Бернард Корнуэлл

СТОЛЕТНЯЯ ВОЙНА

Поиски Грааля

Арлекин

(пер. М. Кононов)

...Много смертельных сражений было сыграно, много людей погибло, много церквей было разграблено, а душ — загублено, многие девушки были лишены девственности, достойные жены и вдовы — обесчещены; много городов, поместий и домов было сожжено, а на дорогах совершались грабежи и зверства и устраивались засады. И из-за всего этого правосудие не действовало. Христианская вера увяла, торговля сошла на нет, а за войнами последовало много прочего зла и ужаса, которые не описать и не перечислить.

Иоанн II, король Франции, 1360 г.

Слово «арлекин», вероятно, происходит от старо-французского hellequln — «отряд всадников дьявола».

Посвящается Ричарду и Джулии Рутерфорд-Мур

Пролог

Хуктонское сокровище похитили в пасхальное утро 1342 года.

Эта святая реликвия висела на стропилах церкви, и было удивительно, что такая драгоценность хранится в столь глухой деревне. Некоторые поговаривали, что не дело это — держать ее там, что следовало бы поместить ее в раку в каком-нибудь соборе или большом монастыре. Другие, и таких было немало, утверждали, что она не настоящая. Только полные олухи отказывались верить, что многие святые реликвии — подделки. По проселкам Англии шлялись шарлатаны, торговавшие пожелтевшими костями и ребрами — якобы мощами блаженных святых. Иногда кости действительно были человеческие, хотя чаще — свиные или даже оленьи, но глупцы все равно покупали их и молились им. «Человек может молиться хоть святому Гинфорту, — говорил отец Ральф, насмешливо фыркая. — А они молятся свиным костям, свиным костям! Блаженной свинье»

Это отец Ральф доставил сокровище в Хуктон; он и слышать не хотел о перенесении его в другой собор или монастырь. И так оно восемь лет провисело в маленькой церквушке, покрываясь пылью и зарастая паутиной, которая отливала серебром, когда через высокое окно западной башни на нее падали косые лучи солнца. На святыню усаживались воробьи, и иногда по утрам на ней висели летучие мыши. Ее редко чистили и вряд ли когда-либо спускали вниз, хотя время от времени отец Ральф требовал принести лестницу, и, когда сокровище снимали с цепей, он молился над ним и гладил его рукой. Священник никогда не хвалился им. Другие церкви и монастыри, владей они подобной драгоценностью, воспользовались бы ею для привлечения паломников. Но отец Ральф поворачивал гостей обратно. «Да так, ничего особенного, — говорил он, если пришелец спрашивал о реликвии, — безделушка, пустяк». А если гость настаивал, священник начинал сердиться: "Это ничто, пустяк. Сказано вам: ничто! Отец Ральф был грозным человеком, даже когда не сердился. А в гневе он походил на косматого демона. Его пылающая ярость оберегала святыню, хотя сам он считал, что лучшей защитой является неведение — ведь если люди не узнают о сокровище, то Бог его сохранит. И он его действительно хранил. Какое-то время.

Заброшенный Хуктон был для сокровища лучшим укрытием. Крохотная деревушка лежала на южном побережье Англии, где по каменистому пологому берегу спешил в море ручей Липп — почти что река. Из деревни в море выходили полдюжины рыбачьих лодок, которые ночью укрывались за Хуком — галечной косой, огибавшей устье Липпа. Во время знаменитого шторма 1322 года море, хлынув через Хук, выбросило лодки на берег и разбило их в щепки. Деревня так по-настоящему и не оправилась от той беды. До шторма от Хука отплывали девятнадцать лодок, а через двадцать лет на волнах за ненадежным барьером у Липпа качалось лишь шесть утлых суденышек. Прочие селяне работали в солеварнях или пасли овец и коров на холмах позади горстки крытых соломой хижин. Ветхие жилища сбились вокруг маленькой каменной церкви, в которой на почерневших балках висела святыня. Таков был Хуктон — селение, полное лодок, рыбы, соли и скотины, с зелеными холмами позади, широким морем впереди и невежеством посредине.

В Хуктоне, как и повсюду в христианском мире, в канун Пасхи устраивали всенощное бдение. В 1342 году эту торжественную обязанность исполняли пять человек. Они смотрели, как отец Ральф освятил пасхальные Святые Дары, а потом возложил хлеб и вино на покрытый белым полотном алтарь. Облатки лежали в простой глиняной чаше, покрытой беленым холщовым лоскутом, а вино было налито в собственный серебряный кубок отца Ральфа. Этот серебряный кубок добавлял ему загадочности. Местный пастырь был очень высок, благочестив и слишком образован для сельского священника. Ходили слухи, что он мог бы стать епископом, но дьявол искушал его дурными желаниями. Доподлинно было известно, что за несколько лет до прихода в Хуктон он был заточен в монастырской келье за одержимость дьяволом. Потом, в 1334 году, бесы покинули его, и священника послали в Хуктон. Здесь он пугал местных жителей, молясь чайкам, либо расхаживал по берегу, проливая слезы о своих грехах или колотя себя в грудь острыми каменьями. Когда грехи слишком давили на совесть, он выл по-собачьи. Впрочем, в заброшенной деревушке он нашел некоторое утешение. Отец Ральф построил себе большой бревенчатый дом, который разделил с домохозяйкой, и подружился с владельцем Хуктона сэром Джайлзом Марриоттом, жившим в каменном замке в трех милях к северу от деревни.

Сэр Джайлз был, несомненно, благородный человек. Таким же казался и отец Ральф, несмотря на свою косматую шевелюру и сердитый голос. Священник держал книги, которые почитались в Хуктоне за величайшее чудо после святой реликвии. Иногда, когда его дверь оставалась незапертой, люди разевали рот, увидев на столе башню из семнадцати томов в кожаных переплетах. Большинство книг было написано на латыни, но небольшая часть — на французском, родном языке отца Ральфа. Не на том французском, на котором говорят во Франции, а на нормандском наречии, языке английских правителей. Деревенские жители решили, что их священник не иначе как благородного происхождения, правда, спросить его самого об этом никто не осмеливался. Его слишком боялись, и хотя он выполнял свой долг — крестил, совершал богослужения, заключал браки, исповедовал, отпускал грехи, отчитывал и хоронил, — но свободное время с селянами не проводил. Отец Ральф бродил в одиночестве, мрачный, лохматый, с пылающим взглядом, и тем не менее прихожане гордились им. Большинство деревенских церквей страдало от невежественных мордатых «жрецов», едва ли более образованных, чем их паства. А Хуктон в лице отца Ральфа обрел настоящего ученого, слишком умного для панибратских отношений, возможно, святого, может быть, человека благородной крови, может, раскаявшегося грешника, возможно, сумасшедшего, но, несомненно, настоящего священнослужителя.

Отец Ральф благословил Святые Дары, потом напомнил пятерым мужчинам, что в ночь перед Пасхой Люцифер выходит на промысел, мечтая утащить с алтаря Святые Дары, и потому все пятеро должны бдительно оберегать хлеб и вино. Какое-то время после ухода священника они послушно стояли на коленях, глядя на кубок с выгравированным на боку геральдическим гербом. Герб изображал таинственного зверя с рогами и бивнями, который держал чашу Грааля. Этот благородный предмет внушал мысль, что отец Ральф действительно человек благородной крови, павший столь низко из-за козней дьявола. Серебряный кубок мерцал в свете двух неимоверно высоких свечей, которым предстояло гореть всю долгую ночь. Большинство деревенских жителей не могли позволить себе настоящих пасхальных свечей, но отец Ральф каждый год покупал две штуки у монахов в Шафтсбери, и прихожане робко пробирались в церковь, чтобы взглянуть на них. Но в эту ночь после наступления темноты только пятеро селян смотрели на высокое ровное пламя.

Потом Джон, рыбак, громко пустил ветры.

— Пожалуй, это подойдет, чтобы не подпустить старого черта, — сказал он, и все расхохотались.

Они сошли со ступеней алтаря и уселись, прислонившись спинами к нефу. Жена Джона снабдила мужа корзинкой с хлебом, сыром и копченой рыбой, а Эдвард, владелец солеварен на берегу, принес эля.

В крупных христианских церквях такое ежегодное бдение несли рыцари. Они преклоняли колени в полном вооружении, их плащи поверх лат были вышиты поднявшимися на задние лапы львами, падающими вниз ястребами, обоюдоострыми топорами и расправившими крылья орлами, а на шлемах красовались плюмажи. Но в Хуктоне ни одного рыцаря не было. Из пятерых бдящих лишь младший, по имени Томас, сидевший чуть поодаль от остальных, имел при себе оружие — древний меч, тупой и слегка заржавевший.

— Думаешь, этот старый клинок испугает дьявола, Томас? — спросил Джон.

— Отец сказал, что нужно его взять, — ответил тот.

— На кой он сдался твоему отцу?

— Сам знаешь, он никогда ничего не выбрасывает, — сказал Томас, взвешивая оружие на руке.

Меч был тяжелый, но он поднял его легко; для своих восемнадцати лет юноша был высок и необычайно силен. В Хуктоне его любили, поскольку, несмотря на достаток отца — самого богатого человека в деревне, это был работящий парень. Он любил вытягивать из моря просмоленную сеть, сдиравшую с рук кожу и оставлявшую кровоточащие ссадины. Томас умел управлять парусом, а в безветрие ему хватало силы работать веслом; он умел ставить силки, стрелять из лука, копать могилы, холостить телят, крыть соломой крыши или целый день косить траву. Это был рослый, ширококостный деревенский парень, но Бог послал ему отца, который желал, чтобы его Томас поднялся куда выше. Он хотел, чтобы его сын стал священником, вот почему Томас только что закончил свой первый семестр в Оксфорде.

— Чем ты занимаешься в Оксфорде, Томас? — спросил его Эдвард.

— Всем, чем не полагается.

Он откинул черные волосы с лица, такого же скуластого, как у отца. У него были голубые глаза, длинный подбородок и живая улыбка. Деревенские девушки считали его красивым.

— У них есть там девки, в вашем Оксфорде? — лукаво спросил Эдвард.

— Больше, чем нужно.

— Не говори про это отцу, а то он снова тебя выпорет. Он в этом деле мастер.

— Никого нет искусней, — согласился Томас.

— Он хочет тебе добра, — сказал Джон. — Не кляни человека за это.

А Томас клял своего отца. Он всегда клял отца. Он сражался с отцом годами, и ничто не вызывало такой ярости между ними, как пристрастие Томаса к лукам. Его дед по материнской линии изготовлял их в Уилде на продажу, а Томас прожил с дедом почти до десяти лет. Потом отец забрал его в Хуктон, где мальчик познакомился с егерем сэра Джайлза Марриотта — еще одним мастером в этом деле, и егерь стал его новым наставником. В одиннадцать лет Томас сделал свой первый лук, но когда отец нашел это сделанное из вяза оружие, то сломал о колено, а обломки использовал для порки сына. «Ты не какой-нибудь мужлан», — кричал он, охаживая Томаса сломанной палкой. Но ни слова, ни побои ни к чему не привели. А поскольку отец обычно был занят, Томасу вполне хватало времени на свое пристрастие.

К пятнадцати годам он не уступал в этом искусстве деду, нутром чувствуя, как изогнуть тисовую жердь, чтобы внутренняя часть получилась из твердой сердцевины, а передняя — из более упругой заболони. Когда лук сгибался, сердцевина всегда стремилась распрямиться, а заболонь была мышцей, дающей такую возможность. Живой ум Томаса видел в хорошем луке нечто изящное, простое и прекрасное. Хороший лук, плавно изогнутый и тугой, напоминал плоский живот девушки. В ту ночь, во время пасхального бдения в хуктонской церкви, Томасу вспомнилась Джейн, прислуживавшая в маленькой деревенской пивной.

Джон, Эдвард и двое других говорили о деревенских делах: о ценах на овчину на Дорчестерской ярмарке, о старой лисе на Липпском холме, перетаскавшей за одну ночь целое стадо гусей, и об ангеле, которого видели на крышах в Лайме.

— Думаю, они здорово напились, — сказал Эдвард.

— Я тоже, когда напьюсь, вижу ангелов, — отозвался Джон.

— Это была Джейн, — предположил Эдвард. — Она похожа на ангела, точно.

— Но ведет себя не по-ангельски, — заметил Джон. — Девчонка забеременела.

И все четверо выразительно посмотрели на Томаса, который с невинным видом уставился на висящее на балке сокровище.

На самом деле Томаса пугало, что ребенок действительно может быть от него, и он с ужасом думал, что скажет отец, когда все узнает. Но в эту ночь юноша притворился, что ему ничего не известно о беременности Джейн. Томас с простодушием святого смотрел на сокровище, наполовину затененное вывешенной на просушку рыбацкой сетью. Четверо старших тем временем заснули. Холодный сквозняк колебал пламя двух свечей. Где-то в деревне завыла собака, и, как всегда, Томас услышал ровное сердцебиение моря: волны ударялись о гальку и отползали назад, а потом, выждав, ударяли снова. Он прислушался к храпу четверых мужчин и вознес молитву, чтобы отец никогда не узнал про Джейн — впрочем, на это не было особой надежды, поскольку она настаивала на женитьбе и Томас не знал, что делать. Возможно, нужно просто бежать. Взять с собой Джейн, лук и бежать. Но он не чувствовал уверенности. Поэтому просто смотрел на реликвию под церковной крышей и молил святого о помощи.

Сокровищем было копье. Огромное, с древком толстым, как предплечье мужчины, и вдвое длиннее человеческого роста, сделанным, вероятно, из ясеня — копье было таким древним, что никто уже не мог сказать точно. Годы искривили почерневшее древко, хотя и не так уж сильно. Копье кончалось не железным или стальным наконечником, а слабо мерцавшим клином из потускневшего серебра. Древко не имело утолщения для защиты руки, а было гладким, как пика. Реликвия и в самом деле напоминала огромную пику погонщика быков, но ни один фермер никогда бы не стал делать наконечник из серебра. Разумеется, копье было самым настоящим оружием.

Не просто каким-то древним копьем, а тем самым оружием, которым святой Георгий поразил змея. И это было английское копье, поскольку святой Георгий был английским святым. Это придавало реликвии величайшую ценность, пусть она и висела под заросшей паутиной церковной крышей в Хуктоне. Многие говорили, что это копье не могло быть копьем святого Георгия, но Томас верил, что это так. Ему нравилось представлять, как поднялась пыль под копытами коня святого Георгия и змей изрыгнул адское пламя, когда конь встал на дыбы и святой замахнулся копьем. Солнечный свет, яркий, как крыло ангела, вспыхнул тогда вокруг шлема святого Георгия. Томас представил рев змея, его колотящий по земле чешуйчатый хвост. Вот конь заржал в страхе, а святой встал на стременах, прежде чем вонзить серебряное острие в покрытую броней шкуру чудовища. Копье вошло прямо в сердце. Вой змея ударился в купол неба, чудище корчилось и истекало кровью, пока не умерло. Потом пыль улеглась, и змеиная кровь запеклась на песке, а святой Георгий, должно быть, вырвал копье. И каким-то образом оно в конце концов попало к отцу Ральфу. Но каким? Священник не скажет. Однако вот оно висит, огромное темное копье, достаточно тяжелое, чтобы пробить чешую змея.

Поэтому в ту ночь Томас молился святому Георгию. Джейн, черноволосая красавица с едва округлившимся животом, спала в пивной. Отец Ральф кричал от страха перед окружившими его в темноте демонами. На холме вопили ведьмы, а бесконечные волны перекатывали и облизывали гальку на Хуке. Это была ночь перед Пасхой.

Проснувшись от крика деревенских петухов, Томас увидел, что дорогие свечи сгорели почти до самых оловянных подсвечников. В окно над белым алтарем смотрелся серый рассвет. Когда-то отец Ральф пообещал деревне, что окно будет украшено витражом с изображением битвы святого Георгия со змеем, но пока каменный проем был закрыт роговыми пластинами, придававшими освещению в церкви желтоватый оттенок.

Томас встал, чтобы пойти помочиться, и тут из деревни донеслись первые жуткие крики.

Наступила Пасха, Христос воскрес, и на берег высадились французы.

* * *

Грабители приплыли из Нормандии на четырех кораблях, подгоняемых ночным западным ветром. Их предводитель, мессир Гийом д'Эвек, был бывалым воином, он сражался с англичанами в Гаскони и Фландрии и дважды возглавлял набеги на южное побережье Англии. Оба раза он приводил корабли домой целыми и невредимыми, с грузом шерсти, серебра, скота и женщин. Мессир Гийом жил в прекрасном каменном доме на острове Иль-Сен-Жан в Кане, где был известен как рыцарь моря и суши. Светловолосый тридцатилетний мужчина с широкой грудью и обветренным лицом, веселый и легкомысленный человек, зарабатывавший на жизнь пиратством на море и рыцарской службой на суше, теперь прибыл в Хуктон.

Это место ничего собой не представляло и вряд ли могло принести большую добычу. Но мессира Гийома наняли для определенной задачи. Даже если в Хуктоне у него ничего не получится, если он не отнимет у деревенщины ни одной жалкой монеты, то все равно не останется внакладе, поскольку ему обещали за эту вылазку тысячу ливров. Договор был подписан и скреплен печатью. Согласно ему вдобавок к любой добыче, какую найдет в Хуктоне, мессир Гийом получит тысячу ливров. Сто ливров уже были выплачены, а остаток хранился у брата Мартена в канском мужском монастыре. Мессиру Гийому, чтобы заслужить эти девятьсот ливров, оставалось всего лишь привести свои корабли в Хуктон, взять там, что приглянется, и лишь церковную реликвию отдать человеку, предложившему столь щедрую сделку.

Этот человек стоял за спиной мессира Гийома на носу главного судна.

Он был молод — ему не исполнилось и тридцати, — высок и черноволос, мало говорил и еще меньше улыбался. На нем была дорогая кольчуга до колен, а поверх — иссиня-черный плащ без всякого герба; впрочем, по высокомерию и уверенности, присущим привилегированному сословию, мессир Гийом догадывался, что это человек высокого рода. Он определенно не принадлежал к нормандской знати, так как мессир Гийом хорошо знал всех ее представителей. Рыцарь также сомневался, что молодой человек прибыл из окрестностей Алансона или Мена, поскольку довольно часто мерился силой с тамошней знатью на турнирах. Оттенок кожи незнакомца указывал, что тот приехал из какой-нибудь средиземноморской провинции, возможно из Лангедока или Дофине, а там все они бешеные. Бешеные, как псы. Мессир Гийом даже не смог выяснить имени этого человека.

— Некоторые зовут меня Арлекином, — ответил тот на вопрос рыцаря.

— Арлекин? — Повторив это слово, мессир Гийом сотворил крестное знамение, поскольку такое имя вряд ли могло быть предметом гордости. — Вы хотите сказать, Эллекин?

— Эллекин — это по-французски, — сказал незнакомец, — а в Италии говорят «арлекин». Это одно и то же.

Он улыбнулся, и что-то в его улыбке привело мессира Гийома к мысли, что лучше умерить свое любопытство, если он хочет получить остальные девятьсот ливров.

Теперь человек, назвавшийся Арлекином, неподвижно смотрел на туманный берег, где только что показалась приземистая церковная колокольня, горстка крытых соломой крыш и грязное пятно коптящих костров солеварен.

— Это и есть Хуктон?

— Он говорит, что так, — ответил мессир Гийом, кивнув в сторону шкипера.

— Тогда да смилуется Бог над этим местом, — сказал Арлекин и обнажил меч, хотя четырем кораблям оставалось до берега еще с полмили.

Генуэзские арбалетчики, нанятые для этого похода, перекрестились и стали натягивать тетивы, а мессир Гийом приказал поднять на мачте свое знамя. Это было синее полотнище с тремя устремившимися вниз желтыми ястребами, которые распростерли крылья и растопырили кривые когти, готовые вцепиться в добычу. Мессир Гийом уже ощущал запах соляных костров и слышал крик петухов на берегу.

Петухи еще кричали, когда носы четырех кораблей ткнулись в гальку.

Мессир Гийом и Арлекин сошли на берег первыми. За ними устремилось два десятка генуэзских арбалетчиков, которые были профессиональными солдатами и знали свое дело. Их предводитель повел отряд вверх по берегу и через деревню, чтобы блокировать долину позади и перехватывать жителей, спасающих свои драгоценности. Оставшимся людям мессира Гийома предстояло грабить дома, а морякам — охранять корабли на берегу.

Ночь на море была долгой, холодной и тревожной, но теперь пришла пора вознаградить себя за все. Сорок солдат хлынули в Хуктон. В плотно пригнанных шлемах и кольчугах поверх кожаных панцирей, они с мечами, топорами и копьями набросились на добычу. Большинство были опытными вояками и хорошо знали, что делать. Вышибить ненадежные двери и убить мужчин. Пусть женщины кричат, но мужчин надо прикончить, потому что самый серьезный отпор окажут мужчины. Некоторые женщины убегут, но их должны схватить генуэзские арбалетчики. Когда мужчины будут перебиты, можно начинать грабеж. На это потребуется время, потому что крестьяне прячут ценное повсюду и тайники еще нужно разыскать. Придется раскидать соломенные крыши, обследовать колодцы, обыскать подвалы. Но многое находится на виду. Есть окорока, ждущие первой трапезы после Великого поста, связки копченой или вяленой рыбы, кипы сетей, добрые кухонные горшки, прялки и веретена, яйца, маслобойки, бочки соли — довольно убогие вещи, но вполне пригодные для отправки в Нормандию. Некоторые хижины принесли небольшие клады монет, а дом священника оказался сокровищницей серебряных тарелок, подсвечников и кувшинов. Там нашлись даже несколько свертков добротной шерстяной ткани и огромная резная кровать, а в конюшне — приличная лошадь. Мессир Гийом взглянул на семнадцать книг, но решил, что они не представляют никакой ценности, и вырвал из кожаных переплетов бронзовые замки, а сами книги оставил гореть вместе с домом.

Ему пришлось убить домохозяйку священника, и он немного сожалел об этом. Мессир Гийом не брезговал убивать женщин, но их смерть не приносила чести. Потому он препятствовал такой резне, если только женщина не причиняла хлопот. Но эта домохозяйка пыталась драться. Она набросилась на солдат мессира Гийома с вертелом, назвала их сыновьями шлюх и червями дьявола, и в конце концов мессир Гийом зарубил ее мечом, так как эта женщина не смирилась бы со своей участью.

— Глупая сука, — сказал он, перешагнув через ее труп, чтобы заглянуть в очаг.

В трубе коптились два добрых окорока.

— Вытащи их, — велел рыцарь одному из своих солдат, после чего оставил людей обыскивать дом, а сам отправился в церковь.

Отец Ральф, разбуженный криками прихожан, натянул сутану и бросился в церковь. Из уважения к сану солдаты не тронули его. Но внутри церквушки священник набросился на грабителей с кулаками, и пришедший Арлекин приказал воинам унять святошу. Они схватили его за руки и поставили на колени перед алтарем, покрытым белым полотном. Арлекин с мечом в руке наклонился к отцу Ральфу.

— Господин граф, — проговорил он.

Священник закрыл глаза, возможно, молясь, хотя это больше было похоже на раздражение. Потом он открыл глаза и посмотрел в красивое лицо Арлекина.

— Ты сын моего брата, — проговорил он.

Голос его прозвучал совсем не свирепо, а с глубокой печалью.

— Верно.

— Как поживает твой отец?

— Он умер, — ответил Арлекин, — как и ваш.

— Господь да упокоит их души, — набожно произнес отец Ральф.

— А когда умрешь ты, старик, я стану графом и наша фамилия снова возвысится.

Отец Ральф чуть заметно улыбнулся, покачал головой и взглянул на копье.

— Оно не принесет тебе добра, — сказал он, — поскольку его могущество предназначено для праведных людей. Оно не будет служить нечестивым мерзавцам вроде тебя.

Тут отец Ральф издал странный мяукающий звук, шумно выдохнул и посмотрел на свой живот, куда вонзился меч его племянника. Священник силился что-то сказать, однако не смог произнести ни слова, а когда солдаты отпустили его, он рухнул у алтаря в растекающейся луже крови.

Арлекин вытер меч о запятнанное вином алтарное покрывало и велел людям мессира Гийома найти лестницу.

— Лестницу? — в замешательстве переспросил один из них.

— Они кроют свои крыши, так ведь? Значит, у них есть лестница. Отыщите ее.

Арлекин вложил меч в ножны и посмотрел на копье святого Георгия.

— Я наложил на него проклятие, — тихо выговорил отец Ральф.

Он был смертельно бледен, но его голос звучал на удивление спокойно.

— Ваше проклятие, милорд, волнует меня не больше, чем пускающая ветры прислужница в таверне.

Арлекин швырнул одному из латников оловянный подсвечник, затем смел облатки из глиняной чаши и запихал их в рот. Он поднял чашу, посмотрел на ее потемневшую поверхность и, не найдя в ней никакой ценности, оставил на алтаре.

— А где вино? — спросил он отца Ральфа. Тот покачал головой.

— Чаша моя преисполнена, — проговорил священник на латыни, но Арлекин только рассмеялся.

Отец Ральф закрыл глаза от боли и простонал:

— О Боже!

Арлекин опустился на корточки рядом с дядей.

— Что, жжет?

— Как огнем, — ответил отец Ральф.

— Вы будете гореть в аду, милорд, — сказал ему Арлекин.

Он увидел, как отец Ральф зажал руками рану, чтобы остановить поток крови. Племянник отвел руки священника, а потом встал и со всей силы пнул его ногой в живот.

Задохнувшись от боли, отец Ральф скорчился на полу.

— Подарок от семьи, — сказал Арлекин и отвернулся — в церковь принесли лестницу.

Деревню наполняли крики женщин и детей. Их беды еще только начинались. Все женщины помоложе были изнасилованы, а самых хорошеньких, включая Джейн из пивной, погрузили на корабли, чтобы отвезти в Нормандию и там сделать шлюхами или женами солдат мессира Гийома. Одна женщина кричала, что ее ребенок остался в горящем доме. Но солдаты ударом заставили ее замолчать, а потом передали в руки моряков, которые уложили ее на гальку и задрали юбку. Она безутешно рыдала, пока горел ее дом. Гусей, свиней, коз, шесть коров и лошадь священника под крики чаек загнали на корабли.

Когда над холмами на востоке показалось солнце, деревня уже принесла больше, чем мессир Гийом смел надеяться.

— Можно углубиться на побережье, — предложил командир генуэзских арбалетчиков.

— Мы выполнили то, зачем пришли, — вмешался одетый в черное Арлекин.

Он положил огромное копье святого Георгия на траву кладбища, что у церкви, и теперь смотрел на древнее оружие, словно пытаясь постичь его могущество.

— Что это? — спросил генуэзский арбалетчик.

— Ничего полезного для тебя.

Мессир Гийом осклабился:

— Ударь им, и оно разлетится на куски, как слоновая кость.

Арлекин пожал плечами. Он нашел, что хотел, и мнение мессира Гийома его не интересовало.

— Пойдем вглубь побережья, — снова предложил капитан генуэзцев.

— Ну, разве что на несколько миль, — согласился мессир Гийом.

Он знал, что в конце концов в Хуктон явятся наводящие ужас английские лучники, но вряд ли они доберутся сюда раньше полудня. А поблизости могла найтись другая деревня, которую стоило ограбить. Рыцарь посмотрел на перепуганную девочку лет одиннадцати, которую солдат тащил к берегу, и спросил:

— Сколько убито?

— Наших? — Генуэзского капитана удивил этот вопрос. — Ни одного.

— Не наших. Их.

— Человек тридцать. Или сорок. Несколько женщин.

— А у нас ни царапины! — с восторгом воскликнул мессир Гийом. — Жаль останавливаться!

Он взглянул на своего нанимателя, но человека в черном как будто не беспокоило, чем они займутся. Генуэзский капитан только хмыкнул. Это удивило мессира Гийома, ведь он полагал, что генуэзцу не терпится продолжить разбой. Но вдруг он увидел, что сдавленное хмыканье капитана вызвано не недостатком энтузиазма, а вонзившейся ему в грудь стрелой с белым оперением. Стрела прошла сквозь кольчугу и стеганый кожаный панцирь, как шило сквозь холст, и убила арбалетчика почти мгновенно.

Мессир Гийом плашмя упал на землю, и через миг еще одна стрела пропела над его головой и воткнулась в дерн. Арлекин схватил копье и побежал к берегу, а мессир Гийом ползком укрылся за церковной дверью.

— Арбалеты! — крикнул он. — Арбалеты!

Кто-то решил дать отпор грабителям.

* * *

Томас услышал крики и вместе с остальными бросился к двери посмотреть, что случилось. Но не успели все пятеро выскочить на паперть, как на церковном кладбище появилась группа вооруженных солдат. Их кольчуги и шлемы в утреннем свете отливали темно-серым. Эдвард захлопнул дверь в церковь, положил на скобы брус, чтобы запереть ее, и перекрестился.

— Благой Иисус! — удивленно пробормотал он и вздрогнул, услышав удар топора в дверь. — Дай мне это!

Он выхватил у Томаса меч.

Томас позволил ему взять оружие. Церковная дверь сотрясалась от ударов, два или три топора рубили старое дерево. Деревенские жители всегда считали, что Хуктон слишком мал для разбойных нападений, но на глазах у Томаса дверь разлеталась в щепки, и он понял, что это не иначе как французы. По побережью ходили рассказы о таких налетах, и на богослужениях произносились молитвы, чтобы уберечь народ от них. И вот враг был здесь. В церкви эхом отдавались удары его топоров.

Томаса охватила паника, однако сам он не замечал этого. Он лишь знал, что нужно вырваться из церкви, и потому бросился к алтарю и вскочил на него, наступив правой ногой на серебряный кубок и сбросив его с алтаря. Потом взобрался на подоконник огромного восточного окна, разбил желтые роговые пластины и сбросил их в церковный двор. Мимо пивной бежали люди в красно-зеленых камзолах, но никто не смотрел в его сторону. Томас спрыгнул во двор и бросился к канаве. Раздирая одежду, он прополз через колючую изгородь, затем пересек дорогу, перескочил через забор в отцовский сад и стал колотить в дверь кухни. Никто не ответил. В нескольких дюймах от его лица в притолоку вонзилась арбалетная стрела. Он пригнулся и побежал по бобовым грядкам к коровнику, где кроме коров отец держал лошадь. Спасать скотину не было времени, и вместо этого Томас забрался на сеновал, где прятал свой лук и стрелы. Рядом закричала женщина. Выли собаки. Французы с криками вышибали двери. Схватив лук и мешок со стрелами, Томас разворошил солому на стропилах, протиснулся в образовавшуюся дыру и соскочил в соседский сад.

Он бежал, как будто черти наступали ему на пятки. Когда он достиг Липпского холма, в землю рядом воткнулась стрела из арбалета, и за ним погнались два генуэзских стрелка. Но Томас был молодым, рослым, сильным и проворным. Он побежал вверх по склону через расцвеченное первоцветом и ромашками пастбище, перемахнул через жердь, перегораживающую проход в изгороди, и метнулся вправо, к гребню холма. Добежав до рощи на дальнем склоне холма, он упал на густо заросшую колокольчиками землю, чтобы перевести дыхание. Он так и затаился в ожидании, прислушиваясь, но, кроме блеяния ягнят на соседнем поле, не услышал ничего необычного. Арбалетчики прекратили преследование.

Томас долго лежал среди колокольчиков. Потом осторожно пробрался назад, на вершину, откуда увидел на склоне дальнего холма разрозненную группу старух и детей. Им каким-то образом удалось улизнуть от арбалетчиков, и они явно собирались бежать на север, чтобы предупредить сэра Джайлза Марриотта, но Томас к ним не присоединился. Вместо этого он направился к зарослям орешника, где цвела пролеска и откуда было видно, как гибнет его родная деревня.

Грабители таскали добычу на четыре необычных корабля, стоявших у Хука. Загорелась первая соломенная крыша. На улице валялись две мертвые собаки рядом с совершенно голой женщиной, которую одни солдаты удерживали на земле, пока другие снимали кольчуги, дожидаясь своей очереди. Томас вспомнил, что недавно она вышла замуж за рыбака, чья первая жена умерла при родах. На свадьбе женщина была так застенчива и счастлива, а теперь, когда она попыталась уползти с дороги, француз ударил ее ногой по голове и скорчился от смеха. Томас увидел, как волокут к кораблям Джейн — девушку, которая забеременела от него, — и со стыдом почувствовал облегчение, что не придется ссориться из-за нее с отцом. Французы бросали горящую солому на крыши других домов, и те тоже занимались пламенем. Томас посмотрел, как клубится и сгущается дым, а потом через заросли направился туда, где можно было укрыться в белой пене боярышника. Там он снарядил свой лук.

Это был лучший лук из всех, какие он сделал за свою жизнь. Его цевье было вырезано из длинной жерди с затонувшего в проливе корабля. Дюжину таких жердей прибило южным ветром к хуктонской гальке. Егерь сэра Джайлза Марриотта заключил, что они, должно быть, из итальянского тиса, поскольку это была самая лучшая древесина, какую он когда-либо видел. Одиннадцать жердей Томас продал в Дорчестере, но лучшую оставил себе. Он остругал ее, распарил концы, чтобы слегка изогнуть против волокна, а потом покрасил лук смесью сажи и льняного масла. Эту смесь он варил у матери на кухне, когда отца не было дома, поэтому тот не знал, что делает сын, хотя иногда жаловался на вонь, и тогда мать Томаса говорила, что готовит яд травить крыс. Покрасить лук было нужно, чтобы предотвратить его от высыхания, иначе дерево стало бы хрупким и сломалось от туго натянутой тетивы. Краска, высохнув, приобрела темно-золотистый цвет, как у тех луков, что обычно делал дед Томаса в Уилде. Но Томас хотел сделать лук темнее и потому втер в дерево немного сажи и намазал его воском. Он продолжал натирать его еще две недели, пока лук не стал черным, как древко копья святого Георгия. На концы лука Томас надел два куска зазубренного рога, чтобы укрепить на них тетиву из витых пеньковых волокон, вымоченных в костном клее, а потом в том месте, куда будет ложиться стрела, дополнительно обвил тетиву пенькой. Он стащил у отца несколько монет, чтобы купить в Дорчестере наконечники для стрел, сделал из ясеня древки и оперил их гусиными перьями. В это пасхальное утро в мешке у него были двадцать три такие стрелы.

Томас натянул на лук тетиву, достал из мешка стрелу с белым оперением и взглянул на троих мужчин у церкви. Они были далеко, но черный лук представлял собой грозное оружие, мощь его тисовой дуги была страшной. Один из врагов был в простой кольчуге, другой в черном плаще без всякой вышивки, а на третьем поверх кольчуги был красно-зеленый камзол. Томас решил, что это, должно быть, главарь и он должен умереть.

Когда Томас наложил стрелу на тетиву, левая рука его дрожала, во рту пересохло от страха. Он понял, что промахнется, поэтому опустил руку и ослабил натяжение тетивы. Вспомни, сказал он себе, вспомни все, чему тебя учили. Лучник не Целится, он убивает. Только это наполняет голову, руки и глаза. Убийство человека ничем не отличается от стрельбы в оленя. Натянуть и отпустить — и все. Для этого он и упражнялся более десяти лет — чтобы натягивание и отпускание стало естественным, как дыхание, и плавным, как текущая из источника вода. Взгляни и выстрели. Не думай. Натяни тетиву, и пусть Бог направит стрелу.

Дым над Хуктоном сгущался, и Томас ощутил прилив необычайной злобы. Он выставил левую руку вперед, а правой оттянул тетиву назад. Не отрывая глаз от красно-зеленого камзола, он оттянул тетиву до правого уха и только тогда отпустил.

Впервые Томас из Хуктона стрелял в человека. Он понял, что выстрел хорош, как только стрела оторвалась от тетивы, поскольку лук не дрогнул. Стрела полетела верно, и он следил за ее дугой, как она опускается с холма, чтобы со всей силы поразить красно-зеленый камзол. Он пустил вторую стрелу, но человек в кольчуге упал и поспешно пополз по паперти, а третий схватил копье, бросился к берегу и скрылся в дыму.

У Томаса осталась двадцать одна стрела. По одной за Отца, за Сына и за Святого Духа, и по одной на каждый год его жизни, которая оказалась под угрозой, так как к холму спешила дюжина арбалетчиков. Он пустил третью стрелу и метнулся в заросли. Им вдруг овладела радость, его переполняло чувство силы и удовлетворения. В то мгновение, когда первая стрела взмыла в воздух, он понял, что ничего так не хотел за всю свою жизнь. Он — лучник. Оксфорд может катиться ко всем чертям, поскольку Томас нашел свое счастье. Взбегая на холм, он кричал от восторга. Стрелы из арбалета рвали листья орешника рядом, и юноша заметил, что на лету они издают низкий жужжащий звук. Но он был уже на гребне, откуда пробежал несколько ярдов на запад, прежде чем вернуться наверх. Томас задержался там, чтобы выпустить еще одну стрелу, а потом развернулся и опять побежал вниз.

Он устроил генуэзским арбалетчикам пляску смерти — от холма до живой изгороди, по тропинкам, известным ему с детства, — а они, как болваны, гонялись за ним, поскольку гордость не позволяла им признать свое поражение. Но они проиграли. Двое успели погибнуть, прежде чем с берега донесся звук трубы, призывавший грабителей на корабли. Тогда генуэзцы развернулись. Они задержались, чтобы забрать оружие, мешки, кольчугу и плащ одного из убитых товарищей. Но едва они склонились над телом, Томас убил еще одного, и на этот раз оставшиеся в живых просто дали деру.

Томас преследовал их до окутанной дымом деревни. Он пробежал мимо превратившейся в ад пивной до самого берега, где люди сталкивали корабли в море. Моряки оттолкнулись длинными веслами, а потом стали грести от берега. За собой они буксировали три лучшие хуктонские лодки, а остальные оставили гореть. Сама деревня тоже пылала, к небу вместе с искрами и дымом огненными клоками летела солома. Томас пустил с берега бесполезную стрелу и смотрел, как она нырнула в воду невдалеке от убегающих грабителей. Потом повернулся и пошел сквозь горящую, смердящую, окровавленную деревню к церкви — единственному не подожженному налетчиками зданию. Четверо его товарищей по ночному бдению погибли, но отец Ральф был еще жив. Он сидел прислонившись спиной к алтарю, его ряса потемнела от свежей крови, а лицо было неестественно белым.

Томас опустился на колени рядом со священником.

— Отец?

Отец Ральф открыл глаза и, увидев лук, сморщился то ли от боли, то ли от досады — Томас не понял.

— Ты убил кого-нибудь из них, Томас? — спросил священник.

— Да, — ответил юноша. — Четырех.

Отец Ральф поморщился и передернулся. Томас подумал, что священник — один из самых сильных людей, каких он только знал, возможно, с недостатками, и все же крепкий, как тисовая жердь. Но теперь он умирал, и в его голосе слышались всхлипы.

— Ты ведь не хочешь быть священником, верно, Томас? Отец Ральф задал вопрос по-французски, на языке своей матери.

— Нет, — ответил Томас на том же языке.

— Ты собираешься стать солдатом, — проговорил священник, — как твой дед.

Он помолчал и вновь застонал, ощутив новый приступ боли.

Томас хотел помочь ему, но уже ничего нельзя было сделать. Отец Ральф был ранен в живот, и его мог спасти только Бог.

— Я поссорился со своим отцом, — проговорил умирающий, — и он отрекся от меня. Он лишил меня наследства, и с того дня я отказался признавать его. Но ты, Томас, похож на него. Очень похож. И ты всегда спорил со мной.

— Да, отец.

Он взял отца за руку, и священник не сопротивлялся.

— Я любил твою мать, — сказал отец Ральф, — и в этом мой грех, а ты — плод этого греха. Я думал, если ты станешь священником, то сможешь подняться над грехом. Он затопляет нас, Томас, он затопляет нас. Он повсюду. Я видел дьявола, Томас, видел собственными глазами. Мы должны бороться с ним. Только Церковь способна на это. Только Церковь.

По его впалым небритым щекам потекли слезы, и он посмотрел мимо Томаса под крышу нефа.

— Они украли копье, — грустно проговорил священник.

— Я знаю.

— Мой прадед привез его из Святой земли, — сказал отец Ральф, — а я украл его у моего отца, а сын моего брата сегодня похитил его у нас. — Он говорил еле слышно. — И будет творить им зло. Верни это копье, Томас. Верни его на место.

— Верну, — пообещал Томас.

В церкви начал сгущаться дым. Грабители не подожгли ее, но крыша загорелась от летающей вокруг горящей соломы.

— Ты говоришь, его похитил сын твоего брата? — спросил Томас.

— Твой двоюродный брат, — прошептал отец Ральф и закрыл глаза. — Тот, в черном. Он пришел и украл его.

— Кто он такой?

— Зло, — ответил отец Ральф, — зло.

Он застонал и покачал головой.

— Кто он такой? — настаивал Томас.

— Чаша моя преисполнена, — проговорил отец Ральф на латыни еле слышным шепотом.

Томас знал, что это строка из псалма, но счел, что ум отца помутился и душа уже воспарила над близким к агонии телом.

— Скажи, кто был твой отец! — взмолился Томас.

Он хотел спросить: «Скажи мне, кто я такой. Скажи мне, кто ты такой», но глаза отца Ральфа были закрыты, хотя он по-прежнему крепко сжимал руку Томаса.

— Отец! — позвал юноша.

В церковь проникал дым и рассеивался через окно, которое во время бегства разбил Томас.

— Отец!

Но отец так и не заговорил. Он умер, и Томас, боровшийся с ним всю свою жизнь, заплакал, как ребенок. Временами он стыдился отца, но в это дымное пасхальное утро понял, что любил его. Большинство священников отрекались от своих детей, однако отец Ральф никогда не скрывал сына. Он позволял миру думать что угодно и свободно признавал, что является не только священником, но и мужчиной. А если он и грешил, любя свою домохозяйку, то это был сладкий грех, которого он никогда не отрицал, хотя и выражал искреннее раскаяние и боялся, что в последующей жизни понесет за него наказание.

Томас оттащил тело отца от алтаря. Он не хотел, чтобы оно сгорело, когда рухнет крыша. Под окровавленным телом умершего оказался серебряный кубок, который Томас случайно раздавил. Прежде чем вытащить тело на церковное кладбище, он засунул кубок за ремень. Положив отца рядом с человеком в красно-зеленом камзоле, Томас опустился на корточки и заплакал. Он не справился со своим первым пасхальным бдением. Дьявол похитил Святые Дары, копье святого Георгия пропало, а Хуктон погиб.

В полдень в деревню прибыл сэр Джайлз Марриотт с двумя десятками людей, вооруженных луками и кривыми садовыми ножами. На сэре Джайлзе была кольчуга, он был опоясан мечом, но сражаться было не с кем: в деревне остался один Томас.

— Три желтых ястреба на синем поле, — сказал Томас сэру Джайлзу.

— Что? — в замешательстве спросил тот.

Сэр Джайлз был владельцем поместья, человеком уже в возрасте. В свое время он поднимал копье как против шотландцев, так и против французов. Он дружил с отцом Томаса, но самого юношу не принимал, считая его диким и невоспитанным волчонком.

— Три желтых ястреба на синем поле, — с гневом повторил Томас, — на гербе человека, совершившего все это.

Был ли это герб его двоюродного брата? Томас не знал. Отец оставил столько вопросов!

— Не знаю, чья это эмблема, — сказал сэр Джайлз, — но буду взывать к Божьему состраданию, чтобы негодяй корчился в аду за свое злодеяние.

Пока пожары не потухли, не было возможности вытащить тела с пепелища. Обгоревшие трупы почернели и нелепо скрючились от жара, так что даже самый крупный мужчина казался ребенком. Мертвых сельчан отнесли на церковное кладбище для погребения. Тела четверых арбалетчиков отволокли на берег и там раздели.

— Это ты сделал? — спросил Томаса сэр Джайлз.

— Да, сэр.

— Тогда благодарю тебя.

— Мой первый мертвый француз, — злобно проговорил Томас.

— Нет, это не французы, — сказал сэр Джайлз и, подняв одежду одного из солдат, показал вышитую на рукаве эмблему в виде зеленой чаши. — Они из Генуи. Французы наняли их как арбалетчиков. Я в свое время убил несколько таких, но там, откуда они пришли, осталось еще множество. Ты знаешь, что это за эмблема?

— Чаша?

Сэр Джайлз покачал головой.

— Святой Грааль. Эти люди считают, что он у них в соборе. Мне говорили, что это большая зеленая штуковина, высеченная из изумруда, которую привезли крестоносцы. Надо когда-нибудь ее увидеть.

— Тогда я привезу ее вам, — мрачно проговорил Томас, — так же, как верну наше копье.

Сэр Джайлз посмотрел на море. Корабли налетчиков уплыли далеко. Ничего не было видно, только солнце играло на волнах.

— Зачем они пришли сюда? — спросил он.

— За копьем.

— Сомневаюсь, что оно было настоящим. — В последнее время сэр Джайлз растолстел, лицо его было красным, а волосы поседели. — Ведь это было всего лишь старое копье, и ничего более.

— Оно настоящее, — возразил Томас. — Потому-то они и пришли.

Сэр Джайлз не стал спорить, а сказал:

— Твой отец хотел, чтобы ты закончил обучение.

— Мое обучение завершено, — прямо ответил Томас. — Я отправляюсь во Францию.

Сэр Джайлз кивнул. Он считал, что юноша гораздо больше подходит для ремесла солдата, чем для роли священника.

— Пойдешь в стрелки? — спросил он, глядя на огромный лук за плечом у Томаса. — Или хочешь жить в моем доме и со временем стать рыцарем? — Старик чуть заметно улыбнулся. — Ты ведь благородной крови, знаешь?

— Я незаконнорожденный, — возразил Томас.

— Твой отец был высокого рода.

— Вам известно какого? — спросил юноша. Сэр Джайлз пожал плечами.

— Он никогда мне не говорил, а если я настаивал, то лишь отвечал, что его отец — Бог, а мать — Церковь.

— А моей матерью была домохозяйка сельского священника, дочь ремесленника, изготовлявшего луки. Я отправлюсь стрелком во Францию.

— Гораздо больше чести быть рыцарем, — заметил сэр Джайлз.

Но Томас не хотел ни чести, ни славы. Он хотел мстить.

Сэр Джайлз дал ему выбрать, что он хочет взять у убитых врагов. Томас взял кольчугу, пару высоких сапог, нож, меч, ремень и шлем. Доспехи были скромными, но годными, только кольчуга требовала починки, поскольку Томас пробил ее стрелой. Сэр Джайлз сказал, что задолжал отцу Томаса деньги, что могло быть правдой, а могло и не быть, но он выплатил их Томасу и подарил четырехгодовалого мерина.

— Тебе нужен конь, — сказал он, — ведь нынче стрелки ездят верхом. И отправляйся в Дорчестер. Может быть, там найдешь кого-нибудь, кто нанимает лучников.

Тела четверых генуэзцев оставили гнить, а головы отрубили и насадили на вбитые вдоль Хука колья. Чайки выклевали мертвые глаза и общипали плоть до самых костей. Теперь черепа врагов бессмысленно таращились на воду.

Но Томас этого уже не увидел. Он отправился за море, взяв с собой черный лук. Он пошел воевать.

Часть первая

Бретань

* * *

Стояла зима. С моря дул холодный утренний ветер, принося с собой неприятный запах соли и плевки дождя. Если дождь не перестанет, то он неизбежно ослабит силу тетивы.

— Это бессмысленная трата времени, и больше ничего, — сказал Джейк.

Никто не обратил на него внимания.

— Можно было остаться в Бресте, — снова проворчал он. — Сидели бы себе у огня и пили пиво.

И снова ему никто не ответил.

— Забавное название города, — после долгого молчания проговорил Сэм. — Брест[1]. Впрочем, мне нравится. — Он взглянул на стрелков и высказал предположение: — Может быть, снова увидим Черную Пташку?

— Хорошо бы она сделала нам одолжение и пригвоздила тебе язык стрелой, — проворчал Уилл Скит.

Черной Пташкой прозвали женщину, сражавшуюся на стенах города при каждом штурме. Она была молода, темноволоса, носила черный плащ и стреляла из арбалета. Во время первого штурма, когда стрелки Уилла Скита были в авангарде и потеряли четверых, они оказались достаточно близко, чтобы хорошо рассмотреть Черную Пташку, и все их мысли были теперь заняты ее красотой. Впрочем, после неудачной зимней кампании, холода, голода и грязи почти любая женщина казалась красавицей. Но все-таки в Черной Пташке было что-то особенное.

— Она не сама заряжает арбалет, — сказал Сэм, не тронутый суровостью Скита.

— Ну конечно, черт возьми! — отозвался Джейк. — Еще не родилась женщина, которая могла бы взвести арбалет.

— Сонная Мэри могла бы, — возразил кто-то. — У нее мускулы, как у быка.

— И она зажмуривается, когда стреляет, — сказал Сэм, по-прежнему говоря о Черной Пташке. — Я заметил.

— А все потому, что не занимаешься своим делом, черт возьми, — прорычал Уилл Скит. — Так что заткни пасть, Сэм.

Сэм был самым молодым в отряде Скита. Он заявил, что ему восемнадцать, хотя не был в этом уверен, так как потерял счет своим годам. Сын торговца мануфактурой, Сэм обладал лицом херувима, русыми кудрями и черным, как смертный грех, сердцем. Впрочем, стрелял он хорошо, иначе бы не служил у Уилла Скита.

— Ладно, ребята, — проговорил командир, — готовьтесь.

Он увидел шевеление в лагере позади. Враг скоро тоже заметит это, церковные колокола забьют набат, и на городские стены высыпят защитники с арбалетами. Арбалеты выпустят стрелы в нападающих, и задача Скита сегодня — попытаться проредить арбалетчиков на стене своими выстрелами. Как же, угрюмо подумал он. Защитники скрючатся за бойницами, не давая его стрелкам прицелиться, и, разумеется, этот штурм кончится неудачей, как и пять предыдущих.

Вообще вся кампания была сплошной неудачей. Уильям Богун, граф Нортгемптонский, возглавлявший это небольшое войско, начал зимнюю экспедицию в надежде захватить крепость в Северной Бретани, но штурм Каре закончился унизительным поражением, защитники Гингама смеялись над англичанами, а стены Ланьона выдерживали все атаки. Удалось захватить Трегье, но, поскольку он не имел стен, его взятие было не таким уж большим достижением и там было не закрепиться. Теперь же, в суровый конец года, войско графа не нашло ничего лучшего, как подойти к этому городишке, представлявшему собой просто деревню со стенами. Но даже это жалкое поселение бросило войску вызов. Граф устраивал штурм за штурмом, и все их отбивали. Англичан встречал шквал арбалетных стрел, штурмовые лестницы отбрасывались от стен, и с каждой неудачей атакующих защитники все больше воодушевлялись.

— Как называется это чертово место? — спросил Скит.

— Ла-Рош-Дерьен, — ответил высокий лучник.

— Все-то ты знаешь, Том, — сказал Скит.

— Верно, Уилл, — мрачно проговорил тот, — совершенно верно.

Остальные стрелки рассмеялись.

— Если ты так чертовски много знаешь, скажи мне еще раз, как называется этот проклятый городишко.

— Ла-Рош-Дерьен.

— Дурацкое название, — проговорил Скит.

Это был седой узколицый мужчина. Он сражался уже тридцать лет. Скит пришел из Йоркшира и начал свою карьеру стрелком, сражаясь против шотландцев. Ему везло, он был ловок и потому захватил много добычи, пережил много битв и поднимался по службе, пока не разбогател настолько, чтобы набрать собственный отряд. Теперь он возглавлял семьдесят латников и столько же стрелков, которых предоставил графу Нортгемптонскому. Поэтому сейчас он и скрючился за сырым забором в ста пятидесяти шагах от стены города, название которого не мог запомнить. Его латники остались в лагере, получив день отдыха после предыдущего неудачного штурма. Уилл Скит терпеть не мог неудач.

— Ла-Рош что? — спросил он Томаса.

— Дерьен.

— И что это может значить?

— Честно говоря, не знаю.

— Всеблагой Христос, — с насмешливым удивлением проговорил Скит, — оказывается, он не все знает.

— По звучанию похоже на derriure, что означает «задница», — добавил Томас. — Можно перевести как «скала-задница».

Скит открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут первый церковный колокол в городе забил набат. Колокол был разбит и звучал глухо. Но через несколько секунд добавили звона другие церкви, и сырой ветер наполнился металлическим гулом. Этот шум был встречен приглушенным ревом английских штурмовых частей, которые вышли из лагеря и топали по дороге к южным городским воротам. Передние тащили лестницы, остальные шли с мечами и топорами. Штурм, как и прежние, возглавлял граф Нортгемптонский, выделяющийся среди остальных своими пластинчатыми доспехами, которые наполовину прикрывал плащ, украшенный графским гербом со львами и звездами.

— Вы знаете, что делать! — проревел Скит.

Стрелки встали, подняли луки и стали стрелять. На стене целей для них не было, поскольку защитники укрылись за парапетом. Стук стальных наконечников по камню не давал им высовываться. Стрелы с белым оперением свистели на лету. Два других отряда стрелков добавляли своих стрел, многие пускали их высоко в воздух, чтобы они падали вертикально на стену. Скиту казалось невозможным, что под этим градом оперенной стали сможет уцелеть хоть кто-то. Но как только штурмовые колонны графа оказались в ста шагах от укрепления, со стены полетели стрелы из арбалетов.

Рядом с воротами была брешь, проделанная катапультой — единственной осадной машиной, оставшейся в приличном состоянии. Брешь была убогая, поскольку огромные камни снесли только верхнюю треть стены, и горожане заполнили пробоину бревнами и тряпьем. Но все же это было слабое место, и люди с лестницами с криками устремились туда под градом стрел. Они спотыкались, падали, ползли и умирали, но достаточное число добралось до цели, и по приставленным к полуразрушенной стене лестницам первые латники полезли наверх. Лучники стреляли изо всех сил, засыпая верх стены стрелами, но там появился щит, который тут же подперли двумя десятками жердей, и из-за него арбалетчик открыл стрельбу по лестницам, убив того, кто карабкался первым. Появился еще один щит, и еще один арбалетчик открыл стрельбу. На стену притащили огромный горшок и опрокинули его. Вниз хлынула дымящаяся жидкость, и атакующие закричали от боли. Защитники скатывали со стены валуны, а их арбалеты непрестанно щелкали.

— Ближе! — закричал Скит.

Его стрелки продрались через кусты и побежали ко рву, до которого теперь оставалось меньше ста шагов. Там они снова натянули свои длинные луки и стали посылать стрелы в бойницы. Нескольких защитников удалось убить, поскольку им пришлось высунуться, чтобы стрелять вниз, в солдат, столпившихся с лестницами у стены с брешью.

Томас вздернул левую руку, меняя цель, и, разогнув пальцы правой, послал стрелу в грудь высунувшемуся из бойницы человеку. Того прикрывал щитом товарищ, но щит на мгновение сместился, и стрела Томаса попала в узкий промежуток. За ней мгновенно последовали еще две, и сердце защитника перестало биться. Однако другим удалось опрокинуть лестницу.

— Святой Георгий! — закричали англичане.

Но святой, должно быть, спал, поскольку не оказал нападающим никакой помощи.

Со стены покатились новые валуны, потом на англичан обрушилась черная лава горящей соломы. Кто-то сумел забраться на стену, но тут же получил удар топором, который пробил его шлем и расколол череп надвое. Солдат упал на перекладины, загородив путь поднимавшимся сзади, и граф попытался оттащить его, но сам получил удар камнем по голове и рухнул к подножию лестницы. Два графских латника отнесли оглушенного графа в лагерь, и с его отбытием нападающие совсем упали духом. Они больше не кричали. Стрелы все еще летели, и люди еще пытались взобраться на стену, но защитники почувствовали, что уже отбили этот шестой штурм. Их арбалеты разили безжалостно. И тогда на башне над воротами Томас увидел Черную Пташку. Он нацелил стальной наконечник стрелы ей в грудь, чуть приподнял лук и изо всей силы пустил стрелу. Слишком хороша, чтобы убивать, сказал он себе и понял, что это глупо. Женщина выстрелила и скрылась. Полдюжины стрел застучали по башне, где она только что стояла, но Томас заметил, что все шесть стрелков дали ей выстрелить, прежде чем выпустили стрелы.

— Черт побери! — воскликнул Скит.

Штурм не удался, и латники отступали под градом арбалетных стрел. У бреши оставалась лишь одна лестница с застрявшим в верхних ступенях солдатом.

— Назад! — закричал Скит. — Назад!

Стрелки побежали, и, пока они не пробрались сквозь кусты и не укрылись в канаве, вслед им неслись стрелы из арбалетов. Защитники ликовали, а двое с башни над воротами показывали побитым англичанам голую задницу.

— Ублюдки, — прорычал Скит. — Ублюдки! — Он не привык к неудачам. — Ведь где-то, черт возьми, должен быть путь внутрь!

Томас снял с лука тетиву и спрятал под шлем.

— Я же говорил тебе, как попасть внутрь, — сказал он Скиту.

Тот долго не отрывал глаз от юноши.

— Мы уже пытались, парень.

— Я добрался до частокола, Уилл. Говорю тебе, я сделал это. Я пробрался внутрь.

— Тогда расскажи снова, — потребовал Скит, и Томас повторил.

Скорчившись в канаве под насмешки защитников Ла-Рош-Дерьена, он рассказал Скиту, как прорваться в город, и Скит слушал, потому что йоркширец научился доверять Томасу из Хуктона.

Томас пробыл в Бретани уже три года. Хотя это была и не Франция, но захвативший ее герцог постоянно приводил на смерть все новых французов, и Томас обнаружил в себе призвание к убийству. И дело тут было не в его искусстве стрелка — в войске было полно таких и горстка получше, — но он обнаружил, что способен предугадывать действия противника. Он умел наблюдать за врагами, следить за ними, замечать, куда они смотрят, и довольно часто предчувствовал их движение и был готов встретить его стрелой. Это напоминало игру, но такую, где он знал правила, а враг — нет.

И это помогло завоевать доверие Уильяма Скита. Когда они впервые встретились у тюрьмы в Дорчестере, где йоркширец испытывал пару десятков воров и убийц в мастерстве стрельбы из лука, у Скита не возникло желания взять Томаса. Ему требовались новобранцы, а король нуждался в лучниках, и люди, которым светила виселица, получали прощение, если соглашались пойти на войну. Так что добрая половина отряда Скита состояла из таких каналий. А Томас, по заключению старого солдата, никогда бы не вписался в такую компанию. Взяв правую руку юноши, он увидел мозоли на указательном и среднем пальцах, что выдавало лучника, но потом похлопал его по мягкой ладони.

— Чем занимаешься? — спросил он тогда.

— Мой отец хотел, чтобы я стал священником.

— Священником, да? — презрительно переспросил Скит. — Что ж, я думаю, ты мог бы помолиться за нас.

— Я могу убивать за вас.

В конце концов Скит позволил Томасу вступить в отряд, и не в последнюю очередь потому, что у того был свой конь. Сначала командир принял Томаса из Хуктона всего лишь за еще одного неотесанного олуха, ищущего приключений, — смышленого олуха, конечно, — но в Бретани Томас отдался жизни стрелка со всем рвением. Истинной целью гражданской войны был грабеж, и день за днем люди Скита скакали по дорогам в края, которые выразили верность сторонникам герцога Карла, сжигали крестьянские хозяйства, отбирали урожай и угоняли скот. Господин, чьи крестьяне не платят оброк, не может нанять солдат, и потому латники Скита и его конные стрелки налетали на вражеские земли, как чума. Томасу нравилась такая жизнь. Он был молод, его задачей было не только сражаться с врагами, но и разорять их. Он поджигал фермы, отравлял колодцы, отбирал посевное зерно, ломал плуги, сжигал мельницы, обдирал фруктовые сады и жил на свою добычу. Люди Скита хозяйничали в Бретани, как чертово наказание, и франко-говорящие крестьяне на востоке герцогства прозвали их «эллекин», что означало «всадники дьявола». Иногда вражеские отряды пытались поймать их. Тогда Томас узнал, что английский стрелок с большим боевым луком — король в таких стычках. Противник ненавидел лучников. Если врагу попадался английский лучник, его непременно убивали. Латника могли взять в плен, за командира могли получить выкуп, но лучников всегда убивали. Сначала пытали, а потом убивали.

Томас преуспел в такой жизни, и Скит понял, что парень умен, хотя это не помешало ему уснуть как-то раз ночью, когда он стоял на часах. И при свете дня Скит выбил из него этот грех.

— Ты был в стельку пьян! — обвинил он Томаса и крепко вздул парня, используя свои здоровенные кулаки наподобие кузнечных молотов.

Он перебил Томасу нос, сломал ребро и назвал его куском сатанинского дерьма, но парень продолжал ухмыляться, и через шесть месяцев Уилл Скит сделал Томаса винтенаром — старшим над двадцатью другими лучниками.

Почти все из этих двадцати были старше Томаса, но никто как будто не возражал против его назначения, так как все видели, что он не такой, как они. Большинство стрелков коротко стригли волосы, а Томас отрастил их и перевязывал тетивой, так что они пышной черной гривой ниспадали до пояса. Он чисто брился и одевался только в черное. Такая манерность могла бы вызвать неприязнь в отряде, но Томас был трудолюбив, смышлен и щедр. Впрочем, он оставался странным. Все стрелки носили талисманы — дешевый металлический медальон с изображением какого-нибудь святого или высушенную заячью лапку. Томас повесил на шею высушенную лапу собаки, которую называл рукой святого Гинфорта, и никто не смел спорить с ним, поскольку он был самым образованным в отряде — говорил по-французски, как дворянин, и знал латынь, как священник. Стрелки Скита упорно гордились им как своим лучшим достижением. Через три года после вступления в отряд Томас стал у Скита одним из главных лучников. Скит даже порой советовался с ним, хотя редко следовал его советам; а Томас со своим кривым носом продолжал носить собачью лапу и нагло скалиться.

И вот теперь у него возникла идея, как проникнуть в Ла-Рош-Дерьен.

* * *

В тот же день, когда мертвый латник с расколотым черепом все еще продолжал висеть на брошенной лестнице, сэр Саймон Джекилл направил коня к городу. Там он стал разъезжать туда-сюда у торчащей из земли маленькой арбалетной стрелы с черным оперением, обозначавшей самую дальнюю точку поражения оружием защитников. Его оруженосец, тупой парень с разинутым ртом и вылупленными глазами, издали наблюдал за господином. Оруженосец держал копье сэра Саймона. Если кто-нибудь из городских солдат принял бы наглый вызов, каким и являлось издевательское присутствие сэра Саймона под стенами, оруженосец дал бы господину копье. Два всадника устроили бы на лужайке бой, пока кто-то из них не уступит. Но этот кто-то был бы не сэр Саймон, поскольку он был одним из искуснейших рыцарей в войске графа Нортгемптонского.

И самым бедным.

Его боевому коню стукнуло десять лет, он плохо слушался узды и имел прогнутую спину. Седло с высокими луками, крепко державшее всадника, раньше принадлежало его отцу, а кольчуга, стальная рубаха, укрывавшая тело от шеи до колен, досталась от деда. Его тяжелый меч, выкованный больше ста лет назад, зазубрился, копье покривилось от сырой зимней погоды, а висевший на передней луке шлем представлял собой старый стальной котелок с потертой кожаной подкладкой. Щит с гербом в виде кулака в стальной перчатке, сжимающего булаву, был потрепан и потерял цвет. Латные рукавицы сэра Саймона, как и остальные доспехи, заржавели — оттого-то у оруженосца и краснело распухшее ухо, а лицо выражало испуг. Впрочем, оруженосец был не виноват. Сэр Саймон не мог себе позволить купить уксусу и мелкого песка, которыми чистят сталь. Он был беден.

Беден, озлоблен и честолюбив.

И доблестен.

Никто не отрицал его доблести. Он выиграл турнир в Тьюксбери и получил кошелек с сорока фунтами. В Глостере наградой за победу стали изящные доспехи. В Челмсфорде призом были пятнадцать фунтов и прекрасное седло, а в Кентербери он чуть не зарубил насмерть француза и получил золоченый кубок с монетами. И куда теперь делись все эти трофеи? Попали в руки ростовщиков, законников и торговцев, наложивших арест на имущество сэра Саймона в Беркшире, которое он унаследовал два года назад. Но на самом деле его наследство состояло из одних долгов, и как только сэр Саймон схоронил отца, его тут же окружили ростовщики, как свора гончих — раненого оленя.

«Женись на богатой наследнице», — посоветовала ему мать и вывела, как на параде, дюжину женщин сыну на смотрины. Но сэр Саймон решил, что его жена должна быть красавицей под стать ему самому. А уж он-то был красавцем. И знал это. Он смотрел в зеркало своей матери и любовался отражением. У него были густые белокурые волосы и широкое лицо с короткой бородкой. В Честере, где он за четыре минуты выбил из седла трех рыцарей, люди приняли его за короля, который был известен тем, что анонимно принимал участие в турнирах. Сэр Саймон не собирался дарить свои царственные взгляды какой-нибудь сморщенной карге только потому, что у нее водились деньги. Он женится на женщине, достойной его. Но амбиции не оплатят долгов, и потому сэр Саймон, чтобы защититься от кредиторов, обратился за охранным письмом к королю Эдуарду III. Это письмо ограждало рыцаря от всех юридических процессов, пока он служит королю в заморской войне. И когда сэр Саймон пересек Ла-Манш, взяв с собой из заложенного поместья шестерых латников, дюжину стрелков и разиню-оруженосца, то оставил своих кредиторов в Англии с носом. Он также увез с собой уверенность, что скоро захватит в плен какого-нибудь французского или бретонского вельможу, выкупа за которого хватит, чтобы выплатить все долги. Но пока что зимняя кампания не принесла ни одного более-менее высокопоставленного пленника и дала так мало добычи, что войско сидело на половинном пайке. А сколько благородных пленников можно взять в жалком городишке вроде Ла-Рош-Дерьена? Это была настоящая дыра.

И все же сэр Саймон разъезжал под стенами в надежде, что какой-нибудь рыцарь примет вызов и выедет из южных ворот города, выдержавшего шесть английских штурмов. Но вместо этого защитники насмехались над ним и называли трусом за то, что он оставался вне досягаемости для их арбалетов. Эти оскорбления уязвили гордость сэра Саймона, и он подъехал ближе. Тут же под копытами его коня начали позвякивать упавшие стрелы. Защитники стреляли в него, но стрелы падали рядом. Теперь настал его черед смеяться.

— Да он просто болван, — сказал Джейк, наблюдавший из английского лагеря. Джейк был одним из негодяев Скита, убийцей, которого тот спас от виселицы в Эксетере. Он косил и тем не менее умудрялся стрелять точнее многих. — Ну что он вытворяет?

Сэр Саймон придержал коня и остановился перед воротами, так что наблюдавшие издали солдаты подумали, что, может быть, кто-то из французов собрался ответить на вызов английского рыцаря. Но вместо этого на башенке над воротами показался одинокий арбалетчик, который знаком пригласил сэра Саймона подойти ближе.

Только дурень попался бы на этот вызов, но сэр Саймон послушно двинулся вперед. Ему было двадцать пять лет, он был озлоблен и храбр. Решив, что его высокомерная беспечность поколеблет уверенность осажденного гарнизона и воодушевит упавших духом англичан, он пришпорил коня и погнал его на ту часть поля, где английские атаки захлебывались в крови под градом французских стрел. Никто из арбалетчиков не стрелял. Всего одна фигура стояла на башне над воротами. Сэр Саймон, подъехав на сто ярдов, понял, что это Черная Пташка.

Впервые сэр Саймон увидел женщину, которую все стрелки звали Черной Пташкой. Он был достаточно близко, чтобы разглядеть, что она действительно прекрасна. Женщина стояла выпрямившись, высокая и стройная, закутавшись в плащ от зимнего ветра, но ее черные волосы были распущены, как у молодой девушки. Черная Пташка насмешливо поклонилась рыцарю, и сэр Саймон ответил ей, неловко согнувшись в седле. Потом он увидел, как она подняла арбалет и приложила к плечу.

«Когда мы войдем в город, — подумал сэр Саймон, — я заставлю тебя заплатить за это. Ты упадешь на задницу, Черная Пташка, а я буду сверху». Он остановил коня. Одинокий всадник в зоне французской бойни. Он подзадоривал женщину прицелиться получше, зная, что ничего у нее не выйдет. А когда она промахнется, он насмешливо отсалютует, и французы воспримут это как дурное предзнаменование.

А что, если попадет?

Сэра Саймона так и подмывало снять с луки седла неуклюжий шлем, но он не поддался этому искушению. Он сам спровоцировал Черную Пташку на выстрел и не спасует перед женщиной. Поэтому он ждал, пока она прицелится. Защитники города смотрели на нее и, несомненно, молились. А может, делали ставки.

«Давай, сука», — пробормотал про себя сэр Саймон. Было холодно, но на лбу у него выступила испарина.

Женщина помедлила, откинула черные волосы с лица, потом положила арбалет на бойницу и снова прицелилась. Сэр Саймон держал голову высоко и смотрел прямо. «Всего лишь женщина, — говорил он себе. — Наверное, не попадет в повозку с пяти шагов». Его конь задрожал, и сэр Саймон похлопал его по шее.

— Скоро пойдешь, парень, — сказал рыцарь.

Под взглядами двух десятков защитников Черная Пташка зажмурилась и выстрелила.

Сэр Саймон увидел маленькое черное пятнышко летящей стрелы на фоне серого неба и серых каменных колоколен за стенами Ла-Рош-Дерьена.

Он знал, что стрела пройдет мимо. Знал абсолютно точно. Это всего лишь женщина, Бога ради! И потому не двинулся, Увидев, как пятнышко мчится прямо в него. Он не мог поверить в это. Он ждал, что стрела скользнет влево или вправо или воткнется в замерзшую землю. Но она летела прямо ему в грудь. В самое последнее мгновение сэр Саймон рывком поднял тяжелый щит и пригнул голову. Левой рукой он ощутил мощный удар — стрела попала в цель и отбросила его на заднюю луку седла. Она ударила в щит с такой силой, что пробила ивовые доски и ее конец прошел сквозь кольчужный рукав, углубляясь в предплечье. Французы радостно закричали, а сэр Саймон, понимая, что другие арбалетчики захотят закончить начатое Черной Пташкой, прижал колено к боку своего коня. Тот послушно развернулся и повиновался шпорам.

Я жив, — вслух проговорил рыцарь, словно это могло заставить стихнуть улюлюканье французов.

Чертова сука. Он бы достойно отплатил ей, так отплатил, что она бы завизжала. И сэр Саймон придержал коня, чтобы не возникло впечатления, будто он удирает.

Через час, когда оруженосец перевязал ему руку, доблестный рыцарь убедил себя, что одержал победу. Он бросил вызов и остался жив. Это была демонстрация мужества, и он выжил и потому, шагая к шатру командующего, графа Нортгемптонского, считал себя героем и рассчитывал на соответствующий прием. Шатер был сделан из двух парусов, полотно пожелтело, износилось и было густо покрыто заплатами после многолетней службы на море. Приют был убогим. Уильям Богун, граф Нортгемптонский, презирал всякую помпезность, хотя и приходился двоюродным братом королю и был богат, как никто в Англии.

Граф и сам выглядел таким же заплатанным и поношенным, как его шатер. Это был приземистый коренастый человек с лицом, похожим, как говорили, на бычью задницу. Но лицо это отражало графскую душу — грубую, храбрую и прямую. Солдаты любили Уильяма Богуна, графа Нортгемптонского, потому что он был таким же грубым, как и они сами. Сэр Саймон нырнул в шатер.

Русые волосы графа наполовину скрывала повязка. Сброшенный со стены Ла-Рош-Дерьена камень пробил ему шлем, который острым стальным краем поранил голову. Граф кисло приветствовал сэра Саймона.

— Жизнь надоела?

— Глупая сука зажмуривается, когда спускает крючок! — ответил тот, не обращая внимания на тон графа.

— И все же стреляет метко, — злобно ответил граф, — и этим поднимает боевой дух ублюдков. А их и без того не нужно воодушевлять, видит Бог.

— Но я жив, милорд, — весело заметил сэр Саймон. — Она хотела меня убить. И не вышло. Медведь цел, а собаки остались голодными!

Он ожидал поздравлений от окружения графа, но советники отвели глаза. Рыцарь принял их подавленное молчание за зависть.

«Этот сэр Саймон — чертов болван», — подумал граф и поежился.

Он бы не так возражал против холода, если бы войско праздновало победу, но уже два месяца англичане и их бретонские союзники испытывали сплошные неудачи и выставляли себя посмешищем, а шесть штурмов Ла-Рош-Дерьена усугубляли несчастья. И теперь граф созвал военный совет, предлагая решительную атаку в тот же вечер. Все предыдущие штурмы начинались до полудня. Возможно, внезапная атака в меркнущем свете зимнего солнца застанет защитников врасплох. Однако даже такое малое преимущество, как внезапность, было подпорчено, поскольку безрассудная выходка сэра Саймона придала горожанам уверенности, а среди командиров графа, собравшихся под пожелтевшей парусиной, царило уныние.

Четверо из них были рыцари, подобно сэру Саймону приведшие на войну собственных солдат, но остальные — наемники, платившие своим людям за службу графу. Трое бретонцев с белыми горностаевыми гербами герцога Бретонского возглавляли солдат, верных герцогу Монфору, а остальные были английские командиры, все низкого рода, загрубевшие на войне. Здесь был и Уильям Скит, а рядом с ним Тотсгем, начавший свою карьеру как простой солдат, а теперь возглавлявший сто сорок латников и девяносто стрелков на службе у графа. Оба никогда не участвовали в турнирах, да их бы никогда и не пригласили, но оба были богаче сэра Саймона, и это его раздражало. «Мои боевые псы» — так граф Нортгемптонский звал наемных командиров, и он любил их; впрочем, граф имел странное пристрастие к компании черни. Уильям Богун, хотя и приходился двоюродным братом королю, с радостью пил с людьми вроде Скита и Тотсгема, ел с ними, говорил по-английски, охотился с ними и доверял им. Сэр Саймон чувствовал себя исключенным из дружеского круга. Если кто-нибудь в войске должен был быть близок к графу — то только он, сэр Саймон, знаменитый победитель турниров. Но граф Нортгемптонский предпочитал валяться в канаве с чернью вроде Скита.

— Как там дождь? — спросил граф.

— Снова начинается, — ответил сэр Саймон, подняв голову к потолку шатра, по которому барабанили капли.

— Все ясно, — угрюмо проговорил Скит.

Он редко называл графа «милорд» и обращался к нему как к равному, что, к удивлению сэра Саймона, вроде бы нравилось графу.

— И это только цветочки, — сказал граф, выглянув из шатра и впустив облако сырости и холода. — Тетивы луков растянутся от влаги.

— Как и арбалетов, — вмешался Ричард Тотсгем и добавил: — Ублюдки.

Больше всего в английских неудачах раздражало то обстоятельство, что защитники Ла-Рош-Дерьена были не солдаты, а простые горожане — рыбаки и лодочники, плотники и каменщики, и среди них воевала даже женщина — Черная Пташка!

— Дождь может перестать, — продолжил Тотсгем, — но земля останется скользкой. Под стенами будет плохая опора.

— Давайте не пойдем сегодня, — предложил Уилл Скит. — Пусть мои парни завтра утром пройдут по реке.

Граф потрогал рану на голове. Целую неделю он штурмовал южную стену Ла-Рош-Дерьена и по-прежнему верил, что его люди могут взять эту крепость, но все же ощущал среди своих боевых псов уныние. Еще одна неудача, еще два-три десятка убитых, и дух в войске совсем упадет, так что придется тащиться назад в Финистер несолоно хлебавши.

— Повтори-ка снова, что ты сказал, — проговорил он. Скит кожаным рукавом вытер нос.

— Три дня назад мы уже пытались, — возразил один из рыцарей.

— Вы пробовали пройти вниз по реке, — ответил Скит, — а я хочу пойти вверх по реке.

— Там такие же колья, как и внизу, — сказал граф.

— Неплотные, — возразил Скит, и кто-то из бретонских командиров перевел разговор своим товарищам. — Один из моих парней вытащил такой кол и пришел к заключению, что полдюжины других не устоят или сломаются. Они из старых дубовых стволов, а не из вяза и совсем прогнили.

— Насколько глубока там грязь? — спросил граф.

— По колено.

С запада, юга и востока Ла-Рош-Дерьен окружала стена, а с севера город защищала река Жоди, и в тех местах, где полукруг стены сходился с рекой, горожане установили в грязи частокол, чтобы преградить доступ в город во время отлива. Скит предполагал, что через прогнившие колья можно пробраться, но когда люди графа пытались сделать это у восточной стены, они завязли в грязи и горожане расстреляли их из арбалетов. Побоище было страшным — хуже, чем перед южными воротами.

— Но на берегу тоже стена, — заметил граф.

— Да, — признал Скит, — но эти тупые ублюдки кое-где сломали ее и устроили причалы. Один такой прямо у гнилых кольев.

— Так что твоим людям нужно всего лишь убрать колья и взобраться на причалы — на виду у защитников? — скептически спросил граф.

— Они справятся, — твердо заявил Скит.

Граф все еще считал, что лучший шанс на успех — это подвести стрелков к южным воротам и молиться, чтобы их стрелы держали защитников в укрытии, пока графские латники штурмуют брешь. Правда, он признавал, что такой план сегодня провалился, как и накануне. И еще граф знал, что в запасе у них всего лишь несколько дней. У него осталось меньше трех тысяч солдат, треть из них — больные. Если он не найдет им приюта, то придется, поджав хвост, идти обратно, на запад. Нет, ему нужен город — любой, даже такой, как Ла-Рош-Дерьен.

Уилл Скит увидел на лице графа тревогу.

— Мой парень вчера ночью был в пятнадцати шагах от причала, — заявил он. — Он бы мог проникнуть в город и открыть ворота.

— Почему же не открыл? — не удержался от вопроса сэр Саймон. — Христовы мощи! Я был бы уже внутри!

— Вы не стрелок, — хмуро проговорил Скит и перекрестился.

В Гингаме один из его стрелков попал в плен к горожанам. Они раздели ненавистного лучника и прямо на стене разрезали на куски, чтобы осаждавшие могли видеть его муки. Сначала ему отрубили указательный и средний пальцы на правой руке, потом мужское достоинство, и стрелок, истекая кровью на крепостной стене, кричал, как кастрированный поросенок.

Граф знаком приказал слуге наполнить кубки подогретым пряным вином.

— Возглавишь атаку, Уилл?

— Не я, — сказал Скит. — Я слишком стар, чтобы пробираться через вязкую грязь. Я предоставлю это тому парню, который прошлой ночью прошел вдоль кольев и пробрался внутрь. Он хороший парень, поверьте. Смышленый ублюдок, но чудак. Готовился стать священником, вот так, а встретил меня и опомнился.

Графу явно понравилась эта идея. Он поиграл рукоятью меча, потом кивнул.

— Пожалуй, нам надо встретиться с твоим смышленым ублюдком. Он неподалеку?

— Я оставил его у входа, — сказал Скит и повернулся на табурете. — Том, скотина! Заходи!

Томас, пригнувшись, шагнул в графский шатер, и командиры увидели высокого, длинноногого, худого парня, одетого во все черное, не считая кольчуги и вышитого на камзоле красного креста. Все английские войска носили такой крест святого Георгия, чтобы в рукопашном бою отличать, кто свой, а кто чужой. Парень поклонился графу, и тот вспомнил, что уже видел этого стрелка. Да и неудивительно, ведь Томас обладал запоминающейся внешностью. Его черные волосы были заплетены в косу и перевязаны тетивой. У него был длинный кривой нос, вероятно сломанный, чисто выбритый подбородок и настороженные, умные глаза, хотя, возможно, самым замечательным в нем была его опрятность. Да еще этот огромный лук на плече — длиннее, чем было принято, и не только длинный, но выкрашенный в черное. На передней стороне лука виднелась странная серебряная пластина словно бы с выгравированным гербом. «В этом видно тщеславие, — подумал граф, — тщеславие и гордыня». А он одобрял и то и другое.

— Для человека, прошлой ночью увязшего по колено в грязи, — с улыбкой проговорил он, — ты на удивление чистый.

— Я вымылся, милорд.

— Не подхвати лихорадку! — предостерег его граф. — Как тебя зовут?

— Томас из Хуктона, милорд.

— Ну так расскажи мне, Томас из Хуктона, что ты выяснил вчера ночью.

Томас рассказал то же, что и Уилл Скит. В темноте, когда прилив спал, он забрался в грязь у берега Жоди. Там он обнаружил частокол, запущенный, прогнивший и расшатавшийся, вытащил один кол, протиснулся через щель и сделал несколько шагов по направлению к ближайшему причалу.

— Я был достаточно близко, милорд, чтобы услышать, как поет какая-то женщина.

Женщина пела песню, которую пела ему мать, когда он был маленький, и его поразило это совпадение.

Когда Томас закончил, граф нахмурился — не потому, что ему что-то не понравилось в рассказе стрелка. Его беспокоила рана на голове, лишившая его сознания на целый час.

— Что же ты делал на реке ночью? — спросил граф, в основном чтобы дать себе время подумать.

Томас ничего не ответил.

— Чья-то чужая баба, — ответил за него Скит, — вот что он там делал, милорд. Чужая баба.

Собравшиеся расхохотались — все, кроме сэра Саймона Джекилла, который угрюмо смотрел на покрасневшего Томаса. Этот ублюдок был простым стрелком и тем не менее носил кольчугу получше, чем мог себе позволить сэр Саймон! И в нем была самоуверенность, от него разило наглостью. Сэра Саймона передернуло. Жизнь таила в себе несправедливость, которой он не мог понять. Стрелки из захолустья нахапали себе коней, оружия и доспехов, в то время как он, победитель турниров, сумел заполучить лишь пару сапог. Его так и подмывало сбить спесь с этого долговязого невозмутимого стрелка.

— Один бдительный часовой, милорд, — обратился сэр Саймон к графу на нормандском французском, так что лишь немногие благородные господа поняли бы его, — и этот парень умрет, а наша атака завязнет в речной грязи.

Томас бросил на сэра Саймона спокойный взгляд, оскорбительно невозмутимый, и ответил на беглом французском:

— Нам следует напасть в темноте. — Затем снова повернулся к графу: — Завтра перед рассветом уровень воды будет невысоким, милорд.

Граф удивленно посмотрел на него.

— Откуда ты знаешь французский?

— От моего отца, милорд.

— Мы его знаем?

— Сомневаюсь, милорд.

Граф не стал развивать эту тему, а закусил губу и потер рукоять меча — такова была его привычка, когда он размышлял.

— Прекрасно, если вы проникнете внутрь, — проворчал Ричард Тотсгем, сидевший на скамеечке доярки рядом с Уиллом Скитом. Тотсгем привел самый большой отряд наемников и, соответственно, имел наибольший авторитет среди командиров. — Но что вы будете делать, оказавшись в городе?

Томас кивнул, словно ожидал этого вопроса.

— Сомневаюсь, что нам удастся добраться до ворот, но если я смогу поместить пару десятков стрелков на стену у реки, они прикроют ее, пока другие приставляют лестницы.

— А у меня есть две лестницы, — кивнул Скит. — Их можно установить.

Граф продолжал потирать рукоять меча.

— Раньше, когда мы пытались напасть с реки, то вязли в грязи. И там, где вы пойдете, она будет такая же глубокая.

— Мостки, милорд, — сказал Томас. — Я нашел кое-что на ферме.

Это были части ивового плетня, из которых молено быстро соорудить загон для овец — или лее мостки, чтобы пройти по грязи.

— Я говорил вам, что он смышлен, — с гордостью сказал Скит. — Ходил в Оксфорд, верно, Том?

— Когда был слишком молод и не знал ничего получше, — сухо ответил тот.

Граф расхохотался. Ему нравился этот парень, и он понимал, почему Скит так верил в него.

— Завтра утром, Томас?

— Лучше, чем в сумерках вечером, милорд. Вечером они будут еще хорохориться.

Томас бросил ничего не выражающий взгляд на сэра Саймона, намекая, что глупая демонстрация рыцарской бравады лишь раздула пыл защитников.

— Значит, завтра утром, — проговорил граф и обернулся к Тотсгему. — Но сегодня держи своих стрелков поближе к южным воротам. Пусть думают, что мы опять пойдем там. — Он снова посмотрел на Томаса. — Что это за эмблема у тебя на луке, парень?

— Так, нашел кое-что, милорд, — солгал тот, передавая лук в протянутую руку графа.

На самом деле он вырезал серебряный знак из раздавленного кубка, найденного под телом отца, и прикрепил его к передней части лука. Там его левая рука отполировала серебро.

Граф рассмотрел герб.

— Зверь с рогами и бивнями? Йейл?

— Не знаю, как зовут эту бестию, милорд, — проговорил Томас, прикинувшись невеждой.

— Мне не знаком этот герб, — сказал граф.

Он попытался согнуть лук и приподнял брови, дивясь его тугости. Потом вернул лук Томасу и отпустил стрелка.

— Бог тебе в помощь завтра утром, Томас из Хуктона.

— Спасибо, милорд, — ответил тот с поклоном.

— С вашего позволения я уйду с ним, — сказал Скит.

Граф кивнул и посмотрел вслед уходящим.

— Если мы проникнем внутрь, — обратился он к оставшимся командирам, — то, ради всего святого, не позволяйте своим людям устраивать грабеж. Не давайте им разгуляться. Я собираюсь удержать этот город и не хочу, чтобы жители нас ненавидели. Убивайте, когда нужно, но не устраивайте резни. — Он посмотрел на их скептические лица. — Вы будете отвечать за гарнизонную службу, так что облегчите себе задачу. Держите людей в узде.

Командиры хмыкнули, зная, как это трудно — не дать солдатам полностью разграбить город. Но прежде чем кто-то успел ответить, встал сэр Саймон.

— Одна просьба, милорд. Граф пожал плечами:

— Валяй.

— Вы позволите мне и моим людям возглавить штурмовой отряд с лестницами?

Граф как будто удивился этой просьбе.

— Думаешь, Скит сам не справится?

— Уверен, справится, милорд, — со смирением ягненка ответил сэр Саймон, — и все же прошу такой чести.

«Пусть лучше погибнет сэр Саймон Джекилл, чем Уилл Скит», — подумал граф и кивнул:

— Конечно, конечно.

Командиры ничего не сказали. Какая тут честь — первому взобраться на уже захваченную другими стену? Нет, этот ублюдок ищет не чести, он хочет оказаться в удобной позиции, чтобы захватить самую богатую добычу в городе. Но никто не высказал своих мыслей вслух. Они были командиры, а сэр Саймон — рыцарь, хотя и без гроша за душой.

Весь остаток этого короткого зимнего дня графское войско готовилось к новому штурму города, но так и не начало его, и у жителей Ла-Рош-Дерьена появилась надежда, что их испытания закончились. Но все же они приготовились к отпору на случай, если англичане устроят новую попытку на следующий день. Они пересчитывали арбалетные стрелы, громоздили валуны на стене и подбрасывали дров в костры, на которых кипели горшки с водой для отражения атаки англичан. «Согрейте мерзавц!» — говорили городские священники, и горожанам нравилась эта шутка. Они видели, что побеждают, и считали, что испытания скоро завершатся, поскольку у англичан подходит к концу провизия. Ла-Рош-Дерьену оставалось еще немного потерпеть, а потом вознести хвалы и благодарности герцогу Карлу.

В полночь дождик прекратился. Горожане легли спать, но держали оружие наготове. Часовые жгли сторожевые огни и всматривались в темноту.

Стояла холодная зимняя ночь, и у осаждающих оставался последний шанс.

* * *

Черная Пташка была крещена как Жанетта Мари Алеви, и когда ей исполнилось пятнадцать, родители взяли ее в Гингам на ежегодный яблочный турнир. Отец ее не был аристократом, и потому семья не могла сидеть в огороженном месте под башней Сен-Лоран. Но они нашли местечко рядом, и Луи Алеви позаботился, чтобы дочь была видна всем, поставив ее кресло на крестьянскую повозку, на которой они приехали из Ла-Рош-Дерьена. Отец Жанетты был преуспевающим шкипером и виноторговцем, хотя его удача в делах не распространялась на остальную жизнь. Один его сын умер от гангрены, порезав палец, а второй утонул во время путешествия в Корунну. Жанетта осталась единственным ребенком.

В поездке в Гингам был расчет. Знатные рыцари Бретани — по крайней мере, те, кто поддерживал союз с Францией, — съехались на турнир. Здесь перед толпой, собравшейся по случаю как ярмарки, так и ежегодных состязаний, они четыре дня подряд показывали свою удаль во владении копьем и мечом. Жанетте все это показалось изрядно скучным, поскольку преамбулы к каждому поединку тянулись долго и зачастую ничего не было слышно. Непрерывной чередой проезжали рыцари, покачивая своими экстравагантными плюмажами, но чуть погодя слышался громовой стук копыт, звон металла, крики, и один из рыцарей падал на траву. По обычаю победитель накалывал на копье яблоко, чтобы преподнести женщине из толпы, которая привлечет его внимание, — потому-то отец и прикатил свою повозку в Гингам. Через четыре дня Жанетта собрала восемнадцать яблок и всю ненависть двух десятков высокородных девиц.

Родители отвезли дочь обратно в Ла-Рош-Дерьен и стали ждать. Они показали свой товар, и теперь дело покупателей — найти дорогу к их роскошному дому у реки Жоди. Спереди домик казался маленьким, но, пройдя под арку, гость оказывался в широком дворе, выходящем на каменный причал, где во время прилива могли пришвартоваться не самые большие суда месье Алеви. За стеной двора находилась церковь Святого Ренана, а поскольку месье Алеви давал деньги на строительство церковной колокольни, ему позволили сделать в стене проход, чтобы по пути на мессу его семье не нужно было выходить на улицу. Дом говорил каждому посетителю, что здесь живет богатое семейство, а присутствие приходского священника за ужином давало понять, что это семейство к тому же и благочестиво. Жанетта родилась не для того, чтобы быть игрушкой для аристократов, ей было предназначено стать женой.

Дюжина женихов снизошла до визита в дом Алеви, но только Анри Шенье, граф Арморика, завоевал яблоко. Это была знатная добыча, поскольку граф приходился племянником Карлу Блуаскому, который, в свою очередь, был племянником короля Франции Филиппа. Герцога Карла французы признали правителем Бретани. Герцог позволил Анри Шенье представить свою невесту, но после посоветовал племяннику отказаться от нее. Девушка была купеческой дочкой, чуть выше крестьянского сословия, хотя герцог и признал, что она поистине красавица. Ее черные волосы блестели, лицо оставалось не тронуто оспой, и все зубы были на месте. Она была так грациозна, что один доминиканский монах при дворе герцога, всплеснув руками, заявил, что Жанетта — живой образ Мадонны. Герцог признал ее красавицей, ну и что? Красавиц много. В любой гингамской таверне, сказал он, за два ливра можно найти шлюху, перед которой большинство жен покажутся свиньями. Для жены важна не красота, а богатство.

— Сделай девчонку своей любовницей, — посоветовал он и велел племяннику жениться на богатой наследнице из Пикардии.

Но та была неряхой с поеденным оспой лицом, а красота Жанетты настолько вскружила голову графу Арморика, что он бросил вызов своему дяде.

Граф обвенчался с купеческой дочкой в часовне своего замка в Плабеннеке, расположенном в Финистере, на краю света. Герцог решил, что его племянник наслушался трубадуров. Но граф и его молодая жена были счастливы, и через год после свадьбы, когда Жанетте исполнилось шестнадцать, у них родился сын. Его назвали Шарль, в честь герцога, но если тот и был польщен, то ничем этого не выразил. Он отказался принять Жанетту еще раз и с племянником держался холодно.

Позже в том же году в Бретань пришли английские войска в поддержку Иоанна Монфорского, которого они признали герцогом Бретани. Король Франции послал подкрепление своему племяннику Карлу, которого считал настоящим герцогом. Так началась нешуточная гражданская война. Граф Арморика настоял, чтобы его жена с младенцем-сыном вернулась в дом своего отца в Ла-Рош-Дерьене, поскольку замок в Плабеннеке был мал, плохо укреплен и слишком близок к неприятельским войскам.

В то лето, как и боялся муж Жанетты, замок пал перед англичанами, а на следующий год король Англии провел кампанию в Бретани, и его войска оттеснили войско Карла, герцога Бретани. Ни одного большого сражения не случилось, но то и дело возникали кровавые стычки, и в одной из них, что разгорелась меж крутых склонов в долине, граф Арморика был ранен. Он поднял забрало, чтобы криком подбодрить своих солдат, и стрела попала ему прямо в рот. Слуги принесли своего господина в дом у реки Жоди, где ему потребовалось пять дней, чтобы умереть, — пять дней непрестанной боли, в течение которых он не мог есть и едва дышал, поскольку рана гноилась и кровь сворачивалась в глотке. Графу Анри шел двадцать девятый год, он был победителем турниров, но перед смертью плакал, как ребенок. Он задыхался, и Жанетта кричала от бессилия, гнева и горя.

Потом для Жанетты наступили черные дни. Она осталась вдовой, а не прошло и шести месяцев после смерти мужа, как стала еще и сиротой — оба родителя умерли от кровавого поноса. Ей было всего восемнадцать, а ее сыну, графу Арморика, два года, но Жанетта унаследовала богатство отца и решила воспользоваться им, чтобы отомстить ненавистным англичанам, убившим ее мужа. Она стала снаряжать два корабля, которые могли бы нападать на английские суда.

Месье Бела, стряпчий ее отца, советовал не тратить деньги на корабли. Богатство не может оставаться вечно, говорил он, а ничто так не высасывает средства, как снаряжение военных кораблей. Они редко приносят деньги, разве что очень повезет. Лучше, советовал он, использовать корабли для торговли.

— В Ланьоне купцы получают неплохую прибыль на испанском вине, — советовал он. Стояла зима, стряпчий простудился и чихал. — Очень неплохую прибыль, — мечтательно повторил он по-бретонски, хотя оба они могли изъясняться по-французски.

— Мне нужно не испанское вино, — холодно проговорила Жанетта, — а английские души.

— От них никакой прибыли, моя госпожа, — возразил Бела.

Ему было непривычно называть Жанетту «моя госпожа» — ведь он знал ее с детства, и для него она всегда была малышкой Жанеттой. Но девочка вышла замуж и стала вдовой аристократа, и к тому же вдовой с характером.

— Вы не сможете продать английские души, — мягко указал Бела.

— Разве что дьяволу, — ответила Жанетта и перекрестилась. — Но мне не нужно испанское вино, Бела. Мы получаем оброк.

— Оброк! — насмешливо воскликнул он.

Это был высокий худой мужчина с редеющими волосами, очень неглупый. Долгое время Бела верой и правдой служил отцу Жанетты, и его обидело, что купец ничего не оставил ему в завещании. Все перешло Жанетте, не считая незначительной суммы, переданной монахам в Понтрё, чтобы они отслужили мессу по душе умершего. И Бела затаил обиду.

— Из Плабеннека ничего не приходит, — говорил он Жанетте. — Там англичане. И как долго, вы думаете, будет поступать оброк с ферм вашего отца? Англичане скоро захватят и их.

Английское войско заняло не имеющий стен Трегье — городок всего в часе ходьбы на север, и там они снесли колокольню собора, так как с нее порой стреляли арбалетчики. Бела надеялся, что англичане скоро отступят, ведь стояла глубокая зима и их запасы должны были иссякнуть. Но он опасался, что до ухода иностранные войска успеют разорить окрестности Ла-Рош-Дерьена. А если так, фермы Жанетты потеряют всякую ценность.

— Сколько оброка вы получите с сожженного поместья? — спрашивал он.

— Мне наплевать! — огрызалась она. — Если придется, я все продам, все!

Кроме доспехов и оружия мужа. Эта драгоценность должна была перейти когда-нибудь к ее сыну.

Бела только вздыхал от ее глупости. Он закутался в черный плащ и склонился к еле теплившемуся огоньку в камине. С моря дул холодный ветер, и дымоход дымил.

— Позволите дать вам совет, мадам? Прежде всего о делах. — Бела замолчал и вытер нос длинным рукавом. — Это неприятно, но я могу подыскать вам надежного человека, чтобы управлять поместьями, как делал ваш отец. Я составил бы договор, согласно которому он выплачивал бы вам с доходов изрядную сумму. А кроме того, мадам, вам нужно подумать о повторном браке.

Он помолчал, ожидая протеста, но Жанетта ничего не сказала.

Бела вздохнул. Она так прелестна! Дюжина горожан женились бы на ней, но брак с аристократом вскружил ей голову. Теперь она согласится только на мужа с титулом.

— Вы вдова, мадам, — осторожно продолжил стряпчий, — владеющая в настоящий момент значительным состоянием. Но я видывал, как такие состояния тают, подобно снегу в апреле. Найдите человека, который позаботится о вас, вашей собственности и о вашем сыне.

Жанетта повернула голову и посмотрела на него.

— Моим мужем был лучший человек в христианском мире, — проговорила она, — и где же, по-вашему, я найду другого такого?

Людей вроде графа Арморика, подумал стряпчий, полно повсюду, в этом-то и беда, поскольку кто же еще, кроме таких болванов в доспехах, считает войну развлечением вроде турнира? А Жанетте следует выйти за расчетливого купца, возможно вдовца с состоянием. Но Бела подозревал, что такой совет пропадет даром.

— Помните старую поговорку, моя госпожа? — проговорил он лукаво. — Поставь кошку стеречь стадо, и волки будут сыты.

При этих словах Жанетта затряслась от злобы.

— Вы переходите границы, месье Бела, — ледяным голосом проговорила она и отпустила его.

А на следующий день к Ла-Рош-Дерьену подошли англичане. Жанетта, взяв из кладовки, где хранила свои сокровища, арбалет умершего мужа, присоединилась к защитникам на стене. К черту советы стряпчего! Она будет сражаться, как мужчина, и презиравший ее герцог Карл научится восхищаться ею, он поддержит ее и вернет имения умершего мужа ее сыну.

Вот так Жанетта стала Черной Пташкой, и англичане гибли под стенами, и совет стряпчего Бела был забыт, и теперь, считала Жанетта, защитники города так потрепали англичан, что осада скоро будет снята. Все будет хорошо. С этой надеждой Черная Пташка впервые за неделю крепко уснула.

* * *

Томас сидел на берегу реки. Он проломился сквозь ольшаник к реке и здесь стянул сапоги. Лучше идти босиком, решил он, чтобы сапоги не увязли в грязи. Наступал холод, мороз, но Томас не мог вспомнить более счастливого времени. Ему нравилась такая жизнь. Воспоминания о Хуктоне, Оксфорде и отце почти стерлись.

— Снимите сапоги, — велел он сопровождавшим его двадцати стрелкам, — и повесьте мешки со стрелами на шею.

— Это еще зачем? — вызывающе спросили из темноты.

— Чтобы удавиться! — рявкнул Томас.

— Чтобы стрелы не намокли, — услужливо объяснил кто-то.

Томас повесил свой мешок на шею. Стрелки, в отличие от охотников, не носили колчанов. Колчаны сверху были открыты, и стрелы могли вывалиться, когда лучник бежал, спотыкался или перелезал через забор. В колчане стрелы намокали во время дождя, а с мокрым оперением летели криво. Поэтому настоящие стрелки пользовались вощеными холщовыми мешками, которые не промокали. Такие мешки затягивались шнурком. В них вставляли лозу, расправлявшую холст, чтобы не помять оперение.

Уилл Скит подошел к краю берега, где дюжина солдат настилала плетень. Он поежился от дувшего с реки холодного ветра. Небо на востоке еще оставалось темным, но от сторожевых огней в Ла-Рош-Дерьене падал какой-то свет.

— У них там тихо и спокойно, — сказал Скит, кивнув головой в сторону города.

— Помолимся, чтобы они спали, — ответил Томас.

— К тому же на кровати. Я уже забыл, что такое кровать, — проговорил Скит и отодвинулся, пропуская еще кого-то к воде.

Томас удивился, увидев сэра Саймона Джекилла, который так пренебрежительно держался с ним в шатре графа.

— Сэр Саймон хочет поговорить с тобой, — проговорил Скит, едва скрывая презрение.

Рыцарь сморщил нос от вони, издаваемой речной грязью. Большую часть ее, видимо, составляли городские нечистоты, и он радовался, что ему не нужно шлепать босиком по этой жиже.

— Ты уверен, что пройдешь через частокол? — спросил сэр Саймон Томаса.

— Иначе бы и не пошел, — ответил тот, не утруждая себя почтительностью.

Его тон возмутил рыцаря, но он сдержался.

— Граф, — сухо проговорил сэр Саймон, — оказал мне честь возглавить атаку на стену.

Он замолк. Томас ждал продолжения, но рыцарь только раздраженно смотрел на стрелка.

— Значит, Томас возьмет стену, — наконец проговорил Скит, — чтобы обеспечить безопасность вашим лестницам?

— Чего я хочу, — сказал сэр Саймон, игнорируя Скита и обращаясь к Томасу, — это чтобы ты не пускал своих парней в город раньше моих. Увидев вооруженных людей, мы, вероятно, будем убивать их, ты понял?

Томас едва не плюнул. Английские стрелки вооружены длинными луками, так что их трудно перепутать с защитниками города. Но он придержал язык и просто кивнул.

— Ты со своими лучниками можешь присоединиться к штурму, — продолжал сэр Саймон, — но под моим командованием.

Томас снова кивнул, и сэр Саймон, раздраженный этой затаенной дерзостью, повернулся и пошел прочь.

— Чертов ублюдок, — сказал Томас.

— Просто хочет сунуть рыло в корыто раньше нас всех, — откликнулся Скит.

— Ты дашь этой скотине воспользоваться нашими лестницами? — спросил Томас.

— Если хочет лезть первым — пусть лезет. Лестницы из невыдержанной древесины, Том, и если сломаются, то пусть лучше под ним, чем подо мной. Кроме того, мне думается, нам лучше пойти вместе с тобой по реке, но я не сказал об этом сэру Саймону.

Скит осклабился, а потом выругался — из темноты к югу от реки донесся какой-то треск.

— Проклятые белые крысы! — сказал йоркширец и исчез во мраке.

Белыми крысами называли бретонцев, хранивших верность герцогу Иоанну, так как они носили его герб с белым горностаем. Стрелков Скита усилили примерно шестьюдесятью бретонскими арбалетчиками. Их задачей было осыпать стену стрелами, когда приставят лестницы. Это они нарушили ночную тишину, и теперь шум все усиливался. Какой-то дурень в темноте оступился и толкнул другого арбалетчика с большим щитом за спиной — под такими щитами арбалетчики перезаряжали свое сложное оружие. Солдат ответил затрещиной, и внезапно среди белых крыс в темноте вспыхнула драка. Защитники, естественно, услышали и начали метать со стен охапки горящей соломы, потом церковный колокол ударил в набат, к нему присоединился другой колокол. Все произошло задолго до того, как Томас пустился через грязь.

Сэр Саймон Джекилл, встревоженный набатом, приказал начинать штурм.

— Тащите вперед лестницы! — ревел он.

По стенам бежали защитники города, и из Ла-Рош-Дерьена в свете яркого огня горящей соломы полетели первые арбалетные стрелы.

— Тащите же эти чертовы лестницы! — прорычал своим людям Уилл Скит и взглянул на Томаса. — Ты как считаешь?

— Думаю, эти ублюдки ополоумели, — сказал тот.

— Значит, пойдешь?

— Ничего не остается, Уилл.

— Чертовы белые крысы!

И Томас повел своих людей через грязь. Плетеные мостки отчасти облегчали путь, но не настолько, как он предполагал. Стрелки по-прежнему вязли, пробираясь к частоколу, и Томасу казалось, что от их шума проснулся бы сам король Артур со своими рыцарями. Но защитники производили еще больше грохота. На всех колокольнях били в колокола, пронзительно кричали трубы, вопили люди, лаяли собаки, кукарекали петухи, трещали и щелкали арбалеты.

Справа от Томаса маячила стена, и он гадал, там ли сейчас Черная Пташка. Он видел ее дважды, и его пленили ее яростное лицо и растрепанные черные волосы. Два десятка других стрелков тоже видели ее. Все они могли попасть в браслет со ста шагов, и все же эта женщина оставалась жива.

«Удивительно, — думал Томас, — что может сделать хорошенькая мордашка».

Он бросил последнюю плетенку и добрался до деревянных кольев, каждый из которых представлял собой вбитый в грязь ствол дерева. К Томасу присоединились другие стрелки и налегли на частокол — он сломался, как соломенный. При падении колья произвели страшный грохот, но его заглушил шум в городе. Возле Томаса оказался Джейк, косоглазый убийца из эксетерской тюрьмы. Справа виднелся деревянный причал с грубо сколоченной лестницей на краю. Светало, и в слабом сером свете на востоке вырисовывались очертания моста через Жоди. Это был красивый каменный мост со сторожевой башней на дальнем конце, и Томас испугался, что ее гарнизон может увидеть их. Но никто не поднял тревогу, и ни одна арбалетная стрела не перелетела реку.

Томас и Джейк первыми поднялись по лестнице на причал, за ними последовал Сэм, самый молодой из стрелков Скита. Бревенчатый помост служил складом строевого леса. Среди сложенных бревен бешено залаяла собака, но Сэм с ножом в руке скользнул в темноту, и лай внезапно прекратился.

— Хороший песик, — проговорил вернувшийся Сэм.

— Надеть тетивы, — велел Томас.

Он сам натянул пеньковую тетиву на свое черное оружие и теперь развязывал шнурок на мешке со стрелами.

— Терпеть не могу собак, — сказал Сэм. — Одна укусила мою мать, когда та была беременна мной.

— Вот почему ты такой тупой, — проговорил Джейк.

— Заткните пасти, — приказал Томас.

Все новые стрелки залезали на причал, который угрожающе качался. Томас увидел, что на стене, которую ему предстояло захватить, уже полно защитников. Посверкивая ярким белым оперением в свете зажженного горожанами огня, английские стрелы перелетали через стену и втыкались в соломенные крыши.

— Пожалуй, нам лучше открыть южные ворота, — предложил Томас.

— Идти через весь город? — в панике спросил Джейк.

— Это маленький городишко.

— Ты совсем рехнулся, — сказал Джейк, но его ухмылка говорила об одобрении.

— Я все-таки пойду, — проговорил Томас.

На темных улицах никто не должен заметить их длинные луки. Томас решил, что большой опасности не будет.

За Томасом последовало двенадцать человек, остальные начали грабить ближайшие дома. Все больше и больше солдат проникало через сломанный частокол — их послал на берег Скит, не дожидаясь, пока будет захвачена стена. Защитники заметили людей, пробирающихся по грязи, и начали стрелять в них со стены, но первые штурмовики уже ворвались на улицы.

Томас и его люди блуждали в городе. В узких улочках стояла кромешная тьма, и было трудно разобрать, куда идти. Взобравшись на холм, на котором был построен город, он решил, что если теперь спуститься с него, то в конце концов выйдешь к южным воротам. Мимо бежали горожане, но никто не замечал, что он и его товарищи — англичане. Колокола оглушали. Плакали дети, выли собаки, кричали чайки. Шум ужаснул Томаса. Глупая идея, подумал он. Может быть, сэр Саймон уже поднялся на стену? Может быть, они тут зря теряют время? Но стрелы с белым оперением по-прежнему втыкались в крыши городских домов, говоря, что стена еще не взята, и потому Томас ускорил шаг. Дважды лучники оказывались в тупике, и во второй раз, вернувшись на улицу пошире, чуть не наткнулись на священника, который вышел из церкви, чтобы вставить факел в скобу на стене.

— Идите на стену! — сурово велел священник, но потом заметил в руках у стрелков длинные луки и открыл рот, порываясь крикнуть.

Но крикнуть он не успел, так как в живот ему вошла стрела из лука Томаса. Священник согнулся, хватая ртом воздух, и Джейк мимоходом перерезал ему горло. С бульканьем несчастный осел на булыжную мостовую, а когда он затих, Джейк нахмурился.

— За это я попаду в ад, — проговорил он.

— Ты все равно туда попадешь, — заметил Сэм. — Как и все мы.

— Мы попадем на небеса, — возразил Томас, — если только не будем попусту терять время.

Он вдруг обнаружил, что уже не так боится, будто смерть священника забрала страх. Одна стрела попала в церковную колокольню и упала в переулок. Томас провел своих людей мимо церкви и оказался на главной улице Ла-Рош-Дерьена, которая спускалась к сторожевому огню у южных ворот. Томас юркнул обратно в переулок у церкви. На улице было полно народу, но все бежали в ту сторону, где стене угрожал штурм, и когда он выглянул во второй раз, поблизости никого не оказалось. Только над воротами виднелись двое часовых, и Томас указал на них своим стрелкам.

— Они, наверное, перепуганы до смерти. Убьем ублюдков и откроем ворота.

— Поблизости могут быть другие, — сказал Сэм. — Здесь должно быть караульное помещение.

— Тогда убьем и их, — сказал Томас. — Ну, за мной!

Они вышли на улицу, пробежали несколько ярдов и натянули луки. Просвистели стрелы, и двое часовых упали. Из караульного помещения в башне над воротами вышел человек и вытаращился на стрелков. Но не успели они натянуть луки, как он скрылся внутри и забаррикадировал дверь.

— Ворота наши! — крикнул Томас и с яростным воодушевлением повел своих людей к арке.

Караульное помещение оставалось запертым, так что никто не помешал стрелкам поднять засов и распахнуть ворота. Солдаты графа, увидев открытые ворота и очертания английских лучников на фоне сторожевого огня, издали в темноте дикий крик, который дал понять Томасу, что в ворота хлынул поток разъяренных солдат.

И это означало, что для Ла-Рош-Дерьена настала пора скорби. Англичане взяли город.

* * *

Жанетта проснулась от звона колоколов. Казалось, что настал Страшный суд, когда мертвые встают из могил и для грешников широко распахиваются ворота ада. Первым ее порывом было броситься к кроватке сына, но с маленьким Шарлем все было в порядке. В темноте, чуть рассеиваемой рдеющими в очаге углями, она увидела его глаза.

— Мама! — позвал мальчик, протягивая к ней ручки.

— Тише, — сказала она и подбежала к окну, чтобы открыть ставни.

Над восточными крышами занимался рассвет. На улице раздался топот. Высунувшись из окна, Жанетта увидела людей, выбегающих из домов с мечами, арбалетами и копьями. В центре города пропела труба, потом в уходящей ночи забили набат новые колокола. Колокол в церкви Богородицы треснул и издавал глухой звук, как будто молот стучал по наковальне, и от этого было еще страшнее.

— Мадам! — крикнула служанка, вбегая в комнату.

— Похоже, англичане напали.

Жанетта старалась говорить спокойно. На ней была лишь льняная сорочка, и вдруг ее охватил озноб. Она натянула плащ, завязала его у шеи и взяла на руки ребенка.

— Все будет хорошо, Шарль, — попыталась она утешить сына. — Англичане снова пошли на штурм, вот и все.

Но сама она не была в этом уверена. Колокола били так неистово! Это был не размеренный бой, обычный сигнал о штурме, а панический звон, как будто звонари силились отбить атаку. Жанетта снова выглянула из окна и увидела мелькающие на фоне крыш английские стрелы. Было слышно, как они втыкаются в солому. Городские ребятишки считали за подвиг вытаскивать вражеские стрелы, и двое покалечились, упав с крыши. Жанетта подумала, что нужно одеться, но потом решила сначала выяснить, что происходит. Она отдала Шарля служанке, а сама побежала вниз по лестнице.

У черного хода ей встретилась одна из кухарок.

— Что происходит, мадам?

— Еще один штурм, вот и все.

Жанетта открыла засов и бросилась через двор к частному входу в церковь Святого Ренана в тот самый момент, когда одна стрела попала в колокольню и соскользнула во двор.

Открыв дверь, молодая женщина ощупью поднялась по крутым ступеням, построенным ее отцом. Возвести колокольню Луи Алеви вдохновило не простое благочестие, но также и возможность смотреть на подходящие по реке корабли. К тому же с высокого каменного парапета открывался прекраснейший вид на Ла-Рош-Дерьен. Жанетту оглушил бой раскачивавшегося во мраке колокола. Каждый удар бил по ушам будто не звуком, а всей своей массой. Она пробралась мимо колокола, толкнула люк на верхней лестнице и выбралась на крышу.

В город входили англичане. Она увидела поток людей, текущий вдоль края стены у реки. Они пробирались через грязь и толпились у сломанного частокола, как крысы. «Пресвятая Богородица! — подумала Жанетта. — Пресвятая Богородица! Да они уже в горе!»

Она поспешила вниз и крикнула священнику, тянувшему веревку колокола:

— Они здесь! Они в городе!

— Круши! Хватай! — орали англичане, воодушевляя себя на грабеж.

Жанетта пробежала через двор и вошла в дом. Она стала натягивать одежду, но обернулась, когда под окном раздались голоса, призывавшие к грабежу. Забыв про платье, Жанетта взяла на руки Шарля. «Матерь Божья, — молилась она, — позаботься о нас, позаботься о нас! Пресвятая Богородица, убереги нас!» — и заплакала, не зная, что делать. Шарль тоже заплакал, потому что мать прижала его чересчур крепко. Она попыталась успокоить его. На улице раздались ликующие крики, и Жанетта, снова подбежав к окну, увидела, как к центру города течет людская темная река, ощетинившаяся сталью. Рыдая, она рухнула на пол у окна. Шарль ревел. В комнату вбежали две служанки, видимо полагая, что каким-то образом могут найти убежище у госпожи. Но спасения нигде не было. Пришли англичане. Одна из служанок закрыла на засов дверь спальни, но какая от этого могла быть польза?

Жанетта вспомнила о спрятанном оружии мужа, об остром испанском мече, и задумалась, хватит ли у нее мужества направить острие себе в грудь и броситься на клинок. «Лучше умереть, чем быть обесчещенной, — подумала она. — Но что будет с сыном?» Она рыдала от отчаяния, а потом услышала, как кто-то колотит в ворота. Похоже, действовали топором. Жанетта прислушалась к этим сокрушительным ударам, от которых сотрясался весь дом. В городе закричала какая-то женщина, потом другая, и раздались неудержимые радостные вопли англичан. Один за другим колокола в церквях затихали, пока не остался только треснутый колокол, разносивший свой ужас по крышам. Топор все еще рубил ворота. «Меня могут узнать», — подумала Жанетта. Раньше, торжествуя, она поднималась на стену, чтобы стрелять из арбалета мужа в осаждавших. У нее остался синяк на плече, но она радовалась боли, веря, что с каждой ее стрелой у англичан меньше шансов взять город.

Никто не думал, что они смогут чего-то добиться. И вообще, зачем они осадили Ла-Рош-Дерьен? Поживиться здесь нечем. Как порт город почти бесполезен, поскольку большие корабли не могут подняться по реке далее во время прилива. Горожане полагали, что англичане просто устроили наглую демонстрацию своей силы и скоро бросят это дело и уберутся прочь.

Но теперь они были здесь. Когда звуки топора стихли, Жанетта закричала. Англичане пробрались внутрь и, несомненно, пытаются поднять засов. Она закрыла глаза и вздрогнула, услышав, как ворота скребут по булыжной мостовой. Они открылись. «О Матерь Божья, — молилась Жанетта, — пребудь сами!»

Внизу с лестницы послышались голоса. По ступеням загромыхали сапоги. Мужские голоса что-то кричали на чужом языке.

«Пребудь с нами в наш смертный час, ибо пришли англичане!»

* * *

Сэр Саймон Джекилл пребывал в раздражении. Он приготовился лезть на стену, если стрелки Скита когда-нибудь захватят ее, в чем он сомневался. Но если все-таки захватят, он собирался первым оказаться в городе. Сэр Саймон уже видел, как прорубается сквозь охваченных паникой горожан и находит для грабежа огромный дом.

Но все пошло не так, как он воображал. Город проснулся, на стены высыпали защитники, лестницы так и не выдвинули к стенам, а люди Скита просто пробрались внутрь по грязи у кромки реки. Потом радостные крики у южной стены города возвестили, что ворота открылись, и это означало, что все чертово войско вошло в Ла-Рош-Дерьен раньше сэра Саймона. Он выругался. Теперь ему ничего не оставят!

— Мой господин? — прервал его размышления один из латников.

Он хотел узнать, как же они доберутся до женщин и добра за стенами, покинутыми защитниками города, которые бросились защищать свои дома и семьи. Все получилось бы быстрее, гораздо быстрее, если пройти по грязи. Но сэру Саймону не хотелось пачкать новые сапоги, и потому он велел выдвинуть вперед лестницы.

Лестницы были сделаны из непросохшего дерева, и когда сэр Саймон взбирался наверх, ступени угрожающе прогибались. Но на стене не было защитников, чтобы помешать ему, и лестница выдержала. Забравшись в бойницу, он обнажил меч. На парапете лежало с полдюжины защитников, пораженных стрелами. Двое были еще живы, и сэр Саймон заколол того, что был ближе. Горожанин, видно, вскочил с постели, на нем не было ни кольчуги, ни даже кожаного камзола. И все же старый меч с трудом добил его. Этот меч не был рассчитан на колющие удары. Новые мечи из лучшей южно-европейской стали способны пробивать кольчугу и кожаный панцирь. Но с этим древним клинком сэру Саймону пришлось приложить всю свою зверскую силу, чтобы проткнуть грудную клетку. И каковы шансы, мрачно подумал он, найти оружие получше в этом, с позволения сказать, городе?

Лестница вела на улицу, забитую английскими лучниками и латниками, измазанными в грязи по самые бедра. Они вламывались в дома. Один тащил убитого гуся, другой — кусок сукна. Грабеж начался, а сэр Саймон все еще был на стене. Он велел своим людям поспешить, и когда достаточное число собралось наверху, спустился и повел их по улице. Какой-то стрелок катил из погреба бочку, другой тащил за руку девушку. Куда же двинуться? Вот что волновало сэра Саймона. Ближайшие дома были уже разграблены, а крики из южной части возвещали, что туда вошло основное войско графа. Некоторые горожане, осознав, что все пропало, бежали от стрелков в надежде пересечь мост и скрыться в полях.

Сэр Саймон решил двинуться на восток. Солдаты графа были на юге, стрелки Скита оставались у западной стены, и восточный квартал обещал лучшую надежду на добычу. Рыцарь протолкался мимо грязных стрелков Скита и направил своих людей к мосту. Мимо пробегали перепуганные горожане, не замечая его и уповая, что он тоже их не заметит. Он перешел главную улицу, что вела к мосту, и увидел дорогу, уходящую к большим домам вдоль реки. «Купеческие, — подумал сэр Саймон. — Здесь живут жирные купцы с жирными доходами». А потом в свете поднимающегося солнца он увидел арку, украшенную гербом. Дом благородного рыцаря.

— У кого есть топор? — спросил сэр Саймон своих солдат.

Один из латников вышел вперед, и сэр Саймон указал на тяжелые ворота. На первом этаже дома были окна, но их защищали крепкие ставни. Это хороший знак. Сэр Саймон отошел, уступая латнику право сокрушить ворота.

Тот знал свое дело. Он прорубил дыру там, где, по его представлениям, должен был находиться засов. Когда дыра была проделана, латник просунул руку внутрь и отодвинул запор, чтобы сэр Саймон со своими людьми мог распахнуть ворота. Сэр Саймон оставил двоих охранять вход, дав наказ не подпускать грабителей к имуществу, а остальных повел во двор. Первым делом он увидел два корабля, пришвартованных у речного причала. Это были небольшие корабли, но любое судно представляло ценность, и сэр Саймон велел четверым своим стрелкам подняться на борт.

— Всем, кто придет, говорите, что корабли мои. Поняли? Мои!

Перед ним стоял выбор: кладовые или дом? А конюшня? Он велел двоим латникам разыскать конюшню и установить охрану у всех лошадей, какие там окажутся, потом пинком распахнул дверь дома и повел шестерых оставшихся солдат на кухню. Две женщины закричали. Он не обратил на них внимания: это были старые, безобразные кухарки, а он пришел за добычей побогаче. В дальнем конце кухни оказалась дверь, и сэр Саймон указал на нее одному из своих стрелков, а сам, держа меч перед собой, прошел через маленький темный зал в переднюю комнату. На стене там висел гобелен с изображением Бахуса, бога вина, и сэру Саймону пришла мысль, что за такими стенными покрытиями иногда прячут ценности. Поэтому он изрубил гобелен мечом, а потом сорвал с крючков, но там оказалась лишь штукатурка. Он раскидал стулья и тут увидел сундук с огромным темным висячим замком.

— Откройте, — приказал он стрелкам. — Все содержимое — мое!

Не обращая внимания на две книги, не нужные ни мужчине, ни скотине, вернулся в зал и взбежал по темной деревянной лестнице.

Наверху оказалась дверь в комнату, выходящую к фасаду дома. Дверь была заперта, и, когда он попытался высадить ее, в комнате закричала женщина. Рыцарь отступил и, ударом каблука высадив замок, распахнул дверь настежь, так что она ударила в стену. Потом, сверкая мечом в бледном свете утра, вошел внутрь и увидел черноволосую женщину.

Сэр Саймон считал себя практическим человеком. Его отец, очень разумный человек, не желал, чтобы сын попусту тратил время на образование; впрочем, сэр Саймон выучился читать и мог, если припрет, что-нибудь написать. Но любил он полезные вещи — гончих собак и оружие, лошадей и доспехи — и презирал модный культ светскости. Его мать обожала трубадуров и вечно слушала баллады о рыцарях, таких благородных, что, по заключению сэра Саймона, в рукопашном бою они бы не продержались и двух минут. Баллады и стихи воспевали любовь, будто это была некая редкость, придававшая жизни очарование. Но сэр Саймон не нуждался в поэтах для определения любви, он понимал это чувство очень конкретно: завалить крестьянскую девку в поле или засадить пропахшей элем шлюхе в таверне. Однако, увидев эту черноволосую женщину, он вдруг понял, что воспевали трубадуры. Для сэра Саймона не имело значения, что женщина дрожит от страха, что ее волосы растрепались, а лицо залито слезами. Он сразу распознал красоту, и она поразила его как стрела. У него перехватило дыхание. Так вот что такое, оказывается, любовь! Это внезапное осознание, что он никогда не будет счастлив, пока эта женщина не станет принадлежать ему. И все сложилось чрезвычайно удачно, поскольку она была врагом, город подвергся разграблению, а он, сэр Саймон, в кольчуге, разгоряченный боем, нашел ее первым.

— Пошли прочь! — прорычал он прислуге в комнате. — Пошли прочь!

Служанки убежали в слезах, а сэр Саймон захлопнул ногой сломанную дверь и приблизился к женщине, которая съежилась с ребенком на руках у детской кроватки.

— Кто вы? — спросил он по-французски.

Женщина попыталась говорить твердым голосом:

— Я графиня Арморика. А вы, месье?

Сэр Саймон собрался было наградить себя званием пэра, чтобы произвести впечатление, но соображал он туго и потому услышал, как произносит свое настоящее имя. Постепенно до него доходило, что обстановка комнаты говорит о богатстве. Полог у постели покрывала густая вышивка, массивные подсвечники были из серебра, а стены по обе стороны от каменного камина были украшены дорогими резными панелями. Сэр Саймон придвинул маленькую кроватку к двери, сочтя, что это обеспечит некоторое уединение, и подошел погреться у огня. Он сгреб угли к слабому огоньку и поднес к жару свои промерзшие перчатки.

— Это ваш дом, мадам?

— Мой.

— А не вашего мужа?

— Я вдова, — сказала Жанетта.

Богатая вдова! Сэр Саймон чуть не перекрестился от благодарности. Вдовы, которых он встречал в Англии, были нарумяненные старухи, а эта... Эта была совсем другое дело. Эта женщина была достойна победителя турниров и казалась достаточно богатой, чтобы спасти его от позора потерять все имущество и лишиться рыцарского звания. Может быть, ему даже хватит денег купить титул барона. Или... графа?

Он отвернулся от огня и улыбнулся ей.

— Это ваши корабли у причала?

— Да, месье.

— По праву войны, мадам, теперь они мои. Все здесь теперь мое.

При этих словах Жанетта нахмурилась.

— По какому такому праву?

— По праву меча, мадам, но я думаю, вам повезло. Я предложу вам мою защиту.

Жанетта присела на край кровати и прижала к себе Шарля.

— Право рыцарства, милорд, обеспечивает мне защиту. Она вздрогнула от крика женщины в соседнем доме.

— Рыцарства? — переспросил сэр Саймон. — Рыцарства? Я слышал упоминание о нем в балладах, мадам, но здесь у нас не баллада, а война. Наша задача — покарать сторонников Карла Блуаского за его мятеж против законного господина. А наказание мятежников и рыцарство — вещи несовместные. — Он прищурился, вглядываясь в ее лицо. — Вы — Черная Пташка! — воскликнул он, вдруг узнав ее в свете разгоревшегося огня.

— Черная пташка? — не поняла Жанетта.

— Вы стреляли в нас со стены! И стрела поцарапала мне руку!

Сэр Саймон был не столько разгневан, сколько изумлен. Он ожидал, что при встрече с Черной Пташкой придет в ярость, но реальность изменила его планы. И он осклабился.

— Вы зажмуриваетесь, когда стреляете из арбалета, вот почему промахнулись.

— Я не промахнулась! — в негодовании воскликнула Жанетта.

— Царапина, — сказал сэр Саймон, показывая прореху в рукаве кольчуги. — Но зачем же, мадам, вы сражались за ложного герцога?

— Мой муж, — с усилием выговорила она, — был племянником герцога Карла.

«Боже милостивый! — подумал сэр Саймон. — Боже милостивый! Вот уж действительно награда». И поклонился ей.

— Значит, ваш сын, — сказал он, кивая на Шарля, который тревожно смотрел на него, — нынешний граф?

— Да, — подтвердила Жанетта.

— Прекрасный мальчик, — заставил себя польстить сэр Саймон.

На самом деле Шарль показался ему досадной помехой, чье присутствие удерживало его от естественного порыва повалить Черную Пташку на спину и таким образом показать ей сущность войны. Но он четко сознавал, что эта вдова — аристократка, красавица и родственница Карла Блуаского, племянника короля Франции. Эта женщина означала богатство. Сэру Саймону нужно было заставить ее понять, что в ее же интересах разделить его планы.

— Прекрасный мальчик, мадам, — продолжил он, — которому нужен отец.

Жанетта уставилась на него. У сэра Саймона было тупое лицо: нос картошкой, крепкий подбородок и ни малейшего признака ума или сообразительности. Впрочем, ему хватило самоуверенности полагать, что она может выйти за него замуж. Неужели он серьезно говорил это? Жанетта испуганно вскрикнула, когда под окном раздалась злобная ругань. Несколько стрелков пытались прорваться через охраняемые ворота. Сэр Саймон открыл окно.

— Этот дом — мой! — прорычал он по-английски. — Идите поищите других цыплят для ощипывания. — Он снова повернулся к Жанетте. — Видите, мадам, как я вас защищаю?

— Значит, на войне существует рыцарство?

— На войне существует удача, мадам. Вы богаты, вы вдова, и вам нужен мужчина.

Она посмотрела на него огромными пленительными глазами, словно не веря в такую беззастенчивость, и просто спросила:

— Зачем?

— Зачем? — Вопрос удивил сэра Саймона, и он указал в сторону окна. — Послушайте эти крики! Вы женщина, а что, по-вашему, делают с женщинами в павшем городе?

— Но вы сказали, что защитите меня.

— Да.

Он начал теряться в этой беседе и подумал: «Эта женщина при всей своей красоте удивительно глупа», — а вслух сказал:

— Я обеспечу вам защиту, а вы позаботитесь обо мне.

— Каким образом?

Сэр Саймон вздохнул.

— У вас есть деньги?

Жанетта пожала плечами.

— Внизу есть немного, милорд, спрятаны на кухне.

Рыцарь сердито нахмурился. Она принимает его за дурака? Думает, что он заглотит эту наживку и уйдет вниз, чтобы она вылезла в окно?

— Я кое-что понимаю в деньгах, мадам. Деньги никогда не прячут там, где их могут найти слуги. Их прячут в жилых комнатах. В спальне.

Сэр Саймон вытянул сундук и вывалил на пол белье, но там больше ничего не было, и тогда в приливе вдохновения он начал простукивать стенные панели. Он слышал, что такие панели часто скрывают тайники, и почти тут же был вознагражден сладостно гулким звуком.

— Нет, месье! — воскликнула Жанетта.

Пропустив ее слова мимо ушей, сэр Саймон вынул меч и стал рубить известняковые панели. Они раскололись и вывалились из креплений. Он вложил клинок в ножны и схватился руками в перчатках за деревянные рамы.

— Нет! — вопила Жанетта.

Сэр Саймон остолбенел. За панелями были спрятаны деньги, целый бочонок монет, но главной добычей были не они. Главной добычей были доспехи и оружие, о которых сэр Саймон мог только мечтать. Блестящие латы с гравировкой на каждой пластине, инкрустированной золотом. Итальянская работа? А меч! Когда он вынул его из ножен, ему показалось, что он держит в руках сам Экскалибур[2]. Клинок отливал синевой. Он был легче старого меча сэра Саймона и чудесно сбалансирован. Возможно, из знаменитых кузниц Пуатье, а то даже испанский.

— Они принадлежали моему мужу, — взмолилась Жанетта, — и это все, что у меня осталось от него. Они должны перейти к Шарлю.

Сэр Саймон не слушал. Пальцем в перчатке он провел по золотой инкрустации нагрудника. Один он стоит целого состояния!

— Это все, что осталось у него от отца, — умоляла Жанетта. Рыцарь расстегнул перевязь. Старый меч упал на пол, и он опоясался мечом графа Арморики. Потом обернулся и посмотрел на Жанетту, любуясь ее гладким, чистым лицом. Он давно мечтал о такой военной добыче и уже начал опасаться, что она никогда не встретится на его пути: бочонок монет, поистине королевские доспехи, клинок, выкованный для победителя, и женщина, которая вызовет зависть во всей Англии.

— Доспехи мои, — заявил он, — как и меч.

— Нет, месье, пожалуйста!

— А что вы сделаете? Купите их у меня?

— Если надо, то куплю, — сказала Жанетта, кивнув на бочонок.

— Это тоже мое, мадам, — ответил сэр Саймон и в доказательство отодвинул от двери заграждение, открыл ее и кликнул своих стрелков.

— Спустите все это, — велел он, указывая на бочонок и доспехи, — и чтобы все было в сохранности. Только не думайте, что я не пересчитал деньги. Ступайте!

Жанетта смотрела на этот грабеж. Она хотела заплакать, чтобы разжалобить его, но заставила себя сохранять спокойствие.

— Если вы украли все, что я имела, как нее я выкуплю доспехи?

Сэр Саймон снова придвинул детскую кроватку к двери и обворожительно улыбнулся.

— У вас есть кое-что, чтобы выкупить доспехи, моя милая, — проворковал он. — То, чем обладает всякая женщина. Можете воспользоваться этим.

Жанетта закрыла глаза и в течение нескольких секунд слушала, как бьется ее сердце.

— И все рыцари Англии таковы? — спросила она.

— Во владении оружием не многие сравнятся со мной, — с гордостью проговорил сэр Саймон.

Он уже хотел рассказать о своих триумфах на турнирах, уверенный, что это произведет на нее впечатление, но она ледяным тоном прервала его:

— Я хотела узнать, все ли английские рыцари воры, трусы и грубияны.

Сэра Саймона удивило это оскорбление. Женщина, похоже, просто не понимала, как ей повезло. Он отнес это на счет ее прирожденной глупости и потому объяснил:

— Вы забываете, мадам, что победители на войне получают добычу.

— И я — ваша добыча?

«Нет, это хуже, чем просто глупость», — подумал сэр Саймон. Но кому нужен в женщине ум?

— Мадам, — сказал он, — я ваш защитник, покровитель. Если я покину вас, если сниму свое покровительство, то на лестнице выстроится очередь, чтобы вспахать вас. Теперь вы наконец поняли?

— Я думаю, — холодно проговорила Жанетта, — что граф Нортгемптонский обеспечит мне лучшую защиту.

«Боже правый! — подумал сэр Саймон. — Да эта сучка совсем тупая. Бесполезно пытаться ее образумить, поскольку с такой тупостью она все равно ничего не поймет, так что надо проламывать брешь».

Он быстро прошел через комнату, выхватил Шарля из рук матери и швырнул в кроватку. Жанетта закричала и попыталась оттолкнуть обидчика, но сэр Саймон перехватил ее руку и перчаткой ударил женщину по лицу. Когда она замерла от боли, он разорвал завязки у нее на плаще и грубо разодрал сорочку от груди донизу. Жанетта закричала и попыталась прикрыть наготу, но сэр Саймон развел ее руки и застыл в изумлении. Она была безупречна!

— Нет! — рыдала Жанетта.

Сэр Саймон грубо швырнул ее на кровать.

— Вы хотите, чтобы ваш сын унаследовал доспехи вашего изменника-мужа? Или его меч? Тогда, мадам, вам лучше быть поласковее с их новым владельцем. Я готов быть с вами добрым.

Он отцепил меч и уронил его на пол, потом задрал кольчугу и стал нащупывать завязки своих рейтуз.

— Нет! — вопила Жанетта, пытаясь выбраться с кровати, но сэр Саймон схватил ее за сорочку и так дернул, что ткань сползла до пояса.

Мальчик кричал, сэр Саймон возился со своими ржавыми перчатками, и у Жанетты было такое чувство, что в ее дом вошел дьявол. Она попыталась прикрыть наготу, но англичанин еще раз ударил ее по лицу и снова задрал свою кольчугу. За окном треснувший колокол в церкви Богородицы наконец затих. Пришли англичане, у Жанетты появился поклонник, и весь город рыдал.

* * *

Когда ворота открылись, первой мыслью Томаса была не добыча. Он мечтал смыть с ног речную грязь. Что и проделал под бочкой эля в первой же встретившейся таверне. Хозяин таверны, здоровенный лысый верзила, по тупости своей встретил английских стрелков дубиной, и Джейк остановил его выстрелом из лука, а потом перерезал горло.

— Глупый сукин сын, — сказал стрелок. — Я и не собирался обижать его.

Сапоги убитого пришлись Томасу впору, и это было приятной неожиданностью, поскольку такое случалось редко. Найдя деньги хозяина таверны, стрелки пошли искать других развлечений. Граф Нортгемптонский, пришпоривая коня, носился туда-сюда по главной улице с бешеными глазами и криком предупреждал солдат, чтобы они не подожгли город. Он хотел, чтобы Ла-Рош-Дерьен остался крепостью: в качестве груды пепла город принес бы меньше пользы.

Грабежами занимались не все. Кое-кто постарше и даже некоторые молодые испытывали отвращение к этому и пытались обуздать дикий разгул. Но гораздо больше было других, видевших в павшем городе лишь удобный случай обогатиться. Отец Хобб, английский священник, питавший слабость к стрелкам Уилла Скита, пытался убедить Томаса и его отряд взять под защиту церковь, но у них на уме были другие удовольствия.

— Не марай свою душу, Том, — сказал отец Хобб, напоминая, что тот, как и прочие, накануне отстоял мессу.

Но Томас счел, что душа все равно замарается, так лучше пусть это случится раньше, чем позже.

Он искал себе девушку, любую, так как большинство стрелков Уилла держали в лагере женщин. Раньше Томас жил с маленькой милой бретонкой, но перед самым началом зимней кампании она подхватила лихорадку, и отец Хобб отслужил по ней панихиду. Глядя, как тело девушки без савана швырнули в неглубокую яму, Томас вспомнил могилы Хуктона и свое обещание, данное умирающему отцу. Но теперь он постарался забыть об этом. Томас был молод и не страдал угрызениями совести.

Ла-Рош-Дерьен пал перед яростью англичан. В поисках денег солдаты разбирали крыши домов и ломали мебель. Всякого горожанина, пытавшегося защитить своих женщин, убивали. Всякую женщину, стремившуюся защитить себя, усмиряли кулаками. Некоторым удалось бежать, перебравшись через мост. Небольшой гарнизон на сторожевой башне отошел перед неминуемым нападением, и башенку заполнили графские латники. Это означало, что Ла-Рош-Дерьен закрыт и предоставлен своей судьбе. Некоторые женщины обрели убежище в церквях, и те, кому повезло, нашли там защитников. Но большинству не повезло.

Томас, Джейк и Сэм наконец отыскали еще не разграбленный дом, принадлежавший кожевнику, вонючему парню с безобразной женой и тремя малолетними детьми. Сэм, чье невинное лицо вызывало у незнакомых доверие, приставил к горлу младшего ребенка нож, и кожевник вдруг вспомнил, где спрятал свои деньги. Томас следил за Сэмом, боясь, что тот в самом деле перережет мальчику горло, поскольку этот парень, несмотря на розовые щеки и веселые глаза, был одним из самых страшных головорезов в отряде Уилла Скита. И Джейк, по мнению Томаса, был не лучше Сэма, хотя обоих он считал друзьями.

— Этот тип не богаче нас, — удивленно сказал Джейк, перебрав монеты кожевника и пододвинув треть кучки Томасу. — Хочешь его жену? — щедро предложил он.

— Боже, нет! Она косая, как ты.

— Правда?

Томас оставил Джейка и Сэма развлекаться, а сам пошел искать таверну, где можно поесть, выпить и обогреться. Он решил, что всех достойных внимания девиц уже переловили, и потому снял с лука тетиву, протолкался мимо людей, растаскивающих содержимое стоявшей у дороги повозки, и нашел постоялый двор. Там по-матерински заботливая и к тому же умная вдовушка сберегла свое добро и дочерей, радушно встретив первых же латников, выставив им угощение и эль, а потом отчитав их за то, что они заляпали пол своими грязными ногами. Она как раз кричала на них, хотя мало кто понимал ее слова, и один из солдат буркнул Томасу, чтобы тот оставил в покое вдову и ее дочерей.

Томас поднял руки, показывая, что никому не собирается причинить вреда, а потом взял тарелку с хлебом, яйцами и сыром.

— А теперь заплати ей, — потребовал латник, и Томас покорно выложил на стойку несколько монет кожевника.

— Симпатичный паренек, — сказала вдова дочерям, и те захихикали.

Томас обернулся и стал их рассматривать.

— Самые красивые девушки в Бретани, — сказал он по-французски их матери, — потому что похожи на вас.

Этот комплимент, пусть и откровенно лживый, вызвал визгливый смех. Снаружи таверны стояли вопли и плач, а внутри было тепло и спокойно. Томас набросился на еду, но тут заявился отец Хобб, и хотя лучник пытался скрыться у вдовы в чулане, священник все равно его нашел.

— Я все высматриваю людей, кто взялся бы охранять церкви, Томас.

— А я собираюсь напиться, святой отец, — радостно проговорил тот. — Так напиться, чтобы одна из этих девушек показалась милой.

Он мотнул головой в сторону дочерей вдовушки. Отец Хобб критически осмотрел их и вздохнул.

— Ты умрешь, если столько выпьешь, Томас. — Он уселся за стол и, махнув девушкам рукой, указал на кружку Томаса. — Я выпью с тобой.

— А как же церкви?

— Все равно скоро все напьются и этот ужас кончится. Так всегда бывает. Видит Бог, эль и вино — великие источники греха, но они же делают его кратковременным. Клянусь Богом, а на улице холодно. — Он улыбнулся. — Как твоя черная душа, Том?

Томас рассматривал священника. Ему нравился отец Хобб, маленький и жилистый, с копной непослушных черных волос и веселым лицом, покрытым крапинками от перенесенной в детстве оспы. Он был низкого рождения, сыном суссекского колесного мастера, и, как любой деревенский парень, здорово умел натягивать лук. Иногда он составлял компанию стрелкам Скита в их набегах на владения герцога Карла и охотно присоединялся к лучникам, когда они спешивались и вставали в боевой строй. Церковные законы запрещали священникам владеть острым оружием, но отец Хобб всегда заявлял, что пользуется тупыми стрелами, хотя они пробивали вражескую кольчугу не хуже других. Короче, отец Хобб был хорошим человеком, и единственным его недостатком был повышенный интерес к душе Томаса.

— Моя душа растворяется в эле, — сказал тот.

— Удобное слово, — отозвался священник. — Растворяется, а? — Он взял большой черный лук и грязным пальцем ткнул в серебряный значок. — Что-нибудь разузнал про это?

— Нет.

— А кто украл копье?

— Нет.

— Тебя это больше не заботит?

Томас откинулся на скамье и вытянул длинные ноги.

— У меня и без того куча дел, святой отец. Мы побеждаем в этой войне, а что будет через год? Кто знает? Может быть, мы расшибем нос королю Франции.

Отец Хобб согласно кивнул, хотя, судя по его лицу, слова Томаса показались ему неуместными. Он провел пальцем по луже эля на столе.

— Ты дал обещание своему отцу, Томас, и сделал это в церкви. Разве не так ты сам говорил мне? Торжественно обещал, Томас, что вернешь копье! Бог прислушивается к таким клятвам.

Томас улыбнулся.

— За стенами этой таверны, святой отец, столько насилия, убийств и воровства, что на небесах не хватит перьев, чтобы записать все грехи. А вы беспокоитесь обо мне!

— Да, Томас, беспокоюсь. Некоторые души лучше других. Я должен присматривать за ними всеми, но если у тебя в стаде чудесный агнец, то стараешься уберечь его.

Томас вздохнул.

— Когда-нибудь, святой отец, я разыщу человека, совершившего кражу, и воткну это чертово копье ему в задницу,

да так, что оно проделает дырку в черепе. Когда-нибудь. Хорошо?

Отец Хобб блаженно улыбнулся.

— Хорошо, Томас, но пока что есть небольшая церковь, которой пригодился бы лишний человек у дверей. Она полна женщин! И некоторые из них так прекрасны, что твое сердце разорвется от одного взгляда на них. А напиться сможешь потом.

— Неужели так прекрасны?

— О чем ты думаешь, Томас? Большинство из них похожи на летучих мышей, и воняют как козлы, и все равно им нужна защита.

И Томас помог охранять церковь, а потом, когда войско так перепилось, что больше не могло бесчинствовать, вернулся в таверну вдовы, где напился до беспамятства. Он взял город, хорошо послужил своему господину и был доволен.

* * *

Томаса разбудил пинок. Пауза, потом новый пинок и кружка холодной воды в лицо.

— Боже!

— Это я, — сказал Скит. — Отец Хобб сказал мне, что ты здесь.

— О Боже! — снова простонал Томас.

Голова трещала, в животе было кисло, к горлу подкатывала тошнота. Он слабо зажмурился на дневной свет, потом хмуро вгляделся в Скита:

— Это ты.

— Наверное, приятно быть таким умным. — Скит осклабился на Томаса, который совершенно голым лежал на соломе в конюшне у таверны с одной из дочек вдовы. — Ты, видать, напился по-королевски, раз нашел такие ножны для своего меча, — добавил он, взглянув на девицу, натянувшую на себя одеяло.

— Я был пьян, — простонал Томас. — И пьян до сих пор.

Он, пошатываясь, встал на ноги и надел рубашку.

— Тебя хочет видеть граф, — сообщил Скит, забавляясь.

— Меня? — встревожился Томас. — Зачем?

— Возможно, хочет выдать за тебя одну из своих дочерей. Боже правый, Том, посмотри на себя, в каком ты виде!

Томас натянул рейтузы и кольчугу, потом достал из соломы сапоги и надел поверх кольчуги суконный камзол. На камзоле был герб графа Нортгемптонского — три красно-зеленые звезды, выбитые на тройке львов. Томас плеснул в лицо водой и острым ножом поскреб щетину.

— Отпусти бороду, парень, — посоветовал Скит. — Это спасет от лишних хлопот.

— Зачем Билли хочет меня видеть? — спросил Томас, называя графа по прозвищу.

— После того, что творилось в городе вчера? — задумался Скит. — Он решил, что кого-нибудь надо повесить в назидание другим, и спросил, нет ли у меня какого-нибудь никудышного ублюдка, от которого нужно избавиться, и я вспомнил про тебя.

— Я чувствую себя так, что в самый раз повеситься.

Его едва не стошнило, и он выпил воды.

Вернувшись в центр города, Томас с Уиллом Скитом разыскали графа Нортгемптонского при исполнении служебных обязанностей. Здание, на котором красовался его флаг, видимо, было ратушей, хотя, вероятно, уступало размерами караульному помещению в собственном замке графа. Перед графом выстроилась череда просителей, умолявших о справедливости. Они жаловались на грабежи. Это было бессмысленно, учитывая, что жители отказывались сдать город. Но граф слушал довольно вежливо. Наконец один стряпчий по имени Бела, с хитрой, как у ласки, мордой, поклонился графу и долго причитал о том, какое обращение испытала графиня Арморика. Сначала Томас не вникал в его слова, но настойчивость в голосе господина Бела заставила его прислушаться.

— Если бы не вмешательство вашей светлости, — деланно улыбаясь, говорил Бела графу, — графиня подверглась бы надругательству со стороны сэра Саймона Джекилла.

В стороне стоял сэр Саймон.

— Это ложь! — запротестовал он по-французски. Граф вздохнул.

— Так почему же, когда я вошел, ваши штаны были спущены ниже колен?

Люди в зале засмеялись, а сэр Саймон покраснел. Томас перевел сказанное Уиллу Скиту, который кивнул, поскольку уже слышал эту историю.

— Ублюдок собирался осчастливить одну титулованную вдовушку, — пояснил он Томасу, — и тут входит граф. Понимаешь ли, услышал ее крики. И увидел герб на воротах. Аристократы не дают друг друга в обиду.

А стряпчий продолжал выдвигать обвинения против сэра Саймона. Похоже, тот объявил вдову и ее сына своими пленниками, за которых требовал выкуп. Он также похитил у вдовы два корабля, доспехи ее мужа, его меч и все деньги. Возмущенно изложив жалобы, Бела поклонился графу и подобострастно добавил:

— Вы имеете репутацию справедливого человека, милорд, и я вверяю судьбу вдовы в ваши руки.

Графа Нортгемптонского удивили слова о его репутации.

— Чего вы хотите? — спросил он. Бела приосанился.

— Возврата всего указанного, милорд, и защиты вдовы и ее благородного сына именем короля Англии.

Граф побарабанил пальцами по подлокотнику, потом хмуро посмотрел на сэра Саймона и сказал:

— Нельзя требовать выкуп за трехлетнего ребенка.

— Но он же граф! — запротестовал сэр Саймон. — Титулованная особа!

Граф вздохнул. Сэр Саймон, понял он, обладает умом бесхитростным, как у ищущего корм быка. Рыцарь не признавал другой точки зрения, кроме собственной, и думал лишь об удовлетворении своих аппетитов. Возможно, это и делало его столь грозным воином, и тем не менее он оставался болваном.

— Мы не захватываем трехлетних детей с целью выкупа, — твердо сказал граф, — и не берем в плен женщин, если это не дает выгод, перевешивающих галантность, а тут я не вижу таковых. — Граф обернулся к стоявшим у него за спиной секретарям. — Кого поддерживал Арморика?

— Карла Блуаского, милорд, — ответил один из них, высокий бретонец в сутане священника.

— У Арморики богатые поместья?

— Очень маленькие, милорд, — припомнил бретонец, шмыгая носом. — У него есть владения в Финистере, которые уже в наших руках, несколько домов в Гингаме, кажется, и больше ничего.

— Ну, — сказал граф, снова обращаясь к сэру Саймону, — какие же выгоды мы получим от трехлетки без гроша за душой?

— Не без гроша, — запротестовал сэр Саймон. — Я взял там богатые доспехи.

— Которые отец мальчика, несомненно, выиграл в бою!

— И дом богат. — Сэр Саймон начинал злиться. — Там корабли, склады, конюшни.

— Дом, — скучным голосом произнес секретарь, — принадлежал тестю графа. Кажется, торговцу вином.

Граф вопрошающе приподнял бровь в сторону сэра Саймона, который только качал головой, злясь на секретаря.

— Этот мальчик, милорд, — ответил рыцарь с подчеркнутой учтивостью, граничащей с дерзостью, — родственник Карла Блуаского.

— Но без гроша за душой, — сказал граф, — вряд ли он вызовет у него нежные чувства. Он скорее обуза, вам не кажется? И вообще, чего вы от меня хотите? Чтобы я заставил ребенка присягнуть истинному герцогу Бретани? Истинному герцогу, сэр Саймон, пять лет, и он сейчас в Лондоне. Это будет детский фарс! Трехлетний мальчик, приседающий перед пятилетним! И рядом их няньки? А потом будет пир с молочком и булочками? Или после церемонии устроим игру в «отними туфлю»?

— Графиня сражалась против нас на стене! — выдвинул последний аргумент сэр Саймон.

— Не спорьте со мной! — вскричал граф, стукнув по подлокотнику. — Вы забываете, что я здесь представитель короля и имею его полномочия!

Кипя гневом, он откинулся на спинку, и сэр Саймон проглотил свою ярость, но не удержался и пробурчал себе под нос, что графиня стреляла из арбалета в англичан.

— Это Черная Пташка? — спросил Скита Томас.

— Графиня? Да, так говорят.

— Она красавица.

— После той девицы, с которой я нашел тебя нынче утром, что ты можешь понимать в красоте? — усмехнулся Скит.

Граф раздраженно взглянул на него и Томаса, а потом снова на сэра Саймона.

— Если графиня сражалась против нас на стенах, то я восхищаюсь ее силой духа. Что касается остального...

Он замолчал и вздохнул.

Бела посмотрел на него в ожидании, а сэр Саймон с подозрением.

— Два корабля, — объявил граф, — являются военной добычей и будут проданы в Англии или же поступят на службу королю, а вы, сэр Саймон, получите треть их стоимости.

Такое правило соответствовало закону. Одну треть получит король, одну треть — граф, а остальное достанется захватившему добычу.

— Что касается меча и доспехов...

Граф снова замолк. Он спас графиню от надругательства, и она ему нравилась. Он видел страдание на ее лице и слышал ее страстные жалобы, что у нее ничего не осталось от мужа, кроме драгоценных доспехов и прекрасного меча. Но такие вещи по самой своей природе являлись законным военным трофеем.

— Доспехи, оружие и кони — ваши, сэр Саймон, — сказал он, сожалея о таком решении, но зная, что оно справедливо. — Что касается ребенка, я объявляю над ним покровительство английской короны, а когда он достигнет должного возраста, то сам сможет решить, кому присягнуть в вассальной верности.

Граф взглянул на секретарей, удостоверяясь, что они записывают его решение.

— Вы говорите, что хотите встать на постой в доме вдовы? — спросил он сэра Саймона.

— Я захватил его, — коротко ответил тот.

— И, как я слышал, разграбили до основания, — холодно заметил граф. — Графиня заявляет, что вы похитили ее деньги.

— Она лжет. — Сэр Саймон принял возмущенный вид. — Лжет, милорд, лжет!

Граф сомневался в этом, но вряд ли он мог бы обвинить рыцаря во лжи, не вызвав этим поединка. Уильям Богун никого не боялся, кроме своего короля, но ему не хотелось биться из-за такого пустяка. Он решил замять это и продолжил:

— Однако я обещал даме защиту против притеснений. — С этими словами он пристально посмотрел на сэра Саймона, а потом перевел взгляд на Уилла Скита и перешел на английский: — Ты бы хотел держать своих людей всех вместе, Уилл?

— Хотел бы, милорд.

— Тогда занимайте дом вдовы. И обращайтесь с ней почтительно, ты слышишь? Почтительно! Скажи это своим людям, Уилл!

Скит кивнул.

— Кто к ней прикоснется, тому я отрежу уши, милорд.

— Не уши, Уилл. Отрежь что-нибудь более соответствующее. Сэр Саймон покажет вам дом, а вы, сэр Саймон, — граф снова перешел на французский, — найдете себе ночлег где-нибудь в другом месте.

Рыцарь открыл было рот, но один лишь взгляд графа заставил его замолчать. Вперед вышел новый проситель, желая получить возмещение за разграбленный винный погреб. Но граф направил его к секретарям, чтобы те записали жалобы на пергамент и граф мог бы прочесть их позже, если найдет время, в чем сам сомневался.

Затем он подозвал к себе Томаса.

— Должен поблагодарить тебя, Томас из Хуктона.

— Поблагодарить меня, милорд?

Граф улыбнулся.

— Это ты нашел способ проникнуть в город, когда все прочие наши попытки кончились неудачей.

Томас покраснел.

— Рад стараться, милорд.

— Можешь просить награду. Таков обычай. Томас пожал плечами.

— Я и так счастлив, милорд.

— Значит, ты счастливчик, Томас. Но я запомню, что в долгу перед тобой. И тебе спасибо, Уилл.

Уилл Скит ухмыльнулся.

— Если этот рехнувшийся осел не хочет награды, то я ее возьму.

Графу пришлись по душе его слова.

— В награду, Уилл, я оставляю тебя здесь. Даю тебе все вновь захваченные окрестности на опустошение. Клянусь, скоро ты станешь богаче меня. — Он встал. — Сэр Саймон проводит вас на постой.

Как ни унизителен для сэра Саймона был приказ исполнить роль проводника, рыцарь не проявил никакой досады и подчинился — возможно, ища новой возможности встретиться с Жанеттой — и в полдень повел Уилла Скита и его стрелков по улицам к большому дому у реки. Он облачился в новые доспехи и не надел плаща, так что полированные пластины и золотая чеканка ярко сияли на скупом зимнем солнце. Въезжая в ворота, сэр Саймон пригнул голову в шлеме, и тут же из двери кухни, что слева примыкала к воротам, выскочила Жанетта.

— Убирайтесь! — закричала она по-французски. — Убирайтесь!

Томас, следовавший прямо за сэром Саймоном, уставился на нее. Это и в самом деле была Черная Пташка. Вблизи столь нее прекрасная, как и в те минуты, когда она стояла на городской стене.

— Убирайтесь! Все убирайтесь! — кричала она, уперев руки в бока.

Рыцарь поднял свиное рыло забрала и с довольным видом проговорил:

— Этот дом конфискован, моя госпожа. Приказ графа.

— Граф обещал, что меня оставят в покое! — горячо запротестовала Жанетта.

— А потом его светлость передумал. Она плюнула в рыцаря.

— Вы уже украли все, что у меня было, а теперь забираете и дом?

— Да, мадам, — сказал сэр Саймон и направил коня вперед, оттесняя ее. — Да, мадам, — повторил он и натянул поводья — его конь повернулся и опрокинул Жанетту на землю. — Я возьму ваш дом и все, что захочу, мадам.

Он смотрел, как веселятся стрелки при виде ее стройных голых ног. Жанетта одернула юбки и попыталась подняться, но сэр Саймон подогнал коня вплотную и заставил ее униженно проползти по двору.

— Дайте девчонке встать! — сердито крикнул Уилл Скит.

— Мы с ней старые друзья, мастер Скит, — ответил сэр Саймон, по-прежнему угрожая Жанетте тяжелыми конскими копытами.

— Я сказал, дайте ей встать и оставьте в покое! — прорычал Скит.

Сэр Саймон, оскорбленный приказом простолюдина, к тому же на глазах у стрелков, гневно обернулся. Но что-то в Уилле Ските заставило рыцаря промолчать. Скит был вдвое старше его и все эти годы провел в боях. Сэру Саймону хватило здравого смысла не устраивать ссоры.

— Дом ваги, мастер Скит, — снисходительно проговорил он, — но приглядывайте за его хозяйкой. У меня на нее есть планы.

Отогнав коня от Жанетты, которая была вся в слезах от унижения, рыцарь направил его прочь со двора.

Жанетта не знала английского, но поняла, что Уилл Скит вступился за нее, и поэтому, встав, обратилась к нему.

— Он украл у меня все! — сказала она, указывая на удалявшегося всадника. — Все!

— Ты понимаешь, что говорит эта девчонка, Том? — спросил Скит.

— Она не любит сэра Саймона, — лаконично ответил Томас.

Он прислонился к луке седла и смотрел на Жанетту.

— Ради Бога, успокой ее, — велел Скит и повернулся в седле. — Джейк! Обеспечь коней водой и сеном. Питер, зарежь двух телок, чтобы мы могли поужинать, пока не стемнело. Остальные — хватит глазеть на девчонку! Устраивайтесь!

— Вор! — крикнула Жанетта вслед сэру Саймону, а потом обратилась к Томасу: — Кто вы такие?

— Меня зовут Томас, мадам. — Он соскочил с коня и бросил поводья Сэму. — Граф велел нам встать здесь на постой. И защищать вас.

— Защищать меня! — набросилась на него Жанетта. — Все вы воры! Как вы можете меня защищать? Для воров вроде вас есть место в аду, и оно похоже на Англию. Вы воры, все вы! Убирайтесь! Пошли вон!

— И не подумаем, — сказал Томас.

— Возможно ли, чтобы вы остались здесь? Я вдова! Вам не подобает здесь быть.

— Мы здесь, мадам, и нам с вами придется притерпеться Друг к другу. Мы вас не тронем. Только покажите мне, где ваши личные комнаты, и я обеспечу, чтобы никто туда не вторгся.

— Ты? Обеспечишь? Ха! — Жанетта отвернулась и тут же снова повернулась к нему. — Хочешь, чтобы я показала мои комнаты, да? Чтобы узнать, где мои богатства? Так? Хочешь, чтобы я показала, как меня обокрасть? Почему бы мне просто все вам не отдать?

Томас улыбнулся.

— Кажется, вы сказали, что сэр Саймон уже все забрал?

— Он забрал все, все! Он не благородный рыцарь. Он свинья. Свинья! — Жанетта замолкла, подыскивая оскорбление повыразительнее. — Он англичанин! — Она плюнула Томасу под ноги и открыла дверь в кухню. — Видишь эту дверь, англичанин? Всё, что за ней, — личные помещения. Все! — Жанетта зашла, захлопнув за собой дверь, но тут же снова ее открыла. — А герцог еще придет. Настоящий герцог, не ваш сопливый, и вы все умрете. Вот так вот!

И дверь снова захлопнулась. Уилл Скит усмехнулся.

— Ты ей тоже не понравился, Том. Что она говорила?

— Что все мы умрем.

— Да, это верно. Но у себя в постели, с Божьей милостью.

— И сказала, чтобы мы не входили в эту дверь.

— Здесь и кроме этого много места, — миролюбиво проговорил Скит, глядя, как один из стрелков замахивается топором, чтобы убить телку.

По двору потекла кровь, привлекая собак, а тем временем двое стрелков начали свежевать еще дергающееся животное.

— Слушайте! — закричал Скит, забравшись на деревянный чурбан у конюшни. — Граф распорядился не трогать девчонку, которая плюнула на Тома. Поняли, вы, шлюхины дети? Держите штаны завязанными, когда она рядом, иначе я вас выхолощу! Обращайтесь с ней подобающим образом и не входите в эту дверь. Вы уже порезвились и теперь можете взяться за настоящую солдатскую службу.

* * *

Через неделю граф Нортгемптонский, взяв большую часть войска, выступил к крепости города Финистера, в самое сердце сторонников герцога Иоанна. Командиром нового гарнизона он оставил Ричарда Тотсгема, но заместителем назначил сэра Саймона Джекилла.

— Графу самому не нужен этот ублюдок, — сказал Томасу Уилл Скит, — вот он и навязал его нам.

Поскольку Скит и Тотсгем были независимыми командирами, между ними могло возникнуть соперничество, но они уважали друг друга. Когда Тотсгем со своими людьми расположился в Ла-Рош-Дерьене, обеспечивая его защиту, Скит стал рыскать по окрестностям, карая крестьян, плативших оброк и изъявлявших покорность герцогу Карлу. Эллекин вырвался на волю, чтобы стать проклятием Северной Бретани.

Разорять страну — дело нехитрое. Пусть дома и амбары были каменные, но их крыши горели еще как. Скот угоняли, а если его было слишком много, просто резали, а туши бросали в колодцы, чтобы отравить воду. Люди Скита жгли все, что могли сжечь, ломали все, что могли сломать, и отбирали все, что могли продать. Они убивали, насиловали и грабили. Страх перед ними выгонял людей из деревень, оставляя страну безлюдной. Это были всадники дьявола, и, опустошая вражеские земли, они выполняли волю короля Эдуарда.

Они уничтожали деревню за деревней: Кервек и Ланвеллек, Сен-Лоран и Ле-Сеп-Сен, Тонкедек и Бере и два десятка других селений, названия которых даже не удосужились узнать. Было время Рождества, и по скованным морозом полям медленно везли святочные поленья[3] в высокие залы, где трубадуры пели баллады про короля Артура и его рыцарей, песни о благородных воинах, сочетавших в себе силу и сострадание, но в Бретани эллекин вел настоящую войну. Солдаты пришли не из баллад, это были покрытые шрамами свирепые вояки, находившие удовольствие в разрушении. Они швыряли горящие факелы на соломенные крыши и разрушали то, что строилось поколениями. Деревни, слишком маленькие, чтобы иметь название, вымерли. Крестьянские хозяйства остались только на широком полуострове между двумя реками к северу от Ла-Рош-Дерьена, так как они были нужны, чтобы снабжать гарнизон. Некоторые крепостные, оторванные от своей земли, были брошены на работы по надстройке городских стен, расширению зоны поражения перед бастионами и возведению новых заграждений у берега реки. Для бретонцев это была зима крайней нужды. С бушующей Атлантики налетели холодные дожди, а англичане опустошили поля.

Время от времени кто-то оказывал сопротивление. Храбрец мог выстрелить из арбалета с опушки леса, но люди Скита умели ловить и убивать таких врагов. Дюжина стрелков спешивалась и шла на врага спереди, в то время как двадцать других скакали ему в тыл. Вскоре раздавались крики, и к награбленному добавлялся еще один арбалет. Пойманного раздевали, калечили и вешали на дереве в назидание другим, чтобы никто не вздумал покушаться на эллекин. И уроки усваивались — таких засад становилось все меньше. Это было время уничтожений, а люди Скита богатели. Правда, бывали дни невзгод, дни, когда стрелки тащились под холодным дождем с израненными руками, в мокрой одежде. А еще Томас терпеть не мог, когда его людям выпадала обязанность вести в поводу запасных лошадей или отгонять в город угнанную скотину. С гусями было просто — им сворачивали шеи и вешали на седло, но коровы были медлительны, козы своенравны, овцы тупы, а свиньи упрямы. Впрочем, в отряде хватало выросших в деревне парней, чтобы обеспечить доставку скота в Ла-Рош-Дерьен. Там животных сгоняли на площадь, ставшую скотобойней и провонявшую кровью. Уилл Скит тоже посылал возы с награбленным в город и большую часть переправлял морем домой, в Англию. Обычно это были скромные вещи: горшки, ножи, лемеха, зубья для бороны, скамейки, ведра, веретена — все, что можно продать. Говорили, что в Южной Англии не осталось ни одного дома, где бы не имелось хотя бы одного предмета, взятого грабежом в Бретани.

В Англии пели про Артура и Ланселота, про Гавейна и Персеваля, а в Бретани свирепствовал эллекин.

И Томас был счастлив.

* * *

Жанетте очень не хотелось признавать этого, но присутствие стрелков Уилла Скита облегчало ей жизнь. Пока они были во дворе, она чувствовала себя в безопасности. Она даже начала бояться долгих отлучек лучников из города, поскольку тогда ей не давал покоя сэр Саймон Джекилл. Жанетта считала его дьяволом. Глупым дьяволом, конечно, но от этого не менее бессовестным. Он был бесчувственным хамом, вбившим себе в голову, что графиня ничего так не хочет, как стать его женой. Иногда он принуждал себя к неуклюжей учтивости, но обычно держался развязно и грубо и всегда смотрел на нее, как собака на говяжью вырезку. Он ходил к мессе в церковь Святого Ренана, чтобы приставать к Жанетте, и ей казалось, что, куда бы она ни пошла в городе, обязательно наткнется на него. Однажды, встретив Жанетту в переулке у церкви Богородицы, он притиснул ее к стене и сильными пальцами провел по груди.

— Мне кажется, мадам, мы подходим друг другу, — проговорил он со всей серьезностью.

— Вам нужна жена с деньгами, — ответила графиня, поскольку слышала о состоянии финансов сэра Саймона.

— У меня ваши деньги, — напомнил он, — и это уладило вопрос с половиной моих долгов, а деньги за корабли в большой степени покроют остальное. Но мне нужны не ваши деньги, моя милая, а вы.

Жанетта попыталась вырваться, но он крепко прижимал ее к стене.

— Вам нужен покровитель, дорогая, — сказал сэр Саймон и нежно поцеловал ее в лоб.

У него был противный рот с вечно мокрыми губами, как будто язык не умещался во рту, поэтому поцелуй получился влажный и к тому же вонял винным перегаром. Сэр Саймон провел рукой по ее животу, и Жанетта снова попыталась вырваться. Но он придавил ее всем своим телом и схватил за волосы под шапочкой.

— Вам понравится Беркшир, дорогая.

— Уж лучше жить в аду.

Он нашарил шнуровку ее корсажа. Жанетта тщетно пыталась оттолкнуть его. Ее спасло лишь появление в переулке отряда солдат. Их командир выкрикнул приветствие сэру Саймону, тот обернулся, чтобы ответить, и это позволило Жанетте ускользнуть. Оставив у него в руке шапочку, графиня побежала домой, где забаррикадировала двери и опустилась на пол, вся в слезах от злобы и бессилия. Она ненавидела его.

Она ненавидела всех англичан и все же с течением недель заметила, что горожане начали одобрительно говорить о захватчиках, которые оставляли в Ла-Рош-Дерьене хорошие деньги. Английское серебро вызывало доверие, в отличие от французского, в которое добавляли свинец или олово. Присутствие англичан отрезало город от привычной торговли с Реном и Гингамом, но зато судовладельцы получили свободу торговать с Гасконью и Англией, и их доходы росли. Местные корабли нанимались для подвоза стрел английским войскам, и некоторые шкиперы доставляли кипы английской шерсти, которую перепродавали в других бретонских портах, все еще хранивших верность герцогу Карлу. Мало кому хотелось удаляться от Ла-Рош-Дерьена по суше, так как для этого требовалось разрешение от Ричарда Тотсгема, командира гарнизона. Хотя обрывок пергамента и защищал от эллекина, но от других грабителей, живших на опустошенных людьми Скита фермах, не было никакого спасения. Суда из Ла-Рош-Дерьена и Трегье по-прежнему могли плавать в Пемполь или на запад, в Ланьон, и торговать с врагами Англии. Так из Ла-Рош-Дерьена доставлялись письма, и Жанетта почти каждую неделю писала герцогу Карлу о новостях и о переменах, которые англичане внесли в городские укрепления. Она никогда не получала ответа, но убеждала себя, что ее письма приносят пользу.

Ла-Рош-Дерьен процветал, а Жанетта терпела лишения. Дело ее отца продолжало свое существование, но доходы таинственно исчезали. Корабли побольше постоянно отходили от причалов Трегье, что находились в часе плавания вверх по реке, и хотя Жанетта посылала их в Гасконь за вином для английского рынка, они никогда не возвращались. Или их захватывали французские корабли, или, более вероятно, капитаны начинали вести торговлю в свой карман. Семейные фермы к югу от Ла-Рош-Дерьена были разорены людьми Уилла Скита, и оброк от них пропал. Плабеннек, вотчина ее мужа, находился в захваченном англичанами Финистере, и Жанетта не видела из этих земель ни гроша уже три года. К первым неделям 1346 года она была в совершенном отчаянии и вызвала к себе стряпчего Бела.

Бела испытал извращенное удовольствие, напомнив ей, как она не учла его советов. Не следовало снаряжать два военных корабля. Жанетта стерпела его напыщенность и попросила составить петицию о возмещении, чтобы послать в английский суд. Петиция касалась оброка с Плабеннека, который захватчики взяли себе. Жанетту уязвляло, что приходится просить денег у короля Англии Эдуарда III, но что еще оставалось? Сэр Саймон Джекилл довел ее до нищеты.

Бела сел за ее стол и сделал кое-какие заметки на куске пергамента.

— Сколько мельниц в Плабеннеке? — спросил он.

— Было две.

Две, — повторил он, записав цифру, и осторожно добавил: — А вы знаете, что герцог сам заявил притязания на этот оброк?

— Герцог? — удивленно переспросила Жанетта. — На Плабеннек?

Герцог Карл заявляет на него права как на свое ленное владение, — сказал Бела.

— Возможно, но мой сын — граф.

— Герцог считает себя опекуном мальчика, — заметил Бела.

— Откуда вам все это известно? Стряпчий пожал плечами.

— Я получал от людей герцога письма о делах в Париже.

— Какие письма? — насторожилась Жанетта.

— О других делах, — успокаивающим тоном сказал Бела, — совсем о других. Оброк от Плабеннека, я полагаю, поступал ежеквартально?

Жанетта с подозрением посмотрела на стряпчего.

— С чего бы это управляющим герцога упоминать в письме к вам Плабеннек?

— Они спрашивали, не знаю ли я владеющее им семейство. Разумеется, я ничего не выдал.

«Лжет», — подумала Жанетта. Она занимала у него деньги. На самом деле она была в долгу перед половиной купцов Ла-Рош-Дерьена. Несомненно, Бела сомневался, что она оплатит свои векселя, и надеялся, что в конце концов с ним рассчитается герцог Карл.

— Месье Бела, — холодно проговорила графиня, — расскажите мне, что в точности вы сообщили герцогу и зачем.

Тот пожал плечами.

— Мне нечего сказать!

— Как здоровье вашей жены? — сладким голосом спросила Жанетта.

— С окончанием зимы ее боли проходят, слава Богу. Она здорова, мадам.

— Надолго ли хватит ее здоровья, — саркастически проговорила Жанетта, — когда она узнает, чем вы занимаетесь с дочкой вашего секретаря? Сколько ей лет, Бела? Двенадцать?

— Мадам!

— Не называйте меня мадам! — Жанетта так толкнула стол, что чуть не опрокинула склянку с чернилами. — Так о чем вы переписывались с управляющими герцога?

Бела вздохнул. Он накрыл склянку с чернилами крышкой, положил перо и потер ладонями впалые щеки.

— Я всегда заботился о законных правах вашего семейства. Это мой долг, мадам, и иногда я должен делать вещи, которых предпочел бы избежать, но они тоже входят в мои обязанности. — Он чуть заметно улыбнулся. — Вы в долгах, мадам. Вы можете довольно легко спасти свои финансы, выйдя замуж за человека с состоянием. Но вам, похоже, не хочется идти этим путем, и потому я вижу в вашем будущем только разорение. Разорение. Хотите совет? Продайте этот дом, и вам хватит денег, чтобы прожить два-три года. За это время герцог, несомненно, прогонит англичан из Бретани, и вы с вашим сыном восстановите свои права на Плабеннек.

— Вы думаете, этих дьяволов так легко победить?

Жанетта вздрогнула. Она услышала на улице топот копыт и увидела, как во двор въезжают люди Скита.

Они смеялись и совсем не походили на людей, которых скоро разобьют. Жанетта опасалась, что их просто невозможно разбить из-за этой их беспечной самоуверенности, которая так ее бесила.

— Я думаю, мадам, — сказал Бела, — что вы должны решить, кто же вы есть. Дочь Луи Алеви? Или вдова Анри Шенье? Вы торговка или аристократка? Если вы торговка, мадам, то выйдите замуж и успокойтесь. А если аристократка, то соберите все деньги, какие сможете, отправляйтесь к герцогу и найдите себе нового мужа с титулом.

Этот совет показался Жанетте дерзким, но она не возмутилась, а спросила:

— Сколько мы можем получить за этот дом?

— Я наведу справки, мадам, — ответил Бела.

Он уже знал ответ и знал, что Жанетте он не понравится. За дом в городе, занятом неприятелем, дадут лишь малую долю его истинной стоимости. Так что сейчас было не время сообщать сумму. Лучше подождать, пока она придет в полное отчаяние, и тогда стряпчий сам за гроши купит этот дом и разоренные поместья.

— В Плабеннеке есть мост через ручей? — спросил он, пододвигая к себе пергамент.

— Забудьте о петиции, — сказала Жанетта.

— Как хотите, мадам.

— Я обдумаю ваш совет, Бела.

— И не пожалеете об этом, — с готовностью ответил стряпчий.

Она запуталась, подумал он, запуталась и проиграла. Он получит ее дом и поместья, герцог присвоит Плабеннек, и она останется ни с чем. Чего и заслужила своим упрямством и заносчивостью, поднявшись слишком высоко над подобающим ей положением.

— Всегда к услугам вашей светлости, — смиренно сказал стряпчий.

Из чужого несчастья умный человек всегда сумеет извлечь выгоду, думал он. Жанетта созрела, чтобы ее ощипать. Поставь кошку пасти овец, и волки будут сыты.

Жанетта не знала, что делать. Ей не хотелось продавать дом, и она боялась, что продажа принесет мало денег. Но как их еще можно было достать? Примет ли ее герцог Карл? Он никогда не проявлял признаков дружелюбия с тех пор, как воспротивился ее браку с племянником, но, возможно, теперь смягчился? Может быть, он защитит ее? Решив помолиться, чтобы Бог подсказал ей нужное решение, она накинула на плечи шаль, прошла через двор, не обращая внимания на только что вернувшихся солдат, и направилась в церковь Святого Ренана. Там печально стояла статуя Богородицы, лишенная англичанами позолоченного нимба. Жанетта часто молилась образу матери Христа, веря, что она особенно печется о женщинах в беде.

Сначала ей показалось, что тускло освещенная церковь пуста, но потом Жанетта заметила прислоненный к колонне английский лук, а у алтаря — стрелка, преклонившего колени. Это был красивый парень — тот, что заплетал свои длинные волосы в косу и связывал ее тетивой. Жанетту это раздражало, она считала подобное признаком тщеславия. Большинство англичан стригли волосы, но те, что хотели порисоваться, отращивали их экстравагантно длинными. Она собиралась уже выйти из церкви, но ее заинтересовал оставленный лук; она взяла его и удивилась его весу. Тетива висела не натянутая, и Жанетта задумалась, сколько нужно силы, чтобы согнуть этот лук и надеть ее на роговой конец. Она уперлась концом лука в каменный пол, пытаясь согнуть его, и тут же по каменным плитам пола к ее ногам подкатилась стрела.

— Если сможете натянуть тетиву, — проговорил Томас, по-прежнему стоя на коленях у алтаря, — получите право выстрелить.

Жанетта была слишком горда, чтобы признаться в неудаче, и слишком задета, чтобы не попробовать. Скрывая усилия, она лишь сумела чуть согнуть черное тисовое цевье и с гневом отшвырнула стрелу прочь.

— Одной из таких стрел убили моего мужа, — с горечью проговорила графиня.

— Я всегда удивлялся, почему вы, бретонцы и французы, не научитесь стрелять ими. Начните учить вашего сына лет в семь-восемь, и в десять он будет разить насмерть.

— Он будет рыцарем, как его отец. Томас рассмеялся.

— Мы убиваем рыцарей. Их доспехи не настолько прочны, чтобы устоять против английских стрел.

Жанетта содрогнулась.

— О чем ты молишься, англичанин? О прощении?

Томас улыбнулся.

— Я возношу благодарность, мадам, за то, что мы шесть дней скакали по вражеской стране и не потеряли ни одного человека.

Он поднялся с колен и указал на красивую серебряную шкатулку на алтаре. Это была рака с маленьким хрустальным окошком, оправленным каплями цветного стекла. Томас заглянул в окошко и увидел маленький черный комочек плоти примерно с мужской большой палец.

— Что это? — спросил он.

— Язык святого Ренана, — вызывающе ответила Жанетта. — Когда вы вошли в город, его украли, но Господь проявил свою доброту, вор на следующий день умер, а реликвия вернулась на место.

— Господь действительно добр, — сухо заметил Томас. — А кто этот святой Ренан?

— Великий проповедник, изгнавший из наших поместий нэнов и гориков. Они все еще живут в диких лесах, но молитвы святого Ренана отпугивают их.

— Нэнов и гориков? — переспросил Томас.

— Это духи, — объяснила она. — Злые духи. Когда-то они заполонили все эти земли, и я каждый день молюсь святому, чтобы он изгнал эллекин, как раньше изгнал нэнов. Ты знаешь, что такое эллекин?

— Это мы, — с гордостью ответил Томас.

Жанетта поморщилась от его тона.

— Эллекин, — сказала она холодно, — это мертвецы, у которых нет души. Мертвецы, которые вели такую порочную жизнь, что дьявол возлюбил их и избавил от мук ада, он дает им своих коней и напускает на живущих. — Она подняла его черный лук и указала на серебряную пластинку. — У тебя даже на луке образ дьявола.

— Это йейл, — сказал Томас.

— Это дьявол, — возразила Жанетта и запустила в него луком.

Томас поймал его. Он был слишком молод, чтобы не порисоваться, поэтому небрежным движением, будто не прилагая никаких усилий, натянул на него тетиву.

— Вы молитесь святому Ренану, а я помолюсь святому Гинфорту, — сказал он. — Посмотрим, чей святой сильнее.

— Гинфорту? Никогда о нем не слышала.

— Он жил в Лионне.

— Ты молишься французскому святому? — удивилась Жанетта.

— Все время, — сказал Томас, потрогав засушенную собачью лапу у себя на груди.

Больше он ничего не рассказал графине об этом святом, любимце его отца, который в свои лучшие мгновения смеялся над этой историей.

Гинфорт был псом и, насколько знал отец Томаса, единственным животным, которое канонизировали. Пес спас младенца от волка, а потом был замучен хозяином, подумавшим, что это он съел ребенка, хотя на самом деле тот спрятал дитя под кроватью.

— Молитесь блаженному Гинфорту! — говорил отец Ральф в ответ на любые домашние беды, и Томас стал считать Гинфорта своим святым.

Иногда он задумывался, насколько полезен такой заступник на небесах. Впрочем, возможно, лай и поскуливание Гинфорта были столь лее действенны, как мольбы любого другого святого. Но Томас был уверен, что мало кто еще использует пса в качестве заступника перед Богом, и, возможно, это дает ему преимущество. Отец Хобб был шокирован, узнав о святом псе, но Томас, хотя и разделял иронию своего отца, искренне считал собаку своим покровителем.

Жанетте хотелось побольше узнать о блаженном святом Гинфорте, но она не собиралась заводить близких отношений с кем-либо из людей Скита и потому уняла свое любопытство и снова холодно сказала:

— Я хотела видеть тебя, чтобы сказать, что ваши мужчины и их женщины не должны пользоваться двором как отхожим местом. Я видела их из окна. Это отвратительно! Может быть, так полагается вести себя в Англии, но здесь Бретань. Можете пользоваться рекой.

Томас кивнул, но ничего не ответил. Он отнес свой лук в неф, одну сторону которого затеняли повешенные для починки рыбацкие сети, и отошел в западную часть церкви, разрисованную мрачными картинами Страшного суда. Праведники исчезали под стропилами, а проклятые грешники под радостные крики ангелов и святых падали в пламя ада. Томас остановился перед картиной.

— Вы когда-нибудь замечали, — сказал он, — что самые красивые женщины всегда падают вниз, а безобразные отправляются на небеса?

Жанетта было улыбнулась, поскольку сама часто задумывалась над этим, но прикусила язык и ничего не сказала. Томас снова подошел к нефу и встал у изображения Христа, идущего по морю, серому с белыми барашками, как океан у берегов Бретани. Из воды, взирая на чудо, высунула головы стайка скумбрии.

— Вы должны понять, мадам, — сказал Томас, глядя на любопытную скумбрию, — что наши люди не любят быть непрошеными гостями. Вы даже не позволяете им пользоваться кухней. Почему? Она достаточно велика, а они были бы рады найти место, где можно просушить сапоги после ночной скачки под дождем.

— Почему я должна пускать в свою кухню англичан? чтобы вы и там устроили нужник?

Томас обернулся к ней.

— Вы не питаете к нам никакого уважения, мадам, так почему же мы должны уважать ваш дом?

— Уважать! — передразнила она. — Как я могу вас уважать? У меня украли все, что было мне дорого! Вы украли!

— Это сэр Саймон Джекилл, — сказал Томас.

— Вы или сэр Саймон — какая разница?

Томас подобрал стрелу и засунул в мешок.

— Разница в том, мадам, что я время от времени разговариваю с Богом, а сэр Саймон думает, что он сам бог. Я попрошу ребят мочиться в реку, но сомневаюсь, что они захотят доставить вам такое удовольствие.

Он улыбнулся ей и ушел.

* * *

Весна разбудила землю, зелень дымкой обволокла деревья, а извилистые тропы покрылись пестрыми цветами. На крышах вырос яркий мох, на живых изгородях появились белые кружева цветов, а у реки в листве ракит засуетились зимородки.

За новой добычей людям Скита приходилось уходить все дальше от Ла-Рош-Дерьена. Порой в своих долгих рейдах они оказывались в опасной близости от Гингама, где располагался штаб герцога Карла, хотя городской гарнизон редко выходил, чтобы бросить вызов грабителям. Гингам лежал на юге, а на западе был Ланьон, городок куда меньше, но с гораздо более воинственным гарнизоном, который воодушевлял мессир Жоффрей де Пон-Блан, рыцарь, поклявшийся привести разбойников Скита в Ланьон в кандалах. Он заявил, что англичане будут сожжены на Ланьонской рыночной площади как еретики и слуги дьявола.

Уилла Скита не обеспокоила эта угроза.

— Я мог бы на мгновение утратить сон, если бы у глупого ублюдка были настоящие лучники, — сказал он Тому, — но у него их нет, поэтому он может болтать сколько угодно. Как его настоящее имя?

— Жоффрей де Пон-Блан — то есть Джеффри с Белого моста.

— Рехнувшийся болван. Он бретонец или француз?

— Мне говорили, француз.

— Придется преподать ему урок, а?

Мессир Жоффрей упорно не хотел учиться. Уилл Скит раскидывал свои крылья все ближе и ближе к Ланьону, сжигая дома в пределах видимости с городских стен, пытаясь заманить мессира Жоффрея в засаду. Но тот видел, что могут сделать английские стрелы с конными рыцарями. Он отказывался вести своих солдат в лихую атаку, которая неминуемо закончилась бы свалкой ржущих коней и истекающих кровью людей. Вместо этого он с осторожностью преследовал Скита, выискивая место, где бы мог подстеречь англичан. Но Скит тоже не был дураком, и три недели два боевых отряда кружили и ускользали друг от друга. Присутствие мессира Жоффрея затруднило передвижения Скита, но не остановило разрушений. Два отряда дважды сталкивались, и оба раза мессир Жоффрей бросал вперед своих пеших арбалетчиков в надежде, что они перестреляют лучников Скита. И оба раза более длинные стрелы из луков брали верх и мессир Жоффрей отходил, не вступая в бой, который он скорее всего проиграл бы. После второй нерешительной стычки он даже попытался воззвать к чести Скита. Французский рыцарь выехал один в таких же прекрасных доспехах, как у сэра Саймона Джекилла, хотя шлем у него был старомодным горшком с пробитыми дырами для глаз. Его плащ и попона на коне были темно-синего цвета, с вышитыми на них белыми мостами. Тот лее герб красовался на щите. В руке рыцарь держал синее копье, на котором развевался белый шарф в знак того, что он идет с миром. Скит выехал ему навстречу, взяв с собой Томаса в качестве толмача. Мессир Жоффрей снял шлем и провел рукой по слипшимся от пота волосам. Это был молодой парень с золотистыми кудрями, голубыми глазами и широким добродушным лицом. Томас решил, что этот человек, вероятно, понравился бы ему, не будь он врагом. Два англичанина натянули поводья, и рыцарь улыбнулся им.

— Что за глупое занятие, — сказал он, — пускать стрелы по теням друг друга. Я предлагаю вывести ваших латников на середину поля и встретиться с нами на равных.

Томас даже не дал себе труда перевести, зная, каков будет ответ Скита.

— У меня есть идея лучше: вы выведете своих латников, а мы — наших лучников.

Мессир Жоффрей как будто смешался.

— Ты здесь главный? — спросил он Томаса.

Раньше он принял за начальника старшего по возрасту, поседевшего Скита, но тот хранил молчание.

— Он потерял язык в боях с шотландцами, так что я говорю за него.

— Тогда скажи ему, что я хочу благородного боя, — с пылом проговорил мессир Жоффрей. — Дайте мне выпустить на вас моих всадников.

Он улыбнулся, словно признавая, что его предложение столь же разумно, сколь благородно и нелепо.

Томас перевел слова рыцаря Скиту. Уилл повернул коня и плюнул в клевер.

— Он говорит, — перевел Томас, — что наши лучники встретятся с вашими людьми. Дюжина стрелков против двух десятков латников.

Мессир Жоффрей печально покачал головой.

— Нет в вас духа состязания, англичане, — укоризненно сказал он, надел на голову свой шлем с кожаными завязками и ускакал прочь.

Томас пересказал Скиту, о чем они говорили.

— Чертов болван, — сказал тот. — Чего он хочет? Турнира? За кого он нас принимает? За рыцарей долбаного Круглого стола? Не знаю, что произошло с некоторыми людьми. Они перед своим именем приставили «сэр», и их мозги протухли. Сражаться честно! Кто-нибудь слышал о подобной глупости? Сражайся честно — и проиграешь. Чертов болван!

Мессир Жоффрей с Белого моста продолжал преследовать эллекин, но Скит не давал ему возможности сойтись в бою. За французскими силами всегда следил большой отряд стрелков, и, когда солдаты из Ланьона вели себя слишком нагло, их кони могли получить стрелу с белым оперением. И мессир Жоффрей превратился в тень, но тень надоедливую и неотвязную, следовавшую за людьми Скита чуть ли не до ворот Ла-Рош-Дерьена.

Беда случилась на третий раз, когда он, хвостом следуя за Скитом, подошел к самому городу. Сэр Саймон Джекилл слышал о мессире Жоффрее и, предупрежденный дозорным на самой высокой колокольне, велел двум десяткам гарнизонных латников встретить эллекин. Скит был уже почти в миле от города, а мессир Жоффрей с пятьюдесятью латниками и таким же количеством конных арбалетчиков следовал позади Скита на расстоянии в полмили. Француз не доставлял Скиту больших бед. Если мессир Жоффрей хотел отправиться домой, в Ланьон, и заявить, что преследовал эллекин до самого их логова, Скит с радостью был готов предоставить ему такое удовольствие.

Однако появился сэр Саймон, и воздух вдруг напитался хвастовством и высокомерием. Английские копья взметнулись вверх, забрала поднялись, кони гарцевали. Сэр Саймон, громко вызывая на бой, поехал навстречу французским и бретонским всадникам. Уилл Скит устремился за рыцарем, советуя ему оставить ублюдка в покое, но йоркширец только зря надрывал голос.

Латники Скита шли в голове колонны, сопровождая захваченный скот и три повозки с награбленным, а арьергард составляли шестьдесят конных стрелков. Едва эти шестьдесят человек поравнялись с лесом, где во время осады Ла-Рош-Дерьена войско англичан стояло лагерем, как по сигналу Скита они разбились на две группы и скрылись в лесу по обе стороны от дороги. Там они спешились, привязали коней к ветвям и, взяв луки, пробрались на опушку. Дорога, окаймленная широкими зарослями травы, находилась между двумя группами стрелков.

Сэр Саймон повернул коня навстречу мессиру Жоффрею.

— Скит, я хочу взять тридцать твоих латников, — безапелляционно заявил он.

— Хотеть — хотите, — ответил Уилл Скит, — но взять — не возьмете.

— Черт возьми, стрелок, я твой начальник! — Сэр Саймон не мог поверить отказу. — Я твой начальник, Скит! Я не прошу, дурак, а приказываю.

Скит уставился в небо.

— Похоже, дождь начинается, вам не кажется? Нам не помешает дождичек. Поля пересохли, ручьи обмелели.

Сэр Саймон протянул руку и схватил его за локоть, разворачивая старого стрелка к себе.

— У него пятьдесят рыцарей, а у меня двадцать. Дай мне тридцать человек, и я возьму его в плен. Дай хотя бы двадцать!

Он почти умолял, все его высокомерие исчезло. Появилась возможность принять участие в настоящей стычке, всадник против всадника. Победитель получит славу и награду — пленников и коней.

Но Уилл Скит знал все про людей, коней и славу.

— Я здесь не для того, чтобы устраивать игры, — сказал он, освобождая руку, — и вы можете мне приказывать, пока у коров не вырастут крылья, но людей от меня не получите.

На лице сэра Саймона отразилось страдание, но тут дело решил мессир Жоффрей де Пон-Блан. Увидев, что его латники превосходят числом английских всадников, он приказал тридцати своим отъехать назад и присоединиться к арбалетчикам. Теперь два отряда всадников были равны, и мессир Жоффрей выехал вперед на своем вороном жеребце, покрытом сине-белой попоной с маской из вареной кожи, защищавшей морду, — шанфроном. Сэр Саймон двинулся ему навстречу в новых доспехах, но на его коне не было подбитой войлоком попоны и шанфрона, а ему хотелось иметь и то и другое, как хотелось и этого боя. Всю зиму он терпел невзгоды крестьянской войны, навоз и бойню, а теперь противник предлагал ему честь, славу и возможность захватить прекрасных коней, доспехи и хорошее оружие. Двое рыцарей отсалютовали друг другу, чуть опустив копья, представились и обменялись приветствиями.

Уилл Скит присоединился к Томасу в лесу.

— Ты, может быть, болван с шерстью вместо мозгов, Том, — сказал он, — но многие гораздо тупее тебя. Посмотри на этих ублюдков! У обоих в голове совсем пусто. Если потрясти их за пятки, из ушей у них не вывалится ничего, кроме засохшего навоза.

Он сплюнул.

Мессир Жоффрей и сэр Саймон договорились о правилах боя — по сути, правилах турнира, только с возможным смертельным исходом, придающим состязанию дополнительную остроту. По соглашению выбитый из седла рыцарь оказывался вне боя, и его не полагалось добивать, хотя можно было взять в плен. Пожелав друг другу удачи, противники развернулись и поскакали к своим.

Скит привязал коня к дереву и согнул свой лук.

— В Йорке есть место, где можно смотреть на сумасшедших, — сказал он. — Их держат в клетках, и ты платишь фартинг, чтобы войти и посмеяться над ними. Этих двух тупых ублюдков молено посадить туда же.

— Мой отец одно время тоже был сумасшедшим, — поведал Томас.

— Меня это не удивляет, парень, совсем не удивляет, — откликнулся Скит.

Он натянул тетиву на лук с вырезанными крестами.

Его стрелки наблюдали с опушки за латниками. Зрелище было впечатляющим, как турнир, только на этом весеннем лугу не было церемониймейстеров, чтобы спасти жизнь проигравшим.

Две группы всадников приготовились. Оруженосцы затянули подпруги, воины подняли копья и проверили, что ремни на щитах должным образом подтянуты. Забрала с лязгом опустились, превратив мир всадников в темноту, прорезанную лучами дневного света. Рыцари отпустили поводья, чтобы тренированные кони скакали, повинуясь прикосновению шпоры и сжатию коленей: руки всадника заняты щитом и оружием. У некоторых было два меча — тяжелый, чтобы рубить, и полегче, чтобы колоть, и они убедились, что клинки легко выходят из ножен. Некоторые, чтобы перекреститься, передали копья оруженосцам, а потом взяли обратно. Кони топтались на лугу. Потом мессир Жоффрей опустил свое копье в знак того, что все готово, сэр Саймон сделал то же, и сорок всадников пришпорили коней, устремляясь навстречу друг другу. Это были не легкокостные кобылы или мерины, на которых ездили стрелки, а тяжелые скакуны, только жеребцы, достаточно большие и сильные, чтобы нести латника и его доспехи. Кони фыркали, вздергивали голову и тяжело бежали рысью. Всадники взяли наперевес свои длинные копья. Один из людей мессира Жоффрея совершил ошибку новичка, слишком опустив копье, так что конец воткнулся в сухой дерн, и всаднику еще повезло, что он не вылетел из седла. Копье пришлось бросить и вынуть меч. Всадники пустили коней в легкий галоп, и один из воинов сэра Саймона отклонился влево — возможно, оттого, что его лошадь была плохо выезжена, — и столкнулся с соседним всадником; в результате по всему ряду прошла волна столкновений, в то время как шпоры принуждали лошадей продолжать галоп.

И противники сошлись.

Звук деревянных копий, ударивших в щиты и кольчуги, напоминал хруст ломающихся костей. Два всадника были выбиты из седла, но большинству удалось отбить копье щитом, и, проносясь мимо противника, всадники бросили сломанные древки. Они укоротили поводья и обнажили мечи. Но наблюдающим стрелкам стало ясно, что враг получил преимущество. Оба выбитых из седла были англичане, и люди мессира Жоффрея оказались в более плотном строю. Когда они развернулись, приготовив оружие к сече, то действовали как дисциплинированное войско, сойдясь с людьми сэра Саймона меч к мечу. Один англичанин вылетел из сечи с отрубленной рукой. Из-под копыт жеребцов поднималась пыль и летел дерн. Чей-то конь без всадника бросился прочь. Мечи звенели, как молоты по наковальне. Огромный бретонец без герба на щите размахивал фальшионом — полумечом-полутопором — и орудовал его широким клинком с ужасающей ловкостью. Одному из англичан он расколол шлем вместе с черепом, и тот, шатаясь, покинул бой; кровь залила его кольчугу. Его конь остановился в нескольких шагах от гущи битвы, и латник медленно, очень медленно склонился вперед и соскользнул с седла. Одна нога зацепилась за стремя, а конь, будто не заметив его смерти, стал щипать траву.

Два воина сэра Саймона упали, и их отослали назад, где их взяли в плен французские и бретонские оруженосцы. Сам сэр Саймон свирепо сражался с двумя противниками, поворачивая коня то туда, то сюда. Одного он заставил покинуть бой с отрубленной рукой и обрушил удары своего краденого меча на другого. У французов еще сражалось пятнадцать человек, а у англичан всего десять, когда чудовище с фальшионом решило разделаться с сэром Саймоном. Бретонец с ревом бросился вперед, но сэр Саймон принял щитом его удар и воткнул меч в кольчугу врага под мышкой. Когда он выдернул клинок, из прорехи в кольчуге и кожаном панцире гиганта хлынула кровь. Бретонец покачнулся в седле, и сэр Саймон обрушил меч ему на затылок. Потом он развернул коня, чтобы отбить удар другого нападающего, снова повернулся и обрушил сокрушительный удар тяжелого меча на адамово яблоко гиганта. Тот выронил оружие и, схватившись за горло, поскакал прочь.

— Хорош, правда? — безразлично проговорил Скит. — С салом вместо мозгов, но сражаться умеет.

Но, несмотря на удаль сэра Саймона, враг брал верх, и Томас собрался уже выдвинуть вперед своих стрелков. Им требовалось пробежать всего тридцать шагов к месту, откуда было бы легко перестрелять берущих верх вражеских всадников, но Уилл Скит покачал головой.

— Никогда не убивай двух французов, если можешь убить дюжину, Том, — укоризненно проговорил он.

— Но наших бьют! — запротестовал Томас.

— Зато это отучит их быть такими болванами, — с ухмылкой сказал Скит. — Подожди, парень, только подожди, и мы разделаемся с ними как следует.

Английских латников теснили, один лишь сэр Саймон мужественно сражался. Он был действительно хорош. Английский рыцарь вывел из строя огромного бретонца, а теперь схватился с четырьмя врагами и дрался с необыкновенной ловкостью. Остальные его воины, видя, что сражение проиграно и им не помочь сэру Саймону, окруженному вражескими всадниками, развернулись и дали деру.

— Сэм! — крикнул Уилл через дорогу. — Как только я дам сигнал, возьми дюжину людей и скачи прочь! Слышишь, Сэм?

— Ладно! — ответил тот.

Английские латники, некоторые истекая кровью, а один еле держась в седле, прогрохотали по дороге к Ла-Рош-Дерьену. Французы и бретонцы окружили сэра Саймона, но мессир Жоффрей с Белого моста был романтиком и не стал убивать отважного противника; он приказал сохранить английскому рыцарю жизнь.

Сэр Саймон, вспотев, как боров, под кожаной и железной броней, поднял свиное рыло забрала.

— Я не сдаюсь, — сказал он мессиру Жоффрею. Новые доспехи английского рыцаря были помяты, лезвие меча зазубрил ось, но качество обоих помогло ему в бою. — Я не сдаюсь, — повторил он, — так что продолжим!

Мессир Жоффрей поклонился в седле.

— Приветствую вашу отвагу, сэр Саймон, — великодушно проговорил он. — Вы свободны и можете уйти с честью.

Француз махнул рукой своим латникам, и сэр Саймон, чудом сохранивший жизнь и свободу, с высоко поднятой головой поехал восвояси. Он обрек своих людей на беды и смерть, но сам вышел из положения с честью.

Мессир Жоффрей смотрел, как сэр Саймон едет по длинной дороге, запруженной латниками, за которыми виднелся скот и повозки с награбленным добром под эскортом стрелков Скита. Потом Уилл Скит что-то крикнул Сэму, и мессир Жоффрей вдруг увидел горстку стрелков, в панике скачущих во весь опор на север.

— Он попадется на это, — уверенно проговорил Скит, — спорим?

За последние несколько недель мессир Жоффрей доказал, что он не дурак, но в этот день он потерял голову. Увидев шанс захватить ненавистных стрелков эллекина, он подозвал оставшихся тридцать латников, бросил четырех пленных и девять захваченных коней на попечение арбалетчиков и движением руки послал своих рыцарей в атаку. Несколько недель Уилл Скит ждал этого.

Услышав топот копыт, сэр Саймон в тревоге обернулся. Около пятидесяти закованных в латы всадников на больших конях мчались на него, и на мгновение он подумал, что они хотят схватить его, а потому пришпорил коня и погнал его к лесу. Но французские и бретонские всадники галопом промчались мимо. Сэр Саймон нырнул в густые ветви и обругал Уилла Скита, который не обратил на это внимания. Он следил за противником.

Мессир Жоффрей де Пон-Блан, возглавивший атаку, видел впереди только славу. Он забыл о стрелках в лесу или же уверовал, что все они сбежали после поражения рыцарей сэра Саймона. Мессир Жоффрей был на грани великой победы. Он отобьет награбленное и, что еще лучше, приведет ужасный эллекин на страшную смерть на Ланьонской рыночной площади.

— Пора! — крикнул Скит, сложив ладони у рта. — Пора!

По обеим сторонам от дороги были стрелки, они выскочили из молодой весенней листвы и отпустили тетивы. Первая стрела Томаса еще не достигла цели, а вслед ей уже свистела вторая. «Смотри и стреляй, — вспомнил он, — не думай, не надо целиться!» Враги скакали плотной группой, и лучникам оставалось просто посылать длинные стрелы во всадников. Через мгновение атака превратилась в мешанину вставших на дыбы жеребцов, упавших людей, конского ржания и хлещущей крови. У врага не осталось шансов. Нескольким рыцарям, скакавшим в конце, удалось развернуться и умчаться прочь, но большинство попало в плотное кольцо стрелков, которые безжалостно посылали стрелы, пробивая кольчуги. Каждый, кто двигался, тут же получал три или четыре стрелы. Груда железа и плоти была утыкана перьями, но летели все новые стрелы, пробивая кольчуги и глубоко проникая в конские тела. Выжили лишь горстка людей в арьергарде и один всадник на самом острие атаки.

Это был мессир Жоффрей. Он на десять шагов опередил своих рыцарей и, может быть, потому и спасся, а возможно, на стрелков произвело впечатление, как он обошелся с сэром Саймоном. Но как бы то ни было, он скакал впереди бойни, как заколдованный. Ни одна стрела не пролетела поблизости. Услышав позади крики и лязг, он придержал коня и оглянулся. Одно мгновение мессир Жоффрей в ужасе, не веря себе, взирал на побоище, а потом повернул коня к утыканной стрелами груде тел, только что бывшей его войском. Скит крикнул нескольким лучникам, чтобы те развернулись и встретили вражеских арбалетчиков. Но последние, увидев судьбу своих латников, не горели рвением встречать английские стрелы. Они отступили на юг.

Воцарилась необычайная тишина. Упавшие кони дергались, некоторые били по дороге копытами. Кто-то стонал, кто-то призывал Господа, а некоторые просто плакали. Томас, все еще держа на тетиве стрелу, слышал пение жаворонков, крики ржанок и шепот ветра в листве. Упала капля, всплеснув дорожную пыль, но она оказалась единственным вестником дождя, ушедшего на запад. Мессир Жоффрей остановил коня рядом со своими мертвыми и умирающими воинами, словно предлагая стрелкам добавить и его труп к окрашенной кровью и утыканной стрелами груде.

— Видишь, что я имел в виду, Том? — сказал Скит. — Подожди подольше, и чертовы болваны всегда сами тебе помогут. Верно, ребята? Прикончим ублюдков!

Стрелки побросали луки, вытащили ножи и бросились к агонизирующим телам, но Томаса Скит удержал.

— Иди и скажи этому тупому болвану с белыми мостами, чтобы улепетывал.

Томас подошел к французу. Тот, видимо, решил, что от него ждут сдачи. Он снял шлем и протянул Томасу меч рукоятью вперед.

— Моя семья не может выплатить большой выкуп, — проговорил он извиняющимся тоном.

— Вы не пленник, — сказал Томас.

Мессира Жоффрея эти слова привели в замешательство.

— Вы отпускаете меня?

— Вы нам не нужны, — сказал Томас. — Вы бы лучше подумали об отъезде в Испанию или в Святую землю. В тех местах найдется не много эллекинов.

Мессир Жоффрей вложил меч в ножны.

— Я должен сражаться против врагов моего короля и потому буду сражаться здесь. Но благодарю вас.

Он взял поводья, и в этот момент из лесу выехал сэр Саймон Джекилл, указывая обнаженным мечом на мессира Жоффрея.

— Это мой пленник! — крикнул он Томасу. — Мой пленник!

— Он ничей не пленник, — ответил Томас. — Мы его отпускаем.

— Вы его отпускаете? — насмешливо улыбнулся сэр Саймон. — А ты знаешь, кто здесь командует?

— Я знаю одно: этот человек — не пленник, — ответил Томас.

Он толкнул коня мессира Жоффрея в покрытый попоной кострец, отправляя скакуна по дороге, и крикнул вслед:

— В Испанию или в Святую землю!

Сэр Саймон повернул было коня вдогонку, но, увидев, что Уилл Скит готов вмешаться и прекратить преследование, снова повернулся к Томасу.

— Ты не имел права отпускать его! Не имел права!

— Он же вас отпустил, — сказал тот.

— Он сделал глупость. И теперь что, я тоже должен быть дураком?

Сэра Саймона трясло от ярости. Пусть мессир Жоффрей заявил о своей бедности и его семья вряд ли могла собрать выкуп, но один его конь стоил по меньшей мере пятьдесят фунтов! Из-за Скита и Томаса эти деньги только что ускакали на юг. Сэр Саймон смотрел, как удаляется француз, а потом опустил меч и приставил клинок к горлу Томаса.

