавшую за быстроногим Шарпом. На скользкой дороге она слегка растянулась, и Харперу пришлось крикнуть:

– Эгей, протестантское отребье! Война вас дожидаться не будет!

Он гордился, что рота легкой пехоты обогнала весь полк, и вдобавок радовался, что Южный Эссекский продвигается на север, навстречу неизбежным летним баталиям. Патрик Харпер всякого наслушался про французов и их нового командующего, однако не собирался терять сон, гадая, что ждет впереди Южный Эссекский – пусть даже полк почти обескровлен. В марте из Портсмута вышел конвой с пополнением, но угодил в шторм – ходили слухи о сотнях трупов, выброшенных на южные бискайские берега, – и теперь народу в Южном Эссекском меньше половины от списочного состава. И что с того? При Талавере француз вдвое превосходил числом, а сегодня вечером в Келорико, куда стекаются войска, найдутся женщины на улицах и вино в лавках. Стало быть, не так уж нынче тяжела жизнь у парня из Донегола – бывало и похуже. Подбодрив себя такими мыслями, Харпер стал насвистывать.

Шарп услышал этот свист и хотел было рявкнуть на сержанта, но в последний миг спохватился – нельзя срывать злость на подчиненных. Всегдашнее самообладание Харпера сейчас, однако, ощутимо действовало на нервы. Шарп и сам не верил в неминуемость поражения – для солдата поражение немыслимо, оно достается только врагу. И все же Шарп был собой недоволен – словно неотвязный кошмар, его изводила логика. У французов численное превосходство, а одной веры в победу все-таки маловато. Эта мысль заставила Шарпа прибавить шагу, как будто ходьба на пределе сил способна излечить от уныния. Как ни крути, у них наконец хоть какое-то дело.

После Талаверы полк охранял южную испано-португальскую границу – боже, какая длинная, какая скучная зима! Снова и снова над убогими пустошами поднималось солнце, солдаты занимались боевой подготовкой и ходили дозорами по голым холмам – слишком спокойная, уютная, размягчающая жизнь. Офицеры нашли нагрудник французского кирасира и приспособили его вместо тазика для бритья, и как-то раз Шарп с отвращением обнаружил, что привык к маленькой роскоши – ежедневному ковшу горячей воды. А еще к свадьбам. Только за последние три месяца их справили два десятка, так что теперь в нескольких милях от последней из девяти рот Южного Эссекского плетется обоз с детьми, женами и шлюхами – ни дать ни взять бродячая ярмарка. Но все-таки этим необычно влажным летом они идут на север, туда, где неизбежно встретят французов, а в бою все сомнения и тревоги развеются в один миг.

Дорога взобралась на гребень, являя взорам неглубокую долину с деревенькой посреди. В деревне стояла кавалерия – тоже, вероятно, из наступающих на север войск. При виде многочисленных коней Шарп дал-таки раздражению выход – сплюнул под ноги. Проклятая кавалерия, черт бы побрал ее франтовство, чванливость и нескрываемую снисходительность к пехоте! Но при виде спешившихся кавалеристов Шарп устыдился своего гнева. Он узнал синие мундиры немецких легионеров, а немцев стоило уважать за профессионализм – он ведь и сам был профессиональным солдатом. Хоть и поневоле. Когда нет денег на офицерский патент, будущее зависит только от твоего ума и опыта.

Опыта было хоть отбавляй. Из своих тридцати трех лет Шарп семнадцать провел в строю. Первое время служил рядовым, потом сержантом, и вдруг – головокружительный прыжок в офицеры, и каждое продвижение по службе добыто на поле боя. Он дрался во Фландрии, в Индии, а теперь – на полуострове, и всегда прекрасно понимал: если вдруг наступит прочный мир, он вылетит из армии, как раскаленное докрасна пушечное ядро. Только на войне нужны такие мастера, как он, как Харпер, как жилистые немцы, сражавшиеся с французами в армии английского короля.

На деревенской улице, под любопытными взорами кавалеристов, Шарп скомандовал: «Рота! Стой!» Один из немцев, офицер, выдернул из земли кривую саблю и подошел к Шарпу.

– Капитан? – Легионеру пришлось спросить – на звание Шарпа указывали только красный пояс и палаш.

Шарп кивнул.

– Капитан Шарп. Южный Эссекский.

У немецкого офицера брови полезли вверх, губы расползлись в улыбке.

– Капитан Шарп! Талавера! – Он стиснул Шарпу руку, хлопнул его по плечу и повернулся выкрикнуть несколько слов своим людям.

Глядя на Шарпа, кавалеристы в синем заухмылялись, закивали. Кто ж не слыхал об английском офицере, который в бою при Талавере захватил французского «орла»?

Шарп мотнул головой, указывая на Патрика Харпера и роту.

– Не забывайте про сержанта Харпера и ребят. Мы все там были.

Немец просиял, глядя на людей Шарпа.

– Славно поработали! – Он снова повернулся к Шарпу, щелкнул каблуками и едва заметно кивнул. – Лассау. Капитан Лассау, к вашим услугам. В Келорико путь держите?

По-английски немец говорил неплохо, хотя и с акцентом. Но его солдаты, предположил Шарп, вряд ли знают английский.

Шарп снова кивнул.

– А вы?

Лассау отрицательно покачал головой.

– Коа. Патруль. Француз накапливает силы, драки не миновать.

Похоже, его эта перспектива только радовала, и Шарп позавидовал кавалерии. Все боевые действия в эти дни велись между пологими берегами реки Коа, а не под Келорико.

Лассау рассмеялся.

– Да, теперь наша очередь захватывать «орла»!

Шарп пожелал ему удачи. Если и суждено в ближайшее время какому-нибудь полку разбить французский батальон, то этим полком будет немецкий. Британскому коннику отваги не занимать, и с выучкой у него порядок, а вот дисциплина никудышная. В патруле или на заставе он изнывает от скуки и мечтает только о лихой атаке, о жаркой сече… Кони запалены, строя никакого, люди слишком уязвимы…

Как и все пехотинцы в армии Веллингтона, Шарп отдавал предпочтение немцам – они знали свое дело и справлялись с ним на славу.

Лассау ухмыльнулся, принимая комплимент. Шарпу сразу понравился этот человек: улыбчивое квадратное лицо, умные глаза в паутинках морщин, привыкшие подолгу всматриваться в удерживаемые противником горизонты.

– Да, капитан, вот еще что. В деревне распроклятая военная полиция. – В устах Лассау хлесткое словечко прозвучало неуклюже – видимо, он не привык к английским ругательствам, но для военных полицейских вряд ли годилось иноязычное.

Шарп поблагодарил и повернулся к роте:

– Слышали капитана Лассау? Здесь военная полиция. Значит, шаловливым рукам воли не давать. Ясно?

Никто не сказал «нет». Мародеров вешали на месте – такого конца себе не пожелаешь.

– Привал на десять минут. Сержант, командуй.

Немцы отошли, запахивая мокрые плащи, а Шарп направился по единственной улице к церкви. Деревенька была из убогих – нищая, безлюдная. Под напором ветра сиротливо раскачивались двери лачуг. По распоряжению португальского правительства ее жители подались на юг и запад – наступающие французы не получат здесь ни зерна, ни коней, ни скота, лишь колодцы, засыпанные камнями или смердящими трупами баранов. Выжженная земля…

Заметив, что у Шарпа после встречи с Лассау приподнялось настроение, Патрик Харпер поравнялся с ним.

– А ведь и не помародерствуешь, сэр, ей-же-ей.

Шарп взглянул на солдат, устремившихся к лачугам.

– Эти и здесь найдут, что спереть.

Полицейских он увидел возле церкви. Трое на черных конях застыли, словно бандиты с большой дороги в ожидании роскошной кареты. Новехонькое обмундирование, обожженные солнцем лица – только что из Англии, сообразил Шарп. Но с чего это вдруг конногвардейцев снарядили не в бой, а на полицейскую службу? Оставалось лишь гадать.

Капитан вежливо кивнул и поздоровался:

– Доброе утро.

Один из них (с офицерской саблей, торчащей из-под плаща) ответил кивком. Видимо, как и все ему подобные, он не слишком доверял дружелюбным жестам. Приглядевшись к зеленым мундирам стрелков, офицер сказал:

– Я не слышал, что на этом участке должны находиться стрелки.

Шарп промолчал, хоть и уловил обвиняющий тон. Если этот хлыщ принял их за дезертиров, то он круглый дурак. Дезертиры не ходят по дорогам в открытую среди бела дня, не носят мундиров и не приближаются к полицейским, чтобы сказать «здрасьте». Как и остальные восемнадцать стрелков из роты легкой пехоты, Шарп и Харпер гордо носили старые мундиры, предпочитая их темно-зеленый цвет красному цвету строевых батальонов.

Взгляд полицейского перескакивал с одного стрелка на другого.

– Письменный приказ есть?

– Нас хочет видеть генерал, сэр, – благодушно произнес Харпер.

На лице полицейского появилась слабая улыбка и тут же исчезла.

– Хотите сказать, что вас пригласил лорд Веллингтон?

– В самую точку, сэр.

В голосе Шарпа звучало предостережение, но полицейский не внял. Не скрывая подозрительности, он с ног до головы окинул Шарпа взглядом. Что и говорить, командир стрелков выглядел необычно: поверх французского кавалерийского мундира – рваный и выцветший китель, на ногах – высокие сапоги, некогда купленные в Париже полковником императорской гвардии Наполеона. Как и у большинства его солдат, за спиной Шарпа был французский ранец из телячьей кожи, а на плече висела винтовка – и это у офицера! А эполеты? Оторваны с мясом! И красный пояс выгорел на солнце и засален. Даже холодное оружие – тоже знак различия – и то неуставное. Офицеру полагалась кривая сабля британской легкой кавалерии, но Ричард Шарп предпочитал палаш тяжелого кавалериста. Сами конники презирали это оружие, говорили, из-за тяжести им невозможно быстро парировать удар. Но Шарп был шестифутового роста и достаточно силен, чтобы резво махать тридцатипятидюймовым клинком.

Офицер военной полиции не унимался:

– Какого полка?

– Южный Эссекский. – Шарп постарался ответить беззлобно.

Полицейский дал коню шпоры, и тот сделал несколько шагов вперед. С нового места можно было смотреть вдоль по улице, следить за людьми Шарпа. Вроде бы никаких видимых причин вздернуть кого-нибудь на месте…

Взгляд офицера вернулся к двум конногвардейцам и вдруг удивленно замер, коснувшись плеча Харпера. Этот ирландец, вымахавший на четыре дюйма выше Шарпа, всегда привлекал к себе взоры, но на этот раз в глаза полицейскому бросился не рост его, а оружие – еще более необычное для пехотинца, чем громадный палаш Шарпа. Семью стволами вниз на ремне висело настоящее чудище – массивное, грозное.

– Это еще что? – спросил полицейский, указывая рукой.

– Семиствольная винтовка, сэр, – браво ответил Харпер, откровенно гордясь своим новым оружием.

– Где вы его раздобыли?

– Рождественский подарок, сэр.

Шарп ухмыльнулся. Харпер не шутил: он и впрямь получил на Рождество подарок от своего командира. Но полицейский, да и оба его подчиненных, не поверили. Офицер не сводил глаз с одного из самых неудачных изобретений Генри Нока, и Шарп догадался, что он, должно быть, никогда еще не видел такой винтовки. Их изготовили всего сотню для флота, и в то время эта идея казалась неплохой. Семь стволов по двенадцать дюймов в длину, один курок на всех – предполагалось, что, выпуская разом по семь пуль с защищенных топов, матросы превратят палубу чужого корабля в сущий ад. Вот только один пустячок не учли: отдача у семиствольного ружья как у маленькой пушки – враз ломает плечо тому, кто спускает курок. Только Харперу – правой руке Шарпа – хватало сил и природной крепости, чтобы обращаться с этим оружием по-свойски, но и его в первый раз поразила отдача семи стволов, с грохотом и пламенем выпускающих рой свинцовых ос.

Полицейский фыркнул.

– Рождественский подарок?

– От меня, – подтвердил Шарп.

– А вы кто такой?

– Капитан Ричард Шарп. А вы?

Полицейский расправил плечи.

– Лейтенант Эйрис, сэр. – Последнее слово он выговорил неохотно.

– И куда направляетесь, лейтенант Эйрис?

Подозрительность конногвардейца действовала Шарпу на нервы. Раздражала и кичливость, бессмысленная демонстрация власти – оттого-то и подлил капитан в вопрос толику злобы.

Вот из-за такого хлыща и носит он на спине следы порки. Из-за высокомерной скотины капитана Морриса и его льстивого прихвостня сержанта Хейксвилла. Вместе со шрамами Шарп держал при себе недобрую память об этих подонках и твердую решимость когда-нибудь поквитаться с обоими. Он знал, что Моррис обосновался в Дублине, а вот где Хейксвилл обретается – одному Богу известно. «Но когда-нибудь, – мысленно пообещал Шарп, – я до тебя доберусь». Ладно, сейчас не до него – надо отделаться от напыщенного сопляка, у которого власти больше, чем мозгов.

– Так куда, лейтенант?

– В Келорико, сэр.

– Ну, коли так, лейтенант, счастливого пути.

Эйрис кивнул.

– Я сначала проедусь, взгляну, сэр. Если не возражаете.

Шарп смотрел, как трое всадников движутся по улице; дождь хлестал по мокрым черным крупам коней.

– Надеюсь, ты прав, сержант.

– Прав, сэр?

– Насчет того, что тут нечем поживиться.

Одна и та же мысль разом мелькнула у обоих, одно и то же чутье предупредило об опасности. Они бросились бегом. Шарп выдернул из клапана в портупее свисток и дал несколько долгих сигналов – точно таких же, как те, что звучат в бою, когда пехота растягивается в редкую цепь, когда враг нажимает, а офицеры и сержанты приказывают рядовым отступить и перестроиться.

Услыхав свист, полицейские пришпорили коней и свернули в закоулок между двумя низкими лачугами – решили осмотреть дворы, пока рота Шарпа высыпает из домов и строится.

Харпер остановился перед колонной.

– Ранцы надеть!

За лачугами раздался крик. Шарп обернулся. Рядом стоял лейтенант Ноулз.

– Что случилось, сэр?

– Полицейские, чтоб их! Шарят тут… захотели жир растрясти.

Он не сомневался: полицейские намерены найти криминал. Пока его глаза скользили по колонне, зрела убежденность, что Эйрис преуспел. На дороге стояло сорок восемь рядовых, три сержанта и два офицера. Не хватало одного. Рядового Баттена. Чертова Баттена – того самого, которого полицейский, торжествуя, волок со двора за чуб.

– Мародер, сэр. Схвачен с поличным. – Эйрис улыбался.

Баттен. Тот самый Баттен, что вечно ворчит; что ноет, когда идет дождь, и хнычет, когда дождь кончается. Рядовой Баттен – жертва кремневых замков, уверенный, что весь мир тайком ополчился против него. До чего же он жалко дергается в руках одного из помощников Эйриса! Если и есть в роте человек, которого Шарп с радостью бы вздернул, так это Баттен. Но будь он проклят, если какой-то сучий полицейский сделает это за него!

Шарп перевел взгляд на Эйриса.

– Что же он украл, лейтенант?

– Вот.

Тощего цыпленка Эйрис держал, как корону Англии. Заморышу умело скрутили шею, однако ножки еще подергивались. Шарп почувствовал, как в нем разгорается ненависть – не к полицейским, а к Баттену.

– Я разберусь, лейтенант.

Баттен скорчился под взором командира. Эйрис отрицательно покачал головой.

– Вы не поняли, сэр, – проговорил он с мрачной снисходительностью. – Мародеров вешают, сэр. На месте, сэр. В назидание прочим.

Колонна зароптала, но окрик Харпера заставил ее умолкнуть. Баттен стрелял глазами влево-вправо, будто искал защиты от нового проявления вселенской несправедливости .

– Баттен! – рявкнул Шарп. – Где ты нашел цыпленка?

– В поле, сэр. Честное слово! – Баттен оскалился от боли – полицейский сильно дернул за чуб. – Это дикий цыпленок, сэр!

По рядам пробежал смешок, и на этот раз Харпер смолчал.

Эйрис хмыкнул.

– Дикий цыпленок!.. Опасный зверь, да, сэр? Он врет. Я его застал в доме.

Шарп поверил, но уступать не собирался.

– А кто живет в этом доме, лейтенант?

Эйрис поднял бровь.

– Честно говоря, сэр, я не обмениваюсь визитными карточками с португальским отребьем. – Он повернулся к своим людям. – Повесить.

– Лейтенант Эйрис. – От этих слов на улице начисто прекратилось шевеление. – С чего вы взяли, что в халупе кто-то живет?

– А вы сами посмотрите.

– Сэр!

Эйрис сглотнул.

– Сэр.

Шарп повысил голос:

– Так есть там жильцы, лейтенант?

– Нет, сэр. Но дом не брошен.

– Почем вы знаете? В селе пусто. Нельзя украсть цыпленка, если у него нет хозяина.

Эйрис не сразу нашелся с ответом. Сельцо было покинуто, жители сбежали от французов; с другой стороны, отсутствие хозяев не отменяет права собственности.

– Цыпленок португальский, сэр. – Лейтенант опять повернулся к своим. – Повесить!

– Стоять! – взревел Шарп, и снова воцарилась тишина. – Вы его не повесите, так что езжайте-ка куда собирались.

Эйрис резко повернулся к Шарпу.

– Этот мерзавец пойман с поличным и будет висеть. Сдается мне, у вас не солдаты, а ворье, им нужен урок, и, ей-богу, они его получат. – Лейтенант привстал на стременах и закричал, глядя на роту: – Он будет повешен у вас на глазах! И если еще кто-нибудь вздумает воровать, для него тоже найдется веревка!

Его перебил щелчок. Эйрис опустил голову, и злоба в его глазах сменилась изумлением. Шарп вскинул свой штуцер; черное отверстие ствола глядело прямо на полицейского.

– Отпустите его, лейтенант.

– Да вы с ума сошли!

Эйрис сильно побледнел, плечи его поникли. Сержант Харпер сам не заметил, как подступил к Шарпу, не заметил и отгоняющего взмаха командирской руки. Эйрис молча смотрел на капитана и сержанта: оба высокие, у обоих – суровые лица ветеранов; и что-то зашевелилось в его памяти… Он вглядывался в лицо, с которого не сходило насмешливое выражение из-за шрама, пробороздившего правую щеку, и наконец вспомнил. Дикие цыплята! Куроцапы чертовы! Рота легкой пехоты Южного Эссекского. Не та ли это парочка, что захватила «орла»? Что прорубила себе дорогу сквозь французский полк и выбралась со штандартом? Глядя на них, можно в это поверить.

От Шарпа не укрылся трепет ресниц лейтенанта, он понял, что победил, но такая победа могла обойтись дорого. В армии не гладят по головке тех, кто пугает военных полицейских огнестрельным оружием. Хоть и незаряженным.

Эйрис вытолкнул Баттена вперед.

– Забирайте своего вора, капитан. Мы еще встретимся.

Шарп опустил винтовку. Подождав, пока Баттен отойдет от коней, Эйрис дернул поводья и поехал со своими людьми в сторону Келорико.

– Вы еще обо мне услышите, – донеслись до них его слова.

Шарп даже не чувствовал – видел угрозу, черной тучей нависшую над горизонтом. Он повернулся к Баттену.

– Так это ты, мразь, спер куренка?

– Так точно, сэр. – Баттен плеснул ладошкой вслед полицейскому и жалобно добавил: – Но ведь он его забрал, сэр.

– А тебя, сука, не забрал, и зря. Зря не раскидал твои сучьи потроха по этой сучьей деревне.

Баттен затравленно попятился от разъяренного командира.

– Ты знаешь сучий устав, а, Баттен?

– Устав, сэр?

– Да, Баттен, ты знаешь сучий устав? Ну, давай по порядку.

Устав английской армии представлял из себя книгу толщиной в дюйм, но Шарп свел его к трем правилам, которые вдолбил в голову каждому своему подчиненному. Правила были просты и действенны, и за всяким пренебрежением ими следовало наказание. Баттен кашлянул, прочищая горло.

– Хорошо драться, сэр. Не напиваться без разрешения, сэр. И…

– Продолжай.

– Не воровать, сэр. Красть можно только у врага или с голодухи.

– Так ты, стало быть, оголодал?

Было видно, что Баттен хочет ответить утвердительно, но у каждого солдата в ранце лежали два суточных пайка.

– Никак нет, сэр.

Шарп выбросил кулак. Вся его ярость влилась в этот удар, который вышиб воздух из груди Баттена, развернул его и поверг в дорожную грязь.

– Ты дурак, Баттен, – проговорил Шарп. – Дерьмо, вонючка, потаскухино отродье, слизняк и придурок. – Он отвернулся от солдата, чей мушкет валялся рядом в грязи. – Рота! Шагом марш!

Колонна двинулась за высоким стрелком. Баттен неуклюже поднялся на ноги, безуспешно попытался протереть замок мушкета, куда попала вода, и заковылял следом за ротой. Догнав ее, он протолкался на свое место в строю и пробормотал товарищам:

– Он не должен был меня бить.

– Баттен, захлопни пасть! – грубым, под стать капитанскому, голосом скомандовал Харпер. – Устав знаешь, ей-же-ей, так какого дьявола тявкаешь? Или предпочел бы лягать воздух бесполезными пятками?

Затем сержант заорал на всю роту, требуя прибавить шагу, несколько раз повторил «левой!», и все это время думал о назревающих бедах. Если проклятый полицейский наябедничает, не избежать расследования, а то и военно-полевого суда. И все из-за какого-то ничтожества, из-за гаденыша Баттена, бывшего конского барышника, которого Харпер охотно убил бы своими руками.

В голове у лейтенанта Ноулза, видимо, бродили схожие мысли. Он поравнялся с рослым ирландцем и озабоченно посмотрел ему в лицо.

– И все из-за паршивого цыпленка, а, сержант?

Харпер опустил взгляд на молодого лейтенанта.

– Вряд ли, сэр. – Он повернулся к колонне. – Дэниел!

Один из стрелков – Хэгмен – покинул строй и догнал сержанта. Ему перевалило за сорок, он был самым старшим в роте, зато и стрелял лучше всех. С младых ногтей этот чеширец браконьерствовал и достиг такого совершенства, что мог бы с трехсот ярдов отстрелить пуговицы с мундира французского генерала.

– Сержант?

– Сколько там было цыплят?

Мелькнула беззубая улыбка. Хэгмен оглянулся на роту и снова повернул голову к Харперу. Он ничуть не встревожился. Сержант – парень честный и никогда не потребует себе больше, чем равную долю.

– Дюжина, сержант.

Харпер посмотрел на лейтенанта.

– Так-то вот, сэр. Не меньше дюжины цыплят. Ну, может, двадцать. Бог весть, что они там делали, но хозяевам не мешало получше за ними приглядывать, ей-же-ей.

– Трудно поймать, сэр, – хихикнул Хэгмен и добавил зачем-то: – Цыплят. Все, сержант?

Харпер ухмыльнулся.

– Каждому офицеру – по ножке, Дэниел. И чтоб не жесткие.

Хэгмен бросил взгляд на Ноулза.

– Есть по ножке, сэр. – Он отбежал к колонне.

Ноулз рассмеялся в душе. По ножке на офицера!

Значит, сержанту – грудку, всей роте – куриный бульон, а рядовому Баттену – шиш с маслом. А Шарпу? От этой мысли Ноулз упал духом. Война проиграна, дождь не унимается, а завтра у капитана Ричарда Шарпа начнутся неприятности. Серьезные неприятности на голову, носящую сабельный шрам.

Глава вторая

Если кто-нибудь и нуждался в признаках неотвратимости поражения, то церковь Сан-Паоло в Келорико, где временно расположился штаб Южного Эссекского, могла предоставить ему богатый выбор. Стоя на хорах, Шарп смотрел, как священник забеливает алтарную загородку. Загородка была роскошная – сплошь старинное серебро в тонких, причудливых узорах. Ее принес в дар церкви давным-давно забытый прихожанин, чья родня в образе печальных женщин и вдохновенных мужей теперь с безмолвным упреком взирала на алтарь. Священник водил широкой кистью, брызгая краской себе на сутану. Он взглянул на Шарпа, снова посмотрел на загородку и пожал плечами.

– В прошлый раз мы ее три месяца чистили.

– В прошлый раз?

– Когда ушли французы. – В голосе священника звучала горечь, рука гневными мазками пятнала дорогой узор. – Если бы они прознали, что она серебряная, разломали бы на куски и вынесли. – Он шлепнул кистью по согнутому телу, пробитому гвоздями, затем, будто спохватясь, взял кисть в левую руку – освободил правую для крестного знамения.

– А может, они не опустились бы до такого кощунства.

Это прозвучало неубедительно даже для Шарпа, однако священник не счел нужным возразить. Он лишь невесело рассмеялся и окунул кисть в ведро. Уверены, подумал Шарп, все уверены, что скоро придут французы, а британцы подадутся назад. Священник задел за живое; Шарпу казалось, будто он сам предает этот город и его жителей.

Он двинулся в церковном сумраке к главному входу – туда, где офицер из интендантской службы следил за дележом свежеиспеченного хлеба на солдатские пайки.

Шумно распахнулась дверь, пропуская слабые лучи предвечернего света, и Лоуфорд в самом пышном из своих мундиров помахал Шарпу рукой.

– Готов?

– Да, сэр.

Снаружи ждал майор Форрест.

– Не волнуйся, Ричард, – сказал он с улыбкой, не скрывающей тревоги.

– Не волнуйся! – Доблестный полковник Уильям Лоуфорд был зол не на шутку. – Пускай еще как поволнуется, черт подери! – Он оглядел Шарпа с ног до головы. – А поприличнее ничего не нашлось?

Шарп ощупал дырку на рукаве.

– Это все, что у меня есть, сэр.

– Все? А как же новый мундир? Господи боже, Ричард, ты же форменный бродяга!

– Мундир в Лиссабоне, сэр. В магазине. Легкая пехота должна идти налегке.

Лоуфорд возмущенно крякнул.

– Но не должна целиться из ружей в военную полицию!.. Пошли, опаздывать нельзя. – Он нахлобучил треуголку и отдал честь двум отсалютовавшим часовым, которые с откровенным любопытством и весельем внимали его гневным словам.

Шарп поднял руку.

– Одну секунду, сэр. – Он смахнул воображаемую пылинку с золотистой ленты командира полка, которую Лоуфорд носил поверх белого диагоналевого пояса. Лента была с иголочки, полковника наградили ею за Талаверу. На ней сверкал орел в оковах, свидетельствуя перед всем миром, что Южный Эссекский – единственный полк на полуострове, который захватил французский штандарт.

С удовлетворенным видом Шарп отступил.

– Так лучше, сэр.

Поняв намек, Лоуфорд улыбнулся.

– Вот ублюдок! Заруби на носу, Шарп: хоть ты и отбил «орла», это вовсе не дает тебе права вытворять черт-те что.

– Зато любой идиот имеет право вытворять черт-те что, если на нем полицейский мундир. Так, сэр?

– Да, – сказал Лоуфорд. – Именно так. Пошли.

Странно все-таки, подумалось Шарпу. Лоуфорд обладал всеми недостатками богатых и привилегированных, однако капитану почему-то нравился этот человек, он не считал зазорным оказывать ему услуги. Они были сверстниками, но Лоуфорд всегда носил офицерские эполеты и не волновался насчет карьеры, достаток позволял ему спокойно расти в чинах. Он никогда не гадал, где раздобыть денег на следующий год. Семь лет назад Лоуфорд служил лейтенантом, а Ричард Шарп ходил у него в сержантах. В Индии сержант помог офицеру выжить в застенках султана Типу. Взамен Лоуфорд научил подчиненного чтению и письму, тем самым открыв для него путь в офицеры – если, конечно, Шарпу хватит безрассудства совершить на поле боя какой-нибудь подвиг, достаточно героический, чтобы человека из солдатских шеренг приняли в избранное офицерское общество.

Шагая вслед за Лоуфордом в штаб Веллингтона по многолюдным улицам и разглядывая дорогую и пышную полковничью экипировку, Шарп гадал, в каких чинах они будут через семь лет. Как и Шарп, Лоуфорд был честолюбив, но, в отличие от стрелка, имел все необходимое для великих свершений: деньги и родовитость. До генерала дорастет, подумал Шарп. И ухмыльнулся: даже тогда Лоуфорду будет нужен рядом кто-нибудь вроде него, Шарпа. Он – глаза и уши Лоуфорда, его профессиональный боец, умеющий читать на лбу у неудачливых преступников, у пьяниц, у нищих сорвиголов, из которых почему-то куется лучшая в мире пехота. Более того: Шарп умеет читать на лбу у врага, и Лоуфорд, для которого армия – это лестница к славному, почетному итогу, без тени сомнения полагается на чутье и таланты бывшего сержанта.

Последнее время Лоуфорд держался неплохо. Принял озлобленный, озверелый, затурканный полк и превратил его в настоящее подразделение, ничем не уступающее прочим боевым частям. Тут, конечно, помог «орел» Шарпа. Смыл позор Вальделаказы, где Южный Эссекский под командованием сэра Генри Симмерсона потерял знамя, а вместе с ним и честь. Но дело не только в «орле». У Лоуфорда дар политика, он верит людям, с которыми трудится локоть к локтю, и они ему платят тем же.

Лоуфорд вел Шарпа и Форреста сквозь толпу офицеров и горожан. Майор посматривал на Шарпа с отеческой улыбкой, отчего сильнее обычного походил на доброго викария, посетившего сельский маскарад в мундире офицера. Он попробовал ободрить Шарпа:

– Не бойся, Ричард, до суда не дойдет. Мыслимое ли дело? Может, потребуют извиниться или что-нибудь в этом роде, да глядишь, на том все и кончится.

Шарп отрицательно покачал головой.

– Черта с два я попрошу прощения, сэр.

Лоуфорд остановился и повернулся кругом, ткнул пальцем Шарпу в грудь.

– Ричард Шарп, если тебе прикажут, ты еще как попросишь прощения! Подчинишься, как последний бесхребетный слизняк. Ясно?

Шарп щелкнул каблуками высоких французских сапог.

– Так точно, сэр.

Лоуфорд взорвался:

– Боже всемогущий! Да как ты не понимаешь, дьявол тебя дери?! Это же подсудное дело! Эйрис наябедничал командующему военной полицией, а тот внушает генералу, что нельзя подрывать авторитет полицейских! А генерал, как вам, мистер Шарп, известно, весьма склонен разделять такую точку зрения. – Страстная тирада Лоуфорда собрала вокруг небольшую толпу любознательных слушателей. Злость полковника улеглась так же внезапно, как и накатила, но палец по-прежнему упирался в капитанскую грудь. – Генералу не хочется, чтобы волновалась полиция, и его, понятное дело, огорчило известие, что капитан Ричард Шарп открыл сезон охоты на нее.

– Так точно, сэр.

Лоуфорда не смягчило удрученное выражение на лице Шарпа – полковник сразу заподозрил, что причиной тому вовсе не раскаяние.

– Хоть нас и вызвал сам генерал, не надейся, что он посмотрит сквозь пальцы на твою выходку. Слишком уж часто за последнее время он спасал твою шкуру. Понял?

Возле винной лавки зааплодировала группа кавалерийских офицеров. Лоуфорд метнул в них испепеляющий взгляд и твердым шагом двинулся дальше, а вслед ему полетело чье-то дурашливое подражание трубе, зовущей в атаку.

Наверное, Лоуфорд прав, подумал Шарп. Генерал передислоцировал Южный Эссекский, зачем – никто не знал. Может, придумал для него какую-нибудь особую задачу, чтобы развеять зимнюю скуку. А тут, как назло, идиотская стычка с Эйрисом. Шарпу она может выйти боком, военно-полевой суд шутить не любит, запросто упечет туда, где с тоской вспомнишь, как весело было на пустынной границе…

Возле штаба Веллингтона стояли четыре повозки, запряженные волами, – еще одно предвестие скорого ухода армии. Необычно здесь выглядела только высокая мачта на крыше, увенчанная крестовиной, с которой свисали четыре просмоленных бараньих пузыря. Шарп пригляделся с любопытством: он впервые увидел новый телеграф. Вот бы посмотреть, как черные надутые пузыри подлетают на веревках, передавая сигналы другим таким же станциям, и далекой крепости Альмейда, и войскам, стерегущим реку Коа.

Систему позаимствовали у королевского флота, даже обслугу телеграфа набрали из моряков. Каждой букве алфавита соответствовало особое положение черных мешков; наиболее распространенные слова – такие как «полк», «противник», «генерал» – передавались одним знаком, который можно было увидеть с расстояния в несколько миль в большой морской бинокль. Шарпу как-то сказали, что депеша проходит двадцать миль меньше чем за двадцать минут. Приближаясь к двум скучающим часовым на крыльце штаба, он раздумывал о том, какую еще современную технику придется бросить в войну с Наполеоном.

Едва вступив в прохладный коридор, капитан позабыл о телеграфе и ощутил робость. Его военная карьера прихотливым образом сплелась с судьбой Веллингтона. Они вместе сражались во Фландрии, в Индии, а теперь – на полуострове, и Шарп у себя в ранце носил генеральский подарок – подзорную трубу с изогнутой бронзовой накладкой на ореховой тубе: «С благодарностью от А. У. 23 сентября 1803». Сэр Артур Уэлсли полагал, что сержант Шарп спас ему жизнь, хотя, если говорить честно, Шарпу мало что запомнилось из той переделки. Он помнил, как закололи коня под генералом, помнил, как приближались индийские штыки и кривые сабли, – что еще оставалось сержанту? Лишь уворачиваться да отбиваться. Паршивая выдалась драка при Ассайе. На глазах у Шарпа один за другим полегли офицеры под огнем медных пушек, в нем взыграла кровь, он поднял в атаку уцелевших, и враг пал. Только и всего, но ведь победа есть победа. После этого он сделался офицером, разодетым как огородное пугало. И теперь тот самый человек, что наградил Шарпа, решит его судьбу.

– Сейчас его светлость вас примет. – Молоденький зуав с майорскими эполетами улыбнулся из дверного проема, как будто офицеры Южного Эссекского были приглашены на чай.

Последний раз Шарп видел Веллингтона год назад, но с тех пор ничего не изменилось: по-прежнему стол завален бумагами, те же голубые глаза над длинным и острым носом, не упускающие ничего, те же аристократические губы, почти не знающие улыбки. Шарп приободрился, не увидев в комнате полицейских, – не придется унижаться перед генералом. Но он рано обрадовался – от спокойного, уравновешенного герцога сейчас буквально веяло гневом. Шарп настороженно ждал, когда Веллингтон отложит перо и поднимет на него холодные глаза. В них не было даже тени приязни.

– Ричард Шарп, представляете ли вы себе размеры ущерба, которые несет армия, позволяя отдельным солдатам грабить или насиловать? – Голос генерала звучал тихо, но от него пробирала дрожь.

– Так точно, сэр.

– Надеюсь, капитан Шарп, надеюсь. – Сэр Веллингтон опустился в кресло. – В армии нашего противника дело обстоит иначе – там солдат поощряют на мародерство, ведь это для них единственный способ прокормиться. Результаты наглядны – их ненавидят везде, где они побывали. Я трачу деньги – знали б вы, сколько! – на закупку и перевозку провианта, лишь бы нашим солдатам не приходилось воровать. Чтобы местное население хорошо относилось к нам и помогало. Вам это понятно?

«Скорей бы все кончилось», – подумал Шарп и произнес:

– Так точно, сэр.

Над головой вдруг зашуршало и захлопало. Веллингтон вскинул глаза, словно пытался разобрать, что это за звуки. Шарп сообразил: это же телеграф – надутые пузыри носятся по веревкам вверх-вниз, передавая шифрованное донесение с передовой. Генерал слушал несколько секунд, затем опустил голову и снова вонзил взор в Шарпа.

– Ваше повышение еще не утверждено.

Вряд ли можно было придумать угрозу, которая испугала бы Шарпа сильнее. Официально он все еще был лейтенантом. Всего-навсего лейтенантом! А к званию капитана его представил год назад сам Веллингтон. Если в Уайтхолле это не одобрят (а Шарп знал: внеочередные продвижения у них не в чести), ходить ему опять в лейтенантах.

Он молчал под пристальным взглядом Веллингтона. Предупреждения лучше принимать молча.

Генерал вздохнул, взял лист бумаги, отложил.

– Солдат наказан?

– Так точно, сэр. – Шарп вспомнил, как Баттен корчился на дороге.

– Коли так, позаботьтесь, капитан Шарп, чтобы впредь ничего подобного не происходило. Никогда. Ничего. Не брать. Даже диких цыплят.

«Господи боже! – подумал Шарп, изумленно глядя на Веллингтона. – Что бы в армии ни случилось, он про все узнает».

Пауза затягивалась. Неужели все? Ни суда, ни извинений? Он кашлянул, и Веллингтон поднял взгляд.

– Да?

– Сэр, я ждал кое-чего похуже. Военно-полевого суда, сэр.

Шарп услышал, как рядом смущенно пошевелился Лоуфорд, но генерал ничуть не рассердился. Он встал и улыбнулся – вернее, чуть растянул уголки рта.

– Капитан Шарп, я бы с удовольствием вздернул и вас, и того чертова сержанта. Но у меня предчувствие, что вы еще понадобитесь. Как вы думаете, чем для нас закончится лето?

Снова воцарилось молчание. Смена темы застала офицеров Южного Эссекского врасплох.

Лоуфорд кашлянул.

– Милорд, по правде говоря, нас слегка беспокоят замыслы противника и наши ответные шаги.

Веллингтон снова невесело улыбнулся.

– Враг намерен сбросить нас в море, и чем скорее, тем лучше. Что же касается ответных шагов… Какие у вас предложения?

Шарпа осенило: Веллингтон тянет время. Он чего-то ждет. Или кого-то.

Лоуфорд чувствовал себя не в своей тарелке. Он бы предпочел услышать ответ от генерала.

– Навязать им сражение, сэр.

– Тридцать тысяч солдат плюс двадцать пять тысяч ненадежных португальцев – против трехсот пятидесяти тысяч французов?

Веллингтон позволил цифрам повиснуть в воздухе, подобно пыли, что беззвучно плавала в солнечном луче над столом. Шарп понимал: цифры неточны. Сколько тысяч Массена распылил, чтобы сдерживать герильерос – испанских партизан? Но если и их вычесть, расклад выйдет совсем не в пользу англичан.

Веллингтон шумно вздохнул. В дверь постучали.

– Войдите.

– Сэр.

Все тот же темнокожий майор вошел в комнату и протянул генералу клочок бумаги. Тот прочел, закрыл на секунду глаза и вздохнул.

– Тут не вся депеша? Конец еще идет?

– Так точно, сэр. Но основное здесь.

Майор вышел, и Веллингтон откинулся на спинку кресла.

Худые вести, догадался Шарп. Похоже, генерал их ждал. Как-то раз он сказал, что вести войну – все равно что погонять коней в веревочной упряжи. Веревки то и дело рвутся, и возница едва успевает их связывать. Вот и сейчас где-то лопнула важная веревка.

Шарп смотрел, как пальцы Веллингтона барабанят по столу.

– Полковник.

– Сэр?

– Одолжите мне капитана Шарпа. И его роту. Думаю, не больше чем на месяц.

– Есть, милорд. – Лоуфорд посмотрел на Шарпа и пожал плечами.

Веллингтон опять встал. Казалось, у него отлегло от сердца, словно он принял важное решение.

– Джентльмены, война не проиграна, однако я знаю, что не все разделяют мою уверенность. – В голосе генерала звучали горечь и злость – видимо, пораженцы, чьи письма домой цитировались в газетах, сидели у него в печенках. – Мы можем втянуть французов в сражение, и, если получится, мы выиграем.

Шарп в этом никогда не сомневался. Среди британских генералов только Веллингтон умеет бить французов.

– Но этим лишь задержим их наступление. – Веллингтон расстелил карту, оцепенело посмотрел на нее и позволил ей снова свернуться в рулон. – Нет, джентльмены, наше выживание зависит кое от чего другого. От того, что должны добыть вы, мистер Шарп. Должны, вы понимаете? Должны!

Шарп еще ни разу не слышал такой настойчивости в голосе генерала.

Лоуфорд кашлянул.

– А если он не сумеет, милорд?

Вновь – призрак улыбки.

– Тогда я ему не позавидую. – Герцог перевел взгляд на Шарпа. – Мистер Шарп, вы не единственная карта у меня на руках, но вы… козырь. Джентльмены, сейчас происходит кое-что, о чем армия пока не знает. А если б знала, не так бы унывала.

Веллингтон уже в который раз за эти минуты сел и умолк, оставив офицеров в недоумении. Шарп заподозрил, что это не случайно. Видно, распуская слухи, генерал боролся с пораженческими настроениями – командующему армией приходится заниматься и этим.

Веллингтон приподнял голову.

– Капитан Шарп, теперь вы подчиняетесь непосредственно мне. Готовьте людей; сегодня вечером – в поход. Полная выкладка, но ни жен, ни лишнего барахла.

– Есть, сэр.

– Через час буду ждать вас здесь. За это время сделаете два дела.

Шарп уже и не чаял узнать до вечера, что от него требуется.

– Во-первых, мистер Шарп, получите приказ. Не у меня, а у вашего старого знакомого. Майора Хогана, – пояснил генерал, увидев недоумение в глазах Шарпа.

Шарп не сумел утаить радости. Хоган! Инженер. Невозмутимый ирландец. Друг. В нелегкие дни похода на Талаверу его здравый смысл не раз выручал Шарпа.

Веллингтон заметил оживление стрелка и поспешил с ложкой дегтя:

– Но прежде, мистер Шарп, вы извинитесь перед лейтенантом Эйрисом. – Он выжидающе посмотрел капитану в глаза.

– Конечно, сэр. Я и собирался. – Шарп напустил на себя изумление – да как вам, милорд, могло в голову прийти, будто я ожидал чего-то другого? Ему показалось, будто в бесстрастных голубых глазах Веллингтона мелькнула усмешка.

Генерал перевел взгляд на Лоуфорда и с характерной для него обезоруживающей быстротой сменил холодный тон на любезный:

– А как у вас дела, полковник?

– Благодарю, милорд. Все отлично. – Лоуфорд просиял. Ему доводилось служить в штабе Веллингтона, он хорошо знал генерала.

– Вечером прошу ко мне на ужин. В обычное время. – Генерал посмотрел на Форреста. – И вас, майор.

– С удовольствием, сэр.

– Прекрасно. – Взгляд перескочил на Шарпа. – Боюсь, капитан Шарп будет слишком занят. – Он кивком отпустил офицеров. – Всего хорошего, джентльмены.

На улице трещали цикады, вдали в малиновой дымке величаво тонуло солнце. В штабе, в тихом кабинете, генерал минуту посидел неподвижно и вернулся к бумагам. Надо разобраться с ними до ужина, до набившей оскомину жареной баранины. Прав Хоган, подумал он. Если кампанию может спасти только чудо (а что же еще?), то лучше бродяги с этой работой никто не справится. Он ведь не простой оборванец, он боец, для него поражение немыслимо. Но все-таки он оборванец, думал герцог Веллингтон. Все-таки он чертов бродяга.

Глава третья

За час между уходом из штаб-квартиры Веллингтона и возвращением в нее Шарп перебрал уйму донкихотских ответов на загадку, подброшенную ему генералом. Неужели новое оружие? Что-нибудь вроде ракеты британского полковника Конгрейва, которая у всех на слуху, но которую мало кто видел воочию? Или того похлеще: возможно, разведенная Жозефина тайно обратилась к англичанам с просьбой об убежище, под чужой личиной перебралась в Испанию и готова стать фигурой в большой политической игре?

Он все еще гадал, входя в просторный вестибюль штаба, где его поджидала сдержанно-официальная комиссия с несчастным лейтенантом Эйрисом на фланге, который ровным счетом ничего не понимал в происходящем.

Приторно-вежливый молодой майор улыбнулся Шарпу, как дорогому и долгожданному гостю.

– А вот и капитан Шарп! Вы знакомы с начальником полиции, встречались с лейтенантом Эйрисом, а это – полковник Уильяме. Джентльмены? – Майор изящно махнул рукой, будто приглашал их расположиться поудобнее и выпить бокальчик шерри.

Открыть заседание, видимо, было поручено полковнику Уильямсу – толстяку с рыхлым лицом в красных венах.

– Позор, Шарп! Позор!

Взгляд Шарпа повис в доле дюйма над головой Уильямса. Капитан заставлял себя не моргать. Обычно такой взгляд легко сбивал начальство с толку, сработало и сейчас. Уильяме стушевался под неотрывным взглядом и беспомощно махнул рукой в сторону лейтенанта Эйриса.

– Вы подорвали его авторитет, злоупотребили властью. Позор!

– Так точно, сэр. Я прошу прощения.

– Что?

Внезапная уступчивость Шарпа явно озадачила Уильямса. Лейтенант Эйрис ежился от смущения, а начальнику полиции, видимо, хотелось скорее покончить с этим делом. Уильяме кашлянул, прочищая горло, – должно быть, все-таки решил преподать урок.

– Вы признаете за собой вину?

– Так точно, сэр. Незаслуженное оскорбление, сэр. Стыд и позор, сэр. Я приношу искренние извинения, сэр, и молю не судить меня слишком строго. Уверен, лейтенант Эйрис не стал бы этого делать.

Улыбка, возникшая вдруг на лице Шарпа, заставила Эйриса вздрогнуть и торопливо закивать.

– Так точно, сэр. Так точно.

Уильяме резко обернулся к растерянному лейтенанту.

– Почему – не стал бы судить? Что вы имеете в виду, Шарп? Или мы чего-то не знаем?

Начальник полиции вздохнул и шаркнул сапогом.

– Джентльмены, по-моему, мы добились своей цели. Я не вижу смысла продолжать этот разговор. К тому же у меня дела. – Он взглянул на Шарпа: – Капитан, спасибо, что попросили прощения. Честь имеем.

Когда они выходили, Шарп слышал, как полковник Уильяме допрашивает Эйриса: почему это он не стал бы судить Шарпа слишком строго?

Стрелок позволил себе слабую ухмылку, которая расползлась в широкую улыбку, едва опять отворилась дверь и в вестибюль вошел Майкл Хоган. Невысокий ирландец тщательно закрыл за собой дверь и улыбнулся Шарпу.

– Вполне пристойный исход, как я и ожидал. Ну, Ричард, как поживаете?

Не скрывая радости, они пожали друг другу руки. Шарп лишний раз убедился, что судьба балует Хогана. Инженер попал в штаб Веллингтона и стал быстро расти в чинах. Он говорил на португальском и испанском и вдобавок отличался редким здравомыслием. При виде его элегантного нового мундира у Шарпа брови полезли на лоб.

– И что же вы тут делаете?

– Да так, то да се. – Хоган ухмыльнулся, помолчал и вдруг оглушительно чихнул.

– Христос и святой Патрик! Проклятый «ирландский мерзавец».

На лице Шарпа отразилась недоумение, и Хоган показал табакерку.

– Тут днем с огнем не сыщешь шотландского «рэппи», вот и приходится нюхать «ирландский мерзавец». Точно картечью по ноздрям, ей-богу!

– Бросайте.

Хоган рассмеялся.

– Пробовал – не выходит. – Глаза ирландца увлажнились, его снова подмывало чихнуть. – Боже правый!

– Так чем вы занимаетесь?

Хоган стер со щеки слезу.

– Не скажу, что очень уж многим, Ричард. Выясняю кое-что – ну, насчет врага. И карты черчу. Мы это называем разведкой, но едва ли это словечко тут годится. Просто кое-что вынюхиваем про наших приятелей. Еще у меня кое-какие дела в Лиссабоне. – Он с неодобрительном видом махнул рукой. – Но об этом не стоит.

Лиссабон. Там Жозефина. Хогану это пришло в голову одновременно с Шарпом; маленький ирландец улыбнулся и ответил на невысказанный вопрос:

– Да, у нее все хорошо.

Жозефина. Та, которую Шарп так недолго любил. Та, ради которой он убивал. Та, которая бросила его, предпочтя кавалерийского офицера. Шарп все еще вспоминал немногие ночи, проведенные с ней. Но сейчас не время для таких воспоминаний. Он выбросил их из головы, а из сердца – ревность к капитану Клоду Харди, и переменил тему:

– Так что же это за диво, которое я должен принести генералу?

Хоган откинулся на спинку кресла.

– «Nervos belli, pecuniam infinitam».

– Вы же знаете, я по-испански не понимаю.

Хоган вежливо улыбнулся.

– Латынь, Ричард, латынь. В вашем образовании постыдные прорехи. Это слова Цицерона: «Сила войны – громадные деньги».

– Деньги?

– Если точнее, золото. Ведра золота. Чертовски огромные суммы, дорогой Ричард. И они нам нужны. Не просто нужны, а до зарезу. Без них… – Он не закончил фразу, лишь пожал плечами.

– Вы шутите!

Хоган аккуратно зажег новую свечу – за окнами быстро смеркалось – и спокойно ответил:

– Хотел бы. У нас деньги на исходе. Можете не верить, но это так. В этом году военный бюджет – восемьдесят пять миллионов фунтов. Представляете? И он уже исчерпан.

– Исчерпан?

Хоган опять пожал плечами.

– Проклятые англичане, новое правительство в Лондоне требует отчета. Мы оплачиваем все расходы португальцев, вооружаем половину испанского народа, и теперь нам нужны деньги. – Он подчеркнул слово «нам». – Пожалуй, можно назвать это камнем преткновения. Нам очень скоро понадобится большая сумма. В самые ближайшие дни. Мы бы могли выжать их из Лондона месяца за два, но они нужны сейчас.

– А если их не будет?

– Если их не будет, Ричард, то французы войдут в Лиссабон, и тогда даже все золото мира нас не спасет. – Майор улыбнулся. – Так что ступайте и добудьте денег.

– Добыть денег. – Шарп улыбнулся, глядя на ирландца. – Как? Украсть?

– Лучше скажем – занять. – Инженер говорил вполне серьезно.

Шарп промолчал, и Хоган вздохнул, снова откидываясь на спинку кресла.

– Сложность, Ричард, в том, что золото, так сказать, принадлежит испанскому правительству.

– Что значит – так сказать?

Хоган пожал плечами.

– А кто знает, где сейчас испанское правительство? В Мадриде с французами? Или в Кадисе?

– А где золото? В Париже?

Хоган вымученно улыбнулся.

– Ну, не так далеко. В двух днях пути. – На его лице появилась строгость, в голосе – назидательность. – Сегодня в ночь выступаете на Альмейду. Переправу через Коа держит Шестидесятый, там вас ждут. В Альмейде найдете майора Керси. Дальше – под его началом. Мы рассчитываем, что вы управитесь за неделю. Если понадобится помощь, то это все, что мы можем вам дать.

Майор придвинул к Шарпу по столу лист бумаги.

«Капитан Шарп действует по моему прямому приказу. Всем офицерам союзных армий надлежит оказывать капитану Шарпу содействие».

Подписано было просто: «Веллингтон».

– Тут ни слова про золото. – Шарп надеялся, что встреча с Хоганом прольет свет на его миссию, но загадок только прибавилось.

– Мы не сочли разумным сообщать каждому встречному-поперечному про гору золота, которая плачет по хозяину. Ни к чему будить в людях алчность. Или вы не согласны?

Вокруг горящих свеч описывал безумные круги мотылек. В городе лаяли собаки, за стеной штаба топтались в стойлах кони.

– Гора – это сколько?

– Керси скажет. Можно унести.

– Боже всемогущий! Вы мне хоть что-нибудь объясните?

Хоган улыбнулся.

– Кое-что, но немногое. – Он расположился в кресле поуютнее, сомкнул пальцы на затылке. – Туго нам сейчас, Ричард. Это не наша вина. Нужны пушки, люди, кони, порох, – да все на свете. Враг копит силы, нас теперь может спасти только чудо. И это чудо – деньги.

– Спасти? Как?

– Не могу сказать. – Хоган вздохнул – было видно, что ему неприятно утаивать правду от верного друга. – Ричард, мы кое-что держим в секрете, и так должно быть впредь. – Он махнул рукой, не позволяя Шарпу возразить. – Черт побери, это самый важный секрет за всю мою карьеру, и мы не хотим, чтобы кто-нибудь его узнал. Но вам потом откроем, обещаю. Да и всем. А пока вы должны знать одно: нужно добыть золото. Плату за секрет.

Они выступили в полночь. Хоган помахал на прощанье рукой, и теперь, в предрассветный час, когда небо на востоке светлело, рота легкой пехоты поднималась вдоль ложа реки Коа к городу-крепости Альмейда. С высокого узкого моста, что перекинулся через реку, им помахали едва различимые солдаты заставы, и Шарпу в те минуты казалось, будто он шагает в неизвестность.

С реки дорога зигзагами взбиралась по склону холма. Над тропой нависали иззубренные скалы, наползающий рассвет освещал дикую пустошь, полускрытую туманом с реки. Люди молчали – берегли дыхание на крутом подъеме.

Примерно в миле впереди лежала Альмейда – остров свободы на французской территории. Гарнизон там был португальский, командовали им британские офицеры, а окрестности находились в руках французов. Шарп знал: скоро французам придется осадить Альмейду, пробить знаменитые стены, хлынуть в пролом и утопить остров в крови. Чтобы затем спокойно наступать на Лиссабон.

На мосту часовые энергично топали ногами и махали руками, указывая на темные холмы.

– Со вчерашнего дня – ни одного патруля. Везет вам, ребята.

Рота легкой пехоты не боялась французов. Она бы пошла хоть на Париж, если бы Ричард Шарп приказал. Ему верили слепо, знали, что он не оставит в беде. И улыбались, когда он объяснял, что идти предстоит мимо вражеских патрулей, через Коа, через Агеду, а после – тем же путем – обратно. Однако в голосе Шарпа было что-то не так. Никто не сказал ни слова, но все понимали, что капитан встревожен. Во всяком случае, Харпер понимал. По дороге, ведущей к Коа – все еще скользкой от дождя, – он шагал рядом с Шарпом.

– Какие-то сложности, сэр?

– Никаких.

Шарп ответил резко, чтобы оборвать разговор. Ему вспоминались последние слова Хогана. Шарп и так и сяк пробовал вытянуть из упрямого инженера правду.

– Почему мы? Работенка в самый раз для кавалерии.

Хоган кивнул.

– Кавалерия пробовала – никакого толку. Керси говорит, местность не годится для конницы.

– А для французской годится?

Опять усталый кивок.

– Керси говорит, у вас все получится.

Чувствовалось, у Хогана что-то вертится на языке.

– Но вы в этом не уверены?

Хоган развел руками.

– Надо было вытащить золото несколько дней назад. Теперь с каждым днем все больше риска.

В комнате повисла тишина. Мотылек обжег крылышки и затрепыхался на столе. Шарп протянул руку и раздавил его.

– Сомневаетесь, что мы добьемся успеха!

Это не было вопросом. Это было утверждением.

Взгляд Хогана оторвался от мертвого мотылька.

– Сомневаюсь.

– Значит, война проиграна?

Хоган кивнул. Шарп смахнул мотылька на пол.

– Генерал говорит, у него есть еще козыри в рукаве. Это не единственная надежда. – У Хогана был усталый взгляд.

– Еще бы он так не говорил. – Шарп встал. – Так какого лешего вы не пошлете три чертова полка? Четыре? Пошлите чертову армию! Бейте наверняка.

– Слишком далеко, Ричард. За Альмейдой нет дорог. Если поднимем шум, французы туда наведаются раньше нас. Без боя через две реки полкам не перебраться, вдобавок у неприятеля численное превосходство. Нет. Мы посылаем вас.

И вот Шарп поднимается в гору по частым петлям приграничной дороги, поглядывая на туманный горизонт – не выдаст ли себя враг блеском обнаженной сабли – и понимая, что его отправили на безнадежное дело. Оставалось лишь надеяться, что у майора Керси, который поджидает роту в Альмейде, веры в успех побольше.

Впрочем, Хоган не слишком уверенно отзывался о майоре. Шарп, заметив это, решил испробовать новый подход:

– Он что, ненадежен?

Хоган отрицательно покачал головой.

– Нет, Ричард. Он из лучших. Из самых лучших. Но увы, для такого дела нам нужен не совсем такой человек.

Пояснить инженер отказался. Керси, сказал он Шарпу, – офицер разведки. Такие, как он, в полном боевом облачении прорываются на быстрых конях в неприятельский тыл и создают поток разведданных – переправляют захваченных партизанами французских нарочных, карты местности… Именно Керси обнаружил золото, сообщил Хоган, и только Керси знает его точное местонахождение. Годится Керси или нет, но он – единственный ключ к успеху.

На высокой излучине восточного берега Коа дорога выпрямлялась. Вдали заря очерчивала силуэт Альмейды, северной португальской крепости. Город, возведенный на холме, господствовал над многими квадратными милями местности; холм перерастал в громадную выпуклость кафедрального собора и был окружен плотным кольцом замков. За этими надменными монументальными сооружениями расстелился черепичный ковер, кое-где просеченный улочками, и так – до самых крепостных стен.

В ранний час с такого расстояния цитадель с четырьмя громадными башнями и грозными бойницами выглядела внушительно, но Шарп знал, что высокие укрепления давно отжили свой век и теперь вся надежда – на низкие земляные валы. Их мрачно-серый узор проглядывал даже вдали от города. Да, французам не позавидуешь. Им придется наступать по открытой местности, прорываться через лабиринт рвов и стен, созданных по всем правилам фортификационной науки. Продольный огонь десятков замаскированных батарей, непрерывный дождь картечи и шрапнели между длинными гладкими лучами «звезды» – фортеции английских инженеров. Альмейдские укрепления обновили всего семь лет назад, и теперь ненужный старый замок с завистью взирает на неприметное современное гранитное чудище, изобилующее приманками и смертельными капканами.

Вблизи оборона выглядела не столь уж грозно, но это было иллюзией. Времена высоких отвесных стен отошли в былое, лучшие современные крепости окружались гладкими валами – к одному из них и подходила легкая пехота. Склон был так полог, что даже калека мог подняться по нему, не задохнувшись. Валы предназначались для ядер и пуль осаждающего противника – те рикошетом перелетали через укрепления, а затем атакующая пехота, взбираясь на невинные травянистые склоны, встречала гибельные ловушки. На гребне вала скрывался глубокий ров, а за ним стояла гранитная стена, а со стены рыгали пламенем орудия. Даже если враг одолеет эту стену, за ней окажется вторая, а за второй – третья, и Шарп был рад, что не его армия накапливает силы для штурма этой крепости. Но он понимал: англичанам подобных атак не избежать. Прежде чем убраться из Испании, французы будут цепко удерживать такие вот города.

Защитники португальской твердыни выглядели под стать своим укреплениям. Рота легкой пехоты прошла через первые ворота, углубилась в туннель, там дважды повернула направо под первой массивной стеной, и наконец Шарп увидел португальцев. Зрелище радовало глаз: эти люди ничем не напоминали сброд, который называл себя испанской армией. Держались они солидно, уверенно. Видимо, знали себе цену и не боялись скорого французского натиска на огромную гранитную звезду.

В это время дня на горбатых улицах было мало гражданских, и Шарпу казалось, будто Альмейда ждет, затаив дыхание, какого-то великого события. Все говорило о том, что она подготовилась основательно: пушки на внутренних стенах, тюки с провиантом, складированные на двориках. Да, крепость ждала, запасясь всем необходимым. Ее недаром называли парадной дверью Португалии; Массена понадобится вся его лисья хитрость, вся его сила, чтобы отворить ее.

Бригадир Кокс – англичанин, командующий гарнизоном, – выбрал для своего штаба вершину холма, однако Шарп разыскал его не там, а на главной площади. Бригадир наблюдал за солдатами, которые вкатывали в двери собора бочки с порохом. Шарп отдал ему честь; долговязый подтянутый Кокс ответил тем же.

– Рад познакомиться, Шарп. Большая честь. Наслышан о Талавере.

– Благодарю вас, сэр. – Шарп поглядел на бочки, исчезающие в сумраке собора. – Похоже, вы готовитесь всерьез.

Кокс кивнул с довольным видом.

– Да, Шарп, всерьез. Загрузились по планшир, можно ставить паруса. – Он указал подбородком на храм. – А это наша крюйт-камера. – Заметив недоумение на лице Шарпа, бригадир рассмеялся: – Лучшая португальская крепость – и негде укрыть огнеприпасы. Можете себе представить? Хорошо хоть этот собор сгодился. Стены как у Виндзорского замка, а крипты будто казематы. Да нет, Шарп, я не жалуюсь. Пушек хватает, припасов – вволю. Задержим лягушатников месяца на два. – Он пристально посмотрел на выцветший зеленый китель капитана. – Впрочем, лучшие стрелки нам не помеха.

Шарпу живо вообразилось, как его роту отправляют на земляные работы, и он поспешил сменить тему:

– Сэр, мне приказано доложить о прибытии майору Керси.

– А! Нашему разведчику! Он сейчас ближе всех к Богу. – Кокс опять рассмеялся.

– Простите, сэр? – не понял Шарп.

– На верхушке замка. Это где телеграф, заблудиться невозможно. В замке вашим ребятам можно позавтракать.

– Спасибо, сэр.

По спиральной лестнице Шарп поднялся на дозорную башню к мачте. Выйдя под лучи раннего солнца, он понял, что подразумевал Кокс под близостью к Богу. За деревянным телеграфом с четырьмя неподвижными пузырями – точь-в-точь как над штабом Веллингтона в Келорико – виднелся невысокий человек, стоявший на коленях перед морским телескопом. Рядом лежала Библия.

Шарп кашлянул, и невысокий офицер открыл сверкающий глаз.

– Да?

– Шарп, сэр. Южный Эссекский.

Керси кивнул, закрыл глаз и вернулся к молитве. Теперь его губы шевелились вдвое быстрее прежнего. Закончив, майор глубоко вздохнул, улыбнулся небесам так, будто хорошо исполнил свой долг, и повернулся к Шарпу с неожиданно свирепым выражением на лице.

– Керси. – Кавалерист встал, клацнув шпорами о камень. Он был на фут ниже Шарпа, но, по всей видимости, нехватку роста восполняла кромвельская пылкость и прямота. – Рад познакомиться, Шарп. – У майора оказался грубый голос, в коем не звучало никакой радости. – Конечно, слыхал о Талавере. Хорошая работа.

– Благодарю вас, сэр. – Шарп хмыкнул про себя: Керси расщедрился на похвалу с таким видом, будто собственноручно захватил дюжину, если не две, французских «орлов» и теперь решил подбодрить зеленого новобранца.

Майор закрыл Библию.

– Шарп, вы молитесь?

– Нет, сэр.

– Христианин?

Странно слышать такие вопросы, когда решается судьба целой кампании, но Шарпу доводилось встречать офицеров, бравших с собой на войну веру, как запасное оружие.

– Думаю, да, сэр.

Керси фыркнул.

– А вы не думайте! Вы или причащены крови агнца, или нет. Ладно, об этом после поговорим.

– Да, сэр. Тут и впрямь надо кое-что решить, сэр.

Керси метнул в Шарпа обжигающий взгляд, но решил не спорить.

– Рад, что вы здесь, Шарп. Можно выходить. Знаете, что будем делать? – Не дожидаясь ответа, он сказал: – За день дойдем до Касатехады, заберем золото, доставим к британской передовой, а что дальше – нас не касается. Ясно?

– Никак нет, сэр.

Керси уже направился к винтовой лестнице, но, услышав эти слова, остановился и круто повернулся к стрелку. В черном длинном плаще майор смахивал на злобную летучую мышь.

– Что вам непонятно?

– Где золото, кому принадлежит, как забрать, куда доставить, что известно противнику, почему мы, а не кавалерия. А самое главное, сэр, зачем оно понадобилось.

– Зачем понадобилось? – озадаченно переспросил Керси. – Зачем понадобилось? Не ваше дело, Шарп.

– Теперь ясно, сэр.

– Зачем понадобилось! – кипятился Керси, отходя к зубчатой стене. – Это испанское золото. Пускай с ним делают что захотят. Покупают новые дурацкие статуи для римской церкви. Если захотят. Но не захотят. – Он заперхал; Шарп в первый момент испугался, а затем понял, что майор смеется. – Купят пушки, Шарп. Чтобы французов бить.

– А я думал, сэр, золото – для нас. Для англичан.

«Точно собака кашляет», – подумал Шарп, слушая хохот майора. Керси аж присел, держась за живот.

– Простите, Шарп. Для нас? Что за странная идея? Это испанское золото, испанцы его и получат. А мы – ни гроша. Еще чего! Мы только доставим его в целости и сохранности в Лиссабон, а оттуда корабль его величества перевезет золото в Кадис. – Керси снова залаял-заперхал, повторяя визгливо: – Для нас! Для нас!

Шарп рассудил: не время и не место втолковывать майору, что он ошибается. Неважно, что этот Керси думает, главное – переправить золото через реку Коа.

– Сэр, где оно сейчас?

– Я же сказал. В Касатехаде. – Веселость уступила место злости – видимо, Керси решил, что Шарп заподозрил его в нежелании делиться драгоценными сведениями. Но он тут же сменил гнев на милость, уселся на краю смотровой площадки и, вороша страницы Библии, сказал: – Золото – испанское. Правительство отправило его в Саламанку как жалованье армии. Армию разбили, припоминаете? И теперь у испанцев проблема. Уйма деньжищ у черта на рогах, где раньше были свои, а нынче кишмя кишат французы. К счастью, нашелся добрый человек. Он припрятал золото, а я предложил выход.

– Корабль его величества?

– Именно. Мы возвратим сокровища правительству в Кадисе.

– А кто этот «добрый человек», сэр?

– Добрый человек? А, Цезарь Морено. Он отличный парень, Шарп. Вожак партизанской шайки. Вывез золото из Саламанки.

– Сколько, сэр?

– Шестнадцать тысяч монет.

Шарпу эта цифра не сказала ни о чем. Знать бы, сколько весит монета.

– А почему Морено сам не перевезет его через границу?

Керси пригладил седые усы, передернулся под долгополым плащом – вероятно, ему не по вкусу пришелся вопрос и он решал, стоит ли продолжать разговор. Потом вновь опалил Шарпа яростным взглядом и вздохнул.

– Сложности, Шарп, сложности. У Морено маленький отряд, ему пришлось соединиться с другим, побольше, и новый командир не желает нам помогать. Этот человек обручен с дочерью Морено, он очень влиятелен, и он – наша головная боль. Думает, мы просто хотим украсть золото. Можете вообразить? Можете, Шарп, еще как можете, а он подозревает, что и Веллингтон может. – Керси пришиб ладонью муху. – Тут еще, как назло, мы две недели назад сваляли дурака.

– Сваляли дурака?

Керси грустно кивнул.

– Кавалерия, Шарп. Мой родной полк. Мы послали пятьдесят человек, ну и… – Он рубанул по воздуху рукой, точно саблей. – Пятьдесят. Значит, мы опозорились перед испанцами. Теперь они нам не доверяют, считают, что мы, проигрывая войну, решили прибрать к рукам их золото. Эль Католико хотел переправить золото сушей, но я его убедил дать нам еще один шанс.

Шарп растерялся – на него после долгого неведения обрушилась лавина новостей.

– Эль Католико, сэр?

– Я же вам сказал! Новый командир. Будущий зять Морено.

– Но почему Эль Католико?

Громко хлопая крыльями, взлетел аист – ноги вытянуты, длинные крылья окаймлены черным. Секунду-другую Керси молча наблюдал за птицей.

– А, понял, что вы имеете в виду. Католик. Прежде чем убивать, он читает жертвам заупокойную. По-латыни. – Голос Керси звучал угрюмо, пальцы прохаживались по страницам Библии, точно набирались сил от псалмов и притч. – Опасный человек. Бывший офицер, драться умеет и не желает, чтобы мы совались в испанские дела.

Шарп набрал полную грудь воздуха, подошел к каменным зубцам и устремил взор к далеким скалам.

– Ясно, сэр. Золото – в одном переходе отсюда, его стерегут Морено и Эль Католико, наша задача – добраться до него и убедить испанцев, чтобы нас отпустили подобру-поздорову. А затем перевезти золото через границу.

– Все верно.

– А что, если Морено уже забрал его? Ну, пока мы здесь?

Керси фыркнул по-собачьи.

– Вы, Шарп, вот о чем подумайте. Мы там оставили человека. Надежного парня из моего полка. Он за всем присматривает, не дает партизанам наделать глупостей. – Керси встал и резким движением плеч сбросил с себя плащ – от рассветной прохлады не осталось и помина. На ментике майора отливали синевой серебряный галун и светлая меховая опушка. Точно такие же мундиры носили драгуны принца Уэльского, и среди них – Клод Харди, любовник Жозефины, человек, перешедший дорогу Шарпу.

– Морено нам верит. Только с Эль Католико могут возникнуть сложности, но ему нравится Харди. Надеюсь, все будет в порядке.

– Харди? – Чутье подсказало Шарпу, что лавина новостей сошла еще не до конца.

– Он самый. – Керси пристально взглянул на Шарпа. – Капитан Клод Харди. Вы знакомы?

– Нет, сэр.

Шарп не солгал. Он никогда не встречал этого офицера, только знал, что к нему ушла Жозефина. Он представлял себе молодого кавалерийского офицера, танцующего в Лиссабоне ночи напролет, – и вдруг Харди оказывается здесь! Ждет всего-навсего в одном переходе!

Шарп посмотрел на запад, мимо Керси, на глубокое темное ущелье Коа, прорезающее горный пейзаж.

Майор топнул ногой.

– Еще что-нибудь, Шарп?

– Нет, сэр.

– Вот и славно. Вечером выходим. В девять.

Шарп повернулся к нему лицом.

– Хорошо, сэр.

– Одно условие, Шарп. Я знаю эти края, а вы – нет. Так что никаких вопросов, лишь беспрекословное исполнение.

– Есть, сэр.

– На закате – молитва. Для всей роты. Если французы не помешают.

– Есть, сэр.

Они отдали друг другу честь.

– Так не забудьте, в девять. У северных ворот. – Керси повернулся и, клацая шпорами, спустился по винтовой лестнице.

Шарп возвратился к зубчатке, перегнулся через гранит и вперил невидящий взор в огромного оборонительного спрута, раскинувшего щупальца внизу.

Жозефина. Харди. Он сдавил серебряное кольцо с резным изображением орла – то самое, которое она купила для него перед битвой и которое стало прощальным подарком, когда закончилась бойня на берегах Портины севернее Талаверы. Ричард пытался забыть ее, твердил себе, что она его не стоит… Глядя на север, на острые каменные клыки, он силился выбросить девушку из головы и из сердца, силился думать о золоте, об Эль Католико – молящемся убийце, и о Цезаре Морено. Но Боже правый, попасть в одну упряжку с любовником Жозефины!

Гардемарин, выброшенный судьбой на сушу, поднялся на башню к телеграфу и с любопытством посмотрел на долговязого, темноволосого стрелка со шрамом на лице. Опасный зверь, решил гардемарин, глядя, как большая загорелая ладонь оглаживает рукоять громадного палаша.

– Шлюха! – сказал Шарп.

– Виноват, сэр? – испугался пятнадцатилетний гардемарин.

Шарп резко обернулся – он не подозревал, что рядом кто-то есть.

– Ничего, сынок, пустяки. – Капитан ухмыльнулся растерянному мальчишке. – Золото – жадным, женщины – ревнивым, а смерть – французам. Верно?

– Так точно, сэр. Конечно, сэр. Верно.

Юноша проводил высокого офицера взглядом. Года два назад он хотел пойти в армию, но отец лишь посмотрел на него и сказал, что в армию добровольно идут только психи.

Гардемарин подошел к мачте телеграфа и стал развязывать фалы, удерживающие пузыри на месте. Несомненно, отец был прав. Как всегда.

Глава четвертая

Без привычного скакуна Керси выглядел озабоченным, даже, по мнению Шарпа, смешным. Коротенькие ножки мельтешили, точно ножницы в руке цирюльника, а глаза над пышными седыми усами прожигали ревнивым взором долговязых баловней судьбы. Зато верхом на громадном чалом он был как дома; казалось, будто он себе добыл недостающий рост.

После ночного похода Шарп стал его уважать. Сквозь облачный покров едва проглядывала луна, однако майор уверенно вел роту по сильно пересеченной местности. Во мраке они оставили позади границу, о чем Керси сообщил полувнятным ворчанием, а затем шли под гору к реке Агеде, и там, при первых знамениях рассвета, сделали привал.

Проникнуться симпатией к майору мешала изрядная толика раздражения. В пути Керси то и дело приставал к Шарпу с назойливыми советами, как будто лишь он один понимал все проблемы на свете. Местность он, конечно, знал – от полей вдоль дороги, что соединяла Альмейду со Сьюдад-Родриго, до хаотического нагромождения холмов на севере, обрывающегося у реки Дуэро, в которую впадают Коа и Агеда. Он помнил села, тропы, реки и броды, высокие холмы и тайные перевалы, а еще знал партизанские отряды, действующие в этих краях, и места, где их можно найти. Сидя в тумане, что поднимался с Агеды, Керси рассказывал о партизанах. Шарп и Ноулз внимали грубому голосу, перекрывавшему журчание реки, и узнавали о засадах и убийствах, о тайниках с оружием, о шифрованных световых сигналах, передаваемых с вершины на вершину.

– Партизанам, Шарп, известно все; тут даже мышь не прошмыгнет без их ведома. Каждого французского гонца вынуждены охранять четыреста солдат! Нет, вы можете себе представить?! Четыреста сабель для одного нарочного, да и этого не всегда хватает.

Шарп смог это представить и даже посочувствовал французам. За каждую перехваченную депешу Веллингтон платил звонкой монетой; иногда в его штаб приносили бумаги в пятнах засохшей крови, и везло тому гонцу, который погибал в стычке, а не под пытками. Раненых брали в плен не ради сведений, а ради мести; горная война испанцев с французами давно превратилась в страшную летопись невыносимых мук.

Рассказывая, Керси шуршал страницами невидимой Библии.

– Днем эти люди – пастухи, пахари, мельники, а ночью – душегубы. На каждого француза, убитого нами, они укладывают двух. Представляете, каково тут лягушатникам, а, Шарп? Каждый мужчина, каждая женщина, каждый ребенок в этом краю – смертельный враг. Испанцы даже катехизис переделали. «Разве французы – истинно верующие? Нет, французы – исчадья ада, творящие богомерзкие дела, их надобно искоренить». – Снова Шарп услышал лающий смех.

Ноулз вытянул ноги.

– Сэр, а женщины тоже воюют?

– Воюют, лейтенант, воюют наравне с мужчинами. К примеру, Тереза, дочка Морено, ни одному мужчине не уступит. И засады устраивать, и преследовать умеет. Видал я, как она убивает.

Шарп поднял глаза. Над головой засеребрился туман – меж вершинами холмов струился рассвет.

– А что, больше никто не рискнул обручиться с Эль Католико?

Керси расхохотался.

– Никто. – Он помолчал секунду-другую. – Они, конечно, не ангелочки. Некоторые – просто разбойники с большой дороги, грабят собственный народ.

Ноулз заметил его смущение.

– Вы имеете в виду Эль Католико, сэр?

– Нет, – ответил Керси дрогнувшим голосом. – Но это крутой человек. Я видел, как он заживо освежевал француза. Сдирал кожу дюйм за дюймом, да при этом еще и молился.

Ноулз с отвращением хмыкнул, и Керси, уже видимый в тумане, укоризненно покачал головой.

– Лейтенант, вам бы не мешало знать, как они ненавидят. У Терезы мать погибла от рук французов, и смерть ее была далеко не легкой. – Майор опустил глаза на Библию, не сумел ничего прочесть и направил взгляд в светлеющий туман. – Надо подниматься. До Касатехады два часа ходу. – Он встал. – Пойдем через реку. Сапоги лучше связать и повесить на шею.

– Да, сэр, – терпеливо отозвался Шарп. В солдатские годы он перешел вброд, наверное, тысячу рек, но Керси, похоже, втемяшил себе в голову, что имеет дело с наивными молокососами.

И вот они за Агедой, мокрые по пояс и продрогшие, дальше самых передовых английских дозоров. И нет надежды встретить своих кавалеристов или капитана Лассау с немецкими клинками – случись беда, придется рассчитывать только на собственные силы.

Перед Шарпом лежала французская территория, и Керси, ехавший впереди, настороженно высматривал знаки вражеского присутствия. Здесь, на охотничьих угодьях французов, разыгралось великое множество драм – мелких, но кровопролитных стычек между партизанами и кавалеристами. Поэтому Керси держался вершин – если вдруг покажется неприятельский патруль, стрелки укроются среди высоких скал, недосягаемых для конницы. Солдаты, судя по всему, волновались, их радовало, что враг наконец-то рядом. Люди ухмылялись, когда Шарп окидывал взглядом роту, пробирающуюся по козьей тропе.

Сейчас в роте было лишь двенадцать стрелков, считая его самого, – двенадцать из тридцати одного, пережившего ужасы отступления к Корунье. Зеленые кители – отличные солдаты, лучшие бойцы в армии. Он гордился ими. Бывший браконьер Дэниел Хэгмен – в стрельбе ему равных нет. Пэрри Дженкинс – пять футов и четыре дюйма уэльской болтливости, умелец варить суп из топора. В бою рядом с Дженкинсом всегда Исайя Танг, знающий толк в книгах и выпивке, мнящий Наполеона просвещенным гением, а Британию – гнусной тиранией, однако дерущийся с хладнокровием и удалью настоящего стрелка. Танг читает друзьям приходящие изредка письма, его все время подмывает спорить с Шарпом об идее всеобщего равенства, но он не отваживается. Хорошие солдаты.

Остальные тридцать три – красные мундиры, вооружены гладкоствольными мушкетами Брауна Бесса, но при Талавере показали себя неплохо, да и зимнюю скуку на границе перенесли достойно. Лейтенант Ноулз, все еще благоговеющий перед Шарпом, – офицер что надо, смел и честен. Шарп кивнул капралу Джеймсу Келли, тощему ирландцу, ошеломившему батальон женитьбой на Прю Бакстер, вдове на фут выше него ростом и на два стоуна тяжелее. Но три месяца семейной жизни едва ли отучат ирландца улыбаться. А вот и сержант Рид, методист, пекущийся о душах товарищей, – и право, ему есть о чем печься. Ибо в роте легкой пехоты хватает бывших преступников, которых вербовка спасла от закона, а уж греху пьянства предавались чуть ли не все. Но теперь они в роте Шарпа, и он будет их защищать, даже таких ничтожеств, как рядовой Баттен или рядовой Роч, уступающий свою жену по шиллингу за раз.

Самый лучший среди них – сержант Харпер – шагал рядом с Шарпом. Кроме семиствольного ружья он тащил ранцы двух солдат, падавших с ног от усталости после ночного перехода.

Ирландец мотнул головой, указывая вперед.

– Что дальше, сэр?

– Заберем золото и вернемся. Все просто.

Харпер улыбнулся. В бою он был страшен, любил напевать древние саги про гэльских героев – воинов Ирландии. Но в обычное время предпочитал скрывать смышленость за услужливостью, которая одурачит самого черта.

– Вы в это верите, сэр?

Шарп не успел ответить. В двухстах ярдах впереди Керси остановил коня и спешился. Затем указал направо, вверх по склону, и Шарп повторил его жест. Рота быстро рассредоточилась и залегла среди камней, а встревоженный Шарп подбежал к майору.

– Сэр?

Керси не ответил. Он напрягся, как охотничий пес, готовый поднять дичь, но по его глазам Шарп догадался, что майору и самому невдомек, отчего он насторожился. Тут явно сработал инстинкт – лучший дар солдата, однако Шарп, склонный доверять собственной интуиции, ничего не чувствовал.

– Сэр?

Майор указал кивком на вершину холма, что стоял в полумиле.

– Видите камни?

Шарп разглядел груду валунов на самой верхушке.

– Да, сэр.

– Среди них один белый, да?

Шарп кивнул, и Керси, похоже, обрадовался, что глаза его не подвели.

– Это значит, противник близко. Идем дальше.

Майор вел на поводу своего Мальборо по скальному лабиринту, и Шарп, терпеливо следуя за ним, раздумывал, сколько еще тайных знаков встретили они на пути минувшей ночью. Охваченная любопытством, рота все же помалкивала. Керси провел ее через гребень в усыпанную камнями долину, а затем люди снова двинулись на восток – к селу, где должно было ждать золото.

– Мы их тут не встретим, Шарп, – заявил Керси без тени сомнения в голосе.

– А где же тогда?

Керси кивком указал вперед, на выход из долины. Его что-то беспокоило.

– В Касатехаде.

На северном горизонте над холмами все еще висело грозовое облако, остальная часть неба изгибалась незамутненным синим сводом над бледной травой и скалами. Шарп не замечал ничего необычного. Внезапно с пути роты шумно посыпались камни, и Шарп увидел на лице Харпера мальчишескую радость. Дай сержанту волю, он бы всю жизнь любовался птицами. Вот и сейчас он лишь несколько мгновений смотрел на камнепад, а затем вновь направил взгляд в небо. Все казалось невинным, глубокая долина купалась в солнечных лучах, и все-таки с той минуты, как майор дал знак, рота была начеку.

Через милю пути склоны стали более пологими – впереди лежала ровная вершина. Керси привязал Мальборо к уступу. Он имел привычку разговаривать с конем: наверное, она сложилась в многодневных скитаниях по вражеским тылам, когда майора некому было послушать, кроме умного скакуна.

Керси повернулся к Шарпу спиной, в его голосе вновь появился резкий тон:

– Идем. Пригнитесь.

Изгиб горизонта отскочил вдаль. Перед Шарпом и Керси лежала лощина в форме ковша. Поглядев с обрыва вниз, Шарп сообразил: майор привел роту на прекрасную оборонительную позицию, над ней господствует только пик с белым предостерегающим камнем.

Рота ссыпалась с кручи, недосягаемой для коней, набилась в лощину и расселась, радуясь передышке. Керси поманил Шарпа и направился к дальнему краю лога.

– Не высовываться!

Два офицера на четвереньках поднялись на обрыв и посмотрели за его кромку.

– Касатехада, – буркнул Керси, словно не хотел выдавать англичанам тайную базу испанских партизан.

Касатехада выглядела очень живописно: крошечное село в долине, где встречались два горных потока и орошали достаточно земли, чтобы содержать в достатке около сорока дворов. С расстояния в две мили Шарп постарался запомнить расположение построек: старую крепостную башню в конце главной улицы, напоминающую, что это приграничная территория, дальше – церковь, а в другом конце улицы – большой дом. На востоке за околицей сверкало утреннее солнце, и Шарп не отважился достать подзорную трубу – блеск линзы мог выдать его укрытие. Но и без нее он различил вокруг дома опрятный двор, обнесенный стеной, и примыкающие к ней конюшни и клети.

Шарп поинтересовался у Керси, кому принадлежит этот особняк.

– Это дом Морено.

– Он богат?

Керси пожал плечами.

– Был. Его род владеет всей долиной, да и другими землями. Но разве можно говорить о богатстве, пока тут французы? – Взгляд Керси метнулся влево, на улицу. – Поместье сегодня в развалинах, но партизаны мстят, совершая отсюда набеги на холмы.

Шарп покуда не замечал ни животных, ни людей – лишь ветер качал несжатые колосья ячменя. Его взор продвинулся по единственной улице за церковь, затем – через ровное пастбище к чахлым фруктовым деревьям. Там виднелась еще одна церковь и часовня.

– Что там еще за церквушка?

– Обитель отшельника.

– Отшельника?

Керси что-то буркнул, затем пояснил:

– Там давным-давно жил какой-то святой, ну, они и поставили раку. Нынче церковь заброшена, только на кладбище при ней, случается, хоронят.

Шарп разглядел среди деревьев ограду погоста. Керси мотнул головой в сторону церкви и часовни.

– Золото там.

– Там?

– В склепе Морено. В самой обители.

Справа, южнее, улица превращалась в проселочную дорогу и через несколько миль исчезала в фиолетовых тенях дальнего края долины, а слева доходила до холмов и терялась на склонах.

Шарп вытянул руку в ту сторону.

– Куда она ведет?

– К броду Сан-Антон. – Покусывая седой ус, Керси глянул на вершину с белым камнем и снова посмотрел на село. – Они, наверное, тут.

– Кто?

– Французы.

Ничто не шевелилось, кроме спелых колосьев ячменя. Взгляд Керси метался по долине.

– Засада.

– Что вы имеете в виду, сэр? – До Шарпа начало доходить, что в приемах такой войны он мало смыслит.

– Флюгер на церкви, – тихо произнес Керси. – Шевелится. Когда в селе партизаны, они его заклинивают железным костылем, чтобы мы знали. Видите, скотины и в помине нет? Французы забили на мясо. Они ждут, Шарп. Ждут в селе. И хотят, чтобы партизаны думали, будто они ушли.

– А что партизаны? Клюнут?

Из горла Керси вылетел астматический кашель.

– Нет. Они достаточно умны. Французы могут ждать хоть до скончания века.

– А мы, сэр?

Керси метнул в Шарпа яростный взгляд.

– Нам тоже придется ждать.

Солдаты составили оружие в пирамиды на дне лощины, а когда солнце поднялось в зенит, соорудили из ружей и шинелей что-то вроде тентов. Вода во флягах припахивала, но для питья годилась, и все-таки рота ворчала: перед выходом из Альмейды Шарп, Харпер и Ноулз обыскали всех и отобрали двенадцать бутылок вина и две рома. Все равно кто-нибудь да тяпнет – с уверенностью думал Шарп, – но не так, чтобы набедокурить.

Солнце припекало, раскаляя камни. Солдаты большей частью уснули, подложив ранцы под головы, только часовые наблюдали за безлюдными подступами к неприметной лощине. Шарп изнемогал от скуки. Можно залезть на обрыв, посмотреть на дом, где спрятано золото, посмотреть на долину, с виду необитаемую, – долину, где ждет своего часа залог спасения армии. Можно, но какой от этого прок?

Ближе к полудню он задремал.

– Сэр! – Его тряс Харпер. – Начинается!

– Начинается?

– В долине, сэр.

Солдаты просыпались, вопросительно глядели на Шарпа, но он не вымолвил ни слова, лишь взмахом руки приказал всем держаться в укрытии. Ничего, как-нибудь совладают с любопытством и подождут, пока Шарп и Харпер заберутся на скальную кромку к Керси и Ноулзу.

Керси ухмылялся.

– Смотрите.

С севера по тропе, что спускалась с высоких пастбищ, к селу неторопливо рысили пятеро верховых. Керси держал в руке подзорную трубу, и Шарп полез за своей.

– Партизаны, сэр?

Керси кивнул.

– Трое из них.

Шарп достал трубу, провел пальцами по медной накладке и нашел сквозь линзы группу всадников. Испанцы в седле держались свободно и прямо – похоже, нисколько не боялись; но двое их спутников выглядели совершенно иначе. Раздеты, привязаны к седлам… В подзорную трубу Шарп видел, как они дергают головами от страха – должно быть, воображают, что их ждет.

– Пленные! – с жаром произнес Керси.

– Что теперь будет? – Ноулз терял терпение.

– Ждите, – с ухмылкой посоветовал майор.

Село встречало всадников мертвой тишиной. Если французы здесь, подумал Шарп, то они здорово спрятались. Керси хихикнул.

– Охотник сам попал в западню!

Всадники остановились. Шарп поочередно рассмотрел их всех. Один из испанцев придерживал коней с пленными, пока его товарищи спешивались. Голых стащили с седел и теми же веревками, что соединяли их ноги под конскими животами, накрепко стянули вместе лодыжки. Затем достали еще два конца толстой веревки и, привязав их к партизанским седлам, заарканили обоих французов.

Ноулз одолжил у Шарпа трубу, и капитан увидел, как под загаром на лице юноши разлилась мертвенная бледность.

– Далеко не убегут, – сказал лейтенант не без надежды в голосе.

Керси отрицательно покачал головой.

– Убегут.

Шарп забрал у Ноулза трубу. Партизаны снимали со своих коней седельные сумки, возвращались к лошадям связанных французов.

– Что они делают, сэр?

– Чертополох.

Шарп понял. Вдоль тропинок и на высоких скалах рос огромный фиолетовый чертополох, подчас вымахивая в рост человека, а то и выше. Двое испанцев заталкивали под пустые седла головки колючего растения. Вот первый конь забрыкался, встал на дыбы, но партизан держал крепко, а потом вдруг выпустил поводья и отскочил в сторону. От рывка веревки француз упал как подкошенный и исчез в клубах пыли за обезумевшим животным. Вслед за ними дикими зигзагами к селу поскакал второй конь. Трое испанцев забрались в седла и не трогались с места. Один держал длинную сигару, и труба позволяла Шарпу видеть дымок, растекающийся над полем.

– Господи боже! – вымолвил потрясенный Ноулз.

– А вот богохульствовать ни к чему. – Укоризненный тон не замаскировал возбуждения в голосе Керси.

Обнаженные французы исчезли в пыли, и лишь в тот миг, когда лошади отпрянули от скалы, оказавшейся на их пути, Шарп мельком увидел тело в красных полосах; в следующую секунду конь понесся дальше. Наверное, пленники уже потеряли сознание, не чувствовали боли, но партизаны рассчитали безошибочно. Шарп заметил первый признак жизни в селе: ворота большого дома Цезаря Морено распахнулись, и на улицу выплеснулась кавалерия в полной боевой экипировке. Шарп видел небесно-голубые рейтузы, коричневые доломаны и высокие мохнатые шапки.

– Гусары!

– Погодите! Они еще хитрей, чем вы думаете. – Керси не скрывал своего восхищения.

Гусары с саблями наголо во весь опор неслись к околице, к двум коням, волокущим по земле страшный груз. Казалось, партизанская затея рухнет в самый важный момент – гусары вот-вот спасут избитых, окровавленных пленников на северном краю села, но внезапно два коня увидели кавалерию и встали.

– Иисус! – пробормотал Харпер – теперь он смотрел в трубу Шарпа. – Глядите, один содомит еще шевелится!

Он не ошибся. Один из несчастных французов был далек от беспамятства – он корчился, пытаясь сесть, но кони вдруг рванули прочь и опять потащили пленников, точно кровавые кули, по каменистой земле. Они бешеным галопом пустились в разные стороны, и Керси удовлетворенно кивнул.

– Они к себе не подпустят французскую кавалерию, по крайней мере пока не выдохнутся. Слишком привыкли от нее бегать.

В долине царила сумятица. Кони, ошалев от зуда, кругами носились по полям, гусары, потеряв строй, пытались их настичь, и чем ближе подъезжали французы к партизанским коням, тем прытче те скакали на север. В нескольких разрозненных, позабывших дисциплину группах Шарп насчитал около сотни гусар; поглядев обратно на село, он увидел на улице ожидающую в строю конницу.

А как бы он сам поступил, если бы эти двое были его людьми? Наверное, в точности так же, как и французы. Попытался бы их спасти.

– Быстрее! Ну же! – Казалось, Ноулз, сам того не осознавая, сочувствует французам.

Одного коня все-таки удалось поймать и успокоить, и теперь спешившиеся кавалеристы распускали на нем подпругу и отвязывали пленника. Запела труба, призывая рассеявшихся гусар, которые все еще мчались за другим конем, остановиться и построиться, и в тот миг, когда звуки трубы достигли лощины, Эль Католико ударил с северных холмов конницей. На застигнутых врасплох гусар ринулась длинная цепь всадников в коричневом, черном и сером, размахивающих всевозможными клинками; за ними клубилась пыль, а с каменистых гребней над их головами летели мушкетные пули.

От восторга Керси едва не выскочил из лощины.

– Великолепно! – кричал он, стуча кулаком о камень. – Превосходно!

Охотники угодили в западню.

Глава пятая

Эль Католико вывел своих всадников из-под прикрытия холмов, и Шарп прильнул к подзорной трубе. Керси лающим голосом описал его облик, но и без помощи майора Шарп узнал бы в высоком воине командира партизанского отряда.

Серая накидка, серые ботфорты, длинная рапира, черный конь.

От восторга Керси лупил кулаком по камню, ему не терпелось увидеть, как партизаны настигнут поворачивающих назад французов.

Шарп обвел взглядом партизанскую конницу, высматривая синие и серебряные цвета драгуна принца Уэльского, однако среди атакующих не было капитана Харди. Он вспомнил слова Керси о том, что невеста Эль Католико, Тереза, сражается наравне с мужчинами, но в цепи всадников он не заметил и женщин. Слышались только грубые мужские возгласы, когда столкнулись первые кони и на первых французов обрушились испанские клинки.

В селе звуки горнов разорвали тишину, гусары вскакивали на горячих коней, из ножен со свистом вылетали сабли; но Эль Католико был далеко не дурак. В его намерения вовсе не входил бой с целым полком и неизбежное поражение. На глазах у Шарпа он замахал рукой, приказывая своим людям повернуть, а затем подзорная труба помогла стрелку разобрать, что творится в облаке пыли.

Французам на ячменном поле досталось крепко; столкнувшись с противником, вдвое более многочисленным, они кинулись вспять и понесли потери. Внезапность атаки испанцев не позволила обороняющимся образовать мало-мальски пригодный для контратаки строй. Шарп увидел выбитых из седел гусар – их хватали за руки и утаскивали с поля боя всадники, которым Эль Католико, вероятно, приказал отступить после одного яростного удара.

Да, замысел партизанского командира заслуживал восхищения. Французы клюнули на живца и хорошенько получили по зубам. И двух минут не прошло с появления испанцев, а они уже скрылись в пыли, возвращаются к холмам и увозят пленных, чьи муки будут еще страшнее, чем у двух солдат, которые выманили гусар из-за надежных стен.

В долине остался лишь один партизан. Эль Католико смотрел с коня, как из села изливается гусарская лава. Невдалеке от него французы, уцелевшие под ударом испанцев, безжалостно шпорили лошадей, но Эль Католико, видимо, это нисколько не пугало. Он пустил коня легким галопом в противоположную сторону от холмов, обогнул неубранное ячменное поле и оглянулся через плечо на приближающихся французов. За ним гнались не меньше десяти гусар. Они летели во весь опор, склоняясь к конским гривам, размахивая саблями, и у Шарпа не осталось сомнений, что партизанский командир обречен. Но в последний миг его конь прянул в сторону, сверкнула длинная рапира, один из французов свалился с седла, и рослый черный скакун с серым наездником резво помчался на север. Гусары в замешательстве остановились над трупом офицера.

Шарп тихо присвистнул, а Керси с улыбкой пояснил:

– Он лучший фехтовальщик на границе, а может, и во всей Испании. Я видал, как он заколол в бою четырех французов, да еще успел прочесть им отходную.

Шарп глядел в долину. На спасение двух пленных французы отрядили сотню всадников, а теперь потеряли еще две дюжины убитыми и плененными. Все партизаны ушли живыми – выручили быстрота натиска и мгновенный отход. А их командир, оставшийся на поле боя до самого конца, нанес пощечину французской гордости. Черный конь галопом несся к холмам, уже не скрывая своей резвости, и вряд ли у французов нашелся бы наездник, способный догнать Эль Католико.

Керси сполз с обрыва.

– Вот как это делается, Шарп.

Стрелок кивнул.

– Впечатляет. Я только одного не пойму.

Майор сердито вскинул бровь.

– Чего?

– Что делают в селе французы?

Керси пожал плечами.

– Чистят осиное гнездо. – Он махнул рукой на юг. – Разве вы забыли, что там у них главная дорога, по ней везут все припасы для войск вокруг Альмейды? А когда французы вторгнутся в португальские владения, обозы пойдут здесь. Массена ни к чему партизаны в тылу. Он их истребляет. Во всяком случае, пытается.

Шарпа ответ удовлетворил, но одна мысль не давала ему покоя.

– А как же золото, сэр?

– Надежно спрятано.

– А Харди?

Майору надоели расспросы.

– Шарп, он где-то неподалеку. Я не знаю. По крайней мере, здесь Эль Католико. Значит, мы не одни. – Он хохотнул и дернул себя за ус. – По-моему, не мешает сообщить ему, что мы прибыли. – Он спустился на дно балки. – Ждите здесь, Шарп. Я съезжу к Эль Католико.

– А это не опасно, сэр? – обеспокоился Ноулз.

Керси с жалостью посмотрел на него.

– Лейтенант, я не собираюсь ехать через село. – Он указал на север. – Поеду назад, сделаю крюк. Сегодня вечерком увидимся, может, попозже. Костров не разводить!

Майор засеменил прочь, и Харпер подождал, пока утихнут его шаги.

– Чем же нам теперь тут развлекаться, а, сэр? Прикуривать у французов? – Он посмотрел на Шарпа и сдвинул брови. – Непорядок, сэр.

– Да.

А впрочем, все не так уж и плохо, решил Шарп. Не век же тут французам торчать. Рано или поздно партизаны вернутся в село, и останется одна маленькая загвоздка: как убедить Эль Католико отправить золото под английским «эскортом» в Лиссабон?

Он устало повернулся к долине, взглянул на понурых гусар, возвращающихся в село. Один из них вез кровавый ужас, который еще совсем недавно был обнаженным пленником. Шарп поднял глаза и посмотрел на обитель отшельника. Жаль, что она по ту сторону долины, за селом, – можно было бы рискнуть и пошарить там ночью, что бы Керси ни говорил.

Избавиться от этой мысли было совсем не просто. Солнце припекало спину, Шарп лежал и перебирал одну за другой десятки причин, которые не позволяли рисковать. Но одна причина – самая важная – назойливо убеждала попытаться.

В долине воцарилась тишина. Солнце палило траву, выжигало из нее зелень, а на северном горизонте все еще высилась огромная туча. Денька через два зарядит дождь, решил Шарп и вернулся к плану, созревшему в голове. Спуститься по склону на дорогу, что ведет к броду Сан-Антон, подобраться к большой скале – естественному ориентиру, а затем вдоль кромки ячменного поля короткими перебежками до корявых фруктовых деревьев. За деревьями еще одно ячменное поле – отличное прикрытие, за ним всего пятьдесят ярдов открытого пространства до кладбища и обители. А если церквушка на запоре? Эта мысль вызвала лишь ухмылку – в роте по меньшей мере дюжина парней когда-то промышляла тем, что отпирала чужие замки, к которым даже приближаться не имела права.

Замок – ерунда, найти золото будет потруднее. По словам Керси, оно в склепе Морено, и все-таки разыскать его будет непросто. Шарп расстреножил воображение: вот они среди ночи находят золото всего в двухстах ярдах от французского полка и благополучно перетаскивают его в лощину…

Рядом лег Харпер – у него в голове бродили схожие мысли.

– Не уйдут лягушатники из села, сэр. Даже к ночи.

– Не уйдут.

– Трудновато нам будет, сэр.

Шарп показал ему свой маршрут.

– Хэгмен поведет.

Харпер кивнул. Дэниел Хэгмен обладал поразительной способностью находить дорогу в темноте. Шарп часто недоумевал, как вообще старый браконьер ухитрился угодить в руки закона? Видимо, как-то вечерком чеширец хватил лишку. Обычная история.

У Харпера было еще одно замечание.

– А майор, сэр? – Не дождавшись ответа, он кивнул. – Как прикажете, сэр. Бес с ним, с майором, черт его дери. – Ирландец ухмыльнулся. – Мы справимся.

Шарп лежал под солнцем, клонящимся к западу, и глядел в долину, снова и снова шлифуя в голове свой план. Наконец решился. Нужно действовать. Ну его, майора, к бесу. Надо полагать, над склепом большая каменная плита. Шарп вообразил, как отодвигает ее, а внизу – груды золотых монет, которые могут спасти армию, остановить французов… Он вновь спросил себя: все-таки, зачем нужны деньги? Придется обо всем рассказать роте, поставить вдоль села оцепление, лучше всего из стрелков, и набить ранцы золотом. А вдруг его столько, что и не унести? Тогда они унесут, сколько смогут. А как насчет ложной атаки? Отправить на южную околицу маленькую группу стрелков, пускай пошумят, отвлекут французов… Нет, не годится. Надо проще. Ночная атака – дело очень непростое, достаточно пустяка, чтобы великолепно продуманная операция обернулась дикой суматохой с лишними потерями.

В Шарпе поднималось возбуждение. Они справятся!

Вначале горн пел так тихо, что его звуки едва проникли в сознание Шарпа. Еще раньше ему передалась тревога Харпера; он забыл о золоте и склепе Морено и выругался, поглядев на северо-восточную дорогу.

– Что за черт?

Харпер озирал пустую долину.

– Кавалерия.

– На севере?

Сержант кивнул.

– Ближе, чем были партизаны, сэр. Там что-то не так, ей-же-ей.

Они ждали, молча глядя в долину. К ним вскарабкался по склону Ноулз.

– Что происходит, сэр?

– Не знаю.

Чутье, с утра не раз шептавшее предостережения, вдруг зашлось криком. Шарп обернулся и спросил часового на другом склоне лощины:

– Видишь что-нибудь?

– Никак нет, сэр.

– Вон! – Харпер показывал на дорогу.

Там появился Керси. Он гнал коня во весь опор и часто оглядывался через плечо. Внезапно майор свернул с дороги и по буеракам понесся к склонам холмов, где в неприметном извилистом овраге исчезли партизаны.

– Он что, белены объелся?

Ответ на это Шарп получил почти мгновенно. За Керси гнался полк – шеренга за шеренгой всадников в сине-желтом, на головах – странные желтые квадратные кивера. Но не это было самым необычным в облике кавалеристов. Вместо сабель они держали пики – длинные, с блестящими стальными наконечниками и красно-белыми флажками.

Когда майор оставил дорогу, уланы резко поворотили за ним, смешав строй. Ноулз недоуменно покачал головой.

– Кто такие?

– Польские уланы, – мрачно ответил Шарп.

В Европе поляки славились: опасные противники, умелые рубаки. Ему еще ни разу не доводилось с ними встречаться. Он вспомнил усатую индийскую физиономию за длинной пикой, вспомнил, как индус водил наконечником, как играл с ним, а затем нанес последний удар, пригвоздив сержанта Шарпа к дереву, где тот и простоял, пока не пришли люди султана Типу и не вытащили острый как игла наконечник из его бока. Шрам остался на всю жизнь. Проклятые уланы!

– Им его не догнать, сэр, – уверенно произнес Ноулз.

– Почему?

– Майор объяснил мне, сэр. Мальборо ест зерно, а большинство кавалерийских коней – траву. Конь, которого травой кормят, не догонит коня, который ест зерно.

Шарп поднял брови.

– А у коней кто-нибудь спрашивал?

Уланы настигали – медленно, но уверенно. Шарп заподозрил, что Керси бережет силы рослого скакуна. Разглядывая поляков, стрелок гадал, сколько кавалерийских полков французы отправили на эти холмы, чтобы стереть с лица земли партизанские отряды, и долго ли они здесь пробудут.

Шарп со щелчком раздвинул трубу и нашел Керси. Майор бросил взгляд через плечо и вонзил каблуки в бока Мальборо. Большой жеребец припустил резвее, увеличил расстояние между собой и передними уланами, и Ноулз захлопал в ладоши.

– Видите, сэр?

– Его, должно быть, приметили, когда он дорогу переезжал, сэр, – сказал Харпер.

Мальборо легким галопом выносил майора из беды, уверенно отрывался от поляков. Керси даже не счел нужным обнажить саблю, и Шарп почти успокоился, но тут вдруг рослый конь взвился на дыбы, шарахнулся вправо, и Керси вылетел из седла.

– Что за…

– Козодой, чтоб его!

Прямо перед храпом коня взлетела напуганная птица. Шарп несвоевременно подивился, как это Харпер на таком расстоянии узнал козодоя. Он снова навел подзорную трубу на Керси.

Тот уже вскочил на ноги. Мальборо был невредим, и низкорослый офицер в отчаянной спешке совал ногу в стремя.

Вновь раздался приглушенный далью звук горна. Шарп смотрел, как уланы шпорят лошадей, приподнимают девятифутовые пики, и заскрежетал зубами. Керси из последних сил карабкался на коня.

– Где Эль Католико?

– До него несколько миль, – угрюмо ответил Харпер.

Мальборо снова мчался вперед, Керси приник к его холке, но уланы успели приблизиться почти вплотную. Майор погнал коня вниз по склону, к селу, чтобы разогнаться на спуске, но его конь то ли выдохся, то ли слишком испугался – он нервно вскидывал голову, а Керси все погонял его и, видимо, одновременно с Шарпом понял, что ему не уйти от улан. Выхватив саблю, он повернул назад, и Ноулз застонал.

– Еще не все потеряно, – прошептал Харпер, как взволнованный новобранец.

Ближе всех к майору были четверо улан. Керси помчался в атаку, выбрав одного, и Шарп увидел в поднятой руке его саблю, направленную острием вниз. Мальборо успокоился; под грохот чужих копыт Керси поднял коня на дыбы, отразил пику, которую противник держал в правой руке, и крутанул саблей с проворством опытного фехтовальщика. Обезглавленный труп рухнул наземь.

– Прекрасно! – с ухмылкой одобрил Шарп. – Если пика прошла мимо, считай, победа твоя.

Керси прорвался. Сгорбившись над гривой, он гнал Мальборо к холмам. Но первый эскадрон улан был совсем рядом, несся во весь опор, и уже ничто не могло спасти англичанина. Он скрылся в облаке пыли, ощетиненном серебристыми наконечниками, и хотя у Керси была только сабля, из облака вдруг вылетел всадник, держась за живот, – Шарп догадался, что у него лезут наружу кишки.

Пыль клубилась, словно пушечный дым, серебристые иглы взлетали и опускались; один раз Шарпу показалось, будто среди них мелькнул взнесенный клинок. Со стороны это выглядело величественно и совершенно безнадежно. В одиночку против целого полка…

Схватка утихла, пики опустились, ветер отнес пыль к гнезду проклятого козодоя. Все было кончено.

– Бедный ублюдок. – Харпер никогда не мечтал о ротных молитвах, но его ничуть не обрадовало, что от этой малоприятной перспективы его избавили уланы.

– Он жив! – воскликнул Ноулз, показывая рукой. – Глядите!

Лейтенант не ошибся. Шарп положил трубу на камень и увидел майора верхом на коне, под конвоем двух улан. На его бедре алело широкое кровавое пятно, и было видно, как Керси пытается остановить кровотечение, с двух сторон прижимая кулаки к правой ноге, которую насквозь пробила пика.

Улыбнулась полякам удача, что и говорить. Офицер разведки – неплохая добыча; вероятно, его продержат несколько месяцев в плену, а после обменяют на француза, равного ему по званию. Должно быть, майора уже узнали. Такие, как Керси, часто разъезжают на виду противника, у них особые мундиры и надежные быстроногие кони. Вполне возможно, французы не захотят обменивать пленника – по крайней мере, пока не выгонят британцев из Португалии.

От этих мыслей Шарпу стало муторно.

Те же гнетущие раздумья заставили его взглянуть на обитель отшельника, полускрытую деревьями. Как ни крути, странное местечко приковало к себе все чаяния Веллингтона. С Керси теперь взятки гладки, а стало быть, надо идти на риск, надо под покровом темноты проникнуть в село и отыскать золото, иначе надежды на спасение армии просто-напросто рухнут.

Половина улан вместе с пленным въехала в село, а другая изогнутой колонной рысила к кладбищу и обители отшельника. Ну, значит, прощай мечта забрать нынче ночью золото. Остается последний шанс: быть может, скоро французы уйдут, село и обитель отшельника уже не будут нужны им как база для борьбы с партизанами. А когда они уйдут, придет Эль Католико. Шарп не сомневался, что высокий испанец в сером наряде всеми правдами и неправдами постарается не подпустить к золоту англичан. Лишь один человек мог бы убедить партизанского командира, но этот человек ранен и угодил в плен к уланам.

Шарп съехал вниз по склону лощины, повернулся и взглянул на роту. Вслед за ним спустился Харпер.

– Что делать будем, сэр?

– Что делать? Драться. – Шарп положил ладонь на рукоять палаша. – Хватит, насмотрелись. Сегодня же ночью выручим майора.

Ноулз, услышав эти слова, в изумлении повернулся к нему.

– Выручим, сэр? Но ведь тут два полка!

– Ну и что? Всего-то навсего восемьсот человек. А нас пятьдесят три.

– В том числе дюжина ирландцев, – ухмыльнулся Харпер, глядя на лейтенанта.

Ноулз тоже спустился с обрыва и посмотрел на них так, будто не верил собственным ушам.

– Сэр, простите, но вы сошли с ума. – Он рассмеялся. – Неужели вы это всерьез?

Шарп кивнул. Роте легкой пехоты Южного Эссекского не приходилось выбирать. Или пятьдесят три бойца одолеют восемь сотен, или война будет проиграна.

Капитан ухмыльнулся и сказал Ноулзу:

– Да вы не волнуйтесь. Это будет проще, чем вы думаете.

А мысленно сказал себе: «Проще? Черта с два!»

Глава шестая

Как все просто, усмехнулся в душе Шарп: взять и отбить майора у двух лучших французских полков, ожидающих ночного нападения партизан. Умнее всего – плюнуть и повернуть к дому.

Возможно, французы уже нашли золото и война проиграна. Разумному человеку самое время воткнуть штык в землю и поразмыслить о мирной жизни. А он, точно картежник, проигравший все, кроме пригоршни мелких монет, ставит их на кон все до последней. Шансы – один против шестнадцати.

Впрочем, это не совсем так, рассуждал Шарп, когда рота гуськом пробиралась во тьме по козьей тропке. До заката капитан пролежал на склоне лощины, наблюдая за приготовлениями французов. Они трудились не покладая рук, но ведь оборона имеет не только плюсы, но и минусы, и у Шарпа зародилось безошибочное предчувствие успеха.

Французы ждут атаки партизан, маленьких бесшумных отрядов, работающих ножами либо ведущих мушкетный огонь из темноты. К этому они и готовятся. Тут им село не подмога, по обе стороны узкой улицы теснятся низкие домики, между ними не счесть темных закоулков, где у молчаливого убийцы будут все преимущества. А оцепления французы не выставили. Отправить на околицу часовых – все равно что обречь людей на верную смерть. Привычные к такой войне французы предпочитали отсиживаться в импровизированных укрытиях. Кавалерия большей частью сосредоточилась во дворе Цезаря Морено, там были просторные стойла и высокая каменная ограда; другая крепость, вернее, второй дом с высокой и достаточно прочной изгородью – это обитель отшельника. И там и там яблоку негде упасть, но в этих зданиях можно не опасаться ночных головорезов. Вдобавок французы на всякий случай устроили крестовый поход на соседние постройки – вокруг особняка Морено сровняли с землей все хижины.

До лощины доносились удары кувалд о каменные стены. Все деревья, все двери, вся мебель, изрубленные топорами, улеглись в кучи дров: если их поджечь среди ночи, огонь лишит партизан единственного преимущества – темноты.

Да, французы вполне готовы встретить герильерос, но им бы в самом диком кошмаре не привиделось внезапное появление британской пехоты: белые ремни крест-накрест, грохот дружных мушкетных залпов, сеющих смерть. Во всяком случае, Шарп на это надеялся. Было у него еще одно преимущество, небольшое, но важное – Керси, как истинный джентльмен, похоже, дал пленившим его уланам слово чести, обещание не сбежать, и Шарп видел, как маленький майор ковыляет по селу. Каждый раз Керси возвращался в дом Морено, а когда сгустились сумерки, майор вышел на один из уцелевших балконов. По крайней мере, теперь Шарп знал, где тот, кого надо выручить. Осталось только ворваться в дом, а тут самое главное – быстрота.

Казалось, поход во мраке длится целую вечность. Но капитан не отваживался торопить людей – не ровен час, еще отстанет кто-нибудь. Солдаты бранились, оступаясь на камнях, шумно задевали мушкетами о скалы, напряженно вглядывались во мрак; выручало лишь чахлое сияние луны, притуманенной северными тучами. На востоке над горбами холмов проглядывали звезды, и к полуночи, когда рота спустилась на дно долины, французы зажгли костры, манившие издали, точно маяки.

Харпер поравнялся с Шарпом.

– Ослепляют себя, сэр.

Полагаясь на костры, французы ничего не видели на расстоянии прицельного мушкетного выстрела от ограды; обступающая темнота превратилась в холст, на котором их фантазия рисовала самые диковинные и жуткие силуэты. Даже для Шарпа иные детали местности, столь отчетливо различимые днем, сейчас приняли чудовищные формы, а то и вовсе исчезли, и он часто останавливался и приседал, путая реальное с воображаемым. Его люди зарядили оружие, но не взвели курки; белые ремни прятались под шинелями; в ночи громко звучало тяжелое дыхание.

Они приблизились к селу и направились к северу от дома, мимо густого ячменя; в широкой долине им казалось, что враг должен видеть их как на ладони. Шарп не поддавался страху, но воображение упрямо рисовало, как часовой на крыше дома Морено настораживается и за этим следует щелчок курка или скрежет офицерской сабли, вынимаемой из ножен, или самое худшее – внезапная вспышка пламени на заставе, заметившей в поле темные человеческие силуэты.

Хруст почвенной корки под ногами походил на громовые раскаты, казалось, его не могут не услышать вражеские дозорные. Самое плохое время ночи – гусары и уланы за стенами внимают далекому волчьему вою, их одолевают страхи, каждый звук пророчит гибель, и так – пока не притупятся чувства, пока не оцепенеет сознание.

Вспыхнул свет.

– Ложись! – прошипел Шарп.

Господи боже! В небо рванулось неистовое пламя, порыв ветра рассеял искры – и тут он понял, что кавалеристы разожгли еще один костер, запалили очередную груду дров на расчищенном месте.

Шарп не поднимался с земли, он прислушивался к биению сердца и озирал темные очертания безлюдных домов. Или не безлюдных? Может, французы гораздо хитрей, чем он думает, может, они стараются внушить чужим наблюдателям на холмах, что оба полка целиком укрылись в надежно защищенных, хорошо освещенных дворах. Что, если в приземистых хижинах и темных закоулках полным-полно солдат с саблями?

Он перевел дух и позвал:

– Сержант!

– Сэр?

– Пойдешь со мной. Лейтенант!

– Сэр?

– Ждите здесь.

Темные мундиры Шарпа и Харпера мгновенно растворились в ночи. Казалось, нависающие стены лачуг таят опасность, предчувствие беды держало в напряжении каждый мускул тела капитана. Стиснув зубы, он ждал выстрела в упор; и вот наконец его протянутая рука касается сухого камня ограды. Харпер был рядом, и Шарп двинулся дальше, в переулок, откуда сильно тянуло навозом. Страхи начали отпускать.

Харпер – громадная тень – пересек переулок и присел на корточки на углу улицы. В ее конце мерцал огонь, но хижины были безлюдны, и Шарп вздохнул с облегчением. Они вернулись к ограде, сержант трижды тихо свистнул, и над ячменем поднялись силуэты сгорбленных солдат. Рота перебралась под прикрытие стены.

Шарп отыскал Ноулза.

– Становимся по обе стороны ворот. Первыми идут стрелки. Вы ждите сигнала.

Ноулз кивнул, в темноте блеснули зубы – он улыбался.

Шарп чувствовал, что рота взволнована, но верит в свои силы, и это радовало. Парням по вкусу такая переделка, когда на каждого – шестнадцать врагов, однако капитан не понимал, что причина этой уверенности – он сам. Харпер и Ноулз знали: высокий стрелок – не ахти какой мастак говорить зажигательные речи, но умеет внушить своим людям, что невозможного на свете не бывает. Бывают лишь мелкие затруднения, и у тех, кто идет за ним, победа, считай, в кармане.

Под присмотром бдительных стрелков рота мелкими группами подобралась к ограде и гуськом пошла к воротам. Лишь один раз солдаты дружно затаили дыхание – когда приблизились к высокой темной церкви. Из колокольни донесся мелодичный стон, и все застыли, обратились в слух, а потом раздалось хлопанье крыльев уносящейся во мрак птицы, и рота дружно выдохнула – должно быть, сова, отправляясь на ночной промысел, задела крылом колокол.

Харпер задрал голову, увидел бледное пятнышко и вспомнил амбарных сов, скользящих ночными призраками над долиной близ Тангавина, реку, вытекающую из торфяного болота… Вспомнил Ирландию.

– Стой, – скомандовал Шарп вполголоса и показал рукой. – Туда.

Рота столпилась в переулке, в неуютной близости от света костра. Капитан, настороженно вглядываясь в сумрак улицы, впервые как следует разглядел фасад дома Морено. Ограда была высока, футов восемь-девять, широкие двустворчатые ворота для скота распахнуты настежь. Во дворе белели лица французов, глядящих на огонь – главную защиту от врага, а за этими лицами темнели силуэты верховых. Ноулз не понимал, почему они держат ворота открытыми, а Шарпу все было ясно. Еще днем подзорная труба открыла ему, что на фасадной ограде нет стрелковой полки – помоста, с которого можно было бы отстреливаться от партизан. Стало быть, у французов просто не было другого выхода – они отворили ворота и освещают прилегающую территорию; если партизанам откажет здравомыслие и они пойдут на штурм, то со двора хлынут уланы и разделают их под орех длинными пиками. Но у партизан с мозгами все в порядке, подумал Шарп. Фасад здания ярко освещен, во дворе уйма готовых к бою солдат, и единственная опасность – лобовая атака опытной британской пехоты. А французы уверены, что это исключено.

Шарп ухмыльнулся.

За воротами потрескивал костер, лизал небо алыми языками. Его шум перекрывал возню и тяжелое дыхание в переулке. Красномундирники Южного Эссекского снимали шинели, скатывали и пристегивали их к ранцам. Шарп посмотрел на солдат с улыбкой. Рядом с ним залегли стрелки без белых ремней на мундирах, издали заметных в темноте. Кое-кто дрожал от возбуждения – скорее бы в дело, забыть в горячке боя все страхи и тревоги.

Между ними прополз лейтенант.

– Готовы, сэр.

Шарп повернулся к стрелкам:

– Не забудьте: в первую очередь выбиваем офицеров.

Винтовка Бейкера – серьезное оружие, она медленно заряжается, зато бьет точнее любого другого ружья. Под командованием Ноулза красные мундиры с мушкетами будут сеять смерть наугад, а винтовки – точные инструменты, задача зеленых кителей – искать и убивать вражеских офицеров, обезглавливать кавалерию.

Шарп снова повернулся к дому, откуда доносились приглушенные голоса, чей-то кашель, топот копыт. Он коснулся плеча Харпера, и стрелки ужами выползли на улицу; хоронясь в тенях, они залегли шеренгой возле груды щебня. Стрелки первыми пойдут в бой, вызовут на себя вражеский огонь, поднимут переполох, а уж там дело за Ноулзом – пускай покажет кавалеристам, где раки зимуют.

Шарп положил перед собой обнаженный палаш и дождался, когда его люди примкнут к стволам длинные штыки. Что ни говори, давненько он не встречался с неприятелем лицом к лицу.

– За дело!

Это означало: заорали, завопили, завизжали, как все дьяволы преисподней, и полезли на баррикаду. Но длинные винтовки пока молчали. Часовые на воротах резко обернулись, вскинули карабины и выстрелили не целясь. Шарп услыхал щелчок пули о камень, увидел Харпера, бегущего к огню и обеими руками хватающего полено за незагоревшийся край. Сержант запустил головней во всадников, она ударилась оземь, взметнулся сноп искр, кони вскинулись на дыбы, а палаш Шарпа уже тянулся к часовому, который бросил пустой карабин, но не успел выхватить саблю. Клинок вошел гусару в горло. Француз зажал ладонями рану, покачал, как показалось Шарпу в полутьме, головой и обмяк.

Шарп повернулся к стрелкам:

– Вперед!

Проход был свободен, кавалерия, напуганная головней Харпера, отпрянула. Стрелки опустились на колени по краям ворот и взяли на прицел хорошо освещенный двор. Там кричали на чужом языке, пули отлетали от каменной ограды, и Шарп напрасно выискивал очаги организованного сопротивления.

Раздались первые отчетливые хлопки «бейкеров». Где Ноулз, черт возьми? Капитан повернулся кругом и увидел, как красные мундиры бегом огибают костер и строятся – на мушкетах нет штыков, чтобы не мешали заряжать. Тут раздался громовой голос Харпера – сержант окликал командира по фамилии. Шарп услышал два винтовочных выстрела, повернулся и увидел несущегося на него улана. Конь запрокинул голову, в его глазах сверкали сполохи костра, всадник согнулся над холкой, стальной наконечник пики целился в Шарпа.

Он бросился в сторону, задел створку ворот, и наконечник пики промелькнул совсем рядом, а в нос ударил запах конского пота. Снова хлопнула винтовка – лошадь жалобно заржала и повалилась на бок; всплеснув руками, поляк рухнул вместе с ней.

Шарп бросился вперед, во двор.

Медленно! Слишком медленно! Кони рвались с привязи, он стал рубить веревки.

– Хоп! Хоп! Хоп!

Вражеский солдат замахнулся на него саблей, и Шарп воткнул палаш в гусарскую грудь. Клинок застрял. Мимо с криками пробежали стрелки, длинными штыками загоняя перепуганных французов в темные дверные проемы, а Шарп поставил ногу на труп и высвободил клинок, провернув его в ране. Он увидел Харпера: со штыком в руке сержант напирал на офицера, тот пятился и звал на помощь. Француз споткнулся и повалился навзничь, крики переросли в истошный визг. Харпер, сразу забыв об убитом противнике, бросился дальше, а Шарп окликнул его и велел уйти с дороги.

– Стрелки!

Он дал свисток и закричал, подзывая к себе стрелков. По двору носились кони без седоков, вставали на дыбы у ворот, где уже построилась рота, сверкая белыми ремнями, а лейтенант Ноулз отдавал приказы, от которых стыла кровь в жилах у французов, знакомых с огневой мощью британской пехоты.

– Целься! Первая шеренга! Пли!

Такого оборота дел гусары и уланы явно не ожидали. Вместо разбойников с кривыми ножами – отлаженная боевая машина, делающая четыре залпа в минуту. Мушкеты плюнули огнем, двор заволокло дымом, пули веером разлетелись между оградой и домом.

– Вторая шеренга! По крыше! Целься! Пли!

А тем временем солдат первой шеренги доставал из подсумка патрон, скусывал пулю с бумажной гильзы и брал щепоть пороха для затравки. Левая рука сжимала ствол, правая высыпала порох, левая мяла бумагу и разрывала на две неравные части, правая держала затравку между большим и указательным пальцами. Больший клочок бумаги запихивался в дуло, три пальца правой руки выдергивали шомпол, пуля изо рта перекочевывала в ствол и, прикрытая малым пыжом, до упора проталкивалась стальным стержнем. Хватало одного толчка – шомпол извлекался, затравка высыпалась на полку, взводился кремневый курок, и все это – при совершенном равнодушии к вражеским выстрелам, свисту карабинных пуль, конскому ржанию и пляске огней. А затем задняя шеренга давала залп, и пламя слепило переднюю, грохот рвал барабанные перепонки, а лейтенант Ноулз хладнокровно руководил побоищем:

– Заряжай! Целься! Пли!

Совершенно механическая работа, и никакая пехота в мире не выполняла ее лучше английской, потому что лишь англичане тренировались с настоящими боеприпасами. Убийство по часам. Пли! Заряжай! Целься! Пли! Лица чернеют от пороховой гари, глаза слезятся от раскаленных крупиц, вылетающих из ствола в нескольких дюймах от лица, на плечах синяки от отдачи, двор впереди устлан трупами врагов и окутан дымом, за каждым залпом следуют два шага вперед, в тылу уже уносятся со двора обезумевшие кони, а Шарп видит, как четверка стрелков – группа Хэгмена – затворяет ворота.

– В дом!

Шарп ударил в дверь ногой, Харпер обрушился на нее всем телом, и вот стрелки уже в прихожей. Кто-то выстрелил в них из пистолета, но пуля не нашла цели, и Шарп рубанул палашом.

– В штыки!

Стрелки образовали шеренгу и с ревом кинулись вперед.

В гостиной жили офицеры – стол был завален пустыми и початыми бутылками; лестница вела наверх, к спальням, где звуки сражения уже всех разбудили. А снаружи, во дворе, лейтенант Ноулз отсчитывал про себя секунды, чтобы держать ритм залпов, и постоянно оглядывался – нет ли где опасности? Он увидел на фланге Хэгмена – маленький чеширец стрелял с колена, остальные заряжали для него штуцера. Ноулз успокоился: любой офицер, который покажется на балконе или крыше, получит пулю.

Потея от жара костров, красномундирники шаг за шагом продвигались вперед, поливая свинцом двери и окна, и у лейтенанта мелькнула мысль, что в его жизни это всего-навсего третий серьезный бой. Он отогнал страх, искушавший бросить все и отбежать в укрытие; его голос звучал спокойно, а рядом свистели карабинные пули и падали красные мундиры, скошенные неприятельским огнем, и над ними склонялся сержант Рид.

И вдруг сквозь горячечный транс проникли бульканье и крики, уже минуту терзавшие барабанные перепонки Ноулза. Он двинулся в сторону, огибая костер, и увидел бьющегося в пламени французского офицера. Лейтенанту показалось, будто француз тянет к нему черные, как клешни, руки, а страшные вопли и клокотанье вырывались из его горла. Ноулз вдруг обнаружил в своей руке саблю – отцовский подарок; с искаженным лицом он приблизился к офицеру и избавил его от мучений, вонзив острие в горло. В эти мгновения он не командовал, но рота этого не заметила, она хорошо знала свое дело, она прочесывала пулями все темные углы, и Ноулз, открыв глаза, подумал, что впервые в жизни убил человека саблей.

И тут над двором загремел голос сержанта Харпера:

– Здесь, сэр!

Должно быть, не более полутора минут прошло с того момента, когда стрелки дали первый залп по воротам, прикинул Шарп. Сам того не замечая, он считал грохотавшие во дворе залпы. При таком освещении его люди должны были стрелять через каждые пятнадцать секунд.

В большой гостиной дома Морено дело принимало серьезный оборот. Мало-мальски оправясь от изумления, французские офицеры соорудили на верхней площадке лестницы баррикаду из мебели и матрасов. Чтобы расчистить путь, Шарпу срочно требовалась мощная огневая поддержка.

– Сержант!

Подниматься по лестнице – самоубийство чистой воды. Огромный сержант шагнул к ступеньке, но Шарп остановил его.

– Дай винтовку.

Харпер взглянул на семистволку, ухмыльнулся и отрицательно покачал головой. Шарп не успел его задержать. Сержант прыгнул на нижнюю ступеньку, вскинул страшное оружие и нажал на спуск. Казалось, в гостиной выпалила маленькая пушка. Семистволка рыгнула дымом и пламенем, оглушив всех кругом. Шарп с ужасом увидел, как сержант падает навзничь, и бросился к нему.

Харпер осклабился.

– Отдача, чтоб ее!

С занесенным над головой палашом Шарп понесся вверх, одним прыжком одолевая по две ступеньки, к баррикаде, которую расшвырял удар семи пуль, к стенам, забрызганным кровью, к офицеру с пистолетом в руке. Капитан видел, как палец француза давит на спуск, как движется курок; он уже не мог ничего поделать и приготовился к самому страшному, но, как оказалось, напрасно. Напуганный француз впопыхах забыл насыпать порох на полку и тем самым обрек себя на верную смерть. На его голову обрушился палаш, разрубил череп, рассек мозг, а в следующий миг Шарп схватил матрасы, расшвырял их по сторонам и скрестил палаш с двумя тонкими саблями французов, уцелевших под огнем Харпера.

– Стрелки! – закричал сержант, взбегая по лестнице.

Шарп повернулся, ранил одного врага и шагнул в сторону, уклоняясь от яростного выпада другого. И вот уже рядом с ним Харпер, длинный штык молнией бьет вверх, и на лестничной площадке чисто.

– Керси! – закричал Шарп, начисто позабыв про разницу в чинах. – Где вы, черт вас дери? Керси!

– Шарп? – В дверном проеме стоял, застегивая брюки, майор. – Шарп?

– Уходим, майор.

– А слово чести?

– К дьяволу! Мы вас отбили!

В конце коридора распахнулась дверь, грянул мушкет, и дверь захлопнулась. Керси точно очнулся.

– Туда! – Он показал на запертые двери в конце коридора. – Через окна!

Шарп кивнул. На лестничной площадке все было вроде бы спокойно. В конце коридора французский офицер снова приотворил дверь, но винтовочная пуля отсоветовала ему рисковать.

Зеленые кители перезаряжали оружие и ждали приказа, а Шарп возвратился на верхнюю площадку. Внизу царил хаос, в гостиной клубился мушкетный дым, ежесекундно его пронизывало пламя – красные мундиры стреляли в окна, двери и коридоры. Ноулз давно перестал командовать каре, теперь каждый воевал на свой лад, и от горящих бумажных пыжей, что вылетали за мушкетными пулями, воспламенялись гардины и камышовые циновки.

Шарп поднес ладони рупором ко рту:

– Лейтенант! Наверх!

Ноулз кивнул и повернулся к красномундирникам. Шарп увидел рядом с собой Керси – тот прыгал на одной ноге и натягивал сапог.

– Майор, уходите! Стрелки прикроют!

Похоже, майора нисколько не удивил безапелляционный тон Шарпа.

Высокий стрелок повернулся к закрытым дверям. Первая оказались незаперта, в комнате было пусто, окно соблазнительно открыто. Харпер подошел к нему и выбил раму вместе с уцелевшими стеклами. Шарп взялся за ручку другой двери – она не подалась; тогда он ударил плечом, раскрошил дерево вокруг замка и застыл в проеме.

На кровати лежала девушка, за руки и за ноги привязанная к низким спинкам. Темные волосы на подушках, белое платье, как у Жозефины, и кляп во рту, а над ним – пылающие глаза.

Девушка дергалась и корчилась, пытаясь высвободиться; Шарпа поразила ее красота, ничуть не обезображенная гримасой ярости.

Внизу еще гремели выстрелы, раздался чей-то крик, трещал огонь, пожирая деревянную мебель. Шарп подошел к кровати и перерезал неудобным палашом веревки. Девушка мотнула головой вправо-влево, указывая на темные углы комнаты, и Шарп краем глаза заметил шевеление, рухнул на пол, услышал выстрел, ощутил ветерок от пистолетной пули.

За кроватью выпрямился во весь рост человек в гусарской форме – полковник, не меньше; он собирался развлечься, но ему помешали. Увидев страх на его лице, Шарп повернулся и вскочил на кровать. Француз дергался в углу, пытаясь вырваться, но затих, когда Шарп с холодной решимостью прижал к его груди острие палаша.

– Сержант!

Вошел Харпер с семистволкой в руке и увидел девушку.

– Боже, храни Ирландию!

– Разрежь веревки.

Из коридора донесся голос Керси:

– А ну, спокойно!

В гостиной Ноулз пересчитывал людей, отправляя наверх раненых. Полковник что-то лопотал, показывая на девушку, но палаш не опускался, и Шарп боролся с искушением прикончить француза на месте. Не время брать пленных. Он тут как в западне – не знает, что творится снаружи.

Девушка уже встала и растирала запястья, и Шарп отвел палаш.

– Сержант, присмотрите за ней.

Капитан подбежал к окну, разбил стекла клинком и увидел безлюдную мглу. То что надо!

В коридоре уже появились первые красные мундиры. Неожиданно французский полковник страшно закричал, Шарп резко обернулся и увидел, что стройная темноволосая девушка вонзила пленному в живот его собственную саблю. Она улыбалась, и от ее красоты захватывало дух. Харпер смотрел на девушку с ужасом.

Шарп, не глядя на француза, крикнул сержанту:

– Патрик!

– Сэр?

– Всех сюда! В окно! И через ту комнату!

Девушка плюнула на полковника, скорчившегося в луже собственной крови, затем выкрикнула испанское ругательство и взглянула на Шарпа с нескрываемой презрением – ведь он не убил француза.

У Шарпа голова шла кругом от ее ястребиной красоты, он еле расслышал команду на лестничной площадке и бряцанье мушкетов.

Капитан спохватился, обругал себя – нашел время глазеть на красоток! – и бросился за девушкой. Получив свободу и французскую саблю, она выбежала за дверь и повернула направо. Шарп следовал за ней, позабыв осторожность, внимая лишь чутью, твердившему, что в жизни человека бывают обстоятельства (подчас совершенно нелепые), которые способны перевернуть судьбу вверх тормашками.

Глава седьмая

Ноулз поработал на славу. В коридоре, объятом пламенем, не осталось живых врагов. Красные мундиры удерживали лестницу, перезаряжали мушкеты и стреляли, им было нипочем, что ступеньки стали скользкими от крови. Потом за дело взялись стрелки, штуцера прошивали свинцом гостиную на первом этаже, а майор Керси с саблей в руках гнал солдат в спальню, к окну, и кричал:

– Прыгай!

– Ниже прицел! Ниже! – громыхал внизу Харпер, командуя стрелками.

В гостиную проникали гусары, кашляли от дыма. Красномундирники сыпались из окон второго этажа, строились во дворе. Не появлялся один лишь Шарп.

– Его нет! – Майор Керси схватил Ноулза за плечо. – Убираемся! Могут конницей ударить!

Девушка исчезла за дверью. Шарп кинулся следом, заметив мимоходом статую Девы Марии; в ее ногах трепетали огоньки многочисленных свечей. Вспомнилось, как католики из роты говорили, что сегодня, то есть вчера, – пятнадцатое августа, Успение Пресвятой Девы Марии; прямо-таки на руку, ведь за дверью – чернильная мгла.

Капитан прихватил свечу и побежал вдогонку за стихающими шагами. Оступившись на скользкой ступеньке, он не удержался на ногах. И выругался. Его место – в роте, нельзя гоняться за незнакомой девчонкой лишь потому, что у нее длинные черные волосы, как у Жозефины, и стройная фигурка, и вообще она красотка, каких поискать.

Но эта ночь выдалась не для осмысленных поступков, а для безумного угара, для игры ва-банк – Шарп лишь сообразил, что она была в плену, а значит, враги почему-то сохранили ей жизнь, а значит, эта девушка нужна и ему.

Здравый смысл испарился на нижних ступеньках. Он знал, что лестница состоит из четырех маршей и нижний ведет в подвал. Шарп летел по нему, почти забыв осторожность, и вдруг навстречу взметнулась белая рука и раздался тихий возглас. Путь им преграждала дверь, через щели в филенках просачивался свет, однако ничто не говорило, что там кто-то затаился. Вопреки предостережению незнакомки, Шарп распахнул дверь. В погребе висела лампа на крючке, а под ней, лицом к двери, стоял улан с мушкетом при штыке. Он бросился вперед, видимо, больше надеясь на штык, чем на пулю, но уж в чем, в чем, а в таких поединках Шарп собаку съел. Он подпустил штык поближе, шагнул в сторону и даже не нанес удара, а лишь подставил клинок под живот противника.

Потом его чуть не стошнило.

Погреб был сплошь забрызган кровью – в нем убивали десятками самых изощренных способов. Вдоль стен стояли пустые стеллажи для винных бутылей, а на полу чернела испанская кровь; расплываясь в глазах, как в кошмарном сновидении, лежали изувеченные трупы. Молодых и старых, мужчин и женщин – всех умертвили с изуверской жестокостью.

У Шарпа родилась страшная мысль, что это, возможно, происходило вчера, как раз в те часы, когда он рассматривал долину с холма, когда он считал, что в селе нет мирных жителей. Он лежал в балке, солнце грело спину – а в винном погребе медленно, в чудовищных муках погибали мирные жители. Невозможно было пересчитать скорченные трупы, даже представить, как пытали этих людей перед смертью. Среди них были и дети – совсем малыши, вряд ли понимавшие, что происходит. Их, конечно, убили на глазах у матерей.

Шарп стоял, охваченный бессильной яростью, а девушка ходила в сумраке и склонялась над мертвецами.

Снаружи донесся залп. Рота пробилась! Наверняка!

Шарп схватил девушку за руку.

– Идем!

– Нет!

Она кого-то искала. Переворачивала трупы, презрев окружающий ужас. Зачем среди мертвецов поставили часового?

Шарп прошел мимо нее, взял фонарь и услышал стон из дальнего темного угла старого винного погреба. Услышала и девушка.

– Рамон!

Шарп наступил на безжизненную плоть, поморщился, угодив лицом в паутину, и наконец смутно разглядел мужчину, прикованного к стене. Некогда было рассуждать, откуда на стене винного погреба взялись кандалы. Капитан поднял фонарь – то, что он принял за цепи, оказалось кровавыми следами. Человека не приковали к каменной стене, а прибили заживо.

– Рамон! – Девушка скользнула к распятому, безуспешно задергала гвозди, а Шарп поставил фонарь на пол и стал бить о шляпку гвоздя бронзовой рукоятью палаша. Бил то справа, то слева, слыша топот копыт за стеной, крики и залпы, бил в лихорадочной спешке, и наконец гвоздь вышел, из раны потекла свежая кровь. Опять залп, опять топот; Шарп все стучал и стучал, и в конце концов пленник получил свободу.

Англичанин отдал девушке палаш и взвалил Рамона – или как его звали на самом деле? – на плечо.

– Пошли!

Девушка провела его через дверь, в которую они входили, по ковру из крови и трупов. Фонарь в ее руке осветил крышку люка. Шарп опустил на пол стенающую ношу, приналег плечом, и порыв свежего ночного ветра развеял зловоние крови и мертвечины. Стрелок выпрямился и с удивлением обнаружил, что люк открылся за каменной оградой, и тут же сообразил: его тут соорудили, чтобы не загромождать подвозимым провиантом двор и кухню. Он оглянулся и увидел роту – солдаты спокойно уходили колонной по трое.

– Сержант!

Харпер обернулся, и в сполохах пожара Шарп увидел на его лице огромное облегчение.

Капитан спрыгнул в подвал за раненым, поднял его, уложил на землю, выбрался сам и протянул девушке руку. Не обращая на него внимания, она вылезла сама, перевернулась на спину и встала – Шарп мельком увидел длинные обнаженные ноги.

Солдаты весело загомонили, и Шарп сообразил, что они посмеиваются над ним. Рядом был Харпер, хлопал по спине, болтал какую-то ерунду – мол, мы думали, что вы заблудились, – затем поднял раненого на закорки и побежал к роте, а капитан в первый раз за эту ночь увидел в темноте всадников.

Харпер отдал раненого в колонну. Ноулз ухмылялся, глядя на Шарпа, Керси многозначительно показывал на девушку.

– Заряжены? – спросил Шарп, имея в виду мушкеты. Ему пришлось крикнуть – со стороны горящего дома доносился громкий треск.

– Большинство, сэр.

– Продолжать движение! – Шарп легонько подтолкнул Ноулза в сторону ячменного поля, и тот повел роту под надежный покров тьмы.

Сам капитан обернулся к дому Морено – посмотреть, чем занимается кавалерия. Харпер был рядом, семистволка грозно глядела в сторону всадников. «Сколько они чухались, прежде чем отважились высунуть нос за ворота?» – подумал Шарп. Минут семь-восемь, решил он, вряд ли больше. За это время рота успела выпустить по ошеломленному врагу семьсот или восемьсот пуль, поджечь дом, спасти Керси, девушку и испанца.

Он улыбнулся.

– Справа! – крикнул Харпер.

Дюжина улан – цепью, смертоносные наконечники пик мерцают над самой землей, кони скачут рысью. С фланга врезать хотят, понял Шарп. Но время еще было.

– Стой! Напра-во!

Колонна смешалась, останавливаясь. Образовались три шеренги – неровные, но ничего, сгодятся.

– Задняя шеренга, кру-гом! Держать тыл!

Шеренга развернулась, изготовившись встретить атаку с тыла.

– Передняя! Целься в живот! Прочистим им кишки! Пли!

Случилось то, чего не могло не случиться. Вражеский строй смешался, падали кони, уланы вылетали из седел.

– Нале-во! – Снова рота стала в колонну. – Вперед! Быстрей!

Они спешили к полю, к несжатому ячменю. Сзади участился топот копыт, но заряженных мушкетов осталось слишком мало, чтобы сдержать новый натиск. Пора драпать.

– Бегом!

Люди припустили что было сил, позабыв про свою ношу, и Шарп услышал стон. Не время считать раненых. Он повернулся и заметил улан, отчаянно шпорящих коней. Один из них направился к Харперу, но тот отбил пику короткой винтовкой и здоровенной ручищей выдернул поляка из седла, выкрикивая гэльские ругательства. Ирландец поднял улана, как невесомое перышко, и швырнул под копыта другого коня.

Позади Шарпа хлопнул винтовочный выстрел, рухнула еще одна лошадь, и сквозь шум стычки донесся голос Хэгмена:

– Готов!

– Назад! – крикнул Харпер, которого настигали всадники.

Внезапно под ногами Шарпа зашуршал ячмень – он побежал, и в эти мгновения сигналы трубы ничего не значили для него. Он просто спасался бегством, помня индуса с нацеленной пикой, отчаянные и тщетные попытки уйти от наконечника…

Вдруг раздался ликующий возглас Харпера:

– Уходят! Получили по зубам, ублюдки! – Сержант засмеялся. – Победа, сэр.

Шарп опустился на землю и перевел дух. Над полем висела неестественная тишина – оборвалась пальба, смолк топот конницы. Видимо, французы были не в силах поверить, что на деревню напало всего полсотни англичан – красные мундиры и белые ремни внушали мысль, что остальная британская пехота затаилась во мгле и бросать улан под мощные залпы целого полка – безумие.

Шарп прислушивался к тяжелому дыханию солдат, к стонам тех, кого несли, к возбужденному перешептыванию людей, победивших в неравном бою. «Какова цена?» – подумал он и повернулся к Харперу.

– Цел?

– Да, сэр. А вы?

– Царапины. Потери?

– Точно пока не знаю, сэр. Джим Келли плох.

В голосе Харпера звучала печаль, и Шарп вспомнил маргаритки, вплетенные в косы дородной Прю Бакстер. Сколько недель тому назад она вышла замуж за маленького ирландского капрала? По пальцам можно сосчитать.

– Кресакра задело, но он ничего, держится. Все-таки двоих потеряли. Во дворе остались, я видел.

– Кого?

– Не знаю, сэр.

Англичане уходили в холмы, на высоту, недоступную для конницы, и добрались до лощины, когда над далекими восточными холмами уже серел рассвет. Надо было поспать, солдаты скорчились на земле, как убитые испанцы в винном погребе. Кое-кому выпало караулить на кромке оврага, и хотя у солдат глаза покраснели от усталости и слезились от порохового дыма, они ухмылялись, когда Шарп отбирал их и расставлял на посты. Девушка сидела рядом с Керси, перевязывая ему ногу, а Ноулз хлопотал над другими ранеными.

Шарп приблизился к нему.

– Ну что?

– Келли отходит, сэр.

Пуля вошла капралу в грудь, и Ноулз вытаскивал клочья мундира из жуткой раны – блестящие ребра, булькающая кровь. Казалось чудом, что Келли еще жив. Кресакр получил свинец в бедро, рана была чистая, он ее сам и перевязал, клятвенно обещая, что все будет в порядке, и извиняясь перед Шарпом таким тоном, будто свалял дурака.

В роте оказалось еще двое тяжелораненых, обоим досталось от сабли, но за их жизнь можно было не бояться. Мало кто обошелся без ссадин, синяков и тому подобных следов ночного приключения.

Шарп пересчитал живых. Ночью из лощины вышло сорок восемь рядовых, три сержанта и два офицера. Четверо солдат не вернулись. Капитана охватила усталость с примесью облегчения. Он ожидал потерь куда посерьезнее. Когда умрет Келли и ляжет в неглубокую могилу, погибших будет пятеро. Уланы, наверное, потеряли втрое больше.

Шарп обошел всю роту, похвалил и поблагодарил каждого, кто не спал. Его слова явно смущали рядовых. На бегу они вспотели, а теперь дрожали на холодном ветру и изо всех сил боролись со сном, глядя воспаленными глазами на далекую зарю.

– Капитан Шарп! – Керси стоял на незанятом клочке земли. – Капитан!

Шарп спустился к нему по обрыву.

– Сэр?

Керси яростно сверкал глазками-бусинками.

– Шарп, вы что, сумасшедший?

Не сразу его слова проникли в сознание Шарпа.

– Виноват, сэр?

– Что вы наделали?

– Что наделал? Выручил вас. – Шарп ожидал благодарности.

Керси поморщился – не то от боли, не то от непроходимой тупости собеседника. Заря уже заливала долину, вырисовывая детали: людей вповалку, кровь на мундирах, злость на лице Керси.

– Вы дурак!

Шарп задушил в себе ярость.

– Сэр?

Керси махнул рукой в сторону раненых.

– Куда их теперь девать?

– Понесем к своим, сэр.

– Понесем к своим, сэр! – передразнил Керси. – Двадцать миль по бездорожью? Вас сюда послали, чтобы вы помогли вынести золото. А не геройствовать у черта на куличках!

Шарп набрал полную грудь воздуха, подавив соблазн заорать в ответ.

– Сэр, без вас у меня не было бы шансов убедить Эль Католико, чтобы тот отдал золото. Я так рассудил.

Керси посмотрел на него, покачал головой из стороны в сторону и показал на Джима Келли.

– И по-вашему, дело стоило вот этого?

– Генерал сказал, что золото крайне необходимо, сэр, – спокойно ответил Шарп.

– Необходимо-то необходимо, но ведь это всего-навсего добрый жест перед испанцами.

– Да, сэр. – Шарпу было недосуг спорить.

– Ладно, хоть их спасли. – Майор указал на двух испанцев.

Шарп взглянул на смуглую красавицу.

– Их, сэр?

– Дети Морено. Тереза и Рамон. Французы их держали за живцов, надеялись, что Морено или Эль Католико попробуют отбить пленников. По крайней мере, мы заслужили их благодарность, а это, может, полезнее, чем золото для них выносить. Да и вообще, сомневаюсь я, что золото там.

В склон долины вонзился яркий солнечный луч. Шарп заморгал.

– Виноват, сэр?

– А чего вы ждали? Здесь французы. Может, уже прибрали золото к рукам. Неужели вам это не приходило в голову?

Приходило, но Шарпу не хотелось посвящать Керси во все свои мысли. Если французы обнаружили золото, то, как пить дать, отвезли его прямо в Сьюдад-Родриго. Керси толком ничего не знает, это ясно.

Шарп кивнул.

– Сэр, они вам что-нибудь говорили насчет золота?

Майор пожал плечами – напоминание о плене пришлось ему не по вкусу.

– Мне не повезло, Шарп. Понятия не имел, что тут уланы. – Он отрицательно покачал головой и устало добавил: – Нет. Ничего не говорили.

– Значит, еще не все потеряно, да, сэр?

Майор указал на Келли и с горечью произнес:

– Скажите это ему.

– Есть, сэр.

Керси вздохнул.

– Простите, Шарп. Вы не заслужили упреков. – Он задумчиво помолчал несколько секунд и спросил: – Вы хоть понимаете, что завтра они пойдут за нами?

– Французы, сэр?

Майор кивнул.

– А то кто же? Ложитесь-ка спать, капитан. Часа через два вам придется держать оборону.

– Есть, сэр.

Поворачиваясь, Шарп встретился взглядом с Терезой. Девушка смотрела на него совершенно равнодушно, как будто спасение и двое врагов, павших от их рук, ничего для нее не значили. «Везунчик этот Эль Католико», – подумал Шарп, засыпая.

Глава восьмая

Касатехада напоминала разворошенный муравейник. Все утро из нее выезжали патрули, рыскали по долине и, поднимая пыль, галопом уносились обратно к домам и тонким столбам дыма – единственным заметным издали следам ночной атаки. Другие всадники кружили по долу, собирали осиротевших лошадей – Харперу при виде них вспоминались прогулки на пони по родным донегольским болотам. В балке люди перемещались медленно и тихо, как будто их могли услышать в селе; настоящая же причина заключалась в том, что горячка боя сменилась усталостью и печалью.

В ране Келли все еще клокотала кровь, изо рта сочилась алая струйка, и товарищи обходили его, как будто смерть заразна. Шарп проснулся и велел Харперу поспать, сменил часовых и попытался пучком жесткой травы счистить с палаша засохшую кровь. Развести костер не решились, и без горячей воды для чистки мушкетов пришлось прибегнуть к испытанному средству. Солдаты мочились прямо в стволы и виновато улыбались девушке, выплескивая жидкость, почерневшую от пороховой гари.

Испанка как будто ничего не замечала, ее лицо оставалось бесстрастным. Она сидела, держа руку брата, что-то негромко говорила ему и время от времени подносила к его губам деревянную флягу с тепловатой водой. Каменистые склоны балки дышали жаром, пекли со всех сторон, словно вознамерившись сжечь заживо и здоровых, и умирающих.

Керси вскарабкался на обрыв, лег рядом с Шарпом и взял у него подзорную трубу.

– Собираются.

– Сэр?

Керси кивком указал на село.

– Мулы, капитан. Вон, вьючат.

Шарп забрал трубу и направил ее на сельскую улицу. Керси не ошибся – на мулов навьючивали поклажу, солдаты возились с веревками, но было невозможно определить, что в тюках – золото или всего лишь фураж.

– Может, и не будут нас искать.

С наступлением рассвета майор успокоился.

– Черта с два. Гляньте на наш след.

Отступая, легкая рота протоптала на ячменном поле громадную межу.

– Непременно залезут на гребень – хотя бы удостовериться, что мы ушли.

Шарп окинул взглядом задернованный склон со скальными обнажениями.

– Так может, уйдем?

Керси вновь отрицательно качнул головой.

– Эта яма – лучшее укрытие на несколько миль. Ни с какой стороны ее не видно, даже сверху не так-то просто найти. Не высовывайте голов, и все будет в порядке.

Странно, подумал Шарп, Керси говорит так, словно сам он не служит в английской армии. Или словно выживание Шарпа на территории противника – не его забота.

Майор нервно теребил ус – казалось, он глубоко задумался. Наконец он заговорил таким тоном, будто после долгих колебаний принял-таки решение.

– Вам надо знать, почему это так важно.

– Что? – недоуменно произнес Шарп.

– Золото, Шарп. – Он не спешил продолжать. Шарп терпеливо ждал.

Невысокий майор дергал ус.

– У испанцев дела идут худо. Хуже некуда. Помните, что было после Талаверы, а? Сьюдад-Родриго помните? Паршивые дела, Шарп. Паршивые.

Шарп помалкивал. За Талаверу испанцы отблагодарили Веллингтона тем, что не дали обещанного продовольствия и боеприпасов. От голодной английской армии в Испании не было проку. Сьюдад-Родриго? Пять недель назад, после героической обороны, испанская крепость сдалась, а Веллингтон не прислал подмоги. Город был серьезным препятствием на пути Массена, за ним стояла Альмейда, и у Шарпа крепла горькая уверенность, что англичане бросают союзников в беде, но Шарп не был стратегом. Он выжидающе смотрел на майора.

– Шарп, мы должны им кое-что доказать. Что можем помочь, что от нас есть толк и в долгу мы не остаемся. Понимаете? – Он устремил на собеседника яростный взгляд.

– Да, сэр.

Майор вновь обрел уверенный, небрежный тон.

– Конечно, мы бы проиграли войну без испанцев. И Веллингтону пришлось-таки это понять, верно, Шарп? Лучше поздно, чем никогда. – Он хохотнул. – Вот почему Веллингтон хочет, чтобы мы принесли золото. О его доставке в Кадис позаботятся англичане, понимаете? Это кое-что докажет, Шарп. Кое-кто увидит, что мы способны на честную игру. Мы готовы помогать, хоть и предали Сьюдад-Родриго. Эх, политика, политика. – Последние три слова он проговорил снисходительно – так любящий отец отзывается о детях-шалунах. – Ну, теперь понимаете?

– Да, сэр.

Шарп не верил ни одному слову Керси, однако спорить не собирался. Конечно, испанцы – это серьезно, но и англичане нужны испанцам до зарезу, и доставка нескольких мешков золота не возродит дружбу и доверие, разрушенные год назад никчемными испанскими вояками. Важно другое: Керси уверен, что у Веллингтона честные побуждения.

Шарп уже понял, что маленький майор целиком на стороне испанцев, как будто он, проведя всю жизнь в строю, обрел на здешних холмах и в белых хижинах тепло и доверие, которого доселе не находил нигде.

Шарп повернулся и кивнул в сторону Терезы и Рамона.

– А они знают, где золото? И где капитан Харди?

– Говорят, нет. – Керси пожал плечами. – Может, Эль Католико его увез и Харди отправился вместе с ним. Я ему приказал держаться рядом с золотом.

– Девушка точно не знает?

Керси повернулся и зачастил по-испански, обращаясь к ней.

Шарп навострил ухо: девушка отвечала хрипловатым гортанным голосом; хоть он и не знал языка, смотреть на нее было приятно. Ее длинные волосы были черны, как у Жозефины, но этим сходство и ограничивалось. Португальская девушка любила уют, вино при свечах, мягкие простыни, а Тереза напоминала Шарпу дикого зверя: нос как ястребиный клюв, в глубоко посаженных глазах – настороженность. Она была молода – по словам Керси, двадцать три, – но у рта уже изгибались морщинки. Шарп слышал, что от рук французов погибла ее мать, и один Бог знал, что довелось испытать самой Терезе. Он вспомнил, с какой улыбкой девушка заколола полковника его собственной саблей. И ведь ударила ниже пояса!

Шарп рассмеялся. Она метнула на стрелка такой взгляд, будто хотела вылущить его глаза длинными пальцами.

– Что смешного?

– Ничего. По-английски говорите?

Девушка пожала плечами, и Керси обернулся к Шарпу:

– Отец говорит довольно бегло, за это мы его и ценим. Ну, и дети нахватались. И от него, и от меня. Хорошая семья, Шарп.

– Она что-нибудь знает про Харди? Про золото?

– Ничего она не знает. Думает, что золото по-прежнему в обители, а Харди она не встречала. – Майора ответ удовлетворил, он был уверен, что испанка не станет ему лгать.

– Значит, сэр, теперь необходимо искать в обители.

Керси вздохнул.

– Если настаиваете, Шарп. Если настаиваете. – Он еще раз поморщился и сполз по склону оврага. – А покамест, Шарп, следите вон за тем патрулем. Скоро к нам пожалуют гости.

По крайней мере, на сей раз Керси оказался прав. Из села выехали триста улан и двинулись по полосе вытоптанного ячменя. Вместо пик поляки вооружились карабинами, и Шарп понял, что на склонах они спешатся.

Капитан повернулся к роте и приказал молчать, объяснил, что приближается противник, затем отвернулся и увидел, как под каменистым склоном поляки слезают с коней.

На щеку ему села муха. Он не отважился прихлопнуть ее – уланы уже двинулись вверх, оставив при конях часовых. Враги растянулись в кривую цепь, доносилось их ворчание – видать, им здорово досаждали жара и круча. Была надежда, что они не найдут лощину – поднимаясь наискосок по склону, выберутся на гребень за грудой камней и даже не заподозрят, что в двух шагах от них притаилась целая рота.

Шарп едва дышал, мысленно упрашивая противника так и идти и наблюдая, как офицеры, щедро раздавая удары плашмя, с саблями наголо подгоняют цепь.

Сзади хрипло сопел Келли, кто-то кашлянул, прочищая горло. Шарп хлопнул по бедру свободной ладонью – дескать, ни звука. Долговязый загорелый улан с черными усами забрался выше остальных; за спиной поляка висел карабин. Шарп разглядел на его рукаве потускневший золотистый шеврон. Сержант. И здоровенный – наверное, повыше Харпера, на лице шрамы от сражений на другом краю Европы. «Куда ж тебя несет, ублюдок? – мысленно спросил его Шарп. – Осади!» Но сержант упорно лез вверх, отрываясь от цепи.

Капитан обернулся, обвел взглядом настороженные лица и нашел Харпера. Медленным жестом подозвал к себе, приложил палец к губам, указал на подножие внутреннего склона балки.

Польский сержант остановился, посмотрел вверх, вытер лицо, повернулся и взглянул на своих товарищей. Ему что-то крикнул офицер, взмахом сабли велел вернуться в цепь, ушедшую тем временем вперед, но сержант отрицательно помотал головой, выкрикнул несколько слов в ответ и показал на гребень, до которого оставались считанные футы крутизны.

Будь ты проклят, выругался про себя Шарп. Если роту обнаружат, придется драпать на восток, прочь от золота, от победы – а все из-за этого ретивого ветерана. Он поднимался прямо к Шарпу, а капитан вытянулся на камнях и смотрел, как приближается желтый квадратный верх кивера. Он слышал сопение, царапанье ногтей по камням, шуршание ног в поисках опоры, и через несколько мгновений, точно в кошмаре, перед самым носом Шарпа возникла большая смуглая рука с обломанными ногтями.

Пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы не нанести преждевременного удара. Он ждал – и половина секунды показалась вечностью, – ждал, когда появится лицо. От изумления глаза улана полезли на лоб, и в тот же миг Шарп правой рукой схватил его за горло, левая тоже метнулась вперед и нашла пояс – рывком перевернув улана на бок и перетащив через кромку оврага, Шарп швырнул его, беспорядочно машущего руками, сержанту Харперу.

Едва поляк приземлился, Харпер двинул ему ногой, а затем приклад семистволки с тошнотворным стуком приложился к голове.

Цепь улан шла дальше. Никто ничего не заметил, не заподозрил.

Но дело этим не кончилось. Поляк оказался крепок, и тумаки Харпера, способные убить среднего вола, казалось, не причинили ему вреда, лишь сорвали желто-голубой кивер. Польский сержант обхватил Харпера за пояс и давил что было мочи, а ирландец пытался оторвать противнику голову. Улан скрежетал зубами, но крикнуть не мог – видно, удар прикладом его все-таки контузил. Он крутил головой, пытаясь встать, – тогда бы Харперу не поздоровилось от его огромных кулаков.

В лощине все точно окаменели – внезапное появление вражеского сержанта посреди укрытия легкой пехоты застало людей врасплох. Не замешкалась только Тереза. Она схватила мушкет, перевернула, сделала четыре шага, и медная накладка на торце приклада врезалась поляку в лоб. Улан обмяк, снова попытался встать, и Шарп увидел свирепую радость на девичьем лице. Вновь опустился приклад, и поляк, обливаясь кровью, рухнул замертво.

Харпер покачал головой.

– Боже, храни Ирландию!

Тереза пожаловала его презрительным взглядом – из тех, что, по мнению Шарпа, предназначались ему одному. Затем, даже не посмотрев на капитана, поднялась на склон и легла рядом с ним.

В эскадроне наконец хватились сержанта. На ближнем фланге солдаты остановились, сбились в кучку и позвали офицера; теперь он, сложив ладони рупором, кричал в сторону гребня. По холмам разбегалось эхо и умирало вдали. Офицер снова крикнул, остановил всю цепь, и Шарп понял: еще несколько минут, и их обнаружат. Чертов сержант!

Он оглянулся, вспоминая, нет ли за оврагом какого-нибудь укрытия. Пустые надежды. И вдруг увидел девушку – Тереза пересекала балку и поднималась на противоположный склон. Должно быть, на его лице отразилась тревога – Керси, сидевший возле Рамона, успокоительно покачал головой.

– Она справится. – Шарп едва разобрал его шепот.

Уланы, радуясь отдыху, сидели на земле, а офицер все звал пропавшего сержанта. При этом он короткими беспорядочными перебежками поднимался в гору, не зная толком, что делать, и злясь на солдат, которые кричали ему вслед. Впрочем, у него не было выбора – надо было найти сержанта.

По лицу Шарпа струился пот, он никоим образом не представлял, как одна-единственная девушка сумеет отвлечь от поисков целый эскадрон улан.

Протяжный вопль заставил капитана вздрогнуть. Вопль утих, но тут же повторился. Стрелок съехал по камням на несколько дюймов вниз, повернул голову к гребню, откуда доносился крик. И поймал озадаченный взгляд Харпера. «Девчонка», – подумал Шарп.

Он снова посмотрел на цепь – уланы показывали вверх по склону. Тереза опять страшно закричала. Люди Шарпа переглянулись, затем посмотрели на командира, видимо, не решались спросить, как теперь ее выручать.

Он наблюдал за уланами, видел их замешательство. Внезапно они загомонили, показывая друг другу вверх. Капитан увидел причину их возбуждения, и у солдат в лощине отлегло от сердца – на губах командира появилась улыбка, шире которой Харпер, наверное, еще у него не видел.

Никто из них до сих пор не понял, что произошло, только Шарп на обрыве раздвинул подзорную трубу, не боясь, что враги заметят блеск стекла. Ибо никто не смотрел в его сторону с того мгновения, как на гребне появилась нагая девушка. Она бежала со всех ног, изредка останавливаясь, чтобы бросить камень в воображаемого преследователя, невидимого для улан на склоне.

Спокон веку выпивка и бабы – лучшая приманка для солдатни, подумал Шарп. Он и глазом моргнуть не успел, как поляки, всем скопом припустив за Терезой, оказались далеко от балки. Капитан бессовестно разглядывал ее через трубу и слышал возбужденные крики улан, которые позабыли про своих отставших офицеров. Они решили, что сержант нашел девушку, раздел ее и упустил, а теперь догоняет по гребню.

Ум и смелость Терезы заслуживали восхищения, но в те мгновения Шарп успел восхититься лишь стройным мускулистым телом, таким красивым, таким желанным.

Припадая на раненую ногу, Керси подошел к обрыву и запрокинул голову к Шарпу.

– Что происходит?

– Она их уводит, сэр, – ответил Шарп нормальным голосом. Поляки уже не могли его услышать.

Керси кивнул, словно ждал именно такого ответа.

С лица Харпера не сходило удивление.

– Как, сэр?

Шарп ухмыльнулся сержанту.

– Разделась догола.

Керси возмущенно вскинулся:

– И вы глядели?!

– Смотрел, нельзя ли чем помочь, сэр.

– Шарп, ну что вы за человек?!

Керси разозлился не на шутку.

Шарп отвернулся. Что за человеком надо быть, чтобы не подглядывать?

Не отходя от поверженного улана, Харпер невинно произнес:

– Могли бы мне сказать, сэр.

Керси заковылял прочь.

– Я твоей матери обещал тебя беречь. Ты уж прости. – Шарп опять ухмыльнулся. – Если б я тебе сказал, вся чертова рота захотела бы полюбоваться. Я прав? И пришлось бы нам снова воевать.

Харпер улыбнулся.

– Значит, офицерская привилегия, сэр?

– Что-то вроде. – Шарп подумал о красивой худощавой девушке с твердым животом и изящными бедрами, вспомнил ее взгляд – холодный, чуть ли не враждебный.

Через два часа Тереза вернулась – так же тихо, как и ушла. Вернулась в белом платье. Она хорошо справилась со своим делом – улан отозвали, на исчезновение сержанта махнули рукой, и теперь Касатехада кишела французами.

Напрашивалось предположение, что село оказалось в самом центре территории, расчищаемой для беспрепятственного снабжения войск Массена. Керси с этим согласился. Они с Шарпом смотрели, как с севера подходят новые кавалерийские части. Драгуны, кирасиры, императорские гвардейцы… В туче пыли, поднятой ими, уместилась целая армия, которой предстояло гонять партизан по опаленным солнцем холмам.

Девушка поднялась на обрыв и молча смотрела на кавалерию, оставляющую ее село. В коричневом пылевом мареве сталь разбрасывала игольчатые отблески солнца – мощь Франции, снискавшая славу лучшей кавалерии Европы, уходила с позором из захудалого испанского селения, не одолев горстки партизан.

Шарп взглянул на Керси – майор разговаривал с Терезой. В который раз Шарп порадовался, что не ему приходится воевать с герильерос. Победить их можно только одним способом: уничтожив всех до единого, от младенца до старика. Но и такой способ не всегда срабатывает – французы только что в этом убедились. Шарп вспомнил кровь и трупы в подвале. Не так выглядела война при Талавере, совсем не так.

Все еще остерегаясь французских разъездов, англичане переночевали в балке. Где-то ближе к рассвету в груди Келли перестали лопаться кровавые пузыри. Снова Прю Келли – вдова, хоть она этого еще не знает. Шарп вспомнил улыбку маленького капрала, его усердие… Келли похоронили на рассвете. Выдолбили в сухой земле могилу, завалили труп камнями, чтобы лисы не разорвали, а коршуны не расклевали пробитую французской пулей грудь.

Потом Керси читал на память заупокойную, а солдаты понуро стояли вокруг могильного холмика. Покойся с миром, земля тебе пухом, а через несколько недель Прю снова выйдет замуж – только это и выручает женщин, скитающихся с солдатами.

Польский сержант, связанный мушкетными ремнями, наблюдал за похоронами и даже на несколько минут перестал дергаться.

Наступил новый день, такой же жаркий, как и минувший, дождь упрямо держался в стороне. Рота легкой пехоты шла по долине на поиски золота.

Глава девятая

Сладковатый запах щекотал ноздри, оставлял где-то в их глубине противный осадок, однако невозможно было объяснить, чем же он так неприятен. Шарпу он был вовсе не в диковинку, да и большинству солдат из роты, – его узнали еще в пятидесяти ярдах от села. И дело не в столько в нем, подумал Шарп, сколько в безветрии – запах стоял, как невидимый туман. Подобно туману, он сгущал воздух, затруднял дыхание и при этом все время сулил сладость – как будто мертвецы были сделаны из сахара и меда.

В живых не осталось даже собак. Уцелело несколько кошек, слишком вертких для французов, но собак, как и их хозяев, растерзали с нечеловеческой жестокостью, словно французам казалось, что само по себе убийство – слишком слабая кара, что труп надо вывернуть наизнанку, иначе он каким-нибудь волшебным образом оживет и снова подстроит им засаду.

Пощадили только одного человека – солдата из роты Шарпа, потерявшегося в ночной атаке. По неписаному кодексу чести, довольно часто соблюдаемому обеими армиями, французы оставили Джона Рордена на матрасе с хлебом и водой под рукой и пулей в животе, от которой ему предстояло умереть до начала нового дня.

На сбивчивом английском Рамой поведал Шарпу, что в селе оставалось четыре дюжины людей, по большей части старики и дети, и все они теперь мертвы. Шарп смотрел на порушенные дома, на низкие белые стены, испятнанные кровью.

– Почему вы их не увели?

Рамон пожал плечами и махнул забинтованной рукой.

– Они были хорошо делать.

– Хорошо?

– Французы. – Он не мог подобрать слово, и Шарп решил помочь.

– Умно?

Молодой человек кивнул. Нос у него был, как у сестры, и такие же темные глаза, а в них – дружелюбие, которого Шарп не замечал у Терезы.

Рамон сокрушенно покачал головой.

– Они ведь не все быть герильерос, да? – Каждая фраза звучала вопросом, юноша хотел убедиться, что его английский понятен. Шарп кивнул. – Они хотеть мира? И вот. – Последовали две короткие фразы на испанском; в голосе звучала горечь, и Шарп понял, что война вовлекает в себя всех жителей нагорья, хотят они того или нет. Рамон заморгал, сдерживая слезы, – он родился и вырос среди тех, кто сейчас под развалинами. – Мы пойти туда? – Он показал на север. – Они быть перед нами, да? Мы быть… – Он описал перевязанными руками круг.

– Окружены?

– Si. – Молодой человек взглянул на правую ладонь, на пальцы, торчащие из серой повязки, и Шарп увидел, как гнется указательный палец, будто жмет на спусковой крючок. Рамон снова будет сражаться.

Трупы лежали не только в подвале. Многих уланы – видимо, забавы ради – отвели в обитель отшельника, где селяне и встретили свой страшный конец. На ступеньках дома Шарп увидел Исайю Танга, обожателя Наполеона, – стрелок извергал из себя завтрак.

Возле обители ждала рота. Перед сержантом Мак-Говерном стоял высокий гордый пленник. Шарп остановился перед шотландцем.

– Приглядывайте за ним, сержант.

– Есть, сэр. Никто его не тронет. – Грубое, обветренное лицо исказилось, как от боли. – Дикари, сэр, вот они кто! Сущие дикари!

– Знаю.

Тут нечего было сказать, нечем смягчить боль шотландца, отца, давно не видевшего своих детей, но только что увидавшего маленькие безжизненные тела.

В церквушке стоял густой запах смерти, жужжали полчища мух. Шарп задержался на крыльце. Входить не тянуло – не только из-за трупов, но еще из-за клада, возможно, находившегося внутри. Золото. Вот они в двух шагах от спасения армии, но вместо торжества он ощущает грязь на душе, прикосновение ужаса, от которого хочется возненавидеть свою службу.

Окаменев лицом, Шарп поднялся по ступенькам и подумал: что испытывают его люди, нередко попадая в ситуации, где уставы больше не действуют? Он вспомнил неудержимое буйство после осады, дикую жгучую ярость, охватывавшую его в частых и тщетных попытках ворваться в узкий пролом; едва нахлынула напоенная тлением прохлада обители, он понял, что эта испанская война никогда не кончится, если не пропустить через мясорубку проломленных крепостных стен всю английскую пехоту.

– Наружу! Вынесите их наружу!

Бледные солдаты изумленно оглянулись на взбешенного Шарпа, но он не знал, какие еще чувства можно испытывать при виде убитых детей.

– Похоронить.

По щекам Харпера катились слезы. Какая жестокость, какая подлость, неужели дети это заслужили? У крыльца стояли Керси и Тереза – они не плакали. Майор теребил ус.

– Ужасно. Просто ужасно.

– Так же и они поступают с французами, – сказал Шарп неожиданно для себя. Сказал правду, вспомнив голых пленников и представив, как умерли остальные захваченные гусары.

– Да, – буркнул Керси. Ему явно не хотелось спорить.

Девушка взглянула на Шарпа. Все-таки она сдерживала слезы, лицо исказилось от страшного гнева. Шарп отогнал муху.

– Где золото?

Клацая набойками сапог по каменным плиткам, Керси последовал за ним и показал на плиту, чьи контуры едва угадывались на полу обители.

В этой церкви не молились. Даже следы зверства поляков не заглушали атмосферы запустения – обитель служила лишь кладовой при сельском погосте. Она была всецело отдана мертвым.

Майор постучал по каменной плите каблуком.

– Здесь.

– Сержант!

– Сэр?

– Найдите чертову кирку. И быстро.

Приказы успокаивали, как будто напоминали о войне, на которой не гибнут маленькие дети. Солдаты уже вытаскивали наружу тела; Шарп старался не смотреть и не слушать. Он постукивал подошвой по плите с высеченным словом «Морено» и причудливым полустертым гербом.

– Благородное семейство, сэр?

– Что? А! – Керси был подавлен. – Не знаю, Шарп. Может, когда-то…

Девушка стояла спиной к ним, и стрелок вспомнил, что этот склеп принадлежит ее семье. И спросил себя, раздраженно передернув плечами: а где будет лежать твой труп? Среди других мертвецов на поле сражения, наверное. Или на дне вместе с кораблем, как те бедолаги из пополнения.

– Сержант!

– Сэр?

– Где кирка?

Харпер разбросал пинками хлам, оставшийся от поляков, и крякнул, нагибаясь. В руке он держал кирку без рукоятки; примерившись, воткнул ее в щель между камнями. Затем приналег, да так, что на лице вздулись вены. Плита дрогнула, приподнялась, и образовался зазор – достаточно широкий, чтобы Шарп просунул в него обломок камня.

– Эй, парни! – Лица солдат, толпившихся в дверях, повернулись к нему. – Сюда.

Тереза вышла в другую дверь – ту, что вела на кладбище, – и стояла на крыльце с таким видом, будто ее ничто на свете не интересовало. Харпер воткнул кирку в другом месте, снова нажал, и на этот раз ему не пришлось так напрягаться – помогло множество рук. Плиту перевернули, точно крышку люка, под брюзжание Керси: «Уроните, расколете, поди тогда оправдайся перед Морено! Все-таки фамильный склеп». Во мрак уходили темные ступеньки. Шарп решительно шагнул на нижнюю, давая понять, что у него есть право идти первым.

– Свечу! Ну, кто-нибудь, живо! Тут должны быть свечи.

Свеча нашлась в ранце Хэгмена, вернее, замызганный огарок, но Шарпу было наплевать – лишь бы светил. Капитан посмотрел во мглу. Вот, значит, к чему прикованы все чаяния Веллингтона. Курам на смех.

Он взял свечу и медленно двинулся вниз, в усыпальницу, в совершенно иной, нежели наверху, запах. В склепе пахло не сладостью, не гниющей плотью, а пылью – трупы здесь лежали давным-давно, гробы успели развалиться, в сумраке белели кости. Были среди мертвецов и сравнительно целые, под ними на камне темнели мокрые пятна, но Шарп не смотрел на них. Он водил перед собой убогим огарком, освещая тесное подземелье, и наконец среди мрачных останков блеснул металл. Не золото. Всего-навсего медный уголок, некогда скреплявший доски гроба.

Шарп повернулся к Керси.

– Тут нет золота.

– Нет. – Майор огляделся, как будто выискивал на голом полу шестнадцать тысяч золотых монет. – Вынесли.

– Где оно лежало? – спросил Шарп без всякой надежды. Просто не желая сдаваться.

– Здесь. Где вы стоите.

– Так куда его перенесли, сэр?

Керси фыркнул, выпрямился во весь рост.

– Откуда мне знать, Шарп? Я одно могу сказать: тут его нет. – Он говорил агрессивно, будто чувствовал за собой вину.

– А где капитан Харди? – Шарпа разбирала злость. Такой путь, такая драка – и все впустую.

– Не знаю.

Шарп изо всех сил двинул ногой по стене склепа и выругался. Золото исчезло, Харди сгинул, Келли помер, Рорден отходит!..

Капитан поставил свечу на край ниши, нагнулся, стал разглядывать пол. В пыли – длинные следы, здесь ходили, едва переставляя ноги, и Шарп ехидно поздравил себя с догадкой: на гробы помочились, когда вынесли золото. Что толку от такого открытия? Золото пропало.

Он выпрямился.

– А Эль Католико не мог его забрать?

– Нет, не мог.

Ответ пришел с верхних ступенек. Он был произнесен густым голосом – погуще, чем у Керси, и гораздо моложе. Голос принадлежал человеку в серых сапогах и длинном сером плаще; из-под полы выглядывали тонкие серебряные ножны.

Незнакомец спустился в сумрак склепа и оказался высоким и поджарым красавцем года на три старше Шарпа.

– Майор! Весьма отрадно видеть, что вы вернулись.

Керси приосанился, дернул ус и показал на Шарпа:

– Полковник Жовелланос, это капитан Шарп. Капитан Шарп, это…

– Эль Католико, – равнодушно произнес Шарп. Он нисколько не обрадовался встрече.

Мужчина улыбнулся.

– Да, я Иоахим Жовелланос, в прошлом – полковник испанской армии, ныне известный как Эль Католико. – Испанец отвесил легкий поклон; Шарпу показалось, что он потешается. – Моим именем пугают французов, но вы же видите, я совершенно безобиден.

Шарп вспомнил, как лихо он орудовал рапирой, как смело дрался в одиночку с французами. Нет, этот парень вовсе не безобиден. Шарп обратил внимание на руки с длинными ногтями – они жестикулировали с грацией опытного священнослужителя. Одну из них Эль Католико протягивал Шарпу:

– Я слышал, вы спасли мою Терезу.

– Да. – Шарп, не уступавший ростом Эль Католико, казался деревенским увальнем рядом с аристократически изящным испанцем.

Из-под плаща вынырнула вторая рука, на миг прикоснулась к плечу Шарпа.

– Коли так, я ваш должник. – Благожелательность в голосе не вязалась с настороженностью в глазах. Эль Католико отступил назад и виновато улыбнулся, словно признавал, что испанские манерны излишне цветисты. Красивая рука обвела усыпальницу. – Пусто.

– Похоже на то. Стало быть, плакали денежки. И какие денежки!

– Теперь, увы, не в ваших силах доставить их испанскому правительству. – Голос стелился, как темный бархат. – В Кадис?

Взгляд Эль Католико не отпускал Шарпа ни на миг. Испанец улыбнулся и снова повел рукой кругом.

– К сожалению, теперь это невозможно. Золота здесь нет.

– А где есть? Знаете? – Шарп сам себе казался неотесанным дворником перед утонченным аристократом.

На смуглом лице приподнялись тонкие брови.

– Знаю, капитан. Знаю.

Шарп понимал, что его дразнят ложными надеждами. Понимал, но упрямо допытывался:

– Где?

– Неужели вас это интересует?

Шарп не ответил, и Эль Католико вновь улыбнулся.

– Это наше золото, капитан. Испанское.

– Я любопытен.

– Ах, вот оно что?! Ну, коли так, я утолю ваше любопытство. Золото у французов. Захватили его два дня назад вместе с вашим галантным капитаном Харди. Мы поймали отставшего мародера, он все рассказал.

Керси кашлянул, взглянул на Эль Католико, словно испрашивал разрешения говорить. Тот кивнул, и майор угрюмо произнес:

– Вот так-то, Шарп. Кончена охота. Возвращаемся в Португалию.

Шарп его не слушал, он смотрел в настороженные глаза испанца.

– Вы уверены?

Эль Католико улыбнулся, насмешливо поднял брови и развел руками.

– Разве что француз солгал. В чем я весьма сомневаюсь.

– Вы ему прочли отходную?

– Разумеется, капитан. Улетая на небо, душа получила отпущение грехов. Но перед тем мы вынули из тела все ребрышки. Одно за другим. – Эль Католико рассмеялся.

Пришел черед улыбнуться Шарпу.

– У нас тоже есть пленный. И он наверняка сможет подтвердить или опровергнуть рассказ вашего.

Эль Католико показал пальцем вверх.

– Польский сержант? Это он – ваш пленный?

Шарп кивнул. Скоро он выведет этого испанского хлыща на чистую воду.

– Именно.

– Какая досада! – Эль Католико сложил ладони, точно скорбящий богомолец. – Приехав сюда, я сразу перерезал ему глотку. Поддался гневу.

Его глаза, в отличие от губ, не улыбались, и Шарп понимал, что сейчас не время для обмена светскими колкостями. Нельзя даже виду подавать, что ты уязвлен.

Капитан пожал плечами, как будто смерть сержанта для него сущий пустяк, и вслед за высоким испанцем поднялся в обитель, где шумели вновь прибывшие; впрочем, они притихли, как только появился их командир.

Шарп остановился, на него вновь нахлынул приторный смрад. Человек в сером спокойно расхаживал среди партизан, весь его облик сулил покровительство, награду и утешение.

О воине, думал Шарп, судят не только по его действиям, но и по числу уничтоженных врагов. Пальцы стрелка сами потянулись к рукояти большого палаша. Ничто не признано. Ничего не сказано напрямик. Но во мраке склепа, на обломках британских надежд Шарп нашел врага, и теперь, среди запаха смерти, он искал путь к победе в этой нежданной, нежеланной и очень личной малой войне.

Глава десятая

Рапира двигалась невидимо. Сначала метнулась левее Шарпа, в следующий миг, будто по волшебству, миновала защиту. Сталь задрожала, упираясь в грудь. Она давила достаточно сильно, чтобы Шарп чувствовал острие клинка и кровь, тонкой струйкой сочащуюся под мундиром.

– А вы неторопливы, капитан.

Шарп приподнял свой палаш, будто взвешивая.

– Может, поменяемся?

Эль Католико пожал плечами, перевернул рапиру и протянул ее Шарпу. Забрав у него тяжелый кавалерийский палаш, прикинул балансировку, покрутил запястьем, рассек клинком воздух.

– Мясницкий инструмент, капитан. En garde!

Рапира казалась тонкой и легкой, как игла, но даже ее великолепная балансировка, даже ее отзывчивость не позволили Шарпу пробить беспечную защиту Эль Католико. Партизанский командир дразнил его, играл, как кошка с мышкой, и наконец издевательским финтом отбил выпад Шарпа и остановил палаш в полудюйме от его горла.

– Нет, капитан, вы не фехтовальщик.

– Я солдат.

Эль Католико улыбнулся, но все-таки клинок двинулся чуть вперед и коснулся кожи Шарпа. Затем испанец уронил палаш на землю и протянул руку за собственным оружием.

– Возвращайтесь в армию, солдат. Не то опоздаете на корабль.

– На корабль? – Шарп наклонился, потянул к себе тяжелый клинок.

– Да неужели вы не знаете, капитан? Англичане уходят. Плывут домой, а войну оставляют нам.

– Ну, так присмотрите за ней. Мы вернемся.

Шарп повернулся, не обращая внимания на смех Эль Католико, и направился к воротам, за которыми лежала улица. Во дворе, где Ноулз колошматил улан, о залпах красных мундиров напоминали сейчас лишь пулевые отметины на закопченных стенах.

В ворота прошел Цезарь Морено и остановился. Он улыбнулся Шарпу, поднял руку, приветствуя Эль Католико, затем осмотрелся по сторонам, словно опасался, что кто-нибудь подслушает.

– Ваши люди, капитан?

– Да.

– Они готовы?

С виду Морено человек вполне самостоятельный, подумал Шарп, но у него здорово поубавилось гордости и удали после двойной утраты. Сначала погибла жена, а потом дочка влюбилась в молодого и напористого Эль Католико. Цезарь Морено был серым, как плащ его будущего зятя: пепельно-седые волосы, седые усы, а в целом – серая тень того, кем он был раньше.

Он указал на улицу.

– Позволите мне пойти с вами?

– Пожалуйста.

На расчистку деревни, рытье могил и ожидание конца рядового Рордена ушел целый день. Глядеть на смертные муки бедняги было невыносимо, но теперь англичане уходили туда, где, возможно, найдется могила и для Шарпа, и для всей роты, – на холмы. С ними шел Эль Католико, щеголяя неистощимой вежливостью, однако Шарп чувствовал, что Морено устал от своего молодого товарища по оружию.

Старик посмотрел на стрелка.

– Спасибо за моих детей, капитан.

Шарпа уже поблагодарили раз десять, а то и больше, но Морено объяснил вновь:

– Рамон болел. Ничего серьезного, хотя уйти он не мог. Потому-то и осталась Тереза. Ухаживала за ним.

– Французы вас застали врасплох?

– Совершенно верно, – вмешался Эль Католико. – Оказались умнее, чем мы думали. Мы знали, что они будут обыскивать холмы, но чтобы такими силами!.. Массена озабочен не на шутку.

– Озабочен?

Человек в сером кивнул.

– Пути снабжения, капитан. Все перевозки по дорогам на юг. Можете вообразить, что мы с ними сделаем? Завтра снова пойдем в бой, устроим засаду на обоз, попробуем спасти Альмейду.

Хитрый ход, подумал Шарп. Эль Католико готов рискнуть собой и своими людьми, лишь бы спасти Альмейду, а британцы палец о палец не ударили, чтобы выручить испанский гарнизон Сьюдад-Родриго.

Эль Католико повернулся к Шарпу с самой что ни на есть обворожительной улыбкой.

– Может, присоединитесь? Нам бы очень пригодились ваши ружья.

Шарп улыбнулся в ответ.

– Мы должны вернуться в армию. Помните? Можем опоздать на корабль.

Эль Католико поднял бровь.

– С пустыми руками? Досадно, досадно.

Отряд герильерос в молчании смотрел, как англичане покидают село. Шарпу понравился и суровый облик этих людей, и их вооружение, и дисциплина, которую установил Эль Католико. У всех мужчин и у большинства женщин были мушкеты со штыками, из-за поясов, рядом с испанскими кинжалами и шпагами, торчали рукояти пистолетов. Шарп одобрил и коней, и сбрую.

Капитан повернулся к Эль Католико:

– Должно быть, все это недешево стоит.

Испанец улыбнулся. Точно так же он улыбался, парируя неловкие выпады Шарпа.

– Они сражаются не за деньги, капитан, а ради мести. Они ненавидят французов. И народ нам помогает.

А британцы поставляют ружья, мысленно добавил Шарп.

Морено вел их по полю мимо дома. Перед уходом он сказал:

– Простите, капитан, что не смогли похоронить ваших людей на кладбище.

Шарп пожал плечами. Англичанам можно драться за Испанию, но нельзя хоронить павших на католических кладбищах – не ровен час, протестантские души утащат праведников за собой в ад.

Стоя перед ротой, он взглянул на Керси, добровольно взявшего роль капеллана, и кивнул Харперу.

– Кивера долой!

Слова раскатились по бескрайней долине. Керси читал из Библии, хоть и помнил заупокойную назубок, а Эль Католико кивал, упоенно внимая.

Недолог и многотруден человеческий век, угрюмо думал Шарп. Едва успеваешь родиться, приходит пора цвести, и тут появляется садовник с ножницами… Где же золото? Неужели французы, перебив старых и малых, осквернив святилище, измазав дерьмом стены обители, могли аккуратно уложить на место плиту фамильного склепа?

Жаворонки в вышине рассыпали ликующие трели, и Шарп взглянул на Харпера. Сержант смотрел ввысь, на любимых птиц, но, почувствовав взгляд командира, повернул к нему голову. Лицо ирландца было бесстрастно, непроницаемо. «Что ты там углядел?» – мысленно спросил его Шарп. Он велел Харперу посматривать по сторонам. Не объяснил зачем, но Харпер и так понял.

– Аминь. – Дочитав молитву, Керси угрюмо посмотрел на роту. – Капитан, салют.

– Сержант!

– Рота! – прозвучал уверенный голос. Даже в хаосе – дисциплина. Дружно вскинулись мушкеты, погребальный ритуал обезличил солдат почти до неузнаваемости. – Пли!

Залп распугал жаворонков, над могилами поплыл белый дым. Последние почести отданы. Будь на то воля Шарпа, он бы похоронил мертвых без церемоний, но Керси настоял, да Шарп и сам понимал, что майор прав. От построения, привычных команд, беспрекословного тона командиров люди приободрились, и теперь, шагая рядом с колонной, Шарп слышал спокойные, уверенные голоса. Говорили, в основном, о возвращении к своим. Поход за две реки на вражескую территорию прозвали «охотой на дикого цыпленка», словно считали его не настоящей боевой операцией, а развлечением, пусть и рискованным. Людям не хватало родного батальона, регулярного приема пищи, чувства неуязвимости, которое испытывает солдат среди войск на марше, и мысли о золоте, еще совсем недавно возбуждавшие, отошли на задний план, как очередная несбывшаяся солдатская мечта – к примеру, найти неразграбленную винную лавку, где вдобавок полно уступчивых женщин.

Керси подошел к Шарпу и остановился рядом. Все еще держа Библию под мышкой, он глядел на роту.

– Вы хорошо поработали, капитан. Очень хорошо. Трудная местность, и от дома далеко. Хорошая работа. – Солдаты отвечали ему пустыми взглядами, припасенными для непопулярных офицеров, щедрых на зажигательные речи. – Жалко, что приходится возвращаться с пустыми руками, но не стоит слишком расстраиваться. Мы с вами все-таки показали, что неравнодушны к испанскому народу, к его судьбе. И ваше усердие, ваша борьба не будут забыты.

Эль Католико похлопал в ладоши, окинул роту лучезарным взглядом и улыбнулся Керси. Солдаты глядели в ответ так, словно гадали, что за новое издевательство придумали для них эти два чужака, и Шарп подавил улыбку при мысли, что испанский народ, возможно, запомнит усердие и борьбу рядового Баттена.

Керси потеребил ус.

– Завтра уходите, возвращайтесь в Португалию. Эль Католико даст вам сопровождение.

Шарп не позволил гневу отразиться на лице. Керси уже все решил за него, договорился с испанцем за его спиной!

Майор продолжал:

– Я остаюсь, буду продолжать борьбу. Надеюсь, мы еще встретимся.

Если он ждал одобрения, то Шарп его разочаровал.

Поскольку Эль Католико побывал на британских похоронах, вскоре наступил черед офицерам стоять у братской могилы испанцев и глядеть, как трупы селян засыпают землей. В отряде Эль Католико был священник – коротышка в траченной молью сутане; он неуклюже священнодействовал, а Шарп, Ноулз и сержант Харпер стояли в смущении возле высокой кладбищенской стены. Французы побывали и здесь: разрыли могилы, взломали двери усыпальниц. Выброшенные трупы перезахоронили, кладбище прибрали, но Шарпа в который уж раз посетила мысль о жестокости этой войны.

Он посмотрел на Терезу, переодевшуюся в черное платье, а она скользнула по нему неузнавающим взглядом, как будто видела впервые, и он сказал себе, что неприятностей и так хватает, не стоит искать новые, отбивая у Эль Католико женщину.

Испанский офицер, не расстававшийся с рапирой, заметил, как посмотрела на Шарпа Тереза, и улыбнулся самыми краешками рта. Словно угадал желание Шарпа и посочувствовал ему: бедняжка, ты возжелал недосягаемого. Шарп вспомнил нагую девушку, бегущую по камням, тени на золотистой коже и подумал, что отступается не только от поисков сокровища, но и от желания обладать этой красавицей.

Харпер перекрестился, снимая головной убор по примеру партизан, затем люди стали расходиться.

Шатаясь от слабости, к Шарпу с улыбкой приблизился Рамон.

– Утром уходить?

– Да.

– Я грустить. – Юноша не кривил душой, во всей Касатехаде лишь он один смотрел на англичан дружелюбно. Он показал на винтовку Шарпа. – Мне нравится.

Шарп улыбнулся, дал ему подержать винтовку в забинтованных руках.

– Пойдем с нами, может, из тебя получится стрелок.

Послышался смех. Неподалеку стоял Эль Католико, рядом с ним – верной тенью – Керси. Испанец смотрел, как юноша водит мизинцем по семи винтовым бороздкам, раскручивающим пулю. Это благодаря им винтовка славилась точным боем.

Эль Католико откашлялся.

– Печальный день, капитан.

– Да, сэр. – Конечно, испанец подошел не для того, чтобы поделиться с Шарпом печалью.

Эль Католико окинул кладбище властным взглядом.

– Слишком много мертвых. Слишком много могил. Слишком много новых могил.

По его примеру Шарп обвел глазами маленький погост. Что-то не так, что-то не на месте. Впрочем, это, наверное, из-за похорон, из-за разгула французов. Одна стена возле обители была ячеистой – сплошной ряд ниш под размер гроба; французы выломали дверки и рассыпали тлеющие останки по земле. Прослышали о золоте? Или у них обычай такой – пакостить на всех кладбищах? Осквернение могилы – один из самых страшных грехов, но Шарп подозревал, что в войне французов и испанских партизан это самое обычное дело.

Внезапно сержант Харпер шагнул вперед.

– Они не все могилы разрыли, сэр. – Прозвучало это ободряюще, с несвойственной ирландцу пылкостью.

Харпер указывал на свежую могилу под аккуратным холмиком, ожидающим надгробия. Высокий испанец улыбнулся и кивнул.

– Не все. Видимо, не успели. Я его шесть дней назад похоронил. Слуга, хороший человек.

Рядом щелкнуло, и все обернулись к Рамону, по-прежнему державшему в руках винтовку. Он открыл маленькую полость в прикладе и с удивлением рассматривал принадлежности для чистки.

Молодой человек вернул штуцер Шарпу.

– Когда-нибудь у меня быть такое, да?

– Когда-нибудь я сам тебе такое выдам. Когда вернемся.

У Рамона брови полезли на лоб.

– Вы вернуться?

Шарп рассмеялся.

– Вернемся. И погоним французов до самого Парижа.

Он повесил штуцер на плечо и зашагал прочь от Эль Католико. Пересек кладбище и вышел за ворота из кованого железа. Впереди лежали открытые поля. Но надежды на свежий и чистый воздух не сбылись. У кладбищенской стены, полускрытая темно-зелеными кустами, была свалена большая куча навоза.

Шарп повернулся и увидел, что Эль Католико вышел следом за ним.

– Так вы считаете, капитан, война еще не проиграна?

Неужели Шарп в самом деле уловил тревогу в голосе испанца? Он пожал плечами.

– Не проиграна.

– Ошибаетесь. – Тревога, если и была, исчезла начисто. Эль Католико говорил громко и почти весело. – Вы проиграли, капитан. Теперь только чудо может спасти британцев.

– Но ведь мы – чертовы христиане, разве нет? – в тон ему спросил Шарп. – Мы верим в чудеса.

Возмущенный Керси не успел вмешаться – взрыв смеха заставил всех вздрогнуть и резко повернуться к дверям обители, где Тереза стояла в обнимку с отцом. Девушка умолкла, и вновь ее лицо не выражало ничего, кроме ожесточения. Но теперь Шарп знал, что она не во всем согласна с высоким испанцем в серой одежде. Перед тем как отвернуться, она даже еле заметно кивнула стрелку.

«Вот они, чудеса, – подумал Шарп. – Начинаются».

Глава одиннадцатая

Воодушевление спало, осталось горькое похмелье. Неудача, словно в насмешку, щедро отвесила подавленности и уныния. Шарп вел роту от Касатехады на запад, к двум рекам, отделявшим отряд от обреченной британской армии. Стрелка неотвязно преследовали разочарование, тоска и подозрение, что его обвели вокруг пальца.

Расставание выглядело не слишком благостно. Рамон обнял Шарпа, как это принято у испанцев, целуя в щеки, дохнул чесноком – очевидно, молодой человек и в самом деле был опечален столь скорым прощанием с английской ротой.

– Не забывать ваше обещание, капитан. Винтовка.

– Да. – Шарп действительно дал обещание и теперь мрачно размышлял: как его выполнить? Альмейда скоро окажется в кольце, французы приберут к рукам львиную долю земли между реками, и британцам придется отступать на запад, к морю, к окончательному поражению. Между победой и тихой муторной посадкой на корабли стоит лишь его подозрение, что золото все еще в Касатехаде, укрыто так же надежно, как и партизанские припасы – оружие и провиант. Он вспомнил слова Веллингтона: «Должны! Вы слышите? Должны!» Но не сошелся же клином свет на этом проклятом золоте, раздумывал Шарп. Разве нет денег в лондонских подвалах, в торговых банках, во всяких-разных конторах, в трюмах купеческих судов?

Ответ не приходил, и угроза поражения, словно дождевые тучи, все еще висевшие на севере, сопровождала роту легкой пехоты в ее беспрепятственном продвижении к Агеде.

Партизаны тоже уходили на запад, и первый час Шарп видел всадников, поднимающихся на гребень низкого кряжа на юге. Эль Католико упоминал о засадах на французские обозы, везущие амуницию к Альмейде. Но хотя среди всадников часто мелькал синий мундир Керси, Шарп ни разу не заметил серого плаща Эль Католико. Он осведомился у Хосе, одного из «лейтенантов» Эль Католико и начальника конного сопровождения, куда подевался партизанский командир, однако Хосе лишь пожал плечами.

– Уехал вперед. – Испанец пришпорил лошадь и оторвался от Шарпа.

Патрик Харпер догнал капитана и взглянул ему в лицо.

– Разрешите вопрос, сэр.

Шарп угрюмо посмотрел на него.

– Обычно ты не спрашиваешь разрешения. Что?

Харпер показал на всадников Хосе.

– Вам они никого не напоминают, сэр?

Шарп посмотрел на длинные черные плащи, широкополые шляпы и видавшую виды сбрую и пожал плечами.

– Ну, говори.

Харпер посмотрел на северное небо, на тяжелые тучи.

– Помнится, сэр, был я когда-то рекрутом, ей-же-ей, а нынче – точь-в-точь как тогда, в походе из Дерри. – Шарп уже давно привык к околичностям сержанта. Ирландец никогда не упускал возможности превратить донесение в байку, и Шарп, знавший, что обычно его стоит выслушать, не прерывал. – Дали нам сопровождение, точь-в-точь как эти, сэр. Впереди конные, позади конные, по бокам – ну, в общем, со всех сторон, чтобы ни один маменькин сынок не рванул восвояси. Всю дорогу, сэр, нас вели как сучьих арестантов, а на ночь заперли в амбаре под Магерой. – На лице сержанта промелькнула печаль, как всякий раз, когда он заговаривал о доме, о любимом Ольстере, о краях столь бедных, что ему пришлось пойти в армию заклятых врагов своего народа. Но уже через мгновение Харпер снова ухмылялся. – Видите, сэр, куда клоню? Это сучий конвой для сучьих арестантов. Они хотят, чтоб мы поскорее ушли с их земли, сэр.

– Ну и что с того? – Офицер и сержант непроизвольно прибавили шагу, чтобы рота, идущая позади, не слышала их разговор.

– А то, сэр, что ублюдки нагло врали нам в глаза, – ответил Харпер без тени сомнения, таким тоном, будто видел испанцев насквозь.

Впереди, на склоне холма, Хосе остановился и осмотрел местность, а затем дал коню шпоры и поехал вниз.

Роту обступала пустынная ширь: блеклая трава, камни и ложа высохших ручьев. Солнце парило немилосердно, воздух, мерцающий и подрагивающий от жара, иссушал почву.

Шарп понимал, что скоро придется сделать привал. Но люди не жаловались, даже раненые. Рота брела сквозь жару и пыль к далекой голубой полоске холмов, окружающих Альмейду.

– Врали? Что им за выгода врать?

– А что вам вчера сказал тот парень? – Харпер подразумевал Эль Католико, но вопрос не требовал от Шарпа ответа. Сержант возбужденно продолжал: – Помните, мы у той могилки стояли, а он говорил, что шесть дней назад похоронил в ней своего человека. Помните?

Шарп кивнул. Ему тоже не раз вспоминалась та могила, но слова сержанта вызвали новые мысли.

– Продолжай.

– Вчера была суббота, сэр. Я спросил лейтенанта, он всегда помнит дни недели и даты. Значит, тот парень схоронил слугу в воскресенье.

Шарп заинтриговано посмотрел на Харпера.

– Ну и что?

– А то, что он закопал слугу в прошлое воскресенье.

– И что с того?

– Боже, храни Ирландию!.. Но ведь это никак невозможно, сэр. Не хоронят они ни по воскресеньям, ни по святым дням. Мы же католики, а не протестанты нечестивые вроде вас, сэр. В воскресенье? Да ни в жисть!

Горячность сержанта вызвала у Шарпа ухмылку.

– Ты уверен?

– Уверен? Да не будь я Патриком Огастином Харпером, и не будь мы все добрыми католиками вопреки стараниям проклятых англичан!.. Глядите, сэр, глядите!

– Что? – Шарп встревожился – сержант вдруг показал на север, словно там появился французский патруль.

– Красный коршун, сэр! Его не часто увидишь.

Шарп заметил птицу, похожую на ястреба, но для него почти все птицы, от кукушек до орлов, походили на ястребов. Он зашагал дальше. Харпер укрепил его подозрения и добавил новых, и капитан позволил себе задуматься над смутными сомнениями, бередившими его душу. Сначала каменная плита над усыпальницей, не вызвавшая у Керси ни малейших подозрений. Затем поспешное убийство польского сержанта. Эль Католико отказался даже от привычного развлечения – пыток. Наверняка он это сделал с одной-единственной целью: не допустить, чтобы пленный выложил неприятную правду. Французы ничего не знали про золото, и это уже не подозрение, а бесспорный факт. За недолгое время, проведенное польским уланом в плену, Шарп не успел даже двумя словами с ним перемолвиться, но Эль Католико не мог этого знать. Каменная плита, скоропостижная кончина улана и вдобавок только сейчас возникшая мысль, что французы, найдя сокровище, не задержались бы в долине, а поскорее отвезли бы добычу в Сьюдад-Родриго. А теперь еще и Харперу показалось странным, что могила на церковном дворе появилась в воскресенье, если верить Эль Католико.

Шарп шагал, чувствуя, как по спине струится пот, и пытался вспомнить точно слова высокого испанца. Может, он сказал что-нибудь вроде: «Я его похоронил с неделю назад?» Или все-таки Харпер прав насчет шести дней?

Подозрения сорвались с цепи, и уже ничто не могло окоротить их и помешать новому опасному плану родиться в голове Шарпа.

Эль Католико лжет. Никаких доказательств этому нет, но Шарп не сомневался.

Он повернулся к Харперу:

– Думаешь, золото в той могиле?

– Там что-то есть, сэр, и провалиться мне, если это покойник, похороненный по-христиански.

– А вдруг он действительно закопал слугу в субботу?

– Мог, сэр, мог. Так ведь дело-то в том, что могилка целехонька!

– Ну и что? – Снова Шарп не сумел уследить за логикой ирландца.

Харпер ухмыльнулся.

– Вот если б вы, сэр, хотели украсть несколько тысяч золотых монет, а они бы лежали в склепе, – разве бы стали трубить на весь свет? Да ни в жисть, сэр. Просто вы бы их потихоньку вынесли и перепрятали, не высовываясь из-за кладбищенской стены. В удобную свежую могилку.

– А если б я был французским офицером? – размышлял вслух Шарп. – Где бы стал первым делом искать оружие, жратву и все такое прочее? В удобной свежей могилке.

Харпер кивнул. Он уже не улыбался.

– А если б вы там сразу нашли труп британского офицера, сэр? Что бы вы тогда делали?

Сержант ушел вперед, предоставив своему командиру пищу для размышлений. Где же Харди, черт бы его побрал? Если бы французы нашли в могиле труп английского офицера, то не стали бы ее осквернять. Снова бы засыпали землей и даже помолились.

Шарп тихонько присвистнул. Гм-м…

– Знаю, сэр, – прервал Харпер его раздумья – все-таки эта догадка принадлежала сержанту, он хорошенько поразмыслил и теперь спешил выложить все до конца, – с виду это курам на смех. Они б не стали хоронить нечестивого англичанина на святой земле – не дай Бог осквернить себя, добрых католиков. Но как вы думаете, может, шестнадцать тысяч золотых монет сильнее боязни вечных мук, а, сэр? Я, к примеру, наверное, крепко подумал бы, ей-же-ей. Вдобавок труп запросто можно выкинуть, когда придет пора откапывать золото, а там две свечки Пресвятой Деве Марии – и вы снова на лестнице в небо. – Харпер кивнул, довольный собственной сметливостью. – Сэр, вы говорили с отцом девчонки?

– Да, но он ни черта не знает.

И это неправда, мысленно добавил Шарп. Он разговаривал со вдовцом на его выжженном дворе; седая голова поникла, когда Шарп спросил, что случилось с капитаном Харди. «Я не знаю». Морено не поднимал глаз, казалось, он безмолвно умоляет Шарпа не допытываться. «А насчет золота, сэр?» Отец Терезы вздрогнул и отступил на шаг. «Золото! Вечно это золото! Я хотел, чтобы его отправили в Лиссабон морем, Эль Католико хотел, чтобы его отвезли по дороге. А теперь оно у французов! Капитан, если б не подвела ваша кавалерия, оно уже было бы в Кадисе! Нет больше золота!» В голосе звучал надрыв, искушая Шарпа сменить тактику и исподволь выведать правду, не заставляя старого человека лгать. Но в воротах появились Эль Католико с Терезой, и возможность была упущена.

Теперь Харпер предлагал новую разгадку, до которой сам Шарп вовек бы не додумался, – в могиле у церквушки лежит клад, как под таинственными древними курганами Британии. Мертвец на золотом ложе. Шарп с детства помнил легенды про эти курганы – сокровища, зарытые под ними, охраняет свирепый дракон, просыпающийся при первом ударе воровской кирки. Чтобы добыть клад, необходимо обмануть или победить дракона.

Шарп позволил догадке отрастить крылья и взмыть в небеса, в зыбкий косяк последних надежд на спасение армии. Неужели золото в Касатехаде? Неужели все так просто? Оно будет лежать в могиле, пока не уйдут вражеские полки, потом Эль Католико заберет его, не опасаясь ни французских патрулей, ни бдительных офицеров английской разведки. Но зачем же тогда Эль Католико уговорил Керси остаться с партизанами? Так ведь он и Шарпу предлагал остаться, и стрелкам. И если прав Харпер, и если не беспочвенны подозрения самого Шарпа, то могила и впрямь появилась в воскресенье, вопреки церковному закону – и в ней лежит золото под трупом любовника Жозефины. Может, Эль Католико лишь для того предлагал им остаться с партизанами, чтобы развеять их подозрения, а сам бы он тем временем без особой спешки выкопал монеты.

Все это было слишком фантастично, слишком тонка паутина хрупких домыслов, но Шарп понимал: или он сейчас же решится, или все будет окончательно потеряно. Стрелок громко рассмеялся над нелепостью происходящего, над своими и Харпера измышлениями, которые непременно всем им выйдут боком, если не оправдаются. И лишь поспособствуют разгрому британской армии в летней кампании.

Хосе оглянулся – его удивил внезапный смех.

– Капитан?

– Нам надо отдохнуть. Десять минут.

Солдаты охотно сняли ранцы и растянулись на земле. Шарп прошелся назад вдоль роты, поговорил с ранеными, которым помогали товарищи, услышал ворчание Баттена и остановился.

– Не горюй, Баттен, скоро домой вернемся.

На Шарпа глянули настороженные глаза.

– Жарковато нынче, сэр.

– Было бы прохладно, ты бы все равно ныл. – Вокруг заулыбались. – Ничего, завтра будем в Альмейде, а послезавтра – в батальоне.

Он говорил во весь голос, чтобы слышали партизаны, и при этом уже знал, что лжет. Жребий брошен. Не будут они в Альмейде ни завтра, ни послезавтра, а вернутся в Касатехаду и займутся гробокопательством. Только так можно снять сомнения.

Шарп ни на минуту не забывал о том, что ему предстоит обзавестись врагами поопаснее французов. Если золото на кладбище (на миг он отвлекся от мучительных опасений, что золота там не окажется), то роте придется нести его двадцать миль по вражеской территории, прячась от французов и – самое неприятное – сражаясь с партизанами, которые знают местность и умеют на ней воевать. Но сейчас в его силах лишь убедить мрачного Хосе, что он хочет одного: идти прямиком к своим. И Шарп, к удивлению солдат, вдруг превратился в рубаху-парня, саму бодрость и общительность.

– Завтра, ребята, отварное мясо, хватит с нас овощного бульончика! Армейский ром, жены, полковой старшина с вещевым довольствием, в общем, все, чего нам тут не хватает. Что, разве вы еще о чем-то мечтаете? – Солдаты заухмылялись, заражаясь его весельем. – Ну, а для нас, неженатых, – лучшие женщины Португалии!

Послышались грубые смешки, и партизан, отдыхавший в седле, неодобрительно посмотрел на Шарпа.

– Капитан, ваши люди воюют ради женщин?

Шарп кивнул с лучезарной улыбкой.

– И ради выпивки. А еще – за шиллинг в день с вычетом довольствия.

От хвоста колонны приближался Ноулз с раскрытыми часами.

– Десять минут, сэр.

– Подъем! Пошли, ребята! Домой, домой! Нас ждут смотры, полковая кухня и постирушки у миссис Роч.

Приободренные, солдаты встали, навьючили на себя ранцы, повесили на плечи оружие, и Шарп поймал презрительный взгляд Хосе. Англичанин убедил его, что легкая пехота интересуется только выпивкой и бабами, а такие союзники были Хосе не по вкусу. Шарп и хотел, чтобы его презирали, недооценивали, и если испанец отправится в Касатехаду с уверенностью, что солдаты Южного Эссекского – тупые скоты, мечтающие лишь дорваться до борделей Лиссабона, то Шарпа это вполне устроит.

С ним опять поравнялся Патрик Харпер, винтовка на его плече глядела в небо семью стволами.

– Значит, возвращаемся, сэр?

Шарп кивнул.

– Но об этом никому не надо знать. Как ты считаешь?

Харпер рассмеялся и хитро посмотрел на офицера, словно отдавая должное его мудрости. Но, похоже, на уме у ирландца было кое-что другое.

– Потому что хотите женщину этого ублюдка?

– И золото, Патрик. Не забывай про золото.

В сумерках они достигли Агеды. Над рекой, текущей на север, уже вились тучи комаров. У Шарпа был соблазн разбить лагерь на берегу реки, но он понимал, что это сразу насторожит партизан. Поэтому рота пересекла реку вброд и дошла до перелеска, что обрамлял западные холмы. Эскорт остался на том берегу, однако Хосе не спешил возвращаться – партизаны сидели на конях и смотрели на англичан, и Шарп на миг встревожился: неужели испанцы догадались, что ночью британские солдаты попытаются вернуться в Касатехаду?

Он повернулся к дрожащему от холода лейтенанту Ноулзу:

– Разведите костер.

– Костер? – изумленно переспросил Ноулз. – Но французы…

– Я знаю, – перебил Шарп. – Разведите. Большой.

Люди оживились. Те, на чьих штыках с обратной стороны были зубцы, накинулись на ветви пробкового дуба, другие собирали хворост, и через несколько минут в вечернее небо обильно потянулся синеватый дым. Харпер в мокрых кальсонах сушил над огнем брюки, всем своим видом показывая, что такой большой огонь опасен. Шарп был совершенно согласен с ним, но костер, видимый издали, должен был лишний раз убедить партизан в неопытности британской пехоты. Тот, кто жжет костры на вражеской территории, напрасно рассчитывает на долгую жизнь.

То ли костер, то ли поздний час убедил Хосе двинуться восвояси, и Шарп, залегший в тени перелеска, смотрел, как всадники поворачивают коней на восток и дают им шпоры. Рота осталась без соглядатаев.

– Лейтенант!

Со стороны огня подошел Ноулз.

– Сэр?

– Мы возвращаемся. Ночью. – Он ждал, что на это скажет молодой офицер, но уроженца северной Англии новость не застигла врасплох. Шарп даже слегка разочаровался. – Раненых не возьмем. Сержант Рид доставит их в Альмейду. Дайте ему трех человек в помощь и прикажите найти обоз, который пойдет назад через Коа. Ясно?

– Так точно, сэр.

– А мы с вами разделимся. Я сейчас уйду со стрелками, вы пойдете следом. Найдете нас на кладбище в Касатехаде.

Ноулз почесал в затылке.

– Вы полагаете, сэр, золото там?

Шарп кивнул.

– Может быть. А может, и нет. Короче говоря, я хочу посмотреть. – Он ухмыльнулся, заражая лейтенанта азартом. – Задело, Роберт. Возникнут сложности, дайте мне знать.

Ночь опустилась быстро, и Шарпу казалось, будто тьма вдвое гуще обычной. Луна затаилась за нависшими облаками, одна за другой пропадали звезды, и прохладный ветерок с севера напоминал, что погода на переломе. Лишь бы не сегодня, подумал он. Надо идти быстро, еще затемно вернуться в Касатехаду; дождь лишь затруднит и без того тяжелый поход.

К немалому его удивлению, известие о предстоящем возвращении в село, похоже, обрадовало солдат. Они заухмылялись, заворчали, однако нетерпение, охватившее роту, показывало, что все понимают: дело надо довести до конца.

Темной тенью перед Шарпом снова встал Ноулз.

– Ну что, сложности?

– Только Рид, сэр. Бумагу просит.

Шарп рассмеялся. Сержант Рид хлопотлив как несушка – видать, вообразил, что его маленькому отряду среди своих будет гораздо опаснее, чем среди французов. Военные полицейские, повстречав горстку солдат вдали от батальона, примут их за дезертиров и достанут длинные веревки.

Шарп нацарапал несколько фраз карандашом на листке из блокнота Ноулза, очень сомневаясь, что его каракули способны кого-нибудь убедить.

– Отдайте ему. – Ноулз не уходил, Шарп слышал, как он беспокойно топчется на месте. – Что еще?

Лейтенант озабоченно прошептал:

– А вы уверены, что золото там, сэр?

– Вы же знаете, не уверен.

Последовала пауза. Ноулз переступал с ноги на ногу.

– Рискованно, сэр.

– Почему? – Шарп знал, что его лейтенант не из робкого десятка.

– Я слышал, майор Керси приказал вам возвращаться, сэр. Если он увидит, что мы шарим по Касатехаде, то придет в бешенство. И Эль Католико вряд ли примет нас с распростертыми объятьями. И… – Он смущенно умолк.

– И что?

– Ну… – Лейтенант подступил чуть ближе к Шарпу и заговорил чуть громче. – Всем известно, что после того случая с полицейскими вы у генерала не в чести. Если Керси нажалуется, сэр, то… – Он опять не нашел подходящих слов.

– То у меня прибавится неприятностей?

– Да, сэр. И не только это. – Его речь вдруг потекла гладко, словно Ноулз готовил ее несколько дней, а то и недель. – Все мы знаем, сэр, что вас не утверждают, а это несправедливо! Они и пальцем пошевелить не хотят – лишь потому, что когда-то вы были рядовым. Даже «орла» в грош не ставят!

– Ну уж! – Шарп оборвал поток слов. Его смутила, растрогала, даже удивила горячность лейтенанта. – При чем тут несправедливость? Самая обыкновенная волокита, со всеми так. – Он и сам этому не верил, но не позволял себе говорить начистоту, выдавать досаду.

Шарп вспомнил, как волновался год назад, когда генерал произвел его в капитаны. С тех пор конногвардейцы хранят гробовое молчание. Кто, ломал он себе голову, где, почему «зарубил» его повышение? Никто не решался сказать ему напрямик: такое уже случалось, и командирам батальонов приходилось платить за свои звания. Чертова армия, чертова система повышения!

Он посмотрел на Ноулза.

– Вы давно лейтенант?

– Два года девять месяцев, сэр.

Шарп не удивился столь скорому и исчерпывающему ответу. Редкий лейтенант не считает дни до получения очередного звания.

– Значит, на Рождество получите капитана?

– Похоже на то, сэр. – Ноулз смутился. – Отец готов заплатить, сэр. После Талаверы обещал мне денег.

– Вы их заслуживаете. – Шарпа кольнула зависть. Полторы тысячи фунтов за капитанский чин всегда были для него суммой немыслимой. А вот Ноулзу с отцом повезло.

Шарп рассмеялся, отгоняя недостойные мысли.

– Что ж, Роберт, если все-таки меня не утвердят, то на Рождество поменяемся местами. – Он встал и посмотрел на темную долину. – Пора. Одному Богу известно, что мы там найдем, но… попытаем счастья.

В тысячах миль к северо-востоку от расположения роты невысокий человек с сальной челкой на лбу и неутолимой тягой к работе в душе посмотрел на кипу бумаг на своем столе и одобрительно хмыкнул, перечитывая последние параграфы самой свежей депеши от маршала Андре Массена. Неужели маршал, которого он самолично пожаловал титулом князя Эслингского, утратил хватку? Ведь у британцев совсем крошечная армия – если верить лондонским газетам, всего двадцать три тысячи, да еще двадцать две – союзных португальцев. А французов на полуострове – тьма-тьмущая. Отчего же Массена так долго валяет дурака? Но последняя депеша сообщала, что он наступает, захватывает португальские земли, и скоро англичане окунут сапоги в море, у них не останется ничего, кроме страха, стыда и поражения.

Невысокий человек зевнул. Он знал обо всем, что происходило в его огромной империи, даже о том, что князь Эслингский взял с собой на войну молодую красотку, чтобы согревала по ночам его постель. Впрочем, это простительно. Мужчине необходима женская ласка, особенно на склоне лет. А война все спишет.

От его громкого смеха вздрогнул слуга и заплясал огонек свечи. Невысокий человек вспомнил донесение тайного агента: княжеская пассия скрывает свои прелести под гусарским мундиром. Но разве это имеет значение, когда империя твердо стоит на ногах?

Невысокий человек отправился в постель к своей императрице, ничего не зная о роте легкой пехоты Южного Эссекского полка, которая шагала по принадлежащей Франции территории и мечтала лишить императора сна на много ночей.

Глава двенадцатая

Ночной переход оказался настоящим кошмаром, и только инстинкты Хэгмена, отточенные за многие годы браконьерства в темных лесах, благополучно вывели стрелков на тропу, по которой они шли днем в сопровождении конных партизан.

Шарп волновался за Ноулза – ведь лейтенанту приходилось вести гораздо больше людей. Впрочем, особо тревожиться не стоило: среди красных мундиров были браконьеры и почище Хэгмена.

Стрелки срезали углы, проклиная камни, что попадались под ноги, оступаясь в ложах ручьев, но шагая быстрее, чем менее опытные и выносливые солдаты Южного Эссекского. Стрелки были армейской элитой, их лучше обучали, лучше экипировали, и недаром они слыли лучшими пехотинцами в сухопутной армии, известной на весь мир. С другой стороны, хотя их здорово натаскивали и учили полагаться только на себя, никто и никогда не готовил стрелков к такой задаче – проникнуть в Касатехаду под носом у бдительных партизан.

На последнем гребне своенравная луна предательски осветила людей в зеленых мундирах. Она выплыла из-за лохматого края тучи и явила взорам село посреди долины – безмолвное, совершенно не опасное с виду. Стрелки попадали на землю, положили винтовки перед собой, но в лунном сиянии ничто не шевелилось, кроме ячменя под ветром и длинных похрустывающих стеблей кукурузы. Шарп смотрел на село, теряя надежду подобраться к нему скрытно. В эту ночь никто не разведет костры, чтобы ослепить себя и дать преимущество атакующим.

Он встал.

– Пошли.

Отряд двинулся по широкому кругу, забирая к северному краю долины. Люди почти бежали, надеясь, что их силуэты практически неразличимы на темном фоне холмов и часовые в селе могут принять их за волчью стаю, уходящую к оврагам. В эту ночь стрелки дважды слышали близкий волчий вой и даже заметили на гребне силуэт лохматого хищника, но звери не отваживались нападать.

Кладбище лежало на восточном конце улицы, англичанам пришлось обогнуть село, чтобы подойти к обители с темной стороны. Шарп поглядывал на восток, с тревогой ожидая первого луча зари.

– Ложись!

Тяжело дышащие стрелки залегли на ячменное поле, истоптанное копытами французских коней, исхоженное партизанами и залитое лунным светом. Тени рисовали на нем фантастические узоры.

– Пошли.

Они вновь осторожно двинулись вперед, к обители, стоящей в четверти мили, к колокольне, глядящей на них черными арками. Стрелки выбирали протоптанные среди колосьев тропки, укрывались за островками нетронутого злака. Все молчали, каждый знал свое дело, а еще знал, что испанцы, умеющие переговариваться при помощи белых камней на холмах, возможно, следят за ними уже часов пять. Но что могло их насторожить?

Тревога не давала Шарпу покоя, в голову назойливо лезли мысли о засаде. Рота шла по лезвию ножа, и он это прекрасно понимал.

В двухстах ярдах от церкви капитан остановился, поднял руку и повернулся к Хэгмену:

– Все в порядке?

Чеширец кивнул, растянув рот в беззубой ухмылке.

– Все отлично, сэр.

Шарп посмотрел на Харпера.

– Давай.

Вдвоем они поползли вперед, в набирающий силу запах навоза; они напрягали слух – не раздадутся ли где шаги бдительного часового? Истоптанный ячмень стелился почти до стены кладбища, и Шарп, все ближе подползая к стене, понимал, что перелезть через нее незамеченным не удастся. Он дождался, когда с ним поравняется Харпер, и шепнул на ухо сержанту:

– Видишь колокольню? Наверняка там кто-то есть. Здесь не перелезть, увидят.

Сержант изогнул руку, показывая влево. Шарп кивнул.

– Двинули.

Колокольня с четырьмя арками, глядящими на все стороны света, прямо-таки напрашивалась, чтобы партизаны выставили на ней часового. Шарп не мог ничего разглядеть в темных проемах, но знал, что там сидит человек.

Продвигаясь вперед под оглушительный хруст ячменных стеблей, стрелок казался себе маленькой зверушкой, ползущей в капкан. Они с Харпером добрались до кладбищенской ограды, встали, прислонились к стене, отдаваясь ложному чувству облегчения, а затем, невидимые из башни, медленно двинулись влево от нее, к воротам, к кустам, к куче свежего навоза.

Ничто не шевелилось, не нарушало тишины. Как будто в Касатехаде не было ни души, и на миг Шарп поддался упоительной мечте: село на самом деле пусто, Эль Католико увел всех своих людей. Но он тотчас вспомнил Рамона, еще не способного держаться в седле, и Терезу, которая осталась присматривать за братом.

Да, деревня обитаема, охраняема – и все-таки им удалось добраться до ворот кладбища, и никто пока не закричал, не щелкнул курком мушкета. Село по-прежнему казалось спящим. Шарп вглядывался в сумрак за чугунными брусьями ворот. Только луна освещала кладбище. Было тихо, волосы на затылке стояли дыбом, и внезапно предположение, что здесь, в одной из этих могил, лежит шестнадцать тысяч золотых монет, показалось диким.

Капитан легонько толкнул Харпера локтем, чтобы тот отошел в густую тень кустарника, и прошептал:

– Что-то мне тут не нравится.

Не было смысла выяснять причину опасений. Солдат должен слепо доверять чутью. Попробуй ухватить предчувствие за хвост, и оно рассеется, как дым.

Шарп сжал локоть Харпера и сказал:

– Будь здесь, я пошел. Ежели кто сунется, пусти в ход чертову пушку.

Патрик Харпер кивнул, затем медленно, буднично снял с ремня винтовку и оттянул курок. Густо смазанный кремневый замок плавно встал на боевой взвод. Сержант разделял беспокойство командира, хоть и не знал, чем оно вызвано – видом пустого кладбища в призрачном сиянии луны или мыслью о том, что где-то рядом притаились враги и с насмешкой следят за ними. Как только Шарп, не доверяя петлям ворот, вскарабкался на стену, Харпер перевел взгляд на холмы и обнаружил над горизонтом чуть заметную бледную полоску – предвестие зари. А затем в густое зловоние навоза проник свежий ветерок. Ирландец услышал, как о камень царапнули ножны Шарпа и глухой удар – командир спрыгнул. Харпер остался один в густой тени кустарника. Он крепче сжал цевье своего грозного оружия.

Шарп залег на кладбище, шум прыжка все еще стоял в ушах. Дурак он, дурак! Надо было просунуть палаш и винтовку через прутья ворот, а он до этого не додумался и поднял шум, как любовник, который убегает от вернувшегося нежданно мужа. Но в сумраке по-прежнему царил покой, только слабые протяжные стоны раздавались невдалеке – это ветер, гуляя по колокольне, покачивал огромный металлический инструмент.

В противоположной стене кладбища чернели ниши для гробов, точно мелкие соты, и Шарп подумал о гное, капающем с трупов, о мертвецах, лежащих на этом погосте. Он пополз между обелисками к свежей могиле. Стрелок понимал, что его могут увидеть с колокольни, но жребий был брошен, путь назад отрезан. Оставалось лишь надеяться, что часовой в башне спит, свесив голову на грудь и не подозревая, что внизу крадется враг.

Пояс, портупея и пуговицы скользили по сухой земле, а могила слуги Эль Католико все приближалась. Она и впрямь выглядела подозрительно: прямоугольный холмик над ней повыше остальных и поаккуратнее. Шарп весь был покрыт грязью, но он не решался поднять голову даже для того, чтобы посмотреть, не белеет ли под аркой колокольни овал человеческого лица.

Все было тихо, и капитан обругал себя за глупость – не проще ли было бы войти строем, с примкнутыми штыками, и потребовать, чтобы партизаны раскопали могилу? Зная наверняка, что золото в ней, он бы так и сделал, а не крался бы, аки тать в ночи. Но ведь он не знает, а только догадывается – одни лишь подозрения, чертовы неуемные подозрения, да слова Патрика Харпера, что католиков не хоронят по воскресеньям. Шарп вдруг вспомнил второе имя сержанта – Огастин – и невесело улыбнулся: сейчас все выяснится, вот она, цель, до которой он добирался с таким трудом. Перед самым носом.

Ничто не шевелилось, только колокол постанывал в кладбищенской тиши. Легко поверить, что ты совсем один, что никто тебя не видит, – но чутье упрямо посылало сигналы опасности, и Шарп ничего не мог с этим поделать. Он стал копать – лежа пластом, неуклюже отгребал ладонью землю. Каждый раз, когда он погружал руку в мешанину из суглинка и острого каменного крошева, с земляного холмика сходил крошечный обвал, и шумел, казалось, на всю долину. Однако капитан упрямо отгребал почву, ни на что больше не отваживаясь, отгребал пригоршню за пригоршней, и вскоре в мышцах неестественно согнутой руки вспыхнула мучительная боль.

Вдруг почудилось, будто невдалеке скрипнул камень под ногой. Шарп замер, но звук не повторился. Тогда он поднял голову и увидел серые разводы над кладбищенской стеной – они предупреждали, что его время на исходе.

Рука зарылась глубже, превозмогая боль, пытаясь добраться до того, что скрывалось в этой сухой, бесплодной земле. Заря разгоралась катастрофически быстро, горбатые тени стремительно превращались в четкие резные обелиски. Шарп даже прочитал надпись на ближайшем камне – Мария Уракка – и разглядел резное изображение ангела, охраняющего сон покойной. Казалось, ангел насмехается над ним.

Стрелок посмотрел вверх, на миг отбросив осторожность, и не увидел ничего, кроме темного полуовала под крышей колокольни да неясной серой выпуклости колокола. Он напряг мышцы, погружая руку все глубже и по-прежнему встречая лишь суглинок и дресву. Капитан торопливо расширял воронку, точь-в-точь как собака, выкапывающая кость.

Из села донесся звонкий, отчетливый голос, и Шарп понял, что времени больше нет. В голосе не звучало тревоги, но уже не имело смысла прятаться. Он встал на колени и пустил в ход вторую руку; каждое движение увеличивало яму.

Есть! Вот оно! Мешковина! Он удвоил усилия, расширяя пятно рядна. Буйное воображение неслось вскачь за блеском золота, за монетами в увесистых мешочках, зарытых в шести дюймах под землей.

Шарп уже отчетливо видел мешковину. Он ухватился за нее одеревеневшими пальцами, рванул, запустил руку в дырку – сейчас нащупает монеты!

Но монет не было. Только мерзкий, тошнотворный запах мертвечины и жуткая слизь на пальцах. В тот же миг он понял, что этот покойник под грубой бурой тканью – не капитан Харди, а слуга Эль Католико, партизан, которого по неизвестной Шарпу причине застигли в селе французские мародеры.

Фиаско. Полное и позорное. Крах тысячи надежд. Пальцы, капающие гноем. А золота нет и в помине!

– Доброе утро. – Эти слова прозвучали насмешливо и без тени опаски.

Шарп резко обернулся к Эль Католико, стоящему на крыльце обители. Испанский офицер держался в тени, но стрелок узнал его, едва заметил длинные обшлага мундира под серым плащом и тонкую рапиру, едва услышал бархатный голос:

– Доброе утро, капитан. Вы проголодались?

Шарп поднялся, стыдясь перепачканного мундира.

Нагнулся за штуцером и замер – из-за спины Эль Католико на него глядел мушкетный ствол. Внезапно по обе стороны испанца встала в шеренгу дюжина партизан.

Эль Католико не сводил с Шарпа насмешливых глаз.

– И часто вы пожираете трупы, капитан Шарп?

Что тут ответишь? Стрелок выпрямился, штуцер остался лежать на земле.

– Я спросил, часто ли вы откапываете мертвецов, капитан.

Высокий испанец сошел с крыльца и остановился в нескольких шагах от англичанина. Шарп вытер правую ладонь о брюки. Куда же подевался Харпер, черт побери? Неужели и его заметили? Шарп ничего не слышал – ни шагов, ни скрипа двери, только шорох земли, но ведь он разрывал могилу, а это достаточно шумное занятие, чтобы Эль Католико удалось незаметно войти в обитель с черного хода.

Испанец хихикнул и изящно помахал рукой.

– Не желаете отвечать на бестактный вопрос… Полагаю, вы ищете золото. Я угадал?

Шарп промолчал, и в голое Эль Католико появилась твердость:

– Я угадал?

– Да.

– О, так вы не лишены дара речи? – Эль Католико бросил несколько слов одному из своих людей, и в руке у него появилась лопата. – Ну так копайте, капитан. Копайте. Мы не успели похоронить Карлоса как полагается. В прошлую субботу мы очень спешили, так что будем весьма вам обязаны.

Он бросил лопату. Штык блеснул и вонзился в землю под ногами у Шарпа.

Эль Католико сделал еще шаг вперед.

– Не будете копать?

Высокий испанец махнул левой рукой. Вскинулся мушкет, изрыгнул пламя и дым, и за спиной Шарпа пуля расплющилась о стену кладбищенской ограды.

Неужели этот ублюдок перерезал Харперу горло? На Хэгмена надежды нет: Шарп строго-настрого запретил стрелкам входить в село без его зова. Будь оно все проклято! И Ноулз наверняка забрел в ловушку, и все кругом рушится до последней сучьей ерунды, потому что он, Шарп, сам себя перехитрил.

Он подобрал лопату – а что еще делать? – и воткнул в землю, а разум, не мирясь с поражением, все еще надеялся, что под гниющим трупом найдутся мешки с золотом. Но под трупом оказалась кремнистая земля, сплошь острые камешки, сцементированные глиной, – под ударами заступа они аж звенели.

Эль Католико потешался от души.

– Ну что, капитан, нашли золото? – Он повернулся к своим людям, скороговоркой произнес что-то по-испански, и все расхохотались. И впрямь, разве не смешон командир английских стрелков, копающий могилу для простого крестьянина?

– Иоахим, – раздался женский голос, и внезапно среди партизан появилась Тереза в длинном белом платье. Она остановилась рядом со своим женихом, взяла его под руку и спросила, что происходит.

Эль Католико объяснил, и Шарп услышал ее смех.

– Копайте, капитан, копайте! Золото! Вам хочется золота! – Эль Католико блаженствовал.

Шарп бросил лопату.

– Нет тут золота.

– Что вы говорите?! – Лицо Эль Католико исказилось в гримасе деланного ужаса. Он всплеснул руками, отпустив девушку, и перевел партизанам, а затем повернулся к Шарпу, не обращая внимания на их смех. – Капитан, где ваши люди?

– Смотрят на вас.

Столь нелепый блеф заслуживал только нового взрыва смеха.

– Капитан, мы видели, как вы разрывали могилу. Один как перст под покровом ночи. Но ведь вы не один, верно?

– Верно. И я не ожидал вас тут увидеть.

Эль Католико поклонился.

– Значит, приятная, хоть и неожиданная встреча. Отец Терезы поехал захватывать обоз, а я решил вернуться.

– Чтобы охранять золото? – Бессмысленная попытка. Впрочем, теперь уже все бессмысленно.

Эль Католико обнял Терезу за плечи.

– Чтобы охранять мое сокровище, капитан. – Он опять перевел, и опять партизаны рассмеялись. Лицо девушки было непроницаемо, как всегда. Эль Католико взмахом руки указал на ворота: – Ступайте, капитан. Я знаю, что ваших людей тут нет. Возвращайтесь домой, маленький могильщик, а по дороге не забывайте кое-что делать.

– Что делать?

– Оглядываться. И почаще. Путь неблизок. – Эль Католико засмеялся, когда Шарп нагнулся за штуцером.

– Оставьте винтовку, маленький могильщик. Тогда нам не придется ее поднимать на дороге.

Шарп взял штуцер, подчеркнуто неторопливо повесил на его плечо и выругался.

Эль Католико со смехом указал на ворота.

– Уходите, капитан. Золото у французов, я же вам говорил. У французов.

Ворота были не заперты и легко отворились бы, но Патрик Харпер, в чьих венах бурлила кровь ирландских героев, предпочел врезать по ним огромным сапогом. Они с грохотом распахнулись, петли вырвались из старой кладки, и Шарп увидел в проеме шесть футов четыре дюйма ухмыляющейся ирландской наглости. Харпер был грязен, как мясник; семистволка в его руке неколебимо смотрела на Эль Католико и его людей.

– Какое славное утречко! Как здоровье вашей драгоценной милости?

Шарп почти не обратил внимания на его дурашливый тон, на подражание известной всему миру ирландской учтивости – одного взгляда на упругую поступь и сияющую физиономию огромного сержанта ему хватило, чтобы горечь поражения развеялась без следа. Ибо в тот миг он понял: Патрик Харпер принес хорошие новости.

– Ну ей-же-ей, ваша милость, утречко – просто Божья благодать. И я бы, ваше преосвященство, не советовал рыпаться, пока на вас глядит вот эта игрушка, а ведь она девчонка скверная – как вдарит, и всю-то вашу головушку драгоценную по стенке разбрызгает. – Он покосился на Шарпа. – Доброе утро, сэр. Вы уж извините за вмешательство.

Шарп улыбнулся, затем рассмеялся. Харпер выглядел ужасно.

Сержант ухмыльнулся под навозной маской.

– Угодил в дерьмо, сэр. – Из вещей Харпера только винтовка не побывала в зловонной жиже, и игривое настроение владельца не мешало ей твердо смотреть на Эль Католико. Ирландец снова покосился на Шарпа. – Ну так что, сэр? Не хотите ли позвать ребят?

Шарп достал свисток из клапана в кожаной портупее и дунул в него, не сомневаясь, что стрелки со всех ног помчатся в село. Харпер не упускал из виду Эль Католико.

– Спасибо, сэр. – Пришел его звездный час, и Шарп не собирался лишать ирландца удовольствия. Сержант улыбнулся предводителю испанских партизан. – Стало быть, ваше святейшество, золотишко у французов?

Эль Католико молча кивнул. Тереза с вызовом посмотрела на Харпера, затем – на Шарпа, взявшего на прицел маленькую группу партизан.

– Золото у французов, – твердо сказала она, не скрывая презрения к англичанам с винтовками. Ружья были и у партизан, но никто из них даже пошевелиться не смел перед огромной семистволкой, глядящей на них с фланга. – У французов, – повторила Тереза.

– Вот и славно, мисс, коли оно так. – У Харпера смягчился голос. – Как говаривала моя матушка, чего не ведаешь, о том и не печалишься. А щас гляньте-ка, что я нашел в дерьме. – Он с улыбкой поднял свободную руку, разжал кулак, и с ладони золотым дождем посыпались толстые монеты. Рот ирландца растянулся чуть ли не до ушей. – Нынешним утречком, – сказал Патрик Огастин Харпер, – Боженька ко мне милостив.

Глава тринадцатая

Шарп показал на коренастую оливу, служившую, по-видимому, вехой между двумя полями, и крикнул Хэгмену:

– Дэниел! Видишь дерево?

С колокольни донесся голос стрелка:

– Сэр?

– Оливковое дерево! В четырех сотнях футов! За большим домом!

– Вижу, сэр.

– Отшиби-ка свисающую ветку.

Хэгмен что-то проворчал насчет проклятых чудес, Эль Католико насмешливо фыркнул.

Шарп улыбнулся.

– Если кто-нибудь из ваших выйдет из села, схлопочет пулю. Ясно?

Испанец не ответил. Шарп отправил на колокольню четверых стрелков с приказом стрелять, если из Касатехады кто-нибудь попытается удрать верхом. Надо было выиграть побольше времени, пока обозленные партизаны Эль Католико не пустились в погоню за ротой легкой пехоты.

Громыхнул штуцер, ветка дернулась и повисла на полоске коры. Наверное, Хэгмен мог бы прицелиться и поточнее, но и такого выстрела оказалось вполне достаточно. Эль Католико молча смотрел на ветку, качающуюся точно маятник. Его разоруженные люди сидели у кладбищенской стены и растерянно смотрели, как остальные пятеро стрелков с Харпером во главе разгребают штыками навозную кучу. Они доставали кожаные мешочки, битком набитые монетами, и складывали к ногам Шарпа. Мешочек за мешочком. Капитан отродясь не видел столько золота. Даже вообразить не мог такого богатства.

Золото заворожило и стрелков, они глазам своим не верили, глядя на груду теплых зловонных мешочков, растущую у ног офицера. Одеревеневшее лицо Эль Католико напоминало детскую маску из тех, что продаются на сельских ярмарках, но Шарп понимал, что за этой маской кроется звериная ярость.

Испанец подошел к Шарпу, указал на мешки.

– Наше золото, Шарп.

– Ваше?

– Испанское. – Черные глаза не отрывались от лица стрелка.

– Так мы его и отнесем для вас в Кадис. Хотите с нами?

– Кадис! – Маска на миг слетела, голос сорвался на рык. – Не понесете вы его в Кадис! Оно уплывет в Англию вместе с вашей армией, чтобы генералам жилось припеваючи!

Шарп надеялся, что его лицо, точно зеркало, отражает презрение Эль Католико.

– А как вы собирались им распорядиться?

Испанец пожал плечами.

– Доставить в Кадис. Сушей.

Шарп не поверил. Чутье твердило ему, что Эль Католико собирался присвоить золото и спрятать до лучших времен, но доказательств не было – за исключением того, что золото перепрятали.

Он пожал плечами и с улыбкой сказал командиру герильерос:

– Значит, мы вас избавим от лишних хлопот. С большим удовольствием.

Эль Католико повернулся к своим людям и зачастил по-испански, то и дело указывая на Шарпа. Бойцы у стены сердито загомонили, и англичанам пришлось подступить к ним с винтовками наперевес.

Патрик Харпер подошел к Шарпу и прогнулся назад, разминая поясницу.

– Что-то они не в восторге, сэр.

Шарп ухмыльнулся.

– Думают, мы украдем их золото. Вряд ли партизаны хотят помочь нам с доставкой в Кадис.

На Шарпа, точно кошка на птицу, смотрела Тереза. Харпер это заметил.

– Они не попытаются нас остановить, сэр?

Шарп невинно приподнял бровь.

– Мы союзники. – Повысив голос и медленно выговаривая слова, капитан обратился к тем испанцам, кто худо-бедно понимал по-английски: – Мы доставим золото в Кадис.

Тереза сплюнула на землю и снова подняла взгляд на Шарпа. Неужели все они знали, что золото лежит в навозной куче? – подумал он. Нет, вряд ли. Когда слишком много осведомленных, тайна – не тайна, кто-нибудь непременно проболтается. Одно не вызывало сомнений: теперь, когда золото найдено, эти люди постараются не допустить, чтобы англичане его унесли. Начиналась необъявленная война из тех, на которых средств не выбирают, и Шарп ломал голову, как теперь роте выбираться из охотничьих угодий Эль Католико.

– Сэр! – крикнул с колокольни Хэгмен. – Ноулз на подходе!

Вероятно, Ноулз все-таки сбился с дороги и основательно поплутал в темноте. У молодого лейтенанта было измученное лицо; не лучшим образом выглядели и красномундирники, которые входили в деревню, шатаясь от усталости. Увидев золото, Ноулз застыл как вкопанный, а затем повернулся к Шарпу.

– Быть этого не может!

Шарп поднял монету и небрежно протянул ему.

– Испанское золото.

– Господи Боже! – Обступив лейтенанта, красные мундиры нагибались, благоговейно трогали монеты. Ноулз поднял глаза. – Это вы нашли, сэр?

– Харпс.

– Харпс!? – Ноулз был так потрясен, что невольно повторил прозвище сержанта. – Как тебе это удалось, черт побери?

– Очень просто, сэр. Проще некуда!

Харпер пустился рассказывать о своем приключении. Шарп уже выслушал эту историю четыре или пять раз кряду, но обрывать сержанта не стал – как ни крути, он был в долгу у рослого ирландца.

Харпер ждал в кустах, как велел ему Шарп, и слушал, как командир копошится на могиле. «А шуму-то, шуму! Я думал, он всех мертвецов перебудит, ей-же-ей, а он все скребется, а ведь светает, черт подери!» Потом со стороны села донеслись шаги. Харпер кивнул на Шарпа.

– Я-то знаю, он ни хрена не слышит, все копается себе, как заправский могильщик, а я смекаю: нельзя уходить, ну никак нельзя! Может, эти ублюдки прознали про капитана, но я-то хорошо спрятался. – Он показал на Эль Католико, тот невозмутимо посмотрел в ответ. – И тут появляешься ты, парень. Застегиваешь штаны и подглядываешь через ворота. Ну, думаю, щас накинешься на капитана, ей-же-ей! Я уж было хотел сам на этого обалдуя сигануть, и вдруг он оборачивается, достает дурацкую шпагу и тычет ею в чертов навоз! Ну, тут я все понял, а как только этот ублюдок отошел, решил убедиться! – Харпер улыбнулся до ушей, словно ждал аплодисментов, и Ноулз расхохотался.

– Как же ты все-таки убедился?

Шарп решил вмешаться:

– Ну, тут все просто. Сержант грязной работы не боится.

Харпер ухмыльнулся, довольный одобрением товарищей.

– А вам доводилось видеть карманника в деле, сэр? – Ноулз отрицательно покачал головой и пробормотал что-то насчет вращения в иных кругах. Ухмылка Харпера расползлась еще шире. – Ей-же-ей, сэр, есть на что посмотреть. Карманники в паре работают, верно? Один натыкается на богатого прохожего… ну, да вы знаете. С ног не валит, а так, выводит из равновесия. А что делает прохожий? Думает, вы у него денежки вытянули, и враз сует руку в карман. А второй вор на все это смотрит, и, когда узнает, где денежки, дело, считай, в шляпе. – Харпер ткнул большим пальцем в сторону партизанского командира. – Вот и мы точно так же подловили этого олуха. Услыхал он, как капитан червей пугает, ну и не удержался от соблазна подкрасться к навозу и проверить, на месте ли его сокровище. А тут я!

Ноулз смеялся.

– Но откуда простому ирландскому парню из Донегола знать уловки карманников?

Харпер глубокомысленно поднял бровь.

– В Тангавине можно всякому научиться, сэр. Мне вот другое невдомек: чему можно научиться на маменькиных коленях, сэр.

Шарп подошел к разбросанному навозу.

– Сколько мешков?

Харпер отряхнул ладони.

– Шестьдесят шесть, сэр. Больше не найти.

Шарп взглянул на торжествующего сержанта, с ног до головы покрытого человеческим и конским дерьмом. С мундира капала отвратительная жижа.

Капитан ухмыльнулся.

– Иди мойся, Патрик. И как следует.

Харпер хлопнул в ладоши.

– Отлично! Парни! Пора мыться!

Шарп вернулся к золоту и взял монету из развязанного мешочка. Толстая, тяжелая, в добрую унцию весом. На одной стороне герб Испании и корона, а по ободу – надпись. Он прочитал вслух, запинаясь на чужих буквах:

– «Ininium sapience timor domini». Лейтенант, вы понимаете?

Ноулз взглянул на монету и отрицательно покачал головой. Стрелок Танг – самый образованный в роте Шарпа – взялся перевести:

– Начало премудрости, сэр, – страх Божий.

Шарп перевернул монету. На обороте оказался профиль кудрявого мужчины, и на этот раз смысл надписи был ясен: «Филипп Пятый, милостью Божией король Испании и Индии». Под профилем стояла дата – 1729.

Шарп посмотрел на Ноулза.

– Что за монета, знаете?

– Дублон, сэр. Восемь эскудо.

– Чего стоит?

Ноулз прикинул в уме, взвесил монету на ладони, подбросил и поймал.

– Примерно три фунта десять шиллингов, сэр.

– Каждая? – недоверчиво спросил Шарп.

Ноулз кивнул.

– Каждая.

– Боже милостивый!

Шестнадцать тысяч монет, каждая по три фунта десять шиллингов! Сколько же это всего?

Исайя Танг опередил офицеров:

– Пятьдесят шесть тысяч фунтов, сэр.

Шарп засмеялся и осекся – никаких истерик! В эти деньжищи вмещалось больше тридцати капитанских патентов. Или дневное жалованье миллиона с лишком солдат. Прослужи Шарп хоть сто лет, ему не скопить столько денег, сколько умещается в одном из этих мешочков, столько толстых, больших, увесистых желтяков с кучерявым, крючконосым, добродушным на вид королем. Золото. Деньги, каких и не вообразить офицеру, получающему в день десять шиллингов шесть пенсов минус два шиллинга восемь пенсов за пищевое довольствие, минус госпитальный сбор, да еще вычет за стирку. А его солдату очень повезет, если за год он получит на руки сумму, равную двум таким монетам. Шиллинг в день, да всякие удержания – вот и получаются знаменитые «три семерки» – семь фунтов, семь шиллингов и семь пенсов в год. Правда, находятся солдаты, которые даже этого не получают, – у них высчитывают за испорченную и изношенную амуницию. Короче говоря, английский солдат стоит меньше пригоршни этого золота.

– Тысяча фунтов, сэр. – Ноулз выглядел озабоченным.

– Что?

– Я прикинул вес, сэр. Тысяча, а то и побольше.

Около полутонны золота. Нести ее придется по вражеской территории, да еще, как назло, погода откровенно портится. Набрякшие тучи висели прямо над головой и быстро плыли на юг, обещая в самом скором времени затмить всю небесную синеву.

Шарп показал на мешочки.

– Разделите, лейтенант. На тридцать частей. Наполните тридцать ранцев. Все долой, кроме самого необходимого. Придется нести по очереди.

Эль Католико встал и приблизился к Шарпу, косясь на бдительных стрелков, которые держали испанцев на прицеле.

– Капитан.

– Да?

– Это испанское золото. – Он говорил с гордостью, видимо, не хотел ударить в грязь лицом, делая последнюю безнадежную попытку.

– Знаю.

– Оно принадлежит Испании. Оно должно остаться здесь.

Шарп отрицательно покачал головой.

– Оно принадлежит верховной хунте, а хунта находится в Кадисе. Я – всего-навсего носильщик.

– Капитан, забирать его отсюда не имеет смысла. – Эль Католико собрал все свое достоинство, говорил он спокойно, проникновенно. – Оно и здесь пригодится для войны с французами. Мы сумеем использовать его с толком, поверьте. Если вы заберете золото, Британия его украдет. Оно отправится в Англию на ваших кораблях. Оно должно остаться здесь.

– Нет. – Шарп улыбался, чтобы вывести испанца из себя. – Мы за ним присмотрим. А королевский флот доставит его в Кадис. Если не верите, почему не хотите идти с нами? Лишние спины нам не помеха.

Эль Католико ответил ему с такой же язвительной улыбкой:

– Я пойду с вами, капитан.

Шарп понял, что кроется за этим посулом. Возвращение превратится для роты в кошмар наяву. Неотвязный страх перед засадой, постоянное ожидание внезапного налета – врагу такого не пожелаешь. Но веллингтоновское «должны!» властным рефреном звучало в голове Шарпа.

Капитан ждал, что еще скажет Эль Католико, но тот молчал. Шарп знал: пройдет еще от силы час, и разверзнутся хляби небесные, и низринутся косые струи, и вода в реках поднимется на глазах.

Вернулся Харпер – мокрый до нитки, но чистый, и кивком указал на партизан:

– Как с ними быть, сэр?

– Будем уходить, запрем. – Много времени на этом не выиграть, но ведь каждая минута дорога. Шарп повернулся к Ноулзу. – Ну, мы готовы?

– Почти, сэр.

Ноулз разрезал мешочки, а сержант Мак-Говерн и стрелок Танг наполняли монетами ранцы. Шарп порадовался, что под Талаверой многим из его людей достались французские ранцы из телячьей кожи; британские – из дерева и парусины – под тяжестью монет развалились бы вмиг. Солдатские ранцы фирмы Троттера пользовались в армии дурной славой, их лямки были столь неудобны, что после долгого перехода казалось, будто в легкие закачана кислота. Их прозвали «троттеровой карой», и в роте лишь двое-трое солдат не носили на спинах трофеи.

Стрелок Танг поднял голову и взглянул на Шарпа.

– Стало быть, сэр, тут шестнадцать тысяч монет? У нас шестьдесят три мешка по двести пятьдесят монет. – Он показал на открытый мешок. – Получается пятнадцать тысяч семьсот пятьдесят. Не хватает двухсот пятидесяти.

– И не только их, сэр. – Харпер произнес это почти шепотом, и Шарп сообразил лишь через секунду-другую. Харди. Найдя золото, он сгоряча позабыл про капитана Харди.

Стрелок взглянул на Эль Католико.

– Ну?

Испанец пожал плечами.

– Да, один мешок мы израсходовали. Надо же покупать оружие, порох, пули, даже еду.

– Я не о золоте.

– А о чем? – Эль Католико стоял не шевелясь.

Упала дождевая капля, другая, третья. Шарп взглянул на тучи. Нелегко будет добраться до своих, ой, нелегко.

– О пропавшем капитане Харди.

– Я понимаю.

– А что еще вы понимаете?

Изо рта Эль Католико вынырнул язык, облизал губы.

– Мы думаем, его поймали французы. – Испанец вновь обрел насмешливый тон. – Его наверняка обменяют. Вы не знаете настоящей войны, капитан.

Харпер зарычал и шагнул вперед.

– Сэр, разрешите, я задам несколько вопросиков. А заодно разорву его пополам.

– Нет, – сказала девушка. – Харди пытался бежать от французов. Где он сейчас, мы не знаем.

– Да врут они! – Ирландец стиснул кулачищи.

По сухой земле заколотили крупные теплые капли.

Шарп повернулся к роте.

– Обернуть замки! Заткнуть стволы!

Дождь – враг пороха, первый долг солдата – беречь от воды заряженную винтовку или мушкет.

Земля жадно впитывала влагу. Надо побыстрее уходить, пока пыль не превратилась в грязь.

– Сэр! – крикнул с колокольни Хэгмен.

– Что, Дэниел?

– Конники, сэр. Милях в двух к югу.

– Французы?

– Нет. Партизаны, сэр.

Значит, время решает все. Шарп повернулся к Харперу.

– Под замок их, сержант. – Надо забыть про капитана Харди. Поскорее выйти и оторваться от партизанской погони.

Невозможно, подумал Шарп. Золото слишком тяжелое. И Эль Католико прекрасно это понимал. Когда испанцев, точно стадо овец, погнали в село, он увернулся от стрелка и крикнул Шарпу:

– Капитан, далеко вам не уйти.

Шарп приблизился к нему.

– Это почему же?

Эль Католико улыбнулся и повел вокруг себя рукой, подразумевая дождь и золото.

– Мы догоним. И всех перебьем.

Это была не пустая угроза. Даже если забрать у партизан коней, рота пойдет не намного быстрее. Дождь крепчал, капли разлетались на такие мелкие брызги, что казалось, над землей висит слой тумана дюйма в два толщиной.

Проходя мимо испанца, Шарп ухмыльнулся.

– Не перебьете. – Он поднял руку, схватил Терезу за ворот и вытащил ее из толпы партизан. – Если хоть одного из нас тронете, она умрет.

На него бросился Эль Католико, девушка попыталась вырваться, но Харпер двинул испанцу кулаком в живот, а Шарп сдавил шею Терезы в удушающем захвате.

– Вы что, не поняли? Она умрет. Если золото не доберется до английской армии, ей конец.

Эль Католико выпрямился, его глаза сверкали бешенством.

– Шарп, ты сдохнешь! Я обещаю! И не надейся на легкую смерть.

Шарп не ответил.

– Сержант!

– Сэр?

– Веревку.

Испанец молча смотрел, как Харпер находит обрывок веревки, как по указанию Шарпа делает петлю и затягивает ее на шее Терезы.

Шарп кивнул.

– Держите девицу, сержант. – Он повернулся к Эль Католико: – Запомните ее такой. Сунетесь ко мне – она умрет. Если благополучно доберусь до своих, отпущу ее, и вы поженитесь.

Он взмахнул рукой, и солдаты погнали испанцев дальше. Шарп проводил их взглядом, понимая, что вскоре они пойдут по его следам. Но теперь он тревожился меньше. Теперь у него была заложница.

Он увидел ненависть на ее гордом лице и понял, что не сможет убить девушку. Оставалось лишь надеяться, что Эль Католико об этом не догадывается. Иначе вся рота ляжет костьми под этим треклятым дождем.

Мокрые и молчаливые, британцы тронулись в долгий путь.

Глава четырнадцатая

В деревне нашлось шесть лошадей, и идти первые две мили было довольно легко. Кони везли ранцы с золотом, люди карабкались на склоны, дождь шумел в ушах. Рота согревалась воодушевлением от успеха, предвкушением скорого возвращения к своим.

Шарп знал: так будет недолго. Прямой путь на запад – тропа, по которой они пришли, – была отвергнута, на ней Эль Католико станет искать в первую очередь, вдобавок она ведет прямиком к Альмейде, к растущей вокруг нее французской армии.

Как только село скрылось из виду, Шарп переборол искушение идти дальше по удобной дороге и повернул на север, завел роту в холмы и там развьючил коней. Лейтенант Ноулз с тремя солдатами отогнал их дальше к западу; Шарп надеялся, что уходящие прочь следы копыт обманут погоню.

Сгибаясь под тяжестью монет, пехотинцы пробирались северными пустошами, карабкались на такие кручи, куда бы ни один конь не поднялся. Дождь зарядил надолго, до нитки вымочив мундиры, словно задался целью вытянуть последние силы из саднящих от усталости мышц. Тереза держалась бесстрашно, будто знала, что Шарп ее не убьет; когда ей предложили шинель, лишь с отвращением тряхнула головой. Она замерзла и промокла, веревка натерла шею, но Шарп не снимал ее, иначе ничто бы не помешало девушке убежать по скользким камням от солдат с тяжелой ношей. Второй конец веревки Харпер обвязал вокруг собственного пояса.

– Куда мы идем сэр? – Дождь так шумел, что ему пришлось кричать.

– К броду Сан-Антон, помнишь, майор про него говорил?

«Где сейчас Керси? – подумал Шарп. – И что бы сказал, если бы узнал?»

Через полтора часа Ноулз догнал роту; его люди выбились из сил, но среди своих приободрились. Докладывая Шарпу, лейтенант отрицательно покачал головой:

– Никого не видел, сэр. Никого.

От этого тревоги Шарпа не развеялись. На этих холмах, вероятно, полным-полно затаившихся соглядатаев, и ложный след ни на секунду не ввел Эль Католико в заблуждение. Но шли часы, боль в мышцах сменялась одеревенелостью, и надежды Шарпа крепли. Местность вокруг – хуже не бывает, плато вдоль и поперек изрезано оврагами и руслами, усеяно скалами. Даже от коней тут было бы мало проку.

Шарп безжалостно гнал роту вперед, подхлестывая злостью, как кнутом. Они забирали на северо-восток, а дождь свирепствовал, и падающим доставались пинки. Шарп нес два ранца с золотом – доказывал, что для них нет ничего невозможного. Тереза, кривя рот в усмешке, смотрела, как англичане спотыкаются, падают, ушибаясь о камни, поднимаются и слепо бредут сквозь грозу.

Шарп молил Бога лишь об одном: чтобы ветер по-прежнему дул на север. Он потерял все ориентиры, остался последний поводырь – дождь, бьющий в лицо. Изредка капитан останавливался, давал роте отдохнуть и осматривал истязаемое ливнем плато – нет ли где всадника? Снова и снова налетал шквал, косые струи вдребезги разбивались о камни, а небо и скалы на северном горизонте были уже неотличимы друг от друга.

Может, и получится, подумал Шарп. Может, Эль Католико на ложном пути в нескольких милях отсюда.

И чем дольше рота оставалась незамеченной, тем сильнее Шарпу верилось, что его немудреный план приведет к успеху.

Теперь рота останавливалась примерно через полчаса, и золотоноши менялись ранцами со своими товарищами, шедшими налегке. Они еле переставляли ноги, на плечах появились кровавые мозоли. Золото уже не вызывало буйных фантазий, оно превратилось в ненавистные вериги, и солдаты охотно бросили бы его, если бы за ними не брел Шарп, не подгонял криком, не пинал отстающих. Он понятия не имел, сколько миль оставлено позади, не ведал даже, который час; он знал лишь одно: надо идти, увеличивать расстояние между собой и Эль Католико, и когда вдруг рота остановилась, его гнев вырвался на волю.

– Встать! – выкрикнул он.

– Но, сэр! – Шедший перед ротой Ноулз указал подбородком на север. – Смотрите.

Даже под ливнем, под шквальным ветром зрелище поражало красотой. Здесь плато заканчивалось, обрывалось, дальше лежала широкая долина, по ней петлял ручей, а вдоль него – дорога. Наверное, это приток Агеды, а река – вон она, левее, ручей течет по долине с севера и впадает в реку на востоке, возле устья – брод Сан-Антон, а к броду ведет эта дорога.

Шарп повеселел. Дошли!

Дорога виднелась и на той стороне реки, – значит, это и есть брод Сан-Антон, а рядом на берегу – старая маленькая крепость на скалистом обрыве, когда-то она охраняла переправу. До нее, прикинул Шарп, мили полторы.

В сером свете дня стены казались изглоданными, выщербленными, но это не имело значения. Крепость – ориентир, вот что важно. Рядом с ней брод. Отсюда рукой подать до своих. Они почти добрались.

Люди уселись на землю, обрадованно загомонили. Шарп опустился на валун и хорошенько рассмотрел долину. Настроение улучшалось с каждой секундой. Пусто! Ни французской кавалерии, ни партизан, только ручей и дорога, ведущая к реке.

Капитан достал подзорную трубу, молясь, чтобы дождевая влага не проникла в щели между цилиндрами, и снова оглядел долину. Вот и вторая дорога, тянется по этому берегу с юга на запад, на ней тоже ни единой души. Почти у цели!

– Подъем! – Он хлопнул в ладоши, поторапливая людей, и вновь повел их вперед, к реке. – Сегодня же и переправимся! Отлично потрудились, ребята.

Дождь не унимался, упорно заливал глаза; солдаты то и дело оступались и падали на спуске. Но ведь они добрались! Они уже видят вожделенную реку, они по праву горды собой, а завтра они проснутся на западном берегу Агеды и пойдут дальше, к Коа. На том берегу – английские патрули. Их, конечно, меньше, чем французских, но все-таки Агеда – это некий предел, все, что нужно на сегодняшний тяжкий день.

Ручей пересекли бегом, поднимая брызги, похрустывая камушками, что устилали дно. А потом ударили строевым по мокрой дороге, как по мостовой в центре Лондона. В миле впереди лежала крепость, по сторонам реки росли деревья; сразу за рекой рота заночует, снимет проклятую ношу с натруженных спин, и глаза закроются, и сгинут серые ужасы дневных переходов.

– Сэр! – Харпер произнес это слово тихо, но с надрывом. – Сэр! Сзади!

Всадники! Чертовы всадники! Партизаны не гнались за ротой по плато, а ехали от Касатехады прямой дорогой, и теперь появились у англичан в тылу. Тереза улыбнулась и победоносно взглянула на Шарпа; он притворился, будто не заметил, и устало приказал роте остановиться.

– Сколько, сержант?

Харпер ответил не сразу:

– Похоже, маленький отряд, сэр.

Шарп увидел двенадцать или тринадцать всадников, не больше. Они встали под дождем всего в трех сотнях ярдов от роты.

Шарп набрал полную грудь воздуха:

– Не робеть, парни! Ничего они нам не сделают. Примкнуть штыки! На штыки не полезут.

Было что-то успокаивающее в слаженных действиях пехотинцев, в том, как они опускались на колени, со скрежетом вытягивали из ножен и надевали на стволы длинные штыки. Что ни говори, готовиться к бою – это не под дождем тащиться с непосильной кладью.

Всадники рысью тронулись вперед, и Шарп развернул роту в шеренгу.

– Ну, ребята, научим их штыки уважать? Ждем! Ждем!

Но партизаны не собирались атаковать малочисленную роту. Конный отряд разделился надвое и с обеих сторон галопом обогнул шеренгу. Среди партизан был Эль Католико; в тридцати ярдах от фланга роты, недосягаемый для штыка, испанец торжествующе ухмыльнулся и помахал шляпой.

К нему бросилась Тереза, но Харпер не зевал, и девушке осталось лишь провожать беспомощным взглядом конников, уносящихся к крепости у реки.

Шарп разгадал их замысел: они не дадут подступить к броду, запрут англичан в долине, а скоро на помощь к Эль Католико подойдут его главные силы.

Капитан вытер лицо рукавом.

– Вперед!

«Все равно больше некуда», – договорил он мысленно. Может, Эль Католико убоится штыка у горла Терезы. Впрочем, особо рассчитывать на это не приходилось. Командир испанских партизан далеко не дурак. Видимо, он догадался, что Шарп повернул к северу, и пока рота тащилась по труднопроходимой местности, испанец вел своих людей легкой дорогой. Шарп обозвал себя кретином, чертовым недоумком, но уже ничего нельзя было исправить. Он слышал, как чавкает грязь под сапогами, как хлещет дождь, как бурлит поднимающаяся в ручье вода, а его взгляд блуждал по туманным холмам на том берегу реки, по каменным стенам каменной крепости, построенной столетия назад для защиты этих холмов от португальских банд.

Затем стрелок поглядел направо, на северный горизонт, на гряду холмов, почти доходящую до реки, и увидел на смутном гребне силуэт всадника в необычном квадратном кивере.

– Ложись! Ложись! Ложись!

Что-то подсказало ему (непостижимое солдатское чутье, что же еще?), что французский патруль лишь мгновение назад появился на гребне. Шарп уложил роту прямо в пойму ручья, укрыл под низким травянистым обрывом, и люди ползком двинулись к подмытому бугру. Капитан увидел вокруг мокрые удивленные лица, но объяснений никто не дождался, только услышал приказ лежать.

Эль Католико заметил опасность гораздо позже. Лежа рядом с Харпером и девушкой, Шарп смотрел, как партизаны едут к броду, и лишь когда французские уланы спокойно, даже неторопливо, двинулись наперехват, человек в сером резко обернулся в седле и махнул рукой, и партизаны погнали утомленных коней галопом. Испанцы рассеялись и помчались обратно в долину, а уланы (не из польского полка, французы) выбрали себе жертвы и понеслись за ними, поблескивая опущенными наконечниками пик и поднимая брызги в ручье.

Глядя сквозь травинки, Шарп насчитал двенадцать улан; посмотрев на северный горизонт, он обнаружил других всадников, а потом еще целый отряд в том месте, где гряда вплотную подступала к реке. Он понял: да тут целый полк французской конницы! – и попытался сообразить, что его сюда привело. И вдруг спохватился: девушка, вырвав веревку у Харпера, пятилась назад, и вот она встает во весь рост, и блестящее белое пятно (проклятое платье!) движется на юг, к холмам, вслед за Эль Католико и его людьми, удирающими от врага.

Шарп рывком повалил Харпера на землю.

– Лежать!

На том берегу ручья девушка оступилась, повернулась и увидела приближающегося Шарпа. Вероятно, от испуга она кинулась вниз по течению, пересекла широкую излучину и снова повернула к югу. Ее могли увидеть!

– Ложись! – Должно быть, ветер унес крик Шарпа в сторону.

Собрав остатки сил, англичанин настиг девушку и прыгнул; как раз в то мгновение, когда она вновь обернулась, он налетел на нее и повалил на каменистый берег. Она с рычанием вырывалась, пыталась выцарапать ему глаза, но он одолел. Он был гораздо сильнее и тяжелее – развел ее руки и прижал к острому щебню, а когда Тереза стала пинаться, обхватил ногами ее ноги, даже ударил по ним несколько раз, не думая о том, что причиняет ей боль, думая лишь о восьми футах десяти дюймах пики, способных проткнуть их обоих, как совокупляющихся насекомых.

Холодная вода закрывала лодыжки, он знал, что Тереза лежит в ручье по пояс, но разве это важно, когда приближается топот копыт? Шарп с хрустом вдавил в камни ее затылок, и в тот же миг рядом, подняв тучу брызг, в воду влетел конь. Капитан повернул голову и заметил Хосе – партизана, который вчера вел к реке легкую роту.

Испанец что-то крикнул девушке, но шквальный ветер унес его голос, и тут локти и пятки партизана судорожно задергались, конь пустился бешеным аллюром. Шарп увидел троих улан; беззвучно раскрывая рты в кавалерийском кличе, они во весь опор понеслись через ручей, чтобы отрезать Хосе путь.

Хосе развернулся в седле, хлестнул коня, выбрался на ровную землю и приник к холке, но уланы были слишком близко. Шарп смотрел, как француз приподнимается на стременах, отводит назад руку с пикой, а затем резко подается вперед, всем своим весом утяжеляя пику, которая вонзается в спину Хосе. Партизан выгнулся назад, пронзительно вскрикнул и рухнул на мокрую землю; напрасно он шарил по спине ладонями, тщетно пытался вырвать огромную пику. Двое других всадников придержали коней над умирающим, нанесли по удару, и ветер донес до Шарпа их смех.

Тереза, успев перевести дух, рванулась изо всех сил, и Шарп понял что она сейчас закричит. Она не видела гибели Хосе, она знала, что Эль Католико рядом, и в это мгновение Шарп мог сделать лишь одно: по-прежнему сжимая ее руками и ногами, он прижался ртом к ее губам, притиснул к земле ее голову. Их зубы встретились с громким щелчком; девушка попыталась его укусить, а он чуть повернул голову, губами раздвинул ей губы и надавил зубами. Она дергалась, корчилась, глядя вверх одним горящим глазом, но Шарп не уступал, прижимал ее к камням всей своей тяжестью, и внезапно она обмякла.

Приближался чужой голос. Казалось, он звучит прямо над Шарпом и девушкой, и вдруг они услышали совсем рядом хруст щебня под копытами, а чуть в стороне – другой крик, топот других копыт. Тереза замерла, в глазах появился страх, Шарп ощутил биение ее сердца, а под его губами участилось ее дыхание. Он целую вечность поворачивал голову, чтобы увидеть все лицо девушки, а затем прошептал, с трудом шевеля кровоточащей губой:

– Лежи тихо. Тихо.

Она едва заметно кивнула, и Шарп разжал пальцы, но не убрал рук с ее запястий. По его спине хлестал дождь, водяные струйки падали с волос и кивера на ее лицо. Снова раздались крики, и в шуме ливня Шарп расслышал скрип седла и конское ржание. Девушка смотрела Шарпу в глаза, а ему мучительно хотелось узнать, близко ли враг, но он не решался поднять голову.

Глаза ее вдруг вскинулись на миг, и в них опять появился страх. Должно быть, она увидела невдалеке француза.

Улан смотрел не на мужчину и женщину, лежащих в ручье, а на всадников, которые уносились к холмам. Шарп сжал руку Терезы. Она скосила глаза, предупреждая, что рядом француз, а Шарп очень медленно качнул головой из стороны в сторону, давая понять, что малейшее шевеление может их выдать.

Француз рассмеялся и что-то крикнул своим товарищам. Девушка не закрывала глаз, и Шарп ее поцеловал. Она могла бы отстранить губы, но не сделала этого. Ее язык ощупал прокушенную губу Шарпа, а он, глядя в бездонные черные глаза, понял, отчего она не смежает век: для нее происходящее было настолько немыслимым, что она могла верить только собственным глазам.

Француз снова закричал, он был уже гораздо ближе, и кто-то ответил насмешливо и властно – вероятно, командир приказал ему вернуться, решив, что незадачливый улан заметил у ручья птицу или убегающего кролика.

Шарп услышал частый хруст щебня. Секунду-другую по прихоти ветра он звучал так громко, что у девушки от страха расширились глаза, а затем топот стал утихать, голоса – слабеть. Тереза закрыла глаза и страстно впилась в губы Шарпа, а через долю секунды рывком повернула голову.

Трое улан удалялись, крупы их скакунов лоснились от влаги.

Стрелок вздохнул с облегчением и легкой досадой.

– Ушли.

Она задвигалась, но Шарп покачал головой.

– Погоди.

Девушка повернула и приподняла голову, коснувшись щекой его щеки, и шепнула о том, что увидела на краю долины. Обоз. Вереница повозок, рядом – всадники с пиками и саблями. Скрипя несмазанными осями и громыхая на выбоинах, обоз катил на юг, к дороге на Альмейду. Придется ждать не меньше часа, пока он скроется из виду, но нет худа без добра: конное охранение отогнало Эль Католико и его людей.

И снова Шарпа охватило воодушевление, которое нет-нет да и прорывалось сквозь растущее чувство обреченности. Французы не заметили роту легкой пехоты, и, когда минует обоз, люди благополучно доберутся до брода.

Он посмотрел на девушку.

– Не побежишь?

Тереза кивнула. Шарп повторил вопрос, она опять кивнула; он медленно сполз с нее и вытянулся рядом.

Девушка перевернулась на живот. К ее телу прилипла мокрая одежда, и он вспомнил ее обнаженной – стройную, худощавую, – протянул руку, коснулся веревки на шее, передвинул ее, отыскивая узел, и затеребил его мокрыми пальцами. Тугая петля, пропитанная влагой, поддавалась неохотно, но в конце концов Шарп снял ее и уронил на камни.

– Прости.

Тереза пожала плечами, словно это не имело значения. На ее шее висела цепочка. Шарп подцепил ее пальцем, потянул к себе и увидел квадратный серебряный медальон. С полным равнодушием в темных глазах девушка смотрела, как Шарп поддевает крышечку ногтем большого пальца. В медальоне не оказалось портрета; Тереза улыбнулась уголком рта, догадавшись, что он ожидал увидеть. Но на внутренней стороне крышечки он прочел гравировку «Люблю тебя. Ж.», и через несколько секунд сообразил, что Иоахим, Эль Католико, никогда бы не стал писать на серебряной безделушке по-английски. С тошнотворной безысходностью Шарп понял: медальон принадлежал Харди. «Ж.» – это Жозефина.

Он перевел взгляд на серебряное колечко с резным изображением орла, подаренное ею до Талаверы, до Харди, и, поддаваясь необъяснимому суеверию, дотронулся кольцом до медальона.

– Он мертв?

Секунду-другую она не шевелилась, затем кивнула, медленно перевела взор на кольцо и снова посмотрела ему в глаза.

– Золото?

– Да. Ты пойдешь в Кадис?

Наступила очередь Шарпа задумчиво смотреть ей в глаза сквозь дождевые капли, скатывающиеся с кивера.

– Нет.

– У вас останется?

– Наверное. Но только для войны с французами. Домой его не увезем, я обещаю.

Тереза кивнула и повернула голову к французскому обозу, к пушкам из северных арсеналов. Их везли к войскам, осаждающим Альмейду, – не полевую и даже не осадную артиллерию, а любимое оружие Наполеона – восьмидюймовые гаубицы с короткими до неприличия стволами, ни дать ни взять опрокинутые ночные горшки на деревянных лафетах. Эти горшки способны бросать высоко в небо разрывные снаряды, из надежных укрытий сеять смерть в осажденном городе. Хватало в обозе и телег, вероятно с боеприпасами, их тянули медлительные буйволы, которых погоняли длинными кнутами усталые и злые кавалеристы. Французам серьезно мешал ветер, задувал под просмоленную парусину, теребил веревки – покровы дергались и трепетали, точно подраненные летучие мыши, а обозники, должно быть, кляня войну на все корки, спешили укрыть от проливного дождя драгоценные пороховые бочки.

Над мокрой долиной разносился скрип толстых осей, крутящихся вместе с колесами. Шарп лежал под косыми струями дождя, чувствовал, что вода в ручье поднялась до колен, знал, что она поднимется еще выше и каждая секунда промедления уменьшает его шансы переправиться сегодня через реку.

Он снова повернул голову к девушке.

– Как погиб Харди?

Она ответила очень неохотно, и Шарп понял, что оттолкнуло ее от Эль Католико. Вовсе не его, Шарпа, поцелуй.

– Зачем ему золото?

Она пожала плечами, будто услышала дурацкий вопрос.

– Чтобы купить власть.

Сначала Шарп предположил, что она имеет в виду солдат, затем сообразил, что слова девушки надо понимать в буквальном смысле. От испанских армий не осталось и помина. Правительство (если его можно назвать правительством) отсиживается в далеком Кадисе, и у Эль Католико появилась неповторимая возможность основать на холмах старой Кастилии собственное королевство, феод, которому позавидовали бы средневековые бароны, понастроившие крепостей на приграничье. А там можно будет подумать и обо всей Испании – для такого безжалостного, неразборчивого в средствах человека не бывает ничего невозможного.

Шарп по-прежнему смотрел в глаза Терезы.

– Ты тоже хочешь власти?

– Я хочу, чтобы передохли французы, – с жуткой ненавистью произнесла девушка. – Все до одного.

– Тут вам без нас не обойтись.

Тереза пристально посмотрела на него, затем хмуро кивнула.

– Знаю.

Не закрывая глаз, он приблизил губы к ее лицу и поцеловал девушку. Ливень не унимался, в ручье поднималась вода, а скрип французских телег терзал уши. Тереза смежила веки, положила руку ему на шею и прижала его к себе, и он знал, что это не сон.

Она убрала руку и в первый раз улыбнулась ему.

– Вода поднимается, ты знаешь?

Шарп кивнул.

– Переправиться сможем?

Она взглянула на ручей и отрицательно покачала головой.

– Завтра. Если дождь сегодня кончится.

Шарпу уже доводилось наблюдать, с какой чудовищной быстротой выходят из берегов реки в этой холмистой стране.

Тереза показала на крепость.

– Можешь там переночевать.

– А ты?

Она вновь улыбнулась.

– А можно мне уйти?

– Да. – Он казался себе последним идиотом.

– Я остаюсь. Как тебя зовут?

– Ричард.

Тереза кивнула и посмотрела на крепость.

– Там надежно. Мы там часто останавливаемся. Чтобы закрыть вход, хватит десяти человек.

– А Эль Католико?

Она отрицательно покачала головой.

– Не рискнет. Он тебя боится. Будет дожидаться своих людей, они утром подойдут.

Вода в ручье поднималась на глазах, косые струи дождя и шквальные порывы ветра истязали долину. Испанская партизанка и английский офицер лежали по пояс в ручье, а мимо плелся французский обоз.

Войне придется подождать.

Глава пятнадцатая

– Сэр!! Сэр!

Его трясли за плечо. Шарп открыл глаза и увидел серый рассвет и серые стены.

– Сэр. Все в порядке.

Девушка тоже проснулась и удивленно моргала, пока не вспомнила, где находится.

Он улыбнулся.

– Побудь здесь.

Шарп выбрался из закутка под лестницей, прошел мимо солдата, который его разбудил, и наклонился к пролому в южной стене башни. Заря походила на серый туман, превращала деревья в неясные пятна, стирала контуры берегов, но вдалеке все-таки различались несколько бурунов там, где вчера вечером их не было. Вода быстро спадала, скоро над поверхностью реки появятся камни брода Сан-Антон.

Сегодня перейдем, подумал Шарп и посмотрел на северные холмы, словно надеялся увидеть там английский или португальский разъезд. Вспомнился вчерашний обоз с пушками, и капитан в молчании постоял у пролома, напрягая слух – не донесется ли с юга громыхание лафетов огромных чугунных орудий.

Тишина. Осада португальской крепости еще не началась.

– Сэр! – В дверном проеме башни стоял лейтенант Ноулз.

– Да, лейтенант?

– Гости, сэр. Из долины подходят.

Шарп что-то невнятно буркнул, выпрямился, вышел следом за Ноулзом на внутренний двор, на ходу надевая портупею с палашом. Во дворе горел костер, вокруг стояли солдаты.

Офицер вопросительно посмотрел на них.

– Чай есть?

Кто-то пообещал принести кружку, и Шарп с Ноулзом поднялись на высокую стену на юго-восточном углу крепости Сан-Антон. Капитан посмотрел в долину, за ручей, где они с девушкой лежали по пояс в воде и где впервые едва не попались французским уланам.

– Э, черт! А ведь нас зауважали!

Со стороны Касатехады по дороге продвигалась кавалькада – весь отряд Эль Католико; среди партизанских сюртуков виднелся синий ментик Керси.

Шарп плюнул со стены.

– Не пускать, Роберт. Никого не пускать в крепость. Даже майора.

Шарпа знобило – мундир не успел высохнуть. Он снял палаш, развязал пояс, разделся донага и крикнул:

– А ну, побольше костер! Колючку собирайте, вон ее сколько.

Стрелок Дженкинс расстелил мундир и исподнее Шарпа на камнях у огня. Ричард дрожал, стоя с кружкой чая в руке и глядя на двести всадников – они направлялись к купе дубов, где провели ночь Эль Католико и его люди. Капитан поднял голову, увидел изорванные тучи и понял, что гроза ушла. Скоро будет жарко, ни облачка в небе… Любопытно, сколько в роте осталось воды?

– Сержант Мак-Говерн!

– Сэр?

– Шестерых к реке со всеми флягами.

Мак-Говерн посмотрел на Ноулза, затем снова на Шарпа.

– Уже сделано, сэр. По приказу лейтенанта.

– А. – Шарп глянул на Ноулза и буркнул: – Извините. Никто не мешал?

Ноулз отрицательно качнул головой.

– Все как вы сказали, сэр. Испанцы стерегут брод, а не крепость.

– Еда?

Ноулз печально вздохнул. Вопреки своему опыту он в глубине души надеялся, что ночь с Терезой смягчит утреннюю раздражительность командира роты.

– Только морские сухари, сэр, да и тех в обрез.

Шарп выругался и плеснул чайными опитками в сторону дубов, служивших укрытием Эль Католико.

– Ладно. Вычистить все оружие!

Не обращая внимания на ропот, он повернулся и уселся на стену. За ночь рота мало-мальски отдохнула, каждый солдат хоть и постоял в карауле, но и поспал несколько часов. Однако у людей не было ни времени, ни сил проверить оружие. Ночь прошла спокойно, под утро стих дождь, но холодный ветер не унимался, и Харпер развел небольшой костер под прикрытием полуразрушенной башни – запалил колючие кусты акации, что росли на старом крепостном дворе и лезли на камни, точно плющ.

Тереза оказалась права: на обрыв, где стояла маленькая крепость, вела только одна тропа, и Эль Католико не решился приблизиться по ней. Восходящее солнце развеяло клочья грозовой тучи, на внутреннем дворе вытянулись тени – очень скоро жара возьмется за старое, иссушит землю и вытянет из людей последние силы.

Шарп поглядел на реку. Паводок сошел, Агеда обмелела, камни, отмечающие брод, вышли на поверхность и собрали бесформенные груды сучьев и прочего мусора, смытого с берегов внезапным разливом. Он увидел, как из дубовой рощицы выезжает Керси и направляет коня, одолженного у партизан, к замку.

Капитан влез в недосохший мундир и кивком показал на башню:

– Роберт, держите девушку там.

Ноулз кивнул.

Шарп натягивал сырой сапог – тот никак не желал пускать пятку.

– О, черт! – Пятка проскользнула. – Поговорю с майором снаружи. Проверьте оружие и будьте готовы уходить.

– Уже? – Похоже, Ноулз удивился.

– Ну, не век же нам тут отсиживаться. – Шарп застегнул китель и надел портупею с палашом. – Пойду, порадую Керси хорошими новостями.

Капитан быстро сбежал по склону, помахал Керси рукой и весело поздоровался:

– Доброе утро, сэр. Чудный денек.

Керси натянул поводья и недружелюбно уставился на него.

– Шарп, что вы наделали?!

Шарп взглянул на низкорослого майора, чей силуэт четко обрисовывался лучами солнца. Он ожидал вспышки ярости, но не думал, что она обратится против него. Он надеялся, что Керси успел разочароваться в партизанах. Напротив, Керси, похоже, едва сдерживался, чтобы не броситься на Шарпа с кулаками.

Шарп ответил как можно спокойнее:

– Я забрал золото, сэр. Почти все. Как приказано.

Керси раздраженно кивнул, словно ожидал именно такого ответа.

– Вы похитили девушку, посадили под замок наших союзников, не подчинились моему приказу, и теперь люди, которые сражались на нашей стороне, хотят вас прикончить!

Он на секунду умолк, чтобы перевести дух, и снова открыл рот, но Шарп перебил:

– Как прикончили капитана Харди?

Керси обмяк в седле и недоверчиво посмотрел на Шарпа.

– Что?

– Его убил Эль Католико. Заколол в спину. И похоронил в селе под навозной кучей. – Ночью Тереза рассказала Шарпу всю правду. – Он застал Эль Католико, когда тот золото выносил, и решил возразить. Вот капитана и прирезали… Вы что-то сказали, сэр?

Керси отрицательно покачал головой.

– Откуда вам это известно?

Шарп вовремя спохватился: никто, кроме солдат его роты, не знает, что Тереза уже не пленница.

– Неважно, сэр.

Керси не был готов уступить. Он помотал головой, словно хотел развеять дурной сон.

– Но вы украли золото!

– Выполняя приказ, сэр.

– Чей приказ? Я – ваш непосредственный начальник!

Шарпу вдруг стало жаль майора. Керси нашел золото, доложил Веллингтону – а генерал не посвятил его в свои планы.

Шарп полез в карман, нашел лист бумаги и развернул, надеясь, что дождь не размыл чернила. Бумага намокла, но текст можно было разобрать. Он протянул приказ майору.

– Ознакомьтесь, сэр.

Керси прочел и обозлился еще пуще.

– Это ни о чем не говорит!

– Это говорит о том, что все офицеры должны мне помогать, сэр. Все.

Керси не слушал. Он махал сырой бумагой перед носом Шарпа.

– Тут ни слова про золото! Ни слова! Может, эта бумажка у вас уже несколько месяцев!

Шарп рассмеялся.

– Да что вы, сэр! Ну кто бы стал писать про золото? Разве что круглый дурак. А вдруг этот приказ попался бы на глаза испанцам? Что бы они подумали о генерале и о его планах насчет золота?

Керси угрюмо смотрел на стрелка.

– Так вы знали?

Шарп кивнул.

– Золото не дойдет до Кадиса, сэр, – произнес он как можно мягче.

Шарп ждал, как на это откликнется майор, и тот его удивил. Несколько секунд он неподвижно сидел в седле, зажмурив глаза, затем разорвал приказ на клочки и зажал в кулаке.

– Будь оно все проклято, Шарп!

– Да вы что?!

Шарп попытался спасти приказ, но опоздал. Керси вдруг понял, что совершил непоправимое. На его лице отражалась борьба раскаяния и гнева. Победил гнев.

– Я старался! Один Господь знает, как я старался помочь испанцам, как я хотел, чтобы Испания и Британия сражались плечом к плечу! И вот награда! – Он поднял кулак и развеял клочки по ветру. – Мы крадем золото, да, Шарп?

– Да, сэр. Ежели говорить напрямик, сэр.

– Но ведь нельзя же так! – произнес Керси с мольбой.

– Сэр, на чьей вы стороне? – жестко спросил Шарп.

Казалось, майор снова взъярится и его гнев обрушится на стрелка, но он сдержался и вымолвил ровным голосом:

– Шарп, у нас с вами одно достояние – честь. Мы солдаты, мы не можем рассчитывать на богатство, титулы и сплошное везенье. Возможно, мы погибнем от вражеских пуль или от лихорадки, и никто про нас не вспомнит. Честь – это все, что нам остается, понимаете?

Странно было стоять под припекающим солнцем и внимать словам, которые шли из души Керси. Наверное, когда-то он разочаровался в жизни, подумал Шарп. Может, не завел друзей среди офицеров или получил отказ от любимой женщины. И вот, блюдя офицерскую честь, он состарился и нашел себе дело по нраву. Керси влюблен в Испанию и испанцев, и с гордостью разъезжает по вражеским тылам – этакий странствующий рыцарь, добрый христианин, преданный стране еретиков и инквизиции.

– Я разговаривал с генералом, сэр, – вежливо произнес Шарп. – Ему нужно золото. Без этих денег мы проиграем войну. Считайте это кражей, если хотите, но я рассчитываю на вашу помощь.

Керси будто не слышал. Он смотрел поверх головы Шарпа на башню крепости и что-то шептал. Шарп не разобрал ни слова.

– Виноват, сэр?

Взгляд майора упал на стрелка.

– Скажите, Шарп, что выиграет человек, если приобретет целый мир, но душу свою потеряет?

Шарп вздохнул.

– Сэр, по-моему, нашим душам ничто не грозит. И вообще, неужели вы верите, что Эль Католико хотел отвезти золото в Кадис?

Керси снова обмяк в седле. Он знал, что Шарп говорит правду.

– Нет, – тихо ответил майор. – Наверное, хотел оставить его себе. Но ведь и он бы истратил золото на войну с французами!

– А теперь это сделаем мы, сэр.

– Да, Шарп. Но это испанское золото, а мы не испанцы. – Керси выпрямил спину и чуть ли не с раскаянием посмотрел на обрывки приказа. – Мы доставим золото Веллингтону, капитан. Но – под моим командованием. Кроме того, вы должны немедленно отпустить девушку. Ясно? Я не желаю участвовать в грязных интригах.

– Нет, сэр, – твердо ответил Шарп.

Керси посмотрел на него так, будто не поверил собственным ушам.

– Вы меня поняли, Шарп?

– Понял, сэр. – Шарп повернулся и окинул взглядом крепость, Агеду и дальние холмы, за которыми рыскала французская кавалерия и пробирался к укрепленным стенам Альмейды обоз с осадными пушками.

– Надеюсь, девушка цела и невредима?

– Да, сэр, с ней все в порядке. – У Шарпа лопнуло терпение. Если Эль Католико хоть на секунду усомнится в том, что девушке грозит смерть, его всадники обрушатся на роту, и Шарп встретит такую мучительную смерть, какой даже не в силах себе представить. – Майор, я собираюсь через десять минут отрезать ей ухо. Ну, не целиком, а только половину, чтобы зажить могло. Но если этот сучий ублюдок Эль Католико попробует к нам сунуться, когда мы пойдем через реку, я отрежу и вторую половину, а потом другое ухо, и глаза, и язык. Вы меня поняли, сэр? Мы уходим с золотом. Девушка – наш пропуск, и я не собираюсь с ней расставаться. Передайте ее папаше и Эль Католико: если им так нужны чертовы монеты, то пускай собирают их с беззубой, слепой, глухой и немой уродины. Понятно?

Ярость Шарпа обрушилась на майора, оттеснила его на два шага.

– Шарп, я вам приказываю!

– Ни хрена вы мне не прикажете, сэр. Вы разорвали приказ генерала, ну и наплевать. Так что передайте, майор. Все передайте. Через десять минут сами услышите крик.

Он вернулся в крепость; гнев не дал ему расслышать ответ Керси. Увидев лицо своего командира, солдаты ни о чем не спросили и вернулись к своим делам. Маленький майор в синем мундире поворотил коня и поехал к партизанам.

Прошло десять минут. Дрожа от гнева, Керси передал послание Шарпа испанцам и теперь смотрел на безмолвную крепость. Рядом сидели верхом Цезарь Морено и Эль Католико. Высокий испанец без умолку проклинал Шарпа.

Майор коснулся его руки.

– Поверьте, он этого не сделает. Не посмеет.

Керси щурился, глядя на крепость, на силуэты часовых. В его голове бродила мучительная мысль, требовала ответа. Он повернулся к партизанскому командиру:

– Капитан Харди…

Эль Католико успокоил коня и взглянул на Керси.

– Что – капитан Харди?

Керси смутился.

– Шарп говорит, вы его убили.

Эль Католико рассмеялся.

– Он что угодно может наговорить. – Испанец сплюнул. – Вы, майор, единственный офицер, которому мы еще верим. А таким, как Шарп, верить нельзя. К тому же у него нет доказательств, правильно? – спросил он небрежным тоном.

Керси мрачно кивнул.

– Просто он хочет настроить вас против испанцев. Нет, капитан Харди попал в плен. Спросите Цезаря. – Эль Католико указал на отца Терезы, чье лицо было искажено тревогой.

Майор снова кивнул. У него отлегло от сердца.

И в этот момент из полуразвалившейся башни вырвался крик. Казалось, его эхо навсегда поселилось в дубовой рощице. Он поднялся до невыносимого визга, а затем сорвался на тонкое поскуливанье, прерываемое всхлипами, от которых в жилах партизан застыла кровь.

Цезарь Морено с дюжиной испанцев бросился вперед, на его лице появилась давно забытая решимость, но часовой на крепостной стене дал сигнал, и крик в башне повторился. Точно так же вопили французы, с которых дюйм за дюймом срезали кожу длинными ножами.

Отец Терезы натянул поводья. Он понял, что побежден. И поклялся, что за каждую рану, нанесенную его дочери, Шарп получит сто.

Эль Католико не раз доводилось убивать северян – иные из пленных французов умирали по три месяца, ни на секунду не забывая страшную боль. «Шарп, – пообещал себе Эль Католико, – будет вымаливать такую смерть».

Крики и рыдания стихли, но зазвучал топот множества сапог по брусчатке, раздались команды, и рота вышла с ружьями при штыках. Впереди капитан тащил на веревочном ремне Терезу Морено.

Партизаны зарычали, оглянулись на ее отца и Эль Католико, но не решились сдвинуться с места. Тереза плакала, закрывая голову руками, однако все видели белую повязку – лоскут от ее подола – и яркие кровавые пятна на ней. Шарп прижимал к ее шее сверкающий штык с зубцами, и казалось, стоит девушке споткнуться, как он вмиг перережет ей горло.

Керси сгорал от стыда, глядя, как офицер в зеленом мундире прикрывается от партизанских мушкетов девичьим телом; рота, словно огромный зверь, затаивший до поры кровожадную ярость, шагала мимо окаменевших всадников.

Цезарь Морено, разглядывая кровавую повязку и алые пятна на платье дочери, клялся себе, что эта роскошь – убийство подлого английского капитана – достанется только ему.

Керси коснулся его руки.

– Простите.

– Неважно. Я его поймаю и убью. – Цезарь Морено всматривался в лица солдат, ему казалось, что этим людям страшно, что они понимают: капитан завел их туда, откуда нет возврата. – Убью!

Керси повторил:

– Простите.

Морено оглянулся на него.

– Это не ваша вина, майор. – Он кивнул в сторону роты, уже переправлявшейся через реку, на живую перемычку из легко нагруженных солдат, которые помогали золотоношам. – Ступайте с миром.

Шарп пересекал Агеду последним, не отпуская девушку. Длинные водоросли обвивались вокруг ног, так и норовя повалить. Река в этом месте была неглубока, но сильное течение затрудняло переправу. Шарп и Тереза кое-как добрались до противоположного берега, и Патрик Харпер помог им подняться на невысокий обрыв.

Ирландец кивнул в сторону партизан.

– Жалко отца, сэр.

– Ничего, скоро он узнает.

– Так точно, сэр. Майор приближается.

– Пускай.

Они пошли дальше по жаре позднего утра, солдатские сапоги протаптывали широкие полосы в чахлой траве. Партизаны держались неподалеку. Харпер подошел к Шарпу и Терезе, взглянул на перевязанную голову девушки, а затем на капитана.

– Как рука, сэр?

– Отлично.

Чтобы смочить кровью повязку Терезы, Шарпу пришлось разрезать кожу на своем левом предплечье. Харпер мотнул головой в сторону роты.

– Лучше б вы, сэр, распороли рядового Баттена. Ему бы это только на пользу пошло.

Эта мысль приходила и Шарпу, но он ее сразу отверг.

– Ничего, выживу. Ты пойди, скажи ребятам, что девчонка цела. Только по-тихому.

– Будет сделано, сэр.

Харпер ушел вперед. Солдаты молчали – их потрясла жестокость Шарпа, они поверили, что его широкий штык изувечил девушку. Знай они правду, то шли бы мимо Эль Католико с ухмылочками, и все бы пропало.

Шарп оглянулся на партизан, едущих сзади и пообок, и снова посмотрел на Терезу.

– Не забывай прикидываться. Еще не все.

Она кивнула.

– Ты выполнишь обещание?

– Конечно. Сделка есть сделка.

И выгодная сделка. Даже слишком выгодная, решил Шарп, восхищаясь предприимчивостью Терезы. Но теперь он хоть уверен, что девушка на его стороне. Лишь одна мысль огорчала: недолго им быть вместе. Сделка вынудит их расстаться. Впрочем, конец войны неблизок, кто знает, может, они еще свидятся.

К полудню англичане взобрались на невысокую гряду, что уходила на запад, прямо к их цели, и Шарп повел роту вдоль обрыва с острыми, как клинки, уступами. Здесь страхи отступили: конники не могли подняться по склону, с каждой минутой силуэты партизан уменьшались. Рота забиралась все выше и выше. На умопомрачительной жаре золотоношам требовались частые привалы, солдаты валились с ног и дышали, как загнанные кони, но проходили часы, и постепенно у Шарпа крепла надежда оторваться от Эль Католико и его людей.

Гребень представлял собой голую иззубренную скалу, всю в мелких костях, занесенных сюда волками и коршунами. У Шарпа возникла иллюзия, что до него здесь не ступала нога человека, что спокон веку здесь обитали только звери; окрест под немилосердно палящим солнцем горбились холмы, и только рота, бредущая по высокому гребню, нарушала вселенскую неподвижность. Казалось, люди добрались до края света, впереди вот-вот разверзнется пропасть и полсотни измотанных британских солдат, всеми забытые, останутся тут навсегда.

Патрик Харпер, несший два ранца с золотом, кивком указал на западные холмы:

– Французы, сэр?

Шарп пожал плечами.

– Может быть.

Сержант окинул взглядом опаленные солнцем козьи тропы.

– Надеюсь, они нас еще не заметили.

– Уж лучше тут, чем внизу с партизанами.

Но Шарп понимал: Харпер прав. Если французские патрули прочесывают холмы (а как же иначе?), они смогут заметить роту с расстояния в несколько миль.

Капитан поудобнее уместил на плече набитый золотом ранец.

– Ночевки не будет. – Он оглянулся на измученных людей. – Пойдем дальше. На запад. Надо поднапрячься, сержант. В последний раз.

Но идти ночью не пришлось. В сумерках, когда глаза слепило заходящее солнце, гряда оборвалась, и Шарп обнаружил, что они дали маху. Гряда напоминала остров, от других холмов ее отделяла широкая извилистая долина, и далеко внизу среди теней он заметил крошечные пятнышки – партизан Эль Католико.

Капитан остановил роту, разрешил привал и вернулся к краю обрыва.

– Черт! – тихо ругался он, глядя вниз. – Черт! Черт!

Партизаны ехали незаметными тропами по сторонам гряды, а рота напрасно тащилась по раскаленным острым скалам, по каменным осыпям, обжитым скорпионами.

За долиной снова поднимались холмы – забраться можно, решил Шарп, глядя на усеянный булыжниками склон. Но сначала надо пересечь долину. Местечко – в самый раз для засады. Подобно изглоданному морем берегу, долина изобиловала буграми и густыми тенями, на севере виднелись корявые деревья, и, едва ступив на ее травянистое дно, рота станет легко уязвима, не увидит врагов, что крадутся за отрогами холма или целятся из буерака.

Шарп смотрел в тенистую пропасть, а за спиной измотанные стрелки и красные мундиры снимали тяжелые ранцы и видавшее виды оружие.

– Перейдем на рассвете.

– Да, сэр. – Харпер глядел вниз. – К нам майор, сэр.

Синий мундир Керси уже сливался с тенями. Майор оставил коня и карабкался по склону к роте.

Шарп хмыкнул.

– Пусть помолится за нас. – Он снова обшарил долину взглядом. – Может, молитва – не такая уж ерунда?

Глава шестнадцатая

Вода во флягах подтухла, от сухих пайков остались последние заплесневелые крохи, а земля в предрассветный час была скользкой от росы. Дул холодный ветер. От голода у солдат бурчало в животах, во рту стоял мерзкий привкус – все это не способствовало подъему духа. Люди оступались и падали, спускаясь по темному склону в черную долину.

Керси старался не отставать от Шарпа; ножны его сабли громко стучали по камням.

– В Альмейду, Шарп! Другого пути у нас нет.

Шарп остановился, угрюмо посмотрел на майора.

– К дьяволу Альмейду, сэр.

– Ни к чему богохульствовать, Шарп, – раздраженно сказал Керси.

Он пришел в роту после захода солнца, вновь обрушился на Шарпа с упреками и вдруг заметил Терезу – целая и невредимая, она спокойно глядела на него. Девушка поговорила с ним по-испански, разбила все его доводы, и майор, ошеломленный быстрой сменой событий, погрузился в тягостное молчание. Позднее, когда ночной ветер шевелил траву, а часовым мерещились оживающие скалы, Керси вновь пристал к Шарпу, убеждая его идти на юг. И теперь, на медлительной заре, он опять взялся за свое.

– Французы, Шарп! Как вы не понимаете?! Они перекроют подступы к Коа! Надо повернуть на юг!

– К сучьему дьяволу чертовых французов, сэр.

Шарп поскользнулся и снова выругался, падая задом на острый камень. В Альмейду он не пойдет. В той стороне французы накапливают силы, они вот-вот замкнут осадное кольцо. Он пойдет на запад, к Коа, и принесет золото генералу.

На дне долины пружинил под ногами дерн, идти было легче, но Шарп залег и зашипел на своих людей, приказывая не шуметь. Он ничего не слышал и не видел; чутье уверяло, что партизаны ушли.

Рядом опустился на землю Харпер.

– Ушли ублюдки, сэр.

– Где-то спрятались.

– Не здесь.

А если не здесь, то где? Эль Католико не отступится от золота, и Морено не отпустит добром человека, искалечившего его дочь. Почему же в долине так пусто, так тихо?

Шарп взял штуцер наперевес и повел роту дальше. Его взгляд ощупывал каменные осыпи на лежащих впереди холмах, воображение рисовало засаду, цепи метких стрелков, ощетиненные мушкетными стволами. На этих склонах могла бы укрыться тысяча партизан.

Капитан остановился у подножия холма, и снова им овладело призрачное ощущение, будто во всем мире остались только он и рота легкой пехоты. Как будто минувшим днем они дошли по скалистому гребню до края света, но почему-то ангел смерти забыл про измотанную горстку английских солдат.

Шарп напрягал слух. Доносилось тяжелое дыхание его людей, но и только. Ни шороха ящерицы, снующей по камням, ни топота потревоженного кролика, ни хлопанья птичьих крыльев; даже ветер не шумел среди скал.

– Что за холмом, сэр? – спросил капитан у Керси.

– Летнее пастбище для баранов. Ключ, две овчарни. Местность годится для кавалерии.

– А к северу?

– Село.

– А на юге, сэр?

– Дорога на Альмейду.

Закусив губу, Шарп посмотрел на склон и отогнал чувство одиночества. Чутье твердило: враг рядом. Но что за враг? Впереди – пастбища, а где пастбища, там патрули и фуражиры. По словам Керси, французы держат сельскую местность крепко – надо же им где-то добывать провиант. А может, французов там нет?

Он оглянулся на долину – подмывало идти низом. Но куда подевался Эль Католико? Поджидает в долине? Или партизаны спрятали коней и забрались на холм? Рота нервничает, людей напугали тишина и предостережение Шарпа.

Капитан встал.

– Стрелки! В пары! Лейтенант! С ротой – за нами! Вперед!

По крайней мере, такое дело было им не в диковинку. Стрелки разбились на пары и рассредоточились в тонкий, податливый заслон, прикрывающий в бою основной боевой строй. Как раз для такой работы и готовили стрелков, прививали им самостоятельность, приучали драться, не дожидаясь команды. Один наступает, другой прикрывает, один перезаряжает винтовку, а другой глядит, не взял ли противник на мушку его легко уязвимого товарища, лихорадочно орудующего шомполом.

В пятидесяти ярдах за зелеными кителями шумно и неуклюже на холм взбирались красномундирники. Тереза в шинели Шарпа поверх белого платья держалась рядом с Ноулзом и смотрела на верткие тени стрелков. Она физически ощущала волнение солдат. Мир казался вымершим, над серыми скалами и бескрайним травостоем разгоралась заря, но Тереза понимала лучше всех, даже лучше Шарпа понимала, что только одна сила могла отогнать партизан и что мир вовсе не безлюден. За ротой легкой пехоты откуда-то наблюдали французы.

Позади вставало солнце, вонзало яркие пики в склон, по которому рота шла минувшим днем, и Шарп, ведущий стрелков, смотрел, как в семидесяти ярдах перед ним по вершине холма разливается солнечное золото. У подножия освещенной скалы над густой травой поднимался краешек тусклого красного пятна. Шарп беспечно повернулся и уложил цепь взмахом руки, словно объявил привал. Затем зевнул во весь рот, потянулся и побрел к Харперу на левый фланг. Посмотрел вниз, помахал Ноулзу, и тот приказал лечь солдатам с тяжелыми ранцами. После этого Шарп дружелюбно улыбнулся сержанту.

– Наверху сучьи вольтижеры.

Вольтижеры, французские стрелки, легкая пехота…

Шарп опустился на корточки спиной к врагам и тихо сказал:

– Ищи красный погон.

Глаза Харпера стрельнули над плечом Шарпа, прошлись по гребню, и с губ сорвалось тихое проклятие. Капитан выдернул былинку и сжал ее в зубах. Еще двадцать ярдов, и они бы приблизились к французским мушкетам на выстрел. Он тоже выругался.

Харпер присел рядом.

– Если здесь пехота, сэр…

– Значит, и сучья кавалерия рядом.

Харпер чуть заметно дернул головой, указывая вниз по склону на пустую, все еще тенистую долину.

– Там?

Шарп кивнул.

– Видать, еще вчера нас заметили. Мы ж по чертовой гряде тащились, будто цел очки. – Он сплюнул на траву, раздраженно поскреб пальцем в дырке на рукаве. – Чертовы испанцы!

Харпер зевнул – пошире, чтобы видел притаившийся враг. И негромко произнес:

– Похоже, не миновать доброй драки, сэр.

Шарп ощерился.

– Кабы мы еще место могли выбрать. – Он встал. – Пойдем влево.

Левая, южная сторона склона с виду была побогаче укрытиями, но у Шарпа созрела жуткая убежденность, что француз намного превосходит числом и наверняка засел также на флангах. Капитан дунул в свисток и показал на юг. Рота возобновила движение, а Шарп с Харпером тихо и постепенно предупредили стрелков, что наверху вражеские пехотинцы.

Керси отстал от красных мундиров и вскарабкался к Шарпу.

– Шарп, что мы делаем?

Стрелок сообщил ему о вольтижерах. На лице Керси появилось торжество – он оказался прав!

– Я же вам говорил, Шарп. Пастбища, села. Они цепко держат местность – источник продовольствия. Ну, и как теперь будете выкручиваться?

– Уже выкручиваемся, сэр.

– Как?

– Не имею представления, сэр. Ни малейшего.

– Шарп, я же вам говорил! Отбить «орла» – это, конечно, здорово, но тут, на вражеской земле, все обстоит иначе, верно? Эль Католико французам не поймать, должно быть, он их учуял и исчез. А мы – подсадные утки.

– Да, сэр.

Что толку спорить? Будь золото у Эль Католико, он бы, наверное, вообще сюда не сунулся. Огибая холм, Шарп понимал, что в любую минуту его поход может оборваться, что рота зажата между вольтижерами и кавалерией, и еще месяц в штабе армии будут гадать, что же приключилось с капитаном Шарпом и его людьми, получившими невыполнимый приказ доставить испанское золото.

Он повернулся к Керси.

– Ну, так где же Эль Католико?

– Сомневаюсь, Шарп, что он захочет вам помочь.

– Но ведь без этого он не получит золото, верно, майор? Я так думаю, он с удовольствием даст французам разделаться с нами, а после устроит на них засаду.

Керси кивнул.

– Больше ему не на что надеяться.

Впереди развернулся кругом образованный стрелок Танг, великий охотник до споров.

– Сэр!

Это был его последний крик. Грянул мушкетный выстрел, всего в двадцати ярдах от стрелка над камнем взвился дым, Танг крутанулся юлой и упал. Шарп, забыв про Керси, бросился вперед. Харпер залег и высматривал человека, который выстрелил в Танга. Шарп пробежал мимо него, упал возле стрелка на колени, приподнял его голову.

– Исайя!

Голова была тяжела, глаза не видели. Пройдя между ребрами, мушкетная пуля убила Танга, едва он выкрикнул предупреждение.

Донесся скрежет шомпола – вражеский солдат забивал в мушкет новую пулю. Тут выстрелил его напарник, но свинец просвистел в дюйме от Шарпа, потому что вольтижера заметил Харпер. Винтовочная пуля оторвала француза от земли, тот раскрыл рот, но оттуда вместо крика хлынула кровь.

Шарп все еще слышал скрежет шомпола; он встал с винтовкой Танга и кинулся вперед. При виде британского офицера вольтижер струсил и пустился на четвереньках назад. Шарп выстрелил ему в поясницу. Мушкет вывалился из ослабевших рук, а его владелец, корчась от боли, покатился по склону.

Пэрри Дженкинс, напарник Танга, едва не плача, склонился над трупом друга, отстегнул подсумок с патронами и флягу, а Шарп бросил ему освободившийся штуцер.

– Лови!

В его ранец ударила французская пуля, толкнула вперед, и капитан понял, что неприятельская цепь растянулась по всему гребню, перекрыв им путь на юг. Он дал роте знак залечь и бегом вернулся к Дженкинсу.

– Все забрал?

– Да, сэр. Вот ведь черт, сэр! Эх, черт, сэр…

Шарп хлопнул его по плечу.

– Брось, Пэрри. Не твоя вина. Вниз!

Они двинулись вниз по склону, спеша укрыться среди скал. Над головами свистели мушкетные пули. Мертвого Танга пришлось оставить – еще один стрелок не вернется домой из Испании. Или здесь уже Португалия? Шарп подумал о школе в средней Англии, где Танг когда-то довольно сносно выучил языки. Вспоминает ли там кто-нибудь умного парня с добрыми глазами, на свою беду пристрастившегося к выпивке?

– Сэр!

Ноулз показывал назад; Шарп упал, перевернулся на живот и глянул в ту сторону, где они столкнулись с французами. Солдаты в выцветших голубых кителях с красными погонами срезали угол склона.

Он повернулся на спину, лицом к своим.

– Стрелки! Примкнуть штыки!

Французы тоже должны были понять эту команду. Понять и оробеть. Пока он бежал к убитому Тангу, его мозг машинально подсчитал пули, пролетевшие мимо, и пришел к выводу – хоть и не оформил его как мысль: у вольтижеров на этом фланге довольно редкая цепь. Французы не ждали рукопашной, они рассчитывали, что англичане, напоровшись на заслон, отступят к подножию холма, где ждет, все еще не показываясь на глаза, кавалерия.

– Лейтенант!

– Сэр?

– Пойдете за нами.

Выиграем десять минут, подумал Шарп, но, может, прорвемся через заслон. А там, глядишь, найдется подходящее местечко для обороны… Нет, безнадежно. Но все лучше, чем бежать стадом жирных баранов под кнутом пастуха.

Он выхватил палаш, тронул пальцем лезвие и поднялся на ноги.

– Вперед!

В каждой паре один бежал, другой прикрывал, и Шарп услышал, как треск штуцеров разорвал утреннюю тишину. Французы подняли головы, чтобы встретить огнем короткую, жидкую цепь солдат в зеленых мундирах, отборных английских стрелков, с криками бегущих в атаку. Каждый британец держал в руках винтовку Бейкера, увенчанную двадцатью тремя дюймами сверкающей стали.

Ближние вольтижеры повернули назад, иначе бы им не миновать гибели от крутящихся винтовочных пуль, не знающих промаха на расстоянии в полсотни ярдов. Рота не останавливалась, Шарп бежал впереди, палаш блестел перед грудью, а штуцер бил по спине. Он видел французскую пехоту и выше, и ниже на склоне холма, но мушкеты годятся для чего угодно, только не для точного боя, поэтому капитан не обращал внимания на огонь противника – у его роты сейчас больше шансов.

Один из англичан упал – пуля вошла в ягодицу, – но его подхватили и потащили в брешь, и впереди маячило лишь несколько струсивших французов – им не хватило соображения свернуть к вершине. Один обернулся с мушкетом наперевес и оказался лицом к лицу с громадным ирландцем – тот умело всадил сталь между его ребер, затем двинул француза ногой, чтобы освободить штык, и поспешил дальше. Другого вольтижера Шарп свалил палашом, но за миг до гибели тот попытался парировать удар мушкетом. Догоняя своих, Шарп успел подумать, что на клинке наверняка осталась здоровенная щербина.

– Вперед! Наверх!

Такого оборота французы никак не ожидали. Рота разорвала заслон, как гнилую нитку, потеряв только одного человека, и теперь со всех усталых ног люди бежали к вершине, к западному гребню, а позади гремели команды на чужом языке, офицеры в голубых мундирах перестраивали цепи, и времени не оставалось ни на что, кроме сверхчеловеческих усилий, кроме подъема по невообразимой круче, кроме судорожных вздохов, опаляющих легкие, и наконец Шарп на гребне, но, не останавливаясь даже на миг, поворачивается и бежит.

И тут проклятые французы! Они не ждали англичан, но все равно стояли в боевой готовности. Шарп углядел склон, полого уходящий вниз, а на этом склоне, на густой траве, французский батальон, построенный поротно. Французы изумленно смотрели, как перед их фронтом пробегают враги, пробегают всего в сотне шагов, и ни один мушкет не стреляет по ним!

На западе пути к спасению не было, с севера за англичанами уже гнались вольтижеры, а на юге и востоке наверняка подстерегала кавалерия. Шарп надеялся только на быстроту. Он повернулся, махнул стрелкам, чтоб залегли, и двинул вниз по склону Ноулза с красными мундирами.

– Через сто шагов построиться.

– Есть, сэр! – Ноулз сразу понял, перепрыгнул через валун, и рота ушла.

– Стрелки! Огневой заслон!

Вот такая война была ему по вкусу. Врага подпускали на выстрел – на винтовочный, а не мушкетный, – и уничтожали, а его пули не достигали цели. Шарп дрался, как рядовой солдат. Загонял пулю в ствол, выбирал жертву, бил «под яблочко» и, не дожидаясь, когда упадет сраженный француз, выхватывал новый патрон и скусывал пулю. Рядом гремели другие винтовки, гремели часто, но не так часто, как хотелось бы. Скоро французы опомнятся и, преодолев страх перед «бейкерами», кинутся в штыковую. Тогда – конец.

Невдалеке Харпер что-то кому-то объяснял, и Шарп удивился: неужели среди стрелков все-таки нашелся разгильдяй, забывший, что пулю для сцепки с нарезкой ствола надо заворачивать в клочок промасленной ветоши? Любопытство пересилило осторожность: капитан поднял голову и сквозь густой дым разглядел Терезу с винтовкой Танга, ее лицо уже почернело от пороховой гари. Девушка била по французам с колена.

И тут враг исчез. Залег. Шарп понял: сейчас будет штыковая.

– Без ветоши!

На голой пуле можно выиграть секунды, но точность стрельбы снижается. Он дал свисток, и стрелки двинулись вспять, не показываясь врагу, – чтобы французы атаковали опустевшую позицию и попали под огонь из нового укрытия.

– Ждем!

Они ждали. Раздались французские возгласы, французское «ура», и люди в голубых мундирах с красными погонами побежали зигзагами. Сверкали мушкеты и штыки, и Шарп увидел, что у врага громадное численное превосходство. Еще секунда, и его люди могут дрогнуть.

– Огонь!

Залп был жидок, но смертоносен – штуцера в последний раз выпустили пули в обертках. Противник кинулся в укрытие, попрятался среди камней и своих павших, а стрелки пересыпали в стволы порох из гильз, выплюнули пули, уплотнили заряды, постучав прикладами о землю, чтобы не возиться с шомполами.

– Назад!

На них напирала сотня вольтижеров, брала в «клещи», и стрелкам ничего не оставалось, как попятиться, наспех перезаряжая винтовки. Закрепиться было уже негде, стрелки откатывались к роте, а та подступала все ближе к голому дну долины.

– Назад! – Не время погибать, нужно выманить кавалерию, и тогда будет шанс – слабенький, едва уловимый, – сдерживая ее натиск, отступить в дальний конец долины.

Подумать об этом как следует Шарп не успевал: надо было держать стрелков вне досягаемости мушкетных пуль, гнать роту вниз по склону, задерживаться, стрелять, перезаряжать штуцер и искать новое укрытие. Вольтижеры не несли потерь, но страх перед «бейкерами» держал их на приличном расстоянии – видимо, они не замечали, что пули без промасленных тряпиц бьют не точнее простых мушкетных. Французам хватало того, что на врагах зеленые кители английской «саранчи», с трехсот шагов пробивающей брешь в неприятельской стрелковой цепи.

Шарп задержался, чтобы дождаться своих людей, и взглянул на холм. На гребне стояли французские роты. Он заметил яркие мундиры, еще не выгоревшие на солнце, и понял, что перед ним свежий полк из посланных Бонапартом в Испанию, чтобы подавить ее сопротивление раз и навсегда. Полковник давал новобранцам наглядный урок военного дела, и Шарпа это разозлило. Ни один сучий французский рекрут не увидит, как он умрет!

Он перевел взгляд на вольтижеров, попытался найти среди них офицера и вдруг вспомнил, что всего-навсего двадцать минут назад ему казалось, будто вся планета вымерла и остался только он со своей ротой. А сейчас его обступили французы, их десять против одного, и эти ублюдки все напирают, наглеют, видя, как британская рота приближается к подножию холма, а рядом в камень бьет пуля и рикошетом попадает в левое предплечье – точно бульдог вонзает зубы в руку.

Вскидывая винтовку, Шарп понял, что рана нешуточная. Он едва удержал «бейкер», но все-таки нажал на спуск и попятился вниз, вровень со своими людьми, и увидел, оглянувшись, что Ноулз остановился у самого края долины, словно пловец, боящийся войти в воду. О, черт! Все равно выбирать не из чего.

– Назад! Назад!

Шарп подбежал к Ноулзу.

– Пошли. Через долину.

Ноулз заметил кровь на его руке.

– Сэр! Вы ранены!

– Ерунда. Вперед! – Он повернулся к стрелкам и увидел красные глаза на черных лицах. – Парни, строиться!

Девушка встала в шеренгу, как заправский стрелок, и капитан ухмыльнулся ей – такой она ему особенно нравилась: когда дралась, как мужчина, и ее глаза сверкали бесстрашием. Затем он махнул правой рукой.

– Марш!

Англичане пошли прочь от скал, от вольтижеров – пошли в зеленое море, в неземную тишину травостоя. У подножия холма французская пехота остановилась – точно пассажиры, опоздавшие к отходу английского корабля. Майор Керси помахивал саблей и возбужденно хихикал, но его улыбку как ветром сдуло, едва он увидел Шарпа.

– Вы ранены!

– Пустяки, сэр. Рикошет.

– Ничего себе пустяки!

Он коснулся предплечья Шарпа, и на его пальцах, к удивлению капитана, заблестела алая влага.

– Ничего, сэр, заживет. Бывало хуже. – Рука болела, но Шарп отогнал соблазн снять китель и сорочку и осмотреть рану.

Керси оглянулся на неподвижную французскую пехоту.

– Они нас не преследуют.

– Знаю, сэр. – Мрачный тон Шарпа заставил Керси пристально взглянуть ему в лицо.

– Кавалерия?

– Наверняка, сэр. Ждет, когда на середину выйдем.

– Что будем делать? – Похоже, Керси не видел ничего зазорного в том, чтобы задавать такие вопросы младшему по званию.

– Не знаю, сэр. Вы бы помолились.

Керси оскорбленно вскинул голову.

– А я молился, Шарп. Но что-то в последние дни от этого мало проку.

«В последние дни», – мысленно проговорил Шарп. Столько опасностей, столько мучений уложилось в считанные дни! И что, теперь все закончится между французской кавалерией и батальоном пехоты?

Улыбнувшись майору, он вежливо повторил:

– И все-таки молитесь, сэр.

Вокруг лежало пастбище, покрытое чахлой низкой травой. Шарп окинул его взглядом; мелькнула мысль, что следующим летом сюда вернутся овцы – как будто и не было никогда этой стычки. Солнечные лучи уже добрались до самого дна долины, из травы подавали голоса хлопотливые насекомые – какое им дело до людей, убивающих друг друга над их головами? Шарп поднял взгляд и решил, что долина очень красива. Она петляла между холмами, впереди, в недосягаемости, виднелось ложе речушки – по весне это местечко покажется маленьким раем.

Капитан посмотрел назад – вольтижеры расселись на камнях, с холма медленно спускались другие французские роты, и где-то в этой проклятой долине ждала сигнала к атаке кавалерия. Он уже не сомневался, что конница появится сзади – похоже, впереди нет подходящих укрытий. Рота в капкане, это Шарп понимал яснее некуда. Он посмотрел на ровную, твердую землю и вообразил, как первые сто ярдов всадники преодолевают шагом, затем пятьдесят – рысью, затем с саблями наголо переходят в легкий галоп и наконец бешеным аллюром обрушиваются на четыре десятка пехотинцев; красное каре способно расколоть конницу надвое, но долго ему не продержаться.

Позади у края долины вился табачный дымок – французские пехотинцы сидели с трубками в зубах и ждали кровавого спектакля.

К Шарпу приблизился Патрик Харпер.

– Здорово зацепило? – спросил он, взглянув на рану.

– Заживет.

Ирландец схватил его за локоть и, не слушая возражений, задрал обшлаг.

– Болит?

– Гос-споди! – В руке хрустнуло, но Харпер не выпускал ее из громадных ладоней, пока не прощупал.

– Кость цела, сэр. Пуля – там. Рикошет?

Шарп кивнул. Прямое попадание оставило бы его без руки.

Харпер глянул на девушку и снова повернул голову к Шарпу:

– На девиц такие царапины здорово действуют.

– Пшел к черту!

– Есть, сэр. – Харпер был встревожен, но старался этого не показывать.

Запели трубы. Шарп остановился и кинул взгляд назад: на севере показались первые всадники. Он упал духом. Опять уланы, везде эти сучьи уланы; их зеленые мундиры и розовые канты глумливо рассеяли последние надежды Шарпа. Поигрывая пиками с красно-белыми значками, всадники строем рысили в долину и смотрели на горстку английских пехотинцев.

К Шарпу вернулся Харпер.

– Две сотни, сэр?

– Да.

Кто-то в строю пробормотал, что лучше погибнуть от пики, чем от сабли. Сабля оставляет на теле страшные рубцы, они гниют, и ты неделями сохнешь и орешь от боли, и никакой надежды выжить. А наконечник пики бьет быстро и проникает глубоко.

Шарп сплюнул на траву – какая разница, от чего протянуть ноги? Он посмотрел налево, затем направо.

– Туда! – Капитан показал на запад, в ту сторону, откуда они пришли. В противоположную сторону от французской пехоты. – Бегом!

Они пустились бегом – из последних сил, шатаясь, спотыкаясь, падая и снова поднимаясь.

Вотще. Даже если уланы промедлят, строясь в долине, целых две минуты, они все равно успеют настичь пехотную роту.

Шарп вспомнил, как убили Хосе, как метнулось вперед серебристое острие, утяжеленное весом французского кавалериста. Значит, и впрямь все кончено и все было напрасно. Вспомнились рассказы о маленьких отрядах, успешно отражавших многочисленных врагов.

Он ошибся! На южном краю долины все-таки есть укрытие – глубокая складка мертвой земли. В тени обрыва она почти незаметна, но сейчас он ее видит, ведь там полным-полно чужих мундиров, всадников с саблями наголо, и они высыпают на равнину, они не ждут, как уланы. Они рысят вперед, нога к ноге, и теперь уповать уже точно не на что. Это конец.

– Стой! Ротное каре! – Девушку капитан отправил в центр. – Штыки!

Они все сделали молча, и он гордился ими. В предплечье горела адская боль. Шарпу вдруг припомнилось солдатское суеверие, что-де французы стреляют отравленными пулями. Никогда он в это не верил, но что-то с ним было неладно, перед глазами плыли круги, и он, безуспешно помотав головой, отдал штуцер Керси.

– Простите, сэр. Не удержать.

Шарп по-прежнему сжимал в руке палаш с большой зазубриной. Он прошел вперед через фронт крошечного каре – какой-никакой, а жест, может, он приободрит людей. И вдруг увидел, что его солдаты ухмыляются. Потом они расхохотались, глядя на командира, и он скомандовал: «Молчать!» Возможно, он был не прав, возможно, это настоящее геройство – умереть, со смехом принимая врага на штык, но Шарпу это казалось сущей чепухой. Надо беречь дыхание, оно пригодится для драки.

Приближалось сверкание сабель, всадники надвигались без волнения и спешки – видать, ветераны, и Шарп пытался вспомнить, что же это за полк, чьи это синие мундиры с желтыми шевронами на плащах и коричневыми киверами. Кто они, черт их подери?! Разве солдат не имеет право на такой пустяк: знать, с кем он сражается?

Он хотел скомандовать «Целься! Пли!», но ничего не произошло. Изо рта не вырвалось ни звука. Глаза не видели.

Харпер подхватил его и осторожно опустил на траву.

– Держитесь, сэр! Ради Бога, держитесь!

Подтянутый офицер в сине-желтом – капитан Лассау – видел, как упал Шарп, и ругался: эскадрон непростительно мешкал. Через секунду он, как настоящий профессионал из легиона короля Германии, забыл о Шарпе. У него было неотложное дело.

Глава семнадцатая

У Лассау были минуты две, не больше, и он их потратил с толком. За его левым плечом скрылась пехотная рота, впереди остались только уланы, а слева, довольно далеко, беспорядочной толпой бежал вниз по склону французский батальон, чтобы поддержать конницу огнем. Лассау не мог дожидаться пехоты. Он дал приказ горнисту, услышал сигнал, наслаждаясь каждой нотой, а затем вскинул саблю над головой и пустил Тора вперед. Тор – хорошее имя для коня, особенно для такого, как этот, способного разорвать зубами лицо врагу или вышибить из него дух копытами. И земля радовала капитана – удобная, без проклятых кроликов. Ночью он молился как раз о такой возможности. Уланы – дураки с длинными пиками, они вовек не научатся парировать сабельные удары, а ты, ежели отбил пику, считай, что победил.

Позади гремели копыта несущихся галопом коней. Лассау повернулся в седле и увидел великолепную сцену: лошади мчатся холка к холке, из-под копыт взлетают комья земли, блестят клинки и зубы – ну разве не молодчина король Германии, сидящий на английском троне? Если б не его воля, где бы сейчас были эти орлы?

Французы мешкали. Новобранцы, догадался Лассау, в седле без году неделя, не усвоили еще, что улан должен встречать врага на всем скаку, а не то ему конец.

Он повернул Тора направо. Тактика отработана – горнист снова дал сигнал, на этот раз прерывистый. Нелегко трубить, скача галопом, однако этого было достаточно, чтобы остудить кровь уланов. Лассау ударил Тора левой пяткой, и огромный конь, отродясь не знавший шпор, развернулся, как плясун. Капитанская сабля опустилась и летела вдоль земли – сверкающий шип на вытянутой руке; он смеялся врагам в лицо и легко отбивал пики. Он знал, так будет недолго, скоро обязательно найдется смельчак, который захочет потягаться с ним один на один, но главное уже сделано: он привлек к себе полдюжины французов и смешал вражеский строй, а в сумятицу вклинились его кавалеристы.

Лассау поднял Тора на дыбы и разделался с храбрецом одним ударом, и рядом, конечно, был горнист – он хорошо знал свое ремесло.

– Нале-во! – скомандовал капитан, и немцы повернули, смешали переднюю шеренгу французов, пустили сабли в дело.

Лассау удовлетворенно хмыкнул:

– Лейтенант!

Хладнокровный офицер, будто не замечая сечи, отдал честь.

– Герр капитан?

– Пехоту к стремени.

– Есть, герр капитан.

Вот и все, его задача выполнена. Осталась минута, можно потренировать коня.

Лассау ударил пятками, и Тор помчался вперед. Сабля ловко отразила пику несущегося навстречу улана, и Лассау решил, что этот миг он будет помнить до самой кончины (предпочтительно в Германии). Кривое лезвие из клигентальской стали рассекло французское горло до самого позвоночника.

Капитан наслаждался каждым мгновением боя. Отличный дерн, клинок, выкованный самими гномами, и враг на завтрак – что может быть прекраснее?

Он любовался мастерством своих людей, он гордился ими. Они были в ладах с дисциплиной, в бою защищали друг друга, безупречно заботились об оружии. Понятно, почему лорд Веллингтон предпочитает немецкую кавалерию. Конечно, она не столь эффектна, как английская, для парадов годится хуже, но в драке с французами не уступает британской пехоте. Да ты, Лассау, счастливчик, – думал капитан на дне долины, краем глаза следя за французской пехотой, а другим за удирающими уланами, – раз тебе довелось воевать в этой армии, в армии Веллингтона; история не знает военной машины совершеннее. С такими всадниками, с такой пехотой! Да это же мечта!

– Горнист, отступление!

Зазвучал горн, конница в идеальном порядке подалась назад, и Лассау помахал саблей. Уланы разбиты наголову, все поле боя усыпано их телами, но ведь он ничего другого и не ожидал. Бедняги! Не знали они, что эскадрон Лассау три дня топтался в этой долине, дожидаясь Шарпа.

Лассау несказанно обрадовался, что не свинья Швальбах, стоявший южнее, а он нашел британскую пехоту. Капитан пробежался взглядом по всей долине. Спасенная рота шла гораздо быстрее, каждый солдат держался за стремя кавалериста, и последние сто пятьдесят сабель стали отходить, прикрывая собой, как щитом, отступление главных сил.

Перед ними строилась французская пехота. Слишком поздно, спектакль сорван.

– Привет из Ганновера! – крикнул Лассау, салютуя ей клинком. Чертовы чесночники, конечно, не поняли.

Через час Шарп открыл глаза и увидел склонившегося над ним Харпера. Сержант прижимал его к земле, Тереза удерживала руку, и тут подошел немецкий солдат с раскаленной докрасна железякой, и Шарп понял, что видения последних минут – индийская пика, вонзающаяся в плечо, – не более чем сон. Улыбающийся индус в тюрбане играл с ним, и каждый раз, когда Шарп пытался увернуться, наконечник пики возвращался и пробивал руку чуть выше прежней раны.

– Спокойно, капитан! – тихо произнес Харпер и прижал его сильнее.

Обеззараженная огнем сталь вторглась в тело, точно все демоны ада, и сержант едва удержал командира на месте. Вопль оборвался – Шарп лишился чувств, от прижженной раны потянулся сладковатый чад, но дело было сделано, и немецкий коновал удовлетворенно кивнул.

Раненому брызнули воды на лицо, влили в горло струйку коньяка. Шарп открыл глаза, скривился – во всем теле вспыхнула боль – и рванулся вверх. А потом взглянул на Харпера.

– А ты говорил, заживет!

– Не хотел вас пугать, сэр. Вы ж кровищи потеряли – в чем душа держится. – Ирландец усадил капитана спиной к камню. – Поесть! Поесть дайте!

Шарп поднял взгляд и увидел немецкого офицера с доброй улыбкой и морщинками у глаз. Где-то они уже встречались. Где?.. А, в деревеньке, где Баттен попался военной полиции!

Он протянул невредимую руку.

– Капитан?..

– Лассау, сэр. К вашим услугам.

На лице Шарпа появилась слабая улыбка.

– Примите нашу искреннюю благодарность, сэр.

Лассау отмахнулся – он не любил формальности.

– Вот еще! Это мы вас должны благодарить. Бой – просто сказка.

– Кого-нибудь потеряли, сэр?

– Потеряли? Помилуйте, капитан, это же уланы. Рассерженный теленок и то куда опаснее, сэр. Вот если б они в первой шеренге держали пики, а во второй – сабли, тогда бы у нас были потери. А так – никаких забот.

Шарп кивнул.

– И все-таки спасибо.

Лассау взял у Харпера миску с бульоном и поставил Шарпу на колени.

– Вы забрали золото.

– Вам уже известно?

– А как вы думаете, для чего я здесь? Один эскадрон – на юге, другой – при мне, и все ради вас, капитан. Лорду Веллингтону позарез нужно золото.

Керси возмущенно фыркнул, но ничего не сказал. Шарп глотнул бульона. Ну и вкуснотища! Еще бы – погрызи неделю морские сухари!

– И он должен его получить.

– Ja[40], к сожалению, это не так-то просто.

Шарп опустил чашку, усилием воли притушил боль в плече.

– Непросто?

– Французские патрули. – Рука Лассау описала дугу, охватывая запад. – Их тут как мух в сортире.

Шарп рассмеялся, и боль возвратилась, но он заставил себя взять миску левой рукой. Она слушалась. Ричард выловил ложкой жесткий кусочек мяса и отправил в рот.

– Мы должны добраться до основных сил.

– Знаю.

– Во что бы то ни стало.

Шарп повернул голову вправо и увидел, что один из кавалеристов Лассау острит его палаш намасленным оселком, пытается сточить зазубрину. Давно ли этот клинок срубил французского вольтижера? Нынешним утром. Шарп вспомнил желтые зубы солдата, вспомнил, как тот парировал мушкетом его удар.

– Во что бы то ни стало, – повторил он.

– Попытаемся.

Шарп поднял бутылку коньяка, предложенную капитаном Лассау. У немцев не переводился трофейный коньяк, что течет в горло, как густые сливки. Шарп закашлялся.

– А где партизаны? Вы их видели?

Лассау повернулся и обменялся несколькими фразами со своим офицером, затем ответил Шарпу:

– В двух милях отсюда, капитан. Держат с нами связь. Им нужно золото?

Шарп кивнул.

– И я. – Он посмотрел на девушку и перевел взор обратно на немца.

– Не волнуйтесь, капитан. – Лассау встал и поправил портупею. – Вы в надежных руках.

Девушка улыбнулась Шарпу, встала и приблизилась. Ее платье укоротилось еще на несколько дюймов, и Шарп понял, что после операции, когда он валялся без чувств, Тереза сделала ему новую повязку. Винтовку Танга она по-хозяйски носила на плече, а на талии – ремень с подсумком и штыком.

Лассау посторонился, давая девушке опуститься возле Шарпа.

– Еще несколько раненых, и она останется в чем мать родила. – Немецкий капитан рассмеялся. – Не удивлюсь, если все мои канальи порежутся.

Тереза взглянула на Шарпа и тихо произнесла:

– Капитан меня уже видел. Не правда ли?

«Откуда она знает?» – подумал Шарп. И вспомнил о подзорной трубе – уцелела ли в бою, когда французская пуля, угодившая в ранец, толкнула его вперед? Проверять не было сил, он уселся поудобнее, глотнул коньяка и уснул прямо под солнцем. Рядом сидела девушка и смотрела на отдыхающую роту, а за пехотинцами, за стреноженными конями, дозоры Лассау следили за французскими патрулями, которые прочесывали долины на западе. Скоро рота легкой пехоты двинется дальше, прямиком на запад, а пока можно уснуть и забыть о том, что впереди еще одна река.

Глава восемнадцатая

В городе лаяли собаки, кони беспокойно топтались в деревянных стойлах, на парадном крыльце шаркали во тьме часовые. В вестибюле глухо тикали часы, а в зале первого этажа, где горели свечи, слышалось только шуршание бумаги. Наконец высокий крючконосый человек склонился над столом и забарабанил по его краю длинным пальцем.

– Осада еще не началась?

– Нет, милорд.

Генерал наклонился еще ниже, придвинул к себе квадратную карту, разгладил на столе и опустил длинный палец на белое пятно в центре.

– Здесь?

В пространство, озаряемое свечами, опустилась голова майора Хогана. Карта показывала территорию от Келорико, где они находились, до границы Сьюдад-Родриго. Карту делили натрое реки Коа и Агеда, и длинный палец упирался между реками севернее Альмейды.

– Да, милорд, насколько мы можем судить.

– А это что? Молитва?

Генеральский палец расслабился и непроизвольно сполз к надписи на нижнем поле карты: «Составил майор Керси, карт-ф Кор. геншб.». Когда еще составил, мелькнула у Хогана праздная мысль. Впрочем, это не имело значения. Он придвинул к себе лист бумаги.

– Четыре свежих французских батальона, сэр. Мы доподлинно знаем, что там Сто восемнадцатый линейный; возможно, он усилен. Два полка кавалерии: уланский и кирасирский.

Ненадолго наступила тишина. Веллингтон фыркнул.

– Надо думать, все это ради фуража и продовольствия?

– Да, милорд.

– А вокруг города?

Хоган потянулся за другим листом.

– Редкое оцепление, сэр. Больше всего войск на юге, там ставят артиллерийский парк. Мы точно знаем насчет двух пеших батальонов. Ну и, конечно, конные патрули.

– Медлят они, Хоган. Медлят!

– Да, сэр.

Хоган ждал. Если французы медлят, можно только радоваться, и, судя по весточкам от партизан и офицеров разведки, у Массена не все ладится с подвозом осадного оружия и боеприпасов, а главное, с добычей провианта. Еще ходит слушок, будто маршал чересчур увлекся своей красоткой и не желает менять уют ее спальни на лишения войны.

Рука генерала вернулась на карту.

– От нашего посланца никаких новостей?

– Никаких, сэр.

– Черт! Черт! Черт! – Это прозвучало негромко, почти рассеянно.

Веллингтон взял со стола конверт с лондонской почтовой маркой и прочел вслух, хотя Хоган подозревал, что это письмо генерал знает наизусть.

– «Я обращаюсь к Вам конфиденциально, полагаясь на Ваше благоразумие, на понимание того, что армия, каким бы ни было тяжелым сейчас ее положение, – все-таки самодовлеющая величина. Противник накапливает огромные силы, пресса исполнена уныния, монарх нездоров, и до осени нельзя рассчитывать на новую выплату денег. Мы полагаемся только на ваши старания». – Веллингтон отложил письмо с новыми опасениями правительства и взглянул на карту. – Где же его черти носят?

«Не в привычках генерала высказывать тревоги вслух», – подумал Хоган и произнес:

– Милорд, если я его знаю – а я его знаю, – то он, скорее всего, обогнет Альмейду. Пойдет напрямик.

– Лучше б ему прийти в Альмейду.

– Так-то оно так, милорд, но этого от него и ждут. А через два дня… – Хоган пожал плечами. Через два дня противник, возможно, замкнет вокруг Альмейды прочное кольцо.

Генерал нахмурился и побарабанил пальцами по столу.

– Может, предупредить Кокса? – Он спрашивал сам себя, но ирландец понимал, что у Веллингтона на уме. Чем меньше народу будет знать о золоте, тем лучше. Бессильное испанское правительство, засевшее в крепости Кадис, полагает, что золото попало к французам при разгроме армий на севере. Какова будет его реакция, если вдруг откроется, что британские союзники прикарманили ценности?

Нет. Генеральские пальцы стукнули по столу в последний раз. Ни к чему коменданту Альмейды лишние хлопоты.

– Хоган, если Шарп жив, будем считать, что он так и сделает. Обойдет Альмейду. – С этим решено. Теперь следующая проблема. – Как идет работа?

– Хорошо, милорд, превосходно. Но…

– Знаю. Деньги. Неделю можно подождать?

– Десять дней.

Брови Веллингтона подлетели в насмешливом удивлении.

– Неплохая новость! Будем надеяться, не единственная.

Он перешел к другим делам, к приказу по армии, сокращающему отпуска строевым офицерам в Лиссабоне до двадцати четырех часов. «Если за этот срок офицер не успевает найти себе женщину, – заявил генерал, – то ему вообще нечего делать в городе». Исключение допускалось только одно. Голубые глаза впились в Хогана.

– Если вернется чертов бродяга, дайте ему месяц.

А чертов бродяга, раненный в руку и шатающийся от изнеможения, проезжал на коне через сложные фортификации Альмейды. Рядом ехал Лассау.

– Простите, Шарп! У нас не было выбора.

– Знаю, знаю.

Немец говорил правду, как ни досадно было Шарпу признавать это. Куда бы они ни направлялись, везде напарывались на проклятых французов – похоже, лягушатники кишели повсюду. Дважды пришлось отрываться от погони. Лассау потерял одного солдата. Наконец, измотанные и злые, они повернули к укрепленному городу.

Шарп ратовал за то, чтобы днем отлеживаться где-нибудь в лесу, а ночью идти, но французы так и рыскали по округе, и он в конце концов согласился, что глупо бегать от них туда-сюда по восточному берегу Коа.

В туннеле городских ворот горели факелы из соломы, пропитанной дегтем, бросая зловещие тени на португальских пехотинцев, которые разводили громадные створки, а после смотрели, как в город входят и въезжают усталые люди. Седло натерло Шарпу внутренние стороны бедер; он терпеть не мог верховой езды – Лассау настоял. Все золото было навьючено на лошадей и отдано под присмотр бдительных немецких кавалеристов.

Шарп взглянул на них, затем – на Лассау.

– Почему бы не напрямик? Не выехать с той стороны?

Немец рассмеялся.

– Их же накормить надо! Я про лошадей. Хорошенько подзаправить зерном, и тогда мы пройдем сквозь француза, как язва сквозь кишку. Выйдем поутру, ja?

– На рассвете.

– Хорошо, дружище. На рассвете.

У Шарпа еще оставалась надежда. Французы не успели обложить Альмейду плотным кольцом, последние несколько миль эскадрон Лассау и рота Шарпа продвигались беспрепятственно – похоже, кавалерийские патрули были сосредоточены на севере. На юге, за выпуклостью замка, виднелись сполохи костров – наверное, для размещения артиллерийского парка французы выбрали самую удобную местность. На западе, у такой близкой, такой манящей реки, костров не жгли, только вдалеке – но то были английские огни. Как близок успех…

Керси – опять на чужом коне – привел кавалькаду на площадь. Замок и собор стояли ближе к северным воротам, через которые прошли немцы и англичане; казалось, во всей Альмейде обитаема только большая базарная площадь.

Шарп отыскал Ноулза.

– Лейтенант!

– Сэр?

– Поезжайте в нижние кварталы. Захватите ордера на постой. Там десятки пустых домов, выберите, что получше. Встретимся здесь. Сержант!

Подъехал Харпер. Шарп указал на Терезу.

– Ей нужна комната. Как улажу здесь дела, вернусь в роту.

Харпер ухмыльнулся.

– Есть, сэр.

В штаб-квартире Кокса было темно, хоть глаз коли. Шарп и Лассау ждали в темной прихожей, когда к ним спустится заспанный адъютант. Немецкий офицер криво усмехнулся:

– В постели! Счастливчик.

– Майор! – На верхней ступеньке стоял взъерошенный Кокс в длинном красном халате с пояском. – Вы вернулись! Одну минуту! Проходите в гостиную. Свечи!

Шарп отодвинул тяжелую бархатную гардину и посмотрел из окна на темную громадину собора. За спиной послышалась возня – слуги-португальцы вносили свечи и подсвечники, еду и вино; он выпустил гардину и устало расположился в глубоком уютном кресле. «А утром, – подумал стрелок, – снова в путь». Не обращая внимания на укоризненный взгляд Керси, он придвинул к себе бокал, наполнил его вином и предложил налить Лассау.

Отворилась дверь.

– Угощаетесь? Прекрасно. – Кокс, успевший причесаться и надеть рубашку и брюки, дружески кивнул Шарпу. – Капитан. Капитан Лассау. Чем могу быть полезен?

От удивления Шарп оторвался от спинки кресла. Выходит, Кокс в неведении? Шарп и Лассау переглянулись, затем посмотрели на Керси, но майор сидел, плотно сжав губы.

Шарп поставил бокал на стол.

– Вам известно про золото, сэр?

Кокс кивнул. Тень скрывала выражение его лица, но Шарп решил, что оно сдержанное.

– Известно, капитан.

– Оно у нас, сэр. И мы обязаны доставить его в Келорико. Мы хотим накормить коней, отдохнуть, а на рассвете двинуться в путь. С вашего позволения, сэр, мы бы вышли через западные ворота. Нельзя ли отворить их за час до рассвета?

Кокс кивнул, склонился над столом и налил себе вина в маленький бокал.

– Чье это золото, сэр?

На плечи Шарпа вновь навалилась огромная тяжесть.

– У меня приказ лорда Веллингтона, сэр. Приказ требует доставить золото ему.

У Кокса подскочили брови.

– Отлично! Позвольте взглянуть на приказ, сэр.

Шарп взглянул на Керси, тот покраснел и кашлянул, прочищая горло:

– Приказ уничтожен, сэр. Случайно. Не по вине капитана Шарпа.

Казалось, надежда Кокса частью развеялась. Он поднял взгляд от бокала на Керси.

– Вы его видели? Что там было сказано?

– Всем офицерам надлежит оказывать помощь капитану Шарпу, – ровным голосом ответил майор.

Кокс кивнул.

– И Шарп везет золото лорду Веллингтону, не так ли?

Шарп кивнул, но Керси не дал ему ответить.

– Этого в приказе не было, сэр.

– Черт подери, сэр! – взорвался Шарп.

Кокс хлопнул по столу ладонью.

– В вашем приказе было уточнение насчет золота?

– Нет, сэр.

Проклятый Керси с его дурацкой честностью, выругался про себя Шарп. Если б не он, рота уже через несколько часов шла бы к своим.

Пальцы Кокса барабанили по столу.

– Я в затруднении, джентльмены. – Он придвинул к себе кипу бумаг, что-то пробормотал насчет точности, поднял тяжелый лист пергамента с кружком сургучной печати и помахал им перед свечой.

– Наши союзники, правительство Испании, обратились с просьбой, чтобы золото не проходило через руки англичан. Чертовски странно, не правда ли?

Лассау кашлянул.

– Странно, сэр?

Кокс кивнул.

– Приезжает нынче молодец при полном параде, и от него я впервые узнаю о золоте. С ним эскорт для доставки золота испанцам. Парня зовут Жовелланос.

– Жовелланос? – Шарп взглянул на Керси. Тот знал разгадку.

– Эль Католико. – Керси развернул пергамент, подержал печать у свечи и только после этого прочитал. – Это приказ, сэр. Настоящий.

– Да как такое может быть, черт подери! – Правая кисть Шарпа сжалась в кулак. – Он же бандюга! Жулик! Он сам написал эту чертову бумажку! Сэр, у меня приказ генерала. Лорда Веллингтона. И я привезу золото в Келорико.

Кокс, пребывая в добродушном настроении, улыбнулся Шарпу:

– Не вижу причин сердиться, капитан Шарп. Полковник Жовелланос здесь, у меня в гостях.

– Но, сэр, – вмешался Лассау, сочувственно взглянув на Шарпа, – капитан Шарп говорит правду. Мне было сказано, что золото необходимо доставить в штаб армии. Лорду Веллингтону, сэр.

Кокс набрал полную грудь воздуха и медленно выдохнул, постукивая шлепанцем по полу.

– Черт побери, джентльмены! Войдите в мое положение! Со дня на день начнется осада, французские пушки – на виду, Массена окапывается, а тут еще вы!

– У меня приказ, сэр, – упрямо повторил Шарп.

– Это вы так говорите. – Кокс снова поднял пергамент. – Есть в Кастилии хунта?

Керси кивнул.

– Да, сэр.

– И Иоахим Жовелланос – ее уполномоченный?

Керси снова кивнул.

– А золото – испанское?

Опять кивок.

Бумага упала на стол.

– Мне генерал приказов относительно золота не давал.

Шарп вздохнул. Мало английскому бригадиру, командиру португальского гарнизона, своих забот – на него еще, как снег на голову, свалились испанский полковник, английский капитан, немецкий кавалерист и испанское золото. И никаких приказов из ставки.

У Шарпа родилась идея.

– Сэр, а телеграф работает?

Лассау восхищенно щелкнул пальцами. Кокс хмуро поглядел на немца.

– Да, капитан. У реки есть промежуточная станция. В Пинеле.

– Когда можно отправить первую депешу?

Кокс пожал плечами.

– Все зависит от погоды. Обычно через час после рассвета.

Шарп нетерпеливо кивнул.

– Вы не будете против, сэр, если мы попросим генерала подтвердить распоряжение насчет золота?

Кокс посмотрел на него и опять пожал плечами.

– Конечно. Утром первой депешей?

– Если возможно, сэр.

Кокс встал.

– Хорошо, считаем, что дело улажено. Завтра я предупрежу полковника Жовелланоса, так что можете спать спокойно. Если понадобится, я дам прочесть ответ генерала. Боже! – Он рассматривал плечо Шарпа. – Вы ранены?

– Заживет, сэр. – Шарп допил вино. Будь он проклят, если ради вежливости откажется от такого удовольствия! И будь проклят Веллингтон – если б командующий не прижимал все время карты к груди, Кокс, достойный, в сущности, офицер, не оказался бы в таком дурацком положении.

– Сэр.

Кокс обернулся в дверном проеме.

– Слушаю вас, Шарп.

– Сколько людей в эскорте полковника Жовелланоса?

– Двести. Сказать по правде, не хотел бы я с ними встретиться в темном переулке.

«И я», – подумал Шарп. Он встал и подождал, пока выйдет командир гарнизона. Где сейчас Эль Католико? Спит наверху? Или подсматривает в темное окно?

Лассау угадал его мысли.

– Этой ночью караул – мой.

Шарп благодарно улыбнулся.

– А завтра?

Немец пожал плечами и надел высокий кивер с пером.

– Раз уж нам не выйти на заре, дружище, подождем до сумерек.

Из-за дверного косяка вынырнула голова Кокса:

– Забыл! Прошу извинить. Вы не останетесь, джентльмены? Слуги найдут для вас кровати.

Керси согласился, капитаны сказали, что предпочли бы ночевать со своими людьми. Кокс пожелал им спокойной ночи и проводил до парадной двери, как радушный хозяин – дорогих друзей, загостившихся допоздна.

– Спите спокойно, – напутствовал он их. – Как рассветет, отправлю депешу.

Снаружи ждали Ноулз, Харпер и двое немцев, из них один – маленький и коренастый, как бочонок, сержант – заухмылялся, узнав, что в городе партизаны.

Лассау перевел взгляд с Харпера на своего сержанта.

– Два сапога пара.

– Я ставлю на ирландца, – добродушно сказал Шарп, и Лассау расхохотался.

– Все! Спать.

Ноулз заслуживал похвалы – он разыскал большой необитаемый дом, с просторными конюшнями, вместившими всех лошадей Лассау, а на втором этаже, за громадной полированной дверью, оказалась спальня с пуховой периной, с балдахином над кроватью, с коврами и запахами старого дерева и свежих простыней. Шарп затворил дверь, отгородясь от своих солдат, что распивали вино с немцами, и взглянул на девушку.

– Эль Католико здесь.

Она кивнула.

– А чего ты ожидал?

Стрелок снял портупею, развязал выцветший красный пояс и обнаружил, что рука слишком плохо гнется и здорово болит – не раздеться толком. Заметив это, Тереза откинула покрывало, и Шарп увидел, что она обнажена. Девушка подошла к нему, помогла раздеться и повела к огромной мягкой постели. Шарп рухнул на белоснежные простыни, Тереза легла рядом.

– Что он задумал?

– Потом, – сказал Шарп. – Потом. – Правая рука действовала исправно, он обнял ею Терезу, перевалил на себя; по обе стороны лица рассыпались черные локоны. Тонкие пальцы уже ощупывали шрамы у него на спине. Девичьи губы приблизились к его уху.

– Можно, я оставлю себе винтовку?

– Она твоя, – сказал Шарп. – Твоя.

Глава девятнадцатая

Палец прижался к рубцу.

– Кто это сделал?

– Человек по фамилии Моррис. И сержант – Хейксвилл.

– За что?

Шарп пожал плечами.

– Оболгали.

– Ты их убил?

– Пока нет.

Она медленно кивнула.

– Убьешь?

– Убью.

Еще не рассвело, но небо уже серело, предвещая скорый восход солнца, а Шарп собирался прийти на телеграф пораньше. Ужасно не хотелось шевелиться, расставаться с теплым женским телом, однако в доме шумели, пробуждаясь, солдаты, и во дворе вдруг грянул петушиный крик, заставив Шарпа рывком сесть на постели.

Он снова вытянулся на простыне, решив полежать еще пять минут, и привлек к себе Терезу.

– Харди тебя хотел?

Она улыбнулась и что-то произнесла по-испански. Наверное, спросила, не ревнив ли он.

– Нет.

Она тряхнула головой, чуть заметно пожала плечами.

– Да. Он меня хотел.

– А ты?

Она рассмеялась.

– Нет. Иоахим всегда был чересчур близко.

Иоахим, проклятый Иоахим Жовелланос, Эль Католико, полковник и мошенник. Ночью, когда они лежали в поту на широкой постели, девушка рассказывала о своем отце, об Эль Католико, о том, как трудно выжить в горах, где со всех сторон враги, где нет законов и правительства. Отец, сказала она, добрый, но слабый.

– Слабый? – Шарп поморщился, приподнимаясь на локте.

– Он был сильный. – Английские фразы давались Терезе не без труда. Она беспомощно пожала плечами.

Шарп решил помочь.

– А Эль Католико?

Девушка улыбнулась, откинула волосы с глаз.

– Он хочет все на свете. Людей моего отца, земли, денег, меня. Он сильный.

Где-то скрипнули старые дверные петли, чьи-то шаги пересекли двор. Пора вставать, напомнил себе Шарп.

– А ты?

Ее руки ощупывали шрамы.

– Мы будем драться: Рамон, я, отец. Иоахим думает лишь о том, что будет после.

– После?

– Когда наступит мир.

– А ты? – От ее волос пахло женщиной. Ладонь Шарпа остановилась на узкой мускулистой талии.

– Я хочу убивать французов.

– Ты будешь.

– Я знаю.

На ее губах вдруг появилась улыбка, и Шарпу захотелось, чтобы Тереза не уходила. Наверное, он был бы счастлив с этой женщиной. В следующее мгновенье Ричард рассмеялся про себя. Когда-то он точно так же думал и о Жозефине.

– Чему ты улыбаешься?

– Ничему.

Стрелок опустил ноги на пол, сгреб одежду и перетащил на кровать. Тереза надела китель, сунула руку в карман.

– Это что? – На ее ладони лежал серебряный медальон.

– Медальон.

Она легонько ударила Шарпа.

– Я знаю! – Тереза раскрыла медальон и увидела портрет золотоволосой девушки с полными губами.

– Кто это?

– Ревнуешь?

Она поняла шутку и рассмеялась.

– Кто она?

– Джейн Гиббоне.

– Джейн Гиббоне! – передразнила Тереза. – Кто она? Она тебя ждет?

– Нет. Я никогда ее не видел.

Испанка вглядывалась в лицо на миниатюрном портрете.

– Хорошенькая. Никогда?

– Никогда.

– А зачем тогда носишь?

– Я знал ее брата.

– А! – Что такое дружба, Тереза понимала. – Погиб?

– Да.

– Французы? – Это слово всегда вылетало из ее уст, как плевок.

– Нет.

Казалось, немногословность Шарпа ее раздражает.

– Он был солдатом?

– Да.

– Отчего же он погиб?

Шарп натянул французские брюки.

– Я его убил.

– Ты?

Шарп помолчал несколько секунд.

– Нет. Сержант. Я убил второго.

– Второго? – Тереза села и вздрогнула, когда он отодвинул гардину.

По ту сторону улицы высилась церковь с узорчатой кладкой стен, на ее колокольню вела лестница. Солдат в душе Шарпа машинально догадался, что на церковной крыше должна быть площадка – отличная позиция для злоумышленника с ружьем.

– Это были враги. Ранили моего друга.

Полуправда, догадалась Тереза.

– Женщину?

Он кивнул.

– Не мою.

Опять полуправда. Но к тому времени, когда погибли оба лейтенанта, Жозефина уже встретила Харди.

Тереза рассмеялась.

– Ричард, ты хороший человек.

– Знаю.

Шарп с ухмылкой забрал у нее медальон и спрятал в карман. Почему он его носит? Потому что сестра Гиббонса – такая красотка? А может, это теперь его амулет, волшебное средство от уланской пики и рапиры Эль Католико?

Тереза помогла ему застегнуть китель.

– Ты вернешься?

– Вернусь. Тут полно солдат, тебе бояться нечего.

Она свесилась с кровати и дотянулась до винтовки.

– Мне бояться нечего.

Он оставил ее в спальне и, уже переживая утрату, спустился в кухню, где в печи потрескивал огонь, а возле него Лассау потягивал пиво из глиняной бутыли. При виде Шарпа немецкий капитан улыбнулся.

– Как спалось, дружище?

Ноулз заухмылялся, Харпер поднял глаза к потолку. Шарп проворчал что-то относительно вежливое и подошел к плите.

– Чай есть?

– Прошу, сэр. – Харпер придвинул по столу чашку. – Взбодритесь, сэр.

В кухне было еще с дюжину людей из роты и несколько немцев, они резали штыками свежеиспеченный хлеб. На столе Шарп увидел горшки с маслом – свежим маслом! Он царапнул о печь носком сапога, чтобы привлечь внимание своих людей.

– Девушка, – произнес капитан, как ему показалось, смущенно, но никто этого вроде бы не заметил. – Присмотрите за ней, пока я не вернусь.

Солдаты закивали, хитро ухмыляясь, и его вдруг охватила невыразимая гордость. Хоть они и прохвосты, Тереза с ними в полной безопасности. И золото. Он еще ни разу всерьез не задумывался о том, что редкий офицер доверил бы своим солдатам такую кучу денег – побоялся бы кражи и дезертирства, все-таки это огромный соблазн. Но Шарп был спокоен. Это его люди, его рота, он столько раз доверял им свою жизнь, не подведут они и сейчас.

Роберт Ноулз кашлянул.

– Когда вы вернетесь, сэр?

– Через три часа. – Час на отправку депеши, час на ожидание и еще час, чтобы уладить с Коксом все мелочи. – Остерегайтесь Эль Католико, он здесь. Часовых не снимать. И никого не впускайте, Роберт. Никого.

Солдаты вновь стали ухмыляться, раздались смешки – да кто посмеет сюда сунуться? Лассау хлопнул в ладоши.

– То-то удивятся испанцы! Думают, золото у них в кармане, но они не знают про телеграф. А?! Вот они, чудеса современной войны!

На улице было холодно, над головами висела серая мгла, но, когда Шарп, Лассау и Харпер поднялись на дозорную башню замка, на восточном горизонте уже сверкал край восходящего солнца. Подле телеграфа не было ни души, бараньи пузыри висели у самой крестовины, и в стылом сером рассвете мачта походила на виселицу. Под напором ветра фалы часто хлопали, словно уныло отбивали зорю. Солнце раздробило остатки ночи, заиграло над восточными холмами, рассыпало над окрестностями Альмейды тусклые ранние лучи. Словно приветствуя его, запели горны, закричали часовые на бастионах, и Лассау, хлопнув Шарпа по здоровому плечу, показал на юг.

– Взгляните.

Горны отзывались на первые признаки французской активности. Начиналась осада. В целую и невредимую подзорную трубу Шарп увидел в лучах зари свежую земляную насыпь в тысячах ярдов от португальской твердыни. Там французы готовили позицию для батареи. Виднелись крошечные силуэты солдат – одни орудовали лопатами, другие укрепляли откос огромными фашинами. Когда-то он и сам нес такую фашину – громадный плетеный цилиндр, набитый землей, из них мгновенно создавались укрытия для людей и пушек.

Португальские артиллеристы уже заметили новое укрепление французов; за крепостной стеной оживились. Лассау ударил кулаком по каменному зубцу башни.

– Стреляйте же, ублюдки! Стреляйте!

Казалось, обслуга крепостной пушки услышала его – раздался сухой хлопок, и Шарп увидел в подзорную трубу, как перед французской батареей взметнулась земля. Должно быть, ядро рикошетом перелетело через насыпь. Он подумал, что португальские артиллеристы, наверное, довольны; еще два выстрела, и пушечный ствол разогреется, ядра полетят дальше. Он услышал новый выстрел, увидел, как ядро упало чуть дальше первого, как французские солдаты бросились в укрытие.

– Ага! Еще разок!

Он оставил трубу на зубце и выпрямился. Ветер развеивал над крышами домов пороховой дым. Вырвался еще один грязно-белый клуб, а через секунду Шарп услыхал треск и увидел прямое попадание – фашины разбросало во все стороны.

– Браво! – Лассау хлопнул в ладоши. – Это их минут на пять задержит.

Шарп взял подзорную трубу и посмотрел на юг. Французов там было поменьше – он разглядел несколько батарей, в полумиле за ними – лагерь и дюжину всадников, кружащих на безопасном расстоянии от ядер защитников крепости. Все говорило о том, что скоро начнется осада по всем правилам. Вокруг Альмейды появится лабиринт извилистых траншей, по ним чуть ли не вплотную к стенам подберется пехота, чтобы хлынуть в пролом, который французы надеются пробить огромными чугунными пушками. А между тем гаубицы, надежно укрытые в глубоких окопах, будут денно и нощно осыпать город бомбами.

Шарп взглянул на запад, на дорогу, ведущую к Коа, и за земляной баррикадой не увидел никаких препон. У него в запасе оставался день, а то и два. Он протянул трубу Лассау.

– Еще можно выбраться.

Немец посмотрел на дорогу и улыбнулся.

– Проще простого.

На винтовой каменной лестнице раздались шаги, между зубцами появился юный гардемарин с толстым сэндвичем и замер от удивления, обнаружив около телеграфа незнакомых людей. Чтобы не выбрасывать сэндвич, он сунул его в рот и отдал честь, а затем вынул сэндвич и сказал:

– Доброе утро, джентльмены. – Юноша опустил на каменную плиту стопку книг, которые держал в левой руке.

– Доброе утро. – Шарп не дал бы мальчишке больше пятнадцати. – Когда приступаешь?

– Когда принесут депеши, сэр.

Шарп показал на книги.

– А это что?

– Учебники, сэр. Теория навигации. Скоро экзамены, сэр, хоть я и не в море.

– Лучше б ты, парень, в стрелки пошел, ей-же-ей. – Харпер подобрал книжку. – Мы б тебе не стали башку засорять математикой.

Шарп посмотрел на запад.

– Где промежуточная станция?

Юноша показал на северо-запад.

– Между холмами, сэр. На церкви за рекой.

Шарп поднял подзорную трубу, для устойчивости прижал к мачте и увидел вдали крошечный, словно пылинка, телеграфный пост.

– Как тебе, черт подери, удается разбирать, что там они показывают?

– А вот, сэр.

Юноша открыл в основании мачты дверку и достал стальной треножник с длинным, вдвое больше подзорной трубы Шарпа, телескопом. Лассау рассмеялся.

– Спасибо, капитан, – сухо произнес Шарп. Лассау ему нравился, чего нельзя было сказать о немецком чувстве юмора. Зато Харпера, по-видимому, оно вполне устраивало.

На площади перед собором Шарп заметил два маленьких силуэта. К замку направлялись офицеры.

– Это они – с депешами?

Гардемарин оперся о зубцы и поглядел вниз.

– Да, сэр. Это капитан Чарльз, обычно он их приносит.

Из собора выкатилась бочка пороха, за ней появились трое солдат. Они покатили бочку через площадь к лабиринту улиц. Шарп догадался, что на стенах возле пушек находится минимальный запас пороха, иначе было бы достаточно случайной искры, чтобы избавить французов от многих трудов. Вот и приходится солдатам катать бочки от собора к потным канонирам на батарее. Шарпа радовало, что ему не придется сидеть в осаде и день за днем смотреть в бессильной злости, как французские траншеи подбираются все ближе, как редко, но методично долбят стену мощные французские пушки.

– Доброе утро. Вы, наверное, Шарп, – любезно поздоровался капитан Чарльз, поднявшийся на башню вместе с португальским офицером. Он взглянул на гардемарина. – Доброе утро, Джереми. Как спалось?

– Спасибо, сэр, хорошо. – Гардемарин установил телескоп и направил трубу на далекую мачту. – Готово, сэр.

Он секунду глядел в окуляр, затем подскочил к мачте, отвязал фалы и поочередно стал их дергать, заставляя черные мешки подлетать к перекладине.

– Это зачем? – спросил Шарп.

– Просто говорю им «доброе утро», сэр.

Три пузыря спустились, четвертый поднялся на самый верх.

– А это, сэр, означает, что мы начинаем передачу, – добавил юноша.

Шарп нагнулся к телескопу. Далекая мачта была теперь гораздо ближе, примерно на середине ее высоты темнели два пятнышка. Видимо, промежуточная станция сигналила о готовности принять сообщение.

– Возьми, Джереми. – Чарльз протянул лист бумаги, и юноша снова бросился к бечевкам. Ловко опуская и поднимая пузыри, он то и дело поглядывал на бумагу, но в основном работал по памяти.

Капитан из штаба Кокса ткнул в сторону гардемарина большим пальцем.

– Шустрый мальчуган, а? Их тут должно быть двое, но второй подцепил сифилис.

Шарп заглянул через плечо гардемарина в листок и прочел: «48726, 91858, 38187».

– Это шифр, – громогласно пояснил капитан Чарльз. – Правда, умно?

– А что тут сказано?

Капитан с золотыми галунами на рукавах дотронулся до носа.

– Не могу знать, голуба. Сугубо секретно! Может, у бригадира вышел ром, и он просит генерала прислать бочонок-другой. Или что-нибудь в этом роде.

– А золото? Что тут насчет золота?

– Золото? Впервые слышу. Сегодня утром – только три депеши. В одной генералу сообщается, что вчера к французам подошел Шестьдесят восьмой линейный. Вторая – ежедневный доклад, а третья – насчет французской батареи.

– Боже всемогущий! – Шарп двинулся к ступенькам, но Лассау коснулся его руки.

– Я схожу, – предложил капитан серьезным тоном. – Побудьте здесь.

К Лассау присоединился Харпер.

– И впрямь, сэр, вам лучше остаться. Вы ж не знаете, что еще придумали испанцы.

Лассау улыбнулся.

– Видите? Вы в меньшинстве.

Он бегом спустился по лестнице. Шарп повернулся к капитану Чарльзу.

– Черт! Да что творится в вашем штабе?

Чарльз фыркнул, протягивая гардемарину второй лист бумаги.

– Государственные дела, голуба. Понятия не имею. Ваш майор и испанский полковник знай руками машут и по столу стучат. Не мой стиль. О! А вот это умно! – Он смотрел на юг.

Шарп повернулся, взял свою трубу и навел на французскую батарею. Там все оставалось по-прежнему, валялись искромсанные фашины и никто не пытался исправить повреждение.

– Что? – спросил стрелок.

– Вон там. – Чарльз показывал правее. – Вторая позиция, замаскированная. Мы лупим по земляной куче, а хитрюги спокойно перебрались на настоящую батарею. Умно, умно.

И впрямь умно, подумал Шарп, глядя, как французские солдаты растаскивают ветви с замаскированной батареи, готовой, судя по беготне вокруг нее, открыть огонь. Он отметил, что батарея хорошо защищена: земляные валы в несколько ярдов шириной, поверху устланные фашинами, щели для канониров. Укрытые за насыпями осадные орудия втянут португальцев в артиллерийскую дуэль, а тем временем французы доведут до конца подготовку к штурму, поставят батареи для пролома стены, и тогда враждующие силы возьмутся за дело всерьез.

Батарея обосновалась на самом краю зоны поражения, и Шарп знал, что где-то рядом в надежных окопах сидит пехотное прикрытие, готовое отразить атаку противника на досаждающие пушки.

Чарльз потер руки.

– Скоро тут жарковато будет. Что-то они не торопятся.

Харпер посмотрел на элегантного капитана.

– Сколько вы сможете продержаться, сэр?

Капитан Чарльз расплылся в улыбке.

– Да хоть до скончания века, сержант. Уж всяко, пока есть боеприпасы. А выйдут – будем камнями швыряться. – Видимо, это была шутка: португальский лейтенант захохотал. – В соборе тонны пороха, а португальцы – хорошие вояки, хорошие, клянусь Иовом.

Шарп смотрел на новую батарею; перед самой насыпью с немыслимой быстротой выросло облако дыма, пронзенное огненным копьем. А в небе тянулся скорее воображаемый, нежели видимый на самом деле, карандашный след. Он знал, что это такое. След ядра направлялся прямо к замку, к дозорной башне.

– Ложись!

– Зачем? – Чарльз оторопело взглянул на него, и в тот же миг замок буквально подпрыгнул. Громадные каменные зубцы дозорной башни всколыхнулись и затрещали, и все это смешалось с вибрирующим грохотом рушащейся кладки и оглушительным хлопком осадной пушки.

– Боже всемогущий! – воскликнул Чарльз, оставшийся на ногах. – Боже милостивый! Прямое попадание!

Шарп высунулся между зубцами. В ров сыпались камни из пролома, кругом висела пыль и с гамом носились перепуганные птицы, что гнездились в щелях башни.

– Отменная стрельба, черт подери, – неохотно признал Харпер.

Батареи защитников хлопали потише, чем огромная французская пушка, зато чаще. Перезарядить осадное орудие – дело непростое. Шарп пытался рассмотреть ее в подзорную трубу. Как только дым от выстрела развеивался, в насыпь вонзались португальские ядра, но не причиняли заметного ущерба. Их проглатывала утрамбованная земля. Бойницу шириной с пушечный ствол французские артиллеристы всякий раз закрывали фашинами, а тем временем их товарищи, покинув окопы, забивали в ствол огромный заряд. Шарп не отрывался от трубы, пока не увидел, как убирают фашины.

– Сейчас врежут!

На этот раз он смотрел в воздух над самой пушкой и явственно разглядел карандашную линию. Увидел, как огромное черное ядро несется к городу по пологой дуге.

– Ну, чем вы нас теперь порадуете? – произнес Чарльз.

Башня дернулась уже не так неистово, треск стены и барабанная дробь осколков вновь перемешались с птичьим граем. Чарльз отряхнул щегольской мундир.

– Фу, какая бестактность!

– А вам не кажется, что они лупят по телеграфу?

– Господи Боже! Должно быть, вы правы. – Капитан повернулся к гардемарину. – Поторопись, морской волк!

На лестнице раздался возглас, появился Лассау, густо покрытый пылью и ухмыляющийся. Он взмахнул листом бумаги.

– Депеша!

Шарп схватил мальчишку за плечо.

– Все бросай! Сначала – нашу!

– Но, сэр! – Увидев лицо Шарпа, гардемарин решил не спорить.

– Живее!

Капитану Чарльзу, видимо, это не понравилось, однако возразить он не осмелился. Юный мореход лихорадочно стал дергать фалы.

– Я только что сообщил, что прерываю передачу депеши, сэр. Сейчас отправлю вашу.

Загрохотал новый разрыв – будто огромную бочку скатили по лестнице. Налетел горячий ветер. Харпер поглядел на Шарпа и поднял бровь.

Лассау взглянул на неприятельскую батарею, на клубящийся грязный дым и пожевал губами.

– Пристрелялись, черти!

– Мальчик старается, – раздраженно сказал Шарп. – Что там у Кокса?

– Политика, чтоб ее! – Лассау развел руками. – Испанец потребовал указать в депеше, что золото испанское и что они не нуждаются в английской помощи. Кокс вне себя, Керси молится, а наши испанские друзья вострят шпаги.

– А! Наконец-то!

Черные просмоленные бараньи пузыри взметнулись на фалах, секунду подрожали и упали. Мальчик приплясывал у мачты, отсылая цифру за цифрой.

– Сэр! – Харпер следил за французской батареей. – Сэр!

– Ложись!

Ядро – двадцать четыре фунта чугуна – лишь задело крестовину. Но телеграф был сработан на совесть (ни единого гвоздя, только шипы и болты), и снаряд, прежде чем унестись в неизвестность, повалил его целиком, как ураган валит дерево. Юноша, державшийся за фал, кувырком взмыл в воздух и кричал, пока фал не обвился вокруг его шеи и не оторвал голову. Кровь гардемарина обрызгала четырех упавших ничком людей, а в следующее мгновение мачта, целая и невредимая, рухнула поперек смотровой площадки, убила Чарльза и переломилась надвое: одна часть улетела в ров, а вторая подпрыгнула, словно брошенная оземь палка, грянулась о каменные плиты и наконец замерла.

– Господи Иисусе! – Харпер поднялся на ноги. – Сэр, вы целы?

У Шарпа в руке снова вспыхнула жуткая боль.

– Где мальчик?

Сержант показал на голову.

– Остальное внизу, сэр.

– Вот черт! – Лассау выругался по-немецки, встал и вздрогнул от боли, перенеся вес на левую ногу. Шарп вопросительно посмотрел на него.

– Вы ранены?

– Царапина. – Лассау увидел голову гардемарина. – О Господи!

Немец опустился на колени возле Чарльза, поискал пульс, приподнял веко.

– Готов, бедняга.

Харпер посмотрел за зубцы, на растекающийся дым, и ворчливо похвалил:

– Всего четыре выстрела. Хорошая стрельба, черт подери!

Лассау встал и вытер окровавленные руки.

– Пора отсюда убираться.

К нему повернулся Шарп.

– Надо уговорить Кокса, чтобы отпустил.

– Ja, дружище. Но это будет нелегко.

Харпер пнул поверженную мачту.

– А может, сэр, они поставят новый телеграф?

Шарп пожал плечами.

– Кто на нем работать будет? Ну, не знаю.

Он посмотрел на батарею, на амбразуру, закрытую фашинами. В эти минуты французские артиллеристы, должно быть, праздновали успех. И вполне заслуженно. Вряд ли громадная пушка будет еще сегодня стрелять, подумал Шарп. Чугунный ствол не вечен. К тому же французы добились своего.

– Пошли, проведаем Кокса.

– Дружище, вы еще на что-то надеетесь?

Шарп отвернулся. Он был мрачен, на мундире темнели пятна крови гардемарина.

– Мы уйдем. Разрешит, не разрешит, все равно уйдем.

Глава двадцатая

Свет, точно узорный серебристый клинок, рассек полумрак собора, наотмашь рубанул по могучим серым колоннам, разбрызгал во все стороны медь и краски, поглотил огоньки свечей, теплившиеся подле статуй, и медленно пополз по широким каменным плитам пола. Солнце поднималось все выше. Шарп ждал.

– Который нынче день?

– Воскресенье, сэр.

– Обедня будет?

– Да, сэр.

– Хочешь уйти?

– Я подожду.

В боковом проходе между скамьями защелкали каблуки Лассау. Капитан вышел из-за колонны и заморгал от режущего света.

– Где он? – Немец снова исчез.

Боже, подумал Шарп. Господь всемогущий и тысяча смертей. Будьте вы прокляты, чертовы французы, будь ты проклят, чертов канонир, и какого черта я не остался в теплой кровати с теплой девчонкой?

В дверном проеме зазвучали шаги. Стрелок встревоженно повернулся, но там стояло лишь отделение португальских солдат без головных уборов и с мушкетами за плечами – они окунали пальцы в святую воду, а затем топали по проходу к священнику.

Кокса в штабе не оказалось, Шарпу сказали, что он на крепостной стене. Но и там двое офицеров и сержант не застали коменданта Альмейды. Зато они узнали, что Кокс должен зайти в арсенал, и решили дождаться его в соборе. Теперь свет превращает висящую пыль в серебряные полоски, и под каменными сводами теряется эхо шагов, а Кокса все нет и нет.

Шарп передвинул портупею, ножны брякнули об пол. Плечо отозвалось болью, и он опять выругался.

– Аминь, сэр. – Казалось, терпения Харпера хватило бы на десятерых.

Шарп устыдился, он совсем забыл, что Харпер – католик.

– Прости.

Ирландец усмехнулся.

– Не беда, сэр. Я на вас не в обиде, а ежели в обиде Он, то у Него тысячи возможностей вас покарать.

Я в нее влюбился, подумал Шарп, да проклянет меня Господь. Вот еще на ночь застряли – добро, если бы неделя была в запасе, а то ведь каждый час на счету, еще дня два, и французы всю Альмейду опояшут траншеями и посадят в них пехоту. Но уйти из крепости – значит уйти от нее.

Он снова раздраженно стукнул ножнами по полу. Из тени появился обеспокоенный Лассау.

– В чем дело?

– Ни в чем.

Только одна ночь. С этой мыслью Шарп поднял глаза к громадному распятию, за которое цеплялись серые тени. Разве он слишком многого просит? Всего одну ночь, а на рассвете можно уйти. Рассвет – пора прощания, вечер для этого не годится. Одну ночь…

Скрипнула входная дверь, застучали каблуки, и появился Кокс с толпой офицеров.

Шарп встал.

– Сэр!

Кокс будто не услышал. Он прямиком шагал к ступенькам крипты, и в гомоне его офицеров тонул глухой голос священника в дальнем конце храма.

– Лассау! – позвал Шарп. – Идем.

Возле лестницы их остановили португальские солдаты, молча подождали, пока немец, англичанин и ирландец наденут мягкие шлепанцы поверх сапог. Шарпу пришлось повозиться с завязками – левая рука плохо слушалась, – но в конце концов он справился, и трое людей, уже не боясь высечь из камня искру подковкой на каблуке, спустились в крипту.

Там царил полумрак, тусклые лампы на тумбах, напоминающих обелиски, можно было пересчитать по пальцам. Шарп не увидел ни Кокса, ни его свиты, но в дальнем конце помещения покачивался кожаный полог в дверном проеме.

– Пошли. – Шарп направился к пологу, отстранил его неподатливую тяжесть и чуть не вскрикнул от изумления.

– Боже! – Лассау задержался перед коротким лестничным маршем, уводившим в темную глубь. – Боже!

Нижняя крипта была битком набита бочками. Их ряды поднимались до низкого потолка, уходили вдаль, во мрак, нарушаемый лишь редкими фонарями с двойной защитой – роговыми пластинками поверх стекла. Справа и слева зияли проходы, и когда Шарп, сойдя с лестницы, обернулся, он увидел, что ступеньки спускаются в середину зала. Казалось, он стоит перед гигантским зеркалом, в котором отражается громадный запас пороха, лежащий позади него.

Стрелок присвистнул.

– Сюда.

Кокс исчез в боковом проходе, и они поспешили вслед, поглядывая на штабеля бочек, робея от близости страшной разрушительной силы, сосредоточенной в глубоком церковном подземелье. Перед смертью капитан Чарльз сказал, что Альмейда простоит, пока не выйдет порох, – но его тут хватит на месяцы, рассудил Шарп и попытался представить, как французское ядро разносит вдребезги каменную кладку и шальной искрой поджигает бочки. Нет, решил он, это невозможно. Слишком толсты перекрытия.

Все-таки капитан поднял взгляд к потолку и с радостью увидел сверхпрочные контрфорсы, нисходящие по дуге до пола, – такие запросто выдержат хоть тысячу французских ядер.

В самом конце прохода Кокс о чем-то горячо спорил с португальским офицером. Среди португальских фраз то и дело проскальзывали английские, и вскоре Шарп понял, в чем дело. В крипту просачивалась вода – понемногу, но, как оказалось, достаточно, чтобы подмочить два тюка мушкетных патронов. Кокс повернулся на каблуках.

– Кто их сюда принес? – Никто не ответил. – Надо убрать! – Он отпустил португальца и увидел Шарпа. – Капитан!

– Сэр?

– В мой штаб. Ждите меня там.

– Сэр…

Кокс раздраженно отмахнулся.

– Шарп, у меня достаточно забот! Кто, черт побери, додумался притащить сюда патроны? Нечего им тут делать! Наверх! – Он повернулся к португальцам и зажестикулировал, показывая наверх.

Харпер дотронулся до локтя командира.

– Пойдемте, сэр.

Шарп повернулся, но Кокс вновь окликнул его.

– Капитан!

– Да, сэр?

– Где золото?

Шарпу показалось, будто португальские офицеры глядят на него с упреком.

– В нашем расположении, сэр.

– Не годится, Шарп, не годится. Я пришлю людей, они перенесут золото в штаб.

– Сэр!

Лассау схватил Шарпа за руку и потащил прочь, а Кокс вернулся к отсыревшей стене и тысячам мушкетных зарядов, дожидающихся, когда их перенесут наверх.

Шарп уперся.

– Золото не отдам!

– Знаю, знаю, – успокаивающе произнес немец. – Послушайтесь меня, дружище. Идите в штаб, а я вернусь к нашим. Даю слово, никто не дотронется до золота. Никто.

Лицо Лассау скрывалось в тени, но его тон убедил Шарпа, что сокровище будет в целости и сохранности. Шарп повернулся к Харперу.

– Иди с ним. Без моего приказа никого к золоту не подпускать, ясно?

– Так точно, сэр. А вы, пожалуйста, поосторожней на улицах.

– Там полно солдат, никто меня не тронет. Все, идите.

Двое направились к лестнице. Шарп крикнул вдогонку:

– Патрик!

– Сэр?

– Присмотри за девушкой.

Рослый ирландец кивнул.

– Присмотрю, сэр, вы же знаете.

Колокола собора гулко отбили полдень, солнце висело прямо над головой. Шарп медленно шел через площадь за двумя солдатами, катившими пороховую бочку. Большая французская пушка сделала свое дело и теперь помалкивала, за крепостной стеной и зоной поражения окапывались французы, ставили новые батареи, и волы подтягивали к позициям громадные пушки. Война перекочевала к Альмейде, скоро две враждующие армии вновь сойдутся в кровавом противоборстве, и когда португальская крепость падет, между Массена и морем не останется никаких преград, кроме золота.

Внезапно Шарп застыл как вкопанный и посмотрел на португальских солдат у собора. Золото, сказал Хоган, намного важнее, чем люди или кони. Шарпу вспомнились слова Веллингтона: можно задерживать противника, навязывать ему сражения, но все это не спасет Португалию. Только золото. Шарп взглянул на замок, на его гранитную кладку, на обломок телеграфной мачты, бросающий на крепостную стену короткую тень, перевел взгляд на собор с резными изображениями святых, и его вдруг пробрал озноб. Неужели деньги важнее, чем даже это? Чем целый город и его защитники?

Солнце пекло что было мочи, мостовая дышала жаром, а у Шарпа по коже бежали мурашки. Там, за домами – все возможные изыски современной фортификационной науки: огромные серые стены, крытые переходы, широкий ров, бастионы, батареи… Его била дрожь. Он не боялся трудного выбора – работа есть работа – и презирал нерешительных. Но в эти мгновения, стоя посреди широкой площади, Ричард испытывал страх.

Он прождал весь томительный день, до вечера, до воскресных колоколов. Последний день покоя, с которым Альмейда прощалась надолго. Кокс все не приходил. Один раз невдалеке открыла огонь португальская батарея, но французы не ответили, и город снова притих в ожидании своего часа.

Отворилась дверь. Шарп, дремавший в большом кресле, очнулся и вскочил. На пороге, улыбаясь краешками губ, стоял отец Терезы. Он тихо затворил дверь.

– Она невредима!

– Да.

Пожилой испанец рассмеялся.

– А вы умны!

– Это она умна.

Цезарь Морено кивнул.

– Да. Вся в мать. – В голосе мелькнула грусть, и Шарпу стало его жаль.

Испанец поднял глаза.

– Почему она перешла на вашу сторону?

Шарп отрицательно покачал головой.

– Никуда она не переходила. Она против французов.

– А, ваш заразительный пыл! – Он медленно приблизился. – Я слышал, ваши люди не отдают золото. – Шарп пожал плечами, и Цезарь Морено встретил этот жест улыбкой. – Вы меня презираете?

– Нет.

– Я – старик, на которого внезапно свалилась власть. Я не такой, как Санчес. – Испанец остановился, думая о знаменитом кастильском партизане. – Он молод, и ему это все нравится. А я хочу только мира. – Морено улыбнулся, будто пришел в смущение от собственной откровенности.

– Разве его можно купить?

– Что за нелепый вопрос! Вы же знаете, мы не сдадимся.

– Мы?

– Мы с Эль Католико. – Он пожал плечами и начертил пальцем линию на пыльном столе.

Шарпу вдруг пришло в голову, что Эль Католико, может, и не сдастся, но Цезарь Морено, вдовец и отец, явно хочет иметь сторонников в обоих лагерях.

Пожилой испанец вопросительно смотрел на него.

– Вы с ней спали?

– Да.

Морено опять улыбнулся, на сей раз печально, и стряхнул пыль с руки.

– Многие мужчины позавидовали бы вам. – Шарп промолчал, и Морено сердито взглянул на него. – Ей никто не сделает зла, да? – Он не спрашивал. Он знал это наверняка.

– Я не сделаю.

– Будьте осторожны, капитан Шарп. Клинком он владеет лучше, чем вы.

– Я буду осторожен.

Испанец отвернулся, взглянул на прикрытые полотном картины, знававшие лучшие времена, и тихо произнес:

– С золотом он вас не отпустит. Понимаете?

– Он?

– Бригадир Кокс.

– Не понимаю.

Морено вновь повернулся к нему.

– Приятно было с вами повидаться, капитан. Все мы знали, что Керси – дурак, симпатичный дурак, но без этих, как вы говорите… винтиков? В голове, да?

– Я вас понял.

– И тут появляетесь вы, и мы думаем, что англичане в помощь дураку интеллигентному присылают дурака сильного. Но вы нас провели. – Испанец рассмеялся. Ему нелегко давались шутки на чужом языке. – Нет, он вас не выпустит. Кокс человек порядочный, вроде Керси, а они понимают, что золото – наше. И как вы с этим справитесь, мой друг?

– Сами увидите. – Шарп улыбнулся.

– Что ж, поглядим. А моя дочь?

– Она к вам вернется. Очень скоро.

– Вас это огорчает?

Шарп кивнул, и Морено метнул в него хитрый взгляд, напомнивший стрелку, что когда-то этот человек был весьма влиятелен. Может быть, он себя еще покажет.

– А что, если когда-нибудь?.. – вкрадчиво спросил Морено.

– Вряд ли вы всерьез этого хотите.

Отец Терезы кивнул и улыбнулся.

– Я не хочу, но Тереза упряма. Я за ней наблюдал с того дня, как обручил ее с Эль Католико, и знал: когда-нибудь она и мне, и ему плюнет в лицо. Она ждала своего часа. Как вы.

– А теперь он ждет своего часа?

– Да. Будьте осторожны. – Возле двери Морено задержался и помахал рукой. – Мы еще встретимся.

Шарп опустился в кресло, наполнил вином бокал и отрицательно покачал головой. Он был вымотан до предела, в левом предплечье не унималась боль; вряд ли рука будет нормально слушаться, когда зарубцуется рана.

На ковре вытягивались тени, а он спал и не слышал ни вечерней пушки, ни скрипа отворяющейся двери.

– Шарп!

Боже всемогущий! Он вскочил.

– Сэр?

Кокс твердым шагом направился к нему, за ним тянулся шлейф штабных офицеров с бумагами.

– Что за чертовщина, Шарп, черт побери?!

– Чертовщина, сэр?

– Ваши люди не отдают золото!

В комнату вошел Керси, а за ним испанский полковник в пышном мундире. Шарпу понадобилось несколько секунд, чтобы сфокусировать взор на золотых галунах и серебряных аксельбантах и узнать Эль Католико. Лицо партизана осталось прежним. Властный взор, чуть насмешливый изгиб губ. И непримиримая враждебность во всем облике.

Шарп повернулся к Коксу.

– Простите, сэр?

– Вы что, Шарп, оглохли? Золото! Где оно?

– Не знаю, сэр. Здесь, сэр. Как приказано, сэр.

Кокс что-то буркнул, взял лист бумаги, взглянул на него и уронил на стол.

– Я решил.

– Так точно, сэр. Решили, сэр. – Шарп отвечал в привычной сержантской манере, это всегда хорошо действовало в разговорах с начальством. И особенно помогало, когда надо было подумать о том, что не имело отношения к теме разговора.

– Не обессудьте, Шарп. Я не могу полагаться только на ваше слово и на слово капитана Лассау. Золото испанское. Безусловно испанское. А полковник Жовелланос – уполномоченный представитель испанского правительства. – Он указал на Эль Католико. Тот улыбнулся и отвесил церемонный поклон.

Шарп взглянул на партизанского командира, облаченного в пышный мундир.

– Так точно, сэр. Уполномоченный представитель, сэр.

Должно быть, ублюдок ловко обращается с пером, подумал стрелок, и вдруг его осенило, что из толстой испанской монеты вышла бы отличная печать – достаточно лишь прижать ее гербовой стороной к красному сургучу. Только надо убрать надпись по окружности. Впрочем, это запросто можно сделать напильником. Или попросту расплющить молоточком мягкие золотые буквы.

Кокс вздохнул.

– Передадите золото полковнику Жовелланосу и его людям. Без проволочек. Ясно?

– Так точно, сэр. Ясно, сэр.

Шарп стоял прямой, как шомпол, и глядел чуть выше макушки Кокса.

Бригадир снова вздохнул.

– Сомневаюсь, капитан. – Кокс устало опустился в кресло, придвинул к себе лист бумаги, снял с чернильницы крышечку и взял свежее гусиное перо. – Завтра в десять утра, капитан. Двадцать седьмого августа тысяча восемьсот десятого года… – Быстро водя пером по бумаге, он повторял приказ вслух: – Подразделение вверенного мне гарнизона примет сумму… – Он умолк на минуту, все вокруг прислушивались к скрипу пера. – Ответственный… – Взгляд бригадира обежал комнату и остановился на одном из офицеров, – полковник Барриос. – Барриос послушно кивнул. – Полковник, вы передадите золото полковнику Жовелланосу, и тот сможет уйти через северные ворота.

Эль Католико кивнул и щелкнул каблуками. Кокс поднял глаза.

– Да, полковник?

Эль Католико улыбнулся и произнес самым что ни на есть бархатным голосом:

– Надеюсь убедить вас, сэр, чтобы вы позволили мне остаться с частью отряда и помочь доблестным защитникам крепости.

Шарп не поверил собственным ушам. Вот ублюдок! Ведь у него не больше желания остаться, чем у Шарпа – отдать золото.

Кокс улыбнулся – он был тронут до глубины души.

– В высшей степени похвально, полковник. – Он указал на бумагу. – Надо что-нибудь изменить?

– Лишь добавить, сэр, что золото следует передать сеньору Морено или кому-нибудь из моих офицеров.

– Конечно, конечно. – Кокс макнул перо в чернильницу и дописал: «Испанскому контингенту полковника Жовелланоса», а затем повернул голову к Эль Католико и вопросительно поднял бровь. – Полагаю, этого достаточно?

Эль Католико поклонился.

– Благодарю, сэр. – Он метнул в Шарпа торжествующий взгляд. – И еще, сэр… – Эль Католико снова поклонился бригадиру. – Нельзя ли осуществить передачу золота сегодня же вечером?

Шарп затаил дыхание и медленно выпустил воздух из легких, когда бригадир нахмурился и взглянул на бумагу.

– В десять утра, полковник, будет еще не поздно. – Шарп понял, что он не хочет выходить за рамки собственного приказа. Кокс улыбнулся и повел рукой в сторону Шарпа. – Да вы не беспокойтесь, капитан Шарп никуда не денется.

Эль Католико вежливо улыбнулся.

– Как скажете, сэр.

Что же за игру ведет этот мерзавец? С чего это вдруг он предлагает остаться?

Шарп пристально глядел на высокого испанца, силясь по выражению лица разгадать его замысел. Неужели и впрямь решил оказать Коксу услугу? Вот уж вряд ли. Он и так добился, чего хотел. Разве что… разве что он хочет большего. Шарп вспомнил темные волосы на подушке, стройное тело на белой жесткой льняной простыне. Он хочет вернуть девушку. И отомстить. И если не получится сегодня, то Эль Католико задержится.

Шарп спохватился – Кокс произнес его фамилию.

– Сэр?

Бригадир придвигал к себе новый лист.

– Капитан, завтра в десять утра ваша рота передислоцируется к южной стене. – Чернила брызнули на бумагу.

– Виноват, сэр?

Кокс раздраженно оторвал глаза от приказа.

– Вы меня поняли, Шарп. Вы зачисляетесь в состав гарнизона. Капитан Лассау уходит. Кавалерия мне ни к чему, а вы пригодитесь. Ни одно пехотное подразделение больше не выйдет за пределы крепости. Ясно?

Боже всемогущий!

– Так точно, сэр.

Раздался бой соборных колоколов. Керси дотронулся до локтя Шарпа.

– Сожалею, Шарп.

Шарп кивнул, внимая тягучим нотам. Будь проклят Керси с его сожалением, будь проклят Эль Католико с его ликованием, будь проклят Кокс с его занятостью. В десять утра! О, тысяча чертей!

Все кругом решали за него. Но он не собирался сдаваться.

Умолкло последнее эхо, и Шарп подумал: зазвенят ли еще когда-нибудь эти колокола над осажденным городом, над серыми крепостными стенами?

Глава двадцать первая

– Мы влипли. Черт бы их всех побрал! Мы влипли.

— Виноват, сэр? – Сержант Харпер дожидался своего командира у штаба Кокса.

– Ничего. – Шарп стоял на крыльце, глядя в обеспокоенное лицо Патрика Харпера. Наверное, сержант решил, что у него воспалилась рана и отравленная ею кровь вызывает в мозгу бредовые мысли. – Ты один?

– Никак нет, сэр. Рядовой Роч, Дэниел Хэгмен и трое немцев.

Шарп увидел остальных, терпеливо ожидающих в тени. Среди них был маленький и коренастый, как бочонок, немецкий сержант. Харпер ткнул в его сторону большим пальцем.

– Это Хельмет, сэр.

– Ты хотел сказать – Хельмут?[41]

– Никак нет, сэр, самый что ни на есть Хельмет. Это не просто солдат, а целая армия из одного солдата. Ну как, сэр, все в порядке?

Шарп все еще стоял на ступеньке и поглаживал пальцем серебряную оплетку на рукояти палаша. Оплетка распускалась, и Шарп напомнил себе, что по возвращении в батальон надо будет зайти к оружейнику. И тут же подивился, что в такое сложное время человек способен думать о сущих пустяках.

Харпер кашлянул.

– Ну так что, сэр, идем?

– Что? Да. – Шарп не сходил с места и глядел на собор.

Патрик Харпер сделал новую попытку.

– Домой, сэр?

– Нет. Туда. – Шарп показал на собор.

– Есть, сэр. Как прикажете, сэр.

Они пошли по площади, залитой лунным светом, и Шарп заставил себя вернуться мыслями в настоящее.

– Как девушка?

– Все отлично, сэр. Весь день дралась.

– Дралась?

Ирландец ухмыльнулся.

– Хельмет ее учит саблей работать.

Шарп рассмеялся. Как это похоже на Терезу! Он взглянул на невысокого немецкого сержанта и ухмыльнулся – тот очень смешно ходил, кривые растопыренные ножки несли могучее бочкообразное туловище, точно живой таран.

Харпер заметил, что у Шарпа поднялось настроение.

– Хельмету только покажи, в какую сторону идти, а уж он-то себе дорогу проложит. Кони, стены – ему все едино. Только трафарет останется, ей-же-ей. – Харпер рассмеялся. – А саблей машет, как сам дьявол!

Шарп подумал о девушке. Он знал, что у Эль Католико есть к нему еще один счет, кроме золота. Личный счет. И он был рад, что его сопровождает Харпер с семиствольной винтовкой.

– Что там стряслось?

– Где, сэр?

– Ну, у нас.

Харпер усмехнулся.

– Пустяки, сэр. Заходили за золотом. Но сначала мы не понимали по-португальски, а после капитан Лассау не разобрал ихний английский. Ну, затем Хельмет порычал маленько, покрушил мебель, а парни показали свои железки, и португальцы отправились восвояси.

– Где сейчас девушка?

– Да там, сэр. – Харпер успокаивающе улыбнулся. – С парнями на кухне, учится с оружием обращаться. Неплохой новобранец, сэр.

– А лейтенант Ноулз?

– В своей стихии, сэр. Глаза на затылке, круговая оборона, каждые десять минут – обход постов. Да не пройдет туда никто, ей-же-ей. А что насчет нас решили, сэр?

Шарп пожал плечами и взглянул на темные окна домов.

– Приказали завтра утром сдать золото Эль Католико.

– И что, сдадим, сэр?

– А ты как думаешь?

Харпер ухмыльнулся и промолчал.

Внезапно один из немцев остановился и выхватил саблю из ножен. Все замерли, но тревога оказалась ложной – просто один из немногих оставшихся в городе мирных жителей появился вдруг из переулка у них на дороге. Он отпрянул к стене и забормотал по-португальски, до полусмерти испугавшись чужеземных солдат с саблями и винтовками, глядевших на него так, будто хотели разорвать на части.

– Все в порядке, – сказал Шарп. – Идем.

У ворот собора Шарп разглядел темные силуэты солдат, охраняющих боеприпасы. Стуча каблуками по мостовой огромной площади, он и его свита приблизились сзади к часовым. Португальские солдаты вытянулись в струнку и отдали честь. Шарп повернулся к трем немцам.

– Ждите здесь.

Хельмут кивнул.

– Хэгмен и Роч – тоже. Сержант, пойдем.

Прежде чем открыть калитку возле огромных деревянных ворот собора, капитан окинул взглядом площадь. Не почудился ли ему темный силуэт на той стороне, притаившийся на углу в переулке? Шарп подозревал, что группы партизан разыскивают его по всему городу. Но здесь ему опасаться нечего – испанцы рискнут напасть только на сумрачной безлюдной улице.

Он вошел в собор, в огромный каменный купол, где в нишах стояли свечи в лужицах желтого колеблющегося сияния. В дальнем конце прохода на алтаре мерцал красный вечный огонек. Шарп подождал, пока Харпер окунет пальцы в святую воду и перекрестится.

Ирландец вернулся к своему командиру.

– Что теперь, сэр?

– Не знаю. – Покусывая нижнюю губу, Шарп посмотрел на огоньки свеч и направился к грозди фонарей у лестницы в крипту. Часовые вытянулись перед офицером, но он лишь махнул рукой – дескать, вольно.

– Сержант, шлепанцы.

У верхней ступеньки небольшая груда боеприпасов ждала подносчиков, которых пришлют за патронами с позиций – ни к чему отнимать у них время, заставляя надевать войлочные тапки. По прикидкам Шарпа, на пороховом складе в прохладной сырости соборного подвала должно было работать человек двадцать.

Харпер заметил, что командир смотрит на вскрытый тюк с патронами.

– Там еще есть, сэр.

– Где?

Харпер кивком указал на дверку рядом с огромными церемониальными дверьми.

– Там, сэр. Чертова уймища патронов. Хотите запастись?

Шарп отрицательно покачал головой, вглядываясь в сумрак. У дверки действительно лежала дюжина тюков – видимо, чтобы солдаты пополняли запасы бумажных патронов в окопах и на стенах, не мешая грузчикам выкатывать огромные бочки с порохом.

Капитан снова повернулся к крипте. На ступеньках в двух футах друг от друга лежали две широкие доски – чтобы легче было поднимать бочки по лестнице.

– Пошли.

Они спустились в неровный свет роговых фонарей, и Шарп увидел остатки гарнизонного запаса патронов, уже сложенные в переднем зале подвала. Между тюками тянулся узкий коридор до кожаного полога, за которым находился второй зал. Шарп прошел по коридору и опустился возле полога на колени. Два слоя кожи были утяжелены внизу свинцовым грузом – если в переднем помещении случится небольшой взрыв, жесткая кожа погасит ударную волну, не пропустит огонь к пороховым бочкам. Харпер с изумлением смотрел, как Шарп достает палаш, прорезает полог над грузом и, стиснув зубы, режет кожу.

– О черт! В чем дело, сэр?

Шарп поднял на него глаза.

– Не спрашивай. Где часовые?

– Наверху. – Сержант опустился рядом с ним на колени.

Шарп перестал резать и посмотрел в широкое обеспокоенное лицо.

– Ты что, не веришь мне?

Эти слова обидели, даже оскорбили Харпера. Он нагнулся, взялся за края прорези и потянул их в разные стороны. На его лбу выступили вены, все тело взбугрилось мускулами, и двухслойный кожаный полог затрещал. Шарп помогал, орудуя палашом, и через полминуты ирландец выпрямился с удовлетворенным кряхтением, держа в руке двухдюймовой ширины полосу кожи с пришитыми к ней свинчатками.

– Черт побери, конечно, я вам верю, только неужто нельзя сказать, в чем дело? – Харпер рассердился не на шутку.

Шарп отрицательно покачал головой.

– Скажу. Потом. Пошли.

Наверху они сняли шлепанцы, и Шарп указал подбородком на огоньки.

– Странно, что тут свечи жгут.

Харпер пожал плечами.

– Так они ж далеко от чертова подвала, сэр. – Из тона сержанта явствовало, что он все еще сердится, но уже готов к примирению. – И вообще это, сэр, называется страховкой.

– Страховкой?

– Ага. – Громадная голова кивнула. – Ей-же-ей, молитва-другая еще ни одной армии беды не приносила, сэр. – Он выпрямился. – А теперь куда?

– В пекарню.

Немецкие и английские солдаты были озадачены, когда от собора Шарп повел их к приземистому зданию, стоящему невдалеке от северных ворот. Он налег на дверь – крепкий запор не поддался. Харпер жестом предложил ему отстраниться.

– Хельмет, – сказал он, – дверь.

Немецкий сержант кивнул и решительно двинулся на препятствие. Крякнул, врезавшись в него, а затем повернулся с чем-то отдаленно похожим на улыбку. От двери остались только щепки.

– Я же вам говорил, сэр, – усмехнулся Харпер. – Что, если появится военная полиция?

– Если появится, уничтожить.

– Есть, сэр. Хельмет, ты слышал? Уничтожить военную полицию.

Внутри царила кромешная мгла. Шарп ощупью добрался до стола, некогда, вероятно, служившего прилавком, а за ним обнаружил холодные кирпичные печи, затаившиеся во мраке. Он вернулся на улицу, где не было ни португальской военной полиции, ни патрулей, забрался, сопровождаемый своим эскортом, по пологому пандусу на крепостную стену и остановился у бойниц. На стене редкой цепью стояли часовые, охраняли блестящие пушки, утопленные в гранитной толще, а перед ними, точно серые скрюченные пальцы, лежали внешние позиции – покатые заманчивые склоны укрывали португальскую пехоту, готовую обескровить штурмующую армию. Солдатские костры бросали причудливые отблески на стены глубоких траншей, невидимых врагу. Еще дальше, за темной полоской расчищенной земли, Шарп увидел французские огни; время от времени из далекой тьмы долетал стук лопат, шум отбрасываемой земли.

Внезапный грохот заставил его подпрыгнуть. В следующий миг стрелок понял, что португальские канониры выпустили ядро наугад, в надежде потревожить французских фортификаторов. На войне землекопы живут по ночам: роют окопы для батарей, удлиняют траншеи. Но еще не настало время пехоте защитников покинуть свои укрытия и броситься в штыковую на вражеские позиции – французы не успели подобраться достаточно близко. У осады есть расписание, и это понимали обе враждующие стороны. Сейчас осада только начиналась – еще не сомкнулось кольцо, и город-крепость стоял на вершине своей силы и гордости.

Шарп направился по стене к северным воротам. Харпер не сводил с капитана глаз и видел, как он мрачно смотрит на часовых у огромных ворот, на роты пехотинцев, расположенные между гранитными ловушками и охраняющие вход в город.

Харпер догадывался, что у Шарпа на уме.

– Не выбраться, сэр.

– Да. – Прощай, последний жалкий шанс. – Да. Идем домой.

Они спустились по лестнице и нашли улицу, что вела в нижний город. Шарп обходил стороной темные дома с закрытыми ставнями и запертыми дверьми. Над мостовой разносился гулкий стук каблуков. Капитан и его свита вглядывались в переулки, озирались на перекрестках; раз-другой Харперу показалось, будто он заметил тень – слишком неровную, чтобы ее могла отбрасывать деталь какого-нибудь строения. Но он не был уверен. В Альмейде стояла гробовая тишина. Шарп обнажил палаш.

– Сэр? – встревоженно произнес Харпер. – Вы же не собираетесь, сэр…

Они позабыли про крыши, но Хельмут, услыхав подозрительный звук, поднял глаза, и человек, прыгнувший на него, жутко закричал, напоровшись на саблю. Шарп бросился вправо, Харпер – влево, и внезапно улица наполнилась людьми в темной одежде. Звон стали смешался с жалобными всхлипами умирающего. Хэгмен прижался к стене, выставил штык и отбивался от людей Эль Католико, а Шарп у противоположной стены едва успел увернуться от рапиры – ее острие прошло в считанных дюймах от его живота. Второй удар он отразил палашом, который Эль Католико назвал мясницким инструментом, а затем, презрев технику ради ярости, рубанул что было силы и почувствовал, как лезвие задело плоть. Он повернулся к первому напавшему, но там уже был здоровяк Роч – винтовочным прикладом выбивал из партизана дух. Шарп повернулся обратно, ударил вслепую. Палаш налетел на встречный удар; Шарп отскочил, зная, что сейчас последует выпад, споткнулся о мертвеца и повалился навзничь.

Падение спасло ему жизнь. На полку семиствольной винтовки попала искра, вспыхнул порох, а затем свинцовый рой просек себе дорожку через улицу. В голове у Шарпа раскатился грохот, усиленный теснотой стен. Он увидел, как трое зашатались, один из них упал; через мгновенье Роч помог командиру подняться на ноги, и тот бросился вперед: одного испанца зарубил, другого повалил ударом ноги. Герильерос вдруг оказались зажаты между четырьмя английскими стрелками и тремя немцами из легиона короля Германии.

Немцы свое дело знали. Для них сабля была штатным оружием, и они фехтовали искуснее, чем испанские партизаны. Шарп не раз говорил себе, что надо бы как следует овладеть палашом, но сейчас не время учиться, сказал он себе, надо работать.

Капитан бросился вперед и рубанул дважды наискось, вправо и влево; левая рука отозвалась мучительной болью, но правая действовала отменно. Противники отскочили в разные стороны и нарвались на штыки Хэгмена и Роча, а остальные партизаны, утратив преимущество внезапности, обратились в бегство – проскользнули между немцами и скрылись в ночи.

Хельмут рычал, глядя им вслед. В этой схватке он не видел смысла бить насмерть, вдобавок сабля – не лучшее оружие против увертливой тонкой рапиры. Он делал короткие рассчитанные выпады; кривой клинок целил только в глаза – враг непременно побежит, как только поймет, что иначе непременно потеряет зрение. И действительно, партизаны один за другим отбегали, прижимая ладони к окровавленным лицам. Испанцы получили хорошую взбучку; под конец низкорослый сержант, выронив саблю, поймал одного из них за руку, сдавил в медвежьих объятьях, а затем изо всех сил швырнул на стену. Раздался тошнотворный звук, словно куль репы свалился с чердака на каменный пол амбара.

Харпер ухмыльнулся, стирая кровь с длинного штыка.

– Отлично, Хельмет.

Невдалеке раздался крик, замерцало пламя факелов, и шестеро солдат повернулись и вскинули оружие, но Шарп скомандовал подождать. На них наступал португальский патруль с мушкетами наперевес, его возглавлял офицер с обнаженной саблей. Офицер остановился, настороженность на лице сменилась ухмылкой. Протягивая к Шарпу руки, он рассмеялся.

– Тысяча чертей! Ричард Шарп! Что ты тут делаешь?

Шарп тоже засмеялся, очистил клинок от крови, спрятал в ножны и повернулся к Харперу.

– Сержант, познакомьтесь с Томом Джеррардом. Раньше он был сержантом Тридцать третьего, а теперь – лейтенант португальской армии. – Он пожал Джеррарду руку. – Ах ты ублюдок! Ну, как поживаешь?

Джеррард просиял и взглянул на Харпера.

– Мы с ним вместе ходили в сержантах. Эх, Дик, сколько сучьей воды утекло! Помню, как ты своротил рожу тому маленькому чертову язычнику! Рад тебя видеть, дьявол! Ишь ты, капитан, язви тебя! Куда катится этот мир?! – Он хохотнул, козыряя Шарпу.

– Давненько никто не звал меня Диком. Ну, а ты как?

– Отменно, брат. Лучше не бывает. – Лейтенант указал большим пальцем на своих людей. – Отличные ребята, дерутся не хуже нас. А помнишь ту девчонку из Серинга? Нэнси?

Солдаты Шарпа с интересом разглядывали Джеррарда. Год назад правительство Португалии обратилось к британцам с просьбой реорганизовать ее армию. Заниматься этим довелось маршалу Бересфорду, и в числе его новшеств было производство в офицеры опытных английских сержантов – необученная, необстрелянная португальская пехота получила командиров, умеющих воевать. По словам Джеррарда, затея удалась.

Он посмотрел на Харпера.

– Сержант, если хочешь, давай к нам.

Харпер ухмыльнулся и отрицательно мотнул головой.

– Не, я лучше с ним.

– Как знаешь, тебе же хуже. – Джеррард перевел взгляд на Шарпа. – Сложности?

– Были.

Джеррард убрал саблю в ножны.

– Могу чем-нибудь помочь?

– Открой для нас ворота. Ночью.

Джеррард секунду-другую подумал, пристально глядя на него.

– Много вас?

– Двести пятьдесят. Кавалерия и мы.

– О Господи! Ну, нет, дружище, невозможно. Я думал, вас всего семеро. – Он заухмылялся. – Так это у вас золото?

– У нас. Уже знаешь?

– Боже всемогущий! Со всех сторон – чертовы приказы не выпускать золото за стены. А мы-то голову ломаем, откуда оно тут взялось. – Лейтенант развел руками. – Прости, Дик. Ничем не могу помочь.

Шарп ухмыльнулся.

– Да ладно, ерунда. Как-нибудь выкрутимся.

– Выкрутишься, – снова улыбнулся Джеррард. – Слыхал я про Талаверу. Ты там здорово поработал, ей-богу.

Шарп указал на Харпера.

– Со мною был он.

Джеррард кивнул ирландцу.

– Горжусь вами, парни. – Он оглянулся на своих людей. – Мы от них не отстанем, верно, ребята? Следующий «орел» – наш.

Португальцы закивали, заулыбались.

– Том, нам пора. Дела.

Они пожали друг другу руки, пообещали как-нибудь свидеться – на войне таким обещаниям цена невысока, и оба это понимали. Потом Джеррард сказал, что его португальцы почистят улицу.

– Счастливого пути, Дик.

– И тебе. – Шарп посмотрел на Харпера. – Ты не видел Эль Католико?

Сержант отрицательно покачал головой.

– С них уже хватит, сэр. А с него – нет. Может, у него своя грязная работенка?

Может быть, подумал Шарп. Но где? Он окинул взглядом крыши и повернулся к сержанту.

– У нас на крыше часовые есть?

– На крыше? – На широком лице появилась тревога. – Господи Иисусе!

– Пошли!

Они побежали. Господи, только не это, подумал Шарп. Только не это, Господи! Он вспомнил, как Жозефина лежала на окровавленной постели, и, выхватив палаш, рванул что было сил.

– Открывай!

Часовые повернулись в недоумении и отворили ворота. Во дворе пахло лошадьми, горели факелы. Шарп взлетел по лестнице, заколотил в дверь кухни, и там оказались вся его рота, и еда, и свечи, и невредимая Тереза у конца стола. Он вздохнул с облегчением и потряс головой.

В кухне появился Лассау.

– С возвращением. Что стряслось?

Шарп показал на потолок.

– Наверху. – От быстрого бега у него горели легкие. – Наверху. Этот ублюдок ждет наверху.

Глава двадцать вторая

Лассау покачал головой.

– Его тут нет.

– Он близко.

Немец пожал плечами.

– Мы все обыскали.

Они заглянули в каждую комнату, в каждую кладовку, даже в трубу над толстыми черепицами крыши, но не нашли даже следа Эль Католико или его людей.

Шарпа это не успокоило.

– А соседние дома?

– Тоже, дружище, – терпеливо ответил Лассау. Немцы побывали в домах по обе стороны улицы – вламывались, нарушая гордую и уютную тишину, и обыскивали все закутки. Кавалерист взял Шарпа за локоть. – Садитесь, поешьте.

В кухне собралась вся рота легкой пехоты, кроме караула, на плите в огромном горшке кипел суп. Пэрри Дженкинс поднял черпак с дымящимся варевом.

– Настоящий бульон, сэр.

Золото лежало под замком в кладовой возле бочки с вином, у двери мрачным цербером восседал сержант Мак-Говерн. Вылавливая ложкой мясо и овощи, Шарп поглядывал на дверь и вспоминал, о чем говорилось в сказках. За этим замком и засовами – драконье сокровище; даже если вор сумеет уйти с золотом, дракон все равно придет по его следу и отомстит. Избежать возмездия можно только одним способом – убив чудовище. Засада на улице, которая стоила жизни половине нападавших, – это еще не конец. Разумеется, Эль Католико разослал по всему городу мелкие отряды убийц, но под занавес дракон сам выходит на сцену, он должен видеть смертные муки своего врага.

Лассау смотрел, как Шарп подчищает тарелку.

– Думаете, сегодня ночью придет?

Стрелок кивнул.

– Он предлагал Коксу остаться до утра, помочь с обороной, но это только для отвода глаз. Он хочет поскорее довести дело до конца и смыться, пока французы не перекрыли все пути.

– Значит, постарается уйти завтра.

Ноулз пожал плечами.

– А может быть, сэр, он и не придет? Эль Католико ведь и так получит золото.

Шарп ухмыльнулся.

– Это он так думает. – Капитан взглянул на Терезу. – Нет, он придет. – И улыбнулся девушке. – Майор Керси считает, что тебе надо вернуться.

Она промолчала, лишь приподняла брови. Перед уходом Шарпа из штаба Кокса Керси отвел его в сторонку и стал упрашивать, чтобы тот отпустил Терезу к отцу. Шарп кивнул и сказал: «Пускай он подойдет к десяти утра». Сейчас стрелок смотрел на Терезу.

– Что собираешься делать?

Она взглянула на него чуть ли не с вызовом.

– А ты что будешь делать?

Люди Шарпа и кое-кто из немцев прислушивались к разговору. Шарп указал головой на дверь.

– Пойдем в комнату. Поговорим.

Харпер прихватил кувшин вина, Лассау и Ноулз – свое любопытство. Девушка пошла за ними. У двери в маленькую гостиную она остановилась и дотронулась до руки Шарпа холодными пальцами.

– Хочешь победить, Ричард?

Он улыбнулся.

– Да. – Если он не победит, она погибнет. Эль Католико не простит ей измены.

В гостиной они сняли с удобных кресел полотняные чехлы и расселись. Шарп устал, дьявольски устал, в руке не унималась боль – пульсировала, разбегалась волнами по всему телу. Он зажег свечу, подождал, пока разгорится огонек, и тихо произнес:

– Вы все знаете, что тут делается. Нам приказано завтра сдать золото. Капитану Лассау приказано уйти, а нам – остаться.

Он уже говорил им об этом, когда обыскивали дома, но сейчас ему хотелось все обсудить, найти лазейки – быть может, тогда отпадет нужда в тяжелом решении.

Лассау пошевелился в кресле.

– Значит, все кончено? – Немец нахмурился – эта мысль показалась ему дикой.

– Нет. Мы все равно уйдем, понравится это Коксу или нет.

– А золото? – спросила Тереза ровным голосом.

– Унесем.

Необъяснимое предчувствие позволило всем успокоиться, как будто этого обещания было достаточно.

– Как, – продолжал Шарп, – вот вопрос.

В комнате повисла тишина. Харпер сидел с закрытыми глазами, будто спал, но Шарп не сомневался, что в поисках выхода ирландец на корпус опережает остальных. Ноулз в бессильной досаде стучал кулаком по подлокотнику кресла.

– Если б только можно было доложить генералу!

– Слишком поздно. Время вышло.

Шарп и не ждал, что кто-нибудь из них даст ответ. Он лишь хотел, чтобы друзья осознали всю трудность положения – и тогда они согласятся с тем, что он предложит.

Лассау подался вперед, в сияние свечи.

– Но Кокс вас не отпустит. Бригадир думает, что мы решили украсть золото.

– Он прав. – Тереза пожала плечами.

Ноулз хмурился.

– А пробиться нельзя, сэр?

Шарп подумал о валах, укрепленных гранитом, о рядах пушек, о кривых туннелях сквозь стены с опускными решетками и суровыми часовыми.

– Нет, Роберт.

Лассау ухмыльнулся.

– Я знаю. Надо убить бригадира Кокса.

Шарп даже не улыбнулся.

– Тот, кто займет его должность, выполнит его приказы.

– Господи Боже! Я же пошутил! – Лассау с изумлением посмотрел на Шарпа – тот говорил совершенно серьезно.

Где-то вдалеке – возможно, в лагере французов – залаяла собака, и Шарп подумал, что если этим летом англичан не разобьют, если сегодня ночью он выполнит задание, то все придется делать сызнова. Отвоевывать Португалию, захватывать пограничные крепости, громить французов не только в Испании, но и по всей Европе.

Наверное, Лассау принял мрачную решимость на его лице за отчаяние. Немец тихо произнес:

– А вы не подумывали насчет того, чтобы расстаться с золотом?

– Нет, – солгал Шарп. Он глубоко вздохнул. – Я не могу вам объяснить почему, я и сам не все понимаю, но между нашей победой и поражением лежит вот это золото. Мы во что бы то ни стало должны его вынести. – Капитан кивнул в сторону Терезы. – Она права. Мы крадем его по распоряжению Веллингтона, вот почему у нас нет точного приказа. Испанцы… – стрелок пожал плечами, давая понять, что к девушке его слова не относятся, – Господь свидетель, испанцы – неважнецкие союзники. Представляете, сколько шума они бы подняли, попади к ним письменное доказательство? – Он откинулся на спинку кресла. – Могу вам сказать только то, что было сказано мне. Золото гораздо важнее, чем люди, кони, полки или пушки. Если мы его упустим, войне конец, мы отправимся по домам или, всего вероятнее, попадем в плен к французам.

– А если ты его донесешь? – Тереза дрожала.

– Тогда англичане останутся в Португалии. – Шарп пожал плечами. – Не могу объяснить почему, но это правда. А если мы останемся в Португалии, то на будущий год вернемся в Испанию. Золото отправится с нами.

Ноулз щелкнул пальцами.

– Убить Эль Католико!

Шарп кивнул.

– Видимо, придется. Однако приказ Кокса останется.

– Ну так… – Ноулз хотел произнести «как же теперь быть?», но лишь пожал плечами.

Тереза встала.

– Твоя шинель наверху?

Шарп кивнул.

– Холодно?

Она все еще носила тонкое белое платье. Ричард тоже поднялся, с тревогой вспомнив об Эль Католико.

– Схожу с тобой.

Харпер и Лассау встали, но Шарп махнул рукой, давая понять, что обойдется без их помощи.

– Мы на минуту, не больше. В общем, подумайте, джентльмены.

По лестнице стрелок поднимался первым, вглядываясь во мрак. Тереза дотронулась до его спины.

– Думаешь, он тут?

– Не думаю – знаю.

Это могло показаться нелепостью. Дом обыскивался несколько раз, на балконах и крыше стояли часовые, и все-таки чутье твердило Шарпу, что нынешней ночью Эль Католико придет мстить. Месть, говорят в Испании, это блюдо, которое лучше всего есть холодным, но Эль Католико не может ждать, пока оно остынет, он боится застрять в осаде. А Шарп не сомневался, что Эль Католико жаждет мщения не меньше, чем золота, ведь Шарп уязвил его мужское достоинство.

Входя с Терезой в освещенную свечами комнату с кроватью под балдахином и широкими шкафами, Шарп обнажил палаш.

Тереза нашла его шинель, накинула на плечи.

– Видишь? Тут никого.

– Иди вниз. Скажи, я через две минуты спущусь.

Девушка недоуменно подняла брови, но он решительно подтолкнул ее к двери и проводил взглядом, пока она не скрылась во мраке лестницы.

Волосы стояли дыбом, зудело под кожей – верные признаки близости врага. Шарп сел на кровать и, стараясь не шуметь, снял тяжелые сапоги. Ему хотелось, чтобы Эль Католико и впрямь оказался рядом, хотелось покончить с этим делом сегодня же, чтобы завтра сосредоточиться на другом. Вспомнилась сверкающая рапира испанца, беззаботная грация опытнейшего фехтовальщика – Шарп должен одолеть его или погибнуть, иначе завтра придется оглядываться на каждом шагу и бояться за девушку.

Он прошел по половицам и задул свечи. Палаш в руке был чудовищно тяжел – мясницкий инструмент, так отозвался о нем Эль Католико.

Шарп раздвинул занавеси и вышел на балкон. На соседнем балконе пошевелился часовой, над ним, между выступами крыши, звучали негромкие голоса двух немцев. Это должно случиться нынешней ночью! Эль Католико не простит оскорбления – и не захочет погибнуть в Альмейде, отражая натиск французов. Но что он предпримет? На улице ни души, по ту сторону дома и церковь тонут во мраке, их двери заперты, окна заколочены. Лишь отблески костров во французском лагере освещают южное небо за стенами, где завтра, по мнению Кокса, Шарп и его люди займут позиции.

Красноватое сияние обрисовывало башенку с двумя опрокинутыми чашами весов – колоколами… А на колокольне нет лестницы! Утром была! Шарп сосредоточился и вспомнил: оторвав взгляд от обнаженной Терезы, он раздвигает шторы и смотрит на колокола и металлическую лестницу, прислоненную к стене рядом с ними. Он заметил ее лишь мельком, но она успела запечатлеться в мозгу.

Кому она могла понадобиться? Стрелок поглядел вправо-влево на часовых, расставленных по балконам. Ну конечно! Щепетильный Ноулз не поставил солдата лишь на один балкон – на командирский. Ни к чему, рассудил он, рядовому любоваться холостяцкими утехами капитана Шарпа. А Эль Католико – не дурак. Сто против одного, что испанец попытается проникнуть в дом через неохраняемый балкон. Лестница с удобной площадки – церковной крыши – дотянется до дома, и как только мушкетный залп с крыши уложит часовых, Эль Католико со своими лучшими бойцами пробегут по железным пруткам и ворвутся в спальню. И сладостна будет его месть!

Фантазия, подумал Шарп, стоя у окна. А собственно, почему фантазия? На рассвете, в три или четыре утра, когда у часовых слипаются глаза… К тому же разве это не единственный способ?

Капитан свесил с балкона ноги, цыкнул на ближайшего часового и спрыгнул на мостовую.

Четверо людей в маленькой комнате первого этажа встревожатся, когда хватятся его, но он скоро вернется. Предупрежден – значит, вооружен.

Шарп бесшумно прокрался босиком в переулок, уводивший за церковь. Здесь, у церковной стены, его уже не могли видеть часовые. Огромный палаш он держал перед собой, лезвие смутно сияло в темноте. Вокруг стояла тишина, лишь вдали лаяла собака да шуршал ветер. Он ощущал растущее волнение, предчувствие смертельной опасности, но по-прежнему кругом не было ни звука, ни шевеления, и можно было вглядываться в козырек крыши без конца – в лунном свете тот казался совершенно невинным.

Вот и маленькая дверь на замке и засове, рядом с ней стена – грубая каменная кладка. Шарпу вновь показалось, что его идея слишком фантастична; все, что нужно сделать Эль Католико – это залечь на крыше церкви и дать мушкетный залп по неохраняемой спальне, а лестница понадобилась лишь затем, чтобы подняться на церковь из переулка. Но капитан понимал, что не успокоится, пока не осмотрит крышу. Поэтому он передвинул за спину палаш, заткнул его за пояс, поднял правую руку и ухватился за выступ нетесаного камня.

Шарп продвигался мучительно медленно, как ящерица бесшумно лез по стене, шаря по кладке пальцами ног в поисках опоры и скользя по стене ладонями – не отыщется ли где щель поудобнее. От рези в левом плече он то и дело морщился, но не сдавался – надо взглянуть на крышу, и нельзя отдыхать, пока он не покончит с этим. Наверное, Харпер разозлится, что его не позвали, но это не его дело, это личное дело Шарпа. Тереза – его женщина. Дюйм за дюймом поднимаясь по стене, Шарп думал о том, что ужасно не хочет ее терять.

У козырька зацепки кончились, вдобавок там был гладкий желоб глубиной в фут; выбраться на крышу никак не удавалось. Нужна была еще одна опора, и стрелок увидел ее далеко слева – металлический стержень, кронштейн для фонаря над дверью. Шарп дотянулся до него, ощутил в ладони ржавое железо, подергал – держится, повис на нем, поднял правую ногу – вся его тяжесть превратилась в умопомрачительную боль, пронзившую левое предплечье.

И тут кронштейн пошевелился! Достаточно было малейшего смещения, легчайшего царапанья стали по камню, чтобы Шарп потерял равновесие. Его спасла левая рука; казалось, будто в рану всадили мясницкий крюк и подвесили бьющееся, корчащееся тело к железному стержню. Капитан захрипел от нестерпимой муки, из открывшейся раны брызнула кровь и оросила мундир на груди. Он зажмурил глаза, заскрежетал зубами и, отбросив осторожность, нащупал край карниза, а потом с невыразимым облегчением медленно перенес тяжесть на правую руку.

И замер, ожидая удара по беззащитной кисти. Но обошлось. Возможно, на крыше никого не было.

Шарп выпрямил правую ногу, потянулся рукой вверх; перед глазами дюйм за дюймом скользила кладка. И вдруг появилось небо, и снова пришлось напрячь левую руку и держаться за черепицу, превозмогая боль. Наконец правая обрела надежную зацепку, он лег грудью на плоский карниз и увидел то, чего так боялся увидеть: пустую крышу.

Да, все было в порядке, за исключением одной мелочи. На крыше пахло табачным дымом.

Шарп высвободил из-за пояса ножны с палашом и передвинул их на бок, затем опустился на корточки, придерживаясь левой рукой за волнистую черепицу, которая уходила вверх и закрывала его от Харпера и Лассау. Он подумал, что его наверняка уже ищут.

Позади на крыше было безлюдно, луна обильно усыпала ее тенями, а впереди виднелись колокольня, лежащая под ней лестница и ровная площадка с прямоугольником люка. Шарп видел лишь небольшую часть этой площадки и ощущал запах табака, тянувшийся не от его часовых. Ветер дул с юга, и пока Шарп подползал к ровной площадке на углу крестообразной церковной крыши, его подозрения крепли с каждой секундой.

И все же там никого не оказалось – судьба будто насмехалась. Только белый камень в лунном сиянии да лестница, поставленная здесь, наверное, кровельщиками, а после мелкого ремонта не убранная.

Шарп перебрался на площадку, на просторный ровный квадрат; его и тут не могли увидеть из дома – заслонял трансепт. Но он слышал крики – его окликали на той стороне улицы. Капитан узнал встревоженные голоса Харпера и Лассау – немец и ирландец кричали на часовых, и Шарп уже собирался откликнуться, когда вдруг услыхал скрип и отпрянул в сторону.

Крышка люка приподнялась дюйма на два, и на крышу вытекла струйка сигарного дыма. Потом крышка и вовсе откинулась, повисла на цепи, и появился мужчина в темном. Он выбрался на крышу, но не увидел Шарпа в тени колокольни, поскольку не ожидал увидеть. Человек с густыми усами пересек крышу трансепта, свесился с парапета, поглядел на улицу и негромко произнес что-то по-испански. Должно быть, партизаны услышали суматоху, догадался Шарп, и послали часового выяснить, в чем дело.

Испанец затянулся сигарным дымом, прислушался, затем опустился на корточки и раздавил окурок каблуком. На крыше больше никто не появлялся, в люке царила кромешная мгла. Шарп едва дышал, продвигаясь к парапету.

С лестницы под люком донесся встревоженный шепот. Человек с сигарой кивнул:

– Si, si.

Он утомленно зевнул и направился к люку. И увидел перед собой тень.

Сначала партизан не сообразил, что происходит, лишь замер и вгляделся. Тень шевельнулась, превратилась в человека с клинком, и усталый часовой отпрянул и раскрыл рот, однако сталь уже неслась вперед, в горло – и прошла мимо цели. Палаш царапнул по ключице, скользнул вбок и пробил-таки горло, но партизан успел крикнуть, и на лестнице раздались торопливые шаги. А чертов палаш застрял!..

Шарп позволил жертве упасть вместе с клинком, наступил испанцу на грудь, провернул лезвие в ране – оно высвободилось, тошнотворно чавкнув. Из люка уже высунулся по пояс второй партизан с пистолетом в руке. Капитан резко присел и махнул палашом. Пистолет грянул, и пуля врезалась в черепицу.

Шарп выкрикнул невнятное ругательство, нанес несколько беспорядочных ударов, и партизан полетел с лестницы. Стрелок ухватился за крышку и закрыл бы люк, если бы не услышал возглас:

– Нет!

Крик донесся снизу. Внезапно церковь осветилась.

– Подождите!

Шарп узнал гулкий бархатный голос. Эль Католико!

– Кто там?

– Шарп. – Он стоял под опускной дверью. Невидимый снизу. Недосягаемый.

Эль Католико хохотнул.

– Можно подняться?

– Зачем?

– Но вам же не спуститься, капитан. Нас тут слишком много. Значит, придется мне идти наверх. Вы позволите?

С улицы донеслись крики: «Капитан! Капитан!» Шарп не отозвался.

– Только вам?

– Только мне. – В голосе звучали веселье и снисходительность. Шарп услыхал шаги на лестнице, увидел приближающийся свет, потом мужская рука выставила на крышу фонарь без колпака. Появилась темная голова Эль Католико, повернулась, улыбнулась, затем вторая рука подняла рапиру, и та со звоном полетела на другой край площадки.

– Вот так. Теперь вы можете меня убить. Однако вы этого не сделаете – вы же человек чести.

– Да ну?

Эль Католико снова улыбнулся, высунувшись по пояс из люка.

– Керси так не считает, но для Керси человек чести – это все равно что Господь Бог. Нет, вы не убьете безоружного. Дозволите выйти? Я один.

Шарп кивнул, дождался, когда высокий испанец ступит на крышу, и пинком захлопнул крышку люка. Она была тяжелой и достаточно толстой, чтобы остановить пулю, но на всякий случай Шарп надвинул на нее железную лестницу.

Эль Католико наблюдал.

– А вы нервничаете. Не беспокойтесь, они не поднимутся. – Он дружелюбно сощурил глаз. – Что вас сюда привело?

– Лестницы не увидел.

Высокий испанец даже руками всплеснул в деланном изумлении.

– Не увидели лестницы?!

– Утром была на башне. А вечером исчезла.

– А! – Эль Католико рассмеялся. – Мы ей воспользовались, чтобы подняться на стену церкви. – Испанец взглянул на измятый, грязный мундир Шарпа. – Вижу, у вас новые методы. – Он грациозным движением распахнул плащ. – Убедились? Я без пистолета. Только рапира. – Он не пытался поднять ее.

С церковной крыши Шарп заметил отсвет факела – по улицам уже расходились поисковые группы. От пота палаш в ладони скользил, но он не собирался тешить самолюбие испанца, вытирая эфес у него на глазах.

– Зачем пришли?

– Помолиться вместе с вами. – Эль Католико рассмеялся и мотнул головой, указывая на улицу. – Они так расшумелись, что едва ли нас услышат. Нет, капитан, я пришел, чтобы вас убить.

Шарп улыбнулся.

– Зачем? Вы же и так получите золото.

Эль Католико поводил головой из стороны в сторону.

– Я вам не верю, Шарп. Пока вы живы, я не надеюсь легко получить золото, хотя бригадир Кокс и подкинул вам задачку.

Шарп мрачно кивнул, и Эль Католико заговорщицки улыбнулся.

– И как же вы собирались ее решить?

– Как собирался, так и решу. Завтра утром.

Шарп мысленно обругал себя – голосу недоставало твердости. Он видел Эль Католико в бою, им даже довелось скрестить клинки, и теперь стрелок отчаянно ломал голову – как одолеть испанца в поединке, который начнется с минуты на минуту?

Эль Католико с улыбкой указал на рапиру.

– Вы не против? Конечно, меня можно убить, пока я ее поднимаю, но вы этого, конечно, не сделаете. – Он произнес эти слова, пока шел к рапире. Затем остановился, подобрал ее и повернулся к Шарпу. – Я не ошибся. Видите? Вы человек чести.

Шарп уже чувствовал на груди новое влажное пятно, но не трогался с места, а испанец с легкостью, которая дается ценой упорных тренировок, сбросил плащ и несколько раз взмахнул клинком. Затем левой рукой взялся за острие рапиры и согнул ее чуть ли не в кольцо.

– Превосходный клинок, капитан. Из Толедо. Ах да, я забыл, мы с вами уже упражнялись. – Он принял позицию фехтовальщика – правая нога впереди и согнута, левая – прямая и отставлена назад. – En garde!

Тонкая сталь метнулась к Шарпу, но он не шелохнулся.

Эль Католико выпрямился.

– Капитан, вы не желаете драться? Уверяю вас, такая смерть гораздо приятнее той, что я вам готовил.

– Это вы о чем? – Шарп подумал о лестнице, о внезапном броске из темноты.

Испанец улыбнулся.

– Шум на улице, огонь, крики; вы, разумеется, выходите на балкон. Бдительный капитан, всегда готовый к бою. И тут залп успокаивает вас навсегда.

Шарп усмехнулся. Он-то воображал что-нибудь похитрее. Но этот план мог сработать как раз благодаря своей простоте.

– А девушка?

– Тереза? – Эль Католико чуть напрягся и пожал плечами. – Да на что вы ей мертвый? Ее бы заставили вернуться.

– Вас бы это, конечно, осчастливило.

Испанец вновь пожал плечами.

– En garde, капитан.

Времени у Шарпа оставалось в обрез, и он решил во что бы то ни стало вывести испанца из себя – уверенный в своей победе, в неуязвимости для малоопытного фехтовальщика, тот мог себе позволить высокопарность и позерство.

Шарп не поднимал палаша, и рапира опустилась.

– Капитан! Вы испугались? – Эль Католико тонко улыбнулся. – Боитесь, что я лучше вас?

– Тереза говорит, что не лучше.

Это было не бог весть что, но испанцу хватило. Лицо Эль Католико исказилось бешенством, от хладнокровия не осталось и следа, и Шарп выбросил вперед огромный клинок, зная, что Эль Католико не будет фехтовать, а просто убьет его на месте.

Молнией сверкнула рапира, но капитан извернулся всем телом и увидел, как сталь прошла мимо. Потом он локтем изо всех сил двинул испанцу по ребрам, повернулся и обрушил тяжелый медный эфес палаша на голову. Но Эль Католико оказался быстрее – сумел увернуться, эфес лишь скользнул по черепу. Шарп услыхал болезненный возглас и рубанул наотмашь с такой силой, что развалил бы надвое быка, однако испанец отскочил назад, а инстинкт бойца подсказал капитану, что страшный натиск привел Эль Католико в чувство и он снова возьмется за ум и использует свое мастерство.

На лестнице раздался топот, бабахнул мушкет, и Эль Католико улыбнулся.

– Пора умирать, Шарп. Requiem aсtemam dona eis, Domine[42]. – Голос струился патокой, очаровывал и усыплял; острие рапиры ужалило Шарпа в бок и отпрянуло. – Et lux perpetia luceat eis[43].

Шарп понял, что с ним играют, и так будет, пока не кончится молитва, но он ничего не мог поделать. Он вспомнил прием Хельмута и стал целиться в глаза Эль Католико, однако всякий раз попадал в пустоту, и партизанский командир рассмеялся.

– Слишком медленно, Шарп! Те decet hymnis, Deus, in Sion[44].

Шарп снова сделал выпад, метя в глаза, – у Хельмута это получалось ловко, но Эль Католико лишь качнулся вбок, и рапира испанца пошла понизу, чтобы кольнуть в бедро или где-нибудь рядом. Шарпа вдруг осенила отчаянная, безумная идея. Он не стал парировать удар, просто выбросил вперед правое бедро, нанизал себя на жгучую боль. Испанец попытался выдернуть клинок, Шарп ощутил, как сталь рвется из раны, но теперь у него было преимущество, его все еще несло вперед, и он обрушил на испанца тяжелую гарду палаша, вспорол лицо. Эль Католико выпустил оружие и отпрянул, Шарп метнулся следом с рапирой в ноге, Эль Католико попытался схватить ее, но промахнулся. Шарп рубанул испанца по предплечью, тот закричал, и стрелок тут же наискось двинул палашом назад. Тупой край с хрустом врезался в череп, и партизан рухнул.

Шарп замер. Снизу донесся зов:

– Капитан!

– Наверх! На крышу церкви!

Внизу, в переулке, раздался топот. Шарп предположил, что партизаны не решились вступить в неравную схватку и спасаются бегством. Он выпрямился и взялся за эфес рапиры. Рана отозвалась дикой болью, но стрелок уже понял, что ему повезло – клинок прошел сквозь мягкие ткани; крови, боли и страха было больше, чем настоящего вреда. Он сжал зубы и потянул – рапира выскользнула. Шарп подержал ее на вытянутых руках, чтобы ощутить великолепную балансировку, и подумал, что никогда бы не победил, если бы не бросился на идущее понизу острие, не лишил испанца главного преимущества – мастерства фехтовальщика.

Эль Католико застонал, не приходя в себя. Шарп подошел к своему врагу, припадая на окровавленную ногу. Глаза испанца были закрыты, веки слегка трепетали. Шарп приставил палаш к его горлу.

– Мясницкий инструмент, да? – Он давил, пока острие не встретило черепицу, а затем провернул клинок в ране и, чтобы его высвободить, ударил сапогом по шее мертвеца. – Это за Клода Харди.

Не будет в испанских горах феодальной страны – личного королевства Эль Католико.

Раздался стук в крышку люка.

– Кто?

– Сержант Харпер.

– Погоди.

Шарп сдвинул лестницу, крышка откинулась, и появился Харпер с чадящим факелом в руке. Ирландец поглядел сначала на своего командира, затем на труп.

– Боже, храни Ирландию! Что тут у вас, сэр? Пари? Поспорили, из кого больше крови вытечет?

– Он меня хотел прикончить.

У Харпера взлетели брови.

– Да что вы говорите! – Сержант с сомнением взглянул на мертвеца. – А ведь он был отличным фехтовальщиком, сэр, ей-же-ей. Как это вы управились?

Шарп рассказал о том, как он безуспешно целил в глаза, как был вынужден кинуться на рапиру.

Харпер ошеломленно покачал головой.

– Дурак вы чертов, сэр. Ну ладно, давайте глянем, что с ногой.

На крышу поднялась Тереза, за ней Лассау и Ноулз. Шарпу пришлось повторить рассказ; вскоре он почувствовал, как напряжение отпускает.

Тереза склонилась над трупом.

– Что, жалко?

Девушка отрицательно качнула головой. Шарп смотрел, как она, стоя на коленях, обыскивает окровавленное тело и снимает тяжелый пояс. Она раскрыла один из клапанов, посыпались монеты.

– Золото.

– Оставь у себя.

Шарп исследовал рану и убедился, что ему здорово повезло – такой болван, как он, заслуживает дырки побольше.

Капитан взглянул на Харпера.

– Червяки понадобятся.

Харпер ухмыльнулся – он всегда носил при себе жестянку с толстыми белыми личинками мух, питающимися только гнилым мясом и брезгающими здоровой плотью. Не было для чистки ран лучшего средства, чем щепоть личинок под повязкой. Вместо бинта ирландец на время приспособил красный пояс Шарпа.

– Ничего, сэр, заживет.

Лассау посмотрел на труп.

– Ну, что теперь?

– Теперь? – Шарп мечтал о стакане вина и тарелке того роскошного супа. – Ничего. У них будет другой командир. Мы по-прежнему должны отдать золото.

Тереза горячо, сердито заговорила по-испански. Шарп улыбнулся.

– О чем это она, сэр? – спросил Ноулз, завороженно разглядывая кровавые пятна на черепице.

– По-моему, ей не по душе идея насчет другого командира, – ответил Шарп, сгибая и разгибая левую руку. – Если помощники Эль Католико не добудут золото, командиров из них может не выйти. Верно?

Она кивнула.

– Так кто же займет его место? – Ноулз сел на парапет.

– Ла Агуджа. – Шарпу нелегко давалось испанское «ж».

Польщенная Тереза рассмеялась, а Харпер в свою очередь подверг обыску карманы Эль Католико.

– Л а кто?

– Л а Агуджа – Игла. У нас с нею договор.

– Тереза? – изумленно переспросил Ноулз. – Мисс Морено?

– А почему бы и нет? Дерется она лучше многих. – Шарп сам сочинил прозвище и увидел, что оно ей понравилось. – Но чтобы этого добиться, надо удержать золото, вынести из крепости и сдать генералу. Довести дело до конца.

Лассау вздохнул и убрал в ножны так и не понадобившуюся саблю.

– Стало быть, дружище, мы возвращаемся к прежней теме. Как?

Шарп давно ждал этой минуты. Ждал и боялся. Но отдалять ее он больше не мог.

– Кто нам мешает?

Лассау пожал плечами.

– Кокс.

Шарп кивнул и тихо произнес:

– У Кокса есть власть, пока он командует гарнизоном. Не будет гарнизона, не будет и власти. И он не сможет нас остановить.

– Что же из этого следует? – Ноулз нахмурился.

– А то, что завтра на рассвете мы уничтожим гарнизон.

На секунду воцарилась мертвая тишина, затем ее нарушил возглас Ноулза:

– Невозможно!

Тереза от души рассмеялась.

– Возможно!

– Господи всемилостивейший! – На лице немецкого капитана отразился ужас.

Харпер, казалось, нисколько не удивился.

– Как, сэр?

И Шарп объяснил.

Глава двадцать третья

В тот понедельник Альмейда пробудилась рано. Задолго до первых проблесков рассвета по мостовой забухали солдатские сапоги, зазвучали будничные разговоры – верное средство от пафоса великих событий. Война добралась-таки до пограничного города, и между его внешними гласисами и замаскированными батареями французов сосредоточились надежды и чаяния Европы. Жители далеких городов смотрели на карты. Если выстоит Альмейда, то, возможно, удастся спасти Португалию, – но в это мало кто верил. Самое большее семь недель, говорили люди, а то и шесть – и Массена отдаст своим солдатам на разграбление Лиссабон. Британцы обречены, они уже бегут, бросая последние крепости, и каждый день в штабах Петербурга и Вены, Стокгольма и Берлина на столах расстилались карты и генералы ломали головы, куда теперь Наполеон пошлет своих непобедимых пехотинцев в сине-белых мундирах. Конечно, жаль Британию, но кто ожидал иного исхода?

На южной стене у жаровни стоял Кокс, ждал, когда рассвет явит ему новые французские батареи. Вчера неприятель дал по городу несколько выстрелов и уничтожил телеграф, а сегодня он возьмется за дело всерьез, в этом Кокс не сомневался. Он уповал на мощную оборону, на бои, описания которых попадут на страницы исторических хроник, надеялся задержать французов до дождей и спасти Португалию; но он также представлял себе осадные орудия, бреши, пробитые в толстых стенах, и вопящие, ощетиненные сталью батальоны, которые в одну из ночей ринутся на штурм и повергнут его чаяния в прах. И он, и осаждающие понимали, что город – последнее препятствие для победоносной французской армии. Кокс, как ни подогревал он в душе надежду, все-таки не верил, что Альмейда простоит до затяжных дождей, когда реки выйдут из берегов, а дороги превратятся в непролазную топь.

Высоко над ним, у замка и собора, что венчали холм, Шарп пинком распахнул дверь пекарни. В сумраке угадывались округлые линии печей; на ощупь кирпич был холоден. Рядом с Шарпом дрожала Тереза, хоть и куталась в его длинную зеленую шинель. А стрелка изводила боль: саднили нога, предплечье и порезы в боках, раскалывалась голова после бессонной ночи, проведенной в мучительном споре.

– Неужели нет другого выхода? – с мольбой вопрошал Ноулз.

– А что, есть? Тогда скажите.

И сейчас в холодном безмолвии Шарп все еще искал другой выход. Поговорить с Коксом? Или с Керси? Но только Шарпу известно, как отчаянно Веллингтон нуждается в золоте. Коксу и Керси покажется нелепостью, что несколько тысяч золотых монет могут спасти Португалию, а Шарп не в силах объяснить – как, он ведь и сам не знает. Проклятая секретность! Из-за нее должны погибнуть сотни людей. Но если золото не доберется до Веллингтона, война будет проиграна.

А Тереза все равно уйдет. Через несколько часов они простятся, он поведет роту к своим, а девушка вернется в горы, на «малую войну». Он прижал ее к груди, вдохнул запах ее волос; его охватило желание, но в следующий миг они отступили друг от друга – снаружи зазвучали шаги, дверь распахнулась, и в сумрак заглянул Патрик Харпер.

– Сэр?

– Мы здесь. Достал?

– Все в порядке, – довольно бодро ответил Харпер и указал назад, на Хельмута. – Один бочонок пороха, сэр. Спасибо Тому Джеррарду.

– Он спрашивал, зачем?

Харпер отрицательно покачал головой.

– Сказал, что если для вас, сэр, то все в порядке. – Сержант помог немцу внести в пекарню вместительный бочонок. – Черт, тяжелый, сэр.

– Может, подсобить?

Харпер выпрямился и воскликнул с притворным негодованием:

– Чтобы офицер таскал бочки, сэр? Мы же в армии, черт возьми! Мы ее сюда приволокли, мы здесь все и закончим.

– Знаете, что делать?

В этом вопросе не было необходимости. Шарп поглядел сквозь грязное стекло на площадь и в слабом сиянии зари увидел, что двери собора все еще закрыты. Может быть, тюки с патронами уже унесли. Может быть, Веллингтон послал к Коксу гонца на быстром коне, предположив, что Шарп застрял в Альмейде.

Он тряхнул головой, отгоняя проклятые мечты.

– Ладно, приступайте.

Хельмут одолжил у Харпера штык, воткнул в днище бочонка, провертел дырку диаметром с мушкетный ствол и удовлетворенно крякнул. Харпер кивнул Шарпу и произнес беспечным тоном:

– Ну, мы пошли.

Шарп заставил себя ухмыльнуться.

– Поосторожнее там.

Он хотел сказать сержанту, чтобы не марался, что это грязное дело капитана Шарпа, но знал, что на это ответит ирландец. Капитан смотрел, как двое мужчин – высокий и низкий – поднимают бочонок стоймя, встряхивают, чтобы из отверстия посыпался порох, неуклюже выбираются за дверь и идут по площади. Они шли по водосточной канаве – Харпер по дну, а Хельмут по краю, это облегчало ходьбу. В окно пекарни Шарп видел, как порох сыплется на темные камни, как приближается к собору страшная дорожка. Ему не верилось, что это происходит на самом деле, что генеральское «вы должны, Шарп» толкает его на непоправимое. Снова нахлынули сомнения. А вдруг все-таки можно убедить Кокса? Или того хуже, вдруг из Лондона прибыло золото, и все это – напрасно?

У него на миг замерло сердце – распахнулась дверь собора и вышли двое часовых, поправляя на ходу кивера. Шарп подумал, что сейчас они все увидят, и стиснул кулаки, а рядом с ним Тереза шевелила губами в беззвучной молитве.

– Шарп!

Он вздрогнул, повернулся и увидел Лассау.

– Вы меня напугали!

– Это все нечистая совесть. – Немец из дверного проема кивком указал на подножие холма. – Мы открыли в доме дверь. Подвальную.

– Я вас там найду.

Он собирался поджечь запал и отбежать к выбранному ими дому с глубоким подвалом – его дверь отворялась с улицы. Лассау не уходил. Он смотрел на двух сержантов, на часовых, которые не обращали на них внимания.

– Просто не верится, дружище. Что ж, надеюсь, вы поступаете правильно.

И я, подумал Шарп, и я надеюсь. Бред, чистой воды бред!

Он обнял девушку здоровой рукой и посмотрел на сержантов – те держались ближе к каменным трубам, преграждавшим путь повозкам, к торговым прилавкам. Часовые смотрели на сержантов и не видели ничего странного в том, что двое военных несут бочку; они даже не пошевелились, когда Харпер и Хельмут поставили ее совсем рядом с маленькой дверью собора.

– Боже! – прошептал Лассау, глядя, как Хельмут опускается подле бочонка на корточки и расширяет пробоину, чтобы огонь добрался до оставшегося пороха.

Харпер прошел двадцать ярдов и заговорил с часовыми о каких-то пустяках, и Шарп с тоской подумал, что сейчас этим людям придется умереть. Ведь они видят, как немец крошит дерево! Но нет, они как ни в чем не бывало смеялись над шутками Харпера, и наконец Хельмут поднялся, зевнул и пошел назад, а ирландец помахал часовым на прощанье и зашагал следом.

Шарп достал трутницу и сигару, дрожащими руками постучал кремнем об огниво, подул на льняной фитиль, поднес к нему сигару и втягивал через нее воздух, с ненавистью ощущая табачный вкус, пока не затлел ее кончик.

Лассау оцепенело смотрел на него.

– Вы уверены?

Шарп пожал плечами.

– Уверен.

В дверном проеме появились сержанты, и Лассау обратился к Хельмуту по-немецки, затем сказал Шарпу:

– Желаю удачи, дружище. До встречи через минуту.

Шарп кивнул, немцы ушли, а он снова затянулся. И посмотрел на ирландца, все еще стоящего в дверях.

– Уведи Терезу.

– Нет, – решительно сказал Харпер. – Я с вами.

– Я тоже. – Тереза улыбнулась Шарпу.

Он взял девушку за руку и вывел ее на улицу. В сером небе над собором разливался перламутр, высвечивая жгуты облаков. Все сулило прекрасный день.

Шарп снова глотнул табачного дыма, и перед его мысленным взором замелькали образы людей, которые строили собор, вырезали на каменных стенах у дверей лики святых, молились на коленях на широких плитах пола, венчались, крестили детей в гранитной купели, лежали в гробах между колоннами алтаря. Он вспомнил сухой тон генерала: «Вы должны, Шарп!», священника, забеливающего алтарную загородку, батальон с обозом жен и детей, трупы в погребе…

Шарп наклонился и поднес сигару к пороху, и взметнулись искры, и раздалось шипение, и огонь пустился в путь.

Первый снаряд из уродливой короткоствольной гаубицы, укрытой в глубоком окопе, взорвался на рыночной площади, из грязного дыма вырвались огненные иглы, и бесчисленные чугунные осколки понеслись во все стороны. Взрыв не успел утихнуть, а Шарп – опомниться, когда на мостовую упало второе французское ядро, подпрыгнуло, докатилось до порохового бочонка в считанных ярдах от собора. Часовые бросились в укрытие. Ядро лопнуло с грохотом и пламенем, и Шарп понял, что не успеет добежать до погреба. Он схватил за руки Терезу и Харпера.

– В печи!

Они вбежали в пекарню, перепрыгнули через прилавок. Капитан схватил девушку в охапку и толкнул головой вперед в большую кирпичную пасть хлебной печи, Харпер втиснулся во вторую, а Шарп, дожидаясь, когда Тереза заберется поглубже, услыхал взрыв за спиной – довольно слабый, ненамного громче разрывов французских снарядов и ответных выстрелов португальских батарей, и он, ныряя в печь следом за девушкой, понял, что взорвалась бочка, и подумал: выдержала ли дверь собора? А может, патроны уже убраны?

И тут раздался новый взрыв – мощный, зловещий, – а когда грохот утих, как залп на далекой батарее в густом тумане, пошла неудержимая трескотня – рвались патроны, воспламеняя друг друга.

Скорчившись, подобно утробному плоду, Шарп пытался вообразить, что происходит в соборе. Зловещие огни, кровавые отсветы, новый, более мощный взрыв… Он понял, что пламя добралось до боеприпасов, сложенных на верхних ступеньках крипты, и теперь уже ничего не исправишь. Часовые в соборе обречены, лики на огромной загородке алтаря последние секунды смотрят вниз, свечи у распятия сейчас будут сметены ударной волной.

Лопнуло третье французское ядро, по стене пекарни хлестнуло осколками, и все утонуло в нарастающем грохоте – в первой крипте патрон за патроном, тюк за тюком взрывались боеприпасы Альмейды. Острые язычки пламени приближались к облегченному пологу, люди в глубокой крипте стояли, наверное, на коленях или метались в панике среди бочек с порохом для огромных пушек.

Шарпу казалось, что грохот способен только расти, что это последний звук на земле, – но внезапно он сменился тишиной, вернее, приглушенным треском огня. Понимая, что рисковать глупо, капитан все-таки приподнял голову и выглянул в щель между кирпичами и чугунной дверцей. Ему не верилось, что кожаный полог выдержал взрыв патронов.

И в этот миг холм всколыхнулся. Грохот примчался не по воздуху, а сквозь землю, точно стон скалы, и весь собор обратился в пыль, дым и кровавое пламя, пронизавшее чернильную мглу.

Французские артиллеристы позабыли о своих орудиях, вскарабкались на бруствер и крестились, глядя на низкие серые стены. Городской центр исчез, превратился в громадный костер, в клубящееся облако тьмы, которое росло вверх и вширь. В алых сполохах виднелись огромные камни, бревна, летящие, точно пух из распоротой перины, – а затем на людей обрушились ударная волна и страшный раскаленный ветер. Казалось, все громы мира слились в один мгновенный гром, все кары небесные соединились в одно мимолетное видение апокалипсиса.

Собор исчез, его поглотило пламя, замок рассыпался, как будто был сложен из детских кубиков. Факелами вспыхивали дома. Взрыв захватил север города, снес крыши с половины южного склона.

Свод пекарни обрушился на печи. Шарп, оглушенный и ослепленный, задыхался в густой пыли и раскаленном воздухе, а девушка держалась за него, молясь и прощаясь с жизнью.

На крепостных стенах гибли португальцы, ближайшие к собору укрепления были разбиты вдребезги, рвы наполнились камнями и трупами – сквозь крепостную стену к центру города теперь вела широкая ровная дорога, а порох все рвался, над Альмейдой поднимались новые клубы дыма и корчились новые языки пламени, и холм содрогался в конвульсиях. Наконец чудовищные взрывы стихли, остались только огонь и мрак, и запах ада, и ужас ошеломленных людей.

Французский канонир – седой ветеран, некогда учивший стрелять из пушки молодого корсиканского лейтенанта, – плюнул на ладонь и коснулся ею горячего ствола, который выпустил последний снаряд. Французы молчали, они все еще не могли поверить в случившееся, а на землю перед ними дьявольским дождем сыпались камни, черепица и горящая плоть.

Грохот преодолел двадцать пять миль до Келорико, и генерал отложил вилку, подошел к окну и со страшной определенностью понял, что произошло. Золота нет. А теперь нет и крепости, которая могла бы дать ему шесть недель угасающей надежды.

Потом накатился дым, громадный серый покров расстелился с востока, превратил рассвет в сумерки, окаймил пограничные холмы алым, предвещая наступление вражеских армий. Они пойдут за этим дымом к морю…

Альмейда пала.

Глава двадцать четвертая

Керси погиб, молясь на крепостной стене. Погибли еще пятьсот человек – огненный ветер унес их в вечность. Но Шарп еще не знал об этом. Ему казалось, будто он умирает от удушья и жара, он вжимался спиной в гладкие кирпичи, а ногами упирался в обугленное полено, подпиравшее дверцу. Когда все кончилось, капитан выбрался в кошмар наяву, повернулся и вытащил Терезу. Девушка что-то сказала ему, но он ничего не услышал, помотал головой, повернулся к другому отверстию печи и выгреб щебень. Вскоре появилась перепачканная сажей физиономия Харпера.

Печи спасли людей от верной гибели. Они походили на маленькие крепости: толщина их стен достигала трех футов, а покатые своды благополучно отклонили ударную волну. Собор превратился в огненную воронку, замок исчез, над жилыми кварталами бушевало пламя и клубилась пыль. Ярдах в ста от пекарни виднелся устоявший под взрывом дом – ни дверей, ни стекол, только языки пламени танцуют в безжизненных комнатах. Отовсюду веяло иссушающим жаром.

Шарп взял Терезу за руку.

По улице ковылял нагой и окровавленный человек – шатался от слабости, звал на помощь, но они бросились не к нему, а к двери подвала, засыпанной камнями. Из-за нее доносились стук и крики; Харпер, еще не совсем пришедший в себя, откинул камни, дверь распахнулась от удара изнутри и выпустила Лассау и Хельмута. Они что-то закричали Шарпу, но тот опять не услышал, и все побежали к дому, где квартировала рота, – к подножию холма, прочь от этого ужаса, мимо португальских солдат, с открытыми ртами взиравших на геенну огненную, которая разверзлась на месте собора.

Шарп ворвался на кухню, схватил бутылку немецкого пива, отбил горлышко и поднес к губам. Прохладная жидкость потекла в желудок. Потом он ударил себя по ушам, затряс головой, и к нему повернулись изумленные солдаты. Шарп снова потряс головой, но слух не возвращался, и он почувствовал, как наворачиваются слезы. Черт с ним, ничего уже не исправишь. Капитан запрокинул голову и уставился в потолок, вспоминая генерала и огненную воронку и испытывая к себе невыразимую ненависть.

– У вас не было выбора, сэр. – К нему обращался Ноулз. Голос звучал где-то вдали, но Шарп слышал!

Он отрицательно покачал головой.

– Выбор есть всегда.

– Но ведь война, сэр. Вы говорили, надо ее выиграть.

«Вот завтра и отпразднуем, – подумал Шарп, – или послезавтра, но господи боже, я же не знал!» И он вспомнил лежащие повсюду трупы – уродливые, жалкие, скорченные, как грибы, высушенные на раскаленных камнях.