— С первого же момента, как я тебя увидел, ты держишься нагло. Я по рождению выше всех на этом поле, и мне решать судьбу пленников. Ты понял?

— Он сдался мне, — сказал Томас, — а не вам. Так что неважно, в какой постели вы родились.

— Ты, щенок! — процедил сэр Саймон. — Скит! Я хочу получить компенсацию за этого пленника. Ты слышишь?

Скит пропустил его слова мимо ушей, но у Томаса не хватило благоразумия поступить так же.

— Боже, — с отвращением проговорил он, — этот человек отпустил вас, а вы не можете отплатить ему тем же? Какой же вы рыцарь? Вы просто негодяй. Идите и ошпарьте себе задницу.

Меч поднялся вверх, и одновременно взметнулся лук Томаса. Сэр Саймон посмотрел на сверкающий наконечник стрелы с побелевшими от заточки краями, и ему хватило ума не наносить удар. Он со щелчком вдвинул клинок в ножны, развернул коня и поскакал прочь.

Люди Скита остались разбирать вражеские трупы. Их было восемнадцать, и еще двадцать три тяжелораненых. Также было шестнадцать истекающих кровью коней и двадцать четыре убитых — такое количество конины, заметил Уилл Скит, непростительно угробить впустую.

Так мессир Жоффрей получил урок.

* * *

В Ла-Рош-Дерьене стояла суматоха. Сэр Саймон Джекилл пожаловался Ричарду Тотсгему, что Уилл Скит не пришел ему на помощь в бою. Рыцарь также присвоил себе заслугу в убийстве и ранении сорока одного вражеского латника. Он похвастал победой в стычке, а потом вернулся к теме предательства Скита. Но Ричард Тотсгем был не в настроении слушать жалобы сэра Саймона.

— Вы выиграли битву или нет? — спросил он.

— Конечно, мы победили! — в негодовании вскричал сэр Саймон. — Столько убитых!

— Тогда зачем вам понадобились латники Уилла? — поинтересовался Тотсгем.

Сэр Саймон попытался найти ответ, но не преуспел в этом.

— Он дерзил, — пожаловался он.

— С этим вы разберитесь сами, без меня, — отрезал Тотсгем.

Но, обдумав этот разговор, он решил вечером встретиться со Скитом.

— Сорок один человек убитых и раненых? — задумчиво проговорил Тотсгем. — Это, пожалуй, треть ланьонских латников.

— Да, пожалуй.

Тотсгем встал на постой в доме у реки. Из его окна было видно, как под сводами моста течет вода. Вокруг сторожевой башни, охранявшей мост с дальнего края, кружили летучие мыши, а домики за рекой освещала щербатая луна.

— Теперь у них не хватает людей, Уилл, — сказал он.

— Да уж, им не повезло.

— А городишко набит добром.

— Похоже на то, — согласился Скит.

Многие в страхе перед эллекином отправили свое имущество в близлежащие крепости, и Ланьон, скорее всего, был полон всякого добра. А главное, Тотсгем нашел бы там провиант. Его гарнизон получал кое-какую провизию из крестьянских хозяйств к северу от Ла-Рош-Дерьена, и еще больше доставляли через Ла-Манш из Англии. Но разорение эллекином окрестностей грозило голодом.

— Оставить пятьдесят человек здесь? — продолжал размышлять вслух Тотсгем, но такому старому солдату, как Скит, не нужно было объяснений.

— Нам понадобятся лестницы, — сказал он.

— А что случилось со старыми?

— Пошли на дрова. Зима была холодной.

— Может, ночной штурм? — предположил Тотсгем.

— Через пять-шесть дней полнолуние.

— Значит, через пять дней, — решил Тотсгем. — И мне потребуются твои люди, Уилл.

— Если протрезвеют к тому времени.

— После сегодняшнего они заслужили выпивку, — тепло проговорил начальник гарнизона и улыбнулся Скиту. — Сэр Саймон жалуется на тебя. Говорит, что ты дерзишь.

— Это не я, Дик, это мой приятель Том. Сказал ублюдку, чтобы тот пошел и ошпарил себе задницу.

— Боюсь, сэр Саймон не из тех, кто следует добрым советам, — мрачно проговорил Тотсгем.

Советам не следовали и люди Скита. Он дал им волю в городе, но предупредил, что если перепьют, то утром им не поздоровится. Они не послушали совета и устроили пирушки в тавернах. Томас с парой десятков своих друзей и их подружек отправился на постоялый двор, где они пустились плясать, петь и попытались завязать драку с компанией «белых крыс» герцога Иоанна, у которых хватило благоразумия не поддаться на провокацию и тихо исчезнуть в ночи. Чуть погодя на постоялый двор вошли два латника в камзолах с эмблемой графа Нортгемптонского — со львами и звездами. Их встретили насмешками, но они все вытерпели и спросили, нет ли среди присутствующих Томаса.

— Это вон тот урод, — сказал Джейк, указывая на Томаса, отплясывавшего под звуки флейты и барабана.

Латники подождали, пока он закончит, а потом объяснили, что Уилл Скит сейчас у командира гарнизона и хочет поговорить с ним.

Томас допил свой эль.

— Дело в том, — объяснил он стрелкам, — что без меня они ничего не могут решить. Без меня как без рук.

Раздался смех. Томас удалился в сопровождении двух латников под добродушные крики стрелков.

Один из латников был из Дорсета и слышал о Хуктоне.

— Там высадились французы? — спросил он.

— Ублюдки разорили его. Сомневаюсь, что от него что-либо осталось, — ответил Томас. — Так зачем я понадобился Уиллу?

— Бог знает, да не скажет, — ответил графский латник. Сначала он вел Томаса к жилищу Ричарда Тотсгема, но потом свернул в темный переулок.

— Там в конце есть таверна, с якорем на двери, — объяснил он.

— Хорошо, — кивнул Томас.

Будь он не так пьян, то понял бы, что Тотсгем и Скит вряд ли могли вызвать его в таверну, тем более в самую маленькую в городе, расположенную у реки, в глухом темном переулке. Но он ничего не заподозрил, пока не достиг середины узкого прохода. Из ворот ему навстречу вышли двое. Только получив от одного из них кулаком по затылку, Томас начал что-то понимать. Он упал на колени, и второй человек ударил его ногой по лицу. Потом оба обрушили на него удары и пинки и продолжали бить, пока он не перестал сопротивляться. Тогда они схватили его за руки и поволокли через ворота в маленькую кузницу. Его губы были разбиты в кровь, нос снова сломан, ребро треснуло, и его тошнило от выпитого эля.

В кузнице горел огонь. Заплывшими глазами Томас различил наковальню. Потом его окружили какие-то люди. От полученного пинка Томас покатился по полу, тщетно пытаясь защититься от новых ударов.

— Хватит, — раздался чей-то голос.

Открыв глаза, Томас увидел сэра Саймона Джекилла.

Те двое, что привели Томаса из таверны и казались столь дружелюбными, вошли в кузницу и сняли чужие камзолы с эмблемой графа Нортгемптонского.

— Хорошо сработано, — похвалил их сэр Саймон и посмотрел на Томаса. — Простые стрелки не советуют рыцарям шпарить задницу.

Высокий здоровенный парень с жидкими желтыми волосами и почерневшими зубами подошел к Томасу, собираясь дать ему пинка, если тот вздумает ответить какой-нибудь дерзостью. И стрелок прикусил язык, вознеся молчаливую мольбу святому Себастьяну, покровителю лучников. Положение было слишком серьезным, счел он, чтобы полагаться на собаку.

— Сними с него штаны, Колли, — велел сэр Саймон и повернулся к огню.

Томас увидел на раскаленных докрасна углях огромный котел на трех ногах и про себя выругался, поняв, кому сейчас ошпарят задницу. Сэр Саймон заглянул в котел.

— Ты получишь урок учтивости, — сказал он.

Томас застонал. Желтоволосый громила перерезал ремень и стащил с него штаны. Другие обыскали Томаса, взяли найденные монеты и хороший нож, а потом перевернули на живот, так что его голая задница оказалась готова к ошпариванию.

Сэр Саймон с удовлетворением посмотрел на первые струйки пара, поднявшиеся из котла.

— Давайте, — велел он.

Трое солдат сэра Саймона прижали Томаса к полу. Он был слишком избит и слаб, чтобы бороться. И потому сделал единственное, что оставалось: набрав полные легкие воздуха, закричал: «Убивают!» Он орал во всю мочь, надеясь, что в маленьком городке кто-нибудь да услышит его отчаянный призыв о помощи и поднимет тревогу.

— Убивают! Убивают!

Кто-то пнул его в живот, но Томас продолжал кричать.

— Заткните его! — прорычал сэр Саймон.

Колли, желтоволосый громила, опустился на колени и попытался заткнуть Томасу рот соломой, но тому удалось ее выплюнуть.

— Убивают! — вопил он. — Убивают!

Колли, выругавшись, взял пригоршню вонючей грязи и запихал ему в рот. Крики стихли.

— Ублюдок! — сказал он и ударил Томаса ногой по голове. — Ублюдок!

Томас давился грязью, но не мог ее выплюнуть. Сэр Саймон встал над ним.

— Сейчас тебя научат хорошим манерам, — сказал он, глядя на дымящийся котел.

Но тут ворота отворились и во двор вошел человек.

— Ради Бога, что здесь происходит? — спросил он. Если бы не забитый грязью рот, Томас запел бы гимн во славу святого Себастьяна, поскольку его спасителем оказался отец Хобб, видимо услышавший неистовые крики и прибежавший в переулок узнать, в чем дело.

— Что вы делаете? — спросил священник сэра Саймона.

— Это не ваше дело, святой отец, — сухо ответил сэр Саймон.

— Томас, это ты? — Священник снова перевел взгляд на рыцаря. — Именем Бога, это мое дело! — Отец Хобб был вспыльчив и теперь вышел из себя. — Кем, черт возьми, вы себя возомнили?

— Поосторожнее, священник, — прорычал сэр Саймон.

— Поосторожнее? Мне? Ваша душа будет пылать в аду, если вы сейчас же не уберетесь! — Маленький священник схватил огромную кузнечную кочергу и стал размахивать ею, как мечом. — Все ваши души будут в аду! Убирайтесь! Все вон! Именем Господа, убирайтесь! Прочь отсюда!

Сэр Саймон попятился. Одно дело — пытать стрелка, но совсем другое — драться со священником, чей голос звучал достаточно громко, чтобы привлечь в кузницу нежелательных свидетелей. Рыцарь прорычал отцу Хоббу, что он ублюдок, сующий свой нос куда не следует, но все же отступил.

Отец Хобб опустился на колени рядом с Томасом и выковырял у него изо рта липкую грязь вместе со сгустками крови и осколками зубов.

— Бедняга! — сказал он и помог Томасу подняться. — Я отведу тебя домой, Том, отведу домой и умою.

Томаса стошнило. Натянув штаны, он с помощью священника поковылял к дому Жанетты. Дюжина стрелков встретила его возгласами; всем хотелось узнать, что случилось, но отец Хобб оттеснил их прочь.

— Где кухня? — спросил он.

— Она нас туда не пускает, — неразборчиво прошамкал Томас распухшими губами.

— Где? — настаивал отец Хобб.

Один из стрелков кивнул на дверь. Священник толкнул ее и чуть ли не силой втащил Томаса внутрь. Он усадил его на стул и пододвинул тусклые светильники, чтобы рассмотреть избитое лицо.

— Боже милостивый! Что они с тобой сделали?

Священник ободряюще похлопал стрелка по руке и отправился на поиски воды.

На кухню ворвалась Жанетта. Она тряслась от ярости.

— Что ты делаешь в моей кухне? Убирайся!

Тут она увидела лицо Томаса и осеклась. Если бы раньше кто-то сказал ей, что она пожалеет страшно избитого английского лучника, она бы плюнула этому человеку в глаза. Но теперь...

— Что случилось? — спросила Жанетта дрогнувшим голосом.

— Это сэр Саймон Джекилл, — попытался объяснить Томас.

— Сэр Саймон?

Услышав это имя, из помещения для мытья посуды вышел отец Хобб с большой чашей воды.

— Порочная тварь, полная зла и греха, — проговорил он по-английски и обратился к Жанетте: — У вас есть какая-нибудь тряпка?

— Она не говорит по-английски, — сказал Томас. Его лицо заливала кровь.

— На тебя напал сэр Саймон? — спросила Жанетта. — Почему?

— Потому что я посоветовал рыцарю ошпарить задницу, — ответил Томас и был награжден улыбкой.

— Неплохо, — сказала графиня.

Она не пригласила Томаса остаться на кухне, но и не прогнала его. Жанетта стояла и смотрела, как священник обмывал ему лицо. Потом отец Хобб снял с Томаса рубашку и перевязал грудную клетку.

— Скажи ей, чтоб помогла мне, — сказал отец Хобб.

— Она не опустится до этого, — ответил Томас.

— Печальный и грешный мир, — заключил отец Хобб и добавил: — Теперь не шевелись, Том. Сейчас будет больно, Дьявольски больно.

Он ухватился за перебитый нос, послышался хруст хрящей, и Томас взвыл. Отец Хобб приложил к носу намоченную холодной водой тряпку.

— Держи ее здесь, Том, и все пройдет. Ну, не совсем, но ты привыкнешь. — Качая головой, он сел на пустую бочку из-под соли. — Господи Иисусе, Том, что же с тобой делать?

— Вы уже все сделали, — сказал Томас, — и я вам благодарен. Денек-два, и я буду прыгать, как весенний ягненок.

— Ты и так слишком долго прыгал, Том, — серьезно проговорил отец Хобб.

Жанетта, ни слова не понимая, смотрела на мужчин.

— Бог дал тебе хорошую голову, — продолжал священник, — но ты впустую тратишь свои мозги, Том, впустую.

— Вы хотите, чтобы я стал священником?

Отец Хобб улыбнулся.

— Сомневаюсь, что ты сильно доверяешь церкви, Том. Ты бы мог стать архиепископом, у тебя хватило бы ума и хитрости для этого. Но похоже, тебе куда больше нравится быть солдатом. Однако ты в долгу перед Господом, Том. Помни данное отцу обещание! Ты дал его в церкви, и для твоей души было бы неплохо его сдержать.

Томас рассмеялся и тут же пожалел об этом, поскольку ребра пронзило болью. Он выругался и, извинившись перед Жанеттой, снова обратился к священнику:

— И как же, во имя Господа, мне сдержать свое обещание, святой отец? Я ведь даже не знаю, что за сволочь украла копье.

— Какая сволочь? — спросила Жанетта, уловив только это слово. — Сэр Саймон?

— Он сволочь, — признал Томас, — но не единственная.

И он рассказал про копье, про тот день, когда вся его деревня была перебита, про умирающего отца и про человека, поднявшего флаг с тремя желтыми ястребами на синем фоне. Разбитые губы мешали говорить, он рассказывал медлен' но. А когда закончил, Жанетта пожала плечами.

— Значит, ты хочешь убить этого человека, так?

— Когда-нибудь.

— Он заслуживает смерти, — признала Жанетта.

Удивленный этими словами, Томас посмотрел на нее заплывшими глазами.

— Вы его знаете?

— Его зовут мессир Гийом д'Эвек.

— Что она говорит? — спросил отец Хобб.

— Я его знаю, — мрачно продолжила Жанетта. — В Кане, откуда он родом, его иногда называют рыцарем моря и суши.

— Потому что он сражается и там и там? — догадался Томас.

— Он рыцарь, — сказала Жанетта, — но также и морской грабитель. Пират. У моего отца было шестнадцать кораблей, и Гийом д'Эвек украл три из них.

— Он воевал против вас? — удивился Томас. Жанетта кивнула.

— Он считает, что любой не французский корабль — вражеский. А мы бретонцы.

Томас посмотрел на отца Хобба и беззаботно проговорил:

— Вот видите, святой отец, чтобы сдержать обещание, мне нужно всего лишь сразиться с рыцарем моря и суши.

Отец Хобб не понял, о чем они говорили по-французски, но грустно покачал головой:

— Как ты выполнишь свое обещание, Томас, — это твое дело. Но видит Бог, ты дал обет, а я смотрю, что ты не слишком-то стремишься его исполнить. — Он потрогал деревянный крест, что носил на кожаном ремешке на шее. — А что мне делать с сэром Саймоном?

— Ничего, — ответил Томас.

— Я должен, по крайней мере, сообщить Тотсгему! — убеждал священник.

— Ничего не надо, святой отец, — настаивал Томас. — Пообещайте мне.

Отец Хобб подозрительно посмотрел на него.

— Уж не думаешь ли ты отомстить сам, а?

Томас перекрестился и застонал от боли в ребре.

— Разве наша Мать Церковь не учит нас подставлять другую щеку?

— Да, — с сомнением проговорил отец Хобб, — но она не оправдывает того, что сегодня совершил сэр Саймон.

— Мы развеем его гнев своей кротостью, — смиренно сказал Томас.

Отец Хобб, впечатленный этим проявлением истинного христианства, согласно кивнул.

Жанетта, насколько могла, следила за их разговором и уловила его суть.

— Вы обсуждаете, что сделать с сэром Саймоном? — спросила она Томаса.

— Я убью гада, — по-французски ответил он.

Жанетта поморщилась.

— Хорошая мысль, англичанин. Ты станешь убийцей, и тебя повесят. И тогда, слава Господу, станет двумя англичанами меньше.

— Что она говорит? — спросил отец Хобб.

— Она согласна, что я должен прощать своих врагов, святой отец.

— Добрая женщина, — кивнул отец Хобб.

— Ты действительно хочешь убить его? — холодно спросила Жанетта.

Томас вздрогнул от боли, но все же она была не столь сильной, чтобы он не почувствовал близость Жанетты. С этой женщиной трудно, решил он, но она прелестна, как весна. Подобно остальным стрелкам Скита, Томас таил несбыточные мечты узнать ее получше. А ее интерес давал ему шанс.

— Я убью его, — заверил он графиню, — а убив, верну вам доспехи и меч вашего мужа, госпожа.

Жанетта нахмурилась.

— Ты способен сделать это?

— Если вы поможете.

Она состроила гримасу:

— Каким образом?

И Томас рассказал ей. К его удивлению, Жанетта не ужаснулась и не отвергла эту идею, а согласно кивнула.

— Это действительно может получиться, — чуть помолчав, сказала она. — Это должно сработать.

Так сэр Саймон объединил своих врагов, а Томас нашел союзника.

* * *

Жанетту окружали враги. У нее был сын, но все прочие, кого она любила, умерли, а оставшихся она ненавидела. В первую очередь, конечно, англичан, захвативших ее родной город. А также Бела, стряпчего. И шкиперов, обманывавших ее. И чернь, пользовавшуюся присутствием англичан, чтобы не платить оброка. И городских купцов, требовавших уплаты долга — денег, которых у нее не было. Она была графиней, но ее титул ничего не значил. По ночам, размышляя о своем положении, она мечтала встретить великого воина, возможно, с герцогским титулом, который войдет в Ла-Рош-Дерьен и накажет одного за другим всех ее врагов. Она рисовала себе приятные картины, как ее мучители скулят от страха, молят о жалости и не получают прощения. Но приходил рассвет, и никакого герцога не было, враги не проявляли страха, и беды Жанетты оставались все теми же. Пока Томас не пообещал ей убить одного, самого ненавистного врага.

В результате ранним утром после разговора с Томасом Жанетта отправилась в штаб Ричарда Тотсгема. Она пришла пораньше в надежде, что сэр Саймон Джекилл будет еще спать. И хотя было важно, чтобы он знал о цели ее визита, ей не хотелось с ним встречаться. Пусть узнает о ее намерениях от других.

Штаб, как и ее собственный дом, выходил к реке Жоди, и во дворе на берегу, несмотря на ранний час, уже выстроилось с пару десятков просителей, ищущих милости у англичан. Жанетте велели подождать вместе с другими.

— Я графиня Арморика, — надменно заявила она секретарю.

— Вы должны ждать, как остальные, — ответил тот на ломаном французском и сделал еще одну зарубку на высокой жерди, где отсчитывал вязанки стрел, выгруженных с лихтера, который поднялся по реке из глубоководной бухты в Трегье.

Второй лихтер привез бочки с копченой селедкой, и 5Канетту передернуло от рыбного запаха. Английская еда! Селедку даже не выпотрошили перед копчением, и рыба в бочке покрылась желто-зеленой плесенью, но стрелки поедали ее с удовольствием. Жанетта постаралась оказаться подальше от вонючей рыбы и подошла к дюжине горожан, которые пилили на козлах длинные бревна. Один из плотников когда-то трудился на отца Жанетты, хотя обычно был слишком пьян, чтобы удержаться на работе больше нескольких дней. Он был бос, имел горб и заячью губу, хотя, когда был трезв, справлялся с работой не хуже других.

— Жак! — окликнула его Жанетта и спросила по-бретонски: — Что ты делаешь?

Жак откинул со лба прядь волос и неловко поклонился.

— Вы хорошо выглядите, госпожа. — Лишь немногие понимали его речь, так как раздвоенная губа искажала слова. — Ваш отец всегда называл вас своим ангелом.

— Я спросила, что ты делаешь.

— Лестницы, моя госпожа, лестницы. — Плотник вытер рукавом нос. На шее у него была гнойная язва, и запах от нее шел не лучше, чем от копченой селедки. — Им нужно шесть таких длинных лестниц.

— Зачем?

Жак осмотрелся по сторонам, не слышит ли их кто-нибудь.

— Этот говорит, — кивнул он на англичанина, видимо наблюдавшего за работами, — этот говорит, что они отправятся в Ланьон. А лестницы-то достаточно длинные для ланьонских стен, верно?

— В Ланьон?

— Он любит эль, — сказал Жак, поясняя болтливость англичанина.

— Эй! Красавец! — крикнул плотнику надсмотрщик. — За работу!

И тот, послав Жанетте виноватую улыбку, взялся за пилу.

— Сделай шаткие ступени! — по-бретонски посоветовала графиня Жаку и обернулась, так как из дома кто-то позвал ее по имени.

В дверях стоял сэр Саймон Джекилл, заспанный и с заплывшими глазами. У Жанетты упало сердце.

— Моя госпожа, — поклонился он графине, — вы не должны ждать вместе с чернью.

— Скажите это секретарю, — холодно ответила Жанетта.

Секретарь, подсчитывавший вязанки стрел, заскулил, когда Саймон схватил его за ухо.

— Этому? — спросил рыцарь и отвесил бедняге оплеуху. — Это леди, мерзавец! Обращайся с ней как с леди. — Он отшвырнул секретаря прочь и распахнул дверь. — Заходите, моя госпожа.

Жанетта вошла и с облегчением увидела за столами еще четверых чиновников.

— В войске почти столько же писцов, сколько лучников, — сказал сэр Саймон, когда она протискивалась мимо них. — Писцы, коновалы, каменщики, повара, пастухи, мясники и всякие прочие двуногие, умеющие тянуть с короля деньги. — Он улыбнулся графине и провел рукой по своему потертому шерстяному плащу, отороченному мехом. — Если бы я знал, что вы почтите нас своим визитом, моя госпожа, я бы приоделся.

Жанетта с удовлетворением заметила, что сэр Саймон нынче утром в настроении покрасоваться. Он всегда держался либо по-хамски, либо с неуклюжей учтивостью, а она терпеть не могла ни того ни другого. Однако когда он пытался произвести впечатление хорошими манерами, с ним, по крайней мере, было легче иметь дело.

— Я пришла просить у месье Тотсгема пропуск.

Писцы украдкой наблюдали за ней, их перья скрипели и оставляли кляксы на выскобленном пергаменте.

— Я сам могу выдать вам пропуск, — галантно проговорил сэр Саймон. — Надеюсь, вы не надолго покидаете Ла-Рош-Дерьен?

— Я лишь хочу съездить в Луаннек.

— И где же, дорогая леди, находится Луаннек?

— На побережье, к северу от Ланьона, — сказала Жанетта.

— От Ланьона, да? — Он присел на край стола и покачал босой ногой. — Я не советовал бы вам путешествовать близ Ланьона. Не на этой неделе. Может быть, на следующей. Да и то только если вы убедите меня, что у вас есть веская причина для поездки. — Он разгладил свои светлые усы. — А я бываю очень сговорчив.

— Я хочу помолиться тамошним мощам, — объяснила графиня.

— Не могу удерживать вас.

Сэр Саймон подумал, не пригласить ли ее в комнату, но этим утром у него не было настроения для любовных игр. Свою неудачу в деле с задницей Томаса из Хуктона он залил вином, и теперь в животе бурлило, в горле пересохло, а голова гудела, как литавры.

— Какой святой получит удовольствие слышать ваш голос? — спросил он.

— Там находятся мощи святого Ива, защитника больных. Моего сына лихорадит.

— Бедный мальчик, — проговорил сэр Саймон с притворным сочувствием. Потом не терпящим возражений тоном велел писцу выписать графине пропуск. — Вы же поедете не одна, мадам? — спросил он.

— Я возьму слуг.

— Вам будет спокойнее с солдатами. Повсюду бандиты.

— Я не боюсь своих соотечественников, сэр Саймон.

— А надо бы, — ехидно заметил рыцарь. — Сколько слуг?

— Двое.

Сэр Саймон велел писцу вписать в пропуск двух сопровождающих и снова взглянул на Жанетту.

— Вам действительно было бы безопаснее с эскортом солдат.

— Бог меня сбережет, — ответила она.

Сэр Саймон наблюдал, как посыпают песком чернила на пропуске и капают на пергамент горячий воск. Потом он сам приложил печать к воску и протянул документ Жанетте.

— Может быть, мне отправиться с вами, мадам?

— Тогда я лучше вообще не поеду, — ответила она, отказываясь взять пропуск.

— Что ж, в таком случае я перекладываю свои обязанности на Господа.

Жанетта взяла пропуск, заставила себя поблагодарить рыцаря и ушла. Графиня ожидала, что сэр Саймон последует за ней, однако он позволил ей спокойно удалиться. Она чувствовала себя подлой, но и торжествовала. Теперь приманка была в ловушке, и мышеловка была готова захлопнуться.

Жанетта направилась не прямо домой, а свернула в дом стряпчего Бела. Он еще завтракал кровяной колбасой с хлебом. Запах колбасы усилил чувство голода, но Жанетта отказалась от предложенной тарелки, ведь она была графиней, а он — простым стряпчим. Негоже аристократам делить трапезу с чернью.

Бела запахнул плащ, извинившись за холод в комнате, и спросил, не решилась ли она наконец продать свой дом.

— Это было бы разумно, мадам. Вы многим задолжали.

— Я дам вам знать о моем решении, — ответила графиня, — но сейчас я пришла по другому делу.

Бела открыл ставни на окнах.

— Дело стоит денег, мадам, а ваши долги, извините, растут.

— Дело касается герцога Карла, — сказала Жанетта. — Вы все еще посылаете письма его управляющим?

— Время от времени, — осторожно ответил Бела.

— Как вы с ними связываетесь?

Этот вопрос вызвал у стряпчего подозрение, но все-таки он ответил:

— Сообщения поступают на корабле в Пемполь, а потом по суше в Гингам.

— Сколько времени это занимает?

— Дня два-три. Это зависит от того, орудуют ли англичане между Пемполем и Гингамом.

— Тогда напишите герцогу и сообщите от меня, что в конце этой недели англичане нападут на Ланьон. Они делают лестницы, чтобы взбираться на стены.

Жанетта решила послать донесение через Бела, поскольку ее собственными курьерами были рыбаки, приезжавшие только по четвергам продать свой улов в Ла-Рош-Дерьене. Они бы доставили сообщение слишком поздно. А курьеры Бела могли добраться до Гингама вовремя и сорвать планы англичан.

Бела стряхнул с редкой бороденки хлебные крошки.

— Вы уверены, мадам?

— Конечно!

Она рассказала про Жака и лестницы, а также про неосторожного английского надсмотрщика и про то, как сэр Саймон убеждал ее подождать с поездкой в окрестности Ланьона к Луаннекским мощам.

— Герцог будет благодарен, — сказал Бела, провожая графиню до двери.

Он послал донесение в тот же день, хотя и не сообщил, что оно исходит от графини. Он попросту присвоил заслугу себе. Стряпчий отдал письмо шкиперу, который отплывал в тот же день, и на следующее утро из Пемполя уже скакал на юг всадник. В разоренных краях между портом и столицей герцога эллекин не хозяйничал, и донесение дошло благополучно. И теперь в Гингаме, где находился штаб герцога Карла, кузнецы осматривали конские подковы, арбалетчики смазывали оружие, оруженосцы начищали до блеска кольчуги и точили мечи.

Казалось, английский налет на Ланьон был обречен.

* * *

Неожиданное соглашение Жанетты с Томасом приглушило враждебность в ее доме. Люди Скита стали мочиться в реку, а не во дворе, а Жанетта позволила им заходить на кухню, что оказалось кстати, поскольку они приносили с собой провизию. Прислуга стала питаться лучше, чем когда-либо после падения города, хотя графиня так и не смогла заставить себя попробовать заплесневевшую копченую селедку. А самым приятным оказался прием, оказанный двум назойливым торговцам, которые пришли требовать возврата долгов: стрелки дали волю кулакам, и оба кредитора убрались восвояси без шапок, хромая, в крови и ничего не получив.

— Я заплачу им, как только смогу, — сказала Жанетта Томасу.

— Сэр Саймон, вероятно, носит деньги с собой, — ответил тот.

— Вот как?

— Только болван прячет деньги там, где их может найти прислуга, — сказал Томас.

Через четыре дня после случая в кузнице лицо его все еще было распухшим, а губы — черными от запекшейся крови. Ребро болело, и все тело покрывали синяки, но он убедил Скита, что чувствует себя достаточно хороню, чтобы штурмовать Ланьон. Выступление было назначено на вторую половину дня, а в полдень Жанетта увидела Томаса в церкви Святого Ренана.

— Почему ты молишься? — спросила она.

— Я всегда так делаю перед боем.

— Сегодня будет бой? Я думала, вы до завтра никуда не поедете.

— Люблю, когда хорошо хранят секреты! — весело отозвался Томас. — Мы выходим на день раньше. Все готово, зачем ждать?

— И куда вы идете? — спросила Жанетта, хотя прекрасно знала ответ.

— Куда поведут.

Жанетта вознесла молчаливую молитву, чтобы ее донесение достигло герцога Карла.

— Будь осторожен, — сказала она Томасу, не потому, что заботилась о нем, просто он был ее орудием мести сэру Саймону Джекиллу. — Может быть, сэра Саймона убьют?

— Бог прибережет его для меня.

— А что, если он не последует за мной в Луаннек?

— Потащится, как собака, — заверил ее Томас, — но для вас это будет опасно.

— Я получу обратно доспехи, — ответила графиня, — а это главное. Ты молишься святому Ренану?

— Святому Себастьяну. И святому Гинфорту.

— Я спрашивала священника о святом Гинфорте, — с упреком сказала Жанетта, — и он сказал, что никогда о таком не слышал.

— Он, наверное, не слышал и о святой Уайлджефортис, — сказал Томас.

— Уайлджефортис? — с трудом выговорила Жанетта непривычное имя. — Кто это?

— Это была очень благочестивая дева, жившая во Фландрии и отрастившая длинную бороду. Она каждый день молилась, чтобы Бог не лишал ее безобразности, дабы она могла сохранить целомудрие.

Жанетта не удержалась от смеха.

— Этого не может быть!

— Это правда, моя госпожа, — заверил ее Томас. — Моему отцу однажды предложили волос из ее святой бороды, но он отказался купить его.

— Тогда я буду молиться этой бородатой святой, чтобы ты вернулся живым из похода, — сказала Жанетта, — но только ради мести сэру Саймону. А так, надеюсь, вы все погибнете.

* * *

Гингамский гарнизон желал того же. Для воплощения своей мечты они собрали значительные силы арбалетчиков и латников, собираясь устроить англичанам засаду по пути к Ланьону. Но их командиры, подобно Жанетте, были уверены, что гарнизон Ла-Рош-Дерьена устроит вылазку в пятницу, и потому не выступали до вечера четверга. В это время войско Тотсгема было уже в пяти милях от Ланьона. Убавившийся местный гарнизон не знал о приближении англичан, потому что военные командиры герцога Карла, командовавшие гингамскими силами в его отсутствие, решили не предупреждать горожан. Если слишком многие узнают, что англичан предали, об этом могут проведать и сами англичане, а тогда они откажутся от своих планов и не дадут людям герцога одержать столь редкую и полную победу.

Англичане тоже рассчитывали победить. Стоял сухой вечер. К полуночи из-за серебристых облаков выглянула полная луна и осветила четкие очертания ланьонских стен. Наступавшие прятались в лесу, откуда наблюдали за немногочисленными дозорными на стенах. Эти дозорные хотели спать и через некоторое время ушли в бастионы, где горел огонь. И потому никто не видел, как через ночное поле подтащили шесть лестниц; никто не заметил и бегущую за лестницами сотню лучников. Дозорные все еще спали, когда лучники забрались по ступеням, а основные силы Тотсгема выступили из леса, готовые ворваться в город через восточные ворота, которые им откроют лучники.

Дозорные были перебиты. Первыми город разбудили собаки, потом зазвонил церковный колокол, и Ланьонский гарнизон проснулся. Но слишком поздно. Ворота уже были открыты, и солдаты Тотсгема в своих серых кольчугах орали в темных переулках, а через узкие ворота вливались все новые и новые английские латники и стрелки.

Люди Скита шли в арьергарде. Когда начался грабеж, они ждали за стенами. Церковные колокола неистово били, прихожане проснулись в ужасе, но постепенно набат стих.

Уилл Скит смотрел на залитое лунным светом поле к югу от Ланьона.

— Я слышал, это сэр Саймон Джекилл подправил тебе внешность, — сказал он Томасу.

— Да.

— За то, что ты велел ему ошпарить задницу? — ухмыльнулся Скит. — Ты не можешь упрекнуть его за трепку, но он должен был сначала поговорить со мной.

— И что бы ты сделал?

— Конечно, позаботился бы, чтобы он не слишком тебя искалечил, — ответил Скит, внимательно осматривая ландшафт.

Томас приобрел такую нее привычку быть настороже, но все окрестности были спокойны. Над низиной поднимался туман.

— Что ты собираешься предпринять? — спросил старый стрелок.

— Поговорить с тобой.

— Я не участвую в твоих чертовых ссорах, парень, — проворчал Скит. — Что ты собираешься делать?

— Попросить тебя одолжить мне на субботу Джейка и Сэма. И мне нужны три арбалета.

— Три арбалета, вот как? — ничего не выражающим тоном переспросил Скит.

Он увидел, как в город входят последние части Тотсгема, и, засунув в рот два пальца, издал пронзительный свист — сигнал собственному отряду, что можно входить.

— На стены! — крикнул он, когда эллекин двинулся вперед. — На стены!

Заботой арьергарда было занять укрепления павшего города.

— Половина долбаных ублюдков так и не протрезвели, — проворчал Скит, — так что оставайся при мне, Том.

Большинство стрелков Скита выполнили свою обязанность и взобрались по каменным ступеням на городские стены, но некоторые ускользнули в поисках добычи и выпивки. Скит с Томасом и полудюжиной стрелков прочесывал город в поисках этих прохвостов, чтобы загнать их обратно на стены. Два десятка латников Тотсгема делали примерно то же — вытаскивали солдат из таверн и заставляли загружать повозки, укрытые в городе от эллекина. Особенно Тотсгем нуждался в провианте для своего гарнизона, и его самые верные латники прилагали все усилия, чтобы удержать английских солдат от выпивки, женщин и прочего, что могло отвлечь от грабежа и замедлить погрузку.

Городской гарнизон, проснувшись, попытался оказать отпор, но солдаты спохватились слишком поздно. Теперь их тела лежали на залитых лунным светом улицах. Однако в западной части города, у причалов на реке Легер, бой еще продолжался, и Скита привлек шум, раздававшийся оттуда. Большинство солдат не обращали внимания на этот шум, горя желанием повышибать двери в домах и пограбить склады. Но Скит знал, что нельзя считать себя в безопасности, пока не перебиты все защитники города.

Томас пошел за ним и увидел нескольких латников Тотсгема, только что вывернувших из узкой улочки.

— Там какой-то бешеный ублюдок, — сказал один из них Скиту, — и с ним дюжина арбалетчиков.

Бешеный ублюдок со своими арбалетчиками уже перебил часть англичан — там, где улица резко сворачивала к реке, лежали тела с красными крестами.

— Выжечь их, — предложил один из латников.

— Нет, пока не осмотрим здания, — сказал Скит и послал Двух своих стрелков принести штурмовую лестницу.

Когда ее принесли, он приставил лестницу к стене ближайшего дома и уставился на Томаса, который, ухмыльнувшись, полез вверх и взобрался на крутую соломенную крышу. Сломанное ребро болело, но он перебрался через конек, снял с Плеча лук и наложил стрелу на тетиву. Отбрасывая длинную тень, он прошел по соломенному скату крыши. Она обрывалась как раз там, где притаились враги, и потому, прежде чем добраться до края, Томас натянул во всю силу лук и сделал два шага вперед.

Враги увидели его, и дюжина арбалетов дернулась вверх. Светловолосый человек с обнаженным мечом в руке тоже поднял голову. Томас узнал его. Это был мессир Жоффрей де Пон-Блан, и Томас заколебался: он восхищался этим человеком. Но тут первая арбалетная стрела просвистела так близко от его лица, что он ощутил ветерок на щеке, и тогда он выстрелил сам, понимая, что его стрела летит прямо в раскрытый рот мессира Жоффрея. Впрочем, Томас не видел, куда она попала: когда на других арбалетах зазвенели тетивы и к луне взлетели новые стрелы, он шагнул назад.

— Главный убит! — крикнул Томас.

Послышался топот — это бросились вперед латники, пока арбалетчики не успели перезарядить свое неуклюжее оружие. Томас вернулся к краю крыши и увидел мелькающие мечи, топоры и брызги крови на оштукатуренных фасадах домов. Он заметил, как латники прорубаются к телу мессира Жоффрея, чтобы убедиться, что тот действительно мертв. Какая-то женщина в доме кричала, что мессир Жоффрей всего лишь защищался.

Съехав по скату крыши, Томас соскочил на улицу там, где погиб мессир Жоффрей, и подобрал три арбалета и мешок арбалетных стрел, которые отнес Уиллу Скиту.

Йоркширец ухмыльнулся.

— Арбалеты? Значит, ты прикинешься врагом. Этого не сделать в Ла-Рош-Дерьене, и, стало быть, вы подстережете сэра Саймона где-то за городом. Так?

— Вроде того.

— Я бы мог читать тебя, как книгу, парень, если бы умел читать, но у меня для этого слишком много здравого смысла.

Скит и Томас направились к реке, где были захвачены три корабля, а еще два после опустошения трюмов пылали вовсю.

— Но как вы выманите ублюдка из города? — поинтересовался Скит. — Он же не полный болван.

— Полный, когда дело касается графини.

— Ну, раз так! — усмехнулся Скит. — То-то я думаю, что это графиня вдруг стала с нами всеми очень добра. Значит, вы снюхались, ты и она, так?

— Нет, не так.

— Но скоро снюхаетесь, верно?

— Сомневаюсь.

— Почему? Потому что она графиня? И все равно она баба, парень. Но я бы поостерегся.

— Поостерегся?

— Сущая стерва. Снаружи выглядит мило, но внутри — кремень. Она разобьет тебе сердце, парень.

Скит остановился на широком каменном причале, куда люди таскали из складов кожу, зерно, копченую рыбу, вино и рулоны материи. Среди них был и сэр Саймон, он кричал на своих людей, чтобы пригнали еще повозок. Город принес богатую добычу. Ланьон был гораздо больше Ла-Рош-Дерьена и, поскольку успешно выдержал зимнюю осаду графа Нортгемптонского, считался среди бретонцев надежным местом для хранения добра. А теперь его выпотрошили. Мимо Томаса проковылял человек, неся в охапке серебряную посуду; другой тащил полураздетую женщину за обрывки ночной рубашки. Несколько стрелков выбили дно из бочки и лакали из нее, окунув лица в вино.

— Войти в город оказалось довольно легко, — сказал Скит, — но будет чертовски непростым делом привести этих пьяных ублюдков назад.

Сэр Саймон плашмя бил мечом по спинам двух пьяниц, мешавших его людям опустошать склад с материей. Увидев Томаса, он удивился, но, опасаясь Уилла Скита, ничего не сказал, а просто отвернулся.

Похоже, эта скотина уже разделалась со своими долгами, — сказал Скит, глядя в спину сэру Саймону. — Война — хороший способ разбогатеть, пока тебя не взяли в плен и не потребовали выкуп. Но за нас с тобой вряд ли потребуют выкуп, парень. Нам скорее распорют брюхо и выколют глаза. Ты когда-нибудь стрелял из арбалета?

— Нет.

— Это не так просто, как может показаться. Конечно, легче, чем стрелять из настоящего лука, но все равно требуется сноровка. С непривычки чертовы штуковины могут попасть чуть выше. Джейк и Сэм согласны тебе помочь?

— Сказали, что да.

— Еще бы, такие головорезы. — Скит все смотрел на сэра Саймона в новых блестящих доспехах. — Полагаю, этот ублюдок возьмет свои денежки с собой.

— Да, я тоже так думаю.

— Половина моя, Том, и я не задам никаких вопросов насчет субботы.

— Спасибо, Уилл.

— Но сделай все как следует, Том, — сердито проговорил Скит, — сделай все как следует. Я не хочу увидеть тебя повешенным. Я не прочь полюбоваться, как иные болваны исполняют эту пляску на веревке и по их ногам течет моча, но когда ты задергаешься по дороге в ад, это будет позорное зрелище.

Они вернулись к стенам. Оба не взяли никакой добычи: они награбили более чем достаточно за время набегов в Северной Бретани. Теперь настал черед людей Тотсгема насладиться захваченным городом.

Один за другим обыскивались дома и осушались бочки в тавернах. Ричард Тотсгем хотел, чтобы его части к рассвету покинули город, но повозок было захвачено слишком много. Они сбились около узких восточных ворот. Не хватало лошадей, чтобы их тянуть, и солдатам пришлось самим впрягаться в оглобли: не бросать же награбленное! Другие напились до бесчувствия, и латники Тотсгема выискивали их по городу. Пьяниц выгнал из укрытий пожар. Англичане подожгли соломенные крыши, и горожане убежали на юг.

Дым поднимался густым черным столбом. Морской ветерок относил его на юг. Снизу столб светился бледно-красным, и, видимо, это зрелище сообщило идущему из Гингама войску, что они опоздали. Солдаты шли всю ночь, выискивая место, где можно устроить засаду людям Тотсгема, но урон уже был нанесен. Ланьон пылал, а его добро было погружено на повозки, которые все еще вручную выкатывали через ворота.

Однако если ненавистных англичан не удалось подстеречь на пути в город, их можно застать врасплох по пути обратно. И вражеские командиры направили свои войска на восток, к дороге, ведущей в Ла-Рош-Дерьен.

Первым заметил врага косоглазый Джейк. Сквозь поднявшийся над равниной жемчужный туман он увидел во мгле на юге какие-то тени. Сначала он принял их за стадо коров, а потом решил, что это беженцы из города. Но чуть погодя разглядел знамя, копья и серые кольчуги. Он крикнул Скиту, что видит всадников.

Скит всмотрелся со стены.

— Ты что-нибудь видишь, Том?

Это было перед самым рассветом, окрестности посерели и покрылись клочьями тумана. Томас взглянул и увидел в миле от города густой лес и низкую темную ограду над туманом. А потом тоже разглядел в сером свете знамена, серые кольчуги и частокол копий.

— Латники, — сказал он, — и много их, гадов.

Скит выругался. Из людей Тотсгема одни были еще в городе, другие тащились по дороге в Ла-Рош-Дерьен и растянулись так далеко, что не было никакой надежды вернуть их за стены Ланьона. Но даже будь это возможно, это все равно не принесло бы никакой пользы, поскольку вся западная сторона города неистово пылала и пожар быстро распространялся. Отступление за стены было чревато риском изжариться заживо, но и сражаться люди Тотсгема вряд ли могли: многие были пьяны и все перегружены награбленным.

— Кусты, — коротко сказал Скит, указывая на неровную линию терновника и бузины, что шла вдоль дороги, по которой громыхали повозки. — Лучников — в кусты, Том. Мы присмотрим за вашими конями. Бог знает, как мы остановим этих гадов, — он перекрестился, — но у нас нет другого выбора.

Томас угрозами освободил проход в запруженных толпой воротах и провел сорок лучников по болотистому лугу к кустарнику, казавшемуся хрупким барьером против врага, собравшегося в серебристом тумане. Там было по меньшей мере триста всадников, которые пока еще не наступали, но группировались к атаке, а у Томаса было всего сорок человек, чтобы их остановить.

— Растянуться! — крикнул Томас. — Растянуться!

Он быстро опустился на колено и перекрестился. «Святой Себастьян, — молился он, — пребудь с нами. Святой Гинфорт, защити меня!» Он дотронулся до засушенной собачьей лапы и снова перекрестился.

К его отряду присоединилась еще дюжина лучников, но их по-прежнему оставалось слишком мало. Солдат на дороге могли бы перебить два десятка пажей с игрушечными мечами верхом на пони. Кусты были плохой защитой для Томаса и стрелков. Они кончались примерно в половине мили от города. Всадникам стоило лишь обогнуть их, и уже ничто не смогло бы остановить коней. Томас мог бы вывести своих стрелков на открытое место, но его пятьдесят человек были не в состоянии остановить три сотни всадников. Лучники были хороши, когда собирались вместе и обрушивали на противника плотный дождь стрел со стальными наконечниками. Пятьдесят человек могли устроить такой ливень, но всадники все равно бы прорвались и перебили их.

— Арбалетчики, — хмыкнул Джейк.

Томас увидел, как из леса позади закованных в броню вражеских всадников появились люди в красно-зеленых камзолах.

От вражеских кольчуг, мечей и шлемов холодно отражался рассвет.

— Ублюдки теряют время, — нервно проговорил Джейк.

Он воткнул дюжину стрел у основания кустарника, достаточно густого, чтобы остановить всадников, но не способного замедлить арбалетные стрелы.

Уилл Скит собрал шестьдесят своих латников у дороги, готовый контратаковать противника, чья численность увеличивалась с каждой минутой. С востока уже подъезжали воины герцога Карла и его французские союзники, поглядывая на то место, где кончался кустарник и где к дороге можно было проехать через открытое поле. Томас не понимал, какого черта они медлят. И гадал, не погибнет ли здесь. «Боже милостивый, — думал он, — у нас нет и доли того войска, которое могло бы остановить такого врага». А в Ланьоне продолжал бушевать пожар, заволакивая дымом бледное небо.

Томас перебежал в левый край цепи, где увидел отца Хобба с луком.

— Вам не следует здесь находиться, святой отец.

— Бог меня простит, — ответил священник.

Он заткнул сутану за пояс и рядком воткнул стрелы в землю. Взглянув на прогалину, Томас прикинул, сколько времени его люди продержатся на своих позициях. «Все, что нужно врагам, — думал он, — это полоса голой ровной земли, чтобы разогнать коней». Однако при более внимательном рассмотрении оказалось, что земля была не вполне гладкой, ее испещряли травянистые кочки, среди которых на прямых ногах расхаживали две серые цапли, охотясь на лягушек и утят. Лягушки и утята, подумал Том. Боже милостивый, да это же болото! Весна выдалась необычно сухой, и все же его сапоги намокли, пока он пересекал сырое поле, чтобы добраться до кустов. Осознание этого озарило Томаса, как поднимающееся солнце. Открытое место было болотом! Неудивительно, что враги медлят. Они видят, как растянулись люди Тотсгема на Дороге после побоища, но не могут найти пути через вязкую почву.

— Сюда! Сюда! — закричал он лучникам. — Скорее! Скорее! Давайте же, болваны!

Обогнув кустарник, Томас вывел их на болото, где они запрыгали с кочки на кочку и зашлепали по воде в лабиринте топей, бугров и ручейков. Лучники пробрались на юг по направлению к противнику, и, когда оказались на расстоянии выстрела, Томас растянул их в цепь и дал им волю в стрельбе по мишеням. Его страх прошел, уступив место возбуждению. Врага сдерживало болото. Их кони не могли идти вперед, а стрелки Томаса свободно перепрыгивали с кочки на кочку, как черти. Как эллекин.

— Бей гадов! — кричал он.

Над болотом зажужжали стрелы с белым оперением, поражая коней и людей. Враги пытались атаковать лучников, но их кони вязли в мягкой почве и становились мишенями для стрел. Арбалетчики спешились и пошли в наступление, но лучники направили стрелы в них, а кроме того, стали прибывать новые силы, посланные Скитом и Тотсгемом. Болото вдруг оказалось заполнено английскими и валлийскими стрелками, обрушившими на растерявшегося противника стальной ад. Это превратилось в игру: лучники заключали пари, попадут или нет в определенную цель. Солнце поднялось выше, отбрасывая тени от убитых коней. Враг попытался укрыться за деревьями. Какой-то отряд храбрецов предпринял последнюю атаку в надежде пройти по краю болота, но их кони увязли, в них впивались стрелы, люди и животные с криками падали. Один всадник пробился вперед, хлеща коня плашмя своим мечом. Томас послал стрелу коню в шею, а Джейк пронзил ему ляжку, и животное с жалобным ржанием задергало ногами и рухнуло в топь. Всадник умудрился выпутать ноги из стремян и, изрыгая проклятия, бросился на лучников, опустив меч и подняв щит. Сэм послал стрелу ему в пах, а потом дюжина других стрелков добавили свои. Лучники роем окружили павших врагов. Они достали ножи и начали делить добычу. С убитых снимали кольчуги, забирали орудие, с коней сдирали седла и сбрую, а пока лучники подсчитывали трофеи, отец Хобб прочел молитву по убитым.

К середине утра противник бежал, оставив четыре десятка трупов и вдвое больше раненых. Ни одного английского или валлийского стрелка убито не было.

Войско герцога Карла вернулось в Гингам ни с чем. Ланьон был уничтожен, враг потерпел унизительное поражение, и люди Уилла Скита в Ла-Рош-Дерьене пировали. Они были эллекином, им не было равных, и никто не мог их разбить.

* * *

На следующее утро, еще до рассвета, Томас, Сэм и Джейк покинули Ла-Рош-Дерьен. Они поскакали на запад, к Ланьону, но, въехав в лес, свернули с дороги и привязали коней к деревьям в чаще, а потом крадучись вернулись на опушку. У каждого за плечом был лук, а еще они несли с собой по арбалету. В зарослях колокольчиков на опушке, откуда виднелись западные ворота Ла-Рош-Дерьена, они поупражнялись с непривычным оружием. У Томаса была всего дюжина арбалетных стрел, коротких и с жестким оперением, так что каждый выстрелил лишь по два раза. Уилл Скит был прав: арбалет при стрельбе отдавал назад, и поэтому первые стрелы попали в ствол дерева намного выше цели. Второй выстрел у Томаса получился точнее, но далеко не таким точным, как из хорошего лука. Промах напомнил ему о рискованности этого утреннего предприятия, но и Джейк, и Сэм радовались предстоящему грабежу и убийству.

— Промахнуться невозможно, — сказал Сэм после второго выстрела, когда опять послал стрелу выше цели. — Пусть я не попаду ублюдку в живот, но куда-нибудь мы ему попадем.

Он снова, кряхтя от усилий, натянул тетиву воротом. Ни один человек не мог натянуть тетиву арбалета одной силой рук, для этого использовался механизм. Самые дорогие арбалеты, то есть самые дальнобойные, имели винтовой домкрат. Стрелок накладывал на винт кривую ручку и, поворачивая ее, дюйм за дюймом оттягивал тетиву назад, пока защелка над спусковым крючком не фиксировала ее. Некоторые арбалетчики использовали в качестве рычага свое тело. Они носили толстые кожаные ремни с прикрепленным крючком и, нагнувшись, прицепляли крючок к тетиве, а потом, выпрямляясь, тянули свитые нити назад. Арбалеты, захваченные Томасом в Ланьоне, использовали рычаг в форме задней козьей ноги, который натягивал тетиву и сгибал короткое цевье лука, склеенное слоями из рога и дерева. Рычажные арбалеты были, вероятно, самыми скорострельными, хотя и не обладали дальнобойностью винтовых и были куда медленнее тисового лука. На самом деле ничто не могло сравниться с английским луком, и люди Скита вели бесконечные споры, почему враг не освоит это оружие.

— Потому что дураки, — коротко рассудил Сэм.

По мнению Тома, все дело было в том, что другие народы не начинают обучать своих сыновей с младенчества. Чтобы стать лучником, надо учиться с детства, а потом упражняться и упражняться, пока грудь не станет широкой, мускулы на руках мощными и стрела не будет вылетать в цель, словно стрелок об этом и не думает.

Джейк всадил свою вторую стрелу в дуб и грязно выругался, увидев, что и она не попала в мишень. Он взглянул на лук.

— Дерьмо. Как близко мы будем от него?

— Насколько сможем, — ответил Томас.

Джейк фыркнул.

— Если я смогу упереть чертов арбалет ублюдку в брюхо, то, возможно, не промахнусь.

— Тридцать-сорок футов будет достаточно, — счел Сэм.

— Цельтесь в промежность, — подбодрил Томас, — и мы выпустим ему кишки.

— Но нас же трое, — сказал Джейк. — Хотя бы один да насадит ублюдка на вертел.

— В тень, ребята, — велел Томас, делая знак спрятаться. Он увидел, как из городских ворот появилась Жанетта.

Стража проверила ее пропуск и махнула рукой, разрешая ехать. Графиня сидела боком на маленькой лошадке, которую одолжил ей Скит. Ее сопровождали двое седовласых слуг, мужчина и женщина, которые состарились на службе ее отцу, а теперь шагали рядом с лошадкой молодой госпожи. Если бы Жанетта действительно собиралась ехать в Луаннек, то такой хилый, престарелый эскорт накликал бы беду. Но на это, конечно же, и был расчет, и не успела она приблизиться к деревьям, как эта самая беда возникла в лице сэра Саймона Джекилла, выехавшего верхом из тени арки городских ворот. С ним были еще двое.

— А что, если эти двое ублюдков останутся с ним? — спросил Сэм.

— Не останутся, — ответил Томас.

Он был уверен в этом, как они с Жанеттой не сомневались и в том, что сэр Саймон последует за ней, надев украденные у нее дорогие доспехи.

— Храбрая бабенка, — хмыкнул Джейк.

— У нее хватает духу, — подтвердил Томас, — и она умеет ненавидеть.

Джейк проверил острие стрелы арбалета и спросил Томаса:

— Ты с ней спелся?

— Нет.

— Но ты бы хотел? Я бы — да.

— Не знаю, — сказал Томас.

Он считал Жанетту красавицей, но Скит был прав: в ней была жесткость, которая его отталкивала.

— Пожалуй, да, — признал он.

— Еще бы! — воскликнул Джейк. — Нужно быть болваном, чтобы не хотеть.

Когда Жанетта оказалась среди деревьев, Томас с товарищами последовали за ней, оставаясь невидимыми и сознавая, как быстро приближается сэр Саймон с двумя всадниками.

Эти трое, въехав в лес, перешли на рысь и догнали Жанетту в месте, идеально подходящем для устроенной Томасом засады. Дорога проходила в нескольких ярдах от поляны, где петляющий ручеек подмыл корни ивы. Упавший ствол прогнил и зарос плоскими круглыми грибами. Жанетта, притворяясь, что пропускает троих всадников, свернула на поляну и подождала у поваленного дерева. И лучше всего было то, что к стволу ивы примыкали заросли ольхи. Там и укрылся Томас.

Сэр Саймон свернул с дороги, нырнул под ветви и остановил коня рядом с Жанеттой. Одним из его спутников был Генри Колли, тот самый желтоволосый громила, который так избил Томаса. Другим — оруженосец, увалень с вечно разинутым ртом. Он ухмылялся в ожидании предстоящего развлечения. Сэр Саймон снял шлем со свиным рылом и, повесив его на луку седла, торжествующе улыбнулся.

— Это небезопасно, мадам, — путешествовать без вооруженного эскорта.

— Я в полной безопасности, — заявила Жанетта.

Двое ее слуг укрылись за ее лошадкой, а Колли и оруженосец зажали Жанетту своими конями. Звеня доспехами, сэр Саймон спешился.

— Я надеялся, дорогая госпожа, — сказал он, приближаясь, — что мы сможем поговорить по дороге в Луаннек.

— Хотите помолиться святому Иву? — спросила Жанетта. — О чем вы его попросите? Чтобы он ниспослал вам учтивости?

— Я бы просто поговорил с вами, мадам, — ответил сэр Саймон.

— О чем?

— О вашей жалобе графу Нортгемптонскому. Вы замарали мою честь, леди.

— Вашу честь? — Жанетта рассмеялась. — У вас есть честь, которую можно замарать? Вы когда-нибудь понимали значение этого слова?

Томас в зарослях ольхи шепотом переводил Джейку и Сэму. Все три арбалета были натянуты, и маленькие злобные стрелы лежали на тетивах.

— Если вы не хотите говорить со мной на дороге, мадам, нам придется поговорить здесь, — заявил сэр Саймон.

— Мне с вами не о чем говорить.

— Тогда вам остается только слушать, — произнес он и протянул руку, чтобы стащить женщину с седла.

Она стала барабанить кулачками по его стальным перчаткам, однако сопротивление не помешало рыцарю стянуть ее на землю. Двое слуг закричали, но Колли и оруженосец утихомирили их, схватив за волосы и оттащив с поляны. Жанетта с сэром Саймоном остались наедине.

Жанетта отползла назад и встала у поваленного дерева. Томас поднял арбалет, но Джейк рукой опустил его, так как эскорт сэра Саймона был еще рядом.

Сэр Саймон с силой толкнул Жанетту, опрокинув ее на прогнивший ствол дерева. Затем он вытащил из ножен кинжал и вогнал узкое лезвие глубоко в дерево, пригвоздив ее юбку к поваленной иве. Стальным башмаком он вбил клинок по самую рукоятку и удостоверился, что тот глубоко вошел в дерево. Колли и оруженосец удалились, и шум копыт их коней затих среди зеленой листвы.

Рыцарь улыбнулся. Он шагнул вперед и стянул с плеч Жанетты плащ.

— Впервые увидев вас, моя госпожа, — сказал сэр Саймон, — признаюсь, я подумал о женитьбе. Но вы оказались упрямы, и я передумал.

Он дернул ее за корсаж, вырвав шнуровку из вышитых петель. Жанетта закричала, пытаясь прикрыться. Джейк снова не дал Томасу поднять арбалет.

— Погоди, пусть он снимет доспехи, — прошептал он. Они знали, что арбалет пробивает кольчугу, но не знали, насколько прочны пластины лат.

Сэр Саймон рывком развел руки Жанетты.

— Что ж, мадам, — сказал он, разглядывая ее груди, — теперь мы можем поговорить.

Он отошел и стал снимать доспехи. Сначала снял стальные перчатки, расстегнул перевязь, потом через голову снял кожаные наплечники. Он нащупал боковые пряжки нагрудника и спинных лат, прикрепленных к кожаной основе, которая также поддерживала броню на руках. Внизу основа имела кольчужную юбку. Из-за веса пластин и кольчуги сэру Саймону пришлось потрудиться, стягивая ее через голову. Он покачнулся, и Томас снова поднял арбалет. Но сэр Саймон переступил с ноги на ногу, ища равновесие, и Томас, потеряв цель, убрал палец со спускового крючка.

Тяжелые доспехи упали на землю, взъерошенный рыцарь остался с открытой грудью, и Томас снова приложил к плечу арбалет. Но тут сэр Саймон опустился, чтобы снять набедренники, наголенники, солереты[4] и сапоги. Он сидел покрытыми броней ногами к засаде, мешая Томасу прицелиться. Жанетта схватилась за кинжал, до безумия испугавшись, что Томаса рядом нет, но, как ни силилась, клинок не выходил из дерева.

Сэр Саймон стянул солереты, закрывавшие ступни, и снял кожаные штаны с прикрепленными поножами.

— А вот теперь, — встав и белея голой кожей, сказал он, — пожалуй, можно поговорить как следует.

Жанетта в последний раз попыталась выдернуть кинжал в надежде вонзить его сэру Саймону в белый живот. И тут Томас нажал на спусковой крючок.

Стрела оцарапала рыцарю грудь. Томас целился ему в пах, рассчитывая, что стрела войдет в живот, но она скользнула по ветке ольхи и отклонилась. На коже сэра Саймона выступила кровь, и он с такой быстротой припал к земле, что стрела Джейка пролетела у него над головой. Рыцарь пополз к своим доспехам, но потом сообразил, что все равно не успеет их надеть, и бросился к коню. В это время в правую ляжку ему попала стрела Сэма. Сэр Саймон вскрикнул, чуть не упал и решив, что коня ему тоже не спасти, хромая, бросился в лес. Томас выпустил вторую стрелу. Она прошла мимо и впилась в дерево, а потом голый человек исчез. Томас выругался. Рыцарь оказался слишком юрким и проворным.

— Я уже думала, вас нет! — сказала Жанетта, когда Томас вышел из ольшаника.

Она прижимала к груди разорванную одежду.

— Мы упустили ублюдка, — сердито проговорил Томас. Он вытащил кинжал из ее юбок, а Джейк и Сэм запихали в два мешка доспехи. Томас бросил на землю арбалет и достал из-за плеча свой черный лук. Теперь, подумал он, нужно выследить сэра Саймона в лесу и убить гада. Стрелу с белым оперением можно вытащить из раны и воткнуть туда арбалетную, так что нашедший тело решит, что рыцаря убили бандиты или вражеские солдаты.

— Обыщите его переметные сумы, — сказал он Джейку и Сэму.

Жанетта завязала на шее плащ. Ее глаза расширились, когда она увидела посыпавшееся из сумок золото.

— Оставайтесь здесь с Джейком и Сэмом, — сказал ей Томас.

— А ты куда? — спросила она.

— Закончить работу, — мрачно проговорил он.

Он распустил веревку на своем мешке со стрелами и к длинным стрелам для лука добавил одну короткую арбалетную.

— Подождите здесь, — велел он Джейку и Сэму.

— Я помогу тебе, — вызвался Сэм.

— Нет, — отказался Томас, — оставайтесь тут и присмотрите за графиней.

Он злился на себя. Нужно было с самого начала воспользоваться луком, потом удалить предательскую стрелу и выстрелить в сэра Саймона из арбалета, а так вся затея провалилась. Но, по крайней мере, рыцарь побежал на запад, прочь от своих двоих латников. Он голый, раненый и без оружия. Легкая добыча, сказал себе Томас, направившись по кровавому следу среди деревьев. След вел на запад, а когда крови стало меньше, свернул на юг. Очевидно, сэр Саймон направился к своим спутникам, и Томас, отбросив осторожность, просто побежал в надежде отрезать беглеца. Проломившись через заросли орешника, он увидел хромающего сэра Саймона и натянул лук.

Но тут показались Колли и оруженосец, оба с обнаженными мечами пришпоривали коней по направлению к Томасу. Он сменил цель и не думая выстрелил в того, кто ближе. Он был хорошим лучником. Стрела пошла верно, прямо и попала в защищенную кольчугой грудь оруженосца. Тот откинулся в седле назад, выронил на землю меч, а его конь резко метнулся влево и заслонил сэра Саймона.

Колли рванул поводья и поскакал к рыцарю, который вцепился в его протянутую руку и наполовину бегом, наполовину волочась за конем, скрылся в деревьях. Томас достал из мешка вторую стрелу, но, когда выстрелил, двое уже почти исчезли из виду, а стрела попала в ветку и потерялась в листве.

Томас выругался: какое-то мгновение Колли смотрел прямо ему в лицо, да и сэр Саймон тоже видел его. С третьей стрелой на тетиве Томас вглядывался в лес, понимая, что все пропало. В одно мгновение. Все.

Он побежал к поляне у ручья.

— Отвезите графиню в город, — велел он Джейку и Сэму, — но, ради Бога, осторожнее. Скоро нас будут искать. Вам придется проскользнуть украдкой.

Они уставились на него, ничего не понимая, и Томас рассказал, что случилось. Он убил оруженосца сэра Саймона и таким образом превратился сразу в убийцу и беглеца. Сэр Саймон и желтоволосый Колли видели его, они выступят свидетелями на суде и отпразднуют его казнь.

То же самое он повторил Жанетте по-французски.

— Вы можете положиться на Джейка и Сэма, но нельзя, чтобы вас схватили по дороге домой. Придется пробираться тайком!

Джейк и Сэм возражали, но Томас прекрасно знал, каковы будут последствия убийства.

— Расскажите обо всем Уиллу, — велел он. — Свалите все на меня и скажите, что я жду его в Катр-Ване. — Это была опустошенная эллекином деревня к югу от Ла-Рош-Дерьена. — Мне нужен его совет.

Жанетта пыталась убедить его, что паниковать не следует.

— Может быть, они тебя не узнали? — с надеждой предположила она.

— Узнали, моя госпожа, — мрачно проговорил Томас и уныло улыбнулся. — Все это очень печально, но вы, по крайней мере, вернули доспехи и меч. Спрячьте их хорошенько.

Он сел на коня сэра Саймона.

— Катр-Ван, — повторил Томас Джейку и Сэму и погнал коня через лес на юг.

Теперь он был убийца, беглец, его разыскивали, и это означало, что для любого встречного он добыча, один среди устроенной эллекином пустыни. У него не было ни малейшего представления, что делать и куда идти, он лишь знал, что необходимо выжить и потому он должен скакать, как всадник дьявола, каковым он и был.

И он поскакал.

* * *

Раньше Катр-Ван был маленькой деревушкой, едва ли больше Хуктона, с запущенной, похожей на сарай церковью, с горсткой домов, где люди и скотина ютились под одной соломенной крышей, с водяной мельницей и несколькими удаленными фермами, сгорбившимися в укрытых долинах. Теперь остались только каменные стены церкви и мельницы, остальное превратилось в угли, золу и дикую траву. Когда Томас прискакал сюда на взмыленном от долгого пути коне, его встретили лишь цветы в неухоженных садах. Он отпустил жеребца пастись на густо заросшем огороженном лугу, а сам углубился в лес за церковью. Томас из Хуктона был потрясен, напуган и растерян, поскольку предприятие, казавшееся всего лишь игрой, вдруг повергло его жизнь во мрак. Еще несколько часов назад он был стрелком английского войска, и хотя такое будущее вряд ли порадовало бы молодых людей, с которыми он буянил в Оксфорде, Томас не сомневался, что мог бы подняться так же высоко, как Уилл Скит. Раньше он представлял себя командиром отряда солдат, рисовал в мечтах, как верный черный лук ведет его к богатству и даже высокому положению, а теперь оказался человеком, на которого охотятся. Томас был в такой панике, что даже начал сомневаться насчет Уилла Скита, опасаясь, что, раздраженный неудачной засадой, он арестует Томаса и заставит поплясать на веревке на рыночной площади Ла-Рош-Дерьена. Его также беспокоило, что Жанетту по пути в город схватят. Обвинят ли и ее в убийстве? Наступала ночь, и он поежился. Томасу было двадцать два года, и он потерпел полный крах, остался один и пребывал в совершенной растерянности.

Когда он проснулся, было холодно и моросил дождь. По лугу, где щипал траву скакун сэра Саймона Джекилла, бегали зайцы. Томас достал из-под кольчуги кошелек и пересчитал монеты. Там было золото из переметной сумы сэра Саймона и немного его собственных денег, так что о бедности речи не шло, но, как и многие в эллекине, Томас держал основную часть своих денег у Уилла Скита. Даже когда стрелки рыскали по окрестностям, всегда несколько человек оставались в Ла-Рош-Дерьене, чтобы присматривать за награбленным. Что же делать? У него есть лук и несколько стрел. Можно пойти в Гасконь. Хотя он не имел представления, насколько это далеко, но, по крайней мере, знал, что там стоят английские гарнизоны и они наверняка будут рады принять опытного лучника. Или, возможно, он сумел бы найти способ переправиться через Ла-Манш? Вернуться домой, взять другое имя, начать все сначала. Вот только дома у него не было. Но уж чего наверняка не стоит делать — это оказаться на расстоянии висельной веревки от сэра Саймона Джекилла.

Эллекин появился вскоре после полудня. Первыми в деревню въехали стрелки, а за ними латники, конвоировавшие фургон с натянутым на деревянные обручи коричневым парусиновым пологом. Фургон тянула одна лошадь, а рядом с ним ехали отец Хобб и Уилл Скит. Это вызвало у Томаса замешательство: он никогда не видел, чтобы эллекин пользовался такими повозками. Но потом Скит и священник отделились от латников и, пришпорив коней, поскакали к лужайке, где пасся жеребец.

Они остановились у ограды, и Скит, сложив ладони, крикнул в сторону леса:

— Выходи, ты, тупой ублюдок!

Томас вышел покорно, как баран, и его встретили иронические реплики товарищей. Скит хмуро посмотрел на него.

— Божьи мощи, Том! — сказал он. — Дьявол просчитался, когда взгромоздился на твою мать.

Отец Хобб выразил неодобрение богохульством Уилла, после чего поднял руку для благословения.

— Ты потерял остроту зрения, Том, — дружелюбно проговорил он. — Сэр Саймон вернулся в Ла-Рош-Дерьен полуголый и весь в крови, как покалеченный хряк. Прежде чем мы уедем, я выслушаю твою исповедь.

— Не скалься, глупый ублюдок! — перебил священника Скит. — Боже милостивый, Том, если взялся за дело, делай его как следует. Как следует! Почему ты оставил эту сволочь в живых?

— Я промахнулся.

— И тогда пошел и вместо него убил вонючего оруженосца. Более милостивый, какой же ты чертов болван!

— Полагаю, меня хотят повесить? — спросил Томас.

— О нет! — Скит разыграл удивление. — Конечно нет! В честь тебя хотят устроить праздник, украсить твою шею венками и дать тебе дюжину девственниц, чтобы они согрели твое ложе. Какого черта, ты думаешь, с тобой хотят сделать? Конечно, они желают тебе смерти, и я поклялся жизнью моей матери, что приведу тебя, если найду живым. Он похож на живого, святой отец?

Отец Хобб внимательно осмотрел Томаса.

— Мне кажется, он совершенно мертв, мастер Скит.

— И, черт возьми, этот тупой ублюдок заслуживает смерти.

— А как графиня? — спросил Томас.

— Добралась до дому, если ты это имеешь в виду, — ответил Скит, — но чего, как ты думаешь, захотел сэр Саймон, едва только прикрыл свой увядший конец? Обыскать ее дом, Том, в поисках неких доспехов и меча, по праву принадлежащих ему. Он не такой тупой болван и понял, что вы с ней заодно.

Томас выругался. Скит прибавил к его чертыханиям пару крепких слов.

— Так что они придавили ее двух слуг, и те признались, что графиня все спланировала.

— Придавили?

— Придавили, — повторил Скит. — Положили их на землю и стали наваливать на грудь камни. Старушонка выложила все после первого же камня, так что они почти не пострадали. Зато теперь сэр Саймон хочет обвинить ее светлость в убийстве. И, естественно, обшарил ее дом в поисках меча и доспехов. Ничего не нашел, поскольку я очень хорошо спрятал их и ее саму. И все же она, как и ты, по уши в дерьме. Нельзя просто так пускать стрелы в рыцарей и убивать их оруженосцев, Том! Это нарушает порядок вещей!

— Мне очень жаль, Уилл.

— Короче, вот что, — сказал Скит. — Графиня хочет обратиться за защитой к дяде своего мужа. — Он щелкнул большим пальцем по повозке. — Она здесь вместе со своим чадом, двумя избитыми слугами, доспехами и мечом.

— Господи Иисусе! — воскликнул Томас, уставившись на повозку.

— Это ты запихал ее сюда, — проворчал Скит, — ты, а не Господь. А я выполнил чертову работенку, скрыв ее от сэра Саймона. Дик Тотсгем подозревает, что и я тут замешан, и не одобряет этого, хотя под конец поверил мне на слово. Мне пришлось пообещать приволочь тебя назад за твой паскудный загривок. Но я тебя не видел, Том.

— Мне очень жаль, Уилл, — снова проговорил Томас.

— Еще бы не жаль, — сказал Скит.

Он втайне гордился, что ему удалось так ловко уладить устроенный Томасом кавардак. Сэма и Джейка сэр Саймон и его выживший латник не видели, и им ничего не грозило; Томас оказался в бегах, а Жанетту удалось благополучно вывезти из Ла-Рош-Дерьена, прежде чем сэр Саймон успел превратить ее жизнь в ад.

— Она едет в Гингам, — продолжал Скит, — и я выделил дюжину солдат проводить ее. Одному Богу известно, с уважением ли отнесется враг к их белому флагу. Будь у меня хоть капелька чертова здравого смысла, я бы содрал с тебя живого кожу и сделал из нее чехол для лука.

— Да, Уилл, — кротко проговорил Томас.

— Не говори мне это чертово «Да, Уилл», — сказал Скит. — Что ты собираешься делать в эти последние несколько дней своей никчемной жизни?

— Не знаю.

Скит фыркнул.

— Ты бы мог для начала повзрослеть, хотя на это у тебя, вероятно, мало шансов. Да, парень. — Он сменил тон и заговорил серьезно: — Я взял из сундука твои деньги, они здесь. — Скит протянул Томасу кожаную переметную суму. — А в повозку госпожи я положил три вязанки стрел — тебе хватит, чтобы протянуть несколько дней. Если бы у тебя была хоть капля здравого смысла — я сказал «если бы», — ты отправился бы на юг или на север. Ты мог бы добраться до Гаскони, но это чертовски далеко. Фландрия ближе, и там много английских войск, которые, наверное, примут тебя, если окажутся в отчаянном положении. Таков мой тебе совет, парень. Отправляйся на север и надейся, что сэр Саймон никогда не попадет во Фландрию.

— Спасибо, — сказал Томас.

— Но как ты доберешься до Фландрии? — спросил Скит.

— Пешком?

— Божьи мощи! — воскликнул Уилл. — Да ты просто никчемный червивый кусок вшивого мяса. Идти в такой одежде, да еще с луком, — уж лучше самому перерезать себе горло. Получится быстрее, чем у французов.

— Вот, может пригодиться, — вмешался отец Хобб и протянул Томасу черный узел, который оказался рясой странствующего монаха-доминиканца. — Ты говоришь на латыни, Том, и прекрасно сойдешь за проповедника. Если кто-нибудь начнет допытываться, скажи, что направляешься из Авиньона в Ахен.

Томас поблагодарил его.

— И многие доминиканцы путешествуют с луком? — спросил он.

— Мальчик, — печально проговорил отец Хобб, — я могу расстегнуть тебе штаны и повернуть по ветру, но даже с помощью Всевышнего я не могу за тебя помочиться.

— Другими словами, — сказал Скит, — придумай хоть что-нибудь сам. Ты сам устроил эту свистопляску, Том, так что сам и выпутывайся. Мне нравилось твое общество, парень. Хотя при первой встрече я подумал, что из тебя не будет проку, прок был и есть. Ну, удачи тебе, друг.

Он протянул руку, и Том пожал ее.

— Ты можешь отправиться с графиней в Гингам, — закончил Скит, — а потом найти свой собственный путь, но отец Хобб хочет, чтобы ты сначала спас свою душу, Бог знает зачем.

Отец Хобб слез с коня и провел Томаса в церковь без крыши, где меж плитами зеленела проросшая трава. Он настоял на исповеди, и от слов покаяния Томас ощутил себя несчастным.

Когда все было кончено, отец Хобб вздохнул.

— Ты убил человека, Том, — горестно проговорил он, — а это великий грех.

— Святой отец... — начал Томас.

— Нет, нет, Том, не оправдывайся. Церковь говорит, что убивать в бою — долг воина перед своим господином, но ты убил вне закона. Бедняга оруженосец, он-то чем тебя обидел?

А ведь у него была мать, Том, подумай о ней. Нет, ты тяжко согрешил, и я должен наложить на тебя строгую епитимью. Преклонивший колени Томас взглянул наверх и между редеющими облаками над обгорелыми церковными стенами увидел парящего канюка. Потом отец Хобб подошел ближе и навис над кающимся.

— Я не заставлю тебя бубнить «Отче наш», Том, — сказал он, — а выберу наказание потяжелее. Кое-что очень тяжкое. — Священник возложил руку на голову Томаса. — Твоей епитимьей будет выполнение обещания, данного твоему отцу.

Он помолчал, ожидая ответа, но Томас не двигался, и отец Хобб сердито спросил:

— Ты слышишь?

— Да, святой отец.

— Ты разыщешь копье святого Георгия, Томас, и вернешь в Англию. Таково твое наказание. А теперь, — он перешел на отвратительную латынь, — именем Отца, и Сына, и Святого Духа я отпускаю тебе грехи. — Он сотворил крест. — Не трать свою жизнь попусту, Том.

— Похоже, я уже растратил ее, святой отец.

— Ты еще молод. Так кажется, когда молод. Когда ты молод, жизнь — это сплошная радость или страдание. — Он помог Томасу встать с колен. — Ты ведь не висишь на виселице, верно? Ты жив, Том, и в тебе еще много жизни. — Священник улыбнулся. — У меня такое чувство, что мы еще встретимся.

Томас попрощался с друзьями, и Уилл Скит, забрав коня сэра Саймона Джекилла, повел эллекин на восток. В разоренной деревне остался фургон и его маленький эскорт.

Старшего в эскорте звали Хью Болтби, он был одним из лучших латников Скита и считал, что, скорее всего, встретится с врагом на следующий день, где-нибудь близ Гингама. Ему предстояло передать графиню и скакать обратно к Скиту.

— А тебе бы лучше сменить одежду стрелка, Том, — сказал он.

* * *

Томас шагал рядом с фургоном, а конем правил Пьер — старик, которого придавил сэр Саймон. Жанетта не пригласила Томаса внутрь, она делала вид, что его не существует. Но на следующее утро, когда они встали лагерем на заброшенной ферме, графиня рассмеялась, увидев Томаса в наряде странствующего монаха.

— Мне очень жаль, что так получилось, — сказал он.

Жанетта пожала плечами.

— Может быть, оно и к лучшему. Пожалуй, мне стоило отправиться к герцогу Карлу еще прошлой зимой.

— Почему же вы не уехали, моя госпожа?

— Он не всегда был добр ко мне, — задумчиво проговорила она, — но, я думаю, теперь все может быть иначе.

Она убеждала себя, что отношение герцога к ней изменилось благодаря письмам, которые она ему посылала и которые могли ему помочь, когда он поведет свои войска на Ла-Рош-Дерьен. Она надеялась, что герцог примет ее, ведь ей отчаянно была нужна безопасная жизнь для сына, Шарля. Мальчик так радовался приключениям и поездке в тряском скрипучем фургоне. Они вместе начнут новую жизнь в Гингаме. И в Жанетте проснулась вера в эту новую жизнь. Ей пришлось покинуть Ла-Рош-Дерьен в лихорадочной спешке, бросив в повозку только возвращенные доспехи, меч и кое-что из одежды; впрочем, у нее были кое-какие деньги, которые, как подозревал Томас, дал ей Скит. Но настоящие ее надежды были связаны с герцогом Карлом, который наверняка подыщет ей дом и одолжит денег в счет пропавшего оброка из Плабеннека.

— И конечно, он полюбит Шарля, как ты думаешь? — спросила она Томаса.

— Разумеется, — ответил Том, посмотрев на мальчика, который размахивал вожжами и цокал языком в тщетных попытках заставить лошадь ехать быстрее.

— А что думаешь делать ты? — спросила графиня.

— Я-то не пропаду, — ответил Томас.

Ему не хотелось признаваться, что он не знает, что делать дальше. Вероятно, отправится во Фландрию, если сможет добраться. Поступит лучником в новое войско и будет по ночам молиться, чтобы никогда больше на его пути не попался сэр Саймон. Что касается епитимьи и копья святого Георгия, у него не было никаких соображений, как найти копье и как его вернуть на место.

На второй день пути Жанетта решила все-таки считать Томаса другом.

— Когда мы приедем в Гингам, — сказала она, — ты найдешь, где остановиться, а я уговорю герцога дать тебе пропуск. Даже странствующему монаху пригодится пропуск от герцога Бретани.

Но странствующие монахи не ходили с оружием, не говоря уж о длинном английском луке, и Томас не знал, куда его деть. Ему претила мысль избавиться от лука. Вид обгорелых бревен на заброшенных фермах подал ему идею. Он отломал короткий конец почерневшей жерди и привязал поперек к цевью лука со снятой тетивой, так что оно стало напоминать крестообразный посох пилигрима. Томасу вспомнился доминиканец, пришедший как-то в Хуктон с точно таким же посохом. Тот странствующий монах так коротко подстригал волосы, что казался лысым, и читал такие страстные проповеди у церкви, что отец Томаса прогнал его, устав от напыщенных речей. Теперь Томас рассчитывал изобразить такого же чудака. Жанетта предложила ему привязать к посоху цветы, чтобы замаскировать лук еще лучше, и он обернул свое оружие высоким загрубевшим клевером, выросшим на заброшенных полях.

Захваченный в Ланьоне фургон, влекомый сухопарой лошадкой, подскакивая и громыхая, катил на юг. Приближаясь к Гингаму, латники стали еще осторожнее, боясь засады арбалетчиков в прилегающем к самой дороге лесу. У одного из англичан был охотничий рог, и он постоянно трубил, чтобы предупредить врага о своем приближении и дать им знать, что отряд идет с миром, а Болтби прицепил к концу копья полоску белой ткани. Засады не было, но в нескольких милях от Гингама впереди показалась река, где путников поджидали вражеские солдаты. Вперед вышли два латника и дюжина арбалетчиков, подняв свое оружие, и Болтби позвал из фургона Томаса.

— Поговори с ними, — велел он.

Томас занервничал.

— Что им сказать?

— Дай им свое благословение, черт возьми, — сердито проговорил Болтби, — и скажи, что мы идем с миром.

С колотящимся сердцем и пересохшим ртом Томас пошел по дороге вперед, его черная ряса непривычно хлопала по лодыжкам. Помахав арбалетчикам рукой, он крикнул по-французски:

— Опустите оружие! Эти англичане идут с миром.

Один из всадников поскакал вперед. На его щите виднелся белый герб с горностаями, как у солдат герцога Иоанна. Сторонники герцога Карла окружали горностая синей гирляндой с геральдическими лилиями.

— Ты кто? — спросил всадник.

Томас открыл рот для ответа, но слова замерли в горле. Разинув рот, он уставился на всадника с рыжеватыми усами и странными желтыми глазами. «Внушительный ублюдок», — подумал Томас и поднес руку к лапе святого Гинфорта. Возможно, святой вдохновил его, так как он вдруг испытал подъем и нашел удовольствие в роли монаха.

— Я всего лишь смиреннейший раб Божий, сын мой, — вкрадчиво проговорил Томас.

— Англичанин? — с подозрением спросил латник. Томас говорил по-французски почти безупречно, но это был французский английских правителей, а не тот, на котором разговаривали во Франции.

Снова у Томаса похолодело в груди, но он выиграл время, перекрестившись, и с этим движением к нему вернулось вдохновение.

— Я шотландец, сын мой, — сказал он, и это немного успокоило подозрение желтоглазого, поскольку шотландцы всегда были союзниками Франции.

Томас ничего не знал о Шотландии, но сомневался, что и в Бретани многие знают больше. Это была далекая и во всех отношениях непривлекательная страна. Скит всегда говорил, что Шотландия — это край болот, скал и поганых язычников, которых убить вдвое труднее, чем любого француза.

— Я шотландец, — повторил беглец, — и привел родственницу герцога, оказавшуюся в руках англичан.

Всадник взглянул на фургон.

— Родственницу герцога Карла?

— А что, есть другой герцог? — с невинным видом спросил Томас. — Это графиня Арморика с сыном, который приходится внучатым племянником герцогу и сам по рождению граф. Англичане продержали их шесть месяцев в плену, но милостью Божьей теперь смягчились и отпустили. Герцог, я знаю, будет рад принять ее.

Томас раздувал титул Жанетты и ее родственную связь с герцогом, как свежевзбитые сливки, и враг проглотил историю целиком. Солдаты дали фургону проехать. Томас смотрел, как Хью Болтби пустил свой отряд легкой рысью, стремясь держаться по возможности подальше от арбалетчиков. Командир вражеских латников переговорил с Жанеттой, и, похоже, на него произвело впечатление ее высокомерие. Он сказал, что для него будет честью проводить графиню в Гингам, хотя предупредил, что герцога в данный момент в городе нет, но он уже возвращается из Парижа. Говорят, он сейчас в Рене, откуда до Гингама всего лишь день пути.

— Ты доставишь меня в Рен? — спросила Жанетта Томаса.

— А вы хотите, моя госпожа?

— Пьер стар и утратил былую силу, — ответила она. — Молодой человек всегда пригодится. Кроме того, если ты собираешься во Фландрию, тебе нужно в Рене переправиться через реку.

Так и получилось, что Томас составил ей компанию и еще три дня ехал в еле тащившемся фургоне. За Гингамом им не нужен был конвой, поскольку тут, на востоке Бретани, опасность встретить английских мародеров была мала и дороги патрулировались войсками герцога. Местность казалась Томасу странной: он привык к заросшим сорняками полям, заброшенным садам и покинутым деревням, а здесь в хозяйствах трудились люди и фермы процветали. Церкви были больше, в их окнах виднелись витражи, и все меньше и меньше людей говорили по-бретонски. Это все еще была Бретань, но здесь господствовал французский язык.

Путники останавливались в сельских тавернах с блохами в соломе. Жанетте с сыном отводили комнаты, считавшиеся лучшими, а Томас делил со слугами конюшню. По дороге им повстречались два священника, но ни один из них не заподозрил в Томасе самозванца. Он приветствовал их на латыни, на которой говорил лучше их, и оба пожелали ему доброго дня и счастливого пути. Томас почти ощущал их облегчение оттого, что он не ввязывается с ними в более пространную беседу. Доминиканцы были непопулярны среди приходских священников. Странствующие монахи сами были священниками, но считали своим долгом подавление ереси. Поэтому визит доминиканца предполагал, что приходской священник не выполняет свои обязанности, и даже грубый, неотесанный молодой монах вроде Томаса не встречал радушного приема.

В Рен они прибыли во второй половине дня. На востоке небо застилали темные тучи, и маячивший на их фоне город показался Томасу самым большим из когда-либо виденных. Городские стены были вдвое выше, чем в Ланьоне или Ла-Рош-Дерьене, и через каждые несколько ярдов, как контрфорсы, были построены башни с заостренными крышами, откуда арбалетчики могли стрелять по любым наступающим войскам. Над стенами возвышалась крепость из светлого камня с развешенными флагами, превосходившая по высоте крепостные башни и колокольни церквей и соборов. Холодный ветер нес на запад запахи большого города — вонь сточных канав, смрад сыромятен и дым.

Стража у восточных ворот заинтересовалась найденными в фургоне связками стрел, но Жанетта убедила солдат, что это трофеи, которые она везет герцогу. Они также хотели взять таможенный сбор за изысканные доспехи, и Жанетта снова произнесла речь, напирая на свой титул и с привычной естественностью упоминая имя герцога. В конце концов солдаты уступили и пропустили фургон в узенькие улочки с выступавшими на проезжую часть лавками. За фургоном побежали нищие. Правившего лошадью Томаса толкали солдаты. Город был набит ими. Большинство латников носили эмблемы с белым горностаем и гирляндой, но у многих на камзоле было генуэзское изображение чаши Грааля. Присутствие такого количества войск подтверждало, что герцог действительно в городе и готовится к походу, чтобы изгнать англичан из Бретани.

Под маячившими в вышине двумя башнями собора путники нашли таверну. Жанетта хотела подготовить себя к аудиенции у герцога и потребовала отдельную комнату, но за свои деньги смогла получить лишь каморку с пауками под самой крышей. Хозяин постоялого двора, болезненного вида парень, сказал, что Томасу, наверное, лучше остановиться в доминиканском монастыре, что находится рядом с церковью Святого Жермена к северу от собора. Но Томас заявил, что его предназначение — быть среди грешников, а не святых, и хозяин проворчал, что тот может спать во дворе, в фургоне графини.

— И никаких проповедей, святой отец, — добавил он. — Обойдемся без этого добра в «Трех ключах».

Служанка причесала Жанетту: заплела ее черные волосы в косы и свила их наподобие бараньих рогов, закрыв уши. Графиня надела красное бархатное платье, избежавшее разграбления, с юбкой, ниспадавшей от груди до пола, и белым корсажем с замысловатой вышивкой из васильков и маргариток, зашнурованным до самой шеи. Широкие рукава платья были подбиты лисьим мехом и доставали до красных туфель с роговыми пряжками. Подбитая тем же мехом шляпка гармонировала с платьем и была украшена иссиня-черной кружевной вуалью. Поплевав на руку, Жанетта стерла с лица сына грязь и отвела его вниз, во двор таверны.

— Как ты думаешь, вуаль уместна? — обеспокоенно спросила она Томаса.

Тот пожал плечами:

— По-моему, да.

— А цвет? Ничего, что платье красное?

Томас кивнул, скрыв удивление. Никогда еще он не видел такого шикарного платья. Теперь Жанетта выглядела настоящей графиней, а ее сын щеголял в чистой блузе, и волосы его были смочены и приглажены.

— Тебе предстоит встреча с двоюродным дедушкой! — сказала Шарлю Жанетта, лизнув палец и стирая остатки грязи с его шеи. — А он приходится племянником королю Франции. И это означает, что ты тоже родственник короля! Да, ты королевская родня! Разве тебе не повезло?

Шарля раздражала суетливость матери, но она не замечала этого, давая наставления Пьеру, своему слуге, как следует уложить в огромный мешок доспехи и меч. Ей хотелось показать доспехи герцогу.

— Хочу, чтобы он знал, — сказала она Томасу, — что когда мой сын вырастет, то будет сражаться за своего герцога.

Пьер, утверждавший, что ему уже стукнуло семьдесят, взял мешок и чуть не упал под его весом. Томас предложил свои услуги, чтобы отнести поклажу в крепость, но Жанетта и слышать об этом не хотела.

— Ты мог сойти за шотландца среди простого люда, но в окружении герцога могут оказаться люди, бывавшие в Шотландии. — Она разгладила складки на красной бархатной юбке. — Подожди здесь, а я пришлю Пьера назад с сообщением и, может быть, далее передам немного денег. Я уверена, герцог проявит щедрость. И еще попрошу для тебя пропуск. На какое имя? Шотландское? Просто монах Томас? Как только он тебя увидит, — сказала Жанетта сыну, — сразу откроет свой кошелек, ведь правда? Ну конечно же!

Пьеру удалось взвалить доспехи на плечо и не упасть при этом, и Жанетта взяла сына за руку.

— Я пришлю тебе весточку, — пообещала она Томасу.

— Да благословит тебя Бог, дитя мое, — сказал тот, — и да пребудет с тобой блаженный святой Гинфорт.

Жанетта наморщила нос при упоминании святого Гинфорта, который, как ей стало известно от Томаса, на самом деле был псом.

— Я возложу упования на святого Ренана, — с упреком проговорила она и удалилась.

За ней последовали Пьер с женой, а Томас остался ждать во дворе, благословляя конюхов, бездомных кошек и виноторговцев. Его отец как-то раз сказал: «Известная доля безумия — и тебя или посадят под замок, или сделают святым».

Наступила ночь, сырая и холодная, с порывистым ветром, задувающим в соборные башни и шуршащим соломой на крыше таверны. Томасу подумалось о епитимье, наложенной на него отцом Хоббом.

Было ли копье настоящим? Действительно ли оно вошло в чешую змея, проткнуло ребра и поразило сердце с холодной кровью? Томас думал, что да. Его отец верил в это, а его отец мог быть сумасшедшим, но никак не дураком. Копье выглядело старым, очень старым. Раньше Томас молился святому Георгию, но теперь нет, и это наполнило его таким чувством вины, что он упал на колени рядом с фургоном и попросил святого простить ему все прегрешения, простить убийство оруженосца и монашеское одеяние.

«Я не хочу быть плохим человеком, — говорил он победителю змея, — но ведь так легко забыть небо и святых. А если хочешь, — молился он, — я найду копье, но ты должен мне сказать, что с ним делать».

Вернуть в Хуктон? Но, насколько знал Томас, Хуктона больше не существовало. Возвратить его тому, кто владел этим копьем до того, как дед украл его? А кто был его дед? И почему отец скрывался от своей семьи? И почему семья стремилась найти его и отобрать копье? Томас не знал этого и в последние три года не задумывался об этом, но здесь, во дворе таверны, его вдруг разобрало любопытство. Его дед был солдатом и вором, но кто такой он был? Томас добавил к своим молитвам святому Георгию просьбу дать ему разузнать все это.

— Молишься о дожде, святой отец? — спросил один из конюхов. — Полагаю, он должен пойти. Сейчас нужен дождь.

Томас мог бы поесть в таверне, но внезапно его стало раздражать заполненное народом помещение, где солдаты герцога пели, орали и бранились со своими женщинами. Да и не хотелось встречаться с настороженным хитрецом-хозяином. Почему это Томас не пошел в монастырь? А еще любопытнее — почему это монах путешествует с такой красавицей?

— Она моя двоюродная сестра, — сказал ему Томас, и тот притворился, что поверил.

Томасу не хотелось новых вопросов, и потому он остался во дворе и кое-как поужинал тем, что осталось в фургоне, — черствым хлебом, прокисшим луком и засохшим сыром.

Начинался дождь, Томас забился поглубже в фургон, слушая, как стучат капли по парусине. Он представил, как Жанетту и ее маленького сына сейчас угощают засахаренными вкусностями на серебряных блюдах, прежде чем уложить спать на чистые льняные простыни в завешанной гобеленами спальне, и ему стало жаль себя. Он был беглецом, а Жанетта — его единственным союзником. Но она была слишком высока и могущественна для него.

Колокола возвестили о закрытии городских ворот. По улицам прошли дозоры, высматривая огни, которые могут за считанные часы уничтожить весь город. На стенах ежились часовые, а на вершине крепости развевались флаги герцога Карла. Томаса окружали враги, и единственной его защитой были сообразительность и одеяние доминиканца. Он был совсем один.

* * *

При приближении к крепости Жанетта все больше нервничала, но убеждала себя, что Карл Блуаский примет ее в свое окружение и признает ее сына, названного в его честь. Муж Жанетты всегда говорил, что герцог полюбит ее, как только узнает получше. Да, в прошлом Карл был к ней холоден, но ее письма должны были убедить его в ее преданности. Она не сомневалась, что у него, по крайней мере, хватит благородства не бросить женщину в беде.

К ее удивлению, попасть в крепость оказалось легче, чем договориться о проходе через городские ворота. Стражники махнули рукой на подъемный мост, она прошла под арку и оказалась в обширном дворе, окруженном конюшнями, клетями и складами. Два десятка латников упражнялись во владении мечом. В вечерних сумерках их клинки высекали искры. Другие искры летели из кузницы, где подковывали лошадей. Жанетта учуяла запах паленого копыта, который смешивался с вонью навоза и смрадом разлагающегося трупа, висевшего на цепях высоко на стене. Безграмотно написанная табличка лаконично объясняла, что казненный был вором.

Распорядитель провел Жанетту через вторую арку в большой холодный зал, где два десятка просителей дожидались приема у герцога. Секретарь спросил ее имя и, когда Жанетта представилась, в молчаливом удивлении приподнял брови.

— Его светлости доложат о вашем присутствии, — нудно и без выражения проговорил он, оставив ее дожидаться на каменной скамье, шедшей вдоль одной из высоких стен зала.

Пьер опустил доспехи на пол и примостился рядом с ними. Некоторые просители ходили туда-сюда, сжимая в руках свитки и шепотом повторяя слова, которые собирались произнести перед герцогом; другие жаловались секретарям, что ждут здесь уже три, четыре, а то и пять дней. Долго ли еще? У столба задрала ногу какая-то собака, потом в зал ворвались два мальчика лет шести-семи с деревянными мечами. Они мельком взглянули на просителей и тут же бросились наверх по охраняемой латниками лестнице. Жанетта предположила, что это сыновья герцога, и ей представилось, как Шарль подружится с этими мальчиками.

— Ты будешь здесь счастлив, — с убеждением сказала она.

— Мама, я хочу есть.

— Уже скоро, милый. Потерпи.

Жанетта все ждала. По верхней галерее лестницы прошли две женщины в светлых платьях из дорогого льна; они словно плыли, и Жанетта в своем мятом красном бархате вдруг почувствовала себя как в обносках.

— Ты должен держаться с герцогом вежливо, — сказала она Шарлю, который от голода начинал капризничать. — Опустись перед ним на колено. Ты умеешь это делать? Ну-ка, покажи мне.

— Я хочу домой!

— Покажи маме, как ты опускаешься на колено. Вот, хорошо!

Жанетта поворошила сыну волосы и тут же постаралась снова привести их в порядок. С лестницы доносились сладкие звуки арфы и томной флейты, и Жанетта с тоской подумала о той жизни, которой всегда хотела. Жизни графини, жизни, окруженной музыкой и красивыми мужчинами, изяществом и могуществом. Она перестроит Плабеннек, хотя и неизвестно, на какие средства, но сделает башню больше и устроит вот такую же каменную лестницу.

Прошел час, потом еще один. Стемнело. Зал тускло освещали два факела, посылая под высокие своды копоть. Шарль совсем раскапризничался, Жанетте пришлось взять его на руки и укачивать, чтобы он уснул. По ступеням, держась под руку, спустились два священника, они смеялись чему-то. Затем сбежал слуга в ливрее герцога. Все просители выпрямились и с надеждой посмотрели на него. Он прошел к столу секретарей, поговорил о чем-то с ними, потом обернулся и поклонился Жанетте.

Она встала.

— Вы останетесь здесь, — велела графиня своим слугам.

Остальные просители обиженно уставились на нее: она последняя пришла в этот зал, а вызвали ее первую. Шарль еле волочил ноги, и Жанетта слегка шлепнула его по затылку, напоминая о манерах.

— Его светлость в добром здравии? — нервничая, спросила графиня.

Слуга не ответил, а просто провел ее по ступеням, потом направо по галерее, куда через открытые окна долетали капли дождя. Они прошли под арку и поднялись еще по одной лестнице, после чего слуга распахнул высокую дверь и объявил:

— Граф Арморика и его мать!

Круглая комната за дверью находилась, очевидно, в одной из башен крепости. Сбоку виднелся большой камин, а крестообразные прорези окон выходили в серую сырую темноту за стенами. Сама круглая комната была ярко освещена сорока или пятьюдесятью свечами, отбрасывавшими желтый свет на гобелены, огромный полированный стол, кресло, аналой с резными изображениями страстей Христовых и покрытую мехом кушетку. Пол был устлан оленьими шкурами, скрадывавшими звук шагов. За столом поменьше работали два секретаря, а за большим столом сидел сам герцог в роскошном темно-синем халате. Рядом с аналоем стоял сухопарый священник средних лет, светловолосый и узколицый. Он с неприязнью смотрел на Жанетту.

Она присела перед герцогом в поклоне и подтолкнула Шарля, шепнув ему:

— На колено!

Мальчик заплакал и зарылся лицом в ее юбку.

Герцог вздрогнул от детского плача, но ничего не сказал. Он был еще молод, хотя ближе к тридцати, чем к двадцати, худощав, со светлой бородкой и усами, с бледным настороженным лицом. Длинные белые костлявые пальцы переплелись под подбородком. Уголки губ были опущены вниз. Он имел репутацию образованного и набожного человека, но на лице читалась раздражительность, встревожившая Жанетту. Ей хотелось, чтобы герцог что-то сказал, но все четверо мужчин в комнате рассматривали ее в полной тишине.

— Имею честь представить вам вашего внучатого племянника графа Арморику, — сказала Жанетта, подтолкнув вперед плачущего сына.

Герцог взглянул на мальчика. Его лицо ничего не выразило.

— Его назвали Шарлем, — продолжала она.

С таким же успехом она могла бы промолчать, поскольку герцог так ничего и не сказал. Тишину нарушали лишь детские всхлипы и потрескивание огня в большом очаге.

— Надеюсь, вы получали мои письма, — нервно добавила Жанетта.

Внезапно заговорил священник, и она подскочила от неожиданности.

— Вы явились сюда, — сказал он резким голосом, — со слугой, который принес какую-то ношу. Что это?

Жанетта поняла, что они приняли мешок за дар герцогу, и покраснела, поскольку у нее не возникло такой мысли. Даже пустячный подарок стал бы жестом вежливости, но она просто забыла о положенной в таком случае учтивости.

— Там лежат доспехи и меч моего умершего мужа, которые я спасла от англичан. Англичане оставили меня ни с чем. Ни с чем. Я берегу доспехи и меч для сына, чтобы когда-нибудь он мог воспользоваться ими, сражаясь за своего сеньора.

Она склонила голову перед герцогом.

Тот рассматривал свои ногти. Жанетте показалось, что за все время он ни разу не моргнул, и это, как и его молчание, вызывало неловкость.

— Его светлость хотел бы взглянуть на доспехи, — заявил священник, хотя герцог не проявил признаков какого-либо желания.

Священник щелкнул пальцами, и один из секретарей вышел из комнаты. Второй, вооружившись ножницами, обошел вокруг комнаты, срезая обгоревшие фитили на свечах в железных подсвечниках. Герцог и священник не обращали на него внимания.

— Вы говорите, что писали письма его светлости, — снова заговорил священник. — Касательно чего?

— Я писала про новые укрепления в Ла-Рош-Дерьене, святой отец, и предупреждала его светлость о нападении англичан на Ланьон.

— Если верить вашим словам... — произнес священник. — Если верить вашим словам...

Шарль по-прежнему плакал, и Жанетта дернула его за руку в надежде усмирить, но малыш заплакал еще громче. Секретарь, не оборачиваясь на герцога, переходил от свечи к свече. Ножницы лязгали, на мгновение взвивался клуб дыма, а потом ровный огонек разгорался еще ярче. Шарль ревел.

— Его светлость не любит хнычущих детей, — сказал священник.

— Мальчик голоден, святой отец, — нервно объяснила Жанетта.

— Вы приехали с двумя слугами?

— Да, святой отец.

— Они могут вместе с мальчиком поесть на кухне, — сказал священник.

Он щелкнул пальцами срезающему фитили секретарю, тот положил ножницы на ковер и взял за руку испуганного Шарля. Мальчик не хотел покидать мать, но секретарь оттащил его. Жанетта с дрожью слышала, как звук плача удаляется вниз по лестнице.

Не считая шевеления пальцами, герцог хранил неподвижность и только смотрел на Жанетту с непроницаемым выражением лица.

— Так вы утверждаете, — продолжил свой допрос священник, — что англичане оставили вас ни с чем?

— Они забрали все, что я имела! — страстно проговорила Жанетта.

Священник вздрогнул от ее голоса.

— Если они оставили вас в нищете, мадам, почему же вы не обратились к нам за помощью раньше?

— Я не хотела обременять его светлость, святой отец.

— А теперь захотели? Жанетта нахмурилась.

— Я привезла с собой племянника его светлости, законного владельца Плабеннека. Или вы предпочли бы, чтобы он вырос среди англичан?

— Не дерзите, дитя мое, — спокойно проговорил священник.

В комнату вернулся первый секретарь. Он принес мешок, содержимое которого вывалил на оленью шкуру перед столом герцога. Тот несколько секунд рассматривал доспехи, а потом откинулся на спинку резного кресла.

— Весьма тонкой работы, — заметил священник.

— Они очень ценны, — согласилась Жанетта.

Герцог снова уставился на доспехи. Ни один мускул на его лице не дрогнул.

— Его светлости нравится, — сказал священник и сделал рукой знак секретарю.

Тот, без слов понимая, чего от него хотят, собрал доспехи и меч и вынес из комнаты.

— Я рада, что они понравились вашей светлости, — проговорила Жанетта и снова присела.

У нее возникла смутная догадка, что герцог, несмотря на сказанные ею слова, принял доспехи и меч за подарок, но переспрашивать не хотелось. Это можно выяснить позже. Через стрельчатые прорези окон ворвался порыв холодного ветра и принес капли дождя; пламя на свечах задрожало.

— Так чего же вы просите у нас? — спросил священник.

— Моему сыну нужно убежище, святой отец, — нерешительно проговорила Жанетта. — Ему нужен дом, место, где он мог бы расти и учиться быть воином.

— Его светлость с радостью удовлетворяет эту просьбу, — ответил священник.

Жанетта ощутила прилив огромного облегчения. Атмосфера в комнате была столь недружелюбна, что графиня боялась, как бы ее не вышвырнули подобно нищей попрошайке. Слова священника, хотя и прозвучали холодно, подбодрили ее. Герцог брал на себя эту ответственность, и Жанетта в третий раз присела перед ним.

— Благодарю вас, ваша светлость.

Священник собрался что-то сказать, но, к удивлению Жанетты, герцог протянул свою белую руку, и священник преклонил голову.

— Нам это доставит удовольствие, — проговорил герцог высоким тонким голосом, — поскольку ваш сын дорог нам и мы желаем, чтобы он вырос и стал воином, как его отец.

Обернувшись к священнику, он кивнул головой, и тот с величественным поклоном удалился из комнаты.

Герцог встал и, пройдя к очагу, протянул руки к язычкам пламени.

— До нас дошло, — проговорил он отстраненно, — что уже три квартала Плабеннек не платит нам оброк.

— Этим районом владеют англичане, ваша светлость.

— И вы в долгу передо мной, — сказал герцог, хмурясь.

— Если вы окажете покровительство моему сыну, ваша светлость, я буду в вечном долгу перед вами, — смиренно проговорила Жанетта.

Герцог снял головной убор и провел рукой по светлым волосам. Жанетта подумала, что без шляпы он выглядит моложе, но последовавшие затем слова заставили ее содрогнуться:

— Я не хотел, чтобы Анри женился на вас. Он замолчал.

Какое-то мгновение Жанетта была просто оглушена его прямотой.

— Мой муж сожалел о недовольстве вашей светлости его браком, — наконец тихо выговорила она.

Герцог пропустил эти слова мимо ушей.

— Ему следовало жениться на Лизетте Дикарской. У нее были деньги, земли, крестьяне. Она бы принесла богатство нашему семейству. В тяжелые времена богатство... — он помолчал, ища нужное слово, — это опора. А у вас, мадам, нет опоры.

— Только доброта вашей светлости, — сказала Жанетта.

— Ваш сын под моей опекой, — продолжал герцог. — Он будет воспитываться в моем доме и обучаться искусству войны и жизненным премудростям, как подобает его рангу.

— Благодарю вас, — попыталась изобразить смирение Жанетта.

Ей хотелось увидеть с его стороны какую-то теплоту, но с тех пор, как герцог подошел к огню, он не поднимал глаз. И вдруг он повернулся к ней.

— Кажется, в Ла-Рош-Дерьене есть стряпчий по имени Бела?

— Да, действительно, ваша светлость.

— Он утверждает, что ваша мать была еврейкой. Последнее слово прозвучало с особой резкостью. Жанетта приоткрыла рот от изумления. Несколько мгновений она была не в силах вымолвить ни слова, голова кружилась. Не верилось, что Бела мог такое сказать. Наконец ей удалось собраться.

— Это ложь!

— Он также сообщает нам, — продолжил герцог, — что вы просили у Эдуарда Английского права получать оброк с Плабеннека.

— Что мне оставалось?

— И просили опеки над вашим сыном со стороны Эдуарда? — язвительно спросил герцог.

Жанетта открыла и снова закрыла рот. Обвинения были так грубы и следовали так быстро, что она не знала, как защититься. Это правда, ее сын был взят под опеку короля Эдуарда, но Жанетта тут была ни при чем; она даже не присутствовала, когда граф Нортгемптонский принял такое решение. Но прежде чем Жанетта успела возразить или объяснить что-либо, герцог заговорил снова:

— Бела сообщает нам, что многие горожане Ла-Рош-Дерьена довольны английскими захватчиками.

— Да, некоторые, — признала Жанетта.

— И что вы, мадам, держите в своем доме английских солдат, которые охраняют вас.

— Они силой ворвались в мой дом! — в негодовании воскликнула графиня. — Ваша светлость должны верить мне! Я не хотела их пускать!

Герцог покачал головой.

— Нам кажется, мадам, что вы оказали гостеприимство нашим врагам. Ваш отец был виноторговцем, не так ли?

Жанетта была слишком изумлена, чтобы что-то ответить. До нее постепенно стало доходить, что Бела предал ее, и все же она не оставляла надежды убедить герцога в своей невиновности.

— Я не оказывала им гостеприимства. Я сражалась против них!

— Торговцы, — сказал герцог, — преданы только деньгам. У них нет чести. Честь нельзя купить, мадам. Она дается от рождения. Как конь получает от рождения резвость и храбрость, а собака — сообразительность и свирепость, так же и благородный человек наследует честь. Как из пахотной лошади не сделаешь скакуна, так и из торговца не сделаешь благородного человека. Это противоречит естеству и божеским законам. — Он перекрестился. — Ваш сын — граф Арморика, и ему дарована честь, но вы, мадам, — дочь торговца и еврейки.

— Это неправда!

— Не кричите на меня, мадам, — холодно проговорил герцог. — Вы утомляете меня. Вы посмели явиться сюда, вырядившись в лисий мех, и ожидали получить у меня убежище? И чего еще? Денег? Я дам приют вашему сыну, а вам, мадам, я дам мужа. — Неслышно ступая по оленьей шкуре, он подошел к ней. — Вы не годитесь в матери графу Арморике. Вы предоставили свой дом врагу, у вас нет чести.

— Я... — снова запротестовала было Жанетта. Но герцог вдруг ударил ее по щеке.

— Замолчите, мадам. Замолчите. — Он потянул за шнуровку ее корсажа, а когда Жанетта осмелилась оказать сопротивление, ударил ее снова. — Вы шлюха, мадам, — сказал герцог и, потеряв терпение с запутанной шнуровкой, поднял с ковра оставленные слугой ножницы и разрезал шнурки, обнажив грудь Жанетты.

Женщина была так изумлена, оглушена и напугана, что даже не пыталась защититься. Это был не сэр Саймон Джекилл, а ее господин, племянник короля и дядя ее мужа!

— Вы красивая шлюха, мадам, — с ухмылкой проговорил герцог. — Чем вы очаровали Анри? Еврейской ворожбой?

— Нет! — заплакала Жанетта. — Пожалуйста, не надо!

Герцог расстегнул свое одеяние, и Жанетта увидела, что под ним ничего не надето.

— Нет! — снова повторила она. — Прошу вас, нет!

Герцог толкнул ее, и она упала на кровать. Его лицо по-прежнему не выражало никаких чувств — ни похоти, ни удовольствия, ни гнева. Он задрал ей юбку, забрался на кровать и изнасиловал ее без каких-либо признаков наслаждения. Если его лицо что-то и выражало, то только злобу. В конце концов, содрогаясь, он рухнул на нее. Жанетта плакала. Герцог вытерся ее бархатной юбкой.

— Это плата за недоимку с Плабеннека, — сказал он, потом слез с нее, встал и запахнул горностаевые края одежды. — Вас разместят на ночлег поблизости, мадам, а завтра я выдам вас за одного из моих латников. Ваш сын останется здесь, а вы отправитесь туда, куда пошлют вашего нового мужа.

Жанетта рыдала на кровати. Состроив гримасу отвращения, герцог перекрестил комнату и преклонил колени перед распятием.

— Приведите в порядок платье, мадам, — холодно сказал он, — и возьмите себя в руки.

В корсаже осталось достаточно шнурков, чтобы удержать его на груди. Сквозь пламя свечей Жанетта взглянула на герцога.

— У вас нет чести, — прошипела она. — У вас нет чести! Герцог не слушал ее. Он позвонил в колокольчик, потом сцепил руки и закрыл глаза в молчаливой молитве. И все еще молился, когда вошли священник и слуга. Они без единого слова взяли Жанетту под руки и отвели в маленькую комнатку под спальней герцога. Ее втолкнули внутрь, захлопнули дверь. Она услышала, как снаружи задвигают засов. Во временной темнице был набитый соломой тюфяк и куча метел, но никакой мебели.

Она бросилась на тюфяк и зарыдала. Ее сердце обливалось кровью.

За окном выл ветер, в ставни бил дождь, и Жанетте хотелось умереть.

* * *

Томаса разбудили городские петухи. Утро встретило его холодным ветром и проливным дождем, хлеставшим по промокшей парусине фургона. Томас откинул полог и уселся, глядя на лужи, растекшиеся по мощенному булыжником двору. От Жанетты не было никаких известий, и он подумал, что их и не будет. Уилл Скит был прав. Жанетта жестка, как кольчуга, и теперь она оказалась на своем месте — в это холодное промозглое утро, вероятно, нежится в мягкой постели в теплой комнате с очагом, который заботливо натопили герцогские слуги. Она даже не вспомнит о Томасе.

«А какой весточки ты ожидал?» — спросил себя Томас. Проявления привязанности? Он хотел этого, но убеждал себя, что просто ждет от Жанетты подписанного герцогом пропуска, хотя и понимал, что никакого пропуска не нужно. Он просто должен идти на северо-восток, полагаясь на защиту своего наряда доминиканца. Томас слабо представлял, как добраться до Фландрии, но знал, что где-то поблизости от этой местности находится Париж. Поэтому он считал, что нужно отправиться вдоль реки Сены и она приведет его из Рена в Париж. Больше всего его беспокоила возможная встреча на дороге с каким-нибудь настоящим доминиканцем, который сразу поймет, что Томас имеет весьма смутные представления о порядках братства и о его иерархии. Но он утешал себя тем, что шотландские доминиканцы, вероятно, страшно далеки от цивилизации и потому его невежество будет воспринято как должное. Как-нибудь обойдется, говорил он себе.

Томас смотрел, как по лужам хлещет дождь. «Ничего от Жанетты не дождешься», — подумал он и, подтверждая это унылое пророчество, собрал свой скудный багаж. Кольчугу оставлять было жаль, но она много весила, и он запихнул ее в фургон, потом сунул в мешок три связки стрел. Семьдесят две стрелы тоже были нелегкой ношей, а их наконечники грозили прорвать мешок, но не хотелось путешествовать без этих связок, перевязанных пеньковой тетивой. Еще одной тетивой он воспользовался, чтобы привязать к ноге нож. Его, как и кошелек с деньгами, скрывал черная сутана.

Томас собрался идти, но дождь обрушился на город, как ливень стрел. На западе гремел гром, дождь стучал по соломе, стекал с крыш и вмиг переполнил канавы, так что из двора выплыли нечистоты. Наступил полдень, о чем возвестили приглушенные дождем соборные колокола, а город все заливало. Гонимые ветром темные тучи окутали башни собора, и Томас сказал себе, что отправится, как только ливень поутихнет. Но гроза разыгралась еще пуще. Над собором сверкали молнии, город сотрясали громовые раскаты. Томас поежился, опасаясь небесного гнева. Он смотрел на отражение молний в огромном западном окне собора и поражался: столько стекла! Дождь все лил, и Томас уже начал опасаться, что окажется заточен в фургоне на несколько дней. И тут, когда неистовые громовые раскаты оглушили весь город, он увидел Жанетту.

Поначалу он не узнал ее. Он просто увидел, что под аркой постоялого двора стоит женщина и по ее туфлям течет вода.

Все жители Рена забились в убежища, но эта женщина, промокшая и жалкая, возникла из ниоткуда. Ее волосы, некогда столь тщательно уложенные, свисали прямыми черными прядями на промокшее красное бархатное платье. И Томас узнал это платье, а потом увидел ее лицо, искаженное страданием, и выбрался из фургона.

— Жанетта!

Она стонала, ее губы кривились и дрожали. Она была не в состоянии говорить — просто стояла и плакала.

— Моя госпожа! — сказал Томас. — Жанетта!

— Нам нужно уходить, — с трудом выговорила она. — Нужно уходить.

Обычно она пользовалась сажей, чтобы подкрасить глаза. Теперь по ее лицу были размазаны черные полосы.

— Мы не можем идти в такое ненастье!

— Нужно идти! — злобно закричала она на него. — Нужно уходить!

— Я раздобуду коня, — сказал Томас.

— У нас нет времени! — Жанетта дернула его за рясу. — Нужно идти. Сейчас же!

Она попыталась вытянуть Томаса через арку на улицу.

Он вырвался от нее и побежал к фургону, откуда достал замаскированный под посох лук и тяжелый мешок. Там был и плащ Жанетты, Томас взял его и накинул ей на плечи, но она даже не заметила этого.

— Что случилось? — спросил Томас.

— Они найдут меня здесь, разыщут! — в панике объяснила Жанетта и потащила его через ворота таверны.

Томас повел ее на восток по кривой улице, которая вела к изящному каменному мосту через Сену, а потом к городским воротам. Огромные ворота были заперты, но дверца в одной створке оставалась открытой, и стражников не заботило, что какой-то дурень-монах хочет вывести безумно промокшую женщину из города. Жанетта постоянно оглядывалась, боясь погони, но так и не объяснила Томасу своей паники и своих слез. Она просто спешила на восток, не чувствуя дождя, ветра и грома.

Буря улеглась к сумеркам, когда они добрались до деревни, где имелось некое жалкое подобие таверны. Томас нырнул в низкую дверь и попросил ночлега, положив на стол несколько монет.

— Мне нужен приют для моей сестры, — сказал он, полагая, что у любого вызовет подозрение монах, следующий куда-то с женщиной. — Приют, пища и огонь, — проговорил он, добавив еще одну монету.

— Для твоей сестры?

Хозяин таверны, низенький человечек с изрытым оспой лицом и вздутыми венами, уставился на Жанетту, присевшую на крыльце.

Томас постучал по голове, намекая, что она не в своем уме.

— Я веду ее к мощам святого Гинфорта, — объяснил он.

Хозяин таверны посмотрел на монеты, потом снова взглянул на Жанетту и решил, что странная парочка может занять пустующий коровник.

— Можете развести там огонь, — проворчал он, — но только не запалите солому на крыше.

Томас развел огонь, взяв угли на кухне, потом принес еды и пива. Он заставил Жанетту поесть супа и хлеба, а потом пододвинул ее поближе к огню. Потребовалось два часа уговоров, прежде чем она рассказала ему всю историю и снова зарыдала. Томас слушал, побледнев.

— И как же вам удалось убежать? — спросил он, когда Жанетта притихла.

Оказалось, что какая-то женщина отодвинула засов, чтобы взять метлу. Она удивилась, увидев там Жанетту, и еще больше поразилась, когда та метнулась мимо нее. Жанетта покинула крепость, боясь, что солдаты ее задержат, но никто не обратил на нее внимания, и теперь она в бегах. Как и Томас. Но она потеряла гораздо больше его. Она потеряла сына, честь и будущее.

— Ненавижу мужчин, — сказала Жанетта и поежилась, так как убогий огонь от сырой соломы и гнилых дров едва ли мог высушить ее одежду. — Ненавижу мужчин, — повторила она и взглянула на Томаса. — Что нам делать дальше?

— Вам нужно поспать, — сказал он, — а завтра мы отправимся на север.

Жанетта кивнула, но ему показалось, что она не поняла его слов. Она была в отчаянии. Колесо фортуны, однажды вознесшее ее столь высоко, низринуло ее в бездну.

Жанетта заснула, но когда серым утром, на рассвете, Томас проснулся, то увидел, что она тихо плачет. Он не знал, что сделать или сказать, и просто лежал в соломе, пока не услышал, как со скрипом отворилась дверь таверны. Тогда он пошел принести воды и чего-нибудь поесть. Жена хозяина таверны отрезала ему хлеба и сыра, а сам хозяин поинтересовался, далеко ли предстоит идти Томасу.

— Мощи святого Гинфорта находятся во Фландрии, — ответил тот.

— Во Фландрии! — воскликнул хозяин, словно это было на обратной стороне луны.

— Семья просто не знает, что с ней делать, — объяснил Томас, — а я не знаю, как добраться до Фландрии. И думал сначала отправиться в Париж.

— Не в Париж, — презрительно сказала жена хозяина. — Ты должен идти в Фужер.

Ее отец, объяснила она, часто вел торговлю с северными странами, и она не сомневается, что путь Томаса лежит через Фужер и Руан. Дорогу за Руаном она не знает, но уверена, что нужно добираться туда. Сначала, сказала она, нужно двигаться по небольшой дороге, что идет из деревни на север. Она тянется через лес, добавил хозяин, и нужно быть начеку, поскольку там скрываются люди, избежавшие правосудия, но через несколько миль выйдешь на Фужерский тракт, который патрулируют солдаты герцога.

Томас поблагодарил женщину, благословил приютивший их дом и взял еды для Жанетты, но та отказалась от пищи. В ней как будто иссякли слезы, как и сама жизнь. Но она послушно последовала за Томасом на север. Дорога с глубокими колеями от повозок, скользкая от грязи после вчерашнего ливня, петляла в глухом лесу, где с деревьев капала вода. Несколько миль Жанетта шла, спотыкаясь, а потом опять начала плакать.

— Я должна вернуться в Рен, — твердила она. — Я хочу вернуться к моему сыну.

Томас отговаривал ее, но она не желала идти вперед. В конце концов он сдался, но когда повернул назад, на юг, Жанетта заплакала еще пуще. Герцог сказал, что она не годится в матери! Она повторила эти слова:

— Не годится! Не годится! — и прокричала в небеса: — Он сделал меня своей шлюхой! — а потом упала на колени у дороги и безудержно зарыдала.

У нее опять началась истерика, и Томас подумал, что если она не умрет от лихорадки, то ее наверняка убьет горе.

— Мы возвращаемся в Рен, — сказал он, стараясь подбодрить Жанетту.

— Я не могу! — завопила она. — Он сделает меня шлюхой! Шлюхой!

Она выкрикивала эти слова, а потом начала раскачиваться взад-вперед и выть жутким пронзительным голосом. Томас попытался ее поднять, заставить идти, но Жанетта сопротивлялась, твердя, что хочет умереть, просто хочет умереть.

— Шлюха! — выкрикивала она и рвала лисий подбой своего красного платья. — Шлюха! Он сказал, что я не должна носить меха. Он сделал меня шлюхой! — и бросала клочья меха на кусты.

Утро прошло без дождя, но на востоке снова собрались грозовые тучи. Томас беспокойно наблюдал, как душа Жанетты разрывается у него на глазах. Несчастная женщина отказывалась идти. Он взял ее на руки и нес до тех пор, пока не увидел среди деревьев протоптанную тропинку. Томас направился по ней и вышел к избушке, такой низкой и заросшей мхом, что сначала он принял ее за холмик между деревьев, но потом заметил поднимающийся из дыры в крыше синевато-серый дымок. Томаса обеспокоила мысль о преступниках, которыми якобы кишели эти места, но снова начинался дождь, а избушка была единственным убежищем. Он опустил Жанетту на землю и крикнул в напоминавший нору вход. Оттуда выглянул седой старик с красными глазами и закопченным лицом. Он говорил по-французски так неразборчиво, с таким чудовищным акцентом и таким множеством диалектных слов, что Томас едва понимал его, но уловил, что старик — лесник и живет здесь со своей женой. Лесник жадно взглянул на предложенные незнакомцем монеты и разрешил Томасу с женщиной занять пустой свинарник. Там воняло гнилой соломой и навозом, но через крышу почти не проникал дождь, а Жанетта как будто не обращала внимания на смрад. Томас выгреб старую солому и сделал Жанетте ложе из папоротника. Лесник, как только монеты оказались у него в руках, потерял всякий интерес к своим гостям. Но во второй половине дня, когда дождь перестал, Томас услышал, как жена что-то прошипела старику, и тот тут же отправился к дороге, но с пустыми руками — без топора, резака или пилы.

Жанетта спала, совсем обессилев. Томас снял увядший клевер со своего черного лука, отвязал перекладину и приладил роговые оконечники. Он натянул на тисовое цевье тетиву, засунул за пояс дюжину стрел и последовал за стариком до самой дороги, а там затаился в кустах.

К вечеру лесник вернулся с двумя молодыми парнями. Томас предположил, что это те самые преступники, о которых его предупреждали. Видимо, старик счел Томаса и его спутницу беглецами: хотя у них были деньги, они искали укромного убежища, а это у любого вызовет подозрение. Странствующий монах не будет прятаться в лесу, а женщина в платье с остатками меха не станет искать гостеприимства у лесника. Так что, без сомнения, двое парней прибыли, чтобы перерезать Томасу горло и разделить монеты, которые у него найдутся. Жанетту ждала схожая судьба, но чуть позже.

Первую стрелу Томас послал в землю у ног старика, а вторую — в дерево рядом.

— Третья убьет, — предупредил он, оставаясь невидимым в тени кустов.

Трое вытаращили глаза на заросли, и Томас низким голосом медленно проговорил:

— Ты задумал убийство, но я могу вызвать из бездны ада эллекин. Я могу заставить когти дьявола разорвать твое сердце, а мертвецов — преследовать тебя средь бела дня. Оставь монаха и его сестру в покое.

Старик упал на колени. Владевшие им предрассудки были стары как мир, и вряд ли его души коснулось христианство. Он верил в лесных троллей и кроющихся во мгле великанов. Он знал, что в мире водятся драконы, слышал о чернокожих людях, которые живут на луне и падают на землю, когда их дом сжимается до тонкого серпа. Он знал, что существуют призраки, которые охотятся среди деревьев. Все это существовало для него так же явно, как ясень и лиственница, дуб и береза, и он не сомневался, что с ним говорит демон, выплюнувший из кустов странную длинную стрелу.

— Вы должны уйти, — сказал лесник своим товарищам. — Идите!

Двое парней быстро скрылись, а старик коснулся лбом опавшей листвы.

— Я не думал о дурном!

— Ступай домой! — велел Томас.

Он подождал, пока старик уйдет, и вытащил из дерева стрелу.

Ночью Томас пошел к избушке лесника, прокрался через низкий вход и сел на земляной пол перед стариками.

— Я останусь здесь, пока к моей сестре не вернется рассудок, — заявил он. — Мы хотим скрыть ее позор от мира, вот и все. Перед уходом мы отблагодарим вас. Но если вы снова попытаетесь нас убить, я вызову демонов мучить вас и оставлю ваши тела на пир диким лесным птицам. — Он положил на земляной пол еще одну монету. — Будете приносить нам пищу каждую ночь, — сказал он женщине, — и благодарите Бога, что хотя я и способен читать в ваших сердцах, но все же прощаю вас.

После этого у Томаса с Жанеттой больше не было хлопот. Каждый день старик уходил в лес с резаком и топором, и каждую ночь его жена приносила постояльцам кашу и хлеб. Томас брал молоко от их коровы, стрелял оленей и думал, что Жанетта умрет. Несколько дней она отказывалась от пищи, и порой он видел, как она раскачивается взад-вперед в смердящем свинарнике и жалобно скулит. Томас боялся, что рассудок к ней уже не вернется. Отец иногда рассказывал ему, как следует обращаться с сумасшедшими, — так в свое время обращались с ним самим, и единственным способом лечения были голодание и побои.

«Дьявол пробирается в душу, — говорил отец Ральф, — и его следует морить голодом или изгонять побоями. Уговорить его уйти невозможно. Побои и голод, мой мальчик, побои и голод, — дьявол понимает только такие средства».

Но Томас не бил Жанетту и не морил голодом, а заботился о ней как мог. Он следил, чтобы ее подстилка была сухой, уговаривал выпить парного молока, разговаривал с ней ночами, расчесывал ей волосы и умывал лицо. Иногда, когда она спала, а он сидел у свинарника и смотрел сквозь путаницу ветвей на звезды, ему думалось, не оставил ли и он за собой вместе с эллекином таких же женщин с изуродованной судьбой. И он просил святых о прощении. Он много молился в те дни, и не святому Гинфорту, а Богородице и святому Георгию.

Молитвы, видимо, подействовали. Однажды на рассвете он проснулся и увидел, что Жанетта сидит в дверном проеме и ее худое тело вырисовывается в ярком свете нового дня. Она обернулась к нему, и он не увидел на ее лице безумия, а только глубокую печаль. Жанетта долго смотрела на него, а потом проговорила:

— Это Бог послал мне тебя, Томас?

— Если так, Он оказал мне великую милость.

Она улыбнулась, и это была ее первая улыбка, которую он увидел с тех пор, как они покинули Рен.

— Я должна быть довольна, — просто сказала Жанетта, — что мой сын жив и получает должный уход. Когда-нибудь я разыщу его.

— Мы оба должны это сделать, — сказал Томас.

— Оба?

Он поморщился.

— Я не сдержал ни одного из своих обещаний. Копье по-прежнему в Нормандии, сэр Саймон жив, и я не знаю, как разыщу твоего сына. Наверное, мои обещания ничего не стоят, но я постараюсь.

Жанетта протянула руку. Томас взял ее ладонь, и она не забрала ее обратно.

— Мы оба понесли наказание — наверное, за грех гордыни. Герцог был прав. Я не аристократка. Я дочь торговца, а считала себя выше. И вот, посмотри на меня.

— Вы похудели, — сказал Томас, — но по-прежнему красивы.

Она вздрогнула от этого комплимента.

— Где мы?

— Всего в дне пути от Рена.

— И всё?

— В свинарнике, — уточнил Том. — В дне пути от Рена.

— Четыре года назад я жила в замке, — задумчиво проговорила Жанетта. — Плабеннек был небольшим, но прекрасным поместьем. Там была башня, и двор, и две мельницы, и речка, и сад, где росли красные яблоки.

— Вы увидите все это снова, — сказал Томас, — вы и ваш сын.

Он пожалел, что упомянул о сыне, так как на глазах у нее выступили слезы, но она вытерла их и проговорила:

— Это все стряпчий.

— Стряпчий?

— Бела. Он оболгал меня перед герцогом. — В ее голосе слышалось изумление предательством Бела. — Он сказал герцогу, что я поддерживала герцога Иоанна. Что ж, так я и сделаю, Томас. Я перейду на сторону твоего герцога. Если это единственный способ вновь завладеть Плабеннеком и найти моего сына, я перейду на сторону герцога Иоанна. — Она сжала Томасу руку. — Я хочу есть.

Еще неделю они провели в лесу, пока Жанетта набиралась сил. Какое-то время, словно зверь, пытающийся вырваться из капкана, она строила планы, как быстро отомстить герцогу Карлу и вернуть сына, но все эти планы были безумны и безнадежны. С течением дней она смирилась со своей судьбой.

— У меня нет друзей, — как-то ночью сказала Жанетта Томасу.

— У вас есть я, моя госпожа.

— Все умерли, — продолжала она, не слушая. — Вся моя семья умерла. Муж умер. Думаешь, я проклятие для тех, кого люблю?

— Я думаю, что нам надо идти на север, — ответил Томас.

Это заявление вызвало у нее раздражение.

— Я не уверена, что хочу идти на север.

— А я хочу, — настойчиво сказал Томас.

Жанетта понимала, что чем глубже зайдет на север, тем дальше окажется от своего сына, но не знала, что делать. В ту ночь, словно принимая факт, что отныне ее ведет Томас, она пришла на его папоротниковое ложе, и они любили друг друга. Потом она плакала, но после снова занялась с ним любовью, на этот раз яростно и неистово, словно могла заглушить горе утешением плоти.

На следующее утро они отправились на север. Наступило лето, одевшее окрестности в густую зелень. Томас снова замаскировал свой лук, привязав к нему палку и украсив его вместо клевера вьюнками и иван-чаем. Его черная ряса обтрепалась, и никто больше не принимал его за странствующего монаха. Жанетта оторвала остатки лисьего меха от грязного, измятого и потертого красного бархата. Они выглядели бродягами, каковыми и были, и передвигались, как беглецы, не заходя в города и большие деревни, чтобы избежать неприятностей. Они мылись в ручьях, спали под деревьями и осмеливались заходить лишь в самые убогие деревушки, когда голод вынуждал купить в какой-нибудь грязной таверне сидра и еды. Если их спрашивали, они выдавали себя за бретонцев, брата и сестру, идущих к своему дядюшке-мяснику во Фландрии, а если кто-то не верил, то остерегался возражать Томасу, который был высок, силен и всегда держал на виду нож. Впрочем, они предпочитали избегать деревень и ночевали в лесу. Томас научил Жанетту ловить в ручьях форель. Они жгли костры, готовили рыбу, а для постели рвали папоротник.

Беглецы держались близ дороги, хотя однажды пришлось сделать большой обход вокруг круглой, как барабан, крепости Сент-Обен-дю-Кормье и еще один, у города Фужер, и где-то к северу от него они вошли в Нормандию. Там они подоили коров на лугу и украли из стоявшего у церкви фургона огромную голову сыра. Потом легли спать под звездами. У них не было представления, ни какой сейчас день недели, ни какой месяц. Оба загорели на солнце и загрубели от странствий. Горе Жанетты растворилось в новом счастье, особенно когда в ореховой рощице они нашли заброшенный дом без крыши — просто стены из глины с гнилой соломой. Убрав крапиву и ежевику, они прожили в этом доме больше недели, никого не встречая и ни в ком не нуждаясь, отложив свое будущее, поскольку настоящее было столь блаженно. Порой Жанетта еще плакала по своему сыну и часами изобретала замысловатые планы, как отомстить герцогу, Бела и сэру Саймону Джекиллу, но также и наслаждалась свободой этого лета. Томас снова снарядил лук и стал охотиться, а Жанетта, окрепнув, научилась натягивать тетиву почти до подбородка.

Оба не знали, где находятся, и не заботились об этом. Мать часто рассказывала Томасу сказку о детях, которые убежали в лес и жили среди зверей. «У них выросла шерсть по всему телу, когти, рога и клыки», — говорила она. Томас порой посматривал на свои руки, не растут ли на них когти. Когти не росли. Впрочем, если бы Томас превратился в зверя, он был бы счастлив. Он редко бывал счастливее, но знал, что как ни далека зима, когда-нибудь она наступит, и они потихоньку снова двинулись на север в поисках чего-то, сами не зная, чего именно.

Томас помнил о своем обещании вернуть копье и Жанеттиного сына, но не представлял, как выполнить хоть часть обещанного. Он знал только, что должен пойти туда, где кто-нибудь вроде Уилла Скита даст ему работу, хотя не мог обсуждать такие планы с Жанеттой. Она и слышать не хотела о лучниках и войсках или о людях в кольчугах. Но она тоже понимала, что они не могут вечно жить в бегах.

— Я отправлюсь в Англию, — говорила она, — и обращусь за помощью к вашему королю.

Из всех ее планов этот имел хоть какой-то смысл. Граф Нортгемптонский отдал ее сына под покровительство короля Англии, и она могла обратиться к Эдуарду в надежде, что он ее поддержит.

Они шли на север, не теряя из виду дорогу в Руан. Перейдя вброд какую-то реку, они попали в разоренную страну с маленькими полями, густыми лесами и крутыми холмами.

И где-то в этой зеленой стране, неслышно для них обоих, снова скрипнуло колесо фортуны. Томас знал, что это огромное колесо направляет ход событий у людей, оно поворачивается во мраке, одаривая человека добром и злом, высокими и низкими помыслами, здоровьем или болезнями, счастьем или горем. Томас считал, что Бог создал этот механизм, чтобы тот управлял миром, когда сам он чем-то занят на небесах. И этим летом, когда на токах молотили зерно, на деревьях собирались стрижи, рябины покрылись алыми ягодами, а луга запестрели большеглазыми ромашками, фортуна стала более благосклонна к Томасу и Жанетте.

Однажды они вышли на опушку, чтобы не потерять из виду дорогу. Обычно они мало что видели, разве что кто-нибудь гнал на базар коров или женщины несли на продажу яйца и овощи. Порой на убогой кляче проезжал священник, а однажды они увидели рыцаря в сопровождении слуг и солдат. Но по большей части под летним солнцем расстилалась белая, пыльная и пустая дорога. Однако в этот день она была полна людьми. Они шли на юг, гоня перед собой коров, свиней, коз и гусей. Некоторые катили тележки, другие ехали на запряженных быками или лошадьми повозках, нагруженных стульями, столами, скамейками и кроватями. И Томас понял, что перед ним беженцы.

Подождав до темноты, Томас выколотил грязь из своей доминиканской рясы и, оставив Жанетту в лесу, спустился к обочине дороги, где вокруг маленького дымного костра путники расположились на ночлег.

— Да пошлет вам Бог мир, — приветствовал их Томас.

— У нас нет пищи, чтобы поделиться, святой отец, — сказал один крестьянин, подозрительно посмотрев на него.

— Я поел, сын мой, — ответил Томас и присел у огня.

— Ты священник или бродяга? — уточнил крестьянин.

У него был топор, и он пододвинул его к себе, так как спутанные волосы Томаса были давно не стрижены, а лицо почернело, как у беглого преступника.

— И то и другое, — с улыбкой ответил Том. — Я иду из Авиньона принять епитимью у мощей святого Гинфорта.

Никто из беженцев не слышал про блаженного Гинфорта, но слова Томаса убедили их, поскольку паломничество объясняло его бедственное состояние, в то время как их собственное печальное положение оправдывалось войной. Они идут с побережья Нормандии, что всего в дне пути, и утром им надо рано встать и идти дальше, спасаясь от врага.

Томас перекрестился.

— От какого врага? — спросил он, ожидая услышать о каких-нибудь двух нормандских владыках, которые поссорились и грабят владения друг друга.

Но тяжелое колесо фортуны неожиданно повернулось. Через Ла-Манш переправился английский король Эдуард III. Этого похода давно ожидали, но король не отправился в свои владения в Гаскони, как думали многие, или во Фландрию, где воевали другие англичане, а высадился в Нормандии. Его войско находилось всего в дне пути, и, услышав это, Томас разинул рот.

— Вам надо бежать от них, святой отец, — посоветовала ему одна из женщин. — Они не знают жалости даже к странствующим монахам.

Томас заверил ее, что так и сделает, поблагодарил всех за новости и пошел обратно на холм, где его ждала Жанетта. Все переменилось.

Его король пришел в Нормандию.

* * *

В ту ночь они поспорили. Жанетта вдруг пришла к убеждению, что им нужно вернуться в Бретань. Томас в удивлении уставился на нее.

— В Бретань? — бессмысленно повторил он.

Она отвела глаза, но упрямо смотрела на костры вдоль дороги. Далеко на севере горизонт был окрашен красным заревом, более ярким, чем костры. Томас понял, что английские солдаты опустошают нормандские поля, как тот эллекин, с которым он сам орудовал в Бретани.

— Я смогу быть рядом с Шарлем, если мы вернемся в Бретань.

Томас потряс головой. Он, конечно, понимал, что вид разрушений, чинимых войсками, вернет их обоих к действительности, из которой они были выключены в последние недели своей свободы, но он не мог и предположить, что у Жанетты возникнет желание вернуться в Бретань.

— Ты сможешь быть рядом с Шарлем, — осторожно проговорил он, — но сможешь ли ты его увидеть? Подпустит ли тебя герцог?

— Может быть, он передумает, — без особой уверенности проговорила Жанетта.

— А может быть, снова тебя изнасилует, — жестоко сказал Томас.

— А если я не пойду туда, — пылко возразила она, — я уже никогда не увижу Шарля. Никогда!

— Тогда зачем же мы шли сюда?

— Не знаю. Не знаю.

Она рассердилась, как раньше, когда Томас впервые встретил ее в Ла-Рош-Дерьене.

— Потому что я сошла с ума, — проговорила она подавленно.

— Ты же говорила, что хочешь обратиться к королю, — сказал Томас, — а король там! — Он махнул рукой в сторону огненного зарева. — Так обратись к нему.

— Он мне не поверит, — заупрямилась Жанетта.

— А что мы будем делать в Бретани? — спросил Томас. Она не ответила, а все так же угрюмо отвела глаза.

— Ты сможешь выйти за герцогского латника, — продолжал он. — Ты этого хочешь, да? Покорная жена покорного слуги, чтобы герцог смог получить удовольствие, когда захочет.

— Как ты? — вскинулась она, прямо взглянув ему в глаза.

— Я люблю тебя, — сказал Томас.

Жанетта ничего не ответила.

— Я люблю тебя, — повторил он и почувствовал себя дураком, так как она никогда не говорила ему ничего подобного.

Жанетта посмотрела сквозь лесную листву на пылающий горизонт.

— А твой король поверит мне? — спросила она.

— Как он может не поверить?

— Я похожа на графиню?

Она была оборванной, бедной и прекрасной.

— Ты говоришь как графиня, — сказал Томас, — а королевские секретари могут расспросить графа Нортгемптонского.

Он не знал, правда ли это, но хотел подбодрить Жанетту. Она сидела, повесив голову.

— Знаешь, что сказал мне герцог? Что моя мать была еврейкой!

Она взглянула на него, ожидая, что он разделит ее возмущение.

Томас нахмурился.

— Я никогда не встречал евреев.

Жанетта чуть не взорвалась.

— А думаешь, я встречала? Тебе нужно увидеть дьявола, чтобы понять, что он злой? И свинью, чтобы узнать, что от нее воняет? Я не знаю, что делать! — заплакала она.

— Мы пойдем к королю, — сказал Томас.

На следующее утро он отправился на север, и Жанетта, несколько мгновений поколебавшись, пошла за ним. Она попыталась отчистить платье, но оно было таким грязным, что ей лишь удалось стряхнуть с бархата сучки и сухие листья. И еще она заплела волосы и заколола их щепками.

— А что за человек король? — спросила она Томаса.

— Говорят, хороший малый.

— Кто говорит?

— Все. Он честный человек.

— И все-таки он англичанин, — тихо сказала Жанетта. Томас сделал вид, что не слышал.

— Он добрый?

— Никто не говорил о его жестокости, — сказал Томас и поднял руку, призывая Жанетту к тишине.

Он увидел всадника в кольчуге.

Томасу всегда казалось странным, что монахи и писцы, описывая в книгах войну, изображают ее, как праздник. Их беличьи кисти рисовали воинов в ярких плащах и коней в блестящих узорчатых попонах. Но по большей части война была серой, пока стрела, попав в цель, не добавит красного. Серым был цвет кольчуги, и Томас увидел среди зеленой листвы что-то серое. Он не знал, француз это или англичанин, но боялся и тех и других. Французы были его врагами, но врагами были и англичане, пока не убедятся, что он тоже англичанин и что он не сбежал из их войска.

Из-за деревьев выехали другие всадники, с луками. Значит, это были англичане. Но Томас все колебался, не зная, как убедить своих, что он не дезертир. Позади всадников за деревьями, по-видимому, находился подожженный дом, поскольку над летней листвой начал подниматься и сгущаться дым. Всадники смотрели в сторону Томаса и Жанетты, но их скрывали заросли можжевельника, и через некоторое время, убедившись, что никакой враг им не угрожает, англичане повернулись и поскакали на восток.

Томас подождал, пока они не скрылись из виду, после чего провел Жанетту через открытый участок в чащу, а оттуда к горящему дому. На ярком солнце пламя казалось бледным. В пределах видимости никого не было, только возле утиного садка среди перьев лежала собака. Она скулила. У нее было проткнуто брюхо. Томас наклонился над животным, погладил по голове и почесал за ушами, а умирающий пес лизнул ему руку и попытался завилять хвостом. Томас вонзил нож прямо ему в сердце, так что пес умер мгновенно.

— Он бы не выжил, — обратился Томас к Жанетте.

Она ничего не сказала, а только смотрела на горящую солому и стропила. Томас вытащил нож и потрепал мертвого пса по голове.

— Отправляйся к святому Гинфорту, — сказал он, вытирая клинок, и признался Жанетте: — В детстве я всегда хотел иметь собаку, но мой отец их терпеть не мог.

— Почему?

— Он был странный.

Томас вложил клинок в ножны и встал. Дорога со следами копыт вела от фермы к ферме на север, и они пошли вдоль нее, осторожно пробираясь между васильков, поповника и кизила. Это была страна маленьких полей, высоких берегов, небольших рощиц и неровных холмов. Страна засад. Но они не видели никого, пока с вершины пологого холма не заметили приземистую каменную деревенскую церковь, а за ней — солдат. Сотни солдат встали лагерем в поле за домами, а другие расположились в самой деревне. Близ церкви виднелись большие шатры. У входа благородные рыцари поставили свои знамена.

Томас все колебался, не желая заканчивать эти счастливые дни с Жанеттой, но понимал, что выбора нет, и потому с луком на плече повел ее в деревню. Солдаты увидели их, и навстречу вышла дюжина лучников во главе со здоровенным командиром в кольчуге.

Первым его вопросом было:

— Из какого вы ада?

Его стрелки по-волчьи оскалились при виде потрепанного платья Жанетты.

— То ли ты хренов монах, укравший лук, то ли хренов лучник, стянувший у монаха рясу.

— Я англичанин, — сказал Томас.

На верзилу это как будто не произвело никакого впечатления.

— У кого на службе?

— Я служил Уиллу Скиту в Бретани.

— В Бретани!

Начальник стрелков нахмурился, не зная, верить ли Томасу.

— Скажи ему, что я — графиня, — по-французски проговорила Жанетта.

— Что она говорит?

— Ничего, — сказал Томас.

— И что вы тут делаете? — спросил верзила.

— Я отбился от своего отряда в Бретани, — нерешительно сказал Томас. Ему не стоило говорить, что он скрывается от правосудия, но он не подготовил другой легенды. — Я просто ушел.

Это было слабое объяснение, и здоровенный лучник отнесся к нему с должным презрением.

— Это означает, парень, что ты хренов дезертир.

— Будь так, я бы вряд ли пришел сюда, верно? — вызывающе спросил Томас.

— Ты бы вряд ли пришел сюда из Бретани, если бы не заблудился! — заметил командир стрелков и плюнул. — Тебя надо отправить к Скорсби, пусть разберется, кто ты такой.

— Скорсби? — переспросил Томас.

— Слышал о нем? — недружелюбно спросил верзила.

Томас слышал об Уолтере Скорсби, который, как и Скит, возглавлял собственный отряд лучников и латников. Скорсби не пользовался хорошей репутацией. Говорили про его угрюмый нрав, но, очевидно, именно ему предстояло решить судьбу Томаса, поскольку лучники окружили их и повели в деревню.

— Это твоя женщина? — спросил Томаса один из солдат.

— Это графиня Арморика, — ответил тот.

— А я долбаный граф Лондонский, — расхохотался лучник.

Испуганная угрюмыми лицами Жанетта вцепилась в руку Томаса. Ему было тоже не по себе. Когда в Бретани дела шли из рук вон плохо, когда эллекин ворчал и было холодно, сыро и противно, Скит любил приговаривать: «Радуйтесь, что не попали к Скорсби». А теперь Томас, похоже, попал.

— Дезертиров мы вешаем, — с удовольствием сообщил верзила-начальник.

Томас заметил, что лучники, как и остальные войска, которые он видел в деревне, носят на камзолах красный крест святого Георгия. Огромная толпа солдат собралась на пастбище между деревенской церквушкой и цистерцианским аббатством или монастырем, каким-то чудом избежавшим разрушения. Монахи в белых рясах прислуживали священнику, служившему мессу солдатам.

— Сегодня что, воскресенье? — спросил Томас одного из лучников.

— Вторник, — ответил тот, сняв шляпу из уважения к богослужению. — День святого Иакова.

Они подождали на краю пастбища у деревенской церкви. Ряд свежих могил говорил, что появление здесь солдат привело к смерти нескольких жителей. Но большинство селян, вероятно, убежало на юг или запад. Остались лишь двое. Старик, согнутый пополам работой, с белой бородой чуть ли не до земли, что-то шамкал священнику в отдалении, а маленький мальчик лет шести-семи пытался натянуть английский лук на забаву английским стрелкам.

Месса закончилась, и люди в кольчугах поднялись с колен и направились к шатрам и домам. Один из лучников, конвоировавших Томаса, зашел в расходящуюся толпу и вновь появился с несколькими людьми. Один выделялся высоким ростом и новой, отполированной до блеска кольчугой. На нем были высокие сапоги, зеленый плащ и меч с золотой рукоятью в ножнах, отделанных красной материей. Подобное щегольство не шло к его изможденному и мрачному лицу. Он был лыс, зато с раздвоенной бородой, которую заплел в косы.

— Это Скорсби, — шепнул один из лучников, и Томасу не пришлось гадать, кого из приближавшихся он имел в виду.

Скорсби остановился в нескольких шагах, и здоровенный лучник, арестовавший Томаса, усмехнулся.

— Дезертир, — с гордостью заявил он. — Говорит, что пришел из Бретани.

Скорсби сурово посмотрел на Томаса, а на Жанетте задержал взгляд. Ее изодранная одежда не скрывала крутых бедер, ворот платья был разодран, и Скорсби явно хотел увидеть больше. Как и Уилл Скит, он начал свою военную жизнь лучником и поднялся благодаря сообразительности. Томас догадался, что в душе этого человека не осталось сострадания.

Скорсби пожал плечами.

— Если дезертир, повесьте ублюдка. — Он улыбнулся. — Но его женщину мы задержим.

— Я не дезертир, — сказал Томас, — а эта женщина — графиня Арморика, родственница герцога Блуаского, племянника короля Франции.

Многие стрелки осклабились, услышав такую нелепицу, но Скорсби был осторожным человеком и учитывал состав собравшейся на краю церковного двора небольшой толпы. Среди зрителей было два священника и несколько рыцарей в плащах с гербами. Заявление Томаса зародило в уме командира некоторое сомнение. Нахмурившись, он посмотрел на Жанетту. На первый взгляд она была похожа на крестьянку, но, несмотря на свое загорелое лицо, отличалась благородной красотой, а остатки ее платья говорили о былой элегантности.

— Кто она? — переспросил Скорсби.

— Я уже сказал, кто она, — зло ответил Томас, — и могу сказать больше. У нее украли сына, а этот мальчик находится под опекой нашего короля. Она пришла за помощью к его величеству.

Томас торопливо перевел Жанетте сказанное, и, к его облегчению, она согласно кивнула.

Скорсби пристально посмотрел на Жанетту. Что-то в ее внешности усилило его сомнения.

— А ты почему с ней? — спросил он.

— Я ее спас.

— Он говорит, что спас вас, мадам, — по-французски сказал кто-то в толпе, Томасу не было видно, кто это. Говорившего окружали латники в бело-зеленых одеждах. — Это правда?

— Да, — ответила Жанетта и нахмурилась, не видя, кто ее спрашивает.

— Расскажите, кто вы, — потребовал невидимый голос.

— Я Жанетта, вдовствующая графиня Арморика.

— Кто был ваш муж?

Судя по голосу, спрашивавший был молод и очень самоуверен.

Жанетту возмутил тон вопроса, но она ответила:

— Анри Шенье, граф Арморика.

— И почему вы здесь, мадам?

— Потому что Карл Блуаский похитил моего сына! — сердито ответила Жанетта. — Ребенка, находящегося под покровительством короля Англии.

Молодой человек помолчал. Некоторые в толпе нервно отступили от окружавших его латников в бело-зеленых одеждах, и Скорсби встревожился.

— Кто взял его под это покровительство? — спросил голос.

— Уильям Богун, — ответила Жанетта. — Граф Нортгемптонский.

— Я верю ей, — сказал голос.

Латники расступились, и Томас с Жанеттой увидели говорившего. Это был едва ли не мальчик. Томас засомневался, начал ли он бриться, хотя юноша был высок ростом, даже выше Томаса, и латники заслоняли его лишь потому, что носили высокие белые плюмажи на шлемах. Он был светловолос, его лицо слегка опалило солнце, и на нем был зеленый плащ, простые штаны и льняная рубашка. Ничто в его внешности, кроме роста, не объясняло, почему все вдруг опустились на колени.

— На колени! — прошипел Скорсби Томасу, и тот в замешательстве опустился на одно колено.

Теперь на ногах оставались только Жанетта, юноша и его эскорт из восьми рослых латников.

Юноша взглянул на Томаса.

— Ты действительно пешком пришел из Бретани? — спросил он по-английски, хотя, как и у многих вельмож, в его английском сквозил французский акцент.

— Мы пришли вместе, мой господин, — по-французски ответил Томас.

— Зачем? — сурово спросил юноша.

— Искать защиты у короля Англии, который является покровителем сына моей госпожи, коварно взятого в плен врагами Англии.

Юноша окинул Жанетту тем же оценивающим взглядом, как до того глядел на нее Скорсби. Может быть, он еще и не брился, но знал толк в красивых женщинах.

— Добро пожаловать, мадам, — сказал юноша. — Я знал репутацию вашего мужа и восхищался им, и я сожалею, что никогда не получу возможности встретиться с ним в бою. — Он поклонился Жанетте, потом развязал свой зеленый плащ и, подойдя к ней, набросил ей на плечи, скрыв разорванное платье. — Заверяю вас, что к вам будут относиться с почтением, какого требует ваш ранг, и клянусь сдержать все обещания, данные Англией вашему сыну.

Он снова поклонился.

Жанетта, изумленная и обрадованная манерами молодого человека, задала вопрос, на который хотел получить ответ и Томас.

— Кто вы, мой господин? — спросила она, вежливо присев.

— Я Эдуард Вудстокский, мадам, — ответил тот, предложив ей руку.

Для Жанетты это имя ничего не значило, но оно изумило Томаса.

— Это старший сын короля, — шепнул он ей.

Жанетта упала на колено, но гладкощекий подросток поднял ее и повел к монастырю. Это был Эдуард Вудстокский, граф Честерский, герцог Корнуоллский и принц Уэльский. Колесо фортуны снова вознесло Жанетту ввысь.

* * *

К Томасу оно, похоже, осталось безразлично. Его все бросили. Жанетта ушла под руку с принцем и даже не оглянулась. До Томаса донесся ее смех. Он нянчился с ней, кормил ее, заботился о ней и любил ее, и вот, недолго думая, она его бросила, как что-то ненужное. Никому до него не было дела. Скорсби со своими людьми, отпуская шутки о повешении, ушли в деревню. Томас не знал, чего же теперь от него ждут.

— Черт возьми! — громко выругался он, чувствуя себя болваном в изодранной рясе, и повторил еще раз: — Черт возьми!

В нем поднималась злоба, густая как желчь, способная свести человека в могилу. Но что ему оставалось делать? Он был болваном в рваной рясе, а принц — сыном короля.

Принц отвел Жанетту на невысокий, заросший травой пригорок, где в ряд стояли разноцветные шатры. У каждого шатра возвышался шест с флагом, и на самом высоком развевался разделенный на четыре части флаг принца Уэльского с золотыми английскими львами на двух красных четвертях и золотыми королевскими лилиями на двух голубых. Лилии означали претензии на французский трон, а весь флаг — флаг английского короля — пересекала белая зубчатая полоса, означавшая, что он принадлежит старшему королевскому сыну.

Томас хотел двинуться вслед за Жанеттой и попросить у принца помощи, но тут, поймав ветерок, развернулся один из флагов пониже, самый дальний от него, и Томас уставился на его полотнище.

На флаге голубое поле по диагонали пересекала белая полоса, и три желтых льва, стоящих на задних лапах, держали герб, украшенный тремя красными звездами с зеленой серединой. Томас хорошо знал этот герб, но не смел поверить, что Уильям Богун, граф Нортгемптонский, здесь, в Нормандии. Граф был наместником короля в Бретани, однако, несомненно, это был его флаг. Томас направился туда в страхе, что на развевающемся полотнище окажется не тот герб — похожий на графский, но другой.

Но это действительно был флаг графа, и палатка графа, в отличие от величавых шатров на пригорке, являла собой все то же сшитое из поношенных парусов сооружение. Когда Томас попытался войти туда, путь ему преградили шесть стражников в одеждах цвета графского окружения.

— Ты пришел исповедать его светлость или всадить стрелу ему в брюхо? — спросил один из них.

— Я бы хотел поговорить с его светлостью, — ответил Томас, с трудом подавив злобу, вызванную поведением бросившей его Жанетты.

— Вот как? А захочет ли его светлость говорить с тобой? — спросил стражник, удивленный притязаниями оборванного стрелка.

— Захочет, — ответил Томас с уверенностью, которой на самом деле не испытывал, и добавил: — Передайте ему, что здесь человек, взявший для него Ла-Рош-Дерьен.

Стражник поколебался. Он нахмурился, но тут полог шатра откинулся, и появился сам граф, голый до пояса, с мускулистой грудью, поросшей рыжими волосами. Он грыз гусиную ножку и посматривал на небо, словно опасался дождя.

Повернувшись к нему, стражник указал на Томаса и пожал плечами, снимая с себя ответственность за неизвестного сумасшедшего.

Заметив Томаса, граф несколько мгновений рассматривал его, а потом воскликнул:

— Боже! Ты принял сан?

— Нет, милорд.

Граф зубами оторвал от кости шмат мяса.

— Томас, верно?

— Да, милорд.

— Никогда не забываю лиц, а запомнить твое у меня есть особая причина, хотя я никак не ожидал увидеть тебя здесь. Ты пришел пешком?

Томас кивнул:

— Пешком, милорд.

Что-то настораживало в поведении графа: он словно не удивился встрече с Томасом в Нормандии.

— Уилл говорил мне о тебе, — сказал граф, — он все мне рассказал. Значит, Томас, мой скромный герой из Ла-Рош-Дерьена, стал убийцей, так? — мрачно проговорил он.

— Да, милорд.

Граф отбросил обглоданную кость, щелкнул пальцами, и слуга принес ему из шатра рубашку. Он надел ее и заправил в рейтузы.

— Господь милосердный, парень, ты ожидаешь, что я защищу тебя от мести сэра Саймона? Тебе известно, что он здесь?

Томас застыл в изумлении. Сэр Саймон здесь? А он привел Жанетту в Нормандию! Ей сэр Саймон вряд ли сумеет сильно навредить, поскольку она под покровительством принца, но он вполне сможет отыграться на Томасе. И сделает это с огромной радостью.

Заметив, как побледнел Томас, граф добавил:

— Он в королевской свите, поскольку я не хотел брать его с собой. Но он настоял на переводе, так как рассчитывает, что найдет в Нормандии больше добычи, чем в Бретани. Я бы сказал, он прав, но что действительно доставит ему радость, так это встреча с тобой. Тебя когда-нибудь вешали, Томас?

— Вешали, милорд? — тупо переспросил тот.

У него все еще голова шла кругом от известия, что сэр Саймон приплыл в Нормандию. И стоило проделать весь этот путь, чтобы встретить поджидающего его врага?

— Сэр Саймон тебя повесит, — с неприличным удовольствием проговорил граф. — Ты будешь задыхаться в петле, и не найдется ни одной доброй души, чтобы дернуть тебя за ноги и ускорить твой конец. Ты можешь проболтаться час, а то и два в страшных мучениях. А может быть, еще дольше! Помню, я повесил одного парня, так он промучался с рассвета до полудня и при этом умудрялся поносить меня. Так я полагаю, тебе нужна моя помощь, верно?

Томас с запозданием упал на колено.

— После Ла-Рош-Дерьена вы предложили мне награду, милорд. Могу я потребовать ее теперь?

Слуга принес из шатра табурет, и граф уселся, широко раздвинув ноги.

— Убийство есть убийство, — проговорил он, ковыряя в зубах.

— Половина людей Уилла Скита — убийцы, милорд, — заметил Томас.

Граф задумался над этим, потом неохотно кивнул.

— Но они помилованные убийцы. — Он вздохнул. — Хорошо бы здесь был Уилл. Я хотел взять его, но он не может покинуть Бретань, пока не загонит Карла Блуаского обратно в его клетку. — Он бросил сердитый взгляд на Томаса. — Если я тебя помилую, то наживу себе врага в лице сэра Саймона. Не то чтобы он и сейчас был мне другом, но все же зачем мне тебя спасать?

— За Ла-Рош-Дерьен, — сказал Томас.

— Да, тут я в долгу перед тобой, — признал граф. — В великом долгу. Мы бы выглядели большими дураками, если бы не взяли этот городишко, как он ни жалок. Но черт возьми, парень, почему ты не отправился на юг? В Гаскони куча ублюдков, которых следует убить. — Он посмотрел на Томаса, явно раздраженный необходимостью платить лучнику по долгам, и в конце концов пожал плечами. — Я поговорю с сэром Саймоном, предложу ему денег. Будет достаточно, если он сделает вид, что тебя здесь нет. Что касается тебя, — он помолчал, вспоминая свои прежние встречи с Томасом, — ты ведь тот парень, который не сказал мне, кто был твой отец, верно?

— Я не говорил вам, милорд, потому что он был священником.

Граф счел это прекрасным обстоятельством.

— Помилуй Бог! Священником? Так ты — чертов щенок, выходит так? В Гиени детей священников считают щенками дьявола. — Он осмотрел Томаса с головы до ног, и его снова позабавила драная ряса. — Говорят, что из щенков дьявола выходят хорошие солдаты и еще лучшие шлюхи. Полагаю, ты лишился своего коня?

— Да, милорд.

— Все мои лучники на конях, — сказал граф и обернулся к одному из стражников. — Найдите этому ублюдку вислобрюхую клячу, пока он сам не подыщет себе что-нибудь получше, а потом дайте камзол и отведите к Джону Армстронгу. — Он снова посмотрел на Томаса. — Ты поступаешь ко мне в лучники и, значит, должен носить мой герб. Ты мой солдат, щенок дьявола, и, возможно, это защитит тебя, если сэр Саймон запросит слишком много денег за твою ничтожную Душу.

— Я постараюсь отплатить вашей светлости.

— Отплати мне, парень, взятием Кана. Ты впустил нас в Ла-Рош-Дерьен, но тот городишко — ничто по сравнению с Каном. Кан — настоящее зло. Мы выступаем туда завтра, но сомневаюсь, что сможем увидеть стены изнутри еще месяц или больше. Если вообще увидим. Дай нам войти в Кан, Томас, и я прощу тебе дюжину убийств.

Он встал, кивнул в знак прощания и вернулся в шатер.

Томас не двинулся. Кан, думал он. Кан. Кан — это город, где живет мессир Гийом д'Эвек. Томас перекрестился, поняв, что это судьба. Судьба направила его стрелу из арбалета мимо сэра Саймона Джекилла и привела его к стенам Кана. Судьбе было угодно, чтобы он исполнил епитимью, наложенную отцом Хоббом. А Бог, решил Томас, забрал у него Жанетту, потому что она мешала исполнению обета.

Но теперь настало время выполнить свои обещания, ведь Бог привел Томаса к стенам Кана.

Часть вторая

Нормандия

* * *

Графа Нортгемптонского вызвали из Бретани, чтобы он послужил одним из советников принца Уэльского. Принцу было всего шестнадцать, но Джон Армстронг считал, что мальчик не уступит любому взрослому.

— У молодого Эдуарда все в порядке, — сказал он Томасу. — Он знает свое оружие. Может быть, он слишком упрям, но храбр.

В устах Джона Армстронга это была высшая похвала. Джону было сорок лет, он возглавлял отряд личных стрелков графа. Это был один из тех крепких простых людей, которых так любил Уильям Богун. Армстронг, как и Скит, пришел с севера Англии, и говорили, что он сражался с шотландцами с младенчества. Его личным оружием был фальшион — кривой меч с тяжелым, широким, как у топора, лезвием, хотя из лука он тоже стрелял лучше всех в отряде. Он также командовал шестью десятками хобеларов — легких конников с копьями, скакавших на косматых пони.

— Они довольно невзрачны, — сказал Джон Томасу, смотревшему на малорослых всадников, косматых и кривоногих, — но таких разведчиков еще поискать. Мы засылаем стаи таких негодяев на шотландские холмы разыскивать врага. Иначе — смерть.

Армстронг был при Ла-Рош-Дерьене и помнил заслугу Томаса, когда тот обошел городскую стену с реки. Поэтому он довольно охотно принял молодого стрелка. Он выделил новичку полный вшей хакетон — подбитый войлоком кожаный панцирь, способный выдержать несильный удар меча, — и короткий плащ с графскими звездами и львами на груди и крестом святого Георгия на правом рукаве. Хакетон и плащ, а также штаны и мешок для стрел, дополнившие экипировку Томаса, принадлежали раньше стрелку, умершему от лихорадки вскоре по прибытии в Нормандию.

— Что-нибудь получше добудешь себе в Кане, — сказал Армстронг, — если мы когда-нибудь туда войдем.

Томасу также дали вислобрюхую серую кобылу, упрямую и неуклюжую. Он напоил ее, вытер соломой, а потом вместе с солдатами Армстронга пообедал копченой селедкой с сухими бобами. Отыскав ручей, Томас вымыл голову и перевязал тетивой мокрые космы. Он попросил бритву и сбрил бороду, а волосы побросал в ручей, чтобы никто не мог навести на него порчу. Казалось странным провести ночь в лагере с солдатами, без Жанетты. Он все еще чувствовал обиду на нее, и эта обида железной занозой саднила в душе, когда его подняли среди тьмы. Во время ночного марша Томас чувствовал себя одиноко, было холодно, и все смотрели на него хмуро. Он подумал, как там Жанетта в шатре у принца, и вспомнил о ревности, которую ощутил в Рене, когда она отправилась в крепость к герцогу Карлу. «Она как мотылек, — подумал он, — летит на самый яркий свет. Однажды уже опалила крылышки, но пламя по-прежнему ее манит».

Войско выступило на Кан тремя колоннами, каждая примерно по тысяче человек. Одной командовал король, второй — принц Уэльский, а третья подчинялась приказам епископа Даремского, который предпочитал резню святости. Принц вышел из лагеря затемно и остановил коня у дороги, откуда на рассвете мог наблюдать, как мимо проходят его солдаты. Он был в черных доспехах и шлеме с гребнем в виде льва, его сопровождали дюжина священников и пятьдесят рыцарей. Приблизившись, Томас увидел среди этих всадников, одетых в бело-зеленые цвета, Жанетту. На ней тоже было светло-зеленое платье с белыми манжетами, каймами и корсажем, ее конь был в серебряной сбруе с бело-зелеными лентами в гриве, а седло покрывала белая попона, расшитая английскими львами. Волосы Жанетты были вымыты, расчесаны, завиты и украшены васильками. Подойдя поближе, Томас подумал, что она выглядит очаровательно. Лицо ее излучало счастье, глаза ярко горели. Она была рядом с принцем и держалась примерно на шаг позади. Томас заметил, как часто этот подросток оборачивается, чтобы перемолвиться с ней. Солдаты впереди Томаса сняли шлемы, приветствуя принца. Тот перевел взгляд с Жанетты на них и несколько раз кивнул, а узнав некоторых рыцарей, окликнул их.

Томас на чужой лошади, такой низкорослой, что его ноги почти касались земли, поднял руку, салютуя Жанетте. Она посмотрела на его улыбающееся лицо и равнодушно отвела взгляд, чтобы продолжить разговор со священником, по-видимому капелланом принца. Рука Томаса упала.

— Если ты хренов принц, то и снимаешь сливки, верно? — сказал солдат, шагавший рядом. — Нам — вши, а ему — вот это.

Томас промолчал. Поведение Жанетты привело его в замешательство. Неужели последние недели ему приснились? Он повернулся в седле, оглядываясь на нее, и увидел, как она рассмеялась какому-то замечанию принца. Дурак, сказал себе Томас, дурак. Почему ему так больно? Жанетта никогда не признавалась ему в любви, и все же ее равнодушие отравило его сердце, как змеиный укус. Дорога нырнула в низину, густо заросшую шелковицами и ясенями, и Томас, снова оглянувшись, уже не смог увидеть Жанетту.

— В Кане полно баб, — мечтательно проговорил какой-то лучник.

— Если мы когда-нибудь его возьмем, — откликнулся другой, употребив несколько крепких слов, которые англичане всегда добавляли при упоминании этого города.

Прошедшей ночью Томас наслушался разговоров у костра, и все они были о Кане. Как он понял, это был большой город, один из самых больших во Франции, защищенный массивными башнями и высокой стеной. Французы, похоже, приняли стратегию отступления в такие крепости, в то время как английские стрелки предпочитали открытое поле. Лучники боялись, что застрянут под Каном на многие недели. Город нельзя было оставить без внимания: если его просто обойти, многочисленный городской гарнизон угрожал бы английским путям снабжения. Поэтому Кан должен был пасть. Никто не верил, что взять его будет легко, хотя некоторые считали, что новые пушки, привезенные королем во Францию, снесут городские стены с той же легкостью, с какой трубы Иисуса Навина разрушили стены Иерихона.

Сам король, видимо, скептически относился к мощи пушек. Он решил запугать город многочисленностью своего войска и ждать его сдачи. Три английские колонны двигались на восток по всем тропинкам, дорогам или прямо по лугам, но часа через два после рассвета маршалы, руководившие движением, начали останавливать подразделения. Мимо скопившихся солдат метались потные всадники, призывая сомкнуть ряды. Томас, борясь со своей строптивой лошадью, понял, что войско строится в огромный полумесяц. Впереди лежал пологий холм, и дым над ним говорил о городских трубах Кана. По сигналу весь неуклюжий полумесяц, гремя сталью, двинется на холм. Чтобы защитники увидели сразу все войско и оно показалось невероятной армадой, маршалы призывали обозных тоже встать в строй. К полумесяцу добавлялись повара, писцы, женщины, каменщики, коновалы, плотники, судомойки — все, кто мог ходить, ползать, ехать верхом или стоять, — и над столпившейся массой развевались яркие знамена. Утро было жаркое, люди и кони потели под доспехами. Ветер поднимал пыль. Командовавший движением граф Уорвикский с раскрасневшимся лицом метался на коне перед полумесяцем, ругаясь на чем свет стоит. Наконец, к его удовлетворению, неуклюжая линия приняла нужную форму.

— Когда прозвучат трубы, — крикнул какой-то рыцарь людям Армстронга, — двигайтесь на холм. Только по сигналу труб! Не раньше!

Когда трубы разорвали летнее небо, вызывающе огромное английское войско могло показаться двадцатитысячным. Для защитников Кана оно выглядело ночным кошмаром. Только что горизонт был чист, пусть небо за холмом и затуманилось от поднимавшейся из-под сапог и копыт пыли, — и вдруг возникло войско, орда, тучи солдат в сверкающем на солнце железе, с лесом копий и развевающихся знамен. Весь север и восток города был окружен войсками, которые при виде Кана издали громкий крик. Перед ними была добыча — богатый город, ждущий штурма.

Это был славный, знаменитый город, больше самого Лондона, величайшего города Англии. Кан действительно был одним из самых крупных городов Франции. Вильгельм Завоеватель обогатил его добром, вывезенным из Англии, и это чувствовалось до сих пор. Церковные шпили и башни внутри городских стен теснились, как копья и знамена в английском войске, а с обеих сторон города расположились два огромных монастыря. В северной части возвышалась крепость, и на ее зубчатых стенах, как и на высоких городских стенах из светлого камня, развевались боевые знамена. На рев английского войска собравшиеся меж крепостных зубцов защитники ответили вызывающим криком. Сколько арбалетов, подумал Томас, вспомнив тяжелые стрелы, вылетавшие из бойниц Ла-Рош-Дерьена.

Город раскинулся за границы своих стен, но вместо того, чтобы возводить жилища близ укреплений, как это делалось в большинстве городов, здесь дома построили на острове к югу от старого города. Расположенный в лабиринте притоков, питавших две главные реки близ Кана, этот остров не имел крепостных стен, поскольку его защищала вода. Но ему требовалась защита. Даже с холма Томас смог разглядеть, что основные канские богатства расположились именно на острове. Старый город за своими высокими стенами был клубком узких переулков меж тесными домами, а остров заполняли просторные особняки, большие церкви и широкие сады. Но хотя он представлялся самой богатой частью Кана, его, похоже, никто не собирался защищать. Там не было видно никаких войск. Все защитники собрались на зубчатых стенах старого города. На берег острова напротив городской стены вытащили корабли, и Томас подумал, не принадлежит ли какой-то из них мессиру Гийому д'Эвеку.

Граф Нортгемптонский, вырвавшись из свиты принца, подъехал к стоявшему во главе стрелков Джону Армстронгу и кивнул на городские стены.

— Скотское место, Джон! — весело проговорил он.

— Грозное, — пробурчал Армстронг.

— Остров назван в твою честь, — серьезно сказал граф.

— В мою? — подозрительно переспросил Джон.

— Это Иль-Сен-Жан — остров святого Джона. — Граф указал на ближний из двух монастырей, огромный, окруженный собственными крепостными стенами, прилегавшими к более высоким городским. — Это Аббе-оз-Омм — мужской монастырь. Знаешь, что случилось, когда хоронили Вильгельма Завоевателя? Его оставили в монастыре слишком надолго, и когда пришло время положить покойника в склеп, он провонял и распух. Его тело лопнуло, и принято считать, что смрад выгнал монахов из монастыря.

— Божья кара, — стоически проговорил Армстронг. Граф озадаченно посмотрел на него и неуверенно сказал:

— Быть может.

— В северной стране люди не любят Вильгельма.

— Это было давно, Джон.

— Не настолько, чтобы я не плюнул на его могилу, — заявил Армстронг и объяснил: — Пусть он и был нашим королем, милорд, но он не был англичанином.

— Полагаю, не был, — согласился граф.

— Пора отомстить, — сказал Армстронг громко, так что стоявшие вблизи стрелки услышали его слова. — Мы возьмем его город и его чертовых женщин!

Стрелки приободрились, хотя Томас не представлял, как войско может взять Кан. Толстые стены были хорошо укреплены башнями, а защитники своей уверенностью не уступали нападавшим. Томас высматривал среди знамен флаг с тремя желтыми ястребами на синем поле, но флагов было столько и ветер так трепал их, что среди других ярких гербов над бойницами было не различить трех ястребов мессира Гийома.

— Так кто же ты такой, Томас? — Граф поотстал, чтобы двигаться рядом с ним, и говорил по-французски. Он ехал на огромном коне и потому, несмотря на свой небольшой рост, возвышался над Томасом. — Англичанин или норманн?

Томас поморщился.

— Англичанин, милорд. До самой моей натертой задницы.

Он давно не ездил верхом и натер бедра до крови.

— Теперь все мы англичане, так?

Голос графа звучал неуверенно.

— А вы хотите быть кем-то еще? — спросил Томас и оглядел стрелков. — Видит Бог, милорд, я бы не хотел сражаться против них.

— И я тоже, — хмыкнул граф, — и я избавил тебя от веревки сэра Саймона. Я спас твою жалкую жизнь. Вчера вечером я поговорил с ним. Не скажу, что он очень охотно отказался от твоей шеи, и я не могу его за это винить... — граф прихлопнул слепня, — но в конце концов алчность в нем взяла верх над злобой. Ты стоил мне моей доли выручки за два корабля графини, молодой Томас. Один корабль — за оруженосца, другой — за дыру, что ты проделал в ноге сэра Саймона.

— Благодарю вас, милорд, — не скрывая радости, отозвался Томас. — Благодарю вас!

— Так что ты теперь свободный человек. Сэр Саймон замял это дело. Писец сделал запись, а священник засвидетельствовал. Только ради Бога, больше не убивай никого из его людей.

— Не буду, сэр, — пообещал Томас.

— А передо мной ты в долгу.

— Признаю, милорд.

Граф хмыкнул, выражая сомнение, что Томас когда-либо выплатит свой долг, а потом бросил на стрелка подозрительный взгляд.

— А насчет графини: ты мне не сказал, что привел ее на север.

— Мне не казалось это важным, милорд.

— Вчера вечером, — продолжал граф, — после того, как я ради тебя надавил на Джекилла, я встретил ее светлость у принца. Она говорит, что ты обращался с ней как настоящий рыцарь. Похоже, ты вел себя осмотрительно и почтительно. Это верно?

Томас покраснел.

— Раз она так говорит, милорд, значит, верно.

Граф расхохотался и пришпорил жеребца.

— Я купил твою душу, — крикнул он весело, — так что хорошенько сражайся за меня!

И он свернул в сторону, чтобы присоединиться к своим латникам.

— Он хороший парень, наш Билли, — сказал один из лучников, кивнув на графа.

— Если бы все были такими, — согласился Томас.

— А почему это ты говоришь по-французски? — подозрительно спросил стрелок.

— Нахватался в Бретани, — уклончиво ответил Томас.

Передовые части английского войска достигли открытого места перед стенами, и в дерн предупреждающе воткнулась арбалетная стрела. Обозники, помогавшие создать иллюзию неодолимой силы, уже устанавливали шатры на северных холмах, а бойцы растеклись по равнине вокруг города. Руководившие движением маршалы галопом скакали между частями, направляя солдат принца к самым стенам Аббе-о-Дам, женского монастыря у дальней стороны города. Стояло раннее утро, и, когда солдаты графа шли мимо брошенных ферм, ветер доносил запах канских очагов. А над стенами маячила крепость.

Англичане подошли к городу с запада. Принц Уэльский на крупном вороном коне в сопровождении знаменосца и отряда латников подскакал к женскому монастырю, который был покинут обитателями, поскольку находился вне городских стен. На время осады принц сделал его своей резиденцией. Томас, спешившись, увидел следовавшую за принцем Жанетту. «Таскается за ним, как собачонка», — с горечью подумал он и упрекнул себя в ревности. Что толку ревновать к принцу? С таким же успехом можно обижаться на солнце или проклинать океан. «В мире полно других женщин», — сказал себе Томас и повел лошадь на монастырское пастбище.

Отряд стрелков обследовал покинутые здания близ монастыря. Большинство были жилыми домами. Одно оказалось столярной мастерской, забитой стружками и опилками. За ней располагалась сыромятня, где все еще пахло мочой, известью и навозом, которыми обрабатывали кожу. За сыромятней не было ничего, кроме обширного пустыря, и все пространство до самых городских стен заросло крапивой. Томас увидел, как десятки стрелков, укрывшись в траве, рассматривают стены. День был жаркий, и воздух перед стеной как будто дрожал. Легкий северный ветерок гнал в вышине облака и колыхал высокую траву во рву перед укреплениями. На пустыре уже собралась примерно сотня стрелков, и некоторые приблизились к стене на расстояние арбалетного выстрела. Но французы не стреляли. Два десятка лучников взяли топоры, чтобы нарубить дров, но нездоровое любопытство привело их к стене, а не в лес. Томас тоже направился за ними, чтобы убедиться собственными глазами, какие беды ожидают осаждающих. Обернувшись на скрип несмазанных осей, он увидел две деревенские повозки, катящиеся к монастырю. На обеих были пушки — огромные пузатые штуковины с разинутыми ртами. Том задумался, смогут ли сила и волшебство пушек пробить дыру в городской стене. Но даже если и так, солдатам все равно придется с боем пробиваться через брешь. Он перекрестился. Может быть, он найдет в городе женщину. У него было почти все, что нужно мужчине: лошадь, хакетон, лук и мешок со стрелами. Не хватало лишь одного — женщины.

Однако он не знал, каким образом войско даже вдвое больше обычного могло бы преодолеть огромные канские стены. Они возвышались над заболоченным рвом, как скалы. Через каждые пятьдесят шагов стоял крытый бастион, из которого гарнизонные арбалетчики могли посылать стрелы во фланг атакующим. Томас подумал, что это будет побоище куда хуже тех, что случались каждый раз, когда солдаты графа Нортгемптонского пытались штурмовать южную стену Ла-Рош-Дерьена.

Все больше и больше стрелков собиралось на пустыре, чтобы посмотреть на город. Многие приблизились на расстояние арбалетного выстрела, но французы по-прежнему не обращали на них внимания. Защитники втягивали яркие флаги через бойницы внутрь крепости. Томас высматривал трех ястребов мессира Гийома, но так нигде и не увидел. Большинство флагов украшали кресты или фигуры святых, на одном были изображены ключи от рая, на другом — лев святого Марка, а на третьем — крылатый ангел, летящий на англичан с огненным мечом. Вот исчез и этот флаг.

— Черт возьми, что делают эти ублюдки? — спросил кто-то из стрелков.

— Ублюдки улепетывают! — сказал другой, глядя на каменный мост, соединявший старый город с Иль-Сен-Жаном.

Весь мост забили солдаты — некоторые верхом, большинство пешие. Их поток двигался из города на остров с большими домами, церквями и садами. Томас прошел несколько шагов на юг, чтобы лучше видеть, и заметил, как в переулках на острове появились арбалетчики и тяжеловооруженные латники.

— Они собираются защищать остров, — сказал он тем, кто стоял достаточно близко.

Через мост толкали телеги, и Томас увидел, как латники подгоняют женщин и детей.

Новые защитники пересекали мост. Все больше флагов исчезало со стен, пока не осталась всего горстка. Полотнища великих сеньоров все еще развевались на вершинах замковых башен, и на башнях длинных стен пока висели религиозные флаги, но сами стены остались почти голыми. Теперь на них смотрела, наверное, уже целая тысяча стрелков из войска принца Уэльского. Им следовало нарубить дров, построить хижины и вырыть выгребные ямы, но в их души вкралось подозрение, что французы собираются защищать только остров. Это означало, что город покинут. Такая мысль казалась столь невероятной, что никто даже не посмел высказать ее вслух. Англичане просто смотрели на толпу горожан и солдат за каменным мостом, а потом, когда со стены исчез последний флаг, некоторые из них пошли к ближайшим воротам.

Никто не отдавал никаких приказов. Ни принц, ни граф, ни констебли, ни рыцари не посылали стрелков вперед. Те просто решили подойти к городу. Большинство были одеты в бело-зеленые цвета принца Уэльского, но на многих, как и на Томасе, были звезды и львы графа Нортгемптонского. Томас ждал, что вот-вот появятся арбалетчики и встретят наступающих ливнем разящих стрел. Но бойницы оставались пустыми. Это придало дерзости стрелкам, видевшим, как за амбразурами садятся птицы — верный признак, что все защитники покинули стену. Люди с топорами побежали к воротам и начали рубить их, а с выступавших бастионов так и не вылетело ни одной стрелы. Великий укрепленный город Вильгельма Завоевателя остался без защиты.

Люди с топорами прорубили окованные доски, подняли засов и распахнули огромные ворота, за которыми открылась пустынная улица. На булыжнике стояла брошенная ручная тележка со сломанным колесом. Никого из французов не было. Повисла тишина. Стрелки не могли поверить своим глазам. Потом раздались крики:

— Грабь! Грабь!

Первой пришла мысль о добыче, и люди жадно ринулись в дома, но не нашли там почти ничего, кроме стульев, столов и полок. Все сколь-нибудь ценное вместе с горожанами перекочевало на остров.

А в город заходили все новые стрелки. Некоторые поднимались на возвышенность вокруг крепости. Двое были убиты арбалетными стрелами со стены. Остальные разбрелись по пустому городу. Все больше солдат тянулось к мосту через реку Одон, ведущему на Иль-Сен-Жан. На южном конце моста, со стороны острова, возвышалась защитная башенка, ощетинившаяся арбалетами. Французы не хотели, чтобы англичане приближались к ней, и потому на северном конце моста из телег и мебели поспешно соорудили баррикаду, которую защищало два десятка латников и множество арбалетчиков. На дальнем краю острова был еще один мост, но английские лучники не знали о его существовании. Кроме того, он был далеко, а забаррикадированный мост казался кратчайшим путем к вражеским богатствам.

Полетели первые стрелы с белым оперением. Вслед за этим послышался тяжелый скрип вражеских арбалетов и стук стрел по камням церкви у моста. Погиб первый лучник.

Никаких приказов по-прежнему не было. Никто из командиров еще не вошел в город, здесь собралась лишь толпа не думающих ни о чем лучников, по-волчьи почуявших кровь.

Они обрушили на баррикаду град стрел, заставив защитников спрятаться за перевернутыми телегами. Потом первый отряд англичан, громко крича, бросился на баррикаду с мечами, топорами и копьями. Пока атакующие взбирались на неуклюжую стену, за ними последовали другие. Полетевшие со сторожевой башни стрелы остановили англичан, а французские латники встали заслоном на баррикаде, и мечи скрестились с топорами. На мосту стало скользко от крови, лучники падали, и их топтали их же товарищи, спешащие в бой. Англичане ревели, французы кричали, на сторожевой башне раздавались звуки трубы, и все колокола на Иль-Сен-Жане били набат.

Томас, не имея меча, стоял на паперти церкви и посылал стрелы в сторожевую башню на другом конце моста, но цель была плохо видна, потому что соломенные крыши города загорелись, застилая реку клубами дыма.

У французов были все преимущества. Их арбалетчики могли стрелять со сторожевой башни и из-за укрытия баррикады. Чтобы атаковать их, англичанам нужно было пройти через узкий проход моста, и его уже устилали тела, залитые кровью и утыканные арбалетными стрелами. На кораблях вдоль берега, оказавшихся после отлива на мели, выстроились в ряд вражеские арбалетчики. Укрываясь за деревянными планширами, они могли стрелять в англичан, которым хватило глупости показаться в этой части не окутанной дымом городской стены. К мосту подходили все новые и новые арбалетчики, и казалось, что арбалетные стрелы наполняют воздух над рекой, как стаи скворцов.

На узкую улицу, ведущую к баррикаде, из переулков с криками хлынула новая волна лучников. Они не пользовались луками, а орудовали топорами, мечами, тесаками и копьями. Копья в основном несли хобелары, среди которых было много валлийцев, и они, устремившись вперед вместе с лучниками, пронзительно кричали. С дюжину атакующих погибло от арбалетных стрел, но оставшиеся перепрыгнули через павших и приблизились к баррикаде, которую теперь защищали по меньшей мере тридцать латников и столько же арбалетчиков. Томас побежал на мост и взял у одного из убитых мешок со стрелами. Нападающие натолкнулись на утыканную стрелами баррикаду, где не было места размахнуться топором, мечом или копьем. Французские латники кололи их пиками, рубили мечами и молотили булавами. Когда первый ряд лучников был уничтожен, под удары защитников попал второй ряд. С укрепленной сторожевой башни, с реки, со стоявших на мели кораблей непрерывно летели арбалетные стрелы. Томас увидел, как кто-то с торчащей из шлема стрелой, шатаясь, свернул с моста. Лицо несчастного заливала кровь, и, прежде чем упасть, он издал какое-то странное клокотание, потом опустился на колени и медленно растянулся на дороге. Там его накрыла новая волна атакующих. Несколько английских стрелков пробрались на крышу церкви и успели убить с полдюжины защитников баррикады, пока арбалетчики со сторожевой башни не отбросили их разящими залпами. Подход к мосту был забит телами, они мешали нападающим, и англичане стали сбрасывать трупы в реку. Высокий лучник с топором на длинной рукояти сумел добраться до гребня баррикады, где снова и снова опускал свое увесистое оружие на какого-то француза с лентой на шлеме. Но вскоре лучника поразили две арбалетные стрелы, и он, согнувшись, выронил топор и схватился за живот. Французы стянули его на свою сторону баррикады, где изрубили мечами, а потом его же топором отрубили голову. Защитники водрузили страшный трофей на копье и размахивали им над баррикадой, издеваясь над нападавшими.

Верховой латник со значком графа Уорвикского, изображавшим медведя и зазубренный посох, криком приказал стрелкам отступать. Сам граф находился в городе, его послал король, чтобы вывести стрелков из стихийно вспыхнувшего боя, но они не хотели слушать. Французы смеялись над ними, убивали их, и тем сильнее опьяневшим от крови лучникам хотелось прорвать защиту моста и насладиться богатствами Кана, — так хотелось, что они под летящими с дымного неба стрелами все заполняли и заполняли дорогу. Задние напирали на передних, которые гибли под французскими копьями и мечами.

Французы брали верх. Стрелы их арбалетов впивались в толпу англичан. Передние из нападавших пятились, пытаясь выбраться из побоища. Но задние все напирали, а оказавшиеся в середине, чтобы их не задавили насмерть, проломили деревянное ограждение и вырвались на узкую полоску земли между рекой и городской стеной. За ними следовали другие.

Томас все сидел на корточках на паперти, время от времени посылая стрелы в сторону сторожевой башни, но сгустившийся дым висел, словно туман, и цель была едва заметна. Томас видел, как стрелки устремились с моста на узкий берег реки, но не последовал за ними: это казалось ему еще одним способом самоубийства. Они попали в ловушку, зажатые между высокой городской стеной и бурной рекой. Вдоль дальнего берега выстроились корабли, откуда арбалетчики, не скупясь, посылали стрелы в эти привлекательные мишени.

Отступление стрелков на берег открыло путь к баррикаде, и вновь прибывшие, кто еще не видел резни первых атак, вступили в бой. Какой-то хобелар сумел взобраться на перевернутую повозку и колол врагов коротким копьем. Из груди его торчали арбалетные стрелы, но он все орал и колол и продолжал сражаться, даже когда французский латник выпустил ему кишки. Они вывалились наружу, но он нашел в себе силы поднять копье и нанести последний удар, прежде чем рухнул на защитников. Полдюжины лучников пытались разобрать баррикаду, другие сбрасывали с моста мертвых, чтобы освободить путь. Одного солдата бросили в воду еще живым, и он отчаянно кричал, падая.

— Назад, собаки, назад!

Граф Уорвикский явился в этот хаос, размахивая маршальским жезлом.

Трубач графа протрубил отступление, а французы подали сигнал к атаке — череду волнующих кровь нот, — и англичане с валлийцами подчинились французскому, а не английскому сигналу. Еще многие — сотни — хлынули в старый город, скрываясь от констеблей графа Уорвикского, и столпились на мосту. Там, не в состоянии преодолеть баррикаду, они были вынуждены соскакивать на берег, откуда стреляли из лука в арбалетчиков на баржах. Люди графа Уорвикского стали оттеснять стрелков с улицы, ведущей к мосту, но на место каждого оттесненного приходилось двое подошедших позднее.

Толпа канских горожан, некоторые вооруженные дубинами, ждала за сторожевой башней нового боя, если атакующие когда-нибудь преодолеют баррикаду. Английское войско охватило какое-то безумие — все ринулись на слишком хорошо защищенный мост. Люди с криками бежали навстречу смерти, а за ними мчались все новые и новые. Граф Уорвикский ревел им, чтобы отступили. Его никто не слышал. Потом с берега донесся оглушительный вызывающий крик. Томас сошел с паперти, чтобы посмотреть, и увидел, как несколько человек пытаются перейти реку Одон вброд. И им это удалось. Лето было засушливое, вода в самом глубоком месте доходила лишь до груди. Уже десятки англичан пустились в реку. Уклонившись от двух графских констеблей, Томас перепрыгнул через остатки ограждения и соскользнул на сплошь утыканный арбалетными стрелами берег. Сюда стекали городские нечистоты, и воняло дерьмом. В реку зашла дюжина валлийских хобеларов, и Томас присоединился к ним, держа лук над головой, чтобы не замочить тетиву. Арбалетчикам на барже пришлось показаться из-за планшира и стоя стрелять в идущих через реку. Они сразу превратились в легкие мишени для лучников, оставшихся на берегу.

Течение было сильным, и Томас передвигался мелкими шагами. Повсюду в воду с плеском входили арбалетные стрелы. Какому-то вояке стрела попала в горло, и он утонул под весом собственной кольчуги, оставив на поверхности окровавленной воды лишь небольшую воронку. Планширы барж были утыканы стрелами с белым оперением. Один француз свесился через борт, и его тело дергалось каждый раз, когда в него попадала стрела. Из шпигата текла кровь.

— Бей гадов, бей гадов, — бормотал кто-то рядом с Томасом.

Он увидел, что это один из констеблей графа Уорвикского, поняв, что не может остановить атаку, решил присоединиться к ней. У констебля был изогнутый фальшион — полумеч, полутопор мясника.

Ветер разогнал дым от горящих домов, отнеся его к реке и наполнив воздух горящими клочками разлетающейся соломы. Некоторые из этих клочков попали на свернутые паруса, и два корабля вовсю запылали. Их защитники перебрались на берег. Остальные вражеские стрелки отступили, увидев, как измазанные грязью английские и валлийские солдаты взбираются на берег между стоящими на мели баржами. Воздух наполнился свистом летевших над головой стрел. Отчаянно звонили городские колокола. Какой-то француз со сторожевой башни над мостом призывал защитников распределиться по берегу и нападать на валлийцев и англичан, вязнущих и скользивших в речной грязи.

Томас продолжал брести через реку. Вода поднялась по грудь, потом стала опускаться. Он боролся с вязкой грязью на дне и не обращал внимания на арбалетные стрелы, повсюду входившие в воду. Какой-то арбалетчик привстал над планширом баржи и прицелился прямо Томасу в грудь, но в него самого попали две стрелы, и он упал навзничь. Томас выбрался из воды. Вот он уже оказался на берегу и, скользя по грязи, бросился в укрытие нависавшей корабельной кормы. Томас видел, что на баррикаде все еще идет бой, но также заметил, что всю реку заполнили английские стрелки и хобелары. Мокрые, перепачканные кровью и грязью, они начали карабкаться на баржи. У оставшихся защитников не было другого оружия, кроме арбалетов, в то время как большинство лучников имели мечи и топоры. Бой на стоящих на мели кораблях стал стремительным и коротким побоищем, после чего неорганизованная, неуправляемая толпа хлынула с залитых кровью палуб на берег и вглубь острова.

Перед Томасом бежал один из латников графа Уорвикского. Латник взобрался по крутому берегу, заросшему травой, и тут же получил в лицо арбалетную стрелу. Он дернулся назад, и из-под шлема у него брызнула кровь. Стрела попала точно в переносицу, он умер мгновенно, с застывшим обиженным выражением на лице. Его фальшион упал в грязь к ногам Томаса. Повесив лук за плечи, Томас подобрал новое оружие, которое удивило его своим весом. В нем не было никакой сложности — просто орудие убийства, предназначенное наносить глубокие раны за счет своего веса и широкого лезвия. Хорошее оружие для рукопашного боя. Уилл Скит однажды рассказывал Томасу, что видел, как одним ударом фальшиона отрубили голову лошади. Сам вид этого оружия вызывал дрожь в кишках.

Валлийские хобелары на барже добивали защитников; закончив трудиться, они издали странный крик на своем непонятном языке и стали спрыгивать на берег. Томас последовал за ними. Он оказался в разрозненном строю нападающих и вместе с ними побежал к ряду высоких богатых домов, защищаемых отступившими с барж арбалетчиками и канскими горожанами. Арбалетчики успели выстрелить, но они нервничали, и большинство стрел прошли мимо цели. Атакующие набросились на них, как свора собак на загнанных зверей.

Томас орудовал двуручным фальшионом. Арбалетчик попытался защититься своим оружием, но тяжелый клинок расколол дерево, как слоновую кость, и вошел в шею француза, как нож в масло. Фонтан крови брызнул через голову Томаса. Он вырвал клинок и пнул арбалетчика ногой в пах, какой-то валлиец ткнул копьем французу в ребра. Томас споткнулся о чье-то тело, но сохранил равновесие и издал английский боевой клич:

— Святой Георгий!

Он снова взмахнул клинком и прорубил предплечье французу, вооруженному дубиной. Тот был так близко, что ощущался запах его дыхания и вонь его одежды. Другой француз размахивал мечом, а третий колотил валлийца окованной железом булавой. Это больше походило на пьяную драку в таверне, на уголовную потасовку. Томас кричал, как дьявол. К черту их всех! Он был залит кровью и пробивался, прорывался и прорубался по улице. Воздух казался неестественно густым, сырым и теплым. Пахло кровью. Окованная железом дубина прошла в дюйме от его головы и врезалась в стену. Томас взмахнул фальшионом и вспорол французу пах. Француз взвыл, а Томас ногой вбил клинок поглубже.

— Ублюдок! — крикнул он, напирая на клинок. — Ублюдок!

Один валлиец проткнул врага копьем, двое других перескочили через упавшее тело; их длинные волосы и бороды были измазаны в крови. Хобелары своими копьями с красными от крови наконечниками стали колоть следующий ряд защитников.

В переулке бились двадцать, а то и больше врагов, а рядом с Томасом не было и дюжины товарищей. Но французы действовали нерешительно, а нападающие были уверены в себе и набросились на них с копьями, мечами и фальшионами, рубя и коля, колотя и проклиная, круша и убивая в азарте буйной злобы. С реки прибывали все новые и новые англичане и валлийцы. Их крики были погребальным плачем, кровожадным воем и насмешливым ревом над врагом. Это были псы войны, вырвавшиеся из своего логова, взявшие город, который, по расчетам их предводителей, должен был задержать наступление на месяц.

Строй защитников в переулке был сломан. Враги побежали. Томас рубанул кого-то сзади и с хрустом вырвал клинок.

Хобелары вышибли дверь одного из домов, объявив его своей собственностью. Вслед за Томасом в переулок хлынул поток стрелков в бело-зеленых цветах принца Уэльского. Они достигли большого ухоженного сада с цветами и грушами. Томаса поразило несоответствие этого прекрасного места затянутому дымом небу и вою битвы. В саду был бордюр из фиалок, желтофиоли и пионов и под увитыми виноградной лозой решетками виднелись беседки. На мгновение этот сад показался Томасу райским уголком, но стрелки тут же растоптали цветы, сорвали лозу и сломали решетку.

Отряд французов попытался вытеснить врагов из сада. Французы пришли с востока, от толпы, ожидавшей врага за сторожевой башней моста. Во главе отряда были три всадника в синих плащах с желтыми звездами. На лошадях они перескочили через невысокую ограду и, подбадривая себя криками, подняли мечи.

В коней впились стрелы. Томас не снимал лука, но некоторые лучники принца держали стрелы на тетиве. Стрелы вошли глубоко, лошади заржали, встали на дыбы и упали. Лучники с топорами и мечами набросились на всадников. Томас метнулся вправо, отбиваясь от пеших французов, большинство из которых были горожане, вооруженные лишь топориками, косами и древними двуручными мечами. Он прорубил фальшионом кожаный панцирь, выдернул клинок, снова занес его, так что в воздух полетели кровавые брызги, и снова опустил. Увидев, как из переулка прибывают новые англичане, французы заколебались и бросились назад к сторожевой башне.

Лучники кромсали упавших всадников. Один француз закричал, когда клинок перерубил ему руку и вошел в туловище. Сине-желтые плащи залила кровь. И тут Томас увидел, что это не совсем желтые звезды. Это были ястребы. Ястребы с расправленными крыльями и выпущенными когтями. Люди мессира Гийома д'Эвека! Может быть, сам мессир Гийом! Но, взглянув на перекошенные, залитые кровью лица,

Томас понял, что эти трое были слишком молоды. Однако сэр Гийом здесь, в Кане, и копье должно быть где-то рядом. За спиной, в доме, где орудовали хобелары, закричала женщина — первая из многих. Звон колоколов начал стихать.

Эдуард Третий, милостью Божьей король Англии, привел с собой около двенадцати тысяч солдат. К нынешнему времени пятая часть их была на острове, и подходили все новые. Никто их не вел. Им было приказано отступать. Но они не подчинились и захватили Кан, хотя противник по-прежнему удерживал сторожевую башню у моста, откуда летели арбалетные стрелы.

Томас выскочил из переулка на главную улицу и присоединился к отряду лучников, которые осыпали укрепленную башню стрелами. Под их прикрытием ревущая толпа валлийцев и англичан ринулась на французов, поддерживавших стрельбой защитников баррикады. Ее теперь атаковали с обеих сторон. Защитники сгрудились под аркой башни. Поняв, что их ждет, они побросали оружие и закричали, что сдаются. Но лучники были не в состоянии остановиться и продолжали атаку. Французов сбросили в реку, а потом сотни рук разобрали баррикаду, сбрасывая через ограждение телеги и скамьи.

Огромная масса вооруженных людей за сторожевой башней рассеялась по острову. Томас полагал, что большинство бросились спасать своих жен и дочерей. Их преследовали разъяренные лучники. Эта толпа пронеслась мимо Томаса, направляясь в самое сердце Иль-Сен-Жана. Там не смолкали крики. Повсюду стоял рев грабежа. Французы все еще удерживали сторожевую башню, однако из страха перед английскими стрелами не поднимали свои арбалеты. Никто и не пытался взять башню, хотя небольшой отряд лучников стоял на мосту, разглядывая висящие на зубчатой стене флаги.

Томас как раз собирался броситься в центр острова, когда услышал цокот копыт по камню. Оглянувшись, он увидел дюжину французских рыцарей. Должно быть, они скрывались за сторожевой башней, а теперь выскочили через ворота и с опущенными забралами и копьями наперевес направили коней к мосту. Они явно хотели прорваться через старый город, чтобы укрыться в более безопасной крепости.

Томас сделал несколько шагов в сторону французов, но потом одумался. Никто и не пытался остановить дюжину рыцарей в полном вооружении. Однако, заметив сине-желтый плащ и ястребов на щите одного из них, Томас снял свой лук, достал из мешка стрелу и натянул тетиву. Французы только что въехали на мост, и Томас крикнул:

— Эвек! Эвек!

Он хотел, чтобы мессир Гийом, если это был он, увидел своего убийцу. И человек в сине-желтом плаще действительно обернулся в седле, хотя Томас не смог увидеть его лица из-за опущенного забрала. Он выстрелил, но, едва отпустив тетиву, понял, что стрела кривая. Она полетела низко и попала рыцарю в левую ногу, а не в поясницу, куда целился Томас. Он достал вторую стрелу, но двенадцать рыцарей были уже на мосту. Их кони копытами высекали искры из мостовой, а скачущие впереди всадники опустили копья, чтобы отбить горстку лучников. Всадники прорвались к крепости. Стрела с белым оперением так и торчала из ноги рыцаря, глубоко застряв. Томас послал вторую, но она пропала в дыму. Французы исчезли в тесных улочках старого города.

Крепость не пала, но город и остров оказались в руках англичан. Однако они еще не принадлежали королю, потому что его вассалы — графы и бароны — не взяли ни город, ни остров. Все принадлежало стрелкам и хобеларам, и теперь те растаскивали богатства Кана.

Иль-Сен-Жан после Парижа был самым красивым, роскошным и изящным городом в Северной Франции — с прекрасными домами, широкими улицами, богатыми церквями, благоухающими садами, а здешние горожане, как и положено, пользовались благами цивилизации. И в это милое место ворвалась дикая орда грязных, окровавленных солдат, которые нашли здесь все, о чем мечтали. То, чему эллекин подверг бесчисленные бретонские деревни, настигло наконец и великий город. Пришло время убийства, насилия и бессмысленных зверств. Всякий француз был врагом, а всякого врага следовало зарубить. Командиры городского гарнизона, французские вельможи были в безопасности на верхних этажах сторожевой башни у моста. Они оставались там, пока не высмотрели английских господ, которым могли безопасно сдаться. Дюжина рыцарей скрылась в крепости. Нескольким вельможам и рыцарям удалось спастись от вторгшихся англичан, отступив за южный мост. Но по крайней мере дюжина титулованных особ, выкуп за которых мог бы принести лучникам баснословные богатства, были зарублены, как собаки, искромсаны на окровавленные куски. Рыцари и латники, способные выплатить по сотне-другой фунтов за свое освобождение, были расстреляны из луков в охватившей войско безумной ярости. Что касается более низкого сословия, горожан с дубинами, кирками и просто ножами, то их просто перерезали. Кан, город Вильгельма Завоевателя, разбогатевший на английской добыче, в тот день был разграблен. Его богатства вернулись к англичанам.