– Я помню. – Капитан повернулся к своим людям. – Ну, что вытаращились? Собирайте манатки.

Он ненавидел и Веллингтона, ибо понимал, почему тот выбрал именно его. Генералу был нужен человек, которого непомерная гордыня заставит победить во что бы то ни стало. И Шарп знал: если Веллингтон попросит, он сделает это снова. Беспощадность – лучшее качество воина, будь он хоть генералом, хоть капитаном. Ею восхищаются. Но кто сказал, что беспощадный воин не испытывает адских мук?

Стрелок встал и посмотрел на Лассау.

– Надо бы Кокса найти.

Город лежал в параличе, тишину нарушали только треск огня да рвота и кашель солдат, которые находили изувеченные тела товарищей. В воздухе витал запах горелого мяса, как в захваченной англичанами Талавере, – но тогда не было ничьей вины, просто ветер случайно раздул пожар, а этот хаос, это видение ада – дело его, Шарпа, рук, ведь это им продырявленная бочка оставила за собой пороховой след.

Мертвецы лежали нагими, мундиры с них сорвало ударной волной; под натиском жара они усохли, обернулись черными сморщенными карликами. Целый батальон, подумал Шарп, уничтожен ради золота – а вот смог бы Веллингтон собственной рукой поднести сигару к пороху?

Он выбросил эту мысль из головы, шагая следом за Лассау по пандусу крепостной стены, с которой Кокс обозревал руины. Все было кончено, каждый понимал, что город теперь беззащитен. Но Кокс еще на что-то надеялся. И оплакивал гибель своего детища.

– Как это могло случиться?

У штабных офицеров были убедительные ответы. Бригадиру сообщили, что за миг до катастрофы на площадь у собора падали французские ядра. Офицеры смотрели со стены на растущую толпу французов, вышедших из окопов полюбоваться на громадную брешь в неприятельских укреплениях и чудовищный столб дыма. Наверное, так чернь взирает на некогда гордого короля, взошедшего на эшафот.

– Ядро, – объяснял Коксу один из офицеров. – Должно быть, подожгло патроны.

Бригадир храбрился, говорил, что они будут сражаться, но все знали, что Альмейда обречена. Как сражаться без боеприпасов? Наверное, это понимали и французы. Они не будут открыто злорадствовать, а предложат достойные условия капитуляции. Напрасно Кокс искал лазейки в безвыходной ситуации, напрасно вглядывался с надеждой в черный дым. В конце концов ему пришлось смириться.

– Завтра, джентльмены, завтра. Еще одну ночь подержим флаг.

Он двинулся сквозь толпу и увидел Шарпа и Лассау, томящихся в ожидании.

– Шарп! Лассау! Слава богу, вы живы. Столько жертв!

– Да, сэр.

Кокс едва сдерживал слезы.

– Какое несчастье!

«Выжил ли Том Джеррард?» – подумал Шарп.

Кокс заметил кровь на мундире стрелка.

– Вы ранены?

– Нет, сэр. Все в порядке. Разрешите вывести роту, сэр?

Кокс машинально кивнул. Ему было не до золота – он проиграл войну.

Шарп дернул Лассау за рукав.

– Идем.

Внизу у пандуса их дожидался Цезарь Морено, он поднял руку, останавливая Шарпа.

– Где Тереза?

Шарп улыбнулся, глядя в растерянные глаза испанца. Улыбнулся в первый раз после взрыва.

– Цела и невредима. Мы уходим.

– А Иоахим?

– Иоахим? – Лишь через секунду Шарп понял, кого имеет в виду отец Терезы, и вспомнил поединок на крыше церкви. – Мертв.

– А это что? – Оглядывая руины, Цезарь Морено не выпускал рукава Шарпа.

– Несчастный случай.

Морено посмотрел на него и пожал плечами.

– Я потерял половину людей.

На это Шарпу было нечего ответить.

Лассау вмешался в разговор:

– Как кони?

Морено перевел на него взгляд и снова пожал плечами.

– Их не было в рухнувшем доме. Все целы.

– Мы их возьмем. – Немец пошел вперед, а Морено удержал Шарпа за руку.

– Теперь, наверное, она будет командиром?

Стрелок кивнул.

– Драться она умеет.

Морено печально улыбнулся.

– И знает, на чьей стороне можно победить.

Шарп поглядел на дым, на объятую пламенем вершину холма и вдохнул запах гари.

– А мы с вами разве не знаем? – Он рывком высвободил руку и повернулся лицом к седоволосому партизану. – Я за ней когда-нибудь вернусь.

– Знаю.

В окопах на севере не осталось ни одного француза – все они стояли на виду у португальцев и глазели на дымящийся пролом в стене. Никто не задерживал роту. Люди взяли золото и пошли сквозь дым на запад, к армии Веллингтона.

Война не была проиграна.

Эпилог

– Так что же случилось, Ричард?

– Ничего, сэр.

Хоган тронул повод, и конь направился к островку сочной травы.

– Я вам не верю.

Шарп поерзал в седле – он терпеть не мог верховой езды.

– Там была девушка.

– И это все?

– Все? Особенная девушка.

С моря в лицо дул прохладный бриз, вода искрилась миллионами отблесков, словно огромная армия улан со сверкающими пиками, а на фрегате, шедшем к северу, в сторону Ла-Манша, ставили серые паруса, и за его кормой тянулся белый след.

– Посыльный, – сказал Хоган.

– Новости о победе? – спросил Шарп с иронией.

– Они не поверят. Очень уж странная победа. – Хоган смотрел на далекий морской горизонт с вершины холма. – Видите вон там флот? Конвой возвращается на родину.

Шарп крякнул – в заживающей руке стрельнула боль.

– Новые деньги для чертовых купцов. Почему бы им сюда не прислать деньжат, а?

Хоган улыбнулся.

– Ричард, денег всегда не хватает. Всегда.

– А сейчас лучше бы хватило. После всех наших подвигов.

– Каких еще подвигов?

– Да никаких, я же вам рассказывал. – Стрелок с вызовом посмотрел на вежливого ирландского майора. – Нас послали, мы добыли, ну и принесли.

– Генерал доволен, – произнес Хоган ровным тоном.

– Еще бы он не был доволен, черт его дери!

– Он уж было решил, что вы погибли. – Конь Хогана снова двинулся вперед, щипля траву. Майор снял треуголку и, как веером, помахал у лица. – Вот только Альмейду жаль.

– Вот только Альмейду жаль. – Шарп состроил горестную мину.

Хоган терпеливо вздохнул.

– Мы думали, что все кончено. Услышали взрыв, а золота все нет и нет. Без золота у нас бы не было ни малейшего шанса.

– Ну, шанс всегда есть, – произнес Шарп, точно сплюнул.

Хоган пожал плечами.

– Нет, Ричард. На сей раз не было.

Шарп позволил злости поулечься. Он смотрел, как полощутся паруса, как фрегат ложится на новый галс.

– А что вам было нужнее, сэр? – холодным, равнодушным тоном спросил он. – Золото или Альмейда?

Хоган натянул повод, и конь вскинул голову.

– Золото, Ричард.

– Вы уверены?

Хоган кивнул.

– Еще бы! Не будь его, погибли бы тысячи людей.

– Но мы-то этого не знали.

Хоган повел вокруг себя рукой.

– Зато мы знали.

Их окружало чудо, возможно, самое величайшее достижение военного строительства – холмы, превращенные в крепость. Генералу и впрямь до зарезу нужно было золото, иначе укрепления остались бы недостроенными и десяти тысячам тружеников (многих из них Шарп видел по пути) пришлось бы сложить лопаты и кирки и дожидаться французов. Шарп смотрел, как волы и люди поднимают на холмы громадные волокуши с грузом.

– Как вы это назовете?

– Линии Торрес Ведрас.

Три линии отгородили Лиссабонский полуостров, три ряда мощных укреплений на господствующих высотах, рядом с которыми неприступная цитадель Альмейды показалась бы карлицей. Передняя линия, вдоль которой они ехали, протянулась на двадцать шесть миль от Атлантического океана до реки Тежу; за ней лежали две такие же. Шарп глядел на рукотворные обрывы, увенчанные батареями, на затопленную низину. С тыла к гребням холмов вели широкие траншеи – это означало, что двадцать пять тысяч солдат гарнизона смогут выйти к позициям незаметно для французов, а глубокие долины, где нельзя было построить войска, перегородили завалами из тысяч колючих деревьев, так что сверху ландшафт показался бы пляжем, на котором ребенок-великан с буйным воображением строил замки из мокрого песка.

Шарп посмотрел на восток, на линию укреплений, теряющуюся вдали. То, что он видел перед собой, казалось немыслимым. Столько труда, столько высоченных насыпей, созданных человеческими руками, а на них – сотни пушек в каменных фортах, глядящих амбразурами на север, откуда придется наступать Массена.

Хоган ехал рядом.

– Мы не сможем его остановить, Ричард. Не сможем, пока он не придет сюда. Но здесь ему и остаться.

– А мы подождем там. – Шарп показал назад, на Лиссабон, стоящий в тридцати милях южнее.

Хоган кивнул.

– Все просто. Массена вовек не прорвать этих линий, не по зубам орешек. И в обход никак – флот не пустит. Он останется тут, а осенью начнутся дожди, и месяца через два у него кончится провиант, и мы пойдем отвоевывать Португалию.

– А потом Испанию?

– А потом Испанию. – Хоган вздохнул и указал на гигантский шрам невиданных доселе укреплений. – А у нас кончались деньги. И негде было их раздобыть.

– Но все-таки раздобыли.

Хоган поклонился.

– Благодаря вам. Расскажите про девушку.

Шарп рассказал все по пути к Лиссабону, пересекая второй или третий ряд укреплений, которым, вероятно, не суждено было увидеть врага. Ему вспомнилось расставание после беспрепятственного ухода из речной крепости – английские пехотинцы, неумело сидевшие на испанских конях, тряслись позади немцев Лассау. По дороге к ним приблизился французский патруль, но легионеры веером развернулись навстречу, сабли со свистом вылетели из ножен, и французы поспешили ретироваться. Перед Коа кавалькада остановилась, и Шарп вручил Терезе обещанную тысячу золотых монет.

Она улыбнулась.

– Этого хватит.

– Хватит?

– На самое необходимое. Мы будем драться.

С холмов тянуло гарью и мертвечиной. Шарп смотрел на девушку, любовался ее ястребиной красотой.

– Если хочешь, оставайся с нами.

Она улыбнулась вновь.

– Нет. Но ты можешь вернуться. Когда-нибудь.

Он кивком указал на винтовку, висевшую у нее за плечами.

– Отдай Рамону. Я обещал.

На лице Терезы появилось удивление.

– Она моя!

– Нет. – Шарп снял собственную винтовку, проверил, цела ли накладка на торце приклада, на месте ли все принадлежности для чистки, и протянул ее девушке вместе с подсумком. – Вот твоя. С моей любовью. Я себе возьму другую.

Она улыбнулась и покачала головой.

– Жаль расставаться.

– И мне. Но мы еще встретимся.

– Знаю. – Тереза повернула коня и помахала рукой.

– Убей побольше французов, – крикнул он ей вдогонку.

– Все – мои!

И она скрылась с глаз, унеслась галопом вместе с отцом и его людьми. Ее людьми. По тайным тропам они вернутся домой, и вновь разгорится война ножа и засады.

Шарп тосковал без нее.

Он улыбнулся Хогану.

– Вы уже слышали о Харди?

– Печально. У него остался брат, вы знаете?

– Нет.

Хоган кивнул.

– Лейтенант военно-морского флота. Жиль Харди. Весь в брата. Сущий безумец.

– А Жозефина?

Хоган улыбнулся, нюхнул своего зелья, и Шарп подождал, пока он чихнет. Майор вытер слезы.

– Она здесь. Хотите навестить?

– Да.

Хоган рассмеялся.

– У нее сейчас праздник. – Он не стал объяснять.

Тени домов удлинялись, двое всадников ехали по мощеным улицам Лиссабона. На них было тесно от повозок со строительным камнем и работников, создающих одно из величайших чудес военного света – крепость на пять тысяч квадратных миль, которая в 1810 году остановит французов и с тех пор ни разу не подвергнется нападению. Шарп благоговел перед гением Веллингтона, ибо никто за пределами Лиссабона, судя по всему, не ведал о существовании линий Торрес Ведрас.

Полковник Лоуфорд встретил Шарпа с распростертыми объятьями и потряс стопкой депеш.

– Пополнения, Ричард! Уже в пути! Скоро сможешь забрать их из Лиссабона! Офицеры, сержанты и двести семьдесят солдат! Хорошие новости!

Корабли уже вышли из Плимута, но когда они придут, оставалось лишь гадать. Может, через семь дней, а может, через семь недель.

Шарп с радостью слез с седла и отдал поводья Хогану.

– Завтра увидимся, сэр?

Майор кивнул и написал несколько слов на листке бумаги.

– Ее адрес.

Шарп с благодарностью улыбнулся и отошел, а Хоган сказал ему вслед:

– Ричард!

– Сэр?

– Золото было необходимо. Хорошая работа.

Шестнадцать тысяч монет. Из них двести пятьдесят украл Эль Католико, тысяча досталась Терезе, четырнадцать тысяч взял генерал, а остальные получили в счет денежного довольствия рота легкой пехоты и немецкий эскадрон.

Шарп приказал своим людям напиться и найти баб, и если какой-нибудь хлыщ из военной полиции будет допытываться, откуда они взяли золото, – пускай кивают на Шарпа. Полицейским отчего-то не хотелось спорить с высоким израненным стрелком, попросту отвечавшим, что золото украдено. А у Шарпа завелся даже личный счет в Лондоне, и он, разыскивая дом, указанный Хоганом, гадал, что это за зверь такой – четырехпроцентный акционерный капитал. Когда капитан признался сотрудникам лиссабонского филиала лондонского финансового агента Хопкинсона, что деньги украдены, те лишь вежливо рассмеялись. Он им отдал не все монеты.

Дом выглядел богато, и Шарпу представилось, как Харди входил через парадную дверь, как о нем докладывал Агостино, слуга Жозефины, – он теперь носил смешной напудренный парик и ливрею с уймой золотых пуговиц и галунов.

– Сэр?

Шарп оттолкнул его и направился в мраморную гостиную, изобиловавшую пальмами, коврами и решетчатыми ширмами. Стрелок подумал о Терезе и тут же отогнал эти мысли, чтобы с новой силой не разгорелось желание; даже запахи этой гостиной вызвали бы у нее презрительное негодование.

Большой зал с арками выходил на террасу, под которой далеко внизу струились воды Тежу. Террасу обрамляли ряды апельсиновых деревьев, их аромат смешивался с запахами благовоний.

– Жозефина!

– Ричард!

Она стояла под аркой, заходящее солнце светило ей в спину, и Шарп не видел лица.

– Что ты здесь делаешь?

– Пришел тебя навестить.

Она двинулась навстречу, и Шарп разглядел улыбку. С тех пор, как они расстались, Жозефина слегка располнела. Она дотронулась пальцем до его лица, окинула взглядом мундир и состроила неодобрительную гримаску.

– Ты не можешь остаться.

– Почему?

Она повела рукой в сторону террасы.

– Он пришел первым.

Шарп глядел на Жозефину и вспоминал ее совсем другой. И ушел бы, если бы Патрик Харпер не заявил утром, что окрутил чернявую горничную из «Америкен-отеля».

Шарп прошел на террасу, где за бокалом вина сидел томный кавалерийский лейтенант.

Лейтенант поднял глаза.

– Сэр?

– Сколько ты ей платишь?

– Ричард! – Жозефина подбежала сзади, потянула его за рукав.

Шарп рассмеялся.

– А, лейтенант?

– Черт побери, сэр! – Лейтенант вскочил, в бокале всколыхнулось вино.

– Ну, так сколько?

– Как вы смеете, сэр?! Попрошу удалиться!

Жозефина уже смеялась – она обожала такие сцены.

Шарп улыбнулся.

– Ну так попроси. Моя фамилия Шарп. Слыхал? А теперь пшел вон.

– Шарп? – Лейтенант стушевался.

– Вон!

– Но, сэр…

Шарп выхватил палаш – огромный стальной клинок.

– Вон!

– Мадам! – Лейтенант поклонился Жозефине, поставил бокал, бросил короткий взгляд на Шарпа и исчез.

Жозефина легонько ударила Шарпа по щеке.

– Негодник! Разве так можно?

– А разве нельзя? – Он убрал палаш в ножны.

Она надула губки.

– Он богатый и щедрый.

Шарп рассмеялся, открыл новенький подсумок (черная жесткая кожа еще похрустывала), и на узорчатых плитках пола зазвенели тяжелые золотые монеты.

– Ричард! Что это?

– Золото, дура. – Пускай конвой придет хоть через месяц. По террасе рассыпалась новая горсть монет, толстых, как поросята. – Золото для Жозефины. Твое золото, наше золото, мое золото. – Он снова расхохотался и привлек ее к себе. – Золото Шарпа.

Историческая справка

После взрыва 27 августа 1810 года гарнизон Альмейды сдался. Происходившее там во многом соответствует событиям, описанным в «Золоте Шарпа». Взрыв порохового склада уничтожил кафедральный собор, замок, пятьсот домов и даже часть крепости. Подсчитано, что погибло более полутысячи солдат и офицеров гарнизона. На следующий день бригадир Кокс смирился с неизбежностью и приказал своим войскам сложить оружие.

Вероятно, тот взрыв был одним из мощнейших в до-ядерном мире. (Определенно не самым мощным. Годом раньше, в 1809 году, сэр Джон Мур намеренно взорвал четыре тысячи баррелей пороха в Корунье, чтобы не достались французам.) А еще через год французы добавили разрушений Альмейде – будучи в свою очередь осаждены, они в конце концов подорвали в нескольких местах крепостные стены, и гарнизон в тысячу четыреста человек благополучно ускользнул от многократно превосходившей его числом британской армии.

Несмотря на все эти злоключения, крепость и по сей день смотрится впечатляюще. Через Альмейду уже не проходит главная дорога, она сворачивает несколькими милями южнее и огибает город, но от его околицы всего полчаса езды до погранпоста у Вила-Формозо. Грозные укрепления восстановлены и содержатся в порядке, хотя окружают они уже не город, а захудалое село, и на вершине холма нетрудно разглядеть следы взрыва. Там ничего не отстраивали заново. На месте собора появилось кладбище. Крепостной ров цел, это глубокая квадратная траншея, выложенная каменными плитами, кругом – беспорядочно рассыпанные гранитные блоки, а на месте улиц и домов растут полевые цветы.

Никому – даже, разумеется, автору этих строк – не известны подлинные причины катастрофы, но есть общепринятая версия на основе рассказов людей, переживших ее: во взрыве повинна дырявая бочка. Она оставила на площади пороховую дорожку, та вспыхнула от французского зажигательного снаряда и взорвала тюки с мушкетными патронами, сложенными у двери храма; огонь проник в главный погреб, после чего исчезло самое серьезное препятствие на пути Массена к завоеванию Португалии. Один португальский солдат, находившийся рядом с собором, сумел остаться в живых, укрывшись в печи пекарни, и теперь эту уловку заимствует Ричард Шарп. Самое невероятное подчас оказывается правдой.

Линии Торрес Ведрас существовали в действительности и по праву считаются величайшим военным достижением того времени. Их и сейчас можно увидеть, и хотя они большей частью сровнялись с землей и заросли травой, нетрудно вообразить потрясение Массена. Князь Эслингский гнал британскую армию от самой границы и в одном переходе от португальской столицы, вероятно, уже мнил, что дело сделано. И вдруг обнаружил перед собой укрепления. Здесь и закончилось бегство англичан. С тех пор линии Торрес Ведрас не пригодились ни разу, а через четыре года окрепшая армия Веллингтона оставила позади Пиренеи и вступила во Францию.

«Золото Шарпа» – роман, увы, несправедливый к испанцам. Среди герильерос встречались себялюбцы наподобие Эль Католико, но в основном это были смелые люди, сковавшие больше французских войск, чем армия Веллингтона. Романы о Ричарде Шарпе есть война глазами английских солдат, а такая перспектива не может не исказить облик людей, сражавшихся на «малой войне». Но в конце концов осенью 1810 года британской армии удалось надежно закрепиться, и это повлияло на события четырех следующих лет: победоносное продвижение через Испанию и окончательный разгром Наполеона во Франции.

А Ричарду Шарпу и Патрику Харперу предстоит новый поход.

10. Спасение Шарпа

Часть первая

Глава 1

Мистер Шарп был в плохом настроении. Мерзком настроении. По мнению сержанта Харпера, он напрашивался на неприятности, а Харпер редко ошибался насчёт капитана Шарпа. Сержант Харпер достаточно хорошо знал, что пытаться заводить разговор с капитаном, когда он в таком мрачном настроении, опасно, но, с другой стороны, Харпер любил риск.

- Вижу, вы подлатали свою форму, сэр, – улыбаясь, заметил он.

Шарп проигнорировал это замечание. Он поднимался на голый склон холма, плавящийся под жгучим солнцем, словно в огромной печи. Стоял сентябрь 1810, почти осень, но было жарко, как летом. На вершине холма, в миле или около того впереди, стояло сараеподобное каменное сооружение, а рядом – хилая телеграфная вышка: чёрные деревянные подмостки, поддерживающие высокую мачту, на которой висели сигнальные шары, неподвижные в знойном воздухе.

- Швы на куртке очень аккуратные, – продолжал беззаботно Харпер. – И, смею заметить, шили не вы. Похоже на женскую работу, не так ли?

Последние слова недвусмысленно звучали, как вопрос. Шарп снова промолчал. Длинный кавалерийский палаш хлопал его по левому бедру при ходьбе. На плече висела винтовка. Офицеру она не полагалось, но Шарп когда-то был солдатом, и привык пользоваться на войне толковым оружием.

- Вы встретили её в Лиссабоне? – не унимался Харпер.

Шарп уже кипел от злости, но притворялся, что ничего не слышит. Его форменная куртка, как верно заметил Харпер, теперь аккуратно зашитая, была зелёной, как и положено стрелкам, одним из которых он, собственно, и являлся. Он продолжал думать о себе, как о стрелке, воине элитного подразделения, где на вооружение принята винтовка Бейкера, а форма тёмно-зелёная, вместо обычной, красной. Но прихотливая военная судьба забросила Шарпа и его стрелков в полк красномундирников. Теперь он командовал ротой лёгкой пехоты Южного Эссекского, которая поднималась за ним на холм. Большинство из них носили красные мундиры и были вооружены гладкоствольными мушкетами, но горстка стрелков, одним из которых был и сержант Харпер, упорно держались за старые зелёные куртки и воевали с винтовкой в руках.

- Так кто же она? – всё-таки спросил Харпер.

- Сержант Харпер! – рявкнул доведённый до белого каления Шарп. – Прекратите эти долбаные разговоры, если не хотите нарваться на чертовски крупные неприятности!

- Да, сэр, – ухмыльнулся Харпер.

Он был ирландцем, католиком, сержантом и просто не должен был дружить с англичанином, язычником и офицером, но Харпер всё же дружил. Он любил Шарпа, знал, что ему нравится и был достаточно мудр, чтобы не болтать лишнего. Вместо этого он стал насвистывать мелодию песенки: «Что б я делал, если б кончились все войны…»

Шарп, разумеется, сразу вспомнил продолжение песенки: «Однажды утром на лугу, среди жемчужных рос, рвала фиалки синие красивая девица…» - и громко расхохотался над хитроумной дерзостью Харпера, а потом выругался. Чёртов ирландец добился своего! Сержант победно улыбнулся.

- Это была Жозефина. – признался Шарп.

- О, мисс Жозефина! Как она поживает?

- Неплохо, – ответ был довольно туманным.

- Рад это слышать, – искренне отозвался сержант. – Значит, вы с ней попили чаю, сэр?

- Пил я с ней этот чёртов чай, сержант, верно.

- Разумеется, сэр, – сказал Харпер, помолчал немного, а потом снова закинул удочку. – И, думаю, вам всё ещё мила мисс Тереза, сэр?

- Мисс Тереза?

Шарп произнёс это имя так, словно не помнил его, хотя за те несколько недель, что прошли с их расставания, он вряд ли забыл девушку с ястребиным профилем, которая уехала за испанскую границу с партизанами. Он бросил взгляд на широкое лицо сержанта, на котором было написано выражение полнейшей невинности.

- Мне очень нравится Тереза, – защищаясь, произнёс Шарп, – но я не знаю, увижу ли я её снова когда-нибудь!

- Но вы бы хотели этого? – заметил Харпер.

- Конечно, хотел бы! Как же иначе? Есть девушки, которых хотелось бы увидеть снова, но это не значит, что в ожидании встречи надо жить, как долбанный святой?

- Это верно, – согласился Харпер. – И я теперь понимаю, почему вам не хотелось возвращаться, сэр. Там вы попивали чай, пока мисс Жозефина штопала вашу куртку. Наверное, вы прекрасно проводили время вдвоём.

- Я не хотел возвращаться, потому что мне обещали чёртов месяц отпуска! Месяц! А дали неделю! – резко сказал Шарп.

Здесь Харпер сочувствие проявлять не стал. Месячный отпуск должен был стать Шарпу наградой за возвращение золотого запаса из вражеского тыла, но вся рота лёгкой пехоты в этом тоже участвовала, а ведь никто не предложил тоже отправить их в отпуск на месяц! С другой стороны Харпер понимал состояние Шарпа: мысль о потере целого месяца, который он мог бы провести в постели Жозефины, и епископа заставила бы запить горькую.

- Всего одна проклятая неделя! – прорычал Шарп. – И опять ублюдочная, дьявол её побери, армия!

Он сошёл с тропы и подождал, пока рота догонит его. По правде говоря, причина его мерзкого настроения имела мало общего с неожиданно прерванным отпуском, но Шарп не мог признаться Харперу в том, что на самом деле его злило. Он смотрел на поднимающуюся по склону колонну, выискивая взглядом лейтенанта Слингсби. Проклятый лейтенант Корнелиус, чёрт бы его побрал, Слингсби – вот кто был настоящей головной болью.

Добравшись до того места, где их ждал Шарп, рота села у тропы. Теперь под командованием Шарпа, благодаря прибытию новобранцев из Англии, находились пятьдесят четыре рядовых, и недавно прибывшие выделялись на фоне остальных своими ярко-красными мундирами. Формы остальных выцвели на солнце и были настолько густо залатаны коричневой домотканой тканью, приобретённой у португальцев, что со стороны солдаты больше походили на бродяг. Слингсби, конечно, это возмущало.

- Благодаря новым формам, Шарп, люди будут выглядеть более нарядно, – с энтузиазмом тявкнул он. – Прекрасное новое сукно придаст им шику! Мы должны заказать новые формы!

Проклятый дурак! Новые формы прибудут в назначенное время, вероятнее всего, зимой, и не было никакого смысла требовать их раньше срока. К тому же людям нравились их старые, удобные куртки и французские ранцы из бычьей кожи. У новеньких были британские ранцы производства Троттерса, перехватывающие грудь ремни которых во время длинного перехода сжимают рёбра, словно раскалённые железные обручи. Французские ранцы намного удобнее.

Шарп подошёл к роте и приказал каждому из новичков показать ему фляжку. Как он и ожидал, все фляжки оказались пусты.

- Вы – чёртовы дурни! – заявил Шарп. – Вы должны знать меру! Пить по глотку! Сержант Рид!

- Сэр? – одетый в красный мундир сержант-методист Рид поклонился Шарпу.

- Не давать им воды!

- Так точно, сэр, так точно.

К концу дня новичкам будет трудно дышать, потому что в горле пересохнет, как в пустыне, но больше они не совершат подобной глупости. Шарп спустился вдоль колонны к арьергарду.

- Никто не отстал, Шарп, – доложил Слингсби с рвением, достойным терьера, вынюхивающего крысу и ожидающего награды от хозяина. – Мы с господином Илиффом их уговорили.

Шарп промолчал. Он знал Корнелиуса Слингсби, коренастого осанистого коротышку, пышущего энергией, всего неделю, но уже ненавидел настолько, что готов был убить. Никакой особой причины для ненависти не было, если, конечно, не считать серьёзным основанием внешность. Всё в Слингсби раздражало Шарпа: плоский, как лопата, затылок, выпуклые глаза, чёрные усы, полопавшиеся сосудики на носу, фыркающий смех и раскоряченная походка. Когда Шарп вернулся из Лиссабона, он обнаружил, что его лейтенанта, надёжного парня Роберта Ноулзаа назначили адъютантом полковника, а на его место прибыл Слингсби.

- Корнелиус имеет ко мне некоторое отношение, – неопределённо выразился о нём подполковник Уильям Лоуфорд. – Вы найдёте его прекрасным товарищем.

- На самом деле, сэр?

- Он поздно начал служить, поэтому он всё ещё лейтенант, – продолжал Лоуфорд. – Ему, конечно, присвоен чин капитана, но он остаётся лейтенантом.

- Я служу давно, сэр, но всё ещё лейтенант, – ответил Шарп. – Назначен капитаном, конечно, хотя остаюсь лейтенантом.

- О, Шарп! – рассердился Лоуфорд. – Никто не знает больше меня о ваших достоинствах. Если бы была капитанская вакансия…

Окончание фразы повисло в воздухе, но Шарп отлично знал, что не было досказано. Он стал лейтенантом, и это уже было чудом для неграмотного рядового; ему присвоили в качестве поощрения звание капитана, хотя на самом деле он оставался лейтенантом. Продвинуться по службе он мог, если бы купил освободившуюся капитанскую вакансию или при содействии Лоуфорда, что гораздо менее вероятно.

- Я ценю вас, Шарп, но также надеюсь и на Корнелиуса, - продолжал Лоуфорд. – Ему тридцать. Возможно, тридцать один. Он стар для лейтенанта, но командир дотошный и въедливый, и у него есть опыт.

Оказывается, до того, как попасть в Южный Эссекский, Слингсби служил в Вест-Индии, в 55-м полку, где жёлтая лихорадка косила офицеров, поэтому быстро получил капитанский чин, и командовал, как назло, лёгкой стрелковой ротой. В результате получалось, что он настолько же компетентен в военной службе, как Шарп. Может, это и было верно, но военного опыта Слингсби не имел.

- Я хочу, чтобы вы взяли его под своё крыло, – закончил проникновенную речь полковник, – помогли подняться, а, Шарп?

«Помог побыстрее лечь в могилу, ага!» - думал со злостью Шарп, но вынужден был оставить свои мысли при себе, и сейчас изо всех сил старался скрыть неприязнь, потому что Слингсби указывал на телеграфную станцию:

- Мистер Илифф и я - мы видели там людей, Шарп. Думаю, около дюжины. И на одном, вроде бы, синяя форма. Там ведь не должно никого быть, верно?

Что прапорщик Илифф, недавно прибывший из Англии, что-то там заметил, Шарп сомневался. Сам Шарп увидел на вершине людей и лошадей ещё пятнадцать минут назад и размышлял, что незнакомцы там делали, если официально телеграф считался заброшенным. Обычно на подобных станциях было несколько солдат, охранявших гардемарина из военно-морского ведомства, который с помощью чёрных воздушных шаров, поднимая их вверх или опуская вниз на высокой мачте, передавал сообщения от одного конца Португалии к другому. Но французы уже захватили цепь подобных станций на севере, британцы отступили далеко от этих холмов, а эта станция уцелела. Не было смысла оставлять телеграф лягушатникам, чтобы они использовали его в своих целях, и потому роту Шарпа выделили из состава батальона и дали простое задание сжечь телеграф.

- Это могут быть французы? – спросил Слингсби, имея в виду синюю форму.

Пяти футов и трёх дюймов роста, он насторожённо осматривался, горя нетерпением отдать приказ штурмовать гору.

- Неважно, если это проклятые «граппо» (по-французски «граппо» - «жаба»), – нехорошо ухмыльнувшись, заявил Шарп. – Нас больше, чем их. Я пошлю мистера Илиффа наверх, и он их перестреляет.

Илифф заволновался. Семнадцати лет от роду, выглядел он на четырнадцать. Это был тощий мальчишка, отец которого купил ему чин, потому что не знал, что с ним делать.

- Покажите мне свою флягу, – приказал ему Шарп.

Илифф теперь перепугался по-настоящему.

- Она пустая, сэр, – признался он и съёжился, ожидая наказания.

- Вы слышали, что я сказал солдатам, у которых фляги оказались пустыми? – спросил Шарп. – Что они идиоты. Но это не про вас, потому что вы – офицер, а офицеры идиотами не бывают.

- Совершенно верно, сэр, – вставил Слингсби и снова фыркнул: такая у него уж была манера смеяться.

Шарп подавил желание перерезать ублюдку горло и вернул флягу Илиффу:

- Берегите свою воду. Сержант Харпер! Вперёд!

Потребовалось ещё полчаса, чтобы достигнуть вершины. Сараеподобное здание, видимо, было часовней, потому что в нише над дверью стояла выщербленная статуя Девы Марии. Телеграфную вышку пристроили к восточной стене часовни: перекрещивающиеся толстые брусья служили опорой для платформы, откуда гардемарин передавал шифрованные секретные сведения посредством системы сигналов. На заброшенной теперь вышке верёвки, к которым привязывали сигнальные шары, постукивали о просмолённую мачту, развеваясь на свежем ветру, обдувавшем вершину. К одной кто-то прицепил квадратный лоскут белой ткани. Шарп подумал, не подняли ли присутствовавшие на вершине незнакомцы этот самодельный флаг как сигнал.

Незнакомцы, судя по одежде, гражданские, стояли у двери часовни, и с ними был португальский офицер, чей синий мундир очень напоминал по цвету французскую форму. Офицер выступил вперёд, чтобы встретить Шарпа.

- Я – майор Феррейра. - сказал он на хорошем английском языке. – Кто вы?

- Капитан Шарп.

- И капитан Слингсби, – лейтенант Слингсби настоял на том, чтобы сопровождать Шарпа во время переговоров с португальским офицером и назвался капитаном, хотя не имел на это никакого права.

- Я командир, – лаконично добавил Шарп.

- И какова ваша цель? – требовательно спросил Феррейра.

Это был высокий худощавый брюнет с тщательно подстриженными усами. Вёл он себя манерно и всячески подчёркивал, что выше их по положению, но Шарп уловил в его интонациях нотки беспокойства, прикрываемые бесцеремонностью, и едва не поддался соблазну надерзить, однако поборол искушение и ответил, как было на самом деле:

- Нам приказано сжечь телеграф.

Феррейра посмотрел на людей Шарпа, которые разбивали лагерь на вершине. Слова Шарпа ему не понравились, и он весьма неубедительно улыбнулся:

- Я сделаю это для вас, капитан. Это доставит мне удовольствие.

- Я привык сам выполнять то, что мне приказывают, – сказал Шарп.

Феррейра почувствовал дерзкие нотки в словах Шарпа и посмотрел на него с насмешкой. Шарпу показалось, что майор сейчас сделает ему выговор, но вместо этого Феррейра кивнул:

- Пожалуйста, если вы настаиваете. Но сделайте это быстро.

- Конечно, быстро, сэр! – вмешался с энтузиазмом Слингсби. – Нет смысла тянуть время! Сержант Харпер! Горючее, пожалуйста. Быстрее, парень, быстрее!

Харпер бросил взгляд на Шарпа, ожидая подтверждения отданного лейтенантом приказа, но Шарп безмолвствовал. Тогда великан-ирландец приказал дюжине человек тащить к вышке кавалерийские фуражные сетки, набитые соломой. Ещё шестеро поднесли фляги скипидара. Солому скинули возле четырёх опор вышки и пропитали скипидаром. Феррейра некоторое время наблюдал за ходом работ, потом вернулся к гражданским, которые казались обеспокоенными появлением британцев.

- Всё готово, сэр, – доложил Харпер. – Я зажигаю?

Слингсби не дал Шарпу возможности ответить.

- Не тяните резину, сержант! – быстро сказал он. – Зажигайте!

- Подождите! – рыкнул Шарп.

Офицерам положено в присутствии солдат разговаривать друг с другом вежливо, но Шарп оборвал Слингсби весьма резко, а взгляд, который он бросил на лейтенанта, заставил того потрясённо отшатнуться. Слингсби нахмурился, но ему пришлось смириться с резкой отповедью. Шарп забрался на сигнальную вышку, которая поднималась на пятнадцать метров над вершиной холма. Три выщерблины на досках настила показывали, где гардемарин ставил свою треногу, чтобы читать сообщения, посылаемые другими станциями. Та, что была дальше к северу, была уже разрушена. Взглянув на юг, Шарп увидел вышку за рекой Криз, пока ещё позади британских линий, которые, наверное, скоро отодвинутся ещё дальше к югу. Армия маршала Массена хлынула в Центральную Португалию, и британцы отступали к недавно построенным укреплениям в Торриш-Ведраш. В этот и состоял план: отступить к новым укреплениям, чтобы французы растратили силы в бессмысленных попытках штурма, испытывая трудности со снабжением продовольствием.

И, чтобы обеспечить им голодную жизнь, британцы и португальцы, отступая, не оставляли за собой ничего. Содержимое сараев, кладовых, складов вывозилось. Посевы зерновых сжигались на корню, ветряные мельницы разрушались, колодцы засыпались. Жители деревень и городов Центральной Португалии уходили из родных мест, забирая с собой домашний скот, или за линию Торриш-Ведраш, или в горы, где французы не смогут их преследовать. Враг должен был идти по выжженной, голой земле, где не найдётся ничего, даже телеграфных верёвок.

Шарп отвязал одну из верёвок и снял с неё белый флаг, который оказался большим носовым платком из тонкого, дорогого полотна с аккуратно вышитыми в уголке синими нитками инициалами «PAF». Ферррейра? Шарп посмотрел сверху на майора-португальца, внимательно наблюдавшего за его действиями.

- Ваш платок, майор? – спросил Шарп.

- Нет, – ответил Феррейра.

- Тогда будет мой, – сказал Шарп, засовывая платок в карман, и был удивлён гневным выражением, промелькнувшим на лице Феррейры. – Может быть, вам лучше увести лошадей, прежде чем мы подожжем вышку, – указал он на животных, привязанных возле часовни.

- Спасибо за совет, капитан, – ядовито ответил Феррейра.

- Так поджигать, Шарп? – нетерпеливо спросил снизу Слингсби.

- Когда я слезу с чёртовой вышки, – бросил Шарп.

Он бросил на окрестности последний взгляд и увидел маленькое облако грязновато-белого порохового дыма далеко на юго-востоке. Шарп вытащил свою драгоценную подзорную трубу, подарок самого сэра Артура Уэлсли, ныне лорда Веллингтона, опустился на колени, пристроил прибор на перилах и постарался рассмотреть что там, за дымом, происходит. Видно было немного, но он решил, что в бой вступил британский арьергард. Наверное, французская кавалерия слишком приблизилась, и батальон отстреливался при огневой поддержке Королевской конной артиллерии. Были слышны приглушённые расстоянием залпы орудий. Он сдвинул окуляр к северу, прослеживая чёткие очертания холмов, скал, пустынных бесплодных равнин, среди которых вдруг мелькнуло выделяющееся на этом фоне пятнышко зелёного цвета, быстро подкрутил линзу и, наконец, увидел чёткую картинку.

Кавалерия. Французская. Драгуны в зелёных мундирах. Солнечные блики вспыхивали на их пряжках, удилах и стременах. На расстоянии не больше мили, внизу, в долине, направляются к телеграфной станции. Шарп попытался пересчитать их. Их было сорок, возможно – шестьдесят, около эскадрона; они петляли между камней на дне долины, переходя из полосы света в глубокую тень, не торопясь, и Шарп подумал, не послали ли их, чтобы захватить станцию телеграфа, чтобы она служила наступающим французам, как раньше британцам.

- К нам движется компания, сержант! – обратился он к Харперу (конечно, надо было обратиться к Слингсби, но Шарп не смог себя заставить и потому заговорил с сержантом). – По крайней мере, эскадрон ублюдков в зелёном. На расстоянии приблизительно в милю. Могут оказаться здесь через несколько минут, – он сложил трубу, спустился вниз и приказал Харперу. – Сожгите это.

Пропитанная скипидаром солома вспыхнула высоким, ярким пламенем, а через несколько мгновений огонь охватил и толстые балки, из которых была сложена вышка. Рота Шарпа, обожавшая всё рушить и жечь, наблюдала происходящее с восторгом и разразилась приветствиями, когда, наконец, пламя добралось до платформы. Шарп отошёл к восточному краю вершины холма, но оттуда драгунов было не видно. Может, они повернули прочь? Вполне может быть. Если они собирались захватить вышку, то бросили бы это дело, увидев столб дыма на вершине. Лейтенант Слингсби присоединился к нему.

- Я не хотел этого говорить, - сказал он приглушённо. – Но вы очень резко говорили со мной сейчас, Шарп, действительно, очень резко.

Шарп ничего не ответил, с наслаждением представляя, как потрошит мелкого ублюдка.

- Дело не во мне, но это плохо действует на солдат, очень плохо, – продолжал весьма вежливо Слингсби. – Они перестают уважать офицеров Королевской армии.

Шарп знал, что поступил неправильно, но уступать Слингсби хоть на дюйм не желал.

- Вы считаете, что солдаты уважают офицеров Королевской армии? – вместо этого спросил он.

- Естественно! - Слингсби был потрясён самой постановкой вопроса. - Конечно!

- Я – нет, – ответил Шарп, думая, почудился ему в дыхании Слингсби запах рома, или нет. – Я не уважал офицеров Королевской армии, когда был рядовым. Я считал, что большинство этих тупоголовых ублюдков просто купили должности за очень большие деньги.

- Шарп… - начал было Слингсби, но моментально заткнулся, увидев появившихся на склоне внизу драгунов.

- Их примерно пятьдесят, и движутся в этом направлении, – заметил Шарп.

- Нам, вероятно, следует развернуться в линию? – лейтенант встал по стойке «смирно», выкатил грудь и щёлкнул каблуками. – Буду гордиться честью командовать атакой.

Слингсби имел в виду, что нужно двинуться навстречу противнику по восточному склону, густо усеянному валунами, которые мешают целиться в противника.

- Может, это и честь, чёрт её побери, – с сарказмом заметил Шарп, – но это ещё и самоубийство. Если я захочу драться с ублюдками, то буду делать это на вершине, а не в рассеянном строю на склоне. Драгуны любят стрелковые шеренги, Слингсби. Это даёт им возможность попрактиковаться в рубке мяса.

Он бросил взгляд на часовню. Два небольших, прикрытых ставнями окна могли служить неплохими бойницами, если действительно придётся обороняться.

- Сколько до заката?

- Часа три. Может быть, чуть меньше, – немедленно ответил Слингсби.

Шарп ругнулся. Он сомневался, что драгуны попытаются напасть, но даже если они это сделают, он сможет с лёгкостью продержаться до сумерек. Драгуны побоятся оставаться вне лагеря после наступления темноты из страха перед партизанами.

- Вы остаетесь здесь, – приказал он Слингсби. – Просто наблюдаете, ничего не предпринимаете без моего приказа. Вам ясно?

Слингсби принял оскорблённый вид, и он имел на это право.

- Естественно, мне всё ясно! – протестующее заявил он.

- Не уводите людей с вершины, лейтенант, – сказал Шарп. – Это приказ.

Он зашагал к часовне, думая, смогут ли его люди пробить в её древних каменных стенах ещё насколько бойниц. Никаких подходящих инструментов – ни кувалд, ни ломов – у него не было, но каменная кладка выглядела ветхой, известковый раствор, соединявший камни, крошился.

К его удивлению, путь к входу в часовню преградил майор Феррейра и один из гражданских.

- Дверь заперта, капитан, – сказал португальский офицер.

- Тогда я выломаю её.

- Это – святое место, – осуждающе заметил Феррейра.

- Я помолюсь о прощении моих грехов после, – ответил Шарп и попытался обойти майора, но тот поднял руку в запрещающем жесте.

Шарп разозлился:

- Пятьдесят французских драгун идут сюда, майор, и я воспользуюсь часовней, чтобы защитить своих людей.

- Ваша работа здесь закончена, – резко сказал Феррейра. – Вам пора уходить.

Шарп ничего не ответил и попытался прорваться к двери ещё раз, но эти двое снова преградили ему путь.

– Я приказываю вам, капитан, – настаивал португальский офицер. – Уходите. Сейчас же.

Гражданский, который стоял рядом с Феррейрой, снял сюртук и закатал рукава рубашки, обнажив мускулистые руки, на которых красовались грубо вытатуированные якоря. Сначала Шарп отметил внушительную комплекцию этого типа, сложенного, как боксёр-чемпион, но с моряцкими татуировками, а потом обратил внимание и на выражение его уродливого, покрытого шрамами лица с тяжёлым подбородком, сплюснутым носом, низкими бровями и звериными глазами, в которых читалась открытая враждебность и желание подраться, почесать кулаки. Он был разочарован, когда Шарп отступил назад.

- Вижу, вы разумный человек, – шёлковым голосом произнёс Феррейра.

- Известное дело, – ответил Шарп и громко позвал. – Сержант Харпер!

Подойдя поближе, великан-ирландец сразу оценил напряжённость ситуации. Увидев Харпера, одного из самых сильных парней в армии, моряк, более плотный и высокий ростом, сжал кулаки. Он был похож на бульдога, который ждёт, когда хозяин спустит его с поводка, а Харпер умел обращаться с бешеными псами. Он снял с плеча своё знаменитое залповое ружьё. Это необычное оружие изготавливалось для королевского флота и использовалось, чтобы очистить палубу вражеского судна от стрелков. Семь стволов, каждый полудюймового калибра, производили выстрел одновременно. Оружие было настолько мощным, что его отдача могла сломать плечо, но Патрик Харпер был крупным мужчиной: в его руках семистволка казалась игрушкой, и теперь он небрежно ткнул ею в сторону того огромного скота, который преграждал путь Шарпу.

- У вас неприятности, сэр? – с беззаботным видом спросил Харпер.

Феррейра заволновался. Кое-кто из гражданских вытащил пистолеты, громко защёлкали взводимые курки. Майор Феррейра, испугавшись кровопролития, приказал им опустить оружие, но никто не послушался, пока зверюга-великан не прикрикнул на них. Только тогда они, испуганно переглядываясь, поспешно убрали оружие в кобуры. Все в этой шайке выглядели натуральными бандитами, напоминая Шарпу головорезов, которые хозяйничали на улицах Восточного Лондона, где он провёл своё детство, а вот их вожак, тип с мощным телом и лицом убийцы, казался самым необычным и самым страшным из них. Он был в расцвете лет – около сорока - уверенный в себе; выглядел, как уличный бандит со своим сломанным носом и многочисленными шрамами, покрывавшими лицо, но одновременно – как богач: его льняная рубашка была прекрасного качества, брюки сшиты из лучшего тонкого сукна, ботинки с золотыми пряжками – из мягкой дорогой кожи. Громила смерил взглядом Харпера, очевидно, оценивая его как вероятного противника, неожиданно улыбнулся, поднял сюртук и обратился к Шарпу:

- То, что находится в часовне – моя собственность.

Он говорил по-английски с сильным акцентом, и голос был какой-то грохочущий, словно камни пересыпаются.

- Кто вы? – требовательно спросил Шарп.

- Позвольте вам представить сеньора… - начал Феррейра.

- Меня зовут Феррагус, – прервал его громила.

- Феррагус, – повторил Феррейра, представил Шарпа, – капитан Шарп, – и демонстративно пожал плечами, показывая, что не может нести ответственность за происходящее.

- Ваша работа здесь закончена, капитан. Вышки нет. Вы можете уходить, – прогрохотал Феррагус, возвышаясь над Шарпом, словно башня.

Шарп сделал шаг назад, обошёл громилу и двинулся к двери часовни. За спиной он услышал характерный звук взводимого курка.

- Поберегитесь, сэр, – произнёс ирландец. – Когда я отброшу ублюдка выстрелом из этой штуки, боюсь, вас сильно забрызгает.

Видимо, Феррагус попытался перехватить Шарпа, но угроза залпа из семи стволов  остановила его.

Дверь часовни отперли. Через несколько мгновений, которые потребовались, чтобы глаза приспособились после яркого света различать что-нибудь в сумраке, Шарп рассмотрел, что внутри, и выругался. Он ожидал увидеть пустое помещение, а вместо этого оно было загромождено таким множеством мешков, что свободным оставался только узкий проход к грубо вытесанному алтарю, на котором стояла статуя Девы Марии в синем одеянии. На камнях алтаря лежали записочки, оставленные несчастными крестьянами, приезжавшими к часовне за чудесным избавлением от гнетущих их бедствий. Богоматерь печально наблюдала за тем, как Шарп вытащил палаш и проткнул один из мешков. На пол посыпалась струйкой мука. Он проткнул другой мешок, ниже, - и ещё больше муки просыпалось на земляной пол. Увидев это, Феррагус что-то сказал Феррейре, и майор неохотно вошёл в часовню и обратился к Шарпу:

- Мука находится здесь с ведения португальского правительства.

- Вы можете доказать это? – спросил Шарп. – У вас есть документы?

- Это касается португальского правительства. Уезжайте, – выдавил Феррейра.

- У меня есть приказ, и он касается всех, – возразил Шарп. - На территории, занятой французами, не должно остаться никакого провианта, – он проткнул ещё один мешок.

В часовне потемнело: огромная фигура Феррагуса заслонила дверной проём. Громила двинулся по узкому проходу, и Шарп, громко кашлянув и шаркнув подошвами, вжался в стену мешков, позволяя ему пройти мимо, но тот протянул широкую ладонь, в которой лежала примерно дюжина увесистых золотых монет, достоинством побольше английской гинеи, что составляло офицерское жалование Шарпа за три года.

- Мы можем договориться, – прогрохотал Феррагус.

- Сержант Харпер! – позвал Шарп, выглядывая из-за плеча громилы. – Чем занимаются чёртовы «граппо»?

- Держатся на расстоянии, сэр.

Шарп спросил Феррагуса:

- Вы не удивлены тем, что здесь оказались французские драгуны, верно? Вы их ждали?

- Уходите, пожалуйста. – Феррагус придвинулся ближе. – Я пока вежливо прошу, капитан.

- Это вредительство, верно? Что будет, если я не уйду? Если исполню приказ, сеньор, и уничтожу этот провиант?

Феррагус явно не привык к тому, чтобы ему противоречили, и с трудом овладел собой.

- Я доберусь до вашей армии, капитан, я найду вас и заставлю сожалеть о том, что вы сделаете, – сказал он своим низким голосом.

- Вы угрожаете мне? – удивился Шарп.

- Ш-ш-ш… - попытался снизить накал страстей майор Феррейра, стоявший позади Феррагуса, но и Шарп, и громила не обратили на него ни малейшего внимания.

- Лучше возьмите деньги, – сказал Феррагус.

Шарп недаром кашлял и шаркал: этим шумом он заглушил щелчок взводимого курка своей винтовки, которая висела у него на правом плече стволом вверх. Теперь он незаметно нащупал спусковой крючок, глядя при этом на монеты, и Феррагус, вообразив, что соблазнил Шарпа, ткнул ему золото почти в нос. Шарп посмотрел ему прямо в глаза и спустил курок.

Выстрел с грохотом и дымом ударил в черепичную крышу, оглушив Шарпа (ствол был у самого его уха), но Феррагус отвлёкся на какие-то доли секунды, и Шарп врезал ему коленом в пах, ткнул растопыренными пальцами левой руки в глаза, а кулаком правой – в кадык. Он понимал, что не имеет никаких шансов выстоять в честном поединке, но, как и сам Феррагус считал такие драки привилегией дураков. С Феррагусом надо было разделаться быстро, причинив ему настолько сильную боль, чтобы громила не имел сил сопротивляться, и это получилось: Феррагус скорчился, задыхаясь. Шарп столкнул его с прохода к свободному месту перед алтарём и прошёл мимо испуганного Феррейры.

- Хотите что-то сказать, майор? – спросил португальского офицера Шарп, и, когда в ответ онемевший Феррейра покачал головой, прошёл мимо, к выходу, залитому солнечным светом. – Лейтенант Слингсби! Чем занимаются чёртовы драгуны?

- Держатся на расстоянии, Шарп. – отозвался Слингсби. – Что это был за выстрел?

- Я показывал португальским товарищам, как действует винтовка. Какова дистанция до противника?

- По крайней мере, полмили. Они у подножия холма.

- Следите за ними, – сказал Шарп. – Тридцать человек ко мне. Мистер Илифф! Сержант МакГоверн!

Он поручил Илиффу чисто символически руководить выгрузкой мешков с мукой из часовни. Извлечённые наружу, мешки вспарывались, их содержимое рассыпалось. Подручные Феррагуса злобно смотрели на это самоуправство, но их было слишком мало, чтобы помешать происходящему. Как только к самому Феррагусу вернулась способность дышать, он выбрался из часовни, согнувшись от боли и резко переговорил с Феррейрой, но майору удалось что-то ему втолковать. Наконец португальцы сели на лошадей и, злобно оглядываясь на Шарпа, двинулись вниз по тропе на запад.

Шарп последил за их отъездом и вернулся к Слингсби. Позади него телеграфная вышка, прогорев, внезапно рухнула, рассыпаясь в вихре искр.

- Где там засранцы?

- В ложбине. – Слингсби указал на пустынный участок у подножия холма. – Спешились.

Шарп с помощью подзорной трубы углядел двух человек в тёмно-зелёной форме, присевших позади валунов. Один из них рассматривал вершину в подзорную трубу, и Шарп приветливо помахал ему рукой.

- Сидят там без толку, верно? – заметил он.

- Может быть, планируют напасть на нас? - взволнованно предположил Слингсби.

- Нет, если, конечно, им жить не надоело.

Шарп решил, что драгуны приехали, увидев на вышке сигнал – белый флаг. Теперь же, когда вместо флага на вершине поднимался столб дыма, они не знали, что предпринять. Он посмотрел вдаль, на юг, где по направлению главной дороги у реки ещё был виден орудийный дым. Арьергард пока держал позиции, но это ненадолго. На востоке, совсем далеко, плохо видимые даже через качественную оптику, по пустоши двигались тёмные колоны вражеской армии, которую французы называли L'Armee de Portugal. Они прибыли, чтобы вытеснить красномундирников из Центральной Португалии к Лиссабону и водрузить, наконец, над страной трёхцветный флаг, но впереди их ждал неприятный сюрприз: пустынная страна и укреплённые линии Торриш-Ведраш.

- Что видно, Шарп? – Слингсби подступил ближе, явно желая попросить подзорную трубу взаймы, и на Шарпа снова повеяло запахом рома.

- Вы пили сегодня?

Слингсби вначале вроде бы испугался, но потом принял оскорблённый вид.

- Я втирал ром в кожу, чтобы отпугивать мух, – огрызнулся он, хлопнув себя по щеке. – Способ такой, я научился ему на островах.

- Чёрт подери! – буркнул Шарп, сложил трубу и указал на юго-восток. – Там лягушатники. Тысячи долбаных лягушатников.

Он оставил лейтенанта выглядывать приближающегося врага, а сам вернулся проследить за солдатами, которые, выстроившись в цепочку, передавали из рук в руки мешки, содержимое которых высыпалось на склон холма. Мука рассеивалась, как пороховой дым, и тихо оседала сугробами глубиной почти до колена. Из дверей часовни выбрасывалось всё больше мешков. Шарп прикинул, что на всю работу уйдёт несколько часов, и приказал десяти стрелкам присоединиться к разгрузке, а десять красномундирников отправил в дозор под руководством Слингсби. Нельзя было допустить, чтобы в роте начались жалобы, будто стрелки отдыхали, в то время как остальные выполнили всю работу. Шарп и сам занял место в цепочке, бросая мешки через дверь. Рухнувшая вышка догорела, её пепел, раздуваемый ветром, смешивался с мучной пылью.

Когда принялись за последние мешки, подошёл Слингсби.

- Драгуны ушли, Шарп. – сообщил он. – Вероятно, увидели нас и уехали.

- Хорошо, – заставил себя вежливо ответить Шарп и пошёл к Харперу, который наблюдал за отъездом драгунов. – Они не захотели поиграть с нами, Пат?

- Значит, они поумнее, чем тот португальский приятель, – отозвался Харпер. – Вы задали ему взбучку, верно?

- Ублюдок хотел подкупить меня.

- Мир жесток, – заявил Харпер, вскидывая на плечо семистволку. – Мне вот взятку, пусть даже малюсенькую, предложить могут разве что во сне. Так что наши португальские приятели здесь делали?

- Ничего хорошего, Пат, – Шарп отряхнул руки и накинул куртку, всю перепачканную мукой. – Долбаный мистер Феррагус продавал муку засранцам-лягушатникам, а клятый португальский майор завяз в этих делах по самую задницу.

- Они вам это всё рассказали?

- Разумеется, нет, но как же иначе?! Господи! Да они подняли белый флаг, чтобы дать сигнал лягушатникам! Если бы мы не появились, они продали бы эту муку.

- Господь и его святые в своей мудрости уберегли нас от этого, – ухмыльнулся Харпер. – И всё же жаль, что драгуны не захотели поиграть.

- С чего бы это? Какого чёрта нам сдалась перестрелка с лягушатниками?

- Вы могли бы взять себе лошадь, сэр.

- И зачем мне эта долбаная скотина?

- Потому что мистер Слингсби обязательно получит лошадь. Он сам мне сказал об этом. Ему полковник пообещал.

- Это меня не касается, – буркнул Шарп, хотя сама мысль о лейтенанте Слингсби верхом на лошади взбесила его.

Хотел этого Шарп или нет, но лошадь была символом статуса. «Чёртов Слингсби!» - подумал он и, поглядев на опустившееся к вершинам холмов солнце, сказал:

- Пошли домой.

- Да, сэр, – отозвался Харпер.

Он теперь точно знал причину плохого настроения мистера Шарпа, но назвать её вслух не мог. Предполагалось, что все офицеры были собратьями по оружию, а не кровными врагами.

Они уходили в сумерках, оставляя за собой засыпанную мукой вершину холма и дым кострища. Впереди была британская армия, позади – вернувшиеся в Португалию французы.

Мисс Сара Фрай, которой ужасно не нравилась её фамилия, постучала рукой по столу:

- На английском языке. Скажите это по-английски.

Томас и Мария, восьми и семи лет, соответственно, скорчили недовольные рожицы, но послушно перешли с родного португальского на английский.

- «У Роберта обруч», - прочитал Томас. – Видите, обруч красный.

- Когда придут французы? – спросила Мария.

- Французы не придут, – твёрдо заявила Сара. – Лорд Веллингтон остановит их. Какого цвета обруч, Мария?

- Rouge, – ответила Мария по-французски. – А если французы не придут, почему мы грузим вещи в фургоны?

- Мы занимаемся французским по вторникам и четвергам, – Сара была настойчива. – А сегодня какой день?

- Среда, – ответил Томас.

- Продолжаем читать, – приказала Сара, а сама посмотрела через окно, как слуги укладывают в фургон мебель.

Французы наступали, всем приказали уехать из Коимбры на юг, к Лиссабону. Кто-то утверждал, что французское наступление – это всего лишь слухи, и отказывался уходить. Кто-то уже уехал. Она работала гувернанткой в доме Феррейра уже три месяца и, как теперь она понимала, совершила большую ошибку. Сара надеялась, что вторжение французов может помочь ей изменить эту ситуацию. Её размышления о своих неясных перспективах были прерваны хихиканьем Марии. Томас только что прочёл, что осёл был синим, а мисс Фрай была не настолько молода, чтобы терпеть подобную ерунду. Она постучала Томаса по макушке и требовательно вопросила:

- Какого цвета осёл?

- Коричневого, – ответил Томас.

- Верно, коричневого, – согласилась Сара и ещё раз постучала мальчика по макушке. – А вы кто?

- Тупица, – пробурчал Томас и тихо добавил. – Cadela.

По-португальски это означало «сука», а так как произнёс это Томас так, чтобы это слышали присутствовавшие в комнате, то был награждён вразумляющим подзатыльником

- Я терпеть не могу сквернословие, - сказала Сара сердито, добавляя ещё затрещину. - И терпеть не могу грубость. Если вы не способны проявлять хорошие манеры, я попрошу отца наказать вас.

Упоминания о майоре Феррейра хватило, чтобы призвать детей к послушанию, и уныние воцарилось в классной комнате, когда Томас возобновил борьбу с английским текстом.

Для португальских детей дворянского происхождения было важно изучать английский и французский языки. Сару интересовало, почему они не изучали испанский, но, когда она задала этот вопрос майору, то была поражена выражением дикой ярости, отразившейся на его лице. Он ответил, что испанцы – ублюдки коз и обезьян, и его дети не будут засорять свой язык их языком дикарей. Поэтому Томаса и Марию учила английскому и французскому их гувернантка, двадцати двух лет, голубоглазая, светловолосая и чрезвычайно озабоченная перспективами своего будущего.

Ее отец умер, когда Саре было десять, мать скончалась год спустя, и Сару воспитывал дядя, который неохотно оплатил её обучение, но отказался выдать ей хоть какое-нибудь приданое, когда ей исполнилось восемнадцать. Лишившись возможности конкурировать с другими претендентками на рынке невест, она стала гувернанткой в семье английского дипломата, командированного в Лиссабон. Именно там супруга майора Феррейра встретила Сару и предложила удвоить её зарплату, если она согласится учить двоих её детей. «Я хочу придать нашим детям лоск» - заявила Беатрис Феррейра. Теперь Сара в Коимбре наводила лоск на детей и отсчитывала по громкому тиканью часов в зале, когда должна наступить очередь Марии читать отрывки из книги «Ранние радости детской души».

- «Корова – как сабаль», - прочла Мария.

- Соболь, - поправила Сара.

- Какого цвета соболь?

- Чёрный.

- Тогда почему не написано: «Корова – чёрная»?

- Потому что написано «как соболь». Продолжаем читать.

- Почему мы не уезжаем? – спросила Мария.

- Это вы должны спросить у своего отца, – сказала Сара, хотя ей хотелось бы знать ответ на вопрос.

Коимбру, видимо, собирались отдать французам, и власти требовали, чтобы в городе не осталось ничего, кроме пустых домов. Всё содержимое складов, кладовых и магазинов должно быть вывезено полностью, чтобы французам пришлось голодать среди бесплодных полей Португалии. Однако когда Сара отправилась со своими двумя юными наказаниями на прогулку, она увидела, что большинство складов всё ещё забито товарами, а на прибрежных причалах громоздятся ящики со снаряжением для британской армии. Кое-кто из богачей уже покинул город, увозя имущество в фургонах, но майор Феррейра, очевидно, решил ждать до последнего. Лучшая мебель уже была погружена, но он почему-то не давал разрешение уезжать. Перед тем, как майор отправился на север, чтобы присоединиться к армии, Сара спросила его, почему он не отсылает семью в Лиссабон. Он холодно и пронзительно посмотрел на неё, вроде бы удивлённый её вопросом, а потом посоветовал не волноваться.

Но она всё же волновалась, в том числе и из-за самого майора Феррейры. Он был щедрым работодателем, но не принадлежал к элите португальского общества: в его родословной не было аристократических предков, титулов и поместий. Его отец был профессором философии, который неожиданно получил богатое наследство от дальнего родственника, что позволило семье Феррейра жить в достатке, но не в роскоши. Гувернантку они ценили не за её умение воспитывать детей, а за высокий статус семьи, на которую она прежде работала. В Коимбре майор Феррейра не считался представителем местной аристократии, никто не отдавал должное его уму и образованности. А его брат?! Мать Сары, упокой, Господь её душу, назвала бы Феррагуса навозной лепёшкой. Чёрная овца в семье, своенравный сын, он убежал из дома ещё ребёнком, а вернулся богачом, но не остепенился, а принялся терроризировать город, словно волк, пробравшийся в овечий загон. Сара боялась Феррагуса, все боялись его, кроме майора. В Коимбре говорили, что Феррагус – негодяй, бесчестный человек; это порочило репутацию майора Феррейра, а вместе с ним – и репутацию Сары.

Она попалась в ловушку: у неё не хватило бы денег, чтобы заплатить за проезд в Англию, и даже если бы она вернулась домой, кто взял бы её на работу без положительных рекомендаций от ее последних работодателей? Но Сара Фрай не была робкой юной девицей, она привыкла смотреть в лицо тем трудностям, которые возникали перед ней. Даже наступлению французов. Она понимала, что должна это пережить. Жить нужно так, чтобы не терпеть её обстоятельства, а использовать их себе во благо.

- «Рейнеке - лис рыжий», – читала Мария.

Часы громко тикали.

Это не было войной в понимании Шарпа. Отступая на запад в Центральную Португалию, Южный Эссекский шёл в арьергарде армии, хотя позади них находились два полка кавалерии и полк конных стрелков, сдерживая вражеский авангард. Французы не напирали, и у Южного Эссекского было время, чтобы уничтожать всё, что они встречали на своём пути: урожай на полях, сад или стадо скота. Врагу ничего не должно было достаться. Вообще-то все жители должны были уже уйти на юг, за линии Торриш-Ведраш, увозя своё добро, но просто удивительно, сколько же осталось! В одной деревне они нашли спрятанное в сарае стадо коз, в другой - большой чан оливкового масла. Коз закололи штыками и поспешно закопали в канаве, масло вылили наземь. Французы жили, как тля, высасывая соки из земли, по которой проходили; значит, земля должна быть опустошена.

Не было никаких свидетельств наступления французов. Никто не стрелял, не сталкивались в коротких рукопашных кавалеристы, никто не был ранен. Шарп постоянно поглядывал на восток. Ему казалось, что он видел завесу пыли, поднятой ботинками марширующей пехоты, но вполне вероятно, это в горячем воздухе дрожало лёгкое марево. Утром они услышали взрыв - впереди, где британские инженеры снесли мост. Южный Эссекский ворчал, что вот, мол, придётся идти вброд, хотя, если бы мост не взорвали, они тоже ворчали бы, но из-за того, что им не дали возможности набрать воды во время переправы.

Подполковник Уильям Лоуфорд, командир первого батальона Южного Эссекского полка, провёл большую часть дня в тылу колонны верхом на своей новой лошади, черном мерине, которым он ужасно гордился.

- Я отдал Порту Слингсби, – пояснил он Шарпу.

Портой звали его предыдущую лошадь, кобылу. Теперь на ней красовался Слингсби, и у случайного зрителя могло сложиться впечатление, что именно он командует ротой лёгкой пехоты. Лоуфорд это тоже понимал и намекнул Шарпу, что офицеры должны ездить верхом:

- Людям так легче видеть командира, Шарп. Вы ведь можете позволить себе лошадь, не так ли?

То, что Шарп мог или не мог себе позволить, он не собирался обсуждать с подполковником. Вместо этого он сказал:

- Я предпочел бы, что они смотрели на меня, а не на лошадь, сэр.

- Вы понимаете, что я имею в виду, – не обиделся Лоуфорд. – Если хотите, Шарп, я обдумаю и подберу вам что-нибудь подходящее. Майор конных стрелков Пирсон говорил, что собирается продать одну из своих лошадей, и я могу договориться с ним о сходной цене.

Шарп не ответил. Лошадей он не любил, но чувствовал себя задетым тем, что чёртов Слингсби на лошади, а он – нет. Лоуфорд, не дождавшись ответа, заставил своего мерина встать на дыбы и проскакать немного вперёд.

- Так, что вы думаете, Шарп, а? – требовательно спросил подполковник.

- О чём, сэр?

- О Молнии! Его зовут Молния, – подполковник погладил шею лошади. - Разве он не превосходен?

Шарп посмотрел на лошадь и молча пожал плечами.

- Ну, Шарп! – попытался добиться отклика Лоуфорд. – Разве вы не видите, как он хорош?

- У него четыре ноги, сэр, – отозвался Шарп.

- В самом деле, Шарп! – запротестовал подполковник. – Это всё, что вы можете сказать? – Лоуфорд обернулся к Харперу. – А что скажете вы, сержант?

- Он великолепен, сэр, – с восхищением заявил Харпер. – Ирландец?

- О, да! Из графства Мит. Вижу, вы узнаёте лошадей вашей родины, сержант. – Лоуфорд с восторгом погладил уши мерина. – Он перелетает над изгородью, как ветер. Будет великолепен на охоте. Не могу дождаться, когда привезу его домой и выставлю, дьявол меня побери, в соревнованиях по преодолению препятствий, – он склонился к Шарпу и, понизив голос, доверительно сообщил. – Могу сказать, он кое-что мне стоил…

- Уверен, что так оно и было, – ответил Шарп и спросил. – Вы передали в штаб моё донесение о телеграфной вышке?

- Да, но они там чертовски заняты и сомневаюсь, что будут переживать из-за нескольких фунтов муки. Однако вы поступили правильно.

- Я не про муку, а про майора Феррейру. – напомнил Шарп.

- Я уверен, что всему этому можно найти вполне невинное объяснение, – беззаботно пожал плечами Лоуфорд и ускакал вперед.

Шарп нахмурился. Ему нравился Лоуфорд, с которым они были знакомы ещё в Индии. Он был умным, приветливым, разве что слишком старался избегать неприятностей. Нет, от драки с французами Лоуфорд ни в коем случае не уклонялся, но не любил вступать в конфронтацию в отношениях среди своих. По своей природе он был дипломатом, всегда пытался пригладить углы и найти возможность для компромисса, поэтому Шарп не удивился, что полковник ловко уклонился от необходимости обвинить майора Феррейру в непорядочности. Лоуфорд считал, что чересчур бдительной собаке лучше ночью спать.

Шарп постарался отвлечься от мыслей о вчерашнем происшествии, и его одолели такие глубокие размышления о своей роте, а также о Терезе и Жозефине, что он не обращал внимания на всадника, который проскакал навстречу в облаке пыли, пока тот не обратился к нему со словами:

- Опять неприятности, Ричард?

Грубо вырванный из мира грёз, Шарп посмотрел на Хогана, который откровенно веселился, глядя на него:

- А разве я попал в беду, сэр?

- Вы на самом деле выглядите ужасно мрачным, – заявил Хоган. – Встали не с той ноги?

- Мне обещали отпуск на месяц, сэр. Целый проклятый месяц! А дали неделю.

- И я уверен, что вы не потратили её впустую, – сказал Хоган.

Он был ирландцем, военным инженером по специальности, который благодаря своей проницательности выполнял при Веллингтоне обязанности по сбору информации о противнике. Он методично просеивал слухи, принесённые коробейниками, торговцами и дезертирами, проверял каждое сообщение, присланное партизанами, которые изматывали французов с обеих сторон границы между Испанией и Португалией, расшифровывал депеши, перехваченные партизанами у французских курьеров, некоторые – с ещё влажными пятнами крови. Кроме того, он был старым другом Шарпа, и теперь нахмурился, глядя на стрелка:

- Вчера в штаб приехал джентльмен, чтобы подать на вас официальную жалобу. Он хотел видеть Веллингтона, но тот был слишком занят, и, к вашему счастью, его отправили ко мне.

- Джентльмен?

- В некотором, весьма растяжимом смысле. Его звали Феррагус.

- А-а… Тот ублюдок.

- Вот в том, что он родился не на той стороне постели, его уж никак нельзя обвинить, – сказал Хоган.

- Так, что он говорил?

- Что вы его избили.

- Это он верно заметил, – признал Шарп.

- Боже, Ричард! – Хоган присмотрелся к Шарпу. – Синяков на вас не видно. Вы что, правда его избили?

- Врезал ублюдку, – пожал плечами Шарп. – Он сказал вам, за что?

- Не совсем, но я догадался. Он хотел продать провиант французам?

- Около двух тонн муки. И с ним был чёртов португальский офицер.

- Его брат, - сказал Хоган - Майор Феррейра.

- Его брат?!

- Невероятно, верно? Но да – они братья. Педро Феррейра остался дома, получил образование, вступил в армию, пристойно женился, живёт прилично. Его брат убежал из дома и связался с подонками. Он взял прозвище Феррагус – так звали какого-то португальского гиганта, кожу которого не мог проткнуть меч. Очень полезное качество. Его брат тоже весьма способный парень. Майор Феррейра выполняет для португальского правительства то, что я делаю для Веллингтона, хотя, как мне кажется, у него это получается похуже. Зато у него есть друзья во французском штабе.

- Друзья? – скептически ухмыльнулся Шарп.

- Довольно много португальцев встало на сторону французов, – сказал Хоган. – В основном - идеалисты, которые думают, что борются за свободу, правосудие, братство и прочую ерунду. Майор Феррейра так или иначе поддерживает отношения с ними, а это, черт его побери, приносит определённую пользу. Но вот Феррагус… - Хоган, прищурившись, посмотрел на ястреба, кружившегося над высохшей травой на вершине холма. – Он преступник, Ричард, и то, что Феррейра поддерживает с ним связь – очень плохо. Знаете, где Феррагус научился говорить по-английски?

- Откуда ж мне знать?

- Когда он сбежал из дома, он нанялся моряком на корабль; потом попался вербовщикам и был приписан к британскому королевскому флоту, – продолжал Хоган, не обращая внимания на неприветливый тон Шарпа. - Английский язык он выучил на нижней палубе и заслужил репутацию самого жестокого кулачного бойца в Атлантике. В Вест-Индии он дезертировал, присоединился, очевидно, к работорговцам и там сколотил капитал. Он перевозил бедняг от побережья Гвинеи до Бразилии. Сейчас он живёт в Коимбре, слывёт богачом и непонятно на чём зарабатывает деньги. Называет себя купцом, но я сомневаюсь, что его деятельность можно назвать торговлей с юридической точки зрения. Феррагус – весьма влиятельный человек, вам не кажется? И он может быть полезен.

- Чем?

- Майор Феррейра утверждает, что у его брата есть связи в Португалии и западной Испании, и это кажется весьма правдоподобным.

- И поэтому вы отмоете его от обвинения в измене?

- Вроде того, – спокойно согласился Хоган. – В общей картине две тонны муки, согласитесь, мелочь. Майор Феррейра убеждал меня, что его брат – на нашей стороне. Независимо от этого, я принёс извинения нашему гиганту, объяснил, что вы человек грубый, невоспитанный, что вам сделают строгое внушение – можете считать, я уже его сделал – и пообещал, что он никогда больше вас не увидит. Таким образом, вопрос закрыт, – и Хоган улыбнулся Шарпу.

- Как обычно, я выполняю свою работу, и оказываюсь весь в дерьме, – подвёл итог Шарп.

- Наконец-то вы ухватили самую суть военной службы, – рассмеялся Хоган. – Надеюсь, маршал Массена окажется там же.

- Но почему? Он ведь наступает?

- Есть три дороги, которые он может выбрать, Ричард: две очень хорошие, а одна – просто жуть. Он весьма мудро выбрал как раз её, – улыбаясь, Хоган показал на дорогу, по которой они двигались, на самом деле плохую, изрытую глубокими колеями, заросшую травой и сорняками и усеянную камнями, достаточно большими, чтобы сломать колесо фургона или пушки. – И эта дорога приведёт его прямо к месту под названием Буссако.

- Я предположительно должен о нём был что-то слышать?

- Очень плохое место для того, кто попытается атаковать. Веллингтон собирает там войска, чтобы расквасить мсье Массена нос. Нас ждёт кое-что интересное, Ричард, – Хоган поднял руку, прощаясь, и двинулся дальше, приветствовав подъехавшего майора Форреста.

- В следующей деревне две печи, Шарп, – сказал Форрест. – Полковник хочет, чтобы ваши парни занялись ими.

В больших, сложенных из кирпича печах сельские жители выпекали хлеб. С помощью кирок рота лёгкой пехоты искрошила их в щебень, чтобы французы не смогли их использовать, и двинулась дальше, к местечку под названием Буссако.

Глава 2

Роберт Ноулз и Ричард Шарп стояли на гребне горы и смотрели на l'Armee de Portugal, что, батальон за батальоном, батарея за батареей и эскадрон за эскадроном, прибывая с востока, заполняла долину. Британская и португальская армии заняли большой горный хребет, который протянулся с севера на юг и преграждал дорогу на Лиссабон. Хребет, круто обрывающийся с востока, прямо перед наступающими французами, поднимался на тысячу футов над окружающими равнинами. Две дороги зигзагом петляли по склону между зарослей вереска, утёсника и скал. Одна из них, получше, переваливала через хребет на северном его конце, минуя деревушку, примостившуюся на скальном выступе. В долине, вдоль берегов бурного потока, были разбросаны ещё несколько небольших деревень, и сейчас французы разбредались по тропам между фермами, чтобы расположиться на них.

Британцам и португальцам открывалась великолепная панорама на передвижения противника, который появился из заросшего лесом прохода между холмами, промаршировал мимо ветряной мельницы, развернулся на юг и начал устраивать бивак. Французы, в свою очередь, видели, что на лишённом растительности склоне горстка британских и португальских офицеров наблюдает за ними. Горный хребет, этот естественный крепостной вал, протянулся на десять миль, и генерал Веллингтон приказал своим частям оставаться на его западном склоне, чтобы французы понятия не имели, где британская оборона наиболее крепка.

- Это просто удача, – восхищённо сказал Ноулз.

- Удача? – весьма нелюбезно спросил Шарп.

- Видеть вот такое, – пояснил Ноулз, показывая на разворачивающуюся внизу картину.

Тысячи солдат клубились внизу: всадники вольно скакали вдоль реки, оставляя за собой шлейфы пыли, пехота шла свободным строем, их синие мундиры на фоне зелёных полей смотрелись бледновато. И всё новые французские подразделения прибывали из прохода между холмами. Рядом с ветряной мельницей играли музыканты – очень далеко, но Шарпу казалось, что он слышал басовитые удары в барабан, похожие на сердцебиение.

- Целая армия! – с энтузиазмом воскликнул Ноулз. – Надо было мне принести мольберт. Получилась бы прекрасная картина.

- Прекрасная, если ублюдки полезли бы на холм и сдохли, – сказал Шарп.

- А вы думаете, они не попробуют?

- Если попробуют, значит, сошли с ума, – ответил Шарп, нахмурился, глянув на Ноулза, и резко спросил. - Вам нравится быть адъютантом?

Ноулз смутился, чувствуя, что беседа свернула на скользкую тему, но он был лейтенантом Шарпа до того, как стал адъютантом Лоуфорда, и прежний ротный командир ему нравился.

- Не слишком, – признался он.

- Эту должность всегда занимал капитан, – сказал Шарп. – Почему он сделал адъютантом вас?

- Подполковник чувствует, что этот опыт будет полезен для меня, – натянуто ответил Ноулз.

- Полезен! – горько пробормотал Шарп. – Не вам он хочет блага, Роберт. Он хочет, чтобы этот огрызок принял мою роту. Вот чего он хочет. Он хочет, чтобы проклятый Слингсби стал капитаном роты лёгких стрелков. Поэтому он и забрал вас.

У Шарпа не было никаких доказательств того, о чём он сейчас говорил, но это было единственное объяснение всему происходящему. Он понимал, что сказал слишком много, но злость кипела в нём, а Ноулз был его другом, и никому не расскажет о вспышке, свидетелем которой оказался.

Ноулз, нахмурившись, отмахнулся от назойливой мухи и, немного подумав, ответил:

- Я на самом деле верю, что подполковник сделал это ради вашей пользы.

- Ради моей пользы? Дав мне Слингсби?

- У Слингсби есть опыт, Ричард, – сказал Ноулз. – И намного больше, чем у меня.

- Зато вы – хороший офицер, а он – тупоголовый идиот.

- Он - шурин подполковника, – терпеливо пояснил Ноулз. – Он женат на сестре госпожи Лоуфорд.

- Это всего лишь то, что вам, чёрт побери, положено знать, – мрачно пробурчал Шарп. – Но, кажется, шурин Лоуфорду не слишком нравится.

- Мы не выбираем своих родственников. И Слингсби всё-таки джентльмен.

- Дьявол! – выругался Шарп.

- Наверное, он был рад перевестись из 55-го, – продолжал Ноулз, игнорируя угрюмое выражение лица Шарпа. – Господи, большая часть этого полка умерла от желтой лихорадки. Здесь гораздо безопаснее, даже с учётом всех тех парней, что собираются убить нас, – и Ноулз кивнул на французов.

- Тогда какого черта он не купил звание капитана?

- Ему тогда нужно ждать шесть месяцев, – пояснил Ноулз.

Лейтенанту не разрешали покупать капитанское звание, пока он не прослужит три года. Это недавно введённое правило вызывало большое недовольство среди богатых офицеров, которые хотели быстрее продвигаться по службе.

- Но почему он так поздно вступил в армию? – спросил Шарп.

Сейчас Слингсби было тридцать. Значит, он стал лейтенантом не раньше двадцати семи, а в этом возрасте некоторые уже майоры. Большинство становятся офицерами до наступления двадцати лет, как молодой Илифф, и было странно встретить человека, начавшего военную службу столь поздно.

- Я полагаю… - пробормотал Ноулз, покраснел, запнулся и, желая перевести разговор на другую тему, воскликнул. - Посмотрите, какой-то новый полк! – он показал на французов в ярко-синих мундирах, которые маршировали возле ветряной мельницы. – Я слышал, что Император послал в Испанию подкрепления. Сейчас французы нигде не воюют: они заставили капитулировать австрийцев, пруссаки сидят тихо. Только мы и дерёмся с Бонни.

Не обращая внимания на анализ внешнеполитической стратегии Императора, Шарп настойчиво спросил:

- Что вы полагаете?

- Ничего. Я и так сказал слишком много.

- Вы, чёрт вас раздери, ничего не сказали! – рявкнул Шарп, но Ноулз продолжал молчать. – Вы хотите, Роберт, чтобы я перепилил ваше тощее горло тупым ножом?

Ноулз улыбнулся:

- Не говорите так, Ричард.

- Роберт, вы меня знаете, я слов на ветер не бросаю. Чтоб я сдох, вы скажете мне, или я повыдёргиваю вам ноги!

- Я полагаю, что сестра миссис Лоуфорд попала в беду. Она, будучи не замужем, забеременела, а причастный к этому человек оказался мошенником.

- Но это был не я, - поспешно отреагировал Шарп.

- Разумеется, не вы, – успокоил его Ноулз, который время от времени бывал ужасно педантичным.

Шарп ухмыльнулся:

- Значит, Слингсби пристроили в армию, чтобы придать ситуации пристойный вид?

- Верно. Он, конечно, что называется, вынут не из верхнего ящика комода, но из приличной семьи. Его отец приходской священник откуда-то с побережья Эссекса, но они небогаты. Семья Лоуфорд купила ему место в 55-м полку с обещанием перевести в Южный Эссекский, как только появится вакансия. И вакансия появилась, когда умер бедняга Херролд, который прибыл в понедельник, во вторник свалился с лихорадкой, а к пятнице умер.

Следя за тем, как вдоль реки движется французская батарея, Шарп заметил:

- Значит, чёртов Слингсби должен получить быстрое повышение по службе, чтобы стать достойным мужем для женщины, которая легко раздвинула для него ноги?

- Я бы так не сказал… - начал возмущённо Ноулз, потом подумал и закончил. – Ладно, сказал бы. Но подполковник хочет, чтобы Слингсби выбился в люди. В конце концов, Слингсби полезен для семейства Лоуфордов, и теперь они пытаются поддержать его.

- Отдав ему, чёрт побери, моё место, – горько сказал Шарп.

- Не говорите ерунду, Ричард.

- Зачем же ещё он здесь оказался? Лоуфорд убирает из роты вас, даёт ублюдку свою лошадь и надеется, что французы меня прикончат. – Шарп замолчал, потому что подошёл Патрик Харпер.

Сержант с энтузиазмом приветствовал Ноулза:

- Мы скучаем по вас, сэр, точно говорю.

- Я могу сказать то же самое, сержант, – искренне ответил Ноулз. – Как поживаете?

- Все ещё дышу, сэр, а это самое важное, – Харпер посмотрел на развёртывающиеся в долине позиции французов. – Вы только посмотрите на придурочных ублюдков: строятся в шеренги, чтобы их легче было убивать.

- Они посмотрят на эту гору и найдут другую дорогу, – сказал Шарп.

Но никакого признака, что французы готовы принять этот добрый совет, не наблюдалось. Одетые в синюю форму батальоны упорно маршировали по долине. Пыль, поднятая большими колёсами пушек, заволокла сплошной пеленой деревни. Несколько французских офицеров поднялись на отрог хребта, протянувшийся на восток, и рассматривала в подзорные трубы британцев и португальцев, расположившихся там, где удобная дорога переваливала через гребень хребта. Эта дорога, расположенная севернее, вилась по склону между кустами утёсника и вереска, потом сквозь виноградники возле маленькой деревеньки, прилепившейся к утёсу. Она вела к Лиссабону и приближала к исполнению заветного намерения Императора вышвырнуть британцев из Португалии, так, чтобы всё побережье континентальной Европы принадлежало Франции.

Лейтенант Слингсби в красном, только что вычищенном мундире с отполированными пуговицами, тоже появился с намерением составить своё мнение о противнике, и Шарп, не имея сил терпеть общество этого человека, пошёл вдоль хребта на юг. Он смотрел, как французы рубят деревья на дрова и шесты для палаток. Ручейки стекали с далёких холмов и соединялись в один большой, который впадал в реку Мондего, омывавшую южный край хребта. Её берега были истоптаны приведёнными на водопой после долгого перехода лошадьми артиллеристов, кавалеристов и офицеров.

Французы сосредоточивались в двух местах: возле деревушки, от которой хорошая дорога поднималась на северный край горного хребта, и мили на две южнее, в другой деревне. Оттуда через хребет можно было перевалить по извилистой тропе пешему или с вьючной лошадью, но не с телегой. Местами тропа терялась в зарослях вереска, но французы, очевидно, тоже рассматривали её как возможный маршрут, потому что напротив теперь развертывались французские батареи, чтобы расчистить путь продвигающимся войскам.

Из-за спины до Шарпа долетал стук топоров и треск падающих деревьев с западного склона. По роте от каждого батальона было выделено на расчистку дороги, по которой Веллингтон мог перебрасывать свои войска вдоль десятимильного хребта. Солдаты рубили деревья, выкорчёвывали кустарники, откатывали в стороны камни, выравнивали почву, чтобы британские и португальские пушки можно было стремительно перебрасывать на участок, где сложилось опасное положение. Проделывалась грандиозная работа, но Шарп считал, что всё это будет впустую, потому что французы не настолько безумны, чтобы лезть на гору.

Правда, некоторые уже пытались. Несколько офицеров верхом на лошадях, желая поближе рассмотреть расположение британских и португальских войск, ехали вдоль отрога по направлению к хребту. Отрог был вполовину ниже самого хребта, но мог стать плацдармом для наступления, и поэтому находился под прицелом британских и португальских артиллеристов. Как только французы приблизились к тому месту, где отрог соединялся с массивом хребта, выстрелила пушка. Приглушённый, но резкий звук поднял тысячи птиц с деревьев, растущих на западном склоне хребта, слабый ветер сдул на восток грязно-белое облачко порохового дыма. Летящий снаряд прочертил по небу дугу дымком от горящего фитиля и взорвался на несколько шагов впереди французов. Одна из лошадей испугалась и унеслась назад вместе со всадником, но остальные стояли спокойно, а их наездники вытащили подзорные трубы и направили их на противника.

Выстрелили ещё два орудия, очевидно, гаубицы; звуки взрывов отразились эхом от склонов холмов. Ещё две дуги прочертили по небу тлеющие фитили снарядов, прежде, чем рухнули на французов. Одна из лошадей рухнула на бок, оставляя следы крови на высохшем, пожелтевшем вереске. Через свою подзорную трубу Шарп видел, что выбитый из седла, но оставшийся невредимым француз поднялся на ноги, отряхнулся, вытащил пистолет и прекратил страдания бьющейся в судорогах лошади, снял с неё дорогое седло, а потом потащился назад, в расположение войск с седлом, потником и уздечкой.

Это казалось безумием, но всё больше французов, конные и пешие, перебирались через ручей и поднимались на вершину отрога, по которой продолжали стрелять пушки, чтобы посмотреть на британцев и португальцев. Взрывы звучали не сплошным стаккато, как во время сражения, а как бы поодиночке, потому что артиллеристы пристреливались, экспериментируя с количеством пороха в заряде и длиной фитиля. Слишком много пороха – и снаряд пролетит над отрогом и рванёт возле ручья; слишком длинный фитиль – снаряд упадёт, подпрыгнет и покатится, давая французам время рассыпаться в стороны прежде, чем произойдёт взрыв. После каждого взрыва образовывалось облачко грязного дыма и целый рой смертоносных осколков, со свистом разлетающихся в разные стороны.

Больше никто из французов не был ни убит, ни ранен, потому что они рассредоточились, и снаряды падали в промежутках. Беззаботные, как праздная публика на прогулке в парке, лягушатники рассматривали горы, пытаясь определить места наиболее вероятных рубежей обороны, хотя было очевидно, что они должны располагаться там, где дороги достигали гребня хребта. Ещё одна группа кавалеристов в зелёных и небесно-синих мундирах переправилась через ручей и поднялась по склону отрога, словно французы играли в кошки-мышки с сеющимися с неба снарядами. Солнце вспыхивало на медных шлемах, отполированных деталях ножен и уздечках. Снаряд взорвался рядом с группой пехотинцев, но, когда дым рассеялся, все остались на ногах и – хотя расстояние было очень велико – Шарпу показалось, что они смеялись, уверенные в том, являются лучшими солдатами в мире, и их стойкость под артобстрелом была вызовом врагам, наблюдающим за ними с вершины холма.

Это оказалось настолько оскорбительным, что батальон португальской лёгкой пехоты в коричневых мундирах показался на гребне и, развернувшись в две шеренги - одна на пятьдесят шагов позади другой - двинулся по склону, постепенно рассеиваясь, как это принято в бою у стрелков. Все остальные рода войск сражались в сомкнутом строю, но стрелки шли впереди строя, чтобы уничтожить вражеских стрелков и офицеров. Чтобы не стать для противника лёгкой целью, стрелки держали между собой дистанцию, работая парами: один стреляет, потом перезаряжает, пока товарищ прикрывает его.

Французы заметили выдвижение португальцев, но не проявили беспокойства и не выдвинули навстречу собственных стрелков. Большинство продолжало разбивать бивак, не обращая внимания на события, разворачивающиеся на склонах хребта, однако группа кавалеристов, решив, что стрелки представляют собой лёгкую добычу, двинулись навстречу.

Кавалеристы должны были смести стрелков, потому что солдаты в рассеянной шеренге – не противники для лёгкой конницы. Французы, половина из которых были драгуны, а другая – гусары, обнажили длинные палаши и изогнутые сабли, намереваясь изрубить беспомощную пехоту. Португальцы были вооружены мушкетами и винтовками, но после залпа у них не останется времени, чтобы перезарядить прежде, чем уцелевшие всадники доберутся до них, а незаряженный мушкет – не защита от длинного клинка драгуна. Конница начала обходить шеренгу, чтобы напасть с фланга на четырёх пехотинцев, но склон оказался слишком крут, и лошади пошли медленнее, теряя главное преимущество кавалерии – быстроту атаки. Раздался резкий звук выстрела, над травой заклубился пороховой дым, и лошадь споткнулась, завертелась и рухнула. Выстрелили ещё две винтовки, и французы, сообразив, что их главный враг не пехота, а крутой склон, свернули и на полной скорости поскакали под гору. Выбитый из седла гусар догонял их пешком, бросив умирающую лошадь вместе с дорогой сбруей португальцам, которые разразились победными криками.

- Думаю, что cazadores не получили на это приказа, – раздался голос сзади, и, обернувшись, Шарп увидел Хогана.

- Привет, Ричард, – бодро приветствовал его Хоган. – Что-то у вас недовольный вид, – и он протянул руку за подзорной трубой Шарпа.

- Cazadores?

- Иначе говоря – «охотники», португальские стрелки, – Хоган навёл трубу на коричневые мундиры португальцев. – Хорошее название, как вам кажется? Звучит получше, чем «зелёные куртки».

- Я «зелёной курткой» был, ей и останусь, – заявил Шарп.

Сazadores перенесли огонь на французов, что собрались на вершине отрога, и враг рассудительно отступил. Португальцы остались на прежней позиции, где они были недосягаемы для кавалерии, весьма довольные демонстрацией своей отваги. Выстрелили ещё две пушки, снаряды взорвались на пустом пространстве между сazadores и французами.

- Пэр будет недоволен, – заметил Хоган. – Он терпеть не может, когда артиллерия стреляет по недосягаемым целям. Никакого, чёрт его возьми, урона противнику не причиняет, только демаскирует положение батареи, – он долго рассматривал через подзорную трубу вражеский лагерь за ручьём. – Мы думаем, что у мсье Массена шестьдесят тысяч солдат и, возможно, до сотни орудий.

- А у нас, сэр? – спросил Шарп.

- Пятьдесят тысяч и шестьдесят, и половина португальцы, – Хоган вернул трубу.

Интонация, с которой это было произнесено, Шарпу не понравилась, и он спросил:

- Это плохо?

- Скоро увидим. В любом случае у нас есть вот это, – Хоган топнул ногой, подразумевая гору, на которой расположились британские и португальские войска.

- Тем парням явно не терпится подраться, – Шарп показал на отступающих к вершине сazadores.

- Излишнее нетерпение быстро выветривается под артобстрелом.

- Я сомневаюсь, что мы это увидим. «Граппо» не будут наступать здесь. Они же не совсем свихнулись.

- Я, конечно, тоже не хотел бы атаковать этот склон, – согласился Хоган. – Подозреваю, что они побудут здесь денёк, наблюдая за нами, а потом уйдут.

- Назад в Испанию?

- О Господи, нет. К северу есть прекрасная дорога, огибающая этот хребет, и им нет смысла вступать с нами в бой именно здесь. В конце концов, французы эту дорогу найдут. Жаль, конечно. Это место превосходно подходит, чтобы расквасить лягушатникам нос. Но они могут и попробовать. Французы думают, что португальские войска, скажем так, не на высоте.

Орудия стихли. На склонах осталась подпалины и тлеющая трава. Французы, не отваживаясь продолжать игру, отступили к своим позициям.

- А они на высоте?

- Мы узнаем это, если французы решаться поиметь нас, – мрачно ответил Хоган, и тут же улыбнулся. – Сможете прийти на ужин сегодня вечером? Я поговорил с подполковником Лоуфордом, и он с удовольствием отпустил вас, пока французы сидят тихо. В шесть часов, Ричард, в монастыре. Вы знаете, где это?

- Нет, сэр.

- Пойдёте на север вдоль гребня горы, пока не доберётесь до высокой каменной стены. Найдёте в ней пролом, поплутаете в деревьях, найдёте тропинку и пойдёте по ней. А дальше увидите крыши. Нас за столом будет трое.

- Трое? – с подозрением спросил Шарп.

- Вы, я и майор Феррейра.

- Феррейра?! Какого чёрта этот кусок дерьма, этот гнусный изменник будет с нами ужинать?

Хоган вздохнул:

- А не приходило ли вам в голову, Ричард, что две тонны муки, возможно, он собирался обменять на информацию?

- Так и было?

- Так говорит Феррейра. Верю ли я ему? Не знаю. Но в любом случае, Ричард, я думаю, он хочет принести извинения за то, что случилось, и примириться с вами. Это он предложил идею с ужином, и, признаюсь, это говорит о нём, как о приличном человеке, – видя несогласие, прямо-таки большими буквами написанное на лице Шарпа, Хоган настойчиво продолжил. - Действительно, Ричард, мы ведь не хотим, чтобы между союзниками возникло непонимание? Итак, в шесть часов, Ричард, и постарайтесь притвориться, что вам приятно всё происходящее.

Ирландец улыбнулся и вернулся к вершине хребта, где офицеры размеряли шагами позиции батальонов. Шарп сожалел, что он не нашёл подходящего предлога, чтобы отказаться от ужина, не из-за Хогана, разумеется, а из-за португальского майора. И чем дольше он сидел под не по-осеннему жарким солнцем, наблюдая за тем, как ветер колышет заросли вереска, тем более неприятным становилось это чувство. А ниже, в долине, собиралась шестидесятитысячная французская армия, чтобы захватить хребет Буссако.

Остаток дня Шарп провёл, заполняя ротный журнал, в чём ему помогал Клейтон, ротный писарь, имевший нехорошую привычку говорить вслух всё, что он писал.

- Танг Исайя, погиб, – пробормотал он под нос. - У него есть вдова, сэр?

- Не думаю.

- Ему должны были заплатить четыре шиллинга, и ещё половину шестипенсовика – вот почему я спрашиваю.

- Отнесите это в фонд роты.

- Если мы хоть когда-нибудь дождёмся зарплаты, – уныло буркнул Клейтон.

В фонд роты отходили деньги, которые полагалось выплатить умершим, и эти жалкие суммы тратились на бренди или на выплаты ротным жёнам за стирку. Некоторые из солдатских жён поднялись на вершину и, присоединившись к толпе зевак из местных жителей, глазели на французов. Гражданским приказали уходить на юг, в окрестности Лиссабона, под защиту линий Торриш-Ведраш, но, как стало ясно, многие не послушались. Кое-кто захватил с собой хлеб, сыр и вино и, рассевшись кучками, они ели, болтали и смотрели на вражеские войска. Среди праздной публики было и несколько босоногих монахов.

- Почему они не носят ботинки? - спросил Клейтон.

- Бог их знает.

Клейтон неодобрительно нахмурился, глядя на монаха, присоединившегося к одной из небольших групп обедающих, и неодобрительно фыркнул:

- Dejeuner la fourchette

- Какой дежурный? – переспросил Шарп.

- Это по-французски, сэр. Переводится как «обед с вилкой», – пояснил Клейтон, который, прежде, чем попасть в Южный Эссекский, служил лакеем и хорошо разбирался в странных привычках дворянства. – Так поступают господа, когда не хотят потратить много денег на угощение. Гости берут тарелку с едой и вилку и гуляют в саду, нюхая чёртовы цветочки. Все хихикают и веселятся, – монахи Клейтону явно не понравились, потому что он добавил. – Проклятые босоногие папистские монахи!

Одетые в долгополые рясы, эти парни были не просто какими-то монахами, а монахами ордена Босоногих Кармелитов. Двое из них внимательно изучали девятифунтовую пушку.

- И вы бы видели их проклятый монастырь, сэр! – продолжал Клейтон. – Там в одной часовне алтарь весь заставлен сиськами, деревянными, но раскрашенными так, что выглядят, как живые. Соски и всё такое…Я получал там провиант, сэр, и один охранник мне показал. Я глазам не поверил! Их монахам не разрешают этого по-настоящему, так они обходятся, как могут. Теперь книга взысканий, сэр?

- Лучше принесите мне чая, – попросил Шарп.

Он попил чаю, сидя на вершине. Французы сегодня атаковать явно не собирались, располагаясь на отдых в деревнях. Их стало ещё больше, просто тьма-тьмущая. У подножия хребта артиллеристы, закатав рукава рубашек, складывали снаряды около только что развёрнутых батарей, расположение которых показывало, что французы планировали атаковать сразу в двух местах – на севере и юге, там, где пролегали дороги через хребет. Позиция Южного Эссекского оказывалась в стороне от атаки, нацеленной на расположенную южнее плохонькую дорогу, которая возле вершины была, к тому же, перекрыта завалом из срубленных деревьев, чтобы не дать французам втащить свои пушки на гору. Гораздо больше орудий нацелились на северную дорогу. Шарп предполагал, что атака французов ничем не будет отличаться от тех, которые он испытал раньше: большие колонны наступают под грохот барабанов, чтобы разбить англо-португальские шеренги, словно ударами гигантского молота. Считалось, что огромные колонны наводили ужас на неопытного врага. Шарп посмотрел налево, туда, где стояли офицеры португальского батальона. Выдержат ли они? Недавно их армия была реорганизована, но за три прошедших года это было уже третье по счёту вторжение французов в Португалию, и пока нельзя было сказать, что союзники британцев покрыли себя славой на полях сражений.

Проведя в конце дня построение и проверку снаряжения, Шарп пошёл вдоль гребня хребта на север, пока не добрался до высокой каменной стены, окружавшая большой участок леса. Португальские и британские солдаты сделали в стене несколько проломов, и через один из них Шарп пробрался внутрь и отыскал тропу, что вела под гору. Вдоль тропы тянулись расположенные через равные промежутка странные кирпичные домики размером с сарайчик, в котором садовник хранит инструменты. Шарп заглянул внутрь одного из них через забранную решёткой дверь и увидел глиняную статую полуголого человека в натуральную величину, с терновым венцом вокруг головы, предположительно, Иисуса, вокруг которого располагались фигуры женщин. Видимо, это были какие-то монастырские постройки, потому что под каждым навесом стояли жутковатые статуи, и возле нескольких святынь повязанные платками женщины молились, стоя на коленях. Но здесь не только молились. Весьма хорошенькая девушка, застенчиво опустив глаза, слушала страстные речи  португальского офицера, который, увидев Шарпа, смутился и примолк, но продолжил вновь, как только незваный гость спустился по лестнице, ведущей к монастырю. Перед входом росло старое, корявое оливковое дерево, к ветвям которого были привязаны несколько осёдланных лошадей, а по сторонам от двери на карауле стояли два красномундирника, не обративших внимания на Шарпа, когда он, пригнувшись, вошёл под низкую арку в тёмный коридор с рядами дверей, обитых толстым слоем пробки. Одна из дверей была открыта, и Шарп увидел в крохотной монашеской келье хирурга. Он, закатав рукава рубашки, точил скальпель.

- Готов к работе, – бодро заявил лекарь.

- Не сегодня, сэр. Вы знаете, где майор Хоган?

- В конце коридора, дверь справа.

Ужин не удался. Стол накрыли в одной из келий, обитых для защиты от зимних холодов всё той же пробкой. Простота угощения - тушёная козлятина и бобы с грубым хлебом и сыром - компенсировалась большим количеством вина. Хоган приложил все усилия, чтобы поддерживать беседу, но Шарпу нечего было сказать майору Феррейре, а тот, в свою очередь, помалкивал о том, что произошло в часовне. Вместо этого он рассказывал о времени, проведённом в Бразилии, где ему довелось командовать фортом в каком-то городке

- А какие там женщины! – восклицал Феррейра. – Самые прекрасные в мире!

- И рабыни тоже? – спросил Шарп.

Хоган, который понимал, что Шарп попытается свернуть разговор к личности брата Феррейры, закатил глаза.

- Рабыни симпатичнее всех, – заявил майор. – И, к тому же, очень покладисты.

- У них не было выбора, – нехорошо сощурился Шарп. – Ваш брат ведь не давал им свободы решать самим.

Хоган попытался вмешаться, но майор Феррейра опередил его:

- Мой брат, мистер Шарп?

- Он был работорговцем, не так ли?

- Брат много чем занимался, – ответил Феррейра. – В детстве его били монахи, которые нас учили. Они хотели воспитать в нём набожность, но не преуспели. Отец бил его за то, что он не хотел читать, но порка не сделала его любителем книг. Ему нравилась компания детей прислуги, он рос, как сорная трава, пока мать, устав от его выходок, не отправила его к монахиням в монастырь Святого Духа, чтобы они попытались смирить его дух, но он убежал. Ему было тринадцать. Он вернулся шестнадцать лет спустя, богатый и полный решимости доказать всем, мистер Шарп, что больше никто и никогда не посмеет бить его.

- Я побил, – сказал Шарп.

- Ричард! – протестующе воскликнул Хоган.

Феррейра не обратил на Хогана внимания. Он пристально посмотрел на Шарпа через мерцающие огоньки свечей, горящих на столе, и спокойно заметил:

- И он это не забыл.

- Но это в прошлом, – сказал Хоган. – Это недоразумение, и извинения уже принесены. Попробуйте кусочек этого сыра, майор, – он передал через стол тарелку с ломтиками сыра. – Мы с майором, Ричард, весь день расспрашивали дезертиров.

- Французов?

- Господи, нет. Разумеется, португальцев. - Хоган пояснил, что после падения Алмейды солдаты португальского гарнизона добровольно вступили в Португальский Легион в составе французской армии. – Они поступили так потому, что это давало шанс добраться до наших линий, а потом они сразу дезертировали. Этим вечером их перешло к нам около тридцати. И все утверждают, что французы нападут завтра утром.

- Вы верите им?

- Думаю, они говорят правду в рамках того, что им известно, – ответил Хоган. – Им отдали приказ готовиться к атаке. Конечно, Массена может и передумать.

- Мсье Массена слишком занят своей любовницей, чтобы думать о сражениях, – язвительно заметил Феррейра.

- О да, мадемуазель Анриетта Лебертон, – весело заметил Хоган. – Ей восемнадцать, а мсье Массена…пятьдесят один? Нет, пятьдесят два. Ничто так не увлекает старика, как молодая плоть, что делает мадемуазель Лебертон одним из наших самых ценных союзников. Правительство Его Величества должно выплачивать ей жалование. Гинею за ночь, как вам кажется?

Когда ужин был съеден, Феррейра настоял на том, чтобы показать Хогану и Шарпу ту самую часовню с грудями на алтаре, про которую рассказывал Клейтон. Вокруг этих странных предметов мерцали свечи; некоторые догорели дотла и растеклись лужицами воска.

- Женщины приносят это, чтобы вылечиться от женских болезней, – зевая, пояснил Феррейра, потом вынул из карманчика жилета часы. – Около одиннадцати. Я должен вернуться. Вероятно, атака начнётся на рассвете.

- Давайте на это надеяться, – сказал Хоган.

Феррейра перекрестился перед алтарём, поклонился и вышел. Звук его шагов постепенно стих.

- Для чего, чёрт возьми, всё это было? – поинтересовался Шарп.

- Что именно, Ричард?

- Зачем Феррейра устроил этот ужин?

- Он вёл себя дружелюбно. Продемонстрировал, что не держит на вас обиды.

- Наоборот. Он сказал, что его брат ничего не забыл.

- Не забыл, но оставил всё, как есть. И вам неплохо бы последовать его примеру.

- Не думаю, что могу просто наплевать на этого мерзавца.

В этот момент Шарпу пришлось податься в сторону, потому что дверь широко распахнулась, пропуская группу развеселившихся британских офицеров, среди которых один был не в форме, а в синем коротком сюртуке с белым шёлковым шарфом. Лорд Веллингтон скользнул взглядом по Шарпу, сделав вид, что не заметил его, и обратился к Хогану:

- Пришли помолиться, майор?

- Показывал мистеру Шарпу достопримечательности, милорд.

- Не думаю, что мистеру Шарпу интересно смотреть на подделки. Думаю, он видел больше подобных хм… объектов в натуральном виде, чем большинство из нас, не так ли? – сказал Веллингтон с добродушной насмешкой, а потом обратился к Шарпу. – Я слышал, три дня назад вы исполнили свой долг, мистер Шарп?

Шарп был смущён внезапной переменой темы разговора, тем более что за несколько минут до этого Хоган призывал его забыть об инциденте.

- Надеюсь, что так, милорд, – ответил он, осторожно выбирая слова.

- Нельзя было оставлять провиант французам. Думаю, я верно разобрался в этой запутанной ситуации, – последние слова прозвучали резко, и остальные офицеры притихли.

Веллингтон улыбнулся и обвёл рукой выставленные на алтаре изображения грудей:

– Невозможно представить себе что-либо подобное, например, в соборе Святого Павла, верно, Хоган?

- Это весьма украсило бы интерьер, милорд.

- Действительно. Я предложу идею архиепископу, – он коротко хохотнул и, резко сменив тон, спросил Хогана. – есть новости от Трэнта?

- Ничего, милорд.

- Надеюсь, что в данном случае отсутствие новостей – это хорошие новости, – генерал кивнул Хогану и, опять не обратив внимания на Шарпа, увёл своих гостей туда, где для них был накрыт ужин.

- Кто такой Трэнт? – спросил Шарп.

- Существует дорога в обход хребта. Её охраняют конные патрули и ополченцы из португальцев под руководством полковника Трэнта. У них приказ: если заметят хоть какой-нибудь признак появления врага, немедленно сообщить нам. Пока от них ни слова, поэтому можно надеяться, что Массена ничего не знает об этом маршруте. Если он уверен, что единственная дорога к Лиссабону пролегает здесь, он придёт, хотя, признаюсь, это кажется маловероятным.

- И вполне возможно, на рассвете, поэтому я должен немного поспать,– заметил Шарп и усмехнулся. – Видите, я был прав относительно Феррагуса, а вы нет.

Хоган усмехнулся в ответ:

- Злорадствовать не по-джентльменски, Ричард.

- Как Веллингтон обо всём узнал?

- Думаю, майор Феррейра пожаловался ему. Он, конечно, говорил, что не делал этого, но… - Хоган пожал плечами.

- Вы не доверяете этому негодяю, – закончил Шарп. - Прикажите кому-нибудь из ваших мерзавцев перерезать ему горло.

- Вы – единственный мерзавец, которого я знаю, а вам пора спать, – сказал Хоган. – Доброй ночи, Ричард.

Было ещё не поздно, вероятно, около девяти часов вечера, но уже стемнело. Издалека, с моря западный ветер принёс холодный воздух, среди деревьев сгустился туман. Шарп в одиночестве поднимался по тропе между кирпичных хижин, в которых прятались чудные статуи. Армия расположилась на ночлег на вершине, вокруг монастыря, и свет костров мерцал между стволами деревьев, отбрасывая позади Шарпа огромную тень. Когда он поднялся выше, костры остались за спиной. Веллингтон приказал не жечь огни вблизи вершины, чтобы ни один отблеск не мог выдать французам места расположения армии союзников. Наверху было темно и пронзительно холодно. Туман сгустился. Где-то за стеной, окружавшей монастырь, со стороны лагерных стоянок, слышалось отдалённое пение, но шаги по дорожке, усыпанной сосновыми иглами, звучали громче. Впереди уже виднелась самая крайняя часовенка, освещённая изнутри слабо мерцавшими сквозь туман свечами. Монах в чёрной рясе молился, преклонив колени. Шарп не решился нарушить его сосредоточенность и собирался молча пройти мимо, но тот бросился ему в ноги, а из-за часовенки выскочили ещё двое. Один из них ударил Шарпа дубинкой в живот. Шарп рухнул наземь, пытаясь вытащить из ножен палаш, но его схватили за руки и потащили внутрь, разбросав ногами в стороны свечи, горевшие перед статуями, чтобы освободить место. Палаш вырвали из ножен и выкинули наружу, на тропу. Монах сбросил с головы капюшон.

Это был Феррагус. Его громадная фигура угрожающе заполнила тесное пространство часовенки. Шарп попытался подняться, но один из компаньонов Феррагуса поставил ему ногу на плечо и прижал к земле.

- Вы стоили мне много денег, – с ужасным акцентом произнёс он по-английски. – Много денег. Хотите их вернуть?

Шарп молчал, лихорадочно думая, где бы взять хоть какое-нибудь оружие. В кармане был складной нож, но он понимал, что не успеет даже вытащить его, не говоря о том, чтобы раскрыть.

- Сколько у вас есть денег? – спросил Феррагус и, не дождавшись ответа, продолжил. – Или вы предпочтёте драться со мной? На кулаках, капитан, лицом к лицу.

Шарп коротко ответил, что именно может сделать Феррагус со своими предложениями. Великан ухмыльнулся, бросил что-то на португальском своим бандитам, которые набросились на Шарпа, пиная его тяжёлыми ботинками. Он понял, что его собираются покалечить, прежде чем отдать на милость хозяина. Шарп поджал колени, защищая живот. Часовенка была тесной, места между статуями оставалось мало, выход преграждали двое громил, продолжавших награждать его увесистыми ударами. Шарп попытался броситься на них, но удар ботинка пришёлся ему в лицо, и он тяжело рухнул назад, на статую коленопреклонённой Марии Магдалины, расколов её левым локтем. Шарп схватил острый черепок почти фут длиной и этим импровизированным кинжалом попытался нанести удар в пах ближайшему к нему бандиту, но тот увернулся, и острие пропороло его бедро. Бандит заорал. Шарп вскочил с пола, боднув в живот раненого. Кулак врезался в его нос, ботинок - под рёбра, но он дотянулся до Феррагуса и распорол осколком щёку великана. Сильнейший удар в висок отбросил его назад, и Шарп рухнул у ног глиняного Христа. Феррагус приказал своим людям выйти из часовни и освободить ему место, а потом нанёс Шарпу ещё один удар по голове, от которого зазвенело в ушах. Шарп бросил свой импровизированный кинжал и, обхватив Божьего Сына за шею, отломил его голову целиком. Феррагус врезал ему прямым слева, но Шарп уклонился и ударил в лицо увенчанной шипами головой. Полый глиняный череп треснул, острые края черепков глубоко пропороли щёки великана, и Феррагус отшатнулся. Шарп проскочил мимо него, пытаясь добраться до своего палаша, но его повалила наземь та парочка, что караулила снаружи. Подоспевший Феррагус мощным пинком в живот вышиб из него дух.

Великан приказал своим сообщникам поднять Шарпа.

- Ты не умеешь драться, – бросил он Шарпу. – Ты слабак, – и принялся короткими ударами обрабатывать живот и грудь Шарпа.

Бил он, вероятно, не в полную силу, но Шарпу казалось, что его лягала копытами лошадь. Кулак врезался в щёку, и рот наполнился кровью. Ошеломлённый, в полубессознательном состоянии Шарп попытался было вырваться из рук бандитов, которые держали его, но безуспешно. Удар пришёлся по горлу, и он едва мог вдохнуть, судорожно хватая ртом воздух. Феррагус засмеялся:

- Мой брат сказал, что я не должен тебя убивать. А почему нет? Кто будет по тебе плакать? – он плюнул в лицо Шарпу и приказал своим людям. – Отпустите его. Давайте посмотрим, умеет ли этот англичанин драться.

Бандиты отступили от Шарпа, который моргая и отплёвываясь кровью, зашатался и отступил на два шага назад. Он не мог добраться до своего палаша, и, даже если бы это удалось, он сомневался, что у него хватило бы сил им воспользоваться. Видя его слабость, Феррагус усмехнулся, не торопясь, приблизился и ударил снова. Шарп пошатнулся, почти упал, опершись на руку, и нащупал камень, довольно большой, размером с хлебец, который полагался по солдатскому рациону. Он стиснул его пальцами и, когда Феррагус выбросил вперёд правый кулак, чтобы нанести последний, сокрушительный удар, Шарп, оглушённый и плохо соображающий, отреагировал инстинктивно, подставив руку с зажатым в нём камнем. Пальцы Феррагуса хрустнули, и великан, содрогнувшись от боли, отшатнулся. Шарп попытался было нанести ещё один удар камнем, но левый кулак Феррагуса врезался в его грудь и поверг наземь.

- Что происходит? – раздался крик. – Стойте! Кто бы вы ни были, стойте!

На тропе послышались шаги двух или трёх человек, которые, видимо, слышали звуки драки, но не могли ничего рассмотреть сквозь сгустившийся туман. Феррагус не стал их дожидаться, крикнул что-то своим людям, и они, промчавшись мимо Шарпа, скрылись среди деревьев. Шарп скорчился на земле, пытаясь унять боль в животе и рёбрах. Во рту было полно крови, из носа тоже текла кровь. Мрак разогнал свет фонаря, который принёсли с собой прибывшие на помощь.

- Сэр? – спросил один из них, в синем мундире военной полиции.

- Я в порядке, – прохрипел Шарп.

- Что случилось?

- Воры, – ответил с трудом Шарп. – Бог их знает, кто. Всего лишь воры. Господи… Помогите мне встать.

Двое помогли ему подняться, а сержант подобрал и подал ему палаш и кивер.

- Сколько их было?

- Трое. Сбежали, ублюдки…

- Вы хотите, чтобы мы проводили вас к хирургу? – сержант содрогнулся, увидев лицо Шарпа при свете фонаря. – Думаю, вам это необходимо.

- Господи, нет…- Шарп засунул палаш в ножны, нацепил кивер на избитую голову и прислонился к стене часовни, чувствуя, что у него подгибаются ноги. – Я в порядке.

- Мы можем проводить вас к монастырю, сэр.

- Нет. Я доберусь до вершины.

Он поблагодарил спасителей, пожелал им спокойной ночи, немного собрался с силами и захромал вверх по тропе, сквозь пролом в стене и дальше, к своей роте.

Подполковник Лоуфорд разбил свою палатку рядом с дорогой, проложенной вдоль вершины хребта. Входной клапан палатки был откинут, открывая взору освещённый свечой стол, на котором мерцали серебро и хрусталь. Подполковник услышал, как Шарп тихо отозвался на оклик часового, и крикнул изнутри:

- Шарп! Это вы?

Шарп хотел притвориться, что не расслышал, но он явно был опознан, и поэтому пришлось остановиться и ответить:

- Да, сэр.

- Зайдите и выпейте капельку бренди.

Лоуфорд развлекался в компании майора Форреста, Лероя и лейтенанта Слингсби. Все были в шинелях, потому что после сильной жары последних дней ночь выдалась по-зимнему холодная. Расположившийся на импровизированной скамье из ящиков для боеприпасов, Форрест осмотрел Шарпа с головы до ног и спросил:

- Что с вами случилось?

- Упал, сэр, – хрипло ответил Шарп, согнулся и сплюнул кровью. – Упал.

- Упали? – Лоуфорд уставился на Шарпа с выражением ужаса на лице. – У вас из носа кровь течёт.

- Почти перестала, сэр. – Шарп шмыгнул носом.

Он вспомнил, что у него в кармане завалялся носовой платок, который он снял с телеграфной вышки, и вытащил его. Было жалко пачкать такую хорошую вещь кровью, но он приложил платок к носу, вздрогнув от боли. Только сейчас Шарп заметил, что через правую ладонь шёл глубокий порез, наверное, от осколка глиняной статуи.

- Упали? – переспросил Лерой.

- Там очень опасная тропа, сэр.

- У вас ещё синяк под глазом, – добавил Лоуфорд.

- Если вы не в форме, то я буду счастлив командовать завтра ротой, – заявил Слингсби, раскрасневшийся и потный от того, что слишком много принял на грудь, и обратился к подполковнику Лоуфорду, возбуждённо хохотнув. - Буду иметь честь командовать, сэр…

Шарп бросил на лейтенанта убийственный взгляд и ответил с презрительной холодностью:

- Я был гораздо серьёзнее ранен, когда вместе с сержантом Харпером взял того проклятого орла, что нарисован на вашем значке.

Слингсби надулся, обиженный резкостью отповеди, да и другие офицеры смутились.

- Выпейте капельку бренди, Шарп, – сочувственно сказал Лоуфорд, плеснув в стакан из графина и подтолкнув его через стол. – Как там майор Хоган?

Шарпу было совсем плохо, рёбра словно горели огнём, и он не сразу понял вопрос и сообразил, что ответить:

- Он уверен в успехе, сэр.

- Надеюсь, что это так. Мы все должны быть уверены, – сказал Лоуфорд. – Вы видели Уэлсли?

- Сэра Уэлсли? – переспросил Шарп, запинаясь, глотнул бренди и налил себе ещё.

- Лорда Веллингтона, – пояснил Лоуфорд. – Так вы его видели, Шарп?

- Да, сэр.

- Надеюсь, вы напомнили ему обо мне?

- Конечно, сэр, – соврал Шарп и добавил. – И он просил кланяться вам.

- Он очень любезен, – сказал Лоуфорд, очень довольный. – И он думает, что французы потанцуют с нами завтра?

- Он не говорил об этом, сэр.

- Возможно, им помешает туман, – заметил майор Лерой, выглядывая из палатки наружу, в сгущающуюся влажную пелену.

- Или поможет им, – пожал печами Форрест. – Наши артиллеристы не могут в туман вести прицельную стрельбу.

Лерой не сводил с Шарпа внимательного взгляда:

- Вам нужен доктор?

- Нет, сэр, – соврал Шарп, злясь на самого себя.

У него были сломаны рёбра, голова просто раскалывалась и один из верхних зубов шатался, сильно ныл живот и болела нога.

- Майор Хоган считает, что французы атакуют, – сменил он тему разговора.

- Тогда нам нужно к утру быть свеженькими, – подвёл итог Лоуфорд, намекая, что вечер окончен.

Офицеры намёк поняли, поднялись и поблагодарили полковника.

- А вы задержитесь, Шарп, – сказал Лоуфорд.

Захмелевший Слингсби допил стакан, со стуком поставил его на стол и, щёлкнув каблуками, довольно фамильярно пробормотал:

- Спасибо, Уильям.

- Доброй ночи, Корнелиус, – ответил Лоуфорд и, дождавшись, пока офицеры отойдут от палатки подальше, затерявшись в тумане, добавил. – Он слишком много выпил. Но, думаю, накануне первого сражения для поддержки духа это нормально. Сидите, Шарп, сидите. Выпейте немного бренди, – полковник сам наполнил стакан. – Вы на самом деле упали? Выглядите так, словно были в бою.

- Среди деревьев темно, сэр, – без всякого выражения пробормотал Шарп. – Я оступился.

- Надо быть осторожнее, Шарп, – заметил Лоуфорд, прикуривая сигару от пламени свечи. – Пришли чёртовы холода, верно? - он явно ждал ответа, но Шарп промолчал, и полковник вздохнул, затягиваясь дымом. – Я хотел поговорить с вами о ваших новых товарищах. Юный Илифф набирается опыта?

- Он прапорщик, сэр. Если он переживёт этот год, у него будет шанс повзрослеть.

- Когда-то мы все были прапорщиками, – заметил Лоуфорд. – Могучие дубы вырастают из маленьких жёлудей.

- Пока что он, чёрт его возьми, маленький желудь.

- Его отец – мой друг, Шарп. У него небольшая ферма возле Бенфлита. Он хотел, чтобы я позаботился о его сыне.

- Я о нём позабочусь, – пообещал Шарп.

- Уверен в этом. А что Корнелиус?

- Корнелиус? – переспросил Шарп, и, чтобы потянуть время, прополоскал рот бренди, сплюнул наземь кровавую слюну, потом отхлебнул ещё.

Ему показалось, что боль немного поутихла.

- Как Корнелиус справляется с обязанностями? – весело спросил Лоуфорд. – Старается быть полезным, не так ли?

- Ему нужно многому научиться, – осторожно заметил Шарп.

- Конечно, нужно. Я хотел, чтобы он был именно с вами.

- Почему, сэр?

- Почему? – полковник был озадачен этим прямым вопросом, а потом взмахнул зажатой в пальцах сигарой. – Но это же очевидно. Думаю, он замечательный парень. Буду с вами откровенным, Шарп, я не уверен, что у молодого Ноулза подходящий характер для того, чтобы командовать стрелками.

- Он – хороший офицер, – с негодованием воскликнул Шарп и тут же пожалел об этом, потому что правый бок прострелило резкой болью.

- Прекрасный, – торопливо согласился Лоуфорд. – И у него замечательный характер, но вы, стрелки, не скучные ребята, верно? Ваши люди, Шарп, словно гончие, а вы - старший псарь, который натаскивает их держать след и преследовать добычу. Мне нужно, чтобы мои лёгкие стрелки были смелыми! Агрессивными! - перечисляя эти замечательные качества, полковник раз за разом стукал кулаком по столу, отчего стаканы и столовое серебро жалобно дребезжали. - Хитрыми! – тут полковник замолк, очевидно, сообразив, что последнее качество явно уступало по выразительности смелости и агрессии, но что-то более внушительное ему на ум так и не пришло, и он продолжил. – Я полагаю, что у Корнелиуса все эти качества есть, и я хочу, чтобы вы, Шарп, натаскали его.

Полковник умолк, ожидая от Шарпа какой-нибудь реакции на свои слова, и смутился, так и не дождавшись.

- Суть дела в том, что Корнелиусу кажется, что вы его недолюбливаете.

- Многим так кажется, – равнодушно заметил Шарп.

- Многим? – удивился Лоуфорд. – Наверное, вы правы. Не все знают вас так, как я. – он сделал паузу, чтобы прикурить сигару. – Вы когда-нибудь вспоминаете Индию, Шарп?

- Индию? – переспросил Шарп.

Они с Лоуфордом служили там вместе. Лоуфорд был тогда лейтенантом, а Шарп – рядовым.

- Там было неплохо, – уклончиво ответил он.

- В Индии нужны опытные офицеры, – небрежно заметил Лоуфорд.

Шарп с трудом перенёс этот предательский удар. Теперь стало ясно: полковник действительно хотел от него избавиться. Он ничего не сказал, а Лоуфорд, кажется, не заметил в своих словах ничего оскорбительного.

- Значит, я могу заверить Корнелиуса, что всё в порядке?

- Да, сэр, – Шарп встал. – Я должен проверить посты, сэр.

- Разумеется, – Лоуфорд не скрывал своего разочарования от того, чем закончилась их беседа. – Нам нужно почаще говорить по душам, Шарп.

Шарп взял свой помятый кивер и вышел в ночной туман. В кромешной тьме он перевалил через гребень холма и немного спустился по восточному склону. Впереди, в глубокой впадине долины, за туманом мерцала россыпь огней вражеского бивака. «Пусть они придут, – думал он. – Пусть только придут». Он не мог убить Феррагуса, но мог излить свой гнев на французов. Сзади послышались шаги, и, не оборачиваясь, Шарп сказал:

- Добрый вечер, Пат.

Харпер, наверно, увидел его в палатке полковника и последовал за ним.

- Что с вами случилось?

- Проклятый Феррагус и двое его бандитов – вот что со мной случилось.

- Хотели вас убить?

- У них, чёрт подери, почти что вышло. Если бы не подоспели трое из военной полиции…

- Из военной полиции? Никогда не думал, что от них может быть прок. А что с мистером Феррагусом?

- Я надрал ему задницу, но мало. Он побил меня, Пат, побил, будь он проклят.

- А что вы сказали полковнику? – помедлив, спросил Пат.

- Что упал.

- Ага, я так и скажу парням, когда они заметят, что вы выглядите не в пример лучше обычного. И завтра я буду бдительно следить, не появится ли мистер Феррагус. Он ведь, наверное, захочет закончить то, что начал?

- Не. Он убрался прочь.

- Мы найдём его, сэр.

- Но не завтра, Пат. Завтра мы будем заняты. Майор Хоган считает, что лягушатники атакуют эту гору.

Размышляя об этом отрадном событии, они сидели, слушая пение, доносящееся сзади, со стороны скрытого во тьме лагеря. Где-то начала лаять собака, и немедленно к ней присоединилось множество других. Послышались сердитые окрики. Постепенно вновь всё стихло, только одна псина никак не могла угомониться, продолжая отчаянно гавкать, пока внезапно лай не прервал сухой треск мушкетного или пистолетного выстрела.

- Так и надо, – заметил Харпер.

Шарп молчал, глядя вниз, в долину, где в тумане светились огоньки тысяч французских костров.

- Что будем делать с мистером Феррагусом? – спросил Харпер. – Он должен поплатиться за нападение на стрелка.

- Если завтра мы проиграем, будем отступать через Коимбру, – ответил Шарп. – Он там живёт.

- Значит, мы его там найдём, и он получит, что заслужил, – мрачно буркнул Харпер. – А если завтра мы победим?

- Бог его знает. Последуем за отступающими ублюдками в Испанию, я думаю. Будем воевать с ними там.

Будем воевать месяц за месяцем, год за годом, до самого трубного гласа, возвещающего конец времён. Но всё это начнётся завтра, когда шестьдесят тысяч французов попытаются взять эту гору. Завтра…

Маршал Ней, заместитель командующего l'Armee de Portugal, считал, что вражеская армия расположилась на горном хребте. На вершине не горели огни, что выдавало бы их присутствие, но Ней чуял их там. В нём говорил инстинкт солдата. Ублюдки устроили ловушку, надеясь, что ничего не подозревающие французы угодят в неё на свою погибель. Будь он командующим, послал бы в атаку Орлов и покрошил ублюдков в фарш, исполнив, что должно. Однако принять подобное решение было не в его власти, а потому он вызвал адъютанта, капитана д'Эсменарда и приказал ему передать маршалу Массена следующее:

- Передайте Его высочеству, что промедление убийственно. Он должен немедленно прибыть сюда. Нас ждёт тяжёлое сражение.

Капитану д'Эсменарду пришлось проскакать более двадцати миль, и в сумерках он в сопровождении двухсот драгунов, грохоча подковами, ворвался в городок Тонделла. Над крыльцом дома, где разместился Массена, развевался трёхцветный французский флаг. Снаружи караул несли шесть часовых. В лезвиях их штыков отражались багровые блики тлеющих в жаровне углей, которые немного согревали холодный ночной воздух. Д'Эсменард поднялся по лестнице и постучал в дверь. Тишина. Он постучал снова. На сей раз за дверью послышалось женское хихиканье, сопровождавшееся громким шлепком по голому телу, и женщина снова рассмеялась.

- Кто там? – спросил маршал.

- Сообщение от маршала Нея, Ваше высочество

Маршал Андре Массена был герцогом Риволи и принцем Эсслингским.

- От Нея?

- Враг прекратил отступление, мсье, и занял позицию на горном хребте.

Женщина взвизгнула.

- Что-что?

- Прекратил отступление, мсье, – крикнул д'Эсменард через дверь. – Маршал полагает, что вам нужно прибыть в штаб.

Массена сегодня днём на несколько минут посетил армию, высказал мнение, что противник продолжит отступление, и вернулся в Тонделлу. Женщина что-то сказала, послышался ещё шлепок, сопровождаемый громким хихиканьем.

- Маршал Ней полагает, что они будут сражаться, - добавил д'Эсменард.

- Вы кто? – спросил маршал.

- Капитан д'Эсменард, мсье.

- Один из мальчиков Нея?

- Да, мсье.

- Вы ужинали, д'Эсменард?

- Нет, мсье.

- Спуститесь вниз, капитан, и прикажите моему повару подать вам ужин. Я присоединюсь к вам.

- Да, мсье.

Д'Эсменард медлил. Из-за двери послышалось какое-то хрюканье, вздох, а потом ритмично заскрипели пружины матраса.

- Вы все еще там, капитан? – крикнул принц Эсслингенский.

Д'Эсменард медленно спустился вниз, ступая каждый раз на скрипучую ступеньку в такт ритмичному взвизгу пружин, потом съел холодного цыплёнка и стал ждать.

Педро и Луис Феррейра всегда ощущали родственную связь друг с другом. Луис, старший, силач, мятежник, с детства отказывающийся подчиняться родительской власти, был более яркой фигурой. Если бы его не отлучили от семьи, не отправили к монахиням, которые били его и издевались над ним, если бы он не убежал из Коимбры, чтобы посмотреть мир, он мог бы получить образование и стать учёным, как его отец… Хотя, говоря по правде, судьба Луиса вряд ли сложилась бы именно так. Он был слишком большим, слишком воинственным, его желания были тоже слишком противоречивы и изменчивы. Он стал Феррагусом. Он пересек под парусом весь мир, убивал людей в Африке, Европе и Америке, видел, как акулы пожирают умирающих рабов, выброшенных за борт у побережья Бразилии. Потом он вернулся домой к своему младшему брату, и они, такие разные, но всё же похожие, обнялись, радуясь встрече после долгой разлуки. Феррагус вернулся достаточно богатым, чтобы создать свой бизнес и завести своё жильё в городе, но Педро настоял, чтобы в его доме у брата была своя комната, где он мог бы останавливаться, когда пожелает.

- Твой дом – мой дом, – пообещал он Феррагусу, и, хотя супруга майора Феррейра могла думать иначе, противоречить она не смела.

В доме брата Феррагус редко останавливался, но в день, когда в Буссако сошлись две армии, после того, как брат помог заманить капитана Шарпа в ловушку в монастырской роще, Феррагус пообещал Педро вернуться в Коимбру и оберегать имущество семейства Феррейра, пока исход французской кампании не прояснится. Местные жители покидали город, направляясь в сторону Лиссабона, но, если французов удастся остановить, это не потребуется. С другой стороны, при любом исходе на улицах было неспокойно, потому что население негодовало и не желало оставлять свои жилища. Большой и богатый дом Феррейра, купленный на наследство, полученное отцом, был лакомым куском для воров и мародёров, но никто не посмел бы его тронуть, если бы там находился Феррагус со своими людьми. Поэтому после того, как сорвалась попытка расправы над наглым стрелком, великан вернулся в Коимбру, чтобы выполнить обещанное.

От хребта Буссако до Коимбры было меньше двадцати миль, но туман и ночная темнота замедлили продвижение Феррагуса и его людей, и только перед рассветом они проехали мимо комплекса университетских зданий вниз по склону холма к дому брата. Ворота со скрипом распахнулись. Во дворе Феррагус спешился и, оставив лошадь, прошёл в кухню, чтобы опустить покалеченную руку в ведро с холодной водой. «Господи Боже, - думал он. – Проклятый стрелок должен был сдохнуть! Должен был!» Размышляя о превратностях судьбы, Феррагус вытер куском полотна кровь, сочившуюся из ран, покрывавших его лицо, и содрогнулся от боли, хотя она была не столь сильна, как та, что до сих пор пульсировала внизу живота. Скоро, очень скоро, пообещал себе Феррагус, он снова встретится с мистером Шарпом и убьёт англичанина так, как убил многих, превратив его своими кулаками в стонущее кровавое месиво. Шарп должен умереть, иначе его люди решат, что он теряет силу.

Война и так подорвала его бизнес. Те, из кого он вытягивал деньги, уехали из Коимбры и окрестностей в Лиссабон. Впрочем, Феррагус мог бы обойтись и без вымогательства. Он был богат и держал деньги в наличности, не доверяя банкам. Ему нравилось чувствовать себя землевладельцем. Всё, заработанное на работорговле, он инвестировал в виноградники, фермы, здания и магазины. Ему принадлежал каждый бордель в Коимбре, каждый студент университета снимал комнату в одном из домов, принадлежавших Феррагусу. Он был богат, богат настолько, что в детстве такое ему и не снилось, но не мог насытиться. Он слишком любил деньги.

Феррагус промывал порезы на лице, и с тряпки капала окрашенная кровью вода.

- Капитан Шарп… - прорычал он, и, скривившись от боли, осторожно ощупал свою руку.

Вероятно, какие-то кости были сломаны, но пальцы шевелились, значит, всё не так плохо. Он снова опустил руку в воду. За спиной открылась дверь, и Феррагус быстро обернулся. В кухню вошла гувернантка мисс Фрай в ночной рубашке и плотном шерстяном халате со свечой в руке. Она слегка удивилась, увидев брата своего хозяина и, попятившись, пробормотала:

- Извините, сеньор.

- Заходите, – рявкнул Феррагус.

Сара пришла на кухню, потому что услышала стук копыт во дворе и решила, что это может быть, приехал майор Феррейра с новостями о наступлении французов.

- Вы ранены! – воскликнула она.

- Упал с лошади, – буркнул Феррагус. – Что вы здесь делаете?

- Хотела приготовить чай, – ответила Сара и взяла с полки чайник. – Я делаю это каждое утро. Позвольте спросить, сеньор, есть ли у вас новости о французах?

- Французы – свиньи, это всё, что вам следует знать, – заявил Феррагус. – Так что делайте свой чай. И мне тоже.

Сара затушила свечу, открыла печную дверцу и раздула тлеющие угольки, а когда огонь разгорелся, подложила дров. Вокруг дома и в коридоре были слышны шаги прислуги, которые занимались уборкой, открывали ставни, но в кухню никто не входил. Сара же не знала, чем наполнить чайник, потому что вода в ведре была розовой от крови.

- Я принесу свежей из колодца, – сказала она.

Феррагус проводил девушку взглядом. Мисс Сара Фрай была символом стремления его брата к великосветскому лоску. Прекрасный фарфор, хрустальные люстры и позолоченная мебель, английская гувернантка – признаки хорошего вкуса, но Феррагус считал это снобизмом и бессмысленной тратой денег. Ничем не примечательная заносчивая англичанка – чему она сможет научить Томаса и Марию? Превратит их свои в маленькие самодовольные копии? Томасу не нужны манеры или знание английского языка, он должен уметь себя защитить. А Марию манерам могла научить мать, и если она вырастет смазливой, остальное уже не важно. Таково было и оставалось мнение Феррагуса по вопросу воспитания, но он впервые с того момента, как мисс Фрай появилась в доме его брата, заметил, что она весьма привлекательна, может быть, даже красива: белая кожа, светлые волосы, голубые глаза, высокая, изящная.

- Сколько вам лет? – спросил он, когда англичанка вернулась на кухню.

- Какое вам до этого дело, сеньор? – быстро отпарировала Сара.

Феррагус усмехнулся:

- Мой брат поручил мне защищать этот дом и всех, кто в нём находится. Хочу знать, что защищаю.

- Мне двадцать два, сеньор.

Сара водрузила чайник на печь, рядом поставила большой коричневый английский заварной чайник, чтобы он нагрелся, достала оловянную коробку с заваркой. Теперь надо было подождать, пока заварной чайник хорошенько прогреется и закипит вода. Чтобы чем-нибудь занять руки, она начала протирать ложки.

- Томас и Мария учатся хорошо? – спросил у неё за спиной Феррагус.

- Когда стараются, –  коротко ответила Сара.

- Томас говорил, что вы его бьёте.

- Разумеется. Я – его гувернантка.

- Но Марию вы не бьёте?

- Мария не сквернословит. Я терпеть не могу сквернословие.

- Томас вырастет мужчиной, – заявил Феррагус. – Поэтому он должен уметь выражаться.

- Тогда он сможет научиться этому у вас, сеньор, – отпарировала Сара, посмотрев Феррагусу в глаза. – Я же собираюсь объяснить ему, что нельзя сквернословить в присутствии леди. Если он сможет усвоить это, тогда мои труды не пропадут даром.

Феррагус фыркнул, но не от злости. Англичанка его развеселила, а её прямой взгляд, в котором не чувствовалось страха, бросал вызов. Остальные слуги его брата сжимались, когда он проходил мимо, опускали глаза и старались стать как можно незаметнее, а эта девушка была дерзкой. И к тому же красивой. Его восхитила гибкая линия её шеи, вдоль которой спускались выбившиеся из причёски непослушные светлые прядки. «Кожа такая белая, такая нежная», - подумал он и спросил:

- Зачем вы учите их французскому языку?

- Так хочет супруга майора. Это язык дипломатии. Владение французским необходимо для аристократа.

Феррагус фыркнул, ясно демонстрируя своё отношение к аристократии и заявил:

- Будет хоть какая-то польза, если придут французы.

- Если сюда придут французы, нам придётся уехать, – ответила Сара. – Разве не такова воля правительства?

Феррагус неосторожно двинул правой рукой и вздрогнул от боли.

- Может, они и не придут. Если проиграют сражение. Ваш лорд Веллингтон ждёт их в Буссако.

- Он разобьёт их, – сказала уверенно Сара.

- Может, и так. А может, с вашим лордом Веллингтоном будет так же, как с сэром Джоном Муром. Битва, победа – и бегство.

Сара пренебрежительно фыркнула.

- Os ingleses por mar. - веско добавил Феррагус. – Англичане за морем.

Так думали все в Португалии. Англичане желают победить, но больше всего боятся проиграть. Они сражаются, но не будут стоять до конца.

Сара понимала, что в словах Феррагуса была доля правды, но не хотела признавать это.

- Говорите, что ваш брат прислал вас, чтобы защитить свою семью?

- Именно так. Он не может сделать это сам, так как должен остаться с армией.

- Тогда я уверена, сеньор, что вы обеспечите мне безопасный отъезд, если, как вы говорите, англичане скроются за морем. Я не могу остаться здесь, когда придут французы.

- Почему?

- Я ведь англичанка.

- Я смогу вас защитить, мисс Фрай, – сказал Феррагус.

- Рада это слышать, – коротко бросила она, занявшись чайником.

«Сука! – подумал Феррагус. – Надменная английская сука!» - и бросил, выходя их кухни:

- Чай мне не нужен.

Издалека послышался слабое громыхание. Оно то становилось громче, и тогда в рамах начинали слабо дребезжать оконные стёкла, то стихало и начиналось снова. Сара выглянула во двор и не увидела ничего, кроме холодного серого тумана, но она поняла, что это был не гром. Это были французы. Наступал рассвет, и в Буссако принялись за дело пушки.

Глава 3

Шарп спал ужасно. Земля была мокрой, за ночь сильно похолодало, и спал он плохо. От каждого движения сломанные рёбра словно пронзало ножом, а когда перед рассветом Шарп окончательно проснулся и встал, то от боли едва мог держаться на ногах. Он ощупал свои рёбра, пытаясь определить, нет ли более серьёзных повреждений, чем ему показалось вначале. Правый глаз заплыл, наполовину закрывшись, и прикоснуться к нему было нельзя.

- Вы уже проснулись, сэр? – раздался рядом голос.

- Я уже умер, – проворчал Шарп.

- Может быть, кружку чая? – это был Мэтью Додд, стрелок из роты Шарпа, которого недавно, во время его отпуска Ноулз наградил второй полоской и превратил из рядового в капрала.

Вернувшись, Шарп повышение одобрил.

- Спасибо, Мэтью, – отозвался Шарп и поморщился от боли, наклонившись, чтобы подобрать отсыревшие ветки для костра.

Додд высек искру и запалил огонь.

- А нам можно жечь костры, сэр? – спросил он.

- Прошлой ночью было нельзя, Мэтью, хотя кто мог их рассмотреть в этом проклятом тумане? В любом случае, мне нужен чай, иначе я разогнуться не смогу.

Шарп бросил в костер собранный хворост, слушая, как потрескивает и шипит в костре сырое дерево. Додд наполнил водой чайник и всыпал горсть заварки из собственных запасов. Шарп добавил ещё своей и подкормил огонь хворостом.

- Сыро как, – промолвил Додд.

- Проклятый туман, – проворчал Шарп, вглядываясь в серую муть.

- Скоро подъём, – Додд устроил чайник на огне.

- Ещё даже половины третьего нет, – возразил Шарп.

Тот там, то тут вдоль хребта загорались костры, освещая изнутри плотную пелену тумана, но большая часть армии ещё спала. Шарпу надо было проверить посты на восточном склоне, но это могло ещё немного подождать.

- Сержант Харпер сказал, что вы упали на тропе, сэр, – осторожно заметил Додд, глядя на покрытое синяками и ссадинами лицо Шарпа.

- Опасные вещи – эти тропинки, Мэтью. Особенно когда они скользкие и в темноте.

- Вот так дьячок у нас дома погиб, – измождённое лицо Додда осветили блики огня. – Поднялся на колокольню, чтобы привязать новую верёвку к колоколу, и поскользнулся. Кое-кто говорил, что его столкнули, потому что его жена миловалась с другим мужчиной.

- Это сделали вы, Мэтью?

- Мистер Шарп, что вы! Нет, не я! – воскликнул Додд, потрясённый подобным предположением.

Чай вскипел быстро, и Шарп, плеснув себе немного в кружку, поблагодарил Додда и поднялся на гребень хребта. Спускаться по склону он не стал, а прошёл по небольшому отрогу, выступающему шагов на сто рядом с дорогой в сторону французов. Этот природный бастион заканчивался возвышенностью, усеянной россыпью валунов, и именно там разместились его часовые. Подходя поближе, он потопал ногами, чтобы те, кто на посту, услышали его приближение.

- Кто идет? – голос прозвучал бодро, но другого Шарп и не ожидал, потому что сержант Рид свои обязанности знал хорошо.

- Капитан Шарп.

- Пароль, капитан? – потребовал Рид.

- Глоток горячего чая, сержант, если, конечно, вы меня не пристрелите, – ответил Шарп.

Рид считался сторонником строжайшего исполнения правил, но даже педантичный методист был готов за глоток чая закрыть глаза на то, что офицер не знал пароль.

- Пароль «Джессика», сэр, – с упрёком в голосе напомнил Рид.

- Имя жены полковника, верно? Мистер Слингсби забыл мне сказать, – он передал Риду кружку с чаем. – Какие-то неприятности?

- Ничего, сэр. Всё в порядке.

Подошёл прапорщик Илифф и, испуганно моргая, уставился на Шарпа. Формально он считался командиром поста, но на самом деле ему было строго приказано не предпринимать ничего, не посоветовавшись с сержантом.

- Доброе утро, мистер Илифф, – поздоровался Шарп.

- Сэр, – проблеял испуганно Илифф, не зная, что сказать.

- Всё спокойно?

- Думаю, да, сэр, – ответил Илифф, не сводя взгляда с распухшего и посиневшего лица Шарпа.

В полутьме видно было плохо, а спросить, что случилось, он побоялся.

Восточный склон терялся в темноте и тумане. Шарп присел, содрогнувшись от боли, пронзившей рёбра, закрыл глаза и прислушался. Он слышал звуки шагов множества людей по склону выше, металлический лязг чайника, потрескивание костерков. Лошадь рыла землю ногой. Кричал ребёнок. Это были не те звуки, которые он хотел услышать. Снизу пока тихо.

- До рассвета они не придут, – решил он. – В темноте не найдут тропу.

- Думаете, они атакуют, сэр? – со страхом в голосе спросил Рид.

- Так говорят дезертиры. Как ваш порох?

- В таком тумане? Я бы не ему не доверял, – ответил Рид, нахмурился и спросил, посмотрев на Шарпа. – Вы поранились, сэр?

- Упал на тропе. Не смотрел под ноги, – сказал Шарп. – Вы лучше разрядите оружие после побудки. Я предупрежу батальон.

Шестеро постовых стояли на посту всю ночь с заряженными винтовками. Из-за влажного воздуха, проникшего внутрь ружейных замков, порох отсырел и не загорится от высеченной кремнём искры. Когда прозвучит горн, постовые засыплют на полку сухого пороха и выстрелят старым зарядом. Об этом нужно было предупредить, чтобы не подумали, будто французы под прикрытием тумана пошли в атаку.

- А до того времени смотрите в оба, – добавил Шарп.

- После подъёма нас сменят? – с беспокойством спросил Рид.

- Поспите пару часов после построения. Но прежде, чем ляжете, наточите штыки.

- Вы считаете… - начал было прапорщик Илифф.

- Я не знаю, что там будет, но перед сражением, мистер Илифф, у вас должен быть наточен клинок. Покажите мне свою саблю.

Илифф, как приличествует офицеру стрелковой роты, носил лёгкую кавалерийскую сабельку, старую, задёшево купленную, с потускневшей рукояткой и истёртой кожаной обмоткой. Шарп провёл пальцем по лезвию изогнутого клинка до острия.

- За полмили отсюда стоит полк португальских драгунов. Сходите к ним, найдите кузнеца. Он за шиллинг вам её заточит. Такой саблей вы и кошку не обдерёте, – Шарп вернул прапорщику оружие и вытащил наполовину свой клинок.

Шарп упорно не желал пользоваться лёгкой кавалерийской саблей и носил вместо неё длинный тяжёлый палаш с прямым клинком. Несмотря на плохой баланс, в руках сильного бойца это было мощное оружие. Он проверил остроту лезвия и остался доволен. А конец должен быть ещё острее. Не зря потратил деньги.

Он вернулся на вершину и налил ещё кружку чая. Из тумана, заполнявшего долину, приглушённо послышался сигнал французской побудки. Им ответили множество горнов и труб на вершине.

- Подъём! Подъём! – закричал майор Лерой, увидел сквозь туман Шарпа и обратился к нему. – Доброе утро, Шарп! Холодина, верно? Куда лето делось?

- Я приказал посту разрядить оружие, сэр.

- Ну, меня это не испугает, – заявил Лерой и аж просветлел лицом, увидев в руках Шарпа кружку. – Это у вас чай?

- Думал, американцы чай не пьют, сэр.

- Лоялисты пьют, Шарп.

Родители Лероя бежали из колоний после победы Тринадцати Колоний в Войне за независимость.

Он выхватил кружку у Шарпа.

- Чай что-то рыбой припахивает, – он отхлебнул и поморщился. – Вы пьёте без сахара?

- Всегда.

- На вкус – как тёплая лошадиная моча, – морщась, он, однако, допил кружку до дна и воскликнул. - Доброе утро, парни! Рассвело! Строиться!

По приказу сержанта Рида часовые разрядили ружья в затянутое туманной пеленой небо. Как и говорил Лерой, никто не обратил на это внимания. Сержант Харпер повёл в скалы смену часовым. Лейтенант Слингсби, несмотря на то, что ночью был изрядно пьян, с утра выглядел свежим и энергичным, словно гвардеец на посту в Виндзорском замке. Он вышел из своей палатки, одёрнул красный мундир, поправил ножны, чтобы они висели под идеальным углом, и поспешил за часовыми.

- Подождите меня, сержант! – воззвал он к Харперу.

- Я приказал ему идти, – сказал Шарп.

Слингсби обернулся, выпучив глаза от удивления при виде Шарпа и заухмылялся.

- Доброе утро, Шарп! Право слово, вот это фонарь у вас под глазом! Вам нужно было приложить с вечера кусок говяжьей вырезки, – Слингсби захохотал, словно сказал нечто остроумное. – Как вы себя чувствуете? Надеюсь, лучше?

- Как мертвец, – буркнул Шарп и поднялся на вершину, где батальон строился в шеренгу, занимая позицию, чтобы встретить противника, если он предпримет неожиданное нападение в предрассветном сумраке.

Шарп занял своё место перед строем. Глядя на свой батальон, он вдруг почувствовал, насколько ему дороги эти люди. Их было около шестисот, крепких мужчин, в основном из деревенек Южного Эссекса, но кое-кто - из Лондона, многие – из Ирландии. В Англии они считались ворами, пьяницами, убийцами и болванами, но здесь превратились в солдат. Они знали свои недостатки, им нравились шуточки, которыми они привыкли между собой обмениваться, а ещё они считали, что ни один батальон в мире не был и наполовину так хорош, как их собственный. Они не слыли неистовыми в бою, как Рейнджеры Коннахта, занявшие позиции по левую от Южного Эссекского сторону, и, разумеется, не считались элитными, как гвардейские батальоны, стоящие дальше к северу, но они были надёжны, уверены в своих силах и имели чувство собственного достоинства. По рядам четвёртой роты прокатилась волна смеха. Даже не слыша, что там происходит, Шарп знал причину: Горас Пир сострил, и шуточка теперь передаётся из уст в уста.

- Разговорчики в строю! – рявкнул он и тут же пожалел об этом, потому что рёбра пронзила острая боль.

Справа от батальона построилось португальское подразделение с приданной им португальской батареей шестифунтовиков. Шарп считал их бесполезными, но на вершине было достаточно девятифунтовых пушек, которые могли сегодня серьёзно проредить ряды французов. Туман постепенно таял. Очертания маленьких шестифунтовиков с каждой минутой вырисовывались всё яснее, а когда Шарп бросил взгляд на север, то за редеющим туманом рассмотрел вершины деревьев за стенами монастыря.

Они прождали почти час, но французы не появились. Туман постепенно сползал с вершины хребта, но всё ещё стелился по долине широкой белой рекой. Полковник Лоуфорд верхом на Молнии проехал вдоль фронта батальона, касаясь шляпы в ответ на приветствия рот. Каждой роте он сказал:

- Сегодня мы победим и добавим блеска нашей славе. Выполните свой долг, и пусть французы поймут, что они встретили противника, превосходящего их в силе.

Те же слова он повторил и роте лёгких стрелков, стоящих слева от шеренги, и, проигнорировав вопрос о том, сильно ли блестела слава раньше, улыбнулся Шарпу:

- Приглашаю вас на завтрак, Шарп. Придёте?

- Да, сэр.

- Вот и хорошо.

В полумиле к северу раздался звук горна, и Лоуфорд, повернувшись в седле, отыскал взглядом майора Форреста:

- Мы можем оставить позицию. Тем не менее, думаю, сделаем половина на половину.

Половина солдат остались в шеренге, вторую отпустили приготовить чай, позавтракать и отдохнуть, но никому не позволили уходить из расположения батальона дальше проложенной вдоль хребта дороги. Если французы начнут атаку, батальон можно будет построить за полминуты. Две солдатских жены у костра точили штыки и заливались смехом над шуточкой, брошенной стрелком Хэгмэном. Сержант Рид, смененный с поста, преклонив колено и опершись на мушкет, молился. Утверждавший, что не верит ни в какого бога, стрелок Харрис проверял, при нём ли его талисман – кроличья лапка в мешочке. Прапорщик Илифф прятался за палаткой полковника. Его тошнило.

- Мистер Илифф! – подозвал его Шарп.

- Сэр… - нервно отозвался Илифф, вытирая с небритого подбородка следы рвоты.

Шарп вытащил свой палаш и, делая вид, что не заметил жалкого состояния прапорщика, отдал приказ:

- Найдите в конном португальском полку кузнеца и заточите это как следует. Так, чтобы этим можно было побриться, - он вручил парню два шиллинга, сообразив, что Илиффу надо и свою саблю наточить, а у него в кармане и пенни нет. – Отправляйтесь и верните мне оружие как можно быстрее.

Роберт Ноулз, голый до пояса, брился возле палатки Лоуфорда. Его кожа на груди и спине была молочно-белой, а лицо – тёмное от загара, словно древесная кора.

- Вы должны отпустить усы, Роберт, – заметил Шарп.

- Какой кошмар! – заявил Ноулз, рассматривая в зеркале, приставленном к ведру, своё покрытое мыльной пеной лицо. – У моего дяди были усы, а он разорился. Как вы себя чувствуете?

- Ужасно.

Ноулз бросил взгляд на Шарпа и замер с бритвой у щеки:

- Действительно, ужасно выглядите, Ричард. Входите, полковник ждёт вас.

Шарп хотел было попросить бритву, но синяки на лице всё ещё ныли, и он решил, что денёк потерпит без бритья, хотя к вечеру подбородок зарастёт чёрной, как порох, щетиной. Он нырнул под полог палатки. Лоуфорд сидел за покрытым тонкой льняной скатертью и уставленным дорогим фарфором столом.

- Варёные яйца, Шарп. – доброжелательно предложил полковник. – Я обожаю яйца всмятку. Садитесь, Шарп. Хлеб не очень чёрствый. Как ваши раны?

- Едва замечаю их, сэр, – соврал Шарп.

- Ну, вот и хорошо, – полковник отправил в рот ложечку жидкого содержимого яйца. – Туман рассеивается. Как думаете, французы атакуют?

- Майор Хоган был в этом уверен, сэр.

- Тогда мы исполним свой долг, – сказал Лоуфорд. – Будет для батальона неплохая практика в реальных условиях, верно? Кофе очень хорош, налейте себе.

Видимо, предполагалось, что Шарп будет единственным гостем полковника, потому что других приборов на столе не было. Он налил себе кофе, взял яйцо и кусок хлеба и молча принялся за еду, чувствуя себя не в своей тарелке. Шарп знал Лоуфорда больше десяти лет, но не мог придумать, о чём с ним заговорить. Некоторые люди, вроде Хогана и майора Форреста, никогда таких проблем не испытывали. Даже в компании незнакомцев они могли непринуждённо болтать часами, но Шарп в подобной ситуации лишался дара речи и мог общаться свободно только с теми, кого хорошо знал. Полковник, казалось, не возражал против установившейся в палатки тишины, методично жевал и читал газету «Таймс» месячной давности.

- О боже! – вдруг воскликнул он.

- Что, сэр?

- Умер Том Дайтон. Бедный старик… Он был уже немолод, лет семидесяти, наверное.

- Я его не знал, сэр.

- Он владел землёй в Суррее. Замечательный парень, в своё время женился на Каллоуэй – очень разумный выбор. Земельный участок даёт постоянную консолидированную ренту, – он сложил газету и потянул через стол Шарпу. – Хотите почитать, Шарп?

- Можно, сэр.

- Газета ваша.

Читать Шарп не собирался, но бумага – вещь полезная. Он очистил от скорлупы второе яйцо, думая, что такое консолидированная рента. Ясно только, что это имело отношение к деньгам.

- Значит, вы думаете, французы нападут? – сердечным тоном спросил Лоуфорд, словно забыв, что совсем недавно об этом спрашивал.

Шарп почувствовал в голосе полковника нотки неуверенности и подумал, с чего бы это.

- Думаю, нужно ожидать этого, сэр.

- Совершенно верно. Надейся на лучшее, а готовься к худшему. Очень мудро, Шарп, – Лоуфорд намазал хлеб маслом. – Значит, будем готовы пойти на фарш, пока Веллингтон и Массена играют в «Царя горы». Но всё должно закончиться неплохо, верно?

Неужели Лоуфорд нервничал из-за предстоящего сражения? Маловероятно, ведь полковник имел достаточно боевого опыта, чтобы ориентироваться в сложившейся ситуации, но Шарп всё же постарался его успокоить:

- Нельзя недооценивать лягушатников, сэр. Они будут наступать, не обращая внимания на потери, но крутой склон замедлит их продвижение, и мы их перестреляем. Это будет не слишком трудно.

- Я так и думал, Шарп. – обаятельно улыбнулся Лоуфорд. – Подниматься они будут медленно, и мы их уничтожим. Итак, мы верхом на чертовски хорошей лошади, лиса поднята, след хороший, и мы его взяли крепко.

- Если я вас правильно понял, сэр, мы должны победить, – согласился Шарп. – Конечно, если португальцы не подведут.

- Ах да, португальцы… Не задумывался об этом, но они хорошо выглядят. Возьмите это последнее яйцо.

- Я сыт, сэр.

- Вы уверены? Очень любезно с вашей стороны. Я никогда не откажусь от сваренного всмятку яйца. Мой отец, упокой его, Господь, всегда считал, что у небесных врат его встретит ангел с двумя идеально сваренными яйцами на серебряном подносе. Надеюсь, его мечты сбылись.

Шарп не знал, что ответить, и потому промолчал. Лоуфорд срезал серебряным ножиком верхушку яйца, посыпал солью и зачерпнул содержимое ложечкой.

- Проблема в том, Шарп, что раз у нас всё в порядке и тревожиться не о чём, было бы неплохо дать батальону набраться опыта. Поняли, что я имею в виду?

- Французы так и делают, сэр, – заметил Шарп.

- Да ну? – удивился Лоуфорд.

- Каждый раз, вступая с нами в сражение, они учатся тому, как воевать с нами.

- Я вижу, куда вы клоните. – Лоуфорд съел ещё ложечку и промокнул губы салфеткой. - Но я говорю об опыте полковой службы, Шарп. Человек не научится исполнять свои обязанности, только наблюдая со стороны. Нужна практика, согласны?

- Конечно, сэр.

- Итак, Шарп, я решил, что сегодня ротой лёгкой пехоты будет командовать Корнелиус. – Лоуфорд не смотрел на Шарпа, целиком сосредоточившись на своём яйце. – Он не принимает командование насовсем, не думайте, я просто хочу, чтобы он расправил крылья. Хочу посмотреть, что у него получится. И если бой ожидается не слишком тяжёлый, то он справится, – полковник отправил в рот ложку и с дружелюбной усмешкой посмотрел на Шарпа.

Шарп промолчал. Он был зол, оскорблён и чувствовал при этом совершенную беспомощность. Что здесь можно сделать? Лоуфорд уже всё решил, и попытка сопротивления лишь заставит полковника утвердиться в своём мнении. Лоуфорд улыбался с видом явного облегчения, видимо, решив, что худшее уже позади:

- А вы, Шарп, думаю, нуждаетесь в отдыхе. Вы плохо выглядите после вашего падения. Так позвольте Корнелиусу показать себя. Вы возьмёте его лошадь и будете, так сказать, моими глазами в этом сражении. Будете мне советовать.

- Я советую, сэр, доверить командование ротой лёгкой пехоты тому офицеру, которого вы считаете лучшим, – не сдержался Шарп.

- Но если я так поступлю, я никогда не узнаю, каков потенциал Корнелиуса. Нет, Шарп, позвольте ему погарцевать сегодня. Вы уже доказали, на что способны.

Лоуфорд смотрел на Шарпа, ожидая от него одобрения своих распоряжений, но Шарп вновь промолчал. Он чувствовал, как земля уходит у него из-под ног.

В этот момент из долины громыхнуло орудие. Снаряд прорвался сквозь туман к солнцу, вставшему над вершиной. Чёрный шар прочертил дугу по ясному небу, упал возле дороги, проложенной вдоль хребта, и взорвался, не причинив никому вреда. Осколки на излёте задели туго натянутый серый холст палатки Лоуфорда, отчего она задрожала.

- Пора идти, Шарп. – сказал Лоуфорд, бросая наземь свою запачканную яйцом салфетку.

Французы начали атаку.

Первая, самая мощная группа атакующих - тридцать три французских батальона, построенные в четыре колонны, - шла вброд через ручей вверх по склону, ещё укрытому плотной пеленой тумана. Они должны были прорваться по южной тропе на вершину хребта и развернуться на север. Вторая группа – двадцать два батальона - строилась в две большие колонны, которые должны были двигаться вдоль хорошей дороги на северном краю хребта, и одну поменьше, позади них, чтобы завершить разгром. Две атаки представляли собой молот и наковальню. Союзные войска британцев и португальцев попадут под удар с двух сторон одновременно. Маршал Массена, расположившийся рядом со второй атакующей группой, предполагал, что противника охватит паника, и они начнут беспорядочно отступать, бросая снаряжение и орудия. В этот момент он выпустит на охоту конницу, которая поднимется по северной дороге и уничтожит бегущих. Он нервно постукивал пальцами по луке седла в такт приглушённому туманом барабанному ритму, доносящемуся с южного края хребта. Там начиналась первая атака.

- Сколько времени? – спросил он у адъютанта.

- Без четверти шесть, мсье.

- Туман поднимается, верно? – Массена вглядывался в серую муть единственным глазом.

Второй он потерял в результате несчастного случая на охоте, виной которому был Император; с тех пор Массена носил на глазу повязку.

- Может быть, чуть-чуть, мсье, – с сомнением сказал адъютант.

Массена рассчитывал этим вечером ночевать в монастыре, который, по его сведениям, располагался на западном склоне хребта. Тогда он послал бы отряд драгунов за Генриеттой в Тонделлу, откуда он был так поспешно вызван предыдущей ночью. Массена улыбнулся, вспомнив её белые ручки, игриво тянущиеся к нему, пока он одевался. В расположении армии он поспал час или два и встал рано. Рассвет был туманным и холодным, но туман, по мнению маршала, был другом Франции, потому что он позволит его войскам пройти под его прикрытием большую часть склона. Британцы и португальцы увидят их, когда имперские орлы окажутся рядом с вершиной, а там дело не займёт много времени. Массена ждал победы к полудню. Колокола Парижа возгласят о новом триумфе Франции. Маршал подумал, какие новые почести ожидают его. Он уже был принцем Эсслингенским, но, возможно, сегодня к вечеру заработает ещё дюжину королевских титулов. Император был щедр на такие подарки, но он же ожидал от Массена великих свершений. Остальная Европа, запуганная французской армией, покорно склонилась перед Императором, и он смог послать в Испанию подкрепления, сформировав из них новую армию, порученную Массена. Император ждал, что Лиссабон будет взят до того, как листва облетит с деревьев. Массена был уверен в сегодняшней победе, а потом остатки врага можно будет преследовать до самого Лиссабона.

- Вы уверены, что за горой есть монастырь? – спросил он у одного из своих португальских адъютантов, который стал союзником французов, потому что они, по его убеждению, несли миру здравый смысл, свободу, прогресс и разум.

- Есть, мсье.

- Мы будем ночевать там сегодня вечером, – объявил Массена и уставился своим одним глазом на второго адъютанта. – Приготовьте два эскадрона, чтобы сопроводить мадемуазель Лебертон из Тонделла.

Обеспечив себе необходимый уровень комфорта на сегодняшнюю ночь, Маршал подъехал поближе к ручью и прислушался. Послышался одиночный орудийный выстрел, подавший знак, что первая атака началась, и, когда раскатистое эхо стихло, Массена расслышал удаляющийся и постепенно затихающий рокот барабанов, четырех южных колонн, поднимающихся на склон. Это был звук победы. Под гром барабанов Орлы вступили в сражения.

Солдат подняли два часа назад, в темноте. Сигнал подъёма был дан час спустя, чтобы ввести британцев в заблуждение, будто французы вставать не торопятся, но колонны были сформированы прежде, чем прозвучали горны. Сержанты, держа факелы в руках, служили маяками, и роты при построении ориентировались на них. Это заняло немного больше времени, чем ожидалось, потому что в тумане и спросонок люди растерялись. Офицеры отдавали приказы, сержанты орали, толкались, орудовали прикладами мушкетов, строя солдат в шеренги. Некоторые болваны всё перепутали и стали не в свою колонну, их с проклятиями вытаскивали из рядов и отправляли, куда следует. В конце концов, все тридцать три батальона, все восемнадцать тысяч солдат, были построены в четыре колоны на небольшом лугу у ручья.

Если бы их сформировали в три шеренги, то шеренги эти протянулись бы на две мили по фронту, но их собрали в четыре плотные колонны. Две побольше начинали атаку, две поменьше шли сзади, готовые закрепить успех. В передовых колоннах было по восемьдесят человек в восьмидесяти шеренгах – почти две мили пехоты, построенные в два движущихся блока - и они представляли собой тараны, готовые удариться о вражеские шеренги и сокрушить их одной только своей массой.

- Сомкнуть ряды! – закричали сержанты, когда колонны начали подниматься в гору.

Колонна бесполезна, когда растягивается. Чтобы обеспечить успех, она должна двигаться, как единый механизм, где все шагают в ногу, плечом к плечу, где задние шеренги выталкивают передние на врага. Первая шеренга умрет, как вторая и третья, но, в конце концов, масса наступающих прорвётся по трупам – своих и врагов – и начнётся настоящая резня. Батальонные барабанщики были собраны в центре колонн. Мальчишки отбивали чёткий ритм, прерываясь для того, чтобы солдаты могли выкрикнуть: «Vive l'Empereur!».

Этот победный клич стал звучать тише по мере подъёма, потому что на крутом склоне дыхание сбивалось, и усталые солдаты начали отставать, нарушая сплочённость рядов. Туман был всё ещё густым. Встречающиеся на склоне кусты и чахлые деревца вынуждали шеренги раздвигаться, пропуская препятствия. Соединиться удавалось не всегда, и разорванные ряды шли дальше сквозь туман, не зная, что ждёт их впереди. Когда колонны прошли половину пути, они превратились в огромную уставшую толпу. Офицеры с обнажёнными саблями в руках торопливо выкрикивали команды, чтобы восстановить строй. Приказы, раздающиеся в тумане со всех сторон, настолько дезориентировали солдат, что колонны начали «рыскать» из стороны в сторону. Мальчишки-барабанщики, идущие за смешавшимися рядами, отбивали ритм всё медленнее, потому что тоже устали.

Двигаясь перед колоннами рассеянной шеренгой, французские стрелки первыми вышли из тумана к ярко освещённой вершине. Вольтижёров было более шестисот перед каждой из колонн, и их задача состояла в том, чтобы отогнать британских и португальских стрелков и обстрелять шеренги, чтобы ослабить их перед сокрушительными ударами наступающих сзади.

Над смешавшимися колоннами, невидимыми в тумане, вознеслись Орлы Наполеона, французские штандарты в форме сверкающих позолоченных фигурок орлов на шестах. Были видны два трёхцветных знамени, но большинство полков хранили знамена во Франции, считая Императорского Орла символом славы подразделения.

- Сомкнуться возле Орла! – крикнул офицер, и рассеявшиеся солдаты постарались собраться в ряды.

Впереди послышался треск выстрелов. Стрелки вступили в бой. Из долины выстрелило одно, затем другое орудие. Две батареи французской артиллерии начали бить вслепую, не видя ничего в тумане, в надежде, что их снаряды нанесут урон тем, кто держал оборону на вершине.

- О, Господи! – воскликнул полковник Лоуфорд, который вдруг увидел орду французских вольтижёров, выскочившую из тумана.

Они намного превосходили численностью британские и португальские лёгкие стрелковые роты, но красномундирники, cazadores и «зелёные куртки» выстрелили первыми. Струи порохового дыма взметнулись со склона. Француз согнулся и рухнул навзничь. Вольтижёры опустились на колено и прицелились. Залп французских мушкетов добавил густоты пороховому дыму, и Шарп увидел, как упали два красномундирника и португалец. В ответ выстрелили вторые номера стрелковых пар, но вольтижёров было слишком много – двое на каждого из стрелков союзников, - стреляли они непрерывно, и красные, коричневые и зелёные мундиры начали отступать. Французы продвигались вперёд короткими перебежками, выигрывая первую схватку одним лишь численным перевесом.

Рота лёгкой пехоты Южного Эссекского под командованием лейтенанта Слингсби была развёрнута перед батальоном и теперь оказалась на фланге французской атаки. Лишь справа от них было много вольтижёров, и несколько минут рота была в состоянии держать позицию, но французский офицер, увидев это, отдал приказ двум ротам стрелков отогнать красномундирников и «зелёных курток».

- Теперь отступаем, – пробормотал Шарп, сидя верхом на Порте, лошади Слингсби, со спины которой он хорошо видел картину сражения, разворачивающегося в трёхстах шагах впереди. – Назад! – сказал он громче, и полковник бросил на него раздражённый взгляд.

Слингсби, наконец, осознал опасность своего положения и свистнул восемь раз. Это был приказ лёгкой пехоте отступать. Шарп повёл бы людей по склону влево, к позициям батальона, но Слингсби не хотел ударить в грязь лицом и так быстро уступить поле боя французам, и, отдав приказ, он побежал вдоль цепи стрелков, которые, начав было отступать, заколебались, увидев, что лейтенант отстал.

- Продолжайте стрелять! – кричал Слингсби. – Не скучивайтесь! Энергичнее!

Пуля ударилась в камень рядом с его ногой и срикошетила вверх. Хэгмэн попал во французского офицера, возглавлявшего атаку против Южного Эссекского, подстреленный Харрисом вражеский сержант упал в кусты, но французы продолжали наступать. Слингсби, оказавшийся вблизи их фланга, начал потихоньку отступать. Ещё один французский офицер, решив, что лёгкая пехота британцев отступила, приказал вольтижёрам выдвигаться к позициям Южного Эссекского. Батареи на вершине открыли огонь, стреляя куда-то влево от позиций батальона в туман, клубящийся позади вольтижёров.

- Наверное, они видят то, чего пока не видим мы, – промолвил Лоуфорд, поглаживая шею Молнии, чтобы успокоить жеребца, испуганного грохотом взрывов. – Слышите барабаны?

- Слышу, – отозвался Шарп, которому этот звук был хорошо знаком, ведь pas de charge всегда сопровождал атаку Французских Орлов. – «Старые штаны». Так у нас это называют.

- Почему?

- Это - песня, сэр.

- Можете напеть?

- Нет, сэр. Я петь не умею.

Лоуфорд улыбнулся. На самом деле песня его не интересовала. Он ждал начала атаки. Полковник снял треуголку и провёл рукой по волосам.

- Их основные силы уже недалеко.

Вольтижёры перестали продвигаться вперёд. Теперь они стреляли в шеренгу Южного Эссекского, подготавливая атаку приближающейся колонны. Слингсби, обнаружив, что французы не обращают на него внимания, растерялся, хотя пока для него всё складывалось удачно. Никто из стрелков не был убит, даже побледневший от страха, но всё же стоящий на своём месте прапорщик Илифф, от которого никто и не ожидал чего-то большего. Остальные стрелки сделали немало удачных выстрелов, но теперь противник был от роты далеко. Шарп сейчас приказал бы стрелкам подняться выше и занять позиции перед шеренгой Южного Эссекского.

В этот момент из тумана показалась первая из вражеских колонн. Вначале это была лишь тень в гуще тумана, постепенно обретающая форму, но не плотной колонны, как ожидал Шарп, а разрозненных групп, появлявшихся из клочьев белой дымки. Ядро ударило в одну из них, окрасив туман капельками крови, но французов появлялось всё больше – сотни! – и, выйдя на свет, они спешили перестроиться в колонну. Орудия ударили картечью, раздирая в клочья синие мундиры.

Увидев формирующуюся колонну, Слингсби приказал стрелкам открыть по ней огонь. Заметив это, вольтижёры начали перемещаться, отрезая лёгкой пехоте путь к отступлению.

- Ради Христа, уходите! – громко воскликнул Шарп, и на сей раз Лоуфорд тоже заволновался, но Слингсби заметил опасность и приказал отступать так быстро, как это возможно.

Стрелки помчались вверх по склону. Это не было достойным отступлением, ведь они не отстреливались, а бежали, спасая шкуры. Один или двое, оказавшиеся ниже всех, помчались вниз, чтобы скрыться в тумане, но остальным удалось быстро вскарабкаться наверх, где, следуя приказу Слингсби, они рассеялись вдоль шеренги батальона.

- Слишком поздно, – спокойно сказал Лоуфорд. – Слишком поздно, чёрт возьми! Майор Форрест! Отзовите стрелков.

Протрубил горн, и рота лёгкой пехоты, не успев отдышаться после быстрого отступления, построилась слева от шеренги. Вольтижёры, преследовавшие стрелков, теперь стреляли по Южному Эссекскому, точнее – по группе офицеров на лошадях возле флагов полка. Пули засвистели рядом с Шарпом. В четвёртой роте кто-то упал.

- Сомкнуть ряды! – приказал сержант.

Капрал, стоящий позади строя, оттащил раненого назад.

- Доставьте его к хирургу, капрал, – приказал Лоуфорд и, увидев надвигающуюся меж клочьев тумана огромную массу французов, отдал приказ. – Приготовиться!

Шестьсот солдат Южного Эссекского вскинули мушкеты. Вольтижёры не прекращали обстрел. Пули рвали тяжёлое шёлковое полотнище знамени полка. Перед Шарпом, вскрикнув, упало ещё двое.

- Сомкнуться! Сомкнуться! – кричал капрал.

- Заткнись, парень, чёрт побери, – проворчал сержант Уиллетс из пятой роты.

Теперь ещё не завершившую перестроение колонну было уже хорошо видно в двухстах шагах впереди. Ближе, в ста шагах вольтижёры непрерывно стреляли с колена, перезаряжали и снова стреляли. Слингсби разрешил стрелкам выдвинуться на несколько шагов перед шеренгой и снять вражеских офицеров и сержантов, но горстки винтовок здесь было явно недостаточно. Настало время поработать красномундирникам.

- При выстреле цельтесь ниже! – напомнил солдатам Лоуфорд. – Не тратьте впустую свинец Его Величества! Цельтесь ниже! – полковник проехал вправо вдоль строя, повторяя. - Цельтесь ниже! Помните, чему вас учили! Цельтесь ниже!

Колонна сплачивалась прямо на глазах, её ряды смыкались, словно крепостные стены. Девятифунтовое пушечное ядро пробило их, рассыпая в стороны длинные брызги крови. Барабанщики отчаянно колотили в барабаны. Слева Рейнджеры Коннахта сомкнулись с Южным Эссекским, чтобы подбавить своего огонька. Пуля вольтижёра подрезала ухо лошади и рванула рукав куртки Шарпа. Он уже видел лица французов в первом ряду колонны, их усы, их рты, открывающиеся в приветственном крике: «Vive l'Empereur!». Картечь взорвалась среди них, оставив в ряду окровавленные бреши, но они сомкнулись, переступили через мёртвых и продолжали наступать, сверкая длинными штыками. Орлы ярко сверкали в утреннем свете. Всё больше орудий переносило огонь на колонну, стреляя картечью поверх ядра, и французы, чувствуя, что с левой стороны огонь не ведётся, начали отклоняться влево, направляясь к позициям португальского батальона, расположенного правее Южного Эссекского.

- Идут прямо на нас, – сказал Лоуфорд, который вернулся в центр позиции батальона и теперь наблюдал, как французы поворачивают, обращая к его мушкетам свой правый фланг. – Думаю, нам пора начать танец. Верно, Шарп? Батальон! – он глубоко вдохнул и выкрикнул. – Батальон! Выдвинуться!

Лоуфорд послал Южный Эссекский на двадцать ярдов вперед. Это выдвижение испугало вольтижёров, которые решили, что целью залпа являются они, и потому поспешно отступили, присоединившись к колонне, движущейся под углом к фронту шеренги Южного Эссекского.

- Готовсь! – выкрикнул Лоуфорд, и шеренга ощетинилась мушкетами. – Пли!

Оглушительный залп породил вдоль шеренги облако воняющего тухлыми яйцами порохового дыма. Приклады мушкетов ударили в землю. Солдаты, достав новый патрон, начали перезаряжать.

- Стрельба поротно! – приказал Лоуфорд офицерам, снял шляпу и вытер пот со лба.

Ветер из далёкой Атлантики всё ещё дышал холодом, не успев прогреться под лучами солнца, но полковнику было жарко. Громыхнул португальский залп, а затем Южный Эссекский присоединился к союзникам. Стрельба велась полуротами, вначале одна, потом вторая; залпы звучали непрерывно, расходясь от центра шеренги к её краям, и свинцовый дождь не прекращался ни на секунду. Солдаты автоматически заряжали, вскидывали мушкеты и стреляли, заряжали и стреляли в невидимого врага, скрытого за пеленой мушкетного дыма. Шарп проехал вдоль шеренги, намеренно выбрав направление направо, чтобы не столкнуться со Слингсби.

- Цельтесь ниже! – напоминал он. - Цельтесь ниже!

Из облака дыма время от времени посвистывали ответные пули, но они пролетали поверх голов, что выдавало в тех, кто их послал, неопытных стрелков. Попавшие под перекрёстный мушкетный огонь португальцев и Южного Эссекского и орудийный обстрел французы стреляли в расположенного выше и невидимого в дыму противника. В небе, крутясь, пролетели два забытых в стволе шомпола как свидетельство того, что некоторые запаниковали, забыв, чему их учили. Добравшись до роты гренадёров, Шарп бросил взгляд на португальцев и решил, что они стреляют не хуже красномундирников. Их полуротные залпы звучали ритмично и последовательно, окутывая батальон облаками порохового дыма, и пули били прямо в переднюю шеренгу распадающейся колонны.

Ещё больше мушкетов присоединилось к обстрелу, когда наводящий ужас 88-й полк Рейнджеров Коннахта выдвинул свою шеренгу, но французы упорно держались. Внешние ряды падали, оставляя на земле убитых и раненых, но основная масса скученных внутри колонны людей выжила и уже не стройными шеренгами, а в беспорядочно давке продолжала подниматься по склону под смертоносными залпами, чтобы занять место тех, кто погиб. Солдаты в красных и коричневых мундирах продолжали стрелять, но колонна французов шла навстречу ураганному огню. Пушечные ядра и взрывы картечи рвали её на куски, и разрозненные группы людей пробирались по склону через груды мёртвых тел. Шарп слышал крики офицеров и сержантов, безумную барабанную дробь, которой бросили вызов британские музыканты, заигравшие «Men of Harlech».

- Не слишком подходящий выбор! – проорал, перекрикивая мушкетные залпы, присоединившийся к Шарпу майор Форрест, чей правый рукав был порван и окровавлен. – Те парни из песни, стояли в долине, а мы-то на горе!

- Вы ранены, – заметил Шарп,

- Царапина. Как португальцы?

- Хорошо!

- Полковник спрашивал, где вы.

- Он решил, что я вернулся к своей роте? – зло спросил Шарп.

- Полно вам, – упрекнул его Форрест.

Шарп неловко развернул лошадь и, ткнув её в бок ногой, заставил подъехать к Лоуфорду.

- Чёртовы лягушатники не разбегаются! – встретил его полковник раздражённым замечанием.

Наклонившись в седле, он пытался сквозь просветы, возникающие в вонючем дыму между залпами полурот, рассмотреть хоть что-нибудь, но единственное, что видел – так это большие кучи французов, упорно карабкающихся по склону.

- Может, ударить в штыки? – спросил он Шарпа. - Ей-богу, пришло время использовать сталь. Как думаете?

- Дадим еще два залпа? – предложил Шарп.

Внизу творился настоящий хаос. Французская колонна раскололась на отдельные группы, которые вели огонь по вершине горы, стреляя в облака дыма, но сзади подтягивались то ли отставшие, то ли совершенно другая колонна. К огню британских батарей присоединились французские. Они, вероятно, подтянули к основанию горы гаубицы и стреляли вслепую, в тумане. Снаряды просвистели над головами и обрушились в тылу, среди походных костров, палаток, женщин и обозных лошадей. Группа французских вольтижёров заняла скалистый отрог, где ночью Шарп расположил свой пост.

- Нужно выбить тех парней, – заметил Шарп.

- Они нам не мешают. А вот этим негодяям здесь не место, – перекрикивая шум, отозвался Лоуфорд, указывая на скрытых за пороховым дымом французов. – Надо очистить от них склон, – он глубоко вдохнул и прокричал. – Примкнуть штыки!

У полковника Уоллеса, командира 88-го, видимо, созрела та же мысль, потому что ирландцы прекратили стрелять и начали закреплять семнадцатидюймовые штыки на мушкетах. Вдоль обоих рядов шеренги Южного Эссекского послышались металлические щелчки, с которыми штыки входили в прорези на чёрных от пороховой гари стволах. Обстрел стих, и отважные французы снова пошли в атаку. Солдаты карабкались между мёртвых и умирающих, офицеры выкрикивали команды, барабанщики барабанили с удвоенной энергией, Орлы двинулись вперёд. Первые ряды были уже среди трупов убитых вольтижёров. Наверное, им казалось, что ещё один рывок – и они прорвут тонкую шеренгу португальцев и британцев и окажутся на плюющейся в них огнём и дымом вершине.

- Южный Эссекский! Вперёд! – крикнул Лоуфорд.

Из жерл орудий прямо в плотные ряды французов били струи порохового дыма и горящие клочья пыжей. Теперь до Шарпа долетали крики раненых. Французы справа отстреливались из мушкетов, но солдаты Южного Эссекского и Рейнджеры Коннахта с победными криками шли вперёд, сверкая штыками, а Шарп следовал за батальоном верхом. Португальцы приветствовали атаку красномундирников и тоже начали закреплять штыки.

Атака увенчалась успехом. Французский строй рассыпался, у большинства мушкеты оказались не заряжены, и британская шеренга сомкнулась вокруг массы пехоты с синих мундирах и принялась работать штыками. Враг сопротивлялся. Был слышен лязг сталкивающихся мушкетов, скрежет клинков, проклятья и крики раненых. Груды тел мешали британцам наступать, но они карабкались по ним, чтобы вонзить свои длинные штыки в живых.

- Держать шеренгу! Держать шеренгу! – кричали сержанты.

Британский строй рассыпался, потому что солдаты окружали и уничтожали группы французов. Шарп увидел, как двое французских солдат проскочили в одну такую дыру в шеренге и побежали к вершине. Он повернул лошадь им наперерез, вытягивая палаш из ножен. Лягушатники, заметив его, немедленно бросили свои мушкеты и подняли руки. Шарп указал им кончиком палаша наверх, давая понять, что теперь они – пленники Южного Эссекского. Один покорно побрёл наверх, но другой мгновенно подобрал мушкет и побежал под гору. Шарп не стал преследовать его. Французская атака захлебнулась. Золотых Орлов уносили с поля боя, чтобы уберечь от захвата, а французы, увидев, как уносят их штандарты, оставили уже бесполезное сопротивление. Британские и португальские пушки прекратили стрелять, чтобы не попасть по своим, но французские орудия продолжали обстрел. Туман рассеивался, и справа показалась большая французская батарея, а вторая колонна, ещё больше, чем первая, уже подходила снизу.

Первая атака французов была отброшена. Большинство тех, кто шёл в передних рядах, не смогли отступить, потому что их выталкивали вперёд их товарищи, шедшие сзади, и полегли под британскими и португальскими штыками. Те же, что шли в тылу, за Орлами, смогли отступить Они убегали, топча убитых и раненых, которые отмечали их путь вверх по склону, а красномундирники и португальцы преследовали их. Гренадёр воткнул штык в спину убегающего француза, потом ещё раз, уже в упавшего, и ещё, а враг упрямо цеплялся за жизнь. Барабан с нарисованным на нём французским орлом катился вниз по склону. Мальчишка-барабанщик с рукой, оторванной ядром, скорчился под кустом. Британские и португальские солдаты пробегали мимо него, стараясь догнать противника.

- Вернитесь! – сердито кричал Лоуфорд. – Вернитесь!

Солдаты не слышали или делали вид, что не слышат: они победили, и их гнала вперёд жажда убийства.

Лоуфорд отыскал взглядом Шарпа:

- Верните их, Шарп! Верните назад!

«Как, чёрт возьми, я должен это сделать?» - подумал Шарп, но покорно пнул лошадь Слингсби в бок.

Проклятая скотина поскакала под гору так резво, что он едва не свалился с седла. Шарп дёрнул уздечку, чтобы заставить её остановиться, но она рванула налево. Совсем рядом свистнула пуля, прилетевшая со стороны каменистого отрога, на котором засело множество вольтижёров. Лошадь взвилась на дыбы. Шарп вцепился в седло изо всех сил, но не удержался и полетел. Чудом его ноги не запутались в стременах, и он приземлился, основательно треснувшись оземь, прокатился несколько ярдов по склону и наткнулся на валун. Шарпу показалось, что он переломал себе все кости, но, когда он с трудом поднялся, то понял, что всего лишь ушибся. Побои Феррагуса причинили ему куда больше вреда, а падение с лошади разбередило раны. Он подумал, что кобыла, должно быть, застрелена, но, оглянувшись, увидел, что она преспокойно скачет в гору, и новых повреждений, кроме порванного пулей края уха, на ней вроде не видно. Шарп помянул скотину недобрым словом, поднял палаш, винтовку и побежал под гору, крича красномундирникам, чтобы они немедленно возвращались на позиции. Для обшаривающих трупы французов ирландцев из 88-го он был посторонним офицером, и они огрызались, сыпали проклятьями или делали вид, что не слышат, не решаясь открыто проявить неповиновение. Шарп не обращал на них внимания. Если в армии был полк, способный позаботиться о себе, то это – Рейнджеры Коннахта. Он продолжал спускаться, проклиная солдат из Южного Эссекского, которые были уже на середине длинного склона, у кромки уже далеко отступившего утреннего тумана. Чтобы докричаться до них, надо было бежать и бежать, и он бежал, пока не увидел поднимающиеся снизу ещё две колонны. Шарп знал, что к вершине уже шла вторая колонна, но, оказывается, у французов были ещё резервы для атаки.

- Южный Эссекский! – когда-то он был сержантом, и до сих пор его голос мог поспорить по звучности с полковым горном. - Южный Эссекский! Назад! Назад! – кричал он, несмотря на то, что сломанные рёбра отзывались острой болью.

В пяти шагах оземь ударился снаряд, подпрыгнул и взорвался в облаке шипящего дыма. Два осколка пролетели у самого лица так близко, что он почувствовал их жар и волну горячего воздуха. Французская пушка у подножия горы, едва видимая в рассеивающемся тумане, била по тем, кто опрометчиво преследовал разгромленную колонну противника, а теперь остановился, увидев начало новой атаки.

- Южный Эссекский! – бешено проревел Шарп, и солдаты развернулись и начали подниматься в гору.

Слингсби с обнажённой саблей тоже был тут и таращился на колонны противника. Услышав Шарпа, он словно очнулся и резко рявкнул на солдат, приказывая вернуться на позиции. Одним из них был Харпер, который, заметив Шарпа, двинулся к нему. Его семистволка была переброшена за спину, а в руке – винтовка с окровавленным до самой медной рукоятки двадцатитрёхдюймовым штыком. Остальные бойцы, сообразив, что подтягивается ещё более многочисленный враг, потянулись за ним.

Шарп подождал, чтобы удостовериться, что вернулись все красномундирники и стрелки. Французские снаряды и ядра падали вокруг, но использовать артиллерию против рассеянных целей, по мнению Шарпа, было пустой тратой пороха. Одно ядро, ударившись несколько раз оземь, покатилось вниз по склону, и Харпер, перепрыгнув через него, ухмыльнулся:

- Вот так с ними надо поступать, сэр.

- Вам нужно было остаться наверху.

- Ну и адская круча! – воскликнул Харпер, удивляясь, как далеко он спустился.

Сержант поравнялся с Шарпом, и они начали подниматься вместе.

- Мистер Слингсби, сэр… - начал было он, но замолчал.

- Мистер Слингсби – что?

- Он сказал, что вы не в порядке, и он принял роту.

- Он – лживый ублюдок. – заявил Шарп, совершенно равнодушный к столь вопиющему нарушению этики, как обсуждение офицера в присутствии подчиненного.

- А как на самом деле? – ровным голосом спросил Харпер.

- Мне приказал уступить ему командование полковник. Он хочет, чтобы мистер Слингсби получил шанс.

- Он имел для этого достаточно возможностей.

- Мне надо было быть с вами, – сказал Шарп.

- Надо, – согласился Харпер. – Пока все парни живы. Кроме Додда.

- Мэтью? Он убит?

- Мертв или жив – не знаю точно, но я его нигде не вижу, – ответил Харпер. – Я присматривал за парнями, но Мэтью нигде не видно. Может, он вернулся на позицию.

- Я тоже не видел его.

Они пересчитали своих по головам. Рота лёгкой пехоты была в полном составе, за исключением капрала Додда.

- Поищем его, пока поднимаемся, – сказал Шарп, подразумевая, что искать следует тело.

Раскрасневшийся лейтенант Слингсби с саблей в руках поспешно подошёл к Шарпу и требовательно спросил:

- Вы хотите передать мне приказ полковника, Шарп?

- Приказано было вернуться на позиции так быстро, как только это возможно.

- Быстрее, парни! – крикнул Слингсби и, повернувшись к Шарпу, воскликнул. – Наши молодцы сегодня показали себя с лучшей стороны!

- Да ну?

- Мы обошли вольтижёров с фланга, Шарп, ей-богу! Мы ударили их во фланг. Жаль, вы нас не видели! – Слингсби был взволнован и явно гордился собой. – Мы проскользнули мимо них, атаковали сбоку и здорово потрепали.

Из всего этого Шарп понял, что вольтижёров они попросту упустили, но промолчал. Харпер вытер лезвие штыка о мундир убитого француза, быстро пошарил по его карманам и ранцу, а потом бегом догнал Шарпа и сунул ему половину круга колбасы со словами:

- Знаю, вы любите колбасу лягушатников, сэр.

Шарп решил оставить колбасу на обед и засунул её в патронную сумку. Пуля свистнула мимо, едва не задев, и он увидел пороховые дымки, поднимающиеся над нагромождением камней, там, где ночью он оставил своих часовых.

- Жаль, что там засели вольтижёры, – заметил он.

- Нам это совершенно не угрожает! – беззаботно сказал Слингсби. – Мы ударили им во фланг, ей-богу, и разбили их!

Харпер покосился на Шарпа, с трудом удерживаясь, чтобы не расхохотаться. Португальские и британские пушки били по второй вражеской колонне, которая вступила в бой у вершины хребта, а следом за ними поднимались ещё две, поменьше. Ещё одна пуля пролетела рядом, и Шарп постарался убраться от засевших между скал вольтижёров в сторону.

- Моя лошадь у вас, Шарп? – требовательно спросил Слингсби.

- Здесь её нет.

Харпер не сдержался, всхохотнул и преувеличенно раскашлялся.

- Вы что-то сказали, сержант Харпер? – резко повернулся к нему Слингсби.

- Проклятый дым дерёт горло, сэр. Просто жуть, сэр. В детстве, сэр, я часто болел. Дома в печке жгли торф. Моя мать, упокой Господь её душу, заставляла меня спать снаружи, пока меня едва волки не сожрали.

- Волки? – недоверчиво переспросил Слингсби.

- Целых три, сэр, большие, если вам будет угодно, а языки у них слюнявые и красные, как ваш мундир, сэр. Мне пришлось спать в доме, и по ночам я всё время кашлял. Это всё от дыма, понимаете?

- Вашим родителям следовало сделать дымоход, – неодобрительно заявил Слингсби.

- И почему им это не пришло в голову? - чистосердечно удивился Харпер.

Шарп захохотал. Слингсби оскорбился и надулся. Они, наконец, нагнали роту лёгких стрелков, среди которых был прапорщик Илифф. Увидев, что его клинок запачкан кровью, Шарп заметил:

- Хорошая работа, мистер Илифф.

- Он напал на меня, сэр, – мальчишка внезапно обрел дар речи. – Он был здоровый!

- Сержант, точно, – пояснил Харрис. – Собирался приколоть мистера Илиффа, сэр.

- Так и было! – Илиффа трясло от волнения.

- Но мистер Илифф отпрыгнул от него, словно белочка, сэр, и вогнал ему сталь в брюхо. Отличный удар, мистер Илифф. – сказал Харрис, и прапорщик покраснел.

Шарп попытался вспомнить, когда ему пришлось драться в первый раз, сталь против стали, но беда в том, что он вырос в Лондоне, и для него такое было привычно едва не с рождения. А для мистера Илиффа, сына обедневшего дворянина из Эссекса, сознание того, что какой-то огромный французский скот хочет его убить, явилось, несомненно, большим потрясением, а если учесть, насколько мальчишка хилый, то он неплохо справился. Шарп улыбнулся Илиффу:

- Уложили всего одного «граппо», мистер Илифф?

- Да, сэр.

- Какой же вы офицер? Офицеру полагается убивать по два за день!

Стрелки засмеялись. Илифф приободрился.

- Хватит болтать! – скомандовал Слингсби. – Поторопитесь!

Южный Эссекский передвинулся вдоль вершины хребта к югу, навстречу подходящей второй колонне, и рота тоже повернула туда. Французские пушки перестали стрелять ей вслед и перенесли огонь на позиции британцев и португальцев. Снаряды, проносясь над головами стрелков, прочерчивали небо хвостиками дыма от тлеющих фитилей. Всё громче слышался нестройный грохот барабанов, выкрикиваемые команды и треск мушкетных выстрелов.

Поднявшись со своей ротой на вершину, Шарп неохотно уступил бразды правления Слингсби и пошёл искать Лоуфорда. Туман, который рассеялся почти до самого подножия хребта, снова сгустился, смешавшись пороховым дымом, и скрыл две маленькие колонны. Ветер сносил его к югу, туда, где по тропе поднималась на вершину вторая французская колонна. Солдат в ней было побольше, чем в первой, но поднимались они медленнее, а двигаться им было легче, ведь тропа, вьющаяся под ногами, указывала путь, поэтому, когда колонна вышла из тумана на залитую солнечным светом вершину, она сохранила стройность шеренг. Но восемь тысяч солдат и сто шестьдесят три барабанщика, которые привели их туда, вынуждены были остановиться под ураганным огнём.

Их поджидал первый батальон 74-го полка шотландских горцев и португальская бригада, а на правом фланге – две батареи девятифунтовых пушек. Выпущенные ими ядра и заряды картечи буквально содрали шкуру с французской колонны, залив вереск кровью, а потом горцы и португальцы дали залп. Расстояние было довольно велико для выстрела из мушкетов, но колонна остановилась, как бык, оторопевший от неожиданного нападения терьеров. Пусть колонна превосходила шеренгу численностью бойцов, шеренга подавляла огневой мощью. Построенные в колонну, использовать мушкеты могли лишь те солдаты, которые располагались в переднем ряду и вдоль её краёв, в шеренге же каждый британский или португальский боец мог использовать своё оружие. Первые ряды приближающейся колонны были смяты и залиты кровью, но французы не отступили. Вольтижёры, которых шотландцы и португальцы оттеснили плотным мушкетным огнём, отстреливаясь, отступили к передней шеренге колонны. Французские офицеры призывали солдат двигаться вперёд, барабанщики выбивали pas de charge, но передние ряды, пытаясь отстреливаться, не желали идти навстречу шквальному ливню пуль, ежесекундно приносящему смерть. На правом фланге 74-го полка появилось ещё больше португальских пушек. Орудия развернулись, лошадей отвели на расстояние мушкетного выстрела, и стрелки начали заряжать картечью по пушечному ядру. Выстрелом пушку отбросило назад. Фланг колонны, куда угодил заряд, превратился в чудовищную мясную лавку: истекающая кровью мешанина изломанных и растерзанных тел и кричащих от боли людей. Орудия продолжали стрелять, извергая из жерл клубы порохового дыма; их стволы направили вниз, на скучившихся французов. Под ядро при зарядке укладывали свёрнутую в кольцо верёвку, и при выстреле тлеющие верёвочные петли раскручивались в воздухе сумасшедшими спиралями. К месту разворачивающегося сражения с юга, где, очевидно, никакой опасности от французов не предвиделось, по дороге, проложенной вдоль хребта, прибывало всё больше союзнических подразделений, они развёртывались в шеренги к югу от артиллерийской батареи и присоединялись к обстрелу.

Содрогаясь под беспощадно разящим огнём, колонна постепенно отступала к северу, повинуясь приказам офицеров, заметивших, что рядом с португальской бригадой на вершине никого нет. Рота вольтижёров была послана вперёд занять позицию. Позади них неповоротливая масса колонны медленно двигалась вправо, оставляя на каменистом склоне жуткий прямоугольный контур – груду тел на месте левого фланга и передней шеренги.

Видя, что колонна приближается, а впереди неё бегут вольтижёры, Лоуфорд крикнул:

- Мистер Слингсби! Разворачивайте в линию роту лёгкой пехоты! Отправьте этих злодеев туда, откуда они появились! Батальон! Сместиться вправо!

Во главе с Лоуфордом Южный Эссекский должен был закрыть собой брешь в британских позициях, а Слингсби – отбить атаку вражеских стрелков. Шарп, вновь верхом на злополучной лошади Слингсби, которую поймал майор Форрест, ехал за полковым знаменем, стараясь пересчитать Орлов в перестраивающейся колонне. Насчитал пятнадцать. Пороховой дым стелился над туманом, застилая всё вокруг почти до самой вершины. Плотная белая масса дёргалась, как живая, когда её пронзали французские ядра и снаряды. Склон был усеян телами в синих мундирах. Раненый полз под гору, волоча сломанную ногу. Собака металась туда-сюда, пытаясь лаем «разбудить» убитого хозяина. Французский офицер, выронив саблю, прижимал ладони к лицу, и между его пальцами медленно сочилась кровь. Воздух дрожал от орудийной канонады, непрерывная мушкетная пальба напоминала треск сухого хвороста в костре, отзываясь эхом от склонов холмов, окружающих долину. Рота Шарпа вступила в бой, добавив к грохоту боя отличительный звук винтовочных выстрелов. Ему не слишком нравилось наблюдать за происходящим со стороны, но он восхищался грамотными действиями своих бойцов. Стрелки застали вольтижёров врасплох и успели убить двух офицеров, прежде чем мушкеты повели ответный огонь.

Слингсби, держа в руке обнажённую саблю, расхаживал с напыщенным видом позади рассеянной линии стрелков. Он весьма энергично выполнял полученные приказы, и Шарпа захлестнула волна горькой, как желчь, ненависти к ублюдку, который собирался захватить его место только потому, что женился на невестке Лоуфорда. Шарп инстинктивно нащупал винтовку, снял с плеча и взвёл курок. Не спуская глаз со Слингсби, он снял винтовку с предохранителя, чувствуя, как спружинил спусковой крючок, проверил, остался ли порох на полке после его падения с лошади, а потом, положив палец на спусковой крючок, вскинул винтовку к плечу. Лошадь под ним дёрнулась, и он выругался.

Он целился в спину Слингсби, туда, где выше разреза на красном мундире были пришиты две медных пуговицы. Кто догадается, что именно произошло? На него никто не обращал внимания, потому что все не сводили глаз с приближающейся колонны. А если кто и глянет, то решит, что он целится в вольтижёров. Для Дика Шарпа это не первое убийство и, скорее всего, не последнее. Шарп представил себе, как Слингсби судорожно изгибается, получив пулю в позвоночник, падает, скрежеща ножнами сабли о камни, как он содрогается, цепляясь за жизнь.  «Заносчивый маленький ублюдок», – подумал Шарп, поглаживая спусковой крючок. От внезапно нахлынувшей на него волны ослепляющей ненависти палец свело судорогой. Отдачей от выстрела приклад крепко приложило к плечу; лошадь под ним шарахнулась. Пуля просвистела над головами четвёртой роты под левой рукой Слингсби, срикошетила о камень и поразила вольтижёра, который сумел подобраться близко к Слингсби и как раз в этот миг встал, чтобы выстрелить в упор. Попав французу под подбородок, пуля отбросила его навзничь. Кровь брызнула струёй, мушкет громыхнул о камни.

- Господь Всемогущий, Ричард! Великолепный выстрел! – заметил майор Лерой. – Этот урод подбирался к Слингсби, я следил за ним!

- Я тоже, сэр, – соврал Шарп.

- Чертовски прекрасный выстрел! И к тому же с седла! Вы это видели, полковник? Шарп только что спас Слингсби жизнь. Я никогда не видал такого! Невероятный выстрел!

Шарп опустил винтовку, внезапно устыдясь своего порыва. Слингсби вёл себя нахально и этим злил его, но никогда не пытался причинить ему вред. Он же не виноват, что его манера смеяться, поведение и внешность приводили Шарпа в состояние бешенства! Незаслуженные поздравления Лоуфорда ещё более усугубили муки совести.  Шарп отвернулся, безучастно наблюдая, как возле палатки хирурга двое санитаров прижимают к залитому кровью операционному столу раненого гренадёра, которому перепиливали бедренную кость. В нескольких ярдах раненый и две женщины из числа батальонных жён, вооружённые трофейными мушкетами, охраняли пленных. Ребёнок играл с французским штыком. Монахи вели вереницу мулов, навьюченных бочками с водой, чтобы раздать её среди солдат. По дороге на север промаршировало подкрепление: португальский батальон в сопровождении пяти рот красномундирников. Оставляя за собой шлейф пыли, проскакал верховой с донесением. Малыш, которого он едва не затоптал, испугался и прокричал ему вслед какое-то ругательство, а женщины засмеялись. Монахи оставили в тылу Южного Эссекского одну из бочек и двинулись к португальской бригаде.

- Они слишком далеко от нас! – послышался возглас Лоуфорда.

Обернувшись, Шарп увидел, что колонна опять остановилась. Южный Эссекский преградил ей путь к вершине, и огромная масса людей медленно перестраивалась в шеренгу из нескольких рядов, чтобы вступить в перестрелку с красномундирниками. Атака захлебнулась, и уже никакая барабанная дробь не могла заставить французов вновь двинуться вперёд.

- Нам бы сюда парочку пушек, – сказал Шарп и посмотрел по сторонам, нет ли где по соседству батарей.

Перемещаясь навстречу атакующей колонне, Южный Эссекский оставил на вершине слева между собой и Рейнджерами Коннахта большой промежуток, который захватили вольтижёры, выдвинувшиеся из нагромождения камней на выступающем из массива хребта отроге. А когда ветер слегка развеял туман, стало ясно, что вместе с вольтижёрами туда же направлялись две французские колонны. Туман и дым скрыли их от глаз португальских и британских стрелков, и теперь им оставалось пройти до вершины последние ярды. Орлы сверкали на солнце, победа совсем близко, и путь к ней ничто не преграждает. То, что предстало взору Шарпа, было катастрофой.

Глава 4

Это было странно, но утром, когда от далёкой артиллерийской канонады во всей Коимбре дребезжали оконные стёкла, люстры и посуда, Феррагус объявил, что подготовленный к отправке на юг, в Лиссабон обоз с пожитками и семьёй его брата никуда не поедет. Он сделал это заявление, когда по его распоряжению домочадцы и слуги собрались в кабинете майора, сумрачной комнате, вдоль стен которой рядами стояли никем не читаные книгами. Беатрис Феррейра, всегда испытывавшая страх в присутствии своего шурина, перекрестилась и спросила:

- Почему мы остаёмся?

- Слышите, что происходит? – спросил он, имея ввиду залпы орудий, сливавшиеся в непрерывный приглушённый расстоянием гром. – Наша армия и английские войска сражаются. Мой брат говорил, что если начнётся бой, то враг будет остановлен. Что ж, бой начался. Если брат не ошибся, французы сюда не придут.

- Спасибо Господу и святым угодникам, – промолвила Беатрис Феррейра, и слуги забормотали что-то, соглашаясь с ней.

И только Сара спросила:

- А если предположить, что они придут?

Феррагус нахмурился, сочтя вопрос дерзким, но потом решил, что эта мисс Фрай, высокомерная английская сучка, разумеется, не имела никакого представления о том, что говорит.

- Если их не остановят, мы об этом узнаем, потому что наша армия будет отступать через Коимбру, – раздражённо пояснил он. – Тогда мы уедем. Но сейчас мы остаёмся.

Он кивнул, давая понять, что всё сказал, и домочадцы покинули кабинет.

Феррагус в доме брата чувствовал себя не в своей тарелке: слишком много роскоши, слишком многое напоминает о родителях. Его квартира в Коимбре располагалась в нижнем городе, на верхнем этаже борделя. Из обстановки там были кровать, стол и стул. Но Феррагус обещал присматривать за домом семьёй брата, пока не решится, на чьей стороне окажется победа. Если победят союзники, французам придётся отступить, но Феррагус подготовился и случай поражения. Если лорд Веллингтон не сможет удержать высокий и протяжённый хребет Буссако, то не сможет закрепиться и на низких холмах на пути к Лиссабону. Разбитая армия не устоит перед победителями – французами, и потеря Буссако означает, что в течение месяца падёт и Лиссабон. Os ingleses por mar. Брат пытался убедить его, что англичане останутся, но сердцем Феррагус чуял, что союзники отступят к морю и отправятся домой. И если это неизбежно, то почему он должен оказаться в оккупированном победившими французами Лиссабоне? Лучше остаться в своем собственном городе, и Феррагус уже строил планы, как он будет жить в том новом мире, который наступит после оккупации французами Португалии.

Предупреждённый братом заранее, он постарался подготовиться: те тонны муки, которые Шарп пустил по ветру, предназначались французам и должны были продемонстрировать им, что с Феррагусом можно иметь дело. Лягушатников Феррагус не любил и не желал, разумеется, чтобы они захватили Португалию, но считал, что лучше с захватчиками найти общий язык, чем пасть их жертвой. Он был весьма богатым человеком и собирался им остаться, и здравый смысл ему подсказывал, что если сопротивляться или даже всего лишь бежать в Лиссабон, французы «разденут» его догола. Возможно, с чем-то придётся расстаться, но, сотрудничая с оккупантами, удастся сохранить более чем достаточно. Сидя в кабинете брата и прислушиваясь к далёкой орудийной канонаде, Феррагус думал, насколько это глупая идея – бежать в Лиссабон. Если сражение будет выиграно, французы сюда никогда не доберутся, а если проиграно, то сопротивляться дальше не имеет смысла, поэтому разумнее всего оставаться дома и постараться сберечь то, что имеешь.

Ключевую роль в его планах играл старший брат. Педро Феррейра, высокопоставленный штабной офицер, установил контакты с теми португальскими военными, которые перешли на сторону французов. С его помощью Феррагус предложил французам то, в чём они больше всего нуждались: пищу. На складах Феррагуса в нижнем городе хранились шестимесячный запас сухарей, двухмесячный – солонины, месячный запас солёной трески и куча других продуктов и припасов: ламповое масло, сапожная кожа, полотно, подковы и гвозди. Французы, разумеется, могли всё просто забрать, но Феррагус должен был придумать, как заставить их раскошелиться. Только так он мог сохранить всё то, что сумел заработать.

Феррагус приоткрыл дверь и крикнул слугам, чтобы позвали мисс Фрай.

- Не могу пока писать, – пояснил он, когда англичанка явилась, демонстрируя повреждённую правую руку.

По правде говоря, хотя сгибать пальцы было больно, писать он мог, но не желал. Желал он Сару.

- Будете писать за меня, – продолжил он. – Садитесь.

Сару возмутил резкий повелительный тон, но она покорно села за стол майора, взяла лист бумаги, придвинула чернильницу и песочницу. Феррагус встал прямо у неё за спиной.

- Я готова, – сказала она.

Феррагус молчал. Сара смотрела на противоположную стену, вдоль которой тянулись ряды книг в кожаных переплетах. В комнате пахло дымом выкуренных сигар. Пушки продолжали греметь, словно где-то далеко непрерывно грохотал гром.

- Письмо адресовано моему брату, – прогудел Феррагус и придвинулся ещё ближе, чтобы Сара почувствовала его присутствие. – Передайте ему моё почтение и скажите, что в Коимбре всё хорошо.

Сара взяла стальную ручку, окунула в чернила и начала писать, шурша пером по бумаге.

- Напишите ему, что вопрос чести не улажен, - продолжал Феррагус. – Тот человек сбежал.

- И всё, сеньор? – спросила Сара.

- Всё! – рявкнул Феррагус.

«Чёртов Шарп! – думал он. – Этот жалкий стрелок уничтожил его муку! Он не смог вручить обещанный дар французам, и теперь они решат, что Феррагусу нельзя доверять! Из-за него одни проблемы! Как теперь завоевать доверие лягушатников? И захотят ли они с ним сотрудничать? И вообще – придут ли они сюда?»

- Напишите брату, что я полагаюсь на его суждение о том, есть ли шанс остановить французов в Буссако.

Сара написала несколько слов, окунула ручку в чернила и замерла, потому что почувствовала сзади, на шее прикосновение пальцев Феррагуса. Она мгновенно бросила ручку.

- Сеньор, вы трогаете меня!

- И что?

- Прекратите! Иначе я позову супругу майора Феррейра!

Феррагус ухмыльнулся, но руку убрал.

- Возьмите ручку, мисс Фрай, и напишите моему брату, что я молюсь о том, чтобы враг был остановлен.

Сара добавила к посланию несколько фраз. Она покраснела, но не от смущения, а от гнева. Как смеет Феррагус её трогать! Она слишком сильно нажала на перо, и чернила разбрызгались крошечными капельками между слов.

- Но добавьте, что если этого не случится, то я сделаю то, что мы с ним обсуждали, – продолжал грубый голос за её спиной. – Напишите, что он должен обеспечить защиту.

- Защиту для кого, сеньор? - спросила Сара напряженным голосом.

- Он знает, о чём речь, – нетерпеливо бросил Феррагус. – Вы всего лишь пишете, женщина.

По скрипу пера по бумаге он ощущал силу её гнева. Гордая… Бедная и гордая. Опасная смесь. Для Феррагуса это был вызов. Большинство женщин в его присутствии ощущали страх, и ему это нравилось, а мисс Фрай, видимо, думала, что ей нечего бояться, потому что она англичанка. Ему хотелось бы увидеть, как уверенность сменяется ужасом, как сквозь неприветливость проступает страх. Она, разумеется, будет сопротивляться – тем лучше. Феррагус хотел взять её прямо тут, на столе, заглушая крики, пока он будет насиловать эту белую плоть, но низ живота всё ещё сильно ныл после пинка, которым его наградил Шарп, и он понимал, что сейчас на такие подвиги не способен. Кроме того, лучше дождаться, когда жена брата уйдёт из дома. День или два – и он подотрёт свою задницу английской гордостью мисс Фрай.

- Прочтите, что написали, – приказал он ей.

Сара тихо прочла письмо. Феррагус довольно кивнул, приказал поставить подпись и запечатать его собственной печатью. Когда Сара вдавила её в воск, она увидела на оттиске изображение голой женщины, но сделала вид, что ничего не заметила, справедливо подозревая, что Феррагус пытался смутить ее.

- Можете идти, – холодно сказал он. – И пришлите ко мне Мигуэля.

Мигуэль был один из тех, кому он больше всего доверял, и ему было приказано доставить письмо туда, где гремели орудия.

- Найдите моего брата, передайте это и привезите ответ, – проинструктировал Феррагус.

В течение нескольких следующих дней придётся рискнуть. Может, он потеряет немного денег, может, кто-то погибнет, но при наличии смекалки и небольшого везения всё получится.

Включая и мисс Фрай. Разумеется, она совершенно не имела значения. Просто развлечение, мешающее настоящему делу, но именно это и делает жизнь интересной. Вторым развлечением был Шарп. Странное совпадение: он, Феррагус, вдруг одержим двумя англичанами. Одна – в этом он уверен – будет жить, визжа, а второй, в зелёной куртке, визжа, умрёт. И для этого нужно только везение и немного смекалки.

Стратегия французов была проста: занять высоту, двинуться вдоль дороги на север, откуда будет нанесён встречный удар, и взятые в клещи войска Веллингтона расплющатся между двумя французскими армиями, как кусок металла меж молотом и наковальней. Побеждённого и отступающего врага до самой Коимбры будет преследовать конница Массена. А после захвата Коимбры и до Лиссабона недалеко.

Лиссабон падёт, долину Тахо очистят от британских войск; французская армия двинется на север, чтобы взять Порто и лишить британцев второй по значению гавани. Португалия будет принадлежать французам, остатки британской армии попадут в плен, а армия-победительница сможет взять Кадис и уничтожить разрозненные остатки испанской армии на юге. Великобритания встанет перед нелёгким выбором: подписать мир или обречь себя на годы бессмысленной войны, а Франция, как только Испания и Португалия будут умиротворены, могла направить свои армии к любым новым землям, которые Император пожелает благословить достижениями французской цивилизации. Всё это могло случиться, при условии, что колонна поднимется на вершину хребта Буссако.

И вот две колонны уже там. Всего семь батальонов, менее четырёх тысяч солдат – но на вершине, озарённые солнцем, среди затухающих британских походных костров, а сзади спешили подкрепления. Единственная преграда – ничего не подозревающий португальский батальон, который маршировал в северном направлении по дороге, проложенной вдоль хребта – был встречен залпом из мушкетов. Португальцы шли колонной поротно, в маршевом, построении, а не стрелковой шеренге, и залп скосил их передние ряды. Французы начали развёртываться в неровную линию, чтобы те, кто находился в центре колонны, могли присоединиться к обстрелу. Вольтижёры, перевалив хребет, был уже у самой дороги и принялись стрелять по флангу перестраивающихся португальцев. Британские и португальские женщины, схватив детей, убегали от вольтижёров.

Окружённые португальцы дрогнули. Офицер пытался развернуть их в линию, но французский генерал на большом сером жеребце отдал приказ примкнуть штыки и атаковать.

- En avant! En avant!

Барабаны выбивали дробь, французская линия двинулась вперёд, и португальцы, так и не успевшие перестроиться, в ужасе видя гибель тех, кто был скошен французскими залпами, дрогнули. Те, что находились сзади, устояли и пытались стрелять во врага через своих.

- О Господи… - пробормотал Лоуфорд, увидев французов, переваливающих через вершину хребта.

Он был ошеломлён, потому что сражение было проиграно, потому что французы заняли позиции, которые отводились его полку. Это катастрофа для всей армии и позор лично для него. Французский генерал – Шарп решил, что именно генерал, потому что его мундир был обильно украшен золотым шитьём, как платье пользующейся успехом шлюхи с Ковент Гарден – поднял на кончике сабли свою увенчанную плюмажем шляпу в знак победы.

- Господи Боже… - повторил Лоуфорд.

- Повернуть и ударить справа, – сказал Шарп, не глядя на полковника, словно бы говоря сам с собой.

Лоуфорд и виду не подал, что услышал совет. Он не сводил глаз с разворачивающейся перед ним ужасной картины: французы, обходя с фланга, расстреливали в упор португальский батальон так же безжалостно, как совсем недавно убивали их товарищей. Они не успели перестроиться в стрелковую шеренгу в три ряда, но даже в плотной толпе многие из них уже могли вести огонь по несчастным португальцам, а те, кого оказался в задних рядах, протискивался вперёд, чтобы присоединиться к потехе.

- Вызвать стрелков, – приказал Лоуфорд Форресту и в смятении покосился на Шарпа.

Шарп сохранял невозмутимый вид. Он подал идею – весьма рискованную, надо признать! – и теперь полковник должен был решать, что делать дальше. Португальцы уже бежали, некоторые вниз по склону, но большинство спешило назад, туда, где находился британский полубатальон. Французы одержали победу и теперь могли атаковать незащищённый левый фланг Южного Эссекского.

- Сейчас, или будет поздно, – негромко, но так, чтобы полковник услышал, произнёс Шарп.

- Южный Эссекский! – перекрикивая грохот мушкетных выстрелов, приказал Лоуфорд. – Кру-угом!

На секунду все замерли. Это был неожиданный и непонятный приказ, и люди не верили своим ушам, но ротные офицеры подхватили:

- Кругом! Быстро!

Две шеренги батальона выполнили приказ. Задняя шеренга стала теперь передней, и обе они повернулись тылом к большой колонне, которая остановилась на полпути к вершине и вступила в перестрелку с теми, кто занимал позиции на вершине.

- Батальон! Поворот вправо от девятой роты! – крикнул Лоуфорд. – Марш!

Такой маневр был настоящей проверкой боевых качеств батальона. Им предстояло развернуться, словно гигантская дверь на петлях, сохраняя строй в две шеренги при движении по неровной поверхности склона, переступая через тела своих убитых и раненых товарищей, под убийственным огнём. Когда батальон завершит этот маневр – если, конечно, у него получится! – стрелковая шеренга встанет напротив прорвавшихся к вершине французов. А те, заметив опасность, перезарядили и перенесли огонь на Южный Эссекский, оставив в покое португальцев, спешивших влиться в ряды идущего следом за ними по дороге полубатальона красномундирников.

- Равнение на девятую роту! – кричал Лоуфорд. – Открыть огонь, как только займёте позицию!

Девятая рота стояла почти там же, где и в начале сражения, на правом фланге, и теперь ей, как «дверной петле», потребовалось несколько секунд для перестроения. Капитан Джеймс Хупер приказал перезарядить мушкеты. Легкие стрелки, обычно находящиеся рядом с девятой ротой, бежали позади разворачивающейся шеренги батальона.

- Стрелки идут впереди, мистер Слигнсби! – кричал Лоуфорд. – Впереди! Не позади, ради Бога!

- Девятая рота! – проревел Хупер. – Огонь!

- Восьмая рота! – вторили ему. – Огонь!

Роты, находящиеся на дальнем конце шеренги, на бегу, оступаясь на неровностях почвы, рылись в патронных коробках. Пуля ударила солдата в грудь и опрокинула навзничь. Лоуфорд ехал позади шеренги, рядом со знаменем. Пули посвистывали совсем близко, потому что оказавшиеся рядом вольтижёры целились в офицеров. Находящаяся ниже по склону на фланге рота лёгких стрелков открыла огонь по французам, которые сообразили, что, как только Южный Эссекский перестроится, на низ обрушится ужасный шквал мушкетного огня. Офицеры заорали, приказывая немедленно перестроиться в три шеренги. Генерал на белой лошади лично подталкивал солдат, торопя их занять свои места. Снизу подтягивались разрозненные группы пехотинцев, оставшиеся после неудачной первой атаки, чтобы присоединиться к семи батальонам, прорвавшим британские позиции. Барабанщики продолжали колотить в барабаны, Орлы вздымались ввысь.

- Южный Эссекский! – Лоуфорд привстал в стременах. – Полуротами от центра!

Португальцы из расстрелянного французами батальона возвращались и становились в шеренгу рядом с Южным Эссекским. На левом фланге тоже пристраивались какие-то британские части; с юга спешили подкрепления, но Лоуфорд хотел лично ликвидировать прорыв.

- Огонь!

Пока Южный Эссекский разворачивался, батальон потерял несколько человек, но те, кто остались в живых, теперь стояли в шеренге, готовые делать то, чему их учили: стрелять и перезаряжать. Это было не так-то просто. Раскусить плотную бумагу патрона, высыпать половину на полку, закрыть замок, опустить приклад вниз, засыпать остаток пороха в ствол, сплюнуть пулю, забить пулю и бумагу шомполом, вставить шомпол в крепление на стволе, вскинуть мушкет к плечу, взвести курок, не забывая взять прицел пониже и ждать приказа.

- Огонь!

Мушкет отбрасывает назад отдачей от выстрела, плечо ноет, но вновь, не задумываясь, солдат хватает патрон, раскусывает его почерневшими от пороха зубами. Французские пули свистят вокруг, иногда слышится отвратительный глухой звук – это пуля входит в живое тело. Если пуля вонзается в приклад мушкета или прошивает кивер, звук получается другой. Мушкет вскинут к плечу, курок взведен, слышна команда. Кремень ударил о пластину, в ружейном замке вспыхнула искра и через мгновение – меньше, чем удар воробьиного сердечка - взрывается порох в стволе, обжигая щёку крупинками горящего пороха из ружейного замка, окованный медью приклад вновь лягает в плечо, а капралы ревут за спиной: «Сомкнуть ряды!», - потому что кто-то убит или ранен.

Сухой звук мушкетных выстрелов – словно палка сломалась, только громче, намного громче! – сливался в сплошной грохот. Стреляли и британцы, и французы, невидимые за пеленой порохового дыма, более плотного, чем туман, который окутывал горы на рассвете. Всем хотелось пить, потому что, когда раскусываешь патрон, часть пороха попадает в рот, и содержащаяся в нём селитра сушит язык и горло настолько, что не остаётся ни капли слюны.

- Огонь!

И мушкеты выплёвывают огонь и клубы порохового дыма, и копыта лошади полковника роют землю позади шеренг, а он пытается, привстав в стременах, рассмотреть, что там, за дымом, происходит, а дальше, за шеренгами, полковые музыканты играют «Марш гренадёров», но никто не обращает на это внимания. Достал патрон, раскусил, зарядил и сделал своё чёрное дело…

Все они были ворами и убийцами, простаками и насильниками, и, конечно же, пьяницами. Они вступили в армию не из патриотических побуждений и, уж конечно, не из любви к королю. В армию шли потому, что были пьяны, когда вербовщик-сержант приехал в их деревню, потому, что судья предложил выбор: виселица или армия, потому, что надо было жениться на забеременевшей девчонке, или потому, что девчонка не хотела идти за них замуж, или потому, что они, как последние идиоты, поверили вранью вербовщика, что армия гарантирует пинту рома и трёхразовое питание, и с тех пор постоянно хотели есть. Их пороли по приказу офицеров, которые были джентльменами и не могли подвергнуться подобному наказанию. Этих чёртовых пьяных придурков вешали без всякого снисхождения за кражу цыплёнка. Дома, в Великобритании, когда они выходили из казармы, почтенные граждане переходили на другую сторону улицы, чтобы не столкнуться с ними. В тавернах их могли отказаться обслуживать. Им платили ничтожно мало, штрафовали за каждую мелочь, которую они теряли или ломали, а те жалкие пенни, что им удавалось сберечь, они обычно проигрывали. Они были безответственными жуликами, злыми, как псы и грубыми, как свиньи, но у них были две вещи: чувство собственного достоинства и умение замечательно стрелять – быстрее, чем любая другая армия в мире

Строй красномундирников сеял пулями густо, как туча градом, неся смерть тем, кто стоял на их пути. Сейчас это были семь французских батальонов, и Южный Эссекский рвал их в лоскуты. Один батальон против семи, но французы так и не смогли перестроиться как следует в шеренгу, а теперь те, кто оказался с краю, пытались пролезть в более безопасные внутренние ряды колонны. Пули безжалостно секли скученных французов; к Южному Эссекскому присоединялось всё больше португальцев и британцев; потом с севера подошёл 88-й, Рейнджеры Коннахта, и теперь на захвативших вершину французов с двух сторон нападал противник, которого учили стрелять до тех пор, пока они не научились делать это в любом состоянии: вслепую, мертвецки пьяными, обезумевшими. Это были убийцы в красных мундирах, и в своём ремесле они знали толк.

- Вы видите что-нибудь, Ричард? – в перерыве между залпами крикнул Лоуфорд.

- Они не устоят, сэр.

По прихоти ветра, слабый порыв которого сдул в сторону завесу дыма, Шарп смог разглядеть побольше, чем полковник.

- В штыки?

- Не сейчас.

Французы несли ужасные потери. Только Южный Эссекский в минуту выдавал почти полторы тысячи пуль, а к обстрелу двух французских колонн присоединилось четыре или пять батальонов. Над вершиной, окутывая упрямо цепляющихся за позицию французов, сгущался дым. Шарпа всегда поражало то, какой живучестью обладали французские колонны. Они содрогались под сыплющимися на них со всех сторон ударами, но не отступали, а упорно сжимали теснее ряды, а те, кто оказался снаружи, умирали под безжалостным огнём британцев и португальцев.

Крупный мужчина в потёртом чёрном сюртуке с зажатым в жёлтых зубах окурком потухшей сигары и в ночном колпаке с растрёпанной кисточкой подъехал к Южному Эссекскому сзади. Полдюжины сопровождавших его адъютантов свидетельствовали, что этот неряшливый тип в гражданском большая шишка. Полюбовавшись, как под огнём Южного Эссекского умирают французы, он вынул из зубов сигару, мрачно оглядел её и скусил кончик.

- В вашем чёртовом батальоне есть валлийцы? – пробурчал он.

Лоуфорд обернулся на голос, только сейчас заметив гостя, и поспешно сказал:

- Сэр?!

- Так что, парень, есть у вас чёртовы валлийцы?

- Думаю, есть несколько, сэр.

Тип в ночном колпаке обвёл рукой с зажатой в ней сигарой шеренгу и заявил:

- Они слишком хороши, чтобы быть англичанами, Лоуфорд. Может, в Эссексе есть валлийские деревни?

- Уверен, что есть, сэр.

- Вы, чёрт вас дери, ни в чём таком не уверены, – буркнул сэр Томас Пиктон, генерал, командующий обороной на юге хребта. – Я видел, что вы, Лоуфорд, сделали. И я думал, что вы, дьявол, свихнулись. Я имею ввиду разворот шеренгой направо посреди чёртова сражения. У него мозги размягчились вовсе – так я решил вначале, но всё получилось, парень, и хорошо получилось. Горжусь вами. У вас просто наверняка должна быть хоть капля валлийской крови. Найдётся для меня сигара, Лоуфорд?

- Нет, сэр.

- Не слишком, чёрт побери, увлекаетесь этим, да?

Пиктон кивнул и поехал прочь, сопровождаемый своими адъютантами в мундирах настолько щеголеватых, насколько их начальник был небрежен в одежде. Лоуфорд приосанился, оглянулся на французов и увидел, что колонна рассыпается.

Майор Лерой, который внимательно прислушивался к речам генерала, подъехал поближе к Шарпу и заявил, вытаскивая пистолет:

- Мы на самом деле приглянулись Пиктону, раз он полагает, что Лоуфорд валлийской крови.

Шарп усмехнулся.

Лерой прицелился из пистолета в остатки самой близкой к нему французской колонны.

- Когда я был мальчишкой, Шарп, я частенько стрелял в енотов.