Им достались не только богатства, но и женщины. Быть женщиной в Кане в тот день значило быть в аду. Пожаров было мало, так как солдаты предпочитали грабить дома, а не сжигать, но зверств было предостаточно. Мужчины умоляли не трогать их жен и дочерей, а потом были вынуждены смотреть, как тех насилуют. Многие женщины спрятались, но солдаты, привыкшие находить тайники на чердаках и под лестницами, вскоре обнаружили их. Женщин выволакивали на улицу, срывали с них одежду и гнали, как добычу. Жену одного торговца, чудовищно толстую, голой запрягли в тележку и стегали, гоняя по главной улице, шедшей через весь остров. Час или больше стрелки заставляли ее бегать, хохоча до слез над ее трясущимися складками жира, а когда наскучило, сбросили в реку. Там она сидела, плача и зовя своих детей, пока один из стрелков, испытывавший захваченный арбалет на паре лебедей, не послал стрелу ей в горло. Через мост шли солдаты, шатаясь под грузом серебра, другие все еще рыскали в поисках добычи и вместо этого находили пиво, сидр или вино. И зверства становились еще страшнее. Когда один священник попытался остановить насилие, его повесили на вывеске таверны. Некоторые латники, очень немногие, пытались усмирить разгул, но толпа мародеров загнала их обратно на мост. Церковь Святого Иоанна, где, по словам, хранились пальцы святого Иоанна Чудотворца, копыто коня, на котором святой Павел въехал в Дамаск, и одна из корзин, в которой когда-то лежали чудесные хлебы и рыба, превратилась в бордель. Женщин, пытавшихся найти убежище в этом святом месте, продавали глумящимся солдатам. Англичане расхаживали в шелках и кружевах, разыгрывая в кости женщин, которых обобрали до нитки.

Томас не участвовал в этом. Что случилось, то случилось. Этого не остановит ни один человек, ни даже сотня. Войско сполна насладится разгулом и насилием, но потом, Томас знал, наступит отупление от пьянства, которым все и закончится. Бродя с улицы на улицу, он искал дом своего врага, пока не наткнулся на какого-то умирающего француза. Томас дал ему воды, а потом спросил, где жил мессир Гийом д'Эвек. Несчастный закатил глаза, хватая ртом воздух, и пробормотал, что дом д'Эвека находится в южной части острова.

— Вы его не пропустите, он из камня, весь из камня, и на двери вырезаны три ястреба.

И Томас пошел на юг. На остров прибывали отряды латников графа Уорвикского, чтобы восстановить порядок. Пока они пытались вразумить лучников у моста, Томас направился в южную часть острова. Она не так пострадала. Над крышами разграбленных лавок он увидел каменное здание. Большинство других домов были построены из бревен и крыты соломой. Двухэтажный особняк мессира Гийома д'Эвека был почти что крепостью. Однако каменные стены, черепичная крыша и маленькие окна, видно, не помешали нескольким английским стрелкам проникнуть внутрь. Из дома до Томаса доносились крики. Он пересек небольшую площадь, где посреди мостовой рос огромный дуб, и поднялся по лестнице в дом под аркой с тремя высеченными ястребами. Томаса удивила глубина злобы, которую вызвал в нем вид этого герба. «Это месть за Хуктон», — сказал себе Томас.

В вестибюле несколько стрелков и хобеларов ссорились из-за кухонных горшков. У очага, где еще тлел огонь, лежали двое убитых слуг. Один из стрелков зарычал на Томаса, что они первые пришли в этот дом и все здесь принадлежит им. Томас не успел ответить. Он услышал крик с верхнего этажа и бросился туда по широкой деревянной лестнице. Из верхнего зала открывались двери в две комнаты; Томас толкнул одну из них и увидел стрелка в бело-зеленых цветах принца Уэльского. Стрелок боролся с какой-то девушкой, он почти сорвал с нее светло-голубое платье, но та сопротивлялась, как фурия, царапая ему лицо и отбиваясь ногами. Когда Томас вошел, солдат усмирил ее сильным ударом по голове. Девушка упала навзничь в широкий пустой камин. Англичанин обернулся к Томасу и зло сказал:

— Она моя. Найди себе другую.

Томас взглянул на девушку. Белокурая, худая, вся в слезах. Ему вспомнились страдания Жанетты. Было невмоготу смотреть на беду другой девушки, даже в особняке мессира Гийома д'Эвека.

— Думаю, ты уже достаточно ее помучил, — сказал Томас и перекрестился, вспомнив собственные грехи в Бретани. — Отпусти ее.

Бородатый стрелок, лет на двенадцать старше Томаса, вытащил меч. Это было старое оружие, крепкое, с широким клинком. Стрелок самоуверенно взвесил его на руке.

— Слушай, парень, — сказал он, — я посмотрю, как ты выйдешь через дверь, а если нет, то развешу твои кишки от стены до стены.

Томас приподнял свой фальшион.

— Я дал обет святому Гинфорту защищать всех женщин.

— Чертов болван.

Стрелок бросился на Томаса и сделал выпад. Томас шагнул назад и парировал удар. Из-под клинков брызнули искры. Бородач снова нанес удар, и Томас вновь попятился и отбил меч фальшионом. Девушка наблюдала за боем широко раскрытыми голубыми глазами. Томас взмахнул клинком, промазал и чуть не наткнулся на меч, но успел уклониться в сторону и ногой ударил бородача по колену. Тот зашипел от боли, и тогда Томас своим фальшионом, как косой, нанес другой удар, пришедшийся бородачу прямо по шее. Хлынула кровь, и стрелок без звука рухнул на пол. Фальшион почти отсек ему голову. Кровь толчками била из раны. Томас опустился на колени рядом со своей жертвой.

— Если кто-то спросит, — сказал он девушке по-французски, — это сделал твой отец, а потом сбежал.

На него обрушилось слишком много бед после убийства оруженосца в Бретани, и он не хотел добавлять к ним еще и гибель лучника. Томас достал из кошелька бородача четыре мелкие монеты и улыбнулся девушке, которая сохраняла удивительное хладнокровие, хотя у нее на глазах почти что обезглавили человека.

— Я не причиню тебе вреда, — сказал он. — Обещаю. Она молча смотрела на него.

— Не причинишь? — неуверенно спросила она.

— Не сегодня, — мягко ответил Томас.

Девушка встала и помотала головой, чтобы прогнать головокружение. Она натянула платье и связала болтающиеся полосы ткани.

— Ты, может быть, меня и не тронешь, но другие тронут.

— Нет, если останешься со мной. Вот, — он достал из-за плеча большой черный лук, снял тетиву и протянул ей. — Держи. Все поймут, что ты женщина лучника. И тогда никто к тебе не прикоснется.

Девушка нахмурилась, ощутив вес лука.

— Никто не причинит мне вреда?

— Нет, если будешь держать это, — снова пообещал Томас. — Это твой дом?

— Я работаю здесь.

— У мессира Гийома д'Эвека? Она кивнула.

— Он здесь?

Она покачала головой.

— Я не знаю, где он.

Томас решил, что его враг в крепости. Наверное, пытается вытащить стрелу из ноги.

— Ты не видела здесь копья? — спросил Томас. — Большого черного копья с серебряным наконечником?

Девушка энергично покрутила головой. Томас нахмурился. Он заметил, что девушка дрожит. Она проявила храбрость, но, возможно, от крови, сочащейся из шеи убитого, ей было не по себе. Он также увидел, что девушка хороша собой, несмотря на синяки на лице и грязь в спутанных белокурых волосах. У нее было немного вытянутое лицо, которому большие глаза придавали серьезный вид.

— У тебя есть семья?

— Моя мать умерла. У меня нет никого, кроме мессира Гийома.

— И он бросил тебя здесь? — с презрением спросил Томас.

— Нет! — запротестовала она. — Он думал, что в городе мы в безопасности, но потом, когда пришло ваше войско, мужчины решили защищать остров. И ушли из города! Потому что все хорошие дома здесь.

В ее голосе слышалось негодование.

— И что же ты делала для мессира Гийома? — спросил Томас.

— Убирала, а еще доила коров на той стороне реки. Девушка вздрогнула, услышав злобные крики англичан на площади.

Томас улыбнулся.

— Все в порядке, никто тебя не тронет. Держись за лук. Если кто-то посмотрит на тебя, говори: «Я женщина лучника». — Он медленно повторил это и заставил девушку несколько раз проговорить фразу по-английски, пока не удовлетворился результатом. — Хорошо! — улыбнулся он ей. — Как тебя зовут?

— Элеонора.

Томас сомневался, стоит ли обыскивать дом, но все же обыскал. Копья святого Георгия нигде не было. Здесь не было ни мебели, ни гобеленов — ничего ценного, разве что вертела, горшки и тарелки на кухне. «Все ценное, — сказала Элеонора, — еще неделю назад отправили в крепость». Томас посмотрел на разбитую посуду на выложенном плиткой полу кухни.

— Как долго ты у него работала?

— Всю жизнь, — ответила Элеонора и смущенно добавила: — Мне пятнадцать лет.

— И ты никогда не видела огромного копья, которое он привез из Англии?

— Нет, — ответила она, широко раскрыв глаза. Что-то в выражении ее лица заставило Томаса заподозрить ложь. Однако он не стал выпытывать, а решил спросить позже, когда она научится доверять ему.

— Тебе лучше остаться со мной, — сказал он Элеоноре. — Тогда тебя никто не тронет. Я возьму тебя в лагерь, а когда наше войско пойдет дальше, ты вернешься сюда.

На самом деле он хотел сказать, что она может остаться с ним и стать настоящей женщиной лучника, но это, как и копье, могло подождать денек-другой.

Девушка кивнула, безропотно принимая такую судьбу. Наверное, она молилась, чтобы избежать охватившего Кан насилия, и Томас явился ответом на ее молитву. Он дал ей свой мешок со стрелами, чтобы она больше походила на женщину лучника.

— Нам придется пройти через город, — сказал Томас Элеоноре, ведя ее вниз по лестнице, — так что не отходи от меня.

Они спустились с крыльца дома. На маленькой площади собрались конные латники с гербом, изображавшим медведя и зубчатый жезл. Их послал граф Уорвикский, чтобы остановить резню и разбой. Они сурово посмотрели на Томаса. Он поднял руки, показывая, что ничего не несет, и стал проталкиваться меж коней. Но, пройдя с дюжину шагов, понял, что Элеоноры рядом нет. Ее напугали всадники в грязных кольчугах, их мрачные лица, обрамленные сталью, и она замешкалась у двери дома.

Томас открыл рот, чтобы позвать Элеонору, но тут какой-то всадник пришпорил коня, направляясь к нему. Томас поднял глаза, и в этот момент меч плашмя ударил его, и он с окровавленным ухом ничком упал на мостовую. Фальшион вывалился у него из рук. Конь наступил ему на голову, и перед глазами у Томаса вспыхнули молнии.

Всадник слез с коня и закованной в железо ногой надавил Томасу на лоб. Томас ощутил боль, услышал протесты других латников, а потом, получив пинок, уже ничего не чувствовал. Но за несколько мгновений до того, как потерять сознание, он узнал своего обидчика.

Сэр Саймон Джекилл, несмотря на соглашение с графом, жаждал отмщения.

* * *

Похоже, Томасу повезло. Возможно, его святой хранитель, собака или человек, присматривал за ним. Останься он в сознании, ему бы пришлось пройти через пытки. Хотя сэр Саймон накануне и поставил свою подпись под соглашением с графом, при виде Томаса это выветрилось из его головы. Ему вспомнилось унижение, когда он, голый, спасался в лесу, припомнилась боль от попавшей в ногу стрелы из арбалета. Хромота все еще не прошла, а память не вызывала ничего, кроме страстного желания подвергнуть Томаса долгим, медленным пыткам, чтобы насладиться его воплями. Но Томас не чувствовал, как двое латников поволокли его к дубу. Поначалу люди графа Уорвикского пытались защитить лучника от сэра Саймона. Но рыцарь заверил их, что это дезертир, вор и убийца. И они решили его повесить.

Сэр Саймон не возражал. Если эти люди повесят Томаса как дезертира, никто не обвинит сэра Саймона в казни лучника. Он сдержит свое слово, и графу Нортгемптонскому придется лишиться своей доли денег за корабли. Томас будет мертв, а сэр Саймон станет богаче и счастливее.

Услышав, что Томас — убийца и вор, латники охотно взялись за дело. У них был приказ повесить внушительное число мародеров, воров и насильников, чтобы охладить задор войска, но в этой части острова, самой удаленной от города, не наблюдалось таких зверств, как в северной половине, и у графских солдат не было возможности найти применение выданным графом веревкам. Наконец-то им досталась жертва. Один из них перекинул веревку через ветку дуба.

Томас ничего не ощущал. Он не чувствовал, как сэр Саймон обыскал его и срезал спрятанный на теле кошелек. Он не сознавал, что ему на шею надели петлю. Но потом смутно ощутил запах конской мочи, почувствовал, как что-то сдавило горло, и к нему вернулось зрение, хотя все виделось в красном тумане. Он ощутил, как взлетает в воздух, и попытался вскрикнуть от давящей боли в горле, но не мог ни пикнуть, ни вдохнуть. Он лишь чувствовал жжение и удушье, а задымленный воздух обдирал глотку. Ему хотелось кричать от страха, но легкие ничего не могли выдавить и лишь доставляли мучение. В миг просветления он понял, что болтается на веревке, дергаясь и крутясь. Он вцепился скрюченными пальцами в удушающую петлю, но ослабить ее не мог. Томас обмочился от ужаса.

— Трусливый ублюдок, — усмехнулся сэр Саймон и ударил Томаса мечом, но клинок лишь слегка оцарапал поясницу лучника и раскачал его тело на веревке.

— Оставьте его, — сказал один из латников, — он покойник.

Они понаблюдали за ним, пока движения Томаса не стали судорожными, а потом сели на коней и ускакали. Группа стрелков у одного из домов на площади также наблюдала за этой сценой, и их присутствие встревожило сэра Саймона, опасавшегося, что среди них могут оказаться друзья Томаса. Когда латники графа покинули площадь, он последовал за ними. Его люди промышляли близ церкви Святого Михаила. Сам сэр Саймон приехал на площадь лишь потому, что увидел высокий каменный дом и решил, что там можно поживиться. Но вместо этого он нашел Томаса, и теперь враг был повешен. Это была не та месть, о которой мечтал сэр Саймон, но все равно она была приятной. Это было расплатой.

А Томас уже ничего не чувствовал. Вокруг была темнота и никакой боли. Он плясал на веревке, отправляясь в ад, его голова свесилась на сторону, тело слегка раскачивалось, руки скрючились, ноги дергались, и с них капало.

* * *

Войско оставалось в Кане пять дней. В плен попали триста высокопоставленных французов, способных выплатить выкуп. Их отконвоировали на север, чтобы на кораблях отправить в Англию. Раненых англичан и валлийцев сложили на галереях в женском монастыре. Их раны так смердели, что принц со своим окружением переехал в мужской монастырь, где расположился сам король. Тела зарезанных горожан убрали с улиц. Священник королевской семьи хотел достойно похоронить их, как подобает христианам. Но когда во дворе церкви Святого Иоанна вырыли братскую могилу, туда поместилось лишь пятьсот трупов, а чтобы похоронить остальных, не хватило ни времени, ни лопат. Так что четыре с половиной тысячи трупов свалили в реку. Когда безумие разгула закончилось, оставшиеся в живых горожане повылезали из своих тайных укрытий и бродили по берегу, выискивая среди оставленных отливом трупов тела родных. Их поиски беспокоили бездомных псов и крикливые стаи ворон и чаек, которые отъелись на этом пиршестве.

Крепость по-прежнему оставалась в руках французов. Ее стены были высоки и прочны, и никакие лестницы не могли достать до верха. Король послал герольда, требуя сдачи гарнизона, но французские командиры с большой вежливостью отклонили предложение и посоветовали англичанам потрудиться. Они были уверены, что ни баллисты, ни катапульты не смогут метнуть камни так высоко, чтобы преодолеть стену или проделать брешь. Король счел, что они правы, и вместо этого приказал своим пушкарям разбить ворота крепости. По старому городу на телегах провезли пять самых больших пушек. Три из них представляли собой длинные кованые трубы из листового железа, укрепленные стальными обручами. Две были отлиты из меди колокольными мастерами и напоминали раздутые горшки с овальным пузом, узким горлом и разинутым ртом. Все имели примерно пять футов в длину. Чтобы выгрузить их с телеги на деревянные постаменты, потребовались лебедки.

Опоры были установлены на доски. Землю под ними выкопали так, чтобы жерла смотрели вверх, на ворота крепости. Король приказал вышибить ворота, через которые намеревался послать на штурм стрелков и латников. Пушкари, в большинстве своем фламандцы и итальянцы, славившиеся своим искусством в этом деле, возились с порохом. Его делали из селитры, серы и древесного угля. Селитра была тяжелее прочих ингредиентов и всегда оседала на дно бочек, а уголь поднимался наверх, поэтому пушкарям пришлось тщательно перемешать смертоносный порошок перед погружением его в брюхо горшков. Прежде чем вложить грубо высеченные каменные ядра, они засыпали в узкую часть горловины каждой литой пушки лопату замешанной с водой глины. Глина была нужна, чтобы запечатать пространство взрыва и чтобы огонь не просочился наружу до того, как загорится весь порох. Еще немного глины забили поверх каменных ядер, чтобы заполнить пространство между ядром и стволом, а потом пушкарям пришлось подождать, пока глина затвердеет и надежно запечатает заряд.

Другие три пушки заряжались быстрее. Каждую железную трубу привязали к массивному деревянному ложу длиной с саму пушку, потом повернули под нужным углом, уперев задник пушки в упор из твердого дуба. Этот задник длиной в четверть всей пушки отделили от ствола, сняли с ложа и поставили торчком на землю, чтобы засыпать драгоценный черный порох. Когда все три задника наполнили, их запечатали ивовыми затычками, чтобы сдержать взрыв, и поставили обратно на ложа. Три железных ствола были уже заряжены: два — каменными ядрами, а третий — длинным, в ярд длиной, гарро (огромной железной стрелой).

Три задние части надлежало плотно присоединить к стволам, чтобы сила не вырвалась через соединение между двумя частями. Между задником и дубовой оконечностью ложа пушкари забивали деревянные клинья. Каждый удар кувалды делал соединение все плотнее и плотнее, до полной непроницаемости. Другие пушкари засыпали порох в запасные задники, предназначенные для следующих выстрелов. Все это заняло время. Потребовалось больше часа, чтобы глина в двух пузатых пушках хорошо засохла. Работа привлекла множество зевак, благоразумно стоявших в отдалении. Они опасались осколков, которые могли полететь от любой из этих странных машин. Французы, снедаемые не меньшим любопытством, наблюдали за пушкарями с укреплений крепости. Время от времени кто-нибудь из защитников стрелял из арбалета, но дистанция была слишком большой. Одна стрела воткнулась в землю в дюжине ярдов от пушек, но остальные стрелы не покрыли и этого расстояния, и каждый такой выстрел вызывал улюлюканье смотревших лучников. В конце концов французы бросили эту затею и стали просто наблюдать.

Три трубовидные пушки могли выстрелить раньше, они не требовали засыхания глины, но король хотел, чтобы все сработали одновременно. Он представлял себе, как могучим залпом пять ядер разнесут вдребезги ворота крепости и пушки расширят открывшуюся арку. Старший пушкарь, высокий мрачный итальянец, объявил наконец, что орудия готовы и пора принести фитили. Это были набитые порохом короткие соломинки с запечатанными глиной концами. Их сунули в узкие затравочные отверстия. Старший пушкарь выковырял глину из верхнего конца соломы и перекрестился. Священник уже благословил пушки, окропив их святой водой, и теперь старший пушкарь преклонил колени и посмотрел на короля, сидевшего на высоком сером жеребце.

Король, золотобородый и голубоглазый, взглянул на крепость. На стене вывесили новый флаг с изображением Божьей десницы, благословляющей королевскую лилию. «Пора, — подумал Эдуард, — пора показать этим французам, на чьей стороне Господь».

— Можете стрелять, — торжественно проговорил он.

Пятеро пушкарей, вооружившись пальниками — длинными прутами с тлеющим льном на конце, — встали рядом с пушками и по сигналу итальянца прикоснулись ими к фитилям. Послышалось короткое шипение, из затравочных отверстий вырвался дым, и пять жерл скрылись в сероватом дыму. Из них вырвались пять чудовищных столбов пламени, а сами пушки, надежно прикрепленные к ложам, ударили по деревянным упорам, которые с глухим стуком ткнулись в кучи земли, предусмотрительно насыпанные позади каждой пушки. Звук выстрелов был громче самого громкого грома, он почти оглушил всех и эхом отразился от стен крепости. Когда гром затих, дым рваным занавесом повис перед пушками, которые слегка покосились на своих ложах и дымили жерлами.

Шум вспугнул тысячи птиц, гнездившихся на крышах старого города и высоких башнях крепости, но ворота не пострадали. Каменные ядра разбились о стены, а гарро лишь проделало борозду в подходящей к воротам дороге. Французы, при звуке залпа нырнувшие в укрытия, стояли на стенах и смеялись, а пушкари стоически начали выравнивать свои орудия.

Когда дым рассеялся, тридцатичетырехлетний король, совсем не такой самоуверенный, как предполагала его осанка, нахмурился.

— Вы насыпали достаточно пороху? — спросил он старшего пушкаря.

Священник перевел вопрос итальянцу.

— Еще немного пороху, сир, и пушки разлетятся, — с сожалением ответил тот.

Люди всегда ожидали от его орудий чуда, и он устал объяснять, что даже пушечному пороху для выполнения своей работы нужно время и терпение.

— Вам виднее, — неуверенно сказал король. — Несомненно, вам виднее.

Эдуард скрывал свое разочарование — он-то надеялся, что от удара ядер вся крепость рассыплется, как стеклянная. Окружавшие его придворные, в основном люди постарше, смотрели презрительно. Они питали мало доверия к пушкам и еще меньше — к итальянским пушкарям.

— Что это за женщина с моим сыном? — спросил король одного из приближенных.

— Графиня Арморика, сир. Она бежала из Бретани.

Король содрогнулся — не из-за Жанетты, а от едкого порохового дыма.

— Он быстро растет, — с долей ревности проговорил Эдуард.

Сам он спал с крестьянской девкой, миловидной и знавшей свое дело, но по красоте она не шла в сравнение с графиней, сопровождавшей сына.

Жанетта, не зная, что за ней наблюдает король, смотрела на крепость, выискивая хоть какие-то следы разрушения.

— Что это дало? — спросила она принца.

— Нужно время, — ответил тот, скрывая свое удивление, что ворота крепости не разлетелись в щепки как по волшебству. — Говорят, в будущем мы будем воевать одними пушками. Лично я не могу себе этого представить.

— Они забавные, — сказала Жанетта, глядя, как один из пушкарей принес к ближайшей пушке ведро плотной глины.

Трава перед пушками там и сям горела, и воздух наполнился вонью тухлых яиц, еще более отвратительной, чем смрад трупов с реки.

— Вас это забавляет, моя милая, но я рад, что у нас есть такие машины, — сказал принц и нахмурился, увидев, что его лучники смеются над пушкарями. — А что случилось с человеком, который привел вас в Нормандию? — спросил он. — Я должен отблагодарить его за службу вам.

Жанетта испугалась, почувствовав, что краснеет, но приняла беспечный вид.

— Я не видела его с тех пор, как мы пришли сюда.

Принц повернулся в седле.

— Богун! — позвал он графа Нортгемптонского. — Разве личный стрелок моей дамы не поступил в ваш отряд?

— Поступил, ваше высочество.

— И где же он?

Граф пожал плечами.

— Пропал. Наверное, погиб при переходе реки.

— Бедный парень, — сказал принц. — Бедняга!

И Жанетта, к своему удивлению, ощутила прилив жалости. А потом подумала, что так оно, может быть, и лучше. Она вдова графа, а теперь любовница принца, и Томас, если он на дне реки, никогда не расскажет всей правды.

— Бедняжка, — беспечно проговорила она, — он так галантно держался со мной.

Жанетта отвела глаза от принца, чтобы он не увидел ее зардевшегося лица. Каково же было ее изумление, когда она увидела сэра Саймона Джекилла, который с другими рыцарями пришел поглазеть на пушки. Сэр Саймон смеялся, его явно позабавило, что столько шуму и дыму дало столь мало эффекта. Не веря своим глазам, Жанетта уставилась на него. Она побледнела. Вид сэра Саймона вызвал воспоминания о самых худших днях в Ла-Рош-Дерьене, днях страха, бедности, унижения и незнания, у кого искать защиты.

— Боюсь, мы так и не наградили этого парня, — сказал принц, все еще думая о Томасе, но тут заметил, что Жанетта его не слушает. — Что, моя милая? — спросил он.

Но она все так же смотрела мимо.

Принц повторил громче и коснулся ее локтя.

Сэр Саймон заметил женщину рядом с принцем, но сначала не узнал Жанетту. Он увидел лишь стройную даму в бледно-золотистом платье, сидевшую в дамском седле на дорогом иноходце, украшенном бело-зелеными лентами. На женщине была высокая шляпа с колышущейся на ветру вуалью. Вуаль скрывала ее профиль, но, когда дама посмотрела прямо на него и даже указала рукой, сэр Саймон, к своему ужасу, узнал графиню. Он также узнал флаг молодого человека рядом с ней, хотя сначала не поверил, что она рядом с принцем. Потом он увидел угрюмых людей в кольчугах позади белокурого юноши и испытал желание дать деру, но вместо этого малодушно упал на колени. Когда принц, Жанетта и прочие всадники приблизились к нему, он лежал ничком на земле. Его сердце неистово колотилось, а ум был охвачен паникой.

— Твое имя! — коротко потребовал ответа принц.

Сэр Саймон открыл рот, но не смог издать ни звука.

— Его зовут сэр Саймон Джекилл, — злорадно подсказала Жанетта. — Он пытался меня раздеть, ваше высочество, и, не подоспей помощь, изнасиловал бы. Он похитил мои деньги, доспехи моего мужа, моих лошадей, мои корабли и лишил бы меня чести с такой же нежностью, с какой волк режет ягнят.

— Это правда? — спросил принц.

Сэр Саймон так и не обрел дар речи, но тут вмешался граф Нортгемптонский:

— Корабли, доспехи и лошади, ваше высочество, были военной добычей. Это я отдал их ему.

— А остальное, Богун?

— Остальное, ваше высочество? — Граф пожал плечами. — Остальное сэр Саймон должен объяснить сам.

— Но он, кажется, онемел. Ты проглотил язык, Джекилл?

Приподняв голову, сэр Саймон встретил взгляд Жанетты и увидел в нем столько торжества, что снова уткнулся в землю. Он понимал, что должен что-то сказать, хоть что-нибудь, но его язык словно распух, и из страха выдавить что-то бессвязное сэр Саймон молчал.

— Ты пытался посягнуть на честь дамы, — обвинил его принц.

Эдуард Вудстокский имел высокие представления о рыцарстве, так как его воспитатели читали ему кое-что из романов. Он понимал, что война не так честна, как любят преподносить ее рукописи и летописи, но верил, что люди высокого ранга должны проявлять благородство, что бы ни вытворяла чернь. К тому же принц был влюблен — еще один идеал, вызванный романами. Жанетта увлекла его, и он был полон решимости отстоять ее честь. Принц снова заговорил, но его слова перекрыл звук пушечного выстрела. Все обернулись к крепости. Каменное ядро разлетелось, ударившись о башню над воротами, и не причинило никакого вреда.

— Ты готов сразиться со мной за честь дамы? — спросил принц сэра Саймона.

Сэр Саймон с радостью сразился бы с принцем, будь он уверен, что победа не повлечет за собой наказания. Он знал о боевой репутации этого юноши, однако принц еще не совсем возмужал и силой и опытом не мог сравниться с победителем турниров. Тем не менее только полный болван мог сражаться с принцем и рассчитывать на победу. Король, правда, участвовал в турнирах, но переодевался в простые доспехи, без плаща, чтобы соперники не знали, с кем сражаются. Но если бы сэру Саймону пришлось сражаться с принцем, он бы не посмел пустить в ход всю свою силу, поскольку всякая нанесенная королевскому сыну рана была бы тысячекратно отплачена его окружением. И в самом деле, пока сэр Саймон колебался, мрачные рыцари за спиной принца подогнали своих коней, словно предлагая в соперники себя. Ошеломленный сэр Саймон покачал головой.

— Если ты не согласен сражаться, — заявил принц высоким чистым голосом, — мы вынуждены признать тебя виновным и потребовать возмещения. Ты должен вернуть леди доспехи и меч.

— Доспехи были взяты честно, ваше высочество, — заметил граф Нортгемптонский.

— Никакой мужчина не может честно отнять доспехи у женщины, — оборвал его принц. — Где эти доспехи, Джекилл?

— Утрачены, ваше высочество, — выдавил из себя сэр Саймон.

Он хотел рассказать принцу, как Жанетта устроила ему засаду, но рассказ свидетельствовал бы о его унижении, и ему хватило здравого смысла промолчать.

— В таком случае хватит кольчуги, — заявил принц. — Снимай. И отдай свой меч.

Сэр Саймон разинул рот, но увидел, что принц говорит серьезно. Он расстегнул перевязь и уронил ее на землю, потом стянул через голову кольчугу и остался в одной рубахе и штанах.

— А что в кошельке? — спросил принц, указывая на тяжелый кожаный мешок на шее у рыцаря.

Тот пытался придумать ответ, но ничего не приходило в голову, кроме правды о деньгах, взятых у Томаса.

— Там деньги, ваше высочество.

— Так отдай их ее светлости.

Сэр Саймон снял через голову мешок и протянул Жанетте, которая сладко улыбнулась и сказала:

— Благодарю вас, сэр Саймон.

— Твой конь тоже идет в счет расплаты, — заявил принц, — и к полудню ты покинешь наш лагерь, так как мы не желаем видеть тебя среди наших людей. Можешь отправляться домой, Джекилл, но в Англии тебя ждет наша немилость.

Сэр Саймон впервые посмотрел принцу прямо в глаза. «Жалкий щенок, — подумал он, — на твоих губах еще молоко не обсохло, да ты, верно, еще и не брился ни разу», — но потом содрогнулся, увидев холод в глазах принца, и поклонился, поняв, что его изгоняют. Это было несправедливо, но ему ничего не оставалось, разве что обратиться к королю. Однако король ничем не был ему обязан, и ни один видный человек в королевстве не мог замолвить за него слово. Он оказался изгоем. Он мог отправиться в Англию, но и там все скоро узнают, что он попал в королевскую опалу, и его жизнь превратится в бесконечные муки. Сэр Саймон поклонился, повернулся и пошел прочь в своей грязной рубахе. Все молча расступались перед ним.

А пушки все стреляли. В тот день они выстрелили по четыре раза, а на следующий — восемь. К концу двухдневного обстрела в воротах крепости появилась щель, в которую мог бы протиснуться разве что отощавший воробей. Выстрелы лишь оглушали пушкарей и разбивали каменные ядра о крепостные стены. Никто из французов не был убит, в то время как у англичан погибли пушкарь и лучник, когда одна из пушек, взорвавшись, разлетелась на мириады раскаленных докрасна металлических осколков. Король, поняв смехотворную тщетность своей попытки, приказал убрать пушки и снять осаду крепости.

На следующий день все войско покинуло Кан. Оно пошло на восток, на Париж, а вслед потащились повозки и люди, гоня с собой скот. Еще долго небо на востоке казалось белым от поднятой ими пыли. Но в конце концов пыль осела, и город, разграбленный и разоренный, остался в покое. Те, кому удалось бежать с острова, вернулись в свои дома. Треснувшие ворота крепости распахнулись, и гарнизон вышел посмотреть, что осталось от Кана. Целую неделю священники носили по грязным улицам образ святого Иоанна и окропляли перекрестки святой водой, чтобы избавиться от оставшегося духа врагов. Они отслужили несколько месс за души погибших и страстно молились, чтобы презренные англичане встретились с королем Франции и чтобы причиненные врагами несчастья пали на них самих.

Но, по крайней мере, англичане ушли, и в разоренном, разрушенном городе снова начала шевелиться жизнь.

* * *

Сначала появился свет. Мутный, грязный свет, в котором Томасу показалось широкое окно, но окно заслонила какая-то тень, и свет исчез. Послышались голоса и смолкли. «Он покоит меня на злачных пажитях», — прозвучало в голове. Псалом, тот самый псалом, который процитировал, умирая, отец. «Чаша моя преисполнена»[5]. Только Томас не пил. Он тяжело вздохнул, и было такое ощущение, что грудь задавлена камнями. Потом опустилась благословенная темнота, и он опять впал в забытье.

Снова появился свет. Свет колыхался. Виднелась какая-то тень, она двинулась к нему и приложила ко лбу холодную ладонь.

— Похоже, ты выживешь, — с удивлением проговорил мужской голос.

Томас попытался что-то сказать, но смог издать лишь сдавленный хрип.

— Удивительно, — продолжал голос, — сколько могут вынести молодые. И дети. Это чудо, как сильна жизнь. И как жаль, что мы растрачиваем ее впустую.

— Жизни хватит на все, — заметил другой.

— Глас гордыни, — ответил первый, не отрывая ладони ото лба Томаса. — Ты отбираешь жизнь, так люби же ее, как вор любит свои жертвы.

— А ты жертва?

— Конечно. Я образованная жертва, мудрая жертва, даже ценная жертва, но все же жертва. А этот молодой парень, кто он?

— Английский лучник, — мрачно проговорил второй, — и если в нас есть хоть капля здравого смысла, мы сейчас же его убьем.

Чьи-то руки подняли Томаса в постели, и в рот ему влили ложку теплого супа. Но он не смог его проглотить и выплюнул на одеяла. Его пронзило болью, и свет в глазах снова померк.

Потом свет появился в третий раз, а может быть, в четвертый — он не помнил. Возможно, ему приснилось, но на этот раз на фоне окна стоял какой-то старик. На нем был длинный черный плащ. Но это был не священник или монах, поскольку плащ не был перетянут на поясе, а длинные седые волосы старика прикрывала маленькая плотная черная шапочка.

— Боже, — попытался выговорить Томас, но получилось лишь гортанное бульканье.

Старик обернулся. У него была длинная раздвоенная борода, а в руке он держал бутыль с узким горлом и круглыми боками. Сквозь стекло просвечивала светло-желтая жидкость, которую человек поднес к окну. Он рассмотрел ее, а потом взболтал и понюхал через горлышко.

— Ты очнулся?

— Да.

— И можешь говорить! Ну и врач же я! Меня самого удивляет мое искусство. Эх, если бы оно убедило моих пациентов платить мне! Но, похоже, я должен быть благодарен и за то, что они не плюют в меня. По-твоему, эта моча чиста?

Томас кивнул и тут же пожалел об этом, поскольку от шеи до спины его пронзила боль.

— Ты не считаешь, что она густая? Или темная? Нет, действительно нет. И на запах и вкус она тоже здорова. Добрая фляжка чистой желтой мочи — лучший признак доброго здоровья. Увы, эта моча не твоя. — Врач открыл окно и вылил ее. — Глотай слюну, — проинструктировал он Томаса.

У Томаса пересохло во рту, но он послушно попытался глотнуть, и тут же у него захватило дыхание от боли.

— Думаю, — сказал врач, — нам нужно начать с жидкой кашицы. Очень жидкой, с постным, а еще лучше, полагаю, со сливочным маслом. Эта штука, повязанная тебе на горло, — тряпица, смоченная святой водой. Это не моих рук дело, но я не возражал. Вы, христиане, верите в магию, и я должен снисходительно относиться к вашим верованиям. Это что у тебя на шее, собачья лапа? Не отвечай, я вовсе не хочу этого знать. Однако когда поправишься, надеюсь, ты поймешь, что тебя исцелили не собачьи лапы и не мокрые тряпицы, а мое искусство. Я отворил тебе кровь, сделал припарки из навоза, мха и гвоздики и заставил тебя пропотеть. Впрочем, Элеонора утверждает, что тебя оживили ее молитвы и этот жалкий обрывок мокрой тряпицы.

— Элеонора?

— Это она перерезала веревку, милый мальчик. Ты был наполовину мертв. Но к тому времени, когда пришел я, ты был уже скорее мертв, чем жив. Я посоветовал ей дать тебе спокойно умереть. Я сказал, что ты на полпути к тому, что вы называете адом, а я слишком стар и утомлен, чтобы вступать в схватку с дьяволом. Но Элеонора настояла, а мне всегда было трудно сопротивляться ее мольбам. Полагаю, кашица с прогорклым маслом. Ты слаб, милый мальчик, очень слаб. У тебя есть имя?

— Томас.

— А меня зовут Мордехай, хотя ты можешь звать меня доктором. Но ты, конечно, не будешь. Ты будешь называть меня проклятым жидом, убийцей Христа, тайным почитателем свиней и похитителем христианских младенцев, — весело проговорил старик. — Какой абсурд! Кому нужно похищать младенцев, христианских или каких-либо еще? Это же гнусные существа. Единственное положительное свойство детей в том, что они вырастают, как мой сын, но тут же производят новых детей. Мы не усваиваем уроков жизни.

— Доктор, — прохрипел Томас.

— Что, Томас?

— Спасибо.

— Воспитанный англичанин! В мире не переводятся чудеса. Подожди здесь, Томас, и не дай дурным манерам умереть, пока я отлучусь. Я принесу каши.

— Доктор!

— Я еще здесь.

— Где я?

— Это дом моего друга, здесь довольно безопасно.

— Вашего друга?

— Сэра Гийома д'Эвека, рыцаря моря и суши и величайшего болвана из всех, кого я знаю, но доброго болвана. Он, по крайней мере, платит мне.

Томас закрыл глаза. Он не совсем понял, что сказал Доктор, или, скорее, не поверил. Голова болела. Боль наполняла все тело от головы до пульсирующих болью пальцев ног. Он подумал о матери, потому что это успокаивало, потом вспомнил, как его волокли к дереву, и содрогнулся. Ему хотелось снова заснуть, потому что во сне не было боли. Но доктор заставил его сесть и влил в рот жгучую кашицу с постным маслом, и на этот раз Томасу удалось не выплюнуть ее. В каше, видимо, были грибы, или ее сварили на конопляных листьях, которые в Хуктоне называли ангельским салатом. После еды его посетили яркие сновидения, но боль притупилась. Когда Томас вновь очнулся, вокруг стояла тьма и никого рядом не было. Он сумел сесть и даже встать, но покачнулся и снова упал на кровать.

На следующее утро, когда на ветвях дуба, где он чуть не расстался с жизнью, пели птицы, в комнату вошел высокий мужчина. Он опирался на костыли, и его левое бедро было перевязано. Человек повернулся к Томасу лицом, покрытым страшными шрамами. Клинок прошел от лба до подбородка, прорубив левый глаз. У мужчины были длинные золотистые волосы, густые и спутанные, и Томас догадался, что некогда этот человек был красив, но теперь напоминал существо из ночного кошмара.

— Мордехай сказал мне, что ты будешь жить, — прорычал пришедший.

— С Божьей помощью, — ответил Томас.

— Сомневаюсь, что Богу есть до тебя дело, — проворчал мужчина.

На вид ему было далеко за тридцать, у него были кривые ноги всадника и широкая грудь воина. Он проковылял к окну и сел на подоконник. Там, где клинок рассек подбородок, бороду тронула седина. Голос мужчины звучал необычно низко и хрипло.

— Но ты можешь выжить с помощью Мордехая. Во всей Нормандии ни один лекарь не общается с ним, и один Бог знает, как он умудряется лечить. Он уже неделю неодобрительно смотрит на мою мочу. Я сказал ему: я ранен в ногу, жидовский придурок, а не в мочевой пузырь, — но он велит мне заткнуться и выдавливает все новые капли мочи. Скоро возьмется и за тебя. — Мужчина, на котором была лишь длинная белая рубашка, задумчиво посмотрел на Томаса и грубо сказал: — Сдается мне, что ты тот самый забытый богом ублюдок, который и прострелил мне ногу. Помню, перед тем как получить стрелу в бедро, я увидел сукина сына с такими же длинными волосами, как у тебя.

— Вы мессир Гийом?

— Он самый.

— Я хотел убить вас.

— Так почему бы мне не убить тебя? — спросил мессир Гийом. — Ты лежишь на моей постели, жрешь мою кашу и дышишь моим воздухом. Английский ублюдок. И хуже того, ты — Вексий.

Томас с трудом повернул голову, посмотрел на грозного мессира Гийома и ничего не сказал. Его озадачили последние слова.

— Но я решил не убивать тебя, — сказал мессир Гийом, — ведь ты спас от поругания мою дочь.

— Вашу дочь?

— Элеонору, дурень. Она, конечно, незаконная дочь, ее мать служила у моего отца, но, кроме Элеоноры, у меня никого не осталось, и я привязан к ней. Она говорит, что ты был с ней добр, потому она и перерезала веревку, на которой ты висел, и положила тебя в мою постель. Девочка всегда отличалась сентиментальностью. — Он нахмурился. — Но мне по-прежнему хочется перерезать твое поганое горло.

— Четыре года я мечтал перерезать ваше, — сказал Томас.

Единственный глаз мессира Гийома злобно уставился на него.

— Еще бы не мечтать. Ты Вексий.

— Никогда не слышал о Вексиях. Мое имя — Томас из Хуктона.

Томас ожидал, что мессир Гийом наморщит лоб, пытаясь вспомнить Хуктон, но тот моментально откликнулся.

— Хуктон, — проговорил он. — Хуктон. Господи Иисусе, Хуктон. — Он несколько мгновений помолчал. — Конечно же, ты чертов Вексий. У тебя на луке их герб.

— У меня на луке?

— Ты отдал его Элеоноре! И она его сохранила.

Томас закрыл глаза. Шея болела, и боль отдавалась в спине и голове.

— Думаю, это герб моего отца, — сказал он, — но он никогда не говорил о своем происхождении. Я знаю, что он ненавидел своего отца. Я тоже своего недолюбливал, но ваши люди его убили, и я поклялся отомстить.

Мессир Гийом отвел глаз от окна.

— Ты в самом деле никогда не слышал про Вексиев?

— Никогда.

— Значит, тебе повезло. — Он встал. — Это дьявольские отродья, и ты, подозреваю, один из их щенков. Я бы убил тебя, парень, и испытал бы угрызений совести не больше, чем раздавив паука. Но ты был добр к моей дочери, и я благодарен тебе за это.

Ковыляя, он ушел, оставив Томаса в полном замешательстве.

* * *

Томас потихоньку выздоравливал. В саду мессира Гийома, затененном от солнца двумя деревьями айвы, он в тревоге дожидался ежедневного вердикта доктора Мордехая о цвете, консистенции, вкусе и запахе своей мочи. Лекарь как будто не обращал внимания, что чудовищно распухшая шея Томаса приходит в норму и что пациент снова может глотать хлеб и мясо. Значение имела только моча. Доктор заявлял, что нет лучшего способа поставить диагноз.

— Моча выдает все. Если она пахнет кисло, или темная, или на вкус отдает уксусом, или мутная, значит, пора принимать серьезные меры. Но чистая, светлая, сладко пахнущая моча вроде этой — самое худшее известие.

— Худшее? — обеспокоенно переспросил Томас.

— Она означает снижение оплаты врачу, милый мальчик. Доктор пережил разграбление Кана, укрывшись в свинарнике поблизости.

— Англичане перерезали свиней, но упустили еврея. Однако они переломали все мои инструменты, разбросали все лекарства, перебили все склянки, кроме трех бутылей, и сожгли мой дом. Вот почему я вынужден жить здесь.

Его передернуло, как будто жизнь в доме мессира Гийома была невыносимой. Мордехай понюхал мочу Томаса, а потом, неуверенный в диагнозе, взял каплю на палец и, попробовав на вкус, проговорил:

— Прекрасно. К великому сожалению, прекрасно. — Он вылил содержимое бутыли на клумбу лаванды, где трудились пчелы. — Таким образом, я потерял все. И это после того, как наши власти заверили нас, что городу ничего не угрожает!

Сначала, рассказал Томасу Мордехай, командиры гарнизона решили защищать лишь окруженный стенами город и крепость. Но на стенах они нуждались в помощи горожан, а те настаивали на защите Иль-Сен-Жана, поскольку там находились все их богатства. Поэтому в последнюю минуту гарнизон потянулся через мост, что и привело к катастрофе.

— Болваны, — презрительно сказал Мордехай. — Доблестные болваны. Болваны.

Томас и Мордехай жили в доме мессира Гийома, а сам рыцарь отправился набирать новых солдат в свое поместье в Эвеке, находившееся милях в тридцати к югу от Кана.

— С раной в ноге или нет, он все равно будет сражаться дальше, — говорил Мордехай.

— А что он сделает со мной?

— Ничего, — уверенно ответил доктор. — Ты ему нравишься, несмотря на его угрозы. Ты спас Элеонору, ведь так? Он всегда любил ее. Жена не любила, а он любит.

— А что стало с его женой?

— Умерла, — ответил Мордехай. — Просто умерла. Томас уже мог должным образом есть, и его силы быстро возвращались, так что он гулял с Элеонорой по Иль-Сен-Жану. Казалось, что по острову прокатилась чума. Более половины домов были пусты, и даже те, где кто-то жил, несли следы разорения. Отсутствовали ставни, двери были разбиты, а в лавках не торговали никакими товарами. Кое-кто из крестьян продавал с повозок бобы, горох и сыр, мальчишки предлагали только что выловленных в реке окуней, но голодные дни продолжались. Было неспокойно: выжившие боялись, что ненавистные англичане могут вернуться, и в городе все еще витал тошнотворный запах трупов из рек, на берегах которых жирели чайки, крысы и собаки.

Элеонора терпеть не могла гулять по городу, предпочитая выходить в южные предместья, в поля переспелой ржи, пшеницы и ячменя, к ручьям, где над водяными лилиями летали голубые стрекозы.

— Люблю время сбора урожая, — говорила она Томасу. — Мы обычно выходили на поля помогать крестьянам.

В этом году урожая не ожидалось. Некому было жать зерно, колосья опустошались овсянками, а за остатки дрались голуби.

— После сбора урожая обычно устраивали праздник, — задумчиво проговорила Элеонора.

— У нас тоже был праздник, — сказал Томас, — и мы обычно вешали в церкви зерновых кукол.

— Зерновых кукол?

Он сделал из соломы куколку.

— Мы вешали тринадцать над алтарем — одну для Христа и по одной для апостолов.

Он сорвал несколько васильков и протянул Элеоноре. Девушка вплела их в волосы. Волосы у нее были очень светлые, как залитое солнцем золото.

Они говорили без умолку, и однажды Томас снова спросил ее про копье; на этот раз Элеонора кивнула.

— Я соврала тебе, — сказала она, — потому что оно у него было, но его похитили.

— Кто похитил?

Она дотронулась до своего лица.

— Тот человек, который лишил его глаза.

— Вексий?

Девушка серьезно кивнула.

— Думаю, да. Но копье было не здесь, оно хранилось в Эвеке. Там его настоящий дом. Дом в Кане ему достался после женитьбы.

— Расскажи мне про Вексиев, — попросил Томас.

— Я ничего о них не знаю, — ответила Элеонора, и он ей поверил.

Они сидели у ручья, где плавала пара лебедей. В камышах охотилась на лягушек цапля. Томас как-то сказал, что уйдет из Кана искать английское войско, и его слова, похоже, запали Элеоноре в душу, поскольку она вдруг нахмурилась.

— Ты и правда уйдешь?

— Не знаю.

Ему хотелось вернуться в войско, ведь он принадлежал ему. Но он не знал ни как найти своих, ни как выжить в землях, где ненавидели англичан. К тому же ему хотелось остаться. Хотелось больше разузнать про Вексиев, а только мессир Гийом мог удовлетворить его любопытство. И день ото дня ему все больше хотелось быть рядом с Элеонорой. В ней была спокойная доброта, какой не обладала Жанетта, — доброта, заставлявшая относиться к ней с нежностью из страха, что девушку можно обидеть грубым словом или неловким прикосновением. Ему никогда не надоедало смотреть на ее бледное лицо с чуть впалыми щеками и большими глазами. Элеонора смущалась под пристальным взглядом Томаса, но не могла запретить ему рассматривать себя.

— Мессир Гийом, — сказала она, — утверждает, что я похожа на свою мать, но я плохо ее помню.

Мессир Гийом вернулся в Кан с дюжиной латников, нанятых в северном Алансоне, и сказал, что поведет их на войну вместе с полудюжиной собственных солдат, уцелевших после падения Кана. Нога у него все еще болела, но он мог ходить без костылей и в день возвращения бесцеремонно велел Томасу отправляться вместе с ним в церковь Святого Иоанна. К ним присоединилась Элеонора, бросив работу на кухне, и мессир Гийом не остановил ее.

Люди кланялись, когда рыцарь проходил мимо, многие ждали от него подтверждений, что англичане действительно ушли.

— Они идут на Париж, — отвечал он. — Наш король поймает их там в ловушку и перебьет.

— Вы действительно так думаете? — спросил его Томас после одного из подобных заверений.

— Я молюсь об этом, — зло сказал мессир Гийом. — Ведь для этого короли и существуют, не так ли? Чтобы защищать свой народ. А видит Бог, мы нуждаемся в защите. Мне говорили, что, если подняться на ту башню, — он кивнул в сторону церкви Святого Иоанна, куда они шли, — можно увидеть дым от сожженных вашим войском городов. Они проводят зачистку.

— Зачистку? — переспросила Элеонора.

Ее отец вздохнул.

— Зачистка, дитя мое, — это когда идешь по вражеской стране и сжигаешь, уничтожаешь и разрушаешь все на своем пути. Цель такого варварства — заставить противника выйти из крепостей и дать сражение, и я думаю, наш король клюнет на это.

— И английские лучники выкосят его войско, как траву, — сказал Томас.

Мессир Гийом бросил на него сердитый взгляд, но потом пожал плечами.

— Войско на марше устает. Кони начинают хромать, сапоги изнашиваются, стрелы заканчиваются. И ты еще не видел всей мощи Франции, мальчик. На каждого вашего рыцаря у нас шесть. Вы можете стрелять из луков, пока не сломаете их, но у нас все равно хватит солдат, чтобы перебить вас всех.

Он выудил из кошелька на поясе несколько монет и раздал нищим у церкви, стоявшей близ свежей братской могилы, где покоились пять сотен тел. Теперь над ней выросли одуванчики, но от могилы по-прежнему смердело. Когда англичане копали ее, то вблизи от поверхности наткнулись на источник, отчего яму вырыли неглубокую, и слой земли был слишком тонким, чтобы сдержать смрад разложения.

Зажав рукой рот, Элеонора поспешила вверх по ступеням в церковь, где в свое время лучники торговали захваченными женами и дочерьми горожан. Священники трижды изгоняли из церкви нечистую силу молитвами и святой водой, но здесь все равно царило уныние: статуи были сломаны, окна разбиты. Мессир Гийом преклонил колена перед главным алтарем, потом провел Томаса и Элеонору в боковой неф, где роспись на беленой известью стене изображала спасение святого Иоанна из котла с кипящим маслом, приготовленного ему императором Домицианом. Святой был изображен бесплотным существом, наполовину дымом, наполовину человеком, плывущим по воздуху мимо пораженно смотрящих на него римских солдат.

Мессир Гийом подошел к боковому алтарю и встал на колени у огромной черной плиты. К своему удивлению, Томас заметил, что из единственного глаза француза текут слезы.

— Я привел тебя сюда, — сказал мессир Гийом, — чтобы поведать о твоей семье.

Томас не возражал. Он не знал, что принадлежит к Вексиям, но йейл на серебряном значке предполагал, что так оно и есть.

— Под этой плитой, — сказал мессир Гийом, — покоится моя жена и двое моих детей. Мальчик и девочка. Ему было шесть лет, ей — восемь, а их матери — двадцать пять. Здешний дом принадлежал ее отцу. Он отдал мне свою дочь в качестве выкупа за захваченный мною корабль. Это было пиратство, не война, но в результате я получил хорошую жену.

Слезы полились ручьем, и он закрыл глаз. Элеонора подошла к отцу и положила руку ему на плечо. Томас ждал. Через какое-то время мессир Гийом спросил: — Тебе известно, почему мы пришли в Хуктон? — Мы думали, что прилив увлек вас от Пула.

— Нет, мы приплыли в Хуктон намеренно. Мне заплатили, чтобы я причалил там, — заплатил человек, называвший себя Арлекином.

— Похоже на эллекин, — сказал Томас.

— Это то же самое, только на итальянский манер. Дьявольская душа, насмехающаяся над Богом. Он даже был похож на тебя. — Мессир Гийом перекрестился и протянул руку, чтобы провести пальцем по краю плиты. — Мы отправились в Хуктон, чтобы забрать из церкви реликвию. Ты, конечно, уже понял это? Томас кивнул.

— Я поклялся вернуть ее.

Ему показалось, что мессир Гийом усмехнулся.

— Я счел это чушью, но в те дни и сама жизнь казалась мне глупостью. С чего бы это жалкой церкви в ничтожной английской деревне хранить драгоценную реликвию? Но Арлекин настаивал, и когда мы захватили деревню, то действительно нашли там реликвию.

— Копье святого Георгия, — сказал Томас.

— Копье святого Георгия, — согласился мессир Гийом. — Я заключил с Арлекином договор. Он заплатил мне небольшую сумму, а остальные деньги отдал на хранение монаху здешнего монастыря. Этому святоше все доверяли, он был высокообразованный, истово верующий человек, о котором говорили, что он станет святым. Но когда мы вернулись, я узнал, что брат Мартин сбежал и прихватил с собой мои деньги. И я отказался отдать Арлекину копье. «Принеси мне девятьсот ливров чистым серебром, — сказал я ему, — и копье твое». Но он не заплатил. Поэтому я оставил копье у себя и держал его в Эвеке. Проходили месяцы, об Арлекине я ничего не слышал и решил, что он забыл про копье. Но через два года, весной, Арлекин вернулся. Он пришел с латниками и захватил мое поместье. Он перерезал всех — всех до единого — и забрал копье.

Томас посмотрел на черную плиту.

— А как вы выжили?

— С трудом. — Мессир Гийом поднял свой черный камзол и показал страшный рубец на животе. — Они нанесли мне три раны — одну на голове, одну на животе и одну на ноге — и сказали, что на голове — за то, что я безмозглый дурак, на животе — за мою жадность, а на ноге — чтобы я ковылял в ад. И оставили меня умирать у трупов моей жены и детей. Но благодаря Мордехаю я выжил.

Он встал и сморщился, опершись на левую ногу.

— Я выжил, — мрачно проговорил рыцарь, — и поклялся найти человека, сотворившего это, — он указал на плиту, — чтобы послать его гнусную душу в преисподнюю. Мне понадобился год, чтобы узнать, кто он такой. Знаешь, как я это узнал? Придя в Эвек, он велел своим солдатам прикрыть щиты черной материей, но я распорол ткань мечом и увидел йейла. Потом я стал расспрашивать людей об этом странном звере. Я спрашивал в Париже и Анжу, в Бургундии и Дофине и в конце концов нашел ответ. И знаешь где? После расспросов по всей Франции я нашел его здесь, в Кане. Один здешний человек знал этот герб. Арлекин — человек из рода Вексиев. Не знаю его подлинного имени, не знаю титула, а знаю только, что дьявол — это и есть Вексий.

— Значит, копьем владеют Вексий?

— Да. И человек, убивший мою семью, убил и твоего отца. — Мессир Гийом словно устыдился на короткое мгновение. — А я убил твою мать. Во всяком случае, думаю, что убил. Она набросилась на меня, а я был зол. — Он вздохнул. — Но это не я убил твоего отца, а убив твою мать, я не совершил ничего такого, чего ты сам не делал в Бретани.

— Верно, — признал Томас. Он посмотрел в глаз мессира Гийома и не смог вызвать в душе ненависти к человеку, убившему его мать. — Значит, у нас один враг.

— И этот враг — дьявол, — сказал мессир Гийом.

Он мрачно перекрестился. А Томасу вдруг стало холодно. Он нашел своего врага, и враг этот был Люцифер.

* * *

В тот вечер Мордехай натер Томасу шею какой-то мазью.

— Шея, кажется, почти зажила, — сказал он, — и боль пройдет, хотя, возможно, иногда будет возвращаться, чтобы напоминать, как близко ты был к смерти. — Еврей вдохнул ароматы из сада. — Значит, мессир Гийом рассказал тебе про свою жену?

— Да.

— И ты оказался родственником человека, убившего ее?

— Не знаю, — ответил Томас. — Точно не знаю, но, судя по йейлу, это так.

— А мессир Гийом, вероятно, убил твою мать, а человек, убивший его жену, убил твоего отца, а сэр Саймон Джекилл пытался убить тебя. — Мордехай покачал головой. — Еженощно проливаю слезы, сожалея, что не родился христианином. А то мог бы с оружием в руках присоединиться к этому веселому занятию. — Протянув Томасу бутыль, он велел: — Давай. А кстати, что такое йейл?

— Геральдический зверь, — объяснил тот. Лекарь фыркнул.

— Господь в Своей бесконечной мудрости, создав на пятый день рыб и китов, на шестой создал наземных животных. И, посмотрев на содеянное, Он увидел, что это хорошо. Но недостаточно хорошо для герольдов, которым пришлось к Его неудовлетворительной работе добавить крылья, рога, клыки и когти. — Мордехай усмехнулся. — Это все, на что ты способен? — через минуту спросил он, принимая от Томаса бутылку с мочой.

— В настоящий момент.

— Из грецкого ореха я и то выдавлю больше сока, — проворчал еврей и зашаркал прочь.

Элеонора, видимо, следила за ним, поскольку сразу появилась из-под грушевых деревьев, что росли в конце сада, и указала в сторону ворот на реку. Томас последовал за ней на берег Орна, где они полюбовались на разгоряченную троицу мальчишек, пытавшихся пронзить щуку английской стрелой, оставшейся после захвата города.

— Ты поможешь моему отцу? — спросила Элеонора.

— Помогу?

— Ты сказал, что его враг — и твой враг.

Томас опустился на траву, и девушка села рядом.

— Не знаю, — сказал он.

Ему так до конца и не верилось во все это. Он знал, что есть копье и есть тайна его семьи, но не хотел признать, что это копье и эта тайна направляют течение его жизни.

— Значит, ты вернешься в английское войско? — тихо спросила Элеонора.

— Я хочу остаться здесь, — помолчав, ответил Томас. — Чтобы быть с тобой.

Она, наверное, знала, что он ответит что-то в этом роде, и все же покраснела и уставилась на воду, где к роящимся мошкам всплывала рыба и плескались трое мальчишек.

— У тебя, наверное, есть женщина, — осторожно предположила Элеонора.

— Была, — ответил Томас и рассказал ей о Жанетте и о том, как она встретилась с принцем Уэльским, а его бросила, даже не оглянувшись. — Я никогда ее не понимал, — признался он.

— Но любил ее? — прямо спросила Элеонора.

— Нет.

— Ты говоришь так, потому что сейчас со мной, — вздохнула она.

Томас покачал головой.

— У моего отца была книга с высказываниями святого Августина, и одно всегда вызывало у меня недоумение. — Он наморщил лоб, вспоминая латынь. — «Я не люблю, но тоскую по любви».

Элеонора скептически взглянула на него.

— Очень замысловатый способ сказать о своем одиночестве.

— Да, — согласился Томас.

— Так как же ты поступишь?

Он на минуту задумался. Его мысли были о епитимье, наложенной на него отцом Хоббом.

— Пожалуй, когда-нибудь я должен найти человека, убившего моего отца, — наконец сказал Томас.

— А что, если это дьявол? — серьезно спросила она.

— Тогда мне нужно носить на себе чеснок, — беспечно ответил Томас. — И молиться святому Гинфорту.

Элеонора посмотрела на темнеющую воду.

— Святой Августин действительно это говорил?

— «Я не люблю, но тоскую по любви»? Да, говорил.

— Я понимаю его чувства, — сказала девушка и положила голову Томасу на плечо.

Он не двинулся. Перед ним был выбор: отправиться за копьем или взять свой черный лук и вернуться в английское войско. Он действительно не знал, что делать. Но теплое тело Элеоноры так доверчиво прижалось к нему, что на мгновение, всего на мгновение, он решил остаться.

* * *

На следующее утро мессир Гийом, уже во главе полудюжины латников, взял Томаса в Аббе-оз-Омм, мужской монастырь. У ворот стояла толпа просителей, дожидаясь еды и одежды, которой не хватало и самим монахам, хотя монастырь избежал страшного разграбления, поскольку при взятии города в нем располагались король и принц Уэльский. Монахи бежали при приближении английского войска. Некоторые погибли на Иль-Сен-Жане, но большинство отправилось на юг в братский монастырь, и среди них был брат Жермен. Когда пришел мессир Гийом, монах только что вернулся из кратковременного изгнания.

Брат Жермен был древним сгорбленным старичком, хрупким человечком с белыми волосами, близорукими глазами и изящными ручками, которыми он очинял гусиные перья.

— Англичане, — заявил он, — используют эти перья для своих стрел, а мы — для Божьего слова.

Брат Жермен, как сказали Томасу, более тридцати лет отвечал за перепись рукописей в монастырском скриптории.

— Когда переписываешь книги, — объяснил монах, — открываешь для себя новые знания, хочешь того или нет. Большинство из них, конечно, совершенно бесполезны. А как поживает Мордехай? Жив?

— Жив, — ответил мессир Гийом, — и посылает тебе вот это.

Он поставил на наклонную плоскость писчего стола запечатанный воском глиняный горшок. Горшок заскользил вниз, но брат Жермен поймал его и ловко засунул в мешок.

— Мазь для суставов брата Жермена, — объяснил Томасу рыцарь.

— Мои суставы стонут, — сказал монах, — и только Мордехай может унять боль. Жаль, что он будет гореть в адском огне, но на небесах, я уверен, мне не понадобятся притирания. А это кто? — он уставился на Томаса.

— Друг, — сказал мессир Гийом, — который принес мне вот это.

Он взял с собой лук Томаса и теперь положил его на стол и постучал по серебряной пластинке. Брат Жермен нагнулся, чтобы рассмотреть герб, и Томас услышал его удивленный возглас.

— Иейл, — сказал монах. Он отодвинул лук и сдул со стола мусор от очинённых перьев. — Этого зверя придумали герольды в прошлом веке. Тогда, конечно, в мире существовала настоящая ученость. Не то что нынче. Из Парижа ко мне приходят молодые люди, у которых головы набиты шерстью, и это не мешает им притязать на докторскую степень.

Он взял с полки обрывок пергамента, положил на стол и обмакнул перо в горшок пунцовых чернил. Потом сделал на пергаменте блестящую кляксу и с обретенной за долгую жизнь ловкостью протянул от нее разные линии. Вряд ли он сам замечал, что делает, но, к своему изумлению, Томас увидел, как на пергаменте появляются очертания йейла.

— Говорят, это зверь мифический, — сказал брат Жермен, быстрыми штрихами набрасывая клыки. — Возможно, так оно и есть. Большинство геральдических зверей, похоже, придуманы. Кто-нибудь видел единорога? — Он сделал еще одну кляксу, немного выждал и принялся за поднятые лапы зверя. — Однако есть мнение, что в Эфиопии действительно водится такой зверь. Не могу утверждать, поскольку сам не путешествовал дальше Руана и не встречал никого, кто бывал в Эфиопии, если она вообще существует. — Он нахмурился. — Однако Плиний упоминает о единороге, а значит, этот зверь был известен римлянам, хотя, видит Бог, они были легковерным народом. Говорят, единорог обладает и рогами и клыками, что кажется странным и избыточным, и обычно его описывают серебристым в желтую крапинку. Увы, наши краски украдены англичанами, но они оставили нам пунцовую, что довольно любезно с их стороны. Мне сказали, она получается из киновари. Это растение. Отец Жак, да упокоится его душа, всегда заявлял, что она растет в Святой земле, и, возможно, так оно и есть. Мне показалось, что вы хромаете, мессир Гийом?

— Какой-то английский гаденыш прострелил мне ногу, — ответил тот, — и ночами я молюсь, чтобы его душа вечно жарилась в аду.

— Вам следовало бы вознести хвалы Господу за его неточность. А зачем вы принесли мне английский лук, украшенный изображением йейла?

— Я подумал, вас это заинтересует. И кроме того, мой молодой друг, — он коснулся плеча Томаса, — хочет узнать про Вексиев.

— Ему бы гораздо лучше забыть о них, — проворчал брат Жермен.

Он выпрямился на высоком стуле и обозрел помещение, где дюжина молодых монахов наводила порядок после пребывания в монастыре англичан. Некоторые болтали за работой, и это вызвало недовольство брата Жермена.

— Это вам не Канский рынок! — крикнул он. — Если хотите посплетничать, отправляйтесь в сортир. Жаль, что сам не могу. Вы не спросили бы Мордехая, нет ли у него средства для кишечника?

Старик сердито осмотрел зал, а потом попытался поднять прислоненный к столу лук. Мгновение он внимательно рассматривал йейла, затем поставил лук на место.

— Постоянно ходил слух, что одна ветвь семейства Вексиев переехала в Англию. И этот лук, похоже, подтверждает это.

— А кто они такие? — спросил Томас.

У брата Жермена прямой вопрос как будто вызвал раздражение, а возможно, ему было не по себе от самой темы разговора.

— Когда-то они владели Астараком, — ответил он, — графством, граничащим с Лангедоком и Аженуа. И одно это, конечно же, говорит вам все, что нужно о них знать.

— Это не говорит мне ничего, — признался Томас.

— Значит, вы получили ученую степень в Париже! — сострил старичок и захихикал. — Графы Астаракские, молодой человек, были катарами. Южную Францию заразила эта ересь, и Астарак был центром порока. — Измазанными в краске пальцами он перекрестился и процитировал: — «Тот не может иметь Бога своим отцом, кто не имеет Церковь матерью».

— Святой Киприан, — сказал Томас.

— А вы, оказывается, не из Парижа, — проговорил брат Жермен. — Катары отвергали Церковь, ища спасения в своей собственной темной душе. Что бы стало с Церковью, если бы все мы поступали так же, если бы следовали своим капризам? Если Бог в нас, значит, нам не нужна никакая Церковь и Святой престол, чтобы обрести Его милость? Это учение — самая пагубная ересь, и к чему же она привела катаров? К разгульной жизни, к плотской похоти, гордыне и извращениям. Они отрицали божественную сущность Христа!

Он снова перекрестился.

— Значит, Вексии были катарами, — напомнил старику мессир Гийом.

— Подозреваю, они были поклонниками дьявола, — возразил брат Жермен. — Но графы Астаракские определенно покровительствовали катарам, они и десятки других знатных господ. Их называли «темными владыками», и очень немногие из них были «совершенными». «Совершенные» были вождями еретиков, они воздерживались от вина, половых сношений и мяса, а из Вексиев никто не мог отказать себе в этих трех удовольствиях. Но катары допустили таких грешников в свои ряды и пообещали им райское блаженство, если перед смертью они покаются. Темным владыкам понравились такие обещания, и, когда Церковь напала на ересь, они яростно сражались. — Он покачал головой. — Это было сто лет назад! Его святейшество и король Франции разбили катаров, и Астарак пал среди последних их оплотов. Была смертельная битва, погибло бессчетное число бойцов, но ересиархи и темные господа были наконец уничтожены.

— Но некоторые спаслись, — мягко подсказал мессир Гийом.

Брат Жермен помолчал, глядя на высыхающие пунцовые чернила, после чего проговорил:

— Рассказывали, что несколько катарских предводителей действительно спаслись и сохранили свои богатства по всей Европе. Ходит даже слух, что и сама ересь еще живет, прячась в краях, где сходятся Бургундия и Италия. — Он сотворил крестное знамение. — Думаю, часть семейства Вексиев отправилась в Англию и укрылась там, поскольку именно в Англии, мессир Гийом, вы нашли копье святого Георгия. Вексий... — задумчиво произнес он. — Это слово, несомненно, происходит от латинского vexillaire — «знаменосец», и говорят, что первые Вексии нашли это копье во время крестовых походов, а потом носили его как знамя. В стародавние дни оно, несомненно, было символом власти. А я... я скептически отношусь к таким реликвиям. Настоятель уверяет меня, что видел три крайних плоти младенца Иисуса, и даже я, считающий Его благословенным выше всякой меры, сомневаюсь, что Он был одарен настолько щедро. Но я задал настоятелю несколько вопросов об этом копье. С ним связана одна легенда. Говорят, что человека, идущего в битву с этим копьем, нельзя победить. Конечно, это всего лишь легенда, но вера в такие нелепицы воодушевляет невежд, а мало кто сыщется невежественнее солдат. Впрочем, больше всего меня беспокоит их цель.

— Чья цель? — спросил Томас.

— Рассказывают, — продолжил брат Жермен, пропустив вопрос мимо ушей, — что перед падением последней крепости еретиков оставшиеся в живых темные владыки дали клятву. Они понимали, что война проиграна, что их оплот неминуемо падет, а инквизиция и сила Божья уничтожат их, и потому поклялись вечно мстить своим врагам. Они поклялись, что когда-нибудь уничтожат французский трон и святую Мать-Церковь и, чтобы сделать это, воспользуются могуществом святейших реликвий.

— Копьем святого Георгия? — спросил Томас.

— И им тоже, — кивнул брат Жермен.

— Тоже? — озадаченно повторил мессир Гийом.

Брат Жермен макнул перо в чернила, сделал на пергаменте еще одну блестящую кляксу и искусно закончил копию значка на луке Томаса.

— Йейла я видел и раньше, — сказал он, — но на принесенном вами значке он не совсем такой. Зверь держит чашу. Не простую чашу, мессир Гийом. Вы правы, лук заинтересовал меня, даже напугал, поскольку зверь держит чашу Грааля. В Генуэзском соборе есть кусок зеленого стекла, который якобы был чашей Грааля, но сомневаюсь, что наш любимый Господь пил из такой штуковины. Нет, настоящая чаша Грааля существует, и владеющий ею обладает могуществом, какого нет ни у кого на земле. — Он положил перо. — Боюсь, мессир Гийом, темные владыки хотят свершить месть. Они собирают силы. Но по-прежнему прячутся, а Церковь еще не замечает их. И не заметит, пока опасность не станет явной.

Но тогда уже будет поздно. — Брат Жермен склонил голову, так что Томас видел лишь розовую лысину среди седых волос. — Все это предсказано, — сказал монах, — все это есть в книгах.

— В каких книгах? — спросил мессир Гийом. Брат Жермен пробормотал что-то на латыни. Мессир Гийом вопрошающе посмотрел на Томаса.

— И король с юга станет могучим, — неохотно перевел тот, — но один из его принцев будет сильнее его.

— Катары живут на юге, — сказал брат Жермен, — и пророк Даниил все это предвидел. — Он поднял перепачканные чернилами руки. — Грядет ужасное сражение, поскольку ставкой будет душа мира, и в ход пойдет любое оружие, даже женщины.

Он вновь забормотал на латыни.

— Дочь южного короля, — перевел Томас, — придет к королю северному и заключит с ним договор.

Брат Жермен уловил недовольство в его голосе.

— Вы не верите? — прошипел он. — А зачем, вы думаете, мы скрываем рукописи от невежд? Там содержатся всевозможные пророчества, молодой человек, и все они даны нам непосредственно Богом, но подобные знания темны для неучей. От слишком многих знаний люди сходят с ума. — Он перекрестился. — Благодарю Бога, что скоро умру и буду блаженствовать на небе, глядя, как вы бьетесь во тьме.

Томас стоял у окна и смотрел, как послушники разгружают два воза с зерном. Латники мессира Гийома на галерее играли в кости. «Вот это реальность, — подумал он, — а не какое-то бормотание пророков». Отец всегда предостерегал его насчет пророчеств. Они вредят разуму человека, говорил он. Не оттого ли и его ум сбился с пути?

— Копье, — сказал Томас, стараясь держаться фактов, а не фантазий, — было похищено из Англии семейством Вексиев. Мой отец был одним из них, но он отпал от семьи, украл у них копье и спрятал в церкви. Там его убили, и, умирая, он сказал мне, что это сделал сын его брата, мой двоюродный брат, называющий себя Арлекином. — Он повернулся к монаху. — Мой отец был Вексий, но он не был еретиком. Да, он был грешник, но боролся со своим грехом, он ненавидел своего отца и был верным сыном Церкви.

— Он был священником, — пояснил монаху мессир Гийом.

— И вы его сын? — неодобрительным тоном спросил брат Жермен.

Другие монахи бросили уборку и жадно слушали.

— Я сын священника, — сказал Томас, — и добрый христианин.

— И вот семейство разузнало, где спрятано копье, — подхватил рассказ мессир Гийом, — и наняло меня, чтобы его вернуть. Но забыло мне заплатить.

Брат Жермен как будто не слышал. Он смотрел на Томаса.

— Вы англичанин?

— Это мой лук, — признался тот.

— Значит, вы Вексий? Томас пожал плечами.

— Похоже, что так.

— Значит, вы один из темных владык, — сказал брат Жермен.

Томас покачал головой и твердо проговорил:

— Я христианин.

— Значит, на вас лежит возложенная Богом обязанность, — с удивительной силой произнес маленький человечек, — закончить дело, недоделанное сто лет назад. Убей их всех! Убей их! И убей женщину! Ты слышишь меня, мальчик? Убей дочь южного короля, прежде чем она соблазнит Францию ересью и пороком.

— Если даже мы сможем разыскать Вексиев, — с сомнением проговорил мессир Гийом, и Томас отметил слово «мы», — они не покажут нам свой герб. И сомневаюсь, что они носят фамилию Вексий. Они скрываются.

— Но теперь у них есть копье, — сказал брат Жермен, — и они воспользуются им для первого своего отмщения. Они уничтожат Францию и в последующем хаосе нападут на Церковь. — Он застонал словно от физической боли. — Вы должны отнять у них силу, а их сила — это чаша Грааля.

Значит, подумал Томас, нужно спасти не только копье. К наказу отца Хобба добавился весь христианский мир. Он едва удержался от горького смеха. Учение катаров умерло сто лет назад, оно подверглось бичеванию, и его выпололи, как сорняки с поля! Темные владыки, дочери королей и принцы тьмы были измышлениями трубадуров, а не делом лучников. Но, взглянув на мессира Гийома, он увидел, что француз не смеется. Рыцарь смотрел на распятие на стене библиотеки и возносил молчаливую молитву. «Помоги мне, Боже, — подумал Томас, — помоги мне, Боже, но меня просят совершить то, что не удалось всем рыцарям Круглого стола короля Артура: найти Святой Грааль».

* * *

Филипп Валуа, король Франции, приказал всем французам, способным носить оружие, собраться в Руане. Были направлены требования к вассалам и призывы к союзникам. Он ожидал, что стены Кана задержат англичан на несколько недель, но город пал через день, и спасшиеся от побоища в панике разбежались по Северной Франции, рассказывая ужасные истории про вырвавшихся на волю бесов.

Руан, раскинувшийся в широкой излучине Сены, заполонили солдаты. На галерах приплыли тысячи генуэзских арбалетчиков, они пристали к берегу, и их толпы забили местные таверны. Из Анжу и Пикардии, Алансона и Шампани, Мена, Турени и Берри прибывали рыцари и латники. Каждая кузница стала оружейной, каждый дом — казармой, а каждая таверна — борделем. Приходило все больше и больше народу. Вскоре город уже не мог вмещать воинов. Тогда на полях к югу от Руана появились шатры. Через мост с севера катили возы с сеном и только что убранным зерном. Англичане взяли Эврё, или это был Берне? В Лизье видели дым, а через Бротонский лес шло множество лучников. Одной монахине в Лувье приснился сон, в котором змей убил святого Георгия. Король Филипп велел доставить женщину в Руан. У нее оказалась заячья губа, горб, и она заикалась. Когда монашку представили королю, она не смогла рассказать свой сон, не говоря уж о том, чтобы поведать его величеству Божью стратегию. Несчастная лишь тряслась и плакала, и рассерженный король прогнал ее. Позже он получил утешение от епископского астролога, который сказал, что Марс сейчас восходит и это говорит о неизбежной победе.

По слухам, англичане шли на Париж. Потом появились другие слухи: якобы они идут на юг, чтобы защитить свои земли в Гаскони. Говорили, что в Кане не осталось ни одной живой души, а крепость там разграбили; потом появилась история о том, что англичане мрут от какой-то болезни. Король Филипп, всегда отличавшийся нервозностью, стал раздражительным и постоянно требовал новостей, но советники убедили своего впечатлительного господина, что, где бы англичане ни были, их в конце концов ждет голод, если они останутся к югу от великой Сены, змеей извивавшейся от Парижа к морю. Солдаты Эдуарда разоряли окрестности, и им приходилось все время перемещаться, чтобы найти провиант. Если на Сене поставить заслон, они не смогут пойти на север и добраться до бухт на побережье Ла-Манша, где к ним могла бы подоспеть помощь из Англии.

— Они мечут стрелы, как женщины деньги, — сказал Филиппу его младший брат Карл, граф Алансонский, — но во Франции они не могут достать новых стрел. Их привозят из Англии, и чем дальше англичане от моря, тем большие трудности испытывают. И стало быть, если англичан держать к югу от Сены, им в конце концов придется вступить в бой или бесславно отступить в Нормандию.

— А как же Париж? Париж? Что будет с Парижем? — спрашивал король.

— Париж не падет, — заверил брата граф.

Город лежит к северу от Сены, и англичанам придется форсировать реку и штурмовать величайшие стены в христианском мире, а тем временем гарнизон будет осыпать их арбалетными стрелами и ядрами из сотен установленных на стенах маленьких железных пушек.

— А вдруг они пойдут на юг? — встревожился Филипп. — В Гасконь?

— Если они пойдут в Гасконь, — сказал граф, — то, пока доберутся туда, стопчут сапоги и у них выйдет весь запас стрел. Будем же молиться, чтобы они пошли в Гасконь, но больше всего — чтобы не добрались до северного берега реки.

Если бы англичане перешли Сену, они могли бы достичь ближайшего порта в Ла-Манше, чтобы получить подкрепление, провиант, стрелы, медикаменты и прочее, а к тому времени, граф знал, им все это понадобится. Войско на марше устает, люди болеют, кони начинают хромать. Армия, слишком долго находящаяся на марше, в конце концов ослабевает, как арбалетная стрела на излете.

И потому французы укрепили мощные крепости для защиты переправ через Сену, а где мосты нельзя было защитить — например, шестнадцатипролетный мост у Пуасси, — их разрушили. Сотни человек с кувалдами разбили парапеты и обрушили кладку в реку, оставив от быков лишь пятнадцать обрубков, похожих на переправу для какого-то великана. Сам город Пуасси, лежащий к югу от Сены и потому считавшийся не годным к обороне, люди покинули и бежали в Париж. Широкая река превращалась в непреодолимое препятствие, чтобы поймать англичан в том месте, где у них должна была в конце концов иссякнуть провизия. А потом, когда демоны ослабнут, французы накажут их за страшный ущерб, нанесенный Франции.

Англичане все еще сжигали города и уничтожали фермы. В эти долгие летние дни горизонт на юге и западе заволакивало дымом, и казалось, что там постоянно клубятся тучи. Ночью горизонт светился красным, и бегущие от пожаров люди приходили к Руану, где не хватало крова и пищи для такого скопления народа. Беженцам кричали через реку, чтобы они искали убежище в каком-нибудь другом месте.

Среди беженцев оказался и сэр Саймон Джекилл со своим латником Генри Колли, но им не отказали в приюте, поскольку оба были в кольчугах и на конях. Колли был в своей кольчуге и на прежнем коне, а лошадь и доспехи сэра Саймона были украдены у одного из его латников перед бегством из Кана. Рыцарь и латник содрали с ивовых досок щитов кожу с эмблемой, тем самым объявляя, что никому не служат и свободны для найма. Десятки подобных им приходили в город, ища господина, который бы обеспечил им пропитание и жалованье, но никто не кипел такой злобой, как сэр Саймон.

Его злила несправедливость. Она жгла ему душу, и рыцарь жаждал мести. Ведь он был так близок к выплате всех своих долгов — после получения из Англии денег от продажи кораблей Жанетты он рассчитывал избавиться от всех закладных — и внезапно оказался беглецом, изгоем. Сэр Саймон знал, что мог бы прокрасться в Англию, но всякого оказавшегося в опале у короля или его старшего сына могли счесть мятежником. Ему бы еще повезло, если бы удалось сохранить хоть акр земли, не говоря уж о свободе. Поэтому сэр Саймон предпочел бежать, веря, что мечом завоюет привилегии, отнятые бретонской сучкой и ее щенком-любовником.

Никто не спрашивал, почему они оказались в Руане. Во французском сэра Саймона слышался акцент английского мелкопоместного дворянства, но этим он не отличался от десятков других воинов, прибывших из Нормандии. Что теперь нужно было английскому рыцарю — это хозяин, человек, который бы его кормил и дал ему шанс рассчитаться с его гонителями. Многие сильные сеньоры искали себе рыцарей. В полях к югу от Руана, недалеко от излучины реки, у пастбища отыскали луг под площадку для турнира. Там перед знающей толк толпой воинов каждый мог выступить и показать свою доблесть. Турнир был серьезный; пусть с затупленными мечами и деревянными набалдашниками на копьях, но он давал шанс воинам без хозяина показать свое искусство во владении оружием. В роли судей выступали десятки рыцарей из свиты герцогов, графов, виконтов и просто богатых сеньоров. Участниками записались дюжины полных надежд воинов, и всякий всадник, сумевший продержаться больше нескольких минут против великолепно вооруженного рыцаря на прекрасном коне, мог получить место в свите какого-нибудь вельможи.

Сэр Саймон на краденой лошади и со старым зазубренным мечом был одним из наименее внушительных участников среди собравшихся на лугу. У него не было копья, и один из рыцарей, вынув меч, поскакал расправиться с ним. Сначала никто не обратил внимания на этих двоих, ведь продолжались другие поединки, но когда блестящий рыцарь растянулся на траве, а сэр Саймон как ни в чем не бывало продолжал сидеть в седле, толпа отметила его.

Другой рыцарь вызвал сэра Саймона и был удивлен его яростью. Он крикнул, что бой идет не насмерть, а только чтобы продемонстрировать искусство фехтования. Но сэр Саймон, сжав зубы, так рубанул мечом, что тот пришпорил коня и ускакал прочь, опасаясь получить увечье. Сэр Саймон направил своего коня на середину луга, вызывая кого-нибудь еще сразиться с ним, но вместо этого к нему трусцой подъехал на кобыле чей-то оруженосец и протянул копье.

— Кто прислал его? — спросил сэр Саймон.

— Мой господин.

— Кто это?

— Вон, — сказал оруженосец, указывая в конец луга, где с копьем дожидался какой-то высокий человек в черных доспехах и на вороном коне.

Сэр Саймон вложил меч в ножны и взял копье. Оно было Тяжелое и плохо сбалансированное. У него в доспехах не было упора для копья, чтобы держать длинное древко поднятым, но он был силен, озлоблен и решил, что продержит неуклюжее оружие достаточно долго, чтобы сбить спесь с незнакомца.

Уже никто на лугу не сражался. Все только смотрели. Спорщики делали ставки, и в основном на рыцаря в черном. Большинство зрителей уже видели его бои, а его жеребец, доспехи и оружие явно были лучше. Черный рыцарь красовался в кольчуге с пластинами, а его конь был по меньшей мере на ладонь выше, чем жалкая кляча сэра Саймона. Под опущенным черным забралом сэр Саймон не видел лица соперника, а на его старом дешевом шлеме, доставшемся от английских лучников, забрала не было. Один лишь Генри Колли поставил на сэра Саймона, хотя со своим знанием французского ему пришлось изрядно потрудиться, но в конце концов деньги были приняты.

У незнакомца был черный щит с простым белым крестом. Сэр Саймон не знал такого герба. Противник двинулся вперед, черная попона его коня краем мела по траве. Сэр Саймон, взяв копье наперевес, пришпорил свою лошадь. Соперников разделяло шагов сто, и они легким галопом быстро приближались друг к другу. Сэр Саймон следил за копьем противника, определяя, насколько крепко тот его держит. Черный рыцарь был хорошим воином. Копье даже не подрагивало, несмотря на неровный галоп коня. Щит умело закрывал рыцаря.

В настоящем сражении сэр Саймон опустил бы копье, чтобы поразить вражеского коня, или более сложным приемом направил бы копье в высокую луку седла. Он видывал, как копье пробивает дерево и кожу седла и входит всаднику в пах, что неминуемо несло смерть. Но сегодня требовалось показать свое рыцарское искусство, выиграть чисто и в то же время обезопасить себя от несущегося навстречу копья. Мастерство заключалось в том, чтобы отклонить удар, который, усиленный весом коня, мог сломать всаднику спину, опрокинув его через заднюю луку. Столкновение двух тяжеловооруженных всадников, вложивших всю свою силу и мощь в удар копья, напоминает выстрел пушечного ядра.

Но сэр Саймон не думал об этом. Он следил за мчащимся на него всадником с копьем, в то же время поглядывая на белый крест на его щите. Туда он и направил свое копье, управляя конем одними движениями колен. Он обучался этому с тех пор, как впервые сел на пони, и часами упражнялся на чучеле во дворе отца, а еще больше времени потратил на выездку жеребцов, чтобы они не шарахались в шуме и хаосе битвы. Теперь сэр Саймон слегка отклонил коня влево, желая увеличить угол столкновения копий и отчасти ослабить силу удара, но заметил, что незнакомец не последовал за его движением, спрямляя линию, а словно бы с охотой воспринял снижение риска. Потом оба всадника вонзили шпоры в бока коней, пуская их в полный галоп. Сэр Саймон тронул шпорой правый бок лошади и сам спрямил линию столкновения; он несся на противника, слегка нагнувшись вперед, готовый к удару. Незнакомец тоже попытался наклониться к нему, но было поздно. Копье сэра Саймона с глухим стуком ударило в черно-белый щит, и самого его отбросило назад, а копье незнакомца лишь вскользь хлопнуло по простому щиту противника и отскочило в сторону.

Копье сэра Саймона разломилось на три части, и он выпустил его, тем временем коленями разворачивая коня. Копье же противника повернулось поперек коня и мешало черному рыцарю. Сэр Саймон вынул меч и, пока незнакомец пытался избавиться от копья, с размаху, как кувалдой, ударил его по шлему.

Все поле замерло. Генри Колли протянул руку за выигрышем. Проигравший притворился, что не понимает его ломаного французского, но сразу почувствовал озарение, когда желтоглазый англичанин откуда-то быстро достал нож. С той же скоростью появились деньги.

Всадник в черных доспехах не стал продолжать поединок, а повернул коня и поднял забрало.

— Твое имя? — спросил он.

— Сэр Саймон Джекилл.

— Англичанин?

— Я сражался за Англию.

Два коня уже стояли рядом. Незнакомец бросил свое копье и повесил щит на луку седла. У него было серое лицо, черные усы, умные глаза и перебитый нос. Он был немногим старше сэра Саймона.

— Чего ты хочешь? — спросил рыцарь.

— Убить принца Уэльского.

Незнакомец улыбнулся.

— И это все?

— Еще мне нужны деньги, пища, земли, женщины. Черный рыцарь жестом пригласил его отъехать в сторону.

— Здесь собрались сильные владыки, сэр Саймон, которые предложат тебе плату, стол и девок. Я тоже могу платить тебе, но не так много; я могу предложить тебе пищу, но она будет простой. Девиц тебе придется найти самому. Я могу лишь обещать, что дам тебе лучшие доспехи, оружие и коня. Я возглавляю лучших рыцарей в этом войске, и мы поклялись брать в плен тех, за кого дадут богатый выкуп. А никто, полагаю, не богат так, как король Англии и его щенок. Обрати внимание: мы собираемся не убивать, а брать в плен.

Сэр Саймон пожал плечами:

— Захватить ублюдка в плен тоже неплохо.

— И его отца, — сказал незнакомец. — Мне нужен и его отец.

В его голосе прозвучала мстительность, насторожившая сэра Саймона.

— Зачем? — спросил он.

— Моя семья жила в Англии, но, когда к власти пришел этот король, мы поддержали его мать.

— И лишились земель? — догадался сэр Саймон.

Он был слишком молод, чтобы помнить те времена, когда мать короля пыталась удержать власть для себя и своего любовника, а юный Эдуард боролся за самостоятельность. Он тогда победил, и некоторые его старые враги не забыли этого.

— Мы потеряли все, — сказал черный рыцарь, — но обязательно вернем. Ты поможешь нам?

Сэр Саймон поколебался, задумавшись, не поискать ли другого хозяина, но его заинтриговало спокойствие этого человека и его решимость вырвать сердце Англии.

— Кто вы такой? — спросил он.

— Иногда меня называют Арлекином. Это имя ничего не говорило сэру Саймону.

— И вы берете на службу только лучших? — спросил он.

— Я же сказал.

— Тогда я вам подхожу. Вместе с моим слугой. Он кивнул в сторону Генри Колли.

— Хорошо, — согласился Арлекин.

И вот сэр Саймон получил нового господина, а французский король собрал войско. Великие владыки: граф Алансонский, Иоанн Эноский, Омаль, граф Блуаский, приходившийся братом претенденту на трон герцога Бретани, герцог Лорренский, граф Сансеррский — все собрались в Руане со своей многочисленной свитой из тяжеловооруженных рыцарей. Численность войска оказалась столь велика, что было не счесть рядов. В Руане собралось по меньшей мере восемь тысяч латников и пять тысяч арбалетчиков, и это означало, что войско Филиппа Валуа уже превосходит силы Эдуарда Английского числом, а тем временем приходили все новые солдаты. Привел своих грозных рыцарей Иоанн, граф Люксембургский и король Богемский, друг Филиппа Французского. Со своими знаменитыми копьеносцами пришел король Майорки, а герцог Нормандский приказал снять осаду с английских крепостей на юге и вести войска на север. Священники благословляли воинов и обещали, что Бог заметит их верность Франции и безжалостно сокрушит англичан.

Войску в Руане не хватало провизии, и в конце концов оно перешло через мост на северный берег Сены, оставив грозный гарнизон охранять речные переправы. Оказавшись вне города, на длинных дорогах, тянущихся через только что сжатые поля, люди сами смутно представляли, насколько огромно их войско. Колонны латников, отряды всадников, батальоны арбалетчиков и обозы за ними, бесчисленные толпы пехоты, вооруженной топорами, тесаками и копьями, протянулись на многие мили. Это была мощь всей Франции и сплотившихся вокруг нее друзей. Здесь был отряд рыцарей из Шотландии — эти рослые, дикого вида люди питали особую ненависть к Англии. Были также наемники из Германии и Италии и рыцари, чьи имена прославились на турнирах христианского мира, искусные убийцы, разбогатевшие на войне, которая казалась им забавой вроде охоты. Французские рыцари говорили не только о разгроме Эдуарда Английского, но о перенесении военных действий в его королевство, предвкушая получение графских титулов в Эссексе и герцогских в Девоншире. Епископ города Mo предложил своему повару подумать, что приготовить из пальцев лучников — возможно, потушить их под тимьяновым соусом? Он требовал затолкать это блюдо в глотку Эдуарду Английскому.

Теперь сэр Саймон гарцевал на семилетнем сером красавце жеребце, обошедшемся Арлекину, наверное, фунтов в сто. На рыцаре была кольчуга из крепко пригнанных мелких пластин и плащ с белым крестом. Коня прикрывал шанфрон из вареной кожи и черная попона, а у самого сэра Саймона на бедре висел меч, выкованный в Пуатье. Генри Колли был экипирован почти так же, но вместо меча у него была четырехфутовая дубина с железными шипами на конце.

— Что за унылая компания, — пожаловался он сэру Саймону, рассматривая людей Арлекина. — Как монахи, честное слово!

— Они умеют воевать, — ответил тот, хотя его и самого обескуражила мрачная решимость воинства Арлекина.

Все они были самоуверенны, но не воспринимали англичан так легкомысленно, как остальное войско, убедившее себя, что сражение можно выиграть количеством. Арлекин расспрашивал сэра Саймона и Генри Колли об английской тактике ведения боя, и точность его вопросов заставила обоих забыть о напыщенности и задуматься.

— Они сражаются пешими, — обобщил сэр Саймон.

Как и все рыцари, он мечтал о сражении верхом, представлял, как вихрем ворвется в строй англичан и начнет разить их копьем и топтать лошадью. Но англичане научились своему делу, воюя с шотландцами, и поняли, что пешие защищают позиции более эффективно, чем всадники.

— Даже рыцари будут сражаться пешими, — предположил сэр Саймон, — и на каждого латника придется по два-три лучника. За этими ублюдками нужен глаз да глаз.

Арлекин кивнул.

— И как же нам разбить лучников?

— Пусть выпустят все свои стрелы, — сказал сэр Саймон. — Стрелы когда-нибудь должны кончиться. Пусть все горячие головы в войске атакуют, а вы подождите, когда стрелы у них иссякнут, и тогда возьмете реванш.

— Я хочу не просто реванша, — тихо проговорил Арлекин.

— А чего же?

Арлекин улыбнулся ему, но эта улыбка была страшной и зловещей.

— Власти, — спокойно сказал он. — С властью, сэр Саймон, приходят привилегии, а с привилегиями — богатство. Кто такие короли? Всего лишь высоко вознесшиеся люди. И мы тоже вознесемся и воспользуемся поверженными королями как ступеньками на лестнице славы.

Такие слова произвели впечатление на сэра Саймона, хотя до конца он их не понял. Арлекин казался ему человеком с сильным воображением, но это не имело значения, лишь бы он был неколебимо привержен идее разгрома врагов сэра Саймона. Сам сэр Саймон мечтал о сражении: он видел перед собой испуганное лицо английского принца, слышал его крик и наслаждался мыслью, как возьмет этого щенка в плен и Жанетту тоже. Пусть Арлекин остается таинственным и странным, сколько ему заблагорассудится, если он приведет сэра Саймона к исполнению этих простых желаний.

Итак, французское войско шло вперед, постоянно пополняясь за счет людей, стекавшихся из отдаленных закоулков королевства и вассальных государств за пределами Франции. Оно двигалось, чтобы поймать англичан в капкан на излучине Сены, и самоуверенность его укрепило известие о паломничестве короля в аббатство Сен-Дени, откуда была доставлена орифламма, самый священный символ — алое знамя, хранившееся бенедиктинцами в монастыре, где были похоронены французские короли. Все знали, что, когда развернута орифламма, никто не отступит ни на шаг. Говорили, что ее принес туда сам Карл Великий и ее красный, как кровь, шелк означает для врагов Франции кровавую бойню. Англичанам придется сражаться, орифламма будет развернута, и боевые действия начнутся.

* * *

Мессир Гийом дал Томасу льняную рубаху, хорошую кольчугу, шлем на кожаной подкладке и меч.

— Старый, но хороший, — сказал он про меч, — им лучше рубить, а не колоть.

Он дал Томасу коня, седло, уздечку и денег. Томас пытался отказаться от этого последнего дара, но мессир Гийом отмел все возражения:

— Ты отнял у меня, что хотел, и теперь я могу отдать тебе остальное.

Томас не понял и даже обиделся на обвинение.

— Что это я отнял?

— Ты отнял у меня Элеонору.

— Я не отнимал ее, — запротестовал Томас.

На изуродованном лице мессира Гийома появилась улыбка.

— Ну, отнимешь, мальчик. Отнимешь.

На следующий день они поскакали на восток, понимая, что английское войско неподалеку. До Кана доходили слухи о сожженных городах, но никто не знал, куда ушел враг, и потому мессир Гийом решил вести двадцать своих латников, оруженосца и слугу в Париж.

— Кто-нибудь должен знать, где находится король, — сказал он. — А ты, Томас, что будешь делать?

Томас думал об этом с тех пор, как очнулся в доме мессира Гийома, но сейчас нужно было принять решение, и на этот раз он не сомневался.

— Отправлюсь к своему королю.

— А что насчет сэра Саймона? Вдруг он снова тебя повесит?

— Я под защитой графа Нортгемптонского, — ответил Томас, хотя однажды это не помогло.

— А как же Элеонора?

Мессир Гийом обернулся к дочери, которая, к удивлению Томаса, отправилась с ними. Отец дал ей маленькую лошадку, и непривычная к верховой езде девушка неуклюже сидела в седле, ухватившись за луку. Она не знала, почему отец разрешил ей поехать, и сказала Томасу, что, возможно, он захочет держать ее при себе поварихой.

Томас покраснел. Он знал, что не сможет сражаться против своих товарищей, но и не хотел покидать Элеонору.

— Я буду приезжать к ней, — сказал он мессиру Гийому.

— Если останешься в живых, — буркнул француз. — А почему ты не хочешь сражаться за меня?

— Потому что я англичанин. Мессир Гийом ухмыльнулся.

— Ты катар, француз из Лангедока. Кто знает, кто ты такой? Ты сын священника, полукровка еретического происхождения.

— Я англичанин, — повторил Томас.

— Ты христианин, — возразил мессир Гийом, — и Бог возложил на тебя и на меня долг. Как ты исполнишь этот долг в английском войске?

Томас ответил не сразу. Действительно ли Бог возложил на него долг? Если так, он не хотел признавать его, поскольку признать его означало поверить в легенду о Вексиях. В тот вечер после встречи с братом Жерменом Томас поговорил в саду мессира Гийома с Мордехаем и спросил старика, читал ли тот книгу Даниила.

Мордехай вздохнул, словно его утомили подобные вопросы.

— Много лет назад, — ответил он. — Много-много лет назад. Это часть Кетувима, писания, которое должны прочесть все молодые евреи. А что?

— Это пророк, да? Он предсказывал будущее?

— Вот те на! — воскликнул лекарь, сев на скамейку и теребя худыми пальцами раздвоенную бороду. — Вы, христиане, утверждаете, что пророки предсказывали будущее, но на самом деле они не делали ничего подобного. Они просто предостерегали Израиль. Они говорили нам, что если мы не исправимся, то нас постигнет смерть, разорение и ужас. Это были проповедники, Томас, просто проповедники, видит Бог, и они были правы насчет смерти, разорения и ужаса. Что касается Даниила... Он был странный, очень странный. Его голова была наполнена мечтами и видениями. Он был опьянен Богом.

— Но не кажется ли тебе, что Даниил предсказал происходящее сейчас?

Мордехай наморщил лоб.

— Если Бог пожелал от него этого, то да, но с чего бы Богу желать это? И я допускаю, Томас, что Даниил мог предсказать происходящее теперь здесь, во Франции, но какой интерес это могло представлять для Бога Израиля? Кетувим полон фантазий, видений и таинств, и вы, христиане, видите в нем больше, чем когда-либо видели мы. Но стоит ли принимать какое-то решение только потому, что когда-то давным-давно Даниил наелся тухлых устриц и перед ним возникли яркие видения? Нет, нет и нет. — Он встал и поднял к свету бутыль с мочой. — Верь тому, что перед твоими глазами, Томас, тому, что пахнет, что ты можешь слышать и ощущать на вкус, что можешь увидеть и потрогать. Прочее опасно.

Томас взглянул на мессира Гийома. Он полюбил этого француза, чья загрубевшая в боях внешность скрывала доброе сердце, и знал, что влюблен в его дочь, однако у него был более важный долг, долг верности.

— Я не могу сражаться против Англии, — сказал он, — как и вы не можете поднять копье против короля Филиппа.

Мессир Гийом только пожал плечами.

— Тогда сражайся против Вексиев.

Но Томас не мог чуять, слышать и ощущать на вкус Вексиев, он не мог видеть их и потрогать. Он не верил, что южный король пошлет свою дочь на север. Не верил, что Святой Грааль укрыт в каких-то еретических крепостях. Он верил в силу тисового лука, натяжение пеньковой тетивы и мощь стрелы с белым оперением, поражающей врагов короля. Думать о темных владыках и еретиках было все равно что заигрывать с безумными видениями, терзавшими его отца.

— Если найду человека, убившего моего отца, — уклонился он от предложения мессира Гийома, — я убью его.

— Но будешь ли ты искать его?

— Где же мне его искать? Где вам его искать? — спросил Томас и сам же ответил: — Если Вексии действительно еще существуют, если они в самом деле хотят уничтожить Францию, то с чего бы они начали? Пошли бы в английское войско. И я буду искать их там.

Такой ответ был отговоркой, но он отчасти убедил мессира Гийома, который ворчливо признал, что Вексии в самом деле могли присоединить свои силы к Эдуарду Английскому.

В ту ночь путники нашли пристанище в руинах сожженной фермы. Они собрались вокруг небольшого костра и поджарили подстреленного Томасом кабана. Латники относились к чужаку настороженно. Он был одним из ненавистных английских лучников, чьи стрелы пробивали даже латы. Не будь он другом мессира Гийома, они бы отрезали ему указательный и средний пальцы в отместку за все те неприятности, которые стрелы с белым оперением доставляли французским всадникам, а так приходилось относиться к нему со сдержанным любопытством.

После ужина мессир Гийом сделал знак Элеоноре и Томасу, чтобы они отошли с ним. Его оруженосец был начеку, и мессир Гийом отвел их подальше, на берег ручья, где со странной торжественностью взглянул на Томаса.

— Значит, ты покидаешь нас, — сказал он, — и будешь сражаться за Эдуарда Английского.

— Да.

— Но если увидишь моего врага, что будешь делать?

— Убью его, — сказал Томас.

Стоявшая чуть в стороне Элеонора внимательно смотрела и слушала.

— Он будет не один, — предостерег мессир Гийом, — но ты клянешься мне, что он и твой враг?

— Клянусь, — сказал Томас, удивленный, что нужно задавать такой вопрос.

Мессир Гийом протянул ему правую руку.

— Ты слышал про братство по оружию?

Томас кивнул. Титулованные рыцари часто заключали такие договоры, давая клятву помогать друг другу в бою и делиться добычей.

— Тогда я клянусь тебе в братстве по оружию, — сказал мессир Гийом, — даже если мы будем сражаться на разных сторонах.

— И я клянусь в том же, — неловко произнес Томас. Мессир Гийом отпустил его руку.

— Что ж, — обратился он к Элеоноре, — я обезопасил себя от одного проклятого лучника. — Потом помолчал, не отрывая глаз от девушки, и вдруг сказал: — Я снова женюсь и снова заведу детей, и они будут моими наследниками. Ты понимаешь, о чем я, верно?

Стоявшая с опущенной головой Элеонора быстро взглянула на отца и опять потупилась. И ничего не сказала.

— А если у меня милостью Божьей будут еще дети, — проговорил мессир Гийом, — что останется тебе, Элеонора?

Она чуть заметно пожала плечами, словно говоря, что этот вопрос не представляет для нее большого интереса.

— Я никогда ничего у вас не просила.

— А чего бы хотела попросить?

Девушка посмотрела на рябь на воде и немного погодя ответила:

— То, что вы и так мне давали. Доброту.

— И больше ничего? Она помолчала.

— Я бы хотела называть вас отцом.

Мессиру Гийому как будто стало неловко от такого ответа. Он посмотрел на север.

— Вы оба незаконнорожденные, — проговорил он после небольшой паузы, — и я завидую этому.

— Завидуете? — спросил Томас.

— Семья — она как берега у реки. Берега не дают реке менять русло. А незаконнорожденные прокладывают собственный путь. Они ничего не ждут и могут двигаться, куда хотят. — Мессир Гийом нахмурился и бросил в воду камешек. — Я всегда думал, Элеонора, что выдам тебя за кого-нибудь из своих латников. Твоей руки просил у меня Бенуа, и Фосса тоже. Тебе пора замуж. Сколько тебе лет? Пятнадцать?

— Пятнадцать, — кивнула девушка.

— Ты зачахнешь так, девочка, если и дальше будешь ждать, — угрюмо проговорил мессир Гийом. — Так кого же ты выберешь? Бенуа? Или Фосса? — Он помолчал. — Или предпочитаешь Томаса?

Элеонора ничего не сказала, и Томас тоже молчал в смущении.

— Хочешь ее? — грубо спросил его мессир Гийом.

— Да.

— А ты, Элеонора?

Она посмотрела на Томаса, потом снова взглянула на ручей и просто ответила:

— Да.

— Конь, кольчуга, меч и деньги — приданое моей незаконнорожденной дочери, — сказал Томасу мессир Гийом. — Береги ее, иначе снова станешь моим врагом.

Он отвернулся.

— Мессир Гийом, — окликнул его Томас. Француз обернулся.

— Когда вы пришли в Хуктон, — продолжил Томас, сам удивляясь, почему спрашивает об этом, — то забрали с собой одну темноволосую девушку. Она была беременна. Ее звали Джейн.

Мессир Гийом кивнул:

— Она вышла за одного из моих воинов. А потом умерла при родах. И ребенок тоже. А что? — нахмурился он. — Ребенок был твой?

— Она была моей подругой, — уклончиво ответил Томас.

— Хорошенькая подружка, — сказал мессир Гийом, — я ее помню. Когда она умерла, мы отслужили двенадцать месс за ее английскую душу.

— Спасибо вам.

Мессир Гийом перевел взгляд с Томаса на Элеонору, потом снова на Томаса.

— Хорошая ночка, чтобы поспать под звездами, — сказал он. — А на рассвете мы уходим.

Рыцарь пошел прочь, а Томас с Элеонорой сели на берегу ручья. Небо еще не совсем потемнело, в нем оставалось матовое мерцание, как от свечи за роговой пластиной. С другого берега ручья соскользнула в воду выдра. Она вынырнула, и ее шкурка заблестела в вечернем свете. Зверек поднял голову, взглянул на Томаса и, снова нырнув, скрылся из виду, лишь на темной поверхности осталась полоска серебристых пузырьков.

Молчание прервала Элеонора; она произнесла единственные известные ей английские слова:

— Я женщина лучника.

— Да, — улыбнулся Томас.

На рассвете они поскакали дальше, а к вечеру увидели на горизонте на севере столб дыма и поняли, что английское войско продолжает свое дело. Утром следующего дня они расстались.

— Не знаю, как вы доберетесь до этих ублюдков, — сказал мессир Гийом, — но, когда все закончится, отыщите меня.

Он обнял Томаса, поцеловал Элеонору и залез в седло. На его коне была длинная синяя попона, расшитая желтыми ястребами. Рыцарь устроил свою больную ногу в стремени, разобрал поводья и тронул шпорами коня.

Дорога вела на север через заросшую вереском пустошь, где пахло тимьяном и порхали голубые бабочки. Томас с висящим на луке седла шлемом и мечом на бедре двинулся на дым. Элеонора, настоявшая на том, что будет носить его лук, потому что она женщина лучника, поехала следом. На небольшом возвышении они оглянулись, но мессир Гийом отъехал уже на полмили к западу и не оборачивался. Он спешил к орифламме.

И Томас с Элеонорой поехали дальше.

* * *

Англичане шли на восток, постоянно удаляясь от моря в поисках места, где можно перейти Сену, но все мосты были разрушены или находились под охраной какой-нибудь крепости. Войско продолжало уничтожать все на своем пути. Чинимые им разрушения простирались на двадцать миль в ширину, позади на десятки миль оставался выжженный след.

Простой народ Франции бежал от вражеского войска, забирая с собой скотину и только что убранный урожай, так что солдатам Эдуарда приходилось в поисках пищи продвигаться все дальше. Позади них оставалась пустыня, а впереди возвышались грозные стены Парижа. Некоторые думали, что король возьмет Париж штурмом, другие считали, что он не будет зря губить солдат на этих огромных стенах, а нападет на один из мощно укрепленных мостов, который позволит ему перейти на северный берег реки. И войско в самом деле попыталось захватить мост у Мелёна, но защищавшая его южную часть крепость имела такие массивные стены и в ней было столько арбалетчиков, что атака кончилась неудачей. Французы со стен показывали англичанам голые задницы. Говорили, что король, уверенный в форсировании реки, велел послать припасы в порт Ле-Кротуа, находившийся далеко на севере, не только за Сеной, но и за Соммой. Но если даже припасы и дожидались там, до них было не добраться. Сена стала стеной, за которой англичане оказались заперты на опустошенных ими же самими землях. Захромали первые лошади, а у солдат стоптались сапоги, и некоторые шли босиком. Англичане приблизились к Парижу и вошли в обширные охотничьи угодья французских королей. Они заняли охотничьи домики Филиппа и содрали со стен гобелены и гравюры, а во время охоты Эдуарда на его королевских оленей французский король прислал ему официальный вызов на бой. Это было по-рыцарски и с Божьей милостью положило бы конец разграблению его земель. Поэтому Филипп отправил к англичанам епископа с вежливым уведомлением, что он с войском будет дожидаться их к югу от Парижа. Английский король любезно принял приглашение, французы провели свои войска через город и выстроили их среди виноградников на вершине холма близ Бур-Ла-Рена. Они хотели, чтобы англичане атаковали их там и английским лучникам и латникам пришлось бы подниматься на холм под массированным обстрелом генуэзских арбалетчиков. Французская знать уже оценивала величину выкупа за захваченных пленных.

Французы ждали в боевых порядках, но, как только войско Филиппа заняло позиции, англичане коварно повернули и пошли в другую сторону, направляясь в городок Пуасси, где мост через Сену был разрушен, а население эвакуировано. Защищать северный берег остались лишь несколько французских ополченцев, бедняков, вооруженных копьями и топорами. Они не могли остановить полчища лучников, плотников и каменщиков, которые из выломанных в Пуасси досок на пятнадцати сломанных опорах старого моста соорудили новый. Строительство заняло два дня, а французы среди зреющего винограда у Бур-Ла-Рена продолжали ждать оговоренного сражения. Тем временем англичане перешли Сену и направились на север. Бесы вырвались из ловушки и были снова на свободе.

Там-то, в Пуасси, Томас с Элеонорой и присоединились к войску.

И там-то по Божьей милости начались трудные времена.

* * *

Элеонора опасалась английского войска.

— Они не полюбят меня, потому что я француженка, — волновалась она.

— В войске полно французов, — убеждал ее Томас. — Гасконцы, бретонцы, нормандцы, и половина женщин — француженки.

— Женщины лучников? — спрашивала она с робкой улыбкой. — Но это нехорошие женщины?

— Есть хорошие, есть нехорошие, — туманно отвечал Томас. — Но ты будешь моей женой, и все поймут, что ты не такая, как все.

Если Элеонора и радовалась, то не подавала никаких признаков этого. Когда они оказались на разбитых улицах Пуасси, английские лучники из арьергарда приказали им поторапливаться. Наскоро построенный мост еле держался, и по доскам перебирались последние войсковые увальни. На мосту не было перил, его построили наспех из всего, что попалось под руку в покинутом городе, и когда Томас с Элеонорой направили своих коней на мост, неровные доски шатались, скрипели и прогибались. Лошадь Элеоноры так перепугалась ненадежной опоры под ногами, что отказалась идти. Томасу пришлось завязать ей глаза, и только тогда, все еще дрожа, животное медленно двинулось по доскам, меж щелей которых Томас видел текущую внизу реку.

Несколько войсковых повозок были брошены в Пуасси, и их груз взвалили на сотни лошадей, захваченных к югу от Сены.

Когда последние отставшие солдаты перешли мост, лучники стали валить доски в реку, ломая ту хрупкую связь, что позволила англичанам вырваться. Король Эдуард надеялся, что теперь, на широкой равнине между Сеной и Соммой, найдет новые земли для разорения, и три колонны, растянувшись вширь на двадцатимильную полосу, двинулись на север. На ночь они разбили лагерь на расстоянии короткого перехода от реки.

Томас искал полк принца Уэльского, а Элеонора старалась не обращать внимания на грязных, оборванных, опаленных солнцем стрелков, больше смахивавших на беглых преступников. Им нужно было устраивать себе ночлег, но они предпочитали глазеть на женщин и отпускать непристойные шуточки.

— Что они говорят? — спросила Элеонора Томаса.

— Что ты самое прекрасное существо во Франции, — ответил он.

— Ты врешь, — сказала она и вздрогнула, когда какой-то солдат что-то закричал ей. — Они что, никогда раньше не видели женщину?

— Такую, как ты, — нет. Наверное, тебя принимают за принцессу.

Она посмеялась над этим, но не без удовольствия. Элеонора повсюду видела женщин, которые собирали хворост, пока их мужчины устраивали ночлег, и большинство, как она заметила, говорили по-французски.

— На следующий год родится много детишек, — улыбнулась девушка.

— Это точно.

— И солдаты вернутся в Англию?

— Некоторые, может быть, вернутся, — ответил Томас, хотя совсем не был уверен в этом. — Или отправятся в свои гарнизоны в Гаскони.

— А если я выйду за тебя замуж, то стану англичанкой?

— Да.

День клонился к концу, и на сжатых полях дымили костры, хотя готовить было почти нечего. На каждой лужайке паслось по паре десятков коней, и Томас понял, что им с Элеонорой надо дать отдых своим лошадям, накормить и напоить их. Он многих спрашивал, как найти солдат принца Уэльского, но одни указывали на запад, другие на восток, и в сумерках, не зная, куда еще пойти, Томас просто повернул усталых лошадей к ближайшей деревне. Деревня была забита солдатами, но Томас с Элеонорой нашли более-менее тихое местечко в углу поля. Там Томас развел огонь, а Элеонора напоила в ручье коней. Из-за плеча у нее торчал черный лук как знак принадлежности к войску. Они приготовили скудную пищу, а потом сели под забором и стали смотреть на звезды, сияющие над темным лесом. Из деревни доносились голоса, женщины пели там французскую песню, и Элеонора стала тихо подпевать.

— Помню, мне пела ее мама, — сказала она, выдергивая стебли травы, из которых плела себе браслетик. — Я не единственный его незаконный ребенок, — печально проговорила девушка. — Я слышала о двух других. Одна девочка умерла совсем маленькой, а мальчик стал солдатом.

— Это твой брат.

— Сводный. — Она пожала плечами. — Я его не знаю. Он пропал куда-то. — Она надела браслетик на тонкое запястье. — А зачем ты носишь собачью лапу?

— По дурости. И дразню Бога.

«Это правда», — с грустью подумал он. С силой дернув высохшую лапу, он разорвал веревку и зашвырнул свой талисман в поле. На самом деле Томас не верил в святого Гинфорта, а просто кривлялся. Собака не поможет ему найти копье. Он поморщился, потому что епитимья тяготила его совесть и душу.

— Ты и правда дразнишь Бога? — обеспокоенно спросила Элеонора.

— Нет. Но мы шутим над тем, чего боимся.

— А ты боишься Бога?

— Конечно, — сказал Томас и замер.

В кустах за спиной раздался шорох, и к его шее кто-то приставил холодный клинок. Металл казался очень острым.

— Что нам нужно, так это вздернуть ублюдка и забрать его женщину. Она хорошенькая, — сказал чей-то голос.

— Хорошенькая, — согласился другой. — А он нам не ну-

— Мерзавцы! — воскликнул Томас, оборачиваясь.

Это были Джейк и Сэм. Он уставился на них, не веря своим глазам.

— Это вы! Что вы тут делаете?

Хлестнув тесаком по кустам, Джейк вышел и наградил Элеонору ободряющей, по его мнению, улыбкой, хотя своим обезображенным шрамами лицом и косыми глазами он напоминал существо из кошмарного сна.

— Карлу Блуаскому расквасили морду, — объяснил ситуацию Джейк, — и Уилл привел нас сюда, чтобы разбить нос французскому королю. Это твоя женщина?

— Это царица Савская, — ответил Томас.

— А графиня, ходят слухи, подцепила принца, — осклабился Джейк. — Уилл заметил тебя еще раньше, а ты нас не видел. Держи нос выше. Мы слышали, что ты помер.

— Да, был близок к этому.

— Уилл хочет тебя видеть.

Мысль об Уилле Ските, о Джейке и Сэме стала для Томаса огромным облегчением. Эти люди жили в простом мире, далеком от зловещих пророчеств, похищенных копий и темных владык. Он объяснил Элеоноре, что это его друзья, его лучшие друзья, и что на них можно положиться. Но ее встревожили иронические шуточки, которыми встретили Томаса, когда он зашел в деревенскую таверну. Стрелки хватали себя руками за горло и, гримасничая, изображали висельников, а Уилл Скит в притворном отчаянии только качал головой.

— Божье брюхо! — воскликнул он. — Да они даже повесить по-человечески не могут. — Он посмотрел на Элеонору. — Еще одна графиня?

— Дочь мессира Гийома д'Эвека, рыцаря моря и суши, — ответил Томас. — Ее зовут Элеонора.

— Твоя? — спросил Скит.

— Мы собираемся пожениться.

— Адский огонь! — вскричал Уилл. — Ты по-прежнему туп, как морковка. Не женись на ней, Том, женщины нужны не для этого. И все-таки она неплохо выглядит, а? — Он подвинулся и галантно освободил для Элеоноры место. — Здесь было не так уж много пива, и мы все его выпили.

Он оглядел таверну. Она была совершенно пуста, даже ни одного пучка травы не висело на стропилах.

— Гады все вычистили перед уходом, — мрачно проговорил Скит, — и добычи здесь не больше, чем волос на плеши лысого.

— А что случилось в Бретани? — спросил Томас. Уилл пожал плечами.

— Это было без нас. Герцог Карл привел своих людей на нашу территорию и загнал Томми Дагдейла на вершину холма. Три тысячи их и три сотни у Томми, и к концу дня герцог Карл улепетывал, как ошпаренный заяц. Стрелы, мальчик, стрелы.

Граф Нортгемптонский передал свои полномочия в Бретани Томасу Дагдейлу, и тот переходил из одной английской крепости в другую, когда его настигло войско герцога. Но английские стрелки и латники, укрывшись за густыми кустами на вершине холма, растерзали врага в клочья.

— Они бились весь день, — сказал Скит, — с утра до вечера, а эти ублюдки не усвоили урока и посылали на холм все новые войска. Они рассчитывали, что у Томми скоро кончатся стрелы. Но, видишь ли, он вез в крепости несколько телег с запасами, так что стрел ему хватило бы до Судного дня. Вот так герцог Карл положил своих лучших солдат, крепости остались в безопасности, пока он не наберет новых, а мы оказались здесь. За нами послал граф. «Возьми с собой только полсотни лучников», — сказал он мне, и я так и сделал. И отца Хобба, конечно. Мы приплыли в Кан и присоединились к войску на марше. Но что за чертовщина приключилась с тобой?

Томас рассказал свою историю. Скит только покачал головой, услышав про повешение.

— Сэра Саймона больше тут нет, — сказал он. — Возможно, перешел к французам.

— Что он сделал?

— Исчез. Насколько мы слышали, твоя графиня его поймала и разделалась с ним. — Скит ухмыльнулся. — Тебе чертовски везет. Один Бог знает, зачем я сохранил для тебя это. — Он поставил на стол глиняный кувшин с пивом и кивнул в сторону лука у Элеоноры за плечом. — Ты еще не разучился стрелять из этой штуки? Я хочу сказать, ты так долго якшался с аристократией, что мог забыть, зачем Бог послал тебя на землю.

— Не разучился.

— Тогда можешь присоединиться к нам, — сказал Скит, но признался, что сам плохо понимает действия войска. — Никто со мной не делится планами, — презрительно проговорил он, — но говорят, что на севере есть еще одна река и ее нам тоже надо перейти. И по-моему, чем скорее, тем лучше, так как французишки как следует вымели эти места. Здесь и котенка не прокормишь.

Это была поистине опустошенная земля. Томас увидел это воочию на следующий день, когда отряд Уилла Скита медленно двинулся по сжатым полям на север. Все зерно, вместо того чтобы лежать в амбарах, было забрано французским войском, как и угнанный скот. К югу от Сены англичане жали зерно на брошенных полях, и их авангарды двигались достаточно быстро, чтобы захватить тысячи голов коров, свиней и коз, но здесь вся земля была выметена начисто таким же большим войском, и потому король велел спешить. Он хотел, чтобы его армия перешла реку Сомму и попала в земли, которые французское войско, возможно, еще не опустошило. Он надеялся увидеть в Ла-Кротуа ожидающие его корабли с провизией. Но, несмотря на повеление короля, войско двигалось мучительно медленно. По пути встречались укрепленные города с запасами пищи, и солдаты настаивали на их штурме. Они действительно захватили несколько таких городов, другим удалось отбиться, но все это отнимало время, которого у короля не было, и, пока он старался навести порядок в войске, более заинтересованном в добыче, чем в продвижении, король Франции провел свое войско обратно через Сену, через Париж и направил к Сомме.

Была приготовлена новая ловушка, еще более губительная, поскольку теперь англичане оказались на земле, лишенной провизии. Войско Эдуарда наконец дошло до Соммы, но оказалось там блокировано, как раньше на Сене. Мосты были разрушены или защищены мощными крепостями с большими гарнизонами. Потребовались бы многие недели, чтобы выбить оттуда защитников, а у англичан не было времени. Они слабели с каждым днем. Солдаты прошли от Нормандии до окраин Парижа, потом перешли Сену и оставили за собой разорение до самого южного берега Соммы. Долгий поход измотал войско. Уже сотни шли босыми, другие сотни ковыляли в разваливающейся обуви. В войске хватало коней, однако не хватало подков и гвоздей, и люди вели лошадей в поводу, чтобы сберечь их копыта.

Кони питались травой, но люди нуждались в зерне, и на большие расстояния посылались продовольственные отряды в поисках деревень, где крестьяне могли спрятать часть урожая. Французы, почувствовав уязвимость англичан, становились все наглее. Стычки вспыхивали все чаще. Люди ели незрелые плоды, портили желудки и расстраивали кишечник. Некоторые сочли, что у них нет другого выбора, кроме возвращения в Нормандию, но другие понимали, что войско развалится задолго до того, как достигнет безопасных нормандских бухт. Единственным выходом было переправиться через Сомму и идти к английским крепостям во Фландрии. Но французы разрушили мосты или хорошо охраняли их, и, когда войско прошло мимо пустынных болот к бродам, оказалось, что на противоположном берегу его ждет враг. Англичане дважды пытались пройти, но оба раза французы, надежно укрепившись на высоком сухом берегу, поражали лучников в реке, заполнив весь берег генуэзскими арбалетчиками. И англичанам пришлось отступить и отправиться на запад, в направлении к устью. С каждым шагом число переправ уменьшалось, река становилась шире и глубже. Восемь дней они шли между рек, и за это время голод все возрастал, а боевой дух падал.

— Берегите стрелы, — как-то к вечеру предупредил своих стрелков Уилл Скит.

Солдаты разбили лагерь у маленькой заброшенной деревушки, такой же пустой, как и прочие места, где они побывали после перехода через Сену.

— В бою нам понадобится каждая стрела, — продолжал Скит. — Видит Бог, у нас нет лишних.

Через час, когда Томас обирал черную смородину с кустов, образовавших живую изгородь, откуда-то сверху раздался голос:

— Томас! Тащи свои грешные кости сюда!

Взглянув вверх, Томас увидел на колокольне деревенской церквушки Уилла Скита. Он побежал туда, поднялся по лестнице, прошел мимо балки, где когда-то висел колокол, пока жители не сняли его, чтобы не украли англичане, и протиснулся через люк на плоскую крышу башни, где столпилось с полдюжины людей. Среди них был граф Нортгемптонский, весьма насмешливо взглянувший на Томаса.

— А я слышал, что тебя повесили!

— Я выжил, милорд, — хмуро ответил тот.

Граф хотел было спросить, не приложил ли к этому руку сэр Саймон Джекилл, но продолжать эту склоку не имело смысла. Сэр Саймон сбежал, и их соглашение больше не действовало. Граф состроил гримасу.

— Никому не под силу убить щенка дьявола, верно? — сказал он, а затем отвернулся и показал на восток.

Томас увидел в сумерках войско на марше.

Оно было далеко, на другом берегу текущей среди камышей реки, но Томас видел силуэты всадников, повозок, пехотинцев и арбалетчиков, заполнивших все дороги и дорожки. Войско приближалось к стенам города — как сказал граф, Аббевиля, — где через реку был перекинут мост. При виде змеящихся к нему черных полос Томасу показалось, что распахнулись врата ада и извергли огромную орду копий, мечей и арбалетов. Потом, вспомнив, что там и мессир Гийом, он перекрестился и молча взмолился, чтобы отец Элеоноры остался жив.

— Боже милостивый, — проговорил Уилл Скит, приняв жест Томаса за проявление страха, — они хотят нас напугать.

— Они знают, что мы измотаны, — сказал граф, — что у нас когда-нибудь кончатся стрелы и что солдат у нас меньше. Гораздо меньше. И нам некуда отойти. — Он указал на блестевшее вдалеке море. — Нас поймали в ловушку. Завтра их войско перейдет мост у Аббевиля и атакует нас.

— Значит, будем сражаться, — проворчал Уилл Скит.

— На этих позициях, Уилл? — спросил граф. Местность была ровная, идеальная для конницы, но не для лучников. Редкие кусты и рощицы — скверное укрытие.

— И против такого количества? — добавил он, глядя вдаль на врага. — Они превосходят нас числом, Уилл, их больше.

Клянусь Богом, их много больше. — Граф вздохнул. — Пора двигаться дальше.

— Куда? — спросил Скит. — Почему не выбрать позицию и не встать на ней?

— На юг? — неуверенно проговорил граф. — Может быть, снова перейти Сену и отплыть на кораблях из Нормандии? Видит Бог, Сомму нам не перейти. — Он приставил ладонь ко лбу и, посмотрев за реку, выругался: — Черт возьми, но почему здесь нет брода? Мы бы улизнули от этих ублюдков к нашим крепостям во Фландрии и оставили бы Филиппа в дураках, к коим он и принадлежит.

— Не давать ему сражения? — потрясенно спросил Томас. Граф покачал головой:

— Мы уже нанесли ему урон. Ограбили его дочиста. Мы прошли через его королевство и оставили страну в дымящихся развалинах, так зачем еще давать сражение? Он потратил целое состояние, наняв рыцарей и арбалетчиков, так почему бы нам не сделать эти траты бесполезными? — Он нахмурился. — Если только нам удастся улизнуть.

С этими мрачными словами граф спустился в люк, и за ним последовала его свита. Наверху остались лишь Скит и Томас.

— На самом деле они не хотят сражаться, потому что боятся попасть в плен, — проворчал Скит, когда граф удалился и не мог его слышать. — Выкуп может в мгновение ока вымести все семейное состояние. — Он плюнул через перила и подвел Томаса к северному краю колокольной площадки. — А тебя, Том, я на самом деле позвал сюда потому, что у тебя глаза лучше моих. Видишь вон там деревню?

Он указал на север. Томас не сразу разглядел в камышах несколько невысоких крыш.

— Жалкая деревенька, — сказал он.

— И все же там мы еще не искали жратвы, — заметил Скит, — а тамошние жители, поскольку живут на болоте, могли закоптить нескольких угрей. Люблю копченого угря. Это лучше, чем кислые яблоки или суп из крапивы. Можно сходить посмотреть.

— Сегодня?

— А что же, на следующей неделе? — проговорил Скит, подходя к люку. — Или на следующий год? Конечно, сегодня, гаденыш. Поторопись.

Томас взял двадцать стрелков. Никто из них не хотел идти, было уже поздно, и они боялись, что на дороге, нескончаемо тянувшейся через дюны и камыши близ Соммы, могут поджидать французские патрули. Это была пустынная местность. Из камышей вспархивали птицы, и лошади пробирались по таким низменным местам, что приходилось стелить вязовые гати, а вокруг меж илистых кочек булькала и чавкала вода.

— Наступает отлив, — заметил Джейк.

Томас ощущал запах соленой воды. Они были достаточно близко от моря, и в зарослях тростника и болотной травы чувствовались отливы и приливы, хотя местами, на песчаных берегах, где росла бледная жесткая трава, дорога становилась тверже. «Зимой, — подумал Томас, — это совсем забытые Богом места, только холодный ветер гоняет пену по замерзшим болотам».

Уже почти стемнело, когда они добрались до деревни. Она оказалась жалким поселением всего из дюжины крытых тростником покинутых хижин. Люди ушли, наверное, незадолго до прихода Томаса и стрелков, поскольку в каменных очагах еще тлел огонь.

— Поищите еды, — сказал Томас, — особенно копченого угря.

— Быстрее будет самим поймать долбаного угря и закоптить, — ответил Джейк.

— Займись этим, — посоветовал Томас, а сам направился в конец деревни, где стояла маленькая, покосившаяся от ветра деревянная церквушка.

Она мало чем отличалась от сарая — возможно, здесь хранились мощи какого-нибудь святого этих жалких болот, — но Томас счел, что строение выдержит его вес, и, соскочив с коня на замшелую тростниковую крышу, вскарабкался наверх и ухватился за приколоченный к коньку крест.

Среди болот не было заметно никакого движения, только дым от костров во французском лагере затуманивал меркнущий свет на севере от Аббевиля. Томас подумал, что завтра французы перейдут мост и потянутся через городские ворота навстречу английскому войску. Костры горели на юге, и клубы дыма свидетельствовали, насколько французское войско больше английского.

Из ближайшей хижины появился Джейк с мешком в руке.

— Что это? — спросил Томас.

— Зерно! — Джейк встряхнул мешок. — Чертовски сырое. Проросшее.

— А угрей что же, нет?

— Какие к черту угри! У угрей хватает ума не жить в таких халупах.

Томас усмехнулся и посмотрел на море, что подобно окрашенному кровью клинку блестело на западе. Вдали на затянутом тучами горизонте белым пятнышком виднелся парус. Над рекой кружили чайки. Вода в этом месте широко разлилась и среди камыша и отмелей там и сям текла к морю. Было трудно различить границу между рекой и болотом, так все перепуталось. А потом Томас задумался, почему это чайки так кричат и ныряют в воду. Приглядевшись, он заметил на берегу что-то похожее на дюжину коров. Томас уже раскрыл рот, чтобы позвать Джейка, но тут разглядел рядом с коровами людей — человек двадцать, мужчин и женщин. Не иначе, жителей этой деревни. Наверное, увидели английских стрелков и сбежали, угнав с собой скот. Но куда? В болота? Это имело смысл, поскольку среди топей, вероятно, прятались безопасные тропы. Но зачем они сунулись на песчаную косу, где Томас их увидел? И тут он понял, что они стараются не укрыться, а убежать, поскольку деревенские жители брели по воде к северному берегу.

«Боже милостивый, — подумал он, — да туте брод!» Он смотрел, не смея поверить собственным глазам, но люди упорно продвигались через реку, таща за собой скотину. Брод был глубок, и Томас догадался, что его можно перейти только во время отлива, но все же это был брод.

— Джейк! — крикнул он. — Джейк!

Джейк обыскивал церковь. Томас нагнулся и втащил его на прогнивший люк. Когда второй стрелок влез на конек, постройка угрожающе зашаталась под двойным весом. Схватившись за выбеленный солнцем деревянный крест, Джейк посмотрел, куда указывал Томас, и воскликнул:

— Божья задница! Это же долбаный брод!

— И долбаные французы, — сказал Томас, увидев на более твердой почве, возвышавшейся над болотными зарослями и водой, солдат в серых кольчугах.

Они только что пришли, иначе Томас увидел бы их раньше, и теперь их вечерние костры осветили мрак в тени деревьев. Их присутствие говорило, что французам известно о существовании брода и они хотят не дать англичанам возможности перейти. Но это уже не его забота. Его дело — сообщить войску, что через реку есть брод и, возможно, это выход из ловушки.

Томас съехал по церковной крыше и спрыгнул на землю.

— Возвращайся к Уиллу, — велел он Джейку, — и скажи ему про брод. И еще скажи, что я подожгу хижины, чтобы они служили маяком.

Уже стемнело, и без сигнального огня деревню было бы не найти.

Джейк взял шесть человек и поскакал на юг, а Томас остался ждать. То и дело он забирался на крышу церкви и смотрел за реку, и каждый раз ему казалось, что среди деревьев появляются все новые костры. Французы, заключил он, собрали здесь грозные силы, что и неудивительно, поскольку это был последний выход и они хотели его заблокировать. И все же Томас поджег одну за другой хижины, чтобы англичане видели, где может быть спасение.

Пламя взметнулось в ночи, разбрасывая по болоту искры. Стрелки нашли немного припрятанной вяленой рыбы и, запивая ее солоноватой водой, устроили себе ужин. Настроение у них было унылое.

— Надо было оставаться в Бретани, — сказал один.

— Они загонят нас в угол, — предрек второй.

Он сделал из сухого тростника дудочку и играл печальную мелодию.

— У нас есть стрелы, — возразил третий лучник.

— И их хватит, чтобы перебить этих ублюдков?

— Должно хватить.

Музыкант извлек из своей дудки несколько тихих звуков, потом ему надоело, и он швырнул инструмент в огонь. Для Томаса ночь тянулась слишком медленно. Он опять пошел к церкви, но вместо того, чтобы забраться на крышу, отворил ветхую дверь и раскрыл ставни на окнах, впуская отсветы пожара. И тут он увидел, что это не просто церковь, а рыбацкое святилище. Здесь был алтарь из выбеленных морем досок, установленных на двух бочках, а на алтаре стояла напоминающая куклу фигурка, замотанная полосками белой ткани, с венком из высушенных водорослей на голове. Рыбаки в Хуктоне иногда устраивали такие святилища, особенно если теряли в море лодку. Отец Томаса терпеть их не мог. Одно он сжег дотла. Он называл фигуры идолами, но Томас считал, что рыбакам нужны святилища. Море было суровым местом, а кукла, подумал он, изображала женщину и, возможно, представляла какую-то местную святую. Женщины, чьи мужчины уходили далеко в море, наверное, приходили сюда молиться святой и просили, чтобы корабль вернулся назад.

Крыша святилища была низкой, и удобнее было опуститься на колени. Томас прочел молитву. «Оставь меня жить, — просил он, — оставь меня жить» — и обнаружил, что думает о копье, о брате Жермене и мессире Гийоме, об их страхах, о новом зле, порожденном на юге темными владыками. «Это не твое дело», — сказал он себе. Все это предрассудки. Катары мертвы, они сгорели в церковном огне и отправились в ад. «Берегись сумасшедших», — говорил отец, а кто лучше его знал правду? Но неужели верно, что он из Вексиев? Томас склонил голову и вознес молитву, чтобы Бог уберег его от безумия.

— И о чем ты теперь молишься? — прозвучал чей-то голос.

Томас вздрогнул. Оглянувшись, он увидел отца Хобба, который ухмылялся, стоя в дверях. В последние дни они со священником болтали о том о сем, но не оставались наедине. Томас даже сомневался, что ему хочется этого, так как присутствие отца Хобба напоминало о долге.

— Молюсь, чтобы было больше стрел, святой отец.

— Да ответит Бог на твою молитву, — сказал отец Хобб и уселся на земляной пол. — Я проделал дьявольскую работу, разыскивая путь через трясину, но мне хотелось поговорить с тобой. У меня такое чувство, что ты меня избегаешь.

— Святой отец! — с упреком проговорил Томас.

— И вот ты снова здесь, да еще с красивой девушкой! Говорю тебе, Томас, если тебя заставить лизать задницу прокаженного, ты ощутишь лишь сладость. Ты просто заколдован. Тебя не смогли даже повесить!

— Смогли, но не как следует.

— Благодари за это Бога, — сказал священник и улыбнулся. — А как епитимья?

— Копья я не нашел, — коротко ответил Томас.

— Но ты хотя бы искал? — спросил отец Хобб и вытащил из мешка кусок хлеба. Он разломил его и половину протянул Томасу. — Не спрашивай, где я его достал, но я его не украл. Помни, Томас, ты можешь не исполнить возложенного на тебя наказания и все же получишь отпущение грехов, если будешь искренне стараться.

Томас скривился — не на слова отца Хобба, а потому, что на зуб попал запекшийся в хлебе кусочек жернова. Он выплюнул камешек.

— Моя душа не так черна, как вы думаете, святой отец.

— Откуда тебе знать? Все наши души черны.

— Я приложил усилия, — сказал Томас и неожиданно для себя рассказал всю историю о том, как пришел в Кан, нашел дом мессира Гийома, как оказался там гостем, рассказал про брата Жермена и катаров Вексиев, а также про пророчество из книги Даниила и совет Мордехая.

Услышав про Мордехая, отец Хобб перекрестился.

— Не следует слушать таких людей, — строго сказал священник. — Может быть, он и хороший лекарь, кто знает, но евреи всегда были врагами Христа. Если он принял чью-то сторону, то сторону дьявола.

— Он добрый человек, — настаивал Томас.

— Томас! Томас! — печально проговорил отец Хобб и нахмурился, а чуть погодя сказал: — Я слышал, что катарская ересь еще жива.

— Но она не может бросить вызов Франции и святой Церкви!

— Откуда ты знаешь? Она пересекла море, чтобы украсть у твоего отца копье, и ты сам рассказал, как она прошла через Францию, чтобы убить жену мессира Гийома. Дьявол творит свои дела во мраке, Томас.

— Есть еще кое-что, — сказал стрелок и рассказал священнику, что катары владеют Святым Граалем.

Свет от горящих хижин плясал на стенах и придавал стоящей на алтаре фигуре с венком из водорослей зловещий вид.

— Пожалуй, я не верю всему этому, — закончил Томас.

— Почему же?

— Потому что если это правда, то я не Томас из Хуктона, а Томас Вексий. И не англичанин, а наполовину француз. И не лучник, а благородный рыцарь.

— Хуже того, — с улыбкой проговорил отец Хобб. — Это означает, что на тебя возложена миссия.

— Это все россказни, — пренебрежительно сказал Томас. — Наложите на меня другую епитимью, святой отец. Я совершу для вас паломничество. Если хотите, на коленях дойду до Кентербери.

— Я от тебя ничего не хочу, Томас, но вот Бог хочет многого.

— Тогда скажите Богу, пусть выберет кого-нибудь другого.

— Я не привык давать советы Всевышнему, — ответил отец Хобб. — Я лишь слушаю Его. Ты думаешь, никакой священной чаши нет?

— Люди тысячу лет ее искали, и никто не нашел. Разве что та штуковина в Генуе — настоящая.

Отец Хобб прислонил затылок к стене, сплетенной из ивняка.

— Я слышал, — тихо проговорил он, — что настоящая чаша сделана из простой глины. Простая крестьянская миска, как та, которой дорожила моя мать, упокой Бог ее душу, поскольку она могла себе позволить лишь одну миску, а я, неуклюжий болван, взял однажды и разбил ее. А настоящую чашу можно забить в одну из тех пушек, которые так позабавили всех в Кане, и она бы не разбилась даже о стену крепости. А когда на мессе в эту обычную глиняную посудину положишь хлеб и вино — кровь и плоть, — она превращается в золото, Томас. Чистое, сверкающее золото. Таков Святой Грааль, да поможет мне Бог, и он существует.

— Значит, вы хотите, чтобы я блуждал по всей земле, разыскивая крестьянскую миску? — спросил Томас.

— Этого хочет Бог, и у него есть на это причина. — Священник погрустнел. — Повсюду ересь, Томас. Церковь окружена врагами. Епископы, кардиналы и аббаты падки на богатства, сельские священники закоснели в невежестве, а дьявол затевает зло. Но некоторые среди нас, немногие, еще верят, что Церковь можно возродить, что она снова засверкает во славу Божью. Я думаю, Святой Грааль может совершить это.

— Святой отец!

— И возможно, я могу помочь этому, — сказал отец Хобб, не обращая внимания на протест. — Когда все это закончится, — он махнул рукой, имея в виду войско и его дела, — я, пожалуй, сам присоединюсь к тебе. Мы вместе будем разыскивать твою семью.

— Вы? — удивился Томас. — С чего бы это?

— По зову Бога, — просто сказал отец Хобб и поднял голову. — Тебе надо идти, Томас, тебе надо идти. Я помолюсь за тебя.

Томасу действительно нужно было идти, потому что ночную тишину нарушили перестук конских копыт и людские крики. Томас схватил лук и, выскочив из церкви, увидел в деревне пару десятков латников. На их щитах виднелись львы и звезды графа Нортумберлендского, а их командир желал знать, кто старший среди стрелков.

— Я, — сказал Томас.

— Где брод?

Из палки и охапки тростника с крыши Томас сделал себе факел, и, пока тот горел, он повел солдат через болото к отдаленному броду. Факел отбрасывал колеблющийся свет и вскоре погас, но Томас был уже у того места, откуда видел коров. Снова начался прилив, и у ног коней, столпившихся на сужающейся песчаной полоске, плескалась черная вода.

— Вон там виден другой берег, — сказал солдатам Томас, указывая на французские костры примерно в миле от них.

— Поджидают нас, гады?

— И их там немало.

— Мы все равно переправимся, — сказал старший над латниками. — Так решил король, и мы сделаем это, когда спадет вода. — Он обернулся к своим солдатам. — Слезайте с коней. Найдите путь. Отметьте его. — Он указал на несколько ив. — Вырежьте палки и установите вехи.

Томас с трудом отыскал путь в деревню, несколько раз пришлось идти по пояс в воде. От наступающего прилива поднимался легкий туман, и, если бы не горящие хижины, запросто можно было заблудиться.

Когда Томас вернулся, деревня, стоявшая на возвышенности над болотом, уже привлекла толпу всадников. Там собрались стрелки и латники, и кто-то успел завалить церквушку, чтобы развести из ее бревен костер.

С остатками своих стрелков прибыл и Уилл Скит.

— Бабы остались со скарбом, — сказал он Томасу. — Там полный кавардак. Все надеются утром переправиться.

— Сначала будет бой.

— Или так, или позднее днем придется сражаться со всем их войском. Нашел хоть немного угрей?

— Мы их съели.

Скит хмыкнул и обернулся на позвавший его голос. Это был граф Нортгемптонский, попона его коня покрылась грязью почти до самого седла.

— Хорошая работа, Уилл!

— Это не я, милорд, а вон тот умник.

Скит ткнул большим пальцем в сторону Томаса.

— Похоже, повешение пошло тебе на пользу, — усмехнулся граф, глядя, как вереница латников поднимается на песчаную возвышенность, где стояла деревня. — На рассвете будь готов к выступлению, Уилл, а как только вода спадет, начнем переправу. Я хочу пустить твоих парней вперед. Коней оставьте здесь, я поставлю надежных людей присмотреть за ними.

В ту ночь спали мало, хотя Томас вздремнул, лежа на песке в ожидании рассвета, который оказался бледным и туманным. В дымке маячили ивы, а латники, присев у кромки воды, смотрели на север, где туман усиливался дымом вражеских костров. Река текла обманчиво быстро, ускоренная отливом, но все равно для переправы было еще слишком глубоко.

На песке у брода собрались полсотни стрелков Скита и еще полсотни под началом Джона Армстронга. Столько же пеших латников вел граф Нортгемптонский, которому поручили возглавить переправу. Руководить сражением хотел сам принц Уэльский, но отец запретил ему. Командование поручили гораздо более опытному графу. Однако граф не радовался этому. Он хотел бы иметь гораздо больше людей, но песчаная полоса не могла вместить столько воинов, а тропа через болота была узка и ненадежна, затрудняя подход подкреплений.

— Вы знаете, что делать, — сказал граф Скиту и Армстронгу.

— Знаем.

— Может быть, еще пару часов?

Граф следил за отливом. Проползли два часа, а англичане могли лишь смотреть сквозь редеющий туман на выстроившегося в боевые порядки врага на другой стороне. Отхлынувшая вода допустила новых солдат на песчаный берег, но это по-прежнему была жалкая горстка — не больше двух сотен, в то время как у французов одних латников было вдвое больше. Томас, насколько мог, пересчитал их по методу, которому научил его Уилл Скит: разделил вражеское войско пополам, потом еще пополам, потом пересчитал людей в полученном небольшом отряде и умножил на четыре, — и пожалел о своем подсчете, поскольку врагов оказалось слишком много. Кроме тяжеловооруженных всадников там наверняка было пять-шесть сотен пеших ополченцев, вероятно набранных к северу от Аббевиля. Они не представляли серьезной угрозы, как и большинство ополченцев, скверно обученных и с плохим древним оружием или орудиями крестьянского труда, но они могли доставить неприятности солдатам графа, если последним придется туго. Единственным благоприятным знамением Томас счел малое число арбалетчиков. Хотя зачем им арбалетчики, когда есть столько конных латников? Грозные силы, собравшиеся на северном берегу, будут отчаянно сражаться, зная, что если отобьют атаку англичан, то прижмут врага к морю, где его сокрушит огромное французское войско.

Вьючные лошади подвезли вязанки драгоценных стрел, которые раздали лучникам.

— Не обращайте внимания на чертовых крестьян, — говорил своим солдатам Скит. — Стреляйте в латников. Пусть ублюдки кричат, как козлы, каковыми и являются.

— На том берегу полно еды, — внушал своим голодным стрелкам Джон Армстронг. — У этих ублюдков есть мясо, хлеб и пиво, и, когда вы их опрокинете, все будет ваше.

— И не тратьте стрелы впустую, — рычал Скит. — Стреляйте как следует! Цельтесь, ребята, цельтесь. Я хочу увидеть, как эти гады истекают кровью.

— Следите за ветром! — наставлял Армстронг. — Он направит стрелы туда, куда следует.

Две сотни пеших французских латников выстроились у самой воды, а еще две сотни верхом ожидали в десятках шагов за ними. Толпа ополченцев разбилась на два больших отряда по бокам. Пешим латникам предстояло остановить англичан у берега, а всадникам надлежало вступить в бой, если враг все же прорвется. Ополчение создавало видимый перевес в численности и должно было помочь в побоище, которое последует за победой французов. Они, похоже, не сомневались в победе, поскольку до того пресекали все попытки перейти Сомму. На прежних переправах враг расставлял арбалетчиков, которые не давали английским лучникам выйти с глубокого места и должным образом воспользоваться своими луками без опасения намочить тетиву, а здесь арбалетчиков не было.

Граф Нортгемптонский, спешившись, как и его солдаты, плюнул в сторону реки.

— Ему следовало отвести пехоту назад, а вперед выдвинуть тысячу генуэзцев, — заметил он Уиллу Скиту. — Мы доставим им хлопот.

— У них есть несколько арбалетов, — ответил тот.

— Мало, Уилл, мало.

Граф был в старом шлеме без забрала. Его сопровождал седобородый латник с глубокими морщинами на лице, в много раз чиненной кольчуге.

— Ты знаком с Реджиналдом Кобгемом, Уилл? — спросил граф.

— Я слышал о вас, мастер Кобгем, — почтительно проговорил Скит.

— А я о вас, мастер Скит, — ответил Кобгем.

Среди стрелков Скита пронесся шепоток, что к броду пришел Реджиналд Кобгем, и они оглядывались на седобородого воина, чье имя славилось в войске. Простой человек, как они, он состарился на войне и наводил страх на врагов Англии.

Граф посмотрел на веху, отмечавшую край брода.

— Кажется, вода достаточно спала, — сказал он и похлопал Скита по плечу. — Иди, развлекись бойней, Уилл.

Оглянувшись, Томас увидел, что все более-менее сухие кочки на болоте заполнены солдатами, конями и женщинами. Все английское войско спустилось сюда, ожидая, когда граф форсирует брод.

На востоке, хотя никто возле брода не знал об этом, основное французское войско заполнило мост у Аббевиля, готовясь обрушиться на англичан с тыла.

С моря дул свежий ветерок, неся утреннюю промозглость и запах соли. Над бледным камышом уныло кричали чайки. Течение реки было в полмили шириной, и сотня лучников, вошедших цепью в воду, казалась ничтожной. Стрелки Армстронга шли слева, Скита — справа, а за ними — графские латники. Они двигались в пешем строю, и их задачей было дождаться, когда стрелы лучников ослабят противника, и тогда вступить в бой с мечами, топорами и фальшионами. Двое вражеских барабанщиков начали бить по козлиной коже, потом трубач во французском лагере спугнул птиц с деревьев.

— Учитывайте ветер, — крикнул своим стрелкам Скит. — Порывистый, черт его дери!

Дувший против отлива ветер волновал водную поверхность, и гребни волн пенились. Французское ополчение кричало. Над зелеными лугами неслись серые тучи. Барабанщики отбивали устрашающий ритм. Над ожидающими французскими латниками развевались знамена, и Томас с облегчением заметил, что ни одно не украшено желтыми ястребами на синем поле. Вода была холодная и доходила ему до бедер. Он поднял лук над головой и наблюдал за противником, ожидая, что вот-вот над водой полетят первые арбалетные стрелы.

Но стрелы не летели. Лучники уже были на расстоянии дальнего выстрела из лука, но Уилл Скит хотел подойти поближе. Какой-то французский рыцарь на черном коне, покрытом сине-зеленой попоной, подскакал к своим пешим товарищам, потом резко свернул и, вздымая фонтаны брызг, ринулся в реку.

— Болван хочет прославиться, — сказал Скит. — Джейк! Дэн! Питер! Разберитесь с ним!

Взметнулись три лука. Вылетели три стрелы.

Французский рыцарь откинулся назад в седле, и его падение вызвало крик ярости у французов. Они издали воинственный клич «Монжуа Сен-Дени!», и латники ринулись в реку, готовые встретить лучников, которые стали натягивать луки.

— Стойте! — кричал Скит. — Погодите! Ближе, подойдем ближе!

Барабаны забили громче. Мертвого рыцаря вынес его конь, и к кромке реки подъехал другой француз. Вода доходила Томасу до колен, и расстояние до противника сокращалось. Оставалось не более ста шагов, и это наконец удовлетворило Скита.

— Начать стрельбу! — крикнул он.

Лучники оттянули тетивы до правого уха и отпустили. Пока первые стрелы еще летели над покрытой рябью водой, им вслед полетели вторые, а когда первые достигли цели, на тетиве уже лежали третьи. Послышался лязг металла по металлу, словно стук сотни молоточков, и французы в строю вдруг присели, подняв щиты.

— Выбирайте каждый своего! — крикнул Скит. — Каждый своего!

Он сам время от времени стрелял из лука и каждый раз, прежде чем пустить стрелу, дожидался, пока кто-нибудь из французов опустит щит. Томас следил за толпой ополчения справа от себя. Похоже, они готовились к дикой рубке, и ему хотелось всадить несколько стрел им в брюхо, прежде чем они подойдут к воде.

Десятка два французских латников было убито или ранено, и их командир кричал остальным, чтобы они сомкнули щиты. Дюжина латников арьергарда спешились и поспешили вперед, чтобы укрепить строй на берегу.

— Спокойно, ребята, спокойно, — кричал Джон Армстронг. — Считайте стрелы!

Вражеские щиты были утыканы стрелами. Французы, полагаясь на свои заслоны, присели в ожидании, когда у вражеских стрелков кончится запас стрел или когда приблизятся английские латники. Томас подумал, что некоторые выстрелы могли пробить щит и нанести рану, но в основном они пропадали даром. Он снова посмотрел на ополченцев и увидел, что те еще не двинулись. Английские луки стреляли не так часто, выжидая удобную цель, и графу Нортгемптонскому, наверное, это надоело. А может, он опасался возвращения прилива. Граф послал своих латников вперед. Раздался крик:

— Святой Георгий! Святой Георгий!

— Разойтись в стороны! — крикнул Уилл Скит, чтобы его стрелки оказались на флангах атаки и могли использовать свои луки, когда французам придется вступить в бой.

Но как только Томас двинулся против течения, сразу стало глубже, и он не смог отойти, насколько хотел.

— Бей их! Бей!

Граф уже подходил к берегу.

— Держать строй! — крикнул Реджиналд Кобгем.

Французские латники приободрились, поскольку подошедшие ближе англичане заслонили своим лучникам цель. Томас умудрился послать еще две стрелы, когда французы встали. Два отряда латников на берегу столкнулись, издав гром стали и щитов. Те и другие выкрикивали имена своих святых — Сен-Дени против святого Георгия.

— Смотрите направо! Направо! — крикнул Томас, когда крестьянское ополчение французов бросилось вперед.

Он послал в них две свистящие стрелы. Его рука со всей мыслимой быстротой доставала из мешка стрелы.

— Стреляйте во всадников! — проревел Уилл Скит, и Томас, сменив цель, выстрелил над головами сражающихся во французских всадников, двигавшихся по берегу на помощь своим товарищам.

Через брод пустились несколько английских конников, но они не могли скакать навстречу противникам, так как на северном выходе с брода в плотном рукопашном бою схватились латники.

Они кололи и рубили. Мечи встречались с топорами, фальшионы раскалывали шлемы и головы. Шум стоял, как в чертовой кузнице, и на отмелях по реке текла кровь. Один англичанин с воплем упал в воду. Двое французов стали рубить его топорами. Граф короткими выпадами разил врага мечом, не обращая внимания на тяжелые удары по щиту.

— Ближе! Ближе! — кричал Реджиналд Кобгем.

Кто-то споткнулся о чье-то тело и открыл брешь в английском строю, и трое французов, ободряя себя криками, попытались воспользоваться этим. Но они были встречены солдатом с обоюдоострым топором, который нанес одному из врагов удар такой силы, что прорубил французу шлем и голову от затылка до шеи.

— Обходим с фланга! С фланга! — проревел Скит, и его стрелки подошли ближе к берегу, чтобы посылать стрелы во фланг французскому строю.

Две сотни французских рыцарей сражались против восьмидесяти или девяноста английских латников. Слышались удары мечей о щиты, и стоял чудовищный лязг. Солдаты с кряканьем рубились. Два передних ряда сошлись вплотную щит в щит, и солдаты из заднего ряда, размахивая мечами, тянулись к врагам через передний. Большинство лучников стреляли сбоку от французов, а несколько во главе с Джоном Армстронгом устроились за спинами латников, чтобы стрелять врагам в лицо.

Французское ополчение, решив, что английская атака захлебнулась, с криками пошло в наступление.

— Бей их! Бей! — крикнул Томас.

Он уже израсходовал целую вязанку стрел, двадцать четыре штуки. Он натягивал лук, стрелял и натягивал снова. Оставалась всего одна стрела. На некоторых французских ополченцах были стеганые кожаные панцири, но они не защищали от стрел. Лучшей защитой было их число, и крестьяне с диким криком текли по берегу. Но тут позади лучников появились английские конники, они протолкались вперед и вступили в безумную сечу. Всадники в кольчугах врубились в передние ряды ополчения, разя мечами направо и налево, а крестьяне рубили в ответ. Кони кусали врага и постоянно двигались, чтобы нельзя было подрезать им сухожилия. Одного латника стащили с седла, и он страшно кричал, пока на отмели его рубили на куски. Томас со своими лучниками стрелял в толпу. Новые всадники прискакали на помощь. Но дикая толпа по-прежнему заполняла берег. Повесив лук на шею и вынув меч, Томас устремился к берегу реки.

Какой-то француз бросился на него с копьем. Томас отбил удар и концом меча пропорол французу глотку. Красная, как заря, кровь хлынула в реку, и ее унесло течением. Томас зарубил еще одного. Сэм, парень с невинным детским личиком, орудовал тесаком поблизости. Он обрушил его на голову противнику, и клинок застрял. Сэм в отчаянии пнул француза ногой, потом выхватил у него топор и, оставив тесак в теле жертвы, со всего размаху рубанул своим новым оружием по спине врага. У Джейка еще оставались стрелы, и он стрелял без остановки.

Плеск воды и крики возвестили о прибытии новых конных латников, которые с тяжелыми копьями бросились на французское ополчение. Мощные кони, обученные для такого побоища, топтали живых и мертвых, а всадники бросили копья и рубили мечами. Появились новые лучники с запасом стрел и стали стрелять с середины реки.

Томас был уже на берегу. Его кольчуга спереди покраснела от чужой крови. Ополчение отступало. Уилл Скит громким криком сообщил, что прибыли новые стрелы, и Томас со своими стрелками бросился обратно в реку, где встретил отца Хобба с вьючным мулом, нагруженным двумя корзинами с вязанками стрел.

— Делай Божью работу, — сказал священник, швыряя Томасу связку.

Тот развязал ее и высыпал стрелы в мешок.

С северного берега донесся звук трубы. Томас обернулся и увидел французских всадников, спешащих принять участие в сражении.

— Вали их! — крикнул Скит. — Вали гадов!

Стрелы впивались в коней. Все новые английские латники переходили реку, устремляясь на помощь людям графа, и дюйм за дюймом, ярд за ярдом продвигались по берегу. Но тут в бой вступила вражеская конница с копьями и мечами. Томас выстрелил в одного француза, и стрела пробила кольчугу у него на горле, другая прошла сквозь кожаный шанфрон коня. Жеребец встал на дыбы и сбросил всадника.

— Бей! Бей! Убивай!

Граф Нортгемптонский, весь в крови от шлема до кольчужных сапог, орудовал мечом. Он до смерти устал и оглох от лязга стали, но поднялся на берег, и его солдаты сомкнулись вокруг него. Кобгем убивал со спокойной уверенностью, за каждым его ударом чувствовались годы военного опыта. В бой вступили английские всадники, орудуя копьями над головами своих соотечественников и отгоняя вражеских коней. Но они тоже заслоняли лучникам цель, и Томас опять повесил лук на шею и достал меч.

— Святой Георгий! Святой Георгий!

Граф вышел из камышей и стоял на траве над уровнем прилива, а берег позади него представлял собой скопление мертвых и раненых, крови и стонов.

Отец Хобб, заткнув рясу за пояс, орудовал дубиной, колотя французов направо и налево.

— Именем Отца, — кричал он, и один француз зашатался с расквашенным глазом, — Сына, — рычал священник, ломая чей-то нос, — и Святого Духа!

Один французский рыцарь пробился сквозь английские ряды, но дюжина лучников, набросившись на его коня, перерубили животному сухожилия и повалили всадника в грязь, где искромсали топорами, тесаками и мечами.

— Лучники! — крикнул граф. — Лучники!

В сечу вступили последние французские всадники, угрожая смести в реку мешанину борющихся тел, как англичан, так и французов, но десятка два лучников, у которых еще оставались стрелы, превратили передний ряд в клубок конских ног и потерянных копий.

Снова прозвучала труба, на этот раз с английской стороны, и вдруг через брод устремились подкрепления и на берегу появились английские всадники.

— Они поддаются! Поддаются!

Томас не знал, кто это крикнул, но это была правда. Французы попятились. Ополчение, из-за множества убитых потеряв вкус к сражению, отхлынуло еще раньше. Но теперь и французские рыцари и латники отступали под яростным напором англичан.

— Просто бейте их! Убивайте! Пленных не брать! Никаких пленных! — по-французски кричал граф Нортгемптонский, и его солдаты, окровавленные и промокшие, уставшие и озлобленные, проталкивались вверх по берегу и рубили французов, которые отступили еще на шаг.

А потом враг дрогнул. Это произошло внезапно. Только что два войска сходились в тесной, кровавой схватке, и вот уже французы побежали, а на брод с южного берега хлынули английские конные латники, чтобы преследовать сломленного врага.

— Боже, — сказал Уилл Скит, упав на колени и крестясь. Рядом стонал умирающий француз, но Скит не обращал внимания. — Боже, — повторил он. — У тебя еще есть стрелы, Том?

— Осталось две.

— Боже! — Скит возвел глаза к небу. На щеках его была кровь. — Какие ублюдки! — злобно проговорил он, имея в виду только что прибывших английских латников, которые топтали раненых, спеша за бегущим врагом. — Какие ублюдки! Они первыми попадут во французский лагерь, ведь так? И захватят всю еду!

Но брод был взят, мышеловка разбита, и англичане переходили Сомму.

Часть третья

Креси

* * *

Все английское войско успело до прилива перейти реку. Кони, повозки, мужчины и женщины — все благополучно переправились, и французское войско, шедшее из Аббевиля, чтобы устроить им ловушку в этом уголке земли между рекой и морем, никого там не обнаружило. Весь следующий день оба войска смотрели друг на друга через брод. Англичане выдвинули на берег четыре тысячи своих лучников, а позади них, на возвышении, выстроились три мощные колонны латников. Однако растянувшиеся на пути к броду французы не стремились переходить реку. Горстка их рыцарей въехала в воду, выкрикивая вызовы и глумясь, но король не позволил никому из своих рыцарей ответить, а лучники, зная, что нужно беречь стрелы, оставили оскорбления без ответа.

— Пусть кричат, — проворчал Уилл Скит. — Крики еще никого не ранили. — Он усмехнулся, глядя на Томаса. — Впрочем, конечно, это зависит от человека. Сэра Саймона они задевают, не так ли?

— Он ублюдок.

— Нет, Том, — поправил его Скит, — это ты ублюдок, а он благородный рыцарь. — Старый солдат посмотрел за реку на французов, которые, похоже, не собирались переходить брод. — Большинство из них неплохо соображают, — продолжил он, очевидно имея в виду рыцарей и знать. — Однажды они схватились с лучниками и научились относиться к нам с уважением, а не считать грязными ублюдками, и это сохранило им жизнь. Но всегда найдется несколько чертовых идиотов. Впрочем, наш Билли не из таких. — Он оглянулся на графа Нортгемптонского, который расхаживал туда-сюда на мелководье, подзуживая французов напасть. — Он настоящий благородный рыцарь. Знает, как убивать проклятых французов.

На следующее утро французы ушли, и единственным признаком их присутствия осталось облако пыли, повисшее над дорогой, по которой они отправились обратно в Аббевиль. А англичане двинулись на север. Их поход замедлялся голодом и хромотой коней, которых люди не хотели бросать. Войско прошло из Соммских болот в лесистую часть страны, где не было ни зерна, ни скота, ни какой-либо еще поживы, а погода, до того сухая и теплая, в течение утра сменилась дождем и холодом. Дождь хлестал с востока, и вода непрестанно капала с деревьев, добавляя людям хлопот. Казавшийся раньше победоносным поход на юг от Сены стал напоминать бесславное отступление. Да так оно и было, поскольку англичане бежали от французов, и все понимали это, так же как знали, что если вскоре не найдут пищи, то ослабеют и станут легкой добычей врага.

Король послал большие силы в устье Соммы, где в маленьком порту Ле-Кротуа ожидал получить подкрепление живой силой и провизией, но порт оказался занят гарнизоном генуэзских арбалетчиков. Городские стены были в плохом состоянии, нападавшие вконец оголодали, и генуэзцы погибли под градом стрел и ударами штурмующих город латников. Англичане опустошили портовые продовольственные склады и нашли стадо быков, собранное для пропитания французского войска, но, когда взобрались на колокольню, не увидели ни одного корабля на якоре в устье реки и никакого флота, дожидающегося их в море. Стрелы, стрелки и зерно, которых так не хватало войску, остались в Англии.

В первую ночь, когда войско разбило лагерь в лесу, дождь усилился. Прошел слух, что король со своими приближенными остановился в деревне на опушке, но большинству солдат пришлось укрыться под мокрыми деревьями, с которых капало, и подкрепиться тем немногим, что удалось наскрести.

— Тушеные желуди, — проворчал Джейк.

— Бывало и похуже, — заметил Томас.

— А месяц назад мы ели с серебряных тарелок. — Джейк выплюнул все на землю. — Так почему мы не даем сражения этим ублюдкам?

— Потому что их слишком много, — устало ответил Томас, — а у нас нет столько стрел. И мы устали.

Войско измоталось в походе до последней степени. Джейк, как и дюжина других стрелков из отряда Уилла Скита, шел босым. Раненые ковыляли сами, повозок не было, а больных, если они не могли идти или ползти, бросали. Жизнь была дерьмом.

Томас устроил Элеоноре и себе убежище из ветвей и дерна. Внутри хижины, где вовсю дымил костерок, было сухо.

— Что будет со мной, если вы проиграете? — спросила Элеонора.

— Мы не проиграем, — ответил Томас, хотя в его голосе было мало уверенности.

— Что со мной будет? — снова спросила она.

— Поблагодари французов, которые тебя найдут, скажи, что тебя заставили идти с нами против твоей воли, и тебя отправят к твоему отцу.

Элеонора задумалась над этим ответом, но, похоже, он ее не убедил. В Кане она поняла, что солдаты после победы не руководствуются рассудком, а становятся рабами своих желаний. Она поежилась.

— А что будет с тобой?

— Если останусь в живых? — Томас покачал головой. — Меня возьмут в плен. Я слышал, пленников отправляют на юг, на галеры. Если оставят в живых.

— Почему же не оставить?

— Они не любят лучников. Они нас ненавидят. — Он пододвинул к огню охапку папоротника, стараясь высушить листья, прежде чем сделать из них постель. — А может быть, никакого сражения и не будет, потому что мы опередили их на целый дневной переход.

Говорили, что французы снова выступили из Аббевиля и перешли реку, и это означало, что охотники приближаются. Но англичане на день опережали их и, возможно, успели бы добраться до своих крепостей во Фландрии. Возможно.

Элеонора заморгала от дыма.

— Ты не видел рыцаря с тем копьем? Томас покачал головой.

— Даже не высматривал, — признался он.

Меньше всего в эту ночь он думал о таинственных Вексиях. И, естественно, не ожидал увидеть копье. Это была фантазия мессира Гийома, а теперь еще и страсть отца Хобба, но для Томаса копье не стало наваждением. Остаться живым и найти что-нибудь поесть — вот что было его основными желаниями.

— Томас! — позвал снаружи Уилл Скит.

Томас высунул голову и увидел рядом со Скитом закутанную в плащ фигуру.

— Я здесь, — сказал он.

— Вот тебе компания, — угрюмо проговорил йоркширец и пошел прочь.

Закутанная фигура нагнулась, чтобы войти, и Томас с удивлением узнал Жанетту.

— Мне не следовало приходить сюда, — поздоровалась она, втискиваясь в дымное помещение. Она скинула капюшон и увидела Элеонору. — Кто это?

— Моя женщина, — по-английски ответил Томас.

— Скажи ей, чтобы ушла, — по-французски приказала Жанетта.

— Останься, — сказал Томас Элеоноре. — Это графиня Арморика.

Жанетту задело, что Томас противоречит ей, но она не стала настаивать, а протянула Томасу мешок. Там были окорок, буханка хлеба и глиняная бутыль вина. Томас увидел, что хлеб пшеничный, хорошего помола, какой могли себе позволить лишь богачи, а приправленный гвоздикой окорок был липким от меда.

Он передал мешок Элеоноре со словами:

— Пища, достойная принца.

— Отнести Уиллу? — спросила девушка, так как лучники договорились делиться пищей.

— Да, но это может подождать.

— Я отнесу сейчас, — сказала девушка и, накинув на голову плащ, исчезла в сырой темноте.

— Она довольно красива, — по-французски заметила Жанетта.

— Все мои женщины красивые, — сказал Томас. — Все достойны принца.

Жанетта бросила сердитый взгляд, а может быть, ее просто раздражал дым от костерка. Она осмотрела хижину.

— Это напоминает мне наше путешествие.

— Тогда не было холодно и сыро, — сказал Томас.

«И ты была безумна, — хотел он добавить, — и я нянчился с тобой, а потом ты ушла, даже не оглянувшись». Жанетта уловила враждебность в его голосе.

— Принц думает, что я пошла на исповедь, — сказала она.

— Тогда признайся мне в своих грехах, — ответил Томас, — и тебе не придется врать его высочеству.

Жанетта пропустила это мимо ушей.

— Ты знаешь, что теперь готовится?

— Мы бежим, они гонятся за нами и либо догонят, либо нет, — грубо ответил он. — А если догонят, будет кровопускание.

— Догонят, — уверенно проговорила Жанетта, — и будет сражение.

— Откуда ты знаешь?

— Я слушаю, что докладывают принцу. Французы идут по хорошим дорогам, а мы нет.

Это звучало правдоподобно. Дорога от брода, через который английское войско перешло Сену, вела только в болота и леса. Брод связывал деревни, но не лежал на большом торговом пути, поэтому хорошие дороги не шли от его берегов. А французы перешли мост у Аббевиля, купеческого города, и вражеское войско ускоренным маршем двигалось по широкому тракту в Пикардию. Его солдаты хорошо питались, хорошо отдыхали и шли по хорошей дороге.

— Значит, будет сражение, — сказал Томас, трогая свой черный лук.

— Непременно будет, — подтвердила Жанетта. — Это решено. Вероятно, завтра или послезавтра. Король говорит, что у самой опушки леса есть холм, где можно обороняться. Он говорит, это лучше, чем дать французам обогнать нас и преградить дорогу. Но в любом случае... они победят, — добавила она после короткой паузы.

— Возможно, — согласился Томас.

— Победят, — повторила Жанетта. — Я слышу, что говорят, Томас! Их слишком много.

Томас перекрестился. Если Жанетта права, а у него не было причин подозревать ее во лжи, командование войска утратило всякие надежды. Но это не означало, что и он отчаялся.

— Сначала нас надо разбить, — упрямо сказал Томас.

— Разобьют, — с жестокой уверенностью проговорила Жанетта. — И что тогда будет со мной?

— С тобой? — удивленно переспросил он и осторожно прислонился к стене своего убогого жилища.

Элеонора, наверное, уже отнесла пищу и спешила назад, чтобы послушать их разговор.

— А мне какое дело, что будет с тобой? — громко произнес Томас.

Жанетта бросила на него злобный взгляд.

— Ты когда-то поклялся, что поможешь вернуть моего сына.

Томас снова перекрестился.

— Поклялся, моя госпожа, — признал он и подумал, что слишком легко дает обеты; одного хватило бы на всю жизнь, а он дал их больше, чем мог запомнить, не то что сдержать.

— Так помоги, — потребовала Жанетта. Томас улыбнулся:

— Сначала нужно выиграть сражение, моя госпожа.

Жанетта нахмурилась, раздраженная заполнявшим шалаш дымом.

— Если после сражения меня обнаружат в английском лагере, Томас, я больше никогда не увижу Шарля. Никогда.

— Почему же? Ты не будешь в такой уж опасности, моя госпожа. Ты же не простая женщина. Может быть, когда сходятся два войска, на поле боя не так уж много рыцарства, но в шатрах царственных особ его еще проявляют.

Жанетта нетерпеливо покачала головой.

— Если победят англичане, — сказала она, — то я еще смогу увидеть Шарля, ведь герцог начнет заискивать перед королем. Но если проиграют, то в подобных жестах не будет нужды. И если они проиграют, я потеряю все.

«Это ближе к сути», — подумал Томас. Если англичане проиграют, Жанетта рискует потерять все, что скопила за последние недели, все подарки от принца. Он видел под ее плащом ожерелье из каких-то камней, смахивающих на рубины, и, несомненно, у нее были десятки других драгоценных камней, оправленных в золото.

— Так чего ты хочешь от меня? — спросил он. Она наклонилась и понизила голос:

— Возьми горстку солдат и проводи меня на юг. В Ле-Кротуа я найму корабль, и мы отплывем в Бретань. Теперь у меня есть деньги. Я могу выплатить свои долги в Ла-Рош-Дерьене и договориться с этим негодяем стряпчим. Никто даже не узнает, что я была здесь.

— Принц узнает.

— Думаешь, он захочет оставить меня при себе навсегда? — возмутилась она. — Это же принц. Он берет, что ему нужно, а когда игрушка надоедает, идет дальше. Но ко мне он был добр, не могу пожаловаться.

Томас промолчал. В те светлые летние дни, когда они жили как бродяги, она не была так деловита.

— А твой сын? Как ты вернешь его? Выкупишь?

— Найду способ, — уклончиво ответила Жанетта.

Вероятно, попытается похитить мальчика. Почему бы и нет? Если нанять кого-нибудь, это возможно. Может быть, она рассчитывает на самого Томаса? Когда ему в голову пришла эта мысль, он взглянул Жанетте прямо в глаза.

— Помоги мне, — сказала она. — Пожалуйста.

— Нет, не сейчас, — ответил он и поднял руку, отметая возражения. — Когда-нибудь, с Божьей помощью, я помогу тебе найти твоего сына, но сейчас не покину войско. Если предстоит сражение, моя госпожа, то я буду сражаться вместе с остальными.

— Умоляю тебя!

— Нет.

— Ну и черт с тобой! — плюнула Жанетта, накинула капюшон и ушла в темноту.

Вскоре появилась Элеонора.

— Что скажешь? — спросил Томас.

— По-моему, она красивая, — уклончиво ответила девушка и нахмурилась. — И еще я боюсь, что завтра в сражении кто-нибудь может схватить тебя за волосы. По-моему, лучше остричь их.

Томас вздрогнул и спросил:

— Хочешь отправиться на юг? Избежать сражения?

Элеонора посмотрела на него с упреком.

— Я женщина лучника, а ты не отправишься на юг. Уилл говорит, что ты чертов болван, — два последних слова она выговорила на ломаном английском, — раз отдал такую еду, но все равно тебя благодарит. А отец Хобб сказал, что завтра утром отслужит мессу и хочет видеть тебя на ней.

Томас достал нож и протянул ей, а потом наклонил голову. Девушка отпилила ему косу и еще несколько прядей и сожгла волосы в костре. Пока она резала, Томас молчал. Он думал об отце Хоббе и мессе. Мессе по погибшим или по тем, кто скоро погибнет, потому что в сырой темноте за лесом приближались французские войска. Дважды англичанам удавалось улизнуть от врага, перейдя считавшиеся непереходимыми реки, но на третий раз им не спастись. Французы наконец поймали их.

* * *

До деревни можно было дойти пешком. Она находилась на северной опушке леса, от которого ее отделяла маленькая речка, мирно петлявшая по заливным лугам. Деревня была ничем не примечательная: пруд, маленькая церквушка, пара десятков домишек с толстыми соломенными крышами, небольшими садиками и огромными кучами навоза. Деревня, как и лес, называлась Креси.

Поля к северу от нее поднимались на длинный, протянувшийся с севера на юг холм. Проселочная дорога с проторенной телегами колеей взбиралась на вершину холма и вела в соседнюю, столь же непримечательную деревню под названием Вадикур. Если бы французское войско шло из Аббевиля мимо местного леса и в поисках англичан свернуло на запад, то через некоторое время солдаты увидели бы возвышающийся между Креси и Вадикуром холм. Они бы увидели похожие на пни башни двух деревенских церквей, а между деревнями, но гораздо ближе к Креси, — ветряную мельницу высоко на холме, где крылья могли поймать ветер. Склон был длинным и ровным, не тронутым заборами или канавами, — хорошая площадка для рыцарей на конях.

Войско разбудили до рассвета. Было воскресенье, 26 августа, и солдаты жаловались на холодную не по сезону погоду. Они разворошили костры, и в свете огня заблестели дожидавшиеся их кольчуги и латы. В деревне Креси расположился король со своими приближенными, некоторые из них спали в церкви. Они все еще облачались в доспехи, когда королевский капеллан начал мессу. Были зажжены свечи, прозвучал колокольчик, и священник, не обращая внимания на бряцанье оружия в маленьком нефе, призвал на помощь святого Зефирена, святого Геласена и обоих святых по имени Генесий все они праздновались в этот день, — и еще священник попросил помощи у малолетнего сэра Хью Линкольнского — ребенка, убитого евреями в этот самый день около двухсот лет назад. Мальчика, по преданию отличавшегося замечательной набожностью, нашли мертвым, и никто не мог понять, как Бог мог допустить, что такой образцовый христианин покинул землю в столь юном возрасте, но в Линкольне жили евреи, и их присутствие все объясняло.

Святой Зефирен, — молился капеллан, — даруй нам победу. Святой Геласен, — умолял он, — пребудь с нашими воинами. Святой Генесий, позаботься о нас и придай нам сил. Малолетний сэр Хью, — просил он, — хоть ты и младенец в Божьих руках, заступись за нас. Милостивый Боже, — молил он, в Твоей великой милости спаси нас.

К алтарю в льняных рубахах подходили за причастием рыцари.

В лесу стрелки стояли на коленях перед другими священниками. Они исповедовались и получали засохший старый хлеб, тело Христово. Солдаты крестились. Никто из них не знал, что в этот день будет битва, но все чувствовали, что поход подошел к концу и сегодня или завтра придется сразиться. «Дай нам достаточно стрел, — молили Бога стрелки, — и мы окрасим землю красным», и протягивали священникам свои тисовые луки, а священники прикасались к ним и произносили над ними молитвы.

Были разложены копья. Их привезли на вьючных лошадях или в повозках. Копьями не пользовались в боях, но все рыцари мечтали о настоящей битве, когда всадник вылетает из седла от удара копьем в щит. Воины постарше и помудрее знали, что будут сражаться пешими и их оружием будут мечи, топоры или фальшионы. Но все же раскрашенные копья были вынуты из тряпичной или кожаной обертки, защищавшей их от дождя, чтобы не покоробились, и от солнца, чтобы не высохли.

— Будем пользоваться ими как пиками, — предложил граф Нортгемптонский.

Оруженосцы и пажи облачали в доспехи своих рыцарей, помогали надеть толстый кожаный панцирь, кольчугу и латы. Коней вытерли соломой, а кузнецы водили точильными брусками по длинным лезвиям мечей. Король, начавший облачаться в четыре часа утра, преклонил колени перед ковчегом и поцеловал его. В ковчеге хранилось перо из крыла ангела Гавриила, и Эдуард, перекрестившись, велел отнести реликвию сыну. Потом в золотой короне поверх шлема он с помощью слуг сел на серую кобылу и поскакал из деревни на север.

Светало, и холм между двумя деревнями был пуст, лишь скрипела на ветру мельница. Ветер ворошил зеленую траву, где резвились зайцы. Они насторожили уши и бросились наутек от всадника, поднимавшегося по дороге к мельнице.

Король ехал на кобыле, покрытой попоной с ярким королевским гербом. Ножны его меча были из красного бархата с инкрустацией в виде золотых королевских лилий, а рукоять украшала дюжина огромных рубинов. Он держал в руке длинный белый посох. За ним ехала свита и два десятка рыцарей эскорта. Поскольку приближенными были представители высшей знати, за ними следовали их приближенные, так что по извилистой дороге двигалось около трехсот всадников. Чем выше был ранг вельможи, тем ближе он держался к королю, а пажи и оруженосцы ехали в хвосте, откуда пытались расслышать, о чем говорят господа.

Один латник спешился и зашел на мельницу. Он взобрался по лестнице, открыл дверцу к мельничным крыльям и, усевшись на ось, уставился на восток.

— Видишь что-нибудь? — дружелюбно окликнул его король, но наблюдатель был так потрясен обращением к нему самого короля, что только безмолвно покачал головой.

Небо наполовину закрывали тучи, и местность казалась мрачной. С высоты мельницы латник видел длинный склон и земельные участки у подножия, а за ними другой склон, идущий к лесу. Река, заполненная английскими конями на водопое, серой лентой изогнулась вправо. Король, лязгнув забралом по ободу короны, посмотрел туда же. Местный крестьянин подтвердил, что Аббевильская дорога идет с востока, и это означало, что французам, если они решат атаковать холм в лоб, придется пересечь участки у подножия. Между участками не было изгородей, а лишь неглубокие канавы, не представлявшие помех для конного рыцаря.

— На месте Филиппа я бы обошел наш северный фланг, сир, — предположил граф Нортгемптонский.

— Ты не Филипп, и благодарю Бога за это, — ответил Эдуард Английский. — Он не умен.

— А я? — удивился граф.

— Ты знаешь толк в ратном деле, Уильям, — сказал король. Он долго смотрел вниз по склону и наконец проговорил: — Будь я Филиппом, я бы захотел воспользоваться этими участками. — Он указал на подножие холма. — Особенно если бы увидел ожидающих на холме английских солдат.

Длинный зеленый склон казался идеальным местом для кавалерийской атаки. Он словно приглашал добыть славу копьем. Райское место для французского рыцарства, готового растерзать в клочья неосмотрительного врага.

— Склон крутой, сир, — предостерег граф Уорвикский.

— Ручаюсь, от подножия так не кажется, — сказал король.

Он повернул лошадь и погнал ее вдоль гребня на север. Кобыла бежала легко, резвясь в утренней свежести.

— Испанская, — сказал король графу, — купил у Гриндли. Ты пользуешься его услугами?

— Если бы я мог позволить себе его цены.

— Неужели не можешь, Уильям? Такой богач, как ты? Я отдам ее на приплод. Она может подарить отличных скакунов.

— Если так, сир, я куплю у вас одного.

— Если тебя огорчают цены Гриндли, как же ты заплатишь мне? — поддел его король.

Гремя доспехами, он пустил кобылу в галоп, и длинная вереница свиты поспешила за ним по гребню холма на север. Зеленые стебли пшеницы и ячменя, обреченные зимой умереть, росли там, где упали зерна из проезжавших на мельницу повозок. Король остановился на вершине гребня над самой деревней Вадикур и посмотрел на север. Кузен прав, подумал он. Филипп войдет в эту пустынную местность и отрежет их от Фландрии. Французы, если бы сами понимали это, были хозяевами положения. Их войско больше, солдаты свежее, и они могли кружить вокруг усталого английского войска, пока англичане не бросятся в отчаянную атаку, или запереть их на какой-нибудь невыгодной позиции. Но Эдуард знал кое-что еще, позволявшее ему не паниковать. Французы тоже были в отчаянии. Они испытывали унижение, видя, как вражеское войско разоряет их землю, и были не в состоянии думать спокойно. Французы жаждали мести. «Дай им шанс, — сказал себе король, — и они ухватятся за малейшую возможность». Король отринул все страхи и спустился вниз, в Вадикур. Там посмела остаться лишь горстка крестьян. Эти люди, увидев золотую корону на шлеме короля и серебряную сбрую на его кобыле, упали на колени.

— Мы не причиним вам вреда, — дружелюбно крикнул им король, хотя знал, что к концу утра все крестьянские лошади будут уведены.

Он снова повернул на юг и поскакал вдоль подножия холма. Дерн на равнине был мягкий, но не вязкий. Конь здесь не споткнется, здесь можно биться, и — что, по его мнению, было еще лучше, — склон отсюда не казался таким крутым. Но видимость была обманчива. Длинная полоса высокой травы выглядела пологой, хотя на самом деле кони устанут, пока доскачут до английских латников. Если вообще доскачут.

— Сколько у нас стрел? — спросил король всех, кто мог слышать.

— Двенадцать сотен вязанок, — отозвался епископ Даремский.

— Две полные повозки, — ответил граф Уорвикский.

— Восемьсот шестьдесят вязанок, — сказал граф Нортгемптонский.

На какое-то время повисла тишина.

— А сколько у самих стрелков?

— Может быть, по вязанке на каждого, — угрюмо проговорил граф Нортгемптонский.

— Только-только, — сурово заметил король.

Он бы хотел иметь стрел вдвое больше, но мало ли чего он хотел. Он мог желать вдвое больше солдат, и холм вдвое круче, и чтобы французов возглавлял человек вдвое нерешительнее, чем Филипп Валуа, который, видит Бог, и так достаточно нерешителен, — но что толку хотеть? Нужно сражаться и победить. Король хмуро посмотрел на южную оконечность гребня, где холм спускался к деревне Креси. Здесь французам будет атаковать легче всего, а это означало, что бой ожидается тяжелым.

— Пушки, Уильям, — сказал Эдуард графу Нортгемптонскому.

— Пушки, сир?

— На флангах у нас будут пушки. Должны же эти чертовы штуковины когда-то пригодиться!

— Может быть, сир, их лучше скатить с холма? Хоть пару человек они задавят.

Король рассмеялся и поскакал дальше.

— Похоже, собирается дождь.

— Не так скоро, — ответил граф Уорвикский. — И французы тоже могут погодить, сир.

— Думаешь, они не придут, Уильям? Граф покачал головой.

— Придут, сир, но на это нужно время. Много времени. Возможно, к полудню мы увидим их авангард, а арьергард еще будет переходить мост у Аббевиля. Готов спорить, они подождут с битвой до завтрашнего утра.

— Сегодня или завтра, — проговорил король, — какая разница?

— Мы можем уйти, — предложил граф Уорвикский.

— И найти холм получше? — улыбнулся король.

Эдуард был моложе и не так опытен, как многие из его вассалов. Но он был король, и потому решение оставалось за ним. Он будет сражаться здесь. Так он и заявил, и заявил твердо.

— Будем сражаться здесь, — повторил король, глядя вверх на склон.

Он представлял там свое войско и видел его так, как увидят французы. Он знал, что его подозрение верно: самая низкая часть гребня, та, что ближе к Креси, окажется опасной. Там, рядом с мельницей, будет его правый фланг.

— Правым флангом будет командовать мой сын, — сказал Эдуард, вытянув руку, — и ты, Уильям, будешь с ним.

— Слушаюсь, сир, — подчинился граф Нортгемптонский.

— А вы, милорд, левым, — сказал король графу Уорвикскому. — Мы построимся в двух третях пути от подножия, и на фронте и флангах поставим лучников.

— А вы, сир? — спросил граф Уорвикский.

— Я буду у мельницы, — сказал король и погнал коня вверх по холму.

Проскакав две трети склона, он спешился и подождал, пока оруженосец примет поводья, а потом принялся за действительно нужное и не терпящее отлагательств дело — прошел вдоль холма, отмечая места на дерне своим белым посохом и давая указания сопровождавшим его военачальникам, куда поставить солдат, а те посылали за своими подчиненными. Таким образом, когда войско поднимется на длинный зеленый склон, все будут знать, куда становиться.

— Принесите сюда знамена, — велел король, — и поставьте там, где соберутся войска.

На протяжении всего пути из Нормандии войско двигалось тремя колоннами. Двум большим следовало установить длинный плотный строй латников поперек верхней части склона.

— Всем сражаться пешими, — распорядился Эдуард и подтвердил, что имеет в виду всех без исключения, хотя один-два военачальника из молодых ворчали, что почетнее сражаться верхом.

Но король больше заботился о победе, чем о чести, он слишком хорошо знал, что если его латников посадить на коней, то глупцы бросятся в контратаку, как только увидят атакующих французов, и сражение превратится в сумбурную потасовку у подножия холма. Тогда имеющие численное преимущество французы наверняка одержат верх. А если англичане будут сражаться пешими, то не смогут безумно броситься на всадников и им придется ждать под прикрытием щитов, когда на них нападут.

— Коней держать в тылу, за гребнем, — приказал Эдуард. Он принял командование над третьей, самой маленькой колонной, которой предстояло остаться в резерве на вершине холма.

— Вы будете со мной, епископ, — сказал король епископу Даремскому.

Епископ, закованный в броню от макушки до кончиков пальцев на ногах и с тяжелой палицей в руке, выразил неудовольствие:

— Вы отказываете мне в возможности проломить несколько французских голов, сир?

— Взамен я позволю вам утомить Господа вашими молитвами, — сказал король, и окружающие рассмеялись. — А наши лучники, — продолжил он, — будут стоять здесь, вот здесь и вот здесь.

Эдуард шагал по дерну и через каждые несколько шагов втыкал белый посох. Он прикроет свой строй лучниками и куда больше лучников поставит на фланги. Лучники, он знал, были его преимуществом. На этом месте, завлекающем вражеских всадников на славную битву, их длинные стрелы с белым оперением будут смертельны.

— Здесь, — он сделал шаг и снова воткнул посох, — и вот здесь.

— Прикажете вырыть ямы? — спросил граф Нортгемптонский.

— Как можно больше, Уильям, — ответил король.

Лучникам, когда они соберутся в группы перед строем латников, будет велено вырыть в дерне ямы в нескольких ярдах ниже по склону. Не очень глубокие, но достаточные, чтобы сломать ногу не заметившему их коню. Если сделать много ям, атака может затормозиться и расстроиться.

— А здесь, — сказал король, дойдя до южного конца гребня, — мы разместим несколько телег. Поставьте сюда половину пушек, а вторую — в другой конец. И я хочу иметь здесь побольше лучников.

Эдуард жестом велел подать коня.

Поскольку латы были слишком тяжелы, двум пажам пришлось приподнять и взвалить его на седло. Выглядело это не очень внушительно. Оказавшись в седле, король окинул взглядом гребень холма, уже не пустынного, а разукрашенного первыми знаменами, которые показывали солдатам, где собираться. Через час-два, подумал Эдуард, все его войско будет здесь, чтобы заманить французов под стрелы лучников. Он вытер землю с конца посоха и со словами: «Посмотрим, найдется ли там что-нибудь поесть» — погнал кобылу по направлению к Креси.

На пустом гребне затрепетали первые флаги. Над далекими полями и лесами нависало серое небо. На севере шел дождь, дул холодный ветер. Восточная дорога, по которой должны были прийти французы, оставалась пустой. Священники молились:

— Помилуй нас, Господи, в Твоей великой доброте, помилуй нас.

* * *

Человек, называвший себя Арлекином, находился в лесу на возвышенности, что располагалась к востоку от холма между Креси и Вадикуром. Он покинул Аббевиль среди ночи, заставив стражников открыть северные ворота, и повел своих людей сквозь темноту вместе с аббевильским священником, знавшим местные дороги. Теперь, прячась за буками, он следил, как английский король разъезжает по далекому холму. Король удалился, но зеленый дерн испещрили знамена, а из деревни вверх по склону потянулись первые английские войска.

— Они хотят сразиться с нами здесь, — сказал Арлекин.

— Место не хуже любого другого, — сердито заметил сэр Саймон Джекилл.

Ему не понравилось, что его подняли среди ночи. Он знал, что этому странному человеку в черном, называвшему себя Арлекином, предложили вести разведку для французского войска, но не думал, что все люди Арлекина должны пропустить завтрак и шесть часов в холоде красться по черным пустынным окрестностям.

— Забавное место, — ответил Арлекин. — Они построят на холме лучников, и нам придется скакать прямо на их стрелы. Нужно обойти их с фланга, — сказал он, указывая на север.

— Предложите это его величеству, — язвительно проговорил сэр Саймон.

— Сомневаюсь, что он меня послушает. — Арлекин уловил издевку в голосе рыцаря, но не ответил на дерзость. — Пока. А когда завоюем себе имя, будет слушать. — Он потрепал коня по шее. — Однажды я встретился с английскими стрелами, и это был всего лишь один стрелок, но я видел, как легко стрела пробивает кольчугу.

— Я видел, как стрела пробивает двухдюймовую дубовую доску, — сказал сэр Саймон.

— Трехдюймовую, — вставил Генри Колли.

Он, как и сэр Саймон, мог сегодня встретить английские стрелы и все же гордился мощью английского оружия.

— Опасное оружие, — признал Арлекин невозмутимым голосом.

Он всегда был невозмутим, всегда уверен, неизменно спокоен, и это самообладание раздражало сэра Саймона, хотя еще больше его бесили полуприкрытые глаза Арлекина, которые напоминали ему глаза Томаса из Хуктона. Но Томас из Хуктона мертв, и сегодня против них будет одним лучником меньше.

— Однако и лучников можно разбить, — добавил Арлекин.

Сэр Саймон отметил, что француз за всю свою жизнь повстречался всего лишь с одним лучником и тем не менее уже придумал, как их разбить.

— И как же?

— Ты сам подсказал мне как, — напомнил ему Арлекин. — Конечно же, дать им израсходовать стрелы. Послать против них маловажные цели — пусть час-два стреляют по крестьянам, болванам и наемникам. А мы, — он повернул коня, — пойдем во второй линии. Какой бы приказ мы ни получили, все равно будем ждать, когда у них подойдут к концу стрелы. Кому хочется быть убитым каким-нибудь грязным крестьянином? В этом нет никакой славы, сэр Саймон.

Рыцарь признал, что в его словах есть резон. Он последовал за Арлекином в дальнюю часть буковой рощи, где с вьючными лошадьми дожидались оруженосцы и слуги. Двое гонцов отбыли с донесением о расположении англичан, а остальные слезли с коней и расседлали их. Людям и лошадям пришла пора отдохнуть, перед тем как облачаться в боевые доспехи. И еще нужно было обратиться за поддержкой к Богу.

Арлекин часто молился, и это смущало сэра Саймона, который считал себя добрым христианином, но не до такой уж степени набожным. Два-три раза в год он исповедовался и ходил к мессе, но в остальное время мало вспоминал о Боге. Арлекин же вверял себя Богу каждый день, хотя редко заходил в церковь и мало времени проводил со священниками. У него были как будто личные отношения с небесами, и это одновременно раздражало и утешало сэра Саймона. Раздражало — потому что казалось недостойным мужчины, а утешало — потому что если Бог мог принести какую-то пользу воину, то именно в день сражения.

Впрочем, этот день, похоже, был для Арлекина особенным, так как, преклонив колено и молча помолившись, он встал и велел оруженосцу принести копье. Сэр Саймон, желавший поскорее прекратить благочестивые глупости и поесть, решил, что пора облачаться в доспехи, и тоже послал оруженосца за своим копьем, но Арлекин остановил его:

— Погоди.

Замотанные в кожу копья везли на вьючной лошади, но оруженосец Арлекина принес копье, следовавшее на собственной лошади и завернутое помимо кожи еще и в холст. Сэр Саймон предположил, что это личное оружие Арлекина. Но когда с древка сняли холстину, он увидел древнее, покоробившееся копье из такого ветхого дерева, что оно несомненно сломалось бы от малейшего усилия. Наконечник, похоже, был серебряным, и это тоже было глупо: серебро слишком мягко для смертельного оружия.

Сэр Саймон усмехнулся.

— Не собираетесь же вы сражаться с этим?

— Мы все будем сражаться с этим, — ответил человек в черном и, к изумлению сэра Саймона, снова преклонил колени. — На колени, — велел он и сэру Саймону.

Тот повиновался, чувствуя себя идиотом.

— Ты хороший воин, сэр Саймон, — сказал Арлекин. — Мало я встречал людей, так владеющих оружием, и не думаю, что хотел бы видеть кого-то иного на моей стороне, но для сражения нужно еще кое-что, кроме мечей, копий и стрел. Перед боем нужно думать и всегда нужно молиться, ведь если Бог на твоей стороне, никто не может тебя победить.

Сэр Саймон, смутно сознавая, что его критикуют, перекрестился и сказал в свое оправдание:

— Я молюсь.

— Тогда вознеси благодарность Богу за то, что мы пойдем в битву с этим копьем.

— Зачем?

— Потому что это копье святого Георгия и человек, бьющийся под защитой этого копья, будет в объятиях Бога.

Рыцарь уставился на копье, которое с почтением положили на траву. В жизни сэра Саймона было несколько случаев, когда он, обычно в полупьяном состоянии, улавливал что-то в божественных таинствах. Однажды один свирепый доминиканец довел его до слез, хотя при следующем его приходе в таверну уже не было того эффекта; а еще он весь съежился, когда впервые пришел в собор и увидел тускло освещенный свечами свод. Но таких моментов было мало, они были редки и нежеланны. Однако теперь вдруг таинство Христа коснулось его сердца. Сэр Саймон посмотрел на копье и увидел не безвкусное старое оружие с непрактичным серебряным наконечником, а нечто наделенное Божьей силой. Оно было послано Небесами, чтобы сделать человека неуязвимым, и рыцарь почувствовал влагу на глазах.

— Мои предки привезли его из Святой земли, — сказал Арлекин, — и сказали, что воин, сражающийся под защитой этого копья, не может быть побежден. Но это неправда. Их победили. Однако когда все их союзники погибли, когда развели адское пламя, чтобы сжечь их сторонников, сами они остались живы. Они покинули Францию, взяв с собой копье, но мой дядя украл его и спрятал от нас. Потом я нашел копье, и теперь оно благословит нас на битву.

Сэр Саймон ничего не сказал, а лишь смотрел на оружие с чувством, близким к благоговению.

Генри Колли, не тронутый торжественностью момента, шмыгнул носом.

— Мир загнивает, — сказал Арлекин. — Церковь разложилась, а короли ослабели. В нашей власти, сэр Саймон, построить новый мир, угодный Богу, но, чтобы сделать это, мы должны разрушить старый. Мы должны сами взять власть и передать ее Богу. Вот зачем мы сражаемся.

Генри Колли решил, что француз спятил, но сэра Саймона захватили его слова.

— Скажи мне, — Арлекин посмотрел в лицо сэру Саймону, — что изображено на боевом флаге английского короля?

— Дракон, — ответил тот.

На лице Арлекина появилась столь редкая для него улыбка.

— Разве это не знамение? — сказал он и, помолчав, продолжил: — Я скажу тебе, что случится в этот день. Придет нетерпеливый король Франции и бросится в атаку. День сложится для нас плохо. Англичане будут глумиться над нами, что мы не можем сломать их строй. Но потом мы принесем это копье, и ты увидишь, как Бог изменит ход битвы. Мы выхватим победу в последний момент. Ты возьмешь в плен королевского сына, а возможно, мы захватим и самого Эдуарда, и нашей наградой будет благоволение Филиппа. Вот зачем мы сражаемся, сэр Саймон, — за расположение короля, так как оно означает власть, богатство и земли. Ты поделишься этим богатством, но только когда поймешь, что мы воспользуемся им для очищения христианского мира от скверны и тлена. Мы будем бичом для нечестивых.

«Совсем спятил, — подумал Генри Колли. — Рехнулся».

Арлекин поднялся с колен и подошел к корзине, висевшей на боку лошади, откуда достал лоскут ткани и развернул его. Это оказалось красным знаменем с изображением странного зверя с рогами, клыками и когтями, который стоял на задних лапах, сжимая в передних чашу.

— Это знамя нашей семьи, — сказал Арлекин и черными лентами привязал полотнище к длинному серебряному наконечнику копья, — и много лет, сэр Саймон, это знамя было запрещено во Франции, так как его владельцы сражались против короля и Церкви. Наши земли были опустошены, а наш замок до сих пор разорен. Но сегодня мы станем героями, и это знамя снова окажется в милости. — Он обернул наконечник флагом, скрыв йейла. — Завтра мой род возродится.

— Какой род? — спросил сэр Саймон.

— Мое имя — Ги Вексий, — раскрыл тайну Арлекин, — я граф Астаракский.

Сэр Саймон никогда не слышал про Астарак, но ему было приятно узнать, что его хозяин — человек действительно благородных кровей. Выражая покорность, он почтительно протянул к Ги Вексию сложенные руки и с непривычным подобострастием проговорил:

— Я не разочарую вас, милорд!

— Бог не отвернется от нас сегодня, — сказал Ги Вексий и взял руки сэра Саймона в свои. — Завтра, — он возвысил голос, говоря со всеми рыцарями, — мы сокрушим Англию!

Потому что у него было копье.

И приближалось войско французского короля.

И англичане сами приготовили себя для побоища.

* * *

Уилл Скит стоял на опушке рядом с кучей выгруженных с телеги вязанок.

— Стрелы, — сказал он, но вдруг осекся, глядя на прическу Томаса. — Боже милостивый! Похоже, тебя обгрызла крыca. — Он нахмурился. — Впрочем, тебе идет. Как будто ты наконец-то повзрослел. Стрелы! — повторил Уилл. — Не тратьте их зря.

Он начал одну за другой швырять связки лучникам.

— Кажется, их много, но вы, богом обиженные калеки, никогда не были в настоящей битве, а битва поглощает стрелы так же, как шлюха поглощает... Доброе утро, отец Хобб!

— Ты оставишь мне вязаночку, Уилл?

— Не трать их попусту на грешников, святой отец, — ответил тот, бросая связку и ему. — Убей какого-нибудь богобоязненного француза.

— Такого не бывает, Уилл. Все они сатанинские отродья. Томас высыпал одну вязанку в свой мешок для стрел, а другую заткнул за пояс. В шлеме он хранил две тетивы, сберегая их от опасного дождя. В лагерь к лучникам пришел кузнец, молотом выправил мечи, топоры, ножи и тесаки, а потом наточил их. Кузнец, и раньше бродивший близ войска, сказал, что король отправился на север посмотреть на поле боя, но сам он считает, что французы сегодня не придут.

— И чего тогда потеть, — проворчал он, водя точильным камнем по мечу Томаса, и заметил, глядя на длинный клинок: — Французская работа.

— Из Кана.

— Ты мог бы продать его за пенни или два. — В похвале чувствовалась зависть. — Добрая сталь. Старая, конечно, но добрая.

Теперь, пополнив запас стрел, лучники сложили свои вещи в повозку, которая вмещала пожитки всего войска. Один солдат, мучившийся животом, будет охранять ее, а другой инвалид присмотрит за конями стрелков. Уилл Скит велел убрать повозку и осмотрел собравшихся лучников.

— Эти ублюдки придут если не сегодня, то завтра, — сказал он. — Их больше, чем нас, и они не голодные, у них хорошая обувь, и они думают, что их дерьмо пахнет розами, так как они долбаные французы. Но умирают они так же, как и все прочие. Стреляйте в их коней — и доживете, чтобы увидеть закат. И помните: у них нет настоящих стрелков, а значит, они проиграют. Это не трудно понять. Берегите головы, стреляйте в коней, не тратьте попусту стрелы и слушайте приказы. Пошли, ребята.

Они перешли мелкую речку, как и множество других отрядов, потянувшихся из леса в деревню Креси, где расхаживали рыцари, окликая оруженосцев или пажей, чтобы те поудобнее затянули какой-нибудь ремень или ослабили пряжку. Связанных уздечками коней отвели за холм, где вместе с войсковыми женщинами, детьми и пожитками они простоят до окончания битвы в кольце телег. Принц Уэльский, до пояса уже облаченный в доспехи, грыз у церкви зеленое яблоко. Он рассеянно кивнул, когда стрелки Скита почтительно стянули свои каски. Жанетты нигде не было, и Томас задумался, не сбежала ли она одна, но потом решил, что ему нет до этого дела.

Рядом с ним шла Элеонора. Она дотронулась до его мешка со стрелами.

— Тебе хватит стрел?

— Смотря сколько придет французов, — ответил Томас.

— А сколько здесь англичан?

Говорили, что в войске восемь тысяч, половина — стрелки, и Томас счел, что это похоже на правду[6]. Он назвал цифру Элеоноре, и та нахмурилась.

— А сколько французов? — спросила она.

— Бог их знает, — ответил Томас.

Сам он считал, что их гораздо больше восьми тысяч, намного больше, но он ничего не мог с этим поделать и потому, глядя на поднимавшихся по склону лучников, постарался забыть о численном неравенстве.

Они перевалили через гребень и увидели длинный передний склон. На мгновение Томасу показалось, что начинается великая ярмарка. Холм пестрел разноцветными флагами, а между ними ходили люди. Для полного сходства с дорчестерской ярмаркой не хватало только пляшущего медведя и жонглеров.

Уилл Скит остановился, высматривая знамя графа Нортгемптонского, и увидел его справа от себя, недалеко от мельницы. Он повел своих людей вниз, и графский латник показал им вехи, отмечавшие их позицию.

— Граф хочет, чтобы вы вырыли ямы против коней, — сказал он.

— Вы слышали? — крикнул Уилл Скит. — Начинайте копать!

Элеонора помогала Томасу. Земля была плотная, и, чтобы разрыхлить ее, приходилось пользоваться ножом, а потом выгребать грунт руками.

— Зачем вы роете ямы? — спросила Элеонора.

— Для коней, — ответил Томас, притаптывая вырытую землю, прежде чем начать копать следующую ямку.

Перед всем строем лучников, шагах в двадцати от позиции, появились одинаковые маленькие лунки. Вражеские всадники будут нестись на всем скаку, и ямы задержат их. Кони смогут преодолеть это препятствие, но медленно, и азарт наступления будет потерян. Пробираясь между коварными лунками, французы сами окажутся под атакой лучников.