Шарп заметил, что в четвёртой роте мушкет дал осечку, вероятно, из-за того, что раскрошился кремень, окликнул солдата, и, достав из кармана запасной, бросил ему:

- Лови! – а потом повернулся к Лерою. – Что такое енот?

- Совершенно бесполезное мерзкое животное, Шарп, созданное Господом для того, чтобы мальчишке было на чём тренироваться в стрельбе. Почему эти ублюдки не бегут?

- Побегут.

- Как бы тогда они не прихватили с собой и вашу роту, – заметил Лерой и кивком указал Шарпу, что именно он имеет в виду.

Шарп направил лошадь к флангу шеренги и увидел, что Слингсби расположил роту ниже по склону и севернее, и горстка стрелков пыталась отсечь от колонны разрозненные группы французов, пытавшиеся к ней присоединиться. Неужели этот героический недоумок вообразил, что сможет силами одной роты отрезать колонну? Через несколько мгновений французы дрогнут, и около шести тысяч человек ринутся с вершины вниз по склону, спасаясь от полного уничтожения, с лёгкостью сметя на своём пути стрелков. И этот момент стал ещё ближе, когда Шарп услышал грохот орудийного выстрела с какой-то батареи. Это была картечь, заряд которой, вылетая из ствола пушки рассеивает град мушкетных пуль, словно сам дьявол палит из дробовика. Не медля более ни мгновения, Шарп направил лошадь вниз по склону, крича своим людям:

- Назад, к шеренге! Назад! Быстро!

Слингсби возмущенно запротестовал:

- Мы сдерживаем противника! Мы не можем сейчас отступить!

Шарп спрыгнул с лошади и бросил поводья Слингсби:

- Назад, к батальону, Слингсби! Это приказ! Немедленно!

- Но…

- Выполнять! – рявкнул по-сержантски Шарп.

Слингсби неохотно сел в седло, а Шарп крикнул стрелкам:

- Соединиться с батальоном!

И в этот момент французы побежали. Они взяли высоту и несколько великолепных мгновений праздновали победу, словно она уже была у них в кармане, но так и не получили хорошее подкрепление, в котором так сильно нуждались. Британские и португальские батальоны смогли перестроиться, окружили их с флангов и затопили залпами свинца, следующими друг за другом от роты к роте. Никакая армия в мире не смогла бы выстоять в этом аду, но французы стойко сопротивлялись. Они продержались дольше, чем мог бы предположить какой угодно генерал, но одной храбрости оказалось недостаточно, и теперь у них осталось лишь одно желание - выжить. Шарп увидел волну синих мундиров, перехлёстывающую через линию горизонта. Он бежал вместе со своими людьми изо всех сил. Хорошо было видно, как Слингсби, отчаянно пришпоривая лошадь, спешит к роте Джеймса Хупера. Те, кто оказался слева от шеренги батальона, были в относительной безопасности, но большинство стрелков оказалось прямо на пути лавины бегущего в панике противника.

- Собраться вокруг меня! – заорал Шарп. – В каре!

Этот отчаянный приём пехота использовала в минуты смертельной опасности для защиты от вражеской кавалерии. Тридцать или сорок человек, собравшись вокруг Шарпа, развернулись так, чтобы сражаться с окружившим их со всех сторон противником и примкнули штыки.

- Сдвигаемся к югу, парни, подальше от них, – спокойно скомандовал Шарп.

Харпер снял с плеча свою семистволку. Поток французов обтекал группу красномундирников и стрелков со всех сторон, но Шарп побуждал своих людей ярд за ярдом смещаться в сторону. Один француз, не видя ничего перед собой, напоролся прямо на штык Перкинса и повис на нём, пока парень не спустил курок, чтобы сбросить труп с окровавленного длинного клинка.

- Медленнее, – ровным голосом сказал Шарп. – Идём медленнее.

В этот миг генерал на белой лошади в сверкающем золотым шитьём мундире налетел прямо на каре и, потрясённый тем, что видит противника прямо перед собой, инстинктивно рубанул саблей. Харпер спустил курок, а вместе с ним ещё четверо или пятеро стрелков, и пули пробили голову и грудь лошади и всадника, разбрызгивая кровь. Лошадь, дёргая ногами, покатилась вниз по склону, но каре, успев сдвинуться влево, повинуясь окрику Шарпа, избежало столкновения. Наездник с дыркой во лбу скатился прямо к их ногам.

- Это же, чёрт возьми, генерал, сэр! – изумлённо пробормотал Перкинс.

- Спокойно, – отозвался Шарп. – Мы выбрались.

Они действительно вышли из сплошного потока отчаянно несущихся под гору французов, которые, перепрыгивая через трупы, хотели только одного: спастись от пуль. Британские и португальские батальоны не преследовали их, а спешили занять позиции на вершине и оттуда стреляли по бегущим. Пули теперь свистели над головой Шарпа.

- Врассыпную! – скомандовал он, и стрелки, сломав строй, бросились к своему батальону.

- Едва не влипли, – бросил на бегу Харпер.

- Вы, чёрт вас побери, были совсем не там, где надо.

- И это было погано, – согласился Харпер и оглянулся, чтобы посмотреть, не отстал ли кто. – Перкинс! Какого чёрта ты там делаешь?

- Это же французский генерал! – отдуваясь, пропыхтел Перкинс, который притащил труп на вершину и теперь, стоя на коленях, обшаривал его карманы.

- Оставьте мертвеца в покое! – это Слингсби, уже не верхом, а на своих двоих, торопился к роте. - Построиться с девятой ротой и смотреть в оба! Я же сказал вам оставить это занятие! – он повысил голос, потому что Перкинс не обратил внимания на его распоряжение. – Запишите его имя, сержант Хакфилд!

- Обыщите труп, как следует, Перкинс, – промолвил Шарп. – Лейтенант! Следуйте за мной!

- Сэр? – в недоумении воззрился на Шарпа Слингсби, но отошёл в сторону, как было приказано.

Когда они удалились настолько, что рота уже не могла их слышать, Шарп повернулся к Слингсби, и позволил долго подавляемому гневу наконец вырваться наружу:

– Слушайте, вы, проклятый чёртов ублюдок! Вы почти потеряли роту! Потеряли их всех! Каждого долбаного солдата! И они это понимают. Так закройте свой поганый рот, пока не научились воевать, как следует.

- Вы хотите оскорбить меня, Шарп! – возмутился Слингсби.

- Вы совершенно правы!

- У вас не получится, – через силу выдавил Слингсби. – Меня не способен оскорбить такой тип, как вы.

Шарп криво ухмыльнулся:

- Такой, как я? Я скажу вам, мелкий хныкающий ублюдок, какой я тип. Я убийца. Я убиваю вот уже почти тридцать клятых лет. Хотите дуэль? Не возражаю. Сабли, пистолеты, ножи – всё сойдёт, чёрт возьми. Только скажите, когда и где. Но до того времени захлопните свой поганый рот и убирайтесь прочь, – он вернулся к Перкинсу, который успел за это время раздеть французского офицера почти догола. – Что нашли?

- Деньги, сэр, – Перкинс покосился на оскорблённо надувшегося Слингсби и снова глянул на Шарпа. – И ножны, сэр, – он показал ножны, обтянутые синим бархатом с маленькими золотыми вензелями «N».

- Скорее всего, медные, но кто его знает, – заметил Шарп. – Возьмите себе половину денег, а остальное поделите.

Все французы, кто не был мёртв или ранен, отступили. Тем не менее, вольтижёры, засевшие в скалах на отроге хребта, сдаваться не собирались, и их ряды пополнились некоторыми из тех, кто остался в живых из расстрелянных колонн; остальные же остановились на полпути вниз по склону и теперь только смотрели вверх, на недосягаемую вершину. В долину не спустился никто. Туман полностью рассеялся, дав возможность французским артиллеристам нацелить свои орудия, но снаряды рвались на пустом склоне среди разбросанных трупов. Роты британцев и португальцев среди взрывов спустились вниз и сформировали линию постов. Шарп, не дожидаясь приказа Лоуфорда или кого-нибудь ещё, со своими людьми направился к отрогу, где между камней засели французы и приказал:

- Стрелки! Не давайте им голову высунуть!

Пока стрелки развлекались тем, что палили по французам, которые не могли ответить им тем же, Шарп осмотрел склоны через подзорную трубу, выискивая среди мёртвых французов тело в зелёной куртке, но так и не нашёл капрала Додда.

Стрелки Шарпа продолжали время от времени постреливать. Он отослал красномундирных на несколько шагов назад, чтобы они не привлекали внимание французских «коллег», которые могли расположиться ниже по склону. Британские войска, сохраняя боевую готовность, также отступили за пределы видимости, чтобы не стать для пушкарей лягушатников лёгкой целью, но на склонах остались стрелки. Проигравшая сражение французская армия поняла намёк. Больше никто не пытался атаковать. Наконец, одно за другим французские орудия замолчали, и со склонов холма сдуло пелену дыма.

Тишина длилась недолго. Заговорили пушки, расположенные севернее: сначала всего одна или две, а потом уже целые батареи, и канонада загремела вновь. Началась новая атака французов.

Лейтенант Слингсби к роте не присоединился, а остался с батальоном. Шарпа это не волновало. Он прилёг на склоне, наблюдал за французами и ждал.

- Письмо сеньору Верзи, – инструктировал Феррагус Сару, расхаживая по кабинету у неё за спиной.

Половицы поскрипывали под его немалым весом. Стёкла в большом окне слегка дребезжали от отзвуков канонады. За окном в конце сбегающей под гору улицы виднелась река Мондего.

- Напомните сеньору Верзи, что он у меня в долгу, – приказал Феррагус.

Ручка зашуршала по бумаге. Когда её вызвали писать второе письмо, Сара обернула вокруг шеи шарф, чтобы ни полоски кожи не виднелось между линией волос и высоким вышитым воротником синего платья.

- Напишите, что он может вернуть долг и полностью освободиться от обязательств по отношению ко мне. Я хочу, чтобы на одном из его судов была выделена каюта для жены моего брата, детей, багажа и прислуги.

- Не так быстро, сеньор, – заметила Сара и проговорила вслух то, что она писала. – «…для жены своего брата, детей, багажа и прислуги».

- Я отсылаю семью и слуг в Лиссабон, – продолжил Феррагус. – И я прошу…Нет, я требую, чтобы сеньор Верзи предоставил им убежище на подходящем судне.

- «.. на подходящем судне», – повторила за ним Сара.

- Если французы достигнут Лиссабона, судно отвезёт их на Азорские острова и будет находиться там до тех пор, пока опасность не исчезнет. Прикажите ему ожидать супругу моего брата в течение трёх дней после того, как это письмо будет ему вручено, – он помолчал и добавил. – И напишите в конце, что я уверен: он будет относиться к семье моего брата столь же бережно, как если бы это была его собственная семья.

Он просто обязан быть бережным, если не хочет, чтобы его выпотрошили в грязном лиссабонском переулке. Он остановился и впился взглядом в хрупкую спину Сары, на которой сквозь тонкую синюю ткань платья проступала линия позвоночника. Феррагус знал, что она чувствует кожей его взгляд и ощущал силу её возмущения. Это развеселило его.

- Прочтите письмо вслух.

Пока Сара читала, Феррагус смотрел в окно. Он был уверен, что Верзи выполнит всё, как нужно, и, когда придут французы, семья майора Феррейра будет далеко и сможет избежать насилия и резни, без которых ни одна война не обходится. Когда же французы утвердятся в Португалии и уменьшат свои аппетиты, можно будет без опасения вернуть семью.

- Кажется, сеньор, вы уверены в победе французов, – сказала Сара, закончив читать.

- Этого я не знаю, но готовиться нужно ко всему, – заявил Феррагус. – Если они победят, то семья моего брата должна оказаться в безопасности; если нет, то услуги сеньора Верзи не понадобятся.

Сара стряхнула с бумаги песок и спросила:

- Как долго нам придётся пробыть на Азорских островах?

Феррагус усмехнулся. В его намерения не входило отправлять Сару на острова, но пока об этом говорить было излишне.

- Сколько будет необходимо.

- Может, французы и не придут сюда, – предположила Сара, прислушавшись к усилившейся канонаде.

- Французы захватили всю Европу, – заметил Феррагус, передавая ей печать. – Никто сейчас не воюет с ними, кроме нас. В Испанию пришло стотысячное подкрепление. Сколько у Наполеона солдат к югу от Пиренеев? Триста тысяч, или больше? Вы действительно полагаете, мисс Фрай, что нам под силу их разбить? Если мы победим сегодня, они вернутся, и их будет ещё больше.

Отвезти письмо он послал троих. Дорога до Лиссабона была достаточно безопасной, но в самом городе, как он слышал, начались беспорядки. Население, воображая, что британцы бросают их на произвол французов, вышло на улицы. Едва письмо было отправлено, двое его людей принесли весьма дурные вести: до их складов добрался проверяющий и теперь настаивал, чтобы все запасы были уничтожены.

Феррагус пристегнул на пояс нож в чехле, засунул в карман пистолет и вышел в город. На улицах толпилось множество людей, которые прислушивались к канонаде, словно по усилению или затиханию рокота могли судить о ходе сражения. Перед Феррагусом они расступались; мужчины стягивали шляпы, когда он походил мимо. Два священника, сгружающих церковную утварь на ручную тележку, увидев его, сделали крестное знамение. В ответ Феррагус показал им левой рукой «рожки дьявола» и сплюнул на булыжники мостовой.

- Год назад я дал этой церкви тридцать тысяч vintens, – пояснил, ухмыляясь, Феррагус своим людям. – Целое маленькое состояние. Священники – как бабы. Дай им – и они тебя ненавидят.

- Так не давайте, – сказал один из сопровождавших.

- Церкви даёшь, потому что это путь на небеса, – пояснил Феррагус. – У женщин берёшь. Это тоже путь к небесам.

Он свернул в узкий переулок и толкнул дверь, войдя в обширное полутёмное помещение склада, свет в которое проникал через запылённые окошки в крыше. На него, разбегаясь в стороны, зашипели кошки. На складе их было великое множество, чтобы защитить продукты от крыс. По ночам склад становился кровавым полем битвы, где крысы дрались с голодными кошками. Кошки всегда побеждали и защищали тонны сухарей, мешки пшеницы, ячменя и кукурузы, оловянные контейнеры, заполненные рисом, фляги оливкового масла, коробки соленой трески и бочки соленого мяса. Здесь хватило бы продуктов, чтобы накормить армию Массена на всём её пути до Лиссабона, и хватило бы бочек с табаком, чтобы они докашляли до самого Парижа. Феррагус наклонился и почесал шейку большой одноглазой кошке, покрытой шрамами в сотнях поединков с крысами, собаками и котами. Та оскалилась, но вытерпела это проявление нежности. Феррагус повернулся к проверяющему, на чьё служебное положение указывал зелёный пояс.

- Что за неприятности? – требовательно спросил Феррагус.

Проверяющий - feitor - был официальным лицом, назначенным правительством Хунты в каждом городе для обеспечения снабжения португальской армии. В Коимбре эту обязанность исполнял Рафаэль Пирес, который, едва завидев Феррагуса, сорвал шляпу и, казалось, собирался пасть перед ним на одно колено.

- Сеньор Пирес! – довольно вежливо приветствовал его Феррагус. – Ваша супруга и семья в порядке?

- Слава Богу, сеньор.

- Они все еще здесь? Вы не послали их на юг?

- Вчера они уехали. У меня сестра в Бемпосто.

Бемпосто располагался по пути к Лиссабону, но этот маленький городишко французы могли обойти стороной на пути к столице.

- Вам повезло. Им не придётся голодать на улицах Лиссабона. Так что привело вас сюда?

Пирес, волнуясь, стиснул свою шляпу.

- У меня приказ, сеньор.

- Приказ?

Пирес махнул шляпой в сторону сложенных в кучи мешков:

- Это всё нужно уничтожить, сеньор. Всё это.

- Кто это говорит?

- Капитан-майор.

- И вы подчиняетесь ему?

- Мне это приказано, сеньор.

Капитан-майор был военным комендантом Коимбры и окрестностей, отвечавшим за пополнение и обучение ополченцев, которые в случае наступления французов должны были оказать поддержку армии, а кроме того, следил за претворением в жизнь декретов правительства.

- И что же вы сделаете? Съедите всё это? – спросил Феррагус.

- Капитан-майор посылает сюда людей, – смущённо пробормотал Пирес.

- Сюда? – в голосе Феррагуса послышались опасные нотки.

- Они видели мои записи, сеньор, – вздохнул Пирес. – они знают, что вы покупали продукты. Как им не знать? Вы потратили много денег, сеньор. Мне приказано найти продукты.

- И?

- И уничтожить. – Пирес развёл руками, показывая, что он бессилен что-либо изменить. - Англичане настаивают.

- Англичане! Os ingleses por mar! – прорычал в бешенстве Феррагус, но заставил себя успокоиться, потому что не англичане были сейчас его головной болью, а проверяющий. – Говорите, капитан-майор забрал ваши записи?

- Точно так.

- Но где хранятся продукты, он не знает?

- Нет, только сколько и кому всё это принадлежит.

- Итак, ему известно моё имя и список моих складов?

- Не полный список, сеньор, – Пирес покосился на стеллажи с продуктами, удивляясь, зачем Феррагусу столько потребовалось. – Он просто знает, что вы храните продукты, и я должен пообещать их уничтожить.

- Так пообещайте, – беззаботно посоветовал Феррагус.

- Он пошлёт людей, чтобы удостовериться. Я должен показать им.

- Скажите, что вы не знаете, где склады.

- Я должен найти их за день, сеньор, отыскать каждый склад в городе! – беспомощно развёл руками Пирес. – Я пришёл, чтобы предупредить вас.

- Я плачу вам, Пирес, чтобы вы не забрали мои продукты по грабительским ценам на прокорм армии. А теперь вы приведёте людей, чтобы все это уничтожить?

- Может быть, вы перевезёте всё это? – предложил Пирес.

- Перевезёте? – заорал Феррагус. – Как, ради всего святого, я это сделаю? Мне понадобится сто человек и двадцать фургонов!

Пирес только вздохнул. Феррагус вперил в него тяжёлый взгляд.

- Вы пришли, чтобы предупредить меня, что донесёте на меня солдатам, – глухо сказал он. – И вы хотите, чтобы я не держал на вас зла?

- Они настаивают, сеньор, они настаивают! – умоляюще забормотал Пирес. – И если не наши войска, то британцы…

- Os ingleses por mar! – рявкнул Феррагус и ударил кулаком в лицо проверяющему.

Быстрый и невероятно сильный удар отбросил Пиреса назад, из ноздрей сломанного носа потекла кровь. Другой рукой Феррагус дал ему под дых. Повреждённая рука отозвалась острой болью, но Феррагус стерпел её, потому что так было нужно. Если не сможешь терпеть боль, не сможешь драться. Прислонив Пиреса к складской стене, он принялся систематически наносить ему короткие, но очень сильные – словно молотами - удары обоими руками. Кулаки ломали рёбра и скулы; кровь брызгала на рукава, но Феррагус не думал об этом, как и о боли в руке. Ему нравилось это делать, и он удвоил усилия. Громкие визги несчастного стихли, на губах запузырилась розовая пена, потому что кулаки вмяли сломанные рёбра в лёгкие. Чтобы убить человека голыми руками, не задушив, а просто искорёжив его, нужна чудовищная сила.

Пирес больше был не похож на человека. Его тело представляло собой сплошной вспухший кровавый синяк, а лицо - сплошную кровавую маску, глаза закрылись, нос сломан, зубы выбиты, губы рассечены, грудь проломлена, живот измочален, но он всё ещё был жив и даже держался на ногах, прислонясь к стене. Ничего перед собой не видя, он повернул лицо к своему мучителю, и кулак, ударивший его в челюсть, сломал кость с громким хрустом. Пирес зашатался, застонал и, наконец, упал.

- Поднимите его, – приказал Феррагус, снимая сюртук и рубашку.

Двое подручных подхватили Пиреса под руки и придали ему вертикальное положение, и Феррагус приступил к завершающему этапу. Короткими, точными, сильными ударами он бил несчастного сначала в живот, потом в грудь. Голова Пиреса моталась, из окровавленного рта на грудь Феррагуса брызгала кровавая слюна. От удара в голову проверяющий рухнул набок, как кукла-марионетка, у которой перерезали верёвочки. В его горле клокотала кровь. Феррагус пнул его ещё раз и отстранился.

- Распороть ему живот и бросить в подвал.

- Распороть живот? – переспросил один из подручных, решив, что ослышался.

- Пусть работу закончат крысы, – заявил Феррагус. – И чем скорее они им займутся, тем скорее он сдохнет.

Тряпкой, которую подал ему Мигуэль, он вытер кровь с груди и рук, покрытых татуировками. Якоря с цепями обвивали его предплечья, на груди красовались три русалки, а вокруг плеч – змеи. На спине у него был изображён военный корабль с вздымавшимися вверх мачтами и надутыми парусами, и с британским флагом на корме. Он надел рубашку и сюртук, наблюдая, как тело тащат в заднюю часть склада, где был лаз в подвал. В его тьме уже гнил выпотрошенный труп человека, который пытался конфисковать запасы Феррагуса в пользу властей. Теперь к нему присоединится ещё один неудачник.

Феррагус запер склад. Если французы не придут, он продаст всё его содержимое законно и получит прибыль. А если французы придут, выгоды будет гораздо больше. Следующие несколько часов решат исход дела. Он перекрестился и пошёл в таверну. Ему всегда хотелось выпить после убийства.

Никто не прибыл из батальона, чтобы передать Шарпу какие-нибудь распоряжения, и это было ему только на руку. Он контролировал скалистый отрог, где, по его прикидкам, около сотни французских пехотинцев не смели поднять голов из-за меткого огня его стрелков. Жаль, что у него было немного людей, а то он выкурил бы вольтижёров из их норы, потому что захваченная ими позиция могла бы послужить для французов приглашением ещё раз попытаться захватить высоту, атакуя силами нескольких батальонов вдоль отрога. Это было вполне вероятное развитие событий в то время, когда французы атаковали северную дорогу. Шарп слегка прошёлся вдоль отрога, присел и достал свою подзорную трубу. Обнадёженные его маневрами французы начали палить по нему, но Шарп не обращал внимания, потому что расстояние для прицельного выстрела из мушкета было далековато. Он наблюдал за тем, как по петляющей по склону северной дороги поднимаются две большие французские колонны – они была уже на полпути к вершине – и несколько позади, следовала ещё одна, меньшая колонна. На фоне освещённых солнцем склонов колонны выглядели огромными тёмными пятнами. Британских и португальских войск не было видно, кроме группы всадников возле возвышающейся у самой вершины каменной ветряной мельницы.  Привычные глазу вращающиеся лопасти демонтировали, как и любые другие механизмы в Центральной Португалии,  перед французским наступлением. С гребня холма ударили британские и португальские пушки, застилая всё вокруг грязно-белым пороховым дымом.

- Сэр! Мистер Шарп! Сэр! – позвал его Патрик Харпер.

Шарп сложил трубу и вернулся к роте узнать, что случилось. Две роты cazadores в коричневых мундирах направлялись к отрогу, и Шарп предположил, что им приказали выбить оттуда вольтижёров. Чтобы поддержать их, на новые позиции передвигали две девятифунтовые пушки, но вряд ли они могли бы серьёзно повлиять на исход поединка. Сazadores, как считалось, по боевым качествам не уступали вольтижёрам, но у французов было укрытие, и если они решат держать позицию, бой выйдет весьма неприятный.

- Не хотелось, чтобы вы оказались на пути этих пушечек, когда они начнут палить, – пояснил Харпер, указывая на девятифунтовики.

- Очень мило с вашей стороны, Пат.

- Если вы умрёте, сэр, командовать будет Слингсби, – серьёзно заметил Харпер.

- Вам этого не хотелось бы? – спросил Шарп.

- Я из Донегола, сэр, и вынесу все невзгоды, ниспосланные мне Господом.

- Он ниспослал вам меня, Пат.

- Пути Господни неисповедимы, – вставил Харрис.

Сazadores остановились в полусотне шагов позади Шарпа. Не обращая на них внимания, он ещё раз спросил стрелков, кто видел Додда. Мистер Илифф, который только сейчас услышал, что Додда разыскивают, волнуясь, сказал:

- Он убежал, сэр.

- Когда?

- Когда нас почти отрезали, сэр. Он убежал вниз по склону; зигзагом, как заяц.

Так думал и Картер, который работал с Доддом в паре. Их едва не окружили вольтижёры, и Додд выбрал более лёгкий путь под гору. Картеру повезло добраться до своих, как он утверждал, благодаря тому, что пуля, попавшая в ранец, придала ему скорости. Шарп надеялся, что позже Додд вернется. Он был деревенским парнем, следопытом, значит, сумеет скрыться от французов и найдёт безопасную дорогу на вершину где-нибудь южнее. В любом случае, Шарп ничего не мог для него сделать.

- Так мы собираемся помочь португальским парням? – спросил Харпер.

- Не в этой жизни, чёрт её подери, – ответил Шарп. – Если, конечно, они не пришлют целый батальон.

- Он хочет поговорить с вами. – Харпер показал на худого португальского офицера в коричневом мундире с чёрной отделкой и чёрным пером на высоком кивере, который направлялся к роте стрелков. Шарп заметил, что он вооружён, как и он сам, тяжёлым палашом и винтовкой. То, что кто-то его копирует, было не слишком приятно, но тут офицер снял свой кивер и широко улыбнулся.

- Святый Боже! – пробормотал Шарп.

- Ну, это уж точно не я, – Джордж Висенте, с которым Шарп расстался в пустынных горах к северо-востоку от Опорто, протянул ему руку для приветствия. – Мистер Шарп!

- Джордж!

- Теперь капитан Висенте, – он пожал Шарпу руку и, к его огромному смущению, расцеловал в обе щёки. – А вы, Ричард, надеюсь, уже майор?

- Проклятье, нет, Джордж. Таких, как я, не продвигают. Это может испортить репутацию армии. Как жизнь?

- Я, можно сказать, процветаю. А как вы? – Висенте с тревогой смотрел на покрытое синяками лицо Шарпа. – Вы ранены?

- Поскользнулся и упал.

- Вам надо быть осторожнее, – назидательно изрёк Висенте и улыбнулся. – Сержант Харпер! Рад вас видеть!

- Никаких поцелуев, сэр! Я - ирландец.

Висенте приветствовал тех, с кем познакомился во время их дерзкого преследования армии Сульта к северной границе, и вновь обратился к Шарпу:

- Мне приказали выбить французов, засевших среди камней.

- Идея хорошая, но вас маловато.

- Два португальца равны одному французу, – весьма легкомысленно заявил Висенте. – И вы могли бы оказать нам честь и помочь.

- Вот чёрт! – Шарп перевёл разговор на другую тему. – Для чего вы таскаете с собой винтовку?

- Подражаю вам, – чистосердечно признался Висенте. – И, кроме того, я теперь капитан стрелковой роты. У нас у всех не мушкеты, а винтовки. Я перешёл в батальоны cazadores из 18-ого полка, когда их начали формировать. Так мы атакуем?

- О чём вы только думаете? – в сердцах воскликнул Шарп.

Висенте неуверенно улыбнулся. Он воевал меньше двух лет, а до этого работал адвокатом. Когда Шарп встретился с ним, молодой португалец был сторонником войны по неким надуманным правилам. Изменил он свои убеждения или нет, но Шарп знал, что у Висенте есть задатки настоящего солдата: храбрость, решительность, сообразительность, - и теперь он с волнением ждал возможности продемонстрировать Шарпу, который стал его первым наставником в военном деле, чему смог научиться. Покосившись на Шарпа, он приставил ладонь козырьком ко лбу, чтобы защитить от солнца глаза, и всмотрелся в нагромождение камней, где спрятались французы.

- Они не будут удерживать эту позицию, – предположил Висенте.

- Они вполне способны это сделать. Их там, ублюдков, по меньшей мере, сто. А сколько нас? Сто тридцать? Если бы это было мое дело, Джордж, я послал бы целый батальон.

- Мне приказал мой полковник.

- А он знает, что делает?

- Он англичанин, – сухо пояснил Висенте.

За прошедшие восемнадцать месяцев португальская армия была реорганизована, и многие британские офицеры добровольно вызвались перейти в её ряды, ожидая быстрого продвижения по службе и наград.

- И всё же я послал бы больше людей, – стоял на своём Шарп.

Ответить Висенте не успел, потому что услышал топот конских копыт и громкий повелительный окрик:

- Не слоняйтесь без толку, Висенте! Лягушатников надо перестрелять! Давайте, капитан, давайте! А вы кто, дьявол вас побери?

Последний вопрос был обращён к Шарпу. Всадник, который его задал, с трудом осадил своего мерина, едва не затоптав обоих офицеров. Судя по речи, это был англичанин, но в португальском коричневом мундире и чёрной треуголке с золотыми кисточками, одна из которых моталась перед раскрасневшимся блестевшим от пота лицом.

- Шарп, сэр, - отрекомендовался Шарп, стараясь не обращать внимания на грубый тон вопроса.

- 95-ый?

- Южный Эссекский, сэр.

- Та чёртова куча дурней, что пару лет назад потеряла знамя?

- Мы взяли взамен другое в Талавере, – резко ответил Шарп.

- И что с того? – всадника это совсем не впечатлило.

Он вытащил маленькую подзорную трубу и воззрился в сторону нагромождения камней, среди которых засели французы, не обращая внимания на пули, которые едва долетали сюда на излёте.

- Позвольте мне представить вам полковника Роджерс-Джонса, – вежливо вмешался Висенте. – Это мой непосредственный начальник.

- Да, Висенте, тот самый, который приказал вам зарыть в землю мерзавцев – лягушатников, – заявил Роджерс-Джонс. – Я ведь не приказывал вам стоять и чесать языком, не так ли?

- Я обратился за советом к капитану Шарпу. – ответил Висенте.

- А он может что-то посоветовать? – скептически осведомился полковник.

- Он захватил французского Орла, – напомнил Висенте.

- Стоя столбом и болтая он этого не сделал бы, – сказал Роджерс-Джонс и сложил подзорную трубу. – Я дам приказ стрелкам открыть огонь, и вы пойдёте в атаку. Вы поможете ему, Шарп. – добавил он небрежно. – Выбьете их, Висенте и останетесь там, чтобы ублюдки не надумали вернуться.

Он развернул лошадь и ускакал.

- Господни слёзы! – выругался Шарп. – Он хоть знает, сколько их там?

- У меня приказ, – с мрачной безысходностью заявил Висенте.

Шарп снял с плеча винтовку и начал заряжать.

- Хотите совет?

- Конечно.

- Поставьте стрелков в центр, в рассеянной цепи, – продолжил Шарп. – Они будут вести беглый быстрый огонь, не целясь, только чтобы не давать мерзавцам головы поднять. Остальные наши парни пойдут линией в штыковую. Прямая атака силами трёх рот, Джордж, и я надеюсь, что ваш ублюдочный полковник останется доволен.

- Наши парни? – уточнил Висенте.

- Не помирать же вам в одиночестве, Джордж, – ответил Шарп. – А то без меня не найдёте райских врат.

Он посмотрел на север, где пороховой дым затянул деревню, расположенную чуть ниже гребня хребта, до которой как раз добрались французские колонны. Первая из девятифунтовых пушек как раз выстрелила; снаряд оглушительно взорвался, рассеивая осколки вокруг нагромождения скал.

- Давайте сделаем это, – сказал Шарп.

Это было глупо, но такова война. Он поднял винтовку и приказал своим людям двигаться вперёд. Пришло время драться.

Глава 5

Деревенька под названием Сула, прилепившаяся на склоне хребта недалеко от того места, где северная дорога переваливала через гребень хребта, была крошечной и ничем не примечательной: тесные домишки да громадные навозные кучи. Долгое время там даже не было церкви, и в случае необходимости умирающему для соборования либо вызывали священника из деревни Моура, раскинувшейся у подножия хребта, либо монаха из монастыря. Помощь приходила обычно слишком поздно, и мёртвецы с их неотпущенными грехами навеки уходили во тьму, поэтому местные жители утверждали, что в их деревушке полно привидений.

В четверг, 27-ого сентября 1810 года деревню и её окрестности наводнили стрелки: первый батальон 95-го стрелкового полка и 3-й полк сazadores, многие из бойцов которого также имели на вооружении винтовки Бейкера. Более чем тысяча стрелков в зелёных и коричневых мундирах открыли огонь по двум наступающим французским колоннам, в которых стрелков было не меньше, но у французов были мушкеты против винтовок. Вольтижёры, идущие впереди колонн, первыми нашли смерть в окружённых низкими каменными стенами овечьих загонах и на террасах виноградников на подступах к деревне. Непрерывно трещали мушкетные и винтовочные выстрелы – словно сухой хворост горел. Грохоту добавлял оглушительный аккомпанемент артиллерии, стреляющей снарядами и шрапнелью поверх голов британских и португальских стрелков по карабкающимся по склонам вслед за вольтижерами колонам.

Французским офицерам, которые шли с колонной, когда они смотрели на вершину, казалось, что против них – только стрелки и артиллерия. Артиллерийские батареи расположились на террасе за деревней, почти на самой вершине. Неподалёку от орудий, около белёной ветряной мельницы за ходом сражения наблюдала группа всадников. Пушечные ядра пронзали насквозь тесные ряды, над шеренгами взрывались снаряды, но двум батареям было не под силу остановить большие колонны. Всадники вообще не представляли никакой угрозы: когда пороховой дым слегка рассеивался, становилось видно, что их четверо или пятеро, все в треуголках, значит – не кавалеристы. Французы были уверены в победе, потому что не видели перед собой шеренг проклятых красномундирников, готовых разразиться убийственными залпами. Барабанщики выбивали pas de charge, пехота выкрикивала: «Vive l'Empereur!» Одна из колон была вынуждена разделиться надвое, чтобы обогнуть скальный выступ, потом соединилась. В этот миг в передних шеренгах взорвались два снаряда. С десяток французов упали, пыльная дорога окрасилась кровью, и сержанты принялись стаскивать убитых и раненых в сторону, чтобы задним шеренгам можно было свободно двигаться. Перестрелка усилилась, потому что вольтижёры, наконец, приблизились к стрелкам на расстояние мушкетного выстрела. Над полем боя стоял непрерывный треск выстрелов и стелился пороховой дым.  «Vive l'Empereur!» - закричали французы, когда в первых шеренгах стали падать их товарищи, сражённые меткими выстрелами. Пуля оторвала Орлу кончик крыла. В первой шеренге, задыхаясь от боли, наземь рухнул офицер и был затоптан идущими следом рядами. Не устоявшие перед винтовками вольтижёры отступили к колоннам, и маршал Ней, который командовал атакой, приказал ротам развернуться в стрелковую шеренгу, чтобы выбить со склона стрелков и cazadores.

Барабанщики продолжали бешено колотить в бараны. В воздухе разорвался снаряд, щедро рассыпав мушкетные пули над правой колонной. На мгновение барабаны стихли, потому что более десятка мальчишек-барабанщиков погибли, а идущих следом солдат забрызгало их кровью.

- Сомкнуть ряды! – закричал сержант.

Позади него взорвался снаряд, сорвав с головы кивер вместе с доброй половиной мозгов. Кивер взмыл в воздух и тяжело шмякнулся на дорогу. Мальчишка-барабанщик, обе ноги которого были перебиты, а живот распорот осколками, сидел на обочине и продолжал отбивать ритм для проходящих мимо него рядов. Солдаты на удачу гладили его по голове и шли дальше, оставляя мальчишку умирать среди виноградников.

Перед колоннами наступали свежие роты французских стрелков, которых офицеры торопили быстрее сойтись с противником на расстояние мушкетного выстрела и смести ненавистных «зелёных курток» своим огнём. Винтовка Бейкера была убийственным оружием, но требовала неспешности в обращении. Чтобы сделать точный выстрел, стрелок обёртывал каждую пулю в кусочек промасленной кожи, потом забивал её в ствол шомполом, а это было нелегко из-за нарезки. Можно было сэкономить время, если не использовать кожаный пыж, но тогда у пули не было надёжного сцепления с семью желобками нарезки внутри ствола, и винтовка становилась немногим точнее мушкета. Получившие подкрепление вольтижёры своим огнём начали подавлять «зелёных курток» и cazadores, несмотря на то, что к ним присоединился весь 1-й батальон португальских стрелков. Французы ответили ещё тремя ротами в синих мундирах, которые следовали впереди колонн и прорвались через виноградники на овеянную пороховым дымом вершину. Их мушкеты добавили дыма, их пули отбросили солдат в коричневых и зелёных мундирах.

Хрипя пробитыми лёгкими, стрелок попытался укрыться за шпалерой, увитой виноградными лозами, но вольтижёр нанизал раненого на штык и, дождавшись, пока тот не перестал дёргаться, принялся шарить по карманам в поисках денег. Сержант оторвал его от этого занятия, крича: «Сначала перебейте их всех! Вперёд, к вершине!». Ураганный огонь французской пехоты подавил сопротивление, cazadores и стрелки укрылись в деревне за низкими каменными оградами и стенами домов, стреляя через окна. С крыш дождём сыпались осколки черепицы, разбитой пулями и осколками французских снарядов, прилетевших из расположенных в долине батарей. Вольтижёры быстро наступали, криками указывая друг другу цели.

- Sauterelle! Sauterelle! – орал сержант, заметивший стрелка 95-ого полка.

По-французски это значило «кузнечик» - такое прозвище лягушатники дали убийцам в зелёных куртках, которые прятались в листве, стреляли, перемещались, перезаряжали, стреляли – и вновь меняли позицию. Дюжина мушкетов выстрелила вслед стрелку, но он скрылся в переулке, а за его спиной с крыш посыпался град черепичных осколков. Вольтижёры были уже на восточной окраине деревни; некоторые добрались до первых домов и стреляли в мечущиеся среди порохового дыма тени. У околицы поперек дороги соорудили импровизированную баррикаду из телег, и французы бросились её растаскивать. Из-за баррикады огрызнулись дымом и пламенем винтовки; трое французов рухнули наземь, остальные добежали до препятствия и открыли огонь по «зелёным курткам». В воздухе рванул снаряд, круша плитки и угробив двух французов, но одну из телег удалось оттащить, и наступающие потоком хлынули в образовавшийся промежуток. Винтовки и мушкеты били по ним из окон и дверей. Всё больше вольтижёров перелезало через стены, бежало по улицам и по навозным кучам. Среди зданий рвались британские, португальские и французские снаряды, круша стены, наполняя узкие переулки дымом и визжащими осколками металла и битой черепицы. Вольтижёры превосходили численностью стрелков и cazadores, винтовки которых в ближнем бою потеряли преимущество точного выстрела на дальней дистанции. Солдаты в синих мундирах наступали, продвигаясь группа за группой, зачищая от противника дома и сады. С дороги растащили телеги, чтобы открыть путь для колонны, которой до деревни оставалось рукой подать. Вольтижёры охотились на последних уцелевших cazadores и стрелков верхней части деревни. Один из португальских стрелков, окружённый в переулке, сбил с ног прикладом мушкета двух французов, но третий вогнал штык ему в живот. Жителей в деревне не было, и вольтижёры принялись грабить дома, выискивая в том барахле, которое было забыто в спешке перед отъездом всё, что представляло хоть малейшую ценность. Двое подрались из-за ведра, цена которому была не больше су, и обоих застрелил через окно португалец-cazadores.

Колонны вошли в деревню. Снаряды взрывались среди рядов, но они упорно смыкались, барабанщики работали своими палочками, прерываясь лишь для того, чтобы рёв «Vive l'Empereur» дал знать маршалу Массена, который из долины, от места расположения французских батарей, наблюдал за ходом сражения, что атака продолжается успешно.

Ветряная мельница стояла почти у самой вершины, примерно в трёхстах-четырёхстах ярдах от деревни. Вольтижёры выбили с западной окраины Сулы последних стрелков, и они выбежали на открытое пространство между деревенькой и мельницей. Одна колонна обогнула деревню, валя заборы и перелезая через каменные стены; вторая шла прямо через центр Сулы. Несколько домов загорелись от артобстрела. Снаряд взорвался прямо на главной улице, разбрасывая в стороны пехоту в вихре дыма, огня и пламени и забрызгивая белёные стены домов кровью.

- Сомкнуться! – кричали сержанты.

Грохот барабанов отзывался эхом в закоулках между залитых кровью и закопчённых дымом стен. На вершине уже было слышно громовое: «Vive l'Empereur!» Туча вольтижёров почти достигла её, пронизывая всё пространство перед собой огнём, по плотности равным залпу. Британские и португальские стрелки укрылись в расположенной севернее небольшой рощице, короновавшей вершину. Перед французами оставалась только группа всадников у мельницы, о камни которой уже загремели пули. Дым расположенной рядом батареи скрывал всадников, среди которых выделялся маленький, хмурый черноволосый офицер со смуглым лицом, который сидел в слишком большом для него седле, да и лошадь под этим седлом, казалось, была для него великовата. Он смотрел на французов с таким возмущением, будто его оскорбляло само их присутствие на этой вершине, и не замечал посвистывающих рядом пуль. Адъютант, взволнованный интенсивностью вражеского обстрела, хотел было предложить отъехать хоть на несколько шагов назад, но промолчал. Подобный совет Чёрным Бобом Кроуфордом, командующим дивизионом лёгкой пехоты, был бы воспринят как постыдная слабость.

Колонны вышли на открытое пространство между мельницей и деревней. По вольтижёрам ударила картечь, словно с запада внезапно налетела буря, принесла с собой ливень с градом и прибила траву. Каждый взрыв уносил множество жизней, и офицеры вольтижеров скомандовали отступить к колоннам. Они свою работу сделали: выбили британских и португальских стрелков. Победа уже ждала их на вершине хребта, она была близка и очевидна, и между французами и ней оставались две артиллерийские батареи и кучка всадников.

Но так французам всего лишь казалось, потому что вдоль дороги, тянущейся вдоль вершины хребта, невидимые снизу, лежали – чтобы укрыться от французской артиллерии – два батальона лёгкой пехоты, 43-й из Монмоутшира и 52-й из Оксфордшира. Они по праву считали себя лучшими из лучших, потому что их учил быть твёрдыми, как кремень тот хмурый коротышка с чёрной щетиной на подбородке, который сейчас наблюдал за наступлением французов около мельницы. Артиллериста отбросило от дула девятифунтовой пушки мушкетной пулей, пронзившей рёбра. Сержант оттащил его, харкающего кровью, из-под колёс пушки и заткнул в ствол мешок с картечью.

- Огонь! – крикнул капитан артиллеристов.

Огромное орудие выстрелило и рванулось назад по пропаханной колёсами колее, извергнув тучу дыма, в которой, вырвавшись на волю, понесся в ряды французов заряд картечи - мушкетных пуль.

- Сомкнуться! – орали французские сержанты.

Раненые, оставляя на земле кровавый след, ползли назад, к деревне, где каменные стены могли защитить их от распарывающих разрывов картечи. Но чтобы прикончить колонны, картечи было недостаточно: слишком уж они велики.

Внешние ряды впитывали смертельный свинец, оставляя на земле мёртвых и умирающих, но те, кто шли следом, переступали через трупы. Укрывшиеся от выстрелов красномундирники слышали приближающийся грохот барабанов, крики французов и свист пуль над головами. Это значило, что Черный Боб подпустил врага близко, очень близко, и впереди их ждёт не обмен залпами на дистанции выстрела из мушкета, а внезапная, ошеломляющая резня. Артиллеристы одной из батарей, попав под ураганный огонь передней шеренги левой колонны, бросили пушки и побежали. Артиллерийская канонада стихла: одна батарея досталась противнику, другая в этот момент перезаряжала, - и хотя, разумеется, барабаны грохотали, и синемундирные французы выкрикивали свой клич, на поле боя наступило странное затишье.

Французы, которых рвали на куски пушечными ядрами и бесчеловечными залпами картечи, громко завопили и полезли через каменные заграждения, чтобы коснуться раскалённых стволов пушек и убедиться, что батарея досталась им. Офицеры отгоняли их, потому что сейчас нужно было только одно: достигнуть вершины и завоевать Португалию. Маршал Массена, ожидающий исходя боя в долине, размышлял, сочтёт ли Генриетта монастырские кровати достаточно удобными, и будут ли его называть принцем Португальским, и найдёт ли его повар что-нибудь приемлемое на ужин среди брошенного британцами провианта. Вполне своевременные проблемы, если учесть, что его армия в шаге от победы.

В этот момент Черный Боб набрал в лёгкие воздуха…

- Вперёд! – приказал Шарп, собрав стрелков, британцев и португальцев, прямо по центру, чтобы они могли затопить точным огнём вольтижёров, засевших среди скал. – Быстрее!

Став на колени, он выстрелил, но дым, застилающий всё вокруг, не давал рассмотреть, попал ли.

- Вперёд! Вперёд!

Если уж нужна эта проклятая атака, она должна быть быстрой. Стрелки, как спущенные с поводка охотничьи псы, пошли вперед, за ними в две шеренги красномундирники и остальные португальцы. Присланные для подкрепления пушки стреляли: одна – картечью, сыплющей о камни железным градом, другая – снарядами с фитилями настолько короткими, чтобы они взрывались прямо в воздухе. Там, среди скал, где засели лягушатники, был настоящий ад: пули, картечь и осколки снарядов, - но они упорно держались на захваченной позиции.

Винтовку пришлось бросить – не было времени перезарядить, а нужно действовать быстро, и, в ожидании рукопашной, Шарп обнажил палаш. Какого черта эти ублюдки не бежали?

- Вперёд! – крикнул он, и мимо щеки, обжигая её потоком горячего воздуха, свистнула пуля.

По витавшему над камнями пороховому дыму можно было судить, что вольтижёры вели ответный огонь, но для хорошего выстрела из мушкета дистанция была великовата. Винтовочные выстрелы звучали громче и чаще мушкетных.

- Вперёд! – снова закричал он, видя, что шеренга из трёх рот под командованием Висенте почти поравнялась со стрелками.

Стрелки, сделав перебежку, стали на колени, прицелились и выстрелили. Пуля прошила вереск слева от Шарпа, прямо у земли, что выдавало манеру опытного бойца. До занятой французами позиции оставалась сотня шагов. От страха пересохло во рту: враг в укрытии, а его люди в чистом поле. Пуля вновь пролетела так близко, что в лицо пахнуло горячим ветерком. Португальский стрелок рухнул, зажимая правое бедро и уронив в заросли вереска винтовку.

- Оставьте его! – крикнул Шарп тем, кто бросился помогать раненому. - Продолжайте стрелять! Вперёд!

С севера, где продолжалась атака, доносился сплошной грохот артиллерийских батарей, винтовочных и мушкетных выстрелов. Им вторили пушки, поддерживающие их атаку. Снаряд взорвался у самых камней, осколки застучали градом. Француз, прятавшийся среди скал, медленно привстал, его синий мундир на глазах пропитывался кровью – и рухнул, как срубленный.

- Стрелять точно! – заорал Шарп стрелкам.

В суматохе боя легко забыться и потратить пули впустую, а они теперь так близко, что видно засевших между скал лягушатников. Хэгмэн выстрелил, взял заряженную Перкинсом винтовку и выстрелил снова. Мушкеты между камней отплёвывались дымом. Господи, какие упрямцы! Стрелки приблизились ещё на десять шагов, стали на колени, выстрелили и перезарядили. Ещё один португалец ранен, на сей раз в плечо, упал и покатился по склону вдоль отрога. Пуля пробила кивер Шарпа, и он свалился с головы и повис на шее на шнурке. Харпер выстрелил из винтовки и сорвал с плеча семистволку, готовясь по первому приказу ринуться в рукопашную. Шарп обернулся и увидел, что Висенте практически наступает ему на пятки.

- Разрешите дать один залп, – промолвил португалец.

- Стрелки! – прокричал Шарп. – Лечь!

Стрелки попадали наземь, а сам он отступил назад, к португальской шеренге. Висенте остановил своих людей:

- Приготовиться!

Приказы, в качестве уступки британским офицерам-союзникам, в португальской армии отдавались на английском.

- Огонь! – скомандовал Висенте.

Громыхнул залп, окутывая всё вокруг дымом, одновременно выстрелили обе пушки, и над позициями французов пролился адский ливень пуль, осколков и крови.

- Зарядить! – выкрикнул Шарп и ринулся вперёд.

Слева бежал прапорщик Илифф с обнажённой сабелькой. Идя в атаку, португальцы закричали что-то непонятное, но явно исполненное ненависти к врагу. Для неё как раз настало время, для ненависти, ярости, насилия и гнева. Скалы впереди изрыгнули облака порохового дыма – это французы начали стрелять в ответ. Позади Шарпа кто-то вскрикнул. Шарп оглянулся и увидел рядом неуклюже бегущего Харпера. Они были уже в десяти шагах от скал, когда прямо перед ними встали, целясь из мушкетов, несколько французов во главе с офицером.

Залповое ружьё Харпера болталось где-то на уровне бедра, но он инстинктивно спустил курок, и семь пуль проделали прореху в центре короткой шеренги противника. Офицера отбросило назад, а остальные, более напуганные грохотом, который издала семистволка, чем, собственно, пулями, кинулись бежать. Один или двое успели выстрелить, но Шарпа, успевшего уже вскочить на камни, ни одна пуля не задела. Вольтижёры убегали, спускаясь по крутым склонам отрога. Офицер, раненый выстрелом Харпера, выкрикивал приказы, пытаясь остановить их и повернуть их лицом к врагу. Шарп заставил его замолчать, оглушив ударом тупой стороной палаша. Португальцы, стрелки и красномундирники карабкались за ним по камням, отчаянно пытаясь окружить французов и не дать им уйти. Нерасторопных взяли в штыки. И нападавшие, и убегавшие вопили. Сержант, видя, что скрыться не удастся, развернулся к врагу лицом и сделал выпад штыком в сторону Харпера. Ирландец отбил его семистволкой и нанёс ему кулаком такой удар в челюсть, что француз рухнул, словно сражённый девятифунтовым ядром. Для верности Харпер ещё приложил его прикладом в лоб.

Несколько французов не решились спускаться по крутому восточному склону и оказались в ловушке.

- Сложите оружие! – прокричал им Шарп, но по-английски они не понимали и ощетинились штыками.

Шарп отбил нацеленный в его сторону ствол мушкета с тяжёлым штыком и ткнул остриём палаша в живот противника, крутанул, чтобы клинок не застрял в теле, вырвал. Кровь хлынула на камни, он поскользнулся, услышав над ухом мушкетный выстрел, ударил другого француза. Рядом Висенте срубил своим палашом капрала. Шарп вспрыгнул на камень, увидел француза на самом краю отрога, ткнул клинком его в спину – и несчастный словно нырнул с утёса. Через секунду далеко снизу послышался глухой удар, словно мешок с мусором сбросили с крыши на каменную мостовую.

Наступила благословенная тишина, нарушаемая сотрясающей окрестности артиллерийской канонадой на севере. Французы убегали вниз по склону, подстёгиваемые выстрелами из винтовок, и португальцы из отряда Висенте победно завопили.

- Сержант Харпер! – позвал Шарп.

- Сэр?- отозвался Харпер, не прерывая своего занятия (он споро шарил по карманам мёртвого француза).

- Доложите о потерях.

Французский снаряд, не причинив никому вреда, взорвался где-то ниже по склону. Шарп вытер лезвие о синий мундир, вложил в ножны. Внезапно навалилась сильнейшая усталость. Он сел на камень, съел припасённую к обеду колбасу, попытался привести в порядок свой пробитый пулей кивер, но бросил это занятие и надел его, как есть. Удивительно, но несколько минут назад, во время атаки он и не вспоминал о своих помятых рёбрах, а теперь боль вернулась. У самых его ног лежал мёртвый вольтижёр с коротенькой сабелькой, от которых французские стрелки вроде бы давно отказались, потому что ими можно было разве что рожь жать. На теле не было видно ран, словно француз умер какой-то совершенно мирной, ненасильственной смертью. Решив, что негодяй притворяется, Шарп ткнул его носком ботинка, но тот не отреагировал. По глазу вольтижёра поползла муха, и Шарп решил, что он точно умер.

Через камни к нему пробрался Харпер.

- Мистер Илифф, сэр…

- Что с ним?

- Убит, сэр, – доложил Харпер. – А на остальных ни царапины.

- Илифф убит? - Шарп почему-то не ощущал полагающегося в этом случае сожаления.

- Он ничего не почувствовал, сэр. – Харпер ткнул себя пальцем в лоб, показывая, куда угодила пуля. - Наповал.

Шарп выругался. Ему не нравился Илифф, но в бою мальчишка вёл себя храбро. Перед боем он трусил, трусил настолько, что его выворачивало, но лишь только над головой засвистели пули, он забыл свой страх, и это было замечательно. Шарп подошёл к убитому, снял кивер. На лице прапорщика Илиффа застыло странно удивлённое выражение.

- Из него вышел бы хороший солдат, – сказал Шарп, и его солдаты закивали, соглашаясь.

Сержант Рид и ещё четверо солдат понесли тело прапорщика к батальону. Лоуфорда это не порадует. И почему только эта пуля не попала в Слингсби? Вот бы вольтижёры сделали доброе дело… И какого чёрта он сам выстрелил мимо? Шарп устал так, словно дрался день напролёт, но, глянув на ещё низко стоящее на небе солнце, он сообразил, что всё ещё было утро. В Англии кое-кто ещё и позавтракать не успел. «Всё же жаль Илиффа», - подумал Шарп, отхлебнул воды из фляги и принялся ждать, вслушиваясь в канонаду.

- Начали! – крикнул генерал Кроуфорд, и два батальона встали, появившись перед французами, словно выросли из-под земли. – Десять шагов вперёд!

Солдаты быстро пошли навстречу противнику, поднимая заряженные мушкеты.

- Пятьдесят второй! – воззвал Кроуфорд голосом, в котором слышались гнев и ярость. – Мстим за Мура!

52-ой был под Ла-Коруньей, когда, отражая атаку французов, они потеряли своего любимого генерала, сэра Джона Мура.

- Приготовиться! – выкрикнул полковник 52-го.

Враги были совсем близко, в двадцати пяти ярдах. Открыв рты, они таращились на неожиданно возникшую перед ними красномундирную шеренгу. Даже новички в изрядно потрёпанных французских колоннах поняли, что это значит. Красная шеренга, казалось, сделала четверть оборота направо, поднимая мушкеты на уровень плеч, и каждый мушкет был нацелен прямо на них. Французский офицер перекрестился.

- Огонь!

Пространство, разделявшее французов и британцев, заволокло дымом, и тысячи пуль ударили в колонны. Те, что шли в задних рядах, повинуясь грохоту барабанов, не могли понять, почему передние ряды превратились в груду трупов и корчащихся от боли раненых. За пеленой дыма впереди раздавался дружный скрежет шомполов о стволы мушкетов. Артиллеристы уцелевшей британской батареи дали залп четырьмя зарядами картечи, которая растерзала тех, кто выжил, и в воздухе повис кровавый туман.

- Огонь полуротами! – послышалась команда.

- Огонь!

И беспощадный, точный, как часы, отработанный механизм уничтожения был запущен. Часть рот 43-го и 52-го спустились вниз по склону, охватывая с флангов. Британские и португальские стрелки сгруппировались справа и тоже добавили огонька. Передние ряды колонн, в которых стреляли с трёх сторон, окутало пламя, дым, свинцовый ливень сёк их, терзали плевки картечи. Сухая трава загорелась сразу во многих местах от тлеющих пыжей. Дымки от залпов полурот ритмично окутывали красномундирные шеренги. Пули вонзались в плоть и рикошетили от мушкетов. Атака французов захлебнулась. Никто не смог бы двигаться вперёд в облака порохового дыма, пронизанные вспышками выстрелов.

- Примкнуть штыки! – крикнул Кроуфорд, и наступило короткое затишье, во время которого солдаты вставили в желобки на почерневших стволах мушкетов семнадцатидюймовые штыки.

– А теперь прикончите их! – Чёрный Боб ликовал, потому что его отлично обученные парни сокрушили вчетверо превосходящие силы противника.

Последний залп – и красномундирники двинулись вниз по склону, вначале сохраняя порядок, но вскоре шеренги потеряли сплочённость, потому что солдатам пришлось перебираться через груды трупов. До выживших французов было ещё несколько ярдов. Британские солдаты громко завопили и ринулись в штыковую атаку.

- Прикончите их! – Чёрный Боб, который находился справа, позади шеренг с обнажённой саблей в руке, впился взглядом в разворачивающуюся перед ним резню.

Большинство тех французов, что находились в передних рядах и пережили залпы британской пехоты и картечи, было ранено, и теперь красномундирники кололи их штыками. Длинные лезвия пронзали, поворачивались в ране и выдергивались. Над вершиной хребта стоял громкий вой, в котором сливались просьбы о милосердии, призывы к Господу и проклятья. Залпы полурот, секущие французов с флангов, не давали им развернуться в линию. Они прошли дорогой смерти от подножия до вершины, и в двух шагах от цели их резали, как овец, с фронта, пули разили с флангов, и единственным способом спастись от мучительной гибели, было отступить.

И они дрогнули. Миг назад они были ещё организованной массой, сплачивающей ряды под напором стали и свинца – и вот последние ряды, смешавшись, превратились в беспорядочно бегущую толпу. Передним шеренгам, окружённым со всех сторон, бежать было некуда, и они стали лёгкой добычей для семнадцатидюймовых лезвий. Под гору катились барабаны, брошенные мальчишками-барабанщиками, которые не думали ни о чём, кроме спасения. Британские и португальские стрелки стреляли с флангов; красномундирники преследовали отставших. На узких улочках деревни Сула штыки заработали снова, и булыжники, и белые стены домов окрасились кровью. Истошные крики французов были слышны в долине, где Массена, разинув рот, наблюдал за тем, как его победа превращается в крах. Тех, кто запутался в виноградных лозах, вылавливали cazadores и резали им глотки. Стрелки подстреливали убегавших, как зайцев. Пытавшийся укрыться в деревенском доме несчастный молил о милосердии, но его крики сменились жутким визгом, когда два штыка забрали его жизнь.

И, наконец, всё кончилось. Охваченные паникой французы отступили, оставив после себя на склонах вокруг деревни брошенное оружие и мёртвых. Некоторым повезло: их взяли в плен, и двое стрелков конвоировали их к мельнице, где артиллеристы приводили в порядок

Французский капитан, который уцелел, притворившись мёртвым, отдал свою саблю лейтенанту 52-ого батальона. Лейтенант учтиво поклонился и вернул оружие.

- Окажите мне любезность сопровождать меня, – сказал он, пытаясь использовать свои школьные познания во французском. – Как-то вдруг похолодало, не правда ли?

Француз согласился, но добавил, что погода стоит весьма тёплая. При этом его пробирала дрожь, он был с ног до головы залит кровью, но не собственной, а тех, кто был ранен возле него картечью. Его люди лежали вокруг него, мёртвые или умирающие, они смотрели на него, пытались просить о помощи, а он ничего не мог для них сделать. Он помнил нацеленные в него штыки и свирепое удовлетворение на лицах тех, кто держал их в руках.

- Это…была буря, - промолвил он, не зная, как выразить свои чувства.

- Но теперь, думаю, жара спала, – отозвался лейтенант, не поняв, что имеет ввиду пленник.

Батальонные оркестранты подбирали раненых, среди которых были, в основном, французы, и сносили к мельнице, где выживших грузили на телеги и везли в монастырь, к поджидавшим их хирургам.

- Мы надеемся поиграть в крикет, если погода завтра будет хорошей, – сказал лейтенант. – Вы видели когда-нибудь, как играют в крикет? Офицеры лёгкой пехоты собираются всех обыграть.

- Я никогда не видел крикет, – пожал плечами француз.

- Когда вы попадёте на небеса, мсье, - надеюсь, это будет спустя много лет вашей счастливой жизни, - вы обнаружите, что каждый её день вы потратили на игру в крикет, - очень серьёзно заметил лейтенант.

Теперь выстрелы раздавались южнее. Если судить по регулярности и скорости залпов, казалось, что стреляли британцы, но на самом деле, это были четыре португальских батальона, которые занимали позицию справа от лёгкой пехоты. На них, далеко отклонившись от деревни, по дну глубокого, заросшего лесом ущелья вышла небольшая французская колонна, задачей которой было закрепить успех первых двух. Выбравшись из-за сосен, французы увидели перед собой всего лишь португальцев, которых били прежде. Солдат в коричневых и синих мундирах они не боялись, если рядом с ними не видели красных мундиров и британских мушкетов. Это должно было стать лёгкой победой, сокрушительным разгромом презираемого, да к тому же и уступающего численностью противника, но в этот миг португальцы открыли огонь с регулярностью отлаженного механизма; их пули летели низко, мушкеты перезаряжались стремительно… Оказавшись под перекрестным огнём, как и их товарищи на северной дороге, последняя из французских колонн потерпела поражение от презираемого ими врага и сама с позором побежала под гору, побеждённая людьми, вставшими на защиту своей родины. На склонах хребта не осталось солдат Императора, за исключением мёртвых, раненых или взятых в плен. Раненый мальчишка-барабанщик скулил от боли среди виноградников. Ему было одиннадцать лет, и в лёгких у него засела пуля. Его отцу, сержанту, который лежал в двадцати шагах, стервятник уже выклёвывал глаза. Лишь только стихли выстрелы, отовсюду на кровавый пир слетелись чернокрылые птицы. Ветер рассеивал дым. Стволы пушек остывали. Солдаты передавали по кругу фляги с водой.

Французы вернулись в долину.

- Есть ещё дорога к северу от хребта, – напомнил адъютант маршалу Массена.

Тот ничего не ответил - смотрел на то, что осталось после его атак. Они все были отбиты. Закончились ничем. Полное поражение. А скрывавшийся на вершине враг ждал, чтобы попробовать еще раз.

- Помните мисс Сэвидж? – спросил Висенте.

Они с Шарпом сидели на краю круто обрывающегося вниз отрога, глядя на побитую французскую армию.

- Кейт? Конечно, я помню Кейт, – отозвался Шарп. – Часто гадаю, что с ней стало.

- Она вышла за меня замуж, – Висенте улыбнулся так, что стало ясно: он совершенно всем доволен.

- О Господи! – пробормотал Шарп и тут же, сообразив, что это не слишком соответствующая случаю реакция, поправился. – Это хорошо!

- Как вы и посоветовали, я сбрил усы, и она согласилась.

- Я никогда не верил, что женщинам нравятся усы, – согласился Шарп. – Это всё равно, что целоваться со щёткой для чистки сапог.

- У нас ребёнок, – продолжил Висенте. – Девочка.

- Быстро работаете, Джордж!

- Мы очень счастливы! – торжественно заявил Висенте.

- Рад за вас, – сказал от души Шарп.

Восемнадцать месяцев назад Кейт Сэвидж убежала из своего дома в Опорто, и Шарп с помощью Висенте спас её. Потом Шарп часто думал, что случилось с юной англичанкой, унаследовавшей виноградники и винодельню своего отца.

- Кейт, разумеется, сейчас в Опорто. – добавил Висенте.

- С матерью?

- Она вернулась в Англию, когда я отправился по месту назначения, в свой новый полк в Коимбре.

- Почему именно в Коимбру?

- Я там вырос, – пояснил Висенте. – Там живут мои родители. Я там учился в университете. Но теперь мой дом в Опорто. Будет там, когда закончится война.

- Снова станете адвокатом?

- Надеюсь на это, – Висенте перекрестился. – Знаю, Ричард, что вы думаете о законах, но ведь это – единственный барьер между человечностью и дикостью.

- Который не останавливает французов.

- На войне законы не действуют, поэтому война ужасна. Война допускает то, что не позволено законом.

- Меня, например.

- Вы не настолько плохой человек, каким пытаетесь казаться, – улыбнулся Висенте.

Шарп увидел, что французы, наконец, отступили туда, где расположились прошлым вечером, а их пехота принялась рыть траншеи вдоль ручья.

- Ублюдки думают, что мы спустимся, чтобы добить их.

- А мы это сделаем?

- Слава Богу, нет! Мы держим высоту. Нет смысла бросать такую выгодную позицию.

- И что же теперь?

- Будем ждать дальнейших приказов, Джордж. Полагаю, их источник как раз приближается к нам. – Шарп имел ввиду майора Форреста, ехавшего верхом в их сторону.

Форрест спешился и пробрался через валуны, озираясь на трупы французов. Выглядел он усталым, рукав его красного мундира потемнел от крови, и Шарп вспомнил, что майор был ранен в руку.

- Майор Форрест, позвольте представить вам капитана Висенте, – сказал Шарп. – Я воевал с ним в Опорто.

- Моё почтение, – пробормотал Форрест, помолчал, словно пытаясь придумать что-нибудь более любезное, но, видно, в голову ничего не пришло, и он обратился к Шарпу. – Полковник приказывает вернуть роту, Шарп.

- Подъём, парни! – Шарп встал и пожал руку Висенте. – Не выпускайте нас из вида, Джордж. Когда-нибудь, может, нам понадобится ваша помощь. И передайте моё почтение Кейт.

Во главе роты Шарп шагал по земле, во многих местах покрытой выжженными от тлеющих пыжей проплешинами. На склонах теперь всё было тихо, никто не стрелял, лишь ветер вздыхал в траве. Форрест ехал рядом, но ничего не говорил, пока они не добрались до позиции батальона. Южный Эссекский находился в шеренге, но солдатам было разрешено сидеть и даже лежать на траве. Форрест указал жестом на левый фланг шеренги, где должна была находиться рота.

- Сейчас ими будет командовать лейтенант Слингсби, – произнёс он.

- Что? – ошарашено спросил Шарп.

- На время, – умиротворяющее добавил Форрест. – Потому что прямо сейчас полковник хочет видеть вас, Шарп, и я осмелюсь сказать, что он недоволен.

Эти слова явно преуменьшали степень негодования полковника: Уильям Лоуфорд был в гневе. Тем не менее, являясь человеком любезным и обладая изящными манерами, он позволил себе обнаружить своё состояние лишь плотно сжатыми губами и откровенно недружелюбным взглядом. Он вышел навстречу из своей палатки и сказал Форресту:

- Прошу вас остаться, майор.

Форрест спешился. Слуга Лоуфорда увёл его лошадь.

- Ноулз! – подозвал Лоуфорд адъютанта, который бросил на Шарпа сочувствующим взгляд, чем ещё более разозлил полковника. – Будьте здесь и проследите, чтобы не было никого постороннего. Не хочу, чтобы всё, что здесь будет сказано, разошлось по батальону в виде сплетен.

Ноулз отошёл на несколько ярдов. Форрест тоже немного отступил. Лоуфорд, наконец, воззрился на Шарпа и с презрительной холодностью спросил:

- Итак, капитан, я жду ваших объяснений.

- Объяснений, сэр?

- Прапорщик Илифф мёртв.

- Я сожалею об этом, сэр.

- О Господи! Мальчика поручили моим заботам! Теперь я должен написать отцу о том, что его жизнь оборвалась по вине безответственного офицера, который повёл роту в атаку без моего приказа! – Лоуфорд задохнулся от возмущения, не в состоянии подобрать нужных слов, и схватился за эфес сабли. - Я командую этим батальоном, Шарп! Неужели вам это не понятно?! Вы вообразили, что можете бродить, где вам вздумается, и убивать, кого захочется, не получив от меня приказа?

- Я получил приказ, сэр, – ровным голосом возразил Шарп.

- Приказ?! – возвысил голос Лоуфорд. – Я вам приказов не давал!

- Мне его дал полковник Роджерс-Джонс, сэр.

- Какой, к дьяволу, полковник Роджерс-Джонс?

- Думаю, он командует батальоном cazadores, – миролюбиво вставил Форрест.

- Черт побери, Шарп! – рявкнул Лоуфорд. – Полковник Роджерс – чтоб его! – Джонс не командует Южным Эссекским!

- Но я получил от него приказ и повиновался, – настаивал Шарп. – И действовал так, как вы мне посоветовали, сэр.

- Я?

- Вчера вечером, сэр. Вы сказали, что хотите, чтобы ваши стрелки были смелыми и агрессивными. Мы такими и были.

- Я также хочу, чтобы мои офицеры вели себя, как джентльмены, демонстрируя окружающим пример любезного обращения.

Шарп понял, что, наконец, зашла речь о самом главном. Лоуфорд, разумеется, был оскорблён тем, что Шарп послал в атаку роту лёгкой пехоты без его приказа, но это была лишь прелюдия к ещё не высказанным претензиям. Шарп молчал и упорно смотрел в одну точку между глазами полковника.

- Лейтенант Слингсби сказал, что вы оскорбили его, – заявил Лоуфорд, – что вы вызвали его на дуэль. Обозвали незаконнорожденным. Выругали, как мальчишку.

Шарп попытался припомнить, что такого наговорил Слингсби после того, как спас свою роту от гибели под ногами отступавших в панике французов.

- Сомневаюсь, что назвал его незаконнорожденным, сэр. Вероятно, я сказал, что он – ублюдок.

Ноулз отвёл глаза в сторону. Форрест уставился себе под ноги, чтобы скрыть промелькнувшую на лице улыбку. Лоуфорд удивлённо поднял брови:

- Как-как вы его назвали?

- Ублюдком, сэр.

- Это совершенно недопустимо между офицерами-сослуживцами! – высказался Лоуфорд.

Шарп промолчал. Обычно это помогало.

- Больше вам нечего сказать? – требовательно осведомился Лоуфорд.

- Я никогда не делал ничего, что было бы не в интересах нашего батальона, – неожиданно заметил Шарп.

Его страстное заявление смутило Лоуфорда, и он, захлопав глазами, чопорно заявил:

- Никто не подвергает критике ваши служебные качества, Шарп. Я пытаюсь научить вас вести себя, как подобает офицеру. Я не могу терпеть вашу невежественную грубость по отношению к сослуживцам.

- Даже если бы вам пришлось потерять половину роты стрелков? – спросил Шарп.

- Что вы имеете ввиду?

- Мой сослуживец расположил роту стрелков на склоне ниже французской колонны, – пояснил Шарп, не скрывая сарказма. – Когда французы побежали, сэр, он потерял бы их всех. Их смели бы. К счастью для нашего батальона, сэр, я оказался поблизости и сделал всё необходимое.

- Я этого не видел, – пожал плечами Лоуфорд.

- Это было, – настойчиво повторил Шарп.

Форрест откашлялся, с преувеличенным вниманием рассматривая что-то в траве у себя под ногами. Лоуфорд обратился к нему:

- Ваше мнение, майор?

- Думаю, лейтенант Слингсби расположил стрелковую роту далековато от батальона, сэр, – заметил примирительно Форрест.

- Смелость и напор не могут быть недостатками для офицера, – сказал Лоуфорд. – Я одобряю энтузиазм лейтенанта Слингсби, и это не является поводом для того, Шарп, чтобы подвергать его оскорблениям.

Шарп постарался прикусить язык и сохранять спокойствие.

- И я не потерплю дуэлей между своими офицерами! И не потерплю незаслуженных оскорблений! Лейтенант Слингсби – опытный и энергичный офицер, настоящая находка для батальона. Это вам понятно, Шарп?

- Да, сэр.

- Вы принесёте ему извинения.

«Чёрт меня подери, никогда!» - решил Шарп, продолжая смотреть в воображаемую точку между глаз полковника.

- Вы слышали меня, Шарп?

- Да, сэр.

- Вы принесете извинения?

- Нет, сэр.

Лоуфорд на несколько секунд лишился дара речи, а когда смог овладеть собой, произнёс:

- Если вы не послушаетесь, Шарп, вас ждут большие неприятности.

Шарп посмотрел полковнику прямо в глаза и увидел, что тот смущён и растерян. Лоуфорда нельзя было назвать слабохарактерным, но ему недоставало твёрдости. Таково большинство людей: они стремятся договориться на разумных условиях, найти то, что удовлетворяет все стороны. Им легче стрелять в противника, чем совать в него штык. Сейчас для Лоуфорда наступил момент «пойти в штыковую». Он ожидал, что Шарп принесёт извинения Слингсби – почему бы нет, собственно? – и эта небольшая уступка должна разрешить конфликт, но Шарп отказался, и полковник не знал, что теперь делать.

- Я не буду приносить извинения, сэр - очень резко заявил Шарп, вложив в последнее слово столько нахальства, сколько могло в него влезть.

Лоуфорд страшно разозлился. Несколько секунд он молчал, потом резко спросил:

- Когда-то вы были квартирмейстером, верно?

- Да, сэр.

- Мистер Кили нездоров. Пока я приму решение, что с вами делать, вы примете его обязанности.

- Да, сэр, – сохраняя ледяное спокойствие, ответил Шарп.

Казалось, Лоуфорд хотел сказать что-то ещё, но нахлобучил треуголку и отвернулся.

- Сэр, – произнёс Шарп.

Лоуфорд молча обернулся.

- Мистер Илифф сегодня хорошо сражался, – сказал Шарп. – Когда вы будете писать его семье, сэр, напишите всю правду, что он храбро дрался.

- Жаль, что погиб, – горько пробормотал Лоуфорд, позвал Ноулза, и они ушли.

- Ну почему вы не извинились, Ричард? – вздохнул Форрест

- Потому что этот проклятый гад почти прикончил мою роту.

- Я это знаю, – сказал Форрест. – И полковник знает. И мистер Слингсби это знает. И ваша рота – тоже. Так проглотите эту горькую пилюлю и вернитесь к ним.

- Полковник Лоуфорд хочет избавиться от меня, – покачал головой Шарп. – Он хочет, чтобы его проклятый шурин командовал стрелками.

- Он не хочет от вас избавиться, Шарп. – терпеливо пояснил Форрест. – Господи Боже, он знает, что вы отличный офицер! Но он должен помочь Слингсби в интересах семьи, вы же понимаете. Его жена хочет, чтобы Слингсби сделал карьеру, а если жена что-то хочет, Шарп, она это получает.

- Он хочет избавиться от меня, – упрямо повторил Шарп. – Даже если я извинюсь, майор, рано или поздно я опять наговорю Слингсби чего-нибудь такого. Поэтому уж лучше я уйду сейчас.

- Только далеко не уходите, – улыбнулся Форрест.

- Почему же?

- Мистер Слингсби пьёт, – спокойно пояснил Форрест, – и пьёт слишком много. Пока он держится, надеясь, что на новом месте сможет начать всё сначала, но я за него опасаюсь. У меня тоже была такая проблема, Ричард, но я был бы благодарен вам, если это останется между нами. Я думаю, что наш мистер Слингсби в конце концов вернётся к привычному для себя образу жизни. Так происходит с большинством пьяниц.

- Но с вами этого не случилось.

- Пока нет, Шарп. Пока, – улыбнулся Форрест. – Так что подумайте над тем, что я сказал. Извинитесь перед ним. И пусть всё это закончится.

«Скорее в аду снег выпадет», - подумал Шарп, который извиняться не собирался.

А стрелковая рота досталась Слингсби.

Майор Феррейра прочёл письмо своего брата вскоре после окончания сражения.

- Он хотел получить ответ, сеньор, – сказал Мигуэль, посланный Феррагусом с письмом. – Одно слово.

Феррейра задумчиво смотрел на клубы дыма, стелющиеся над склоном, где сегодня нашли смерть множество французов. Одержана победа, но что произойдёт, когда французы найдут дорогу, огибающую хребет с севера? Может быть, одержавшие победу британцы и французы спустятся по склону и атакуют французов в долине? Однако никаких признаков готовящейся контратаки не было видно: адъютанты не скакали с новыми инструкциями для генералов, и Веллингтон ничего не предпринимал, позволяя французам строить земляные укрепления вдоль ручья. Нет, это сражение завершилось, и лорд Веллингтон, вероятно, собирался отступать к Лиссабону и дать ещё одно сражение в холмах к северу от столицы.

- Одно слово, – напомнил Мигуэль.

Феррейра кивнул и вздохнул, соглашаясь:

- Sim.

Как только роковое слово сорвалось с его губ, он развернул лошадь и двинулся на север мимо одержавшего победу стрелкового батальона, мимо ветряной мельницы, чьи стены были испещрены дырками от пуль, а потом вниз через небольшую рощицу на северном краю хребта. Никто не обращал на него внимание. Он, как известно, был офицером португальской разведки, находившимся здесь, как и его британские коллеги, чтобы наблюдать за противником. К тому же, к северу, в холмах Карамула находились отряды португальской милиции, и никого не удивляло, что офицер направился к ним с проверкой.

И всё же, хотя его маневры выглядели совершенно невинными, Феррейра волновался, удаляясь из расположения армии. Всё его будущее, будущее его семьи зависело от того, что произойдёт в следующие несколько часов. Богатство, которым владело семейство Феррейра, было не заработано, а унаследовано. Его вложения были неудачными, и лишь возвращение его брата восстановило пошатнувшееся благосостояние. Теперь этому благосостоянию угрожало вторжение французов в Португалию. Дабы избежать краха, Феррейре предстояло, что называется, сменить лошадей: перепрыгнуть из португальского седла во французское, - но так, чтобы никто не об этом не узнал. И всё это ради того, чтобы сохранить доброе имя, благосостояние и будущее для семьи.

Он ехал в течение трёх часов и уже после полудня свернул на восток и поднялся на вершину холма, с которого открывался хороший обзор. Португальская милиция, охранявшая дорогу, осталась далеко позади, и, насколько Феррейра знал, в этих холмах не было ни британских, ни португальских патрулей, но он перекрестился и помолился про себя, чтобы никто из своих его не заметил. Он ведь продолжал считать португальскую и британскую армию «своей», он любил свою родину, но какая была польза от его жалкого патриотизма?

На вершине Феррейра остановился и некоторое время оставался там, чтобы его заметили французские патрули, а потом стал медленно спускаться с холма в восточном направлении и на полпути вновь остановился, показывая: здесь нет никакой засады, здесь только майор Феррейра, а позади него длинный, голый склон, на котором нет укрытий ни для пехоты, ни для конницы.

Через десять минут на расстоянии полумили появился отряд драгунов в зелёных мундирах и выстроился в линию. Некоторые вытащили из кобуры карабины, другие обнажили сабли. Феррейра спешился, чтобы показать, что не собирается убегать. Командир отряда драгунов долго осматривал холмы, пытаясь определить, нет ли засады и, наконец, решив, что опасности нет, поехал навстречу в сопровождении группы своих людей. Копыта лошадей взбивали фонтанчики пыли на сухой земле. Когда драгуны подъехали поближе, Феррейра поднял руки, демонстрируя, что он безоружен, и замер на месте. Всадники окружили его. Клинок офицера в выгоревшей форме опустился вниз и замер у его горла.

- У меня есть рекомендательное письмо, – сказал Феррейра по-французски.

- От кого и кому? – спросил офицер.

- Вам от полковника Баррето.

- И кто, ради Христа, этот полковник Баррето?

- Адъютант маршала Массена.

- Покажите.

Феррейра достал из кармана листок бумаги, развернул и протянул наклонившемуся с седла французскому офицеру.

Письмо, смятое и грязное, гласило, что предъявителю сего можно доверять, и любой французский офицер обязан оказывать ему всевозможную помощь. Баррето вручил Феррейре это письмо, когда майор договаривался с ним о поставке муки, и теперь оно оказалось как нельзя более кстати. Офицер быстро пробежал письмо глазами, вернул его майору и спросил:

- Что вы хотите?

- Встретиться с полковником Баррето, разумеется.

Через полтора часа они были в деревне Моура, где после атаки на позиции британцев возле ветряной мельницы расположились на отдых люди Нея. Феррейра с трудом справился с лошадью, шарахнувшейся от груды отрезанных рук и ног, которые занятые своим кровавым ремеслом хирурги просто выбрасывали в окно. У ручья, там, где на плоских камнях деревенские женщины стирали бельё, складывали раздетые трупы, покрытые засохшей кровью. Стараясь не смотреть на эти ужасные картины, Феррейра проследовал за драгунами на окраину деревни, где в тени расположившейся на взгорке ветряной мельницы маршал Массена закусывал хлебом, сыром и холодной курятиной. Феррейра спешился и подождал, пока драгунский офицер разыщет нужного ему человека в толпе адъютантов. Коротая время, майор разглядывал снизу склоны хребта, которые утром штурмовали французы, и пытался представить себе, о чём думали их генералы, посылая людей на такую кручу.

- Майор Феррейра! – раздался недовольный голос, и к Феррейре подошёл высокий мужчина в драгунской форме с полковничьими знаками различия. – Приведите мне хоть одну причину, майор, почему мы не должны поставить вас к стенке и расстрелять.

Полковник был португальцем, хоть и носил французскую форму. Когда-то он служил в португальской армии, но во время первого вторжения французов португальские ополченцы – ordenanga, которые уничтожали не только захватчиков, но и всех, кто относился к привилегированным классам, сожгли его дом и уничтожили семью. Полковник Баррето присоединился к французам не потому, что ненавидел Португалию, - он считал, что у его страны нет будущего, пока она не избавится от анархии и суеверий, а французы принесут его родине благословенную цивилизованность. Но это могло произойти лишь если французская армия сможет найти пропитание.

- Вы обещали нам муку! – обвинительным тоном заявил Баррето. – А вместо этого нас там поджидала британская пехота!

- На войне, полковник, не всегда всё идёт так, как хочется, – пояснил виновато Феррейра. – Мука была там, там был мой брат, но неожиданно прибыла рота британцев. Я пытался отослать их, но они не ушли.

Феррейра понимал, что выглядит дрожащим и робеющим, но он и в самом деле нервничал. Боялся он не французов, но того, что какой-нибудь офицер – британский или португальский – со своих позиций на вершине хребта сможет рассмотреть его через подзорную трубу. Конечно, это было маловероятно. Расстояние слишком велико, да и его синий португальский мундир смахивал на французский, особенно издалека, но всё же Феррейра боялся. Предательство – дело нелёгкое и нервное.

Баррето, кажется, немного поостыл.

- Я обнаружил то, что осталось от муки, – признал он. – Очень жаль, майор. Армия хочет есть. В этой деревне мы нашли всего полбочонка лимонов. Какая от них польза?

- В Коимбре полно пищи, – заметил Феррейра.

- Неужели? - скептически усмехнулся Баррето.

- Пшеница, ячмень, рис, бобы, солёная треска, говядина, – настаивал Феррейра.

- И как, ради Бога, мы доберёмся до Коимбры? – спросил по-французски Баррето, чтобы разговор был понятен для остальных адъютантов Массена, которые с интересом прислушивались к их диалогу. – Между нами и Коимброй хребет, а на нём – те ублюдки.

- Есть дорога в обход, – сказал Феррейра.

- Она проходит через ущелье Карамула. Сколько проклятых красномундирников нас там поджидают?

- Ни одного. Только португальская милиция. Их не больше полутора тысяч. Через три дня вы можете быть уже в Коимбре.

- За это время британцы вывезут из Коимбры весь провиант.

- Мой брат гарантирует вам провиант на три месяца, но только… - Феррейра замолчал.

- Но только что? – спросил кто-то из французов.

- Когда ваша армия входит в город, она ведёт себя… не слишком хорошо, – осторожно пояснил Феррейра. – Грабежи, насилие, убийства. Это происходит всякий раз. Если ваши люди найдут склады моего брата, что они сделают?

- Заберут всё, – сказал француз.

- А что не возьмут – уничтожат, – завершил фразу Феррейра и посмотрел на Баррето. – Мой брат хочет две вещи, полковник: справедливой платы за тот провиант, который он будет вам поставлять, и чтобы его собственность была взята под охрану с того момента, как вы войдёте в город.

- Мы берём всё, что захотим и не платим нашим врагам за продовольствие, – встрял другой француз.

- Если я не передам своему брату, что мы договорились, - более настойчиво сказал Феррейра. – когда вы прибудете в Коимбру, провианта не будет. Вы не получите ничего, мсье, или кое-что заплатите – и наедитесь досыта.

Несколько мгновений стояла тишина, затем Баррето отрывисто произнёс:

- Я поговорю с маршалом, – и удалился.

Один из адъютантов-французов, высокий и худой майор, предложил Феррейра понюшку табаку и спросил:

- Я слышал, британцы строят оборонительные укрепления перед Лиссабоном?

Феррейра пожал плечами, желая показать, что страхи безосновательны.

- Один-два новых форта, но это не стоит внимания, – Феррейра их действительно видел, когда возвращался из Лиссабона в Коимбру. – И ещё, мсье, они строят новый порт.

- Где?

- К югу от Лиссабона, мсье, – подтвердил Феррейра. – Они опасаются, что когда придёт пора эвакуировать войска, в Лиссабоне начнутся беспорядки. А новый порт находится на окраине, и там можно сесть на корабли без всяких неприятностей.

- А форты вы видели?

- Они вдоль главной дороги на Лиссабон, но есть и другие дороги.

- Как далеко форты от Лиссабона?

- Миль двадцать, – предположил Феррейра.

- И местность там холмистая?

- Но холмы не такие крутые, как этот, – и Феррейра показал на возвышающийся перед ними хребет.

- Значит, они надеются задержать нас в холмах на время отступления к новому порту?

- Думаю, да, мсье.

- Значит, нам понадобится провиант, – подвёл итог француз. – А что ещё хочет ваш брат, кроме денег и нашей защиты?

- Он хочет выжить, мсье.

- Мы все этого хотим, – француз посмотрел на трупы в синих мундирах, усеявшие восточный склон хребта. – Господь поможет нам поскорее вернуться во Францию.

К удивлению Феррейры, полковник Баррето вернулся не один, а с самим маршалом. Одноглазый Массена смерил майора суровым взглядом. Он выглядел постаревшим и очень уставшим. Наконец он сказал:

- Передайте вашему брату, что мы заплатим ему, и полковник Баррето возьмёт солдат, чтобы защитить его собственность. Вы знаете, полковник, где эта собственность находится?

- Майор Феррейра мне покажет, – пожал плечами Баррето.

- Хорошо. Пора моим людям поесть, как следует.

Массена вернулся к своему холодному цыпленку, хлебу, сыру и вину, а Баррето и Феррейра поторговались о стоимости провианта и о мерах по его охране. А потом Феррейра отправился назад тем же путём, каким сюда приехал. Стоял солнечный, но прохладный и ветреный осенний день. Никто ни в британской, ни в португальской армии не заметил его отсутствия и не задался вопросом, где он так долго находился после сражения.

И на вершине хребта, и в долине войска ждали дальнейших приказов.

Часть вторая

КОИМБРА

Глава 6

Британская и португальская армия оставались на горном хребте весь следующий день, в то время как французы сидели в долине. Время от времени выстрелы из мушкетов и винтовок поднимали из вереска в воздух птиц, потому что стрелки продолжали свою дуэль, но в остальном было тихо. Пушки молчали. Французы, без оружия, в одних рубашках, поднялись на склоны, чтобы подобрать раненых, брошенных при поспешном отступлении. Некоторые раненые сползли вниз, к берегу ручья, другие умирали по мере того, как солнце клонилось к закату. Убитый вольтижёр со стиснутыми, воздетыми к небу кулаками, лежал у подножия скалистого отрога, и ворон клевал его глаза. Британские и португальские постовые не мешали недавнему врагу, но не позволяли вольтижёрам приближаться к вершине. Когда раненых подобрали, мертвецов снесли к могилам, вырытым позади укреплений у ручья, спешно выстроенных французами, как оказалось, напрасно, потому что Веллингтон не собирался спускаться с удерживаемой им высоты в долину.

Девятнадцатилетнего лейтенанта Джека Буллена, который прежде служил в девятой роте, направили к стрелкам на замену Илиффа. Согласно приказу Лоуфорда, к Слингсби теперь следовало обращаться «капитан Слингсби».

- Ему был присвоен такой чин в 55-ом, – пояснил Лоуфорд. – И, к тому же, это позволит ему отличаться от Буллена.

- О да, сэр.

Лоуфорду не понравился тон Форреста, и он добавил:

- Это простая любезность, Форрест. Вы ведь понимаете всю ценность соблюдения приличий?

- Да, сэр, но Шарпа я ценю больше.

- О чём вы?

- Я говорю, сэр, что на вашем месте назначил бы Шарпа командовать стрелками. Он создан для этой работы.

- И он обязательно будет командовать, Форрест, как только научится вести себя цивилизованно. Мы ведь воюем ради утверждения идеалов цивилизованного общества, разве нет?

- Я надеюсь, – согласился Форрест.

- И мы не добьёмся желаемого, если будем вести себя с тупой неучтивостью, как это делает Шарп. Я не допущу у себя в батальоне ничего подобного!

«С таким же успехом можно желать, чтобы солнце погасло»! – подумал майор Форрест, который был человеком воспитанным, но при этом весьма здравомыслящим, и поэтому сомневался, что боеспособность Южного Эссекского повысится, если улучшить манеры у солдат.

Настроение в батальоне царило угрюмое. Лоуфорд объяснял это понесёнными в сражении потерями. Мёртвых ещё днём похоронили тут же, на склоне хребта, раненых увезли на телегах навстречу небрежному милосердию хирургов. Нужно бы занять людей чем-нибудь, но делать было нечего, кроме как ждать, не возобновят ли французы атаку. Лоуфорд приказал промыть стволы мушкетов кипятком, осмотреть кремни и заменить те, что раскрошились; пополнить патронные коробки, но все эти приготовления заняли всего час и совсем не подняли настроения солдат. Полковник вышел к людям и попробовал их подбодрить, но заметил направленные на него неприязненные взгляды и услышал шепотки за спиной. Лоуфорд, который дураком не был, понимал, чем вызвано недовольство, и продолжал надеяться, что Шарп принесёт извинения, но стрелок упрямо не показывался на глаза. Наконец Лоуфорд отыскал Лероя, американского лоялиста и попросил:

- Поговорите с ним.

- Он не будет меня слушать, полковник.

- Он уважает вас, Лерой.

- Благодарю за любезность, но он упрям, словно мул.

- Он, так сказать, вырос из своих ботинок! - раздражённо бросил Лоуфорд. – Слишком своевольный и самоуверенный стал.

- Эти ботинки, или, точнее, сапоги, он, если не ошибаюсь, снял с полковника французских егерей. – Лерой смотрел на стервятника, который лениво кружил над вершиной.

- Люди недовольны, – сказал Лоуфорд, оставив в покое Шарпа и его обувь.

- Шарп удивительный человек, полковник, – заметил Лерой, зажигая грубо скрученную темно-коричневую сигару, которые продавали португальские коробейники. – Большинству солдат не нравятся офицеры, вышедшие из шеренги, но Шарпа они вроде как полюбили. Боятся и хотят быть похожими на него.

- Не думаю, что запугивать солдат – достойное для офицера поведение, – сердито ответил Лоуфорд.

- Он – лучший, – с вызовом заявил Лерой и продолжил более спокойным тоном. – Конечно, в целом он не самый приятный человек, но он чертовски хороший солдат. Сегодня он спас Слингсби жизнь.

- Всё это неважно! – вспылил Лоуфорд. – Капитан Слингсби, возможно, расположил роту далековато, но он справился бы с ситуацией.

- Я не об этом, – сказал Лерой. – Шарп застрелил француза, который уложил бы Слингсби в португальскую землю. Это был самый прекрасный выстрел из всех, которые я когда-либо видел.

За этот выстрел Лоуфорд похвалил Шарпа, но сейчас он был не в том настроении, чтобы смягчиться.

- Все вокруг стреляли, Лерой, – заявил он, неопределённо махнув рукой. – Мало ли откуда прилетела та пуля.

- Возможно, – недоверчиво пожав плечами, согласился американец. – Но вы должны признать, что сегодня Шарп принёс чертовски много пользы.

Лоуфорд подумал, уж не слышал ли Лерой, как Шарп потихоньку посоветовал ему развернуть батальон и ударить во фланг французам. Именно этот совет позволил одержать победу, но полковник убедил себя, что додумался до разворота и без Шарпа. К тому же стрелок, отказываясь подчиниться, преднамеренно бросил ему вызов, а стерпеть это было нельзя.

- Я хочу, чтобы он принёс извинения! – твёрдо заявил он.

- Я поговорю с ним, полковник, – пообещал Лерой. – Но если мистер Шарп скажет, что не будет извиняться, вы можете ждать до Судного дня. Или пока лорд Веллингтон не прикажет ему. Это единственный человек, которого Шарп боится.

- Я не буду втягивать в это Веллингтона! – заволновался Лоуфорд.

Когда-то он был адъютантом Веллингтона и знал, что его светлость терпеть не может разбираться с мелкими проблемами. Он, разумеется, откажет, и это будет полное фиаско. Лоуфорд понимал, что Шарп как офицер гораздо лучше Слингсби, но полковник обещал своей супруге Джессике сделать всё возможное, чтобы помочь Корнелиусу с карьерой, и обещание надо было выполнять.

- Поговорите с ним, – попросил он Лероя. - Предложите дать письменное извинение. Ему не придётся передавать его лично. Я сделаю это за него и потом порву.

- Хорошо, – согласился Лерой.

Спустившись вниз по западному склону, он нашёл временного квартирмейстера, перешучивающегося с компанией батальонных жён. Завидев Лероя, вся компания примолкла.

- Жаль беспокоить вас, леди, – майор снял помятую треуголку в знак любезности перед дамами, – но мне бы на одно слово капитана Шарпа.

Они отошли на несколько шагов.

- Знаете, о чём я хочу поговорить? – спросил Лерой.

- Догадываюсь.

- И что?

- Нет, сэр.

- Я так и думал, – вздохнул Лерой и вдруг воскликнул, глядя на группу женщин. – Господи, а это кто?

Шарп понял, что майор заметил привлекательную юную португалочку, которая присоединилась к батальону неделей раньше.

- Сержант Энеблз нашёл её, – пояснил Шарп.

- О Боже! Ей же не больше одиннадцати! – сказал Лерой и бросил быстрый взгляд на остальных женщин. – Чёрт побери, но Салли Клейтон чудо как хороша!

- И счастлива в браке, – заметил Шарп.

- Лерой усмехнулся:

- Вы читали историю об Урии Хеттянине?

- Он кулачный боец? – попробовал догадаться Шарп.

- Не совсем, Шарп. Это парень из Библии. У этого Урии Хеттянина была жена, а царь Давид захотел заполучить её в свою постель. Он послал Урию на войну и приказал, чтобы генерал поставил несчастного ублюдка в переднюю линию, чтобы какой-нибудь вражеский недоносок наверняка его грохнул. Так и было сделано.

- Хороший способ, – заметил Шарп.

- Только вот имя женщины не помню, – добавил Лерой. – Но точно не Салли. Так что передать полковнику?

- Что он заполучил лучшего, чёрт подери, квартирмейстера в армии.

Лерой захохотал и пошёл назад, к палатке полковника, но, пройдя несколько шагов, обернулся и крикнул:

- Бетшеба. Её звали Бетшеба.

- Ну и имя! Вполне подходит для какого-нибудь кулачного бойца.

- Только Бетшеба била ниже пояса, Шарп, – заметил Лерой. – Значительно ниже!

Он снял шляпу, церемонно раскланялся с батальонными жёнами и вернулся к полковнику, чтобы доложить:

- Он пока раздумывает.

Лоуфорд возвёл глаза к небу:

- Надеюсь, Господь вразумит его.

Но о чём бы там Шарп не думал, он так и не извинился. Вместо этого с наступлением вечера гонцы разнесли по армии приказ отступать к дороге, которая огибала хребет с севера, и далее на Лиссабон. Чтобы французы не заметили отступления, это предстояло сделать до наступления рассвета. И лишь Южный Эссекский получил особый приказ.

- Кажется, мы отступаем, господа, – объявил Лоуфорд собравшимся вокруг него командирам рот, в то время как его палатку уже разбирали ординарцы.

Недоумённый ропот стих, когда полковник поднял руку, привлекая внимание.

- Есть дорога вокруг хребта. Если мы останемся, французы обойдут нас с фланга. Встретимся с мерзавцами где-нибудь ещё через несколько дней, – не обращая внимания на тех, кто не мог понять, почему, одержав победу, надо отступать, продолжал Лоуфорд. – У нас особый приказ, господа. Полк сегодня вечером спешно уходит в Коимбру. Идти туда далеко, но это необходимо. Нам приказано оказать помощь союзникам в уничтожении армейских складов на речном причале. С нами посылают португальский полк. Мы, так сказать, авангард, и у нас ответственная задача. Генерал хочет, чтобы склады были уничтожены завтра ночью.

- Предполагается, что мы доберёмся до Коимбры уже сегодня ночью? – в голосе Лероя слышались скептические интонации, потому что до города было не менее двадцати миль.

- Багаж, включая солдатские ранцы, погрузить в фургоны. Их будут охранять легкораненые. Женщины и дети идут с фургонами. Идём налегке и быстро.

- А передовой отряд? – поинтересовался Лерой.

- Думаю, квартирмейстер знает, что надо делать.

- Найти квартиры для двух полков и местную власть тёмной ночью в Коимбре, где, скорее всего, беспорядки на улицах, не сможет в одиночку даже Шарп, – заметил Лерой. – Позвольте, я пойду с ними.

Лоуфорду не понравилось это явное проявление симпатии к Шарпу, но возражения американца были убедительны, и он неохотно согласился:

- Выполняйте, майор. А всем остальным скажу так: я хочу, чтобы наш полк пришёл в Коимбру первым, джентльмены! Нельзя допустить, чтобы португальцы нас опередили, поэтому будьте готовы выступить через час.

- Стрелки идут впереди? – Слингсби прямо-таки распирало от гордости и воодушевления.

- Конечно, капитан.

- Мы зададим полку верный темп, – пообещал Слингсби.

- У нас есть проводник? – спросил Форрест.

- Уверен, проводника можно найти, но маршрут несложный. На запад к главной дороге, а затем повернуть на юг.

- Я найду дорогу, – уверенно заявил Слингсби.

- А наши раненые? – не успокаивался Форрест.

- Нам дадут много фургонов. Мистер Ноулз, вы проследите за этим? Великолепно! – Лоуфорд улыбнулся, всем своим видом демонстрируя, что его полк – это сплочённая счастливая семья. – Будьте готовы выступить через час, джентльмены, через час!

Лерой нашёл Шарпа, которого на совещание командиров рот не пригласили:

- Мы отправляемся в Коимбру, Шарп. Вы можете ехать на моей запасной лошади, а мой слуга пойдёт пешком.

- В Коимбру? Зачем?

- Расквартировывание. Батальон выступает вслед за нами.

- Вам ехать не обязательно, – сказал Шарп. – Мне приходилось заниматься расквартировыванием.

Лерой ухмыльнулся:

- Я еду, Шарп, потому что двум полкам предстоит тащиться двадцать миль в темноте по узкой дороге. Я не хочу в этом участвовать. Мы поедем вперёд, найдём место, засядем в таверне, и я ставлю десять гиней на то, что к рассвету они не успеют добраться.

- Поберегите свои денежки, – заметил Шарп.

- А когда они доберутся, то будут дьявольски не в духе, – с довольным видом продолжил Лерой. – И поэтому я назначил себя вашим помощником, Шарп.

Когда они спустились с вершины, солнце стояло уже низко, и тени удлинились. Был конец сентября, и дни стали заметно короче. Первые фургоны с ранеными уже выехали на дорогу, и Лерою с Шарпом пришлось обгонять их. Они проезжали через наполовину опустевшие деревни, где португальские офицеры уговаривали тех, кто остался, немедленно уходить. В сгущавшемся сумраке слышались пронзительные крики. Женщина в чёрном платье и чёрном же платке на седой голове тыкала в лошадь офицера метлой, прогоняя его со двора.

- Их можно понять, – заметил Лерой. – Они слышали, что мы победили, и не понимают, какого чёрта они должны покидать свои дома. Кому это может понравиться?

Он произнёс это с такой горечью, что Шарп понял: здесь примешиваются личные переживания.

- Вам тоже пришлось это сделать?

- Чёрт возьми, да. Нас выгнали проклятые мятежники. Мы ушли в Канаду в одних рубашках. Ублюдки обещали вернуть наше имущество после войны, но мы не получили ни одного клятого пенни. Я был тогда ребёнком, Шарп, и мне всё казалось приключением, но что я понимал?

- Потом вы переехали в Англию?

- Да, и неплохо устроились. Мой отец делал деньги, торгуя со своими бывшими противниками. – Лерой рассмеялся и наклонился, проезжая под низко нависающей над дорогой веткой. – Ну, расскажите же мне об этих укреплениях под Лиссабоном.

- Я знаю только то, что мне рассказал Майкл Хоган.

- И что он вам рассказал?

- Что это самое мощное оборонительное укрепление в Европе, – сказал Шарп и продолжил в ответ на скептический взгляд собеседника. – Там более ста пятидесяти фортов, связанных траншеями. Склоны холмов сделаны более крутыми, в долинах устроены препятствия, ручьи перекрыты запрудами, чтобы затруднить подход; множество артиллерийских батарей. И всё это в две линии от Тахо до океана.

- Значит, идея состоит в том, чтобы укрыться там и показать французам нос?

- И путь ублюдки дохнут от голода, – добавил мстительно Шарп.

- А вы, Шарп, всё-таки извинитесь? – посмеиваясь, спросил Лерой. – Полковник не собирается отступать.

- Нет.

- Значит, останетесь квартирмейстером?

- Португальцы нанимают британских офицеров, – пожал плечами Шарп. – Если я вступлю в их армию, я получу повышение.

- Чёрт! – выругался Лерой.

- Не то, чтобы я хочу бросить стрелков, – продолжил Шарп, вспомнив Пата Харпера и других, кого он считал друзьями. – Но Лоуфорду нужен Слингсби, а я ему не нужен.

- Вы нужны ему, Шарп, – сказал Лерой. – Просто он дал обещание. Вы видели жену полковника?

- Нет.

- Хороша, как картинка, нежна, как злой драгун, – заметил Лерой. – Я видел один раз, как она сделала втык слуге за то, что несчастный ублюдок налил в вазу мало воды. Она спустила с него шкуру до крови. Крутая леди эта Джессика. Могла бы стать командиром получше, чем её муж, – майор прикурил сигару. – Но я не спешил бы уходить к португальцам. Думаю, что мистер Слингсби сам себя похоронит.

- Из-за пьянства?

- Он залился по самые жабры в ночь перед боем. Еле на ногах держался. Но на следующее утро был как огурчик.

Они добрались до Коимбры, когда совсем стемнело, и уже почти около полуночи разыскали квартиру военного комиссара, британского офицера, ответственного за связь с городскими властями. Самого комиссара на месте не оказалось. Дверь открыл заспанный слуга в ночном колпаке, который ворчал что-то насчёт офицеров, которые приходят не ко времени.

- Что угодно, сэр?

- Мел. На рассвете прибывают два полка. Их нужно разместить, – заявил Шарп.

- Иисусе! Два полка! Мел! – ахнул слуга.

- Как минимум четыре кусочка. Где офицеры комиссариата?

- По улице шестая дверь налево, сэр. А если вам нужен провиант, то возьмите сами. На городских причалах там всего чёртова прорва.

- Хорошо бы найти фонарь, – вставил майор Лерой.

- Да-да, сэр, фонарь… Сейчас найду.

- И нужно куда-то поставить двух лошадей.

- Позади дома, сэр. Там безопасно.

Как только лошадей устроили, и нашёлся фонарь, они пошли вдоль улицы, помечая дома, предназначенные под квартиры. Значок «SE» означал «Южный Эссекский», а «4-6» - что в этом доме разместятся шесть человек из четвёртой роты. Лерой и Шарп выбрали под постой улочки у моста Мондего. Через полчаса работы они столкнулись с двумя португальскими офицерами, помечающими квартиры для своего полка. К тому времени, как работа была закончена, ни один из полков так и не прибыл, поэтому Шарп и Лерой нашли на причале ещё не закрывшуюся таверну и заказали себе вина, бренди и чего-нибудь поесть. Они как раз закусывали солёной треской, когда на улице послышался стук башмаков по мостовой. Лерой приоткрыл дверь, присмотрелся и коротко пояснил:

- Португальцы.

- Значит, они нас обогнали, – покачал головой Шарп. – Полковник будет недоволен.

- Из-за этого будет переживать разве только он сам, – пожал плечами Лерой и собирался уже закрыть дверь, когда заметил написанные мелом на ней пометки «SE, CO, ADJ, LCO» и ухмыльнулся. – Вы разместили полковника вместе со стрелками, Шарп?

- Я подумал, что полковник захочет быть поближе к своему родственнику. Они, похоже, на дружеской ноге.

- А может быть, вы хотели ввести мистера Слингсби в искушение?

- О Господи, конечно, нет! – воскликнул Шарп с оскорблённым видом. – Я об этом и не думал!

- Вы лживый ублюдок, – рассмеялся Лерой, прикрывая дверь. – С вам опасно ссориться.

Они переночевали в пивной, и, когда Шарп проснулся на рассвете и вышел на причал, Южный Эссекский так и не добрался до города. Через мост тянулась скорбная вереница фургонов с ранеными при Буссако, кровь капала с повозок на доски настила. За ними следовали запряжённая четырьмя лошадьми нарядная дорожная карета с навьюченной на неё горой сундуков, а также верхом нагруженный фургон, на котором тряслись слуги с хмурыми лицами и полдюжины вооружённых до зубов всадников. Пропустив их, Шарп направился к сложенной в большую кучу армейской провизии: мешкам зерна, бочкам с солёным мясом и ромом, ящикам сухарей. Всё это было сгружено с привязанных у причала лодок, пронумерованных и помеченных именем владельца и названием города, согласно приказу португальских властей, которые хотели быть уверены, что все речные суда уничтожат до прихода французов. На нескольких из них Шарп заметил имя «Феррагус». Лодки и груз охраняли британские солдаты, один из которых, заметив Шарпа, отставил в сторону мушкет и подошёл к нему:

- Мы правда отступаем, сэр?

- Правда.

- Проклятье… - солдат окинул взглядом обширные залежи провианта. – И что со всем этим делать?

- Уничтожить. И лодки – тоже.

- Вот чертовщина… - пробормотал солдат, наблюдая за тем, как Шарп помечает коробки сухарей и бочки с мясом, которые заберёт себе Южный Эссекский.

Полк прибыл два часа спустя. Как и предвидел Лерой, все были злые, голодные и уставшие после кошмарного перехода с фургонами, которые еле тащились по узкой дороге в темноте, потому что луна не проглядывала через облака. Они как минимум дважды свернули не туда и потратили впустую много времени. В конце концов, Лоуфорд приказал остановиться на пастбище и дождаться рассвета, чтобы стало видно дорогу. Майор Форрест устало спрыгнул с седла, покосился на Шарпа:

- Только не говорите мне, что вы с Лероем уже давно нас поджидаете.

- Так точно, сэр. Ещё и поспали ночью.

- Вы отвратительный тип, Шарп.

- Не могу понять, как вы умудрились заблудиться, – заметил Шарп. – Дорога почти что прямая. Кто вас вёл?

- Сами знаете, кто, – вздохнул Форрест и, обернувшись, обозрел штабеля провизии. – И как мы всё это уничтожим?

- Расстреляем бочки с ромом, – предложил Шарп. – А муку и зерно побросаем в реку.

- Уже всё решили, да?

- Утро вечером мудренее, сэр, особенно, когда хорошо выспишься.

- Чёрт бы вас побрал…

Полковник явно хотел бы дать полку отдохнуть, но португальцы уже приступили к работе, и Южный Эссекский не мог оставаться в стороне, когда союзники заняты делом.

- Можете позволить своим людям приготовить чай и перекусить, – приказал он офицерам. – А потом приступить к работе. Мистер Шарп, доброе утро.

- Доброе утро, сэр.

- Надеюсь, у вас было время, чтобы обдумать вашу проблему, – Лоуфорду потребовалась известная храбрость, чтобы задать этот вопрос, признав, таким образом, всю затруднительность сложившейся ситуации и показав, что он будет просто счастлив, если Шарп добровольно принесёт извинения и разрешит конфликт миром.

- Так точно, сэр, – с готовностью заявил Шарп.

- Отлично! – Лоуфорд просветлел лицом. – И что же?

- Проблема – это мясо, сэр.

- Мясо? – ничего не понимая, переспросил полковник.

- Бочки с ромом можно расстрелять, сэр, зерно и муку выбросить в реку, но что делать с мясом? Сжечь его невозможно, – бодро пояснил Шарп. – Если вы дадите мне людей, я попытаюсь найти какой-нибудь скипидар и пропитаю им мясо. Даже лягушатники не будут есть такое. Или, может быть, залить краской?

- Это ваши проблемы, – холодно ответил Лоуфорд. – У меня хватает своих. Где моя квартира?

- Таверна на углу, сэр, – показал Шарп. – Всё помечено.

- Я собираюсь просмотреть документы, – надменно заявил полковник, имея ввиду, что собирается прилечь на часок.

Он кивком распрощался с Шарпом и, подозвав слуг, направился к выделенному ему согласно ордеру квартирмейстера помещению.

Шарп усмехнулся и пошёл вдоль сложенных в штабели ящиков. Солдаты распарывали мешки с зерном и вскрывали бочки с мясом. Португальцы работали более споро, потому что, прибыв в город вчера вечером, поспали несколько часов. Некоторых из них послали по улочкам предупреждать жителей о необходимости уходить из города. Женщины протестующе заголосили. Стояло раннее утро. Над рекой ещё стояла туманная дымка, но западный ветер сменился южным, и день обещал быть жарким. Резкий треск винтовочных выстрелов вспугнул птиц, когда португальцы принялись расстреливать бочки с ромом. Рядом с ним Патрик Харпер рубил бочку украденным где-то топором.

- Почему вы не стреляете в них, Пат? – спросил Шарп.

- Мистер Слингсби, сэр, не позволяет.

- Почему?

Харпер рубанул другую бочку, выпустив на булыжники потоки рома:

- Он говорит, что нам надо беречь боеприпасы, сэр.

- Зачем? Патронов много.

- Он так говорит, сэр. Никакой стрельбы.

- Работайте, сержант! – мимо составленных в ряд бочек энергично прохаживался Слингсби. – Если хотите сохранить нашивки, сержант, подавайте людям пример. Доброе утро, Шарп!

Шарп медленно повернулся и осмотрел Слингсби с головы до пят. Он шёл всю ночь и спал на земле, но выглядел отлично: пуговицы сверкали, кожаные ремни блестели, красный мундир и ботинки были вычищены. Чувствуя себя неловко под пристальным критическим взглядом Шарпа Слингсби повторил:

- Я сказал «доброе утро», Шарп.

- Слышал, вы заблудились, – вместо этого промолвил Шарп.

- Ерунда! Мы пошли в обход, чтобы оторваться от фургонов, – коротышка протиснулся мимо Шарпа и, окинув взглядом роту стрелков, прикрикнул. – Работаем в полную силу! Воюем, чтобы побеждать!

- Ради всего святого, возвращайтесь, – тихо попросил Харпер.

Слингсби резко обернулся, выпучив глаза:

- Вы что-то сказали, сержант?

- Он разговаривал со мной, – сказал Шарп, шагнул к коротышке, зажав его между двумя штабелями корзин, чтобы никто не мог подслушать их разговор, и навис над ним. – Он разговаривал со мной, ты, кусок дерьма. И если ты ещё хоть раз вмешаешься в мой разговор, я вырву твои проклятые кишки через задний проход и затяну на шее. Хочешь пойти и пожаловаться полковнику?

Трясущийся от страха Слингсби проскользнул, как терьер, преследующий крысу, в узкий проход между корзинами  и, словно ничего не произошло, хлопнул в ладоши и прикрикнул на стрелков:

- Быстрее, быстрее работаем!

Понимая, что нарывается на неприятности, Шарп последовал за Слингсби, но в этот момент увидел, что португальскими солдатами, расстреливающими бочонки с ромом, командует капитан Висенте, а солдаты – те самые, с которыми он вчера атаковал засевших в камнях французских вольтижёров. Это обстоятельство спасло Шарпа, иначе совершенно точно совершившего бы какую-нибудь глупую выходку в отношении Слингсби. Он повернул навстречу Висенте, тот, заметив его, широко улыбнулся, но поприветствовать друг друга они не успели, потому что им помешал окрик направляющегося в их сторону полковника Лоуфорда:

- Шарп! Мистер Шарп!

- Сэр? – отозвался Шарп.

- Я не привык жаловаться, и вам, Шарп, это известно, – с неудовольствием высказался Лоуфорд. – Я достаточно вынослив и неприхотлив, но эта таверна никуда не годится! По крайней мере, в городе можно было бы найти что-нибудь получше! В кроватях полно блох!

- Вы хотите, чтобы я подобрал другой вариант, сэр?

- Разумеется. Шарп! И поскорее.

Шарп повернулся к работающим на причале стрелкам:

- Сержант Харпер! Вы мне нужны. Разрешите взять сержанта Харпера, сэр? – спросил он Лоуфорда.

Полковника просьба Шарпа смутила, но он не нашёл повода для отказа и только кивнул.

- Дайте мне полчаса, сэр, и у вас будет лучшая квартира в городе, – заверил его Шарп.

- Что-нибудь подходящее, – раздражённо бросил Лоуфорд. – Я не прошу дворец, Шарп.

Шарп вместе с Харпером направился к Висенте:

- Вы ведь здесь выросли, да?

- Конечно.

- Значит, вам известно, где живёт некий Феррагус?

- Луис Феррейра? – на лице Висенте отобразилось смешанное выражение удивления и тревоги. – Я знаю, где дом его брата, а вот где живёт Луис – вряд ли.

- Сможете показать этот дом?

- Ричард, Феррагус не тот человек, с которым… - начал было Висенте.

- Я знаю, кто он, – оборвал его Шарп и показал на чёрный синяк под глазом. – Это его рук дело. Дом далеко отсюда?

- Десять минут ходьбы.

- Покажете дорогу?

- Позвольте мне получить разрешение моего полковника, – сказал Висенте и быстрым шагом направился к полковнику Роджерс-Джонсу, восседавшему верхом на коне под раскрытым зонтиком, защищавшем его от яркого утреннего солнца.

Шарп увидел, как Роджерс-Джонс милостиво кивнул.

- Через двадцать минут у вас будет подходящая квартира, – пообещал он Лоуфорду и потянул за рукав Харпера, побуждая следовать за собой прочь от причалов.

- Слингсби – ублюдок, – прорычал Шарп. – Самый ублюдочный ублюдок из ублюдков.

- Я ничего не слышал, – дипломатично заметил Харпер.

- Я с него живого шкуру спущу, – не унимался Шарп.

- О ком речь? – поинтересовался Висенте, ведя их узкими переулками, где приходилось пробираться среди узлов с пожитками готовящихся оставить город бедолаг, которые увязывали вещи, сажали на плечи детей и осыпали проклятиями и жалобами военных – как своих, так и британских.

- Ублюдка зовут Слингсби, но о нём можно побеспокоиться позже. Что вам известно о Феррагусе?

- Его все боятся, – просто ответил Висенте.

Они пересекли маленькую площадь перед церковью. Несколько женщин в чёрных одеяниях, молившихся, преклонив колени в притворе, в страхе заозирались, услышав раздавшийся с соседней улицы грохот выстрелов артиллерийской батареи, прикрывающей с возвышенности мост. Видимо, выступив перед рассветом, армия уже добралась до Коимбры.

- Он преступник, но из приличной семьи, – продолжал Висенте. – Его отец (он работал вместе с моим отцом) признавал, что его сын с детства был монстром, худшим из подонков. Родители и священники пытались выбить из него зло, но ничего не вышло. Луис – отродье Сатаны! – Висенте перекрестился. – Мало кто смеет перечить ему. У нас университетский город.

- Ваш отец здесь профессор?

- Преподаёт право, но сейчас он с матерью в Порто, с Кейт. Люди, подобные моему отцу, не знают, как справиться с типами, вроде Феррагуса.

- Разумеется. Ведь ваш папаша – адвокат. Чтобы справиться с таким ублюдком, как Феррагус, нужен кто-то вроде меня.

- Он вам глаз подбил, – напомнил Висенте.

- Я его тоже неплохо отделал, – ответил Шарп, с удовольствием вспоминая, как пнул Феррагуса промеж ног. – Раз полковник хочет приличную квартиру, мы разместим его в доме Феррагуса.

- Это не слишком разумно – смешивать частные разборки с войной.

- Конечно, неразумно, но чертовски приятно, – пожал плечами Шарп. – Вот вы, сержант, довольны?

- Никогда не чувствовал себя счастливее, сэр, – уныло отозвался Харпер.

Они поднялись в верхние кварталы города, где на маленькой залитой солнцем площади стоял белёный старинный трёхэтажный дом с закрытыми ставнями окнами. Над большой парадной дверью был высечен герб, другая, сбоку, очевидно, вела во двор.

- Здесь живёт Педро Феррейра. – сказал Висенте.

Шарп поднялся на крыльцо.

- Феррагус – убийца, – предпринял последнюю попытку вразумить его Висенте, которому вся эта затея не нравилась.

- Я тоже, – ответил Шарп и забарабанил в дверь.

Наконец дверь открыла встревоженная старуха в переднике, которая обрушила на его голову поток проклятий на португальском. За её спиной маячил мужчина помоложе, но он, завидев Шарпа, отступил вглубь коридора, а служанка, весьма крепкая, несмотря на преклонный возраст, попыталась спихнуть стрелка с крыльца. Не уступая, Шарп сказал Висенте:

- Спросите у неё, где живёт Луис Феррейра.

Обменявшись несколькими фразами с неприветливой служанкой, Висенте ответил:

- Она говорит, что сейчас сеньор Луис живёт здесь, но его нет дома.

- Значит, он живёт здесь? – нехорошо усмехнулся Шарп, вытащил из кармана мелок и небрежно написал на покрытой блестящей синей краской двери «SE CO». – Скажи ей, что сегодня вечером в этом доме остановится важный английский офицер, которому нужно предоставить еду и постель. И спросите, есть ли конюшня.

Женщина, выслушав Висенте, закивала.

- Сержант Харпер?

- Сэр?

- Найдёте дорогу до пристани?

- Вниз под горку, сэр.

- Приведите сюда полковника. Скажите, что у него лучшая в городе квартира, и при ней – конюшня для его лошадей.

Шарп отодвинул женщину, вошёл в прихожую и смерил взглядом мужчину, который отступил от него подальше. У него за поясом торчал пистолет, но никаких попыток воспользоваться им он не сделал. Шарп распахнул одну дверь и увидел за ней сумрачную комнату с письменным столом, портретом над каминной доской и полками с книгами вдоль стен. Другая дверь открылась в удобную комнату с изящными позолоченными стульями и столами и диваном с шёлковой обивкой. В коридоре служанка пререкалась с Висенте, а тот пытался успокоить её.

- Что она говорит?

- Это кухарка, – пояснил Висенте. – Утверждает, что её хозяин и его брат будут недовольны.

- Именно поэтому мы здесь.

- Жена майора с детьми уехала.

- Мне никогда не нравилось убивать мужчин на глазах их близких, – заметил Шарп.

- Ричард! – потрясённо воскликнул Висенте.

Шарп ухмыльнулся и поднялся по лестнице в сопровождении кухарки и Висенте. На втором этаже он обнаружил большую спальню и распахнул ставни, чтобы впустить в комнату свет.

- Прекрасно! – заявил он, разглядывая кровать под балдахином с гобеленовыми занавесками. – Полковнику это понравится. Хорошая работа, Джордж! Скажите этой женщине, что полковнику Лоуфорду нравится пища простая, но хорошо приготовленная. Продукты он доставит. Всё, что нужно – это приготовить, но не поганить никакими проклятыми иностранными специями. Кто тот человек внизу?

- Слуга, – перевёл Висенте.

- Кто еще находится в доме?

- Конюхи, кухонная прислуга и мисс Фрай. – перевёл Висенте.

- Кто-кто? – переспросил Шарп.

Кухарка испуганно зачастила, поглядывая наверх.

- Она говорит, что это гувернантка. Она заперта наверху. Англичанка.

- Проклятье! Заперта? Как её зовут?

- Фрай.

Шарп поднялся на чердак. Лестница здесь была не застелена ковром, стены не побелены.

- Мисс Фрай! – крикнул он. – Мисс Фрай!

В ответ он услышал несвязный крик и стук в дверь. Дверь и впрямь была заперта.

- Отойдите от двери! – крикнул он.

Шарп ударил в дверь каблуком возле замка. Казалось, весь чердак содрогнулся, но дверь устояла. Он ударил снова и услышал треск. Последний мощный удар – и дверь распахнулась. Под окном, скорчившись и обхватив руками колени, сидела женщина с волосами цвета белого золота. Она посмотрела на Шарпа, а тот, смутившись и вспомнив о хороших манерах, торопливо отвёл глаза в сторону, потому что эта столь прекрасная, как ему показалось, женщина, была совершенно голой.

- Ваш покорный слуга, мэм, – пробормотал он, глядя в стену.

- Вы англичанин? – спросила она.

- Да, мэм.

- Тогда принесите мне какую-нибудь одежду! – потребовала она.

И Шарп повиновался.

Феррагус отправил в Лиссабон жену брата с детьми на рассвете, а мисс Фрай приказал оставаться в её комнате. Сара спорила, настаивая, что должна ехать с детьми, и её вещи уже в фургоне с прочим багажом, но Феррагус был неумолим.

- Вы уйдёте с британцами, – заявил он ей.

Супруга майора также попыталась возразить:

- Она нужна детям!

- Она поедет самостоятельно, – огрызнулся на невестку Феррагус. – Марш в карету!

- А я? – спросила Сара.

- Os ingleses por mar, – с презрением бросил он. – И вы убежите с ними. Ваше время здесь закончилось. У вас есть перо и бумага?

- Конечно.

- Тогда напишите себе рекомендации, я подпишу их от имени брата. Ждите у себя. Я приду. А потом вы уберётесь с британцами.

- Но моя одежда, мои книги! – волновалась Сара, маленькие сбережения которой также были спрятаны в багаже.

- Их снимут с фургона, – нетерпеливо буркнул Феррагус. – Идите же!

Сара поднялась наверх и написала рекомендательное письмо, в котором охарактеризовала себя как умелую, трудолюбивую, требовательную, умеющую привить ученикам навыки дисциплины преподавательницу. Она не написала ни слова о том, что дети любят её, во-первых, потому что не была в этом уверена, а во-вторых, она не считала это обязательным условием её работы. Сара ненадолго отвлеклась и выглянула в окно, услышав, как открываются ворота. Карета и багажный фургон в сопровождении четырёх хмурых всадников, вооружённых пистолетами и саблями, с грохотом выкатились на улицу. Сара снова села за стол и дописала - совершенно обоснованно - что она является честной, трезвомыслящей и усердной. В этот момент на лестнице, ведущей в помещения для слуг, послышались тяжёлые шаги. Она поняла, что это Феррагус, и какой-то инстинкт подсказал ей немедленно запереть свою дверь, но прежде, чем она встала из-за стола, Феррагус вошёл и стал на пороге.

- Я остаюсь здесь, – объявил он.

- Разумеется, сеньор, если вы считаете, что это мудрое решение, – сказала Сара, своим тоном давая понять: ей совершенно безразлично, что будет делать Феррагус.

- И вы останетесь со мной, - продолжил он.

Саре сначала показалось, что она ослышалась, но сообразив, что Феррагус не шутит, она покачала головой:

- Не смешите меня. Я уеду с британскими войсками.

В этот момент в нижнем городе затрещали выстрелы. На причалах всего лишь расстреливали бочки с ромом, но Сара не могла этого знать и подумала, что французы уже в городе. Всё было совершенно непонятно: то говорили, что будет сражение, потом – что французов разбили, а теперь всем приказали уезжать из Коимбры, и французы наступали.

- Вы останетесь со мной, – повторил Феррагус тоном, не терпящим возражений.

- Разумеется, нет!

- Закрой свой поганый рот! – сказал Феррагус.

- Я думаю, вам лучше уйти, – пробормотала Сара.

Она говорила твёрдым тоном, но её лицо исказилось от страха. Феррагус, возбуждённый этим зрелищем, навалился на стол всем телом, отчего тоненькие ножки изящного предмета меблировки заскрипели.

- Это и есть ваши рекомендации? – спросил он, сгребая листочки бумаги со стола.

- Которые вы обещали подписать, - напомнила Сара.

Вместо этого он порвал бумагу в клочья.

- Ты проклятая шлюха, – заявил он и добавил кое-что ещё, выученное за годы службы в британском королевском флоте.

От каждого такого выражения она содрогалась, словно от удара по лицу. Произведённый его словами эффект пришёлся по сердцу Феррагусу, и он решил, что ему, наверное, понравится учить высокомерную английскую сучку уму-разуму.

- Твоя обязанность теперь, женщина, состоит в том, чтобы угождать мне, – подвёл он итог.

- Ваша шутка не остроумна, – сказала Сара.

Феррагус усмехнулся.

- Знаешь, что я мог бы сделать с тобой? – спросил он. – Я мог бы отослать тебя в Лиссабон с Мигуэлем и поручить отправить тебя в Марокко или Алжир. Я мог бы продать тебя там. Знаешь, сколько стоит в Африке белая плоть? – он сделал паузу, наслаждаясь выражением ужаса, проступающим на её лице. – Ты была бы не первой девкой, которую я продал.

- Убирайтесь! – в отчаянии прошептала Сара, опираясь на жалкие остатки гордости, которые ещё не смыло волной страха.

Она озиралась вокруг, но ничего, способного заменить оружие, кроме чернильницы, в пределах досягаемости не было. Сара уже было собиралась швырнуть её в глаза Феррагусу, но он потянулся к ней через стол, и она шарахнулась к окну. Сара всегда считала, что достойная женщина должна скорее умереть, чем пережить позор, и уже подумала выброситься из окна и найти смерть на камнях двора, но оказалось, что воплотить свои убеждения в реальность бывает очень трудно.

- Раздевайся, – сказал Феррагус.

- Уходите! – удалось прошептать Саре.

Феррагус ударил её кулаком в живот и вышиб из неё весь воздух. Когда она согнулась, он просто порвал её синее платье вдоль спины. Сара отчаянно пыталась уцепиться за его клочки, но он был гораздо сильнее и прекратил её жалкие попытки спасти хотя бы нижнее бельё ударом по голове. Голова загудела, как колокол. Сара рухнула на пол, в бессильном отчаянии наблюдая, как он выбрасывает её порванную одежду во двор. В этот момент, к счастью, Мигуэль закричал снизу, что прибыл майор Феррейра.

Сара открыла было рот, чтобы позвать на помощь своего хозяина, но Феррагус пнул её в живот, и она не смогла выдавить из себя даже писка. Феррагус скомкал и выбросил из окна постельные принадлежности, потом наклонился, силой отвёл от лица её руки, которыми она пыталась заслониться, и угрожающе заявил:

- Я вернусь, мисс Фрай.

Она зарыдала, но в этот момент с лестницы послышался голос майора Феррейры, и Феррагус отпустил её, вышел из комнаты и запер снаружи дверь.

Сару трясло от ужаса. Она услышала, что оба брата ушли, и решила вылезти из окна, но стена снаружи была гладкой, никаких выступов, за которые можно было бы зацепиться, а прыгать очень высоко. Мигуэль, прогуливающийся во дворе, ухмыльнулся ей и погладил заткнутый за пояс пистолет.

Так, голая и охваченная стыдом, она сидела на сплетённой из верёвок сетке кровати и почти умерла от отчаяния, когда услышала на лестнице шаги. Она скорчилась под окном, обхватив руками колени, но раздавшийся голос был незнакомым и говорил по-английски. Дверь с треском распахнулась от сильного удара, и с порога на неё уставился высокий мужчина в зелёном мундире с синяком под глазом и длинным палашом в руке.

- К вашим услугам, мэм, – сказал он, и Сара поняла, что спасена.

Договорившись о продаже французам большой партии провианта, майор Феррейра захотел удостовериться, что обещанное им существует на самом деле, и потому вместе с братом отправился на склад. Действительно, на складе Феррагуса провизии хватило бы, чтобы кормить армию Массена в течение нескольких недель. Майор Феррейра шёл по тёмным ходам между штабелями ящиков и бочек и не уставал восхищаться тем, что его брату удалось накопить так много продовольствия.

- Они согласились заплатить, – сказал Феррейра.

- Хорошо, – отозвался Феррагус.

- Сам маршал заверил меня в этом.

- Хорошо.

- И, как только французы войдут в город, они обеспечат защиту.

- Хорошо.

- Мы договорились, что встретимся с полковником Баррето в часовне Сант-Винсенто к югу от Мелхады, – продолжал майор, перешагивая через кошку. – Оттуда до Коимбры меньше часа езды. И он приведёт драгунов прямо на склад.

- Когда?

Феррейра немного подумал.

- Сегодня суббота. Британцы могут уйти завтра, а французы прибудут в понедельник или даже во вторник. Но скорее – в понедельник, и поэтому нам нужно оказаться в Мелхада завтра ночью.

Феррагус кивнул. Раз его брат договорился с французами, о будущем можно не беспокоиться. Британцы убегут домой, французы захватят Лиссабон, и Феррагус станет вести с ними коммерцию.

- Значит, завтра мы едем в Мелхада. А что относительно сегодня?

- Я должен вернуться в армию и добиться, чтобы назавтра меня отпустили.

- А я буду охранять дом, – сказал Феррагус, вспомнив об ожидающих его развлечениях с бледной английской сучкой.

Феррейра заглянул в фургоны, стоящие перед складом. Они были загружены всякими полезными вещами вроде полотна, подков, лампового масла и гвоздей, что, несомненно, французы должны оценить. Углубившись в огромное помещение, он сморщил нос и вспомнил, что на этом складе произошло убийство:

- Это тот труп воняет?

- Теперь целых два, – с удовольствием заявил Феррагус и обернулся, увидев на полу полоску света, расширяющуюся по мере того, как открывалась дверь.

Тот, кто открыл дверь, позвал его, и, узнав голос Мигуэля, Феррагус крикнул:

- Я здесь!

Мигуэль поспешно приблизился, поклонился и пробормотал:

- Англичанин, сеньор.

- Какой англичанин?

- Тот, что был на вершине, сеньор. Тот, на которого вы напали в монастыре.

Хорошее настроение Феррагуса испарилось, как туман на реке под утренним солнцем.

- И что с того?

- Он в доме майора.

- Иисус Христос! – Феррейра инстинктивно схватился за пистолет.

- Нет! – не обращая внимания на адресованный ему злобный взгляд брата, майор спросил Мигуэля. – Он один?

- Нет, сеньор.

- Сколько?

- Их трое, сеньор, и один из них – португальский офицер. Они сказали, что приедут ещё, потому что в доме будет жить полковник.

- Дом отдан под постой, – объяснил брату Феррейра. – Когда вы вернётесь, в доме будет полно народа. Нельзя начинать войну с британцами – не здесь и не сейчас.

Это был добрый совет, и Феррагус вынужден был согласиться.

- Они нашли девчонку? – вспомнил он о Саре.

- Да, сеньор.

- Какую девчонку? – спросил Феррейра.

- Это не имеет значения, – коротко ответил Феррагус, и не соврал, ведь Сара Фрай была просто так, для развлечения.

Вот капитан Шарп – это гораздо интереснее. Феррагус немного подумал и спросил:

- Почему англичане не идут прямо на свои корабли и не убираются прочь?

- Вероятно, продолжат сражение к северу от Лиссабона, – пожал плечами Феррейра.

- Но зачем они остановились здесь? – настойчиво продолжал Феррагус. – Зачем расквартировывают людей? Будут драться за Коимбру?

Это казалось маловероятным, потому что городские стены были разобраны. Коимбра – не крепость, а торговый и университетский город.

- Они останутся, пока не уничтожат армейские запасы провианта на причалах, – предположил Феррейра.

Идея, которая пришла Феррагусу на ум, была рискованной, но могла сработать, как надо.

- Что, если бы британцы узнали, что здесь хранится провиант? – он обвёл рукой свои сокровища.

- Они бы его, разумеется, уничтожили, – ответил Феррейра.

Феррейра вновь задумался, пытаясь представить себя на месте англичанина. Как поступил бы капитан Шарп? Что бы он сделал? Риск был, и вполне даже очевидный, но Шарп объявил Феррагусу войну. Иначе зачем бы он заявился в дом его брата? А Феррагус - не тот человек, который уклоняется от брошенного вызова, и потому рискнуть стоило.

- Говоришь, с ним был португальский офицер?

- Да, сеньор. Я думаю, что признал его. Сын профессора Висенте.

- Этот кусок дерьма! – прорычал Феррагус, поразмыслил ещё и, наконец, план уничтожения врага стал ему окончательно ясен.

- Вот что мы сделаем… - сказал он Мигуэлю.

И капкан был расставлен.

Глава 7

- Роскошно, Шарп, весьма роскошно! – полковник Лоуфорд расхаживал по своим новым апартаментам, распахивая двери и осматривая комнаты. – Мебель немного вычурна, как вам кажется? Слегка вульгарна, верно? Но очень, очень роскошно, Шарп. Спасибо, – он поймал своё отражение в раззолоченной раме и пригладил волосы. – В доме есть повар?

- Да, сэр.

- И, говорите, конюшня тоже есть?

- На заднем дворе, сэр.

- Я осмотрю её, – величественно заявил Лоуфорд. – Проводите меня.

По снисходительно-приветливым манерам можно было предположить, что он не получил от Слингсби очередной жалобы на грубое поведение Шарп.

- Должен сказать, Шарп, вы можете быть очень хорошим квартирмейстером, когда захотите. Вероятно, придётся оставить за вами этот пост. Доктор говорит, что состояние мистера Кили вряд ли улучшится.

- Я не делал бы этого, сэр, – заметил Шарп, провожая Лоуфорда во двор через кухню. – Учтите, что я собираюсь перейти на службу в португальскую армию. Вам нужно поискать мне замену.

- Что вы собираетесь сделать? – ошарашено спросил Лоуфорд.

- Пойти служить к португальцам, сэр. Им всё ещё нужны британские офицеры и, насколько я могу судить, они не предъявляют к ним особых требований. Думаю, им будет наплевать на мои манеры.

- Шарп! – резко начал было Лоуфорд, но замолчал, потому что во дворе увидел Сару Фрай, которую безуспешно пытался утешить капитан Висенте.

Она была одета в чёрное платье Беатрис Феррейра, которое та носила во время траура по своей матери. Сара была благодарна и за это, но не могла не заметить, что платье просто ужасное и не успокоилась, пока не убедилась, что это единственный оставшийся в доме предмет одежды. Лоуфорд, увидев чертовски привлекательную женщину (на платье он внимания не обратил), снял шляпу и поклонился.

Сара же, не обращая внимания на полковника, заявила Шарпу:

- Они всё забрали!

- Кто и что забрал? – спросил Шарп.

- Мой чемодан! Моя одежда! Мои книги! – вместе с ними пропали и все её деньги, но об этом Сара не обмолвилась.

Она спросила по-португальски конюха, остался ли её чемодан в фургоне, и получила подтверждение своей догадке.

- Всё пропало! – в отчаянии обратилась она к Шарпу.

- Позвольте представить мисс Фрай, сэр, – сказал Шарп. – Это полковник Лоуфорд, мисс, наш командир.

- Так вы англичанка! – с живостью воскликнул Лоуфорд.

- Они всё забрали! – завопила Сара, наступая на конюха, словно он был виновен во всех её бедах.

- Мисс Фрай, сэр, была здесь гувернанткой, – объяснил Шарп, пытаясь перекричать её. – Семья уехала, а её бросили здесь.

- Гувернантка, да? – энтузиазм Лоуфорда заметно угас, потому что заигрывать с прислугой явно не соответствовало его статусу. – Вам нужно немедленно уехать из города, мисс Фрай. Через день или два здесь будут французы!

- У меня ничего нет! – протестующее воскликнула Сара.

Харпер, который вернулся в дом Феррейра с полковником и его свитой, завёл во двор четырёх полковничьих лошадей.

- Хотите, чтобы я почистил Молнию, сэр? – спросил он Лоуфорда.

- Мои ребята сделают это. А вам лучше было бы вернуться к капитану Слингсби.

- Да, сэр. Немедленно, сэр. Так точно, сэр, – ответил Харпер, но с места не двинулся.

- Всё похищено! – вопила Сара.

Во двор выглянула повариха и прикрикнула на неё, приказывая угомониться, и Сара, в ярости, обрушилась на старуху.

- Если позволите, сэр, мистер Форрест приказал мне найти что-то вроде скипидара, – перекрикивая этот бедлам, обратился к полковнику Шарп. – Он хочет испортить этим солонину, сэр, и помощь сержанта Харпера была бы очень кстати.

- Помощь? – Лоуфорд, чья голова шла кругом от горестных воплей Сары и ругани кухарки, был уже не в состоянии что-либо воспринимать.

- У него обоняние лучше, чем у меня, да и соображает… - начал было Шарп, но полковник, страдальчески сморщившись, заявил:

- Что хотите, то и делайте, Шарп, но ради Бога, уберите отсюда эту мисс – как её там? – подальше!

- Он обещал снять мой чемодан с фургона! – в сердцах обратилась Сара к Лоуфорду, который был полковником и, соответственно, должен был что-нибудь сделать.

- Я уверен, что в этом можно разобраться, – ответил ей Лоуфорд. – Скорее всего, можно. Вы ведь проводите мисс… м-м-м… леди…, не правда ли, Шарп? Может быть, батальонные жёны сумеют ей помочь? Вам действительно нужно уехать, дорогая.

Полковник понимал, что не сможет прилечь, пока эта женщина будет требовать здесь своё потерянное добро. В любое другое время он был бы счастлив развлечь эту симпатичную молоденькую штучку, но сейчас ему просто необходимо было поспать. Он приказал, чтобы слуги отнесли наверх его чемоданы, напомнил лейтенанту Ноулзу выставить часовых: пару в доме и пару во дворе, - но потом, вспомнив кое-что важное, вернулся.

- По поводу ваших планов, Шарп. Вы поступаете опрометчиво.

- Это вы про скипидар, сэр?

- Вы поняли, что я имею в виду! Португальцев, Шарп, португальцев! – раздражённо воскликнул Лоуфорд и в смятении, потому что Сара вновь принялась кричать, добавил. – О, мой Бог!

Шарп попытался урезонить её, но потеря чемодана и всех накоплений совершенно подкосила Сару, и она была не в состоянии что-либо воспринимать.

- Мисс Фрай! Сара! – Шарп ласково взял её за плечи. – Вы всё вернёте.

Она молча уставилась на него.

- Я улажу это дело с Феррагусом, если, конечно, он ещё здесь.

- Он здесь!

- Тогда успокойся, девочка, и предоставь это мне.

- Меня зовут мисс Фрай! – оскорблённая столь фамильярным обращением, взвилась Сара.

- Тогда успокойтесь, мисс Фрай. Мы вернем ваши вещи.

Харпер, заслышав это смелое обещание, выпучил глаза и напомнил:

- А скипидар, сэр?

Шарп спросил Висенте:

- Где здесь можно найти скипидар?

- А Бог его знает, – пожал плечами Висенте. – Столярная мастерская, может быть? Они же пропитывают скипидаром древесину.

- Так что мы делаем? – спросил Шарп.

- Мой полковник позволил мне зайти домой, удостовериться, что там всё в порядке.

- Тогда мы пойдём с вами.

- Но там нет скипидара, – напомнил Висенте.

- Ублюдочный скипидар! – выругался Шарп и, вспомнив, что рядом леди, извинился. – Простите, мисс. Мы просто подстрахуем вас, Джордж, – добавил он и вновь обратился к Саре. – А потом проводим вас к батальонным жёнам, и они о вас позаботятся.

- Батальонные жёны? – переспросила она.

- Жёны солдат, – пояснил Шарп.

- А офицерских жён там нет? – Сара отлично понимала, насколько двусмысленно её положение: как гувернантка, она относится к прислуге, но привилегированной. – Я ожидаю, что ко мне будут относиться с должным уважением, мистер Шарп.

- Мисс Фрай, вы можете пойти к причалу и найти жену кого-нибудь из офицеров. Не в нашем батальоне, но можно попробовать поискать. Мы же сейчас отправляемся искать скипидар и вам, если хотите оставаться под защитой, лучше пойти с нами.

Он надел кивер и отвернулся, показывая всем видом, что его дело – предложить.

- Я пойду с вами, – заявила Сара, вспомнив, что Феррагус где-то в городе.

Вчетвером они шли по улицам верхнего города среди высоких, красивых зданий университета.

- Он очень старинный, – почтительно пояснил Висенте. – Почти как Оксфорд.

- Однажды я убил одного парня, который закончил Оксфорд, – заявил Шарп и усмехнулся, увидев, насколько его слова шокировали Сару.

Его охватило странное настроение: хотелось делать всё назло и не задумываться о последствиях. Пусть Лоуфорд катится к чёрту, и Слингсби вместе с ним. Шарп хотел освободиться от них. Чёрт бы побрал армию! Он хорошо служил, а армия повернулась к нему задом – так чёрт с ней!

Дом Висенте не выделялся среди соседних, и его окна также были закрыты ставнями. Висенте достал ключ из-под камня, лежащего у ступеней крыльца.

- Именно сюда вор и заглянет в первую очередь, – заметил Шарп.

Впрочем, никакие воры дом не навестили. Пахнуло затхлостью, потому что помещение стояло закрытым несколько недель, но всё было чисто. Книжные полки пустовали. Книги лежали в подвале, в больших деревянных ящиках, на каждом из которых было подписано, что там упаковано. В других коробках лежали вазы, картины и бюстики древнегреческих философов. Висенте тщательно осмотрел подвал и спрятал ключ под половицей, не обратив внимания на совет Шарпа, что прятать ключи в таком месте тоже глупо. Наверху, в спальнях, на кроватях не было ни одеял, ни матрасов – всё, аккуратно сложенное, лежало в шкафах.

- Конечно, французы ворвутся сюда - и вот, пожалуйста, постели им готовы, – заметил Висенте.

В своей комнате он достал из шкафа потрёпанное чёрное одеяние и, улыбаясь, сказал:

- Моя студенческая мантия. Каждый год она украшалась лентой определённого цвета, чтобы показать, какую дисциплину мы изучали, а по окончании курса мы эти ленты сжигали.

- Звучит весёленько, – пожал плечами Шарп.

- Хорошее было время… - вздохнул Висенте. - Мне нравилось быть студентом.

- Теперь вы солдат, Джордж.

- Пока не прогоним французов, – ответил он, засовывая мантию в шкаф, к одеялам.

Он запер дом, спрятал ключи на прежнее место и повёл Шарпа, Харпера и Сару по университетским переулкам.

Студенты и преподаватели уехали в Лиссабон или на север, но здания охраняли сторожа, один из которых отпер двери и провёл их в библиотеку. В этом волшебном царстве позолоченной резной мебели и толстых книг в кожаных переплётах Сара едва не впала в экстаз. Её с трудом удалось увести оттуда, потому что Висенте хотел показать аудитории, где ему читали лекции, а потом они поднялись в лаборатории, где на полках за стеклом поблёскивали часы, весы и телескопы.

- Французам здесь очень понравится, – насмешливо заметил Шарп.

- Во французской армии тоже есть учёные люди. Они не станут воевать со знаниями, – возразил Висенте, любовно поглаживая великолепную модель солнечной системы, состоящую из медных окружностей и хрустальных шаров. - Наука выше войны.

- Что-что? – переспросил Шарп.

- Знания священны, – пылко заявил Висенте. – Это очевидно.

- Совершенно верно! – вмешалась Сара.

Она молчала всю дорогу от дома Феррейры, но университетские стены помогли ей обрести уверенность в том, что её окружает цивилизованный мир, в котором всё понятно и надёжно, мир, в котором немыслимо оказаться проданной в рабство где-нибудь в Африке.

- Университет – это святилище знаний! – добавила она.

- Святилище? – удивился их наивности Шарп. – Неужели вы думаете, что «граппо» войдут сюда, посмотрят на всё это добро и скажут: «О, это священно!»

- Мистер Шарп! – строго заметила Сара. – Я не выношу сквернословие!

- А что такое? Это по-французски «жаба». Жаба – не ругательство.

- Я знаю, что это означает, – ответила Сара, но покраснела, потому что ей показалось, что Шарп имел ввиду нечто другое.

- Я думаю, что французов интересует только еда и выпивка, – сказал Висенте.

- Не только, - стоял на своём Шарп.

Сара бросила на него осуждающий взгляд.

- Здесь нет еды, здесь вещи более возвышенные! – спорил Висенте.

- «Граппо» придут сюда, увидят эту красоту, эти ценности – всё то, чего у них нет, и не будет. И что они со всем этим сделают, Пат?

- Искорежат всё к чёртовой матери, сэр, – не задумываясь, ответил Харпер. – Извините, мисс.

- Французы обеспечат охрану, – уверял Висенте. – Среди них есть благородные люди, люди, которые уважают науку.

- Благородные люди! – презрительно бросил Шарп. – Я был однажды в местечке под названием Серингапатам, Джордж. Это в Индии. Тамошний дворец был полон золота. Видели бы вы это! Рубины и изумруды, золотые монеты, алмазы, жемчуг, больше богатств, чем вы можете себе представить в мечтах! Всё это охраняли благородные люди, Джордж, офицеры. Они поставили надёжную охрану, чтобы не дать нам, язычникам, войти и обобрать всё это дочиста. И знаете, что случилось?

- Надеюсь, всё было сохранено?

- Офицеры забрали всё подчистую, – ответил Шарп. – Как и положено. Не оставили ни крупинки золота. Среди них был и лорд Веллингтон. Должно быть, заработал на этом пару пенни.

- Никакой опасности нет, – повторил Висенте, но уже без прежней уверенности.

Они покинули университет и направились в нижний город. Если городская элита, преподаватели и студенты, и все, кого можно было причислить к зажиточным, покинули город, то простонародье осталось на месте. Они покорились судьбе, ожидая прихода французов и надеясь его как-нибудь пережить. Где-то часы пробили одиннадцать, и Висенте забеспокоился:

- Я должен вернуться в полк.

- Сначала поедим, – возразил Шарп и повёл их в таверну.

Таверна была полна битком, и посетители вовсе не обрадовались появлению солдат, которые собирались сдать их город французам, однако неохотно уступили место за столом. Висенте заказал вино, хлеб, сыр и маслины и снова попытался было уйти.

- Не волнуйтесь, – удержал его Шарп. – Полковник Лоуфорд объяснит вашему полковнику, что вы выполняли важное задание. Вы знаете, как разговаривать с высокопоставленными офицерами?

- С уважением? – предположил Висенте.

- Так, чтобы они растерялись, – ответил Шарп. – Правда, на некоторых, вроде Веллингтона, это не действует.

- Но разве он не возвращается в Англию? – спросила Сара.

- Господи, нет, разумеется! – успокоил её Шарп. – Он приготовил сюрприз для лягушатников. Линия укреплений, мисс, протянувшаяся на много миль к северу от Лиссабона. Они свернут там шею, а мы будем наблюдать за этим и поплёвывать в небо. Так что мы никуда не уезжаем.

- А я думала, вы возвращаетесь в Англию, – протянула разочарованно Сара.

Она-то решила, что вернётся домой вместе с армией, предпочтительно, сопровождая какое-нибудь аристократическое семейство, и начнёт всё заново. Сара не знала, как ей это удастся без денег, одежды и рекомендаций, но не хотела поддаваться безысходному отчаянию, охватившему её сегодняшним утром.

- Мы не вернёмся в Англию, пока не победим, – сказал Шарп. – А вот что делать с вами? Отослать в Англию?

Сара пожала плечами:

- Как? У меня нет денег. Ни денег, ни одежды.

- У вас есть семья?

- Родители умерли. Есть дядя, но сомневаюсь, что он захочет мне помочь.

- Чем больше узнаю семейств, тем больше радуюсь, что я – сирота, – философски заметил Шарп.

- Шарп! – осуждающе воскликнул Висенте.

- Всё будет хорошо, мисс, – вмешался в разговор Харпер.

- Почему вы так уверены? – усомнилась Сара.

- Потому что вы теперь с мистером Шарпом, мисс. Он проследит, чтобы у вас было всё в порядке.

- Итак, мисс, почему же Феррагус вас запер? – спросил Шарп.

Сара покраснела и опустила глаза.

- Он… - начала она и запнулась, не зная, как всё объяснить.

- Он хотел, или…- намекнул Шарп, понимая, что она не решается сказать.

- Хотел, – тихо ответила Сара, взяла себя в руки и посмотрела ему в глаза. – Он обещал продать меня в Марокко. Сказал, что за меня дадут много денег.

- Этот ублюдок напрашивается на то, чтобы его как следует полечили, – заявил Шарп. – Извините, мисс, вырвалось. Мы найдём его, отберём деньги и отдадим вам. Вот и всё! – и он ей улыбнулся.

- Я же сказал, что всё будет в порядке, – уверенно подвёл итог Харпер.

Висенте не принимал участия в беседе. К нему подсел и завёл разговор один из посетителей таверны, недавно пришедший здоровяк. Выслушав его, взволнованный Висенте обратился к Шарпу:

- Это Франсиско. Он говорит, что знает про тайный склад с продовольствием. Тот, кому всё это принадлежит, планирует продать всё французам.

Шарп смерил Франсиско взглядом и определил: «Крыса из сточной канавы».

- И что же Франсиско хочет? – спросил он.

- Что хочет? – не понял Висенте.

- Что он хочет, Джордж? Почему он рассказал нам об этом?

Португальцы быстро переговорили между собой, и Висенте ответил:

- Он говорит, что не хочет, чтобы провизия досталась французам.

- А-а, значит, он патриот… - скептически протянул Шарп. – А как он узнал о складе?

- Он помогал доставлять продукты. Он… как это по-английски… человек с телегой.

- Извозчик, – подсказал Шарп. – Значит, наш Франсиско – извозчик-патриот?

Снова Висенте задал несколько вопросов, а потом перевёл:

- Он говорит, что ему не заплатили.

Этому Шарп был гораздо более склонен верить. Может, Франсиско и патриот, но месть – гораздо более правдоподобный мотив.

- А почему мы? – снова спросил он.

- В смысле? – опять не понял Висенте.

- Внизу, на причалах не менее тысячи солдат, а в городе ещё больше. Почему он подошёл к нам?

- Он узнал меня, – объяснил Висенте. – Он местный, как и я.

Шарп потягивал своё вино и, пристально глядя на Франсиско, размышлял. Ему не нравился этот чертовски увёртливый тип, но то, что он говорил, имело смысл, если подоплёкой был денежный интерес.

- Кому принадлежит склад?

Опять диалог на португальском, и Висенте отвечает:

- Он говорит, что хозяина зовут Мануэль Лопес. Я о таком не слышал.

- Жаль, это не чёртов Феррагус. Простите, мисс. Так где этот склад? – поинтересовался Шарп.

- В двух минутах отсюда, – ответил Висенте.

- Если всё так, как он рассказывает, то нам понадобится весь полк, но нам лучше сначала посмотреть самим. – Шарп посмотрел на залповое ружье, висевшее на плече Харпера. – Эта игрушка заряжена?

- Конечно, сэр. Только порох насыпать на полку.

- Так насыпь, Пат. Если мистеру Лопесу мы не понравимся, придётся его успокоить.

Они с Висенте расплатились за еду и вино, а Франсиско не сводил глаз с Харпера, который возился со своей наводящей ужас одним своим видом семистволкой. Парень явно нервничал.

- Для этой штуки нужно побольше пуль, – заметил Харпер.

- Сколько у вас осталось?

- После того, как я зарядил мою крошку? – Харпер ласкающим движением закрыл затвор. – Двадцать три.

- Я украду немного у Лоуфорда. – сказал Шарп. – Его чёртов большой пистолет, который в седельной кобуре, заряжается как раз полудюймовыми пулями, а он из этой дьявольской – простите, мисс – штуки ни разу не стрелял. Ему не нравится слишком большая отдача при выстреле. Бог его знает, зачем ему эта штука. Может, жену ей пугает. Вы готовы? – обратился он к Висенте. – Давайте найдём этот проклятый склад, и вы сообщите об этом своему полковнику. За это он отметит вас в своей Библии.

Франсиско обошёл весь город, спрашивая у всех и каждого, не видел ли кто двух британцев в зелёных формах и с ними учёного сынка профессора Висенте. Он быстро нашёл их в «Трёх воронах». Феррагус будет рад. Взволнованный Франсиско показал дорогу вниз по тропе.

- Здесь, сеньор, – указал он на большие ворота в каменной стене через улицу.

- Почему бы сначала не доложить полковнику? – предложил Висенте.

- Потому что, если этот ублюдок – простите, мисс – соврал, вы будете глупо выглядеть. Нет, мы посмотрим, что внутри. Потом вы пойдёте к своему полковнику, а мы отведём мисс Фрай в полк.

Дверь была заперта на висячий замок.

- Выстрелить в него? – спросил Висенте.

- Вы его просто искорёжите, и открыть станет ещё труднее.

Шарп порылся в своём ранце и нашёл, что искал – отмычки. Он сохранил их ещё с детства, и теперь перебирал искривлённые стержни, прикидывая, который из них подойдёт.

Висенте поразился:

- Вы знаете, как этим пользоваться?

- Когда-то я был вором, – пожал плечами Шарп. – Зарабатывал этим на жизнь, – и, заметив, что Сара совершенно ошеломлена этой новостью, добавил. – Я не всегда был офицером и джентльменом.

- Но сейчас вы офицер? – с тревогой спросила она.

- Офицер, мисс, даже не сомневайтесь, – успокоил её Харпер.

Взяв наизготовку свою семистволку, он посматривал по сторонам, но ничего подозрительного не заметил. Хозяин лавочки увязывал пожитки на тачку, женщина ругала своих детей. Небольшая группа беженцев, обременённая сумками, коробами, собаками, козами и коровами тащилась под гору к реке.

В замке что-то щёлкнуло, и Шарп открыл его, потом снял с плеча винтовку.

- Придержи-ка этого Франсиско, – сказал он Харперу. – Если внутри ничего нет, я пристрелю ублюдка. Простите, мисс.

Франсиско попытался было улизнуть, но Харпер перехватил его, а Шарп распахнул одну из створок ворот и шагнул в темноту, приглядываясь. Когда его глаза привыкли к сумраку, он увидел бочки, ящики и мешки, возвышающиеся штабелями до самых стропил крыши.

- Господи Боже! – потрясённо пробормотал он. – Простите, мисс.

- Богохульство даже хуже, чем просто сквернословие, – строго заметила Сара, окидывая взглядом огромное внутреннее пространство склада.

- Я постараюсь запомнить, мисс, на самом деле постараюсь, – отозвался Шарп. – Иисусе, чёрт его возьми, вы только посмотрите на это!

- Это всё провизия? – спросил Висенте.

- Пахнет едой, – ответил Шарп, вскинул винтовку на плечо, вытащил из ножен палаш и ткнул им в один из мешков, из которого потекла на пол струйка зерна. – Слёзы Иисуса! Простите, мисс, – он вложил палаш в ножны и осмотрелся. – Да тут тонны провизии!

- А это важно? – спросила Сара.

- Ещё бы! – со знанием дела сказал Шарп. – Армия не может воевать, если голодает. Весь смысл этой кампании, мисс, в том, чтобы позволить лягушатникам углубиться на территорию Португалии до самого Лиссабона, где они будут испытывать трудности с продовольствием. А этот склад может кормить их много недель!

Харпер, поражённый открывшимся перед ним зрелищем, машинально ослабил хватку, и Франсиско, воспользовавшись этим, потихоньку отступил в сторону, а потом стремглав бросился бежать. Шарп, Висенте и Сара шли по центральному проходу, озираясь и удивляясь. Провиант был сложен аккуратными штабелями примерно двадцать на двадцать футов. Между штабелями тянулись узкие проходы. На некоторых бочках виднелось клеймо британской армии – значит, они были украдены. Харпер последовал было за своими товарищами, потом вспомнил про Франсиско, оглянулся и увидел, что из дома напротив выходят несколько мужчин с пистолетами в руках и перекрывают ворота склада.

- Тревога! – крикнул он.

Обернувшись, Шарп увидел заслонившие вход тёмные силуэты, и инстинкт подсказал ему, что Франсиско их предал, и они попали в беду.

- Ко мне, Пат! – крикнул он, заталкивая Сару в проход между мешками.

Ворота прикрыли, и в складе сразу стало темно. От входа грохнули первые выстрелы. Одна пуля вонзилась в мешок над головой Шарпа, другая срикошетила от железного обруча бочки и ударила в стену, а третья попала в Висенте, который упал навзничь, выронив винтовку. Шарп пинком отбросил винтовку к Саре и, затащив Висенте в щель между мешками, вернулся к центральному проходу и прицелился в сторону двери. Врага не было видно. Шарп снова отступил за стену мешков. Теперь в помещение свет проникал лишь через несколько маленьких грязных окошек, расположенных под крышей, поэтому всё скрывал полумрак. В дальнем конце узкого прохода что-то шевельнулось. Шарп вскинул винтовку, но это оказался Харпер, который пробрался к нему, минуя центральный проход, вокруг возвышающихся до самой крыши штабелей.

- Их шестеро, сэр. Может, больше, – сказал Харпер.

- Нам нельзя здесь оставаться. Мистер Висенте ранен, – ответил Шарп.

- Господи! – огорчился Харпер.

- Простите, мисс, – извинился за Харпера Шарп.

Пуля сбила Висенте с ног, но он остался в сознании и даже поднялся, и теперь стоял, прислонясь к ящикам.

- Кровь идёт, – сказал он.

- Где?

- Левое плечо.

- Во рту кровь чувствуете?

- Нет.

- Будете жить, – успокоил португальца Шарп и передал винтовку Висенте Харперу. – Дайте мне залповое ружьё, Пат, и прикрывайте мистера Висенте и мисс Фрай. Посмотрим, есть ли отсюда выход. Подождите немного.

Шарп прислушался. Со всех сторон слышались лёгкие шорохи, но это могли быть крысы или кошки.

- Двигаемся вдоль стен, – прошептал он Харперу и пошёл вперёд, чтобы заглянуть за угол штабеля.

В полумраке он различил какую-то тень и вышел из-за штабеля. Впереди полыхнул огонь, и вдоль стены мимо него свистнула пуля. Он вскинул винтовку, но тень растворилась среди теней.

- Давай, Пат!

Харпер подтолкнул Висенте и Сару вглубь склада. «Ради Бога, только бы там была ещё дверь!» - думал Шарп, закинув винтовку на левое плечо, а семистволку на правое, и взбираясь на ближайший штабель. Он карабкался, вбивая носы сапог в щели между мешками, не обращая внимания на шум, который при этом производил. Шарп едва не сорвался, ещё больше разозлился, и это словно придало ему сил. Наконец он оказался наверху штабеля и снял семистволку с плеча, надеясь, что никто не услышит щелчок взводимого курка. Большой кот обшипел его, выгнув спину дугой и задрав трубой хвост, но соперничать за неровное плато на вершине штабеля не решился и удрал подальше. Шарп лёг на живот и прислушался к тихому бормотанию внизу. Там, в проходе, их враги совещались, как закончить то, что они начали. Винтовок они, конечно, немного побаивались, и хотели, по возможности, избежать боя, поэтому Феррагус крикнул:

- Капитан Шарп!

Нет ответа. Где-то в глубине склада послышалось царапание когтей, да снаружи прогремели по булыжнику колёса.

- Капитан Шарп!

Молчание.

- Выходите! – крикнул Феррагус. – Принесёте мне извинения, и можете уйти. Это всё, что я хочу. Извинитесь!

«Ага, чёрта тебе лысого, а не извинений! – подумал Шарп. – Феррагусу надо сохранить этот склад до прибытия французов. Как только мы покажемся, он нас подстрелит». Пришло время поохотиться на охотников.

Он осторожно подполз к краю штабеля и медленно, очень медленно высунулся, чтобы посмотреть вниз. В проходе стояла группа мужчин – шестеро или больше. Они не догадывались глянуть вверх, хотя собирались помериться силами с солдатами, а солдаты в бою всегда стараются занять позицию на возвышенности.

Шарп опустил вниз ствол залпового ружья. Семь полудюймовых пуль забивались в дула с помощью пыжей, но запросто могло случиться так, что какая-нибудь пуля выкатится, поэтому стрелять надо было быстро, очень быстро, почти не целясь. Он чуть отодвинулся назад, привстал и замер, потому что послышался другой голос:

- Капитан Шарп!

Это был не Феррагус, и голос слышался не снизу, а от ворот склада.

- Капитан Шарп!

Говорил майор Феррейра. Пришёл, ублюдок! Шарп опустил ствол, готовый дать залп, но Феррейра заговорил вновь:

- Даю вам слово офицера. Вам не причинят вреда! Мой брат лишь хочет, чтобы вы принесли извинения!

Феррейра перешёл на португальский, обращаясь, видимо, к Висенте, и Шарп мысленно выругался, потому что Висенте с его наивностью, доверчивостью и склонностью принимать всё за чистую монету мог поверить Феррейре. Надо было срочно вмешаться. Одним движением он ступил на край штабеля, высунул ствол в проход и нажал спусковой крючок.

Три пули из семи едва не выкатились, и это уменьшило поражающую мощь залпового ружья, но отзвук выстрела, отразившихся грохотом от каменных стен, оглушил, а отдача семи стволов едва не вырвала ружьё из рук Шарпа. Клубы дыма скрыли, что творилось в проходе. Оттуда раздавались вопли ужаса, хриплые крики боли, и топот ног, потому что бандиты разбегались, как крысы, от обрушившейся на них сверху смерти. В ответ раздался пистолетный выстрел, пуля разбила вдребезги стекло в окне под крышей, но Шарп уже бежал вглубь склада. Он перепрыгнул проход, приземлился на пирамиду бочек, которые зашатались под ним, едва не обрушившись, но он ринулся дальше, распугивая кошек, прыгнул ещё раз – и вот он уже в дальнем углу.

- Нашлось что-нибудь, Пат?

- Только лаз в подвал, чёрт подери.

- Лови! – Шарп бросил Харперу семистволку и начал спускаться, цепляясь за края ящиков, а когда до земли осталось футов шесть, спрыгнул.

Он посмотрел направо и налево, но ни Феррагуса, ни его подручных не заметил:

- Где они, дьявольщина?

- Вы кого-нибудь убили? – с надеждой спросил Харпер.

- Двух-трёх. Где лаз?

- Здесь.

- Господи, как воняет!

- Там какая-то гадость, сэр. Много мух.

Шарп присел на корточки и задумался. Чтобы добраться до ворот, придётся пробираться по проходам между штабелями, а люди Феррагуса перекроют их. Можно, конечно, попробовать, но чего это будет стоить? По крайней мере, ещё одно ранение. И с ними женщина. Нельзя подвергать её опасности. Он открыл люк в подвал, и оттуда пахнуло тяжёлой вонью. Видно, там, в темноте, что-то сдохло. Может быть, крыса. Вглядевшись, он различил ведущие во тьму ступени, и предположил, что это подвал. Спустившись вниз, можно было взять лестницу на прицел, и Феррагус со своими людьми не сможет выкурить его оттуда. Интересно, есть ли из этого подвала другой выход?

Где-то вдалеке послышались шаги, но гораздо больше Шарпа забеспокоили шорохи сверху. Феррагус быстро учился и, видимо, послал своих людей на штабеля. Ловушка захлопывалась, и оставался единственный выход.

- Вниз! – приказал Шарп. – Все вниз!

Он спустился последним, с трудом задвинув тяжёлую деревянную крышку люка, чтобы Феррагус не догадался, что его враги ушли в подпол. Внизу было черно, как в смоляной бочке и так воняло, что Сара зажала рот. В темноте гудели мухи.

- Зарядите залповое ружьё, Пат, и дайте мне винтовки, – сказал Шарп.

Шарп присел на ступеньках, держа в руках одну винтовку, а две положив рядом. Силуэт того, кто откроет люк, будет отличной мишенью.

- Когда выстрелю, перезарядите винтовку, а потом семистволку, – шепнул он Харперу.

- Да, сэр, – отозвался Харпер, перезаряжая оружие в кромешной тьме.

- Джордж? – позвал Шарп и, услышав в ответ свистящий выдох, полный боли, попросил. – Пройдите вдоль стен, посмотрите, нет ли другого выхода.

- Там был майор Феррейра, – с укоризной произнёс Висенте.

- Такой же мерзавец, как и его брат, – ответил Шарп. – Он хотел продать лягушатникам партию чёртовой муки, Джордж, да только я помешал ему. Поэтому меня и избили там, в Буссако.

Доказательств у Шарпа не было, но вывод напрашивался сам собой. Именно Феррейра убедил Хогана пригласить Шарпа на ужин в монастыре, и, вероятно, подсказал брату, что стрелок будет возвращаться один по тёмной тропе.

- Пошарьте вдоль стен, Джордж. Ищите дверь.

- Тут крысы, – сказал Висенте.

Шарп вытащил из кармана складной нож, открыл его и позвал Сару.

- Возьмите, – он нащупал в темноте её ладонь и вложил в неё ручку ножа. – Осторожнее, это нож. Отрежьте от подола вашего платья полосу и посмотрите, нельзя ли перевязать плечо Джорджа.

Он думал, Сара воспротивится тому, чтобы её единственное платье попортили, однако она промолчала, и мгновение спустя послышался характерный треск разрывающегося шёлка. Шарп придвинулся поближе к люку и прислушался. Сначала было тихо, но вдруг раздался выстрел из пистолета, и пуля вонзилась в крышку люка, застряв в древесине. Феррагус показал, что нашёл их убежище, однако явно не горел желанием немедленно спускаться в подвал. Снова всё стихло.

- Хотят убедить нас, будто они ушли, – сказал Шарп.

- Отсюда нет выхода, – объявил Висенте.

- Выход есть всегда, – возразил Шарп. – Крысы ведь как-то сюда попадают?

- Здесь два трупа, – с отвращением в голосе произнёс Висенте.

Так вот откуда эта вонь!

- Они нам не повредят, раз уже мертвы, – прошептал Шарп. – Снимите мундир и рубашку, Джордж, и позвольте мисс Фрай перевязать вас.

Шарп ждал. Время шло. Висенте постанывал от боли, а Сара шептала ему что-то успокоительное. Шарп снова придвинулся к люку поближе. Он знал, что Феррагус никуда не делся, и пытался догадаться, что он собирается предпринять. Откинет крышку люка и начнёт стрелять? Попытается ворваться? Вряд ли. Феррагус, скорее, надеется, что они вылезут сами, понадеявшись, будто склад опустел, но Шарп на это никогда не купился бы. Он ждал, слыша лишь царапанье шомпола о ствол. Харпер заряжал своё залповое ружьё семью пулями.

- Готово, сэр, – наконец доложил он.

- Будем надеяться, что эти ублюдки попробуют сунуться, – сказал Шарп, не обращая внимания на резкий вдох Сары, в котором чувствовалось неодобрительное отношение к его «выражениям».

В этот момент наверху что-то грохнуло, словно орудие выстрелило. Шарп вздрогнул, решив, что это был взрыв, но потом сообразил, что на люк водрузили что-то очень тяжёлое. Послышался ещё один удар, потом ещё. Что-то заскребло по полу, а затем подряд несколько раз грохало и скребло.

- Заваливают люк, – сказал Шарп.

- Зачем? – спросила Сара.

- Они заманили нас в ловушку, мисс, и вернутся, когда подготовятся как следует.

Феррагус, разумеется, не собирался привлекать внимание к своему складу, устраивая в нём перестрелку, пока в городе британские и португальские войска. Он подождёт, когда армия уйдёт, а потом, до прибытия французов, вернётся с целой толпой до зубов вооружённых людей и откроет подвал.

- Значит, у нас есть время, – решил Шарп.

- Время для чего? – спросил Висенте.

- Чтобы выйти отсюда, разумеется. Все заткните уши пальцами, – он выждал несколько секунд и выстрелил из винтовки вверх.

Пуля вонзилась в крышку люка. В ушах у Шарпа стоял звон. Он вытащил ещё один патрон, откусил пулю и отложил её.

- Протяните руку, Пат, – сказал он и вложил ему в ладонь немного пороха в бумажке – то, что осталось от патрона.

- Что вы делаете? – спросил Висенте.

- Я как Бог, собираюсь сотворить свет, – отозвался Шарп.

Он пошарил по карманам и нашёл номер газеты «Таймс», который дал ему почитать Лоуфорд, порвал пополам, одну половинку сунул обратно, а вторую туго скрутил.

- Готово, сэр, – Харпер, который, догадавшись, что собирается сделать Шарп, свернул из промасленной бумаги патронной обёртки трубочку, начинённую порохом.

- Нащупайте замок, – Шарп протянул ему винтовку.

- Нашёл, сэр, – отозвался Харпер и подставил трубочку к кремнёвому замку.

- Рады, что пошли со мной сегодня, Пат?

- Это счастливейший день в моей жизни, сэр.

- Давайте посмотрим, где мы оказались, – произнёс Шарп и нажал на спусковой крючок.

Кремень ударил о пластину, высекая искру; со вспышкой воспламенился порох на полке; скрученная трубочкой бумага, которую Харпер держал возле замка, полыхнула ярким пламенем, и Шарп запалил от него конец своего импровизированного факела. Харпер подул на обожженные пальцы. У Шарпа было не больше минуты, пока прогорит газета. В первую очередь он увидел два омерзительных трупа. Крысы обглодали до костей их лица и прогрызли раздутые животы, в которых копошились личинки и множество мух. Сара бросилась в угол, и там её вырвало. Шарп осмотрел всё остальное. Подвал был квадратным, примерно двадцать на двадцать футов, с каменным полом. Потолок тоже каменный, с арочными кирпичными сводами.

- Римская работа, – заметил Висенте.

Шарп осмотрел и лестницу, но она также оказалась целиком каменная. Газета догорела до самых пальцев, он бросил её на ступеньки и огляделся в последний раз, пока огонь ещё тлел.

- Мы в ловушке, – печально констатировал Висенте.

Воротник его рубашки был порван, левое плечо неуклюже перевязано, на коже и рубашке следы крови. Огонь погас, и в подвале воцарилась тьма.

- Выхода нет, – вздохнул Висенте.

- Выход есть всегда, – уверенно возразил Шарп. – Один раз в Копенгагене меня заперли, но я выбрался.

- Как? – спросил Висенте.

- Через дымоход, – ответил Шарп и мысленно содрогнулся, вспомнив об узком, тёмном, тесном, покрытом сажей лазе, по которому он полз, извиваясь угрём, пока не повернул в соседний дымоход.

- Жалко, что римляне не построили здесь дымоход, – заметил Харпер.

- Подождём и пробьёмся к выходу, – предложил Висенте.

- Не получится, – жёстко возразил Шарп. – Когда Феррагус вернётся и откроет люк, Джордж, он не будет рисковать. Он приведёт десяток людей с мушкетами, готовых пристрелить нас.

- Тогда что мы сделаем? – немного придя в себя, тихо спросила, Сара.

- Мы уничтожим продукты, которые лежат на складе, – заявил Шарп. – Этого ведь хочет Веллингтон, не так ли? Это наш долг. Нам некогда крутиться вокруг университетов, мисс, нам дело делать надо.

Но для начала надо было придумать, как спастись.

Феррагус, его брат и ещё трое после склада двинулись в таверну. Один пойти уже никуда не мог, потому что в его черепе засела пуля из семистволки. Теперь он был неспособен ни говорить, ни двигаться, ни понимать что-либо, и Феррагус приказал свезти его в монастырь Санта-Клара, в надежде, что хоть кто-то из монахинь там ещё остался. Второй, раненый тем же выстрелом, направился домой, чтобы жена наложила повязку на перебитую пулей руку. Озлобленный понесёнными потерями, Феррагус мрачно смотрел в стоящий перед ним стакан с вином.

- Я вас предупреждал. Они – солдаты, – сказал Феррейра.

- Мёртвые солдаты, – огрызнулся Феррагус.

Это было единственным утешением. Все четверо попались в ловушку, и останутся там, пока Феррагус не захочет вытащить их оттуда. Он подумывал оставить их там. Интересно, через сколько бы они умерли? Может, сошли бы с ума в душной темноте? Перестреляли бы друг друга? Или друг друга съели? Может, через несколько недель он откроет люк, и когда тот единственный, кто останется в живых, выползет, моргая, на свет, он забьёт ублюдка до смерти? Нет, он забьёт всех троих и проучит Сару Фрай самыми изощрёнными способами.

- Мы вытащим их оттуда сегодня же вечером, – заявил Феррагус.

- Сегодня вечером не выйдет. В городе британцы, они расквартированы неподалёку от склада, – напомнил Феррейра.- Что будет, если они услышат выстрелы? Вдруг не удастся избавиться от них так легко, как днём.

Днём португальский патруль, услышав выстрелы на складе, заявился, чтобы разобраться, в чём дело. Их встретил майор Феррейра, который не участвовал в охоте на Шарпа, а сторожил дверь. Заслышав топот ботинок по булыжникам мостовой, он вышел на улицу и отправил патруль восвояси, сказав, что это его люди стреляют коз на мясо.

- Из того подвала никто выстрелов не услышит, – презрительно бросил Феррагус.

- Хотите рискнуть? – спросил иронически Феррейра. – Забыли про их пушку?

- Тогда завтра утром, – прорычал Феррагус.

- Завтра утром британцы ещё будут в городе, – терпеливо напомнил майор. – А днём мы должны ехать на встречу с французами.

- К французам поедете вы с Мигуэлем, – сказал Феррагус.

Он посмотрел на своего подчинённого, который пожал плечами: мол, почему бы и нет?

- Они будут ждать вас, – напомнил Феррейра.

- Мигуэль выдаст себя за меня! – отрезал Феррагус. – Чёртовы французы ничего и не поймут. А я останусь здесь, подожду, пока британцы не уйдут, и поиграю в свои игрушки. Когда французы придут в город?

- На следующий день утром? – предположил Феррейра. – Скажем, через час-два после рассвета?

- Значит, время у меня будет, – с удовлетворением побурчал Феррагус.

Он хотел, чтобы в его распоряжении было достаточно времени, чтобы заставить своих врагов умолять о снисхождении, которого они никогда не дождутся.

- Я встречу вас на складе, – сказал Феррагус брату. – Приведите с собой французов для охраны.

Он знал, что мог позволить себе отвлечься. Конечно, сохранить продовольствие и продать его французам – это первоочередная задача, и по сравнению с ней попавшаяся в мышеловку компания казалась не столь уж важным делом, но только на первый взгляд. Они бросили ему вызов, одержали над ним верх, а Феррагус не мог позволить безнаказанно оскорблять себя. Поступить так означало унизить своё достоинство. Так что это теперь – дело чести.

На самом деле никакой проблемы не было. Шарп и остальная компания обречены. На люк он нагромоздил полтонны ящиков и бочек, а другого выхода из подвала нет. Так что Феррагус уже одержал победу, это только вопрос времени.

Большая часть отступающей британской и португальской армии пересекала Мондего через брод к востоку от Коимбры, но по мосту Санта-Клара в пригород на южном берегу реки, где располагался новый женский монастырь Санта-Клара, тоже двигался плотный поток солдат с пушками и фургонами, а также беженцев с нагруженными в тележки пожитками, козами, овцами, коровами и собаками. Спрессованная плотная толпа вливалась в узкие улочки около женского монастыря и мучительно медленно шла на юг, к Лиссабону. Ребёнка едва не переехало пушкой, но возница спас его, повернув вбок, так что орудие врезалось в стену, и пришлось целый час чинить сломанную колёсную ось. Тележка развалилась прямо на мосту, её содержимое – книги и пожитки – рассыпались, и, не обращая внимания на проклятия их владелицы, португальские солдаты сбросили и тележку, и весь скарб в реку, которая и без того была замусорена разбитыми бочками и содержимым мешков, ссыпанным в воду. Вниз по течению толстым слоем плыли разбухшие сухари. Солёное мясо сжигали на больших кострах. Португальские солдаты получили приказ разрушить в городе все печи для выпечки хлеба. Южному Эссекскому было поручено взяться за кирки и кувалды и разбить привязанные на причалах лодки.

Подполковник Лоуфорд вернулся к причалам поздним утром, выспавшись и насладившись удивительно вкусным цыплёнком, салатом и белым вином, а его красный мундир за это время вычистили и отгладили. Верхом на Молнии он спустился к причалам, где обнаружил свой полк – потный, взъерошенный, грязный и уставший после целого утра тяжёлой работы.

- Проблема в солёном мясе, – сказал майор Форрест. – Бог знает почему, но оно не желает гореть!

- Шарп обещал ведь достать скипидар!

- Я его не видел, – сказал Форрест.

- Я надеялся, что он здесь, – заявил Лоуфорд, осматривая затянутый дымом причал и вдыхая острый запах разлитого рома и горелого мяса. – Он спас весьма милую девушку, англичанку, к тому же. Я был с ней немного резок и, думаю, должен принести извинения.

- Здесь его нет, – повторил Форрест.

- Он появится, - пожал плечами Лоуфорд. – Как обычно.

Через причал, печатая шаг, прошествовал капитан Слингсби и, щёлкнув каблуками, откозырял Лоуфорду:

- У меня пропал человек, полковник!

Лоуфорд прикоснулся в ответ пальцами к треуголке и произнёс:

- Как дела, Корнелиус? Все хорошо, я надеюсь?

- Лодки уничтожены, все до единой!

- Великолепно!

- Но сержант Харпер отсутствует, сэр. Отсутствует без разрешения.

- С моего ведома, Корнелиус.

Слингсби ощетинился:

- Меня не поставили в известность, сэр.

- Это недосмотр, разумеется, – миролюбиво ответил Лоуфорд. – И я уверен, что сержант Харпер скоро вернётся. Он с мистером Шарпом.

- Это другое дело, – помрачнел Слингсби.

- Есть проблемы? – осторожно поинтересовался Лоуфорд.

- Мистер Шарп много чего наговорил мне сегодня утром.

- Вы с Шарпом должны исправить сложившуюся ситуацию, – поспешил заметить Лоуфорд.

- И он не имеет права, сэр, никакого права отвлекать сержанта Харпера от выполнения положенных ему обязанностей. Это только подстрекает его.

- Подстрекает? – не понял Лоуфорд.

- К дерзкому поведению, сэр. Он слишком ирландец.

От испаряющегося с земли рома в воздухе стоял спиртовой запах, но Лоуфорду казалось, что в дыхании его шурина тоже ощущаются ромовые пары.

- Я полагаю, он ирландец, потому что родом оттуда, как и Молния, – Лоуфорд почесал коня за ухом. – Нельзя предвзято относиться ко всем ирландцам.

- Сержант Харпер не проявляет должного уважения к правительству Его Величества.

- Сержант Харпер захватил Орла в Талавере, капитан, – заметил Форрест. – Ещё до вашего прибытия.

- Я не сомневаюсь, что он хорошо сражается, сэр, – ответил Слингсби. – Это у них, ирландцев, в крови, не так ли? Они невежественные и жестокие дикари, сэр. Я хорошо их знаю. В 55-м полку было много ирландцев. Меня волнует порядок дел во вверенной мне роте стрелков. Я хочу навести порядок в соответствии с правилами, сэр. И я не намерен терпеть дерзости.

- Каковы же ваши намерения? - с некоторым неудовольствием поинтересовался Лоуфорд.

- Чтобы сержант Харпер вернулся в мою роту, сэр, где я со всей решительностью заставлю его взяться за дело по всем правилам Устава.

- Ваша обязанность проследить за этим, когда он вернётся, – величественно напутствовал его полковник.

- Очень хорошо, сэр, – Слингсби откозырял и вернулся к своей роте.

- Он полон энтузиазма, – заметил Лоуфорд.

- По-моему, наша стрелковая рота и раньше не могла пожаловаться на недостаток энтузиазма или, к примеру, боеспособности.

- Они хороши, конечно, но даже хорошим собакам иногда не мешает поохотиться с новым выжлятником, – ответил Лоуфорд. – Новый подход, Форрест, исправляет старые привычки, разве не так? Может, поужинаете со мной сегодня вечером?

- Было бы неплохо, сэр.

- И с рассветом – в путь. Прощай. Коимбра. Пусть французы будут к тебе милосердны.

Двадцатью милями к северу авангард французской армии вышел к главной дороге, оттеснив португальских ополченцев, которые преграждали дорогу, огибающую с севера хребет Буссако, и теперь конные разъезды скакали по брошенным опустевшим полям к Коимбре. Французская армия повернула на юг. Сначала Коимбра, потом – Лиссабон, а затем и победа. Орлы летели на юг.

Глава 8

Первая из идей состояла в том, чтобы вылезти как-нибудь из лаза и разобрать то, что было навалено сверху.

- Если приподнять край крышки, то, может быть, удастся высунуться наружу и как-нибудь перегнувшись, сдвинуть её, – предложил Висенте.

Ничего другого Шарпу в голову не пришло, поэтому они с Харпером принялись за работу. Сначала они попытались поднять крышку люка, налегая на неё снизу изо всех сил, но она не приподнялась и на дюйм. Тогда Шарп с Харпером принялись расковыривать доски. Раненое плечо не позволило Висенте помочь им, и они с Сарой отсели как можно дальше от лестницы, чтобы не мешать, и только по доносящимся до них звукам могли судить, как продвигается работа. Харпер орудовал штыком, и его короткое по сравнению с палашом Шарпа лезвие позволяло ему подняться по ступенькам выше. Шарп скинул мундир и рубашку, порвал её и обернул куском полотна лезвие, чтобы не порезать руки. Он и Харперу предложил лоскут, добавив:

- Жаль, конечно. Рубашка совсем новая.

- Подарок от некой белошвейки из Лиссабона? – спросил Харпер.

- Ну, да.

Харпер хохотнул и вонзил штык в крышку люка, а Шарп проделал то же своим палашом. Работали они в темноте и тишине, расщепляя и отламывая от досок кусочки древесины. Иногда клинки натыкались на гвозди, и это вызывало потоки проклятий.

- Просто урок английского языка, – через некоторое время съязвила Сара.

- Простите, мисс, – отозвался Шарп.

- В армии на это не обращают внимания, – попытался оправдаться Харпер.

- Неужели все солдаты сквернословят?

- Все и постоянно, – сказал Шарп. – Кроме Папаши Хилла.

- Это генерал Хилл, мисс, – пояснил Харпер. – Он такими словами рот не пачкает.

- И ещё сержант Рид, – добавил Шарп. – Он никогда не сквернословит, потому что методист, мисс.

- Я раз слышал, как он чертыхался, – возразил Харпер. – Это когда клятый Баттен выдрал из его Библии восемь страниц, чтобы… - он вдруг замолк, сообразив, что Саре необязательно знать, на что именно Баттен пустил страницы Второзакония, потом крякнул с натуги, отколол длинную щепку и бодро заявил. – Скоро, чёрт возьми, выберемся.

Но работа шла тяжело. Доски были трехдюймовые, скреплённые двумя крепкими брусьями с внутренней стороны люка. Шарп и Харпер брусья пока не трогали, решив, что надо проломить доски хотя бы в одном месте, а уж потом расширить лазейку. Чтобы твёрдая древесина стала податливой, они методично долбили её, а потом поддевали и пытались расщепить. Сверху сыпались опилки, мелкая пыль и щепки, места для двоих под люком не хватало. Время от времени они давали отдых натруженным мускулам, и тогда им казалось, что их труды бессмысленны, потому что ни штык, ни палаш для такой работы не годились. Клинок палаша был слишком тонок, и его нельзя было использовать, чтобы поддевать и с усилием расщеплять доски, - так и сломать недолго. Шарп попытался работать ножом, но опилки сыпались в глаза, и он снова взялся за палаш, обернув руку полотном, чтобы не порезаться об острую сталь. Он понимал, что даже когда они проделают сквозную дыру, ещё Бог знает, сколько придётся её расширять, но ведь в любом сражении так: дерёшься за каждый шаг вперёд. Нет смысла волноваться о том, что будет дальше, если никакого «дальше» вообще может не быть, и поэтому они с Харпером продолжали работать. Голая грудь Шарпа была залита потом, по нему ползали мухи, рот забит пылью, рёбра ныли.

В темноте время текло незаметно. Они могли работать час или целых десять. Шарп был не уверен, но по его ощущениям в том кажущемся пока далёком мире за стенами подвала спустилась ночная тьма. Он работал упорно, пытаясь не думать о том, сколько прошло времени, рубил, долбил, скрёб и расщеплял, пока, наконец, его клинок не прошёл насквозь и с силой ударился во что-то неизмеримо более твёрдое, чем древесина. Хотя от удара заныла рука, Шарп попробовал ещё, злобно выругался и тут же извинился:

- Простите, мисс.

- Что случилось? – спросил встревожено Висенте, видимо, задремавший и теперь проснувшийся.

Шарп не ответил. Он орудовал ножом, стараясь расширить отверстие и проверить, что лежит над люком.

- Эти ублюдки положили сверху каменные плиты! – в сердцах сказал он. – Мерзавцы!

- Мистер Шарп… - устало пробормотала Сара, словно понимая, что всё бесполезно.

- Они и впрямь ублюдки, мисс, – сказал Харпер, чей штык тоже скрежетнул по камню, потом извинился за грубость и без сил рухнул на ступеньки.

- Что случилось? – переспросил Висенте.

- Они положили на люк каменные плиты, – ответил Шарп. – А поверх ещё что-то тяжёлое. Эти сволочи не такие идиоты, какими кажутся.

Он спустился со ступенек и сел, прислонясь к стене спиной, чувствуя себя абсолютно измотанным и уставшим настолько, что оставались силы только дышать.

- Значит, через люк не пройти? – спросил Висенте.

- Ни единого шанса.

- И что мы делаем? – поинтересовался Висенте.

- Думаем, чёрт возьми, – сказал Шарп, хотя в голову больше ничего не шло.

«Ад и все его черти! – вертелось в голове. – Мы здесь накрепко засели!»

- Как сюда проникают крысы? – через некоторое время поинтересовалась Сара.

- Эти мелкие мерзавцы пролезают через щелки, куда вы едва свой мизинец засунете, – сказал Харпер. – Если крыса куда-то хочет пролезть, она пролезет, как вы ни старайтесь.

- Так где же эта щель? - не отставала Сара.

- Может, они протискиваются под крышкой люка? – предположил Шарп.

Они сидели в мрачной тишине, нарушаемой лишь гудением мух.

- Если мы выстрелим, как думаете, нас услышат? – спросил Висенте.

- Вряд ли, – отозвался Шарп, решив не разбазаривать зазря патроны, каждый из которых пригодится, когда за ними явится Феррагус.

Он откинул голову, прислонясь затылком к каменной стене, и принялся размышлять. Потолок? Там кирпич и камень. В общем, сплошная… А если попытаться прорваться? Он вдруг словно наяву оказался в гуще боя, мимо свистели пули, его ранило в ногу…Всё это было так реально, ярко… И вдруг он очнулся, сообразив, что кто-то дотронулся до его плеча.

- Я что, спал? – спросил он.

- Мы все спали, – отозвался Харпер. – Бог знает, сколько времени прошло.

- Господи! – Шарп потянулся, чувствуя, как ноют от работы руки и ноги, и раздражённо повторил. – Господи! Нам нельзя спать. Иначе ублюдки схватят нас сонными.

Харпер не ответил. Шарп услышал, как он двигается в темноте, вроде бы устраиваясь на полу, и подумал, что ирландец собирается снова задремать. Шарп этого не одобрял, но не смог придумать, чем бы таким полезным занять Харпера, и потому промолчал.

- Я что-то слышу, – заявил Харпер спустя пару минут.

Его голос слышался из центра подвала, где он лежал там на полу.

- Где? – спросил Шарп.

- Приложите ухо к камню, сэр.

Шарп прилёг рядом с ним и прижался ухом к камню. От того, что долгие годы у него над ухом грохали выстрелы из мушкетов и винтовок, слышал он плоховато, но задержал дыхание и усиленно вслушался. Где-то еле слышно журчала вода.

- Вода?

- Там что-то течёт, – заявил Харпер.

- Прямо как Флит, – поразился Шарп.

- Что ещё за Флит? – спросил Висенте.

- Река в Лондоне, – пояснил Шарп. – Она течёт по трубам под городом. Мало кто про неё знает. Над ней целый город стоит.

- Здесь, наверное, то же самое, – пробормотал Харпер.

Шарп простукал пол рукояткой палаша. Он не услышал характерного гулкого отзвука, свидетельствующего, что внизу есть пустота, но вода как-то там текла! Сара, слух который не был попорчен выстрелами и взрывами, совершено определённо была уверена в этом.

- Хорошо, Пат, – подвел итог Шарп, чьё настроение улучшилось, и даже боль в рёбрах, кажется, поутихла. – Мы разберём чёртов пол.

Это было легче сказать, чем сделать. Они расчистили с помощью клинков края большой каменной плиты, и Харпер отыскал место, где между краями плит была щель размером с его палец. Он принялся углублять её, орудуя штыком.

- Там щебёнка, – пояснил он.

- Будем надеяться, что нет бетона, – заметил Шарп.

- Зачем под плиту лить бетон? – возразил Харпер. – Этих гадин – плиты то есть – кладут на гравий и утрамбовывают. Посторонитесь, сэр.

- Что вы хотите делать?

- Сковырнуть её.

- Может, поднимем рычагом? – и Шарп протянул свой палаш.

- Если палаш сломается, сэр, вы всерьёз расстроитесь. Нет уж, вы только посторонитесь и будьте готовы подхватить, когда я подниму мерзавку.

Шарп отстранился. Харпер нагнулся над плитой, подсунул под край два пальца и напрягся. Ничего не вышло. Он чертыхнулся, собрался с духом и дёрнул что было мочи. Послышался скрежет, и Шарп, который касался пальцами краёв плиты, почувствовал, что она на самую малость сдвинулась. Харпер пробурчал что-то под нос, ухитрился засунуть в щель третий палец, снова напрягся изо всех сил – и внезапно плита отделилась от пола. Шарп быстро всунул ствол винтовки под приподнявшийся край, чтобы не дать ему опуститься.

- Теперь можно отпустить.

- Боже, храни Ирландию! – пропыхтел Харпер, выпрямляясь и переводя дух. – Теперь мы вместе, сэр. Вы возьмётесь с другой стороны, и мы перевернём эту дрянь. Извините, мисс.

- Я уже привыкла, – покорно пробормотала Сара.

Шарп подсунул пальцы под край плиты:

- Готов?

- Готов, сэр.

Они приподняли плиту на ребро и подтолкнули её так, что она перевернулась и с чавкающим звуком шлёпнулась на лежащий рядом труп, в результате чего пахнуло невыносимой вонью, и в воздух взлетели невидимые во тьме тучи мух. Сара с отвращением фыркнула, а Шарп и Харпер рассмеялись.

Под плитой открылся квадрат пола, засыпанный песком и щебнем из кирпичной крошки и осколков камня. Они принялись руками разгребать его, разрыхляя особенно твёрдые участки клинками. Висенте помогал здоровой правой рукой, а Сара отбрасывала грунт в сторону.

- Конца и края нет этому дерьму, – бурчал Харпер, потому что, чем глубже они рыли, тем больше осыпалось в яму с краёв.

Они углубились уже на два фута, когда под щебнем израненными окровавленными пальцами Шарп нащупал какую-то выпуклую поверхность, сложенную из каменных плиток рёбрами вверх. Удалось расчистить участок в два-три квадратных фута. Висенте правой рукой ощупал то, что показалось Шарпу плитками.

- Римские кирпичи? Римляне делали такие тонкие кирпичи, – предположил он и через некоторое время добавил. – Это кровля подземного тоннеля.

- Какого тоннеля? – спросил Шарп.

- Того, по которому течёт подземная река. Его построили римляне, – пояснила Сара.

- И мы попробуем туда прорваться, – заявил Шарп, который теперь ясно слышал под полом звук текущей к реке воды, и это наполняло его неистовой надеждой на спасение.

Он стал на колени на краю ямы, балансируя на соседней плите, неустойчивой из-за высыпавшегося из-под неё щебня, и принялся с силой долбить по кирпичному своду окованным медью прикладом винтовки.

- Что вы делаете? – спросил Висенте. – Кровля очень прочная!

- Что я делаю? – переспросил Шарп, который понимал, что португалец прав, но был слишком возбуждён, чтобы действовать терпеливо. – Ломаю чёртовы старые кирпичи! И надеюсь, что делаю это вашей винтовкой.

Харпер присоединился к нему сбоку, и под ударами двух прикладов римская кладка дрогнула. Шарп услышал, что в воду плюхаются осколки. Харпер нанёс особенно мощный удар, целый кусок свода провалился внутрь, и внезапно подвал заполнила омерзительная вонь, словно поднявшаяся из глубин ада.

- Дерьмо! – отшатнулся с криком Харпер.

- Именно оно и есть, – сдавленно пробормотал Висенте.

Пахло так, что дышать было трудно.

- Канализационный коллектор? – недоверчиво спросил Шарп.

- О Господи! – вырвалось, наконец, у Харпера, когда он смог глотнуть воздуха.

Сара тяжело дышала.

- Оно течёт из верхнего города, – пояснил Висенте. – В нижнем городе используют выгребные ямы. Это и впрямь римская канализация. Они называли её «клоака».

- А я называю её нашим спасением, – заявил Шарп и ещё разок врезал прикладом по кирпичам.

Они поддались легко, и отверстие расширилось.

- Пришло время снова посмотреть, – сказал он, вытащил оставшийся кусок «Таймса» и нащупал свою винтовку, опознав её по выщербине на прикладе, оставленной французской пулей.

Шарпу нужна была именно его собственная винтовка, потому что он точно знал, что она разряжена. Он подсыпал пороха на полку, а Харпер скрутил кусочек газеты в фитиль. Когда газета со второй попытки вспыхнула, Харпер поднёс её к провалу, и огонь приобрёл странный синевато-зелёный оттенок.

- О, нет! – воскликнула Сара, заглянув вниз.

Плещущий звук исходил от поблёскивающей в семи-восьми футах ниже отвратительной пенистой зеленоватой жидкости. Напуганные неожиданно вспыхнувшим светом, крысы, чёрные и огромные, разбежались в стороны, цепляясь когтями за осклизлые старые кирпичи.

Судя по кривизне стен древней канализационной трубы, Шарп предположил, что жидкости в ней было на фут глубиной. Слава Богу, большинство богачей из Коимбры разбежались, а то она была бы переполнена нечистотами. В этот момент огонь опалил пальцы Харпера, и он бросил факел вниз. Через секунду свет погас, и они снова оказались во тьме.

- Вы действительно думаете лезть ТУДА? – недоверчиво спросил Висенте.

- Выбора нет. Останемся здесь – погибнем, – пожал плечами Шарп и обратился к Саре. – Вы можете надеть мои сапоги, мисс. Они довольно высокие и не должны промокнуть. И вы бы лучше платье-то сняли.

Несколько секунд Сара молчала, потом тихо промолвила:

- Вы хотите… - голос её прервался.

- Нет, мисс, – терпеливо пояснил Шарп. – Я не собираюсь вас заставлять делать то, что вам не хочется, но если вы изгваздаете ваше платье в говне, оно будет вонять до небес, когда мы выберемся наружу, а насколько я знаю, одеть вам больше нечего. Вот почему я предложил вам раздеться.

- Вы не можете предлагать такое мисс Фрай! – воскликнул шокированный Висенте.

- Это её дело, – заявил Шарп, стягивая свои кавалерийские брюки. – Но если вы хоть что-нибудь соображаете, Джордж, то тоже разденетесь. Сложите всё в мундир или рубашку и завяжите рукава вокруг шеи. Проклятье, парень, здесь же всё равно ничего не видно, хоть глаз коли! Это мои сапоги, мисс, – он подвинул их к Саре.

- Вы хотите, чтобы я пошла в эту…канализацию? – тихо спросила Сара.

- Ни в коем случае, мисс, – заявил Шарп. – Я хочу, чтобы вы гуляли по зелёным лугам с полными карманами денег до конца своей жизни. Но, чтобы оказаться там, придётся пройти через канализацию. Если хотите, можете подождать здесь, пока я с Патом выберусь наружу и вернусь за вами, но я не могу обещать, что Феррагус не опередит нас. Так что, мисс, выбор за вами.

- Мистер Шарп… - промолвила Сара. - Вы правы. Прошу прощения.

Несколько мгновений был слышен только шелест одежды, которую все четверо торопливо стаскивали и увязывали в узлы. Шарп был уже только в подштанниках, поэтому ему оставалось только засунуть вещи в брюки и плотно скатать, оставив штанины вместо лямок. Он положил узел рядом с провалом, рядом – ремень с прицепленными к нему ножнами и патронной сумкой, а также ранец.

- Я пойду первым, – сказал он. – Вы, мисс, идёте за мной, касаясь рукой моей спины, чтобы не потерять меня из вида. Затем идёте вы, Джордж, а Пат – в арьергарде.

Шарп сел, свесив ноги в пробитую дыру. Харпер крепко взял его за руки и начал опускать его вниз, пыхтя от усилия. В грязную жижу с плеском посыпались камешки, и, наконец, туда же окунулись ноги Шарпа.

- Осталось дюйма два, Пат, – сказал Шарп.

Руки Пата разжались, он пролетел оставшееся расстояние и едва не поскользнулся, приземлившись, потому что дно коллектора было предательски скользким.

- Господи! – пробормотал он с отвращением, почти задохнувшись от вони. – Кто-нибудь, подайте мой ремень и одежду.

Ремень с ножнами, застёгнутый на пряжку, он повесил себе на шею; кивер болтался на застёжке патронной сумки, а ножны висели на спине. Штанины брюк Шарп обвязал вокруг пояса.

- Теперь винтовку, – сказал он.

Винтовку Шарп повесил на плечо, а палаш взял в руку, решив, что клинком можно будет нащупывать дорогу. На мгновение он задумался, куда идти – вверх, к университету, или вниз, к реке, и решил, что второй маршрут даёт больше шансов на спасение. Дерьмо должно было куда-то выливаться, и они могли выбраться там на свободу.

- Теперь вы, мисс. Но будьте осторожны, здесь скользко, как… - Шарп прикусил язык, чтобы опять что-нибудь не сморозить, но, услышав тяжёлое дыхание Сары, понял, что она пытается пролезть в отверстие, и добавил. – Не бойтесь. Сержант Харпер спустит вас, а я здесь поддержу, чтобы вы не поскользнулись. Хорошо?

- Я не возражаю, – сдавленно пробормотала она, задыхаясь от зловония.

Шарп поднял руки, нащупал её голую талию и поддерживал, пока её обутые в сапоги ноги не окунулись в сточные воды. Она, видимо, была сильно напугана, потому что вцепилась в него изо всех сил, и Шарп, обняв её за талию, сказал:

- Всё в порядке. Главное, вы теперь спасены.

Висенте подал узел с одеждой Сары. Она сильно дрожала и продолжала судорожно цепляться за Шарпа, и ему пришлось самому закрепить узел на её шее.

- Теперь вы, Джордж.

Последним спустился Харпер. Невидимые в кромешной тьме, крысы шмыгали мимо них, царапая коготками по стенкам коллектора. Шарп мог выпрямиться в кирпичной трубе в полный рост, но для начала он наклонился, пытаясь разглядеть в уходящем вниз коллекторе хоть какой-нибудь проблеск света. Ничего.

- Держитесь за меня, мисс, – скомандовал он, подумав, что глупо любезничать, когда они голяком стоят почти по колено в дерьме.

Впрочем, Шарп подозревал, что, назови он Сару по-другому, она, чего доброго, воспротивится.

- Джордж, вы держитесь за узелок на спине мисс Фрай, – продолжил раздавать указания Шарп. – И мы все не торопясь идём вперед.

Он сначала исследовал пространство впереди клинком, затем осторожно шагал вперёд и снова пробовал дорогу. Через некоторое время он осмелел, их темп передвижения ускорился. Сара, крепко цеплявшаяся за пояс Шарпа, впервые в жизни чувствовала себя безрассудной, и ей это нравилось. С ней происходило что-то странное. За последние несколько минут, когда она сняла с себя одежду и спустилась в канализацию, она словно отреклась от своей прежней жизни, пусть зависящей от внешних обстоятельств, но респектабельной, и позволила себе погрузиться в мир приключений, где нет никаких запретов. И почему-то Сара чувствовала себя счастливой.

Какая-то дрянь, свисающая с потолка канализационной трубы, мазнула Шарпа по лицу. Он увернулся, стараясь не думать о том, что это могло быть, и помахал клинком в воздухе перед собой, прежде чем двинуться дальше. Сначала Шарп пытался считать футы и ярды, но сдался, потому что двигались они мучительно медленно. Через некоторое время потолок коллектора стал ниже, так, что идти пришлось согнувшись. Всё больше свисавшей сверху мерзости цепляло его за волосы, на шею что-то капало. Вдруг пол впереди провалился, и клинок пронзил зловонную пустоту.

- Остановились, – скомандовал он и осторожно прощупал палашом пространство перед собой.

Пол обнаружился через два фута, но его уровень понизился примерно на фут. Либо коллекторная яма, либо промоина.

- Отпустите меня, – сказал он Саре, ещё раз всё проверил, прикинул расстояние, а потом, всё ещё согнувшись, сделал один длинный шаг и оказался по другую сторону провала, но поскользнулся и упал, ударившись о стену.

Шарп витиевато выругался и пробормотал:

- Простите, мисс.

Его голос эхом отозвался в тоннеле. Шарпу удалось не уронить в дерьмо узел со своей одеждой, но неожиданное падение испугало его, а рёбра снова заныли так, что дышать было больно. Он медленно встал и обнаружил, что снова может стоять в полный рост. Шарп повернулся к Саре.

- Перед вами дыра в полу, – сказал он. – Шириной всего лишь в шаг. Широкий шаг. Нащупайте край ногой.

- Нашла.

- Сейчас вы шагнёте. Два фута вперёд и один вниз. Но сначала возьмите меня за руки, – он приставил палаш к стене, потянулся вперёд и нащупал её руки. – Готовы?

- Да, – взволнованно ответила она.

- Протяните руки вперёд. Держите меня за плечи, крепко держите, – приказал Шарп, обхватив её предплечья. – Я не отпущу вас. Вы сейчас сделаете один большой шаг, но осторожно, потому что тут кругом скользкое…

- Дерьмо? – закончила за него Сара и даже рассмеялась над тем, что, наконец, смогла произнести это слово вслух.

Она глубоко вдохнула зловонный воздух, шагнула, но в этот момент поскользнулась и начала падать, громко вскрикнув от страха. Шарп ожидал, что так и случится, и просто сильно дёрнул её на себя. Она упала в его объятья, тяжело дыша и прижавшись к нему обнажённой грудью, лёгкая, практически невесомая.

- Всё хорошо, мисс, – сказал он. – Всё хорошо.

- Она в порядке? – с тревогой спросил Висенте.

- В полном, – успокоил его Шарп. – Многие солдаты здесь вдребезги разбились бы, а мисс Фрай замечательно справилась.

Сара держалась за него, слегка дрожа, он чувствовал обнажённой кожей холод её ладоней.

- Знаете, вы мне нравитесь, мисс.

- Что?

- Вы ни разу не пожаловались. Хорошо, вы, конечно, возражали против нашего сквернословия, хотя, вроде бы теперь уже попривыкли, но вы ни разу не пожаловались за всё время, пока мы вместе. Мало кто из женщин полез бы в канализацию без скандала, – Шарп попытался оторвать от себя её руки, но Сара не отпускала его, крепко обнимая за талию, и он добавил. – Вы должны посторониться, чтобы дать место Джорджу.

Он заставил её отступить на шаг дальше по трубе коллектора.

- Может, я скажу глупость, но мне кажется, что вам всё это нравится, – предположил Шарп.

- Верно, – хихикнула Сара.

Она всё ещё цеплялась за него, оставаясь в его объятьях, и Шарп совершенно безотчётно наклонился и поцеловал её в лоб. Она секунду молчала, а потом обняла и прижалась щекой к его щеке. «Чёрт подери, и это всё в канализации!» - мелькнуло в голове Шарпа. В этот момент послышался всплеск, и кто-то врезался в Шарпа и Сару.

- Вы целы, Джордж? – спросил Шарп.

- Всё в порядке. Простите, мисс, – смущённо пробормотал Висенте, вообразив, что его рука случайно нащупала что-нибудь неподобающее.

Последним прыгнул Харпер. Шарп продолжил путь к спасению, ощущая руки Сары на своём поясе. Справа из жерла соединённой с коллектором канализационной трубы на него плеснуло чем-то, и он содрогнулся. По ощущениям, коллектор теперь спускался под гору более круто. Грязная жижа стала мельче, потому что большая часть сточных вод скапливалась за устроенной выше по трубе стяжкой, но зато течение стало быстрее, и он старался не думать, что время от времени задевает его ноги в этом омерзительном потоке. Он передвигался мелкими шажками, опасаясь поскользнуться на камнях, хотя пока ощущал пальцами ног лишь илистые наслоения. Шарп теперь использовал палаш не только как щуп, но и опирался на него, потому что уклон становился всё круче. Куда же выходит эта труба? В реку? Уклон стал совсем крутым, и Шарп совсем остановился, опасаясь, что если они попытаются идти дальше, то непременно упадут и заскользят всё ниже и ниже, в неведомый ужас. Где-то там, далеко внизу, плескался полноводный поток, но что там? Резервуар, полный дерьма? Или ещё один коллектор? И сколько до него?

- Что там? - взволнованно спросила Сара, испуганная тем, что Шарп остановился.

- Неприятности, – ответил он, прислушался и уловил то, чего раньше не слышал: слабый непрерывный плеск.

Наверное, это река. Коллектор выходил в Мондего, но как высоко он был расположен над уровнем воды? Он пошарил ногой в поисках какого-нибудь камня и, когда что-то нащупал, подвинул вдоль вогнутой стены кирпичной трубы коллектора, пока не вынул из жижи. Брошенный вперёд, камень загрохотал о стены коллектора, а потом послышался всплеск.

- Коллектор закончился, – объяснил он товарищам. – Он впадает в какой-то резервуар.

- Не в какой-то резервуар, а в резервуар, полный мочи и дерьма, – услужливо пояснил Харпер.

- Благодарю вас, сержант, – сказал Шарп.

- Может, вернёмся? – предложил Висенте.

- В подвал? – встревожилась Сара.

- Господи, нет, конечно, – сказал Шарп.

Он подумал, не попробовать ли спуститься вниз с помощью ремней от винтовок, но вспомнил, какой пережил ужас в Копенгагене, зажатый в узком дымоходе камина. Что угодно было лучше, чем пережить это вновь.

- Пат! Развернитесь, медленно возвращайтесь и простукивайте стены. Мы последуем за вами.

Они развернулись во мраке. Сара настояла, чтобы идти позади Шарпа, держась за его пояс. Харпер постукивал по стенам черенком штыка. В зловонной темноте монотонный глухой звук отдавался слабым эхом. Несмотря ни на что, Шарп надеялся, что они отыщут участок коллектора, проходящий по соседству с каким-нибудь подвалом, не засыпанным футами земли и гравия. А если не получится, придётся вернуться назад, пройти мимо злосчастного складского подвала и найти место, где коллектор выходит на поверхность. «Ночка будет длинная», - подумал он. Если, конечно, там, наверху, всё ещё была ночь… И вдруг шагов через десять отзвук ударов стал другим, более гулким, указывающим на пустоту за стеной. Харпер поверил – тот же результат.

- Это вы искали? – спросил он.

- Мы сломаем чёртову стену, – сказал Шарп. – Джордж, вы будете держать одежду сержанта Харпера. Мисс Фрай, вы будете держать мою. И постарайтесь не умакнуть её в эту мерзость.

Они ещё простукали стену и определили, что участок, издававший гулкий отзвук, был в длину футов десять почти над головами.

- Если там кто-то есть, мы преподнесём им чертовски неприятный сюрприз, – заметил Харпер.

- А если это всё на нас обрушится? – спросила Сара.

- Тогда нас раздавит, – ответил Шарп. – Так что, мисс, если вы верите в Бога, молитесь.

- А вы?

- Я верю в винтовку Бейкера и в кавалерийский палаш образца 1796 года, который заточен так остро, чтобы не скользил по рёбрам лягушатников. Ну, а если он затупится, то им можно просто забить ублюдков насмерть.

- Я это запомню, – сказала Сара.

- Вы готовы, Пат?

- Готов, – отозвался Харпер, поднимая винтовку.

- Тогда врежем дружно.

И они так и сделали.

Последние британские и португальские полки ушли из Коимбры в понедельник утром на рассвете. Насколько было известно, все запасы продовольствия в городе удалось сжечь или выбросить в реку, а печи разрушить. Город тоже должен был опустеть. Но более сорока с половиной тысяч его жителей отказались уезжать, считая, что это пустая трата сил и времени: если французы не настигнут их здесь, тогда это случится в Лиссабоне. Некоторые, как Феррагус, остались, чтобы защищать своё имущество. Другие были или слишком стары, или слишком ослаблены болезнями, или чересчур легкомысленны, чтобы спасаться бегством. Те, кто остался, были уверены, что когда французы придут, мир не рухнет.

Южный Эссекский отступал через мост последним. Лоуфорд ехал верхом позади строя, оглядываясь, не видно ли Шарпа или Харпера, но в лучах восходящего солнца причал был пустынен.

- Это не похоже на Шарпа, – недовольно заявил Лоуфорд.

- Это похоже на Шарпа, – возразил майор Лерой. – Он идёт своим путём, полковник. У него непокорный нрав, он резкий и агрессивный. Очень подходящие черты для стрелка, как вам кажется?

Лоуфорд догадался, что над ним подшучивают, но был достаточно честен по отношению к себе, чтобы понять, что в шутке есть доля правды.

- Думаете, он не дезертировал?

- Только не Шарп, – твёрдо сказал Лерой. – Просто он потерялся в этой путанице. Он вернётся.

- Шарп говорил, что собирается перейти на службу в португальскую армию, – продолжал волноваться Лоуфорд. – Думаете, он это сделает?

- Я не стал бы судить его за это, полковник, – пожал плечами Лерой. – Человеку необходимо чувствовать, что его службу ценят, разве не так?

Лоуфорда спасло от необходимости отвечать появление капитана Слингсби. Верхом на Портии он шумно проскакал по мосту, развернул лошадь и спешился рядом с Лоуфордом и Лероем.

- Этот сержант-ирландец всё ещё не появился, – объявил он.

- Мы сейчас это как раз обсуждали, – сказал Лоуфорд.

- Я отмечу его в полковой книге как дезертира, – продолжал Слингсби и повторил с напором. – Дезертира – и никак иначе!

- Вы не сделаете ничего подобного! – резко возразил Лоуфорд и сам удивился своей реакции на слова собеседника.

Слингсби начал раздражать его, потому что как моська постоянно вертелся под ногами, требовал внимания к себе, к тому же полковник начал подозревать, что новый командир роты стрелков слишком любил выпить.

- Сержант Харпер находится на задании с офицером нашего полка, – пояснил он более спокойным тоном. – Офицером, которого в полку уважают, мистер Слингсби, и вы не будете подвергать сомнению уместность этого задания.

- Конечно, нет, сэр, – пробормотал Слингсби, озадаченный тоном полковника. – Я сторонник того, чтобы всё было в лучшем виде. Вы ведь меня знаете, сэр. Всё на своём месте, и для всего есть своё место.

- Всё на своём месте, – машинально повторил полковник, думая, что на самом-то деле так не было.

Шарп и Харпер отсутствовали, и Лоуфорд опасался, что это было следствием его ошибки. Он ещё раз обернулся, но никто не догонял уходящий полк. А потом мост остался позади, и полк затерялся в узких улочках возле женского монастыря.

В Коимбре было удивительно тихо, как будто город затаил дыхание. Немногочисленные горожане вышли через старинные городские ворота, прорезанные в средневековой стене, и смотрели на уходящую вдаль дорогу, вопреки всему, надеясь, что французы их минуют.

Феррагуса наступление французов вообще не тревожило. Собираясь, наконец, вкусить сладость отмщения, он привёл семерых своих людей к складу. Прежде чем начать разбирать завал из ящиков, Феррагус зажёг уголь в двух жаровнях. За те минуты, пока уголь разгорался, его подручные соорудили баррикады из бочек с солёной говядиной. Если осаждённые попытаются подняться по ступеням, они окажутся в ловушке между заграждений, за которыми будут укрыты люди Феррагуса. Как только над углями поплыл серый дымок, Феррагус приказал открыть люк. Он прислушался, но внизу всё было тихо.

- Они спят, – предположил Франсиско, главный из его подручных.

- Скоро они навсегда заснут, – заявил Феррагус.

Трое держали на прицеле люк, ещё четверо убирали в сторону бочки и ящики. Когда груз с люка сняли, Феррагус приказал, чтобы двое из четверых тоже вооружились, а двое остальных подняли перекрывающие люк каменные плиты. Он рассмеялся, увидев пробитые в досках отверстия.

- Пытались выбраться, видите? Наверное, несколько часов старались. Теперь осторожнее! - оставалась всего одна плита, и Феррагус ожидал, что в любую секунду она может быть сброшена осаждёнными. – Стреляйте немедленно, как только высунутся.

Он с напряжённым вниманием наблюдал, как последняя плита была сдвинута с люка. Ничего не произошло. Подождали. Люк оставался закрытым.

- Хотят, чтобы мы спустились за ними, – сообразил Феррагус.

Он подошёл к люку, взялся за железное кольцо, посмотрел на своих людей, чтобы убедиться, что они готовы, и сдвинул крышку на несколько дюймов. Франсиско просунул ствол мушкета в образовавшуюся щель. Крышку сдвинули ещё. Феррагус присел, ожидая, что из темноты грянет выстрел, но было тихо. Тогда он отбросил крышку к стене.

- Давайте, – приказал он, и двое его людей перевернули жаровни.

Тлеющие угли посыпались на ступени, наполнив подвал плотным удушливым дымом.

- Долго они не вытерпят, – буркнул Феррагус, доставая пистолет.

«Сначала убить мужчин, – прикинул он. - Женщину оставить на потом». Он ждал, что из подвала послышится кашель, но из темноты не доносилось ни звука. Лестница, ведущая вниз, была затянута дымом. Феррагус осторожно приблизился, прислушался и выстрелил из пистолета в открытый люк. Пуля срикошетила о каменные ступени, от грохота заложило уши, но ничего не произошло.

- Теперь из мушкета, – приказал он, и Франсиско, ступив на край люка, выстрелил в подвал и быстро отпрянул.

Опять ничего!

- Может, они померли? – предположил Франсиско.

- От такой вони и бык сдохнет, – заметил кто-то.

И впрямь, запах, которым повеяло из подвала, был омерзительным и очень сильным.

Феррагусу очень хотелось спуститься и посмотреть самому, но он научился на собственном опыте, что капитана Шарпа нельзя недооценивать. Вероятно, Шарп, спрятавшись сбоку от лестницы, только и ждал, что кто-нибудь из его врагов окажется на ступеньках.

- Нужно больше огня, – приказал он.

Его люди разломали несколько старых ящиков, подожгли их и сбросили горящие обломки в подвал, чтобы дым стал гуще, потом добавили ещё досок. Весь пол вокруг лестницы превратился в сплошной костёр, но внизу не было заметно никакого движения. Никто даже не кашлянул.

- Они, наверное, умерли, – повторил Франсиско. – В таком дыму никто бы не выжил.

Феррагус взял из рук одного из своих людей мушкет и очень медленно, стараясь не шуметь, начал спускаться по ступеням. Огонь обжигал лицо, дым ел глаза, но вот, наконец, он спустился и, не веря своим глазам, уставился на открывшуюся ему картину. Посреди подвала, засыпанного горящими углями и тлеющими обломками досок, чернел подобный могиле провал. Несколько мгновений он не мог понять, в чём дело, а потом, совершенно неожиданно для себя, испугался.

Эти ублюдки исчезли.

Феррагус так и остался стоять на нижней ступеньке. Франсиско, которому было любопытно, что там, внизу, протиснулся мимо, подождал, пока немного уляжется дым, затоптал горящие обломки и заглянул в дыру, а потом перекрестился.

- Что там? – спросил Феррагус.

- Канализация. Они, скорее всего, утопли

- Нет, – возразил Феррагус и вздрогнул.

Из зловонного отверстия послышался грохот, отдалённый, но резкий и сильный, и Феррагусу вспомнилась проповедь одного доминиканского монаха, в которой говорилось об адских муках, ожидающих тех, кто не свернёт с пути греха. Монах живо описывал беспощадное пламя, невообразимые мучения, жажду и бесконечные слёзы отчаяния. Проповедь тогда так сильно впечатлила Феррагуса, что целых два дня он пытался как-то изменить свой прежний образ жизни. Даже свои бордели перестал посещать. Теперь Феррагусу показалось, что он слышит лязг дьявольских молотов, доносящихся из адского провала, дышащего серой и окружённого пламенем, и к нему вернулся пережитый ранее ужас. Он инстинктивно шарахнулся прочь и взбежал по лестнице наверх, охваченный страхом при мысли, что Шарп из жертвы превратился в охотника, а он стал дичью.

- Сюда! – приказал он Франсиско.

- Но этот грохот… - Франсиско не хотел уходить из подвала.

- Он там, – пробормотал Феррагус.- Хочешь спуститься и поискать его?

Франсиско бросил последний взгляд на дыру, потом торопливо поднялся наверх и закрыл лаз крышкой, а Феррагус приказал навалить сверху ящики, словно это могло остановить Шарпа, прорывающегося к нему из зловонной преисподней.

Вдруг снова застучали, теперь – в ворота склада. Феррагус резко обернулся, вскинув мушкет. Стук повторился. Феррагус, наконец, взял себя в руки и двинулся к выходу.

- Кто там? – крикнул он.

- Сеньор, это я, Мигуэль!

Феррагус распахнул одну из створок ворот. По крайней мере, хоть что-то шло в этом мире, как положено: вернулись Мигуэль и майор Феррейра. Феррейра вместо военной формы был в чёрном сюртуке. С ним прибыл французский офицер и эскадрон весьма браво выглядящих кавалеристов с саблями и короткими карабинами. С улицы слышались крики, грохот копыт и стук ботинок по мостовой. Вокруг было светло, ад остался позади, французы прибыли. Он спасён.

Приклады винтовок врезались в стену коллектора, и Шарп был сразу же вознаграждён многообещающим скрежетом смещающихся кирпичей.

- Ричард! – воскликнул Висенте.

Шарп обернулся и увидел в глубине трубы искры огня, которые, перед тем, как погаснуть, отражались в осклизлых кирпичных стенах коллектора и отбрасывали жуткие длинные тени от непонятных предметов, вырисовывающихся на дне.

- Это Феррагус, – догадался Шарп. – Ваша винтовка заряжена, Джордж?

- Конечно.

- Посматривайте в ту сторону. Хотя я сомневаюсь, что эти ублюдки сунутся.

- Почему?

- Они не захотят спускаться в дерьмо, – сказал Шарп – И они нас боятся.

Он ударил прикладом в кирпичи, и бил снова и снова, отчаянно стремясь вырваться из каменной ловушки. Харпер трудился рядом, стараясь ударить одновременно с Шарпом. Внезапно древняя кладка рухнула. Несколько кирпичей вывалилось внутрь коллектора, плеснув на ноги Шарпа мерзкой дрянью, но в основном они попадали в неведомую пустоту за стеной. Хорошим знаком было то, что упали она с сухим грохотом, а не с всплеском, что означало бы, что им всего лишь удалось пробиться в одну из выгребных ям под зданиями нижнего города.

- Сможете пройти, Пат? – спросил Шарп.

Харпер, не отвечая, полез в пролом. Шарп ещё бросил взгляд через плечо на искорки, сыплющиеся в коллектор не более чем в ста шагах от них. Путешествие по трубе казалось гораздо более длинным. Тлеющие щепки покрупнее, прежде чем погаснуть, вспыхивали зеленоватым светом, отражающимся бликами от мокрых стен, и становилось видно, что в тоннеле, кроме них, никого нет.

- Тут ёще один чёртов подвал, – гулко донёсся из темноты голос Харпера.

- Возьми-ка, – Шарп протянул ему свою винтовку и палаш, а потом подтянулся, ободрав живот, перевалился через неровный край разбитой кирпичной кладки и сполз на каменный пол.

Воздух показался ему восхитительно свежим. Разумеется, вонь чувствовалось, но гораздо слабее, и, прежде чем прийти на помощь Харперу, который принимал узлы с одеждой, он несколько раз глубоко вдохнул.

- Мисс Фрай, давайте руки, – сказал Шарп.

Он помог ей перебраться через кирпичную стенку, отступил немного, и она оказалась в его объятьях. Её волосы щекотали его лицо.

- С вами всё хорошо?

- Я в порядке, – по её голосу он догадался, что она улыбается. – Вы были правы, мистер Шарп. Не знаю почему, но всё это мне нравится.

Пока Харпер помогал Висенте пролезть в дыру, Шарп осторожно поставил Сару на пол.

- Вам надо одеться, мисс.

- Я предполагала, что моя жизнь изменится, – сказала она. – Но такого я не ожидала.

Её руки всё ещё обнимали его, и он чувствовал, что она дрожала, но не от холода. Он погладил её по спине.

- Свет! – с восторгом воскликнула она.

Шарп оглянулся и, действительно, увидел в дальнем конце обширного помещения полоску слабого света. Взяв Сару за руку, он наощупь двинулся туда, пробираясь через груды чего-то, похожего на кожи. Теперь он ощутил запах кож, хотя после канализационной вони этот запах казался дивным ароматом. Полоска света пробивалась почти из-под потолка, и Шарпу пришлось взобраться на груду кож, чтобы разглядеть маленькое оконце, затянутое куском кожи. Он сорвал его и увидел скрывавшееся под ним оконце высотой не более фута, забранное толстыми железными прутьями и выходящее на тротуар какой-то улицы. После нескольких часов в канализации это было поистине райское видение. Хотя стекло было грязное, но, казалось, подвал просто затопило хлынувшим в него светом.

- Шарп! – с упрёком в голосе произнёс Висенте, и Шарп, обернувшись, увидел совсем рядом с собой нагую Сару.

Она щурилась от яркого света, потом, опомнившись, присела, скрывшись за кучей кож.

- Пора одеваться, Джордж, – согласился Шарп.

Он принёс Саре узелок с её платьем и, отвернувшись, сказал:

- Мне нужны мои сапоги.

Она села, чтобы стащить их.

- Держите, – отозвалась Сара, и Шарп, повернувшись, увидел, что она протягивает ему сапоги, оставаясь голой.

В её глазах он прочёл вызов, потому что подобная смелость раньше была ей не свойственна. Шарп склонился над ней:

- Всё будет хорошо. Вы крепкая, вы выдержите.

- Это комплимент, мистер Шарп?

- Да, именно так, – заявил он и, наклонившись, поцеловал её.

Она ответила на поцелуй и улыбнулась ему, когда он отодвинулся, чтобы посмотреть на неё.

- Сара…

- Думаю, теперь мы представлены друг другу как должно, – заявила она.

- Согласен, – ответил Шарп и отошёл, чтобы одеться.

- И что теперь? – спросил Харпер.

- Валим отсюда к чёрту, – Шарп обернулся, услышав стук ботинок по мостовой, и увидел в окошки ноги проходящего мимо человека. – Армия всё ещё в городе. Это значит, что Феррагус потеряет все свои запасы, – он застегнул пояс и вскинул на плечо винтовку. – А потом мы его арестуем, поставим к стенке и расстреляем, хотя, не сомневаюсь, что вы, Джордж, предпочли бы, чтобы его вначале судили по всем правилам.

- Можете сразу расстрелять, – разрешил Висенте.

- Хорошо сказано, – одобрил Шарп.

Он подошёл к деревянным ступенькам, ведущим к двери. Она, разумеется, была заперта снаружи, но дверные петли-то внутри. Шарп подсунул лезвие палаша под одну из петель и нажал, выдирая гвозди из подгнивших досок, сначала осторожно, опасаясь, что преграда может оказаться крепче, чем кажется на первый взгляд, потом более решительно, оторвав петлю от косяка. Мимо по улице с грохотом проскакал отряд кавалерии.

- Они уезжают, – заметил Шарп, принимаясь за нижнюю петлю. – Будем надеяться, что французы не слишком близко.

Вторая петля сдалась, и Шарп нажал плечом, выдавливая дверь наружу. Засов помешал ей выпасть, но образовалась достаточно широкая щель, через которую Шарп попытался протиснуться. Он видел перед собой коридор с крепкой дверью в дальнем конце, и в этот самый момент кто-то забарабанил в неё. Дверь содрогалась от сильных ударов, со старых досок посыпалась труха. Шарп поднял руку, призывая своих спутников к тишине, а потом вернулся обратно в подвал.

- Какой сегодня день? – шёпотом спросил он.

Секунду подумав, Висенте ответил:

- Понедельник, первое октября.

- Господи… – пробормотал Шарп, размышляя, не могли ли те всадники, что проскакали по улице, оказаться не британскими, а французскими. – Сара, подойдите к окну и посмотрите, не видна ли там лошадь.

Она вскарабкалась на кучу кож, прижалась лицом к грязному стеклу и кивнула:

- Даже две.

- У них хвосты отрезаны? – дверь в конце коридора содрогалась от ударов и в любую секунду могла быть выбита.

Сара снова присмотрелась и ответила:

- Нет.

- Это французы, – сказал Шарп. – Посмотрите, сможете ли вы завесить окно, дорогая. Заслоните его лоскутом кожи, – когда Сара сделала это, в подвале снова стало темно. - Теперь уходите. Вернитесь к Пату.

Харпер и Висенте укрылись за высокой кучей кож, а Шарп остался на ступеньках. Он увидел, как дверь с треском распахнулась, и в проёме мелькнул синий мундир и белые ремни крест-накрест. Шарп спустился в подвал и, присев рядом с остальными, мрачно сообщил:

- Лягушатники.

Ворвавшись в дом, французы радостно загомонили. Над головами заскрипели половицы. Кто-то пинком распахнул дверь в подвал, и тон голосов изменился. Послышалось фырканье. Видно, французам не по вкусу пришлось доносящееся из канализации зловоние.

- Merde, – сказал один.

- Cest un puisard, – добавил второй.

- Он говорит, что здесь воняет, как в выгребной яме, – прошептала Сара на ухо Шарпу.