— Вон, — сказала Элеонора, указывая рукой, и Томас увидел на дальнем конце холма отряд всадников.

Первые прибывшие французы смотрели через долину, как под знаменами медленно собирается английское войско.

— Еще несколько часов, — сказал Томас.

Эти французы, догадался он, были лишь авангардом, посланным вперед разыскать врага, а основное французское войско еще идет из Аббевиля. Арбалетчики, которые, конечно, возглавят атаку, будут пешими.

Справа от Томаса, где склон спускался к реке, строилось укрепление из пустых телег и повозок. Их подгоняли плотно друг к другу в качестве преграды для всадников, а между ними поставили пушки. Это были не те большие пушки, что безуспешно пытались пробить ворота в канскую крепость, а гораздо меньше.

— «Сквернословы», — сказал Томасу Уилл Скит.

— Сквернословы?

— Так их называют — «сквернословы».

Он провел Томаса и Элеонору по склону взглянуть на пушки, представлявшие собой связки железных труб. Пушкари перемешивали порох, а остальные развязывали связки гарро — стреловидных железных снарядов — и запихивали их в стволы пушек. Некоторые «сквернословы» имели до восьми стволов, некоторые семь, а некоторые только четыре.

— Бесполезные хреновины. — Скит плюнул. — Но они могут напугать коней.

Он кивнул стрелкам, рывшим лунки перед «сквернословами».

Пушки здесь стояли густо — Томас насчитал тридцать четыре, и еще волокли новые, — но они были нужны лишь для прикрытия лучников.

Прислонившись к повозке, Скит смотрел на дальний холм. Погода была вовсе не теплой, но он вспотел.

— Ты заболел? — спросил Томас.

— Немного крутит кишки, — признался йоркширец, — но ничего такого, что помешало бы петь и плясать.

На дальнем холме уже собралось сотни четыре французских всадников, и из леса появлялись все новые.

— Может быть, ничего и не будет, — тихо проговорил Скит.

— Сражения?

— Филипп Французский нерешителен. Он совершит маршбросок, чтобы вступить в бой, а потом подумает, что лучше повеселиться дома. Так я о нем слышал. Нервный ублюдок. -

Он пожал плечами. — Но если он решит, что сегодня ему выпал шанс, дело плохо. Томас улыбнулся.

— А ямы? А лучники?

— Не будь дураком, парень, — обругал его Скит. — Не каждая лунка сломает по конской ноге, и не каждая стрела попадет в цель. Возможно, мы отобьем первую атаку, а может быть, и вторую, но они будут все наседать и наседать и в конце концов пробьются. Их слишком много, гадов. Они пройдут, Томас, и тогда придется поработать латникам. Просто не теряй голову, парень, и помни, что рукопашная — для латников. Если эти ублюдки пройдут за ямы, опусти лук и жди цели, и тогда останешься жив. Ну а если мы проиграем... — Он пожал плечами. — Беги в лес и прячься там.

— Что он говорит? — спросила Элеонора.

— Что сегодня будет простая работенка.

— Ты не умеешь врать, Томас.

— Их просто слишком много, — проговорил Скит самому себе. — Томми Дагдейлу в Бретани пришлось еще круче, Том, но у него было в избытке стрел. А у нас не хватает.

— У нас все будет в порядке, Уилл.

— Да, конечно. Может быть. — Скит отошел от повозки. — Мне нужно немного побыть одному.

Томас и Элеонора снова направились на север. Англичане уже строились. Вокруг расставленных там и сям флагов толпились латники, строясь в квадраты. Впереди каждого строя становились лучники, а старшие проверяли, оставлены ли в строю промежутки, чтобы лучники могли убежать, если всадники прорвутся слишком близко. Из деревни принесли связки копий и раздали латникам переднего ряда. Если французы преодолеют стрелы и ямы, копья можно упереть в землю и встретить ими врага.

К полудню на холме собралось все войско. Оно казалось гораздо больше, чем было на самом деле, потому что многие женщины остались со своими мужчинами и сидели рядом с ними на траве. Время от времени выглядывало солнце, отбрасывая на долину тени. Ямы были вырыты, пушки заряжены. С дальнего холма за англичанами наблюдали французы. Не меньше тысячи. Но никто не рискнул спуститься по склону.

— Это, по крайней мере, лучше, чем марш, — сказал Джейк. — Есть возможность отдохнуть, верно?

— Денек будет легкий, — предположил Сэм и кивнул на дальний холм. — Ублюдков не так уж много, а?

— Это лишь авангард, дурень, — ответил Джейк.

— А что, подойдут еще? — искренне удивился Сэм.

— Придет вся Франция, до последнего ублюдка.

Томас молчал. Он представлял себе, как французское войско тянется по Аббевильской дороге. Все они знают, что англичане остановились и ждут их, и, несомненно, французы спешат, чтобы не опоздать к сражению. Наверное, они уверены в победе. Он перекрестился. Элеонора, чувствуя его беспокойство, коснулась руки Томаса.

— С тобой все будет хорошо, — сказала она.

— И с тобой тоже, любовь моя.

— Помнишь, что ты обещал моему отцу?

Томас кивнул, но не мог убедить себя, что сегодня увидит копье святого Георгия. Этот день был реален, а копье принадлежало некоему таинственному миру, с которым Томас не хотел иметь ничего общего. Все прочие, думал он, пылают страстью к этой реликвии, и только он, у которого не меньше причин узнать правду, остается равнодушен. Лучше бы ему вообще не видеть этого копья. Лучше бы человек, называвший себя Арлекином, никогда не появлялся в Хуктоне. Но если бы французы не высадились там, он не ходил бы с черным луком, и не стоял бы сейчас на этом зеленом холме, и не встретил бы Элеонору. «Нельзя отвернуться от Божьей воли», — сказал себе Томас.

— Если увижу копье, — пообещал он Элеоноре, — я буду биться за него.

Это была его епитимья, хотя он надеялся, что исполнять ее не придется.

В полдень солдаты поели заплесневелого хлеба. Французы темной тучей покрывали дальний холм, теперь их было очень много, и прибыли первые пехотные части. Первые капли дождя заставили лучников свернуть тетивы и спрятать под шлемы. Но мелкий дождь вскоре закончился, и лишь ветер шевелил траву.

А французов на дальнем холме становилось все больше и больше. Целое полчище. Оно пришло в Креси, чтобы отомстить.

* * *

Англичане ждали. Два стрелка из отряда Скита играли на дудочке, а хобелары, поставленные защищать пушки на флангах, пели песни про зеленые леса и быстрые ручьи. Некоторые танцевали, выделывая па, к которым привыкли дома на зеленых лужайках, другие спали, многие играли в кости, и все, кроме спящих, постоянно поглядывали через долину на дальний холм, где сгущалось вражеское войско.

У Джейка был кусочек воска, и он пустил его по рядам стрелков, чтобы они натерли луки. В этом не было необходимости, просто хотелось чем-то заняться.

— Откуда ты взял воск? — спросил его Томас.

— Украл, конечно, у одного разини-латника. Наверное, намазывал себе седло.

Беседа перешла в спор, из какого дерева получаются лучшие стрелы. Это был вечный спор, но он убивал время. Все знали, что лучшие стрелы делают из ясеня, но некоторые утверждали, что березовые, грабовые или даже дубовые стрелы летят ничуть не хуже. Ольховые, хотя и тяжелые, были хороши для охоты на оленя, но им требовался тяжелый наконечник, и стреляли ими не с той дистанции, как в бою.

Сэм достал из мешка новую стрелу и показал всем, как искривилось ее древко.

— Наверное, из долбан ой ольхи, — пожаловался он. — Такой хорошо стрелять из-за угла.

— Теперь стрелы делают не так, как раньше, — сказал Уилл Скит, и стрелки усмехнулись, потому что это была его старая песня. — Это точно, — продолжал Уилл. — Нынче одна спешка, и никакого мастерства. Кому оно нужно? Ублюдкам платят за вязанку, вязанки посылают в Лондон, и никто не осматривает стрелы, пока они не попадут к нам, а нам что делать? Только взгляните! — Он взял у Сэма стрелу и покрутил в пальцах. — Это же вовсе не гусиные перья! Это воробьиные! Она никуда не годится, разве что пощекотать себе задницу. — Он швырнул стрелу обратно Сэму. — Нет, настоящий стрелок должен сам делать себе стрелы.

— Раньше я делал, — сказал Томас.

— А теперь что, обленился? — Скит усмехнулся, но усмешка погасла, когда он посмотрел через долину. — Сколько ублюдков, — проворчал он, глядя на собирающихся французов, а когда на изношенный сапог упала капля дождя, состроил гримасу. — Хорошо бы хлынул настоящий дождь и вылил все свои запасы. А то, если будет моросить, когда ублюдки пойдут в атаку, нам придется бежать, потому что луки не будут стрелять.

Элеонора сидела рядом с Томасом и смотрела на дальний холм. Там теперь было солдат не меньше, чем у англичан, а основные силы французского войска только начали прибывать. Холм заполнили конные латники, строясь в конрои. Конрой был основной боевой единицей рыцарей или латников и включал от двенадцати до двадцати человек, но в дружинах больших военачальников численность людей в конрое была гораздо больше. На дальнем холме собралось столько всадников, что некоторым пришлось спуститься по склону, и он в один миг стал разноцветным: на латниках были плащи, расшитые гербами их господ, на конях — цветистые попоны, а французские флаги добавляли синих, красных, желтых и зеленых цветов. И все же, несмотря на все эти цвета, преобладал унылый серый цвет стали. Перед всадниками виднелись красно-зеленые камзолы генуэзских арбалетчиков. Пока их была всего горстка, но к ним присоединялись все новые и новые.

В центре английского войска раздались радостные возгласы, и Томас, шагнув вперед, увидел, что лучники встают на ноги. Первой его мыслью было, что французы пошли в атаку, но всадники не скакали, и стрелы не летели.

— Встать! — вдруг скомандовал Уилл Скит. — На ноги!

— Что такое? — спросил Джейк.

И тут Томас увидел всадников. Не французов, а дюжину англичан, ехавших перед фронтом выстроившегося в ожидании войска; они следили, чтобы не приближаться к вырытым стрелками ямам. Трое из всадников держали знамена, и одно из них было огромным штандартом с лилиями и леопардами в золотом обрамлении.

— Это король, — сказал кто-то, и стрелки Скита грянули приветствия.

Король остановился и заговорил с солдатами в центре линии, потом направился на правый фланг. Его эскорт ехал на крупных жеребцах, а сам король восседал на серой кобыле. На нем был яркий плащ, шлем с короной он повесил на луку седла и ехал с непокрытой головой. Красно-синий с золотом королевский штандарт двигался впереди остальных флагов, за ним везли личный королевский герб с восходящим солнцем, а третьим, вызвавшим самые громкие приветствия, был необычайно длинный вымпел с изображением эссексского огнедышащего дракона. Это был флаг Англии, флаг воинов, сражавшихся против Вильгельма Завоевателя. Теперь его нес потомок Вильгельма, демонстрируя, что это флаг Англии, флаг воинов-англичан, приветствовавших своего короля.

Эдуард остановил лошадь рядом со стрелками Уилла Скита и поднял белый посох, призывая к тишине. Стрелки сняли шлемы, а некоторые опустились на одно колено. Король выглядел еще молодо, его волосы и борода золотились, как восходящее солнце на его штандарте.

— Я благодарен, — начал было Эдуард, но таким хриплым голосом, что пришлось начать заново. — Я благодарен вам за то, что вы здесь.

Это вызвало новые крики ликования, и Томас, кричавший вместе со всеми, даже не задумался, что у них, в сущности, не было никакого выбора.

Король снова поднял белый посох, призывая к тишине.

— Французы, как видите, решили присоединиться к нам! Возможно, им одиноко.

Шутка была так себе, но она вызвала оглушительный хохот, перешедший в насмешки над врагом. Король улыбнулся, ожидая, когда шум утихнет.

— Мы пришли сюда, — снова возгласил он, — только для того, чтобы защитить свои права, свои земли и привилегии, принадлежащие нам по людским и божеским законам. Мой французский кузен бросил нам вызов, и тем самым он бросил вызов Богу.

Солдаты смолкли и внимательно слушали. Жеребцы под королевским эскортом рыли копытами землю, но никто из всадников не шевелился.

— Бог не потерпит дерзости Филиппа Французского, — продолжал король. — Он покарает Францию, и вы, — он выбросил вперед руку, указывая на лучников, — вы будете Его орудием. С вами Бог, и я обещаю, я клянусь вам перед Богом собственной жизнью, что не покину этого поля, пока его не покинет последний солдат моего войска. Мы будем вместе стоять на этом холме, будем вместе сражаться и вместе победим во имя Бога, святого Георгия и Англии!

Снова раздались радостные возгласы, король улыбнулся и кивнул, а потом обернулся к вышедшему вперед графу Нортгемптонскому. Эдуард наклонился к нему в седле, внимательно выслушал графа, после чего выпрямился и улыбнулся.

— Есть ли здесь мастер Скит?

Скит мгновенно покраснел, но не выдал своего присутствия. Граф ухмыльнулся, а король все ждал; потом несколько стрелков указали на своего командира:

— Вот он!

— Подойди сюда! — сурово велел король.

Скит в явном замешательстве пробрался между лучниками, приблизился к королевской лошади и опустился на колено. Король вынул меч с рубиновой рукоятью и прикоснулся клинком к его плечу.

— Нам сказали, что ты один из лучших наших солдат, и отныне ты будешь именоваться сэр Уильям Скит.

Стрелки радостно заорали. Уилл Скит, отныне сэр Уильям, остался стоять на колене, а король поехал дальше и произнес ту же речь перед солдатами в конце строя и перед теми, кто обслуживал пушки в кольце крестьянских телег. Граф Нортгемптонский, явно приложивший руку к обращению Скита в рыцари, поднял йоркширца и повел обратно к ликующим солдатам. Когда стрелки стали хлопать Скита по спине, он все еще был красный до ушей.

— Полная чушь! — сказал он Томасу.

— Ты это заслужил, Уилл, — ответил тот и с усмешкой поправился: — Сэр Уильям.

— Просто придется платить больше налогов, и все, — сказал Скит, но было видно, что он доволен.

На лоб ему упала капля дождя, и он, нахмурившись, крикнул:

— Тетивы!

Большинство стрелков еще раньше спрятали свои тетивы, но теперь всем лучникам пришлось снять их, так как дождь припустил не на шутку. Графский латник закричал, чтобы женщины ушли за гребень холма.

— Слышите? — крикнул Скит. — Женщин — в обоз! Некоторые женщины плакали, но Элеонора лишь на мгновение сжала Томасу руку.

— Выживи, — просто сказала она и пошла под дождем мимо принца Уэльского, который с шестью всадниками проследовал на свое место среди латников, построившихся позади стрелков Уилла Скита.

Принц решил сражаться верхом, чтобы видеть битву через головы пеших солдат, и в знак его прибытия под ливнем развернули его знамя, самое большое среди всех прочих на правом фланге.

Томас перестал видеть, что делается на дальнем холме, так как все было застлано широким занавесом проливного серого дождя. Оставалось сидеть и ждать. Кожаный панцирь под кольчугой стал холодным и влажным. Томас съежился, глядя на серую пелену и зная, что, пока дождь не пройдет, лук как следует не натянешь.

— Им бы надо прямо сейчас скомандовать атаку, — сказал сидевший рядом отец Хобб.

— В этой грязи им не найти дорогу, святой отец, — ответил Томас и, увидев у священника лук и мешок со стрелами, но больше никакого оружия и доспехов, добавил: — Вам бы не помешала кольчуга или хотя бы стеганый панцирь.

— Мои доспехи — моя вера, сын мой.

— А где ваша тетива? — спросил Томас.

У священника не было ни шлема, ни шапки.

— Я обвязал ее вокруг... Ну, не важно. Хорошо во всех отношениях, разве что не помочишься. Зато там сухо. — Отец Хобб непристойно ухмыльнулся. — Я прошел по рядам, Том, и все высматривал твое копье. Здесь его нет, — сказал он.

— Ничего удивительного, черт возьми. Я и не думал, что оно тут.

Отец Хобб пропустил упоминание нечистого мимо ушей.

— Кроме того, я поболтал с отцом Прайком. Ты его знаешь?

— Нет, — односложно ответил Томас. С его шлема на перебитую переносицу бежал дождь. — На кой черт мне знать отца Прайка?

Отца Хобба не смутила грубость Томаса.

— Это исповедник короля и великий человек. Когда-нибудь, довольно скоро, он станет епископом. Я спросил его про Вексиев.

Священник помолчал, но Томас ничего не ответил, и он продолжил:

— Отец Прайк помнит это семейство. Говорит, у них были земли в Чешире, но в начале царствования нашего короля Вексии поддержали Мортимера и за это были изгнаны. Он сказал кое-что еще. Они всегда считались набожными, но их епископ заподозрил у них странные еретические идеи.

— Катары, — сказал Томас.

— Похоже, правда?

— Но если это набожное семейство, я вряд ли имею к нему отношение. Разве не хорошее известие?

— Ты не можешь улизнуть, Томас, — мягко проговорил отец Хобб. Его обычно растрепанные волосы от дождя прилипли к голове. — Ты дал обет своему отцу. И принял епитимью.

Томас сердито покачал головой.

— Тут пара десятков других ублюдков, святой отец, — он указал на скрючившихся под ливнем лучников, — которые убили людей больше моего. Пойдите к ним и потерзайте их души, а мою оставьте в покое.

Но отец Хобб покачал головой.

— Ты избран, Томас, а я твоя совесть. Видишь ли, я понял, что, если Вексии поддержали Мортимера, они не могут любить нашего короля. Если они сегодня и есть где-то, то вон там.

Он кивнул через долину на дальний холм, по-прежнему заслоненный стеной проливного дождя.

— Значит, будут и дальше жить, не зная горя, — сказал Томас.

Отец Хобб нахмурился.

— Думаешь, мы проиграем? — сурово спросил он. — Нет!

Томас поежился.

— Становится поздно, святой отец. Если они не нападут сейчас, то подождут до утра. И тогда у них будет целый день, чтобы нас перерезать.

— Ах, Томас! Тебя избрал Бог.

Томас ничего на это не ответил, но подумал, что ничего так не хочет, как быть стрелком и стать сэром Томасом Хуктонским, как Уилл только что стал сэром Уильямом. Он счастлив служить королю и не нуждается в небесном покровителе, который собирается послать его в таинственную битву против темных владык.

— Можно дать вам совет, святой отец? — спросил Томас.

— Это всегда приветствуется, Том.

— Как только будет убит первый ублюдок, возьмите его шлем и кольчугу. Будьте осторожней.

Отец Хобб похлопал Томаса по спине.

— Бог на нашей стороне. Ты сам слышал, что сказал король.

Он встал и пошел поговорить с другими стрелками. Дождь начал стихать. Опять вдали показались деревья, стали различимы цвета французских знамен, и Томас снова увидел массу красно-зеленых арбалетчиков по ту сторону долины. Они никуда не двинутся, счел он, поскольку арбалетные тетивы так же чувствительны к сырости, как и все прочие.

— Завтра, — крикнул Томас Джейку. — Сражение будет завтра.

— Будем надеяться, выглянет солнце, — ответил Джейк.

Ветер с севера принес последние капли дождя. Томас выпрямился и потопал ногами. День прошел зря, думал он, а впереди голодная ночь.

А утром начнется его первое настоящее сражение.

* * *

Вокруг французского короля теснилась группа возбужденных всадников. Он по-прежнему был в полумиле от холма, где собралась наибольшая часть его войска. В арьергарде оставалось по меньшей мере две тысячи латников, они были еще на марше. Но те, кто уже прибыл в долину, значительно превышали числом ожидавших англичан.

— Два к одному! — страстно восклицал Карл, граф Алансонский и младший брат короля.

Как и у остальных всадников, его плащ промок, и герб на нем плохо читался. С краев шлема бусинами свешивались дождевые капли.

— Мы должны перебить их сейчас же! — настаивал граф.

Но инстинкт говорил Филиппу Валуа, что нужно подождать. Будет мудро, думал он, собрать все войско, должным образом провести рекогносцировку и атаковать утром. Он также знал, что его товарищи, особенно брат, считают его слишком осторожным, и более того — робким, поскольку раньше он избегал сражения с англичанами. Даже его предложение подождать всего лишь день заставило многих подумать, что у него не хватает духу для высшего призвания короля. Он по-прежнему отклонял предложение немедленно атаковать, считая, что победа будет более полной, если отложить ее всего лишь на день.

— Но если вы будете ждать, — запальчиво проговорил граф Алансонский, — Эдуард ночью улизнет и завтра мы увидим пустой холм.

— Они замерзли, промокли, голодны и подготовлены к тому, чтобы их перерезали, — настаивал герцог Лорренский.

— А если не уйдут, сир, — предостерег граф Фландрский, — у них будет больше времени, чтобы вырыть траншеи и ямы.

— И знамения хороши, — добавил Иоанн Эноский, приближенный короля и властитель Бомона.

— Знамения? — спросил король.

По знаку Иоанна вперед вышел человек в черном плаще и с длинной белой бородой.

— Солнце, сир, — проговорил он, низко поклонившись, — сочетается с Меркурием и противостоит Сатурну. А что лучше всего, сир, Марс находится в созвездии Девы. Это означает победу, и положение звезд не может быть более благоприятным.

«Интересно, сколько золота заплатили этому астрологу за такое пророчество?» — подумал Филипп, и все же оно его соблазнило. Он считал неразумным предпринимать что-либо без составления гороскопа и гадал, куда делся его личный астролог. Вероятно, еще двигался по Аббевильской дороге.

— Идем сейчас! — подталкивал брата граф Алансонский. В толпу вокруг короля двинул коня Ги Вексий, граф Астаракский. Увидев арбалетчика в красно-зеленом камзоле, очевидно командира генуэзцев, он заговорил с ним по-итальянски:

— Дождь повлиял на тетивы?

— Ужасно, — признал Карло Гримальди, начальник генуэзцев.

Снять тетивы с арбалетов было не так легко, как с луков, из-за слишком сильного натяжения, и потому стрелки постарались просто укрыть свое оружие чем попало.

— Нужно подождать до утра, — настаивал Гримальди. — Мы не можем наступать без щитов.

— Что он говорит? — спросил граф Алансонский.

Ги Вексий перевел его величеству, и король, бледный и с вытянувшимся лицом, нахмурился, услышав, что длинные щиты, защищавшие арбалетчиков от вражеских стрел, пока те перезаряжали свое неуклюжее оружие, пока не прибыли.

— Сколько еще их ждать? — тоскливо спросил он. Но никто не знал.

— Почему щиты не следуют вместе со стрелками? — снова спросил он.

И снова никто не ответил.

— Кто ты такой? — обратился король к Вексию.

— Граф Астаракский, сир, — ответил Ги Вексий. — Ах, да.

Было ясно, что король не имеет представления об Астараке и он не узнал щит Вексиев с простым крестом, но дорогой конь и доспехи Арлекина убедили Филиппа в праве их владельца давать советы.

— Так ты говоришь, что арбалеты не натянутся?

— Конечно, натянутся! — вмешался граф Алансонский. — Просто этот чертов генуэзец не хочет сражаться. Ублюдок. — Он плюнул и добавил: — Английские луки тоже промокли.

— Арбалеты ослабнут, сир, — осторожно объяснил Вексий, не обращая внимания на враждебность младшего брата короля. — Они натянутся, но не будут иметь полной силы и дальности стрельбы.

— Так лучше подождать? — спросил король.

— Будет мудро подождать, сир, — ответил Вексий, — и особенно мудро будет дождаться щитов.

— Каков гороскоп на завтра? — спросил астролога Иоанн Эноский.

Тот покачал головой:

— Нептун приближается к повороту, сир. Это неблагоприятное сочетание.

— Выступим сейчас! Они промокли, устали и проголодались, — настаивал граф Алансонский. — Пришло время проявить решительность!

Король все еще сомневался, а большинство военачальников самоуверенно атаковали его своими аргументами. Англичане в ловушке, и задержка даже на день даст им шанс ускользнуть. Возможно, в Ле-Кротуа прибудет их флот. «Выступим сейчас же, — настаивали они, — пусть даже день уже близится к концу. Пойдем и перебьем их. Пойдем и победим! Покажем христианскому миру, что Бог на стороне французов. Просто пойдем сейчас же». И король, поскольку был слаб, а хотел показаться сильным, поддался их призывам.

Орифламму вынули из кожаного футляра и установили на почетное место перед латниками. Никакому другому флагу не дозволялось двигаться впереди алого знамени, развевавшегося на крестовине и охраняемого тридцатью отборными рыцарями с красной повязкой на правой руке. Всадникам дали длинные копья, и конрои сплотились так, что закованные в железо рыцари ехали колено к колену. Барабанщики сняли покрывала, защищавшие их инструменты от дождя. Гримальди, начальнику генуэзцев, не допускающим возражений тоном было велено идти вперед и убивать английских лучников. Король перекрестился, а двадцать священников упали на колени в сырую траву и начали молитву.

Владыки Франции верхом направились на гребень холма, где их ждали всадники в доспехах. К наступлению ночи их мечи станут мокрыми от крови, пленникам будет тесно, а Англия будет сломлена навсегда.

Потому что впереди развевается орифламма.

* * *

— Чертовы ублюдки! — потрясенно воскликнул Уилл Скит, вставая на ноги. — Они пошли вперед!

Его удивление было оправданно, поскольку день уже клонился к вечеру, был час, когда работники собираются с полей домой.

Лучники встали и посмотрели вперед. Враг еще не наступал, но по долине растянулись арбалетчики, а на склоне над ними французские рыцари и латники брали в руки копья.

Томас подумал, что это ложная атака. Через три-четыре часа стемнеет, но, возможно, французы были уверены, что быстро справятся с делом. Арбалетчики наконец двинулись вперед. Томас снял шлем, чтобы достать тетиву, накинул петлю на рог и согнул цевье, чтобы закрепить другой конец на зарубке. С третьей попытки ему удалось на ощупь натянуть тетиву на оружие. «Боже милостивый, — подумал он, — да они действительно идут! Успокойся, — сказал он себе, — успокойся». Но он продолжал нервничать, как в тот раз, когда стоял на склоне над Хуктоном и впервые решился убить человека. Томас распустил шнурок на мешке со стрелами.

С французской стороны долины донесся барабанный бой и громкий крик воодушевления. Этой радости не нашлось объяснения; латники не двигались, а арбалетчики были еще далеко. С мельницы, где находился король с резервом, на барабанный бой чистым красивым звуком откликнулись английские трубы. Лучники на холме разминались и топали ногами. Четыре тысячи английских луков были натянуты и приведены в готовность, но на них надвигалось в полтора раза больше арбалетчиков. А за шестью тысячами генуэзцев были тысячи закованных в доспехи всадников.

— Без щитов! — крикнул Уилл Скит. — И их тетивы, должно быть, отсырели.

— Их стрелы не долетят до нас.

Сбоку от Томаса снова появился отец Хобб.

Томас кивнул, во рту у него пересохло, и он ничего не сказал. Арбалет в хороших руках — а не было рук более умелых, чем у генуэзцев, — стрелял дальше, чем обычный лук. Если тетива его была сухой. Дальность стрельбы не являлась большим преимуществом, поскольку требовалось много времени на новое натяжение. Лучник пользовался этим, выпуская шесть-семь стрел, пока арбалетчик заряжал вторую. Однако, даже понимая все это, Томас нервничал. Врагов казалось так много, а французские барабаны — огромные котлы с натянутой на них толстой шкурой — громыхали в долине, как стук сердца самого дьявола. Вражеские всадники двинулись вперед, им не терпелось погнать своих коней на английский строй. Английские латники зашевелились, сплачивая ряды в одну сплошную массу щитов и стали. Гремели и звенели доспехи.

— С нами Бог! — крикнул священник.

— Не тратьте стрелы зря, — предостерег Уилл Скит. — Цельтесь наверняка, ребята, наверняка. Их надолго не хватит. — Он повторил свое наставление, пройдя вдоль строя. — Том, у тебя такой вид, будто ты увидел призрака.

— Десять тысяч призраков, — ответил тот.

— Ублюдков больше десяти тысяч, — сказал Уилл Скит и оглянулся на холм. — Всадников, может быть, тысяч двенадцать. — Он осклабился. — Значит, парень, нужно двенадцать тысяч стрел.

У французов было шесть тысяч арбалетчиков и вдвое больше конных латников, в подкрепление которым на обоих флангах французского войска появилось пешее ополчение. Томас сомневался, что ополченцы сыграют роль в сражении. Если только оно, конечно, не превратится в беспорядочное бегство. Он понимал, что арбалетчики, вероятно, отойдут назад, поскольку шли без щитов, а их тетивы отсырели. Но чтобы отогнать генуэзцев, потребуются стрелы, много стрел, и, значит, меньше останется на всадников, чьи поднятые вверх раскрашенные копья частоколом вздымались на вершине холма.

— Нам понадобится больше стрел, — сказал он Скиту.

— Обойдешься теми, что есть, — ответил тот. — Мы победим. Не желай того, чего все равно не получишь.

Арбалетчики замешкались у подножия холма и, выстроившись в цепь, вложили стрелы в пазы. Прежде чем выпустить первую стрелу, Томас суеверно поцеловал ее наконечник, представлявший собой клин из чуть заржавевшей стали с двумя крутыми зазубринами. Он положил стрелу на левую кисть и пристроил выемку на тупом конце к середине тетивы, защищенной от истирания пеньковой оплеткой. Потом натянул лук и ощутил успокоение от сопротивления тиса. Стрела лежала с внутренней стороны цевья, слева от сжимавшей его руки. Он ослабил натяжение, прижал стрелу левым большим пальцем и согнул пальцы правой руки.

От неожиданного звука трубы Томас подскочил. Теперь все французские барабанщики и трубачи взялись за дело, создав полную какофонию, и генуэзцы снова двинулись вперед. Они поднимались по английскому склону, их лица казались пятнами в обрамлении серых шлемов. Французские всадники спускались с холма, но медленно, словно смакуя приказ к атаке.

— С нами Бог! — крикнул отец Хобб.

Он стоял в позе лучника, вытянув левую руку вперед, и Томас увидел, что его ноги босы.

— Что случилось с вашими сапогами, святой отец?

— Одному бедному мальчику они были нужны больше, чем мне. А я добуду себе пару французских.

Томас пригладил оперение на первой стреле.

— Погодите! — крикнул Уилл Скит. — Погодите!

Из английского строя выбежал пес, и его владелец звал его обратно, а через мгновение уже все лучники выкрикивали собачье имя:

— Кусака! Кусака! Сюда, негодяй! Кусака!

— Тихо! — проревел Уилл Скит, а пес в полном замешательстве убежал в сторону неприятеля.

Справа от Томаса, за строем, пушкари с дымящимися фитилями присели у телег. Лучники поднялись на повозки, слегка натянув луки. Графу Нортгемптонскому пришлось подойти и встать среди стрелков.

— Вам не следует быть здесь, милорд, — сказал Уилл Скит.

— Едва король произвел его в рыцари, он сразу возомнил, что может мне приказывать! — проворчал граф.

Стрелки усмехнулись.

— Не убивай всех латников, Уилл, — продолжал граф. — Оставь несколько для наших неуклюжих мечей.

— У вас еще будет возможность повоевать, — мрачно проговорил Уилл Скит. — Погодите! — снова крикнул он лучникам. — Погодите!

Генуэзцы наступали с воинственным криком, хотя их голоса почти заглушал громкий барабанный бой и неистовые звуки трубы. Кусака несся назад к англичанам, и, когда пес наконец укрылся за строем, раздались веселые возгласы.

— Не тратьте понапрасну чертовы стрелы, — напоминал Уилл Скит. — Цельтесь хорошенько, как вас учила мама.

Генуэзцы подошли на расстояние выстрела, но ни одной стрелы пока не вылетело. Арбалетчики в красно-зеленых камзолах все приближались, чуть пригнувшись на подъеме. Они шли не прямо на англичан, а немного под углом, и это означало, что правый фланг английского строя, где стоял Томас, попадет под удар первым. К тому же в этом месте склон был самым пологим, и Томас с замиранием сердца понял, что, похоже, окажется в гуще сражения. Тут генуэзцы остановились, выровняли линию и издали боевой клич.

— Слишком рано, — пробормотал граф.

Арбалетчики встали в позицию для стрельбы. Они направили арбалеты вверх, намереваясь обрушить на английский строй смертоносный дождь.

— Натянуть! — скомандовал Скит, и у Томаса заколотилось сердце, когда он оттянул до правого уха шероховатую тетиву.

Он выбрал человека во вражеском строю, расположил конец стрелы прямо между ним и своим правым глазом, отвел лук чуть вправо, чтобы компенсировать отклонение, потом поднял левую руку и вновь отодвинул его, учитывая направление ветра. Ему не приходилось думать о прицеливании, все делалось инстинктивно, и все же он нервничал, и на правой ноге подрагивала мышца. Из английского строя не доносилось ни звука, а арбалетчики кричали, и барабанный бой оглушал. Генуэзцы напоминали красно-зеленые статуи.

— Стреляйте, ублюдки, — пробормотал кто-то, и генуэзцы повиновались.

В небо взлетели шесть тысяч коротких арбалетных стрел.

— Пора, — удивительно тихо проговорил Уилл. И полетели английские стрелы.

* * *

Элеонора скрючилась у повозки с пожитками лучников. Тут было три-четыре десятка других женщин, многие с детьми, и все вздрагивали при звуке труб, барабанного боя и отдаленных криков. Почти все женщины были француженки или бретонки, но никто из них не жаждал победы французов, потому что на зеленом холме стояли их английские мужчины.

Элеонора молилась за Томаса, Уилла Скита и своего отца. Обоз стоял под гребнем холма, и она не могла видеть, что делается на поле боя, но слышала глубокий, резкий свист английских тетив, а потом шелест оперения, звук тысяч летящих стрел, и ее охватила дрожь. Привязанная к повозке собака, одна из множества бездомных, нашедших приют у лучников, заскулила. Элеонора погладила ее и сказала:

— Ночью будет мясо.

Прошел слух, что сегодня в войско прибудет захваченный в Ле-Кротуа скот. Если от войска останется хоть кто-то, чтобы поесть. Луки запели снова, не так согласованно. По-прежнему визжали трубы, несмолкаемо бил барабан. Элеонора посмотрела на гребень холма, ожидая увидеть в небе стрелы, но там были лишь серые облака, на фоне которых вырисовывались десятки всадников. Это была часть небольшого королевского резерва, и Элеонора знала, что если они поскачут вперед, то, значит, главная линия обороны прорвана. На макушке мельницы ветерок легкомысленно развевал королевский штандарт, демонстрируя его золотой, малиновый и голубой цвета.

Огромный обоз охраняли всего два десятка больных и раненых, которые не продержатся и мгновения, если французы сломают английский строй. К королевскому имуществу на трех выкрашенных белым повозках была приставлена дюжина латников, но кроме них здесь находились лишь множество женщин и детей да горстка пажей с короткими мечами. А еще тысячи войсковых коней. Их привязали поближе к лесу, и за ними присматривали несколько калек. Элеонора заметила, что большинство коней оседланы, словно латники и лучники оставили их наготове на случай бегства.

При королевском имуществе находился и священник, но, когда зазвучали луки, он поспешил на гребень холма, и Элеонору подмывало последовать за ним. Лучше видеть, что происходит, чем ждать здесь, у леса, в страхе перед тем, что может случиться. Потрепав по спине собаку, она встала, чтобы пойти на холм, но тут увидела женщину, приходившую к Томасу той сырой ночью в лесу близ Креси. Графиня Арморика в красивом красном платье, с волосами, убранными под серебряную сеточку, разъезжала на маленькой белой кобылке вдоль повозок принца. Она то и дело останавливалась и посматривала на холм, а потом в сторону леса Креси-Гранж на западе.

Внезапный грохот заставил Элеонору вздрогнуть и обернуться. Никакими словами не передать этот ужасный шум, похожий на жуткий раскат грома. Но ни молнии, ни дождя не последовало. Мельница стояла, не шелохнувшись. Затем густой серый дым просочился сквозь свернутые мельничные паруса, и Элеонора поняла, что это выстрелили пушки. Она вспомнила, что их звали «сквернословами», и представила, как заржавленные железные стрелы хлещут с откоса.

Элеонора оглянулась на графиню, но той уже не было. Она скакала к лесу, прихватив с собой свои драгоценности. Элеонора заметила, как мелькает среди деревьев красное платье. Потом все исчезло. Значит, графиня сбежала, опасаясь последствий поражения. Элеонора подумала, что женщина принца лучше осведомлена о том, что ждет англичан, и бросила взгляд на холм. Она не могла больше выносить муки ожидания и бросилась на гребень холма. Если ее любимый погиб, она хочет быть рядом с ним.

Другие женщины последовали за ней. Без слов. Они просто стояли на холме и смотрели.

И гордились своими мужчинами.

* * *

Вторая стрела Томаса уже летела, когда первая достигла пика высоты и начала падать. Потянувшись за третьей, он понял, что вторую выпустил в панике. Поэтому помедлил и посмотрел на облачное небо, густо испещренное мелькающими черными стрелами, летевшими плотнее, чем скворцы, и несущими смерть безжалостней, чем ястребы. Не увидев ни одной арбалетной стрелы, он положил на левую кисть третью стрелу и выбрал в генуэзском строю новую цель. Раздался странный звук, и Томас увидел, как град генуэзских стрел поразил дерн вокруг ям для коней.

А через мгновение первая английская стрела попала в цель. Десятки арбалетчиков отпрянули назад, включая выбранного Томасом на третий выстрел, и он, сменив цель, оттянул тетиву до уха и отпустил.

— Недолет! — злорадно закричал граф Нортгемптонский.

Несколько лучников выругались, подумав, что он имеет в виду их стрелы. Нет, это генуэзские арбалеты ослабели от дождя, и ни одна их стрела не долетела до англичан, которые радостно завопили и пробежали несколько шагов вниз по склону.

— Бей их! — закричал Уилл Скит.

И они стали бить. Огромные луки натягивались снова и снова, и оперенные белым стрелы с шумом летели вниз по склону, пробивая кольчуги и ткань и превратив подножие холма в долину смерти. Раненые арбалетчики захромали прочь, некоторые поползли, а уцелевшие попятились, не перезаряжая свое оружие.

— Хорошенько цельтесь! — кричал граф.

— Не тратьте стрелы попусту! — напоминал Уилл Скит.

Томас снова выстрелил, вытащил из мешка новую стрелу и выбрал новую цель. Его предыдущая стрела устремилась вниз и поразила врага в бедро. Трава у линии генуэзцев была утыкана не попавшими в цель стрелами, но многие попали.

Генуэзский строй поредел, и значительно, и теперь стало тихо, если не считать криков и стонов раненых. Лучники снова продвинулись вперед, к самому краю ям, и вниз по склону полетел новый шквал стрел.

И арбалетчики побежали.

Только что они представляли собой неровную линию, все еще многочисленную, где стрелки укрывались за телами павших товарищей, и вдруг превратились в бегущую толпу, спешащую спастись от разящих стрел.

— Прекратить стрельбу! — проревел Уилл Скит. — Прекратить!

— Стоять! — крикнул Джон Армстронг, чьи стрелки располагались слева от отряда Уилла Скита.

— Хорошо справились! — похвалил граф Нортгемптонский.

— Назад, ребята, назад! — сдерживал лучников Уилл Скит. — Сэм! Дэвид! Идите, подберите сколько-нибудь стрел, быстро. — Он указал вниз по склону, где среди умирающих и уже мертвых генуэзцев в дерне торчали стрелы с белым оперением. — Поспешите, парни. Джон! Питер! Помогите им. Давайте!

Стрелки бросились вырывать из травы стрелы. Оставшиеся на месте издали предостерегающий крик.

— Назад! Назад! — закричал Уилл Скит.

Приближались всадники.

* * *

Мессир Гийом д'Эвек возглавлял конрой из двенадцати человек на дальнем левом краю второй линии французской конницы. Впереди него построилась масса всадников первого эшелона, слева виднелось пешее ополчение. Вооруженные крестьяне сидели на траве, а за ними по лугам близ леса извивалась небольшая речка. Справа был лишь плотный строй всадников, дожидавшихся, когда арбалетчики ослабят вражескую линию.

Английский строй казался жалким по своей численности, поскольку латники были пешие и занимали меньше места, чем конные рыцари, и все же мессир Гийом неохотно признал, что английский король хорошо выбрал позицию. Французские рыцари не могли атаковать ни с какого фланга, поскольку оба прикрывала деревня. Они не могли обойти англичан справа, так как почва у реки была вязкая, а обход Эдуарда слева сулил долгий путь вокруг Вадикура. Когда французские силы снова покажутся на глаза англичанам, лучники наверняка перегруппируются и встретят их, потерявших ровность строя после долгого обхода. Похоже, что быструю победу может принести только лобовая атака, а такая атака означала, что им нужно скакать прямо на вражеские стрелы.

— Опустить головы, поднять щиты и держаться плотнее, — скомандовал мессир Гийом своим солдатам и с лязгом опустил забрало. Потом, поняв, что атака еще на какое-то время задержится, снова поднял его.

Его латники подтянули своих коней, пока все не встали колено к колену. Даже ветер не должен был пройти между копьями идущего в атаку конроя.

— Еще немного, — предупредил солдат мессир Гийом.

Убегающие арбалетчики взбирались на склон занятого французами холма. Недавно мессир Гийом наблюдал за их наступлением и про себя молился, чтобы Бог оказался на стороне генуэзцев. «Убейте этих чертовых лучников, — молился он, — но сохраните Томаса». Барабанщики лупили в свои огромные котлы, колотя палками так, словно собирались разбить англичан одним шумом. Мессир Гийом, поглощенный моментом, уперся тупым концом копья в землю и привстал на стременах, чтобы посмотреть через головы стоящих впереди всадников. Он наблюдал, как генуэзцы выпустили стрелы, видел, как быстрой дымкой те взмыли в небо, а потом начали стрелять англичане. Их стрелы казались темным пятном на фоне зеленого склона и серых облаков, и мессир Гийом ощутил, как генуэзцы дрогнули. Он надеялся увидеть падающих английских стрелков, но вместо этого они пошли вперед, по-прежнему пуская стрелы, а потом оба фланга малочисленного английского строя заволокло грязно-белым дымом — это пушки добавили свой вклад к граду стрел, летевших вниз по склону. Его конь дернулся, когда по долине прокатился грохот, и мессир Гийом, упав в седло, цокнул языком. Он не мог потрепать коня по шее, так как правую руку занимало копье, а левую — щит с тремя желтыми ястребами на синем поле.

Генуэзцы побежали. Сначала мессир Гийом не поверил, полагая, что их командир хочет заманить англичан, чтобы те бросились в неорганизованное преследование, и встретить их у подножия холма, где арбалетчики остановятся. Но англичане не двинулись, а дрогнувшие генуэзцы не остановились. Они бежали, оставив за собой множество убитых и умирающих, и теперь в панике взбирались на холм, где стояли французские всадники.

В рядах французских латников послышалось ворчание. Они злились, и ворчание перешло в злобные оскорбления.

— Трусы! — крикнул латник рядом с мессиром Гийомом. На графа Алансонского накатила волна ярости.

— Им заплатили! — прорычал он кому-то из своего окружения. — Ублюдков подкупили!

— Руби их! — со своего места на опушке березовой рощи закричал король. — Руби их!

Его брат услышал призыв и с готовностью повиновался. Граф стоял во второй, а не в первой линии, но пустил коня в просвет между двумя передними конроями и позвал своих людей за собой.

— Руби их! — кричал он. — Руби мерзавцев!

Генуэзцы оказались между всадниками и английским строем, и их участь была решена. Горячие головы из второй колонны смешались с конроями первой линии и образовали беспорядочную путаницу знамен, копий и коней. Им бы следовало спуститься с холма шагом, чтобы сохранить строй, когда придется подниматься на вражеский склон, но вместо этого они пришпорили коней, движимые злобой на своих же союзников, и мчались наперегонки, горя мстительным желанием убить их.

— Оставаться на месте! — крикнул своим людям Ги Вексий, граф Астаракский.

— Стоять! — велел мессир Гийом.

Он счел, что лучше дать первой яростной атаке захлебнуться самой, чем присоединиться к безумию.

Примерно половина французской конницы осталась на холме. Остальные во главе с братом короля понеслись на генуэзцев. Арбалетчики пытались спастись. Они разбежались по долине в попытках добраться до ее северной и южной оконечности, но масса всадников нахлынула на них, и уже ничего нельзя было сделать. Некоторые генуэзцы разумно легли на землю и сжались в комок, другие забились в мелкие канавы, но большинство были убиты, ранены и растоптаны скачущими всадниками. Копыта огромных жеребцов напоминали молоты, кони были обучены топтать противника. Крики генуэзцев заглушал конский топот и лязг мечей.

Некоторые рыцари кололи арбалетчиков копьями. Используя свой вес и вес коня, закованный в латы всадник легко протыкал свою жертву, но лишался копья, оставив его в искалеченном теле, и тогда приходилось вынимать меч. Какое-то время на дне долины царил хаос, и всадники протаптывали тропы среди бегущих и поверженных арбалетчиков. Потом остались лишь искалеченные останки генуэзских наемников, их красно-зеленые камзолы промокли от крови, а сломанное оружие валялось в грязи.

Одержав эту легкую победу, всадники подбадривали себя криками:

— Монжуа и Сен-Дени!

Вперед вынеслись сотни флагов, которые грозили оказаться впереди орифламмы, но один рыцарь с красной лентой на руке, охранявший святую хоругвь, понесся впереди остальных, подхватив воинственный крик, и все густой толпой помчались на англичан, к поднимающемуся склону. У кого остались копья, те взяли их наперевес, и все пришпоривали коней. Более рассудительные, ждавшие следующей атаки, заметили, что не слышно громового топота копыт.

— Земля размокла и превратилась в грязь, — проговорил мессир Гийом.

Попоны и плащи покрылись брызгами грязи из-под копыт, бьющих по размокшей от дождя земле. На какой-то момент показалось, что атака так и завязнет, но тут скачущий впереди всадник вырвался из мокрой долины на более надежный грунт занятого англичанами холма. В конце концов, с французами был Бог, и они снова закричали:

— Монжуа и Сен-Дени!

Барабаны забили еще чаще, трубы затрубили еще громче, и кони поскакали наверх к мельнице.

— Болваны, — проговорил Ги Вексий.

— Бедняги, — сказал мессир Гийом.

— В чем дело? — спросил король, не понимая, почему тщательно разработанный им план битвы оказался нарушен еще до того, как началось собственно сражение.

Но никто ему не ответил. Все просто смотрели.

* * *

— Иисус, Мария и Иосиф! — пробормотал отец Хобб.

Казалось, на холм несется половина всего конного воинства христианского мира.

— В строй! — закричал Уилл Скит.

— Да пребудет с вами Бог! — крикнул граф Нортгемптонский и отошел назад, к своим латникам.

— Целиться в коней! — велел стрелкам Джон Армстронг.

— Эти гады затоптали своих же стрелков! — в изумлении проговорил Джейк.

— Так убьем же чертовых ублюдков! — мстительно сказал Томас.

Атака приближалась к черте, где под шквалом стрел погибли генуэзцы. Томасу, смотревшему с холма, она казалась хаосом разноцветных конских попон, ярких щитов, раскрашенных копий и развевающихся знамен. Когда кони выбрались на твердую почву, их топот заглушил вражеские барабаны. Земля тряслась, и Томас чувствовал ее дрожь под стоптанными подошвами сапог, некогда подаренных ему мессиром Гийомом. Он стал высматривать трех ястребов, но не увидел их и, перестав думать про мессира Гийома, выставил левую ногу вперед, а правую руку отвел назад. Оперение стрелы было у самых его губ, и он поцеловал перья, а потом прицелился в рыцаря с желто-черным щитом.

— Пора! — крикнул Уилл Скит.

Стрелы с шумом взвились в воздух. Томас наложил на тетиву вторую стрелу, натянул и отпустил. На третий раз он выбрал всадника в шлеме со свиным рылом, украшенном красными лентами. Каждый раз он целился в коня, надеясь пробить стеганую попону и загнать наконечник поглубже в конскую грудь. Четвертая стрела. Он видел, как из-под копыт передней лошади летят клочки травы и комья земли. Первая стрела еще летела, когда он натянул лук в четвертый раз, выискивая новую цель. Взгляд остановился на всаднике без плаща, в блестящих полированных латах. Томас выстрелил, и тут же рыцарь в латах кубарем покатился по земле, а его коня поразила еще чья-то стрела. По всему склону валялись ржущие кони, молотя по воздуху копытами, и упавшие всадники. Английские стрелы поразили цель. По склону покатилось чье-то копье, крики заглушали топот копыт, кони налетали на умирающих и ломали ноги, и всадники нещадно били своих жеребцов коленями, пытаясь объехать павших животных. Пятая стрела, шестая, — и латникам позади линии стрелков показалось, что небо скрылось за нескончаемым потоком стрел с белым оперением, темневших на фоне облаков и взлетавших над склоном, чтобы вонзиться в сбившихся в кучу рыцарей.

Десятки коней упали, их всадники оказались беспомощно зажаты в своих высоких седлах, их топтали другие. И все же рыцари прорвались вперед, и наблюдавшие сзади увидели просвет между ними и горой агонизирующих и уже мертвых тел.

— Монжуа и Сен-Дени!

Шпоры вонзались в конские бока до крови. Томасу склон казался кошмарным скоплением огромных коней с желтыми зубами и белыми глазами, длинных копий и утыканных стрелами щитов, летящих комьев грязи, развевающихся знамен и серых шлемов с прорезями для глаз и рылом на месте носа. Позади длинного, как лента, красного вымпела развевались знамена. Томас стрелял снова и снова, посылая стрелы в хаос, но на месте каждого упавшего коня появлялся новый, а за ним еще один. Стрелы торчали из попон, из коней, из людей, даже из копий, белые перья дрожали от приближающегося конского топота.

И тут французы достигли ям. Один жеребец сломал ногу, и его отчаянное ржание перекрыло барабанный бой, звуки труб, лязг доспехов и топот копыт. Несколько всадников невредимыми преодолели ямы, но другие упали и увлекли за собой скачущих позади. Французы пытались сдержать коней и повернуть, но атака уже началась, и задние толкали передних в ямы, под стрелы. Лук разогнулся в руке у Томаса, и стрела вошла в горло французского всадника, пробив кольчугу, как холст, и откинув рыцаря так, что его копье взметнулось к небу.

— Назад! — кричал Уилл Скит.

Враг был слишком близко. Слишком, слишком близко.

— Назад! Назад! Назад! Пора! Отходим!

Стрелки бросились в промежутки между латниками, и французы, увидев, что их мучители исчезли, издали громогласный крик:

— Монжуа и Сен-Дени!

— Щиты! — приказал граф Нортгемптонский, и английские латники сомкнули щиты и подняли копья, создав частокол из остриев.

— Святой Георгий! — прокричал граф. — Святой Георгий!

— Монжуа и Сен-Дени!

Многие всадники прорвались сквозь стрелы и через ямы, а вверх по склону мчались все новые рыцари. Наконец они добрались до цели.

* * *

Знающие люди говорят, что, если в конрой бросить сливой, она нанижется на копье. Столь плотным строем всадникам полагается идти в атаку, потому что так у них остается шанс выжить. Но если конрой рассыплется, то каждого всадника окружат враги. «Твой сосед по конной атаке, — учил опытный боец молодого, — должен быть к тебе ближе, чем жена. Даже ближе, чем твоя шлюха». Но первая французская атака летела бешеным галопом, и сначала всадники рассыпались, рубя генуэзцев, а потом перепутались еще больше, устремляясь на врага вверх по склону.

Атака должна быть не бешеным наскоком, а упорядоченным, грозным и дисциплинированным нападением. Воины должны медленно ехать колено к колену и оставаться в плотном строю до последней минуты, пока не пустят коней в галоп, чтобы одновременно ударить сведенными вместе копьями. Так учат атаковать воинов, и так же обучают их коней. Инстинкт заставляет лошадь шарахнуться в сторону при встрече с плотным пешим или конным строем, но этих огромных жеребцов безжалостно приучали нестись вперед, вламываться в плотный вражеский строй и продолжать двигаться, топча, кусая врага и вставая на дыбы. Рыцарская атака должна быть смертельным молотом копыт, стальным натиском тяжелых коней и закованных в железо всадников. В надлежащем исполнении она плодит огромное число вдов.

Но рыцари в войске Филиппа, мечтавшие разбить врага в клочья и перебить ошеломленных уцелевших, не учли лучников и ямы. Когда первая беспорядочная французская атака достигла строя английских латников, она сама распалась на части, и кони перешли на шаг. Длинный, гладкий, приветливый склон оказался полосой препятствий из убитых коней, вылетевших из седел всадников, жужжащих стрел и скрытых в траве ям, ломающих конские ноги. И до врага добралась лишь горстка рыцарей.

Эта горстка преодолела последние ярды и направила копья в пеших английских латников, но всадников встретила стена копий, упертых тупым концом в землю, а остриями нацеленных в грудь коням. Жеребцы, налетев на копья, повернули прочь, и многие французы попадали на землю. Английские латники вышли вперед с топорами и мечами, чтобы их прикончить.

— Оставаться в строю! — кричал граф Нортгемптонский.

Новые кони пробрались через ямы, и теперь уже не было лучников, чтобы сдержать их. Это были третья и четвертая волны французской атаки. Они понесли меньше потерь от стрел и пришли на помощь уже врубавшимся в английский строй, который по-прежнему стоял, ощетинившись копьями. Рыцари с воинственными криками орудовали топорами и мечами, а умирающие кони увлекали за собой английские копья, так что французы наконец смогли сойтись с пешими латниками. Сталь звенела по стали и стучала по дереву, но на каждого всадника приходилось по два-три латника, и французов стаскивали с седел и рубили на земле.

— Пленных не брать! — кричал граф Нортгемптонский. — Пленных не брать!

Таков был приказ короля. Захват пленного мог принести деньги, но это также требовало и известной учтивости, чтобы спросить, действительно ли враг сдается, а у англичан на такие любезности не было времени. Им нужно было убивать всадников, все прибывавших и прибывавших по склону.

Король наблюдал за сражением из-за остановленных крыльев мельницы, которые скрипели, когда ветер дергал за сдерживающие веревки. Он видел, что французы пробились сквозь лучников только на правом фланге, где бился его сын. Там цепь стрелков была ближе всего к французам, а склон — самым пологим. Массированную атаку отразили стрелами, но множество всадников уцелело, и они мчались туда, где звенели мечи. Вначале французская атака растеклась по всему полю боя, но теперь сжалась в клин, поскольку встретившиеся с английским левым флангом свернули от стрел и пришли на подмогу рыцарям и латникам, рубившимся с частями принца Уэльского. Сотни всадников все еще толклись в грязи долины, не желая второй раз встречаться со шквалом стрел, но французские командиры перестраивали их и посылали вверх по склону в гущу сечи у знамен графа Алансонского и принца Уэльского.

— Пустите меня туда, сир, — обратился к королю епископ Даремский, выглядевший неуклюже в своей тяжелой кольчуге и с массивной, утыканной острыми шипами палицей.

— Они не поддаются, — мягко ответил Эдуард.

Его латники стояли в четыре ряда, но сражались лишь два передних, и сражались хорошо. Главным преимуществом всадника над пешим является скорость, однако французская атака ее утратила. Всадникам пришлось перейти на шаг, объезжая трупы и ямы, а дальше не было пространства, чтобы разогнаться в рысь и сломать яростную защиту из топоров, мечей, палиц и копий. Французы рубили сверху вниз, но англичане, подняв щиты, кололи клинками в брюхо лошадей и перерезали коням сухожилия. Кони падали, хрипя и лягаясь, увлекая за собой людей, и каждый упавший конь являл собой дополнительное препятствие. Как ни яростна была французская атака, ей не удалось сломать английский строй. Еще ни одно английское знамя не упало, но король боялся за яркий стяг своего сына, бывший ближе всех к месту самой яростной сечи.

— Кто-нибудь видел орифламму? — спросил он окружающих.

— Она упала, сир, — ответил придворный рыцарь. Он указал вниз на склон, где грудой мертвых лошадей и искалеченных людей лежали остатки первой французской атаки. — Где-то там, сир. Стрелы.

— Да благословит Бог стрелы, — сказал король.

Конрою из четырнадцати французов удалось благополучно пробраться через ямы.

— Монжуа и Сен-Дени! — закричали они и, опустив копья, бросились в сечу, где их встретил граф Нортгемптонский с дюжиной своих солдат.

Граф орудовал сломанным копьем, как пикой, и, ткнув обломком древка в конскую грудь, ощутил, как острие скользнуло по скрытой под попоной броне. Он инстинктивно поднял щит, и на него обрушилась палица. Один ее острый железный шип прошел через кожу и дерево, но у графа на бедре болтался меч, и он, бросив копье, схватил клинок и воткнул его в просвет над конским копытом. Конь шарахнулся в сторону. Граф вырвал щит и ударил рыцаря мечом, однако тот парировал удар. Один из латников схватился за палицу француза и что было мочи дернул. Француз потянул назад, но на помощь латнику пришел граф, и противник с криком упал к ногам англичан. Меч вошел в щель между доспехами у него в паху, рыцарь скорчился, потом палица сокрушила его шлем, и он, дергаясь, остался лежать на земле, а граф и его солдаты перешагнули через него и стали рубить следующего коня и всадника.

Принц Уэльский мчался в сечу. Его легко было узнать по золотому ободку на черном шлеме. Принцу было всего шестнадцать, но он был крепок, силен, высок и прекрасно натренирован. Отбив щитом топор, принц пробил мечом кольчугу другого всадника.

— Слезьте с чертова коня! — крикнул ему граф Нортгемптонский. — Слезьте с чертова коня!

Он подбежал к принцу, схватил поводья и потянул коня прочь из сечи. К ним помчался какой-то француз, норовя ударить принца копьем в спину, но латник в бело-зеленом стукнул коня щитом по зубам, и тот отпрянул в сторону.

Граф оттащил принца назад.

— Солдаты видят человека на коне, ваше высочество, — кричал он, — и думают, что это француз!

Принц кивнул. Его собственные рыцари добрались до него и помогли слезть с седла. Он ничего не сказал. Если он и обиделся на графа, то скрыл недовольство за забралом и вернулся в сечу.

— Святой Георгий! Святой Георгий!

Знаменосец принца старался не отставать от господина, и вид богато расшитого знамени привлекал все больше яростных французов.

— В строй! — крикнул граф. — В строй!

Но тела убитых коней и изрубленных людей мешали как французам, так и англичанам. Латники во главе с принцем полезли на врага через этот барьер. Одна лошадь со вспоротым брюхом волокла к англичанам свои кишки, а потом опустилась на передние ноги и скинула всадника в сторону принца, который, ткнув мечом ему в шлем, пробил забрало, так что из прорезей для глаз хлынула кровь.

— Святой Георгий!

Принц ликовал, его черные доспехи забрызгала вражеская кровь. Он сражался с поднятым забралом, чтобы лучше видеть эти восхитительные моменты. Долгие часы упражнений с оружием, дни пота, когда начальники стражи муштровали его, били ему в щит и ругали, что он недостаточно высоко держит острие меча, не прошли даром. Теперь он не мог просить от жизни большего: красивая женщина в лагере и враги, приходящие сотнями, чтобы умереть.

Французский клин все расширялся по мере того, как на холм взбирались все новые всадники. Они не прорвали английский строй, но растянули два передних ряда вдоль линии убитых и раненых и таким образом рассеяли их на группы, защищавшиеся от сумбурно нападавших рыцарей. Среди оборонявшихся был и принц. Некоторые французы, потерявшие коней, но уцелевшие, бились пешими.

— Вперед! — крикнул граф Нортгемптонский третьему ряду.

Больше было невозможно плотно держать стену щитов. Теперь ему требовалось пробраться в ужасную сечу, чтобы защитить принца, и солдаты графа последовали за своим начальником в водоворот коней, клинков и побоища. Они перелезали через поверженные лошадиные тела, стараясь избежать ударов копыт, и втыкали мечи в скачущих коней, чтобы свалить всадников на землю, где их можно было изрубить.

Каждому французу приходилось биться с двумя-тремя пешими англичанами. Кони хватали их зубами, вставали на дыбы и колотили передними копытами, а всадники рубили мечами направо и налево. Но пешие англичане неизменно увечили лошадей, и новые французские рыцари падали на истоптанную копытами траву, где их насмерть забивали или закалывали. Некоторые французы, осознав тщетность такой борьбы, скакали назад через ямы, чтобы из выживших строить новые конрои. Оруженосцы вручали им запасные копья, и рыцари, вновь вооружившись и горя мщением, возвращались в бой. И всех их тянуло к яркому флагу принца.

Граф Нортгемптонский был уже рядом с флагом. Он ударил щитом по конской морде, рубанул коня по ноге и ткнул мечом в бедро всадника. Справа надвигался новый конрой, трое всадников в нем сохранили копья, а другие неслись с вытянутыми вперед мечами. Ударив в щиты охраны принца, они отбросили англичан назад, но на помощь пришли другие солдаты в бело-зеленых камзолах, и принц оттолкнул двоих, чтобы самому рубануть по шее коня. Конрой откатился, оставив на земле двух мертвых рыцарей.

— Выровнять строй! — крикнул граф. — Выровнять строй!

В бою у штандарта принца возникло затишье — французы отошли, чтобы перегруппироваться.

И тут же с соседнего холма двинулась вторая французская атака, столь же многочисленная, как первая. Всадники ехали шагом, колено к колену, держа копья так плотно, что не пропускали даже ветер.

Они двигались, как полагалось.

Барабанный бой гнал конрои вперед. Звуки труб раскалывали небо.

Французы шли закончить сражение.

* * *

— Восемь, — отрапортовал Джейк.

— Три, — сказал Уиллу Скиту Сэм.

— Семь, — вздохнул Томас.

Они считали стрелы. В отряде Скита еще не погиб ни один лучник, но у них отчаянно не хватало стрел. Уилл поглядывал через головы латников, боясь, что французы прорвутся, но строй держался. То и дело, когда вид не заслоняла ничья голова или знамя, кто-нибудь из лучников пускал драгоценную стрелу в какого-нибудь всадника, но, когда она пропадала, отскочив от шлема, Скит повторял, что нужно беречь запасы. Какой-то мальчишка принес из обоза дюжину мехов с водой, и стрелки пустили их по кругу.

Скит раздавал стрелы и качал головой. Ни у кого не нашлось больше десятка, а у отца Хобба, у которого с самого начала было меньше других, не осталось ни одной.

— Идите на холм, святой отец, — сказал священнику Уилл, — посмотрите, не отыщется ли там чего-нибудь. Королевские лучники могли приберечь сколько-нибудь стрел. Их капитана зовут Хэл Кроули, и он меня знает. Во всяком случае, попросите. — Но в голосе его было мало надежды. — Ладно, ребята, пойдем туда, — обратился он к остальным и повел их на южный край английского строя, куда французы еще не приблизились.

Он поставил их перед латниками, чтобы усилить лучников, которые, как ни мало у них оставалось стрел, своим видом сдерживали группы всадников, угрожавших приблизиться к их позиции. На краю битвы периодически стреляли пушки, с шумом выбрасывая вонючий пороховой дым. Томас не видел, чтобы «сквернословы» убили хоть кого-нибудь из французов, хотя грохот выстрелов держал вражеских всадников подальше от этого фланга.

— Подождем здесь, — сказал Скит и выругался, увидев, как с дальнего холма хлынула вторая волна французов.

Она двигалась не как первая — рваным строем, хаотично, — а должным образом, ровным шагом. Скит перекрестился.

— Дай нам Бог стрел.

Король смотрел, как бьется его сын. Он встревожился, когда принц отправился верхом, но одобрительно кивнул, увидев, что у сына хватило здравого смысла спешиться. Епископ Даремский снова попросился пойти на подмогу принцу Эдуарду, но король покачал головой.

— Ему нужно научиться выигрывать битвы. — Он помолчал. — Я учился.

Королю не хотелось ввязываться в этот ад не потому, что он боялся боя. Вступив в сражение с французской конницей, он не смог бы следить за остальным строем. Его делом было оставаться у мельницы и понемногу посылать подкрепления на оказавшиеся под угрозой участки боя. Солдаты резерва постоянно просили разрешения вступить в сечу, но король упрямо отказывал им, даже когда они жаловались, что неучастие запятнает их честь. Король не посылал их в бой, поскольку видел, как вторая волна французов спускается с холма, и знал, что нужно приберечь людей на случай, если всадники прорвут строй.

Эта вторая французская волна шириной почти в милю и глубиной в три-четыре шеренги шагом спускалась по склону. Коням приходилось пробираться между телами перебитых генуэзцев.

— Построиться! — крикнули командиры конроев, когда трупы арбалетчиков остались позади, и всадники, снова послушно встав колено к колену, вступили на мягкий грунт.

Копыта на мокрой почве не производили почти никакого звука, и громче всего звенели кольчуги, гремели ножны и шуршали волочащиеся по высокой траве попоны. Барабаны на холме позади продолжали бить, но трубы смолкли.

— Видишь знамя принца? — спросил Ги Вексий ехавшего рядом сэра Саймона Джекилла.

— Вон оно.

Сэр Саймон ткнул копьем в направлении места, где бой разгорелся жарче всего. Весь конрой Вексия имел на копьях упор сразу же за острием, чтобы оно не застревало в теле жертвы. Такое копье легко вынуть и использовать снова.

— Самое высокое знамя, — добавил сэр Саймон.

— За мной! — крикнул Вексий и дал знак Генри Колли, которого назначил знаменосцем.

Колли не обрадовался такому назначению, считая, что достоин сражаться мечом и копьем, но сэр Саймон сказал, что нести копье святого Георгия — большая привилегия, и Колли пришлось смириться. Он собирался, как только начнется сеча, выбросить никчемное копье с красным полотнищем, но сейчас, оставив четкий строй, высоко поднял знамя. Воины Вексия последовали за ним, и отступление конроя оставило промежуток во французском построении. Многие французы сердито закричали, некоторые даже обвиняли Вексия в трусости, но граф Астаракский, пропуская оскорбления мимо ушей, проехал в тылу построения туда, где, по расчетам, его всадники столкнутся с солдатами принца. Там он нашел удобное место, втиснув коня и предоставив своим рыцарям пристраиваться кто как может.

В тридцати шагах слева от него на занятый англичанами холм рысцой поднимался конрой под знаменем с желтыми ястребами на синем поле. Вексий не видел вымпела мессира Гийома, как и мессир Гийом не видел герба с йейлом своего врага. Оба смотрели на холм впереди, гадая, когда же выстрелят лучники, и восхищаясь храбростью оставшихся в живых воинов первой волны, которые время от времени отступали на несколько шагов, перестраивались и снова бросались на упорный английский строй. Ни один из них не способен был прорвать линию англичан, но французы все еще пытались, даже раненые, даже на хромых конях. Потом, когда вторая волна французов приблизилась к телам генуэзских арбалетчиков, убитых английскими лучниками, с французского холма снова прозвучали трубы, и кони, прижав уши, попытались перейти в легкий галоп. Всадники натягивали поводья и неуклюже поворачивались в седлах, чтобы разглядеть через прорези в шлемах, что означает сигнал труб. Они увидели, что последние из французских рыцарей, король с личным воинством и слепой король Богемии со своими людьми рысью скачут вперед, чтобы тоже окунуться в сражение.

Французский король ехал под голубым знаменем с золотыми лилиями, а флаг короля Богемии украшали три белых пера на темно-красном поле. В бой вступала вся конница Франции. Барабанщики взмокли, священники молились, а королевские трубачи издали торжественный сигнал, предвещающий гибель английскому войску.

Брат короля граф Алансонский, начавший безумную атаку, оставившую на склоне столько убитых французов, погиб: упавший конь сломал ему ногу, а английский топор раскроил череп. Те оставшиеся в живых воины, которых он вел, были оглушены, поражены стрелами, пот заливал им глаза. Но они продолжали сражаться, поворачивая усталых коней, чтобы обрушивать мечи, палицы и топоры на пеших латников.

Англичане отражали удары щитами и рубили мечами по конским ногам.

Труба прозвучала ближе к сече, настойчиво повторяя короткую мелодию. Некоторые всадники, услышав это, поняли, что им дан приказ отойти. Не отступить, а уступить дорогу, поскольку предстояла главная атака.

— Боже, храни короля, — угрюмо проговорил Уилл Скит. У него осталось всего десять стрел, а на него шла половина Франции.

* * *

Томас уловил странный ритм сражения — неожиданные затишья и внезапные возобновления страшного побоища. Солдаты сражались, как демоны, и казались неуязвимыми, а когда всадники отступали, чтобы перегруппироваться, они обессиленно опирались на свои щиты и мечи, словно готовы были вот-вот умереть. Кони снова приближались, англичане предостерегающе кричали, и латники выпрямлялись и вновь поднимали иззубренные клинки. Шум на холме стоял оглушительный: внезапные выстрелы пушек, от которых было мало толку, кроме добавления темной адской вони к смраду боя, конское ржанье, звон и лязг оружия, пыхтение, крики и стоны людей. Умирающие кони скалили зубы и били копытами по земле. Томас сквозь заливающий глаза пот посмотрел на длинный склон, усеянный десятками, может быть, сотнями мертвых коней. За ними, приближаясь к трупам генуэзцев, погибших под шквалом стрел, мчалось на холм еще больше всадников под развернутыми яркими знаменами. Мессир Гийом? Где он? Жив ли? И тут Томас понял, что предыдущая страшная атака, когда стрелы повалили столько коней и людей, была лишь предварительной. Настоящее сражение начиналось только теперь.

— Уилл! Уилл! — позвал откуда-то из-за латников отец Хобб. — Сэр Уильям!

— Я здесь, святой отец!

Латники пропустили священника, несшего охапку стрел. За ним маленький испуганный мальчик тащил целую груду вязанок.

— Подарок от королевских стрелков, — сказал отец Хобб, вываливая связки на траву.

Томас увидел, что у этих стрел красное оперение личных лучников короля. Он взял нож, перерезал стягивающую стрелы веревку и засунул в свой мешок новый запас.

— В линию! В линию! — кричал охрипший граф Нортгемптонский.

На его шлеме у правого виска виднелась глубокая вмятина, плащ был забрызган кровью. Принц Уэльский выкрикивал оскорбления французам, которые повернули коней назад и пробирались сквозь груды мертвых и раненых.

— Лучники! — позвал граф и потянул принца назад в строй латников.

Они медленно выстраивались в боевой порядок. Двое подбирали вражеские копья, чтобы вооружить передний ряд.

— Лучники! — снова позвал граф.

Уилл Скит отвел своих стрелков на прежнюю позицию перед отрядом графа.

— Мы здесь, милорд.

— Стрелы есть?

— Немного.

— Достаточно?

— Немного, — упрямо повторил Скит.

Томас ногой отшвырнул валявшийся на земле меч. В трех шагах от него лежала мертвая лошадь, и по ее широко открытому белому глазу и окровавленному черному носу ползали мухи. На ней была бело-желтая попона, а всадника придавило тушей. Его забрало было поднято — многие французы и почти все английские латники сражались с поднятым забралом. Глаза мертвеца, смотревшие прямо на Томаса, вдруг моргнули.

— Боже милостивый! — воскликнул Томас, словно увидел призрака.

— Милосердия! — по-французски прошептал рыцарь. — Ради Бога, сжальтесь!

Томас не слышал его — воздух наполнился конским топотом и ревом труб.

— Бросьте их! Они выдохлись! — завопил Уилл Скит, поскольку некоторые из его стрелков направили стрелы на выживших после первой атаки, которые отъезжали, чтобы вновь сплотить ряды за пределами досягаемости луков. — Ждать! Ждать!

Томас взглянул налево. На протяжении мили по всему склону лежали мертвые люди и кони. Казалось, французы подобрались к английскому строю только на участке Скита. Теперь они шли снова. Сквозь заливающий глаза пот Томас смотрел на их атаку. На этот раз всадники приближались медленно, соблюдая дисциплину. Шлем одного рыцаря в переднем ряду французов украшал причудливый бело-желтый плюмаж, как на турнире. Этот не жилец, подумал Томас, ни один лучник не удержится от такой цветистой цели.

Томас взглянул на побоище перед строем. Были ли среди убитых англичане? Это казалось невероятным, но он не увидел ни одного. Какой-то француз с глубоко засевшей в бедре стрелой, шатаясь, кружил среди трупов, потом упал. Его кольчуга была прорвана на поясе, забрало болталось на одной заклепке. На мгновение, сомкнув руки на рукояти меча, он напомнил богомольца, а потом медленно повалился вперед. Раненый конь ржал. Кто-то попытался встать, и Томас увидел у него на руке красный крест святого Георгия и красно-черные квадраты графа Оксфордского на кольчуге. Так что потери были и у англичан.

— Ждать! — кричал Уилл Скит.

Томас увидел, что всадники приблизились, значительно приблизились. Он поднял свой черный лук. Сегодня уже было выпущено столько стрел, что мозолистые пальцы на правой руке болели, а кисть левой руки до крови натерло гусиным оперением. Мышцы спины и рук ломило. Мучила жажда.

— Ждать! — снова крикнул Скит, и Томас на несколько дюймов отпустил тетиву.

Приблизившийся строй второй волны французов нарушился из-за валявшихся тел арбалетчиков. Всадники перестраивались и были уже в пределах досягаемости стрел. Однако Уилл Скит, зная, как мало остается стрел, хотел, чтобы ни одна не пропала зря.

— Цельтесь наверняка, ребята, — крикнул он. — У нас не так много стрел, чтобы транжирить их, так что цельтесь наверняка! Убивайте чертовых коней!

Луки натянулись до предела, и тетива огнем обожгла натертые пальцы Томаса.

— Пора! — крикнул Скит, и новый рой стрел пронесся над склоном — на этот раз среди белых перьев были красные.

Тетива Джейка лопнула, и он, чертыхаясь, шарил в поисках запасной. Вылетела вторая стрела, зажужжав в воздухе, а когда первая достигла цели, третья уже лежала на тетиве. Кони заржали и встали на дыбы. Всадники вздрогнули и вонзили шпоры в конские бока, словно поняв, что скорейший способ избежать стрел — подскакать к ним вплотную. Томас стрелял снова и снова, не думая, лишь выискивая коня, провожая его наконечником стрелы, а потом отпуская тетиву. Он достал стрелу с белым оперением и, увидев кровь на перьях, понял, что его пальцы стерты — впервые с детства. Он стрелял опять и опять, пока на пальцах не выступило мясо, и чуть ли не плакал от боли, но зато вторая атака утратила свою сплоченность, потому что зазубренные стрелы терзали коней и всадники натолкнулись на трупы, оставшиеся после первой атаки. Французы замешкались, не в состоянии двигаться дальше под разящими стрелами, но и не желая отступать. Кони и всадники падали, барабаны били, а арьергард толкал передних на окровавленную землю, где их подстерегали ямы и разили стрелы. Томас выстрелил снова и, увидев, как стрела с красным оперением вошла в конскую грудь, полез в мешок за следующей, но обнаружил, что там осталась всего одна. Он выругался.

— Стрелу, кто-нибудь! — крикнул Сэм, но стрел ни у кого не осталось.

Томас выпустил свою последнюю и обернулся, собираясь через просвет в строю скрыться от всадников, до которых дошло, что у врага наконец кончились стрелы. Но просвета не было.

Сердце его заколотилось в полном ужасе. Бежать было некуда, а французы приближались. Почти не думая, он ухватил лук за конец и швырнул его через строй английских латников. Теперь лук только мешал, от него следовало избавиться. Томас поднял с земли чей-то щит, надеясь на Бога, что на щите английские знаки различия. Просунув левую руку в тугие ремни, он вынул меч, шагнул назад и встал меж двух выставленных латниками копий. Остальные стрелки проделали то же самое.

— Пропустите лучников! — крикнул граф Нортгемптонский. — Пропустите!

Но латники были слишком напуганы быстро приближающимися французами, чтобы раздвинуться.

— Крышка! — крикнул кто-то. — Нам крышка!

В его голосе слышалась истерика.

Теперь, когда стрелы кончились, французские всадники уверенно пробирались по склону меж трупов и ям. Они опустили копья и пришпорили коней, требуя от них последнего рывка перед столкновением с врагом. Попоны забрызгала грязь, на них колыхались воткнувшиеся стрелы. Глядя на копье, Томас поднял незнакомый щит и думал, до чего же страшны вражеские лица.

— Все будет хорошо, — послышался сзади спокойный голос. — Держи щит повыше и бей в коня.

Томас бросил взгляд назад и увидел седовласого Реджиналда Кобгема — старый воин сам встал в передний ряд.

— Сплотились! — скомандовал Кобгем.

Кони были над ними, огромные и высокие, копья неслись прямо в грудь, топот копыт и звон доспехов ошеломлял. Французы победно кричали, пригнувшись в броске.

— А теперь убьем их! — крикнул Кобгем.

Копья ударили в щиты, Томас опрокинулся навзничь, и копыто задело его по плечу, но кто-то сзади подхватил его и прижал к вражескому коню. В тесноте было не взмахнуть мечом, щит примкнул к боку, в ноздрях стоял запах крови и конского пота. Что-то ударило его по шлему, отчего в голове зашумело и в глазах потемнело, но чудесным образом давление пропало; перед ним мелькнул кусочек дневного света, и он, шатаясь, шагнул туда, размахивая мечом.

— Щит выше! — послышался голос, и Томас инстинктивно повиновался.

Щит тут же разлетелся. Туман перед глазами пропал, и Томас увидел перед собой яркую попону, а слева, в стремени, ногу в кольчужном башмаке.

Он вонзил меч в брюхо коню, и животное шарахнулось в сторону, таща Томаса за собой за застрявший меч. Неистовым рывком ему удалось освободить клинок, так что тот с размаху стукнул по английскому щиту.

Атака не прорвала строй, а ударилась в него, как море в скалу. Кони отпрянули назад. Английские латники шагнули вперед — рубить всадников, а те побросали копья и взялись за мечи. Томаса оттеснили в сторону. Он тяжело дышал, в голове стоял туман, кровь заливала глаза. Голова превратилась в комок боли. Перед ним лежал мертвый лучник с пробитой копытом головой. Почему на нем не было шлема? Потом латники откатились назад. Новые всадники пробрались сквозь убитых, усиливая напор; все стремились к высокому знамени принца Уэльского. Томас со всей силы ударил щитом по конской морде, ощутил скользящий удар по мечу и вонзил клинок коню в бок. Всадник сражался с кем-то с другой стороны коня, и Томас, увидев небольшой просвет между его кольчугой и высокой лукой седла, ткнул мечом в живот француза. Он услышал, как злобный крик перешел в стон боли, а потом конь стал оседать на него. Оттолкнув кого-то, Томас отскочил, прежде чем конь упал, гремя броней и молотя копытами. Английские латники обступили умирающее животное, готовясь встретить нового врага. Какой-то конь с глубоко засевшим в задней ноге железным гарро встал на дыбы и колотил передними копытами. Другой конь попытался укусить Томаса, и тот ударил его щитом, а потом замахнулся на всадника мечом. Француз метнулся прочь, и Томасу пришлось высматривать нового врага.

— Пленных не брать! — кричал граф, увидев, как кто-то пытается вывести француза из сечи.

Граф отбросил щит и орудовал мечом, как дровосек топором, держа его обеими руками и вызывая французов подойти к нему. И они подходили. Новые и новые всадники проталкивались в мясорубку. Казалось, им нет числа. Один француз нижним краем щита ударил англичанина по шлему, повернул коня и вонзил меч в спину лучника, снова повернулся и сразил все еще оглушенного щитом латника.

— Монжуа и Сен-Дени! — кричал он.

— Святой Георгий!

Граф Нортгемптонский с поднятым забралом и забрызганным кровью лицом ударил мечом в щель в шанфроне и попал коню в глаз. Тот встал на дыбы, и всадник упал под копыта напиравшего сзади коня. Граф высматривал принца и не мог найти, а потом уже не было возможности искать, поскольку через сечу, сметая с пути друзей и врагов без различия и нацелив копья на штандарт принца, наступал новый конрой с белыми крестами на черных щитах.

Увидев, как на него надвигается копье с упором за острием, Томас припал к земле и свернулся в комок. Тяжелый жеребец пронесся мимо.

— Монжуа и Сен-Дени! — раздался голос сверху. Конрой графа Астаракского добрался до цели.

* * *

Мессир Гийом д'Эвек никогда не видел ничего подобного. И надеялся, что больше никогда не увидит. Он наблюдал, как великое войско разбивается о строй пеших солдат.

Правда, битва еще не была проиграна, и мессир Гийом убеждал себя, что ее еще можно выиграть, но в то же время он ощущал в себе неестественную вялость. Он любил войны. Любил упоение битвы, наслаждался навязыванием своей воли врагу и извлекал из сражений выгоду для себя. А сейчас он вдруг понял, что ему не хочется подниматься на холм. В этом месте было что-то роковое, но мессир отогнал эту мысль и пришпорил коня.

— Монжуа и Сен-Дени! — крикнул мессир Гийом, поймав себя на том, что лишь изображает рвение.

Никого больше не одолевали подобные сомнения. Рыцари начали толкаться, направляя копья на английский строй. Стрелы летели теперь очень редко, и совсем ни одной не вылетело из хаоса, где так высоко развевалось знамя принца Уэльского. Рыцари наскакивали на английский строй по всему фронту, врубаясь в ряды мечами и топорами, и все больше и больше солдат поднимались по склону, чтобы присоединиться к яростной сече на правом фланге англичан. Именно там, сказал себе мессир Гийом, сражение будет выиграно, а англичане опрокинуты. Конечно, будет нелегко прорубиться сквозь войска принца, дело будет кровавое, но, когда французская конница окажется в тылу английского строя, он рухнет, как гнилое дерево, и никакие подкрепления с вершины холма не смогут остановить панического бегства. Так что в бой, сказал себе мессир Гийом, но все равно его подтачивал страх, что он скачет в ад. Он никогда не ощущал ничего подобного и ненавидел это чувство, проклиная себя за трусость.

Вниз по склону, шатаясь, шел спешенный французский рыцарь с оторванным забралом, в кровоточащей руке он сжимал сломанный меч, а в другой держал остатки расколотого пополам щита. Рыцарь упал на колени, и его стошнило. Чей-то конь без всадника с болтающимися стременами и вытаращенными глазами скакал наперерез атаке, волоча по траве разорванную попону. Дерн здесь был утыкан стрелами с белым оперением, и поле боя напоминало заросший цветами луг.

— Вперед! Вперед! Вперед! — орал мессир Гийом на своих солдат, но знал, что кричит на себя.

Раньше он никогда бы не послал их на поле боя такими словами, а крикнул бы «За мной!», и поэтому он ругал себя и выискивал жертву для своего копья, заодно поглядывая на ямы. Он старался не обращать внимания на сечу рядом. Мессир Гийом хотел расширить зону рукопашной, пробуравив английский строй там, где с ним еще не было серьезного столкновения. Погибни героем, сказал он себе, донеси свое копье на холм, и пусть никто не упрекнет мессира Гийома д'Эвека в трусости.

Тут справа раздался торжествующий крик, и он осмелился взглянуть туда, отведя глаза от ям. Он увидел, как знамя принца Уэльского опрокинулось в гуще битвы. Французы ликовали, и угрюмость мессира Гийома как по волшебству пропала, поскольку впереди, там, где раньше был флаг принца Уэльского, реяло французское знамя. Но тут он узнал это знамя. И уставился на него. Он увидел йейла с чашей и, шенкелями повернув коня, крикнул своим людям, чтобы те следовали за ним.

— В бой! — проревел он.

Убивать. И больше в нем не осталось ни вялости, ни сомнений. Мессир Гийом нашел своего врага.

* * *

Король видел, как вражеские рыцари с белыми крестами на щитах ворвались в строй его сына, а потом знамя принца упало. Он не находил черных доспехов сына. Но на его лице ничего не отражалось.

— Пустите меня! — попросил епископ Даремский.

Король согнал слепня с шеи кобылы и сказал епископу:

— Помолитесь за него.

— Черт побери, что толку в молитве! — сказал епископ и поднял палицу. — Пустите меня, сир!

— Вы нужны мне здесь, — мягко проговорил король, — а мальчик должен учиться, как учился я.

«У меня есть другие сыновья, — говорил себе Эдуард Английский, — хотя ни один не похож на этого. Этот сын когда-нибудь станет великим королем, королем-воином, грозой наших врагов. Если останется жив. И он должен научиться выживать в хаосе и ужасе битвы».

— Вы останетесь здесь, — твердо сказал он епископу и подозвал герольда. — Этот знак, — спросил он, указывая на красный флаг с йейлом, — чей он?

Герольд долго смотрел, потом наморщил лоб, пытаясь что-то припомнить.

— Ну? — поторопил его король.

— Я не видел его шестнадцать лет, — ответил герольд с сомнением в голосе, — но, кажется, это герб семейства Вексиев, сир.

— Вексиев? — переспросил король.

— Вексиев? — проревел епископ. — Вексии! Проклятые предатели! Они бежали из Франции в царствование вашего прадеда, сир, и он дал им земли в Чешире. А потом они приняли сторону Мортимера.

— А, — с полуулыбкой сказал король.

Значит, Вексии поддержали его мать и ее любовника Мортимера, которые вместе пытались не допустить его до трона. Неудивительно, что они хорошо сражаются — мстят за утрату своих чеширских владений.

— Старший сын никогда не покидал Англию, — сообщил епископ, глядя вниз, на растекающийся по склону бой. Ему пришлось повысить голос, чтобы перекрыть звон стали. — Он был странный тип. Стал священником! Поверите ли? Старший сын! Он заявлял, что не такой, как отец, но мы все же упрятали его под замок.

— По моему указанию? — спросил король.

— Вы были слишком молоды, сир, и один из ваших советников позаботился, чтобы священник Вексий не мог причинить бед. Он упек его в монастырь, а там бил и мучил голодом, пока не убедился, что тот святой. После этого Вексий стал безвреден, и его послали гнить в один деревенский приход. А теперь, наверное, он уже умер.

Епископ нахмурился: он увидел, как английский строй под натиском рыцарей Вексия выгнулся назад.

— Пустите меня, сир, — взмолился он, — молю вас, дайте мне с моими людьми вступить в бой.

— Я просил вас молить Бога, а не меня.

— У меня молятся два десятка священников, и то же самое делают французы. Мы оглушаем Господа своими молитвами. Пожалуйста, сир, прошу вас!

Король смягчился.

— Идите пешком, — сказал он епископу, — и лишь с одним конроем.

Епископ с торжествующим воплем неуклюже соскользнул с коня.

— Баррат! — крикнул он одному из своих латников. — Приведи своих людей! Давай!

Подняв свою зловещую окованную палицу с острыми шипами, епископ побежал по склону, крича французам, что пришла их смерть.

Герольд пересчитал рыцарей в конрое, бросившемся вслед за епископом.

— Могут ли два десятка иметь значение? — спросил он короля.

— Для моего сына — нет, — ответил тот в надежде, что сын еще жив, — но они имеют значение для епископа. Боюсь, я приобрел бы врага в лице Церкви, если бы не дал выход его страсти.

Он смотрел, как епископ растолкал задние ряды англичан и с диким ревом ринулся в сечу. По-прежнему не было видно ни черных доспехов принца, ни его штандарта.

Герольд отъехал от короля, а тот перекрестился и вынул меч с рубинами, убеждаясь, что дождь накануне не вызвал ржавчины в металлическом горле ножен. Оружие вышло достаточно легко. Эдуард подумал, что оно еще может понадобиться, но пока лишь положил руки в кольчужных перчатках на луку седла и стал смотреть на битву. Он решил, что даст сыну выиграть ее. А иначе потеряет сына.

Герольд украдкой взглянул на своего короля и увидел, что глаза Эдуарда Английского закрыты. Король молился.

* * *

Сражение растянулось по холму. Теперь все части английского строя сошлись с противником, хотя во многих местах столкновение было вялым. Стрелы внесли свой вклад, но больше их не осталось, и французские всадники могли атаковать пеших латников. Некоторые французы пытались прорвать строй, но большинство удовлетворялись тем, что выкрикивали оскорбления в надежде выманить горстку пеших англичан из-за стены щитов. Однако англичане соблюдали дисциплину и отвечали на оскорбления оскорблениями, приглашая французов подойти и погибнуть от их мечей. Только там, где развевалось знамя принца Уэльского, бой кипел и на сотню шагов с обеих сторон оба войска перемешались и перепутались. Французы сломали английский строй, но не прорвались сквозь него. Задние ряды все еще обороняли холм, а солдаты передних рядов рассеялись среди врагов и сражались в окружении всадников. Графы Нортгемптонский и Уорвикский пытались восстановить порядок, но сам принц Уэльский сломал построение своим нетерпением перенести бой на противника, и его телохранители спустились по склону к ямам, где валялось множество коней с переломанными ногами. Там-то Ги Вексий и сразил копьем знаменосца принца, а кони его конроя растоптали железными подковами огромный флаг с лилиями, леопардами и золотой бахромой.

Томас находился в двадцати ярдах оттуда, забившись под окровавленное брюхо мертвой лошади и вздрагивая каждый раз, когда рядом ступал другой конь. Шум оглушил его, но сквозь крики и удары послышались английские голоса, и, подняв голову, Томас увидел Уилла Скита, отца Хобба, горстку стрелков и двух латников, отбивающихся от французских всадников. Ему хотелось остаться в своем пропахшем кровью убежище, но он заставил себя выбраться и подбежать к Скиту. По его шлему скользнул французский меч, и Томас отскочил от конского крупа и нырнул в маленькую группу.

— Еще жив, парень? — спросил Скит.

— Божьей милостью! — воскликнул Томас.

— Он нами не интересуется. Давай, скотина! Иди сюда! — позвал Скит француза, но тот предпочел направить уцелевшее копье к сече, разгоревшейся вокруг упавшего штандарта. — Они все прибывают, — с удивлением проговорил Уилл. — Этим чертовым ублюдкам нет конца!

Один лучник в бело-зеленом камзоле, без шлема и с глубокой кровоточащей раной в плече метнулся в сторону отряда Скита. Какой-то француз увидел его и, повернув коня, мимоходом зарубил боевым топором.

— Скотина! — выругался Сэм и, прежде чем Скит успел остановить его, бросился вперед и вскочил на круп французского коня.

Он обхватил всадника за шею и просто повалился назад, увлекая рыцаря из седла за собой. Два вражеских латника попытались вмешаться, но им заслонил путь конь жертвы.

— Прикроем его! — крикнул Скит и повел свой отряд на подмогу Сэму, который колотил кулаками по доспехам француза.

Оттащив Сэма, Скит воткнул меч в грудь француза.

— Ублюдок! Никто не имеет права убивать лучников. Ублюдок! — яростно орал он, потом повернул клинок, вогнал его поглубже в тело и выдернул.

Сэм с ухмылкой поднял боевой топор убитого.

— Подходящее оружие, — сказал он и, обратясь к двоим рыцарям, скакавшим на подмогу французу, с воплем «Ублюдки! Ублюдки!» рубанул ближайшего коня.

Скит и один из латников рубились мечами возле другой лошади. Томас попытался прикрыть их щитом и ударил мечом француза, но клинок отскочил от доспехов, а потом два окровавленных коня унеслись прочь.

— Держаться вместе! — крикнул Скит. — Держаться вместе! Прикрой нам тыл, Том.

Томас не отозвался.

— Том! — снова крикнул Скит.

Но Томас увидел копье. На поле боя были тысячи копий, большинство раскрашенные спиральными полосами, а это было все черное, покоробившееся и ветхое. Это было копье святого Георгия, в годы его детства висевшее в паутине нефа. Теперь копье использовали как древко штандарта, и на серебряном наконечнике развевалось кроваво-красное полотнище, а на нем красовался серебряный йейл. Сердце у Томаса екнуло. Копье здесь! Все тайны, которых он так хотел избежать, поджидали его на поле боя. Вексий были здесь. И вероятно, убийца его отца тоже.

— Том! — снова крикнул Скит.

Томас указал на флаг.

— Я должен убить его владельца!

— Не будь дураком, Том, — прокричал Скит и замахнулся мечом на примчавшегося по склону всадника.

Тот попытался отвернуть от отряда пеших англичан, но отец Хобб, единственный еще сохранивший лук, швырнул свое оружие под ноги коню. Жеребец запутался в тетиве и, сломав цевье, рухнул на землю, а Сэм всадил топор в спину закричавшему всаднику.

— Вексий! — что есть мочи крикнул Томас. — Вексий!

— Совсем потерял свою чертову голову, — сказал Скит отцу Хоббу.

— Нет, — возразил священник, — он знает, что делает.

Теперь отец Хобб остался без оружия, но, когда Сэм своим новым топором закончил кромсать француза, священник взял у убитого его фальшион и одобрительно взвесил на руке.

— Вексий! Вексий! — вопил Томас.

Один из рыцарей близ штандарта с йейлом услышал его крик и повернул шлем со свиным рылом. Томасу показалось, что француз смотрел на него через прорези долгое время, хотя на самом деле это не могло занять больше одного-двух мгновений, потому что на него нападали пешие англичане. Рыцарь искусно отбивался, его конь исполнял боевой танец, не давая подрезать сухожилия. Всадник отбил меч одного английского латника и левой шпорой полоснул по лицу другого, а потом повернул своего ретивого коня и ударом меча убил первого. Второй латник отступил, а свинорылый рыцарь развернулся и поскакал прямо на Томаса.

— Ищешь себе беды, — прорычал Скит, но подскочил к Томасу.

В последний момент рыцарь отклонился и опустил меч. Томас отбил меч щитом, но его потрясла сила удара, чуть не вывихнувшего ему левое плечо. Конь проскакал мимо, развернулся, и рыцарь ударил снова. Скит мечом рубанул коня, но на том под попоной оказалась кольчужная броня, и меч лишь скользнул по ней. Томас снова отбил удар, чуть не упав при этом на колени. Всадник отъехал на три шага и, пока его конь поворачивался, правой рукой поднял свиное рыло шлема. И Томас увидел, что это сэр Саймон Джекилл.

В нем вскипела злоба, и, не обращая внимания на предостерегающий крик Скита, он, размахивая мечом, бросился вперед. Сэр Саймон с презрительной легкостью отбил удар, вышколенный конь чуть отшагнул в сторону, и клинок рыцаря опустился на голову противника. Томас стремительно отпрянул в сторону, но, несмотря на всю его быстроту, меч с оглушительной мощью ударил его по шлему.

— На этот раз тебе конец, — сказал сэр Саймон и с немыслимой силой нанес Томасу колющий удар в защищенную кольчугой грудь.

Но тот, споткнувшись о чей-то труп, как раз падал навзничь. Удар меча лишь подтолкнул его, и Томас растянулся на спине. Голова кружилась от полученного по шлему удара. Больше никто не мог ему помочь, ведь он отбился от отряда Скита. Уилл рубился с налетевшими новыми всадниками. Томас попытался встать, но голова разламывалась от боли, а грудь отказывалась дышать после удара меча. Сэр Саймон наклонился в седле, и его клинок потянулся к незащищенному лицу Томаса.

— Чертов ублюдок, — проговорил рыцарь, и тут его рот широко открылся, словно в зевке.

Рыцарь уставился на Томаса, а потом выплюнул ему в лицо струю крови. Чье-то копье вошло сэру Саймону в бок, и Томас, протерев глаза от крови, увидел, что это желто-синее копье держит какой-то всадник. Француз? Только французы бились верхом. Всадник выпустил копье, оставив его в боку сэра Саймона. Тот, закатив глаза, закачался в седле, задыхаясь и умирая. И тут Томас увидел попону коня. Желтые ястребы на синем поле.

Он с трудом поднялся на ноги. «Боже милостивый, — думал он, — надо научиться владеть мечом. Одного лука мало». Мимо него двигались люди мессира Гийома, врезаясь в конрой Вексиев. Уилл Скит крикнул Томасу, чтобы возвращался, но тот упрямо следил за воинами мессира Гийома. Француз против француза! Вексии почти прорвали английский строй, но теперь им пришлось обороняться от атаки с тыла, а английские латники пытались стянуть их с коней.

— Вексий! Вексий! — кричал мессир Гийом, не зная, под которым забралом скрывается его враг.

Он снова и снова рубил по чьему-то щиту, пока всадник не откинулся назад, потом опустил меч на шею коня, и тот упал, а какой-то англичанин, священник, фальшионом отсек рыцарю Вексия голову.

Вдруг что-то яркое взметнулось над хаосом сечи, и мессир Гийом взглянул направо. Знамя принца Уэльского было отбито и снова поднято. Он вновь стал высматривать Вексия, но увидел только полдюжины всадников с белыми крестами на черных щитах. Подняв щит, мессир Гийом пришпорил коня, направляясь к ним, и, отразив топор, рубанул всадника мечом по бедру. Ощутив удар сзади, он коленями повернул коня и отбил сильный удар клинка. Люди вокруг кричали, спрашивая, почему он сражается против них. Штандарт Вексия начал падать, коню знаменосца подрезали сухожилия. Два лучника кромсали ноги коня. Серебряный йейл упал в гущу сражения. Генри Колли выпустил древнее копье, чтобы взяться за меч.

— Ублюдки! — кричал он на англичан, подрезавших сухожилия его коню. — Ублюдки!

Колли рассек мечом чье-то покрытое кольчугой плечо, но тут громкий рев заставил его обернуться. Мощного сложения человек в латах и кольчуге, с крестом на шее, потрясал палицей. Колли, все еще на своем падающем коне, замахнулся на епископа, но тот отразил меч щитом и палицей ударил его по шлему.

— Именем Господа! — проревел епископ, выдирая железные шипы из искореженного шлема.

Колли был мертв, его череп проломлен. Епископ обрушил окровавленную палицу на коня под желто-синей попоной, но всадник в последнее мгновение увернулся.

Мессир Гийом не видел епископа с палицей. Зато он заметил в конрое Вексия одного всадника в более изысканных, чем у других, доспехах и погнал своего коня к нему. Но конь зашатался, и рыцарь, оглянувшись, увидел сквозь прорези в шлеме, что англичане рубят его лошадь по задним ногам. Он отбил их мечи, но конь уже оседал, а громкий голос гремел:

— Прочь с дороги! Я хочу убить этого ублюдка. Именем Господа, прочь с дороги!

Мессир Гийом не понимал слов. Вдруг его шею обхватила чья-то рука, и его выволокли из седла. Он яростно закричал, но тут же лишился дыхания, ударившись о землю. Кто-то прижимал его к земле, и мессир Гийом попытался ударить мечом, но рядом бился раненый конь, угрожая придавить его. Противник мессира Гийома оттащил рыцаря в сторону, а потом вырвал у него меч и приказал:

— Лежите здесь!

— Этот чертов ублюдок мертв? — проревел епископ.

— Мертв, мертв! — ответил Томас.

— Хвала Господу! Вперед! Вперед! Бей их!

— Томас? — выдавил из себя мессир Гийом.

— Не двигайтесь! — ответил тот.

— Мне нужен Вексий!

— Они ушли! Ушли! Лежите смирно!

Ги Вексий, чувствуя натиск с обеих сторон и видя, что его красный флаг упал, отвел трех оставшихся рыцарей назад, но только чтобы присоединиться к последним французским всадникам. В бой вступил сам король вместе со своим другом, королем Богемии. Хотя и слепой, Иоанн Богемский настоял на участии в сражении. Его телохранители связали поводья своих коней и поместили королевского скакуна в середину, чтобы он никуда не свернул.

— Прага! — издали они свой боевой клич. — Прага!

Сын короля принц Карл тоже присоединился к отряду.

— Прага! — закричал он, когда богемские рыцари бросились в последнюю атаку, больше похожую на неуверенное продвижение среди груды трупов, еле шевелившихся тел и обезумевших лошадей.

Принц Уэльский остался жив. Золотой ободок наполовину срубили с его шлема, и верхний край щита раскололся в пяти-шести местах, но теперь принц вел войско в контратаку. Сотня солдат с ним, рыча и вопя, страстно жаждали добить последнего врага, пришедшего в меркнущем свете на место побоища, где уже погибло столько французов.

Граф Нортгемптонский, приводивший в порядок задние ряды войска принца, чтобы они держали строй, ощутил, что ход боя переменился. Страшный натиск на английских латников ослаб, и, хотя французы пытались снова атаковать, лучшие их воины были ранены или убиты, а новые подходили слишком медленно. Он крикнул своим солдатам, чтобы те следовали за ним.

— Просто бейте их! — кричал он. — Убивайте!

Лучники, латники и даже хобелары, пришедшие из составленных кольцами телег, что прикрывали пушки на флангах строя, набросились на французов. Томасу, присевшему на корточки рядом с мессиром Гийомом, это напомнило безудержную ярость атак у Канского моста. Выплеснулось на волю безумие, кровавое безумие, и французам оно несло смерть. Англичане натерпелись в этот долгий летний вечер и, стремясь отомстить за страх, испытанный при виде налетавших на них огромных коней, яростно убивали королевских всадников. Их вел принц Уэльский, он сражался бок о бок с лучниками и латниками, в кровавом ожесточении рубил коней и рыцарей. Погиб король Майорки, и граф Сен-Поль, и герцог Лорренский, и граф Фландрский. Потом упало богемское знамя с тремя белыми перьями, а слепого короля стащили на землю и изрубили топорами и мечами. Королевский выкуп погиб вместе с королем, а его сын истек кровью на теле отца, поскольку телохранители, стесненные мертвыми конями, все еще привязанными к живым, были перебиты англичанами по одному. Наступавшие не выкрикивали боевой клич, а просто безумно выли, как пропащие души. Они были все в крови, она забрызгала их, текла по ним, пропитала их, но это была французская кровь. Принц Уэльский клял умирающих богемцев, которые не давали ему добраться до французского короля, чье сине-золотое знамя все еще развевалось. Два английских латника рубили королевского коня, на них набросились королевские телохранители, другие англичане набежали, чтобы стащить Филиппа на землю. Принцу Уэльскому хотелось быть там, чтобы самому захватить в плен вражеского короля, но один из богемских коней, умирая, привстал рядом, и принц, все еще в шпорах, зацепился за конскую попону. Он пошатнулся. В этот момент Ги Вексий увидел черные доспехи, королевский плащ и сломанный золотой ободок, а также заметил, что принц потерял равновесие, зажатый среди умирающих коней.

Вексий развернулся и бросился вперед. Томас увидел, как Вексий повернул коня. Он не мог дотянуться до него мечом, для этого нужно было перебраться через тех же коней, где застрял принц. Но под правой рукой оказалось черное ясеневое копье с серебряным наконечником, и, схватив его, Томас бросился на всадника. Скит со своим старым мечом тоже был здесь, он перелезал через богемских коней.

Копье святого Георгия ударило Ги Вексия в грудь. Серебряное острие смялось и запуталось в малиновом полотнище, но у старого ясеневого древка хватило крепости отбросить всадника назад и не дать его мечу дотянуться до принца, которого два латника в это время отцепляли от попоны. Вексий ударил снова, вытянувшись в седле, и Уилл Скит с ревом обрушил на него меч. Но Вексий принял удар черным щитом. Обученный конь инстинктивно перешел в атаку, и всадник нанес сокрушительный удар.

— Нет! — вскрикнул Томас.

Он снова ткнул копьем, но это было слабое оружие, и сухое ясеневое древко треснуло, ударившись о щит Вексия. Уилл Скит оседал на землю, через пробоину в его шлеме текла кровь. Вексий занес меч, чтобы снова ударить его, а Томас споткнулся. Меч рассек голову Скита, и черная маска Вексиева забрала повернулась к Томасу. Уилл Скит лежал на земле без движения. Конь Вексия повернулся таким образом, чтобы хозяин мог наиболее удачно нанести удар, и в блеске французского меча Томас увидел свою смерть. В панике и отчаянии он ткнул концом сломанного черного копья в раскрытый рот коня и вонзил деревяшку в язык животного. Жеребец заржал, шарахнулся в сторону и встал на дыбы, а Вексия отшвырнуло на заднюю луку седла.

Конь с безумными белыми глазами за шанфроном и с окровавленным ртом снова повернулся к Томасу, но принц Уэльский наконец освободился и со своими латниками набросился на Вексия с другой стороны. Всадник отбил меч принца, но, увидев, что перевес не на его стороне, погнал коня прочь, через битву, подальше от опасности.

— Чаша моя преисполнена! — вдруг крикнул Томас на латыни, сам не зная почему.

Слова сами вышли из него, слова его умирающего отца. Однако они заставили Вексия обернуться. Он взглянул через прорези в шлеме и увидел черноволосого парня с его собственным знаменем в руках. Но тут новая волна объятых мщением англичан хлынула по склону, и Вексий снова пришпорил коня и помчался через побоище, через умирающих людей и разбитые надежды Франции.

С вершины английского холма доносились ликующие крики. Король приказал конным рыцарям резерва атаковать французов. Они взяли наперевес копья, из обоза вывели новых коней, и многие смогли сесть верхом, чтобы преследовать разбитого врага.

Иоанн Эноский, властитель Бомона, взял у короля Франции поводья и повел коня Филиппа прочь от побоища. Одного королевского коня убили англичане, и его пришлось заменить. Сам король получил рану на лице, поскольку настоял, что будет сражаться с поднятым забралом, чтобы французы видели его на поле боя.

— Пора уходить, сир, — мягко проговорил Иоанн.

— Все кончено? — спросил Филипп.

На его глазах блестели слезы, а в голосе слышалось неверие.

— Кончено, сир.

Англичане выли, как бешеные псы, а рыцарство Франции дергалось в конвульсиях и истекало кровью на склоне холма. Иоанн Эноский не понимал, как это получилось, он лишь видел, что битва, орифламма и честь Франции — все проиграно.

— Пойдемте, сир, — сказал он и потянул королевского коня прочь.

Группы французских рыцарей на конях под попонами, утыканными стрелами, скакали через долину к дальнему лесу, темневшему в наступающей ночи.

— Тот астролог, Иоанн, — сказал французский король.

— Сир?

— Пусть его казнят. Страшной казнью. Ты слышишь меня? Страшной!

Устремляясь прочь с горсткой оставшихся телохранителей, король плакал.

Французы бежали, ища спасения в сгущавшихся сумерках, их отступление перешло в галоп. Английские всадники прорвались сквозь остатки рухнувшего французского строя и пустились в преследование.

Среди убитых и раненых ходили латники. Казалось, что английский склон дрожит — это дергались в конвульсиях умирающие люди и кони. Долину усеивали тела генуэзцев, убитых собственными нанимателями. Внезапно стало очень тихо. Не было слышно ни лязга оружия, ни хриплых криков, ни барабанного боя. Только стоны и редкие вскрики, но это казалось тишиной. Ветер шевелил упавшие знамена и теребил белые перья торчащих стрел, напоминавших мессиру Гийому луговые цветы.

Все было кончено.

* * *

Сэр Уильям Скит остался жив. Он не мог говорить, в его глазах не было жизни, он словно оглох. Он не мог встать, хотя и попытался. Томас приподнял его, но потом ноги Скита подогнулись, и он осел на окровавленную землю.

Отец Хобб с необычайной осторожностью снял с него шлем. По седым волосам Скита хлынула кровь, и Томас вскрикнул, увидев оставленную мечом рану на голове: осколки черепа, пряди волос и обнажившиеся мозги...

— Уилл... — Томас опустился рядом с ним на колени. — Уилл...

Скит посмотрел на него, не узнавая. В его пустых глазах застыла полуулыбка.

— Уилл! — позвал Томас.

— Он умирает, Томас, — тихо проговорил отец Хобб.

— Нет! Черт побери, нет! Вы слышите? Он будет жить. Молитесь за него, черт бы вас побрал!

— Помолюсь, видит Бог, помолюсь, — успокоил Томаса священник, — но сначала нужно постараться его вылечить.

Помогла Элеонора. Она обмыла рану, и они вместе с отцом Хоббом сложили обломки черепа, как кусочки черепицы. Потом Элеонора оторвала лоскут от своего голубого платья и осторожно перебинтовала раненому голову, завязав концы под подбородком. Скит стал похож на старушку в платке. Пока Элеонора и священник перевязывали его, Уилл не издал ни звука, а если и ощущал какую-то боль, то ничем этого не выказал.

— Попей, Уилл, — сказал Томас и протянул ему взятую у погибшего француза бутыль с водой.

Скит его не услышал. Элеонора взяла сосуд и поднесла к губам Уилла, но вода потекла по его подбородку.

Уже стемнело. Сэм и Джейк развели костер, боевым топором изрубив на дрова французские копья. Уилл Скит сидел у огня. Он дышал, но этим все и ограничивалось.

— Я видел такое раньше, — сказал Томасу мессир Гийом. Он почти не говорил после битвы, но теперь сел рядом с Томасом и смотрел, как его дочь ухаживает за Скитом. Тот принял из ее рук пищу и воду, однако не ответил, когда она попыталась заговорить с ним.

— Он поправится? — спросил Томас.

Мессир Гийом пожал плечами.

— Я видел однажды, как человеку разрубили череп. Он прожил еще четыре года, но только благодаря присмотру сестер в аббатстве.

— Он будет жить! — убежденно воскликнул Томас.

Мессир Гийом поднял руку Скита, подержал несколько секунд и выпустил.

— Возможно, — проговорил он скептически. — Он был тебе близок?

— Он был мне как отец.

— Отцы умирают, — мрачно сказал рыцарь.

Он казался опустошенным, как человек, обративший меч против своего короля и нарушивший свой долг.

— Он будет жить, — упрямо повторил Томас.

— Спи, — сказал мессир Гийом. — Я присмотрю за ним.

Томас уснул среди трупов, на боевой позиции, где стонали раненые, а ночной ветер шевелил белые гусиные перья истыкавших долину стрел. Состояние Уилла Скита к утру не изменилось. Он так и сидел с пустыми глазами, глядя в никуда.

— Я разыщу графа, — сказал отец Хобб, — и пусть он отправит Уилла в Англию.

Войско вяло шевелилось. Сорок английских латников и столько же лучников похоронили в Креси в церковном дворе, но сотни французских трупов, за исключением принцев и высшей знати, оставили лежать на холме. Жители Креси, если захотят, смогут похоронить их сами, а Эдуарду Английскому не было до них дела.

Отец Хобб искал графа Нортгемптонского. Сразу после рассвета на подмогу уже разбитому войску прибыли две тысячи французских пеших ополченцев. В утренней дымке они приняли приветствующих их всадников за своих, но тут рыцари опустили забрала, взяли копья наперевес и пришпорили коней. Ими командовал граф Нортгемптонский.

Большинство английских рыцарей в предыдущие дни отказались от возможности сражаться верхом, но теперь, этим воскресным утром, их огромные жеребцы пробили кровавые бреши в рядах ополченцев, а потом развернулись, и всадники стали рубить уцелевших, сея панику. Французы побежали, а безжалостные англичане скакали вслед, рубили и кололи, пока не устали от бойни.

На холме между Креси и Вадикуром собрали множество вражеских знамен. Флаги были изорваны, а некоторые промокли от крови. Эдуарду принесли орифламму. Он свернул ее и велел священникам вознести благодарность. Его сын остался жив, битва была выиграна, и весь христианский мир теперь узнает, что Бог покровительствует англичанам. Король собрался провести весь день на поле боя, чтобы отметить победу, а потом хотел идти дальше. Его войско по-прежнему изнемогало от усталости, но теперь у солдат была обувь, и их ждала еда. Скотина мычала под ножами стрелков, солдаты несли еду с холма, где французское войско оставило свои запасы. Некоторые собирали в поле стрелы и связывали в охапки, а женщины грабили мертвых.

Граф Нортгемптонский вернулся на холм близ Креси довольный и разгоряченный.

— Разделали их, как баранов на бойне! — радовался он, а потом проехался вдоль холма, чтобы оживить переживания последних двух дней.

Граф остановился рядом с Томасом и улыбнулся стрелкам и их женщинам.

— Ты переменился, молодой Томас! — радостно воскликнул граф.

И осекся. Он увидел Уилла Скита, бессмысленного, как младенец, с перевязанной синим платком головой.

— Уилл? — окликнул он его. — Сэр Уильям?

Скит не шелохнулся.

— Ему прорубили череп, милорд, — сказал Томас.

Напыщенность графа улетучилась, как воздух из проткнутого пузыря. Качая головой, он понуро сгорбился в седле, повторяя:

— Нет, нет. Только не Уилл!

Граф все еще держал в руке окровавленный меч, но теперь вытер клинок о конскую гриву и засунул его в ножны.

— Я собирался отправить его назад, в Бретань, — сказал он. — Он будет жить?

Никто не ответил.

— Уилл? — позвал граф.

Он неуклюже слез с седла и опустился на корточки рядом с йоркширцем.

— Уилл! Скажи мне что-нибудь, Уилл!

— Ему нужно в Англию, милорд, — проговорил отец Хобб.

— Конечно, — согласился граф.

— Нет, — сказал Томас.

Граф нахмурился.

— Нет?

— В Кане есть врач, милорд, — объяснил по-французски Томас, — и я бы отвез его туда. Этот врач творит чудеса, милорд.

Граф печально улыбнулся.

— Кан снова в руках французов, и я сомневаюсь, что они окажут тебе радушный прием.

— Окажут, — сказал мессир Гийом, и только тут граф заметил француза и его незнакомый наряд.

— Это пленный, милорд, — объяснил Томас, — он мой друг. Мы служим вам, так что выкуп принадлежит вам, но только он может отвезти Уилла в Кан.

— Выкуп большой? — осведомился граф.

— Огромный.

— Тогда ваш выкуп, сэр, — жизнь Уилла Скита, — сказал граф мессиру Гийому, потом встал и, передав поводья коня одному из стрелков, повернулся к Томасу.

«Мальчишка переменился, — подумал он, — стал похож на мужчину. Остриг волосы — вот в чем дело. Точнее, обкорнал. Теперь он выглядит как солдат, как человек, за которым стрелки пойдут в бой».

— Ты мне понадобишься весной, Томас, — сказал граф. — Нужно будет возглавить лучников, и, если Уилл не сможет, придется тебе. Пока пригляди за ним, но весной — снова ко мне на службу, слышишь?

— Да, милорд.

— Надеюсь, твой лекарь действительно умеет творить чудеса, — сказал граф Нортгемптонский и с этими словами удалился.

Мессир Гийом понял только то, что было сказано по-французски. Он вопросительно посмотрел на Томаса.

— Мы едем в Кан? — спросил он.

— Отвезем Уилла к Мордехаю.

— А потом?

— Я отправлюсь к графу, — коротко ответил Томас.

Мессир Гийом вздрогнул.

— А Вексий, что с ним?

— А что с ним? — грубо переспросил Томас. — Он потерял свое проклятое копье. — И, взглянув на отца Хобба, перешел на английский: — Моя епитимья исполнена, святой отец?

Отец Хобб кивнул. Он забрал у Томаса сломанное копье и доверил его духовнику короля, который обещал поместить реликвию в Вестминстер.

— Твоя епитимья исполнена.

Мессир Гийом не говорил по-английски, но, видимо, все понял по тону священника и обиженно взглянул на Томаса.

— Вексий по-прежнему жив, — сказал он. — Он убил твоего отца и всю мою семью. Даже Бог хочет его смерти! — В единственном глазу мессира Гийома блеснула слеза. — Ты бросишь меня, как это сломанное копье?

— Чего вы хотите от меня? — спросил Томас.

— Найти Вексия. Убить его, — злобно проговорил рыцарь.

Томас ничего не ответил.

— У него же Святой Грааль! — настаивал француз.

— Этого мы не знаем, — сердито возразил Томас и подумал: «Боже небесный и сын Божий, помилуйте меня! Я могу стать командиром лучников. Могу поехать в Кан и дать Мордехаю сотворить чудо, а потом повести стрелков Скита в бой. Мы можем побеждать ради Господа, ради Скита, ради короля Англии».

Он повернулся к французу и сурово сказал:

— Я английский лучник, а не рыцарь Круглого стола.

Мессир Гийом улыбнулся и мягко проговорил:

— Скажи мне, Томас, твой отец был старшим или младшим сыном?

Томас разинул рот. Он хотел было сказать, что, конечно, отец Ральф был младшим сыном, но тут осознал, что сам этого не знает. Отец никогда не говорил с ним на эту тему, и это означало, что, возможно, он скрывал правду об этом, как и о многом другом.

— Подумай хорошенько, мой господин, — язвительно проговорил мессир Гийом, — хорошенько подумай. И помни: Арлекин искалечил твоего друга, и Арлекин жив.

«Я английский стрелок, — подумал Томас, — и мне не нужно ничего больше».

«Но Богу нужно больше», — подумал он, однако ему не хотелось взваливать на себя такое бремя.

Достаточно того, что сияет солнце над летними полями, над белыми перьями стрел и над мертвыми людьми.

И что Хуктон отомщен.

Историческая справка

Лишь два события в книге являются полной выдумкой: первоначальное нападение на Хуктон (хотя французы действительно совершали такие высадки на английском побережье) и сражение между рыцарями сэра Саймона Джекилла и латниками во главе с мессиром Жоффреем де Пон-Бланом под Ла-Рош-Дерьеном. Остальные осады, битвы и стычки, как, например, гибель мессира Жоффрея в Ланьоне, позаимствованы из истории. Ла-Рош-Дерьен пал благодаря эскаладе — штурму стен, а не от атаки со стороны реки, но мне захотелось дать Томасу как-нибудь проявить себя, укрепив успех графа Нортгемптонского, и я позволил себе вольность. Сам граф действительно совершил все то, что ему приписывается в романе: захват Ла-Рош-Дерьена, успешное форсирование Соммы у Бланшетакского брода и подвиги в сражении при Креси. Захват и разграбление Кана происходили в большой степени так, как описано в книге, это же можно сказать и про сражение при Креси. Короче говоря, это был страшный, ужасный период истории, который теперь считают началом Столетней войны.

Берясь за исследования для написания романа, я думал, что столкнусь с рыцарским благородством, великодушием и доблестью. Может быть, все это и существовало, но не в описанных сражениях, которые отличались звериной жестокостью, свирепостью и безжалостностью. Эпиграф к книге, цитирующий короля Иоанна II Французского, служит уточнением: «...Много смертельных сражений было сыграно, много людей погибло, много церквей было разграблено, а душ — загублено, многие девушки были лишены девственности, достойные жены и вдовы — обесчещены; много городов, поместий и домов было сожжено, а на дорогах совершались грабежи и зверства и устраивались засады». Эти слова, написанные примерно через четырнадцать лет после битвы при Креси, оправдывают поступок короля, когда он отдал почти треть французской территории англичанам: унижение казалось ему предпочтительнее продолжения столь страшной и отвратительной войны.

Такие сражения, как при Креси, случались в долгих англо-французских войнах сравнительно редко, возможно потому, что были крайне разрушительными, хотя цифры потерь при Креси показывают, что их несли французы, а не англичане. Урон подсчитать трудно, но французы лишились как минимум двух тысяч человек, в большинстве своем рыцарей и латников. Погибших генуэзцев было очень много, и по меньшей мере половину перебили свои же. Английские же потери были ничтожны, возможно, меньше сотни. Заслуга в этом принадлежит английским лучникам, но даже когда французы прорвались за стену стрел, то понесли большие потери. Всадник, лишившийся инерции атаки и поддержки других всадников, становился легкой добычей пехоты, и поэтому в ближнем бою французская конница была перебита. После сражения, когда французы искали объяснение своим потерям, они обвинили генуэзцев. Во многих французских городах вспыхнула резня, и генуэзских наемников безжалостно уничтожали. Но на самом деле французам не следовало начинать атаку поздним вечером в субботу, не дождавшись воскресенья, когда они могли бы тщательно подготовить войско. А приняв решение атаковать, они забыли о дисциплине и бросили вперед первую волну всадников, остатки которой помешали провести атаку второй волне.

О расстановке англичан в сражении было много дискуссий, и большая их часть касалась расположения лучников. Многие историки располагали стрелков на флангах, но я согласен с предположением Роберта Харди, что они выстроились как на флангах, так и перед линией латников. Когда дело касается луков, лучников и их подвигов, стоит со вниманием относиться к мистеру Харди.

Сражения случались редко, но грабительские рейды, которые устраивались специально для разорения вражеской территории, были обычным делом. Это была, конечно же, экономическая война — средневековый эквивалент ковровых бомбардировок. Современники, описывая французские села после английского рейда, отмечали, что Франция была «ошеломлена и растоптана», что она была «на грани полной гибели», «измучена и опустошена войной». Никакого рыцарства, очень мало доблести и еще меньше благородства. В конечном итоге Франция оправилась и изгнала англичан со своих земель, но только после того, как переняла опыт проведения рейдов и, что более важно, умение и знания английских (и валлийских) лучников.

Термин «longbow» («длинный лук») в романе не используется, так как это слово не употреблялось в XIV веке[7] (потому же и Эдуарда Вудстокского, принца Уэльского, в романе не величают Черным Принцем — это более позднее выражение). Лук называли просто луком, большим луком или боевым луком. Много чернил было пролито в дискуссиях о происхождении длинного лука — приплел ли он из Уэльса или из Англии, было ли это средневековое изобретение, или он возник в неолит, — но очевиден факт, что как победоносное оружие он появился в годы перед Столетней войной. Его эффективность объяснялась количеством лучников в войске. Один-два лука могут принести урон, но тысячи способны разгромить войско. Англичане единственные в Европе могли набрать такое число лучников. Почему? Технология не может быть проще, и тем не менее другие нации не породили лучников. Частично ответ, конечно, кроется в трудности постижения искусства стрельбы из лука, требующего долгих часов и многих лет упражнений. Привычка к таким упражнениям имелась только в районах Англии и Уэльса. Вероятно, мастера имелись в Британии еще во времена неолита (ведь такие длинные луки, какие использовались при Креси, находили в могилах этого периода), хотя, вероятно, их было не много. Но почему-то в Средние века в районах Англии и Уэльса вспыхнул народный энтузиазм к занятиям стрельбой из лука, что привело к массовому использованию длинных луков как боевого оружия. Когда это увлечение прошло, луки быстро исчезли из английского арсенала. Обычно говорят, что их заменили ружья, но более правильно сказать, что длинные луки зачахли независимо от появления ружей. Бенджамин Франклин, неглупый человек, считал, что американские повстанцы выиграли бы войну за независимость быстрее, если бы использовали лучников с длинными луками, и совершенно определенно батальон лучников мог легко перестрелять батальон ветеранов Веллингтона, вооруженных гладкоствольными мушкетами. Но ружьем (или арбалетом) было овладеть гораздо проще, чем длинным луком. Короче говоря, длинный лук явился феноменом, вероятно вскормленным на народном увлечении стрельбой, и потому стал победоносным оружием английских королей. Он также поднял статус пеших бойцов, ведь даже самому тупому из английских рыцарей пришлось понять, что его жизнь зависит от лучников, и ничего удивительного, что в английском войске того периода лучников насчитывалось больше, чем тяжеловооруженных латников.

Я в огромном долгу перед Джонатаном Сампшеном, автором книги «Испытание битвой: Столетняя война. Том I». Тот факт, что успешно практикующий адвокат способен писать такие великолепные книги в «свободное» время, мог бы обидеть профессиональных писателей вроде меня, но я благодарен, что он сделал это и предложил свою историю всем, кто хочет больше узнать про данный период. Все же оставшиеся в моей книге ошибки полностью лежат на мне.

Скиталец

(пер. В. Волковский)

В знак дружеского расположения и глубокой признательности посвящаю этот роман Джун Белл и Эдди Беллу

Часть первая

Стрелы на холме

Англия, октябрь 1346 года

Стоял октябрь, месяц ежегодного умирания природы, когда перед наступлением зимы крестьяне забивают скот, а северные ветры дышат стужей. Осень уже вызолотила каштаны, кроны буков казались объятыми пламенем, а дубовая листва — отчеканенной из бронзы. Томас из Хуктона вместе со своей подружкой Элеонорой и другом, священником Хоббом, добрались до затерянной в холмах фермы, когда уже пал сумрак, так что отворить им хуторянин отказался, однако через дверь крикнул, что путники могут заночевать в хлеву. Под шелест дождя Томас завел их единственную лошадь под полуразвалившуюся соломенную кровлю, где гости обнаружили поленницу дров, шесть свиней за крепкой оградой из жердей и множество разбросанных перьев: похоже, тут недавно ощипали курицу. Это напомнило отцу Хоббу, что нынче день Святого Галла, и он тут же поведал Элеоноре, как сей благословенный муж, вернувшись домой в зимний вечер, увидел уплетающего его ужин медведя.

— Святой велел зверю убираться, — рассказывал священник. — Уж он-то знал, как с ними разговаривать. Однако потом передумал и послал зверюгу за хворостом.

— Да, я видела это на картинке, — откликнулась Элеонора. — Кажется, этот медведь потом стал его слугой, верно?

— Стал, — подтвердил отец Хобб, — а все потому, что Галл был святым человеком. Медведь, он ведь кому ни попадя хворост таскать не станет. Только святому, это уж точно.

— Галл не абы какой святой, а святой покровитель кур, — встрял Томас, знавший о таких делах, пожалуй, побольше самого отца Хобба. — Ну скажите на милость, зачем курам понадобился свой святой?

— Выходит, этот Галл покровитель кур? — уточнила Элеонора, несколько озадаченная ироническим тоном Томаса. — Не медведей?

— Кур, — со знанием дела подтвердил отец Хобб. — Но не их одних, а всей домашней птицы.

— Но почему? — не отставала девушка.

— Потому что однажды он изгнал из одной молодой девицы злого демона, — объяснил священник. Это был молодой, широколицый, коренастый малый из крестьянской семьи, с ежиком непокорных волос, жестких словно колючки ерша. Восторженный и рьяный, он страсть как любил рассказывать истории из жизни святых: — Поначалу этого демона пыталась взять в оборот целая орава епископов, но нечистому хоть бы что. И тут, когда все уже почти отчаялись, явился святой Галл и проклял его! Взял и проклял! Демон в ужасе заорал, — клирик, для пущей убедительности, помахал в воздухе руками, изображая охватившую злого духа панику, — и вылетел вон из ее тела. Да, ей-богу, вылетел, и с виду он был точь-в-точь как черная курица. Черная курица-молодка.

— Вот такой картинки я никогда не видела, — промолвила Элеонора по-английски (она, как всегда, говорила с сильным французским акцентом) и, устремив взгляд во мрак за дверью коровника, мечтательно добавила: — Но мне бы очень хотелось посмотреть, как настоящий медведь несет охапку валежника.

Томас сидел рядом с ней, вглядываясь в сырой, подернутый тонкой пеленой тумана сумрак. Он не был уверен, что нынче и впрямь день Святого Галла, ибо, находясь в дороге, потерял счет времени. Может быть, уже день Святого Андрея?[8] С уверенностью Томас мог лишь сказать, что идет октябрь и что с Рождества Христова минуло тысяча триста сорок шесть лет, но вот насчет дня у него уверенности не было. Дней-то много, и сбиться со счету — дело немудреное. Его отец как-то отслужил все воскресные службы в субботу, и на следующий день ему пришлось повторять все заново. Томас украдкой сотворил крестное знамение: он был незаконным отпрыском священника, а это, говорят, сулит дурную судьбу. Он поежился. Воздух полнился тяжестью, никак не связанной ни с заходом солнца, ни с грозовыми тучами, ни с туманом.

«Господи, помоги нам», — подумал Томас, чуя кроющееся в этом сумраке зло, и, снова сотворив крестное знамение, прочел про себя молитву, обратившись к святому Галлу и его послушному медведю. В Лондоне Томасу довелось однажды видеть медведя, плясавшего на привязи. Зубы его превратились в гнилые желтые пеньки, а на боках запеклась кровь от хозяйского стрекала. Уличные псы рычали на беднягу, и бежали за ним, и шарахались, стоило только зверю развернуться к ним.

— Скоро мы будем в Дареме? — спросила Элеонора, на сей раз по-французски, на своем родном языке.

— Думаю, завтра, — ответил Томас, по-прежнему глядя на север, где землю окутывала тяжкая тьма, и тут же пояснил по-английски отцу Хоббу: — Она спросила, когда мы доберемся до Дарема.

— Завтра, ежели то будет угодно Господу, — сказал священник.

— Завтра ты сможешь отдохнуть, — пообещал Томас Элеоноре по-французски.

Она была в тягости, и ребенок, «ежели то будет угодно Господу», должен был родиться весной. Сам Томас пока еще плохо представлял себя в роли отца и сомневался, что созрел для этого, но Элеонора была счастлива, а ему хотелось доставить своей подруге удовольствие, поэтому парень делал вид, будто счастлив ничуть не меньше. В конце концов, временами это соответствовало действительности.

— Кроме того, — изрек отец Хобб, — завтра мы получим ответы на наши вопросы.

— Завтра, — поправил его Томас, — мы зададим свои вопросы.

— Господь не допустит, чтобы мы тащились в такую несусветную даль попусту, — отрезал священник и, чтобы пресечь со стороны Томаса возможные возражения, извлек скудный ужин. — Вот весь хлеб, какой у нас остался. А часть сыра и яблоко надо приберечь на завтра. — Отец Хобб осенил снедь крестным знамением, благословляя трапезу, и разломил сыр на три части. — Но и оставаться голодными на ночь тоже негоже.

С наступлением темноты резко похолодало. Недолгий дождь кончился, а с ним стих и ветер. Томас лег спать ближе всех к двери коровника, но через какое-то время, уже после того как ветер унялся, он проснулся, потому что на небосклоне, на севере, вдруг показался свет.

Томас перекатился и сел, мигом позабыв обо всем, что ему говорили, позабыв о голоде и обо всех мелких, но изрядно отравляющих жизнь неудобствах. Все это не имело значения по сравнению с возможностью увидеть Грааль. Святой Грааль, драгоценнейший из всех даров Христа человечеству, утраченный более тысячи лет назад. Небесное свечение виделось ему светящейся кровью, окруженной сиянием — подобно нимбу, осеняющему чело святого. Небо наполнилось ослепительными переливами света.

Томасу хотелось верить, что чаша Грааля действительно существовала. Он думал о том, что если эту чашу удастся найти, то наполняющая ее кровь Спасителя сможет впитать в себя все зло этого мира, избавив от него человечество. Безумная надежда на то, что в эту октябрьскую ночь ему на пламенеющем небосклоне и впрямь была явлена чаша Грааля, была столь велика, что глаза парня наполнились слезами. Образ постепенно утратил четкость, но оставался зримым, и ему вдруг привиделось, что над кипящим содержимым священного сосуда поднимаются испарения, а позади чаши воспаряют к горним высотам ангелы, на белоснежных крыльях которых пляшут блики мистического огня. Весь северный небосклон обратился в дым, золото и багрянец — своего рода лучезарное знамение, явленное сомневающемуся Томасу.

— О Господи! — выдохнул он, отбросив одеяло, и приподнялся на колени на холодном пороге хлева. — О Господи!

— Томас?

Оказалось, что Элеонора проснулась. Она села рядом с ним, вгляделась в ночь и по-французски промолвила:

— Огонь. C'est un grand incendie[9]. — В голосе ее слышался трепет.

— C'est un incendie? — спросил Томас и лишь потом, полностью проснувшись, увидел, что горизонт действительно окрашен заревом, а языки пламени, поднимаясь вверх, освещают чашу облаков.

— Там армия, — прошептала Элеонора по-французски. — Глянь! — Она указала на еще одно зарево, чуть в стороне.

Такие же огни они видели в небе Франции. Свет пламени отражался в облаках, обозначая места стоянок английской армии, двигавшейся через Нормандию и Пикардию.

Все еще не отрывая взора от пламенеющего небосклона, Томас с разочарованием переспросил:

— Это действительно армия? Не Грааль?

— Томас? — Теперь в ее голосе звучало беспокойство.

— Не обращай внимания, — сказал он.

Будучи внебрачным сыном священника, Томас вырос на Священном Писании, а в Евангелии от Матфея предсказано, что в конце времен будут битвы и слухи о битвах. Священное Писание возвещает, что мир придет к своему концу в безумии, неразберихе и кровопролитии войны. Томасу вспомнилось, как в последней деревушке, через которую они проходили, местные жители взирали на них с подозрением, а угрюмый священник даже объявил путников шотландскими лазутчиками. В ответ отец Хобб взъерепенился и даже обещал поколотить сельского пастыря, но Томас успокоил их обоих, а потом поговорил с пастухом, который сказал, что видел дым на северных холмах. По словам пастуха, шотландцы маршировали на юг, хотя женщина, которая вела дом священника, заявила, что эти шотландцы никакие не воины, а разбойники, промышляющие угоном скота.

"Надо закрывать на ночь дверь, — сказала она, — и задвигать хорошенько засовы. Тогда и никакие шотландцы не страшны ".

Дальний свет угас. То был не Грааль.

— Томас! — Элеонора смотрела на него, беспокойно сдвинув брови.

— Мне приснился сон, — промолвил он. — Сон, и ничего больше.

— Я почувствовала, как шевельнулся малыш, — сказала девушка, касаясь его плеча. — Мы с тобой поженимся?

— В Дареме, — заверил ее Томас, который сам был незаконнорожденным и вовсе не хотел, чтобы и его ребенок тоже носил это позорное пятно. — Завтра мы доберемся до города, обвенчаемся в храме, а потом уже зададим свои вопросы.

И мысленно взмолился, чтобы на один из этих вопросов им ответили: «Никакого Грааля не существует». Пусть то, что он видел, окажется лишь сном, или мороком, или просто отблеском походных костров в облаках. Пусть будет так, ибо иначе можно сойти с ума. Пусть будет так, и тогда он сможет бросить все эти поиски, забыть о Граале и снова стать тем, кем он был и хотел быть всегда. Лучником английского короля.

* * *

Бернар де Тайллебур, француз, член ордена доминиканцев и инквизитор, провел осеннюю ночь в свином хлеву, а с наступлением белесого от густого, влажного тумана рассвета преклонил колени и возблагодарил Всевышнего за ночь, проведенную на грязной соломе. Потом, памятуя о своей великой миссии, он обратился к Святому Доминику с мольбой испросить у Господа успеха в сегодняшних дневных трудах.

— Как пламя твоих уст исполняет нас рвения к истине, пусть так же осветит оно нам путь к успеху! — произнес он вслух и, подавшись в истовом порыве вперед, стукнулся лбом о грубый каменный столб, поддерживавший угол крыши свинарника. Ощутив боль, де Тайллебур уже намеренно ударился головой о камень еще несколько раз и, когда почувствовал, как с рассеченного лба тонкой струйкой потекла кровь, воскликнул: — О блаженный Доминик, будь ты благословен во славе своей пред ликом Господа! Освети наш путь!

Кровь уже была на губах доминиканца, и, слизнув ее и ощутив солоноватый вкус, он задумался о безмерности страданий, каковые претерпели святые и мученики во имя церкви. Руки его судорожно сжались, на изможденном лице расцвела улыбка.

Солдаты, которые предыдущей ночью сожгли дотла большую часть деревни, изнасиловали всех женщин, которым не удалось убежать, и убили мужчин, пытавшихся этих женщин защитить, теперь почтительно взирали на то, как священник бьется головой о заляпанный кровью камень.

— Доминик, — выдохнул Бернар де Тайллебур, — о, Доминик!

Некоторые воины осенили себя крестом, ибо святого человека ни с кем не спутаешь: это они могли распознать сразу. Один или двое даже преклонили колени, хотя в длинных кольчугах делать это не особенно сподручно, но большинство попросту опасливо таращились, кто на святошу, а кто на его слугу, сидевшего перед свинарником и дерзко встречавшего их взгляды.

Как и сам Бернар де Тайллебур, слуга был французом, но что-то в его облике наводило на мысль о более экзотическом происхождении. Его желтоватая кожа была почти столь же смуглой, как у мавра, а длинные, гладкие, черные как вороново крыло волосы придавали узкому лицу хищный, зловещий вид. Этот малый носил кольчугу, а на поясе у него висел меч, и хотя он был всего-навсего слугой священника, но держался уверенно и с достоинством. Его нарядная, аккуратная одежда производила странное впечатление, ибо все войско в целом изрядно смахивало на шайку оборванцев. Имени этого человека никто не знал, да никто и не интересовался, как не спрашивали его и о том, почему он держится особняком, сторонясь всех остальных слуг и солдат. В левой руке таинственный слуга держал сейчас кинжал с очень длинным, тонким клинком, а когда понял, что к нему обращено достаточно много взоров, стал балансировать этим ножом, поместив его острие на кончик пальца. Клинок не ранил кожу, ибо находился в импровизированных ножнах — отрезанном пальце латной рукавицы. Вот уже кинжал, сверкая, закрутился в воздухе, а потом опять остановился и застыл неподвижно. При этом слуга даже не смотрел на нож: взгляд его темных глаз был сосредоточен на солдатах. Священник же, не обращая на это представление ни малейшего внимания, заунывно читал молитвы. Щеки его были в разводах крови.

— Доминик! Доминик! Озари нам путь!

Нож завертелся снова, сталь поблескивала в слабом свете туманного утра.

— На коней! По седлам, бездельники! Пошевеливайтесь! — послышался зычный голос седого мужчины, проталкивавшегося сквозь толпу зевак со свисавшим с левого плеча большим щитом. — На что, дьявол всех вас раздери, вы тут глазеете? Во имя Иисуса на Его проклятом кресте, что это еще за чертов балаган? Или кому-то кажется, будто у нас уйма времени? Пошевеливайтесь, ради Христа! Живее!

На его щите красовался красного цвета герб, но краска настолько выцвела, а кожа щита была такой потертой и побитой, что разобрать символ не представлялось возможным.

— О муки Христовы! — вскричал мужчина, воззрившись на доминиканца и его слугу. — Святой отец, мы сейчас уходим! Прямо сейчас! Я не буду дожидаться молитв и всего прочего. — Он повернулся к своим солдатам: — По седлам, кому сказано! Порастрясите кости, нас ждет работенка.

— Дуглас! — вырвалось у доминиканца.

Седой человек быстро обернулся.

— Меня зовут сэр Уильям, и тебе, святой отец, стоило бы это усвоить!

Священник заморгал, видимо еще не совсем очнувшись от молитвенного экстаза, потом встряхнулся, небрежно поклонился, как бы признавая свою оплошность, и пояснил:

— Я разговаривал с благословенным Домиником.

— Ну, это дело важное. Надеюсь, ты попросил его убрать этот чертов туман?

— Он сам поведет нас сегодня. Он укажет нам путь!

— Тогда ему самое время натянуть свои чертовы сапоги, — проворчал священнику сэр Уильям Дуглас, рыцарь из Лиддесдейла, — потому как готов твой святой или нет, а мы выступаем.

Старая, тронутая по кайме и на локтях ржавчиной кольчуга сэра Уильяма была не раз пробита в боях, так что новые кольца бросались в глаза, а видавший виды щит был испещрен вмятинами, как лицо шрамами. Ему минуло сорок шесть, и он утверждал, что носит самое меньшее по одному рубцу, оставленному мечом, копьем или стрелой, за каждый год, высеребривший сединой его короткую бородку.

— Поехали, отец, — добавил рыцарь, распахивая тяжелые ворота хлева. — У меня есть для тебя лошадь.

— Я пойду пешком, — сказал Бернар де Тайллебур, взяв крепкий посох с кожаной петлей, пропущенной сквозь навершие.

— Ну, тогда ты и речку перейдешь «аки посуху», не намочив ног, а? — усмехнулся сэр Уильям. — А заодно, надо думать, и твой слуга.

Во всем отряде он был единственным, на кого набожность французского доминиканца не производила ни малейшего впечатления. Вот в хорошо вооруженном, уверенном в себе слуге священника угадывался человек опасный, но все знали, что сэр Уильям Дуглас не боится никого на свете. Он был таном, пограничным вождем, защищавшим свою землю огнем и копьем, и вряд ли мог проникнуться трепетом перед каким-то ретивым святошей из Парижа. По правде сказать, рыцарь не больно-то жаловал святош, но взять с собой в этот утренний рейд Бернара де Тайллебура ему велел сам король, и сэр Уильям нехотя согласился.

Солдаты между тем садились в седла. Поскольку боя не предвиделось, все были вооружены легко. Некоторые, как и их командир, все-таки не расстались со щитами, но многие решили обойтись одними мечами. Бернар де Тайллебур в мокрой, заляпанной грязью рясе поспешил к сэру Уильяму.

— Вы собираетесь войти в город?

— Конечно нет. Я не стану соваться в этот чертов город. У нас перемирие, разве ты не помнишь?

— Но если у нас перемирие...

— Если, черт возьми, перемирие, то, значит, и перемиримся.

Французский священник хорошо знал английский, но ответ командира отряда понял не сразу.

— Значит, схваток не будет?

— Между нами и горожанами? Нет, не будет. Кстати, на сто миль окрест нет никаких английских вояк, вот так-то. Мы собираемся не драться, а прошерстить окрестности, чтобы раздобыть еду и фураж. Еду и фураж, святой отец! Чтобы выигрывать войны, нужно кормить людей и лошадей, — произнес сэр Уильям, взбираясь на подведенного оруженосцем коня. Он вставил носки сапог в стремена, взялся за поводья и добавил: — Я доставлю тебя к самому городу, отец, но дальше тебе уже придется крутиться самому.

— Крутиться? — переспросил Бернар, но сэр Уильям уже повернул лошадь, пришпорил ее и направил на разбитую глинистую дорогу, пролегавшую между двумя низкими каменными оградами. Двести верховых ратников, казавшихся в это унылое утро мрачными серыми тенями, последовали за ним и священником, покачиваясь на своих рослых, заляпанных грязью лошадях и стараясь не сбиться с темпа. Слуга двинулся за своим хозяином с невозмутимым спокойствием: судя по всему, этот малый привык находиться среди солдат. Более того, его поведение позволяло предположить, что оружием он владеет лучше многих бойцов сэра Уильяма.

Доминиканец и его слуга были отправлены в Шотландию наряду с дюжиной других посланцев короля Франции Филиппа Валуа к шотландскому королю Давиду Второму. Это посольство было криком о помощи. Англичане огнем и мечом прошли по Нормандии и Пикардии, наголову разгромили французскую армию возле деревни под названием Креси, и теперь их лучники удерживали дюжину крепостей в Бретани, тогда как всадники совершали опустошительные набеги из наследственных владений Эдуарда Английского в Гаскони.

Все это и само по себе было хуже некуда, а вдобавок еще вся Европа убедилась, что Францию можно разорять и грабить совершенно безнаказанно. В настоящее время король Эдуард осаждал важный стратегический пункт, большой портовый город Кале. Филипп Валуа делал что мог для того, чтобы снять эту осаду, но близилась зима, а результата все не было; французские рыцари ворчали, что их король — плохой воин. В таких обстоятельствах он счел за благо обратиться к Давиду Шотландскому, сыну Роберта Брюса, с предложением вторгнуться в Англию. При этом французы рассчитывали, что англичанам придется снять осаду Кале, чтобы защитить свою землю; шотландцам же они внушали, что поскольку войска Англии увязли где-то на материке, то ли в Бретани, то ли в Гаскони, то страна беззащитна и станет для них легкой добычей. И, разумеется, шотландцы не устояли перед соблазном безнаказанно посчитаться со своими исконными врагами.

Их армия вторглась на юг.

То была самая большая армия, когда-либо посылавшаяся Шотландией через южную границу. В поход отправились все знатнейшие лорды, сыновья и внуки воителей, посрамивших Англию в кровавой сече Бэннокберна. Эти лорды вели за собой свои закаленные в бесчисленных и нескончаемых пограничных стычках дружины, но на сей раз к ним присоединились также вожди кланов с гор и островов, предводители диких племен, говоривших на невразумительной тарабарщине и сражавшихся как черти, вырвавшиеся из ада на волю. Тысячи свирепых бойцов отправились в Англию за добычей, и французские послы с чувством исполненного долга отбыли домой. Они собирались доложить Филиппу Валуа, что Эдуард Английский наверняка снимет осаду с Кале, как только узнает, что отряды короля Давида разоряют его северные окраины.

Французские послы отплыли домой, и только Бернар де Тайллебур остался, поскольку у него было дело в северной Англии. В первые дни вторжения он не испытал ничего, кроме досады. Шотландская армия насчитывала двенадцать тысяч воинов, больше, чем было у Эдуарда Английского, когда тот разбил французов при Креси, однако, перейдя границу, это могучее войско застряло перед небольшой крепостишкой, которую оборонял гарнизон из тридцати восьми человек. Крепость, конечно, взяли, и все тридцать восемь ее защитников погибли, но шотландцам это стоило четырехдневной задержки. Еще больше времени ушло на переговоры с жителями Карлисли, заплатившими золотом за то, чтобы их город не подвергся разграблению, после чего молодой шотландский король и его доблестное войско три дня предавались грабежу в великом приорате Черных Каноников в Хэксэме. Теперь, спустя десять дней после пересечения границы, изрядно поблуждав по вересковым пустошам северной Англии, шотландцы добрались-таки до Дарема. Город предложил им выкуп в тысячу золотых фунтов, и король Давид дал горожанам два дня, чтобы собрать деньги.

А это значило, что у Бернара де Тайллебура было два дня, чтобы найти способ войти в город, с каковой целью, шлепая по грязи, то и дело поскальзываясь, почти ничего не видя из-за тумана, он следовал за сэром Уильямом Дугласом в долину, через речку и вверх по крутому склону.

— В какой стороне город? — спросил он рыцаря.

— Когда туман поднимется, святой отец, я скажу тебе.

— Думаешь, они будут соблюдать перемирие?

— А как же, в Дареме полно святых людей вроде тебя, — с усмешкой ответил сэр Уильям, — а главное, они до смерти напуганы.

Действительно, именно деревенские монахи вели переговоры о выкупе, и сэр Уильям уговаривал короля не соглашаться на их предложения. По его разумению, монахи последнего не предложат, и ежели они сулят тысячу фунтов, то самое лучшее — перебить их и забрать две. Увы, король Давид не оценил столь здравого подхода. Большую часть юности Давид Брюс провел во Франции и нахватался там представлений о рыцарской чести и морали, каковые никогда не обременяли сэра Уильяма.

— Ежели попадешь в город, ты будешь там в безопасности, — заверил священника старый вояка.

Всадники поднялись на вершину холма, и сэр Уильям, повернув на юг, поехал вдоль гребня, все еще придерживаясь окаймленной каменной оградой дороги, которая под конец вывела их к перекрестку. Здесь обнаружилась убогая, буквально в четыре лачуги, деревенька. Хижины были такими приземистыми, что их соломенные крыши казались торчащими прямо из комковатой, заросшей сорняками почвы. В центре перекрестка грязные борозды обходили заросший травой и крапивой участок, на котором стоял кренившийся к югу каменный крест. Остановив лошадь рядом, сэр Уильям принялся разглядывать обвивавшего его резного дракона. У креста недоставало одного конца. Дюжина солдат, спешившись, шмыгнули в низенькие хижины. Однако они не нашли никого и ничего, хотя в одном очаге еще тлели огоньки, которые шотландцы и использовали, чтобы поджечь соломенные крыши. Кровли занимались неохотно, ибо солома отсырела и слежалась настолько, что поросла мхом и грибами. Выпростав ногу из стремени, сэр Уильям попытался пинком свалить поломанный крест. Тот, однако, устоял, а рыцарь, приметив на лице Бернара де Тайллебура неодобрение, фыркнул и нахмурился.

— Это никакое не святое место, отец, а распроклятая нечестивая Англия! — Он указал на резного дракона с разинутой пастью: — Разве это не безобразная, мерзопакостная тварь, а?

— Драконы суть творения греха, порождения дьявола, — отозвался Бернар де Тайллебур. — Им ли не быть мерзостными и безобразными?

— Дьявольское отродье, а? — Сэр Уильям снова пнул чудище ногой. — Моя матушка, — пояснил он после третьего безрезультатного пинка, — всегда говорила мне, что проклятые англичашки прячут свое краденое золото как раз под такими вот украшенными драконами крестами.

* * *

Две минуты спустя крест был повален, и полдюжины бойцов разочарованно сплевывали в яму, оставшуюся на месте вывороченного столба.

— Никакого золота, — с досадой проворчал сэр Уильям и, созвав своих людей, повел их на юг, подальше от едкого, сделавшего придорожный туман еще гуще, дыма разгоревшихся-таки хижин.

Он высматривал скот, который можно было бы отогнать к основным силам шотландцев, но поля и пастбища оказались пусты. Позади всадников зарево горящей деревни окрасило облака и туман алыми и золотыми отблесками, которые постепенно тускнели, оставляя после себя лишь запах гари. И тут неожиданно, словно донесшись с небесной выси, послышался наполнявший этот пустой мир тревогой перезвон колоколов. Уильям, которому показалось, что звук исходит с востока, свернул с дороги сквозь пролом в стене, выехал в поле, привстал на стременах и настороженно прислушался. Увы, густой туман сбивал с толку. Определить, с какого расстояния и даже с какой стороны доносился звон, было невозможно, а потом он оборвался, смолк так же внезапно, как и начался. Туман начинал редеть, клочьями улетучиваясь сквозь окрашенные осенью в оранжевый цвет кроны вязов. Пустой выпас, где Бернар де Тайллебур опустился на колени и громко затянул молитву, усеивали белые шляпки грибов.

— Тихо, отец! — рявкнул сэр Уильям.

Священник сотворил крестное знамение, словно моля небеса простить воина, столь нечестиво прервавшего молитву, и посетовал:

— Ты ведь сам говорил, что никаких врагов тут нет.

— А я прислушиваюсь вовсе не к каким-то там дерьмовым врагам, — буркнул сэр Уильям, — а к колокольчикам на шеях коров или овец.

Однако для человека, только и ищущего, что живность для походного котла, старый рыцарь выглядел слишком нервным. Он беспокойно ерзал в седле, приподнимался на стременах, всматривался в туман и настороженно прислушивался ко всякому звуку, включая позвякивание уздечки или чавканье копыт в грязи. Ближайшим к нему ратникам он жестом велел молчать. Дуглас стал солдатом раньше, чем многие из этих солдат появились на свет, и если он до сих пор оставался жив, то лишь потому, что обладал звериным чутьем, на которое привык полагаться. И сейчас, вопреки рассудку, твердившему, что английская армия где-то у черта на рогах за морем и бояться здесь некого, это чутье указывало на скрывающуюся в тумане опасность. Непроизвольно, почти не сознавая, что делает, он снял щит с плеча и просунул левую руку в его лямку. То был большой старинный щит, изготовленный еще до того, как воины начали добавлять к кольчугам стальные пластины. Он прикрывал человеческий торс почти полностью.

С края пастбища донеслось восклицание, и рыцарь схватился за меч, но тут же понял, что его ратник просто вскрикнул от неожиданности, когда из поредевшего наверху, хотя в низких долинах по обе стороны кряжа он еще стелился молочными реками, тумана выступили башни. За одной из таких рек, на следующей возвышенности, из призрачной белизны показались контуры большого собора и замка. Они проступали из марева, величественные и мрачные, словно порожденные чарами, и слуга Бернара де Тайллебура зачарованно уставился на высившиеся громады. На вершине более высокой башни собора толпились одетые в черное монахи, и слуга увидел, что они указывают на шотландских всадников.

— Дарем, — хмыкнул сэр Уильям, решив, что колокола, должно быть, призывали верующих к утренней молитве.

— Мне как раз и нужно туда!

Доминиканец поднялся с колен, схватил посох и зашагал к окутанному туманом городу.

Сэр Уильям пришпорил коня и перегородил французу дорогу.

— Эй, умерь-ка свою прыть, святой отец. Что у тебя за срочность? — требовательно спросил он.

Священник попытался обогнуть воина, но тут послышался лязг стали и перед лицом доминиканца возник длинный, холодный, отливающий тускло-серым клинок.

— Отец, я же спросил, что у тебя за срочное дело?

Голос сэра Уильяма был так же холоден, как и его меч.

Кто-то из ратников окликнул его, и рыцарь, обернувшись, увидел, что слуга священника наполовину извлек из ножен собственное оружие.

— Отец, — с укоризной промолвил Дуглас, — ежели твой чертов бастард не уберет свой кинжал, мы покромсаем этого малого на ломтики и умнем вместо свинины.

Говорил сэр Уильям тихо, но угроза в его голосе звучала нешуточная.

Де Тайллебур сказал что-то по-французски, и слуга неохотно задвинул свой клинок в ножны. Священник поднял взгляд на сэра Уильяма.

— Неужели ты не боишься за свою бессмертную душу? — спросил он.

Шотландец улыбнулся, помолчал, оглянулся по сторонам, разглядывая вершины холмов, но не усмотрел в рассеивающемся тумане ничего заслуживающего внимания и решил, что его недавнее беспокойство было просто игрой воображения. А последняя, возможно, стала последствием неумеренного употребления прошлым вечером говядины, свинины и в особенности вина из запасов даремского приора. Шотландцы на славу попировали в его покоях. Приор, судя по кладовой и погребу, жил хорошо, однако после таких буйных пирушек частенько возникают дурные предчувствия.

— Заботиться о моей душе я предоставляю своему духовнику, — промолвил сэр Уильям, приподнимая подбородок доминиканца острием меча. — Скажи-ка лучше, какое дело может быть у француза в Дареме, у наших врагов?

— Это дело касается святой церкви, и только церкви, — твердо ответил де Тайллебур.

— Мне плевать, кого это дело касается, — сказал сэр Уильям. — Я желаю знать, в чем оно состоит.

— Если будешь чинить мне препятствия, — заявил священник, отводя меч в сторону, — я добьюсь того, что тебя накажет твой король, предаст осуждению святая церковь, а святой отец проклянет и обречет твою душу на вечную погибель, без надежды на спасение. Я призову...

— Заткни черт возьми, свою дурацкую пасть! — усмехнулся сэр Уильям. — Ты что, святоша, и вправду думаешь, будто можешь меня напугать?! Наш король — просто молокосос и слабак, а церковь делает то, что велят люди, которые платят церковникам.

Он снова приставил острие меча к доминиканцу, но на сей раз не к подбородку, а к горлу.

— Так что не пытайся запугать меня, а выкладывай, что у тебя за дело. Какого черта вдруг один француз, вместо того чтобы вернуться домой со своими соотечественниками, остается с нами? Выкладывай, какого дьявола тебе нужно в Дареме!

Бернар де Тайллебур крепко сжал висевшее у него на шее распятие и поднес его к лицу шотландца. Будь на его месте другой человек, такой жест мог бы показаться актом отчаяния, но, совершенный доминиканцем, он выглядел как угроза душе рыцаря небесными карами. Однако сэр Уильям лишь бросил на распятие оценивающий взгляд: крест был из простого дерева, а маленькая фигурка изогнувшегося в смертных муках Христа вырезана из пожелтевшей кости. Окажись распятие золотым, на худой конец — серебряным, рыцарь, возможно, забрал бы эту безделушку себе, но сейчас он ограничился презрительным плевком. Несколько его солдат, боявшихся Бога больше, чем своего командира, осенили себя крестным знамением, но остальным это было глубоко безразлично. Они пристально наблюдали за слугой, вот тот действительно выглядел опасным, но средних лет клирик из Парижа, сколь бы благочестивым и ревностным в делах веры он ни был, ничуть их не пугал.

— И что же ты сделаешь? — с презрением в голосе спросил де Тайллебур сэра Уильяма. — Убьешь меня?

— Нужно будет, так убью, — невозмутимо ответил рыцарь.

Присутствие священника во французском посольстве само по себе привлекало внимание, а уж то, что он остался, когда остальные отбыли домой, делало это настоящей тайной. Однако один словоохотливый латник, из числа тех, что доставили в подарок шотландцам двести комплектов новейших пластинчатых доспехов, рассказал сэру Уильяму, что священник этот якобы ищет великое сокровище. Если помянутое сокровище находилось в Дареме, сэр Уильям хотел это знать. И хотел получить долю.

— Мне уже доводилось убивать святош, — сказал он де Тайллебуру, — а один клирик продал мне индульгенцию на убийство, так что не думай, будто я боюсь тебя или твоей церкви. Нет такого греха, чтобы его нельзя было бы оплатить, нет такого прощения, которое нельзя было бы приобрести.

Доминиканец пожал плечами. Двое головорезов сэра Уильяма стояли позади него с обнаженными мечами, и было ясно, что шотландцы и впрямь способны убить их обоих — и его самого, и слугу. Жители пограничных земель, следовавшие за алым сердцем Дугласов, были прирожденными вояками, взращенными для убийства, словно гончие для погони, и угрожать их душам не имело ни малейшего смысла, ибо о таких вещах эта грубая солдатня даже не задумывалась.

— Я иду в Дарем, чтобы найти одного человека, — ответил де Тайллебур.

— Что за человек? — поинтересовался сэр Уильям, не убирая меча от шеи священника.

— Он монах, — терпеливо пояснил тот, — и теперь уже древний старик, если вообще жив. Он француз, бенедиктинец, бежавший из Парижа много лет назад.

— Почему он убежал?

— Потому что король хотел заполучить его голову.

— Король? Голову монаха? — недоверчиво спросил шотландец.

— Монаха-то монаха, — сказал де Тайллебур, — только этот монах не всегда был бенедиктинцем. Когда-то он состоял в тамплиерах.

— Вот оно что...

Сэр Уильям начал понимать.

— И этот человек знает, — продолжил француз, — где спрятано великое сокровище.

— Сокровище тамплиеров?

— До сих пор все считали, что клад тамплиеров сокрыт где-то в Париже, но не были уверены, остался ли в живых хоть кто-нибудь, кто мог бы знать, где именно. И только в прошлом году выяснилось, что этот французский монах жив и находится в Англии. Видишь ли, этот бенедиктинец был у тамплиеров ризничим. Ты знаешь, что это такое?

— Не делай из меня дурака, отец, — холодно сказал сэр Уильям.

Де Тайллебур наклонил голову, признавая справедливость этого упрека, и смиренно продолжил:

— Если кто и знает, где находится сокровище тамплиеров, то это, конечно, бывший ризничий, а он, как мы выяснили, нынче живет в Дареме.

Сэр Уильям убрал оружие. В словах священника был смысл. Рыцарский орден тамплиеров, или храмовников, орден монашествующих воинов, поклявшихся защищать дороги между христианским миром и Иерусалимом, стяжал немыслимые богатства. Это было неразумно, ибо вызвало зависть королей, а из завистливых королей получаются страшные враги. Именно такого врага храмовники и получили в лице короля Франции, задумавшего уничтожить орден и прибрать к рукам его богатства. Рыцарей-монахов обвинили в ереси, и угодливые законники, не интересуясь истиной, состряпали приговор. Вожди ордена отправились на костер, сам орден объявили распущенным, а его владения конфисковали в казну. Однако главная цель достигнута не была, сокровища ордена бесследно исчезли. И кому как не бывшему ризничему было знать, куда именно.

— Когда их там разогнали? — уточнил сэр Уильям.

— Двадцать девять лет тому назад, — ответил де Тайллебур.

— Значит, ризничий может быть еще жив, — рассудил шотландец.

Хотя лет ему немало, он, надо думать, совсем уже дряхлый. Рыцарь убрал меч в ножны, полностью поверив рассказу де Тайллебура, хотя правдой в нем было только то, что в Дареме и верно жил монах. Но он не был французом, никогда не состоял в ордене тамплиеров и об их кладе, надо полагать, ничего не знал. Но Бернар де Тайллебур говорил убедительно, а история о пропавших сокровищах бродила по всей Европе. Ее пересказывали друг другу повсюду, от замков и монастырей до лачуг и придорожных харчевен. А поскольку сэру Уильяму очень хотелось верить, что судьба ведет его прямиком к богатейшему кладу, он легко дал себя в этом убедить.

— Если ты найдешь этого человека, — сказал он де Тайллебуру, — и если он жив, и если потом ты доберешься до сокровища, то это лишь только благодаря нам. Благодаря тому, что мы доставили тебя сюда, ты добрался до Дарема под нашей защитой.

— Верно, сэр Уильям, — отозвался де Тайллебур.

Рыцаря такая сговорчивость удивила. Он нахмурился, задумчиво поерзал в седле и уставился вниз на доминиканца, как бы оценивая, насколько тому можно доверять.

— Поэтому мы должны поделить это сокровище, — заявил шотландец.

— Конечно, — немедленно согласился де Тайллебур.

Сэр Уильям отнюдь не был дураком и прекрасно понимал, что если сейчас отпустить священника в Дарем, то больше он его не увидит. Поерзав в седле, рыцарь задумчиво уставился на север, в сторону собора. По слухам, клад тамплиеров состоял из иерусалимского золота, причем золота этого там было столько, что трудно себе представить. Но даже если и так, он, Дуглас, все одно не сможет прибрать все это несусветное богатство к рукам и переправить к себе в Лиддесдейл. При подобном размахе дела без короля не обойтись. Может быть, Давид Второй и слишком разнежился, получив французское воспитание, может быть, ему и не хватает качеств настоящего мужчины, но он все равно остается королем, а стало быть, располагает большими возможностями, чем простой рыцарь. Например, Давид Шотландский запросто мог вести переговоры с Филиппом Французским почти на равных, тогда как посланца сэра Уильяма Дугласа в Париже просто никто бы не принял.

— Джейми! — рявкнул он своему племяннику, одному из двух воинов, охранявших де Тайллебура. — Вы с Дугласом доставите этого священника обратно к королю.

— Ты должен отпустить меня в город! — попытался протестовать доминиканец.

Сэр Уильям свесился с седла.

— Хочешь, чтобы я отрезал твои драгоценные яйца и сделал кошель из твоей мошонки, а? — с улыбкой спросил он священника и обернулся к племяннику: — Скажешь королю, что у этого французского попика есть новость, касающаяся всех нас, так что пусть его задержат до моего возвращения.

Рыцарь разумно рассудил, что если в Дареме действительно живет старый бенедиктинец-француз, то он как-нибудь найдет его сам. Желательно, чтобы возможность допросить старика получили слуги короля Шотландии, потому как тайну монаха, буде таковая действительно есть, можно будет продать французскому королю, сорвав при этом хороший куш.

— Забирай его, Джейми, — скомандовал он, — да приглядывай за этим чертовым слугой! Отними-ка у него меч.

Мысль о том, что какой-то клирик со слугой могут оказать ему сопротивление, вызвала у Джеймса Дугласа усмешку, но он повиновался дяде и потребовал, чтобы смуглый слуга отдал оружие. Тот заартачился было, и Джеймс уже схватился за собственный клинок, но после нескольких резких слов де Тайллебура слуга дал-таки себя разоружить. Ухмыльнувшись, парень подвесил отобранный меч к собственному поясу и сказал:

— Порядок, дядя. Они не доставят мне хлопот.

— Двигайте, — распорядился сэр Уильям и проводил взглядом племянника с его спутником, которые верхом на славных, захваченных во владениях Перси в Нортумберленде скакунах повели священника со слугой в королевский лагерь. Рыцарь не сомневался, что клирик нажалуется королю, и Давид, человек слабохарактерный, который и в подметки не годится своему великому отцу, будет переживать по поводу того, как бы ему не прогневать Всевышнего, а заодно и французов. Глупец, лучше бы думал о том, как не прогневать сэра Уильяма!

При этой мысли рыцарь самодовольно улыбнулся, но тут же приметил, что некоторые его люди на дальнем конце поля бредут пешком.

— Эй! — заорал он. — Какого черта? Кто приказал спешиться?

И только тут сэру Уильяму стало ясно, что из рассеивавшейся, разлетавшейся клочьями дымки появились вовсе не его люди, а он сам, хотя и нутром чуял неладное, совсем позабыл об опасности, отвлекшись на этого проклятого попа.

Он еще чертыхался, когда с юга, со свистом рассекая воздух, прилетела первая оперенная стрела. Затем послышался звук разрываемой наконечником плоти, похожий на тот, какой производит тесак мясника, — мощный удар, разорвавший его мысли. Сталь со скрежетом ударилась в кость, жертва шумно выдохнула воздух, и на долю мгновения воцарилась тишина.

А потом раздался пронзительный вопль.

* * *

Томас Хуктон услышал колокола — низкий по тону перезвон и звучный, рокочущий гул. «Да уж, это тебе не звяканье колоколенки какой-нибудь деревенской церквушки, но громоподобные колокола могучего собора! Дарем!» — подумал он, и тут на него навалилась великая усталость, ибо путь сюда был долгим и трудным.

Путь этот начался в Пикардии, на поле, усеянном телами павших воинов и конскими трупами, знаменами и сломанным оружием. То была великая победа, и Томас недоумевал, почему после нее он ощущал лишь опустошенность и странное беспокойство. Англичане двинулись на север, осаждать Кале. Сам Томас должен был служить у графа Нортгемптона, но получил у него разрешение доставить своего раненого товарища в Кан, где, по слухам, жил знаменитый лекарь, который буквально творил чудеса.

Однако тут вышло монаршее повеление, запрещавшее отлучаться из расположения армии без личного дозволения короля. Граф обратился к королю, благодаря чему Эдуард Плантагенет и узнал о существовании Томаса Хуктона, отец которого, выходец из Франции по фамилии Вексий, был священником и принадлежал к семье, в которой, согласно легенде, некогда хранился святой Грааль. Разумеется, то были лишь слухи, обрывочные истории, блуждавшие в нашем суровом мире, но слухи эти касались не чего-нибудь, а чаши святого Грааля, представлявшей собой, если, конечно, она вообще существовала, самую большую драгоценность на свете. Король вызвал к себе Томаса Хуктона для расспросов, и тот попытался было отрицать всю эту историю, но тут вмешался епископ Дарема, лично сражавшийся в тесном строю, о который разбился натиск французов. Он рассказал, что отец Томаса некогда содержался в даремской темнице как повредившийся рассудком.

«Он был безумцем, — пояснил епископ королю, — мысли его разлетались на ветрах во все стороны. Так что под замок несчастного поместили для его же блага».

Король поинтересовался, заводил ли он речь о Граале, и епископ ответил, что нынче в его епархии остался лишь один человек, который может знать это. Старый монах по имени Хью Коллимур, который ухаживал за безумным Ральфом Вексием, отцом Томаса. Возможно, король и отмахнулся бы от всех этих церковных сплетен, если бы молодой Хуктон не продемонстрировал в сражении наследие своего отца — копье святого Георгия, оставившее на зеленом склоне у селения Креси трупы стольких врагов. В том великом сражении был ранен сэр Уильям Скит, командир и друг Томаса, и Томас хотел доставить раненого в Нормандию, к лекарю. Король, однако, настоял на том, чтобы Хуктон отправился в Дарем и поговорил с братом Коллимуром. Так и вышло, что сэра Уильяма Скита повез в Кан отец Элеоноры, а сам Томас, Элеонора и отец Хобб, в компании королевского капеллана и рыцаря королевской свиты, отбыли в Англию. Однако в Лондоне и капеллан, и рыцарь слегли, подцепив лихорадку, так что дальше на север им пришлось двигаться одним.

И вот теперь из тумана доносился могучий гул колоколов Дарема. Элеонора, как и отец Хобб, пребывала в радостном волнении, ибо верила, что, обнаружив чашу Грааля, они вернут уставшему от дыма пожаров миру покой и справедливость.

«Не будет более скорби, — думала она, — не будет войн, а может быть, даже и болезней».

Томасу тоже хотелось верить в это. Он хотел, чтобы его ночное видение было знамением, а не просто дымом и пламенем, однако ему казалось, что если Грааль действительно существует, то он должен находиться в каком-нибудь величественном соборе, охраняемом ангелами. Если же Грааль исчез из этого мира и на земле его больше нет, Томасу остается верить только в свой боевой лук из черного итальянского тиса, в тугую конопляную тетиву да в ясеневые стрелы со стальными наконечниками и гусиным оперением. Как раз на середине лука, у того самого места, где в бою его левая рука плотно обхватывала тис, красовалась накладка. Серебряная пластинка с выгравированным на ней изображением фантастического чудовища — клыкастого, когтистого, рогатого, покрытого чешуей. Это был родовой герб Вексиев. Зверь держал в лапах чашу, и Томасу говорили, что это и есть Грааль. Вечно Грааль, все время Грааль! Сокровище манило Томаса, насмехалось над ним, оно вывернуло наизнанку всю его жизнь, изменило все, однако так и не появилось, разве что во сне или в том недавнем видении. Грааль оставался тайной, точно такой же тайной была и семья Томаса. Однако тут существовала надежда, что брат Коллимур может пролить на эту тайну хоть немного света, что и побудило Томаса отправиться на север. Если уж ему не суждено узнать хоть что-то о Граале, он, по крайней мере, попытается разузнать побольше о своей семье, а одно это могло послужить оправданием для столь долгого путешествия.

— Идти-то куда? В какую сторону? — спросил отец Хобб.

— Бог его знает, — сказал Томас. Землю окутывал туман.

— Колокола звенели вон там.

Отец Хобб указал на север и восток. Он был энергичен, полон энтузиазма и наивно полагался на умение Томаса ориентироваться, хотя тот сам, по правде говоря, плохо представлял себе, где находится. Перед этим, когда они подошли к развилке, он наугад выбрал левую тропу, которая постепенно превратилась в некое подобие шрама в траве. К тому же трава была такой тяжелой и мокрой от росы, что копыта лошади при подъеме скользили. Кобыла Томаса везла на себе весь их немудреный скарб, среди которого, в одной из седельных сум, хранилось письмо даремского епископа Джона даремскому же приору Фоссору.

Начинавшееся словами «Возлюбленный мой брат во Христе», оно содержало наставление Фоссору посодействовать Томасу Хуктону и его спутникам, каковым надлежит расспросить брата Коллимура в отношении покойного отца Ральфа Вексия, «которого ты не помнишь, ибо его держали взаперти в твоем доме еще до твоего приезда в Дарем и даже до того, как я принял епархию. Если кто и может помнить его и располагать какими-либо сведениями о нем и о хранимом им великом сокровище, так это брат Коллимур, если, с соизволения Господа, он еще жив. Мы просим об этом во имя короля и служа Всевышнему, с благословения коего и предпринято настоящее разыскание».

— Qu'est-ce que c'est?[10] — спросила Элеонора, указав на холм, где сквозь туман пробивалось тусклое красноватое свечение.

— Что? — подал голос отец Хобб, единственный из них, кто не говорил по-французски.

— Тихо! — остерег его Томас, подняв руку.

Он чувствовал запах дыма, видел мерцание пламени, но не слышал никаких голосов. Взяв свисавший с седла распрямленный лук, он согнул его и нацепил конопляную тетиву на зарубки по концам тисовой жерди. Томас подал знак отцу Хоббу и Элеоноре, велев им не двигаться с места, а сам, достав из колчана стрелу, поднялся вверх по тропе к живой изгороди из терновых кустов, в умирающей листве которых порхали зяблики и жаворонки. Пламя пожара ревело, наводя на мысль, что огонь разгорелся тут недавно. Выскользнув из укрытия, Томас с наложенной на тетиву стрелой подобрался поближе и увидел, что горят три или четыре стоявшие у перекрестка хижины. Балки и соломенные крыши охвачены пламенем, взметающимся вверх, в серую туманную сырость, снопы искр гаснут на лету. Похоже, лачуги подожгли недавно, но тех, кто мог это сделать, поблизости не было, так что Томас поманил к себе спутников. И в этот миг до его слуха донесся пронзительный крик.

Он мог прозвучать совсем неподалеку, но плотное марево приглушало звуки, а когда Томас, напрягая зрение, всмотрелся в дым и туман мимо полыхающего огня, перед ним неожиданно показались двое скакавших легким галопом всадников в кольчугах, все в черном, с мечами в черных ножнах и верхом на черных конях. Они гнали перед собой еще двух людей, шедших пешком. Один, судя по черному с белым одеянию, был священник, доминиканец, и по лицу его была размазана кровь. Второй, рослый, с длинными черными волосами и узким, умным лицом мирянин, был, как и всадники, в кольчуге, но без меча. Странная процессия проследовала сквозь дымный туман, а потом остановилась у перекрестка, где священник пал на колени и осенил себя крестным знамением.

Похоже, сопровождавшего его всадника этот неожиданный молитвенный порыв привел в раздражение. Он повернул коня и, обнажив меч, легонько, но чувствительно кольнул коленопреклоненного человека острием. Священник обернулся к нему и, к величайшему изумлению Томаса, обрушил посох на руку обидчика. Лошадь отпрянула, всадник потерял равновесие, и удар его длинного клинка пришелся впустую. Тем временем, хотя, как это произошло, Томас не видел, второго всадника уже сбросили с коня. Во всяком случае, он валялся на земле, а черноволосый малый в кольчуге замахивался на него длинным ножом. Томасу оставалось лишь ошарашенно глазеть на происходящее, ибо он был уверен, что ни священник с посохом, ни малый с ножом того истошного вопля, который он услышал, не издавали, а никого больше видно не было. Один из двух всадников уже распрощался с жизнью, а другой молча дрался со священником, и у Томаса создалось ощущение того, что это не реальная схватка, а очередной сон или новое знамение, исполненное мистического смысла. Что-то вроде мистерии, символического представления: всадник в черном олицетворяет дьявола, священник — Божий промысел, и сомнения Томаса насчет Грааля вот-вот разрешатся: все зависит от того, кто одержит верх.

Но тут отец Хобб выхватил у Томаса его длинный лук и вскричал:

— Мы должны помочь!

Впрочем, священник едва ли нуждался в помощи. Ловко орудуя посохом, он не только отражал удары меча своего противника, но и сам угодил ему по ребрам. Потом черноволосый малый, разделавшись с одним недругом и забрав его меч, подскочил и вонзил клинок в спину всадника. Тот конвульсивно дернулся и выронил оружие. Долю мгновения он взирал на священника с высоты седла, а потом повалился навзничь. Ноги его запутались в стременах, и испуганный конь протащил тело на некоторое расстояние, затем избавился от него, после чего помчался вверх по склону. Убийца вытер клинок и забрал у одного из убитых ножны.

Священник побежал за второй лошадью, но, почувствовав, что за ним наблюдают, повернулся и увидел в тумане двух мужчин и одну женщину. Один из незнакомцев был священником, но в руках он держал лук с наложенной на тетиву стрелой.

— Они хотели убить меня! — воскликнул Бернар де Тайллебур по-французски.

Его черноволосый спутник мгновенно развернулся и угрожающе поднял меч.

— Все в порядке, — сказал Томас, забирая черный лук у отца Хобба и вешая его себе на плечо.

Бог высказался, священник взял в этом поединке верх, и юноше вспомнилось его ночное видение, когда Грааль маячил в облаках, как огненная чаша. Потом он увидел, что покрытое ссадинами и кровью лицо незнакомого клирика измождено и сурово, как лицо мученика, взалкавшего Бога и достигшего святости. Едва справившись с непроизвольным желанием преклонить перед доминиканцем колени, Томас спросил:

— Кто ты?

— Я посланец, — вымолвил Бернар де Тайллебур первое, что пришло на ум, желая скрыть растерянность.

Избавившись от своего шотландского эскорта, он теперь гадал, как отделаться и от рослого молодого человека с длинным черным луком. Но тут в воздухе засвистели стрелы: одна глухо ударилась о ствол ближайшего вяза, другая на излете скользнула по влажной траве. Где-то неподалеку заржала лошадь, а следом, уже с большего расстояния, донеслись крики людей.

Бернар де Тайллебур крикнул слуге, чтобы тот поймал вторую лошадь, которая рысцой поднималась по склону холма, а когда она была поймана, доминиканец увидел, что незнакомец с луком, напрочь позабыв о нем, смотрит на юг. Туда, откуда прилетели стрелы.

Убедившись в этом, доминиканец повернулся к городу, поманил слугу за собой и поспешил к своей цели.

Ради Господа, ради Франции, ради святого Дениса и ради Грааля.

* * *

Сэр Уильям Дуглас клял все и вся, а вокруг него свистели стрелы. Раненые лошади ржали от боли и страха, сбрасывая всадников. Стрелы настигали и самих всадников, которые падали из седел — кто раненый, а кто и мертвый. На какой-то миг старый воин растерялся, но быстро сообразил, что его фуражный отряд нарвался на английских стрелков. Но что это за стрелки, откуда они взялись? Известно ведь, что вся проклятая английская армия находится сейчас у черта на рогах, во Франции! Выходит, почтенные жители Дарема нарушили перемирие?

Одной лишь этой мысли было достаточно, чтобы сэра Уильяма охватила ярость. «Христос милосердный, — подумалось ему, — да я же тогда камня на камне не оставлю от их поганого городишки!»

Рыцарь прикрылся большим щитом, пришпорил коня и поскакал на юг — туда, где за невысокой, но густой живой изгородью укрылись, расположившись в линию, вражеские стрелки. По его прикидкам, их было не так уж много, может быть, всего человек пятьдесят, а он, несмотря на первые потери, имел под рукой около двух сотен всадников. Естественно, рыцарь приказал своим людям наступать.

— Убейте негодяев! — ревел в ярости сэр Уильям. — Смерть им!

Он пришпорил коня, расталкивая других всадников в нетерпеливом стремлении добраться до изгороди. Опытный вояка прекрасно понимал, что лобовая атака под обстрелом означает для кого-то из его людей верную гибель, но зато когда шотландцы перемахнут терновник и окажутся среди этих паршивцев, они перебьют их всех.

«Проклятые лучники», — подумал рыцарь. Он ненавидел лучников вообще, а английских в особенности, но самое сильное отвращение питал к коварно нарушившим перемирие лучникам Дарема.

— Оу! Оу! — издал сэр Уильям боевой клич. — Дуглас! Дуглас!

Врагам следовало знать, кто сейчас будет убивать их, а потом, когда они будут уже мертвы, насиловать их жен. Если горожане нарушили перемирие, то и сам Бог не поможет Дарему, ибо шотландцы разграбят и сожгут все, что только можно! Они изнасилуют женщин, спалят дома, развеют пепел, разбросают кости горожан, и еще долгие годы люди при виде развалин некогда величавого собора и птиц, гнездящихся в пустых башнях бывшего замка, будут вспоминать, как отомстил за коварство рыцарь из Лиддесдейла.

— Дуглас! — проревел он. — Дуглас!

Стрелы градом сыпались на его щит. Конь истошно заржал, споткнулся, и рыцарь понял, что животное ранено. Прежде чем лошадь повело в сторону, сэр Уильям высвободил ноги из стремян и выбросил себя из седла, упав прямо на щит, заскользивший, словно сани, по мокрой траве. Мимо, с боевым кличем на устах, скакали его люди. Подстреленный конь бился в агонии, но сам рыцарь не получил ни раны, ни царапины, он даже не ушибся. Сэр Уильям вскочил на ноги, подобрал выпавший при падении меч и помчался на врага вместе со своими всадниками.

Он пробежал мимо воина, из колена которого торчала стрела. Лошадь рухнула, глаза ее стали белесыми, зубы скалились, а истыканную стрелами шкуру заливала кровь. Стрелы разили беспощадно, но первые всадники уже прорывались за изгородь, и сэр Уильям увидел, что проклятые английские лучники убегают. «Ублюдки, — думал он, — сволочи, трусливые, гнилые, поганые английские сукины дети!»

Потом слева вновь загудели тетивы, и стрелы полетели еще гуще. Один из шотландских всадников упал с простреленной головой, и сквозь разрыв в тумане рыцарь увидел, что вражеские лучники не убежали, но просто присоединились к плотной массе спешившихся тяжеловооруженных конников. Тетивы луков запели снова. Лошадь вскинулась на дыбы от боли, и стрела вонзилась ей в брюхо. Всадник зашатался, получив еще одну стрелу, и упал назад, звеня кольчугой.

«Боже милостивый! — подумал сэр Уильям. — Да тут, черт возьми, целая чертова армия! Вот проклятье!»

— Назад! — взревел он, срывая голос. — Назад!

Еще одна стрела вонзилась в его щит, ее кончик проткнул покрытое кожей ивовое плетение, и Дуглас в ярости ударил по ней кулаком, обломив ясеневое древко.

— Дядя! Дядя! — раздался громкий крик, и сэр Уильям увидел, что это Робби Дуглас, один из восьми его племянников. Робби пытался подвести рыцарю лошадь, но животное, получив пару английских стрел, взбесилось от боли, вырвалось и умчалось прочь.

— Беги на север! — крикнул сэр Уильям племяннику. — Уноси ноги, Робби!

Вместо этого юноша подъехал к дяде. Одна стрела попала ему в седло, а другая, звякнув, скользнула по шлему, но он свесился, схватил сэра Уильяма за руку и потащил на север. Стрелы летели им вслед, но очень скоро обоих укрыл клубящийся туман. Сэр Уильям высвободил руку и дальше уже ковылял сам, неуклюже спотыкаясь из-за утыканного стрелами щита и тяжелой кольчуги.

— Слева! Слева! Берегись! — выкрикнул кто-то с шотландским выговором, и сэр Уильям увидел нескольких вылетевших из-за живой изгороди английских всадников, заметивших беглеца и решивших, что он будет легкой добычей.

Англичане были готовы к сражению не более чем шотландцы: ни у кого не видно ни тяжелых лат, ни длинных копий, и даже кольчуги удосужились надеть не все. Однако сэр Уильям рассудил, что враги заметили его задолго до того, как полетели первые стрелы, и злость на себя, из-за того что он так по-дурацки угодил в засаду, заставила рыцаря рвануться навстречу скакавшему впереди всаднику. Тот от неожиданности выставил перед собой меч, словно пику, но шотландец, вместо того чтобы попытаться укрыться от возможного удара, поднял тяжелый щит и изо всех сил ткнул им в конскую морду, почти одновременно полоснув животное клинком по ногам. Лошадь с истошным ржанием шарахнулась, всадник потерял равновесие, и, воспользовавшись этим, нападающий успел мечом пробить его кольчугу и вонзиться во внутренности.

— Ублюдок! — выругался сэр Уильям, и англичанин взвыл, когда рыцарь повернул клинок в его брюхе.

Подскакавший с другой стороны Робби изо всех сил рубанул всадника мечом по шее, перерубив ее почти начисто.

Англичанин рухнул на траву, а второй всадник, его спутник, таинственным образом исчез. Он-то исчез, но стрелы засвистели снова, и сэр Уильям понял, что переменчивый туман опять редеет. Рыцарь выдернул меч из трупа врага, сунул окровавленный клинок в ножны и вскочил в освобожденное англичанином седло.

— Сматываемся! — крикнул сэр Уильям племяннику, который, похоже, всерьез вознамерился разделаться со всей английской ратью в одиночку. — Уносим ноги, парень! Живо!

«Клянусь Богом, — подумал он, — до чего же обидно улепетывать от врага, хотя, конечно, в том, что две сотни человек убегают от шестисот, а то и от семисот, нет ничего постыдного. К тому же позже, когда туман развеется, здесь еще может разразиться настоящая битва, честный поединок людей и стали. Я еще покажу этим английским ублюдкам, как надо драться!»

Он пришпоривал лошадь, стремясь как можно скорее оповестить основные силы Шотландии о появлении англичан, и тут заметил притаившегося у живой изгороди лучника. Да не одного, а с какой-то бабой и святошей в рясе. Рыцарь схватился за рукоять меча, порываясь свернуть с дороги и посчитаться хоть с этим предателем за их гнусную засаду, но позади него другие англичане уже выкрикивали: «Святой Георгий! Святой Георгий!», и сэр Уильям предпочел не трогать одинокого стрелка. Он скакал дальше, оставляя на осенней траве своих бойцов — славных шотландских парней, мертвых и умирающих. Да, сэр Уильям оставлял их, но он твердо знал, что вернется и обязательно отомстит, недаром ведь он был Дугласом!

* * *

Лавина охваченных паникой всадников галопом промчалась мимо живой изгороди, возле которой затаились Томас, Элеонора и отец Хобб. С полдюжины лошадей были без ездоков, тогда как по меньшей мере еще два десятка всадников истекали кровью: из ран их торчали заляпанные красным стрелы с белыми гусиными перьями. За всадниками бежали три-четыре десятка человек, оставшихся без лошадей: некоторые прихрамывали, у иных из одежды торчали стрелы, а несколько воинов несли седла. Возле горящих хижин их настигла очередная туча стрел, заставив беглецов поторопиться. Затем загрохотали копыта, и оглянувшиеся в панике шотландцы увидели вылетевших из тумана и настигающих их английских всадников, облаченных в кольчуги. Из-под конских копыт летели комья земли. Некоторые всадники придерживали лошадей, стреляя с седел, другие же пришпорили их, и Элеонора вскрикнула, предчувствуя кровавую бойню. На беглецов обрушились тяжелые мечи. Кое-кто упал на колени и поднял руки, показывая, что сдается, но большинство пыталось убежать. Один беглец увернулся от мчавшегося за ним всадника и метнулся к изгороди, но, завидев Томаса с его луком, повернул назад и оказался на пути другого конного воина, на всем скаку ткнувшего его в лицо мечом. Шотландец рухнул на колени. Рот его был открыт, словно он собирался что-то крикнуть, но звука не последовало, лишь между пальцами, которыми он зажимал лицо, сочилась кровь. Всадник, не имевший ни щита, ни шлема, свесился с седла и рубанул свою жертву мечом по шее, убив человека с такой легкостью, словно зарезал корову. Самое удивительное, что на джупоне — короткой, надетой поверх кольчуги, но не прикрывавшей ее полностью тунике нападавшего — действительно красовалось изображение рыжей коровы. Правда, туника была порвана и заляпана кровью, а эмблема настолько выцвела, что Томас поначалу принял корову за быка. Тем временем всадник повернул в их сторону, угрожающе поднял меч, но, заметив лук, попридержал коня и спросил:

— Англичане?

— И гордимся этим! — ответил за Томаса отец Хобб.

Второй всадник, на чьей белой тунике красовались три черных ворона, остановил коня рядом с первым. Пленников подтолкнули поближе.

— За каким чертом вы поперлись так далеко вперед? — осведомился новоприбывший.

— Вперед чего? — не понял Томас.

— Вперед всех нас.

— Мы шли пешком, — сказал юноша, — из Франции. Вернее, из Лондона.

— Из Саутгемптона! — поправил друга отец Хобб с педантизмом, совершенно неуместным на этой пропахшей гарью вершине холма, где корчился, испуская дух, шотландец.

— Из Франции? — Первый всадник, англичанин со спутанными волосами и выдубленным ветрами, побуревшим лицом, говорил с таким сильным северным акцентом, что Томасу трудно было его понимать. В голосе его звучало такое удивление, словно он сроду не слышал о подобном месте. — Ты что, был во Франции?

— Был, вместе с королем.

— Ну а теперь ты с нами, — угрожающим тоном произнес второй всадник. — А эту шлюху ты тоже привез из Франции?

— Да, — отрывисто ответил Томас.

— Он лжет, он лжет, — произнес еще один голос, и вперед протиснулся третий верховой.

То был тощий верзила лет тридцати, с физиономией настолько красной и обветренной, что могло показаться, будто он, сбривая щетину, содрал заодно со впалых щек и свою кожу. У него были длинные волосы, связанные на затылке кожаной тесемкой, а его чалая лошадь, испещренная шрамами и тощая, под стать седоку, нервно таращилась на незнакомцев.

— Кого я терпеть не могу, так это проклятых лжецов, — промолвил всадник, уставясь на Томаса, после чего повернулся и бросил злобный взгляд на пленников, на тунике одного из которых красовалось Алое Сердце — знак рыцаря из Лиддесдейла. — Я их ненавижу почти так же, как проклятых Дугласов.

На нем не было кольчуги или хауберка, лишь плотная стеганая куртка, какие носили лучники, если не могли раздобыть ничего получше, но этот малый явно не был простым лучником. На это указывала золотая цепь на шее — знак отличия, приберегаемый для благородных. С луки его седла свисал видавший виды шлем, вмятин на котором было не меньше, чем шрамов на шкуре его коня. На поясе болтался меч в простых черных потертых ножнах, а на левом плече — щит с изображением черного топора на белом фоне. Кроме того, к его поясу был прикреплен свернутый в кольцо кнут.

— Среди шотландцев тоже попадаются лучники, — проворчал он, смерив Томаса недружелюбным взглядом, после чего посмотрел на Элеонору и добавил: — Есть у них и женщины.

— Я англичанин, — настойчиво повторил Томас.

— Мы все англичане, — решительно заявил отец Хобб, забыв, что Элеонора нормандка.

— Любой шотландец объявит себя англичанином, чтобы его не выпотрошили, — язвительно заметил краснолицый.

Два других всадника подались назад, явно опасаясь своего худощавого товарища, который схватился за кожаный кнут, развернул его и с небрежной ловкостью щелкнул им в воздухе, да так, что изогнувшийся змеей кончик просвистел примерно в дюйме от глаз Элеоноры.

— Она англичанка?

— Она француженка, — сказал Томас.

Всадник молча уставился на Элеонору. Кнут змеился, повинуясь движениям его руки. Воин видел перед собой красивую хрупкую девушку с золотистыми волосами и огромными испуганными глазами. Ее беременность пока не бросалась в глаза, и все в ее облике говорило об особенной утонченности.

— Какая разница, откуда она — из Шотландии, Уэльса или Франции? — проворчал краснолицый. — Она женщина. Кто перед тем, как сесть на лошадь, спрашивает, откуда она родом?

В этот момент его собственная, испещренная шрамами и худая лошадь, испуганная едким запахом гари, который донес порыв ветра, стала пятиться мелкими шажками. Она пятилась до тех пор, пока всадник не вонзил ей шпоры в бока с такой силой, что проткнул стеганую попону.

— Кто она, это неважно, — заключил тощий верзила, указывая на Элеонору рукоятью кнута, — а вот ты — явно шотландец.

— Я англичанин, — повторил Томас.

Подошла еще дюжина воинов со знаком Черного Топора. Они окружили пленников, тогда как остальные лучники и ратники продолжали глазеть на горевшие хижины, со смехом указывая на разбегавшихся из них крыс.

Томас вынул стрелу из чехла, и немедленно четыре или пять лучников, носивших знак Черного Топора, наложили стрелы на свои тетивы. Остальные ратники ухмылялись и выжидающе переглядывались. Похоже, они с нетерпением ожидали привычной потехи, но прежде чем она началась, один из пленников, малый с Алым Сердцем Дугласов, воспользовавшись тем, что его враги отвлеклись на Томаса, со всех ног припустил на север. Пробежать он успел не более двадцати шагов, а когда его схватили, тощий главарь, которого этот рывок к свободе немало позабавил, указал на одну из горевших хижин.

— Подогрейте ублюдка! — прозвучал приказ. — Дикон! Попрошайка! — обратился он к двум спешившимся ратникам. — Приглядите за этой троицей. Особливо, — он кивнул в сторону Томаса, — не спускайте глаз с этого малого.

Диконом звали того, что был помоложе, круглолицего, беспрестанно ухмыляющегося паренька. Его товарищ по прозвищу Попрошайка оказался здоровенным неуклюжим детиной, с физиономией, так заросшей густой бородищей, что между нею и спутанными, заскорузлыми волосами, выбивавшимися из-под обода проржавевшего шлема, удавалось различить только нос да глаза.

Ростом Томас был шесть футов, как раз с добрый английский лук, но рядом с Попрошайкой, чья похожая на бочку грудь распирала обшитую металлическими пластинками кожаную куртку, он казался коротышкой. На поясе громилы (чтобы пояс обхватил его стан, к ремню пришлось привязать веревку) висели меч и шипастая булава, именуемая «утренней звездой». Меч не имел ножен, и острие его было обломано, тогда как один из шипов, отходивших от венчавшего булаву металлического шара, погнулся. К заляпанному кровью набалдашнику прилипли человеческие волосы. Вразвалочку, так, что трехфутовая рукоять «утренней звезды» била при этом его по ногам, великан двинулся к Элеоноре, приговаривая:

— Милашка! Ай да милашка!

— Полегче, Попрошайка, — добродушно окликнул его Дикон.

Гигант с утробным рычанием отпрянул от молодой женщины, хотя и продолжал буравить ее взглядом.

Потом его внимание привлек пронзительный крик, и громила повернулся в сторону ближайшей горящей хижины, где шотландца, раздетого догола, то кидали в огонь, то вынимали обратно. Длинные волосы пленника пылали, и он судорожно сбивал пламя, выписывая, на потеху англичанам, круги. Еще два пленных шотландца сидели на корточках поблизости, удерживаемые на земле обнаженными мечами.

Худощавый всадник смотрел, как лучник обматывает волосы пленника куском мешковины, чтобы погасить огонь.

— Сколько вас там? — спросил тощий верзила.

— Тысячи! — с вызовом ответил шотландец.

Всадник наклонился через луку седла:

— Сколько тысяч, приятель?

Шотландец, чья борода и волосы дымились, а обнаженная исцарапанная кожа местами почернела от угольев, приложил все усилия к тому, чтобы в его голосе звучал вызов:

— Достаточно, чтобы посадить тебя в клетку и отвезти в Шотландию!

— Вот уж не стоило ему говорить такое Пугалу, — удивленно пробормотал Дикон. — Ох не стоило!

— Пугалу? — переспросил Томас, подумав про себя, что тощий верзила со знаком Черного Топора и впрямь способен наводить страх.

— Для кого Пугало, приятель, а для тебя сэр Джеффри Карр, — промолвил Дикон, с восхищением глядя на командира.

— А кто такой сэр Джеффри Карр? — поинтересовался Томас.

— А сэр Джеффри Карр — это и есть Пугало, он же лорд Лэкби, — сказал Дикон таким тоном, что сразу стало ясно: этого человека должен знать каждый. И сейчас все будут играть в игры Пугала.

Ратник ухмыльнулся, в то время как сэр Джеффри, уже вновь свернувший свой кнут в кольцо, спрыгнул с коня и направился к пленному шотландцу с ножом в руке.

— Положите его наземь, — на ходу приказал он лучникам. — Держите покрепче и раздвиньте ему ноги.

— Non![11] — в ужасе вскричала Элеонора.

— Милашка, — прогудел Попрошайка, словно огромный колокол.

Шотландец заорал и попытался вырваться, но его поймали, подставив подножку, повалили наземь и распластали на траве. Трое дюжих лучников удерживали пленника, в то время как человек, известный всей северной Англии под именем Пугала, опустился рядом на колени. Где-то в рассеивающемся тумане каркнул ворон. Несколько лучников внимательно смотрели на север, на тот случай если вдруг вернутся шотландцы, но большинство следило за Пугалом и его ножом.

— Ты хочешь сохранить свои съежившиеся яйца? — спросил сэр Джеффри у шотландца. — Тогда скажи мне, сколько вас там? Пятнадцать тысяч? Шестнадцать?

Шотландец вдруг сделался словоохотлив.

— Он говорит, что их тысяч десять или одиннадцать, — громко объявил сэр Джеффри собравшимся вокруг лучникам, — чего, впрочем, тоже более чем достаточно. У нас на такую ораву стрел не хватит. А ваш ублюдочный король тоже здесь?

Шотландец было вскинулся, но, почувствовав прикосновение лезвия к паху, вспомнил о своем затруднительном положении.

— Давид Брюс здесь, да.

— А кто еще?

Отчаявшийся пленник перечислил остальных военачальников. Отряды захватчиков возглавляли племянник короля и наследник престола лорд Роберт Стюарт, а также графы Морей, Марч, Уигтаун, Файф и Ментейт. Он назвал и других — предводителей кланов и дикарей, обитавших на пустошах далеко на севере, но Карра особенно заинтересовали двое.

— Граф Файф и граф Ментейт? — уточнил он. — Что, оба действительно здесь?

— Да, сэр. Оба.

— Но ведь они поклялись в верности королю Эдуарду, — сказал сэр Джеффри, очевидно не поверив этому человеку.

— Ну, я не знаю, может, и поклялись, но теперь они маршируют с нами точно так же, как и Дуглас из Лиддесдейла.

— Вот уж кто ублюдок, — прорычал сэр Джеффри. — Просто кусок дерьма, которым испражняется ад!

Он устремил взгляд на север — туда, где туман начинал рассеиваться и сквозь его клочья можно было видеть простирающееся в обе стороны каменистое плато. Его покрывала чахлая трава, из которой, точно ребра истощенного человека, проступали разрушенные ветрами камни хребта. К северо-востоку, за заполненной туманом долиной, на утесе над рекой высились собор и замок Дарема, тогда как к западу протянулись холмы, леса и обнесенные каменными стенами поля, прорезанные маленькими речушками. Два ястреба реяли над хребтом, направляясь к шотландской армии, которая по-прежнему была скрыта застоявшимся на севере туманом. Однако Томас предполагал, что он скоро развеется и тогда шотландцы увидят тех, кто напал на их товарищей у перекрестка.

Сэр Джеффри откинулся назад и уже стал было вкладывать меч в ножны, но тут, похоже, что-то вспомнил и ухмыльнулся, обратившись к пленнику:

— Ты ведь собирался отвезти меня в свою Шотландию в клетке, верно?

— Нет.

— Еще как собирался! Но мне нечего там взять, в твоей Шотландии. Мне и здесь есть на что нагадить и помочиться.

Он плюнул на пленника, потом кивнул лучникам:

— Держите его.

— Нет! — крикнул шотландец, но сэр Джеффри наклонился с ножом в руке, и крик перешел в ужасный пронзительный визг.

Когда Пугало встал, его стеганая безрукавка была забрызгана кровью, а пленник продолжал орать, зажимая руками окровавленный пах. Пугало усмехнулся.

— Бросьте то, что от него осталось, в огонь, — велел он и повернулся к двум другим пленникам-шотландцам: — Кто ваш господин?

Они заколебались, потом один облизал губы и гордо заявил:

— Мы служим сэру Дугласу!

— Я ненавижу Дугласа. Я ненавижу всех Дугласов, которые когда-либо выпадали из задницы дьявола.

Сэр Джеффри передернулся, потом повернулся к своему коню.

— Сжечь их обоих, — приказал он.

Томас, не желая наблюдать эту кровавую сцену, отвернулся и заметил каменный крест, упавший у центра перекрестка. Он уставился на него, не видя вырезанного дракона, но слыша эхо шума, а потом новые вопли. Пленников швырнули в огонь.

Элеонора подбежала к Томасу и вцепилась в его руку.

— Милашка, — прогромыхал Попрошайка.

— Сюда, Попрошайка, сюда! — позвал сэр Джеффри. — Закинь-ка меня в седло!

Великан сцепил руки, сделав ступеньку, подсадил командира на лошадь, и тот направился к Томасу и Элеоноре.

— Сколько этих сволочей ни кастрируют, а все мало, — сообщил Пугало и обернулся к огню, из которого попытался вырваться один из шотландцев.

Пленника затолкали обратно в полыхающий ад, а потом его крик оборвался: он рухнул замертво, не выдержав боли.

— Я сегодня в настроении кастрировать и жечь шотландцев, — добавил сэр Джеффри, — а ты, парнишка, больно уж смахиваешь на шотландца.

— Я тебе не парнишка, — отозвался Томас, в котором вскипал гнев.

— А вот по-моему, ты выглядишь как самый настоящий чертов парнишка. Причем шотландский, — потешался Джеффри, которого раззадорила норовистость новой жертвы.

Томас и впрямь выглядел совсем юным, хотя ему шел уже двадцать третий год, причем четыре последних он провел на войне в Нормандии и Пикардии.

— Уж больно ты, парнишка, — гнул свое Пугало, явно дразня и подстрекая пленника, — смахиваешь на чертова шотландца. Эй, ребята, — обратился он к своей солдатне, — правда ведь, все шотландцы чернявые?

Томас и впрямь был темноволосый, да и кожа его, выдубленная непогодой, изрядно потемнела, но то же самое можно было сказать и как минимум про двадцать лучников самого Пугала. К тому же Томас выглядел человеком хоть и молодым, но повидавшим жизнь. Волосы его были коротко острижены, щеки за четыре года войны сделались впалыми, однако в облике юноши сохранилась какая-то изысканность. Та привлекательность, которая обратила на себя внимание и подстегнула зависть сэра Джеффри Карра.

— Что это навьючено на твоей лошади? — Сэр Джеффри кивнул в сторону их кобылы.

— Ничего твоего, — сказал Томас.

— Что мое — то мое, паренек, а что твое — то, ежели мне захочется, тоже мое. А свое добро я хочу отдаю, хочу забираю. Эй, Попрошайка! Хочешь эту девицу?

Попрошайка ухмыльнулся сквозь густую бороду, радостно закивал и прогудел:

— Милашка. — Затем запустил в бороду пятерню, смачно почесал ее и заявил: — Попрошайка любит милашек.

— Вот и хорошо. Получишь красотку сразу после того, как я сам с ней закончу.

Пугало вновь развернул свой кнут, пощелкал им в воздухе, и Томас приметил на конце ремня маленький железный крюк или коготь. Снова ухмыльнувшись, сэр Джеффри погрозил Томасу кнутом и сказал:

— Раздень девку, Попрошайка. Пусть ребята маленько позабавятся.

Он еще ухмылялся, когда Томас, использовав лук вовсе не так, как этого могли ожидать враги, с размаху ударил крепкой тисовой палкой по конской морде. Лошадь Пугала заржала и взвилась на дыбы; всадник, застигнутый врасплох, замахал руками, чтобы сохранить равновесие; а его люди оказались настолько увлечены сожжением шотландцев, что, прежде чем кто-то из них успел схватиться за лук или меч, Томас уже стащил сэра Джеффри с седла, повалил наземь и приставил нож к его горлу.

— Я убивал людей четыре года подряд, — сообщил молодой лучник Пугалу, — и не все они были французами.

— Томас! — вскрикнула Элеонора.

— Попрошайка! — заорал сэр Джеффри. — Хватай девку!

Он попытался вырваться, но Томас не один год натягивал огромный тугой лук, так что его грудь и руки налились страшной силой.

Пугалу не удавалось не только вывернуться, он даже толком не мог пошевельнуться. Вместо этого он плюнул в Томаса и заорал еще пуще:

— Девку! Хватайте девку!

Люди Пугала бросились на выручку господину, но, приметив нож у его горла, замерли в нерешительности.

— Раздень ее, Попрошайка! Раздень милашку! Мы все ее поимеем! — ревел Джеффри, от ярости позабыв даже про нож у глотки.

— Кто здесь умеет читать? Кто умеет читать? — внезапно закричал отец Хобб.

Этот вопрос прозвучал настолько нелепо, что все взоры обратились к священнику. Даже Попрошайка, уже сорвавший с Элеоноры шапку и державший теперь ее одной ручищей за шею, готовясь второй разорвать на девушке платье, уставился на него.

— Есть в вашей шайке кто грамотный? — выкрикивал отец Хобб, размахивая извлеченным из сумы пергаментом. — Это письмо от милорда, епископа Даремского, находящегося с нашим королем во Франции. Он пишет Джону Фоссору, приору Дарема. У кого, кроме добрых англичан, сражающихся на стороне короля, может быть такое письмо? Мы привезли его из Франции!

— Что может доказывать какая-то дурацкая писулька? — выкрикнул сэр Джеффри, а когда лезвие ножа посильнее прижалось к его горлу, снова в бессильной злобе плюнул.