Раздалось журчание. Один из солдат помочился на лестнице, оба захохотали и, наконец, ушли. Шарп, сидевший рядом с Сарой на корточках в самом тёмном углу подвала, слышал на улице топот ботинок, копыт, голоса. Прозвучало несколько выстрелов, но на бой это было не похоже. Видно, сбивали замки или просто палили для удовольствия.

- Французы здесь? – недоверчиво спросил Харпер.

- Вся их проклятая армия, – отозвался Шарп.

Он зарядил свою винтовку, закрепил шомпол и подождал. Ботинки загрохотали по лестнице вниз, потоптались в коридоре, а потом всё стихло, и Шарп решил, что французы отправились искать, где бы ещё поживиться.

- Поднимемся на чердак, – сказал он.

Может, он слишком много времени провёл под землёй, а может, просто инстинктивно хотел занять позицию повыше, но Шарп чувствовал, что в подвале оставаться нельзя: французы в конце концов его обыщут. Входная дверь стояла нараспашку, на залитой солнцем улице ни души. Они пересекли коридор и все одновременно поднялись по лестнице наверх.

Дом был пуст. Французы обыскали его и не нашли ничего, кроме грубо сколоченных столов, табуретов и кроватей, и ушли искать добычу побогаче. Дальше лестница привела их к двери с выбитым замком, а за ней скрывалась узенькая лесенка на чердак, который, похоже, тянулся через несколько домов. В одном таком чердачном помещении, длинном, узком и низком, стояло с десяток деревянных кроватей.

- Это студенческая квартира, – пояснил Висенте.

В соседних зданиях слышались крики, выстрелы. На первом этаже раздались голоса, и Шарп понял, что в дом вошла большая группа солдат.

- В окно, – приказал он и, открыв ближайшее, выбрался через него в водосточный жёлоб, скрытый со стороны улицы низким каменным парапетом.

Они укрылись за северным фронтоном здания, откуда их было не видно из окон. Шарп посматривал сверху в узкий сумрачный переулок. Совсем рядом проехал французский кавалерист с перекинутой через седло женщиной. Женщина кричала, и француз шлёпнул её по заднице, а потом задрал подол чёрного платья и шлёпнул ещё.

- Веселятся, ублюдки, – зло пробормотал Шарп.

Французы ходили по чердаку, но на крышу никто не вылез, поэтому Шарп отдыхал, полёживая себе на черепичной крыше, и посматривал по сторонам. Горизонт перекрывали высокие университетские здания, ниже расстилалось море крыш и церковных колоколен. Улицы наводняли французы, но никто не поднимался на крыши, на которых тут и там нашли убежище напуганные горожане. Шарп пытался отыскать склад Феррагуса. Он должен был находиться недалеко отсюда, и его высокую крышу стрелок заметил шагах в ста выше на холме.

Шарп посмотрел на дома на противоположной стороне переулка. Вдоль края крыши у них тянулся такой же низкий парапет. Перепрыгнуть переулок не составляло труда, но не для Висенте с его раненным плечом и не для Сары, которая запутается в длинном рваном подоле своего платья.

- Вы останетесь здесь, Джордж, и позаботитесь о мисс Фрай, – сказал он. – Я с Патом пойду на разведку.

- На разведку?

- А ты можешь предложить что-нибудь получше, Пат?

- Мы можем идти с вами, – сказал Висенте.

- Лучше оставайтесь здесь, Джордж, – ответил Шарп, вытащил карманный нож, развернул складное лезвие и спросил Сару. – Когда-нибудь занимались ранами?

Она помотала головой.

- Пора поучиться, – заявил Шарп. – Снимите с плеча Джорджа повязку и найдите, где засела пуля. Вытащите её. Вытащите из раны клочья ткани, которые туда попали. Если он будет просить вас остановиться, потому что очень больно – работайте дальше. Не жалейте его. Когда вытащите пулю, промойте рану, – он передал ей свою флягу, в которой ещё оставалось немного воды. – Потом сделайте новую повязку. А если появятся лягушатники, стреляйте в них, – обратился Шарп к Висенте, положив рядом с ним заряженную винтовку. – Мы с Патом услышим и сразу вернёмся.

Вообще-то Шарп сомневался, смогут ли они с Харпером отличить винтовочный выстрел от мушкетных, но решил, что Сару нужно подбодрить.

- Думаете, сможете всё это сделать?

Сара немного поколебалась, потом кивнула:

- Смогу.

- Это будет чертовски больно, Джордж, - предупредил Шарп. – Но Бог знает, сможем ли мы сегодня найти в городе врача, так что позвольте мисс Саре попробовать.

Он встал и обратился к Харперу:

- Сможете перепрыгнуть переулок?

- Боже, храни Ирландию! – Харпер с сомнением посмотрел на провал между зданиями. – Тут ужасно широко, сэр.

- Тогда постарайтесь не упасть, – Шарп поднялся на парапет там, где он был расположен под прямым углом к переулку, отступил на несколько шагов, разбежался и совершил отчаянный прыжок, перелетев через провал.

У него получилось легко. Он приземлился далеко от парапета и врезался в черепичную крышу. Ребра резануло острой болью. Шарп поднялся, отошёл в сторону и посмотрел, как Харпер, более тяжёлый и не такой ловкий, пытается повторить его прыжок. Сержант упал животом прямо на парапет, но Шарп успел схватить его за мундир и втащить на крышу.

- Я же сказал – ужасно широко, – пробормотал Харпер.

- Вы слишком много едите.

- Господи, да разве в этой армии много кормят? – возразил Харпер, отряхнулся и последовал за Шарпом вдоль водосточного жёлоба.

К счастью, через окна соседних домов их никто не увидел. Кое-где жёлоб был сильно разрушен, и они вскарабкались к гребню крыши, чтобы не упасть. Прячась среди труб, они добрались до противоположного ската крыши, где опять надо было прыгать через переулок.

- Здесь поуже, – сказал Шарп, желая подбодрить Харпера.

- А куда мы идём, сэр?

- На склад, – и Шарп показал на большой кирпичный фронтон впереди.

Харпер посмотрел на проулок, через который им предстояло перепрыгнуть.

- По канализации идти было легче, – проворчал он.

- Если хотите, Пат, можете вернуться. Встретимся там.

- Я уже слишком далеко зашёл, – буркнул Харпер.

Он с содроганием наблюдал, как Шарп прыгнул через переулок, а потом последовал за ним, приземлившись, на сей раз, благополучно. Потом они вдвоём вскарабкались на крышу, добрались по ней следующей улицы, через которую стоял, предположительно, склад Феррагуса. Шарп спустился по крутому скату к парапету, заглянул вниз и быстро отступил назад.

- Драгуны.

- Сколько?

- Полтора-два десятка.

Шарп был совершенно уверен, что это склад Феррагуса. На это указывали высокие ворота, одна створка которых была приоткрыта, и окна, прорезанные под крышей. Улица была слишком широка – не перескочишь, и в окошки те никак не пробраться. Присмотревшись, Шарп заметил, что драгуны склад не грабили. Все французы в городе словно с привязи сорвались, а эти сидели на лошадях с обнажёнными саблями, и он догадался, что их приставили охранять склад.

- Они, чёрт бы их побрал, получили провизию, Пат!

- И очень этому рады.

- Недолго им радоваться, – мстительно возразил Шарп.

- И как, с Божьей помощью, мы у них всё это заберём?

- Не знаю, – буркнул Шарп.

Он понимал, что ради победы над французами провиант надо было уничтожить, но всё же испытал мимолётный соблазн махнуть на происходящее рукой. К чёрту всё! Армия обошлась с ним плохо, так почему же, дьявол её забери, он должен позаботиться о ней?! Но по-другому Шарп не мог, и будь он проклят, если позволит Феррагусу помочь французам выиграть войну. А в городе между тем ширились беспорядки, отовсюду доносились крики, то и дело слышались мушкетные выстрелы, которые поднимали в воздух сотни голубей. Между тем драгуны выстроились в две шеренги, перегородив концы проулка, не подпуская к складу толпу пехотинцев, которых, видимо, выставленные пикеты навели на мысль, что где-то здесь можно разжиться продовольствием. Надо думать, они отчаянно изголодались, пройдя через разорённую Португалию.

- Не уверен, что это выйдет, но, кажется, у меня есть идея, – сказал Шарп.

- Идея чего, сэр?

- Идея, как оставить этих ублюдков голодными, – заявил Шарп, который сделает то, чего хотел бы Веллингтон.

Еды лягушатники не получат.

Глава 9

Главный интендант французской армии, Лорен Покьюлен, коренастый коротышка с головой лысой, как яйцо, и длинными усами, которые он имел обыкновение подкручивать в волнительные моменты, прибыл, чтобы лично осмотреть продуктовый склад. В последнее время ему и впрямь пришлось немало поволноваться: попробуйте-ка прокормить шестьдесят пять тысяч человек, семнадцать тысяч кавалерийских лошадей и около трёх тысяч тягловой скотины на опустошённой территории, где в садах не зреют плоды, в кладовых – хоть шаром покати, склады разграблены, колодцы отравлены, домашний скот угнан, мельницы и печи разрушены. Самому императору такое не под силу! Все силы небесные не могли бы справиться с этим, а Покьюлен должен был чудесным образом всё устроить, и от такой нервной жизни он пооборвал кончики своих великолепных усов. Согласно приказу, армия должна была захватить с собой трехнедельный запас продовольствия со складов в Испании, но не хватало тягловых животных, чтобы увезти всё это. Массена с большой неохотой сократил каждую артиллерийскую батарею с двенадцати до восьми пушек, а освободившихся лошадей запрягли в продуктовые фургоны. В результате Покьюлену удалось захватить в поход недельный запас продовольствия. Потом начался голод. Драгуны и гусары посылались в рейды на многие мили в стороны от основного маршрута движения армии, чтобы отыскать провизию, и каждый такой набег стоил армии множества лошадей. Кавалеристы буквально стонали от горя, потому что нечем было заменять потерянные подковы, прибавьте к тому же и человеческие потери, потому что португальские крестьяне заманивали их в засады на горных тропах. Чем больше повстанцев вешали и расстреливали, тем больше их появлялось, а это означало, что тем больше кавалеристов приходилось посылать для охраны фуражиров, и тем больше подков требовалось, а подков не было… А кто виноват? Покьюлен! К тому же фуражирам редко удавалось разыскать что-нибудь съестное, а если удавалось, они сами это и съедали, и в этом тоже виноват оказался Покьюлен. Он уже начал жалеть, что не последовал слёзным мольбам своей матери и не стал священником, что было, разумеется, лучше, чем обеспечивать снабжение армии, сосущей пустую сиську и обвиняющей его в том, что он не даёт молока.

И вот произошло чудо! Неожиданно все неприятности Покьюлена закончились!

Нашлось продовольствие, и так много! Феррагус, мрачный португальский торговец, при взгляде на которого Покьюлена пробирала дрожь, предоставил в его распоряжение склад с таким количеством продуктов, словно он находился во Франции: ячмень, пшеница, рис, сухари, ром, сыр, кукуруза, сушёная рыба, лимоны, бобы, соленое мясо в количестве, достаточном, чтобы прокормить армию в течение месяца! На складе также хранились бочки лампового масла и пороха, мотки бечёвки, ящики подков, мешки гвоздей и костяных пуговиц, штабеля свечей и рулоны тканей. Всё это было не столь существенно, как продовольствие, но могло принести немалую выгоду, потому что товары Покьюлен мог продать и получить немалую прибыль.

Он обследовал склад, сопровождаемый тремя капралами-квартирмейстерами, которые проверяли по списку всё то, что предоставил в их распоряжение Феррагус. Пересчитать всё, как следует было невозможно: чтобы разобрать штабеля ящиков и бочек, потребовался бы не один час работы роты солдат, - но Покьюлен, человек дотошный, приказал, чтобы капралы сняли мешки с зерном в верха одного из штабелей и проверили, не лежат ли в глубине мешки с песком. Затем то же проделали с несколькими бочками соленой говядины, и опять всё оказалось в порядке. Настроение мсье Покьюлена поднялось. Особенно, когда он обнаружил на складе два фургона, которые в качестве транспортных средств были для армии не менее ценны, чем продовольствие.

Однако Покьюлен снова нервно закрутил свои потрёпанные усы. Продовольствие теперь у него было, но в каждой тарелке супа, как говорится, обязательно найдётся таракан. Как всё это перевезти? Лошадей и мулов не хватит! Если же раздать всё по полкам, они за час всё слопают, а к вечеру будут жаловаться, что есть нечего. Но Покьюлен решил, что должен что-нибудь предпринять.

- Обыщите весь город и найдите всё, что на колёсах: телеги, тачки, повозки. Понадобятся также люди, чтобы тащить их. Привлеките к этому гражданское население.

- Я действительно должен всё это сделать? – удивился квартирмейстер, чьи слова прозвучали невнятно, потому что он жевал кусок сыра.

- Я поговорю с маршалом, – важно заявил Покьюлен и нахмурился. – Что у вас во рту?

- Зуб воспалился, мсье, – пробормотал квартирмейстер. – Всё распухло, сэр. Доктор говорит, что он хочет вырвать. Разрешите пойти и вырвать, сэр?

- Отставить, – сказал Покьюлен, испытывавший сильное желание вытащить саблю и зарубить наглеца.

Но он никогда не обнажал свой клинок и, честно говоря, опасался, что он заржавел в ножнах. Поэтому Покьюлен удовлетворился тем, что ударил капрала кулаком.

- Мы должны подавать пример, – рявкнул он. – Если армия голодает, мы голодаем тоже. Мы не едим потихоньку армейские запасы, придурок.

- Так точно, придурок, мсье, – охотно согласился капрал, который, по крайней мере, ощущал себя сытым придурком.

- Возьмите людей, сколько понадобится, и найдите телеги. В общем, что-нибудь с колёсами, – приказал Покьюлен, уверенный, что маршал Массена одобрит его идею привлечь гражданское население как тягловую силу.

Ожидалось, что армия двинется дальше на юг через день-два. Британцы и португальцы пытались из последних сил закрепиться к северу от Лиссабона, и это значило, что Покьюлену предстояло организовать новый склад примерно сорока или пятьюдесятью милями южнее Коимбры. С теми фургонами, что находились в его распоряжении, он мог сразу захватить примерно четвёртую часть этих запасов, а потом послать за остальным. Это означало, что необходимо организовать надёжную охрану хранилища, пока его драгоценное содержимое не будет полностью перевезено поближе к Лиссабону. Покьюлен торопливо проследовал к воротам склада и обратился к драгунскому полковнику, который командовал подразделением, охранявшим улицу:

- Дюмеши!

Полковник Дюмеши, как и все французские солдаты, презирал интенданта. Он с наглой медлительностью развернул свою лошадь, подъехал к Покьюлену, возвышаясь над ним и покачивая обнажённой саблей у самого носа коротышки:

- Вы меня звали?

- Вы проверили, нет ли других дверей, ведущих на склад?

- Разумеется, – презрительно ухмыльнулся Дюмеши.

- Никто не должен попасть на склад, понимаете? Никто! Армия спасена, полковник! Спасена!

- Аллилуйя, – сухо заметил на это Дюмеши.

- Я сообщу маршалу Массена, что именно вы отвечаете за сохранность этого продовольствия, – напыщенно заявил Покьюлен.

Дюмеши наклонился к нему и сквозь зубы сказал:

- Сам маршал отдал мне приказ, малыш, и я его выполняю. В распоряжениях от вас я не нуждаюсь.

- Вам нужно больше людей, – Покьюлена беспокоило то, что драгуны едва сдерживали рвущиеся к складу с двух концов улицы толпы голодных солдат. – И почему они лезут сюда?! – спросил он раздражённым тоном.

- Потому, что прошёл слух, что здесь можно разжиться едой, а они голодны, – ответил Дюмеши. – Но ради Христа, хватит меня злить! У меня достаточно людей для выполнения приказа. Вы делаете свою работу, Покьюлен, и прекращаете давать советы, как мне выполнять свои обязанности.

Покьюлен, посчитал, что он исполнил свой долг, подчеркнув Дюмеши, насколько важно охранять этот склад, и направился к полковнику Баррето, который вместе с майором Феррейра и нервничающим Феррагусом ждали его у ворот склада.

- Это великолепно! – заявил Покьюлен, обращаясь к полковнику. – Здесь даже больше, чем вы обещали!

Баррето перевёл фразу Феррагусу, который, в свою очередь, задал вопрос.

- Мсье желает знать, когда ему заплатят, – Баррето, не скрывая сарказма, передал вопрос Покьюлену.

- Немедленно, – сказал Покьюлен,

Хотя выдать деньги было не в его власти, он был уверен: Массена, узнав, что у армии теперь достаточно продовольствия, чтобы идти на Лиссабон, разумеется, заплатит. Больше нечего было и желать. Лиссабон – большой город. Даже британцы не в силах будут уничтожить в нем все запасы, так что в Лиссабоне можно будет найти всё необходимое. А теперь армии Императора дали то, что позволит достигнуть желаемой цели.

Драгуны разомкнули шеренгу оцепления, позволив Покьюлену и его компаньонам выйти из переулка, а потом сомкнули ряды. Толпа оголодавших солдат, прознавших о складе, кричала, что пора начать раздавать еду, но полковник Дюмеши был готов убить любого, кто попытается это сделать. Он возвышался на своей лошади, суровый, неподвижный, с обнажённой саблей в руке, настоящий солдат, готовый исполнить полученный приказ. Это означало, что продовольствие в надёжных руках, и армия Императора спасена.

Шарп и Харпер вернулись к Висенте и Саре. Висенте сидел, скорчившись от боли, а Сара в чёрном платье, запятнанном свежей, влажной и блестящей кровью, была очень бледна.

- Что такое? – спросил Шарп.

В ответ она показала окровавленное лезвие ножа и тихо пояснила:

- Я смогла вынуть пулю.

- Хорошая работа.

- И много волокон ткани, – более уверенно продолжала она.

- Еще лучше, – подбодрил её Шарп.

Висенте откинулся на черепичную крышу. Он был обнажён по пояс, на плече красовалась неумело сделанная повязка, медленно пропитывавшаяся кровью.

- Больно, да? – спросил Шарп.

- Больно, – сквозь зубы ответил Висенте.

- Ему было трудно, но он не закричал, – заметила Сара.

- Потому, что он солдат, – сказал Шарп и обратился к Висенте. – Можете двигать рукой?

- Думаю, да.

- Ну-ка, попробуйте.

Висенте не сразу понял, что от него хотят, но потом, содрогнувшись от боли, сумел приподнять левую руку. Значит, сустав плеча цел.

- Если мы сможем держать рану чистой, вы будете в полном порядке, – заявил Шарп и поглядел на Харпера. – Может, посадить личинок?

- Не сейчас, сэр, – авторитетно сказал Харпер. – Это если рана загниёт.

- Личинки? – слабым голосом поинтересовался Висенте. – Какие личинки?

- Нет ничего лучше, сэр, для того, чтобы вылечить гниющую рану, – с энтузиазмом принялся объяснять Харпер. – Если посадить этих маленьких дьяволов в такую рану, они очистят её, оставив здоровую плоть, и вы будете, как новенький, – он погладил свой ранец. – Я всегда ношу с собой полдюжины. Это гораздо лучше, чем попасть к хирургу, потому что эти ублюдки – хирурги только и ждут, чтобы отрезать вам что-нибудь.

- Ненавижу хирургов, – добавил Шарп.

- Он ненавидел адвокатов, – сказал Висенте Саре, – теперь он ненавидит хирургов. Кто же ему нравится?

- Женщины, – усмехнулся Шарп. – Кто мне действительно нравится – так это женщины.

Он смотрел на расстилавшийся перед ним город, по слышащимся отовсюду крикам и выстрелам понимая, что дисциплина в рядах французской армии рухнула. Коимбра была охвачена хаосом, ненавистью и пламенем. Три столба дыма уже поднимались над узкими улочками, пачкая ясное утреннее небо, а скоро дыма станет ещё больше.

- Они поджигают дома, – сказал Шарп. – И у нас есть, чем заняться.

Он наклонился и собрал с черепицы экскременты голубей, которые выглядели посвежее, то есть были более липкими, и засунул понемногу в стволы залпового ружья, чтобы удержать в них пули, если направить стволы вниз.

- Пошуруйте шомполом, Пат, – приказал он и обратился к Висенте. – Здесь во многих домах устроены квартиры для студентов?

- Да, во многих.

- Как здесь? На чердаках?

- Это очень распространённое явление, – пояснил Висенте. – Такие квартиры называют «республиками». Некоторые охватывают здание целиком, некоторые – отдельные помещения. У «республик» есть своё правительство, каждый, кто в ней состоит, имеет право голосовать, и когда я…

- Хорошо, Джордж, вы расскажете мне это позже, – прервал его Шарп. – Будем надеяться, что напротив склада есть эта ваша «республика», – надо было посмотреть повнимательнее, когда он был там с Харпером, но тогда такая мысль не пришла в голову. – И ещё нам нужна форма.

- Форма? – удивился Висенте.

- Мундиры лягушатников, Джордж. Устроим карнавал. Как вы себя чувствуете?

- Немного ослаб.

- Отдохните немного, а я с Патом раздобуду какую-нибудь одежду.

Шарп и Харпер по водосточному жёлобу пробрались по крыше и через окно залезли на чердак. В помещении было пусто.

- Рёбра чертовски ноют, – пожаловался Шарп, выпрямляясь.

- Вы перебинтовали их? – спросил Харпер. – Если не забинтуете, никогда не поправитесь.

- Не хотел встречаться с Ангелом смерти, – проворчал Шарп.

Так звали за глаза полкового доктора, шотландца, лечение у которого было верным способом отправиться на тот свет.

- Как только у нас будет свободная минутка, я туго-натуго перебинтую ваши рёбра, – пообещал Харпер.

Он встал в дверном проёме и прислушался, не раздаются ли внизу голоса. Шарп последовал за ним, и они медленно, осторожно, чтобы не наделать лишнего шума, начали спускаться.

Этажом ниже раздался женский крик, потом прервался, словно захлебнувшись, а потом женщина закричала снова. Харпер уже стоял на лестничной площадке и открывал дверь, из-за которой доносился крик.

- Никакой крови, – шёпотом напомнил Шарп, потому что мундир, перепачканный кровью, выглядел бы подозрительно.

На первом этаже слышалась французская речь, но, кажется, женщиной лягушатники не интересовались.

- Работаем быстро и безжалостно, как вам нравится, – прошептал Шарп, проходя вперёд.

В комнате было трое французов: двое прижимали к полу девушку, а третий, крупный мужчина, скинув мундир и спустив штаны, стоял на коленях. Вложив в удар всю свою злость, Шарп врезал ему прикладом в основание черепа, и француз ткнулся головой в обнажённый живот женщины. Посчитав, что один из противников выведен из строя, Шарп, крутанув винтовку, нанёс удар тому, что слева, в челюсть. Послышался треск ломающихся костей, и челюсть явственно скривилась. Он скорее почувствовал, чем увидел, как Харпер разделался с третьим, и добил «своего» ударом окованного медью приклада по голове, проломив ему череп. В этот момент первый его противник, опомнившись, вцепился Шарпу в ноги и свалил на пол. Харпер приложил упрямца на прощание тяжёлым прикладом своей семистволки по затылку, и тот со стоном рухнул.

Обнажённая девушка, вытаращив глаза от ужаса, уже было открыла рот, чтобы завизжать, но Харпер приложил палец к её губам и протянул ей подобранную с пола одежду. Она задержала дыхание, пристально глядя на него.

- Оденься, дорогуша, – улыбнулся ей Харпер.

- Ingles? – спросила она, натягивая разорванное платье через голову.

- Я ирландец, дорогуша, – притворно возмутился Харпер.

- Ради бога, любовничек, сгоняй наверх и приведи сюда остальных, – поморщился Шарп.

- Да, сэр, – отозвался Харпер и направился к двери.

Увидев это, девушка тихонько вскрикнула. Ирландец обернулся, подмигнул ей, и девушка, подобрав с пола остальную одежду, последовала за ним. Шарп остался наедине с тремя французами. Здоровяк начал приходить в себя. Он пытался приподнять голову и ползти, царапая пол мозолистой рукой. Шарпу пришлось взять французский штык и воткнуть лягушатнику между рёбер. Крови получилось немного. Француз попытался приподняться, широко распахнул глаза, уставившись на Шарпа, но тут в его горле заклокотала кровь, голова со стуком ткнулась в пол, и он затих.

Двое других французов, оба совсем мальчишки, были без сознания. Шарп решил, что тот, которому он сломал челюсть, скорее всего, не жилец: слишком бледный, кровь из уха сочится. Он так и не пришёл в сознание, пока Шарп стаскивал с него одежду. Второй, которого ударил Харпер, стонал, и Шарпу пришлось стукнуть его, чтобы угомонить. Синий мундир пришёлся впору. Мундир был чудной: застёжка сбоку, на груди широкая белая вставка с вышитой эмблемой, впереди короткий, до пояса, а сзади два хвоста с белыми отворотами. Украшения в виде пары красных пылающих гранат означали, что владелец мундира был гренадёром. Красными были высокий жёсткий воротник и эполеты. Сверху Шарп надел белую солдатскую перевязь, закрепил под эполетом на левом плече и повесил на неё штык. На крышке патронной коробки, которая висела под штыком на перевязи, тоже красовался медный значок, изображавший гранату. Белые брюки он брать не стал, потому что носил французские кавалерийские бриджи. Конечно, такое сочетание выглядело необычно, но после того, как солдаты несколько недель находились в походе, немногие должным образом соблюдали требования устава относительно формы. Палаш Шарп прикрепил так, чтобы прикрыть его сзади полами мундира. Это было рискованно, потому что обычному солдату палаш не положен, но можно ведь предположить, что это – военный трофей. Винтовка, если не приглядываться, могла сойти за мушкет. Вытряхнув содержимое из французского ранца, он засунул туда свою зелёную куртку и кивер и нахлобучил на голову французский, щегольское изделие, украшенное красно-чёрной эмблемой и латунной бляхой впереди, на которой под орлом был выбит номер 19. Таким образом, Шарп стал новобранцем 19-го полка линейной пехоты.

Возвратившись, Харпер не сразу узнал Шарпа в синем французском мундире, потом ухмыльнулся:

- Вам идёт, сэр.

Вместе с ним в комнату вошли Висенте и две девушки. Португалочка оказалась совсем ещё юной, лет пятнадцати, с яркими глазами и длинными тёмными волосами. Увидев кровь на рубашке здоровяка, который собирался её изнасиловать, она плюнула ему в лицо и, прежде чем кто-либо успел её остановить, вытащила застрявший в трупе штык и воткнула в шею другого лягушатника. В стену ударила струя крови. Висенте открыл было рот, чтобы запротестовать, но… промолчал. Восемнадцать месяцев назад, когда Шарп впервые встретился с ним, юрист в душе Висенте восстал бы против такого самосуда в отношении насильника. Теперь он ничего не сказал даже, когда девушка подошла к тому французу, что лежал на спине, хрипло втягивая воздух через скривившийся после перелома челюсти рот, и занесла над ним штык.

- Никогда не любил насильников, – негромко заметил Шарп.

- Подонки, сэр, проклятые подонки, – согласился Харпер.

Саре не хотелось смотреть, но она не могла отвести взгляда от штыка, который девушка сжимала обеими руками, примериваясь, чтобы нанести удар. Португалка помедлила, а потом воткнула клинок в шею. Умирающий забулькал разорванным горлом, выбивая пятками дробь по полу.

- Переоденьтесь, – сказал Шарп Харперу и Висенте и обратился к Саре. – Спросите, как её зовут.

Спустя пару минут, Сара доложила:

- Её зовут Джоана Джасинто. Это её дом. Её отец работал на реке, но куда-то подевался. И она говорит, что благодарит вас.

- Симпатичное имя – Джоана, – заметил Харпер, одетый теперь как французский сержант. – И она толковая девчонка. Умеет работать штыком.

Шарп помог Висенте переодеться. Раненую руку не стали всовывать в рукав, а просто набросили синий мундир на левое плечо.

- Она хочет остаться с нами, – передала Сара просьбу Джоаны.

- Разумеется, – согласился Харпер, не дожидаясь решения Шарпа.

Лиф тёмно-коричневого платья Джоаны был порван, когда солдаты раздевали её, к тому же, лохмотья залила кровь француза, брызнувшая из распоротого горла. Её пришлось надеть рубаху одного из мертвецов, а потом она подняла с пола мушкет. Сара, не желая показаться трусихой, взяла второй.

Итак, два стрелка, две женщины и раненый португальский офицер. Немного, но Шарп считал, что этого ему хватит, чтобы поломать французам их планы. Он вскинул на плечо винтовку и повёл свой отряд вниз по лестнице.

Большая часть французских пехотинцев, которые находились в Коимбре, были новобранцами из 8-ого корпуса, только что из Франции, полуобученные, не привыкшие к дисциплине, озлобленные на Императора, отправившего их на войну, в которой они не видели смысла, и, самое главное – голодные. Целые сотни их разбрелись по университетскому городку, но, не обнаружив, чем поживиться, излили своё разочарование, разбивая, корёжа и круша всё, что могло быть уничтожено. Коимбра славилась изготовлением качественной оптики, но микроскопы и секстанты солдатам ни к чему, и потому они разбили прекрасные инструменты прикладами мушкетов. Маленькие телескопы перекочевали в солдатские ранцы, а большие, которые унести было невозможно, уничтожили. Огромную коллекцию идеально отшлифованных линз, бережно разложенных по широким лоткам, обитым бархатом, перебили всю до последнего стёклышка. Разнообразные хронометры, которыми была заполнена целая комната, превратились в кучу гнутых стрелочек, зубчатых колёсиков, пружинок и смятых корпусов; прекрасное собрание окаменелостей - в черепки. Коллекция полезных ископаемых, труд целой жизни учёного, тщательно рассортированная на кварцы, шпаты и руды, выброшена в окно. Великолепный фарфор переколот, картины выдраны из рам, а если и уцелела большая часть библиотеки, то лишь потому, что книг оказалось слишком много. Некоторые попытались было тащить с полок книги и рвать, но это занятие им скоро надоело, и они удовлетворились тем, что разбили несколько прекрасных римских ваз, установленных на позолоченных фронтонах. Во всех этих разрушениях не было никакого смысла, кроме того, что солдаты ненавидели португальцев и мстили им, уничтожая то, чем они дорожили.

Старый кафедральный собор Коимбры был построен французскими архитекторами в двенадцатом столетии. Ворвавшись в него, другие французы заорали в восторге, увидев, как много женщин нашли укрытие у его алтаря. Горстка мужчин, которые попытались защитить своих жён и дочерей, была расстреляна, и под сводами собора зазвенели крики. Некоторые солдаты расстреливали позолоченный алтарь, целясь в статуи святых, охраняющих печальную Деву Марию. Шестилетнему ребенку, который пытался оттащить насильника от своей матери, перерезали горло. Когда же его мать зашлась в истошном крике, солдат располосовал горло и ей. В новом кафедральном соборе вольтижёры, встав в очередь, наполнили мочой крестильную купель и окрестили в ней захваченных в церкви девушек именем «Putain », то есть шлюха. А потом сержант продал с аукциона рыдающих пленниц, с волос которых капала моча.

В церкви Санта-Крус, которая была даже старше Старого Собора, разорили могилы первых королей Португалии. С могил сбросили скульптурные надгробия, разбили гробы, и кости Альфонсо Завоевателя, который в двенадцатом столетии освободил Лиссабон от мусульман, были вытряхнуты из обвивавшей их ткани на пол. Белый с золотой парчовой каймой льняной саван его сына, короля Санчо, французский артиллерист набросил на плечи и сплясал на истлевших останках. За найденный на мертвеце золотой крест, усыпанный драгоценностями, передрались трое солдат; один был убит, а выжившие порубили реликвию на куски и поделили. Женщин, укрывшихся в церкви Санта-Крус, постигла та же судьба, что и остальных, а мужчин расстреляли.

Врываясь в дома и погреба, солдаты упорно искали съестное. Пища, конечно, находилась, но её было слишком мало для такого количества захватчиков, и это только озлобило тех, кто остался голодными, в то время, как некоторым повезло с едой. Подпитанный обильными возлияниями вином, обнаруженным в тавернах, гнев усилился и превратился в ярость. Среди солдат прошёл слух, что в нижнем городе обнаружен склад с продовольствием, и сотни французов собрались вокруг драгунских пикетов. Некоторые терпеливо ждали, надеясь, что охрану снимут, а другие рыскали вокруг в поисках женщин и добычи.

Немногие пытались остановить этот хаос. Офицера, который попытался отогнать от женщины двух артиллеристов, свалили наземь и зарубили. Был застрелен набожный сержант, которого возмутило то, что творилось в Старом Соборе. Большинство же офицеров, понимая, что бессмысленно пытаться остановить разрушительную оргию, либо заперлись в домах, ожидая, когда безумие само стихнет, либо присоединялись к царящему на улицах хаосу.

Маршал Массена в сопровождении эскадрона гусар, своих адъютантов и любовницы, которая весьма привлекательно смотрелась в лазурной гусарской форме, расположился во дворце архиепископа. Когда два пехотных полковника, прибывших во дворец, посетовали на катастрофическое падение дисциплины в армии, он отмахнулся:

- Солдаты заслужили маленькую передышку после всех испытаний, выпавших на их долю. Они ведь как лошади: лучше скачут, если не натягивать всё время поводья. Так позвольте же им расслабиться, господа.

Массена пожелал убедиться, что Генриетта расположилась в покоях архиепископа со всеми возможными удобствами. Ей не понравились висевшие на стенах распятия, и маршал собственноручно повыбрасывал их в окно, а потом спросил, что бы она хотела съесть. Генриетта пожелала винограда и вина, и Массена приказал, чтобы слуга порылся на кухне и сыскал всё, что ей угодно.

- А если там нет вина или винограда? – поинтересовался слуга.

- Разумеется, есть! – отрезал маршал. – Господи, неужели в этой чёртовой армии не могут ничего сделать без лишних вопросов?! Найдите этот проклятый виноград, найдите проклятое вино и принесите мадемуазель Генриетте!

Он вернулся в столовую, где на большом столе были расстелены карты. С точки зрения топографии карты были весьма посредственными, но один из адъютантов предположил, что в университете можно было бы разжиться более точными образцами. Он оказался прав, но, к сожалению, когда ему удалось добраться до университета, карты уже сгорели дотла.

В столовой, где Массена составлял план продолжения кампании, собрались генералы. Да, они потерпели поражение при Буссако, но это не остановило их наступления. Британцы и португальцы вытеснены из Центральной Португалии и отошли к Лиссабону, армия Массена достигла рубежа реки Мондего. Были, правда, другие проблемы: французов терзали голод и португальские партизаны, которые следовали за армией, как волки за стадом овец. Генерал Жюно предложил сделать паузу.

- Британцы отступают к кораблям, так позволим им уйти, – сказал он. – Только нужно отправить корпус, чтобы взять под контроль дороги на Алмейду.

Вторжение в Португалию началось со взятия пограничной крепости Алмейды, и до неё было более ста миль к востоку по чудовищно тяжёлым дорогам, пройти которые довелось французской армии.

- Зачем? – спросил Массена.

- Чтобы можно было обеспечить доставку продовольствия и подкреплений, – пояснил Жюно.

- Каких подкреплений? – тон маршала стал саркастическим.

- Например, корпуса Друэ.

- Они не придут, – с неприятной ухмылкой заявил Массена. – Им запрещено.

По приказу Императора Массена получил сто тридцать тысяч солдат для вторжения в Португалию, но половина из них осталась на границе, а когда Массена попросил разрешения использовать их, то получил ответ, что численность его контингента вполне адекватна поставленной такой лёгкой задаче, как уничтожение столь несерьёзного противника и вторжение в Португалию. Но Императора здесь не было. Он не командовал армией оголодавших солдат в разваливающихся ботинках, армией, которая была не в состоянии обеспечить доставку продовольствия, потому что проклятые партизаны контролировали дороги через холмы от Алмейды. Не хотел Массена когда-нибудь вернуться в те холмы. «Только бы добраться до Лиссабона, - думал он. – Только бы до Лиссабона…»

- Отсюда до Лиссабона дороги получше, чем те, по которым мы шли сюда?

- В сто раз лучше! – заверил маршала один из его адъютантов-португальцев.

Маршал подошёл к окну и посмотрел на дым, поднимающийся от горящих в городе домов.

- Значит, вы уверены, что британцы отступают к кораблям?

- А куда же ещё? – парировал один из генералов.

- В Лиссабон, например.

- Этот город невозможно оборонять, – заметил адъютант-португалец.

- А вот эта местность на севере? Вот эти возвышенности? – вернувшись к столу, Массена постучал пальцем по карте там, где севернее Лиссабона от Атлантики до широкой реки Тахо простиралась цепь холмов.

- Холмы там низкие, и через них есть как минимум три хорошие дороги и дюжина троп, пригодных для армии, – возразил адъютант.

- Но Веллингтон может предложить там генеральное сражение.

- Он рискует потерять армию, если сделает это, – вмешался маршал Ней.

Массена вспомнил грохот пушек в Буссако, представил, как его солдаты снова преодолевают этот огневой шторм… и устыдился, что позволил себе поддаться страху.

- Разумеется, мы сможем выбить его из холмов, – сказал он.

На самом деле, армия противника была слишком мала, чтобы удержать фронт в двадцать миль. Сосредоточить силы в одном месте, - и пустить Орлов на прорыв миль на десять вглубь британских позиций.

- На холмах есть, конечно, форты? – спросил Массена.

- До нас дошли слухи, что он строит форты для охраны дорог, – ответил адъютант-португалец.

- Значит, идти придётся в обход, – подвёл итог маршал.

Пусть новые форты гниют без толку, в то время как армия Веллингтона будет окружена, побеждена и посрамлена. Глядя на карту, маршал представил себе знамёна британской армии, провезённые напоказ через Париж и брошенные к ногам Императора.

- Мы сможем обойти Веллингтона снова, но на этот раз не дадим ему времени на отступление. Пусть поспешит.

- Значит, мы идём на юг? – спросил Ней.

- Через два дня, – принял решение Массена, понимая, что его армии надо прийти в себя после захвата Коимбры. – Позвольте им погулять сегодня на свободе, завтра они должны вернуться к Орлам и подготовиться к отъезду. Выступаем в среду.

- Чем накормить солдат? – спросил Жюно.

- Они сами о себе позаботятся, – отрезал Массена. – Здесь ведь должно быть продовольствие, не так ли? Англичане не могли уничтожить в городе всё до крошки!

- Продовольствие есть! – послышался голос, и генералы в великолепных синих и красных, раззолоченных мундирах, обернулись, чтобы взглянуть на необычайно довольного главного интенданта Покьюлена.

- И сколько же там его? – язвительно поинтересовался Массена.

- Достаточно, чтобы добраться до Лиссабона, мсье, – отрапортовал Покьюлен. – Более чем достаточно.

Сколько времени эти напыщенные генералы смешивали его с дерьмом, но теперь наступил его звёздный час! Интендант блестяще справился со своей работой и теперь наслаждался заслуженным триумфом.

- Всё это необходимо вывезти, – продолжал он. – И мне потребуется для погрузки не меньше батальона, но теперь у нас есть всё, что нам нужно, и даже больше. Если вы помните, маршал, вы обещали заплатить за это продовольствие. Владелец поверил нам. Он ждёт вашего решения снаружи.

Массена, разумеется, не забыл своего обещания, но теперь, получив продовольствие, испытал соблазн его нарушить. В распоряжении армии не так много средств, к тому же, французская армия не привыкла покупать то, что можно было украсть. Так всегда говорил Император: «Живите за счёт той земли, на которой воюете».

Полковник Баррето, прибывший во дворец с Покьюленом, заметил по выражению лица Маршала, что он колеблется и почтительно сказал:

- Если мы сейчас нарушим свое слово, то никто в Португалии нам больше не поверит. Через неделю-две нам придётся руководить этой страной, и понадобятся люди, готовые к сотрудничеству.

- Сотрудничество! – презрительно бросил маршал Ней. – Гильотина на площади Лиссабона быстро заставит их сотрудничать.

Массена покачал головой. Баррето был прав: глупо плодить новых врагов на пороге победы.

- Заплатите ему, – приказал он тому из адъютантов, который выполнял обязанности казначея, а потом продолжил, обращаясь к Покьюлену. – И через два дня вы начнёте перевозить продовольствие на юг. Я хочу, чтобы склад был устроен в Лерии.

- В Лерии? – переспросил Покьюлен.

- Здесь, парень, здесь! – Массена постучал по карте указательным пальцем, и разнервничавшийся Покьюлен протиснулся через толпящихся у стола генералов, чтобы найти на карте эту самую Лерию.

Указанный город располагался в сорока милях южнее Коимбры по дороге на Лиссабон.

- Мне понадобятся фургоны, – сказал Покьюлен.

- Вы получите все фургоны и всех мулов, которые у нас есть! – величественно пообещал Массена.

- У нас не хватает лошадей, – с неприязнью в голосе возразил Жюно.

- Лошадей всегда не хватает! – отрезал маршал. – Используйте гражданских! Порите их, принуждайте, заставьте их работать!

- А как же раненые? – встревожился Жюно.

Фургоны были необходимы для перевозки раненых, потому что, только находясь с армией, они будут защищены от партизан.

- Их придётся оставить здесь, – решил Массена.

- Но кто будет их охранять?

- Я выделю для этого людей, – нетерпеливо бросил Массена, который не любил, когда перед ним ставили проблемы.

Сейчас имело значение только то, что у него появилось продовольствие, что враг отступал, а до Лиссабона оставалось не более сотни миль. Кампания была наполовину завершена, теперь армия будет продвигаться по хорошим дорогам, так что опасаться теперь было нечего. Пришло время для атаки. «А через две недели, - думал Массена. - я возьму Лиссабон, и война будет выиграна!»

Едва только Шарп вышел на улицу, как какой-то лягушатник попытался утащить, схватив за руку, Сару, которая едва ли выглядела соблазнительно в измятом чёрном платье с оборванным подолом, распущенными лохмами и грязным лицом. Но несостоявшийся насильник сразу же дико взвизгнул, потому что Шарп отбросил его к стене прикладом, а Сара плюнула и добавила пару слов, достаточно грубых, по её представлению, чтобы шокировать даже солдата.

- Вы говорите по-французски? – спросил Шарп, не придавая значения тому, что лягушатник его слышит.

- По-французски, по-португальски и по-испански, – ответила Сара.

Шарп добавил французу пинка промеж ног на память, а потом они двинулись дальше по улицам, что походили на преддверие ада. Два трупа португальцев валялись на булыжниках мостовой, у одного был вспорот живот, и ручей крови тянулся футов десять и впадал в сточную канаву. Трёхногая собака обнюхивала мёртвые тела. Над их головами разбилось окно, осыпав блестящими осколками. Где-то кричала женщина, и её голос вливался в ужасную какофонию звуков, над которой господствовал колокольный звон. Ни один из встретившихся французов ими не заинтересовался. Некоторые, правда, спрашивали, закончили ли они с этими девками, но смысл вопросов поняли только Сара и Висенте.

Когда они поднялись выше, толпа на улицах стала гуще, ведь они приближались туда, где, по слухам, продовольствия хватило бы на всех. Внушительные габариты Шарпа и Харпера отпугивали проходивших мимо солдат, и они беспрепятственно дошли до ряда домов, стоявших на противоположной от склада Феррагуса стороне улицы. Шарп вошёл в первую же попавшуюся дверь и повёл всех вверх по лестнице. На площадке от них, крепко прижав к груди ребёнка, шарахнулась женщина с окровавленным лицом. Шарп преодолел последний лестничный марш и, к своему облегчению, обнаружил, что чердак здесь такой, как нужно: длинное помещение, соединявшее все здания на этой стороне улицы. Когда-то чердак сдавался студентам. Теперь их кровати были перевёрнуты, все, кроме одной, на которой спал французский солдат. Разбуженный громким скрипом половиц, он увидел двух женщин и немедленно вскочил с кровати. Шарп, который в это время открывал окно, чтобы выбраться через него на крышу, обернулся и увидел, что Сара улыбнулась тянущему к ней руки лягушатнику, а потом с удивительной силой ткнула его в живот стволом французского мушкета. Солдат скорчился, задыхаясь, и Джоана, размахнувшись, ударила его прикладом прямо в лоб. Француз, как подкошенный, упал навзничь. Сара усмехнулась. Она и не подозревала, что способна на нечто подобное.

- Побудьте здесь, с женщинами, – обратился Шарп к Висенте. – Будьте готовы бежать отсюда, словно черти за вами гонятся.

Он собирался напасть на драгунов сверху и понимал, что кавалеристы будут их преследовать, поднявшись по ближайшей к складу лестнице на чердак, не зная, что этот чердак имел выходы сразу на четыре лестницы в четырёх домах. Шарп планировал, что они вернутся тем же путём, каким пришли, и к тому времени, когда здесь окажутся драгуны, их и след простынет.

- Пойдёмте, Пат.

Они выбрались на крышу, которую уже разведали раньше и, пройдя вдоль водосточного жёлоба, скрытого за парапетом, достигли фронтона, выглянув из-за которого, Шарп смог рассмотреть с высоты третьего этажа кавалеристов, перекрывших улицу. Он взял из рук Харпера залповое ружьё.

- Там офицер, Пат. Слева, верхом на серой лошади. По моей команде стреляете в него.

Харпер собрал немного голубиного помёта, засунул его в ствол винтовки и загнал поглубже шомполом, чтобы пуля не выкатилась. Драгуны в обоих концах короткого переулка отгоняли голодных солдат, угрожая длинными саблями и напирая на них лошадьми. Офицер расположился позади строя слева. Его легко было распознать по висящей на плече подбитой мехом курточке, а также потому, что к его обтянутому зелёной тканью седлу не была приторочена седельная сумка. Никто из драгунов не смотрел вверх, да, собственно, и зачем им было это делать? Им поручили охранять улицу, а не за крышами следить. Харпер нацелил винтовку вниз и взвёл курок. Шарп встал рядом с семистволкой.

- Готовы?

- Готов.

- Стреляете первым, – сказал Шарп.

Харпер должен был прицелиться, а вот Шарпу не было это нужно, потому что сила семистволки не в точности, а в убийственном поражающем действии сразу семи пуль, бьющих из собранных в пучок стволов, словно картечь.

Харпер взял на мушку медный шлем офицера с коричневыми перьями по гребню. Серая лошадь забеспокоилась, француз успокоил её и обернулся, и в этот момент Харпер выстрелил. Пуля пробила шлем. Струйка крови прыснула вверх из дырочки, а потом потоком хлынула из-под края шлема. Офицер медленно начал сползать набок. Шарп разрядил семистволку в скопление драгунов, и она грохнула, словно орудие выстрелило, потому что звук эхом отразился от каменных фасадов домов. Воздух наполнился дымом. Дико ржала лошадь.

- Уходим! – скомандовал Шарп.

Они вернулись к Висенте и женщинам тем же путём, что и пришли: по крышам, через окно и к лестнице. Шарп слышал суматоху, поднявшуюся неподалёку: тревожные возгласы солдат, грохот копыт по булыжной мостовой. Он выскочил на улицу и смешался с французами; на его плече болтались винтовка и семизарядное ружьё, а за пояс сзади держалась Сара. Толпа уплотнилась, все хотели посмотреть, что случилось. Благодаря своему росту поверх голов Шарп видел, что спешившиеся драгуны ломились в дверь дома, с крыши которого он стрелял. В седле остался лишь один кавалерист, державший под уздцы остальных лошадей, но напиравшая толпа оттесняла его, сообразив, что склад остался без охраны.

Драгуны поступили именно так, как и предполагал Шарп. Увидев, что офицер убит, а их товарищи ранены, оставшись без руководства, единственным, что они могли придумать, было отомстить нападавшим. Они ринулись в дом, бросив склад на попечение горстки кавалеристов, которые оказались бессильны остановить волну солдат, бросившихся на штурм ворот склада. Драгунский сержант попытался остановить их, замахиваясь саблей, но его стащили с седла, оттолкнули его лошадь и распахнули ворота. Остальные драгуны позволили толпе пройти, стараясь сберечь лошадей.

- Там теперь настоящий хаос, – сказал Шарп Харперу. – Я пойду один.

- Зачем?

- Сделать, что должен. Вы с капитаном Висенте позаботитесь о девушках, – он втолкнул их в ближайшую дверь. – Я найду вас.

Шарп предпочёл бы взять Харпера с собой, потому что рост и могучая сила ирландца могли бы очень пригодиться в образовавшейся на складе толчее, но побоялся, что в темном лабиринте штабелей они потеряют друг друга.

- Ждите меня, – бросил Шарп, отдал Харперу свой ранец и винтовку и, вооружённый только палашом и разряженной семистволкой протолкался по запруженной людьми улице, мимо дрожащей от страха лошади убитого офицера и, наконец, достиг склада. В воротах образовалась пробка из людей и скинутых со штабелей ящиков, мешков и бочонков, но Шарп, активно орудуя прикладом, расчистил себе путь. Какой-то артиллерист попытался ответить ударом на удар, и пришлось дать ему в зубы. Шарп вскарабкался по рассыпавшимся из штабеля мешкам и оказался внутри, где оказалось заметно свободнее.

Он пробрался к дальнему краю склада, где ещё раньше приметил два гружёных фургона, оставленные у деревянной перегородки, отделявшей этот склад от соседнего. Здесь народу было мало, потому что солдат интересовала еда, а не свечи, пуговицы, гвозди или подковы.

В фургоне копался какой-то француз, рассортировывая его содержимое, а рядом уже лежал плотно набитый, вероятно, продуктами мешок. Шарп ударил его по шее прикладом залпового ружья, потом пнул ещё, когда тот упал, и припечатал подошвой ботинка по лицу, заметив, что противник попытался пошевелиться. В мешке оказались сухари, солёная говядина, сыр. Всем им не мешало подкрепиться, и Шарп отложил мешок в сторону, а потом клинком палаша вскрыл два бочонка лампового масла, или, точнее, китового жира, и оно отвратительно завоняло, стекая на днище фургона. В дальнем конце фургона были сложены рулоны ткани, и он пробрался, чтобы пощупать их, надеясь, что это льняное полотно, вытащил два рулона и раскатал их поверх сложенного в фургоне груза.

Шарп спрыгнул наземь, вложил в ножны палаш, потом вскрыл патрон, скрутил фитиль, наполненный порохом, и подсыпал пороха на полку залпового ружья. Он огляделся вокруг. Между штабелями, словно бандиты, рыскали французы. Груда бочонков с ромом раскатилась; завопил солдат, которому при этом переломало ноги. Один из бочонков от удара об пол раскололся, и ром разлился по полу. Какой-то лягушатник взломал другой бочонок топором и зачерпнул оловянной чашкой ром. К нему сразу же присоединились ещё человек двадцать. На Шарпа никто не обращал внимания, и он поднял разряженное залповое ружьё, спустил курок и высеченной кремнём искрой поджёг фитиль. Фитиль сердито зашипел. Шарп подержал его в руке, пока он не разгорелся, как следует, а потом бросил в лужицу лампового масла на дно фургона. Через секунду пламя пыхнуло стеной и охватило внутренность фургона. Шарп подхватил мешок с едой и бросился бежать.

Сначала никто ничего не замечал. Столпившиеся вокруг бочонков с ромом солдаты не обратили никакого внимания на протискивающегося к выходу Шарпа. Но в этот момент вспыхнуло полотно и ярко осветило сумрачную внутренность склада. Кто-то выкрикнул предупреждение, повалил дым, и началась паника. Несколько драгун в воротах отчаянно пытались выполнить приказ и выгнать из склада солдат, разворовывающих драгоценное продовольствие, но волна перепуганных мародёров смела их. Двое упали под ноги обезумевшей толпе, послышались крики и ругательства, потом грохнул выстрел. Дым вдруг повалил клубами; весь фургон охватило пламя. В патронной сумке француза, труп которого остался в фургоне, начали рваться патроны. Горящие клочки бумаги, разлетаясь в стороны, упали в лужу рома, и синие язычки пламени побежали по полу.

Шарп пробивался к выходу в ужасной давке. Он сначала пинками расталкивал французов, потом, решив, что это единственный способ расчистить дорогу, выхватил палаш и начал наносить удары клинком плашмя. Лягушатники расступались, пытаясь огрызаться, но выражение лица Шарпа сразу заставляло их заткнуться. Сзади взорвался маленький бочонок пороха, и огонь полыхнул по всему складу. Паникующие люди столпились в узких проходах между стеллажами, и тогда Шарп вложил палаш в ножны, забросил мешок с продуктами наверх штабеля из ящиков и вскарабкался вслед за ним. Кошки прыснули во все стороны. Под стропилами крыши клубился дым. Шарп перепрыгнул на полуразвалившуюся кучу мешков с мукой, пробежал по ней и скатился на пол. Пригнув голову, он собрал все силы и бросился к двери, топча упавших. Наконец, Шарп вырвался из ворот склада вместе с клубами дыма, крепко сжимая мешок с продуктами, и добрался до дома, где он оставил Харпера и остальных.

- Боже, храни Ирландию! – бормотал Харпер, стоя в дверях и наблюдая творящийся на улице хаос.

Из ворот и разбитого окна под крышей валом валил дым. Обожжённые, кашляющие французы выскакивали из склада наружу. Истошные крики, доносящиеся изнутри, заглушил взрыв бочонков с ромом. Из ворот полыхнуло жаром, словно из огромной печи, огонь заревел, как большая река, несущая воды сквозь ущелье.

- Ваша работа? – спросил Харпер.

- Ага, – выдохнул Шарп, внезапно почувствовавший себя безмерно уставшим и страшно голодным.

Он прошёл в дом, где Висенте и девушки ожидали в маленькой комнатке с иконой святого, держащего в руках крючковатый пастушеский посох.

- Спрячьте нас где-нибудь, Джордж, – попросил Шарп.

- Где сейчас может быть безопасно? – пожал плечами Висенте.

- Где-нибудь подальше отсюда.

Они покинули дом с чёрного хода. Оглянувшись, Шарп увидел, что огонь охватил склад целиком, и уже занялась крыша. На соседних улицах гремели копыта. Видимо, на выручку своим товарищам скакали драгуны, но было слишком поздно.

Пройдя пару переулков, они пересекли улицу, вошли во дворик, где валялись мертвецки пьяные французские солдаты.

- Поднимемся в гору, – решил Висенте, не потому, что верхний город был безопаснее нижнего, просто там был его дом.

Никто не обращал на них внимания. Они были всего лишь одной из многих банд измученных голодных солдат, слоняющихся по улицам, а за их спинами клубились огонь, дым и гнев.

- Что мы ответим, если нас спросят? – спросила Сара у Шарпа.

- Скажете, что мы – голландцы.

- Голландцы?

- В их армии есть голландцы, – пояснил Шарп.

Наверху было немного тише. Здесь квартировали, в основном, кавалеристы, и кое-кто из них пытался прогнать чужих пехотинцев со «своей» территории, но Висенте провёл их по переулку, потом через внутренний дворик, по лестнице и в сад, примыкающий к небольшому дому, который пока был не занят французами.

- Это дом одного профессора богословия, – пояснил Висенте. – И здесь же живут его слуги.

По дороге Шарп видел висящие в дверях некоторых домов мундиры, свидетельствующие о том, что место занято под постой и грабить здесь нельзя. Он тоже снял свой синий мундир и повесил на гвоздь у двери. Это могло сработать. Они поели, жадно раздирая зубами солёное мясо и вгрызаясь в сухари. Шарпу очень хотелось лечь и поспать, но он понимал, что остальные устали не меньше, и потому сказал остальным:

- Поспите немного.

- А вы?

- Кто-то же должен стоять на страже.

В этом доме была всего одна крошечная спальня, размером немногим больше платяного шкафа, и досталась она Висенте как офицеру. Харпер устроился в кухне, сделав себе ложе из занавесок, одеяла и мундира. Джоана направилась к нему и плотно прикрыла за собой дверь. Сара рухнула в старое продавленное кресло, из рваной обивки которого торчали пучки конского волоса.

- Я буду бодрствовать вместе с вами, – заявила она Шарпу и через мгновение уже крепко спала.

Шарп зарядил свою винтовку. Присесть он не решился, потому что боялся сразу заснуть, и потому встал в дверях, прислонив рядом заряженную винтовку. Издалека до него доносились крики, в безоблачное небо поднимался столб дыма. Он сделал то, что должен был сделать. Теперь оставалось вернуться к своим.

Глава 10

Феррагус с братом вернулись в дом майора, который избежал разграбления, в отличие от всего города. Возле дома стоял пикет драгунов из того же эскадрона, что охранял склад, а теперь им на помощь пришли ещё человек десять, посланные полковником Баррето, который собирался, закончив дневные труды, расположиться здесь на постой. Кроме того, за домом присматривал Мигуэль и ещё пятеро людей Феррагуса, и именно Мигуэль прервал праздник, устроенный братьями по случаю успешного завершения дел, сообщением, что склад горит.

Феррагус только что откупорил третью бутылку вина. Он выслушал Мигуэля, подошёл с бутылкой в руках к окну и посмотрел, что творится в нижнем городе. Увидев столб дыма, Феррагус пожал плечами и беспечно заявил:

- Это может быть что угодно.

- Это склад, – настаивал Мигуэль. – Я был на чердаке. Оттуда всё видно.

- Ну и что? – Феррагус поднял бутылку, приветствуя присутствующих в комнате. – Мы всё это продали. Это не наш убыток, а французов.

Майор Феррейра подошёл к окну и пристально вгляделся в поднимающийся над нижним городом дым, а потом перекрестился, взял из рук брата бутылку и философским тоном произнёс:

- Думаю, они так не считают.

- Они же нам заплатили! – возразил Феррагус, пытаясь отобрать бутылку.

Феррейра переставил бутылку подальше.

- Французы вообразят, что мы сначала продали им продовольствие, а потом уничтожили склад, – майор посмотрел на бегущую под гору улицу, словно ожидал увидеть толпу французов, направляющуюся, чтобы арестовать их. – Они захотят вернуть свои деньги.

- Иисусе… - пробормотал Феррагус, до которого, наконец, дошло, что брат прав, и посмотрел на четыре седельные сумки, полные французского золота. – Иисусе…

Больше ничего толкового в его затуманенную вином голову так и не пришло.

- Пора уходить, – решительно взял руководство в свои руки майор.

- Уходить? – тупо переспросил Феррагус.

- Когда они придут, нас здесь не должно быть! – настаивал майор. – В лучшем случае они захотят вернуть деньги, в худшем сначала нас расстреляют. Господи, Луис! Сначала мы обещали им муку, но не дали, а теперь ещё это! Думаете, они поверят, что это случайность? Мы уходим немедленно!

- Быстро на конюшню! – приказал Мигуэлю Феррагус.

- Верхом ехать нельзя! – напомнил Феррейра.

Французы конфисковывали любую лошадь, которую им удавалось обнаружить, и даже связи Феррагуса с полковником Баррето не помогли бы братьям беспрепятственно проехать по городу верхом.

- Нам придётся скрываться, – настаивал майор. – Мы останемся в городе, пока не будет безопасно уехать.

Феррагус, его брат и сопровождавшие их шестеро мужчин покинули дом, унеся с собой самое ценное: заплаченное французами золото, немного денег, которые хранил в тайнике майор Феррейра, и мешки с серебряной посудой. Из конюшни они вышли в неприметный переулок, а потом, не осмелясь двигаться дальше, потому что на улицах кишмя кишели оккупанты, спрятались в подвале дома, брошенного обитателями и разграбленного, и молились, чтобы их не нашли.

- Как долго нам здесь сидеть? – недовольно буркнул Феррагус.

- Пока французы не уйдут, – ответил Феррейра.

- А потом?

Феррейра ответил не сразу. Он размышлял о том, что британцы вряд ли собираются отказаться от борьбы и попытаются остановить французов возле новых фортов, построенных на дороге к северу от Лиссабона. Французам придётся сражаться или искать дорогу в обход армий противника, а это даст ему время, необходимое, чтобы добраться до Лиссабона, найти жену, детей и спрятанные в их багаже деньги. Португалия балансировала на грани краха, и братьям нужны были деньги. Много денег. Можно уехать на Азорские острова или даже в Бразилию, спокойно переждать бурю и вернуться, когда всё закончится. А если французов разобьют? Деньги всё равно понадобятся. Единственным препятствием на пути был капитан Шарп, знавший о предательстве Феррагуса. Бедняга сбежал из подвала и, возможно, был все еще жив. Конечно, скорее всего, французы его убили, - иначе и не могло произойти в том безумии убийств и разрушений, что царили на улицах Коимбры! – но мысль о том, что стрелок мог всё же выжить, не оставляла Феррейру в покое.

- Если Шарп выжил, что он сделает? – спросил майор.

Феррейра презрительно сплюнул, демонстрируя своё отношение к ненавистному стрелку.

- Он вернётся в армию, – ответил Феррейра на свой собственный вопрос.

- И доложит, что вы – предатель?

- Его слово будет против моего, – сказал Феррейра. – И если я тоже буду там, его слово окажется не слишком весомым.

Феррагус, глубокомысленно созерцая нависавшие над головой своды подвала, разродился идеей:

- Можно сказать, что продовольствие было отравлено. Это была как бы ловушка для французов.

Феррейра одобрительно кивнул, признавая разумность идеи.

- Для нас важно добраться до Лиссабона. Там Беатрис, дети и мои деньги.

Можно было, конечно, двинуться на север и скрыться, но чем дольше он отсутствовал в армии, тем больше это могло вызвать подозрений. Лучше вернуться, постараться выкрутиться и спасти свою собственность. Сохранив деньги, можно перенести все напасти. Кроме того, он скучал по своей семье.

- Но как нам добраться до Лиссабона?

- Двинуться на восток до Тахо и плыть вниз по течению, – предложил один из подручных Феррагуса.

Феррейра всё ещё колебался, хотя, на самом деле, это был единственный выход. На юг дорога закрыта: там французы. Двинувшись же на восток через горы, куда французы не сунуться, опасаясь партизан, можно добраться до Тахо. Денег, которые у них есть, более чем достаточно, чтобы купить лодку. И через два дня они уже в Лиссабоне.

- В горах у меня есть друзья, – сказал Феррейра.

- Друзья? – удивился Феррагус, который не мог угнаться за полётом мысли своего брата.

- Люди, которым я роздал оружие.

В обязанности Феррейры, в том числе, входила раздача британских мушкетов среди населения, дабы поощрить его вести партизанскую борьбу с захватчиками.

- Они дадут нам лошадей, – продолжил майор уверенно. – Они же скажут нам, взяли ли французы Абрантес. Если нет – мы раздобудем там лодку. И партизаны смогут нам помочь ещё кое в чём. Если Шарп жив…

- Он уже мёртв, - с нажимом сказал Феррагус.

- Если он жив, - терпеливо стоял на своём Феррейра. – то он пойдёт тем же маршрутом, чтобы добраться до своей армии. Партизаны убьют его вместо нас, – майор перекрестился, радуясь, что всё так хорошо складывается. – Я, мой брат и ещё трое направятся к Тахо, а потом на юг. Если мы доберёмся до армии, мы скажем, что это мы уничтожили склад. Если французы захватят Лиссабон, мы поплывём на Азорские острова.

- А остальные? – спросил Мигуэль.

- Троим из вас нужно остаться здесь, чтобы охранять мой дом и сделать необходимый ремонт к нашему возвращению. За это вас ожидает щедрая награда, – предложил Феррейра и посмотрел на брата, ожидая одобрения своей идеи.

Феррагус подтвердил её поклоном.

Подозрения майора, что дом будет нуждаться в ремонте, были оправданы. В ста пятидесяти ярдах от подвала, где все они укрылись, французы, решившие, что майор Феррейра и его брат их обманули, вышибли дверь и ворвались внутрь. В доме они нашли лишь пьяную повариху, которая ударила сковородкой по голове драгуна и была немедленно застрелена. Выбросив её труп во двор, драгуны принялись методично разрушать всё, что можно: мебель, картины, фарфор, посуду. С лестниц отломали перила, перебили окна, сорвали со стен ставни. Лошадей, найденных в конюшне, реквизировали.

Сгустились сумерки. Над далёкой Атлантикой солнце сделалось кроваво-красным и утонуло в океане. Пылавшие в городе пожары озаряли дымное небо. Ярость французов пошла на убыль, но в темноте всё ещё слышались крики и плач. Как обычно, когда Орлы брали город.

Шарп опирался о косяк двери, над которой с решётчатой перголы свисали увядшие растения со скрученными листьями. В маленьком саду были разбиты аккуратные грядки, но из всего, что там росло, Шарп распознал только стручковую фасоль и нарвал её впрок, заготовив на случай грядущих голодных дней. В нижнем городе время от времени гремели выстрелы. Из кухни доносился храп Харпера. Незаметно для себя Шарп задремал и был внезапно разбужен кошкой, которой вздумалось потереться о его ноги. В городе всё ещё постреливали, и дым поднимался в небо.

Он приласкал кошку, потопал ногами, чтобы прогнать сон, но снова задремал. Когда Шарп открыл глаза, у садовой калитки сидел французский офицер с блокнотом на коленях и рисовал его. Увидев, что натурщик проснулся, офицер сделал успокаивающий жест и продолжил работу. Его карандаш быстро и уверенно летал по бумаге. Он что-то сказал Шарпу мягким и дружелюбным тоном. В ответ Шарп буркнул невнятно себе под нос, но офицер, казалось, не заметил, что в его словах нет никакого смысла. Уже совсем стемнело, когда офицер закончил работу и, довольно улыбаясь, показал рисунок Шарпу. На рисунке красовался весьма злодейского вида, израненный и страшный тип, в одной рубашке, подпирающий косяк двери. На его поясе висел палаш в ножнах, а рядом была прислонена винтовка. Неужели этот идиот не понял, что это британское оружие?! Молодой, светловолосый красавчик-офицер выжидательно смотрел на Шарпа, и тот, пожав плечами, прикинул, не стоит ли достать палаш и порубить лягушатника на куски.

В этот момент на пороге возникла Сара и быстро заговорила по-французски. Офицер сорвал с головы кивер, поклонился и показал ей рисунок. Сара, должно быть, выразила восхищение работой, потому что француз вырвал лист из блокнота и с поклоном подал ей. Они беседовали ещё несколько минут, вернее, говорил офицер, а Сара со всем соглашалась, время от времени что-то вставляя пару слов. Наконец, француз поцеловал ей руку, дружески кивнул Шарпу и удалился по лестнице, ведущей под арку.

- И что всё это было? – спросил Шарп.

- Я сказала ему, что вы – голландцы. А он подумал, что вы – кавалерист.

- Это потому, что он увидел палаш, брюки и сапоги, – пояснил Шарп. – Он ничего не заподозрил?

- Он сказал, что вы – образ солдата современности, – ответила Сара, разглядывая рисунок.

- Точно. Всегда считал себя произведением искусства.

- Еще он сказал, что вы символизируете ненависть народа против старого прогнившего мира.

- Вот чёрт… - пробормотал Шарп.

- И ещё он сказал, что то, что происходит в городе – позор, но это было неизбежно.

- И что же случилось с дисциплиной?

- Это потому, что Коимбра – символ старого мира суеверий и сословных привилегий.

- Значит, ваш француз – полный… «граппо»…

- То есть – «дерьмо»? – закончила фразу Сара.

Шарп внимательно посмотрел на неё:

- Вы стали другой, дорогая.

- Это хорошо, – сказала она.

- Вам удалось поспать?

- О, да. Теперь ваша очередь.

- Кто-то должен стоять на страже, – возразил Шарп, хотя сторожить у него вышло не слишком толково: он крепко спал, когда во двор забрёл французский офицер, и им всем очень повезло, что это был любитель живописи с блокнотом, а не обычный ублюдок, рыщущий в поисках поживы. – Что вы на самом деле могли бы сделать, так это посмотреть, можно ли растопить печь на кухне и приготовить чай. У меня в ранце есть немного заварки, на дне, вперемешку, правда, с просыпавшимся порохом, но нам это даже нравится.

- Там, на кухне, сержант Харпер, – застенчиво промолвила Сара.

- Смущаетесь того, что можете увидеть? – улыбнулся Шарп. – Харпер не будет возражать. В армии практически невозможно уединиться. Мы к такому приучены.

- Значит, я схожу и посмотрю, – согласилась Сара, нырнула в кухню и почти сразу вернулась, чтобы сообщить, что печь совсем холодная.

Она старалась ступать так тихо, как только могла, но всё же разбудила Харпера, который выбрался из своего импровизированного ложа и, близоруко щурясь спросонок, вышел на крыльцо.

- Который час?

- Смеркается, – ответил Шарп.

- Всё тихо?

- Было бы, если б не ваш храп. И ещё к нам заглянул лягушатник, поболтал с Сарой о том, как устроен мир.

- Ну да, мир устроен ужасно, просто позор какой-то, – согласился Харпер.

Он сокрушённо покачал головой, потом взялся за свою семистволку.

- Вы бы поспали, сэр. Давайте я покараулю, – он обернулся и приветливо улыбнулся вышедшей из кухни Джоане, которая сняла своё порванное платье и была в одной рубашке, доходящей ей до середины бедёр.

Девушка обняла Харпера за талию, откинула на его плечо темноволосую голову и улыбнулась Шарпу.

- Мы тут вдвоём постоим на часах, – пояснил Харпер.

- Это теперь так называется? – Шарп поднял свою винтовку. – Разбудите меня, когда устанете. Не хотите ли сначала вскипятить чаю? Мы тут собирались разжечь печь.

Самому ему больше всего хотелось не чаю, а спать, но Харпер, насколько он знал, мог выпить целый галлон.

- Я приготовлю на очаге, сэр, – Харпер указал на маленький камин в комнате, в котором стояла кастрюля на трёх ножках, предназначенная, чтобы готовить на жаре тлеющих углей. – В саду есть вода, в дождевой бочке. А кухня вся в вашем распоряжении, так что доброго сна вам, сэр.

Шарп наклонился, чтобы не стукнуться о низкую притолоку, затворил за собой дверь и наощупь в дегтярно-чёрной темноте нашёл выход в маленький дворик, залитый жутковатым светом луны, пробивающимся сквозь застилавший небо дым. Шарп накачал насосом воды в каменное корыто, пучком соломы почистил сапоги, снял их и вымыл руки, потом расстегнул ремень… Взяв в охапку сапоги, палаш и ремень, он вернулся в кухню и, встав на колени, попытался нашарить в темноте ложе.

- Осторожнее, – раздался голос Сары из вороха одеял и мундиров.

- Что вы… - начал было Шарп, но замолчал, сообразив, что вопрос довольно глупый.

- Я там не нужна, – пояснила Сара. – Не то, чтобы сержант Харпер был недоволен, но этим двоим и без меня хорошо.

- Это верно, – согласился Шарп.

- И я вас не побеспокою нисколько, – пообещала она.

Но, разумеется, побеспокоила…

Шарп проснулся уже утром. Неизвестно как пробравшаяся в кухню кошка сидела на приступке печи и сосредоточенно мылась, поглядывая на Шарпа жёлтыми глазищами. Поперёк его груди лежала рука Сары, и он был поражён гладкостью и белизной её кожи. Она всё ещё спала, прядь её золотистых волос трепетала от лёгкого дыхания у приоткрытых губ. Шарп осторожно высвободился из её объятий и как был, голый, приоткрыл дверь кухни, чтобы посмотреть, что делается в комнате.

Харпер сидел в кресле, а у него на коленях спала Джоана. Ирландец обернулся, услышав скрип дверных петель и прошептал:

- Всё спокойно, сэр.

- Надо было меня разбудить.

- Зачем? В округе никакой активности не наблюдается.

- А капитан Висенте?

- Он-то? Еле ногами шевелит, но всё же пошёл посмотреть, что на улице. Обещал, что далеко ходить не будет.

- Я приготовлю чай, – пообещал Шарп и закрыл дверь.

Возле печи стояла корзина с лучинами для растопки и ящик с наколотыми полешками. Он старался делать всё как можно тише, но услышал за спиной шорох и, обернувшись, увидел, что Сара смотрит на него, зарывшись в ворох одеял и занавесок, служивших им постелью.

- Вы правы, – пробурчала она. – Армия ко многому приучает.

Прислонившись к печи, Шарп смотрел, как она садится, прикрывая грудь зелёной курткой Харпера и отводя глаза. Вдруг она яростно почесала бедро и спросила:

- Когда вы были в Индии, вы встречали людей, которые верили, что после смерти возродятся в теле другого человека?

- Я о таком не знаю, – пожал плечами Шарп.

- Я слышала, что там в это верят, – очень серьёзно заявила Сара.

- Они там верят во всякие глупости. Это не для меня.

- А я вот думаю, что в новой жизни стану мужчиной, – Сара прислонилась к стене.

- Ерунда это, – заметил Шарп.

- Мужчины свободнее нас, – сказала она, внимательно разглядывая свисающие с потолочных балок пучки сушёных трав.

- Я не свободен, – отозвался Шарп. – У меня армия в прошлом, в настоящем и в будущем. Всю жизнь. Армия и блохи.

Она снова почесалась.

- То, что случилось вчера… - Сара слегка покраснела, и было видно, что ей трудно говорить о том, что казалось таким простым и естественным в темноте. – В общем, кое-что изменилось. Вы остались таким же, каким были. Я – нет.

В соседней комнате послышался голос Висенте и сразу же кто-то постучал в дверь кухни.

- Минутку, Джордж! – крикнул Шарп и, заглянув Саре в глаза, спросил. – Я должен чувствовать себя виноватым?

- Нет-нет! – быстро сказала Сара и снова уставилась в потолок. – Просто всё изменилось. Для женщины это не мелочи. Для мужчины, наверное, всё по-другому.

- Я не оставлю вас, – сказал Шарп.

- Я не из-за этого волнуюсь, – ответила Сара, хотя на самом деле как раз это её и беспокоило. – Просто теперь всё по-новому. Я не такая, какой была вчера. И это значит, что завтра я тоже стану другой, – она слабо улыбнулась и спросила. – Вы меня понимаете?

- Вы мне потом ещё раз всё объясните, когда я проснусь. А сейчас, любимая, я должен послушать, что скажет Джордж, и ещё мне нужно выпить, чёрт возьми, чайку, – он наклонился, поцеловал её, а потом вытащил из вороха тряпья свою одежду.

Сара тоже нашла своё рваное платье, попыталась натянуть его через голову, но содрогнулась от отвращения и заявила:

- Оно воняет.

- Наденьте это, – Шарп бросил ей свою рубашку, натянул брюки, сапоги и перекинул ремень перевязи через голую грудь. – У нас целый день, чтобы постираться и всё починить. Не думаю, что чёртовы французы сегодня двинутся дальше, а здесь мы в относительной безопасности, – он подождал, пока она не застегнёт рубашку, а потом открыл дверь. – Извините, Джордж, разводил огонь.

Висенте был без мундира, с левой рукой на перевязи.

- Французы никуда не уходят, – сообщил он - Далеко я, правда, не ходил, но они не готовятся к выступлению.

- Отдыхают. Скорее всего, выступят завтра, – Шарп обернулся к Саре. – Посмотрите, есть ли у Патрика, чем это разжечь. Он вчера кипятил чай.

Сара протиснулась в дверь мимо Висенте, который глянул сначала на неё, потом на Джоану, которые обе были в грязных мужских рубашках и с голыми ногами, нахмурился, заглянул в кухню и побранил Шарпа:

- Здесь у вас прямо бордель.

- «Зелёным курткам» всегда везёт, Джордж. Их никто не принуждал.

- Это, по-вашему, оправдание?

Шарп засунул в печь побольше растопки:

- Оправдания не нужны, Джордж. Это жизнь.

- Поэтому у нас есть наша вера, которая учит, что есть кое-что выше простого существования, – заявил Висенте.

- Мне всегда везло в том, чтобы обходить стороной законы и веру.

Висенте был явно неудовлетворён реакцией Шарпа, но тут он увидел вчерашний рисунок, который Сара пристроила на полке, и просветлел лицом:

- Великолепно! Вылитый вы!

- Это, Джордж, образ народного гнева, изливающегося на прогнивший мир.

- Что-что?

- Так сказал парень, который это набросал.

- Так это не мисс Фрай нарисовала?

- Нет. Офицер-лягушатник нарисовал это вчера вечером, Джордж, когда вы спали. Подвиньтесь-ка, огонь несут, – они с Висенте уступили дорогу Саре, которая засунула в печь горящую щепку и подула, чтобы занялась растопка. – Нам нужно нагреть воды, постирать одежду и выбрать блох.

- Блох? – перепугалась Сара.

- А почему, как вы думаете, дорогая, вы всё время почёсываетесь? Вероятно, у вас там есть кое-что похуже блох, и поэтому мы потратим весь день, чтобы вымыться. Подождём, пока «граппо» уйдут, а это будет не раньше завтрашнего утра.

- Так они сегодня не выступают? – спросила Сара.

- Эта пьяная братия? Офицеры не смогут заставить их двинуться сегодня. Может завтра, если повезёт. Сегодня вечером мы посмотрим, что творится на улицах, но не думаю, что нам удастся уйти. Они должны выставить патрули на улицах. Лучше выждать, пока они не уйдут, а потом пересечь мост и двинуться на юг.

Сара секунду поразмышляла, потом почесалась и нахмурилась:

- Мы будем только идти вслед за французами? А как нам обойти их?

- Безопаснее всего добраться до Тахо, – предложил Висенте. – Придётся пересечь горы, но потом мы найдём лодку и поплывём вниз по течению к Лиссабону.

- Но перед этим нужно ещё кое-что сделать, – сказал Шарп. – Найти Феррагуса.

- Зачем? – нахмурился Висенте.

- Затем, что он нам должен, Джордж. Или, по крайней мере, должен Саре. Этот ублюдок украл её деньги, и мы должны их вернуть.

Висенте эта идея явно не понравилась, но он не стал противоречить.

- Что, если сюда заглянет патруль? – вместо этого спросил он. – Они будут разыскивать по городу своих, верно?

- Вы умеете квакать по-лягушачьи?

- Немного.

- Тогда скажете, что вы – итальянец, голландец – в общем, как вам будет угодно – и пообещаете, что мы обязательно вернёмся в свою часть. И вы даже не соврёте, потому что именно это мы и собираемся сделать. Если получится.

Они вскипятили чай, поделили на завтрак сухари, солёную говядину и сыр. Потом Шарп и Висенте сторожили, а Харпер помог женщинам устроить постирушку. Одежду пришлось прокипятить, чтобы избавиться от канализационной вони. Когда к вечеру всё высохло, Шарп с помощью раскалённой кочерги выжег в швах вшей. Харпер сорвал в спальне занавески, выстирал их, порвал на полосы и настоял на том, чтобы перебинтовать Шарпу его рёбра, которые всё ещё очень ныли.

Увидев на его спине шрамы, Сара спросила:

- Это от чего?

- Меня пороли, – объяснил Шарп.

- За что?

- За то, что я не делал.

- Наверное, было больно.

- Жить вообще больно, – сказал Шарп. – Бинтуйте туже, Пат.

Рёбра всё ещё болели, но, видно, заживали, потому что теперь он уже мог сделать глубокий вдох, не содрогаясь от рези. В Коимбре сегодня было гораздо тише. Столб дыма, гораздо более жидкий, чем вчера, всё ещё поднимался в небо от сгоревшего склада. Шарп считал, что французам удалось спасти из пламени кое-что из продовольствия, но, чтобы избежать искусственно устроенного лордом Веллингтоном голода, это было явно недостаточно. В полдень Шарп осторожно пробрался по извилистому переулку и, как и ожидал, увидел, что французские патрули выгоняют своих солдат из домов. Они с Харпером рассыпали в переулке разный садовый мусор, чтобы патрульные решили, что не стоит туда заглядывать. Уловка, должно быть, сработала, потому что никто в переулок не сунулся. В сумерках на соседней улице загремели копыта и окованные железом колёса. Шарп перебрался через наваленный в переулке мусор и увидел, что там встали две артиллерийские батареи под охраной нескольких часовых. Один оказался бдительнее остальных: заметил у входа в переулок тень Шарпа и потребовал пароль. Шарп присел. Часовой ещё раз окликнул его и, не получив ответа, выстрелил в темноту. Пуля срикошетила от стены над головой. Шарп потихоньку отполз назад.

- Un chien, – крикнул другой часовой.

Первый несколько мгновений всматривался в тёмные извивы переулка и, не заметив ничего подозрительного, согласился, что это, должно быть, и впрямь собака.

Шарп стоял на посту вторую половину ночи. Сара осталась с ним. Сидя в кресле, она глядела в залитый лунным светом сад и рассказывала о том, как росла, как потеряла родителей.

- Для своего дяди я стала неприятным сюрпризом, – печально заметила она.

- И он постарался от вас избавиться?

- Так быстро, как только мог, – Сара повернулась к нему и провела пальцем по кожаной зигзагообразной нашивке на кавалерийских штанах Шарпа. – Британцы останутся в Лиссабоне?

- Потребуется гораздо больше, чем эта армия, чтобы заставить нас уйти, – презрительно заявил Шарп. – Разумеется, мы остаёмся.

- Если бы у меня было сто фунтов, я купила бы в Лиссабоне маленький дом и преподавала английский язык, – задумчиво произнесла она. – Я люблю детей.

- Я – нет.

- Конечно же, да! – Сара слегка шлёпнула его.

- Вы не собираетесь возвращаться в Англию? – спросил Шарп.

- А что мне там делать? Никто там не захочет учить португальский язык, зато многие португальцы желают, чтобы их дети учили английский. Кроме того в Англии – я обычная девушка без состояния, перспектив и будущего. Здесь я не такая, как все. Это интригует, и я могу извлечь отсюда некоторую выгоду.

- Меня вы точно заинтриговали, – сказал Шарп, за что получил ещё один шлепок. - Вы могли бы остаться со мной, – добавил он.

- Стать женщиной солдата? – рассмеялась она.

- Это не так уж плохо, – ощетинился Шарп.

- Нет, конечно, – поспешно согласилась Сара.

Некоторое время она молчала, а потом вдруг заявила:

- Всего два дня назад я думала, что моя жизнь зависит от других людей. От моих работодателей. Теперь я думаю, что моя жизнь зависит только от меня. Вы научили меня этому. Но мне нужны деньги.

- Ну, да, легкий заработок, – беззаботно согласился Шарп.

- Но не в том смысле, как это обычно представляют, – сухо заметила Сара.

- Я имел ввиду – украсть.

- Вы были когда-то вором?

- Я всё ещё вор. Кто был вором – тот вором и останется, только теперь я краду у противника. Когда я наворую достаточно, чтобы мне хватило, я перестану и не дам никому украсть у меня то, что я наворовал.

- У вас очень простые представления о жизни.

- Вы рождаетесь, выживаете и умираете, – пожал плечами Шарп. – Что в этом трудного?

- Так живут животные, а мы ведь – больше, чем просто животные.

- Слышал я об этом, – сказал Шарп. – Однако когда начинается война, становятся нужны как раз такие, как я. По крайней мере, были нужны…

- Были? Почему «были»?

Он засомневался, стоит ли говорить, но потом пожал плечами:

- Мой полковник хочет избавиться от меня. У него есть шурин, некто по имени Слингсби, которому понадобилась моя должность. У этого типа, видите ли, есть манеры…

- Это очень полезная вещь - манеры.

- Когда наступают пятьдесят тысяч лягушатников, манеры не помогут. В такие моменты нужна кровожадность.

- И у вас она есть?

- Да целая бочка, любовь моя.

Сара улыбнулась:

- И что теперь с вами будет?

- Не знаю. Я вернусь, и если мне не понравится то, что будет, переведусь в другой полк. Возможно, перейду на службу в португальскую армию.

- Но останетесь солдатом?

Шарп кивнул. Он не мог себе представить никакой другой жизни. Когда-то давно он мечтал владеть несколькими акрами земли, но ничего не знал о сельском хозяйстве и сам понимал, что это всего лишь мечта. Шарп всегда был солдатом и, если задумывался о будущем – когда у него находилось время и желание об этом поразмыслить - то мог себе представить только, что умрёт, как солдат – от лихорадки в лазарете или на поле боя. Сара словно прочла его мысли.

- Думаю, вы выживете, – сказала она.

- Думаю, вы тоже.

Где-то в темноте завыла собака. Устроившаяся на пороге кошка выгнула дугой спину и возмущённо фыркнула в ответ. Вскоре Сара заснула. Шарп присел рядом с кошкой и смотрел, как на востоке потихоньку светлеет небо. Рано проснувшийся Висенте присоединился к нему.

- Как плечо? – спросил Шарп.

- Болит меньше.

- Значит, заживает.

Помолчав, Висенте спросил:

- Если французы сегодня уйдут, не разумнее ли будет уйти сразу за ними?

- То есть, забыть про Феррагуса?

- Ну, да. Наша главная обязанность – добраться до армии.

- Это само собой, – согласился Шарп. – Но за долгое отсутствие мы получим «чёрные метки» как неблагонадёжные. Не думаю, что ваш полковник сильно обрадуется, увидев вас. Чтобы оправдаться, нам придётся сдать им кое-кого.

- Феррагуса?

- Нет, Феррейру. Армия должна знать о нём. Мы найдём его, если отыщем его братца.

Висенте понимающе кивнул:

- Значит, когда мы вернёмся, выяснится, что мы не просто отсутствовали, а делали кое-что полезное?

- И вместо того, чтобы отпинать, им придётся нас благодарить.

- Значит, когда французы оставят город, мы пойдём искать Феррейру, арестуем его и доставим к нашим?

- Просто, верно? - сказал с улыбкой Шарп.

- Я не умею так, как вы, – вздохнул Висенте.

- Как?

- Самостоятельно принимать решения.

- Скучаете по Кейт?

- Скучаю.

- Это понятно, – понимающе сказал Шарп. – И вы всё умеете, Джордж. Вы такой же хороший, черт возьми, солдат, как и все в этой армии, и если мы сдадим Феррейру, они решат, что вы герой. Тогда года через два вы будете полковником, а я всё ещё капитаном, и вы пожалеете, что когда-то завели со мной эту беседу. А не вскипятить ли нам чайку, Джордж?

Французы покидали Коимбру. Почти целый день пушки, фургоны, лошади и люди шли через мост Санта-Клара, петляли по узким улочкам и вливались потоком на дорогу, что вела к Лиссабону. Целый день по улицам ходили патрули, трубя в горны и выкрикивая приказы вернуться в свои подразделения. Только перед наступлением сумерек над улицами Коимбры последний раз разнёсся сигнал полковой трубы, и стихли, наконец, топот ботинок, копыт и скрип колёс. Но ушли не все захватчики. Более чем три тысячи раненых осталось в монастыре Санта-Клара на южном берегу реки. Так как на своём пути через город французы насиловали, убивали и грабили, раненые могли стать объектом мести для жителей, и охрану их поручили ста пятидесяти морским пехотинцам, усилив их тремястами выздоравливающими, которые были пока не в силах идти вместе с армией, но способны стрелять из мушкетов. Майор, которому поручили командовать маленьким гарнизоном, в приказе помпезно именовался «губернатором Коимбры», но незначительное количество солдат, отданных под его начало, не давало ему возможности контролировать город. Большую часть из них оставили для охраны монастыря, на главных дорогах из города выставили пикеты, но всё остальное никак не охранялось.

Выжившие жители вышли на улицы разорённого города, заваленные мусором и трупами. Сотнями трупов. Вдоль переулков разнеслись крики и стоны людей, которых нашли и оплакивали теперь близких. Народ хотел отомстить. Белокаменные стены монастыря изъязвили мушкетные пули – это жители Коимбры, мужчины и женщины, стреляли по укрывшимся там французами. Некоторые безумцы попытались даже штурмовать здание, но были убиты залпами из окон и дверей. Наконец безумие схлынуло. На улицах, прилегавших к монастырю, валялись мертвые. Французы забаррикадировались внутри. Маленькие – не более тридцати человек каждый - пикеты на отдалённых улицах закрепились в домах, ожидая, что маршал Массена скоро разобьёт врага и пришлёт в Коимбру подкрепления.

Шарп и его спутники покинули приютивший их дом вскоре после рассвета. Мужчины сначала надели свою форму, но, услышав в свой адрес проклятия рассерженных женщин, сообразили, что горожане не признавали зелёные и коричневые мундиры за «свои». Мундиры и кивера пришлось снять, прежде чем кто-нибудь попытался бы их пристрелить, связать ремнями и идти в одних рубашках.

Они миновали священника, который, преклонив колени, проводил последние обряды над тремя убитыми. Кричащий ребёнок цеплялся за руку одного из мертвецов, и священник, с трудом разжав маленькие пальчики, увёл девочку, укоризненно бросив взгляд на винтовку, висящую на плече Шарпа.

Шарп остановился на углу переулка, выходящего на маленькую площадь перед домом майора Феррейры, и осторожно выглянул. Входная дверь была сорвана с петель, все стёкла в окнах разбиты, ставни сорваны.

- Его там нет, – заявил Шарп.

- Почему вы так решили? – спросил Висенте.

- Он, по крайней мере, попытался бы закрыть дверь, – ответил Шарп.

- Может, лягушатники его убили? – предположил Харпер.

- Давайте посмотрим, – Шарп снял с плеча винтовку, приказал остальным ждать, вышел из тени переулка на залитую солнцем площадь, в несколько быстрых шагов пересёк её и, оказавшись в прихожей, присел у нижних ступенек лестницы и прислушался.

Было тихо. Он подозвал своих спутников. Первыми в дом вошли девушки, и глаза Сары удивлённо расширились, когда она увидела масштабы разрушений.

- Лягушатники повыбивали отсюда всё дерьмо, – сказал Харпер, оглядывая прихожую. – Простите, мисс.

- Всё в порядке, сержант, – отозвалась Сара. – Я, кажется, больше не в претензии.

- Это обычное дело, мисс, для того, кто побывал в канализации, – заявил Харпер. – Если пробыть достаточно долго, к ней привыкаешь. Господи, да они здесь поработали на славу!

Все, что могло быть сломано, было превращено в груды мусора. Осколки хрустальной люстры похрустывали под подошвами ботинок Шарпа, когда он обходил прихожую, гостиную и кабинет. На кухне перебили все горшки и покорёжили кастрюли и вырвали из стены печь. В классной комнате маленькие стульчики и детский стол покрошили в щепки. Поднявшись по лестнице, они осмотрели каждую комнату, но не обнаружили ничего, кроме следов разрушений. Никакого признака Феррагуса и Феррейры.

- Ублюдки успели уйти, – заявил Шарп, который, обшарив все шкафы в спальне, нашёл лишь колоду игральных карт.

- Но ведь майор Феррейра за французов, верно? – спросил Харпер, озадаченный тем, что лягушатники разгромили дом своего союзника.

- Ему всё равно, на чьей быть стороне, – ответил Шарп. – Он просто хочет оказаться на стороне победителя.

- Но ведь он продал им продукты!

- Мы предполагаем, что он это сделал, – поправил ирландца Шарп.

- А потом вы сожгли склад, и что должны были подумать французы? – вставил Висенте. – Что братья их надули.

- И в результате французы решили их пристрелить, – закончил Шарп. – Хоть какая-то польза от чёртовых лягушатников.

Оставив винтовку, он поднялся на чердак. Шарп не рассчитывал отыскать там что-нибудь особенное, просто из окон можно было посмотреть на нижние кварталы города и прикинуть, где находились французские посты. Об их присутствии свидетельствовали раздающиеся время от времени со стороны реки отдалённые выстрелы, но через разбитое окно он не увидел ни французов, ни мушкетного дыма. Сара поднялась наверх вслед за ним, высунулась из окна и пристально вгляделась за реку, туда, где на юге вырисовывались контуры холмов.

- Что теперь будем делать? – спросила она.

- Двинемся к армии. Дорога предстоит длинная, и вам понадобятся хорошие ботинки и другая одежда. Надо всё это поискать.

- Сколько мы будем идти?

- Четыре-пять дней. Может, неделю. Я не знаю.

- И где вы раздобудете для меня одежду?

- По дороге, моя любовь, по дороге.

- Это как?

- Когда французы уходят из захваченного города, они тащат на себе награбленное, но через милю-другую начинают выбрасывать то, что тяжело тащить. Вдоль дороги на юг будут валяться кучи всякого добра, – пояснил Шарп.

Сара посмотрела на своё рваное, грязное и измятое платье.

- Я, наверное, ужасно выгляжу.

- Вы замечательно выглядите, – возразил Шарп.

В это мгновение снизу донеслись два коротких стука. Он прижал к губам палец, призывая Сару к молчанию, и двигаясь так осторожно, как только мог, переместился к выходу на лестницу. Харпер, стоящий пролётом ниже, поднял три пальца и показал на площадку внизу. В доме были три человека. Харпер осторожно заглянул вниз и показал четыре пальца. Их могло оказаться и больше. Наверно, мародёры, которые поднялись в верхний город из кварталов бедноты.

Очень медленно, ступая по краю ступенек, Шарп начал спускаться. Висенте стоял за спиной Харпера, нацелив винтовку вниз, в прихожую, а Джоана, вскинув мушкет к плечу, замерла в дверях спальни. Теперь были слышны голоса – резкие, злые. Шарп поднял винтовку, вздрогнул от щелчка взводимого курка, но внизу никто не забеспокоился. Тогда он указал на себя и по направлению к подножию лестницы. Харпер кивнул.

Ещё медленнее, чем раньше, Шарп продолжил спуск. Ступеньки были усыпаны щепками от перил и осколками хрусталя, и приходилось сначала выбирать свободное местечко, чтобы опустить туда ногу, а потом мягко переносить на неё вес. Он был уже на половине пролёта, когда снизу послышались шаги. Кто-то поднимался. Шарп присел, вскинув к плечу винтовку. Появившийся на лестнице человек увидел Шарпа и разинул от удивления рот. Шарп не стал стрелять, потому что не хотел предупредить о своём присутствии Феррагуса, возможно, вернувшегося домой. Он жестом приказал мужчине лечь на пол, но тот шарахнулся, выкрикивая предупреждение своим товарищам. Харпер выстрелил, пуля просвистела над плечом Шарпа, ударила крикуна в спину. Шарп понёсся вниз, перепрыгивая через несколько ступенек за один шаг. Подстреленный Харпером человек мешал движению; Шарп пнул его в спину, перескочил. В этот момент в дверях кухни из темноты показался второй. Шарп выстрелил в него. В полумраке прихожей пламя полыхнуло очень ярко, а потом всё заволокло дымом. Рядом уже был Харпер с семистволкой в руках. Шарп бросился к кухне, обнаружив убитого у подножия лестницы, а потом через кухню к чёрному ходу – и тут же отскочил, потому что со двора в него выстрелили. Его место тут же занял Харпер, вскинувший к плечу разряженную винтовку. Этого оказалось достаточно, чтобы обратить противника в бегство. Шарп принялся торопливо перезаряжать винтовку. Увидев входящую в кухню Джоану, он сунул ей винтовку, схватил её мушкет и бросился вверх пол лестнице, перепрыгивая через убитого и раненого, в гостиную, окна которой выходили во двор. Створка окна, поблёскивающая на солнце острыми краями осколков стекла, не выпавшими из рамы, была поднята, Шарп выглянул, но внизу уже никого не было.

- Во дворе пусто, – крикнул он Харперу.

Из чёрного хода вышел Харпер, пересёк двор и закрыл ворота.

- Это были воры? – спросил он Шарпа.

- Вероятно.

Шарп сожалел, что открыл стрельбу. Пригрозить винтовкой было бы достаточно, чтобы спугнуть грабителей, а он перестарался и застрелил человека, который этого почти наверняка не заслуживал.

- Чёртов ублюдок! – обругал он сам себя и пошёл забирать назад свою винтовку у Джоаны, но его остановила Сара, которая, присев возле раненого на корточки, сказала:

- Это же Мигуэль! Один из людей Феррагуса!

- Вы уверены?

- Конечно, я уверена.

- Поговорите с ним, – попросил Шарп Висенте. – Узнайте, куда делись проклятые братцы!

Шарп перешагнул через раненого, спустился вниз, забрал свою винтовку, закончил её перезаряжать и вернулся.

- Он не желает отвечать, – развёл руками Висенте. – Только просит, чтобы мы привели врача.

- Куда он ранен?

- В бок, – действительно, там одежда Мигуэля потемнела от крови.

- Спросите его, где Феррагус.

- Он не будет отвечать.

Шарп надавил подошвой ботинка на пропитавшееся кровью пятно на одежде раненого. Мигуэль задохнулся от боли.

- Спросите его снова, – потребовал Шарп.

- Шарп, вы не имеете права… - начал Висенте.

- Спросите его снова! – рыкнул Шарп и многозначительно улыбнулся, глядя в глаза Мигуэлю.

Тот торопливо забормотал. Не снимая ботинка с раны, Шарп слушал его признание в переводе Висенте. Оказывается, братья Феррейра решили, что Шарп, скорее всего, мёртв, но, в любом случае, он не сможет им навредить, если они успеют первыми вернуться в армию и дадут свою версию событий. Сейчас они шли через горы к Кастело Бранко по свободной от французов дороге, а потом по реке двинутся на юг, в Лиссабон, где находилась семья майора и его имущество. Мигуэль и ещё двое остались в Коимбре, чтобы следить за домом.

- Больше он ничего не знает? – спросил Шарп.

- Ничего, – подтвердил Висенте и спихнул ногу Шарпа с тела Мигуэля.

- Спросите его, не хочет ли он ещё что-нибудь рассказать, – настойчиво потребовал Шарп.

- Вы не можете мучить человека! – возмутился Висенте.

- Я пока не мучаю, но, чёрт возьми, начну, если он не расскажет всё! – заявил Шарп.

Висенте снова заговорил с Мигуэлем, и тот поклялся Девой Марией, что рассказал всё. На самом деле Мигуэль солгал. Он мог бы предупредить их о партизанах, поджидающих в горах, но, думая, что умирает, хотел напоследок, чтобы те, кто его убил, нашли свою смерть. Его, конечно, перевязали и пообещали, что постараются найти врача, но врач так и не пришёл, и, брошенный на произвол судьбы, Мигуэль истёк кровью.

А Шарп и его товарищи покинули город.

Мост никто не охранял. Сначала Шарпа это удивило, но потом, поразмыслив, он понял, что противник решил сохранить все свои войска для захвата Лиссабона и оставил в Коимбре маленький гарнизон. Люди на улице говорили, что французы кишмя кишат в монастыре Санта-Клара, но его легко было обойти, и поздним утром они были уже далеко к югу от города по дороге к Лиссабону. В выброшенном на обочины награбленном добре рылось множество людей, но Шарп решил, что нет времени искать для женщин ботинки и одежду, да и оставаться на дороге, которая может вывести их на французский арьергард, неразумно. Они свернули с дороги на восток. Саре и Джоане, у которых не было приличных ботинок, пришлось идти босиком.

Они поднимались всё выше в гору мимо брошенных деревень и к полудню, оказавшись среди деревьев, остановились передохнуть на большом скалистом отроге, как нос чудовищного корабля выступавшем в долину. С высоты можно было увидеть французов далеко внизу. Шарп вытащил свою подзорную трубу, чудом уцелевшую во всех его злоключениях, и направил на отряд драгунов в полсотни сабель, разыскивавших расположенной в долине деревеньке продовольствие. Сара присела рядом.

- Можно мне? – спросила она, потянувшись за трубой.

Шарп отдал трубу ей, она приникла к прибору и через некоторое время сказала:

- Зачем они льют воду на землю?

- Ищут продукты, дорогая.

- А как это поможет отыскать продукты?

- Чтобы спасти урожай, крестьяне роют яму, прячут туда зерно и засыпают почву, – пояснил Шарп. – Можно пройти прямо над ямой и ничего не заметить. Но если на это место вылить воду, она впитается гораздо быстрее, чем там, где ямы нет.

- Они ничего не нашли, – сообщила Сара, продолжив свои наблюдения.

- Замечательно! – заявил Шарп, который всё это время разглядывал её, восхищаясь красотой и внутренней энергией девушки.

«Совсем как Тереза», - подумал он и в который уже раз задал себе вопрос, что случилось с юной испанкой и жива ли она.

- Они уходят, – Сара сложила подзорную трубу и, увидев латунную табличку на корпусе, прочитала выгравированную надпись: «С благодарностью. A.W.». – Кто этот «A.W.»?

- Веллингтон.

- За что он вас отблагодарил?

- Во время войны в Индии я помог ему.

- И только-то?

- Он потерял свою лошадь и попал в довольно неприятную ситуацию, но всё обошлось, – пояснил Шарп.

- Сержант Харпер сказал, что лучше вас в армии солдата нет, – сказала Сара, возвращая ему подзорную трубу.

- Пат много болтает, как все ирландцы. Он сам – гроза французов, в бою – самый первый.

- И капитан Висенте говорит, что вы научили его всему, что он знает.

- У португальцев тоже длинный язык, – усмехнулся Шарп.

- Но вы всё же думаете, что вас могут лишить звания капитана?

- Армию не волнует, насколько вы хороши, дорогая.

- Я вам не верю.

- Жаль, что вы мне не верите, – Шарп улыбнулся, но, услышав треск выстрелов из долины, мгновенно переключился. – Что-то происходит, моя любовь.

Сара открыла было рот, но он её не слушал, внимательно вглядываясь вдаль. Драгуны тоже беспокойно озирались, но с места не трогались, очевидно, не замечая никакой явной угрозы. Перестрелка постепенно стихла.

- Вон там, видите? – Шарп показал на юг, туда, где через седловину между холмами переваливал отряд французских кавалеристов.

Сара никак не могла рассмотреть, что происходит, и он вернул ей подзорную трубу и сам направил в нужную сторону.

- Их, скорее всего, заманили в засаду, – предположил Шарп.

- Я думала, здесь никого нет, что все ушли к Лиссабону.

- У людей был выбор: идти к Лиссабону или в горы, – пояснил Шарп. – Я думаю, что здесь, в горах, полно народа. Можно только надеяться, что они отнесутся к нам дружелюбно.

- А почему они должны отнестись недружелюбно?

- Как вы отнеслись бы к армии, которая приказывает вам бросить свой дом? Которая уничтожает ваши мельницы, губит урожай, ломает печи? Да, они ненавидят французов, но нас им любить тоже не за что.

Спать устроились под деревьями. Шарп решил не разжигать костёр, чтобы не привлекать внимания укрывшихся в горах людей, чьё отношение к солдатам могло быть не очень благосклонным. Проснувшись очень рано, в утренних холодных и сырых сумерках, они двинулись дальше. Висенте вывел их на тропу, неуклонно поднимающуюся в горы, на восток, к частоколу вырисовывающихся на горизонте скалистых пиков, самые высокие из которых были увенчаны древними башнями.

- Это atalaia, сторожевые башни, – пояснил Висенте и перекрестился. – Их строили для защиты от мавров. Некоторые перестроили в ветряные мельницы, а остальные превратились в развалины. Когда доберёмся до такой башни, сможем увидеть дорогу на много миль впереди.

Солнце, красующееся на небе среди полосатых розово-фиолетовых облаков, стояло уже высоко; день был тёплый, дул южный ветер. Поднимающийся далеко на юге дым свидетельствовал, что французы обследовали деревни, но Шарп был уверен, что так высоко в горы они не сунутся. Здесь нечем было поживиться, кроме вереска, колючих кустов и камней.

Девушкам приходилось несладко. Босые ноги Сары не привыкли ходить по каменистым тропам, поэтому Шарп отдал ей свои сапоги, предварительно обернув её ступни полосами ткани, оторванными от подола того, что осталось от платья.

- У вас ещё пузыри надуются, – предупредил он Сару, но некоторое время она шла очень споро.

Джоана, более привычная к ходьбе, продолжала шагать, несмотря на разбитые в кровь подошвы. Они неуклонно поднимались, иногда теряя из виду сторожевую башню, если тропа ныряла в ложбины.

- Козьи тропы, – говорил Висенте. – Здесь других дорог нет.

Добравшись до маленькой долины высоко в горах, где меж мшистых камней струился ручеёк, Шарп наполнил фляги, а потом разделил между всеми остатки еды, прихваченной со склада. Джоана растирала натруженные ноги, а Сара изо всех сил старалась не показать, как болят её стёртые до свежих мозолей ступни. Шарп обратился к Харперу:

- Пошли, посмотрим, что там, за холмом.

Харпер посмотрел в указанном направлении и удивлённо поднял брови: холм-то был к северу, совсем не по дороге, и непонятно, зачем Шарп вдруг решил на него лезть.

- Надо дать им передохнуть, – пояснил Шарп и взял у Сары свои сапоги. – А, кроме того, оттуда лучше видно.

Конечно, с вершины холма было видно не так далеко, как от сторожевой башни, но девушкам нужно было время, чтобы прийти в себя, и оправдание для остановки выглядело вполне правдоподобно. Сара, стянув сапоги, с наслаждением окунула ноги в холодную воду ручья. Шарп и Харпер полезли вверх по склону.

- Как ваши ноги? – спросил Харпер.

- Стёрты до крови, – отозвался Шарп.

- Мне, наверное, надо было тоже отдать свои ботинки Джоане.

- Они же у вас размером с лодку.

- А она держится молодцом. Крепкая девчонка.

- Ей это понадобится, если она собирается терпеть ваше общество, Пат.

- Да с женщинами я – сама ласка!

Продираясь через заросли вереска, они карабкались по склону, такому же крутому, как и тот, по которому атаковали французы при Буссако. Чтобы не сбивать дыхание, пришлось прекратить разговоры. Когда Шарп поднялся к вершине, увенчанной беспорядочной грудой скал, по его лицу градом тёк пот. Прикидывая расстояние до камней, куда ещё предстояло добраться, Шарп чудом успел заметить нацеливающийся на него ствол и бросился вбок, одновременно крикнув:

- Пат, на землю!

Между скал расцвело облачко порохового дыма, грохнул мушкетный выстрел, и пуля свистнула сквозь заросли вереска между ним и Харпером. Шарп, сдёрнув с плеча винтовку, немедленно вскочил и, забыв об усталости, кинулся наискось по склону, каждую минуту ожидая второго выстрела, но вместо этого услышал скрежет шомпола о ствол. Тот, кто стрелял, сейчас перезаряжал мушкет, а потом слегка приподнялся из-за валуна. Шарп остановился и вскинул винтовку. Стрелок, молодой парнишка, увидел, что солдат совсем не там, где по его расчётам, должен быть, а сместился на пятьдесят шагов в сторону. Он хотел было развернуться, но сообразил: ещё одно движение – и солдат в зелёном мундире нажмёт спусковой крючок.

- Опусти оружие! – скомандовал Шарп.

Парень, не понимая по-английски, перевёл взгляд с Шарпа на Харпера, заходящего с другой стороны.

- Да опусти ты проклятую винтовку! – прорычал Шарп и двинулся вперёд, целясь из винтовки. – Опусти!

- Arma! – крикнул Харпер. - Por terra!

Паренёк озирался, собираясь, видно, удрать.

- Ну, беги, сынок, – бросил Шарп. – Дай мне повод.

Перепуганный мальчишка опустил мушкет и, сжавшись в комочек в ожидании выстрела, попытался спрятаться за камнем от заходящих с двух сторон зелёномундирников.

- Господи… - пробормотал Шарп, оказавшись на вершине.

Оказывается, парнишка был часовым, а снизу по склону холма, тропою, по которой шли Шарп и его товарищи, поднималось два десятка человек; некоторые – связанные. Ещё несколько человек, встревоженные выстрелом паренька, карабкались к вершине, но, увидев Шарпа и Харпера, резко остановились.

- Заснул, сынок, верно? – спросил Шарп. – Не заметил нас, пока не стало слишком поздно.

Парнишка, не понимая, беспомощно переводил глаза с Шарпа на Харпера.

- Неплохо, Пат, – Шарп отбросил мушкет мальчишки в сторону. – Вы быстро выучили португальский.

- Знаю словечко-два, сэр.

Шарп засмеялся:

- Так что хотят эти ублюдки?

Он бросил взгляд на тех, кто подобрался ближе остальных, шагов на двести. Они все были гражданские, беженцы или, может быть, партизаны, у каждого мушкет, и с ними огромная собака, похожая на волка. Пёс надрывно лаял и рвался с верёвки, стремясь разорвать чужаков. Обернувшись. Шарп увидел, что Висенте снизу вопросительно смотрит на него, и позвал к себе взмахом руки. Висенте и девушки начали подниматься наверх.

- Лучше нам всем держаться вместе, – сказал он Харперу.

В этот момент кто-то из партизан выстрелил. Валуны скрывали от них паренька и, решив, что ему удалось убежать, они осмелели. Пуля полетела далеко в стороне, но следом раздался ещё выстрел. Возбуждённая грохотом выстрелов, собака надрывно завыла и запрыгала. Раздался третий выстрел, и на сей раз пуля свистнула мимо головы Шарпа.

- Им нужно, чёрт возьми, преподать хороший урок, – заявил Шарп, выдернул из-за камня парнишку и приставил дуло винтовки к его голове.

Выстрелы немедленно прекратились.

- Можно было подстрелить чёртова пса, – предложил Харпер.

- А вы уверены, что у вас получилось бы убить его с расстояния в двести шагов? – спросил Шарп. – А не ранить, к примеру? Если вы его только заденете, Пат, псина в отместку захочет набить рот ирландским мясом.

- Точно, сэр, лучше уж пристрелить этого ублюдка, – согласился Харпер, подтолкнув перепуганного пленника.

Те партизаны, что подобрались поближе, теперь ожесточённо спорили друг с другом, а остальные, которые, вероятно, ждали в засаде на тропе, там, где она переваливала через гребень холма, постепенно подтягивались к вершине.

- Их почти тридцать, – заметил Харпер. – Трудновато будет…

- По пятнадцать на каждого? – беззаботно предложил Шарп и добавил. – Это не потребуется.

Он надеялся, что Висенте поговорит с партизанами, и всё образуется. А партизаны постепенно рассеивались по склону, чтобы перекрыть Шарпу все пути к отступлению. Они ждали его – и дождались. Им приказали его убить.

Глава 11

Висенте первым поравнялся с Шарпом и Харпером, обогнав девушек, которым мешали карабкаться босые ноги и рваные юбки, посмотрел на следящих за ними вооружённых людей, а потом заговорил с парнишкой. Парнишка, видимо, отвечать не хотел, потому что тон Висенте стал сердитым.

- Им приказали выследить нас, – наконец пояснил Висенте. – А потом убить.

- Убить? Почему?

- Им сказали, что мы – предатели! – Висенте в сердцах сплюнул. – Здесь побывал майор Феррейра со своим братом. С ними были ещё трое. Они рассказали, что мы в сговоре с французами и пробираемся в армию, чтобы шпионить, – он повернулся к пареньку и заговорил с ним поучительным тоном. – И они поверили им, идиоты!

- Они не знают нас, но, возможно, знают Феррейру? – спросил Шарп.

- Знают, – подтвердил Висенте. – Он раздавал им оружие.

Висенте задал ещё один вопрос пареньку, получил односложный ответ и начал спускаться по склону навстречу поджидавшим их людям.

- Куда это вы? – крикнул Шарп ему вслед.

- Поговорить с ними, разумеется. Их вожака зовут Сориано.

- Они – партизаны?

- Здесь, в горах, все – партизаны.

Висенте снял с плеча винтовку, расстегнул перевязь с палашом и, разоружившись, чтобы показать, что не имеет враждебных намерений, пошёл вниз по склону.

На вершину, наконец, вскарабкались Сара и Джоана. Джоана начала расспрашивать паренька, который, кажется, испугался её даже больше, чем Висенте. Висенте уже добрался до ближайшей группы партизан и разговаривал с ними. Сара подошла к Шарпу и мягко коснулась его руки, словно поддерживая его.

- Они хотят нас убить?

- Насчёт вас с Джоаной – не думаю, а меня, Пата и Джорджа – это точно, – ответил Шарп. – Здесь побывал майор Феррейра и сказал им, что мы – враги.

Сара спросила парнишку и подтвердила:

- Феррейра был здесь вчера вечером.

- Значит, ублюдок опережает нас на полдня.

- Сэр! – окликнул его Харпер, и Шарп увидел, что Висенте взяли в заложники, приставив дуло мушкета к его голове.

Смысл послания был абсолютно ясен: если Шарп убьёт парнишку, они убьют Висенте.

- Вот дерьмо! – в сердцах сказал Шарп, не зная, что теперь предпринять.

А вот Джоана решительно побежала вниз по склону, легко увернувшись от пытавшегося перехватить её Харпера, остановилась ярдах в двадцати от партизан, захвативших Висенте и начала рассказывать им, как французы насиловали, грабили и убивали в Коимбре, как трое лягушатников утащили её в комнату, а британские солдаты спасли, расстегнула рубашку, чтобы показать изорванное платье. Она осыпала проклятьями партизан, которых одурачили настоящие предатели:

- Вы доверяете Феррагусу? А что Феррагус для вас сделал хорошего? И если эти люди – шпионы, почему они здесь? Почему они не едут с французами, а прячутся от них в горах? – кто-то попытался ей возразить, но Джоана плюнула в него и презрительно бросила. – Вы помогаете врагу. Хотите, чтобы ваших жён и дочерей тоже изнасиловали? Или вы не мужчины, и у вас нет жён? Любитесь со своими козами, да?

Она плюнула в сторону партизан ещё раз, застегнула рубашку и, гордо повернувшись, стала карабкаться на вершину, где её ждали Шарп, Харпер и Сара. За ней с предосторожностями последовали четверо партизан, остановились на безопасном расстоянии, нацелившись из мушкетов в британцев, и задали какой-то вопрос. Джоана ответила.

- Она говорит, что вы сожгли склад с продовольствием, который Феррагус продал французам, – перевела Сара.

Видно, содержание речи Джоаны было несколько шире, потому что она так и сыпала словами, как пулями, презрительно усмехаясь при этом. Сара улыбнулась:

- Своей ученице за такое я вымыла бы рот с мылом.

- Слава Богу, что я – не ваша ученица, – заметил Шарп.

Четверо партизан, видимо, впечатлённые страстными речами Джоаны, посматривали на них с сомнением, и, повинуясь инстинкту, он подтащил к себе паренька. Четыре мушкета немедленно вскинулись, нацелившись на него.

- Иди и скажи им, что мы никому не причиним вреда, – Шарп выпустил из рук обтрёпанный воротник мальчишки.

Сара перевела его слова, парнишка поклонился и побежал навстречу своим товарищам. Самый высокий из них отбросил мушкет и медленно поднялся на вершину. Он задал вопрос, на который ответила Джоана, потом слегка поклонился Шарпу и согласился поговорить с ним.

- Это значит, что они нам поверили? – спросил Шарп.

- Они ещё не совсем верят, – ответила Сара.

Убеждать партизан, что майор Феррейра их обманул, пришлось почти час, и только когда Висенте на распятии поклялся своей жизнью, душой своей жены и жизнью ребёнка, они признали, что Шарп и его товарищи всё-таки не предатели. Партизаны отвели беглецов в маленькую – всего несколько лачуг - деревушку в горах, где пастухи жили летом. Теперь здесь было полно беженцев. У мужчин имелись мушкеты, предоставленные майором Феррейрой, и поэтому майору они доверяли. Но многие беженцы знали Феррагуса, и их напугало его появление в посёлке. Кто-то знал семью Висенте, и они убедили Сориано, что португальский офицер говорит правду.

- Их было пятеро, и мы отдали им мулов, – сказал Сориано. – Единственных мулов, которые у нас были…

- Они говорили, куда направляются?

- На восток, сеньор.

- В Кастело Бранко?

- Да, сеньор, к реке, – подтвердил Сориано, который оказался мельником, хотя теперь его мельница была сожжена, и, оказавшись в тылу французов, он не знал, как жить дальше.

- Идите на юг и нападайте на французов, – сказал ему Висенте. – Сейчас они рыщут в предгорьях в поисках продовольствия. Убейте их и продолжайте убивать снова и снова. А пока найдите ботинки и одежду для наших женщин и дайте проводников, чтобы преследовать майора Феррейру.

Одна из женщин осмотрела рану Висенте, сказала, что она хорошо заживает и наложила свежую повязку. Для Сары и Джоаны нашлись ботинки и чулки, но платья, которые им предложили, были сшиты из тяжёлой чёрной шерсти и для многомильного перехода по дикой местности не годились. Саре удалось убедить женщин дать им вместо этого мужскую одежду – штаны, рубахи и куртки. Жители выделили из своих небогатых припасов немного засохшего хлеба и козьего сыра, завернув всё это в чистые тряпицы. Наконец после полудня небольшой отряд выступил в поход. По прикидкам Висенте, им предстояло пройти приблизительно шестьдесят миль до реки Тахо, где он надеялся разыскать лодку и на ней доплыть по течению до Лиссабона и португальской и британской армий.

- Три дня пути, – подытожил Шарп. – Может, меньше.

- По двадцать миль в день? – засомневалась Сара.

- И даже больше, – твёрдо заявил Шарп.

По пятнадцать миль в день должны проходить армейские подразделения, обременённые оружием, поклажей и ранеными. Генерал Кроуфорд, пытаясь успеть добраться до Талаверы к началу сражения, вёл свою бригаду со скоростью более сорока миль в день, но там дороги были более-менее приличные. Шарп же понимал, что им придётся идти по горам, поднимаясь вверх и спускаясь в ложбины, тропами, по которым не проедут французские патрули, и будет замечательно, если они доберутся до реки дня через четыре. Шагая на восток, он думал о том, любом случае проиграет, ведь братья Феррейра на мулах проедут тот же путь за два дня. «А когда мы раздобудем лодку, - прикинул Шарп, - братья уже будут в Лиссабоне. Никто не даст мне отпуск, чтобы разыскать их там. И всё это путешествие окажется совершенно бесполезным».

- К реке можно выйти только у Кастело Бранко? – спросил Шарп.

- Нет, но этот путь совершенно безопасен, – возразил Висенте. – Здесь нет французов. И дорога идёт к реке.

- Вы называете это дорогой?

Тропа, по которой могли пройти вьючные мулы и пешеходы, едва ли могла гордо называться дорогой. К тому же она пролегала высоко в горах, вдали от расположенных в долине деревень. Шарп обернулся и увидел, что сторожевая башня, неподалёку от которой они встретились с Сориано, всё ещё видна на горизонте.

- Мы никогда так не поймаем ублюдков, – проворчал он.

Висенте остановился и нацарапал носком ботинка на земле что-то вроде карты. На ней Тахо извивалась с востока на запад, со стороны Испании, затем поворачивала на юг, к морю, образуя полуостров, на котором расположен Лиссабон.

- Они идут прямо на восток, – сказал он. – Но, если вы хотите рискнуть, мы можем пойти на юг через Сьерра да Луса. Там горы не так высоки, и могут быть французы.

Присмотревшись к карте, Шарп спросил:

- Этим путём мы сможем добраться до реки?

- Мы доберёмся до Зезере, – Висенте нацарапал ещё одну линию. – Это приток Тахо. Если мы пойдём вдоль Зезере, то доберёмся до Тахо намного южнее того места, куда выйдут братья Феррейра.

- Сможем сэкономить день?

- Если не встретим французов, мы окажемся дальше к югу и, скорее всего, встретим их, – с сомнением в голосе протянул Висенте.

- Но день мы сэкономим?

- Может, даже больше.

- Тогда это нам подходит.

Повернув на юг, они не встретили ни французских кавалеристов, ни португальских партизан. На второй день после встречи с Сориано зарядил серый атлантический дождь, который не оставил нигде сухого места, все продрогли и измучились, хотя идти стало легче: они спустились с бесплодных голых вершин в долину Зезере, где раскинулись пастбища, виноградники и маленькие, огороженные невысокими каменными стенами поля. Здесь проводники оставили их, опасаясь столкнуться с французами, а Шарп, озираясь по сторонам, повёл свой отряд к реке. В сумерках они добрались до Зезере, быстрые воды которой сёк непрекращающийся дождь, и заночевали в маленькой часовне под распростёртыми крыльями статуи ангела, покрытого толстым слоем птичьего помёта. Следующим утром маленький отряд пересек реку по скользким валунам, между которыми, пенясь, струилась вода. Харпер снял ремни с винтовок и мушкетов, соединил их в короткую верёвку и, держась за неё и помогая друг другу, они перебирались с камня на камень. Это заняло гораздо больше времени, чем рассчитывал Шарп, но, оказавшись на противоположном берегу, он почувствовал себя в большей безопасности. Французская армия шла по дороге на Лиссабон, пролегающей в двадцати милях к западу, на том берегу, и вряд ли французские фуражиры станут переправляться через Зезере в поисках продовольствия. По восточному берегу они шли открыто, хотя дорога поначалу была нелёгкой: река, извиваясь, текла через высокие холмы, круто обрывающиеся в воду. Но дальше стало лучше. Около полудня путники свернули на тропы, вившиеся от деревни к деревне. Кое-где в домах оставались жители, которые сообщили, что никаких французов не видели. Народ здесь был бедный, но поделился с незнакомыми им людьми хлебом и рыбой.

К вечеру они достигли Тахо. Погода стала ещё хуже. Наползающий с запада серой пеленой дождь окутал всю округу, безжалостно стегая деревья. Маленькие ручьи набухли и превратились в бурные потоки. Воды Тахо кипели под струями дождя, река широко разлилась. Никаких лодок на берегу не было видно, потому что португальское правительство приказало уничтожить их, чтобы французы не смогли переправиться через Тахо и обойти укреплённые линии Торриш-Ведраш. Без лодки Шарп оказался в ловушке. Чтобы идти по правому берегу Тахо к Лиссабону, придётся подняться вверх по течению Зезере, найти место для переправы и переправиться прямо в лапы французам.

- Лодка найдётся, – сказал он. – В Опорто же нашлась…

В Опорто тоже британцы и португальцы уничтожили все лодки и паромы на Дору, однако Шарпу и Висенте удалось найти достаточно судов для переправы нескольких армейских подразделений.

- Там нам повезло, – заметил Висенте.

- Это не везение, – заметил Шарп. – Это крестьяне. Они не смогут купить потом новые лодки, поэтому схитрят: сожгут для вида старые, дырявые, а хорошие спрячут. Значит, нам нужно только найти эти спрятанные лодки.

А вот Феррейре и его брату и искать не придётся: у них есть деньги… Шарп посмотрел на запад, думая, что хорошо бы ему повезло найти лодку первым.

Они провели ночь под навесом, который пропускал воду, как решето, и следующим утром, замёрзшие, мокрые и уставшие, пошли вверх по течению до деревни, где у околицы их встретила толпа вооружённых крестьян (у некоторых Шарп заметил даже древние фитильные ружья). Висенте пытался поговорить с ними, но местные были настроены недружелюбно. Посёлки на реке в поисках лодок прочесала португальская армия, и, разумеется, Висенте не смог убедить их показать спрятанные судёнышки, а оружие в руках крестьян, по мнению Шарпа, говорило о том, что уговаривать крестьян – только время тратить зря.

- Они сказали нам идти в Абранте, – подвёл итог переговоров Висенте. – Говорят, там есть спрятанные лодки.

- Здесь тоже есть, – проворчал Шарп. – Сколько до Абранте?

- Может, к полудню дойдём? – с сомнением предположил Висенте.

А братья Феррейра к тому времени уже будут плыть на юг… Шарп был уверен, что ему удалось обогнать своих врагов, но понимал, что в любой момент может увидеть, как они проплывают мимо и уходят от возмездия.

- Я могу поговорить с местными, – предложил Висенте. – Если я пообещаю вернуться и заплатить, они, может быть, продадут нам лодку.

- Они не поверят вашим обещаниям, – сказал Шарп. – Что ж, продолжим свой путь.

Они покинули деревню в сопровождении семерых местных жителей, которые, думая, что напугали пришлых солдат, радовались своей победе и требовали, чтобы незваные гости убирались. Не обращая на них внимания, Шарп двинулся на север, вовсе не туда, куда им было нужно. Он подождал, пока местные не скрылись из вида, а потом заявил:

- Пришло время устроить кое-кому неприятности. У этих ублюдков есть лодка, и я возьму её.

Он приказал свернуть с дороги в холмы и вернуться в деревню под прикрытием деревьев и виноградных лоз, вьющихся по решёткам из древесины каштана. Дождь продолжал лить. План Шарпа был прост: он хотел найти то, что в глазах сельских жителей ценнее лодок, и поменять это на лодку. Но в нищих домишках взять было нечего, не было и домашнего скота, кроме нескольких цыплят, роющихся в загородке в саду. Зато селяне, столь удачно выпроводившие пришлых из деревни, праздновали победу в деревенской таверне, хвастаясь своей доблестью и громко хохоча, и Шарп разозлился.

- Быстро заходим и нагоняем на них страху, – сказал он Харперу.

Харпер снял с плеча семистволку:

- Готов, как прикажете, сэр.

- Мы двое заходим, – Шарп разъяснил план Висенте и женщинам. – Вы трое стоите в дверях и делаете вид, будто готовы стрелять.

Они с Харпером перескочили через забор и, потоптав грядки с бобами, влетели в открытый чёрный ход таверны. В зале вокруг бочки с вином сидели около дюжины мужиков, многие с мушкетами, но прежде, чем кто-либо из них успел сообразить, что происходит, Шарп был уже внутри, а от печи в них целился семью стволами Харпер, и оба стрелка громко орали. Шарп похватал из рук обалдевших селян мушкеты, а когда один попытался сопротивляться, ткнул ему в физиономию ствол его же оружия. Потом он пнул бочонок, и тот упал на каменный пол с таким грохотом, словно орудие выстрелило. Перепуганные шумом и внезапным нападением мужики только беспомощно озирались. Шарп отступил к передней двери и прицелился в них из винтовки.

- Мне нужна чёртова лодка! – рыкнул он.

Инициативу перехватил Висенте. Он отставил в сторону свою винтовку, медленно вышел вперёд и негромко, спокойно завёл речь о войне, об ужасах оккупации, которые пережила Коимбра, давая понять, что, если французов не разбить, то же произойдёт и в этой деревне.

- Ваших жён изнасилуют, дома сожгут, детей убьют. Я видел это. Но враг может быть разбит, и он будет разбит, если вы поможете, – внезапно Висенте почувствовал себя адвокатом, таверна стала залом суда, поселяне – присяжными, и он заговорил ещё более страстно.

Ему никогда не приходилось выступать на судебных заседаниях, он помогал осуществлять торговые сделки, не выходя из своего кабинета, но всегда мечтал стать настоящим адвокатом, и теперь смог продемонстрировать своё красноречие и способность убеждать. Прежде всего Висенте попытался затронуть чувство патриотизма своих слушателей, но, понимая, что материальные интересы тоже важны, пообещал, что за лодку будет заплачено.

- Полностью, но не сейчас. У нас сейчас нет денег, – сказал он. – Но я обещаю, что вернусь сюда и заплачу ту цену, о которой мы договоримся. А когда французы будут изгнаны, вы сможете с удовлетворением сознавать, что помогли победить их, – и, закончив свою пламенную речь, Висенте перекрестился.

Его слова произвели впечатление на крестьян. Конечно, они не были готовы согласиться безоговорочно, потому что в обещание заплатить деньги когда-нибудь потом не поверили, и патриотизм в их сердцах боролся с алчностью, но один всё же согласился продать молодому офицеру лодку.

Это была даже не лодка, по большому счёту, а старый ялик, на котором переправляли народ через устье Зезере, - пузатое судёнышко восемнадцати футов длиной с двумя лавками для гребцов и четырьмя уключинами, высоким загнутым носом и широкой плоской кормой. Его прятали, притопив в реке камнями. Селяне вытащили ялик, отчерпали воду, нашли вёсла, потребовали, чтобы Висенте ещё раз поклялся заплатить за судно – и только тогда позволили Шарпу и его спутникам забраться в него.

- Далеко ли до Лиссабона? – спросил Висенте.

- На этом – весь день и ещё ночь, – сказал перевозчик и долго ещё стоял на берегу, глядя, как его лодка неловко борется с течением.

На вёсла сели Шарп и Харпер, но, поскольку к таким вещам они были непривычны, гребли сначала неуклюже. Впрочем, река делала работу за них, неся лодку вниз по течению, пока они не научились управляться с длинными веслами. Наконец им удалось выгрести на середину Тахо. Висенте сидел на носу, следя за дорогой впереди, а Джоана и Сара расположились на широкой корме. Если бы не шел дождь, если бы свежий ветер не гулял вдоль реки, плеща холодной водой в лодку, которая и без того ощутимо подтекала, то их путешествие можно было бы назвать приятной прогулкой. В действительности же они тряслись от холода, пока их маленькая лодка неслась на юг под затянутым тучами небом, между укрытыми пеленой дождя высокими холмами. Быстро текла река, неся свои воды из далёкой Испании, торопясь к морю…

И тут их заметили французы.

Форт назывался просто «объект №119». На самом деле это был не совсем форт, а бастион, возведённый на вершине низкого холма, при нём накрытый каменными перекрытиями пороховой погреб и батарея на шесть орудий. Двенадцатифунтовые пушки были конфискованы у русской военной флотилии, корабли которой укрылись в Лиссабоне от шторма на Атлантике и были захвачены Королевским флотом Британии. Португальские и британские артиллеристы считали, что с их помощью можно будет простреливать широкую долину, расстилавшуюся на восток и запад от «объекта №119». К востоку до реки Тахо расположились ещё десять фортов, а в западном направлении на двадцать миль до побережья Атлантики протянулась цепочка более чем сотни бастионов и фортов, расположенных в два ряда на вершинах холмов. Это и были линии Торриш-Ведраш.

Через них пролегали три дороги на Лиссабон: главная – посередине между Тахо и океаном; ещё одна – рядом с рекой, в непосредственной близости от «объекта №119», и третья – вдоль реки Сизандре. Никто, конечно, не ожидал, что Массена двинется по этим дорогам. Он должен был пойти в обход, между дорог, по дикой пустынной местности, но там его поджидали ещё больше фортов и бастионов.

Кроме недавно построенных укреплений, Массена должен был обнаружить, что северные склоны холмов трудом тысяч землекопов превращены в отвесные кручи, которые не могла штурмовать пехота. Там, где почва была каменистой, инженеры сверлили и взрывали породу, создавая неприступные обрывы. Если бы пехота не стала штурмовать отвесные склоны и выдержала артиллерийский обстрел с вершин, она пошла бы ложбинами между крутыми холмами и уткнулась в преграду из колючих кустарников, перегородившую низину подобно чудовищной дамбе. Кустарниковая баррикада была усилена срубленными деревьями, а по краям располагались небольшие редуты, так что атакующая колонна попадала под перекрёстный огонь артиллерии и стрелкового оружия.

В фортах разместили сорок тысяч солдат, в основном португальских, остальная часть британской и португальской армий была развёрнута за линиями, готовая усилить участок, которому грозила атака противника, или на самих линиях. Южному Эссекскому доверили сектор между «объектом №114» и «объектом №119». На последнем полковник Лоуфорд устроил совещание для своих офицеров, чтобы проинструктировать их насчёт боевой задачи. Капитан Слингсби прибыл последним, и остальные смотрели, как он карабкается по крутой, вырубленной в земле лестнице к каменной кладке стрелковой ступени.

- Ставлю гинею на то, что он не заберётся, – шепнул Лерой Форресту.

- Мне он пьяным не кажется, – ответил Форрест, правда, без особой уверенности в голосе.

Все остальные считали, что Слингсби был пьян. Он шёл очень медленно, преувеличенно осторожно ставя ноги на середину каждой ступеньки. Вверх он не смотрел, пока не добрался до вершины и объявил собравшимся офицерам, что насчитал ровно сорок три ступени.

Эта новость озадачила полковника Лоуфорда. Он один не следил за подозрительно осторожным восхождением Слингсби и повернулся к нему, воскликнув с интонацией вежливой озадаченности:

- Сорок три?

- Это важно знать, сэр, – заявил Слингсби, который имел ввиду, что это необходимо, когда поднимаешься по ступенькам в темноте, но пояснение улетучилось из его головы прежде, чем он успел его сделать, поэтому он лишь с чистосердечным энтузиазмом повторил. – Очень важно, сэр.

- Я уверен, мы все это запомним, – нетерпеливо заметил Лоуфорд, обвёл рукой расстилавшийся перед офицерами залитый дождём пейзаж северной Португалии и сказал. – Если придут французы, джентльмены, вот здесь мы их и остановим.

- Слушайте, слушайте, – поддакнул Слингсби.

Никто не обратил на него внимания.

- Мы позволим им приблизиться и разбиться вдребезги о наши позиции, – продолжал Лоуфорд.

- Разбиться вдребезги, – тихо пробормотал Слингсби.

- Возможно, они предпримут попытку прорыва именно здесь, – поспешно, чтобы не дать своему шурину добавить что-нибудь ещё, заговорил Лоуфорд, указывая на ложбину, которая огибала «объект №119» в южном направлении. – Мы с майором Форрестом поехали вчера на север и посмотрели на наши позиции с точки зрения французов.

- Очень мудро, – поддакнул Слингсби.

- Для того, кто смотрит на наши позиции с тех холмов, эта ложбина выглядит очень соблазнительно. Она словно проникает сквозь наши линии.

- Проникает, да, – повторил Слингсби, кивая.

Майору Лерою даже показалось, что сейчас он вытащит блокнот, карандаш и начнёт конспектировать.

- По правде говоря, ложбина полностью заблокирована, – продолжал Лоуфорд. – Там баррикады из срубленных деревьев, колючих кустарников и затопленных участков, но французам-то это неизвестно.

- Просто смешно! – пробормотал Слингсби, хотя трудно сказать, по поводу слов Лоуфорда или сообразительности французов он высказался.

- Но нам, однако, следует ожидать атаки и подготовиться к ней, – подвёл итог своим рассуждениям Лоуфорд.

Слингсби опять что-то пробурчал. Лерою послышалось что-то вроде «дай кошке волю».

- Когда атака начнётся, враг окажется под огнём артиллерии этого форта и любого другого в пределах дальности стрельбы, – налетевший на вершину порыв сырого ветра раздул плащ Лоуфорда. – Если они переживут это, то проникнут в ложбину, и мы встретим их залпом со склона этого холма. На холм они подняться не смогут. Им остаётся лишь умирать в страданиях.

Лицо у Слингсби приняло удивлённое выражение, но от комментариев он воздержался.

- Что нам нельзя допустить ни в коем случае, так это позволить французам поставить батареи напротив наших укреплений, – Лоуфорд указал на простирающуюся перед «объектом №119» широкую долину, ограниченную с севера холмами, на которых французы, несомненно, разместят свои позиции.

Когда-то эта долина была плодородна, но инженеры отвели воды Тахо и затопили большую её часть. Сейчас река сильно разлилась, под «объектом №119» раскинулась широкая водная гладь, поверхность которой была вздыблена ветром, и вода потоком шла с запада, извиваясь с северного края долины к югу, а потом обратно, и вливалась в Тахо. В первой излучине, ближе к британским позициям, среди рощицы стоял древний каменный полуразрушенный сарай, во второй, ближе к предполагаемым французским позициям, расположилось то, что когда-то было преуспевающей фермой с большим домом, несколькими строениями поменьше, маслодельней, парой крытых скотных дворов. На фоне затопленных окрестностей ферма выглядела заброшенной. Собственно, так оно и было, ведь её хозяева и домашний скот ушли на юг, спасаясь от французов. Сама ферма стояла на небольшой возвышенности, как остров среди волнуемого ветром озера. Конечно, когда поток обмелеет, уровень воды понизится, но низина всё ещё останется затопленной, и французы, если решат атаковать, будут вынуждены двигаться на запад вдоль дальнего края долины, пока не доберутся до полуразрушенного сарая, возле которого смогут форсировать поток и приблизиться к британским позициям. Именно эту возможность и решил обсудить Лоуфорд со своими офицерами.

- Если дьяволам удастся разместить тяжёлое орудие в сарае или в тех строениях, они смогут обстреливать наши позиции, - Лоуфорд указал на ферму, расположенную в полумиле к востоку от развалин сарая и соединенную с ним каменной дамбой, почти скрытой сейчас под водой. – Этого не должно произойти, джентльмены.

Майор Лерой решил, что это вообще вряд ли может произойти. Чтобы добраться до обветшалого сарая, французам придётся форсировать поток, да и до фермы немалый путь по затопленной низине, что весьма затруднительно проделывать, таща пушку и ящики со снарядами. Полковник, по мнению Лероя, и сам это понимал, но, видимо, не хотел, чтобы подчинённые слишком расслаблялись.

- И, чтобы помешать этому случиться, джентльмены, мы будем патрулировать, – вещал Лоуфорд. – Мы будем энергично патрулировать. Мы выставим патрули численностью в роту в долине, чтобы лягушатникам, если они посмеют высунуть носы, эти носы поразбивать в кровь, – Лоуфорд повернулся к Слингсби. – Ваша задача, Корнелиус…

- Патрулировать, – поспешно отрапортовал Слингсби. – Энергично.

- Поставить патруль в том сарае, – закончил Лоуфорд, раздражённый тем, что его прервали. – Сторожить днём и ночью, Корнелиус. Лёгкая пехота будет жить там. Вы поняли?

Слингсби уставился на развалины сарая, крыша которого частично обрушилась, благодаря чему местечко выглядело далеко не столь удобным, как то, что по ордеру рота получила в деревне, расположенной к югу от «объекта №119». Несколько мгновений Слингсби, казалось, не мог осознать, что это сказано всерьёз.

- Мы будем там жить, сэр? – опечаленно переспросил он.

- В сарае, Корнелиус, – терпеливо повторил Лоуфорд. – Укрепите его и оставайтесь там, пока, чёрт возьми, целая армия французов не атакует вас. В этом случае я с большой неохотой, но всё же разрешаю вам покинуть позиции.

Остальные офицеры засмеялись шутке, но Слингсби, кажется, воспринял слова полковника совершенно серьёзно.

- Я хочу, чтобы рота лёгкой пехоты выдвинулась туда в сумерках, – продолжал Лоуфорд. – И вам придётся оставаться на позициях до воскресенья. Наши патрули будут снабжать вас продовольствием.

Лоуфорд замолчал, потому что соседняя телеграфная станция начала передачу сообщения, и все офицеры сосредоточенно уставились на поднимающиеся над мачтой надутые пузыри.

- И ещё, джентльмены, – привлёк их внимание Лоуфорд. – Я хочу, чтобы вы внимательно осмотрели наш участок линии, – он махнул рукой на восток. – Чтобы вы ознакомились с каждым укреплением, каждой дорогой, каждым дюймом территории. Мы можем здесь надолго задержаться. Корнелиус, останьтесь на два слова.

Остальные офицеры ушли смотреть укрепления между «объектом №119» и «объектом №114», а Лоуфорд, оставшись наедине со Слингсби, нахмурился, глядя на подчинённого и сказал:

- Мне неприятно об этом спрашивать, но всё же я должен. Вы пьяны?

Слингсби изобразил на лице возмущение, собираясь резко отвергнуть несправедливое обвинение, но поперхнулся словами и отвёл взгляд в сторону, словно заметил что-то интересное на другом конце долины. Из-за капель дождя, стекающих по его щекам, казалось, что он плачет.

- Перебрал вчера вечером. Прошу прощения, – униженно признался он наконец.

- Такое случается со всеми время от времени, но не каждую же ночь! – сказал Лоуфорд.

- Это для пользы, – заявил Слингсби.

- Как это? – растерялся Лоуфорд.

- Ром спасает от лихорадки. Это все знают. У него действие… фебри…– Слингсби замолчал, пожевал губами и попробовал снова - Ф-фебри…

- Жаропонижающее, – договорил за него Лоуфорд.

- Точно! – обрадовался Слингсби. – Так сказал доктор Уэзерспун. Мы с ним служили в Вест-Индии… Хороший человек, очень хороший! «Ром, - говорил он. – Это единственный… феб…» Словом, кроме него, ничего не поможет. Умерли сотни, но не я. Ром – это лекарство!

Лоуфорд вздохнул.

- Я дал вам шанс. Шанс, которым с удовольствием воспользовалось бы большинство офицеров. Вы командуете ротой, Корнелиус. Это прекрасная должность, но кажется, роте понадобится новый капитан. Возможно, им станет Шарп, – сказал Лоуфорд хладнокровно, думая, где же Шарпа носит. – А если Шарп не вернётся, придётся назначить кого-то ещё.

Слингсби молча кивнул.

- Вы пока не исключены из списка кандидатов, но мне придётся это сделать, если вы будете пить.

- Совершенно справедливо, сэр, – заявил Слингсби. – Прошу прощения. Это всё из-за страха перед лихорадкой, сэр.

- А я вот боюсь, что французы нападут на рассвете, – сказал Лоуфорд. – Представляете, Корнелиус: полумрак, лёгкий утренний туман… Мы отсюда их не увидим, но, если вы будете в том сарае, то вы увидите лягушатников гораздо раньше. Именно поэтому я отправляю вас туда, Корнелиус. Я услышу выстрелы ваших мушкетов и винтовок, и буду знать, что французы пошли в атаку. Так что держите ухо востро и не подведите меня.

- Да, сэр. Так точно, сэр, – Слингсби протрезвел окончательно.

Сегодня он не собирался напиваться, просто проснулся от холода и сырости и подумал, что глоточек рома подкрепит его. Слингсби вообще не нравилось напиваться, но ром вселял в него уверенность, а ему это было необходимо, потому что справляться с ротой лёгкой пехоты оказалось очень трудно. Он знал, что не нравится стрелкам, и ром давал ему силы, чтобы справляться с их упрямством.

- Мы не подведём вас, сэр, - со значением сказал Слингсби.

- Это хорошо, – с теплотой в голосе произнёс Лоуфорд. – Очень хорошо.

По правде говоря, пикет в старом сарае был, по большому счёту, бесполезен. Но полковник обещал своей жене, что сделает из Слингсби приличного офицера, и, вместо того, чтобы позволить капитану бездельничать в тылу, он великодушно собирался дать ему задание, простое, но такое, которое держало бы его в тонусе и дало шанс доказать способность командовать.

- И я настаиваю ещё на одной вещи, – добавил Лоуфорд.

- На чём, сэр? – нетерпеливо спросил Слингсби.

- Никакого рома, Корнелиус. На посту никакого вашего лекарства, понимаете меня? А если почувствуете, что простудились, возвращайтесь и позвольте доктору позаботиться о вас. Говорят, помогает фланелевое бельё.

- Да-да, фланелевое, – кивнул Слингсби.

- А сейчас вы возьмёте своих людей и разведаете, что там, на ферме. Позади «объекта №118» есть проход, – терпеливо разъяснял Лоуфорд. - Оставшаяся часть роты пока подготовится: почистит мушкеты, наточит штыки, сменит кремни, пополнит патронные коробки. Скажите мистеру Ноулзу, чтобы выдал вам паёк на три дня и будьте готовы выступить сегодня днём.

- Очень хорошо, сэр, – воскликнул Слингсби. – Спасибо, сэр.

Лоуфорд проследил, как Слингсби спускается с холма, вздохнул, вытащил подзорную трубу, установил её на треноге и принялся осматривать расстилавшийся перед ним пейзаж. Холмы, возвышающиеся вдали, были увенчаны белыми каменными развалинами трёх мельниц. Французы наверняка превратят их в сторожевые башни. Он повёл трубой вправо, где поблёскивали воды Тахо, широким потоком несущиеся к морю. Там на якоре стояла канонерская лодка; намокшее знамя Королевского флота висело на мачте, как тряпка.

- Если французы атакуют, то не по дороге, потому что она затоплена, – сказал кто-то за спиной Лоуфорда. – Они пойдут в обход. То есть, прямиком сюда.

Обернувшись, Лоуфорд увидел майора Хогана в чёрной клеенчатой накидке с капюшоном, прикрывающем треуголку.

- Вы в порядке? – спросил Лоуфорд у ирландца.

- Чувствую, что наступают холода, – заявил Хоган. – Чёртов холод! Зима начинается, а?

- Но пока ещё не зима, Хоган.

- Мои кости считают, что уже зима. Могу ли я? – Хоган указал на подзорную трубу.

- Будьте любезны, – Лоуфорд протёр окуляр от дождевых капель. – Как лорд Веллингтон?

- В полном здравии, чего и вам желает, – Хоган склонился над трубой. – И не в духе, как всегда.

- Не в духе? Отчего же?

- Да всё эти чёртовы вороны, которые каркают, что война проиграна. Они пишут об этом домой, а потом их тупоголовые рассуждения печатают в газетах. Лорд в полной решимости расстрелять целую роту паникёров,- Хоган притих, внимательно рассматривая канонерскую лодку на реке, потом покосился на Лоуфорда с озорным прищуром. – Надеюсь, вы, Лоуфорд, в письмах супруге не отзываетесь непочтительно о стратегических замыслах его светлости?

- О Господи, нет! – искренне воскликнул полковник.

Хоган снова приник к окуляру.

- Конечно, наводнение оказалось не столь значительным, как рассчитывали мы - или, точнее, полковник Флетчер, - но, думаю, его будет достаточно, чтобы французы двинулись в обход дорог, – Хоган поворачивал подзорную трубу, прослеживая маршрут вероятной атаки противника. - Они пойдут вдоль холмов, переправятся где-нибудь рядом с тем сараем и появятся прямо перед вами, Лоуфорд.

- Я тоже в этом уверен, – заметил полковник. – А потом углубятся в ложбину, – и указал на огибающую холм низину.

- Где и помрут, – с жестоким удовлетворением подвёл итог Хоган, распрямился и поморщился от вступившей в поясницу боли. – По правде говоря, я думаю, они не решатся. Но могут. Есть новости о Шарпе?

Лоуфорд вначале удивился вопросу, но потом догадался, что Хоган пришёл сюда именно за этим.

- Никаких.

- Пропал, мерзавец, верно?

- Боюсь, придётся записать его в книгу, – вздохнул Лоуфорд, подразумевая, что должен официально объявить Шарпа безвестно отсутствующим.

- Немного преждевременно, не находите? – уклончиво заметил Хоган. – Это, конечно, ваше дело, Лоуфорд, и я ни в коем случае не хочу вмешиваться в вашу канцелярию. – Он снова склонился к трубе, разглядывая одну из разрушенных мельниц вдалеке. – Чем он занимался перед тем, как пропал?

- Разыскивал скипидар. И ещё сопровождал женщину, англичанку.

- Ага! – снова как-то непонятно высказался Хоган. – Женщину, значит? Это похоже на мистера Шарпа, не так ли? В его стиле. Всё произошло в Коимбре, да?

- Именно! – подтвердил Лоуфорд и с негодованием добавил. – Он так и не вернулся!

- Там пропал ещё кое-кто, – заявил Хоган, стоя на парапете и вглядываясь сквозь моросящий дождь в далёкие холмы на севере. – Майор, весьма важная фигура. Занимался для португальцев тем же, что я делаю для Веллингтона. Очень плохо, если он попал в руки французов.

Лоуфорда дураком назвать было нельзя. Он понимал, что Хоган не просто для красного словца сообщил ему эту информацию.

- Думаете, эти исчезновения связаны?

- Я знаю, что они связаны, – заявил Хоган. – Между Шарпом и этим сеньором были…как бы это сказать… разногласия.

- А Шарп мне об этом не говорил! – Лоуфорд почувствовал себя задетым.

- Это в связи с тем инцидентом, когда он уничтожил запасы муки.

- Об этом мне известно, но он не рассказывал ни о каких деталях.

- Ричард никогда не утомляет незначительными деталями высокопоставленных офицеров, – Хоган взял понюшку табака, чихнул и продолжил. – Чтобы нас не смущать, вероятно. Но в известном смысле, он сам справился с ситуацией, хотя был сильно избит в ночь перед сражением.

- А мне сказал, что упал…

- Для Шарпа весьма глупая отговорка, не правда ли? – пожал плечами Хоган. – Итак, между этими двумя была связь, но связаны ли между собой их исчезновения? Сомнительно, но… возможно. Я верю в Шарпа, знаете ли.

- И я, – сказал Лоуфорд.

- Разумеется, полковник, – согласился с ним Хоган, который знал о Южном Эссекском больше, чем Лоуфорд будет осведомлён в туманной перспективе. – Если Шарп объявится, направьте его в штаб. Скажите, что нам нужна вся информация о майоре Феррейра.

Хоган очень сомневался, что Веллингтон захочет потратить на общение с Шарпом хоть секунду своего драгоценного времени, но Лоуфорду было полезно думать, что главнокомандующий горячо этого желает.

- Конечно, – пообещал полковник.

- Мы в Перо Негро, это в нескольких часах езды к западу, – пояснил Хоган. – И, разумеется, мы отошлём его назад так быстро, как сможем. Я уверен, вы хотите, чтобы Шарп поскорее приступил к выполнению своих непосредственных обязанностей.

Почувствовав некоторую подчёркнутость слова «непосредственные», Лоуфорд понял, что получил хоть и мягкий, но всё же упрёк, и хотел было оправдать свои действия конфликтной ситуацией, сложившейся между Шарпом и Слингсби, однако Хоган вдруг прильнул у окуляру подзорной трубы и воскликнул:

- Наши друзья уже здесь!

В голове Лоуфорда мелькнула мысль: «Неужели Шарп объявился?!», - но тут на склоне холма вдалеке он заметил всадников и понял, что это французский авангард, а армия Массена где-то неподалёку.

Линии Торриш-Ведраш, построенные втайне от британского правительства, стоили двести тысяч фунтов. Это были самые масштабные и дорогие оборонительные сооружения, когда-либо создававшиеся в Европе. Настало время проверить их прочность.

Французы - само собой разумеется, зелёномундирные драгуны – ехали вдоль реки у кромки холмов по западному берегу Тахо. Их было около тридцати. Скорее всего, их послали на поиски продовольствия, потому что за лошадью одного из них тащились две тощие коровы, но в этот промозглый мерзкий день, увидев на реке лодчонку, а в ней трёх мужчин и двух женщин, драгуны не смогли преодолеть соблазна. Они прокричали приказ немедленно причалить к берегу и тут же, не дожидаясь, пока их слова будут поняты и тем более исполнены, открыли стрельбу.

Пуля из карабина вошла в воду в пяти шагах от лодки. Шарп и Харпер налегли на вёсла, стараясь отвести лодку подальше к восточному берегу. Более десятка драгунов пришпорили лошадей, поскакали туда, где в реку выдавался лесистый мыс, и спешились.

- Они готовятся стрелять в нас, – предупредил Висенте.

На восточном берегу, прямо напротив того места, где река огибала мыс, в сотне метров от драгунов, в воду упало большое дерево. Оно наполовину утонуло, но длинные, выбеленные солнцем ветви торчали над водой и мокли под дождём. Шарп, обернувшись, увидел неожиданную преграду и усиленно заработал левым веслом, подгребая к ней. Ещё несколько драгунов спешились и, устроившись у кромки воды, прицелились с колена и дали залп. Пули засвистели над рекой, и одна отколола щепку от планшира.

- Видите дерево, Пат? – спросил Шарп.

Харпер оглянулся и буркнул что «вижу, мол». Они налегли на вёсла. В этот момент ещё один нестройный залп затрещал с западного берега, но высокий просмолённый нос лодки с треском врезался в мёртвые ветки, вокруг которых запутались водоросли и тина, образовав болотистую заводь. Пуля впилась в побелевший толстенный ствол, ещё одна свистнула над головами, а Висенте всё дальше втягивал лодку под защиту упавшего в реку дерева. Теперь, когда они пригнули головы, драгуны не могли их разглядеть, но продолжали беспорядочную стрельбу, уверенные, что рано или поздно лодка должна снова появиться.

Висенте первому надоело сидеть в укрытии. Он встал и пристроил на стволе дерева свою винтовку.

- Хочу посмотреть, смогу ли я стрелять, – заявил он.

- Ваше левое плечо не должно вам помешать, – ответил Шарп.

- Я имею ввиду, смогу ли я выстрелить точно, – пояснил Висенте и прицелился в сидевшего на лошади француза, вроде бы офицера.

Драгуны заметили португальца и, хотя вряд ли поняли, что в его руках оружие, осыпали градом пуль, ни одна из которых даже рядом не свистнула. Гладкоствольные драгунские карабины были даже менее точными, чем мушкеты, а для винтовки Висенте расстояние подходило в самый раз. Шарп как раз прикидывал, насколько хороший из Висенте стрелок, как у него над головой хлопнул винтовочный выстрел, и драгунский офицер боком свалился с лошади. Было видно, как брызнула кровь.

- Хороший выстрел! – заметил с уважением Шарп.

- Я тренировался всю прошлую зиму, – сказал Висенте. – Если я собираюсь командовать стрелковой ротой, то и сам должен быть хорошим стрелком, верно?

- Верно, – согласился Шарп, перекрикивая грохот залпа французских карабинов и свист проносящихся сквозь ветки пуль.

- Я теперь побеждаю в любом состязании, – с величайшей скромностью признался Висенте. – Но это только потому, что я много тренировался, – стрелять ему было не слишком затруднительно, но вот перезарядка давалась трудно из-за раненого плеча. – На этот раз я убью лошадь, – он забил пулю шомполом и встал снова.

Шарп и Харпер тоже сделали по выстрелу в спешившихся драгунов. Карабины яростно огрызнулись в ответ, но пули либо вонзались в ствол мёртвого гиганта, либо с всплеском уходили в воду, а по большей части совершенно безобидно посвистывали в воздухе. Скривившись от боли, Висенте перезарядил ещё раз и без колебаний выстрелил в драгуна, который вошёл по колено в реку, надеясь, таким образом, сократить дистанцию выстрела. Наконец, драгуны сообразили, что по глупости сами подставляют себя в качестве мишеней под винтовки, отбежали к лошадям, быстро вскочили в сёдла и исчезли в леске.

Шарп, перезаряжая, следил, как они, прячась за деревьями, поскакали на юг.

- Будут поджидать нас ниже по течению, – сказал он.

- Или вернутся к своим, – предположил Харпер.

Висенте встал, чтобы осмотреться.

- Думаю, они не уйдут далеко от реки. От Коимбры досюда продовольствия им много найти не удалось. Они будут искать мост, чтобы переправиться на этот берег. А мост в Сантареме.

- Где это?

- Дальше на юге. – Висенте указал вниз по течению. – Это старая крепость над рекой.

- Мы будем проплывать мимо? – спросил Шарп.

- Думаю, лучше будет сделать это сегодня вечером, – сказал Висенте. – Мы отдохнём здесь некоторое время, дождёмся темноты и поплывём вниз по течению.

Шарп подумал, поступят ли так же братья Феррейра. В беспокойстве он постоянно оглядывался на север, почти ожидая увидеть их на реке. Может, они передумали? Направились, к примеру, на север, в горы, или пересекли Тахо выше по течению, а потом купили лошадей и спокойно едут сейчас по восточному берегу? Он убеждал себя, что это не имело значения, что единственной действительно важной вещью было вернуться в армию, но всё же хотел отыскать братьев. Майор Феррейра должен был заплатить за свое предательство, и у Шарпа был свой счёт к Феррагусу.

Они оставались на месте до сумерек, развели на берегу костёр и вскипятили очень крепкий, приправленный порохом чай из того, что удалось наскрести в ранцах Шарпа и Харпера. Драгуны наверняка вернулись к своей армии, опасаясь партизан, которые представляли ночью нешуточную опасность. Когда окончательно стемнело, Шарп и Харпер вывели лодку из убежища за стволом дерева и позволили ей плыть вниз по течению по собственной воле, потому что всё равно было не видно, куда править. Всё ещё моросил дождь. Они насквозь промокли и, как только погас дневной свет, стали мёрзнуть. Иногда сквозь промозглую дымку высоко в горах на западе были видны отблески костров, а однажды они проплыли мимо чего-то большого и горящего, расположенного намного ближе. Несколько раз лодка сталкивалась с плывущими по реке брёвнами. Прошёл всего час (хотя Шарпу показалось, что гораздо больше) с тех пор, как они отчалили от поваленного дерева, и на западном берегу показалась затуманенная дождём россыпь огней.

- Это Сантарем, – тихо промолвил Висенте.

На высокой стене, освещённые отблесками факелов и костров, горящих за парапетом, рисовались силуэты часовых. Шарп решил, что это французы. Из города доносились мужские голоса, горланящие песню. Он представил, как лягушатники пируют в тавернах, и подумал, испытали ли жители Сантарема тот ужас и те насилия, которые происходили в Коимбре. Шарп пригнулся пониже, хотя понимал, что любому часовому с высокой стены никогда не разглядеть ничего на чернильно-чёрной поверхности реки. Казалось, прошла целая вечность, пока они проплыли вдоль древних крепостных стен. Наконец, огни исчезли, их окутала влажная темнота. Шарп заснул. Сара вычёрпывала оловянной чашкой скапливающуюся на дне лодки воду. Харпер похрапывал, рядом с ним дрожала от холода Джоана. Река стала ещё шире и потекла быстрее. Шарп проснулся в серых, как волчья шкура, предрассветных сумерках. Всё затянул туман, сквозь него рисовались смутные очертания деревьев на западном берегу. Дождь прекратился. Он отложил вёсла и сделал несколько рывков руками, чтобы немного разогнать кровь. С кормы ему улыбнулась Сара.

- Я мечтаю о чашке чая, – сказала она.

- Нечем заварить, – ответил Шарп.

- Именно потому и мечтаю.

Харпер проснулся и взялся за вёсла, но Шарпу казалось, что они вообще не сдвинулись с места. Туман сгущался, и лодка, казалось, остановилась в жемчужной белизне, скрывшей водную гладь. Грести стало труднее. Сквозь пелену тумана он заметил смазанный силуэт кривого дерева на восточном берегу и, приняв его за ориентир, стал грести изо всех сил. Его подозрения подтвердились: лодка оставалась практически на месте, еле-еле двигаясь вперёд.

- Это прилив, – пояснил Висенте. – Идёт вверх по реке и сносит нас назад. Но прилив скоро кончится.

Шарп решил было причалить к восточному берегу, но потом подумал, что братья Феррейра, которые, наверное, уже совсем близко, могут ускользнуть в таком тумане, и они с Харпером гребли до пузырей на ладонях, борясь с приливом. Светало, прилив ослабевал. Над ними пролетела чайка. До моря было ещё много миль, но в воздухе запахло морской солью, и вода стала солоноватой. Становилось теплее, туман, казалось, сгустился и плыл над струящейся серой водой, словно пороховой дым на поле боя. Им пришлось приблизиться к западному берегу, чтобы увернуться от растрёпанных остатков рыболовецких сетей и запутавшихся в них обломков жердей, дрейфующих у восточного берега. На западном берегу не было ни души, казалось, они совершенно одни на серой глади реки под жемчужно-туманном небе, и вдруг впереди, ниже по течению раздался громкий орудийный выстрел. Испуганные грохотом, отразившимся от невидимых в тумане холмов эхом и раскатившимся вдоль русла реки, птицы взлетели с деревьев и закружили в небе.

- Я ничего не вижу, – сообщил Висенте с носа лодки.

Шарп и Харпер налегли на вёсла, но впереди на реке не было ничего, крое тумана. Выстрелила другая пушка, и Шарпу показалось, что он заметил, где туман сгустился от порохового дыма, и направил лодку туда. Ещё два выстрела, и сквозь туман проступили очертания стоящей на якоре на середине реки канонерской лодки, которая вела огонь по западному берегу. Там, еле заметные силуэты драгун метались в серой мути, спасаясь от обстрела. Заряд крупной картечи свалил наземь двух лошадей. В тумане на мгновение расцвели брызги крови и всё застила серая пелена. Раздался выстрел из носового орудия, и ядро упало в десятке шагов перед носом ялика. Это, надо думать, предупредительный выстрел? С форпика канонерской лодке им прокричали распоряжение подплыть ближе.

- Это же англичане! – воскликнул Висенте.

Он встал на носу лодки, размахивая руками, а Шарп и Харпер направили ялик к канонерской лодке, низкому судну с одной мачтой и шестью орудийными портами с каждого борта, стоящему носом вверх по течению. На корме висел английский военно-морской флаг, а на стеньге – флаг союза.

- Сюда! – крикнули с лодки. – Направляйте чёртову лодку сюда!

Два орудия на корме выстрелили одновременно в отступающих драгунов, пытающихся скрыться в тумане, оставив на берегу убитых лошадей. Три моряка целились из мушкетов с борта канонерской лодки в людей в ялике.

- Кто-нибудь из вас говорит по-английски? – спросил кто-то.

- Меня зовут капитан Шарп, Южный Эссекский! И цельтесь из своих клятых мушкетов куда-нибудь в другое место!

- Вы англичане?! – удивление в голосе спрашивающего вполне объяснялось тем, что Шарп был без мундира и зарос густой щетиной.

- Нет, чёрт возьми, китайцы! – рявкнул Шарп.

Ялик ткнулся в просмолённый борт канонерской лодки, и Шарп увидел смотрящего на них сверху юного лейтенанта военно-морского флота.

- Вы кто?

- Лейтенант Дэвис, командую канонерской лодкой.

- Капитан Шарп. Это – капитан португальской армии Висенте. Большой парень – сержант Харпер. Леди я представлю позже. Нам бы чайку покрепче, лейтенант, уж будьте так добры…

Они вскарабкались на борт, цепляясь за ряд пластин, к которым крепился ратлинь грот-мачты. Шарп откозырял Дэвису, потому что тот, хоть и был лейтенантом примерно девятнадцати лет от роду, но по должности, как капитан судна Его величества, соответствовал армейскому майору и, значит, превосходил капитанское звание Шарпа. Моряки радостно загомонили, когда на борт поднялись Джоана и Сара в мокрых штанах, облепивших ноги.

- Тишина на палубе! – рявкнул Дэвис, и моряки немедленно притихли. – Привести в порядок орудия. Поднять на борт лодку. Живо, живо! – жестом он предложил Шарпу и его спутникам пройти на корму. – Добро пожаловать на борт «Белки». Сейчас мы выпьем чая, и вы расскажете, что привело вас сюда.

- Мы из Коимбры, – сказал Шарп. – А вы, лейтенант, чем занимаетесь?

- Развлекаем лягушатников, – ответил Дэвис, долговязый, тощий юноша в потёртом мундире. – Поднимаемся по время прилива вверх по течению, убиваем тех лягушатников, которые оказываются настолько глупыми, что суют свои носы на берег, а во время отлива спускаемся вниз.

- Где мы сейчас находимся? – поинтересовался Шарп.

- В трёх милях от Алхандры. Там начинаются линии укреплений, – спускаясь по трапу, Дэвис продолжил. – Ниже есть каюта, которую я с радостью предлагаю леди, но должен признаться, что она чертовски убогая и сырая, к тому же.

Шарп представил ему Сару и Джоану. Девушки решили остаться на корме, большую часть которой занимал большой румпель. У «Белки» не было штурвального колеса, а квартердеком гордо именовалась кормовая часть палубы, по которой туда-сюда сновало множество моряков. Дэвис пояснил, что его судно - двенадцатипушечная одномачтовая яхта-тендер, управлять которой легко мог бы экипаж из шести-семи матросов, но сейчас на борту около сорока человек артиллерийской обслуги.

- И всё равно этого мало! – пожаловался он. – Мы не можем вести огонь одновременно с обоих бортов! Правда, пушек с одного борта обычно хватает. Итак, попьём чайку?

- И не мешало бы побриться… - заметил Шарп.

- И чего-нибудь поесть, – шёпотом добавил Харпер, при этом глядя вверх, словно его чрезвычайно заинтересовал парус, собранный снастями на массивном рее, под которым полоскался маленький английский военно-морской флаг.

- Чай, бритье, завтрак! И хватит таращиться, мистер Брейуэйт! – заявил Дэвис, обращаясь к гардемарину, который не сводил глаз с Сары и Джоаны, очевидно, не в силах выбрать, которая – блондинка или брюнетка – ему больше нравится. – Хватит таращиться и передайте Поуэллу, чтобы приготовил завтрак для пятерых гостей.

- Пять гостей, сэр, да-да, сэр…

- И можно попросить проследить, не появится ли на реке ещё одна лодка? – обратился к Дэвису Шарп. – За мной могут следовать ещё пятеро, и я хотел бы задержать их.

- Это моя работа – задерживать тех, кто пытается спускаться вниз по течению, – заявил Дэвис. – Мисс Фрай, могу ли я предложить присесть вам и вашей подруге?

Завтрак – бекон, хлеб и яичницу со шкварками на тяжёлых белых фарфоровых тарелках - подали прямо на палубу. Пока слуга Дэвиса вычистил его зелёный мундир, отполировал до блеска сапоги и металлические накладки на ножнах, Шарп побрился. Опершись о планшир, он смотрел на реку, радуясь, что их путешествие закончилось. Правда, мысль о том, что через несколько часов он окажется в своём батальоне и вновь испытает на своей шкуре немилость Лоуфорда, подпортила хорошее настроение. Туман постепенно рассеивался, прилив спадал, и вода обтекала «Белку», стоящую на носовом якоре против течения. С борта Шарп видел цепочку островков у западного берега, косу поросшего травой песка, отделявшую от основного русла узкую протоку. Ниже по течению русло реки слегка меняло направление, и над ещё не рассеявшимся туманом поднимались мачты других судов. Дэвис сказал, что это множество канонерских лодок, охраняющих правый фланг оборонительных линий. Где-то вдалеке выстрелила пушка, и звук далеко раскатился в быстро нагревающемся воздухе.

- Для разнообразия денёк обещает быть хорошим, – заметил Дэвис, опершись на планшир рядом с Шарпом. – Если, конечно, рассеется чёртов туман.

- Я рад, что дождя не будет, – отозвался Шарп.

- Лучше уж дождь, чем туман. Невозможно стрелять, если, чёрт его подери, цель не видишь, – возразил Дэвис и, прищурившись, посмотрел на бледный в тумане солнечный диск, прикидывая время. – Ещё час мы будем стоять здесь, а потом пойдём вниз к Алхандре. Там высадим вас на берег. Это всё проклятый южный ветер, – он кивнул на вяло шевелящийся на мачте флаг, имея ввиду, что парус бесполезен, и придётся дождаться, пока их подхватит течение.

- Сэр! С мачты заметили лодку!

- Где?

Матрос указал рукой направление.

Шарп вытащил подзорную трубу и на западе, за туманной дымкой разглядел плывущую по прибрежной протоке маленькую лодку. На таком расстоянии и в тумане были видны лишь смутные очертания голов её пассажиров.

Дэвис решительно пересёк палубу, раздавая на ходу команды:

- Выбрать концы! Номер первый и второй приготовиться!

До этого «Белка» немного рыскала из стороны в сторону, увлекаемая сильным приливным течением, но теперь якорный канат натянули, стабилизировав судно под нужным углом к берегу.

– Дайте предупредительный выстрел по готовности! – приказал Дэвис.

Подождав, пока «Белка» не замрёт неподвижно, артиллерист, который, прищурясь, прикидывал направление выстрела по оси ствола, отступил назад и дёрнул вытяжной шнур. Маленькая пушка отскочила назад, натянув на казённике верёвку, и густой пороховой дым окутал планшир. Тут же выстрелила и вторая пушка. Ядро пролетело над косой и расплескало воду перед носом лодки.

- Они не останавливаются! – закричал матрос с салинга.

- Стреляйте в них, мистер Комбс! Прямо в них!

- Есть, сэр!

Следующее ядро рухнуло на косу, срикошетило и пролетело над лодкой, быстро несущейся по течению, которому помогал начавшийся отлив. «Вряд ли пушки здесь помогут»,- подумал Шарп, карабкаясь по снастям, чтобы рассмотреть, кто всё же сидит в лодке. Это просто обязаны быть братья Феррейра – кто же ещё?! Ему казалось, что один из беглецов гораздо крупнее остальных, наверное – сам Феррагус.

- Лейтенант! – крикнул он.

- Мистер Шарп?

- В этой лодке два человека, которых я должен арестовать, – это было не совсем верно, потому что Шарпу следовало, забыв о личной мести, как можно скорее вернуться к своим, но Дэвис-то правды не знал. – Мы можем взять одну из ваших лодок, чтобы догнать их?

Дэвис колебался, потому что это не входило в его прямые обязанности.

- Канонерские лодки ниже по течению перехватят их, – заметил он.

- Но они не знают, что этих людей ищут, – возразил Шарп.

Первое орудие «Белки» снова выстрелило – и снова мимо.

- К тому же они, скорее всего, успеют высадиться на берег до того, как их заметят ваши коллеги, – добавил Шарп. – Тогда нам придётся высадиться на берег и преследовать их.

Видя, что лодка почти скрылась в тумане, Дэвис больше не колебался:

- Спустить лодку, мистер Брейуэйт! Живо! – он обернулся к спрыгнувшему на палубу Шарпу и тоном, не допускающим возражений, сказал. – Леди останутся здесь.

- Нет! – твёрдо заявила Сара и подняла свой мушкет. – Мы так долго шли сюда все вместе, и закончить дело должны тоже вместе.

Дэвис хотел было возразить, но потом, видно, решил, что жизнь его значительно облегчится, если непрошенные гости в полном составе как можно быстрее уберутся с его «Белки». Носовое орудие выстрелило снова, и пороховой дым заволок палубу.

- Желаю удачи, – только и сказал Дэвис.

Глава 12

Маршал Андре Массена в полном оцепенении молча взирал на раскинувшуюся перед ним картину. Вскоре после рассвета его авангард обнаружил недавно построенные линии британско-португальских укреплений, и вот теперь он, присев за низким каменным ограждением и пристроив на нём подзорную трубу, осматривал видневшиеся на юге вершины холмов и всюду видел одно: бастионы, орудия, стены, баррикады, ещё орудия, людей, телеграфные станции, флагштоки.

Он уже планировал, как будет праздновать взятие Лиссабона. На берегу Тахо присмотрел большое поле, на котором можно выставить на парад половину его армии. Самая большая проблема, с которой Массена ожидал столкнуться, было содержание тысяч британских и португальских военнопленных, а вместо этого впереди его ждала кажущаяся непреодолимой преграда. Он заметил, что склоны холмов, расположенных напротив него, превращены в крутые гласисы, что вражеские орудия защищены каменными парапетами, маршруты подхода затоплены…одним словом, кругом полный облом.

Массена засопел, не зная, что и сказать, опустил трубу и поднялся. Он рассчитывал устроить здесь отвлекающий маневр: показать часть своей армии на дороге, чтобы убедить противника, будто здесь начнётся атака, - а основные силы двинуть на запад в обход, окружая Веллингтона и португальцев и прижимая к Тахо, и затем со всей возможной любезностью принять их капитуляцию. На крутые склоны и орудия он не никак не рассчитывал.

- Укрепления тянутся до побережья Атлантики, – сухо сообщил штабной офицер.

Массена ничего не сказал, но один из адъютантов, зная, о чём думает маршал, задал вопрос вместо него:

- Но ведь не везде?

- Везде, – категорически отрезал штабной офицер, который в сопровождении драгунов проехал весь полуостров с запада на восток, осматривая устроенные врагом батареи, форты и сторожевые башни. Он безжалостно продолжил. – На значительном протяжении укрепления прикрыты рекой Сизандр, а позади есть ещё вторая линия.

Внезапно обретя дар речи, Массена в бешенстве рявкнул:

- Вторая линия? Откуда вы знаете?

- Это видно, мсье. Две линии.

Массена снова прильнул глазом к окуляру. Было ли на самом деле нечто странное в орудиях форта, расположенного прямо напротив? Когда в Генуе его осадили австрийцы, он обманул их с помощью раскрашенных брёвен, выступающих над огневыми позициями, которые с расстояния шагов в двести здорово смахивали на орудийные стволы, и австрийцы не посмели штурмовать его батареи.

- Как далеко отсюда до моря? – спросил он.

- Почти пятьдесят километров, мсье, – навскидку предположил адъютант.

Массена быстро произвёл расчёты. На каждый километр оборонительных линий приходилось по два форта, в каждом из которых, насколько можно судить, по четыре орудия. Таким образом, предположительно, на один километр приходилось по восемь орудий. Это означало, что только в первой линии обороны Веллингтон установил четыреста пушек – совершенно невероятное число! Во всей Португалии не могло быть столько орудий, и это заставляло сделать вывод, что часть пушек – обманки. Правда, маршал вспомнил о британском флоте. Возможно ли, что в фортах стояли орудия, снятые с кораблей? О Господи, и как же им удалось всё это сделать?!

- Почему мы не знали об этом? – требовательно спросил Массена и, не получив ответа, вперил взгляд в полковника Баррето и повторил вопрос. – Почему мы не знали об этом? Вы говорили, что они строят пару фортов, чтобы прикрыть дороги! Пару паршивеньких фортов!

- Нам не сказали, – с горечью признался Баррето.

Массена вновь прильнул к окуляру. Он был зол, но попытался успокоиться и отыскать слабое место в плотной оборонительной системе врага. За расположенный прямо перед ним холм, на вершине которого маршал разглядел те самые подозрительные, уж очень тёмные пушки, уходила ложбина, затянутая туманом, мешающим рассмотреть, какие там скрываются оборонительные сооружения. Увенчивающие вершины холмов форты и ветряные мельницы ярко освещало солнце, а дальше всё застилала дымка, но маршалу всё же казалось, что эта ложбина никак не защищена. Колонна, атакующая через долину, была бы встречена огнём батареи с холма (если это, конечно, настоящие пушки), но если бы удалось добраться до ложбины, что могло бы остановить его Орлов? А если Веллингтон обманывал его? А если эти линии выглядят гораздо более внушительно, чем есть на самом деле? Каменная кладка не столь прочна, орудия – фальшивки, и вся эта система обороны – фарс, затеянный, чтобы он не продолжал наступление? А Массена не мог не продолжить его! Впереди Лиссабон и продовольствие, за спиной – пустыня, и если он не хотел морить голодом свою армию, он вынужден идти вперёд. Гнев снова охватил его, но маршал заставил его отступить. В его положении гнев был недопустимой роскошью. Сейчас он должен всем своим видом демонстрировать уверенность, иначе один только вид этих укреплений сокрушит сердце его армии.

- C'est une coquille d'oeuf, – сказал Массена.

- Что? – адъютанту показалось, что он ослышался.

- Яичная скорлупа, – повторил Массена, всё ещё пристально разглядывая вражеские укрепления. – Один удар – и всё это расколется.

В полной тишине было слышно, как постреливают орудия какой-то канонерской лодки на Тахо примерно в миле к востоку. Адъютанты и генералы, поверх головы Массена озирающие оборонительные укрепления, думали, что если это и яичная скорлупа, то самая внушительная, какую они когда-либо видели.

- Они укрепили вершины, – объяснил Массена. – Но забыли про долины между ними. И этим способом, господа, мы возьмём эти укрепления. Поимеем, словно девственницу, – ему так понравилось это сравнение, что он повторил с энтузиазмом. – Да, словно девственницу! – маршал сложил подзорную трубу и встал. – Генерал Реньер!

- Мсье?

- Видите ту ложбину? – Массена указал на ложбину, прячущуюся за холмом. – Пошлите туда свою лёгкую пехоту. Идите немедленно, пока не рассеялся туман. Посмотрите, что там есть.

Он понимал, что потери неизбежны, но если удастся обнаружить слабое место в защите Веллингтона, они будут оправданы. А потом маршал выберет направление и время удара и прорвёт эту широко раскинувшуюся перед ним «девственницу». Мысленно засмеявшись над своей шуткой, Массена, чье настроение значительно улучшилось, протянул подзорную трубу адъютанту. Именно в этот миг одно из тех самых странно тёмных орудий из форта напротив выстрелило, и ядро, просвистев над долиной, ударилось о склон шагах в двадцати ниже стенки, срикошетило и пролетело над головой маршала. Видимо, британцы, наблюдавшие за ним, решили, что он засиделся на месте. Массена снял треуголку, поклонился врагу, показывая, что понял намёк, и направился к лошадям.

Он собирался атаковать.

Такого поворота событий майор Феррейра не предвидел. Он думал, что втридорога купленная лодка довезёт их от Кастело Бранко до самых причалов Лиссабона, но британский флот заблокировал реку. А сколько трудностей пришлось преодолеть до этого?! Сначала захромал один из мулов, и это замедлило продвижение отряда; долго пришлось искать того, кто согласился бы продать свою спрятанную лодку; уже на реке они запутались в сетях и целый час выбирались из ловушки. На следующее утро их заметили французские фуражиры и практиковались на них в стрельбе по мишеням. Из-за этого пришлось укрыться в русле реки, впадающей в Тахо и выжидать там, пока французам не надоело их подстерегать, и они уехали прочь. И вот теперь, когда до завершения путешествия оставалось рукой подать, - нате вам, канонерская лодка!

Сначала, заметив судно на середине реки, Феррейра не забеспокоился, так как имел высокий чин, и его форма могла послужить пропуском для любого офицера союзных войск. Но тут, к его полной неожиданности, канонерская лодка открыла огонь! Он не понял, что первый выстрел «Белки» был предупредительным: ему приказывали или подняться на борт, или причалить к песчаной косе, отделявшей от реки протоку. Вообразив, что они попали под обстрел, Феррейра заорал на брата и его людей, требуя налечь на вёсла. По правде говоря, он запаниковал. И без того майора одолевали неспокойные мысли о том, как его примут в Лиссабоне. Уже давно, едва Феррейра остался в Коимбре, отделившись от армии, его совесть не могла угомониться: а вдруг кто-то пронюхал о складе с продовольствием? И вот теперь эта самая неспокойная совесть подтолкнула его бежать от пушек «Белки» прочь. Вначале майору показалось, что его план удался, но тут сквозь пелену тумана, затянувшего излучину реки, он увидел чащу мачт. Впереди их ждала целая куча канонерок, блокирующих реку. Но, привстав на корме, он увидел и то, что наполнило его сердце острым до боли облегчением: выступающие над туманом на вершинах холмов форты, которые охраняли дорогу, идущую с севера на Лиссабон, и над самым ближайшим – португальский флаг! Феррейра решительно направил лодку к берегу. Уж лучше иметь дело с португальскими солдатами, чем с британскими моряками.

- Нас преследуют, – предупредил его брат.

Обернувшись, Феррейра увидел, что вниз по течению, держась середины реки, несётся ялик.

- Мы причаливаем, – заявил майор. – Они не будут преследовать нас на берегу.

- Почему?

- Они же моряки – значит, не любят сушу, – пошутил Феррейра. – Мы же направимся в форт, получим лошадей и уже днём будем в Лиссабоне.

Причалив к берегу, пятеро путешественников выгрузили оружие и сумки, набитые французскими деньгами. Бросив взгляд на преследующий их ялик, майор увидел, что он развернулся и, с трудом преодолевая течение, пытается приблизиться к берегу. «Вероятно, хотят забрать нашу лодку, – мелькнула у него мысль. – Да с превеликим удовольствием, нам она уже без надобности». Однако, продравшись через растущие на берегу кусты, Феррейра и его спутники столкнулись с новым препятствием. Здесь берега реки ограждала земляная дамба, но дальше к югу она была разрушена, и вода залила низину, перекрыв дорогу к ближайшему форту. Феррейра как раз прикидывал, что обойти затопленный участок будет нетрудно, когда прямо впереди них из тумана вдруг раздался пушечный выстрел. Меж холмов раскатилось эхо, но стреляли где-то в стороне, да и ответных выстрелов не последовало, так что волноваться не стоило. Должно быть, артиллеристы пристреливались в своём секторе или прочищали запальное отверстие. Они двинулись на запад, обходя по топкому краю затопленный участок, и через некоторое время сквозь туман проступили очертания стоящей на небольшом пригорке фермы. Чтобы добраться до неё, нужно было преодолеть широкое болото, но оттуда, как показалось майору, рукой подать до фортов. Феррейра решил, что наконец-то после всех пережитых несчастий к нему пришла незаслуженная, но такая долгожданная удачи, и засмеялся.

- Ты что? – спросил Феррагус.

- Господь любит нас, Луис!

- С чего бы?

- Мы продали продукты французам, взяли с них деньги, а склад сгорел! Я скажу, что мы так обманули французов, и нас назовут героями.

Феррагус ухмыльнулся и погладил висящую на плече кожаную сумку:

- И мы, к тому же, богатые герои.

- А меня, скорее всего, повысят до подполковника, – размечтался Феррейра, прикидывая уже, как он будет рассказывать, что услышав об оставшихся в Коимбре запасах продовольствия, остался в захваченном городе и обеспечил их уничтожение.

Разумеется, такой подвиг не может не заслужить достойной награды!

- Мы пережили несколько ужасных дней, но всё получилось! – признался он брату. – О, мой Бог!

- Что случилось?

- Эти форты… - потрясённо пробормотал Феррейра. – Вы посмотрите на них!

Вся долина была затянута туманом, но сейчас, поднявшись на пригорок, они увидели вершины холмов, на юге, каждую из которых венчал небольшой форт. Только теперь Феррейра осознал весь масштаб проделанной здесь работы. Он-то думал, что охранялись только дороги, но оборонительные линии простирались далеко на запад, может быть, даже через весь полуостров, до самого моря. Если так, то французам никогда не попасть в Лиссабон. Внезапно на него накатила волна облегчения. Как замечательно, что он вовремя убрался из Коимбры! Если бы он остался, если бы не сгорел склад, его обязательно завербовал бы полковник Баррето.

- Этот проклятый пожар помог нам, – заявил он брату. – Мы победим французов. Португалия не погибла.

Ему надо было только добраться до форта под португальским флагом, и всё закончится: неуверенность в своём будущем, опасности, страх. Всё закончится, и он победит. Он повертел головой, отыскивая плещущееся над пеленой тумана знамя, которое заметил ранее, увидел, что от реки к ним приближаются преследователи в зелёных куртках, и понял, что испытания ещё не закончилось… Неуклюже шлёпая по грязи, пригибаясь под тяжестью сумок с деньгами, Феррейра, Феррагус и трое его людей побежали прочь.

Для выполнения приказа маршала генерал Саррю выделил четыре батальона лёгкой пехоты – егерей и вольтижёров. Впрочем, все они – и «охотники», и «прыгуны» - были стрелками, и всё различие между ними заключалось в том, что егеря носили красные эполеты на синих мундирах, а вольтижёры – как красные, так и зелёные. Они считались элитными войсковыми соединениями, обученными противостоять вражеским стрелкам перед боевым строем.

Все четыре батальона входили в состав 2-го полка, в котором на момент отправки из Франции числилось восемьдесят девять офицеров и две тысячи шестьсот солдат. Теперь в строю остались семьдесят один офицер и чуть более двух тысяч рядовых. Они не взяли с собой полкового Орла, потому что шли не в бой, а на разведку. Приказ генерала Саррю был предельно ясен: под прикрытием тумана преодолеть в рассыпной шеренге низину перед вражескими фортами, после чего четвёртый батальон, который шёл крайним слева, должен был проникнуть в ложбину за холмом. В том случае, если он не встретит сопротивления, за ним последует третий батальон. Стрелки должны были только определить, свободен ли проход через ложбину, а потом вернуться назад. Туман был для них и проклятием, и благословением. Благословением, потому что давал возможность приблизиться, не будучи замеченными, к вражеским фортам, а проклятием – так как сквозь него невозможно было рассмотреть, что же скрывает та самая ложбина, которую им поручили разведать. Но Саррю полагал, что, когда его люди доберутся туда, туман уже растает под лучами солнца. Разумеется, вражеские форты немедленно откроют по ним яростный огонь, но в рассыпном строю потери будут минимальны.

Гораздо больше генерала волновала перспектива встретиться с вражеской конницей, но Реньер заявил, что не стоит беспокоиться:

- Их всадники не будут готовы атаковать вас. Чтобы только разбудить их, понадобится полдня. Если кто и встретит вас в долине, то пехота, а на этих ублюдков найдётся управа - бригада Сульта.

Бригада Сульта была кавалерийской: егеря, гусары и драгуны. Правда, на тысячу всадников сейчас приходилось шестьсот пятьдесят три лошади, но этого хватит, чтобы разделаться с любыми стрелками – британскими или португальскими – которые попытаются помешать разведчикам Саррю.

Утром, когда стрелки Саррю были уже готовы выступить, и генерал собирался отправить первый батальон в окутанную туманом долину, к ним прискакал с вершины холма один из адъютантов генерала Реньера. Следя за тем, как офицер преодолевает крутой склон, Саррю неприязненно заметил своему адъютанту:

- Теперь они пожелают, чтобы мы пошли прямо на Лиссабон.

Адъютант Реньера осадил лошадь, взметнув копытами комья грязи.

- Британский пикет, мсье, – заявил он, наклонившись в седле и поглаживая шею скакуна. – Мы только что заметили с вершины. Они находятся в разрушенном сарае за ручьём.

- Это не имеет значения, – бросил Саррю.

Никакой пикет не может остановить четыре батальона первоклассной лёгкой пехоты.

- Генерал Реньер предложил захватить их, мсье, – вежливо сказал адъютант…

Саррю засмеялся:

- Увидев нас, капитан, они побегут, словно зайцы!

- Туман местами очень густой, генерал. Генерал Реньер думает, что вы, двигаясь на запад, можете и не заметить пикет, а их офицер мог бы поведать что-нибудь о системе обороны.

Саррю был весьма недоволен услышанным. Предложение Реньера можно было расценивать, как приказ, но, на взгляд Саррю, оно не имело смысла. Несомненно, пикетом командует офицер, хотя маловероятно, что он знает что-либо полезное. Однако противоречить Реньеру нельзя.

- Передайте, что мы всё сделаем, – заявил Саррю и немедленно послал одного из своих адъютантов с приказом, чтобы половина батальона повернула на запад и, найдя среди тумана сарай, отрезала пути отступления вражескому пикету.

- Полковник Фере выходит немедленно, и вы идёте с ним. Проследите, чтобы они не ушли слишком далеко. Остальные выходят спустя десять минут. И пусть Фере поспешит!

Последнюю фразу генерал произнёс с нажимом. Им приказали просто выяснить, что скрывается в ложбине за холмом, собрать сведения о вражеской обороне, а не одерживать великие победы из разряда тех, что вызывают ликование парижских обывателей. И чем больше времени они затратят на выполнение задания, тем больше времени проведут под артиллерийским обстрелом. Саррю считал, что такая работа как раз для эскадрона кавалерии, которая мигом пересекла бы долину, но, к сожалению, кавалерия была не в форме: копыта у лошадей стёрты, животные истощены. Тут Саррю подумал, что у британских часовых, засевших в старом сарае, наверняка есть с собой провизия, и эта мысль его немного вдохновила. Надо было сказать адъютанту, чтобы не допустил расхищения продовольствия, если таковое найдётся. Впрочем, адъютант - сообразительный юноша и, несомненно, догадается, как надо поступить. Что там будет? Свежие яйца? Или бекон? Недавно испеченный хлеб, масло, жирное парное молоко прямо из-под коровы? Подобные мысли одолевали Саррю, пока мимо него проходили егеря и вольтижёры. В последние дни им пришлось нелегко, они, наверное, были голодны, но улыбались сидящему на лошади генералу. У одних на ботинках оторвались подошвы, у других подошвы были привязаны к гетрам верёвкой; форма у всех рваная и поношенная, зато мушкеты вычищены, и генерал знал, что они будут хорошо драться, если им, конечно, вообще придётся сегодня воевать, а не до изнеможения топать по грязи всё утро, имея в качестве развлечения лишь беспорядочный огонь британской артиллерии. Последняя рота прошла мимо, и Саррю поехал следом.

Бригада стрелков в тишине вступила в затянутую туманом долину навстречу ничего не подозревающему врагу.

Лейтенант Джек Буллен был приличным человеком из приличной семьи: отец – судья, старшие братья – адвокаты. Однако в юности Джек не блистал в школе, и, хотя учителя пытались вбить в его мозг латинский и греческий языки, мозг победил в этом сражении и сохранил девственную чистоту в смысле владения иностранными языками. Буллену это было абсолютно безразлично. Упрямый и весёлый мальчишка, когда-то собиравший птичьи яйца, дравшийся со сверстниками и лазивший на спор на колокольню, он стал упрямым и весёлым парнем, который считал, что служить офицером в полку Лоуфорда – самое прекрасное занятие в этой жизни. Ему нравилась военная служба, ему нравились солдаты. Иные офицеры боялись солдат больше, чем противника, но девятнадцатилетнему Джеку Буллену нравилась компания рядовых и сержантов. Он смеялся над их грубыми шутками, с удовольствием попивал с ними крепчайший солдатский чай и считал их всех – даже тех, которых его отец-судья, возможно, приговорил бы к смертной казни, ссылке или каторге – замечательными ребятами. Правда, Джек предпочёл бы замечательных ребят из своей прежней девятой роты, а вот рота лёгкой пехоты ему абсолютно не понравилась. Не солдаты, конечно, - у Буллена был природный талант обхождения с ними – но вот командир роты оказался настоящим наказанием. Несмотря на весь оптимизм Джека Буллена, капитану Слингсби удалось ввергнуть юношу в уныние.

- С ним что-то неладно, сэр, – почтительно заметил сержант Рид.

- Неладно, да, – тусклым голосом пробормотал, как попугай, Буллен.

- Неладно, сэр, – повторил Рид.

На самом деле капитан Слингсби был пьян, но, будучи сержантом, Рид не мог сказать такое об офицере, и потому употребил для характеристики его состояния термин «неладно», который вообще-то означал «болен».

- Насколько неладно? – спросил Буллен.

Он мог бы и сам посмотреть – до разрушенного сарая всего двадцать шагов, - но он отвечал за расставленных вдоль ручья часовых и, к тому же, не хотел встречаться со Слингсби.

- Сильно неладно, сэр, – серьёзно заявил Рид. – Он рассуждает о своей жене, сэр. Он говорит плохие вещи о ней.

Буллену очень хотелось бы знать, какие такие плохие вещи говорил Слингсби, но знал, что сержант-методист такого ни за что не расскажет.

- Это беспокоит людей, сэр, – продолжал сержант. – Такое нельзя говорить о женщинах, особенно о жене.

Буллен подумал, что он мог сделать. Отослать Слингсби назад, в расположение батальона он не мог, так как это окончательно разрушило бы его репутацию как командира, что было бы нелояльно по отношению к коллеге-офицеру.

- Присмотрите за ним, сержант, – беспомощно пожал плечами Буллен. – Возможно, он выздоровеет.

- Но я не могу выполнять его приказы, когда он находится в таком состоянии, сэр.

- А что он вам приказал?

- Поместить Слэттера под арест, сэр.

- Причина?

- Говорит, что он смешно выглядит, сэр.

- О, Господи… Наплюйте на его приказы, сержант. Это – приказ. Передайте ему, что я так сказал.

Рид с готовностью кивнул:

- Вы принимаете командование, сэр?

Буллен не решался дать окончательный ответ. Если он согласится, это будет означать, что Слингсби не способен командовать…возникнут всякие вопросы…

- Принимаю на время нездоровья капитана, – ответил Буллен, посчитав подобный компромисс наиболее приемлемым.

- Очень хорошо, сэр, – Рид отдал честь и собирался уже уходить, когда Буллен окликнул его.

- И… сержант…? – Рид обернулся, и Буллен добавил. – Постарайтесь не смешить его.

- Никак нет, сэр, – серьёзно пообещал Рид. – Конечно, нет, сэр. Я на такое неспособен, сэр.

Буллен отхлебнул чай из своей кружки, обнаружил, что он остыл, поставил кружку на камень и пошёл к ручью. Туман сгустился, видимость составляла примерно шестьдесят или семьдесят ярдов, но над вершинами холмов всего в четверти мили небо было ясное. Туман стелился только в низине, над сырой землёй, и должен был вскоре рассеяться. Он вспомнил, как хорошо бывало ясным зимним утром в Эссексе, когда туман уплывал, и охота неслась по полям, преследуя добычу. Джек любил охотиться. Он улыбнулся, вспомнив огромного чёрного охотничьего мерина, принадлежавшего отцу. Каждый раз, когда он перепрыгивал препятствие, его заносило влево, и отец кричал: «Порядок в зале суда! Порядок в зале суда!». Маленькая семейная традиция, одна из многих в счастливом доме Булленов…

- Мистер Буллен, сэр! – раздался голос Дэниэла Хэгмена, самого старшего из солдат роты, который расположился в десятке шагов вверх по течению ручья.

Буллен, вспоминая о том, как дома сейчас тренируют лошадей к началу сезона охоты на лис, направился к нему:

- Что случилось, Хэгмен?

- Мне показалось что-то, сэр, – Хэгмэн указал направление в тумане, где ему привиделось нечто подозрительное.

Буллен всмотрелся в туманную дымку, но ровным счётом ничего не увидел.

- Скоро туман рассеется.

- Через час, сэр, будет видно совершенно отчётливо. Немного света не помешает.

- Вы уверены?

И в этот момент раздались выстрелы.

Шарп опасался, что братья Феррейра устроят засаду в кустах на высоком речном берегу, и потому попросил Брейуэйта причалить к берегу ниже по течению, там, где на берегу не было деревьев. Он приказал Саре и Джоане оставаться в лодке, но девушки не обратили на это внимания и выбрались на берег следом за мужчинами. Висенте это очень беспокоило:

- Их здесь не должно быть.

- Нас всех здесь не должно быть, Джордж, – ответил Шарп.

Присмотревшись, он увидел в тумане без всякой опаски пробирающихся через болото братьев Феррейра в компании трёх подручных.

- Нас не должно быть здесь, – продолжил Шарп. – Но и мы здесь, и они. Так что давайте всё это закончим, – он снял с плеча винтовку и проверил, заряжена ли она. – Надо было выстрелить и перезарядить ещё на борту «Белки».

- Думаете, порох отсырел?

- Возможно.

Его беспокоило, что порох мог отсыреть в тумане, но теперь с этим ничего уже нельзя было поделать. Они с трудом двинулись вперёд. Высадившись на берег южнее, Шарп, сам того не желая, попал в глубь болот. Почва в лучшем случае хлюпала под ногами, а по большей части, там, где недавно сошла вода, представляла собой клейкое месиво. Шарп отклонился к северу, решив, что там посуше, но преследуемые удалялись от них с каждым шагом.

- Снимите ботинки, – посоветовал Харпер. – Я вырос в Донеголе и знаю всё о болотах.

Сапоги Шарпа доходили до колен, и он их снимать не стал, но остальные, сняв обувь, и в самом деле пошли быстрее.

- Нам бы только оказаться на расстоянии выстрела от ублюдков, – заметил Шарп.

- Почему они не смотрят по сторонам? – спросила Сара.

- Потому что им лень. Считают себя в безопасности.

Выбравшись на невысокий взгорок между болотом и северными холмами, где земля была посуше, Шарп и его спутники пошли быстрее, стараясь нагнать братьев Феррейра, которые всё ещё не замечали опасности и шли, не торопясь и переговариваясь между собой. Фигура Феррагуса выделялась на фоне его спутников, и Шарп уже подумывал выстрелить мерзавцу с колена в спину, но не решился, опасаясь, что заряд отсырел. Слева в тумане вырисовывались очертания каких-то построек: дом, сараи, навесы, - наверное, до того, как инженеры затопили долину, это была богатая ферма. Там, вроде, было посуше, и Шарп решил, что Феррейра постараются добраться сначала до фермы, а оттуда уже повернуть на юг. А если братья догадались, что их преследуют, то укроются среди построек, и их оттуда не выкуришь. Шарп прибавил ходу, но именно в этот момент один из преследуемых оглянулся.

- Вот дьявол! – в сердцах бросил Шарп и упал на колено.

Пятеро мужчин впереди неуклюже побежали, обременённые оружием и тяжёлыми сумками с деньгами. Шарп тщательно прицелился, взвёл курок, нажал спусковой крючок – но ничего не вышло. Винтовка дёрнулась и хрипло кашлянула вместо того, чтобы гулко бухнуть. Это означало, что отсыревший заряд выстрелил, но слабо, и пуля не долетит до цели. Он уже перезаряжал, когда выстрелили Харпер и Висенте, и один из преследуемых упал, видимо, был ранен в ногу. Шарп забивал в ствол новый заряд. Обернуть пулю в лоскут кожи не было времени, и Шарп подумал, какого чёрта армия не снабжает их готовыми, уже обёрнутыми пулями. Зарядив, он выстрелил с колена. Джоана и Сара тоже выстрелили, хотя их мушкеты на таком расстоянии были бесполезны. Раненый бандит поднялся и, не показывая вида, что ранен, быстро побежал, стараясь догнать своих компаньонов. Харпер выстрелил ещё раз, и один из преследуемых шарахнулся в сторону, словно пуля прошла совсем рядом с ним. Вот все пятеро поднялись на взгорок и бросились к ферме. Висенте тоже выстрелил, но они уже скрылись за каменными стенами.

- Проклятье! – бросил Шарп, пропихивая шомполом пулю в ствол.

- Они там не останутся, – хладнокровно заметил Висенте. – Пойдут на юг.

- Тогда обойдём их по болоту, – решил Шарп и ринулся вперёд, расплёскивая грязь и скользя по мокрой траве.

Он хотел обойти ферму с юга и отрезать противнику пути отступления, но почти сразу понял, что это бесполезно: впереди всё было затоплено. Когда вода дошла ему до колен, Шарп остановился и выругался, потому что увидел, как пятеро преследуемых оставили ферму, двинувшись на юг. Однако вода помешала и им, и они были вынуждены повернуть на запад. Шарп вскинул винтовку, прицелился в Феррагуса и нажал спусковой крючок. Харпер и Висенте тоже выстрелили, но их цели быстро двигались, и все трое промазали. А потом преследуемых скрыла пелена тумана.

Шарп достал ещё патрон.

- Мы попытались, – сказал он Висенте.

- К вечеру они будут уже в Лиссабоне, – ответил Висенте, помогая Шарпу выбраться из грязи. – Я, разумеется, сообщу о майоре Феррейра.

- Он скроется, Джордж. Или будет его слово против вашего. Он – майор, а вы – капитан. Вы понимаете, что это означает, – Шарп всмотрелся в скрывший беглецов туман. – Жаль. Этот большой ублюдок задолжал мне драку.

- Поэтому вы и гнались за ним? – спросила Сара.

- И поэтому тоже, – он забил пулю в ствол, закрыл замок и бросил винтовку на плечо. – Давайте найдём местечко посуше и пойдём домой.

- Они не ушли! – вдруг сказал Харпер.

Обернувшись, Шарп увидел, что пятеро беглецов поспешно возвращались на ферму, оглядываясь назад, и подумал, какого чёрта происходит. В этот момент за туманом проступили очертания стрелковой шеренги. Мгновение он был уверен, что это британцы или португальцы, но потом рассмотрел синие мундиры и белые перевязи крест-накрест, эполеты, и понял, что перед ним французы. И не одна рота, а целая орда стрелков.

С запада послышалась мушкетная стрельба. Стрелки приостановились и развернулись в сторону перестрелки. Феррагус со спутниками укрылся на ферме. Харпер вскинул винтовку:

- Что, ради Бога, случилось?

Лейтенанта Буллена спас, так сказать, каприз тумана. Он и его люди неминуемо погибли бы, потому что выстрелы прозвучали с востока, там, где ближе к реке низина была затоплена, и Буллен уже открыл рот, чтобы приказать сержанту Хакфилду взять с собой людей и посмотреть, что происходит, когда порыв ветра с южных холмов сдул клок тумана к западу от развалин сарая, и лейтенант увидел, что французы – конечно, а кто же ещё?! – торопливо перемещаются, перерезая пути отступления к холмам. Он сразу понял, что уходить поздно.

- Сэр! – окликнул его один из стрелков, и этим вывел Буллена из ступора.

- Сержант Рид! – лихорадочно соображая, что же делать, заговорил Буллен. – Отходим к ферме. Мы были там вчера вечером. Взять ранцы!

Вчера в сумерках Буллен обследовал ферму. Туда можно было пробраться во время отлива, когда уровень воды в затопленной низине понижался. Он пересёк ручей по каменному мостику и двинулся по направлению к Тахо, пока не уткнулся в болото. Ферма с её каменными стенами, окружённая трясиной сейчас могла стать отличным укрытием. Попасть туда можно было лишь по тропе через мостик.

- Стрелки! – приказал он. – Сюда! Сержант Мак-Говерн! Возьмите двоих и приведите капитана Слингсби! Те, у кого винтовки – в арьергарде. Идём!

Буллен шёл последним, задом наперёд. Позади него отступали стрелки. Всё снова затянуло туманом, и врага не было видно, но когда он отошёл от сарая не больше, чем на тридцать шагов, появились французы и ворвались в развалины. Один из них заметил «зелёных курток», уходящих в восточном направлении, и выкрикнул предупреждение. Вольтижёры начали стрелять, но залп получился нестройным, потому что они были в рассыпном строю. Впрочем, пули засвистели в опасной близости от Буллена, к нему бросились несколько лягушатников, и он уже хотел повернуться и бежать, когда у него за спиной выстрелили несколько винтовок. Два француза упали, кровь ярко выделялась на грязных белых штанах. Обернувшись, Джек увидел, что стрелки рассредоточились для перестрелки, делая то, чему их учили. Некоторые снова выстрелили, и упал ещё один француз.

- Мы справимся с ними, сэр, – сказал Хэгмен. – Это только патруль. Харрис! Внимание – слева! Проходите быстрее, сэр. Мы знаем, что делать, а пистолет здесь не поможет.

Буллен только сейчас заметил, что держит в руке пистолет – подарок отца. Он всё же выстрелил из него и увидел, что пуля сразила француза; впрочем, более вероятно, это сделал кто-то из стрелков. Выстрелила ещё одна винтовка. «Зелёные куртки» отступали: один отходил, а его напарник прикрывал. Французы отстреливались, но для них расстояние было слишком велико. Дым от их мушкетов ещё больше сгустил туман.

Это было чудо, что вольтижёры не поймали Буллена в ловушку. Они предполагали захватить британский пикет в развалинах сарая, отрезав ему путь отступления на юг. Никто не приказал им перекрыть отход и на восток, и это дало Буллену несколько драгоценных минут, чтобы спасти роту. Убедившись, что Хэгмен прав, и стрелки не нуждаются в его распоряжениях, он бросился к мосту, где его поджидали сержант Рид и остальные. Капитан Слингсби пил из фляги, но, по крайней мере, вёл себя тихо. В тумане стреляли винтовки, и Буллен подумал, не двинуться ли ему на юг вдоль ручья по болоту, но заметил там французов и приказал отступать по мосту к ферме. Стрелки торопливо отступали, потому что из тумана появлялись всё новые вольтижёры. «Господи! – подумал Буллен. – «Граппо» повсюду!»

- На ферму! – приказал он солдатам.

Основательный жилой дом фермы был возведён на западном краю небольшого взгорка; к парадной двери вели каменные ступени, а окна возвышались на восемь футов над землёй. Буллен считал, что он мог стать прекрасным убежищем, пока французы не ударят по нему из пушек. Двое солдат втащили капитана Слингсби по ступенькам, и Буллен следом за ними через парадную дверь вошёл в длинное помещение, которое одновременно являлось и гостиной, и кухней, с двумя окнами, выходящими на тропу и мост. Моста в тумане видно не было, но стрелки перебежками отступали по тропе, и это означало, что французы близко.

- Сюда! – крикнул он «зелёным курткам» и пошёл осматривать свой импровизированный форт.

Вторая дверь и ещё одно окно выходили на другую сторону, во двор, окружённый одноэтажными, крытыми черепицей постройками. Лестница вела на второй этаж, где располагались три спальни. Буллен разделил людей на шесть групп, по одной для обоих окон и двери, выходящих на тропу, и спален наверху. Единственный часовой был оставлен для охраны чёрного хода в надежде, что во двор французы не проникнут. Тем, кого Буллен отправил наверх, он приказал разобрать крышу, чтобы проделать отверстия для стрельбы. Первые вольтижёры уже появились на тропе, их пули уже били в каменные стены фермы.

- Во дворе люди, – крикнул часовой с чёрного хода.

Буллен решил, что это французы, и выглянул во двор, но увидел там человека в форме майора португальской армии и ещё четверых гражданских, один из которых был самым большим человеком из тех, что Буллен когда-либо видел. Португальский майор изумлённо воззрился на Буллена, потому что, очевидно, не ожидал его здесь увидеть, но быстро опомнился.

- Вы кто? – требовательно спросил он.

- Лейтенант Буллен, сэр.

- С той стороны – враги, – майор указал на восток, и Буллен выругался, потому что у него была мысль добраться до реки под защиту британских канонерских лодок.

Действительно, с востока донесся выстрел. Значит, дом окружён, и нет никакого выбора, кроме как обороняться здесь.

- Мы присоединимся к вам, – объявил майор.

Он и его спутники вошли в дом и заняли позицию у восточного окна, чтобы не пропустить врага, замеченного майором у реки. С крыши с грохотом валилась наземь выбитая солдатами черепица. Португальцы открыли огонь в тех, кто подходил с востока. Буллену хотелось глянуть туда, но с запада тоже грянул залп, оконные стёкла со звоном вылетели. Один из британских солдат рухнул на пол. Пуля попала ему в лёгкое, он закашлялся, и на его губах запенилась кровь.

- Огонь! – крикнул Буллен.

У парадной двери упал ещё один солдат. Буллен выглянул в окно из-за плеча рядового и увидел, что французы бежали слева, ещё больше – справа, и целая туча их спешила по тропе. С крыши непрерывно стреляли винтовки и мушкеты, но он не заметил, чтобы упал хоть один лягушатник. Длинная низкая комната звенела от выстрелов; её заполнил пороховой дым. С холмов ударили британские и португальские пушки, добавив грохота. Португальцы у восточного окна отстреливались столь же яростно, как и солдаты у восточных окон.

- Они обходят нас со всех сторон! – крикнул Джеку сержант Рид.

Французы зашли с флангов, куда не выходили окна и, значит, был непростреливаемый сектор.

- Убейте их, парни! – неожиданно завопил Слингсби. – Боже, храни короля Георга!

- Придурочного короля Георга, – буркнул один из солдат и выругался, потому что ему в щёку впилась щепка, отколотая пулей от оконной рамы.

- Берегись слева! – крикнул кто-то, и три мушкета грянули залпом.

Буллен кинулся к чёрному ходу и в дальнем конце фермерского двора, у навесов и сараев, увидел облако порохового дыма. Что там, чёрт возьми, происходит?! Он-то надеялся, что французы придут по тропе, с запада, но это, как оказалось, было весьма наивное соображение. Вольтижёры окружили ферму со всех сторон и поливали её огнём. Буллен почувствовал, что начинает паниковать. Ему было неполных двадцать лет, целая рота – больше пяти десятков солдат! – смотрели на него в ожидании распоряжений, и до этого момента он справлялся, но его выдержка могла в любую секунду рухнуть от грохота выстрелов, непрекращающихся щелчков пуль о каменные стены и выкриков капитана Слингсби, который некстати взбодрился и теперь призывал солдат бить врага точно в глаз.

Одну из проблем решил майор-португалец, который заявил:

- Я беру на себя эту сторону, – и указал на восток.

Буллен подозревал, что там мало французов, но был благодарен и за то, что мог забыть хотя бы о них. Основной удар принял на себя восточный фасад, хотя по большей части противник впустую тратил свинец, бессильный против каменных стен. Но главная проблема – это север и юг, ведь как только французы поймут, что фланги не простреливаются, они обязательно сконцентрируются именно там.

- Нужны стрелковые щели в боковых фронтонах, – предложил Хэгмен, интуитивно догадавшись, что волнует Буллена.

Не дожидаясь ответа лейтенанта, он поднялся по лестнице и попытался проломить каменную кладку фронтона. Буллен слышал, как перекрикиваются между собой французы, и, не зная, что ещё можно сделать, выстрелил из пистолета в открытую дверь. В этот момент порыв ветра сдул пелену тумана, и, к своему изумлению, он увидел, что вся низина перед мостиком кишит французами. Большинство уходило в сторону фортов, рассыпавшись в гигантскую стрелковую цепь; с вершин по ним били пушки; взорвавшиеся над долиной снаряды добавляли грохота к треску перестрелки и клубов дыма к туману.

Рядовой-красномундирник отшатнулся от окна: из его пробитого черепа струёй хлынула кровь. Ещё один, раненый в руку, не смог удержать мушкет, и его пуля попала стрелку в лодыжку. Снаружи доносился непрерывный треск выстрелов и крики, пули барабанили по каменной кладке, словно дьявол колотил в барабан, и Буллен видел, как на лицах солдат проступает страх. Это усугублялось тем, что Слингсби, с флягой в левой руке и саблей в правой, орал на людей и требовал стрелять быстрее. В этот момент на его мундир брызнула чья-то кровь, и он поперхнулся, но, опомнившись, проревел:

- Огонь! Огонь! Отправьте их всех в ад!

Охваченный гневом, Буллен резко оттолкнул капитана, который зашатался и сел на пол. Ещё одного солдата, стрелявшего из парадной двери, ранило щепкой, отколотой пулей от мушкетного приклада. Солдаты шарахнулись от двери, на их лицах читался уже не страх, а откровенный ужас. Грохот выстрелов звучал особенно оглушительно, отражаясь от стен комнаты; крики французов звучали, кажется, совсем рядом; с холмов на юге непрерывно били орудия; дым стоял столбом, лилась кровь…Среди британского гарнизона, укрывшегося на ферме, начиналась паника.

Внезапно прозвучал полковой горн. Буллен никогда не слышал такого сигнала. Огонь французских мушкетов постепенно стих, и сигнал раздался вновь. Один из солдат, охраняющих выходящее на запад окно, окликнул его и указал на француза, размахивающего белой тряпкой, привязанной к клинку сабли.

- Прекратить огонь! – приказал Буллен, выглянул осторожно в дверной проём и увидел высокого человека в синем мундире, белых брюках и кавалерийских сапогах, идущего по тропе.

Лейтенант решил, что солдатам не следует слышать содержание разговора и вышел наружу, сняв кивер. Это получилось как-то само собой, ведь белой ткани у него не было, а так он словно показывал готовность к переговорам.

Он встретился с французом в двадцати шагах от порога фермы. Француз поклонился, сняв треуголку, потом снова водрузил её на голову и сдёрнул с сабли носовой платок.

- Капитан Жюль Дерен, – представился он на безупречном французском языке. – Имею честь быть адъютантом генерала Саррю.- он сунул платок в карман и с силой бросил саблю в ножны, грозно щёлкнув эфесом о металлическую окантовку.

- Лейтенант Джек Буллен.

Дерен выждал паузу и спросил:

- Какого полка лейтенант?

- Южного Эссекского, – ответил Буллен.

- А-а… - в интонации Дерена изящно подразумевалось, что он о таком никогда не слышал. – Мой генерал приветствует вашу храбрость, лейтенант, но хочет, чтобы вы осознали, что дальнейшие ваши попытки сопротивляться равносильны самоубийству. Возможно, вам больше понравится перспектива сдаться?

- Нет, сэр, – инстинктивно ответил Буллен, который был не готов так легко сдаться.

- Я преклоняюсь перед вашей отвагой, – заявил Дерен, вытащил из кармана часы, щёлкнул крышечкой и продолжил. – Через пять минут, лейтенант, на мосту появится наша пушка.

Но на мосту клубился туман и толпились вольтижёры, так что Буллен не мог быть уверен, что француз говорит правду.

- Три-четыре выстрела убедят вас в том, что лучше смириться с неизбежным, – продолжил Дерен. – Но если вы сдадитесь до этого, то, несомненно, останетесь живы. Если же вы вынудите меня использовать орудие, то я не стану предлагать вам снова шанс капитулировать и не буду нести ответственность за поведение моих людей.

- В моей армии офицеры отвечают за поступки солдат, – ответил Буллен.

- Я ежедневно благодарю Господа за то, что не служу в вашей армии, – спокойно отпарировал Дерен, снова снял треуголку и поклонился. – Пять минут, лейтенант. Желаю вам удачного дня.

Парламентёр удалился. На тропе маячило великое множество вольтижёров и егерей, но хуже всего было то, что Буллен видел их и с обоих сторон дома. Если ферма и в самом деле стояла на островке среди болота, то остров можно считать захваченным французами. Он надел кивер и двинулся к дому, чувствуя спиной взгляды французских солдат.

- Что они хотят, лейтенант? – спросил португальский офицер.

- Чтобы мы сдались, сэр.

- И каков был ваш ответ?

- Нет, - сказал Буллен, и услышал ропот солдат вокруг, хотя непонятно было, согласны ли они с ним, или недовольны.

- Меня зовут майор Феррейра, – заявил португальский офицер, отведя Буллена к печи, чтобы поговорить с глазу на глаз. – Я служу при португальском штабе. Очень важно, лейтенант, чтобы я добрался до расположения наших войск. Я хочу, чтобы вы – понимаю, для вас это нелегко, но вы должны это сделать! – чтобы вы пошли на сделку с французами. Скажите, что вы капитулируете, – он поднял руку, предупреждая протестующий возглас Буллена. – Но предупредите, что с вами пятеро гражданских лиц, и вы сдадитесь на условии, что гражданских отпустят.

- Пятеро гражданских лиц? – Буллену удалось вставить вопрос в проникновенный монолог майора.

Я притворюсь одним из них, – отмахнулся от него Феррейра. – Вы сдадитесь, как только мы покинем окружённый дом, и, уверяю вас, лорд Веллингтон узнает о том, какую жертву вы принесли на алтарь победы. Я не сомневаюсь, что вас очень быстро обменяют.

- Мои люди не сдадутся, – решительно заявил Буллен.

Феррейра улыбнулся:

- Я приказываю вам, лейтенант.

Он снял мундир, очевидно, решив, что без него никто не признает в нём военного. Один из португальцев, громила со зверским выражением лица, подошёл поближе, чтобы своими габаритами добавить убедительности распоряжению майора. Позади него сгрудились остальные португальцы с оружием и тяжёлыми сумками.

- Я узнаю вас! – внезапно воскликнул Слингсби, пьяненько подмигнув Феррагусу. – Это вас ударил Шарп!

- А вы кто? – холодно спросил Феррейра.

- Я здесь командую, – заявил Слингсби и попытался приветственно отсалютовать саблей, но преуспел лишь в том, что рубанул массивную дубовую каминную доску. – Я – капитан Слингсби.

- Пока капитан Слингсби не выздоровеет, командую я, – смущённо сказал Буллен, которому было стыдно признаться иностранцу, что его командир пьян.

- Тогда ступайте, лейтенант, – указал ему Феррейра на дверь.

- Делайте, как он говорит, – сказал Слингсби, хотя, говоря по правде, не понимал, о чём идёт речь.

- Лучше так и сделать, сэр, – пробормотал сержант Рид, который вовсе не был трусом, но считал, что оставаться здесь – верная смерть. – Лягушатники о нас позаботятся.

- Вы не можете мне приказывать, – возразил майору Буллен.

Майор удержал громилу, который зарычал и рванулся к лейтенанту.

- Это верно, – заметил он. – Но если вы не сдадитесь, лейтенант, и нас захватят в плен, то, в конце концов, нас обменяют. В этом случае у меня будет, что сказать вашему лорду Веллингтону, и это не улучшит вашу дальнейшую карьеру, – он сделал паузу, чтобы дать Джеку возможность осознать смысл своих слов, а потом, понизив голос, добавил. – Это очень важно, лейтенант.

- Важно! – эхом вторил ему Слингсби.

- Клянусь честью, я должен добраться до лорда Веллингтона, – торжественно заявил Феррейра. – Я прошу вас согласиться на эту жертву, лейтенант, и знайте, что поступая так, вы поступаете на благо своей родине.

- Боже, храни Короля! – добавил Слингсби.

- Клянётесь честью? – переспросил Буллен.

- Честью христианина, – проникновенно ответил майор.

Буллен повернулся к двери. Стрелковая рота собиралась сдаваться.

Полковник Лоуфорд смотрел на расстилающуюся внизу долину. Под лучами солнца туман быстро испарялся, и перед ним открывалось огромное пространство, усеянное французскими стрелками. Сотнями стрелков, рассредоточенных так, что огонь британских и португальских пушек имел крайне незначительный эффект – если вообще какой-нибудь эффект был. Снаряды рвались, шрапнель расцветала в воздухе клубами чёрного дыма, но убитых французов Лоуфорд не видел. И, к тому же, он не видел свою стрелковую роту.

- Проклятье, – спокойно сказал полковник, наклонился к установленной на треноге подзорной трубе и всмотрелся в развалины сарая, ещё затянутые клочьями тумана.

Вокруг его обрушившихся стен мелькали фигуры, но он был почти уверен, что на них были не красные и не зелёные мундиры.

- Проклятье! – повторил он.

- Что, чёрт побери, делают эти придурочные мерзавцы? Доброе утро, Лоуфорд. Проклятье, чёртовы ублюдки соображают, что творят?! – генерал Пиктон в потёртом чёрном сюртуке взобрался по ступенькам и хмуро воззрился сверху на врага. - Чертовски глупый маневр, независимо от того, какова его цель, – заявил он.

На его голове красовался всё тот же ночной колпак с кисточкой, что и во время сражения при Буссако. За генералом, запыхавшись, спешили адъютанты. Рядом оглушительно стреляли, окутывая всё вокруг пороховым дымом, двенадцатифунтовые пушки.

- Прекратите свою треклятую пальбу! – проревел Пиктон. – Так что, чёрт возьми они творят, а, Лоуфорд?!

- Выслали бригаду стрелков, сэр, – ответил Лоуфорд.

Ответ, понятное дело, ясности не вносил, но большего он сказать не мог.

- Выслали стрелков? – переспросил Пиктон. – И всё? Только, чёрт возьми, прогуляться, не так ли?

Из долины доносился непрерывный треск мушкетных выстрелов. По прикидкам, перестрелка шла в районе брошенной фермы, окутанной клубящимся над заболоченной низиной туманом. По мере того, как с отливом вода постепенно сходила, становилось видно русло ручья, окружающего ферму. Очевидно, там что-то происходило, потому что триста или даже четыреста французских стрелков, вместо того, чтобы продвигаться к британским позициям, пересекали мостик в том направлении. Отсюда видны были только крыши построек, но вольтижёры вели по ним плотный огонь.

- Они там, – заявил майор Лерой, пристроив на парапете свою подзорную трубу и вглядываясь в клочья тумана. – Они должны быть на ферме, сэр.

- Кто на ферме? – требовательно вопросил Пиктон. – Что за ферма? О чём вы, дьявол вас побери, говорите?

Этого вопроса Лоуфорд боялся, но у него не оставалось никакого выбора, кроме как признаться.

- Я выставил свою стрелковую роту в пикет, сэр, – сказал он.

- Что-что вы сделали? – спросил Пиктон грозно.

- Они были в сарае, – пояснил Лоуфорд, указывая на развалины.

Вряд ли стоило объяснять генералу, что он сделал это, чтобы дать своему шурину возможность поупражняться в командовании ротой, и что даже Слингсби должно было хватить ума отступить в тот момент, когда он столкнулся со столь превосходящими силами противника.

- Пикет был только в сарае? – переспросил Пиктон.

- Им было приказано патрулировать, – ответил на это Лоуфорд.

- Чёрт побери, парень! – взорвался Пиктон. – Чёрт побери! Один пикет на таком большом пространстве – всё равно, что муха какнула! Здесь нужна цепь постов, парень. Понятно?! Один чёртов пикет! Проклятые французы их мигом окружили. Верно? Лучше б вы приказали, чтобы бедняги выстроились в шеренгу и по очереди выстрелили себе в висок. Проще и быстрее. Так где они сейчас, дьявольщина?

- В той ферме, – Лерой указал направление, и именно в этот момент ветер сдул клок тумана, демонстрируя западный фасад дома, из окон которого струями клубился пороховой дым мушкетных выстрелов.

- Господи Боже клятый Христос! – проворчал Пиктон. – Вы же не хотите потерять их, верно, Лоуфорд? В армии Его величества не принято вот так разбрасываться целыми ротами! От этого за милю воняет небрежностью! Я думаю, их нужно спасти, – последние слова были произнесены с подчёркнутым уэльским акцентом и презрительным тоном.

- Мой батальон готов, – сказал Лоуфорд, стараясь сохранить остатки достоинства.

- То, что от него осталось, вы имеете ввиду, – заметил язвительно Пиктон. – И у нас есть португальцы, верно? – он обернулся к адъютанту.

- Оба батальона готовы, сэр, – доложил адъютант.

- Тогда идите, чёрт возьми, – приказал Пиктон. – Вытащите их, Лоуфорд.

Лоуфорд и остальные офицеры Южного Эссекского поспешили вниз по ступенькам. Пороховой дым, смешавшись с рассеивающимся туманом, скрыл от глаз ферму. Пиктон покачал головой.

- Слишком поздно, – заметил он, обращаясь к адъютанту. – Слишком поздно. Бедняги попадутся в силки, прежде, чем Лоуфорд доберётся до них, но мы ничего не можем сделать, верно? Мы ничего не можем сделать… - он резко повернулся к артиллеристам. – Какого чёрта вы стоите, как шлюхи у ворот барака? Дайте огня тем ублюдкам. – и указал на угрожающе смыкающихся вокруг фермы стрелков. – Прибейте паразитов!

Орудие перенацелили. После выстрела пушка отскочила назад, плюнула дымом в долину, а снаряд понёсся вдаль, чертя по небу след от тлеющего фитиля. Пиктон нахмурился.

- Чёртов пикет в сарае… - пробормотал он себе под нос. – Это же надо быть такими идиотами… С уэльским полком такого бы не случилось. Вот что нам нужно – побольше уэльских полков. Я бы очистил от лягушатников всю чёртову Европу, если бы имел побольше уэльских полков… А вместо этого должен спасать проклятых англичан. Бог его знает, почему Господь создал этих чёртовых иностранцев?

- Чай, сэр, – адъютант подал генералу большую оловянную кружку, которая, наконец, заставила его примолкнуть.

Орудие снова выстрелило.

Пробравшись через болото, Шарп достиг взгорка, на котором была расположена ферма. Он ожидал, что его встретят выстрелами, но братья Феррейра, казалось, не ожидали его появления, и, выглянув из-за угла коровника, Шарп понял, почему: толпа французских вольтижёров осадила с другой стороны фермерский дом. Французы пока их не заметили, стараясь под прикрытием дворовых построек окружить здание.

- Кто с кем дерется? – спросил Харпер, присоединившись к Шарпу.

- Бог его знает, – Шарп прислушался и ему показалось, что из дома бьют винтовки. – Это точно винтовки, Пат?

- Они самые, сэр.

- Тогда там свои, – заявил Шарп и высунулся из-за угла коровника.

Из окна дома моментально огрызнулись мушкеты, и пули ударили в каменные стены и деревянные стойла. Он присел, укрывшись за сбитой из досок дверцей стойла фута четыре высотой. Задняя, каменная стена коровника выходила к болоту, а стойла открывались во двор. Мушкеты продолжали стрелять из дома, пули свистели над головой и стучали по каменной кладке.

- Возможно, там португальцы, – крикнул он Харперу, ведь, на самом деле, если Феррейра обнаружил в доме португальский пикет, он мог бы убедить их стрелять в Шарпа. – Оставайтесь на месте, Пат!

- Не могу, сэр! Чёртовы «граппо» совсем близко.

- Ждите, – скомандовал Шарп, вскочил позади дверцы и прицелился в окно из винтовки.

Окно немедленно заволокло дымом мушкетных выстрелов.

- Сейчас! – крикнул Шарп, и Харпер, Висенте, Сара и Джоана выскочили из-за угла и оказались рядом с ним в стойле, пол и стены которого были покрыты коркой окаменевшего застарелого навоза.

- Назовите себя! – прокричал Шарп тем, кто засел в доме, но его голос потерялся за непрекращающимся треском выстрелов и грохотом пуль о стены, отражающихся эхом во дворе, и если из дома ему кто-то и ответил, он не расслышал.

Зато на дальнем конце двора между построек появились два француза, и Харпер подстрелил одного, а второй успел быстро упасть наземь, и пуля, выпущенная Висенте, лишь брызнула в него каменным крошевом со стены. Подстреленный Харпером вольтижёр отполз. Шарп прицелился в пространство между постройками, в любую секунду ожидая появления новых врагов.

- Нужно как-то пробраться внутрь, – сказал он.

Ему показалось, что в окне мелькнул красный мундир. Вольтижёры во дворе больше не появлялись, и Шарп подумал, что французы, возможно, ещё не обнаружили их убежища, но это, разумеется, лишь вопрос времени.

- Следи за чёртовыми лягушатниками, – сказал он Харперу. – А я попробую пробежать через двор, словно меня черти вилами в зад колют. Думаю, в доме есть красномундирники, так что мне бы только добраться до этих придурков.

Шарп дрожал от нервного напряжения, пытаясь заставить себя перебежать через прошиваемый пулями двор, но в этот момент раздался сигнал горна. Он повторился три раза, французы загомонили между собой. Некоторые голоса раздавались совсем рядом. Перестрелка постепенно стихла, и только артиллерия гулко бухала на холмах, да снаряды рвались в долине.

Шарп подождал. Никто не двигался, ни один мушкет не стрелял. Он перелез через невысокую стенку в соседнее стойло, но в него никто не выстрелил. И никого не было видно. Он осторожно выпрямился во весь рост, не сводя глаз с дома, но те, кто раньше сторожили у окна, прошли, видимо, вглубь дома. Его спутники, перепрыгнув загородку, последовали за ним, – и опять никто не стрелял.

- Сэр! – окликнул его Харпер.

Обернувшись, Шарп увидел, что на другом конце двора из-за навеса за ними наблюдает француз, но не целится из мушкета, а почему-то машет им рукой. Значит, сигналы горна возвещали о перемирии. Рядом с солдатом появился офицер и жестом приказал Шарпу и его спутникам оставаться в коровнике. Шарп изобразил ему в ответ комбинацию из трёх пальцев и перебежал к соседнему строению, которое оказалось маслодельней. Открыв пинком дверь, он увидел внутри двух французов, которые, обернувшись к нему, схватились было за мушкеты, но замерли, увидев нацеленную на них винтовку.

- Даже, чёрт побери, не думайте, – заявил им Шарп.

Пройдя по вымощенному плитками полу, он отворил дверь на другом конце маслодельни, от которой до дома было рукой подать. Висенте, Харпер и женщины последовали за ним в маслодельню, и Сара о чём-то поговорила с французами, которые теперь выглядели насмерть перепуганными.

- Им приказано не открывать огонь до сигнала горна, – сообщила она Шарпу.

- Передайте, что ещё лучше, если они, проклятье, вообще стрелять не будут, – посоветовал Шарп.