— Письмо-то это, оно на каком языке? — прозвучал вопрос. К ним проталкивался какой-то всадник. На нем не было ни украшенной гербом туники, ни плаща, но на видавшем виды щите можно было разглядеть изображение створки раковины на кресте, из чего следовало, что он не из числа вассалов сэра Джеффри. — На каком языке письмо? — спросил он снова.

— На латыни, — ответил Томас, по-прежнему сильно прижимая нож к кадыку Пугала.

— Отпусти сэра Джеффри, — скомандовал новоприбывший Томасу, — и я прочту это письмо.

— Скажи им, чтобы сперва отпустили мою женщину, — огрызнулся юноша.

Похоже, то, что ему приказывает простой лучник, удивило всадника, но возражать он не стал, а направил своего коня к Попрошайке.

— Отпусти ее, — сказал он, а поскольку детина не повиновался, взялся за меч. — Ты что, Попрошайка, хочешь, чтобы я отрубил тебе уши, а? Оба уха. А потом нос, а заодно и ту штуковину, что болтается у тебя между ног. Ты этого хочешь, да? Чтоб тебя обкорнали со всех сторон, ровно летнюю овцу?

— Отпусти ее, Попрошайка, — угрюмо проворчал сэр Джеффри.

Громила повиновался и отступил назад, тогда как недавно подъехавший всадник свесился с седла и взял у отца Хобба письмо.

— Отпусти сэра Джеффри, — велел он Томасу. — Нынче нам нужен мир между англичанами. Хотя бы на день.

Всадник был немолод, никак не моложе пятидесяти, с густой шапкой седых волос, таких взъерошенных, будто они никогда не знали щетки или гребня. Рослый, дородный, с большим животом, он восседал на крепкой лошади, у которой не имелось попоны, один лишь подседельник. Правда, кольчуга на незнакомце была длинная, до самой земли, но с пятнами ржавчины и разрывами во многих местах, а у надетого поверх нее стального нагрудника не хватало пары лямок. На правом его бедре висел длинный меч. Этого человека вполне можно был принять за йомена, отправившегося на войну с тем снаряжением, какое смогли одолжить ему соседи, но лучники сэра Джеффри при появлении седовласого толстяка мигом поснимали шлемы, и даже сам Пугало, кажется, малость присмирел.

Сдвинув брови, незнакомец принялся читать письмо, приговаривая себе под нос:

— Тезаурус, а? Ну и уха тут заварилась! Вот уж воистину тезаурус!

Слово «тезаурус» было латинским, но все остальное всадник проговаривал вслух на нормандском диалекте французского языка, явно полагая, что никто из лучников и ратников его не поймет.

— Упоминание о сокровище, — Томас использовал тот же самый язык, которому в свое время научил его отец, — всегда возбуждает людей. Слишком возбуждает.

— Боже правый, силы небесные, ты говоришь по-французски! Сплошные чудеса! «Тезаурус» — это ведь и впрямь означает сокровище, не так ли? Хотя я уже изрядно позабыл латынь. В юности наш священник вбил ее мне в задницу поркой, но, похоже, с тех пор она вытекла оттуда, не иначе как с дерьмом. Сокровище, а? Нет, ну надо же, ты говоришь по-французски!

Всадник был искренне удивлен тем, что Томас владеет языком аристократов, а вот сэр Джеффри, сам французского не знавший, выглядел встревоженным. Пугалу пришло в голову, что Томас мог оказаться гораздо более высокого происхождения, чем он думал. Всадник вернул письмо отцу Хоббу и направил коня к Пугалу.

— Ты затеял ссору с англичанином, сэр Джеффри! Да не с кем-нибудь, а с самим посланцем нашего короля Эдуарда. Как ты это объяснишь?

— Я ничего не должен объяснять... — сказал сэр Джеффри, помолчал и неохотно добавил: — Милорд.

— Что мне следовало бы сделать, — мягко проговорил его светлость, — так это содрать с тебя шкуру, набить ее соломой и водрузить чучело на шест, чтобы отпугивать ворон от моих новорожденных ягнят. Я мог бы показывать тебя на Скиптонской ярмарке, сэр Джеффри, в назидание прочим грешникам.

Он помедлил, словно обдумывая эту идею, и покачал головой:

— Давай-ка садись на коня и сражайся с шотландцами, вместо того чтобы затевать ссоры со своими соотечественниками англичанами.

Затем повернулся в седле и возвысил голос так, чтобы его могли слышать все лучники и ратники:

— Эй, вы! Живо убирайтесь за кряж! Побыстрее, пока вас не поторопили шотландцы. Думаю, вам не больно-то охота оказаться на месте тех мошенников, которым подпалили щетину.

И всадник указал на проступавшие временами из пламени темные съежившиеся комки — все, что осталось от троих шотландцев. Затем он поманил к себе Томаса и перешел на французский язык:

— Ты и правда прибыл из Франции?

— Да, милорд.

— Тогда окажи услугу, приятель, поболтай со стариком.

Они двинулись на юг, оставив позади поваленный каменный крест, сожженных пленников, истыканные стрелами людские тела и редеющий туман, за которым находилась пришедшая штурмовать Дарем шотландская армия.

* * *

Бернар де Тайллебур снял с шеи распятие и поцеловал прикрепленную к маленькому деревянному кресту скорчившуюся фигурку Христа.

— Да пребудет с тобой, Господь, брат мой, — тихо промолвил он, обращаясь к старику с торчащими на голове редкими пучками седых волос, лежавшему на подстеленных для мягкости поверх каменной скамьи соломенном тюфяке и сложенном тонком одеяле. Вторым одеялом, таким же тонким, старец был укрыт.

— Холодно, — слабым голосом произнес брат Хью Коллимур, — до чего же холодно.

Он говорил по-французски, хотя де Тайллебуру акцент старого монаха казался просто варварским. То был диалект Нормандии и нормандских завоевателей Англии.

— Зима наступает, — заметил доминиканец. — Ветер уже пропитан стужей.

— Я умираю, — произнес брат Коллимур, обратив на посетителя окаймленные красными кругами глаза, — и уже ничего не чувствую. Кто ты?

— Возьми это.

Де Тайллебур протянул старому монаху распятие, потом поворошил уголья в очаге, добавил в огонь еще два полешка и, принюхавшись, учуял запах подогретого вина с пряностями. Оно показалось гостю не таким уж скверным, и он плеснул себе немного в роговую чашу.

— По крайней мере, у тебя есть огонь, — промолвил доминиканец, нагнувшись и вглядываясь сквозь маленькое, не больше бойницы, окошко, выходившее на запад, на тот берег реки Уир.

Лазарет, служивший пристанищем монаху, находился на склоне Даремского холма, пониже собора, и де Тайллебур мог различить в редеющем тумане на горизонте лес копий шотландской рати. Он заметил, что лишь немногие шотландцы сидели верхом: видимо, они собрались сражаться пешими.

Бледный, изможденный брат Коллимур сжал маленький крест.

— Умирающим огонь дозволен, — промолвил он слабым голосом, словно кто-то обвинял его в непозволительных излишествах. — Кто ты?

— Я явился из Парижа, от кардинала Бессьера, — сказал де Тайллебур, — он посылает тебе свой привет. Выпей. Это тебя согреет.

Он протянул старику подогретое вино.

От вина Коллимур отказался, и взгляд его сделался настороженным.

— Кардинал Бессьер? — повторил он имя, которое, судя по тону, ничего ему не говорило.

— Это папский легат во Франции. — Де Тайллебур был удивлен, однако, подумав, что подобное неведение монаха может быть ему на пользу, продолжил: — Истинный слуга церкви, человек, пекущийся о ее благе и любящий ее столь же сильно, как он любит самого Бога.

— Если кардинал любит церковь, — произнес Коллимур с неожиданным пылом, — тогда он должен употребить свое влияние на то, чтобы убедить Святого Отца вернуть папский престол обратно в Рим.

Это высказывание истощило его настолько, что он закрыл глаза. Монах и прежде-то не был особо крупным мужчиной, а сейчас казалось, что под одеялом скорчилось тело десятилетнего ребенка, а его седые волосы были редкими и тонкими, словно у младенца.

— Пусть он вернет Папу в Рим, — промолвил Коллимур снова слабым голосом, — ибо все наши трудности усугубились с тех пор, как святой престол оказался в Авиньоне.

— Самое заветное желание кардинала Бессьера заключается в том, чтобы вернуть папский престол в Рим, — без зазрения совести солгал доминиканец. — И ты, брат, можешь ему в этом помочь.

Судя по всему, брат Коллимур не слышал этих слов. Он снова открыл глаза, но лишь устремил взгляд вверх на беленые камни сводчатого потолка. Помещение было низким, холодным и полностью белым. Порой, когда летнее солнце стояло высоко, он видел блики воды на белых камнях. На небесах, подумал старый монах, он сможет вечно любоваться хрустальными реками и греться в лучах солнца.

— Мне как-то раз довелось побывать в Риме, — мечтательно промолвил он. — Помню, там был храм в катакомбах.

Пришлось спуститься вниз на несколько ступенек. Там пел хор. Так красиво.

— Кардиналу нужна твоя помощь, — сказал де Тайллебур.

— Там была одна святая. — Коллимур сдвинул брови, напрягая память. — Ее кости были желтыми.

— Поэтому кардинал послал меня встретиться с тобой, — мягко продолжил де Тайллебур.

Его стройный темноглазый слуга наблюдал за происходящим от двери.

— Кардинал Бессьер, — произнес шепотом брат Коллимур.

— Он шлет тебе благословение во Христе, брат.

— Если Бессьер чего-то хочет, — произнес монах все еще шепотом, — он добивается своего бичом и дыбой.

Де Тайллебур улыбнулся. Все-таки Коллимур знал, кто такой кардинал, а раз так, то, возможно, одного лишь страха перед Бессьером будет достаточно, чтобы выудить из старика правду. Монах снова закрыл глаза. Губы его беззвучно шевелились, наводя на мысль о том, что он молится. Де Тайллебур молитве не мешал: он просто смотрел в окно, туда, где на дальнем холме выстраивали свои боевые порядки шотландцы.

Наступающие становились так, что их левый фланг был ближе к городу, и де Тайллебур мог видеть воинов, толкавшихся, чтобы занять почетные места, поближе к своим лордам. Видимо, шотландцы предпочли пеший строй, чтобы не дать английским лучникам возможности вывести из боя их ратников, попросту перестреляв лошадей. Правда, самих англичан пока видно не было, но, судя по доходившим до Тайллебура слухам, их силы не могли быть слишком уж велики. Большая часть армии английского короля находилась во Франции, под стенами Кале, здесь же противостоять вторжению мог разве что какой-нибудь местный лорд, выступивший в поход со своей дружиной. Если даже их оказалось достаточно, чтобы заставить шотландцев выстроиться в боевые порядки, это еще не значило, что англичане смогут задержать короля Давида и его войско надолго. Следовательно, если он, де Тайллебур, хочет выведать у старика, что ему нужно, и унести ноги из Дарема до вступления в город шотландцев, ему не следует особо рассиживаться в келье умирающего монаха.

— Кардинал Бессьер печется лишь о славе церкви и Бога, — промолвил он, глядя вниз, на больного старца. — И он хочет узнать об отце Ральфе Вексие.

— Боже правый! — произнес Коллимур.

Пальцы его пробежались по костяной фигурке на маленьком распятии; он открыл глаза и, повернув голову, уставился на гостя. Выражение лица монаха наводило на мысль, что он только сейчас по-настоящему разглядел де Тайллебура и мысленно содрогнулся, признав в своем визитере человека, стремящегося к страданию, полагая, что оно достойно награды. Человека, как думал Коллимур, столь же непримиримого и непреклонного, как и его господин в Париже.

— Вексий! — пробормотал Коллимур. И, словно с трудом вспомнив забытое имя, он тяжело вздохнул и устало добавил: — Это долгая история.

— Тогда я расскажу тебе то, что известно мне, — сказал де Тайллебур. Изможденный доминиканец мерил шагами келью, поворачивая туда-сюда на тесном пятачке под куполом сводчатого потолка. — Ты слышал, что этим летом в Пикардии произошла битва? — спросил он довольно настойчиво. — Эдуард Английский сражался со своим французским кузеном, на стороне которого воевал человек с юга. У него на знамени красовался йейл, держащий в лапах чашу.

Коллимур прищурился, но промолчал. Он не сводил пристального взгляда с гостя, который, в свою очередь, перестал расхаживать и внимательно посмотрел на монаха.

— Йейл, держащий чашу, — повторил он, выделив голосом первое слово.

— Я знаю этого зверя, — печально сказал Коллимур. — Йейл, геральдическое животное, неизвестное в природе. С львиными когтями, козлиными рогами и чешуйчатой, как у дракона, шкурой.

— Этот человек пришел с юга, — продолжал де Тайллебур, — и решил, что, сражаясь за Францию, он смоет с репутации своего рода древние пятна ереси и измены.

Брат Коллимур был слишком слаб, чтобы заметить, как напрягся при этих словах слуга у дверей, или обратить внимание на то, что доминиканец специально заговорил громче.

— Так вот, этот человек явился с юга. Он прискакал, обуреваемый гордыней, полагая, что его душа выше укоров, но нет человека, который был бы за пределами досягаемости десницы Всевышнего. Безумец воображал, будто стяжает победу и заслужит любовь короля, но вместо этого разделил с Францией горечь поражения. Порой, брат, Господь испытывает нас унижением, дабы мы через смирение возвысились к величию и славе.

Хотя де Тайллебур обращался к старому монаху, но слова его предназначались для ушей собственного слуги.

— И после этой битвы, брат, когда Франция оплакивала случившееся, я нашел этого человека, и он рассказал мне о тебе.

Брат Коллимур выглядел удивленным, но промолчал.

— Он рассказал о тебе, — повторил священник. — Мне. А я — инквизитор.

Пальцы брата Коллимура затрепетали в попытке сотворить крестное знамение.

— Инквизиция, — пролепетал старый монах, — не имеет власти в Англии.

— Инквизиция имеет власть на небесах и в аду, так неужели ты думаешь, что какая-то захудалая Англия может устоять против нас? — Ярость в голосе де Тайллебура эхом отдалась в больничной келье. — Мы искореняем ересь повсюду, брат, даже на краю света!

Инквизиция, как и орден братьев-доминиканцев, имела своей целью искоренение ереси, и для достижения этой цели применяли огонь и пытки. Кровь при этом проливать запрещалось, ибо святая церковь порицала кровопролитие, однако причинение боли допускалось, а инквизиторы прекрасно знали, что огонь прижигает раны, препятствуя кровотечению, что дыба причиняет страдания, не разрывая плоти, равно как и наваливаемый на грудь грешника тяжкий груз. В мрачных застенках, где воняло гарью, страхом, мочой и дымом, во тьме, озаряемой всполохами пламени и воплями еретиков, инквизиция преследовала врагов Божьих и, применяя бескровные пытки, приводила их души в благословенное единение с Христом.

— Человек этот явился с юга, — напомнил Коллимуру де Тайллебур, — и на щите его красовался йейл, держащий чашу.

— Вексий, — выдохнул старик.

— Да, — подтвердил доминиканец. — И этот Вексий знает тебя. Но откуда, интересно, мог знать еретик-южанин имя английского монаха из Дарема?

Брат Коллимур вздохнул.

— Они все меня знали, — устало сказал он, — вся их семья. Дело в том, что в свое время Ральфа Вексия послали ко мне. Господин епископ думал, что я смогу исцелить его от безумия, но вот родные, те опасались, как бы я не вызнал заодно их семейные тайны. Они хотели его смерти, но мы заперли Вексия в келье, куда не было доступа никому, кроме меня.

— И какие же тайны поведал он тебе? — спросил де Тайллебур.

— Ничего интересного, — отозвался брат Коллимур, — просто бред сумасшедшего.

— Расскажи, что за бред, — потребовал доминиканец.

— Безумцы толкуют о чем попало, — сказал брат Коллимур, — они говорят о духах и призраках, о летнем снеге и тьме среди бела дня.

— Но отец Ральф рассказывал тебе о Граале, — без обиняков заявил де Тайллебур.

— Да, и о Граале тоже, — подтвердил старик.

Доминиканец вздохнул с облегчением.

— Что именно он говорил тебе о Граале?

Некоторое время Хью Коллимур молчал. Его грудь поднималась и опадала настолько слабо, что это движение было почти незаметно. Потом он покачал головой.

— Ральф говорил, что его семья владела Граалем и что он сам похитил его и спрятал! Но у него на устах были сотни подобных выдумок. Сотни!

— Где он мог спрятать сокровище? — спросил де Тайллебур.

— Отец Ральф был безумен. Безумен. Видишь ли, моя работа состояла в том, чтобы присматривать за сумасшедшими. Мы морили их голодом или били, чтобы изгнать дьявола, но это не всегда получалось. Но вот когда мы зимой окунали несчастных в прорубь, помогало лучше. Демоны привычны к адскому пламени и терпеть не могут холод. Холод помог, по крайней мере более или менее, и в случае с Ральфом Вексием. Он побывал в ледяной воде, а спустя некоторое время его отпустили. Демоны покинули этого человека. Понимаешь, ушли.

— Где он спрятал Грааль? — Голос де Тайллебура зазвучал жестче и громче.

Брат Коллимур вперил взгляд в отраженные от воды блики на потолке.

— Этот человек был безумен, — прошептал старый монах, — но совершенно безобиден. Безобиден. И когда вышел отсюда, его отправили в приход на юге. Далеко на юге.

— В Хуктон в Дорсете?

— В Хуктон в Дорсете, — подтвердил брат Коллимур, — где у него впоследствии родился сын. Вексий был большой грешник, понимаешь, хоть и священник. У него был сын.

Отец де Тайллебур, услышавший наконец хоть какую-то новость, уставился на монаха.

— Сын? Что тебе известно об этом сыне?

— Ничего.

Похоже, брат Коллимур был удивлен таким вопросом.

— А что ты знаешь о Граале? — спросил гость.

— Послушай, но ведь Ральф Вексий был безумен.

Де Тайллебур присел на жесткую постель.

— Насколько безумен?

Коллимур перешел на шепот:

— Он говорил, что даже если кто-нибудь отыщет Грааль, но не будет его достоин, то он не узнает этого, просто не поймет, что нашел. — Монах помолчал, и на его лице промелькнуло мимолетное недоумение. — Да, именно так он говорил. Утверждал, что только достойному дано понять, что есть Грааль, но перед тем, кто достоин, святыня воссияет, как само солнце. Поразит его своим блистающим великолепием.

Де Тайллебур наклонился к монаху поближе.

— Ты поверил ему?

— Я считал Ральфа Вексия безумцем, — заявил брат Коллимур.

— Но и безумцы, бывает, говорят правду, — заметил священник.

— Думаю, — продолжил брат Коллимур, не обратив внимания на последние слова инквизитора, — Господь возложил на отца Ральфа слишком тяжкую, непосильную для него ношу. Вот скажи, ты мог бы нести такую ношу? Я нет.

— Так где же он? — не унимался де Тайллебур. — Где Грааль?

— Откуда мне знать? — отозвался брат Коллимур с явным недоумением.

— В Хуктоне его не нашли, — сказал гость. — Ги Вексий обшарил там все закоулки.

— Ги Вексий? — переспросил брат Коллимур.

— Да, это тот самый человек, брат, который пришел с юга сражаться за Францию. А в результате оказался в застенках инквизиции.

— Вот бедняга, — посочувствовал монах.

Отец де Тайллебур покачал головой.

— Я просто показал ему дыбу, дал почувствовать клещи и понюхать дым. А потом предложил парню жизнь, и он рассказал мне все, что знал. В том числе и то, что в Хуктоне Грааля нет.

Лицо старого монаха дернулось в слабой усмешке:

— Вижу, ты не понял меня. Грааль никогда не обнаружит себя перед недостойным. А Ги Вексий, похоже, не был достоин святыни.

— Но отец Ральф все же обладал ею? — стоял на своем де Тайллебур. — Как по-твоему, он действительно владел Граалем?

— Этого я не говорил, — ответил монах.

— Но ты тогда поверил, что у него действительно была знаменитая чаша?

Брат Коллимур промолчал, но гость утвердительно кивнул:

— Поверил. И сейчас в это веришь.

Доминиканец соскользнул с койки, преклонил колени и с благоговейным выражением на лице молитвенно сложил ладони.

— Грааль! Святой Грааль!

— Отец Ральф был безумцем, — еще раз предостерег его брат Коллимур.

Но де Тайллебур не слушал.

— Грааль, — твердил он снова и снова, обхватив себя руками и раскачиваясь взад и вперед в молитвенном экстазе. — Le Graal! Подумать только!

— Можно ли слушать безумцев? Они и сами не знают, что говорят.

— Или же их устами говорит Бог! — яростно возразил де Тайллебур.

— В таком случае нам не понять Его премудрости, ибо язык блаженных невнятен.

— Все равно, — настаивал доминиканец, — ты должен пересказать мне все, что говорил тебе отец Ральф.

— Но это было так давно!

— Но ведь это же le Graal! — крикнул де Тайллебур в раздражении. — Речь шла о самом le Graal! He говори мне, что ты забыл!

Он глянул в окно и увидел поднятое над дальним кряжем желтое знамя короля Шотландии, на котором красовался его герб — красного цвета крест, пересекающий геральдический щит. Под знаменем волновалось море кольчуг и колыхался лес копий. Никаких англичан так и не было видно, однако де Тайллебура сейчас не остановило бы ничто, явись в Дарем хоть все армии христианского мира, ибо он был близок к цели, близок как никогда, и намеревался достичь ее, пусть даже все вокруг дрожит от грохота битв.

И в этот момент старик заговорил.

* * *

Всадник в ржавой кольчуге, нагруднике с недостающими ремнями и со щитом, украшенным створкой раковины, назвался лордом Аутуэйтом из Уиткара.

— Знаешь это место? — спросил он Томаса.

— Уиткар, милорд? Никогда о нем не слышал.

— Не слышал об Уиткаре! Ну и ну! А ведь это славное местечко, лучше не бывает. Плодородная почва, сладкая вода, прекрасная охота. А, вот и ты!

Последние слова были обращены к мальчугану, сидевшему верхом на рослом коне и одновременно ведущему в поводу другого. Завидев своего господина, парнишка в желто-красной тунике с крестом и раковиной пришпорил лошадь, таща за собой боевого скакуна.

— Прошу прощения, милорд, — зачастил он, — но Хивард заартачился. Ей-богу, так оно и было: вставал на дыбы и тащил меня в сторону.

Хивардом, очевидно, звали боевого скакуна, которого паренек вел в поводу.

— Отдай его этому молодому человеку, — велел лорд Аутуэйт и, повернувшись к Томасу, уточнил: — Ты верхом-то как, умеешь?

— Да, милорд.

— Правда, Хивард у меня наказание, сущее наказание. Как сядешь, двинь его хорошенько каблуками по ребрам: он мигом смекнет, кто хозяин.

Пара десятков воинов лорда Аутуэйта, все верхом и в доспехах, куда лучших, чем у их господина, подъехали поближе. Он приказал им отправляться на юг, следом за остальными.

— Вообще-то, — сказал лорд Томасу, — мы ехали в Дарем. Ехали себе в город по своим делам, как добрые христиане, и тут нечистый послал на наши головы этих паршивых шотландцев. Да уж, Дарема нам теперь не видать. А ведь я там женился. Представляешь, венчался в тамошнем соборе! Тридцать два года назад! Можешь в это поверить? — Он взглянул на Томаса, и лицо его озарила счастливая улыбка. — И моя дорогая Маргарет, слава Всевышнему, до сих пор жива. Она будет рада послушать твой рассказ. Ты и правда сражался при Вадикуре?

— Да, милорд.

— Повезло тебе, повезло! — пробормотал лорд Аутуэйт, после чего принялся окликать остальных своих людей, приказывая им поворачивать, пока они не наткнулись на шотландцев.

Томас смекнул, что этот вроде бы нескладный, седой толстяк в ржавой кольчуге является могущественным лордом, одним из грозных пограничных владык севера. Его светлость косвенно подтвердил эту догадку, ворчливо сообщив, что король Эдуард не взял его с собой во Францию, заявив, что лорд и его вассалы могут потребоваться дома, для отражения набегов шотландцев.

— И ведь надо же, он оказался прав! — промолвил Аутуэйт с искренним удивлением. — Эти паршивцы заявились на юг! Я говорил тебе, что мой старший сын был в Пикардии? Вот почему я ношу эту железяку. — Он постучал по вмятине на своем нагруднике. — Я отдал ему лучшие доспехи, какие у нас были, потому что вообразил, будто здесь они мне не понадобятся. Молодой Давид Шотландский всегда казался мне вполне миролюбивым парнишкой. И что мы видим? В Англии теперь не продохнуть от его разбойников! А правду говорят, что при Вадикуре была настоящая резня?

— Все поле было завалено мертвыми телами, милорд.

— Но не нашими, за что хвала Господу и Его святым.

Его светлость перевел взгляд на нескольких лучников, которые уныло плелись на юг.

— Эй, ребята, пошевеливайтесь, — крикнул он по-английски, — скоро сюда нагрянут шотландцы!

Толстяк снова посмотрел на Томаса и ухмыльнулся.

— Скажи, что бы ты делал, не окажись тут по случайности меня? — спросил он по-прежнему по-английски. — Перерезал бы Пугалу глотку?

— Если бы не было другого выхода.

— А его люди перерезали бы глотку тебе, — добродушно заметил лорд Аутуэйт. — Он редкостный негодяй, этот Пугало, сущая отрава. Одному Господу ведомо, почему его матушка не утопила это дерьмо в отхожем месте сразу после рождения. Правда, она и сама была чертовой ведьмой, каких еще поискать!

Как и многие лорды, для которых родным языком был французский, Аутуэйт выучился английскому от слуг своих родителей и поэтому изъяснялся хотя и бойко, но довольно коряво.

— Он заслужил, чтобы ему перерезали глотку, этот Пугало, еще как заслужил, но верно и то, что с ним лучше не связываться. Плохо иметь такого врага. Ежели у него на кого зуб, он душу заложит, лишь бы отомстить. Хотя, с другой стороны, этот малый уже нажил себе столько врагов, что для новых, пожалуй, не осталось места. А больше всех он ненавидит сэра Уильяма Дугласа.

— Почему?

— Да потому, что он побывал у Уилли в плену. Заметь, среди местных трудно найти такого, кто за всю свою жизнь ни разу не побывал в плену у Дугласа, а кое-кому из нас даже посчастливилось сцапать самого старину Уилли и в отместку подержать пленником у себя. Но вот с бедняги Джеффри Дуглас содрал такой выкуп, что чуть ли не пустил того по миру. У него и слуг-то осталось всего ничего, десятка два, а если в кошельке найдется больше трех полупенни, я сильно удивлюсь. Пугало — бедный человек, очень бедный, но он гордый, и это делает его вдвойне опасным. Плохо иметь такого врага, очень плохо.

Лорд Аутуэйт умолк, а потом добродушно поднял руку, приветствуя группу лучников, носивших его цвета.

— Замечательные ребята, просто замечательные. Итак, мне не терпится послушать про эту битву при Вадикуре. Правда ли, что французы потоптали собственных лучников?

— Правда, милорд. Генуэзских арбалетчиков.

— Ну-ка расскажи мне, как все это было.

Лорд Аутуэйт получил от своего старшего сына письмо, в котором рассказывалось об этой битве в Пикардии, но ему очень хотелось услышать о схватке от человека, который сам, лично, стоял на том длинном зеленом склоне между селениями Вадикур и Креси. Томас поведал ему, как ближе к вечеру враг устремился в атаку и как туча добрых английских стрел, летящих вниз по склону, повергла блистательное воинство короля Франции в беспорядочное бегство, как бились и ржали кони, как кричали, падая с седел, люди. Он рассказал, как, несмотря на страшные потери, французы рвались вперед и как некоторые из них под смертоносным дождем все-таки прорвались сквозь наспех вырытые траншеи и вбитые частоколы, чтобы сойтись с англичанами лицом к лицу. Он рассказал, что к концу битвы у лучников не осталось стрел, что пальцы их были стерты в кровь, а все поле завалено трупами людей и животных и даже само небо казалось сбрызнутым кровью.

Этот рассказ занял у Томаса все время, пока они спускались по склону. Дарем уже скрылся из виду. Элеонора с отцом Хоббом шли позади, ведя кобылу, и порой вставляли собственные замечания, в то время как два десятка слуг лорда Аутуэйта ехали по обе стороны и тоже с интересом прислушивались к повествованию о битве. Рассказывал Томас хорошо, живо и, судя по всему, нравился как лорду, так и его воинам. Молодой Хуктон вообще был обаятельным малым, умевшим внушать людям симпатию, хотя у некоторых, таких как сэр Джеффри Карр, эта способность пробуждала зависть.

Сэр Джеффри обогнал их и на ходу указал на молодого лучника, как будто посылая проклятие. Томас в ответ сотворил крестное знамение. Сэр Джеффри сплюнул.

Лорд Аутуэйт бросил на Пугало сердитый взгляд и снова заговорил с Томасом по-французски:

— Я не забыл про письмо, которое показал мне твой священник, но, полагаю, ты не собираешься прямо сейчас покинуть нас и отправиться с ним в Дарем? У нас есть враги, с которыми предстоит сразиться.

— Могу я встать в строй вместе с лучниками твоей светлости? — спросил Томас.

Элеонора прошипела что-то неодобрительное, но оба мужчины оставили ее недовольство без внимания. Кивнув в знак согласия, лорд Аутуэйт жестом велел Томасу спешиться и сказал:

— Одно меня озадачивает: с чего это король, наш господин, доверил столь важное поручение столь юному человеку?

— И вдобавок столь низкого происхождения? — спросил Томас с улыбкой, зная, что на самом деле лорда Аутуэйта смущало именно это.

Его светлость рассмеялся оттого, что его раскусили.

— Ты говоришь по-французски, молодой человек, но носишь лук. Кто ты? Низкого или высокого происхождения?

— Я не принадлежу к черни, милорд, но рожден вне брака.

— А! Вот оно что!

— Кроме того, милорд, король послал меня не одного, но вместе с капелланом и с рыцарем из своей свиты. Однако в Лондоне оба они захворали, да там и остались. Ну а я продолжил путь без них, только с теми двумя спутниками, которые сейчас со мной.

— Ага. Ты продолжил путь, потому что тебе не терпелось потолковать со старым монахом. Да?

— Если он жив, да, потому что монах этот может рассказать о семье моего отца. Моей семье.

— А еще он может рассказать тебе о том сокровище, тезаурусе. Ты знаешь об этом?

— Кое-что знаю, милорд, — осторожно ответил Томас.

— Видно, потому-то король тебя и послал, а? — предположил лорд Аутуэйт, но не дал Томасу времени ответить на этот вопрос. Он подобрал поводья и заявил: — Можешь сражаться вместе с моими лучниками, юноша, но постарайся не дать врагам себя прикончить, ладно? Мне бы хотелось побольше узнать о твоем тезаурусе. Неужто это сокровище и впрямь так велико, как об этом говорится в письме?

Отведя взор от всклоченных волос лорда, Томас посмотрел наверх, где не было видно ничего, кроме одетых яркой осенней листвой деревьев да уже редевшего дыма от сгоревших хижин, и по-французски сказал:

— Если оно вообще существует, милорд, то это такое сокровище, которое охраняют ангелы и которым стремятся завладеть демоны.

— И ты тоже? За компанию с демонами? — улыбнулся Аутуэйт.

Томас ответил ему улыбкой.

— Я стремлюсь лишь к встрече с приором Дарема, милорд, чтобы отдать ему письмо епископа.

— Так тебе нужен приор Фоссор, да? — Лорд Аутуэйт кивнул в сторону группы монахов. — Он вон там. Тот, что в седле.

Его светлость указал на представительного седовласого монаха, возвышавшегося на серой кобыле посреди двух десятков пеших братьев, свиты приора. Один из них держал в руках странное знамя — клочок белой ткани, свисавший с раскрашенного шеста.

— Поговори с ним, — сказал лорд Аутуэйт, — а потом найдешь мой штандарт. Да храни тебя Бог! — Последние слова были произнесены по-английски.

— И твою светлость тоже! — в один голос откликнулись Томас и отец Хобб.

Юноша зашагал к приору, обходя лучников, сгрудившихся у повозок, с которых раздавали связки стрел. Маленькая английская армия двигалась к Дарему двумя разными дорогами, и теперь люди вразброд подтягивались через поля, чтобы соединиться на тот случай, если шотландцы вдруг спустятся с холмов. Ратники натягивали на себя через голову кольчужные рубахи, а те, кто побогаче, застегивали пряжки имевшихся у них (тут уж кто чем разжился) частей пластинчатых доспехов. Должно быть, военачальники провели экстренное совещание и, судя по тому, что первые штандарты уже несли на север, решили подняться выше в холмы, а не ждать, пока шотландцы атакуют их на заливных лугах.

Томас привык к английским знаменам в Бретани, Нормандии и Пикардии, но все здешние стяги и гербы были ему незнакомы. Над головами воинов реяли серебряный полумесяц, бурая корова, голубой лев, черный топор Пугала, голова красного вепря, крест и раковина лорда Аутуэйта и особенно бросающееся в глаза большое алое полотнище с парой густо расшитых золотыми и серебряными нитями перекрещенных ключей. Флаг приората, в сравнении с прочими стягами, выглядел просто потрепанной тряпицей, но зато сам приор, стоявший под этим неказистым квадратом ткани, исходил яростью.

— Идите и делайте Божье дело! — кричал он ближайшим лучникам. — Не жалейте стрел, ибо шотландцы не люди! Воистину, они звери в образе человеческом! Уничтожьте их! Перебейте всех до единого! Смерть им! Смерть! Смерть! Ты хочешь благословения? — промолвил святой отец, заметив приближающегося Томаса. — Да содеет Господь лук твой тугим и стрелы твои меткими! Да не ослабеет рука твоя и не потускнеет око твое! Да пребудет с тобой Бог и все святые Его, пока ты разишь недругов Всевышнего!

Подойдя поближе, Томас протянул письмо:

— Это тебе, отец приор.

Церковный сановник, не ожидавший такой фамильярности от простого лучника, замешкался, но один из его монахов выхватил у Томаса пергамент и, увидев сломанную печать, поднял брови.

— Отец приор, это письмо действительно тебе. От господина нашего епископа.

— Шотландцы — звери! — выкрикнул приор, увлекшийся своей речью, но потом спохватился и повернулся к монаху: — Что ты говоришь, брат? Письмо? От господина нашего епископа?

— Тебе, отец приор.

Приор схватил раскрашенный шест и склонил полотнище самодельного знамени к лицу Томаса.

— Ты можешь поцеловать его! — торжественно объявил он.

— Поцеловать? — Томас растерялся. От поднесенной к его носу рваной тряпицы веяло затхлостью.

— Это покров святого Кутберта, взятый с его раки, сын мой! — возбужденно возгласил приор. — Ныне благословенный святой Кутберт будет сражаться на нашей стороне. И сами ангелы небесные последуют за ним в бой!

Оказавшись лицом к лицу со священной реликвией, Томас опустился на колени и поднес ткань к губам. Он отметил, что это было полотно с затейливой вышивкой по краям, выполненной голубой, уже основательно поблекшей нитью. В центре полотнища, служившего обычно для того, чтобы держать на нем во время мессы облатки, красовался причудливый, вышитый серебряными, уже едва различимыми на фоне потрепанной белой ткани нитями крест.

— Это и правда покров святого Кутберта? — спросил он.

— В том не может быть никаких сомнений! — пылко воскликнул приор. — Сегодня утром мы вскрыли его гробницу и отслужили святую мессу, так что нынче он будет сражаться на нашей стороне.

Приор поднял свой флаг и принялся махать им из стороны в сторону.

— Творите Господне дело! Убивайте их всех! Удобрите поля их пагубной плотью, оросите посевы кровью этих изменников!

— Епископ хочет, чтобы этот молодой человек поговорил с братом Хью Коллимуром, — сказал приору монах, который прочел письмо. — Этого же желает и король. Его светлость говорит, что необходимо найти сокровище.

— Сам король желает этого? — Приор воззрился на Томаса, словно не веря своим глазам. — Король?

Потом он спохватился, видно сообразив, что королевское покровительство сулит нешуточные преимущества, вырвал письмо и прочел его сам. Оно оказалось еще более многообещающим, чем приор ожидал.

— Ты прибыл, чтобы отыскать великий тезаурус? Находящийся здесь? — спросил он юношу не без подозрения.

— Так считает епископ, сэр, — ответил Томас.

— Что это за сокровище? — рявкнул приор, да так громко, что все монахи разинули рты. Упоминание о тезаурусе мигом заставило их забыть даже о близости шотландской армии.

— Все, что касается сокровища, сэр, — пробормотал Томас, вовсе не желавший давать правдивый ответ, — должно быть известно брату Коллимуру.

— Но зачем посылать тебя? — спросил приор, и вопрос этот был вполне логичен, ибо Томас выглядел человеком молодым и не слишком знатным.

— Потому что мне тоже кое-что известно об этом, — ответил юноша, гадая, не сказал ли он слишком много.

Приор сложил письмо, небрежно сорвав при этом печать, и сунул его в кошель, свисавший с завязанного узлом пояса.

— Мы поговорим об этом после сражения, — заявил он, — а потом, и только потом, я приму решение, можно ли тебе будет встретиться с братом Коллимуром. Он болен, ты знаешь? Тяжело болен, бедняга. Может быть, даже умирает. Возможно, тебе не стоит его беспокоить. Ну да ладно, посмотрим.

Этот человек явно хотел сам поговорить со старым монахом и таким образом стать единственным обладателем тех ценных сведений, которыми мог располагать Коллимур.

— Господь да благословит тебя, сын мой!

Приор осенил Томаса размашистым крестом, а потом поднял свой священный стяг и поспешил на север. Большая часть английской армии уже совершала подъем на кряж, оставив внизу лишь свои повозки да толпу женщин, детей, стариков и больных, слишком слабых, чтобы идти пешком. Монахи, образовавшие процессию позади своей священной хоругви, затянули кант и последовали за солдатами.

Томас подбежал к повозке, взял связку стрел и засунул ее за пояс. Он приметил, что ратники лорда Аутуэйта уже едут вверх по склону в сопровождении большой группы лучников, и обратился к своим спутникам:

— Может быть, вам обоим лучше остаться здесь?

— А по-моему, — сказала Элеонора, — тебе тоже не стоит участвовать в сражении.

— Почему? — удивился Томас. — Я буду сражаться!

— Это не твоя битва! — настаивала девушка. — Мы должны попасть в город! Мы должны найти того монаха.

Томас призадумался. Он вспомнил священника, который в клубах дыма и тумана убил шотландца, а потом сказал ему по-французски: «Я посланец».

Вернее, он сказал: «Je suis un avant-coureur». Таковы были его точные слова, a avant-coureur это больше, чем простой посланец. Может быть, герольд или вестник? Или даже ангел?

Томас не мог выбросить из головы сцену того молчаливого поединка. Противники настолько не подходили друг другу: воин против священника. Однако священник взял верх, а потом обратил к юноше изможденное, окровавленное лицо и объявил себя «un avant-coureur». Томасу это показалось тогда знамением, а в знамения ему верить не хотелось: он предпочитал полагаться на свой лук. Возможно, Элеонора в чем-то права, и тот странный поединок и впрямь знак свыше, но сейчас на холме находились враги и Томас был английским лучником, а английскому лучнику не пристало уклоняться от сражения.

— Мы пойдем в город, — сказал он, — но после битвы.

— Почему? — горячо спросила девушка.

Но Томас отвечать не стал. Он лишь продолжал идти, упрямо взбираясь по склону, где в живых изгородях порхали жаворонки и зяблики. С пустых выпасов доносились крики дроздов-рябинников, туман рассеялся полностью, и из-за Уира дул сухой ветер.

И тут наверху, на гребне, где стояли шотландцы, загрохотали барабаны.

* * *

Сэр Уильям Дуглас, рыцарь из Лиддесдейла, приготовился к сражению. Он натянул кожаные штаны, достаточно плотные, чтобы отклонить пришедшийся вскользь удар меча, а поверх льняной сорочки повесил распятие, освященное в Сантьяго-де-Компостела, месте погребения самого святого Иакова. Вообще-то сэр Уильям не отличался чрезмерной набожностью, но он заплатил священнику, чтобы тот позаботился о его душе, и святой отец заверил рыцаря, что всякий носящий распятие святого Иакова, сына грома, отойдет в мир иной в своей постели, сподобившись отпущения грехов. Вокруг пояса рыцарь повязал полоску красного шелка, оторванную от одного из английских знамен, захваченных при Бэннокбирне. Этот шелк омочили в святой воде купели часовни, выстроенной при Эрмитаже (так назывался фамильный замок Дугласов), и сэра Уильяма заверили, что эта шелковая полоска обеспечит ему победу над старым, ненавистным врагом.

На Дугласе была кольчуга-безрукавка, снятая с англичанина, убитого во время одного из набегов на юг. Сэру Уильяму этот набег хорошо запомнился, ибо он, едва завязалась схватка, приметил прекрасного качества кольчугу и, приказав своим людям не трогать ее хозяина, схватился с ним сам. Он сбил англичанина с ног подсекающим ударом по лодыжкам, и тот, упав на колени, издал мяукающий звук, чем изрядно рассмешил людей сэра Уильяма. Этот человек сдался, но Дуглас все равно перерезал ему глотку, потому как считал, что настоящий воин не может издавать подобные звуки. Слугам в замке потребовалось две недели, чтобы отчистить тонкого плетения кольчугу от крови. Большинство шотландских вождей носили удлиненные кольчуги, защищавшие тело человека от шеи до икр. Его гораздо более короткая кольчуга оставляла ноги уязвимыми, но сэр Уильям собирался сражаться пешим, а для такого боя длинная кольчатая рубашка была слишком тяжела. Боец в подобном снаряжении быстро устает, а рыцарь прекрасно знал, что уставшего воина гораздо легче убить. Зато поверх кольчуги он надел так называемый сюрко — длинную тунику, на груди которой пламенело Алое Сердце Дугласов. Голову шотландца защищал салад — открытый, без забрала, шлем. В таком шлеме лицо остается незащищенным, но в бою сэр Уильям предпочитал видеть, что делают его враги справа и слева. Воин в глухом шлеме или в одном из этих новомодных «свинорылых» шлемов с забралами видел лишь прямо перед собой, насколько позволяли прорези, а потому в бою ему приходилось вертеть головой, как цыпленку среди лис, пока не заболит шея. И все равно он запросто мог пропустить удар, способный сокрушить череп.

В бою сэр Уильям всегда высматривал воинов, вертевших и дергавших головами, что твои цыплята, по той простой причине, что раз эти люди смогли обзавестись дорогим закрытым шлемом, то с любого из них можно содрать хороший выкуп. Свой большой щит рыцарь взял с собой, несмотря на то что для пешего боя он был тяжеловат. Зная англичан, следовало ожидать, что они выпустят по противнику целую тучу стрел в ярд длиной и с острыми стальными наконечниками, а от такого ливня лучше всего укрыться за надежным щитом. Поставить его нижним краем на землю, присесть позади и подождать, когда у англичан кончатся стрелы. Потом щит уже не нужен. На тот случай, если враг бросит в бой конников, Дуглас прихватил копье, ну а меч всегда был его излюбленным орудием убийства. В рукояти меча находился ковчежец с пучком волос самого святого Андрея. Так, во всяком случае, утверждал торговец, продавший этот пучок сэру Уильяму.

Робби Дуглас, племянник сэра Уильяма, был облачен в кольчугу и салад и вооружен мечом и щитом. Робби только что сообщил дяде, что Джейми Дуглас, его старший брат, убит, скорее всего — слугой монаха-доминиканца. А может быть, и самим священником. Во всяком случае, если и не самим, то, надо думать, по его приказу. Робби Дуглас, двадцатилетний парнишка, оплакивал брата и искренне недоумевал по поводу того, что подобное преступление мог совершить священник.

— У тебя странное представление о священниках, мой мальчик, — сказал на это сэр Уильям. — Большинство священнослужителей — слабые люди, но власть Господа делает их опасными. Я благодарен Богу, что ни один из Дугласов никогда не надевал облачения клирика. Для этого мы слишком порядочны.

— Дядя, — спросил Робби Дуглас, — а когда мы разделаемся с англичанами, ты позволишь мне отправиться на поиски этого священника?

Сэр Уильям улыбнулся. Не будучи чересчур набожным, он придерживался одного убеждения, которое считал священным: убийство родича не должно остаться неотомщенным. Робби же, по его мнению, был человеком, способным осуществить справедливое возмездие как должно. Сэр Уильям гордился сыном своей младшей сестры — крепким, симпатичным малым, храбрым, решительным и искренним.

— Мы поговорим об этом вечером, — пообещал он племяннику, — но до тех пор, Робби, держись поближе ко мне.

— Хорошо, дядя.

— Даст Бог, мы сегодня убьем немало англичан, — сказал сэр Уильям и повел юношу к королю, получить благословение придворных капелланов.

Сэр Дуглас, как и большинство шотландских рыцарей, танов и вождей кланов, был в кольчуге, а вот король обрядился в новомодные французские доспехи из сплошных стальных пластин. К северу от английской границы подобное снаряжение было редкостью, и дикие горцы в изумлении разинули рты, впервые в жизни увидев, как блики солнца играют на движущейся фигуре короля, с головы до ног закованного в сталь.

Видимо, молодой монарх тоже был в восторге от собственных лат, ибо он снял сюрко и прохаживался, восхищаясь собой и принимая дань восхищения от своих лордов, явившихся получить благословение и предложить советы. Граф Морей, которого сэр Уильям считал пустословом, хотел сражаться верхом, и король явно чувствовал искушение согласиться. Его отец, великий Роберт Брюс, победил англичан при Бэннокбирне, причем не просто победил, а разгромил наголову, силами своих рыцарей, и теперь его наследник намеревался сделать то же самое. Цвет Шотландии опрокинул тогда знать Англии, и Давид мечтал о столь же блистательной победе. Он хотел мчаться, как ветер, хотел увидеть вражью кровь под копытами скакуна, он грезил подвигами, которые прославят его имя по всему христианскому миру, а потому его взгляд любовно скользнул сейчас по прислоненному к ветке вяза копью, раскрашенному желтыми и красными полосами.

Сэр Уильям заметил, куда смотрит король.

— У англичан лучники, — лаконично напомнил он.

— Лучники были и при Бэннокбирне, — настаивал граф Морей.

— Были, но если тогдашние командиры не знали толком, как их использовать, это еще не значит, что англичане не поумнели и по сию пору.

— И сколько у них может быть лучников? — осведомился граф. — Говорят, что тысячи лучников находятся во Франции, сотни в Бретани, столько же в Гаскони. Много ли их может быть здесь?

— Достаточно, — отрывисто буркнул сэр Уильям, не потрудившись даже скрыть презрение, которое он испытывал к Джону Рэндольфу, третьему графу Морею. В военных делах граф был искушен ничуть не менее сэра Уильяма, но его угораздило провести в английском плену столько времени, что ненависть и жажда мести начисто лишали его рассудительности.

Король, по молодости, неопытности и пылкости натуры, был бы рад поддержать своего друга Морея, но прочие лорды явно одобряли Дугласа, который, хоть и не обладал громким титулом и не занимал высокий пост, был одним из лучших командиров шотландской армии. Поняв, что проигрывает спор, граф Морей выступил с другим предложением — атаковать как можно скорее.

— Выступим прямо сейчас, сир, — предложил он, — прежде чем англичане успеют построиться в боевые порядки. — Он указал на юг, где через пустые выпасы уже двигались передовые вражеские отряды.

— Такой же совет, — спокойно возразил граф Ментейт, — был дан Филиппу Валуа в Пикардии. Там он не помог, не поможет и здесь.

— Кроме того, — язвительно заметил сэр Уильям Дуглас, — нам придется считаться с каменными стенами.

Он указал на разделявшие выпасы и поля изгороди, за которыми строились для боя англичане. Может быть, Морей знает, каким образом конные, тяжеловооруженные рыцари преодолеют эти стены?

Граф Морей вспыхнул.

— Ты принимаешь меня за глупца, Дуглас?

— Я принимаю тебя за того, кем ты себя показываешь, Джон Рэндольф, — ответил сэр Уильям.

— Милорды! — призвал их к порядку король.

К сожалению, выстраивая свои войска рядом с горящими хижинами и поваленным крестом, он не заметил каменных оград. Давид Второй видел лишь пустые зеленые выпасы и широкую дорогу и свою еще более всеобъемлющую мечту о славе. Теперь король наблюдал, как от дальней линии деревьев подтягивался противник. У врага было немало лучников, а он слышал, что эти лучники способны затмить небо стрелами, стальные наконечники которых глубоко вонзаются в лошадей, и те бесятся от боли. Но Давид Брюс не мог позволить себе проиграть это сражение. Он обещал своей знати отпраздновать Рождество в Лондоне, в пиршественном зале короля Англии, и понимал, что неудача может быть чревата для него не только потерей уважения своих соратников, но также изменой и бунтом. Победа была нужна ему как воздух, а будучи молод и нетерпелив, он желал немедленной победы.

Если мы перейдем в наступление достаточно быстро, — заговорил король, закидывая пробный шар, — и окажемся в поле прежде, чем они завершат построение...

— То мы переломаем ноги наших коней о каменные ограды, — не слишком почтительно перебил своего монарха сэр Уильям. — Если эти кони, сир, вообще доскачут хотя бы до оград. Не существует способа защитить скачущих лошадей от стрел, а вот в пешем строю можно выдержать любой обстрел. Нужно лишь выстроить линию из бойцов с пиками, смешав их с ратниками, вооруженными большими щитами. Выставить щиты, сомкнуть строй, пригнуть головы, и пусть англичане стреляют, пока у них не выйдут стрелы.

Король подергал правый, плохо пригнанный наплечник и досадливо поморщился. По традиции пеший оборонительный строй шотландцев состоял из воинов с копьями, алебардами и прочим длинным оружием, дававшим возможность отражать натиск конных рыцарей. Однако орудовать тяжеленными древками эти воины могли лишь обеими руками, что лишало их возможности прикрываться щитами и делало прекрасными мишенями для английских лучников. Последние похвалялись, что носят жизни шотландских пеших копейщиков в своих колчанах. Поэтому предложение сэра Дугласа звучало вполне разумно, да только вот Давида Брюса такая осторожная, расчетливая тактика ничуть не воодушевляла. Он предпочитал лихую конную атаку с сотрясающим землю грохотом копыт и возносящимся к небесам зовом боевых труб.

Сэр Уильям заметил, что король колеблется, и стал наседать на него с еще большим рвением.

— Мы должны стоять, государь, просто стоять и ждать. Укрываться от стрел щитами и ждать. В конце концов что-нибудь у англичан да кончится — или терпение, или стрелы. Они пойдут в атаку, и тогда мы перебьем их всех, как собак.

Эти слова были встречены одобрительным гулом. Шотландские лорды, суровые, бородатые мужи в стальных кольчугах, были опытными воинами и в большинстве своем понимали, что в рукопашной важно численное превосходство, но ведь лучники ни за что не подпустят их настолько близко, чтобы схватиться врукопашную. А значит, им остается лишь последовать совету сэра Уильяма: терпеливо стоять под стрелами, подзуживая врагов, а потом устроить им резню.

Уразумев, что большинство его лордов на стороне Дугласа, король скрепя сердце отказался от своей мечты сокрушить врага одним ударом конных рыцарей. Это, конечно, было досадно, но, оглядев свою свиту, всех этих мужественных крепких военачальников, он решил, что с такими людьми поражение ему не грозит.

— Мы будем сражаться пешими, — объявил Давид, — и перебьем их, как щенков.

«А уж когда англичане побегут, — подумал он про себя, — шотландская кавалерия поскачет вдогонку и завершит разгром настоящей резней».

Но пока действовать предстояло пешим, а потому боевые стяги Шотландии были вынесены вперед и выставлены на гребне. От сгоревших хижин уже остались одни только тлеющие угольки, а из золы проступали очертания трех невероятно сморщившихся, обугленных до черноты тел.

Близ этих мертвецов король и вонзил в землю древки своих знамен. В самом центре позиции он установил собственный штандарт — красный косой крест на желтом фоне — и знамя святого Андрея, покровителя Шотландии, — белый крест на голубом геральдическом щите. Слева и справа от них реяли стяги остальных лордов. Лев Стюартов размахивал клинком, сокол Рэндольфа распростер крылья, повсюду полоскались на ветру звезды, топоры и кресты. Армия выстроилась тремя большими полками, именовавшимися шелтронами, причем каждый из них был так велик, что воины протискивались с дальних флангов к центру, чтобы стоять не на довольно крутом склоне, а на относительно ровной поверхности гребня.

Тыловые шеренги этих шелтронов составляли представители отдельных шотландских кланов, островитяне и горцы, которые шли в бой босиком и без доспехов, но орудовали такими тяжеленными мечами, что могли с равным успехом порубить человека в капусту или переломать ему все кости. В рукопашной то были грозные бойцы, но без защитного вооружения они становились легко уязвимыми для стрел, поэтому-то их и разместили в задних рядах. В первых шеренгах трех шелтронов встали бойцы с древковым оружием и спешившиеся ратники.

Ратники были вооружены мечами, топорами, булавами или боевыми молотками и, самое главное, имели щиты, которые могли защитить копейщиков, орудовавших не простыми пиками, а алебардами, глефами и гизармами, имевшими кроме острых наконечников крючья и рубящие лезвия, как у топоров. Острие позволяло не подпускать противника, крюк давал возможность стащить человека с коня, а лезвие топора при хорошем замахе могло рассечь кольчугу или латы. Строй ощетинился сталью, создав для англичан непроницаемую преграду, а священники расхаживали вдоль него, освящая оружие и благословляя державших его людей. Солдаты опускались на колени, чтобы принять их благословение. Несколько лордов, как и сам король, сели верхом, но только для того, чтобы иметь возможность обозревать общую картину поверх голов воинов. Сейчас все они смотрели на юг, где подтягивались и становились в строй последние разрозненные отряды англичан. Врагов, теперь в этом не оставалось сомнений, было немного. Шотландцам предстояло разбить не слишком большую армию.

Слева от шотландцев высились стены и башни Дарема, заполненные собравшимися посмотреть сражение людьми, а впереди стояла маленькая английская армия, командирам которой не хватило здравого смысла увести ее на юг, к Йорку. Вместо этого они решили драться, причем в ситуации, когда шотландцы превосходили их численно и занимали более выгодную позицию.

— Если вы ненавидите англичан, — крикнул сэр Уильям Дуглас своим людям с правого фланга, — пусть они вас услышат!

Шотландцы гневно взревели, копья и мечи ударили о щиты, а в центре позиции, где стоял под знаменами королевский шелтрон, барабанщики забили в громадные барабаны из козлиной кожи. Ее натягивали на дубовые обручи так туго, что брошенный на барабан желудь отскакивал на высоту, с которой его бросали, а когда по инструментам начинали бить, они издавали не просто гул, а почти металлический звон, заполнявший небеса.

— Если вы ненавидите англичан, дайте им знать это! — крикнул граф Марч с левого, ближнего к городу фланга шотландской армии. — Пусть все знают, как сильны вы сами и ваша ненависть!

Бойцы взревели еще громче, забили копьями о щиты еще сильнее. Казалось, что вал ненависти сам по себе сметет трехтысячное английское войско, которому хватило глупости выйти на бой с троекратно превосходящим его врагом.

— Мы их всех порежем, как стебли ячменя, — заверил какой-то священник, — мы оросим поля их зловонной кровью и наполним ад их английскими душами.

— Английские женщины будут нашими! — заявил сэр Уильям своим людям. — Сегодня ночью вы сможете позабавиться с их женами и дочерьми.

Он ухмыльнулся своему племяннику.

— Ты, Робби, сможешь выбрать себе лучших женщин Дарема.

— А к Рождеству — и Лондона, дядя, — весело откликнулся молодой Дуглас.

— Ага, и их тоже, — пообещал сэр Уильям.

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, — возгласил старший капеллан короля, — отправьте их всех в ад! Всех до единого, прямиком в ад! И ведайте: каждый убитый вами англичанин сократит ваш срок пребывания в чистилище на тысячу недель!

— Если вы ненавидите англичан, — призвал лорд Роберт Стюарт, — пусть они это слышат!

Гул ненависти шотландцев был подобен грому. Он наполнил глубокую долину Уира, эхом отдаваясь от утеса, на котором стоял Дарем, и разносился повсюду, возвещая всему северному краю о приходе исконного врага.

А Давид, король Шотландии, радовался тому, что привел своих людей сюда, где пал крест с драконами, где дымились сгоревшие дома и где англичане ждали неминуемой гибели. Он радовался, ибо верил, что этот день принесет славу знамени святого Андрея, великому дому Брюсов и всей Шотландии.

* * *

Томас, отец Хобб и Элеонора проследовали за приором и его монахами, продолжавшими распевать свои гимны, хотя уже и не так стройно, ибо они порядком запыхались. Покров святого Кутберта, колыхавшийся над их головами, привлек женщин и детей, которые, не захотев остаться в глубоком тылу, где они не могли видеть своих мужчин, тоже тянулись вверх по склону с запасными связками стрел. Томас хотел пойти побыстрее, обогнать монахов и разыскать людей лорда Аутуэйта, но Элеонора намеренно отставала, и он сердито повернулся к ней.

— Ты можешь прибавить шагу? — проворчал он по-французски.

— Могу, конечно. Так же, как ты можешь обойтись без этой битвы.

Отец Хобб, который вел лошадь, даже не разумея ни слова, по тону понял, о чем речь. Он вздохнул, за что Элеонора наградила священника сердитым взглядом.

— Тебе нет надобности лезть в эту драку, — продолжила она.

— Я лучник, — упрямо сказал Томас, — а там, наверху, враг.

— Твой король послал тебя искать Грааль! — не унималась девушка. — И ты должен его найти, а не сложить здесь голову, бросив меня одну. Меня и ребенка! Что мы будем делать одни здесь, в Англии?

— Я вовсе не собираюсь сегодня погибать, — язвительно заявил Томас.

— А ты что, сам выбираешь час своей смерти? — еще более язвительно откликнулась Элеонора. — Он тебе известен? Ну не иначе тебе сам Господь Бог сообщил!

Томаса эта неожиданная вспышка застала врасплох, ибо Элеонора была сильной девушкой, не склонной к капризам и перепадам настроения. Однако сейчас она была расстроена до слез.

— Эти люди, — сказал Томас, — Пугало и Попрошайка, они и пальцем тебя не тронут. Я буду рядом.

— Да не в них дело! — простонала его подруга. — Прошлой ночью мне приснился сон.

Томас положил ей на плечи могучие, налившиеся силой от постоянного натягивания тугой тетивы руки.

— Прошлой ночью мне тоже приснился Грааль, — сказал он, хотя это была и не совсем правда. Юноше не приснился Грааль, скорее, он проснулся от видения, которое оказалось обманом, но нельзя же было признаться в этом Элеоноре. — Он был прекрасен и светился, как чаша, наполненная золотым огнем.

— А в моем сне, — промолвила Элеонора, подняв на него взгляд, — ты был покойником. Черным, раздувшимся мертвецом.

— Что она говорит? — спросил отец Хобб.

— Ей приснился плохой сон, — сказал Томас по-английски, — кошмарный сон.

— Ночные кошмары нам посылает дьявол, — заявил священник. — Это хорошо известно. Скажи ей.

Томас перевел это Элеоноре, а потом погладил выбившуюся на лбу прядь золотистых волос и засунул ее под вязаную шапочку. Он любил это лицо — искреннее, серьезное, малость похожее на кошачью мордочку, но с большими глазами и выразительным ртом.

— Это был просто кошмар, — заверил Томас девушку, — un cauchemar.

— Пугало, — сказала Элеонора с дрожью, — Пугало был в этом cauchemar.

Томас покрепче обнял подругу и пообещал:

— Он и близко к тебе не подойдет.

До его слуха доносилась какая-то странная отдаленная декламация, но эти звуки мало походили на торжественные молитвы монахов. То было глумливое, настойчивое бормотание, тяжкое, как барабанный бой, и такое же ритмичное.

Слов не разобрать, но в этом и не было надобности.

— Враги ждут нас, — сказал Томас Элеоноре.

— Мне они не враги, — пылко возразила она.

— Если шотландцы ворвутся в Дарем, то разбирать не станут, — заверил ее Томас. — Они обойдутся с тобой как и со всеми прочими: откуда им знать, что ты не считаешь их врагами?

— Все ненавидят англичан. Ты замечал? Французы ненавидят вас. И бретонцы, и шотландцы тоже, все до единого в христианском мире ненавидят вас! А почему? Да потому, что вы больше всего на свете любите воевать. Готовы драться с кем угодно, когда угодно, неважно за что! Это чистая правда. Все знают, каковы англичане. А ты? Сегодня не твой бой, ты не обязан сражаться, но лезешь в эту драку, потому что тебе не терпится оказаться там, где убивают.

Томас не знал, что ответить, ибо в словах Элеоноры была правда. Он пожал плечами и поднял тяжелый лук.

— Я сражаюсь за моего короля, а там, на холме, армия врагов. Они численно превосходят нас. Ты знаешь, что случится, если они войдут в Дарем?

— Знаю, — уверенно сказала Элеонора, и она действительно знала это, ибо была в Кане, когда английские лучники, ослушавшись своего короля, хлынули по мосту и опустошили город.

— Если мы не сразимся с ними и не остановим англичан, то их всадники всех нас поубивают. Одного за другим.

— Ты обещал жениться на мне, — заявила Элеонора, заплакав снова. — Я не хочу, чтобы мой ребенок остался без отца. Я не хочу, чтобы он стал незаконнорожденным.

— Клянусь, мы с тобой поженимся. Вот кончится битва, отправимся в Дарем и обвенчаемся. В соборе, хочешь? — Он улыбнулся ей. — Решено, в соборе.

Столь искреннее обещание порадовало Элеонору, но она не собиралась этим удовлетвориться.

— Надо пойти в собор прямо сейчас, — решительно заявила девушка. — Там мы будем в безопасности. Мы должны помолиться у высокого алтаря.

— Вот и отправляйся в город, — отозвался Томас. — Предоставь мне сразиться за моего короля, а сама отправляйся в город. Вместе с отцом Хоббом. Найдите старого монаха, поговорите с ним, а потом ступайте в собор и подождите меня там.

Он отстегнул один из седельных вьюков, извлек оттуда кольчугу и натянул через голову. Кожаная подкладка была на ощупь задубевшей, холодной и отдавала затхлостью. Пропустив руки в рукава, Томас опоясался мечом и снова обратился к Элеоноре:

— Отправляйся в город и поговори с монахом.

Девушка плакала.

— Ты погибнешь, — твердила она. — Я видела тебя во сне мертвым! Мертвым!

— Я не могу пойти в город, когда все вокруг сражаются, — возразил отец Хобб.

— Ты священник, а не солдат! — рявкнул юноша. — Отведи Элеонору в Дарем. Найди там Хью Коллимура и поговори с ним.

Томасу показалось подозрительным настойчивое желание приора отсрочить его встречу со старым монахом. Надо послать к старику отца Хобба, пока прелат его не опередил.

— Вы оба, — настойчиво потребовал Томас, — поговорите с братом Коллимуром. О чем его спросить, вам известно. А я встречусь с вами в соборе сегодня вечером.

Он взял свой салад с широкими скошенными полями, предохранявшими от ударов клинка, надел его и застегнул под подбородком ремень. Томас сердился на Элеонору прежде всего потому, что чувствовал ее правоту: предстоящая битва не касалась его напрямую. Если, конечно, забыть о том, что война была его ремеслом, а Англия — его родиной.

— Я не погибну, — упрямо бросил он девушке. — Сегодня вечером ты меня увидишь.

И передал поводья лошади отцу Хоббу.

— Пугало не рискнет вести себя неподобающе в стенах обители или в соборе.

Томасу хотелось поцеловать Элеонору на прощание, но она была сердита на него, а он — на нее, и потому юноша молча взял свой лук и мешок со стрелами и ушел. Девушка тоже ничего не сказала ему: как и Томас, она была слишком горда, чтобы уступить. Однако Элеонора не сомневалась в своей правоте. Томасу не следовало ввязываться в предстоящую битву, ибо его послали не воевать, а искать Грааль. Отец Хобб, угодивший между двумя упрямцами, как меж молотом и наковальней, предпочитал помалкивать, но приметил, что Элеонора не раз оборачивалась, очевидно в надежде поймать взгляд обернувшегося Томаса. Увы, она увидела лишь спину возлюбленного, поднимавшегося по тропе с луком через плечо.

Этот мощный дальнобойный лук был больше человеческого роста, а в середине, в самой толстой своей части, равен в обхвате запястью лучника. Его сделали из тиса. Томас считал, что это итальянский тис, хотя полной уверенности на сей счет у него не было: жерди, ставшие заготовками, выбросило на берег с затонувшего корабля. Он сам придал заготовке необходимую форму, оставив прежний обхват в середине, но обстрогав и утончив ее по концам, что позволяло луку хорошо гнуться. Затем Томас, используя воск, масло и сажу, окрасил лук в черный цвет и надел на оба конца навершия из оленьих рогов с насечками, чтобы закрепить тетиву. Насечки располагались так, что, когда на лук надевалась конопляная тетива, твердая сердцевина ствола находилась с внутренней, обращенной к тетиве и к лучнику стороны, а пружинистая заболонь — с наружной. Томас оттягивал тетиву к уху, а когда отпускал ее, двойное напряжение сердцевины и заболони посылало стрелу вперед со свистом, бешеной скоростью и невероятной силой. К деке оружия, у того места, где его левая рука в бою крепко обхватывала тис (и по которому после выстрела хлестала пропитанная копытным клеем пеньковая тетива), юноша прибил гвоздями кусочек серебра. Томас вырезал его из священного сосуда для причастия, который использовал еще его отец в Хуктоне. Кусочек с изображением йейла, держащего Грааль. Йейл был элементом фамильного герба Томаса, хотя тот долго не ведал об этом, ибо отец не спешил познакомить сына с семейной историей. Он так и не рассказал Томасу, что род Вексиев был некогда знатным, но его предки принадлежали к числу вождей еретиков-катаров. Их родовое гнездо в южной Франции было разорено и сожжено дотла, а семья разъехалась повсюду, укрываясь в самых темных уголках христианского мира.

Томасу мало что было известно о катарской ереси. Он хорошо освоил лук, знал, как выбрать стрелу из ясеня, березы или граба, как оперить древко гусиными перьями и как приладить к кончику стальной наконечник. Томас Хуктон мог безошибочно послать стрелу, чтобы пронзить доспехи и плоть врага, но это не было знанием. Скорее это было инстинктом, ведь он набивал руку с детства, практикуясь все дни напролет, стирая пальцы в кровь о тугую тетиву. Раз за разом Томас сгибал упругий лук, натягивал тетиву к уху, пока, как все лучники, не приобрел богатырский разворот плеч и могучие мускулы на руках. Надобности знать, как использовать лук, у Хуктона не возникало, стрелять было для него столь же естественным делом, как ходить, есть или дышать.

Добравшись до ограждавших верхнюю тропу наподобие частокола грабов, он обернулся. Элеонора уходила прочь, и хотя Томасу хотелось ее окликнуть, он понимал, что девушка уже слишком далеко и все равно его не услышит. В конце концов, это не первая их ссора. Он вообще считал, что мужчины и женщины полжизни тратят на свары, а полжизни — на любовь, причем размолвки только подогревают чувство, придавая ему остроту. Юноша слегка улыбнулся, ибо в чем-то даже одобрял упрямство и несговорчивость своей невесты, а потом повернулся и зашагал по плотному ковру из опавших грабовых листьев, устилавшему тропу между огороженными камнем лугами, где сейчас паслись сотни оседланных коней. То были боевые кони английских рыцарей и ратников, и, поскольку всадники спешились, Томас понял: они рассчитывают, что шотландцы нападут первыми. Конный рыцарь и латник силен в атаке, обороняться же лучше пешим. Разумеется, коней не расседлывали, дабы воины в кольчугах, в зависимости от того, как обернется битва, имели возможность добраться до лошадей, сесть в седла и ринуться в погоню за отступающим недругом либо пуститься наутек.

Пока Томас еще не мог видеть шотландскую армию, но он слышал пение врагов, которому придавал особую силу адский бой больших барабанов. Этот звук был столь пугающим, что кони на выпасах артачились и вырывались из рук конюхов и пажей. Два или три скакуна, преследуемые упустившими их слугами, с побелевшими глазами метались между каменными изгородями, остальных с трудом удерживали на месте. Английская армия, как и шотландская, была разделена на три подразделения, но назывались они не шелтронами, а баталиями, и боевое построение англичан было иным. В тылу каждой баталии находилась группа всадников, главным образом командиров под яркими знаменами; три или четыре задние шеренги составляли ратники с мечами, топорами, копьями и щитами, а перед ратниками, также заполняя пространство между тремя баталиями, сплошной стеной стояли лучники.

Шотландцы, которых сейчас уже отделяло от англичан расстояние двух выстрелов из лука, стояли выше по склону и, как и их противники, выстроились тремя подразделениями, теснившимися вокруг знамен своих вождей. Самый высокий флаг, красно-желтый королевский штандарт, находился в центре. Шотландские рыцари и ратники, как и английские, спешились, но каждый из их шелтронов был в три, если не в четыре раза больше противостоящей ему английской баталии. Правда, высокий рост позволил Томасу приглядеться поверх вражеских голов и заметить, что стрелков у противника не так уж много. То там, то сям он видел воинов с длинными луками и нескольких арбалетчиков, но хотя английская армия значительно уступала шотландской по численности, стрелков у англичан было значительно больше. Таким образом, в сражении, если до него вообще дойдет дело, шотландцам предстояло положиться на мечи и копья, а англичанам — на стрелы. Если стрел не хватит, для большинства из них этот кряж станет могилой.

Знамя лорда Аутуэйта с крестом и створкой раковины виднелось ближе к левому флангу баталии, и Томас направился к нему. Приор, уже спешившийся, находился в промежутке между левым и центральным подразделениями, где один из его монахов размахивал кадилом, а другой — своей хоругвью: святым покровом на раскрашенном шесте. Святой отец что-то кричал, но что именно — проклинал ли врага или молил Господа о даровании победы, — Томас разобрать не мог, ибо все заглушал рев шотландцев. Правда, ему точно так же не удавалось разобрать и ни единого их слова, но в воинственном настрое противника сомневаться не приходилось — одни барабаны чего стоили.

Теперь Томас сам увидел эти огромные инструменты и отметил, с каким пылом били барабанщики по натянутой коже, производя резкие, как треск ломающихся костей, звуки. Громкий, ритмичный, отдающийся эхом грохот, и под этот оглушительный шум в центре вражеского строя неистово кружились в танце несколько бородатых воинов. Они протолкались вперед из задних рядов и отличались от прочих шотландцев полным отсутствием кольчуг или лат. Замотанные в какие-то складчатые накидки из плотной ткани, они размахивали над головами длинными тяжелыми мечами, а на их левые предплечья были надеты маленькие, не больше столового блюда, круглые кожаные щиты. Позади них шотландские ратники били мечами плашмя по своим щитам, в то время как копейщики ударяли о землю толстыми, длинными древками своего оружия, добавляя эти звуки к грохоту больших барабанов. Шум при этом стоял такой, что монахам пришлось прекратить распевать свои гимны.

— Они орут и шумят, — лорду Аутуэйту, пешему, как и его людям, пришлось возвысить голос, чтобы его услышали, — потому как надеются перед боем нагнать на нас страху.

Его светлость прихрамывал — то ли давал себя знать возраст, то ли старая рана. Вообще-то он пришел, чтобы поговорить с монахами, но, увидев Томаса, дружелюбно обратился к нему.

— Советую тебе от всей души: будь осторожен, если рядом с тобой окажется кто-нибудь их этих... — он указал на пляшущих людей, — негодяев. В драке они неистовы, как ошпаренные коты, а уж нравы у них... Говорят, они сдирают кожу с живых пленников. — Лорд Аутуэйт перекрестился. — Нечасто они забираются так далеко на юг.

— А кто они такие? — спросил Томас.

— Дикари с самого дальнего севера, — пояснил один из монахов, рослый человек с каймой седых волос, покрытым шрамами лицом и единственным глазом. — Истинные негодяи они и есть, дикари и язычники. Они поклоняются идолам! — Он печально покачал головой. — Сам я так далеко на севере не бывал, но слышал, что их земля постоянно скрыта туманом, а также что если тамошний мужчина умирает с раной в спине, то его жена пожирает их младенца, а сама от стыда бросается в пропасть.

— Да ну? — удивился Томас.

— Я повторяю лишь то, что слышал, — сказал монах, сотворив крестное знамение.

— Они там питаются исключительно птичьими гнездами, морскими водорослями и сырой рыбой, — подхватил лорд Аутуэйт, а потом улыбнулся. — Правда, у меня в Уиткаре кое-кто кормится тем же самым, но мои люди, по крайней мере, молятся Богу. Во всяком случае, мне хочется в это верить.

— И у твоих людей нет раздвоенных копыт, — заметил монах, не отрывая взгляда от вражеского воинства.

— А что, у шотландцев есть? — обеспокоенно спросил какой-то молодой монашек, с лицом, обезображенным оспой.

— У горцев вполне могут быть, — сказал лорд Аутуэйт. — В них мало человеческого. — Он покачал головой и протянул руку монаху постарше. — Брат Михаил, не так ли?

— Рад слышать, что милорд меня помнит, — отозвался польщенный монах.

— Прежде брат Михаил был ратником лорда Перси, — пояснил лорд Аутуэйт Томасу, — и хорошим ратником.

— Пока я, по милости шотландцев, не лишился этого... — брат Михаил поднял правую руку, так что рукав его рясы опал, открыв культю обрубленной у запястья руки, — и этого. — Он показал на пустую глазницу. — Вот почему мне теперь приходится не сражаться, а молиться. — Он обернулся, покосился на врагов и проворчал: — Что-то больно уж они расшумелись.

— Это от самоуверенности, — невозмутимо отозвался лорд Аутуэйт, — каковая, впрочем, меня не удивляет. В кои-то веки шотландцы превосходят англичан числом.

— Может, численное превосходство и на их стороне, — сказал брат Михаил, — но они выбрали не самое лучшее место для сражения. Им следовало спуститься по южному склону.

— Верно, брат, — согласился лорд Аутуэйт, — но будем благодарны Богу за Его маленькие милости.

Брат Михаил имел в виду, что выбранная шотландцами позиция не позволяла им в полной мере использовать свое численное преимущество. Строй англичан был не таким плотным, как у их противников, но по ширине фронта, которая ограничивалась протяженностью гребня, обе армии оказались равны. А вот спустившись южнее, где склон, расширяясь, переходил в заливные луга, шотландцы получили бы возможность обойти англичан с флангов.

Может быть, ошибочный выбор позиции и был на руку англичанам, но, по правде сказать, когда Томас попытался определить, сколько же перед ним врагов, это показалось ему слабым утешением. Воины вокруг тоже прикидывали на глаз, сколько же может быть шотландцев. Цифры называли разные — от шести до шестнадцати тысяч, но лорд Аутуэйт определил их количество тысяч в восемь.

— Всего-то раза в три, от силы в четыре, больше чем нас, — благодушно пробормотал он, — а стрелков у них и вовсе кот наплакал. Возблагодарим же Господа за наших добрых английских лучников.

— Аминь, — откликнулся брат Михаил.

Испещренный оспинами молодой монах в изумлении таращился на плотно сомкнутый шотландский строй.

— Что-то не вижу я синих лиц, — пробормотал он.

— Чего ты не видишь? — не понял лорд Аутуэйт.

— Эти горцы, они вроде как имеют обычай раскрашивать лица синей краской. Ну хотя бы наполовину. Чтобы нас напугать.

— Напугать нас? Синими рожами? — Его светлость выглядел удивленным. — Насмешить нас, вот это будет вернее. Но я никогда такого не видел.

— Я тоже, — вставил брат Михаил.

— Так говорят, — сказал молодой монашек.

— Кое-что тут выглядит грозно и без всякой раскраски, — промолвил лорд Аутуэйт, указывая на знамя, реющее как раз напротив его отряда. — Я вижу здесь штандарт сэра Уильяма.

— Какого сэра Уильяма? — поинтересовался Томас.

— Уилли Дугласа, — пояснил лорд Аутуэйт. — Я пробыл в плену у него два года и до сих пор еще не расплатился с ростовщиками.

Он имел в виду, что его семье пришлось влезть в долги, чтобы заплатить выкуп.

— Правда, сам Уилли мне понравился. Тот еще мошенник. Эге, да рядом с ним Морей.

— Морей? — переспросил брат Михаил.

— Джон Рэндольф, граф Морей. — Лорд Аутуэйт кивнул на другое знамя, полоскавшееся поблизости от кровавого сердца Дугласов. — Эти двое на дух не переносят друг друга. Одному Господу ведомо, как их угораздило оказаться рядом в строю.

Он снова устремил взгляд на шотландских барабанщиков, которым приходилось откидываться назад, чтобы уравновесить тяжелые барабаны.

— А вот я на дух не переношу их чертовы барабаны, — промолвил он без особой, впрочем, злости и тут же рассмеялся. — Раскрашивать лица в синий цвет, а? Это ж надо! В жизни не слышал подобной чуши!

Приор разглагольствовал перед ближайшими к нему воинами, проклиная шотландцев за разорение большой церкви в Хексэме:

— Они осквернили священную обитель Бога! Они убили братьев! Они подняли руку на достояние самого Христа и заставили Господа пролить слезы! Отомстите за Него! Никакой пощады!

Стоявшие рядом лучники разминали пальцы, облизывали губы и присматривались к врагу, который, похоже, наступать не собирался.

— Перебейте их всех, — взвизгнул приор, — и Господь благословит вас за это! Благословения прольются на вас дождем!

— Они хотят, чтобы мы их первые атаковали, — сухо заметил брат Михаил, несколько смущенный избыточной пылкостью своего приора.

— Ага, — сказал лорд Аутуэйт, — и еще шотландцы думают, что мы будем атаковать верхом. Видите пики да алебарды?

— Они хороши и против пеших, милорд, — возразил монах.

— Верно, верно, — согласился лорд Аутуэйт. — Ох и мерзкие штуковины эти пики. — Он нервно перебирал стальные колечки своей кольчужной рубахи и очень удивился, когда одно из них отцепилось и осталось в его пальцах. — А Уилли Дуглас мне и вправду нравится, — продолжил старый вояка. — Мы, бывало, охотились вместе, когда я был его пленником. Помнится, затравили у него в Лиддесдейле матерого вепря. — Лорд нахмурился. — Но чего же противно звучат эти барабаны!

— Так мы будем атаковать их? — спросил, набравшись смелости, молодой монах.

— Боже мой, нет. Очень надеюсь, что нет, — ответил лорд Аутуэйт. — Вон их сколько, куда ж нам идти в атаку? Нет уж: наше дело держать позицию и ждать, когда нападут шотландцы.

— А если они не нападут? — спросил Томас.

— Тогда им придется убираться домой с пустыми карманами, — ответил лорд Аутуэйт, — а им такой исход не понравится. Совсем не понравится. Шотландцы ведь явились сюда только затем, чтобы пограбить англичан. За это они, кстати, нас и не любят.

— Не любят англичан? Потому что они явились сюда пограбить? — Ход мысли его светлости был Томасу совершенно непонятен.

— Шотландцы нам завидуют, молодой человек! Просто завидуют. У нас страна богатая, а у них бедная, а мало что на свете может так раззадорить бедняка, как чужое богатство. У меня в Уиткаре есть сосед, которого я всегда считал вполне разумным человеком. Но когда я угодил в плен к Дугласу, он устроил засаду и попытался отнять у моих родных монеты, собранные мне на выкуп. Представляешь? А все дело в зависти. Он был беден и, оказывается, смертельно мне завидовал.

— А сейчас, милорд, он, надо думать, мертв? — предположил Томас.

— Боже мой, вовсе нет, — с укором ответил его светлость. — Жив-живехонек, сидит себе в темнице под башней моего замка. В самой глубокой темнице, вместе с крысами. Время от времени я швыряю туда монеты, чтобы напомнить ему, из-за чего он там оказался.

Лорд Аутуэйт привстал на цыпочки и устремил взгляд на запад, где холмы были выше. Он высматривал шотландских ратников, движущихся в обход, чтобы напасть с юга, но никого не увидел.

— Его отец, — сказал он, имея в виду Роберта Брюса, — не стал бы торчать на гребне да попусту ждать. Нет, он велел бы своим людям зайти с флангов и нагнать страху Господня на наши задницы, но этот щенок не в него. Не знает он своего дела, ох не знает! Сразу видно, человек не на своем месте.

— Не на своем месте, да при большом войске, — проворчал брат Михаил. — Он полагается на численное превосходство.

— При такой уйме бойцов это, возможно, не так уж и глупо, — признал лорд Аутуэйт и перекрестился.

Теперь, разглядев как следует разделявшую две армии местность, Томас понял, чем молодой король Шотландии, расположивший свои силы чуть южнее поваленного драконьего креста и сожженных хижин, заслужил столь нелестную оценку его светлости. Мало того что из-за узости гребня шотландцы не могли расширить свой фронт и обойти численно уступавших им англичан с флангов, так еще и все это неудачно выбранное поле боя перегораживали плотные живые изгороди из терновника и по меньшей мере одна каменная стена. Никакая армия не могла пойти в атаку по такой местности, сохранив при этом целостность своего строя, но шотландский король, похоже, был уверен, что англичане нападут первыми. Его люди выкрикивали оскорбления в надежде спровоцировать атаку, но ряды англичан оставались неколебимыми.

Глумливые выкрики шотландцев сделались еще громче, когда из английских рядов выехал рослый всадник на могучем скакуне. В черную гриву боевого коня были вплетены пурпурные ленты, а покрывавшая его роскошная, расшитая изображениями золотых ключей попона была столь длинной, что волочилась по земле. Голова коня была защищена кожаной пластиной, на которой был укреплен серебряный рог, изогнутый, как у геральдического единорога. Закованный в сверкающие, отполированные до блеска доспехи всадник надел поверх панциря великолепный сюрко без рукавов, окрашенный пурпуром и золотом. Те же цвета носила и его свита: паж, знаменосец и дюжина следовавших за ним рыцарей. Вместо меча рослый всадник был вооружен «утренней звездой» — шипастой булавой того же типа, что и у Попрошайки. Стоило ему появиться, как шотландские барабанщики удвоили свои усилия, шотландские солдаты принялись выкрикивать оскорбления, а англичане, напротив, приветствовали всадника громкими возгласами. Он поднял руку в латной рукавице, призывая к тишине.

— Нам предстоит выслушать напутствие его преосвященства, — хмуро сказал лорд Аутуэйт. — До чего же он любит поговорить.

Рослый человек был, очевидно, архиепископом Йоркским, и когда английские воины умолкли, он снова воздел правую руку над шлемом с пурпурным плюмажем и размашисто сотворил крестное знамение.

— Dominius vobiscum![12] — возгласил прелат. — Dominius vobiscum! — Он проехал вдоль строя, повторяя это обращение и после каждого заверения в том, что Бог в этой битве будет на стороне англичан, добавляя: — Сегодня вам предстоит убивать врагов Господа! — Чтобы перекрыть шум и гам неприятельского войска, ему приходилось кричать изо всей мочи: — Господь на вашей стороне, и вы угодите Ему, наполнив Шотландию сиротами и вдовами. Вы повергнете всю Шотландию в скорбь, справедливо покарав нечестивцев и безбожников. Владыка воинств с вами! Мщение Божье да преисполнит мощью ваши десницы!

Его преосвященство со своей вдохновенной речью объезжал строй от фланга к флангу, и даже конь архиепископа картинно гарцевал, горделиво вскидывая голову. Последние остатки тумана рассеялись, и хотя в воздухе еще царила прохлада, солнце уже дарило первое тепло и его лучи поблескивали на тысячах шотландских клинков. Из города прикатила пара легких повозок, и около дюжины женщин принялись раздавать вяленую селедку, хлеб и кожаные баклаги с элем.

Оруженосец лорда Аутуэйта принес пустой бочонок из-под селедки, чтобы его светлость мог сесть. Какой-то боец из числа стоявших неподалеку играл на тростниковой дудочке, и брат Михаил изрядно потешил лорда, спев старую деревенскую песенку про барсука и продавца индульгенций. Отсмеявшись, Аутуэйт кивком головы указал на разделявшее противников пространство, где съехались, приветствуя друг друга поклонами, два всадника, по одному от каждой армии.

— Экие мы нынче куртуазные, — проворчал он.

Английский герольд носил поверх лат пышный, расшитый символами его сана плащ, шотландцы же, за неимением настоящего герольда, послали на встречу священника.

Посланцы враждующих сторон немного поговорили и разъехались обратно. Англичанин, остановившись перед своими, развел руками, давая понять, что шотландцы упрямы.

— Они что, забрались так далеко на юг и не желают сражаться?! — возмутился приор.

— Шотландцы хотят, чтобы мы первые начали сражение, — рассудительно пояснил лорд Аутуэйт, — а мы хотим от них того же самого.

Герольды встретились, чтобы обсудить, как должна проходить битва, а поскольку каждая сторона недвусмысленно призвала противника напасть первым и получила столь же недвусмысленный отказ, шотландцы снова попытались спровоцировать англичан оскорблениями. Некоторые из врагов продвинулись на расстояние выстрела из лука и принялись кричать, что англичане — свиньи, а их матери — свиноматки, но когда какой-то лучник поднял оружие, чтобы ответить на оскорбление выстрелом, английский капитан крикнул, чтобы никто не смел тратить стрелы в обмен на слова.

— Трусы! — Какой-то шотландец решился подбежать поближе к английской армии. — Трусливые ублюдки! Ваши матери — шлюхи, которые выкормили вас козлиной мочой! Ваши жены — свиноматки! Шлюхи и свиноматки! Вы слышите меня? Вы ублюдки! Английские ублюдки! Дерьмо дьявола!

Сила его ненависти была такова, что шотландец просто зашелся от гнева. У этого типа была всклоченная борода, а одет он был в рваный килт и кольчугу, свисавшую спереди до колен, но сзади доходившую лишь до пояса, что дало ему возможность повернуться и показать англичанам голую задницу. Вообще-то враг надеялся, что они посчитают это оскорблением, но в ответ раздался лишь взрыв хохота.

— Рано или поздно им придется на нас напасть, — спокойно сказал лорд Аутуэйт. — В противном случае они будут вынуждены вернуться домой ни с чем, а я не могу представить себе такой поворот событий. Ну не стали бы шотландцы собирать этакую армию, не будь у них надежды хорошенько поживиться...

— Они разграбили Хексэм, — мрачно заметил приор.

— И не разжились ничем, кроме всякой дребедени, — отмахнулся его светлость. — Настоящие сокровища Хексэма давным-давно спрятаны в надежном месте. Правда, я слышал, будто город Калайл откупился, чтобы его оставили в покое, но достаточно ли этих денег, чтобы обогатить восемь, а то и девять тысяч человек?

Он покачал головой и, обращаясь к Томасу, добавил:

— Их солдаты, они ведь не то что наши, денег не получают. У короля Шотландии просто нет наличности, чтобы платить наемникам. Эта армия собралась в расчете на добычу. Шотландцы надеются захватить сегодня знатных пленников, за которых получат хороший выкуп, ну а потом, конечно, разграбить богатые города — Дарем и Йорк. Так что как ни крути, но или они уберутся домой, как пришли, без гроша, или рано или поздно перестанут прятаться за щитами и пойдут в атаку.

Шотландцы, однако, упорно не двигались с места, англичан же для наступления было слишком мало, хотя армия архиепископа беспрерывно увеличивалась за счет присоединявшихся к ней окрестных жителей. Другое дело, что это по преимуществу был сельский люд, не имевший доспехов и вооружившийся тем, что подвернулось под руку, — топорами, вилами да мотыгами.

Уже близился полдень, солнце сгоняло с земли прохладу, так что Томас в своих кольчуге и кожаном подкольчужнике изрядно вспотел. Двое служек приора — миряне, служившие при обители, — пригнали одноконную повозку, наполненную бочонками легкого пива, мешками с хлебом, ящиками с яблоками и кругами сыра, а дюжина послушников и молодых монахов принялись разносить снедь по рядам. Многих воинов обеих армий уже сморил сон, и даже шотландские барабанщики перестали молотить в свои барабаны и положили их на траву. Дюжина воронов описывала круги над головой, и Томас, подумав, что их присутствие предвещает смерть, сотворил крестное знамение, а когда зловещие черные птицы улетели на север, почувствовал облегчение.

Группа пришедших из города стрелков рассовывала стрелы по жестким колчанам: верный знак того, что эти люди не были настоящими лучниками. В бою от такого колчана толку мало: он норовит перевернуться, когда человек бежит, стрелы из него рассыпаются, не говоря уж о том, что больше двух десятков стрел туда не впихнуть. Бывалые лучники вроде Томаса предпочитали большой полотняный мешок, натянутый на раму из ивовых прутьев, в котором стрелы стояли прямо, их оперение не сминалось рамой, а стальные наконечники высовывались через горловину мешка, которая завязывалась тесемкой. Томас тщательно отобрал себе стрелы, забраковав те, у которых были неровные древки и покоробившиеся перья. В отличие от Франции, где многие рыцари носили дорогие прочные пластинчатые латы, англичане использовали длинный, узкий и тяжелый наконечник, именуемый «шило» и обладавший огромной пробивной силой. Однако в сражении с врагами, лишь немногие из которых могли похвастаться надежным защитным вооружением, лучники предпочитали зазубренные охотничьи стрелы: их невозможно было выдернуть из раны. Впрочем, и такая стрела могла пробить кольчугу с расстояния в двести шагов.

Перекусив, Томас маленько вздремнул и проснулся лишь после того, как на него чуть было не наступила лошадь лорда Аутуэйта. Его светлость вместе с другими английскими командирами призвали к архиепископу, в связи с чем он велел подать коня и в сопровождении оруженосца отправился к центру позиции. Тем временем один из капелланов носил вдоль линии серебряное распятие. На нем, как раз под ногами Христа, болтался кожаный мешочек, и капеллан утверждал, что там находились мощи святого мученика Освальда.

— Поцелуйте мешочек, и Господь сохранит вас, — обещал священник, и лучники с ратниками ринулись к святыне.

Протолкнуться достаточно близко, чтобы поцеловать мешочек, Томас так и не смог, хотя ему удалось дотянуться и дотронуться до реликвии. У многих воинов имелись собственные амулеты или ленточки, повязанные на счастье женами или дочерьми, когда они покидали дома и усадьбы, чтобы сразиться с захватчиками. Теперь все потянулись к своим талисманам: шотландцы, уловив, что наконец назревают какие-то события, поднялись на ноги. Вновь зазвучал один из их здоровенных барабанов.

Томас посмотрел вправо, но увидел лишь вершины башен-близнецов собора и знамя, реявшее на стене замка. Элеонора и отец Хобб должны были уже находиться в городе, и Томас, почувствовав укол сожаления из-за того, что простился с возлюбленной в таком гневе, крепко обхватил свой лук, как будто прикосновение к дереву могло уберечь ее от беды. Он утешал себя тем, что Элеонора в городе в безопасности и сегодня вечером, когда битва будет выиграна, они помирятся. А потом и поженятся. Не то чтобы Томасу, пусть он и был уверен в том, что любит Элеонору, так уж хотелось под венец. По правде говоря, ему казалось, что он слишком молод для роли мужа и отца, не говоря уж о том, что Элеонора наверняка станет уговаривать его забросить тисовый лук и зажить мирной жизнью. А уж этого Томас не хотел вовсе. Хуктон мечтал совсем о другом. Стать командиром лучников, таким человеком, как Уилл Скит. Он хотел иметь собственный отряд лучников, который мог бы наниматься на службу к могущественным и щедрым государям. Слава богу, в нанимателях нехватки не было. По слухам, некоторые государства Италии готовы были разориться на целые состояния, лишь бы заполучить английских лучников, и Томас был не прочь разжиться толикой этих богатств. Однако он считал себя обязанным заботиться об Элеоноре и не хотел, чтобы их ребенок появился на свет незаконнорожденным. В мире и без того хватает бастардов.

Собравшиеся вместе английские лорды, а их было около дюжины, совещались, то и дело поглядывая в сторону врага, и Томас, стоявший достаточно близко, видел на их лицах явную озабоченность. Тревожились ли они оттого, что врагов было слишком много? Или их беспокоило, что шотландцы отказывались начинать бой и могли исчезнуть в тумане следующего утра, уйдя на север?

К нему подошел брат Михаил и пристроил свои старые косточки на бочонке из-под селедки, который служил сиденьем для лорда Аутуэйта.

— Наверняка командиры вышлют вперед лучников. Я на их месте поступил бы так же. Послал бы лучников, чтобы расшевелить этих ублюдков и вынудить к нападению. Их нужно или заставить драться, или прогнать, но шотландцев просто так не прогонишь. Они храбрецы, эти сукины дети!

— Храбрецы? Тогда почему они нас не атакуют?

— Потому что они храбрецы, а не глупцы. Они видят это... — брат Михаил коснулся черного лука Томаса, — и им хорошо известно, на что способны английские лучники. Ты слышал о Халидонском холме?

Когда Томас покачал головой, монах удивленно поднял брови, а потом хмыкнул:

— Конечно, ты же с юга. Случись у нас тут, на севере, второе пришествие Христа, вы, южане, даже об этом бы не прознали, а хоть бы и прознали, все равно не поверили бы. Тринадцать лет назад они напали на нас у Бервика, и мы положили тогда великое множество шотландцев. Причем положили их в основном наши лучники, и они вовсе не горят желанием повторить все еще разок.

Прозвучал резкий щелчок, и брат Михаил нахмурился.

— Это еще что такое?

Что-то коснулось шлема Томаса, и, обернувшись, он увидел Пугало, сэра Джеффри Карра, который, щелкнув своим кнутом, зацепил его металлическим крюком за гребень шлема.

Обидчик свернул свой хлыст и с презрительной усмешкой сказал:

— Что, парнишка, прячешься за юбки монахов?

Брат Михаил удержал Томаса.

— Уходи, сэр Джеффри, — велел монах, — пока я не призвал проклятие на твою черную душу.

Пугало засунул палец в нос и, демонстративно поковырявшись в ноздре, извлек что-то скользкое и кинул это в монаха.

— Ты думаешь, что можешь напугать меня, одноглазый ублюдок? Это ты-то! Нет уж, без руки ты не мужчина, все одно как если бы тебе отрубили яйца.

Он расхохотался, а потом перевел взгляд на Томаса.

— А ты, парнишка, затеял со мной драку и не дал мне возможности ее закончить!

— Не сейчас! — рявкнул брат Михаил.

Сэр Джеффри оставил слова монаха без внимания.

— Задираешься с благородными, а, парнишка? А ведь тебя могут за это и вздернуть. Нет! — Он ткнул в Томаса длинным костистым пальцем. — Не просто могут, тебя за это обязательно вздернут! Слышишь, что я говорю? Болтаться тебе на виселице!

Он плюнул, повернул своего чалого и уехал.

— Откуда ты знаешь Пугало? — спросил брат Михаил.

— Да так, встречались.

— Злобное существо, — сказал монах, перекрестившись, — вроде упыря или оборотня, рожденного в грозовую ночь, под ущербной луной. Люди говорят, что сэр Джеффри задолжал самому дьяволу. И то сказать, чтобы заплатить выкуп Дугласу из Лиддесдейла, ему пришлось пойти на поклон к ростовщикам. Его манор, поля, все, что у него есть, находится в закладе, и, не выплатив долг в срок, он может всего лишиться. Так что даже если сегодня ему чертовски повезет, он лишь отыграет свое, не более. Пугало, конечно, глупец, но глупец опасный. — Монах обратил единственный глаз на Томаса. — А что, ты правда затеял с ним драку?

— Пугало хотел изнасиловать мою невесту.

— Ну, это очень на него похоже. Вот что я тебе скажу, юноша, будь осторожен: Пугало обид не забывает и не прощает.

Должно быть, английские военачальники пришли к какому-то решению, ибо они протянули вперед руки, ударили друг друга кулаками в латных рукавицах и стали разъезжаться. Лорд Аутуэйт тоже развернул коня обратно.

— Джон! Джон! — крикнул он капитану своих лучников и, уже спешиваясь, продолжил: — Мы не будем ждать, пока шотландцы примут решение, а постараемся их расшевелить.

По всему выходило, что брат Михаил не ошибся: лучников собирались послать вперед, чтобы они раззадорили шотландцев. Замысел состоял в том, чтобы изводить врагов стрелами до тех пор, пока они не потеряют голову от ярости и не ринутся в атаку.

Оруженосец повел коня Аутуэйта обратно на огороженный выпас, а архиепископ Йоркский вновь появился перед армией верхом.

— Господь поможет вам! — возгласил он, обращаясь к воинам, стоявшим в центре и находившимся под его личным командованием. — Шотландцы боятся нас! Они знают, что с Божией помощью мы наплодим в их проклятой стране множество сирот. Видите, до чего они напуганы: с места боятся тронуться. Ну что ж, раз наши враги такие трусы, придется нам начать дело самим.

Это заявление было встречено одобрительными возгласами. Архиепископ поднял руку, призывая к молчанию.

— Я хочу, чтобы лучники пошли вперед, — объявил он, — только лучники! Не жалейте шотландцев! Убивайте их! И Господь благословит вас всех! Благословение Божье с вами!

Итак, лучникам предстояло начать сражение. Шотландцы упорно отказывались двигаться, в надежде, что англичане первыми предпримут атаку, потому что гораздо легче защищать позиции, чем атаковать выстроившегося в боевом порядке противника. И вот сейчас английским лучникам предстояло пойти вперед, чтобы подстрекать, жалить и изводить врага, пока терпение его не иссякнет и он не обратится в бегство либо, что гораздо более вероятно, не перейдет в наступление, чтобы отмстить.

Томас уже выбрал свою лучшую стрелу. Она была совсем новой, настолько новой, что тронутый зеленью клей, которым обмазывалась крепившая перья нить, еще не застыл, и не совсем ровной: древко чуть-чуть утолщалось к наконечнику и утончалось к оперению. Такое строение должно было придать стреле особую пробивную силу. Правда, чтобы что-то пробить, следовало сначала во что-то попасть, но Томас отнюдь не собирался тратить превосходную ясеневую стрелу впустую, даже если стрелять придется на очень большое расстояние. А он собирался выстрелить далеко. Очень далеко, ибо шотландский король находился позади своего шелтрона. Однако в мире нет ничего невозможного. Ибо его черный лук был огромен, а сам Томас молод, силен и меток.

— Да пребудет с тобой Господь, — сказал брат Михаил.

— Цельтесь вернее! — призвал лорд Аутуэйт.

— Бог да ускорит полет ваших стрел! — выкрикнул архиепископ Йоркский.

Барабанщики забили громче, шотландцы продолжали глумиться, и лучники Англии повили в наступление.

* * *

Бернар де Тайллебур уже знал большую часть того, о чем поведал ему старый монах, но не перебивал и не торопил его. Речь шла об истории знатной семьи из Астарака, малоизвестной области на юге Франции, где утвердилась ересь катаров.

— Ложное учение распространялось, как чума, — рассказывал брат Коллимур, — от внутреннего моря к океану и дальше да север, в Бургундию. — Отец де Тайллебур знал все это, но промолчал, позволяя старику живописать, как богохульное учение было выжжено с лица земли огнем и железом, как пламя костров возвестило Господу и Его ангелам, что в землях между Францией и Арагоном[13] восторжествовала истинная вера, а Вексии, последние из представителей знати, зараженные катарской заразой, бежали в самые дальние уголки христианского мира.

— Но перед тем, как убежать, — сказал брат Коллимур, подняв глаза к побеленному сводчатому потолку, — они забрали с собой сокровища еретиков, чтобы надежно их укрыть...

— И среди них был Грааль?

— Такие слухи ходили, но кто может сказать точно? — Брат Коллимур повернул голову и бросил на доминиканца хмурый взгляд. — Но если они и вправду обладали Граалем, то почему он им не помог? Вот чего я так и не понял.

Монах закрыл глаза. Всякий раз, когда старик умолкал, чтобы перевести дух, и, казалось, погружался в дрему, де Тайллебур бросал взгляд в окно и видел на дальнем холме две армии.

Противники не двигались, хотя шум, который они производили, походил на треск бушующего пламени. Этот шум складывался из грохота барабанов и рева тысяч человеческих глоток, которые ветер, вырывавшийся из каменной теснины над рекой Уир, то подхватывал, то уносил. Слуга отца де Тайллебура по-прежнему стоял перед дверью, наполовину укрытый одной из множества груд необработанного камня, сложенных на открытом пространстве между замком и собором. Ближняя башня замка была вся в лесах, и мальчишки, стремившиеся хоть краем глаза увидеть сражение, карабкались по паутине связанных жердей. Каменщики бросили свою работу, чтобы посмотреть на противостояние двух армий.

Высказав удивление, почему Грааль не помог Вексиям, брат Коллимур действительно забылся мимолетным сном, и де Тайллебур подошел к одетому в черное слуге.

— Ты веришь ему?

Юноша молча пожал плечами.

— Тебя что-нибудь удивило в его рассказе? — спросил де Тайллебур.

— То, что у отца Ральфа был сын, — сказал слуга. — Я об этом не знал.

— Мы должны поговорить с этим сыном, — мрачно заявил доминиканец, после чего повернулся к слуге спиной, потому что старый монах проснулся.

— На чем я остановился? — спросил брат Коллимур. Маленькая струйка слюны стекала из уголка его губ.

— Ты задавался вопросом, почему Грааль не помог Вексиям, — напомнил ему Бернар де Тайллебур.

— А ведь должен был, — сказал старый монах. — Если они владели Граалем, то почему он не сделал их могущественными?

Священник улыбнулся.

— Допустим, — сказал он старому монаху, — что Святой Грааль достался бы неверным магометанам. Как по-твоему, он бы и их наделил могуществом? Грааль — великое сокровище, брат, величайшее из всех земных сокровищ, но не более великое, чем сам Бог.

— Это точно, — согласился брат Коллимур.

— А стало быть, если Богу не понравится хранитель Грааля, чаша будет бессильна.

— И это правда, — признал брат Коллимур.

— Ты говоришь, что Вексии бежали?

— Они бежали от инквизиции, — ответил Коллимур, искоса глядя на де Тайллебура, — и одна ветвь семьи прибыла сюда, в Англию, где они оказали услугу королю. Не нынешнему королю, конечно, — уточнил старый монах, — но его прапрадеду, покойному Генриху.

— Какую услугу? — осведомился де Тайллебур.

— Ну как же, они подарили королю копыто коня святого Георгия, — сказал монах, как будто говорил о чем-то широко известном. — Копыто, оправленное в золото и способное творить чудеса. Во всяком случае, король верил этому, ибо прикосновение этого копыта исцелило его сына от лихорадки. Мне говорили, что реликвия по-прежнему находится в Вестминстерском аббатстве.

Семья их получила в награду земли в Чешире, — продолжил Коллимур, — и если они и были еретиками, то не показывали этого, а жили как всякая другая благородная семья. Их падение связано с началом нынешнего царствования, когда мать молодого короля с помощью семьи Мортимеров попыталась не допустить своего сына к власти. Вексии тогда поддержали королеву, и когда она проиграла, то снова бежали на континент. Все, кроме одного сына, самого старшего, и это, конечно, и был Ральф. Бедный Ральф.

— Но если его семья убежала обратно во Францию, то почему ты ухаживал за ним, лечил этого человека? — спросил де Тайллебур, и на его лице появилось искреннее недоумение. — Почему бы просто не взять и казнить его как изменника?

— Он принял священные обеты, — возразил Коллимур, — его нельзя было казнить. Кроме того, Ральф отрекся от своего отца и поклялся в верности королю.

— Значит, не такой уж он сумасшедший, — сухо вставил доминиканец.

— К тому же у него имелись деньги, — продолжил Коллимур, — он был человеком благородного происхождения и заявлял, что знает семейную тайну Вексиев.

— Тайну сокровища катаров?

— Видишь ли, им уже тогда владел демон. Ральф объявил себя епископом и выступал на улицах Лондона с неистовыми проповедями. Заявлял, что возглавит новый Крестовый поход, чтобы изгнать неверных из Иерусалима, и обещал, что Грааль обеспечит им победу.

— И вы посадили его под замок?

— Ральфа доставили ко мне, — с укором сказал брат Коллимур, — потому что было известно, что я могу побеждать демонов. — Он помолчал, вспоминая. — В свое время я изгнал сотни демонов! Сотни!

— Но ты не излечил Ральфа Вексия полностью?

Монах покачал головой.

— Он казался человеком, пришпориваемым и подстегиваемым Богом: так рыдал, кричал и бился, что начинала течь кровь.

Не подозревая, что совсем недавно то же самое проделывал и де Тайллебур, брат Коллимур поежился.

— И еще он был одержим женщинами. Мне кажется, мы так и не излечили Ральфа от этого, но нам удалось загнать его страсти настолько глубоко, что они редко отваживались обнаружить себя вновь.

— А не был ли Грааль всего лишь сном, посланным ему демонами? — спросил доминиканец.

— Именно это мы и хотели узнать, — ответил брат Коллимур.

— И к какому же вы пришли заключению?

— Я сказал моим духовным начальникам, что отец Ральф солгал. Что он придумал Грааль. Что в его безумии нет правды. И потом, когда демоны перестали изводить его, Ральфа Вексия отправили в захолустный приход на дальнем юге, где он мог проповедовать чайкам и тюленям. Этот человек больше не называл себя лордом, он стал просто отцом Ральфом, и мы сочли возможным отослать его и предать забвению.

— Предать забвению, — повторил де Тайллебур. — Однако это забвение не было полным. Раз ты знаешь, что у него был сын, значит, вы получали о нем какие-то вести?

Старый монах кивнул.

— У нас имелась небольшая обитель близ Дорчестера, и тамошние братья послали мне весточку. Они сообщили, что отец Ральф сошелся с женщиной, своей домоправительницей, но, по правде сказать, какой сельский священник без греха? И у них родился сын, и еще отец Ральф повесил в своем храме старое копье, заявив, что это копье святого Георгия.

Шум, доносившийся до слуха де Тайллебура, заметно усилился. Похоже, что англичане, армия которых была гораздо меньше, перешли в наступление. Скорей всего, они проиграют сражение, а это, в свою очередь, значило, что отцу де Тайллебуру необходимо убраться из этого монастыря да и из этого города раньше, чем здесь объявится стремящийся к отмщению сэр Уильям Дуглас.

— Ты сказал своим господам, что отец Ральф солгал. А он что, и вправду солгал?

Старый монах умолк, и де Тайллебуру показалось, будто сам небесный свод удерживал его дыхание.

— Я не думаю, что он солгал, — прошептал он наконец.

— Так зачем же ты сказал, что он солгал?

— Потому что этот человек мне нравился, — признался брат Коллимур, — и еще навряд ли мы выбили бы из него правду плетьми, голодом или погружениями в ледяную воду. Я решил, что Вексий безобиден и его судьбу следует оставить на усмотрение Всевышнего.

Де Тайллебур смотрел в окно.

«Грааль, — думал он, — Грааль. Ищейки Господа идут по моему следу. Я должен найти его первым!»

— Один из членов этой семьи впоследствии вернулся из Франции, — сказал доминиканец, — похитил это копье и убил отца Ральфа.

— Я слышал.

— Но они не нашли Грааль.

— Хвала Господу, — слабым голосом произнес брат Коллимур.

Де Тайллебур услышал движение и увидел, что его слуга, до сего момента внимательно прислушивавшийся к разговору, теперь наблюдает за двором. Должно быть, юноша уловил чье-то приближение, и брат Тайллебур, наклонившись поближе к брату Коллимуру, понизил голос, чтобы его не услышали.

— Сколько людей знает об отце Ральфе и Граале?

Монах какое-то время подумал, а потом ответил:

— Никто у нас годами не вспоминал всю эту историю, пока не прибыл новый епископ. Должно быть, до него дошли какие-то слухи, ибо он спросил меня об этом. Я ответил, что Ральф Вексий был безумцем и все, что он говорил, было просто бредом.

— Епископ поверил тебе?

— Он был разочарован. Ему хотелось заполучить Грааль для собора.

«Ясное дело, хотелось, — подумал Тайллебур, — ибо любой собор, обладающий Граалем, сразу станет богатейшим храмом во всем христианском мире. Даже Генуя, заполучившая аляповатый кусок зеленого стекла, бесстыдно выдававшийся за Грааль, собирала деньги с тысяч паломников. Но если поместить в церковь настоящую чашу, народ потечет туда рекой, а монеты и драгоценности начнут свозить возами. Короли и королевы, принцы и герцоги будут толпиться в храме, наперебой предлагая свои богатства».

Слуга исчез, беззвучно скользнув за одну из груд строительного камня, и де Тайллебур стал ждать, наблюдая за дверью и гадая, какая проблема может оттуда появиться. Однако вместо этого появился молодой священник с непослушными, растрепанными волосами и широким простодушным загорелым лицом. С ним была молодая женщина, бледная и хрупкая. Она, казалось, нервничала, но священник добродушно приветствовал де Тайллебура:

— Доброго дня тебе, отец!

— И тебе тоже, — вежливо ответил де Тайллебур.

Его слуга вновь появился позади пришедших, чтобы не дать им уйти, пока хозяин не позволит.

— Я принимаю исповедь брата Коллимура, — промолвил доминиканец, не дожидаясь, пока его спросят, что он здесь делает.

— Надеюсь, на его душе не так много грехов, — промолвил с улыбкой отец Хобб. — Но ты, святой отец, вроде бы не англичанин. И говоришь не как англичанин.

— Я француз, — сказал де Тайллебур.

— Как и я, — вставила Элеонора по-французски, — и мы пришли поговорить с братом Коллимуром.

— Поговорить с ним? — вкрадчиво переспросил де Тайллебур.

— Нас послал епископ, — гордо сказала девушка, — и король тоже.

— Какой король, дитя мое?

— Edouard d'Angleterre[14], — похвасталась Элеонора.

Отец Хобб, который не понимал по-французски, перевел взгляд с девушки на доминиканца.

— Зачем было Эдуарду посылать тебя? — удивился де Тайллебур и, когда его собеседница заволновалась, повторил вопрос: — Зачем было королю Эдуарду посылать тебя?

— Я не знаю, отец, — сказала Элеонора.

— А я думаю, что знаешь. Я думаю, ты знаешь!

Он встал, и отец Хобб, почувствовав опасность, взял Элеонору за руку и попытался увести ее из кельи. Однако де Тайллебур кивнул своему слуге, сделал жест в сторону отца Хобба, и пока английский священник пытался сообразить, чем же ему так не нравится доминиканец, нож уже вонзился ему под ребра. Бедняга захрипел, пошатнулся и с булькающим кашлем упал на каменные плиты пола. Элеонора рванулась, пытаясь убежать, но не успела. Де Тайллебур схватил ее за запястье и резко дернул назад. Девушка вскрикнула, но доминиканец тут же зажал ей ладонью рот.

— Что происходит? — спросил брат Коллимур.

— Мы делаем Божье дело, — успокаивающим тоном заверил его де Тайллебур. — Божье дело.

Над склоном засвистели первые стрелы.

* * *

Томас наступал с лучниками баталии левого крыла. Не одолев и двадцати ярдов, они сразу за канавой и недавно высаженной терновой изгородью вынуждены были податься направо. Путь лучникам преградил овраг, ближний к ним край которого порос папоротником, а по ту сторону находилась грубая, замшелая каменная стена. Сама по себе эта преграда была пустяковой, но когда Томас перелезал через стену, его холщовый колчан зацепился за неровную кладку и порвался. Выпала всего лишь одна стрела, но она угодила в «ведьмино кольцо» грибов, и юноша задумался, хороший это знак или дурной. Впрочем, лишь на долю мгновения: трескучий грохот шотландских барабанов побудил его подхватить упавшую стрелу и бежать дальше. Теперь принялись за работу все вражеские барабанщики, сотрясая натянутую кожу с таким неистовством, что, казалось, дрожал сам воздух. Шотландские ратники поднимали свои щиты, прикрывая копейщиков. Арбалетчик орудовал воротом, который оттягивал назад толстую тетиву и зацеплял ее за спусковой рычаг. Бросив взгляд на надвигавшихся английских лучников, стрелок поместил короткую тяжелую металлическую стрелу в направляющий желоб арбалета. Враги снова подняли крик, и теперь Томас даже разбирал некоторые слова: «Если вы ненавидите англичан...»

Потом мимо него со свистом пронеслась арбалетная стрела, и все вражьи слова мигом вылетели у него из головы. Сотни английских лучников двигались вверх по склону, причем большинство из них бегом. Стрелков у шотландцев было немного, но арбалеты превосходили по дальнобойности даже самые длинные и мощные боевые луки. Арбалетчики имели возможность поражать англичан издалека, и те, естественно, стремились как можно скорее сократить разрыв до расстояния выстрела из лука. Стрела на излете скользнула по траве у ног Томаса: не короткий, толстый арбалетный болт, а оперенная стрела, выпущенная одним из весьма немногочисленных шотландских лучников. Это означало, что они приблизились на нужное расстояние, и шедшие впереди английские стрелки уже натягивали тетивы. В небе замелькали первые стрелы. Лучник в нагруднике из бычьей кожи упал навзничь с арбалетным болтом во лбу, и кровь брызнула к небу, вдогонку его последней, взмывшей почти вертикально и израсходованной впустую стреле.

— Цельтесь в стрелков! — проревел человек в ржавом нагруднике. — Первым делом убивайте их!

Томас остановился и поискал взглядом королевский штандарт. Тот, как оказалось, находился справа от него, на немалом расстоянии, однако юноше случалось поражать и более дальние мишени. Повернувшись, он собрался с духом и, во имя Господа и святого Георгия, хорошенько прицелился. Томас смотрел на короля Шотландии Давида Второго. Он видел, как солнце отсвечивает золотом от его королевского шлема с поднятым забралом. Сделав поправку на ветер, юноша спустил тетиву. Плохие стрелы обычно дрожат в полете, но эта, добротная, описав дугу, угодила в цель. Король дернулся, вокруг него сомкнулись придворные, а Томас наложил на тетиву вторую стрелу и стал высматривать новую мишень. Какой-то шотландский стрелок, прихрамывая, отходил в тыл со стрелой, торчавшей у него из ноги. Ратники окружили раненого, запечатав образовавшуюся в строю брешь тяжелыми щитами. Томас слышал доносившийся со стороны вражеского строя вой боевых псов, хотя, возможно, эти звуки издавали дикие горцы. Король, окруженный кольцом свиты, тоже более на виду не показывался. Воздух наполнился смертельной музыкой боя: беспрерывно гудели спускаемые тетивы, пели стрелы. Шотландские стрелки больше не давали о себе знать. Все они стали мишенями для английских лучников, причем каждую такую мишень поразила не одна английская стрела. Разделавшись с ними, англичане сосредоточились на воинах с пиками, мечами, топорами и копьями. Косматые, бородатые горцы находились позади выстроившихся в семь или восемь рядов ратников, так что стрелы со звоном и дребезжанием ударялись о щиты и доспехи. Шотландские рыцари, ратники и копейщики, как могли, укрывались от стального ливня, скрючиваясь за обтянутыми кожей ивовыми щитами, но некоторые стрелы все же находили щели и поражали своих жертв. Из общего шума выделялись два звука: глухой стук стрел, попадавших в щиты, и более резкий бой барабанов.

— Вперед, ребята! Вперед!

Один из командиров стрелков призывал своих людей приблизиться к врагу еще на двадцать шагов, чтобы их стрелы могли лучше разить шотландцев. Двое его подчиненных уже лежали в траве — красноречивое свидетельство того, что шотландские стрелки все же успели нанести англичанам некоторый урон. Еще один англичанин шатался, как пьяный, и кренился набок, держась за живот, из которого струйкой сочилась кровь. У одного из прицеливавшихся лучников лопнула, отбросив стрелу в сторону, тетива. Он ругнулся и полез за пазуху за запасной.

Теперь шотландцы ничего уже не могли поделать. У них не осталось стрелков, а англичане подбирались все ближе и ближе, а затем пускали свои стрелы по прямой траектории, так что их стальные наконечники пробивали щиты, кольчуги и даже стальные латы, хотя последние и были большой редкостью. Томас находился почти в семидесяти шагах от вражеской линии и выбирал мишени спокойно и тщательно. Увидев ногу вражеского воина, показавшуюся под щитом, он всаживал тому стрелу в бедро. Барабанщики обратились в бегство, и теперь два их инструмента, лопнувшие, словно кожура у подгнивших фруктов, валялись брошенные на земле. Приметив позади пешего строя лошадь какого-то рыцаря, Томас всадил стрелу в конскую грудь. Животное повалилось на землю и забилось в агонии, люди вокруг шарахнулись, чтобы увернуться от молотящих воздух копыт, и ненадолго остались без прикрытия щитов. Этого времени Томасу оказалось достаточно, чтобы все они полегли. Свора длинношерстых, с желтыми клыками псов, завывая, вырвалась из шотландских рядов, и мигом была выкошена стрелами.

— Я и не думал, что это так легко, — заметил ближайшему лучнику какой-то парнишка. У него, похоже, сегодня был первый бой.

— Когда у противника нет стрелков, а у нас хватает стрел, тогда, конечно, легко, — отвечал воин постарше. — А когда они кончаются, приходится туго.

Томас посылал стрелу за стрелой. Они мчались по дуге, перелетали линию щитов и падали в задних рядах шотландского строя, где спасительных щитов уже не было. Шотландский король по-прежнему восседал на коне, но теперь его, вдобавок к стальным латам, прикрывали четырьмя уже истыканными стрелами щитами. Томасу вспомнились утыканные оперенными стрелами французские лошади, которых всадники гнали вверх по склону там, в Пикардии, и он, порывшись в холщовом мешке, вытащил еще одну стрелу, чтобы пустить ее в королевского коня. Теперь враг находился под настоящим градом стрел, и долго это продолжаться не могло. Одно из двух: или шотландцы дрогнут и побегут от этой смертоносной бури, или, воодушевившись яростью, пойдут в атаку на уступающую им по численности английскую армию. Гневные крики, издаваемые укрывавшимися за щитами воинами, наводили Томаса на мысль, что скорее произойдет второе.

И его догадка оказалась верна. Едва юноша успел выпустить последнюю стрелу, как раздался устрашающий рев и шотландцы, скорее всего не по приказу, а повинуясь порыву, устремились в атаку. С неистовыми возгласами и завываниями они под дождем стрел неудержимо рвались вперед.

Английские лучники обратились в бегство.

Тысячи разъяренных шотландцев бросились в атаку одновременно, и даже выпусти английские лучники разом все имевшиеся у них стрелы, — и найди каждая стрела свою жертву! — уцелевшие все равно смели бы их с поля боя. Поэтому лучники побежали к своим позициям, чтобы укрыться позади ратников. Каменная ограда ненадолго задержала Томаса, но он подтянулся, перемахнул ее и побежал дальше. Потом он увидел, что другие лучники останавливаются и стреляют в своих преследователей: стена задерживала и шотландцев. Юноша тоже ненадолго остановился, поразил стрелами двух врагов, преодолевавших преграду, и снова пустился наутек. Томас спешил к маленькому разрыву в английском строю, туда, где колыхался на шесте покров святого Кутберта, но в том направлении ринулось столько стремившихся укрыться за спинами ратников стрелков, что его оттеснили вправо, к полоске открытой местности между флангом армии и крутым склоном.

— Выставить щиты вперед! — командовал английским ратникам немолодой рыцарь в шлеме с поднятым забралом. — Сомкнуть ряды!

Воины подпирали щиты левым плечом, упершись в землю отставленной назад правой ногой. Английская линия, всего-то в четыре-пять рядов в глубину, готовилась принять вражеский удар на сплошную стену выставленных вперед щитов.

— Да поможет святой Георгий! — кричал какой-то человек. — Держаться крепко! Ни шагу назад! Колоть и не отступать!

Томас, оказавшись на фланге, заметил, что строй шотландцев расширился по фронту. Под обстрелом они стояли сомкнувшись, плечом к плечу, но теперь, на бегу, развернулись шире, в результате чего самый западный шелтрон оказался сдвинутым в теснину и продолжал наступление по дну оврага, зажатый его стенами. Враг попал в западню.

— Стрелки! — заорал Томас, вообразив, будто снова оказался во Франции, в отряде лучников Уилла Скита. Он устремился к краю лощины. — Стрелки! Смерть шотландцам! Смерть!

Привлеченные его возгласами лучники торжествующе подхватывали призывы, вновь и вновь натягивая тетивы.

Настало их время, время убивать. Правое крыло шотландской армии оказалось в овраге, прямо под ними, так что промахнуться было невозможно. Двое монахов подтаскивали резервные связки, в каждой из которых было по две дюжины стрел, размещенных, чтобы не помять оперение, вокруг двух кожаных дисков. Монахи разрезали связывавшую стрелы бечеву и клали их на землю у ног лучников, которые снова и снова пускали их в овраг, ставший для шотландцев рвом смерти. С центра позиции, оттуда, где враждующие силы столкнулись, сойдясь врукопашную, до слуха Томаса донесся оглушительный лязг и грохот, но здесь, на левом фланге англичан, шотландцы не могли прорваться к щитам своих противников, ибо стальной ливень поверг их в низкий желтый папоротник — настоящее царство смерти.

Детство Томаса прошло в Хуктоне, в деревушке на южном побережье Англии, где впадавшая в море река текла по дну глубокого каменистого ущелья. У излучины на отмели хранились рыбачьи лодки, и раз в году, когда в трюмах суденышек скапливались крысы, рыбаки выводили их на фарватер, набивали трюмы камнями и подтапливали, предоставляя течению промыть вонючие корпуса. То был настоящий праздник для деревенских мальчишек, которые, стоя наверху, на краю ущелья, ждали, когда крысы побегут с лодок, а потом, улюлюкая и визжа от восторга, забивали животных камнями. Крысы беспорядочно метались, тщетно ища спасения, а дети веселились еще пуще, да и взрослые, собравшиеся посмотреть, тоже смеялись и хлопали в ладоши.

Сейчас происходило нечто похожее. Шотландцы находились в тесной низине, и англичане расстреливали их сверху, стреляя с края оврага в густую массу людей. Пущенные с небольшого расстояния стрелы вонзались в плоть с ужасающим чмоканьем, похожим на звук удара мясницкого тесака. Шотландцы корчились и умирали в ущелье, и уже вызолоченный осенью папоротник окрасился вдобавок еще и кровавым багрянцем. Спасения не было: рвавшиеся вперед, чтобы схватиться с англичанами, получали стрелы в грудь, а пытавшихся спастись бегством поражали в спину. Кое-кому, конечно, удалось выбраться из гибельного оврага, но когда беглецы врассыпную понеслись вниз по склону, сэр Томас Рокби, шериф Йоркшира и командующий левым флангом английской армии, приказал четырем десяткам своих людей сесть на коней. Облаченные в кольчуги всадники, размахивая мечами, настигли бегущих и довершили кровавую работу стрелков.

Все дно лощины представляло собой извивающееся кровавое месиво. Какой-то рыцарь в стальных латах и шлеме с плюмажем попытался выбраться, но две пущенные почти в упор стрелы пробили его нагрудник, а третья нашла щель в его забрале. Он упал навзничь, дергаясь в агонии. Из его щита, украшенного изображением сокола, торчало множество стрел. Однако теперь их летело меньше, ибо шотландцев, в которых стоило бы стрелять, почти не осталось. Первые лучники, достав ножи, уже спускались в теснину, чтобы добивать раненых.

— Ну, кто тут ненавидит англичан? — глумливо орал кто-то из стрелков. — Эй, дохлые ублюдки! Кто из вас ненавидит англичан?

Но в этот момент с центра позиции внезапно донеся крик, в котором слышалась не насмешка, а неприкрытая паника:

— Стрелки! Стрелки! Направо! Ради бога! Скорее!

* * *

На левом фланге английской армии ратникам практически не довелось вступить в бой, ибо атака врага на этом направлении захлебнулась под стрелами лучников на дне поросшего папоротниками оврага. Английский центр принял на себя мощный удар, но держался твердо, потому что люди архиепископа расположились за пусть и невысокими, но все же являвшимися для наступавших преградой каменными стенами. Натолкнувшись на это облегчавшее англичанам защиту препятствие, шотландцы наносили из-за него ожесточенные удары, поражая врага тяжелыми пиками, однако ни разрушить его, ни перебраться через него им пока не удавалось. Некоторые английские рыцари велели привести им коней, вскочили в седла и, вооружившись длинными копьями, из-за спин своих обороняющихся товарищей кололи ими шотландцев в лица. Иные пешие ратники ловко подныривали под громоздкие пики и рубили врага мечами и топорами, в то время как слева в шотландцев беспрерывно летели длинные английские стрелы. В центре позиции царил невероятный шум: боевые кличи, надсадные крики зажатых в давке, вопли и стоны раненых, лязг и скрежет стали о сталь, треск ломающихся древков оружия, — все это смешалось в немыслимую, оглушительную какофонию. Однако при всем накале схватки ни одна из сторон не могла не только прорвать вражеский строй, но даже потеснить противника. В этой толчее люди дрались буквально на трупах погибших: они делали выпады, рубили, получали удары, истекали кровью и умирали.

Но на правом фланге англичан, там, где командовали лорд Невилл и лорд Перси, стена не была достроена, и эта низенькая груда камней не представляла сколь бы то ни было серьезного препятствия для левого крыла шотландцев, которое вели в бой граф Марч и племянник короля, лорд Роберт Стюарт. Их шелтрон, ближайший к городу, был самым большим из трех шотландских подразделений, и его воины набросились на противника с неистовой яростью стаи изголодавшихся волков. Атакующие жаждали крови, и лучники бежали от завывавшей толпы, словно овцы, спасавшиеся от волчьих клыков. Потом нападающие налетели на правый фланг английской армии, и сила их натиска была такова, что они отбросили обороняющихся шагов на двадцать. Однако, когда напор слегка ослаб, поскольку шотландцы стали спотыкаться о тела убитых или раненных ими людей, английским ратникам почти чудом удалось остановиться и восстановить линию обороны. Англичане, сплотившиеся плечом к плечу, присели позади своих щитов и отбивались колющими ударами, тыча мечами в лодыжки и лица и пыхтя от напряжения, требовавшегося, чтобы сдержать напор огромной массы людей.

Враги, сражавшиеся в первой шеренге, оказались прижатыми друг к другу почти вплотную, так близко, что размахнуться мечом не было никакой возможности и поражать противника удавалось лишь короткими колющими ударами. Зато бойцы из задних рядов могли использовать тяжелое оружие на длинных древках, и одна шотландская алебарда с хрустом обрушилась на голову англичанина, раскроив и шлем, и кожаный подшлемник, и череп, словно яичную скорлупу. Стоило пасть одному бойцу в первой шеренге обороняющихся, как в образовавшуюся брешь сразу устремлялись атакующие. Неистово рванувшийся вперед горец споткнулся об упавшего англичанина и взвыл, когда товарищ убитого полоснул его ножом по незащищенной шее. Шотландец из второго ряда вновь нанес удар алебардой, на сей раз острием, и смятое сорванное забрало английского шлема осталось нанизанным на него.

Барабаны, те, что еще уцелели, загремели снова, и шотландцы, воодушевленные этим ритмом, усилили натиск.

— Брюс! Брюс! — восклицали одни из них, тогда как другие вызвали к небесному покровителю своей страны:

— Святой Андрей! Святой Андрей!

Лорд Роберт Стюарт, в ярком желто-голубом одеянии и шлеме с золотым ободом, обрушивал на пятившихся английских ратников мощные удары тяжелого двуручного меча. Стрел в такой свалке опасаться не приходилось, и лорд поднял забрало, чтобы посмотреть на противника.

— Вперед! — крикнул он. — Вперед! Рази! Смерть им! Смерть!

Король обещал своим людям, что они встретят Рождество в Лондоне, и походило на то, что сейчас воплощению этого в жизнь мешала лишь горстка обреченных людей. Всего несколько ударов меча отделяли шотландцев от всех богатств Дарема, Йорка и Лондона, всего горстке людей оставалось умереть, чтобы шотландские кошельки пополнились серебром и золотом Норвича и Оксфорда, Бристоля и Саутгемптона.

— Шотландия! Шотландия! Шотландия! — кричал лорд Роберт. — Святой Андрей!

Шотландец, на острие алебарды которого застряло сорванное забрало, так молотил по шлему противника отходившим от древка тяжелым крюком, что смял шлем и раскроил череп. Англичанин пронзительно вскрикнул, когда наконечник шотландского копья, проткнув кольчугу, вонзился ему в пах. Юноша, возможно, паж, отпрянул с окровавленным лицом, получив удар мечом.

— Шотландия! — Лорд Роберт уже чуял победу, близкую победу!

Он рванулся вперед, чувствуя, как подается под его натиском поредевший английский строй, отбил краем своего щита неприятельский выпад, после чего прикончил подвернувшегося под клинок, уже упавшего раненого англичанина и крикнул своим оруженосцам, что английских рыцарей или лордов желательно брать живыми. Он надеялся, что эта битва обогатит дом Стюартов, а для этого следовало захватить знатных англичан и потребовать за них выкуп.

Воины хрипели и кряхтели, нанося колющие и рубящие удары. Вот горец отшатнулся назад, ловя широко раскрытым ртом воздух и зажимая руками располосованный живот, чтобы не дать вывалиться внутренностям. Одинокий барабанщик бил в свой барабан, призывая шотландцев не ослаблять яростного напора.

— Коня мне! — крикнул лорд Роберт оруженосцу. Он чувствовал, что английский строй вот-вот дрогнет и будет прорван, а уж тогда он, верхом, с копьем в руке, станет преследовать разгромленного врага. — Вперед! — кричал он. — Вперед!

И тут внезапно могучий шотландец, до сих пор прорубавший кровавые бреши в рядах англичан своей грозной алебардой, издал странный, мяукающий звук. Его воздетое оружие, с насаженным на наконечник вражеским забралом, замерло в воздухе, а потом заколебалось. Воин дернулся, рот его то открывался, то закрывался, но он не мог говорить, потому что из его головы торчала окровавленная английская стрела.

А уже в следующий миг воздух потемнел от множества стрел, и лорд Роберт поспешно опустил забрало.

Проклятые английские лучники вернулись.

* * *

То, какую западню представляет собой глубокая, поросшая папоротником лощина на краю склона, сэр Уильям уразумел, лишь оказавшись на ее дне. Он попал под обстрел и понял, что не может двинуться ни вперед, ни назад. Первые два ряда ратников полностью полегли под стрелами, и тяжелая кольчуга не позволяла Дугласу перебраться через завал из трупов. Робби, выкрикивая проклятия, попытался взобраться на эту груду, но сэр Уильям бесцеремонно стащил племянника назад и швырнул на папоротник.

— Робби, я не позволю тебе умирать здесь!

— Ублюдки!

— Может, они и ублюдки, а вот мы уж точно дураки!

Сэр Уильям присел рядом с племянником, прикрыв себя и его огромным щитом. Возвращаться немыслимо, ибо это означало бежать от врага, однако о том, чтобы двинуться вперед, тоже не могло быть и речи: оставалось лишь прятаться, поражаясь силе молотивших о щит стрел. Бородатые горцы, более проворные, чем ратники, ибо их движения не стесняли металлические доспехи, с дикими завываниями пронеслись мимо него, перескакивая голыми ногами через умирающих шотландцев, но встречный шквал английских стрел отшвырнул дикарей назад. Стрелы с глухими, чмокающими звуками вонзались в незащищенную плоть. Каждый сраженный выстрелом лохматый горец издавал дикий вопль, кровь била из ран такими фонтанами, что укрывавшиеся за большим щитом сэр Уильям и Робби, хотя и оставались целы и невредимы, были забрызганы ею с головы до ног.

Крики ближних ратников привлекли внимание англичан, и на них посыпалось еще больше стрел. Сэр Уильям приказал своим людям броситься на землю, надеясь, что англичане, сочтя их убитыми, прекратят" стрелять, но тут кто-то крикнул, что вражеская стрела поразила графа Морея.

— Как раз вовремя! — буркнул сэр Уильям. Графа Морея он ненавидел больше, чем англичан, а потому, когда кто-то добавил, что стрела не просто поразила графа, а убила его, он лишь усмехнулся.

В следующее мгновение очередная туча стрел накрыла всю графскую свиту. Наконечники со звоном и скрежетом ударялись о металл, глухо стучали по ивовым щитам и вонзались в живую плоть. Когда стрелы вновь перестали свистеть, эти звуки сменились стонами и мольбами раненых и умирающих, проклятиями и надсадным дыханием тех, кто пытался выбраться из-под груды тел.

— Что случилось? — спросил Робби.

— Да то, — ответил сэр Уильям, — что мы дали втянуть себя в драку, толком не разведав местность. Нас гораздо больше, чем этих мерзавцев, и это вскружило нам головы, заставив забыть об осторожности.

Стрельба не возобновлялась, но в наступившей зловещей тишине он услышал смех и глухой топот копыт. Потом раздался пронзительный крик, и поднаторевшему в таких делах сэру Уильяму стало ясно, что англичане спускаются в теснину, чтобы добить раненых.

— Ничего не поделаешь, — сказал рыцарь племяннику, — скоро нам придется улепетывать. Прикроешь задницу щитом и помчишься так, будто за тобой гонится сам дьявол.

— Как? Бежать с поля боя? — Робби был потрясен.

Сэр Уильям вздохнул.

— Робби, чертов дурак, ты, конечно, можешь броситься в одиночку на всех этих англичан и умереть, чтобы я рассказал твоей матушке, что ее сын погиб как герой... и глупец. А можешь бежать со мной, чтобы выбраться из этой проклятой ямы, продолжить сражение и, даст бог, все же его выиграть.

Робби спорить не стал, он лишь бросил взгляд назад, на шотландскую сторону лощины, где папоротник был утыкан стрелами с белым оперением, и пробормотал:

— Скажи мне, когда бежать.

Дюжина лучников и столько же английских ратников с ножами в руках добивали раненых шотландцев. Порой, прежде чем перерезать ратнику глотку, они задерживались, чтобы выяснить, нельзя ли содрать за этого малого выкуп, но среди простых ратников людей обеспеченных было мало, а среди горцев не было вовсе. К последним, впрочем, англичане относились не как к воинам, пусть и вражеским, а как к разбойничьему отребью и ненавидели их пуще прочих шотландцев. Да и то сказать, горцы совершенно не походили на шотландцев.

Сэр Уильям осторожно приподнял голову и решил, что пора выбираться из этой проклятой ловушки. Ни малейшего желания угодить в плен у него не было, а потому, по его сигналу, они с племянником принялись карабкаться вверх, стремясь выбраться из теснины. Вдогонку им полетели насмешливые крики и улюлюканье, но, к удивлению сэра Уильяма, этим враги и ограничились.

Сэр Дуглас ожидал, что, когда они будут лезть по склону, папоротник и траву вокруг них англичане просто измолотят стрелами, однако их с Робби оставили в покое. Поднявшись до середины склона, рыцарь оглянулся и увидел, что лучники исчезли и на этом фланге остались лишь английские ратники. Причем командовал ими бывший пленник Дугласа, лорд Аутуэйт, наблюдавший сейчас за бегством сэра Уильяма с дальнего уступа. Заметив, что беглец обернулся, Аутуэйт приветственно приподнял копье, на которое, будучи хромым, опирался, словно на посох.

— Заведи себе приличные доспехи, Уилли! — крикнул ему Дуглас. По иронии судьбы, лорд Аутуэйт был его тезкой. — Мы с вами еще не покончили!

— Боюсь, что нет, сэр Уильям. По правде говоря, похоже на то, — отозвался лорд Аутуэйт и оперся о свое копье. — Надеюсь, у тебя все в порядке?

— Конечно нет, чертов ты дурень! Половина моих людей полегла там, внизу.

— Что поделаешь, дружище! — ответил Аутуэйт и хмыкнул.

Сэр Уильям нетерпеливо подтолкнул Робби вверх по склону и сам последовал за ним. Английский командир помахал им вслед рукой.

Снова оказавшись на возвышении, сэр Уильям первым делом огляделся и оценил обстановку. Он понял, что правое крыло шотландцев разбито наголову, причем исключительно по их собственному недомыслию. Вольно же им было очертя голову лезть в теснину, где английские лучники смогли перестрелять всех, не подвергая себя ни малейшей опасности. Теперь эти лучники таинственным образом исчезли, но сэр Уильям догадывался, что они рванули через поле к левому флангу шотландцев, который продвинулся в наступлении далеко впереди центра. Дуглас понял это, увидев, что голубой с желтым штандарт лорда Роберта Стюарта реет далеко впереди красно-желтого королевского знамени. На левом фланге сражение разворачивалось успешно, но в центре, как уразумел сэр Уильям, шотландцы уперлись в каменную ограду, после чего их продвижение застопорилось.

— Здесь мы, один черт, ничего не добьемся, — сказал рыцарь племяннику, — так что давай попробуем принести пользу. Дуглас! — крикнул он, поднимая окровавленный меч. — Дуглас!

Его знаменосец исчез, и сэр Уильям резонно предполагал, что этот малый, как и штандарт с алым сердцем Дугласов, сгинул в лощине.

— Дуглас! — крикнул он снова и, собрав вокруг себя боеспособный отряд, повел людей к вовлеченному в сражение шелтрону. — Мы будем сражаться здесь, — бросил он воинам, а сам поспешил к королю, который верхом на коне бился во второй или третьей шеренге, под истыканным стрелами королевским знаменем.

Давид Брюс сражался с поднятым забралом, и сэр Уильям увидел, что лицо молодого монарха наполовину забрызгано кровью.

— Опусти забрало! — гаркнул он.

Король пытался наносить удары длинным копьем по каменной стене, но давка сводила все усилия на нет. Его голубой с желтым сюрко был порван, а сквозь прорехи виднелись сверкающие латы. Стрела клюнула короля в правый наплечник, опять задравшийся на кирасу, а когда Давид потянул его вниз, другая стрела разорвала левое ухо его коня. Он увидел сэра Уильяма и широко, по-дурацки, словно все это его забавляло, ухмыльнулся.

— Опусти забрало! — повторил сэр Уильям и лишь потом понял, что король вовсе не ухмыляется, а такой вид ему придает рана на лице. Кусок щеки был вырван, и кровь по шлему стекала на разорванный сюрко.

— Надо забинтовать щеку! — крикнул сэр Уильям, перекрывая шум боя.

Король позволил своему напуганному коню отступить от стены.

— Что произошло справа? — спросил он. Из-за раны слова звучали неотчетливо.

— Нас разбили, — коротко доложил сэр Уильям и непроизвольно взмахнул длинным мечом, разбрызгав вокруг капли крови. — А точнее сказать, перебили. Там, на склоне, оказалась теснина, и мы сдуру сами залезли в западню.

— Зато на левом крыле мы тесним англичан!

Рот короля все время наполнялся кровью, которую он сплевывал, но, несмотря на обильное кровотечение, рана, похоже, мало беспокоила Давида. Он получил ее в самом начале сражения, когда стрела, пролетев со свистом над головами воинов и вырвав кусок из его щеки, вонзилась в подшлемник.

— А здесь мы будем их сдерживать, — сказал он сэру Уильяму.

— Джон Рэндольф мертв, — доложил ему сэр Уильям и, догадавшись по выражению лица короля, что тот не понял его последних слов, пояснил: — Граф Морей погиб.

— Что? — Давид заморгал, потом снова сплюнул кровь. — Погиб? Не ранен, не попал в плен? Погиб!

Еще одна стрела угодила в королевское знамя, но монарх не замечал опасности.

— Мы попросим архиепископа прочесть молитву над его могилой, а сами посчитаемся за Морея с этими ублюдками!

Приметив разрыв в переднем ряду своих воинов, он направил коня туда и, продвинувшись к каменной ограде, ударил поверх нее копьем первого подвернувшегося англичанина. Наконечник пронзил противнику плечо и оставил страшную рану, особенно сильно кровившую из-за того, что в нее попали обрывки кольчуги.

— Мерзавцы! — Король сплюнул. — Мы победим!

Люди, приведенные Дугласом, предприняли очередной натиск на каменную стену, но она устояла, и они отхлынули. Шотландцы и англичане по обе стороны от преграды оттаскивали убитых, чтобы расчистить место для новой отчаянной стычки.

— Мы удержим их здесь, пока наши не сомнут правое крыло англичан! — крикнул Давид Дугласу.

Но сэр Уильям, чей слух различал все оттенки шума битвы, уловил нечто новое. Последние несколько минут он слышал крики, вопли, бой барабанов и лязг стали, но к ним не присоединялся звон «струн дьявольской арфы», как именовал он тетивы английских луков. Теперь эти струны запели снова, и рыцарь понял, что хотя на поле боя наверняка и полегло сегодня множество англичан, но лишь немногие среди павших были лучниками. И вот луки Англии возобновили свою смертоносную работу.

— Не угодно ли совет, сир?

— Конечно, — отозвался король. Глаза его светились радостным возбуждением, хотя конь, раненный несколькими стрелами, нервно пятился назад от бушевавшей всего в нескольких шагах впереди схватки.

— Во-первых, я советую вам опустить забрало, — сказал сэр Уильям. — А во-вторых, отступить.

— Отступить? — переспросил король, не веря своим ушам.

— Именно, — подтвердил Дуглас, и его голос прозвучал жестко и уверенно, хотя сам он едва ли смог бы обосновать, почему дал такой совет. Это было, черт побери, не более чем предчувствие, вроде того, что посетило его в тумане на рассвете, однако сэр Уильям понимал, что интуиция его не подводит. Лучше всего было сейчас начать отступление и отступать, не останавливаясь, до самой Шотландии, где есть крепкие замки, способные выдержать шквал стрел. Но как объяснить все королю? Не распинаться же насчет закравшихся в сердце страха и дурного предчувствия! В устах другого человека это сочли бы проявлением трусости, но никто никогда не посмел бы обвинить в трусости сэра Уильяма Дугласа, рыцаря из Лиддесдейла.

Король, приняв этот совет за неудачную шутку, лишь хмыкнул.

— Но мы берем верх! — сказал он сэру Уильяму. — Или, может быть, нам угрожает опасность справа?

— Нет, там все спокойно, — ответил Дуглас. — Если англичанам вздумается пойти в атаку на правом фланге, они угодят в ту же самую чертову теснину, в которую попали мы. С тем же результатом.

— Ну вот, а на левом фланге мы их сомнем! — воскликнул король, натягивая поводья, чтобы отъехать. — А ты «отступить»! Мы победим!

Взяв у кого-то из свиты полотняную тряпицу, он просунул ее между щекой и шлемом и, пришпорив коня, поскакал позади строя на восток. Поскакал, чтобы возглавить победоносное крыло шотландцев и доказать всем, что он достойный сын великого Брюса.

— Святой Андрей! — восклицал король, хотя рот его был полон густой крови. — Святой Андрей!

— Дядя, ты и правда думаешь, что нам нужно отступить? — спросил Робби Дуглас, сбитый с толку не меньше короля. — Но ведь мы побеждаем!

— Ты так считаешь, Робби? — Сэр Уильям прислушался к музыке луков. — А зря. Лучше почитай молитвы, малыш. Вспомни все молитвы, какие только знаешь, и попроси Господа, чтобы он позволил дьяволу забрать этих проклятых лучников к себе в ад.

* * *

Сэру Джеффри Карру со своими людьми выпало стоять во время боя на левом крыле английской армии, где шотландцы угодили в смертельную ловушку, и теперь его немногочисленные ратники рыскали по лощине в поисках пленников, за которых можно содрать выкуп. Вид шотландцев, попавших в западню и погибавших под стрелами, вызывал у Пугала хищную, злобную усмешку. Какой-то дикий горец, чей толстый плед был истыкан стрелами (одна даже застряла во всклоченных волосах, а другая — в густой бороде), оказался настолько преисполнен клокочущей ненависти, что рвался вперед, невзирая на многочисленные раны, каждая из которых была ли едва ли не смертельна. Стрелы сбивали его с ног, но горец, истекая кровью, поднимался снова и снова. Он находился уже в пяти шагах от англичан, когда сэр Джеффри так ловко взмахнул своим хлыстом, что вырвал ему левый глаз из глазницы, словно орех из скорлупы. Возможно, дикаря не остановило бы и это, но выступивший вперед небрежно взмахнул топором и раскроил ему череп. Пугало свернул хлыст и потрогал влажный железный коготь на его конце.

— До чего же я люблю сражения, — сказал он, не обращаясь ни к кому в отдельности.

Когда атака шотландцев захлебнулась, он увидел среди груды мертвых тел богато разодетого, носившего голубой и серебристый цвета шотландского лорда и искренне пожалел о его смерти. Совершенно искренне. С покойника ведь выкуп не содрать, и, отдав Богу душу, этот шотландец лишил Пугало возможности заполучить целое состояние. Памятуя о долгах, сэр Джеффри велел своим людям хорошенько обшарить лощину, чтобы обобрать покойников, добить раненых, а также поискать пленника, способного заплатить хотя бы мало-мальски приличный выкуп. Его лучников уже направили на другой фланг, но ратники остались и сейчас искали, чем бы поживиться.

— Живее, Попрошайка! — командовал Пугало. — Смотри как следует! Забирай все стоящее и ищи пленников. Да не кого попало, а джентльменов и лордов. Правда, какие, к черту, в Шотландии джентльмены! — Последнее замечание показалось Пугалу настолько остроумным, что он расхохотался, сложившись пополам и едва выговаривая сквозь смех: — Джентльмены в Шотландии, а? Вот умора! Шотландские джентльмены! — повторил он и тут увидел молодого монаха, смотревшего на него с беспокойством.

Монашек был из числа людей приора, которые разносили снедь и эль для воинов, и дикий, злобный смех сэра Джеффри вызвал у него тревогу. Внезапно смех оборвался. Пугало воззрился на монаха, широко раскрыв глаза, а потом молча выпустил из руки кольца кнута. Не произведя ни звука, мягкая кожа развернулась, после чего сэр Джеффри совершил резкое движение правой рукой, и кнут петлей захлестнулся вокруг шеи молодого монаха. Пугало дернул за рукоять.

— Подойди-ка сюда, малый, — приказал он.

Рывок, и монах, уронив и рассыпав хлеб и яблоки, которые нес, оказался рядом с лошадью сэра Джеффри. Тот свесился с седла, так, что монах мог чуять его зловонное дыхание, и прошипел:

— Послушай, ты, хренов святоша! Если не скажешь мне правду, я отхвачу то, что тебе не нужно и что ты используешь только затем, чтобы мочиться, и скормлю это свиньям. Ты понял меня, малый?

Перепуганный монах лишь кивнул.

Сэр Джеффри обернул петлями хлыста шею молодого человека еще раз и хорошенько затянул, чтобы тот как следует усвоил, кого надо слушаться.

— У лучника, того малого с черным луком, было письмо для вашего приора.

— Да, сэр, было.

— А приор прочел его?

— Да, сэр, прочел.

— А сказал он тебе, что в нем было?

Монах инстинктивно покачал головой, но, увидев, как глаза Пугала наливаются яростью, в панике выпалил слово, которое услышал, едва лишь письмо было открыто:

— Тезаурус, сэр, вот что в нем было, тезаурус.

— Тезаурус? — повторил сэр Джеффри с запинкой, не сразу выговорив иностранное слово. — И что это такое, а, ты, хорек кастрированный? Что это значит, во имя тысячи девственниц?

— Это латынь, сэр. Тезаурус, сэр, по-латыни обозначает... — Голос монаха упал. — Обозначает сокровище, — закончил он еле слышно.

— Сокровище, — вкрадчиво повторил сэр Джеффри, и полузадушенный монах, обретя удивительную словоохотливость, пересказал Пугалу ходившие среди братьев сплетни о встрече Томаса из Хуктона с приором.

— Король послал его сам, сэр, лично, и господин наш епископ тоже, сэр. Они приехали из Франции и ищут сокровище, но никто не знает, какое именно.

— Король, говоришь?

— И неизвестно, где оно находится, сэр. Да, сэр, сам король, лично. Он послал его, сэр.

Пугало заглянул в простодушные глаза монаха и, не увидев там ничего, кроме страха, отпустил кнут.

— Ты рассыпал свои яблоки, малый.

— Да, сэр, рассыпал.

— Дай одно моему коню.

Сэр Джеффри наблюдал, как монах поднимает яблоко, и лицо его неожиданно исказилось гневом.

— Сперва вытри с него грязь, ты, жабье отродье! Слышишь?

Передернувшись, он отвернулся и устремил взгляд на север. Однако он не видел, как выбираются из лощины спасшиеся шотландцы, он не заметил даже бегства своего заклятого врага, сэра Уильяма Дугласа, по милости которого сам Пугало и оказался ввергнут в унизительную, так отравлявшую его жизнь бедность. Джеффри сейчас не видел ничего, ибо все его помыслы были устремлены к сокровищу и перед его мысленным взором громоздилось золото. Груды золота. Горы. Пугало думал только о золоте, о драгоценностях, о деньгах, о том, что можно на них купить. О роскоши. О женщинах. Обо всем, чего только можно пожелать.

* * *

Неистовый напор левого крыла шотландской армии принудил англичан отступить настолько, что между английским центром, оборонявшимся за каменной оградой, и теснимым флангом образовался разрыв. Теперь шотландцы получили возможность обойти центральную, находившуюся под началом самого архиепископа Йоркского баталию англичан справа. И тут на выручку своим явились английские лучники.

Подоспевшие стрелки, чтобы защитить фланг архиепископа, выстроились в линию и принялись осыпать стремительно наступавший шелтрон лорда Роберта Стюарта стрелами. Промахов не было, ибо эти лучники, набившие руку на стрельбе по соломенным мишеням с двухсот шагов, ныне стреляли с двадцати. На этом расстоянии стрелы летели с такой силой, что, попав человеку в грудь и пробив кольчугу, стрела пронзала его насквозь и наконечник выходил наружу, прорвав кольчугу и на спине тоже. По правому крылу атакующего шелтрона шотландцев внезапно хлестнул смертоносный ветер, и оно съежилось в комок крови и боли. Каждый шотландец, убитый или раненый, падая, делал мишенью того, кого до сего момента закрывал своим телом, а близкая дистанция позволяла лучникам стрелять не целясь с той скоростью, с какой они успевали накладывать стрелы на тетивы. Шотландцы гибли десятками, они умирали с пронзительными криками. Некоторые в отчаянии устремлялись на лучников, но тут же оказывались отброшенными обратно. Никакая армия не смогла бы устоять против этого шквала оперенной стали, и шотландцы после нескольких попыток прорыва дрогнули и, спотыкаясь о тела своих павших товарищей, побежали назад, туда, откуда начиналось их наступление. Стрелы летели им вдогонку, пока властный голос английского командира не приказал лучникам прекратить стрельбу.

— Но оставайтесь здесь! — добавил он, желая, чтобы стрелки, перешедшие сюда с левого крыла, остались на правом, поскольку враг, оправившись, мог ударить снова.

Томас, находившийся среди этих лучников, сосчитал свои стрелы, выяснил, что их у него осталось всего семь штук, и принялся шарить в траве, ища использованные. Пусть слегка поврежденные, но еще годные в дело. И тут кто-то подтолкнул его локтем и указал на катившуюся через поле повозку, нагруженную дополнительными связками стрел. Томас изумился.

— Во Франции у нас вечно кончались стрелы.

— Здесь тебе не Франция. — У незнакомого бойца была заячья губа, отчего речь его было трудно понимать. — В Дареме стрел сколько угодно. Их держат в замке. Свозят туда с трех графств.

Стрелы действительно изготавливались по всей Англии и Уэльсу. Одни умельцы вырезали и обтачивали древки, другие ковали наконечники, дети собирали перья, женщины сучили веревки, а мужчины вываривали из шкур, копыт и ярь-медянки клей. Потом заготовки свозили в города, насаживали на древки наконечники, прилаживали оперения, собирали в охапки, увязывали и отправляли в крепости Лондона, Йорка, Честера или Дарема, где стрелы лежали в арсеналах, дожидаясь своего часа.

Разорвав бечеву на двух связках, Томас переложил стрелы в целый мешок, который забрал у погибшего лучника. На тело этого человека молодой стрелок наткнулся позади баталии архиепископа. Затем Томас размял пальцы правой руки. Они болели, что свидетельствовало о том, что после сражения в Пикардии ему доводилось стрелять не так уж часто. Ныла и спина, но это после двадцати с лишним выстрелов было неизбежно, ведь, чтобы натянуть лук до уха, требовалось такое же усилие, как чтобы поднять одной рукой человека. Сейчас каждое движение отдавалось болью в хребте, но это была не такая уж высокая плата. Главное, они отбросили левое крыло шотландцев назад, туда, откуда те и начали наступление. Местность между двумя армиями была усеяна израсходованными стрелами, погибшими и ранеными, иные из которых еще шевелились, а то и пытались отползти назад, к своим товарищам. Две собаки унюхали труп, но убежали, когда монах запустил в них камнем.

Томас ослабил тетиву, дав луку выпрямиться. Некоторые лучники предпочитали вообще никогда не снимать тетивы, так что их луки в результате приобретали постоянный изгиб. Это говорило о том, что владелец лука все время им пользуется, а значит, является настоящим воякой, но Томас знал, что согнувшийся от непрерывного напряжения лук теряет часть своей упругости и убойной силы, а потому при любой возможности давал ему распрямиться, отцепив тетиву с одного конца. Это помогало также подольше сохранить тетиву, ведь как бы точно ни была она подобрана по длине, но со временем обязательно растягивалась. Однако хорошая тетива из пропитанной клеем конопляной пеньки могла прослужить около года, особенно если держать ее сухой и не подвергать постоянному напряжению. Как и многие лучники, Томас любил усилить свою тетиву женскими волосами, потому что это повышало ее упругость и не позволяло ей со щелчком лопнуть в самый разгар боя. Это и еще молитвы, обращенные к святому Себастьяну. Томас отцепил один конец тетивы, присел на траву и принялся, доставая из мешка стрелы, вертеть их в пальцах, что позволяло обнаружить малейшее искривление древка.

— Эти ублюдки еще вернутся! — выкрикивал шагавший вдоль строя человек с вышитым на груди серебряным полумесяцем, который сейчас был наполовину залит кровью. — Вы хорошо поработали, но они вернутся!

Один лучник сплюнул, другой непроизвольно погладил свой лук. Томас подумал, что если он сейчас приляжет, то наверняка уснет. Юноша был не прочь вздремнуть, но его преследовал нелепый страх. А ну как шотландцы пойдут в атаку? Вдруг лучники отступят, оставив его спящим, а враги найдут да так, спящим, и прикончат!

Правда, шотландцы пока в атаку не рвались: как и англичане, они устроили себе передышку. Кто стоял, пытаясь отдышаться, кто валялся на траве, многие толпились вокруг бочонков с водой или элем. Большие барабаны молчали, но Томас слышал скрежет стали о камень: люди точили затупившиеся в стычке клинки. Ни с той, ни с другой стороны больше не звучало никаких оскорблений, и шотландцы, и англичане поглядывали на противников со злобной настороженностью. Священники, преклонив колени рядом с умирающими, отпускали тем грехи и молились за упокоение их душ. Голосили женщины, потерявшие своих мужей или сыновей. Правое английское крыло, поредевшее после яростной атаки шотландцев, вернулось к позиции, с которой его оттеснили, и теперь десятки убитых и умирающих оказались позади него. Павших и брошенных при поспешном отступлении шотландцев раздевали и обыскивали: двое англичан повздорили из-за горстки потускневших монет. Два монаха носили воду раненым. Маленький ребенок играл сломанными кольцами кольчуги, в то время как его мать пыталась снять сломанное забрало с алебарды, прикинув, что, если укоротить древко, из этой штуковины получится хороший топор. Шотландец, сочтенный мертвым, неожиданно застонал, перевернулся, и ратник, подскочив к нему, заколол его мечом.

Враг дернулся, застыл и больше уже не шевелился.

— День воскрешения еще не наступил, ты, ублюдок! — проворчал ратник, выпростав меч и вытерев его о порванный сюрко мертвеца. — Надо же, очухался. Аж напугал меня!

Он не обращался ни к кому в частности, просто присел рядом с человеком, которого убил, и принялся обшаривать его одежду.

Башни собора и стены замка были облеплены зрителями. Цапля пролетела над крепостными валами, следуя изгибам реки, беззаботно журчавшей под лучами осеннего солнышка. Ниже по склону слышались голоса коростелей, над мокрой от крови травой порхали, несомненно, последние в этом году бабочки. Шотландцы вставали, потягивались, надевали шлемы, вдевали руки в лямки щитов и поднимали заново заточенные мечи, пики и копья. Некоторые бросали взгляды на город, представляя себе сокровища, хранившиеся в крипте собора и подвалах замка. Они грезили о сундуках, наполненных золотом, и о бочках, битком набитых монетами, о полных серебра комнатах и о тавернах, где рекой льется эль. Они мечтали об улицах, наполненных доступными им женщинами.

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа! — вещал священник. — Святой Андрей да пребудет с вами. Вы сражаетесь за нашего короля. Ваш враг — это безбожное отродье Сатаны! С нами Бог!

— Подъем, ребята! — крикнул лучник на английской стороне.

Люди поднимались, натягивали тетивы на луки, доставали из мешков первые стрелы. Многие крестились: то, что шотландцы делают то же самое, никого не смущало.

Лорд Роберт Стюарт на свежем сером коне гарцевал перед левым крылом шотландцев.

— Стрел у них почти не осталось, — крикнул он своим людям, — а как стрелы кончатся, мы с ними мигом разделаемся!

Он действительно верил в это, ведь его люди совсем недавно почти сломили проклятых англичан. До полной победы им не хватило совсем немного, и уж на сей раз шотландцы своего не упустят. Надо лишь ударить как следует, и маленькая армия этих чертовых упрямцев, вставших между ними и несметными богатствами юга, будет разбита в пух и прах.

— За святого Андрея! — воскликнул лорд Роберт, и снова грянули барабаны. — За нашего короля! За Шотландию!

Схватка возобновилась.

* * *

Покончив со своим делом в маленьком монастырском лазарете, Бернар де Тайллебур направился в собор. Пока его слуга готовил лошадей, доминиканец, пройдя между обрамлявшими неф огромными, раскрашенными зубчатыми полосками красного, желтого, зеленого и голубого цвета, приблизился к гробнице святого Кутберта, чтобы прочитать молитву. Правда, уверенности в том, что этот Кутберт такой уж важный святой, у де Тайллебура не было. Вряд ли он принадлежал к числу тех, кто восседает на небесах одесную Господа и к чьим словам Всевышний преклоняет ухо, но в здешних краях святого Кутберта, похоже, почитали, доказательством чего служила богато отделанная серебром, золотом и драгоценными камнями гробница.

Сейчас близ нее собралось никак не менее сотни женщин, и де Тайллебуру, чтобы протолкнуться вперед и коснуться окутывавшего надгробие расшитого покрова, пришлось отпихнуть нескольких из них с дороги. Одна было огрызнулась, но, признав в обидчике священника, да еще и с изможденным, окровавленным лицом, попросила прощения. Доминиканец, не обращая на нее внимания, подался к гробнице. Покров был с кистями, и женщины привязывали к ним ленточки, каждая из которых обозначала молитву. Чаще всего молились о здравии, исцелении хворых и спасении младенцев, но нынче многие пришли попросить Кутберта помочь их мужчинам вернуться с холма домой целыми и невредимыми.

Бернар де Тайллебур добавил к молитвам женщин собственную.

«Сходи к святому Денису, — молил он Кутберта, — и попроси его поговорить с Господом».

По его разумению, если этот Кутберт сам и не мог претендовать на внимание Всевышнего, то, будучи как-никак святым, все же имел возможность повстречаться на небесах со святым Денисом, который как француз наверняка ближе к Богу, чем какой-то там Кутберт.

«Попроси Дениса замолвить за меня словечко, чтобы Бог благословил мое начинание, не оставил меня своею милостью, спрямил мою стезю и даровал мне успех. А также пусть он попросит Господа отпустить нам наши прегрешения, ибо оные, сколь бы ни были они велики и прискорбны, мы совершили, находясь у Него на службе и к вящей Его славе».

Вспомнив с тяжелым сердцем о грехах сегодняшнего дня, де Тайллебур поцеловал покров, выудил из кошелька под рясой монетку, опустил ее в большую металлическую церковную кружку для сбора пожертвований и заспешил через неф собора обратно.

«Примитивное сооружение, — думал доминиканец, — колонны громоздкие, неуклюжие, размалеваны полосами, а резьба неказистая, как детские каракули. Не то что новые, изысканные аббатства и храмы, что воздвигают нынче во Франции».

Он окунул пальцы в святую воду, осенил себя крестным знамением и вышел на солнечный свет, где его ждал слуга с лошадьми.

— Ты мог бы уехать без меня, — сказал он слуге.

— Еще проще было бы убить тебя по дороге и продолжить путь одному, — отозвался тот.

— Но ты этого не сделаешь, — заявил де Тайллебур, — потому что милость Господня уже вошла в твою душу.

— Хвала Господу, — промолвил слуга.

Этот человек был по рождению рыцарем благородного происхождения. Теперь, к удовольствию де Тайллебура, он нес наказание за свои собственные грехи и за грехи своей семьи. Некоторые, в том числе и кардинал Бессьер, считали, что этого грешника следовало подвергнуть пытке, подвесить на дыбу и жечь каленым железом, дабы страданием усилить искренность его раскаяния муками. Но де Тайллебур убедил кардинала ничего такого не делать, а лишь показать этому человеку орудия пыток.

«А потом отдай его мне, — сказал тогда де Тайллебур, — и пусть он приведет меня к Граалю».

«А когда приведет, то убей его», — напутствовал инквизитора кардинал.

«Когда мы получим Грааль, многое изменится», — уклончиво ответил доминиканец, пока не знавший, действительно ли уж ему нужно убивать потом этого худощавого молодого человека с загорелой дотемна кожей, черными глазами и узким лицом, который некогда называл себя Арлекином. Он взял такое имя из гордости, потому что шуты — это заблудшие души, но де Тайллебур считал, что вполне возможно, что душу этого «шута» он спас. Настоящее имя Арлекина было Ги Вексий, граф де Астарак, и когда доминиканец рассказывал брату Коллимуру о человеке с юга, явившемся в Пикардию, чтобы сражаться за Францию, то он имел в виду именно его.

Вексий был схвачен после проигранного сражения, когда французский король искал виноватых, а из кого мог выйти лучший козел отпущения, чем из человека, осмелившегося продемонстрировать герб опального семейства, объявленного вне закона за мятеж и ересь? Предполагалось, что инквизиция пытками выбьет из него еретический дух, но де Тайллебуру Арлекин понравился. Он почувствовал в нем родственную душу, человека сурового, жесткого, целеустремленного, сознающего бренность этой жизни и ценность жизни грядущей, а потому доминиканец избавил своего врага от мучений. Он лишь показал Арлекину камеру пыток, объяснив, какими способами очищает инквизиция заблудшие души, и мягко попросил его ничего не утаивать. И «шут» во всем признался. Он рассказал, что некогда плавал в Англию на поиски Грааля, но, хотя и убил там своего дядю, предполагаемого хранителя святыни, так ничего и не нашел. А теперь вместе с де Тайллебуром он выслушал рассказ Элеоноры о Томасе.

— Ты поверил ей? — спросил доминиканец.

— Поверил, — ответил Вексий.

— Но что, если ее и саму обманули? — призадумался инквизитор. Элеонора рассказала им, что Томасу было поручено искать Грааль, но что его вера слаба и поиски он ведет без воодушевления. — Нам все-таки придется убить его, — добавил де Тайллебур.

— Конечно.

Доминиканец нахмурился.

— Значит, ты не против?

— Против убийства? — Ги Вексия, судя по всему, удивило, что де Тайллебур вообще задал такой вопрос. — Убивать — это моя работа, святой отец, — промолвил Арлекин.

Кардинал Бессьер повелел, чтобы всякий дерзнувший искать Грааль был убит, кроме, разумеется, тех, кто ведет поиски по велению самого кардинала. Ги Вексий охотно принял на себя обязанности убийцы во славу Господа, и мысль о том, чтобы перерезать глотку двоюродному брату, ничуть его не смущала.

— Ты хочешь подождать этого Томаса здесь? — спросил он инквизитора. — Девица сказала, что после сражения он придет в собор.

Де Тайллебур посмотрел на холм. Сомнений в победе шотландцев у него не было, но как раз это заставляло его сильно сомневаться в том, что Томас из Хуктона объявится в городе. Скорее всего, он в панике сбежит на юг.

— Мы отправимся в Хуктон.

— Я уже обшарил весь Хуктон, — возразил Арлекин.

— Значит, обшаришь его снова, — отрезал де Тайллебур.

— Хорошо, святой отец.

Ги Вексий смиренно склонил голову. Он был грешником, каковому подобало выказывать смирение, что он и делал. Выполнял, не задавая вопросов, все указания де Тайллебура, за что ему было обещано восстановление прежнего положения. Возвращение фамильной чести, возможность вести за собой людей на войну и полное прощение церкви.

— А сейчас нам пора уходить, — сказал де Тайллебур.

Он хотел убраться до того, как их явится разыскивать Уильям Дуглас, и, что особенно важно, до того, как кто-нибудь обнаружит три трупа в келье монастырского госпиталя. Доминиканец, уходя, плотно закрыл дверь, и монахи, надо думать, довольно долго будут считать, что брат Коллимур спит, и не решатся его потревожить. Однако инквизитор не желал рисковать, а потому вскочил в седло одной из лошадей, которых они нынче утром забрали у Джейми Дугласа. Сейчас казалось, что все это произошло давным-давно.

Де Тайллебур уже вставил ноги в стремена, но тут ему пришлось отпихнуть какого-то нищего, нывшего, что он голоден. Этот прощелыга хватал священника за ногу, но в ответ получил такой пинок, что едва не свалился.

Шум битвы нарастал. Доминиканец снова бросил взгляд на ставший полем сражения склон, но по большому счету ему не было дела до этой битвы и до ее исхода. Если англичанам и шотландцам угодно убивать и калечить друг друга, то пусть они этим и занимаются. У него на уме кое-что поважнее, дела Господа и Грааля, Небес и Ада. Конечно, его совесть и душу тоже отягощают грехи, но все они будут отпущены ему кардиналом, и даже Небеса простят эти прегрешения, когда он найдет Грааль.

Ворота города, хотя и усиленно охранявшиеся, были открыты, что давало возможность доставлять на поле боя еду, питье и стрелы, а также вносить в город раненых. Настоящие стражники ушли на битву, и караул у ворот несли пожилые горожане, получившие приказ не впускать вооруженных чужаков. Приказа препятствовать выезду из города они не получали, в связи с чем и не обратили никакого внимания ни на изможденного священника, ехавшего верхом на боевом коне, ни на его элегантного слугу. Таким образом, де Тайллебур и Арлекин благополучно выехали из Дарема, свернули на дорогу, ведущую на Йорк, и пришпорили коней. Шум сражения эхом отдавался от утеса, на котором стоял город, но они поскакали на юг.

* * *

В середине дня шотландцы пошли в атаку во второй раз, но, в отличие от первой, она не повлекла за собой бегство английских лучников. На сей раз они вышли вперед не для того, чтобы раздразнить врага, но чтобы отразить наступление, и встретили наступавших настоящим шквалом стрел. Левое крыло шотландцев, утром едва не сломившее англичан, теперь столкнулось со вдвое большим числом лучников. Поначалу воины стремительно рванулись вперед, но стальной ливень быстро охладил их пыл, и наступление замедлилось, а потом и вовсе остановилось, ибо люди попрятались за щитами. Правое крыло шотландцев вообще не двигалось с места, тогда как центральный, королевский шелтрон был остановлен в пятидесяти шагах от все той же каменной стены, из-за которой теперь толпа лучников непрерывно осыпала шотландцев стрелами.

Отступать шотландцы не хотели, а наступать не могли, и некоторое время английские стрелы глухо барабанили о щиты, вонзаясь в каждую неосторожно высунувшуюся из-за прикрытия часть тела. Потом люди лорда Роберта Стюарта стали осторожно отходить, после чего их примеру последовал и шелтрон короля. На поле боя вновь воцарилось затишье. Не били барабаны, враги не обменивались оскорблениями. Шотландские лорды, те, кто уцелел, собрались под королевским стягом, и архиепископ Йоркский, увидев, что противники совещаются, созвал собственных командиров. Англичане, несмотря на достигнутый успех, не слишком радовались, ибо полагали, что под «третье крещение стрелами», как образно называл это архиепископ, враги себя уже не подставят.

— Ублюдки улизнут на север, — предсказал он. — Да будут прокляты их нечестивые души!

— А мы погонимся за ними, — ответил лорд Перси.

— Нам их не догнать, — заметил архиепископ, сняв свой шлем и примяв волосы вокруг кожаного подшлемника.

— Но мы победим всю их пехоту! — яростно выкрикнул другой лорд.

— Да пропади она пропадом, их пехота! — рявкнул архиепископ, разозленный подобной глупостью. — На кой черт нам нужны пешие голодранцы?

Захватывать в плен имело смысл только лордов и рыцарей, то есть тех, кто скачет верхом, на дорогих скакунах, и с кого можно затребовать хороший выкуп. Особенно же архиепископу хотелось пленить тех шотландских лордов, которые вроде графа Ментейта присягнули Эдуарду Английскому и присутствие которых во вражеской армии уже само по себе являлось доказательством их преступного вероломства. С таких людей нельзя брать выкуп, их следует казнить, чтобы другим было неповадно нарушать клятвы, но в данном случае это не имело значения. Ведь если сегодня архиепископ одержит победу, его маленькая армия сможет беспрепятственно вторгнуться в Шотландию. Захватить владения изменников и забрать у них все, чем они обладают: вырубить на строевой лес их парки, содрать с кроватей постельные принадлежности, забрать и сами кровати, и домашний скот, и птицу... не оставить даже камыша на отмелях.

— Но они не станут нападать снова, — сказал архиепископ.

— Тогда нам придется превзойти их умом, — добродушно заявил лорд Аутуэйт.

Остальные лорды воззрились на него с недоверием, ибо ум никоим образом не являлся в их глазах высоко ценимым качеством. Никто с его помощью не убивал вепрей, не добывал оленей, не овладевал женщинами и не захватывал пленников. Оно, конечно, у церковников — ума палата, водятся умники и в Оксфорде, да и женщинам позволительно быть умными, коли они этим не похваляются, но на кой черт нужен ум на поле боя?

— Умом, это как? — едко осведомился Невилл.

— Шотландцы боятся наших лучников, — пояснил лорд Аутуэйт, — а если сочтут, что стрелы у лучников на исходе, это придаст им куража. Глядишь, они и решатся на атаку.

— Действительно, действительно... — начал было архиепископ, но осекся, поскольку ума у этого человека было ничуть не меньше, чем у Аутуэйта. И более чем достаточно для того, чтобы не выпячивать этот ум, а скрывать. — Но как нам убедить в этом врагов? — спросил он.

Лорд Аутуэйт любезно объяснил его преосвященству то, до чего, как он подозревал, воинственный прелат уже додумался сам.

— Думаю, если враг увидит, как наши лучники собирают стрелы на поле боя, он сделает правильный вывод.

— То есть в данном случае, — пояснил архиепископ остальным лордам, — имеется в виду, что враг, напротив, сделает неправильный вывод. Он будет обманут.

— А что, славно придумано!

Мысль о том, что враг будет обманут, многим лордам понравилась.

— А еще можно подвести поближе коней, — предложил лорд Аутуэйт. — И шотландцы подумают, что мы готовимся к бегству.

Архиепископ не колебался.

— Привести всех лошадей, — приказал он.

— Но... — нахмурился один из лордов.

— Лучникам собирать стрелы, оруженосцам и пажам — вывести коней для рыцарей и ратников, — приказал его преосвященство, полностью поняв, что имел в виду лорд Аутуэйт и горя желанием осуществить задуманное, прежде чем противник решит отступать на север.

Лорд Аутуэйт сам отдал необходимые распоряжения, и в считанные минуты десятки лучников высыпали на разделившее враждебные армии пространство и принялись собирать использованные стрелы. Некоторые при этом ворчали, называя происходящее «ненужным дурачеством», ибо они оказались на виду у шотландцев, снова принявшихся осыпать их насмешками. И не только насмешками: один малый, зашедший дальше других, получил в грудь арбалетную стрелу. Бедняга уставился на нее, рухнул на колени, отхаркнул кровь в сложенную чашечкой ладонь и застонал. Его товарищ бросился было ему на выручку, но все тот же арбалетчик ранил его в бедро. Шотландцы разразились бурей глумливых восклицаний, малость поутихшей лишь после того, как в арбалетчика полетели стрелы сразу дюжины английских лучников.

— Берегите стрелы! Берегите стрелы! — орал лучникам сидевший верхом лорд Аутуэйт. Он подскакал к ним галопом, продолжая выкрикивать: — Берегите стрелы! Ради бога, берегите стрелы!

Он кричал со всей мочи, так, чтобы его мог слышать противник, пока группа шотландцев, которым надоело прятаться за спинами стрелков, не вырвалась вперед с явным намерением отрезать вражескому командиру путь к отступлению. Англичане обратились в бегство, лорд Аутуэйт, пришпорив коня, без труда ускользнул от погони, и шотландцам пришлось довольствоваться тем, что они добили двух раненых лучников. Не бог весть какое достижение, но вид бегущих англичан воодушевил шотландцев. С их стороны зазвучал смех и снова послышались оскорбления.

Лорд Аутуэйт повернулся и бросил долгий, печальный взгляд на мертвых лучников.

— Нам следовало унести этих парней с собой, — укорил он себя.

Все промолчали. Некоторые лучники неприязненно смотрели на ратников, предположив, что лошадей привели для того, чтобы способствовать их бегству, но тут лорд Аутуэйт приказал первым укрыться за спинами вторых.

— Отходите назад. Не все сразу, но назад. Мы ведь хотим убедить врага в том, что у вас на исходе стрелы, а какого черта лучникам без стрел торчать в первой шеренге? Эй, а коней держите на месте, там, где они сейчас!

Последний приказ был обращен к пажам и оруженосцам. Лошадей из глубокого тыла подвели поближе, но садиться на них никто не собирался. Их просто держали под уздцы позади того места, где сейчас выстроилась половина лучников.

Предполагалось, что, увидев приведенных лошадей, шотландцы решат, будто бы англичане, израсходовав стрелы, разуверились в успехе и готовятся к бегству. Главное, чтобы враги проглотили эту наживку.

На поле боя воцарилась тишина, если не считать стонов раненых, карканья воронов и плача нескольких женщин. Монахи снова принялись распевать гимны, но они по-прежнему находились на левом фланге, и до Томаса, который теперь был на правом, звук доносился слабо. В городе зазвонил колокол.

— Я все же боюсь, что мы чересчур сумничали, — заметил со вздохом Аутуэйт Томасу. Его светлость был не из тех, кто может долго молчать, а поскольку на правом крыле не нашлось более подходящего собеседника, он выбрал Томаса.

— Хитрости да уловки, они не всегда срабатывают, как бы не перемудрить.

— А вот в Бретани нам схожая уловка помогла, — отозвался лучник.

— О, да ты и в Бретани был? Не только в Пикардии?

— Да, милорд. И служил там под началом очень умного человека.

— Вот как? И кто же он таков? — спросил лорд Аутуэйт, изображая заинтересованность, хотя уже подозревал, что зря затеял этот разговор.

— Уилл Скит, милорд, правда теперь он сэр Уильям. В ходе последнего сражения король посвятил его в рыцари.

— Уилл Скит? — переспросил его светлость уже с искренней заинтересованностью. — Ты служил под началом старины Уилла? На самом деле? Бог ты мой, сколько лет я о нем не слышал. Как он поживает?

— Увы, милорд, не слишком хорошо, — отозвался Томас и рассказал, что Уилл Скит, простолюдин по крови, сумевший, однако, создать и возглавить отряд лучников и ратников, наводивший ужас повсюду, где звучала французская речь, был тяжело ранен в Пикардии. — Его отвезли в Кан, милорд.

Аутуэйт нахмурился:

— Кан — это ведь во Франции, не так ли?

— Так француз его туда и повез, милорд. Но этот француз — наш друг, а в Кане живет знаменитый лекарь, умеющий творить чудеса.

В самом конце сражения, когда многие вздохнули с облегчением, думая, что пережили этот ужас, Скиту проломили череп, и когда Томас видел его в последний раз, его друг был слеп, нем и совершенно беспомощен.

— Уж не знаю, почему из этих французов получаются лучшие лекари, чем из наших англичан, — сказал лорд Аутуэйт с легкой досадой, — но похоже, что это так. Мой отец всегда так говорил, а уж ему частенько приходилось иметь дело с лекарями. Его изводил кашель.

— Этот человек еврей, милорд.

— Да, кашель с мокротой. И плечо сильно болело. Еврей? Ты сказал еврей? — Аутуэйт встревожился. — Я ничего не имею против евреев, — продолжил он, хотя и без особой убежденности, — но могу привести с дюжину веских доводов в пользу того, что к еврейскому лекарю обращаться не стоит.

— Правда, милорд?

— Ну подумай сам, приятель, разве неверные евреи могут прибегнуть к помощи наших святых? Или к целебным свойствам мощей? Или к целительной силе святой воды? Да что там, даже простая молитва им недоступна. Взять, например, мою матушку, у нее, бедняжки, сильно болели колени. Не иначе как оттого, что она много молилась. Так или иначе, но ее лекарь, человек набожный, посоветовал ей обернуть колени тканью, полежавшей на раке святого Кутберта, и молиться три раза в день. И это помогло! Помогло! А ведь никакой еврей никогда не предписал бы ей подобного лечения! А хоть бы и прописал, оно бы не помогло, потому как это было бы богохульством. По моему разумению, решение отдать беднягу Уилла в руки еврею было не самым удачным. Видит Бог, этот малый заслуживает лучшего! Он заслуживает лучшего, несомненно заслуживает. — Лорд укоризненно покачал головой. — Одно время Уилл служил моему отцу, но он слишком сообразительный малый, чтобы проторчать всю жизнь в захолустье, на шотландской границе. Тут, видишь ли, особо не развернешься. Богатеев мало, грабить некого. Вот он и отправился повидать свет да попытать счастья на свой страх и риск. Бедняга Уилл!

— Этот еврейский лекарь вылечил меня, вылечит и его, — упрямо заявил юноша.

— Нам остается только молиться, — промолвил его светлость, не обратив внимания на последние слова Томаса, причем сказал он это тоном, наводившим на мысль, что молитва наверняка окажется бесполезной. Однако спустя мгновение он неожиданно повеселел. — Ага! Кажется, наши друзья зашевелились!

Вновь забили шотландские барабаны, и воины вдоль всей вражеской линии продевали руки в лямки щитов, опускали забрала и брались за мечи. Похоже, увидев приведенных из тыла лошадей, они и вправду решили, что англичане готовятся к бегству, а переход половины лучников во вторую шеренгу посчитали свидетельством того, что у них закончились стрелы. Однако шотландцы все равно решили атаковать не в конном строю, а пешими. Они знали, что даже немногочисленные лучники очень опасны для лошадей, ибо раненые, взбесившиеся от боли животные легко могут обратить конную атаку в хаос.

Шотландцы, видимо чтобы поднять себе боевой дух, шли вперед с громкими криками, но когда они добрались до отмеченного множеством мертвых тел места, где захлебнулась их предыдущая атака, а стрелы им навстречу так и не полетели, уверенности у них прибавилось.

— Еще рано, ребята, пока не надо. Подождите, — приговаривал лорд Аутуэйт, взявший на себя командование лучниками на правом крыле.

Лорды Перси и Невилл уступили это право более опытному командиру, предпочтя остаться со своими ратниками. Его светлость постоянно поглядывал через поле в сторону левого крыла, где напротив наступавших шотландцев стояли его собственные люди, но особо не беспокоился, ибо между ними и врагом находился овраг. Войска, расположившиеся в центре, по-прежнему могли закрепиться за каменной оградой, а стало быть, именно здесь, на ближней к Дарему стороне склона, англичане были наиболее уязвимы.

— Нужно подпустить их поближе, — наставлял он лучников. — С этими бедолагами необходимо покончить, покончить раз и навсегда.

Лорд Аутуэйт, в такт биению шотландских барабанов, нетерпеливо постукивал пальцами по луке седла, дожидаясь, когда первая шеренга шотландцев подойдет не менее чем на тысячу шагов.

— Эй, лучники! — воскликнул он, когда решил, что враг уже достаточно близко. — Ребята, которые в первой линии. Стреляйте!

Примерно половина лучников, те, что оставались перед английским фронтом, натянули луки и выпустили первые стрелы. Шотландцев это побудило бежать быстрее: они хотели поскорее преодолеть опасное расстояние и схватиться с врагом лицом к лицу.

— А теперь все! Все лучники! — выкрикнул лорд Аутуэйт, и те стрелки, которые стояли позади ратников, подняли луки и принялись стрелять по дуге через головы своих товарищей.

К тому времени шотландцы приблизились настолько, что промахнуться было мудрено и последнему неумехе. Томас слышал, как звенели наконечники о металл, как глухо ударялись стрелы о щиты, однако чаще всего раздавался звук, похожий на звук мясницкого топора на скотобойне. Приметив рослого воина с поднятым забралом, юноша прицелился и всадил стрелу ему в горлу. Следующая угодила в перекошенное от ненависти лицо дикого горца. Третья стрела, видимо из-за скрытого дефекта, расщепилась, и спущенная тетива отбросила ее в сторону. Томас торопливо смахнул с тетивы кусок оперенной щепки, наложил новую и всадил ее в очередного лохматого и клокотавшего ненавистью дикаря.

Неожиданно сидевший верхом и призывавший своих к атаке шотландец зашатался в седле, ибо в него угодили сразу три стрелы. Томас поразил шотландского ратника в грудь, пробив кольчугу, кожу, кость и плоть. Его следующая стрела вонзилась в щит. Смерть собирала свою обильную жатву, но шотландцы заставляли себя двигаться навстречу убийственному стальному ветру.

— Спокойно, ребята! Спокойно! — выкрикнул какой-то опытный лучник, заметив, что его товарищи судорожно дергают тетивы, что снижает убойную силу их луков.

— Продолжайте стрелять! — велел лорд Аутуэйт. Его пальцы по-прежнему постукивали по луке седла, хотя шотландские барабаны начали сбиваться с ритма. — Молодцы парни! Прекрасная работа!

— По коням! — приказал лорд Перси. Шотландцы, поняв, что их обманули и стрел у англичан хватает, оказались на грани отчаяния, и непременно надо было этим воспользоваться. — По коням!

Рыцари и ратники торопливо взбирались в седла, пажи и оруженосцы вручали им длинные тяжелые копья. Рыцари вставляли в стремена носки кованых сапог и с лязгом опускали забрала.

— Стреляйте! Стреляйте! — не унимался лорд Аутуэйт. — Давайте же, ребята!

Стрелы разили без пощады. Раненые шотландцы взывали к Богу, призывали своих матерей, но оперенная смерть продолжала настигать их. Какой-то воин с гербом Стюартов изрыгнул розовый туман крови и слюны. Он упал на колени, ухитрился встать, сделал шаг, упал снова, пополз вперед, выплюнул еще больше кровавой слюны, и лишь после того, как угодившая ему в глаз стрела прошила мозг и застряла в основании черепа, рухнул навзничь, словно сраженный молнией.

Потом настал черед боевых скакунов.

— За Англию, короля Эдуарда и святого Георгия! — воскликнул лорд Перси. Запела боевая труба, и всадники, бесцеремонно оттеснив лучников в сторону, выставили вперед длинные копья.

Под копытами громадных коней задрожала земля. Закованных в броню всадников в атаку пошло совсем немного, но их таранный удар поразил шотландцев как громом. Копья пронзали людские тела, мечи обрушивались на перепуганных врагов, сбившихся такой тесной толпой, что это не позволяло им даже бежать. Все новые и новые английские всадники вскакивали в седла, а иные ратники, не дожидаясь своих коней, бежали вперед, чтобы поучаствовать в кровавой расправе. Лучники, выхватив мечи или топоры, спешили присоединиться к ним. Шотландские барабаны смолкли. Началось избиение.

Томас уже не впервые увидел, как в одно мгновение ход сражения коренным образом изменился. Весь день шотландцы были атакующей стороной, они наседали яростно и неукротимо и, несмотря на потери, могли вот-вот одержать успех, но теперь именно то их крыло, которое было ближе всего к тому, чтобы подарить своему королю победу, оказалось смятым. Английские всадники на полном скаку ворвались в их гущу, разя копьями, мечами, секирами и булавами. Лучники следовали за рыцарями и ратниками, наскакивая на чудом увернувшихся от всадников шотландцев, словно охотничьи псы на оленей.

— Пленники! — крикнул лорд Перси своим вассалам. — Мне нужны пленники!

Какой-то шотландец замахнулся топором на его коня, но промазал, в отличие от самого лорда, который нанес воину рубящий удар мечом. Оказавшийся рядом лучник добил раненого ножом и вспорол ему куртку в поисках монет. Двое даремских плотников насели на ратника, сбили его с ног и принялись молотить по шлему тяжелыми плотницкими теслами. Английский лучник отпрянул, хрипя и хватаясь за вспоротый живот. Шотландец с яростным ревом устремился за ним, но споткнулся о лук, упал и уже не встал, затоптанный в давке. Попоны английских лошадей сочились кровью, когда всадники, промчавшись сквозь шотландские ряды, как нож сквозь масло, повернули назад. Им навстречу уже двигалась следующая волна английских конников. Те шли в бой с поднятыми забралами, ибо охваченный паникой враг не оказывал сколь бы то ни было серьезного сопротивления.

Однако и левый фланг, и центр шотландской армии еще оставались целыми.

Левый фланг снова оказался оттесненным в лощину, но если в прошлый раз лучники расстреляли шотландцев сверху, сами находясь в безопасности, то теперь английским ратникам хватило глупости спуститься вниз, навстречу врагу. В результате они сцепились с шотландцами на уже заваленном трупами дне оврага, в такой толчее, где одетым в кольчуги людям было тяжело даже двигаться, не говоря уж о том, чтобы размахнуться мечом. Воины кряхтели, сопели, надсадно стонали в давке, убивали и умирали сами, падая в окровавленный папоротник. При этом ни одна сторона не могла взять верх, ибо, усилив напор, сражавшиеся лишь вытесняли противника наверх, и тот, получив подкрепление, переходил в новое наступление. После каждого такого натиска и каждого отхода на дне оврага оставалось еще больше раненых и умирающих, призывающих Иисуса, проклинающих врага и истекающих кровью.

Попрошайка — не человек, а живая гора — стоял, расставив ноги, над телом графа Морея и, потешаясь над шотландцами, вызывал смельчаков на бой. Своей тяжкой булавой он уже уложил с полдюжины смельчаков, а когда на него с яростным воем налетела целая стая свирепых, бесстрашных горцев, Пугалу, наблюдавшему за битвой сверху, показалось, что он видит схватку огромного медведя со сворой мастиффов. Сэр Уильям Дуглас, слишком хитрый и опытный вояка, чтобы угодить в ту же ловушку во второй раз, наблюдал за битвой с противоположной стороны лощины, не переставая удивляться тому, что люди по доброй воле лезут в эту чертову яму навстречу смерти. Потом, поняв, что во рву смерти нельзя ни выиграть, ни проиграть сражение, он снова направился к центру, где, несмотря на разгром левого крыла шотландцев, центр, возглавляемый лично королем, еще имел возможность одержать великую победу. Ибо люди короля после столь долгих безуспешных попыток смогли-таки прорваться за каменную стену. В одних местах они разбили ее, в других она рухнула под напором огромной массы людей сама. Хотя для отягощенных доспехами и щитами людей обвалившиеся камни тоже представляли собой преграду, бойцы хлынули в образовавшиеся проломы и стали теснить английский центр. Шотландцы, невзирая на потери, устремились вперед с такой яростью, что изрубили пару десятков пытавшихся задержать их стрелами лучников и теперь яростно рубили и кололи, прокладывая себе путь к знамени самого архиепископа Йоркского. Король, забрало которого было липким от крови, сочившейся из раненой щеки, находился в переднем ряду своего шелтрона. Капеллан короля сражался рядом со своим монархом, размахивая шипастой булавой. Оба Дугласа, дядя и племянник, присоединились к этой яростной атаке, и сэр Уильям даже устыдился своего вызванного дурным предчувствием совета отступить. Можно ли было не верить в победу столь отважных и рьяных воинов, как его соотечественники? Английский центр дрогнул и стал отступать, почти не держа строя. Сэр Уильям приметил, что сзади к теснимым рядам противника подводят лошадей, и, предположив, что англичане готовят бегство, удвоил свои усилия.

— Бей, убивай! — яростно проревел он.

Победа была так близка. Достаточно смять английские ряды, и повергнутые в панику враги уже не доберутся до лошадей, превратившись в скот, предназначенный на заклание.

— Убивайте! Убивайте! — кричал своим людям с высоты седла король.

— Не забывайте про пленников! — выкрикивал более рассудительный граф Ментейт. — Захватывайте пленников!

— Ломи! Ломи! — ревел сэр Уильям.

Он принял на щит вражеский клинок и, сделав выпад из-под нижнего края щита, почувствовал, как его меч пронзил кольчугу. Прежде чем острие успело увязнуть в человеческой плоти, рыцарь повернул меч в ране, резко вырвал его и, не глядя, ударил вперед щитом. Очередной враг подался назад, а Дуглас, отбив нижним краем щита чей-то выпад, снова стал наносить удары, продвигаясь вперед и тесня англичан все дальше и дальше. Запнувшись о тело им же сраженного человека, сэр Уильям чуть не упал, но устоял, успев опереться на меч, который спустя мгновение уже обрушился на чье-то бородатое лицо. Клинок скользнул по скуле и вырвал противнику глаз. Враг с громким воплем повалился навзничь, а сэр Уильям, поднырнув под английскую секиру, принял на щит очередной удар меча и двумя стремительными выпадами достал обоих нападавших на него людей. Робби, чертыхаясь, добил бойца с секирой и пнул в лицо упавшего ратника. Сэр Уильям в очередной раз пронзил чью-то кольчугу, повернул меч, не давая клинку застрять, и выдернул его так, что из разрыва в кольчатой броне ударила струя крови. Англичанин, дергаясь и ловя воздух разинутым ртом, упал на землю, но его товарищи уже спешили наперерез, отчаянно стремясь остановить неистовую атаку, грозившую опрокинуть английский центр.

— Дуглас! — громогласно кричал сэр Уильям. — Дуглас!

Он призывал своих людей напирать, давить, крушить и кромсать и вместе с племянником подавал им пример, прорубая в рядах архиепископских воинов кровавую тропу. Еще немного, и враг не выдержит столь яростного напора. Английский центр будет сломлен, и битва превратится в избиение.

Сэр Уильям увернулся от очередного взмаха топора, обладателя которого тут же прикончил ударом меча в горло Робби. Но и племяннику, в свою очередь, пришлось отпрянуть от удара копьем, и он едва не налетел на дядю. Рыцарь поддержал юношу и двинул противника щитом в лицо, гадая, куда же подевались его люди.

— Дуглас! — проревел он снова. — Дуглас!

И в этот момент что-то, меч или копье, подвернулось ему под ноги, и сэр Уильям полетел на землю, инстинктивно прикрывшись щитом. Мимо него с топотом бежали люди, и он молил Бога о том, чтобы это были его товарищи, сломившие-таки сопротивление англичан. Рыцарь ждал, когда же наконец раздадутся пронзительные крики погибающих врагов, но вместо этого услышал легкое, но настойчивое постукивание по шлему.

Стук прекратился, потом возобновился.

— Сэр Уильям? — осведомился мягкий голос.

Крики действительно раздались, но постукивание по макушке шлема убедило Дугласа в том, что безопаснее опустить щит. Ему потребовалось всего одно мгновение, чтобы понять, что происходит, ибо шлем при падении сбился задом наперед, и ему пришлось повернуть его, чтобы восстановить нормальный обзор. А когда это было сделано, сэр Уильям только и смог, что простонать:

— Боже праведный!

— Дорогой сэр Уильям, — произнес доброжелательный голос, — я так понимаю, что вы сдаетесь оба? Конечно, сдаетесь. Это ведь молодой Робби, да? Бог мой, как же ты вырос! Я-то ведь помню тебя совсем малышом.

— Боже праведный! — повторил сэр Уильям, глядя вверх на лорда Аутуэйта.

— Позволь дать тебе руку, старина, — заботливо промолвил тот, свешиваясь с седла. — А потом мы потолкуем о выкупах.

— Иисус, — вымолвил Дуглас. — Черт побери!

Только сейчас он понял: мимо них с громким топотом пробегали англичане, а отчаянные крики были криками шотландцев.

Английский центр, несмотря ни на что, устоял, и для шотландцев это обернулось катастрофой.

* * *

В дело опять вступили лучники. Хотя шотландцы весь день несли большие потери, чем англичане, численное превосходство до сих пор оставалось за ними, но ответить на стрелы им было нечем. Когда шотландский центр проломил стену и хлынул вперед, тесня англичан, левое крыло шотландцев, наоборот, отошло, и фланг королевского шелтрона оказался открытым для английских стрел.

Лучникам потребовалось всего несколько мгновений, чтобы сообразить, какое преимущество это сулит. Увлекшись преследованием врага на его разгромленном левом фланге, они и не подозревали, насколько близок к победе шотландский центр. И тут один из людей лорда Невилла осознал грозившую опасность.

— Лучники! — Его рев можно было отчетливо услышать на противоположном берегу реки Уир, в Дареме. — Лучники!

Стрелки бросили грабить мертвецов и схватились за луки.

И снова, подобно струнам гигантской арфы, басовито запели тетивы, посылая стрелы во фланг напиравших шотландцев. Шелтрон короля Давида оттеснил центральную баталию англичан назад и почти сломил их строй, прорываясь к знамени архиепископа, но тут на шотландцев посыпались стрелы, а следом за стрелами появились примчавшиеся с правого крыла ратники, вассалы лордов Перси и Невилла. Некоторые из них успели вскочить в седла и прискакали на огромных боевых скакунах, обученных вставать на дыбы, рвать противника зубами и лягаться окованными железом копытами. Лучники, побросав свои луки, снова устремились на всадников с топорами и мечами, а за ними на сей раз поспешили и женщины с обнаженными ножами.

Шотландский король, только что зарубивший какого-то англичанина, услышал леденящий душу крик своего знаменосца и, оглянувшись, увидел, как падает королевский стяг. Коню знаменосца подрубили подколенное сухожилие, а когда животное вместе со всадником рухнуло на землю, целая толпа английских лучников и ратников навалилась сверху. Знаменосец погиб, знамя оказалось в руках врагов, а самого Давида Брюса, ухватив за узду его коня, в последний момент вытащил из свалки королевский капеллан. Ближние шотландские воины, чертыхаясь, бросились наперерез рубившим их сплеча закованным в латы английским всадникам, чтобы своими телами прикрыть отход монарха. Король попытался было вернуться вбой, но капеллан силой направил его скакуна в сторону.

— Беги, государь! Спасайся!

Метавшиеся в испуге люди натыкались на королевского коня, который сам споткнулся о труп. Теперь англичане оказались у шотландцев в тылу, и король, осознав опасность, пустил в ход шпоры. Вражеский рыцарь, устремившись наперерез, замахнулся на него мечом, но Давид отбил удар и помчался дальше. Его армия распалась на группы отчаянных беглецов. Он увидел, как граф Ментейт пытается взобраться на коня, но тут английский лучник схватил лорда за ногу, стащил на землю, навалился на него и приставил нож к горлу. Лорд закричал, что сдается. Сдался англичанам и граф Файф, а граф Стартирн погиб. Граф Уитгаун еще сражался, но на него вовсю наседали двое английских рыцарей, чьи мечи молотили его стальные латы, как кузнечные молоты наковальню. Один из больших шотландских барабанов, уже пробитый и порванный, катился вниз, с глухим стуком подскакивая на камнях и постепенно набирая скорость на крутом склоне, пока не отскочил в сторону и не застрял между валунами.

Большое королевское знамя вместе со штандартами дюжины знатнейших шотландских лордов оказалось в руках англичан, а сами они, те, кто не погиб и не попал в плен, скакали на север. Лорд Роберт Стюарт, едва не одержавший в этот день победу, мчался прочь по восточному склону, тогда как король скакал по западному. Давид Второй гнался за тенью, ибо солнце уже опустилось ниже холмов, к которым он устремлялся, ища спасения. Почему-то в эти мгновения беглец думал не о проигранной битве, а о своей жене. Неужели она так и не забеременеет? Ему говорили, будто лорд Роберт нанял колдунью наложить заклятье на чрево королевы, чтобы трон перешел от Брюсов к Стюартам.

— Государь! Государь!

Чей-то крик оторвал короля от его мыслей, и он увидел группу уже спустившихся в долину английских лучников. Как это они его обошли? Натянув поводья, Давид наклонился вправо, чтобы помочь коню на повороте, но тут в грудь его скакуна ударила стрела. Один из его спутников вылетел из седла и покатился по усеянной острыми, рвавшими в клочья кольчугу камнями земле. Конь ржал от боли, из раны хлестала кровь. Другая стрела отскочила от заброшенного королем на спину щита, третья застряла в конской гриве. Конь хрипел, бег его замедлился.

Король ударил шпорами, но скакать быстрее его конь не мог. Давид сморщился, и от этой гримасы покрывшая его рану корка прорвалась и кровь хлынула из-под поднятого забрала на сюрко. Лошадь снова споткнулась. Увидев впереди речушку и переброшенный через нее каменный мостик, король успел мысленно подивиться тому, что кто-то додумался перебросить мост через столь жалкий ручей, но тут передние ноги скакуна подогнулись и Давид покатился по земле. Каким-то чудом он не оказался придавленным конем, не переломал костей, а вскочил и побежал к мосту, где его поджидали трое всадников, один из которых держал в поводу запасную лошадь.

Но прежде чем король успел туда добраться, вновь засвистели стрелы. Один конь, раненый, вырвался и умчался на восток, орошая землю кровью, сочившейся из раны в животе, а другой упал со стрелой в крестце, двумя в животе и еще одной в шее, эта угодила скакуну прямо в яремную вену.

— Под мост! — выкрикнул король, ибо спрятаться и отсидеться можно было только там.

Уже смеркалось, совсем рядом были горы, и он полагал, что если им удастся дождаться под мостом темноты, то к рассвету они, пожалуй, смогут доковылять пешком до Шотландии. Стрелы больше не свистели, все их лошади погибли, и Давиду очень хотелось надеяться, что английские лучники отправились на поиски другой добычи.

— Подождем здесь, — прошептал он.

Выше по склону звучали пронзительные крики и стучали копыта, но тут, близ моста, царило затишье. Давид поежился, осознавая масштаб обрушившегося на него несчастья. Сегодня его армия перестала существовать, его великие надежды обратились в ничто, и вместо рождественского пира в Лондоне Шотландия лежала беззащитной перед торжествующим врагом.

Давид посмотрел на север. Кучку горцев, перебегавших речушку вброд, настигли английские всадники, и обагрившую воду кровь убитых шотландцев течением снесло к ногам их короля. Он непроизвольно подался назад, в тень моста, тогда как англичане направили коней на запад, в погоню за другими беглецами. По мосту с грохотом проскакали лошади, и четверо шотландцев сжались, не смея не то что говорить, а даже взглянуть друг на друга, пока топот копыт не стих. С гребня прозвучала труба, и пение ее было исполнено торжества и презрения. Давид закрыл глаза, ибо боялся не удержаться и разрыдаться.

— Государь, вам срочно нужен лекарь! — воскликнул кто-то, и король, открыв глаза, увидел, что это сказал один из его слуг.

— Этого не исправить, — со вздохом отозвался Давид, имея в виду непоправимое для Шотландии поражение.

— Щеку-то? Заживет, государь, — постарался успокоить монарха не понявший смысла его слов слуга.

Король, в свою очередь, воззрился на того непонимающе, словно они говорили на разных языках, и тут вдруг впервые по-настоящему ощутил, как страшно болит его раненая щека. Целый день Давид не замечал рану, но теперь боль стала нестерпимой. На его глаза навернулись слезы, хотя и не столько от боли, сколько от стыда. Взор его затуманился. Прежде чем король успел проморгаться, замелькали тени, послышались крики, заплюхала под сапогами вода. Спрыгнувшие в речушку вооруженные мечами и копьями люди устремились под арку моста с азартом охотников на выдр. Взревев от ярости, король бросился на ближайшего к нему англичанина, причем, позабыв про меч, принялся бить того кулаками. Брызнула кровь, закрошились под латной рукавицей зубы, но когда другие англичане заломили Давиду руки, сбитый им с ног и упавший в воду человек с окровавленным лицом и выбитыми зубами зашелся радостным смехом.

Ибо ему удалось захватить пленника. И теперь его ждало богатство.

Он захватил в плен самого короля.

Часть вторая

Зимняя осада

Англия и Нормандия, 1346-1347 годы.

В соборе было темно. Настолько темно, что яркие краски на колоннах и стенах полностью терялись во мраке. Свет пробивался лишь из боковых приделов, где перед алтарями горели свечи, да из-за ширмы с распятием, за которой в хорах колебались язычки пламени и облаченные в черное монахи нараспев произносили молитвы. Их голоса воспаряли к сводам и опадали в песнопении, которое, может быть, наполнило бы глаза Томаса слезами, останься у него хоть какие-то невыплаканные слезы.

«Libera me, Domine, de morte aeterna», — возглашали монахи, когда дымок от свечей, изгибаясь, поднимался к крыше собора. — Избави меня, Господи, от смерти вечной.

На каменных плитах хора стоял гроб, в котором покоился умерший без отпущения грехов брат Хью Коллимур. Руки его были сложены на груди, глаза закрыты, а под язык один из братьев, разумеется втайне от приора, положил по языческому обычаю монетку. Монах опасался, что дьявол заберет душу Коллимура, если тот не заплатит перевозчику, переправляющему души умерших через реку загробного мира.

«Requiem aeternam dona eis, Domine», — распевали монахи, прося Господа даровать брату Коллимуру вечный покой. А тем временем внизу, в городе, в маленьких, облепивших склон утеса домах, жители Дарема оплакивали своих мужчин, павших сегодня в сражении. Правда, эти рыдания были ничто в сравнении со слезами, которым предстояло пролиться, когда весть о чудовищном несчастье достигнет Шотландии. Сам король, а вместе с ним сэр Уильям Дуглас, граф Файф, граф Ментейт и граф Уитгаун попали в плен, а граф Морей, констебль Шотландии, а также придворные маршал и канцлер сложили головы на поле боя. Враги сорвали с мертвецов одежду, надругались над ними и вместе с телами сотен их соотечественников бросили на поживу волкам, лисам, псам и воронам. Изорванные, окровавленные шотландские знамена лежали на алтаре даремского собора, а остатки великой армии Давида убегали во тьме ночи. По пятам за ними гнались жаждавшие мести англичане, твердо вознамерившиеся стократ возместить нанесенный им ущерб.