Через приоткрытую дверь он высматривал, сколько вольтижёров между маслодельней и домом. Вблизи не было никого, зато за углом, подальше целая куча. Один из них, обернувшись, увидел выглядывавшего из двери Шарпа и решил, вероятно, что это один из своих, потому что просто зевнул и отвернулся. Присев на траву, вольтижёры выжидали. Двое даже прилегли, и один надвинул на глаза кивер, словно пытался вздремнуть, раз уж выдалась спокойная минутка. Офицера видно не было, хотя Шарп понимал, что он где-то рядом.

Шарп притворил дверь. Кто же, чёрт возьми, прячется в доме? Если британцы, то всё в порядке, а если португальцы, то братья Феррейра их точно пристрелят. Но, оставшись здесь, они будут или убиты, или взяты в плен, когда закончится перемирие.

- Мы заходим в дом, – сказал он своим спутникам. – За углом компания лягушатников. Не обращайте на них внимания. Не поднимайте оружие, не смотрите на них и идите так, словно имеете на это полное право.

Он в последний раз выглянул, но в окне фермы никто не маячил, вольтижёры болтали между собой или отдыхали. Оставалось только пересечь двор. Всего десяток шагов.

- Давайте сделаем это, – сказал Шарп.

Потом, анализируя то, что произошло, Шарп считал, что французы просто растерялись. Высокопоставленные офицеры, уполномоченные принимать решения относительно солдат противника, нарушающих условия перемирия, находились у западного фасада дома, а те, кто увидел троих мужчин и двух женщин, появившихся из маслодельни и пересекающих двор по направлению к чёрному ходу, просто оторопели от неожиданности. А когда опомнились – было уже поздно. Один, правда, открыл было рот, но Шарп улыбнулся ему:

- Хороший денёк, а? Наконец хоть обсушимся немного.

Пропустив своих товарищей вперёд, Шарп вошёл последним и увидел, что в доме британские солдаты.

- И кто, чёрт возьми, пытался нас пристрелить? – громко спросил он.

Вместо ответа изумлённый Перкинс без слов показал пальцем на майора Феррейру. Не останавливаясь, Шарп в пару шагов пересёк комнату и ударил майора по голове прикладом. Майор рухнул, как подкошенный. Феррагус рванулся было вперёд, но Харпер ткнул ему в лицо дуло своей винтовки.

- Только попробуй, сделай милость, – сказал он ласково.

Солдаты и в красных, и в зелёных мундирах смотрели на Шарпа, вытаращив глаза. Лейтенант Буллен, застывший в дверях, выглядел так, словно увидел призрака.

- Вы, чёртова банда! Вы все, дьявол вас задери, - вы пытались пристрелить меня. Чертовски паршиво стреляете, должен вам сказать. Ни одна пуля даже близко не просвистела. Мистер Буллен, не так ли?

- Да, сэр.

- И куда же вы направились, мистер Буллен? – не дожидаясь ответа, Шарп продолжил. – Сержант Хакфилд! Разоружите гражданских. А если вон тот большой ублюдок попробует сопротивляться, пристрелите его.

- Пристрелить его, сэр? – удивился Хакфилд.

- Вы оглохли, чёрт вас возьми? Пристрелите его! Если он только дёрнется – стреляйте, – Шарп обернулся к Буллену. – Вы согласны, лейтенант?

Буллен выглядел растерянным:

- Мы собирались сдаваться, сэр. Так приказал майор Феррейра. Я знаю, что не он здесь распоряжается, но он так сказал, и… - лейтенант смущённо замолчал, стыдясь заявить, что Слингсби советовал капитулировать, да и перекладывать ответственность на другого не хотелось. – Я сожалею, сэр, – добавил он с несчастным видом. – Это было моё решение. Француз сказал, что у них есть пушка.

- Мерзавец обманул вас, – заявил Шарп. – Нет у них никакой пушки. Чтобы протащить её по такой грязи, понадобилось бы двадцать лошадей. Он запугивал вас, потому что знал: в этом доме мы все можем умереть только от старости. Харви, Кирби, Баттен, Петерс – закройте переднюю дверь и сложите позади неё все ранцы.

- Чёрный ход тоже, сэр? – спросил стрелок Слеттер.

- Нет Слэтс, оставь открытым, он нам понадобится. – Шарп бросил быстрый взгляд в одно из окон, выходящих на запад, и увидел, что оно так высоко от земли, что ни один француз не запрыгнет через подоконник. – Мистер Буллен! Вы прикрываете эту сторону, но вам понадобится только четыре человека. В эти окна они не пройдут. Наверху есть красномундирники?

- Да, сэр.

- Направьте их сюда. Там останутся только стрелки. Картер, Пендлтон, Слеттер, Симс, отправляйтесь наверх и сделайте рожи повеселее. Мистер Висенте, плечо не помешает вам подняться наверх?

- Я справлюсь, – ответил Висенте.

- Захватите свою винтовку и позаботьтесь там о ребятах. – Шарп повернулся к Буллену. – Пусть ваши четверо парней стреляют в ублюдков из окон. Не цельтесь, только стреляйте. Все остальные красномундирники обороняют чёрный ход. Мисс Фрай?

- Мистер Шарп?

- Ваш мушкет заряжен? Очень хорошо. Нацельте его на Феррагуса и, если он хотя бы пошевельнётся, стреляйте. Если вздохнёт поглубже – тоже. Перкинс, останешься с леди. Все остальные – тоже пленные, слышите, Сара? Прикажите им сесть и положить руки на затылок. Если кто-нибудь снимет руки – убейте его.

Шарп подошёл к португальцам, пнул сваленные на пол сумки и услышал звон монет.

- Похоже, там ваше приданое, мисс Фрай?

- Кажется, пять минут прошли, сэр, - предположил Буллен, у которого не было часов.

- Столько они дали вам на размышления? Тогда смотрите в оба, мистер Буллен. Вы отвечаете за фасад.

- Там буду командовать я! – внезапно заявил сидевший у печи и до того молчавший Слингсби. – И вообще…Я здесь командую, – поправился он.

- У вас есть пистолет? – требовательным тоном спросил Шарп.

Слингсби очень удивился подобному вопросу, но утвердительно кивнул.

- Дайте сюда, – Шарп взял пистолет, открыл затвор и сдул порох.

Теперь он не выстрелит. Самое последнее, что сейчас нужно – это пьяный с заряженным оружием. Шарп вложил пистолет в руку Слингсби и снова усадил его у очага:

- Ваша задача, мистер Слингсби, охранять дымоход, чтобы французы не спустились по нему.

- Да, сэр! – отозвался Слингсби.

Шарп подошёл к окну, выходящему на двор. Оно было маленьким, но пролезть в него было вполне можно, и потому пришлось поставить возле него пятерых солдат.

- Стреляете в любого мерзавца, который попытается влезть сюда, а если кончатся патроны – колите штыками, – проинструктировал он их.

Шарп понимал, что за те несколько минут, что длилось перемирие, французы перегруппировались, но, так как пушки у них нет – в этом-то он был уверен! – всё, что они могли сделать, так это подготовиться к штурму. По его прикидкам, основной удар придётся с тыла, через выходящее во двор окно и чёрный ход, который он предусмотрительно оставил открытым. Перед дверью Шарп построил восемнадцать солдат в три шеренги: первая на коленях, две другие – в полный рост. Последним поводом для беспокойства были Феррагус и его компания. Шарп ткнул винтовкой в сторону громилы:

- От вас одни неприятности, и если не будете сидеть смирно, я позволю своим парням попрактиковаться на вас в работе штыками, – он поднялся на пару ступенек по лестнице и крикнул. – Мистер Висенте! Ваши парни стреляют без команды, по готовности и точно в цель! Взбодрите ублюдков. Те, кто внизу – ждут приказа.

Феррейра пошевелился и попытался встать на четвереньки. Шарп снова ударил его прикладом. В этот момент Харрис крикнул сверху, что французы пошли в атаку; винтовки ударили с крыши, в ответ послышался дружный клич и мощный залп из сотен французских мушкетов. Пули градом застучали в западную стену, влетая в открытые окна и вонзаясь в потолочные балки. Со двора тоже раздался клич, и Шарп, выглянув из окна, увидел, что из-за коровника и сараев появились французы и ринулись через двор к дому.

- Ждите! – крикнул он. – Ждите!

Французы громко завопили, воодушевлённые тем, что по ним не стреляли, дали залп и ринулись к открытой двери чёрного хода. Шарп крикнул:

- Первая шеренга! Огонь!

Грохот выстрелов, отразившись от стен комнаты, был оглушительным, и каждая из шести пуль с трёх шагов попала точно в цель. Передняя шеренга немедленно рассыпалась в стороны, чтобы перезарядить мушкеты, а вторая шеренга опустилась на колени.

- Вторая шеренга! Огонь!

Ещё шесть пуль нашли цель.

- Третья шеренга! Огонь!

Харпер выступил вперёд с семистволкой, но Шарп оттолкнул его.

- Поберегите заряд, Пат, – сказал он и выглянул в дверь.

Ступеньки был завалены убитыми и умирающими французами. Отважный офицер побуждал солдат прорываться по трупам, но Шарп, вскинув винтовку, выстрелил ему в голову и укрылся за косяком двери от беспорядочного залпа, ударившего в опустевший дверной проём. Один из трупов почти во всю длину растянулся внутри дома, и Шарп вытолкнул его наружу и закрыл дверь. Она сразу же задрожала от пуль, вонзающихся в тяжёлые доски. Шарп вытащил из ножен палаш и подошёл к окну, где трое французов вцепились в штыки, пытаясь выдернуть из рук солдат разряженные мушкеты. Шарп ударил палашом, почти отрубив одному руку, французы шарахнулись от окна, но их место заняли другие. Харпер встретил их салютом из залпового ружья. Как всегда, это произвело ошеломляющий эффект на противника, и окно мгновенно очистилось от нападавших. Шарп приказал, чтобы пятеро солдат стреляли через него наискось в вольтижёров, которые пытались освободить от трупов подходы к двери чёрного хода.

Залп объявил о начале второй атаки с западного фасада. Вольтижёры ломились в парадную дверь; груда ранцев, сваленная перед ней, подпрыгивала. Шарп приказал тем, кто оборонял чёрный ход, перейти к западным окнам. Каждый быстро стрелял через окно и нырял под подоконник с глаз долой. Видимо, сообразив, что штурмовать дом им не по зубам, французы вдруг отступили разом, очистив пространство перед западным фасадом, но с востока постройки вокруг двора предоставили им укрытие, и они продолжали обстрел. Шарп перезарядил винтовку и стал на колени перед выходящим во двор окошком. Один из вольтижёров рухнул навзничь, сражённый выстрелом с чердака. Ещё одного подстрелил Шарп, и вольтижёры укрылись в дворовых постройках, не в силах устоять под плотным огнём винтовок.

- Прекратить огонь! – крикнул Шарп. – Хорошая работа. Прогнали мерзавцев. Перезарядить. Проверить кремни.

На время стало потише, хотя с холмов стреляли пушки, и по грохоту шрапнели по крыше Шарп понял, что артиллерия фортов бьёт по вольтижёрам, скучившимся вокруг фермы. Стрелки всё ещё стреляли с чердака. Они не торопились, и это было хорошо: значит, Висенте присматривает, чтобы каждый тщательно прицелился, прежде, чем нажимать спусковой крючок. Шарп бросил взгляд на пленников. Ему вскоре могли понадобиться и винтовка Перкинса, и мушкеты Джоаны и Сары.

- Сержант Харпер!

- Сэр?

- Свяжите этих ублюдков – и руки, и ноги. Используйте ремни мушкетов.

Помогать Харперу вызвалось несколько солдат. Пока его связывали, Феррагус злобно буравил Шарпа взглядом, но не сопротивлялся. Майору руки связал лично Шарп. Встав на четвереньки, Слингсби копался среди сваленных у передней двери и, отыскав свою сумку с запасной флягой, вернулся к очагу и немедленно подкрепился ромом.

- Несчастный ублюдок, – пробормотал Шарп, удивляясь, что чувствует к Слингсби нечто вроде жалости. – Сколько он не просыхает?

- От самой Коимбры. – вздохнул Буллен. – Почти постоянно.

- Я видел его пьяным только однажды.

- Думаю, он боялся вас, сэр.

- Меня? – удивился Шарп.

Он подошёл к Слингсби, опустился на колено перед ним и всмотрелся в его лицо.

- Я сожалею, лейтенант, – сказал он. – Сожалею, что нагрубил вам. – Слингсби моргнул и на его физиономии отразилось замешательство и удивление. – Вы слышите меня? – спросил Шарп настойчиво.

- Очень мило с вашей стороны, Шарп, – отозвался Слингсби и отхлебнул ещё рому.

- Итак, мистер Буллен, надеюсь, вы слышали? Я извинился.

Буллен ухмыльнулся и открыл рот, чтобы ответить, но винтовки снова ударили с крыши, и Шарп повернулся к окнам:

- Внимание!

Французы снова штурмовали со двора, но теперь их тактика изменилась: множество вольтижёров стреляло по выходящему на двор окну, а под их прикрытием несколько человек растащили от двери трупы, чтобы расчистить путь штурмовой группе. Но они сделали ошибку, дав предварительно залп, потому что, пока они заряжали, Шарп быстро распахнул дверь, и по приказу Харпера друг за другом выстрелили первая, вторая и третья шеренги. У ступенек вновь образовалась груда тел. Однако французы продолжали атаковать, карабкаясь по трупам. Над ухом Шарпа грохнул мушкет – это Сара выстрелила в атакующих. Французы всё прибывали и прибывали. Харпер приказал первой шеренге, уже успевшей перезарядить, дать следующий залп, но один выжил и ворвался в дверь, где Шарп встретил его ударом палаша.

- Вторая шеренга! – крикнул Харпер. – Огонь!

Шарп провернул клинок, выдернул его из живота умирающего француза, рывком втащил его тело внутрь и захлопнул дверь. Глядя, как солдаты перезаряжают мушкеты, Сара старалась не отставать от них. Дверь содрогалась от попавших в неё пуль, с каждым ударом из крепких досок летела мелкая труха, но ворваться внутрь больше никто не пытался. Стихли и выстрелы по окну, которые не давали к нему приблизиться. Разочарованные неудачей французы отступили к боковым сторонам дома, где их не достигал огонь винтовок.

- Мы побеждаем, – заявил Шарп, и в ответ увидел улыбки на покрытых пороховой гарью лицах солдат.

И это была почти правда.

Двое адъютантов генерала Саррю вернулись из разведки, и, если рассуждать здраво, их храбрость увенчала все утренние хлопоты. Офицеры верхом на хороших лошадях под артиллерийским обстрелом проскакали в лощину, огибающую форт «объект №119». Осколки снарядов, пули, выпущенные из винтовок и даже мушкетов, свистели вокруг них, когда они пронеслись между холмами, но, только выполнив задание, наездники развернулись и, взрывая копытами лошадей торф, помчались назад. Совсем близко сзади взорвался снаряд, из бедра одной из лошадей струей хлынула кровь, но оба жизнерадостных офицера благополучно доскакали до передней линии рассыпавшихся в долине стрелков, переправились через речей и остановились возле генерала.

- Долина заблокировала, мсье, – доложил один. – Там деревья, кустарники, палисады. Прохода нет.

- И над всем этим – форт с артиллерийской батареей на случай прорыва в лощину, – добавил второй.

Саррю выругался. Его работа была сделана. Он мог передать генералу Реньеру, который, в свою очередь, доложит генералу Массена, что ни одна из пушек – не обманка, что лощина, которая казалась столь заманчивым местом для прорыва через оборонительные линии противника, оказалась неотъемлемой частью этих самых линий. Ему оставалось приказать горнистам протрубить сигнал к отступлению, и стрелки уйдут на свои позиции, пороховой дым рассеется, и утро снова станет ясным и тихим, но следом за его адъютантами из лощины появились португальские cazadores в коричневых мундирах. Они словно предлагали померяться силами, а ведь ни один французский генерал не станет маршалом, если будет отказываться от подобных предложений.

- Как они выходят из-за своих укреплений? – спросил Саррю, указывая на португальских стрелков.

- По узкой тропе на задней стороне холма, мсье, – ответил тот из адъютантов, который оказался более наблюдательным. – Она защищена воротами и редутами.

Саррю опять выругался. Значит, ему не удастся захватить форт тем же путём, каким на него поднимается противник, но будь он проклят, если отступит, когда враг напрашивается на сражение! Самое меньшее, что он мог сделать – так это расквасить им носы.

- Врежьте им, как следует, – приказал генерал. – И что, чёрт возьми, случилось с тем пикетом?

- Отступили и заняли оборону, – ответил один из адъютантов.

- Где?

Помощник указал на ферму, окутанную пороховым дымом так густо, что, хотя туман повсюду растаял под лучами солнца, она казалось, тонула в его клубах.

- Выковырните их оттуда! – рявкнул Саррю.

Вызывавшая у него ранее ухмылку идея захватить в плен обычный пикет теперь казалась заманчивой. Он вывел в долину четыре лучших пехотных батальона и не мог вернуться назад ни с чем. Даже несколько пленных можно было считать своего рода трофеем.

- В сарае нашли какую-нибудь, чёрт её дери, еду? – спросил генерал.

Адъютант протянул ему кусок британского сухаря, дважды испечённого, твёрдого, как пушечное ядро. Саррю с презрением отвернулся, дал шпоры своей лошади и, переправившись через ручей, поскакал мимо сарая на луг, где обнаружил новые неприятности: португальцы были вовсе не разбиты, напротив, они оттесняли его егерей и вольтижёров. Их было два батальона против четырёх, и они побеждали. По характерному треску выстрелов Саррю опознал винтовки и догадался, что склонило чашу весов на сторону португальцев. Какого черта император утверждает, что винтовки бесполезны? Эти «бесполезные» штуки отлично противостоят мушкетам. Да, мушкет хорош, когда перед тобой вражеский строй, зато винтовка может снять блоху со спины шлюхи на расстоянии в сто метров.

- Просите генерала Реньера выпустить конницу, – приказал он адъютанта. – Пусть сметут этих ублюдков.

То, что начиналось как разведка, превратилось в сражение.

Южный Эссекский вышел с востока от холма, на вершине которого расположился «объект № 119», то время как португальцы прибыли с его западной стороны, и теперь вход в лощину был полностью перекрыт. Британцы находились на правом фланге португальцев, слева от них - крутой склон холма и за полмили влево – португальские стрелки, перед ними – обширное пастбище, по краям которого в заболоченных берегах тёк ручей, а за ним виднелась осаждённая ферма. По рассеянным стрелковым линиям егерей и вольтижёров били британские и португальские пушки; то там, то тут взрывались клубами дыма снаряды.

- Просто безобразие! – заявил Лоуфорд.

Большинство офицеров Южного Эссекского не успели взять своих лошадей, но Лоуфорд был на Молнии и с высоты седла видел тропу, ведущую через мост к ферме. Он решил, что двинется именно этой дорогой.

- В две колонны поротно! – приказал полковник. – Четверть дистанции!

Судя по тому, что фермерский дом был окутан плотным пороховым дымом, в котором сверкали частые вспышки выстрелов, стрелковая рота отчаянно отбивалась.

- Хорошая работа, Корнелиус! – громко воскликнул он.

Возможно, Слингсби поступил неразумно, когда отступил к этому дому, а не к холмам, но, по крайней мере, он храбро сражался.

- Вперёд, майор! – приказал полковник Форресту.

Каждая рота Южного Эссекского была построена в четыре шеренги, а полк - по две роты в ряд в ширину и четыре в глубину. Девятая рота двигалась отдельно в арьергарде. Генералу Пиктону, наблюдавшему за маневрами с холма, это показалось больше смахивающим на французскую колонну, чем британское воинское формирование, но благодаря такому построению полк шёл плотным строем, пересекая пастбище по диагонали, между болотом справа и холмами слева.

- По мере необходимости мы развернёмся в линию, сметём лягушатников с тропы, захватим мост, – Лоуфорд пояснил свой план Форресту. – Потом пошлём три роты на ферму. Их можете повести вы. Отгоните чёртовых лягушатников, освободите парней Корнелиуса, вернётесь назад, и мы пойдём обедать. Думаю, можно было бы доесть ту наперченную ветчину. Она весьма неплоха, верно?

- Очень хороша.

- И ещё варёные яйца, – добавил Лоуфорд.

- А у вас от них не бывает запора? – спросил Форрест.

- От яиц? Запор? Да никогда! Я их ем каждый день, а мой отец клятвенно утверждал, что варёные яйца способствуют правильному пищеварению. Ага, вижу, негодяи заметили нас! – Лоуфорд направил Молнию в узкое пространство между ротами.

Замеченные им негодяи были егерями и вольтижёрами, обстреливавшими правый фланг португальцев, но, заметив приближение красномундирных, они обернулись лицом к новой угрозе. Их было слишком мало, чтобы остановить продвижение полка, но Лоуфорд пожалел, что у него нет своих стрелков, способных выйти вперёд и отогнать стрелков противника. Придётся пожертвовать несколькими солдатами, прежде чем полк подойдёт на расстояние, с которого можно ответить залпом и прекратить все эти французские шалости. Полковник выехал вперёд, чтобы солдаты видели, что он разделяет с ними опасность. Бросив взгляд на ферму, Лоуфорд обратил внимание, что там всё ещё идёт жестокий бой. В ста ярдах впереди в пламени и дыму взорвался снаряд. Мушкетная пуля на излёте свистнула над головой Лоуфорда и пробила жёлтый шёлк полкового знамени. Послышались сигналы горнов. Он привстал в стременах и увидел на другой стороне долины водопадом стекающие с холмов колонны всадников. Пока слишком далеко, чтобы о них беспокоиться.

- Направо! – крикнул полковник Форресту, который был с гренадёрской ротой на правом фланге, посылая его к мостику – Вперёд!

Солдат в передней шеренге споткнулся и упал, держась за бедро. Шеренги расступались, пропуская его, затем смыкались вновь.

- Кто-нибудь двое, помогите ему, мистер Коллинз! – приказал Лоуфорд тому из офицеров, кто оказался рядом.

Недопустимо бросать раненого, когда поблизости гуляет вражеская конница. «Слава Богу, нет французской артиллерии!» - подумал он.

Кавалеристы переправились через ручей, и Лоуфорд уже видел, как ярко сверкают их обнажённые сабли и палаши. Он отметил, что среди них были и зелёномундирные драгуны с их длинными прямыми палашами, гусары в голубых доломанах и одетые в зелёную форму егеря. До них было побольше мили. Всадники решительно направлялись к левому флангу португальцев, но, обернувшись, Лоуфорд заметил, что cazadores осознали грозящую им опасность и перестроились в два каре. Всадники это тоже заметили и отвернули на восток. Из-под копыт их лошадей комьями взлетала грязь. Теперь они неслись прямо на Южный Эссекский, вольтижёры немедленно убрались с их пути, но опасность была ещё далека, и Лоуфорд продолжал движение вперёд. Среди колонны всадников взорвались несколько снарядов; спасаясь от осколков, они рассыпались в стороны, и полковник не выдержал.

- Половина дистанции! – заорал он.

Роты раздвинулись в стороны. Между отдельными частями колонны появились просветы, словно приглашающие вражеских всадников проникнуть в них и растерзать полк изнутри.

- Продолжаем движение! – скомандовал Лоуфорд солдатам той роте, которая оказалась ближе всех к коннице и нервно оглядывалась в ту сторону. – Не обращайте на их внимания!

До французов оставалось меньше полумили. Они развернулись в линию поперёк долины, наперерез Южному Эссекскому, прямо в левый фланг. Теперь всё сводилось к тому, чтобы верно выбрать момент. Лоуфорд не хотел отдать приказ перестраиваться в каре слишком рано, чтобы кавалеристы успели отвернуть. Сколько их там? Триста? Полковнику казалось, что даже больше. Он уже слышал топот копыт по размякшей земле, видел их развевающиеся вымпелы. Кавалеристы перешли на галоп. Слишком рано, подумал Лоуфорд, земля вязкая, пока доскачут, лошади-то устанут. В передних рядах французов взорвался снаряд. Лошадь под драгуном рухнула, бешено лягаясь, разбрызгивая кровь, всадник упустил поводья и палаш. Вторая линия кавалеристов рассредоточилась, обтекая раненую лошадь, и Лоуфорд решил, что пришло его время.

- В каре!

Есть особая красота в оттренированных маневрах полка, когда видишь, как роты, идущие в арьергарде, отступают назад, те, что в центре, раздвигаются в стороны, авангард выжидает, а потом отдельные части соединяются, образуя новое построение. Три роты сформировали боковые стороны, две – северную; девятая рота замыкала строй с юга. Каре сомкнулось. Внешняя шеренга опустилась на одно колено.

- Примкнуть штыки!

Большинство кавалеристов отвернули в стороны, но по меньшей мере сотня продолжала скакать прямо на нацеленные на них мушкеты. Западная сторона каре, дав залп, окуталась дымом, заржали лошади. Когда дым рассеялся, Лоуфорд увидел удирающих кавалеристов и лошадей без всадников, а на земле осталось несколько тел. Оживились вольтижёры, которым каре давало огромный выбор целей. Жертвы их атак вытаскивались в центр построения. Единственным ответом стрелкам мог быть залповый огонь полуротами, и это помогало: каждый раз французы отступали, иногда оставляя за собой убитых и раненых, но, как волки, кружащие вокруг стада овец, они немедленно возвращались назад, а позади них маячили кавалеристы, ожидая, не откроется ли каре, дав им шанс для атаки. Лоуфорд осознал, что стоит перед дилеммой, оба варианта решения которой крайне рискованны. Лучшим способом избавиться от атак вольтижёров было развернуться в стрелковые шеренги и наступать, но это прямое приглашение для французской конницы. Кавалерия представляла большую опасность, и, следовательно, необходимо оставаться в закрытом строю, превратившись в лёгкие цели для французских мушкетов, которые прогрызали его каре: один выстрел – один раненый или убитый. Единственное, что могло помочь Лоуфорду – артиллерия, но снаряды падали с высоты на размякшую землю и зарывались в неё перед тем, как взорваться. В результате вся сила взрыва уходила в почву или фонтаном грязи в небо. Шрапнель оказалась более смертоносной, но кто-то из артиллеристов оставлял слишком длинные фитили… Лоуфорд начал сдвигать каре на север. Перемещаться в таком строю, сохраняя его замкнутость, трудно; к тому же приходится нести в его центре раненых. Полк останавливался каждые несколько секунд, чтобы дать залп по вольтижёрам. Лоуфорд догадался, что вражеские стрелки заманили его в ловушку, и кажущаяся поначалу лёгкой задача превратилась в невероятно сложную.

- Жаль, что у нас нет стрелков, – пробормотал Форрест.

Лоуфорд хотел было одёрнуть майора, но думал он о том же. Он знал, что было ошибкой отправлять стрелковую роту в дозор и воображать, что с ней там ничего не случится. Теперь вот его полк попал в переплёт. Всё ведь так хорошо начиналось: марш в сомкнутом строю, красивое – словно иллюстрация из инструкции по строевой подготовке – перестроение в каре, лёгкое отражение кавалерийской атаки… И вот теперь Южный Эссекский в самом центре долины, лишенный всякой поддержки, кроме артиллерийской, и всё больше вольтижёров, с почуявших запах крови, окружают его. Пока потерь было немного: пятеро убитых и с десяток раненых, - но это лишь потому, что французские стрелки выдерживали дистанцию, опасаясь его залпов. Но их мушкеты не умолкали, и чем ближе он продвигался к тропе, ведущей на ферму, тем больше удалялся от британских позиций. А с холмов – и Лоуфорд знал об этом! – за маневрами полка наблюдает Пиктон.

А полк-то окончательно застрял!

Спустившись по лестнице, Висенте сообщил, что им на выручку движется британский полк, но, ввиду угрозы вражеской кавалерии, он перестроился в каре. Выглянув в окно, Шарп узнал знамёна Южного Эссекского, но помочь им в их затруднительном положении сейчас было столь же невозможно, словно их разделяло не полмили, а добрая сотня миль.

После второй неудачной атаки французы попрятались среди дворовых построек, спасаясь от бьющих с крыши винтовок. Тропа, ведущая к ферме, раньше кишевшая вольтижёрами, опустела, потому что Шарп позвал двух стрелков со второго этажа, занял позицию с ними и ещё с Перкинсом у выходящих на тропу окон и устроил учебные стрельбы по вольтижёрам, поражая их на открытом пространстве с большого расстояния. Французы были вынуждены или отступить в непростреливаемый сектор с боковых сторон дома, или за мост, присоединившись к тем, кто атаковал каре.

- Что будем делать дальше, мистер Буллен? – спросил Шарп.

- А надо что-то делать, сэр? – удивился лейтенант.

Шарп усмехнулся:

- Вы привели сюда людей и заняли оборону, и это было правильно. Но, думаю, у вас была ещё и толковая идея как вывести их отсюда?

- Прорваться с боем, сэр?

- Обычно это и есть самая толковая идея, – ответил Шарп, быстро выглянул в окно и успел спрятаться, не дав французам выстрелить. – Французы долго не продержатся.

Буллен решил, что это совершенно невероятное утверждение, ведь куда ни кинь взгляд, долина кишела французами: пехотой и конницей, а помощь от красномундирного каре явно запаздывала. Но Шарп из тех же фактов сделал совершенно другой вывод:

- Пришло время отработать деньги, которые вам платит король, мистер Буллен.

- Какие деньги, сэр?

- Какие деньги? Вы – офицер и джентльмен, мистер Буллен. Наверняка, вы богач.

Кое-кто из солдат рассмеялся. Слингсби сидел у очага, привалившись к каменной кладке, и спал с открытым ртом; на его коленях лежала опустевшая фляга. Шарп снова выглянул в окно.

- Полк в беде, – сказал он. – Им нужна наша помощь. Им нужны винтовки, и мы должны спасти их, – нахмурившись, Шарп посмотрел на пленных, и некий план начал постепенно вырисовываться в его сознании. – Значит, майор Феррейра приказал вам сдаваться? – спросил он Буллена.

- Так точно, сэр. Я знаю, что он не имел права здесь приказывать, но…

- Я понял, – оборвал его Шарп, которого интересовали не оправдания Буллена, а то, почему Феррейра так захотел попасть в руки французов. – Он объяснил, почему вам нужно сдаваться?

- Я должен был заключить сделку с французами, сэр. Мы должны были сдаться, если они отпустят гражданских.

- Трусливый ублюдок. – процедил Шарп.

Дрожащий от страха Феррейра с синяком на пол-лица решился поднять на него глаза.

- Значит, хотели добраться до своих, верно? – продолжал Шарп.

Феррейра промолчал, но от него никто и не ждал ответа.

- Вы сможете это сделать. Я не о вас говорю, майор. Вы – человек военный, и находитесь под арестом. А вот ваш брат и его люди – им мы позволим уйти. Мисс Фрай, прикажите им встать.

Португальцы неловко поднялись с пола. Шарп, Перкинс и ещё несколько солдат целились в них из ружей, пока Харпер развязывал им руки и ноги. С помощью Сары Шарп объяснил, чего от них хочет:

- Выходите в эту дверь. Здесь нет французов. Сержант Рид, откройте переднюю дверь. Как только дверь будет открыта, пойдёте. Бегите, словно черти колют вас вилами в зад, прямо через болото, прямо к британскому каре.

- Французы застрелят их, как только они выйдут, – сказал Висенте, в глубине души всё ещё остающийся адвокатом.

- Я, чёрт возьми, сам пристрелю их, если они не выйдут, – заявил Шарп.

В этот момент на дворе снова вспыхнула перестрелка, но, очевидно, французы просто стреляли наугад. Из-за болота слышались повторяющиеся залпы Южного Эссекского, издалека доносился треск винтовок португальских стрелков.

Майор Феррейра что-то сказал своему брату по-португальски.

- Он сказал ему, что вы будете стрелять им в спину, когда они выйдут, – перевела Сара.

- Скажите им, что я этого не сделаю. И что они останутся жить, если поспешат.

- Дверь открыта, сэр, – доложил сержант Рид.

Шарп посмотрел на Висенте:

- Всех стрелков с чердака вниз.

У него появилась идея. Только бы французы не осмелели, когда сообразят, что над пробитыми в черепичной крыше дырками не вьётся больше пороховой дым…

- Сержант Харпер!

- Сэр?

- Постройте в ряд шесть стрелков и шесть красномундирников, которые соответствуют друг другу по комплекции, и проследите, чтобы они обменялись мундирами.

- Обменялись мундирами, сэр?

- Вы меня слышали. И когда переоденете шестерых, продолжайте дальше. Я хочу, чтобы каждый стрелок оказался в красном мундире. Когда переоденутся, пусть возьмут ранцы. – Шарп подошёл к раненым, которых разместили в центре комнаты. – Мы уйдём, а вы останетесь здесь, – видя тревогу на их лицах, он постарался их успокоить. – Французы не причинят вам вреда. Британцы заботятся о раненых французах, и французы поступают так же. Но они не возьмут вас с собой, и, когда вся эта хрень закончится, мы вернёмся за вами. Правда, думаю, лягушатники заберут у вас всё ценное, поэтому отдайте это на сохранение тем, кто уйдёт.

- Что вы собираетесь делать, сэр? – спросил один из раненых.

- Помогу нашему полку, – ответил Шарп. – А потом вернусь за вами, обещаю.

Стрелки с явным отвращением натягивали красные мундиры.

- Шевелитесь! – прикрикнул он на них.

В этот момент Перкинс, которого поставили охранять пленных, вдруг вскрикнул от боли и удивления. «Шальная пуля!» – подумал было Шарп, оборачиваясь, но всё оказалось значительно хуже: освобождённый от пут Феррагус свалил одним ударом Перкинса. Солдаты со всех сторон целились в мерзавца, не осмеливаясь стрелять, потому что в набитом людьми пространстве пуля могла попасть в кого угодно. С перекошенным от ненависти лицом Феррагус бросился на Шарпа.

Полковник Лоуфорд заметил, что вольтижёров больше с запада и севера, мало на юге и ни одного на востоке от каре, где долина была заболочена. Позади стрелков маячила кавалерия, выжидая момента, когда огонь пехоты расстроит ряды каре настолько, что можно будет атаковать. Артиллерия оказывала посильную поддержку, ведь вольтижёры, сгруппировавшись вокруг каре, стали более уязвимыми для снарядов и шрапнели, но тем лягушатникам, что обстреливали северную, узкую сторону построившегося прямоугольником Южного Эссекского, доставалось значительно меньше, потому что артиллеристы опасались нанести удар по своим, да и мощность ответных залпов здесь оказалась значительно меньше, чем с длинной, западной стороны каре. Постепенно вольтижёры перемещались к северу, наступали, потери росли.

- Не думаю, что мы сможем теперь добраться до фермы, – сказал майор Форрест, приблизившись к Лоуфорду.

Лоуфорд промолчал, потому что это означало одно: конец попытке спасти роту стрелков. Вернуться на юг, к холмам достаточно просто, и в этом случае полк, по крайней мере, останется цел. Французы, разумеется, расценят это как свою победу, стрелковая рота будет потеряна, но лучше потерять одну роту, чем все десять.

- Перестрелка ослабевает, – заметил Форрест, имея ввиду, конечно, не беспрерывные атаки вольтижёров, а то, что происходило на ферме.

Обернувшись в седле, Лоуфорд увидел, что пороховой дым вокруг дома практически рассеялся. За навесами и сараем прятались французы, и это означало, что стрелки всё ещё сопротивлялись, но Форрест был прав: перестрелка стихала, сопротивление осаждённых слабело.

- Бедняги… – пробормотал Лоуфорд.

Он ещё надеялся добраться до фермы напрямик через затопленный участок низины и болото, но увидел, как кавалерийская лошадь без седока, который покинул седло благодаря залпу каре Южного Эссекского, бьётся в липкой грязи, и понял, что этот путь невозможен. Лошадь, дрожа от страха всем телом, с трудом выбралась на клочок более твёрдой почвы. Глядя на неё, Лоуфорд и сам содрогнулся от нахлынувшего страха и принял решение:

- Выделите людей из тыловых шеренг, чтобы нести раненых.

- Мы возвращаемся? – спросил Форрест.

- Боюсь, что так, Джозеф.

В этот миг пуля вольтижёра попала Молнии в правый глаз. Заржав, конь взвился на дыбы. Освободив ноги из стремян, Лоуфорд попытался спрыгнуть с седла, но Молния завалился на бок, бешено лягаясь копытами. Лоуфорду повезло: несмотря на то, что падение было тяжёлым, он уцелел и быстро поднялся. Молния пытался встать, но лишь безуспешно взрывал землю копытами. Слуга Лоуфорда подбежал с вынутым из седельной кобуры большим пистолетом, но замер, не решаясь выстрелить.

- Сделайте это сейчас же! – крикнул полковник. – Давайте!

Закатив глаза, так что видны были одни белки, Молния бился окровавленной головой оземь, слуга, держа в дрожащих руках пистолет, никак не мог прицелиться, и тогда майор Лерой выхватил у него оружие, прижал ногой голову коня и выстрелил Молнии в лоб. Лошадь последний раз сильно дёрнулась и затихла. Лоуфорд выругался. Лерой бросил пистолет слуге и вернулся к западной стороне каре; его ботинки были залиты блестевшей на солнце лошадиной кровью.

- Приказывайте, майор, – пробормотал Лоуфорд Форресту, чувствуя, как к глазам подступают слёзы.

Это была великолепная лошадь. Он приказал слуге забрать седло, проследил, как забирают тех раненых, кто не мог передвигаться самостоятельно или хромал, а потом Южный Эссекский начал отступление. Дело шло крайне медленно, ведь из опасения кавалерийской атаки нельзя было нарушить целостность каре, и люди перемещались осторожно, не шагая, а переступая. Заметив движение полка на юг, французы заулюлюкали и подступили ближе, желая добить красномундирных и возвратиться с замечательными трофеями в виде пленных, оружия и, самое главное, двух полковых знамён. Посмотрев на их тяжёлые шёлковые полотнища, пробитые в нескольких местах пулями, Лоуфорд уже подумывал снять их с флагштоков и сжечь, но отбросил эту мысль как проявление откровенной паники. Он доберётся до своих позиций, Пиктон, разумеется, будет сердиться, а остальные полки осыплют Южный Эссекский насмешками, но его полк уцелеет. Только это и имело значение.

Пространство до самых холмов очистилось от противника, потому что один из батальонов cazadores справа придвинулся поближе к Южному Эссекскому. Потерпев поражение от португальских винтовок, французы сосредоточились на уязвимых для их ударов красномундирниках. К португальцам попытались подскакать кавалеристы, и они снова сформировали каре, но ударила артиллерия, и под градом снарядов всадники отступили к середине долины. Португальские стрелки поддерживали Южный Эссекский огнём винтовок, расчищая ему путь к отступлению. «Ещё двести-триста ярдов, и мы настолько приблизимся к холмам, что французы отвяжутся, – подумал Лоуфорд. – Правда, в виде утешения они захватят ферму». Бросив взгляд на деревенский дом, он не увидел порохового дыма над крышей и окнами, и понял, что уже поздно что-либо делать.

- Мы попробовали, – сказал полковник Форресту. – По крайней мере, мы попробовали.

«И подвели», – подумал про себя Форрест. Северная сторона каре расступилась, обтекая труп Молнии, и сомкнулась снова. Вольтижёры, опасаясь португальских винтовок, кружили вокруг северного фланга, и там постоянно отстреливались полуротами, пытаясь спастись от убийственного огня. Стволы мушкетов раскалились, стелился густой пороховой дым, каре медленно сдвигалось к югу. Стрелковая рота была брошена на произвол судьбы.

Шарп пригнулся, уходя от удара, и правый кулак Феррагуса попал ему в левое плечо. Ощущение было такое, словно туда угодила мушкетная пуля, он еле удержался на ногах, и следующий сокрушительный удар Феррагуса сбил с головы Шарпа кивер. Пытаясь сохранить равновесие, он отмахнулся от верзилы прикладом винтовки и попал по колену противника, сдержав его натиск. Второй удар прикладом пришёлся по кулаку Феррагуса, тому самому, который он повредил при драке с Шарпом в монастыре. Феррагус взревел от боли, и два солдата, воспользовавшись моментом, бросились на него, но он расшвырял их в стороны, как медведь вцепившихся в него псов. Однако это дало Шарпу секундную передышку, позволившую обрести равновесие. Он бросил винтовку Харперу.

- Отпустите его! – крикнул Шарп солдатам, расстегнул перевязь и отдал ножны с палашом Буллену. – Следите за окнами, мистер Буллен.

- Да, сэр.

- Как следует, понятно? Смотреть туда, а не сюда!

- Позвольте мне прикончить его, сэр? – предложил Харпер.

- Давайте будем справедливы к нему, Пат, – ответил Шарп. – С вами он справиться не сможет. И в последний раз, когда он попытался иметь дело со мной, у него было трое подручных. Давай, а? Только ты и я? – Шарп усмехнулся, глядя на Феррагуса, и португалец стиснул пальцы правой руки в кулак.

Стоящая за его спиной Сара вскинула мушкет и, сморщившись от усилия, взвела курок. Щелчок взводимого курка отвлёк внимание Феррагуса, он обернулся, и в этот момент Шарп врезал ему кулаком в левый глаз, а когда верзила обернулся, отскочил назад.

- Знаю, вам хочется пристрелить его, но леди так не поступают, – бросил Шарп Саре. – Оставьте его мне.

Он снова подступил к Феррагусу, целясь в его заплывающий левый глаз, но в последний момент отстранился, уводя его влево. Однако дождавшись, когда Шарп замер на секунду, собираясь перед новой атакой, Феррагус неожиданно быстро нанёс прямой удар слева. Короткий и даже не особенно сильный, он попал Шарпу в бок словно пушечное ядро, отозвавшись вспышкой острой боли в забинтованных рёбрах. Шарпа спасло то, что он уже уходил от удара, отступая назад, иначе валяться бы ему на полу. Шарп отмахнулся левой рукой, целясь в распухший глаз соперника, но Феррагус уклонился и снова ударил слева – и тоже не попал.

Левый глаз Феррагуса совершенно заплыл, голова пульсировала от боли, но он знал, что Шарпу тоже досталось, и стрелку пришлось отступить к печи. Спеша добить английского ублюдка, Феррагус наступал, но расположившийся у очага Слингсби, пьяный, как судья, подставил ему ногу, и португалец споткнулся. Шарп немедленно воспользовался этим, размозжив слева кулаком заплывший глаз Феррагуса, а справа, ребром ладони, попав ему по носу. В носу что-то ощутимо хрустнуло. Феррагус, отмахнувшись от Слингсби левой, попытался правой рукой схватить Шарпа, но не успел.

- Не трогайте его, мистер Слингсби, – сказал Шарп. – Ваши люди следят за окнами, мистер Буллен?

- Так точно, сэр.

- Вы, чёрт возьми, отвечаете за это.

Чтобы не потревожить раненых, Шарп отступил в пространство между окнами, выходящими на фасад и во двор дома, где никто не отваживался маячить, опасаясь французских пуль. Как только его фигура мелькнула перед окном во двор, в оконную раму впилась пуля. Шарп быстро ударил Феррагуса слева. Лишь на миг приостановившись, тот продолжил наступление. Шарп ушёл влево, туда, где Феррагус ничего не видел заплывшим глазом, вынуждая обернуться, а потом подступил к великану вплотную и нанёс ему несколько ударов в живот. Ощущение было такое, словно кулаки попали в бревно. Шарп понимал, что его удары не нанесут ощутимого вреда, он хотел всего лишь отбросить Феррагуса. Боднув головой португальца в разбитое, окровавленное лицо, Шарп попытался оттеснить его, но в голове звенело, перед глазами стояли красные и чёрные пятна, и Феррагус нанёс удар слева в висок. Шарп понял, что другого такого удара не выдержит, возможно даже не переживёт, потому что всё вокруг завертелось колесом. В последнем усилии он пихнул Феррагуса к подоконнику и поднырнул, уходя от очередного удара, который слегка задел его по макушке, но даже этого было достаточно, чтобы боль ослепила Шарпа. Феррагус собирался уже, словно молотами, сокрушить рёбра противника, но его широкая спина заслонила окно, и, впервые за всю осаду фермы увидев столь доступную цель, французы дважды поразили её. Тело Феррагуса содрогнулось от попавших в него пуль, уцелевший глаз удивлённо распахнулся. Ещё не понимая, что произошло, Шарп замахнулся, собираясь нанести противнику удар в горло, но тот снова содрогнулся, и из его рта хлынула кровь.

- Ваши люди невнимательны, мистер Буллен! – прохрипел Шарп.

Последняя пуля поразила Феррагуса в основание шеи, и он рухнул лицом вниз, как срубленное дерево.

Шарп подобрал с пола кивер, попытался вздохнуть поглубже и почувствовал знакомую режущую боль в рёбрах.

- Хотите совет, мистер Буллен? – спросил он.

- Конечно, сэр.

- Никогда не деритесь честно, – он забрал у лейтенанта свой палаш. – Выделите двух человек, чтобы сопровождать майора Феррейру, и ещё двух в помощь лейтенанту Слингсби. Ещё четверо понесут сумки, – он указал поклажу Феррагуса и Феррейры. – То, что внутри, мистер Буллен, принадлежит мисс Фрай, так что следите, чтоб вороватые ублюдки не расстегнули пряжки.

- Всё будет сделано, сэр.

- И, может быть, вы дадите немного денег Джорджу? – спросил Шарп у Сары. – Ему ведь надо за лодку заплатить.

- Конечно!

- Хорошо! – Шарп повернулся к Харперу. – Все переоделись?

- Почти.

- Давайте быстрее.

Понадобилась ещё минута, но вот уже все стрелки – и даже Харпер, который едва натянул мундир самого большого размера, - были в красном. Шарп поменялся с лейтенантом Булленом. Французы должны были принять стрелков за обычную пехоту с мушкетами. Штаны менять не стали. Конечно, у внимательного вольтижёра мог бы возникнуть вопрос, почему у красномундирников тёмно-зелёные штаны, но Шарп решил рискнуть.

- Мы собираемся помочь нашему полку, – заявил он.

- Мы выходим отсюда? – встревожился Буллен.

- Они выходят. – Шарп забрал у Харпера свою винтовку и нацелил её на трёх португальцев.

Те не решались выходить, но были до смерти напуганы тем, как стрелок расправился с их хозяином.

- Прикажите им бежать к каре, – сказал Шарп Висенте. – Там они будут в безопасности.

Висенте колебался, считая что поступок Шарпа противоречит правилам ведения войны, но, глянув стрелку в глаза, решил не спорить. Португальцы тоже не осмелились возражать. Их подтолкнули к передней двери и, когда они замялись на пороге, Шарпу достаточно было вскинуть винтовку, чтобы они бросились бежать.

Шарп не солгал им. Португальцы не так уж сильно рисковали, а чем более удалялись от дома, тем меньше становилась грозящая им опасность. В первый момент французы оторопели, потому что последней вещью, которой они ожидали от осаждённых, была попытка бежать из дома. Только через четыре-пять секунд раздался первый выстрел, но стрелять по быстро движущимся целям непросто, и пули прошли мимо. Через пятьдесят ярдов трое беглецов свернули в болото, их продвижение замедлилось, но они уже значительно удалились от французов, которые, расстроенные их эскападой, попытались сократить это расстояние, перемещаясь из-за сараев и навесов к краю болота, и целились в убегавших.

- Стрелки, начинайте убивать мерзавцев, – приказал Шарп.

Удалившись от скрывавших их построек, вольтижёры стали лёгкими целями для стрелков, охотящихся на них из окон фермы. Через несколько секунд французы, охваченные паникой, побежали назад, в непростреливаемую зону по сторонам дома. Шарп подождал, пока перезарядят винтовки, а потом заявил:

- Второй раз они такое сделать не решатся, – и разъяснил свой план.

Переодетые в красные мундиры стрелки покидают дом первыми и, как и трое португальцев, как можно быстрее несутся по тропе, а потом через болото к ручью.

- Там, у навозной кучи, мы займём позицию и прикроем тех, кто идёт следом.

Во второй очереди должны были идти майор Феррейра со своим конвоем, Слингсби, Сара и Джоана в сопровождении Висенте, и, наконец, лейтенант Буллен выводит остальных.

- Вы - наш арьергард, – пояснил Шарп Джеку. – Вы сдерживаете вольтижёров. Работаете слаженно, в парах, точно и без нервозности. Увидев зелёные куртки, французы не посмеют подойти поближе, так что всё должно получиться. Отступаете за нами через болото и направляетесь к каре. Нам придётся переправляться через ручей, и мы, конечно, можем утонуть, если там слишком, чёрт его возьми, глубоко, но если эти трое сумеют перебраться, то и мы сможем. Они укажут нам путь.

Португальцы, расплёскивая уходящую с отливом воду, уже преодолели половину заболоченной низины, и было ясно, что как только они удалились от дома на достаточное расстояние, вольтижёры им стали не опасны. Шарп считал, что потеряет не больше двоих человек – и то, если дела пойдут совсем уж плохо. Французов ошеломил тот отпор, который они получили во время атак дома, теперь они просто защищались, желая в большинстве своём живыми вернуться в лагерь. Именно это они и получат.

- Стрелки, все готовы?

Собрав их у передней двери, он напомнил, что сейчас нужно как можно быстрее добежать до навозной кучи, занять позиции и отбить атаку вольтижёров.

- Развлекайтесь, парни, – закончил Шарп. – И вперёд!

Он вышел первым, спрыгнув со ступенек, пробежал по тропе, остановился у навозной кучи, развернулся, припав на колено. Стрелки в красных мундирах выстроились в стрелковую шеренгу по обе стороны от него. Шарп поднял винтовку, выискивая офицера, но заметил только вольтижёра, целящегося из мушкета, выстрелил и крикнул:

- Висенте! Сейчас!

Винтовки грохнули залпом. Французы, кучковавшиеся у боковых стен фермы, считали себя в безопасности, потому что пробить отверстие во фронтонах так никому из осаждённого гарнизона и не удалось, но теперь они оказались перед стрелками, как на ладони. Пули скосили их, пока группа под руководством Висенте побежала мимо Шарпа.

- Не останавливайтесь! – крикнул им Шарп, чудом избежав свистнувшей у виска пули. – Мистер Буллен! Ваша очередь!

Группа под командованием Буллена, самая многочисленная, покинула дом, и Шарп приказал им рассыпаться в стрелковую цепь.

- Стрелки! Отходим!

Восемнадцать солдат в красных мундирах пробежали по тропе следом за Висенте, группа которого пробиралась болотом. А трое португальцев уже преодолели ручей и были совсем рядом с каре. Значит, через ручей перейти всё же можно! Южный Эссекский успел далеко отойти, но теперь остановился. Наверное, там увидели, как стрелковая рота пошла на прорыв. Шеренги одетых в красные мундиры солдат окутывал пороховой дым, вившийся над полковыми знамёнами. Шарп оглянулся, поражаясь тому, что время словно замедлило свой бег, и каждая деталь воспринималась с изумительной отчётливостью. Солдаты Буллена слишком медленно формировали стрелковую цепь. Один из них упал с криком боли, раненый в колено.

- Оставьте его! – закричал Шарп, остановившийся, чтобы перезарядить винтовку. – Бейте ублюдков, мистер Буллен! Гоните их!

Французы начали выдвигаться из-за своих укрытий, и мушкеты должны были остановить их. Заметив офицера, размахивающего саблей и призывающего преследовать отступающих, Шарп прицелился в него, выстрелил, но из-за порохового дыма так и не увидел, попал или нет. Пуля ударилась рядом с ним оземь и срикошетила, вторая свистнула над головой. Буллену удалось взять ситуацию под контроль и успокоить своих людей, они медленно отступали, отстреливаясь. Висенте был уже рядом с Южным Эссекским, переправлялся через разлившийся ручей. Теперь Шарп мог направиться к своим поджидающим в болоте ряженым стрелкам.

- Идём туда! – крикнул он, указывая на вольтижёров, обстреливающих северный фланг каре.

Сначала передвигаться по болоту было довольно легко; Шарп просто перепрыгивал с кочки на кочку, но постепенно липкая грязь начала засасывать сапоги. По разбрызгу воды от ударившей в эту слякоть пули Шарп сообразил, что стреляют с запада, там, где собрались преследующие каре вольтижёры.

Наконец Шарп догнал свою группу. Буллен, Висенте и все остальные будут прорываться к каре, но его переодетые в красные мундиры стрелки ударят во фланг вольтижёров, которые сдирают с полка шкуру. Французы, видя перед собой не стрелков, вооружённых винтовками, а обычных красномундирников, не обращали на них внимания. Несколько вольтижёров, правда, стреляли в них, но расстояние было слишком велико, да они и не целились всерьёз, считая, что восемнадцать британских солдат с мушкетами им не опасны. Шарп именно на это и надеялся. Он подвёл стрелков к берегу ручья, откуда до противника было шагов сто, и приказал:

- Офицеры, сержанты – найдите и убейте их.

Это и было то, ради чего Бог создал винтовки. На расстоянии в сотню шагов прицельный выстрел из мушкета был почти что чудом, зато огонь из винтовки – смертелен, и вольтижёры, которым казалось, что им противостоят всего лишь мушкеты, попали в ловушку. За первые несколько секунд стрелки Шарпа убили троих французов и ранили ещё семерых, потом перезарядили, сместились влево, на несколько шагов ближе к каре, и снова выстрелили. Перепуганные вольтижёры, видя перед собой всего лишь красномундирников, открыли ответный огонь. Опустившись на колено, Шарп через прицел следил за офицером, который на бегу придерживал рукой саблю, подождал, пока тот остановится, и нажал спусковой крючок. Когда дым рассеялся, офицер исчез.

- Не спешить! – крикнул Шарп. – Экономить пули!

Обернувшись, он увидел, что Буллен без приключений добрался до болота и теперь был в безопасности. Вольтижёры следовали за ним по тропе, но лезть в болотную жижу ни один не собирался. Заряжая винтовку, приклад которой наполовину утонул в грязной жиже, Шарп хладнокровно наблюдал за тем, как француз целится и стреляет в него из мушкета. Вольтижёры, наконец, сообразили, что вступили в неравный бой, и отступили за пределы поражающего огня винтовок, но кавалеристы, заметив горстку красномундирников, дали лошадям шпоры и поскакали к ручью мимо отступающих вольтижёров.

- Назад! – крикнул Шарп. – Немного назад!

Шлёпая почти по колено в воде, они отступили ближе к каре. Им ещё предстояло переправиться через ручей, но наперерез скакала кавалерия, словно забыв о водном препятствии. Наверное, им казалось, что уровень воды на всём затопленном пространстве примерно одинаков – около фута в глубину. Опустив сабли, кавалеристы перешли на лёгкий галоп, разгоняясь перед убийственной атакой.

- Подождите, пока они приостановятся, – сказал Шарп. – И тогда убейте их.

Разбрызгивая жидкую грязь, передняя шеренга кавалеристов выскочила на берег ручья. Одна из лошадей вдруг провалилась в воду, сбросив наездника через голову. Другие лошади заплясали на месте, пытаясь найти опору на скользком берегу, и Шарп приказал своим людям открыть огонь. Гусар с косичками, свисавшими вдоль загорелых щёк, рыча, рванул поводья, вынуждая свою лошадь войти в ручей. Шарп поймал в прицел его голубой доломан. В задних рядах кавалеристов, которые отвернули, увидев заминку своих товарищей, взорвался снаряд. Перезарядив, Шарп осмотрелся, чтобы убедиться, что со стороны фермы через болото за ними не тащатся вольтижёры, а потом выстрелил в драгуна. Началась настоящая бойня, и, осознав это, кавалеристы развернули лошадей и, пришпорив их, постарались выбраться на более твёрдый грунт, преследуемые винтовочным огнём.

На помощь к дальнему флангу Южного Эссекского подошли cazadores, и под ливнем винтовочных пуль вольтижёры были вынуждены отступить. Северная сторона каре окуталась пороховым дымом – это две роты дали залп по отступающим кавалеристам. Шарп закинул на плечо винтовку.

- Неплохо поработали, Пат, – сказал он и указал на оставшуюся без седока лошадь, которой удалось переправиться через ручей на их сторону. – Кажется, за захваченных вражеских лошадей всё ещё дают награду? Она ваша, сержант.

Так как угроза кавалерийской атаки отпала, Южный Эссекский развернулся в шеренгу в четыре ряда, в два раза более широкую, чем обычно делается, на тот случай, если гусары и драгуны решат попытаться атаковать в последний раз. Впрочем, это было маловероятно, ведь с левого фланга полк прикрывали португальские cazadores, а правый фланг упирался в болото, в то время, как французы под артиллерийским обстрелом отступали к северному краю долины. Главное, что стрелковая рота вернулась.

- Неплохо, – промолвил Лоуфорд, наблюдая за тем, как Харпер ведёт к шеренгам полка пойманную лошадь. – Даже очень хорошо.

- Правда, была пара серьёзных моментов, – отозвался майор Форрест.

- Серьёзных моментов? – несколько наигранно удивился Лоуфорд. – Не припомню. Всё шло по плану. Точно так, как я и планировал. Правда, жаль Молнию.

Он с отвращением посмотрел на своего совершенно пьяного шурина, сидящего на земле позади шеренг, и, заметив Шарпа, снял шляпу:

- Мистер Шарп! То, как вы расправились с этими вольтижёрами – очень, очень неплохо. Спасибо, мой дорогой.

Шарп поменялся мундирами с Булленом и подошёл к радостно улыбающемуся Лоуфорду.

- Разрешите забрать с фермы наших раненых, сэр, прежде, чем я вернусь к исполнению своих обязанностей, – сказал Шарп.

- Спасение раненых и есть ваша обязанность, разве не так? – Лоуфорд выглядел озадаченным.

- Я же квартирмейстер, сэр.

Лоуфорд встал с прихваченного с поля боя седла Молнии.

- Мистер Шарп, - мягким тоном заметил он.

- Сэр?

- Прекратите, чёрт возьми, упрямиться.

- Да, сэр.

- А потом я должен отослать вас в Перо Негро, – заметив, что Шарп не понимает, полковник пояснил. – В штаб. Кажется, с вами хочет побеседовать генерал.

- Пошлите мистера Висенте, сэр, и арестованного, – сказал Шарп. – Они расскажут генералу все, что он должен знать.

- Вы могли бы рассказать мне, – бросил Лоуфорд, наблюдая за тем, как французы отступают к холмам.

- А нечего рассказывать, сэр, – пожал плечами Шарп.

- Нечего рассказать?! Господи Боже, вас не было две недели, и вам нечего рассказать?

- Искал скипидар, сэр. Отстал. Очень жаль, сэр.

- Всего лишь отстали?! – возмутился Лоуфорд, но потом глянул на Сару и Джоану, на их выпачканные грязью штаны, на мушкеты в их руках, хотел было что-то заметить в их адрес, но, покачав головой, только и сказал. – Совсем нечего сказать, да?

- Мы смогли спастись, сэр, – заявил Шарп. – Только это и имеет значение. Смогли спастись.

Историческое примечание

Французское вторжение в Португалию в конце лета 1810 одолел голод, и это был последний раз, когда французы попытались захватить эту страну. Веллингтон, к тому времени ставший главнокомандующим португальской и британской армий, избрал тактику выжженной земли, что стало тяжким испытанием для местных жителей. Чтобы не оставить захватчикам даже объедков, жители центральной Португалии должны были, оставив свои жилища, либо уйти в горы, либо отправиться на север, в Опорто, либо на юг, в Лиссабон, защищённый системой новейших укреплений – линий Торриш-Ведраш.

Стратегия сработала, но цена, которую пришлось заплатить, оказалась высока. По одним оценкам, от сорока до пятидесяти тысяч португальцев погибли зимой 1811-1812 годов, большинство от голода, некоторые – от рук французов. Это огромное число жертв – приблизительно 2 процента тогдашнего португальского населения. Как ни суди, весьма жестоко перекладывать тяготы военного времени на гражданских. Действительно ли это было необходимо? Веллингтон нанёс Массена сокрушительное поражение на высотах Буссако; контролируя дорогу в обход хребта, он мог бы отразить французов и вытеснить в Сьюдад Родриго, за испанскую границу, но в этом случае Массена сохранил бы свою армию почти целой. Голод и болезни оказались намного более опасными врагами чем красномундирники и стрелки, и, вынудив Массена провести зиму в пустынной местности к северу от оборонительных линий, Веллингтон уничтожил его армию. Перед началом компании, в сентябре 1810, под командованием Массена находилось 65 000 человек. Когда он возвратился в Испанию, осталось менее сорока тысяч, он потерял половину лошадей и фактически весь колёсный транспорт. Из 25 000 погибших лишь 4 000 были убиты, ранены или взяты в плен в Буссако (потери британцев составляли приблизительно одну тысячу), остальные погибли от голода, болезней или дезертировали.

Но зачем нужно было сражение при Буссако, если линии Торриш-Ведраш справились с задачей уничтожения противника гораздо продуктивнее? Веллингтон считал, что это – дело чести. До того времени на счету португальской армии не числилось побед в войне с французами, но теперь она была реорганизована и передана под командование Веллингтона и, дав возможность португальской армии одержать победу, он вселил в неё веру в свои возможности. При Буссако португальцы поняли, что они могут разбить французов и, по справедливости, этот эпизод занимает столь значительное место в истории Португалии.

Хребет Буссако теперь густо засажен деревьями и трудно себе представить, как на его восточном склоне могло разворачиваться сражение, но на фотографиях 1910 г из великолепной книги Рене Чартранда «Буссако, 1810 год» издательства «Оспрей» он выглядит почти полностью лишённым растительности. В большинстве книг, посвященных сражению, монастырь на западном склоне хребта именуется «конвент», что равным образом может применяться как к мужским, так и женским обителям, но обычно принято считать его женским. Официальное его название - Convento dos Carmelitas Descalgos, или Mosteiro dos Carmelitas, и в своей книге я называю его именно так, чтобы не делать предположительных выводов о принадлежности обители. Здание до 1834 г., когда португальские монастыри были расформированы, занимала община босоногих кармелитов. Здание монастыря и часовни, упоминаемые в книге, всё ещё существуют и открыты для посещения. Рядом с монастырём расположена выстроенная в начале двадцатого столетия большая гостиница, похожая на королевский дворец.

Массена действительно накануне сражения находился в двадцати милях от Буссако. Он посетил место завтрашнего боя, а потом вернулся к восемнадцатилетней Генриетте Лебертон, и адьютант Нея д'Эсменард был вынужден разговаривать с ним через дверь спальни. С трудом освободившись из объятий Генриетты, Массена вернулся к Буссако, где, не озаботившись никакой предварительной разведкой, бросил армию в атаку. Некоторые генералы пытались отговорить его, но Массена был уверен, что его солдаты сломят оборону португальцев и британцев. Его самонадеянность привела к роковой ошибке: хотя французские колонны достигли гребня хребта, как и описано в романе, они были отброшены прочь и разбиты.

События оккупации французами Коимбры описаны в романе совершенно достоверно. Французская армия состояла из недавно призванных в армию солдат, плохо обученных и недисциплинированных, и они, оказавшись в городе, повели себя с неистовой дикостью. Перед началом кампании в городе обитало 40 000 жителей, как минимум половина из них не оставила город. Около тысячи горожан было убито оккупантами. Университет был разграблен, королевские могилы церкви Santa Cruz вскрыли и осквернили, и, хотя оголодавшим французам не удалось найти в городе много продовольствия, большую часть запасов они ухитрились уничтожить. Продовольственные склады сгорели, и армия Массена двинулась на юг столь же голодной, как до прихода в город.

Массена оставил своих раненых в Коимбре под крайне незначительной охраной. Их контроль над городом продлился всего четыре дня, пока полковник Трэнт, британский офицер, командующий британским ополчением, не захватил город с севера. После этого ему с огромным трудом удалось вывезти пленных в Опорто, чтобы защитить от мести горожан.

Между тем Массена, достигшего линий Торриш-Ведраш, ждало новое потрясение. Веллингтону и его главному инженеру, полковнику Флетчеру, удалось сохранить в тайне (даже от британского и португальского правительств) столь масштабное строительство, и, хотя Массена слышал о строящихся фортах, он не был подготовлен к восприятию того, что увидел. Линии включали 152 оборонительных объекта (редутов или фортов), 534 орудия и составляли в длину 52 мили. Первые две линии перекрыли французам подступы к Лиссабону, третья, дальше к югу, представляла собой последний рубеж обороны, куда Веллингтон мог бы отвести войска и обеспечить их эвакуацию. Один французский офицер высказался о первых двух линиях приблизительно так: «(Они) были настолько необычны, что, осмелюсь сказать, ничто в мире не могло с ними сравниться». Другой француз, гусарский офицер, описал их более образно: «Передо мной возвышалась стена металла, а за спиной расстилалась голодная пустыня». Массена рассматривал оборонительные сооружения через подзорную трубу и был вынужден оставить свою наблюдательную точку, потревоженный пушечным выстрелом, в ответ на который галантно снял шляпу. На самом деле он был разъярён тем, что не получил сведений о строящихся укреплениях. Это действительно поразительный факт: тысячи людей работали на строительстве оборонительных объектов, тысячи пересекали линии, проезжая по дорогам, вблизи которых всё это происходило, но французы ничего не подозревали и в итоге оказались крайне неприятно удивлены. Серьёзных попыток прорвать укрепления Массена не предпринял. На самом деле единственным серьёзным эпизодом стало сражение между стрелками с обоих сторон в местечке Собрал 12 октября, на следующий день после того, как французская армия достигла укреплённых линий. Описанный в последней главе романа бой не является достоверно точным описанием того сражения, потому что место действия перемещено на двадцать миль ближе к берегам Тахо, и в сражении при Собрал не принимал участие сэр Томас Пиктон.

Большинство из 152 фортов всё ещё существуют, но многие из них совершенно разрушены и заросли, и обнаружить их нелегко. Если у вас не слишком много времени на посещение этих достопримечательностей, то лучше всего сделать это в районе города Торриш-Ведраш, к северу от которого восстановлен форт Сент-Винсенте. Более обстоятельная экскурсия (если вы хотите подробно ознакомиться с обстоятельствами сражений Полуостровной войны) должна основываться на превосходном путеводителе Джулиана Пейджета «Полуостровная война Веллингтона» (издательство Лео Купера, Лондон, 1990).

Mассена оставался в Португалии намного дольше, чем надеялся Веллингтон. План лишить захватчиков продовольствия сработал не так хорошо, как представлялось: в течение октября им вполне хватало продовольствия, они восстановили ветряные мельницы и печи. Однако к ноябрю французам пришлось наполовину урезать рацион, а потом наступила зима, необычайно холодная и сырая. В середине ноября они отступили от линий Торриш-Ведраш туда, где надеялись найти больше продовольствия. В марте, голодные, удручённые неудачей, французы вернулись в Испанию. Для Массена это стало горьким уроком.

В написании романа неоценимую помощь оказала книга Джона Грэхэна «Линии Торриш-Ведраш», выпушенная издательством «Spellmount» в 2000 году, которая содержит не только точнейшее описание самих оборонительных линий, но гораздо больше, включая рассказ о сражении при Буссако, хотя, разумеется, любые неточности, которые вы найдёте на страницах «Спасения Шарпа», на моей совести. Ну, а Шарп и Харпер идут дальше.

11. Ярость стрелка Шарпа

(пер. Сергей Самуйлов)

"Ярость Шарпа" - Эрику Сайксу

Часть первая

РЕКА

Глава первая

В Кадисе море всегда было рядом. Запах его ощущался в воздухе постоянно и почти так же сильно, как вонь от помоек. В южной части города, когда с юга дул сильный ветер, о набережную бились волны, и брызги стучали в оконные ставни.

После Трафальгарского сражения шторма целую неделю осаждали город. Ветер доносил хлопья пены до самого собора и срывал леса с недостроенного купола. Накатывавшие волны швыряли на камни куски разбитых кораблей, а потом стали выносить на берег тела. Но то было почти шесть лет назад, и теперь Испания воевала на одной стороне с Англией, да вот остался от Испании всего лишь только Кадис. Остальная территория находилась под управлением Франции или не управлялась никем. В горах хозяйничали партизаны-guerrilleros, на улицах правила бал нищета; вся страна погрузилась в уныние и мрак.

Февраль 1811 года. Поздний вечер. Еще одна буря обрушилась на город, бросая на мол громадные волны. Притаившемуся в темноте человеку их белые шапки напоминали клубы порохового дыма, что выбрасывают жерла орудий. В разгуле стихии была такая же непредсказуемость. Стоило лишь подумать, что самое худшее уже позади, как две или три волны порывисто бросались на берег, взметнувшаяся вода расцветала над волноломом белым дымом, а подхваченные ветром брызги колотили по городским стенам не хуже картечи.

Человек, наблюдавший за всем этим, был священником. Отец Сальвадор Монсени носил сутану, плащ и черную широкополую шляпу, защищавшую от порывов ветра. Высокий, лет тридцати с лишним, с суровыми чертами истового проповедника, Монсени стоял в темном проходе под аркой, явно кого-то ожидая. Жизнь забросила его далеко от дома, где он рос нелюбимым сыном вдового стряпчего, отправившего отпрыска в церковную школу. Монсени стал священником, потому что не знал, кем еще должен стать, а теперь жалел, что не сделался солдатом. Наверное, из него получился бы хороший солдат, но судьбе было угодно сделать Монсени моряком, точнее, капелланом на испанском корабле, захваченном в Трафальгарской битве.

В темноте над ним затрещали, напомнив звуки сражения, защищавшие недостроенный купол паруса. Когда-то эти паруса реяли над боевым испанским флотом, однако после Трафальгара их сняли с немногих добравшихся до порта кораблей. Потом отец Сальвадор Монсени оказался в Англии. Большинство пленных испанцев в скором времени вернулись домой, но капеллан адмирала вместе со своим хозяином отправился в далекую туманную страну, и их поселили в Гемпшире, где он смотрел, как падает дождь и как устилает луга снег, и где научился ненавидеть.

А еще отец Монсени научился терпению. Сейчас оно ему пригодилось. Шляпа и плащ промокли насквозь, но он не уходил и даже не шевелился. Он ждал. За поясом у Монсени был пистолет, хотя порох, скорее всего, отсырел. Не важно, есть кинжал. Священник коснулся рукоятки, прислонился к стене, увидел еще одну разбившуюся в конце улицы волну и пронесшуюся мимо тускло освещенного окна водяную пыль, а потом услышал шаги.

Кто-то бежал по Калле-Кампанья.

Отец Монсени ждал — тень, слившаяся с другими тенями. Он увидел, как кто-то подходит к двери напротив. Она была открыта. Человек шагнул за порог, и священник быстро последовал за ним, придержав дверь, которую незнакомец уже закрывал.

— Gracias.

Они оказались в коротком туннеле, ведущем во двор и освещенном фонарем в алькове. Увидев священника, незнакомец облегченно вздохнул.

— Живете здесь, святой отец?

— Позвали для последнего напутствия,— ответил Монсени, отряхиваясь.

— Ах да, та несчастная наверху…— Незнакомец перекрестился.— Ужасная ночь.

— Бывали хуже, сын мой. Пройдет и эта.

— Верно.— Они вошли во двор и поднялись по ступенькам к балкону.— Вы каталонец, святой отец?

— Как вы догадались?

— По произношению.— Незнакомец достал ключ и открыл переднюю дверь. Священник прошел мимо него к ступенькам, идущим на второй этаж.

Незнакомец открыл дверь в свое жилище, однако закрыть ее уже не успел, потому что отец Монсени внезапно повернулся и толкнул его в спину. Мужчина упал. У него был с собой нож, и он попытался достать оружие, но священник сильно ударил его в челюсть. Дверь захлопнулась, и они оказались в темноте. Непрошеный гость наступил упавшему коленом на грудь и поднес к его горлу кинжал.

— Ничего не говори, сын мой.— Запустив руку под мокрую одежду лежащего, он вытащил нож и отбросил его в сторону.— Говорить будешь только с моего позволения, когда я попрошу ответить. Твое имя Гонсало Хурадо?

— Да,— выдохнул Хурадо.

— Письма шлюхи у тебя?

— Нет,— прохрипел Хурадо и пискнул, потому что острие кинжала, проколов кожу, наткнулось на челюстную кость.

— Солжешь — будет больно,— предупредил священник.— Итак, письма у тебя?

— У меня, да!

— Покажи их мне.

Отец Монсени позволил Хурадо подняться. Вместе они вошли в комнату, окно которой выходило на улицу, где священник провел в ожидании несколько часов. Сталь ударила о кремень. Загорелась свеча. Теперь Хурадо смог получше рассмотреть своего гостя, который скорее походил на переодетого солдата, чем на служителя церкви. В резких чертах мрачного лица не было и намека на сострадание или милосердие.

— Письма предназначены для продажи,— сказал Хурадо и охнул, потому что отец Монсени ударил его в живот.

— Я же сказал: говорить, только отвечая на вопрос. Показывай.

Комната была маленькая, но очень уютная — Гонсало явно любил комфорт. Два дивана расположились напротив пустого камина, над которым висело зеркало в позолоченной оправе. Пол устилали ковры. На стене, противоположной окну,— три картины с обнаженными женщинами. Под окном — бюро, один из ящиков которого и выдвинул испуганный хозяин. Достав пачку перевязанных черной лентой писем, он положил их на бюро и отступил.

Отец Монсени перерезал ленточку и разложил письма перед собой.

— Здесь все?

— Все пятнадцать.

— А шлюха? Сколько еще у нее?

Хурадо ответил лишь после того, как стальной клинок блеснул в колеблющемся свете.

— У нее шесть.

— Она их сохранила?

— Да, сеньор.

— Почему?

Гонсало пожал плечами.

— Может быть, потому что и пятнадцати достаточно? Может быть, ей захочется продать остальные позже? Может быть, он все еще дорог ей? Кто знает? Кто поймет женщин? Хотя…— Гонсало хотел задать вопрос, но побоялся наказания.

— Продолжай.— Отец Монсени взял наугад одно из писем.

— Как вы узнали о письмах? Я не говорил никому, кроме англичанина.

— Твоя девка приходила на исповедь.

— Катерина? Приходила исповедоваться?

— Один раз в год она все мне рассказывает,— ответил отец Монсени, пробегая глазами письмо.— В день своей святой. Она пришла в собор, поведала Господу о своих многочисленных грехах, и я от Его имени даровал ей отпущение. Сколько ты хочешь за эти письма?

— По двадцать английских гиней за каждое из пятнадцати. — Хурадо почувствовал себя увереннее и успокоился. В нижнем ящике бюро лежал заряженный пистолет. Пружину он проверял каждый день, а порох менял по меньшей мере раз в месяц. Теперь, когда Хурадо убедился, что гость и впрямь священник, страх понемногу проходил. Конечно, вид у гостя зловещий, но все же Божий человек… — Если предпочитаете испанские деньги, то письма ваши за тринадцать сотен долларов.

— Тринадцать сотен долларов? — рассеянно переспросил священник, просматривая письмо. Написано оно было по-английски, однако этот факт его не смутил — язык он выучил в Гемпшире. Автор письма не только имел глупость влюбиться, так вдобавок еще и доверил свои чувства бумаге. Он не скупился на обещания, а женщина, которой давались эти обещания, оказалась шлюхой. Хурадо был ее сутенером, и вот теперь сутенер вознамерился шантажировать влюбленного дурачка.

— Я получил ответ,— сообщил, осмелев, сутенер.

— От англичанина?

— Да, святой отец. — Хурадо указал на нижний ящик бюро. Отец Монсени кивнул. Хурадо открыл ящик и вскрикнул — священник врезал ему так, что незадачливый шантажист отлетел на пару шагов, ударился о дверь и распростерся на полу спальни. Гость взял из ящика пистолет, открыл замок, выдул порох и бросил бесполезное оружие на обитый шелком диван.

— Ты сказал, что получил ответ? — как ни в чем не бывало спросил священник.

— Они обещали заплатить,— ответил, дрожа от страха, Хурадо.

— Вы уже договорились об обмене?

— Еще нет.— Он помолчал, потом осторожно спросил: — Вы с англичанами?

— Слава богу, нет. Я со святейшей римской церковью. Как ты сообщаешься с англичанами?

— Я должен оставить записку в Чинто-Торрес.

— Адресованную кому?

— Некоему сеньору Пламмеру.

Кофейня Чинто-Торрес находилась на Калле-Анча.

— Итак, в своем следующем сообщении ты должен назвать этому Пламмеру место встречи? Место, где состоится обмен?

— Да, святой отец.

— Ты очень помог мне, сын мой. — Отец Монсени протянул руку, как бы желая помочь Хурадо подняться, и тот лишь в последний миг увидел в другой руке священника направленный ему в горло кинжал. Все получилось не так легко, как ожидал священник, тем не менее отточенная сталь сделала дело, разрезав глотку, артерию и мышцы. Сутенер дернулся и захрипел. Монсени придержал умирающего. Крови было много, но на черной сутане она будет не видна. Часть ее просочилась через пол в расположенную ниже мастерскую шорника. Хурадо наконец затих. Монсени перекрестил мертвеца и произнес короткую молитву по отошедшей душе. Потом убрал кинжал, вытер руки об одежду убитого и шагнул к бюро. В одном из ящиков он нашел пачку денег, которую засунул за голенище левого сапога. Собрал и перевязал письма. Завернул их в снятую с подушки наволочку и, чтобы не промокли, спрятал поближе к телу, под рубашку. Налил из графина хересу. Потягивая вино, он думал о девушке, которой были адресованы письма. Монсени знал, что она живет неподалеку, через две улицы. Знал, что у нее осталось шесть писем. У него было пятнадцать. Более чем достаточно, решил он. К тому же обладательница писем, скорее всего, не дома, а обслуживает какого-нибудь богатого клиента.

Священник задул свечу и вышел в ночь, туда, где волны взбивали пену, обрушиваясь на волнолом, и где в кромешной тьме хлопали огромные паруса. Отец Сальвадор Монсени, убийца, священник и патриот, только что спас Испанию.

Все начиналось так хорошо.

В сиянии лунной ночи река Гвадиана лежала перед легкой ротой Южного Эссекского батальона окутанной туманом лентой расплавленного серебра, медленно изливающегося между черными холмами. На ближайшем к роте холме располагался форт Жозеф, названный так в честь брата Наполеона, французской марионетки на испанском троне, тогда как на другом берегу поместился форт Жозефина, прославлявший отвергнутую супругу императора. Форт Жозеф находился в Португалии, форт Жозефина — в Испании, и их соединял мост.

Шесть легких рот были посланы сюда из Лиссабона под командованием бригадного генерала сэра Барнаби Муна. Для бригадира Муна, набирающего популярность генерала, офицера с большим будущим, то было первое самостоятельное предприятие. Если все пройдет как надо, если мост будет взорван, то и будущее Муна развернется перед ним такой же блестящей рекой, как та, что катилась сейчас между холмами.

И все начиналось так хорошо. На рассвете под прикрытием тумана шесть рот переправились через Тежу и прошли маршем по Южной Португалии, находившейся формально под контролем французов, но в действительности, как уверяли партизаны, оставленной ими за исключением нескольких гарнизонов. Теперь, через четыре дня после выхода из Лиссабона, они вышли к реке и мосту. Близилась заря. Британские войска находились на западном берегу Гвадианы, там, где навис над рекой форт Жозеф, очертания которого вырисовывались в свете костров за огневыми позициями. Занимающаяся заря приглушала этот свет, но в амбразурах то и дело проступали человеческие силуэты.

Французы не спали. Британцы знали об этом, потому что слышали возвещающие побудку звуки горнов сначала в дальнем форте Жозефина, потом в форте Жозеф, хотя это еще не значило, что противник проснулся. Мужчины, когда их день изо дня будят в предрассветной прохладе, научаются уносить сны с собой, на укрепления. Со стороны кажется, что они бдительно и зорко всматриваются в сереющие сумерки и готовы отразить утреннюю атаку, а на самом деле солдаты думают о женщинах: о женщинах, оставшихся во Франции, о женщинах, спящих в бараках, о женщинах, с которыми им хотелось бы спать сейчас в форте, о женщинах, о которых они могут только мечтать, о женщинах… Они еще дремлют.

К тому же на протяжении всей зимы их никто не беспокоил. Да, в горах есть guerrilleros, но они редко приближаются к фортам, в амбразуры которых выглядывают пушки, а крестьяне вооружены только мушкетами — слишком слабым оружием против артиллерии. Португальские и испанские партизаны либо устраивали засады на французских фуражиров, обеспечивавших продовольствием войска, осадившие Бадахос в тридцати милях к северу, либо нападали на отряды маршала Виктора, окружившие Кадис в ста пятидесяти милях к югу.

Когда-то Гвадиану пересекали пять каменных мостов, соединявших Бадахос с морем, но их взорвали соперничающие армии, так что остался только один, сооруженный французами, понтонный, единственное звено между ведущими осаду силами императора. Пользовались им нечасто, потому что французы опасались не знающих пощады партизан, но раз в две или три недели переправа прогибалась под тяжестью артиллерийских батарей, а иногда по ней проносился конный посыльный в сопровождении драгун. Местные ходили по мосту редко, поскольку немногие могли позволить себе внести назначенную за переправу плату да еще рисковать жизнью ради сомнительного удовольствия испытать на себе враждебность обоих гарнизонов. Война казалась далекой, и солдаты на стенах предпочитали мечтать о женщинах, а не выискивать врага, спускающегося козьей тропой с холмов в еще погруженную во тьму долину к западу от форта Жозеф.

Капитан Ричард Шарп, командир легкой роты Южного Эссекского полка, в долину не спускался, а стоял со своей ротой на холме севернее форта. Ему поручили самое легкое задание — провести отвлекающий маневр, и это означало, что никому из его подчиненных не угрожала смерть. Предполагалось, что никто даже не должен быть ранен. Капитан был рад, хотя и понимал, что такое дело поручили роте не в качестве поощрения, а вследствие неприязненного отношения к нему лично со стороны Муна. Бригадир ясно дал это понять в тот же день, когда шесть рот поступили в его распоряжение, совершив переход из Лиссабона.

— Меня зовут Мун,— сказал он,— а за вами, капитан, закрепилась определенная репутация.

Встреченный подобным образом, Шарп не смог скрыть удивления.

— Репутация, сэр?

— Вы со мной не скромничайте.— Бригадир ткнул пальцем в значок с посаженным на цепь орлом. Орла этого Шарп и его сержант, Патрик Харпер, отбили у французов под Талаверой, и такой подвиг, как заметил Мун, не мог не создать человеку определенной репутации. — Мне героизм не нужен.

— Так точно, сэр.

— Войны выигрываются тем, что каждый делает порученное дело, исполняет обязанности. Это главное, а не геройские подвиги.— Бригадир был, несомненно, прав, хотя слышать такое от сэра Барнаби Муна, человека, прославившегося именно нестандартными приемами, было странно. Муну едва перевалило за тридцать, и в Португалии он находился чуть больше года, однако и за столь короткий срок генерал успел сделать себе имя. В сражении при Буссако он командовал батальоном и спас двух стрелков, промчавшись верхом через свой строй и зарубив саблей французов, схвативших его солдат. «Мои фузилеры чертовым лягушатникам не достанутся!» — объявил генерал, приведя стрелков в строй, а когда солдаты отозвались на это заявление приветственными криками, снял треуголку и раскланялся перед ними. Кроме того, Мун заслужил славу страстного игрока и большого охотника до прекрасного пола, а поскольку был не только богат, но и хорош собой, то и на этом поприще одержал немало громких побед. Лондон, как говорили знающие люди, стал гораздо более безопасным городом после того, как сэр Барнаби отбыл в Португалию, а вот в Лиссабоне вполне могло народиться с десяток детишек, которые, повзрослев, напоминали бы лихого англичанина сухощавым лицом, светлыми волосами и пронзительными голубыми глазами. Короче говоря, в установленные регламентом рамки этот человек никак не вписывался, однако ж требовал того от Шарпа, и Шарп, надо признать, ничего не имел против.— Со мной, капитан, о своей репутации можете забыть,— сказал сэр Барнаби.

— Я постараюсь, сэр,— пообещал Шарп, за что удостоился хмурого взгляда, после чего Мун вообще перестал обращать на него внимание.

Джек Буллен, служивший у Шарпа лейтенантом, выразил мнение, что бригадир завидует.

— Не пори чушь, Джек,— ответил капитан на такое предположение.

— В любой драме, сэр,— глубокомысленно произнес Буллен,— есть место только для одного героя. Для двоих сцена слишком мала.

— А ты у нас знаток драмы, Джек?

— Я знаток всего, за исключением тех вещей, о которых вам известно,— заявил лейтенант, что вызвало у Шарпа смех. Скорее, полагал он, все дело было в том, что Мун разделял бытующее в офицерской среде предубеждение в отношении тех, кто поднялся с самого низу. Шарп вступил в армию рядовым, потом служил сержантом, а теперь был капитаном, и сей факт раздражал тех, кто видел в его успехе вызов установленному порядку. Что ж, как есть, так и есть. Шарп ничего не имел против. Он отвлечет противника, позволит остальным пяти ротам повоевать, а потом вернется в Лиссабон, к своему батальону. Через пару месяцев, когда в Португалию придет весна, они выйдут из-за оборонительной линии Торрес-Ведрас и погонят армию маршала Массены назад, в Испанию. Вот тогда все и навоюются, даже выскочки.

— Свет, сэр,— сказал сержант Харпер, лежавший рядом и всматривавшийся в долину.

— Уверен?

— Вот… снова. Видите?

У бригадира был с собой закрытый фонарь, открывая одну сторону которого он мог подавать невидимый для французов сигнал. Заметив очередную вспышку, Шарп повернулся к роте.

— Пора, ребята.

От них требовалось одно: показаться противнику. Не в строю, не развернувшись в шеренгу, а просто разбредясь по вершине холма, чтобы походить на партизан. Цель заключалась в том, чтобы заставить французов смотреть на север и пропустить неприятеля, подкрадывающегося с запада.

— И это все? — спросил Харпер. — Просто поболтаемся там и уйдем?

— Примерно так. Подъем, парни! Надо показаться лягушатникам! Пусть посмотрят на нас! — Небо уже посветлело, и темные силуэты достаточно ясно проступали на его фоне, чтобы французы их заметили. У офицеров в гарнизоне, конечно, были подзорные трубы, но Шарп приказал солдатам надеть шинели, скрывшие форму, и снять кивера, чтобы больше напоминать партизан.

— Может, стрельнем пару раз? — спросил Харпер.

— Не стоит их слишком беспокоить. Просто покажемся и посмотрим, что будет дальше.

— Но потом-то можно попалить?

— Когда они увидят других — да. Угостим лягушатников зеленым завтраком.

Рота Шарпа была уникальна в своем роде и отличалась от остальных уже тем, что, хотя большинство в ней носили красные мундиры британской пехоты, имелось и немало таких, кто был одет в зеленые куртки стрелкового полка. Случилось это из-за элементарной ошибки.

Отрезанные от своего полка во время отступления из Ла-Коруньи, стрелки самостоятельно пробились на юг, к Лиссабону, где их временно прикрепили к пехотному полку Южного Эссекса. Прикрепили, да так и оставили. Зеленые куртки, как их называли в армии, были вооружены винтовками. В глазах большинства винтовка всего лишь укороченный мушкет, но разница все же есть, и скрыта она в стволе. В стволе бейкеровского штуцера нарезаны семь дорожек, которые придают пуле вращение. Точность нарезного оружия намного выше, чем гладкоствольного. Мушкет легче и быстрее заряжается, но на расстоянии свыше шестидесяти шагов из него можно с равными шансами стрелять как с открытыми, так и с закрытыми глазами. Винтовка же бьет в три раза точнее. У французов их не было, поэтому стрелки Шарпа могли залечь на холме и стрелять в защитников форта, не опасаясь ответного огня.

— Вон и они,— сказал Харпер.

Пять легких рот наступали вверх по склону. В утренних сумерках красные мундиры казались черными. С собой солдаты несли короткие лестницы. Работа их ждала тяжелая. Перед фортом находился сухой ров, и расстояние от дна рва до парапета составляло по меньшей мере десять футов. К тому же верх парапета был утыкан острыми кольями. Красномундирникам предстояло пересечь ров, установить лестницы между кольями и подняться под мушкетным огнем противника. Мало того, их мог встретить и артиллерийский огонь. Французские пушки были, конечно, заряжены, но вот только чем? Ядрами или картечью? Если картечью, то атакующие могли понести тяжелые потери уже после первого залпа. Потери от ядер были бы значительно меньше. Впрочем, Шарпа это уже не касалось. Он шел по вершине холма, привлекая к себе внимание французов, которые — вот же чудо! — до сих пор не заметили, что с запада к форту приближаются четыре сотни солдат!

— Ну же, парни, давайте,— пробормотал Харпер, обращаясь не ко всем атакующим, а только к легкой роте 88-го полка, коннахтским рейнджерам.

Шарп отвернулся. Ему почему-то вдруг втемяшилось в голову, что если он будет наблюдать за приступом, то атака сорвется. Глядя на реку, Шарп считал понтоны, выглядевшие темными тенями в стелющемся над водой тумане. Сосчитать понтоны и повернуться только после выстрела. Понтонов оказалось тридцать один, то есть по одному на каждые десять футов реки, ширина которой составляла более ста ярдов. Они представляли собой большие, неловкие, тупоносые баржи, поверх которых настелили доски. Зима в южной части Португалии и Испании выдалась сырая, дождливая, река поднялась, и Шарп видел, как пенится вода, ударяясь о баржи. Каждый понтон удерживался на якорях, и соседние соединялись между собой канатами. Все сооружение весило добрую сотню тонн, и Шарп знал, что работа будет считаться выполненной только тогда, когда они уничтожат переправу.

— Сонные болваны,— с ноткой удивления заметил Харпер, вероятно имея в виду защитников форта Жозеф.

Шарп не оглянулся. Глядя на форт Жозефина за рекой, он видел собравшихся у орудий людей. Вот они отступили, и пушка выстрелила, выбросив в редеющий туман грязноватое облако дыма. Стреляли картечью. Набитый пулями снаряд взорвался, вылетев из жерла, и над холмом засвистели полудюймовые железки. Звук выстрела раскатился по долине.

— Раненые есть? — крикнул Шарп.

Никто не отозвался.

Выстрел заставил защитников ближнего форта присмотреться к происходящему на холме. Французы даже попытались приподнять пушку с тем расчетом, чтобы пройтись картечью по его вершине.

— Не высовываться,— предупредил Шарп. Внизу затрещали мушкеты, и он все же решился приподняться и посмотреть, как развивается атака.

Она уже почти закончилась. Красномундирники заполнили ров, бросили на стены лестницы и уже перелезли через парапет и пустили в ход штыки. Для стрелков дела не нашлось.

— Не лезьте под чертову пушку! — крикнул Шарп, и несколько его парней скатились с вершины. Вторая пушка пальнула из форта через реку; одна шрапнелина хлестнула по кромке шинели, вторая чиркнула по траве, стряхивая росу, но уже в следующий момент он перевалился на тыльный склон холма.

А вот артиллерия форта Жозеф молчала. Застигнутый врасплох гарнизон не оказал красномундирникам ни малейшего сопротивления; французы в панике выбегали через восточные ворота и устремлялись к мосту, надеясь найти спасение в форте Жозефина, на испанском берегу. Мушкетный огонь стихал. С десяток французов попали в плен, остальные, подгоняемые воинственными криками и штыками красномундирников, бежали. Еще не все британцы залезли на стену, а форт уже перешел в их руки, о чем свидетельствовало исчезновение с мачты триколора. Вот так быстро все случилось.

— Мы свое дело сделали,— сказал Шарп.— Спускаемся в форт.

— Лихо получилось,— довольно заметил лейтенант Джек Буллен.

— Это еще не конец.

— Вы имеете в виду мост?

— Да. Его нужно взорвать.

— Все равно самое трудное сделано.

— И то верно,— согласился Шарп. Ему нравился Джек Буллен, добродушный парень из Эссекса, трудолюбивый и терпеливый. И солдаты тоже относились к нему с симпатией. Он обращался с ними по справедливости и держался с рожденной осознанием своего превосходства уверенностью, которая смягчалась жизнерадостностью и общительностью. Шарп считал Буллена хорошим офицером.

Они спустились с холма, перешли каменистую долину и сбегавшую с гор холодную речушку и поднялись на другой холм, к парапету, у которого еще стояли лестницы. Пушки форта Жозефина время от времени еще постреливали, но ядра ударялись о наполненные землей плетеные корзины и, не причинив никакого вреда, скатывались вниз.

— А, это вы, Шарп,— приветствовал его бригадир Мун. Неожиданно дружеский тон объяснялся, должно быть, радостью от легко достигнутой победы.

— Поздравляю, сэр.

— Что? А, да. Спасибо. Весьма любезно с вашей стороны. — Скупая похвала капитана явно смягчила его обычную холодность. — Все прошло даже лучше, чем я надеялся. У нас тут чай закипает; пусть ваши парни погреются.

Посредине форта сидели пленные французы. В конюшне обнаружили с десяток лошадей, и сейчас их седлали — вероятно, бригадир, совершив пеший марш от Тежу, решил, что заслужил право проделать обратный путь верхом. Захваченный офицер стоял одиноко у колодца, хмуро наблюдая за тем, как победители потрошат найденные в бараках рюкзаки.

— Свежий хлеб! — Майор Гиллеспи, один из адъютантов Муна, бросил Шарпу еще теплую буханку.— Неплохо устроились паршивцы, верно?

— Они же вроде бы должны голодать.

— Только не здесь. Этот форт прямо-таки райский уголок.

Мун, поднявшись на обращенную к мосту восточную стрелковую ступень, принялся проверять лежащие за орудиями ящики с боеприпасами. Заметив человека в красном, артиллеристы форта Жозефина открыли огонь. Картечь стучала по парапету, свистела над головой, но бригадир не обращал на это внимания.

— Шарп! — крикнул он. Капитан поспешил на зов. — Пора, пора отрабатывать жалованье. — Шарп промолчал. Бригадир задумчиво оглядел ящики с боеприпасами. — Ядра, крупная картечь, снаряды.

— Мелкой картечи нет, сэр?

— Только крупная. Полагаю, из флотских запасов. Кораблей у этих сволочей не осталось, вот они и притащили всю картечь сюда.— Он опустил крышку ящика и повернулся к мосту.— Снаряды тут не помогут. Вот что, Шарп. Внизу, в бараках, сидят женщины. Пусть ваши парни проводят их к мосту. Верните бедняжек французам. Остальных людей отправьте на помощь Старриджу. Ему нужно подорвать мост у дальнего края.

Лейтенант Старридж был сапером, и уничтожить мост предстояло именно ему. Он заметно нервничал и, похоже, откровенно боялся Муна.

— У дальнего края, сэр? — переспросил Шарп, желая убедиться, что не ослышался и верно понял приказ.

Мун раздраженно посмотрел на него.

— Если мы взорвем мост у этого края,— объяснил он с преувеличенной терпеливостью взрослого, разговаривающего с не очень сообразительным юнцом,— вся эта чертовщина поплывет вниз по течению, но с той стороны все равно останется приличная часть. И тогда французы запросто соберут все понтоны. Раз уж мы забрались так далеко, не стоит оставлять лягушатникам наполовину разрушенный мост, который они могут легко восстановить. Но если мы подорвем мост с испанской стороны, понтоны приплывут к нашему берегу, а здесь мы их просто сожжем.— Над головой прошумел град картечи, и Мун бросил в сторону форта Жозефина недовольный взгляд. — Давайте, Шарп. Покончим с этим. Я хочу уйти отсюда к завтрашнему рассвету.

Восемнадцать женщин охранял пикет из легкой роты 74-го полка. Шесть из них были офицерскими женами и держались особняком, стараясь не подать виду, что им страшно.

— Отведешь их,— сказал Шарп Джеку Буллену.

— Я, сэр?

— Ну да. Ты ж ничего не имеешь против женщин?

— Нет, сэр.

— И к тому же говоришь по-ихнему, так?

— Говорю, сэр. И очень хорошо.

— Ну вот. Бери дамочек и веди их через мост к тому форту.

Пока лейтенант Буллен убеждал женщин, что им ничего не угрожает и что они должны собрать свои вещи и спуститься к мосту, Шарп отправился на поиски Старриджа, которого обнаружил у главного склада боеприпасов.

— Порох,— сказал лейтенант, подняв крышку с бочки и пробуя содержимое на вкус.— Французский. — Он сплюнул и скривился. — Вот же дрянь. Пыль, да и только. К тому же еще и сырой.

— Сгодится?

— Должен,— мрачно ответил Старридж.

— Я переведу вас через мост.

— Я где-то видел повозку. Она нам пригодится. Пяти бочек должно хватить. Даже этого дерьма.

— Запал есть?

Старридж расстегнул свой синий мундир — вокруг пояса у него было намотано несколько ярдов огнепроводного шнура.

— Вы ведь думали, что это я такой кругленький, а? И почему он не хочет взорвать мост с этой стороны? Ну или хотя бы на середине?

— Чтобы нельзя было восстановить.

— Его в любом случае уже не восстановить. Эти мосты не так-то просты, нужны знающие люди. Развалить нетрудно, а вот построить… Задача не для любителей. — Старридж опустил крышку. — Французам ведь это не понравится, верно?

— Еще бы.

— Вот, значит, где мне суждено умереть за Англию?

— Меня для того и посылают. Чтобы с вами ничего не случилось.

— Только это и утешает,— вздохнул Старридж и бросил взгляд на Шарпа, который, сложив руки на груди, стоял у стены. Лицо капитана скрывала тень от кивера, но глаза горели ярко. Лицо твердое, даже жесткое, в шрамах, настороженное… — Я на вас надеюсь. — Лейтенант вздрогнул — со двора долетел громкий голос бригадира, желавшего знать, куда запропастился Старридж и почему чертов мост до сих пор еще не взорван. — Чтоб его…

Шарп спустился вниз. Мун гарцевал по двору на трофейной лошади, красуясь перед француженками, которые собрались у восточной стены, куда Буллен распорядился прикатить тележку. Шарп приказал снять узлы и подать тележку к складу с боеприпасами, где Харпер с полудюжиной парней загрузил ее порохом. Сверху порох замаскировали тряпками.

— Это чтоб они бочки не увидели,— объяснил капитан.

— То есть для маскировки? — уточнил сержант.

— Да. Если лягушатники увидят, что мы везем по мосту порох, что, по-твоему, они сделают?

— Им это не понравится, сэр.

— Точно, Пэт, не понравится. И тогда они попрактикуются в стрельбе по живым мишеням.

К тому времени, как все было готово, солнце поднялось уже достаточно высоко. Из форта Жозефина больше не стреляли. Шарп ожидал, что французы, беспокоясь о женщинах, пошлют через реку человека, но никто не пришел.

— Три дамы из Восьмого, сэр,— сообщил Буллен.

— Это еще что такое? — спросил Шарп.

— Французский полк, сэр. Стоял в Кадисе, а потом их послали на усиление под Бадахос. Полк стоит за рекой, сэр, но несколько офицеров со своими женами спали прошлой ночью здесь. Наверное, тут постели помягче. — Лейтенант сделал паузу, ожидая реакции Шарпа. — Не понимаете, сэр? Там весь их полк. Восьмой. То есть не только гарнизон, но и боевая часть. О господи… — Последнее относилось к двум женщинам, которые, отделившись от подруг по несчастью, обратились к нему на испанском, явно чего-то требуя. Буллен успокоил их улыбкой.— Говорят, что они испанки, сэр,— объяснил он Шарпу, — и не хотят идти в тот форт.

— А что они здесь делают?

Женщины тут же повернулись к Шарпу, треща как сороки, перебивая друг дружку и едва ли не хватая его за руку. Из всего сказанного капитан понял лишь, что французы взяли их насильно и заставили жить с какими-то солдатами. Может, так оно и было.

— И куда вы хотите пойти? — спросил он на ломаном испанском.

Обе снова загалдели разом, указывая в сторону реки, куда-то на юг, и утверждая, что они оттуда.

Шарп жестом заставил их замолчать.

— Вот что, Джек, пусть делают, что хотят.

Ворота форта распахнулись, и Джек Буллен прошел через них, широко раскинув руки и показывая французам за рекой, что никакой опасности он для них не представляет. Женщины последовали за ним. Дорога, что вела к реке, называлась так только по ошибке, и шли они медленно, пока не ступили на настеленные поверх понтонов доски. Шарп и его люди замыкали шествие. Харпер, поправив висевшую на плече семистволку, кивнул в сторону французов.

— Нас уже встречают, сэр. — Он имел в виду трех конных офицеров, выехавших из ворот форта Жозефина. Теперь они ждали там, настороженно наблюдая за идущими по мосту женщинами и солдатами.

Несколько человек во главе с лейтенантом Старриджем с трудом толкали повозку, которая из-за перекошенной оси постоянно кренилась влево. Правда, на мосту им стало полегче. А вот женщины заметно нервничали, потому что настил то и дело подрагивал под давлением набухшей за зиму реки, с шумом катившей воды между громадными, похожими на баржи понтонами. Сбившиеся с левой стороны ветки и прочий мусор только усиливали это давление. Понтоны удерживались на месте благодаря толстым якорным цепям, и Шарп надеялся, что пяти бочонков пороху хватит, чтобы развалить эту массивную конструкцию.

— Думаете о том же, о чем и я? — спросил Харпер.

— Порто?

— Да, сколько их там, бедолаг, потонуло.— Сержант покачал головой, вспомнив жуткий эпизод на реке Дору, когда такой же понтонный мост не выдержал иод тяжестью людей, спасавшихся от наступавших французов, и сотни человек утонули. Шарп до сих пор видел во сне гибнущих детей.

Между тем трое французов спустились к дальнему краю моста и остановились там. Шарп поспешил им навстречу.

— Джек! — крикнул он. — Мне нужен переводчик.

Вдвоем они подошли к испанскому берегу. Женщины робко последовали за ними. Когда Шарп подошел ближе, один из офицеров снял треуголку.

— Меня зовут Лекруа,— представился он на английском. Это был молодой человек в тщательно подогнанном мундире, с приятным тонким лицом и очень белыми зубами. — Капитан Лекруа. Из Восьмого полка.

— Капитан Шарп.

В глазах француза мелькнуло удивление — на капитана Шарп не тянул. Форма на нем была грязная и многократно латанная, и хотя на поясе висела сабля, полагающаяся только офицерам, тяжелый кавалерийский палаш больше подходил для рубки, чем для изящного фехтования. Болтающаяся на плече винтовка тоже нарушала привычный образ офицера. Да и лицо, загорелое, со шрамом, могло скорее принадлежать обитателю зловонных переулков, чем завсегдатаю модных салонов. Это было страшное, пугающее лицо, и Лекруа, хотя и не был трусом, невольно поежился, наткнувшись на откровенно враждебный взгляд.

— Полковник Вандал,— продолжал Лекруа, делая ударение на втором слоге, — просит разрешения забрать наших раненых, — он сделал паузу, бросив взгляд на повозку, с которой уже сняли узлы с вещами,— прежде чем вы попытаетесь взорвать мост.

— Попытаемся? — нахмурился Шарп.

Лекруа решил не обращать внимания на презрительный тон собеседника.

— Или вы собираетесь оставить наших людей на потеху португальцам?

Шарп хотел было сказать, что раненые французы вполне заслужили, чтобы с ними именно так и поступили, но все же сдержался. Передача раненых была делом обычным, так поступали обе стороны, поэтому он отвел Буллена в сторонку, чтобы французы их не слушали.

— Возвращайся и скажи бригадиру, что они хотят вернуть своих людей до того, как мы взорвем мост.

Буллен повернулся и побежал по мосту назад. Два французских офицера в свою очередь зашагали к форту Жозефина, сопровождаемые толпой женщин. Две испанки, босые и в рваных платьях, примеру остальных не последовали, устремившись на юг по каменистому берегу. Лекруа проводил их взглядом.

— Они что же, не захотели остаться с нами? — удивленно заметил он.

— Сказали, что их забрали насильно.

— Гм, может быть.— Француз достал из кармана кожаный портсигар с длинными тонкими сигарами и предложил Шарпу угоститься. Шарп покачал головой. Лекруа долго возился с трутницей и, раскурив наконец сигару, сказал: — А вы хорошо сработали утром.

— Ваш гарнизон проспал.

Француз пожал плечами.

— Что еще от них ждать? Старые, больные, усталые люди. — Он сплюнул. — Но, думаю, больше у вас сегодня уже ничего не получится. Мост вы не взорвете.

— Не взорвем?

— Пушка,— коротко ответил Лекруа, кивая в сторону форта Жозефина. — К тому же мой полковник твердо настроен сохранить мост, а он всегда получает то, чего хочет.

— Полковник Вэндал?

— Вандал,— поправил Лекруа. — Полковник Вандал. Командир Восьмого полка. Вы ведь слышали о нем?

— Никогда.

— А следовало бы, капитан,— улыбнулся француз. — Почитайте отчеты об Аустерлице. Вы узнаете много интересного. Полковник Вандал — человек редкой смелости.

— Аустерлиц? — переспросил Шарп. — А что это?

Лекруа лишь пожал плечами. Солдаты перенесли на берег узлы и мешки, и Шарп, отправив их назад, подошел к лейтенанту Старриджу, который со злостью пинал доски настила над четвертым понтоном. Дерево местами прогнило, и ему удалось пробить небольшую дыру. Снизу пахнуло застойной водой.

— Если расширим дырку, может, что и получится.

— Сэр! — подал голос Харпер, и Шарп оглянулся.

Из ворот форта Жозефина выходила французская пехота. Солдаты пристегивали штыки и строились в шеренги. Сомнений быть не могло, они собирались идти к мосту. Французские батальоны подразделялись не на десять рот, как британские, а на шесть, и потому спускающаяся по склону с примкнутыми штыками рота выглядела весьма грозной силой. Проклятье, подумал Шарп, если лягушатникам хочется подраться, им стоит поспешить, потому что Старридж с помощью солдат уже содрал несколько досок настила, а сержант Харпер как раз подкатывал к месту закладки первый бочонок с порохом.

С португальской стороны донесся дробный стук копыт, и капитан, повернув голову, увидел бригадира, скачущего к мосту в сопровождении двух офицеров. Высыпавшие из форта красномундирники уже спускались по дороге на подмогу Шарпу и его людям. Конь бригадира закапризничал было на шатком мосту, но Мун, прекрасный наездник, справился с лошадью и подъехал к Шарпу.

— Что, черт побери, происходит?

— Они сказали, что хотят забрать своих раненых, сэр.

— Тогда что тут делает вся эта пехота?

— Полагаю, сэр, они хотят помешать нам взорвать мост.

— Чтоб им провалиться! — фыркнул бригадир, бросив на Шарпа недовольный взгляд, словно именно капитан был виноват в неуступчивости противника.— Либо они с нами дерутся, либо разговаривают. Нельзя же делать и одно, и другое одновременно! На войне, будь они прокляты, есть свои правила! — Дав коню шпору, он понесся дальше. За бригадиром, сочувственно взглянув на Шарпа, поскакал и его адъютант, майор Гиллеспи. Третьим всадником был Джек Буллен.— Ну же, лейтенант,— окликнул его Мун,— догоняйте! Будете моим переводчиком. Я в лягушачьем не силен.

Харпер закладывал уже вторую бочку, а лейтенант Старридж разматывал фитиль. Шарпу дела не нашлось, и он отправился в конец моста, где бригадир орал на Лекруа. Причиной несдержанности Муна был, очевидно, тот факт, что французская пехота спустилась до середины склона и разворачивалась в шеренгу в сотне шагов от моста. Солдатами командовали три конных офицера.

— Непозволительно говорить о передаче раненых и грозить нам оружием! — горячился Мун.

— Полагаю, сэр, они всего лишь вышли, чтобы забрать тех самых раненых,— примирительно отвечал Лекруа.

— Забрать раненых? С оружием? Нет, так не пойдет. И какого дьявола они пристегнули штыки?

— Уверен, это какое-то недоразумение,— гнул свое Лекруа. — Может быть, вы окажете нам честь и обсудите этот вопрос с моим полковником? — Он кивнул в сторону одного из всадников за французской шеренгой.

Мун не желал отправляться на переговоры с каким-то полковником.

— Пусть подъедет сюда,— потребовал он.

— Тогда, может быть, пошлете парламентера? — предложил Лекруа, пропуская мимо ушей прямой приказ бригадира.

— Ради бога! — рыкнул Мун. — Майор Гиллеспи! Поезжайте туда и вразумите этого полковника. Передайте, что он может прислать за ранеными одного офицера и двадцать солдат. Я разрешаю взять носилки, но никакого оружия не потерплю. Лейтенант! — Бригадир повернулся к Джеку Буллену. — Поезжайте с майором, будете переводить.

Гиллеспи с Булленом отправились за Лекруа вверх по склону. Между тем легкая рота Восемьдесят восьмого полка вышла на мост, который был теперь запружен солдатами. Шарп с беспокойством огляделся. Его рота прикрывала Старриджа, и теперь к ней присоединилась еще и легкая рота Восемьдесят восьмого. Вместе они представляли удобные мишени для выстроившихся в три шеренга французов. К тому же со стен форта за всем происходящим внизу наблюдали французские пушкари, несомненно уже зарядившие орудия картечью. Мун, приказавший роте Восемьдесят восьмого встать на мосту, теперь, похоже, понял, что она не столько помогает, сколько мешает.

— Отведите своих людей на берег,— крикнул он капитану Восемьдесят восьмого и повернулся к приближающемуся в одиночестве французскому офицеру. Гиллеспи и Буллен остались в тылу неприятельской роты.

Француз осадил коня шагах в двадцати от Шарпа, и капитан решил, что это, наверное, и есть прославленный полковник Вандал, командир Восьмого полка,— по крайней мере, у него были золотые эполеты на синем мундире, а треуголку венчал белый помпон, выглядевший несколько фривольно для человека столь мрачной наружности. Хмурое, неприятное лицо с застывшей на нем презрительно-враждебной миной украшали тонкие черные усы. Был он примерно одного с Шарпом возраста, между тридцатью и сорока, и от него исходило ощущение силы, что свойственно только уверенным в себе людям.

— Отведите своих людей на дальний берег,— резко, не утруждая себя любезностями, потребовал он на хорошем английском.

— А вы кто такой, черт возьми? — разозлился Мун.

— Полковник Анри Вандал,— ответил француз. — Вы отведете своих людей на дальний берег и оставите мост нетронутым.— Он достал из кармана часы, откинул крышку и показал циферблат Муну. — Даю вам одну минуту, после чего открываю огонь.

— Так дела не ведут,— с жаром возразил бригадир.— Хотите драться, полковник, будьте столь любезны вернуть моих парламентеров.

— Ваших парламентеров? — Вандал усмехнулся.— Я не видел белого флага.

— Ваш капитан тоже был без флага! — запротестовал Мун.

— Капитан Лекруа доложил, что вы доставили на мост порох, прикрываясь женщинами. Я не мог, разумеется, остановить вас, не убив при этом женщин. Вы рисковали их жизнями, а не я, поэтому у меня есть все основания считать, что это вы нарушили правила цивилизованного ведения войны. Тем не менее я верну ваших офицеров, когда вы уйдете с моста. У вас одна минута, мсье.— С этими словами полковник Вандал развернул коня и поскакал к своей пехоте.

— Вы что же, оставите их в плену? — крикнул ему вслед бригадир.

— Да! — бросил через плечо француз.

— Есть же правила! — взревел Мун.

— Правила? — Полковник придержал коня и на мгновение повернулся. На его красивом самоуверенном лице мелькнула гримаса отвращения. — Вы верите в то, что на войне есть правила? Думаете, война это что-то вроде вашего крикета?

— Ваш капитан попросил прислать парламентеров! Мы прислали. Такие вопросы решаются по определенным правилам. Даже вы, французы, должны их знать.

— Да, мы французы. И я скажу вам, мсье, кое-что о правилах. Мне приказано перейти по этому мосту с артиллерийской батареей. Если моста не будет, я не смогу перебраться через реку. Поэтому мое правило состоит в том, чтобы сохранить мост. Короче говоря, мсье, на войне есть только одно правило: победить. Во всех прочих отношениях, мсье, у нас, французов, правил нет.— Он снова развернулся и поскакал вверх по склону.

Некоторое время Мун, явно озадаченный такой бесцеремонностью француза, только смотрел ему вслед.

— Правила есть! — крикнул он, но ответа уже не последовало.

— Взрывать мост, сэр? — бесстрастно поинтересовался Шарп.

Мун как будто не слышал.

— Он должен их вернуть,— пробормотал бригадир.— Гиллеспи и вашего лейтенанта. Есть же, черт возьми, правила.

— Нам взрывать мост, сэр? — снова спросил Шарп.

Мун нахмурился. Похоже, такой поворот дела стал

для него полнейшей неожиданностью, и он не знал, как быть.

— Они не имеют права их задерживать!

— Он задержит их, сэр, если только вы не отмените приказ взорвать мост.

Еще секунду-две Мун колебался, потом, вероятно вспомнив, что вся его блистательная карьера зависит от того, будет разрушен мост или нет, коротко кивнул.

— Взрывайте.

— Назад! — крикнул Шарп, повернувшись к своим людям.— Всем назад! Мистер Старридж! Поджигайте шнур!

— Чтоб его! — Бригадир вдруг понял, что находится на неприятельском берегу. Французы откроют огонь, и он может не успеть вернуться из-за того, что на мосту полно народу. Развернув коня, Мун понесся назад. Стрелки и красномундирники уже бежали, и Шарп последовал за ними, оглядываясь на французов, с винтовкой в руке. Большой опасности не было. Французская пехота стояла довольно далеко и пока еще не попыталась приблизиться, но зато он увидел, как полковник Вандал повернулся к форту и махнул рукой.

— Чтоб его! — вслед за бригадиром выругался Шарп, и в следующую секунду мир содрогнулся — это шесть орудий разом изрыгнули из жерл заряд картечи. Черный дым стеганул небо, пули засвистели вокруг, стуча по мосту, хлеща по людям, взбивая в пену воду. Шарп услышал за спиной крик и увидел, что французская рота бежит к мосту. После залпа наступила странная тишина. Из мушкетов никто пока не стрелял. Река, получив порцию картечи, успокоилась. Кто-то снова вскрикнул, и на этот раз Шарп оглянулся — раненный в шею жеребец полковника встал на дыбы, заржал и сбросил наездника в людскую гущу.

Еще меньше повезло Старриджу. Шарп обнаружил его шагах в двадцати за бочонками с порохом. Пуля попала лейтенанту в голову и сразила наповал. Запальный шнур лежал рядом. Старридж размотал его, но не успел поджечь, а французы были уже почти на мосту. Шарп схватил трутницу, метнулся к бочонкам, укоротил шнур, оставив не больше полутора ярдов, и ударил кремнем о сталь. Искра вспыхнула и потухла. Он ударил еще раз; теперь клочок сухого холста занялся, и капитан осторожно подул на него. Пламя перепрыгнуло на фитиль и проворно, потрескивая и разбрасывая искры, побежало к бочке. Первые французы подскочили к мосту, сдвинули в сторону мешавшую им повозку, упали на колено и вскинули мушкеты. Шарп скосил глаза на фитиль. Огонь, казалось, едва полз. Первыми ударили винтовки; звучали они суше и резче, чем мушкеты. На груди одного из французов как будто расцвел красный цветок, он кувыркнулся с моста с возмущенным выражением на лице, но тут его товарищи дали залп, и воздух вокруг Шарпа прошили десятки пуль. А чертов фитиль все горел и горел. Французы были уже совсем близко, и тогда Шарп оторвал еще кусок шнура и поджег им оставшийся огрызок. Снова ударили винтовки. Офицер-француз прокричал что-то своим людям. Шарп раздул огонек и, убедившись, что он не погаснет, повернулся и помчался к западному берегу.

Раненого Муна подобрали двое парней из 88-го, так что бригадиру ничто не угрожало.

— Быстрее, сэр! — крикнул Харпер.

За спиной уже громыхали французские сапоги, когда сержант сорвал с плеча семистволку, оружие залпового огня, созданное для морского боя, но так и не получившее широкого распространения. Его предполагалось использовать против вражеских снайперов, стреляя с боевых платформ полудюймовыми пулями, однако сила отдачи оказалась настолько велика, что управляться с ним умели лишь немногие. Одним из этих немногих был Патрик Харпер.

— Ложитесь, сэр! — проревел он, и капитан бросился на землю. Семистволка громыхнула, и переднюю шеренгу французов разорвали семь пуль, но один уцелевший чудом сержант побежал-таки к бочке, у крышки которой уже шипел догорающий фитиль. Шарп не успел подняться, зато успел сорвать винтовку, повернуть ее в сторону врага и спустить курок. Сквозь дым он увидел, как лицо француза исчезло за пеленой красных брызг, и его отбросило от бочки. Больше он ничего не увидел, потому что запал догорел и мир раскололся.

Бочки с порохом грохнули так, что небо вздрогнуло и потемнело. Дым, огонь и щепки взлетели в воздух, но основную силу взрыва принял на себя мост. Понтон ушел под воду, настил не выдержал напряжения, доски трещали и ломались. Французов отбросило назад; кого-то убило, кого-то обожгло, кого-то оглушило. Еще мгновение — и разбитый понтон выскочил из-под воды, и удерживавшие его якорные цепи не выдержали. Мост качнуло так, что Харпер не удержался на ногах. Они с Шарпом вцепились в доски. Река ревела, напирая, расширяя брешь, взбивая пену. Повсюду валялись горящие щепки. Оглушенный взрывом, Шарп с трудом поднялся и, шатаясь, побрел к португальскому берегу, и тут якорные цепи начали рваться одна за другой, и чем больше их рвалось, тем больше напряжения приходилось на оставшиеся. Французская пушка снова сыпанула по мосту картечью, и один из солдат, несших бригадира Муна, как будто споткнувшись, упал лицом вниз. На спине у него расплывалось темное пятно. Беднягу вырвало кровью, и бригадир Мун вскрикнул от боли — его уронили. Мост качался, как ветка на ветру, и Шарп, чтобы не свалиться в воду, упал на колени и схватился за помост. С испанского берега стреляли из мушкетов, но расстояние было слишком велико, чтобы рассчитывать на эффективность такого огня. Коня бригадира швырнуло в реку, и он после недолгой борьбы за жизнь пошел ко дну.

В дальний конец моста врезался снаряд. Скорее всего, французские пушкари старались удержать британцев на разваливающейся переправе, где их можно было посечь картечью. Неприятельская пехота отступила на восточный берег, откуда палила из мушкетов. Долину затягивало дымом. Вода перехлестнула через понтон, за который держались Шарп и Харпер, потом он содрогнулся, а настил раскололся. Шарп испугался, что мост перевернется. Пуля щелкнула по доске сбоку от него. Второй снаряд разорвался у дальнего края, оставив после себя клуб грязно-серого дыма, который поплыл вверх по течению. Над берегом пронеслась стайка каких-то сорвавшихся в панике белых птиц.

Мост еще содрогнулся и затих. Центральная его часть оторвалась и поплыла вниз по течению. Последняя якорная цепь лопнула, и все шесть понтонов закружились и медленно сдвинулись с места. Вода забурлила под градом картечи. Шарп смог наконец подняться на колени. Он зарядил винтовку, прицелился и выстрелил. Харпер, забросив на плечо семистволку, тоже взялся за винтовку. Их поддержали стрелки Слэттери и Харрис, выбравшие своей целью конных офицеров. Впрочем, когда дым рассеялся, оба офицера по-прежнему сидели в седле. Подхваченные течением, понтоны дрейфовали все быстрее и быстрее, сопровождаемые кусками настила, обугленными щепками и прочим мусором. Бригадир, лежавший на спине, попытался приподняться на локтях.

— Что случилось?

— Плывем, сэр,— отозвался Шарп.

На пустившемся в самостоятельное плавание плоту оказалось шесть человек из 88-го полка и пять стрелков из Южного Эссекского. Остальная часть его роты либо успела добраться до берега до взрыва, либо оказалась в воде. Итого, в распоряжении бригадира и капитана осталось тринадцать человек, тогда как около сотни французов бежали по берегу, стараясь держаться наравне с плотом. Оставалось только надеяться, что на путешественников не падет проклятие числа тринадцать.

— Попробуйте отгрести к западному берегу! — распорядился Мун.

Несколько британских офицеров, воспользовавшись захваченными лошадьми, тоже пытались не отстать от плота, преследуя его по другому берегу.

Однако приклады мушкетов и винтовок оказались негодной заменой весел — понтоны были слишком тяжелыми и продолжали путь на юг, не обращая внимания на тщетные потуги людей. Еще один снаряд упал в реку, и хотя запал его тут же погас, бригадир занервничал.

— Гребите же, Христа ради! — взорвался он.

— Они делают все, что в их силах, сэр,— сказал Шарп. — Что у вас с ногой? Сломали?

— Похоже, берцовая кость.— Мун моргнул от боли. — Слышал, как она треснула, когда лошадь упала.

— Потерпите минутку, сэр,— успокоил его Шарп,— сейчас мы ее поправим.

— Ничего подобного! Даже и не думайте! Я хочу, чтобы меня доставили к врачу.

Шарп промолчал, потому как никакой гарантии доставки бригадира куда-либо, кроме как еще дальше вниз по течению, дать не мог. Впереди река огибала могучий утес, возвышавшийся на испанской стороне, и капитан надеялся, что это препятствие остановит французов. Он попытался грести винтовкой, но плот упрямо шел своим курсом. Миновав утес, река расширялась, поворачивала к западу и немного замедляла ход.

Французы отстали. Британцы преследование не прекратили, но и на португальском берегу препятствий тоже хватало. Пушка форта Жозефина продолжала палить, однако поскольку плот был уже не виден, били артиллеристы, должно быть, по неприятелю на западном берегу. Шарп вооружился широкой доской, которую использовал в качестве руля — не потому что надеялся на какую-то пользу от нее, а чтобы не дать бригадиру повода для обвинения всех в бездействии. Несмотря на предпринимаемые усилия, проклятый плот упорно держался вблизи испанского берега. Шарп подумал о Буллене и стиснул от злости кулаки. Какая несправедливость!

— Я его убью! — прохрипел он.

— Что? Кого вы собираетесь убить? — спросил Мун.

— Того чертова француза, сэр. Полковника Вандала.

— Прежде всего, Шарп, вам надлежит доставить меня на берег и сделать это как можно скорее.

В этом месте понтоны проскрежетали по дну и остановились, уткнувшись в берег.

Крипта находилась под собором и представляла собой лабиринт, вырубленный в скале, на которой стоял Кадис. В углублениях под плитами пола покоились в ожидании воскрешения отошедшие в мир иной бывшие епископы Кадиса.

Два пролета каменных ступенек вели в большую подземную часовню, круглый зал высотой в два человеческих роста и в тридцать шагов шириной. Если бы кто-то, встав посредине зала, хлопнул в ладоши, эхо повторило бы хлопок пятнадцать раз.

Пять каверн открывались из часовни. Одна вела в другую круглую часовенку, поменьше размером, помещенную в самый конец лабиринта, тогда как четыре другие не вели никуда и просто примыкали к главному залу. Глубокие и темные, они соединялись между собой посредством скрытого коридора, проходившего вокруг всей крипты. Каверны ничем не украшались. Собор над ними мог сиять светом свечей, сверкать мрамором и похваляться раскрашенными святыми, серебряными дарохранительницами и золотыми подсвечниками, но в крипте не было ничего, кроме камня. Красили только алтари. В меньшей из часовен печальная Богоматерь грустно взирала через длинный проход на своего страдающего сына, висящего на серебряном кресте в главной палате.

Давно стемнело, и собор опустел. Последний священник сложил наплечник и ушел домой. Женщин, часами стоявших у алтарей, вывели, пол подмели, двери заперли. Свечи гасить не стали, и красноватый огонек еще мерцал под лесами на переходе, где трансепты соединялись с нефом. Достроить собор так и не успели: еще предстояло возвести святилище с алтарем и завершить купол, а к колокольням даже не приступали.

У отца Монсени имелся ключ от одной из восточных дверей. Ключ со скрипом повернулся в замке, и петли протестующе заскрежетали, когда он толкнул дверь. Священник пришел не один, компанию ему составили еще шесть человек. Двое остались у незапертой двери собора. Вооруженные мушкетами и имея приказ воспользоваться ими только в самом крайнем случае, они отступили в тень.

— Эта ночь для ножей,— сказал Монсени сопровождающим.

— В соборе? — обеспокоенно спросил один из них.

— Я отпущу вам любые грехи,— успокоил его священник.— К тому же люди, которые должны умереть здесь, еретики. Протестанты. Англичане. Их смерть только порадует Господа.

Четверо других вошли за ним в крипту. В главной часовне Монсени поставил на пол и зажег несколько свечей. Свет задрожал, запрыгал по выпуклому потолку. Священник отправил двоих в восточную часовню, сам же с двумя оставшимися укрылся в часовне напротив.

— А теперь — тихо,— предупредил он. — Ждем.

Англичане пришли раньше, чем ожидал Монсени. Сначала он услышал скрип петель открывающейся двери, затем осторожные шаги по длинному нефу. Священник знал: двери уже заперты, и те двое, что остались у входа, проследуют за англичанами в крипту.

Три человека появились на западных ступеньках. Шли они медленно, осторожно. Один, самый высокий, нес в руке сумку. Вступив в круглый зал, он остановился, всматриваясь в темноту, и никого не увидел.

— Эй!

Брошенный отцом Монсени плотный, перевязанный бечевкой пакет упал на середину комнаты.

— Вот что вы сейчас сделаете,— сказал он на английском, который выучил в плену. — Положите деньги рядом с письмами, возьмете письма и уйдете.

Англичанин обвел взглядом темные арки, пытаясь определить, из которой доносится голос. Это был розовощекий, плотного сложения здоровяк с приплюснутым носом и густыми черными бровями.

— За дурака меня принимаете? — спросил он — Сначала я должен увидеть письма.

— Можете посмотреть, капитан,— сказал Монсени.

Капитан Пламмер служил в британской армии и был прикомандирован к посольству, где следил за тем, чтобы слуги не воровали, чтобы на окнах были надежные решетки, а ставни запирались на ночь. На взгляд священника, Пламмер был ничтожеством, неудавшимся солдатом. Войдя в круг света, капитан приблизился к лежащему на полу пакету и опустился на корточки. Тугой узел не поддавался, и капитан сунул руку в карман, наверное, за ножом.

— Покажите золото,— приказал Монсени.

Категоричный тон не понравился Пламмеру; он нахмурился, однако спорить не стал и потянулся за сумкой, развязав которую достал пригоршню золотых монет.

— Здесь три сотни. Как и уговаривались.— Голос, прозвучав глухо в пустом помещении, отдался эхом от стен.

— Пора,— бросил священник, и его люди выступили из темных ниш с мушкетами на изготовку. Спутники Пламмера подались вперед, и в тот же момент за спиной у них выросли те двое, которых Монсени оставил у дверей.

— Какого черта? Что еще…— начал Пламмер и осекся, увидев в руке Монсени пистолет. — Вы священник?

— Полагаю, нам всем стоит проверить, что именно мы покупаем,— не отвечая на вопрос, сказал Монсени, стоявший теперь в окружении трех своих людей.— Я пересчитаю деньги, а вы — на пол. Лежать и не шевелиться.

— Ну уж нет! — возмутился Пламмер.

— На пол,— повторил священник уже по-испански, и его люди, закаленные годами службы на флоте, легко уложили всех троих на каменный пол крипты. Монсени подобрал туго перевязанный пакет и, отодвинув ногой золото, положил его в карман. — Убейте их.

Сопровождавшие Пламмера были испанцами, служившими в британском посольстве, и они, услышав приказ, попытались протестовать. Сам Пламмер ухитрился подняться, но священник просто выставил кинжал, позволив англичанину напороться на него. Лезвие прошло между ребер и отыскало сердце. Двое других умерли так же легко. Все произошло быстро и практически бесшумно.

Каждому из подручных Монсени вручил по пять золотых гиней — щедрое вознаграждение.

— Англичане,— объяснил он, — намеревались прибрать к рукам Кадис. Они называют себя нашими союзниками, а на самом деле предают Испанию. Сегодня вы защитили своего короля, свою родину и святую церковь. Адмирал будет доволен, а Господь вознаградит вас.

Обыскав тела, священник нашел несколько монет и нож с костяной рукояткой. У Пламмера под одеждой был пистолет, старый, тяжелый, ненадежный, и Монсени отдал оружие одному из моряков.

Три тела втащили наверх по ступенькам, проволокли по нефу и отнесли к ближайшему молу. Отец Монсени прочел короткую молитву, после чего убитых сбросили в море. Они упали на камни, туда, где бушевали, взбивая белую пену, волны Атлантики. Священник запер дверь собора и отправился домой.

На следующий день в крипте обнаружили кровь. Поначалу никто не мог дать вразумительного объяснения ее появления там, а потом женщины, пришедшие в собор молиться, начали говорить, что это, должно быть, кровь святого Сервандо, одного из небесных покровителей Кадиса, покоившегося некогда здесь, но перевезенного затем в Севилью, оккупированную ныне французами. Кровь, утверждали женщины, была верным доказательством того, что святой чудесным образом покинул захваченный врагом город и вернулся домой. Их убежденности в этом не поколебала даже страшная находка у волнолома трех изувеченных тел. Чудо, говорили они, и весть о чуде распространилась вскоре по всему городу.

Капитана Пламмера опознали, и тело его перенесли в посольство. В скромной часовенке торопливо провели заупокойную службу, после чего капитана предали земле на песчаном перешейке, связывавшем Кадис с островком Исла-де-Леон. На следующий день отец Монсени написал еще одно письмо британскому посланнику, в котором объяснил смерть Пламмера тем, что капитан попытался, получив письма, прикарманить и золото. Тем не менее, продолжал он, англичане все еще могут получить письма, только теперь уже за более крупную сумму. Подписывать письмо он не стал, зато вложил в конверт испачканную кровью гинею. Это была своего рода инвестиция, которая должна была принести целое состояние, достаточное для исполнения мечты отца Монсени. А мечтал он об Испании — великой, в блеске возвращенной славы и свободной от чужеземцев. Англичане сами заплатят за свое поражение.

Глава вторая

— И что теперь? — спросил бригадир Мун.

— Мы застряли, сэр.

— Господи, да вы вообще можете хоть что-то сделать как надо?

Шарп промолчал. Оставив оружие и боеприпасы, они с Харпером спрыгнули в реку и оказались по грудь в воде. Попытка снять понтон с мели успеха не имела — с таким же результатом они могли бы толкать Гибралтарскую скалу. Плот застрял намертво всего в пятидесяти или шестидесяти футах от восточного берега, по которому их преследовали французы, и примерно в ста пятидесяти ярдах от западного, находившегося в руках британцев. Шарп призвал на помощь остальных солдат, но и их усилий было недостаточно. Громадные понтоны уверенно обосновались на галечной отмели и, похоже, не стремились продолжать путешествие.

— А если оторвать хотя бы один, а, сэр? — предложил Харпер.

Шарп кивнул. Оторвав один понтон от остальных, они получили бы в свое распоряжение достаточно легкое и управляемое плавсредство. Проблема заключалась в том, что баржи соединялись не только канатами, но и толстыми брусьями, которые и держали на себе дощатый настил.

— У нас уйдет на это полдня, если не больше,— сказал он. — Да и лягушатникам такое вряд ли понравится.

— Что вы собираетесь делать, Шарп? — подал голос лежащий на плоту бригадир.

— Сойдем на берег, сэр,— решил капитан. — Все.

— Но почему?

— Потому, сэр, что через полчаса здесь будут французы, и, если мы останемся на плоту, они или перестреляют нас как собак, или возьмут в плен.

— У вас есть план?

— Уйдем в горы, сэр, и подождем, пока они уберутся. Потом вернемся и оторвем один понтон.— Шарп еще не представлял, как они сделают это без инструментов, но в любом случае попытаться стоило.

Мун явно не пришел в восторг от такого варианта, однако ничего лучше предложить не смог и после некоторых раздумий позволил Харперу доставить его на берег. Остальные последовали за сержантом, держа над головой оружие и боеприпасы. На берегу из двух мушкетов и пары мундиров наскоро соорудили носилки, и Харрис со Слэттери потащили бригадира на вершину ближайшего холма. Шарп, прежде чем уйти, собрал вынесенные на берег обрывки сетей и прихватил несколько коротких веток. Поднимаясь по склону, он оглянулся и увидел, что французы уже вскарабкались на утес. Расстояние в полмили не помешало одному из них разрядить в британцев мушкет. Пуля упала где-то в долине, и даже звук выстрела долетел, изрядно ослабнув.

— Достаточно,— проворчал Мун, когда они достигли первого уступа. Путешествие на самодельных носилках

причиняло ему немалую боль, и бригадир держался из последних сил.

— На самый верх.— Шарп посмотрел на вершину, туда, где голый склон венчала груда камней.

— Ради бога…— начал Мун, но Шарп покачал головой.

— Французы скоро будут здесь, сэр. Если хотите, я оставлю вас на склоне. В форте, наверное, есть врач.

Предложение выглядело соблазнительным, и бригадир задумался, но потом вспомнил, что пленников высокого ранга обменивают очень редко. Возможно, рано или поздно британцы захватили бы французского бригадира и после долгих переговоров согласились его обменять, однако это заняло бы недели, если не месяцы, и за это время другие заняли бы место Муна и, не исключено, даже обошли бы неудачника в состязании на карьерной лестнице.

— Ладно, раз уж так нужно,— неохотно согласился он. — А что потом?

— Подождем, пока французы уйдут, спустимся, оторвем один понтон, переправимся через реку и доставим вас домой.

— Тогда на кой черт вы притащили эти ветки?

Ответ на свой вопрос бригадир получил уже на вершине. Рядовой Гехеган из 88-го заявил, что его мать занималась вправлением костей и он сам еще ребенком не раз помогал ей в этом деле.

— Все, что требуется, сэр,— объяснил он, — это потянуть кость.

— Потянуть кость? — удивился Шарп.

— Так точно, сэр. Потянуть быстренько, чтоб он и пискнуть не успел. А потом мы ее подвяжем. Вы не знаете, сэр, джентльмен, случаем, не протестант?

— Думаю, что протестант.

— В таком случае святая вода не понадобится, сэр. И без двух молитв тоже обойдемся. Можете не сомневаться, сэр, будет целехонек.

Бригадир протестовал. Почему бы, вопрошал он, не подождать, пока они не переберутся на другой берег. Шарп ответил, что ждать, возможно, придется еще пару дней. Бригадир побледнел.

— Чем скорее вправим, сэр, тем скорее зарастет,— убеждал его рядовой Гехеган. — А если не поторопиться, сэр, то и нога может выйти кривая. Только вот штаны, сэр, извините, придется разрезать.

— Разрезать? Ну уж черта с два! — Мун даже привстал от волнения. — Они у меня от Уиллоуби! Лучшего портного во всем Лондоне!

— Тогда, сэр, придется вам их снять. Уж как хотите, но придется.

Вид у Гехегена был малость диковатый, как и у всех коннахтских парней, однако голос он имел мягкий, располагающий и говорил уверенно, что несколько рассеяло опасения бригадира. Тем не менее потребовалось минут двадцать, дабы убедить Муна предаться в руки костоправа-самоучки. Чашу весов склонил страх перед перспективой провести остаток жизни с кривой ногой. Он представил, как входит, хромая, в какой-нибудь модный салон, как с завистью смотрит на кружащихся в танце соперников, как неуклюже садится в седло, и тщеславие победило все сомнения. Шарп между тем наблюдал за французами. Человек сорок перебрались через утес и направлялись теперь к севшим на мель понтонам.

— Похоже, собираются спасать свое добро,— заметил Харпер.

— Возьми стрелков, спустись до середины склона и постарайся им помешать.

Сержант ушел, взяв с собой Слэттери, Харриса, Хэгмана и Перкинса. Из роты Шарпа на понтонах остались только они. Немного, зато все — отличные стрелки. Лучшего солдата, чем сержант Патрик Харпер, Шарп вообще не встречал. Харпер был ирландцем и ненавидел англичан, захвативших его страну, но все равно дрался как герой. Слэттери, парень из графства Уиклоу, отличался спокойным нравом, добродушием и надежностью. Харрис, в прошлом школьный учитель, был умен, сообразителен и начитан, только вот слишком любил джин, из-за чего и ходил до сих пор в рядовых. Дэну Хэгману, самому старшему из всех, перевалило за сорок. В своем родном Чешире он занимался браконьерством, пока не попался и не отправился по приговору судьи в армию. В роте он стрелял лучше всех. Самый младший, Перкинс, годился Хэгману во внуки, но, как и сам Шарп, прошел школу жизни в лондонских закоулках. Теперь паренек учился быть солдатом и уже усвоил, что самое главное в армии — дисциплина. Все они были хорошими, надежными солдатами, и Шарпу повезло, что они оказались рядом. Размышления его нарушил приглушенный вскрик бригадира, не сумевшего сдержать долгий, мучительный стон. Гехеган стащил сапог, должно быть причинявший бригадиру сильную боль, стянул каким-то образом штаны и уже приложил к сломанной голени две палочки. Теперь он крутил ногу, как делает женщина, выкручивая мокрую тряпку, и в какой-то момент бригадир зашипел сквозь стиснутые зубы.

— Не поможете, сэр? Надо взять генерала за лодыжку и держать. А когда я скажу, хорошенько потянуть.

— Господи…— только и пробормотал бригадир.

— А вы молодцом, сэр,— похвалил Муна костоправ. — Ей-богу, сэр, впервые такого вижу.— Он ободряюще кивнул Шарпу. — Готовы, сэр?

— Сильно тянуть?

— Тяните, сэр, примерно так, как тянут ягненка, который не хочет вылезать на свет божий. Готовы? Возьмите покрепче, сэр. Обеими руками. И… раз!

Капитан потянул, бригадир пронзительно вскрикнул, Гехеган повернул злосчастную ногу, и Шарп отчетливо услышал, как скрипнула, становясь на место, кость. В следующее мгновение Гехеган уже поглаживал Муна по ноге.

— Вот и все, сэр. Сделали в лучшем виде. Будете как новенький.

Мун не отвечал, и Шарп решил, что он либо потерял сознание, либо не в состоянии говорить от боли.

Гехеган прижал к голени палочки и закрепил их с помощью куска сети.

— Ходить он пока не сможет, сэр, но мы сделаем ему костыли, так что скоро будет отплясывать, что тот пони.

Внизу ударили винтовки, и Шарп побежал вниз, туда, где его парни стреляли с колена по французам, залезшим в воду и пытавшимся сдвинуть понтоны с мели. До реки было сотни полторы ярдов, и первые же пули заставили противника забыть о понтонах и искать укрытия. Забежавший на мелководье офицер что-то кричал, требуя, наверное, чтобы солдаты поднялись и повторили попытку. Шарп вскинул винтовку, взял его на мушку и спустил курок. Приклад ударил в плечо, а искра от кремня впилась в правый глаз. Когда дым рассеялся, капитан увидел, что офицер бежит к берегу, высоко вскидывая ноги, придерживая одной рукой саблю и сжимая в другой кивер. Пуля Слэттери ударила в понтон, отколов щепку, а вот Харперу повезло больше: после его выстрела француз упал. Тело забилось, вода окрасилась кровью. Еще выстрел, и французы метнулись к берегу в надежде спрятаться за камнями.

— Там их и держите,— сказал Шарп. — Сунутся к понтонам — убивайте.

Он снова поднялся на вершину. Бригадир уже сидел, прислонившись спиной к камню.

— Что там происходит?

— Лягушатники пытаются снять с мели понтоны, сэр. Мы не даем.

Над рекой раскатилось гулкое эхо — в форте Жозефина громыхнули французские пушки.

— Почему они стреляют? — раздраженно спросил бригадир.

— Думаю, сэр,— предположил Шарп, — кто-то из наших хочет захватить понтоны и поискать нас на реке. А лягушатники их отгоняют.

— Будь они прокляты! — Мун закрыл глаза и состроил страдальческую гримасу. — У вас бренди найдется?

— Нет, сэр. Извините.— Шарп поставил бы пенни против всех драгоценностей короны за то, что по крайней мере у одного из его парней плескался во фляжке ром или бренди, но стараться ради бригадира не собирался. — Есть вода, сэр.— Он предложил фляжку.

— К дьяволу вашу воду.

Предстояли часы ожидания, и Шарп рассчитывал, что его ребята не натворят за это время глупостей и будут вести себя разумно, а вот в отношении шести рейнджеров из 88-го такой уверенности не было. Коннахтские рейнджеры считались самым боевым полком во всей армии, но славились необузданностью и пренебрежением к дисциплине. Старшим у них был беззубый сержант, и Шарп, понимая, что если перетянет его на свою сторону, то обезопасит себя от возможных выходок остальных, направился к нему.

— Как вас зовут, сержант?

— Нулан, сэр.

— Я хочу, чтобы вы приглядывали вот за этим направлением.— Шарп указал на север, в сторону утеса. — Полагаю, лягушатников стоит ждать оттуда. Когда они появятся, подайте знак. Пропойте что-нибудь.

— Можете не сомневаться, сэр,— пообещал Нулан, — пропою. Не хуже какого-нибудь хора пропою.

— Если они придут,— продолжал Шарп, — нам придется отойти на юг. Я знаю, вы, парни, хороши, но вас все-таки маловато, чтобы драться с целым французским батальоном.

Сержант Нулан посмотрел на свою пятерку, пожевал губами, обдумывая заявление капитана, и с серьезным видом кивнул.

— Вы правы, сэр. Нас и впрямь маловато. Можно вопрос, сэр? Что вы собираетесь делать?

— Надеюсь, что лягушатникам надоест нас караулить и они уберутся в форт. Тогда мы спустимся к реке и попытаемся оторвать один понтон и перебраться на другой берег. Так и скажите вашим людям. Я хочу, чтобы мы все вернулись домой, а для этого нужно прежде всего набраться терпения.

Внизу снова затрещали выстрелы, и Шарп поспешил спуститься к Харперу. Французы предприняли еще одну попытку освободить плот. На сей раз они сделали канат из мушкетных ремней, и трое смельчаков залезли в реку, чтобы привязать его к брусу, соединявшему соседние понтоны. Одного удалось подстрелить, и он, прихрамывая, ковылял к берегу. Шарп начал перезаряжать винтовку, но тут и двое других рванули к укрытию, волоча за собой самодельный канат. Ремни натянулись и поднялись из воды. За дело, должно быть, взялись все, но при этом французов скрывали камни, и Шарп ничего не мог сделать. Канат задрожал, и один из понтонов вроде бы шевельнулся — возможно, ему только показалось,— но уже в следующий момент ремни лопнули, и стрелки на холме заулюлюкали.

Шарп посмотрел вдаль. Когда мост взорвался, на британской стороне осталось семь или восемь понтонов, и он не сомневался, что кому-нибудь придет в голову идея воспользоваться ими для организации спасательной экспедиции. Тем не менее время шло, а никто не появился. Либо французские пушки продырявили оставшиеся понтоны, либо спасателей просто не подпустили к берегу. В таком случае надежда на помощь со стороны таяла, и рассчитывать приходилось только на себя.

— Вам это ничего не напоминает? — спросил Харпер.

— Напоминает. Только я стараюсь не думать.

— Как те речки назывались?

— Дору и Тежу.

— Там ведь, сэр, лодок тоже не было,— бодро заметил Харпер.

— Потом-то мы их нашли,— сказал Шарп.

Два года назад его рота попала в ловушку на занятом неприятелем берегу Дору, а годом позже им с Харпером пришлось задержаться на Тежу, но в обоих случаях они вернулись к своим, а значит, вернутся и сейчас. И все-таки было бы лучше, если бы лягушатники ушли. Однако уходить французы не собирались и даже отправили посыльного в форт Жозефина. Гонец вскарабкался на холм, и стрелки вскинули винтовки, но парень так прыгал и метался из стороны в сторону, что ни у кого не поднялась рука спустить курок.

— Далековато,— объяснил, пожав плечами, Харпер. Хэгман, пожалуй, мог бы свалить посыльного и на таком расстоянии, но, сказать по правде, стрелкам просто не хватило духу стрелять по несчастному французу, проявившему немалую храбрость и рискнувшему собственной жизнью.

— Его отправили за подкреплением,— сказал Шарп.

Долгое время ничего не происходило. Обе стороны выжидали. Шарп лежал на спине, гладя на кружащего в высоком небе ястреба. Время от времени из-за камней высовывался француз, но, увидев стрелков, тут же прятался. Примерно через час какой-то парень помахал рукой, потом осторожно выступил из-за укрытия и жестом показал, что расстегивает штаны.

— Отлить приспичило,— заметил Харпер.

— Пусть его,— сказал Шарп, и стрелки подняли винтовки дулом вверх. Несколько французов подошли к реке и, сделав дело, вежливо помахали британцам в знак благодарности. Харпер помахал в ответ. У одного из рейнджеров нашлись три засохшие лепешки. Их смочили водой и поделили на всех, но обед, конечно, получился скудный.

— Без продуктов нам не протянуть,— пожаловался Мун, наблюдая за дележкой лепешки. Судя по голодному блеску в глазах, он собирался потребовать для себя увеличенную пайку, поэтому Шарп во всеуслышание объявил, что каждый получит по равной доле. Настроение у Муна заметно испортилось; от обычной бодрости не осталось и следа. — И как вы собираетесь нас кормить? — обратился он к Шарпу.

— До утра придется поголодать, сэр.

— Господи…— простонал Мун.

— Сэр! — подал голос сержант Нулан, и Шарп обернулся. Возле утеса появились две французские роты. Шли они рассеянным строем, чтобы не стать легкой мишенью для стрелков.

— Пэт! — крикнул Шарп. — Отходим! Поднимайтесь!

Положив бригадира на носилки, они торопливо двинулись на юг, поднимаясь и спускаясь по крутым склоном, но стараясь не упускать из виду реку. Французы следовали за ними на протяжении часа, не пытаясь приблизиться, и, похоже, поставили цель отогнать британцев подальше от понтонов.

— Ну и что дальше? — недовольно осведомился Мун.

— Подождем здесь, сэр.— Они остановились на защищенной камнями верхушке холма с хорошим обзором на все стороны. К западу несла свои воды река, а к востоку, петляя между взгорьями, пролегала дорога.

— И сколько ждать? — ехидно поинтересовался бригадир.

— Дотемна, сэр. Потом я спущусь и посмотрю, на месте ли понтоны.

— Не сомневаюсь, что их там не будет,— фыркнул Мун, подразумевая, наверное, что только дурак может придерживаться другого мнения. — Хотя, конечно, посмотреть стоит.

Далеко идти не пришлось. Ближе к сумеркам они увидели поднимающийся над рекой дым, а когда стемнело, на склон холма упало зарево далекого пожара. Взяв с собой сержанта Нулана и двух парней из Восемьдесят восьмого, Шарп двинулся на север. Вскоре они увидели, что французы, не сумев снять понтоны с отмели, сделали так, чтобы и британцы не смогли ими воспользоваться. Баржи горели.

— Жаль,— сказал Шарп.

— Бригадир не обрадуется, сэр,— бодро заметил Нулан.

— Не обрадуется,— согласился Шарп.

Сержант сказал что-то своим людям на гэльском.

— Они что же, по-английски не говорят?

— Фергал не говорит.— Нулан кивком указал на одного. — А Падрейг говорит, только если на него наорать. Если не орать, он и слова не вымолвит.

— Скажите, я рад, что вы с нами.

— А вы и впрямь рады? — удивился сержант.

— Мы стояли рядом с вами при Буссако.

Нулан ухмыльнулся в темноте.

— Неплохая вышла драчка, да, сэр? Те все лезли и лезли, а мы их все били и били.

— А теперь, сержант,— продолжал Шарп,— все указывает на то, что нам придется продержаться вместе не один день.

— Похоже, что так, сэр,— согласился Нулан.

— А поэтому вам следует знать мои правила.

— У вас есть правила, сэр? — осторожно спросил сержант.

— Не красть у гражданских, если только не подыхаешь с голоду. Не пить без моего разрешения. И драться так, как будто у вас за спиной сам дьявол.

Нулан ненадолго задумался.

— Что будет, если мы нарушим эти правила, сэр?

— Вы их не нарушите, сержант,— хмуро ответил Шарп. — Вы их просто не нарушите.

С этим они и вернулись, огорчив бригадира принесенным известием.

Где-то посреди ночи бригадир послал Харпера разбудить Шарпа, который, в общем-то, и не спал, потому что замерз. Свою шинель капитан отдал Муну, оставшемуся в одном мундире и потребовавшему шинель у одного из солдат.

— Что там? — спросил Шарп.

— Не знаю, сэр. Просто его превосходительство желает вас видеть, сэр.

— Я тут подумал,— начал бригадир, когда Шарп предстал перед ним.

— Да, сэр?

— Не нравится мне, что эти парни говорят по-ирландски. Скажите им, чтобы перешли на английский. Вы меня поняли?

— Так точно, сэр.— Он выждал немного, но Мун молчал. И что, ради этого бригадир его разбудил? — Я им скажу, сэр, но некоторые совсем не знают английского.

— Так пусть научатся, черт бы их побрал! — бросил раздраженно Мун. Боль мешала ему уснуть, и он хотел поделиться своим несчастьем с остальными. — Им нельзя доверять, Шарп. Они что-то затевают.

Ну как такому что-то объяснишь, если у него голова по-другому устроена? Пока Шарп раздумывал, в разговор вмешался рядовой Харрис.

— Разрешите сказать, сэр? — почтительно осведомился он.

— Ты ко мне обращаешься, стрелок? — изумился бригадир.

— Прошу прощения, сэр. Если позволите… со всем уважением…

— Валяй.

— Дело в том, сэр, что, как сказал мистер Шарп, они не говорят по-английски, поскольку сами совсем темные. Паписты, одним словом. И речь они, сэр, ведут про то, возможно или нет построить плот. Дело тонкое, и для него у них свои слова, если вы меня понимаете, сэр.

Сбитый с толку невнятным объяснением Харриса, бригадир задумался.

— И ты понимаешь их чертов язык? — спросил он с некоторым недоверием.

— Так точно, сэр,— отрапортовал Харрис. — А еще португальский, сэр, французский, испанский и немного латынь.

— Святые угодники,— пробормотал Мун и несколько секунд молча рассматривал Харпера. — Но ты же англичанин?

— Конечно, сэр. Чем и горжусь.

— Правильно делаешь. Ладно. Значит, я полагаюсь на тебя. Будешь докладывать мне, о чем они там толкуют. И если эти головорезы затеют недоброе, предупредишь. Понял?

— Головорезы, сэр? А, ирландцы! Да, сэр, конечно. С удовольствием, сэр. Рад стараться, сэр.

Перед рассветом со стороны реки донеслись взрывы. Шарп долго всматривался в темноту, но так ничего и не рассмотрел. Когда рассвело, он увидел поднимающийся над долиной густой дым и отправил Нулана с двумя рейнджерами на разведку.

— В низинах не задерживайтесь,— предупредил Шарп сержанта, — и будьте осторожны, не нарвитесь на патруль.

— Чертовски глупое решение,— прокомментировал бригадир, когда ирландцы ушли.

— Почему, сэр?

— Помяните мое слово, вы их больше не увидите.

— Думаю, что увижу, сэр,— спокойно ответил Шарп.

— Не обольщайтесь. Знаю я этих разбойников. Начинал службу в Восемнадцатом. Потом, когда стал капитаном, сбежал к фузилерам.

Другими словами, подумал Шарп, бригадир перекупил должность, променяв ирландский полк на более близких по духу фузилеров, набиравшихся из англичан.

— Полагаю, сэр, сержант Нулан скоро вернется,— упрямо повторил капитан.— И пока мы его ждем, я пройдусь на юг. Поищу чего-нибудь съестного, сэр.

Взяв с собой Харриса и еще двоих стрелков, Шарп направился вдоль реки.

— Ты знаешь гэльский, Харрис? — спросил он.

Стрелок пожал плечами.

— Три слова, сэр, да и те поостерегся бы произносить в почтенной компании.

Шарп рассмеялся.

— Так что будем делать, сэр? — спросил Харрис.

— Надо перебраться через чертову речку.

— Как, сэр?

— Не знаю.

— А если не сможем?

— Тогда пойдем дальше на юг.— Шарпу доводилось видеть карты Южной Испании, и он помнил, что Гвадиана вроде бы впадает в море где-то к западу от Кадиса. О том, чтобы добраться до Кадиса по дороге, нечего было и думать, поскольку этот важный порт уже давно находился под осадой французов, но в устье реки можно было бы найти суденышко, которое доставило бы их в Лиссабон. Побережье патрулировали британские военные корабли, и другие суда, кроме союзных, здесь просто не появлялись. Да, конечно, такое путешествие заняло бы немало времени, зато, попав на корабль, они почти гарантировали бы себе возвращение домой.— А если идти к морю,— добавил Шарп,— то уж лучше по другому берегу.

— Потому что там Португалия?

— Потому что там Португалия, а еще потому, что португальцы дружелюбнее испанцев. И еще потому, что на этой стороне больше лягушатников.

Надежды на то, что через реку удастся переправиться, возросли через пару миль. Холмы вдруг закончились, и перед ними открылась широкая долина, растекшись по которой Гвадиана напоминала настоящее озеро. С востока сюда бежала небольшая речушка, и в том месте, где два потока соединялись, расположился маленький городок с белыми домиками.

— Там должен быть паром,— сказал Харрис.— Или рыбацкие лодки.

— Если только французы не сожгли все.

— Тогда переплывем на каком-нибудь столе,— пожал плечами Харрис.— В крайнем случае, сэр, хотя бы найдем чего-нибудь съестного да порадуем его светлость.

— Ты имеешь в виду, что бригадиру Муну такой план понравится,— мягко поправил рядового Шарп.

— Да и место неплохое.— Харрис указал на большой дом с конюшнями, стоявший в миле от городка. Дом был двухэтажный, выкрашен белой краской, на каждом этаже по дюжине окон. С востока к нему примыкала старинная крепостная башня, от которой остались только руины. Из труб поднимался дымок.

Шарп достал подзорную трубу и присмотрелся к дому повнимательнее. Окна были закрыты ставнями. В одном из многочисленных виноградников, покрывавших ближайшие склоны, несколько мужчин чинили террасную стену. Еще один колдовал над плугом в садике неподалеку от Гвадианы. Других признаков жизни не наблюдалось. Шарп перевел трубу в сторону и увидел на берегу строение, похожее на лодочный сарай. Он передал трубу Харрису.

— Я бы, пожалуй, спустился в город.

— Зачем, сэр? — спросил Харрис, разглядывая дом.

— Потому что дом не разграбили. Посмотри сам, сад ухоженный и чистенький. О чем это говорит?

— О том, что хозяин якшается с лягушатниками?

— Похоже на то.

Харрис задумчиво почесал затылок.

— Если они водят дружбу с лягушатниками, то в том сарае у реки, может, и лодочка найдется, а?

— Возможно,— с сомнением сказал Шарп. Выходящая в сад дверь открылась, и из дома кто-то вышел. Он толкнул Харриса в бок, и тот перевел трубу.

— Какая-то бабенка,— пробормотал стрелок.— Стирать пошла.

— Заодно и наши рубашки постирает. Пошли за бригадиром.

Вернувшись на место стоянки, они застали бригадира Муна в прекрасном настроении — сержант Нулан и его рейнджеры так и не вернулись.

— Ну что я вам говорил! — торжествовал Мун.— Им нельзя доверять. Тот сержант сразу показался мне подозрительным малым.

— Как ваша нога, сэр?

— Болит, черт бы ее побрал. Да тут уж ничего не поделаешь. Так вы говорите, нашли городок?

— Скорее, сэр, большая деревня. Две церкви.

— Будем надеяться, там есть хоть один врач. Пусть бы посмотрел на эту проклятущую ногу. И чем скорее, тем лучше. Давайте трогаться, Шарп. Мы впустую теряем здесь время.

Тут вдалеке появился Нулан со своими рейнджерами, и бригадиру пришлось умерить прыть и подождать, пока троица из 88-го поднимется на холм. Вытянутая физиономия Нулана не предвещала ничего хорошего.

— Форт взорвали, сэр,— сообщил он, обращаясь к Шарпу.

— Докладывайте мне, сержант! — крикнул Мун.— Докладывайте мне. Я здесь командую.

— Извините, ваша честь.— Нулан сорвал с головы потрепанный кивер.— Наши, сэр, взорвали форт. Взорвали, сэр, и ушли.

— Форт Жозеф? Вы о нем говорите?

— Это так он называется, сэр? Я говорю про тот, что на другой стороне реки, сэр. Подорвали, сэр. Разнесли вчистую! Пушки сбросили с парапета, так что не осталось ничего. Кроме хламишка всякого.

— Кроме чего?

Нулан беспомощно взглянул на Шарпа.

— Кроме кусков, сэр,— попытался объяснить он.— Всяких там обломков. Кроме мусора, сэр.

— Так вы говорите, они ушли? А с чего это, черт возьми, вы решили, что они ушли?

— С того, сэр, что там теперь лягушатники. Повсюду, сэр. Плавают на лодке, сэр. Туда-сюда. Мы сами видели.

— Святые угодники! — пробормотал Мун, не скрывая раздражения.

— Хорошо, Нулан,— похвалил сержанта Шарп.— Молодцы.

— Спасибо, сэр.

— А мы теперь в заднице,— сокрушенно вздохнул бригадир.— Они ушли, а про нас забыли.

— В таком случае, сэр, стоит поторопиться. Чем скорее попадем в город и раздобудем съестного, тем лучше.

Харпер, как самый сильный, взялся за передние ручки носилок, задние достались самому высокому из рейнджеров. Путь до городка занял добрых три часа, и к тому времени, когда они вышли на высотку, с которой открывался вид на большой белый дом, солнце уже стояло высоко в небе.

— Вот туда мы и пойдем,— объявил Мун, едва увидев дом.

— Думаю, сэр, хозяева могут быть affrancesados,— поделился своими опасениями Шарп.

— Говорите по-английски, капитан.

— Полагаю, сэр, они могут симпатизировать французам.

— С чего вы так полагаете?

— Дом не разграблен, сэр. Лягушатники его не тронули.

— Ну, это слишком поспешный вывод,— возразил бригадир, хотя и без особой уверенности. Слова Шарпа заставили его призадуматься, но большой и красивый дом притягивал к себе как магнит, обещая комфорт и достойное общество.— Мы ведь не знаем наверняка, так? И проверить можно только одним способом. Так что — вперед! А там посмотрим.

— И все-таки я предлагаю спуститься в город, сэр,— уперся Шарп.

— А я предлагаю вам помолчать, капитан. Выполняйте приказ.

Шарп замолчал. Они спустились с пригорка, прошли через виноградник, миновали оливковую рощицу, переправили носилки с бригадиром через невысокую каменную стену и приблизились к дому со стороны широкого сада с кипарисами, апельсиновыми деревьями и заброшенными клумбами. От большого, полного бурых листьев пруда тянуло запахом стоячей воды. Дальше шла аллея со статуями, изображавшими корчащихся в предсмертных муках святых. Тут Себастьян схватился за древко пронзившей ему грудь стрелы; там Агнесса невозмутимо уставилась в небеса, словно не замечая воткнувшегося ей в горло меча; рядом с ней, на кресте, висел головой вниз Андрей. Повсюду, куда ни посмотри, сжигали мужчин, выпускали кишки женщинам, и это все сохранялось в белом мраморе, попорченном лишайниками и птичьим пометом. Оборванные солдаты взирали на сии сцены широко открытыми глазами, а те из них, кому случилось быть католиками, осеняли себя крестным знамением. Шарп между тем пытался обнаружить в доме признаки жизни. Окна все еще были закрыты ставнями, но из каминной трубы тянулся дымок, а потом большая дверь открылась, и на широкую, с балюстрадой, террасу выступил человек в черном. Выступил и остановился, словно и ждал именно их.

— Будем соблюдать приличия,— сказал Мун.

— Сэр? — не понял Шарп.

— Господи, Шарп, неужели не ясно! Здесь живут приличные люди! Вряд ли им понравится, если в гостиную завалится грязная солдатня. Войдем мы с вами, а остальные пусть поищут себе что-нибудь на половине слуг.

— Носилки оставить у ступенек, сэр? — невинным тоном осведомился Шарп. За спиной у него кто-то хмыкнул. Похоже, Харпер.

— Будьте серьезнее, капитан. Пусть сначала внесут меня, а потом уходят.

— Есть, сэр.

Оставив солдат на террасе, Шарп вслед за носилками вошел в просторную комнату, заставленную темной мебелью и увешанную мрачными картинами в тяжелых рамах, продолжающими в большинстве своем тему мученичества. Святые здесь сгорали в огне или с восторгом взирали на пронзающих их мечами и копьями гонителей. Центральное место, над камином, занимала картина со сценой распятия. По бледному телу Иисуса стекала кровь, а за спиной у него грозная туча уже метала молнии в съежившийся от страха город. В другом конце комнаты висело распятие, вырезанное из какого-то темного, почти черного дерева, под ним на задрапированном черным постаменте лежала между двумя незажженными свечами сабля.

Человек, встретивший их на террасе, оказался слугой. Он сообщил бригадиру, что маркиза будет в самом скором времени, и осведомился, не нуждаются ли гости в чем-либо. Шарп объяснялся с ним как мог, чередуя испанские слова с португальскими.

— Скажите ему, что мне нужен завтрак,— распорядился бригадир,— и врач.

Шарп передал просьбу, добавив от себя, что его люди хотят есть и пить. Слуга поклонился и ответил, что проводит солдат в кухню, и вышел, оставив Шарпа наедине с устроившимся на диване бригадиром.

— Чертовски неудобная мебель,— пожаловался Мун, скорчился от боли и прошелся взглядом по мрачным картинам на стенах.— И как они только живут среди всего этого?

— Верующие, сэр.

— Мы, черт возьми, тоже верующие, но картины с такими пытками на стены не вешаем! Жуть какая! Ладно

бы пейзажи или семейные портреты.— Бригадир покачал головой.— Он вроде бы сказал, что маркиза здесь?

— Да, сэр.

— Ну, будем надеяться, что на нее смотреть приятнее, чем на эти ужасы, а, капитан?

— Я пойду, сэр. Посмотрю, как устроились ребята.

— Правильно, Шарп. Идите.— Мун одобрительно кивнул, как бы намекая, что Шарпу будет удобнее разместиться на половине слуг.— И не спешите. Тот парень понял, что мне нужен врач?

— Понял, сэр.

— И завтрак?

— Он и об этом знает, сэр.

— Хорошо бы получить и то, и другое до вечера. И вот что еще, Шарп, пришлите мне того парнишку. Ну, который знает языки. Только скажите, чтобы привел себя в порядок.— Бригадир кивнул, давая понять, что капитан может быть свободен.

Шарп вышел на террасу, прошел по аллее, пересек конюшенный двор и оказался в кухне, увешанной окороками и пропитанной соблазнительными запахами дыма, сыра и свежевыпеченного хлеба. Огромных размеров распятие висело над плитой, возле которой суетились две женщины. Третья раскатывала тесто на длинном столе. Встретивший капитана ухмылкой Харпер кивком указал на сыры, ветчину и два пузатых бочонка с вином.

— И не подумаешь, что где-то идет война, а, сэр?

— Вы кое о чем забыли, сержант.

— И о чем же, сэр?

— О батальоне французской пехоты.

— Да, что есть, то есть.

Подойдя к бочкам с вином, Шарп постучал по ближайшей пальцем. Солдаты повернулись.

— Правила вам известны,— сказал он.— Кто напьется, пожалеет, что родился. Это я обещаю.— Они смотрели на него серьезно и молча. Лучше всего было бы выкатить бочонки из кухни да выбить днище, но если солдат хочет напиться, то найти выпивку в таком большом доме для него труда не составит. Оставьте британского вояку в глухом лесу или пустыне, и он отыщет пивную, ориентируясь только на собственный нюх.— Возможно, нам придется уносить отсюда ноги уже через час, поэтому с пьяными возиться будет некогда. Обещаю по возвращении в Лиссабон заправить вас ромом так, что и за неделю не очухаетесь. Но сегодня, парни, вы должны оставаться трезвыми.

Они закивали. Шарп закинул винтовку за плечо и повернулся к Харперу.

— Я постою в карауле, пока вы поедите. Потом возьмешь двоих и заступишь на смену. Видел старую башню?

— Такое не пропустишь, сэр.

— Я буду там. Да, Харрис… Придется тебе побыть переводчиком при бригадире.

Харрис скривился.

— Это обязательно, сэр?

— Да, черт бы тебя подрал. Обязательно. Только сначала приведи себя в порядок.

— А как же иначе, сэр.

— И еще, Харрис,— окликнул его сержант Харпер.

— Сержант?

— Не забудь доложить его светлости, если наши головорезы замышляют недоброе.

— Я так и сделаю, сержант. Обещаю.

Шарп направился в башню, составлявшую восточную стену конюшенного двора, и взобрался на парапет, с которого открывался отличный вид на дорогу, бежавшую на восток вдоль меньшей из двух рек. Если французы придут, то именно по этой дороге. Но придут ли? Да, они знали, что где-то на испанском берегу затерялась горстка британских солдат, но захочется ли им тратить силы на преследование? Может, просто пошлют отряд фуражиров? Дом, в котором они расположились, определенно пощадили, а сделали это потому, что маркиза симпатизировала французам и, должно быть, снабжала провизией ближайшие гарнизоны. А вот пощадили ли они также и город? Если да, то можно ли там найти лодку? Раздобыв лодку, они смогли бы перебраться на другой берег сразу после того, как бригадира осмотрит врач. Если, конечно, таковой найдется. Ладно, допустим, им удастся пересечь реку. Что дальше? Взорвав форт Жозеф, отряд Муна, очевидно, отступает на запад, к Тежу. Догнать его, имея на руках раненого, невозможно. Впрочем, это уже не его дело, решил Шарп. Пусть бригадир и беспокоится. В конце концов, он здесь старший офицер, а дело Шарпа ждать приказов и исполнять их. Надо только смастерить для бригадира какие-нибудь костыли.

Он посмотрел на восток, туда, где раскинулись виноградники. Несколько человек укрепляли каменную стену, коей надлежало удерживать террасу. По дороге скакал одинокий всадник. Мальчуган гнал по обочине двух коз. И больше ничего и никого. Никакого движения, если не считать парящего в вышине ястреба. Весна еще не наступила, но солнце уже припекало. Обернувшись, Шарп увидел за домом полоску реки и дальше, на другой стороне от Гвадианы, португальские холмы.

Харпер пришел сменить его с Хэгманом и Слэттери.

— Харрис вернулся, сэр. Хозяйка вроде бы говорит по-английски, так что его услуги не понадобились. Как тут? Все тихо?

— Все тихо. Что за хозяйка?

— Маркиза. Старая перечница.

— Думаю, бригадир рассчитывал на что-то посвежее да послаще.

— Мы все на это рассчитывали. Так что будем делать, если увидим французов, сэр?

— Спустимся к реке.— Шарп снова посмотрел на восток.— Если придут, то вот по этой дороге. Думаю, мы их заметим где-то за пару миль.

— Будем надеяться, что не придут.

— А еще будем надеяться, что если придут, то у нас не найдется пьяных.

Харпер удивленно посмотрел на капитана, потом понял, что его тревожит, и кивнул.

— Насчет коннахтских парней беспокоиться не стоит, сэр. Они все сделают, что вы им скажете.

— Думаешь?

— Я переговорил с сержантом Нуланом. Сказал, что вы были не так уж и плохи, пока вас не окрестили. А еще обрисовал вас как сущего дьявола. Мол, у вас отец ирландец и все такое. Может, и не соврал, а?

— Выходит, я теперь один из вас, так, что ли? — Шарп покачал головой.

— Нет, сэр, нет. Для ирландца вы недостаточно хороши собой.

Вернувшись в кухню, Шарп увидел, что Гехеган нашел себе интересное занятие — взбивать тесто, а двое его товарищей складывают хворост у печи.

— Подождите, сэр,— сказал Нулан.— Сейчас вам приготовят яичницу с ветчиной. Мы уже научили их, как правильно заваривать чай.

В ожидании яичницы Шарп устроился на стуле с краюхой свежего хлеба и куском твердого сыра.

— Бритва у ваших парней найдется? — спросил он.

— У Л иама точно есть,— ответил Нулан, кивая в сторону одного из парней у плиты.— Этот себя блюдет, старается ради дамочек.

— Так вот,— сказал Шарп,— я хочу, чтобы все побрились и чтобы никто не выходил за пределы конюшенного двора. Если лягушатники нагрянут, ждать и искать никого не будем. И вот что, Харрис. Загляни в конюшню. Посмотри, нет ли каких деревяшек для костылей.

Харрис усмехнулся.

— Костыли у него уже есть, сэр. Хозяйка нашла. Сказала, от ее мужа остались.

— Ты имеешь в виду маркизу?

— Ее, сэр. Старая карга. А уж какой у нее язычок, сэр! Так отчихвостит, что под руку лучше не попадаться.

— Бригадира покормили?

— Так точно, сэр. И врач уже выехал. Скоро будет.

— Не нужен ему никакой врач,— проворчал Шарп.— Гехеган лучше всякого костоправа справился.

Гехеган довольно улыбнулся.

— Верно, сэр. После меня переделывать не надо.

— Я пойду огляжусь,— сказал Шарп,— так что, если лягушатники нагрянут, несите бригадира к реке.— Что они будут делать дальше, оказавшись у реки с раненым бригадиром на руках и французами на пятках, капитан представлял смутно и надеялся больше на авось.

— Думаете, нагрянут, сэр? — забеспокоился Нулан.

— Одному богу известно, что у этих гадов на уме.

Шарп вышел из дому, пересек террасу и оказался в огороде. Работавшие на свежей грядке двое мужчин выпрямились и встретили его недобрыми взглядами. Не обращая на них внимания, Шарп направился к лодочному сараю. Это было деревянное строение на каменном фундаменте и замком на двери. Замок был старый, размером с яблоко, и Шарп даже не стал пытаться его открыть, а просто прижал дужку к двери и ударил по основанию замка прикладом винтовки. Внутри что-то щелкнуло, и он дернул за дужку и распахнул дверь.

Лодка была на месте.

И не просто лодка, а прекрасная лодка с шестью гребными скамейками, широкой кормовой банкой и двенадцатью аккуратно сложенными длинными веслами. Планшир, транец и кормовая банка были когда-то покрашены белой краской, но теперь краска шелушилась, повсюду лежала пыль и висела паутина. Шорох в темном углу выдавал присутствие крыс.

Услышав шаги за спиной, Шарп обернулся и увидел вошедшего в сарай садовника. В руке испанец держал охотничье ружье. Направив оружие на капитана, он сказал что-то резким, отрывистым голосом и мотнул головой, очевидно требуя, чтобы Шарп вышел из сарая.

Капитан пожал плечами. Дуло у ружья было не меньше пяти футов, и выглядело оружие совершенно древним, однако это еще не означало, что оно не стреляет. Садовник был лет сорока с небольшим, высокого роста, крепко сложен и держался уверенно. Он повторил приказ выйти из сарая, и Шарп повиновался. Испанец продолжал что-то говорить, но так быстро, что из десяти слов ухо улавливало только одно. Тем не менее смысл был понятен, тем более что садовник подкрепил требование жестом — ткнул дулом в спину. Шарп схватил ружье левой рукой и ударил противника правой. Не давая ему опомниться, врезал ногой между ног и забрал ружье.

— Никогда не грози британскому офицеру оружием,— сказал он, хотя испанец вряд ли понял совет, а может быть, даже и не услышал его, потому что катался по полу, поджав ноги и негромко поскуливая.

Шарп выдул с полки остатки пороха и несколько раз ударил дулом о стену, чтобы выбить пулю. Потом растер порох ногой и, чтобы ружье уже наверняка не выстрелило, оторвал от замка собачку и бросил ее в реку.

— Тебе повезло, что остался жив.— Он бросил ружье на живот притихшему испанцу, едва удержавшись, чтобы не дать ему хорошего пинка. Злость требовала выхода. Второй садовник с поклоном отступил.

Бригадир все еще лежал на диване с повязанным вокруг шеи полотенцем. Молодой слуга аккуратно выбривал ему щеку.

— А, это вы, капитан. А я, знаете ли, открыл секрет приятного бритья.

— Неужели, сэр?

— Надо добавить в воду немного сока лайма. Хитро, да?

Что тут скажешь?

— Мы выставили часовых, сэр. Люди приводят себя в порядок. И я нашел лодку.

— Зачем нам теперь лодка?

— Чтобы переплыть реку, сэр. Можно взять на буксир лошадь, если, конечно, найдется чем заплатить за нее, и тогда, сэр, вы поехали бы дальше верхом и мы, может быть, догнали бы наших.— Шарп сильно сомневался, что у них есть шансы настичь шесть рот, отступивших из форта Жозеф, но ему хотелось ободрить бригадира. Мун подождал, пока слуга сполоснет ему лицо и вытрет его насухо теплым полотенцем.

— Мы не тронемся с места, капитан, пока меня не осмотрит врач. Маркиза говорит, что местный костоправ заслуживает полного доверия. Она, конечно, чертовски занудливая особа, но помочь не отказалась, и, полагаю, ее врач получше какого-то сомнительного солдатишки. Согласны?

— Думаю, сэр, чем скорее мы уберемся отсюда, тем лучше.

— Не раньше, чем мою ногу осмотрит настоящий врач,— твердо повторил бригадир.— Его уже известили, и он скоро будет здесь. А потом уйдем. Готовьте людей.

Прежде всего Шарп отправил Нулана и его парней к лодочному сараю.

— Охраняйте эту треклятую лодку,— напутствовал он сержанта, после чего поднялся на башню, с которой Харпер, Хэгман и Слэттери наблюдали за окрестностями.— Будь готов, Пэт. Я раздобыл лодку. Осталось только дождаться бригадира.

— Вы раздобыли лодку? Вот так взяли и раздобыли?

— Вот так взял и раздобыл.

— И что нам с ней делать?

Шарп ненадолго задумался.

— Сомневаюсь, что мы сможем догнать остальных, так что самое верное — спуститься вниз по реке. Найдем на побережье британский корабль. И дней через пять будем в Лиссабоне. А оттуда до местоположения полка всего-то день пути.

— Да, было бы неплохо,— закивал Харпер.

Шарп усмехнулся.

— Спешишь к Жоане? — Жоаной звали португальскую девушку, которую Харпер спас в Коимбре и которая с тех пор жила с ним.

— Привязался к девчонке,— беззаботно согласился Харпер.— Она молодец. И готовит, и стирает, и штопает. Никакой работой не брезгует.

— И это все?

— Говорю вам, сэр, она хорошая девушка,— повторил сержант.

— Ну, тогда тебе надо жениться на ней,— сказал Шарп.

Харпер встревожился.

— Невозможно, сэр.

— Вот вернемся, и я поговорю с полковником Лоуфордом.

Официально каждую роту могло сопровождать только шесть жен, но полковник мог дать разрешение на дополнительное место.

Харпер долго смотрел на капитана, пытаясь определить, шутит тот или говорит серьезно, но на лице Шарпа сохранялось непроницаемое бесстрастное выражение.

— У полковника, сэр, и без того забот хватает,— осторожно сказал он.

— Какие у него заботы? Всю работу мы делаем.

— Он же полковник. Значит, должен обо всем думать. Обо всем беспокоиться.

— А я вот, Пэт, о тебе беспокоюсь. Меня беспокоит, что ты грешник. Что попадешь в ад после смерти.

— По крайней мере, сэр, составлю вам компанию.

Шарп рассмеялся.

— И то верно. Что ж, тогда я, пожалуй, не стану обращаться к полковнику.

— Что, сержант, пронесло, а? — заметил, качая головой, Слэттери.

— Теперь все зависит от бригадира,— продолжал Шарп.— Захочет перебраться на тот берег и догонять наших, будем догонять. Захочет плыть вниз по реке, поплывем. Но так или иначе, а через неделю мы должны вернуть тебя Жоане.— Он заметил появившегося на холме всадника и потянулся за подзорной трубой, однако всадник уже исчез. Может, охотник? — Так что, Пэт, будьте готовы. И еще тебе придется нести бригадира. У него теперь костыли, но, если лягушатники свалятся на голову, уходить придется быстро, так что понесешь его к реке.

— В конюшенном дворе есть тачка, сэр,— сказал Хэгман.— На ней навоз возили.

— Поставлю на террасе,— кивнул Шарп.

Отыскав тачку за кучей конского навоза, он прикатил ее на террасу и поставил у двери. Сделал все, что мог. Нашел лодку, выставил охрану, оповестил людей — оставалось только ждать приказа Муна.

Шарп сел у двери, рядом с тачкой, и стянул кивер, подставив лицо теплым лучам солнца. Вздохнул устало, закрыл на минутку глаза и мгновенно уснул. Снилось что-то приятное, но досмотреть сон до конца не получилось — кто-то ударил его по голове. И не во сне, а наяву. Капитан протянул руку за винтовкой и получил еще один удар.

— Наглец! Щенок! — пронзительно завопил кто-то. Шарп открыл глаза. Перед ним стояла старуха, совершенно древняя, с высохшим коричневым лицом, напоминающим потрескавшуюся на солнце глину, и злобными глазками. Одета она была во все черное, и даже седые волосы прикрывала черная вдовья вуаль. Шарп поднялся, потер макушку, на которую пришелся удар костылем.— Ты напал на моего слугу! — крикнула старуха.— Хам!

— Мэм…— Ничего другого Шарп не придумал.

— Вломился в мой лодочный сарай! — проскрипела она.— Ударил моего слугу! Будь мир приличным местом, тебя бы выпороли. Мой муж так бы и сделал.

— Ваш муж, мэм?

— Да, мой муж. Маркиз де Карденас. Он имел несчастье быть посланником при Сент-Джеймсском дворе. Целых одиннадцать лет. Мы жили в Лондоне. Ужасный город. Порочный город. Почему ты напал на моего садовника?

— Потому что он угрожал мне оружием, мэм.

— Он говорит другое.

— Будь мир приличным местом, мэм, слово офицера ставилось бы выше слова слуги.

— Бесстыжий нахал! Я дала тебе приют, я тебя накормила, а ты платишь мне ложью и грубостью. Да еще собираешься украсть лодку моего сына!

— Не украсть, мэм, а позаимствовать.

— Нет! — рявкнула она.— Ты ее не получишь. Лодка принадлежит моему сыну.

— Он здесь, мэм?

— Его здесь нет, да и вас быть не должно. Убирайтесь! Как только врач осмотрит вашего бригадира, так и убирайтесь. Вам позволено взять костыли и ничего больше.

— Да, мэм.

— Да, мэм,— передразнила старуха.— Какой смирный.— Где-то в глубине дома звякнул колокольчик, и она повернулась.— El mеdico.

— Сэр…— Шарп тоже повернулся и увидел запыхавшегося Гехегана.— Сэр… там какие-то… люди…

— Где?

— Возле лодочного сарая, сэр. Человек десять или двенадцать. Все с ружьями. Не подпускают нас к сараю, сэр. Сержант Нулан спрашивает, что делать.

— Они охраняют лодочный сарай?

— Так точно, сэр. Охраняют. Не дают нам к нему подойти. Так вот… Господи, что это?

Бригадир издал громкий вопль — по-видимому, вызванный маркизой врач приступил к осмотру.

— Скажи Нулану, чтобы ничего пока не делал. Пусть остается на месте. Главное, чтобы они не забрали лодку.

— Понял, сэр. Смотреть, чтобы не забрали лодку. А если попытаются?

— Не давать, черт возьми. Пристегните штыки и медленно наступайте на них, целя штыками в пах. Думаю, этого будет достаточно.

— Есть, сэр.— Гехеган ухмыльнулся.— Но вы серьезно, сэр, насчет того, чтобы ничего не делать?

— Обычно это самое лучшее.

— Бедняга…— Гехеган украдкой взглянул на дверь, из-за которой донесся протяжный стон.— Не трогали бы, и все бы было хорошо. Спасибо, сэр.

Солдат убежал, а Шарп выругался про себя. Найдя лодку, он подумал, как легко все получается. А ведь надо бы знать, легко не бывает никогда. Если маркиза вызвала каких-то людей из города, случиться может что угодно. Начнется стрельба. Прольется кровь. Шарп не сомневался, что его солдаты прогонят горожан, но опасался возможных потерь.

— Черт бы их побрал! — пробормотал он и, поскольку заняться было нечем, вернулся в кухню и поднял сидевшего за столом Харриса.— Встанешь возле двери у комнаты бригадира и, как только врач уйдет, дашь мне знать.

Из кухни Шарп отправился к башне, где нес службу Харпер.

— Все тихо, сэр,— доложил сержант.— С полчаса назад я вроде бы видел вон там,— он протянул руку в сторону северных холмов,— какого-то всадника, но он исчез.

— Я, кажется, его тоже видел.

— Сейчас его нет.

— Подождем, пока костоправ закончит с бригадиром, и уйдем.— Шарп не стал говорить о появившихся возле лодочного сарая горожанах, решив, что займется ими в свою очередь.— Ну и стерва здесь живет,— сказал он.

— Маркиза?

— Эта карга огрела меня костылем!

— Значит, не совсем еще пропащая,— пробормотал Харпер и, заметив, что Шарп нахмурился, поспешно добавил: — Странно, что лягушатники ничего здесь не тронули, да? Я к тому, что провизии тут хватит на целый батальон! А уж их фуражиры такое богатство точно бы не пропустили.

— Она договорилась с лягушатниками. Наверняка продает им продукты, а они взамен ее не трогают. Старуха не на нашей стороне, это точно. Нас она ненавидит.

— Думаете, она уже сообщила лягушатникам, что мы здесь?

— Могла. И это меня беспокоит.— Шарп прошелся взглядом по дороге. Что-то было не так. Уж больно все спокойно. Тихо. Мирно. Что же его насторожило? Известие о том, что маркиза пытается не позволить им взять лодку? Сержант Нулан сказал утром бригадиру, что французы переправились через реку. На чем? Либо построили лодку из понтона, либо лодка была в форте Жозефина. Но если у французов была лодка, то подойти сюда они могли не только по дороге…— Черт!..

— Что такое, сэр?

— Они спустятся по реке.

— Вон, опять тот парень.— Слэттери указал на север, где на фоне неба ясно обрисовался силуэт всадника. Привстав на стременах, он активно махал руками.

— Пошли!

Должно быть, всадник наблюдал за ними весь день, но задача его была не в том, чтобы наблюдать, а в том, чтобы подать сигнал полковнику Вандалу, когда спускающийся по реке отряд приблизится к дому. И тогда Вандал выступит по дороге. Западня. Французы на реке, французы на дороге, а он, Шарп, между ними, и ему некуда деться. Еще не успев довести мысль до конца, он уже слетел по рассыпающимся каменным ступенькам, крича на бегу дремлющим у кухни солдатам, чтобы спускались к реке.

— Надо захватить бригадира!

Маркиза была в гостиной, где наблюдала за тем, как врач накладывает новую повязку на шину, которой он заменил самодельный лубок. Увидев тревогу на лице Шарпа, зловредная старуха сухо рассмеялась.

— Французы идут,— ехидно прокаркала она.— Французы идут.

— Уходим, сэр! — сказал Шарп, не обращая на нее внимания.

— Но он еще не закончил,— возмутился Мун.

— Уходим! — твердо повторил Шарп.— Сержант!

Харпер оттолкнул костоправа и подхватил бригадира на руки.

— Моя сабля! — воскликнул Мун.— Костыли!

— На выход!

— Моя сабля!

— Французы идут! — злорадно хихикала маркиза.

— Это ты за ними послала, сука скисшая! — Шарпу так и хотелось врезать прикладом по мерзкой, ухмыляющейся физиономии, тем не менее он сдержался и выскочил из дому вслед за Харпером, который уже загрузил бригадира в навозную тачку.

— Моя сабля! — умолял Мун.

— Слэттери, кати тачку к реке. Пэт, приготовь свою пушку.— Грозная семистволка могла произвести куда большее впечатление, чем любые штыки. По крайней мере, вставшие на защиту лодочного сарая горожане ничего подобного еще видели.— Сержант Нулан!

— Сэр! — окликнул его Харрис.— Вон они!

Вот же дьявол. Два понтона с французами медленно ползли вниз по течению.

— Стреляй по ним, Харрис! Нулан!

— Сэр?

— Вперед… Марш! — Шарп и сам встал на фланг крохотной шеренги коннахтских рейнджеров. Горожан было больше, но красномундирники выставили штыки, да тут еще и Харпер присоединился к ним со семистволкой. Стрелки ударили по французам с берега. С понтонов им ответили мушкеты. Одна пуля попала в крышу лодочного сарая, и его защитники дрогнули.

— Vayase! — крикнул Шарп, надеясь, что его испанский достаточно понятен.— Уо le matare.

— Что это значит, сэр? — спросил Нулан.

— Уходите, или мы вас убьем.

Еще одна пуля врезалась в сарай, и, наверное, именно это, а не ощетинившаяся штыками горстка британцев лишило горожан остатков мужества. Они разбежались, и Шарп облегченно вздохнул. Слэттери подкатил бригадира. Харпер распахнул двери сарая.

— Бригадира в лодку! — распорядился Шарп и побежал к берегу, где Харрис и еще трое стрелков палили по понтонам. Неуклюжие суденышки быстро приближались. Шарп вскинул винтовку, прицелился и выстрелил. Дым скрыл неприятеля, и он потянулся было за новой пулей, но потом решил, что времени на перезарядку сейчас нет.

— К лодке! — крикнул Шарп и побежал вместе со всеми.

Нулан уже обрубил швартовы и, как только стрелки свалились в лодку, оттолкнул ее от берега. Рейнджеры разобрали весла. Французы дали залп с понтонов, и один из парней Нулана захрипел и завалился на бок. Пули ударили по планширу. Бригадира посадили на нос. Пока остальные рассаживались на банках, Харрис вставил в уключины два весла. Течение подхватило лодку и понесло. Французы дали еще залп, и Шарп, перегнувшись через кого-то, схватил семистволку и, не целясь, выстрелил по ближайшему понтону. Бухнуло так, что эхо отлетело от португальских холмов. Преследователи начали отставать.

— Уф, ну и ну,— облегченно выдохнул Шарп.

— Сэр, он вроде как умирает,— сказал Нулан.

— Кто?

— Конор. Вот бедняга.

Раненый харкал кровью; на губах у него пузырилась розовая пена.

— Вы оставили мою саблю! — пожаловался Мун.

— Мне жаль, сэр.

— Ее сам Беннет сработал! Другой такой не найти.

— Я же сказал, сэр, мне очень жаль.

— А в тачке был навоз!

Шарп молча посмотрел бригадиру в глаза. Мун первым не выдержал и отвел взгляд.

— Хорошо, что вовремя убрались,— неохотно пробормотал он.

Шарп повернулся к парням на веслах.

— Гехеган? Подвяжи бригадиру шину. Молодцы, ребята! Отлично сработали. Могли бы и не успеть.

Они уже оторвались на приличное расстояние, и французы на понтонах отказались от дальнейшего преследования и повернули к берегу. Но впереди, там, где речушка поменьше впадала в Гвадиану, появилась небольшая группа всадников. Скорее всего, это были офицеры Восьмого полка, опередившие свои основные силы, которые шли по дороге. Теперь им оставалось только провожать взглядами уплывающую добычу. Но нет, не только наблюдать. Увидев у нескольких всадников мушкеты, Шарп повернулся к корме.

— Держись подальше от берега! — сказал он стоявшему у румпеля Нулану и перезарядил винтовку.

Четыре всадника спешились, подошли к реке и, опустившись на колено, подняли мушкеты. Расстояние было небольшое, около тридцати ярдов.

— Стрелки! — Шарп прицелился. И увидел Вандала. Французский полковник был одним из четверки. Он тоже держал мушкет у плеча и целился, казалось, прямо в Шарпа. Ах ты, сволочь, подумал капитан и слегка сместил дуло, метясь Вандалу в грудь. Лодка дрогнула, рука шелохнулась, но он тут же поправил прицел. Что ж, сейчас лягушатник на собственной шкуре испытает преимущество винтовки. Шарп уже начал тянуть курок, держа мушку строго на груди француза, когда из дул мушкетов вылетел дымок, и голова его как будто наполнилась светом. Слепящим белым светом, который тут же покраснел. Боль прошила мозг, как удар молнии, и в следующий момент свет потемнел, как свертывающаяся у трупа кровь, и Шарп уже ничего не видел и не чувствовал. Ничего.

Глава третья

Двое высоких мужчин неспешно шагали по крепостному валу. Впечатляющих размеров оборонительное сооружение окружало город со всех сторон, защищая его как от моря, так и от неприятеля. Выходящая к заливу стена была такой ширины, что по ней могли проехать в ряд три кареты. Горожане любили прогуливаться здесь в хорошую погоду, но этим двоим не мешал никто. Трое слуг шли впереди, расчищая им путь, еще по трое охраняли с каждой стороны, и еще несколько следовали сзади, внимательно наблюдая за тем, чтобы никто не потревожил хозяев.

На том, что повыше, была форма испанского адмирала: белый шелковый чулок, красные бриджи, красный же пояс и темно-синий сюртук с красным воротником, отороченным золотыми кружевами. Шел он, прихрамывая, поскольку левую ногу ниже колена заменял изготовленный из эбенового дерева протез. Из того же материала была сделана и палка с золотой рукояткой, помогавшая адмиралу при ходьбе.

Спутником его был отец Сальвадор Монсени — в черной сутане, с серебряным крестом на груди. После Трафальгара они вместе провели месяцы заключения в английской глуши и иногда, при необходимости, переходили на английский. Впрочем, сегодня такой нужды не возникло.

— Так, значит, девчонка рассказала вам все на исповеди? — спросил адмирал.

— Да. Она приходит на исповедь один раз в год, в день своей святой, тринадцатого января.

— И зовут ее Вероника?

— Катерина Вероника Бласкес. Сам Господь привел ее ко мне. В тот день в соборе принимали исповедь еще семь священников, но ее направили ко мне.

— И потом вы убили ее сводника, англичанина и его слуг. Надеюсь, Всевышний простит вас за это, святой отец.

Что касается мнения Господа, тут у отца Монсени никаких сомнений не было.

— Господь хочет видеть Испанию твердой в вере и могучей. Он хочет, чтобы наш флаг развевался над всей Южной Америкой, чтобы в Мадриде восседал католический король и чтобы слава и величие его отражались в нашем народе. Я всего лишь исполняю волю Божью.

— И вам это нравится?

— Да.

— Хорошо.— Адмирал помолчал, остановившись у глядящей в сторону залива пушки.— Мне нужны деньги.

— Вы их получите, господин.

— Деньги,— презрительно процедил маркиз де Карденас. Он родился в семье, где никогда не испытывали недостатка в средствах, и сам преумножил семейное богатство, но денег никогда не бывает много. Адмирал постучал палкой по пушке.— Деньги нужны на подкуп, потому что эти люди лишены как мужества, так и чести. Законники и политиканы. Вот с кем приходится иметь дело. С ничтожествами. Подонками.

Ничтожествами и подонками адмирал называл депутатов кортесов, испанского парламента, заседавшего сейчас в Кадисе и пытавшегося создать для Испании новую конституцию. Некоторые, liberales, хотели, чтобы страна управлялась кортесами, чтобы каждый гражданин мог сам решать свою судьбу, и эти люди говорили о свободе и демократии. Адмирал ненавидел их. Он хотел видеть Испанию прежней, ведомой королем и церковью, твердой в вере, в блеске величия и славы. Он хотел видеть Испанию свободной от чужаков, французов и британцев, и ради достижения этой цели был готов подкупить депутатов и сделать предложение французскому императору. Оставьте Испанию, сказал бы он ему, и мы поможем вам победить британцев в Португалии. Адмирал знал, что французы согласятся на эти условия, потому что положение у Наполеона было отчаянное. Император желал как можно скорее закончить войну в Испании. Со стороны могло показаться, что французы уже победили. Их войска заняли Мадрид и захватили Севилью, вынудив испанское правительство, если его можно так назвать, цепляться за жалкий кусочек суши здесь, в Кадисе. Однако Парижу приходилось держать в стране сотни тысяч солдат, разбросанных по десяткам гарнизонов, и когда эти солдаты выходили за стены крепостей, на них постоянно нападали партизаны. Заключив мир с уступчивым испанским правительством, Бонапарт получил бы значительное подкрепление для своих армий, сражающихся в других частях Европы.

— Сколько вам нужно? — спросил Монсени.

— Я мог бы купить кортесы за десять тысяч долларов,— ответил адмирал. У края длинного мола, защищающего кадисскую бухту от Атлантики, проплыл британский фрегат. Глядя на трепещущий британский флаг, Карденас стиснул зубы. Он уже видел этот флаг раньше, когда корабли Нельсона шли к нему от мыса Трафальгар. Он дышал пороховым дымом и слышал крики умирающих. Картечь раздробила ему левую ногу, но адмирал остался на квартердеке, призывая своих моряков драться, убивать и не сдаваться. Он видел, как орущая орда британцев, страшных, диких, похожих на обезьян дикарей, раскатилась по палубе его корабля. Он видел все это и помнил, как прослезился, когда место сорванного испанского флага занял британский. Только тогда маркиз де Карденас сдал саблю и стал пленником ненавистных англичан. И кто он теперь? Хромой адмирал в побежденной стране, не имеющей собственного военного флота. Вот почему маркиз ненавидел британцев.— Но англичане,— добавил он, не сводя глаз с фрегата,— никогда не заплатят десять тысяч долларов за письма.

— Думаю, они заплатят даже больше, если их припугнуть,— сказал отец Монсени.

— Чем?

— Я опубликую одно письмо. С изменениями, конечно. И пригрожу, что мы опубликуем другие.— Отец Монсени помолчал, ожидая возможных возражений со стороны адмирала, но их не последовало, и он продолжил: — Мне нужен человек, который мог бы внести такие изменения. Сочинитель.

— Сочинитель? — Адмирал нахмурился.— Разве вы сами не можете это сделать?

— Могу. Однако как только письма будут изменены, англичане объявят их подделкой. Мы не сможем предъявить оригиналы, потому что оригиналы докажут правоту англичан. Поэтому нам нужно изготовить новые копии, на английском, написанные англичанином, которые мы выдадим за оригиналы. Вот почему мне нужен человек, владеющий их языком в совершенстве. Я знаю английский хорошо, но недостаточно для столь тонкого дела.— Священник задумчиво погладил распятие на груди.— Новые письма необходимы только для того, чтобы убедить кортесы, и большинство депутатов в них поверят, и все равно внесенные изменения должны выглядеть достоверно и не вызывать подозрений. Грамматика, правописание — все должно соответствовать правилам. Для этого мне и нужен сочинитель.

Адмирал небрежно махнул рукой.

— Я знаю одного такого. Отвратительная личность. Пишет, однако, хорошо и питает страсть к английским книжонкам. Он справится. Но как вы собираетесь опубликовать письма? Куда вы их пошлете?

— В «Эль-Коррео де Кадис».— Отец Монсени назвал единственную газету, которая противостояла liberales.— Я опубликую одно письмо, и из него будет следовать, что англичане планируют захватить Кадис и превратить его во второй Гибралтар. Британцы будут все отрицать, но мы предъявим новое письмо с поддельной подписью.

— Одним отрицанием англичане не удовлетворятся.— Адмирал покачал головой.— Они убедят Регентство закрыть газету! — Регентством назывался совет, управлявший тем, что осталось от Испании, и получавший золото от Британии, а потому заинтересованный в том, чтобы не лишиться расположения и покровительства недавнего врага. Новая конституция означала приход к власти нового Регентства, возглавить которое мог бы адмирал Карденас.

— Регентство будет бессильно, если письмо не подписано,— сухо заметил священник.— Англичане не посмеют признать его подлинность. За нас работу сделают слухи. Через день весь Кадис будет знать, что письмо написал их посланник.

Автором злополучных писем и впрямь был британский посланник в Испании, изливший на бумагу страстные признания в любви. Одно из них даже содержало обещание жениться. Обещание, адресованное девушке, известной под именем Катерина Вероника Бласкес. Это была шлюха, пусть и дорогая, но все-таки шлюха.

— Владельца газеты зовут Нуньес, если не ошибаюсь? — поинтересовался адмирал.

— Да.

— И вы полагаете, он согласится опубликовать письма?

— Положение священника имеет свои преимущества. Тайна исповеди, конечно, священна, но есть ведь еще слухи. Священники разговаривают друг с другом, и мне известно о Нуньесе кое-что такое, что он предпочел бы утаить от мира. Он согласится.

— А если англичане попытаются уничтожить печатный станок?

— Пусть попробуют.— Отец Монсени пожал плечами.— Мне достаточно небольшой суммы, чтобы превратить здание в крепость, а ваши люди помогут ее защитить. Англичанам ничего не останется, как только выкупить письма. Уверен, они заплатят уже после появления первого. И заплатят щедро.

— Какие только глупости не совершают мужчины из-за женщин,— вздохнул адмирал. Он вынул из кармана длинную черную сигару, откусил кончик и повернулся к паре стоявших неподалеку мальчишек, которые, казалось, только и ждали этого момента. Каждый держал в руке толстую пеньковую веревку, один конец которой едва заметно тлел. Адмирал указал пальцем на одного из мальчишек, и тот, дважды хлестнув веревкой по земле, поднес разгоревшийся фитилек к кончику сигары. Прикурив, адмирал сделал жест следовавшим за ним людям, один из которых расплатился за оказанную услугу мелкой монетой.— Лучше всего было бы и получить золото, и сохранить письма.

Британский фрегат проходил вблизи скал у бастиона Сан-Фелипе, и маркиз, провожая его взглядом, от всей души желал англичанам сесть на мель. С каким удовольствием увидел бы он, как качнутся мачты, когда корпус натолкнется на камни, как накренится и пойдет на дно корабль, как будут прыгать матросы в бушующее море. Но ничего этого не случилось, и фрегат уверенно прошел опасное место.

— Было бы еще лучше,— сказал священник,— получить золото и опубликовать письма. Выполнить волю Господа предательством не считается.

Громкое «бум» разнеслось над гладью залива, и собеседники, обернувшись, увидели вдалеке белое облачко дыма. Выстрелила одна из мортир, установленных французами в фортах на полуострове Трокадеро. В душе адмирала шевельнулась надежда, что стреляет она по фрегату, но нет, снаряд упал на городскую набережную, в полумиле к востоку. Дождавшись взрыва, он затянулся.

— Если мы опубликуем письма, кортесы обратятся против британцев. Золото подкрепит их решимость. И тогда мы сделаем предложение французам. Вы готовы разговаривать с ними?

— Готов, господин.

— Я, разумеется, дам вам рекомендательное письмо.— Свои предложения Парижу маркиз уже отправил.

Это оказалось не так уж трудно. О его отношении к англичанам знали многие, и французский агент в Кадисе сам вышел с ним на связь. Ответ императора был прост: проведите через кортесы нужное решение, и испанский король, находящийся во Франции на положении пленника, вернется в страну. Франция заключит мир, и Испания будет свободна. Взамен французы требовали немногого: права провести войска по испанским дорогам, чтобы завершить завоевание Португалии и сбросить в море британскую армию лорда Уэлсли. В подтверждение своих добрых намерений французское командование распорядилось не трогать поместье Карденасов. Теперь Франция ждала, что адмирал сдержит слово, и кортесы выскажутся за разрыв союза с Британией.— К лету, святой отец.

— К лету?

— Да, все закончится к лету. Мы вернем нашего короля. Мы будем свободны.

— Под Богом.

— Под Богом,— согласился адмирал.— Найдите деньги, святой отец, и выставьте англичан дураками.

— Такова воля Всевышнего. И да будет так.

И пусть британцы катятся в ад.

Потом все было легко.

Неторопливые воды Гвадианы уносили лодку в ночь. Скрывшаяся за тонкой дымкой облаков луна посеребрила холмы и осветила широкую и длинную ленту реки, слегка подрагивавшую под тихим ветерком. Шарп лежал на дне лодки, бесчувственный, с разбитой, окровавленной и перевязанной головой, а бригадир сидел на корме с раненой ногой, держа руль, и размышлял, что ему делать. К рассвету они оказались между невысокими холмами без каких-либо признаков присутствия человека. На мелководье, у берега, застыли цапли.

— Сэр, ему нужен врач,— сказал Харпер, и в его голосе бригадир услышал боль отчаяния.— Он умирает, сэр.

— Но он же дышит? — спросил Мун.

— Дышит, сэр, только ему нужен врач.

— Святые угодники! Послушайте, я же не фокусник! Откуда я возьму вам врача в этой глуши! — Нога болела, и реплика прозвучала резче, чем ему хотелось бы. Взгляд Харпера обжег такой откровенной враждебностью, что бригадиру стало страшно. Сэр Барнаби Мун считал себя хорошим офицером, но с трудом находил общий язык с низшими чинами.— Вот доберемся до города,— поспешно добавил он, пытаясь смягчить великана сержанта,— и поищем ему врача.

— Спасибо, сэр. Спасибо.

Только бы найти хоть какой городишко. Все проголодались, да и сломанная нога не давала покоя.

— Гребите! — рявкнул Мун, морщась от пульсирующей боли.— Гребите!

Приказы не помогали. Грести получалось плохо. Солдаты гребли не в такт, весла то и дела сталкивались, и лодка, несмотря на все их старания, почти не двигалась вперед. Не сразу, но бригадир все же понял — их тянет назад прилив. До моря было еще далеко, однако встречная волна замедляла продвижение, а берега оставались пустынными.

— Ваша честь! — крикнул с носа сержант Нулан, и Мун, подняв голову, увидел у излучины еще одну лодку, примерно такого же размера, как и та, что они забрали у маркизы. Лодка шла гораздо быстрее, люди, сидевшие на веслах, работали гораздо слаженнее и увереннее, и у них были мушкеты. Бригадир навалился на румпель, поворачивая свое суденышко к португальскому берегу.

— Гребите! — снова крикнул он и тут же выругался — весла снова столкнулись.— Чтоб вас!

Другая лодка быстро приближалась, пользуясь преимуществом приливной волны, и человек, командовавший ею, поднялся и что-то крикнул. По-английски. На нем была темно-синяя форма морского офицера, а шлюпка принадлежала британскому шлюпу, патрулировавшему устье Гвадианы. Так пришло спасение. Их накормили и доставили на борт военного корабля «Торнсайд», тридцатишестипушечного фрегата.

Ничего этого Шарп не знал. Он ничего не видел и не слышал. Только чувствовал боль.

Потом в черный мир боли вторгся какой-то скрипучий звук, и Шарпу приснилось, что он на «Пуссели», плывет по бесконечному Индийскому океану, и с ним леди Грейс. Он был счастлив в этом полусне-полубреду, но что-то вырвало его из блаженного состояния, и он вспомнил, что ее больше нет, и едва не заплакал. Скрип повторился. Мир покачивался. Боль вернулась с прежней силой. Внезапная вспышка невозможной яркости ослепила его. И снова мрак.

— Кажется, моргнул,— сказал кто-то.

Шарп открыл глаза — ощущение было такое, словно под череп сыпанули ведерко пышущих жаром угольков.

— Господи…— прохрипел он.

— Никак нет, сэр, это всего лишь я, сержант Патрик Харпер.— Ирландец нависал над ним громадным утесом. Выше — деревянный потолок, через щели которого проникали узкие полоски колючего солнечного света. Шарп закрыл глаза.— Вы с нами, сэр? — забеспокоился Харпер.

— Где я?

— Корабль его величества «Торнсайд», сэр. Это фрегат, сэр.

— Господи…— простонал Шарп.

— Да уж Он свою долю молитв получил, сэр.

— Вот,— произнес другой голос. Чья-то рука подсунулась под плечи, приподняла голову, и боль резанула с такой силой, что Шарп зашипел сквозь зубы.— Выпейте-ка вот это.

Жидкость была горькая, и Шарп едва не подавился, но она снова погрузила его в сон. Он проснулся ночью. В коридоре за его крохотной каютой покачивался фонарь, отчего по стенам бегали тени. У него закружилась голова.

Он опять уснул, смутно ощущая качку и слыша стук пробегающих по палубе ног, скрип тысяч деревяшек, шум воды и время от времени звяканье колокола. Проснувшись на рассвете, Шарп обнаружил на голове плотную, тугую повязку. Боль не ушла, но была уже не такой пронзительной, поэтому он спустил ноги с койки. Его качнуло. Какое-то время Шарп сидел на качающемся краю, держа голову руками. Тошнило, в желудке не было ничего, кроме желчи. Сапоги стояли на полу, форма висела на деревянном крючке на двери. Он закрыл глаза. Вспомнил целящегося в него полковника Вандала. И подумал о Джеке Буллене. Бедняга Джек.

Дверь открылась.

— Что это вы, черт возьми, делаете? — бодро поинтересовался Харпер.

— Хочу выйти на палубу.

— Врач говорит, вам нужно отдыхать.

Шарп сказал Харперу, чем, по его мнению, стоило бы заняться врачу.

— Помоги одеться.— Он не стал натягивать сапоги, а лишь влез в трофейные кавалерийские рейтузы, набросил потертую зеленую шинель и, поддерживаемый сержантом, вышел из каюты. Вместе они поднялись по крутому трапу на палубу, где Шарп и остановился, вцепившись пальцами в какой-то гамак.

Прохладный ветер ударил в лицо, и Шарп на мгновение зажмурился от удовольствия. Фрегат бесшумно скользил вдоль низкого, темного берега с тусклыми пятнышками сторожевых башен.

— Я вам стул принесу, сэр,— предложил Харпер.

— Не надо. Где ребята?

— Все на носу, сэр.

— Непорядок, капитан,— прозвучал за спиной знакомый голос, и Шарп, обернувшись, увидел восседающего рядом со штурвалом бригадира Муна. Раненая нога покоилась на пушке.— Даже сапоги не надели.

— Босиком на палубе приятнее. Только вот почему это вы здесь разгуливаете? Я ведь приказал, чтобы вас не выпускали.— Полненький, жизнерадостный мужчина в штатском платье добродушно улыбнулся Шарпу.— Позвольте представиться: Джетро Маккэнн, судовой врач.— Он поднял сжатый кулак.— Сколько пальцев я вам показываю?

— Нисколько.

— А сейчас?

— Два.

— «Ветошь» умеет считать. Вот уж не думал.— Маккэнн покачал головой. «Ветошью» называли стрелков — их темно-зеленые шинели зачастую выглядели не лучше, чем те тряпки, которыми трубочисты прочищают камины.— Ходить можете? — Шарп сделал несколько шагов по качающейся палубе, пока сильный порыв ветра не накренил фрегат, отбросив его на сеть.— Что ж, неплохо. Голова болит?

— Уже меньше,— соврал Шарп.

— Везунчик вы, мистер Шарп. Наверное, в рубашке родились. Пуля вас только зацепила, поэтому вы еще с нами. Тем не менее вмятина получилась изрядная. Пришлось поправлять кость. И я ее поправил.— Маккэнн с гордостью улыбнулся.— Вернул на место.

— Поправили? — спросил Шарп.

— Ну, не так уж это было и трудно,— беззаботно сказал врач.— Не труднее, чем подтесать колышек.— По правде говоря, ему пришлось нелегко, а если откровенно, чертовски тяжело. Полтора часа кропотливой работы под тусклым, раскачивающимся фонарем, в течение которых он ловил пинцетом край вдавившегося куска черепной кости. Инструмент выскальзывал из перепачканных кровью и слизью пальцев, и казалось, что это не закончится никогда или что рано или поздно сталь прорвет мозговую ткань, но в конце концов ему удалось подцепить и вытащить злосчастный кусок.— И вот результат,— продолжал Маккэнн,— вы уже разгуливаете на своих двоих. И еще одна хорошая новость. У вас есть мозги! — Заметив удивление на лице пациента, он энергично закивал.— Да-да! Честное слово! Я видел их собственными глазами, что опровергает широко распространенное, особенно на флоте, мнение, будто у сухопутных солдат сей орган начисто отсутствует. Я напишу об этом в газету! Я прославлюсь! Великое открытие — у солдата обнаружены мозги!

Шарп попытался улыбнуться, притвориться, что ему тоже весело, но вместо улыбки получилась кислая гримаса. Он дотронулся до повязки.

— Боль пройдет?

— О ранах головы мы знаем крайне мало,— ответил Маккэнн.— Пожалуй, только то, что они сильно кровоточат. Что касается моего частного профессионального мнения, то скажу вам так, мистер Шарп: вы либо умрете, либо выздоровеете.

— Приятно слышать.— Шарп опустился на пушку. Вдалеке проплывал берег. По небу бежали облака.— До Лиссабона еще далеко?

— До Лиссабона? Мы идем в Кадис!

— В, Кадис?

— Это наш пункт назначения. Но не беспокойтесь, ждать корабля до Лиссабона вам долго не придется. А, вот и капитан Паллифер.

Капитан был худ, высок, имел узкое лицо и производил впечатление человека мрачного и строгого. Более всего он напоминал чучело и, как заметил Шарп, был тоже бос. Если бы не мундир с почерневшей позолотой, его можно было бы принять за простого матроса. Перебросившись парой слов с бригадиром, капитан прошел по палубе и поздоровался с Шарпом.

— Рад, что вы уже на ногах,— сухо произнес он с девонским акцентом.

— Я тоже, сэр.

— Скоро будем в Кадисе, и там вас осмотрит настоящий врач. Мистер Маккэнн, захотите украсть мой кофе, найдете его на столе в каюте.

— Есть, сэр.— Оскорбительная, на взгляд постороннего, реплика лишь посмешила судового врача, из чего Шарп сделал вывод, что Паллифер вовсе не такой зверь, каким кажется.— Ходить можете, Шарп? — хмуро спросил капитан.

— Да, сэр. Я, похоже, в порядке.

Паллифер дернул головой, предлагая стрелку пройти за ним к корме. Мун проводил Шарпа взглядом, однако ничего не сказал.

— Вчера вечером ужинал с вашим бригадиром,— сказал капитан, когда они остались одни под громадной бизанью, и сделал короткую паузу. Стрелок промолчал.— А сегодня утром поговорил с вашим сержантом. Странно, но как будто услышал о двух разных событиях.

— Как это, сэр?

Паллифер оторвал взгляд от пенистого следа за кормой «Торнсайда» и посмотрел Шарпу в глаза.

— Мун говорит, что во всем виноваты вы.

— Он так говорит?

В первый момент Шарп подумал, что ослышался. Голова раскалывалась от бьющей молотком боли. Он закрыл глаза. Не помогло. Снова открыл.

— Говорит, что вам было приказано взорвать мост, но вы спрятали порох под женские тряпки, чем нарушили правила войны, а потом провозились с порохом, подпустили лягушатников, и в результате он лишился лошади, сломал ногу и оказался без сабли. А сабля, по его словам, была не простая, а беннетовская.

Шарп промолчал. Он просто стоял и смотрел на носящуюся над волнами белую птицу.

— Вы нарушили правила войны,— хмуро продолжал Паллифер,— но, насколько мне известно, на войне есть только одно правило — победить. Так вы подорвали мост или нет?

— Подорвал, сэр.

— Но потеряли отличную беннетовскую саблю,— капитан качнул головой,— и поэтому сегодня утром бригадир позаимствовал у меня перо и бумагу, чтобы написать рапорт на имя лорда Веллингтона. Ничего хорошего о вас там не сказано. Не удивляет, что я говорю вам об этом?

— Я рад, что рассказали.

— Дело в том, Шарп, что вы мне нравитесь. Вы поднялись из клюза. Я тоже начинал снизу. С пятнадцати лет ходил за макрелью. Тридцать годков пролетело. Я не умею ни читать, ни писать и не отличу секстант от задницы, но я — капитан.

— Поднялся из клюза,— повторил Шарп. На флоте так говорили о людях, пробившихся в офицеры из рядовых.— Они не дают вам забыть об этом, верно?

— На флоте все не так уж и плохо. Здесь больше ценят, что ты умеешь делать, а не то, какого ты звания. Но за тридцать лет я научился разбираться в людях, и мне кажется, что ваш сержант говорил правду.

— Так и есть,— горячо подтвердил стрелок.

— Поэтому я и решил вас предупредить. Вот и все. Я бы на вашем месте написал свой рапорт, чтобы немного замутить воду.— Паллифер оглядел паруса и, не найдя, к чему придраться, пожал плечами.— На подходе к Кадису стоит ждать обстрела, но пока что лягушатники так ни разу в нас и не попали.

После полудня южный ветер ослабел, и «Торнсайд» сбросил ход. Постепенно появился Кадис — сияющий белыми башнями город, который, казалось, плывет по океану. К сумеркам паруса едва трепетали, и Паллифер решил подождать до утра.

Какой-то торговый корабль, ловя последние вздохи ветра, медленно вползал в бухту. Капитан долго смотрел на него в подзорную трубу.

— «Санта-Каталина». Мы видели ее год назад возле Азоров. Надеюсь, ей повезет с ветром, иначе до южной части бухты может и не добраться.

— Это так важно? — спросил Шарп.

— Если ляжет в дрейф, чертовы лягушатники забросают ее снарядами.

Капитан не ошибся — с наступлением темноты Шарп услышал приглушенное, напоминающее раскаты далекого грома громыхание тяжелых орудий. Французские мортиры били с материка, и Шарп, стоявший на палубе бака, видел вспышки выстрелов. Подобно молниям, они выхватывали из тьмы милю береговой линии и гасли, оставляя после себя пелену стелющегося под звездами дыма. Какой-то моряк играл грустную мелодию на скрипке; из-за двери каюты, где бригадир обедал с капитаном, просачивался жидкий свет фонаря.

— А вас, сэр, не пригласили? — полюбопытствовал Харпер. Стрелки, как и коннахтские рейнджеры, расположились на баке, вокруг длинноствольной девятифунтовой пушки.

— Пригласили. Только капитан решил, что мне будет удобнее поесть в кают-компании.

— У них там сегодня вареный пудинг,— добавил Харрис.— Хорош.

— У нас было то же самое.

— Я вот думаю, может, стоило записаться на флот,— сказал Харпер.

— Вот как? — удивился Шарп.

— Пудинг да ром.

— Женщин не хватает.

— И то верно.

— Как ваша голова, сэр? — спросил Дэниел Хэгман.

— Пока на месте, Дэн.

— Болит?

— Болит,— признался Шарп.

— Уксус и оберточная бумага,— посоветовал Хэгман.— Верное средство.

— Был у меня дядя,— сообщил Харпер.— Ударился головой.— Все замолчали, ожидая продолжения. Родственников у сержанта имелось бесчисленное количество, и со всеми случались какие-то несчастья.— Боднула коза, а он и упал. Так крови было столько, что на целое озеро бы хватило! Все залило! Тетушка уж подумала, что он откинулся.

Шарп, как и все, ждал.

— И что, откинулся? — спросил он, когда молчание затянулось.

— Упаси бог, нет, конечно! В тот же вечер снова вышел доить коров. Ему хоть бы что, а вот бедняжка коза так и не оправилась. И что мы будем делать в Кадисе, сэр?

Шарп пожал плечами.

— Найдем корабль до Лиссабона. Туда их много ходит.— Он повернулся на звук выстрелов, но ничего уже не увидел. Вспышки растворились в ночи, а снаряды, скорее всего, упали в воду где-то далеко. Берег слился с темнотой, и лишь кое-где на белых стенах города мерцали фонари. Черная вода плескалась о борт фрегата, едва заметно дрожали паруса.

К рассвету ветер посвежел, и «Торнсайд» двинулся на юго-запад, к входу в Кадисский залив. Город приблизился, и Шарп уже видел серые массивные укрепления, над которыми белели дома, приземистые сторожевые башни и колокольни церквей с тянущимися вверх струйками дыма. На сторожевых башнях то и дело вспыхивал яркий свет, и Шарпу понадобилось некоторое время, чтобы понять — это блики солнца, отражающегося от направленных на «Торнсайд» подзорных труб. Перед фрегатом прошмыгнул катер. Какой-то человек жестами показал, что у него на борту есть лоцман, услугами которого предлагалось воспользоваться, но Паллифер, не раз проходивший эти опасные места, от помощи отказался. В сопровождении носящихся над парусами и мачтами чаек «Торнсайд» миновал буруны, указывавшие на близость рифов, и залив вдруг открылся перед ним во всю ширь. С крепостных стен за приближением фрегата наблюдала многочисленная толпа. И только теперь стало ясно, что дым над городом идет не только от печей, но и от горящего в бухте торговца. Горела груженная сахаром и табаком «Санта-Каталина». Французский снаряд угодил как раз в крышку люка между фок-мачтой и грот-мачтой и взорвался в трюме, в нескольких футах под палубой. Команда развернула помпу и вроде бы залила пожар, однако угольки каким-то чудом уцелели в глубине, между мешками, и невидимый огонь распространялся молча, пока не вырвался за грот-мачтой жадным пламенем.

Над всем остальным пространством бухты гулял мягкий ветерок, и все было тихо и мирно, словно никого не встревожила судьба горящего судна. Проходя мимо британского военного флота, капитан Паллифер распорядился дать салют адмиралу. Французские мортиры открыли огонь по «Торнсайду», но снаряды, падая то справа, то слева, не причиняли ему ни малейшего вреда и только взметали фонтаны брызг. Мортиры, установленные на батареях трех вражеских фортов, доставали до набережной Кадиса, расположившегося на полуострове и, словно сжатый кулак, защищавшего бухту. Второй лейтенант «Торнсайда», Теобальд, вышел на палубу с секстантом, но вместо того, чтобы держать его вертикально, как делает человек, когда пытается поймать в зеркальца звезду, взял прибор горизонтально. Некоторое время он стоял над ним, склонившись и что-то бормоча себе ,под нос — вероятно, производя сложные вычисления,— потом подошел к поручням, где стояли Шарп и Харпер.

— От горящего корабля до форта,— объявил Теобальд,— три тысячи шестьсот сорок ярдов.

— Надо же,— удивился Шарп. Если лейтенант не ошибся, получалось, что мортиры стреляли более чем на две мили.

— Насчет сорока ярдов я не вполне уверен,— добавил офицер.

С полуострова Трокадеро пальнула еще одна мортира. Снаряд скрылся за поднявшимся над фортом дымом и немного погодя упал в воду около набережной.

— Еще дальше! — воскликнул Теобальд.— Примерно три семьсот. На тысячу ярдов дальше любой британской мортиры. А какие снаряды! Фута два в поперечине!

— Самые большие французские мортиры, которые я видел,— поделился впечатлениями Шарп,— были двенадцатидюймовые.

— Видит бог, и этого вполне достаточно,— вставил Харпер.

— Эти отливали по особому заказу в Севилье,— сказал Теобальд.— По крайней мере, так пленные рассказывают. Здоровущие же твари. Чтобы забросить снаряд на такое расстояние, нужно двадцать фунтов пороху. Хорошо еще, что им точности не хватает.

— Скажите это тем бедолагам.— Шарп кивнул в сторону «Санта-Каталины», матросы которой уже рассаживались по спасательным лодкам.

— Чистое невезение. Как ваша голова? — осведомился лейтенант.

— Болит.

— Ну, нет ничего такого, что не излечивается женской лаской.

Очередной снаряд упал в нескольких ярдах от правого борта «Торнсайда», обрызгав палубу водой и оставив на ветру серый дымок от курящегося запала. Другой не долетел добрых сто ярдов, после чего орудия замолчали — фрегат ушел слишком далеко.

«Торнсайд» бросил якорь к югу от города, рядом с британскими военными кораблями и кучкой небольших торговых судов. Бригадир Мун, опираясь на костыли, изготовленные для него корабельным плотником, подошел к Шарпу.

— Задержитесь на борту, капитан.

— Есть, сэр.

— Официально нашим военным не разрешается входить в город, поэтому, если мы не найдем корабль, отправляющийся в Лиссабон сегодня или завтра, я договорюсь, чтобы вам подыскали место на Исла-де-Леон.— Он кивнул куда-то в сторону от якорной стоянки.— А я между тем собираюсь засвидетельствовать свое почтение послу.

— Послу?

Мун раздраженно посмотрел на Шарпа.

— Кадис — это все, что осталось от независимой Испании. Остальную часть этой проклятой страны, за исключением нескольких крепостей, заняли французы.

Так что наше посольство находится теперь не в Мадриде или Севилье, а здесь. Распоряжения получите позже.

Распоряжения поступили после полудня, и во исполнение их Шарпу и его стрелкам надлежало отправиться на остров, где и ожидать отправляющегося на север корабля. На берег их доставил баркас. Наклонившись к Шарпу, мичман указал на стоящие на якоре торговые суда и доверительно сообщил:

— Вроде бы собираются перебросить армию на юг.

— На юг?

— Хотят высадиться где-нибудь на побережье, выйти на французов и атаковать осадные линии. Черт, ну и вонь! — Он указал на четыре блокшива, от которых несло, словно из выгребной ямы. Когда-то это были военные корабли, но теперь они стояли без мачт и с зарешеченными портами, через которые на проходящий мимо баркас смотрели люди.— Плавучие тюрьмы. Подходящее место для лягушатников.

— А вот это я помню,— вставил боцман, кивая на ближайший блокшив.— Видел при Трафальгаре. Мы его в щепки разнесли. Кровь по бортам текла. Такое не забывается.

— Тогда доны были на другой стороне,— вздохнул мичман.

— Теперь на нашей,— добавил Шарп.

— Надеюсь, что так, сэр. Мы все на это надеемся. Ну вот и прибыли. Доставили вас в целости и сохранности. Надеюсь, голова поправится.

Исла-де-Леон принял пять тысяч британских и португальских солдат, помогавших защищать Кадис от осадивших его французов. Время от времени со стороны осаждающих, расположившихся в нескольких милях к востоку, долетал звук одиночного орудийного выстрела. Шарпа встретил измученный майор, немало удивившийся тому факту, что ему подбросили еще и десяток бродяг из 88-го и Южного Эссекского.

— Ваши парни разместятся в палатках, а вас, капитан, устроим в Сан-Фернандо, с другими офицерами.— Он просмотрел списки.— Так вас еще и кормить бесплатно!

— Мы только на ночь-две.

— А это зависит от ветра. Пока не подует северо-западный, вы к Лиссабону не подберетесь. Ну вот. Будете квартировать с майором Дунканом. Он артиллерист, так что привередничать не станет. Его сейчас нет. Отправился на охоту с сэром Томасом.

— Кто такой сэр Томас?

— Сэр Томас Грэм. Командует здесь всеми. Без ума от крикета. Две страсти — крикет и охота. Конечно, лисы здесь не водятся, так они за бродячими собаками гоняются. На нейтральной полосе. Благо, французы не вмешиваются. Вам, наверное, и место для денщика понадобится?

Слуги у Шарпа никогда не было, но сейчас он решил побаловать себя.

— Харрис!

— Сэр?

— Будешь моим денщиком.

— Какая радость, сэр.

— Зимой Сан-Фернандо — приятное местечко,— сказал майор.— Летом здесь слишком много москитов, а сейчас совсем даже неплохо. Много таверн, пара приличных борделей. Видали мы места и похуже.

В ту ночь ветер не переменился. Не переменился он и к следующему вечеру. Стрелки и рейнджеры приводили себя в порядок, стирали и чинили форму, чистили оружие. Шарп нашел полкового врача, который после недолгих размышлений решил, что осматривать рану опаснее, чем совсем ее не трогать.

— Если судовой врач поставил кость на место,— глубокомысленно изрек он,— то это все, на что способна сегодняшняя медицина. Смачивайте повязку, не давайте ей ослабнуть, молитесь и принимайте ром для облегчения боли.

Майор Дункан, к которому подселили Шарпа, оказался дружелюбным, легким в общении шотландцем. По его словам, в бухте стояло не меньше полудюжины судов, дожидающихся выхода в Лиссабон.

— Так что дня через четыре будете дома. Как только ветер переменится.

Майор пригласил Шарпа пообедать в ближайшей таверне и не стал слушать его ссылок на отсутствие денег.

— Доны обедают чертовски поздно, и нам, пока повара готовят, приходится пить. Тяжелая жизнь.

Он заказал кувшин красного вина, но не успели его принести, как в двери таверны появился стройный молодой офицер в кавалерийской форме.

— Уилли! — обрадовался майор Дункан.— Выпьете с нами?

— Я ищу капитана Ричарда Шарпа. Полагаю, сэр, это вы? — Молодой человек улыбнулся Шарпу и протянул руку.— Уилли Рассел, адъютант сэра Томаса.

— Лорд Уильям Рассел,— уточнил Дункан.

— Можно просто Уилли,— торопливо вставил лорд Уильям.— Вы капитан Шарп? В таком случае, сэр, позвольте сообщить: вас вызывают. У меня для вас лошадь. Отправиться следует незамедлительно. Помчимся как ветер.

— Вызывают? Куда? — удивился Шарп.

— В посольство, капитан! Для встречи с полномочным и чрезвычайным послом его величества при испанском дворе. Господи, что за дрянь! — Последнее относилось, по-видимому, к вину, которое лорд Рассел успел попробовать.— В него что, кто-то помочился? Вы готовы, Шарп?

— Меня вызывают в посольство? — растерянно спросил капитан.

— Именно так. И вы уже опаздываете. Это третья таверна. Я побывал в двух, и в каждой пришлось выпить. А куда денешься? Как говорится, noblesse oblige и все такое.— Взяв Шарпа под руку, он вывел его из заведения.— Должен сказать, для меня большая честь познакомиться с вами! — Заметив недоверчивое выражение на лице спутника, лорд остановился.— Нет, правда! Я был при Талавере. Меня там ранили, а вы захватили Орла! Такой щелчок по носу для старины Бони, верно? А вот и ваша лошадь.

— Мне действительно нужно там быть? — спросил Шарп.

Лорд Уильям Рассел задумался ровно на секунду.

— Полагаю, что да,— сказал он серьезно.— Не каждый ведь день чрезвычайный и полномочный посол требует к себе какого-то капитана. Кстати, для посла он совсем даже неплохой парень. Вы ездите верхом?

— Плохо.

— Как ваша черепушка?

— Болит.

— Еще бы ей не болеть, правда? Я однажды свалился с лошади и стукнулся головой о пень, так думать потом не мог целый месяц! Не уверен, честно говоря, что поправился. Ну, залезайте.

Шарп забрался в седло и последовал за лордом Уильямом сначала из города, потом к песчаному перешейку.

— Это далеко?

— Около шести миль. Отличная прогулка! При отливе мы ездим по берегу, но сегодня придется по дороге. В посольстве познакомитесь с сэром Томасом. Отличный парень! Уверен, он вам понравится. Он всем нравится.

— А Мун?

— Боюсь, он тоже там. Скотина, а? Со мной, правда, был отменно вежлив. Наверное, потому что мой отец — герцог.

— Герцог?

— Бедфордский.— Лорд Уильям улыбнулся.— Но не беспокойтесь, я не наследник. И даже близко не стою. Я — тот, кому надлежит умереть за родину и короля. Мун вас не очень жалует, верно?

— Вроде бы.

— Винил вас во всех своих злоключениях. Пожаловался, что вы потеряли его саблю. Беннетовскую, а?

— Никогда не слышал об этом Беннете.

— Он оружейных дел мастер при Сент-Джеймсском дворце. Ужасно хорош и страшно дорог. Говорят, его клинками можно бриться. Впрочем, сам я ни разу не пробовал.

— Так меня затем и вызывают? Чтобы выслушать его жалобы?

— Господи, конечно нет! За вами послал посол. Думаю, хочет вас напоить.

Перешеек сузился. Слева шумела Атлантика, справа лежал Кадисский залив. Край залива казался в сумерках белым, и эту белизну нарушали сотни сияющих пирамид.

— Соль,— объяснил лорд Уильям.— Здесь ее много.

Шарп вдруг вспомнил, что на нем рваный мундир.

— Слышал, наших солдат в город не пускают?

— Офицеров пускают. Но только офицеров. Испанцы жутко боятся, что если мы поставим в городе гарнизон, то уже никогда не уйдем, и тогда Кадис станет вторым Гибралтаром. Да, чуть не забыл! Есть еще кое-что, что вам следует знать.

— Что же это такое, милорд?

— Ради бога, зовите меня Уилли. Как все. А знать и помнить вам нужно вот что: ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах, даже если вы налижетесь в стельку, не поминайте жену посла.

Шарп с удивлением уставился на красноречивого лорда.

— А с какой стати мне ее поминать?

— Вы и не должны. Потому что это будет ужасной безвкусицей. Ее зовут Шарлотта, и она сбежала от него. Шарлотта-Шлюшка. Удрала с Генри Пейджетом. Представляете? Скандал был грандиозный. Если вы задержитесь в городе, то обязательно увидите такую вот штучку.— Он запустил руку в карман, выудил какую-то брошку и бросил Шарпу.— Держите.

Это была дешевая поделка из кости с изображением пары рогов. Шарп посмотрел на нее и пожал плечами.

— Коровьи рога?

— Рога рогоносца. Знаете, как здесь называют посла? Эль-Корнудо. Наши политические враги носят этот значок нарочно, чтобы посмеяться над беднягой. Держится он, надо отдать должное, неплохо, но, конечно, ему нелегко. Поэтому, ради всех святых, не задавайте вопросов о Шарлотте-Шлюшке.

— Я и не собирался. Я его даже не знаю.

— Знаете! — бодро заверил его лорд Уильям.— Конечно знаете. И уж он точно знает вас.

— Меня? Откуда?

— Да вы что, Шарп? Вы и вправду не знаете, кто занимает пост чрезвычайного и полномочного посла его величества в Испании?

— Понятия не имею.

— Не знаете младшего брата министра иностранных дел? — Лорд Уильям посмотрел с изумлением на Шарпа.— А еще он младший брат Артура Уэлсли.

— Артура Уэлсли? Вы имеете в виду лорда Веллингтона?

— Совершенно верно. Наш посол — младший брат лорда Веллингтона. И это обстоятельство только усугубляет дело. Шарлотта сбежала с мерзавцем Пейджетом, и Генри получил развод, для чего пришлось принимать специальное постановление парламента, а это, поверьте мне, жуткая процедура. Но и это еще не все. Генри приезжает сюда и знакомится с местной красоткой. Бедняга написал ей несколько писем. Он-то думал, что она благородная, достойная девушка, а оказалось, что совсем наоборот. Конечно, жутко хороша собой! Шарлотта ей и в подметки не годится. В общем, вышло нехорошо, и теперь все пытаются делать вид, будто ничего не случилось. Так что молчите, Шарп. Держите язык за зубами. Будьте осторожны и осмотрительны.— Он замолчал, потому что они подъехали к массивным воротам и громадным бастионам, защищавшим южные подступы к городу. Часовые, мушкеты, штыки, в амбразурах — пушки. Ворота открылись лишь после того, как лорд Уильям предъявил пропуск, и Шарп долго шел между стенами, под арками и по длинным туннелям, пока не оказался на узких улочках приморского города.

Он попал в Кадис.

Как ни странно, Генри Уэлсли Шарпу понравился. Стройный, подтянутый мужчина, около сорока, симпатичный, как и старший брат, только нос не такой хищный да подбородок пошире. В отличие от холодно-надменного лорда Веллингтона он казался немного застенчивым и даже кротким. Посол не только поднялся, когда Шарп вошел в гостиную, но и явно обрадовался его приходу.

— Как я рад! — воскликнул он.— Садитесь сюда, мой дорогой. Вы ведь знакомы с бригадиром?

— Да, сэр.

Мун холодно взглянул на гостя, но не удостоил его даже кивком.

— И позвольте представить вас сэру Томасу Грэму,— продолжал посол.— Генерал-лейтенант Томас Грэм командует нашим гарнизоном на Исла-де-Леон.

— Рад познакомиться, Шарп.— Сэр Томас был высоким, хорошего сложения шотландцем с седыми волосами, загорелым лицом и проницательными глазами.

— Полагаю, с Уильямом Памфри вы уже встречались,— представил посол последнего из сидящих за столом.

— Господи! — вырвалось у Шарпа. Да, он знал лорда Памфри, но все равно не смог скрыть изумления, увидев его здесь. Между тем лорд послал стрелку нежный воздушный поцелуй.

— Не смущайте нашего гостя, Пампе,— с опозданием предупредил Генри Уэлсли, потому что Шарп уже смутился. Лорд производил своеобразное впечатление, причем не только на Шарпа. Служил он в министерстве иностранных дел, и Шарп познакомился с ним в Копенгагене, а затем встречал его в Португалии. В этот вечер на Памфри был лиловый сюртук с серебряной отделкой, а на щеке красовалась черная бархатная мушка.— Уильям исполняет здесь обязанности главного секретаря,— пояснил посол.

— Вообще-то, Ричард, меня отправили сюда с единственной целью — поражать аборигенов,— томно произнес Памфри.

— В чем вы весьма преуспели,— проворчал генерал.

— Спасибо, сэр Томас. Вы так любезны.— Памфри милостиво кивнул шотландцу.

Генри Уэлсли опустился на стул и пододвинул Шарпу блюдо.

— Отведайте крабов. Они здесь считаются деликатесом, а собирают их на болотах. Панцирь разламывают, а содержимое высасывают.

— Извините за опоздание, сэр.— Судя по состоянию стола, обед уже закончился, причем Генри почти ничего не съел. Заметив, что Шарп посмотрел на его чистую тарелку, посол объяснил: — Мне еще предстоит прием, а едят испанцы невероятно поздно, так что одолеть два обеда мне просто не по силам. И все же… эти крабы выглядят так соблазнительно…— Он взял клешню и открыл раковину с помощью специальных щипчиков. Шарп понял — посол сделал это исключительно для того, чтобы показать ему, что и как нужно делать. Благодарно кивнув, он и сам взялся за щипчики.

— Как голова? — осведомился Уэлсли.

— Заживает, сэр. Спасибо.

— Неприятная вещь — ранение головы,— продолжал посол.— У меня в Индии был помощник, так он однажды так ударился головой, что она у него буквально раскололась. Я уж решил, что бедняга умер, но нет, обошлось. Через неделю выздоровел.

— Вы были в Индии, сэр? — полюбопытствовал Шарп.

— Дважды. Разумеется, как гражданское лицо. Мне там понравилось.

— Мне тоже, сэр.— Проглотив первого краба, Шарп почувствовал, что проголодался, и вскрыл второго, которого обмакнул в чашку с растопленным маслом. Уильям Рассел, к счастью, проявил не меньший аппетит и поддержал его в атаке на блюдо. Остальные достали сигары.

Стоял февраль, но погода выдалась теплая, и окна были открыты. Бригадир Мун больше молчал, время от времени бросая на Шарпа недобрый взгляд, зато сэр Томас Грэм не скупился на жалобы по адресу испанских союзников.

— Обещанные корабли так и не прибыли с Балеар. Карты тоже не прислали.

— Уверен, корабли придут, и карты вы еще получите,— примирительно заметил Генри Уэлсли.

— К тому же французы строят сейчас зажигательные плоты, и если не принять мер, то и те, что все-таки поступили, могут запросто сгореть.

— Не сомневаюсь, что вы с адмиралом Китсом с радостью устраните эту опасность,— твердо сказал посол и, чтобы переменить тему, повернулся к Шарпу: — Бригадир Мун рассказал, что вы взорвали мост через Гвадиану?

— Так точно, сэр.

— Хорошо. В целом, сэр Барнаби,— Уэлсли посмотрел на бригадира,— операция прошла в высшей степени успешно.

Мун задвигался на стуле, поморщился от боли в ноге и откашлялся.

— Могло быть и лучше, ваше превосходительство.

— Как это? Объясните.

— Чтобы понять, нужно быть солдатом,— отрезал Мун. Сэр Томас нахмурился — грубость бригадира определенно задела его, тем не менее Мун не собирался отступать.— Успех, если таковой и был достигнут, можно назвать лишь частичным. В ходе операции допущены серьезные просчеты.

— Я служил в Сороковом пехотном,— сказал Генри Уэлсли.— Не самый лучший этап моей карьеры, смею признать, но кое-что в военном деле я все же понимаю. Расскажите, сэр Барнаби, какие именно просчеты были допущены.

— Скажу лишь, что все могло сложиться лучше,— заявил Мун тоном человека, закрывающего тему.

Посол взял предложенную слугой сигару и наклонился, чтобы прикурить от свечки.

— Ну же, сэр Барнаби, я приглашаю вас рассказать о вашем триумфе, а вы отмалчиваетесь. В точности как мой брат.

— Польщен сравнением с лордом Веллингтоном, ваше превосходительство,— сдержанно ответил Мун.

— Знаете, Артур однажды рассказал мне об одном эпизоде из своей карьеры,— продолжал Уэлсли.— Эпизоде, из которого он вышел с честью для себя.— Он выдохнул облачко дыма в направлении хрустальной люстры. Сэр Томас и лорд Памфри притихли, как будто чувствуя, что в комнате сгущаются тучи. Шарп, тоже ощутив напряжение, отложил очередную клешню.— При Ассайе — думаю, так называется это место — под ним убили коня. Все умчались вперед, и Артур оказался в окружении врагов. По его собственному признанию, он собрался умирать. И вдруг откуда ни возьмись появляется сержант! — Генри Уэлсли помахал сигарой, словно волшебник, готовый показать, как это случилось.— И то, что последовало затем, говорит Артур, было самой великолепной демонстрацией боевого мастерства, которую он когда-либо видел. Сержант уложил пятерых. По меньшей мере пятерых. Убил их всех! Один!

— Пятерых! — не скрывая восхищения, воскликнул лорд Памфри.

— По меньшей мере пятерых,— уточнил посол.

— В таких делах легко ошибиться,— заметил Мун.— В суматохе сражения…

— О! Вы полагаете, что мой брат приукрасил эту историю? — с подчеркнутой вежливостью осведомился Генри Уэлсли.

— Один против пятерых? — Бригадир покачал головой.— Мне это представляется некоторым преувеличением, ваше превосходительство.

— В таком случае давайте спросим того самого сержанта, который дрался с ними,— предложил Генри Уэлсли, мастерски захлопывая ловушку.— Сколько их было, Шарп? Помните?

Мун дернулся, как будто его ужалила пчела, тогда как Шарп смущенно пожал плечами.

— Ну же, Шарп,— подал голос сэр Томас.

— Несколько, сэр,— ответил капитан, чувствуя себя крайне неловко.— Но генерал дрался вместе со мной, сэр.

— Артур говорил, что его оглушило при падении и он был не в состоянии как-либо защитить себя.

— Генерал дрался, сэр,— пробормотал Шарп. Сказать по правде, он просто запихнул растерявшегося командующего под индийскую пушку, где тот и провел те несколько минут, что продолжалась схватка. Сколько их было? Да кто же вспомнит.— И к тому же, сэр,— торопливо добавил он,— помощь подошла очень быстро. Очень быстро.

— Но, как вы говорите, сэр Барнаби,— Генри Уэлсли мило улыбнулся,— в таких делах легко ошибиться. Суматоха сражения… Почту за одолжение, если вы позволите мне взглянуть на тот рапорт, в котором вы докладываете о своем триумфе у форта Жозеф.

— Разумеется, ваше превосходительство,— сказал бригадир Мун, и только тогда Шарп понял, что произошло. Чрезвычайный и полномочный посол его величества только что выступил на его, Шарпа, стороне, дав понять Муну, чем лорд Веллингтон обязан Шарпу, и что ему, бригадиру, стоит переписать свой рапорт соответственно. Это была любезность, весомая услуга, но Шарп знал — милости раздают только для того, чтобы получить что-то взамен.

Часы на камине пробили десять, и Генри Уэлсли вздохнул.

— Мне нужно переодеться — чего только не сделаешь ради союзников.— Гости, поднимаясь, задвигали стульями.— Пожалуйста, допивайте портвейн, докуривайте сигары,— сказал посол, направляясь к двери, у которой задержал шаг и обернулся.— Мистер Шарп? Можно вас на пару слов?

Они проследовали по короткому коридору и вошли в небольшую комнату, освещенную полудюжиной горящих свечей. В камине горел огонь, на полках у стены ровными рядами покоились книги, под окном стоял письменный стол, и посол, подойдя к нему, выдвинул ящик.

— Слуги-испанцы все время пытаются меня согреть. Я говорю им, что предпочитаю прохладу, а они не верят.

Я не поставил вас в неудобное положение своим рассказом?

— Нет, сэр.

— Все дело в бригадире Муне. Он сказал мне, что вы его подвели, в чем я некоторым образом усомнился. Похоже, он из тех, кто не умеет делиться успехом.— Посол открыл шкафчик и достал темную непрозрачную бутылку.— Портвейн, Шарп. От Тейлора. Самый лучший. Другого такого по эту сторону рая вам не найти. Могу ли я предложить вам стаканчик?

— Спасибо, сэр.

— Возьмите сигару. Там, в серебряной шкатулке. Мой врач говорит, что они хороши от простуды.— Плеснув в стакан, Генри Уэлсли подал его гостю, а сам перешел к изящному круглому столику, служившему, помимо прочего, шахматной доской. Уставившись на застывшие в миттельшпиле фигуры, он сказал: — Похоже, у меня проблемы. Вы играете?

— Никак нет, сэр.

— Я играю с Даффом. Он был здесь консулом и играет весьма неплохо.— Посол осторожно дотронулся до черной ладьи, но трогать не стал и вернулся за письменный стол, усевшись за которым внимательно посмотрел на Шарпа.— Сомневаюсь, что мой брат отблагодарил вас должным образом.— Он подождал ответа, однако Шарп молчал.— Очевидно, нет. Что ж, это в духе Артура.

— Он подарил мне очень хорошую подзорную трубу.

— Скорее всего, ту, что ему самому кто-то подарил,— предположил Генри Уэлсли.

— Уверен, это не так, сэр.

Посол улыбнулся.

— Мой брат наделен многими добродетелями, однако умение выражать чувства в их число не входит. Не знаю, послужит ли это утешением вам, но он часто выражал восхищение вашими способностями.

— Спасибо, сэр,— смущенно поблагодарил Шарп.

Генри Уэлсли вздохнул, показывая, что приятная часть разговора закончилась, помедлил, словно не зная, с чего начать, потом открыл ящик, достал что-то и бросил на обитую кожей столешницу. Это была брошь с рогами.

— Знаете, что это такое?

— Боюсь, что да, сэр.

— Я так и думал, что Уилли Рассел не удержится и расскажет. А как насчет этого? — Посол бросил на стол газету. Шарп поднял ее. Газета называлась «Эль-Коррео де Кадис», но разобрать мелкий, плохо пропечатанный шрифт в полумраке было трудно. Он отложил ее.— Вы уже видели ее?

— Нет, сэр.

— Появилась на улицах сегодня. Здесь опубликовано письмо, которое я якобы написал одной леди. В этом письме я сообщаю о планах Британии аннексировать Кадис и превратить его во второй Гибралтар. Мое имя не называется, но в таком маленьком городе, как Кадис, в этом нет необходимости. Едва ли стоит говорить, что у правительства его величества нет подобных намерений в отношении Кадиса.

— Значит, письмо — подделка, сэр?

Генри Уэлсли ответил не сразу.

— Не совсем,— осторожно сказал он, затянувшись сигарой. Теперь посол уже смотрел не на Шарпа, а в темный сад за окном.— Полагаю, Уилли Рассел посвятил вас в суть моих проблем?

— Да, сэр.

— В таком случае не стану вдаваться в детали. Скажу лишь, что несколько месяцев назад я познакомился здесь с леди, как мне дали понять, благородного происхождения. Она приехала из испанских колоний и убедила меня, что ее отец состоятельный, почтенный человек. Прежде чем правда раскрылась, я имел глупость выразить ей свои чувства в нескольких письмах.— Посол помолчал, все еще глядя в окно и ожидая ответа, но Шарп снова ничего не сказал.— Письма украли. Не по ее вине.

Возможно, Уэлсли ждал, что капитан не поверит последнему утверждению, потому что взглянул на него с вызовом.

— И теперь, сэр, вор пытается вас шантажировать?

— Вот именно. Негодяй предложил купить у него письма, но мой человек, отправившийся на встречу с ним, был убит. Вместе с двумя своими спутниками. Деньги, разумеется, исчезли, а письма попали в руки моих политических врагов.— Посол хлопнул ладонью по газете.— Вы должны иметь в виду, что в Испании немало людей, считающих, что страну ждет гораздо более светлое будущее, если она заключит мир с Бонапартом. Британию они видят противником гораздо более опасным. Эти люди полагают, что мы намерены отнять у них американские колонии и прибрать к рукам торговлю с ними. Они не верят, что мой брат способен изгнать французов из Португалии, не говоря уже об Испании, и делают все, что в их силах, чтобы разрушить союз с нашей страной. Моя работа заключается в том, чтобы убедить их в обратном, и эти письма серьезно затрудняют достижение цели. Возможно, даже делают мою миссию невозможной.— Он снова помолчал, словно приглашая Шарпа прокомментировать ситуацию, но стрелок упрямо молчал.— Лорд Памфри сказал мне, что вы многое умеете.

— Очень любезно с его стороны, сэр.

— И еще он сказал, что у вас довольно… пикантное прошлое.

— Не совсем понимаю, сэр, о чем вы.

Генри Уэлсли улыбнулся.

— Простите, если я ошибаюсь, и поверьте, я вовсе не хочу оскорбить вас, но лорд Памфри утверждает, что вы были вором?

— Был, сэр,— признался Шарп.

— Кем еще?

Шарп заколебался, однако потом решил, что посол был откровенен с ним и ему следует ответить тем же.

— Вором, убийцей, солдатом, сержантом, стрелком.— Он сказал это спокойно, даже равнодушно, но Генри Уэлсли все же услышал в словах гордость.

— Наши враги опубликовали одно письмо, но готовы продать мне остальные. Цена, уверен, будет огромная, однако они уверили меня, что, если вся сумма будет выплачена, публикация прекратится. Переговоры по моему поручению ведет лорд Памфри. Если соглашение будет достигнуто, я хотел бы, чтобы вы сопровождали его при обмене денег на письма. Сопровождали и оберегали.

Шарп ненадолго задумался.

— Ваш первый посланец был убит, сэр?

— Его звали Пламмер. Воры утверждают, что он попытался забрать письма и оставить себе золото. Должен признаться, звучит правдоподобно. Капитан Пламмер, да упокоит Господь его душу, был человеком воинственным. Его самого и обоих его спутников зарезали в соборе, а потом их тела сбросили в море.

— А если они попытаются сделать то же самое?

Уэлсли пожал плечами.

— Возможно, капитан Пламмер не смог договориться. Дипломатом я бы его не назвал. Лорд Памфри — другое дело. Убийство лорда Памфри спровоцирует самый решительный ответ. К тому же я полагаю, что ваше присутствие остановит их.

Шарп пропустил комплимент мимо ушей.

— Еще один вопрос, сэр. Вы упомянули, что я был вором. Какое это имеет отношение к делу?

Генри Уэлсли вздохнул и отвел глаза.

— Если лорду Памфри не удастся договориться, я… я надеялся, что письма можно будет украсть.

— Вы знаете, где они, сэр?

— Полагаю, там же, где печатают газету.

Если ответ и не удовлетворил Шарпа, уточнять он не стал.

— Сколько всего писем, сэр?

— У них пятнадцать.

— Еще есть?

— Я написал больше, но украдены только пятнадцать.

— Значит, остальные у девушки?

— Уверен, у нее их нет,— сдержанно ответил Уэлсли.— Скорее всего, уцелело только пятнадцать.

Посол что-то недоговаривал, но Шарп решил, что больше он ничего не скажет.

— Кража, сэр, ремесло умелых. Шантаж — занятие мерзкое. Мне понадобятся люди. Мы имеем дело с убийцами, и мне нужны те, кто умеет убивает.

— Людей я вам предложить не могу. Пламмер погиб…

— Здесь со мной пять стрелков, сэр. Они справятся. Но их нужно провести в город. Им нужна гражданская одежда. И еще нужно, чтобы вы написали лорду Веллингтону, что мы здесь занимаемся делом. Это, сэр, самое главное.

— Договорились,— облегченно вздохнул посол.

— И мне надо поговорить с леди, сэр. Бессмысленно красть одни письма, если есть другие.

— К сожалению, я не знаю, где она. Если бы знал, конечно, сказал бы. Похоже, она спряталась.

— Я хочу знать ее имя, сэр.

— Катерина,— грустно сказал посол.— Катерина Бласкес.— Он потер лицо.— Я чувствую себя ужасно глупо.

— Мы все совершаем глупости из-за женщин, сэр. Иначе какая же это была бы жизнь.

Уэлсли печально улыбнулся.

— Но если переговоры пройдут успешно, все будет кончено. Второй урок не потребуется.

— А если у него не получится, тогда мне придется украсть письма?

— Надеюсь, до этого не дойдет.— Посол поднялся и швырнул сигару в окно, где она упала на лужайку, выбросив фонтан искр.— Мне пора переодеваться. Полное парадное облачение. Сабля и все такое. И еще одно…

— Да, сэр? — Посла следовало называть «его превосходительством», но Шарп все время об этом забывал, а Уэлсли, похоже, не возражал.

— Мы находимся в этом городе только с разрешения испанцев. Так и должно быть. Поэтому, Шарп, что бы вы ни делали, будьте осторожны. И пожалуйста, не говорите об этом никому, кроме лорда Памфри. Он один в курсе всех дел.— Посол лукавил. Был еще один человек, который все знал и мог бы помочь, но Генри Уэлсли сомневался, что у него что-то получится. А раз так, то приходилось полагаться на этого жутковатого вида мошенника.

— Я никому не скажу, сэр.

— Тогда… спокойной ночи, Шарп.

— Спокойной ночи, сэр.

В холле его поджидал Памфри. От лорда попахивало фиалками.

— Ну что, Ричард?

— Похоже, я получил работу.

— Я так рад. Поболтаем? — Памфри повел его по освещенному свечами коридору.— Их действительно было пятеро? Ну же, скажите! Пятеро?

— Семеро,— ответил Шарп, хотя и сам уже не помнил. Впрочем, какая разница. Он был вором, убийцей, солдатом, а вот теперь ему предстояло разобраться с шантажистом.

Часть вторая

ГОРОД

Глава четвертая

Шарпу предоставили комнатушку на чердаке посольства. Плоская крыша временами сильно протекала из-за того, что не хватало огромного куска штукатурки. Остальную часть потолка покрывали опасные трещины. На столике стоял кувшин с водой, под кроватью — ночной горшок. Лорд Памфри принес извинения за предоставленное жилье.

— Жилье здесь, в Кадисе, арендовал консул. Всего шесть домов. Я занимаю один из них, но, думаю, вы хотели бы остаться в посольстве?

— Да,— ответил поспешно Шарп.

— Я так и думал. Тогда встретимся завтра в пять вечера.

— И мне нужна цивильная одежда,— напомнил Шарп его светлости.

Отправляясь спать, он обнаружил подготовленные для него пару штанов, рубашку и плащ. Похоже, одежда принадлежала несчастному Пламмеру. Была она грязная, слишком большая, неудобная и немного сырая, как будто после стирки ее ни разу не сушили.

Из посольства Шарп вышел в шесть утра — как раз ударили церковные колокола, и поднимающийся ветер разносил суматошный звон. Саблю и винтовку стрелок оставил дома — чтобы не привлекать к себе внимания, но прихватил из посольства пистолет.

— Он вам не понадобится,— заметил накануне лорд Памфри.

— Не люблю ходить без оружия,— возразил Шарп.

— Что ж, вам лучше знать,— сказал Памфри,— но только, ради бога, не пугайте аборигенов. Они и без того нам не доверяют.

— Я только осмотрюсь,— ответил Шарп.

Больше ему делать было нечего. Лорд Памфри ждал сообщения от шантажистов. Кто они, эти шантажисты — никто не знал, но появление письма в газете указывало на политические интриги некоей партии, решившейся на отчаянные меры, дабы разрушить союз с Британией.

— Если ваши переговоры ни к чему не приведут,— сказал Шарп,— тогда мы начнем с газеты.

— Мои переговоры всегда заканчиваются успешно,— заявил высокомерно лорд Памфри.

— Я все-таки посмотрю на эту газету,— остался при своем Шарп, а потому и выбрался в город рано утром. И, несмотря на то что ему были даны самые подробные инструкции, быстро заблудился. Кадис представлял собой лабиринт узких темных улочек и высоких зданий. Здесь нельзя было взять карету, потому что лишь несколько улиц были достаточно широки, поэтому богатые горожане пользовались паланкином или прогуливались пешком.

Солнце еще не встало, и город спал. Немногие бодрствовавшие, по всей видимости, еще и не ложились, кое-где слуги подметали дворы или носили дрова. У ног потерлась кошка, и Шарп наклонился погладить ее, а затем направился по булыжной аллее, в конце которой возле церкви обнаружил то, что хотел. На ступеньках спал нищий. Он разбудил его и дал гинею вместе с плащом и шляпой Пламмера, взамен которых получил плащ и широкополую шляпу нищего, протертые до дыр, засаленные и грязные.

Держа курс на рассвет, Шарп оказался на крепостном валу. Его внешняя стена уходила круто вниз, к портовым причалам, но стрелковые позиции находились практически на одном уровне с городскими улицами. Он прошел мимо притаившихся у амбразур мрачных орудий. Над водой мелькнула вспышка света — на полуострове Трокадеро французы разместили свои новые чудовищные мортиры. На стене несла караул рота испанских солдат, но по меньшей мере половина из них храпели. По краю вала бегали собаки в поисках еды.

Весь мир, как и город, казалось, спал, но внезапно вспышка расколола восточный горизонт надвое. В распространившемся плоско, как диск, белом свете проступили силуэты пришвартовавшихся кораблей. Затем свет померк, сжавшись напоследок в огромный клуб дыма, который поднялся над одним из французских фортов. А потом пришел звук. Грохот раскатился над бухтой и встряхнул сонных часовых. Снаряд упал за укреплениями, в четверти мили от Шарпа, однако взорвался не сразу. Оставленный запалом тонкий хвостик дыма повис в первых лучах утреннего света. Снаряд разорвался в апельсиновой рощице, и Шарп, дойдя до нее, уловил запах порохового дыма. Он пнул попавшийся под ногу осколок, спрыгнул на обожженную траву и вышел через рощу на темную улицу. На востоке занимался рассвет, и стены домов окрасились в грязно-белый цвет.

Он заблудился, но находился в северной части города, куда и хотел попасть, и после недолгих блужданий нашел-таки церковь с красным распятием на стене. Лорд Памфри рассказал, что распятие привезли из Венесуэлы и что, согласно поверью, в праздник святого Винсента красная краска превращается в кровь. Шарпа рассказ заинтересовал — хотелось бы увидеть, как краска превращается в кровь.

Он присел на нижней ступени церковной лестницы, завернувшись в грязный плащ и спрятав лицо под широкими полами шляпы. Улица была узенькая, всего пять шагов в ширину, и почти напротив него стоял четырехэтажный дом, украшенный каменной раковиной, вцементированной в белый фасад. Дорога шла вдоль той стороны дома, где находилась резная входная дверь с двумя окнами по бокам. Изнутри окна закрывались ставнями, а снаружи стекло защищали толстые, окрашенные в черный цвет решетки. На верхних этажах было по три окна, которые выходили на узкие балконы. Здесь, как уверял Памфри, печаталась «Эль-Коррео де Кадис».

— Дом принадлежит человеку по имени Нуньес, он владелец газеты. Живет над типографией.

Никто не входил в дом Нуньеса. Шарп неподвижно сидел на ступеньках, поставив рядом деревянную чашку, взятую из кухни посольства. В чашку он положил горсть монет, помня о том, что это лучший способ пробудить щедрость, хотя на улице не было никого, у кого сие человеческое чувство можно было бы вызвать. Он вспомнил нищих, которых видел в детстве. Слепого Майкла с острыми, как у коршуна, глазами. Рванину Кейт, одалживавшую у бедных матерей детей за два пенса в час и цеплявшую за подол богатых женщин на Стрэнде. С собой она носила шпильку, покалывая которой детишек заставляла их плакать и в хорошие дни зарабатывала два, а то и три фунта, которые тут же вечером пропивала. И Вонючего Мозеса, клявшегося, что был священником до того, как влез в долги. Тот за шиллинг предсказывал прохожим судьбу. «Всегда говори, что им повезет в любви, мой мальчик,— советовал он Шарпу,— потому что люди предпочитают удачу в постели счастью на небесах».

Было подозрительно тихо. Когда появились первые прохожие, Шарп забормотал слова, подсказанные Памфри:

— Роr favor, Madre de Dios.— Он повторял эти слова снова и снова, бубня невнятные благодарности, когда в чашку падала медная монета.

Все это время стрелок наблюдал за домом с раковиной и уже отметил, что большой входной дверью не воспользовались ни разу, а ставни за тяжелыми оконными решетками так и остались закрытыми, тогда как другие дома отворяли ставни навстречу тому скудному солнечному свету, что попадал сюда из-за высоких зданий. Шестеро вошедших в дом мужчин воспользовались боковой дверью. Позже Шарп и сам передвинулся туда, бормоча свое заклинание, и снова присел на корточки в конце улочки. Еще один гость, подойдя к боковой двери, постучал. Задвижка отодвинулась, посетителю задали вопрос и, получив, по всей видимости, удовлетворительный ответ, открыли. В течение следующего часа три грузчика доставили какие-то ящики, женщина принесла связку белья, и та же самая задвижка открывалась каждый раз, когда посетителей приглашали войти. Прачка бросила Шарпу монету.

— Gracias,— ответил он.

Примерно в середине утра из двери, ведущей в переулок, вышел священник — высокого роста, с худым, длинным лицом. Он бросил в чашку монету и что-то резко сказал. Слов Шарп не понял, но по сопровождавшему слова жесту догадался — ему приказано убраться. Он прихватил чашку и поплелся к церкви, где стрелка уже ожидали. И вовсе не для того, чтобы одарить парой звонких монет.

Трое нищих заняли его прежнее место на ступенях. Трое мужчин. По меньшей мере половина всех попрошаек в Кадисе были калеками, теми, кому посчастливилось выжить в сражениях с британцами и французами. Безногие… безрукие… в шрамах и язвах. У некоторых на шее болтались картонки с названиями битв, в которых они получили увечья, другие с гордостью таскали обноски формы, но ни один из поджидающей Шарпа троицы не был калекой, не хвастал драным мундиром, и все они наблюдали за стрелком.

Он вторгся в их владения, перешел границу. Нищие в Лондоне были организованы не хуже любого батальона. Если кто-то занимал чужое место, его сначала предупреждали, а если предупреждение не действовало, вызывали тех, кого называли «хозяевами». Вонючий Мозес всегда работал возле церкви Святого Мартина в Филдсе. Однажды его ограбили два моряка. Они пинками прогнали Мозеса через улицу, к работному дому, где отобрали «заработок», после чего заняли место на паперти. На следующее утро Вонючий Мозес вернулся к церкви, а неподалеку, в Мунс-Ярд, нашли два трупа.

Эта троица пришла сюда с подобной миссией. Они ничего не сказали, когда Шарп появился из переулка, просто окружили его, и один взял его чашку, а двое других подхватили под руки и поволокли к мрачной подворотне.

— Madre de Dios,— бормотал Шарп, кособочась и корчась, как будто у него ранена спина.

Тот, что взял чашку, спросил о чем-то. Шарп не понял беглого испанского, но догадался, что нужно незнакомцу, а также понял, что будет дальше. Испанец уже вытащил из-под лохмотьев острый нож, который молниеносно оказался у горла Шарпа, и в этот момент нищий оборванец превратился в солдата. Стрелок перехватил руку и продолжил движение ножа вверх, но теперь уже по направлению к нападавшему. Он улыбнулся, когда лезвие вошло под подбородок. Дополнительное движение, незначительный нажим, и язык пришпилен к небу. Испанец издал хлюпающий звук, с его губ закапала кровь. Легко высвободив правую руку, Шарп вытащил теперь и левую. Второй испанец замахнулся ногой, но капитан схватил сапог и дернул вверх так, что обидчик отлетел и сильно ударился о мостовую. Голова его треснула с сухим звуком, как приклад о камень. Третьему Шарп врезал локтем между глаз. Схватка заняла несколько секунд. Первый уставился на доставшего пистолет Шарпа широко открытыми глазами. Третий, пошатываясь, стоял на коленях. У второго из носа текла кровь, а пистолет смотрел в пах вожаку. Шарп взвел курок, и в темном проходе щелчок прозвучал зловеще.

Испанец, которому его же нож не давал открыть рот, поставил чашку и вытянул перед собой руки, как будто отгоняя беду.

— Проваливайте,— сказал Шарп по-английски, и они повиновались, хотя и не поняли. Отступали медленно, пятясь, пока он не поднял пистолет. И тогда они побежали.— Сволочи.

Голова раскалывалась. Он дотронулся до повязки и вздрогнул от боли. Наклонился и собрал монеты. Выпрямился. Сердце билось так, что он испугался и, чтобы не упасть, прислонился к стене арки и посмотрел вверх. Вроде бы полегчало. На замковом камне арки был выгравирован крест. Шарп смотрел на него, пока боль не утихла. Он убрал пистолет, который по неосторожности все еще держал в руке, хотя под аркой было достаточно темно и редкие прохожие его не видели. Под воротами, створки которых скреплял большой старомодный замок, торчала трава. Точно такой же замок, только не ржавый, висел и на двери лодочного сарая маркизы. Стрелок вернулся на улицу и увидел, что окна здания закрыты ставнями и решетками. Над зданием возвышалась сторожевая башня, и между ее камней сорняков было еще больше. Здание выглядело заброшенным и находилось не более чем в сорока шагах от дома Нуньеса.

— Прекрасно,— сказал он вслух, и женщина, которая вела на веревке козла, перекрестилась, решив, что перед ней сумасшедший.

Близился полдень. Шарп долго бродил по улицам в поисках нужного торговца и даже связал в узел и засунул под мышку грязный плащ и шляпу, прежде чем войти в магазин и купить новый замок. Замок был сделан в Англии и имел выступы внутри стального корпуса для защиты механизма от отмычек. Владелец лавки запросил слишком много, возможно потому, что покупатель был англичанином, но Шарп не спорил. В любом случае, деньги из кассы посольства дал ему лорд Памфри.

Он вернулся к чудесному распятию и уселся на ступеньках под каменным навесом. Стрелок знал, что те трое или двое из них вернутся, но не раньше, чем соберут подкрепление, а значит, в запасе у него оставалось около пары часов. Какой-то пес с любопытством обнюхал его одежды, потом задрал заднюю лапу и пометил стену. В церковь приходили женщины, и большинство из них бросали в чашку мелочь. С другой стороны ступенек завела жалобные причитания нищенка. Она даже попыталась завязать с Шарпом беседу, но он повторял одну и ту же фразу, и она отказалась от этой затеи. Наблюдая за домом, капитан пришел к выводу, что украсть письма, если они действительно здесь, практически невозможно. Дом явно хорошо охранялся, и капитан подозревал, что входная дверь и окна первого этажа заперты изнутри. От дома к дому, вероятно собирая пожертвования на благотворительность, ходил монах. Минуту или две он безрезультатно стучал в дверь, пока из подворотни не вышел священник с худым лицом, который крикнул монаху, чтобы тот убирался. Входная дверь не открывалась. Скорее всего, она забаррикадирована, как и два зарешеченных окна. Французские мортиры выстрелили еще два раза, но ни один снаряд не упал возле улицы, где сидел Шарп. Когда улицы опустели на время сиесты, он поднялся со ступенек и побрел назад, к брошенному зданию, где его пытались ограбить. Дужка сломалась от удара булыжником, и стрелок размотал цепь и вошел внутрь.

Он оказался в маленьком закрытом дворике с аркадами. Часть аркад обвалилась, другая несла на себе следы огня. В стороне стояла часовенка с пробитой крышей и обожженными внутренними стенами. Французский снаряд? Вряд ли. Насколько успел понять Шарп, мортиры не могли добить до этого места в городе, а кроме того, разрушения были старыми. На обожженных участках обосновалась плесень, а между плитами пола выросла трава.

Он взобрался по ступенькам на сторожевую башню. На линии горизонта четко выделялись другие такие же, всего около двухсот, и Шарп предположил, что их построили торговцы, чтобы наблюдать за своими возвращающимися из Атлантики судами. Или, может быть, первые из них появились, еще когда Кадис был молодым городом, когда римляне поставили на полуострове гарнизон и следили за карфагенскими пиратами. Потом город захватили мавры, и уже они следили за христианскими разбойниками, а когда его отбили для себя испанцы, с башен наблюдали за английскими буканьерами. Они называли сэра Френсиса Дрейка «el Draco», и дракон пришел-таки в Кадис и спалил большую часть старого города, а башни пришлось отстраивать одну за другой, так как врагов у Кадиса хватало всегда.

Башня была в шесть этажей. Верхний представлял собой крытую платформу с каменной балюстрадой, и Шарп осторожно, чтобы никто не заметил резкого движения, выглянул из-за парапета. Оглядевшись, он пришел к выводу, что лучшего места для наблюдения за домом Нуньеса не найти. Башня находилась всего в пятидесяти шагах от типографии и соединялась с ней через плоские крыши нескольких построек. Дома в городе имели в основном плоские крыши, на которых можно было погреться под солнышком. В глубоких и узких, загроможденных балконами ущельях солнечный свет появлялся редко. Дымоходы отбрасывали густые тени, и в одной из них Шарп увидел часового на крыше дома Нуньеса, который, завернувшись в темный плащ, сидел, держа на коленях мушкет. Почти целый час стрелок следил за домом, и за все это время часовой едва шевельнулся. Французские мортиры смолкли, но вдалеке на юго-востоке поднимался дым. Там, за болотами, французская армия осаждала укрепления немногочисленной британской, которая защищала Кадисский перешеек. Приглушенный орудийный грохот походил на далекие раскаты грома. Затем наступила тишина.

Шарп спустился на улицу, закрыл ворота, повесил цепь и новый замок. Положил ключ в карман и пошел на юго-восток, удаляясь от дома Нуньеса. Океан оставался справа, и Шарп знал, что дорога приведет к собору, где у него была назначена встреча с лордом Памфри. Он вспомнил попавшего в плен Джека Буллена — бедняга Джек! — и дымок, вырвавшийся из мушкета Вандала. Ладно, месть подождет. Голова болела. Иногда от приступа боли правый глаз почти ничего не видел, хотя рана была с левой стороны. К собору Шарп пришел рано, поэтому уселся на волнолом и смотрел, как огромные волны накатывают с Атлантического океана, разбиваются о скалы и отступают с шапками белой пены.

Несколько человек перебирались по острым верхушкам рифов, которые простирались к западу от города и заканчивались у маяка. Они несли какой-то груз, возможно, горючее для зажигавшегося по ночам маяка. Иногда они останавливались, прыгая с рифа на риф только тогда, когда волны откатывались и с камней стекала пена.

Часы пробили пять, и он направился к собору, который даже в недостроенном виде возвышался громадой над строениями поменьше. Крыша была наполовину прикрыта брезентом, так что определить, как будет выглядеть собор после окончания строительства, не представлялось возможным. Сейчас он выглядел ужасно — нагромождение коричнево-серого камня с несколькими окнами и паутиной лесов. У входа, к которому вела изящная лестница, его ждал лорд Памфри, тростью из слоновой кости отгонявший нищих.

— Боже милосердный, Ричард,— приветствовал Шарпа его светлость,— где вы взяли этот плащ?

— У нищего.

Одет лорд Памфри был скромно, хотя темный сюртук и длинный черный плащ источали аромат лаванды.

— День прошел с пользой? — поинтересовался он, раздвигая тростью попрошаек.

— Может быть. Все зависит от того, находятся ли письма в типографии.

— Уверен, до этого не дойдет,— ответил лорд Памфри.— Надеюсь, шантажисты свяжутся со мной.

— Они еще этого не сделали?

— Пока нет,— сказал Памфри и, опустив указательный палец в чашу со святой водой, провел им по лбу.— Я, конечно, не католик, так ведь не грех им и притвориться, правда? В записке содержится намек на то, что наши противники не против продать нам письма, но за большие деньги. Не правда ли, отвратительно?

Последнее относилось к внутреннему убранству собора, которое Шарпу не только не показалось отвратительным, но, наоборот, восхитительным, богатым и величественным. Он смотрел на длинный неф с рядами колонн по бокам. За проходами находились ряды часовен с раскрашенными статуями, позолоченными алтарями и свечами, которые зажгли верующие.

— Они строят собор девяносто с лишним лет,— сказал лорд Памфри,— и сейчас работы приостановились из-за войны. Думаю, когда-нибудь закончат. Снимите шляпу.

Шарп сдернул шляпу.

— Вы написали сэру Томасу?

— Да.

Лорд Памфри обещал попросить разрешения оставить людей Шарпа на Исла-де-Леон и не посылать их на корабле в Лиссабон. Весь день дул южный ветер, и несколько кораблей уже отправились на север.

— Приведу их сегодня,— сказал Шарп.

— Их разместят в конюшнях и выдадут за слуг посольства. Мы пойдем к перекрестью.

— Перекрестью?

— Месту, где трансепт пересекается с нефом. Под ним находится крипта, подземная часовня.

— Где погиб Пламмер?

— Где погиб Пламмер. Вы же именно это хотели увидеть?

Дальний угол собора оставался недостроенным. Там поднималась ровная кирпичная стена, и там еще предстояло возвести святилище и главный алтарь. Место, которое лорд Памфри назвал перекрестьем, представляло собой просторное помещение с уносящимися ввысь колоннами в каждом углу. Вверху был незаконченный купол, под которым на лесах работали несколько человек. Леса поднимались вдоль колонн и разбегались мостками у основания купола. Вверху на лесах крепился самодельный подъемный кран, и двое строителей тянули груженную кирпичами деревянную платформу.

— Вы же вроде бы говорили, что они прекратили строительство,— сказал Шарп.

— Наверное, понадобился какой-то ремонт,— отмахнулся лорд Памфри.

Он провел Шарпа мимо кафедры, за которой в одну из массивных колонн была встроена арка. Ступеньки лестницы исчезали внизу.

— Капитана Пламмера убили там.— Лорд Памфри указал на ступеньки.— Должен сказать, он был отвратительным типом, так что никакого сожаления я не чувствую. Хотите спуститься?

— Конечно.

— Очень сомневаюсь, что они снова выберут то же место,— сказал его светлость.

— Зависит от того, чего они хотят.

— Что вы имеете в виду?

— Если они хотят убить нас, то выберут именно то самое место. Один раз сработало, почему бы не воспользоваться им еще раз?

Шарп спустился по лестнице и оказался в необычном помещении, круглом, с низким сводом. Алтарь находился в другом конце комнаты. Три женщины стояли на коленях перед распятием, перебирали четки и, не отрываясь, смотрели на распятого Христа. Памфри прошел на цыпочках к центру часовни и приложил палец к губам. Шарп удивился — его светлость не отличался набожностью, но тут Памфри постучал тростью о пол, и между стен зазвучало эхо.

— Не правда ли, удивительно? — спросил лорд Памфри.

— Удивительно,— отозвалось эхо.

Одна из женщин повернулась и бросила на них сердитый взгляд, но его светлость мило улыбнулся ей и ответил элегантным поклоном.

— Здесь можно петь и слышать свой собственный голос,— сказал Памфри.— Хотите попробовать?

Шарпа же больше интересовали арочные проходы. Их было пять. Средний вел в другую часовню, где горел алтарь с зажженными свечами. Остальные четыре были погружены в темноту. Стрелок осмотрел ближайшую и обнаружил, что из нее идет коридор, соединявший все часовни по периметру.

— Хитрые мерзавцы, верно? — сказал он лорду Памфри, который повсюду следовал за ним.

— Хитрые?

— Должно быть, Пламмер умер в центре большой комнаты, да?

— Определенно да, там мы нашли кровь. Если присмотритесь, увидите сами.

— А те мерзавцы, должно быть, стояли в боковых помещениях. Определить, в какой именно часовне они находятся, невозможно, потому что коридор соединяет все. Для встречи здесь есть только одна причина — убийство. Вы ведете с ними переговоры? Предложите им встретиться в другом месте и при свете дня.

— Думаю, мы не в том положении, чтобы что-то требовать. Сделка в наших интересах.

— Как скажете. О какой сумме идет речь?

— По меньшей мере о тысяче гиней. Возможно, намного большей.

— Черт возьми! — воскликнул Шарп и невесело рассмеялся.— Это научит посла аккуратней выбирать женщин.

— Генри уже заплатил триста гиней, которые потерял Пламмер, но он может себе это позволить. Человек, который похитил его жену, выплатит ему целое состояние. Только теперь это будут уже деньги правительства.

— Почему?

— Потому что, как только наши враги опубликовали письмо, дело стало политическим. Теперь речь идет не об ошибке Генри в выборе любовницы, а о политике Британии в отношении Испании. Может быть, поэтому они опубликовали письмо. Чтобы поднять цену и запустить руку в закрома его величества. Если так, то, должен сказать, ход очень ловкий.

Шарп вернулся в центральную комнату. Представил, как враги прячутся вокруг, как перемещаются по скрытым коридорам, угрожая каждые несколько секунд из нового прохода. Пламмер и его спутники были здесь как крысы в западне, не знающие, из какой дыры выскочат терьеры.

— Предположим, они действительно продадут вам письма,— сказал он.— Что помешает им сделать копии и опубликовать их снова?

— Мы потребуем гарантий. Это одно из наших обязательных условий.

— Чушь! — презрительно бросил Шарп.— Выведете переговоры не с дипломатами, а с закоренелыми шантажистами.

— Знаю, Ричард,— кивнул Памфри.— Знаю. Это не совсем то, что хотелось бы, но мы должны сделать все от нас зависящее и надеяться, что сделку будут соблюдать обе стороны.

— Хотите сказать, что просто надеетесь на лучшее?

— Это плохо?

— Милорд, в битве всегда следует ожидать худшего. Тогда вы, может быть, и будете готовы ко всему. Где женщина?

— Женщина?

— Катерина Бласкес. По-моему, ее зовут так? Так где она?

— Понятия не имею,— холодно ответил Памфри.

— Она замешана в этом? — спросил Шарп.— Тоже хочет денег?

— Но ведь письма украли у нее!

— Это она так говорит.

— Вы чересчур недоверчивы, Ричард.

Шарп не ответил. Ему не нравилось, как Памфри произносит его имя. В этом было что-то даже большее, чем простая фамильярность. Оно звучало как кличка некоего домашнего любимца, ценного, конечно, но стоящего ступенью ниже. Лорд вел себя, как всегда, снисходительно и неестественно. Его светлость любил производить впечатление легкости, хрупкости и фривольности, однако Шарп знал, что в ухоженной голове скрывается блестящий ум. В мире интриг и тайн лорд Памфри чувствовал себя как дома и хорошо знал, какие скрытые мотивы движут людьми.

— Пампс,— сказал он, с удовольствием отметив, как спутник повел бровью,— вы прекрасно знаете, что они собираются обмануть нас.

— Поэтому я и попросил, чтобы пригласили вас, капитан Шарп.

Уже лучше.

— Мы не знаем наверняка, находятся ли письма в типографии?

— Нет, не знаем.

— Но если они обманут нас, а так оно и будет, тогда заниматься ими придется мне. Какая у нас цель, милорд? Выкрасть письма или просто не дать им хода?

— Правительство его величества устроят оба варианта.

— А правительство его величества заплатит мне, не так ли? Десять шиллингов и шесть пенсов в день и четыре шиллинга и шесть пенсов на непредвиденные расходы.

— Уверен, посол наградит вас,— натянуто ответил лорд Памфри.

Шарп промолчал. Пройдя в центр палаты, он увидел засохшие пятна крови между каменными плитами. Ударил пяткой о пол. Прислушался к эху. Что тут было?

Как все произошло? Шум в темноте… выстрелы… страх… Впрочем, возможно, Памфри прав. Может быть, они на самом деле собирались продать письма, но если местом для обмена выбрали эту часовню, то, скорее всего, им нужны и письма, и золото. Он поднялся по ступенькам. Памфри последовал за ним. Шарп попробовал открыть дверь во временной кирпичной стене. Она легко поддалась, и за ней начиналась улица, где громоздилась груда оставленных до возобновления строительства кирпичей.

— Все посмотрели? — спросил лорд Памфри.

— Молитесь, чтобы не предложили крипту,— сказал Шарп.

— А если предложат?

— Молитесь, чтобы они этого не сделали,— повторил Шарп. Никогда еще он не видел места более подходящего для засады и убийства.

В молчании они шли по маленьким улицам. На другом конце города глухо бухнуло — взорвался снаряд,— и мгновение спустя зазвонили все церковные колокола города. Скорее всего, подумал Шарп, взрыв вызвал пожар и колокола созывали людей тушить огонь, но тут он увидел, что все на улице остановились. Люди снимали шляпы и склоняли головы.

— Oraciones,— сказал лорд Памфри, обнажая голову.

— Что?

— Время вечерней молитвы.

Когда колокола стихли, люди начали креститься. Шарп и Памфри пошли дальше, но отступили и прижались к витрине, чтобы пропустить трех мужчин, которые несли на спинах гигантские связки дров.

— Все это привозное,— заметил лорд Памфри.

— Дрова?

— Здесь их достать невозможно. Поэтому привозят с Балеарских или Азорских островов. Зимой в Кадисе, чтобы приготовить пищу или не замерзнуть, требуется очень много денег. К счастью, посольству привозят уголь из Англии.

Уголь и дрова. Шарп смотрел на грузчиков, пока они не пропали из виду. А что, если… Они подали ему идею. Как спасти посла, если шантажисты не продадут письма. Как победить.

Отец Сальвадор Монсени не обращал внимания на двух человек за печатным станком, тогда как они не спускали с него глаз. В спокойствии священника было что-то пугающее. Их хозяин, Эдуардо Нуньес, привел Монсени в типографию и теперь сидел на высоком стуле в углу комнаты и курил сигару. Гость же придирчиво обследовал комнату.

— Прекрасная работа,— сказал Монсени.

— Если не считать, что теперь мы ничего не видим.— Нуньес указал на два заложенных кирпичами прямоугольника окон.— Как ни плох был свет, теперь мы работаем в темноте.

— У вас есть фонари,— заметил священник.

— Но работа тонкая.— Нуньес кивнул на рабочих.

Один раскатывал чернила по пресс-форме, второй подравнивал лист бумаги.

— Значит, делайте аккуратнее,— хмуро ответил Монсени.

Он был доволен. Подвал, где жили два помощника, имел лишь один выход — люк, который вел в типографию. Типография занимала почти весь первый этаж, и ее единственная дверь выходила во двор. На втором этаже находился забитый бумагой и чернилами склад, в который вела открытая лестница позади люка. На третьем и четвертом этажах располагались жилые помещения Нуньеса. Лестницу, ведущую на крышу, Монсени заблокировал. Часовой присутствовал на крыше постоянно и попадал на свой пост по лестнице с балкона хозяйской спальни. Нуньесу все это не нравилось, но ему хорошо платили английским золотом.

— Вы действительно считаете, что на нас могут напасть? — спросил он.

— Я на это надеюсь,— ответил священник.

Нуньес перекрестился.

— Почему, святой отец?

— Потому что тогда люди адмирала убьют наших врагов,— ответил Монсени.

— Мы не солдаты,— занервничал Нуньес.

— Мы все солдаты,— возразил Монсени,— сражающиеся за лучшую Испанию.

В его распоряжении было девять человек. Девять человек для охраны печатного станка. Они жили в хранилище наверху и готовили пищу за уборной во дворе. Здоровые, сильные, похожие на буйволов, с загрубелыми пальцами, привыкшими к работе с просмоленным такелажем. Они умели обращаться с оружием и были готовы убивать за своего короля, страну и адмирала.

Рядом с типографией имелась комнатушка, где располагалась контора Нуньеса,— настоящее кладбище старых счетов, бумаг и книг. Монсени выгнал Нуньеса оттуда и поселил человека, присланного адмиралом. Это было жалкое существо, хныкающее, пропахшее дымом, проспиртованное, воняющее потом подобие мужчины. Сочинитель. Жирный, нервный, сварливый и напыщенный. По имени Бенито Чавес. Он писал для разных газет, однако по мере того, как Испания съеживалась, газеты стали отказываться от его статей, так что в конце концов осталась только «Эль-Коррео де Кадис». Но эта, по крайней мере, обещала хорошо заплатить. Он обернулся, когда Монсени открыл дверь.

— Великолепно. Просто великолепно.

— Вы пьяны?

— Как я могу быть пьян? Здесь же ни капли спиртного! Я говорю о письмах! — Чавес хихикнул.— Они великолепны. Послушайте! «Жду не дождусь, когда смогу ласкать…»

— Я читал письма,— холодно прервал его Монсени.

— Страсть! Нежность! Похоть! Хорошо пишет.

— Вы пишете лучше.

— Конечно же лучше. Хотел бы я встретиться с этой девушкой…— Чавес перевернул письмо.— Катериной.

— Думаете, она захотела бы с вами познакомиться? — спросил Монсени.

Бенито Чавес был неряшливый толстяк, в седеющей бороде застряли крошки табака. Позади него стояло ведро, почти полное сигарных окурков и пепла. Две наполовину выкуренные сигары валялись в блюдце на столе.

— Катерина Бласкес,— усмехнулся священник,— обслуживает только лучших клиентов.

— Наверное, умеет протирать матрасы,— ухмыльнулся Чавес, не обращая внимания на презрительный тон Монсени.

— Делайте копии и получите деньги.

— В копиях нет необходимости. Я просто все перепишу, и мы сможем отпечатать их все сразу.

— Все сразу?

Чавес взял одну из сигар, раскурил ее от свечи и почесал живот.

— Англичане дают средства, которые поддерживают Регентство. Англичане снабжают нашу армию мушкетами. Англичане дают порох для пушек на городских стенах. Англичане содержат армию на Исла-де-Леон, которая защищает Кадис. Без Англии, святой отец, нет Кадиса. Если мы сильно раздразним англичан, они заставят Регентство закрыть газеты, и какая тогда польза от этих писем? Так выстрелим сразу из всех орудий! Дадим залп, который их уничтожит. Все письма, всю страсть, весь пот на простынях, всю ту ложь, что я пишу,— все сразу! Шлепнем одним изданием, а потом будь что будет.

Монсени задумчиво посмотрел на него. В том, что говорил этот человечишка, был определенный смысл.

— Но если они не закроют газету, мы останемся без писем.

— Есть и другие письма,— возразил Чавес.— Здесь,— он покопался в листах,— есть ссылка на последнее письмо его превосходительства, но самого письма нет. Я подозреваю, что это чудесное создание хранит его у себя.

— Да, у нее есть письма.

— Так достаньте их. А можете не доставать. Как хотите. Это неважно. Я журналист, святой отец, я сочиню сам.

— Публикуйте все сразу,— задумчиво сказал Монсени.

— Мне нужна неделя, и я перепишу, переведу и сочиню. Скажем, что англичане снабжают мушкетами повстанцев в Венесуэле и что они планируют распространять в Кадисе протестантскую ересь.— Он замолчал, посасывая сигару.— А еще мы скажем,— продолжал он уже спокойнее,— что они ведут переговоры о мире с Францией, чтобы дать Португалии независимость за счет Испании. Вот что мы сделаем! Дайте мне десять дней!

— Десять! — фыркнул Монсени.— Даю пять дней.

Широкая физиономия Чавеса приняла хитрое выражение.

— Я лучше работаю, святой отец, когда есть бренди.— Он посмотрел на пустой камин.— И еще здесь холодно.

— Через пять дней, Чавес,— сказал Монсени,— у вас будет золото, бренди и столько дров, сколько сможете сжечь. А пока — работайте.

Он запер дверь.

Отец Монсени уже чувствовал вкус победы.

Свежий южный ветер позволил дюжине кораблей отплыть в Португалию. Сержант Нулан со своими людьми отбыл на борту сторожевого корабля, который вез депеши в Лиссабон; но записки лорда Памфри сэру Томасу Грэму оказалось достаточно, чтобы стрелки Шарпа остались на острове. В тот вечер Шарп отправился искать их лагерь. Он переоделся в форму и взял в посольстве лошадь. К тому времени, как капитан добрался до лагеря, было уже темно, и он застал Харпера за попытками оживить гаснущий огонь.

— Там в бутылке ром, сэр,— Харпер кивнул в сторону каменной бутылки у входа в палатку.

— Где остальные?

— Там, где буду и я через десять минут. В таверне, сэр. Как ваша голова?

— Болит.

— Вы следите за тем, чтобы повязка была влажной? Помните, что говорил врач?

— Забыл.

— Сержант Нулан ушел со своими людьми. Отплыл на шлюпе в Лиссабон. Но мы остаемся, верно?

— Ненадолго.— Шарп неуклюже спешился. И что теперь, черт возьми, делать с лошадью?

— Так точно, сэр, мы уже получили приказ от самого генерал-лейтенанта сэра Томаса Грэма,— с гордостью сообщил сержант.— Доставил лорд Уильям Рассел. Никак не меньше.

Он вопросительно взглянул на капитана.

— У нас есть работа, Пэт,— сказал Шарп.— Надо проучить некоторых подонков в городе.

— Работа? — Радости в голосе Харпера не чувствовалось.

— Думаешь о Жоане?

— Думал, сэр.

— Это всего на пару дней, Пэт. К тому же немного заработаем.

Ему еще раньше пришло в голову, что лорд Памфри прав и что Генри Уэлсли мог бы раскошелиться, если ему вернут письма Он наклонился к огню — погреть руки.

— Достанем вам цивильную одежду, переберемся в Кадис на пару дней, а потом домой. Жоана тебя дождется.

— Надеюсь, дождется. А что вы будете делать с лошадью, сэр? Она же уходит.

— Черт возьми! — Шарп вернул кобылу на место.— Отведу ее в штаб к сэру Томасу. У него там конюшни. Мне все равно надо с ним повидаться. Хочу попросить об одолжении.

— Я поеду с вами, сэр,— сказал Харпер.— Он затушил огонь, и Шарп понял, что сержант ждал его. Великан ирландец забрал из палатки винтовку, семистволку и все прочее.— Ничего оставить нельзя, сэр. В этой армии од-

ни воры.— Харпер определенно оживился — не потому, что Шарп вернулся, а из-за того, что капитан вспомнил о Жоане.— Что за работа, сэр?

— Мы должны кое-что украсть.

— Боже, спаси Ирландию. А почему мы? Здесь полно воров!

— Им нужен вор, которому они могут доверять.

— Это будет потруднее. Давайте я поведу вашу лошадь, сэр.

— Мне надо поговорить с сэром Томасом,— сказал Шарп, передавая поводья,— а потом присоединимся к остальным. Да и выпить бы не помешало.

— Думаю, сэр Томас занят, сэр. Они тут все суетятся с самого утра. Похоже, что-то затевается.

Городок был маленький. Улицы Сан-Фернандо оказались просторнее закоулков Кадиса, а дома — ниже. На углах кое-где горели лампы, свет струился из таверн, где напивались британские и португальские солдаты, за которыми следили вездесущие провосты. Сан-Фернандо стал гарнизонным городком, пристанищем для пяти тысяч солдат, присланных охранять перешеек. Шарп спросил одного из провостов, где квартирует сэр Томас. Ему указали улочку — она вела к причалам за протокой, которая превращала перешеек в остров. Два больших факела горели снаружи штаб-квартиры, освещая группу оживленно разговаривающих о чем-то офицеров. Среди них был и сэр Томас. Он стоял на крыльце и раздавал указания. Что-то затевалось, Харпер, похоже, не ошибся. Увидев Шарпа, генерал, однако, шагнул к нему.

— Шарп! — воскликнул он.

— Сэр?

— Молодцом! Вы с нами? Отлично! Уилли, присмотрите за ним.

Больше сэр Томас ничего не сказал, развернулся и зашагал к протоке в компании нескольких офицеров. Лорд Уильям Рассел повернулся к Шарпу.

— Идете с нами? Хорошо!

— Иду куда? — спросил Шарп.

— Охотиться на лягушек, конечно.

— Лошадь нужна?

— Боже милосердный, нет, если только она не умеет плавать.

— Могу я поставить ее в конюшню?

— Пирс! — крикнул лорд Уильям.— Пирс!

— Я здесь, ваша светлость. Здесь. Как всегда, сэр. Кривоногий кавалерист, годившийся лорду Уильяму

в отцы, появился из переулка за штаб-квартирой.

— Ваша светлость забыли саблю вашей светлости.

— Боже милостивый, неужели? И правда. Спасибо, Пирс.

Лорд Уильям взял протянутую саблю и вложил ее в ножны.

— Присмотрите за лошадкой капитана Шарпа, Пирс? Хороший малый. Уверены, что не хотите пойти с нами?

— А завтрак вашей светлости?

— Верно, Пирс, завтрак. Надеюсь, бифштекс?

— Могу я пожелать вашей светлости удачной охоты? — спросил Пирс, стряхивая пыль с эполета лорда Уильяма.

— Удивительно мило с вашей стороны, Пирс, благодарю. Поехали, Шарп, хватит трепаться. Поймаем волну.

Лорд Уильям трусцой отправился за сэром Томасом. Сбитые с толку Шарп и Харпер поспешили за ним к длинной пристани, где в слабом лунном свете капитан увидел забирающихся в лодки красномундирников.

Генерал Грэм был в черных сапогах, черных же бриджах, красном мундире и черной треуголке. На поясе у него висел клеймор. Он разговаривал с каким-то морским офицером, но остановился, чтобы еще раз поприветствовать Шарпа.

— Молодчина! Как голова?

— Жить буду, сэр.

— Вот это дух! Там наша лодка. Забирайтесь.

Лодка была большой плоскодонной шаландой и управлялась командой из десяти матросов с длинными веслами. Прыжок — и они на широкой корме. Трюм уже был заполнен ухмыляющимися красномундирниками.

— Какого черта мы делаем? — спросил Харпер.

— Будь я проклят, если знаю,— ответил Шарп,— но мне надо поговорить с генералом, и, похоже, лучшего случая не будет.

Четыре другие шаланды встали у них за кормой и теперь медленно заполнялись солдатами. Офицер-сапер бросил на последнюю шаланду моток запального фитиля, затем его люди спустили в трюм бочонки с порохом. Лорд Уильям Рассел спрыгнул позади Шарпа, тогда как генерал Грэм, который остался на пристани практически в одиночестве, прохаживался над шаландами.

— Ребята, не курить! — призвал генерал.— Нельзя, чтобы французы нас заметили только из-за того, что кому-то захотелось раскурить трубку. И не шуметь. Проверьте, черт возьми, чтоб мушкеты были не взведены. И расслабьтесь, слышите? Отдыхайте.

Он повторил указания каждой шаланде, затем забрался на переднюю. На корме вполне хватало места для дюжины офицеров, которые могли постоять там и даже посидеть, не стесняя матроса, который управлялся с румпелем.

— Вот те мошенники,— сказал сэр Томас Шарпу, указывая на красномундирников в трюме,— из Восемьдесят седьмого. Вы же оттуда, парни? Чертовы ирландские бунтовщики, а?

— Так точно, сэр! — отозвались несколько голосов.

— И по эту сторону ворот ада лучших солдат не найти,— заявил сэр Томас довольно громко, чтобы его услышали ирландцы.— Рад, что вы с нами, Шарп. Добро пожаловать.

— Добро пожаловать, сэр? Куда?

— А вы не знаете? Тогда что вы здесь делаете?

— Пришел попросить вас об одной любезности, сэр.

Сэр Томас рассмеялся.

— А я-то думал, вы хотите с нами. Ну ладно, это подождет, Шарп, подождет. У нас есть работа.

Шаланды отчалили и двинулись цепочкой по каналу через болото.

Впереди, к северу и востоку, в ночи возник длинней, низкий, черный силуэт полуострова Трокадеро. Вспышки света выдавали расположение французских фортов. Лорд Уильям сказал, что их три. Самый дальний — и ближайший к Кадису — Матагорда. Именно его артиллерия наносила городу самые большие разрушения. К югу от него лежал форт Сан-Хосе, а еще южнее и ближе всего к Исла-де-Леон — форт Сан-Луис.

— Вот что мы делаем,— объяснял лорд Уильям.— Плывем мимо Сан-Луиса к реке. Устье реки — протока. Достигнув ее, мы окажемся как раз между Сан-Луисом и Сан-Хосе. Продольный огонь…

— А что в протоке?

— Пятьгромадных зажигательных плотов.— Сэр Томас Грэм, услышав вопрос Шарпа, сам ответил на него.— Эти поганцы только и ждут свежего северного ветра, чтобы отправить их на наш флот. Не дождутся.

Флот, состоящий в основном из небольших каботажных и нескольких более крупных торговых судов, был призван перебросить людей Грэма и испанскую армию генерала Лапены на юг. Им предстояло высадиться на побережье, пройти маршем на север и атаковать вражеские осадные позиции с тыла.

— Сегодня ночью мы взорвем плоты,— продолжил сэр Томас.— Будем на месте после полуночи. Надеюсь, вы окажете честь восемьдесят седьмому?

— С удовольствием, сэр.

— Майор Гоуг! Знакомы с капитаном Шарпом?

Из-за спины сэра Томаса вышел офицер.

— Нет, сэр,— ответил Гоуг,— но насколько я понимаю, вы из Талаверы, Шарп?

— Шарп и его сержант, Хью, просят оказать им честь сражаться этой ночью с вашими парнями,— сказал сэр Томас.

— Будем рады, сэр.— В голосе Гоуга слышался слабый ирландский акцент.

— Предупредите своих людей, что у них два заблудших стрелка, хорошо? — сказал сэр Томас.— Мы же не хотим, чтобы ваши головорезы подстрелили солдат, захвативших французского Орла. Вот так, Шарп. Майор Гоуг высадит своих ребят на южном берегу. Там есть какая-то стража, но с ней вы легко справитесь. Думаю, потом французы вышлют из форта Сан-Луис подкрепление, так что будет весело.

План сэра Томаса заключался в следующем: высадить людей с двух шаланд на южном берегу и еще с двух на северном, оттеснить французов и защищать протоку от возможных контратак. Тем временем пятая баржа с саперами пройдет вверх по течению к зажигательным плотам, захватит их и заложит взрывчатку.

— Будет похоже на ночь Гая Фокса,— свирепо заключил сэр Томас.

Шарп устроился на палубе. Лорд Уильям Рассел принес холодную колбасу и флягу вина. Колбасу порезали кусочками, флягу пустили по кругу. Шаланда шла ровно, рассекая волны. Возле рулевого стоял испанец.

— Наш проводник,— объяснил сэр Томас.— Рыбак. Хороший человек.

— Он ведь не ненавидит нас, сэр? — спросил Шарп.

— Ненавидит?

— Сэр, мне постоянно говорят, что испанцы нас ненавидят.

— Он ненавидит французов. Как и я, Шарп. В этой юдоли слез неизменно только одно — ненависть к проклятым французам.— В искренности чувств генерала можно было не сомневаться.— Надеюсь, вы ненавидите французов, Шарп?

Шарп медлил с ответом. Ненавидит ли он французов? Он не был в этом уверен.

— Мне эти сволочи не нравятся,— ответил он.

— А мне нравились,— сказал сэр Томас.

— Нравились? — удивился Шарп.

— Они мне нравились,— повторил сэр Томас, всматриваясь в огоньки за амбразурами фортов.— Они нравились мне, Шарп. Я приветствовал их революцию. Верил, что это рассвет человечества. Свобода? Равенство? Братство? Я верил в это тогда и сейчас верю, но теперь ненавижу французов. Ненавижу их с того дня, как умерла моя жена.

Шарп чувствовал себя почти так же неудобно, как и в тот момент, когда посол признался, что имел глупость писать любовные письма шлюхе.

— Мне очень жаль, сэр,— пробормотал он.

— Это случилось девятнадцать лет назад,— сэр Томас, казалось, не заметил неуместного сочувствия Шарпа,— на южном побережье Франции. Двадцать шестого июня тысяча семьсот девяносто второго года… В тот день умерла моя дорогая Мэри. Мы отнесли ее тело на берег, положили в гроб, и так как я хотел похоронить ее в Шотландии, то мы наняли баржу, которая должна была отвести нас в Бордо. Там я рассчитывал найти корабль, чтобы отплыть домой. И сразу за Тулузой, Шарп,— голос генерала, по мере того как он излагал историю, переходил в рычание,— толпа полупьяных французских подонков настояла на обыске баржи. Я показал им разрешение, умолял их, умолял проявить уважение, но они не слушали меня, Шарп. На них была французская форма, они разломали гроб и надругались над ней. С того самого дня, Шарп, в моем сердце нет ни капли симпатии к этой проклятой нации. Я вступил в армию, чтобы отомстить, и каждый день молю Господа дать мне прожить столько, чтобы увидеть, как подохнет последний француз.

— Аминь,— произнес лорд Уильям Рассел.

— И сегодня ради Мэри,— сказал сэр Томас с наслаждением,— я убью еще нескольких.

— Аминь,— проговорил Шарп.

С запада подул ветерок. В Кадисской бухте поднялись небольшие волны, по которым ползли пять шаланд — бесшумные, незаметные, слившиеся с черной водой. Было не очень холодно, но зябко, и Шарп пожалел, что не

надел шинель. Слева, милях в пяти к северу, на фоне белых стен мерцали огни Кадиса — бледная полоска света между морем и небом, а ближе, примерно в миле к западу, струился желтый свет кормовых фонарей стоящих на якоре кораблей. Здесь, в сердце бухты, не было света — только всплески черных весел.

— Было бы быстрей,— прервал затянувшееся молчание сэр Томас,— отправиться из города, но французы сразу же узнали бы, что мы идем. Поэтому я не рассказал вам об этом маленьком приключении прошлой ночью. Обронил бы хоть слово о наших планах, и французы узнали бы об этом еще до завтрака.

— Сэр, вы думаете, у них есть шпионы в посольстве?

— Их шпионы повсюду, Шарп. Город наводнен ими. Донесения передают через рыбаков. Эти сволочи уже знают, что мы высылаем армию для атаки на их осадные позиции, и я подозреваю, маршал Виктор знает о моих планах больше меня.

— Шпионы — испанцы?

— Полагаю, что да.

— Почему они служат французам, сэр?

Сэр Томас хмыкнул.

— Ну, некоторые из них думают, Шарп, как и я раньше, что свобода, равенство и братство — это прекрасно. Так и есть, но, видит бог, французы тут ни при чем. А некоторые просто ненавидят британцев.

— Но почему?

— У них много причин, Шарп. Боже всемогущий, всего лишь четырнадцать лет назад мы обстреливали Кадис! А шесть лет назад разбили их флот у Трафальгара. Большинство здешних торговцев верят, что мы хотим помешать их отношениям с Южной Америкой, чтобы взять торговлю в свои руки. И они правы. Конечно, мы все отрицаем, но пытаемся сделать это. Они считают, что мы подстрекаем к мятежу их южноамериканские колонии, и это недалеко от истины. Мы действительно поддерживали бунтовщиков, а сейчас притворяемся, что не делали этого. Есть еще и Гибралтар. Его они нам не простят.

— Я думал, они отдали его нам, сэр.

— Да, отдали, по условиям Утрехтского мирного договора, заключенного в тысяча семьсот тринадцатом году, но они были полными идиотами, когда подписали его, и прекрасно это понимают. Поэтому многие ненавидят нас, а теперь еще французы распускают слухи, что мы собираемся захватить и Кадис! Видит бог, это не так, но испанцы хотят этому верить. А некоторые искренне полагают, что союз с французами для их страны гораздо выгоднее дружбы с англичанами, и я не уверен, что они не правы. Но мы здесь, Шарп, мы — союзники, нравится нам это или нет. И многие испанцы ненавидят французов больше, чем не любят нас, так что надежда есть.

— Всегда есть надежда,— бодро заметил лорд Уильям Рассел.

— Да, Уилли, возможно,— кивнул сэр Томас,— но когда от Испании остался один Кадис, а лорд Веллингтон владеет лишь небольшой территорией вокруг Лиссабона, трудно представить, как мы погоним проклятых французов в их свинарники. Если бы у Наполеона была хоть капля здравого смысла, он вернул бы Испании ее короля и заключил мир. И с нами было бы покончено.

— По крайней мере, португальцы на нашей стороне,— сказал Шарп.

— Верно. Они отличные ребята. В моем распоряжении их две тысячи.

— Если, конечно, они будут драться,— заметил с сомнением лорд Уильям.

— Будут,— сказал Шарп.— Я был при Буссако. Они дрались.

— И что случилось? — спросил сэр Томас.

Пока шел разговор, баржа подошла к заросшему тростником побережью полуострова Трокадеро. Теперь до форта Сан-Луис было рукой подать. Форт стоял в нескольких сотнях шагов от берега, там, где болота уступали место твердой земле, способной выдержать массивные бастионы.

За заполненным водой рвом Шарп видел полоски света над бруствером. Французы допустили ошибку. Шарп подозревал, что часовые поставили жаровни на стрелковых ступеньках, чтобы не замерзнуть, и даже небольшой свет не позволял им разглядеть на отмели хоть что-нибудь. Больше опасности представляли, однако, не часовые форта, а сторожевые лодки, и сэр Томас шепотом потребовал держать ухо востро.

— Слушайте их весла.

У французов была примерно дюжина сторожевых лодок. В сумерках они патрулировали у низких берегов Трокадеро, но сейчас пропали. Возможно, они были в глубине бухты, или, что более вероятно, свежий ветер отогнал их в протоку. Сэр Томас подозревал, что команды лодок состоят из солдат, а не из моряков.

— Мерзавцы шныряют где-то здесь, а? — прошептал он.

Кто-то тронул Шарпа за плечо.

— Это майор Гоуг,— сказал голос из темноты,— а это прапорщик Кеог. Оставайтесь с ним, Шарп, и я гарантирую, что мы вас не подстрелим.

— Может быть, не подстрелим,— поправил майора прапорщик Кеог.

— Может быть, он не подстрелит вас,— принял поправку майор Гоуг.

Впереди показался свет, и Шарп увидел, что прапорщик Кеог совсем еще юн и у него худощавое, живое лицо. Свет шел от костров в лагере, примерно в четверти мили впереди. Шаланды свернули в протоку, держась подальше от камышей, растущих на мелководье. Костры горели там» где французы охраняли зажигательные плоты. Черные весла едва касались воды. Морской офицер удачно выбрал время. Они прибудут на место сразу же после прилива, и прибывающая вода протащит шаланды против небольшого течения. Когда набег закончится, начнется отлив, и вода поможет британцам уйти. Французы до сих пор никого не заметили, хотя часовые, несомненно, стояли на посту, так как Шарп видел синюю форму с белым перекрестьем ремней возле одного из костров.

— Ненавижу их,— тихо сказал сэр Томас.— Боже, как же я их ненавижу.

Шарп увидел длинную полоску света над бруствером форта Сан-Хосе. До него было около полумили. Французы вполне могли изрешетить протоку градом картечи, представляющей собой мушкетные шарики, помещенные в жестяные коробки. Сотни свинцовых шариков разлетались, как утки на охоте. Шарп ненавидел картечь, как и все пехотинцы.

— Спят, ублюдки,— пробормотал лорд Уильям.

Шарпу стало вдруг не по себе. Он договорился встретиться с лордом Памфри в полдень, чтобы узнать, нет ли от шантажистов новых посланий. Скорее всего, новостей нет, и все же его место в Кадисе, а не здесь. Он должен служить Генри Уэлсли, а не генералу Грэму, однако сейчас он здесь и может только молиться, чтобы его этой ночью не разорвало картечью. Шарп потрогал палаш и пожалел, что не наточил клинок перед битвой. Он любил идти в бой с наточенным клинком. Потрогал винтовку. Не многие офицеры носили винтовки, но Шарп не был похож на большинство офицеров. Он родился в нищете, вырос на улице и там же научился драться.

Нос шаланды мягко ткнулся в глину.

— Убьем парочку мерзавцев,— мстительно сказал сэр Томас.

Первые отряды сошли на берег.

Глава пятая

Шарп спрыгнул в воду и сразу набрал в сапоги. Он пробирался к берегу за прапорщиком Кеогом, чья треуголка вполне могла принадлежать еще его деду. С загнутых «рогов» свисали кисточки, а на макушке красовался огромный синий плюмаж под цвет кантам восемьдесят седьмого полка.

— Вперед, вперед, вперед,— шептал Кеог, но не Шарпу, а громиле сержанту и горстке людей, которые этой ночью оказались под его началом.

Сержант угодил в плетеную ловушку для рыбы и страшно ругался, пытаясь от нее освободиться.

— Вам помочь, сержант Мастерсон? — справился Кеог.

— Боже, нет, сэр,— ответил Мастерсон, топча остатки ловушки,— проклятая корзинка, сэр.

— Пристегнугь штыки, парни! — сказал Кеог.— И не шуметь!

Казалось невероятным, что четыреста или пятьсот человек могли подобраться так близко к двум лагерям по обе стороны ручья и остаться незамеченными, но французы все еще не обнаружили противника. В свете костров Шарп видел небольшие палатки и плетеные шалаши из веток, скрепленных камышом. Возле одной провисшей палатки стояла ружейная пирамида. И зачем только им палатки? Их задача — охранять плоты, а не спать, но бодрствовали всего лишь несколько человек. Двое медленно шли по лагерю, повесив мушкеты на плечо. Они ничего не подозревали, а в это время вторая шаланда высадила еще одну группу красномундирников на подмогу парням из Восемьдесят седьмого. Еще две группы высадились на северном берегу.

— Фора балла, парни,— негромко сказал майор Гоуг.— Фора балла.

— Что он говорит? — шепотом спросил Шарп.

— Faugh a ballagh, сэр,— также шепотом ответил Харпер.— Расступись. Уйди с дороги — ирландцы идут.— Харпер пристегнул штык. Заряд семистволки он, по всей видимости, собирался приберечь на крайний случай.— Мы тоже идем, черт возьми,— сказал он, защелкивая штык на мушке, так что ствол увеличился на двадцать три дюйма смертоносной стали.

— Ну, вперед! — тихо сказал майор Гоуг, переходя на английский.— Прикончим ублюдков. Но сделаем это тихо, парни. Не будите голубков без надобности.

Восемьдесят седьмой пошел вперед, штыки блестели в тусклом свете костров. Солдаты взводили курки мушкетов, и Шарп был уверен, что французы услышат лязг, однако враг вел себя тихо. Первым осознал опасность часовой на северном берегу. Возможно, он заметил темные очертания шаланд в протоке или отблески штыков на западе, и это заставило часового приглушенно вскрикнуть от удивления. Мушкет выстрелил.

— Faugh a ballagh! — закричал майор Гоуг.— Faugh а ballagh! Дадим им жару, парни!

Эффект неожиданности был потерян, и Гоуг больше не намеревался сдерживать своих парней. Шарп помнил батальон по Талавере, знал, какой дисциплинированностью они отличаются, но сейчас Гоуг требовал быстроты и ярости.

— Вперед, негодники! — заорал он,— Живей! Я вас не слышу! Подать голос!

Солдаты ответили на эту охотничью команду леденящими душу воплями. Казалось, это воют баныни. Они рванули через болото, спотыкаясь на кочках и перепрыгивая небольшие канавы. Молодой, гибкий прапорщик Кеог бежал впереди, размахивая над головой офицерской пехотной сабелькой.

— Faugh a ballagh! — орал он.— Faugh a ballagh!

Он прыгнул через канаву — ноги разъехались, ножны подскочили, левая рука на треуголке — и споткнулся, но сержант Мастерсон, почти такой же здоровый, как и Харпер, рывком поставил хрупкого на вид прапорщика на ноги.

— Убить их! — кричал Кеог.— Смерть! Смерть!

Вспышки выстрелов сверкали там и тут среди огней лагеря, но Шарп не слышал ни выстрелов, ни раненых. Разрозненные и сонные французы выползали из своих палаток и шалашей. Какой-то офицер, размахивая саблей, пытался собрать солдат, но крики ирландцев приводили едва проснувшихся французов в ужас. Ирландские мушкеты стреляли редко, основную работу проделал страх, внушаемый семнадцатидюймовыми штыками. Босоногая женщина сгребла простыни и поспешила за своим избранником. Два пса носились кругами и лаяли на всех подряд. Шарп увидел пару всадников, исчезающих в темноте позади него. Он резко развернулся, поднял винтовку, но всадники уже унеслись к берегу, туда, где пришвартовались шаланды. Кеог со своими людьми устремился вперед, а Шарп остановил Харпера.

— У нас зеленые мундиры, Пэт,— предупредил он.— Нас могут принять за французов, если не будем осторожны.

Он оказался прав. Полдюжины солдат с желтым кантом на красных мундирах внезапно появились среди костров, и Шарп увидел направленный на него мушкет.

— Девяносто пятый! — крикнул он.— Девяносто пятый! Не стрелять! Кто вы?

— Шестьдесят седьмой! — ответил голос.

Шестьдесят седьмой гемпширский полк продвигался медленнее ирландцев, но держал строгий порядок. Капитан разводил людей охранять захваченный лагерь, в то время как майор Гоуг призывал своих вернуться и выставить охранение. Шарп и Харпер повернули на голос. Проходя мимо палаток, Шарп тыкал в них саблей. Из одной ответили криком. Шарп сдернул навес и увидел двух прячущихся французов.

— Выходи! — проревел он.

Они выползли ему под ноги, дрожа от страха.

— Я и не знаю, берем ли мы пленных,— сказал Шарп.

— Мы не можем просто убить их, сэр,— ответил Харпер.

— Я не собираюсь их убивать,— проворчал Шарп.— Встать!

Подгоняя парочку саблей, он повел французов к другой группе пленников, которых сопровождали гемпширские красномундирники. Один из гемпширцев склонился над французом, мальчишкой лет четырнадцати-пятнадцати на вид. Парень был ранен в грудь и умирал, ноги его выбивали жуткую дробь.

— Спокойно, парень.— Красномундирник потрепал умирающего по щеке.— Ну, ну, спокойно.

Дальний берег озарился внезапной вспышкой мушкетных выстрелов и также мгновенно затих — видимо, там красномундирники справились так же быстро, как и их товарищи на южном берегу.

— Это вы, Шарп? — раздался голос майора Гоуга.

— Так точно, сэр.

— Чертовски быстро все получилось,— разочарованно сказал Гоуг.— Они просто сбежали! Даже не пытались драться. Окажите любезность, доложите генералу Грэму, что берег захвачен и контратак не предвидится. Вы найдете генерала у плотов.

— С радостью, сэр.

Они с Харпером двинулись через захваченный лагерь.

— А я думал — повоюем,— вслед за Гоугом разочарованно протянул Харпер.

— Эти дурачки все проспали.

— И ради чего было тащиться в такую даль? Чтобы увидеть, как горстка дублинцев разбудит лягушатников?

— Парни Гоуга из Дублина?

— Полк там набирали, сэр.— Харпер увидел брошенный французами ранец, поднял его и заглянул внутрь.— Сволочи,— сказал он и отбросил пустой ранец в сторону.— Сколько мы здесь пробудем?

— Сколько понадобится. Может, час.

— Так долго!

— У саперов много работы, Пэт,— сказал Шарп и вспомнил вдруг беднягу Старриджа, так надеявшегося, что Шарп вытащит его живым из переделки на понтонном мосту через Гвадиану.

Они нашли генерала Грэма на берегу у стоявших на якоре плотов. Пятая шаланда, на борту которой находились саперы, была привязана к ближайшему плоту с двумя убитыми французами.

Плоты представляли собой огромные деревянные платформы с короткой мачтой, к которой крепился небольшой парус. Французы ждали темной ночи, когда северный ветер и прилив отнесут плоты к флотилии, готовящейся к переброске армии на юг. Команды из добровольцев должны были подвести эти неуклюжие громадины как можно ближе к якорной стоянке, поджечь запальные фитили и, пересев в лодки, убраться подальше от огненного ада. Если бы плоты оказались среди британских и испанских кораблей, возникла бы паника. Чтобы корабли не сгорели, пришлось бы рубить якорные цепи, и ветер сталкивал бы неуправляемые суда друг с другом или относил их к болотистому побережью Исла-де-Леон. Плоты были загружены бочками с зажигательной смесью и сухими ветками, а по периметру стояли старые пушки, соединенные с бочками огнепроводными шнурами. Пушки — некоторые из них, казалось, двухсотлетней давности — были небольшие, но заряжены крупной картечью, круглыми ядрами и всем, чем французы смогли набить стволы. Сгрудившись на якорной стоянке, они могли бы сеять смерть и разрушения.

Саперы устанавливали заряды и протягивали быстрогорящие фитили на южный берег, где находился со своими помощниками генерал Грэм. Шарп передал ему сообщение от Гоуга, и сэр Томас утвердительно кивнул.

— Дьявольские штуки, а? — Он кивнул в сторону ближайшего плота.

— Балгован! — крикнул голос с северного берега.

— Пертшир! — отозвался сэр Томас.

— На этой стороне чисто, сэр!

— Молодец!

— Балгован, сэр? — спросил Шарп.

— Пароль,— ответил сэр Томас.— Забыл вам сказать. Балгован — это место, где я вырос, Шарп. Лучшее место на земле.— Он посмотрел на юг, где находился форт Сан-Луис, и нахмурился.— Слишком уж легко все получилось.— Его, похоже, что-то беспокоило, но Шарп промолчал, потому что генерал-лейтенант сэр Томас Грэм не нуждался в комментариях капитана.

— Плохие солдаты,— сказал сэр Томас, имея в виду французов, которые должны были охранять плоты,— вот в чем дело. Разложение начинается на уровне батальона. Готов поставить ваше годовое жалованье против моего, Шарп, что старшие батальонные офицеры спят сейчас в фортах. У них там теплые постели, огонь в камине и служанки под боком, а их солдаты погибают здесь.

— Не стану спорить, сэр.

— Да уж только дурак бы и спорил,— сказал сэр Томас. В свете затухающих костров французского лагеря генерал видел стоящих на фоне освещенного форта красномундирников — прекрасная мишень для неприятельской артиллерии.— Уилли, передайте Хью и Джонни, чтобы посадили своих парней на землю.

— Есть, сэр,— по-моряцки ответил лорд Уильям.

Он побежал на юг, а сэр Томас спрыгнул в грязь и забрался на ближайший плот.

— Идите сюда, Шарп, посмотрим.

Шарп и Харпер прошли за генералом, который с помощью своего тяжелого клеймора открыл первую бочку. Под крышкой они увидели полдюжины тусклых шаров, по размеру напоминающих девятифунтовые ядра.

— Это еще что, черт возьми? — спросил сэр Томас.

— Дымовые снаряды, сэр,— сообщил лейтенант-сапер, бегло заглянув в бочку, и продолжил вместе с сержантом менять огнепроводные шнуры на быстро-горящие. Сэр Томас поднял один дымовой снаряд и ковырнул смесь под ним.

— Что там еще в бочке? — спросил он.

— В основном селитра, сэр,— ответил лейтенант.— Возможно, в смеси с серой, сурьмой и смолой. Гореть будет как в аду.

Сэр Томас поднял дымовой снаряд. В оболочке было проделано около дюжины отверстий, а когда он постучал по снаряду, звук получился глуховатый.

— Папье-маше? — догадался генерал.

— Так точно, сэр. Папье-маше, заполненное порохом, сурьмой и угольной пылью. Сейчас нечасто такие встретишь. Применяются на флоте. Их полагается поджигать и бросать во вражеские орудийные порты, сэр, чтобы пушкари задохнулись. Конечно, дело рискованное, могут убить, но в тесных пространствах они чертовски неприятны.

— А зачем здесь? — спросил сэр Томас.

— Думается мне, сэр, лягушатники надеялись пустить дым впереди плотов и спрятаться за ними. А сейчас, если вы позволите, сэр…

— Да, конечно.— Генерал посторонился, пропуская лейтенанта, положил дымовой снаряд в бочку и уже собирался закрыть ее крышкой, когда его остановил Шарп.

— Могу я взять их, сэр?

— Они вам нужны? — удивился сэр Томас.

— С вашего разрешения, сэр.

Сэр Томас непонимающе посмотрел на Шарпа. Затем пожал плечами.

— Как хотите.

Шарп послал Харпера за французским ранцем. Думал он о крипте в соборе и коридоре вокруг темных ниш, о людях с мушкетами и саблями, прячущихся во мраке. Наполнив ранец дымовыми снарядами, капитан отдал его Харперу.

— Присмотри за ним, Пэт. Возможно, он спасет нам жизнь.

Генерал Грэм прыгнул на другой плот, где команда саперов подсоединяла новые фитили к заряженным пушкам и размещала пороховые снаряды в центре плота.

— Здесь еще дымовые снаряды, Шарп! — прокричал он.

— Мне больше не надо, сэр. Спасибо, сэр.

— Зачем вам…— начал было генерал, но остановился на полуслове, потому что в форте Сан-Луис грохнула пушка.

В гарнизоне наконец-то осознали, что происходит на болоте, и как только звук выстрела утих, Шарп услышал свист мушкетных пуль над головой. Значит, пушка была заряжена картечью. Дым озарился тремя короткими вспышками красного света — за амбразурами громыхнули еще несколько пушек. Ядро прошуршало над головой генерала, град мушкетных пуль ударил по болоту.

— Снарядами бить не станут,— сказал Шарп Харперу.— Не хотят поджечь плоты.

— Не слишком большое утешение, сэр,— ответил сержант,— учитывая, что целят они прямо в нас.

— Просто обстреливают лагерь,— успокоил его Шарп.

— А мы как раз в лагере, сэр.

Затем ожили орудия форта Сан-Хосе. Они располагались намного дальше, и звука картечи слышно не было. Одно ядро попало в протоку, и ближайший плот залило водой. Орудийные вспышки теперь виднелись и на севере, и на юге, освещая ночь огненными языками.

Шарп снова подумал, что ему нечего здесь делать. Как, впрочем, и сэру Томасу. Генерал-лейтенанту вовсе необязательно было отправляться в это рискованное предприятие; мог бы послать майора или полковника. Но опасность как будто притягивала сэра Томаса. Генерал пристально смотрел на юг, пытаясь понять, не отплыла ли французская пехота из форта Сан-Луис под прикрытием артиллерии.

— Шарп! — крикнул он.

— Сэр?

— Капитан Вэч говорит, что саперы почти закончили. Вы не сходите к шаландам? Найдете капитана Коллинза. Передайте ему, что мы сыграем отступление минут через двадцать. Может, через полчаса. Помните пароль и отзыв?

— Балгован и Пертшир, сэр.

— Молодец. Отправляйтесь. И я не забыл о вашей просьбе. Поговорим об этом за завтраком.

Шарп повел Харпера вдоль протоки. Несколько раз у них спрашивали пароль, и Шарп говорил отзыв.

Капитан Коллинз неодобрительно посматривал на вверенных его заботам пленников.

— Ну и что мне с ними делать? — жалобно спросил он.— На шаландах для них места нет.

— Тогда оставим их здесь,— сказал Шарп.

Он передал сообщение генерала и стоял возле Коллинза, наблюдая за вспышками выстрелов. Одно ядро попало в догорающий костер, и пламя с углями взметнулось в воздух футов на тридцать — сорок. Горящие осколки попали на палатки, которые тут же занялись и осветили громоздкие плоты.

— Не люблю ночные сражения,— признался Коллинз.

— Да, нелегкое дело,— согласился Шарп.

Тени зашевелились, задвигались, и болото наполнилось ими, отбрасываемыми светом костров. Он вспомнил, как ночью у Талаверы обнаружил взбирающихся на холм французов. То была ночь сумасшедшей неразберихи, но сегодня враг действовал как-то лениво. Артиллерия форта все еще вела обстрел, но ядра теперь падали далеко слева от Шарпа.

— Тут было два паршивца,— сказал Коллинз.— Оба верхом! Знаю, у нас лошадей нет, но подумал, может, наши захватили парочку. Подъехали ко мне, совершенно спокойно, а потом ускакали. Мы даже ни разу не выстрелили. Один из них еще пожелал мне спокойной ночи, наглец этакий.

Значит, французы, подумал Шарп. Знают, что шаланды стоят ниже по течению от лагеря. Больше того, знают, что они плохо охраняются.

— Не возражаете, если я предложу отвести шаланды вверх по течению?

— Зачем?

— Потому что между вами и ирландцами большой разрыв.

— Мы же высаживались здесь,— возразил Коллинз.— Выше к лагерю идти было нельзя, так?

— Но теперь можно.— Шарп кивнул в сторону матросов, ожидавших на банках.

— Я должен охранять лодки,— угрюмо сказал Коллинз.— Я ими не командую.

— А кто командует?

Шаландами командовал флотский лейтенант, но он ушел на пятой лодке вверх по течению вместе с саперами, и Коллинз, не имея прямых приказов, не хотел рисковать и передвигать лодки по собственной инициативе. Предложение Шарпа как будто даже оскорбило его.

— Я буду ждать приказов,— заявил он недовольно.

— В таком случае организуем для вас охрану. Мы будем там.— Шарп указал на юг.— Предупредите своих парней, чтобы не подстрелили нас, когда будем возвращаться.

Коллинз не ответил. Шарп сказал Харперу положить ранец с дымовыми снарядами в шаланду генерала, а затем повел его на юг.

— Будь настороже, Пэт.

— Думаете, французы придут?

— Не могут же они просто сидеть и ждать, когда мы сожжем плоты.

— До сих пор они не очень-то спешили, сэр.

Ветерок с далекого океана принес запах соли. Пригнувшись в камышах, Шарп видел отражения пляшущих на воде городских огней. Пушки из фортов все еще постреливали, хотя об эффективности огня судить было трудно. Парни из Дублина и Гемпшира лежали на земле, пока саперы занимались своим делом в тени на плотах.

— На месте лягушатников,— сказал Шарп,— я бы не беспокоился о плотах, а захватил шаланды. Отрезали бы нас здесь всех, скрутили и взяли в плен пару сотен пленных, включая генерал-лейтенанта. Неплохо для ленивых болванов за одну ночь работы, а?

— Вы ведь не лягушатник? Они, наверное, пьяные все. Свалили работу на пушкарей, а сами дрыхнут.

— Потерять плоты, это они позволить себе могут,— продолжал Шарп,— если захватят пять шаланд. Их можно использовать вместо плотов.

— Мы скоро уходим, сэр,— попытался унять капитана Харпер.— Не стоит волноваться.

— Будем надеяться.

Они замолчали. Болотные птицы отчаянно кричали в темноте, разбуженные стрельбой.

— Так что будем делать в городе? — немного погодя спросил Харпер.

— Надо выкупить письма у одного негодяя,— ответил Шарп,— или, по крайней мере, убедиться, что все будет тихо, пока их выкупают, а если что пойдет не так — кстати, я в этом не сомневаюсь,— то выкрасть чертовы письма.

— Письма? Не золото?

— Нет, Пэт, не золото.

— И вы ожидаете неприятностей?

— Непременно. Мы имеем дело с шантажистами. А те после первого раза никогда не успокаиваются, верно? Они всегда хотят больше, поэтому нам придется, по всей видимости, прикончить мерзавцев до того, как все закончится.

— Чьи письма?

— Одной потаскухи,— туманно ответил Шарп. Он понимал, что Харпер в скором времени узнает правду — от него ничего не скроешь,— но Шарпу нравился Генри Уэлсли, и он решил не распространяться о случившемся.

— Все должно быть легко,— продолжал он,— только испанцам не понравится то, что мы сделаем. Они арестуют нас, если поймают. Или пристрелят.

— Арестуют?

— Придется малость схитрить, Пэт.

— Тогда все нормально,— ответил Харпер.— С этим проблем не возникнет, верно?

Шарп улыбнулся. Ветер шевелил камыши. Прилив закончился. Стрельба не прекращалась, снаряды падали в болото или вспенивали воду в протоке.

— Жаль, что здесь нет Восьмого,— тихо сказал Шарп.

— Кожаных Шляп? — Харпер подумал, что Шарп имел в виду чеширский полк.

— Нет, Пэт. Французского Восьмого. Ублюдков, которых мы встретили на реке. Тех, что взяли в плен бедного лейтенанта Буллена. Должны бы они вернуться. Отправиться сейчас в Бадахос они не могут — нет моста. Хочу снова с ними встретиться. С проклятым полковником Вандалом. Я этому гаду череп продырявлю.

— Вы его найдете, сэр.

— Может быть. Но не здесь. Через неделю нас тут уже не будет. Но однажды, Пэт, я найду эту сволочь и убью за то, что он сделал с лейтенантом Булленом.

Харпер ничего не сказал. Вместо этого он положил руку на рукав Шарпа, и в тот же миг капитан услышал шорох камыша. Ветер? Нет, звук был другим. Скорее шаги. Совсем близко.

— Видишь что-нибудь? — прошептал он.

— Нет. Да.

Шарп тоже увидел их. Точнее, увидел тени. Кто-то крался, пригнувшись. Потом он заметил отраженный блеск металла. Мушкетный ствол? Тени остановились и растворились в темноте, но Шарп видел, что это еще не все. Сколько же их? Двадцать? Нет, раза в два больше. Он наклонился к Харперу.

— Приготовь свою пушку,— выдохнул он в ухо сержанту,— зайдем справа. Летим шагов тридцать и падаем.

Харпер медленно поднял семистволку. Прижал приклад к правому плечу. И взвел курок.

Собачка щелкнула, звук долетел до французов, и Шарп увидел бледные лица; только тогда Харпер выстрелил, и болото наполнилось грохотом и светом оружейных вспышек. Шарп побежал, спрятавшись в дыму. На бегу он считал шаги и, досчитав до тридцати, упал. Слышались стоны. Выстрелили два мушкета. Голос прокричал команду, и наступила тишина. Харпер рухнул рядом с ним.

— Теперь винтовки,— сказал Шарп,— и бежим к лодкам.

Он слышал, как переговариваются французы. Семь пуль нанесли им большой урон, и они, несомненно, обсуждали сейчас потери, но вдруг затихли. Теперь Шарп видел их лучше, так как вспышки пушечных выстрелов осветили окрестность. Он встал на одно колено и поднял винтовку.

— Готов?

— Да, сэр.

— Огонь!

Две винтовки выстрелили по теням. Шарп не знал, попала ли в цель хоть одна пуля. Знал только, что французы пытаются захватить лодки и что они в опасной близости от реки. Выстрелы должны поднять тревогу. Он надеялся, что капитан возьмет на себя инициативу и отдаст приказ отплыть вверх по течению.

— Вперед! — велел он.

Они неловко побежали, спотыкаясь на кочках, и французы, отбросив осторожность, рванули вправо.

— Уводите лодки! — кричал Шарп.— Уводите лодки!

Голова раскалывалась от боли, но он не обращал на это внимания. Мушкеты французов грохотали в ночи. Пуля угодила в грязь под ногами Харпера, когда моряки открыли беспорядочный огонь в темноту.

Внезапный мушкетный огонь предупредил их, и они обрезали канаты кошек, которые использовались как якоря, и оттолкнули лодки от берега. Однако тяжелые шаланды двигались ужасно медленно. У дальней от Шарпа лодки дела шли хорошо, но ближняя застряла. Французы тоже открыли огонь, и сквозь дым Шарп увидел блеск штыков. Моряки еще карабкались на борт ближайшей шаланды, когда французы выскочили на берег. Кто-то выстрелил, и один из французов завалился на спину. Двое других подбежали к лодке и направили штыки на моряков, которые пытались оттолкнуться от берега с помощью весел. Нападавшие схватили весла. Французские пленные остались без охраны и пытались забраться в лодку. Сухо хлопнула винтовка, за ней ударило что-то еще — матросы стреляли из флотских пистолетов. У них также были абордажные сабли, и хотя никто не ожидал, что они могут пригодиться, сейчас моряки рубили солдат, которые лезли через планшир.

Шарп был в двадцати ярдах, у края протоки. Он говорил себе, что это не его драка, что его долг вернуться в город, чьи огни светились за широкой бухтой. Но на борту шаланды лежали шесть дымовых снарядов, и они были нужны ему. Кроме того, если французы захватят пусть даже одну лодку, отступление окажется под угрозой.

— Мы должны выбить этих сволочей с лодки.

— Их там с полсотни, сэр. Больше.

— Наши парни тоже еще сражаются,— сказал Шарп.— Мы просто пуганем их. Может, сбегут.

Он выпрямился, закинул за спину незаряженную винтовку и вынул саблю.

— Боже, спаси Ирландию,— пробормотал Харпер.

Военный устав гласил, что Шарп как офицер стрелковой части должен быть вооружен кавалерийской саблей, однако ему никогда не нравилось это оружие. Кривой саблей хорошо резать, но в действительности большинство офицеров носили ее просто как украшение. Он предпочитал тяжелую кавалерийскую саблю старого образца. Клинок прямой, почти ярд бирмингемской стали. Кавалеристы постоянно жаловались на это оружие. Плохо сбалансированное, слишком тяжелое, быстро тупится… Шарп заточил клинок с обеих сторон, а его тяжесть ему даже нравилась. При необходимости саблю можно было использовать как дубинку. Пробежав по мелководью, они с Харпером вышли к французам с левого фланга. Те не ждали нападения и, видимо, приняли двоих в темной форме за своих, так как никто их не остановил. Драться никому не хотелось, а уж тем более лезть в воду и воевать с матросами. Некоторые перезаряжали мушкеты, но большинство просто наблюдали сражение за лодку, когда на них напали Шарп и Харпер. Шарп вонзил саблю в горло солдату, и тот упал. Шомпол провалился в дуло. Шарп ударил еще раз. Харпер бил штыком и страшно орал на гэльском. Французский штык сверкнул справа от Шарпа. Он резко взмахнул саблей, ударив тупой стороной по черепу. Впереди врагов не было, только полоска воды и группа французов, пытающихся забраться в лодку, которую моряки отбивали саблями и штыками. Шарп забежал в реку и ткнул саблей в спину какому-то французу. Он понял, что удар не получился, потому что солдат обернулся и ответил ударом штыка. Штык пробил мундир и застрял. Шарп отмахнулся, и тут как раз подоспел Харпер. Сержант проорал что-то бессвязное и ударил солдата прикладом в лицо, но французов становилось все больше и больше, и Шарп оттащил Харпера от их клинков. Их атаковали четверо, и эти явно не были тюфяками. Они хотели убивать, и Шарп видел оскаленные зубы и длинные клинки. Он рубанул наотмашь, отразив сразу два выпада, и отскочил. Харпер был рядом, и французы яростно наступали, полагая, что их ждет легкая добыча. По крайней мере, у них не нашлось заряженных мушкетов. Не успел Шарп об этом подумать, как грянул выстрел — вспышка ослепила его, густой дым ударил в нос, но пуля улетела невесть куда. Шарп инстинктивно отпрянул и упал боком в воду. Французы решили, что он убит, и обратились против Харпера, который воткнул штык прямо в глаз одному из нападавших. И в этот момент появились ирландцы.

Майор Гоуг привел роту назад к реке, и для Шарпа их возвращение ознаменовалось грохотом выстрелов, а затем криками идущих в атаку красномундирников. Злые как черти, они устремились врукопашную.

— Faugh a ballagh! — заорали ирландцы, и французы подчинились.

Атака на лодку захлебнулась под натиском Восемьдесят седьмого. Какой-то француз склонился над Шарпом, думая, что он мертв, и собираясь забрать саблю. Шарп ударил его в лицо, поднялся из воды и полоснул врага клинком. Тот побежал. Шарп видел, как прапорщик Кеог колет саблей огромного француза, который молотит худенького офицера мушкетом. Сержант Мастерсон вогнал штык французу под ребра. Солдат упал, но Кеог продолжал рубить саблей поверженного врага. Увидев на отмели две темные фигуры, он приготовился для новой атаки.

— Faugh a ballagh! — зарычал Харпер.

— Это вы! — Кеог остановился у края воды и вдруг ухмыльнулся.— Славная рубка, а!

— Да уж, черт возьми,— пробормотал Харпер.

Майор Гоуг крикнул своим людям построиться в шеренгу. Сержанты оттаскивали красномундирников от распростертых тел. Выжившие моряки сбрасывали с лодки оставшихся французов. Капитан Коллинз лежал мертвый с абордажной саблей в руке.

— Ему бы надо было отвести проклятые лодки, сэр,— приветствовал Шарпа сержант морской пехоты и смачно сплюнул на труп француза.— Вы промокли насквозь, сэр,— добавил он.— Упали?

— Да, упал,— ответил Шарп, и первый взрыв разорвал темноту.

Взорвался один из пяти плотов. Ослепительно белый столб огня взмыл в небо, окрасился в красный цвет и полыхнул во все стороны, обжигая болотную траву. Ночь наполнилась огнем. Позже решили, что случайная искра от одного из костров в лагере вызвала возгорание огнепроводного шнура. Заряды уже были заложены, и саперы протягивали последний фитиль, когда один из них заметил горящий шнур. Успев крикнуть об опасности, он сиганул за борт как раз в тот момент, когда взорвалась первая бочка с порохом. Все запальные шнуры на плотах вспыхнули и задымились, как извивающиеся огненные змеи.

Белый шпиль пламени изогнулся и потускнел. Грохот затих, и над болотом зазвучала труба, призывая британских солдат вернуться к шаландам. Она еще пела, когда один за другим взорвались другие заряды, огонь ударил в небо, а камыши и трава склонились под нежданным теплым ветром. От плотов, на которых возгорелась оставленная французами зажигательная смесь, клубами валил дым. Пламя осветило отступавших от лодок французов.

— Огонь! — рыкнул майор Гоуг, и Восемьдесят седьмой дал залп.

Снова рванули заряды, вспыхнули плоты. Пушки на плотах начали стрелять, ядра и крупная картечь свистели над протокой и болотом.

— Назад! Назад! — рычал сэр Томас Грэм.

Снова заиграла труба; красномундирники покидали лагерь — они сделали свою работу. Кому-то помогали товарищи. Пушки форта умолкли — наверное, потому что пушкари наблюдали за взрывами на протоке. Горящие куски дерева взлетели в воздух, новые столбы огня пробили ночь, и еще одна пушка взорвалась. Шарп споткнулся о качающийся на воде полузатопленный труп француза.

— Проверить состав! — крикнул майор Гоуг.— Пересчитать возвращающихся!

— Один, два, три.— Прапорщик Кеог прошел вдоль борта, считая по головам карабкающихся на борт солдат. Матрос вставил на место вырванное французами весло. Со стороны болот затрещали мушкеты, и красномундирник из Восемьдесят седьмого упал лицом в грязь.— Поднимите его! — крикнул Кеог.— Шесть, семь, восемь… где твой мушкет, паршивец?

Гемпширцы забирались в другую шаланду. Генерал Грэм с двумя адъютантами и командой саперов ждал, когда все поднимутся на борт. Плоты напоминали ад. О том, что они покинут протоку, можно было не беспокоиться. Клубы дыма поднимались в ночное небо на сотни футов, но огонь был еще силен и освещал болото. Стрелки форта Сан-Луис, должно быть, увидели, что на берегу протоки собираются красные мундиры, потому что пушки заговорили снова. Били как снарядами, так и ядрами. Один снаряд взорвался на дальнем берегу, другой угодил в воду. Ядро прошило строй гемпширцев.

— Все сюда! — крикнул Кеог.

— Сэр Томас! — завопил майор Гоуг. Разорвавшийся снаряд раскидал грязь, камыши и брошенные французские мушкеты. С ближайшего плота бахнула старая пушка, и Шарп увидел, как ядро запрыгало по воде.

— Сэр Томас! — снова закричал майор Гоуг, но генерал дождался, пока все солдаты взойдут на борт, и только после этого сам залез в шаланду.

Снаряд взорвался всего в нескольких шагах позади него, но осколки каким-то чудом просвистели мимо генерала. Матросы оттолкнули лодку от берега, и отлив подхватил их и понес к бухте. Плоты теперь напоминали огромное пышущее зарево под клубящимися тучами дыма. Отраженное пламя запрыгало по воде и разлетелось — ядро взметнуло огромный столб брызг, и солдаты в двух лодках с северного берега промокли насквозь. Пятая шаланда была на середине протоки, и матросы налегали на весла, чтобы поскорее покинуть опасный район.

— Гребите! — скомандовал офицер в лодке Шарпа.— Гребите!

Три пушки выстрелили одновременно из форта Сан-Луис, и Шарп услышал шум ядра над головой. С болота снова ударили мушкеты, и кое-кто из красномундирников опустился на колено, чтобы ответить.

— Не стрелять! — закричал Гоуг.

— Гребите!

— Не такого отхода я ожидал,— сказал сэр Томас. Снаряд с отчаянно вертящимся огненным хвостом запала бухнулся в протоку.— Это вы, Шарп?

— Да, сэр.

— Да вы же промокли насквозь!

— Упал в воду, сэр.

— Так и простудиться недолго! Раздевайтесь. Возьмите мой плащ. Как ваша голова? Я и забыл, что вы ранены. Не следовало мне вас приглашать.

Пушки грохнули два раза, потом отметились еще две из форта Сан-Хосе на севере, но каждый взмах огромных весел уносил шаланды прочь от огня в темноту бухты. В трюмах стонали раненые. Другие возбужденно обсуждали перипетии боя. Гоуг не возражал.

— Какой итог, Хью? — спросил сэр Томас ирландца.

— Трое убитых, сэр,— ответил Гоуг,— и восемь раненых.

— Но мы хорошо поработали,— сказал сэр Томас.— Отличная ночная вылазка.

Флот был теперь в безопасности, и сэр Томас мог, как только испанцы будут наконец готовы, вести свою маленькую армию на юг.

Жилье сэра Томаса Грэма в Сан-Фернандо отличалось простотой и скромностью. Под свои нужды генерал реквизировал лодочную мастерскую с побеленными каменными стенами, которую обставил кроватью, столом и четырьмя стульями. Промокшую одежду Шарпа разложили сушиться перед огромным камином. Там же он поставил и винтовку, вытащив предварительно замок, чтобы тепло дошло до пружины. Сам капитан закутался в рубашку и плащ, которые одолжил ему, невзирая на возражения, генерал Грэм. Сэр Томас тем временем диктовал рапорт.

— Скоро завтрак,— сказал он между предложениями.

— Умираю с голоду,— заметил лорд Уильям Рассел.

— Будь умницей, Уилли, посмотри, как там у них дела,— попросил генерал. Участвовавшие в ночной вылазке солдаты уже удостоились самых высших похвал, и теперь очередь дошла до офицеров.

Рассвет высветил холмы, но зарево над горящими плотами еще пылало над темными болотами. Клубы дыма были, наверное, видны даже в Севилье — за шестьдесят миль от Кадиса.

— Упомянуть ваше имя, Шарп? — спросил сэр Томас.

— Нет, сэр,— ответил Шарп.— Я же ничего не сделал, сэр.

Сэр Томас внимательно посмотрел на капитана.

— Как скажете, Шарп. Так о какой услуге вы хотели меня просить?

— Дайте мне дюжину снарядов, сэр. Двенадцатифунтовых, если есть, но подойдут и девятифунтовые.

— У меня они есть. По крайней мере, есть у майора Дункана. Что случилось с вашим мундиром? Сабля?

— Штык, сэр.

— Заштопают, пока будем завтракать. Двенадцать снарядов? А зачем?

Шарп колебался.

— Думаю, вам лучше не знать, сэр.

Сэр Томас фыркнул.

— Допишите сами, Фаулер,— сказал он писарю и жестом показал, что тот может быть свободен.

Подождав, пока писарь выйдет, генерал подошел к огню и протянул руки.

— Дайте-ка я угадаю, Шарп. Если получится. Попали вы сюда случайно, отбились от своего батальона, и вдруг я получаю приказ оставить вас здесь. И в то же время жителей Кадиса будоражит любовное послание Генри Уэлсли. Нет ли связи между двумя этими событиями?

— Есть, сэр.

— Значит, имеются и другие письма? — спросил сэр Томас.

— Да, сэр. И не одно.

— И чего хочет от вас посол? Найти их?

— Он хочет их выкупить, а если не получится — выкрасть.

— Выкрасть? — Сэр Томас скептически посмотрел на Шарпа.— У вас есть опыт в подобных делах?

— Небольшой, сэр,— ответил Шарп и после короткой паузы понял, что генерал желает знать больше.— В Лондоне, когда я был еще мальчишкой, тогда и научился кой-чему.

Сэр Томас засмеялся.

— Однажды в Лондоне меня остановил грабитель. Я сбил его с ног. Это, случайно, были не вы?

— Нет, сэр.

— Значит, Генри хочет, чтобы вы украли письма, и вам нужна дюжина снарядов? Объясните мне, Шарп, зачем.

— Затем, сэр, что, если письма не удастся украсть, их надо уничтожить.

— Вы взорвете мои снаряды в Кадисе?

— Надеюсь, нет, сэр, но, возможно, придется.

— И вы ожидаете, испанцы поверят, что это французская мортира?

— Надеюсь, испанцы и сами не будут знать, чему верить, сэр.

— Они не дураки, Шарп. Возможно, доны и не слишком горят желанием помогать нам, но они не дураки. Если узнают, что вы взрываете снаряды в Кадисе, бросят вас в самую мерзкую тюрьму. Вы и моргнуть не успеете.

— Поэтому, сэр, вам лучше ничего не знать.

— Завтрак готов,— объявил лорд Уильям Рассел, врываясь в комнату.— Бифштекс, жареная печенка и свежие яйца, сэр. Ну, почти свежие.

— Полагаю, вы хотите, чтобы вещи доставили в посольство? — Сэр Томас продолжал разговор с Шарпом, не обращая внимания на лорда Уильяма.

— Если это возможно, сэр, и отправьте их на адрес лорда Памфри.

Сэр Томас заворчал.

— Подойдите и сядьте, Шарп. Вы неравнодушны к жареной печенке?

— Да, сэр.

— Я упакую вещи и доставлю их сегодня,— сказал сэр Томас и бросил на лорда Уильяма укоризненный взгляд.— Не надо быть таким любопытным, Уилли. Мы с мистером Шарпом обсуждаем секретные дела.

— Я могу быть нем, как могила,— заверил его лорд Уильям.

— Можешь,— согласился сэр Томас,— но крайне редко бываешь.

Мундир Шарпа унесли, чтобы починить, и Шарп сел за завтрак из бифштекса, печенки, почек, ветчины, жареных яиц, хлеба, масла и крепкого кофе. Он наслаждался едой, и даже отсутствие одежды не мешало аппетиту. Где-то на середине завтрака ему пришло в голову, что один из сидящих за столом сын герцога, а другой — богатый шотландский землевладелец. Тем не менее он чувствовал себя на удивление комфортно. Лорд Уильям оказался человеком бесхитростным и прямодушным, а что касается сэра Томаса, то с первого взгляда было видно, что он просто любит солдат.

— Никогда не думал, что стану солдатом,— признался генерал Шарпу.

— Почему нет, сэр?

— Потому что я был счастлив, Шарп, очень счастлив. Я охотился, путешествовал, читал, играл в крикет, и у меня была лучшая на всем свете жена. Потом моя Мэри умерла. Какое-то время я горевал, затем понял, что французы — само зло. Они восхваляют свободу и равенство, но кто они на самом деле? Бесчеловечные варвары, дикари. Я осознал, что мой долг состоит в том, чтобы сражаться с ними. Поэтому и надел форму. Мне было сорок шесть лет, когда я впервые облачился в красный мундир, и это произошло семнадцать лет назад. Должен сказать, что в целом это были счастливые годы.

— Сэр Томас,— заметил лорд Уильям, терзая тупым ножом хлеб,— не просто надел мундир. Он за свой счет снарядил Девяностый пехотный полк.

— Недешево обошлось, черт возьми! — сказал сэр Томас.— Одни только кивера стоили мне четыреста тридцать шесть фунтов, шестнадцать шиллингов и четыре пенса. Меня до сих пор гложет любопытство, откуда взялись эти четыре пенса. И вот я здесь, Шарп, все еще воюю с французами. Ну как, наелись?

— Да, сэр. Спасибо, сэр.

Сэр Томас решил прогуляться с Шарпом к конюшне. Они уже дошли до места, когда генерал остановил капитана.

— Играете в крикет, а, Шарп?

— Играли в Шорнклифе, сэр,— осторожно ответил Шарп, имея в виду учебный лагерь, где готовились стрелки.

— Мне нужны партнеры,— сказал генерал и, подумав о чем-то, нахмурился.— Генри Уэлсли чертов болван,— сказал он, неожиданно меняя тему,— но славный парень. Понимаете, что я имею в виду?

— Думаю, да, сэр.

— Он очень хороший человек. И с испанцами дела ведет как надо. А с ними бывает ох как трудно. Порой просто бесишься — обещают целый мир, а подадут — и смотреть не на что. Но Уэлсли терпения хватает. Так что разумные испанцы знают, что могут ему доверять. Он хороший дипломат и нужен нам как посол.

— Он мне нравится, сэр.

— А вот с той женщиной сглупил. Выставил себя полным идиотом. У нее есть письма?

— Думаю, есть, сэр.

— И вы ищете ее?

— Да, сэр.

— Вы ведь не собираетесь взорвать ее моими снарядами?

— Нет, сэр.

— Надеюсь, что нет, потому что она весьма милая особа. Я как-то видел ее с ним, и Генри выглядел как тот кот, что нашел банку сметаны. И у нее тоже вид был счастливый. Не ожидал, что она его предаст.

— Лорд Памфри говорит, что это дело рук ее сутенера, сэр.

— А вы как думаете?

— Думаю, она увидела золото, сэр.

— Все дело в том, что Генри Уэлсли,— сэр Томас явно проигнорировал последние слова Шарпа,— из тех мужчин, которые все прощают. Я бы не удивился, узнав, что он все еще питает к ней нежные чувства. А, ладно, я просто несу вздор. Рад был, мистер Шарп, что вы оказались вчера в нашей компании. Если быстро управитесь со своим делом, надеюсь, мы сыграем парочку партий, а? Мой писарь — знатный боулер, но бедняга вывихнул лодыжку. И надеюсь, вы окажете мне честь отплыть с нами на юг? Погонять шары с маршалом Виктором, а?

— Я бы с удовольствием, сэр,— ответил Шарп, понимая, что этого никогда не случится.

Оставалось найти Харпера и других стрелков. В Сан-Фернандо капитан обнаружил подходящую лавку и на деньги посольства купил своим людям цивильную одежду. Все переоделись и отправились в город, над которым еще висело громадное черное облако от горящих плотов.

После полудня дым еще не рассеялся. Двенадцать снарядов, замаскированных под капустные кочаны, прибыли в посольство.

Глава шестая

Следующие три дня оказались небогатыми на события. Восточный ветер принес непрекращающиеся февральские дожди, которые и потушили горящие плоты, но дым все еще висел над болотами Трокадеро и полз через болото к городу. Лорд Памфри ждал сообщения от владельца писем, кем бы он ни был, а посол с ужасом думал о следующем выпуске «Эль-Коррео дель Кадис».

— Теперь газета редко выходит,— сообщил послу Джеймс Дафф, британский консул в Кадисе. Дафф жил в Испании почти пятьдесят лет и более тридцати из них исполнял обязанности консула. Некоторые считали Даффа большим испанцем, чем сами испанцы, и даже во время войны Испании с Англией его не притесняли и позволяли продолжать винный бизнес. Теперь, когда посольство переехало в поисках убежища в Кадис, присутствие консула в городе перестало быть необходимостью, но Генри Уэлсли ценил мудрость этого пожилого человека и его советы.

— Думаю, Нуну изо всех сил старается выжить,— сказал Дафф о хозяине газеты.— Сейчас у него нет читателей за пределами города, да и что он может напечатать? Новости о кортесах? О том, что там происходит, все узнают еще до того, как Нуньес пустит это в печать. Ему остались только слухи из Мадрида, вранье из Парижа и списки прибывающих и отплывающих судов.

— И он не возьмет от нас денег? — спросил Уэлсли.

— Ни пенни,— сказал Дафф.

Худощавый, сухонький, элегантный и проницательный человек, консул навещал посла в основном по утрам, неизменно благодаря Генри Уэлсли за качественный херес, который сам же и поставлял в посольство, хотя последнее время в связи с оккупацией Францией Андалузии поставки заметно сократились.

— Я подозреваю, что он на кого-то работает,— продолжал Дафф.

— Вы сделали ему щедрое предложение? — спросил посол.

— Как вы и просили, ваше превосходительство.— Дафф посетил издателя от имени Уэлсли и предложил ему наличные деньги за отказ от дальнейшей публикации писем. Предложение было отвергнуто, и тогда консул сделал поразительно щедрое и недвусмысленное предложение насчет самой газеты.— Я назвал ему цену, в десятки раз превышающую стоимость здания, типографии и бизнеса, и он отказался. Уверен, Нуньес и хотел бы согласиться, но его сильно напугали. Думаю, он не продаст потому, что боится за свою жизнь.

— И будет печатать письма?

Дафф пожал плечами, как будто не знал, что ответить.

— Простите, Дафф, что поставил вас в неловкое положение. Это все исключительно по моей глупости.

Дафф снова пожал плечами. Он никогда не был женат и не питал сочувствия к мужчинам, совершающим идиотские выходки ради женщины.

— Итак, остается только надеяться,— продолжил посол,— что лорду Памфри повезет больше.

— Его светлость может преуспеть,— согласился Дафф,— но они сделают копии и все равно опубликуют их. На честь этих людей полагаться нельзя, ваше превосходительство. Ставки слишком высоки.

— Боже милостивый…— Генри Уэлсли потер глаза и развернулся в кресле, чтобы посмотреть на непрекращающийся дождь в маленьком саду посольства.

— По крайней мере,— добавил Дафф,— потом у вас будут оригиналы и возможность доказать, что в газете их изменили.

Генри Уэлсли вздрогнул. Да, он смог бы доказать подлог, но избежать позора того, что скрывалось за подлогом, не удастся.

— Кто они? — сердито спросил он.

— Подозреваю, что им платит Карденас,— спокойно сказал консул.— Я чувствую, что за всем стоит адмирал, а он, боюсь, человек безжалостный и целеустремленный. Полагаю,— он помедлил, слегка нахмурившись,— вы подумали о более решительных действиях с целью недопущения публикации?

Уэлсли помолчал несколько секунд, затем кивнул.

— Да, Дафф, думал. Но если я и решусь на это, то с большим нежеланием.

— Ваше нежелание вполне понятно и обоснованно. Я заметил, что вокруг дома Нуньеса появились усиленные испанские патрули. Боюсь, адмиралу Карденасу удалось склонить Регентство в свою пользу, и за газетой присматривают.

— Вы могли бы поговорить с Карденасом,— предложил Уэлсли.

— Могу,— согласился Дафф.— И он будет вежлив, угостит меня отличным хересом и объявит, что ничего не знает об этом деле.

Уэлсли промолчал. Да и что тут скажешь? Лицо его выражало отчаяние.

— Нам остается лишь надеяться,— продолжал Дафф,— что сэру Томасу Грэму удастся прорвать осаду. Такая победа собьет с толку противников британского альянса. Проблема, разумеется, не в сэре Томасе, а в Лапене.

— Лапена,— угрюмо повторил Уэлсли.

Лапена был испанским генералом, чьи войска отправлялись с британцами на юг.

— У него больше солдат, чем у сэра Томаса,— тем же сухим, бесстрастным и безжалостным голосом продолжал Дафф,— поэтому командовать будет он. Если он не отдаст приказ, испанцы драться не станут. А Лапена, ваше превосходительство, очень робок. Мы не имеем права надеяться, что сэр Томас сможет воодушевить его на подвиг.— Дафф поднял стакан с хересом на свет.— Это урожай третьего года?

— Да.

— Прекрасно,— кивнул консул.

Он поднялся и, опираясь на трость, подошел к столу с инкрустированной шахматной доской. Несколько секунд старик смотрел на фигуры, потом передвинул белого слона и взял ладью.

— Боюсь, вам шах, ваше превосходительство. Не сомневаюсь, что к завтрашнему дню вы придумаете, чем меня озадачить.

Посол любезно проводил Даффа к ожидавшему во дворе паланкину.

— Если они опубликуют письма,— сказал Уэлсли, держа зонт над головой консула,— мне придется уйти в отставку.

— Уверен, до этого не дойдет,— неубедительно ответил Дафф.

— Но если дойдет, Дафф, вам придется разделить со мной эту ношу, пока не назначат преемника.

— Я молюсь, чтобы вы остались на службе, ваше превосходительство.

— Как и я, Дафф, как и я.

На четвертый день после уничтожения плотов на молитвы посла пришел своего рода ответ. Шарп был в конюшнях, где пытался занять своих солдат починкой крыши. Стрелки ненавидели такого рода работу, но любая работа все же лучше пьянства. Слуга лорда Памфри застал Шарпа за передачей черепицы стрелку Слэттери.

— Его светлость просят вас прийти, сэр,— сказал слуга, с отвращением рассматривая грязные рейтузы Шарпа.— Как можно скорее, сэр,— добавил он.

Шарп надел старый черный сюртук капитана Пламмера, накинул плащ и последовал за слугой через лабиринт городских улочек. Он нашел лорда Памфри на среднем балконе церкви Сан-Фелипе-Нери. Церковь представляла собой овальную палату с черно-белой мозаикой на полу; под сводчатым потолком располагались три балкона. С потолка свисала огромных размеров люстра, которая сейчас не горела, но была утыкана сталактитами свечей.

Теперь в церкви помещались кортесы, испанский парламент, и публика могла слушать речи депутатов, расположившись на верхнем балконе, известном как раек. Средний балкон предназначался для знати, духовенства и дипломатов; на нижнем собирались семьи депутатов и их друзья.

Огромный алтарь был затянут белой материей с изображением испанского короля, пленника Франции, вместо привычного распятия. Перед замаскированным алтарем стоял длинный стол с двумя трибунами по бокам, за которым восседал президент кортесов. Лицом к нему стояли три ряда кресел для депутатов. Шарп опустился на скамью рядом с лордом Памфри, который слушал выступающего, пронзительным, страстным голосом вещающего о чем-то, несомненно, необыкновенно важном. Однако депутатам речь его почему-то казалась скучной, и они, покидая потихоньку свои кресла, спешили к выходу из церкви.

— Вещает,— прошептал Шарпу лорд Памфри,— о той важной роли, которую играет Святой Дух в управлении Испанией.

Какой-то священник повернулся и сердито взглянул на Памфри, который улыбнулся и нежно помахал оскорбленному испанцу ручкой.

— Жаль,— сказал его светлость,— что они замаскировали алтарь, на коем присутствует весьма изощренное изображение непорочного зачатия. Работа Мурильо. Херувимы восхитительны.

— Херувимы?

— Премилые пухленькие создания,— сказал лорд Памфри, откидываясь назад.

От него исходил аромат розовой воды, а вот от бархатной мушки он, к счастью, отказался.

— Считаю, что херувимы улучшают интерьер церкви, вы согласны?

Священник снова обернулся и потребовал тишины. Лорд Памфри негодующе поднял бровь, взял Шарпа за локоть и повел по балкону, пока они не оказались прямо над алтарем, напротив оставшихся в зале депутатов.

— Второй ряд,— прошептал Памфри,— с правой стороны, пятое кресло. Посмотрите на врага.

Шарп увидел высокого худого мужчину в темно-синей форме. Между коленями он зажал трость, и было видно, что ему скучно, так как он откинул голову назад и закрыл глаза. Правой рукой он похлопывал по набалдашнику трости.

— Адмирал маркиз де Карденас.

— Враг?

— Он так и не простил нам Трафальгар. Мы покалечили его и взяли в плен. За ним хррошо ухаживали в укромном домике в Гемпшире, но он все равно ненавидит нас. По слухам, именно Карденас платит газете, Шарп. У вас есть подзорная труба?

— Оставил в посольстве.

— К счастью, у меня есть все необходимые шпионские принадлежности,— сказал лорд Памфри и протянул Шарпу небольшую трубу, отделанную перламутром.— Посмотрите на мундир адмирала.

Шарп раскрыл трубу, настроил резкость и навел инструмент на синий мундир адмирала.

— Что мне искать?

— Рога,— ответил лорд Памфри.

Шарп сместил трубу вправо и увидел знакомую брошку, приколотую к темному сукну. Знак «Эль-Корнудо». Осмеянная эмблема врага. Он поднял трубу и увидел, что адмирал уже открыл глаза и смотрит прямо на него. Твердое лицо. Волевое, умное и мстительное.

— Что будем делать с адмиралом? — спросил он лорда Памфри.

— Делать? — переспросил Памфри.— Конечно ничего. Он уважаемый человек, депутат, герой Испании и важный союзник, по крайней мере публично. Откровенно говоря, мрачный тип, ненавидит нас и, возможно, ведет переговоры с Бонапартом. Я это подозреваю, но не могу доказать.

— Хотите, чтобы я убил мерзавца?

— Это определенно улучшило бы дипломатические отношения между Британией и Испанией, не правда ли? — спросил Памфри кисло.— Почему я не подумал об этом? Нет, Ричард, я не хочу, чтобы вы убивали этого мерзавца.

Адмирал подозвал слугу и что-то шептал ему, указывая на Шарпа. Слуга поспешно удалился, и Шарп сложил трубу.

— Как вы говорите, его зовут?

— Маркиз де Карденас. У него большое владение в долине Гвадиана.

— Мы знакомы с его матерью,— сказал Шарп,— с этой грязной старой сукой. Готова стелиться перед французами.

— В прямом смысле?

— Нет. Но они не разграбили ее поместье. Когда мы пришли, она позвала их. Хотела сдать нас лягушатникам. Дрянь.

— Сынок весь в мать, тем не менее вам не следует убивать его. Конечно, мы должны сорвать его гнусные планы, но чтобы об этом никто не узнал. Вид у вас неподходящий.

— Чиним крышу конюшни.

— Занятие не для офицера.

— Как и изымать письма у шантажистов,— ответил Шарп,— но я это делаю.

— А, посланник, я полагаю,— пробормотал лорд Памфри, наблюдая за человеком, который вошел на балкон

и пробирался к ним украдкой за скамьями. У него был такой же, как и у адмирала, значок.

— Посланник? — спросил Шарп.

— Мне сказали ждать здесь. Нам надо встретиться, чтобы обсудить покупку писем. Я боялся, вы не прибудете вовремя.

Памфри замолчал, так как подошедший посланник наклонился к уху его светлости. Он говорил быстро и так тихо, что Шарп ничего не слышал. Затем направился ко второй двери балкона.

— Напротив церкви есть кофейня,— сообщил лорд Памфри.— Там нас встретит доверенное лицо. Идемте.

Они спустились по лестнице за посланником на первый этаж и вошли в переднюю, где их ждал адмирал. Маркиз де Карденас был очень высок и худ, с черной деревянной ногой. Он опирался на эбеновую трость. Лорд Памфри отвесил ему низкий и изысканный поклон, на который адмирал ответил холодным кивком, после чего повернулся и захромал обратно в церковь.

— Этот мерзавец и не думает прятаться,— заметил Шарп.

— Он победил, Шарп,— ответил лорд Памфри.— Он победил и торжествует.

Ветер бесновался на узкой улице, норовя сорвать шляпу с головы лорда Памфри, торопившегося поскорее перейти улицу. Зал кофейни вмещал с дюжину столиков, большинство которых были заняты говорившими одновременно мужчинами. Они кричали, не слушали друг друга и отчаянно жестикулировали. Один из них, желая подчеркнуть обоснованность своих аргументов, разорвал на кусочки газету, разбросал ее на столе и, довольный, откинулся на спинку стула.

— Депутаты кортесов,— объяснил лорд Памфри.

Он огляделся, но не увидел никого, кто мог бы их ждать, и направился через гудящую толпу к пустому столику в глубине кофейни.

— Возьмите другой стул, милорд,— сказал Шарп.

— Вы такой разборчивый?

— Мне надо видеть дверь.

Лорд Памфри послушно подвинулся, и Шарп сел, прислонившись спиной к стене. Девушка приняла заказ на кофе, и Памфри обернулся к посетителям, спорившим в облаке сигарного дыма.

— Большинство адвокаты,— сказал он.

— Адвокаты?

— Среди депутатов много адвокатов.— Памфри потер худое лицо.— Рабы, либералы и адвокаты.

— Рабы?

Лорд Памфри картинно поежился и плотнее укутался в плащ.

— В кортесах, можно сказать, две фракции. Одна — традиционалисты. В нее входят монархисты, церковники и приверженцы старины. Их называют serviles. Оскорбительное прозвище, как у нас тори. Serviles означает рабы, они хотят вернуть короля и восстановить величие церкви. Это фракция землевладельцев, знати и аристократии.— Он снова поежился.— Serviles противостоят liberales. Их называют так за постоянные разговоры о свободе. Либералы желают видеть Испанию страной, в которой мнение людей весомее декретов тиранической церкви и прихотей деспотичного короля. Правительство его величества не имеет официальной точки зрения по поводу этих дискуссий. Мы просто хотим, чтобы испанское правительство продолжало войну против Наполеона.

Шарп презрительно хмыкнул.

— Вы, естественно, на стороне serviles? Ну конечно.

— Как ни странно, нет. Если мы кого и поддерживаем, то liberates; разумеется, при том условии, что они, упаси господи, не собираются экспортировать в Британию свои самые безумные идеи. Впрочем, нас устроит любая партия — лишь бы продолжала войну с Наполеоном.

— Так в чем проблема?

— Проблема в том, Шарп, что обе фракции не питают к нам теплых чувств. Как среди одних, так и среди других есть люди, которые искренне верят, что самый опасный враг Испании — не Франция, а Британия. Их вождь, конечно же, адмирал Карденас. Он, понятное дело, servil, но если ему удастся запугать достаточное число liberates и заставить их поверить, что мы собираемся захватить Кадис, то он добьется своего. Адмирал хочет, чтобы Испанией правил король-католик, а он сам выступал при нем в качестве главного советника. Добиться этого он может, заключив мир с Францией. И где тогда будем все мы? — Лорд Памфри пожал плечами.— А теперь скажите, зачем грозный и неустрашимый сэр Томас Грэм прислал мне в подарок артиллерийские снаряды? Не хочу показаться неблагодарным, вовсе нет, но все же любопытно. Боже милостивый! Что вы делаете?

Вопрос был вызван внезапным появлением пистолета, который Шарп положил на стол. Памфри уже открыл рот, дабы выразить свой протест в более решительной форме, но заметил, что Шарп смотрит ему за спину. Он обернулся и увидел направляющегося к их столику высокого мужчину в черном плаще. Вытянутое лицо с впалыми щеками показалось Шарпу знакомым.

Незнакомец взял стул за соседним столиком, развернул его и сел между Шарпом и Памфри. Взглянув на пистолет, он пожал плечами и жестом подозвал подавальщицу.

— Vino tinto, роr favor,— резко бросил он и, перейдя на английский, добавил: — Я пришел не воевать, поэтому можете убрать оружие.

Шарп повернул пистолет таким образом, что дуло теперь смотрело прямо на незнакомца. Тот снял мокрый плащ, под которым обнаружилось платье священника.

— Я — отец Сальвадор Монсени,— обратился он к лорду Памфри.— И меня просили провести с вами переговоры.

— Кто просил? — осведомился лорд Памфри.

— Вы же не думаете, милорд, что я открою вам имена.

Священник снова посмотрел на пистолет, и Шарп вспомнил, где видел этого человека. Это был тот самый священник, который прогнал его от дома Нуньеса.

— У меня нет личной заинтересованности в этом деле,— продолжал отец Монсени,— но люди, попросившие меня говорить от их имени, полагают, что выбор священника в качестве посредника укрепит ваше доверие.

— Да спрячьте вы пистолет, Шарп,— сказал лорд Памфри.— Только пугаете адвокатов. Они могут принять вас за своего клиента.

Он подождал, пока Шарп спрячет пистолет под плащом.

— Вы прекрасно говорите по-английски, святой отец.

— У меня способности к языкам,— скромно ответил Монсени.— В детстве я разговаривал на французском и каталонском, затем выучил английский и испанский.

— Французский и каталонский? Вы с пограничья?

— Я каталонец.— Отец Монсени подождал, пока на стол поставят кофе и бутылку красного вина.

— Сумма, которую мне предложено назвать, составляет три тысячи золотых гиней.

— Вы уполномочены вести переговоры? — спросил лорд Памфри.

Монсени промолчал. Вместо ответа он взял из миски немного сахара и опустил в вино.

— Три тысячи гиней — это смешно,— покачал головой Памфри.— Цена непомерная. Посольство и правительство его величества готовы заплатить только шестьсот.

Отец Монсени слегка покачал головой, давая понять, что контрпредложение звучит абсурдно, потом взял пустой стакан с соседнего стола и налил Шарпу вина.

— А кто вы?

— Я присматриваю за ним.— Шарп кивнул в сторону лорда Памфри и пожалел об этом, потому что голову пронзила боль.

Монсени посмотрел на повязку на голове Шарпа и удивленно поднял бровь.

— Вам дали раненого? — спросил он лорда Памфри.

— Дали, что есть,— объяснил Памфри, как бы извиняясь за Шарпа.

— Защита вам вряд ли потребуется, милорд.

— Вы забываете, что последнего, кто вел переговоры о письмах, убили,— напомнил Памфри.

— Весьма прискорбное происшествие,— сурово ответил священник,— но меня уверили, что в том была его вина. Ваш посланник пытался силой отобрать письма. Я уполномочен принять две тысячи гиней.

— Одна тысяча,— вставил Памфри,— с условием, что никаких публикаций в «Эль-Коррео» больше не будет.

Монсени налил себе еще вина.

— Мои хозяева готовы использовать свое влияние на газету, но это будет стоить вам две тысячи гиней.

— Увы,— печально вздохнул лорд Памфри,— в сейфе посольства осталось только тысяча пятьсот гиней.

— Тысяча пятьсот,— повторил Монсени, делая вид, что обдумывает предложение.

— За такую сумму, святой отец, ваши хозяева должны отдать нам все письма и гарантировать прекращение публикаций.

— Думаю, это вполне приемлемо,— согласился священник. Он сдержанно улыбнулся, выказывая удовлетворение исходом переговоров, и откинулся на спинку стула.— Позвольте дать вам совет, воспользовавшись которым вы могли бы сохранить деньги.

— Был бы весьма признателен,— с преувеличенной вежливостью ответил Памфри.

— Ваша армия ведь вот-вот отплывет, да? Вы высадите свои войска где-то на юге и пойдете на север, чтобы драться с маршалом Виктором. Полагаете, он этого не знает? Как вы думаете, что произойдет?

— Мы победим,— проворчал Шарп.

Священник не обратил на него никакого внимания.

— Что есть у Лапены? Восемь тысяч солдат? Девять? А ваш генерал Грэм, сколько он соберет? Три или четыре тысячи? Естественно, командующим назначат Лапену, а его репутация известна — баба. У маршала Виктора солдат столько же, а возможно, и больше, и Лапена испугается. Испугается, запаникует, и маршал Виктор разобьет его. Сил для защиты города у вас почти не останется, и французы пойдут на штурм. Потери будут большие, но к лету Кадис станет французским. И кому тогда нужны эти письма?

— В таком случае,— сказал лорд Памфри,— почему бы просто не отдать их нам?

— Полторы тысячи гиней, милорд. Мне поручено передать, что вы должны лично принести деньги. Можете взять двух человек, не больше. Посольство получит записку, в которой будет указано, где именно произойдет обмен. Можете ждать ее после сегодняшних oraciones.

Монсени допил вино, поднялся и бросил на стол доллар.

— Ну вот, я свои обязанности выполнил.— Он коротко кивнул, повернулся и вышел.

Шарп покрутил монету.

— Что ж, хотя бы за вино заплатил.

— Ждать известий после вечерних молитв,— нахмурился лорд Памфри.— Если я правильно понимаю, деньги они хотят получить сегодня?

— Конечно. Насчет этого ему можно верить. Но больше ни в чем.

— Больше ни в чем?

— Я его видел. Приходил в газету. Он замешан в этом деле по горло и не собирается возвращать письма. Заберет деньги и сбежит.

Памфри помешал кофе.

— Полагаю, вы ошибаетесь. Письма — обесценивающийся капитал.

— Это что еще, черт возьми, значит?

— Это значит, Шарп, что он прав. Командовать армией будет Лапена. Знаете, как его называют испанцы? Донья Манолито. Леди Манолито. Монсени правильно сказал — баба. Виктор его раздавит.

— Сэр Томас тоже хорош,— возразил Шарп.

— Возможно. Однако во главе армии будет Донья Манолито, а не сэр Томас, и если маршал Виктор разобьет Донью Манолито, то Кадис падет. И когда это произойдет, лондонские политики затопчут друг друга, спеша в зал переговоров. Война стоит денег, Шарп, а половина членов парламента уже сейчас считает, что ее не выиграть. И если Испания падет, на что надеяться?

— На лорда Веллингтона.

— Который едва держится за кусочек Португалии, тогда как Наполеон расселся на всей Европе. Если мы потеряем Кадис, Британия заключит мир. Если нет, то, когда Виктор разобьет Донью Манолито, испанцы не станут ждать падения Кадиса. Они начнут переговоры и сдадут город, чтобы избежать грабежей. А когда они сдадутся, письма не будут стоить ни единого пенни. Вот что я имею в виду, говоря об обесценивающемся капитале. Адмирал, если за этим стоит он, лучше возьмет сейчас деньги, чем оставит себе письма, которые через месяц упадут в цене. Поэтому да, переговоры они ведут честно.

Лорд Памфри добавил несколько мелких монет к доллару священника и поднялся.

— Нам нужно идти в посольство, Ричард.

— Он лжет,— предупредил Шарп.

Лорд Памфри вздохнул.

— В дипломатии, Шарп, мы исходим из того, что все и всегда врут. Только так чего-то и добиваемся. Наши враги ожидают, что французы возьмут Кадис в течение нескольких недель, поэтому хотят получить деньги сейчас. Потом никто никаких денег уже не даст. Как говорится, суши сено, пока солнце в небе. Все просто.

Дождь усилился, ветер крепчал, раскачивая вывески над лавками, а потом над материком прокатился раскат грома — жуткий звук, напоминающий грохот тяжелой артиллерии. Шарп следовал за Памфри по лабиринту узких улочек. Они уже прошли под аркой, которую охранял отряд утомленных службой испанских солдат, и поспешили через двор посольства, когда сверху донесся голос:

— Пампе! Поднимайтесь сюда!

Шарп, как и Памфри, посмотрел вверх и увидел посла, высунувшегося из окна сторожевой башни посольства, которая представляла собой скромное пятиэтажное строение на краю конюшенного двора.

— Поднимайтесь,— снова позвал Генри Уэлсли,— и вы тоже, мистер Шарп! Давайте! — Судя по голосу, он был сильно возбужден.

Ступив на площадку под крышей, Шарп увидел, что здесь обосновался бригадир Мун — стул, скамейка для ног, возле стула подзорная труба. На маленьком столе — бутылка рома, а под ним ночной горшок. От непогоды помещение защитили окнами. С первого взгляда было ясно, что выбрал это гнездо сам Мун. Теперь он стоял, опираясь на костыли, и вместе с послом смотрел на восток.

— Корабли! — приветствовал Генри Уэлсли Шарпа и лорда Памфри.

Целая флотилия небольших судов пробивалась сквозь пенные волны в широкую гавань бухты Кадиса. Шарпу они показались довольно странными. На каждом — одна мачта и один гигантский парус. Паруса — клином, сужающиеся кверху и широкие в основании.

— Фелюки,— пояснил посол.— Спьяну и не выговоришь.

Французские мортиры пытались потопить суденышки, впрочем, без особого успеха. Ветер и дождь заглушали пальбу. Шарп видел клубы дыма у фортов Матагорда и Сан-Хосе, но из-за сильного волнения в бухте не мог разглядеть, куда падают снаряды. Фелюки устремились к южной оконечности бухты, где, не боясь мортир, стояли остальные корабли. Шторм тоже уходил на юг, и фелюки преследовали порывистый ветер и дождь. Далеко, на северном побережье, с треском полыхнула молния.

— Испанцы держат слово! — воскликнул Генри Уэлсли.— Эти корабли пришли с Балеарских островов! Несколько дней на погрузку, и армия может отправляться — Радостно-возбужденный, он походил на человека, твердо верящего, что все его неприятности вот-вот закончатся. Если объединенная британо-испанская армия сумеет уничтожить осадные укрепления французов и отбросить войска маршала Виктора от Кадиса, его политические враги будут раздавлены. Кортесы и испанская столица смогут вернуться в отвоеванную Севилью, и в воздухе снова будет витать подзабытый запах победы. Посол повернулся к Шарпу.— Наш план таков: Лапена и сэр Томас соединяются с частями из Гибралтара, идут маршем на север, бьют Виктору в тыл и прогоняют его из Андалузии.

— Вообще-то это секрет,— проворчал бригадир.

— Для кого секрет,— с кислой гримасой ответил лорд Памфри,— а мне о нем рассказал священник.

Посол встревожился.

— Священник?

— Который, похоже, нисколько не сомневается, что маршал Виктор в курсе всех наших планов по наступлению на его позиции.

— Конечно, он знает о них, черт возьми,— вмешался бригадир.— Виктор, может, и начинал карьеру трубачом, но считать корабли дело нехитрое, так ведь? Зачем еще собирать флот, как не для переброски войск? — Он отвернулся к окну — понаблюдать за фелюками, которые уже вышли из зоны досягаемости мортир.

— Ваше превосходительство, нам нужно посоветоваться,— сказал лорд Памфри.— У меня есть для вас предложение.

Посол бросил взгляд на бригадира, которого, похоже, интересовали только фелюки.

— Полезное предложение?

— В высшей степени, ваше превосходительство.

— Конечно,— сказал Генри Уэлсли и направился к лестнице.

— Пойдемте, Шарп,— тоном, не терпящим возражений, бросил лорд Памфри, но, как только Шарп двинулся за его светлостью, бригадир щелкнул пальцами.

— Останьтесь, Шарп,— приказал Мун.

— Я сейчас,— сказал стрелок Памфри и повернулся к бригадиру.— Сэр?

— Какого черта вы здесь делаете?

— Я помогаю послу, сэр.

— Помогаю послу, сэр,— передразнил Мун Шарпа.— И потому остались? Вы же должны были отплыть в Лиссабон.

— А вы нет, сэр? — спросил Шарп.

— Сломанные кости лучше заживают на суше,— ответил бригадир,— так мне сказал врач. Вполне разумно, если подумать. На корабле-то ведь все шатается, что не способствует срастанию костей, не правда ли? — пробормотал он, усаживаясь в кресло.— Мне нравится здесь. Многое видно.— Он похлопал по подзорной трубе.

— Женщины, сэр? — спросил Шарп. Другой причины, которая заставила бы человека со сломанной ногой лезть на самый верх башни, он придумать не мог.

— Думайте, что говорите, Шарп,— оборвал его Мун,— и объясните мне, почему вы все еще здесь.

— Потому что посол попросил меня остаться, сэр, и помочь ему.

— Вы в рядовых наглости научились, Шарп? Или это у вас врожденное?

— Когда был сержантом, сэр.

— Сержантом?

— Приходится много общаться с офицерами, сэр. День за днем.

— И вы невысокого мнения об офицерах?

Шарп не ответил. Вместо этого он посмотрел на фелюки, которые становились против ветра и бросали якорь. Маленькие злые волны с пенными шапками бесновались в бухте.

— Простите, сэр?

— Это как-то связано с той женщиной? — требовательно спросил Мун.

— Какой женщиной, сэр? — обернулся Шарп.

— Я читаю газеты, капитан. Что вы с ним задумали? С этим педиком?

— Педиком, сэр?

— С Памфри, идиот. Или ты не заметил?

Вопрос прозвучал с нескрываемой издевкой.

— Заметил, сэр.

— Потому что, если ты уж очень им увлекся,— ухмыльнулся бригадир,— то у тебя есть соперник.— Возмущенное выражение на лице стрелка еще больше позабавило Муна.— Я все замечаю, Шарп. Я солдат. Знаешь, кто навещает твоего дружка? — Он махнул рукой в сторону зданий посольства, расположенных вокруг пары дворов и сада. Бригадир указал на дом в маленьком дворе.— Посол, Шарп, вот кто! Прокрадывается к этому хлыщу. Ну и что ты об этом думаешь?

— Думаю, лорд Памфри — советник посла, сэр.

— И что же за советы надо давать по ночам?

— Не знаю, сэр. Разрешите идти?

— Иди,— ухмыльнулся Мун.

Шарп спустился по лестнице и прошел в кабинет посла, где обнаружил Генри Уэлсли, смотревшего в сад на разразившийся дождь. Лорд Памфри стоял спиной к огню.

— Капитан Шарп считает, что отец Монсени лжет,— говорил Памфри послу, когда вошел Шарп.

— Это правда, Шарп? — не оборачиваясь, спросил Уэлсли.

— Не верьте ему, сэр.

— Человеку в сутане?

— Мы даже не знаем, действительно ли он священник. И я видел его в типографии.

— Кем бы он ни был,— нахмурился лорд Памфри,— мы должны с ним договориться.

— Тысяча восемьсот гиней,— проговорил посол, сидя за столом,— боже всемогущий.

Потрясенный, он не заметил, как Шарп бросил взгляд на лорда Памфри.

Памфри, чья нечистоплотность вскрылась совершенно случайным образом, изображал полнейшую невинность.

— Полагаю, ваше превосходительство, что испанцы увидели прибывающие корабли раньше нас. Они пришли к выводу, что мы отправимся в поход через пару дней. Отсюда следует, что сражение произойдет примерно через две недели, и они абсолютно уверены в победе. Если войска, защищающие Кадис, будут разбиты, письма станут бесполезны. Им лучше получить прибыль сейчас, до того, как их активы упадут в цене, и они принимают мое предложение.

— Но все-таки тысяча восемьсот гиней…— сказал Генри Уэлсли.

— Не ваших гиней,— указал Памфри.

— Боже милостивый, Пампе, письма-то мои!

— Опубликовав одно письмо, наши враги, ваше превосходительство, превратили их в инструмент дипломатии, следовательно, мы вправе использовать фонды его величества, дабы их нейтрализовать.— Лорд Памфри изящно взмахнул правой рукой.— Я потеряю эти деньги, сэр, в счетах. Это нетрудно.

— Нетрудно! — горько усмехнулся Генри Уэлсли.

— Финансирование guerrilleros,— спокойно продолжил лорд Памфри,— покупка информации у агентов, взятки депутатам кортесов. Мы тратим сотни, тысячи гиней на подобные дела, и казначейство даже не проверило расписки. Так что это совсем не трудно, ваше превосходительство.

— Монсени заберет деньги,— упрямо заявил Шарп,— и оставит письма себе.

Дипломаты пропустили его слова мимо ушей.

— Он настаивает, чтобы вы произвели обмен лично? — спросил посол лорда Памфри.

— Думаю, таким образом он дает понять, что насилие не входит в его планы,— сказал лорд Памфри.— Никто не осмелится убить дипломата его величества. Это вызовет скандал.

— Они убили Пламмера,— вставил Шарп.

— Пламмер не был дипломатом,— резко ответил лорд Памфри.

Посол посмотрел на Шарпа.

— Вы можете украсть письма, Шарп?

— Нет, сэр. Я мог бы их уничтожить, но украсть невозможно — они слишком хорошо охраняются.

— Уничтожить… Полагаю, это подразумевает… насилие?

— Да, сэр.

— Я не могу… не имею права даже обсуждать действия, способные осложнить наши отношения с Испанией.— Генри Уэлсли устало потер лицо.— Они сдержат слово, Пампе? Публикаций больше не будет?

— Полагаю, адмирал вполне удовлетворен тем, какой вред нанесла первая публикация, милорд, и теперь жаждет золота. Думаю, он сдержит слово.— Памфри нахмурился, так как Шарп презрительно фыркнул.

— Так тому и быть,— сказал Генри Уэлсли.— Выкупайте их, выкупайте, и я прошу прощения за то, что вовлек вас во все эти неприятности.

— Неприятности, ваше превосходительство, скоро закончатся.

Памфри посмотрел на шахматную доску с застывшими на ней фигурами.

— Думаю, игра близится к завершению. Капитан Шарп? Надеюсь, вы составите мне компанию?

— Составлю,— хмуро ответил Шарп.

— Тогда давайте соберем золото,— бодро сказал лорд Памфри,— и покончим с этим.

Записка пришла в сумерках. Шарп со своими людьми ждал в пустом стойле конюшни посольства. Пятеро его солдат, переодевшись в дешевое цивильное платье, выглядели по-разному. Худой по природе Хэгман походил на нищего. Перкинс напоминал одного из лондонских попрошаек, кого называют уличными крысами — в надежде получить от прохожих мелочь они подбирают конские яблоки. Слэттери предстал в образе грозного грабителя, готового рассвирепеть при малейших признаках сопротивления. Харрис выглядел неудачником, этаким спившимся и оказавшимся на улице школьным учителем, а Харпер смахивал на приехавшего в город фермера, большого, добродушного и совершенно не вписывающегося в городскую жизнь в поношенном суконном пальто.

— Сержант Харпер пойдет со мной,— сказал им Шарп,— остальные ждут здесь. Не напиваться! Вы можете понадобиться мне нынче ночью.— Он подозревал, что намеченное ночное приключение пойдет не по плану. И пусть лорд Памфри настроен оптимистически насчет исхода переговоров, Шарп готовился к худшему, и стрелки были его подкреплением.

— Если нам нельзя пить, сэр,— спросил Харрис,— то зачем бренди?

Шарп принес две бутылки бренди, украденные из личных запасов посла; теперь он откупорил их и вылил содержимое в ведро, куда добавил затем кувшин лампадного масла.

— Смешай все,— сказал он Харрису,— и разлей по бутылкам.

— Будете что-то поджигать, сэр?

— Я не знаю, что мы, черт возьми, будем делать. Возможно, ничего. Но вы оставайтесь трезвыми, ждите, а там посмотрим, что будет.

Шарп думал взять всех своих людей, но священник ясно выразился, что Памфри может привести только двух человек, и если его светлость нарушит условие, сделка может сорваться. Шарп допускал возможность честной игры со стороны Монсени и решил дать священнику шанс в надежде на передачу писем. Правда, он в этом сомневался. Он почистил два флотских пистолета, которые взял в арсенале посольства, смазал маслом замки и зарядил их.

Часы в посольстве пробили одиннадцать, когда в конюшню пришел лорд Памфри. Его светлость был в черном плаще и нес кожаную сумку.

— Собор, Шарп. Снова крипта. После полуночи.

— Черт возьми! — Капитан сполоснул лицо водой и пристегнул саблю.— Вы вооружены? — спросил он у Памфри. Его светлость распахнул плащ и показал пару дуэльных пистолетов за поясом.— Хорошо. Негодяи задумали убийство. Дождь еще идет?

— Нет, сэр,— ответил Хэгман.— Но ветрено.

— Пэт, винтовка и семистволка?

— И пистолет, сэр,— ответил Харпер.

— И вот это.— Шарп подошел к стене, где висел французский ранец, и вытащил четыре дымовых снаряда. Он помнил, что говорил лейтенант-сапер об их действии в небольших помещениях.

— Есть у кого-нибудь трутница?

Харрис отдал Шарпу свою.

— Может, мы все пойдем, сэр? — предложил Слэттери.

— Они ждут трех человек,— сказал Шарп, и Памфри согласно кивнул.— Если увидят больше людей, то, скорее всего, исчезнут. Впрочем, исчезнут они в любом случае, как только получат то, что в мешке.— Он посмотрел на кожаную сумку в руке лорда Памфри.— Тяжелая?

Памфри помотал головой.

— Фунтов тридцать.— Он приподнял сумку.

— Довольно тяжелая. Готовы?

Мокрые булыжные мостовые блестели в свете фонарей, горевших в арках и на углу улиц. Порывистый холодный ветер рвал плащи.

— Знаете, что они собираются сделать? — спросил Шарп Памфри.— Заберут золото, потом тихо улизнут. Возможно, выстрелят пару раз, чтобы мы не поднимали головы. Вы не получите писем.

— Вы слишком циничны,— не согласился лорд.— Письма представляют для них все меньшую ценность. Если они продолжат публикации, Регентство закроет газету.

— Продолжат.

— Они предпочтут это.— Лорд Памфри поднял сумку.

— Они предпочтут получить золото и сохранить письма. Возможно, они не собираются убивать вас, учитывая, что вы дипломат, но для них вы стоите полторы тысячи гиней. Поэтому, если придется, они пойдут на убийство.

Памфри вел их на запад, к морю. Ветер набирал силу, и ночь наполнилась гулом хлопающей материи, покрывавшей те части собора, где еще шли работы. Шарп уже видел собор, его громадную серую стену, отражающую огни фонарей соседних улиц.

— Мы рано,— забеспокоился лорд Памфри.

— Они уже здесь,— сказал Шарп.

— Может быть, нет.

— Они здесь. Ждут нас. Кстати, вы ничего мне не должны?

— Должен вам? — удивился Памфри.

— Сказать спасибо. Сколько там, в сумке, милорд? Тысяча восемьсот или тысяча пятьсот гиней?

Лорд Памфри бросил беглый взгляд на Харпера, как бы давая понять Шарпу, что вести подобные разговоры в присутствии сержанта не следует.

— Конечно тысяча пятьсот.— Лорд Памфри понизил голос.— Спасибо, что ничего не сказали в присутствии его превосходительства.

— Я могу сделать это завтра.

— Моя работа требует затрат, Шарп, больших затрат. У вас, вероятно, тоже есть расходы?

— Меня вы не втянете, милорд.

— Я просто делаю то,— сказал лорд Памфри, пытаясь сохранить ускользающее достоинство,— что и все остальные.

— Значит, в вашем мире все врут и все продажны?

— Это называется дипломатической службой.

— Слава Господу, что я — вор и убийца.

Дойдя до конца последней улочки, они поднялись по ступенькам к входу в собор, где их встретил порыв ветра. Памфри подошел к двери слева, толкнул ее, и она со скрипом открылась. Харпер, который шел следом за Шарпом, перекрестился и преклонил колени.

Колонны устремились вперед, туда, где на временном алтаре блестели огоньки. В боковых часовнях горело больше свечей, их пламя мигало на ветру, который разгуливал по огромному помещению. Шарп с винтовкой в руке прошел по нефу. Никого. Возле одной из колонн валялась брошенная метла.

— Если что пойдет не так,— сказал он,— падайте на пол.

— Значит, не убегать? — шутливо спросил лорд Памфри.

— Они уже окружили нас.

Шарп услышал шаги и, обернувшись, увидел двух мужчин в конце нефа. Потом услышал скрежет. Кто-то задвинул задвижки. Они были в ловушке.

— Боже милостивый…— проговорил лорд Памфри.

— Молитесь, чтобы он был на нашей стороне, милорд. Пэт, позади нас двое. Стерегут дверь.

— Я их видел, сэр.

Они дошли до пересечения трансепта с нефом. На временном алтаре горело еще больше свечей. Леса опутывали четыре высокие колонны и исчезали в казавшейся бездонной темноте недостроенного купола. Памфри направился к ступеням, ведущим в крипту, но Шарп остановил его.

— Подождите, милорд,— сказал он и подошел к двери во временной стене, построенной на месте будущего святилища. Дверь была заперта. На внутренней стороне не оказалось ни засовов, ни замка, ни отверстия для ключа. Это означало, что дверь заперта снаружи, и Шарп выругался. Он ошибся. Он думал, что дверь запирается на засов изнутри, но во время обследования собора с лордом Памфри не проверил. Теперь путь отступления был отрезан.

— В чем дело? — спросил лорд Памфри.

— Нам нужен другой выход.

Он посмотрел вверх, на переплетенные тени лесов, и вспомнил, что там есть окна.

— Когда выйдем, лезем вверх по лестницам.

— Все будет хорошо,— нервно выговорил лорд Памфри.

— Если нет,— сказал Шарп,— то лезем по лестницам.

— Они не посмеют напасть на дипломата,— настаивал лорд Памфри звенящим шепотом.

— За полторы тысячи я напал бы на самого короля,— усмехнулся Шарп и пошел вниз, в крипту.

В большой круглой палате горели свечи. Спустившись почти до конца, стрелок присел на корточки. Оттянул кремень, и легкий звук вернулся эхом. Справа от себя он увидел второй пролет лестницы и три прохода. Шарп спустился еще на ступеньку вниз, чтобы видеть два оставшихся слева. Никого не было, но на полу горела дюжина свечей. Они образовывали широкий круг, и в них было что-то зловещее, как будто здесь готовился какой-то варварский ритуал. Стены были из голого камня, а потолок представлял собой неглубокий каменный купол. Никаких украшений. Пустая и холодная палата напоминала пещеру. Впрочем, гробницу ведь и высекли в скале, на которой основали Кадис.

— Будь начеку, Пэт,— тихо сказал Шарп, и голос вернулся, пройдя через широкую камеру.

— Я начеку, сэр,— ответил Харпер.

Боковым зрением Шарп заметил какое-то движение. Что-то белое мелькнуло и упало на каменный пол. Он развернулся, поднял винтовку и увидел пакет, брошенный из дальнего коридора. Пакет скользнул по камню. Вызванное им эхо стихло, когда пакет остановился практически в центре круга из свечей.

— Письма,— прозвучал голос Монсени из одного из дальних коридоров,— и добрый вечер, милорд.

Памфри молчал. Шарп следил за темными коридорами, но определить, из какого доносится голос Монсени, было невозможно. Эхо скрывало звук и не давало возможность обнаружить его источник.

— Положите золото, милорд,— сказал священник,— забирайте письма, и наша сделка завершена.

Памфри дернулся, собираясь подчиниться, но Шарп остановил его прикладом винтовки.

— Мы должны взглянуть на письма.— Он уже заметил, что пакет перевязан веревкой.

— Проверьте письма, потом оставьте золото.

Шарп все еще не мог понять, где находится священник. Ему показалось, что пакет бросили из коридора, который ближе к другой лестнице, однако чутье подсказывало — Монсени в другой палате. Палат пять. В которой?

Священник хотел, чтобы Памфри со своими людьми оказался в центре комнаты, окруженной со всех сторон. Как крысы в бочке, подумал Шарп.

— Вы знаете, что делать,— тихо сказал он — Пэт, возьми его светлость за руку. Когда мы пойдем, то пойдем быстро.

Он знал, что Харпер все сделает правильно, опасался лишь, что лорд Памфри может растеряться. Сейчас важно было держаться подальше от писем, потому что они лежали на освещенном месте. Может быть, Монсени и не хочет убивать, но ему очень нужно золото, и, если придется, он пойдет на убийство. Полторы тысячи гиней — целое состояние. На эти деньги можно построить фрегат, купить дворец, подкупить армию адвокатов.

— Сначала пойдем медленно,— сказал он очень тихо,— потом быстро.

Он встал, спустился на последнюю ступеньку, делая вид, будто ведет друзей к пакету в центре комнаты. И рванул влево к ближайшему коридору, в котором под каменной аркой стоял дюжий мужчина. Тот очень удивился, увидев Шарпа. В руках он держал мушкет, однако стрелять был явно не готов. Здоровяк все еще изумленно смотрел на Шарпа, когда тот ударил его прикладом. Жестокий удар пришелся в челюсть. Шарп схватил мушкет левой рукой и дернул к себе. Незнакомец попытался ударить Шарпа, но подоспевший Харпер врезал ему по черепу прикладом. Здоровяк рухнул как подкошенный.

— Следи за ним, Пэт,— сказал Шарп и пошел в глубь камеры, где коридор связывал отдельные гробницы.

В тусклом свете шевельнулась тень, и Шарп оттянул кремень винтовки. Тень пропала.

— Милорд! — резко крикнул Монсени из темноты.

— Закрой рот, священник! — заорал Шарп.

— Что мне делать с этим мерзавцем? — спросил Харпер.

— Вышвырни его, Пэт.

— Положите золото! — подал голос Монсени.

Теперь он был уже не так спокоен. Все шло не по его

плану.

— Я должен увидеть письма! — крикнул лорд Памфри высоким голосом.

— Вы можете взглянуть на письма. Выходите, милорд. Выходите все! Возьмите золото, выходите и посмотрите письма.

Харпер вытолкнул оглушенного здоровяка на свет. Тот пошатнулся и побежал через камеру в один из дальних коридоров. Шарп опустился на корточки возле Памфри.

— Не двигайтесь, милорд,— сказал Шарп.— Пэт, дымовые бомбы.

— Что вы делаете? — встревожился Памфри.

— Добываю вам письма.

Капитан отложил винтовку и взвел захваченный мушкет.

— Милорд! — позвал Монсени.

— Я здесь!

— Поторопитесь, милорд!

— Скажите, пусть покажется первым,— шепнул Шарп.

— Покажитесь! — крикнул лорд Памфри.

Шарп двинулся назад в темный коридор, который шел по внешнему краю палат. Все тихо. Он услышал, как чиркнул кремень трутницы, увидел искры и огонек на запальном шнуре первой дымовой бомбы.

— Письма нужны вам, милорд,— крикнул Монсени,— так возьмите их!

Загорелись второй, третий и четвертый шнуры.

Огненные черви забрались в проколотые бомбы, но ничего не происходило. Харпер отступил от них, как будто боялся взрыва.

— Хотите, чтобы я вышел и забрал золото? — прокричал Монсени, и его голос раскатился по крипте и зазвенел, усиленный эхом.

— Почему бы и нет? — ответил Шарп.

Ответа не было.

Из бомб пошел дым, сначала редкий; неожиданно одна из них засвистела, и из дырок повалил густой дым. Шарп поднял бомбу, чувствуя тепло сквозь оболочку из папье-маше.

— Милорд! — сердито крикнул Монсени.

— Уже идем! — заорал Шарп и выкатил первую бомбу в большую палату.

Три другие бомбы изрыгали едкий дым, и Харпер вытолкнул их вслед за первой. Центральная палата превратилась в темную пещеру, наполненную удушающим дымом, заслонившим свет дюжины свечей.

— Пэт! — крикнул Шарп.— Выводи его светлость по лестнице наверх. Живо!

Шарп задержал дыхание, выбежал в центр гробницы и схватил пакет. Он уже повернулся к лестнице, когда из дыма выступил человек с мушкетом в руке. Шарп ударил его своим мушкетом, попав прямо в глаз. Человек упал, и Шарп побежал к лестнице. Харпер уже почти поднялся, держа Памфри за локоть. В крипте выстрелил мушкет, и многократное эхо прозвучало, как залп. Пуля попала в потолок над головой Шарпа, отколов кусок камня. Харпер ждал Шарпа, но на полпути к нефу стояли двое, и Шарп знал, что Харпер раздумывает, не напасть ли на них и выйти через главные ворота собора.

— Лестница, Пэт! — крикнул Шарп.

Спуститься к нефу означало позволить Монсени и его людям стрелять им в спину.

— Вперед! — Он толкнул Памфри к ближайшей лестнице.— Поднимай его, Пэт! Вперед! Вперед!

Из нефа грянул мушкетный выстрел. Пуля прошла мимо и зарылась в груде бархатной ткани, предназначенной для украшения алтаря во время наступающего Великого поста. Шарп не обратил внимания на стрелявшего, пальнул из захваченного мушкета по лестнице, скинул винтовку с плеча и выстрелил еще раз. Он услышал крики в дыму и кашель. Они ждали третьего выстрела, но его не было, потому что Шарп метнулся к лесам и уже взбирался на них, унося ноги и спасая жизнь.

Глава седьмая

Шарп вскарабкался по лестнице. Снизу пальнули из мушкета, и звук выстрела эхом отскочил от стен собора. Пуля щелкнула по камню и с визгом отлетела в трансепт. Что-то с грохотом обвалилось, вызвав тревожные крики преследователей. Харпер сбросил в коридор целый блок отшлифованного известняка, и тот при ударе разлетелся на десятки кусочков.

— Еще лестница, сэр! — крикнул сверху сержант, и Шарп увидел уходящие в темноту ступеньки. Каждый из четырех массивных столбов по углам центрального перекрестка поддерживал башенку строительных лесов, которые, доходя до соединяющих колонны арок, разбегались хлипкими переходами вдоль стен, подпирающих купол собора. Еще одна пуля ввинтилась в доску, стряхнув на Шарпа пригоршню пыли. Капитан поперхнулся и крепче схватился за опасно раскачивающуюся лестницу.

— Сюда, сэр! — Харпер протянул руку. Оба они, ирландец и лорд Памфри, добрались до широкого декоративного выступа вокруг колонны. До пола собора было футов сорок, и колонна поднималась еще на столько же до основания купола. Где-то высоко было окно. Шарп не видел его в темноте, но помнил о нем.

— Что вы наделали? — сердито бросил лорд Памфри.— Мы же пришли договариваться! Из-за вас даже писем не увидели!

— Можете посмотреть.— Шарп бросил пакет в руки Памфри.

— Вы хоть представляете, какое оскорбление нанесли испанцам? — Подарок нисколько не смягчил лорда.— Это же собор! С минуты на минуту здесь будут солдаты!

Шарп высказал свое мнение по поводу этого заявления и, глянув вниз, принялся перезаряжать винтовку. Пока им ничто не угрожало, поскольку широкий выступ защищал от пуль снизу, но капитан понимал — это ненадолго. Противник, несомненно, попытается подняться по лесам и атаковать их с флангов. Стрелок слышал доносящиеся глухо голоса, но также и что-то еще, напоминающее звуки далекого сражения. Как будто где-то бухали пушки. Звуки то затихали, то раздавались снова. Прислушавшись, он понял, что это ветер рвет прикрывающий недостроенную крышу брезент. Шорох и треск полотна перекрывали тяжелые раскаты грома. Значит, стрельбу в соборе за его стенами никто не слышал; к тому же Монсени запер двери. Ни за какими солдатами священник не посылал — ему нужно было золото.

Внизу затрещали мушкеты, запрыгало, отскакивая от стен эхо, пули защелкали по карнизу. Похоже, испанцы прикрывали кого-то, поднимающегося по лестнице. Шарп выглянул, увидел тень на противоположной колонне, прицелился и спустил курок. Испанец дернулся, свалился на пол и отполз куда-то в сторону.

— Нож есть? — спросил Памфри.

Шарп протянул нож. Что-то лопнуло, зашелестела бумага.

— Свет нужен?

— Нет,— грустно ответил Памфри, развернув сверток. В полутьме капитан увидел, что никаких писем под бумагой нет, а есть только газета. Скорее всего, «Эль-Коррео де Кадис».— Вы были правы. Нас обманули.

— Пятнадцать сотен золотых орешков,— сказал Шарп.— Тысяча пятьсот семьдесят пять фунтов. С та-1&ши деньгами можно уходить на покой. Мы могли бы взять эти денежки, Пэт.— Он наклонился, чтобы откусить пулю.— Могли бы поехать в Америку, открыть таверну и зажить припеваючи.

— Имея полторы тысячи гиней, сэр, можно и без таверны обойтись.

— Но с ней все-таки лучше, а, Пэт? Таверна в городке у моря. Мы бы назвали ее «Лорд Памфри».— Шарп достал из патронной сумки кусочек кожи, завернул в нее пулю и опустил в ствол.— Только вот лордов в Америке вроде бы нет, так?

— Нет,— подтвердил лорд Памфри.

— Ну, тогда назвали бы «Посол и потаскуха».— Капитан забил пулю шомполом.

Внизу притихли. Наверное, Монсени обсуждал со своими людьми дальнейшую тактику. Испанцы уже поняли, что лезть вверх опасно, но страх вряд ли мог удержать их от новых попыток — как-никак на кону стояло полторы тысячи золотых английских гиней.

— Вы ведь не сделаете этого, Шарп? — занервничал Памфри.— Вы же не собираетесь забрать деньги?

— Уж не знаю почему, сэр, только обманывать не в моих правилах. Я не мошенник. А вот сержант Харпер… Он ведь ирландец. И причин ненавидеть нас, англичан, у него хватает. Пальнет из своей пушки, и мы с вами трупы. Пятнадцать сотен гиней, Пэт. С такими деньгами ты мог бы неплохо устроиться.

— Мог бы, сэр.

— Но сейчас мы сделаем вот что,— продолжал Шарп.— Мы пойдем влево. Переберемся вон на то окно.— Он показал, на какое именно. Глаза привыкли к полумраку и различали прямоугольный силуэт под куполом.— Пролезем через него, а потом спустимся по лесам в город и разбежимся, как крысы.

Прежде нужно было подняться по подмостям над выступом, пройти по узкой доске к еще одной лестнице и добраться до шаткой платформы под тем самым окном. Лестницы, как и столбы лесов, были связаны веревками. Пройти предстояло не так уж и много, всего около тридцати футов вверх, столько же в сторону и еще футов пятнадцать вверх, но при этом они стали бы легкими мишенями для испанцев, которых было человек восемь или девять. Стоит только выйти из укрытия, и кто-то наверняка схлопочет пулю.

— А еще нам нужно их отвлечь. Жаль, нет больше тех дымовых бомб.

— А неплохо получилось, а? — довольно заметил Харпер. Дым все еще поднимался из крипты и расползался по полу, но скрыть купол не мог.

Опустившись на корточки, Шарп посмотрел вниз. Монсени и его люди укрылись в нефе и ждали, пока британцы попытаются высунуться. Как их отвлечь?

— Пэт, у тебя там камни еще есть? — спросил он.

— С десяток блоков, сэр.

— Сбрось их вниз. Пусть порадуются.

— Стрелять можно, сэр? Может, жахнуть из малышки?

— Только если увидишь двух или трех.— Семистволка, конечно, страшное оружие, но на то, чтобы перезарядить ее, уходило слишком много времени.

— А вы, сэр?

— Есть мыслишка.— План был отчаянный, но Шарп уже видел длинную веревку, уходящую куда-то вверх, под купол, и свисающую оттуда неподалеку от него. На конце ее был железный крюк, привязанный к подмостям справа. Очевидно, им пользовались для подъема каменных блоков к куполу.— Дайте мне нож,— сказал он Памфри и кивнул сержанту.— Начинай, Пэт!

Харпер толкнул вниз каменную глыбу, и, когда она - ударилась о пол, Шарп прыгнул на лестницу и полез вверх. Щепка вонзилась в ладонь. Он чертыхнулся и ступил на доску. Второй блок упал в трансепт, и Монсени, должно быть, решил, что у британцев кончились боеприпасы, потому что из тени выступили три или четыре человека с мушкетами.

— Помилуй вас господь,— сказал Харпер и выстрелил из семистволки. На мгновение все оглохли, а эхо заполнило весь собор. Кто-то вскрикнул. Шарп добрался до крюка. В него выстрелили из мушкета, но пуля ушла на добрый ярд в сторону. Он схватил крюк, торопливо перепилил удерживающую его веревку, пробежал по доске и прыгнул на выступ в тот самый момент, когда темноту внизу разорвали еще две вспышки. Шарп передал крюк Харперу.

— Тяни. Не дергай, но тяни изо всех сил.— Он не хотел, чтобы испанцы поняли, что происходит, а потому веревку следовало натягивать постепенно. Вверху что-то заскрипело, наверное, веревка прошла по шкиву. Харпер засопел от напряжения. Внизу появилась тень. Капитан схватил винтовку и выстрелил, почти не целясь. Тень исчезла. Харпер все тянул и тянул. Шарп загнал следующую пулю.

— Дальше не идет,— прохрипел сержант.

Перезарядив винтовку, Шарп отдал ее и пистолет лорду Памфри.

— Займите их, милорд,— сказал он и, шагнув к Харперу, потянул за веревку вместе с ним. Но даже общими усилиями им не удалось выиграть ни дюйма. Коренной конец был привязан к столбу, а столб стоял как вкопанный. Узел соскользнул к поперечине и дальше не шел. Угол был слишком острый, а сдвинуть столб не получалось.

Лорд Памфри выстрелил из одного, потом из другого дуэльного пистолета, и внизу кто-то вскрикнул.

— Отлично, милорд,— похвалил Шарп. Осторожничать дальше не имело смысла.— Дергай! — крикнул он Харперу. Последовавшая серия рывков расшатала неуступчивый столб, и тут испанцы, должно быть, поняли, что происходит. Кто-то метнулся к лесам. Лорд Памфри разрядил пистолет, но пуля ударила в пол и срикошетила в неф. Испанец полез к веревке с ножом в руке.— Тяни! — крикнул Шарп, и они потянули. Столб накренился. Леса были старые, простояли почти двадцать лет, и крепления ослабли. Сложенные на платформах блоки сдвинулись и остановиться уже не могли — Тяни! — снова крикнул Шарп. Дальний столб отделился от подмостей. Посыпались камни. Человек с ножом спрыгнул, и в следующее мгновение целый пролет лесов обвалился с жутким грохотом, подняв тучу пыли.

— Пора! — сказал Шарп.

Вокруг трещало и грохотало. Столбы, доски и камни падали, сталкивались, ломались. Почти сто футов подмостей каскадом рухнули на перекресток, где выросла груда мусора. Но еще важнее была пыль, взметнувшаяся густым, тяжелым серым облаком, поглотившим мерцание свечей в часовнях. Шарп толкнул лорда Памфри к лестнице. Харпер, уже взлетевший наверх, выбивал прикладом семистволки окно.

— Возьми плащ! — крикнул Шарп. Снизу доносились крики.

Харпер бросил плащ на битые стекла и, схватив Памфри, бесцеремонно потащил его за собой.

— Идемте, сэр! — Сержант протянул руку Шарпу. Капитан прыгнул, и в следующий момент доски ушли у него из-под ног. Второй пролет лесов обрушился вслед за первым, добавив пыли и грохота.

Трое британцев стояли в окне. Внизу клубилась пыль. Свечи погасли, и собор погрузился в полную темноту.

— Здесь высоко, сэр,— предупредил Харпер. Шарп прыгнул и на мгновение как будто застыл над пропастью, а потом вдруг шлепнулся на плоскую крышу. Памфри, упав рядом, зашипел от боли. За ним последовал Харпер.

— Боже, спаси Ирландию,— выдохнул он, качая головой.— Ну и ну!

— Деньги не забыл?

— Они у меня,— подал голос Памфри.

— А мне понравилось,— сказал Шарп. Голова раскалывалась, по руке текла кровь, но с этим он сейчас ничего не мог поделать.

Ветер бил в лицо. Где-то неподалеку гремели, налетая с разбегу на берег, волны. Подойдя ближе к краю крыши, он увидел за набережной белые венчики бурунов. Снова начался дождь, или, может быть, ветер приносил с моря брызги.

— Кажется, я сломал лодыжку,— сообщил Памфри.

— Конечно нет.— Шарп не знал, сломал он лодыжку или нет, но если им сейчас чего-то и не хватало, так это раскисшего лорда.— Немного пройдетесь, и станет легче.

Брезент, словно громадный парус, бился о незавершенный купол. Единственный горевший во дворе фонарь позволил рассмотреть подмости. На улице появились и другие фонари. Кто-то, наверное, услышал выстрелы в соборе и шел к восточному фасаду, где было трое дверей. За северной стороной не наблюдал никто, и именно там Шарп нашел лестницы, по которым все трое и спустились. Золото нес Харпер. Вспышки молний помогали ориентироваться.

Лорд Памфри едва не расцеловал булыжники мостовой, когда они наконец оказались внизу.

— Слава богу,— сказал он.— Думаю, это всего лишь растяжение.

— Я же вам говорил, никакого перелома нет,— усмехнулся Шарп.— В конце пришлось немного побегать, но в общем все прошло хорошо.

— Это же собор! — простонал Харпер.

— Господь тебя простит. Тех мерзавцев, может, и не простит, а тебя простит. Он же любит ирландцев? Ты мне об этом все уши прожужжал.

До посольства было рукой подать. На стук вышел сонный привратник.

— Посол ждет? — спросил Шарп у Памфри.

— Конечно.

— Тогда передайте ему деньги его величества за недостачей шести гиней.— Шарп открыл сумку, в которой лежали пухленькие, туго набитые кожаные мешочки. Развязав один, он отсчитал шесть гиней и вернул остальное Памфри.

— На что вам шесть гиней? — поинтересовался лорд.

— Возможно, мне придется кое-кому заплатить,— ответил Шарп.

— Полагаю, его превосходительство захочет повидать вас утром,— уныло сказал Памфри.

— Вы знаете, где меня найти.— Шарп зашагал к конюшне, но под аркой остановился и оглянулся. Как он и ожидал, лорд Памфри направился вовсе не к зданию, где размещалось непосредственно посольство и жил Генри Уэлсли, а к себе домой. Проводив его взглядом, Шарп сплюнул.— Они, наверное, держат меня за дурака.

— Неужели, сэр?

— Точно. Ты устал, Пэт?

— Дали б волю, завалился бы на месяц, сэр.

— Придется потерпеть, Пэт. Сейчас не время.

— Не время, сэр?

— Скажи-ка мне, когда лучше всего ударить врага?

— Когда он лежит?

— Верно, когда лежит,— согласился Шарп. Его ждала работа.

Каждый из стрелков получил по гинее. Все они спали, когда Шарп и Харпер вернулись в конюшню, но проснулись, стоило только капитану зажечь фонарь.

— Пьяные есть? — спросил он.

Все посмотрели на него обиженно, однако никто не произнес и слова.

— Я должен знать!

— Я немного выпил,— сказал Слэттери.

— Ты пьян?

— Нет, сэр.

— Харрис?

— Нет, сэр. Пропустил красного вина, но совсем немного.

Перкинс с удивлением рассматривал гинею. Наверное, держать в руках такие деньги ему еще не доводилось.

— А что значат эти буковки? — Он прочитал надпись на монете, спотыкаясь при встрече с полузабытыми знаками.

— Откуда мне знать? — пожал плечами Шарп.

— Милостию Божьей король Великобритании, Франции и Ирландии,— объяснил Харрис.— Защитник веры и так далее. А ты что думал?

— Ни черта себе,— покачал головой Перкинс, на которого перечень титулов произвел сильнейшее впечатление.— И о ком же это все?

— О короле Георге, болван.

— Уберите деньги,— сказал Шарп. Он вряд ли смог бы объяснить, зачем раздал им по монете, но уж если с деньгами обращаются так вольно, то сам бог велел его парням погреть немного руки на темных махинациях людей куда более высокопоставленных.— Вам всем могут понадобиться шинели.

— Господи, мы что, идем куда-то? — поинтересовался Харрис.— В такую-то непогодь?

— Мне нужны двенадцатифунтовые снаряды и две последние дымовые бомбы. Положите их в ранцы. Вы залили в бутылки лампадное масло и бренди?

— Так точно, сэр.

— Они нам тоже понадобятся. И… да, мы кое-куда пойдем.— Ему и самому не хотелось. Уж лучше бы завалиться да соснуть, но противника нужно бить, когда он еще не оправился от предыдущего удара. В собор с Монсени пришло по меньшей мере человек шесть, а скорее всего, даже больше. Если они уже и выбрались из-под обломков, то, вероятно, отвечают сейчас на вопросы подоспевших к месту происшествия солдат. Осталась ли газета без охраны? Впрочем, даже если ее и охраняют, разразившаяся над городом буря тоже играет ему на руку.

— Возьмите, сэр.— Хэгман протянул Шарпу каменную бутылку.

— Что тут?

— Уксус, сэр. От головы. Дайте-ка, сэр, я сам. Надо всего лишь смочить повязку. Вот увидите, скоро полегчает.

— От меня же будет вонять.

— От нас всех воняет, сэр, поскольку мы — солдаты нашего короля.

Между тем буря не только не утихала, а наоборот, ярилась все пуще. Дождь хлестал сильнее, подгоняемый ветром, бросавшим исполинские волны на защищающую город каменную стену. Над сторожевыми башнями, подобно артиллерийской канонаде, грохотал гром, и молнии пронзали небо над качающимися в бухте военными кораблями.

Было около трех ночи, когда они добрались до заброшенного здания рядом с домом Нуньеса. Покопавшись в кармане, Шарп достал связку ключей, открыл замок и толкнул дверь. По пути он сбился всего два раза и в конце концов добрался до места благодаря причальной стене, приведшей куда надо. У стены прятались от непогоды и испанские солдаты, и Шарп, опасаясь, что их остановят часовые, повел своих людей строем. Расчет на то, что испанцы примут маленький отряд за гарнизонный наряд, оправдался — британцы прошли беспрепятственно. Заперев за собой дверь, Шарп повернулся к Перкинсу.

— Фонарь у тебя?

— Так точно, сэр.

— Пока не зажигай.— Шарп подробно проинструктировал Харпера и вместе с Хэгманом направился к сторожевой башне. Ночь выдалась темная, так что идти пришлось на ощупь. Они поднялись по ступенькам, и Шарп с минуту наблюдал за домом Нуньеса, но часовых не обнаружил. Хэгман, у которого было самое лучшее зрение во всей роте, тоже никого не увидел.

— Если на крыше и есть кто, то он спрятался от дождя и ветра,— сделал вывод старый браконьер.

— Похоже, что так.

Вспышка молнии осветила сторожевую башню, вслед за ней над городом прокатился раскат грома. Дождь безжалостно колотил по крышам.

— Вы не знаете, сэр, над типографией кто-нибудь живет? — спросил Хэгман.

— Думаю, что живут.— В большинстве других городских зданий мастерские и лавки занимали первый этаж, тогда как жилые помещения располагались выше.

— А если там женщины и дети?

— Поэтому мы и захватили дымовые бомбы.

Хэгман ненадолго задумался.

— То есть вы собираетесь выкурить их оттуда?

— Точно, Дэн.

— Не хотелось бы убивать маленьких, сэр.

— Тебе и не придется,— заверил его Шарп, надеясь, что до этого не дойдет.

Небо снова рассек зигзаг молнии.

— Там никого нет, сэр.— Хэгман кивнул на крышу дома Нуньеса.— Я имею в виду, на крыше,— добавил он, решив, что капитан не заметил кивка в темноте.

— Наверное, все ушли в собор.

— Вы так думаете, сэр?

— Я просто рассуждаю вслух, Дэн,— ответил Шарп, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь за пеленой дождя.

Днем он видел часового на крыше, но что, если часовой ушел в собор? Или он прячется где-то от дождя? А может, спустился вниз? Шарп собирался бросить дымовые бомбы в каминные трубы. Дым выгонит людей на улицу, и тогда в камины полетят снаряды. Идея использовать трубы пришла к нему на улице, где Шарп увидел человека, несущего дрова для растопки. А может, лучше проникнуть внутрь дома Нуньеса?

— Когда все закончится, сэр, мы вернемся в батальон? — спросил Хэгман.

— Надеюсь.

— Интересно, сэр, кто сейчас командует ротой. Я имею в виду, без бедного мистера Буллена.

— Скорее всего, лейтенант Ноулз.

— Он обрадуется, если мы вернемся.

— Я тоже буду рад его увидеть. Не горюй, Дэн, надолго мы здесь не задержимся. Смотри! — Под башней что-то вспыхнуло и тут же погасло, но Шарп уже знал — Харпер нашел дорогу на крышу.— Спускаемся.

— Как ваша голова, сэр?

— Жить буду, Дэн.

Плоские крыши — воровская мечта. Можно разгуливать по всему городу, и тебя никто не заметит, потому что улицы слишком узки, и лишь немногие нельзя перепрыгнуть. На стороне Шарпа была и погода; шум дождя и громыхание грозы маскировали прочие звуки, тем не менее он все же приказал своим людям снять сапоги — чтобы не громыхали по крыше — и нести их в руках.

Крыши разделялись невысокими стенами, и уже через минуту Шарп и Харпер самолично удостоверились, что часового на доме Нуньеса нет. Правда, крышка люка была завинчена изнутри, но Шарп еще раньше, проводя рекогносцировку, обратил внимание на идущую к балкону лестницу. Он отдал Перкинсу свои сапоги, забросил за спину винтовку и полез вниз. Окна закрывали тяжелые ставни. Шарп достал из кармана нож и вставил между створками. Лезвие вошло легко, дерево успело изрядно подгнить. Найдя задвижку, он надавил на нее, и створки разошлись, но одна, подхваченная порывом ветра, хлопнула по стене. Створки защищали наполовину застекленную дверь, которая тут же задрожала под ветром. Попытка открыть ее с помощью ножа ни к чему не привела — здесь дерево было надежное. Ставня снова ударилась о стену. Разбить стекло? Легко. А что, если задвижка где-то внизу? Шарп уже хотел присесть и проверить свое предположение, когда в комнате мелькнул свет. Мелькнул и исчез. Показалось? Нет, огонек появился снова. Даже не огонек, а искра. Шарп отступил в сторону. Похоже, в комнате кто-то спал и теперь, проснувшись, пытался зажечь свечу, пользуясь кресалом. Пламя вспыхнуло неожиданно ярко после третьей попытки и тут же потухло, сменившись ровным огнем свечи.

Шарп ждал, сжимая в руке нож. Дождь бил по шляпе, той самой, что он выменял у нищего. Человек в комнате отодвинул задвижки. Три задвижки. Дверь открылась, и на балкон вышел мужчина лет сорока — пятидесяти в ночной рубашке, с растрепанными волосами и хмурой физиономией раздражительного, вздорного крикуна. Поставив свечку, он протянул руку к ставне и только тогда увидел стоящего в тени Шарпа. Испанец открыл рот, но крикнуть не успел — лезвие коснулось горла.

— Silencio,— прошипел Шарп и, втолкнув незнакомца в комнату, бросил взгляд по сторонам. Ничего особенного: смятая постель на кровати, кучка одежды на стуле, ночной горшок и ничего больше.— Пэт! Давай всех сюда!

Стрелки не заставили себя ждать. Толпа промокших, замерзших людей ввалилась в комнату, и все тут же принялись натягивать сапоги. Шарп закрыл ставни. Харрис, лучше всех знавший испанский, уже разговаривал с пленником, который дополнял слова отчаянными жестами.

— Он говорит, что его зовут Нуньес, сэр, и что на первом этаже есть еще двое.

— Где остальные? — Шарп знал, что типографию охраняли несколько человек.

Харрис перевел и тут же получил торопливый ответ.

— Говорит, все ушли.

Значит, Монсени и впрямь забрал с собой почти всех, рассчитывая, вероятно, на хороший навар.

— Спроси, где письма.

— Письма, сэр? Какие письма?

— Ты спроси, он знает какие.

На лице Нуньеса появилось хитроватое выражение, которое продержалось недолго и сменилось тревожным, когда Шарп повернулся к нему с ножом. Испанец посмотрел в глаза Шарпу, и вся его смелость моментально испарилась. Он сказал что-то, но слишком быстро.

— Письма внизу, сэр,— перевел Харрис.— У какого-то писателя. Вы что-нибудь понимаете, сэр?

— Понимаю. А теперь скажи ему, чтобы помалкивал. Перкинс, останешься здесь и присмотришь за ним.

— Может, связать его, сэр? — предложил Харрис.

— И заткните чем-нибудь рот.

Шарп зажег вторую свечу, прошел с ней в соседнюю комнату и увидел уходящие вверх и ведущие к люку ступеньки. Другая лестница шла вниз, на второй этаж, где помещались кухонька и гостиная. Он открыл дверь и обнаружил еще одну лестницу, в конце которой находился забитый бумагой склад. На первом этаже горел свет. Шарп оставил свечку на лестнице, осторожно спустился на пару ступенек и увидел сначала огромный пресс и рядом с ним стол с разбросанными на нем игральными картами. На полу кто-то спал. Еще один человек сидел на столе, держа на коленях мушкет. У стены высились стопки свежеотпечатанных номеров.

Генри Уэлсли несколько раз предупредил Шарпа не делать ничего такого, что могло расстроить союзников. Союзники они, конечно, ненадежные, капризные и обидчивые, говорил он, и им сильно не нравится, что оборонять Кадис приходится с помощью британцев.

«Обращаться с ними следует с крайней деликатностью,— наставлял посол.— Никакого насилия быть не должно».

— К черту,— сказал вслух Шарп и взвел курок.

Человек на стуле дернулся и схватился за мушкет, но увидел лицо Шарпа, и руки у него задрожали.

— Можете спускаться, парни! — крикнул Шарп. Все шло легко. Не слишком ли легко? Впрочем, пятнадцать сотен гиней кого угодно могут заставить забыть об осторожности, а отец Монсени наверняка еще пытался объяснить учиненный в соборе разгром. Двоих часовых разоружили. В подвале Харпер обнаружил двух спавших учеников. Их выгнали наверх и посадили в угол. Из крохотной комнатушки вытащили сонного сочинителя.

Шарп подозвал Харриса.

— Скажи этому проходимцу, что у него есть две минуты, чтобы отдать мне письма.

Бенито Чавес пронзительно вскрикнул, когда Харрис приставил штык к его горлу. Пока стрелок, поставив сочинителя к стенке, пытался получить от него вразумительный ответ, Шарп обошел комнату. Дверь, которая предположительно могла выходить на улицу, была наспех заложена кирпичами, тогда как другая, во двор, оказалась запертой на три здоровенные железные задвижки.

— Сержант, всю бумагу со склада — сюда. Слэттери, возьми одну газету и сбереги. Остальные разбросай по полу.— Он указал на сложенные у стены стопки последнего выпуска.— И мне нужны снаряды.

Снаряды Шарп положил на станину пресса и хорошенько прижал плитой. Потом затолкал между ними смятые комки бумаги, чтобы пламя перекинулось с нее на запалы.

— Пусть Перкинс приведет сюда Нуньеса.

Едва спустившись, хозяин типографии понял, что собирается сделать англичанин, и жалобно запричитал.

— Скажи ему, чтоб заткнулся,— обратился к Харрису Шарп.

— Сэр, вот письма. — Харрис протянул сверток. Шарп засунул его в карман.— И он говорит, что есть еще.

— Еще? Ну так добудь их!

Харрис ткнул пальцем в Чавеса, который пытался раскурить сигару.

— Нет, сэр, он говорит, что письма, должно быть, у девушки. И еще просит попить.

На столе рядом с картами стояла ополовиненная бутылка бренди, и Шарп протянул ее писателю, который тут же жадно присосался к горлышку. Между тем Хэгман окропил разбросанные по полу газеты и бумагу лампадным маслом и бренди. Две оставшиеся дымовые бомбы уже лежали возле задней двери, готовые заполнить помещение дымом и предотвратить попытки потушить пожар. Огонь, как предполагал Шарп, должен был выжечь все внутри. Свинцовые буквы, аккуратно разложенные по ящикам, расплавятся, снаряды уничтожат пресс, а деревянные лестницы помогут пожару распространиться вверх. Каменные стены должны удержать пламя внутри, а когда огонь прорвется через крышу, его потушит дождь.

Можно было бы, конечно, просто забрать письма, но Шарп подозревал, что их могли скопировать, и тогда печатный станок продолжит распространять ложь. Нет, уж лучше уничтожить все.

— Выкинь их отсюда,— сказал он Харперу, кивая в сторону пленников.

— Выкинуть, сэр?

— Да. Всех. Выгони в задний двор. И запри двери.

Испанцев выгнали во двор, двери заперли на засовы, и Шарп отправил своих людей вверх. Сам же, отойдя к лестнице, поджег свечкой бумажку и бросил на пол. Поначалу она едва тлела, но потом огонь перекинулся на листки, пропитанные бренди и лампадным маслом, и разбежался с поразительной быстротой. Преследуемый дымом, капитан помчался по лестнице.

— Через люк на крышу! — крикнул он.

Шарп выбрался на крышу последним. Дым уже заполнял спальню. Потом стены содрогнулись от двух последовавших один за другим взрывов. Из люка полыхнуло жаром. За первыми снарядами разорвались остальные. Газета «Эль-Коррео де Кадис» прекратила свое существование. Шарп захлопнул крышку и побежал за остальными к пустующей церкви.

— Хорошо поработали, парни,— сказал он, когда все собрались внизу.— Сейчас возвращаемся в посольство.

Где-то уже звонил церковный колокол, призывая горожан тушить пожар. Значит, на улицах будет суета, а в суете на британцев никто не обратит внимания.

— Спрячьте оружие,— сказал он и повел свой маленький отряд через двор.

Голова звенела от боли, дождь хлестал по спине, но на душе было легко от сознания хорошо сделанной работы. Письма в кармане, типография уничтожена, оставалось только разобраться с девицей, но это, размышлял Шарп, будет уже полегче.

Он отодвинул тяжелые засовы и потянул массивные створки ворот, собираясь выглянуть и осмотреться, но не успели они раздвинуться и на полдюйма, как кто-то рванул их с такой силой, что Шарп отшатнулся и едва не упал на Харпера. Какие-то люди навалились на ворота, распахнули их и хлынули во двор. Это были солдаты. Захлопали ставни, в окнах ближайших домов появились фонари, и в их свете капитан увидел голубые мундиры, белые ремни перевязей и полдюжины штыков. В руке седьмого зажегся фонарь. За спиной солдата стоял офицер в синем мундире, перепоясанном желтым кушаком. Офицер резко выкрикнул какой-то приказ, которого Шарп не понял. Впрочем, что означали штыки, было ясно и без слов. Он отступил, бросив через плечо:

— Не сопротивляться.

Испанский офицер прорычал что-то в адрес Шарпа, но слишком быстро.

— Делаем то, что они требуют.— Капитан уже прикинул шансы и решил, что они не очень хороши. Оружие у его людей было спрятано под одеждой, а испанские солдаты держались уверенно и, похоже, знали свое дело неплохо. Офицер заговорил снова.

— Хочет, чтобы мы зашли в часовню,— перевел Харрис.

Два испанца прошли первыми, наверное, для того, чтобы убедиться, что задержанные не достанут оружия. Напасть на этих двоих, свалить, запереться в часовне и драться? Мысль мелькнула, но Шарп тут же отбросил ее. Вырваться из часовни не удастся, будут потери, а о политических последствиях не стоило и говорить.

— Жаль, парни, что так вышло,— сказал он, потому что ничего другого сказать не мог.

Они отошли к ступенькам алтаря. Испанцы выстроились напротив — настороженные, хмурые, готовые по первой команде открыть огонь. Правда, Шарп сильно сомневался, что у них это получится. Дождь был сильный, и даже самый лучший замок не может защитить порох от воды.

— Если кто спустит курок, атакуем,— сказал он,— но не раньше.

Командовал испанцами молодой, лет двадцати с небольшим, офицер. Высокий, с широким, умным лицом и твердым подбородком. Судя по покрою и материалу, из которого был сшит его промокший до нитки мундир, происходил он из небедной семьи. Офицер выпалил очередной вопрос, и Шарп только пожал плечами.

— Мы прятались здесь от дождя, сеньор,— ответил он по-английски.

Снова вопрос.

— Мы прятались от дождя,— повторил Шарп.

— У них порох отсырел,— сказал негромко Харпер.

— Знаю. Но я не хочу никого убивать.

Теперь, в свете фонаря, спрятать оружие было уже невозможно. Испанец резко бросил какое-то приказание.

— Требует, чтобы мы положили оружие на пол,— перевел Харрис.

— Кладите,— сказал Шарп. Положение складывалось незавидное, все они могли оказаться в испанской тюрьме, и в таком случае нужно было во что бы то ни стало уничтожить письма. Но только не здесь. Он наклонился, чтобы положить саблю.— Мы всего лишь прятались от дождя.

— Неправда.— Испанец произнес это на хорошем английском и тут же продолжил: — Вы подожгли дом сеньора Нуньеса.

Шарп настолько растерялся, что не сумел возразить, и застыл в полусогнутом положении, сжав рукоятку сабли.

— Вам известно, что это за дом? — спросил офицер.

— Нет,— осторожно ответил Шарп.

— Монастырь Небесной Пастушки. Раньше здесь была больница. Мое имя Гальяна. Капитан Гальяна. А ваше?

— Шарп.

— Вы, похоже, здесь старший. Какое у вас звание?

— Капитан.

— Приорат Дивина-Пастора. Раньше тут жили монахи, и бедняки могли получить у них медицинскую помощь. Это и есть милосердие, капитан Шарп. Христианское милосердие. Знаете, что здесь случилось? Нет, конечно не знаете.— Он шагнул вперед и оттолкнул ногой саблю, чтобы Шарп не мог ее достать.— Пришел ваш адмирал Нельсон. Это было в девяносто седьмом. Он подверг город бомбардировке. И вот результат.— Испанец указал на обожженную часовню.— Всего один снаряд, и семь монахов убиты, а монастырь сгорел. Больница закрылась, средств на ее восстановление не нашлось. Моя семья вложила в это место много сил и денег, но наше состояние основывалось на торговле с Южной Америкой, а ваш флот перекрыл этот источник доходов. Вот что здесь случилось, капитан Шарп.

— Когда это случилось, мы воевали.

— Сейчас мы не воюем — мы союзники. Или вы этого не заметили?

— Мы только укрывались от дождя,— стоял на своем Шарп.

И вам повезло, часовня была открыта.

— Повезло,— согласился Шарп.

— А как быть с несчастным сеньором Нуньесом, которому в отличие от вас не повезло? Как ему, вдовцу, добывать хлеб насущный в этих руинах? — Гальяна кивнул в сторону двери, из-за которой доносились возбужденные крики.

— Мне о сеньоре Нуньесе ничего не известно.

— Тогда я вас просвещу. Он владеет — точнее, владел — газетой, которая называется «Эль-Коррео де Кадис». Небольшая газетка. Еще год назад ее читали по всей Андалузии, но сейчас… Сейчас продается всего лишь несколько экземпляров. Раньше она выходила дважды в неделю, теперь новостей хватает в лучшем случае на один выпуск в две недели. Он перечисляет корабли, которые заходят в нашу бухту, и сообщает о том, какой груз они доставляют. Пишет, кто из священников будет читать проповеди в наших церквях. Рассказывает о прениях в кортесах. Ничего особенного, верно? Но в последнем выпуске, капитан Шарп, сеньор Нуньес опубликовал нечто гораздо более интересное. Любовное письмо. Без подписи. Сеньор Нуньес лишь пояснил, что оно переведено с английского, что он нашел его на улице и что, если автор письма захочет его получить, ему следует обратиться в редакцию. Не для этого ли вы здесь, капитан Шарп? Нет! Не говорите только, что вы прятались здесь от дождя.

— Я не пишу любовных писем.

— Мы все знаем, кто его написал,— усмехнулся Гальяна.

— Я солдат. Мне не до любви.

Испанец усмехнулся.

— Сомневаюсь, капитан. Я сильно в этом сомневаюсь.— Он повернулся — дверь открылась, и в часовню кто-то вошел. Небольшая толпа любопытных, невзирая на дождь, наблюдала за усилиями нескольких человек потушить пожар, и кто-то, заметив приоткрытые двери приората, заглянул во двор, а один, в запачканной одежде, насквозь промокший, с бородой в табачных пятнах, даже перешагнул порог часовни.

— Это он! — воскликнул несчастный по-испански, указывая на Шарпа. Сочинителю Бенито Чавесу, похоже, удалось найти еще одну бутылку бренди и утолить жажду. Тем не менее он был не настолько пьян, чтобы не узнать Шарпа.— Это он! Тот, с перевязанной головой!

— Арестуйте его! — приказал Гальяна.

Испанские солдаты шагнули вперед, и Шарп протянул руку, чтобы схватить саблю, но в последний момент увидел, что рука Гальяны указывает на Чавеса. Солдаты заколебались, не вполне уверенные, что правильно поняли командира. Сочинитель протестующе заверещал, но двое военных тут же прижали его к стене.

— Этот человек пьян,— объяснил Гальяна Шарпу,— и порочит наших союзников необоснованными обвинениями, а потому остаток ночи проведет в тюрьме, где у него будет время поразмышлять над собственной глупостью.

— Союзников? — Шарп, как и бедняга Чавес, совершенно не понимал, что тут происходит.

— А разве мы не союзники? — сделал большие глаза испанец.

— Вроде бы да,— сказал Шарп,— но иногда я об этом как-то забываю.

— В этом отношении, капитан Шарп, вы похожи на испанцев. Они, как и вы, смущены и растеряны. В Кадисе полным-полно политиков и законников, которые только поощряют такое смятение. Они все время спорят. Должна ли Испания стать республикой или ей следует остаться монархией? Нужны ли нам кортесы, а если нужны, то какие — одно- или двухпалатные? Одни берут за образец Британию, другим больше нравится страна, управляемая Богом и королем. Эти люди спорят и грызутся, хотя, по правде говоря, есть только один достойный обсуждения вопрос.

Теперь Шарп понял — Гальяна играл с ним. Испанец был настоящим союзником.

— И вопрос этот звучит так,— сказал он,— воюет Испания с Францией или нет?

— Вот именно,— кивнул Гальяна.

— И вы полагаете,— осторожно продолжил Шарп,— что Испания должна драться с Наполеоном?

— А вы знаете, что делают французы с моей родиной? Насилуют женщин, убивают детей, оскверняют церкви. Да, я уверен, что мы должны драться с Францией. Я также знаю, что британским солдатам запрещено появляться в Кадисе. Им не разрешается входить в город даже без формы. Мне следовало бы арестовать вас всех. Но ведь вы заблудились?

— Точно, заблудились,— согласился Шарп.

— И просто прятались здесь от дождя?

— Верно.

— В таком случае мой долг проводить вас к посольству.

— Да уж, черт возьми,— облегченно выдохнул Шарп.

Путь к посольству занял полчаса. Ветер немного стих, и дождь растратил силы, когда они подошли наконец к воротам миссии. Гальяна отвел Шарпа в сторонку.

— У меня был приказ,— сказал он, понизив голос,— вести наблюдение за типографией на тот случай, если кто-то попытается ее уничтожить. Полагаю — и думаю,

не ошибаюсь,— что, нарушив приказ, я помог в войне против Франции.

— Не ошибаетесь.

— И еще я полагаю, что за вами должок, капитан Шарп.

— Так оно и есть,— с готовностью подтвердил Шарп.

— Я найду возможность взыскать его. В этом можете не сомневаться. Спокойной ночи, капитан.

— И вам спокойной ночи.

Во дворе посольства было темно, в окнах — ни огонька. Шарп проверил, на месте ли письма, забрал у Слэттери газету и отправился спать.

Глава восьмая

Вид у Генри Уэлсли был усталый, что и неудивительно. Прием в португальском посольстве затянулся за полночь, а уже на рассвете его разбудили сообщением о прибытии в посольство некоей возмущенной делегации. Судя по тому, что делегация прибыла в час, когда город еще только просыпался, дело было крайне срочное. Регентство, управлявшее остатками некогда великой Испании, прислало двух пожилых, одетых в черное дипломатов, которые и сидели сейчас в напряженных позах в гостиной посольства, где потрескивал и дымил специально для них растопленный камин. По одну сторону от письменного стола посланника сидел бледный, явно одевавшийся впопыхах лорд Памфри, по другую стоял переводчик. Когда в комнату вошел Шарп, Уэлсли встретил его без всяких церемоний.

— Один вопрос, капитан.

— Сэр?

— Где вы были прошлой ночью?

— У себя, сэр. Проспал всю ночь,— бесстрастно, тупо глядя перед собой, ответил Шарп. Этому приему он научился еще в бытность свою сержантом и прибегал к нему, когда врал офицерам.— Лег пораньше, сэр. По причине больной головы.— Он дотронулся до повязки. Оба испанца взирали на него с откровенной неприязнью и отвращением. Посольский слуга разбудил его последним, и Шарп успел только одеться. Небритый, усталый, грязный, капитан выглядел здесь явно лишним.

— Значит, вы спали? — спросил Уэлсли.

— Всю ночь, сэр,— подтвердил Шарп, уставившись в некую невидимую точку в дюйме от головы посла.

Переводчик перевел ответ на французский, язык дипломатии. Его вызвали исключительно из-за Шарпа, поскольку все остальные легко изъяснялись на французском. Уэлсли повернулся к испанцам и едва заметно поднял бровь, как бы говоря, что большего от этого человека им не добиться.

— Я задаю эти вопросы потому, капитан,— пояснил посол,— что сегодня ночью в городе случилась трагедия. Сгорела дотла типография. Погибло, к сожалению, все. Никто, к счастью, не пострадал, но все это очень печально.

— Так точно, сэр. Очень печально.

— Владелец газеты, сеньор…— Уэлсли взглянул на листок, который держал в руке.

— Нуньес, ваше превосходительство,— услужливо подсказал лорд Памфри.

— Нуньес… да, Нуньес. Так вот сей господин утверждает, что сделали это некие британцы и что руководил ими некий джентльмен с перевязанной головой.

— Джентльмен, сэр? — переспросил Шарп, давая понять, что его никогда еще не принимали за такового.

— Я употребляю это слово в его широком значении,— резко бросил посол.

— Не знаю, сэр. Я спал,— повторил Шарп тоном тупого служаки.— Ночью, если помните, была гроза. Может, мне и приснилось, но я вроде бы слышал гром.

— Гроза действительно была.

— По всей видимости, сэр, пожар из-за нее и случился.

Переводчик изложил предложенную Шарпом версию испанцам, и один из дипломатов указал, что на месте пожара, на пепелище, обнаружены осколки снаряда. Оба испанца пристально наблюдали за Шарпом, пока он выслушивал перевод.

— Снаряды? — с невинным видом переспросил капитан и ухмыльнулся.— Так то, должно быть, французские. Они ж обстреливают город.

Замечание Шарпа вызвало шквал возражений, изложенных послом одним предложением.

— Французские мортиры, капитан, не в состоянии обстреливать город.

— В состоянии, сэр, если заложить двойной заряд.

— Двойной заряд? — вежливо осведомился лорд Памфри.

— Да, милорд. Надо положить пороху вдвое больше против обычного. Снаряд тогда летит дальше, но есть риск, что пушку разорвет. Или, может, они нашли наконец приличный порох. Тот, каким они пользуются, это ж просто пыль, сэр. Мусор. Хороший угольный порох, сэр, увеличивает дальность стрельбы. Наверное, сэр, так и было.— Всю эту чушь Шарп изложил уверенным тоном. В конце концов, он был единственным солдатом среди присутствующих. Оспаривать его мнение никто не решился.

— Что ж, тогда, возможно, так оно и было. Мортира,— заключил Уэлсли, и дипломаты вежливо приняли это объяснение.

Разумеется, они в него не поверили, но ясно было и то, что докапываться до истины у них нет никакого желания. Они всего лишь исполняли свой долг и не собирались спорить с Генри Уэлсли, человеком, финансировавшим испанское правительство. Предложенное объяснение — что в пожаре виноваты французы, сумевшие увеличить дальнобойность своих мортир на добрых пять сотен ярдов,— должно было остудить гнев горожан.

Обменявшись соболезнованиями и заверениями в совершенном почтении, дипломаты удалились. Едва за ними закрылась дверь, как посол откинулся на спинку кресла и вперил взгляд в Шарпа.

— Лорд Памфри рассказал мне о том, что случилось в соборе. Очень жаль, капитан.

— Жаль, сэр?

— Погибли люди! — твердо заявил Генри Уэлсли.— Я не знаю, сколько именно, и у меня не хватило духу спросить, дабы не выдать свой интерес к этому прискорбному инциденту. Пока никто не обвиняет нас напрямую в причинении ущерба городу, но такие обвинения появятся. Можете не сомневаться.

— Мы сберегли деньги,— сказал Шарп,— а письма они все равно не собирались возвращать. Уверен, лорд Памфри уже все вам рассказал.

— Рассказал,— кивнул Памфри.

— Так значит, священник пытался нас обмануть? — недоверчиво спросил Уэлсли.

— Получается, что так,— вздохнул Памфри.— Отец Сальвадор Монсени.

Посол посмотрел в окно. День выдался хмурый, и над маленьким садом висел жидкий туман.

— Я мог бы в свое время принять некоторые меры в отношении отца Монсени,— сказал он, глядя в сад — Мог бы оказать давление и сослать его в какую-нибудь богом забытую американскую миссию. Но теперь уже поздно.

Я ничего не могу поделать. У меня связаны руки. И все из-за вашего налета на типографию, Шарп. Те двое джентльменов сделали вид, что поверили вашему объяснению, но они, как и мы, прекрасно знают, кто это устроил.— Он резко повернулся, уступив долго сдерживаемому гневу.— Я предупреждал, что действовать нужно осторожно. Я говорил вам о необходимости соблюдать приличия. Мы не можем позволить себе оскорблять испанцев. Они прекрасно понимают, что типографию уничтожили ради того, чтобы помешать публикации писем. Разумеется, им такие действия не нравятся. Они даже могут пойти на такой шаг, как предоставление шантажистам другого печатного станка! Господи, Шарп! Что мы наделали? Сожгли дом. Разорили типографию. Осквернили собор. Есть раненые. И ради чего все это? Ответьте мне! Ради чего?

— Может, ради вот этого? — Шарп положил на стол свежий выпуск «Эль-Коррео де Кадис».— Полагаю, сэр, это последний.

— Господи! — Генри Уэлсли схватил газету и принялся читать, торопливо пробегая глазами по колонкам. И чем дальше он читал, тем явственнее проступал румянец на его лице.— О боже…

— Это единственный экземпляр, сэр. Остальное я сжег.

— Вы сожгли…— начал посол, и тут голос его дрогнул, поскольку Шарп, подойдя ближе, принялся раскладывать на столе письма. Одно за другим, как будто сдавал карты.

— Ваши письма, сэр,— все тем же тоном туповатого сержанта сообщил он.— Мы забрали их, сэр. Уничтожили пресс. Сожгли все газеты. И преподали сволочам хороший урок. Как сказал лорд Памфри, сэр, мы расстроили их дьявольские трюки. Вот, сэр.— Шарп положил на стол последнее письмо.

— Господи…— только и смог вымолвить Генри Уэлсли.

— Боже мой…— слабым эхом отозвался лорд Памфри.

— Возможно, сэр, у них остались копии, но без оригиналов доказать ничего нельзя, так ведь? К тому же им теперь не на чем печатать.

— Господи…— повторил посол, переводя взгляд с писем на стоящего перед ним солдата.

— Вор, убийца и поджигатель,— с гордостью сказал Шарп. Посол промолчал, но и отвести глаз от Шарпа не смог.— Вы слышали о таком испанском офицере, сэр, как капитан Гальяна?

Несколько секунд Генри Уэлсли еще таращился на письма и того, кто вернул их ему, потом вздрогнул, словно его разбудили, и кивнул.

— Фернандо Гальяна? Да, конечно. Служил офицером по связи у предшественника сэра Томаса. Прекрасный молодой человек. Это все письма?

— Все, сэр, что там были.

— Боже мой! — Посол вдруг выпрямился, поднялся из кресла и, собрав письма и газету, направился к камину. Бумага занялась моментально. Некоторое время он смотрел на огонь.— Как вам…— начал посол и остановился, решив, что на некоторые вопросы ответа лучше не знать.

— Это все, сэр? — спросил Шарп.

— Я должен поблагодарить вас,— сказал Уэлсли, все еще стоя лицом к камину.

— И моих людей, сэр, всех пятерых. Я отведу их на Исла-де-Леон. Будем ждать корабль, сэр.

— Конечно, конечно.— Посол торопливо подошел к бюро.— Они вам помогли?

— Очень помогли, сэр.

Посол выдвинул ящик, и Шарп, услышав звон монет, сделал вид, что его это не интересует. Генри Уэлсли, не желая демонстрировать щедрость или ее нехватку открыто, завернул деньги в бумагу и протянул сверток капитану.

— Надеюсь, вы передадите вашим солдатам мою благодарность?

— Конечно, сэр. Спасибо, сэр.

— Похоже, вам не мешает как следует выспаться,— добавил посол.

— Вам тоже, сэр.

— Я уже не усну. У нас дела с лордом Памфри, так что придется пободрствовать! — Кошмар остался позади, и Генри Уэлсли чувствовал себя так, словно с плеч свалилось давившее его последние дни тяжкое бремя.— И, разумеется, я напишу обо всем брату. Можете не сомневаться, Шарп. Вы заслуживаете самой высокой похвалы.

— Спасибо, сэр.

— Господи, неужели все кончилось! — Посол еще раз посмотрел на свернувшийся комок почерневших бумаг.— Все позади!

— Только вот леди, сэр…— напомнил Шарп.— Катерина. У нее ведь еще остались письма?

— О нет, нет! — Уэлсли махнул рукой.— Можете не беспокоиться. Это все. Благодарю вас, Шарп.

Шарп вышел. Во дворе он остановился. Принюхался. Серое утро еще напоминало о ночном дожде. Флюгер на сторожевой башне посольства указывал западный ветер. Появившийся невесть откуда кот потерся о ноги, и Шарп, наклонившись, погладил его по спине. Потом развернул бумагу. Пятнадцать гиней. Наверное, посол предполагал, что он даст по гинее солдатам и оставит десяток монет себе. Шарп опустил деньги в карман, так и не решив для себя, можно ли считать такое вознаграждение щедрым. Пожалуй, нет. Тем не менее ребята будут счастливы. Он даст по две гинеи каждому, и они купят себе много-много рому.

— Иди-ка да поищи себе мышку,— сказал капитан коту,— а я займусь тем же.

Нырнув под арку, он прошел в небольшой дворик, где слуги подметали ступеньки и где доили посольскую корову. Задняя дверь дома лорда Памфри открылась. Какая-то женщина вышла за молоком. Выждав, пока она отвернется, Шарп взлетел по ступенькам и быстро миновал кухню с только что растопленной плитой. Взбежав по лестнице, открыл дверь и оказался в выложенном плиткой коридоре. Еще одна лестница, ступеньки которой покрывал мягкий ковер, вела вверх. Шарп поднялся, не обращая внимания на стены, украшенные испанскими пейзажами с белыми домиками, желтыми скалами и голубыми небесами. На площадке его встретила мраморная статуя обнаженного юноши. Статуя была в рост человека, с кивером на голове. За приоткрытой дверью служанка подметала пол. Комната, похоже, была спальней его светлости. Шарп прокрался мимо, и женщина его не заметила. Следующий пролет привел стрелка к площадке, на которую выходили три закрытые двери. Первая открылась еще на одну лестницу, которая вела, должно быть, на половину слуг. За второй обнаружился чулан, забитый мебелью, чемоданами и шляпными коробками. За последней была спальня.

Шарп прокрался в спальню и осторожно притворил дверь. Ставни на обоих высоких окнах были закрыты, и в комнате было сумрачно, но, когда глаза привыкли к темноте, он увидел пустую жестяную ванну, стоявшую перед догорающим камином, бюро, две софы, большой платяной шкаф с зеркальными дверцами и внушительных размеров кровать, скрытую расписанными вышивкой занавесями.

Пройдя по мягким коврам к окну, Шарп раскрыл ставни — перед ним, за крышами городских зданий, раскинулся Кадисский залив, по игрушечным волнам которого скользили, серебря их, косые лучи тусклого солнца, пробившиеся между затянувшими небо облаками.

На кровати кто-то пошевелился и, разбуженный просочившимся через тонкий занавес светом, вздохнул. Шарп шагнул ко второму окну и распахнул ставни. На шести подставках из темного дерева красовались шесть золотистых париков. На софе, рядом с сапфировым ожерельем и парой сапфировых сережек, лежало небрежно брошенное голубое платье. Недовольный стон повторился уже громче, и Шарп вернулся к кровати и откинул занавес.

— Доброе утро,— бодро сказал он.

И Катерина Вероника Бласкес открыла рот, чтобы закричать.

— Меня зовут Шарп,— сказал Шарп, прежде чем она успела позвать на помощь.

Катерина закрыла рот.

— Ричард Шарп.

Она кивнула, подтягивая к подбородку простыню. На кровати недавно спал кто-то еще — подушки сохранили

оставленную головой вмятину. Головой, Шарп в этом не сомневался, Генри Уэлсли. Бригадир Мун видел, как посол входил в этот дом, и Шарп не мог винить посла за то, что тот не смог отказаться от своей любовницы, поскольку Катерина Бласкес была красавицей. Короткие золотистые, хотя и растрепанные локоны, широкие голубые глаза, маленький носик, роскошный рот и гладкая бледная кожа. В стране, где женщины темноглазы, темноволосы и смуглы, она сияла подобно бриллианту.

— Я тебя искал,— сказал Шарп.— И не я один.

Она слегка тряхнула головой, и жест этот, вкупе с испуганным выражением, убедил его, что девушке вовсе не хочется, чтобы ее нашли.

— Ты ведь меня понимаешь?

Легкий кивок. Она еще выше подтянула простыню, спрятав за ней половину лица. Неплохое место для укрытия, подумал Шарп. Здесь ей ничто не угрожало, и уж тем более лорд Памфри. Все удобства, какие только может создать для любовницы мужчина, Катерине Бласкес были обеспечены. И скрываться здесь она могла долго, по крайней мере, до тех пор, пока слуги не проболтаются.

Взгляд ее прошелся по его потрепанной форме и замер, зацепившись за саблю. Глаза расширились.

— Я был занят прошлой ночью. Ходил за письмами. Помнишь их?

Снова кивок.

— Но теперь я их вернул. Отдал мистеру Уэлсли. А он их сжег.

Она опустила простыню примерно на дюйм и поблагодарила его намеком на улыбку. Сколько ж ей лет? Двадцать два? Двадцать три? Так или иначе, еще молода. Молода и красива. По крайней мере, недостатков Шарп еще не обнаружил.

— Есть ведь и другие письма, не так ли, дорогуша?

Она едва заметно повела бровью, когда он назвал ее

«дорогушей», и качнула головой.

Шарп вздохнул.

— Да, дорогуша, я британский офицер, но не тупица. Знаешь, что значит «тупица»?

Кивок.

— А раз так, то позволь рассказать тебе кое-что. Генри Уэлсли написал тебе много писем, писать которые ему бы не следовало, а ты их все сохранила. Да-да, дорогуша, сохранила. Потом большую их часть забрал твой сутенер, верно? Он собирался их продать, а денежками поделиться с тобой, да только его убили. Знаешь, кто его убил?

Она покачала головой.

— Священник. Отец Монсени.

Она снова вскинула брови.

— Потом отец Монсени убил человека, которого послали, чтобы выкупить их, а прошлой ночью попытался убить и меня. Да только я из другого теста. Ну вот. Теперь у него нет писем и нет газеты, где он их публиковал. И он очень-очень зол. А еще ему кое-что известно. Священник знает, что ты уничтожила не все письма. Что несколько у тебя еще осталось. Ты сохранила их на тот случай, если понадобятся деньги. Когда твоего сутенера зарезали, ты испугалась, прибежала к Генри и наврала ему с три короба. Сказала, что письма украли, что у тебя их больше нет. Но они есть, и они у тебя, дорогуша.

Она качнула головой, но получилось неубедительно.

— Не забывай, дорогуша,— продолжал Шарп,— что священник очень зол. Ему нужны письма. Так или иначе, печатный станок он добудет, но сначала ему понадобятся письма, верно? Он придет за тобой, Катерина. Придет с ножом. И разрежет твой миленький животик сверху донизу.

Простыня поползла выше, скрыв уже не только рот, но и нос.

— Думаешь, он тебя не найдет? Я ведь нашел. И я знаю, что письма у тебя.

На сей раз она никак не отреагировала и только смотрела на капитана огромными, широко открытыми глазами. В них не было страха. И Шарп понял почему. Катерина Бласкес познала силу и власть своей красоты и догадалась — этот человек не сделает ей ничего плохого.

— Так что, дорогуша, тебе нужно лишь сказать, где остальные письма, и мы на этом закончим.

Она медленно опустила простыню и несколько секунд молча и серьезно смотрела на Шарпа, очевидно обдумывая ответ. Потом нахмурилась.

— Скажите, что у вас с головой?

— С пулей встретился.

— Какая глупость, капитан Шарп.— Улыбка мелькнула и пропала. Голос у нее был густой, томный, с американским акцентом.— Пампе рассказывал мне о вас. Говорил, что вы опасный человек.

— Так и есть. Опасный. Очень.

— А вот и неправда.— Она улыбнулась ему и повернулась к тикавшим на полке часикам.— Еще и восьми нет!

— А ты хорошо говоришь по-английски.

Она откинулась на подушку.

— У меня мама американка. Папа — испанец. Они познакомились во Флориде. Слышали о Флориде?

— Нет.

— Это на юге Соединенных Штатов. Раньше была британская, но вам пришлось отдать ее испанцам после войны за независимость. Ничего особенного, кроме индейцев, рабов, солдат да миссионеров. Папа был капитаном в гарнизоне Сент-Огастена.— Она нахмурилась.— Если Генри узнает, что вы здесь, он сильно разозлится.

— Генри придет нескоро. Он сейчас работает с лордом Памфри.

— Бедняжка Пампе,— вздохнула Катерина.— Он мне нравится. Мы с ним много разговариваем. Отвернитесь.

Шарп подчинился, тем не менее скосил глаза и увидел ее в зеркальной дверце шкафа.