«Et lux perpetua luceat eis», — распевали монахи, молясь о том, чтобы вечный свет осиял усопшего брата, в то время как другие мертвецы лежали во тьме, где слышались крики белых сов.

— Ты должен довериться мне, — прошипел приор, обращаясь к Томасу в глубине собора.

Маленькие свечи во множестве мерцали на подсвечниках боковых алтарных приделов, где священники, по большей части беженцы из ближних, разоренных шотландцами деревень, служили заупокойные мессы. Латынь этих сельских пастырей была зачастую отвратительной и становилась предметом насмешек постоянных служителей собора, включая и сидевшего рядом с Томасом на каменном уступе приора.

— Я твой духовный пастырь, твой начальник во Христе, — настойчиво повторял он, но Томас упорно хранил молчание, и приор рассердился: — Король дал тебе поручение! Так говорится в письме епископа! Так скажи мне, что ты ищешь?

— Я хочу вернуть свою невесту, — глухо произнес Томас.

Глаза его покраснели от слез, но в темноте этого было не разглядеть. Элеонора мертва. Отец Хобб мертв. Брат Коллимур тоже мертв. Всех троих убили, зарезали ножом, и никто не знал имени убийцы, хотя один из монахов и упомянул про виденного подозрительного смуглого слугу, явившегося в обитель с иностранным священником. Томас сразу вспомнил незнакомца, назвавшего себя посланцем. Священник и его слуга, он видел их на рассвете, когда Элеонора еще была жива и они еще не поссорились. А теперь она мертва, и виноват в этом он, Томас.

Волна боли и печали захлестнула юношу, и в нефе темного собора прозвучал его горестный стон.

— Тише! — шикнул приор, возмущенный этим неподобающим шумом.

— Я любил ее!

— На земле есть и другие женщины, сотни женщин.

Возмущенный приор сотворил крестное знамение.

— Зачем король отправил тебя сюда? Что ты искал? Я повелеваю...

— Она была беременна, — сказал Томас, устремив взгляд наверх, — и я собирался жениться на ней.

В душе его было пусто и мрачно, как в огромном пространстве собора.

— Я приказываю тебе все сказать мне! — повторил приор. — Во имя Господа, я приказываю тебе!

— Если королю будет угодно, чтобы ты узнал, что именно я ищу, — заговорил Томас по-французски, хотя приор до сих пор обращался к нему на английском, — пусть он явит милость и сообщит тебе это сам.

Приор сердито уставился на перегородку с распятием. Услышав, что юноша говорит по-французски, на языке знати, он замолчал, ибо это заставило его задаться вопросом: кто же этот лучник? Два ратника, слегка позвякивая кольчугами, прошли по каменным плитам пола, они направлялись поблагодарить святого Кутберта за то, что остались живы. Большая часть английской армии находилась сейчас далеко к северу, отдыхая, чтобы с рассветом возобновить погоню за разбитым врагом, но некоторые рыцари и ратники вернулись в город, сопровождая особо ценных пленников, которых разместили в замке, в покоях епископа. «Может быть, — подумал приор, — сокровище, которое ищет этот Томас из Хуктона, уже не имеет значения? В конце концов, англичане захватили в плен самого короля и половину шотландских лордов, так что теперь их жалкую страну выжмут досуха». Но у него никак не шло из головы слово «тезаурус». Оно означало «сокровище», а церковь всегда нуждается в деньгах. Приор встал.

— Ты забываешь, — холодно сказал он, — что ты мой гость.

— Я это помню, — ответил Томас. Ему отвели место в монашеских странноприимных покоях, а точнее, в тамошних конюшнях, ибо помещения поудобнее предназначались для более важных особ. — Я это помню, — устало повторил он.

— Может быть, — предположил приор, подняв глаза к высокому, теряющемуся во мраке своду, — ты знаешь об убийстве брата Коллимура больше, чем делаешь вид?

Лучник не ответил: слова приора были полным вздором, и он сам знал это, ибо, когда был убит старый монах, юноша находился на поле боя, да и скорбь Томаса по Элеоноре была неподдельной. Но приор был зол и говорил не думая. Думать он сейчас мог только о сокровище.

— Ты останешься в Дареме, пока я не разрешу тебе уйти, — заявил он раздраженно. — Я уже распорядился не отдавать тебе твою лошадь. Ясно тебе?

— Ясно, — устало сказал Томас и проводил удаляющегося приора взглядом.

В собор входило все больше воинов, их тяжелые мечи звякали о колонны и надгробия. Из тени позади одного из боковых алтарей за Томасом следили Пугало, Попрошайка и Дикон. Они установили за ним слежку, едва закончилось сражение. Теперь сэр Джеффри красовался в отличной кольчуге, снятой с убитого шотландца, однако, хотя у него и была мысль присоединиться к преследователям и вдосталь пограбить, он ограничился лишь тем, что послал в Шотландию с полдюжины своих головорезов. Сам сэр Джеффри рассудил, что если уж сокровище, за которым послали Томаса, интересует самого короля, то оно всяко заслуживает и его внимания, а потому ему лучше понаблюдать за лучником.

Томас не замечал пристального взгляда Пугала, да и вообще ничего вокруг. Он думал о том, что никогда уже не будет таким, как прежде. После целого дня натягивания лука все его мускулы болели, спина ныла, тетива натерла на пальцах правой руки кровавые мозоли. Если юноша закрывал глаза, то не видел ничего, кроме шотландцев, устремлявшихся к нему, черной полосы сгибающегося лука и белого оперения стрел. А потом эта картина исчезала, и перед его мысленным взором представала корчащаяся в муках Элеонора. Ее убили не сразу, сначала заставили говорить. Но что она знала? Сам Томас вообще сомневался в существовании Грааля и взялся за эти поиски без всякой охоты. Ему хотелось не разыскивать сокровища, а стать командиром лучников, однако вышло так, что он по недомыслию отправил свою возлюбленную и своего друга навстречу гибели.

Чья-то рука прикоснулась сзади к его шее, и Томас отпрянул, ожидая худшего, чуть ли не клинка убийцы, но вместо этого услышал голос лорда Аутуэйта.

— Выйдем-ка наружу, — сказал тот, — потолкуем там, где Пугало не сможет нас подслушать. — Эти слова он произнес по-английски, нарочито громко, а потом перешел на французский. — Я искал тебя. — Его светлость сочувственно прикоснулся к руке юноши. — Слышал я, что случилось с твоей невестой. Мне жаль. Она была очень милой.

— Да, милорд.

— Судя по манере говорить, она была благородного происхождения, — заметил Аутуэйт. — Надо думать, ее родные помогут тебе отомстить.

— Ее отец носит титул, милорд, но она была незаконнорожденная.

— А! — Лорд Аутуэйт пошел вперед, тяжело ступая, прихрамывая и опираясь на копье, которым большую часть дня пользовался не только как посохом. — Тогда он, наверное, не поможет, верно? Впрочем, ты можешь сделать это и своими силами. Сдается мне, ты малый не промах.

Его светлость вывел Томаса в холодную свежую ночь. Высокая луна заигрывала с серебристыми по краям облаками, в то время как огромные костры, горевшие на западном склоне, набрасывали на город вуаль подсвеченного багровыми бликами дыма. Эти костры освещали недавнее поле боя, давая возможность городским мародерам содрать с трупов все, что оставили солдаты, а заодно и прикончить немногих чудом выживших шотландских раненых.

— Я слишком стар, чтобы участвовать в погоне, — сказал лорд Аутуэйт, глядя на далекие костры, — слишком стар, да и суставы у меня совсем не гнутся. Это охота для молодых, ведь они будут гнать шотландцев до самого Эдинбурга. А тебе доводилось видеть Эдинбургский замок?

— Нет, милорд, — безучастно ответил Томас, которому сейчас не было дела ни до каких замков на свете.

— О, он прекрасен! Замечательный замок, неприступный! Сэр Уильям Дуглас захватил его у нас хитростью. Представь себе: прислал в крепость бочки, здоровенные такие бочки, якобы наполненные вином да элем, а внутри сидели его люди. Вот хитрец, а? — Лорд Аутуэйт прищурился. — Первейший пройдоха, а теперь он мой пленник.

Лорд Аутуэйт бросил взгляд на Даремский замок, словно ожидая увидеть сэра Уильяма Дугласа и прочих знатных шотландских пленников сбегающими с зубчатых стен.

Два факела в косых металлических держателях освещали вход, у которого на страже стояла дюжина ратников.

— Ох и плут он, наш Уилли, тот еще плут! А с чего это Пугало за тобой следит?

— Не имею ни малейшего представления, милорд.

— А я думаю, имеешь.

Лорд прислонился к груде камней. Такие груды, как и штабеля строевого леса, заполняли площадку перед собором, ибо строители ремонтировали одну из его высоких башен.

— Он знает, что ты ищешь сокровище, в этом-то все дело.

Юноша, вскинув глаза на его светлость, быстро оглянулся и увидел у собора сэра Джеффри и двоих его подручных. Подойти ближе они не решались, опасаясь прогневать лорда Аутуэйта.

— Откуда ему это знать? — спросил Томас.

— А чему тут удивляться? — ответил вопросом на вопрос лорд Аутуэйт. — Монахам это известно, а сообщить какой-то секрет этой братии — все равно что послать герольда объявить о своей тайне во всеуслышание. Монахи разносят сплетни, как базарные кумушки. Можешь не сомневаться, Пугало знает, что ты можешь навести его на великое богатство, и хочет это богатство заполучить. Кстати, что там за сокровище?

— Просто сокровище, милорд, хотя я сомневаюсь, что оно такое уж ценное.

Лорд Аутуэйт улыбнулся. Некоторое время он молча смотрел на темный залив над рекой.

— Ты ведь говорил мне, разве не так, — произнес он наконец, — что король послал тебя на поиски в компании очень знатного рыцаря и своего собственного капеллана?

— Да, милорд.

— И оба они заболели в Лондоне?

— Да.

— Поганое место, очень нездоровое! Я был там дважды и больше не хочу. Мне, во всяком случае, хватило с избытком. Мой свинарник и то гораздо чище. Но королевский капеллан, а? Наверняка умный малый, не то что сельский священник, да? Не какой-то там невежественный крестьянин, которого можно провести парой фраз на латыни, но клирик с хорошими видами на будущее, которому, если он, по милости Божией, оправится от лихорадки, в скором времени светит стать епископом. Так вот, с чего это король послал с тобой такого человека?

— Об этом надо спросить его самого, милорд.

— Это же не первый встречный, не какой-то там монашек, а сам королевский капеллан! — продолжил его светлость, как будто не слыша Томаса.

Россыпь звезд показалась между облаками, и Аутуэйт поднял к ним взгляд, а потом вздохнул.

— Однажды, — промолвил он, — это было давным-давно, я видел хрустальный сосуд с кровью нашего Господа. Он находился во Фландрии, и свернувшаяся кровь вновь стала жидкой в ответ на мою молитву. Я слышал, что есть еще один такой сосуд, в Глостершире, но сам его никогда не видел. Один раз мне довелось погладить бороду святого Иеронима в Нанте, я держал в руке волосок из хвоста Валаамовой ослицы, я целовал перо из крыла святого Гавриила и махал той самой челюстной костью, которой Самсон перебил великое множество филистимлян! Я видел сандалию святого Павла, ноготь Марии Магдалины и шесть фрагментов истинного креста, один из которых был в пятнах от крови — от той самой святой крови, которую я лицезрел во Фландрии. Я собственными глазами видел кости тех рыб, которыми наш Спаситель накормил пять тысяч человек, проверял на ощупь остроту одной из стрел, которой пронзили святого Себастьяна, и понюхал листок яблони из Эдемского сада. В моей часовне, чтобы ты знал, хранятся сустав святого Фомы и петля от крышки той самой шкатулки, в которой волхвы преподнесли ладан младенцу Христу. Эта петля обошлась мне в кругленькую сумму. Так скажи мне, Томас, что за реликвия может быть ценнее, чем все те, которые я видел, и все те, которые я надеюсь увидеть в великих храмах христианского мира?

Томас устремил взгляд на костры, озарявшие склоны, где лежало так много мертвых. Достигла ли душа Элеоноры небес? Или ей суждено провести тысячи лет в чистилище? Эта мысль напомнила ему о необходимости заплатить за поминальные службы.

— Ты молчишь, — заметил лорд Аутуэйт. — Но скажи мне, молодой человек, как ты думаешь, мне и вправду продали настоящую петлю, которая крепила крышку подлинной шкатулочки с ладаном младенца Христа?

— Откуда мне знать, милорд?

— Я порой сомневаюсь в этом, — откровенно признался лорд Аутуэйт, — но моя жена верит. А главное — вера. Если ты веришь, что в чем-то присутствует Господня сила, то Бог для тебя наделит эту вещь частицей своей мощи.

Он умолк, его большая растрепанная голова поднялась в темноте, как будто он принюхивался к врагам.

— Сдается мне, ты ищешь священную реликвию, святыню, исполненную такой мощи, что сам Сатана подталкивает присных своих к тому, чтобы они помешали осуществлению твоих планов. — Лорд Аутуэйт повернул озабоченное лицо к Томасу. — Этот странный священник и его темноволосый слуга — пособники дьявола, как и сэр Джеффри! Этот уж точно служит Сатане, как пить дать!

Он бросил взгляд на галерею собора, где Пугало и его прихвостни отступили в тень, когда из храма вышла процессия монахов в низко надвинутых капюшонах.

— Сатана строит козни, — сказал лорд Аутуэйт, — и ты должен сражаться с ним. А как у тебя насчет денег? Достаточно?

После разговора о дьяволе столь житейский вопрос прозвучал для Томаса неожиданно.

— Есть ли у меня средства, милорд?

— Молодой человек, если против тебя будет строить козни нечистый, то я, как добрый христианин, должен тебе помочь, а в этом мире мало что помогает так хорошо, хоть даже против самого черта, как деньги. Тебе нужно вести поиски, они могут затянуться, и, чтобы довести дело до конца, потребуются средства. Их у тебя достаточно?

— Нет, милорд, — честно ответил Томас.

— В таком случае позволь мне помочь тебе.

Лорд Аутуэйт положил на груду камней мешочек с монетами.

— И может быть, ты возьмешь в свои поиски спутника?

— Спутника? — Томас, и без того смущенный, совсем растерялся.

— Не меня! Не меня! — рассмеялся лорд Аутуэйт. — Я слишком стар для таких приключений. Просто хочу помочь старине Уилли Дугласу. Священник, который, как я полагаю, убил твою невесту, убил и племянника Уилли, так что у Дугласа на него зуб. Он хочет отомстить и просит, нет, умоляет, чтобы брату погибшего позволили отправиться с тобой.

— Но ведь он же пленник?

— Пожалуй, да, но молодой Робби вряд ли стоит того, чтобы его выкупать. Оно, конечно, несколько фунтов можно содрать и за него, но в сравнении с тем, что я получу с его дяди, это такая мелочь, что и говорить не стоит. Нет, по мне, так куда лучше, если Робби отправится с тобой. Ему, знаешь ли, очень хочется найти того священника и его слугу, так что тебе бы он пригодился.

Томас промолчал, и лорд Аутуэйт принялся его убеждать:

— Он славный малый, этот Робби, ты уж мне поверь. У меня на людей чутье. Славный парнишка, толковый. И, как мне говорили, неплохой воин.

Томас пожал плечами. В данный момент его все это не слишком заботило: да пусть с ним едет хоть пол-Шотландии.

— Он может сопровождать меня, милорд... если только мне вообще будет позволено куда-то отправиться.

— Что ты имеешь в виду? О каком позволении речь?

— Приор запретил мне покидать город! — с горечью ответил юноша. — Забрал мою лошадь.

Томас имел в виду лошадь, которую привел ему отец Хобб и привязал у монастырских ворот.

Его светлость рассмеялся.

— И ты будешь слушаться приора?

— Я не могу позволить себе лишиться доброго коня, милорд, — возразил Томас.

— У меня есть лошади, — сказал лорд Аутуэйт, закрывая этот вопрос. — Да вот только сегодня мне достались два славных шотландских скакуна. Завтра на рассвете гонцы архиепископа поскачут на юг, чтобы доставить весть о победе в Лондон, и их будут сопровождать трое моих людей. Предлагаю тебе и Робби поехать с ними. Думаю, в такой компании до Лондона вы доберетесь благополучно. А что потом? Куда ты двинешься после этого?

— Я поеду домой, милорд, — сказал Томас, — в Хуктон, это деревня, где жил мой отец.

— Думаешь, этот священник-убийца будет искать тебя там?

— Кто ж его знает.

— Он будет охотиться за тобой. Наверняка этот человек предпочел бы дождаться тебя здесь, не будь это слишком рискованно. Однако ему нужны сведения, получить которые можно только от тебя и ради которых он пойдет на все. Он от тебя не отстанет. То же самое можно сказать и о сэре Джеффри. Этот мерзавец Пугало на все готов ради денег, но, сдается мне, священник опаснее.

— Значит, мне нужно держать глаз востро, а стрелы наготове?

— Это само собой, но я бы поступил хитрее. Давно замечено, что ежели кто-то на тебя охотится и все равно рано или поздно настигнет, так пусть он настигнет тебя в том месте, которое ты выберешь для этой встречи сам. Твоя задача — не угодить в ловушку самому и заманить при этом в засаду врага.

Томас не мог не признать, что совет мудрый, но все же с сомнением промолвил:

— А откуда они узнают, куда я направился?

— От меня, — пояснил лорд Аутуэйт. — Когда приор примется сетовать на то, что ты ослушался его и покинул город, я скажу ему, куда ты собирался, а уж его монахи раззвонят это по всему городу. До чего болтливый народ, спасу нет. Итак, молодой человек, где бы ты хотел встретиться с врагами? У себя дома?

— Нет, милорд, — торопливо сказал Томас, а потом еще немного подумал и заявил: — В Ла-Рош-Дерьен.

— В Бретани? — удивился его светлость. — То, что ты ищешь, находится там?

— Этого я не знаю, милорд, но в Бретани у меня есть друзья.

— А! Ну что ж, хочется верить, что ты можешь считать другом и меня. — Он подтолкнул к Томасу кошель. — Возьми деньги.

— Я возьму, милорд, но с отдачей.

— Ты отплатишь мне тем, — промолвил Аутуэйт, — что добудешь сокровище и дашь мне разочек прикоснуться к нему, прежде чем отправишь его к королю. — Он покосился в сторону собора, где маячила фигура сэра Джеффри, и добавил: — Думаю, сегодня тебе лучше переночевать в замке. Там у меня есть люди, которые смогут не подпустить к тебе этого мерзавца Пугало. Идем.

Сэр Джеффри Карр проводил их обоих злобным взглядом. Он не мог напасть на Томаса, пока тот оставался в обществе лорда Аутуэйта, ибо последний обладал слишком большим влиянием. Однако Пугало знал, что любое влияние в конечном счете определяется богатством, а проклятый лучник, похоже, имел отношение к нешуточному сокровищу, интересовавшему самого короля, а теперь, судя по всему, заинтересовавшему и милорда.

Когда Пугало понял все это, он твердо вознамерился добраться до вожделенного клада первым.

* * *

Томас вовсе не собирался ехать в Ла-Рош-Дерьен. Он солгал, назвав этот город, потому что знал его и потому что не возражал, чтобы его преследователи отправились туда, но сам намеревался оказаться совсем в другом месте. Хотя Томас и не рассчитывал найти Грааль, он решил поехать в Хук-тон, посмотреть, не спрятал ли там что-нибудь его отец, а уж оттуда отправиться во Францию, потому что именно там находилась осаждавшая Кале английская армия, там сейчас были его друзья, и именно там место настоящего лучника. Люди Уилла Скита, осаждавшие французов, хотели, чтобы командование над ними принял Томас. Он знал, что такая работа ему по плечу, что он сможет возглавить собственный отряд, который будет внушать врагу не меньший ужас, чем войско Уильяма Скита. По дороге на юг он думал об этом, хотя, разумеется, далеко не в первую очередь. Его терзала печаль по Элеоноре и отцу Хоббу, он никак не мог забыть своего расставания с возлюбленной, и воспоминания эти приводили к тому, что почти всю дорогу окружающая местность виделась юноше сквозь пелену слез. Предполагалось, что Томас отправится на юг вместе с посланниками, везущими известие о победе англичан, но доехал он с ними только до Йорка. Этот город им следовало покинуть на рассвете, но тут неожиданно исчез, словно сквозь землю провалился, Робби Дуглас. Лошадь шотландца по-прежнему стояла в конюшне архиепископа, а его пожитки находились там, где он их и оставил, но сам Робби пропал. В какой-то момент Томаса подмывало плюнуть на все и отправиться дальше одному, но что-то его остановило. Может быть, чувство долга, а может быть, его не радовала компания гонцов, что везли в столицу радостную новость, однако он пошел искать своего спутника.

И нашел его любующимся убранством монастыря.

— Нам пора ехать на юг.

— Ага, — лаконично отозвался Робби, продолжая смотреть перед собой.

Томас подождал и спустя некоторое время повторил:

— Эй! Я сказал, что нам пора ехать на юг.

— Езжай, — махнул рукой Робби, — я тебя не держу.

— Ты что, отказываешься от охоты за де Тайллебуром? — удивился Томас. Имя их заклятого врага он узнал от Робби.

— Нет, — отвечал молодой Дуглас, так и не повернув головы. — Я сам его найду. Найду, и тогда уж каюк мерзавцу.

Томас никогда раньше не слыхал слово «каюк», но резонно предположил, что де Тайллебуру оно ничего хорошего не сулит.

— Так какого черта ты торчишь здесь?

Робби нахмурился. У него была копна вьющихся каштановых волос и курносое лицо, казавшееся на первый взгляд мальчишеским. Однако, приглядевшись к нему повнимательнее, можно было приметить волевой подбородок и твердый, суровый взгляд.

— Кого я терпеть не могу, так это чертовых хвастливых болванов! Хреновых ублюдков!

Томас не сразу понял, что Дуглас говорил об английских ратниках, которые были их спутниками по дороге из Дарема до Йорка и которые вот уже часа два как ехали по направлению к Лондону.

— Да что случилось?

— А ты слышал их прошлой ночью? Слышал? Возмущенный Робби выражал свое негодование так громко, что привлек внимание двух художников, которые, взобравшись на высокие козлы, изображали на стене нефа сюжет насыщения пяти тысяч человек рыбами и хлебами.

— А в предыдущую ночь? — не унимался шотландец.

— Они напились, — пожал плечами Томас. — Как, впрочем, и мы с тобой.

— Расписывали, как они сражались в этой битве! — гнул свое Робби. — Послушать этих ублюдков, так можно подумать, что мы убежали!

— Так оно и было, — заметил Томас.

Но собеседник его не слышал.

— Можно подумать, будто мы вообще не сражались! Расхвастались они, вот что, а мы, между прочим, чуть-чуть не победили! Слышишь? — Он ткнул Томаса пальцем в грудь. — Мы, черт возьми, почти что победили, а эти бастарды выставили нас трусами!

— Шотландцы проиграли, — сказал Томас.

Робби воззрился на него в неподдельном изумлении.

— Да мы гнали вас полпути, до самого чертова Лондона! Заставили вас бежать, скажешь нет? Наложить в штаны и бежать! Мы, черт возьми, почти победили, точно, а эти негодяи злорадствуют! Вот ведь сволочи! Я еле сдержался, чтобы всех их не перебить!

Теперь к словам Робби прислушивалось уже десятка два людей. Двое паломников, продвигавшихся на коленях к усыпальнице позади высокого алтаря, уставились на юношу, разинув рты. Священник беспокойно нахмурился, а младенец, сосавший палец, с испугом воззрился на громко кричавшего человека.

— Ты слышишь меня? — орал молодой Дуглас. — Мы чуть не победили!

Томас повернулся и зашагал к выходу.

— Эй, ты куда? — крикнул ему вслед Робби.

— На юг, — ответил Томас.

Он понимал, отчего шотландец так бесится. Гонцы, несущие вести о сражении, не могли удержаться от того, чтобы приукрасить историю битвы, когда их принимали в замке или монастыре, и в их изложении кровавая сеча представлялась легкой победой. Тому, что это задевало Робби, удивляться не приходилось, но в данном случае Томас к нему сочувствия не испытывал. Он обернулся и, указав на шотландца пальцем, сказал:

— Тебе следовало остаться дома.

Робби возмущенно сплюнул, потом спохватился, сообразив, что привлекает внимание посторонних. Он догнал Томаса и заговорил опять, хоть с не меньшим пылом, но несколько потише:

— Можно подумать, будто вы от нас не драпали. — Робби улыбнулся, отчего его юное лицо приобрело еще большее очарование. — Прости, я не хотел так громко орать. Просто разозлился.

— Я тоже, — сказал Томас.

Однако гнев Хуктона был обращен на себя, он был смешан с чувством вины и скорбью, которые не ослабевали по мере того, как всадники удалялись на юг. Они отправлялись в путь по утрам, по тяжелой от росы траве, тащились сквозь пелену осенних туманов, скрючивались под хлещущим дождем, и почти все это время Томас не переставая думал об Элеоноре. Лорд Аутуэйт пообещал, что похоронит ее и закажет заупокойную мессу, но Томасу порой хотелось разделить с ней могилу.

— А почему де Тайллебур преследует тебя? — спросил Робби позже, когда они уже ехали, удаляясь от Йорка. Они говорили по-английски, поскольку молодой шотландец, хоть и происходил из знатного рода Дугласов, французским языком не владел.

Некоторое время Томас хранил молчание, но когда Робби уже подумал, что спутник вообще ему не ответит, насмешливо фыркнул:

— Да потому, что этот подонок думает, будто мой отец владел Граалем.

— Граалем? — Робби перекрестился. — А я слышал, что чаша в Шотландии.

— В Шотландии? — удивился Томас. — Мне доводилось слышать, будто на это претендует Генуя, но Шотландия?

— А чем мы хуже Генуи? — ощетинился Дуглас, но потом смягчился. — Впрочем, мне доводилось слышать и о том, будто Грааль в Испании.

— В Испании?

— А если Грааль есть в Испании, — продолжал Робби, — то уж у французов-то он точно должен иметься. И у португальцев тоже, уж эти своего не упустят!

Он пожал плечами и снова посмотрел на Томаса.

— Выходит, у твоего отца был еще один?

Томас не знал, что и ответить. Его отец был человеком необычным, ярким, терзаемым страстями. Он был великим грешником и при всем этом вполне мог быть и святым. Отец Ральф смеялся над широко распространенными предрассудками. Он потешался над свиными костями, которые продавцы индульгенций выдавали за святые мощи, но сам при этом повесил в церкви почерневшее, погнутое копье и уверял всех, что это подлинное копье самого святого Георгия. Отец Ральф ни разу ни словечком не обмолвился Томасу о Граале, но после его смерти сын узнал, что история их семьи переплетена с историей Грааля самым тесным образом. Пожалуй, лучше будет сказать Робби правду.

— Я не знаю, — признался он, — я и сам не знаю.

Робби поднырнул под низкую ветку, перегораживавшую дорогу.

— Но ты думаешь, что это и есть настоящий Грааль?

— Если только настоящий Грааль вообще существует, — ответил Томас и снова, невесть в какой раз, задумался.

Наверное, эта святыня все-таки могла существовать, хотя он предпочел бы иное. Однако ему поручено это выяснить, а потому Томас постарается разыскать единственного друга отца, чтобы спросить этого человека о Граале. Ну, а когда все прояснится окончательно, он вернется во Францию и присоединится к лучникам Скита. Сам Уилл Скит, его бывший командир и друг, застрял в Кане, и Томас не имел никаких сведений о том, жив ли Уилл, а если жив, то может ли он говорить, соображать или даже ходить. Но все это можно выяснить, послав письмо мессиру Гийому д'Эвеку, отцу Элеоноры. И если англичане отпустят нескольких пленников, мелких французских дворян, Уиллу в обмен обеспечат безопасный проезд. Занявшись своим делом, Томас мог рассчитывать раздобыть денег, вернуть лорду Аутуэйту долг и найти утешение в битвах с врагами короля. А может быть, проклятый де Тайллебур явится, чтобы убить его, и уж тогда Томас прикончит мерзавца, как крысу. Что же до Робби, то шотландец ему нравился, однако навязывать ему свою компанию Хуктон не собирался.

Ну а сам Робби рассуждал так: де Тайллебур будет охотиться за Томасом и потому ему нужно держаться рядом с лучником, который будет служить для доминиканца наживкой. У молодого Дугласа не было другой цели, кроме мести за брата, но эту месть он считал своим священным долгом.

— У нас, Дугласов, так заведено, — сказал он Томасу. — Пусть только тронут кого из наших, и мы вражину в клочья порвем. Кожу с него сдерем, с живого. Это кровная месть, понимаешь?

— Даже если убийца священник?

— Это либо он, либо его слуга, — отозвался Робби, — но ведь слуга делает, что ему прикажут. За слугу в ответе хозяин, так что священник виноват в любом случае. А значит, я перережу его поганую глотку.

Некоторое время он ехал молча, но вдруг ухмыльнулся.

— А если потом за убийство святоши я попаду в ад, то в одиночестве мне скучать не придется. Там уйма Дугласов, самая подходящая компания для дьявола.

Он рассмеялся.

Путь до Лондона занял десять дней, и когда они наконец оказались там, то Робби изо всех сил пытался сделать вид, будто город не произвел на него ни малейшего впечатления, как будто в Шотландии таких городов хоть пруд пруди, но его хватило ненадолго. Очень скоро Дуглас, разинув рот, таращился на огромные здания, улицы, полные народа, и плотные рыночные ряды. Деньги лорда Аутуэйта позволили молодым людям найти приют в таверне под городскими стенами, рядом со Скитфилдским лугом, на котором разбили свои палатки более трех сотен торговцев.

— И это даже не в рыночный день? — воскликнул Робби, а потом ухватил Томаса за рукав. — Погляди!

Какой-то малый жонглировал в воздухе сразу дюжиной шариков. Сам по себе такой трюк можно было увидеть на любой ярмарке, в любой стране. Только вот этот жонглер стоял, как на ходулях, на двух мечах, опираясь босыми ступнями на их острия.

— Как он это делает? — спросил Робби. — Ой, а сюда посмотри!

Танцующий медведь кружился под мелодию флейты, как раз под виселицей, на которой болталось два тела. Это было место, куда привозили преступников, чтобы быстро спровадить их в ад. Оба закованных в цепи трупа уже прогнили до костей, а трупный смрад смешивался с запахом дыма и вонью испражнений домашнего скота, которым торговали на лугу, расстилавшемся между городской стеной и приоратом Святого Варфоломея. Посетив эту обитель, лучник первым делом заказал священнику поминальные службы по Элеоноре и отцу Хоббу.

Притворившись перед Робби, что он знаком с Лондоном гораздо лучше, чем на самом деле, Томас выбрал таверну в Скитфилде по одной-единственной причине: на вывеске ее были изображены две скрещенные стрелы. В Лондоне юноша был всего лишь во второй раз в жизни, и город произвел на него столь же сильное впечатление, как и на Робби. Они бродили по улицам, глазея на церкви и богатые дома, а на деньги лорда Аутуэйта Томас принарядился: купил себе новые сапоги, штаны из телячьей кожи, куртку из кожи быка и плащ из тонкой шерсти.

У него возникло искушение купить изящную французскую бритву в футляре из слоновой кости, но, не зная истинной стоимости вещицы и боясь, что его надуют, юноша решил, что когда доберется до Кале, то раздобудет себе что-нибудь не хуже, сняв с убитого француза. Вместо этого он заплатил цирюльнику, чтобы тот побрил его, а потом, одевшись в новый наряд, потратил стоимость несостоявшейся бритвы на одну из промышлявших при таверне женщин. После чего долго лежал в слезах, вспоминая Элеонору.

— Скажи, а по какой причине мы оказались в Лондоне? — спросил его Робби, когда они сидели в ту ночь в таверне.

Томас выпил залпом свой эль и поманил девушку, чтобы принесла еще.

— Он по пути в Дорсет.

— Хм... Причина не хуже всякой другой.

На самом деле это было не совсем так, но дороги, ведущие в Лондон, намного лучше захолустных троп, вот и получалось, что ехать через великий город даже быстрее. Юноши могли позволить себе ненадолго там задержаться, но спустя три дня Томас решил, что пора в дорогу, и они с Робби выехали из города на запад. Огибая Вестминстер, Томас подумал, не наведаться ли ему к Джону Прайку, королевскому капеллану, отправленному вместе с ним в Дарем, но захворавшему в Лондоне. Если Прайк выжил, он должен находиться в лазарете при аббатстве, но Томас чувствовал, что ему сейчас не до разговоров о Граале. Поэтому он поехал дальше.

По мере удаления от города воздух становился все чище. Правда, сельские дороги считались небезопасными, но суровое лицо Томаса наводило встречных на мысль, что этот малый вряд ли станет легкой добычей. Он был небрит, одет, как всегда, в черное, а печаль последних дней избороздила его худощавое лицо глубокими морщинами. Вместе с лохматым, растрепанным Робби они смахивали на рыскавших во множестве по дорогам бродяг, только в отличие от них были основательно вооружены. У Томаса были меч, лук и мешок со стрелами, а у Робби имелся меч его дяди, с ковчежцем с прядью волос святого Андрея, вставленным в рукоять. Сэр Уильям рассудил, что в ближайшие несколько лет, пока семья будет собирать деньги на немалый выкуп, этот клинок вряд ли ему понадобится. Поэтому он одолжил его племяннику, наказав использовать как следует.

— Ты думаешь, де Тайллебур объявится в Дорсете? — спросил Робби Томаса, когда они ехали под хлещущим проливным дождем.

— Сильно в этом сомневаюсь.

— А почему тогда мы туда едем?

— Да потому, что вдруг он все-таки туда заявится. Вместе со своим проклятым слугой.

Со слов Робби Томас знал, что этот темноволосый стройный слуга — личность весьма таинственная, однако имя его шотландцу выяснить не удалось. Томас, которому трудно было поверить в то, что Элеонору убил священник, убедил себя в том, что преступление совершил слуга, и потому уготовил этому негодяю мучительную смерть.

Был уже почти вечер, когда они въехали под арку восточных ворот Дорчестера. Привратник, встревоженный появлением вооруженных путников, окликнул их, но когда Томас отозвался по-французски, на языке знати, предпочел пропустить незнакомцев без вопросов и лишь проводил их взглядом, когда они ехали по Восточной улице, мимо храма Всех Святых и тюрьмы графства. По мере их продвижения к центру дома становились все больше и добротнее, а особняки торговцев шерстью, стоявшие возле церкви Святого Петра, не посрамили бы и Лондона. Учуяв из-за домов запах бойни, Томас повел Робби на Корнхилл, мимо лавки оловянной посуды, владелец которой заикался и имел бельмо на глазу, потом мимо кузницы, где он когда-то покупал наконечники для стрел. Большинство живших здесь и попадавшихся навстречу людей он знал. Псина, безногий нищий, получивший свое прозвище из-за того, что, как собака, жадно лакал воду прямо из реки Керн, передвигался по Южной улице с помощью деревянных брусков, привязанных к рукам. Дик Эдин, брат городского тюремщика, гнал трех овец вверх по склону холма и, остановившись, от души обругал Уилли Палмера, который как раз закрыл свою чулочную лавку. Молодой священник торопливо скользнул в боковую улочку, прижимая обеими руками к груди книгу и отведя глаза от женщины, присевшей на обочине. Ветер донес откуда-то дым очага. Доркас Галтон с собранными в пучок каштановыми волосами высунулась из окна верхнего этажа, вытряхнула коврик и громко рассмеялась тому, что сказал ей Дик Эдин. Выговор у всех местных жителей был протяжный, такой же, как и у Томаса. Он чуть было не придержал лошадь, чтобы перемолвиться с ними парой словечек, но Дик Эдин скользнул по нему взглядом и быстро отвел глаза, а Доркас захлопнула окошко. Робби выглядел грозно, а изможденный вид Томаса пугал встречных еще пуще, и никто из земляков не узнал в нем незаконного сына покойного хуктонского священника. Наверное, представься он, они бы его вспомнили, но война изменила Томаса, придав ему отпугивавшую суровость. Он покинул Дорсет мальчишкой, а вернулся поднаторевшим в убийстве воином Эдуарда Английского, и когда они с Робби выезжали из города через южные ворота, стражник даже не счел нужным скрывать, что рад поскорее избавиться от таких гостей.

— По вам обоим тюрьма плачет! Радуйтесь, что вас в нее не засадили! — крикнул им вслед караульный, расхрабрившийся благодаря купленным за счет городской казны кольчуге и древнему копью.

Томас остановил коня, повернулся в седле и наградил «храбреца» таким взглядом, что тот счел за благо нырнуть в проулок рядом с воротами. Юноша сплюнул и поехал дальше.

— Твой родной город? — язвительно поинтересовался Робби.

— Уже нет, — ответил Томас, невольно задумавшись: а где же теперь его дом?

На ум невольно пришел Ла-Рош-Дерьен, и он поймал себя на том, что вспоминает Жанетту Шенье. Это воспоминание о прежней любви сделало чувство вины по отношению к Элеоноре еще острее.

— А где твой родной город? — спросил он Робби, чтобы отвлечься от воспоминаний.

— Я вырос неподалеку от Лангхолма.

— А где это?

— На реке Эск, — ответил Робби, — возле самой северной границы. Тамошняя земля сурова, не то что здешняя.

— Это славный край, — мягко заметил Томас, поднимая глаза на высокие зеленые стены Мэйденского замка, где он мальчишкой чудил в канун Дня Всех Святых и где сейчас затянули свою хриплую песнь коростели. В живых изгородях были видны спелые ягоды ежевики, и в наступающих сумерках на кромке полей все чаще появлялись шаловливые лисята. Еще несколько миль, и вечер почти перешел в ночь, но Хуктон уже ощущал запах моря и представлял себе, как плещутся волны, набегая на гальку дорсетского побережья. Наступило призрачное время суток, когда души умерших можно увидеть краешком глаза и добропорядочный люд спешит домой к очагу и запирает двери на засовы. В одном из домов завыла собака.

Томас хотел было заехать в нижний Мэпперли, где находилась усадьба сэра Джайлза Марриотта, сквайра Хуктона и еще нескольких окрестных деревушек, но время было уже позднее, и он счел неразумным заявляться в господский дом после наступления темноты. Кроме того, прежде чем поговорить с сэром Джайлзом, Томасу хотелось взглянуть на Хуктон, а потому юноша повернул своего усталого коня к морю и повел Робби по тропе вдоль подножия высокого, темного Липпского холма.

— На этом холме я убил своих первых врагов, — похвастался он.

— Из лука?

— Четверых, — сказал Томас, — четырьмя стрелами.

Это было не совсем правдой, потому что он истратил тогда никак не меньше семи-восьми стрел, а может, и больше, но все равно он убил четырех налетчиков из пиратской шайки, переправившейся через Ла-Манш, чтобы разграбить Хук-тон. И вот сейчас, в позднем сумраке, видя, как рябят и вспениваются волны, он ехал вниз по течению реки к самому морю — туда, где жил, молился и умер его отец.

Теперь там не жил никто, ибо налетчики уничтожили всю их деревню. Дома сожгли, церковная крыша обвалилась, а кладбище, ставшее последним прибежищем поселян, заросло крапивой, терновником и чертополохом.

Прошло четыре с половиной года с тех пор, как на них напал отряд налетчиков под предводительством двоюродного брата Томаса, Ги Вексия, графа де Астарака, и отца Элеоноры, мессира Гийома д'Эвека. Томас убил тогда четверых арбалетчиков, и это положило начало его карьере лучника. Учебу в Оксфорде он бросил и в Хуктон, вплоть до сегодняшнего дня, не возвращался.

— Здесь был мой дом, — сказал он Робби.

— А что случилось?

— Французы, — коротко ответил Томас и указал жестом на темнеющее море. — Они приплыли из Нормандии.

— Иисус!

Робби почему-то удивился. Он прекрасно знал, что вдоль всей границы Англии и Шотландии французы совершают набеги, жгут дома, воруют скот, насилуют женщин и убивают мужчин, но никогда не думал, что подобное происходит и так далеко на юге. Шотландец соскользнул с лошади и подошел к поросшему крапивой бугру, некогда бывшему хижиной.

— Здесь была деревня?

— Рыбачья деревня, — сказал Томас и зашагал по тому, что когда-то было улицей, туда, где раньше мужчины чинили сети и женщины коптили рыбу.

Дом его отца превратился в груду горелого дерева, поросшую вьюнком. С другими домами дело обстояло точно так же: их кровля и плетни стали пеплом и почвой. Лишь на западном берегу реки маячили голые стены церкви, лишившейся кровли, а потому открытой небу. Томас и Робби привязали своих лошадей к кустам орешника на кладбище, сняли седельные сумы и занесли их в разрушенную церковь. В темноте уже почти ничего не было видно, однако Томас не мог заснуть и потому спустился на берег, где вспомнил то пасхальное утро, когда корабли из Нормандии пристали к их усыпанному галькой берегу и в селение с рассветом ворвались орущие люди с мечами, арбалетами, топорами и факелами. Они явились за Граалем. Ги Вексий считал, что святыня находится у его дяди, и потому Арлекин предал деревню огню и мечу. Он сжег ее и разрушил, однако ему пришлось убраться восвояси.

Речка тихонько журчала, делая изгиб перед тем, как слиться с мерно плещущимся морем. Томас присел на излучине, завернувшись в свой новый плащ и положив рядом большой черный лук. Помнится капеллан, Джон Прайк, когда речь заходила о Граале, говорил о нем с тем же благоговейным трепетом, что и отец Хобб.

«Грааль, — возбужденно вещал отец Прайк, — это не просто чаша, из которой Иисус пил вино на Тайной вечере, но сосуд, в каковой была собрана кровь умиравшего на кресте Христа. Лонгинус! — восклицал капеллан, — именно так звали центуриона, стоявшего под крестом. И когда копье его нанесло тот скорбный удар, он подставил чашу, собрав пролившуюся кровь».

Однако Томас никак не мог уразуметь, каким образом чаша, из которой Христос принимал последнее причастие, могла попасть к римскому центуриону? Еще менее понятным было то, как она оказалась у Ральфа Вексия.

Он закрыл глаза, раскачиваясь взад-вперед, уязвленный стыдом из-за своего неверия. Недаром отец Хобб все время называл его Фомой Неверующим.

«Ты не должен искать объяснений, — неоднократно повторял он, — потому что Грааль — это чудо. Оно непостижимо, ибо превыше любого понимания и истолкования».

«C'est une tasse magique»[15], — добавила тогда Элеонора.

Томасу очень хотелось верить, что это действительно волшебная чаша. Ему хотелось верить в то, что Грааль существует, только он недоступен человеческому зрению, находится где-то позади пелены неверия; это вещь, наполовину видимая, мерцающая, чудесная, парящая в свете и ослепляющая. Он хотел верить, что однажды она материализуется и из этой чаши, в коей пребывали вино Причастия и кровь Христова, проистекут мир и исцеление. Однако, если Господь хочет, чтобы повсюду царил мир, если он хочет, чтобы болезни были побеждены, почему Он скрывает Грааль? Отец Хобб отвечал на это, что человечество недостойно обладать такой святыней, и Томас задавался вопросом, правда ли это. Может быть, кто-то из людей все же достоин? И весьма вероятно, подумал Томас, что если Грааль действительно обладает какой-то магией, то он неизбежно должен усиливать недостатки и достоинства тех, кто стремится им обладать. Отец Хобб в своих поисках стал еще более благочестивым, а тот странный священник и его зловещий слуга — еще более коварными. Это похоже на одну из тех хрустальных линз, с помощью которых ювелиры увеличивают детали, над которыми трудятся, только Грааль высвечивает характеры. «А не высветил ли он что-то и во мне?» — задумался Томас. Он вспомнил, что не очень-то рвался жениться на Элеоноре, и неожиданно зашелся в рыданиях. Так он, кажется, не плакал с самого дня ее смерти. Юноша раскачивался туда-сюда, скорбь его была глубока, как бившееся о каменистый берег море, и лишь усугублялась ощущением того, что он — грешник, которому нет прощения и чья душа обречена на адские муки.

Молодой Хуктон тосковал по умершей возлюбленной и ненавидел себя, он чувствовал свою опустошенность, одиночество и обреченность и потому горько рыдал на руинах родной деревни.

* * *

Потом пошел дождь, равномерный, но сильный. Новый плащ промок насквозь, Томас и Робби мигом продрогли. Когда их пробрало до костей, они развели в старой церкви костер, слабо мерцавший и шипевший под струями дождя, но дававший хоть какое-то тепло.

— А водятся здесь волки? — спросил Робби.

— Вроде бы да, должны водиться, — ответил Томас, — правда, я ни одного не видел.

— А у нас в Эскдейле они есть, — заявил шотландец, — и ночью их глаза светятся красным огнем.

— Зато здесь в море водятся чудовища, — рассказывал Томас. — Иногда их тела выбрасывает на берег, и еще на прибрежных утесах находят огромные кости. Порой даже в спокойные дни рыбаки не возвращаются из моря, и все понимают, что их сожрали чудовища. — Он поежился и перекрестился.

— Когда умер мой дед, — сказал Дуглас, — волки кружили вокруг дома и выли.

— А большой у вас дом?

Шотландец, похоже, удивился этому вопросу. Подумав, он кивнул.

— Да уж, не маленький. Мой отец — лэрд...

— Лорд?

— Ну, вроде того.

— Он не участвовал в последнем сражении?

— Он потерял ногу и руку еще при Бервике. Поэтому нам, сыновьям, приходится сражаться за него. Я самый младший из четырех сыновей. Теперь уже троих, — поправился он, вспомнив о Джейми и перекрестившись.

Они дремали, просыпались, ежились от холода, а на рассвете Томас пошел обратно к излучине, посмотреть, как вдоль неровного морского берега забрезжит серый свет нового дня. Дождь прекратился, холодный ветер разметал верхушки волн. Серый свет перешел в мертвяще-белый, а когда чайки закричали над длинной каменистой отмелью, где на возвышении излучины он нашел подгнившие остатки четырех столбов, — в серебристый. Когда Томас покидал деревню, этих столбов здесь не было, но, увидев под одним из них наполовину погребенный под песком желтоватый осколок черепа, Хуктон догадался, что это один из арбалетчиков, убитых им из длинного черного лука в ту памятную Пасху. Четыре столба, как раз по одному на мертвеца. Юноша предположил, что четыре головы были насажены на эти столбы и смотрели в море, туда, откуда приплыли, пока чайки не выклевали им глаза и не содрали плоть до самых костей.

Он устремил взгляд на разрушенную, лежавшую в руинах деревню, но никого там не увидел. Робби по-прежнему находился внутри церкви, из которой тянулась крохотная струйка дыма. Томас был на берегу совсем один, если не считать чаек.

На Липпском холме не было даже овец, домашнего скота или коз. По хрустевшей под сапогами гальке лучник направился назад и, уже отойдя от моря, сообразил, что зачем-то унес с собой обломок вражьего черепа. Он зашвырнул кость в речушку, туда, где раньше подтапливали, чтобы избавиться от крыс, рыбацкие лодки, и неожиданно ощутил сильный голод. Вернувшись к оставленной возле двери церкви седельной суме, Томас извлек оттуда кусок ржаного хлеба и твердого сыра.

Теперь, при дневном свете, когда он мог их как следует разглядеть, стены церкви показались ему ниже, чем помнились по прежним временам: возможно, жители соседних селений потихоньку разбирали их, увозя на телегах пригодный для починки домов или амбаров камень. От внутреннего убранства церкви не сохранилось ничего, только какие-то обугленные деревяшки: все заросло крапивой, терновником и прочими сорняками.

— Меня здесь чуть было не убили, — сказал Томас шотландцу и описал, как он, пока налетчики ломились в церковную дверь, выбил ногой восточное окно и выпрыгнул на погост. Тогда, перебираясь через алтарь, он еще раздавил ногой серебряный сосуд для богослужений.

Может, та серебряная чаша и была Граалем? Эта мысль вызвала у него смех. То был просто серебряный кубок с выгравированным на нем гербом Вексиев, тем самым, который теперь был прибит к луку Томаса. Это все, что осталось от старого кубка, который, конечно же, не имел никакого отношения к Граалю. Грааль был несравненно древнее, непостижимее и внушал трепет.

Алтаря давно уже не существовало, но в крапиве, на том месте, где он когда-то стоял, нашлась мелкая глиняная чаша. Раздвинув ногой сорняки, Томас поднял сосуд, вспоминая, как отец перед богослужением наполнял его облатками, накрывал льняным покровом и спешно нес в церковь, гневаясь, если встречные поселяне не обнажали головы и не кланялись при виде символа священного таинства. В тот день, вскочив на алтарь, чтобы удрать от французов, он спихнул эту чашу вниз, и вот надо же, она осталась там, где упала. Юноше даже подумалось, что было бы неплохо взять ее с собой, однако он сокрушенно улыбнулся и снова закинул чашу в сорняки. Лучникам следует путешествовать налегке.

— Кто-то идет, — предупредил его Робби, хватаясь за меч своего дядюшки.

Томас поднял лук и достал из мешка стрелу, но тут раздался топот копыт и лай охотничьих собак, с плеском перебегавших реку, высунув языки из зубастых пастей. Бежать было поздно, и когда псы устремились к ним, юношам оставалось лишь вжаться в стену.

— Аргос! Мойра! Назад! Ведите себя прилично, черт вас возьми! — заорал всадник на своих псов, подкрепив свои слова щелканьем кнута у них над головами. Животные, однако, упорно прыгали на Томаса, но не кусались, а, напротив, виляли хвостами да норовили лизнуть в лицо.

— Ортос! — рявкнул хозяин на третьего пса и уставился на Томаса. Он не узнавал молодого человека, но собаки того признали, и всадник силился понять, в чем тут загвоздка.

— Джейк, — произнес Томас.

— Сладчайший Иисус! — воскликнул тот. — Вы только гляньте, что принес нам прибой! Аргос, Ортос! Фу! Прочь, паршивцы, кому сказано!

Снова щелкнул кнут, и собаки неохотно подались назад. Хозяин покачал головой.

— Ты ведь Томас, верно?

— Как поживаешь, Джейк?

— Старею, — ворчливо произнес Джейк Черчилль, потом слез с седла, отогнал собак и заключил Томаса в объятия. — Это ведь твой чертов папаша дал моим собакам такие заковыристые имена. И о чем он только думал? Рад видеть тебя, парень.

Джейк, седобородый малый с обветренным, загорелым и исцарапанным колючками лицом был главным ловчим сэра Джайлза Марриотта. Именно он в свое время учил Томаса стрелять из лука, выслеживать оленя и прятаться, используя преимущества местности.

— Боже всемогущий, парень, — сказал он, — да ты здорово вырос.

— Мальчики вырастают, Джейк, — ответил Томас и указал на Робби: — Это мой друг.

Джейк кивнул шотландцу, а потом отозвал двух собак от Томаса. Собаки, клички которых были взяты из античных мифов, возбужденно повизгивали.

— И какого рожна вы тут делаете? — поинтересовался Джейк. — Чего не пришли прямо в усадьбу, как это принято у добрых христиан?

— Мы прибыли поздно, — пояснил Томас, — и еще мне хотелось сперва взглянуть на это место.

— На что тут глядеть-то? — Джейк презрительно хмыкнул. — Ни черта тут нет, одни зайцы.

— Ты, часом, не на них охотишься?

— Стал бы я поднимать целую свору, чтобы затравить какого-то там длинноухого! Нет, вчера вечером Гуден увидела, как сюда, под покровом тьмы, направились какие-то незнакомцы, вот сэр Джайлз и послал меня выяснить, кто это такие да что им надо. Весной тут в развалинах пытались обосноваться бродяги. Пришлось гнать их отсюда плетьми. А на прошлой неделе к нам тайком наведалась парочка чужаков.

— Чужаков? — переспросил Томас, прекрасно понимая, что под чужаками Джейк вполне мог подразумевать и жителей соседнего прихода.

— Ну. Священник со слугой. Честно скажу, не будь он духовной особой, я бы спустил на него собак. Нам тут чужаков не нужно, нет от них никакого проку. Ну да ладно, я вот вижу, лошадки у вас голодные. Да и вы сами, надо думать, тоже. Хотите позавтракать? Или ты собрался испортить мне свору, загладив моих собак до полусмерти?

Они поехали назад, проследовав вместе с собаками через нижний Мэпперли. Поселение это, которое было раза в два больше Хуктона, в детстве казалось Томасу очень большим, чуть ли не городом, но теперь он видел, что это всего лишь маленькая деревенька. С такими приземистыми домишками, что, сидя в седле, Томас был чуть ли не вровень с соломенными крышами. А ведь в бытность его мальчишкой эти хибары казались ему почти дворцами. Рядом с каждым домом высилась здоровенная, чуть ли не до самой кровли, навозная куча. Усадьба сэра Джайлза Марриотта стояла особняком и выглядела повнушительнее, но господский дом тоже был крыт замшелой, свисавшей клочьями соломой.

— Он будет рад вас видеть, — заверил Джейк.

Так оно и вышло. В былые времена Томасу не раз влетало от сэра Джайлза за мальчишеские проделки, но теперь овдовевший и постаревший сквайр встретил его как блудного сына.

— До чего ж ты отощал, сынок, просто жуть! Негоже мужчине быть таким худым. Вы, надо думать, позавтракаете, оба? Угощайтесь пудингом да легким элем, это все, что у нас есть. Вчера был хлеб, но весь вышел. Когда мы испечем еще хлеба, Гуден? — строго спросил он служанку.

— Сегодня среда, сэр, — укоризненно напомнила та.

— Значит, завтра, — сказал сэр Джайлз Томасу. — А сегодня хлеба нет. Плохая примета — печь хлеб в среду. Он выходит вредный, порченый. А понедельничный я, должно быть, весь съел. Так ты говоришь, твой приятель шотландец?

— Да, сэр.

— А я думал, что все шотландцы носят бороды, — сказал сэр Джайлз. — В Дорчестере жил один шотландец, верно, Гуден? Ты помнишь его? У него была борода. Он играл на гиттерне, это такая штуковина со струнами, и отменно танцевал. Ты должна помнить его.

— Он был с острова, — заметила служанка.

— Ну а я про что толкую. Но у него была борода, верно?

— Была, сэр Джайлз. Большая.

— Ну а я что говорил? — Хозяин зачерпнул ложку горохового супа и отправил ее в рот, где осталось всего два зуба. Этому седому краснолицему толстяку было никак не меньше пятидесяти лет. — Знаешь, Томас, в последнее время я уже не езжу верхом, — признался он. — Ни на что больше не гожусь, поэтому сижу дома да любопытствую, что творится окрест. И все примечаю. Джейк говорил тебе, что здесь отирались двое чужаков?

— Да, сэр.

— Священник. Весь в черном и белом, что твоя сорока. Хотел, видишь ли, поговорить о твоем покойном отце, да только я ему сказал, что толковать тут не о чем. Отец Ральф умер, и упокой Господь его бедную душу.

— А не спрашивал ли этот священник обо мне, сэр? — осведомился Томас.

Сэр Джайлз ухмыльнулся.

— Я сказал, что не видел тебя много лет и надеюсь никогда больше не увидеть, и тогда его слуга спросил, где он может тебя найти. Ну а я ответил, что это не дело, когда челядь заговаривает с господами без разрешения. Ему это не понравилось, слуге-то. — Рассказчик хихикнул. — Ну а когда тот, второй, сорочий святоша принялся расспрашивать о твоем отце, я сказал, что почти его не знал. Вранье, конечно, но он поверил мне и убрался. Подбрось-ка несколько поленьев в огонь, Гуден. За тобой нужен глаз да глаз, а не то можно замерзнуть и околеть в собственном холле.

— Значит, священник уехал, сэр? — спросил Робби. Это мало походило на де Тайллебура — получить от ворот поворот, и смиренно убраться.

— Он испугался собак, — сказал сэр Джайлз, все еще улыбаясь. — У меня было здесь несколько собак, и не будь он одет как сорока, я бы спустил их, но не годится травить псами церковника. Потом неприятностей не оберешься. Говорят, прикончишь попа — накличешь дьявола. Но он мне не понравился, сильно не понравился, и я сказал ему, что придерживаю собачек лишь до поры до времени. И не уверен, что смогу удерживать их долго. Да, кстати, на кухне есть ветчина. Хочешь ветчины, Томас?

— Нет, сэр, спасибо.

— Я терпеть не могу зиму.

Сэр Джайлз уставился в огонь, который теперь разгорелся в широком очаге. Дым в холле подкоптил балки, поддерживавшие огромное пространство кровли. С одного конца за бревенчатой перегородкой находилась кухня, а с другого — личные покои сквайра. Правда, после смерти жены он там почти не жил, а ел и спал в холле, рядом с большим очагом.

— Сдается мне, Томас, это моя последняя зима.

— Надеюсь, что нет.

— Надейся, черт возьми, на что хочешь, дело твое, но мне зиму не протянуть. Как все оледенеет, так мне и конец. В последнее время мне никак не согреться, Томас. Холод меня кусает, да что там кусает, пробирает аж до самых костей, и мне это не нравится. Отцу твоему тоже не нравилось.

Сквайр посмотрел на Томаса в упор.

— Отец твой, он всегда говорил, что ты здесь не задержишься. Уедешь, но ни в какой не в Оксфорд. Он-то знал, что вся эта мудреная латынь и прочее — не для тебя, потому как кровь у тебя бурлит, и тебе прямой путь в солдаты. — Воспоминания вызывали у сэра Джайлза улыбку. — А как-то раз Ральф сказал, что ты сюда хоть разок да вернешься. Непременно вернешься, показать землякам, эким молодцом ты стал.

Томас заморгал, силясь отогнать подступившие слезы. Неужели его отец и вправду говорил такое?

— На сей раз, сэр, — сказал он, — я вернулся, чтобы задать один вопрос. Тот же самый вопрос, который, как я думаю, хотел задать вам тот французский священник.

— Вопросы! — пробурчал хозяин. — Никогда не любил вопросов. Ведь на них нужно отвечать, понимаешь? Конечно, ты хочешь ветчины! Что значит «нет, спасибо»? Гуден, попроси-ка свою дочь достать ветчину, ладно?

Сэр Джайлз поднялся на ноги и шаркая направился через холл к большому темному сундуку из полированного дуба. Он поднял крышку, наклонился и, кряхтя от усилия, принялся шарить среди одежды и сапог, сложенных там вперемешку.

— Я уже давно не вижу в вопросах никакого толку, — ворчал сквайр. — Каждую вторую неделю я вершу суд и вижу, кто прав, кто виноват, как только их вводят в холл. Причем, заметь, не считаю себя невесть каким мудрецом. Да, где же это? Ага!

Он нашел то, что искал, и вернулся к столу.

— Вот, Томас, черт побери, твой вопрос, а заодно и ответ.

Он пододвинул сверток через стол.

В древнюю мешковину был завернут какой-то небольшой предмет. У Томаса возникло нелепое предчувствие, что там и окажется сам Грааль, и он ощутил столь же нелепое разочарование, обнаружив всего лишь книгу. Верхняя обложка, точнее обертка, была из мягкой кожи, а находившиеся внутри листы исписаны рукой его отца. Однако четким в книге был лишь почерк, все остальное казалось невнятным и загадочным. Перелистав страницы, Томас убедился, что часть текста написана на латыни, часть — на греческом, а одна странная надпись была сделана, видимо, на древнееврейском. Юноша снова вернулся к первой странице, где было написано всего три слова. Прочитав их, он почувствовал, как кровь застыла в его жилах.

«Calix meus inebrians».

— Это и есть ответ, который тебе нужен? — спросил сэр Марриотт.

— Да, сэр.

Хозяин всмотрелся в первую страницу.

— Тут все на латыни, верно?

— Нет, сэр.

— А мне показалось, это латынь. Я посмотрел, но, конечно, ничего не понял, а спрашивать сэра Джона (сэр Джон был местным священником) мне не хотелось. Ни его, ни того малого, законника, как там бишь его зовут? Ну того, который вечно брызжет слюной, когда волнуется. Он знает латынь или, во всяком случае, говорит, что знает. Что это значит?

— Чаша моя преисполнена, — сказал Томас.

— Что? Какая еще чаша? — развеселился сэр Джайлз. — Ну да ведь у твоего отца было не все ладно с головой. Хороший был человек, душевный, но это ж надо этакое выдумать.

— Это не он выдумал. Это из одного из псалмов, — пояснил Томас, обратившись ко второй странице, которая была исписана, как он подумал, на древнееврейском, хотя в ней и было нечто странное. Один из повторяющихся значков представлял собой изображение человеческого глаза, с этим он в древнееврейских письменах раньше никогда не встречался. Правда, с другой стороны, не так уж много довелось Томасу видеть рукописей, написанных на древнееврейском языке. — Это из псалма, сэр, — повторил он, — который начинается со слов о том, что Господь — наш пастырь.

— Он мне не пастырь, — проворчал сэр Джайлз. — Я не какая-то там чертова овца.

— Я тоже, сэр, — заявил Робби.

— Я слышал, — хозяин посмотрел на Робби, — что король Шотландии был недавно захвачен в плен.

— Неужели, сэр? — невинно осведомился гость.

— Может, и брешут, — пожал плечами Марриотт и завел длинную историю о том, как он однажды повстречался в Лондоне с бородатым шотландцем.

Томас, не слушая его, листал книгу. Он ощущал что-то вроде разочарования, ибо само существование рукописи наводило на мысль о том, что поиски Грааля имеют смысл. Лучник предпочел бы убедиться в том, что все это чушь, но, похоже, его надеждам не суждено осуществиться. Ясно, что отец, раз уж написал эту книгу, относился ко всему достаточно серьезно.

«Правда, — напомнил себе Томас, — отец был безумцем».

Мэри, дочь Гуден, принесла ветчину. Томас знал ее с детства, когда они вместе плескались на мелководье, и теперь с улыбкой приветствовал. Он заметил, что Робби не сводит с девушки глаз, точно узрел небесное видение. У Мэри были длинные темные волосы и полные, сочные губы, и Томас не сомневался, что здесь, в Мэпперли, Робби встретит немало соперников. Он снова поднял книгу.

— Мой отец когда-нибудь говорил об этом, сэр?

— Да о чем он только не говорил, — сказал сэр Джайлз. — Знай себе болтал, ну словно женщина. Не переставая! Я был другом твоего отца, Томас, но, признаюсь, никогда не питал особого интереса к богословию и всякой там церковной премудрости. Когда Ральф говорил об этом слишком много, я засыпал. Вот так-то. — Сэр Джайлз замолчал и отрезал себе ломтик ветчины. — Но твой отец был безумцем.

— На самом деле? Он правда был безумцем, сэр?

Томас вновь поднял книгу.

— Наверное, твой отец действительно был безумцем или одержимым, но в любом случае он не был дураком. Я никогда не встречал человека с большим здравым смыслом, и мне недостает Ральфа. Мне не хватает его советов.

— А эта девушка давно работает здесь? — поинтересовался Робби, указав на перегородку, за которой скрылась Мэри.

— Всю свою жизнь, — сказал сэр Джайлз. — Ты помнишь Мэри, Томас?

— Я пытался утопить ее, когда мы оба были детьми, — ответил тот.

Он снова переворачивал страницы отцовской книги, хотя, разумеется, извлечь из нее за столь короткое время хоть какой-то смысл он не мог.

— Вам ведь известно, что это, сэр, не так ли?

Помолчав, сэр Джайлз кивнул.

— Я знаю, Томас, что многие люди хотят заполучить то, чем, по словам твоего отца, он владел.

— Выходит, он говорил вам это?

Последовала очередная пауза.

— Он намекал на это, — со вздохом ответил сэр Джайлз, — и я тебе не завидую.

— Мне? Почему?

— Да потому, Томас, что Ральф дал мне эту книгу и сказал, что, если с ним что-нибудь случится, я должен сохранить ее до тех пор, пока ты достаточно повзрослеешь и станешь мужчиной, способным взять на себя эту миссию. Так и сказал.

Сэр Джайлз внимательно посмотрел на Томаса и увидел, что сын его старого друга вздрогнул.

— Но если вы оба захотите на некоторое время остаться здесь, — продолжил сквайр, — милости прошу. Джейку Черчиллю нужна помощь. Он говорит, что лисят нынче развелось, как никогда прежде, и если мы не поуменьшим их число в этому году, то в будущем основательно недосчитаемся ягнят.

Томас глянул на Робби. Их задачей было найти де Тайллебура и отомстить за смерть Элеоноры, отца Хобба и брата Робби, однако вероятность того, что доминиканец вернется сюда, была невелика. Но Робби — об этом позаботилась Мэри — явно хотел остаться. А Томас просто устал. Он не знал, где искать священника, а возможность отдохнуть в гостеприимной усадьбе казалась весьма привлекательной. Он сможет хорошенько изучить книгу и, таким образом, последовать за отцом по долгому, мучительному пути Грааля.

— Мы остаемся, сэр, — сказал Томас.

На некоторое время.

* * *

Впервые в жизни Томас жил как лорд. Не великий лорд, может быть, не как граф или герцог, имеющий к своим услугам десятки людей, но все равно по-господски, с удобством устроившись в маноре, пусть даже усадебный дом был деревянным, с соломенной кровлей и земляным полом. И делами он занимался господскими, в то время как другие люди каждодневно работали в поте лица: рубили дрова для растопки, таскали воду, доили коров, взбивали масло, замешивали тесто и стирали одежду. Робби был более привычен к такой жизни, но утверждал, что в Дорсете жить не в пример легче.

— У нас дома, — сказал он, — недели не пройдет, чтобы какие-нибудь чертовы налетчики не нагрянули из-за холмов, чтобы угнать чужой скот или разграбить чужие амбары.

— Ага, — кивнул Томас, — тогда как ты сам отроду даже не думал о том, чтобы отправиться на юг да поживиться чем-нибудь стоящим у англичан.

— С чего бы мне такое могло прийти в голову? — ухмыльнулся Робби.

Так и вышло, что, когда в эти края пришла зима, они охотились во владениях сэра Джайлза Марриотта, чтобы раздобыть оленину к столу и обезопасить его ягнят от лисьих зубов. Они пили в тавернах Дорчестера и смеялись над мимами, выступавшими на зимней ярмарке. Томас нашел старых друзей и рассказывал им истории о войне в Бретани, Нормандии и Пикардии (некоторые из этих его рассказов были правдивы), а на ярмарочных состязаниях по стрельбе из лука ему даже досталась золотая стрела. Хуктон подарил этот приз сэру Джайлзу, тот повесил подарок в холле и объявил, что это самая лучшая награда, которую он видел в своей жизни.

— Мой сын мог бы стать хорошим стрелком. Мне бы хотелось думать, что он и сам мог бы завоевать эту награду.

Единственный сын сэра Джайлза умер от лихорадки, а его единственная дочь была замужем за рыцарем, который имел владения в Девоне, причем сэр Джайлз не любил ни зятя, ни дочь.

— Все равно, когда я умру, все, что у меня есть, достанется им, — сказал он Томасу, — так что вам с Робби вовсе не грех, пока я жив, всем этим попользоваться.

Юноша убедил себя, что он не забросил поиски Грааля, потому что часами вчитывается в отцовскую рукопись. Страницы были из плотного пергамента, дорогого и редкого, что показывало, насколько важными были эти записи для отца Ральфа, но, так или иначе, Томас мало что в них понимал. Большая часть книги представляла собой разнообразные легенды или истории. Один рассказ повествовал о том, как некий слепец, любовно гладивший чашу, прозрел, но потом, разочаровавшись в облике Грааля, снова потерял зрение. В другом рассказывалось, как мавританский воин попытался похитить Грааль и был превращен за это кощунство в ползучего змея. Самая длинная в книге история была посвящена сэру Персивалю, древнему рыцарю, который отправился в Крестовый поход и обнаружил Грааль в гробнице Христа.

На сей раз латинское слово, использованное для описания Грааля, было «crater», что означало кубок, тогда как на других страницах он именовался «calix», чаша. Томас задумался о том, имеет ли это различие какое-либо значение. Интересно, если его отец и вправду владел Граалем, неужто он не распознал, кубок это или чаша? Или, может быть, это неважно и на самом деле никакого различия нет? Так или иначе, но длинное повествование заканчивалось тем, что сосуд (кубок это был или чаша) стоял в пещере Гроба Господня на уступе, у всех на виду, но никто из бывавших там, как христианских паломников, так и нечестивых язычников, святыни не видел. И только когда в грот на коленях вступил сэр Персиваль, Грааль стал виден всем, ибо этот человек был праведником, достойным того, чтобы их глаза открылись. Сэр Персиваль снял реликвию с уступа, привез ее домой и задумал соорудить гробницу, достойную обретенного сокровища, но, как лаконично сообщалось в повествовании, «умер». Под этим сообщением отец Томаса сделал приписку: «Сэр Персиваль был графом Астарака, где его знали под другим именем. Он женился на девице Вексий».

— Сэр Персиваль! — Марриотт был потрясен. — Выходит, он был вашим родичем, может быть, вашим предком! Надо же, а мне Ральф ничего подобного не говорил. Правда, когда он рассказывал что-то в таком роде, я по большей части спал.

— Обычно отец и сам насмехался над подобными историями, — сказал Томас.

— Мы часто высмеиваем то, чего боимся, — нравоучительно заметил сэр Джайлз. Неожиданно он ухмыльнулся. — Джейк рассказывал, что вы сцапали того старого лиса у Пяти Дев.

Пятью Девами называли древние курганы, возведенные, по местному поверью, великанами. Почему место так называлось, Томас понять не мог, поскольку курганов было шесть.

— Сцапали, — подтвердил лучник, — но не там. У Белого Колпака.

— У Колпака, а? Высоко в утесах? — Сэр Джайлз уставился на молодого человека, а потом рассмеялся. — Так вы что, побывали на земле Холгейта? Ах вы паршивцы!

В прошлом Томасу не раз доставалось от сэра Джайлза за охоту на его собственных землях, но браконьерство во владениях соседа он, видимо, склонен был считать весьма забавным.

— Он старая баба, этот Холгейт. Ну а что та книжица, ты в ней разобрался?

— Увы, и сам не знаю, — отозвался Томас, уставясь на имя Астарак.

Он уже знал, что так называлось имение на юге Франции, которым род Вексиев владел до того, как их объявили изменниками и еретиками. Он слышал также о том, что Астарак, находившийся рядом с колыбелью ереси катаров, не миновал ее воздействия. Тамошние сеньоры стали еретиками, а когда сто лет назад король Франции и истинная церковь прошли по нечестивым землям огнем и мечом, Вексиям пришлось бежать. Получается, что легендарный сэр Персиваль был на самом деле Вексием? Томасу казалось, что чем глубже он проникает в эту тайну, тем больше запутывается.

— Сэр, а мой отец никогда не говорил об Астараке?

— Астарак? А что это?

— Место, откуда родом его семья.

— Нет, нет, Ральф вырос в Чешире. Так, во всяком случае, он всегда говорил.

Чешир был всего лишь убежищем, местом, где можно было укрыться от инквизиции. Но не был ли там спрятан и Грааль?

Томас перевернул страницу и нашел длинный отрывок, описывающий, как шайка налетчиков попыталась напасть на замок Астарак, но была устрашена и рассеяна видом Грааля.

«Он ослепил их, — писал отец Ральф, — и триста шестьдесят четыре нечестивца пали замертво». На другой странице говорилось о том, что человек не способен солгать, если он держит руку на Граале, «ибо, солгав, будет поражен смертью». Бесплодной женщине прикосновение к Граалю даровало счастье материнства, а если мужчина пригубит из него в Страстную пятницу, ему будет дано краешком глаза увидеть «ту, которая станет его женою на небесах». Еще одна история повествовала о некоем рыцаре, несшем Грааль через пустыню. Язычники преследовали его и должны были неминуемо настигнуть, но Господь послал огромного орла, каковой, подхватив и рыцаря, и его коня, и священный сосуд, воспарил в небеса, оставив сарацин завывать в бессильной ярости.

Одна фраза, «Transfer calicem istem a me!», повторялась на страницах книги снова и снова, и Томас ощущал в ней горечь и досаду отца. «Да минует меня чаша сия» означала она, ибо то были слова, произнесенные Иисусом в Гефсиманском саду, когда Спаситель обратился к своему Небесному Отцу, умоляя избавить его от крестных мук. Эта же фраза порой встречалась в рукописи по-гречески, на языке, который Томас изучал, хотя полностью им так и не овладел. Большую часть греческого текста ему, худо-бедно, удалось расшифровать, но все написанное по-еврейски так и оставалось тайной.

Сэр Джон, старый викарий прихода Святого Петра, подтвердил, что текст вроде бы и вправду древнееврейский, но какой-то странный.

— Все, чему меня учили по части древнееврейского, увы, давно забыто, — сказал он Томасу, — но не припоминаю, чтобы хоть когда-нибудь видел такие диковинные значки. — Священник указал на символ, напоминавший человеческий глаз. — Очень странно, Томас, очень странно. Может, это и не древнееврейский? — Он помолчал, а потом печально, почти жалобно, сказал: — Эх, вот если бы бедный Натан был с нами!

— Натан?

— Он жил тут, когда тебя еще и на свете не было. Собирал пиявок и посылал их в Лондон. Тамошние лекари высоко ценили дорсетских пиявок, ты знал об этом? Но бедняга Натан был евреем и, ясное дело, уехал вместе с остальными. — Евреев изгнали из Англии почти пятьдесят лет тому назад, но в памяти священника это событие было чуть ли не свежим. — Никто так и не узнал, где он находил этих пиявок, — продолжил сэр Джон, — и я порой гадал, не наложил ли Натан напоследок на них проклятие? — Старик нахмурился, глядя на книгу. — Она принадлежала твоему отцу?

— Да.

— Бедный отец Ральф, — промолвил сэр Джон, намекая, что книга, должно быть, явилась плодом безумия. Он закрыл том и бережно обернул страницы мягкой кожаной обложкой.

Как о де Тайллебуре, так и о друзьях Томаса в Нормандии до сих пор не было никаких известий. Скрепя сердце он заставил себя написать мессиру Гийому письмо, где рассказал об обстоятельствах гибели его дочери и попросил сообщить, как дела у Уилла Скита, которого мессир Гийом отвез в Кан к знаменитому еврейскому лекарю Мордехаю. Письмо отправилось в Саутгемптон, а оттуда в Гернси. Томаса заверили, что оно будет переправлено в Нормандию, но никакого ответа к Рождеству так и не последовало, и лучник предположил, что оно потерялось. Томас написал также лорду Аутуэйту, заверив его светлость в том, что он усердно ведет поиски, и пересказал некоторые из историй, содержавшихся в отцовской книге.

Лорд Аутуэйт прислал ответ, в котором поздравлял Томаса с находкой и сообщал о том, что сэр Джеффри Карр с полудюжиной человек отбыл в Бретань. «Судя по слухам, — писал лорд Аутуэйт, — долги Пугала невероятно возросли, что, возможно, и послужило причиной его срочного отплытия в Бретань». Действительно, не исключено, что решение Карра направиться в Ла-Рош-Дерьен было продиктовано не только надеждой разжиться за счет грабежа, но и законом, по которому взыскание заимодавцами долгов приостанавливалось на то время, пока должник находился на службе у короля. Лорд Аутуэйт интересовался, последует ли Томас за Пугалом, и тот послал ответ, где говорилось, что к тому времени, когда его светлость прочитает эти строки, он уже прибудет в Ла-Рош-Дерьен. Ответ-то Томас послал, но вот с отъездом не спешил. Как-никак приближается Рождество, твердил он себе, а Рождество всегда было его любимым праздником.

Сэр Джайлз отмечал праздник на широкую ногу, все двенадцать дней. В Рождественский пост он в рот не брал мяса, что, впрочем, давалось ему без труда, ибо сквайр любил угрей и прочую рыбу, а уж в рыбе-то близ моря недостатка не было. Однако перед самым Рождеством он не вкушал ничего, кроме хлеба, готовясь к празднику. Двенадцать пустых ульев принесли в холл и украсили веточками плюща и падуба; на высокий стол водрузили и зажгли свечу, такую большую, чтобы ее хватило на весь пир, в очаг подложили огромное бревно, а всех соседей сэра Джайлза пригласили пить вино и эль и угощаться говядиной, олениной, гусятиной и соленой свининой. Вместительная круговая чаша, наполненная подогретым кларетом, гуляла по холлу, и сэр Джайлз, как он делал в каждую рождественскую ночь, оплакивал свою покойную жену и, напившись, к тому времени, когда выгорели свечи, уже благополучно спал. На четвертую ночь Святок Томас и Робби присоединились к ряженым, которые, нарядившись привидениями, эльфами и дикарями, обходили приход, собирая пожертвования. Они добрались до самого Дорчестера, забрели на территорию двух соседних приходов, ввязались в драку с ряжеными из прихода Всех Святых и провели ночь в дорчестерской тюрьме. Вызволил друзей оттуда Джордж Адин, доставивший им прямо в темницу утренний кувшин с элем и свиной пудинг, каким славилась на всю округу его жена. На пир в Двенадцатую ночь подали кабана, которого лично заколол Робби, и после того, как угощение было съедено и гости, насытившиеся и полупьяные, валялись в холле на охапках сухого тростника, пошел снег. Томас стоял на пороге и смотрел, как в свете мерцающего факела кружатся хлопья.

— Не пора ли нам двигаться дальше? — неожиданно спросил подошедший к нему Робби.

— Дальше?

— Ну да, у нас же вроде бы есть дело.

Томас понимал, что друг прав, но ему так хотелось остаться.

— А мне казалось, что тебе тут нравится.

— Это верно, — сказал Робби, — и сэр Джайлз проявляет куда большую щедрость, чем я того заслуживаю.

— И что же?

— Все дело в Мэри, — пробормотал Робби и, в явном смущении, осекся.

— Беременна, что ли? — высказал догадку Томас.

Робби перекрестился.

— Похоже на то.

Хуктон уставился на снег.

— Если ты дашь ей достаточно денег на приданое, — сказал он, — Мэри будет вполне довольна.

— У меня осталось только три фунта, — ответил Робби. Дядя, сэр Уильям, дал ему кошелек с деньгами, которых предположительно должно было хватить на год.

— Думаю, вполне достаточно, — сказал Томас.

Разыгралась вьюга.

— Но тогда я останусь ни с чем! — возразил шотландец.

— Об этом тебе следовало подумать раньше, чем ты вспахивал поле, — назидательно заметил Томас, припомнив, как он сам здесь же, в Хуктоне, оказался из-за одной красотки в таком же затруднительном положении. Он повернулся спиной к холлу, где арфист и флейтист развлекали выпивох музыкой.

— Нам нужно уходить, — сказал он, — только я не знаю куда.

— Ты говорил, что хочешь отправиться в Кале?

Томас пожал плечами.

— Ты думаешь, де Тайллебур будет искать нас и там?

— Я думаю, — сказал Робби, — что стоит только ему прознать, что у тебя есть эта книжица, и он последует за тобой хоть в самый ад.

Томас понимал, что друг прав, хотя книга, как оказалось, не стала особым подспорьем в поисках. Во всяком случае, о том, что отец Ральф владел Граалем, в ней напрямую не говорилось, и вразумительных указаний на то, где его искать, там не содержалось. Искать, конечно, Томас с Робби искали, да еще как! Они облазили все пещеры в прибрежных утесах, где нашли уйму сплавного леса, ракушек и водорослей. Но ничего даже отдаленно похожего на зарытую в гальку золотую чашу не обнаружилось.

— Так куда же нам идти? Где искать?

Отправившись в Кале, Томас получал возможность поступить на военную службу, однако он не был уверен, что де Тайллебур сможет отыскать его среди множества английских воинов. Подумывал он и о плавании в Бретань, причем отдавал себе отчет в том, что в Ла-Рош-Дерьен его влекут вовсе не Грааль или необходимость столкнуться с де Тайллебуром, но мысль о том, что Жанетта Шенье, возможно, вернулась домой. Он часто думал о ней — о ее черных волосах, о неукротимом дерзком нраве — и при этом всякий раз мучился чувством вины перед покойной Элеонорой.

* * *

Снег продержался недолго. Он растаял, а с запада принесло тучи, и зарядил сильный дождь. На прибрежных камнях в Чесиле потерпел крушение большой английский корабль, и Томас с Робби, взяв у сэра Джайлза подводу, отправились на побережье и доставили в Мэпперли шесть больших тюков с шерстью, таким образом, сэр Джайлз за один день обеспечил себя на год вперед.

А на следующий день в Дорчестер явился французский священник.

* * *

Эту новость принес Джордж Адин.

— Помнится, ты говорил, что надо быть настороже да приглядывать за чужаками, — сказал он Томасу, — а это самый настоящий чужак и есть. Вырядился священником, это точно, но почем знать, кто он на самом деле? С чего бы святому отцу блуждать по захолустью, ровно какому-то бродяге? Да больно уж этот малый смахивает на бродягу. Ты только скажи, — он подмигнул Томасу, — и мы зададим этому содомиту настоящую порку и отошлем его прямиком в Шафтсбери.

— А что с ним там сделают? — поинтересовался Робби.

— Зададут еще одну порку и вытурят из округи, — ответил Джордж.

— Это доминиканец? — спросил Томас.

— Почем мне знать? Он несет какую-то тарабарщину. Не по-людски говорит, не по-христиански.

— Ладно, а ряса его какого цвета?

— Черного, конечно.

— Я схожу поговорю с ним, — сказал Томас.

— Сходи, только он несет всякую галиматью, не поймешь что. О, сэр! — воскликнул Адин, приветствуя сэра Джайлза, и Томасу пришлось подождать, пока эти двое обсудят здоровье многочисленных кузенов, племянников и прочих родственников.

В результате в Дорчестер Томас с Робертом въехали только ближе к полудню. При этом Томас, наверное в тысячный раз, подумал о том, какой это славный городок и какое удовольствие в нем жить. Священника привели в маленький тюремный двор. День выдался погожий. Два черных дрозда прыгали вдоль верхушки крыши, а в углу двора цвел аконит. Священник оказался молодым человеком с приплюснутым носом, глазами навыкате и непослушными темными волосами. Одеяние на нем было столь поношенным, рваным и заляпанным, что понять констеблей, принявших этого малого за бродягу, было нетрудно. Хотя эта ошибка повергла маленького клирика в крайнее возмущение.

— Так вот как у вас, на этом вашем проклятом острове, принято обращаться со слугами Господа? Ад слишком хорош для вас, англичан! Я пожалуюсь епископу, а он расскажет архиепископу! И тот сообщит самому кардиналу, и вас всех предадут анафеме! Вас всех отлучат от церкви!

— Понял, что я имел в виду? — спросил Джордж Адин. — Тявкает, точно лис, не разбери чего.

— Он говорит по-французски, — объяснил ему Томас и повернулся к священнику. — Как тебя зовут?

— Я хочу видеть епископа прямо сейчас. Немедленно!

— Как тебя зовут?

— Приведите мне местного священника!

— Сперва я надеру твои хреновы уши, — сказал Томас. — Говори, как тебя зовут?

Незнакомца звали отец Паскаль, и он только что перенес чрезвычайно трудное путешествие по морю и суше из Нормандии, из местности южнее Кана. Сначала он прибыл в Гернси, а потом — в Саутгемптон, а откуда пошел пешком, и все это, ни слова не зная по-английски. То, что отец Паскаль вообще смог проделать этот путь, показалось Томасу чудом, но стократ большим чудом было то, что, оказывается, этого человека послали в Хуктон из Эвека с письмом для Томаса.

Его отправил мессир Гийом д'Эвек, а точнее, отец Паскаль добровольно вызвался совершить это путешествие. Дело было неотложное, ибо то, что он доставил, оказалось мольбой о помощи. Эвек находился в осаде.

— Это ужасно! — пылко воскликнул отец Паскаль, к тому времени уже раздумавший жаловаться церковным властям. Сидя у огня в «Трех петухах», он уминал жареного гуся, запивая его подогретой смесью меда с темным элем. — Только представьте! Его осаждает граф де Кутанс.

— И что в этом такого ужасного? — поинтересовался Томас.

— Да ведь граф его сеньор, — воскликнул священник, и тут Томас все понял: если этот де Кутанс выступил с войском против собственного вассала, это означало, что мессир Гийом объявлен вне закона.

— Но почему? — спросил Томас.

Отец Паскаль пожал плечами.

— Граф говорит, что все из-за того, что случилось в том сражении. Ты знаешь, что там случилось?

— Знаю, — сказал Томас, но поскольку он переводил для Робби, ему все равно пришлось объяснить.

Священник имел в виду сражение, которое произошло прошлым летом возле Креси. Мессир Гийом сражался тогда под французскими знаменами, но в самый разгар битвы он увидел заклятого врага, Ги Вексия, и направил против него своих ратников.

— Граф заявил, что это измена, — пояснил священник, — и король дал свое благословение.

Некоторое время Томас молчал.

— Как ты узнал, что я здесь? — спросил он наконец.

— Ты же послал письмо мессиру Гийому.

— А я думал, оно до него не дошло.

— Разумеется, дошло. Еще в прошлом году. Перед тем, как началась эта заварушка.

Мессир Гийом оказался в беде, но его манор Эвек, по словам отца Паскаля, был выстроен из камня и, к счастью, обнесен рвом, преодолеть который, так же как и разрушить стены, граф де Кутанс пока не смог. Однако под началом графа десятки людей, а весь гарнизон Гийома насчитывает всего девять человек.

— Есть там и женщины, — отец Паскаль оторвал зубами гусиную ногу, — но они не в счет.

— А как у него с запасами провианта?

— Уйма, и колодец тоже хорош.

— Значит, некоторое время он продержится?

Священник пожал плечами.

— Может, и продержится. А может, и нет. Сам он на это надеется, но мне почем знать? И еще у графа есть машина... — Он сдвинул брови, пытаясь найти слово.

— Требюшет? — Так называлась гигантская праща с противовесом.

— Нет, нет, спрингалд. — Речь шла о баллисте — машине, походившей на массивный арбалет и метавшей стрелы размером с копье. — Ее долго заряжать, и сначала она у них сломалась, но ее починили. Лупят со страшной силой в одно место, надеясь проломить стену. Кстати, там и твой друг, — пробормотал он с набитым ртом.

— Мой друг?

— Скит, так, кажется, его зовут? Он находится там вместе с лекарем. Теперь твой друг может говорить и ходить. Чувствует себя гораздо лучше. Но не узнает людей, пока они не заговорят.

— Пока они не заговорят? — недоуменно переспросил Томас.

— Если он увидит тебя, — пояснил священник, — то не узнает. А узнает только после того, как ты с ним заговоришь. — Он снова пожал плечами. — Странно, да?

Отец Паскаль осушил свой жбан.

— Ну и что ты надумал?

— А чего хочет от меня мессир Гийом?

— Он написал королю письмо, объясняя, как обстояло дело в том сражении, но хочет, чтобы ты был поблизости на случай, если ему придется уносить ноги. Письмо я в Париж отправил, но, честно говоря, особого проку в нем не вижу. Может быть, мессир Гийом и надеется, что король смягчится, но, по моему разумению, он оказался в положении гуся. Можно сказать, уже ощипан и зажарен.

— А сэр Гийом ничего не говорил о своей дочери?

— О дочери? — Отец Паскаль был озадачен. — А! О незаконнорожденной дочери? Как же, припоминаю. Сказал, что ты, наверное, убьешь того, кто убил ее.

— Именно это я и собираюсь сделать.

— Ему сейчас позарез нужна твоя помощь.

— Сэр Гийом получит ее, — сказал Томас, — мы выезжаем завтра.

Лучник глянул на Робби.

— Приятель, у нас тут намечается война.

— Вот как? И за кого я на сей раз буду сражаться?

Томас ухмыльнулся.

— За меня...

* * *

Томас, Робби и священник отправились в путь на следующее утро. Томас захватил с собой смену одежды, полный мешок стрел, лук, меч, кольчугу и завернутую в оленью кожу отцовскую книгу, казавшуюся особо весомой частью поклажи. По правде сказать, весила она меньше связки стрел, однако долг, вытекавший из обладания ею, лежал на душе Томаса тяжким бременем. Сколько ни уверял он себя, что просто спешит на помощь мессиру Гийому, было понятно, что от поисков тайного сокровища отца ему никуда не деться.

Двое людей сэра Джайлза поехали вместе с ними, чтобы пригнать обратно кобылу, на которой ехал отец Паскаль, и двух коней, которых сэр Марриотт купил у Томаса и Робби.

— Вам не стоит брать их в лодку, — сказал он, — лошади и лодки совершенно несовместимы друг с другом.

— А сэр Джайлз не поскупился, заплатил за лошадок больше, чем они стоят, — заметил по дороге Робби.

— Старик не хочет, чтобы его зять получил слишком большое наследство, — сказал Томас. — Да и вообще, он щедрый человек. Вот и Мэри Гуден он добавил еще три фунта. На приданое. Повезло парню.

Робби напрягся.

— Это ты о ком? Мэри что, нашла мужа?

— Да, и очень славного. Он кровельщик. Свадьба на следующей неделе.

— На следующей неделе!

Робби, казалось, огорчился тем, что его девушка выходит замуж. Это уязвляло его гордость, а то, что он бросил свою подругу на сносях, вроде бы не имело значения.

— Но зачем этому кровельщику жениться на ней? — спросил, помолчав, шотландец. — Или он не знает, что Мэри беременна?

— Он думает, что это его ребенок, — пояснил Томас, с трудом сдерживая смех. — Во всяком случае, я так слышал.

— Иисус!

Робби выругался, но вскоре успокоился и оглянулся с улыбкой, вспомнив недурно проведенное время.

— Он добрый человек, — сказал шотландец, имея в виду, конечно, не кровельщика, а сэра Джайлза.

— Одинокий, — заметил Томас. Сэр Джайлз не хотел, чтобы гости уезжали, но прекрасно понимал, что они не могут остаться.

Робби втянул ноздрями воздух.

— Похоже, будет снегопад.

— Ничего подобного!

Утро выдалось теплое и солнечное. В затененных местах уже показывались крокусы и акониты, а в живых изгородях было шумно от зябликов и малиновок. Но Робби не ошибся. Постепенно небо наливалось серым, нависало все ниже, а ветер становился все порывистее и холоднее. И вот наконец начался снегопад. Путешественники нашли пристанище в доме лесника, разделив тесную хижину с самим хозяином, его женой, пятью дочками и тремя сыновьями. Две коровы находились в коровнике на одном конце дома, а четыре козы были привязаны у другого. Отец Паскаль признался Томасу, что этот дом очень похож на тот, в котором он вырос, но поинтересовался, такие же ли обычаи в Англии, как и в Лимузине.

— Какие еще обычаи? — не понял Томас.

— У нас дома, — пояснил священник, — женщины ходят мочиться вместе с коровами, а мужчины с козами. Я не хотел бы попасть впросак.

— Здесь точно так же, — заверил его Хуктон.

Отец Паскаль оказался вполне подходящим спутником. У него был приятный певческий голос, и когда они делили трапезу с лесником и его семейством, священник исполнил несколько французских песен. Потом, когда снег еще шел, а дым от огня густо кружился под кровлей, он сидел и беседовал с Томасом. Как выяснилось, Паскаль был в Эвеке местным священником, а при нападении графа де Кутанса он укрылся в усадьбе мессира Гийома.

— Только не по душе мне все это, — пояснил сельский клирик. — Что за радость сидеть в осаде, словно в заточении? Вот я и вызвался доставить письмо мессира Гийома в Англию.

Чтобы убежать из Эвека, отец Паскаль сначала перебросил через ров одежду, а потом пустился вплавь.

— Было холодно, — вспоминал он, — я в жизни так сильно не замерзал! Но я сказал себе, что лучше уж мерзнуть, чем жариться в аду, хотя сейчас вовсе в этом не уверен. Жуть, что за холодина!

— А чего именно ждет от нас мессир Гийом? — спросил его Томас.

— Он мне не сказал. Может быть, если осаждающих как следует шугануть, у них пропадет охота? — Священник пожал плечами. — Думаю, зима не лучшее время для осады. Осажденным в Эвеке легче: им тепло, у них запасен провиант, а вот каково осаждающим? Они мокнут и зябнут. Возможно, это им так надоест, что они снимут осаду?

— А ты? Что будешь делать ты?

— В Эвеке мне больше взять нечего, тамошнего прихода уже не существует, — ответил священник. — Мессира Гийома объявили изменником, так что его имущество подлежало конфискации. Сервов, тех угнали во владения графа де Кутанса, а вольные арендаторы после учиненного осаждающими грабежа и насилия в большинстве своем разбежались кто куда. Так что я подумываю, не податься ли мне в Париж? Не могу же я отправиться к епископу Кана.

— Почему?

— Потому что он послал людей на помощь графу де Кутансу. — Отец Паскаль покачал головой в печальном недоумении. — Этим летом англичане хорошенько распотрошили владения епископа, — пояснил священник, — поэтому он хочет восполнить утраченное и надеется, что при разграблении Эвека что-нибудь перепадет и ему. Увы, причины войн часто коренятся в алчности.

— И все же ты на стороне мессира Гийома?

Отец Паскаль пожал плечами.

— Он хороший человек. Но что дальше? Теперь для продвижения по службе мне прямой резон побывать в Париже. А нет, так в Дижоне. У меня там живет кузен.

Следующие два дня их путь пролегал через почти безлюдный, припорошенный снегом лес. По ночам в холодной тьме сурово мерцали огни маленьких деревушек. Томас опасался, что они доберутся до Нормандии слишком поздно, чтобы помочь мессиру Гийому, но не поворачивать же обратно? Поэтому они спешили как могли. Последние несколько миль до Саутгемптона, преодолевая раскисшую, заваленную мокрым снегом дорогу, Томас думал о том, как же им попасть в Нормандию, ведь эта провинция была вражеской. Он сильно сомневался, что туда из Саутгемптона вообще ходят суда, потому что на любой английский корабль, оказавшийся вблизи нормандского побережья, мигом напали бы пираты. Вот в Бретань, туда отплывает немало судов, но от Кана до места путь неблизкий.

— Мы, конечно, двинемся через острова, — сказал отец Паскаль.

Они переночевали в таверне, а на следующее утро нашли место на «Урсуле», небольшом суденышке, державшем путь в Гернси и перевозившем бочонки с солониной, ящики с гвоздями, бочарные доски, бруски железа, горшки, упакованные в стружку, тюки шерсти, связки стрел и три клети, наполненные рогами скота.

Кроме них на судне плыла дюжина лучников — пополнение гарнизона, охранявшего гавань Святого Петра. Капитан «Урсулы» предупредил, что сильный западный ветер может отнести их на восток, как это уже было с дюжинами кораблей, везущих в Англию вино из Гаскони. Французские моряки прекрасно об этом знают, и в плохую погоду множество их кораблей отходит от берега в надежде поживиться.

— Значит ли это, что они будут караулить и нас? — спросил Томас.

Остров Уайт уже остался за кормой, корабль вышел в серое зимнее море.

— Они ждут не нас, нет, не нас. Они знают «Урсулу», можете не сомневаться, — ухмыльнулся капитан, беззубый человек с лицом, изъеденным оспой, — они знают нас и любят.

Из этого можно было заключить, что капитан платил дань морским грабителям из Шербура и Картре. Но вот Нептуну или тому духу, который властвует над зимними ветрами, он дани не платил, хотя и твердил, будто обладает особым чутьем на ветры и волны, заверяя, что погода будет спокойной. «Урсулу» раскачивало, как подвешенный на балке колокол: вверх-вниз, вверх-вниз. Качка оказалась столь сильной, что груз в трюме с громыханьем швыряло от стенки к стенке. Вечернее небо было темным, как смерть, волны вскипали бурунами. Капитан, вцепившийся в рулевое весло, заметил с ухмылкой, что все это такие мелочи, какие доброму христианину и замечать-то не пристало. Однако остальные моряки из его команды либо касались распятия, прибитого к одной-единственной мачте, либо склонялись перед находившейся на юте маленькой ракой с грубым, украшенным яркими лентами деревянным изваянием. Считалось, что это святая Урсула, покровительница кораблей, и Томас сам вознес ей молитву, скрючившись в тесном носовом трюме, но молитвенное настроение нарушалось тем, что швы палубных досок разошлись и всех находившихся снизу поливала смесь дождя и переплескивавшейся через борта морской воды. Трое лучников страдали от морской болезни, и даже Томас, ранее дважды пересекавший Ла-Манш, выросший среди рыбаков и в детстве целыми днями пропадавший на их лодчонках, чувствовал себя неважно. А вот Робби, который никогда прежде на море не бывал, чувствовал себя превосходно и интересовался всем, что происходило на борту.

— Этот корабль идет слишком быстро, — прокричал он, перекрывая шум, — поэтому нас так и качает.

— Ты, я вижу, здорово разбираешься в кораблях, — заметил Томас.

— Ну, это же очевидно.

Томас попытался заснуть. Укрывшись своим промокшим плащом, он свернулся клубочком и лежал неподвижно, насколько позволяла качка, и, как ни странно, действительно ухитрился вздремнуть. Правда, ночью он просыпался не меньше дюжины раз, всякий раз гадая, где это он, а сообразив, задавался вопросом: подойдет ли эта ночь к концу и удастся ли ему хоть чуточку согреться?

Рассвет был безнадежно серым, и холод пробирал Томаса до костей, но команда заметно приободрилась, ибо ветер стих и море, хоть и угрюмое, больше не ярилось. Длинные, прочерченные пеной волны вздымались и лениво падали вокруг зловещего вида утесов, служивших приютом для мириад морских птиц. Другой суши вокруг видно не было.

Капитан, тяжело ступая по палубе, остановился рядом с Томасом.

— Каскеты, — сказал он, кивнув на скалы. — Уйма морячек остались вдовами из-за этих старых утесов.

Он перекрестился, сплюнул наудачу через планшир, а потом поднял взгляд на расширявшийся просвет между облаками.

— А мы хорошо идем, благодарение Господу и святой Урсуле. — Моряк вопросительно взглянул на Томаса. — И какого черта ты забыл на этих островах?

Юноша хотел было измыслить какой-нибудь предлог, скажем, отговориться семейными обстоятельствами, но потом решил, что правда может оказаться полезнее.

— Мы хотим перебраться оттуда в Нормандию, — признался он.

— В Нормандии не больно жалуют англичан, особливо с прошлого года, с тех пор как наш король побывал у них в гостях.

— Я тоже был там.

— Ну, тогда ты знаешь, почему французы нас не любят.

Бесспорно, капитан был прав. Англичане перебили в окрестностях Кана тысячи людей и выжгли все поля, фермы, мельницы и деревни далеко на восток и север. Такой способ ведения войны жесток, но только так можно было убедить врага выйти из крепостей и дать сражение. Надо полагать, граф де Кутанс опустошал земли Эвека по той же причине, в надежде, что мессир Гийом выйдет из-за каменных стен, чтобы защитить свое добро. Другое дело, что с его девятью бойцами мессиру Гийому нечего было и думать о том, чтобы встретиться с графом в открытом сражении.

— У нас есть дело в Кане, — признался Томас, — если, конечно, нам вообще удастся добраться до этого места.

Капитан задумчиво поковырял в носу.

— Поищи «Troy Frairs», — сказал он.

— Что поискать?

— "Troy Frairs", — повторил моряк. — Это суденышко, оно вроде так называется. По-французски. Пустяшное корыто, не больше этой лохани.

Он указал на маленькую просмоленную рыбачью лодку, с борта которой двое рыбаков бросали в волнующееся море возле Каскетов отягощенную грузилами сеть.

— На «Troy Frairs» заправляет один малый по прозванию Гадкий Питер. Он может доставить тебя в Кан, а может быть, в Картре или Шербур. Только не рассказывай, кто надоумил тебя к нему обратиться. Я тебе ничего не говорил.

— Ну, конечно, само собой, — пообещал Томас, решивший, что Гадкий Питер, скорее всего, является капитаном или владельцем корабля, называющегося на самом деле «Les Trois Freres»[16]. Глядя на рыбачью лодку, он подумал о том, как нелегко, должно быть, добывать средства к существованию в этом суровом море. Если уж тебе выпало жить у воды, так куда легче и выгоднее перевозить контрабандой шерсть из Англии в Нормандию, а обратно доставлять французское вино.

Все утро они плыли на юг, пока наконец не зашли в гавань. К востоку лежал совсем маленький островок, к западу — другой, побольше, называвшийся Гернси, и хотя над обоими поднимались дымки очагов, сулившие кров, тепло и горячую пищу, ветер переменился. «Урсулу» отогнало от берега, и ей пришлось простоять весь день на якоре под сенью возведенного на скалистом острове замка. В конце концов Томаса, Робби и отца Паскаля доставил на берег весельный ялик. Они наконец-то смогли укрыться от холода в таверне: погреться у большого очага, насыщаясь ухой с черным хлебом и запивая все это водянистым элем. Ночевали на мешках, набитых соломой, в которой кишели вши.

Минуло целых четыре дня, прежде чем Гадкий Питер, настоящее имя которого было Пьер Савон, вошел в гавань, и еще два, прежде чем он, приняв на борт груз шерсти, за которую не собирался платить никаких пошлин, выразил готовность отплыть обратно. Капитан обрадовался пассажирам, хотя запросил с Томаса и Робби такую плату, что они почувствовали себя ограбленными. Зато отца Паскаля капитан согласился взять на судно бесплатно, заявив, что, коль скоро тот нормандец и священник, стало быть, Господь отметил его дважды, а посему присутствие такой особы будет хранить «Les Trois Freres» от любых бед.

Господь, должно быть, и правда возлюбил священника, ибо послал им мягкий западный ветер, ясное небо и спокойное море. Казалось, что «Les Trois Freres» летел к реке Орне на крыльях. Во время утреннего прилива они поднялись по реке к Кану, причалили и сошли на берег. Отец Паскаль на прощание благословил Томаса и Робби, а затем подобрал полы своей поношенной рясы и зашагал на восток, к Парижу. А два друга, таща на закорках увесистые тюки с кольчугой, оружием, стрелами и одеждой, двинулись через город на юг.

Кан выглядел ничуть не лучше, чем в прошлом году, когда Томас покинул его после разорения английскими лучниками, нарушившими приказ короля прекратить атаку. Англичане тогда форсировали реку и учинили в городе резню, перебив сотни мужчин и женщин. Робби в страхе уставился на руины Сен-Жана — самого нового из портов Кана, особенно пострадавшего от английского нашествия. Редко какие из сожженных домов успели отстроить заново, а на отмелях во время отлива белели черепа и кости. Лавки были наполовину пусты, а немногие находившиеся в городе крестьяне продавали снедь с телег. Томас купил сушеную рыбу и твердый, как камень, сыр. Некоторые горожане косо поглядывали на его лук, но юноша заверил их, что он — шотландец и, стало быть, союзник Франции.

— Ведь в Шотландии делают приличные луки, не так ли? — спросил он Робби.

— Ну конечно делают.

— Тогда почему вы не пустили их в ход у Дарема?

— Просто луков у нас было недостаточно, — ответил Дуглас. — Не говоря уж о том, что мы просто предпочитали перебить вас, английских ублюдков, в ближнем бою. Так оно вернее, ясно?

Тут он заметил девушку с ведром молока и уставился на нее, разинув рот.

— Я влюблен!

— Стоит тебе увидеть сиськи, и ты уже влюблен, — буркнул Томас. — Идем.

Он повел Робби к городскому дому мессира Гийома, тому самому, где они повстречались с Элеонорой, но, подойдя поближе, увидел, что, хотя фамильный герб д'Эвека, три ястреба, по-прежнему высечен в камне над дверью, наверху полощется незнакомое знамя с изображением горбатого клыкастого кабана.

Томас пересек маленькую площадь и заговорил с бочаром, набивавшим молотком на новую бочку железный обруч:

— Чей это флаг?

— Графа де Кутанса, — ответил бочар. — Этот чертов ублюдок уже повысил нам арендную плату, и плевать я на тебя хотел, если ты ему служишь. Понял? — Потом он выпрямился, напряженно уставился на лук и спросил: — Ты англичанин?

— Ecossais, — ответил Томас, что по-французски означало «шотландец».

— Вот как? — Заинтригованный бочар наклонился поближе. — А правда, мсье, — спросил он, — что, идя в бой, вы красите лица в синий цвет?

— Всенепременно, — отвечал Томас, — и задницы тоже.

— Потрясающе! — воскликнул впечатлительный француз.

— Что он говорит? — поинтересовался Робби.

— Да так, ничего. — Томас указал на дуб, который рос в центре маленькой площади. Несколько съежившихся листочков все еще жались к веткам. — На этом дереве меня вздернули.

— Ага, а я Папа Римский. — Робби поднял свой узел. — Ты спросил у него, где здесь можно купить лошадей?

— Больно уж они дорого стоят, — буркнул Томас. — Да и покупка — дело хлопотное.

— Ага, значит, нам топать пешком по большой дороге? Вроде как разбойникам?

— Ничего, обойдемся.

По мосту, на котором во время яростной атаки полегло множество лучников, Томас повел Робби в старый город. Тот пострадал меньше, чем остров Сен-Жан, поскольку его узкие улочки никто не пытался оборонять, а замок, так и не сдавшийся англичанам, остался цел, и лишь на его стенах виднелись отметины от пушечных ядер. Над стеной замка полоскалось красно-желтое знамя, а когда Томас и Робби выходили из старого города, их окликнули носившие те же цвета ратники. Томас ответил им, что они шотландцы и хотят наняться на службу к графу де Кутансу.

— Я думал, он здесь, — соврал Томас, — но выяснилось, что граф отправился в Эвек.

— Уже давненько торчит там, да все без толку, — проворчал начальник стражи, бородатый малый со вмятиной на шлеме: похоже, он снял его с трупа. — Граф уже два месяца мочится на те стены, и все впустую. Но ежели вам, ребята, охота сложить у Эвека головы, то желаю удачи.

Они прошли мимо стен abbaye aux dames[17], и Томас снова мысленно представил себе Жанетту. Она была его возлюбленной, но потом познакомилась с Эдуардом Вудстоком, принцем Уэльским, и, уж конечно, простой лучник был забыт. Именно здесь, в abbaye aux dames, Жанетта и принц жили во время недолгой осады Кана.

"Где, интересно, Жанетта сейчас? — задумался Томас. — Вернулась в Бретань? По-прежнему ищет своего младенца сына? Вспоминает ли она меня? Или жалеет о том, что убежала от принца Уэльского, будучи уверена, что сражение в Пикардии будет проиграно? Кто знает, может быть, сейчас она уже замужем ".

Томас подозревал, что, покидая английский лагерь, бойкая Жанетта прихватила некую толику драгоценностей, а богатая, красивая и молодая (ей ведь чуть больше двадцати) вдова была завидной невестой.

— А что будет, — прервал его мысли Робби, — если французы дознаются, что ты не шотландец?

Томас поднял два пальца правой руки, которыми натягивал тетиву.

— Они отрубят мне вот это.

— И все?

— Нет, но эти два пальца французы отрубят мне в первую очередь.

Они двигались на юг, и путь их пролегал среди невысоких, но крутых холмов, маленьких полей, густых лесов и глубоких лощин. Томас никогда не бывал в Эвеке, а местные крестьяне, хотя селение находилось недалеко от Кана, никогда не слышали о таком месте. Зато стоило ему спросить, видели ли они зимой солдат и куда те направлялись, все указывали на юг. Первую ночь путники провели в хибаре без крыши, видимо заброшенной еще с лета, когда англичане подвергли Нормандию опустошению.

Друзья проснулись на рассвете, и Томас, просто чтобы попрактиковаться, выпустил две стрелы в дерево. Когда он вырезал из ствола глубоко засевшие там стальные наконечники, Робби, подобрав его лук, подошел и спросил:

— Можешь ты научить меня как следует стрелять из этой штуковины?

— То, чему могу научить тебя я, — сказал Томас, — займет десять минут. Но вот остальное потребует всей жизни. Я начал стрелять из лука в семь лет, и лишь спустя еще десять у меня стало что-то получаться.

— Не может быть, чтобы это было так трудно, — возразил Дуглас. — Что я, из лука не стрелял? Да я оленя убил!

— Сравнил, тоже мне! — хмыкнул Томас. — То был охотничий лук, а тут боевой.

Он вручил Робби одну из своих стрел и указал на ближайшую иву.

— Ну-ка попади в ствол.

Шотландец рассмеялся.

— Ну уж по такой мишени я не промажу!

До ивы было тридцать шагов.

— Ну так давай.

Робби согнул лук, удивленно глянув на Томаса; он понял, сколько сил требуется, чтобы согнуть боевое оружие. Оно оказалось немного более тугим, чем короткий охотничий лук, к которому Дуглас привык в Шотландии.

— Иисус, — промолвил он тихонько, когда оттянул тетиву к носу и почувствовал, что его левая рука слегка дрожит от напряжения. Однако шотландец прищурился поверх древка, чтобы проверить цель, и уже собирался выпустить стрелу, но тут Томас поднял руку.

— Ты еще не готов.

— Я готов, черт возьми, — сказал Робби. Точнее, прокряхтел, ибо, чтобы удержать лук в согнутом положении, требовалось огромное усилие.

— Ничего подобного, — возразил Хуктон, — потому что твоя стрела торчит впереди лука на целых четыре дюйма. Ты должен оттянуть ее назад, настолько, чтобы наконечник коснулся твоей левой руки.

— О сладчайший Иисус, — простонал Робби.

Он перевел дух, успокоился и натянул тетиву так, что она оказалась вблизи его правого уха. Стальной наконечник стрелы коснулся его левой руки, но теперь юноша уже не мог целиться, глядя вдоль древка. Сообразив, с какой трудностью это сопряжено, он нахмурился, но потом нашел выход из положения, сместив лук вправо. К тому времени его левая рука тряслась от напряжения, а правая уже не могла удерживать тетиву. Дуглас отпустил ее и дернулся, когда тугая конопляная веревка хлестнула его по левой руке, под самое основание большого пальца. Белое оперение стрелы промелькнуло в добром футе от ствола ивы.

Робби выругался и вручил лук Томасу.

— Неужели, — спросил он, — вся хитрость состоит в том, чтобы научиться прицеливаться?

— Вся хитрость в том, чтобы вообще отвыкнуть целиться, — ответил Томас. — Все должно происходить само собой. Ты видишь цель и выпускаешь в нее стрелу. Некоторые ленивые лучники натягивают тетиву только до глаза: они стреляют метко и в цель попадают, но сила их выстрелов невелика. Настоящие лучники, те, чьи стрелы пробивали стальные латы французских рыцарей, натягивают тетиву до конца. Кстати, прошлым летом я учил стрелять одну женщину, и она добилась успеха. У нее неплохо получалось. Представляешь, попала в зайца с семидесяти шагов.

— Женщина?

— Я дал ей тетиву подлиннее, такой лук натягивать легче, но все равно она была просто молодец.

Томас вспомнил восторг Жанетты, когда пронзенный стрелой заяц с писком упал в траву. Ну почему он думает о ней так часто?

Мороз придавал всему вокруг какую-то особую четкость. Лужи замерзли, и потерявшие листву живые изгороди очерчивались четким белым ободком, таявшим по мере того, как поднималось солнце. Друзья переправились через две речки, а потом по поросшему буковым лесом склону поднялись к ровному плато. Слой почвы над камнями был здесь так тонок, что эта земля никогда не знала плуга. Кое-где трава перемежалась кустами утесника, но в остальном путь пролегал по гладкой равнине, столь же однообразной, как и пустое небо. Томас ожидал, что плато окажется всего лишь узким пояском и скоро они снова спустятся в лесистые долины, но пустошь тянулась и тянулась, заставляя его все в большей степени чувствовать себя зайцем, бегущим по сжатому полю под взглядом ястреба. Робби чувствовал то же самое, и путники свернули с дороги, направившись туда, где утесник время от времени обеспечивал хоть какое-то укрытие.

Томас то озирался, то смотрел вперед, но повсюду, сколько хватало глаз, расстилалась однообразная равнина. Всадники могли мчаться по ней галопом, однако ни лесов, ни оврагов, чтобы укрыться пешим, не было и в помине. И это плато казалось бесконечным.

В полдень юноши дошли до стоявших кругом высоких, в рост человека, поросших мхом старых камней. Круг имел в поперечнике ярдов двенадцать. Один из камней свалился, и друзья присели на него, чтобы перекусить.

— "Чертова свадьба"? — сказал Робби.

— Ты имеешь в виду камни?

— Да, у нас в Шотландии тоже есть такие. — Робби обернулся и поворошил обломки расколовшегося при падении камня. — Это ведьмы, которые обращены в камень самим дьяволом.

— А вот в Дорсете люди считают, что их обратил в камень Бог, — заметил Томас.

Робби поморщился: ему эта идея показалась нелепой.

— Бог? С чего бы это?

— Говорят, что заплясали бесовские пляски. Ведьмы устраивали тут шабаш.

— За это они прямиком отправятся в ад, — сказал Робби и небрежно поковырял землю пяткой. — Мы выкопаем эти камни, когда будет время. Поищем золото, а?

— А ты что, находил его в таких местах?

— Бывает, мы находим в старых курганах всякую дребедень. Горшки какие-нибудь, бусы и все такое. По большей части все это потом выкладывают. Бывает, находим и эльфийские камни.

Он имел в виду таинственные наконечники для стрел, изготовленные из камня. Говорили, будто их выпустили из своих луков эльфы.

Молодой Дуглас растянулся на земле, наслаждаясь слабым теплом зимнего солнышка.

— Я скучаю по Шотландии. До чего же там хорошо!

— Я никогда там не был.

— Это личное владение самого Господа Бога, — решительно заявил Робби. Он все еще продолжал расписывать чудеса Шотландии, когда Томас мягко погрузился в сон.

Но вскоре его разбудил пинок друга. Шотландец стоял на упавшем камне.

— В чем дело? — спросил Томас.

— Отряд.

Томас встал рядом с Дугласом и увидел на севере, на расстоянии мили или чуть больше, четырех всадников. Снова опустившись на землю, он подтянул к себе свой узел, достал связку стрел, а потом зацепил тетиву за насечку на конце лука.

— Может быть, они нас не заметили, — с надеждой предположил Хуктон.

— Черта с два. Еще как заметили, — разочаровал его Робби, и Томас, снова взобравшись на камень, увидел, что всадники съехали с дороги, остановились, и один из них привстал в стременах, чтобы получше разглядеть незнакомцев. Под плащами конников Томас приметил кольчужные рубахи.

— Я могу убрать троих, — сказал он, поглаживая лук, — если ты справишься с четвертым.

— Ой, окажи милость бедному шотландцу, — отозвался Робби, доставая дядюшкин меч. — Но не забудь, мне позарез нужны деньги.

Оттого, что Дуглас сейчас готовился к схватке с четырьмя нормандскими всадниками, он не перестал быть пленником лорда Аутуэйта и был обязан заплатить последнему выкуп, всего-то каких-то двести фунтов. Выкуп за сэра Уильяма составил десять тысяч, так что всем Дугласам в Шотландии предстояло основательно поскрести по сусекам, чтобы собрать такую сумму. Всадники продолжали наблюдать за Томасом и Робби, задаваясь вопросом, кто это такие и что им здесь нужно. Беспокойства они при этом не испытывали ни малейшего, ибо были верхом, в кольчугах и с оружием, а два незнакомца плелись пешком. На своих двоих обычно топают мужики, а уж они-то, конечно, не могут быть опасны для конных воинов в доспехах.

— Патруль из Эвека? — вслух задумался Робби.

— Может быть.

— Граф де Кутанс вполне мог послать своих людей рыскать по окрестностям. — Конечно, они могли оказаться и ратниками, посланными графу на подмогу, но в любом случае незнакомцев следовало опасаться.

— Они приближаются, — сказал Робби, когда четверо верховых развернулись в линию. Должно быть, всадники решили, что юноши попытаются убежать, и расширили свой строй, чтобы наверняка их перехватить.

— Четверо всадников, а? — хмыкнул Робби. — Известная картина, но я никак не могу запомнить, что означает четвертый.

— Смерть, война, мор и голод, — отозвался Томас, положив первую стрелу на тетиву.

— Да, точно, голод.

Четыре всадника находились сейчас от них на расстоянии полумили. Обнажив мечи, незнакомцы приближались легким галопом по ровной, твердой почве. Томас держал лук низко, чтобы они не заметили и не подготовились к тому, что их встретят стрелами. Юноша уже слышал топот копыт и вспомнил четырех всадников из Апокалипсиса, ту зловещую четверку, появление которой предвещало конец света и последнюю великую битву Небес и Ада. Война должна была появиться на скакуне цвета крови, голод — на вороном, моровому поветрию предстояло опустошить мир на белом, тогда как смерти надлежало явиться на бледном. Перед мысленным взором Томаса предстал отец; прямой, как стрела, высоко вскинувший голову и нараспев произносящий по-латыни: «Et ecce equus pallidus». Отец Ральф имел привычку повторять это, чтобы позлить свою домоправительницу и возлюбленную, мать Томаса, которая хотя и не знала латыни, но понимала, что здесь говорится о смерти и аде, полагая (как оказалось, не напрасно), что грешный священник призывает в Хуктон ад и смерть.

— Узри бледного коня, — сказал Томас.

Робби бросил на него недоуменный взгляд.

— "И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя смерть; и ад следовал за ним", — процитировал Томас.

— Ад — это что, второй всадник? — не понял шотландец.

— Ад — это то место, куда попадут сейчас эти ублюдки, — пояснил Томас.

Он поднял лук, оттянул назад тетиву и ощутил нахлынувшую на него душную волну ненависти к этим четверым нормандцам. Потом тетива пропела свою низкую, протяжную ноту, и, прежде чем этот звук замер, Хуктон уже взял вторую стрелу. Дюжина их торчала в земле остриями вниз у его ног. Он снова оттянул тетиву назад, в то время как четверо всадников продолжали ехать прямо на них. Выпустив вторую стрелу в крайнего левого всадника, Томас взял третью. Теперь копыта громыхали по мерзлой земле, словно шотландские барабаны под Даремом, второй всадник справа мотался из стороны в сторону со стрелой в груди, а самый левый откинулся назад. Двое остальных, сообразив, что им грозит, поворачивали, надеясь сбить лучника с цели.

Комья земли и травы вылетали из-под лошадиных копыт. «Если бы у этих двоих, пока еще целых и невредимых, хватило ума, — подумал Томас, — они ускакали бы прочь так быстро, словно Смерть и Ад гонятся за ними пятам, лишь бы избежать губительных стрел». Однако, встретив отпор там, где они ожидали его меньше всего, воины пришли в бешенство. Они снова направили коней к каменному кольцу. Томас выпустил третью стрелу. Два всадника были уже вне игры: один выпал из седла, тело другого обмякло на спине лошади, теперь мирно щипавшей мерзлую траву. Третья стрела тоже была нацелена верно, однако мчавшийся вскачь конь вскинул голову, и стрела скользнула по ней, вспоров черную шкуру. Хлынула кровь, ошалевший от боли конь взбрыкнул, и всадник замахал руками, пытаясь сохранить равновесие, но Томасу было не до него. Лучник переключил внимание на четвертого всадника, уже домчавшегося до каменного круга. На нем был широкий черный плащ, который взметнулся, когда он развернул бледно-серую лошадь и с боевым кличем выставил меч острием вперед, намереваясь пронзить им Томаса на скаку, как копьем. Однако четвертая стрела уже лежала у юноши на тетиве.

— Non! — заорал француз, поняв, что опоздал на какую-то долю секунды и это промедление будет стоить ему жизни.

Хотя Томас натянул лук лишь наполовину, но этого вполне хватило, чтобы вонзившаяся в переносицу стрела глубоко погрузилась в череп. Всадник дернулся, и рука, державшая меч, упала.

Третий воин, тот, которого сбросил раненый черный конь, упал в центр каменного круга и теперь приближался к Робби. Томас выдернул стрелу из земли.

— Нет! — крикнул Дуглас. — Он мой.

Томас опустил лук.

— Chien batard[18], — бросил француз Робби. Он был гораздо старше шотландца и, должно быть, счел того ни на что не годным мальчишкой. Во всяком случае, когда француз сделал первый выпад, на губах его играла презрительная усмешка.

Робби, отступив на полшага, отбил выпад, и мечи наполнили прозрачный морозный воздух металлическим звоном.

— Batard![19] — Выругавшись, нормандец атаковал снова.

Робби постепенно отступал, дойдя до каменного кольца. Это обеспокоило Томаса, который уже взялся было за тетиву, но тут шотландец сам перешел в атаку, нанося удары так стремительно, что теперь пятиться пришлось его врагу.

— Ты, английский ублюдок! — выкрикнул Робби, нацелив клинок в живот противника.

Тот попытался парировать удар, опустив свой меч, но шотландец отбил вражескую сталь в сторону ударом ноги и, резко и неожиданно вскинув дядюшкин меч вверх, рубанул врага по шее.

— Английский ублюдок! — прорычал Робби, вытаскивая меч со струившейся по нему ярко-алой кровью. — Проклятая английская свинья.

Высвободив клинок, он для верности снова вонзил его в почти разрубленную шею.

— Вообще-то он был французом, — заметил Томас, глядя на мертвое тело и растекавшуюся по мерзлой траве лужу крови.

— Да, знаю. Это я так, по привычке. От дядюшки научился. — Дуглас шагнул вперед. — Интересно, этот малый умер?

— Ну, ты ведь почти отрубил ему голову. Сам-то как думаешь?

— Я думаю, что заберу его деньги, — сказал Робби и опустился на колени рядом с убитым.

Оказалось, что самый первый, пораженный стрелой Томаса всадник еще жив. В горле у него булькало, на губах выступила розовая пена. Француз до сих пор чудом держался в седле и громко застонал, когда Томас спихнул его на землю.

— Может, оставим его в живых? — спросил Робби, увидев, что делает Томас, и перекрестился.

— Еще чего не хватало! — сказал Томас и вынул нож.

— Иисус!

Когда из перерезанной глотки хлынула кровь, Робби отшатнулся.

— А что, без этого нельзя было обойтись?

— Я не хочу, чтобы граф де Кутанс узнал, что нас было только двое, — пояснил Томас. — Лучше перепугать его до смерти. Пусть думает, будто за его людьми охотятся исчадия Ада.

Они обыскали четыре трупа и после нелегкой погони сумели заарканить всех четырех лошадей. В общей сложности друзьям досталось около восемнадцати фунтов серебряными монетами дурной французской чеканки, два кольца, три хороших кинжала, четыре меча, отменная кольчуга, которой Робби поспешил заменить свою собственную, и золотая цепь (ее они разрубили пополам одним из захваченных мечей). Потом Томас, использовав два меча поплоше вместо коновязи, привязал двух лошадей у дороги, закрепив тела их всадников в седлах так, что они кренились набок. Другие два трупа, стянув с них кольчуги, друзья усадили у дороги, засунув каждому в рот по веточке утесника. Никакого символического значения это не имело, но тому, кто найдет тела, подобная деталь должна была показаться странной, а то и сатанинской.

— Представляю, как напугаются эти ублюдки, — заметил Хуктон.

— От четверых мертвецов у них точно поджилки затрясутся, — согласился Робби.

— Они перепугаются до смерти, если вообразят, будто это дело рук самого дьявола, — сказал Томас. — Узнай граф де Кутанс, что на подмогу мессиру Гийому д'Эвеку явились двое парней, он лопнет со смеху, но ему трудно будет оставить без внимания гибель четверых ратников, тем паче что она сопровождается столь странным ритуалом. Он не может игнорировать Смерть.

Вот почему, художественно разместив трупы, Томас помимо денег и оружия забрал также широкий черный плащ, а из захваченных коней его, в первую очередь, заинтересовал бледный. Ибо конь бледный принадлежал всаднику, имя коему Смерть, и с его помощью Томас и сам намеревался посеять ужас.

* * *

Когда спутники приближались к Эвеку, прозвучал одинокий раскат грома. Собственно говоря, далеко ли усадьба, они не знали, но поскольку местность, по которой они теперь ехали, носила все следы разорения, было нетрудно заключить, что это владения мессира Гийома.

Робби, заслышав грохот, был озадачен, ибо небо у них над головой оказалось ясным, хотя к югу и собирались темные тучи.

— Слишком холодно для грозы, — сказал он.

— Может быть, во Франции такое бывает?

Они съехали с дороги и поскакали по фермерской тропе, которая, попетляв по лесам, сошла на нет рядом с каким-то недавно сожженным, еще слегка дымившимся строением. Жечь такие халупы не имело смысла, и Томас сомневался, чтобы приказ об этом был отдан самим графом, но упрямство мессира Гийома донельзя обозлило осаждавших, что делало поджоги и грабежи неизбежными. Томас и сам так поступал в Бретани. Ему не раз доводилось слышать истошные крики людей, чьи дома были обречены на сожжение, а потом подносить факел к кровле. Они на войне. Шотландцы поступали так с англичанами, англичане — с шотландцами, а здесь граф де Кутанс обошелся так со своим собственным вассалом.

Громыхнуло во второй раз, и, едва раскат смолк, Томас увидел на востоке завесу дыма. Он указал в ту сторону, и Робби, мигом признавший этот чад и сообразивший, что нужно соблюдать тишину, понимающе кивнул. Они оставили своих лошадей в зарослях орешника, а сами поднялись на длинный лесистый холм. Садившееся позади них солнце отбрасывало на мертвую листву длинные тени. Красноголовый дятел с белыми полосками на крыльях кружил над головами юношей, когда они взобрались на гребень, чтобы взглянуть на лежавшую внизу деревню и усадьбу.

Поскольку Томас никогда прежде не видел манора мессира Гийома, он представлял себе его чем-то вроде дома сэра Джайлза Марриотта — просторного строения под соломенной крышей, с большим холлом посередине, несколькими помещениями за перегородками, да парой кособоких, тоже с соломенной кровлей пристроек. Однако оказалось, что Эвек гораздо больше походил на маленький замок. На ближайшем к Томасу углу даже имелась башня — квадратная и не очень высокая, но самая настоящая зубчатая башня, над которой реяло знамя с тремя ястребами. Явное свидетельство того, что мессир Гийом пока не побежден.

Этому, надо полагать, немало способствовал окружавший манор широкий, подернутый ряской ров. Высокие стены, поднимавшиеся от самой воды, прорезали узкие, как бойницы, оконца. Крытая соломой крыша спускалась к маленькому внутреннему дворику. Должно быть, осаждающим, палатки и землянки которых находились в деревушке к северу от манора, удалось поджечь кровлю зажигательными стрелами, но немногочисленные воины мессира Гийома справились с пожаром, так что солома почернела или прогорела лишь на отдельных участках. Никого из этих защитников сейчас не было видно. Единственным заметным ущербом, нанесенным манору, были несколько выбоин на каменной кладке башни. Казалось, будто в этом месте ее слегка изгрыз какой-то исполинский зверь. Надо полагать, то были следы разрушительного действия упоминавшейся отцом Паскалем машины, но, похоже, огромный арбалет снова вышел из строя и уже не подлежал восстановлению. Во всяком случае, сейчас эта разобранная на части штуковина лежала на открытой площадке, рядом с крохотной каменной церквушкой. Похоже, она не успела причинить серьезного ущерба, однако можно было предположить, что с восточной, не видимой отсюда стороны, здание пострадало больше. С того конца должны были находиться ворота, и Томас предположил, что основные осадные действия ведутся именно там.

Осаждающих они заметили десятка два от силы, причем большинство этих вояк просто сидели возле крестьянских хижин, не предпринимая ничего даже отдаленно напоминавшего боевые действия. С полудюжины из них собрались на церковном дворе вокруг чего-то, издали походившего на небольшой стол. Никто из графского воинства не подходил к манору ближе чем на сто пятьдесят шагов, из чего можно было заключить, что защитники приучили осаждающих держаться на почтительном расстоянии, подстрелив нескольких из арбалета. Сама деревушка оказалась маленькой, не больше Мэпперли, и в ней тоже имелась водяная мельница. К югу от хижин друзья увидели около дюжины палаток и вдвое больше землянок. Прикинув, сколько народу может разместиться в крестьянских лачугах, палатках и землянках, Томас решил, что в распоряжении графа должно быть человек сто тридцать.

— Что будем делать? — спросил Робби.

— Пока ничего. Просто понаблюдаем.

Это оказалось чертовски скучным занятием, потому как наблюдать было не за чем. Разве что за женщинами, таскавшими воду, готовившими на кострах пищу или собиравшими развешанную на кустах по краям поля для просушки одежду.

Знамя графа де Кутанса — белое полотнище с голубыми цветами и черным свирепым вепрем — реяло на шесте над самым большим домом в деревне. Над соломенными кровлями других лачуг свешивались с флагштоков еще шесть штандартов, свидетельствовавших о том, что граф был не единственным благородным сеньором, решившим принять участие в этом грабительском походе. Полдюжины оруженосцев или пажей упражнялись на лугу позади лагеря с боевыми скакунами, но в подавляющем большинстве осаждавшее Эвек воинство бездельничало, пребывая в ожидании. Осада — занятие утомительное. Томас невольно вспомнил вынужденное безделье под стенами Ла-Рош-Дерьена, хотя там изматывающая тоска частенько сменялась кровавым кошмаром очередного штурма. Штурмовать стены Эвека здесь не позволял ров, и осаждающим оставалось только ждать, когда голод вынудит гарнизон или сдаться, или сделать вылазку. Если, конечно, не удастся спровоцировать осажденных, сжигая крестьянские дома. А может быть, люди графа ждали, когда подвезут подходящий по длине кусок высушенного дерева, чтобы починить сломанный рычаг баллисты. И в тот самый момент, когда Томас, казалось, увидел вполне достаточно, группа людей, толпившихся вокруг, как он думал, низенького стола рядом с живой изгородью, вдруг разом припустила к церкви.

— Во имя Господне, что это за штуковина? — спросил Робби.

Тут только Томас понял: то, что он принял за стол, было на самом деле огромной трубой, закрепленной на тяжелой деревянной раме.

— Это пушка, — с нескрываемой тревогой в голосе сказал он.

И в это мгновение пушка выстрелила. Металлическая труба и огромная деревянная станина исчезли во вспучившейся туче грязного порохового дыма. Краешком глаза Томас приметил, как от стены манора откололся кусок камня. Тучи птиц взлетели с живых изгородей, кровель и деревьев, когда оглушительный грохот орудия прокатился вверх по склону холма. Именно эти звуки, звуки выстрелов, они ранее и приняли за небесный гром. Граф де Кутанс ухитрился раздобыть пушку и теперь пытался разбить стену манора ядрами. Прошлым летом англичане пустили в ход пушки в Кане, хотя все их орудия, вместе взятые, даже при том, что стреляли из них лучшие итальянские пушкари, не причинили тамошнему замку серьезного ущерба. Когда дым над лагерем рассеялся, Томас увидел, что и манору орудийный обстрел особо не повредил. Шум казался куда более грозным, чем снаряд, однако существовала опасность того, что если графские пушкари будут бомбардировать башню достаточно долго, кладка не выдержит и камни осыплются в ров. Таким образом, осажденные лишатся защиты, а осаждающие получат из рухнувших стен что-то вроде моста, по которому можно перебраться в Эвек.

Какой-то человек выкатил из церкви небольшой бочонок, но другой махнул рукой, и бочонок укатили назад. «Не иначе как они устроили в церкви пороховой склад, — подумал Томас, — а бочонок им больше пока не нужен, потому что на сегодня обстрел закончен и заряжать пушку до утра не будут».

Это наводило юношу на одну мысль, но он отбросил ее, решив не забивать себе голову глупостями.

— Ну что, понравилось? — спросил он Робби.

— Я никогда раньше не видел пушки, — признался шотландец, глядя на металлическую трубу в явном ожидании очередного выстрела.

Томас, однако, знал, что сегодня вечером этого, скорее всего, уже не произойдет. Зарядка пушки требует длительного времени, ибо, после того как в нее заложат черный порох и закатят ядро, орудие необходимо запечатать влажной глиной, которая не позволит пороховым газам распространяться по другим направлениям и вытолкнет ядро. Но перед тем как стрелять, глину необходимо высушить, а стало быть, маловероятно, что сегодня будет произведен хотя бы еще один выстрел.

— Судя по всему, хлопот от этой пушки больше, чем пользы, — буркнул Робби, выслушав объяснения Томаса. — Думаешь, больше они сегодня палить не станут?

— Они подождут до утра.

— Тогда я увидел достаточно, — решил Робби.

Они поползли назад между буковыми стволами, пока не перевалили через кряж, где спустились к лошадям, отвязали их и поехали прочь, в сгущавшуюся тьму. С неба светил яркий, высокий и холодный месяц, а ночь выдалась такой морозной, что друзья, укрывшись в глубоком ущелье, настелив сверху ветвей и покрыв их дерном, рискнули развести костер. Огонь просвечивал через дыры в крыше, бросая на каменные стены красные отблески, но Томас сомневался, чтобы кому-либо из осаждавших пришло в голову патрулировать леса в темноте. Никто по доброй воле не отправится в глубь леса ночью, ибо в ночной чаще властвуют дикие звери, а также призраки и чудовища. Томас вспомнил, как прошлым летом путешествовал с Жанеттой, тогда они провели в лесу не одну ночь. Это было счастливое время, и воспоминание о нем пробудило в юноше жалость к себе, смешанную, как всегда, с чувством вины перед Элеонорой.

Он подержал руки над маленьким костром и спросил Робби:

— А водятся еще в Шотландии зеленые человечки?

— В лесах, ты имеешь в виду? Водятся гоблины. Мелкие твари, но злобные. — Робби перекрестился и, на тот случай, если этого недостаточно, наклонился и коснулся железной рукояти дядюшкиного меча.

Томас задумался о гоблинах и других существах, которые таятся в ночных лесах. Интересно, где сегодня ночью опаснее: здесь, в чаще, или там, в Эвеке?

— А ты заметил, — обратился он к Робби, — что никто в лагере де Кутанса, похоже, не обеспокоен тем, что те четыре всадника не вернулись? Мы ведь не видели, чтобы кто-то отправился на их поиски, верно?

Робби подумал, потом пожал плечами.

— Может быть, те всадники были из другого лагеря?

— Из этого, — произнес Томас с показной уверенностью. Он почувствовал внезапный укол вины, ибо ему пришло в голову, что эти всадники могли вообще не иметь никакого отношения к Эвеку. Хотя у них с Робби было оправдание: французы сами затеяли стычку. — Они наверняка из Эвека, и к этому времени их, надо думать, уже хватились.

— И что?

— А то: усилит ли граф на эту ночь караулы?

Робби пожал плечами.

— Да нам-то что до этого?

— Ну как же, мне ведь необходимо дать знать мессиру Гийому о своем прибытии. И по-моему, лучший способ это сделать — поднять большой шум.

— Можно написать письмо, — предложил Робби, — и обернуть его вокруг стрелы.

Томас уставился на друга.

— У меня нет пергамента, — терпеливо сказал он, — и чернил тоже, да и вообще, ты когда-нибудь пробовал выпустить стрелу, обернутую в пергамент? Скорее всего, она полетит, как опавший лист с дерева. Мне пришлось бы встать у самого рва, а еще лучше — залезть в него.

Дуглас пожал плечами:

— Ну и что ты предлагаешь?

— Поднимем шум. Заявим о себе. — Томас помолчал и со вздохом добавил: — Боюсь, если мы ничего не предпримем, эта чертова пушка в конце концов разрушит башню.

— Пушка, говоришь? — Робби внимательно посмотрел на Томаса. — Боже милостивый, — пробормотал он, подумав об ожидавших их трудностях. — Что, прямо сегодня? Нынешней ночью?

— Боюсь, лучшей возможности у нас не будет. Когда граф узнает, что мы здесь, он удвоит караулы, но сегодня, готов биться об заклад, его часовые будут спокойно дрыхнуть.

— Ага, — подтвердил Робби, — причем, ежели у них есть хоть чуточку соображения, потеплее закутавшись. — Он нахмурился. — Но эта пушка, она же здоровенная и вся из металла. Как, черт возьми, ты собираешься ее сломать?

— В церкви есть черный порох, — сказал Томас.

— Хочешь поджечь его? Чем?

— И в деревне, и близ нее горит множество костров, — отозвался Хуктон.

При мысли о том, что будет, если их поймают враги, юноше стало малость не по себе, но что толку заранее портить себе настроение? Если уж пытаться вывести пушку из строя, удар необходимо нанести до того, как граф де Кутанс узнает, что у него появился противник и за стенами манора. Лучшей возможности, чем сегодня ночью, для этого не представится.

— Тебе не обязательно идти, — сказал Томас Робби, — ведь в маноре нет твоих друзей.

— Придержи язык, — презрительно буркнул Робби, но снова нахмурился. — А потом-то что?

— Потом? — задумался Томас. — Это будет зависеть от мессира Гийома. Если он не дождется ответа от короля, тогда ему придется искать способ вырваться из вражеского кольца. Вот что, он должен знать, что мы здесь.

— Зачем?

— На тот случай, если ему потребуется наша помощь. Сэр Гийом ведь посылал за нами, верно? Во всяком случае, за мной. Так что наше дело поднимать шум и чинить де Кутансу всевозможные помехи. Мы зададим ему жару!

— Мы вдвоем?

— Ты да я, — сказал Томас, внезапно осознав, что Робби стал ему настоящим другом. — Думаю, что мы с тобой сумеем доставить графу неприятности, — добавил он с улыбкой. — И начнутся эти неприятности с сегодняшней ночи. Да, именно в эту морозную лунную ночь, мы наколдуем неприятелю первый ночной кошмар.

* * *

В путь друзья двинулись пешком, и хотя месяц светил ярко, под деревьями царил мрак, так что Томас поневоле думал о гоблинах, демонах и прочей нечисти, населяющей леса Нормандии. Жанетта рассказывала ему, что в Бретани водятся нэны и горики[20], тогда как в Дорсете в зарослях позади Липпского холма обитает Зеленый Человек, а души утопленников, если верить рыбацким байкам, порой выходят на берег и со стонами взывают к оставшимся дома женам. В канун Дня Всех Святых дьявол и мертвецы танцуют в Мэйденском замке, а в остальные ночи кружат возле деревни, причем некоторые бесы поднимаются на холм и даже залезают на церковную колокольню. Вот почему никто не выходит из дома по ночам без куска железа, веточки омелы или, на самый худой конец, без тряпицы, омоченной в святой воде. Отец Томаса терпеть не мог эти предрассудки, но когда его прихожане протягивали за облатками руки с повязанными на запястье оберегами, он не отказывал им в причастии.

И у Томаса тоже были свои приметы. Он всегда брал лук только левой рукой, а если ему предстояло выпустить стрелу с помощью новой тетивы, ею следовало сперва трижды постучать о лук — один раз за Отца, второй — за Сына и третий — за Святого Духа. Еще Томас не надевал белых одежд и начинал идти с левой ноги. Долгое время он носил на шее собачью лапу, но потом выбросил его, убедившись, что от него одни неприятности, хотя теперь, после смерти Элеоноры, и призадумался, не было ли это ошибкой. Стоило юноше вспомнить Элеонору, как мысли тут же его уводили в более давнее прошлое, к более порочной красоте Жанетты. Помнит ли она о нем?

Томас попытался избавиться от этой мысли, ибо подобные воспоминания способны накликать беду, а потому, проходя мимо дерева, постучал по стволу.

Молодой англичанин высматривал красные отблески затухающего лагерного костра: это сказало бы ему, что они находятся поблизости от Эвека, но пока видел лишь серебро запутавшейся в высоких ветвях луны. Нэны, горики — какие они? Жанетта никогда не расписывала их подробно, просто сказала, что это духи, которые населяют ее страну. Наверняка в Нормандии тоже есть подобная нечисть. А может быть, здесь водятся ведьмы? Томас опять постучал по дереву. Его мать твердо верила в ведьм, а отец объяснял сыну, что, если заблудишься, следует прочитать «Отче наш». Сам священник верил в то, что ведьмы охотятся за потерявшимися детьми, а позже, гораздо позже, рассказал Томасу, что ведьмы вызывают дьявола, читая «Отче наш» наоборот. Томас с мальчишеской дерзостью попытался тогда повторить это заклинание, хотя, по правде говоря, так и не осмелился прочесть молитву полностью, от начала до конца. Точнее, от конца до начала. Однако навык сохранился... «Olam a son arebil des» — так начиналась молитва «Отче наш» наоборот, разумеется, на церковной латыни, и Хуктону до сих пор удавалось выговорить всю эту тарабарщину, включая такие словечки, как «temptationem» и «supersubstantialem». Разумеется, не полностью: а вдруг стоит ее договорить, и в клубах дыма, с запахом серы, полыхая пламенем очей, явится на черных крыл ах ночи сам дьявол.

— Что ты там бормочешь? — спросил Робби.

— Пытаюсь произнести supersubstantialem задом наперед, — сказал Томас.

Шотландец хихикнул.

— Ну и странный ты малый, Томас.

— Melait nats bus repus, — сказал Томас.

— Это по-французски? — осведомился Дуглас. — Давно собирался выучить этот язык.

— Обязательно выучишь, — заверил его Томас.

И тут, углядев наконец между деревьев огни, они умолкли и стали осторожно подниматься по длинному, поросшему буками склону к высившемуся над Эвеком гребню.

Из узких бойниц манора не пробивалось ни огонька. Ясный холодный свет луны поблескивал на затянутой зеленой ряской поверхности рва, блестевшей как лед. Хотя кто знает, возможно, это и был лед. Бледная луна отбрасывала черную тень на поврежденный угол башни, тогда как отблеск костра падал на дальнюю сторону манора, подтверждая догадку Томаса насчет того, что основное внимание осаждающих приковано к противоположной стороне здания, где находится вход. Он предположил, что люди графа выкопали траншеи и держали ворота под прицелом арбалетов, не позволяя осажденным вырваться из ловушки там, где имелся мост. Вспомнив, как били арбалеты со стен Ла-Рош-Дерьена, Томас поежился. Холод пробирал их до костей. «Скоро, — подумал Хуктон, — роса превратится в иней, высеребрив весь мир». Как и Робби, он надел под кольчугу и кожаный подкольчужник шерстяную рубашку, а сверху накинул плащ, но все равно дрожал от холода, с тоской вспоминая покинутое ущелье, где горел костер.

— Я никого не вижу, — сказал Дуглас.

Томас упорно продолжал высматривать часовых. Может быть, холод держит всех под крышей? Он внимательно изучил тени рядом с затухающими кострами, проследил, нет ли движения в темноте вокруг церкви, но так никого и не увидел. Несомненно, часовые находятся на осадных позициях напротив входа в манор, но ведь они, наверное, следят и за тем, не попытается ли кто из защитников выскользнуть тайком из осажденной крепостишки через окошко. Только вот кто решится переплыть ров в такую холодную ночь? А осаждающие наверняка уже устали, и их бдительность притупилась.

Томас заметил, что облако с посеребренным краем подплывает все ближе к луне.

— Когда облако накроет луну, — сказал он Робби, — мы пойдем.

— И да благословит Господь нас обоих, — горячо произнес Дуглас, перекрестившись.

Облако, словно нарочно, еле ползло, но наконец прикрыло луну, погрузив только что мерцавшие серебром окрестности в серый сумрак. Правда, свет, пусть скудный и слабый, еще сохранялся, но на то, что ночь станет еще темнее, Томас не надеялся. Он встал, отряхнул с плаща веточки и направился к деревне по тропке, протоптанной по восточному склону, как полагал молодой человек, свиньями, нагуливавшими в лесах жир на плодах бука. Ему вспомнилось, как в Хуктоне свиньи рыскали по прибрежной гальке, пожирая рыбьи головы. Его матушка всегда утверждала, что свинина от этого приобретает рыбный привкус. Она называла такую свинину рыбным беконом и всегда говорила, что вот в ее родном Уилде, что в графстве Кент, свинина что надо, потому как свиньи жрут там не рыбью требуху, а буковые желуди.

Томас споткнулся о травянистую кочку и чуть не выругался. Стало темнее, возможно оттого, что они спустились ниже по склону. Вот так, с мыслями о свинине, они приблизились к деревне, и тут на Томаса нежданно-негаданно накатил страх. Да, часовых не видно, но вот как насчет собак? Стоит одной суке залаять в ночи, и пиши пропало. Им с Робби конец. Лука он с собой не захватил, хотя, если вдуматься, чем он ему поможет? Велика ли радость — пристрелить перед смертью чертову псину? Хорошо еще, что опять стало посветлее. Теперь тропу освещали лагерные костры, что позволяло друзьям идти уверенно, словно они были из этой деревни.

— Вот так ты и должен вести себя все время, — тихонько шепнул Томас своему спутнику.

— Как? — не понял Робби.

— Как в тех случаях, когда совершаешь набеги за границу.

— Черт, это ведь совсем другое. Мы захватываем скот, лошадей и уносим ноги.

Оказавшись среди землянок, они умолкли. Из одной халупы доносился звучный храп, потом где-то рядом заскулила собака. Но, слава богу, не залаяла. Какой-то малый, не иначе как часовой, охранявший находившихся внутри, сидел на пороге хижины, но при этом спал так же крепко, как и его товарищи. Легкий ветерок колыхал ветки в саду у церкви, вода в речушке с плюханьем переливалась через маленькую запруду рядом с мельницей. В одном из домов послышался тихий женский смех, а потом несколько голосов затянули песню. Мелодия была Томасу незнакома, но сама песня пришлась кстати, ибо заглушила скрип калитки, ведущей на церковный двор. У церквушки имелась маленькая деревянная колоколенка, и Томас слышал вздохи обдувавшего колокол ветра.

— Это ты, Жорж? — послышалось с церковного крыльца.

— Non, — произнес Томас более отрывисто, чем хотел, и это заставило воина выступить из черной тени арки.

Решив, что нарвался на неприятности, Хуктон заложил руку за спину, нащупывая рукоять кинжала.

— Прошу прощения, мсье. — Караульный принял Томаса за командира, может быть, даже за дворянина. — Я ожидал сменщика, мсье.

— Он, наверное, еще спит, — сказал Томас.

Боец потянулся и широко зевнул.

— Этим ублюдкам только бы дрыхнуть.

Во мраке часовой казался всего лишь тенью, но Томас чувствовал, что это здоровенный детина.

— А здесь холодно, — продолжил часовой. — Господи, ну и мороз сегодня. А Ги и его люди вернулись?

— Одна из их лошадей потеряла подкову, — сказал Хуктон.

— Так вот оно что! А я-то думал, что они застряли в той таверне, Сен-Жермене. Христос и его ангелы, там подает такая девица! Одноглазая чертовка. Ты видел ее?

— Пока нет.

Томас все еще сжимал рукоять миреркорда — «кинжала милосердия», прозванного так за то, что с помощью этого оружия выбитых из седла рыцарей и ратников избавляли от последних страданий. Клинок был тонким и достаточно гибким, чтобы скользнуть между сочленениями доспехов и пронзить плоть под ними, но Хуктону не хотелось пускать его в ход. Этот часовой ничего не заподозрил, и единственная его вина состояла в том, что парню хотелось подольше поговорить.

— А церковь открыта? — спросил Томас часового.

— Конечно. Почему бы и нет?

— Нам нужно помолиться.

— Должно быть, нечистая совесть заставляет людей молиться ночью, а? — дружелюбно заметил француз.

— Слишком много развелось одноглазых девиц, — сказал Томас.

Робби, не знавший французского, стоял, отвернувшись в сторону, и пялился на большую черную тень, отбрасываемую пушкой.

— Грех, стоящий покаяния, — хихикнул ратник, а потом вытянулся. — Вы не подождете здесь, пока я разбужу Жоржа? Я мигом.

— Можешь не торопиться, — великодушно сказал Томас, — мы пробудем здесь до рассвета. Пусть Жорж поспит, мы с приятелем покараулим.

— Да ты настоящий святой, — заявил караульный, забрал с крыльца свое одеяло и, от души пожелав им доброй ночи, ушел.

Томас, спешивший к крыльцу, задел по дороге пушку, и она громко звякнула. Юноша замер, ожидая оклика, но все было спокойно. Шум никого не переполошил.

Робби, пригнувшись, следовал за другом. Тьма на крыльце была просто кромешная, но, пошарив руками, они обнаружили полдюжины пустых бочонков. От них разило тухлыми яйцами, и Томас догадался, что раньше там находился черный порох. Он шепотом пересказал Робби суть разговора с часовым.

— Но вот чего я не знаю, — сказал лучник, — так это станет он будить Жоржа или нет. Мне думается, что нет, но я могу и ошибиться.

— И за кого он нас принял?

— За двух ратников, наверное, — ответил Томас.

Он отпихнул пустые бочонки в сторону, потом встал и нашарил веревку, поднимавшую засов церковной двери. Открыв ее, Хуктон поморщился от скрипа давно не смазывавшихся петель. По-прежнему ничего видно не было, но в церкви царил тот же кислый едкий дух, что исходил от пустых бочонков.

— Нам нужен какой-нибудь свет, — прошептал Томас.

Постепенно его глаза приспособились к мраку, и он увидел слабый, едва уловимый проблеск света из большого восточного окна над алтарем. Даже маленькая свечка, всегда горящая у святилища, где хранят облатки, была погашена, ибо держать открытый огонь в одном помещении с порохом слишком опасно. Сам порох Томас нашел достаточно легко, наткнувшись сразу за дверью на сложенные пирамидой бочонки. Их было никак не меньше четырех десятков, каждый величиной примерно с ведро для воды, и Томас догадался, что для одного выстрела из пушки требуется пара таких бочонков. Скажем, три или четыре выстрела в день? Если так, то здесь хранится запас пороха на две недели.

— Нам нужен свет, — сказал он снова, повернувшись, но Робби не отозвался. — Где ты? — прошипел Томас и снова не дождался ответа.

Тут он услышал глухой звук задетого сапогом пустого бочонка и увидел, как тень Робби мелькает в неверном лунном свете. Рядом было кладбище.

Томас ждал. Лагерный костер тлел недалеко от живой терновой изгороди, не подпускавшей скот к деревенскому погосту, и лучник углядел скорчившуюся над этим огнем тень. Неожиданная вспышка, яркая, как летняя молния, заставила Робби отпрянуть, и даже Томас, находившийся гораздо дальше, ненадолго ослеп. Сердце его замерло, ибо юноша ожидал услышать вслед за этим сигнал тревоги, но услышал лишь скрип церковной калитки да шаги возвращавшегося шотландца.

— Я воспользовался пустым бочонком, — сказал Робби, — только вот он оказался не таким пустым, как мне думалось. Наверное, этот чертов порох въелся в древесину.

Он стоял на крыльце, держа в руках пустой бочонок, которым зачерпнул угольки. Остаток пороха вспыхнул, обжег ему брови, и теперь пламя прыгало внутри.

— Что мне с ним делать? — спросил шотландец.

— Христос! — Томас представил себе, как взорвется церковь. — Отдай его мне! — крикнул он, выхватил из рук товарища уже горящий бочонок и швырнул его в просвет между двумя штабелями таких же, только полных пороха. — А теперь бегом отсюда! Скорее!

— Ты не видел церковную кружку? — спросил Робби. — Раз уж мы собрались разнести эту церковь в пух и прах, то почему бы не прихватить заодно и церковную кружку?

— Идем! — заорал Томас и за рукав потащил друга к выходу.

— Ну не глупо ли это, добру пропадать! — протестовал шотландец.

— Какая, к черту, церковная кружка? — взревел лучник. — В деревне полно солдат, идиот!

Они побежали, петляя между могилами, промчались мимо покоившейся на деревянной станине пушки, перемахнули забор, заполнявший разрыв живой терновой изгороди, и, уже не заботясь о том, что производят шум, рванули мимо разобранной баллисты. Залаяли разом две собаки, к ним присоединилась третья. Перед входом в одну из больших палаток появился встревоженный человек.

— Qui va la?[21] — крикнул он и взялся за рычаг своего арбалета, но Томас и Робби уже промчались мимо него и выбежали в поле, спотыкаясь о комковатый дерн. Луна вышла из-за облака, и в ее свете Томас увидел, что выдыхает облачка пара.

— Halte![22] — крикнул воин.

Томас и Робби остановились. Не потому, что человек отдал им этот приказ, но потому, что все вокруг озарило красное сияние. Друзья повернулись и вытаращили глаза, а окликнувший их часовой тут же забыл и о них, и обо всем на свете. Ибо ночь стала багровой.

Томас сам не знал, чего ожидал. Выброса пламени, который достигнет небес? Громового удара, который сотрясет землю? Шум, однако, оказался хоть и мощным, но не оглушительным, словно вздох великана, и тихо расцветающее пламя брызнуло из окон церкви, как будто внутри отворились врата ада и неф наполнился потусторонним огнем. Однако это багровое зарево светилось один лишь миг: потом крыша церкви приподнялась, съехала в сторону, и Томас отчетливо увидел, как расходятся, точно под ножом мясника, черные стропила.

— Господи Иисусе! — выдохнул он.

— Силы небесные, — прошептал Робби, вытаращив глаза.

Пламя, дым и раскаленный воздух бушевали над котлом оставшейся без крыши церкви, а бочки продолжали взрываться одна за другой, причем каждая выбрасывала новую яростную волну пара и огня. Томас с Робби, не будучи пушкарями, понятия не имели о том, что порох нуждается в перемешивании, потому что при перевозке смесь расслаивается: более тяжелая селитра опускается на дно бочонка, а толченый древесный уголь, будучи полегче, остается наверху. Из-за этого большая часть пороха загоралась постепенно, но с каждым взрывом оставшийся порох перемешивался все сильнее, отчего следующий взрыв был еще яростней и ужасней.

Все до единой собаки в Эвеке лаяли или выли, все до единого люди: мужчины, женщины и дети — повскакали с постелей и уставились на адское зарево.

Грохот взрывов прокатился по полям, отдался эхом от стен манора и переполошил сотни птиц, взлетевших со своих насестов. Обломки плюхнулись в ров, взметнув осколки тонкого льда с острыми краями, которые отражали огонь, так что казалось, будто манор окружен озером вспыхивающего пламени.

— Иисус, — с трепетом пробормотал Робби, а потом оба друга припустили к поросшему буками склону.

Уже когда они поднимались по тропе вверх, к гребню, Томаса вдруг разобрал смех.

— Я отправлюсь за это в ад, — с трудом выговорил он, сотрясаясь от хохота и одновременно пытаясь перекреститься.

— За сожжение церкви? — ухмыльнулся Робби, в глазах его отражались полыхающие огни. — Да видел бы ты, что мы сделали с обителью Черных Каноников в Хексэме! Боже правый, уже за одно это половине Шотландии гореть в аду!

Они еще немного понаблюдали за заревом, а потом повернулись и скрылись под темным пологом леса. Близилось утро, и бледный, словно смерть, свет уже окрашивал кайму восточного горизонта.

— Нам нужно забиться поглубже в лес, — сказал Томас. — Забиться поглубже и как следует спрятаться.

Едва занялась заря, началась охота. Эвек все еще накрывала дымовая завеса, но граф Кутанс уже послал двадцать всадников со сворой гончих на поиски людей, уничтоживших его пороховой запас. К счастью для беглецов, день выдался холодный, земля промерзла, так что все запахи быстро улетучивались.

На следующий день крайне обеспокоенный граф бросил на мятежный манор все свои силы. Его люди изготовили габионы — плетеные ивовые клети, наполненные землей и камнями, — и вознамерились засыпать ими ров, преодолеть его и взять штурмом неприятельские ворота. И это, окажись они по ту сторону рва, было бы не так уж сложно, ибо подъемный мост, перекрывавший в поднятом состоянии арочный проем, убрали еще в начале осады и теперь вход преграждал лишь низкий каменный завал.

Советники графа говорили ему, что габионов изготовлено недостаточно, что ров оказался глубже, чем думали поначалу, что Венера на подъеме, а Марс в упадке, — одним словом, ему следует подождать, когда звезды станут к нему благосклонны, а гарнизон защитников еще более оголодает и будет в более отчаянном положении. Однако взбешенный граф, несмотря на все предостережения, приказал начать штурм, и его люди сделали все возможное. Пока они катили габионы ко рву, им ничто не грозило, ибо наполненные землей корзины надежно защищали от арбалетных стрел. Но едва габионы полетели в ров, шестеро укрывавшихся за завалом, возведенным на месте подъемного моста, арбалетчиков мессира Гийома получили возможность стрелять в нападавших. У графа имелись собственные арбалетчики, которых прикрывали люди с павезами — огромными, в рост человека, подставными щитами, — но вот те, кто сбросил в ров габионы, остались без прикрытия, и восемь человек погибли, прежде чем остальные сообразили, что ров действительно слишком глубок, а габионов и правда недостаточно. Два щитоносца и арбалетчик получили серьезные ранения, и лишь после этого граф признал, что впустую теряет время, и отозвал атакующих назад. Потом он проклял мессира Гийома и напился.

А вот у Томаса с Робби все было в порядке. На следующий день после взрыва в церкви Томас подстрелил оленя. День спустя Дуглас, приметив у живой изгороди мертвого зайца, решил подобрать его и обнаружил там силки, установленные, видимо, кем-то из бывших арендаторов мессира Гийома — то ли сбежавших, то ли убитых. Робби промыл силки в реке, установил у другой живой изгороди и уже наутро вынул оттуда добычу.

Друзья не осмеливались спать на одном и том же месте две ночи подряд, но кругом было полно разоренных ферм, так что с этим затруднений не возникало. Большую часть следующей недели они провели южнее Эвека, где долины были глубже, холмы круче, а леса гуще. Прятаться там не составляло труда, а потому юноши начали осуществлять свой замысел, превращая осаду в кошмар для графа и его подручных.

В лагере осаждавших начали рассказывать истории о высоком, одетом в черное человеке на бледном коне, чье появление всегда влекло за собой чью-то смерть. Причиной смерти была длинная английская стрела, однако у всадника не имелось никакого лука, только посох, увенчанный черепом оленя. Все, разумеется, прекрасно знали, кто имеет обыкновение разъезжать на коне бледном и что означает череп на шесте. Мужчины, видевшие всадника, делились впечатлениями с женщинами, те бежали со своими страхами к капеллану, а капеллан — к графу. Граф объявлял все россказни о черном всаднике бредом, но от трупов ему было не отмахнуться. Четыре брата, прибывшие из далекого Лиона и поступившие к нему на службу, чтобы заработать деньги, собрали свои пожитки и уехали. Остальные пригрозили, что последуют их примеру. Лагерь под Эвеком облюбовала Смерть.

Капеллан графа, заявив, что люди поддались наваждению, лично отправился на юг, в опасную зону, где долго распевал молитвы, кропя все вокруг святой водой. Поскольку ничего дурного с ним не случилось, граф объявил Смерть на бледном коне выдумкой, а всех, кто верит в эту выдумку, назвал дураками, однако уже на следующий день потерял еще двух человек. Правда, на сей раз не к югу, а к востоку от лагеря.

Среди воинов упорно ходили слухи, обраставшие при пересказе все новыми подробностями. Очень скоро таинственному всаднику стали приписывать решительно все невзгоды, даже если при этом его никто не видел. Если у кого-то спотыкалась лошадь, если вдруг женщина проливала похлебку или рвалась арбалетная тетива, во всем этом винили призрак на бледном скакуне. Уверенность осаждающих поколебалась. Повсюду шептались об обреченности, проклятии и тому подобном. Еще шестеро ратников дезертировали и отправились на юг поискать новую службу в Гаскони. Оставшиеся роптали, говорили, что это дело рук дьявола, и что бы ни затевал граф де Кутанс, поднять дух своих людей ему не удавалось. Он хотел было вырубить ближайшие деревья, чтобы помешать таинственному врагу лучников обстреливать лагерь, но оказалось, что лес слишком густой, а топоров недостаточно. Затею пришлось бросить, а стрелы продолжали лететь. Он послал письмо епископу Канскому и получил от него написанное на куске пергамента благословение, но на зловещего всадника в черном плаще оно не оказало ни малейшего воздействия. В результате граф, искренне считавший, что делает богоугодное дело и его поражение станет чуть ли не посрамлением Всевышнего, решил обратиться за помощью к заинтересованной стороне, то есть к самому Богу.

Он написал в Париж.

* * *

Луи Бессьер, кардинал-архиепископ Ливорно, города, который он и видел-то всего раз в жизни, по пути в Рим (возвращался кардинал в объезд, лишь бы только не попасть в Ливорно во второй раз) медленно прогуливался по набережной Орфевр на острове Сите в Париже. Двое слуг шли впереди, расчищая путь кардиналу, похоже, не удостаивавшему внимания худощавого, аскетического вида священника, который, однако, упорно и настойчиво пытался с ним поговорить. Вместо этого Бессьер внимательно рассматривал товары, предлагаемые золотых дел мастерами. Их лавки тянулись вдоль набережной, которая так и называлась: набережная Ювелиров. Рубиновое ожерелье восхитило кардинала настолько, что он уже хотел было приобрести украшение, но потом, обнаружив в одном из камней изъян, печально вздохнул и направился дальше.

— Тонкая работа! — воскликнул прелат при виде серебряной солонки, украшенной четырьмя вставками из цветной эмали — голубой, красной, желтой и черной.

Там были запечатлены сцены сельской жизни. Первая картина изображала пахаря, вторая — сеятеля, третья — жницу, а четвертая — едоков, сидевших за столом перед пышным свежим караваем.

— Изысканная вещь! — восхитился кардинал. — Посмотри, разве это не прекрасно?

Бернар де Тайллебур не удостоил солонку взгляда.

— Дьявол не устает чинить нам препоны, — сердито проворчал он.

— Бернар, дьявол никогда не дремлет, он вечно строит против нас свои гнусные козни, — назидательно промолвил кардинал. — Такова уж его природа. Представь себе, какой беспорядок воцарился бы в мире, вздумай враг рода человеческого прекратить этим заниматься.

Он любовно провел рукой по солонке, пробегая пальцами по изящным эмалевым медальонам, но потом решил, что форма изделия далека от совершенства, а декор грубоват. Улыбнувшись владельцу лавки, прелат вернул вещицу на стол и продолжил путь.

Сена искрилась в лучах яркого солнца, дарившего этому дню приятное, совсем не зимнее тепло. Безногий калека с деревянными брусками на культях, раскачиваясь на коротких костылях, бросился через дорогу и протянул епископу грязную руку. Слуги схватились за палки.

— Нет, нет! — возразил кардинал и полез в кошелек за монетами. — Благословение Господа на тебе, сын мой, — промолвил он.

Кардинал Бессьер любил раздавать милостыню, любил видеть выражение благодарности на лицах бедняков, а еще больше ему нравилось их облегчение, когда он отзывал слуг, уже занесших палки, за долю мгновения до того, как они эти палки должны были пустить вход. Иногда такой приказ запаздывал, и это тоже ему нравилось. Но сегодня день выдался теплый, солнечный, украденный у серой зимы, и Бессьер пребывал в добром расположении духа.

Пройдя мимо таверны «Золотой башмак», где обычно собирались писцы, нотариусы и прочие крючкотворы, он свернул в сторону от реки, в паутину переулков, опутывавших комплекс строений королевского дворца. Ввиду близости парламента по узким, темным улочкам, словно крысы, шныряли многочисленные законники. Кардинал любил этот путаный лабиринт строений: ему всякий раз казалось, будто то ли он гуляет здесь впервые, то ли вдруг все тут волшебным образом переменилось.

Неужели эта прачечная всегда находилась там? И почему он никогда не замечал той пекарни? И, уж конечно, тут, рядом с отхожим местом, всегда стояла мастерская по изготовлению лютней. Меховщик вывесил выделанные медвежьи шкуры, и прелат остановился, чтобы попробовать товар на ощупь.

Де Тайллебур продолжал что-то нудить, но кардинал пропускал его бормотание мимо ушей.

За лавкой меховщика находилась сводчатая арка, охраняемая одетыми в голубое с золотом воинами в сверкающих нагрудниках и шлемах с плюмажами. Они были вооружены грозного вида алебардами. Прохожие старались к ним не приближаться, но при виде кардинала воины поспешно расступились и поклонились. Бессьер снисходительно махнул им рукой, подразумевая благословение, и проследовал по сырому проходу во внутренний двор. Здесь уже были королевские владения, но придворные короля кланялись Луи Бессьеру с подобающим почтением. Ведь он был не просто кардиналом, а легатом апостолического престола, представителем Папы Римского при королевском дворе Франции. Фактически Бессьер являлся послом Господа и, надо отдать ему должное, вполне соответствовал этой роли. То был рослый, крепкий, внушительного вида мужчина, способный внушить уважение к себе, даже не будь на нем алой кардинальской мантии. Бессьер обладал приятной внешностью, что тешило его самолюбие, хотя перед окружающими он и притворялся, будто чужд подобной суеты. В конце концов, кардиналу-архиепископу оставалось взойти только на одну ступеньку, чтобы приблизиться к величайшему из земных престолов, а Бернар де Тайллебур казался ему человеком незначительным, не из тех, кто может помочь достичь того, чего Бессьер так страстно домогался — папской тиары.

Лишь когда они покинули внутренний двор и поднимались по лестнице в Сент-Шапель, уставший кардинал удостоил доминиканца своего внимания.

— Расскажи мне о своем слуге, — прервал де Тайллебура Бессьер. — Слушался он тебя?

Священнику, прерванному столь неожиданно и бесцеремонно, потребовалось несколько секунд, чтобы собраться с мыслями. Потом доминиканец кивнул:

— Он повиновался мне во всем.

— И выказывал смирение?

— Он прилагал к этому все усилия.

— Ага! Значит, у него еще осталась гордыня?

— Гордыня глубоко в нем укоренилась, — сказал де Тайллебур, — но он борется с ней.

— И что, слуга не пытался сбежать?

— Нет, ваше высокопреосвященство.

— Стало быть, он сейчас здесь, в Париже?

— Конечно, — резко ответил доминиканец, но, спохватившись, сменил тон. — Мой слуга находится в мужской обители, ваше высокопреосвященство, — добавил он смиренно.

— Я думаю, может, стоит снова показать ему подземелье, — предложил кардинал, неспешно направляясь к алтарю.

Он любил Сент-Шапель, любил свет, струившийся между двумя изящными колоннами. Это место казалось ему настолько близким к Небесам, насколько это возможно на земле, ибо оно было насыщено красотой, всепоглощающим великолепием и чарующей благодатью. Бессьер пожалел, что не приказал призвать хор, ибо звуки голосов евнухов, воспаряющие к высоким каменным сводам часовни, могли привести в состояние, близкое к экстазу. Священнослужители, знавшие, что привело сюда кардинала, спешили к высокому алтарю.

— Мне все-таки думается, — продолжил он, — что некоторое время, проведенное в подземелье, побуждает человека ревностнее искать милости Господа.

Де Тайллебур покачал головой.

— Он уже был здесь, ваше высокопреосвященство.

— Приведи его снова. — Теперь голос кардинала звучал сурово. — Покажи ему инструменты. Покажи ему кого-нибудь на дыбе или под огнем. Дай ему понять, что ад не ограничивается царством Сатаны. Но сделай это сегодня. Нам, может быть, придется отослать вас обоих прочь.

— Отослать нас прочь? — удивился доминиканец.

Кардинал не стал вдаваться в объяснения, а просто опустился на колени перед высоким алтарем и снял свою алую шапку. Он редко и лишь при крайней необходимости обнажал голову на публике, ибо с неудовольствием сознавал, что лысеет, однако сейчас без этого было не обойтись. Один из священнослужителей открыл под алтарем раку, извлек пурпурную подушечку с кружевной оборкой и золотистыми кистями и подал ее кардиналу. На подушечке лежал венок. Венок этот был настолько старый, хрупкий, почерневший и ломкий, что кардинал, потянувшись к нему, затаил дыхание. Казалось, остановилась сама земля, замерли небеса и мертвая тишина пала на мир, когда он трепетными руками поднял эту столь легкую, почти невесомую, шипастую «корону».

То был терновый венец.

То был тот самый венец, который побывал на челе Иисуса и шипы которого напитались Его кровью, и когда кардинал поднес святыню к губам, глаза его наполнились слезами. Веточки, сплетенные в колючий обруч, были длинными, тонкими и невероятно хрупкими, однако колючки были острыми — такими же острыми, как и в тот день, когда их водрузили на голову Спасителя и кровь оросила Его святой лик.

Высоко подняв венец обеими руками, кардинал, в который уже раз подивившись его легкости, возложил его на свои редеющие волосы, молитвенно сложил руки и устремил взор на золоченый алтарный крест.

Он знал, что духовенство Сент-Шапели не одобряет его обыкновения являться сюда и надевать терновый венец. Здешний священник даже обратился с жалобой к архиепископу Парижа, а тот пожаловался королю, но Бессьер все равно пришел, ибо считал, что обладает таким правом. Он являлся представителем Папы, а Франция остро нуждалась в поддержке Святого престола. Англия держала в осаде Кале, Фландрия вела войну на севере, вся Гасконь присягнула в верности Эдуарду Английскому, а Бретань снова подняла мятеж против своего законного герцога и была наводнена английскими лучниками. Франция подверглась разбойному нападению, и только Папа мог убедить властителей христианского мира прийти ей на помощь.

Что он, скорее всего, и делает, ибо сам является французом. Климент родился в Лимузине и был канцлером Франции до того, как оказался избранным на престол Святого Петра и обосновался в великом папском дворце в Авиньоне. Другое дело, что там, в Авиньоне, Климент прислушивался к римлянам, пытавшимся убедить его вернуть папскую резиденцию в Вечный город. Они перешептывались, плели интриги, снова и снова составляли заговоры, и Бессьер боялся, что однажды Климент поддастся на эти уговоры.

Но если Папой станет Луи Бессьер, то уж ни о каком возвращении Святого престола в Рим не будет и речи. Рим — это руины, грязная сточная канава, окруженная сворой мелких, вечно грызущихся между собой государств. Разве может наместник Господа на земле чувствовать себя спокойно в подобном окружении? Авиньон, конечно, место куда более надежное, но и он не идеален, ибо сам город и его окрестности входят во владения неаполитанского короля. По глубокому убеждению Луи Бессьера, Папе не к лицу быть чьим-то арендатором или, упаси Господи, вассалом. Да и вообще, не пристало Святому Отцу, главе всех христиан, жить в каком-то захолустном городишке. Рим некогда правил миром, так что сам титул Папы изначально неотделим от Рима, но Авиньон?

Кардинал, с невесомыми терниями на челе, поднял взор к алтарному витражу и изображением страстей Господних. Уж он-то знал, какой город заслуживает Святого престола. Только один, один во всем христианском мире. И Луи Бессьер не сомневался в том, что, став Папой, он сумеет убедить короля Франции уступить ему остров Сите. Таким образом, трудами и усердием Луи Бессьера центр христианства переместится на север, а папская власть возвысится пуще прежнего, обретя новое пристанище.

Этот дворец станет его домом, собор Парижской Богоматери — его новым собором Святого Петра, эта великолепная Сент-Шапель — его личной часовней, а этот терновый венец — его собственной реликвией. Может быть, думал он, стоит вделать эти колючки в папскую тиару?

Бессьеру понравилась эта мысль, и он представил себя молящимся здесь, в своем личном храме, на своем личном острове. Золотых дел мастера и нищие, законники и шлюхи, владельцы прачечных и изготовители лютен переберутся за мосты, в собственно Париж, а остров Сите станет святым местом. И, уж конечно, наместник Христа будет пользоваться постоянной поддержкой короля Франции, что поспособствует распространению истины, искоренению неверия и воцарению Господнего мира.

Но как стать Папой? Не меньше дюжины кардиналов мечтали стать преемниками Климента, но из всех соперников один лишь Бессьер знал о Вексиях. О том, что они некогда владели Святым Граалем и, может быть, владеют им до сих пор.

Вот почему он посылал де Тайллебура в Шотландию. Доминиканец вернулся с пустыми руками, но кое-что разузнал.

— Значит, ты не думаешь, что Грааль в Англии? — спросил его Бессьер тихонько, чтобы священнослужители Сент-Шапель не могли подслушать их разговор.

— Он может быть спрятан там, — угрюмо промолвил де Тайллебур, — но в Хуктоне его точно нет. Ги Вексий обшарил там все еще в первый раз. Мы повторили поиски, но снова ничего не нашли.

— Ты по-прежнему думаешь, что мессир Гийом забрал его в Эвек?

— Я думаю, что это возможно, ваше высокопреосвященство, — ответил доминиканец. — Маловероятно, — уточнил он, — но не исключено.

— Осада проходит неудачно. Я ошибся в отношении де Кутанса. Графу обещано, что если он захватит Эвек ко дню Святого Петра, то срок его пребывания в чистилище сократится на тысячу лет, но у него не хватает пыла, чтобы захватить это разбойничье гнездо. Ну а что там с этим незаконнорожденным сыном?

Де Тайллебур отмахнулся.

— Да что о нем говорить, пустое место! Этот малый сомневается в самом существовании Грааля. У него одно желание — быть солдатом.

— Лучником, ты говорил?

— Лучником, — подтвердил де Тайллебур.

— Думаю, на его счет ты сильно заблуждаешься. Де Кутанс в письме сообщает, что ему чинит препоны некий лучник. Какой-то лучник, стреляющий длинными стрелами, которые в ходу у англичан.

Доминиканец промолчал.

— Один-единственный лучник, — не унимался кардинал, — который, по всей вероятности, уничтожил у Кутанса весь запас черного пороха. Весь порох, какой вообще был в Нормандии. В случае надобности его придется теперь везти из Парижа.

Бессьер снял венец с головы, положил его на подушечку. И медленно, благоговейно прижал указательный палец к одному из шипов. Клирики часовни подались вперед: они боялись, как бы кардинал не попытался похитить одну из колючек, но он лишь пустил себе кровь. Когда острый шип проколол кожу, Бессьер поморщился, поднес палец ко рту и пососал. На пальце красовался массивный золотой перстень, в котором под большим рубином был укрыт шип, украденный им восемь месяцев назад. Время от времени, уединившись в опочивальне, Бессьер царапал лоб этой колючкой и воображал себя наместником Господа на земле. А ключом к осуществлению его заветного желания был Ги Вексий.

— Что тебе следует сделать, — сказал он де Тайллебуру, когда вкус крови исчез, — так это снова показать Ги Вексию подвал, чтобы напомнить ему, какой ад ожидает этого человека, если он нас подведет. А потом отправляйтесь вместе с ним в Эвек.

— Вы хотите послать Вексия в Эвек? — Де Тайллебур не сумел скрыть своего удивления.

— Он безжалостен и жесток, — сказал кардинал, уже встав и надевая шапку, — и ты говорил мне, что это наш человек. Поэтому мы не пожалеем денег, мы дадим ему черный порох и достаточно людей, чтобы сокрушить Эвек и доставить изменника Гийома в наше подземелье.

Бессьер проводил взглядом терновый венец, который возвращали в дарохранительницу, и подумал, что скоро сможет поместить в эту часовню, в это вместилище славы и величия, еще более благословенную святыню. В его распоряжении будет сокровище, которое возведет его на престол Святого Петра и повергнет к его стопам весь христианский мир со всеми его богатствами.

Он получит Грааль.

* * *

Томас и Робби оба порядком провоняли: их одежда стала заскорузлой от грязи, в кольчугах застряли прутики и прошлогодние листья, а давно не стриженные, спутанные, сальные волосы походили на вороньи гнезда. По ночам друзья дрожали от пробиравшего до костей холода, но зато дни они проводили просто замечательно, играя в темных долинах и густых зарослях близ Эвека в опасную игру со смертью. Робби, закутавшись в черный плащ, с черепом на палке скакал на бледном коне, заманивая людей Кутанса под выстрелы Томаса. В живых оставались лишь немногие, ибо густые леса не только позволяли, но даже вынуждали его стрелять с близкого расстояния. Эта игра живо напоминала Хукто-ну песни, которые любили петь лучники и которые пересказывали у костров женщины. Трубадуры никогда не исполняли таких песен, ибо в них рассказывалось об изгое и разбойнике по имени Робин. То ли Робин Гуд, то ли Гьюд, то ли еще как-то, точно Томас не знал. Однако ему было известно, что этот Робин был англичанином, настоящим героем, лет двести назад наводившим своими стрелами страх на тогдашних английских лордов, которые в ту пору сплошь были французами. Отважный парень использовал против них английское оружие, боевой лук, и нынешняя знать, надо думать, считала эти истории вредными, поэтому трубадуры никогда не исполняли их в манорах и замках. Томас порой думал, что неплохо бы записать их самому, только вот он никогда не писал по-английски. Все книги, которые когда-либо попадали в руки молодого Хуктона, были на латыни или французском. Но почему бы не поместить под обложку и баллады о Робин Гуде? Иногда холодными ночами, когда они ежились в каком-нибудь с трудом найденном временном прибежище, он рассказывал истории Робби, но шотландцу они казались скучными.

— Я предпочитаю истории о короле Артуре, — сказал он как-то.

— У вас в Шотландии их рассказывают? — изумился Томас.

— Ну конечно рассказывают, — ответил Робби. — Как же иначе? Артур, он ведь был шотландцем.

— Да будет тебе чушь пороть! — возмутился Хуктон.

— Он был шотландцем, — настаивал его друг, — и он убивал чертовых англичан.

— Король Артур был англичанином, — сказал Томас, — и, скорее всего, в жизни не слышал ни о каких чертовых шотландцах.

— Иди ты в ад, — огрызнулся Дуглас.

— Я тебя первым туда спроважу.

Томас сплюнул и подумал, что если он когда-нибудь запишет истории про Робин Гуда, то обязательно отправит легендарного лучника на север, поддеть несколько шотландцев на честные английские стрелы.

На следующее утро им обоим было стыдно за свою несдержанность.

Это потому, что я голодный, — сказал Робби. — Я всегда становлюсь вспыльчивым, если проголодаюсь.

— Да ты вечно голодный, — возразил Томас.

Шотландец расхохотался, потом закинул седло на белую лошадь. Животное поежилось. Оба коня питались скудно и сильно ослабли, так что Томас с Робби старались не выезжать на открытую местность, где сытые, крепкие кони графа могли настигнуть их уставших скакунов. Хорошо еще, что холода пошли на убыль, но потом с запада, с моря, пригнало тучи, зачастили дожди, а пытаться стрелять в такую погоду — это лишь попусту гробить лук. Граф Кутанс наверняка начал надеяться на то, что святая вода его капеллана прогнала бледного коня из Эвека и тем самым спасла ему людей. Другое дело, что благословение, коль скоро оно имело место, коснулось и его врагов. Мало того, что обстрел прекратился из-за отсутствия пороха, так еще и луга вокруг манора подтопило так, что траншеи превратились в дождевые канавы, где осаждающие бродили по колено в слякотной воде. У лошадей начали гнить копыта, а люди не вылезали из хижин, дрожа от лихорадки.

Каждое утро на рассвете Томас и Робби сперва ехали в леса, к югу от Эвека: там, на той стороне манора, у графа не было никаких осадных сооружений, а только маленький караульный пост. Они останавливались на опушке и махали руками. На третье утро со стены помахали в ответ, но после этого, до тех пор пока не хлынули ливни, гарнизон никаких знаков не подавал. На следующее утро после того, как у них вышел спор о короле Артуре, Томас и Робби в очередной раз помахали защитникам манора, и на крыше появился человек. Он поднял арбалет и выстрелил высоко в воздух. Стрела не была нацелена на пост осаждающих, и те, если и проследили ее полет, ничуть этим не заинтересовались и не обеспокоились. А вот Томас приметил, что стрела упала на лугу, плюхнулась в лужу и скользнула в мокрую траву.

В тот день они не выезжали, терпеливо дожидаясь темноты, а едва пали сумерки, прокрались на луг и на четвереньках принялись шарить в густой мокрой траве среди старых коровьих лепешек. Времени на это ушла уйма, но наконец Робби нашел стрелу и обнаружил там вощеный пакет, обернутый вокруг короткого древка.

— Видишь? — сказал шотландец, когда они вернулись в свое укрытие и, дрожа, ежились рядом со слабым костром. — Это очень даже возможно.

Он указал на послание, обернутое вокруг стрелы. Чтобы заставить стрелу лететь, письмо прикрепили к древку хлопковой бечевкой, которая усела и стянулась так, что Томасу пришлось ее перерезать. Потом он развернул вощеный пергамент и поднес поближе к огню, чтобы прочесть накорябанные древесным углем слова.

— Это от мессира Гийома, — сказал Томас через некоторое время, — и он хочет, чтобы мы отправились в Кан.

— В Кан?

— И там мы должны найти, — Томас прищурился и поднес письмо с корявыми каракулями еще ближе к огню, — мы должны найти капитана по имени Пьер, или, по-нашему, Питер Виллеруа.

— Уж не Гадкий ли Питер? — вставил Робби.

— Нет, — возразил его товарищ, пристально всматриваясь в пергамент. — Корабль этого человека называется «Пятидесятница», а если его там не будет, мы должны поискать Жана Лапуйе или Ги Верго.

Томас держал послание настолько близко к огню, что оно начало темнеть и загибаться по краям, и последние слова он прочитал вслух, прямо с листа:

«Скажи Виллеруа, что „Пятидесятница“ должна быть готова к отплытию в день Святого Климента. Провизии надо взять столько, чтобы десяти пассажирам хватило до Дюнкерка. Ждите вместе с ним, мы встретимся с вами в Кане. Чтобы мы знали, что послание дошло, разожгите ночью огонь».

В ту ночь друзья разожгли в лесу костер. Горел он совсем недолго, ибо его вскоре потушил начавшийся ливень, но Томас был уверен, что в маноре огонь заметили.

На рассвете, усталые, промокшие и провонявшие, они вернулись в Кан.

* * *

Томас с Робби прочесали городские набережные, но нигде не было и следа Пьера Виллеруа или его корабля, «Пятидесятницы». Правда, хозяин таверны утверждал, что Виллеруа скоро будет тут.

— Он повез груз камня в Кабург, — объяснил он Томасу, — и сказал, что вернется сегодня или завтра, причем никакая непогода его не задержит. — Трактирщик с подозрением глянул на нечасто встречавшееся в здешних краях оружие. — Это и есть чертов английский лук?

— Охотничий лук из Аржентана, — небрежно пояснил Томас, и эта ложь вполне успокоила владельца таверны, ибо в каждой французской общине можно было найти нескольких человек, умевших обращаться с длинным луком. Другое дело, что их оказывалось так мало, что, когда дело доходило до битв, обагрявших склоны холмов благородной кровью, французские лучники просто ничего не могли поделать.

— Если Виллеруа сегодня вернется, — сказал трактирщик, — то вечером будет хлестать у меня вино.

— Покажешь мне его? — попросил Томас.

— Ты Пьера ни с кем не спутаешь, — рассмеялся француз, — он же великан, настоящий великан. Башка лысая, бородища такая, что в ней мышей разводить можно, а рожа вся в оспинах. Нет, старину Пьера ни с кем не спутаешь.

Рассудив, что по прибытии в Кан мессир Гийом будет торопиться и вряд ли захочет терять время, уговаривая шкипера взять лошадей на борт «Пятидесятницы», Томас весь день торговался, продавая двух скакунов, а к вечеру они с Робби вернулись в таверну, выручив хорошие деньги. Лысого детины с большой бородой не было и в помине, но поскольку шел дождь, они оба продрогли и, решив подождать, заказали себе похлебку из угря, хлеб и подогретое вино с пряностями Слепой музыкант, который наигрывал в углу таверны на арфе, принялся распевать баллады о рыбаках, тюленях и диковинных морских зверях, что поднимаются с океанского дна и воют на убывающую луну. Принесли ужин, и только Томас собрался приступить к еде, как крепкий мужчина со сломанным носом пересек полтаверны, остановился перед Томасом и, указав на его оружие, с решительным, даже задиристым видом заявил:

— Это английский лук.

— Это охотничий лук из Аржентана, — сказал Томас.

Он знал, насколько опасно носить такое приметное оружие, и прошлым летом, когда они с Жанеттой шли пешком из Бретани в Нормандию, снял тетиву и опирался на палку, как паломник на посох, но на сей раз проявил беспечность.

— Это просто охотничий лук, — как ни в чем не бывало повторил юноша и вздрогнул: похлебка из угря оказалась слишком горячей.

— Что нужно этому ублюдку? — поинтересовался Робби.

— Э, да ты англичанин! — воскликнул малый с перебитым носом.

— Я что, говорю как англичанин? — спросил Томас.

— А он как говорит? — Мужчина указал на Робби. — Или он язык проглотил?

— Мой друг шотландец.

— Ну да, конечно. А я, черт возьми, герцог Нормандский.

— Кто ты есть, — спокойно произнес Томас, — так это чертов пустомеля!

С этими словами Хуктон выплеснул миску с супом в лицо незнакомцу и пинком опрокинул на него стол.

— Бежим! — сказал он Робби.

— Бог свидетель, я вовсе не прочь подраться, — возразил шотландец.

Полдюжины находившихся в таверне приятелей человека со сломанным носом перешли в наступление, и Томас швырнул лавку им в ноги, обезвредив двоих, а Робби замахнулся мечом еще на одного.

— Они англичане! — верещал, лежа на полу, ошпаренный супом задира. — Чертовы островитяне!

Англичан в Кане ненавидели.

— Он называет тебя англичанином, — сказал Томас Робби.

— Да я ему эти слова в глотку забью! — взревел Дуглас, пнув ошпаренного в голову. Он припечатал другого по голове рукоятью меча и с шотландским боевым кличем на устах бросился на оставшихся.

Томас подхватил их пожитки, схватил лук и распахнул дверь.

— Давай! — закричал он.

— Это кто англичанин, я? Ах вы гады! — возмущенно орал Робби.

Его меч удерживал нападавших на расстоянии, но Томас понимал, что, набравшись куражу, они бросятся на шотландца всем скопом. Чтоб вырваться, Дугласу придется кого-нибудь из них убить, после чего охотиться за ними будут уже не только кабацкие завсегдатаи, но и городская стража. Самый верный способ оказаться болтающимися в петле, а к этому Томас вовсе не стремился.

— Бежим!

Он схватил друга за рукав и потащил к выходу.

— А мне это понравилось, — настаивал Робби, порываясь вернуться в таверну, но Томас усиленно тащил его за собой. Когда из переулка выскочил какой-то человек, Хуктон, оттолкнув незнакомца плечом и снова крикнув: «Бежим!», потащил Дугласа в центр острова.

Свернув в проулок, беглецы пронеслись через маленькую площадь и укрылись за крыльцом церкви Святого Иоанна. Преследователи поискали их несколько минут, но холодная ночь быстро охладила их пыл, и французы разошлись.

— Их шестеро, — сказал Томас.

— Мы уже побеждали, — воинственно возразил Робби.

— Да уж, — заметил Хуктон, — большая радость — задать жару каким-то болванам, чтобы назавтра, когда нужно будет встретиться с Виллеруа, оказаться в городской тюрьме.

— Мне не доводилось никого как следует отлупить еще с той, Даремской, битвы, — проворчал Робби.

— А как насчет драки с ряжеными в Дорчестере? — напомнил Томас.

— Мы были тогда слишком пьяными. Это не в счет. — Шотландец рассмеялся. — И вообще, это ты начал.

— Я?

— Ага, — сказал Робби, — ты плеснул рыбной похлебкой ему прямо в рожу! Всю миску выплеснул.

— Я лишь старался спасти тебе жизнь, — заметил Томас. — Боже милостивый! Это надо же догадаться — говорить по-английски в Кане! Да они тут ненавидят англичан!

— И правильно делают! — подхватил Дуглас. — Любить их, что ли? Ты лучше скажи, мне-то как быть? Держать рот на замке? Черт! Это ведь и мой язык. Бог знает, почему он называется английским?!

— Потому что он и есть английский, — сказал Томас. — Кстати, король Артур говорил именно на этом языке.

— Сладчайший Иисус! — Робби снова рассмеялся. — Черт, я двинул того малого так сильно, что он, очухавшись, не вспомнит, какой нынче день.

Друзья укрылись в одном из множества домов, которые после летнего штурма и разорения, учиненного англичанами, так и стояли заброшенными. Владельцы отсутствовали: скорее всего, их кости гнили в большой общей могиле на кладбище или же покоились на дне реки.

На следующее утро юноши снова направились к причалам. Томасу вспомнилось, как он, превозмогая сильное течение, топал вброд по мелководью под обстрелом арбалетчиков. Стрелы поднимали маленькие фонтанчики воды, а сам он не мог стрелять в ответ, опасаясь намочить тетиву лука. Теперь они с Робби, идя по набережным, обнаружили, что «Пятидесятница» таинственным образом появилась ночью. Размером это судно было не меньше любого из ходивших вверх по реке, то есть могло взять на борт и доставить в Англию два десятка людей с лошадьми. Сейчас, в отлив, поднимавшиеся над водой борта казались особенно высокими. Томас и Робби бойко вбежали на палубу по узкому трапу и услышали ужасный храп, доносившийся из маленькой вонючей каюты на корме. Томасу показалось, что каждый могучий всхрап вызывает сотрясение палубы. Он невольно задумался о том, на что способен издающий такие звуки богатырь, если потревожить его сон, но тут из двери каюты появилась бледная, как рассветный туман, и тоненькая, как стрела, девчушка. Положив на палубу охапку одежды, она приложила палец к губам. Незнакомка выглядела очень хрупкой, и когда подняла свое одеяние, чтобы подтянуть чулки, то показались ее тоненькие, как прутики, ноги.

«Вряд ли ей больше тринадцати лет», — подумал Томас.

— Он спит, — промолвила девчушка шепотом.

— Это я слышу, — сказал Томас.

— Тсс! — Она снова приложила палец к губам, а потом натянула поверх ночной сорочки плотное шерстяное платье, сунула тоненькие ножки в огромные башмаки и накинула широкий кожаный плащ. Натянув на светло-русые волосы замусоленную вязаную шапочку, девчушка подняла мешок, сделанный из потертой мешковины, и тихонько сказала: — Я пойду купить еды, а вы пока разведите огонь в очаге. Это на баке, кремень и кресало найдете на полке. Не разбудите его!

С этим предупреждением она, в своих слишком просторных башмаках и плаще, сошла с корабля, и Томас, устрашенный мощностью храпа, решил, что в данном случае и вправду лучше проявить осторожность. Он прошел на нос, где обнаружил стоявшую на каменной плите железную жаровню. Дрова уже были заложены, и лучник, открыв служившую дымоходом заглушку, взялся за кремень. Лучина для растопки отсырела и занялась не сразу, но к возвращению девицы огонь уже разгорелся как следует.

— Я Иветта, жена Пьера, — представилась она. Похоже, девушку совершенно не интересовало, кто такие Томас и Робби.

С этими словами худышка извлекла огромную почерневшую сковороду, на которую разбила двенадцать яиц.

— Может, вы тоже хотите поесть? — спросила она Томаса.

— Неплохо бы.

— Вы можете купить у меня яйца, — сказала она, кивнув на свою торбу из мешковины. — Еще там есть ветчина и хлеб. Мой муж любит ветчину.

Томас посмотрел на жарящуюся яичницу.

— Это все для Пьера?

— По утрам у него отменный аппетит, — пояснила Иветта, — потому и еды много. Ветчины полно, так что вполне можете угоститься.

Неожиданно корабль заскрипел и качнулся.

— Он проснулся! — Девушка сняла с полки оловянное блюдо.

С палубы донеся громовой зевок, а потом Томас невольно попятился, ибо еще в жизни не видел такого здоровенного детины.

Ростом Пьер Виллеруа был на фут выше Хуктона, лицо великана покрывали глубокие отметины от оспы, а в его бородище запросто мог бы заблудиться заяц.

Моргая, он воззрился на Томаса и ворчливо спросил:

— Ты пришел наняться матросом, парень?

— Нет, я принес тебе письмо.

— Имей в виду, нам скоро отплывать, — пророкотал Виллеруа голосом, который, казалось, исходил из недр глубокой пещеры.

— Послание от мессира Гийома д'Эвека, — пояснил Томас.

— Нужно поторопиться, пока прилив низкий, понял? — сказал француз. — У меня в трюме три тюка мха. Я всегда использую мох. Как мой отец. Другие предпочитают порванную на кусочки пеньку, но мне она не нравится, совсем не нравится. По-моему разумению, ничто не сравнится со свежим мхом. Он, кстати, и смолится куда как лучше.

На свирепой рябой физиономии вдруг появилась ухмылка, обнаружившая нехватку нескольких передних зубов.

— Mon caneton![23] — воскликнул он, когда молодая жена поставила перед ним блюдо, нагруженное едой.

Иветта выдала Томасу и Робби по жареному яйцу, после чего вручила им два молотка и пару чудных с виду инструментов, похожих на тупые зубила.

— Мы будем конопатить и смолить щели, — пояснил Виллеруа, — так что я нагрею вар, а вы вдвоем станете запихивать мох между досками. — Он ухватил рукой яичницу и отправил ее в рот. — Надо управиться с этим до прилива, пока судно стоит высоко и все щели над водой.

— Но мы принесли тебе письмо.

— Слышал. От мессира Гийома. Но раз он прислал ко мне кого-то, значит, ему нужно, чтобы «Пятидесятница» была готова к отплытию. Ежели мессир Гийом чего-то от меня хочет, он это получит, потому как я от него, кроме добра, ничего не видел. Только вот в чем загвоздка: ему ведь не будет от «Пятидесятницы» никакого прока, если та затонет, верно? Какой толк от судна, коли оно окажется на морском дне вместе со всей командой и пассажирами, а? Его нужно проконопатить и просмолить. Мы с моей лапочкой чуть было не затонули вчера, верно, мой птенчик?

— В трюм просачивалась вода, — согласилась Иветта.

— Так и булькала, — громко заявил Виллеруа, — на всем пути сюда от Кабурга, так что если мессир Гийом хочет куда-то отправиться, то вам, ребята, лучше поскорее приняться за дело.

Он широко ухмыльнулся, встопорщив бородищу, прочерченную яичным желтком.

— Сэр Гийом собрался в Дюнкерк, — пояснил Томас.

— Надеюсь, он удерет у них из-под носа, — размышлял вслух Виллеруа. — Переберется себе через ров, скок в седло, и только его и видели! Этот недотепа де Кутанс не успеет сообразить, какой нынче год.

— А зачем сэру Гийому в Дюнкерк? — поинтересовалась Иветта.

— Ясное дело, чтобы присоединиться к англичанам, — ответил ей муж, не выказывая по поводу предполагаемой измены д'Эвека ни малейшего неодобрения. — Его собственный сеньор пошел на него войной, французский епископ подгадил ему не меньше сеньора, да и король, надо думать, приложил к этой истории руку. При таких делах мессир Гийом имеет полное право перейти на чужую сторону. Дюнкерк, говоришь? Стало быть, он решил принять участие в осаде Кале.

Капитан зачерпнул со сковородки еще яичницы, заел ее внушительным ломтем ветчины и осведомился:

— Так когда хочет отплыть мессир Гийом?

— В день Святого Климента, — сказал Томас.

— А это когда?

Этот простой вопрос неожиданно поставил всех в тупик. Ответить на него не мог никто. Томас, правда, знал, на какой день месяца приходится этот праздник, но понятия не имел, сколько времени до него осталось. Зато мигом смекнул, что это дает ему возможность увильнуть от противной работы. Хуктону не особенно хотелось мокнуть в холоде и грязи.

— Я все выясню, — заявил он, — и вернусь, чтобы помочь вам.

— Я пойду с тобой, — вызвался Робби.

— Ты останешься здесь, — строго сказал Томас. — У мсье Виллеруа есть для тебя работа.

— Работа? — Робби, ничего не понявший из предыдущего разговора, несколько насторожился. — Какая, интересно?

— Ничего особенного, — заверил его товарищ, — но тебе понравится!

Подозрения шотландца усугубились.

— И куда же ты собрался?

— В церковь, Робби Дуглас, — сказал Томас. — Представь себе, я пойду в церковь.

* * *

Англичане захватили Кан прошлым летом. Они удерживали город достаточно долго, чтобы изнасиловать там всех женщин и разграбить все богатства, а затем оставили Кан — обобранным, полуразрушенным и истекающим кровью. Англичане тогда ушли, но заболевший Томас вынужден был остаться. Доктор Мордехай лечил его в доме мессира Гийома, а когда Хуктон малость поправился и уже мог ходить, тот поместил его в abbaye aux hommes[24] для встречи с братом Гермейном, попечителем монастырского скрипториума — хранилища, где монахи занимались перепиской рукописей. Брат Гермейн несомненно должен был знать, когда день Святого Климента, но это была не единственная причина, по которой Томас собирался посетить аббатство. Он решил, что если кто-то и способен прочесть странные письмена в книге его отца, так это старый монах. Мысль о том, что, может быть, уже сегодня утром он разгадает тайну Грааля, вызвала у Хуктона прилив возбуждения. Это удивило его. Юноша часто сомневался в существовании реликвии и от души желал, чтобы его миновала чаша сия, но теперь вдруг ощутил азарт охотника. Более того, лучник неожиданно преисполнился ощущением значимости этого поиска, да настолько, что замер, уставившись на отражавшийся от реки свет. Он попытался вспомнить видение, явленное ему в ту ночь на севере Англии, и все сомнения вдруг показались нелепыми. Конечно, Грааль существует, он лишь ждет, когда его найдут, чтобы принести счастье истерзанному миру.

— Осторожно!

От размышлений Томаса оторвал оклик человека, толкавшего тачку с устрицами.

Привязанная к тачке собачонка попыталась походя тяпнуть юношу за икру, но тележка покатилась дальше, веревка натянулась, и шавка взвизгнула. Однако Томас почти не обратил внимания ни на собаку, ни на ее хозяина, ибо был погружен в раздумья. Он размышлял о том, что Грааль, должно быть, скрывается от недостойных, внушая им сомнения. Значит, для того чтобы найти сокровище, нужно уверовать в него и, может быть, попросить небольшую помощь у брата Гермейна.

Привратник у ворот аббатства приветствовал Хуктона, но тут на часового внезапно накатил кашель, да такой, что бедняга сложился пополам. После долгого мучительного приступа он медленно разогнулся и высморкался в пальцы.

— Смерть моя пришла, вот что это такое, — прохрипел привратник, отхаркнув и сплюнув в сторону нищих, маячивших у ворот обители, комок слизи. — Неминучая смерть... А коли тебе в хранилище рукописей, так это вон туда. Мимо крытой аркады.

Томас направился к залитому солнцем помещению, где пара десятков монахов стояли за высокими наклонными столами. В центральном очаге, чтобы не замерзали чернила, теплился огонек, но в помещении с высоким потолком было так холодно, что монахи выдыхали над своими пергаментами облачка пара.

Все они переписывали книги, и в хранилище слышалось лишь постукивание перьев о чернильницы, скрип, шелест и шорох. Два послушника растирали на боковом столике порошок для красок, третий скреб кожу ягненка, а четвертый заострял гусиные перья; и все они нервно поглядывали на сидевшего на возвышении, углубившись в работу над манускриптом, брата Гермейна. Этот монах с тонкими седыми волосами, блеклыми, близорукими глазами и раздражительным выражением был стар, мал ростом, тщедушен и согбен. Он низко склонился над листом пергамента и тут вдруг услышал шаги. Попечитель скрипториума резко вскинул голову и, хотя и не обладал острым зрением, углядел на поясе нежданного визитера меч.

— Какое дело привело солдата в дом Божий? — сердито вопросил брат Гермейн. — Явился завершить то, что начали англичане прошлым летом?

— У меня дело к тебе, брат, — сказал Томас.

Поскрипыванье перьев неожиданно прекратилось, ибо многие монахи навострили уши.

— Работайте! — сердито бросил им брат Гермейн. — Работайте! Вас еще не перенесли на небеса! У вас есть обязанности, вот и исполняйте их!

Перья вновь окунулись в чернильницы, скрип и шорох возобновились.

Когда Томас поднялся на возвышение, старый монах не на шутку встревожился.

— Мы знакомы? — сердито пробурчал он.

— Мы встречались прошлым летом. Мессир Гийом специально привозил меня встретиться с тобой.

— Мессир Гийом? — Брат Гермейн встрепенулся и отложил перо. — Мессир Гийом? Сомневаюсь, что мы увидим его снова! Ха! Я слышал, что Кутанс обложил его со всех сторон, и поделом. Ты знаешь, что он сделал?

— Кутанс?

— Мессир Гийом, дурень! Он выступил против короля в Пикардии! Против самого короля! Сделался изменником. Д'Эвек всегда был глупцом и постоянно рисковал, но теперь ему повезет, если он сохранит свою голову. Что это?

Томас развернул книгу и положил ее на стол.

— Я надеялся, брат, — промолвил он смиренно, — что ты сумеешь разобраться в...

— Ты хочешь, чтобы я прочитал это, а? Сам так грамоте и не выучился, а теперь решил, будто мне нечем заняться, кроме как читать всякую ерунду, чтобы ты мог определить ценность своей книженции? Безграмотные невежды иногда оказываются обладателями книг и приносят их в монастырь, чтобы мы их оценили. Мечтают, по скудоумию, что обычный сборник благочестивых советов окажется редкой и дорогой книгой по теологии, астрологии или философии. Как, говоришь, тебя зовут? — спросил брат Гермейн.

— Я этого пока не говорил, — ответил юноша, — но меня зовут Томас.

Очевидно, у брата Гермейна это имя не пробудило никаких воспоминаний, ибо он спокойно погрузился в книгу. Монах беззвучно проговаривал слова себе под нос и переворачивал страницы длинными белыми пальцами, пребывая в изумленной отрешенности. Потом он пролистал книгу обратно, вернулся к первой странице и вслух прочитал на латыни:

— Calix meus inebrians. — Монах вымолвил эти слова на одном дыхании, точно они были священны, потом перекрестился, перевернул страницу и, дойдя до странного древнееврейского текста, разволновался еще большее. — «Моему сыну, — произнес он вслух, очевидно переводя написанное, — который есть сын Тиршафа и внук Ахалиина».

Старик обратил близорукие глаза на Томаса:

— Это ты, что ли?

— Что я?

— Это ты внук Ахалиина, а? — уточнил Гермейн. Несмотря на плохое зрение, он, очевидно, углядел-таки на лице Томаса недоумение и торопливо буркнул: — Впрочем, неважно! Ты знаешь, что это?

— Всякие истории, — ответил лучник. — Истории о Граале.

— Истории! Истории! Вы, солдаты, прямо как дети. Безмозглые, жестокие, необразованные и жадные до всяких россказней. Ты знаешь, что это за письмо?

Он ткнул длинным пальцем в необычные буквы, которые перемежались символами, похожими на изображение человеческих глаз.

— Ты знаешь, что это такое?

— Это древнееврейский, разве нет?

— "Это древнееврейский, разве нет?" — насмешливо передразнил Томаса брат Гермейн. — Конечно, это древнееврейский, даже глупец, обучавшийся в Парижском университете, узнает иудейское письмо, но это магический язык. Такие буквы евреи используют для записи своих заклятий, в черной магии. — Он прищурился, поднеся одну из страниц к самым глазам. — Вот, видишь? Имя дьявола — Абракадабра!

Старик ненадолго призадумался.

— Автор утверждает, что Абракадабру можно призвать в наш мир, произнеся его имя над Граалем. Хм, это вполне возможно.

Желая отгородиться от зла, брат Гермейн снова осенил себя крестным знамением и попристальнее присмотрелся к Томасу.

— Где ты это взял? — резко спросил он, но, не дождавшись ответа, задал другой вопрос: — Это ведь ты, верно?

— Я?

— Ты тот самый Вексий, которого приводил сюда мессир Гийом, — промолвил монах тоном обвинителя и снова перекрестился. — Ты — англичанин! — Это слово прозвучало еще большим обвинением. — Кому ты отдашь эту книгу?

— Сначала я хочу понять, что в ней написано, — сказал Томас, озадаченный этим вопросом.

— Понять ее? Ты? — с издевкой произнес брат Гермейн. — Нет, нет. Ты должен оставить ее у меня, молодой человек, чтобы я сделал с нее копию, а потом сама книга отправится в Париж, к тамошним доминиканцам. Они пришлют человека навести о тебе справки.

— Обо мне? — Томас смутился еще больше.

— О семье Вексиев. Сдается мне, один из отпрысков вашего гнусного племени сражался на стороне короля этим летом, а теперь он подчинился святой церкви. Инквизиторы... — брат Гермейн остановился, очевидно, подыскивая подходящее слово, — побеседовали с ним по душам.

— С Ги? — догадался Томас. Он знал, что так зовут его двоюродного брата, который сражался на стороне французов в Пикардии, и знал, что Ги убил его отца в поисках Грааля, но старому монаху, похоже, было известно малость побольше.

— С кем же еще? А теперь, по слухам, Ги Вексий примирился с церковью, — сказал брат Гермейн, переворачивая страницы. — Примирился с церковью, как же! Может ли волк ночевать вместе с ягнятами? Кто это написал?

— Мой отец.

— Стало быть, ты внук Ахалиина? — с почтением произнес брат Гермейн, после чего возложил тонкие руки на книгу. — Благодарю тебя за то, что ты принес ее мне.

— Можешь ты мне сказать, о чем говорится в отрывках, написанных на древнееврейском? — спросил Томас. Слова брата Гермейна основательно его озадачили.

— Сказать тебе? Конечно могу, но это будет бесполезно. Ты знаешь, кто такой был Ахалиин? Тебе знаком Тиршаф? Конечно нет! То-то и оно. Поэтому не станем попусту тратить времени! Но я благодарю тебя за то, что ты принес мне эту книгу. — Он подвинул к себе клочок пергамента, взял перо и обмакнул его в чернильницу. — Если ты отнесешь это брату-казначею, он выдаст тебе вознаграждение. А сейчас мне нужно работать. — Он подписал записку и протянул ее Томасу.

Юноша потянулся за книгой.

— Я не могу оставить ее здесь, — сказал он.

— Не можешь оставить? Еще как можешь! Такая вещь является достоянием церкви! — Брат Гермейн угрожающе сложил руки на книге. — Ты оставишь ее здесь, — прошипел он.

Раньше Томас думал о брате Гермейне как о друге, или, по крайней мере, он не считал его врагом, и даже грубые слова попечителя скрипториума о предательстве мессира Гийома не изменили этого мнения. Но когда старый монах сказал, что книга должна отправиться в Париж, к доминиканцам, юноша понял, что он на стороне тех самых прихвостней инквизиции, которые, в свою очередь, переманили к себе Ги Вексия. Понял Томас и то, что эти страшные люди стремятся завладеть Граалем с невероятной алчностью, которую он оценил в полной мере только сейчас, и им нужны он сам и эта книга. Похоже, что и брат Гермейн ему враг. Лучник испуганно потянулся за книгой, внезапно поняв, что его приход в аббатство был опасной ошибкой.

— Мне нужно уходить, — настойчиво сказал он.

Брат Гермейн попытался удержать книгу, и, хотя слабые ручонки старого переписчика манускриптов не могли соперничать с могучими мускулами молодого лучника, вцепился в нее так, что мягкая кожа обложки едва не порвалась.

— Куда ты пойдешь? — требовательно спросил монах, а потом попытался обмануть Томаса ложным обещанием: — Если ты оставишь ее, я сделаю копию и отошлю книгу тебе, когда закончу.

Томас собирался на север, в Дюнкерк, поэтому указал место, находящееся в противоположном направлении.

— Я отправляюсь в Ла-Рош-Дерьен, — солгал он.

— Но там же английский гарнизон! — Гермейн не оставлял попыток вырвать книгу, но вскрикнул, когда Томас шлепнул его по рукам, — Ты не можешь отдать это англичанам!

— Я отвезу ее в Ла-Рош-Дерьен, — повторил Томас, забрав наконец рукопись.

Он завернул ее в мягкую кожу, а когда приметил, что несколько монахов, помоложе и покрепче, соскочили со своих высоких табуретов, явно собираясь остановить его, наполовину вытащил из ножен меч. Вид стали охладил их пыл, и они лишь проводили уходящего сердитыми взглядами.

Привратник по-прежнему заходился в кашле. Увидев Томаса, он обессиленно прислонился к арке, из глаз его катились слезы.

— По крайней мере, это не проказа, — с трудом вымолвил страдалец, обращаясь к юноше. — Уж это-то я знаю точно. У моего брата была проказа, и он не кашлял. Правда, это слабое утешение.

— Когда будет день Святого Климента? — догадался спросить Томас.

— Послезавтра, и Господь явит большую милость, если я доживу до него.

На корабль Томас вернулся благополучно, но позднее, когда они с Робби стояли по промежность в холодной речной воде и запихивали плотный мох в щели между досками «Пятидесятницы», к причалу заявились одетые в красное с желтым стражники. Их начальник спросил Пьера Виллеруа, не видел ли тот англичанина в кольчуге и черном плаще.

— Вон он, — сказал Виллеруа, указав на Томаса, и расхохотался. — Шутка. Уж будьте спокойны, ребята, случись мне встретить англичанина, я буду мочиться ублюдку в глотку, пока тот не захлебнется.

— Лучше приведи его в замок, — сказал командир патруля и отправился опрашивать команды других судов.

Виллеруа выждал, пока солдаты отойдут за пределы слышимости, и пробасил:

— А за это, приятель, ты должен просмолить мне еще два ряда.

— Иисус Христос! — вырвалось у Томаса.

— Спору нет, плотничье ремесло он знал, — хмыкнул в ответ Виллеруа, прожевывая яблочный пирог Иветты. — Но был не только сыном плотника Иосифа, но и Сыном Божьим, так что конопатить щели между досками Христу, скорее всего, не доводилось. Поэтому взывать к нему бесполезно, и свою работенку тебе придется делать самому. Давай, малый, налегай!

* * *

Мессир Гийом удерживал свой манор от атакующих почти три месяца и не сомневался, что способен защищаться бесконечно долго, если граф Кутанс не подвезет в деревню еще пороха. Однако д'Эвек понимал, что его время в Нормандии вышло. Граф Кутанс был его сеньором и вассалом самого короля, и если сеньор объявлял человека изменником, а король поддерживал это обвинение, то у обвиняемого не было будущего, во всяком случае пока он не найдет себе другого сеньора, служащего другому монарху. Мессир Гийом писал королю, обращался к друзьям, имевшим влияние при дворе, но никакого ответа не получил. Осада продолжалась, и было ясно, что манор рано или поздно придется покинуть. Это печалило его, потому что Эвек был его домом. Сэр Гийом знал тут каждый дюйм выпасов, он знал, где найти сброшенные оленем рога, где в длинной траве прячутся молодые зайцы, а где, словно черти в омуте, таятся в речных заводях зубастые щуки. Однако человек, объявленный изменником, тем самым лишался своего дома, а потому в ночь накануне дня Святого Климента, когда на позиции осаждающих опустился сырой зимний мрак, он совершил побег.

Сэр Гийом никогда не сомневался, что сумеет убежать. Граф де Кутанс был недалеким, лишенным воображения человеком средних лет, чей военный опыт полностью сводился к службе под началом более могущественных сеньоров. Граф не любил риска, но был самолюбив, вспыльчив и особенно злился, когда не понимал сути происходящего. Что, надо заметить, случалось довольно часто. Он так и не понял, почему влиятельные люди из Парижа подталкивали его к осаде Эвека, но усмотрел в этом возможность обогатиться и потому пошел на поводу у подстрекателей, хотя и опасался своего воинственного вассала. Мессиру Гийому было под сорок, и половину своей жизни он провел в сражениях, причем воевал по большей части на свой страх и риск. В Нормандии д'Эвека прозвали рыцарем моря и суши. Некогда этот муж с суровым, благородным лицом и золотистыми волосами был красив, но встреча с Ги Вексием, графом де Астараком, стоила ему глаза и оставила на лице воина множество шрамов, придав его облику еще большую суровость. То был грозный, доблестный боец, но в глазах королей, герцогов и графов это мало чего стоило, а вот принадлежащие сэру Гийому земли вызывали искушение объявить его изменником.

В стенах его манора укрывались двенадцать мужчин, три женщины и восемь лошадей, а это значило, что всем лошадям, кроме одной, придется везти по два всадника. Ночью, когда дождь мягко окроплял полузатопленные поля Эвека, мессир Гийом приказал перебросить через брешь, где должен был находиться подъемный мост, дощатые мостки. Лошадей с завязанными глазами перевели одну за другой по этому шаткому переходу. Осаждающие, ежившиеся от холода и дождя, ничего не видели и не слышали, хотя у них и были выставлены специально на этот случай часовые.

Сняв повязки с глаз лошадей, беглецы сели верхом и поскакали на север. Их окликнули только раз: один не в меру бдительный часовой потребовал сказать, кто они такие.

— А кем мы, черт тебя побери, можем быть? — рявкнул в ответ мессир Гийом, и его свирепый голос убедил часового больше вопросов не задавать.

К рассвету беглецы уже добрались до Кана, а граф Кутанс так еще ни о чем и не догадывался. Лишь когда при утреннем свете один из часовых увидел перекинутые через ров доски, осаждающие поняли, что противника в замке нет. Тогда граф, которому и в голову не пришло снарядить погоню, принялся обыскивать манор. Он нашел там мебель, солому и кухонную утварь, но не обнаружил ничего даже отдаленно похожего на сокровища.

Час спустя в Эвек прискакала сотня всадников в черных плащах без каких-либо эмблем, под началом человека, за которым не несли никакого знамени. Все прибывшие выглядели опытными, закаленными в боях и походах вояками, и, скорее всего, зарабатывали на жизнь, продавая свои мечи тому, кто больше заплатит. Они спешились перед самодельным мостом через ров, а двое из них, командир и священник, прошли во внутренний двор.

— Что вы отсюда взяли? — отрывисто вопросил священник.

Граф Кутанс сердито обернулся к человеку в одеянии доминиканца.

— Кто ты такой?

— Что здесь искали твои люди? — повторил свой вопрос худой, изможденный и очень сердитый священник.

— Ничего! — заверил его граф.

— И где же гарнизон?

— Гарнизон? Все сбежали.

Бернар де Тайллебур в ярости сплюнул. Ги Вексий, находившийся рядом с ним, поднял взгляд на башню, над которой уже реяло знамя графа, и спросил:

— Когда они убежали? И куда направились?

— Кто ты такой? — вскинулся граф, ибо Ги не носил никакого герба, а тон его де Кутансу не понравился.

— По рождению я равен тебе, — холодно ответил Вексий, — а вопросы задаю по праву, данному мне королем, моим господином. Ему угодно знать, куда направились беглецы.

Ответить толком на этот вопрос никто так и не смог, но после долгих расспросов удалось выяснить, что кто-то из осаждавших вроде бы видел всадников, скакавших на север. Услышав это, де Тайллебур приказал своим людям снова садиться на утомленных лошадей.

К полудню они домчались до Кана, но к тому времени «Пятидесятница» уже проделала полпути по реке к морю, и хотя Пьер Виллеруа и ворчал, что пытаться идти против прилива — дело пустое, но мессир Гийом призывал его сделать все возможное, чтобы как можно скорее выйти в море. Д'Эвек понимал, что преследователи могут появиться в любой момент.

С ним сейчас было всего двое ратников, ибо остальные не захотели последовать за своим хозяином на службу к новому суверену. Да что там ратники, и сам сэр Гийом пошел на это лишь от отчаяния.

— Ты думаешь, я хочу сражаться за Эдуарда Английского? — ворчливо сказал он Томасу. — Черта с два! Но мне не оставили никакого выбора. Мой собственный сеньор пошел на меня войной. Ну что ж, раз так, я принесу присягу на верность вашему Эдуарду и, по крайней мере, останусь в живых.

Вот почему д'Эвек направлялся в Дюнкерк: он хотел навестить англичан, осаждающих Кале, и засвидетельствовать свое почтение королю Эдуарду.

Лошадей пришлось оставить на пристани: на борт «Пятидесятницы» мессир Гийом взял лишь свои доспехи, одежду и три кожаных мешка с деньгами. Поставив все это на палубу, он обнял молодого Хуктона. После этого Томас обернулся к своему старому другу Уиллу Скиту, который, однако, скользнув по нему неузнавающим взглядом, отвел глаза в сторону. Томас, уже собиравшийся заговорить, растерялся. Скит был в шлеме, и из-под побитого железного обода свисали длинные, прямые, совершенно седые волосы. Лицо его сильно исхудало и было испещрено глубокими морщинами, вообще вид у Уилла был такой, как будто он только что проснулся и не может понять, где находится. Внешне Скит сильно постарел. Ему было лет сорок пять, никак не больше, однако он выглядел на все шестьдесят. Впрочем, одно то, что командир лучников остался в живых, уже можно было считать чудом. Когда Томас видел его в последний раз, голова Скита была разрублена мечом так, что был виден мозг, и его лишь с превеликим трудом удалось довезти живым до Нормандии, где английский воин попал в руки прославленного еврейского целителя Мордехая. Кстати, этот человек тоже был здесь: ему как раз помогали перебраться по шатким сходням.

Томас сделал еще шаг навстречу старому другу, но тот снова скользнул по нему равнодушным взглядом, явно не узнавая.

— Уилл? — озадаченно произнес Томас. — Уилл?

При звуке голоса взор Скита просветлел.

— Томас! — воскликнул он. — Боже мой, это ты!

Слегка пошатнувшись, Уилли шагнул вперед, и два боевых товарища крепко обнялись.

— Господи, Томас, до чего же приятно снова услышать славную английскую речь. Представь себе, вся зиму в моих ушах звучала иностранная тарабарщина! Но Бог свидетель, парень, ты теперь выглядишь старше.

— Я и стал старше, — хмыкнул Томас. — Как твои дела, Уилл?

— Я жив, Том, жив, хотя порой и думаю, не лучше ли бы мне было умереть. Мало радости быть слабым, словно кутенок. — Язык его слегка заплетался, как у человека, перебравшего хмельного, хотя бывший командир лучников был совершенно трезв.

— Наверное, — сказал Томас, — мне теперь не пристало называть тебя попросту Уилли, а? Ты ведь теперь рыцарь, сэр Уильям Скит.

— Сэр Уильям? Я? — Скит рассмеялся. — Не смеши меня, парень. Ты, как всегда, несешь чушь. Вечно умничаешь, себе же во вред, а Том?

Скит не помнил сражения в Пикардии, он не помнил, как король перед первой атакой французов возвел его в рыцарское достоинство. Томас порой гадал, не был ли этот поступок жестом отчаяния, ибо Эдуард Английский прекрасно видел, как мала его армия по сравнению с воинством противника, и почти не верил, что его люди выйдут из этой битвы живыми. Однако англичане тогда не только выжили, но и одержали победу, хотя Скиту пришлось заплатить за эту победу страшную цену.

Он снял свой шлем, чтобы почесать голову, и Томас внутренне содрогнулся, ибо увидел сплошной розовато-белый шрам от ужасной раны.

— Слаб, как кутенок, — повторил Уилли, — и уже давненько не натягивал лука. Это Мордехай настоял на том, что я нуждаюсь в отдыхе.

После того как Виллеруа, оттолкнувшись длинным веслом, направил «Пятидесятницу» вперед по течению реки, еврейский лекарь и сам приветствовал Томаса. Он немного поворчал насчет холода, лишений осады и ужасов предстоящего плавания, а потом улыбнулся мудрой стариковской улыбкой.

— Ты хорошо выглядишь, Томас. А для человека, которого однажды вздернули, ты выглядишь просто неприлично хорошо. Как твоя моча?

— Чиста, как слеза.

— Твой друг сэр Уильям... — Мордехай кивком головы указал на носовой трюм, где Скита уложили на груду овчин. — Моча у него, знаешь ли, мутная. Боюсь, ты не слишком ему удружил, послав ко мне.

— По крайней мере, Скит жив.

— Я, признаться, и сам этому удивляюсь.

— И я послал его к тебе, потому что ты самый лучший лекарь.

— Ты мне льстишь.

Мордехай слегка шатался, потому что корабль покачивало. Все остальные не обращали на качку никакого внимания, однако лекарь выглядел встревоженным и, будь он христианином, наверняка осенил бы себя крестным знамением, чтобы отогнать неминуемую опасность. Вместо этого Мордехай с беспокойством рассматривал ветхий парус, как будто боялся, что тот рухнет и накроет его.

— Терпеть не могу корабли, — жалобно сказал он. — Место человека на земле. Бедняга Скит. Согласен, он вроде бы идет на поправку, но не могу похвастаться, что много сделал для него: я лишь промыл его рану да помешал невеждам класть на нее нашлепки из заплесневелого хлеба и святой воды, якобы обладающие целительной силой. По моему разумению, не стоит смешивать религию с медициной. Мне кажется, что Скит жив благодаря тому, что покойная Элеонора, когда его ранили, сделала все правильно.

Девушка положила тогда осколок черепа на открытый участок мозга, сделала припарку из мха и паутины, а потом забинтовала рану.

— Мне жаль Элеонору.

— Мне тоже, — сказал Томас. — Она была беременна. Мы собирались пожениться.

— Она была славной девушкой.

— Мессир Гийом, наверное, был в ярости?

Мордехай покачал головой из стороны в сторону.

— Когда получил твое письмо? Это было, конечно, еще перед осадой. — Лекарь призадумался, пытаясь вспомнить. — В ярости? По-моему, нет. Он хмыкнул, вот и все. Сэр Гийом, безусловно, любил Элеонору, но все-таки она была дочерью служанки, а не...

Еврей помолчал.

— В общем, все это очень печально. Но, как ты сам видишь, твой друг Уильям жив. Мозг — странная штуковина, Томас. Думаю, соображает Скит вполне прилично, а вот с памятью дело обстоит хуже. Речь у него невнятная, чего, наверное, и следовало ожидать, но самое странное, что он никого не узнает по облику. Я захожу к нему в комнату, и сэр Уильям не обращает на меня внимания, но стоит мне заговорить, как он тут же узнает, кто перед ним. У нас всех уже выработалась привычка подавать голос, как только мы оказываемся рядом. Ты тоже к этому привыкнешь. — Мордехай улыбнулся. — Однако как приятно тебя видеть.

— Значит, ты направляешься в Кале с нами? — спросил Томас.

— В Кале? Только этого мне не хватало. Нет, конечно! — Он поежился. — Но оставаться в Нормандии было никак нельзя. Подозреваю, что граф Кутанс, упустив мессира Гийома, захотел бы отыграться на еврее. Так что из Дюнкерка я снова двинусь на юг. Думаю, что сначала в Монпелье. Мой сын изучает там медицину. Куда дальше? Не знаю. Может быть, я поеду в Авиньон.

— В Авиньон?

— Папа очень доброжелательно настроен по отношению к евреям, — сказал Мордехай, потянувшись к поручню, когда «Пятидесятница» дрогнула под небольшим порывом ветра, — а мы нуждаемся в гостеприимстве.

По словам Мордехая получалось, что мессир Гийом довольно спокойно отреагировал на смерть Элеоноры, но когда «Пятидесятница» вышла из устья реки навстречу простиравшимся до горизонта холодным волнам, отец заговорил о погибшей дочери с Томасом. Юноша понял, что напрасно считал д'Эвека черствым человеком. Он выслушал рассказ лучника об обстоятельствах ее смерти, глядя вокруг невидящим угрюмым взором, и, казалось, лишь усилием воли сдержал подступавшие слезы.

— Ты знаешь что-нибудь еще о человеке, который ее убил? — спросил мессир Гийом, когда Томас закончил.

Однако молодой человек мог лишь повторить то, о чем рассказал ему после сражения лорд Аутуэйт. О французском священнике по имени де Тайллебур и его странном слуге.

— Де Тайллебур, — невозмутимо произнес мессир Гийом, — это еще один человек, которого нужно убить, а? — Он перекрестился. — Элеонора была незаконнорожденной, — мессир Гийом говорил, казалось, обращаясь не к Томасу, а к ветру, — но она была милой девушкой. Теперь все мои дети мертвы.

Он устремил взгляд в океан, его грязные, длинные желтые волосы шевелились на ветру.

— Скольких же человек нам с тобой надо убить, — сказал он, на сей раз уже точно Томасу. — И еще нам надо найти Грааль.

— Другие тоже его ищут.

— Значит, мы должны отыскать его раньше всех, — проворчал мессир Гийом. — Но сначала мы отправимся в Кале. Я засвидетельствую свое почтение Эдуарду, а потом мы зададим бой. Бог свидетель, Томас, мы еще повоюем!

Он обернулся, смерил сердитым взглядом двух своих ратников, словно размышляя о том, насколько умалила судьба его боевые возможности, но тут приметил Робби.

— Мне нравится твой шотландец.

— Он умеет драться.

— Вот поэтому-то он мне и нравится. Скажи, а шотландец тоже хочет убить де Тайллебура?

— Мы все трое хотим этого.

— Тогда пусть ублюдок молится Господу, потому что мы скормим его внутренности собакам, — пробурчал мессир Гийом. — Но придется сообщить ему, что ты на осадных линиях Кале, а? Если Тайллебур собирается искать нас, он должен знать, где ты.

Чтобы добраться до Кале, «Пятидесятнице» нужно было двигаться на восток и север, однако, оказавшись вдали от суши, она лишь барахталась, вместо того чтобы плыть. Слабый юго-западный ветер помог кораблю выйти из речного устья, но потом, задолго до того, как нормандское побережье скрылось из виду, бриз стих, и большой ветхий парус, полощась и хлопая, обвис на рее. Корабль, словно бочка, перекатывался на длинных волнах, пришедших с запада, где, подобно объятой мраком гряде холмов, громоздились темные тучи. Зимний день закончился рано, оставив под облаками лишь хмурый холодный отсвет. На утопающей в темноте суше зажглось несколько огоньков.

— Прилив потащит судно вверх по рукаву, — хмуро сказал Виллеруа, — а потом нас снова понесет вниз. Вот и будем болтаться: туда-сюда, вверх-вниз, пока Господь или святой Николай не пошлет нам ветер.

Прилив, как и предсказывал капитан, поднял корабль вверх по Ла-Маншу, после чего их снова стало сносить вниз. Томас, Робби и двое ратников мессира Гийома по очереди спускались в наполненный камнями трюм и вычерпывали ведрами воду.

— Конечно, у моей посудины течь, — спокойно ответил Виллеруа встревоженному Мордехаю, — самое обычное дело. Она бы протекала, как сито, если бы я не смолил ее каждые несколько месяцев. Затыкай щели мхом и молись святому Николаю, — вот единственный способ не пойти на дно.

Ночь была черна, и на берегу, в сыром тумане, поблескивало лишь несколько огоньков. Волны лениво плескались о корабельный борт, а бесполезный парус обвис. Некоторое время неподалеку дрейфовала рыбачья лодка с зажженным фонарем на палубе, и Томас прислушивался к тихому, монотонному пению рыбаков. Потом они вытащили сеть, взялись за весла и удалились на восток.

— Скоро подует западный ветер, — прогудел Виллеруа. — Он всегда приходит с запада, с затерянных земель.

— Затерянные земли? Это где? — спросил Томас.

— Вон там, — сказал капитан, указав на запад. — Если очень-очень долго плыть туда, то в конце концов увидишь гору выше неба. Ту самую, в которой спит со своими рыцарями король Артур. — Он перекрестился. — А на вершинах утесов под горой можно увидеть души утонувших моряков, которые призывают своих жен. Там холодно, всегда холодно и все окутано туманом.

— Мой отец как-то раз видел эти земли, — вставила Иветта.

— Это он так говорил, — уточнил Виллеруа, — но твой папаша был пьяница, каких мало.

— Он говорил, что в том море полно рыбы, — продолжила Иветта, не обратив на слова мужа ни малейшего внимания, — а деревья очень маленькие.

— Он хлестал сидр, — сказал капитан. — Вливал его в глотку бочками, но посудину под парусом водил отменно. Хоть пьяный, хоть трезвый, он был моряком!

Томас не отрывал взгляда от сгустившейся на западе тьмы, представляя себе путешествие в заповедный край, где, укрытые туманом, спят король Артур и его рыцари и откуда души утопленников призывают своих потерянных возлюбленных.

— Пора вычерпывать воду, — сказал ему Виллеруа, и Томас направился вниз, в трюм, где работал до тех пор, пока руки у него не заболели от усталости. Тогда он прошел на нос и заснул там в гнездышке из овчин. Виллеруа говорил, что специально держит их, поскольку на море холоднее, чем на суше, а если уж тонуть, то лучше в тепле.

На востоке забрезжил рассвет, медленно расползавшийся серым пятном. Рулевое весло скрипело в своих веревках, ибо по причине полного безветрия им никто не рулил. Нормандское побережье все еще было на виду: серо-зеленая полоска суши, разрезавшая море к югу. Когда как следует рассвело, Томас разглядел три корабля, идущих от побережья на веслах. Они двигались вверх по каналу, пока не обогнули с востока «Пятидесятницу». Хуктон предположил, что это рыбаки, и заявил, что корабль Виллеруа тоже мог бы воспользоваться веслами, а не дрейфовать, отдавшись на волю изнуряющему штилю. Однако хотя на палубе болталась пара длинных весел, но Иветта сказала, что они полезны только в порту.

— Наша «Пятидесятница» слишком тяжела, чтобы можно было грести долго, — сказала она, — особенно когда судно полно под завязку.

— Но ведь пассажиров не так уж много!

— Мы везем груз, — пояснила Иветта. Ее муж спал в кормовой каюте, и его могучий храп раскатывался по всему кораблю. — Мы плаваем вверх и вниз вдоль побережья, с шерстью и вином, бронзой и железом, строительными камнями и шкурами.

— И тебе нравится такая жизнь?

— Не то слово! — Она улыбнулась, и эта улыбка придала ее детской мордашке очарование. — Моя мать, — продолжила девушка, — она хотела отдать меня в услужение епископу. Уборка и стирка, стряпня и уборка, пока руки у тебя не оторвутся от работы, но Пьер сказал, что если я поселюсь с ним на корабле, то буду жить свободно, как птичка. Вот так мы с ним и живем.

— И вы управляетесь на судне?

«Пятидесятница» казалась слишком большим кораблем для команды из двух человек, пусть даже один из них и был великаном.

— Никто другой не согласится плавать с нами, — пояснила Иветта. — Дурная примета — женщина на корабле. Мой отец всегда так говорил.

— Он был рыбаком?

— И хорошим рыбаком, — ответила морячка, — но все равно утонул. Угодил на скалы в Каскетах, в дурную ночь. Но он правда видел затерянные земли.

— Я тебе верю.

— Он заплывал дальше всех — и на север, и на запад. Туда, куда никто, кроме него, не смел даже соваться. Отец говорил, что рыбы на севере лови — не хочу! Рассказывал, что там можно ходить по поверхности воды, настолько море плотное от рыбы. А однажды он пробился сквозь туман и увидел затерянные земли. Увидел тамошние деревья — они низенькие, как кусты, — и души утопленников на скалах. Темные, словно их опалило адское пламя. Отец испугался, повернул и уплыл обратно, потребовалось два месяца, чтобы попасть туда, и еще полтора, чтобы вернуться домой, и вся его рыба за это время протухла, потому что он не выходил на берег и не закоптил ее.

— Я тебе верю, — повторил Томас, хотя и не совсем искренне.

— И вот что я думаю, — сказала Иветта. — Мы с Пьером плаваем вместе и ежели утонем, то тоже вместе. А значит, и в затерянные земли отправимся на пару, и моему мужу не придется сидеть на утесах и звать меня.

Произнеся все это совершенно обыденным тоном, она отправилась готовить завтрак для капитана, чей храп только что прекратился.

Появившийся из носовой каюты мессир Гийом прищурился от зимнего света и, подойдя к корме, помочился через планшир в воду. При этом он смотрел на три судна, которые выгребли на веслах из реки и теперь находились примерно в миле к востоку от «Пятидесятницы».

— Значит, ты видел брата Гермейна? — спросил он Томаса.

— Лучше бы не видел.

— Он ученый, — продолжал д'Эвек, натягивая плотно облегающие штаны и завязывая узлом пояс, — а это значит, что у него нет куража. Да ему и не надо. Он умный, заметь, очень умный, но он никогда не был на нашей стороне, Томас.

— А я думал, что он твой друг.

— Когда я был в силе и при деньгах, друзей у меня было хоть пруд пруди, однако брат Гермейн никогда не принадлежал к их числу. Он всегда был верным сыном церкви, и мне вообще не следовало вас знакомить.

— Почему?

— Когда Гермейн узнал, что ты Вексий, он передал наш разговор епископу, епископ рассказал архиепископу, тот — кардиналу, ну а кардинал сообщил тому, кто его подкармливает. Неожиданно церковь заинтересовалась Вексиями и особенно тем, что твоя семья когда-то владела Граалем. Заметь, именно тогда вновь объявился Ги Вексий, и к нему проявила внимание инквизиция. — Он помолчал, устремив взгляд на горизонт, потом перекрестился. — Твой де Тайллебур наверняка инквизитор. Голову даю на отсечение. Он доминиканец, а в инквизиции по большей части как раз и служат псы Господни. — Он обратил на Томаса уцелевший глаз. — Кстати, а почему их так прозвали?

— Это шутка, — пояснил Томас, — по-латыни «Domini canis», если в два слова, значит «Господни псы».

— По-моему, совсем не смешно, — хмуро сказал мессир Гийом. — Если ты попадешься одному из этих ублюдков, то живо узнаешь, что такое раскаленные докрасна щипцы и истошные вопли. Правда, я слышал, что они сцапали Ги Вексия. Если так, то, надеюсь, ему довелось хлебнуть лиха.

— Значит, Ги Вексий в заточении? — удивился Томас, слышавший от брата Гермейна, что его кузен примирился с церковью.

— Вроде бы. Я слышал, что он якобы распевал псалмы на дыбе инквизиции. И уж наверняка напел им и про то, что твой отец обладал Граалем, и про то, как сам плавал в Хук-тон, чтобы отыскать его, и как он потерпел неудачу. А значит, их не могли не заинтересовать Хуктон и все, кто туда наведывался. А кто туда наведывался? Правильно, я. Думаю, именно по этой причине Кутансу и велели найти меня, взять под стражу и доставить в Париж. А сами они тем временем послали людей в Англию — выяснить, что там да как.

— А заодно и убить Элеонору, — мрачно заметил Томас.

— Ну, за это они заплатят.

— А теперь, — продолжал Томас, — они послали людей сюда.

— Что? — удивился мессир Гийом.

Юноша указал на три рыбачьих суденышка, шедших на веслах прямо к «Пятидесятнице». Они были еще слишком далеко, и он не мог разглядеть, кто находится на борту, но что-то невольно заставило его насторожиться.

Иветта, появившаяся на корме с хлебом, ветчиной и сыром, проследила за взглядами рыцаря и лучника, подошла поближе, всмотрелась, отпустила ругательство, какое могла знать только дочь моряка, и бросилась к кормовой каюте, крича мужу, чтобы он скорей поднялся на палубу.

Глаза девушки были привычны к морю, и она сразу поняла, что это не рыбачьи лодки. Слишком много людей было на борту каждого суденышка. Спустя некоторое время Томас сам и увидел их, причем его глаза, больше привычные высматривать врага среди ветвей и листвы, приметили блеск кольчуг. Ну а то, что ни один дурак не отправится в море в кольчуге, если он не намерен сразиться, понятно каждому.

— У них арбалеты. — Виллеруа вышел на палубу, завязывая тесемки у ворота широченного кожаного плаща и переводя взгляд с приближающихся суденышек на облака, словно, появись там ветер, он мог бы воочию увидеть его дуновение. Увы, море лишь медленно вспучивалось и опадало, но ни барашков, ни даже ряби не было и следа. — Арбалеты, — хмуро повторил капитан.

— Ты предлагаешь мне сдаться? — язвительно поинтересовался мессир Гийом.

— Оно, конечно, не мое дело указывать благородному сеньору, как сражаться, — прогудел моряк с ничуть не меньшим сарказмом, — но твои люди могли бы не полениться и вытащить на палубу из трюма большие балластные камни.

— На кой черт? — осведомился мессир Гийом. — Что ты собираешься с ними делать?

— Швырнуть их в этих ублюдков, что же еще? Суденышки у них хлипкие, а? Мои каменюки пробьют им днища, и я здорово посмеюсь, когда эти недоумки будут барахтаться в воде в своих кольчугах. — Виллеруа ухмыльнулся. — Трудно плавать, когда ты весь в железяках.

Камни принесли, и Томас приготовил свой лук и стрелы. Робби облачился в кольчугу и прицепил на пояс дядюшкин меч. Двое ратников мессира Гийома вместе с ним самим заняли места на шкафуте — там, где попытка абордажа казалась наиболее вероятной, ибо планшир был ближе всего к воде.

Томас поднялся на более высокую корму, где к нему подошел Уилл Скит. Томаса он не узнал, но, увидев лук, протянул руку.

— Это я, Уилл, — сказал Томас.

— Я знаю, что это ты, — отозвался Скит. Он солгал и смутился. — Дай мне опробовать этот лук, парень.

Томас вручил ему большой черный лук и печально наблюдал за тем, как его друг не может натянуть его даже наполовину. Скит бросил оружие обратно Томасу. Он был явно сконфужен и сказал:

— Я уже не тот, что прежде.

— Ты еще будешь прежним, Уилл.

Скит сплюнул за борт.

— Что, король и вправду посвятил меня в рыцари?

— Ей-богу!

— Порой, Том, мне кажется, будто я припоминаю то сражение, но потом все расплывается. Словно тонет в тумане.

Скит устремил взгляд на три приближавшихся лодки. Они выстроились в линию. Гребцы налегали на весла, и Томас увидел, что на носу и корме каждого судна стоят стрелки.

— Ты когда-нибудь стрелял с палубы, с воды? — спросил Уилли.

— Никогда.

— Ты движешься, и она движется. Все ходит ходуном. Это усложняет дело. Тут, парень, главное — не торопиться.

С ближайшей лодки раздался оклик, но преследователи находились еще слишком далеко, и то, что крикнул один из них, растворилось в воздухе.

— Святой Николай, святая Урсула, — взмолился Виллеруа, — пошлите нам ветер. Побольше ветра, ну что вам стоит?

— Он собрался стрелять! — воскликнул Скит, заметив, как арбалетчик с центрального суденышка поднимает свое оружие.

Короткая толстая стрела глубоко вонзилась в корму «Пятидесятницы». Мессир Гийом, не обращая внимания на опасность, взобрался на борт и ухватился за бакштаг, чтобы сохранить равновесие.

— Это люди Кутанса, — сказал он Томасу, и тот увидел, что некоторые из плывших в ближайшей лодке носят черное с зеленым, цвета осаждавших Эвек. Полетели новые стрелы: две засели в досках кормы, еще две просвистели мимо мессира Гийома и попали в обвисший парус, но большинство улетело в море. Каким бы спокойным оно ни казалось, арбалетчикам было не так-то просто целиться с раскачивающихся туда-сюда утлых суденышек.

Все три атакующих корабля были невелики, в каждом по восемь — десять гребцов и столько же стрелков или ратников. Надо полагать, их решили использовать из-за быстроходности в штиль, и, хотя брать с них на абордаж такой крупный корабль, как «Пятидесятница», казалось рискованной затеей, одно из них, видимо, все же решило подойти к кораблю Виллеруа вплотную.

— Знаю я, что они затевают, — заявил мессир Гийом. — Две лодки будут держать нас под обстрелом, осыпая стрелами, а эти ублюдки, — он указал на судно, вырвавшееся вперед, — постараются высадиться к нам на борт.

Арбалетные стрелы вонзались в обшивку. Еще две стрелы пронзили парус, а одна угодила в мачту чуть выше приколоченного гвоздями к просмоленному дереву распятия. Фигура Христа, белая, как кость, лишилась левой руки, и Томас задумался было, не является ли это плохим предзнаменованием, но уже спустя мгновение натягивал большой лук и спускал тетиву, стараясь не отвлекаться. У него осталось всего тридцать четыре стрелы, но в сложившихся обстоятельствах скупиться не приходилось, и юноша выпустил вторую стрелу, когда первая еще находилась в полете. Арбалетчики не успели заново натянуть воротами свои тетивы, когда его первая стрела пронзила гребцу руку, а вторая выбила щепку из носа лодки. Следом за ними, просвистев над головами гребцов, плюхнулась в море третья. Гребцы пригнулись, потом один ахнул и упал вперед со стрелой в спине. В следующий же миг вражеский ратник получил другую стрелу в бедро. Он повалился на двух гребцов, и на борту суденышка воцарился хаос. Оно вильнуло в сторону, весла стукались одно о другое.

Томас опустил большой лук.

— Хорошо я тебя обучил, — с жаром сказал Уилл Скит. — Да, Том, ты всегда был чертовски опасным малым!

Лодка остановилась. Стрелы Томаса оказались куда более меткими, чем у арбалетчиков, потому что он стрелял с палубы корабля, гораздо более тяжелого и устойчивого, чем узкие, перегруженные весельные суденышки. Правда, ему удалось убить лишь одного из преследователей, однако стрелы Томаса вселили в гребцов страх Божий. Они ведь не видели, откуда те летят, лишь слышали свист да крики раненых.

А тем временем две другие лодки уже догнали третью, и новые арбалетчики нацеливали свое оружие.

Томас достал стрелу из мешка, в ужасе думая, что будет, когда у него кончатся стрелы, но в этот момент по воде пробежала рябь — явный признак того, что поднялся ветер. Причем, кто бы мог подумать, восточный, наименее вероятный из всех возможных в этом море. Тем не менее ветер подул с востока. Большой коричневый парус «Пятидесятницы» наполнился и обмяк, а потом наполнился снова, и тут неожиданно корабль развернулся прочь, уходя от преследователей, и вода забурлила у него за бортом. Люди Кутанса усиленно налегли на весла.

— Вниз! — крикнул мессир Гийом, и Томас укрылся за планширом.

Секунду спустя по корпусу забарабанили арбалетные стрелы. Некоторые попадали в старый парус, добавляя ему дыр. Виллеруа крикнул Иветте, чтобы она взялась за рулевое весло, затем зашкотил свой драный парус и нырнул в каюту за древним арбалетом, взводившимся с помощью ржавого железного рычага. Ржавая стрела легла в желоб и полетела в ближайшего преследователя.

— Ублюдки! — взревел капитан. — Козлиное отродье! Ваши мамаши были козами! Блудливыми козами! Вшивыми, блудливыми козами! Ублюдки!

Он снова зарядил оружие и выстрелил, но очередной ржавый болт плюхнулся в море. «Пятидесятница» уже набрала скорость, и теперь погоня отставала на расстояние, превышавшее арбалетный выстрел.

Ветер крепчал, унося корабль все дальше от преследователей. Вначале все три весельные лодки двинулись вверх по каналу, рассчитывая на то, что стремительный прилив и возможный западный ветер подгонят «Пятидесятницу» к ним, но при ветре с востока гребцы не могли выдерживать тот же темп, что и преследуемый ими парусный корабль. Лодки отстали и в конце концов отказались от погони. Но как только они прекратили преследование, в устье реки Орн показались два новых судна. В открытое море выходили два больших корабля, снабженные квадратными, таким же, как главный парус «Пятидесятницы», парусами.

— Тот, что впереди, «Святой Дух», — сказал Виллеруа. Даже на таком расстоянии от устья реки он узнал оба судна с первого взгляда. — А за ним тащится «Мария». Она плавает как беременная свинья, но вот «Святой Дух» нас догонит.

— "Святой Дух"? — Мессир Гийом был потрясен. — Корабль Жана Лапуйе?

— А кого же еще?

— Я думал, что он мне друг!

— Он и был тебе другом, пока у тебя имелись земли и деньги, — буркнул моряк, — но есть ли они у тебя теперь?

Мессир Гийом призадумался, а потом спросил:

— Раз так, то почему ты мне помогаешь?

— Потому что я дурак, — добродушно пробасил Виллеруа. — К тому же ты чертовски хорошо мне заплатишь.

Д'Эвек хмыкнул, оценив этот трюизм, и, помолчав, заметил:

— Это едва ли, если мы уплывем не в том направлении.

— Нынче нам всякое направление подходит, ежели оно уведет нас подальше от «Святого Духа». Так что будем плыть по ветру и держать курс на запад.

На запад они плыли весь оставшийся день. Им удалось набрать неплохую скорость, но «Святой Дух», по-прежнему медленно, но неуклонно сокращал разрыв.

Утром он был всего лишь размытым пятном на горизонте, к полудню Томас уже разглядел маленькую платформу на верхушке его мачты, где, как говорил ему Виллеруа, должны занять свои места арбалетчики, а во второй половине дня весь корабль был виден как на ладони.

А восточный ветер все усиливался, принося с собой холод и вспенивая верхушки волн белыми лентами. Мессир Гийом предложил двигаться на север, хоть бы и до самого английского побережья, но Виллеруа заявил, что не знает той береговой линии и не уверен, что сможет найти там укрытие, если погода испортится.

— А в это время года она может меняться так же быстро, как настроение женщины, — добавил моряк, и тут, словно в подтверждение его слов, на них обрушился шквал с дождем и мокрым снегом. Скорость упала, видимость снизилась до нескольких ярдов.

Мессир Гийом снова начал настаивать на северном направлении, предлагая повернуть, пока из-за слякотного шквала корабль не виден преследователям, но Виллеруа упрямо отказывался, и Томас догадался, что здоровяк боялся угодить в руки англичан, корабли которых никогда не упускали случая захватить французское судно.

Очередной шквал обрушился на них с грохотом и воем. Дождевые капли отскакивали от палубы на высоту ладони, мокрый снег налип с восточной стороны каждого фала и шкота. Виллеруа опасался, что парус треснет, но не решался укоротить парусину, потому что после каждого такого порыва «Святой Дух» опять появлялся на виду, и причем всякий раз оказывался чуть ближе.

— Хорошее судно, — нехотя признал капитан, — а Лапуйе знает свое дело.

Однако короткий зимний день близился к концу, а ночь сулила «Пятидесятнице» возможность ускользнуть. Преследователи понимали это и, должно быть, молились, чтобы их кораблю было даровано еще чуть-чуть скорости. Они сокращали разрыв дюйм за дюймом, однако «Пятидесятница» пока еще оставалась впереди. Теперь суши уже не было видно. Среди бурлящего, темнеющего океана остались лишь два корабля, но когда их уже почти окутала тьма, ее вдруг прочертила пущенная с носа «Святого Духа» огненная стрела. Это был выстрел из арбалета. Пламя озарило ночь, взмыв дугой и погрузившись в воду позади «Пятидесятницы».

— Пошли ему стрелу в ответ, — прорычал мессир Гийом.

— Слишком далеко, — сказал Томас.

Хороший арбалет всегда превосходит тисовый лук по дальнобойности, хотя за то время, которое требуется, чтобы перезарядить арбалет, толковый английский лучник выпустит с полдюжины стрел. Другое дело, что сгущавшаяся тьма мешала Томасу целиться, а позволить себе тратить стрелы попусту он не мог. Ему оставалось лишь ждать и наблюдать за полетом второй огненной стрелы, которая, озарив облака, тоже упала в воду.

— А хреново они летают, эти лучины, — пробормотал Скит.

— Что, Уилл? — спросил Томас, который плохо его расслышал.

— Они оборачивают стрелу просмоленной тканью, а это замедляет полет. Ты когда-нибудь пускал огненную стрелу, Том?

— Никогда.

— Считай, в таких случаях ты теряешь пятьдесят шагов в расстоянии, — промолвил Скит, глядя, как еще одна стрела падает в море, — а уж о меткости тут и говорить не приходится.

— Эта, однако, упала ближе, — проворчал мессир Гийом.

Виллеруа поставил на палубу бочку и сейчас наполнял ее морской водой. Тем временем Иветта ловко взобралась по снастям и, словно на насесте, устроилась на салинге, где с верхушки мачты свисал один рей. Подтягивая вверх парусиновые ведра с водой, она поливала парус, чтобы не дать ему заняться огнем.

— А не можем мы сами пускать в них зажигательные стрелы? — спросил мессир Гийом. — Думаю, эта штуковина бьет достаточно далеко.

Томас перевел его вопрос для Скита, французский которого был еще весьма далек от совершенства.

— Мы? Огненные стрелы? — Скит наморщил лоб, размышляя. — Так ведь для этого требуются вар и ветошь, лучше всего шерстяная. Нужно вымочить тряпицу в смоле и намотать на древко. Туго, но чуток подрастрепав по краям, чтобы лучше горело. При этом пропитать ткань нужно как следует, чтобы огонь горел не только на поверхности ткани. Это дело хитрое. Если тряпка горит неглубоко, огонь погаснет, его просто задует ветром. А если слишком глубоко, древко может прогореть еще до того, как ты выстрелишь.

— Нет, мы не можем, — коротко перевел суть этого ответа Томас.

Мессир Гийом выругался, и тут в «Пятидесятницу» попала первая огненная стрела. Правда, она вонзилась в корму, причем так низко, что следующая нахлынувшая волна с шипением погасила пламя.

— Мы должны что-то сделать! — не унимался мессир Гийом.

— Что мы должны, так это проявлять терпение, — откликнулся стоявший у рулевого весла Виллеруа.

— Можно мне воспользоваться твоим самострелом? — попросил д'Эвек здоровенного моряка, и когда тот кивнул, рыцарь зарядил арбалет и послал стрелу в направлении «Святого Духа».

Орудуя натяжным рычагом, он тужился и кряхтел, поражаясь тому, какая сила требовалась для стрельбы из этой штуковины. Как правило, арбалет, натягивавшийся с помощью ручного рычага, бил не так сильно, как снабженный воротом, но оружие Виллеруа было под стать ему самому. Стрелы, пущенные мессиром Гийомом, наверняка поразили преследующий их корабль, но было слишком темно, чтобы определить, нанесен ли ему какой-нибудь ущерб. Томас сомневался в этом, ибо борта «Святого Духа» были высокими, а планширы прочными. Мессир Гийом лишь вгонял стрелы в доски, а вот огненные снаряды со «Святого Духа» и вправду становились опасными. Теперь стреляли уже три или четыре вражеских арбалета, и Томас с Робби едва успевали поливать водой горящие стрелы. Потом пылающая стрела попала в парус, и огонь пополз по парусине, но Иветте удалось погасить его как раз в тот момент, когда Виллеруа усиленно налег на рулевое весло. Томас услышал, как скрипит от напряжения длинный черенок весла, а потом почувствовал крен корабля, поворачивавшегося в южном направлении.

— "Святой Дух" хоть и скор, да не так уж прыток, когда ему приходится барахтаться в сердитом море, — прогудел великан.

— А мы проворнее? — спросил Томас.

— Сейчас выясним, — ответил Виллеруа.

— А почему мы не выяснили это раньше? — ворчливо поинтересовался мессир Гийом.

— Потому что у нас не было простора для маневра, — пояснил капитан, не обращая внимания на пронесшуюся над кормовой палубой, как метеор, зажигательную стрелу. — Но теперь мы на достаточном отдалении от мыса.

Он имел в виду, что корабль отошел от Нормандского полуострова на безопасное расстояние, оставив коварные рифы, усеивающие дно пролива между Нормандией и Бретанью, достаточно далеко на юге. Однако при смене курса немного сократилось расстояние между «Пятидесятницей» и державшим курс на запад «Святым Духом», и Том воспользовался этим, чтобы выпустить несколько стрел в смутно вырисовывавшиеся фигуры врагов в доспехах.

Иветта, соскользнув на палубу, принялась тянуть за трос, а потом, закрепив парус в новом, нужном положении, вновь взлетела обратно. И вовремя, ибо в следующее мгновение две вражеские стрелы подожгли парусину. Пламя бежало вверх, пожирая ткань. Иветта подтягивала наверх ведра, Томас выпустил в ночь еще одну стрелу из лука, а мессир Гийом — из тяжелого арбалета. Увы, оба они промазали.

Потом расстояние снова увеличилось, и Томас отцепил тетиву с одного конца лука, чтобы не растягивать ее понапрасну. «Святой Дух» поворачивал за «Пятидесятницей». На несколько мгновений он, казалось, исчез в темноте, но потом еще одна огненная стрела взлетела с его палубы, и в ее неожиданном свете Томас увидел, что корабль уже выполнил маневр и снова находится у них в кильватере. Парус Виллеруа все еще горел, давая «Святому Духу» ориентир, который невозможно было не заметить и по которому преследователи выпустили еще три ярко полыхавшие в ночи стрелы. Иветта выплескивала на парус ведро за ведром, но он продолжал гореть, а корабль все замедлял движение. Неизвестно, чем бы это кончилось, но тут, к счастью, с востока налетел очередной шквал.

Ветер хлестал по обугленному парусу и палубе слякотным дождем, и Томас даже подумал, что он будет дуть вечно. Но тут ливень стих так же внезапно, как и разразился. Все на палубе «Пятидесятницы» уставились за корму, ожидая, что сейчас со «Святого Духа» снова полетят огненные стрелы. Так оно и вышло, но когда огонь снова взметнулся в небо, оказалось, что это произошло слишком далеко, чтобы он мог высветить «Пятидесятницу» из мрака.

Виллеруа хмыкнул.

— Они решили, что мы воспользуемся этим шквалом, чтобы повернуть на запад, но перемудрили.

«Святой Дух» двигался вслепую, полагая, что Виллеруа снова положил курс строго по ветру, но преследователи просчитались и в результате оказались далеко к северо-западу от тех, за кем гнались. В темноте вспыхивали новые и новые стрелы, но теперь их выпускали наугад, во всех направлениях, надеясь в свете одной из них снова увидеть беглецов. Однако корабль Виллеруа, увлекаемый остатками обгоревшего паруса, уходил все дальше. Поскольку было ясно, что «Пятидесятница» чудом спаслась благодаря внезапному шквалу, Томас задумался, не укрыла ли их благодаря тому, что он владеет книгой о Граале, десница Всевышнего. И тут его охватило чувство раскаяния. Повиниться было в чем: он сомневался в существовании святыни, растратил попусту деньги лорда Аутуэйта, а уж о невинно убиенных Элеоноре и отце Хоббе нечего было и говорить. Лучник пал на колени, устремив взор на покалеченное стрелой однорукое распятие, и стал горячо молить Господа о прощении.

— Паруса стоят денег, — заметил Виллеруа.

— Ты получишь новый парус, Пьер, — пообещал мессир Гийом.

— Спасибо. Но пока давайте помолимся о том, чтобы остатки этого смогли нас хоть куда-нибудь дотянуть, — кисло отозвался капитан.

На севере мрак прочертила последняя огненная стрела, и спасшаяся, хотя и почти лишившаяся паруса «Пятидесятница» осталась одна посреди бесконечной тьмы.

Рассвет застал их в тумане. Порывистый ветер трепал остатки паруса, пострадавшего так сильно, что, по словам Виллеруа и Иветты, ветру там и дуть-то было некуда, одни сплошные дыры. Тем не менее его все-таки подняли, и «Пятидесятница» худо-бедно поплыла на юго-запад. Все на борту благодарили Господа за туман, ибо он укрывал их от пиратов, промышлявших в заливе между Нормандией и Бретанью. Виллеруа не знал точно, где они находились, хотя был вполне уверен в том, что нормандское побережье лежит к востоку и что все земли в этом направлении присягнули на верность графу Кутансу. Поэтому он держался на юго-западе, а Иветта, пристроившись на носу, зорко озирала море в поисках часто встречавшихся здесь рифов.

— В этих водах уйма острых камней, — пробурчал Виллеруа.

— Тогда зайди поглубже, — предложил мессир Гийом.

Здоровяк сплюнул за борт.

— А на глубине полно английских пиратов. Так и рыщут между островами.

По мере продвижения на юг ветер стихал и море успокаивалось. Было все еще холодно, но слякотный дождь прекратился, и туман начал редеть, расползаясь клочьями на солнечном свету. Томас присел рядом с Мордехаем на носу.

— У меня есть к тебе вопрос, — сказал он.

— Мой отец наказывал мне никогда не подниматься на борт корабля, — отозвался лекарь. Его продолговатое лицо было бледным, а борода, которую он обычно тщательно расчесывал, спуталась. Он дрожал, хотя и кутался в овчины, служившие ему вместо плаща. — Ты слышал, — продолжил лекарь, — что фламандские моряки верят, будто можно успокоить море, выбросив за борт еврея?

— Да ну? Правда?

— Так мне говорили, — сказал Мордехай, — и будь я на борту фламандского судна, я бы, наверное, предпочел утонуть сразу. Что это?

Томас развернул книгу, которую завещал ему отец.

— Хочу тебя спросить, — сказал он, решив сразу перейти к делу, — кто такой Ахалиин?

— Ахалиин? — повторил Мордехай и покачал головой. — Как ты думаешь, фламандцы возят евреев на борту своих кораблей на всякий случай? Такая мера предосторожности может показаться хоть и жестокой, но оправданной. Зачем погибать христианам, если может умереть еврей?

Томас открыл книгу на той странице, где ее читал вслух брат Гермейн, и передал ее лекарю:

— Вот, Ахалиин.

Мордехай прищурился, всматриваясь в текст.

— Внук Ахалиина, — перевел он, — и сын Тиршафа. Тут, конечно же, все дело в той истории с Ионой и китом.

— Что, Ахалиин связан с Ионой? — не понял Томас, тоже уставившийся на страницу с непонятной надписью.

— Нет, мой дорогой мальчик! — отозвался Мордехай. — Я о суеверии, касающемся евреев и штормов: оно порождено тем, что невежды превратно толкуют историю про Иону. — Он снова посмотрел на страницу. — Так ты, значит, сын Тиршафа?

— Я незаконнорожденный сын священника, — сказал Томас.

— И это написал твой отец?

— Да.

— Для тебя?

Юноша кивнул.

— Думаю, да.

— Значит, ты сын Тиршафа и внук Ахалиина, — промолвил Мордехай и улыбнулся. — А! Ну конечно! Неемия! Похоже, память у меня не лучше, чем у бедного Скита, а? Представь, я забыл, что Ахалиин — отец Неемии.

Томас так ничего и не понял.

— Отец Неемии?

— И он, конечно, был тиршафом, это само собой. Удивительное дело: мы, евреи, помогаем добиться процветания то одному государству, то другому, но потом от нас устают и начинают вешать на нас всех собак. Чтобы ни случилось, во всем, заметь, обвиняют евреев. Нас подвергают гонениям, всячески обижают, но проходит время, и наши умы и деньги снова становятся нужными. Да... к чему это я? Ах да, тиршаф. Так вот, Томас, тиршаф — это не имя, а титул, так называли правителя Иудеи при персах. Неемия как раз и был таким правителем, не царем, но наместником, правившим от имени Артаксеркса.

Эрудиция Мордехая впечатляла, но едва ли проясняла ситуацию. Зачем было отцу Ральфу отождествлять себя с Неемией, если этот правитель, какой бы титул он ни носил, жил за сотни лет до Христа, еще до того, как появился Грааль? Единственное, чем мог объяснить Томас такую странность, так это манией или бредом. В конце концов, отец его был безумен.

Мордехай продолжал перелистывать пергаментные страницы и поморщился, когда одна хрустнула.

— Как же люди жаждут чудес, — промолвил он, ткнув в пергамент пальцем, заляпанным всяческими целебными снадобьями, которые он смешивал и разминал.

— "Золотая чаша в руке Господа, напоившая допьяна всю землю", а? Что вообще это может значить?

— Мой отец говорит о Граале, — сказал Томас.

— Я понял, — промолвил Мордехай с легкой укоризной, — но эти слова были написаны не о Граале. Они относятся к Вавилону. Часть плача Иеремии.

Он перевернул еще страницу.

— Люди любят тайны. На самом деле они не желают никаких объяснений, ибо объяснение чаще всего означает расставание с надеждой. Бывало, что меня призывали к постели умирающего, но ничего уже нельзя было сделать. Потом призывали священника, он приходил, и все молились о чуде исцеления. Которого не случалось, никогда не случалось. Человек умирал, и кого, ты думаешь, в этом винили? Меня.

Не Бога, который от него отвернулся, не священника, чьи молитвы не помогли, а старого еврея!

Он выпустил книгу из рук, и она упала ему на колени. Легкий ветерок шевелил страницы.

— Здесь лишь истории о Граале и выдержки из старинных рукописей, имеющих к нему отношение. Можно сказать, что это книга размышлений. — Еврей нахмурился. — Твой отец и правда верил в существование Грааля?

Томас собрался было ответить, что в этом нет никаких сомнений, но замешкался, обратившись к воспоминаниям. Большую часть времени его отец отличался сдержанностью и ироничным умом, но, бывало, впадал в буйство, громко кричал, воображал себя, на манер Иакова, богоборцем и тщился разгадать глубинный смысл святых таинств.

— Думаю, — осторожно сказал Томас, — в Грааль он все-таки верил.

— Конечно верил, — вдруг подхватил Мордехай, — как глупо с моей стороны! Конечно, твой отец верил в Грааль, ибо считал, что обладает им!

— Правда? — удивился юноша. Он понимал все меньше и меньше.

— Неемия был не просто тиршафом Иудеи, — пояснил лекарь, — но и царским виночерпием, хранителем чаши Артаксеркса. Он говорит об этом в начале своих писаний: «Я был хранителем чаши царя». Вот, — Он указал строчку рукописи на древнееврейском. — «Я был хранителем чаши царя». Это слова твоего отца, Томас, взятые из рассказа Неемии.

Хуктон уставился на письмена и понял, что Мордехай прав. То было подлинное свидетельство его отца. Признание в том, что ему выпало быть хранителем чаши величайшего из царей, самого Господа Нашего Христа. Одна эта фраза разбивала в прах все прежние сомнения Томаса. Отец Ральф был хранителем чаши. Он обладал Граалем. Грааль действительно существовал.

Томас поежился.

— Я думаю, — мягко сказал Мордехай, — что твой отец верил, будто и вправду обладает Граалем, но это представляется мне маловероятным.

— Маловероятным? — не понял Томас.

— Я всего лишь еврей и, конечно, мало что знаю о Спасителе человечества, — продолжил лекарь. — Куда мне? Многие считают, что еврею вообще не пристало рассуждать о таких вещах, но, коли уж о том зашла речь, я скажу, что, по моему убогому разумению, Иисус не был богат. Я прав?

— Он был беден, — сказал Томас.

— Значит, я прав: он не был богат, и в конце своей жизни он праздновал сейдер.

— Что за сейдер?

— Еврейскую Пасху. Итак, на сейдер он вкушает хлеб и пьет вино. А теперь скажи мне, если я не прав, Грааль ведь был либо блюдом для хлеба, либо кубком для вина, так?

— Да.

— Да, — эхом отозвался Мордехай и бросил взгляд налево, где качалась на волнах маленькая рыбацкая лодка.

«Святой Дух» этим утром так и не объявился, а на рыбачьих суденышках не выказывали к «Пятидесятнице» ни малейшего интереса.

— А если Иисус был беден, — продолжил Мордехай, — то какую посуду для сейдера он должен был использовать? Золотую, усыпанную драгоценностями? Или простую, глиняную?

— Что бы он ни использовал, — возразил Томас, — Господь мог это преобразить.

— А, ну да, конечно, я и забыл, — отозвался лекарь. Казалось, он был несколько разочарован, но потом улыбнулся, отдал Томасу книгу и сказал: — Когда мы куда-нибудь доберемся, если, конечно, доберемся, я смогу сделать для тебя письменный перевод всех древнееврейских текстов. Надеюсь, это тебе поможет.

— Томас! — зычно прокричал мессир Гийом с кормы. — Нам не хватает рук вычерпывать воду!

Законопатить корпус до конца так и не успели, и теперь трюм «Пятидесятницы» заполнялся водой с угрожающей скоростью. Томас спустился вниз и принялся вычерпывать воду ведрами, передавая их Робби, который выплескивал содержимое за борт. Мессир Гийом снова уговаривал Виллеруа плыть на северо-восток, чтобы пройти мимо Кана и добраться до Дюнкерка, но Пьер был расстроен из-за паруса, а еще больше из-за протечки.

— Мне нужно где-нибудь причалить и поскорее, — пробурчал он, — а тебе нужно купить мне парус.

Зайти в какой-либо порт Нормандии они не решались. По всей провинции было хорошо известно, что д'Эвек объявлен изменником, и если «Пятидесятницу» обыщут, то мессира Гийома найдут и схватят. Оставалась Бретань. Мессир Гийом очень хотел попасть в Сен-Мало или Сен-Бриак, но Томас, подав голос из трюма, возразил, что власти Бретани сочтут их с Уиллом Скитом врагами. Там хранят верность герцогу Карлу, который сейчас вовсю воевал с английскими мятежниками.

— Так куда же нам идти? — требовательно вопросил д'Эвек. — В Англию?

— В Англию — ни за что! — заявил Виллеруа, огорченно глядя на парус.

— На острова? — предложил Томас.

— Давайте! — подхватил мессир Гийом, которому эта идея привилась по душе.

— Ну уж нет! — ворчливо возразил Виллеруа и прямодушно признался в том, что вообще-то захватил «Пятидесятницу» на острове Гернси. — Стоит мне приблизиться к островам, — пояснил он, — как мою посудину заберут, а меня самого вздернут.

— Боже праведный! — рявкнул мессир Гийом. — Куда же нам податься?

— Может, нам направиться в Трегье? — предложил Уилл Скит. Одно то, что он заговорил, поразило всех настолько, что некоторое время никто не реагировал.

— В Трегье? — переспросил наконец Виллеруа и тут же кивнул. — Ну что ж, это можно!

— Но почему именно в Трегье? — спросил мессир Гийом.

— Когда я в последний раз слышал об этом городе, он находился в руках англичан, — сказал Скит.

— У них он до сих пор и остается, — вставил Виллеруа.

— И у нас там есть друзья, — добавил Скит.

«И враги», — подумал Томас.

Трегье был не только близлежащим бретонским портом, захваченным англичанами, но также и гаванью, ближайшей к Ла-Рош-Дерьену, а ведь именно туда направился сэр Джеффри Карр, он же Пугало. К тому же лучник сказал брату Гермейну, что собирается в этот самый городишко, а это, несомненно, значило, что де Тайллебур, едва прослышит новость, двинется туда же. А может быть, там находится и Жанетта?

При этой мысли Томас вдруг отчетливо осознал, как отчаянно ему хочется попасть в Ла-Рош-Дерьен.

Ибо именно там, в Бретани, у него были старые друзья, старая любовь и враги, которых он хотел убить.

Часть третья

Хранитель чаши царя

Бретань, весна 1347 года

Жанетта Шенье, графиня д'Арморика, лишилась мужа, родителей, состояния, дома, сына и любовника, и все это выпало на ее долю, когда ей не исполнилось еще и двадцати лет.

Муж Жанетты был сражен английской стрелой и умер в муках, рыдая, как ребенок.

Ее родители изошли кровавым поносом, и даже их постельные принадлежности пришлось сжечь, прежде чем они сподобились погребения близ алтаря церкви Святого Ренана. Они оставили Жанетте, своей единственной дочери, небольшое состояние: немного золота, налаженную винную торговлю и большой, стоявший на берегу реки купеческий дом в Ла-Рош-Дерьене.

Большую часть состояния Жанетта потратила на снаряжение кораблей и воинов, сражавшихся против ненавистных англичан, убивших ее мужа. Но англичане победили, и деньги оказались потраченными напрасно. Жанетта попросила помощи у Карла Блуа, герцога Бретани и родственника ее покойного мужа, но в результате этой просьбы сына, трехлетнего Шарля, кстати, получившего свое имя в честь герцога, попросту отобрали. Бедную женщину назвали шлюхой, потому что она была дочерью купца и, следовательно, недостойной принадлежать к кругу благородных особ, и, дабы показать полнейшее к ней презрение, герцог Карл ее изнасиловал. Сын Жанетты, нынешний граф д'Арморика, воспитывался одним из верных сторонников герцога, дабы в будущем его обширные земли остались вассальными по отношению к дому Блуа. Таким образом, молодая графиня, лишившаяся состояния после неудачной попытки сделать Шарля бесспорным правителем Бретани, обрела новый предмет ненависти, а заодно и нового любовника, лучника Томаса Хуктона. С ним она бежала на север, в расположение находившейся в Нормандии английской армии, где и привлекла к себе внимание Эдуарда Вудстока, принца Уэльского. Ради него Жанетта бросила Томаса, но потом, опасаясь, что англичане будут разгромлены французами в Пикардии, а победители не простят ей связи с врагом, бросила и принца, пустившись в бега. Она ошиблась, битву выиграли англичане, но о возвращении к любовнику не могло быть и речи. Короли и принцы не прощают измен. Так и вышло, что Жанетта Шенье д'Арморика вернулась в Ла-Рош-Дерьен, где узнала о том, что лишилась своего дома.

Когда графиня покидала его, она была по уши в долгах, и мсье Бела, стряпчий, забрал ее дом в уплату долгов. По возвращении Жанетта имела достаточно денег, чтобы расплатиться с кредиторами, ибо принц Уэльский был щедрым любовником, но Бела ни в какую не желал покидать приобретенный дом, и закон был на его стороне. Когда Ла-Рош-Дерьен оккупировали англичане, многие из них выказывали Жанетте сочувствие, но никто не пытался оспорить решение суда. А хоть бы и попытался, это все равно не имело бы никакого значения: все понимали, что надолго англичане в их городке не задержатся. Герцог Карл собирал новую армию, а Ла-Рош-Дерьен находился на отшибе, вдали от всех прочих английских крепостей в Бретани. Предполагалось, что скоро Блуа овладеет городом, наградит своего сторонника Бела и расправится с Жанеттой Шенье, которую он не называл иначе, как шлюхой. Он не мог простить племяннику, что тот женился на девушке незнатного происхождения.

Поэтому, не имея возможности истребовать свой дом назад, Жанетта приобрела другой, гораздо меньше, близ южных ворот Ла-Рош-Дерьена. Потом она исповедалась в своих грехах священнику церкви Святого Ренана, который, сказав, что молодая графиня грешна сверх всякой меры человеческой, а возможно и Господней, пообещал ей полное отпущение, если она согрешит еще и с ним. Священник уже задрал сутану и полез на нее, но, получив пинок, истошно заорал.

После этой истории Жанетта как ни в чем не бывало продолжала посещать мессы в церкви Святого Ренана, ибо это был храм ее детства, и ее родители покоились под плитой с изображением Христа с золотым нимбом вокруг головы, а священник не решался отказать графине в священном таинстве, как не решался и встречаться с ней взглядом.

Жанетта лишилась своих слуг, когда бежала на север вместе с Томасом. И теперь она наняла четырнадцатилетнюю девочку в качестве стряпухи, а ее слабоумного брата — таскать воду да собирать валежник. Молодая графиня надеялась, что драгоценностей принца ей должно хватить на год, а тем временем что-нибудь да подвернется. Она была молода, по-настоящему красива и преисполнена гнева, ведь ее сын по-прежнему являлся заложником. Жанетту вдохновляла ненависть. Некоторые в городе боялись, не сошла ли она с ума. За последнее время Жанетта сильно похудела, но волосы ее оставались по-прежнему черными как вороново крыло, кожа гладкой, как тот редкостный шелк, который могли позволить себе лишь богатеи, а огромные яркие очи сияли, как звезды. Мужчины приходили и наперебой умоляли ее о милостях, ответ всегда был один: что если она и выслушает чьи-то признания, то только того человека, который принесет ей, непременно в дарохранительнице, засушенное сердце законника Бела и сморщенный член Карла Блуа. При этом графиня еще и требовала, чтобы ей вернули сына, целым и невредимым.

Ее гнев отпугивал мужчин, и некоторые из них пустили слух, что она лунатичка, одержимая, а может быть, и ведьма. Священник церкви Святого Ренана рассказывал другим городским клирикам, что Жанетта пыталась совратить его, и призывал передать ее в руки святой инквизиции. Правда, англичане не допустили этого, ибо король Англии запретил деятельность инквизиторов в своих владениях.

— Люди и так ворчат да ноют, — заявил Дик Тотсгем, командир английского гарнизона в Ла-Рош-Дерьене, — не хватало нам тут еще проклятых братьев, без них мало неприятностей!

Тотсгем и его гарнизон знали, что Карл Блуа собирает армию, которая сначала атакует Ла-Рош-Дерьен, а затем двинется дальше и осадит другие английские крепости в Бретани. Неудивительно, что они прилагали все усилия к тому, чтобы сделать городские стены повыше и возвести новые валы снаружи старых. Работников с окрестных ферм согнали на принудительные работы. Их заставили возить на тачках глину и камни, вбивать в землю бревна для частоколов и рыть траншеи. Работники ненавидели англичан, заставлявших их работать бесплатно, но англичанам было наплевать на их ненависть. Англичане заботились о своей защите. Тотсгем упросил Лондон прислать ему подкрепление, и в день Святого Феликса, в середине января, в Трегье, маленькой гавани в полутора часах плавания от Ла-Рош-Дерьена, высадился отряд валлийских лучников. Правда, кроме них туда прибыли еще несколько рыцарей и ратников, желавших попытать удачи и явившихся в этот маленький городок в надежде пограбить и захватить пленников.

Некоторые из этих рыцарей, привлеченные ложными слухами о несметных богатствах, которые якобы сулит пребывание в Бретани, приплыли из самой Фландрии, а из Северной Англии явились шестеро ратников во главе со злобным, очень неприятного вида малым, не расстававшимся с кнутом. То было последнее подкрепление, прибывшее до того, как в реку вошла «Пятидесятница».

Гарнизон Ла-Рош-Дерьена был невелик, а вот армия герцога Карла, напротив, многочисленна и постоянно увеличивалась. Английские шпионы сообщали о генуэзских арбалетчиках, сотнями прибывавших в Рене, и о ратниках, едущих из Франции, чтобы встать под знамена Карла Блуа. Его армия росла, тогда как король Англии, похоже забывший о своих гарнизонах в Бретани, не слал им никакой подмоги. А это значило, что Ла-Рош-Дерьен, самый маленький и находившийся ближе всего к противнику из всех укрепленных городов Бретани, был обречен.

* * *

Когда «Пятидесятница» скользила между низкими каменистыми выступами, отмечавшими устье реки Жанди, Томас ощутил смутное беспокойство. Следует ли, размышлял он, считать возвращение в этот маленький городок неудачей? Или Господь послал его сюда, потому что именно здесь его будут искать враги Грааля? Томас имел в виду таинственного де Тайллебура и его слугу. А может быть, говорил себе лучник, все дело в том, что он просто нервничает перед встречей с Жанеттой. История их взаимоотношений была слишком запутанной, слишком много намешалось в ней ненависти и любви, однако юноша все равно хотел видеть Жанетту и беспокоился, захочет ли она с ним встретиться. Томас тщетно пытался представить себе выражение ее лица при встрече, когда «Пятидесятницу» внесло в устье реки, где кайры расправляли над обдаваемыми белой пеной скалами свои черные крылья. Тюлень поднял лоснящуюся голову, поглазел на Томаса и снова нырнул обратно. Речные берега приблизились, принеся запах суши. Вокруг виднелись валуны, пожухлая трава да низкорослые, корявые деревца, а на мелководье — рыболовные сети, замысловато сплетенные из ивовых прутьев. Маленькая девочка, лет шести, не больше, швырнула камень, чтобы сбить с утеса моллюсков.

— Весьма скудный ужин, — заметил Скит.

— Верно, Уилл.

— А, Том. — Скит улыбнулся, услышав знакомый голос. — Бьюсь об заклад, тебе еще не доводилось ужинать моллюсками!

— А вот и доводилось, — возразил Хуктон. — И завтракать тоже.

— Человеку, который говорит на латыни и французском? Есть моллюсков? — Скит ухмыльнулся. — Ты ведь умеешь писать, правда, Том?

— Не хуже священника, Уилл.

— Я думаю, что нам следует послать письмо его светлости, — сказал Скит, имея в виду графа Нортгемптона, — и попросить, чтобы сюда прислали моих людей. Только ведь он не станет делать этого бесплатно, верно?

— Он должен тебе деньги, — напомнил Томас.

Скит задумчиво посмотрел на друга.

— Что, правда должен?

— Твои люди служили ему все последние месяцы. И Нортгемптон должен заплатить за это.

Скит покачал головой.

— Граф никогда не скупился на хороших солдат. Кто служит под его началом, тот не знает, что такое задержка жалованья, да и кошелек его всегда полон. А если я захочу, чтобы они отправились сюда, мне придется убедить Нортгемптона отпустить их, да еще и оплатить плавание.

Люди Скита были связаны договором со своим нанимателем, графом Нортгемптоном, который, проведя кампанию в Бретани, присоединился к королю в Нормандии и теперь осаждал вместе с ним Кале.

— Мне придется оплатить переезд для людей и лошадей, Томас, — продолжил Скит, — а это недешево. Особенно с учетом того, что пока я не поправился. После того ранения головы мне не так-то просто добывать деньги. Да и зачем графу отпускать их из-под Кале? Весной там начнется настоящая заваруха.

«Это точно, — подумал Томас, — к концу зимы близ Кале наверняка произойдет множество яростных схваток». Пока, насколько было известно, город еще не пал, но англичане окружили его, и французский король, по слухам, собирал большую армию, которая по весне наверняка предпримет попытку заставить англичан снять осаду.

— Придет весна, и здесь развернутся жаркие бои, — сказал Хуктон, кивнув на речной берег, который был теперь совсем близко.

Поля за берегами были коричневато-желтыми, но, по крайней мере, амбары, сараи и крестьянские дома все еще стояли. Эти земли кормили гарнизон Ла-Рош-Дерьена и потому оказались избавлены от грабежа, насилия и пожаров, полыхавших по всему герцогству.

— Без боев здесь не обойдется, — подтвердил Скит, — но в Кале будет намного жарче. Может быть, нам с тобой отправиться туда, а, Том? Слышишь, что я говорю, не махнуть ли нам с тобой туда?

Томас промолчал. Он боялся, что Скит никогда больше не сможет командовать отрядом ратников и лучников. Его старый друг был слишком подвержен забывчивости и неожиданным приступам меланхолии, причем приступы эти усугублялись как раз тогда, когда Скит казался прежним. Но только казался: прежний Уилл Скит был на войне решителен, стремителен и дальновиден, нынешний же часто путался, повторялся и оказывался в замешательстве. Как, например, сейчас. Увидев сторожевое судно с английским красным крестом на белом поле, направлявшееся вниз по течению, в направлении «Пятидесятницы», Скит нахмурился. — Это враг?

— Корабль идет под нашим флагом, Уилл.

— Правда?

Человек, облаченный в кольчугу, встал на носу бота и окликнул «Пятидесятницу»:

— Эй, кто на борту?

— Сэр Уильям Скит! — крикнул Томас, назвав в ответ имя, пользующееся в Бретани широчайшей известностью.

Последовала пауза, видно, люди не сразу поверили услышанному.

— Сэр Уильям Скит? — выкрикнул кто-то. — Ты хочешь сказать, старина Уилл Скит?

— Король возвел его в рыцарское достоинство, — напомнил Томас.

— Я сам все время об этом забываю, — заметил Скит.

Гребцы с левого борта стали табанить, чтобы сторожевое суденышко развернулось рядом с «Пятидесятницей».

— Что вы везете? — крикнули со сторожевика.

— Идем порожняком, — откликнулся Томас.

— У вас были неприятности? — осведомился английский стражник, приметив рваный обгорелый парус.

— Было дело. В Нормандии.

— Пора покончить с этими ублюдками раз и навсегда, — проворчал англичанин, а потом жестом указал вверх по реке — туда, где коптили небо дымом от древесного угля домишки Трегье. — Швартуйтесь рядом с «Эдуардом». Вам придется заплатить портовый сбор. Шесть шиллингов.

— Шесть шиллингов? — взорвался Виллеруа, когда ему сообщили размер платы. — Шесть чертовых шиллингов! Они что, думают, мы деньги со дна сетями достаем?

Так Томас Хуктон и Уилл Скит вернулись в Трегье. Собор в этом городе остался без колокольни, поскольку оттуда бретонцы, поддерживавшие Карла Блуа, обстреливали англичан из арбалетов. В отместку англичане снесли колокольню, а камни увезли в Лондон. Жителей в этом маленьком портовом городишке осталось немного, ибо он лишился еще и городских стен, так что люди герцога Карла нередко совершали набеги и грабили портовые склады. Легкие суда могли подниматься по реке до Ла-Рош-Дерьена, но «Пятидесятница» набрала в трюмы слишком много воды, а потому пришвартовалась здесь, рядом с рыбачьим баркасом. Дюжина человек в туниках с красными крестами поднялись на борт, чтобы взыскать портовый сбор, проверить, нет ли контрабанды, и в случае обнаружения таковой получить весомую взятку. На сей раз, однако, контрабанды не нашлось, и взяток никто не предлагал.

Командир стражников, толстяк с язвой на лбу, подтвердил, что гарнизоном в Ла-Рош-Дерьене по-прежнему командует Ричард Тотсгем.

— Он заправляет там, а сэр Томас Дэгворт в Бресте, — сказал он.

— Дэгворт! — обрадовался Скит. — Славный малый, да! Как и Дик Тотсгем, — добавил он, обращаясь к Томасу. После чего с недоумением посмотрел вслед покинувшему каюту д'Эвеку.

— Это мессир Гийом, — тихонько произнес Томас.

— Ну конечно, — сказал Скит.

Мессир Гийом поставил на палубу седельные мешки. Услышав звон монет, толстяк выжидающе уставился на него. Д'Эвек встретился со стражником взглядом и наполовину обнажил свой меч.

— Пожалуй, я пойду, — сказал толстяк.

— Пожалуй, иди, — промолвил мессир Гийом со смешком.

А вот Робби, едва опустив на палубу свой багаж, устремил взгляд за шкафут «Эдуарда» — туда, где четыре девушки разделывали селедку и кидали требуху за борт, причем чайки на лету подхватывали потроха. Девицы развешивали разделанную рыбу на длинных шестах, которые предстояло поместить в коптильню на конце причала.

— Неужто они здесь все такие милашки? — спросил шотландец.

— Есть и еще милее, — ответил Томас, удивившись как его друг сумел разглядеть девичьи личики под капорами.

— Раз так, Бретань мне по вкусу, — заявил Робби.

Прежде чем уйти, им нужно было заплатить долги. Мессир Гийом рассчитался с Виллеруа, прибавив тому также денег и на покупку нового паруса.

— В Кане тебе лучше не показываться, — посоветовал он моряку.

— Мы поплывем вниз, к Гаскони, — сказал Виллеруа, — там всегда процветает торговля. А может быть, двинем аж в Португалию!

— Послушай, — смущенно обратился к нему Мордехай, — а не возьмешь ли ты меня с собой?

— Тебя? — Мессир Гийом повернулся к лекарю. — Но как же так? Ты ведь терпеть не можешь проклятые корабли.

— Мне нужно на юг, — устало сказал старик, — в Монпелье, первым делом в Монпелье. Чем дальше на юг, тем дружелюбнее люди. Я предпочел бы пострадать месяц на море и в холоде, чем повстречаться с людьми герцога Карла.

— Одно место на борту до Гаскони, для моего друга, — провозгласил мессир Гийом, протягивая Виллеруа монету.

Великан покосился на Иветту, та кивнула, и это решило дело.

— Добро пожаловать, целитель, — пробасил моряк.

Распрощавшись с Мордехаем, Томас, Робби, Уилл Скит, мессир Гийом и двое его ратников сошли на берег. Лодка, направлявшаяся вверх по течению, в Ла-Рош-Дерьен, отбывала позднее, а потому Томас, оставив двух ратников с багажом, повел остальных узенькой тропкой, что тянулась вдоль западного берега реки. Шли в кольчугах и с оружием, потому как местные жители англичан не жаловали, однако по пути им встретились лишь какие-то жалкие поденщики, разбрасывавшие вилами по полю привезенный на двух телегах навоз. Вооруженных людей они проводили настороженными взглядами, но не проронили ни слова.

— А уже завтра к этому времени о нашем прибытии будет знать Карл Блуа, — прокомментировал Томас.

— Эта новость так перепугает его, что он выскочит из своих сапог, — ухмыльнулся Скит.

Уже на мосту, ведущему к Ла-Рош-Дерьену, их застал дождь. Томас остановился под аркой башни на берегу, напротив города, и указал вверх по течению. На тот самый ветхий причал, по которому он и другие лучники Скита тайком проникли в Ла-Рош-Дерьен в ту ночь, когда город впервые был захвачен англичанами.

— Помнишь это место, Уилл? — спросил он.

— Конечно помню, — ответил Скит, хотя не слишком, впрочем, уверенно. Томас больше ничего не сказал.

Они миновали каменный мост и подошли к дому рядом с таверной, который всегда был штаб-квартирой Ричарда Тотсгема, как раз в тот момент, когда он сам соскакивал с седла. Повернувшись, английский военачальник хмуро воззрился на новоприбывших, а когда узнал Уилла Скита, то вытаращился на старого друга так, будто узрел привидение.

А вот Скит, напротив, смотрел на него, словно не узнавая, и это обеспокоило Тотсгема.

— Уилл? — окликнул он. — Эй, Уилл, это ты?

Выражение изумленного восторга оживило лицо Скита.

— Дик Тотсгем! Надо же, какая встреча! Кто бы мог подумать?

Ричарду показалось странным, что Скит так удивился, увидев его в гарнизоне, которым он командовал, но потом Тотсгем заметил в глазах старого друга какую-то непонятную пустоту и нахмурился.

— Ты в порядке, Уилл?

— Меня здорово треснули по голове, — пояснил Скит, — так треснули, что лекарь, можно сказать, собрал мою башку заново, по кусочкам. Теперь она вроде бы на месте, но работает пока не ахти как. Все вокруг вроде как в тумане.

Друзья обменялись рукопожатием. Оба они родились в бедных семьях, службу начинали без гроша в кармане, кровью и мужеством заслужили доверие командиров, а уж потом награбленная добыча и выкупы за знатных пленников принесли им богатство, позволившее встать во главе собственных отрядов. С этими отрядами они сражались под знаменами королей или могущественных сеньоров, и новые грабежи приносили им новые богатства. Когда трубадуры воспевали какое-нибудь сражение, то всегда выставляли главными героями королей и превозносили подвиги герцогов, графов, баронов и рыцарей, однако победы английских войск были во многом заслугой именно таких людей, как Тотсгем и Скит.

Ричард добродушно похлопал друга по плечу.

— Скажи мне, что ты привел своих людей, Уилл.

— Один Господь ведает, где они сейчас, — отозвался Скит. — Я не видел их несколько месяцев.

— Они под стенами Кале, — вставил Томас.

— Боже мой! — Тотсгем перекрестился.

Этот коренастый седовласый человек с широким лицом удерживал гарнизон Ла-Рош-Дерьена одной лишь силой характера, но понимал, что этого мало, ибо людей у него было негусто.

— Под моим началом сто тридцать два человека, — сказал он Скиту, — и половина из них больны. Есть, правда, еще пятьдесят или шестьдесят наемников, которые, когда появится Карл Блуа, могут, конечно, и остаться. Но могут и уйти. Одно утешает: горожане будут на нашей стороне, во всяком случае большинство.

— Неужто? — прервал его изумленный Томас. Когда англичане напали на город в прошлом году, его жители ожесточенно бились, защищая свои стены, а потерпев поражение, сильно пострадали от грабежей и насилия. И что же, несмотря на все это, они готовы поддержать гарнизон?

— Торговля идет исключительно бойко, — пояснил Тотсгем. — Горожане сроду еще так не богатели. Их корабли плавают в Гасконь, Португалию, Фландрию и Англию, и они делают на этом хорошие деньги. Наш уход им не выгоден, и горожане готовы поддержать нас даже с оружием в руках, но все же менялы да лавочники — это не обученные солдаты.

Все прочие английские войска, находившиеся в Бретани, были расквартированы так далеко на западе, что, появись Карл Блуа, в ожидании подмоги Тотсгему пришлось бы удерживать маленький городок никак не меньше двух, а то и трех недель. Английский командир сомневался, что даже при поддержке местных жителей сможет продержаться так долго, а потому направил королю в Кале письмо с просьбой прислать в Ла-Рош-Дерьен как можно больше людей.

«Мы далеки от наших опорных пунктов, помочь нам некому, а враги собираются со всех сторон», — написал писец под диктовку Тотсгема. Увидев старого друга, Тотсгем решил было, что люди Скита присланы в ответ на его просьбу, и не смог скрыть своего разочарования.

— Ты напишешь королю? — спросил Тотсгем Уилла.

— Том напишет за меня.

— И попроси, чтобы прислали твой отряд, — настаивал Ричард. — Мне нужно еще триста — четыреста лучников, но и твои пятьдесят или шестьдесят были бы неплохим подспорьем.

— Неужели Том Дэгворт не может тебе помочь? — спросил Скит.

— Он в таком же затруднительном положении, как и я. Земель приходится удерживать слишком много, воинов под рукой слишком мало, а о том, чтобы уступить Карлу Блуа хотя бы акр, король не хочет и слышать.

— Тогда почему же он сам не присылает подкрепление? — поинтересовался мессир Гийом.

— Потому что у него тоже нет лишних солдат, — пояснил Тотсгем, — что не мешает нам обращаться к нему с просьбой.

Ричард привел их в свой дом, где в большом очаге пылал огонь. Слуги принесли гостям кувшины с подогретым вином и блюда с хлебом и холодной свининой. В колыбели рядом с огнем лежал младенец, и Тотсгем, покраснев, признался, что это его ребенок.

— Недавно женился, — сказал он Скиту и велел служанке унести младенца, пока тот не начал плакать.

Хозяин вздрогнул, когда Скит снял шляпу и обнажил ужасающего вида шрам, но потом настоял на том, чтобы ему рассказали историю Уилла, а выслушав ее, сердечно поблагодарил мессира Гийома за помощь, оказанную французом его другу. Томас и Робби встретили более прохладный прием — Дуглас был шотландцем, а Хуктона Тотсгем помнил по прошлому году.

— От тебя было много беспокойства, — без обиняков заявил ему Ричард, — от тебя и графини д'Арморика.

— Она здесь? — спросил Томас.

— Она вернулась, да, — осторожно ответил Тотсгем.

— Мы можем остановиться у нее в доме, Уилл, — сказал Томас.

— Ничего не выйдет, — твердо возразил Тотсгем. — Графиня лишилась своего дома. Его продали за долги, и хотя она до сих пор возмущается по этому поводу, все было сделано как положено, по чести и по закону. Дом достался стряпчему, который приобрел все ее долговые обязательства, и я не хочу, чтобы его беспокоили. Так что вы, ребята, можете найти себе пристанище в «Двух лисах».

— А вас я жду на ужин. — Это приглашение было обращено к Уиллу Скиту и мессиру Гийому; оно явно не распространялось на Томаса и Робби.

Томас не обиделся. Они с Дугласом действительно нашли себе комнату в таверне под названием «Две лисы», после чего шотландец решил попробовать, каков на вкус бретонский эль, а лучник тем временем отправился в церковь Святого Ренана. Церквушка эта была хоть и одной из самых маленьких в Ла-Рош-Дерьене, но одновременно и одной из самых богатых, потому что покойный отец Жанетты в свое время преподносил ей щедрые дары. Он выстроил колокольню и заплатил за прекрасную роспись на стенах, хотя к тому времени, когда Томас дошел до церкви Святого Ренана, было уже слишком темно, чтобы увидеть, как Спаситель ступает по водам Галилейского моря или как души грешников, кувыркаясь, низвергаются в геенну огненную. Единственный свет в церкви исходил от нескольких свечей, горевших над алтарем, где в серебряной дарохранительнице хранился язык святого Ренана, но Томас знал, что там, под алтарем, есть еще одно сокровище — нечто почти такое же ценное, как и эта реликвия. Именно с этим сокровищем он и хотел свериться, ибо то была книга — дар отца Жанетты. Удивительным было даже не то, что она пережила штурм и разграбление города (в конце концов, книги — не та добыча, за которой солдатня охотится в первую очередь), но то, что в маленькой церквушке захолустного бретонского городка вообще имелась хоть какая-то книга. Таким образом, старинная Библия и вправду могла считаться подлинным сокровищем церкви Святого Ренана. Большей части Нового Завета недоставало, очевидно потому, что некоторые солдаты повырывали страницы для использования в отхожих местах, но Ветхий Завет сохранился полностью. Огибая одетых в черное молящихся старух, Томас протолкался к алтарю, нашел под ним книгу, сдул с нее пыль и паутину и положил Библию наверху, рядом со свечами. Одна из старух зашикала на него, но юноша не обратил на нее внимания.

Он листал жесткие, негнущиеся страницы, порой останавливаясь, чтобы полюбоваться витиевато выписанной цветной заглавной буквой. Библия имелась в дорчестерской церкви Святого Петра, была она и у его отца, а в Оксфорде Томас видел их добрую дюжину, но вообще-то они были редкостью. Да и неудивительно: он всегда дивился тому, сколько времени, труда и старания необходимо, чтобы переписать от корки до корки такую толстенную книгу.

Другие старухи принялись сетовать на то, что он оттеснил их от алтаря, и Томас, чтобы успокоить их, спустился на несколько ступеней и сел, скрестив ноги, с тяжелой книгой на коленях. Правда, теперь он оказался слишком далеко от света, так что разбирать строки было не так-то просто. Витиеватые, изысканно выписанные заглавные буквы наводили на мысль о руке умелого мастера-переписчика, но значительная часть книги переписывалась, видимо, его подручными с куда меньшим старанием. Затрудняло задачу еще и то, что Томас не знал, в каком месте этой огромной книги находится то, что ему нужно. Он начал с конца Ветхого Завета, но ничего не нашел и пролистал книгу обратно. Огромные страницы шелестели, когда он их переворачивал. Томас знал, что искать надо не в Псалтири, и этот раздел пролистал быстро, но потом снова стал аккуратно переворачивать страницу за страницей, всматриваясь в неразборчивые строки, пока наконец в глаза ему не бросилась фраза, содержавшая уже знакомые имена: «Neemias Athersatha filius Achelai»[25].

Он прочел весь отрывок, не найдя искомого, перелистал книгу снова, уже сознавая, что близок к цели, и наконец увидел то, что искал.

«Ego enim eram pincerna regis».

Он уставился на эту фразу, потом прочел ее вслух:

— "Ego enim eram pincerna regis"[26].

Мордехай думал, что книга отца Ральфа была обращенной к Богу мольбой об обретении истинного Грааля, но Томас считал иначе. Его отец не хотел быть хранителем чаши. Нет, его записки были своего рода исповедью и одновременно способом скрыть истину. Отец оставил сыну след, по которому тот мог пройти. Проследить путь от Ахалиина к тиршафу и понять, что правитель был также и хранителем чаши: «ego enim eram pincerna regis». Был? Значило ли это, что его отец утратил Грааль? Скорее всего, он понимал, что Томас прочтет эту книгу только после его смерти. В одном Хуктон больше не сомневался: эти слова подтверждали, что Грааль действительно существует, а его отец, вопреки своему желанию, был хранителем этой святыни.

«Я был хранителем чаши царя; да минует меня чаша сия; золотая чаша, напоившая допьяна...»

Чаша существовала, и Томас почувствовал, как по коже его пробежали мурашки. Юноша уставился на алтарные свечи, и взор его затуманили слезы. Элеонора была права. Грааль существует и ждет только, чтобы его нашли, дабы исправить сию грешную юдоль, привести Бога к человеку, человека к Богу и мир на землю. Он существует! Святой Грааль существует!

— Эту книгу подарил церкви мой отец, — произнес женский голос.

— Я знаю, — отозвался Томас, закрыл Библию и обернулся, чтобы посмотреть на Жанетту, хотя втайне и боялся этого.

Он боялся, что она окажется не такой красивой, какой осталась в его памяти, боялся, что при виде ее в нем всколыхнутся гнев и обида, но ничего этого не случилось. Юноша лишь почувствовал, как к глазам его подступают слезы.

— Merle, — тихонько произнес он. Это было ее прозвище, означавшее «Черная Пташка».

— Томас, — промолвила Жанетта без всякого выражения, а потом кивком головы указала на пожилую, одетую в черное и с черной вуалью на лице женщину, пояснив: — Мадам Верлон, которая у нас всегда начеку, сказала мне, что какой-то английский солдат вознамерился украсть Библию.

— А ты, значит, пришла, чтобы дать бой этому грабителю?

Свеча справа от него оплывала, и огонек бился, как сердце маленькой птички.

Жанетта пожала плечами.

— Здешний священник — трус и не стал бы связываться с английским лучником. Кому постоять за церковь, кроме меня?

— Мадам Верлон может быть спокойна, — сказал Томас, положив книгу обратно.

— Она также сообщила, — голос молодой графини слегка задрожал, — что у человека, который хочет похитить Библию, большой черный лук.

Сказав это, Жанетта дала понять, почему она не послала за помощью, а пришла сама. Девушка догадалась, что за лучник заявился в маленькую церковь.

— По крайней мере, тебе не пришлось идти далеко, — заметил Томас, жестом указав на боковую дверь, которая вела во двор дома Жанетты. Он сделал вид, будто не знает о том, что она лишилась родного дома.

Ее голова дернулась назад.

— Я там сейчас не живу, — коротко бросила Жанетта.

Дюжина женщин, с любопытством прислушивавшихся к разговору, расступились, когда Томас двинулся в их сторону.

— Тогда, — молвил он, — может быть, мадам позволит мне проводить ее до дому?

Жанетта резко кивнула. Глаза ее в свете свечей казались яркими и очень большими, а лицо похудевшим. Впрочем, подумал Томас, возможно, все дело в церковном сумраке, отбрасывающем тени на ее щеки. Графиня была в капоре, подвязанном под подбородком, и в широком черном плаще, который мел каменные плиты, когда они двинулись к западной двери.

— Ты помнишь Бела? — спросила она.

— Имя вроде бы знакомое, — отозвался Томас. — Законник, что ли?

— Да, стряпчий, — буркнула Жанетта. — А точнее, так сутяжник, сквалыга, мошенник, прохиндей. Помнишь английское выражение, которому ты меня учил, — «оторви да брось»? Это как раз про него. Когда я вернулась домой, оказалось, что Бела купил этот дом, проданный будто бы в уплату моих долгов. Только представь, он сам скупил все долговые обязательства. Этот плут обещал позаботиться о моих делах. Он дождался, пока я уехала, и прибрал дом к рукам. Когда я вернулась, мне не дали возможности заплатить долги, так как они уже были погашены, а дом получил нового хозяина. Я хотела выкупить у Бела дом, предлагала хорошие деньги, но он только смеется.

Томас придержал для Жанетты дверь. На улице шел дождь.

— Тебе не нужен этот дом, — сказал он ей. — Стоит ли сожалеть о доме, если сюда вот-вот вернется Карл Блуа. К тому времени тебе необходимо уехать.

— Ты по-прежнему указываешь, что мне делать, Томас? — спросила графиня, но тут же, словно для того, чтобы смягчить суровость своих слов, взяла его за руку. А может быть, это он взял ее под локоть, потому что улица была крутой и скользкой. — Я собираюсь остаться здесь.

— Не убеги ты от него тогда, Карл выдал бы тебя замуж за одного из своих ратников. И если он найдет тебя здесь, то так и сделает. А то и сотворит что-нибудь похуже.

— Этот человек уже забрал моего ребенка. Он уже изнасиловал меня. Что еще может он сделать? Нет, — она с силой вцепилась в руку Томаса, — я останусь в своем маленьком домике у южных ворот, и когда Блуа въедет в город, всажу стрелу из арбалета ему в брюхо.

— Я удивляюсь, как ты еще не всадила стрелу в живот Бела.

— Ты думаешь, я хочу быть повешенной за убийство какого-то крючкотвора? — Жанетта издала короткий желчный смешок. — Ну уж нет, я согласна отдать свою жизнь только в обмен на жизнь Карла Блуа. Пусть и Бретань, и вся Франция узнают, что он был убит женщиной!

— Ты собираешься убить его, если он не вернет тебе ребенка?

— Ребенка он точно не вернет! — заявила графиня со вскипающей яростью. — Этот негодяй не удосужился даже ответить ни на одно письмо!

Томас был уверен, что герцогу по этому поводу писал принц Уэльский. А возможно, и сам король Эдуард, безрезультатно. Чего, впрочем, и следовало ожидать: Карл Блуа был врагом Англии.

— Это все из-за земель, Томас, — устало сказала Жанетта, — из-за земель и из-за денег.

Графиня имела в виду, что ее трехлетний сын, носивший титул графа д'Арморика, являлся законным наследником обширнейших владений в западной Бретани, которые в настоящее время были оккупированы англичанами. Все понимали, что если этот ребенок, став совершеннолетним, принесет ленную присягу герцогу Иоанну, которого хотел посадить на престол Бретани Эдуард Английский, позиции его соперника, Карла Блуа, будут сильно подорваны. Поэтому Блуа забрал ребенка и держал его при себе, надеясь со временем получить с него желанную клятву верности вассала.

— А где сейчас Шарль? — спросил Томас.

По иронии судьбы Жанетта, в попытке снискать благосклонность герцога, назвала сына в честь него[27].

— Он в башне Ронселет, — сказала Жанетта, — это к югу от Рена. Его отдали на воспитание тамошнему сеньору. — Она повернулась к Томасу. — Вот уже почти год, как я не видела своего мальчика.

— Башня Ронселет, — повторил Томас. — Это замок? Крепость?

— Я там не была. Башня и башня. Наверное, замок.

— Ты уверена, что мальчик там?

— Я ни в чем не уверена, — устало сказала Жанетта, — но я получила письмо, в котором говорилось, что Шарль находится там, и у меня нет причины в этом сомневаться.

— А кто написал это письмо?

— Я не знаю. Оно не было подписано.

Несколько шагов графиня прошла молча, тепло ее ладони грело пальцы Томаса.

— Это все Бела, — промолвила Жанетта после затянувшегося молчания. — Конечно, доказательств у меня нет, но это наверняка его происки. Мало ему того, что он завладел моим домом, а Карл Блуа забрал у меня ребенка, так он хочет и вовсе меня извести. Подкинул это письмо, в надежде, что я сунусь в Ронселет и попаду в руки Карлу Блуа. Я уверена, что это дело рук Бела. Он ненавидит меня.

— За что?

— А ты как думаешь? — насмешливо спросила графиня. — У меня есть то, чего он хочет, то, чего хотят все мужчины. Но он этого не получит.

Они продолжили свой путь по темным улочкам. Из некоторых таверен доносилось пение, где-то женщина ругала своего мужа. Залаяла, но тут же умолкла собака. Дождь барабанил по соломенным кровлям, капал с навесов и делал скользкой утоптанную глину улицы. Впереди медленно разрасталось красное свечение, и наконец Томас увидел пламя от двух жаровен, греющее стражей у южных ворот. Ему вспомнилось, как он, Джейк и Сэм открыли эти ворота, чтобы впустить английскую армию.

— Я дал тебе слово, что верну Шарля, — напомнил он своей спутнице.

— Мы с тобой, — ответила Жанетта устало, — дали слишком много обещаний.

Вид у нее был очень утомленный.

— Мне пора начинать выполнять свои, — сказал Томас. — Но чтобы добраться до Ронселета, мне потребуются лошади.

— Я могу дать лошадей, — предложила Жанетта, остановившись у погруженного в темноту входа. — Я живу здесь, — продолжила она, а потом заглянула Томасу в лицо. Он был высоким, но и она была почти такого же роста. — Граф Ронселет — прославленный воин. Ты не должен погибнуть, чтобы только исполнить обещание, которого тебе не следовало давать.

— И все же я его дал, — заметил Томас.

Она кивнула.

— Это правда.

Последовало долгое молчание. Томас слышал, как по стене расхаживает часовой.

— Я... — начал он.

— Нет, — поспешно сказала Жанетта.

— Я не...

— В другой раз. Мне надо привыкнуть к тому, что ты здесь. Я устала от мужчин, Томас. Со времен Пикардии... — Она умолкла, и Томас решил, что слов больше не последует, но тут графиня пожала плечами. — Со времен Пикардии я живу как монахиня.

Он поцеловал ее в лоб.

— Я люблю тебя, — сказал Томас, ничуть не покривив душой, но все равно удивившись тому, что произнес это вслух.

Какое-то время она молчала. Отраженный свет от двух жаровен отсвечивал красным в ее глазах.

— А что случилось с той девушкой? — спросила Жанетта. — С той бедной крошкой, о которой ты так заботился?

— Плохо заботился, — ответил Томас. — Я не сумел защитить ее, и она умерла.

— Все мужчины — ублюдки, — заявила его спутница и потянула за веревку, поднимавшую дверной засов. Она немного помедлила, а потом сказала: — Но я рада, что ты здесь. — И, не оглядываясь, скрылась за дверью. Дверь затворилась, и засов опустился.

* * *

Сэр Джеффри Карр уже решил, что он дал маху, отправившись в Бретань. Шло время, а о Томасе из Хуктона так ничего и не было слышно, а когда лучник наконец объявился, он, казалось, меньше всего собирался искать какое-либо сокровище. Подобное бездействие казалось странным, и сомнения сэра Джеффри все усиливались. Но тут наконец Пугалу удалось выяснить, что за планы вынашивал Томас из Хуктона, и то, что он узнал, привело сэра Джеффри в дом мэтра Бела.

Ла-Рош-Дерьен поливал дождь. Старожилы говорили, что это была одна из самых сырых зим на их памяти. Канава за пределами укрепленной городской стены переполнилась и разлилась так, что напоминала крепостной ров, а многие пойменные луга реки Жанди походили на озера. Улицы города раскисли, сапоги вязли в липкой грязи, и женщины ходили на рынок в неуклюжих башмаках на толстой деревянной подошве, предательски скользивших на неровных улицах. Вдобавок и подолы их платьев были заляпаны грязью. С другой стороны, затянувшиеся дожди защищали от огня и существенно затрудняли какие бы то ни было осадные действия. Осадные машины, будь то катапульты, требюшеты или пушки, нуждались в твердой почве, а не в трясине, да и люди не могли идти в наступление по болоту. По слухам, Ричард Тотсгем без устали молил Бога о продлении и усилении дождей и возносил благодарность за каждое утро, которое выдавалось серым и туманным.

— Промозглая нынче зима, сэр Джеффри, — приветствовал Бела Пугало, украдкой присматриваясь к своему гостю.

Лицо его показалось законнику грубым и безобразным, а одежда, хотя из прекрасной материи и хорошего шитья, явно предназначалась для более плотного человека. Из чего следовало, что или англичанин недавно резко похудел, или, что казалось более вероятным, он позаимствовал это платье у мертвеца.

Висевший на его поясе свернутый в кольцо кнут производил странное впечатление, но Бела не претендовал на то, будто разбирается в воинском снаряжении.

— Надо же, как нынче дожди зарядили, — продолжил он, жестом приглашая Пугало сесть в кресло.

— Зима такая, словно черт обмочился, — проворчал сэр Джеффри, чтобы скрыть свою нервозность, — ничего, кроме дождя да холода.

Он нервничал, так как полной уверенности в том, что, как судачили в тавернах, этот тощий осторожный законник сочувствует Карлу Блуа, у него не было. Вдобавок Дикона и Попрошайку ему пришлось оставить внизу, во внутреннем дворе, а без них Пугало чувствовал себя не в своей тарелке. Особенно если учесть, что рядом с костлявым крючкотвором маячил здоровенный детина в толстом кожаном нагруднике и с длинным мечом на боку.

— Пьер охраняет меня, — пояснил Бела, приметив, как поглядывает на здоровяка сэр Джеффри. — Защищает от врагов, которые заводятся у каждого честного юриста. Пожалуйста, сэр Джеффри, прошу присесть.

Он снова указал жестом на кресло. В очаге теплился слабый огонь, дым втягивался в новый, недавно устроенный дымоход. Физиономия законника была голодной, как морда горностая, и бледной, словно брюхо ужа. Он носил длинный черный камзол, отороченный черным мехом, и черную шляпу, прикрывавшую уши, хотя сейчас он слегка сдвинул ее набок, чтобы слышать Пугало.

— Parlez-vous francais?[28] — спросил законник

— Нет.

— Brezoneg a ouzit?[29] — осведомился адвокат, но, увидев на физиономии Пугала тупое выражение, пожал плечами: — И по-бретонски тоже нет?

— Я ведь только что объяснил, что не говорю по-французски.

— Французский и бретонский — это разные языки, сэр Джеффри.

— Не один ли черт, если ни тот ни другой язык не английский! — воинственно заявил гость.

— Может, вы и правы. Увы, я сам не очень хорошо говорю по-английски, но постепенно учусь. В конце концов, это язык наших новых хозяев.

— Хозяев или врагов? — уточнил Пугало.

Бела пожал плечами.

— Я человек... как это лучше сказать по-вашему? Ага, деловой. А быть деловым человеком и не нажить врагов, надо полагать, невозможно. — Он снова пожал плечами, как будто говорил о пустяках, а потом откинулся в кресле. — Но надо думать, сэр Джеффри, вы тоже явились ко мне по делу. Наверное, с вопросом о передаче собственности или о заключении какого-нибудь соглашения? Итак, что за дело?

— Жанетта Шенье, графиня д'Арморика, — сказал сэр Джеффри напрямик.

Бела удивился и насторожился, но виду не подал. Он прекрасно знал, что Жанетта жаждет мести, и все время пребывал в бдительном ожидании ее козней, но сейчас напустил на себя безразличие.

— Я знаю эту леди, — признал законник.

— А она знает тебя. Знает и не любит тебя, мсье, — сказал сэр Джеффри, произнеся последнее слово с явной издевкой. — До того не любит, что очень хотела бы бросить твои яйца на сковородку и разжечь под ней огонь посильнее.

Бела повернулся к лежащим на столе бумагам с таким видом, словно посетитель утомил его.

— Я уже сказал, сэр Джеффри, что у честного юриста неизбежно заводятся враги. Но мне не о чем беспокоиться. Я нахожусь под защитой закона.

— Наплюй на закон, Бела, — решительно заявил сэр Джеффри. Его глаза, на редкость бледные, следили за юристом, который притворялся, что занят заточкой пера. — Допустим, что леди вернет себе сына, — продолжил Пугало. — Предположим также, что она отвезет своего сына Эдуарду Английскому и сделает так, что мальчик принесет вассальную присягу герцогу Иоанну. Закон не помешает им отрубить твои яйца, верно? Раз-два, чик-чик, откромсали, на сковородку и добавили дровишек в очаг, а?

— Подобный вариант развития событий, — сказал Бела с выражением явной скуки, — не может иметь для меня решительно никаких последствий.

— Слушай, а твой английский не так уж плох, а? — насмешливо произнес сэр Джеффри. — Я не претендую на то, будто знаю законы, мсье, но зато неплохо разбираюсь в людях. Если графиня вернет себе сына, она мигом отправится в Кале и встретится с королем.

— И? — спросил Бела, продолжая делать вид, будто ему все равно.

— Твой распрекрасный Карл Блуа доберется сюда не раньше чем через три, — сэр Джеффри поднял три пальца, — а то и через четыре месяца. А она может попасть в Кале за четыре недели, а через восемь недель уже вернется сюда с пергаментом, подписанным королем. У ее сына есть то, что нужно королю, и за это он даст графине то, чего она хочет. А она хочет заполучить твои яйца. И уж будь спокоен, красотка откусит их своими маленькими белыми зубками, а потом сдерет с тебя живьем шкуру, мсье, и никакой закон тебе не поможет. Против короля закон — это тьфу!

Бела, делавший вид, что читает пергамент, выпустил его из рук и уставился на Пугало. Тот пожал плечами.

— Сильно сомневаюсь, сэр Джеффри, что все, так красочно тобой описанное, вообще возможно. Ведь сын графини находится не здесь.

— Пока не здесь, мсье. Но предположим, — только предположим, — что некий отряд готовится совершить набег на Ронселет, чтобы заполучить маленького паршивца.

Бела молчал. Слухи о том, что такая вылазка готовится, до него доходили, но стряпчий сомневался в их истинности, ибо подобные истории рассказывались дюжину раз и ничем не кончались. Правда, что-то в тоне сэра Джеффри наводило на мысль, что в данном случае слух возник не на пустом месте.

— Значит, отряд? — невозмутимо отозвался Бела.

— Отряд солдат, — подтвердил Пугало, — которые собираются выступить к Ронселету, выждать момент, когда малыша выведут утречком помочиться, сцапать его и привезти сюда. После чего твои яйца попадут на сковородку.

Белла развернул свиток и снова сделал вид, будто читает его.

— Нет ничего удивительного, сэр Джеффри, — сказал он небрежно, — что мадам Шенье строит планы, мечтая вернуть своего сына. Этого и следовало ожидать. Но зачем ты беспокоишь меня по такому поводу? Мне-то до этого что за дело? Какая мне беда от такой затеи?

Он обмакнул в чернильницу только что заточенное перо.

— И откуда ты узнал о готовящейся вылазке?

— Надо уметь задавать правильным людям правильные вопросы, — ответил Пугало.

По правде говоря, до него дошли слухи о том, что Томас планирует вылазку в Ростренен, однако некоторые его знакомые клялись, что этот город грабили так часто, что нынче там и воробей сдохнет с голоду.

Сэр Джеффри, естественно, гадал, что же затевает лучник. Он не сомневался, что Томас ищет сокровище, то самое, которое привело его в Дарем, но какого черта, в таком случае, он забыл в Ростренене? В поисках ответа Пугало свел в таверне знакомство с одним из помощников Ричарда Тотсгема, подпоил его элем и стал расспрашивать про готовящуюся вылазку.

— Выбрось ты из головы эту чушь! — заявил подвыпивший вояка.

— Чушь?

— У нашего командира и в мыслях нет соваться в Ростренен. В Ронселет, вот куда они нацелились. Оно, конечно, нам об этом не докладывали, да только раз графиня д'Арморика по уши влезла в это дело, значит, их цель — Ронселет, не иначе. И хочешь мой совет, сэр Джеффри? Держись от всей этой затеи подальше. Не зря Ронселет прозвали осиным гнездом.

Пугало, почуяв, что напал на верный след, задал еще несколько вопросов и пришел к выводу, что тезаурус, за которым охотится Томас, — это вовсе не золотые монеты и не кожаные мешки, наполненные драгоценностями, но земля: бретонские владения графа Арморика. Если маленький сын Жанетты принесет клятву верности герцогу Иоанну, то для англичан это будет значить больше, чем крупная военная победа. Речь шла о сокровище особого рода, политическом сокровище, не столь осязаемом, как золото, но не менее ценном. Правда, Пугало представить себе не мог, какое отношение могло иметь это все к Дарему, но черт их разберет? Может быть, Томас ездил туда за какими-то бумагами, ведь у этих поганых законников без писульки и земля — не земля. Черт его знает, да это и не важно. Главное, Томас намеревался захватить мальчика, что должно было стать важным политическим приобретением для короля. Стоило подумать о том, какую пользу из этого может извлечь он, сэр Джеффри Карр.

Некоторое время Пугало даже носился со вздорной идей отбить мальчонку и отвезти его в Кале самому, но вовремя одумался, сообразив, что куда надежнее и безопаснее будет просто предать Томаса. Он явился к Бела, будучи уверен, что законник заинтересован в этих сведениях, но чертов крючкотвор упорно изображал безразличие, делая вид, будто планируемый налет на Ронселет никак его не касается. В конце концов Пугало решил поднажать. Он встал, поправил свой промокший от дождя плащ и сказал:

— Вижу, мсье, тебе не интересно. Ну и ладно. Ты свое дело знаешь лучше, чем я. Правда, мне известно, сколько людей собирается в Ронселет, кто их поведет и когда они отправляются.

Перо больше не двигалось; капельки чернил падали с его кончика, оставляя кляксы на пергаменте, но Бела не обращал внимания. Теперь он внимательно слушал хриплый голос Пугала.

— Само собой, мистера Тотсгема они во все подробности не посвятили. Черт его знает, одобрил бы он их или нет, но ему они наплели, будто бы собираются разорить несколько ферм возле Ростренена. Может быть, они так и сделают, подожгут какую-нибудь халупу, а может, и нет. Этого я не знаю, точно мне известно одно: что бы они ни говорили и что бы ни думал мистер Тотсгем, но они собрались в Ронселет.

— Откуда ты знаешь? — спокойно спросил Бела.

— Да уж знаю, — хрипло ответил сэр Джеффри.

Стряпчий отложил перо.

— Сядь, — велел он Пугалу, — и скажи мне, чего ты хочешь.

— У меня два желания, — промолвил сэр Джеффри, снова усевшись. — Во-первых, мсье, я приехал в этот чертов городишко, чтобы разжиться деньжатами, но оказалось, что добыча тут скудная. Чертовски скудная. Беда в том, что мои соотечественники грабили Бретань месяцами, и теперь на расстоянии дня пути отсюда трудно найти захудалую ферму, которая не была бы сожжена, не говоря уж о такой, где было бы чем поживиться. Ну а ехать дальше — это значит рисковать нарваться на вражеские патрули.

За стенами крепостей Бретань представляла собой поле беспрерывных стычек. Повсюду рыскали большие и малые отряды, и Пугало быстро сообразил, что в столь суровом краю состояния не заработать.

— Итак, деньги — это первое, чего ты хочешь, — язвительно промолвил Бела. — А второе?

— Убежище, — сказал сэр Джеффри.

— Убежище?

— Я хочу находиться под твоим кровом, когда Карл Блуа займет этот город.

— Не могу понять почему, — сухо отозвался Бела, — но в этом, конечно, тебе отказа не будет. А что касается денег, — он облизал губы, — то сперва надо посмотреть, насколько верны твои сведения.

— А если они верны?

Бела немного подумал.

— Семьдесят экю, — предложил он. — Ну, в крайнем случае, восемьдесят.

— Семьдесят экю? — Пугало умолк, переводя эту сумму в фунты, а потом сплюнул. — Всего десять фунтов! Нет! Мне нужно сто фунтов, и я хочу получить их в монете, отчеканенной в Англии.

Они сговорились на шестидесяти английских фунтах. Бела обещал заплатить их, когда получит доказательство, что сэр Джеффри сказал ему правду, то есть подтверждение тому, что Томас из Хуктона действительно поведет людей в Ронселет и что они отправятся туда в канун дня Святого Валентина, через две недели с небольшим.

— Почему так не скоро? — поинтересовался Бела.

— Ему нужно больше людей. Сейчас у Хуктона всего полдюжины солдат, и он пытается уговорить других отправиться вместе с ним. Уверяет, будто в Ронселете можно раздобыть золото.

— Если тебе нужны деньги, — язвительно спросил стряпчий, — то почему ты не едешь вместе с ним?

— Мне и здесь неплохо.

Бела откинулся назад в кресле и сложил домиком бледные длинные пальцы.

— И это все, чего ты хочешь? — спросил он англичанина. — Денег и убежища?

Пугало встал, пригнув голову под низкими балками комнаты.

— Ты дашь мне и то и другое.

— Может быть, — уклончиво сказал Бела.

— Я дам тебе то, чего хочешь ты, — повторил сэр Джеффри, — а ты дашь мне то, чего хочу я.

Он направился к двери, но остановился, потому что законник вдруг его окликнул.

— Ты сказал — Томас из Хуктона? — переспросил Бела с явным интересом.

— Томас из Хуктона, — подтвердил Пугало.

— Спасибо. — Хозяин взглянул вниз, на только что развернутый им свиток, где, видимо, нашел имя Томаса Хуктона, во всяком случае, он ткнул в какое-то место пальцем и улыбнулся. — Спасибо тебе, — сказал законник еще раз, после чего, к изумлению сэра Джеффри, достал из сундука рядом с письменным столом маленький кошелек и подтолкнул его к Пугалу. — За это известие, сэр Джеффри, я действительно тебе благодарен.

Выйдя во внутренний двор, Пугало проверил содержимое кошелька и установил, что разбогател на десять английских фунтов золотом. Десять полновесных фунтов за одно лишь упоминание имени Томаса? Да уж, этот малый и вправду заслуживает внимания. Нет, чутье не подвело его, и визит к чертову законнику оказался прибыльным. Крючкотвор уже раскошелился, а в будущем выложит еще больше золотишка.

Одно плохо: этот проклятый дождь шел не переставая.

* * *

Томас убедил Ричарда Тотсгема не посылать очередное послание королю, а от имени Скита обратиться к графу Нортгемптону, одному из вождей осаждавшей Кале армии. В письме он напомнил его светлости о своей последней победе и захвате Ла-Рош-Дерьена, подчеркнув, что если гарнизон не будет усилен, то это может оказаться напрасным. В письме, продиктованном в основном Ричардом Тотсгемом и скрепленном вместо подписи крестом, поставленным сэром Уильямом Скитом, утверждалось, и отнюдь не безосновательно, что Карл Блуа собирает в Рене новое, сильное войско.

«Ричард Тотсгем, — писал Томас, — который посылает твоему светлости смиренное приветствие, полагает, что армия герцога Карла уже насчитывает тысячу тяжеловооруженных конников, и это при вдвое большем числе арбалетчиков и прочих пехотинцев, тогда как в нашем гарнизоне едва наберется сотня здоровых солдат. Твой родич, сэр Томас Дэгворт, находящийся в недельном переходе отсюда, может собрать не более шести или семи сотен человек...»

Сэр Томас Дэгворт, английский командующий в Бретани, был женат на сестре графа Нортгемптона, и Тотсгем надеялся, что чувство семейной гордости заставит графа помочь шурину избежать поражения. Стоило Нортгемптону прислать лучников из отряда Скита, только одних лучников, без ратников, и это удвоило бы число стрелков на стенах Ла-Рош-Дерьена и позволило англичанам сопротивляться с надеждой на успех.

Письмо содержало мольбу прислать одних только пеших стрелков, без конницы, да и этих Тотсгем клялся вернуть в Кале, как только Карл Блуа будет отброшен. Уже продиктовав это, он сообразил, что простому обещанию никто не поверит, и велел написать, что клянется вернуть лучников «именем Пресвятой Девы и святого Георгия». Описание армии Карла Блуа в целом соответствовало действительности. Шпионы, получавшие деньги от англичан, исправно снабжали их сведениями, которые сам герцог всячески стремился довести до сведения врагов, ибо чем очевиднее становилось его численное превосходство, тем меньше надежд оставалось у гарнизона Ла-Рош-Дерьена. Карл Блуа уже собрал почти четыре тысячи человек, и его армия продолжала расти. Механики герцога соорудили девять больших осадных машин, которым предстояло громить камнями города и крепости, удерживаемые англичанами. Городку Ла-Рош-Дерьен предстояло первым испытать мощь этих машин на себе, и мало кто надеялся, что он продержится больше месяца.

— Ходят слухи, — кисло промолвил Тотсгем, кончив диктовать письмо, — будто ты затеваешь набег на Ронселет. Надо полагать, это враки?

— Куда-куда? — Томас сделал вид, будто не расслышал название. — Не на Ронселет, сэр, а на Ростренен.

Тотсгем воззрился на Томаса с недоверием и холодно сказал:

— В Ростренене нет ничего заслуживавшего внимания.

— Я слышал, что там полно провизии, — заметил Хуктон.

— Тогда как в Ронселете, — продолжил Тотсгем, как будто Томас ничего не говорил, — по слухам, содержится сын графини Арморика.

— Правда, сэр? — притворно удивился лучник.

— И если уж тебе так не терпится потрахаться, — продолжил командир как ни в чем не бывало, — могу порекомендовать тебе бордель за часовней Святого Бриака.

— Мы отправляемся в Ростренен, — настойчиво повторил Томас.

— Имей в виду, что никто из моих людей не поедет с тобой, — сказал Тотсгем, имея в виду тех, кто состоял у него на службе. На вольных наемников этот запрет не распространялся.

Мессир Гийом согласился поехать со своим молодым другом, хотя сильно сомневался в успехе предприятия. Он купил себе и обоим своим ратникам лошадей, однако считал, что они никуда не годятся.

— Если придется удирать из Ронселета, — сказал д'Эвек, — нам придется туго. Нас непременно догонят, так что собери побольше народу, чтобы можно было надеяться отбиться.

Томасу не терпелось поскорее выехать, но горстка людей на плохих лошадях могли стать легкой добычей. Для уверенности в успехе следовало собрать отряд посильнее.

— С чего тебе вообще приспичило устраивать эту вылазку? Неужели все ради того, чтобы залезть вдовушке под юбку? — недоумевал мессир Гийом.

— Я дал слово и должен его сдержать, — ответил Томас, и это соответствовало действительности, хотя в словах мессира Гийома правды было не меньше. — Кроме того, мне нужно дать нашим врагам знать, что я здесь.

— Ты имеешь в виду де Тайллебура? — уточнил д'Эвек. — Он уже знает.

— Ты так думаешь?

— Брат Гермейн наверняка все ему рассказал, и потому я считаю, что твой доминиканец уже в Рене. Он явится за тобой в свое время.

— Если я совершу набег на Ронселет, — возразил Томас, — они прослышат обо мне. И уж тогда-то явятся точно.

К Сретению он твердо знал, что может рассчитывать на Робби, на мессира Гийома с его двумя ратниками и еще на семерых человек, которые хотели разжиться в Ронселете добычей или покрасоваться перед Жанеттой. Робби не терпелось выступить немедленно, но Уилл Скит, как и мессир Гийом, советовали Томасу собрать отряд побольше.

— Это тебе не Северная Англия, Том, — наставлял Скит, — в случае неудачи ты не сможешь бежать к границе. Тебя поймают. Нечего и думать соваться туда без дюжины надежных парней, способных укрываться щитами и проламывать головы. Пожалуй, мне стоит отправиться с тобой.

— Нет, — торопливо возразил Томас.

У Скита бывали моменты просветления, но, увы, большую часть времени заслуженный командир пребывал в состоянии, никак не подходившем для рискованного рейда. Он порекомендовал Томасу нескольких человек, которые могли бы оказаться полезными, но те в большинстве своем отказывались. Одни считали, что башня Ронселет слишком далеко, другие опасались тамошнего могущественного сеньора. Многие не хотели ссориться с Тотсгемом, который, не желая уменьшения своего и без того маленького гарнизона, издал приказ, запрещающий вылазки на расстояние больше одного дня езды верхом. Его осторожность значила, что особо рассчитывать на грабеж не приходится, и отправиться с Томасом вызвались только самые бедные наемники, отчаянно нуждавшиеся в любой добыче.

— Двенадцать человек вполне достаточно, — настаивал Робби. — Боже правый, можно подумать, будто я не совершал вылазок в вашу Англию. Да сколько угодно! Как-то раз мы с братом угнали стадо у лорда Перси, так с нами было всего трое человек. Перси отправил в погоню за нами полграфства, да все без толку. Быстро туда, еще быстрее обратно. Двенадцати человек достаточно.

Горячность Дугласа подкупала, но Томас все равно беспокоился, тем паче что никто из его отряда не мог похвастаться хорошими лошадьми. А без них быстро нагрянуть и быстро смыться никак не получится.

— Мне нужно больше людей, — говорил он шотландцу.

— Если ты будешь и дальше тянуть волынку, враг прослышит о твоих сборах и будет нас ждать.

— Откуда ему знать, когда мы отправимся и куда? — парировал Томас, распространивший относительно места назначения и цели готовящегося похода множество самых противоречивых слухов. Он надеялся, что это поможет сбить всех с толку. — Но мы отправимся уже скоро, — пообещал он другу.

— Боже правый, да кого мы еще можем подбить на это дело? — ворчал Робби. — Нас уже достаточно, давайте отправляться!

Но как раз в тот день в Трегье прибыл корабль, доставивший троих фламандских ратников. Вечером Томас повстречался с ними в таверне на берегу реки, где все трое сетовали на то, сколько времени было потеряно ими понапрасну на английских осадных позициях под Кале. Боевые действия там велись вяло, а следовательно, и с добычей, и с богатыми пленниками дело обстояло плохо. Именно поэтому они решили попытать счастья в Бретани и явились в Ла-Рош-Дерьен. Томас поговорил с их предводителем, худощавым человеком с постоянно кривившимся ртом, на правой руке у которого недоставало трех пальцев. Выслушав Хуктона, наемник буркнул, что все понял и обдумает это предложение. На следующее утро все трое фламандцев пришли в таверну и сказали, что готовы ехать.

— Мы прибыли сюда воевать, а не сидеть сложа руки, — заявил их командир, которого завали Людвиг. — Поэтому едем с вами.

— Так поехали же скорее! — нетерпеливо призывал Робби.

Томас был бы не прочь набрать отряд еще побольше, но понимал, что нельзя откладывать поход до бесконечности.

— Мы едем, — сказал он Робби, после чего отправился к Уиллу Скиту и взял с него обещание приглядывать за Жанеттой. Скит нравился графине, она доверяла ему, а Томас, в свою очередь, решил, что при таком попечителе вполне может оставить у нее книгу своего отца.

— Мы вернемся через шесть или семь дней, — пообещал он.

— Господь да пребудет с вами, — сказала Жанетта и на миг прильнула к Томасу. — Господь да пребудет с вами, — повторила она. — Привезите мне моего сына.

На рассвете следующего дня, в тумане, придававшем перламутровый отблеск их длинным кольчугам, пятнадцать всадников пустились в дорогу.

* * *

Людвиг — он настаивал, чтобы его называли «сэр Людвиг», хотя, слыша это, оба его спутника посмеивались, — отказывался говорить по-французски, заявляя, что от этого языка кисло во рту.

— И язык у них кислый, и сами французы тоже! — заявил он. — Кислый народ, ja? Подходящее слово?

— Слово хорошее, — согласился Томас.

Ян и Питер, спутники сэра Людвига, говорили только на гортанном фламандском, сдобренном горсткой английских ругательств, которым они, должно быть, выучились близ Кале.

— А что, кстати, происходит в Кале? — спросил Томас сэра Людвига, когда они ехали на юг.

— Ничего. Город... как это говорят? — Сэр Людвиг произвел круговое движение рукой.

— Окружен?

— Ja, город, шёрт побери, окружен. Англичанами, ja? И этим... — Фламандец умолк, видно подбирая слова, а потом указал на полоску полузатопленной земли, которая простиралась к востоку от дороги. — Этим.

— Болотами?

— Ja! Проклятыми болотами. А эти шёртовы французы, они... — Он снова не мог найти слова, а поэтому ткнул рукой в стальной перчатке в низкое небо.

— На возвышенности? — предположил Томас.

— Ja! He то чтобы шертовски высоко, но выше нас. И они... они... — Он прикрыл рукой глаза, как бы затеняя их.

— Таращатся?

— Ja? Французы и англичане, они сидят сиднем и таращатся одни на других. Так ни шерта и не происходит. Мы и они сидим и мокнем. Сыро, как в нужнике, ja?

В то же утро они промокли и здесь, ибо с океана налетел дождь. Окрестности затянула серая пелена. Ливень хлестал по заброшенным полям и выпасам с редкими, постоянно клонившимися к востоку деревьями. Когда Томас впервые попал в Бретань, то был благодатный край процветающих ферм, садов, мельниц и пастбищ, но война опустошила и оголила страну. Фруктовые деревья дичали без ухода, поля душили сорняки, на пастбищах не осталось скота. Если кто-то из местных и пытался взяться за крестьянский труд, то быстро бросал эту затею, ибо всех постоянно гоняли в Ла-Рош-Дерьен на фортификационные работы, а урожаи чаще доставались английским фуражирам. Если кто-то из бретонцев и заметил пятнадцать всадников, то наверняка постарался спрятаться, и Томасу со спутниками могло показаться, что они едут по безлюдной пустыне.

Запасная лошадь у них имелась всего одна. Конечно, стоило бы взять больше, поскольку на хороших конях ехали только фламандцы. Вообще-то лошади плохо переносят морские путешествия, и им требуется время на восстановление сил, но сэр Людвиг дал понять, что их плавание было необычайно быстрым.

— Проклятые ветры, ja? — Он помахал рукой и произвел свистящий шум, описывая силу ветров, которые перенесли коней в таком прекрасном состоянии. — Быстро, шертовски быстро!

У фламандцев имелись не только отменные лошади, но и отменное снаряжение. Ян и Питер щеголяли в прекрасных кольчугах-безрукавках, а сэр Людвиг поверх кольчужного хаубергеона на кожаной подкладке носил стальной нагрудник и набедренники с вертикальными полосами. На щитах всех троих отсутствовали какие-либо эмблемы, и лишь попону лошади сэра Людвига украшало изображение ножа с окровавленным клинком.

Он попытался истолковать этот геральдический символ, но для этого фламандец слишком скудно знал английский, и у Томаса осталось впечатление, что речь шла об эмблеме какой-то торговой или ремесленной гильдии из Брюгге.

— Никак мясники, — сказал он Робби. — Верно я понял, что речь о цехе мясников?

— Хреновы мясники сроду не воюют, разве что со свиньями, — отозвался Робби.

Шотландец пребывал в прекрасном настроении. Любовь к вылазкам и набегам была у него в крови, а в тавернах Ла-Рош-Дерьена он наслушался историй о том, что за дивная добыча дожидается смельчаков, рискнувших нарушить приказ Ричарда Тотсгема и отъехать от города дальше, чем тот разрешил.

— На севере Англии вся трудность в том, — поделился Дуглас с Томасом, — что все мало-мальски стоящее барахло упрятано за чертовски высокими, крепкими стенами. Мы прихватываем немного скота там и сям, а год назад я увел у лорда Перси прекрасного коня, но ни золотом, ни серебром там не поживиться. Нет ничего такого, что можно действительно назвать стоящей добычей. Сосуды для мессы все сплошь из дерева, олова или глины, а церковные кружки для сбора пожертвований на нужды бедняков еще беднее, чем сами чертовы бедняки. Ну а коли заедешь слишком далеко на юг, эти ублюдки будут поджидать тебя у дороги, когда станешь возвращаться домой. Терпеть не могу чертовых английских лучников.

— Я и есть чертов английский лучник, — напомнил Хуктон.

— Ты — другое дело, — сказал Робби и не покривил душой, ибо Томас ставил его в тупик.

В подавляющем своем большинстве лучники были сельскими парнями, сыновьями йоменов, кузнецов или бейлифов, лишь немногие происходили из семей ремесленников или торговцев, и, уж конечно, среди них не водилось выходцев из благородного сословия. А вот Томас умел читать и писать, знал французский и латынь и чувствовал себя уверенно в обществе лордов. Другие лучники уважали Хуктона и считались с его мнением. Сам Робби, хотя и мог показаться со стороны неотесанным шотландцем, был сыном дворянина и племянником рыцаря из Лиддесдейла, поэтому лучники, по его мнению, являлись низшими существами, которых в разумно устроенной Господом вселенной дозволялось убивать и топтать конем. Но Томас ему нравился.

— Ты, черт возьми, совсем другое дело, — повторил он. — И имей в виду, когда родные меня выкупят и я благополучно отбуду домой, то обязательно вернусь и убью тебя.

Томас рассмеялся, не слишком весело. Он нервничал и приписывал свой мандраж тому, что выступал в непривычной для него роли предводителя. Это была его идея, и именно его обещания и посулы привлекли большинство участников вылазки. Хуктон заявил, что поскольку Ронселет находится слишком далеко от английских крепостей, его окрестности не разорены грабежом. «Заберем ребенка, — пообещал он своим людям, — и грабьте сколько душе угодно, или, по крайней мере, пока враг не очухается и не организует погоню». Именно это обещание убедило воинов последовать за ним, и бремя ответственности за вылазку лежало на Томасе.

Еще Хуктона огорчало, что он нервничает, ибо это задевало его самолюбие. Ведь Томас мечтал стать командиром собственного отряда, каким был до ранения Уилл Скит, но разве получится толковый командир из человека, так переживающего из-за пустяковой вылазки? И все равно он беспокоился. Боялся, что не все предусмотрел, что по его вине все может пойти не так. По правде сказать, состав его отряда давал все основания для опасений, ибо, если не считать его друзей и присоединившихся в последний момент фламандцев, то были самые бедные и хуже всех снаряженные наемники из числа явившихся в Ла-Рош-Дерьен в поисках богатства. Один из них, задиристый ратник из западной Бретани, в первый же день напился вдребезги, и Томас обнаружил, что его кожаные баклаги наполнены не водой, а крепким яблочным вином. Хуктон продырявил оба бурдюка, после чего разъяренный бретонец бросился на него с мечом. Однако он был слишком пьян, в глазах у него двоилось, так что пары ударов — коленом в пах и кулаком по голове — вполне хватило, чтобы успокоить смутьяна. Томас забрал его лошадь, но самого задиру оставил стонать в грязи, а это значило, что теперь их стало четырнадцать.

— Это только на пользу делу, — добродушно заметил мессир Гийом.

Томас промолчал, приняв эти слова за насмешку. Ну что ж, и поделом ему.

— Эй, я не шучу! Ты лихо окоротил этого малого, а стало быть, сможешь призвать к порядку и всякого другого. Ты знаешь, почему из некоторых неплохих, храбрых людей получаются отвратительные командиры?

— Почему?

— Они хотят, чтобы их любили.

— А разве это плохо? — удивился Томас.

— Солдаты хотят восхищаться своими командирами, они хотят, чтобы командиры внушали страх, а главное, чтобы они вели своих подчиненных к успеху. Какое, черт возьми, отношение может иметь ко всему этому стремление понравиться? Оно, конечно, ежели командир хороший человек, его будут любить, а если нет, то не будут. Но запомни, если ты хороший человек, но плохой командир, тогда лучше тебе быть мертвым. Ясно? Я полон мудрости, — рассмеялся мессир Гийом. Ему могла изменить удача, его могли лишить владений и состояния, но он ехал сражаться, и это веселило его сердце. — Чем хорош этот дождь, — продолжил д'Эвек, — так это тем, что Блуа не будет ждать нападения. В такую погоду никто не кажет носу из дома.

— Но уж о том, что мы выехали из Ла-Рош-Дерьена, они знают, — сказал Томас. Он был уверен, что у Карла Блуа в городе столько же шпионов, сколько их у англичан в Рене.

— Нас пока еще не ждут, — возразил мессир Гийом. — Мы едем быстро и опередили любое донесение. Да и вообще, пусть наш отъезд из Ла-Рош-Дерьена видели любые соглядатаи, откуда им знать, куда мы направляемся?

В надежде сбить с толку возможных наблюдателей они весь день ехали на юг и лишь ближе к вечеру свернули на восток и поднялись на пустынное плоскогорье. Орешник стоял в цвету, а с голых ветвей вязов доносились крики грачей: верный признак весны. Они устроили привал на заброшенной ферме, укрытой низкими каменными стенами, хранившими следы пожаров, и тут, прежде чем угасли последние проблески заката, произошло то, что можно было счесть добрым предзнаменованием. Робби, от нечего делать обшаривавший развалины, обнаружил рядом с обвалившейся стеной кожаный мешок, в котором оказались маленькое серебряное блюдо и три пригоршни монет. Тот, кто, покидая дом, зарыл деньги: должно быть, счел монеты слишком тяжелыми, чтобы брать с собой, или же побоялся, что их у него отнимут.

— Мы будем, как это говорится? — Сэр Людвиг сделал режущее движение рукой, как будто резал пирог.

— Делиться?

— Ja, мы поделимся?

— Нет, — сказал Томас. — Уговора на этот счет не было. — Он предпочел бы поделиться, ибо так относился к добыче Уилл Скит, но другие считали, что каждый имеет право оставить находку себе.

Сэр Людвиг возмутился.

— У нас всегда делается так, ja? Мы делимся.

— А у нас не так. Мы не делимся, — резко возразил мессир Гийом, — таков уговор.

Услышав французскую речь, сэр Людвиг поморщился, будто его ударили, но он понял все достаточно хорошо и, развернувшись, пошел в сторону.

— Скажи своему другу шотландцу, чтобы был осторожнее, — сказал мессир Гийом Томасу.

— Людвиг не такой уж плохой, — заметил Томас, — ты его не любишь, потому что он фламандец.

— Я терпеть не могу фламандцев, — с готовностью подтвердил д'Эвек, — они тупые, глупые, со свинячьими мозгами. Вроде англичан.

К счастью, мелкий спор с фламандцами продолжения не получил. На следующее утро сэр Людвиг и его спутники были веселы и добродушны, а поскольку их кони были гораздо свежее и здоровее, чем все остальные, они, изъясняясь на ломаном английском и с помощью достаточно понятных жестов, вызвались поехать вперед в качестве разведчиков. Весь день их черно-белые сюрко маячили впереди, то исчезая в отдалении, то снова появляясь на виду. Они махали руками, давая основному отряду понять, что путь свободен и можно ехать дальше.

По мере продвижения в глубь вражеской территории риск все возрастал, так что бдительность фламандцев пришлась очень кстати. Всадники придерживались тропы, петлявшей по обе стороны от главной дороги, что вела с востока на запад вдоль Бретонского хребта. По обе стороны к тропе подступали густые заросли, укрывавшие всадников от людей, шедших или ехавших по дороге. Им встретились лишь пара гуртовщиков с тощим скотом да священник, который вел группу паломников. Паломники шли босиком, размахивая ветками, и распевали погребальную песнь. Поживиться тут было нечем.

На следующий день отряд снова повернул на юг. Теперь путь пролегал через местность, которую не затронуло английское разграбление и здешний люд не боялся вооруженных всадников. Пастбища были полны овец, но на траве часто виднелась кровь разорванных в клочья новорожденных ягнят. Люди в Бретани были слишком заняты охотой друг на друга, на раздолье лисам и на погибель овечьему приплоду.

Пастушьи собаки встречали людей в серых кольчугах лаем, и теперь впереди отряда ехали не фламандцы, а сам Томас и мессир Гийом. Если их окликали, они отвечали по-французски, выдавая себя за сторонников Карла Блуа.

— Где Ронселет? — постоянно спрашивали они, но решительно никто не мог им ответить.

Время шло, и однажды они наткнулись на человека, который, по крайней мере, слышал про такое место. Потом отряду попался другой, сказавший, что его отец вроде бы бывал в усадьбе с таким названием и находится эта усадьба где-то за кряжем, лесом и рекой. Наконец, от третьего удалось получить более точные указания. До башни, по его словам, всего лишь полдня пути. Она находится на дальнем конце длинного лесистого хребта, который проходит между двумя реками. Крестьянин показал им брод, где можно было перебраться через ближайшую реку, велел им следовать по гребню хребта на юг и поклонился в благодарность за полученную от Томаса монету.

Они перешли через реку, взобрались на кряж и направились на юг. Когда отряд остановился на ночлег в третий раз, Томас понял, что Ронселет совсем близко. Однако он не стал настаивать на немедленном продвижении вперед, рассудив, что лучше подойти к башне на рассвете. Лагерь разбили под буковыми деревьями. Люди ежились и дрожали, не решаясь развести костер, а Томас всю ночь вздрагивал, просыпаясь при малейшем шорохе. Стоило где-то хрустнуть ветке, и ему уже мерещились патрули и разъезды лорда Ронселета. Никакие патрули на них не наткнулись, да Томас и сам, честно говоря, сомневался, что они существуют где-нибудь, кроме как в его воображении, но ничего не мог с собой поделать. Поскольку сон все равно не шел, Хуктон поднялся очень рано и, пока все остальные еще похрапывали, направился между деревьями к обрыву, надеясь увидеть в ночи свет факелов, чадящих на зубчатых стенах башни Ронселет. Огней лучник не увидел, он лишь услышал ниже по склону жалобное блеяние овец. Надо полагать, к ягнятам подобралась лисица.

— Пастух не следит за стадом как следует, — произнес кто-то по-французски.

Томас обернулся, полагая, что это один из ратников мессира Гийома, но в тусклом свете луны увидел сэра Людвига.

— Ты же вроде как не пользуешься французским? — сказал Томас.

— Бывает, что и пользуюсь, — с улыбкой отозвался сэр Людвиг и внезапно двинул его дубинкой под дых.

Томас охнул и сложился пополам. Фламандец огрел его обломанным суком по голове, а потом пнул в грудь. Хотя нападение и застигло Томаса врасплох, он попытался набрать воздуха и ткнуть Людвига в глаз, но после удара по голове оказался на земле.

Кони фламандцев были привязаны к деревьям неподалеку. Никого не удивило то, что животных не расседлали на ночь, и никто не проснулся, когда лошадей увели. Правда, когда сэр Людвиг собирал свои латы, мессир Гийом зашевелился и сквозь сон поинтересовался:

— Уже рассвет?

— Нет еще, — тихо ответил сэр Людвиг по-французски, а потом отнес свои доспехи и оружие к опушке леса, где Ян и Питер деловито связывали Томасу лодыжки и запястья. Потом они забросили его на спину лошади, привязали к ремню подпруги и повезли на восток.

По-настоящему мессир Гийом проснулся двадцать минут спустя. Птицы уже наполняли лес пением, а туман, затягивавший восточный горизонт, слегка подсвечивало готовое взойти солнце. Томас исчез. Его кольчуга, его мешок со стрелами, меч, шлем, плащ, седло и большой черный лук — все было на месте, но сам Томас исчез бесследно. Так же, как и трое фламандцев.

* * *

Томаса отвезли в башню Ронселет, квадратную, ничем не украшенную крепость, высившуюся на скальном отроге над излучиной реки. По мосту, сложенному из того же серого камня, что и зловещая твердыня, проходила дорога на Нант, и ни один купец не мог переправиться через реку, не уплатив пошлину сеньору Ронселета. Над высокими стенами реяло его золотое с двумя черными шевронами знамя, а его людей, носивших те же цвета, прозвали guepes, что по-французски обозначает «осы». Здесь, на дальней восточной окраине Бретани, в ходу был не столько бретонский язык, сколько французский, потому и саму крепость прозвали Guepier, Осиное Гнездо. Правда, в то зимнее утро большинство солдат были в черном.

Новоприбывших разместили в маленьких хижинах, расположенных между Осиным Гнездом и мостом, и в одной из них к сэру Людвигу и двум его спутникам присоединились их товарищи.

— Он наверху, в замке. — Командир «фламандцев», вскинув голову, показал на башню. — И да поможет ему Бог.

— Обошлось без затруднений? — осведомился один из воинов.

— Без малейших, — ответил сэр Людвиг, достав нож и срезая нашитые на черный сюрко белые полоски. — Этот чертов безмозглый англичанин здорово облегчил нам дело своей тупостью.

— Интересно, зачем он понадобился хозяину?

— Бог его знает, да и какая разница? Главное, что он его получил, и скоро этот Хуктон окажется в преисподней у дьявола. — Сэр Людвиг широко зевнул. — Но там, в лесу, осталась еще дюжина его приятелей. Придется поехать туда, чтобы разобраться и с ними.

Пятьдесят всадников направились из деревни на запад. Стучали копыта, звенел металл, скрипела кожаная сбруя. Но все эти звуки быстро стихли, когда конная колонна скрылась в густом лесу. Пара зимородков поразительно яркой голубизны, вспорхнув над рекой, исчезла в тени. Течение реки колыхало длинные водоросли, в воде играла стайка серебристых лососей. Девушка несла ведро с молоком по деревенской улице и плакала, потому что ночью ее изнасиловал один из солдат в черном, и она знала, что жаловаться бесполезно: никто не защитит ее и даже не подаст протест от ее имени. Деревенский священник увидел девушку, понял, почему та плачет, и повернул назад, лишь бы с ней не встречаться. Черно-золотой флаг над стеной Осиного Гнезда встрепенулся, подхваченный порывом ветра, и снова обмяк. Двое молодых людей, на руках которых сидели соколы с колпачками на головах, выехали из башни и свернули на юг. Массивные ворота со скрипом затворились за ними, и грохот тяжелого опустившегося засова разнесся по всей деревне.

Томас тоже его услышал. Этот звук отдался от скалы, на которой было выстроено Осиное Гнездо, и прокатился по винтовой лестнице, достигнув длинной пустой комнаты, в которой держали пленника. Помещение освещалось двумя окнами, но стена была такой толстой, а эти бойницы такими глубокими, что Томас, прикованный как раз между окнами, не мог видеть, что происходит снаружи, ни через одно из них. У противоположной стены находился пустой закопченный очаг. Широкие деревянные доски пола были покрыты выбоинами и истерты множеством подбитых гвоздями сапог. Томас предположил, что вообще-то это была солдатская казарма, но когда потребовалось разместить пленника, ратников выставили, а Томаса, затащив внутрь, приковали к вмурованному в стену между окнами железному кольцу. Ручные кандалы, сковывавшие его запястья за спиной, крепились к этому кольцу железной цепью в три фута длиной. Он подергал цепь, проверяя на прочность, и ее звенья и кольцо, но добился только того, что причинил боль запястьям. Где-то в глубине башни послышался женский смех. За дверью, на винтовой лестнице, прозвучали шаги, но в каземат никто не вошел, и шаги стихли.

Томас задумался: кому могло понадобиться вмуровывать кольцо в стену помещения, где, совершенно очевидно, сроду не привязывали лошадей? Может быть, его установили там во время строительства, чтобы крепить веревку и подтягивать на ней вверх какие-нибудь материалы? В любом случае, было предпочтительнее размышлять о строительстве, лебедках и всем таком, чем о собственной беспросветной глупости, которая и привела его сюда. Другое дело, что трудно было заставить себя не думать о том, с какой легкостью сцапали его враги, равно как и о том, что будет дальше. Юноша снова проверил, хорошо ли держится кольцо, но надежда на то, что вмуровано оно давно и, может быть, уже расшаталось, не оправдалась. Единственным результатом его усилий стали расцарапанные в кровь кандалами запястья.

Снова послышался женский смех, которому на сей раз вторил детский голосок.

Какая-то птичка влетела в окно, заметалась по комнате и исчезла, очевидно, сочтя помещение неподходящим для устройства гнезда. Томас закрыл глаза и тихонько прочел молитву о Граале, ту самую молитву, которую Христос произнес в Гефсиманском саду: «Pater, si vis, transfer calicem istum a me». «Отче, пронеси мимо чашу сию». Он повторял молитву эту снова и снова, хотя и подозревал, что все совершенно бесполезно. Господь не избавил от мук Голгофы собственного сына, так зачем Ему щадить какого-то лучника? Другое дело, что, кроме молитвы, надеяться Томасу все равно было не на что. Больше всего его бесила собственная наивность. С чего он вообще вообразил, будто может заявиться сюда, забрать ребенка из этой провонявшей дымом, лошадиным навозом и прогорклым жиром крепости и унести ноги? Все это чертовски глупо, причем, Томас отдавал себе в этом отчет, затеяно было не ради Грааля, а чтобы произвести впечатление на Жанетту. Он был дураком, чертовым безмозглым болваном, и, как последний олух, угодил в расставленную врагом ловушку. Причем выкуп за Томаса ведь никто не предложит. Чего он, вообще, стоит? С другой стороны, если он до сих пор жив и его сочли нужным притащить в этот замок, значит, чего-то, да стоит. От него чего-то хотят.

В этот момент дверь в комнату отворилась, и пленник открыл глаза.

Человек в черном монашеском одеянии, но без тонзуры, то есть, скорее всего, не принявший обет монах, а служка на жалованье у монастыря, внес в комнату козлы.

— Кто ты? — спросил Томас.

Приземистый, слегка прихрамывавший малый, ничего не ответив, опустил козлы на пол, вышел и вскоре принес пять досок, которые положил на козлы, чтобы получился стол. Второй человек, тоже без тонзуры и тоже в черном, вошел в комнату и воззрился на узника.

— Кто ты? — снова спросил Томас, но его вопрос и на сей раз остался без ответа. Второй незнакомец, крупный мужчина со впалыми щеками, внимательно присмотрелся к Томасу, словно забойщик скота, разглядывавший вола.

— Ты будешь разжигать огонь? — спросил первый.

— Чуть позже, — откликнулся второй и, вынув из ножен у пояса короткий нож, направился к Томасу. — Ты, приятель, не дергайся, тебе же лучше будет, — проворчал он.

— Кто ты?

— Тот, кого ты не знаешь и никогда не узнаешь, — ответил малый в рясе и, ухватившись за ворот шерстяной куртки пленника, одним резким движением разрезал ее спереди сверху донизу. Лезвие коснулось кожи лучника, но не оставило даже царапины. Томас попытался отпрянуть, но это не помешало незнакомцу распороть рукава и сдернуть куртку, оставив юношу обнаженным по пояс. Потом он указал на правую ногу и велел:

— Подними.

Лучник заколебался, и человек с ножом вздохнул:

— Кончай дурить, малый. Если мне придется применить силу, тебе будет больно, а так — чик, и все. На кой тебе лишние муки?

Он стянул с Томаса оба сапога и взялся за брюки.

— Эй, не надо! — воскликнул юноша.

— Не дери глотку попусту, еще успеешь, — прозвучал равнодушный ответ, и скоро вся одежда пленника валялась на полу, а он сам остался совершенно нагим.

Малый в рясе спрятал свой нож, собрал сапоги и разрезанную одежду в охапку и унес.

Его товарищ тем временем приносил и складывал на столе различные предметы. Там были книга, чернильница, очевидно с чернилами, потому что рядом были положены два гусиных пера и маленький ножичек с рукояткой из слоновой кости, предназначенный для того, чтобы подтачивать перья. Потом он поставил на стол распятие, две большие свечи, какие красуются на церковном алтаре, три кочерги, пару щипцов и диковинный инструмент, который Томас не мог разглядеть как следует. Под конец возле стола появились кресла и деревянное ведро. До последнего Томас мог дотянуться.

— Ты знаешь, для чего это? — спросил он, пнув ведро ногой. — Ну, пожалуйста, скажи.

— Нам, знаешь ли, неохота, чтобы ты загадил весь пол.

Служка покрупнее вернулся в комнату со щепой для растопки и ведром поленьев.

— По крайней мере, тебе будет тепло, — сказал он Томасу, явно издеваясь. У него был маленький глиняный горшок с тлеющими угольками, с помощью которых он зажег щепу. Служка подложил в очаг полешки поменьше и подержал руки над разгоравшимся пламенем. — Славно и тепло, а зимой это благословение. Особливо такой, как нынешняя. Отроду не видел такой дождливой зимы. Пора строить ковчег.

Где-то вдалеке дважды прозвенел колокол. Пламя начало потрескивать, и часть дыма, может быть потому, что дымоход не прогрелся, понесло в комнату.

— Что он действительно любит, — заметил детина, разводивший огонь, — так это жаровню.

— Кто? — спросил Томас.

— Он всегда предпочитает жаровню, это уж точно. Оно бы и ничего, но не на деревянном же полу! Я так ему и сказал.

— Кому? — настаивал Томас.

— Мне вовсе неохота спалить всю башню. Нет, сказал я ему, негоже использовать жаровню, ежели пол деревянный. Очаг — это другое дело. Да, совсем другое дело.

Здоровяк подбросил в огонь с полдюжины полешек, отступил на шаг, перевел взгляд с разгоревшегося пламени на Томаса, покачал головой, словно с сожалением, и вышел вон.

Растопка была сухой, так что языки пламени вспыхнули высоко, быстро и яростно. Еще больше дыма заполнило помещение, но, к счастью, его стало вытягивать в окна. В неожиданном приступе гнева Томас напрягся изо всех сил, надеясь вырвать кольцо, но добился лишь того, что железные браслеты оков глубоко впились в его и так уже кровоточащие запястья.

Юноша уставился в потолок, представлявший собой просто настеленные поверх балок доски, служившие, наверное, полом для помещения верхнего этажа. Там, наверху, шагов слышно не было, но неожиданно они зазвучали за дверью, и Томас вжался спиной в стену.

Вошла женщина с маленьким ребенком. Томас съежился, стыдясь своей наготы, и его стыдливость, похоже, рассмешила молодую особу. Рассмеялся и ребенок. Не сразу, но все же лучник сообразил, что это и есть Шарль, сын Жанетты. Мальчик смотрел на него с любопытством, но явно не узнавая. Женщина, очень хорошенькая, была на сносях. На незнакомке было надето бледно-голубое, отороченное белыми кружевами и расшитое по кайме жемчугом платье, подвязанное над сильно выступавшим, основательно округлившимся животом. На голове у нее красовалась высокая коническая голубая шляпка с короткой вуалью, которую она приподняла с лица, чтобы получше рассмотреть Томаса. Юноша стыдливо подтянул колени к животу, но женщина без тени смущения пересекла комнату и уставилась на него.

— Бедняжка, — промолвила она.

— Кто? — не понял Томас.

Уточнять она не стала.

— Ты и вправду англичанин? — спросила незнакомка и, не получив ответа, досадливо поморщилась. — Слушай, англичанин, там, внизу, готовят дыбу. Блоки, вороты, веревки... все, чтобы тебя растянуть. Ты когда-нибудь видел человека, растянутого на дыбе? Это забавно, хотя, думаю, тот, кто находится на дыбе, сам так не считает.

Томас по-прежнему игнорировал ее, глядя на маленького мальчика, у которого было круглое личико, черные волосы и яркие, темные глаза Жанетты, его матери.

— Ты помнишь меня, Шарль? — спросил Томас, но во взгляде мальчика не промелькнуло и тени узнавания. — Твоя мама посылает тебе привет, — продолжил он.

— Мама? — переспросил Шарль, которому было уже почти четыре года.

Женщина схватила малыша за руку и оттащила в сторону, как будто Томас был заразным.

— Кто ты? — сердито спросила она.

— Твоя мама любит тебя, Шарль, — сказал Томас большеглазому мальчугану.

— Кто ты? — не унималась женщина, но тут дверь распахнулась.

Вошел доминиканский священник — высокий, худой, изможденный, с седыми волосами и лицом фанатика. Увидев женщину с ребенком, он нахмурился.

— Мадам, это неподобающее место для женщины.

— Ты забываешь, священник, кто здесь хозяин, — возразила она.

— Нет, — уверенно ответил доминиканец, — я хорошо помню, что хозяин здесь твой муж, а он не позволил бы тебе здесь остаться. Поэтому уходи.

Священник придержал дверь открытой, и женщина, надо полагать, мадам де Ронселет, немного помедлив, вышла. Шарль с порога оглянулся, но его вытащили из комнаты за миг до того, как туда вошел второй доминиканец, помоложе, маленький и лысый. Он нес миску с водой, на одну его руку было наброшено полотенце. За ним, потупя очи и молитвенно сложив руки, проследовали и остановились возле огня двое слуг. Священник-аскет, появившийся первым, закрыл дверь и вместе с другим клириком подошел к столу.

— Кто ты? — спросил Томас изможденного священника, хотя и подозревал, что знает ответ.

Юноша пытался вспомнить то туманное утро в Дареме, когда наблюдал схватку де Тайллебура с братом Робби. Ему показалось, что это тот же самый человек, священник, который убил Элеонору или приказал ее убить, хотя полной уверенности у него не было.

Священник помоложе поставил на стол воду и положил полотенце. Потом оба клирика, не обращая на Томаса внимания, преклонили колени. Старший из них прочел вслух «Отче наш», перекрестился, встал и только тогда посмотрел на съежившегося на шершавых досках пленника.

— Действительно ли ты, — официально вопросил он, — являешься Томасом из Хуктона, незаконнорожденным сыном отца Ральфа, приходского священника?

— А ты кто?

— Ответь мне, пожалуйста, — сказал доминиканец.

Томас взглянул священнику в глаза и, увидев в них страшную, сокрушительную силу, понял, что должен сопротивляться изо всей мочи. Сопротивляться с самого начала, не давая позиций. Поэтому он промолчал.

Священник отреагировал на это проявление мелкого упрямства сокрушенным вздохом.

— Ты Томас из Хуктона, — объявил он. — Так говорит Людвиг. В таком случае, приветствую тебя, Томас. Меня зовут Бернар де Тайллебур, я брат доминиканского ордена и милостью Господа и благоволением Святого Отца инквизитор веры. Твой брат во Христе, — тут де Тайллебур жестом указал на священника помоложе, который устроился за столом, открыв книгу и приготовив перо, — отец Кайлюс также является инквизитором веры.

— Ты ублюдок! — заявил Томас, устремив взгляд на доминиканца. — Чертов убийца и ублюдок! — Но похоже, он зря старался, ибо де Тайллебур никак на это не отреагировал.

— Встань, пожалуйста, — потребовал священник.

— Ты чертов убийца и ублюдок! — повторил Томас, не сдвинувшись с места.

Де Тайллебур сделал небрежный жест, и двое слуг, подбежав, выпрямили пленнику спину, а когда он обвис и чуть не рухнул, тот из них, который был покрупнее, сильно стукнул Томаса по лицу, задев болезненный кровоподтек, оставшийся от утреннего удара сэра Людвига.

Де Тайллебур подождал, пока слуги вернутся обратно к огню, и невозмутимым тоном продолжил:

— Его высокопреосвященство кардинал Бессьер уполномочил меня установить местонахождение одной реликвии. Мы располагаем сведениями, что ты можешь помочь нам в этом деле, каковое считается столь важным, что святая церковь именем Всемогущего Господа облекла нас властью добиться от тебя правды. Ты понял, что это значит, Томас?

— Ты убил мою невесту, — сказал Томас, — и придет день, священник, когда ты будешь гореть в аду, а черти станут отплясывать на твоей сморщенной заднице.

Де Тайллебур вновь никак не отреагировал. Он так и не сел в свое кресло, но стоял, высокий и тонкий, как стрела, позади стола, на который опирался кончиками длинных, бледных пальцев.

— Мы знаем, — промолвил доминиканец, — что твой отец, возможно, обладал Граалем, и нам известно, что он оставил тебе книгу, в которой дал описание этой драгоценной реликвии. Уверяю тебя, об этом нам известно достаточно, так что тебе не стоит понапрасну тратить наше время и самому терпеть боль, отрицая очевидное. Однако нам нужно знать больше, и потому мы здесь. Ты понял меня, Томас?

— Пусть дьявол помочится в твой рот и нагадит в твои ноздри!

Де Тайллебур поморщился, словно слегка устал от упрямства пленника.

— Церковь дарует нам власть допросить тебя, Томас, — продолжил он мягким голосом, — но в своем бесконечном милосердии она также повелевает нам не проливать крови. Мы можем заставить тебя испытывать боль, это наше право и даже долг, но то должна быть боль, не сопряженная с кровопролитием. А это значит, что мы можем жечь тебя огнем и раскаленным железом, — доминиканец коснулся лежавших на столе металлических прутьев, — растягивать на дыбе и ломать тебе кости. Господь простит нас за это, ибо сие будет содеяно Его именем и к вящей Его славе.

— Аминь, — сказал брат Кайлюс, и все присутствующие осенили себя крестным знамением.

Де Тайллебур сдвинул все три железных прута к краю стола, и худощавый служка сунул их в огонь.

— Мы не стремимся причинять боль, ибо сие для нас в тягость, — промолвил доминиканец. — Когда же нас вынуждают, мы делаем это с сокрушенным сердцем и искренними молитвами о спасении заблудшей души страждущего.

— Ты убийца, — сказал Томас, — и твоя душа будет гореть в аду.

— Итак, — продолжил де Тайллебур, не обращая никакого внимания на оскорбления, — приступим. Ты сказал брату Гермейну в Кане, что книгу написал твой отец. Это правда?

Таким образом, допрос начался. Сперва де Тайллебур мягко и спокойно задавал вопросы, ответов на которые не получал, ибо Томас, вспоминая истерзанный труп Элеоноры, не мог испытывать к доминиканцу ничего, кроме ненависти. Но вопросы повторялись, они сопровождались напоминанием о боли, а о том, что эти угрозы не пусты, красноречиво свидетельствовали раскалявшиеся в очаге железные прутья. Их вид заставил Томаса убедить себя в том, что многое инквизитору уже и так известно, и если он ответит на некоторые его вопросы, хуже уже не будет. Кроме того, доминиканец был в высшей степени рассудителен, настойчив и терпелив. Он сносил гнев пленника, не обращая внимания на оскорбления, он снова и снова упоминал о своем нежелании применять пытки и твердил, что ему нужна лишь правда, какой бы она ни была. Спустя час Томас начал отвечать на вопросы.

«К чему страдать, — спрашивал он себя, — если того, к чему так стремится доминиканец, у меня все равно нет?» Юноша не знал, где находится Грааль, он не был даже уверен, что Грааль вообще существует, и потому, сначала колеблясь, а потом все с большей готовностью, заговорил.

— Была книга, да, но значительная ее часть написана на незнакомых языках, неведомыми письменами.

Томас заверил инквизитора, что содержимое этих страниц так и осталось для него тайной. Он признался, что знает латынь, и подтвердил, что прочел написанные на этом языке разделы книги, но нашел их содержимое туманным, однообразным и никак не помогающим поискам чаши.

— Это просто рассказы, — пояснил Томас.

— Что за рассказы?

— По большей части о чудесах. Например, о человеке, прозревшем благодаря Граалю, но вновь лишившемся зрения оттого, что его разочаровал внешний вид святыни.

— Хвала Господу за чудеса Его, — вставил отец Кайлюс, после чего обмакнул перо в чернила и записал рассказ про это чудо.

— Что еще? — спросил де Тайллебур.

— Истории о солдатах, побеждавших в сражениях благодаря Граалю, истории о чудесных исцелениях.

— Ты веришь в них?

— В эти истории? — Томас сделал вид, что задумался, потом кивнул. — Если Господь подарил нам Грааль, святой отец, значит, он наверняка творил чудеса.

— Твой отец обладал Граалем?

— Я не знаю.

Де Тайллебур принялся подробнее расспрашивать об отце Ральфе, и Томас рассказал ему, что тот порой бродил по каменистому побережью Хуктонской косы, громко каясь в своих грехах, а то и проповедуя Слово Божье диким тварям моря и неба.

— Ты хочешь сказать, что отец Ральф был сумасшедшим? — спросил де Тайллебур.

— Он был блаженным, Божьим безумцем, — сказал Томас.

— Божьим безумцем, — повторил де Тайллебур, как будто эти слова заинтриговали его. — Ты намекаешь на то, что твой отец был святым?

— Я думаю, что многие святые наверняка были похожи на него, — осторожно ответил Томас, — но в то же время он имел обыкновение высмеивать суеверия.

— Что ты имеешь в виду?

— Отец очень любил святого Гинфорта[30], — пояснил Томас, — и обращался к нему всякий раз, когда возникала какая-то мелкая надобность.

— И в чем тут насмешка? — не понял инквизитор.

— Святой Гинфорт был собакой, — сказал Томас.

— Я прекрасно знаю, кем был святой Гинфорт, — проворчал де Тайллебур. — Но не хочешь ли ты сказать, что Бог не мог использовать собаку для воплощения своих священных целей?

— Я хочу сказать, что мой отец не верил в то, что пес может быть святым, и, стало быть, молитва, обращенная к такому святому, являлась насмешкой.

— Высмеивал ли он Грааль?

— Никогда, — честно ответил Томас, — ни разу.

— А рассказывает ли он в своей книге, — доминиканец неожиданно вернулся к предыдущей теме, — о том, как оказался у него Грааль?

У юноши вдруг возникло ощущение, что по ту сторону двери кто-то стоит. Де Тайллебур закрыл ее, но засов беззвучно поднялся, и дверь слегка приоткрылась.

Кто-то стоял там, подслушивая, и Томас решил, что это леди Ронселет.

— Отец никогда не утверждал, будто владел Граалем, он лишь говорил, что им некогда владела его семья.

— Вот как? — холодно переспросил де Тайллебур и уточнил: — Ты имеешь в виду семейство Вексиев?

— Да, — ответил Томас, будучи уверен, что дверь чуть шелохнулась.

Перо отца Кайлюса царапало пергамент. Все, что говорил Томас, записывалось, и ему вдруг вспомнился странствующий проповедник-францисканец, кричавший на ярмарке в Дорчестере, что каждый грех, совершенный человеком, записывается на небесах в Книгу Страшного Суда, и когда умерший предстанет перед Всевышним, книга эта будет открыта и список прегрешений оглашен. Тогда Джордж Эдин здорово насмешил зевак, заявив, что во всем христианском мире не хватит чернил, чтобы записать все, что вытворяет его братец. Наши грехи, возмущенно возразил францисканец, записываются огненными буквами, тот же самый огонь будет поджаривать грешников в глубинах ада.

— А кто такой Ахалиин? — спросил де Тайллебур.

Томас, не ожидавший подобного вопроса, растерялся, но потом попытался напустить на себе недоумевающий вид.

— Кто?

— Ахалиин, — терпеливо повторил де Тайллебур.

— Я не знаю.

— А мне думается, знаешь, — мягко промолвил инквизитор.

Хуктон уставился на костлявое волевое лицо священника. Оно напомнило ему лицо его отца, ибо в нем была та же мрачная решимость, та же внутренняя сила. Крепко сжатые челюсти наводили на мысль, что этому человеку наплевать на мнение окружающих, он признает над собой одного лишь Бога.

— Брат Гермейн упоминал при мне это имя, — осторожно сказал Томас, — но не объяснил, что оно значит.

— Я тебе не верю, — заявил де Тайллебур.

— Святой отец, — решительно повторил Томас, — я не знаю, кто такой Ахалиин. Я хотел это выяснить и спрашивал брата Гермейна, но тот отказался отвечать. Сказал, что сия тайна непостижна убогому разумению такого человека.

Инквизитор молча уставился на Томаса. Огонь гулко завывал в дымоходе, а когда одно из поленьев, прогорев, упало, плечистый слуга переместил железные прутья.

— Допрашиваемый утверждает, будто не знает, кто такой Ахалиин, — продиктовал де Тайллебур отцу Кайлюсу, не сводя глаз с Томаса.

Слуги подбросили поленьев в огонь, и, прежде чем возобновить допрос, доминиканец предоставил Томасу возможность посмотреть, как раскаляются орудия пытки, и хорошенько подумать.

— Ну ладно, — сказал он наконец, — а где сейчас находится эта книга?

— В Ла-Рош-Дерьене, — тут же откликнулся Томас.

— Где именно в Ла-Рош-Дерьене?

— В моем багаже, который я оставил у своего старого друга сэра Уильяма Скита.

Это было неправдой. Книгу Томас отдал на хранение Жанетте, но он не хотел подвергать ее опасности. Уилл Скит, хоть он и был уже не тот, что прежде, все-таки мог постоять за себя куда лучше, чем Черная Пташка.

— А сэр Уильям знает, что это за книга? — спросил де Тайллебур.

— Да, он даже читать не умеет! Нет, Скит ничего не знает.

Последовали другие вопросы, целые дюжины вопросов. Де Тайллебур хотел узнать историю жизни Томаса, почему он бросил Оксфорд и стал лучником, что Хуктон делал в Дареме? Что известно о Граале королю Англии? А епископу Дарема?

Вопросам не было конца. Томас ослаб от голода и еле держался на ногах, а вот инквизитор, похоже, не ведал усталости. Наступил вечер, падавший из окон свет стал слабым и бледным, а он по-прежнему не унимался. Двое прислужников явно хотели отдохнуть, отец Кайлюс хмуро поглядывал на окна, как бы намекая на то, что время обеда прошло, но де Тайллебур не ведал голода. Он упорно задавал свои вопросы.

С кем Томас ездил в Лондон? Что он делал в Дорсете? Искал ли он Грааль в Хуктоне?

Брат Кайлюс исписывал ответами Томаса страницу за страницей, а когда сгустились сумерки, ему пришлось зажечь свечи. Языки пламени отбрасывали тени от ножек стола, и лучник уже шатался от изнеможения, когда де Тайллебур наконец кивнул.

— Сегодня ночью, Томас, я буду размышлять над твоими ответами и молиться за тебя. А поутру мы продолжим.

— Воды, — прохрипел юноша. — Дайте мне попить.

— Тебе дадут и поесть, и попить, — сказал де Тайллебур.

Один из слуг убрал из очага пыточные инструменты. Отец Кайлюс закрыл книгу и бросил на Томаса взгляд, в котором, казалось, промелькнуло сочувствие. Принесли одеяло, а с ним и еду — копченую рыбу, бобы, хлеб и воду. Одну руку пленника освободили от оков, чтобы он мог поесть. Два стражника, оба в черном, без гербов и эмблем, дождались, пока англичанин поел, и снова застегнули железный браслет на его запястье, закрепив застежку гвоздем. Это вселило в узника надежду, и, оставшись один, он попытался, изгибая пальцы, дотянуться до гвоздя. Но безуспешно. Освободиться не удалось.

Лучник лежал, прислонившись спиной к стене, завернувшись в одеяло и глядя на догорающий огонь. Ему было очень холодно. Попытка дотянуться до замка кандалов не принесла ему ничего, кроме боли, и юноша невольно застонал, предчувствуя боль иную, гораздо более страшную. Его не подвергли пыткам сегодня, но значит ли это, что он избежит их вообще?

А ведь Томас, пожалуй, сегодня выложил все, что мог. Рассказал де Тайллебуру, что не знает, где находится Грааль, что даже не уверен в его существовании, что он редко слышал, чтобы его отец говорил о чаше, и что он сам предпочел бы быть лучником английского короля, чем искателем сокровищ. При этой мысли Томаса вновь обдало жгучим стыдом: до чего же глупо он угодил в западню. А ведь сейчас они могли бы возвращаться в Ла-Рош-Дерьен, к тавернам, смеху, элю и веселой солдатской компании. На глаза навернулись слезы, и за это ему тоже было стыдно. Из глубины замка донесся смех, и Томасу показалось, что он слышит звуки игры на арфе.

Потом дверь открылась.

Хуктон увидел лишь, что в комнату зашел мужчина. Неожиданный посетитель был закутан в черный плащ, что придавало ему сходство со зловещей тенью. Подойдя к столу, он остановился и уставился на Томаса. Догоравший огонь тлел теперь позади него, очерчивая высокую фигуру в плаще багровым светом.

— Мне сказали, — промолвил неизвестный, — что сегодня он тебя не пытал.

Томас промолчал, лишь сжался под одеялом.

— Он любит пытать огнем, — промолвил ночной гость. — Это все знают. Он вздрагивает, когда плоть начинает пузыриться.

Незнакомец подошел к огню, взял один из железных прутьев и положил его на тлеющие угольки, после чего подбросил в очаг еще поленьев. Сухое дерево загорелось быстро, и это дало Томасу возможность как следует разглядеть посетителя. У него было узкое желтоватое лицо, длинный нос, выдающийся подбородок и черные, зачесанные назад, открывая высокий лоб, волосы. Это было запоминающееся лицо, лицо человека умного и сурового.

— Я твой кузен, — сказал гость.

Внезапно Томаса пронзил приступ острой ненависти.

— Ты Ги Вексий?

— Я граф Астарак. — Он медленно приблизился к Томасу. — Скажи, участвовал ты в сражении при Креси?

— Участвовал.

— Лучником?

— Да.

— И в самом конце сражения, — сказал Ги Вексий, — ты прокричал три слова на латыни.

— Calix meux inebrians, — произнес Томас.

Ги Вексий примостился на краешке стола и долго внимательно смотрел на Томаса. Лицо гостя находилось в тени, так что узник не видел его выражения, лишь слабый блеск глаз.

— Calix meus inebrians, — повторил Вексий наконец. — Это тайный девиз нашей семьи. Не тот, что мы пишем на гербовых щитах. Ты знаешь, что мы там пишем?

— Нет.

— Pie repone te.

— В благочестии вера, — перевел Томас.

— Для лучника ты необычайно хорошо образован, заметил его кузен.

Он встал и принялся расхаживать туда-сюда.

— На наших гербах начертано «Pie repone te», но наш истинный девиз «Calix meus inebrians». Мы тайные хранители Грааля. Наша семья хранила его поколениями, нам доверил его Бог, а твой отец похитил чашу.

— Ты убил его, — сказал Томас.

— И горжусь этим, — ответил Ги Вексий, после чего неожиданно остановился и повернулся к Хуктону. — Это ты в тот день стрелял из лука с холма?

— Я.

— Ты хорошо стреляешь, Томас.

— В тот день я впервые убил человека, — сказал Томас, — но ошибся.

— Ошибся?

— Я убил не того.

Ги Вексий улыбнулся, потом снова подошел к огню, вынул прут и, убедившись, что кончик разогрелся до тускло-красного свечения, сунул его обратно.

— Я убил твоего отца, — сказал он, — и твою невесту в Дареме, и еще я убил священника, который, очевидно, был твоим другом.

— Ты был слугой де Тайллебура? — догадался Томас, потрясенный этим признанием. Он и раньше ненавидел кузена, убившего его отца. А теперь к этой ненависти прибавилось еще две смерти.

— Я действительно был его слугой, — подтвердил Вексий. — То было покаяние, наложенное на меня де Тайллебуром, испытание смирением. Но теперь я снова солдат, и мне поручено вернуть Грааль.

Томас подтянул колени под одеялом.

— Если Грааль обладает таким могуществом, — спросил он, — то почему наша семья пала столь низко?

Ги Вексий ненадолго задумался над этим вопросом, а потом пожал плечами.

— Потому что мы постоянно ссорились, — сказал он, — потому что мы — грешники, потому что мы не были достойны реликвии. Но мы изменим это, Томас. Мы восстановим наши силы и возродим былую добродетель!

Ги Вексий наклонился к огню, вынул кочергу из пламени и взмахнул ею как мечом, так что она произвела шипящий звук и ее раскаленный докрасна кончик прочертил во мраке дугу света.

— Томас, а ты никогда не задумывался о том, чтобы помочь мне?

— Помочь тебе?

Вексий подошел поближе. Он по-прежнему размахивал железным прутом, так, что раскаленный металл оставлял в темноте след, как от падающей звезды, за которой тянулся тонкий шлейф дыма.

— Твой отец, — продолжил он, — был старшим братом в семье. Ты знал об этом? Будь ты законнорожденным, титул графа де Астарак по праву принадлежал бы тебе.

Он опустил кончик прута к самому лицу Томаса, так, что тот ощутил опаляющий жар.

— Давай действовать вместе! — пылко призвал Ги Вексий. — Расскажи мне, что знаешь, помоги вернуть книгу, и мы сообща отправимся на поиски Грааля.

Он присел перед братом на корточки.

— Мы должны возвысить нашу семью, Томас, — тихо, но с жаром произнес он, — возвысить превыше всех прочих родов в христианском мире. Могущество Грааля позволит нам возглавить новый Крестовый поход против неверных и покончить с ними навсегда. Томас, мы двое — помазанники Господа, хранители Грааля, и если мы объединимся, о нас долго потом будут рассказывать как о величайших святых воителях, каких когда-либо знала церковь. — Голос его звучал красиво, почти музыкально. — Ты поможешь мне, Томас?

— Нет.

Прут приблизился к правому глазу Хуктона, настолько близко, что казался ему мрачным раскаленным солнцем, но лучник не дрогнул. В том, что кузен действительно вознамерился выжечь ему кочергой глаз, он сомневался, но зато был уверен, что Ги Вексий хочет, чтобы Томас вздрогнул. А потому не шелохнулся.

— Твои приятели ушли от погони, — сообщил Вексий. — Представь себе, мы отправились за ними с отрядом в пятьдесят человек, но они каким-то образом ухитрились скрыться в лесу.

— Вот и прекрасно.

— Но единственное, что они могут сделать, — это отступить в Ла-Рош-Дерьен, а там они окажутся в ловушке. Которая очень скоро захлопнется.

Томас промолчал. Прут остыл и потемнел, и лучник наконец решился перевести дух.

— Как и все Вексий, — заметил Ги, убрав кочергу и поднявшись, — ты отличаешься отвагой, а также порядочной глупостью. Тебе известно, где находится Грааль?

— Нет.

Ги Вексий устремил на кузена пристальный взгляд, словно бы оценивая полученный ответ, а потом пожал плечами.

— Как ты думаешь, Томас, Грааль существует?

Помолчав, Томас дал ответ, в котором весь день отказывал де Тайллебуру:

— Да.

— Ты прав, — сказал Вексий, — ты прав. Он действительно существует. Мы владели им, а твой отец похитил его. И теперь только ты знаешь, как его найти.

— Я ничего об этом не знаю! — запротестовал Томас.

— Но де Тайллебур тебе не поверил, — заметил Вексий, опустив кочергу на стол. — Де Тайллебур жаждет Грааля, как голодающий хлеба. Он мечтает о нем. Он бредит чашей и видит ее во сне.

Помолчав, Вексий улыбнулся.

— Когда боль станет невыносимой, Томас, а этот миг обязательно настанет, и когда ты пожелаешь смерти, а это тоже не за горами, скажи де Тайллебуру, что раскаиваешься и хочешь стать моим человеком. Тогда боль прекратится, и ты будешь жить.

Значит, это Вексий подслушивал за дверью, понял Томас. И завтра он будет подслушивать снова. Хуктон закрыл глаза. «Pater, — стал молиться он, — si vis, transfer calicem istem a me». Он снова открыл глаза.

— Почему ты убил Элеонору? — прозвучал вопрос.

— А почему бы и нет?

— Нелепый ответ, — огрызнулся Томас.

Голова Вексия дернулась, словно от удара.

— Потому, что девушка знала о нашем существовании, — пояснил он. — Вот почему.

— О вашем существовании?

— Элеонора знала, что мы в Англии, знала, что именно мы ищем, знала о нашем разговоре с братом Коллимуром. А ведь проведай король Англии о том, что мы ищем Грааль в его королевстве, у него нашлись бы средства нас остановить. Эдуард заточил бы нас в темницы, и мы оказались бы в том же положении, что и ты сейчас.

— Ты что, считаешь, будто Элеонора могла рассказать о вас королю? — недоверчиво спросил Томас.

— Самое лучшее, по моему мнению, — это чтобы никто не знал о нашем появлении и никому ничего не мог рассказать. Однако плохо другое, Томас. Старый монах только и смог, что рассказать нам о твоем существовании. Представь себе долгий, утомительный путь, убийства ни в чем не повинных людей, необходимость сносить капризы шотландской погоды, и все это лишь ради того, чтобы услышать о твоем существовании! Старик ничего не знал о местонахождении Грааля, не имел малейшего представления о том, куда твой отец мог его запрятать, но зато он знал о тебе, и с той поры мы принялись искать молодого Хуктона. Отец де Тайллебур хочет допросить тебя, Томас, он хочет добиться, чтобы ты кричал от боли, пока не расскажешь ему всю правду, которой, как я подозреваю, ты попросту не знаешь. Но я не хочу, чтобы ты страдал. Я хочу, чтобы мы подружились.

— А я хочу, чтобы ты умер, — ответил Томас.

Вексий печально покачал головой, а потом наклонился поближе.

— Кузен, — промолвил он тихонько, — придет день, когда ты преклонишь передо мной колени. Придет день, когда ты дашь мне свою руку и поклянешься в верности. И тогда мы обменяемся поцелуем, связывающим сеньора и вассала. Ты станешь моим вассалом, и мы, приняв крест, вместе устремимся к славе. Мы станем братьями, я обещаю тебе.

Он поцеловал свои пальцы, потом почти ласково приложил их кончики к щеке Томаса.

— Я обещаю тебе это, кузен, — шепотом повторил Вексий, — а сейчас доброй ночи.

— Да проклянет тебя Бог, Ги Вексий! — огрызнулся Томас.

— Calix meus inebrians, — промолвил Ги Вексий и ушел.

* * *

К рассвету Томас совсем продрог. Он ежился от холода, а при каждом звуке шагов в замке — еще и от страха. За окнами слышались пение петухов и птичий щебет, и юноша, представляя себе раскинувшиеся за башней густые леса, думал о том, доведется ли ему еще когда-нибудь увидеть зеленую листву.

Угрюмый слуга принес узнику завтрак, состоявший из хлеба, твердого сыра и воды. На время оковы сняли, но завтракал он под присмотром вооруженного стражника, одетого в осиные цвета Ронселета, а едва Томас поел, кандалы вернулись на место. Ведро унесли, чтобы опорожнить, на его место поставили другое.

Вскоре после этого пришел Бернар де Тайллебур. Пока его прислужники вновь разжигали огонь, а отец Кайлюс устраивался за импровизированным столом, высокий доминиканец любезно приветствовал Томаса.

— Надеюсь, ты хорошо спал? Завтраком доволен? Сегодня похолодало, не так ли? Даже не припомню такой сырой зимы. Только представь, впервые за невесть сколько лет разлилась река. Все подвалы башни затопило водой.

Томас, продрогший и напуганный, не отвечал, но де Тайллебур не обиделся. Он подождал, пока брат Кайлюс обмакнет перо в чернильницу, а потом приказал высокому слуге снять с Томаса одеяло.

— Ну а сейчас, — сказал он, когда пленник был обнажен, — приступим к делу. Поговорим о книге твоего отца. Кто еще знает о ее существовании?

— Никто, — ответил Томас, — кроме брата Гермейна, но о нем ты знаешь.

Инквизитор нахмурился.

— Но, Томас, ты же ее получил не из рук отца. Кто-то должен был передать книгу тебе! И этот человек, безусловно, о ней знает! Кто дал ее тебе?

— Законник в Дорчестере, — бойко солгал Томас.

— Имя, пожалуйста, назови мне имя.

— Джон Роули, — на ходу придумал лучник.

— Произнеси по буквам, — сказал де Тайллебур и после того, как Томас исполнил его просьбу, зашагал по комнате в явном раздражении. — Этот Роули, должно быть, знал, что это за книга, верно?

— Она была завернута в плащ моего отца и хранилась в одном свертке с другой старой одеждой.

— Он мог заглянуть в сверток.

— Джон Роули, — произнес Томас, напрягая фантазию, — это старый толстяк, который никогда в жизни не отправится на поиски Грааля. Кроме того, он считал моего отца сумасшедшим, так с чего бы законнику интересоваться его книгой? Роули интересует лишь эль, мед и пироги с бараниной.

Три железных прута снова нагревались в огне. Пошел дождь, и с порывами холодного ветра в открытые окна порой залетали дождевые капли. Томас вспомнил предостережение своего кузена насчет того, что де Тайллебур любит причинять боль, однако голос доминиканца был мягок и рассудителен, и лучник уже решил, что самого худшего ему удалось избежать. Он выдержал целый день допросов инквизитора, и его ответы вроде бы удовлетворили сурового доминиканца, которому оставалось теперь лишь заполнить некоторые пробелы. Он хотел узнать о копье святого Георгия, и Томас рассказал, что это оружие висело в хуктонской церкви, что оно было похищено и что он вернул его в битве при Креси.

— А ты сам веришь, что это было настоящее копье? — спросил де Тайллебур, и лучник покачал головой.

— Я не знаю, — сказал он, — но мой отец в это верил.

— И твой кузен похитил это копье из церкви Хуктона?

— Да.

— Скорей всего, — размышлял вслух инквизитор, — копье служило для отвода глаз. Дабы никто не догадался, что он отправился в Англию на поиски Грааля.

Томас, не ощущая надобности в комментариях, промолчал.

— Копье было с наконечником? — осведомился де Тайллебур.

— Конечно.

— Однако, будь это и вправду копье, поразившее дракона, наконечник должен был расплавиться в крови чудовища, — заметил доминиканец.

— Разве? — удивился лучник.

— Само собой, — заверил священник, глядя на Томаса как на недоумка. — Кровь дракона жаркая и жгучая, она расплавляет металлы и прожигает плоть.

Инквизитор пожал плечами, словно признавая, что отвлекся, поскольку копья и драконы не имеют прямого отношения к его поискам. Перо отца Кайл юса, старавшегося записывать каждое слово, усердно скрипело, а двое слуг стояли у огня, даже не пытаясь скрыть скуку. Между тем де Тайллебур снова сменил тему, заинтересовавшись почему-то Уиллом Скитом. Тем, каков характер его провалов в памяти и уверен ли Томас в том, что сэр Уильям не умеет читать.

— Конечно уверен! — Томас теперь явно пытался успокоить де Тайллебура, и это о многом свидетельствовало. Предыдущий день лучник начал с оскорблений и ненависти, но сегодня, к концу допроса, уже охотно помогал доминиканцу. Он выжил.

— Скит не умеет читать? — произнес инквизитор, расхаживая по комнате. — Ну что ж, меня это не удивляет. Значит, он не будет рассматривать книгу, которую ты оставил ему на хранение?

— Мне повезет, если он не использует ее страницы на подтирку своей задницы. Это единственное применение, которое Уилли Скит может найти для бумаги или пергамента.

Де Тайллебур натянуто улыбнулся и уставился в потолок. Долгое время он молчал, а потом ошарашил Томаса неожиданным вопросом.

— Так кто такой Ахалиин?

Юноша был застигнут врасплох и не сумел скрыть этого.

— Я не знаю, — промолвил он после секундного замешательства.

Доминиканец внимательно наблюдал за Томасом. В комнате вдруг воцарилась напряженность: слуги встрепенулись и к чему-то приготовились, а отец Кайлюс, перестав писать, воззрился на допрашиваемого.

Де Тайллебур улыбнулся.

— Я даю тебе один последний шанс, Томас, — произнес он низким голосом. — Кто такой Ахалиин?

Хуктон понял, что должен стоять на своем. Если ему удастся не сломаться на этом пункте, то допрос, по крайней мере на сегодня, будет окончен.

— Я никогда не слышал о нем, — сказал он, изо всех сил стараясь изобразить простодушие, — пока брат Гермейн не упомянул это имя.

Почему де Тайллебур ухватился за Ахалиина как за слабое звено защиты Томаса, оставалось для лучника тайной, но ход был умный. Если священник установит, что Томас знает, кто такой Ахалиин, станет очевидным, что он мог перевести хотя бы один из написанных на древнееврейском языке отрывков книги. А раз Хуктон солгал на допросе в чем-то одном, то он мог солгать и во всем остальном. Поэтому, не добившись признания, инквизитор дал знак прислужникам. Отец Кайлюс вздрогнул.

— Я уже говорил тебе, что не знаю, — нервно сказал Томас — Я правда не знаю, кто это такой.

— Но мой долг перед Богом, — возразил де Тайллебур, взяв у рослого слуги один из раскаленных прутьев, — убедиться в том, что ты не лжешь. — Он посмотрел на юношу словно бы с сочувствием. — Я не хочу причинять тебе боль, Томас. Просто я хочу знать правду. Ну же, скажи мне, кто такой Ахалиин?

Томас сглотнул.

— Я не знаю, — прошептал он, а потом повторил более громким голосом: — Я не знаю!

— А я думаю, что знаешь, — заявил инквизитор и приступил к пытке.

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, — молился де Тайллебур, прикладывая железо к обнаженной ноге Томаса.

Двое слуг крепко держали лучника. Боль оказалась сильнее, чем можно было вообразить. Хуктон попытался вывернуться, но не смог, ноздри его наполнились тошнотворным запахом жженой плоти, но он по-прежнему не отвечал на вопрос, ибо считал, что, будучи хоть единожды уличенным во лжи, тем самым обречет себя на еще худшие муки.

Где-то на задворках сознания, несмотря на страшную боль и собственные вопли, он продолжал верить, что если будет упорствовать, настаивая на своей лжи, то доминиканец ему поверит и прекратит пытку. Однако в состязании в терпении между мучителем и жертвой истязаемому не приходится надеяться на успех.

Второй прут раскалился, и его кончик был направлен на ребра Томаса.

— Кто такой Ахалиин? — спросил де Тайллебур.

— Я говорил тебе...

Раскаленное докрасна железо прошлось по телу лучника, от груди к животу. Плоть вспучилась, запахло паленым, но огонь тут же прижег рану, так что крови не было пролито ни капли. Пронзительный вопль эхом отдался от высокого потолка.

Прут отправился обратно в очаг, чтобы раскалиться снова. А Томаса тем временем перевернули на обожженный живот и, дабы пытка продолжалась без перерыва, засунули костяшки пальцев его левой руки в зажим лежащего на столе инструмента, назначения которого он поначалу не понял. Зато теперь все было ясно: это пыточные тиски.

Де Тайллебур закрутил винт. Томас заорал снова и потерял сознание, но брат Кайлюс быстро привел его в чувство, облив холодной водой.

— Кто такой Ахалиин? — повторил де Тайллебур.

«Какой глупый вопрос, — подумал Томас. — Как будто ответ имеет значение!»

— Я не знаю! — простонал он и взмолился, чтобы инквизитор поверил ему, но боль нахлынула снова. Самыми лучшими, за исключением полного забытья, были моменты, когда Томас пребывал на грани потери сознания: тогда казалось, что боль — это всего лишь сон. Дурной, страшный, но все же сон. И хуже всего бывало, когда он сознавал, что все происходит наяву, что его жизнь свелась к сплошным мукам, к одному лишь страданию, и сейчас де Тайллебур причинит ему еще более страшную боль, закручивая винт, чтобы расплющить палец, либо прижигая его плоть каленым железом.

— Ответь мне, Томас, — мягко обратился к нему доминиканец, — только ответь, и боль сразу прекратится. Ну пожалуйста, Томас. Или ты думаешь, что я получаю удовольствие от всего этого? Во имя Господа, я ненавижу пытки, поэтому, пожалуйста, ответь.

И Томас ответил.

Он объяснил, что Ахалиин был отцом тиршафа, а тот — отцом Неемии.

— А Неемия, — не отставал де Тайллебур, — кем был он?

— Хранителем чаши, виночерпием у царя, — прорыдал Томас.

— Почему люди лгут Богу? — вопросил инквизитор. Он положил обратно на стол тиски для пальцев, а три железных прута снова вернулись в огонь. — Почему? — спросил он снова. — Правда ведь все равно выходит наружу. С Божьей помощью. Итак, Томас, выяснилось, что ты все же знал больше, чем утверждал, и потому нам придется вскрыть также остальные твои обманы, но сперва мы поговорим об Ахалиине. Ты думаешь, что, цитируя книгу Ездры, твой отец намекал на то, что он сам обладает Граалем?

— Да, — сказал Томас, — да, да, да.

Он вжался в стену, его сломанные руки были скованы за спиной, а все тело превратилось в одну сплошную боль, но, возможно, боль прекратится, если он признается во всем.

— Однако брат Гермейн утверждает, что запись об Ахалиине в книге твоего отца сделана на древнееврейском. Ты знаешь древнееврейский, Томас?

— Нет.

— Так кто же перевел тебе этот отрывок?

— Брат Гермейн.

— И он же рассказал тебе, кто такой Ахалиин? — спросил де Тайллебур.

— Нет, — простонал Томас. Не было смысла лгать, ибо доминиканец наверняка все проверит, но ответ вел к новому вопросу, а тот, в свою очередь, мог вскрыть новые обманы. Юноша солгал. Томас понимал это, но отпираться было уже слишком поздно.

— Так кто же рассказал это тебе? — спросил де Тайллебур.

— Доктор, — тихо промолвил Томас.

— Доктор, — повторил инквизитор. — Ты опять обманываешь меня? Хочешь, чтобы я снова применил огонь? Какой доктор? Доктор теологии? Врач? И если ты попросил этого таинственного доктора разъяснить тебе смысл отрывка, неужели он не полюбопытствовал, зачем тебе это понадобилось?

Когда же Томас назвал имя Мордехая и признал, что тот листал книгу, де Тайллебур впервые за долгие часы допроса потерял самообладание и пришел в ярость.

— Ты показывал эту книгу еврею? — недоверчиво прошипел доминиканец. — Еврею? Во имя Господа и всех драгоценных святых, о чем ты думал? Еврею! Выходцу из проклятого народа, который обрек на смерть нашего дорогого Спасителя! Глупец! Если евреи найдут Грааль, то они призовут Антихриста! Ты должен пострадать за это предательство! Я тебя накажу!

Он пересек комнату, выхватил из огня прут и вернулся к Томасу, съежившемуся у стены.

— Показать книгу еврею! — кричал де Тайллебур, проводя раскаленным кончиком прута по ноге Томаса. — Гнусная тварь! — ревел инквизитор, перекрывая вопли несчастного. — Ты предал Бога, предал Христа, предал церковь! Ты ничем не лучше Иуды Искариота!

Пытка продолжалась. Шли часы. Все вокруг казалось Томасу одной сплошной болью. Вчера он солгал, и теперь все предыдущие его ответы сверялись с полученными под пыткой, столь жестокой, какую только можно было выдержать, не теряя сознания.

— Так где Грааль? — требовательно вопросил де Тайллебур.

— Я не знаю, — сказал Томас, а потом закричал: — Я не знаю!

Он увидел, как раскаленное железо приближается к его коже, и в ужасе вскрикнул.

Но никакие крики не помогали: пытка продолжалась беспрерывно. И Томас говорил: он рассказывал все, что знал, и у него даже возникло искушение сделать так, как предложил ему Ги Вексий: попросить де Тайллебура позволить ему принести клятву в верности своему кузену. Но тут, в самый разгар этого раскаленного кошмара, он вдруг вспомнил об Элеоноре и промолчал.

На четвертый день, когда даже легкого движения руки де Тайллебура было достаточно, чтобы заставить Хуктона скулить и просить о пощаде, в комнату вошел облаченный в желто-черное осиное одеяние сеньор де Ронселет. Это был высокий мужчина с короткими, жесткими черными волосами и перебитым носом, а глумливая усмешка, появившаяся на его лице при виде обожженного, истерзанного пленника, обнаружила отсутствие двух передних зубов.

— Ты так и не принес наверх дыбу, святой отец, — произнес он разочарованно.

— В этом не было необходимости, — ответил де Тайллебур.

Ронселет ткнул Томаса затянутой в кольчужную сетку ногой.

— Так значит, этот сукин сын английский лучник?

— Именно.

— Тогда отруби ему пальцы, которыми натягивают лук, — свирепо предложил Ронселет.

— Я не могу проливать кровь, — ответил инквизитор.

— Бог свидетель, зато я могу, — вскричал хозяин замка, хватаясь за кинжал у пояса.

— Нет! — отрезал де Тайллебур. — Он в руках Господа, и ты не смеешь коснуться его. Ты не прольешь его крови здесь!

— Я у себя дома, — прорычал Ронселет.

— А твоя душа в моих руках, — заметил доминиканец.

— Но он же лучник! Английский лучник! Он явился сюда, чтобы забрать этого мальчишку, сына Шенье! Это мое дело!

— Его пальцы раздроблены тисками, — сказал де Тайллебур, — так что он больше не лучник.

Услышав это, Ронселет несколько успокоился, но не преминул пнуть Томаса снова.

— Кусок дерьма, вот кто он такой! Вонючий кусок дерьма! — И хозяин замка плюнул на Хуктона, выражая таким образом ненависть ко всем английским лучникам, посрамившим французскую рыцарскую конницу на поле боя. — Что ты с ним сделаешь?

— Молись за его душу, — лаконично ответил де Тайллебур.

Когда Ронселет ушел, стало ясно, что допрос окончен, ибо инквизитор извлек маленькую склянку с елеем и произвел последний обряд помазания, коснувшись священным маслом лба и обожженной груди, и нараспев произнес молитву.

— Sana me, Domine, quoniam conturbata sunt ossa mea[31].

Когда же обряд завершился, Томаса отнесли в подземную темницу. Она была вырублена в скальном утесе, на котором стояло Осиное Гнездо. Сырой, темный, холодный каменный склеп. Кандалы с пленника сняли, но он думал, что сойдет с ума, ибо все его тело нестерпимо болело. Раздробленные пальцы означали, что при любом исходе ему уже не быть лучником, ибо нельзя натянуть боевой лук искалеченными руками. Через некоторое время Томаса скрутила лихорадка, и он одновременно рыдал, дрожал и потел. Ночью Хуктон бредил, его мучили кошмары, а проснувшись, он рыдал снова, вспоминая, что не выдержал пыток и рассказал де Тайллебуру все. Его сломили, выпотрошили и бросили умирать во тьму.

Потом однажды (сколько дней миновало с той поры, как его унесли в подвал Осиного Гнезда, Томас не знал) за ним пришли два прислужника де Тайллебура. Они обрядили узника в штаны и рубаху из грубой шерсти, вынесли во двор замка и швырнули в пустую телегу, на которой, судя по запаху, обычно возили навоз. Ворота башни со скрипом открылись, и ослепленный бледным солнечным светом Томас в сопровождении двух десятков ратников, носивших цвета сеньора Ронселета, покинул Осиное Гнездо. Почти не сознавая, что происходит, он лежал, скрючившись от боли, на грязных досках, вдыхал тошнотворный смрад и хотел умереть. Лихорадка продолжала терзать юношу, отнимая последние силы.

— Куда вы меня везете? — спросил он, но никто не ответил, а может быть, его слабый голос просто никто и не услышал.

Шел дождь. Телега, громыхая, двигалась на север. Встречные селяне крестились, и Томас то впадал в беспамятство, то приходил в себя. Решив, что его везут на кладбище, юноша попытался окликнуть возчика телеги и объяснить, что он еще жив, но вместо возницы откликнулся брат Гермейн, сердито заявивший, что Хуктону следовало оставить книгу у него в Кане.

— Ты сам виноват, — сказал старый монах, и Томас решил, что видит сон.

В следующий раз его внимание привлек звук трубы. Телега остановилась, и он услышал хлопанье ткани, а подняв глаза, увидел, что один из всадников машет белым флагом.

«Не мой ли это саван?» — подумалось Томасу. Младенца, едва появившегося на свет, пеленают, а покойника, когда он покидает сей мир, заворачивают в саван. Юноша заплакал, ибо не хотел, чтобы его хоронили, но внезапно услышал английские голоса и понял, что это сон. Тут чьи-то сильные руки подхватили его и понесли прочь. Хуктону хотелось закричать, но он был настолько слаб, что потерял сознание.

Когда Томас очнулся, было темно. Он находился в другой повозке, на сей раз чистой, и лежал на соломенном матрасе, укрытый одеялами. Повозка имела кожаный, натянутый на деревянные дуги верх, защищавший от дождя и солнечного света.

— Вы везете меня хоронить? — спросил Томас.

— Хватит нести чепуху, — услышал он в ответ и узнал голос Дугласа.

— Робби?

— Ага, это я.

— Робби?

— Эх ты, бедняга, — сказал шотландец и погладил Томаса по лбу. — Ну и досталось же тебе.

— Где я?

— Мы едем домой, Томас, — ответил Робби, — домой. В Ла-Рош-Дерьен.

* * *

Оказывается, его выкупили. Через неделю после исчезновения Томаса и два дня спустя после того, как их отряд вернулся в Ла-Рош-Дерьен, в гарнизон явился посланец под белым флагом. Он привез письмо от Бернара де Тайллебура, которое было адресовано сэру Уильяму Скиту.

«Отдай нам книгу отца Ральфа, — говорилось в письме, — и Томас из Хуктона вернется к своим друзьям». Уилл Скит попросил, чтобы ему прочитали и перевели послание, но, не имея ни малейшего представления, о какой книге речь, спросил мессира Гийома. Тот, в свою очередь, обратился к Робби, а Робби — к Жанетте. На следующий день шотландец отправился в Ронселет.

Потом приключилась двухнедельная задержка, потому что нужно было доставить из Нормандии брата Гермейна. Де Тайллебур настоял на этой мере предосторожности, потому что попечитель скрипториума видел книгу и мог подтвердить, что англичане их не обманывают.

— Вот такие дела, — завершил свой рассказ Робби.

Томас уставился в потолок. Интуиция подсказывала ему, что книгу не следовало отдавать врагам, путь даже благодаря этому он остался жив и находился теперь в безопасности.

— Книгу-то они получили, — продолжил Робби с нескрываемым злорадством, — но мы кое-что в нее от себя добавили. — Он ухмыльнулся. — Сперва мы переписали целиком все, что было, а потом добавили туда всякой заумной чуши, чтобы заморочить им головы. Запутать их и сбить с толку. Понимаешь? А тот сморщенный старый монах так ничего и не заметил. Вцепился в эту книгу, словно голодный пес в кость.

Томас поежился. Он чувствовал себя раздетым, обесчещенным и чуть ли не оскопленным. Его унизили, сломали, превратив в вечно трясущееся от страха, скулящее существо. Он не произнес в ответ ни звука, но по лицу его текли слезы. Все тело его болело. Томас даже не знал, где он. Лишь помнил, что его привезли обратно в Ла-Рош-Дерьен и подняли по крутому лестничному пролету в эту маленькую комнатку под крутыми стропилами крыши. Стены здесь были наспех оштукатурены, а в головах кровати висело распятие. Сквозь мутное стекло пробивался грязный буроватый свет.

Робби продолжал рассказывать ему о вставках, которые они от себя добавили в книгу отца Ральфа. Дуглас похвастался, что это он придумал, и после того, как Жанетта скопировала книгу, дал волю своей фантазии.

— Только представь, я там написал, что на самом деле Грааль в Шотландии. Пусть эти сукины дети порыщут среди вереска, здорово, а?

Он рассмеялся, а когда заметил, что Томас не слушает, все равно продолжил говорить. Потом в комнату вошел еще кто-то и утер с лица Томаса слезы. Это была Жанетта.

— Томас? — позвала она. — Томас?

Он хотел рассказать ей, что видел ее сына и общался с ним, но не мог найти слов. Ги Вексий предупредил Томаса, что ему захочется умереть, когда его будут пытать, и это была правда, но самое удивительное, что Хуктон до сих пор мечтал о смерти. Если лишить человека гордости, подумал Томас, то он останется ни с чем. Самым ужасным было воспоминание не о боли и даже не о том, как он униженно молил о пощаде, но о той благодарности, которую пленник испытывал к де Тайллебуру, когда боль действительно прекращалась. Это было самое постыдное.

— Томас? — снова позвала Жанетта. Она опустилась на колени у его постели и погладила по лицу. — Все в порядке, — сказала она тихонько, — теперь ты в безопасности. Это мой дом. Здесь никто не причинит тебе боль.

— Кроме таки, может быть, меня, — послышался мужской голос.

Томас содрогнулся от ужаса и только потом, повернувшись на звук, увидел вошедшего Мордехая. А он думал, что старый лекарь давно уже отбыл в южные края.

— Возможно, мне придется выправлять пальцы на твоих руках и ногах, — пояснил целитель, — и тут уж без боли не обойтись. Придется потерпеть.

Он поставил на пол свою сумку.