— И отойдите от зеркала.

Шарп снова повиновался.

— Теперь можете повернуться.— Катерина успела надеть голубой шелковый жакет, который зашнуровала до подбородка.— Когда принесут завтрак и воду, вам нужно будет подождать вон там.— Она указала на дверь возле шкафа.

— Пьешь воду на завтрак? — спросил Шарп.

— Вода для ванны.— Катерина потянула за ленточку, и где-то в глубине дома звякнул звонок.— Попрошу, чтобы растопили камин. Будете ветчину? Хлеб? Яйца? Цели, конечно, куры снеслись. Скажу, что проголодалась.— Она прислушалась — с лестницы донеслись тяжелые шаги. — Идите.

Шарп укрылся в крохотной комнатке, полностью занятой женскими вещами. На столе с зеркалом перемешались баночки с мазями, косметика и мушки. За зеркалом было окно. Погода прояснялась, и Шарп видел снимающиеся с якоря и идущие на север, к выходу из бухты, корабли. Армия пришла в движение. Он смотрел на корабли и думал, что его место там, с солдатами, мушкетами, пушками и лошадьми. Люди отправлялись воевать, а он здесь, в гостях у шлюхи…

Завтрак подали полчаса спустя. К этому времени в камине уже трещал огонь, а над ванной поднимались клубы пара.

— Слугам не нравится наполнять ванну,— сказала Катерина, усаживаясь на подушку,— слишком много работы, но я все равно моюсь каждый день. Сейчас вода слишком горячая, так что придется подождать. Поешьте пока.

Отказываться Шарп не стал. Он сидел на кровати, ел и задавал вопросы.

— Ты когда уехала из этой… как ее там… Флориды?

— В шестнадцать лет. Мама умерла. Отец сбежал еще раньше. Оставаться не хотелось.

— Почему?

— Жить во Флориде? — Она зябко повела плечами.— Жуткое место. Болота. Змеи. Аллигаторы. Индейцы.

— А как попала сюда?

— На корабле. Вплавь было бы далековато.

— Одна?

— Меня привез Гонсало.

— Гонсало?

— Тот, которого зарезали.

— Тот, что собирался продать письма?

Она кивнула.

— Он самый.

— И с тех пор ты работала с Гонсало?

Она опять кивнула.

— Да. В Мадриде, Севилье, теперь здесь.

— И везде одна игра?

— Игра?

— Притворяешься благородной, получаешь письма, потом продаешь?

Катерина улыбнулась.

— Мы заработали кучу денег, капитан Шарп. Вы о таких и не мечтали.

— Мне мечтать без нужды, дорогуша. Я однажды украл драгоценности индийского короля.

— Так вы богаты? — спросила девушка, и глаза ее заблестели.

— Все потерял.

— Какой же вы неосторожный, капитан Шарп.

— И что же ты собираешься делать без Гонсало? Катерина нахмурилась.

— Не знаю.

— Останешься с Генри? Будешь его любовницей?

— Генри добр ко мне, но не думаю, что он возьмет меня с собой в Лондон. А он ведь вернется в Лондон, да?

— Вернется,— подтвердил Шарп.

— Значит, придется найти кого-то еще. Но не вас.

— Не меня? Она улыбнулась.

— Кого-нибудь богатенького.

— Только держись подальше от отца Монсени,— предупредил Шарп.

Катерина поежилась.

— Разве священник может быть убийцей?

— Может, дорогуша. Дрянной человек. И ему нужны твои письма. Ради них он и тебя убьет.

— Вам тоже нужны письма.

— Верно.

— И Пампе говорит, что вы убийца.

— Так оно и есть.

Она задумалась ненадолго, как будто решая сложную дилемму, потом кивком указала на ванну.

— Пора почиститься.

— Мне убраться в ту комнатушку? — спросил Шарп.

— Конечно нет. Ванна для вас. От вас воняет. Раздевайтесь, капитан Шарп, а я потру вам спинку.

Шарп был хорошим солдатом. И всегда выполнял приказ.

— Мне нравится Генри Уэлсли,— сказал Шарп.

— Мне тоже,— сказала Катерина,— только он…— она задумалась, подыскивая подходящее слово,— слишком серьезный.

— Серьезный?

— Печальный. Это из-за жены. Пампе говорит, она не очень красивая.

— Не надо верить всему, что говорит Пампе.

— А мне кажется, он прав. Есть такие женщины, некрасивые, но из-за них мужчины сходят с ума. Вот и она сделала с Генри что-то такое. Ты собираешься спать?

— Нет.— Кровать была широкая, матрас пуховый, простыни шелковые, подушки большие и мягкие. И Катерина рядом…— Надо идти.

— Мундир еще не высох.

Она сама постирала его форму в ванне, теперь одежда сушилась на двух стульях у камина.

— Нам надо идти,— поправился Шарп.

— Нам?

— Тебя будет искать Монсени. Ради писем он пойдет на все.

Катерина задумалась.

— Когда Гонсало убили, я испугалась и пришла сюда. Здесь ведь безопасно.

— Думаешь, Пампе тебя защитит?

— Сюда никто не посмеет войти. Это же посольство!

— Монсени посмеет. А здесь у входа даже часовых нет. Слуги священника останавливать не станут. Поверь, войти в дом для него пара пустяков. Я же вошел, вот и он…

— Если я уйду с тобой, как буду жить?

— Как и все живут.

— Я не хочу, как все,— фыркнула Катерина.— К тому же, ты сам сказал, что собираешься вернуться в Лиссабон.

— Собираюсь. Но тебе будет безопаснее на Исла-де-Леон. Там много британских солдат. Тебя будет кому защитить. Или можешь вернуться со мной в Лиссабон.— Она отозвалась на это предложение улыбкой и молчанием.— Знаю, я недостаточно богат. Так почему ты соврала Генри?

— Я? Соврала? — Она сделала большие глаза.

— Придя сюда, ты сказала ему, что у тебя писем нет. Сказала, что потеряла те, которые не забрал Гонсало. Ты соврала.

— Просто подумала, что если что-то пойдет не так…— начала Катерина, не договорила и пожала плечами.

— Рассчитываешь их продать?

— А что? Это так плохо?

— Конечно плохо,— твердо сказал Шарп,— но смысл есть. Сколько хочешь получить за них?

— Твой мундир сейчас загорится.— Она скатилась с кровати и перевернула его мундир и штаны. Красавица, думал Шарп, глядя на нее сзади. Такая может свести мужчину с ума. Катерина вернулась и скользнула под простыню, к нему.

— Так сколько?

— Гонсало говорил, что получит за них четыреста долларов.

— Он тебя обманывал.

— Не думаю. Пампе сказал, что выручит не больше семисот.

Шарп даже не сразу понял, что услышал.

— Лорд Памфри тебе это сказал?

Катерина кивнула.

— Да. Сказал, что положит деньги на счет. Что они понадобятся ему для взяток.

— И что заплатит тебе за письма?

Она снова кивнула.

— Да. Сказал, что получит семьсот долларов, оставит две сотни себе и отдаст пятьсот мне. Но ему придется подождать, пока не найдут остальные письма, потому что мои без других никакой ценности не представляют.

— Чтоб его…

— Что тебя так удивляет?

— Я считал его честным парнем.

— Пампе? Честный? — Она рассмеялась.— Он рассказывает мне свои секреты. И хочет знать мои. Ему интересно, что говорит о нем Генри, а я требую, чтобы он сначала рассказал что-нибудь о себе. Хотя Генри никакими секретами со мной не делится! Вот я и говорю Пампсу то, что он хочет услышать. Кстати, он и о тебе кое-то рассказал. Один секрет.

— У меня с лордом Памфри никаких секретов нет,— проворчал Шарп.

— Тебе знакомо такое имя… Ингрид? Девушка в Копенгагене?

— Астрид?

— Точно. Астрид. Пампе устроил, чтобы ее убили.

Шарп уставился на нее.

— Он… что?

— Да, Астрид и ее отца. Их убили. Перерезали горло. Пампе очень этим гордится. Взял с меня обещание, что я никому не скажу.

— Он убил Астрид?

— Они вроде бы знали слишком много такого, что хотели бы узнать французы. Пампе предложил им уехать в Лондон, но они отказались, и тогда он приказал их убить.

Четыре года прошло с тех пор, как Шарп был в Копенгагене вместе с британской армией. Он хотел остаться в Дании, уйти из армии и жить с Астрид, но ее отец воспротивился браку, а она была послушной девушкой и не посмела перечить. Они расстались, и Шарп вернулся в Англию.

— Ее отец помогал нам, присылал кое-какие сведения в Британию, но прекратил сотрудничество, когда мы захватили Копенгаген.

— Пампе говорит, что он знал слишком много секретов.

— Верно.

— Что ж, теперь он уже ничего не знает,— пожала плечами Катерина.— Ни он, ни Астрид.

— Негодяй! — пробормотал Шарп.— Сволочь!

— Ты только его не трогай! — заявила Катерина.— Мне нравится Пампе.

— Скажешь ему, что письма стоят тысячу гиней.

— Тысячу гиней!

— Золотом. Скажешь, чтобы привез эти деньги тебе на Исла-де-Леон.

— Почему туда?

— Потому что там буду я. И ты тоже. Потому что пока я рядом, священник тебя не тронет.

— Хочешь, чтобы я отсюда ушла? — спросила она.

— У тебя письма. Пора получить за них деньги. А останешься здесь, их получит кто-нибудь другой. И скорее всего, тебя за них просто убьют. Так что скажи Пампсу, что хочешь за письма тысячу гиней, и пригрози, что, если не заплатит, расскажешь мне об Астрид.

— Ты ее любил?

— Да.

— Как мило.

— Скажи лорду Памфри, если хочет жить, пусть готовит деньги. Проси две тысячи, может, и пройдет.

— А если не заплатит?

— Тогда я перережу ему глотку.

— Какой ты нехороший.— Она перекинула ногу ему через бедро.

— Знаю.

Катерина на мгновение задумалась, потом сделала грустное лицо.

— Генри нравится, что я здесь. Он расстроится, если я уеду на остров.

— Так ты против?

— Нет.— Она искательно заглянула ему в глаза.— Думаешь, Пампе заплатит тысячу гиней?

— Может, и больше,— сказал он и поцеловал ее в нос.

— А что ты хочешь?

— Все, что захочешь дать.

— А, это…

Флот ушел, остались только испанские фелюки, не сумевшие справиться с чудовищными волнами, последним напоминанием о промчавшемся шторме, и вернувшиеся в бухту под сопровождение французских мортир. Более крупные британские корабли покинули бухту и повернули на юг — паруса исчезли за Трафальгарским мысом. Ветер не переменился, и на следующий день, когда море немного успокоилось, испанцы последовали за британцами.

Большая часть армии покинула Сан-Фернандо, и городок опустел. Несколько батальонов осталось на Исла-де-Леоне, но они занимали позиции на оборонительных сооружениях, защищавших остров и город от армии маршала Виктора, хотя армия эта и ушла, сняв осаду, вскоре после отбытия испанских фелюк. Маршал Виктор прекрасно знал, что затевают союзники. Генерал Лапена и генерал Грэм перебросят свои армии на юг, высадятся где-нибудь вблизи Гибралтара и пойдут на север, чтобы атаковать занятых осадой французов с тыла. Разумеется, Виктор не собирался ждать, пока это случится, и отвел армию к югу, рассчитывая отыскать место, где он мог бы перехватить неприятельские силы. Как и британцы, он оставил на позициях несколько батальонов для охраны артиллерийских батарей. Кадис ждал.

Ветер переменился на холодный, северный. В опустевший залив выходили только рыбацкие суденышки. Форты на Трокадеро изредка напоминали о себе, постреливая из мортир, но после ухода маршала гарнизонам явно недоставало энтузиазма. Ветер упрямо дул с севера, и вернувшемуся на Исла-де-Леон Шарпу оставалось только ждать.

Через неделю после того, как из бухты ушли последние союзные корабли, Шарп позаимствовал в конюшне сэра Томаса Грэма двух лошадей и отправился на прогулку вдоль берега острова. Капитан был не один — его сопровождала Катерина.

— Держи стремена внизу,— подсказывала она,— а спину прямо. Ты ездишь, как крестьянин.

— Я и есть крестьянин. Терпеть не могу лошадей.

— А я обожаю.— В седле Катерина держалась по-мужски, уверенно и цепко, как учили в Испанской Америке.— Не люблю дамское седло.— На ней были бриджи, камзол и широкополая шляпа, подвязанная, чтобы не улетела, шарфом.— И не переношу солнце. От него кожа грубеет. Ты бы видел женщин во Флориде! Похожи на аллигаторов. Если б я не носила шляпу, у меня лицо было бы такое же, как у тебя.

— Хочешь сказать, что я ужасен?

Катерина рассмеялась, тронула шпорами бока своего мерина и повернула к берегу. Там, где волны бились о камни, копыта разбрасывали белую пену. Описав круг, она вернулась к Шарпу с сияющими от счастья глазами. В Сан-Фернандо Катерина приехала накануне в нанятой за городом карете и в сопровождении трех вьючных лошадей, нагруженных коробками и узлами с ее платьями, шляпками, косметикой и париками. Сдержанно поцеловав Шарпа, она небрежно кивнула в сторону возничего и конюхов.

— С ними надо расплатиться.

Шарп расплатился, после чего уныло пересчитал оставшиеся монеты и вернулся в снятый дом. Свободного жилья после ухода армии было много.

— Что посол, недоволен? — спросил он, входя в комнату.

— Генри тих и спокоен. Как всегда, когда ему плохо. Но я сказала, что боюсь оставаться в Кадисе. Какой милый домик!

— Генри хотел, чтобы ты осталась?

— Конечно хотел! А как же еще? Но я уперлась, и ему ничего не оставалось, как только согласиться.

— А лорд Памфри?

— Сказал, что принесет деньги.— Она ослепительно улыбнулась.— Двенадцать сотен гиней!

Сержант Харпер наблюдал за прибытием Катерины с каменной физиономией.

— Она здесь с какой стати, сэр?

— Побудет с нами какое-то время.

— Какой сюрприз.

— Увидишь того священника, убей.

Впрочем, Шарп сильно сомневался, что Монсени появится на Исла-де-Леон. Проигравший, если у него в голове что-то есть, выходит из игры. Теперь его партии оставалось только возлагать надежды на маршала Виктора. В случае его победы над союзными армиями падение Кадиса было бы предрешено, а потому некоторые политики делали все возможное, чтобы заключить мир с французами еще до полной катастрофы.

Шарпу не было до всего этого никакого дела. Он скакал по разглаженному морем берегу. К востоку от него тянулись дюны, за которыми лежали болота, к западу расстилалось море, а на юге, где берег заканчивался у устья реки, стояли испанские солдаты в небесно-голубой форме. Издалека, из-за болот, долетала редкая канонада — французские мортиры бомбардировали британские батареи, защищающие Исла-де-Леон. Казалось, где-то там ворчит гром.

— А ты сегодня другой,— сказала Катерина.— Веселый. Довольный.

— Так оно и есть.

— И с чего бы это?

— Здесь хорошо. Чисто. Кадис мне не по вкусу. Слишком много закоулков, темных углов, предательства.

— Бедный капитан Шарп,— улыбнулась она.— Тебе не нравятся города?

— Мне не нравятся политики. Все эти чертовы законники, которые только и знают, что глядят, где бы урвать, да произносят высокопарные речи. А войну выигрывают другие.— Он кивнул в сторону солдат в голубых мундирах. Две фелюки встали на якорь в устье реки, и баркасы перевозили людей на берег. На фелюках доставили строевой лес, якоря, цепи и доски — все, что нужно для постройки моста из лодок. Понтонов не нашлось, в дело пошли баркасы, так что мост должен был получиться узкий, но достаточно надежный.

Среди офицеров был капитан Гальяна, по приглашению которого Шарп и приехал на берег.

— Как голова? — поинтересовался испанец, выезжая навстречу.

— Поправляется. Болит уже не так сильно. Уксус помогает. Позвольте представить сеньориту Катерину Бласкес. Капитан Фернандо Гальяна.

Если испанца и удивило отсутствие дуэньи при молодой женщине, виду он не подал и приветствовал ее низким поклоном и доброжелательной улыбкой.

— Строим мост,— ответил Гальяна на ее первый вопрос.— А чтобы защитить мост, строим форт на другом берегу.

— Зачем?

— Затем, сеньорита, что, если генерал Лапена и сэр Томас не смогут выйти к французским осадным укреплениям, им потребуется мост, дабы вернуться в город. Лично я придерживаюсь того мнения, что мост не понадобится, но генерал Лапена счел необходимым принять меры предосторожности.— Гальяна взглянул на Шарпа и пожал плечами, выражая свое недоумение по поводу пораженческого настроения генерала.

Катерина обдумала ответ и задала следующий вопрос:

— Если вы можете построить мост, зачем отправлять армию на кораблях? Почему бы не переправиться через реку здесь и не атаковать французов?

— Потому что, сеньорита, здесь нет подходящего для сражения места. На той стороне армия может легко оказаться в западне, и ей некуда будет отступить. Это была бы бойня.

— Они отправились на юг,— пояснил Шарп,— чтобы зайти французам в тыл.

— А тебе хотелось бы быть с ними? — спросила Катерина, уловив в его голосе нотку зависти.

— Хотелось бы,— признался Шарп.

— И мне тоже,— вставил Гальяна.

— У меня свои счеты к одному французскому полку,— добавил Шарп.— Восьмой линейный. Был бы не прочь встретиться с ними еще разок.

— Может, еще и встретитесь,— сказал испанец.

— Здесь вряд ли.

— Армия будет наступать вон оттуда.— Гальяна вытянул руку в противоположную от моря сторону.— Французы пойдут ей навстречу. Думаю, при желании можно было бы обойти французов и присоединиться к нашим. Нужно лишь хорошо знать местность.

— Вы ее, может, и знаете,— заметил Шарп,— но не я.

— Местность я и впрямь знаю неплохо,— подтвердил Гальяна,— да только командир форта без разрешения не пропустит через мост ни одного испанца.— Он выжидающе посмотрел на Шарпа.— А вот англичанина останавливать никто не станет.

— По-вашему, за сколько дней они туда доберутся?

— За три. Может, четыре.

— У меня приказ — погрузиться на корабль и отбыть в Лиссабон.

— В ближайшие дни никакие суда в Лиссабон не пойдут,— уверенно заявил Гальяна.

— Ветер может и перемениться.

— Ветер тут ни при чем. Все дело в возможном поражении генерала Лапены.

О том, что маршал Виктор разобьет Лапену, говорили едва ли не все.

— И что тогда? — равнодушно спросил Шарп.

— Если Лапена будет разбит, все корабли потребуются для эвакуации города,— объяснил Гальяна.— Поэтому вплоть до окончательного прояснения ситуации на выход судов из бухты наложен запрет.

— Значит, вы ожидаете поражения? — спросил напрямик Шарп.

— Я ожидаю,— ответил Гальяна,— что вы окажете мне ответную любезность.

— То есть проведу вас через мост?

Испанец улыбнулся.

— Да, капитан Шарп. И тогда мы с вами будем в расчете. Вы проведете меня через мост.

А Шарпу вдруг пришло в голову, что у него, пожалуй, еще есть шанс поквитаться с полковником Вандалом.

Часть третья

СРАЖЕНИЕ

Глава девятая

Хаос. Полное безобразие. С ума сойти.

— Чего и следовало ожидать,— преспокойно заметил лорд Уильям Рассел.

— Будь оно все проклято! — взорвался сэр Томас Грэм.

— Именно это мы и предполагали,— глубокомысленно изрек лорд Уильям, возраст которого никак не предполагал наличия мудрости.

— И вы тоже,— добавил сэр Томас. Конь, обеспокоенный гневным тоном хозяина, навострил уши.— Чертов идиот! — Сэр Томас стегнул хлыстом по голенищу сапога.— Да не вы, Уилли. Он! Этот чертов идиот!

— «Кто этот идиот, что весь в крови?» — пробормотал майор Джон Хоуп, племянник и старший адъютант сэра Томаса.

Сэр Томас узнал переиначенную строчку из «Макбета», но вследствие полного расстройства чувств виду не подал и, тронув шпорами бока своего скакуна и кивнув адъютантам, полетел к голове колонны, где генерал Лапена только что объявил очередную остановку.

А ведь поначалу все представлялось таким простым. Проще не бывает. Высадка в Тарифе и соединение с британскими частями, посланными из гибралтарского гарнизона, прошли по плану. После этого вся армия должна была выступить на север. Но не выступила, потому что испанцы не подошли, и сэру Томасу пришлось провести в ожидании два дня, сидя на пайках, припасенных для марша. Когда же испанцы наконец прибыли, их войскам пришлось брести к берегу по воде, потому что спускать лодки показалось кому-то опасным из-за сильного прибоя. Солдаты промокли, замерзли и проголодались, так что марш пришлось отложить еще на один день.

Впрочем, и тогда положение еще можно было спасти. Расстояние в пятьдесят миль нетрудно преодолеть за четыре дня, даже с пушками и обозом. Дорога на север шла вдоль реки под склонами Сьерра-де-Фатес, потом им предстояло пересечь равнину по другой, вполне сносной дороге к Медина-Сидония, где союзной армии надлежало повернуть на запад и атаковать французские позиции у городка Чиклана. Так должно было бы быть, однако вышло иначе. Испанцы шли первыми, и шли ужасно медленно. Сэр Томас, ехавший во главе составлявших арьергард британских частей, то и дело замечал брошенные у дороги разбитые, стоптанные до дыр сапоги. Некоторые испанцы, не вынеся тягот марша, уподобились этим сапогам и просто сидели, провожая взглядом проходящих мимо красномундирников. Но даже и это не имело бы значения, если бы достаточное число союзников, босоногих или обутых, добралось до Медины-Сидонии, дабы изгнать оставленный в городе французский гарнизон.

Поначалу генерал Лапена был настроен не менее решительно, чем сэр Томас. Он прекрасно понимал, как важно совершить марш с максимальной быстротой и достичь цели раньше маршала Виктора. Союзники рассчитывали обрушиться на противника внезапно и одним ударом в незащищенные тылы овладеть осадными сооружениями. Сэр Томас уже видел, как его люди врываются во французский лагерь, громят артиллерийские парки, взрывают склады с боеприпасами и гонят охваченного паникой врага под пушки британских батарей, защищающих Исла-де-Леон. Единственным условием победы была скорость, скорость и еще раз скорость. И вот тут, на второй день, Лапена вдруг решил дать своему утомленному войску передышку, а упущенное время наверстать ночным маршем. Досадно, но пусть бы так, однако испанские проводники запутались, сбились с дороги, и армия проделала огромный путь по кругу под ясным ночным небом.

— Черт бы их побрал! — бушевал сэр Томас.— Они что, Полярную звезду не видят?

— Здесь кругом болота,— пытался оправдаться испанский офицер по связи.

— Какие, к дьяволу, болота! Надо всего лишь идти по дороге!

По дороге почему-то не пошли, и армия, поплутав, остановилась. Солдаты сели прямо в поле, а некоторые даже попытались уснуть. Британцы закурили свои коротенькие глиняные трубки, ординарцы взялись прогуливать лошадей, а проводники спорили до тех пор, пока какие-то цыгане из разместившегося в ближайшей дубовой роще табора не указали путь на Медину-Сидонию. И снова марш. Через двенадцать часов, уже в полдень, когда армия сделала привал, выяснилось, что за спиной осталось всего лишь шесть миль. Правда, кавалеристы немецкого легиона, служившего под командой сэра Томаса, успели за это время наткнуться на полубатальон французских фуражиров, пользуясь преимуществом внезапности, убили с дюжину врагов и взяли в плен раза в два больше.

Генерал Лапена, у которого период апатии сменился приступом активности, предложил продолжить марш уже после полудня, но люди устали после бессонной ночи и еще не успели подкрепиться, так что он в конце концов согласился с сэром Томасом — подождать, пока солдаты поедят,— потом решил, что выступать уже поздно, что уж лучше пусть все отдохнут до утра, а утром сам же оказался не готов. Один из пленных офицеров сообщил, что маршал Виктор направил подкрепление в Медину-Сидонию, гарнизон которой увеличился теперь до трех с лишним тысяч человек.

— Туда идти нельзя! — объявил генерал Лапена. Это был человек угрюмой наружности, слегка сутулый, с вечно бегающими глазками.— Три тысячи! Да, мы можем победить, но какой ценой? Ценой задержки, сэр Томас, ценой задержки. А тем временем Виктор запросто обойдет нас с фланга.— Руки его описали круг, чтобы, по-видимому, продемонстрировать, как именно произойдет окружение, и встретились.— Мы пойдем к Вехеру. Сегодня же! — Голос источал уверенность и твердость.— Из Вехера мы сможем ударить по Чиклане с юга.

В пользу такого плана говорило то обстоятельство, что в Вехере, оказывается, вовсе не было никакого гарнизона, о чем охотно поведал плененный французский офицер, очкастый капитан Бруар, успевший изрядно накачаться предложенным Лапеной вином. Сэр Томас знал о дороге, ведущей из города на север, и это означало, что союзная армия может выйти к неприятельским позициям не с востока, а с юга. Не будучи в восторге от решения испанского командующего, он тем не менее признал достоинства предложенного решения.

К полудню старые приказы были отменены, новые еще не отданы, а армия, так никуда и не выступившая, пребывала в полной дезорганизации. Хаос и безобразие. Вопиющая некомпетентность. Сэр Томас бушевал.

Городок Вехер уже виднелся горсткой белых домиков на открывшейся у северо-западного края горизонта возвышенности, однако же проводники повели армию на юго-восток. Сэр Томас подъехал к испанцу и, стараясь выражаться как можно дипломатичнее, указал на цель и предложил идти к ней напрямую, с чем Лапена после долгих консультаций с проводниками согласился. Армия развернулась, хотя испанской ее части маневр дался не без труда, и двинулась в указанном направлении, но вот теперь снова остановилась. Просто взяла и остановилась. Объяснить причины внезапной остановки никто не спешил. Строй рассыпался, испанские солдаты задымили самокрутками.

— Чертов идиот! — повторил сэр Томас, направляясь к генералу.

Когда случилась остановка, Лапена находился в арьергарде колонны, потому что на марше всегда разъезжал взад-вперед. Взгляд со стороны мог многое рассказать о состоянии солдат, и ему было чем гордиться. Люди понимали, кто ими командует, видели общую неразбериху, но при этом держались отлично и духом не падали. Замыкала колонну «Цветная капуста», официально именуемая Вторым батальоном Сорок седьмого линейного полка. Прозвище они получили за белые заплаты на красных мундирах, что и придавало им отдаленное сходство с вышеупомянутым овощем. Офицеры же полка предпочитали называть своих ланкаширцев «Парнями Вульфа», в память о дне, когда их стараниями из Канады были изгнаны французы. Батальону были приданы две стрелковые роты «Ветоши» из Третьего батальона Девяносто пятого полка из состава кадисского гарнизона. Поприветствовав соотечественников, сэр Томас вернулся к двум португальским батальонам, также приплывшим с британцами из Кадиса. Касадоры тоже не пали духом, о чем свидетельствовали улыбки, которыми они ответили на его кивок. Один из капелланов, мужчина в замасленной рясе с мушкетом и распятием на груди, поинтересовался, когда же они начнут убивать французов.

— Скоро,— пообещал сэр Томас, надеясь, что это так. - Очень скоро!

Впереди португальцев шел гибралтарский фланговый батальон, сформированный из легких и гренадерских рот трех гибралтарских батальонов. В них сэр Томас не сомневался — две роты из Двадцать восьмого глостерширского полка, две из Восемьдесят второго ланкаширского и две из Девятого норфолкского. Последних называли «Святыми», поскольку их кивера украшали кокарды с изображением Британии, которую испанцы принимали за Деву Марию. Когда «Святые» проходили по улице, набожные испанки опускались на колени и осеняли себя крестным знамением. За гибралтарцами шли фланговые Восемьдесят седьмого, и сэр Томас задержался, чтобы ответить на приветствие майора Гоуга.

— Это безобразие, Хью,— вздохнул он.— Полное безобразие.

— Как-нибудь разберемся, сэр Томас.

— Обязательно. Обязательно разберемся.

Стоящий перед Восемьдесят седьмым второй батальон Шестьдесят седьмого составляли новички из Гемпшира, только что прибывшие из Англии и лишь недавно понюхавшие пороху. Хорошие парни, решил сэр Томас. Такую же оценку он мог дать и возглавлявшим британскую колонну восьми ротам Двадцать восьмого полка, набранным из центральных английских графств. Все они состояли в Гибралтарском гарнизоне, и сэр Томас помнил их еще по Ла-Корунье. Дрались они в тот день упорно и умирали так же, что никак не соответствовало прилипшим к ним прозвищам — «Денди» или «Серебряные хвосты». Офицеры полка носили мундиры с удлиненными фалдами, которые богато расшивали серебром. Впрочем, сами офицеры предпочитали называть себя «Рубаками» в память о дне, когда они отрезали уши одному заносчивому французскому правознайке в Канаде. Командир «Рубак» беседовал о чем-то с полковником Уитли, командовавшим всей колонной на марше, и Уитли, увидев сэра Томаса, приказал привести ему коня.

Перед «Серебряными хвостами» томились в ожидании две батареи майора Дункана, имевшие по пять орудий каждая. Сам Дункан отдыхал, прислонившись к лафету. Сэр Томас лишь пожал плечами в ответ на его вопросительный взгляд.

— Сейчас разберемся! — крикнул он, опять-таки надеясь на лучшее.

И вот наконец его первая бригада. Сэр Томас понимал, как ему повезло получить в свое распоряжение такую прекрасную часть. В ней было всего лишь два батальона, но зато каких. Задний составляли две роты Колдстримского полка, две стрелковые роты и три роты гвардейской пехоты. Шотландцы! Единственное шотландское подразделение под его командой. Сэр Томас снял перед ними шляпу. С шотландцами можно открыть ворота самого ада! К горлу подступил комок. Сэр Томас был человеком сентиментальным и любил солдат. Когда-то он считал всех красномундирников ворами и мошенниками, подонками и отребьем и, вступив в армию, удостоверился в своей правоте, но при этом проникся к ним теплыми чувствами. Их терпение, жестокость, воинственность, выносливость и храбрость вызывали уважение. Сэр Томас часто думал, что уж если ему суждено умереть преждевременно и воссоединиться со своей Мэри в ее шотландском раю, то он хотел бы умереть среди них, как другой шотландец, сэр Джон Мур, сложивший голову при Ла-Корунье. В память о том дне сэр Томас сохранил перепачканную кровью героя красную перевязь. Вот она, достойная солдата смерть, думал он. Смерть в компании, лучше которой нет в мире. Он повернулся к племяннику.

— Когда я умру, Джон, позаботься, чтобы меня похоронили с тетей Мэри.

— Вы не умрете, сэр.

— Похоронишь меня в Балговане.— Он прикоснулся к обручальному кольцу.— Деньги на доставку тела домой отложены. Их должно хватить.— Сэр Томас сглотнул комок, проезжая мимо второго батальона первого гвардейского полка. Первый гвардейский! Их называли «Угленосами», потому что когда-то они носили уголь, чтобы согревать своих офицеров холодными лондонскими зимами. Батальон, каких мало. Командовал гвардейцами бригадир Дилкс, который, кивнув сэру Томасу, поскакал вслед за ним и полковником Уитли к расстроенному и беспомощному генералу Лапене.

Увидев гостей, испанец тяжело вздохнул, как будто их прибытие отвлекало его от неких важных дел, и кивнул в сторону белеющего на холме и все еще далекого Вехера.

— Inundaciоn,— медленно и отчетливо произнес он, повторив красноречивый круговой жест, понимать который, вероятно, следовало так, что положение безнадежно. Ничего не поделаешь. Судьбе не поперечишь. Все кончено.

— Дорога затоплена,— пояснил офицер по связи, хотя никаких объяснений и не требовалось.— Генералу очень жаль, но что есть, то есть.— Сам Лапена никаких сожалений не выказывал, однако офицер счел должным сделать это за него.— Печально, сэр Томас. Печально.

Генерал хмуро посмотрел на шотландца, словно давая понять, что именно он виноват в случившемся.

— Inundaciоn,— снова изрек он и пожал плечами.

— Дорога и впрямь затоплена,— согласился сэр Томас.

Затопленный участок находился там, где дорога, проложенная через гать, пересекала граничащее с озером болото. После прошедших дождей уровень воды поднялся, в результате чего и гать, и болото, и часть дороги примерно в четверть мили оказались под водой.

— Затоплена,— терпеливо повторил шотландец,— но осмелюсь предположить, сеньор, что пройти все-таки можно.

Ответа испанца он дожидаться не стал и, тронув коня шпорами, поехал к гати. Ступив в воду, животное занервничало, заржало, замотало головой, но сэр Томас, твердо взяв поводья, успокоил его и повел дальше, держась вблизи растущих вдоль дороги ив. На середине затопленного участка, где вода поднялась до шпор, всадник повернулся и громко, как будто находился не на испанской равнине, а на охотничьем поле в родной Шотландии, крикнул:

— Пройти можно! Слышите?

— Пушки не пройдут,— покачал головой Лапена,— а в обход нам их не протащить.— Он печально оглядел протянувшиеся далеко на север болота.

Вернувшись, сэр Томас выслушал то же самое еще раз. Коротко кивнув, он подозвал капитана Ветча, отличившегося при налете на зажигательные плоты.

— Проведите рекогносцировку, капитан,— распорядился сэр Томас,— и доложите, смогут ли пройти по дороге орудия.

Проехав затопленный участок туда и назад, капитан Ветч твердо заявил, что орудия пройти могут, но Лапена продолжал стоять на своем: мол, дорога пострадала от воды, ее необходимо тщательно обследовать и при необходимости восстановить, а уж потом тащить пушки через озеро.

— Тогда, по крайней мере, переведем пехоту,— предложил сэр Томас, и с этим предложением Лапена после некоторого колебания согласился.

— Пускайте вперед своих парней,— велел сэр Томас бригадиру Дилксу и полковнику Уитли.— Пусть обе бригады держатся поближе к берегу. Не позволяйте им растягиваться по дороге.— Ничего опасного в этом не было, тем не менее он хотел, чтобы британцы и португальцы, уверенно преодолев преграду, показали пример явно павшим духом испанцам.

Обе бригады, оставив орудия, подошли к воде, но на испанцев их появление не произвело ни малейшего впечатления. Солдаты требовали, чтобы им позволили разуться, и лишь затем осторожно ступали на затопленную дорогу. Большинство испанских офицеров оказались без лошадей, поскольку фелюки могли взять лишь небольшое число животных, и теперь, не желая мочить ноги, требовали, чтобы их переносили на руках. Двигались испанцы чрезвычайно медленно, ноги переставляли с опаской, будто боясь, что земля в любой момент уйдет из-под ног и их поглотят разверзшиеся воды.

— Святые угодники! — прорычал сэр Томас, наблюдая за тем, как несколько конных офицеров, доехав до середины, осторожно прощупывают скрытую водой дорогу длинными палками. Он повернулся к племяннику.— Джон, отправляйся к майору Дункану. Скажи, пусть подвозит пушки. И я хочу, чтобы к полудню они были на другом берегу.

Майор Хоуп поскакал за пушками. Лорд Уильям спешился, достал из седельной сумки подзорную трубу, положил ее на спину лошади и прошелся внимательным взглядом по северному горизонту. Там, на краю равнины, виднелись невысокие холмы с белеющими в свете холодного зимнего солнца домиками. Странные вечнозеленые деревья, словно нарисованные рукой никогда не видевшего дерева ребенка, казались на этой равнине темными точками — темные голые стволы и над ними темные, похожие на облачка кроны.

— А мне они нравятся,— сказал он, не отрываясь от трубы.

— Sciadopitys verticillata,— бросил невзначай сэр Томас и, поймав изумленный и восхищенный взгляд лорда Уильяма, объяснил: — Моя дорогая Мэри увлеклась ими во время наших путешествий, и мы даже пытались перенести их к себе в Балгован, да только они не прижились. Казалось бы, уж сосны-то должны в Пертшире расти, верно? А эти не пережили и первую зиму.— Генерал говорил спокойно, но лорд Уильям видел, как нетерпеливо барабанят по луке седла его пальцы. Подзорная труба поползла дальше, задержалась ненадолго на деревушке, наполовину скрытой паутинкой оливковой рощицы, двинулась дальше и вдруг остановилась.

— За нами наблюдают, сэр Томас.

— Я так и думал. Маршал Виктор ведь не дурак. Драгуны, не так ли?

— Целый отряд.—Лорд Уильям подправил резкость.— Небольшой. Человек двадцать.— Зеленые мундиры всадников четко выделялись на фоне белых стен.— Так и есть, сэр, драгуны. В деревушке между двумя холмами. Думаю, до них мили три.— На крыше одного из домишек что-то сверкнуло — наверное, какой-то француз тоже смотрел на них через подзорную трубу.— Вроде бы только смотрят.

— Наблюдать и докладывать, такой у них приказ,— хмуро заметил сэр Томас.— Беспокоить они не станут. Их дело — не выпускать нас из виду. И готов поставить имение твоего отца против одного из моих охотничьих домиков, что маршал Виктор уже на марше.

Склоны холмов по обе стороны от деревушки никаких признаков неприятеля не обнаружили, о чем лорд Уильям и доложил сэру Томасу.

— Сообщить Донье Манолито?

Впервые сэр Томас не стал возражать против употребления насмешливого прозвища испанского генерала.

— Оставим его в покое,— негромко сказал он.— Если Лапена узнает, что за нами следуют драгуны, то, чего доброго, развернется и побежит. Вам не следует это повторять, Уилли.

— На моих устах печать молчания,— заверил его лорд Уильям и, сложив трубу, убрал ее в сумку.— Но если маршал Виктор уже на марше…— Он не договорил, решив, что и без того достаточно ясно выразил свои опасения.

— Он встанет у нас на пути,— бодро закончил сэр Томас.— Следовательно, нам придется драться. Это нам и нужно. Если же мы сбежим, ублюдки в Кадисе будут кричать, что французы непобедимы. Станут требовать мира, потом вышвырнут нас из Кадиса и пригласят французов. Нам необходимо драться, Уилли. Мы обязаны доказать испанцам, что можем побеждать. Посмотрите на них.— Он повернулся к красномундирникам и «зеленым курткам».— Это же лучшие в мире солдаты! Лучшие в мире! Подыграем французам. Сделаем то, ради чего мы сюда пришли!

Испанской пехоте, дожидавшейся своей очереди у переправы, пришлось посторониться, чтобы пропустить две батареи британских орудий. Заслышав стук копыт и лязг цепей, генерал Лапена обернулся, а увидев, как его люди прыгают с дороги, подъехал к сэру Томасу и надменно осведомился, с какой стати десять орудий со своими лафетами и зарядными ящиками нарушают походный строй.

— Они пригодятся на том берегу, если французы вдруг объявятся в тот момент, когда ваши доблестные солдаты будут переправляться на другой берег,— объяснил шотландец и, повернувшись к командиру первого орудия, махнул рукой.— Поторопитесь! Подгоните этих чертяк!

— Есть, сэр.— Лейтенант ухмыльнулся.

Сопровождать артиллерию назначили роту стрелков.

Сняв патронные сумки, они выстроились по обе стороны затопленной гати, чтобы своим присутствием успокаивать лошадей. Первая батарея капитана Шенли справилась с задачей, показав отличное время. Вода доходила до осей колес, но четыре девятифунтовые пушки и одна пятидюймовая гаубица — каждое орудие тащили по восемь лошадей — одолели препятствие без малейшего сбоя. Передки пришлось опустошить, чтобы вода не попортила пороховые заряды. Их сложили на высокие телеги вместе с сотней запасных ядер.

— Вторая батарея! — крикнул сэр Томас, пребывавший в прекрасном настроении — первая батарея, промчавшись с лязгом и грохотом по гати, заставила отставших испанцев прибавить шагу и побыстрее выскочить на берег. Все вдруг зашевелились, заторопились.

И тут первое орудие второй батареи соскользнуло с переправы. Сэр Томас не видел, что случилось. Позже ему рассказали, что одна из лошадей споткнулась, упряжка пошла влево, возчики удержали животных, но орудие качнулось, съехало с настила и ухнуло вниз.

Генерал Лапена медленно повернулся и осуждающе посмотрел на сэра Томаса.

Возчики хлестнули лошадей, те натянули постромки, но орудие даже не шевельнулось.

А за равниной, там, где кончались болота, луч солнца отскочил от полированного металла.

Драгуны!

В тот вечер закончилось все, кроме сражения, которое должно было решить, устоит Кадис или падет. Но история вероломства и предательства завершилась, когда в домике, снятом Шарпом в Сан-Фернандо, появился лорд Памфри. Он пришел, когда уже стемнело, с той же кожаной сумкой, что брал с собой в собор, и Шарпу показалось, что его светлость нервничает даже больше, чем в ту ночь, спускаясь в крипту, где ждал отец Монсени. Памфри вошел в комнату осторожно, бочком, и глаза его слегка расширились, когда он увидел Шарпа.

— Так и думал, что встречу вас здесь.— Памфри принужденно улыбнулся Катерине и огляделся. Комната была маленькая, обставлена скудно — темный стол да стулья с высокой спинкой. Побеленные известкой стены украшали портреты с изображением епископов и старинное распятие. Свет шел от маленького камина и от фонаря, подвешенного к почерневшей балке под потолком.— Не совсем те удобства, к которым вы привыкли, не так ли, Катерина?

— По сравнению с тем, где я выросла, это настоящий рай.

— Конечно, конечно,— закивал лорд Памфри.— Все время выскакивает из головы, что вы росли в гарнизонном городке.— Он обеспокоенно взглянул на Шарпа.— Она рассказывала, что умеет кастрировать свиней.

— Вы бы посмотрели, что она вытворяет с мужчинами,— ответил Шарп.

— И все-таки в городе вам было бы куда комфортнее,— продолжал лорд Памфри, игнорируя мрачную реплику капитана.— Отца Монсени можно уже не опасаться.

— Неужели?

— Его сильно ранило, когда обрушились леса. Я слышал, он не может ходить. И не исключено, больше никогда не встанет на ноги.— Памфри снова посмотрел на Шарпа, ожидая его реакции, и, не дождавшись, улыбнулся Катерине, поставил на стол сумку, вытащил из рукава платок, протер стул и сел.— Так что, моя дорогая, причина, вынудившая вас покинуть город, отпала. Кадис безопасен.

— А как насчет причин остаться здесь? — спросила Катерина.

Взгляд Памфри на мгновение остановился на Шарпе.

— Это уж вам решать, моя дорогая. Полагаю, вам следует вернуться в Кадис.

— Вы что же, сводник у Генри? — фыркнул Шарп.

— Его превосходительство,— тоном оскорбленного достоинства ответил лорд Памфри,— в некотором смысле рад отъезду сеньориты Бласкес. Полагаю, для него сей отъезд означает завершение неудачной главы его жизни, о которой лучше позабыть. Нет, для меня возвращение Катерины — это всего лишь возможность наслаждаться ее обществом. Мы ведь друзья, не так ли? — обратился он к испанке.

— Да, Пампе, мы друзья,— тепло ответила она.

— А раз так, то я на правах друга вынужден сообщить, что письма не представляют более никакой ценности.— Он улыбнулся.— Теперь, когда отец Монсени стал калекой и уже никому не угрожает, письма перестали быть предметом торга. Я узнал об этом лишь сегодня утром, а потому не имел возможности известить вас раньше. Никто другой, смею вас уверить, не попытается их опубликовать.

— Тогда зачем вы принесли деньги, милорд? — спросил Шарп.

— Дело в том, что я снял их еще до того, как получил пренеприятное известие о постигшей отца Монсени беде, и посчитал, что оставить их при себе безопаснее, чем дома, а еще потому, что его превосходительство готов выплатить некоторое вознаграждение за возврат писем.

— Некоторое вознаграждение? — повторил сухо Шарп.

— Да. Исключительно по доброте душевной.

— И каково же это вознаграждение?

— Сто гиней вас устроят? Со своей стороны хочу заметить, что предложение весьма щедрое.

Шарп поднялся, и рука лорда Памфри сама собой скользнула к карману. Шарп рассмеялся.

— Принесли пистолет? Неужели вы действительно думаете драться со мной? — Рука застыла. Шарп подошел к лорду сзади.— Его превосходительство, милорд, знать не знает об этих письмах. Вы ничего ему не сказали. И письма хотите оставить себе.

— Не говорите ерунды, Шарп. Зачем они мне?

— Зачем? А затем, что они вовсе не потеряли своей ценности, ведь так? Имея их, вы могли бы при необходимости оказать на семью Уэлсли нужное давление. Чем сейчас занимается старший брат Генри?

— Граф Морнингтон,— сдержанно ответил Памфри,— в данное время является министром иностранных дел.

— То-то и оно. Такой полезный человек и в постоянном долгу перед вами. Письма ведь для того нужны, верно, милорд? Или вы намеревались продать их его превосходительству?

— У вас слишком богатое воображение, капитан.

— Нет. У меня Катерина, у Катерины письма, а у вас деньги. Для вас ведь деньги ничего не значат. Как вы их называли? Субсидии guerrilleros и взятки для депутатов? Но это золото предназначено Катерине, так что уж лучше отдать его ей, чем наполнять кошельки продажных законников. И еще одно, милорд.

— Да?

Шарп положил руку на плечо его светлости, и лорд Памфри вздрогнул. Шарп наклонился и громко прошептал ему на ухо:

— Если не заплатите ей, я сделаю с вами то, что вы приказали сделать с Астрид.

— Шарп!

— Перережу горло. Это, конечно, потруднее, чем кастрировать поросенка, но крови будет не меньше.— Шарп вытащил саблю на пару дюймов, и клинок сухо царапнул ножны. Лорд Памфри задрожал.— За мной должок,

ваша светлость. Я бы рассчитался за Астрид, да Катерина не хочет. Итак, вы заплатите или нет?

Памфри замер, потом с удивительным спокойствием покачал головой.

— Вы не станете меня убивать.

— Неужели?

— Люди знают, что я здесь. Мне пришлось расспросить двух провостов, чтобы узнать, где вы квартируете. Думаете, они меня забудут?

— Я готов рискнуть, ваша светлость.

— За это вас и ценят, капитан. Но вы ведь не дурак. Убьете слугу его величества — и умрете сами. Кроме того, и Катерина не позволит вам меня убить.

Катерина промолчала и лишь едва заметно качнула головой. Означал ли сей жест, что она не желает его смерти, или был отрицательным ответом на выраженную лордом уверенность в ее лояльности, Шарп так и не понял.

— Катерина хочет получить деньги,— сказал он.

— Я понимаю ее мотивы.— Лорд Памфри положил сумку на середину стола.— Письма при вас?

Катерина передала Шарпу шесть писем, и капитан, показав их его светлости, шагнул к камину.

— Нет! — воскликнул Памфри.— Не надо!

— Надо! — Шарп бросил письма на пылающие угли, и бумага ярко вспыхнула, осветив бледное лицо лорда Памфри.

— Зачем вы убили Астрид? — спросил стрелок.

— Чтобы сохранить наши секреты,— хрипло ответил лорд, глядя на пожирающие письма пламя.— Такая у меня работа.— Он вдруг выпрямился, расправил плечи и внезапно преобразился. Теперь вся его щуплая фигура выражала уверенность и достоинство, свойственные человеку, наделенному немалой властью.— Мы с вами похожи, капитан. Мы оба знаем, что на войне есть только одно правило — побеждать. Мне жаль Астрид.

— Никого вам не жаль,— возразил Шарп.

Памфри помолчал, потом кивнул.

— Верно. Не жаль.— Он вдруг улыбнулся.— А вы провели хорошую "игру, капитан. Поздравляю.

Он послал воздушный поцелуй Катерине, повернулся и, не проронив больше ни слова, вышел.

— И все-таки Пампе мне нравится,— сказала испанка, когда за его светлостью закрылась дверь.— Я рада, что ты его не убил.

— А следовало бы.

— Нет! — отрезала Катерина.— Он такой же, как ты. Мошенник и негодяй, а мошенникам и негодяям нужно держаться вместе.— Она высыпала золото на стол и принялась делить его на кучки. Свет от фонаря, падая на монеты, желтоватым блеском отражался на ее лице.

— Вернешься теперь в Кадис? — спросил Шарп.

Она кивнула и подбросила монетку.

— Найдешь мужчину?

— Богача.— Монета, упав, завертелась на столе.— А что еще делать? Больше я ничего не умею. Но прежде мне хотелось бы увидеть настоящее сражение.

— Женщине на поле боя не место.

— Может быть.— Она пожала плечами и улыбнулась.— Сколько ты хочешь, Ричард?

— Сколько дашь.

Катерина отодвинула в сторону изрядную кучку.

— Ты дурак, капитан.

— Наверное. Да.

Где-то на юге две армии шли навстречу друг другу. Шарп подумал, что еще мог бы успеть туда, а в сражении от денег пользы нет. Другое дело память о женщине — это всегда приятно.

— Давай отнесем золото наверх,— предложил он.

Так они и сделали.

Заметил драгун и один из адъютантов генерала Лапены. Увидев, что они выходят из оливковой рощи и направляются к отряду, дожидающемуся у дальнего края гати, он доложил об этом генералу, который, позаимствовав подзорную трубу и положив ее на плечо адъютанту, приник надолго к окуляру.

— Dragones,— процедил Лапена сквозь зубы.

— Их немного,— коротко бросил сэр Томас.— К тому же они далеко. Господи, что там с этой пушкой?

Пушка, девятифунтовое орудие с шестифутовым стволом, крепко застряла, уйдя под воду так, что на поверхности осталась только верхушка левого колеса и угол казенной части. Упавшая лошадь отчаянно забилась, когда пушкарь попытался удержать ее голову над водой, и хотя стоявшие вдоль гати стрелки удержали остальных животных, те заметно нервничали.

— Уберите передок! — распорядился сэр Томас и, убедившись, что его приказ не дает нужного эффекта, сам подъехал к гати.— Мне нужна дюжина парней! — крикнул он ближайшему офицеру.

Взвод португальских пехотинцев последовал за генералом, который осадил коня возле сорвавшегося орудия.

— В чем дело? — резко спросил он.

— Там, похоже, яма, сэр,— ответил лейтенант, вцепившийся в колесо тонущей пушки.

Сержант и трое пушкарей пыхтели рядом, пытаясь отсоединить передок, и в конце концов им удалось вырвать штырь из ушка. Передок с плеском выскочил на дорогу. Само же орудие полностью ушло под воду, а глаза лейтенанта побели от страха — пушка могла запросто утащить его за собой.

Сэр Томас расстегнул ремень, передал его лорду Уильяму, который не отставал от генерала ни на шаг, потом снял треуголку — ее принял адъютант,— и ветерок шевельнул редкие седые волосы. В следующий момент генерал сполз с седла и оказался по грудь в серой воде.

— У нас в Тае похолоднее будет,— сказал он, подставляя плечо под колесо.— Давайте, ребята.

Вода подступила ему до подмышек. Ухмыляющиеся португальцы и стрелки поспешили на помощь. Лорд Уильям не понял, зачем понадобилось отпускать лошадей, но потом догадался: генерал опасался, что орудие, вылетев на гать, может придавить лейтенанта. Сэр Томас хотел сделать все спокойно и аккуратно.

— Подставляйте спины! — рявкнул шотландец.— Взялись… Давай!

Пушка шевельнулась. Из воды показалась казенная часть, потом верх правого колеса. Один стрелок потерял равновесие, поскользнулся и, взмахнув руками, упал на спицу. Пушкари накинули канат на хобот лафета и потянули.

— Пошла! — воскликнул сэр Томас. И верно, пушка вылезла из воды, накренилась и медленно вползла на мост.— Прицепите! — сказал генерал.— И вперед! — Он вытер руки о промокшие бриджи. Орудие уже прикрепили к передку, щелкнул кнут, и пушка покатилась. Португальский сержант, заметив, что генералу трудно из-за потяжелевшей от воды одежды забраться в седло, бросился на помощь и подтолкнул сэра Томаса вверх.— Премного благодарен.— Генерал подал ему монету и устроился поудобнее.— Вот так это делается, Уилли.

— Сведете вы себя в могилу,— покачал головой лорд Уильям.

— Ничего, майор Хоуп знает, что делать с телом.— Сэр Томас промок до нитки и дрожал, но при этом довольно улыбался.— А вода-то холодная, Уилли! Чертовски холодная. Присмотрите, чтобы тем парням дали переодеться.— Он вдруг рассмеялся.— Знаете, когда я был еще парнишкой, мы однажды загнали лисицу в Тай. Чертовы собаки носились по берегу, ничего не делали, только лаяли. Так я заехал в реку и поймал лису голыми руками. Считал себя героем! А дядя меня за это выпорол. «Никогда не делай за собак их работу» — так он мне сказал. Но иногда приходится. Да, иногда приходится.

Драгуны повернули на север, не приблизившись к переправившимся союзным частям даже на милю, а когда увидели направляющуюся в их сторону легкую кавалерию Германского легиона, перешли на галоп и вскоре скрылись из виду. Испанцы по-прежнему переправлялись с ужасающей медлительностью, так что к тому времени, когда две бригады сэра Томаса прошли гать, уже наступили сумерки. Дорога постепенно уходила все выше и выше, и армия, не встречая больше никаких помех, шла к мигающим на вершине холма огонькам Вехера и к полуночи достигла оливковой рощи, где и остановилась на привал. Сэр Томас смог наконец избавиться от мокрой одежды и устроился у костра.

На следующий день фуражиры вернулись в лагерь с небольшим стадом тощих бычков, овец и коз. Сэр Томас хмурился и ворчал, сетуя на неповоротливость испанцев, а потом, чтобы хоть чем-то себя занять, отправился с эскадроном немецких кавалеристов на разведку и с удивлением обнаружил к северу и востоку от лагеря несколько групп неприятельских всадников. У реки к нему присоединился отрад испанской кавалерии. Их командир в звании капитана носил желтые бриджи, желтый жилет и голубой мундир с красными кантами. Поприветствовав сэра Томаса и, очевидно, решив, что генерал не знает испанского, он заговорил с ним по-французски.

— Они за нами наблюдают.

— Пусть себе,— ответил по-испански сэр Томас, поставивший себе целью выучить язык еще при первом назначении в Кадис.— Такая у них работа.

— Капитан Сараса,— представился испанец, после чего достал из седельной сумки длинную сигару. Один из его людей ту же высек огонь, и капитан долго попыхивал, пока не затянулся как следует.— У меня приказ — в бой не ввязываться.

По хмурому тону испанца сэр Томас понял, что приказ капитану не по душе. Похоже, ему не терпелось испытать своих людей в стычке с французским кавалерийским постом.

— Значит, у вас приказ? И какой же? — нарочито равнодушно поинтересовался он.

— Приказ генерала Лапены. Сопровождать и охранять фуражиров. Не более того.

— Но вы предпочли бы повоевать.

— А разве не для того мы здесь? — с вызовом спросил Сараса.

Капитан нравился сэру Томасу. Молодой еще человек, не больше тридцати, внушал надежду, что испанцы, если дать им шанс и, возможно, более решительного командующего, будут драться как черти. Тремя годами ранее, при Байлене, они уже показали себя с самой лучшей стороны, когда не только выстояли против целого французского корпуса, но и принудили врага сдаться. Они даже захватили Орла, доказав, что умеют драться хорошо, но в данном случае, что случалось очень редко, сэр Томас был одного мнения с генералом Лапеной.

— Что там за холмом, капитан?

Сараса посмотрел на ближайшую вершину, где стояли два французских пикета, по, полудюжине всадников в каждом. В распоряжении сэра Томаса, если считать людей капитана, было около шестидесяти.

— Мы не знаем,— сказал он.

— Возможно, там ничего нет, и мы отгоним их на другой холм, и, если ничего не обнаружим там, еще дальше. Мы и не заметим, как удалимся отсюда миль на пять, а когда вернемся, увидим, что фуражиры убиты.

Сараса глубоко затянулся.

— Они оскорбили меня.

— Мне они тоже не нравятся,— сказал сэр Томас,— но мы будем драться с ними там, где выберем сами, и тогда, когда должны, а не всегда, когда нам хочется.

Испанец улыбнулся и кивнул, как бы говоря, что усвоил урок. Потом стряхнул пепел с сигары.

— Моему полку приказано провести разведку дороги на Кониль,— невзначай заметил он.

— Кониль? — спросил сэр Томас.

Сараса кивнул. Продолжая смотреть на драгун, он тем не менее отметил, что шотландец достал из седельной сумки сложенную карту. Карта была плохая, но на ней были обозначены Гибралтар и Кадис, а между ними Медина-Сидония и Вехер, городок, лежащий чуть южнее. Сэр Томас провел пальцем на запад, от Вехера до атлантического побережья.

— Кониль? — Он постучал пальцем по карте.

— Кониль-де-ла-Фронтера,— кивнул Сараса и зло добавил: — Городок на берегу моря.

На берегу моря. Сэр Томас уставился на карту. Действительно, Кониль находился на берегу. Милях в десяти к северу от него — деревушка Барроса, соединенная дорогой с Чикланой, базой французских войск, осаждавших Кадис. Сэр Томас знал, однако, что генерал Лапена не собирается идти по ней, поскольку в паре миль к северу от Барросы протекала Рио-Санкти-Петри, через которую, согласно имеющимся сведениям, испанский гарнизон прокладывал понтонный мост. Мост позволял армии быстро вернуться на Исла-де-Леон и после двухчасового марша укрыться за стенами Кадиса.

— Нет,— сердито бросил сэр Томас, и конь нервно дернул головой.

Идти нужно другой дорогой. Той, что ведет от Вехера на север. Прорваться через французские сторожевые посты и продвигаться дальше. Виктор будет, конечно, защищать Чиклану, однако, если обогнуть городок с востока, маршалу придется оставить заранее подготовленные позиции и принять сражение там, где союзники выберут сами. Хороший план. Только зачем испанскому генералу бессмысленная прогулка к морю? Собирается отступить к Кадису? Верить в это не хотелось, но сэр Томас знал — у наступления на Чиклану из Барросы шансов на успех нет. Марш по разбитой дороге измотает солдат, атака на подготовленные позиции означает огромные потери. Нет, Лапена, конечно же, не станет так рисковать. Донья Манолито всего лишь хочет вернуться домой, но, чтобы вернуться домой, он поведет армию по прибрежной дороге, и французам останется только перехватить их в любом месте и прижать к морю.

— Нет! — повторил сэр Томас и повернул лошадь к лагерю, но, не проехав и десяти ярдов, осадил коня и обернулся.— Вам ведь приказано не вступать в бой?

— Так точно, сэр Томас.

— Но если они атакуют вас, вы же не станете удирать?

— Вы так думаете, сэр Томас?

— Разумеется! Ваш долг — уничтожать врага, и вы исполните свой долг! Только не увлекайтесь, капитан. Не пускайтесь в преследование. Не оставляйте фуражиров без прикрытия. Не дальше горизонта, понятно? — Сэр Томас ускакал, зная, что теперь капитан Сараса воспользуется малейшим поводом, чтобы исполнить свой долг. Что ж, по крайней мере враг понесет хоть какие-то потери, даже если Донья Манолито желает им вечной жизни.

— Чертов идиот! — проворчал Сараса и пришпорил коня — спасать кампанию.

— Видел вчера вашу подругу,— сказал Шарпу капитан Гальяна.

— Мою подругу?

— Танцевала в Башике.

— А, Катерина.— Катерина вернулась в Кадис в нанятой карете и с чемоданчиком, набитым деньгами.

— Вы не сказали, что она вдова,— упрекнул его испанец.— Вы называли ее сеньоритой!

Шарп недоуменно уставился на него.

— Вдова?!

— Она была во всем черном и даже лицо скрывала под вуалью. Вообще-то она не танцевала, а только смотрела.— Они с Шарпом стояли на галечном берегу у края залива. Северный ветер приносил неприятные запахи с плавучих тюрем, пришвартованных неподалеку от соляной равнины. Между ними неспешно курсировали сторожевые лодки.

— Не танцевала?

— Она же вдова! Вдовам не пристало развлекаться. Еще слишком рано. После смерти ее мужа не прошло и трех месяцев.— Гальяна замолчал, вспомнив, наверное, какой видел Катерину несколько дней назад на берегу, когда «вдова» носилась верхом и вовсе не выглядела убитой горем. Впрочем, если его что-то и смутило, говорить об этом испанец не стал.— Она была со мной чрезвычайно любезна и очень мне понравилась.

— Да, она многим нравится.

— Ваш бригадир тоже там был,— продолжал Гальяна.

— Мун? Он не мой бригадир. К тому же он сейчас вряд ли в том состоянии, чтобы танцевать.

— Бригадир пришел на костылях,— подтвердил испанец.— Я получил от него приказ.

— Вы? Он не вправе отдавать вам приказы! — Шарп подобрал плоский камешек и бросил с таким расчетом, чтобы он запрыгал по воде, но получилось неудачно, и камешек сразу утонул.— Надеюсь, вы посоветовали ему отправиться ко всем чертям и там остаться.

— Вот этот приказ.— Испанец достал из кармана сложенный листок и передал Шарпу, который с удивлением обнаружил, что приказ, написанный карандашом, явно наспех и небрежной рукой, адресован ему. Листок был пригласительной карточкой. Шарпу и его людям надлежало передислоцироваться к Рио-Санкти-Петри, где и находиться до получения дальнейших распоряжений или благополучного возвращения войск, находящихся ныне под командованием генерал-лейтенанта Грэма на Исла-де-Леон. Не веря своим глазам, Шарп перечитал приказ.

— Не уверен, что бригадир Мун может отдавать мне какие-либо распоряжения.

— Однако ж отдал,— сказал капитан Гальяна.— И я, разумеется, пойду с вами.

Шарп вернул карточку испанцу и, ничего не сказав, швырнул еще один камешек, который, прежде чем утонуть, несколько раз коснулся воды. Артиллеристы называют это настильным огнем. Хороший пушкарь умеет запустить ядро так, чтобы оно, пройдя вскользь, набрало дополнительную силу.

— Мера предосторожности.— Гальяна, аккуратно сложив листок, убрал его в карман.

— Против чего?

Иснанец тоже подобрал камень и пустил его так, что тот скакнул по воде не меньше дюжины раз.

— Через Санкти-Петри проложен мост. Возле него стоит генерал Сайас с четырьмя батальонами. У него приказ не пускать никого из города за реку.

— Вы уже говорили, но зачем останавливать вас?

— В городе есть люди, которых называют affrance-sados,— объяснил Гальяна.— Знаете, что это значит?

— Они за французов.

Гальяна кивнул.

— К сожалению, таковые имеются и среди офицеров гарнизона. Генерал Сайас должен останавливать тех, кто хочет поступить на службу к противнику.

— Да пусть бы уматывали. Меньше лишних ртов.

— А вот британцев он не останавливает.

— Это вы мне тоже говорили, и я обещал помочь. На кой черт вам понадобился приказ от этого болвана Муна?

— В моей армии, капитан, человек не может просто делать то, что ему хочется. На все необходим приказ. Теперь у вас есть приказ. Так что вы можете с чистым сердцем перевести меня через реку, а потом уж я найду свою армию.

— А у вас есть приказ? — спросил Шарп.

— У меня? — удивился Гальяна. Над гладью залива разлетелся глухой звук выстрела — это напомнила о себе одна из тех мощных французских мортир, что стояли на Трокадеро. Шарп повернулся, чтобы посмотреть, куда упадет снаряд, но взрыва так и не дождался.— У меня приказа нет,— признался испанец.

— Тогда почему вы уходите?

— Потому что французов нужно разбить,— с неожиданной горячностью ответил Гальяна.— Испания должна освободиться! Сама! Мы должны драться! Я не могу сейчас ходить на танцы, как ваш бригадир. Генерал Лапена ненавидел моего отца и ненавидит меня, он не хочет, чтобы я получил возможность проявить себя в бою. Вот почему меня оставили в городе. Только я не собираюсь здесь отсиживаться. Я пойду сражаться за Испанию-Торжественность последних слов смягчила очевидная искренность чувства.

Облачко дыма от пролетевшего снаряда проплыло над заливом и растворилось где-то над болотами. Шарп попытался поставить себя на место испанца. Смог бы он с такой же страстью заявить о готовности сражаться и отдать жизнь за Британию? Пожалуй, нет. Шарп дрался, потому что это хорошо у него получалось, а еще потому, что чувствовал долг перед своими людьми. Вряд ли они обрадуются приказу. Да и кому захочется расставаться со ставшими знакомыми тавернами Сан-Фернандо и отправляться туда, где стреляют? Тем не менее приказ есть приказ.

— Я…— начал он и вдруг замолчал.

— Что?

— Ничего.— Шарп уже собрался было сказать, что не может заставить солдат заниматься не своим делом.

В конце концов они выполнили задание и имеют полное право вернуться в полк, который сейчас в сотнях миль отсюда. Сам Шарп пошел бы с Гальяной, если бы знал, что встретится с Вандалом, но то было личное. Вот только как объяснить все испанцу? В любом случае, в чужой армии ему делать нечего. Пожалуй, он переведет Гальяну через мост, но если не обнаружит там союзной армии, то вернется с парнями назад. У испанца есть лошадь, и ему будет легче отыскать своих, чем пешим стрелкам.— Так вы рассказали Муну о своем желании драться?

— Я сказал, что хочу присоединиться к армии генерала Лапены и что, если со мной будут британцы, Сайас не посмеет меня остановить.

— И он просто так взял и написал приказ? — недоверчиво спросил Шарп.

— Не просто,— признался Гальяна.— Ему нужно было кое-что от меня, и он согласился удовлетворить мою просьбу.

— Ему было от вас что-то нужно,— задумчиво повторил Шарп и улыбнулся, поняв вдруг, что именно.— Вы представили его вдове, не так ли?

— Вы не ошиблись.

— Бригадир — человек богатый. Очень богатый.

Шарп швырнул еще один камешек. Что ж, Катерина

сумеет обобрать его до нитки.

Генерала Лапену сэр Томас застал в нехарактерном для него бодром настроении. Для штаб-квартиры испанский командующий выбрал деревенский домик, а поскольку день выдался солнечный и двор был защищен от северного ветра самим домом, Лапена распорядился накрыть стол на чистом воздухе. Вместе с ним сидели три адъютанта и плененный у Вехера французский майор. Перед ними стояли блюда с хлебом, фасолью и бобами, сыром и ветчиной, а также каменный кувшин красного вина.

— Сэр Томас! — обрадованно воскликнул Лапена.— Не желаете ли присоединиться? — Генерал знал, что шотландец говорит на испанском, но предпочитал французский — в конце концов, именно на этом языке общаются европейские джентльмены.

— Кониль! — Сэр Томас был настолько зол, что не стал утруждать себя любезностями. Спешившись, он бросил поводья ординарцу.— Вы хотите идти на Кониль? — Вопрос прозвучал как обвинение.

— А, Кониль! — Лапена щелкнул пальцами, подзывая слугу, и сделал знак принести из дома еще один стул.— У меня есть сержант из Кониля. Любит рассказывать, как там ловят сардин.

— Почему Кониль? Вам сардин захотелось?

Испанец грустно посмотрел на сэра Томаса.

— Вы уже познакомились с капитаном Бруаром? — Француз, сдавшийся под честное слово и сохранивший таким образом за собой право носить саблю, был худощав, высок и имел умное лицо с немного водянистыми глазами, прятавшимися за толстыми стеклами очков. Поднявшись из-за стола, он вежливо поклонился британскому генералу.

Сэр Томас как будто и не заметил пленного.

— Может быть, вы объясните мне, какова цель этого марша? — спросил он, опершись обеими руками на стол и наклоняясь вперед.

— А вот и курица! — воскликнул Лапена, увидев идущую из дома женщину с жареной птицей на тарелке.— Гарей, будьте любезны.

— Позвольте мне, ваше превосходительство,— вмешался Бруар.

— Разумеется, капитан. Мы все будем вам весьма признательны.— С этими словами Лапена церемонно передал французу нож и длинную вилку.

— Мы наняли корабли,— прорычал сэр Томас, намеренно не замечая, что для него принесли стул.— Мы ждали, пока соберется флот. Потом ждали попутного ветра. Мы отправились на юг и высадились у Тарифы, потому что это давало нам возможность выйти неприятелю в тыл. И теперь мы идем к Конилю? Объясните, зачем нам вообще нужен был флот? Ведь можно было просто перейти Санкти-Петри и идти к Конилю напрямик! Мы не потеряли бы столько времени и не гоняли бы впустую корабли!

Адъютанты Лапена, хотя и смотрели на шотландца с нескрываемым возмущением, молчали. Бруар, сделав вид, что ничего не слышит, полностью сосредоточился на разделке курицы, демонстрируя при этом достойную восхищения ловкость — кусочки у него получались идеальные.

— Ситуация меняется,— туманно заметил Лапена.

— И что же изменилось? — резко спросил сэр Томас.

Лапена вздохнул и сделал жест в сторону адъютанта,

который пусть и не сразу, но все же понял, что командующий просит карту. Блюда сдвинули, карту расстелили на столе, и сэр Томас сразу заметил, что она гораздо подробнее тех, которыми снабдили его союзники.

— Мы здесь,— сказал испанец, кладя горошинку севернее Вехера.— Неприятель здесь.— Вторая горошинка расположилась около Чикланы.— Достичь противника мы можем тремя дорогами. Первая, самая длинная, идет на восток, через Медину-Сидонию.— Третья горошина обозначила названный город.— Но нам известно, что у французов там гарнизон. Я не ошибаюсь, месье? — Лапена повернулся к Бруару.

— Весьма внушительный гарнизон,— подтвердил пленник, с хирургической точностью отделяя от туловища ножки.

— И в этом случае мы окажемся между армией маршала Виктора,— Лапена дотронулся до горошинки, обозначавшей Чиклану,— и гарнизоном.— Он указал на Медину-Сидонию.— Обойти гарнизон, сэр Томас, мы можем, если пойдем по второй дороге. Она идет отсюда на север и выходит к Чиклане с юга. Дорога плохая. Пролегает через холмы, а там у французов будут пикеты. Не так ли, месье?

— Да, да, много пикетов,— кивнул француз, расправляясь с грудной костью.— Позвольте заметить, mon generаl, что, если бы ваш chef вынул грудную кость до готовки, разделывать птицу было бы намного легче.

— Спасибо за совет, я обязательно ему передам,— кивнул Лапена и снова повернулся к сэру Томасу.— Пикеты предупредят маршала Виктора о нашем приближении, так что он будет готов. Численное преимущество на его стороне. Согласитесь, сэр Томас, что я не могу воспользоваться этой дорогой, если желаю достичь победы над противником, которой мы с вами так желаем. Но, к счастью, есть третья дорога, дорога, которая ведет к морю. Вот.— Лапена, чуть замешкавшись, положил четвертую горошинку на береговую линию.— Это место называется…— Он посмотрел на карту, но помощи от нее не получил.

— Барроса,— подсказал один из адъютантов.

— Барроса! Да, Барроса. И оттуда, сэр Томас, через пустошь — к Чиклане.

— Где нас уже будут ждать французы!

— Верно! — Лапена, похоже, даже обрадовался, что шотландец понял это.— Но здесь, сэр Томас…— Палец переместился к устью реки Санкти-Петри.— Здесь у нас генерал Сайас и его корпус. Если мы пойдем на…— Он снова остановился.

— На Барросу,— сказал адъютант.

— Да. Так вот, если мы пойдем на Барросу, то сможем соединиться с корпусом генерала Сайаса. И тогда численный перевес будет за нами! В Чиклане у противника… сколько? Две дивизии? — Вопрос адресовался Бруару.

— Три дивизии, насколько я слышал,— подтвердил пленный капитан.

— Три? — встревожился было Лапена, но тут же махнул пренебрежительно рукой.— Две, три… какая разница. Мы ударим им во фланг! Нападем с запада, разгромим и одержим великую победу. Прошу прощения, капитан Бруар.

— Вы ему верите? — Сэр Томас кивнул в сторону француза.

— Он джентльмен!

— Как и Понтий Пилат.— Сэр Томас ткнул в карту пальцем.— Пойдем по этой дороге и окажемся между французами и морем. Маршал Виктор не станет дожидаться нас в Чиклане. Он выйдет на перехват. Хотите посмотреть, как нашу армию сбросят в море?

— И что же вы предлагаете? — холодно поинтересовался Лапена.

— Идти на Медину-Сидонию и либо разбить гарнизон,— сэр Томас снял с карты и отправил в рот соответствующую горошину,— либо не трогать их — пусть себе отсиживаются за стенами. Атаковать осадные позиции.

Заставить маршала Виктора гоняться за нами, а не маршировать ему навстречу.

Лапена удивленно посмотрел на шотландца.

— Я вами восхищаюсь,— сказал он после недолгой паузы.— Вашей живостью и желанием драться. Вы всех нас вдохновляете.— Адъютанты согласно закивали с самым серьезным видом, и даже капитан Бруар вежливо склонил голову.— Но позвольте кое-что объяснить. Французская армия, в чем мы согласны, находится здесь.— Захватив пригоршню горошин, Лапена расположил их полумесяцем у Кадисского залива, от Чикланы на юге до трех фортов на болотах Трокадеро.— Если мы атакуем отсюда,— он постучал по дороге из Медины-Сидонии,— то окажемся в центре их позиций, и тогда противник может окружить нас с флангов. Мы избежим этой опасности.— Генерал поднял руку, останавливая начавшего было возражать шотландца.— Если пойдем отсюда,— его палец коснулся дороги из Вехера,— то сможем ударить по Чиклане, но тогда ничто не помешает французам атаковать наш правый фланг. А вот если зайти с востока, из…

— Из Барросы, сеньор.

— Из Барросы, да, то уже мы нанесем удар по их флангу. Сильнейший удар! — Лапена ударил кулаком по столу, показывая, сколь сильным будет удар.— Да, конечно, они попытаются двинуться на перехват, но им придется идти через город! А это нелегко. И мы успеем разбить армию Виктора еще до подхода подкреплений. Ну? Я убедил вас? — Испанец улыбнулся. Сэр Томас промолчал. Не потому, что сказать было нечего, а потому, что приходившие в голову слова не укладывались в рамки приличий,— Кроме того,— продолжал Лапена,— командую здесь я, и я уверен, что победа, которой мы оба желаем,

может быть достигнута маршем по побережью. Погружаясь на корабли, мы этого знать не могли, но командующий обязан быть гибким, не так ли? — Не дожидаясь ответа, он постучал по пустому стулу.— Садитесь, сэр Томас. Составьте компанию. Пост начинается в среду, а там до самой Пасхи никаких курочек. Вы только посмотрите, как прекрасно капитан Бруар ее разобрал.

— К черту вашу птичку,— бросил сэр Томас по-английски и, повернувшись, шагнул к лошади.

Проводив шотландца взглядом, Лапена покачал головой, однако ничего не сказал. Между тем капитан Бруар, ставя тарелку, раздавил фасоль, а когда смахнул кашицу на землю, на карте возле Барросы осталось буро-красное, цвета крови пятно.

— Какой я неловкий,— пробормотал француз.

На генерала Лапена сие происшествие впечатления не произвело.

— Прискорбно, что Господь в мудрости своей определил нашими союзниками англичан,— вздохнул он.— С ними так трудно.

— Грубые создания,— сочувственно заметил Бруар.— Им недостает утонченности, свойственной испанцам и французам. Позвольте положить вам кусочек, ваше превосходительство. Предпочитаете грудку?

— Вы правы! — воскликнул генерал, приятно пораженный тем, что капитан так ловко ухватил суть проблемы.— Им недостает нашей утонченности. Нашего изящества. Нашего…— Он щелкнул пальцами, не находя нужного слова.— Нашего вкуса. Благодарю вас.

Генерал уже все решил. Он пойдет той дорогой, что предлагает кратчайший путь домой. Он пойдет на Кониль.

Другой спор случился после полудня. Лапена хотел выступить той же ночью, сэр Томас протестовал, указывая на то, что противник уже близок и что солдатам следует идти в бой свежими и отдохнувшими, а не измотанными после ночного марша по незнакомой местности.

— Тогда выйдем вечером,— уступил испанец,— и устроим привал в полночь. До рассвета отдохнем и будем готовы.

Но прошла полночь, потом и вся ночь, а они все еще шагали. Колонна снова заблудилась. Армия останавливалась, отдыхала, снималась с места, шла, снова останавливалась, шла в обратном направлении, разворачивалась, ждала и снова шла. Солдаты тащили на себе ранцы, патронные сумки и оружие, и, когда останавливались, никто не смел снять с себя хоть что-нибудь, потому что сыграть подъем могли в любой момент. Отдохнуть толком не удалось, и к утру все едва держались на ногах. Сэр Томас в очередной раз проехал в голову колонны. Сидевшие у дороги красномундирники хмуро поглядывали на командующего, как будто именно он был виноват в том, что им не удалось выспаться.

Генерала Лапена и его адъютантов шотландец нашел на лесистом пригорке. С десяток окружавших их гражданских горячо о чем-то спорили. Увидев сэра Томаса, испанец кивнул.

— Не уверены, куда идти.

— Кто они такие?

— Наши проводники.

— И они не знают дороги?

— Знают. Но каждый предлагает свой маршрут.— Лапена улыбнулся и пожал плечами, как бы говоря, что и такое тоже случается.

— Где море? — резко спросил сэр Томас. Проводники смолкли, посмотрели на него и указали на запад. Никто не возражал.— Что ж, похоже, так и есть,— язвительно сказал он, указывая туда, где уже светлел край неба,— если учесть, что солнце обыкновенно встает на востоке. И в таком случае Барроса — там.— Он вытянул руку на север.

Лицо Лапены приняло обиженное выражение.

— Ночью, сэр Томас, солнца не было.

— Ночами такое случается! — проворчал сэр Томас.

Колонна снова тронулась в путь по неровной дороге, проложенной через пустошь с редкими сосновыми рощицами. После восхода солнца они увидели море. Дорога шла на север вдоль песчаного берега, о который разбивались накатывающие одна за другой волны. Над горизонтом появились и исчезли верхушки парусов какого-то спешащего на юг корабля. Поднявшись на очередной холм, ехавший во главе своей бригады, сэр Томас увидел далеко впереди три сторожевые башни, напоминания о тех днях, когда мавританские пираты отплывали от Геркулесовых столпов, чтобы грабить, убивать и брать в полон.

— Ближайшая к нам,— сказал офицер по связи,— это башня Пуэрко, за ней башня Барросы, а самая дальняя — Бермехи.

— Где Кониль?

— Кониль? О, его мы прошли ночью, так что теперь он позади.

Сэр Томас оглянулся на своих солдат, понурых и молчаливых. Потом он снова посмотрел на север и увидел за наблюдательной башней Бермехи ведущий к Кадису длинный перешеек — белое пятно на горизонте.

— Столько времени потрачено впустую.

— О нет, сэр Томас,— возразил офицер по связи.— Уверен, генерал Лапена намерен атаковать.

— Он возвращается домой,— устало сказал сэр Томас,— и вы это знаете,— Он наклонился к луке седла, ощутив вдруг на плечах тяжесть прожитых лет. Всех шести с лишним десятков. Теперь он знал — генерал Лапена торопится домой. Донья Манолито вовсе и не собирался поворачивать на восток, чтобы атаковать французов. Испанец спешил в Кадис, где, несомненно, еще долго похвалялся бы смелым маршем через Андалузию, дерзким вызовом маршалу Виктору.

— Сэр Томас! — Лорд Уильям Рассел, пришпорив коня, летел к генералу.— Смотрите, сэр!

Он указывал на север и восток. Взяв у него подзорную трубу и положив ее на плечо лорду, представлявшее собой довольно неверную опору, сэр Томас приник к стеклу и увидел неприятеля. Только на сей раз не драгун, а пехоту.

— Это те, что прикрывают Чиклану,— уверенно заявил офицер по связи.

— Или те, кого послали перехватить нас,— предположил сэр Томас.

— Мы знаем, что у них войска в Чиклане.

Сэр Томас не видел, движется пехота или стоит на месте. Он опустил трубу и повернулся к офицеру по связи.

— Поезжайте к генералу Лапене и передайте мои заверения в полнейшем почтении. И скажите, что у нас французская пехота на правом фланге.— Офицер развернулся, но сэр Томас удержал его. Впереди виднелся холм с какими-то развалинами на вершине. Неплохая оборонительная позиция. Если французы намерены атаковать, решил он, то расположиться следует именно там. Вынудить французов лезть вверх по склону, перебить их, а потом — маршем на Чиклану.— Скажите генералу, что мы готовы развернуться и атаковать по его приказу. Отправляйтесь!

Офицер ускакал. Сэр Томас снова посмотрел на холм над Барросой. Кампания складывалась неудачно, тем не менее положение еще можно было спасти. И тут далеко впереди затрещали выстрелы. Звук то нарастал, то затихал, иногда теряясь в шуме волн, но ошибки быть не могло — там палили из мушкетов. Сэр Томас привстал на стременах, ожидая, пока пороховой дым укажет, где именно идет бой. И наконец дождался. Темное пятно накрыло берег за третьей наблюдательной башней, неподалеку от понтонного моста, который вел в город. Это означало, что французы отрезали их и теперь перекрывают дорогу на Кадис. Что еще хуже, они определенно наступали с фланга. Маршал Виктор настиг союзников именно там, где и хотел. И теперь мог делать с ними все, что угодно.

Глава десятая

— Это не наша драка, сэр,— сказал Харпер.

— Знаю.

Ирландец, явно не ожидавший от капитана столь быстрого согласия, удивленно посмотрел на него.

— Нам нужно в Лиссабон, сэр.

— Да, нужно. И мы туда вернемся. Но сейчас кораблей нет, и их не будет, пока здесь все не кончится.

От восхода прошло не больше часа, а за рекой, примерно в миле от берега, уже появились синие мундиры. Не голубые, испанские, а синие, французские. Противник пришел со стороны пустоши, вынудив генерала Сайаса построить свои батальоны на северной стороне реки. Странно, что французы, похоже, не собирались атаковать форт на дальнем конце понтонного моста, а двигались на юг, в сторону от форта. Установленная в форте пушка пальнула по неприятелю, но ядро упало с большим недолетом, после чего командир форта решил поберечь боеприпасы.

— Я к тому, сэр,— продолжал ирландец,— что если мистер Гальяна желает драться…

— Я знаю, что ты хочешь сказать,— резко оборвал его Шарп.

— А тогда, сэр, может, скажете, какого черта мы здесь делаем?

В смелости Харпера Шарп не сомневался — это качество сержанта не требовало доказательств. И возражения ирландца диктовались не трусостью, а обидой и чувством несправедливости. Единственным объяснением того, что французы повернулись спиной к реке, могло быть появление союзных сил, а это означало, что генерал Лапена вместо того, чтобы атаковать осадные позиции с востока, предпочел наступать по прибрежной дороге. И теперь его армии противостояли четыре или пять пехотных батальонов. Что ж, пусть Лапена и дерется. Если Донья Манолито, имея под своей командой пятнадцать тысяч человек, не справится с ними, то тут уж Шарп с пятью стрелками не поможет. А рисковать пятью жизнями неизвестно ради чего безответственно — именно это пытался сказать Харпер, и Шарп был полностью с ним согласен.

— Я скажу тебе, что мы здесь делаем,— ответил он.— Мы здесь потому, что я обязан кое-чем капитану Гальяне. Если бы не он, мы все сидели бы сейчас в кадисской тюрьме. Переправим его на ту сторону и будем в расчете.

— Вы имеете в виду, сэр, что нам надо доставить его на тот берег? И только?

— И только. Проведем его по мосту, прикроем, если испанцы попытаются остановить, а понадобится, сбросим пару придурков в реку, и все.

— Зачем нам его переводить?

— Затем, что он попросил. Думает, что его не пропустят без нас. За нами должок, так что отказать нельзя.

— Значит, если мы его перетащим, то сможем сразу же вернуться в город? — недоверчиво спросил Харпер.

— Ты что, по таверне соскучился? — усмехнулся Шарп.

Его люди жили лагерной жизнью второй день и уже начали ворчать и жаловаться на скудость испанских армейских пайков, которые раздобыл для них Гальяна. Два дня лишений! Два дня вдали от комфорта и развлечений Сан-Фернандо! Шарп сочувствовал им, но втайне радовался. Безделье — штука опасная. Когда солдату нечем заняться, его тянет на выпивку и баловство, а там и до беды недалеко. Уж лучше пусть ворчат да жалуются.

— Переведем испанца на ту сторону, и ты с парнями можешь возвращаться. Приказ я вам выпишу. Прибережешь для меня пару бутылочек того vino tinto.

Харпер, получив, чего добивался, заволновался.

— Приберечь для вас? А вы разве с нами не вернетесь? — скрывая беспокойство, спросил он.

— Задержусь ненадолго. Думаю, к ночи все кончится. Так что давай, иди к ребятам и скажи, что они смогут вернуться в город, как только переправят капитана Гальяну на тот берег.

Сержант остался на месте.

— И что вы там собираетесь делать, сэр?

— Вообще-то,— продолжал Шарп, не отвечая на вопрос прямо,— нам всем приказано находиться там до получения дальнейших указаний от чертова бригадира Муна, но я не думаю, что он будет сильно возражать, если вы вернетесь. Он ведь ничего не узнает, верно?

— Вам-то на что оставаться, сэр? — не унимался Харпер.

Шарп поправил выехавшую из-под кивера повязку. Голова уже не болела, и повязку можно было бы, наверное, снять, но кость, похоже, срослась еще не до конца, так что он не решался разматывать тряпки, продолжая прилежно смачивать их уксусом.

— Восьмой линейный, Пэт. Из-за него.

Харпер посмотрел туда, где по-прежнему молча стояли французы.

— Так это они там?

— Где именно, я не знаю. Знаю только, что их послали на север, а они не смогли пройти из-за того, что мы подорвали тот чертов мост. Если они здесь, Пэт, то мне хотелось бы поздороваться с полковником Вандалом.— Он похлопал по винтовке.

— Так вы…

— Собираюсь прогуляться по бережку,— оборвал его Шарп.— Погляжу. Поищу. Если найду, подстрелю. Вот и все. И больше ничего, Пэт. Больше ничего. Это ведь не наша драка, верно?

— Нет, сэр, не наша.

— Вот поэтому ничего больше я делать не собираюсь. Не найду мерзавца, так вернусь в город. Ты уж не забудь приберечь для меня бутылочку.— Шарп похлопал сержанта по плечу и повернулся к сидевшему на коне испанцу.— Что там происходит, капитан?

Гальяна уже несколько минут внимательно смотрел на юг через небольшую подзорную трубу.

— Не понимаю.

— Не понимаете чего?

— Там испанские войска. За французами.

— Части генерала Лапены?

— Что им здесь делать? — проворчал Гальяна.— Лапена должен идти на Чиклану.

Шарп снова посмотрел за реку. Французы стояли в три шеренги, их офицеры сидели в седлах, Орлы сияли в лучах раннего солнца, а потом вдруг эти самые Орлы, только что ясно выделявшиеся на фоне неба, скрылись за наползшей дымкой. Пороховой дым вырвался из мушкетов густыми клубами, а несколько секунд спустя до стрелка донесся треск выстрелов.

После первого залпа мир снова притих, лишь кричали чайки да шумели, разбиваясь о берег, волны.

— Почему они там? — снова спросил Гальяна, и тут грянул второй мушкетный залп, более мощный, чем первый, и утро наполнилось звуками сражения.

Вверх по течению, шагах в ста от понтонного моста, от реки Санкти-Петри ответвлялась к югу небольшая протока, имевшая собственное название — Альманза. Место это было глухое, болотистое, заросшее камышом и травой и населенное исключительно цаплями. Протяженность протоки менялась от двух миль при приливе до одной при отливе. Благодаря наличию Альманзы идущая по прибрежной дороге армия оказывалась на узкой полоске земли, которая могла легко превратиться в ловушку, если вторая армия заходила в тыл первой и оттесняла ее к реке. Ловушка становилась смертельной западней, если бы какие-то еще силы форсировали протоку, блокируя отступление через понтонный мост.

Неприступного барьера Альманза собой не представляла. За исключением устья, перейти ее вброд можно было практически в любом месте, так что в девять часов утра пятого марта 1811 года, когда прилив только-только начался, французская пехота форсировала этот водный рубеж без каких-либо проблем: прошлепала по болоту, скатилась с глинистого берега, промочила ноги в ручейке и выбралась на песчаную косу. Тем не менее то, что не стало препятствием для людей и лошадей, остановило артиллерию. Пушки оказались слишком тяжелы. Французский двенадцатифунтовик, самое распространенное орудие в арсенале императора, весил полторы тонны. Чтобы переправить через Альманзу пушку, передок, зарядный ящик и весь расчет, требовались саперы, а когда маршал Виктор приказал дивизии генерала Виллата перейти протоку, вызывать саперов было уже поздно. В результате Виллат отправился выполнять задание — отрезать армию Лапены от моста — только с пехотой.

Маршал Виктор уже успел заработать определенную репутацию при Маренго и Фридланде, а после прибытия в Испанию успел разбить две испанские армии при Эспиносе и Медельине. Правда, лорд Уэлсли крепко наподдал ему под Талаверой, но le Beau Soleil, «Прекрасное Солнце», как называли его в войсках, считал, что там ему просто не повезло.

— Солдат, не знающий поражений,— сказал как-то Виктор,— ничему не научится.

— И чему же вы научились у лорда Веллингтона? — спросил генерал Руффен, командовавший у Виктора дивизией.

— Никогда больше не проигрывать, Франсуа! — ответил Виктор и рассмеялся.

Клод Виктор, дружелюбный, приветливый, общительный. Солдаты любили его. Он и сам когда-то был солдатом. Правда, артиллеристом, а не пехотинцем, что далеко не одно и то же, но все равно знал службу, поднялся вверх с самого низу и требования к своим людям предъявлял самые жесткие, хотя и относился к ним тепло. Вся армия сходилась в том, что человек это отважный и хороший. Le Beau Soleil. И он был далеко не глуп и прекрасно понимал, что без пушек дивизия Виллата устоять против испанцев не сможет. Зато сможет задержать. Задержать Лапену до тех пор, пока две другие дивизии, Лаваля и Руффена, не обойдут испанцев с флангов. Вот тогда ловушка и закроется. Союзники будут, конечно, рваться к Рио-Санкти-Петри и теснить Виллата, но Лаваль и Руффен обрушатся на них, как ангелы мщения. Лишь немногие испанцы и британцы доберутся до понтонного моста, остальные же полягут на болоте. Все просто! Тем более что союзники, очевидно не догадываясь об уготованной им судьбе, все так же плелись по прибрежной дороге походным маршем, растянувшись на три мили. Маршал наблюдал за ними от самой Тарифы, и чем дальше, тем больше удивлялся. Они то шли, то останавливались, то меняли направление движения, и в конце концов маршал пришел к выводу, что имеет дело с генералами, которые либо сами не знают, чего хотят, либо ничего не соображают в деле, которым занимаются. Что ж, значит, его задача упрощается.

Виллат уже форсировал протоку и занял свое место. Он был наковальней. Два молота, Лаваль и Руффен, изготовились для удара, и маршал Виктор, стоя на пригорке, в последний раз оглядывал выбранное им самим поле битвы. И то, что видел маршал, ему нравилось. Справа, ближе к Кадису, Альманза, перейти которую можно только силами пехоты — что ж, пусть Виллат воюет мушкетами. В центре, южнее протоки, пустошь, заканчивающаяся густой сосновой рощей, скрывающей вид на море. Неприятельская колонна, как доложили разведчики, уже вступила в эту рощу. Дивизия Лаваля атакует рощу и прорвется к берегу. Опасность для Лаваля могла исходить разве что с левого фланга, где виднелся холм, также заслонявший собой море. Холм как холм, ничего особенного, возвышающийся над окружающей пустошью примерно на двести футов, довольно крутой и увенчанный развалинами часовни и несколькими гнущимися под ветром деревцами. Удивительно, но противника на холме видно не было, хотя маршал и не верил, что неприятельские генералы настолько глупы, что оставили стратегическую позицию без охраны. Так или иначе, высотку следовало занять, сосновый лес захватить, а потом две дивизии смогут повернуть на север и загнать союзников в узкое пространство между морем и протокой, где они и найдут свою гибель.

— Мы их постреляем как кроликов! — пообещал маршал адъютантам.— Так что поторопитесь! Поторопитесь! Я хочу крольчатину к обеду!

Некоторое время сэр Томас смотрел на увенчанный руинами холм, потом промчался по разбитой дороге, огибавшей холм со стороны моря, и увидел испанскую бригаду. В бригаде было пять пехотных батальонов и артиллерийская батарея, и всем этим сэр Томас мог распоряжаться по своему усмотрению, поскольку они следовали за обозом, а Лапена еще раньше согласился передать под его команду все, что идет за ним. И пехота, и пушкари получили приказ подняться на холм.

— Зацепитесь там и держитесь,— напутствовал сэр Томас командира дивизии.

Принимая решение занять высотку, он отправил туда первых, кто попал под руку и был ближе всего к холму. Но теперь шотландец занервничал: а можно ли доверить весь тыл армии неизвестной испанской бригаде? Он развернулся, промчался назад и подлетел к батальону, составленному из фланговых рот Гибралтарского гарнизона.

— Майор Браун!

— К вашим услугам, сэр Томас! — Майор Браун — плотный, краснощекий, вечно пребывающий в бодром состоянии духа человек — стащил кивер.

— Как ваши ребята, Браун? Крепкие?

— Каждый — герой, сэр Томас.

Генерал повернулся. Они находились на прибрежной дороге, проходившей в этом месте через убогую деревушку под названием Барроса. На краю деревни стояла сторожевая башня, построенная в давние времена против врагов с моря, и сэр Томас отправил туда адъютанта, но тот, быстро спустившись, сообщил, что в сторону суши вид плохой из-за сосновых лесов. Впрочем, и не получив подтверждения, генерал знал — в первую очередь французы будут атаковать самое высокое место на побережье. Такова логика здравого смысла.

— Эти черти где-то там.— Он протянул руку на восток.— Генерал Лапена уверяет, что они сюда не полезут, только я этому не верю. И допустить их на холм тоже нельзя. Видите тех испанцев, майор? Те пять батальонов, что поднимаются сейчас по склону? Поддержите их, Браун. А главное — не пустите французов на вершину.

— Мы ее удержим,— бодро заявил Браун.— А вы, сэр Томас, куда?

— Нам приказано идти на север — Генерал указал на следующую сторожевую башню.— Там, говорят, есть деревня. Называется Бермеха. Будем сосредотачивать основные силы. Ни в коем случае не сдавайте холм, пока мы все туда не доберемся.

В отличие от майора Брауна шотландец оптимизма не испытывал. Лапена, судя во всем признакам, торопился убежать от противника, и это означало, что двум бригадам сэра Брауна придется вести у Бермехи арьергардные бои. Он бы, конечно, предпочел драться здесь, на позиции более удобной, однако приказ, доставленный офицером по связи, не поддавался двойной трактовке. Союзная армия должна отступить в Кадис. Ни о каком движении к Чиклане не шло и речи, о планировавшемся ударе по осадным позициям французов ни слова. Вся операция свелась к бесславному отступлению. Сколько сил и времени впустую! Сэр Томас кипел от злости, тем не менее нарушить приказ не мог. Оставалось только прикрыть отступление, защитить арьергард отходящей к Бермехе армии. Он отправил адъютантов к генералу Дилксу и полковнику Уитли с приказом продолжать марш на север по лесной дороге. Сам сэр Томас последовал за ними, тогда как майор Браун повел свои роты по склону холма, называвшегося Черро-Дель-Пуэрко, хотя ни Браун, ни его люди этого не знали.

Вершина холма имела форму широкого, неглубокого купола. На обращенной к морю стороне находилась разрушенная часовня; здесь же, у крохотной рощицы, майор обнаружил пять испанских батальонов, занявших позиции по краю развалин. Брауна так и подмывало пройти мимо и расположиться на почетном, правом фланге, но испанцам это могло не понравиться, поэтому он удовольствовался не столь престижным местом на левом фланге. Под его началом были гренадерская и легкая роты Девятого, Двадцать восьмого и Восемьдесят второго полков, парни из Ланкашира, «Серебряные хвосты» из Глостершира и «Святые» из Норфолка. Гренадерские роты считались тяжелой пехотой, и людей туда подбирали крупных, сильных и жестоких, умеющих и любящих драться, тогда как легкие роты были обычными стрелковыми. Батальон получился составной, собранный специально для этой кампании, но Браун в способностях своих парней не сомневался.

Между тем испанцы уже развернули в центре позиции артиллерийскую батарею. Находясь на обращенной к морю стороне, Браун не знал, что происходит на другой, а потому, взяв с собой адъютанта и двух солдат, отправился на разведку.

— Как твои болячки, Блейкни? — поинтересовался майор.

— Заживают, сэр.

— Неприятная это штука, чирей. Особенно на заднице. Тут уж в седле не попрыгаешь.

— Да мне не больно, сэр.

— Сходи к врачу, он их проколет, и будешь как новенький. Другим человеком себя почувствуешь. Боже мой!

Последняя реплика имела отношение к появлению вдалеке пехоты. Вражеской пехоты. Вот только куда она идет, Браун понять не мог — мешали холмы да деревья. Зато французские драгуны, эти дьяволы в зеленых мундирах, определенно направлялись к холму.

— Думаете, хотят с нами поиграть? — спросил Блейкни.

— Что ж, наш долг — оказать им все почести.— Майор развернулся и зашагал через вершину. Батарея из пяти орудий да четыре или пять тысяч солдат — вполне достаточно, чтобы удержать холм.

Заслышав стук копыт с южной стороны, Браун обеспокоенно оглянулся, но то была всего лишь союзническая кавалерия, три эскадрона испанских драгун и два королевских германских гусар. Командовал ими всеми генерал Уиттингэм, англичанин, состоявший на испанской службе. Подъехав к Брауну, который так еще и не сел в седло, генерал коротко бросил:

— Пора уходить, майор.

— Уходить? — Брауну показалось, что он ослышался.— Мне приказано держать этот холм! К тому же вон там,— он указал на северо-восток,— две с половиной сотни вражеских драгун.

— Видел,— кивнул Уиттингэм. Лицо его, изрезанное глубокими морщинами, пряталось под тенью треуголки. Генерал курил тонкую сигару, по которой то и дело постукивал пальцем, хотя стряхивать было нечего.— Пора отходить.

— У меня приказ держать холм, пока сэр Томас не достигнет следующей деревни,— стоял на своем Браун.— А он пока еще туда не дошел.

— Посмотрите, их уже нет! — Уиттингэм указал на исчезающий вдалеке хвост обоза.

— Мы держим холм! Черт возьми, у меня приказ!

Шагах в пятидесяти справа от Брауна громыхнула

пушка, и лошадь под генералом дернулась в сторону и отчаянно замотала головой. Уиттингэм успокоил животное и, затянувшись сигарой, снова подъехал к майору. С востока появился первый французский эскадрон, и испанская батарея тут же встретила его картечью. Неприятельский горнист попытался протрубить сигнал, но то ли от неожиданности, то ли от страха сфальшивил, сбился и начал заново. Звук трубы не вызвал у драгун какой-то резкой вспышки активности. Похоже, направляясь к холму, они никак не ожидали обнаружить на нем сколь-либо значительные силы. Два испанских батальона выдвинули своих стрелков, и те, рассыпавшись по склону, открыли по кавалеристам спорадический огонь.

— Останетесь здесь, Браун, и вас отрежут,— заметил Уиттингэм, снова стряхивая пепел с кончика сигары.— Так оно и будет. Наш приказ ясен — подождать, пока армия пройдет мимо, и идти за ней.

— Мой тоже ясен,— не уступал майор.— Я буду держать холм!

Все больше и больше стрелков, видя, что французы ничего не предпринимают, выходило на линию огня. Похоже, драгунам придется отступить, подумал Браун. Должны же они понимать, что согнать с вершины целую бригаду, да еще усиленную артиллерией и кавалерией, им не по силам. Несколько драгун, достав карабины, поскакали на север.

— Хотят подраться,— покачал головой Браун.— Видит бог, я не против. Кстати, ваша лошадь ссыт мне на сапоги.

— Извините.— Уиттингэм проехал на пару шагов вперед, продолжая наблюдать за легкими испанскими ротами. Пока что огонь их мушкетов не причинял противнику видимого ущерба.

— У меня приказ отступить, как только армия пройдет мимо холма,— упрямо повторил он.— А она уже прошла. Ее даже не видно.— Генерал выдохнул клуб дыма.

— Посмотрите-ка, пострелять им захотелось,— проворчал Браун, глядя мимо Уиттингэма туда, где человек тридцать французов, спешившись, растягивались в шеренгу напротив испанцев.— Такое нечасто увидишь, верно? — Говорил он беззаботно, тоном прохожего, ставшего на прогулке свидетелем некоего любопытного феномена.— Насколько я знаю, драгуны — это конная пехота, но воевать-то они должны в седле, вы не находите?

— В наши дни о конной пехоте говорить уже не приходится. Ее просто не существует,— ответил Уиттингэм, игнорируя тот факт, что разворачивавшиеся стрелковым строем драгуны служили наглядным опровержением его слов.— Такое уже не срабатывает. Что такое конная пехота? Как говорится, ни рыба, ни мясо. А вот вам, Браун, оставаться здесь нельзя.— Он еще раз постучал по сигаре пальцем, стряхнув пепел на сапог.— Нам приказано идти на север, за армией, а не стоять здесь.

Испанцы тем временем, зарядив пушку картечью, повернули ее в сторону наступающих по склону пеших драгун, но стрелять не спешили, боясь задеть своих стрелков. Мушкеты били вразнобой и без особого успеха. Наблюдая за смеющимися испанскими стрелками, Браун покачал головой.

— Им бы сейчас сблизиться да ударить повернее — смотришь, лягушатники бы и полезли. А уж тогда бы мы их тут встретили.

Пешие драгуны тоже открыли огонь, и, хотя ни одна из пуль не достигла цели, эффект они произвели ошеломляющий. На склоне зазвучали приказы, легкие роты потянулись назад, а затем все пять батальонов просто-напросто обратились в бегство. Кто-то мог бы назвать это поспешным отступлением, но в глазах майора Брауна такой маневр выглядел трусливым бегством. Скатившись вниз по обращенному к морю склону и ни на минуту не задержавшись у жалких лачуг Барросы, союзники рванули туда, куда ушла армия, то есть на север.

— Боже мой…— пробормотал майор.— Боже мой!

Неприятельские драгуны, пораженные, похоже, не меньше Брауна тем эффектом, который произвел их скромный залп, оправились от изумления и побежали назад, к лошадям.

— Построиться в каре! — крикнул майор, понимая, что растянувшийся в две шеренги батальон станет лакомой целью для трех эскадронов драгун. Французы уже выхватывали из ножен длинные, тяжелые кавалерийские сабли.— Построиться в каре!

— Вам нельзя здесь оставаться, Браун! — закричал на майора Уиттингэм. Его кавалерия последовала примеру испанцев, и сам генерал уже развернул коня.

— Слушать мой приказ! Слушать мой приказ! Построиться в каре, парни! — Гибралтарские фланговые роты уже формировали строй. Батальон был маленький, всего чуть больше пятисот человек, но в каре драгуны ему были не страшны.— Подтянуть бриджи, ребята,— кричал Браун.— Примкнуть штыки!

Драгуны выскочили на вершину с уже обнаженными саблями. На их маленьких треугольных штандартах красовалась золотая буква «Н». Начищенные каски блестели на солнце.

— Какие красавчики, а, Блейкни? — Майор и сам забрался в седло.

Генерал Уиттингэм уже исчез. Браун огляделся — ни следа. Похоже, на Черро-дель-Пуэрко они остались одни. Первый ряд каре опустился на колено. Драгуны шли тремя шеренгами. Французы знали, что первый залп срежет едва ли не всю первую шеренгу, но рассчитывали прорвать красномундирный строй.

— Лягушатникам не терпится сдохнуть! — прокричал Браун — Так давайте, ребята, окажем им такую услугу! Такая у нас обязанность перед Господом.

И тут из-за развалин часовни вылетел эскадрон германских гусар. В серых бриджах, синих мундирах и блестящих касках они летели двумя плотными шеренгами, сапог к сапогу, держа сабли внизу, и, обогнув каре Брауна, перешли на галоп. Драгун было больше, но гусар это не остановило, и они с ходу врубились в неприятельский строй. Сталь ударилась о сталь. Драгуны, еще не успевшие набрать скорость, оказались неготовыми к удару и, не выдержав напора, качнулись назад. Там упала лошадь, здесь свалился с рассеченным лицом драгун. Какой-то гусар отъехал к каре с торчащей из живота саблей, рухнул шагах в пятидесяти от строя, а его конь, освободившись от седока, понесся назад, туда, где люди, животные и пыль смешались в беспорядочной, ожесточенной рубке. Гусары, смяв первую линию драгун, отвернули, французы устремились за ними, и тут труба бросила вперед вторую шеренгу германцев, и драгуны снова не устояли. Тем временем первые перестроились, причем оставшаяся без наездника лошадь тоже заняла свое место. Сержант и двое солдат из «Святых» оттащили раненого гусара в каре. Бедняга умирал и, вцепившись взглядом в Брауна, бормотал что-то по-немецки.

— Да вытащите же чертову саблю! — бросил майор батальонному врачу.

— Он умрет, сэр.

— А если не вытаскивать?

— Тоже умрет.

— Тогда хотя бы помолитесь за его душу!

Гусары вернулись. Драгуны отступили, оставив на поле боя шестерых. Возможно, численное преимущество осталось за ними, но германцев прикрывала красномундирная пехота, а потому французский командир, не желая подставляться под залповый огонь, счел за лучшее уйти с холма и подождать подкрепления.

Браун тоже ждал. Издалека, с севера, до него долетали звуки мушкетной пальбы. Стреляли залпами, но там шел другой бой, и майор не стал прислушиваться. Ему приказали удерживать холм, а поскольку Браун был человеком упрямым, то и остался на нем под блеклым небом и ветром, пахнущим морем. Командир германских гусар, капитан, спешившись, попросил разрешения войти в каре.

— Думаю, драгуны вас больше не побеспокоят,— сказал он, вежливо козырнув Брауну.

— Благодаря вам, капитан. Спасибо, выручили.

— Капитан Детмер,— представился немец.

— Жаль вашего парня.— Майор кивнул в сторону умирающего гусара.

Детмер печально вздохнул.

— Я знал его мать,— сказал он и снова повернулся к Брауну.— Сюда идет пехота. Я сам видел.

— Пехота?

— Да. И ее очень много.

— Давайте посмотрим.— Через минуту они подъехали к восточному склону холма, и майор Браун остановился, не веря своим глазам.— Господи!

Когда он в последний раз смотрел на пустошь, она представляла собой песчаную равнину, поросшую кое-где травой, с редкими соснами да кустами. Теперь все это огромное пространство затопила людская масса. Не было ни песка, ни травы — только синие мундиры с белыми ремнями крест-накрест. Батальон шел за батальоном, и Орлы сияли в лучах утреннего солнца.

— Господи! — повторил Браун.

Одна половина французской армии двигалась в сторону соснового леса, скрывающего от них море. Другая же катилась к холму, на котором остался майор Браун со своими пятьюстами тридцатью шестью мушкетами.

Против него были тысячи.

Забравшись на самую высокую из ближайших дюн, Шарп развернул подзорную трубу в сторону Рио-Санкти-Петри. Он увидел спины стоящих на берегу французов и мушкетный дым у них над головами, но без подставки труба подрагивала, и рассмотреть детали не удавалось.

— Перкинс!

— Сэр?

— Подставь плечо. Хоть на что-то сгодишься.

Перкинс подставил плечо, и Шарп, пригнувшись, приник к окуляру. Теперь труба не дрожала, только лучше от этого не стало — французы стояли в три шеренги, и все, что было дальше, за ними, скрывал дым. Стреляли они регулярно, но редко. Всю цепь Шарп не видел — левый фланг прятался за дюнами,— однако было их там немало, по меньшей мере тысяча человек. Разглядев два Орла, он решил, что за дюнами никак не меньше двух батальонов.

— Не спешат,— заметил подошедший сзади Харпер.

— Не спешат,— согласился Шарп. Французы вели батальонный огонь, при котором скорость задавали самые медлительные. Получалось едва ли три выстрела в минуту. Впрочем, им, похоже, хватало и этого — ответный огонь беспокоил их мало. Пройдя взглядом вдоль шеренги, Шарп насчитал всего лишь шесть тел — их оттащили в тыл, за строй, где разъезжали офицеры. Испанцев он слышал, а увидел всего лишь пару раз, когда в просветах дымовой завесы мелькнули голубые мундиры. От французов их отделяло добрых три сотни шагов. На таком расстоянии что стрелять, что плевать — результат почти один и тот же.

— Могли бы и подойти,— пробормотал Шарп.

— Разрешите взглянуть, сэр? — попросил Харпер.

Шарп хотел было ответить язвительной репликой,

что это, мол, не его, Харпера, драка, но сдержался и молча отступил от служившего подставкой Перкинса. Повернувшись к морю, он посмотрел на крохотный островок, увенчанный развалинами старинной крепости. За линией прибоя покачивались на волнах с десяток рыбацких лодок. Рыбаки тоже наблюдали за сражением, а из Сан-Фернандо к берегу стекались привлеченные перестрелкой зрители. Можно было не сомневаться, что скоро к ним подтянутся и зеваки из Кадиса.

Шарп забрал у Харпера подзорную трубу и, сложив ее, дотронулся до маленькой медной таблички, врезанной в футляр из орехового дерева. Надпись на ней гласила: «С благодарностью, А. У».

Вспомнилось брошенное вскользь замечание Генри Уэлсли насчет того, что этот прекрасный инструмент работы лондонского мастера Мэтью Берга был не столько щедрым подарком, как считал Шарп, сколько пустым жестом со стороны лорда Веллингтона, избавившегося таким образом от лишней трубы. Ну и что? Какая ему разница? 1803-й! Сколько же лет пролетело. Шарп попытался вспомнить день, когда лорд Веллингтон, в ту пору еще сэр Артур Уэлсли, лишился коня и едва не расстался с жизнью. Сколько же человек он тогда убил, защищая командующего? Кажется, пятерых.

Испанские саперы укладывали доски на последнем, футов в тридцать участке понтонного моста. Доски уже давно лежали на берегу, но генерал Сайас, очевидно, только сейчас решил открыть переправу, и три испанских батальона, как заметил Шарп, уже стояли в полной готовности перейти реку. Вероятно, генерал вознамерился атаковать неприятеля с тыла.

— Скоро пойдем,— сказал Шарп Харперу.

— Перкинс,— рыкнул сержант,— вернись к остальным.

— А можно мне посмотреть в трубу? — спросил жалостливо Перкинс.

— Молод еще. Двигай.

Переправлялись три батальона довольно долго. Мост, сооруженный не из понтонов, а из баркасов, был узкий и опасно раскачивался. За это время у переправы собралось человек сто зевак из Сан-Фернандо и Кадиса, и некоторые настоятельно просили охрану пропустить их на другой берег. Другие поднимались на дюны и разглядывали французов в подзорные трубы.

— Они всех останавливают,— нервничал капитан Гальяна.— Никого не пропускают.

— Насколько я вижу, не пропускают гражданских,— заметил Шарп.— Но скажите, что вы собираетесь делать на той стороне?

— Что делать? — растерянно повторил Гальяна — Послужить стране. Это все-таки лучше, чем не делать ничего, верно? — Последние испанские солдаты протопали по мосту, и капитан подал коня вперед. Подъехав, он спешился и, взяв лошадь под уздцы, шагнул к зыбким мосткам, но тут же остановился — караульные спешно подтащили наспех сколоченный заборчик. Командовавший караульной командой лейтенант остановил Гальяну, вытянув перед ним руку.

— Он со мной,— бросил Шарп, прежде чем испанец успел что-то сказать. Лейтенант, высокий парень с небритой физиономией, посмотрел на него с видом уличного задиры. Было ясно, что английского он не знает, но и уступать не намерен.— Я же сказал, что он со мной,— повторил Шарп.

Гальяна заговорил по-испански, горячо что-то доказывая и кивая на Шарпа.

— У вас есть письменный приказ? — спросил он, переходя на английский.

Никакого приказа у Шарпа не было. Гальяна снова обратился к лейтенанту, объясняя, что британскому капитану поручено доставить донесение генерал-лейтенанту Томасу Грэму и что приказ дан на английском, который лейтенант, конечно же, знает. Свое присутствие испанец объяснил тем, что он придан Шарпу как офицер по связи. Между тем Шарп извлек из глубин карманов продовольственное удостоверение, разрешавшее ему получать со склада в Сан-Фернандо говядину, хлеб и ром для состоящих под его командой пяти служивых, и сунул бумажку лейтенанту под нос. Столкнувшись с откровенно враждебным союзником и вежливым соотечественником, испанец решил уступить и распорядился убрать заборчик.

— Вот вы мне и пригодились,— сказал Гальяна и, крепко взяв поводья и поглаживая лошадь по шее, двинулся осторожно по шаткому настилу. Мост, далеко не столь прочный, как тот, что Шарп взорвал на Гвадиане, дрожал и выгибался под напором приливной волны. Перебравшись на другой берег, капитан запрыгнул в седло и повел Шарпа на юг вдоль песчаных укреплений временного форта, сооруженного для защиты понтонного моста.

Три испанских батальона, построенных генералом Сайасом в три шеренги, медленно продвигались вдоль берега, причем правофланговые то и дело попадали под накатывающий прибой. Сержанты орали на солдат, требуя беречь обмундирование. Голубые мундиры казались яркими на фоне бледного неба. Грохнула пушка, заглушив басовитым раскатом непрерывный треск мушкетов.

В какой-то момент Шарпу показалось, что он слышит и другие мушкеты, стреляющие где-то гораздо дальше.

— Можешь возвращаться,— сказал он Харперу.

— Сначала посмотрим, что эти парни будут делать,— ответил сержант, имея в виду испанские батальоны.

Впрочем, делать «эти парни» ничего не собирались — от них требовалось только обозначить свое присутствие. Генерал Виллат, видя, что ему угрожает удар с тыла, приказал отойти на восток через Альманзу. Раненых несли на руках. Испанцы, видя, что враг отступает, испустили победный крик и бросились следом, подгоняя французов. Привстав на стременах, Гальяна с горящими глазами следил за триумфом соотечественников. Соединенными усилиями части севера и юга могли бы гнать неприятеля до самой Чикланы, но тут с дальнего берега Альманзы ударили пушки. Батарея двенадцатифунтовых орудий стояла восточнее, и первый ее залп пропал впустую — снаряды лишь взметнули песок. Испанское наступление замедлилось, поскольку солдаты поспешили укрыться за дюнами. Те, кто этого не сделал, быстро пожалели о своей неосторожности — второй залп пушкари дали картечью, остановив самых смелых. Последние французские пехотинцы перешли протоку и уже перестраивались в шеренгу, готовясь встретить испанцев. Вода прибывала. Пушки замолчали. Дым медленно рассеялся. Французы были согласны ждать. Их части, блокировавшие отступление союзной армии, оказались отброшенными, но орудия имели все возможности бить снарядами и картечью по направляющемуся к понтонному мосту войску. Пока испанцы, довольные тем, что отогнали противника за протоку, прятались за дюнами, французы подтянули вторую батарею.

Гальяна, огорченный тем, что победители не стали развивать успех на другом берегу протоки, подъехал к группе испанских офицеров и через некоторое время вернулся к Шарпу.

— Генерал Грэм южнее,— сообщил он.— У него приказ привести арьергард сюда.

Шарп уже заметил пороховую дымку, плывущую со стороны холма в двух милях к югу.

— Пока его не видно. Я, пожалуй, пойду навстречу. А ты, Пэт, можешь возвращаться.

Сержант ненадолго задумался.

— А вы, сэр, что собираетесь делать?

— Ничего. Просто прогуляюсь по бережку.

Харпер посмотрел на остальных стрелков.

— Кто-нибудь хочет прогуляться по бережку со мной и мистером Шарпом? Или кому-то не терпится вернуться к мосту и потолковать с тем грубияном-лейтенантом?

Стрелки промолчали, и лишь когда далеко на юге ударила еще одна пушка, рядовой Харрис нахмурился.

— Что там происходит? — спросил он.

— Нас это не касается,— ответил Шарп.

Харрис, любивший иногда показать себя знатоком устава и мастером на всякие заковыристые вопросы, уже открыл рот, чтобы изложить свое мнение, вкратце сводившееся к формуле «это не наша драка», но вовремя перехватил взгляд здоровяка ирландца и предпочел придержать язык за зубами.

— Мы просто прогуляемся по бережку,— объявил Харпер,— тем более что и денек подходящий.— Он вопросительно взглянул на Шарпа.— Я вот подумал, сэр, там наши бедняги, парни из Дублина. А ведь настоящего ирландца они и в глаза не видели.

— Но драться-то мы не собираемся? — спросил Харрис.

— А ты кем себя считаешь? Уж не солдатом ли? — язвительно осведомился Харпер. На Шарпа сержант старался не смотреть.— Конечно нет. Никаких драк. Вы же слышали, что сказал мистер Шарп. Прогуляемся по чертову бережку, и ничего больше.

Никто не возражал, и они отправились на прогулку.

Сэр Томас, твердо уверенный, что тыл надежно прикрыт оставленной на Черро-дель-Пуэрко бригадой, подбадривал своих солдат, идущих по проложенной через сосновый лес прибрежной дороге.

— Уже недалеко, ребята! — покрикивал он, проезжая вдоль колонны.— Уже близко! Веселей!

Каждые несколько секунд генерал поглядывал вправо, ожидая кавалериста с известием о неприятельском наступлении. Уиттингэм взялся выставить конные посты по другую сторону леса, но пока никто из дозорных так и не появился, и сэр Томас уже склонялся к тому, что французы решили не препятствовать бесславному возвращению союзной армии в Кадис. Стрельба впереди прекратилась. Блокировавшие побережье части были, очевидно, отогнаны, а огонь на юге тоже стих. Скорее всего, дело закончилось легкой стычкой; может быть, кавалерийский патруль слишком близко подошел к испанской бригаде на вершине Черро-дель-Пуэрко.

Проезжая вдоль колонны, сэр Томас видел, как усталые красномундирники расправляют плечи и спины. Они любили его, и он любил их.

— Уже недалеко, парни. Храни вас Бог.

Недалеко? До чего недалеко? Эти парни прошагали всю ночь, нагруженные ранцами, оружием, пайками. И ради чего? Чтобы, поджав хвост, вернуться на Исла-де-Леон?

С севера донеслись невнятные крики. Сэр Томас вскинул голову и посмотрел вперед. Сначала — никого. Потом стук копыт. И вот из-за поворота вылетел конный офицер из «Серебряных хвостов». За ним еще двое. Люди были в цивильном, но с мушкетами, саблями, пистолетами и ножами. Партизаны. Те, благодаря кому Испания превратилась для французских оккупантов в ад.

— Они хотят поговорить с вами, сэр,— доложил офицер.

Партизаны заговорили разом, торопливо, возбужденно, и сэр Томас успокоил их.

— Я не очень хорошо знаю испанский, так что говорите помедленнее.

— Французы,— сказал один и указал на восток.

— Вы откуда? — спросил генерал. Партизаны объяснили, что они в составе небольшой группы незаметно следили за французами в течение последних трех дней. Шесть человек шли за врагом от самой Медины-Сидонии, и только двое остались в живых, потому что утром, на рассвете, они столкнулись с драгунами. Французы гнали их к морю, и партизаны только что пересекли пустошь.

— Они там. И их много,— сказал второй.

— Идут сюда,— добавил первый.

— Сколько их? — спросил сэр Томас.— Французов?

— Они там все,— ответили оба.

— Что ж, давайте посмотрим.— Генерал повернулся и вместе с двумя партизанами и адъютантами поехал через лес. Лес был широкий и глубокий, густой и темный. Низкие ветки заставляли кланяться. Землю укрывали осыпавшиеся сосновые иголки, заглушавшие стук копыт.

Закончился лес как-то вдруг, и за ним открылась растянувшаяся под утренним солнцем холмистая пустошь. И всю ее, весь открывшийся от края и до края мир заполнили белые кресты ремней на синих мундирах.

— Сеньор? — произнес один из партизан, делая в сторону французов широкий жест, как будто это он сам перенес их сюда каким-то невероятным фокусом.

— Боже! — вырвалось у сэра Томаса, и некоторое время он молчал, взирая ошеломленно на приближающегося врага. Партизаны решили, что генерал опешил. В конце концов, он ведь узрел надвигающуюся катастрофу.

Они ошибались — генерал думал. Сэр Томас уже обратил внимание, что французы идут с мушкетами на ремне. Не видя впереди противника, они шли не в бой, а навстречу бою. Пуля в мушкете могла и быть, но курок еще точно не взведен. Артиллерия не развернута, значит, потребуется еще какое-то время, чтобы развернуть пушки, поднять тяжелые стволы. Короче говоря, решил сэр Томас, французы драться не готовы. Они ожидали драки, но не сейчас, не сию минуту. Сначала они собирались выйти из лесу и только потом начать убивать.

— Нам нужно уходить за генералом Лапеной,— нервно сказал офицер по связи.

Сэр Томас не слышал. Он думал, постукивая пальцами по луке седла. Если продолжать идти на север, французы отрежут бригаду на холме над Барросой, развернутся вправо и атакуют по берегу. И тогда ему придется спешно организовывать оборону с открытым левым флангом. Нет, уж лучше драться здесь. Будет тяжело, но все лучше, чем идти на север, заливая кровью берег.

— Милорд,— с нехарактерной вежливостью обратился генерал к лорду Уильяму Расселу,— передайте мои заверения в совершенном почтении полковнику Уитли и передайте, что ему надлежит привести бригаду сюда и встретить здесь неприятеля. И пусть как можно быстрее высылает стрелков! Они задержат врага до подхода остальных сил. Пушки тоже прислать сюда. Сюда! — Он ткнул пальцем вниз, под ноги коню.— Поспешите! Промедление недопустимо. Джеймс! — Генерал подозвал другого адъютанта, молодого капитана в красном с синим кантом мундире Первого полка гвардейской пехоты.— Отправляйтесь к генералу Дилксу. Его бригада нужна здесь.— Сэр Томас указал вправо.— Пусть займет позиции между пушками и холмом. И обязательно вышлет вперед стрелков! Быстрее!

Оба адъютанта исчезли за деревьями. Сэр Томас задержался еще на минуту, наблюдая за французами, которые были сейчас не более чем в полумиле от леса. Он понимал, что затеял большую и рискованную игру. Он хотел ударить по ним, пока враг еще не готов, но понимал, что батальонам потребуется время, чтобы продраться через лес, а потому вызвал вперед легкие роты. Они развернутся на пустоши и постараются сдержать французов до подхода основных сил. Генерал повернулся к офицеру по связи.

— Будьте любезны,— сказал он.— Поезжайте к генералу Лапене, передайте, что французы идут к лесу и что я намерен встретить их здесь. Передайте также, что я буду крайне признателен, если он…— Генерал помедлил, подбирая слова.— Если он развернется против правого фланга неприятеля.

Испанец ускакал, и сэр Томас снова обратился на восток. Французы шли двумя колоннами. Он планировал выставить против северной колонны бригаду Уитли, а генерала Дилкса с его гвардейцами против южной, той, что ближе к Черро-дель-Пуэрко. А что же испанцы на холме? Французы, несомненно, попытаются занять холм, а сдавать его нельзя, поскольку тогда они смогут атаковать правый фланг его наспех организованной обороны. Сэр Томас повернул на юг и с оставшимися адъютантами поспешил к Черро-дель-Пуэрко.

Холм оставался его единственным преимуществом, крепостью, защищающей уязвимый правый фланг, а если французов удастся удержать на равнине, то оттуда можно будет атаковать фланг неприятеля. Слава богу, думал генерал, что там испанские пушки и батальон Брауна.

Но все надежды рухнули, стоило ему только выехать из лесу. На вершине никого не было, а первые французские батальоны уже поднимались по восточному склону. Черро-дель-Пуэрко был сдан противнику без боя, от испанской бригады не осталось и следа, а батальон Брауна вместо того, чтобы защищать высоту, строился в маршевую колонну у подножия холма.

— Браун! Браун! — закричал сэр Томас, пуская лошадь в галоп.— Вы почему здесь? Почему ушли?

— Потому что сюда идет половина их армии! Потому что мне одному не удержать эту чертову высотку!

— Где испанцы?

— Сбежали.

Долгую секунду сэр Томас молча смотрел на майора.

— Плохо дело, Браун. Плохо… Но сейчас вам придется развернуться и незамедлительно атаковать противника.

Глаза у майора полезли на лоб.

— Хотите, чтобы я атаковал половину их армии? — недоверчиво спросил он.— Я сам видел шесть батальонов и артиллерийскую батарею! А у меня всего пятьсот тридцать шесть мушкетов.— Брошенный испанцами, перед лицом подавляющего преимущества неприятеля, он решил, что отступление все же лучше самоубийства. Других британских частей поблизости не оказалось, подкреплений никто не обещал, и он повел свои роты к северу от холма. И вот теперь ему приказывали вернуться! Майор глубоко вздохнул, готовясь к предстоящему испытанию.— Раз надо,— сказал он,— значит, будем атаковать.

— Придется,— бросил сэр Томас.— Мне нужен этот холм. Жаль, Браун, но иначе у нас ничего не получится. Сейчас сюда идет генерал Дилкс. Я сам приведу его к вам.

Браун повернулся к адъютанту.

— Майор Блейкни! Перестроиться в стрелковую цепь! И вверх! На холм! Сгоним чертовых лягушатников!

— Сэр Томас? — Адъютант протянул руку, указывая на появившиеся на вершине французские батальоны.

Генерал посмотрел вверх и перевел взгляд на майора.

— Легкой пехотой здесь не обойтись, придется бить залпом.

— Сомкнуть строй! — крикнул Браун.

— У них там артиллерийская батарея,— негромко сказал адъютант.

Сэр Томас пропустил сообщение мимо ушей. Есть на вершине артиллерия или нет, противника нужно атаковать, и делать это предстоит тем, кому довелось оказаться на месте. Взять вершину приступом и продержаться до подхода гвардейцев Дилкса.

— Да пребудет с вами Господь, Браун,— негромко, чтобы его слышал только майор, сказал сэр Томас, понимая, что посылает батальон на смерть. Он повернулся к адъютанту.— Скачите к Дилксу. Последний приказ — идти сюда как можно быстрее. Как можно быстрее!

Адъютант умчался.

Сэр Томас сделал все, что мог. На участке в две мили, между Барросой и Бермехой, французы развивали одновременно два наступления. Одно шло через лес, другое уже завершилось захватом стратегически важной высоты. Противник был на грани победы, и сэру Томасу оставалось только сделать ставку на боевые качества его людей. Численное преимущество на стороне противника, и если хотя бы одна из бригад не выполнит свой долг, погибнет вся армия.

За спиной у генерала, на открытой пустоши за сосновым лесом прозвучали первые выстрелы.

И Браун повел батальон вверх по склону.

Глава одиннадцатая

Шарп и пять его стрелков, по-прежнему в сопровождении капитана Гальяны, шли по берегу, вдоль которого растянулась испанская армия. У деревушки Бермеха Гальяна спешился. Генерал Лапена и его адъютанты отдыхали, укрывшись от солнца под растянутыми для просушки рыбацкими сетями. Собравшиеся на сторожевой башне испанские офицеры развернули подзорные трубы и смотрели на юг, откуда доносились приглушенные звуки стрельбы. Впрочем, испанцев это, похоже, не волновало. На выходе из деревни Гальяна снова сел в седло.

— Там, под сетью, это был генерал Лапена? — спросил Шарп.

— Да,— хмуро ответил испанец, прятавшийся от генерала за лошадью.

— И почему он вас так невзлюбил?

— Из-за моего отца.

— А что такого сделал ваш отец?

— Он служил в армии. И вызвал Лапену на дуэль.

— И?..

— Лапена отказался драться. Он трус.

— Из-за чего же они не поладили?

— Из-за моей матери,— коротко ответил Гальяна.

Берег за деревней был пуст, если не считать нескольких лежащих на песке рыбацких лодок, раскрашенных в самые разные цвета — синий, красный, желтый,— но с обязательной парой больших черных глаз на носу. Выстрелы звучали все так же приглушенно, однако теперь Шарп уже видел дымок, поднимающийся над сосновым лесом за дюнами. Шли молча, пока Перкинс не заявил вдруг, что заметил кита.

— Бутылку рома ты заметил, а не кита,— сказал Слэттери.— Нашел да выпил.

— Я видел, сэр! Правда! — воззвал к Шарпу обиженный недоверием Перкинс, но Шарп промолчал — ему было сейчас не до Перкинса с его видениями.

— Я видел однажды кита,— вставил Хэгман.— Дохлого. Ну и воняло же от него!

Перкинс снова повернулся к морю, надеясь увидеть кита или хотя бы то, что он принял за оного.

— Вы видите вон то облако… у него спина как у ласточки,— предположил Харрис.— Или как у кита?* (* Шекспир.У. Гамлет. Акт3,сцена2. Перевод М. Лозинского.)

Все в недоумении уставились на него.

— Не обращайте внимания,— сказал Харпер.— Парень строит из себя умника.

— Это Шекспир, сержант.

— А мне наплевать, пусть хоть сам архангел Гавриил. Ты просто задаешься.

— В Сорок восьмом был такой сержант Шекспир,— сказал Слэттери.— Та еще сволочь. Подавился орехом. Насмерть.

— От ореха не умирают! — возразил Перкинс.

— А вот он окочурился. Рожа посинела, и… отдал концы. Оно и к лучшему. Зверь был.

— Господи, спаси Ирландию! — пробормотал Харпер. Правда, к смерти сержанта Шекспира эти слова не имели никакого отношения, а были вызваны появлением на берегу и движущейся навстречу им кавалькады. Вьючные мулы неслись во весь опор, не разбирая дороги.

— Стоять! — скомандовал Шарп. Они сбились тесной группкой, и мулы, разделившись, пронеслись мимо. Капитан Гальяна попытался выяснить у погонщиков, что случилось, но ему не ответили.

— А я и не знал, Фергус, что ты служил в Сорок восьмом,— сказал Хэгман.

— Три года, Дэн. Потом их отправили в Гибралтар, а я приболел и остался. Чуть не помер.

Харрис попытался схватить пробегавшего мимо мула, но тот проскочил.

— И как же ты попал в стрелки?

— Служил капитану Мюррею, а когда он подался в стрелки, то и меня взял с собой.

— А что ирландцу делать в Сорок восьмом? — удивился Харрис.— Они же из Нортгемптоншира.

— Их набирали в Уиклоу,— сказал Слэттери.

В конце концов капитану Гальяне удалось остановить одного погонщика, который сбивчиво рассказал о наступлении французов.

— Говорит, что противник захватил тот холм.— Гальяна указал на Черро-дель-Пуэрко.

Шарп развернул подзорную трубу и снова задействовал Перкинса в качестве подставки. На вершине капитан увидел артиллерийскую батарею и по меньшей мере четыре батальона синих мундиров.

— Точно, они там,— подтвердил он и, повернув трубу в сторону деревни, расположенной между холмом и морем, обнаружил испанскую кавалерию. Была там и испанская пехота, два или три батальона, но они отдыхали на берегу между дюнами. Ни захват высоты французами, ни звуки боя, разгоревшегося в лесу слева от Шарпа, похоже, нисколько не беспокоили ни тех, ни других.

Шарп протянул подзорную трубу Гальяне.

— У меня своя,— ответил испанец.— И что они там делают?

— Кто? Французы?

— Почему они не атакуют вниз по склону?

— А что делают те испанцы? — спросил Шарп.

— Ничего.

— Значит, они там и не нужны. Похоже, внизу лягушатников уже ждут. А там с ними уже заканчивают.— Шарп указал в сторону леса.— Вот туда я и пойду.— Мулы уже проскочили, и несколько погонщиков шли за ними, подбирая рассыпавшиеся лепешки. Шарп тоже подобрал одну и разломил пополам.

— Так мы, сэр, ищем Восьмой? — поинтересовался Харпер, когда они направились к лесу.

— Да. Только сомневаюсь, что я их там найду.

Одно дело заявить о желании отыскать полковника Вандала, и совсем другое — отыскать его в этой неразберихе. Еще неизвестно, здесь ли вообще Восьмой полк — они могли быть где угодно. Ясно, что какие-то французы находились за протокой, другие заняли холм, и еще какие-то за сосновым лесом, где били пушки. Шарп поднялся по песчаному откосу, спустился и оказался в тени деревьев. Гальяна, весь план которого, похоже, свелся к тому, чтобы держаться рядом с британцем, снова спешился — низкие ветви не позволяли ехать верхом.

— Тебе со мной идти необязательно,— сказал Шарп Харперу.

— Знаю, сэр.

— Я к тому, что это не наше дело.

— Там полковник Вандал, сэр.

— Его еще нужно найти,— с сомнением заметил Шарп.— Сказать по правде, Пэт, я здесь только потому, что мне нравится сэр Томас.

— О нем все хорошо отзываются, сэр.

— И это наша работа, Пэт,— сурово добавил Шарп.— Там дерутся, а мы солдаты.

— Выходит, дело все-таки наше?

— Конечно, черт возьми.

Некоторое время Харпер шел молча, потом спросил:

— Так вы, сэр, и не собирались нас отпускать?

— А ты бы ушел?

— Я же здесь, сэр,— сказал Харпер, уклонившись от прямого ответа.

Мушкетный огонь впереди усилился. Отдельные выстрелы, напоминавшие треск сухих веток под ногой, смолкли, и теперь лес вздрагивал от резких, гулких залпов, за которыми слышались пронзительно-тревожные крики трубы и ритм барабанов. Мелодия звучала незнакомая, и Шарп решил, что играет французский оркестр. Потом загрохотали пушки. Между деревьями, стряхивая иголки, засвистели пули. Французы били картечью, и воздух пах смолой и пороховым дымом.

Через несколько минут они вышли к колее, накатанной колесами орудийных лафетов. С десяток привязанных к деревьям мулов охраняли три красномундирника.

— Вы из Гемпширского? — спросил Шарп, увидев желтый кант.

— Так точно, сэр.

— Что тут происходит?

— Мы не знаем, сэр. Нам сказали охранять мулов.

Пошли дальше. Пушки стреляли уже постоянно, чередуясь с мушкетными залпами, но стороны еще не сблизились, потому что Шарп слышал и отдельные выстрелы, говорившие о том, что стрелковые цепи по-прежнему развернуты. Картечь и пули проносились по лесу подобно порывам ветра.

— Высоко берут лягушатники,— заметил Харпер.

— Как всегда, слава богу.

Шум боя нарастал по мере того, как они приближались к краю леса. Под сосной лежал мертвый португальский стрелок. Коричневый мундир потемнел от крови. Смертельно раненный, он, должно быть, приполз сюда, оставив на сухих иголках кровавый след. В левой руке солдат сжимал распятие, пальцы правой замерли на ложе винтовки. Чуть дальше, шагах в пяти от португальца, дергался и хрипел красномундирник с черной дыркой на мундире с желтым кантом.

А потом деревья расступились.

И Шарп увидел бойню.

Майор Браун шел на холм вместе со всеми, оставив лошадь внизу, привязанной к сосне. И он пел. У Брауна был прекрасный, сильный и чистый голос, принесший его обладателю немалую известность в Гибралтарском гарнизоне.

Бодритесь, ребята! Мы к славе держим курс,

Мы к чести вас зовем, но не по принужденью, как рабов,

А потому как мы — свободные волн сыны.

Песня была матросская, ее часто исполняли сходившие на берег судовые команды, и для штурма Черро-дель-Пуэрко годилась не вполне, но майору нравилась.

— А ну-ка, подхватили! — крикнул он.— Что-то я вас плохо слышу, ребята!

И все шесть рот сборного батальона дружно поддерживали хором:

Крепки как дуб наши корабли,

Крепки как дуб наши люди.

В мгновения тишины, последовавшей после припева, майор отчетливо услышал, как щелкнули на вершине холма «собачки» мушкетов. Он видел четыре французских батальона и подозревал, что за ними стоят другие, но эти четыре уже приготовились убивать и только ждали сигнала. Вперед подтащили пушку, и артиллеристы наклоняли жерло, чтобы стрелять вниз. Позади батальонов играл оркестр. Музыка звучала бойкая, под такую легче убивать, и Браун поймал себя на том, что его пальцы отбивают чужой ритм на рукояти сабли.

— Лягушачий вой, парни! — крикнул он.— Не слушайте его!

Уже недолго, думал он, жалея, что у них нет своего оркестра, который сыграл бы настоящую британскую мелодию. Оркестра не было, и Браун затянул последний куплет «Сердец из дуба».

Французы открыли огонь.

Вершина холма исчезла за клубящейся лавиной едкого грязно-серого порохового дыма, особенно густого в центре, где стояла батарея и где из взорвавшейся внезапно бурлящей, пронизанной пламенем темноты вырвался с воем, все сметая и срубая, град картечи. Пули хлестнули по склону, и Брауну показалось, что этот вихрь свалил половину его людей. Он увидел кровавый туман, услышал первые стоны и крики.

— Сомкнуть строй! — заорали замыкающие, сержанты и капралы.— К центру! Сомкнуть строй!

— Вперед, парни! Вперед! — воззвал Браун.— Зададим лягушатникам! — Он пошел на приступ с пятьюстами тридцатью шестью мушкетами, теперь осталось чуть больше трехсот, у французов было по крайней мере на тысячу больше, и майор, переступая бьющееся в агонии тело, видел мелькающие в редеющем дыму шомпола. Казалось чудом, что он сам остался жив. Слева качался какой-то сержант — пуля снесла нижнюю челюсть, и со свисающего языка стекала кровь.— Вверх, парни! Вперед! К победе! — Снова бахнула пушка, и троих вырвало из шеренги и унесло куда-то назад; на траве осталась лужа крови.— К славе держим курс! — За пушкой ударили мушкеты. Парнишка рядом с майором схватился за живот, с ужасом глядя на сочащуюся между пальцами кровь.— Вперед! Вперед!

Пуля развернула треуголку у майора на голове. Французы стреляли без команды, дым клубился по всему склону, пули рвали плоть и раскалывали приклады мушкетов. Браун знал, что исполнил долг и не может сделать больше. Красномундирники укрывались в ямках, за кочками и кустами, но отстреливались, стараясь держать строй. Половина его парней лежали на склоне, сползали вниз, умирали или плакали от боли, а пули все свистели и косили сломанные шеренги.

Майор шел за строем. Собственно, от самого строя мало что осталось. Картечь и пули разметали, разорвали, рассекли ряды и цепи, но оставшиеся в живых не отступали. И они били в ответ. Стреляли, падали на колено, перезаряжали и снова стреляли, скрываясь от врага в облачках дыма. Рвали зубами плотную бумагу, облизывали пересохшие губы, сглатывали кислую от селитры слюну, утирали щеки, обожженные вырвавшимися из замка искрами, и снова заряжали и били, били, били. Раненые ковыляли за строем и тоже заряжали и стреляли.

— Молодцы, ребята! Молодцы! — кричал Браун. Он знал, что умрет, и не боялся смерти. Это было печально, но долг требовал, чтобы он оставался на ногах, шел за этими парнями, ободрял их и ждал, когда мушкетная пуля или картечь оборвет его жизнь.— Веселей, ребята! Выше голову! — пел майор. Справа с растекшимися по лбу мозгами рухнул капрал. Он был мертв, но губы продолжали шевелиться, пока Браун, опустившись рядом на колени, не закрыл разинутый рот.

Его адъютант, Блейкни, тоже был жив и даже не ранен.

— Наши доблестные союзники,— сказал он, тронув майора за локоть, и указал вниз. Браун повернулся и увидел, что испанская бригада, столь поспешно удравшая с холма, отдыхает в четверти мили от них, на дюнах. Он отвернулся. От него ничего не зависело — либо они придут, либо нет. Скорее всего, нет.— Привести? — спросил Блейкни, перекрикивая грохот мушкетов.

— Думаете, у вас получится?

— Нет, сэр.

— Приказать им я не могу, не тот чин. Эти мерзавцы видят, что нам нужна помощь, но и пальцем пошевелить не изволят, Черт с ними.— Майор огляделся.— Держимся, парни! Держимся!

Они держались. И держали врага. Французы переломили хребет красномундирному приступу, растерзали британские шеренги, рассеяли фланговые роты, но не перешли в контратаку вниз по склону, где остатки батальона стали бы легкой добычей для их штыков. Вместо этого они стреляли и стреляли по разбитому батальону, а красномундирники, ланкаширцы, норфолкские «Святые» и глостерские «Серебряные хвосты» отстреливались.

Отстреливались и умирали на глазах майора Брауна. Паренек из «Серебряных хвостов» пошатнулся и на мгновение застыл — острый, как нож, осколок срезал левое плечо, и рука бедняги повисла на сухожилиях, а из кровавого месива, в которое превратилась грудь, вырвались раздробленные белые кости. В следующую секунду он упал с именем матери на губах. Браун наклонился и взял мальчишку за руку. Майор хотел заткнуть рану, но она была слишком большая, и он, не зная, чем еще облегчить последние мгновения умирающего, запел.

У подножия холма, на самом краю соснового леса, бригада генерала Дилкса перестраивалась в две шеренги. Второй батальон Первого полка гвардейской пехоты, три роты Второго батальона Третьего полка гвардейской пехоты, две стрелковые роты Шестьдесят седьмого пехотного смешались с парнями Дилкса. Генерал, обнажив саблю, обмотал свисающую с нее кисть вокруг запястья. Ему приказали взять холм. Склон перед ним кишел ранеными из батальона Брауна. Он знал, что численный перевес на стороне противника, и не верил, что французов можно сбросить с вершины, но у него был приказ. Сэр Томас Грэм, человек, отдавший этот приказ, стоял неподалеку под знаменем Третьего полка гвардейской пехоты и с беспокойством, словно видя колебания Дилкса, смотрел на него.

— Вперед! — хмуро сказал генерал.

— Бригада… вперед! — проревел бригад-майор. Мальчишка-барабанщик дал короткую дробь, набрал воздуху и начал отбивать ритм.— Равнение на середину! Марш!

И они пошли.

Пока генерал Руффен атаковал холм, генерал Лаваль продвигался в сторону соснового леса. Шесть батальонов общим числом около четырех тысяч штыков шли широким фронтом, В отличие от британского французский батальон состоит лишь из шести рот, и каждая колонна представляет собой строй в две роты шириной и три глубиной. Ритм маршу задавали барабанщики.

Четырем тысячам Лаваля полковник Уитли мог противопоставить только две, и начинать ему пришлось в полном беспорядке. Его части шли маршевым строем, когда поступил приказ повернуть вправо и приготовиться к бою. Перестроиться в лесу не так-то просто. Вместе с Уитли шли две роты «колдстримеров», но времени, чтобы отсылать их на юг, в распоряжение Дилкса, уже не было, так что они остались под командой полковника. Зато пропала половина Шестьдесят седьмого Гемпширского. Пять рот этого полка прибились к Дилксу, тогда как пять других остались там, где им и следовало быть, то есть под началом Уитли. Хаос! К тому же за деревьями батальонные офицеры толком не видели своих людей. К счастью, ротные офицеры и сержанты сделали свое дело и провели красномундирников через лес.

Первыми из лесу выбежали четыреста стрелков и триста португальских касадоров. Многие из офицеров были верхом, и французы, совершенно не ожидавшие, что неприятель появится из лесу, решили, что их атакует кавалерия. Впечатление это только усилилось, когда из-за деревьев слева от французского фронта вырвались десять орудийных расчетов — в общей сложности восемьдесят лошадей. Перед этим они двигались по проселочной дороге в Чиклану, но, вобравшись на простор, резко развернулись вправо, взметнув пыль и песок. Два ближайших французских батальона, увидев лишь лошадей в пыли, спешно перестроились в каре для отражения кавалерийского наскока. Соскочив с передка, пушкари подняли хоботы лафетов и навели на цель жерла. Лошадей уже выпрягли и отвели под прикрытие сосен.

— Снарядами — заряжай! — крикнул майор Дункан.

Из ящиков выхватили снаряды. Офицеры торопливо

обрезали запалы, потому что враг был совсем близко. Теперь растерялись уже французы. Два батальона построились в каре, готовые отражать несуществующую угрозу, остальные медлили, не зная, что делать, и тут британские пушки открыли огонь. Снаряды, оставляя дрожащие хвосты дыма, с воем промчались через триста ярдов пустоши, и Дункан, сидевший на лошади в стороне от батарей, чтобы наблюдать за происходящим, увидел, как людей в синем разметало и в глубине каре грохнули взрывы.

— Хорошо! Хорошо! — прокричал он, и в этот момент рассыпавшиеся редкой цепью британские стрелки и португальские касадоры вступили в дело. Сухой треск винтовок и мушкетов прокатился над пустошью, и французы, казалось, отшатнулись. Передние шеренги колонн дали ответный залп, но стрелки шли рассеянной цепью и представляли собой слишком мелкие цели для не отличающихся большой точностью мушкетов. Французы же двигались плотным строем, и промахнуться было трудно. Сдвоенные батареи на правом фланге британцев дали второй залп, а когда дым рассеялся, Дункан увидел, что противник подтягивает артиллерию. Он насчитал шесть орудий.

— Картечью — заряжай! Развернуться вправо! — Пушкари повернули хоботы лафетов, подстраиваясь под новую цель.— Огонь!

Оправившись от растерянности, французы приходили в себя. Два сбившихся в каре батальона, осознав ошибку, перестраивались в колонны. Адъютанты носились вдоль строя, разнося приказы, гоня вперед, призывая сокрушить, подавить тонкую стрелковую цепь плотным залповым огнем. Снова зазвучали барабаны, отбивая pas de charge и замирая на мгновение, чтобы сотни глоток прокричали: «Vive IЕmреrеur!» Получилось не сразу, первый клич прозвучал едва слышно, но сержанты и офицеры заорали на солдат, требуя большего усердия, и те отозвались громким, твердым, смелым «Vive IЕmреrеur!»

— Tirez! — скомандовал офицер, и передние шеренги ударили залпом по португальским касадорам.

— Marchez! En avant!

Пришло время принять потери и раздавить стрелков. Британские пушки перенесли огонь на французскую батарею, так что снаряды и картечь пехоте больше не грозили.

— Vive IЕmреrеur!

Живые переступили через мертвых и умирающих.

— Tirez!

Еще залп. Четыре тысячи против семи сотен. Французская батарея огрызнулась картечью, и траву словно пригнуло порывом ветра. Шквал металла ударил по британским стрелкам и португальским касадорам и отбросил назад, смятенных, окровавленных. Цепь отступала. Французские мушкеты были слишком близко, да еще с фланга продольным огнем били шесть пушек. Немного полегчало, когда пушкари, не обращая внимания на свистящую вокруг них шрапнель и под прикрытием наступающих колонн, ухватились за канаты и протащили орудия на сотню шагов вперед. Еще залп — и еще больше стрелков рухнули на землю окровавленными тряпичными куклами. Почуяв запах победы, четыре ведущих батальона прибавили шагу. Стрелять на марше неудобно, и некоторые солдаты уже пристегивали штыки. Британские стрелки отбежали почти к самому лесу. Два левофланговых орудия Дункана, видя опасность, развернулись и ударили картечью по ближайшему французскому батальону — передние шеренги повалились, окутанные кровавой пеленой, словно их срезало чудовищным серпом.

А потом на опушке леса стало вдруг тесно. Слева от Уитли появились «Серебряные хвосты». Рядом с ними, чуть дальше, развернулись две приблудные роты колдстримеров. Справа от гвардейцев встали ирландцы Гоуга, половина Шестьдесят седьмого и наконец, возле пушек, две роты «Цветной капусты» Сорок седьмого полка.

— Стой! — забегало эхо между деревьями.

— Ждать! — проревел сержант, заметив, что кое-кто уже поднял мушкет.— Ждать приказа!

— Равнение направо! Направо!

Голоса смешались — офицеры отдавали приказы, сидя верхом, сержанты перекрикивали друг друга, солдаты путались и суетились.

— Вы только посмотрите на это, парни! Вы только посмотрите! Какая радость нам с утра! — Майор Хью Гоуг, восседая на гнедом мерине, проехался позади своего восемьдесят седьмого батальона.— Постреляем сегодня, мои милые. Только надо немножко подождать.

Подошедшие батальоны выровняли строй.

— Вперед! Выдвиньтесь вперед! — прокричали адъютанты Уитли, и растянувшаяся двумя шеренгами цепь выступила на пустошь, ближе к стрелкам. Французское ядро пролетело через строй Шестьдесят седьмого, почти разрезав напополам одного беднягу, забрызгав его кровью с десяток его товарищей и оторвав руку солдату во второй шеренге.

— Сомкнуть строй! Сомкнуть строй!

— Стой! Готовсь!

— Vive IEmpereur!

— Огонь!

С сего момента сражение подчинялось нерушимым правилам математики. Французы имели численное превосходство над британцами в соотношении два к одному, однако четыре первых французских батальона шли колонной, каждый состоял из девяти шеренг по семьдесят два человека. Таким образом ширина фронта четырех батальонов была меньше трехсот мушкетов. Правда, стрелять могла и вторая шеренга, но все равно получалось менее шести сотен, тогда как огневая линия Уитли равнялась четырнадцати сотням. Стрелки, выполнив свою задачу, задержав продвижение противника, разбежались по флангам. И тогда цепь Уитли дала залп.

Удар приняли на себя передовые шеренги французских частей. Красномундирников накрыла завеса дыма, за которой они успели перезарядить мушкеты.

— Стрелять повзводно! — закричали офицеры, и теперь залпы следовали один за другим, непрерывно, пока одни перезаряжали, другие стреляли. Нескончаемый свинцовый шквал обрушился на французов.

— Ниже! Брать ниже!

Сквозь дым хлестнула картечь. Солдат вывалился из строя, зажав выбитый глаз; лицо мгновенно превратилось в залитую кровью жуткую маску. Но на французской стороне потерь было больше — передовые шеренги обливались кровью.

— Чтоб меня!

Шарп вышел из леса на правом фланге британского строя. Впереди и чуть правее разместилась батарея Дункана. Пушки били прямой наводкой, и после каждого выстрела орудие отскакивало назад на три-четыре шага. Еще дальше, за пушками, стояли португальские касадоры — или, вернее, то, что от них осталось,— а слева от него растянулась красномундирная цепь. Шарп присоединился к португальцам. Вид у них был донельзя усталый, на посеревших от пороха лицах выделялись белки глаз. Батальон был новый, впервые попавший в переделку, тем не менее португальцы выполнили свой долг, хотя и понесли страшные потери — пустошь перед французами была усеяна телами в коричневых мундирах. Впрочем, левее, на британской стороне, мелькали и зеленые куртки.

Французы растягивались по фронту, но получалось у них плохо. Одни старались пробиться вперед, чтобы обязательно послать в противника свою пулю, другие же, наоборот, думали о том, как бы спрятаться за спиной более смелого товарища, а сержанты запихивали их обратно в строй. Пригоршня картечи прошумела над головой, и Шарп по привычке огляделся, проверяя, все ли целы. Из его пятерки никто не пострадал, а вот стоявший рядом португалец завалился на спину с разорванным горлом.

— Не знал, что вы с нами! — раздался голос за спиной, и Шарп, обернувшись, увидел майора Дункана верхом на лошади.

— Как видите,— ответил он.

— Вы не могли бы побеспокоить их пушкарей?

Всего у французов наличествовало шесть орудий. Два уже были выведены из строя меткими выстрелами дункановской батареи, но оставшиеся четыре исправно поливали левый фланг британского строя ненавистной картечью. За французов было расстояние — слишком большое для прицельной стрельбы даже из винтовки — и дым, после каждого выстрела накрывавший орудия дымовой шапкой. Шарп выдвинул своих парней вперед, поближе к португальцам.

— Здесь тебя никто не достанет, Пэт,— сказал он Харперу.— Стой себе да постреливай. Это даже и не война вовсе.

— Убить пушкаря мне завсегда в радость, сэр,— отозвался сержант.— Верно, Харрис?

Харрис, громче других протестовавший против вовлечения «не в свое дело», поднял винтовку.

— Ваша правда, сержант.

— Ну так порадуй себя. Подстрели чертова пушкаря.

Шарп всматривался в ряды наступающей французской пехоты, но различить из-за дыма получалось немногое. Он видел двух Орлов и рядом с ними небольшие флажки на алебардах солдат, обязанность которых заключалась в охране Орлов. Мальчишки-барабанщики все еще отбивали pas de charge, хотя французы и стояли на месте. Настоящим шумом сражения был неумолкающий, безжалостный, похожий на отрывистый сухой кашель залповый огонь мушкетов, и если прислушаться, можно было услышать, как пули щелкают по мушкетам и впиваются в плоть, как вскрикивают раненые и ржут валящиеся на землю лошади. Не в первый уже раз Шарпа поразила смелость и стойкость французов. Им приходилось нелегко, однако они держались. Горки убитых росли, раненые уползали в тыл, а оставшиеся в строю перезаряжали и стреляли, словно не замечая свинцового града британцев. Никакого порядка в их рядах уже не осталось, колонны развалились на неравномерно плотную цепь, которая растягивалась все больше по мере того, как каждый находил в ней место для себя, но при этом оставалась гуще и короче британской. В две шеренги дрались только британцы и португальцы. Французы, разворачиваясь в цепь, предпочитали три шеренги, но в той, что получилась сейчас сама собой, глубина достигала местами шести и даже семи человек.

Еще одна французская пушка вышла из строя. Ядро разбило колесо, орудие завалилось набок, едва не придавив артиллеристов.

— Хороший выстрел! — крикнул Дункан.— Дополнительная пайка рома расчету! — Он, конечно, понятия не имел, какое из его орудий так отличилось, но уже решил, что даст рому всем. Ветер унес дым от французской батареи, и Дункан увидел, что какой-то пушкарь катит новое колесо. Хэгман, опустившись на колено среди убитых португальцев, заметил другого, тянущего к гаубице пальник. Хэгман спустил курок, и француз пропал за коротким жерлом орудия.

Воодушевлять британцев было некому. На кораблях не нашлось места для инструментов, но музыканты прибыли сюда, сменив трубы и барабаны на мушкеты, и сейчас выполняли привычную работу: находили раненых и оттаскивали к деревьям, где за них брались врачи. Остальные красномундирники дрались, делали то, чему их обучили, а обучили их стрельбе из мушкета. Заряжать и стрелять. Заряжать и стрелять. Достать патрон. Откусить верх. Засыпать щепотку запального пороха. Закрыть замок. Приклад в землю. Порох в дуло. Заложить пыж. Загнать. Опустить пулю. Забить. Приклад к плечу. Взвести курок.

Прицелиться. Брать ниже — помни об отдаче. Ждать приказ. Спустить курок.

— Осечка! — крикнул кто-то, и это означало, что кремень дал искру, однако заряд в стволе не воспламенился. Подбежавший капрал выхватил у солдата мушкет, сунул ему другой, взятый у убитого, а неисправный положил на траву позади строя. Еще кто-то остановился, чтобы сменить кремень, но залпы не умолкали.

Французы, хотя и сумели немного сорганизоваться, стреляли не так быстро, как красномундирники. Последние были профессионалами, тогда как большинство французской пехоты составляли рекруты. Их собирали в армейских лагерях и обучали, но не позволяли практиковаться с настоящим порохом. В бою на три пули, посланные британцами, французы отвечали двумя, и правила математики снова срабатывали в пользу первых, однако численное преимущество оставалось за вторыми, и по мере того, как их цепь растягивалась все шире, боги математики все увереннее склоняли чашу весов в пользу синих мундиров. Все больше и больше солдат императора занимали место в шеренге, и все больше и больше красномундирников оказывались на траве, под деревьями. Особенно тяжело приходилось «Серебряным хвостам» на левом фланге, где им не помогала артиллерия. Ротами уже командовали сержанты. Соотношение сил здесь было один к двум, потому что Лаваль прислал на помощь своему правому флангу один из вспомогательных батальонов. Бой напоминал теперь схватку двух боксеров, строго соблюдающих правила и обменивающихся жесткими ударами без перчаток, но не сходящих с места. Победить в таком состязании должен был тот, кто способен дольше терпеть боль.

— Вы, сэр, вы! — Требовательный голос за спиной заставил Шарпа оглянуться, но сидевший на коне полковник обращался не к нему, а сердито смотрел на капитана Гальяну.— Где, черт возьми, ваши люди? Вы говорите по-английски? Ради бога, кто-нибудь, спросите, где его люди.

— У меня нет людей,— торопливо ответил Гальяна на английском.

— Но почему генерал Лапена не присылает их сюда?

— Я найду его, сеньор,— пообещал капитан и, облегченно вздохнув — он наконец нашел себе применение,— развернул лошадь к деревьям.

— Скажите, что он нужен мне на левом фланге! — проревел вдогонку полковник.— На левом!

Отдав распоряжение, полковник Уитли — а это был именно он — вернулся туда, где дрались и умирали Двадцать восьмой, «Денди», «Серебряные хвосты» и «Рубаки». Батальон был ближе всех к расположившимся в Бермехе испанцам, но Бермеха отстояла от поля боя на добрую милю. Лапена имел в своем распоряжении девять тысяч человек. Составив мушкеты, они сидели на песке и доедали остатки пайков. Время от времени испанцы посматривали на французов за протокой Альманза, но те оставались на месте. Боевые действия повсюду, кроме Рио-Санкти-Петри, прекратились, и цапли, ободренные наступившей тишиной, вернулись в прибрежный тростник.

Шарп достал подзорную трубу. Его стрелки продолжали бить по французским пушкарям, но теперь неповрежденным осталось только одно орудие, гаубица.

— Бейте по тем, что поближе.

Капитан кивнул в сторону неприятельской цепи. Не увидев ничего, кроме дыма и синих мундиров, он опустил трубу. В сражении наступила пауза. Нет, обе стороны продолжали убивать друг друга, мушкеты не переставали стрелять, но ни тем, ни другим не удавалось изменить положение в свою пользу. Они раздумывали, выжидали и, выжидая, убивали, однако Шарпу казалось, что французы, неся большие, чем британцы, потери, все же имеют преимущество. При численном перевесе они могли позволить себе вести изматывающую дуэль, а их фланги и центр понемногу продвигались вперед. Продвижение это было результатом не столько расчетливых действий, сколько того давления, которое оказывали на передние шеренги задние. Левый фланг застрял, потрепанный батареями Дункана, которые уже вывели из строя французскую артиллерию, но правый фланг и центр от орудийного огня не пострадали. Переступив через убитых, оставив за спиной раненых, они осмелели. Растянув строй и бросив на фланг один из двух вспомогательных батальонов, склонили в свою пользу законы математики. Они вытерпели худшее, выстояли, выжили и теперь наступали на ослабевшего врага.

Отойдя на несколько шагов назад, Шарп заглянул за британскую линию. Испанцев не видно, а резервов нет. Если французов не остановить здесь, британская армия будет разгромлена. Он вернулся к своей пятерке, посылавшей пули в сторону неприятельской пехоты. Над французами покачивался Орел, а неподалеку стояла группка всадников. Шарп снова навел подзорную трубу и, прежде чем штандарт заволокло дымом, увидел его.

Полковника Вандала. Тот махал саблей, призывая своих людей смелее идти вперед. Шарп увидел белый помпон на шляпе, увидел тонкие черные усики и почувствовал, как поднимается в нем ярость.

— Пэт!

— Сэр? — Сержант торопливо повернулся, обеспокоенный тоном капитана.

— Я нашел того ублюдка,— сказал Шарп и снял с плеча винтовку. Зарядил он ее еще раньше, но пока не стрелял.

А французы уже предвкушали победу. И пусть триумф давался тяжело, но барабаны ожили, обрели новую энергию, и весь строй качнулся вперед.

— Vive l'Empereur!

По меньшей мере десятка три офицеров выехали на юг из Сан-Фернандо. После отбытия главных сил сэра Томаса эти люди остались на Исла-де-Леон и утром вторника проснулись от звуков артиллерийской канонады, а поскольку заняться им было нечем, они оседлали лошадей и отправились узнать, что же такое происходит за Рио-Санкти-Петри.

Проехав по берегу, офицеры присоединились к толпе любопытных из Кадиса, также пожаловавших к реке, дабы стать свидетелями сражения. Некоторые даже прикатили в каретах. В конце концов, не каждый день вблизи города случаются такие битвы, а когда от пушечной пальбы задрожали оконные стекла, десятки зевак, презрев повседневные заботы, устремились на юг вдоль перешейка.

Охранявший понтонный мост хмурый лейтенант делал все возможное, чтобы не пропустить обывателей на другой берег, но и ему пришлось уступить, когда к мосту подлетел парный двухколесный экипаж. Обязанности кучера исполнял британский офицер, пассажиркой была женщина, и офицер пригрозил отхлестать лейтенанта кнутом, если тот не уберет заборчик. Впрочем, подействовала на строгого испанца не столько угроза, сколько богатая отделка офицерского мундира. Провожая экипаж мрачным взглядом, лейтенант пожелал ему свалиться вместе с пассажирами в реку, но поводья держала опытная рука, и карета, преодолев шаткую переправу, понеслась по дальнему берегу.

Миновав возведенный для защиты понтонного моста форт, пассажиры экипажа увидели перед собой берег, заполненный отдыхающими испанскими солдатами. Рядом с привязанными к колышкам лошадьми дремали кавалеристы. Несколько человек играли в карты, в воздухе плыл табачный дым. Далеко впереди возвышающийся над Барросой холм окутывал совсем другой дым, и еще больше дыма поднималось грязным плюмажем над сосновым лесом к востоку, но на берегу, у реки, все было тихо и спокойно.

Тихо было и в Бермехе, где генерал Лапена вместе со своим штабом подкреплял силы холодной ветчиной. Когда двухколесная карета, разбрасывая песок, пронеслась по дороге мимо деревенской церкви и сторожевой башни, генерал, немало удивленный ее появлением, изволил пошутить.

— Британский офицер… Похоже, заблудился.

За столом вежливо рассмеялись. Но не все. Некоторые были явно смущены тем, что они не делают ничего, тогда как союзники дерутся, и это чувство разделял генерал Сайас, люди которого и вытеснили дивизию Виллата с берега. Сайас уже обратился за разрешением выдвинуться дальше на юг и помочь британцам, и его просьба получила дополнительное обоснование, когда прискакавший на взмыленном коне капитан Гальяна передал просьбу полковника Уитли. Лапена отказал — коротко и грубовато.

— Наши союзники,— тоном превосходства объяснил генерал,— всего лишь ведут арьергардный бой. Ничего подобного не случилось бы, следуй они моим приказам, но теперь мы должны оставаться здесь, дабы обеспечить им безопасное отступление.— Он недовольно посмотрел на Гальяну.— А что вы здесь делаете? Разве вас не оставили в городском гарнизоне?

Капитан, в устах которого просьба о помощи прозвучала не только резко, но даже категорично, не снизошел до ответа и, наградив Лапену презрительным взглядом, развернул коня и ускакал в сторону леса.

— Весь в отца,— бросил ему вслед генерал.— Такой же наглец. Вот кого следует поучить дисциплине. Я бы отправил его куда-нибудь в Южную Америку, где желтая лихорадка.

На мгновение все смущенно умолкли. Капеллан Лапены стал разливать вино, но генерал Сайас прикрыл свой бокал ладонью.

— Разрешите хотя бы атаковать неприятеля через протоку,— обратился он к командующему.

— Какой приказ вы получили? — оборвал его Лапена.

— Я жду новых распоряжений.

— Ваша задача состоит в том, чтобы охранять мост, и для выполнения этой задачи вам следует оставаться на теперешней позиции.

Никаких других распоряжений не последовало, и испанские войска остались возле Рио-Санкти-Петри, тогда как экипаж с британским офицером и женщиной покатился дальше на юг. Возницей был не кто иной, как бригадир Мун, позаимствовавший коляску на конюшне почтовой станции у въезда в город. Вообще-то, он предпочел бы проехаться верхом, но из-за сломанной ноги вынужден был избрать менее достойный солдата способ передвижения. Впрочем, экипаж в смысле комфорта оказался ненамного лучше седла. Жесткие рессоры не спасали от толчков, и бригадир положил больную ногу на дощатый передок, защищавший пассажиров от летящего из-под копыт песка, легче от этого не стало. Заметив, что дорога отклоняется от берега в сторону соснового леса, бригадир не стал сворачивать, понадеявшись, что под сенью деревьев колеса найдут меньше камней, а лошади лучшую опору. Надежды оправдались, и теперь он мог наконец покрасоваться перед своей спутницей, которая цеплялась то за бортик кареты, то за руку бригадира. Себя она называла маркизой де Сан-Огастен, вдовствующей маркизой.

— Я не повезу вас, моя дорогая, туда, где свистят пули,— предупредил Мун.

— Вы меня разочаровываете,— ответила маркиза, поправляя черную вуаль, спадавшую на лицо из-под черной шляпки.

— Поле сражения — не место для женщины. И уж определенно не место для прекрасной женщины.

Вдова улыбнулась.

— А мне бы хотелось увидеть настоящую битву.

— Вы увидите ее, обещаю, но только с безопасного расстояния. Я еще могу чем-то помочь армии,— Мун похлопал по лежащим рядом костылям,— но вам следует оставаться в экипаже. Подальше от опасности.

— С вами мне ничто не страшно,— отвечала маркиза. Бригадир уже сказал, что после свадьбы она станет леди Мун.— ЛаЛуна,— продолжала она, сжимая его локоть,— всегда будет в безопасности рядом с вами.— Бригадир встретил столь выразительный жест громким смехом.— Что такое? — оскорбленным тоном осведомилась маркиза.

— Вспомнил, какая физиономия была вчера у Генри Уэлсли, когда я представил вас ему! Точь-в-точь луна, только полная!

— Он показался мне очень милым.

— Завидует! Уж я-то знаю! Не думал, что ему нравятся женщины. Думал, поэтому от него и жена сбежала, но, оказывается, с ним все в порядке. Ясно как день, что вы ему понравились. Наверное, я все-таки ошибался.

— Он был весьма любезен.

— Генри — посол, черт возьми, и обязан быть любезным. Потому его и отправили сюда.— Бригадир замолчал. Впереди виднелся поворот на восток, довольно крутой, но Мун правил лошадьми с ловкостью кучера, а потому и поворот выполнил мастерски. Звуки сражения становились громче, и бригадир немного придержал коней. У дороги сидели и лежали раненые.— Не смотрите, моя дорогая.— Какой-то солдат, стащив штаны и зажав руками кровавое месиво между ног, корчился от боли.— Ох, не надо было привозить вас сюда.

— Я хочу знать ваш мир.— Маркиза снова сжала его локоть.

— Тогда простите меня за его ужасы,— галантно ответил Мун и снова натянул поводья, потому что коляска выскочила из леса, и перед ними, всего лишь в сотне шагов, стояла красномундирная цепь, а на обожженной земле между цепью и экипажем лежали убитые и раненые и валялось брошенное оружие.— Достаточно,— сказал бригадир.

Французы заменили-таки колесо двенадцатифунтовика и уже подтащили орудие на прежнюю позицию, но командир батареи понимал, что здесь им оставаться не стоит, потому что противник уже пристрелял это место. Вынужденный оставить гаубицу впереди, он не хотел терять последнюю пушку, заряженную снарядом, а потому приказал выстрелить и тут же сменить позицию. Канонир поднес пальник, пламя перепрыгнуло на заряд, и пушка глухо бухнула, выбросив облако дыма, под прикрытием которого командир батареи мог перетащить свое последнее орудие в более безопасное место.

Снаряд влепился в шеренгу Шестьдесят седьмого полка, где разорвал на куски капрала и оторвал руку у рядового, после чего упал на землю шагах в двадцати позади гемпширцев и, дымя запалом, развернулся в сторону леса. Увидев это, Мун развернул лошадей вправо, схватил поводья правой рукой, уже державшей кнут, и обнял левой маркизу, защищая ее от взрыва. Осколки просвистели над ними, один вспорол брюхо ближайшей лошади, которая рванула в сторону так, словно сам дьявол схватил ее за копыта. Вторая лошадь тоже поддалась панике, и обе сорвались с места. Бригадир потянул поводья, но шум, боль и дым оказались сильнее — обезумевшие животные неслись куда глаза глядят. Увидев разрыв в человеческой цепи, кони на полном галопе устремились туда. Легкий экипаж угрожающе накренился, бригадир и маркиза вцепились друг в друга. Они пролетели в брешь; впереди, за разбросанными по траве телами и дымом, открылось свободное пространство, бригадир снова рванул поводья на себя, левое колесо наскочило на труп, и коляска накренилась. Маркиза вылетела через дверцу, бригадир последовал за ней, вскрикнув от боли, когда сломанная нога ударилась о задник кареты. Еще несколько мгновений — и лошади исчезли в пустоши, волоча за собой рассыпающуюся коляску вместе с костылями. Мун и женщина, которая, как он надеялся, должна была стать его женой, осталась на земле, в нескольких шагах от забытой гаубицы на фланге французской колонны.

Которая вдруг качнулась вперед и взревела:

— Vive IEmpereur!

Глава двенадцатая

Сэр Томас Грэм винил во всем себя. Оставил бы на вершине Черро-дель-Пуэрко три британских батальона, и французы ни за что не заняли бы высоту. Теперь же холм был у противника, и ему оставалось надеяться только на то, что полковник Уитли продержится у леса достаточно долго, а генерал Дилкс успеет исправить его, сэра Томаса, ошибку. Если же у Дилкса ничего не получится, если французы спустятся с холма и развернутся на север, то окажутся в тылу у Уитли и дело закончится бойней.

Значит, французов необходимо сбросить с вершины Черро-дель-Пуэрко.

Генерал Руффен имел в своем распоряжении четыре батальона и держал в резерве еще два батальона гренадеров. Последние назывались так не потому, что носили в сумке гранаты, а потому, что отличались огромным ростом и непревзойденной жестокостью в бою. Маршал Виктор, не хуже сэра Томаса понимавший, что Черро-дель-Пуэрко есть ключ к победе, самолично приехал поддержать Руффена и уже с вершины холма, от разрушенной часовни, наблюдал за тем, как дивизия Лаваля продвигается в направлении соснового леса. Хорошо. Пусть пока справляются сами, а потом он пошлет им на помощь Руффена. Берег оставался пустым. Бригада испанской пехоты отдыхала неподалеку от деревни, но по какой-то неведомой причине принять участие в сражении не спешила, а остальная испанская армия давно ушла к северу и, насколько можно было понять, возвращаться не собиралась.

Четыре передовых батальона Руффена насчитывали более четырех тысяч человек. Как и части на пустоши, они выстроились колоннами. Ниже, на склоне, лежали сотни тел, остатки батальона майора Брауна. Еще ниже маршал видел растянувшихся цепью красномундирников, направленных, очевидно, для того, чтобы отбить холм.

— Сколько их там? Сотен пятнадцать? — пробормотал маршал.

— Полагаю, что так,— согласился Руффен, здоровяк ростом за шесть футов.

— Похоже, английская гвардия,— сказал Виктор. Разглядывая бригаду Дилкса в подзорную трубу, он ясно видел синие знамена Первого полка гвардейской пехоты.— Приносят в жертву лучших,— бодро заметил он.— Что ж, за нами дело не станет. Сотрем ублюдков!

Между тем «ублюдки» уже двинулись вверх по склону. Четырнадцать сотен солдат, по большей части гвардейцы, но еще половина Шестьдесят седьмого на правом фланге и за гемпширцами, ближе к морю, две роты стрелков. Шли они медленно. После бессонной ночи и долгого марша все устали, а некоторым еще пришлось совершить бросок на милю, чтобы вернуться к подножию холма. Повторять маршрут майора Брауна они не стали и поднимались по более крутому склону, где их не могли достать французские пушки. Наступали шеренгой, но из-за деревьев и неровностей строй, растянувшийся через северо-западный квадрант холма, быстро рассыпался.

Маршал сделал глоток вина из предложенной адъютантом фляжки.

— Подпустим поближе к вершине, а там их порвут пушки. Угостите картечью, добавьте пару залпов из мушкетов и наступайте.

Руффен кивнул. Именно так он и сам намеревался поступить. Склон крутой, и британцы запыхаются, пройдя три четверти подъема, а потом он ударит по ним из пушек и мушкетов. Строй развалится, и тогда его четыре пехотных батальона перейдут в контрнаступление, расчищая склон штыками. К тому времени, когда они достигнут подножия холма, противник уже будет в полной панике, и пехота с драгунами погонят оставшихся в живых к берегу и через лес. А гренадеров, думал Руффен, можно будет послать на южный фланг другой британской бригады.

Красномундирники карабкались вверх. Сержанты пытались удержать строй, но сделать это на такой пересеченной местности невозможно. Вольтижеры, спустившись чуть ниже, встречали их огнем.

— Не отвечать! — крикнул сэр Томас.— Берегите свинец! Дадим залп на вершине! Не стрелять!

Выпущенная вольтижером пуля снесла с головы треуголку, даже не коснувшись седых генеральских волос. Он пришпорил коня.

— Молодцы, парни! Вперед и вверх! — Рядом были его любимцы, шотландцы из Третьего полка гвардейской пехоты.— Земля наша, парни! Гоните чертей!

Люди Брауна, те, что выжили, все еще продолжали вести огонь.

— А вот и гвардия, ребята! — закричал майор.— Страхую каждого на полдоллара! — Он потерял две трети офицеров и половину солдат и теперь пристраивал оставшихся к флангу Первого гвардейского.

— Дурачье,— пробормотал маршал Виктор, но не с презрением, а скорее с недоверием. Неужели эти полторы тысячи рассчитывают взять двухсотфутовую высоту, которую защищают артиллерия и почти три тысячи пехоты? Что ж, их глупость — его шанс.— Дайте залп сразу после артиллерии и переходите в штыковую.— Развернув коня, маршал поскакал к батарее.— Подождите, пока подойдут на половину пистолетного выстрела,— сказал он командиру батареи. На таком расстоянии ни одна пушка не промахнется. Британцев ждет бойня.— Чем зарядили?

— Картечью.

— Молодец.— Глядя на синие знамена Первого полка гвардейской пехоты, Виктор представлял, как их пронесут на параде в Париже. Император будет доволен! Захватить флаги королевской гвардии! Может быть, Наполеон использует их в качестве скатертей. Или расстелет вместо простыней для своей новой австрийской женушки! Представив картину, маршал рассмеялся.

Британцы приближались, и вольтижеры спешно возвращались на вершину. Уже близко, подумал Виктор. Подпустить к самому верху и дать залп в упор из всех шести орудий. Он бросил взгляд на север — люди Лаваля приближались к лесу. Еще полчаса — и от этой маленькой британской армии почти ничего не останется. Еще час на то, чтобы перестроиться, а потом он двинется по берегу против испанцев. Сколько же флагов уйдет в Париж? Десять? Двадцать? Может быть, их хватит на все императорские кровати!

— Пора? — спросил командир батареи.

— Ждем, ждем.— Зная, что победа обеспечена, Виктор повернулся и помахал двух стоявшим в резерве гренадерским батальонам.— Вперед! — крикнул он их командиру, генералу Руссо. Не время держать войска в запасе. В бой нужно бросить всех, все три тысячи. Он тронул адъютанта за локоть.— Скажите музыкантам, что я хочу услышать «Марсельезу».— Маршал усмехнулся. Император запретил «Марсельезу» из нелюбви к возбуждаемым ею революционным чувствам, но Виктор знал, сколь популярна песня у солдат. Так пусть же воодушевит их и на этот бой!

— Le jour de gloire est arrive,— пропел он вслух и рассмеялся, поймав удивленный взгляд командира батареи.— Пора. Пора!

— Tirez!

Пушки грохнули разом, выплюнув клубы дыма, за которыми скрылись и берег, и море, и далекий белый город.

— Начинайте! — бросил своим командирам батальонов генерал Руффен.

Приклады мушкетов вжались в плечи. Залп. И снова дым.

— Пристегнуть штыки! — прокричал маршал и махнул в сторону покатившегося пушечного дыма.— И вперед, mes braves! Вперед!

Оркестр грянул «Марсельезу», барабанщики взяли ритм, и французы шагнули к склону — довести дело до конца.

Вот он, день славы!

Батальон полковника Вандала находился к северу от Шарпа и составлял левый фланг французского строя. Шарп же был на правом фланге британской шеренги, где стояла батарея Дункана.

— За мной! — крикнул капитан своим стрелкам. Он пробежал за спиной двух рот Сорок седьмого, соединившихся в одну большую роту, потом позади полубатальона Шестьдесят седьмого полка. Теперь Вандал был ровно напротив.

— Ну и работенка досталась! — проворчал полковник Уитли, проезжая мимо и обращаясь к майору Гоугу, командовавшему Восемьдесят седьмым полком, стоявшим слева от Шарпа.— От проклятых донов помощи не дождешься. Как ваши ребята, Гоуг?

— Парни у меня надежные,— ответил майор,— только их мало. Нужно подкрепление.— Майору приходилось кричать, чтобы перекрыть треск мушкетов. Восемьдесят седьмой уже потерял четырех офицеров и более сотни солдат. Раненых оттаскивали к лесу, и число их увеличивалось — французские пули все чаще находили цель. Замыкающие орали, требуя смыкать строй к середине, и шеренга съеживалась. Они еще отстреливались, но заряжать становилось все труднее из-за порохового нагара.

— Подкрепления нет,— ответил Уитли.— И не будет, если испанцы не подойдут.— Он бросил взгляд на неприятельский строй. Проблема была проста: французов больше, и они имели возможность восполнять потери, тогда как англичане такой возможности не имели. Будь силы равны, он мог бы победить, но численный перевес врага уже начал сказываться. Надежда на подкрепление от Лапены таяла, как таяли и силы британцев, и Уитли понимал: если ничего не изменится, его просто разгромят.

— Сэр! — Полковник оглянулся и увидел того самого испанского офицера, который вызвался привести подкрепление.

Гальяна осадил коня в шаге от Уитли, но заговорить смог не сразу — обрадовать полковника было нечем.

— Генерал Лапена отказывается выступать,— наконец выпалил он одним духом.— Мне очень жаль, сэр.

Уитли еще секунду или две смотрел на испанца.

— Да поможет нам Бог,— проговорил он удивительно мягким тоном и взглянул на Гоуга.— Думаю, майор, нам придется угостить их сталью.

В просветах дымовой завесы Гоуг видел надвигающуюся стену синих мундиров. Знамена Восемьдесят седьмого над головой полковника дергались от пуль.

— Сталью?

— Что-то же делать надо. Все лучше, чем стоять и умирать.

Шарп снова потерял из виду Вандала. Слишком много дыма. Какой-то француз, присев над лежащим португальцем, шарил у убитого по карманам. Шарп опустился на колено, прицелился, выстрелил, а когда дым рассеялся, увидел, что француз стоит на четвереньках, опустив голову. Капитан перезарядил винтовку. Соблазн загнать пулю поскорее, не заворачивая ее в промасленный кожаный лоскут, был велик, потому что неприятель мог вот-вот пойти в наступление, а точность на близком расстоянии большого значения не имела. С другой стороны, если он снова увидит Вандала, стрелять нужно будет наверняка. Шарп достал кусочек кожи, завернул пулю и надежно загнал ее в дуло.

— Ищите офицеров.

Рядом сухо кашлянули — капитан Гальяна, спешившись, перезаряжал свое игрушечное оружие.

— Огонь! — скомандовал лейтенант ближайшей роты. Мушкеты затрещали. И снова дым. В первой шеренге упал солдат с дыркой в голове.

— Пусть лежит! — крикнул сержант.— Ему уже не поможешь! Перезаряжай!

— Примкнуть штыки! — прокричал зычный голос, и команда пролетела по шеренге — глуше, глуше.— Примкнуть штыки!

— Господи, спаси Ирландию,— покачал головой Харпер.— Это уже конец.

— Выбора нет,— сказал Шарп. Французы побеждали за счет численного превосходства. Они наступали, и полковник Уитли мог либо отступить, либо перейти в контратаку. Отступить означало проиграть, атаковать — по крайней мере проверить французов на прочность.

— Штыки, сэр? — спросил Слэттери.

— Примкнуть штыки,— сказал Шарп.

Не время спорить, их эта драка или не их. Сейчас все решится. Красная шеренга приняла еще один шквал пуль, и тут же по синим мундирам хлестнули две горсти картечи. Солдат-ирландец, совсем еще мальчишка, дико вскрикнув, покатился по земле, зажимая руками пах. Сержант успокоил его ударом приклада по голове.

— Вперед! А ну вперед! — проревел бригад-майор.

— Восемьдесят седьмой, вперед! — крикнул Гоуг.— Faugh a ballagh!

— Faugh a ballagh! — прогремело в ответ, и Восемьдесят седьмой шагнул вперед.

— Держать строй, ребята! — кричал Гоуг.— Равнение!

Восемьдесят седьмому было уже не до равнения. Четверть батальона полегла на этом поле, и людей душила ярость. Они видели перед собой французов, тех, кто убивал их весь последний час, и теперь настал миг расплаты. Чем скорее они доберутся до врага, тем скорее враг умрет. Гоуг не мог остановить их. Они побежали с тем жутким, пронзительным воем, что страшен уже сам по себе, и начищенные семнадцатидюймовые штыки вспыхнули под лучами почти достигшего зенита зимнего солнца.

— Вперед! — Шеренга справа от Шарпа не отставала от Восемьдесят седьмого. Пушкари Дункана торопливо разворачивали пушки, чтобы еще раз ударить по неприятельскому флангу.

— Смерть им! Смерть! — вопил что было мочи прапорщик Кеог, сжимая в одной руке легкую сабельку и кивер в другой.

— Faugh a ballagh! — ревел Гоуг.

Совсем близко грохнули мушкеты. Кто-то пошатнулся. Кто-то упал, забрызгав кровью соседей, но атаку было уже не остановить. По всей ширине фронта красные мундиры неслись вперед, выставив штыки, потому что стоять на месте значило сдохнуть, а отступить — проиграть. Их осталось меньше тысячи — врагов в три раза больше.

— Вперед! Бей их! — кричал рядом с Шарпом какой-то офицер.— Смерть! Смерть!

Передняя шеренга синих мундиров подалась назад, но сзади нажимали другие, и тут на них накатила ощерившаяся штыками красная волна. Мушкеты ударили, когда врагов разделяло не больше ярда.

— Коли! — командовал, словно на учебном занятии, майор из Восемьдесят седьмого.— Назад! Да не в ребра, дурак! В живот! В брюхо втыкай!

Штык ирландца застрял в ребрах француза и никак не желал выходить. В отчаянии солдат спустил курок и сам удивился тому, что мушкет оказался заряженным. Пуля и газ вырвали штык.

— В живот! — орал сержант, напоминая, что штык часто застревает в груди и никогда в животе. Конные офицеры стреляли из пистолетов поверх киверов. Солдаты вонзали штык, выдергивали, кололи снова, а неко-

торые, обезумев от вида крови и забыв, чему их учили, крушили вражьи головы прикладами мушкетов.— Потроши его, парень! — не умолкал сержант.— Не тычь! Бей сильней!

В Англии, Ирландии, Шотландии и Уэльсе этих людей презирали. Они были пьяницами, ворами, отребьем. Они надели красные мундиры, потому что ничего другого им не оставалось, потому что никто другой эти мундиры не надевал, потому что в эти мундиры их загнало отчаяние. Они были сбродом, подонками, мразью, зато умели драться. Они дрались всегда, но в армии их научили драться дисциплинированно. В армии они встретили офицеров и сержантов, которые ценили их. Те же самые офицеры и сержанты наказывали их, орали на них, кляли последними словами и ставили под плети, но они их ценили и даже любили. Те же самые офицеры, обходившиеся в пять тысяч фунтов ежегодно, дрались сейчас вместе с ними и умирали вместе с ними, и поэтому красномундирники делали то, что умели лучше всего и за что им платили по шиллингу в день. Они убивали.

Французы остановились. Те, что шли впереди, умирали, а те, что были за ними, вовсе не хотели встречи с дикарями с окровавленными рожами, из луженых глоток которых вырывались непонятные и оттого еще более страшные вопли: «Faugh a ballagh!» Гоуг, пришпорив коня, врезался в гущу неприятеля и рубанул саблей французского сержанта. За ним ломилась знаменосная команда, прапорщики с двумя флагами и сержанты, вооруженные девятифутовыми алебардами, заточенными до остроты бритвы пиками, предназначенными для защиты флагов, только теперь сержанты не защищали полковые цвета, а кололи врага длинными лезвиями. Одним из пикейщиков был сержант Патрик Мастерсон, великан под стать Харперу. Орудуя алебардой, он валил французов на землю, где их добивали штыками. Парировав выпад очередного противника, Мастерсон с такой силой ударил его пикой, что наконечник вошел в тело несчастного до самой крестовины. В брешь, пробитую сержантом, устремились другие. Некоторые французы в ужасе падали на землю, обхватывая голову руками и моля только лишь о том, чтобы эти орущие дьяволы пощадили их. Прапорщик Кеог, располосовав усатого сержанта от щеки до щеки, едва не ранил оказавшегося рядом красно-мундирника. Кивер он потерял и, взмахивая саблей, орал со всеми боевой клич Восемьдесят седьмого — «Faugh a ballagh! Faugh a ballagh!»

И они расчищали путь — прорубали дорогу сквозь плотно спрессованные французские шеренги.

Везде было одно и то же. Штыки против рекрутов, дикая злоба против внезапного парализующего страха. Казалось, исход сражения был решен, чаша весов склонилась в пользу французов согласно математическому закону, но Уитли сделал ход, и все законы математики пали перед более суровыми, более жестокими и беспощадными законами безжалостной муштры и крепчайшего духа. Красномундирники шли вперед — медленно, преодолевая давление врага, спотыкаясь о тела, которые сами же и валили на скользкую от крови траву, но шли.

А потом у края леса появилась карета, и Шарп снова увидел Вандала.

На Черро-дель-Пуэрко французы шли за победой. Четыре пехотных батальона спускались по склону и еще два гренадерских спешили пристроиться к их левому флангу. Командовавшего гренадерами генерала Руссо беспокоило только одно: его люди могли не успеть к дележу плодов успеха.

Британцы оставались на склоне и еще не восстановили боевой порядок. Французская картечь расстроила наступающие шеренги, хотя пушки больше не стреляли, чтобы не попасть по своим. Впрочем, нужды в артиллерии и нет, полагал маршал Виктор, потому что победу принесут императорские штыки. Барабанщики стройно ударили pas de charge, Орлы гордо качнулись в вышине, и три тысячи французов покатились вниз по северному склону добивать поверженного врага.

Им противостояли гвардейская пехота, полбатальона гемпширцев и две роты Гибралтарского гарнизона. Красно-зеленое войско вдвое уступало противнику в численности, оно проделало утомительный ночной марш и занимало невыгодную позицию ниже по склону.

— Приготовиться! — проревел сэр Томас. Последний залп картечи смел трех шотландцев, шедших прямо перед ним, но его самого даже не задело. Лорд Уильям Рассел подобрал пробитую осколком шляпу и вернул хозяину, и теперь сэр Томас сорвал ее с головы, дабы указать на две грозные колонны, только что появившиеся на склоне.— Огонь!

Двенадцать сотен мушкетов и двести винтовок ударили залпом. Дистанция составляла менее шестидесяти шагов в центре и чуть больше на флангах, и выпущенный град пуль ударил по трем сотням французов, составлявшим передние шеренги обеих колонн. Ударил и остановил их. Казалось, сам ангел мщения обрушил на голову колонн чудовищный меч. Строй окрасился алым и сломался, и даже вторая шеренга содрогнулась под свинцовым шквалом. Шедшие в третьей и четвертой шеренгах сбились с шага, споткнувшись о тела убитых и раненых. Ничего этого красномундирники не увидели из-за дыма; они только знали, что оттуда вот-вот вырвутся две ощетинившиеся штыками колонны, а потому сделали то единственное, чему их обучали. Они перезарядили мушкеты. Шомпола загнали в стволы новые пули. Должный боевой порядок нарушился еще на подъеме, и хотя некоторые офицеры еще требовали стрелять повзводно, большинство солдат их не слушали и палили вразнобой. Не дожидаясь команды офицера или сержанта, они заряжали, вскидывали мушкет, находили цель, спускали курок и загоняли новую пулю.

Армейское наставление требовало выполнения по меньшей мере десяти действий при стрельбе из мушкета, начиная с «Достать пулю» и заканчивая командой «Огонь!», а в некоторых батальонах сержанты ухитрялись разбить упражнение даже на семнадцать отдельных движений, которые следовало не только знать назубок, но и выполнять в любых условиях с требуемой быстротой. Лишь немногие приходили в армию с ясным представлением о том, что такое боевое огнестрельное оружие. Сельские парни знали, как зарядить охотничье ружье, однако эти навыки требовалось забыть. У новобранца на то, чтобы зарядить мушкет, уходило около минуты и даже больше, а к тому дню, когда его облачали в красный мундир и отправляли драться за своего короля, время сокращалось до пятнадцати — двадцати секунд. Именно это умение и ставилось на первое место. Гвардейцы на холме могли выглядеть в высшей степени внушительно, и не было пехотных частей, которые производили бы такое же впечатление, как те, что несут службу у Сент-Джеймсского дворца или Карлтон-Хауса, но если человек не может зарядить мушкет за двадцать секунд, он не солдат. На склоне Черро-дель-Пуэрко оставалось около тысячи гвардейцев, и все они понимали, что дерутся за собственную шкуру. Сотни пуль улетали в дым, и сэр Томас Грэм уже видел — они находят цель.

Французы снова наступали колоннами. Они всегда наступали колоннами. На сей раз ширина колонны составляла триста человек, глубина — девять, а это означало, что большинство французов не могли применить оружие, тогда как у красномундирников и стрелков огонь вели все. Под этим непрерывным, неумолимым шквалом колонны прогибались, а трава на склоне уже загоралась от тлеющих пыжей.

Сэр Томас затаил дыхание. Настал момент, когда приказы уже ничего не значат и ничего не изменят, когда все слова бесполезны. Солдаты делали свое дело и делали его настолько хорошо, что генерал даже позволил себе подумать о возможной победе, о победе, вырванной из рук противника, о победе, выкованной из почти верного поражения, но тут справа прогремел стройный залп, и он, развернув коня, помчался на фланг. Мысли о возможной победе мгновенно ушли — из-за завесы дыма выступила, держась плечом к плечу, первая шеренга французских гренадеров. Навстречу новому противнику уже разворачивались шотландские гвардейцы, а к ним подтягивались рассеявшиеся на фланге стрелки.

Сэр Томас молча наблюдал за гренадерами, каждый из которых кроме мушкета имел при себе короткую саблю. Это была неприятельская элита, люди, отобранные для самой трудной работы, к тому же свежие, но они, опять-таки, шли колонной, и красномундирники, не дожидаясь ничьих указаний, повернули к ним, готовые продемонстрировать преимущества своей подготовки. Непосредственно на пути гренадеров оказался полубатальон Шестьдесят седьмого полка.

Сэр Томас знал, чего ждать дальше. Колонна представляет собой таран, и, какие бы потери ни несла голова, огромная масса движется вперед за счет инерции, круша, ломая и давя все на своем пути. Императорская колонна прошла по всем полям сражений исстрадавшейся Европы и везде побеждала. К тому же здесь французы имели позиционное преимущество, поскольку двигались сверху вниз. Генерал понимал, что, прорвав тонкую красно-зеленую цепь, гренадеры развернутся направо и добьют его парней саблями и прикладами. Выехав за спину Шестьдесят седьмого, сэр Томас поднял саблю, готовый, если понадобится, рубить и умереть вместе со своими ребятами, и тут офицер крикнул:

— Огонь!

Вырвавшийся из мушкетов дым скрыл от него французов. Второй залп сгустил завесу. Шестьдесят седьмой стрелял повзводно, справа била «Ветошь» — торопливо, не тратя время на то, чтобы завернуть пулю в кожаный лоскут — с такого расстояния не промахнешься,— и не уступая в скорострельности соседям-красномундирникам. Слева от сэра Томаса стояли шотландцы, и он знал — они не дрогнут. Мушкеты трещали так часто, что казалось горит сухой лес. Пахло тухлыми яйцами. Где-то кричала чайка, вдалеке, на пустоши, ухали пушки, но генерал не мог даже оглянуться. Судьба сражения решалась здесь и сейчас, и в какой-то момент он поймал себя на том, что затаил дыхание. Он выдохнул и посмотрел на лорда Уильяма — тот неподвижно застыл в седле, вглядываясь в дымную пелену.

— Выдохни, Уилли.

— Боже мой…— Лорд Уильям перевел дыхание.— Вы знаете, что позади нас испанская бригада?

Сэр Томас оглянулся и увидел на берегу испанцев. Они стояли на месте, никуда не спешили, и он знал, что, даже если прикажет им подняться на холм, союзники придут слишком поздно — битва столько не продлится.

— Черт с ними,— покачал он головой.— Черт с ними!

Лорд Уильям держал в руке взведенный пистолет, готовясь выстрелить в первого же гренадера, когда тот выберется из дыма, однако французов остановил мушкетный и винтовочный огонь. Передовые шеренги полегли, те, что шли за ними, пытались отвечать, но сила колонны в движении, остановившись, она превращается в огромную мишень, и британцы били и били в самое ее сердце. Выдержать такой огонь не могли даже элитные части.

Генерал Дилкс подъехал к сэру Томасу на окровавленной лошади — пуля зацепила круп. Ничего не говоря, он некоторое время смотрел вверх на склон, туда, откуда за ходом боя наблюдал маршал Виктор, потом отвернулся. Слова были излишни — теперь все решали люди с мушкетами.

Левее Первого гвардейского дрался с остатками своего сборного батальона майор Браун. Из тех, кто поднялся вместе с ним на склон, в строю осталось меньше половины, но они посылали в сторону французов залп за залпом и даже пытались продвинуться вверх, чтобы ударить по колонне с фланга.

— Ну как их не любить, этих мерзавцев, а? — прокричал сэр Томас, и Дилкс, удивленный вопросом, коротко хохотнул.— Пора угостить лягушатников штыком.

Дилкс кивнул. Наблюдая за красномундирниками, раз за разом, с четкостью часового механизма посылающими в неприятеля смертоносный град пуль, он снова и снова качал головой — то, что делали эти люди, было чудом.

— Говорю вам, они побегут,— сказал сэр Томас.

— Примкнуть штыки! — скомандовал наконец Дилкс.

— Вперед, парни! — Сэр Томас махнул шляпой.— Гоните их с моего холма! Гоните!

Словно спущенные с цепи псы, красномундирники устремились вверх, и стоявший наверху маршал Виктор услышал крики и лязг штыков.

— Ради бога, деритесь! Деритесь же! — крикнул он, не обращаясь ни к кому в отдельности, но все шесть его батальонов уже подались назад. Оставшийся позади оркестр все еще наигрывал запрещенную «Марсельезу», но, почувствовав надвигающуюся беду, сбился. Капельмейстер попытался подстегнуть музыкантов, однако боевой клик британцев звучал все громче, и оркестранты, прихватив инструменты, разбежались. За ними последовала пехота.— Пушки! — бросил адъютанту маршал.— Убирайте пушки с холма!

Одно дело — проиграть сражение, и совсем другое — потерять столь любимую императором артиллерию. Командиры орудий, призвав расчеты, развернули четыре орудия и потащили их с вершины; двумя, однако, пришлось пожертвовать, поскольку красномундирники подошли слишком близко. Маршал Виктор и адъютанты убрались за ними, а остатки шести батальонов обратились в паническое бегство, рассыпались по вершине и скатились по восточному склону, преследуемые торжествующими победителями, штыками и воплями.

Два генерала, Руссо и Руффен, были ранены и отступить не смогли. Когда сэру Томасу сообщили об этих пленных, он ничего не сказал, но, поднявшись на вершину, долго смотрел вслед разбитому и убегающему противнику и вспоминал тот день в Тулузе, когда французские солдаты оскорбили его умершую жену, а один из них плюнул ему в лицо. В те уже далекие времена сэр Томас симпатизировал французам, считая идеалы революции — свободу, равенство и братство — маяками для Британии. Он любил Францию.

С тех пор прошло девятнадцать лет. За эти девятнадцать лет сэр Томас не забыл насмешек над своей бедной мертвой женой. Вот почему теперь он, приподнявшись на стременах, крикнул:

— Запомните меня!

Генерал прокричал это по-английски, зная, что бегущие французы все равно не услышат.

— Запомните меня! — крикнул он еще раз и погладил обручальное кольцо.

За сосновым лесом выстрелила пушка.

И сэр Томас повернул и пришпорил коня. Потому что сражение еще не закончилось.

— А, дьявол! — ругнулся Шарп.

Карета пролетела мимо него, накренившись, с крутящимся в воздухе колесом, завалилась и, скользнув по траве, остановилась за углом французской колонны. Вывалившаяся из нее женщина с черной вуалью на лице, очевидно, не пострадала, потому что, поднявшись, первым делом попыталась помочь бригадиру, но свидетелями несчастья стали также с десяток французов из задних рядов, которые тут же увидели в происшедшем возможность поживиться. Человек в богатом платье наверняка богат, и они, сообразив это, оставили строй, чтобы обчистить карманы несчастного. Шарп выхватил саблю и побежал.

— Пошли, ребята,— сказал Харпер — Есть работа.

Стрелки уже подобрались к флангу колонны. Британцы и французы сошлись врукопашную, в ход пошли штыки и приклады, но Шарп видел Вандала на коне. Находясь в гуще войска, около полкового Орла, полковник размахивал саблей, но только бил ею не красномундирников, а своих солдат, заставляя драться и убивать. Страсть его не пропадала втуне: французы на левом фланге упорно сопротивлялись атаковавших их ирландцам. Шарп собирался подойти к колонне сбоку, чтобы попробовать достать врага верным выстрелом, но теперь нужно было спасать бригадира, который пытался защитить женщину. Пистолет его выпал из кармана при падении, Мун выхватил из ножен новую саблю, купленную по дешевке в Кадисе, обнаружил, что клинок сломался, и тут маркиза закричала, увидев направленные на нее штыки.

Человек в зеленом мундире возник слева от бригадира. В руке у него был тяжелый кавалерийский палаш, оружие в равной степени брутальное и неудобное, и первый же выпад пришелся в горло одного из французов. Кровь из раны ударила выше Орла на древке. Голова завалилась назад, хотя тело еще бежало. Шарп повернулся, вонзил клинок в живот второму, крутанул, чтобы лезвие не застряло в теле, и пнул беднягу в пах, высвобождая оружие. Вражеский штык продырявил ему мундир, но подоспевший на помощь англичанину Гальяна уколол француза в бок своей игрушечной сабелькой.

Держа маркизу за руку, бригадир мог только смотреть. Шарп убил одного француза и повалил другого, потратив на это столько же времени, сколько понадобилось бы Муну, чтобы прихлопнуть муху. Теперь на него пошли сразу двое, и бригадир подумал, что капитан отступит, уклонится от неравной схватки, но тот, презрев опасность и здравый смысл, шагнул им навстречу и, отбив штык палашом, нанес удар в лицо. Сапогом в пах — и один уже на земле. Зато второй успел сделать выпад, и Мун невольно зажмурился, но Шарп с невероятной ловкостью уклонился от мелькнувшего штыка и обрушился на противника. Лицо его исказила такая ярость, что бригадиру вдруг стало жаль несчастного француза.

— Мразь! — прорычал Шарп.

Палаш мелькнул еще быстрее штыка, и француз, выронив мушкет, схватился обеими руками за воткнувшийся в живот клинок. Капитан вырвал его, а подоспевший Перкинс добил противника штыком. Оказавшийся рядом с командиром Харпер пальнул из своей страшной семистволки, и двух французов отбросило на пару шагов. Кровь брызнула во все стороны, и остальные, сочтя, что с них хватит, вернулись в строй.

— Шарп! — крикнул Мун.

Капитан даже не повернулся. Сунув палаш в ножны, он снял с плеча винтовку, упал на колено и прицелился.

— Сдохни, сволочь,— процедил он и потянул за спусковой крючок. Дуло выплюнуло клуб дыма, но Вандал остался в седле и все так же гнал своих людей на ирландцев Гоуга. Шарп выругался и подозвал Хэгмана.— Дэн, застрели этого мерзавца!

— Шарп! — снова крикнул Мун.— Пушка!

Капитан обернулся. Женщина с вуалью оказалась Катериной, чему он не очень-то и удивился. Вот только какого дьявола бригадир притащил ее из города на эту бойню? Он посмотрел на брошенную гаубицу и увидел торчащую трубку. Это означало, что орудие заряжено. Шарп поискал глазами пальник. Не видно. На помощь левому флангу Восьмого полка спешил резервный батальон Лаваля, а наперехват ему со стороны холма двигались две роты «Цветной капусты» и остатки португальских касадоров. Гаубицу можно было бы повернуть против французов, но… Он вспомнил беднягу Джека Буллена.

— Сержант, разверните чертову пушку!

Вчетвером они подняли хобот лафета и повернули гаубицу в сторону Восьмого полка.

— Ловите! — Бригадир бросил Шарпу трутницу.

— В сторону! — Капитан торопливо высек искру, подул на обугленный фитилек в коробке, а когда огонек разгорелся, вытащил, опалив пальцы, всю тряпицу и, перегнувшись через колесо гаубицы, бросил ее в трубку. Порох зашипел, и Шарп пригнулся.

Гаубица бухнула, колеса оторвались от земли, и орудие отпрыгнуло. Заряжена она была картечью, и десятки свинцовых шариков и мушкетных пуль, составлявших ее начинку, ударили во фланг французов с силой батальонного залпа. Из-за небольшого расстояния широкого разлета не получилось, но в плотно спрессованной колонне картечь проделала громадную брешь, в которой пропал и полковник Вандал. Вытащив палаш, Шарп ждал. Тем временем красномундирники и касадоры обратили огонь против резервного батальона. Пушки Дункана хлестали противника снарядами и шрапнелью. Какой-то раненый выл как пес.

Полковник Вандал лежал на земле. Свалившаяся лошадь, умирая, билась головой о песок. Полковник остался цел, хотя и сильно ударился при падении. Поднявшись, он увидел приближающихся к Орлу красномундирников.

— Убейте их! — крикнул Вандал, но вместо крика получилось что-то вроде хриплого карканья. Громадного роста сержант с пикой атаковал защищающих Орла французских сержантов.— Убейте их! — снова крикнул Вандал, и тут какой-то худосочный мальчишка-офицерик набросился с сабелькой на младшего лейтенанта Гиль-мена, имевшего честь держать императорского Орла. Вандал выбросил руку с саблей и почувствовал, как острие уткнулось в ребра. Не обращая внимания на рану, красномундирник ухватился левой рукой за древко и попытался вырвать штандарт у Гильмена. Два подоспевших французских сержанта с проклятиями пронзили ирландца алебардами, и жизнь в глазах смельчака погасла еще раньше, чем он свалился на землю. Но уже в следующее мгновение один из сержантов пошатнулся и выронил алебарду — от левого глаза осталась только залитая кровью дыра.

— Faugh a ballagh! — прогремел зычный голос.

Прапорщика Кеога убили на глазах сержанта Мастертона, и теперь Мастертон был очень зол. Уложив одного из убийц ударом пики, он отбросил второго и воткнул наконечник в горло лейтенанту Гильмену. Гильмен захрипел, на губах у него вспузырилась кровь, и Вандал потянулся к Орлу, но ирландец, вырвав штандарт из слабеющих рук умирающего, отшвырнул лейтенанта на полковника. Капитан Лекруа, взревев от гнева и возмущения, замахнулся на здоровяка ирландца саблей, какой-то красномундирник вонзил ему между ребер штык, а другой проломил череп прикладом мушкета, и последним, что видел на этом свете капитан Лекруа, был драгоценный символ в лапах громилы сержанта. Несколько человек попытались отнять Орла, но тут накатила новая волна красномундирников, и в дело вступили штыки.

— Коли! — надтреснутым голосом командовал сержант.— Назад! Работайте!

Мастертон как сумасшедший размахивал трофеем и орал что-то нечленораздельное.

Двое солдат, подхватив полковника, оттащили его подальше от забрызганного кровью ирландца. Рана оказалась неопасной — штык лишь проткнул бедро,— но ни идти, ни говорить, ни думать Вандал не мог. Орел! На шее у него был лавровый венок, венок из позолоченной бронзы, врученный городом Парижем полкам, отличившимся под Аустерлицем, и вот теперь какой-то скачущий дикарь размахивал им над головой! Вандала колотило от ярости. Нет, он не отдаст императорского Орла, даже если ему суждено погибнуть. Полковник потребовал, чтобы его опустили.

— Pour IEmpereur! — крикнул Вандал и побежал к Мастерсону, рассчитывая прорубиться через окружающих сержанта красномундирников, но слева вдруг появились какие-то люди, и ему преградили путь. Он рубанул саблей с плеча, противник отбил удар, и полковник с удивлением увидел перед собой испанского офицера. На помощь Вандалу устремились еще несколько французских солдат.

— Взять Орла! — крикнул полковник и снова ударил испанца, не пускавшего его к верзиле ирландцу.

На сей раз клинок рассек и ремень, и мундир, оставив на животе офицера кровавую рану, но его место мгновенно занял высокий британец в зеленой форме. Отбив выпад Вандала увесистым кавалерийским палашом, он просто-напросто схватил полковника за воротник, вытащил из схватки, подножкой свалил на землю и врезал ногой по голове. Снова ударили мушкеты, и ирландцы погнали последних французов. Вандал попытался откатиться и встать, но англичанин еще раз ударил его ногой, а когда он поднял голову, то увидел над собой палаш.

— Помнишь меня? — спросил капитан Шарп.

Вандал махнул саблей, но стрелок с оскорбительной

легкостью отвел угрозу.

— Где мой лейтенант?

Полковник еще рассчитывал улучить удобный момент и провести колющий удар, но Шарп прижал палаш к горлу.

— Сдаюсь,— прохрипел Вандал.

Давление на горло слегка ослабло.

— Дай мне саблю,— сказал Шарп.

— Я сдался сам и по правилам войны имею право оставить саблю.

Полковник понимал, что сражение проиграно. Его люди отступали, и ирландцы гнали их штыками дальше на восток. Такая же картина наблюдалась по всей линии: французы бежали, британцы преследовали, но не увлекались. Они прошагали всю ночь, дрались все утро и теперь едва не валились с ног от усталости. Убедившись, что разбитая армия не собирается останавливаться и перестраиваться, красномундирники возвращались и падали на землю, удивляясь, что еще живы.

— Я дал слово,— повторил Вандал.

— А я сказал, отдай саблю! — рыкнул Шарп.

— Если он дал слово,— вмешался Гальяна,— то может сохранить личное оружие.

Наблюдавший за происходящим бригадир Мун вздрогнул, когда Шарп снова ударил пленного француза по голове и резанул палашом по запястью. Вандал разжал пальцы, выпустив обтянутую змеиной кожей рукоять, и стрелок наклонился и поднял выпавший клинок. Он посмотрел на лезвие, ожидая увидеть выгравированное на стали имя какого-нибудь французского мастера, но с удивлением обнаружил уже знакомое — «Беннет».

— Ты ее украл, скотина!

— Я дал слово! — запротестовал Вандал.

— Тогда встань.

Голова у полковника кружилась, по щекам текли слезы — не от боли, а от унижения из-за потерянного Орла,— но он все же поднялся и протянул руку.

— Верните мою саблю.

Шарп бросил саблю Муну и коротко, без замаха ударил. Он знал, что не должен так поступать, но ярость и злость бывают сильнее запретов, и он врезал французу между глаз, и полковник опять упал, зажав лицо руками. Шарп склонился над ним.

— Не помнишь? — спросил он.— Война есть война, и на ней правил не бывает. Ты сам мне это сказал. Где мой лейтенант?

И только тогда Вандал узнал Шарпа. Увидел повязку под рваным кивером и вспомнил человека на мосту. Того, которого считал убитым.

— Ваш лейтенант,— дрожащим голосом сказал он,— в Севилье, где с ним обращаются достойно, согласно его званию. Слышите? Достойно и согласно его званию, как и вы обязаны обращаться со мной.

— Вставай! — перебил его Шарп. Вандал поднялся, и стрелок, схватив его за золоченый эполет, протащил за собой несколько шагов и остановился.— Посмотри. Вот твое чертово достоинство.

Сержант Патрик Мастерсон с улыбкой, которой хватило бы на весь Дублин, прохаживался взад-вперед, демонстрируя захваченного Орла.

— Эй, парни! — кричал он.— Гляньте-ка! Я таки словил их кукушку!

И Шарп рассмеялся.

Корабль его величества «Торнсайд» миновал рифы на выходе из Кадисской бухты и повернул на запад, в Атлантику. В скором времени ему предстояло взять курс на устье Тежу и Лиссабон. С берега за судном, сглатывая желчь, наблюдал одноногий адмирал. Весь Кадис восхвалял британцев. Британцев, разбивших французов. Британцев, захвативших их Орла. Британцев, сбивших спесь с надменных лягушатников. На новое испанское Регентство не стоило и надеяться, как и на достижение приемлемого мира с императором, поскольку город охватила военная лихорадка, а его героем стал теперь сэр Томас Грэм.

Одноногий адмирал повернулся и заковылял домой.

Берег уходил за горизонт.

— Мне жаль, Пэт, что так вышло,— сказал Шарп стоявшему рядом Харперу.

— Знаю, сэр.

— Надежный был парень.

— Да.

Речь шла о рядовом Слэттери. Шарп не видел, как он погиб, но Харпер рассказал, что в самом конце боя, когда рассыпавшаяся французская колонна дала последний залп, пуля попала стрелку в горло, и он умер на коленях у Катерины.

— Ты верно сказал, не наша была драка.

— Но подрались знатно, да и вы посчитались с тем лягушатником.

Полковник Вандал пожаловался на Шарпа сэру Томасу Грэму, заявив, что капитан ранил его после сдачи в плен, оскорбил его честь и украл его саблю. Рассказывая об этом Шарпу, лорд Уильям Рассел укоризненно качал головой.

— Должен предупредить, Шарп, все очень серьезно. Очень серьезно. Нельзя обижать полковника, даже французского! Представьте, каково придется нашим офицерам в плену, если французы узнают, что мы так себя ведем!

— Я ничего такого не делал,— уперся Шарп.

— Конечно не делали. Конечно не делали, мой дорогой. Но Вандал подал жалобу, и сэр Томас приказал провести самое тщательное расследование.

Впрочем, до обещанного расследования дело так и не дошло. Бригадир Барнаби Мун подал собственный рапорт, в котором заявил, что в момент пленения полковника Вандала находился в двадцати шагах от места событий, видел все своими собственными глазами и готов подтвердить, что капитан Ричард Шарп вел себя как офицер и джентльмен. Получив рапорт Муна, сэр Томас лично извинился перед Шарпом.

— Нам приходится принимать такие жалобы очень серьезно, Шарп,— сказал генерал,— но если бы чертов француз знал, что рядом находится бригадир, он никогда бы не посмел возводить такую клевету. Мун, понятное дело, вас недолюбливает и ясно намекнул, что не упустил бы случая подпортить вам репутацию, если бы имел на то хоть малейшие основания. Так что будем считать инцидент исчерпанным. Чему я, признаюсь, только рад. Не хотелось бы думать, что вы способны на такое…

— Конечно нет, сэр.

— Но бригадир Мун, а? — Сэр Томас рассмеялся и покачал головой.— Связался с вдовой, подумать только! Интересно, она настоящая вдова? Я имею в виду, что у нее ведь был кто-то до Генри?

— Мне ничего такого не известно, сэр.

— Что ж, была вдова, теперь — жена. Будем надеяться, что он никогда не узнает, кто она на самом деле.

— Она достойная леди, сэр.

Сэр Томас удивленно взглянул на него.

— Ох, Шарп, нам всем недостает вашего благородства и великодушия. Как хорошо вы о ней сказали.— Сэр Томас горячо поблагодарил капитана, а вечером к его благодарностям присоединился и Генри Уэлсли. Никто не удивился, что на обеде не присутствовал лорд Памфри — у него нашлись какие-то дела вне посольства.

И даже бригадир Барнаби Мун поблагодарил Шарпа, причем не только за возвращение драгоценной сабли, но и за спасение его жизни.

— И разумеется, леди Мун тоже.

— Спасибо, сэр.

— Ее светлость настаивает, чтобы я вознаградил и ваших людей, Шарп,— сказал бригадир, вкладывая пригоршню монет капитану в руку,— но, честно говоря, я с удовольствием делаю это и от себя лично. Вы — смелый человек, Шарп.

— А вы, сэр, счастливчик. Ее светлость очень красива.

— Спасибо, Шарп. Спасибо.

Нога у бригадира при падении с коляски снова сломалась, так что ему пришлось задержаться в Кадисе еще на несколько дней, а вот Шарпу и его стрелкам ничто не мешало оставить город. И они отплыли в Португалию, в армию, где стоял их полк, Южный Эссекский. Они возвращались домой.

Историческая справка

Мнe бы не хотелось, чтобы кто-то подумал, будто своим подвигом захвативший Орла Восьмого линейного полка сержант Патрик Мастерсон в какой-то степени обязан помощи Шарпа. Мастерсон и прапорщик Кеог по праву делят эту честь между собой, причем бедняга Кеог действительно погиб в том сражении. Их Орел был первым из захваченных британскими войсками в ходе войны на полуострове (вопреки тому, что сказано в «Орле Шарпа»), и Мастерсон сразу же получил повышение за отличие на поле боя. Другой представитель той же семьи позже получил крест Виктории за отвагу в бою под Ледисмитом. Иногда его фамилию дают как Мастерман (я видел обе версии на одной странице), но Мастерсон представляется правильным вариантом. Ему приписывают такие слова: «С ума сойти, парни, я таки словил их кукушку». Что ж, хорошо сказано.

Командиром Восьмого полка был полковник Оти, который погиб при Барросе. Мне не хотелось давать своему вымышленному злодею настоящее имя героически сражавшегося человека, поэтому Восьмой пришлось передать Вандалу. Младший лейтенант Гильмен был знаменосцем и погиб, защищая штандарт, который позднее доставили в Лондон и с большой помпой представили принцу-регенту. Потом трофей выставили в Королевском госпитале в Челси, откуда его украли в 1852-м. Древко осталось, а вот сам Орел бесследно исчез.

Сэр Томас Грэм — один из самых популярных генералов войны на Пиренейском полуострове. История его жизни, коротко изложенная в «Ярости Шарпа», соответствует действительности. До того как французы надругались над его умершей супругой, он относился к Франции и ее революции с симпатией, затем уверился, что красивые слова всего лишь маскируют зло, набрал на свои средства полк и вступил в армию. Его высшее достижение — сражение при Барросе, когда британская пехота (при немалой поддержке артиллерии майора Дункана) одержала поразительную победу над противником. Британцы уступали неприятелю численно, устали после марша и не получили ожидаемой помощи от генерала Лапены, но все равно взяли верх. Маршалу Виктору после поражения при Талавере следовало бы оценить силу британского мушкетного огня, однако он снова наступал колоннами, чем существенно ослабил огневую мощь своих батальонов. Британская же тактика с использованием развернутого строя доказала полное преимущество. Исход битвы висел на волоске, и все в конце концов решилось в рукопашной.

Трусливое поведение генерала Лапены глубоко оскорбило испанцев. Их войска были вполне боеспособны, что и продемонстрировали при Байлене в 1808-м, когда не только разгромили французов, но и захватили их Орла. Через два месяца после Барросы генерал Сайас отличился при Альбуэре. Сайас хотел помочь британцам и при Барросе, однако Лапена не дал ему такого разрешения. Испанское правительство в знак признания заслуг генерала Грэма предложило ему титул герцога Дель Черро-дель-Пуэрко, но Грэм отказался, сочтя предложение завуалированной попыткой подкупа с целью убедить его не высказывать мнения о поведении Лапены. За последним закрепилось прозвище Донья Манолито, что, возможно, и объясняет его действия. И все-таки с пустыми руками сэр Томас не остался, получив собаку генерала Руссо, тяжело раненного в сражении и скончавшегося от этих ран. Его пес, пудель, отказался покидать мертвого хозяина, а затем и его могилу. Грэм, взяв собаку, отослал ее впоследствии в Шотландию. «Французский, похоже, ему понятен лучше»,— писал генерал домой. После Барросы сэр Томас стал первым заместителем Веллингтона. Уже после войны он получил титул лорда, дожил до глубокой старости и больше не женился. Мэри так и осталась его единственной любовью. Желающим узнать больше об этом удивительном шотландце я бы настоятельно рекомендовал биографию Энтони Бретт-Джеймса «Генерал Грэм» (изд. Макмиллан, Лондон, 1959). Сам я пользовался именно этой книгой при написании «Ярости Шарпа». Другим источником послужил очерк доктора Джона Северна «Роман Уэлсли», посвященный анг-ло-испанской дипломатии между 1809-м и 1812-м и изданный во Флориде в 1981-м.

Генри Уэлсли определенно был самым приятным и обходительным из братьев Уэлсли, но, боюсь, я опорочил память о нем, приписав ему не вполне уместное увлечение. Верно по крайней мере то, что он был несчастен в любви. Жена действительно оставила его ради Генри Пейджета, второго графа Энглси, который уже как маркиз Энглси командовал при Ватерлоо кавалерией Веллингтона. Разводы Генри Уэлсли и Генри Пейджета (он бросил первую супругу, чтобы жениться на Шарлотте) стали в свое время причиной громкого скандала, но у меня нет никаких сведений относительно того, что о романе Генри Уэлсли ходили какие-либо слухи в Кадисе. Он был весьма способным дипломатом, и Британия крайне нуждалась именно в таком человеке, поскольку политическая ситуация в Испании (в 1811-м это означало в Кадисе) была взрывоопасная. Британия и Испания по причинам, упомянутым в романе, оказались весьма неудобными союзниками, и в Испании существовали влиятельные силы, добивавшиеся разрыва этого союза и восстановления добрых отношений с Наполеоном. В том, что ничего такого не случилась, велика заслуга Генри Уэлсли, проявившего мудрость и спокойствие, а также сэра Томаса, одержавшего победу при Барросе.

Адмирал, бригадир Мун и Катерина Бласкес — персонажи вымышленные. Вымышленной является и описанная в начале романа сцена с понтонным мостом, хотя основой для нее послужила похожая (и успешная) атака моста через Тежу, предпринятая генералом Хиллом в мае 1812-го. Поджог мостов тоже имел место в действительности, хотя и случился много раньше, и генерал Грэм не имел к нему никакого отношения. Я воспользовался им как удобным предлогом, чтобы свести вместе Шарпа и сэра Томаса, а потому и позволил себе некоторую вольность.

В наши дни в Барросе смотреть практически нечего. У испанцев нет причин помнить те события, и прежняя деревушка превратилась в курортное местечко, расширившись за счет мест, где погибло так много французов, британцев и португальцев. Маршал Виктор вступил в сражение с семью тысячами человек и потерял более двух тысяч убитыми и ранеными, включая генерала Руссо, умершего в день битвы, и генерала Руффена, скончавшегося на борту везшего его в Британию английского корабля. У Грэма было вначале более пяти тысяч британцев и португальцев, и его потери убитыми и ранеными составили тысячу четыреста человек. Первый гвардейский пехотный полк потерял десять офицеров и двести десять гвардейцев. Наиболее пострадал батальон Джона Брауна, потери которого превысили пятьдесят процентов. Сам майор Браун, действительно певший при штурме «Сердца из дуба», чудесным образом выжил. Восемьдесят седьмой полк потерял пять офицеров (в том числе прапорщика Кеога) и сто шестьдесят восемь солдат. Потери были тяжелые во всех частях, и все дрались замечательно.

Я должен поблагодарить Джона Уотта, который, когда здоровье помешало мне путешествовать, собрал материал по Кадису. Потрудился он на славу, и именно его увлеченный рассказ о крипте стал причиной многих смертей и прочих событий в соборе. Шарп, должен признаться, никаких дел в Барросе не имел, и если бы не мое посещение свадьбы брата Джонни в городке Херес-де-ла-Фронтеро, это сражение вряд ли привлекло бы мое внимание. Но что есть, то есть, и я не смог удержаться от соблазна описать еще одну битву, так что стрелку пришлось подчиниться моей прихоти. Теперь он снова в Португалии, где и должен быть в 1811-м. И впереди у Шарпа и Харпера новые марши.

Примечания

1

– Пленные?

– Нет, месье, мы дезертиры.

– Это хорошо. Женщина тоже?

– Женщина наша пленница.

– Удачи (фр.). (Прим. ред.)

2

Английская кухня! (фр.) (Прим. ред.)

3

"Форлорн хоупс" – "Отчаянная надежда" – отряд, выполняющий особо опасное задание или обреченный на гибель.

4

Ок. 32 градусов по Цельсию. (Прим. ред.)

5

Тук – самое лучшее. Ссылка на Библию – "Ye shall eat the fat of the land. – Вы будете есть тук земли" (Быт. 45:18).

6

Сержант Хейксвилл носил то же имя, что и пророк Авдий (англ. вариант – Обадайя). Авдию принадлежит одна из книг Ветхого Завета.

7

Пионеры – "впереди идущие", солдаты пешего спецподразделения, выступающего впереди армии или полка для строительства дорог и создания необходимых условий для успешного продвижения войск.

8

Правивший во время описываемых в романе событий английский король Георг III (1760-1820) принадлежал к Ганноверской династии.

9

Белая лошадь изображена на гербе старинной области Ганновер, из которой происходила тогдашняя династия британских монархов.

10

Ибо как терниев треск на костре под котлом, так и смех глупца: И это — тоже тщета. — Екклезиаст, гл. 7.

11

Король Коул — легендарный король бриттов; герой детской песенки, весельчак и любитель выпить.

12

От Peculiar People – избранный народ.

13

Что вы хотите, война! (фр.)

14

Officier marinier (фр.) – старший боцман.

15

«Тристрам Шенди» – роман Лоренса Стерна (1713-1768).

16

Сорт испанского сладкого вина.

17

В шутку обыгрываются названия британских линкоров «Темерер» и «Беллерофонт». Temerarious переводится как «безрассудно смелый, отчаянный». Название линкора «Беллерофонт» (по имени героя греческой мифологии) созвучно с «Билли Руффиан» («Billy Ruffian») – «Головорез Билли».

18

Первого июня 1749 года эскадра под командованием адмирала Ричарда Хоу (1726-1799) разбила французский флот.

19

Бони – презрительное прозвище, которое британцы дали императору Наполеону Бонапарту.

20

В старину в британском флоте адмирала, который командовал арьергардом эскадры, именовали Синим адмиралом. Адмирала, который командовал средней частью эскадры, – Красным адмиралом. Белый адмирал командовал авангардом.

21

Tirez! (фр.) – Огонь!

22

От англ. thug – разбойник-душитель (член религиозной секты в Индии, поклонявшейся богине смерти Кали; секта предположительно уничтожена в середине XIX века).

23

Вы француз? (фр.)

24

Mange tak (дат.) – большое спасибо.

25

Одно из значений англ. слова sharp – смышленый, сообразительный.

26

En flыte (фр.) – здесь: как баржа.

27

Кеч – двухмачтовое парусное судно с косыми парусами.

28

Шлемы на голову! (фр.)

29

Маратхи — народность в Индии.

30

Кухулин — в ирландской мифоэпической традиции герой, центральный персонаж многочисленных саг героического цикла.

31

1704 год. Война за испанское наследство.

32

Хорсгардз — здание в Лондоне, в котором расположены некоторые отделы английского военного министерства.

33

Гамлет. Ш акт, сцена 2. Перевод М. Л. Лозинского.

34

Вольтижеры — вид легкой пехоты во Франции в 1807-1871 годах, натренированной в меткой стрельбе и разведке.

35

Жозеф Бонапарт — неаполитанский и испанский король (1768-1844).

36

Журдан Жан Батист — граф, маршал Франции (1762— 1833).

37

Жюно Андош — наполеоновский генерал (1771-1813).

38

Стрелять! (фр.)

39

Битва при Маренго — 1800 год. Йенское сражение — 1806 год.

40

Да (нем.).

41

Игра слов: Helmet по-английски – шлем, каска, Хельмут – распространенное немецкое имя.

42

Вечный покой дай им, Господи (лат.).

43

И свет немеркнущий да воссияет им (лат.).

44

Тебе, Боже, подобает хвала на Сионе (лат.). – Все три строки из католической заупокойной службы.

Content

Бернард Корнуэлл
ПРИКЛЮЧЕНИЯ РИЧАРДА ШАРПА

1. Тигр стрелка Шарпа (пер. Сергей Самуйлов)

Ричард Шарп и осада Серингапатама, 1799 год

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Историческая справка

2. Триумф стрелка Шарпа  (пер. Сергей Самуйлов)

Ричард Шарп и сражение при Ассайе, сентябрь 1983 года

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Историческая справка

3. Крепость стрелка Шарпа (пер. Сергей Самуйлов)

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Историческая справка

4. Трафальгар стрелка Шарпа (пер. Марина Клеветенко)

Семидесятичетырехпушечный линкор третьего класса

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Историческая справка

5. Добыча стрелка Шарпа (пер. Сергей Самуйлов)

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Историческая справка

6. Стрелки Шарпа (Ричард Шарп и вторжение французов в Галисию, январь 1809) (пер. М. Гутов)

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Историческая справка

7. Хаос Шарпа (пер. Наталья Луговская)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Историческое примечание

8. Орел Шарпа (Ричард Шарп и Талаверская кампания. Июль 1809 г.) (пер. Л. Каневский)

Предисловие

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Эпилог

Историческая справка

9. Золото стрелка Шарпа (пер. Геннадий Корчагин)

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Эпилог

Историческая справка

10. Спасение Шарпа

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть вторая  КОИМБРА

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

11. Ярость стрелка Шарпа (пер. Сергей Самуйлов)

Часть первая РЕКА

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Часть вторая ГОРОД

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Часть третья СРАЖЕНИЕ

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Историческая справка

Примечания