— Привет, Томас. Ох, скажу тебе, не зря я на дух не переношу все эти корабли. Сначала мы ждали, когда сошьют новый парус; потом выяснилось, что посудина недостаточно хорошо просмолена; затем обнаружилось, что надо поправить такелаж, ну и так далее. Короче говоря, несчастное судно так по сию пору и торчит у причала. Ох уж эти мне моряки! Только и умеют, что похваляться друг перед другом своими плаваниями. Впрочем, зато у меня было время поработать над переводом записей твоего отца, чем я занимался с удовольствием. И тут мне вдруг говорят, что ты нуждаешься в моей помощи. Бедный мой Томас, что они с тобой сделали?

— Они меня сломали, — промолвил Томас, и это были первые слова, которые он произнес с тех пор, как очутился в доме Жанетты.

— В таком случае мы уже должны тебя починить, — спокойно отозвался Мордехай. Он откинул одеяло, и хотя Жанетта при виде истерзанного тела Томаса вздрогнула, старый еврей лишь улыбнулся. — Мне приходилось выхаживать людей, тоже побывавших в руках доминиканцев, но пострадавших куда сильнее.

Итак, его вновь лечил Мордехай, и время теперь измерялось облаками, проплывавшими за тусклым окошком, солнцем, совершавшим свой ежедневный путь, и гомоном птиц, таскавших солому из кровли для постройки своих гнезд.

Два дня, пока целитель ломал неправильно сросшиеся кости, вправлял их и накладывал лубки, Томасу принялось терпеть страшную боль, но она быстро уменьшалась, а через неделю сошла на нет. Отпустила его и лихорадка, зажили ожоги на теле. День за днем Мордехай всматривался в его мочу, уверяя, что она постепенно очищается.

— Да у тебя бычье здоровье, юноша!

— И бычья глупость, — сказал Томас.

— Это всего лишь самонадеянность, — заметил старый еврей, — обычная самонадеянность молодости.

— Знаешь, когда они... — начал Томас и передернулся, вспомнив, что вытворял с ним де Тайллебур. — Когда они говорили со мной, — сказал он вместо этого, — я рассказал им, что показывал тебе эту книгу.

— Вряд ли инквизиторам это понравилось, — заметил Мордехай. Он извлек из своей сумы моток шнура и принялся обматывать его вокруг торчащего конца стропила. — Вряд ли им понравилось, что еврей проявляет интерес к Граалю. Они наверняка решили, что я хочу использовать его как ночной горшок.

Хотя это звучало кощунственно, Томас невольно улыбнулся.

— Прости меня, Мордехай.

— За то, что ты рассказал им обо мне? А что тебе еще оставалось? Люди всегда говорят под пытками, Томас, тем пытки и полезны. Таки поэтому людей пытают и будут пытать, пока Солнце вращается вокруг Земли. И ты думаешь, что теперь я подвергаюсь большей опасности, чем раньше? Я еврей, Томас, еврей. И что таки мне прикажешь с этим делать?

Он говорил о шнуре, верхний край которого был привязан к потолочной балке, а нижний лекарь, похоже, хотел прикрепить к полу. Но зацепить его там было не за что.

— Что это? — спросил Томас.

— Средство исцеления, — ответил Мордехай, беспомощно глядя то на шнур, то на пол. — Наверное, потребуются молоток и гвозди, а?

— И скоба, — предположил больной.

Придурковатый слуга Жанетты был послан на рынок с подробнейшими наставлениями и ухитрился-таки раздобыть скобу, которую Мордехай попросил Томаса вбить молотком в половицу. Юноша поднял свою скрюченную, с согнутыми, как когти, пальцами руку и объяснил, что сделать этого не может. Поэтому Мордехай с большим трудом вбил скобу сам, а потом привязал к ней нижний конец шнура, так, что тот оказался натянутым от пола до потолка.

— А теперь, — промолвил лекарь, отступив на шаг и любуясь своей работой, — ты должен делать вот что. Натягивать ее, как тетиву лука.

— Я не могу, — сказал Томас, чуть не плача, и снова поднял свои искалеченные руки.

— Ты кто? — спросил его Мордехай.

— В каком смысле?

— Обойдемся без философствований. Я знаю, что ты человек, христианин и англичанин. Но каков твой род занятий?

— Я был лучником, — с горечью ответил Томас.

— Лучником ты и останешься, — резко заявил Мордехай, — поскольку больше ничего все равно не умеешь. Поэтому перебирай этот шнур, как струны арфы, натягивай его, как струны лука, и занимайся этим, пока твои пальцы не обретут прежнюю силу и чувствительность. Практикуйся! Практикуйся постоянно! В конце концов, тебе все равно нечего делать!

Вняв словам врача, Томас упорно практиковался, и спустя неделю он уже мог оттянуть шнур тремя пальцами и заставить его дрожать, как струну арфы, а еще через неделю оттягивал его с такой силой, что шнур в конце концов лопнул. Постепенно силы юноши восстанавливались, от ожогов оставались лишь зарубцевавшиеся шрамы, но раны в памяти не заживали. Он никому не рассказывал о пытках, а вместо этого упорно упражнял руки. Перебирал и натягивал шнур, учился удерживать посох и орудовать им, а потом даже начал устраивать во дворе с Робби тренировочные поединки. Приближалась весна, и Томас помаленьку гулял за пределами города. На небольшом холме неподалеку от восточных ворот находилась ветряная мельница, и поначалу Хуктон едва мог осилить подъем, поскольку пальцы его ног были переломаны тисками, а ноги казались неуклюжими обрубками, однако к тому времени, когда апрель усыпал луга весенними цветами, он ходил уже вполне уверенно. Нередко компанию ему составлял Уилл Скит, и хотя старший товарищ говорил мало, в его обществе Томас чувствовал себя хорошо. Скит в основном бранил погоду, сетовал на непривычную еду или ворчал по поводу отсутствия вестей от графа Нортгемптона.

— Как думаешь, Том, не написать ли нам его светлости снова?

— Может быть, первое письмо до него не дошло?

— Я так вообще никогда не видел смысла в писанине, — заявил Скит. — Не по-людски это — вместо нормального разговора выводить на пергаменте закорючки. Но, видать, без этого не обойтись. Ты можешь написать графу?

— Я попробую, — пообещал Томас, но хотя он уже мог перебирать тетиву и держать посох и даже меч, справиться с пером ему оказалось не под силу.

Он пытался, но получались лишь неразборчивые каракули, так что в конце концов письмо написал один из писцов Тотсгема. Хотя сам Ричард сомневался, что от этой писанины будет какой-нибудь прок.

— Карл Блуа поспеет сюда раньше, чем мы вообще успеем получить какое-либо подкрепление, — сказал он.

Тотсгем не знал, как ему теперь вести себя с Томасом, ибо, с одной стороны, тот ослушался его, сунувшись в Ронселет, но с другой — поплатился за это куда сильнее, чем хотелось бы коменданту города, который все же сочувствовал пострадавшему лучнику.

— Хочешь сам отвезти это письмо графу? — предложил ему Тотсгем, и Томас понял, что ему предлагают возможность под благовидным предлогом убраться из города до начала осады.

Хуктон отказался, и письмо было вручено моряку, который отплывал на следующий день.

Однако Тотсгем прекрасно понимал, что письмо уже ничего не изменит и гарнизон, по существу, обречен. Каждый новый день приносил известия о подкреплениях, прибывавших к Карлу Блуа, разъезды которого уже появлялись возле стен Ла-Рош-Дерьена и не давали жизни английским фуражирам, старавшимся согнать в город как можно больше скота, чтобы засолить про запас мяса.

Мессир Гийом обожал такие фуражирские вылазки. Лишившись Эвека, он сделался фаталистом и дрался с такой самозабвенной яростью, что враги быстро поняли: лучше держаться подальше от трех желтых ястребов на синем фоне. Однако как-то вечером, вернувшись после долгого дня, за который удалось раздобыть только двух коз, он явился к Томасу, буквально скрежеща зубами от злости.

— Мой враг, граф Кутанс, Господь да прокляни его гнилую душонку, присоединился к Карлу Блуа. Сегодня утром я убил одного из его людей и жалею только о том, что это не был сам граф.

— А почему он здесь? — удивился Томас. — Он же не бретонец.

— Филипп Французский посылает людей на подмогу своему племяннику, — сказал мессир Гийом. — Почему бы, интересно, королю Англии также не отправить сюда своих бойцов? Или он считает, что Кале важнее?

— Похоже, что так.

— Кале, — с презрением бросил мессир Гийом, — это задница Франции.

Он поковырял в зубах, извлекая застрявшее мясо, и продолжил:

— Кстати, сегодня встретил твоих друзей.

— Моих друзей?

— Ос.

— А, люди Ронселета, — понял Томас.

— Мы сцепились с полудюжиной этих бастардов в какой-то захудалой деревеньке, — сказал мессир Гийом, — и одному из них я проткнул копьем его черно-желтое брюхо. Ох он потом кашлял.

— Кашлял?

— Погода-то сырая, Томас, — посетовал д'Эвек, — вот люди и кашляют. Поэтому я сперва оставил его в покое, прикончил другого сукина сына, а потом вернулся и избавил беднягу от кашля. Отрубил ему голову.

Робби ездил вместе с мессиром Гийомом и тоже разжился монетами из кошельков убитых вражеских ратников. Правда, шотландец участвовал в вылазках не только ради добычи, но также в надежде на то, что встретит Ги Вексия. Томас рассказал другу, что именно этот человек убил его брата как раз накануне Даремской битвы. Выслушав Хуктона, Робби отправился в церковь Святого Ренана, возложил руки на алтарный крест и поклялся отомстить.

— Я убью Ги Вексия и де Тайллебура, — дал он обет.

— Они мои, — настаивал Томас. — Оставь их мне.

— Ни за что, если только встречу их первым.

Робби нашел себе кареглазую бретонку по имени Оана, которая ни в какую не желала расставаться с возлюбленным и ходила за ним повсюду. Однажды, когда друзья решили пойти на ветряную мельницу, она появилась с большим черным луком Томаса.

— Мне с ним не справиться, — испугался Хуктон.

— Какой же тогда, черт возьми, от тебя прок? — спросил Робби.

Потом он долго уговаривал Томаса попробовать натянуть лук, говорил, что его товарищ поправляется прямо на глазах, и уговорил-таки пойти к ветряной мельнице, чтобы пускать стрелы в эту весьма заметную мишень. Поначалу Томас едва натягивал тетиву, и выстрелы получались плохонькими, но чем больше он прилагал усилий и чем сильнее болели заново учившиеся стрелять пальцы, тем увереннее ложились стрелы. К тому времени, когда над городскими крышами таинственным образом вновь появились ласточки и стрижи, юноша уже смог оттянуть тетиву до уха и со ста шагов попал в центр одного из деревянных браслетов Оаны.

— Вот ты и поправился, — сказал, услышав от него об этом, Мордехай.

— Благодаря тебе, — ответил Томас, хотя знал, что обязан не только врачу, но и своим друзьям: Уиллу Скиту, мессиру Гийому и Робби Дугласу, — которые, каждый по-своему, способствовали его исцелению.

Однако Бернар де Тайллебур изранил не только тело Томаса, но и его душу, а эти невидимые раны заживали гораздо хуже. Но однажды, в темную весеннюю ночь, когда на востоке вспыхивала молния, к нему в мансарду поднялась Жанетта. Она вышла от Томаса, только когда городские петухи поприветствовали новый рассвет, и если Мордехай и понял, отчего на следующий день Томас улыбался, то не подал виду, хотя и отметил, что с того дня лучник пошел на поправку особенно быстро.

С тех пор Томас и Жанетта разговаривали каждую ночь. Он рассказал ей о Шарле и о выражении лица мальчика, когда Томас упомянул его мать. Молодая графиня хотела знать все подробности, ибо очень боялась, что сын забыл ее, и Томас постарался убедить Жанетту, что, услышав о маме, малыш чуть не заплакал.

— Ты сказал Шарлю, что я люблю его? — спросила она.

— Да, — ответил Томас.

Жанетта молча лежала рядом, вся в слезах. Хуктон пытался ее успокоить, но она лишь качала головой, оставаясь безутешной.

— Прости, — сказал он.

— Ты сделал, что мог, — вздохнула Жанетта.

Гадая, как враг мог прознать о вылазке Томаса, она уверенно заявила:

— Здесь определенно не обошлось без Бела. Проклятый крючкотвор состоит в переписке с Карлом Блуа, а этот ужасный человек, как ты его называл? Epouvantail?

— Пугало, что ли?

— Да, точно, — подтвердила Жанетта, — l'epouvantail. Он как раз водит дружбу с Бела.

— Пугало общается со стряпчим? — удивился Томас.

— Так он у него поселился. — Она помолчала. — Почему этот Пугало вообще остался в городе? Другие наемники ускользнули, чтобы наняться на нормальную службу. Никто не желает оставаться здесь и ждать, пока их разгромит Карл Блуа.

— Пугало не может вернуться домой, — пояснил Томас, — потому что у него слишком много долгов. Кредиторы не тронут его, пока он находится на королевской службе.

— Но почему он выбрал Ла-Рош-Дерьен?

— Потому что я здесь. Он думает, что я могу привести его к сокровищу.

— Граалю?

— Про Грааль он не знает, — сказал Томас.

Однако Хуктон ошибался, ибо на следующий день, когда он был один на ветряной мельнице и выпускал стрелы по палке, установленной на расстоянии ста пятидесяти шагов, из городских ворот выехал со своими шестью ратниками Пугало. Они свернули на дорогу, проехали через проем в живой изгороди и пришпорили коней, направляясь по пологому склону к мельнице. Все, кроме вооруженного ши-пастой булавой Попрошайки, в сравнении с которым его лошадь казалась пони, были в кольчугах.

Сэр Джеффри остановил коня недалеко от Томаса, который, не обращая на него внимания, выпустил стрелу, задевшую палку. Пугало развернул кольца своего кнута, так что кончик его хлестнул землю, и окликнул лучника.

— Эй, ты! А ну-ка посмотри на меня!

Томас упорно не обращал на всадников внимания. Он вынул стрелу из мешка, наложил ее на тетиву и тут заметил змеящийся кнут, направленный в его сторону.

Металлический кончик кнута коснулся его волос, но не причинил вреда.

— Я сказал — посмотри на меня! — рявкнул сэр Джеффри.

— Ты хочешь получить в глаз стрелу? — осведомился Томас.

Пугало подался вперед, его багровое лицо исказила гримаса ярости.

— Ты — лучник, — злобно произнес он, указывая на Томаса рукоятью кнута, — а я — рыцарь. Если я разделаюсь с тобой, то ни один суд меня не осудит.

— А если я всажу тебе в глаз стрелу, — ответил Томас, — дьявол поблагодарит меня за то, что я послал ему компанию.

Попрошайка со злобным рыком направил коня вперед, но Пугало знаком отозвал верзилу назад.

— Я знаю, чего ты хочешь, — сказал он Томасу.

Лучник оттянул тетиву назад, инстинктивно сделав поправку на слабый ветерок, колыхавший луговую траву, и выпустил стрелу в палку. После этого он заметил сэру Джеффри:

— Ну, это вряд ли.

— Сначала я думал, что тезаурус — это золото, — сказал Пугало, — а потом решил, что это земля, хотя никак не мог взять в толк, почему ты в таком случае отправился в Дарем.

Он умолк, когда Томас выпустил очередную стрелу, со свистом пролетевшую мимо палки на расстоянии ладони.

— Но теперь я знаю, — закончил рыцарь, — теперь мне наконец все известно.

— Что именно? — насмешливо поинтересовался Томас.

— Я знаю, что ты подался в Дарем, чтобы поговорить с церковниками, потому что ищешь самое великое сокровище христианского мира. Ты ищешь Грааль.

Лучник отпустил тетиву и взглянул на сэра Джеффри.

— Мы все ищем Грааль, — сказал он по-прежнему с насмешкой.

— Где он? — прорычал рыцарь.

Томас рассмеялся. То, что Пугало вообще слышал о Граале, удивляло его, но он решил, что слухи, видимо, разошлись по всему городку.

— Самые искусные мастера расспросов, состоящие на службе у церкви, задавали мне тот же вопрос, — сказал он, подняв одну искалеченную руку, — но ничего от меня не узнали. Почему ты решил, будто я расскажу тебе то, что скрыл от них?

— Я думаю, — заявил Пугало, — что человек, который ищет Грааль, не должен прятаться в гарнизоне, которому жить осталось месяц-другой.

— Тогда, может быть, я и не ищу Грааль, — ответил Томас и выпустил в палку еще одну стрелу. Правда, древко ее оказалось неровным, и она, вильнув в полете, отклонилась от цели. Большие закрепленные веревками парусиновые крылья мельницы натужно заскрипели под напором пытавшегося повернуть их ветра.

Сэр Джеффри свернул свой кнут в кольцо.

— В последний раз ты сильно оплошал, но это еще не конец. Что будет, когда ты снова отправишься за Граалем?

А отправляться тебе нужно не мешкая, пока досюда не добрался Карл Блуа. Ну а в пути тебе потребуется помощь.

Томас не верил своим ушам. Получалось, что сэр Джеффри предлагал ему свою помощь. Или, возможно, сам хотел заручиться его помощью. В конце концов, Пугало проделал неблизкий путь до Ла-Рош-Дерьена единственно ради сокровища, однако и сейчас находился к нему ничуть не ближе, чем когда задирал Томаса возле Дарема.

— Тебе никак нельзя оплошать снова, — продолжил сэр Джеффри, — так что в следующий раз возьми с собой настоящих бойцов.

— Уж не тебя ли? — спросил Томас, изумившись.

— Я англичанин, — с негодованием заявил Пугало, — и если Грааль существует, я хочу, чтобы он оказался в Англии. А не в какой-то там чертовой иноземщине.

Звук меча, с лязгом извлеченного из ножен, заставил Пугало и его людей обернуться в седлах. На лугу появились Жанетта, Робби и старавшаяся не расставаться с шотландцем Оана. При этом Жанетта держала в руках заряженный арбалет, а Робби беззаботно сбивал с чертополоха верхушки дядюшкиным мечом. Сэр Джеффри снова повернулся к Томасу.

— Что тебе совсем не на пользу, так это компания проклятого шотландца и чертовой французской шлюхи, — злобно бросил он. — Если ты собрался искать Грааль, лучник, ищи его с верными англичанами! Именно этого и хочет король, не так ли?

И снова Томас промолчал. Сэр Джеффри повесил хлыст на крючок, прикрепленный к поясу, потом дернул поводья. Семеро всадников легким галопом пустились вниз по склону и промчались рядом с Робби, словно искушая его напасть на них. Шотландец, однако, на провокацию не поддался.

— Чего хотел этот ублюдок?

Томас выстрелил в палку, и стрела задела ее оперением.

— Похоже на то, — ответил лучник, — что он хочет помочь мне найти Грааль.

— Что? — воскликнул Робби. — Помочь тебе найти Грааль? Черта лысого! Он хочет украсть его. Этому сукину сыну ничего не стоит украсть молоко из сисек Девы Марии.

— Робби! — возмутилась Жанетта, нацеливая на палку свой арбалет.

— Обрати внимание, — сказал Томас Робби. — Она закрывает глаза, когда стреляет. Она всегда так делает.

— Черт тебя побери! — воскликнула Жанетта, но перед тем, как нажать спусковой крючок, действительно крепко зажмурилась.

Стрела вылетела из желоба и чудесным образом срезала верхние шесть дюймов с палки. Жанетта глянула на Томаса с торжеством.

— Я лучше стреляю с закрытыми глазами, — заявила она.

Оказалось, что Робби, выйдя на городскую стену, случайно приметил, как Пугало задирает Томаса, и поспешил другу на помощь, но теперь, когда сэр Джеффри убрался, они присели на солнышке, прислонившись к деревянной стене мельницы. Жанетта устремила взгляд на стену города, где еще виднелись повреждения, оставшиеся с прошлой осады. В одном месте выделялись более светлые камни — это горожане заделали брешь, пробитую англичанами.

— Ты и правда благородного происхождения? — спросила графиня Хуктона.

— Я незаконнорожденный, — ответил Томас.

— Но твой отец был дворянином?

— Он был графом д'Астарак, — ответил юноша и рассмеялся. У него просто в голове не укладывалось, что отец Ральф, безумный отец Ральф, который проповедовал чайкам на морском побережье, был графом.

— А какой у вас герб? — спросила Жанетта.

— Йейл, держащий чашу, — ответил ей Томас и показал потускневшую серебряную нашлепку на своем черном луке. Там было выгравировано странное существо — с рогами, раздвоенными копытами, когтями, клыками, драконьей чешуей и львиным хвостом.

— Я велю изготовить для тебя личный флаг, — сказала Жанетта.

— Флаг? Зачем?

— Человек, имеющий герб, не должен его скрывать.

— Послушай, тебе лучше покинуть Ла-Рош-Дерьен, — гнул свое Томас.

Он всячески пытался уговорить молодую женщину убраться из города, но она упорно заявляла, что останется. С надеждой вернуть сына Жанетта уже распрощалась и теперь была исполнена решимости убить Карла Блуа. Для этой цели она заготовила мощную, вырезанную из тиса арбалетную стрелу со стальным наконечником и жесткими кусочками кожи, вставленными вместо оперения в крест-накрест прорезанные в древесине щели. Вся эта конструкция была обмотана шнуром и закреплена клеем.

Графиня столь упорно упражнялась в стрельбе именно потому, что страстно желала отомстить человеку, который надругался над ней и лишил ее сына.

Наступила Пасха. Погода стояла теплая. В живых изгородях было полно гнезд, по лугам разносилось эхо пронзительных криков куропаток. А на следующий день, когда народ, уставший от долгого поста, готовился к пасхальному пиру, из Рена пришло страшное известие.

Карл Блуа выступил в поход.

* * *

Под белым горностаевым знаменем герцога Бретонского из Рена вышла четырехтысячная армия. Две тысячи воинов, одетых в красно-зеленое, были арбалетчиками из Генуи: на правой руке каждого из них красовалась нашивка с изображением Святого Грааля. То были наемники, служившие за плату. Их мастерство высоко ценилось. С ними маршировала тысяча пехотинцев, которым предстояло копать осадные траншеи, а потом штурмовать разрушенные стены английских крепостей. Костяк войска герцога составляли более тысячи закованных в латы рыцарей и конных ратников, по большей части французов. Они двигались маршем к Ла-Рош-Дерьену, но истинной своей целью ставили не захват города, который не имел особого значения, но истребление маленького войска Томаса Дэгворта. Блуа надеялся навязать ему решительное сражение, в котором рыцари и ратники на громадных, закованных в сталь боевых скакунах сомнут англичан и потопчут их копытами.

В обозе из тяжелых подвод везли девять осадных машин, для обслуживания которых требовалось более сотни механиков. Чтобы собрать и пустить в ход огромное устройство, способное швырнуть камень размером с пивной бочонок на расстояние, превышающее дальность полета стрелы из лука, были необходимы особые знания и навыки.

Флорентийский пушкарь предложил Шарлю шесть своих диковинных машин, но герцог отказался. Пушки были редким, дорогим оружием, и он решил, что коль скоро старые, проверенные механические устройства работают достаточно хорошо (надо только как следует смазывать их жиром), то отказываться от них и менять на диковинные новинки неразумно и недальновидно.

Более четырех тысяч человек вышли из Рена, но на полях у Ла-Рош-Дерьена народу собралось еще больше. Сельский люд, ненавидевший англичан, присоединялся к воинству герцога, чтобы посчитаться с проклятыми иноземцами за угнанный скот, украденный скарб, сожженные хижины, вытоптанные поля и поруганную честь жен и дочерей. Многие из них были вооружены лишь топорами да молотами, но герцог рассудил, что, когда придет время штурма, эти разгневанные мстители окажутся нелишними. Армия достигла Ла-Рош-Дерьена, и Карл Блуа направил к захлопнувшимся при его приближении городским воротам гонца с предложением сдаться. Разумеется, он вовсе не рассчитывал на то, что гарнизон подчинится его требованию, и поэтому, пока его люди разбивали вокруг города палатки, направил конные разъезды на запад, патрулировать дорогу из Финистера. Всадники должны были предупредить его о приближении армии Томаса Дэгворта, которая наверняка направится на выручку городу. Если, конечно, у него вообще имеется армия. Лазутчики доносили Карлу, что Дэгворт не может собрать даже тысячу солдат.

— И сколько из них может быть лучников? — спросил он.

— Самое большее, ваша светлость, пять сотен, ваша светлость.

Человек, ответивший на вопрос, был священником, одним из многих духовных лиц, состоявших в свите Карла Блуа. Герцог был известен как человек набожный, он всегда окружал себя клириками, которых использовал в качестве советников, секретарей и нередко, как в данном случае, в качестве шпионов.

— Самое большее, пять сотен, — повторил священник, — но я полагаю, что их гораздо меньше.

— Меньше? Почему?

— В Финистере лихорадка, — ответил священник и тонко улыбнулся. — Господь благоволит нам.

— Аминь, и слава Ему! А сколько лучников в гарнизоне города?

— Шестьдесят, ваша светлость, — ответил священник, — исходя из последнего донесения Бела, всего шестьдесят.

Блуа поморщился. Ему случалось терпеть от английских лучников поражения, причем при таком численном превосходстве французов, что сама мысль о возможности поражения казалась нелепой. Это научило его остерегаться длинных английских стрел. Герцог был человеком неглупым, а потому он призадумался о возможностях английского боевого лука. Отдавая должное этому грозному оружию, Карл намеревался победить не столько благодаря численному превосходству, сколько полагаясь на ум и изощренную тактику, хотя большинство военачальников решительно предпочитали силу и напор. Однако герцог Карл Блуа, которого сам король Франции признавал правителем Бретани, высоко ценил военное искусство и, несомненно, был человеком умным. Он умел читать и писать на шести языках, говорил на латыни лучше большинства священников и был признанным оратором. Весь облик этого худощавого мужчины с бледным лицом, светлой бородкой, усами и проницательными голубыми глазами говорил о незаурядном уме. Почти вся его сознательная жизнь прошла в ожесточенной борьбе с другими претендентами на управление над Бретанью, и сейчас, похоже, Блуа был как никогда близок к решительной победе. Король Англии, увязший в осаде Кале, не посылал своим гарнизонам в Бретани никаких подкреплений, в то время как французский монарх, который доводился Карлу дядей, напротив, на людей не скупился. Благодаря этому герцогу удалось добиться численного превосходства, позволявшего надеяться к концу лета единолично править всеми владениями предков. Правда, Карл постоянно остерегал себя против чрезмерной самоуверенности.

— Даже шестьдесят лучников, — заметил он, — могут представлять опасность. — Голос его звучал отчетливо, педантично и сухо. Многие замечали, что частенько Блуа говорит совсем как священник.

— Генуэзцы сметут их стрелами, ваша светлость, — заверил герцога советник в сутане.

— Дай-то Бог, — набожно произнес Карл, про себя подумав, что Богу легче помочь тому, кто сам не совершает глупостей.

На следующее утро, под поздним весенним солнцем, Блуа объехал вокруг Ла-Рош-Дерьен, держась, однако, на почтительном расстоянии, так чтобы до него не долетела ни одна английская стрела. Защитники вывесили на городских стенах знамена. Английский крест святого Георгия соседствовал с белым горностаевым штандартом герцога Монфора, очень похожим на собственный стяг Блуа. Остальные изображения явно имели своей целью оскорбить противника: на одном красовался белый горностай герцога, пронзенный английской стрелой, на другом самого Карла топтал копытами огромный черный скакун. Но больше всего здесь было церковных хоругвей и крестов, чтобы показать нападающим, на чьей стороне находятся симпатии Небес.

Вывешивать на стенах осажденных крепостей цвета и эмблемы благородных защитников было делом обычным, только вот в Ла-Рош-Дерьене оказалось слишком мало знатных воинов, во всяком случае желающих выставлять напоказ свои гербы. И не нашлось ни одного, кто мог бы потягаться знатностью рода с приближенными Блуа. Три ястреба д'Эвека красовались на стене, но все знали, что мессир Гийом лишен своих владений и у него не более трех или четырех сторонников. На одном флаге было изображено алое сердце на бледном поле, и священник из свиты Карла решил, что это фамильная эмблема семьи Дугласов из Шотландии, однако герцогу это показалось полнейшей чушью. Где это видано, чтобы благородный шотландец стал драться на стороне англичан? Рядом с алым сердцем реяло другое, яркое знамя с волнистыми, словно поверхность моря, сине-белыми полосами.

— Неужели это... — начал было Блуа, но осекся и нахмурился.

— Штандарт Арморика, ваша светлость, — подсказал сеньор Ронселет.

Сегодня герцог Карл объезжал вокруг стен города в сопровождении великолепной свиты, состоявшей из столь знатных и могущественных особ, что один лишь их вид должен был устрашить осажденных. Большинство спутников Блуа принадлежало к бретонской знати: сразу за герцогом на великолепных скакунах ехали виконт Роган и виконт Моргат, за ними сеньоры Шатобриан, Ронселет, Лаваль, Гуингем, Руж, Динан, Редон и Малеструа. Знать Нормандии была представлена графом Де Кутансом и сеньорами Валлоном и Картре, явившимися под знамена племянника своего короля во главе собственных отрядов.

— Я думал, что д'Арморика умер, — заметил один из нормандских сеньоров.

— У него есть сын, — ответил Ронселет.

— И вдова, — добавил граф Гуингем. — Нет, какова наглость, эта сука-изменница выставила знамя!

— Хоть она и сука-изменница, но хорошенькая, — заметил виконт Роган, и знатные рыцари рассмеялись, ибо все они знали, как следует обращаться со своевольными, но хорошенькими вдовушками.

Карл поморщился, сочтя этот смех неподобающим.

— Когда мы захватим город, — холодно промолвил он, — никто не причинит вдовствующей графине Арморика никакого вреда. Ее приведут ко мне.

Он решил, что снова силой уложит ее в свою постель, а потом, натешившись вдоволь, выдаст замуж за одного из своих ратников, который сумеет объездить эту строптивую лошадку и окоротить ее слишком длинный язык.

С этой мыслью он попридержал коня, рассматривая свисающие со стены флаги с надписями и изображениями, оскорбительными не только для него, но и для французского короля.

— И ведь не поленились же, — сухо проронил он, — можно подумать, у гарнизона не было других дел, кроме как шить эти позорные тряпки.

— Гарнизон тут ни при чем, — возразил виконт Роган. — Это дело рук горожан, проклятых изменников.

— Горожан? — искренне удивился Блуа. — С какой стати горожанам поддерживать англичан?

— Торговля, — лаконично ответил Ронселет.

— Что?

— При англичанах горожане богатеют, — проворчал Ронселет, — и им это нравится.

— Неужели им это нравится настолько, что они готовы сражаться против своего законного суверена? — недоверчиво переспросил Карл.

— Сброд, не имеющий ни чести, ни совести, — презрительно бросил собеседник.

— Сброд, — согласился герцог, — который нам придется выпотрошить.

Он двинулся было дальше, но опять остановился, увидев незнакомое знамя с изображением йейла, держащего в передних лапах чашу. До сих пор на глаза Блуа не попалось ни одного штандарта, пленение обладателя которого сулило бы хороший выкуп, но эта эмблема, хоть и не известная ему, походила на герб знатного рода.

— Чье это знамя? — спросил герцог.

Сеньоры затруднились с ответом, но тут державшийся позади свиты стройный молодой человек на рослом черном скакуне сказал:

— Это герб Астараков, ваша светлость, но знамя поднял самозванец.

Человек, опознавший незнакомый символ, прибыл из Франции во главе сотни угрюмых всадников в черных одеждах. Их сопровождал доминиканский священник, аскет и фанатик с наводящей страх физиономией. Карл Блуа обрадовался такому подкреплению, ибо воины в черном были суровыми, опытными солдатами, но все же в их обществе он ощущал смутное беспокойство. Все хорошо в меру.

— Самозванец? — переспросил герцог и тронул коня. — В таком случае о нем не стоит беспокоиться.

Со стороны суши город имел трое ворот, а четвертые выходили на мост, к реке. Карл планировал осадить все ворота, чтобы защитники Ла-Рош-Дерьена оказались в ловушке, как лисы в норах.

Когда вся свита вернулась в герцогский шатер, установленный рядом с ветряной мельницей, Блуа объявил:

— Вся армия будет разделена на четыре части, каждая из них встанет напротив определенных ворот.

Военачальники приняли приказ к сведению, а священник записал его на пергаменте, дабы запечатлеть военный гений герцога для истории и потомства.

Каждое из четырех подразделений армии Блуа превосходило по численности любой отряд, который мог бы послать на выручку городу сэр Томас Дэгворт, но, чтобы обезопасить себя еще больше, Карл собрался обнести все четыре лагеря земляными валами. Решись англичане атаковать, им пришлось бы преодолевать канавы, насыпи, частоколы и густые терновые изгороди. Все эти препятствия позволяли генуэзским арбалетчикам укрываться от английских стрел на время, необходимое, чтобы перезаряжать свое меткое и дальнобойное, но не слишком скорострельное оружие. А вот всю местность между четырьмя лагерями полностью очистили от кустарника, живых изгородей и всего прочего, превратив ее в болотистую, поросшую одной лишь травой пустошь.

— Английский лучник, — сказал Карл своим вельможам и командирам, — это вам не благородный рыцарь, который сражается с противником лицом к лицу. Нет, он стреляет издали, да еще и прячется за живыми изгородями, что делает его недосягаемым для конницы. Ну что ж, мы обратим эту тактику против самих англичан.

Из-за парусиновых стен палатки доносилось глухое постукивание деревянных молотков. Механики собирали самую большую из осадных машин.

— Мои люди, — огласил Блуа следующее распоряжение, — будут укрываться внутри возведенных нами полевых укреплений. Мы построим четыре крепости, напротив всех четырех ворот, и если англичане пришлют городу подмогу, им придется штурмовать наши крепости. Лучники не в состоянии убивать людей, в которых не могут прицелиться.

Он помолчал, давая подчиненным время осмыслить свои слова.

— Помните это. Наши арбалетчики будут защищены земляными валами, мы укроемся за частоколами и живыми изгородями. А враг окажется в чистом поле — весь как на ладони. Хоть стреляй его, хоть топчи конями!

Послышались одобрительные возгласы, ибо герцог рассуждал здраво. Лучники не могут убивать невидимого противника. Похоже, это логическое заключение произвело впечатление даже на фанатичного доминиканца, прибывшего с солдатами в черном.

В городе, возвещая полдень, пробили колокола. Один, самый громкий, треснул и издавал хрипловатый звук.

— Ла-Рош-Дерьен, — продолжил Блуа, — не такой уж важный пункт. Падет он или нет, не будет иметь особого значения. Смысл этой осады в том, чтобы выманить армию наших врагов наружу и заставить их атаковать нас в поле. Скорее всего, Дэгворт не оставит своих на верную погибель и явится сюда, чтобы защищать Ла-Рош-Дерьен. Когда он прибудет, мы сокрушим его, а когда Дэгворт будет сломлен, останутся только английские гарнизоны в небольших крепостях, которые мы захватим одну за другой. К концу лета вся Бретань окажется в наших руках.

Герцог говорил медленно и просто, зная, что это лучший способ донести план кампании до людей, своих соратников, отважных, верных и сильных, но отнюдь не являющихся выдающимися мыслителями.

— А когда Бретань станет нашей, — продолжил он, — все получат награды: земельные владения, маноры и замки.

Послышался еще более громкий гул одобрения, и слушавшие Блуа обменялись ухмылками, ибо трофеи этим наверняка не ограничатся. У них будут золото, серебро и женщины. Уйма женщин. Гул перерос в смех, когда до воинов дошло, что все они подумали об одном и том же.

— Но свою будущую победу мы обеспечили именно здесь, — голос Карла призвал собравшихся к порядку, — и для этого нужно прежде всего лишить английских лучников их целей. Лучник, он ведь не может убивать тех, кого не видит.

Герцог снова умолк, дожидаясь, когда благородные рыцари кивками дадут понять, что эта простая истина до них дошла.

— Мы все будем находиться в наших собственных укреплениях, в одном из четырех, и когда английская армия явится освободить город от осады, им придется атаковать одну из наших полевых крепостей. Эта английская армия будет маленькой. Меньше тысячи человек! Предположим, что она начнет с атаки на форт, который я поставлю здесь. Что будете делать все вы?

Блуа выдержал паузу, и через некоторое время грозный Ронселет, робея, как нерадивый школьник на уроке у строгого учителя, наморщил лоб и высказал предположение:

— Мы придем на выручку вашей светлости?

Остальные сеньоры расплылись в улыбках и закивали.

— Нет! — сердито сказал Карл. — Нет! Нет! Нет!

Он подождал, удостоверившись в том, что все поняли это простое слово.

— Если вы оставите свои укрепления, — попытался объяснить им Блуа, — то этим подставите себя под стрелы английских лучников. Понимаете? Именно это им и нужно! Лучникам нужны мишени, и они наверняка попытаются выманить вас в поле, чтобы перебить там своими стрелами. Хотим мы этого? Нет! Итак, что же мы будем делать? Мы останемся за нашими стенами. Мы останемся в укрытии!

Поняли ли они это? Замысел герцога представлял собой ключ к победе. Достаточно не выводить людей в поле, и армия сэра Томаса Дэгворта будет вынуждена пойти на штурм земляных валов и терновых живых изгородей, прямо под стрелы арбалетчиков. Ну а когда ряды англичан основательно поредеют, Карл Блуа выпустит своих ратников, чтобы перебить оставшихся.

— Вы не должны покидать свои укрепления, — настойчиво внушал он, — а если кто высунется, пусть не рассчитывает на мою щедрость.

Эта угроза отрезвила слушателей.

— Если хоть один из ваших людей высунется из-под прикрытия стен, — продолжил герцог, — мы сделаем так, что и сами ослушники, и их командиры не будут участвовать в дележе добычи. Это ясно?

Конечно, ясно. Ничего мудреного тут не было.

Карл Блуа поставит против четырех городских ворот четыре крепости, и когда англичане явятся, им придется штурмовать эти укрепления. А поскольку гарнизон каждой из этих полевых крепостей окажется больше всей английской армии, да к тому же надежно укрыт от стрел, англичане будут разбиты и уничтожены, а вся Бретань станет владением дома Блуа.

Хорошо быть умным человеком. Это помогает одерживать победы, выигрывать войны и, главное, создавать репутации. Ибо когда Карл разгромит англичан здесь, в Бретани, это откроет путь к полному их изгнанию из Франции.

И, уж конечно, герцогская корона Бретани слишком легка для мудрого чела Карла Блуа. Он грезил о более весомой короне, мечтая стать императором Франции, но путь к этому венцу должен был начаться здесь, на затопленных лугах под стенами Ла-Рош-Дерьена. Его люди укажут английским лучникам, где их место.

В аду.

* * *

Все девять осадных машин представляли собой требюшеты, и самая большая из них была способна швырять на расстояние свыше трехсот шагов камни, по тяжести вдвое превышавшие вес взрослого мужчины. Все девять требюшетов были изготовлены в Регенсбурге, в Баварии, и старшие механики, сопровождавшие машины, все как один были баварцами, хорошо разбиравшимися в особенностях своего оружия. Два самых больших требюшета имели балансиры более пятидесяти футов в длину, и даже два самых маленьких, установленных на дальнем берегу реки, чтобы держать под прицелом мост и обращенную к нему навесную башню, были сработаны с противовесами в тридцать шесть футов.

Две крупнейшие машины, носившие имена «Делающая вдов» и «Отправляющая в ад», установили у подножия того самого холма, на котором высилась ветряная мельница. По существу, каждая из них представляла собой огромный рычаг с противовесом, установленный на оси, и походила на гигантские детские качели, с той лишь разницей, что один конец этих качелей был в три раза длиннее другого. Короткий конец уравновешивался огромным деревянным ящиком, наполненным свинцовыми грузами, тогда как длинный, который фактически и швырял снаряд, был прикреплен к большому вороту, или лебедке, оттягивавшей его вниз, к земле, и таким образом поднимал наверх клеть, наполненную свинцовыми чушками общим весом в десять тонн. Каменный снаряд помещался в кожаную, как у пращи, петлю длиной в пятнадцать футов, которая была прикреплена к более длинному плечу. Когда противовес резко опускался к земле, длинный конец взмывал в небо, выбрасывая из кожаной пращи камень. Он летел по дуге и с грохотом обрушивался на вражеский город. Тут все было просто. Сложнее было постоянно смазывать гигантскую конструкцию жиром, соорудить лебедку, достаточно крепкую, чтобы подтягивать длинный конец к земле, смастерить клеть, настолько прочную, чтобы снова и снова выдерживать удары о землю, не разбившись и не рассыпав при этом десять тонн свинцовых грузил, и, главное, подогнать механизм так, чтобы он мог удерживать зарядное плечо, преодолевая вес свинца, а потом высвобождать его, быстро и безопасно. Но во всем этом баварцы знали толк, за что им щедро платили.

Разумеется, многие считали, что опыт и умение немецких мастеров обходятся слишком дорого. Пушки были намного меньше, легче в перевозке и метали снаряды с гораздо большей силой, но герцог Карл по своему обыкновению, подошел к этому вопросу с умом, остановив выбор на старых, проверенных орудиях. Пушки стреляли медленно и часто взрывались, что влекло за собой потерю дорого обходившихся нанимателю пушкарей. Дело в том, что для успешного выстрела, дабы использовать всю силу пороховых газов, было необходимо замазывать зазор между ядром и пушечным стволом сырой глиной, а потом ждать, когда она высохнет, чтобы порох мог воспламениться. В результате даже самые умелые и опытные пушкари из Италии производили не более трех-четырех выстрелов в день. Кроме того, самая мощная пушка выплевывала ядро весом всего в несколько фунтов. Конечно, оно летело со страшной силой и скоростью, так что на лету его даже невозможно было увидеть, но зато старые требюшеты швыряли камни, превосходившие пушечные снаряды весом в двадцать, а то и тридцать раз, по три-четыре раза в час, а не в день. Герцог решил, что для осады Ла-Рош-Дерьена старомодный способ подходит лучше, и потому установил вокруг маленького городка девять метательных устройств. Помимо упомянутых ранее «Делающей вдов» и «Посылающей в ад», здесь были машины, которые звались «Рогатка», «Сокрушающая», «Гробокопательница», «Праща», «Злюка», «Разрушительница» и «Божья десница».

Требюшеты устанавливали на платформах из деревянных брусьев и окружали частоколами, достаточно высокими и прочными, чтобы остановить любую стрелу. Некоторых из присоединившихся к армии крестьян обучали тушить зажигательные стрелы, которые англичане вполне могли пустить в ход, чтобы сжечь ограждения, а потом перестрелять механиков камнеметных машин, когда те окажутся на виду. Другие крестьяне рыли траншеи и воздвигали земляные валы, которые образовывали четыре осадные крепости герцога. Там, где возможно, в защитную линию включались уже имевшиеся канавы и густые терновые изгороди. В землю вбивали под углом заостренные колья и рыли волчьи ямы, чтобы переломать ноги вражеским лошадям. Четыре подразделения герцогской армии окружали себя защитными сооружениями, и день за днем, по мере того как росли валы и частоколы, а требюшеты, собиравшиеся из привезенных на подводах разрозненных деталей, приобретали очертания грозных боевых машин, герцог проводил со своими людьми учения, выстраивая их за защитным рубежом. Генуэзские арбалетчики заняли позиции на недостроенных стенах, тогда как позади них проводили пешие маневры рыцари и латники. Некоторые ворчали, считая все это пустой тратой времени, но воины, понимавшие замысел герцога, относились к нему с одобрением. Английские лучники наткнутся на валы, траншеи и частоколы, из-за которых их одного за другим станут выбивать арбалетчики. В конце концов англичанам не останется ничего другого, как пойти на штурм через земляные насыпи и затопленные траншеи, где они будут встречены и перебиты дожидавшимися этой атаки закованными в сталь ратниками.

Через неделю непрерывной изнурительной работы требюшеты были собраны, а клети противовесов наполнены свинцовыми чушками. Теперь механикам предстояло продемонстрировать еще более тонкое искусство — кидать друг за другом большие камни в одно и то же место стены, так, чтобы рано или поздно разрушить ее на этом участке и открыть французам путь в город. Сразу после разгрома армии, пришедшей на выручку, люди герцога начнут штурм Ла-Рош-Дерьена, и горе тогда изменникам, понадеявшимся на свои стены и на английские луки!

Баварские механики тщательно отобрали первые камни и привели в порядок кожаные петли, ведь от этого зависела дальнобойность их машин. Стояло погожее весеннее утро. В небе парили пустельги, поля усеивали лютики, форель выпрыгивала из воды за майскими мухами, распускались белые цветочки дикого чеснока, а среди свежей зеленой листвы лесов порхали дикие голуби. Это было самое прекрасное время года, и герцог Карл, лазутчики которого сообщили, что английская армия сэра Томаса Дэгворта еще не вышла из западной Бретани, предвкушал победу.

— Баварцы могут начинать, — сказал он одному из своих священников.

Первый выстрел был произведен «Отправляющей в ад». Надавив на рычаг, механик извлек толстый металлический палец из скобы, прикрепленной к длинному плечу устройства. С грохотом, который был слышен аж в Трегье, десять тонн свинца рухнули на землю, длинное плечо взметнулось вверх, и громадный валун по дуге устремился к городу. На миг показалось, что каменная глыба замерла в усеянном пустельгами небе, а потом с громовым ударом обрушилась вниз.

Обстрел города начался.

* * *

Первый камень, брошенный "Отправляющей в ад ", с грохотом пробил крышу дома красильщика неподалеку от церкви Святого Бриака и оторвал головы английскому ратнику и жене красильщика. По гарнизону пошла скабрезная шутка насчет того, что валун так сплющил два трупа, что теперь погибшие будут трахаться и на том свете, до самого Страшного суда. Убивший их камень, глыбища величиной с бочку, не долетел до восточной стены футов двадцать, в связи с чем баварские мастера произвели подгонку пращи. Следующая глыба рухнула совсем рядом со стеной, расплескав вонючую жижу из сточной канавы. Третий камень обрушился прямо на стену сверху, и как раз в этот момент чудовищный грохот возвестил, что в дело вступила также «Делающая вдов». Следом, одна за другой, начали свою смертоносную работу «Рогатка», «Сокрушающая», «Гробокопательница», «Праща», «Злюка», «Разрушительница» и «Божья десница».

Ричард Тотсгем сделал все от него зависевшее, чтобы уменьшить наносимый обстрелом ущерб. Поскольку было очевидно, что Карл пытается проделать четыре бреши, по одной с каждой стороны, Тотсгем распорядился сшить и набить соломой огромные мешки, которыми вместе с окантованными бревнами обкладывали стены. Эти меры действительно замедляли пробивание брешей, но вот разрушительному действию тех камней, которые баварские умельцы посылали в глубь города, круша крыши домов, противопоставить было нечего. Некоторые горожане предлагали Тотсгему соорудить собственный требюшет и попытаться разбить вражеские машины, но комендант сомневался, что на это хватит времени. Вместо этого он приказал собрать исполинский арбалет, изготовленный из корабельного рангоута и доставленный из Трегье еще до начала осады. Сам этот город теперь опустел: поскольку там не имелось стен, все его жители либо перебрались в Ла-Рош-Дерьен, либо ушли на своих кораблях в море, либо перебежали в лагерь Блуа.

Спрингалд, так называлась баллиста Тотсгема, имел в ширину тридцать футов. Он мог посредством крученой кожаной тетивы метать восьмифутовые стрелы и натягивался с помощью корабельной лебедки. На то, чтобы смонтировать машину, потребовалось четыре дня, но при первой же попытке выстрелить огромный лук из корабельного дерева треснул. То было дурное предзнаменование, но еще худшее случилось на следующее утро. Лошадь, которая везла телегу, вырвалась из упряжи и лягнула ребенка в голову. Малыш умер.

Позднее в тот же день камень, выпущенный одним из небольших установленных за рекой камнеметов, попал в дом Ричарда Тотсгема, обрушив половину верхнего этажа и чуть было не убив его младенца. Той же ночью более двух десятков наемников попытались выбраться из города. Некоторые, должно быть, сбежали, другие присоединились к армии Блуа, а один, который нес в сапоге послание для сэра Томаса Дэгворта, был схвачен и обезглавлен. На следующее утро его отрубленная голова с засунутым в рот письмом была закинута в город требюшетом под названием «Божья десница», и защитники совсем пали духом.

— Я не уверен, — сказал Томасу Мордехай, — можно ли доверять предзнаменованиям.

— Конечно, можно.

— Мне бы хотелось выслушать твои аргументы. Но сперва покажи мне свою мочу.

— Ты же сказал, что я поправился, — запротестовал лучник.

— Дорогой Томас, бдительность, чтоб ты знал, — это залог здоровья. Давай, помочись.

Юноша подчинился. Мордехай поднес жидкость к свету, потом обманул в нее палец и попробовал на язык.

— Великолепно! — сказал он. — Прозрачная, чистая и не слишком соленая. Это хорошее знамение, не так ли?

— Это симптом, а никакое не знамение, — возразил Томас.

— Вот оно как? — Замечание лучника вызвало у Мордехая улыбку. Они находились в маленьком заднем дворике позади кухни Жанетты, где целитель наблюдал за тем, как ласточки таскают глину, подновляя под навесом свои гнезда. — Просвети меня насчет знамений, Томас, — попросил он и снова улыбнулся.

— Когда нашего Господа распяли на кресте, — сказал Хуктон, — посреди дня пала тьма и завеса в храме разорвалась надвое.

— Ты хочешь сказать, что знамения таятся в самом сердце вашей веры?

— А у вас разве по-другому?

Мордехай вздрогнул: где-то в городе упал камень. Звук прокатился эхом, а потом последовал иной грохот: похоже, обрушилась крыша или стена.

Завыли собаки, пронзительно заголосила женщина.

— Они делают это обдуманно и целенаправленно, — заметил Мордехай.

— Конечно, — согласился Томас.

Стрельба велась не куда попало. Враг выбирал в качестве цели близко стоящие дома, чтобы причинить больше разрушений, а порой вместо камней швырял в город разложившиеся, гниющие трупы животных или бочки с нечистотами.

Мордехай подождал, пока смолкнет женский крик.

— Я, пожалуй, не верю в знамения, — сказал он. — Сейчас в городе произошло несколько неприятных событий, и мы вдруг вообразили, будто обречены. Но откуда нам знать, может быть, наших врагов поражают еще худшие несчастья?

Томас промолчал. Птицы затеяли перебранку в кровле, забыв, что под коньком крыши выхаживает кот.

— Чего тебе хочется, Томас? — спросил Мордехай.

— Сейчас?

— Нет, вообще в жизни?

Хуктон поморщился и вытянул вперед правую руку со скрюченными пальцами.

— Чтобы они выпрямились.

— А мне хочется снова стать молодым, — недовольно буркнул Мордехай. — Я же вылечил твои пальцы. Они действуют. Может быть, выглядят не больно изящно, но работают, как надо. А теперь скажи мне: чего ты хочешь?

— Чего я хочу, — ответил Томас, — так это убить людей, повинных в смерти Элеоноры. Вернуть Жанетте сына. Ну и, конечно, быть лучником. Да, лучником.

Юноше хотелось бы еще и найти Грааль, но он не желал говорить об этом с Мордехаем.

Еврей подергал свою бородку.

— Убить людей, которые убили Элеонору? — промолвил он, размышляя вслух. — Думаю, это тебе удастся. Вернуть сына Жанетты? Может быть, у тебя получится и это, хотя я не понимаю, почему ты так хочешь угодить ей. Ты ведь не собираешься жениться на Жанетте, а?

— Жениться на ней? — Томас рассмеялся. — Нет, конечно!

— Это хорошо.

— Хорошо? — Томас обиделся.

— Мне всегда нравилось беседовать с алхимиками, — сказал Мордехай, — и я часто видел, как они смешивают серу и ртуть. Существует теория, по которой все металлы состоят из этих двух субстанций, ты знал об этом? Пропорции, конечно, варьируются, но я имею в виду совсем другое. Видишь ли, мой дорогой Томас, если поместить ртуть и серу в сосуд, а потом нагреть его, результат очень часто бывает бедственный. — Движением рук лекарь изобразил взрыв. — По моему разумению, вы с Жанеттой как сера со ртутью. Кроме того, я не могу представить ее замужем за лучником. За королем? Да. За герцогом? Может быть. За графом или бароном? Запросто. Но за лучником?

Еврей покачал головой.

— Нет ничего плохого в том, чтобы быть лучником, Томас. В нашей юдоли зла это полезное умение. — Он немного помолчал. — Мой сын учится на врача.

Томас улыбнулся.

— Твой укор мне понятен.

— Укор?

— Твой сын будет целителем, а я убийца.

Мордехай покачал головой.

— Бенджамен учится на целителя, но он предпочел бы стать солдатом. Его призвание не лечить, а убивать.

— Тогда почему... — Юноша осекся, потому что ответ был очевиден.

— Евреи не должны носить оружие, — сказал Мордехай, — вот почему. Нет, я вовсе не хотел тебя укорить. Я думаю, Томас, что на свой, солдатский, манер ты хороший человек.

Он помолчал и сдвинул брови, потому что очередной камень, пущенный из большого камнемета, врезался в здание совсем недалеко от них. Эхо от грохота стихло. Они подождали криков, но их не последовало.

— Твой друг Уилл тоже хороший человек, — продолжил Мордехай, — но, боюсь, лучником ему больше не быть.

Юноша кивнул. Уилл Скит выжил, но остался калекой.

— Я порой думаю, что было бы лучше... — начал Томас.

— Если бы он умер? — закончил его мысль старый еврей. — Не желай смерти никому, Томас, она таки наступит сама, достаточно скоро и безо всяких пожеланий. Сэр Уильям отправится домой в Англию, и, несомненно, твой граф позаботится о нем.

«Такова участь всех старых солдат, — подумал Хуктон. — Вернуться домой и доживать свои дни, пользуясь щедротами лордов, которым они служили».

— Когда здесь все закончится, — сказал Томас, — я отправлюсь под Кале, где идет осада, и погляжу, не понадобится ли лучникам Уилла новый командир.

Мордехай улыбнулся.

— Ты не будешь искать Грааль?

— Я не знаю, где он, — отозвался лучник.

— А что книга твоего отца? — спросил целитель. — Она не помогла?

Томас дотошно изучал копию, которую сделала Жанетта. Он думал, что отец, должно быть, использовал какой-то шифр, хотя как ни старался, не мог обнаружить ничего похожего на код. А может, книга была просто плодом больного воображения, подборкой случайных записей, имевших какой-то смысл лишь в больном сознании отца Ральфа? Так или иначе, но в одном Томас был уверен: его отец верил в то, что обладал драгоценной чашей.

— Я буду искать Грааль! — заявил он. — Хотя порой мне кажется, что единственный способ найти его — отказаться от поисков. Полностью их прекратить.

С крыши донесся царапающий звук. Лучник, встрепенувшись, поднял глаза. Кот бросился на пташек, но не рассчитал и чуть не свалился с крыши, тогда как птичья стайка вспорхнула в воздух.

— Очередное знамение? — предположил Мордехай, посмотрев на спасшихся птиц. — И конечно, доброе.

— Кстати, — сказал Томас, — а что ты сам знаешь о Граале?

— Я еврей. Что я вообще могу знать о чем бы то ни было? — невинно спросил Мордехай. — А что будет, Томас, если ты таки найдешь Грааль? — Не дождавшись ответа, старый лекарь продолжил: — Как думаешь, мир станет лучше? Неужто в нем для победы добра и блага недостает только Грааля? И это все?

Ответа по-прежнему не было.

— По-моему, Грааль — это что-то вроде абракадабры, — печально пробормотал еврей.

— Вроде дьявола?! — Томас был потрясен.

— Абракадабра никакой не дьявол! — отозвался Мордехай с неменьшим удивлением. — Это просто слово, которому приписывают магическую силу. Некоторые глупые евреи верят, что если написать его не в строчку, а в форме треугольника и повесить писульку на шею, то вылечишься от лихорадки! Какая чушь! Единственное средство от простуды — теплая припарка из коровьего навоза, но народ возлагает надежды на заклинания, амулеты, и боюсь, что и на знамения тоже, хотя я лично не думаю, что Господь Бог действует с помощью амулетов или открывает Себя через знамения.

— Твой Бог, — сказал Томас, — очень далеко отсюда.

— Боюсь, что так.

— А мой близко, и Он являет Себя.

— Значит, тебе повезло, — заключил Мордехай. На скамье рядом с ним лежали прялка и веретено. Взяв прялку, он попытался спрясти нить из шерсти, обмотанной вокруг его головы, но у него ничего не получилось. — Тебе повезло, — повторил лекарь, — и я надеюсь, что, когда войска Карла Блуа прорвутся, твой Бог окажется поблизости. Что касается всех остальных, то мы, наверное, обречены?

— Если французы прорвутся, — сказал Томас, — тебе останется или укрыться в церкви, или переплыть реку и убежать.

— Я не умею плавать.

— Тогда церковь — твоя единственная надежда.

— Сомневаюсь, чтобы ваша церковь сулила какую-то надежду еврею, — печально промолвил Мордехай, положив прялку. — Лучше бы Тотсгему сдаться и дать нам всем уйти.

— Он не пойдет на это.

Мордехай пожал плечами.

— Значит, мы все умрем.

Однако не далее как на следующий день у старого еврея появилась возможность спастись. Тотсгем объявил, что всякий, считающий тяготы осады непосильными, может покинуть город через южные ворота. Около сотни человек — старики, женщины и дети — воспользовались этим разрешением, но едва они вышли за стены, как путь им преградил отряд ратников герцога Карла в кольчугах и шлемах с опущенными забралами. Перепуганным мирным жителям объявили, что Блуа запретил выпускать кого-либо из Ла-Рош-Дерьена, пока город находится в осаде. Надо признать, что в решении Карла свой резон имелся, ведь чем больше ртов останется в крепости, тем скорее у Тотсгема выйдут припасы. Так или иначе, пожелавшие уйти оказались в затруднительном положении, ибо Тотсгем приказал закрыть за ними ворота, и теперь позади них находилась каменная стена города, а впереди — стальной строй вражеской конницы.

В тот вечер, в первый раз с тех пор, как камень убил жену красильщика и ее возлюбленного, обстрел города прервался и из лагеря Карла, с трубачом и под белым флагом, прибыл для переговоров посланец. По приказу Тотсгема английская труба пропела отбой, над южными воротами подняли такой же белый штандарт, и из них навстречу бретонцу вышел представитель англичан. Человек герцога без долгих предисловий указал на толпившихся между городом и осаждающим войском беженцев и заявил:

— Этих людей не пропустят через наши позиции. Они умрут здесь с голоду.

— И таково милосердие твоего господина по отношению к людям, которых он считает своими подданными? — спросил посланник Тотсгема, английский священник, говоривший по-бретонски и по-французски.

— Его милосердие велико, — ответствовал представитель герцога. — Передай своему господину, что если он сдаст город до сегодняшней вечерней службы, то ему и всем его людям будет позволено свободно уйти с оружием, знаменами, лошадьми, семьями, слугами и всем их имуществом.

Это было великодушное предложение, но священник не стал даже раздумывать над ним.

— Я скажу ему это, — промолвил клирик, — но только если ты передашь своему господину, что запасов провизии у нас на год, а оружия хватит, чтобы убить каждого из вас по два раза.

Француз поклонился, священник тоже ответил ему поклоном, и на этом переговоры завершились. Требюшеты возобновили свою разрушительную работу, а с наступлением ночи Тотсгем приказал открыть городские ворота, и неудавшиеся беженцы под насмешки тех, кто оставался в городе, вернулись назад.

Томас, как и все остальные в Ла-Рош-Дерьене, нес дежурство на крепостных стенах. Это было скучное занятие, ибо Карл Блуа позаботился о том, чтобы никто из его воинов не приближался к городу на расстояние выстрела из английского лука. Стрелять было не в кого, и лучнику не оставалось ничего другого, кроме как наблюдать за работой громадных метательных машин. Приведение их в боевое состояние требовало огромных усилий и немалого времени, но постепенно над деревянным частоколом поднималась клеть со свинцовыми грузами, а длинное плечо подтягивалось к земле. Некоторое, достаточно долгое время оно находилось вне пределов видимости, и казалось, будто ничего не происходит. Но тут неожиданно частокол содрогался, с травы взлетали вспугнутые птицы, и длинный рычаг машины взмывал в воздух, выбрасывая по дуге очередной валун. После этого раздавался чудовищный грохот падающего противовеса, за которым следовал глухой удар камня о разрушаемую стену. Бреши заваливали чем попало, но они неуклонно расширялись, и Тотсгем приказал возводить позади них новые стены. Кое-кто из солдат, включая Томаса и Робби, хотел произвести вылазку.

— Соберем человек шестьдесят, — предлагали они, — и с первыми лучами рассвета совершим стремительный бросок к машинам. Мы всяко успеем облить одну или две из них маслом и смолой, а потом поджечь горячими головешками. Тотсгем, однако, отказался, заявив, что его гарнизон слишком мал и он не может позволить себе потерять даже полдюжины людей. Когда бойцы Карла полезут в проломы, на счету будет каждый воин.

Однако он все равно терял людей. К третьей неделе осады Карл Блуа завершил работы по сооружению укреплений вокруг всех четырех лагерей, которые теперь были полностью укрыты за земляными валами, живыми изгородями, частоколами и траншеями. Герцог очистил местность между своими лагерями от любых препятствий и мог быть уверен в том, что, когда английское войско придет своим на выручку, лучники окажутся в чистом поле, где невозможно найти укрытие. Поскольку теперь его собственные лагеря были укреплены, а метательные машины неустанно громили городские стены, герцог решил усилить натиск на Ла-Рош-Дерьен и выслал вперед арбалетчиков. Они действовали вдвоем: стрелок с арбалетом и его напарник с павезой — щитом, настолько высоким и прочным, что он защищал их обоих. Павезы были расписаны иногда священными текстами, но по большей части оскорблениями на французском, английском, а порой (поскольку стрелки были генуэзцами) и на итальянском языках. Их стрелы ударялись в стены, со свистом проносились над головами защитников и вонзались в соломенные кровли ближайших к стене городских строений. Иногда генуэзцы стреляли огненными стрелами, так что Тотсгему пришлось выделить шесть маленьких отрядов исключительно для тушения пожаров. Когда ничего не горело, они черпали в реке воду и поливали соломенные крыши домов, находившихся ближе всего к стенам и, соответственно, более всего подвергавшихся опасности.

Английские лучники стреляли в ответ, но арбалетчики, как правило, укрывались за большими подставными щитами и высовывались из-за них лишь на мгновение, в момент выстрела. Некоторых из них английские стрелы успевали поразить даже в это краткое мгновение, но и арбалетные стрелы сбивали лучников со стен. Жанетта частенько присоединялась к Томасу, укрывшись за зубцом стены у ворот, благо из арбалета можно стрелять с колена. А вот Хуктону, чтобы выпустить стрелу, приходилось вставать, подвергая себя опасности.

— Тебе вообще не следовало сюда приходить, — твердил он ей, однако графиня, перезаряжая свое оружие в укрытии, всякий раз передразнивала лучника.

— Ты помнишь первую осаду? — спросила Жанетта.

— Когда ты стреляла в меня?

— Будем надеяться, что теперь я буду более меткой!

Она оперла свой арбалет о стену, прицелилась и нажала на спусковой крючок. Стрела вонзилась в павезу, из которой уже торчали оперенные английские стрелы. За спинами арбалетчиков высился земляной вал ближайшего лагеря, над которым виднелись неуклюжие балки двух требюшетов и пестрели штандарты знатных сеньоров, пришедших с Блуа. Жанетта узнала знамена Рогана, Лаваля, Малеструа и Ронселета. Осиная расцветка последнего вызвала у Жанетты вспышку ярости, а при мысли о заточенном в далекой башне сыне у нее навернулись слезы.

— Хорошо бы они начали штурм прямо сейчас, — сказала графиня, — и я могла бы всадить по стреле в Ронселета и в Блуа.

— Блуа не станет штурмовать город, пока не разобьет Дэгворта, — возразил Томас.

— Ты думаешь, он придет?

— Я думаю, именно поэтому они здесь. — Юноша кивнул в сторону врага, а потом встал, натянул лук и выпустил стрелу в арбалетчика, который только что высунулся из-за щита.

Француз нырнул обратно на секунду раньше, чем стрела Томаса со свистом пронеслась мимо него, и лучник снова присел.

— Карл знает, что может щипать нас, сколько хочет, — сказал он, — но его настоящая цель состоит в том, чтобы сокрушить Дэгворта.

Еще бы, ведь если будет сокрушен сэр Томас Дэгворт, то в Бретани не останется ни одной действующей английской армии, и тогда крепости неизбежно падут одна за другой, а Блуа получит свое герцогство.

Прошел месяц. Живые изгороди вокруг четырех лагерей Блуа были белыми от цветущего боярышника, яблони роняли свои лепестки, берега реки были густо усеяны ирисом, а среди высокой ржи вспыхивали факелы маков. И вот однажды на юго-западе появились поднимавшиеся к небу дымки. Наблюдатели на стенах Ла-Рош-Дерьена увидели выехавших из вражеского лагеря разведчиков и поняли, что дымят, скорее всего, походные костры. Это могло означать лишь одно — приближение армии. Кое-кто порядком перепугался, решив, что к герцогу движется подкрепление, люди опытные объяснили паникерам, что с той стороны, с юго-запада, могут подойти только друзья. Испуг сменился воодушевлением, тем большим, что ни сам Тотсгем, ни другие, знавшие правду, не говорили остальным, что воинов, идущих на подмогу, очень мало, гораздо меньше, чем осаждающих, и что они направляются прямо в ловушку, расставленную герцогом.

Ибо уловка Блуа сработала, и сэр Томас Дэгворт клюнул на наживку.

* * *

Карл Блуа собрал своих сеньоров и командиров в большой шатер рядом с мельницей. Была суббота, армия противника находилась на расстоянии всего лишь короткого броска, и, разумеется, среди его рыцарей нашлось немало горячих голов, желавших немедленно облачиться в латы, схватить копья и во весь опор помчаться навстречу своей гибели.

«Дураков хватает», — подумал Карл и решительно отмел их надежды, дав ясно понять, что никто, кроме разведчиков, ни в коем случае не должен покидать ни один из четырех лагерей.

— Никто! — Он стукнул кулаком по столу, чуть не перевернув чернильницу писца, который записывал его слова. — Никто не покинет лагерь! Всем понятно?

Герцог внимательно рассматривал своих соратников и в который уже раз думал, какие они глупцы.

— Мы дождемся англичан за валами, — повторил он под конец, — и они придут к нам сами. Придут и будут убиты.

Кое-кто выглядел недовольным, ибо полагал, что благородному рыцарю пристало скакать в бой на коне, а не прятаться за земляными насыпями и канавами. Однако Карл Блуа был тверд, а угроза лишить ослушника доли в дележе добычи и земельных пожалованиях в завоеванной Бретани подействовала даже на самых строптивых. Герцог взял клочок пергамента.

— Наши разведчики подъехали к колонне сэра Томаса Дэгворта совсем близко, — произнес он четко, громко выговаривая каждое слово, — и теперь мы точно знаем численность противника. — Желая придать драматизма своему объявлению, Блуа выдержал паузу, но, называя цифры, не смог сдержать улыбку. — Наш противник, — сказал он, — угрожает нам тремя сотнями ратников и четырьмя сотнями лучников.

Последовало молчание, а когда эти цифры были осмыслены, раздался взрыв смеха. На сей раз смеялся даже обычно суровый и сдержанный Карл. Это и впрямь было смехотворно! Дерзко, может быть отважно, но до нелепости безрассудно. Карл Блуа располагал четырьмя тысячами настоящих воинов, не считая сотен крестьян-добровольцев, которые, хотя и не находились внутри укрепленных лагерей, могли оказаться полезными при избиении разгромленного врага. Под знаменами герцога собрались две тысячи лучших в Европе арбалетчиков и тысяча закованных в броню рыцарей, многие из которых прославились победами на турнирах, а сэр Томас Дэгворт намеревался противопоставить этой силище семь сотен людей. Разумеется, город мог выслать сотню-другую ему навстречу, но при любом раскладе англичане не имели возможности вывести на бой более тысячи человек. Иными словами, Карл имел четырехкратное численное превосходство.

— Англичане придут сюда, славные мои рыцари, — возгласил он возбужденным голосом, — и найдут здесь свою погибель!

Подкрепление могло приблизиться к городу по двум дорогам. Одна, прямая и самая короткая, шла с запада, но она упиралась в противоположный берег реки Жанди, и Карл сомневался, что Дэгворту захочется форсировать водную преграду. Другая огибала осажденный город с юго-востока. Она выходила прямиком к самому большому из осадных лагерей Карла, тому, где находилась его личная ставка и откуда стены Ла-Рош-Дерьена громили самые мощные машины.

— Позвольте мне рассказать вам, славные мои рыцари, — успокоил Карл развеселившихся командиров, — как, по моему разумению, поступит сэр Томас. Что бы сделал я сам, если бы, волею злой судьбы, оказался на его месте. Полагаю, он вышлет по Ланьонской дороге (имелась в виду прямая дорога, что шла с запада) небольшой отряд, который, однако, поднимет много глума. Причем вышлет Дэгворт его ночью, чтобы у нас создалось впечатление, будто он будет атаковать наш лагерь через реку. Это будет сделано для того, чтобы мы сосредоточили свое внимание и основные силы на том направлении, тогда как он ударит на рассвете, и ударит с востока. Кто не понял, объясняю: Дэгворт будет надеяться, что большая часть нашей армии выступит за реку, а он сам, явившись с востока, сможет разгромить три наших опустевших лагеря. Вот чего хочет враг, господа, но он этого не дождется. Англичане потерпят неудачу, потому что мы, мы все, будем руководствоваться одним строгим нерушимым правилом. Нерушимым правилом! Никто не покинет лагеря! Ни один человек! Все оставайтесь за своими стенами! Мы будем сражаться пешими, мы построимся в боевые линии, и мы дадим англичанам подойти поближе. Наши арбалетчики срежут их лучников, а потом мы уничтожим их латников. Но никто не покинет лагерей! Ни один человек! Мы не позволим сделать себя мишенями для английских луков. Понятно?

Шатобриан решил уточнить, как ему поступить, если он, находясь в южном лагере, вдруг увидит, что в каком-то из лагерей завязался бой.

— Мне что, просто стоять и смотреть? — недоверчиво спросил военачальник.

— Стоять и смотреть, — подтвердил герцог Карл стальным голосом. — Ты не покинешь своего лагеря. Понятно? Лучники не могут убивать тех, кого не видят! Оставайтесь в укрытии!

Ронселет, однако, резонно заметил, что небо ясное и луна почти полная.

— Дэгворт не дурак, — продолжил он, — и мигом поймет, что мы соорудили эти крепости и расчистили местность не просто так, а чтобы лишить англичан прикрытия. Так почему бы ему на самом деле не напасть ночью?

— Ночью? — переспросил Карл.

— Ночью наши арбалетчики не смогут целиться, а чтобы увидеть наши окопы и укрепления, англичанам хватит и лунного света.

Замечание было дельным, и герцог признал это, резко кивнув.

— Костры! — сказал он.

— Костры? — спросил кто-то, не поняв.

— Мы разведем костры! Большие костры! Когда англичане явятся, разожгите костры. Обратим ночь в день!

Его люди рассмеялись, эта мысль пришлась им по вкусу. Разумеется, все они считали, что сражаться пешими — не лучшее занятие для благородных рыцарей, да и великой славы таким образом не стяжать, но при этом понимали, что герцог хочет одержать победу, и признавали, что он рассуждает здраво. Вдобавок под конец выступления Карл несколько их утешил.

— Англичане будут сломлены, славные мои рыцари, — сказал он, — и когда это произойдет, я велю моему трубачу протрубить семь раз. Семь! По этому сигналу вы сможете покинуть свои укрепленные лагеря и преследовать бегущих.

Послышался гул одобрения, ибо чего на самом деле хотели все эти знатные вельможи, так это вскочить на огромных боевых скакунов и, сверкая доспехами, пуститься в погоню за остатками разбитой армии Дэгворта.

— Но помните! — Карл снова стукнул по столу, чтобы привлечь внимание слушателей. — Помните! Никто из вас не покинет свой лагерь, пока не зазвучит труба. Оставайтесь за окопами, прячьтесь за стенами, пусть враг сам приблизится к вам, и мы победим! — Он кивнул, давая понять, что полностью изложил план сражения. — А теперь, господа, исповедуемся нашим священникам, чтобы перед боем получить отпущение грехов. Давайте очистим наши души, так чтобы Господь вознаградил нас победой!

А в пятнадцати милях от них, в лишенной крыши трапезной разграбленного и брошенного монастыря, собралась тем временем гораздо меньшая группа людей. Их командиром был седовласый рыцарь из Суффолка — коренастый, грубоватый вояка, прекрасно понимавший, что, если он хочет освободить город от осады, ему предстоит решить нелегкую задачу. Сэр Томас Дэгворт выслушал бретонского рыцаря, разведчики которого сообщали, что войска Карла Блуа по-прежнему распределены по четырем укрепленным лагерям, устроенным напротив четырех городских ворот. Самый большой лагерь, над которым реяло огромное знамя Блуа с белым горностаем, находился к востоку.

— Он сооружен вокруг ветряной мельницы, — сообщил рыцарь.

— Я помню эту мельницу, — сказал сэр Томас. Он пробежался пальцами по своей короткой седой бородке — явный знак, что командир над чем-то задумался. — Именно туда мы и ударим, — промолвил он так тихо, словно разговаривал сам с собой.

— Там французы сильнее всего, — предупредил его воин.

— Значит, мы должны отвлечь их.

Сэр Томас очнулся от своих размышлений и обратился к воину в видавшей виды кольчуге:

— Джон, собери в лагере всех слуг: поваров, писцов, конюхов, — словом, всякого, кто не боец. Потом возьми все телеги и всех тягловых лошадей и двигайся по Ланьонской дороге. Ты знаешь, где это?

— Найду.

— Отправитесь до полуночи. И шумите. Главное, побольше шумите. Джон! Ты можешь взять моего трубача и пару барабанщиков. Пусть французы думают, будто вся армия приближается с запада. Я хочу, чтобы они еще до рассвета послали как можно больше людей к западному лагерю.

— А что остальные? — спросил бретонский рыцарь.

— Мы двинемся в полночь, — сказал сэр Томас, — и пойдем на восток, пока не доберемся до Гуингемского тракта. Эта дорога подходит к Ла-Рош-Дерьену с юго-востока. — Поскольку маленькое войско сэра Томаса двигалось с запада, он надеялся, что с этого направления Карл будет ждать их в последнюю очередь. — Маршировать будем тихо, молча, без шума, — распорядился командир. — И мы пойдем пешком — все как один! Лучники впереди, ратники позади, и прямо с марша атакуем их восточный лагерь. В темноте.

Атакой в темноте сэр Томас надеялся обмануть арбалетчиков, лишив тех целей, а еще лучше — застать врага спящим.

Итак, решение было принято: Дэгворт предпримет обманный маневр на западе и атакует французов с востока. Именно этого и ожидал от него Карл Блуа.

Наступила ночь. Англичане маршировали к Ла-Рош-Дерьену, а люди Карла, вооружившись, стояли наготове. Город замер в ожидании.

* * *

Томас слышал, как работали в лагере Шарля оружейники. Он различал звон молотков, подправляющих панцири, и скрежет камней о затачиваемые клинки. Лагерные костры на ночь не затушили, но, напротив, поддерживали в них яркий огонь, блики которого отражались от металлических деталей огромных камнеметов. С высоты крепостных стен лучник видел в ближайшем вражеском лагере постоянное движение, а костры, то здесь, то там, разгорались еще ярче. Пламя раздували кузнечными мехами.

В доме неподалеку заплакал ребенок. Завыла собака. Большая часть маленького гарнизона Тотсгема находилась на стенах, и многие горожане тоже пришли туда. Спешившая на выручку армия должна была находиться еще далеко, и никто толком не мог сказать, что привело их на стены, но всем почему-то не спалось. Люди словно что-то предчувствовали и ждали этого. «Нечто подобное, — подумал Томас, — наверное, будет происходить и в Судный день. Умершие с предвкушением и трепетом будут ждать, когда небеса разверзнутся, и опустятся ангелы, и могилы откроются, дабы добродетельные мертвецы могли вознестись к Небесам». Он вспомнил, что его отец всегда выражал желание быть похороненным лицом к западу, но на восточном краю кладбища, чтобы, восстав из мертвых, он оказался лицом к своим прихожанам.

«Им потребуется мое участие», — твердил отец Ральф, и Томас сделал так, как он пожелал. Прихожане Хуктона были погребены таким образом, что когда они восстанут из могил, то их лица, во славу Второго Пришествия Христа, будут обращены на восток, где они узрят своего духовного пастыря, предлагающего им утешение.

В ту ночь Томасу и самому не помешало бы утешение. Вместе с мессиром Гийомом и двумя его ратниками лучник наблюдал за приготовлениями врага. Находившаяся рядом с юго-восточной городской стеной церковь Святого Варнавы была неплохим наблюдательным пунктом. Из остатков треснувшей баллисты соорудили шаткие мостки, позволявшие прямо со стены попасть в окно церковной колокольни, а уж оттуда по лестнице, чудом уцелевшей после попадания в церковь одного из камней, подняться на самую вершину. До полуночи Томас проделал этот путь не менее дюжины раз, потому что высота колокольни давала возможность заглядывать через частокол в самый большой из лагерей Карла. Как раз когда Томас в очередной раз взобрался на самый верх, Робби подошел к крепостной стене снизу.

— А ну-ка глянь вот на это! — крикнул ему шотландец и помахал заново раскрашенным щитом. — Нравится?

Томас всмотрелся вниз и в лунном свете увидел какое-то расплывчатое красное пятно.

— Что это? — спросил он. — Кровь, что ли, размазана?

— Ты слепой английский сукин сын! — возмутился Робби. — Это алое сердце Дугласов!

— А отсюда смотрится так, будто на щите кого-то раздавили.

Но шотландец очень гордился своим щитом. Он любовался им в лунном свете, рассказывая, как сумел обзавестись изображением.

— Я сговорился с тем малым, который рисовал дьявола на стене церкви Святого Горана, и заплатил ему, чтобы не ходить без герба.

— Я надеюсь, ты не заплатил ему слишком много, — сказал Томас.

— Тебе просто завидно.

Робби прислонил щит к парапету и бочком перебрался по шаткому мостику в церковь. Он исчез в окошке и снова появился рядом с другом.

— Эй, а что они делают? — спросил шотландец, бросив взгляд на восток.

— Иисус! — вырвалось у Хуктона, потому что наконец что-то начало происходить.

Он устремил взгляд мимо огромных черных очертаний «Отправляющей в ад» и «Делающей вдов» к восточной оконечности лагеря, где сотни людей выстраивались для боя. Сам Томас полагал, что битва начнется не раньше рассвета, но Карл Блуа готовился сразиться в самом черном сердце ночи.

— Сладчайший Иисус! — эхом повторил за Хуктоном мессир Гийом, тоже поднявшийся на вершину колокольни.

— Эти ублюдки готовятся к бою, — сказал Робби, ибо люди Карла строились плечом к плечу. Они стояли спиной к городу, и луна поблескивала на шлемах и латах рыцарей.

— Должно быть, приближается Дэгворт, — предположил мессир Гийом.

— Ночью? — удивился Робби.

— А почему бы и нет, — промолвил рыцарь и крикнул вниз одному из своих ратников, чтобы тот сходил к Тотсгему и доложил о происходящем.

— Разбуди его! — рявкнул он, когда солдат предположил, что командир гарнизона, скорее всего, спит. — Черта с два он спит, — сказал мессир Гийом, но уже не ратнику, а Томасу. — Может, Тотсгем и хренов англичанин, но воин хороший.

Ричард действительно бодрствовал, хотя и предположить не мог, что враг тоже не спит, причем не только не спит, но и выстроился для боя.

Перебравшись по шатким мосткам со стены в церковь и поднявшись на колокольню, комендант города со своим обычным кислым выражением обозрел вражеский лагерь и заявил:

— Похоже, придется оказать нашим помощь.

— Ты же вроде бы возражаешь против любых вылазок за стены, — съязвил мессир Гийом, которого это ограничение крайне раздражало.

— В нынешнем сражении все решится. Выиграем его, и мы спасены, проиграем — и город падет. Мы должны сделать все возможное, чтобы победить, — угрюмо ответил Тотсгем, после чего пожал плечами и повернулся к лестнице. — И да поможет нам Бог, — добавил он тихонько, уже спускаясь вниз.

Командир знал, что идущая на выручку армия сэра Томаса Дэгворта мала, и боялся, что она окажется еще меньше, чем предполагали в городе, но, так или иначе, когда она предпримет атаку на вражеский лагерь, их гарнизон должен прийти на помощь. Не желая насторожить врага и дать тому заподозрить, что гарнизон города готовится к вылазке, Тотсгем не стал созывать воинов, звоня в церковные колокола, но разослал людей по всем улицам, приказав лучникам и ратникам собраться на рыночной площади, у церкви Святого Бриака. Томас вернулся в дом Жанетты, натянул свой кольчужный хаубергеон, привезенный Робби назад после неудачной вылазки к Ронселету, опоясался мечом (с застежкой пришлось повозиться, ибо пальцы его, когда дело доходило до тонких движений, еще оставались неловкими), повесил на левое плечо мешок со стрелами, вынул из полотняного чехла черный лук, положил в салад запасную тетиву и надел шлем. Лучник был готов.

И тут он увидел, что и Жанетта готова. Она тоже обрядилась в хаубергеон и надела шлем.

— Этого еще не хватало! — возмутился Томас. — Ты что, всерьез вознамерилась участвовать в вылазке?

— Участвовать в вылазке? — удивилась она. — Пошевели мозгами, Томас! Когда вы все уйдете из города, кто будет охранять стены?

— О! — Ну и дурак же он.

Графиня улыбнулась, подошла к нему и поцеловала.

— А теперь иди, — сказала она, — и да пребудет с тобой Господь.

Томас отправился на рыночную площадь. Там собирались воины гарнизона, но их было отчаянно мало. Хозяин таверны выкатил бочонок с элем на площадь, выбил пробку и угощал бойцов. Кузнец при свете факела затачивал мечи, и его точило, скользя по длинным стальным клинкам, наполняло темноту странными, скорбными звуками. Ночь выдалась теплая. Летучие мыши метались по церкви и ныряли в причудливые, отбрасываемые луной тени здания, разрушенного прямым попаданием глыбы из требюшета. Женщины несли солдатам угощение, и Томасу вспомнилось, как те же самые женщины вопили, когда англичане ворвались в город. То была ночь насилия, грабежа и убийств, однако теперь народ не хотел, чтобы захватчики уходили, и на рыночную площадь стекалось все больше и похватавших все, что могло сойти за оружие, горожан, вознамерившихся принять участие в вылазке. У большинства имелись лишь топоры, которыми рубили дрова да валежник, хотя некоторые явились с мечами или копьями, а иные даже в кожаных, а то и в кольчужных доспехах. Горожан набралось гораздо больше, чем солдат гарнизона, и благодаря им эта вылазка могла выглядеть внушительно.

— Боже правый, — произнес кто-то за спиной Томаса заплетающимся языком. — Что это, во имя Христа?

Юноша обернулся и увидел высокую фигуру сэра Джеффри Карра, который в недоумении воззрился на приставленный к ступенькам церкви щит Робби. Шотландец тоже обернулся и увидел Пугало, который привел на место сбора своих шестерых ратников.

— Похоже на размазанное дерьмо, — произнес Пугало, выговаривая слова так невнятно, что сомнений не было: он явился сюда прямо из таверны, где основательно набрался. — Чей это?

— Это мой, — сказал Робби.

Сэр Джеффри пнул щит.

— Это хреново сердце Дугласов, малый?

— Это мой герб, — пояснил юноша с нарочито утрированным шотландским акцентом, — если ты это имел в виду.

Люди вокруг стали оборачиваться, чтобы послушать.

— Я знал, что ты шотландец, — заявил Пугало еще более пьяным голосом, — но я не знал, что ты чертов Дуглас. А какого хрена тут отираться Дугласу, хотел бы я знать?

Пугало повысил голос, апеллируя к собравшимся людям.

— На чьей стороне проклятая Шотландия, а? На чьей стороне, я вас спрашиваю? Да эти хреновы Дугласы сражались с нами с тех пор, как вылезли из чертовой задницы! — Рыцарь пошатнулся, но тут же схватился за кнут, и ременное кнутовище пошло волнами. — Иисус свидетель, — крикнул он, — его проклятая семейка пустила по миру без счета добрых англичан! Все Дугласы — проклятые воры! Шпионы!

Шотландец схватился за меч. Кнут Пугала взметнулся вверх, но мессир Гийом оттолкнул Робби с дороги прежде, чем когтистый кончик успел задеть лицо молодого Дугласа. Д'Эвек обнажил клинок, и они с Томасом встали рядом с Робби на ступеньках.

— Робби Дуглас, — крикнул мессир Гийом, — мой друг!

— И мой тоже, — поддержал его Томас.

— Довольно! — Сквозь толпу продирался разъяренный Ричард Тотсгем. — Довольно!

— Но ведь это, черт побери, шотландец! — выкрикнул Пугало, обращаясь к командиру.

— О господи, тоже мне, невидаль, — сердито проворчал Тотсгем, — да у нас в гарнизоне есть французы, валлийцы, фламандцы, ирландцы и бретонцы. Какая, к черту, разница?

— Он Дуглас! — стоял на своем Пугало. — А стало быть, враг!

— Он мой друг! — взревел Томас, готовый драться с любым, кто вздумает поддержать сэра Джеффри.

— Хватит, кому сказано! — рявкнул разгневанный Тотсгем, да так, что голос его прокатился по всей площади. — Можно подумать, вам больше не с кем драться, кроме как друг с другом. Прямо как дети, честное слово! Ты за него ручаешься? — требовательно спросил он у Томаса.

— Я поручусь за него! — ответил за Томаса протолкнувшийся сквозь толпу Уилл Скит. Он обнял Робби за плечи и повторил: — Я ручаюсь за него.

— Тогда пусть парень сто раз Дуглас, мне он не враг. — И с этими словами Тотсгем ушел.

— Сладчайший Иисус! — продолжал кипятиться Пугало. Дугласы разорили его, поиски сокровища, из-за которого он увязался за Томасом, ничего не дали, а теперь, похоже, все его недруги объединились. Было из-за чего прийти в ярость. — Я жгу людей, которые носят сердце Дугласа, — сказал он. — Я жгу их!

— Так оно и есть, — тихонько сказал Томас.

— Он сжигает их? — не понял Робби.

— В Дареме, — сказал Хуктон, не сводя глаз с сэра Джеффри, — он действительно сжег троих шотландцев.

— Что ты сделал? — требовательно вопросил молодой Дуглас.

Пугало, хоть и был пьян, вдруг почувствовал, что шотландец на взводе, а после слов сэра Уильяма на поддержку толпы ему рассчитывать уже не приходилось.

Он свернул кнут, плюнул в сторону Робби и неверным шагом двинулся прочь.

Но теперь драться хотел Робби.

— Эй, ты! — крикнул он вдогонку.

— Брось, — сказал Томас. — Не сегодня, Робби.

— Он сжег троих шотландцев? — негодовал его друг.

— Не сегодня, — повторил Томас и оттолкнул Робби так сильно, что тот сел на ступеньки.

Дуглас проводил удалявшегося Пугала полным ненависти взглядом.

— Он покойник, — мрачно заявил шотландец. — Говорю тебе, Томас, этот сукин сын покойник.

— Мы все покойники, — тихонько заметил мессир Гийом, ибо им предстоял безнадежный бой с врагом, который превосходил их во много раз.

А сэр Томас Дэгворт тем временем шел прямиком в расставленную для него ловушку.

* * *

Джон Хэммонд, заместитель сэра Томаса Дэгворта, возглавил ложную атаку, производившуюся с запада, с Ланьонской дороги. У него было шестьдесят мужчин, столько же женщин, дюжина повозок и тридцать лошадей, и когда они оказались в поле зрения самого западного из укреплений герцога Карла, Хэммонд постарался произвести как можно больше шума.

Костры очерчивали земляные валы, и свет пламени пробивался сквозь щели между бревнами частокола. Казалось, что костров в лагере видимо-невидимо, а когда маленький отряд Хэммонда начал звенеть кастрюлями и сковородками, стучать палками по деревьям и дудеть в трубы, их вспыхнуло еще больше. Барабанщики неистово били в барабаны, но было непохоже, чтобы это обеспокоило противника. Правда, на земляных насыпях появилось несколько солдат. Некоторое время они таращились вниз, на залитую лунным светом дорогу, на которой люди Хэммонда виделись тенями под деревьями, потом повернулись и ушли. Английский командир приказал своим людям произвести еще больше шума, а шестеро его лучников (единственные настоящие солдаты в этом ложном отряде) даже подошли поближе к лагерю и пустили через частокол стрелы, но никакого переполоха это не вызвало. Хэммонд рассчитывал увидеть, как вражеские воины хлынут через реку, благо через нее, по донесениям лазутчиков сэра Томаса, было наведено нечто вроде плавучего моста из сцепленных лодок, но ни один боец Карла так и не появился из-за укреплений. Похоже, их обманный маневр провалился.

— Если мы останемся здесь, — сказал кто-то, — они, чего доброго, распнут нас.

— Это точно, — с нервической горячностью согласился Хэммонд, — Отойдем-ка мы чуток назад по дороге. Самую малость. Туда, где тень поглубже.

Военная хитрость англичан не удалась, но не знавшие этого люди сэра Томаса, настоящие атакующие, продвинулись вперед быстрее, чем даже рассчитывали. Они оказались у восточного фланга лагеря герцога вскоре после того, как отряд Хэммонда начал свой шумный отвлекающий маневр в трех милях к западу. Люди Дэгворта припали к земле на опушке леса, разглядывая очертания ближайших земляных и деревянных заграждений. Совершенно пустая, бледная в лунном свете дорога вела прямо к большим деревянным воротам осадного лагеря.

Сэр Томас поделил своих людей на два отряда, которым предстояло атаковать лагерь по обе стороны от ворот. Никакой особой хитрости в таком плане штурма не было: рвануть через темное пространство, перевалить всем скопом вал и частокол, а там уж гвоздить каждого, кто подвернется под руку.

— Господь вас не оставит! — сказал командир своим бойцам, обойдя строй, а потом обнажил меч и взмахнул им, давая сигнал к штурму.

Англичане должны были приблизиться беззвучно, и сэр Томас все еще надеялся застигнуть врага врасплох, но огонь костров по другую сторону от защитных укреплений выглядел неестественно ярким, и у него возникло недоброе предчувствие, что противник готов к его появлению. Правда, на стене так никто и не появился, в темноте не просвистела ни одна арбалетная стрела, и потому он, слегка воспрянув духом, устремился вперед, плюхая по грязному дну канавы. Лучники слева и справа от него уже карабкались вверх, к частоколу. Арбалеты так и не стреляли, трубы не звучали, и враг не показывался. Теперь лучники достигли изгороди, оказавшейся куда более хлипкой, чем можно было предположить. Бревна были вкопаны неглубоко, и их ничего не стоило повалить. Мало того что защитные сооружения оказались непрочными, так их еще никто и не оборонял. К тому времени, когда сэр Томас и его ратники с поблескивающими во тьме мечами перебрались через траншею, лучники уже повалили тын и англичане вбежали по упавшим бревнам прямо в лагерь Карла.

Правда, они оказались не внутри лагеря, а на широком открытом пространстве, которое вело к другому валу, следующему рву и еще одному частоколу. Это настораживало, но по англичанам никто не стрелял, и если бежавшие вперед лучники и чертыхались, то лишь из-за ям и рытвин, устроенных как ловушки для лошадиных копыт. За вторым частоколом ярко горели костры. И нигде не было видно и следа часовых.

Сэр Томас поднял свой щит с эмблемой, изображавшей сноп пшеницы, и, глянув налево, увидел, что его второй отряд тоже перебрался через первый вал и бегом мчится по траве к следующему. Его лучники навалились на новый частокол, и он рухнул с такой же легкостью, как предыдущий. Никто не орал, не выкрикивал приказов, не призывал на помощь святого Георгия. Люди просто делали свое дело, но как мог враг не услышать шума от падения бревен?

Однако второй частокол рухнул следом за первым, сэр Томас с лучниками рванул в образовавшуюся брешь и увидел впереди луг, а за ним — живую изгородь, окружавшую вражеские палатки, ветряную мельницу и освещенные ярко полыхающими кострами чудовищные очертания двух осадных машин.

Цель была близка, и сэр Томас почувствовал мощный всплеск радости, ибо решил, что сумел захватить врага врасплох и теперь победа будет за ним.

И в этот момент, в миг его торжества, защелкали арбалеты.

Стрелы прилетели с правого фланга, с земляного берега, который проходил между вторым валом и живой изгородью. Лучники падали, издавая проклятия. Сэр Томас обернулся в сторону стрелявших, но все арбалетчики находились в укрытии, и тут спереди, из густой живой изгороди, полетело еще больше стрел. Стало очевидно, что это не он захватил врага врасплох, а наоборот. Слышались пронзительные крики раненых. Правда, их длинные стрелы вспышками пролетали в лунном свете, но сэр Томас не видел никаких целей и понял, что лучники просто стреляют наугад.

— Ко мне! — крикнул он. — Готовьте щиты!

Примерно дюжина ратников, услышав приказ, сбились в плотную группу, которая, сомкнув щиты, неловко побежала к живой изгороди. Только преодолев ее, можно было надеяться, что хоть кто-то из арбалетчиков окажется на виду. Лучники выпускали стрелы вперед и вправо, отвечая на арбалетные выстрелы, но не видя самих стрелявших.

Бросив взгляд через дорогу, сэр Томас увидел, что и второй его отряд оказался в точно таком же положении.

— Мы должны прорваться через эту изгородь! — крикнул он. — Через изгородь! Лучники! Через изгородь!

Стрела из арбалета ударилась о щит, развернув его вокруг. Еще одна со свистом пролетела над головой командира. Рядом на траве корчился лучник, стрела пронзила ему живот.

Теперь крики звучали повсюду. Одни призывали святого Георгия, другие проклинали дьявола, некоторые в отчаянии выкрикивали имена жен и матерей. А из темноты все сыпались и сыпались вражеские стрелы. Вот один лучник отшатнулся, получив стрелу в плечо, другой, раненный в пах, истошно завопил. Ратник упал на колени, призывая Иисуса, и только теперь сэр Томас услышал и голоса врагов, выкрикивавших приказы и ругательства.

— К изгороди! — рявкнул он, надеясь, что, прорвавшись за терновник, лучники, по крайней мере, смогут стрелять не вслепую.

Наконец кто-то обнаружил в живой изгороди брешь, прикрытую плетеными щитами. Англичане мигом разметали их и хлынули в проем. Арбалеты защелкали еще чаще, стрелы полетели еще гуще, кто-то крикнул сэру Томасу, чтобы он посмотрел назад. Командир оглянулся и увидел, что противник послал десятки арбалетчиков, чтобы отрезать ему путь к отступлению, и теперь эта новая сила теснит людей Дэгворта в центр лагеря.

«Это ловушка! — подумал он. — Проклятье! Чертов Карл заманил нас в этот лагерь, как в западню, чтобы окружить и уничтожить. Ну что ж, остается только драться!»

— Через изгородь! — громовым голосом проорал сэр Томас. — Перебраться через эту чертову изгородь!

Петляя между телами своих бойцов, он проскочил в проем в терновнике, выискивая врага, чтобы убить, но увидел впереди лишь сплошную стену закованных в латы рыцарей и ратников с сомкнутыми щитами и опущенными забралами. Правда, теперь лучники могли стрелять прицельно, только вот осталось их слишком мало, а вражеских арбалетчиков, по-прежнему укрывавшихся за изгородями, частоколами или павезами, слишком много. И их стрелы косили лучников одного за другим.

— Вверх по склону! — скомандовал сэр Томас, ибо то была самая приметная веха. Он хотел собрать своих людей, выстроить их и, по крайней мере, схватиться с врагами как положено, но арбалетчики, сотни арбалетчиков, уже стреляли со всех сторон. Обстрел был так силен, что его люди начинали разбегаться по лагерю, тщетно надеясь укрыться среди палаток.

Дэгворт в бешенстве выругался. Сейчас к нему подоспели бойцы из второго штурмового отряда, но все его люди путались в палатках, спотыкаясь о веревки, а стрелы из арбалетов проносились в темноте, неумолимо выкашивая английское воинство.

— Стройся! Сюда! Строиться здесь! — орал командир, выбрав открытое пространство между тремя палатками, и примерно двадцать или тридцать человек побежали к нему. Увы, вражеские арбалетчики увидели их и засыпали темные проходы между палатками своими стрелами. Затем появились бретонские ратники, и английские лучники рассеялись снова, пытаясь отыскать подходящее место, чтобы перевести дух, найти укрытие и поискать цели.

Над головами врагов появились знамена нормандских и бретонских сеньоров, и сэр Томас, уже понявший, что попал в ловушку и потерпел поражение, ощутил прилив ярости.

— Смерть ублюдкам! — взревел он и во главе горстки людей устремился на врагов.

Сталь зазвенела о сталь. Теперь англичане, по крайней мере, сошлись с противником лицом к лицу. Они отвечали ударом на удар и больше не были мишенями для невидимых арбалетчиков, которым пришлось прекратить обстрел, чтобы не убивать своих. Правда, генуэзцы продолжили охоту за рассеявшимися лучниками, но некоторые их них сумели укрыться за лагерными повозками, откуда наконец-то смогли по-настоящему отстреливаться.

Однако сэр Томас понимал, что дело дрянь. Его силы были невелики, так что враг подавлял одной лишь своей численностью. Щиты с треском стукались друг о друга, копья подныривали под щиты и вспарывали сапоги. Какой-то могучий бретонец взмахом топора сбил с ног двоих англичан. В их строю образовался разрыв, в который с торжествующими криками устремились воины с эмблемами белого горностая. Ратник вскрикнул, получив удар топора по бедру, но умолк, когда второй топор раскроил ему череп. Сэр Томас, шатаясь, отступил назад, отражая удар меча, и увидел, что некоторые из его людей бегут в темные проходы между палатками в поисках укрытия. Их забрала были опущены, и воины вряд ли видели, куда они бегут и откуда наносит им свои смертельные удары враг. Дэгворт полоснул мечом человека в шлеме со свиным рылом, затем отбил черно-желтый щит, отступил на шаг, чтобы было где развернуться для следующего удара, и тут его ноги запутались в веревках шатра. Командир англичан упал назад, прямо на парусину.

Рыцарь в шлеме с забралом, похожим на свиное рыло, и в сверкающей в лунном свете броне навис над сэром Томасом, приставив меч к его горлу.

— Я сдаюсь, — поспешно промолвил воин и повторил эти же слова по-французски.

— Кто ты? — спросил рыцарь.

— Сэр Томас Дэгворт, — с горечью ответил английский командир, протягивая меч противнику.

Тот принял оружие и поднял забрало.

— Виконт Моргат, — представился рыцарь, — и для меня большая честь взять тебя в плен.

Он поклонился сэру Томасу, отдал ему оружие и протянул руку, чтобы помочь англичанину подняться на ноги. Бой все еще продолжался, но теперь он свелся к разрозненным стычкам. Французы и бретонцы охотились за уцелевшими англичанами, добивали раненых, не стоивших выкупа, и обстреливали из арбалетов собственные повозки, за которыми засели английские лучники.

Виконт Моргат сопроводил сэра Томаса на ветряную мельницу, где представил его Карлу Блуа. В нескольких ярдах от мельницы горел большой костер, и в его свете под мельничными крыльями стоял герцог. Доспехи Блуа были в крови, ибо он лично участвовал в рукопашной схватке с ратниками сэра Томаса.

Вложив в ножны обагренный кровью меч, Карл Блуа снял увенчанный плюмажем шлем и воззрился на пленника, доселе дважды побеждавшего его в сражениях.

— Я сочувствую тебе, — сказал герцог.

— А я поздравляю твою светлость с победой, — отозвался сэр Томас.

— Это не моя заслуга, ибо победу дарует Господь, — промолвил Карл с подобающей скромностью, хотя на самом деле испытывал радостное возбуждение. И по праву, ведь он добился этого! Он разбил английскую армию в Бретани, и теперь точно так же, как благословенный рассвет последует за самой темной ночью, герцогство будет его. — Победу дарует Господь, — набожно повторил Блуа и, вспомнив, что настало утро, а сегодня Христово Воскресенье, обернулся к священнику, чтобы велеть ему отслужить молебен с пением «Те deum»[32], в благодарность за великую победу.

Странно, он еще не успел ничего сказать, а священник уже, выпучив глаза, кивнул. Потом у него отвисла челюсть, и лишь тогда Карл увидел, что из живота клирика торчит неестественно длинная стрела. Еще одна английская стрела с белым оперением просвистела рядом с ветряной мельницей, и из темноты донесся хриплый, чуть ли не звериный рев.

Похоже, что, хоть сэр Томас попал в плен, а его армия была полностью разгромлена, сражение еще не закончилось.

* * *

Ричард Тотсгем наблюдал за схваткой с вершины над восточными воротами. Он не мог оттуда всего разглядеть, ибо частоколы на земляных валах, две здоровенные метательные машины и ветряная мельница загораживали большую часть обзора, однако было совершенно ясно, что никто из остальных трех французских лагерей Карла не спешит ему на помощь в большую крепость.

— Странно, вообще-то люди обычно помогают друг другу, — сказал он стоявшему рядом с ним Уиллу Скиту.

— Это ты по себе судишь, Дик! — отозвался тот.

— Это верно, — согласился Тотсгем. Заметив, что Скит облачился в кольчугу и опоясался мечом, он положил руку на плечо старому другу и осторожно спросил: — Уилл, ты ведь не полезешь сегодня в драку, верно?

— Если намечается заварушка, — ответил Скит, — я бы хотел помочь.

— Предоставь это молодым, Уилл, — возразил Тотсгем, — это как раз для них. А ты останешься вместо меня и будешь охранять город. Ладно?

Скит кивнул, и Тотсгем снова повернулся к вражескому лагерю. Понять, какая сторона берет верх, было невозможно, ибо он видел только строй противника, да и то со спины. Лишь вспыхивающие время от времени в отблесках костров наконечники летящих стрел свидетельствовали, что люди сэра Томаса еще ведут борьбу. Однако то, что из других лагерей никто не выступил Карлу на подмогу, Тотсгем расценил как дурной знак. Это наводило на мысль о том, что герцог не нуждается в помощи, из чего, в свою очередь, следовало, что сэр Томас очень даже нуждается. Поэтому, не теряя больше времени, Тотсгем свесился с парапета и крикнул:

— Открыть ворота!

Было еще темно. До рассвета оставалось часа два или больше, однако луна светила ярко и костры в лагере противника тоже отбрасывали яркий свет. Тотсгем торопливо сбежал по лестнице вниз, в то время как его люди откатывали наполненные камнями бочки, которые образовывали заграждение позади ворот, и поднимали тяжкий засов, пребывавший в покое целый месяц. Ворота со скрипом распахнулись, и дожидавшиеся люди разразились радостными возгласами. «А зря, — подумал Ричард, — так лучше бы им попридержать языки, чтобы противник не узнал о вылазке раньше времени». Но затыкать рот было уже поздно. Он нашел собственных ратников и вместе с ними присоединился к хлынувшему за ворота потоку бойцов.

Томас направился в атаку вместе с Робби, мессиром Гийомом и двумя его ратниками. Уилл Скит, несмотря на обещание, данное Тотсгему, хотел пойти с ними, но Хуктон указал ему на крепостные стены и велел следить за сражением оттуда.

— Ты еще не совсем поправился, Уилл, — убеждал его юноша.

— Как скажешь, Том, — покладисто согласился Скит. Он поднялся по ступенькам, и Томас, выйдя из ворот, оглянулся и увидел Скита на башне. Лучник поднял руку, но Скит его не увидел, а если и увидел, то не узнал.

Люди так долго пробыли взаперти, что, оказавшись за воротами, чувствовали себя непривычно. Воздух здесь был свежее, в нем не чувствовалось вони сточных городских канав. Участники вылазки устремились по дороге, шедшей совершенно прямо на протяжении трехсот шагов. Затем она исчезала под частоколом, сооруженным вокруг деревянных помостов, на которых были смонтированы «Отправляющая в ад» и «Делающая вдов». Частокол местами был выше человеческого роста, и некоторые лучники, чтобы преодолеть эту преграду, несли с собой лестницы. Однако Томас полагал, что заборы эти сооружались наспех и упадут, стоит лишь как следует навалиться. Пальцы его ног еще оставались скрюченными, и бежал он неловко, ожидая, что вот-вот навстречу ударят арбалеты. Но с валов Карла не полетела ни одна стрела. Видимо, враг был занят армией Дэгворта.

Добежав до частокола, первые из лучников Тотсгема приставили к нему лестницы, но, как и предполагал Томас, длинный участок ограды с грохотом повалился. Заборы сооружались не для того, чтобы сдерживать штурмующих, но для обеспечения прикрытия арбалетчиков. Только вот арбалетчики эти по-прежнему не подозревали о том, что из города совершена вылазка, и их тыл оставался незащищенным.

Большую часть из четырех или пяти сотен людей, хлынувших через поваленный частокол, составляли не обученные солдаты, но горожане, доведенные до бешенства тем, что огромные камни рушили их дома, калеча и убивая их жен и детей. Жители Ла-Рош-Дерьена жаждали мести. Кроме того, они дрались за благополучие и процветание, пришедшие в город вместе с английской армией, и нехватка у них боевых навыков с лихвой возмещалась рвением.

— Лучники! — прозвучал громовой голос Тотсгема. — Лучники, ко мне! Лучники!

Шестьдесят или семьдесят лучников устремились к командиру, образовав линию к югу от помостов с осадными машинами. Остальные участники вылазки бросились в атаку на врага, строй которого уже распался на отдельные группы. Люди Карла так торопились покончить с остатками войска сэра Томаса Дэгворта, что совершенно забыли о тылах. Обернулись они, лишь услышав позади дикий рев бойцов, нагрянувших из города.

— Убивайте ублюдков! — крикнул какой-то горожанин по-бретонски.

— Смерть! — взревел английский голос.

— Никаких пленных! — закричал другой человек, и хотя Тотсгем, не желая терять выкупные деньги, кричал, что пленных брать следует, в неистовом реве атакующих его призывов никто не слышал.

Ратники Блуа инстинктивно сбились в некое подобие строя, но Тотсгем велел своим лучникам стрелять, и английские луки начали свою дьявольскую работу. Стрелы свистели во тьме, пробивая кольчуги, пронзая кости и плоть. Лучников было немного, но они стреляли с такого близкого расстояния, что промахи исключались. Люди Карла прятались за щитами, но на такой дистанции стрелы пронзали даже щиты. Поэтому французы дрогнули и постарались спрятаться среди палаток.

— Настичь их! Смерть! — кричал Тотсгем, посылая своих стрелков на кровавую охоту.

Менее сотни людей сэра Томаса Дэгворта все еще сражались, по большей части это были те лучники, которые укрылись за подводами. Кое-кто попал в плен или погиб, но многие пытались бежать из лагеря за земляные валы и частоколы. Заслышав поднявшийся позади рев, они повернули обратно, чтобы принять участие в новой схватке. А вот уцелевшие люди Карла теперь разбегались, спеша укрыться в темноте.

Люди Тотсгема обрушились на неприятельский лагерь с неистовством урагана. Горожане были преисполнены гнева. Не думая ни о чем, кроме мести, они хлынули мимо метательных машин к шатрам и казармам. Первые бараки, попавшиеся им на пути, служили укрытием для баварских механиков, которые попрятались туда, не желая участвовать в избиении остатков отряда сэра Томаса Дэгворта, но теперь сами стали жертвами не менее безжалостного избиения. Горожане, понятия не имевшие, кто это такие, и знавшие лишь, что перед ними враги, забили немцев топорами, мотыгами и кувалдами. Главный механик пытался прикрыть собой одиннадцатилетнего сына, но в результате оба погибли. Тем временем английские и фламандские ратники устремлялись мимо, ища стоящего противника.

Томас стрелял из лука вместе с другими лучниками, но теперь он искал Робби, которого в последний раз видел возле двух огромных машин. Метательное плечо «Делающей вдов» было оттянуто вниз, чтобы на рассвете машина выпустила первый камень, и Томас споткнулся о крепкий металлический шип. Он служил якорем для пращи и выпирал из бруса на целый ярд. Металлическая хреновина больно задела голень, юноша выругался, а потом вскочил на раму метательной машины и выпустил стрелу поверх голов горожан, добивавших баварцев. Лучник целился во врагов, сгрудившихся под ветряной мельницей, и прежде чем они успели вскинуть свои расписные щиты, один из них упал. Томас выстрелил снова и почувствовал, что его покалеченные руки делают привычную работу, причем делают они ее как следует. Он достал из мешка третью стрелу и послал ее в освещенный огнем костра расписной щит с белым горностаем. Потом английские ратники и их союзники полезли на холм, загородив от него цель, и юноша, прыгнув с требюшета, продолжил поиски Робби.

Враг стойко держал оборону мельницы, и большинство людей Тотсгема попытались напасть на палатки, сулившие большую поживу. Горожане, расправившись с так насолившими им баварцами, рыскали по лагерю с окровавленными топорами. Закованный в латы воин, выскочив из-за палатки, ткнул одного из них мечом в живот, и Томас, не раздумывая, выпустил в него стрелу. Она угодила прямо в щель забрала — просто потрясающая точность! Из забрала, сверкая в лунном свете, хлынула кровь, а сраженный противник повалился назад, на парусину.

Хуктон поспешил дальше, перешагивая через тела, протискиваясь мимо скособоченных шатров. Стрелять в такой теснотище нечего было и думать, поэтому он забросил лук за плечо и обнажил меч.

Нырнув в палатку, лучник перешагнул через упавшую скамью и услышал крик. Кричала женщина, скорчившаяся на полу и пытавшаяся закрыться от него одеялом. Оставив ее в покое, Томас выскочил в освещенную кострами ночь, оказавшись как раз за спиной у арбалетчика. Тот целился в атаковавших мельницу английских ратников. Сделав два шага вперед, лучник ударом меча сзади перебил ему хребет, и враг завопил так истошно, что Томас с перепугу рубил его снова и снова, лишь бы заставить замолчать.

— Он умер! Бог свидетель, он умер! — крикнул ему невесть откуда взявшийся Робби, потом схватил друга за рукав и оттащил его к мельнице.

Томас сорвал лук с плеча и уложил двоих бойцов со знаком белого горностая, пытавшихся убежать вниз по склону. У подножия холма, сжимая в зубах что-то красное, сочившееся кровью, пронеслась собака. На холме, по обе стороны от мельницы, горели два огромных костра, и в один из них, взметнув сноп искр, свалился отброшенный ударом стрелы ратник. Огонь был такой жаркий, что его плоть тут же начала запекаться внутри панциря. Он завопил, пытаясь выскочить из пламени, но какой-то горожанин со смехом толкнул его обратно тупым концом копья. Лязг мечей, щитов и топоров поднимался до небес, заполняя собой всю ночь, но среди всего этого адского хаоса позади мельницы царило затишье. Робби углядел, как какой-то человек нырнул в маленькую дверцу, и потащил Томаса в ту сторону.

— Он хочет либо спрятаться, либо убежать! — крикнул Дуглас. — У него наверняка есть деньги!

Томас не совсем понял, о чем толкует шотландец, но все равно последовал за ним, снова забросив лук за спину и взявшись за меч. Робби одним ударом затянутого в кольчугу плеча распахнул дверь и нырнул в темноту мельницы.

— Выходи, английский ублюдок! — крикнул он.

— Ты что, хочешь, чтобы тебя убили? — испугался за него Томас. — Ты же сам, черт возьми, сражаешься на стороне англичан!

Робби в ответ лишь выругался. Потом Томас увидел справа от себя тень, всего лишь тень, но он замахнулся в ту сторону мечом. Сталь зазвенела о сталь, из пыльной темноты донесся боевой клич Дугласов, а незнакомец прокричал что-то по-французски.

Томас подался назад, но Робби налетел на противника и нанес ему подряд несколько мощных рубящих ударов. Поверженный враг, лязгнув доспехами, рухнул на мельничный жернов.

— Какого черта он так орал? — поинтересовался Робби.

— Он хотел сдаться.

И вдруг с другой стороны мельницы раздался чей-то голос. Томас с Робби одновременно развернулись, и их мечи задели сплетение перекладин, брусьев, зубчатых колес и осей. Потом голос невидимки зазвучал снова:

— Эй, ребята, эй, я англичанин! Сюда!

Послышался глухой удар, стрела вонзилась в стену снаружи. Свернутые паруса натянули удерживавший их трос, и деревянный механизм заскрипел. Еще несколько стрел глухо ударились о доски.

— Я пленный, — промолвил человек, назвавшийся англичанином.

— Уже нет, — сказал Томас.

— Пожалуй, — согласился незнакомец.

Недавний пленник перелез через мельничные жернова, распахнул дверь, и Томас увидел, что это седой человек среднего возраста.

— Что там происходит? — спросил он.

— Мы потрошим дьявола, — пояснил Робби.

— Слава Богу! — Седой воин повернулся и протянул шотландцу руку. — Я сэр Томас Дэгворт, и я благодарю вас обоих.

Он обнажил меч и устремился в освещенную лунным светом ночь, а Робби воззрился на Томаса.

— Ты слышал, что сказал этот человек?

— Он поблагодарил нас.

— Ага, но еще этот тип сказал, что он сэр Томас Дэгворт.

— Может быть, так оно и есть?

— Так какого черта он здесь делал? — удивился Робби.

Но тут он вспомнил про убитого врага. Кряхтя, Дуглас подтащил закованный в сталь труп к двери, где было посветлее. Убитый был без шлема, и меч Робби раскроил ему череп, однако под кровью блеснуло золото. Шотландец наклонился и вытащил из-под нагрудника золотую цепь.

— Важный, видать, был малый, — пробормотал Робби, любуясь добычей, а потом, взглянув на Томаса, с ухмылкой добавил: — Мы поделим ее потом, а?

— Поделим?

— Мы же друзья, верно? — спросил Робби. Он быстро спрятал золото и запихнул труп назад, в мельницу. — На нем дорогие доспехи, — пояснил Дуглас. — Вернемся сюда, когда кончится заварушка. Если, конечно, какой-нибудь сукин сын не сопрет их до нашего возвращения.

Теперь в лагере царили хаос и кровавый кошмар. Уцелевшие во время атаки воины сэра Томаса Дэгворта, главным образом лучники, попрятавшиеся за подводами, еще сражались. Городской гарнизон прочесывал шатры, освобождая английских пленных, а арбалетчиков Карла, которые могли бы отбить эту атаку стрелами, отвлекали стрелявшие из-за обозных телег лучники. Пока генуэзцы прикрывались огромными павезами, потери их были невелики, но все изменилось, когда атакующие обрушились на них еще и сзади. В ночи засвистели длинные стрелы, и укрыться от них было нечем. Генуэзцы отстреливались, но боевые луки пели свою дьявольскую песню, на каждую арбалетную стрелу приходилось по десять выпущенных из лука, и в конце концов арбалетчики не выдержали. Они пустились в бегство.

Победоносные лучники, поддерживаемые горожанами, повернули обратно к шатрам и палаткам, где в темных проулках между парусиновыми стенами разыгрывалась смертельная игра в прятки. Но тут один валлийский стрелок сообразил, что врага можно выкурить из укрытия, если поджечь палатки. Вскоре по всему лагерю разгорелось пламя и повалил дым. Укрывавшиеся в палатках люди выбегали из них прямо под стрелы и клинки поджигателей. Рассудив, что на вершине холма он слишком бросается в глаза, Карл Блуа отступил от ветряной мельницы и попытался собрать уцелевших рыцарей перед своим роскошным, пышным шатром, но нахлынувшая волна горожан смела их прочь. Герцог в ужасе взирал на то, как мясники, бочары, колесные мастера и кровельщики убивают благородных дворян топорами, большими мясницкими ножами и серпами. Он поспешно нырнул в свою палатку, но тут кто-то из свиты бесцеремонно подтолкнул его к дальнему входу.

— Сюда, ваша светлость.

Карл недовольно стряхнул с себя чужую руку, но голос его прозвучал растерянно:

— Что же теперь делать?

— Надо двигаться в южный лагерь, ваша светлость, за подмогой.

Карл кивнул, удивляясь, что не додумался до этого сам, и пожалев о своем настойчивом, категоричном приказе ни под каким предлогом не выходить из-за линии укреплений. В трех остальных лагерях было сосредоточено более половины его армии. Все эти умелые, храбрые, прекрасно вооруженные люди рвались в бой и одним своим появлением могли смести врагов, как бурный поток сметает мусор, но, подчиняясь его собственному приказу, они оставались на своих позициях, в то время как лагерь их командира и суверена предавали огню и мечу.

— Где мой трубач? — воскликнул он.

— Я здесь, ваша светлость!

Оказалось, что трубач чудесным образом уцелел во всей этой мясорубке и теперь находился рядом со своим герцогом.

— Труби семь раз! — приказал Блуа.

— Не здесь! — торопливо выкрикнул священник, а когда герцог в негодовании обернулся к нему, еще более торопливо пояснил: — Ваша светлость, это привлечет врага. Да он и пару раз не протрубит, как они набросятся на нас, как свора собак.

Отрывисто кивнув, герцог признал справедливость этих слов.

Сейчас с ним была дюжина рыцарей, которые, учитывая, что ночной бой вели разрозненные кучки воинов, представляли собой немалую силу.

Один из них выглянул из шатра, увидел озарявшее небо зарево горящих палаток и понял, что скоро огонь доберется и до них.

— Надо уходить, — настойчиво сказал он. — Необходимо найти наших лошадей.

Выйдя из шатра, французы поспешили по истоптанной траве туда, где должны были стоять их часовые, но тут о нагрудник одного из них звякнула вылетевшая из темноты стрела. Внезапно справа с громкими криками выскочили люди, и Карлу со своей свитой пришлось отступить налево и вверх по склону, к освещенной кострами ветряной мельнице. Еще более громкие крики возвестили о том, что беглецы обнаружены, и вверх по склону метнулись первые стрелы.

— Трубач! — выкрикнул Карл. — Труби семь раз! Семь раз!

Не имея возможности пробиться к лошадям, герцог и его люди были вынуждены встать спиной к истыканной десятками английских стрел мельнице. Еще одна стрела поразила ратника в грудь, пронзив кольчугу насквозь и пригвоздив его к доскам.

А потом громкий голос по-английски приказал лучникам прекратить стрельбу.

— Это их герцог! — гремело над рядами. — Сам герцог! Он нужен нам живым! Прекратить стрельбу! Опустить луки!

Услышав, что сам Карл Блуа загнан в угол, лучники взревели от восторга. Стрельба прекратилась, и окровавленные ратники герцога, оборонявшие холм, смогли перевести дух. Они устремили взоры вниз, туда, где за пределами света двух больших костров рыскали, словно волки, многочисленные темные фигуры.

— Трубач! — рявкнул Карл Блуа.

— Сейчас, ваша светлость, — отозвался трубач.

Оказалось, что мундштук его инструмента бог весть почему забит землей. Видимо, музыкант уронил его. Трубач прочистил серебряный загубник, поднес его ко рту, и в ночи прозвучал чистый, ясный и громкий звук. В конце концов, положение французов было не столь уж страшным: достаточно удержать мельницу до прибытия подмоги, и весь этот обнаглевший английский сброд будет сметен прямо в ад.

Труба пропела во второй раз.

Услышав это, Томас повернулся и заметил серебряную вспышку возле мельницы, а потом, когда трубач поднес инструмент ко рту в третий раз, и отблеск пламени на металлическом раструбе. Приказа прекратить стрельбу он не слышал, а потому натянул тетиву, поднял левую руку и выпустил стрелу. Пролетев над головами английских ратников, она поразила трубача в тот самый момент, когда он сделал глубокий вдох перед третьим сигналом. Увы, он повалился на землю, и набранный воздух с бульканьем вышел из его пронзенного легкого. Едва трубач упал, как темные фигуры, крадучись подобравшиеся к подножию холма, устремились вперед.

Три укрепленных лагеря так и не оказали Карлу никакой помощи. Там хорошо помнили строжайший приказ герцога, и поскольку труба пропела лишь дважды, ни один рыцарь не сдвинулся с места. Желающих оказаться обойденными при разделе земель и добычи не нашлось. Поэтому все оставались на месте, глядя на полыхавшие пожары и гадая, что же творится в большом восточном лагере.

В восточном лагере царил хаос. Эта битва напомнила Томасу штурм Кана: стихийный, случайный, беспорядочный и оттого еще более жестокий. Англичане и их союзники накануне сражения были крайне взвинчены, ожидая поражения, тогда как люди Карла предвкушали победу, но когда военная фортуна совершила резкий, неожиданный поворот, нервозность англичан обернулась бешеным, остервенелым, кровавым штурмом, а не ожидавшие дурного французы и бретонцы впали в панику.

Звон стали сделался громче, когда английские ратники схватились с людьми Карла, оборонявшими ветряную мельницу. Томас хотел уже присоединиться к этой схватке, но Робби неожиданно потянул его за рукав кольчуги:

— Гляди!

Шотландец указывал назад, в сторону горящих палаток. Робби увидел там трех всадников в черном, а с ними пешего доминиканца. Друзья поспешили к священнику в черно-белом одеянии, топча синюю и белую парусину поваленных палаток. Они промчались мимо упавшего штандарта, пробежали между двумя кострами, миновали открытое пространство, которое клубилось дымом и горящими обрывками ткани. Женщина в наполовину разорванном платье пронзительно вскрикнула и бросилась им наперерез, а за ней, разбрасывая пылающие обрывки парусины своими сапогами, гнался какой-то человек. Они ненадолго потеряли священника из виду, но потом Робби снова заметил черно-белое одеяние: доминиканец пытался сесть на неоседланную лошадь, которую держали для него люди в черном. Томас натянул лук, выпустил стрелу и увидел, как она по самые перья вошла в конскую грудь. Лошадь встала на дыбы, замолотила в воздухе копытами, и доминиканец повалился наземь. Воины в черном галопом умчались прочь, а брошенный на произвол судьбы священник обернулся и увидел своих преследователей. В тот же миг Томас узнал де Тайллебура, Божьего палача. С громким криком Томас снова натянул лук, но инквизитор бросился бежать к оставшимся палаткам, а в поле зрения лучника неожиданно оказался уже поднявший свое оружие генуэзский арбалетчик. Стрела вонзилась итальянцу в горло, обагрив кровью его красно-зеленую тунику. Послышался и тут же смолк женский крик. Робби, а за ним и Томас устремились в шатер, где скрылся де Тайллебур. Входной полог еще качался: Робби клинком отвел парусину в сторону и оказался внутри походной часовни.

Де Тайллебур стоял у алтаря с белым пасхальным покровом. На алтаре между колеблющими огоньками свечей высилось распятие. За стенами шатра царили смерть, хаос и ад, но здесь, в походной церкви, властвовало странное спокойствие.

— Ты мерзавец! — выкрикнул Томас, обнажив меч и наступая на инквизитора. — Ты проклятый вонючий кусок мерзкого доминиканского дерьма!

Возложив одну руку на алтарь, Бернар де Тайллебур поднял другую и сотворил крестное знамение.

— Dominus vobiscum, — произнес он глубоким, низким голосом.

Крыша палатки затрещала, вспоротая задевшей ее вскользь стрелой. Другая стрела влетела внутрь, пронзив парусиновый бок, и упала близ алтаря.

— Вексий с тобой? — требовательно вопросил Томас.

— Да благословит тебя Господь, — произнес де Тайллебур. Глаза его горели, голос звучал сурово и строго. Недрогнувшей рукой он осенил лучника крестом, но, когда Томас поднял меч, отступил назад.

— Вексий с тобой? — настаивал юноша.

— Ты его видишь? — вопросом на вопрос ответил доминиканец. Прищурившись, он оглядел часовню, а потом улыбнулся. — Нет, Томас, его здесь нет. Он скрылся в темноте. Ги Вексий ускакал за помощью, а меня ты убить не можешь.

— Интересно, почему? — возмутился Робби. — Тебя, сукина сына, убившего моего родного брата!

Де Тайллебур воззрился на шотландца. Он не узнал Дугласа, но видел, что тот в ярости, а потому спокойно, как и Томаса, благословил его.

— Ты не можешь убить меня, сын мой, — сказал он, сотворив крестное знамение, — потому что я священник. Я помазанник Божий, и если ты дерзнешь коснуться меня, твоя душа будет проклята на веки вечные.

В ответ Томас приставил меч к животу де Тайллебура, вынуждая священника попятиться, прижавшись спиной к алтарю. Снаружи донесся пронзительный крик, сменившийся рыданием. Громко всхлипывая, безутешно плакал ребенок. Где-то неистово залаяла собака. Свет горящих палаток ярко освещал парусиновые стены часовни.

— Ты негодяй, — заявил Томас, — и за все твои злодеяния я собираюсь тебя убить.

— Какие еще злодеяния? — вскричал де Тайллебур в неподдельном возмущении. — Я не творил никакого зла! Я не сделал ничего дурного!

Теперь он говорил по-французски:

— Твой кузен умолял избавить тебя от самого худшего, и я это сделал. Ги Вексий уверял, что рано или поздно ты встанешь на его сторону! Встанешь на сторону Грааля! Я поверил, что ты будешь служить Богу, и пощадил тебя, Томас. Я не тронул твои глаза! Я не выжег тебе очи!

— Я с удовольствием убью тебя, — сказал Томас, хотя, по правде говоря, от одной только мысли об убийстве священника ему становилось не по себе. Ведь Небеса следят за ним, и это прегрешение будет десницею ангела занесено в великую книгу огненными буквами.

— И Господь любит тебя, сын мой, — мягко продолжил де Тайллебур. — Господь любит тебя, ибо он испытывает страданиями тех, кого любит.

— Что он говорит? — вмешался Робби.

— Он говорит, что если мы убьем его, — пояснил Хук-тон, — то наши души будут прокляты.

— Пока другой священник не отпустит нам этот грех, — рассудительно заметил шотландец. — Нет такого греха на земле, который хоть какой-нибудь священник да не отпустит по сходной цене. Так что кончай болтать с этим ублюдком, пора его прикончить.

Он направился к де Тайллебуру с поднятым мечом, но Томас удержал его.

— Где книга моего отца? — спросил лучник священника.

— Она у твоего кузена, — ответил тот. — Клянусь, это правда.

— А где мой кузен?

— Сказано же тебе, он уехал за подмогой. И ты тоже должен уйти, Томас. Оставь меня, мне нужно помолиться.

Удивительно, но Томас едва было его не послушался. Однако он вспомнил, как бывал благодарен этому человеку, когда тот прекращал его мучения, и это воспоминание пронзило его таким стыдом, такой яростью, что он почти бессознательно взмахнул клинком, обрушив его на священника.

— Нет! — крикнул де Тайллебур. Он пытался закрыться от меча Томаса левой рукой, и лучник разрубил ее до кости.

— Да! — сказал в ответ Хуктон, и его вновь до самых краев переполнил жгучий гнев. Юноша рубанул снова, а Робби, стоявший рядом с ним, сделал колющий выпад. Томас замахнулся в третий раз, но его клинок застрял в крыше палатки.

— Ты не можешь убить меня! — вопил, шатаясь, де Тайллебур. — Я священник!

Последнее слово превратилось в настоящий вопль, и вопль этот еще звучал, когда Робби вонзил меч сэра Уильяма Дугласа ему в шею. Томас к тому времени уже высвободил свой клинок. Доминиканец, одеяние которого теперь окрасилось кровью, уставился на него с изумленным видом, а потом попытался что-то сказать, но не смог, и лишь кровь еще обильнее заструилась по его сутане. Инквизитор, все еще силясь что-то произнести, упал на колени, но тут Томас рубанул его по шее с другой стороны. Еще больше крови брызнуло фонтаном, пятная алым белый алтарный покров. Де Тайллебур снова поднял глаза, — на сей раз его взгляд выражал недоумение — и тут последний удар Робби прикончил доминиканца, вырвав кадык из его горла. Юноше пришлось отскочить назад, чтобы его не забрызгало кровью. Священник дернулся, и его сжавшаяся в агонии левая рука стянула с алтаря промокший от крови покров, смахнув свечи и распятие. Он захрипел, дернулся еще раз и затих.

— Ловко мы с ним расправились, — прозвучал голос Робби в темноте, воцарившейся, поскольку погасли все свечи. — Терпеть не могу святош. Мне всегда хотелось кого-нибудь из них прикончить.

— А у меня друг был священником, — откликнулся Томас, перекрестившись, — но его убили — то ли мой кузен, то ли этот ублюдок.

Он пнул мертвое тело де Тайллебура, а потом наклонился и вытер кровь с клинка каймой доминиканского одеяния.

— Мой отец считает, что в аду не протолкнуться от священников, — заявил Робби, направляясь к выходу из палатки.

— Значит, сегодня там стало на одного больше, — отозвался Томас.

Он поднял лук, и они с Робби снова вышли наружу, где все еще звучали вопли и прочерчивали ночь стрелы. Палаток и бараков теперь полыхало так много, что было светло как днем, и в этом ярком свете Томас увидел арбалетчика, припавшего на колено между двумя испуганными, силившимися сорваться с привязи лошадьми. Арбалет был нацелен вверх, на холм, где дралось множество англичан. Томас наложил стрелу, прицелился арбалетчику в хребет, и лишь в самый последний момент, когда уже собирался спустить тетиву, торопливо отдернул руку, узнав бело-голубой волнистый узор. Его стрела угодила в арбалет, выбив его из рук Жанетты.

— Тебя убьют! — сердито крикнул он.

— Но там Карл Блуа! — откликнулась она столь же сердито, указав наверх.

— Арбалеты здесь есть только у врага, — заметил Томас. — Хочешь, чтобы тебя пристрелил какой-нибудь лучник?

Он схватил арбалет и зашвырнул его в темноту.

— Какого черта ты вообще здесь делаешь?

— Я хочу убить герцога! — выкрикнула Жанетта, снова указывая вверх, где шла яростная схватка. У Блуа осталось всего восемь рыцарей, почти все раненые. Однако несмотря на это, французы дрались неистово.

Томас повел Жанетту вверх по склону и успел как раз вовремя. Рослый английский ратник замахнулся на Карла, но тот принял удар на свой щит и ответным выпадом из-под обода нанес англичанину укол в бедро. Другой воин, рванувшись в атаку, получил удар топором, но третий оттащил одного из вассалов Карла от мельницы и рубанул его по шлему. Похоже, десятка два англичан пытались добраться до Карла, напирая на его защитников, делая выпады мечами и размахивая огромными боевыми топорами.

— А ну-ка отойдите от него! — прогромыхал властный голос. — Освободите ему место! Назад! Назад! Пусть герцог сдастся!

Нападавшие нехотя подались назад. Забрало Карла было поднято, а бледное лицо, как и его клинок, измазано в крови. Рядом с ним на коленях стоял священник.

— Сдавайся! — крикнул кто-то герцогу по-английски, но он, как видно, понял, ибо отрицательно покачал головой. Однако когда Томас наложил стрелу, натянул тетиву и прицелился Карлу в лицо, тот заколебался.

— Сдавайся! — выкрикнул другой голос.

— Я отдам меч только благородному человеку, — заявил Карл по-французски.

— Эй, есть здесь кто благородный? — обратился Томас к окружающим — сперва по-английски, а потом по-французски. Один из оставшихся ратников Блуа медленно повалился на колени, а затем, загремев доспехами, перевернулся на живот.

Из рядов англичан выступил рыцарь. То был бретонец, один из помощников Тотсгема, и когда он, человек благородного происхождения, назвал герцогу свое имя и протянул руку, Карл Блуа, племянник короля Франции и претендент на герцогство Бретань, сделал неловкий шаг вперед и протянул свой меч. Ликующие возгласы вознеслись к небу, и люди расступились, чтобы дать пройти герцогу и его пленителю. Карл ожидал, что ему вернут меч, и был удивлен, когда бретонец этого не сделал. С наигранным безразличием пленный герцог двинулся вниз по склону, стараясь не обращать внимания на торжествующих англичан, но неожиданно остановился, ибо путь ему преградила темноволосая женщина.

Это была Жанетта.

— Помнишь меня? — спросила она.

Карл в изумлении воззрился на нее и, узнав цвета на тунике, отпрянул, как от удара. Ярость во взгляде графини заставила его вздрогнуть. Он промолчал.

Жанетта улыбнулась.

— Насильник, — сказала она и плюнула сквозь его открытое забрало.

Герцог отдернул голову, но слишком поздно, и Жанетта наградила его вторым плевком. Она явно хотела вывести Карла из себя и спровоцировать на удар, но он сдержался. И получил третий плевок в физиономию.

— Ver, — с презрением произнесла Жанетта и под общий смех пошла прочь.

— Что такое «ver»? — осведомился Робби.

— Червяк, — пояснил Томас и улыбнулся Жанетте: — Молодец, миледи.

— Я хотела дать Карлу пинка по его поганым яйцам, да вовремя вспомнила, что на нем доспехи.

Томас засмеялся, а потом отступил в сторону, поскольку Ричард Тотсгем приказал полудюжине ратников сопроводить герцога в Ла-Рош-Дерьен. Хотя он и не смог взять в плен короля Франции, мало кому удавалось заполучить такого пленника, как этот. Провожая взглядом Карла Блуа, Томас подумал, что герцогу предстоит разделить английский плен с королем Шотландии. А чтобы вернуть свободу, обоим придется собрать целое состояние.

— Это еще не конец! — крикнул Тотсгем, остановив толпу, со смехом и оскорблениями следовавшую за пленным герцогом. — Дело не закончено! Завершим его!

— Лошади! — вспомнил сэр Томас Дэгворт. — Заберите их лошадей!

Сражение с Карлом Блуа было выиграно, но действительно, это еще был не конец. Наступление из города, внезапное и сокрушительное, как буря смело тщательно выстроенную герцогом боевую линию, но теперь его люди разбились на мелкие, разрозненные кучки. Многие из них уже полегли, однако некоторые бежали, норовя укрыться во тьме.

— Лучники! — раздался крик. — Лучники, ко мне!

Десятки лучников устремились к задней линии укреплений, откуда бретонцы и французы пытались добраться до ближнего лагеря. Стрелы безжалостно разили их на бегу.

— Выгоните их! Выгоните наружу! — крикнул Тотсгем, и тут беспорядочный разгром приобрел некоторое подобие осмысленности: гарнизон, горожане и уцелевшие бойцы принялись зачищать горящий лагерь от уцелевших и прятавшихся врагов. Их выгоняли на открытое пространство, под прицел лучников. Дело продвигалось медленно, но не потому, что англичане наталкивались на сильное сопротивление, просто они тщательно обшаривали палатки и бараки в поисках чего-либо ценного. Женщин и детей вытащили на лунный свет, а мужчин по большей части поубивали. В суматохе и горячке прикончили знатных сеньоров, за которых можно было бы собрать огромный выкуп. Был изрублен виконт Роган, пали Шатобриан, Диан и Редон.

На востоке забрезжил серый свет: приближалось утро.

— А оттуда их тоже надо выкурить?

Ричард Тотсгем нашел наконец сэра Томаса Дэгворта. Теперь эти двое стояли на земляном валу и смотрели на южное вражеское укрепление.

— Нельзя ведь позволить им сидеть там и дальше, — отозвался сэр Томас. Потом он протянул другу руку. — Спасибо, Дик.

— За что? Я просто делал свое дело. Давай-ка доведем начатое до конца. Повыковыриваем сукиных детей из-за остальных загородок, а?

Английская труба протрубила сбор.

* * *

Карл Блуа сказал своим людям, что лучник не может застрелить человека, которого не видит, и это было чистейшей правдой, но бойцы из южного, второго по величине лагеря армии герцога чуть ли не поголовно высыпали на свой наружный земляной вал, силясь разглядеть, что же происходит в восточном лагере у ветряной мельницы. Они развели костры для того, чтобы поддержать арбалетчиков, но когда оказались на лишенной частокола земляной насыпи, эти огни высветили их самих. Стреляя по таким хорошо освещенным, заметным целям, лучники просто не могли промахнуться. Англичане начали стрельбу, когда находились на расчищенной местности между лагерями, в тени, падавшей от длинных земляных валов, и их стрелы замелькали в ночи, сбивая с валов растерянных французов и бретонцев. Арбалетчики пытались отстреливаться, но они являлись самыми легкими мишенями, потому что мало кто из них был в кольчуге. Ну а когда через хлипкие оборонительные сооружения с ревом перевалили английские ратники, в южном лагере тоже началась бойня. Горожане, охочие до грабежа, последовали за наступавшими, и лучники, увидев, что земляные валы остались без защитников, и не желая упустить свое, побежали следом.

Томас задержался на земляном валу, чтобы выпустить дюжину стрел в охваченного паникой врага. Блуа разбил свой лагерь на том самом месте, где в прошлом году располагался осадный лагерь англичан. Хуктон потерял из виду мессира Гийома, а Жанетта, хоть ей и велено было вернуться в город, оставалась рядом с ним, вооружившись вместо арбалета мечом, взятым у убитого бретонца.

— Осы! — крикнула она, указывая на дюжину ратников в черно-желтых цветах Ронселета.

На этом участке враг почти не оказывал сопротивления. Люди в лагере не знали о беде, приключившейся с Карлом, и внезапное нападение из темноты застигло их врасплох, совершенно неподготовленными. Уцелевшие арбалетчики в панике откатились к палаткам, но англичане, уже усвоив этот прием, стали хватать горящие головни и одну за другой поджигать ярко разгоравшиеся в рассветной мгле парусиновые крыши. Английские и валлийские лучники повесили свои луки за спины и взялись за мечи и булавы. Люди почуяли возможность поживиться, и здесь тоже началась резня. Некоторые французы и бретонцы в общей сумятице и неразберихе успели добежать до своих лошадей, вскочили на них и поскакали на восток, где над горизонтом уже пробивалось подкрашенное багрянцем огней сероватое свечение.

Томас и Робби устремились туда, где люди в черно-желтых туниках Ронселета пытались занять позицию рядом с камнеметной машиной, на раме которой было накорябано: «Праща». Лучники обошли их с флангов, и хотели было бежать, но в общей неразберихе не знали куда. Двое из них наткнулись на Томаса, и он рубанул одного мечом, в то время как Робби оглушил другого мощным ударом по шлему. Потом нахлынувшие лучники смели «ос» в сторону. Томас вложил влажный от крови меч в ножны, снял свой лук и вбежал в большой, еще не тронутый огнем шатер, перед которым на высоком шесте реяло черно-желтое знамя. Внутри сам Ронселет и его оруженосец спешно набивали кожаные мешочки монетами из стоявшего рядом с кроватью открытого сундука. Когда Томас и Робби вошли, оба обернулись, и, пока лучник натягивал тетиву, Ронселет успел схватить с кровати меч. Оруженосец прыгнул на Робби, но Томас выпустил стрелу, и француз дернулся назад, словно пес на привязи, а кровь из раны у него на лбу обрызгала крышу палатки. Дернувшись еще несколько раз, оруженосец затих. Когда лучник наложил вторую стрелу и натянул тетиву, Ронселет с мечом в руке по-прежнему стоял от него в трех шагах.

— Ну, милорд, — сказал Томас, — сейчас я отправлю тебя прямиком к дьяволу.

Сеньор Ронселет с виду был настоящий боец: короткие жесткие волосы, перебитый нос и частично выбитые зубы, однако сейчас воинственного пыла в этом забияке сильно поубавилось. Он слышал вокруг звуки, явно свидетельствовавшие о поражении, чуял запах паленой плоти людей, угодивших в западню среди горящих палаток, и, главное, видел нацеленную ему прямо в лицо стрелу Томаса. А потому Ронселет просто протянул меч Робби, выражая готовность сдаться.

— Надеюсь, ты дворянин? — спросил он у шотландца.

Хуктона Ронселет не узнал, да к тому же он считал, что лучник может быть только простолюдином.

Робби не понял заданного по-французски вопроса, и за него, слегка преувеличив социальный статус друга, ответил Томас:

— Он шотландский лорд.

— Тогда я сдаюсь ему, — сердито сказал Ронселет и бросил меч к ногам Дугласа.

— Ну и дела! — удивился Робби, не понявший из этого диалога ни слова. — Быстро же он напугался!

Томас мягко ослабил тетиву лука и поднял скрюченные пальцы правой руки.

— Ты правильно сделал, что сдался, — сказал он Ронселету. — Помнишь, как ты хотел их мне отрубить?

Он не удержался от улыбки, увидев, как на лице узнавшего его пленника отразился неприкрытый страх.

— Жанетта! — позвал Томас, одержавший маленькую победу. — Иди-ка сюда!

Жанетта вошла, а вместе с ней, откинув полог палатки, ввалился Уилл Скит. Только его еще не хватало!

— Какого черта ты тут делаешь? — сердито спросил Хуктон.

— Ты ведь не станешь удерживать старого друга от заварушки, правда, Том? — спросил Скит с ухмылкой, и Томас подумал, что в этом весь Уилли.

— Старый дурак, вот ты кто, — проворчал лучник, а потом поднял меч Ронселета и отдал его Жанетте. — Это наш пленник, — пояснил он, — в том числе и твой.

— Наш? — Графиня явно была озадачена.

— Это сеньор Ронселет, — сказал Хуктон, снова не удержавшись от улыбки, — и у меня нет сомнений, что мы выжмем из него приличный выкуп. Причем помимо того золота, — он указал открытый сундук, — которое мы и так уже нашли.

Жанетта уставилась на Ронселета и только тут поняла, что если сеньор Ронселет ее пленник, то ей скоро вернут сына. Она неожиданно рассмеялась, а потом бросилась Томасу на шею и расцеловала его.

— Вижу, Томас, ты все-таки держишь свое слово.

— Только стереги его хорошенько, — отозвался лучник, — потому что выкуп за него сделает всех нас богатыми. Робби, тебя, меня и Уилла. Мы все разбогатеем. — Он ухмыльнулся Скиту. — Ты останешься с ней, Уилл? Приглядишь за Ронселетом, ладно?

— Можешь не сомневаться, — заверил его друг.

— А кто она такая? — спросил у Томаса Ронселет.

— Графиня Арморика, — ответила за него Жанетта и снова рассмеялась, увидев потрясение на лице пленника.

— Отведите Ронселета в город, — велел им Томас. Он вынырнул из палатки и остановил двоих горожан, рыскавших в поисках поживы.

— Эй вы, двое! — крикнул он им не терпящим возражения тоном. — Поможете стеречь моего пленника. Отведите его в город и будете щедро вознаграждены. Но смотрите, стерегите его хорошенько.

И с этими словами Томас подтолкнул обоих в палатку, рассудив, что, находясь под присмотром Жанетты, Скита и еще двоих горожан, Ронселет вряд ли сможет дать деру.

— Отведешь его в свой старый дом, — сказал он напоследок Жанетте.

— Куда-куда? — удивленно переспросила она.

— Тебе ведь так хотелось сегодня кого-нибудь убить, — ответил Томас. — С Карлом Блуа не вышло, но зато есть возможность прихлопнуть Бела!

Он рассмеялся, увидев выражение ее лица, а потом они с Робби захлопнули крышку сундука и забросали его сверху одеялами. Друзья надеялись, что никто пока не обнаружит их сокровище, и вернулись туда, где еще продолжались столкновения.

Повсюду, где кипела битва, Томас примечал воинов в черном без каких-либо отличительных знаков. Ги Вексий должен был находиться где-то рядом, но пока на глаза не попадался. Теперь самые громкие крики и лязг клинков доносились с южной оконечности лагеря, и друзья побежали на этот шум. И правильно сделали: оказалось, что там с парой десятков английских ратников ожесточенно бьются всадники в черном.

— Вексий! — выкрикнул Томас. — Вексий!

— Это он? — спросил Робби.

— Это его люди.

Хуктон догадывался, что его кузен прискакал сюда из восточного лагеря за подмогой для Карла, но опоздал. Теперь его люди сформировали арьергард и дрались, прикрывая отступавших французов.

— Где он? — выкрикнул Робби.

Но Томас нигде не видел своего кузена.

— Вексий! Вексий! — снова и снова кричал он, пока не узрел закованного в броню всадника на вороном коне, с поднятым забралом и черным, без гербов и девизов, щитом. То был его кузен — Арлекин, граф Астарак, Заметив Хуктона, он насмешливо отсалютовал ему мечом. Томас схватился за лук, но Ги предусмотрительно свернул в сторону, а его всадники тут же образовали плотное кольцо, защищая командира.

— Вексий! — заорал Томас, направляясь к кузену.

Робби что-то кричал, пытаясь остеречь друга, но Хуктон ловко увернулся от меча одного всадника и в последний момент отскочил с дороги другого, так что его обдало запахом конского пота.

— Вексий! — ревел лучник.

И тут он снова увидел Арлекина, развернувшего коня ему навстречу. Томас натянул тетиву, но Ги поднял руку, показывая, что вложил свой меч в ножны, и этот жест заставил лучника опустить оружие.

Ги Вексий, чье поднятое забрало открывало красивое, освещенное огнями костров лицо, улыбнулся.

— Книга у меня, Томас.

Томас промолчал, лишь снова поднял черный лук.

Ги Вексий укоризненно покачал головой.

— Ну что ты, кузен. Присоединяйся лучше ко мне.

— В аду, сукин сын! — ответил Томас.

Наконец-то перед ним был человек, убивший его отца, убивший Элеонору, убивший брата Хобба!

Хуктон прицелился, и тут Вексий слегка подался вперед и маленьким ножом, спрятанным до сих пор в левой руке, которой он держал щит, чуть ли не небрежно полоснул по тетиве. Лук в руке Томаса дернулся, и стрела отлетела в сторону, не причинив никому вреда. Все произошло так быстро, что юноша даже не успел отреагировать.

— Когда-нибудь, в один прекрасный день, ты присоединишься ко мне, Томас, — сказал Вексий, но тут увидел, что он и его люди привлекли внимание группы английских лучников. Он повернул коня, выкрикнул короткий приказ, и всадники в черном поскакали прочь.

— Иисус! — воскликнул раздосадованный Томас.

— Calix meus inebrians! — выкрикнул напоследок Ги Вексий и затерялся среди всадников, галопом скачущих на юг. Следом полетели английские стрелы, но Вексия не задела ни одна.

— Сукин сын! — выругался Робби вслед удалявшемуся всаднику.

Со стороны горящих палаток донеся женский крик.

— Что он тебе сказал? — поинтересовался Дуглас.

— Звал меня в свою компанию, приглашал присоединиться к нему, — с горечью ответил Томас. Он выбросил испорченную тетиву и взял запасную, хранившуюся в шлеме. Непослушные пальцы соскальзывали, но со второй попытки ее все-таки удалось натянуть. — А еще он сказал, что книга у него.

— Ага! Ну и много ли, черт возьми, ему будет от этого проку? — ехидно проворчал Робби.

Бой затих, и шотландец, опустившись на колени, принялся обшаривать одетый в черное труп в поисках монет. Сэр Томас Дэгворт созывал своих людей к западной оконечности лагеря, чтобы штурмовать следующий. Правда, там многие воины уже сообразили, что битва проиграна, и спасались бегством. А из Ла-Рош-Дерьена, куда ввели пленного Карла Блуа, доносился торжественный звон церковных колоколов.

Томас смотрел вслед кузену. Ему было стыдно, потому что в глубине души, где-то совсем-совсем глубоко, он чувствовал предательское искушение принять это предложение. Присоединиться к своему кузену, вернуться в семью, искать Грааль и завладеть драгоценной реликвией. Стыд был жгучим: нечто подобное он испытывал, когда чувствовал благодарность к де Тайллебуру за прекращение пыток.

— Ублюдок! — заорал он в бессильном гневе. — Ублюдок!

— Ублюдок! — На голос Томаса неожиданно наложился голос мессира Гийома, который в сопровождении обоих своих бойцов вел, подталкивая рукоятью меча в спину, пленника. — Ублюдок! — снова проревел мессир Гийом, и тут он увидел Томаса.

— Томас, это же Кутанс! Граф де Кутанс! — Он сдернул с пленного шлем. — Только полюбуйся на этого сукина сына!

Граф де Кутанс оказался меланхоличного вида мужчиной с лысой, словно яйцо, головой, изо всех сил старавшимся сохранить внешнее достоинство. Мессир Гийом ткнул его снова.

— Помяни мое слово, Томас, жене и дочерям этого ублюдка придется стать шлюхами, чтобы собрать за него выкуп. Им придется трахаться с каждым встречным по всей Нормандии, только бы наскрести деньжат и вызволить этого безмозглого сукина сына.

Графу достался еще тычок.

— Уж я выжму из тебя все до капельки, будь уверен, паршивец! — ревел мессир Гийом, уводя пленника дальше.

Снова раздался пронзительный женский крик.

В ту ночь такие крики раздавались повсюду, но что-то заставило Томаса насторожиться. А когда крик прозвучал в третий раз, он побежал на звук, громко окликнув Робби. Разбрасывая сапогами уголья, юноша пробежал по остаткам горящей палатки, обогнул дымящуюся жаровню, чуть не споткнулся о раненого, которого рвало в перевернутый шлем, и помчался по проулку между мастерскими оружейников. Там на траве валялись наковальни, мехи, молоты, клещи и бочонки, полные заклепок и кольчужных колец. Путь ему, пошатываясь, преградил какой-то человек в кузнечном фартуке, с кровоточащей раной на голове. Томас оттолкнул его в сторону и устремился к черно-желтому штандарту, по-прежнему реявшему у горящей палатки лорда Ронселета.

— Жанетта! — крикнул он. — Ты здесь?

Оказывается, графиню захватили в плен. Здоровенный детина прижал ее спиной к вороту осадной машины, стоявшей за палаткой Ронселета. Услышав крики Томаса, он оглянулся со злорадной ухмылкой. Это был Попрошайка, великан с дремучей бородой и гнилыми зубами. Жанетта попыталась вырваться, и он встряхнул ее, как мешок.

— Держи ее, Попрошайка! — крикнул сэр Джеффри Карр. — Держи эту суку крепче!

— Милашка никуда не денется, — ответил Попрошайка. — Куда ей деться, крошке? — Он попытался стащить с женщины кольчугу, но она оказалась слишком тяжелой и громоздкой, да к тому же Жанетта яростно отбивалась.

Безоружный Ронселет сидел на раме «Пращи». На лице его красовалась красная отметина, след недавнего удара, а над ним со своими пятью ратниками стоял сэр Джеффри Карр.

— Это мой пленник, — заявил Пугало, с вызовом глядя на Томаса.

— Неправда, — возразил Томас, — это мы его захватили.

— Послушай, малый, — сказал Пугало все еще заплетающимся от выпивки языком. — Я рыцарь, а ты дерьмо. Ты меня понял? — Слегка пошатнувшись, он сделал шаг к Томасу. — Я рыцарь, — прорычал он снова, уже громче, — а ты никто, пустое место!

Его багровая, ярко освещенная огнем физиономия скривилась в презрительной усмешке.

— Пустое место! — проорал Пугало еще раз и обернулся убедиться, что его люди надежно стерегут Ронселета.

Такой богатый пленник мог разрешить все проблемы сэра Джеффри, и тот был исполнен решимости удержать француза для себя и получить с него выкуп.

— Красотка не может взять пленника себе, — заявил он, указав мечом на Жанетту, — потому что у нее сиськи, а ты не можешь взять его потому, что ты дерьмо. А я рыцарь! Рыцарь!

Он просто выплюнул это слово на Томаса, и тот, не желая сносить оскорбления, натянул лук. Новая тетива оказалась слегка длинновата и из-за этого была недостаточно упругой, но лучник рассудил, что с такого расстояния он не промахнется.

— Попрошайка! — крикнул Пугало. — Если он выстрелит, убей эту суку!

— Убью милашку, — прогудел Попрошайка.

Он поглаживал кольчугу на груди Жанетты, и у него из рта, смачивая бороду, текла слюна. Пленница продолжала отбиваться, но верзила так сильно прижал ее к лебедке, что полностью лишил свободы движений.

Томас держал свой лук наготове. Он приметил, что длинное плечо требюшета подтянуто к земле, но механиков, должно быть, спугнули раньше, чем они успели зарядить машину, ибо кожная петля была пустой. Справа высилась куча камней, возле которой глаз Томаса отметил какое-то движение. Лучник покосился в ту сторону. Человек, опиравшийся о камни, пытался встать, но не мог. Лицо его было в крови.

— Уилл? — позвал Хуктон.

— Том! — Уилл Скит снова попытался выпрямиться. — Это ты, Том?

— Что случилось? Как они на вас напали?

— Я уже не тот, что прежде, — со вздохом ответил Скит.

Два горожанина, которые помогали стеречь пленного Ронселета, теперь лежали мертвыми у ног Скита, да и сам он, похоже, умирал. Лицо старого воина побледнело, он был слаб, и каждый вздох давался бедняге с трудом. В глазах его стояли слезы.

— Я пытался драться, — с горечью проговорил сэр Уильям. — Правда пытался, но я уже не тот, что прежде.

— Кто напал на вас? — спросил Томас, но у Скита, по-видимому, не было сил ответить.

— Уилл пытался защитить меня, — пояснила Жанетта и вскрикнула, когда Попрошайка, сильно тряхнув молодую женщину, завалил ее на лебедку и задрал подол ее кольчужной рубашки. Великан при этом возбужденно гоготал, а сэр Джеффри злобно орал.

— Что, сукин сын, с Дугласами связался?

Томас отпустил тетиву. Вообще-то ее сначала следовало бы пристрелять, но сейчас времени на такие тонкости не было. Стрела прошила спутанную бородищу Попрошайки и впилась в его горло. Широкий наконечник стрелы воткнулся в его глотку аккуратно, как нож мясника, и Жанетта вскрикнула, когда кровь брызнула ей на лицо и тунику. Пугало с яростным ревом бросился на Томаса, который, ткнув его роговым навершием лука в багровую физиономию, отбросил лук и схватился за меч. Подоспевший Робби проскочил мимо лучника и сделал выпад дядюшкиным мечом, целя в живот. Однако сэр Джеффри, даже пьяный, оказался настолько ловок, что ухитрился отбить удар и нанести ответный.

Двое его ратников (остальные стерегли пленника) уже спешили на выручку.

Завидев приближение противников, Томас свернул налево с таким расчетом, чтобы между ним и черным топором сэра Джеффри оказалась рама осадной машины, но Пугало почти отрезал ему путь. Лучник изо всех сил рубанул противника только что выхваченным мечом, но тот ловко парировал удар. Клинки зазвенели с такой силой, что у Томаса онемела рука. Пугало качнуло, но он тут же восстановил равновесие и ринулся вперед, обрушив на лучника град ударов. При всей своей молодости и силе Томас не слишком хорошо владел мечом и с трудом отбивался от наседавшего врага. Робби не мог прийти ему на помощь, потому что сам сражался с двумя ратниками сэра Джеффри.

И тут внезапно что-то громыхнуло так, будто разверзлись врата ада. Земля содрогнулась, и Пугало издал дикий, полный ужаса и муки вопль.

Оказывается, пока шла схватка, Жанетта дернула за рычаг требюшета и освободила его притянутое к земле метательное плечо. Десятитонный противовес с громовым ударом рухнул на землю, а толстый металлический штырь, удерживавший пращу, взлетел вверх прямо между ногами сэра Джеффри, разодрав того от промежности до живота. Наверное, Пугало зашвырнуло бы чуть ли не до самого города, но штырь засел в его внутренностях, и он повис на верхнем конце длинного бруса, корчась и извиваясь в агонии.

Его ратники, увидев, что их господин умирает, попятились, ибо вовсе не собирались драться за человека, который все равно им уже не заплатит. Робби, разинув рот, смотрел вверх, на извивавшегося в муках Пугало. Каким-то образом умирающему удалось сорваться со здоровенного железного шкворня, и он с вывалившимися кишками, разбрызгивая кровь, упал наземь. При этом он так сильно стукнулся, что его тело отскочило от земли обратно, однако Пугало был еще жив. Глаза его выкатились, а рот исказился в надсадном крике.

— Проклятый Дуглас, — ухитрился прохрипеть он, прежде чем Робби подошел к нему, поднял дядюшкин меч и вонзил его Пугалу прямо между глаз.

Ронселет в изумлении наблюдал за происходящим. Жанетта приставила меч к щеке пленного, чтобы тот не вздумал сбежать, но он тупо покачал головой, показывая, что не имеет ни малейшего намерения рисковать своей жизнью среди пьяных, возбужденных, неистовых англичан, явившихся из ночи и разгромивших величайшую армию, которую когда-либо удавалось собрать герцогству Бретани.

Томас подошел к сэру Уильяму Скиту, но его старый друг был мертв. Раненный в шею, он истек кровью и умер на груде камней. Вид у старого воина был необычайно умиротворенный. Первый луч нового дня, пробившись из мрака, осветил яркую кровь на верхушке «Пращи» как раз в тот миг, когда Томас закрыл глаза своему наставнику.

— Кто убил Уилла Скита? — требовательно спросил Томас у людей сэра Джеффри, и молодой Дикон указал на кровавое месиво, в которое превратился Пугало.

Лучник внимательно осмотрел выбоины на своем клинке. Нужно обязательно научиться как следует драться на мечах, а то не ровен час кто-нибудь зарубит.

— Эй вы, чего уставились? — крикнул он людям сэра Джеффри. — Марш штурмовать следующий лагерь. Живо!

Ратники послушно побежали на запад.

Томас указал мечом на Ронселета.

— Отведи его в город, — сказал он Робби, — и не спускай с него глаз.

— А ты? — спросил Дуглас.

— Я должен похоронить Уилла, — ответил Томас. — Он был мне другом.

Вообще-то друга следовало оплакать, однако слез у Хуктона не было. Во всяком случае, сейчас.

— Теперь ты можешь отправляться домой, Робби.

— Почему? — удивился шотландец.

— Де Тайллебур мертв. Выкуп для лорда Аутуэйта ты получишь с Ронселета. Так что самое время тебе сейчас отправиться домой, в Эскдейл. Вернуться, чтобы убивать англичан.

Дуглас покачал головой.

— Ги Вексий еще жив.

— Он мой.

— И мой тоже, — возразил Робби. — Ты забыл, что он убил моего брата? Я останусь, пока не отомщу. Я убью Вексия.

— Если ты вообще сможешь его найти, — тихонько заметила Жанетта.

При солнечном свете было видно, как догорают лагеря герцога, отбрасывая на землю длинные тени. Остатки армии Карла, бросив свои земляные укрепления, бежали к Рену. Великая армия, недавно явившаяся в город во всей своей силе и великолепии, потерпела сокрушительное, бесславное поражение.

Среди инструментов, брошенных в бараках механиков, Томас нашел кирку, мотыгу и лопату. Он вырыл рядом с осадной машиной могилу, опустил тело Скита во влажную почву и хотел было прочесть молитву, но, как назло, все они вылетели у него из головы. Потом он вспомнил языческий обычай платить перевозчику в царство мертвых, пошел в палатку Ронселета, стянул с сундука обгоревшую парусину, взял золотую монету и вернулся к могиле.

Юноша спрыгнул вниз и, оказавшись рядом с другом, положил ему монету под язык. Обнаружив золото, лодочник обязательно сообразит, что Уилл Скит — не простой человек.

— Благослови тебя Господь, мой верный друг! — сказал Томас, а потом выбрался из могилы и засыпал ее, хотя то и дело останавливался, словно надеясь, что Уилл откроет глаза. Чего, разумеется, не произошло. Лишь когда комья земли стали падать на бледное лицо Скита, Томас наконец заплакал.

К тому времени, когда он закончил, солнце уже поднялось высоко и женщины с детьми валом валили из города на место недавнего побоища, в надежде поживиться тем, что проглядели солдаты. Высоко в небе парила пустельга. Томас сел на сундук с монетами и стал поджидать Робби.

Он решил, что отправится на юг, в Астарак. Он отправится туда, найдет книгу своего отца и раскроет его тайну. Колокола Ла-Рош-Дерьена радостным звоном восславляли победу, великую победу, а лучник Томас из Хуктона сидел рядом со свежей могилой, среди мертвецов, и понимал, что не обретет покоя, пока не найдет того, что было бременем его отца.

Calix meus inebrians. Transfer calicem istem a me. Ego enim eram pincerna regis.

По доброй ли воле, нет ли, но теперь Томас стал хранителем чаши царя, и путь его лежал на юг.

Историческая справка

Роман начинается с битвы при Невилл-Кроссе. Название это происходит от каменного креста, который лорд Невилл воздвиг в ознаменование победы, хотя, возможно, его мемориал лишь заменил другой крест, высившийся там же ранее. Битва, в которой многочисленная шотландская армия сражалась против ополчения, наспех собранного архиепископом Йоркским и лордами северных пограничных территорий, обернулась для шотландцев настоящей катастрофой. Их король, Давид Второй Брюс, был захвачен в плен, причем именно так, как это описано в романе, угодив в ловушку под мостом. Ему удалось выбить своему пленителю несколько зубов, но это едва ли могло послужить достаточным утешением. Долгое время пленный монарх провел в замке Бамбург, залечивая рану на лице, а потом его перевезли в Лондон, где поместили в Тауэр вместе с большинством остальных пленных шотландских аристократов, в числе которых был и сэр Уильям Дуглас, рыцарь из Лиддесдейла. Двое шотландских лордов, ранее принесшие вассальную присягу Эдуарду Английскому, были обезглавлены. После этого их четвертовали и возили по всему королевству, выставляя на всеобщее обозрение — в назидание и предостережение всякому, кто помыслит об измене. Позднее в том же году в лондонском Тауэре к Давиду Шотландскому присоединился еще и Карл Блуа, племянник французского короля и претендент на корону герцога Бретани. То была замечательная добыча, но уже в следующем десятилетии улов англичан пополнился еще и самим королем Франции.

Шотландцы вторглись в Англию по просьбе своих союзников французов, и вполне вероятно, что Давид Второй действительно верил, что вся английская армия находилась тогда на севере Франции. Однако Эдуард Английский предвидел возможность такого поворота событий, и некоторым лордам, чьи владения лежали у северной границы, было приказано остаться дома, чтобы быть готовыми защитить страну в случае шотландского вторжения. Костяк их армии, разумеется, составляли лучники, а XIV век вообще был веком величайшего рассвета английского (и, пусть и в несколько меньшей степени, валлийского) искусства стрельбы из лука. Типичным английским оружием был длинный лук (хотя военные историки ввели это название в обиход гораздо позднее), то есть тисовый лук длиной самое меньшее в шесть футов и с силой натяжения более ста фунтов. Стоит отметить, что это вдвое превосходит силу натяжения современных спортивных луков, используемых на соревнованиях. Каким образом не столь уж многонаселенная Англия могла выставлять целые отряды смертоносных лучников, ставших истинными королями на полях сражений тогдашней Европы, остается загадкой. Однако автор романа полагает, что это можно объяснить тем, что стрельба из длинного лука являлась подлинно народным увлечением, которому с воодушевлением предавались во всех английских деревеньках. Правда, в конце концов были приняты законы, превращающие забаву в обязанность, ибо энтузиазм потихоньку угасал. Что и понятно, ибо боевой лук представлял собой оружие, невероятно трудное в обращении и требующее недюжинной силы. Французы, пытавшиеся перенять это оружие у англичан, так и не добились сколь бы то ни было заметного успеха. Их ближайшие соседи шотландцы были хорошо знакомы с возможностями английских лучников и усвоили привычку никогда не атаковать пеший строй англичан верхом. Так или иначе, но длинный тисовый лук оставался вне конкуренции до тех пор, пока не появилось огнестрельное оружие.

Особую важность в ту пору имел захват пленных. Влиятельный феодал вроде сэра Уильяма Дугласа мог быть освобожден только при условии выплаты огромного выкупа, хотя как раз сэра Уильяма отпустили под честное слово, чтобы он собрал у себя на родине выкуп для шотландского короля. Его миссия не увенчалась успехом, но верный своему слову рыцарь вернулся в лондонский Тауэр. За королей и принцев, таких как Давид Шотландский или Карл Блуа, требовали огромные суммы, но сбор которых могли уйти годы. В случае с Давидом выкуп составил 66 000 фунтов, сумма, которую нужно умножить как минимум на сто, чтобы получить приблизительную оценку его современной стоимости. Шотландцам позволили расплачиваться в десять приемов, однако двадцать шотландских аристократов все это время держали в заложниках. Давид Брюс получил свободу лишь в 1357 году. К тому времени он, по иронии судьбы, полностью разочаровался во французах, и все его симпатии были на стороне англичан.

Сэр Томас Дэгворт был официальным пленителем Карла Блуа и впоследствии продал его Эдуарду Третьему за гораздо меньшую сумму, всего 3500 фунтов. Однако он не прогадал: гораздо лучше сразу получить эти деньги на руки, чем ждать, пока во Франции и Бретани соберут больший выкуп. Шотландского короля взял в плен англичанин по имени Джон Купленд, который также продал своего пленника Эдуарду Английскому, но не за деньги, а рыцарство и землю.

Поражение герцога Блуа у Ла-Рош-Дерьена было одной из величайших, но так и не воспетых побед англичан того периода. Карлу доводилось сталкиваться с лучниками и прежде, и он пришел к выводу, в общем-то совершенно справедливому, что нанести англичанам поражение можно, только заставив их атаковать хорошо защищенные позиции. Лучник не может убить того, кого он не видит. Эта тактика вполне оправдала себя в битве против армии сэра Томаса Дэгворта, но потом последовала яростная вылазка из города Ричарда Тотсгема, а поскольку накануне Карл категорически настоял на том, чтобы все четыре части его армии оставались за своими защитными сооружениями, англичане разгромили поначалу личный отряд герцога, а потом по отдельности и три остальных подразделения. Поражение и пленение столь знатной особы стало настоящим потрясением для его союзников французов, которым так и не удалось снять осаду с Кале.

Считаю своим долгом выразить глубочайшую признательность Джонатану Сампшену, книга которого «Испытание битвой» оказалась для меня бесценным источником исторических сведений. Если в романе и встречаются какие-то фактические ошибки, то это исключительно моя вина, хотя, чтобы несколько уменьшить поток писем читателей, считаю нужным указать, что в 1347 году у Даремского кафедрального собора было только две башни, а упоминание об Ахалиине я поместил в книгу Ездры вместо книги Неемии сознательно, поскольку пользовался Вульгатой, а не Библией короля Иакова.

Еретик

(пер. В. Волковский)

Пролог

КАЛЕ, 1347

Спускаясь с южных холмов и пересекая болотистую низину морского побережья, тянулась дорога. Скверная дорога. После дождливого лета ее сильно развезло, и лишь когда выглядывало солнце, топкая грязь немного подсыхала, покрываясь сверху твердой коркой. Но так или иначе, это была единственная дорога, ведущая от высот Сангат к гаваням Кале и Гравелин. Возле ничем не примечательной деревушки Ньёле она устремлялась по каменному мосту через реку Ам. Впрочем, она вряд ли заслуживала того, чтобы именоваться рекой. Ее ленивые воды текли по малярийной низине и, едва дотянув до полосы отлива, исчезали в ее топях. В длину ее можно было за час с небольшим пройти из конца в конец, а глубина позволяла перейти ее вброд, ни разу не окунувшись даже по пояс. Эта, с позволения сказать, «река» давала сток обширным болотам, густо поросшим камышами и населенным лягушками да охотившимися на них цаплями, и подпитывалась целым лабиринтом ручьев, на которых жители близлежащих селений – деревушек Ньёле, Ам и Гим – ставили сплетенные из прутьев ловушки для угрей.

Скорее всего, поступь истории не нарушила бы сонного спокойствия деревни Ньёле и каменного моста, но всего в двух милях к северу находился город Кале, и летом 1347 года тридцатитысячная английская армия осадила его, расположив осадные позиции между городскими стенами и болотами. Дорога, что шла со взгорья и пересекала Ам у деревни Ньёле, представляла собой единственный путь, которым могли воспользоваться французы, чтобы спасти город, жители которого уже были близки к голодной смерти. Именно по этой причине Филипп Валуа, король Франции, в разгар лета 1347 года привел свою армию в Сангат.

Двадцать тысяч французов растянулись по гребню, и дувший с моря ветер колыхал над их головами многоцветные боевые стяги. Была там и орифламма, священное знамя Франции. Ее длинное, с тремя острыми хвостами, полотнище из драгоценного алого шелка горело ярче всех, трепеща на ветру, но, увы, лишь по той печальной причине, что это было новое знамя. Старая орифламма, в битве на широком зеленом склоне между Креси и Вадикуром захваченная англичанами, была в качестве боевого трофея увезена в Англию. Однако новый стяг был столь же чтим, как и старый, и вокруг него полоскались на ветру штандарты могущественнейших магнатов Франции, флаги Бурбонов, Монморанси и графа Арманьяка.

Вокруг этих, наиславнейших, реяли несчетные флаги не столь могущественных, но знаменитых и благородных домов Франции, возвещая, что здесь собрался весь цвет рыцарства короля Филиппа, чтобы дать англичанам решительный бой. Однако противника отделяла от французов река Ам и каменный мост, защищаемый каменной же башней, вокруг которой англичане вырыли траншеи, возвели дополнительные земляные укрепления и разместили там лучников и ратников. За этими укреплениями протекала река, за рекой расстилались болота, а на возвышенных и сухих участках, близ двойного рва, окружавшего стены Кале, раскинулся целый городок из палаток и бараков, где размещалась английская армия, да такая армия, какой еще не видывали на земле Франции. По площади лагерь осаждающих превосходил сам город Кале. Всюду, сколько мог видеть глаз, тянулись нескончаемые ряды парусиновых и дощатых строений, перемежавшиеся загонами для лошадей, и улицы этого осадного города так и кишели лучниками и ратниками. Пожалуй, французам лучше было и не разворачивать орифламму.

– Мы можем захватить эту башню, сир.

Жоффруа де Шарни, среди доблестных воинов армии Филиппа один из лучших, указал с холма на одинокую башню, чей немногочисленный гарнизон представлял собой одинокий форпост на берегу, занятом французами.

– А что это даст? – спросил Филипп.

Король не отличался твердостью и в сражениях вел себя нерешительно, но этот вопрос был задан по существу. Атаковав и захватив это укрепление, французская армия получит не более чем возможность беспрепятственного перехода через мост, за которым, на подступах к английскому лагерю, ее встретит не маленький гарнизон, а боевые порядки всей английской армии.

Увидев стяги своего короля, горожане Кале вывесили со стен и башен города собственные знамена с изображениями Пресвятой Девы и покровителя Франции Святого Дени, а высоко над цитаделью трепетал желто-голубой штандарт. Подданные давали Филиппу знать, что они еще держатся, однако город находился в осаде уже одиннадцать месяцев, и все понимали, что силы осажденных на исходе. Они сами нуждались в помощи и едва ли могли чем-то помочь своему суверену.

– Сир, – настаивал шевалье Жоффруа, – захватив башню, мы сможем с ходу ударить на них через мост. Ей-богу, если мы одержим хоть маленькую победу, это приободрит наших, а проклятые годдэмн[33] падут духом.

Вельможи, окружавшие короля, встретили это предложение одобрительным гулом. Король не разделял их оптимизма.

Конечно, гарнизон Кале еще держится, и англичане практически не повредили могучие городские стены, до сих пор они даже не сумели форсировать двойной ров, но и французы так и не смогли наладить доставку в осажденный город припасов. Жители и гарнизон нуждались не в том, чтобы их приободряли, а в самом обыкновенном съестном.

За английским лагерем поднялась струйка дыма, а спустя несколько мгновений над болотами прокатился громовой раскат. Очевидно, пушечное ядро ударило в стену, но Филипп находился слишком далеко, чтобы оценить попадание.

– Нужно побить их хотя бы здесь, – присоединился к Шарни граф Монморанси. – Гарнизон это воодушевит, а в сердца англичан вселит отчаяние.

С какой стати англичане должны отчаиваться из-за поражения. Филипп подумал, что это заставит их тем упорнее защищать дорогу по ту сторону моста, однако понимал, что не сможет долго удерживать разгоряченную свору своих бойцов, завидевших ненавистного врага. Поэтому король согласился.

– Захватите башню, – коротко распорядился он, – и да дарует вам Бог победу.

В то время как его сеньоры собирали людей и вооружались, король оставался на прежнем месте. Ветер нес с моря запах соли и какой-то гнили, скорее всего, гниющих водорослей. На Филиппа это навеяло меланхолию. Новый астролог отказывался являться к королю неделями, ссылаясь на лихорадку, но Филипп вызнал, что звездочет пребывает в добром здравии, а это означало, что звезды предсказывали большую беду и астролог просто боится предстать перед королем с недобрыми вестями. Под облаками кричали чайки. По морю под раздутым парусом плыл корабль в сторону Англии, другой, ближе к берегу, стоял на якоре, с него переправлялись на берег солдаты – новое пополнение вражеского войска.

Филипп повернулся в другую сторону и увидел на дороге группу примерно из сорока или пятидесяти английских рыцарей, направлявшихся к мосту. Он осенил себя крестом, молясь о том, чтобы атакующие успели отрезать их от моста. Король Франции ненавидел англичан. Ненавидел смертной ненавистью.

Герцог Бурбон поручил командовать штурмом Жоффруа де Шарни и Эдуарду де Боже, что, разумеется, было правильным решением. Король доверял обоим рыцарям как людям здравомыслящим и не сомневался в том, что они сумеют захватить башню, хотя по-прежнему не знал, какой в этом будет толк; но он решил, что так все-таки лучше, а не то самые нетерпеливые ринутся очертя голову через мост и потерпят сокрушительное поражение, увязнув в болоте. Он знал своих рыцарей, им только дай сделать такую вылазку. Война для них азартная игра, а каждое поражение только раззадоривает на новую попытку.

«Глупцы», – промолвил он про себя и снова перекрестился, гадая о том, что за страшное пророчество скрывает от него астролог. Что нам нужно, подумал король, так это чудо. Какое-нибудь великое знамение от Господа. Внезапно король вздрогнул: за спиной грохнули литавры, запела труба. Эта музыка еще не была сигналом к наступлению, музыканты лишь пробовали инструменты, готовясь к атаке. Эдуард де Боже находился справа; собрав более тысячи арбалетчиков и столько же латников, он, очевидно, намеревался атаковать англичан с фланга, когда пятьсот латников во главе с Жоффруа де Шарни устремятся с холма прямо на английские укрепления. Сам Жоффруа, объезжая строй, побуждал рыцарей и ратников спешиться, что они делали крайне неохотно. Большинство из них считало, что главное в войне – это конная атака, однако многоопытный Жоффруа прекрасно понимал, что штурмовать в конном строю каменную башню, окруженную полевыми укреплениями, – бесполезная затея.

«Щиты и мечи, – твердил он воинам. – Копий не брать! Атакуем пешими! Пешими!»

Сам Жоффруа на горьком опыте убедился, что столь крупная мишень, как конь, прискорбно уязвима для английских стрел, тогда как пешие бойцы могут наступать, пригнувшись за прочными щитами.

Некоторые из числа наиболее именитых рыцарей так и не согласились спешиться, и Жоффруа махнул на них рукой. Все-таки в большинстве своем бойцы слезали с коней.

Тем временем небольшой отряд английских рыцарей переехал мост и, казалось, готов был проследовать дальше, бросая вызов всей французской армии. Однако рыцари остановили коней, разглядывая несметную рать, заполонившую гряду холмов. Филипп с первого взгляда понял, что предводитель отряда принадлежит к высшей знати. Об этом говорило большое знамя, рядом развевался десяток меньших флажков, надетых на копья.

«Богатый отряд, – подумал король, – их выкуп составит целое состояние. Хорошо, если они поскачут к башне и угодят в ловушку».

Герцог Бурбон рысью поскакал к Филиппу. Герцог был закован в стальные латы, начищенные песком, уксусом и проволокой до зеркального блеска, а его шлем, пока еще свисавший с луки седла, украшал пышный плюмаж из выкрашенных в голубой цвет перьев. На голове рослого герцогского скакуна сверкал стальной налобник, а тело, для защиты от английских стрел, прикрывала кольчужная попона.

– Орифламма, сир! – промолвил герцог.

Просьба вассала к сюзерену почему-то прозвучала приказом. Король сделал вид, что не понял:

– Орифламма?

– Могу я иметь честь, сир, понести ее в сражение?

Король вздохнул.

– У вас десятикратное превосходство над противником, – сказал он, – и вам вряд ли понадобится орифламма. Пусть она останется здесь. Враг уже увидел ее.

Враг действительно уже видел развернутую орифламму и не мог не знать, что это значит. На условном языке сражения развернутая орифламма была равносильна приказу не брать пленных, а убивать всех на месте, хотя, разумеется, любого богатого и знатного английского рыцаря все равно было предпочтительнее пленить. За труп, как известно, выкупа не получишь. Но в любом случае несвернутый флаг с тремя пламенеющими языками был призван вселять страх в сердца англичан.

– Орифламма останется здесь, – повторил король.

Герцог собрался было спорить, но тут зазвучала труба, и арбалетчики двинулись вниз по склону холма. Они были в зеленых и красных туниках с генуэзской эмблемой Грааля на левом плече, и каждого сопровождал пеший солдат с павезой, огромным щитом, предназначенным защищать стрелка, пока тот перезаряжает свой громоздкий арбалет. В полумиле впереди, рядом с рекой, англичане бежали от башни к передовым траншеям, успевшим за прошедшие месяцы порасти ивняком и травой.

– Ты пропустишь свое сражение, – сказал король герцогу, который, забыв про алое знамя, повернул своего бронированного боевого коня к людям Жоффруа.

– Монжуа Сен-Дени! – выкрикнул герцог боевой клич Франции.

Грянули литавры, дюжина трубачей протрубили сигнал к атаке. Со стуком опустились забрала шлемов. Арбалетчики уже спустились к подножию склона и растягивались вправо, окружая англичан с фланга. Потом над зеленым лугом взвились первые стрелы, английские стрелы с белым оперением, и король, подавшись вперед в седле, отметил, что на вражеской стороне лучников маловато. Как правило, всякий раз, когда проклятые англичане выходили на бой, на каждого рыцаря или ратника в их армии приходилось не меньше трех лучников, но гарнизон форпоста Ньёле, очевидно, в основном состоял из ратников.

– Ну, с Богом! – напутствовал король своих солдат.

Предчувствие победы его воодушевило.

Трубы зазвучали снова, и с холма хлынула серая волна ратников. На бегу они выкрикивали свой боевой клич, а с ором сотен глоток соперничали неистовый бой барабанов и такой рев труб, словно трубачи надеялись одним этим звуком обратить англичан в бегство.

– Бог и святой Дени! – выкрикнул король.

Арбалетные болты, короткие железные стрелы с полосками кожи вместо оперения, издавая низкий свист, понеслись к траншеям. Выпустив сотни стрел, генуэзцы укрылись за огромными щитами и взялись за вороты, без помощи которых не могли согнуть усиленные сталью рога их оружия. Ответные английские стрелы глухо забарабанили по павезам, но спустя мгновение английские стрелки переключили внимание на атакующих латников Жоффруа. Их длинные стрелы с узкими стальными наконечниками в три, а то и четыре дюйма, способные прошить кольчугу как полотно, тучей полетели навстречу наступавшим. Они натягивали тетивы и стреляли. Французы, однако, подняли и сомкнули щиты. Один из ратников пошатнулся, раненный в бедро, но атакующий вал обтек его и сомкнулся снова. Английский лучник, вскочивший, чтобы спустить тетиву, получил арбалетный болт в плечо, и его стрела, сорвавшись, бесцельно улетела в воздух.

– Монжуа Сен-Дени! – прогремел боевой клич французов.

Они достигли ровной местности у подножия склона. Стрелы с чудовищной силой градом замолотили по их щитам, но атакующие наступали плотным строем, тесно сомкнув щиты, под прикрытием которых арбалетчики подбирались ближе, чтобы целиться в английских лучников. Тем в момент выстрела приходилось высовываться из траншей, что делало их уязвимыми.

Арбалетная стрела, прошив железный шлем, врезалась в череп англичанина. Боец завалился на бок, по лицу хлынула кровь. Град стрел посыпался с башни, но в ответ по камням забарабанили арбалетные болты. Поняв, что стрелами врага не остановить, английские ратники обнажили мечи и поднялись, чтобы встретить нападающих.

«Святой Георгий!» – прокатилось по траншеям, и тут на них налетели французы и принялись рубить стоящих внизу защитников. Часть нападающих, наткнувшись на сквозные поперечные ходы, попрыгав туда, зашли противнику в тыл. Лучники, находившиеся в двух задних траншеях, получили наконец уязвимые, доступные цели, но их же получили и генуэзские арбалетчики, которые, выступив из-за своих павез, обрушили на противника железный град. Иные из англичан, почуяв, что их всех перебьют, выскочив из траншей, припустили к реке. Эдуард де Боже, возглавлявший арбалетчиков, увидел беглецов и присоединился к атаке. Выхватив топоры и мечи, его отряд ринулся на врага.

– Бей их! – кричал Эдуард де Боже, размахивая обнаженным мечом и устремляя вперед огромного боевого скакуна.

Англичане в передовых траншеях были обречены. Они отчаянно оборонялись против наседавших со всех сторон французов, но падали под ударами мечей, топоров и копий. Кто-то просил пощады, но орифламма была развернута, и французы пленных не брали. Скользкая земля на дне траншей насквозь пропиталась английской кровью. Все защитники тыловых окопов пустились наутек, но горстка французских всадников, из гордости так и не спешившихся, сметая собственных воинов, с грозным боевым кличем направила своих коней в узкие проходы в системе оборонительных сооружений и у реки настигла бегущих. Первому лучнику снесли голову одним взмахом меча, и река покраснела от его крови. Рядом истошно закричал ратник, сбитый конем, и тут же его пронзило копье. Английский рыцарь поднял стальную рукавицу в знак того, что сдается, но сзади на него налетели два всадника, один поразил его в спину копьем, а другой ударил топором по лицу.

– Смерть! – кричал герцог Бурбонский, размахивая красным от крови клинком. – Смерть им всем!

Увидев группу лучников, бежавших к мосту, герцог поскакал за ними, крича на скаку своим:

– За мной! Ко мне! Монжуа Сен-Дени!

Лучники, числом около тридцати, уже добежали до разбросанных на берегу реки крытых камышом лачуг, когда раздавшийся позади топот копыт заставил их обернуться. От испуга они чуть было не поддались панике, но тут один из них остановил остальных.

– По лошадям! – заорал он. – Стреляйте по лошадям, ребята!

Остановившись и развернувшись, лучники взялись за луки, и навстречу всадникам полетели стрелы с белым оперением. Две стрелы пробили кольчужную попону и кожаный потник коня герцога Бурбона. Скакун пошатнулся, а потом повалился наземь. Еще две лошади рухнули, молотя в воздухе копытами. Остальные всадники инстинктивно повернули назад, ища добычи полегче. Оруженосец герцога спешился, уступая коня господину, и тут же был сражен прилетевшей из деревушки английской стрелой. Не тратя зря времени на тщетные попытки взобраться без посторонней помощи в седло, герцог, гремя драгоценными доспехами, защищавшими его от стрел, тяжело ступая, побрел прочь. Впереди уцелевшие защитники английских траншей образовали вокруг башни Ньёле стену из щитов, которую осаждали разъяренные французы.

– Не брать пленных! – кричал французский рыцарь. – Не брать пленных!

Герцог подозвал своих людей, чтобы помогли ему взобраться в седло.

Двое герцогских латников спешились, чтобы помочь своему сеньору сесть на коня, но тут раздался грохот копыт. Обернувшись, они увидели группу английских рыцарей, наступавших из деревни.

– Господи Иисусе! Откуда тут, черт возьми, англичане?!

Герцог находился наполовину в седле, с мечом в ножнах, когда его люди при виде атакующих их английских всадников оставили его и схватились за клинки. Он повалился назад, ратники, забыв о нем, опустили забрала и повернулись навстречу нападавшим. Откуда взялись тут эти чертовы англичане? Растянувшийся на земле герцог услышал, как с громом и лязгом сшиблись бронированные бойцы.

Эти англичане были той самой группой всадников, которую углядел со своей наблюдательной позиции французский король. Они задержались в деревне, увидели резню в окопах и собирались скакать обратно через мост, когда туда приблизились люди герцога. Они были так близко, что нельзя было равнодушно от них отвернуться. Командовавший отрядом английский лорд повел своих рыцарей-вассалов в контратаку, и они сшиблись с людьми Бурбона. Французов это неожиданное нападение застало врасплох, англичане же атаковали в плотном строю, колено к колену; неожиданно они дружно склонили свои длинные ясеневые копья наконечниками вперед и напали на французов, протаранивая железные кольчуги и толстую кожу, словно пергамент. Английский предводитель был в голубом одеянии с белой диагональной полосой, на которой ярко горели три красные звезды. На голубом поле желтели изображения львов, но внезапно они исчезли в черном пятне вражеской крови, когда лорд умело вонзил меч в незащищенную подмышку французского латника. Раненый взвыл, но все равно занес свой меч для ответного удара, однако тут другой англичанин так шарахнул его булавой по забралу, что сквозь него из дюжины отверстий и прорезей брызнула кровь. Страшно закричала лошадь с подрезанными сухожилиями и рухнула вниз головой.

– Держи строй! Держи строй! – кричал своим людям английский лорд, сверкавший радужным одеянием.

Его конь встал на дыбы, метя копытами в голову потерявшего свою лошадь француза. Француз повалился наземь: подкова проломила ему и шлем, и череп. Позади него всадник увидал герцога, беспомощно стоявшего рядом с конем, и, оценив стоимость сверкающих доспехов, англичанин устремился на него, но Бурбон отразил щитом его меч, тогда как его собственный клинок лязгнул о вражеский набедренник. Герцог ждал повторной атаки, но ее не последовало, всадник перед ним исчез.

Другой англичанин схватил его коня за узду и утащил с поля боя. С холма мчался на выручку большой отряд французских всадников, посланных королем в надежде захватить знатного лорда. К ним присоединились и многие другие, оказавшиеся лишними при штурме башни, ибо там и без того сгрудилось слишком много их товарищей, желавших участвовать в избиении ее защитников.

– Назад! – кричал английский командир.

Но деревенская улочка и узкий мост были забиты беглецами; сзади догоняли французы. Разумеется, закованные в сталь всадники могли прорубить себе путь сквозь толпу бегущих, но это значило убивать своих же лучников, рискуя вдобавок потерять в этом хаосе и нескольких рыцарей. Оглядевшись, он заметил тропу, шедшую рядом с рекой, и решил направить своих людей туда. Командир надеялся, что тропа выведет его к морскому побережью, а уж там он сможет повернуть на восток, чтобы воссоединиться с основными английскими силами.

Английские рыцари пришпорили коней. Тропа была узкой, в ряд могли проехать только два всадника; по одну сторону протекала река Ам, по другую тянулись болотные топи. Тропа была твердой, и англичане скакали по ней, пока не выбрались на возвышенность, где смогли развернуться и сформировать строй. Но дальше пути не было: клочок твердой почвы, на котором они очутились, представлял собой островок посреди топкого болота и камышовых зарослей. Добраться до острова и выбраться оттуда можно было лишь той самой тропой, которая их туда и привела. Рыцари попали в ловушку.

Сотня французских всадников вознамерилась было пуститься за ними по этой тропе, но англичане, спешившись, выстроили стену из щитов. Сочтя, что им едва ли удастся прорубить себе путь сквозь этот стальной барьер, французы повернули к башне, за более уязвимым противником. Лучники еще стреляли с земляных укреплений, но генуэзские арбалетчики отвечали им, а французские бойцы налетели на выстроившихся у подножия башни английских ратников.

Французы атаковали пешими, и их ноги в кольчужных сапогах скользили в липкой грязи, когда воины из первых рядов с боевым кличем на устах устремились против оказавшегося в меньшинстве врага. Англичане сомкнули щиты, выставили их вперед, навстречу атаке, и два противоборствующих войска с лязгом и стуком сшиблись. Раздались первые крики: кому-то ловким колющим ударом снизу, из-под щита, удалось достать врага. Бойцы из второй английской шеренги старались дотянуться до французов мечами и булавами через головы своих товарищей.

– Святой Георгий! – грянул боевой клич, и английские ратники рванулись вперед, сбрасывая со щитов мертвых и умирающих. – Святой Георгий! Бей мерзавцев!

– Убить их! – завопил в ответ Жоффруа де Шарни, и французы в тяжелой броне и кольчугах предприняли новый натиск, ступая по телам раненых и погибших.

Английский строй уже поредел, и щиты не перекрывали один другой; оружие французов стало находить бреши. Мечи лязгали о пластины лат, пронзали кольчуги. Многие уцелевшие защитники, пытавшиеся спастись через реку, были перехвачены генуэзцами. Что может быть проще, чем окунуть человека в доспехах головой в воду, а когда он захлебнется, обшарить тело?

Считанные счастливцы из числа английских беглецов, спотыкаясь, выбрались на противоположный берег, где английские лучники и ратники уже формировали строй, чтобы пресечь любую попытку французов форсировать Ам.

Возле самой башни какой-то француз с секирой наносил англичанину удар за ударом, он разрубил ему правый наплечник, пробил под ним кольчугу, и тот наконец упал, но француз не останавливался, пока не разрубил ему грудь до костей и среди месива искореженной стали, кожи и кровавой плоти не забелели голые ребра. Из крови и грязи под ногами образовалось месиво. На каждого англичанина приходилось по три противника; дверь башни оставалась открытой, чтобы защитникам было куда отступить, но получилось иначе – вместо англичан в башню ворвались французские бойцы. Последние защитники, оборонявшие подступы к башне, полегли убитыми, а прорвавшиеся в башню враги стали с боем пробиваться вверх по винтовой лестнице.

Ступеньки сворачивали направо, а следовательно, у защитников было достаточное пространство, для того чтобы довольно свободно размахивать правой рукой, тогда как нападавшие были стеснены толстой центральной колонной, на которой держалась лестница. Однако это не помешало французскому рыцарю с коротким копьем сделать выпад и выпустить англичанину потроха, прежде чем другой защитник башни вонзил в него меч поверх головы умирающего товарища. Противники дрались с поднятыми забралами, ибо внутри башни царил сумрак и видеть что-либо сквозь узкие прорези было невозможно. Поэтому англичане метили французам в глаза. Ратники стащили со ступеней мертвых, позади которых волоклись внутренности, но тут еще двое, скользя на кишках, ворвались внутрь. Они парировали удары англичан, а сами, ударяя снизу вверх, норовили попасть в пах. За ними следом вваливались другие, все больше и больше. Лестничный проем наполнил страшный крик: еще одно окровавленное тело было сброшено вниз с дороги, еще три ступеньки очищены, французы напирали и продвигались все выше.

– Монжуа Сен-Дени!

Могучий англичанин с кузнечным молотом перегородил узкую лестницу, одного француза он уложил, проломив ему череп, остальные отхлынули, но потом один из рыцарей сообразил схватить арбалет; протиснувшись бочком, он выпустил стрелу. Она угодила силачу в рот и снесла ему ползатылка. Тут французы с криками ярости и торжества, топча мертвых и умирающих, ринулись с окровавленными клинками вверх, к самой вершине башни. Дюжина защитников предприняли отчаянную попытку оттеснить их с лестницы вниз, но французы все прибывали и рвались наверх, не думая об опасности. Напиравшие сзади толкали находившихся впереди на мечи обороняющихся, перелезали через груды мертвых тел и рвались вперед. Англичан порубили всех до одного. Последнему выжившему лучнику отрубили пальцы, потом выдавили глаза и, вопящего, сбросили с башни на подставленные мечи.

Французы ликовали. Башня обратилась в склеп, но над этим склепом будет реять знамя Франции. Траншеи, выкопанные англичанами, стали для них могилами. Победители уже вовсю рылись в одежде павших в поисках монет и драгоценностей, но тут вновь запела труба. На французской стороне реки еще оставались англичане: группа всадников, угодившая в западню на болоте. Так что бойня еще не завершилась.

* * *

«Святой Иаков» стал на якорь у побережья к югу от Кале и переправил своих пассажиров на берег в весельных лодках. Трое из этих пассажиров, все в кольчугах, привезли с собой так много багажа, что им пришлось нанять двух матросов «Святого Иакова», чтобы перенести груз в английский лагерь, куда хозяева направились на поиски резиденции графа Нортгемптона. Лагерь за время осады вырос в настоящий город: некоторые из домов имели два этажа и наверху красовались вывески сапожников, оружейников, кузнецов, зеленщиков, булочников и мясников. Были тут бордели и церкви, киоски предсказателей судьбы и таверны, построенные между палатками и домами. На улицах играли дети. У некоторых имелись маленькие луки, и они стреляли тупыми стрелами в сердито гавкавших собак. Над домами, где размещались знатные лорды, колыхались на шестах знамена, а у дверей стояли облаченные в кольчуги стражники. Было и свое кладбище, разраставшееся на болотах, в его сырых могилах покоились мужчины, женщины и дети, павшие жертвами здешней болотной лихорадки.

Трое приезжих отыскали резиденцию графа – большой деревянный дом по соседству с постройкой, на которой реял королевский флаг. Здесь двое – младший и старший – остались сторожить багаж, а третий, самый рослый, направился в Ньёле. Ему сказали, что граф ушел со своим отрядом, чтобы сделать вылазку на французскую территорию.

– Тысячные толпы этих ублюдков вздумали высунуть нос из-за гряды, – поделился графский управляющий, – вот их светлость и решили задать им острастку, соскучились уж без дела.

Он глянул на большой деревянный сундук, который сторожили двое воинов.

– А что у вас там, в сундуке?

– Длинные носы, – ответил рослый малый, закинул на плечо длинный черный лук, поднял мешок со стрелами и ушел.

Его звали Томас. Иногда – Томас из Хуктона. Иногда он представлялся Томасом Бастардом, а порой, в самых официальных случаях, говорил, что он Томас Вексий. Впрочем, последнее случалось редко, ибо знатный род Вексиев жил в Гаскони, а Томас, хоть и отпрыск этой старинной фамилии, был незаконнорожденным. Незаконнорожденным сыном беглого Вексия, священника, который не оставил Томасу ни титула, ни родового имени. Словом, никакой он был не дворянин и уж тем более не гасконец, а был он английским лучником.

Проходя мимо, Томас невольно привлекал к себе взгляды обитателей лагеря. Высокий рост, темные кудри из-под стального шлема. Молодой, но рано возмужал на войне. Худые щеки, цепкий взгляд темных глаз, криво сросшийся, перебитый в схватке продолговатый нос. Одежду его составляли потускневшая в дороге кольчуга, толстый кожаный подкольчужник, черные штаны и высокие черные сапоги, как у всадников, но без шпор. На левом бедре висел меч в черных ножнах, на правом – холщовый мешок со стрелами, за спиной – дорожная торба. Он слегка прихрамывал, что наводило на мысль о боевом ранении, хотя на самом деле изувечил его во славу Господню служитель церкви. Но кроме искалеченных пальцев, следы пыток были скрыты под одеждой, а руки, хоть и сильно искореженные, по-прежнему справлялись с луком и стрелами. Ему было двадцать три года, и его ремесло состояло в том, чтобы убивать.

Он прошел через лагеря лучников, где повсюду красовались развешенные трофеи. Французский стальной нагрудник, пробитый стрелой, был вывешен на виду, чтобы показать, как английские лучники расправляются с французскими рыцарями. Перед другой группой палаток стоял шест, увешанный двумя десятками конских хвостов. Рядом на тонком деревце висела набитая соломой проржавевшая, дырявая кольчуга, вся утыканная стрелами. За палатками начиналось болото, откуда несло отхожим местом. Томас продолжил путь, наблюдая за тем, как французы скапливаются на южных высотах. Их немало, подумал он, гораздо больше, чем было под Вадикуром и Креси. Недаром говорят: «Двух французов убьешь, трое появятся». Впереди показался мост, за мостом маленькая деревушка, и, обгоняя Томаса, из лагеря бежали люди, чтобы построить боевую линию для обороны моста, потому что маленький английский форпост на дальнем берегу атаковали французы. Он видел, как они хлынули вниз по склону, приметил и маленькую группу всадников и догадался, что это граф со своим отрядом. Сзади выстрелила английская пушка (ее звук приглушило расстояние), выпустив каменный снаряд по битым стенам Кале. Этот грохот прокатился по болотам и стих, ему на смену пришел лязг оружия со стороны английских позиций.

Томас не торопился, ибо это был не его бой, однако лук со спины снял и, нацепив тетиву, отметил, как легко ему это далось. Лук состарился и устал. Черный тисовый лук, который некогда распрямлялся полностью, теперь постоянно сохранял кривизну – как говорят лучники, «его повело за тетивой». Томас понимал, что пора обзаводиться новым, однако верил, что и старый лук, который он окрасил в черный цвет и на который прикрепил серебряную пластинку с изображением невиданного зверя с чашей, еще мог избавить этот мир от нескольких французских душ.

Он не увидел, как английские всадники ударили атаковавшим французам во фланг, ибо эту короткую схватку скрыли от него лачуги Ньёле. Зато ему был виден и мост, запруженный спасающимися от ярости врага беглецами, и тропа за рекой, по которой всадники свернули в сторону моря. Сойдя с дороги, он поспешил за ними по английскому берегу реки, прыгая с кочки на кочку и порой попадая в лужу или зыбкую грязь, норовившую стащить с него сапоги. Выйдя к самой воде, он увидел, что начался прилив, гнавший вверх по течению илистую, пахнущую солью и водорослями морскую воду.

И тут лучник заметил графа. Граф Нортгемптон был сеньором Томаса, господином, которому он служил, хоть хозяйская рука и была легкой и щедрой – не натягивала узду и охотно развязывала кошелек. Граф наблюдал, как побеждали французы, понимая, что следующим атакуют его. Один из ратников спешился и пытался найти тропку достаточно твердую, чтобы тяжелые, окольчуженные лошади могли добраться до реки. Еще дюжина его бойцов, припав на колено или стоя во весь рост, преграждали единственную тропу, готовые отразить атаку французов щитом и мечом. А атака была неминуема: перебив остатки английского гарнизона, французы уже точили зубы на оказавшийся в ловушке отряд.

Томас вошел в реку, держа лук в высоко поднятых руках, чтобы вода не испортила тетиву, и, преодолевая течение, по пояс в воде перешел на другой берег. Выбравшись из воды, он, хлюпая по грязи, бегом бросился на островок, где сомкнувшиеся воины готовились отразить натиск французов. Припав на колено рядом с ними, он разложил под рукой свои стрелы, взял одну и наложил на тетиву.

Десятка два французов уже направились к ним. Дюжина их поскакала верхом по тропе, а спешившиеся ратники, не разбирая дороги, брели справа и слева по болоту. О пеших Томас решил пока не думать – им еще потребуется время, чтобы выбраться на твердую почву, – и сосредоточился на конных рыцарях.

Он стрелял не задумываясь. Не целясь. Его жизнь, его гордость, его искусство состояли в том, чтобы стрелять из огромного, выше человеческого роста, лука ясеневыми стрелами, оперенными белыми гусиными перьями и снабженными острыми, как шило, стальными наконечниками. Поскольку тетива такого лука оттягивается возле уха, целиться с помощью глаза совершенно бесполезно. Требуются годы практики, чтобы стрелок начал чувствовать, куда полетят его стрелы, и за спиной Томаса эти годы имелись. Он стрелял с немыслимой скоростью, выпускал по стреле на каждые три или четыре удара сердца, и белые перья так и мелькали над болотами. Острые наконечники пробивали кольчуги и пронзали плоть, поражая французов кого в грудь, кого в живот, кого в пах. Ударная сила стрелы могла сравниться с мясницким топором, атака всадников захлебнулась. Два передних были сражены наповал, третий ранен в верхнюю часть бедра, а ехавшие позади не могли обогнуть пострадавших, ибо тропа была слишком узкой. Теперь Томас начал стрелять по спешившимся французским ратникам. Стрела разила с такой силой, что, даже попав в щит, могла сбить человека с ног. Если француз прикрывал щитом корпус и голову, Томас стрелял по ногам. Его лук, хоть и старый, оставался грозным оружием, и Томас, который больше недели провел на море, при каждом натяжении тетивы чувствовал боль в мускулах спины. Натягивая даже ослабевший лук, стрелок прикладывает такое усилие, какое требуется, чтобы поднимать на руках взрослого мужчину, и всю эту мощь тетива отдает стреле. Всадник попытался проехать по тине, но копыта могучего коня вязли в пропитанной водой почве. Выбрав стрелу с широким наконечником, такую, что разрывает лошади внутренности, Томас наклонил лук пониже и выпустил ее в коня, а когда тот дернулся, схватил другую, с тонким граненым острием. Эта полетела в латника, забрало которого было поднято. Томас даже не смотрел, попали его стрелы в цель или нет, он выпускал одну стрелу, брал следующую, стрелял снова, и тетива вновь и вновь хлестала о роговой браслет, который он носил на левом запястье. Раньше Томас и не думал защищать руку, гордясь оставляемым тетивой ожогом, но после пыток, которым подверг его доминиканец, все левое запястье покрывали бугры зарубцевавшихся шрамов. Без браслета было не обойтись.

Сейчас доминиканец был уже мертв.

Осталось шесть стрел. Французы отступали, но разбиты они не были. Они звали на подмогу арбалетчиков и новых латников. Томас в ответ на это вставил в рот два пальца, те самые, которыми натягивал тетиву, и издал пронзительный свист. Две ноты, высокая и низкая, повторенные три раза, пауза, затем повтор. И сразу же он увидел бегущих к реке лучников. Среди них были и те, которые бежали из Ньёле, и другие, выскочившие из строившихся боевых порядков за рекой, ибо они услышали условный сигнал. Зов своего товарища-лучника, нуждающегося в помощи.

Томас поднял шесть оставшихся стрел и, обернувшись, увидел, что первые из всадников графа нашли проход к реке и ведут своих закованных в доспехи коней через бурлящий прилив. Чтобы перебраться всем, им потребуется некоторое время, но лучники уже спешили вброд через реку, а те, что находились ближе всего к Ньёле, стреляли по группе арбалетчиков, спешивших принять участие в еще не законченной схватке.

С высот Сангата скакали новые и новые всадники, взбешенные тем, что английские рыцари, которых они уже считали своей добычей, ускользнули из западни. Двое на всем скаку ринулись прямо через болото, но их кони провалились в трясину. Томас наложил на тетиву очередную стрелу, но стрелять передумал, решив, что стрелы у него не лишние, а этих двоих, пожалуй, и без него затянет в болото.

– Томас, да уж не ты ли это? – прозвучал позади знакомый голос.

– Сэр.

Томас сорвал с головы шлем и обернулся, не поднимаясь с колен.

– Что, неплохо управился с помощью лука? – шутливо промолвил граф.

– Рука набита, милорд.

– Ага, и верный расчет, – кивнул граф, жестом предлагая Томасу встать.

Невысокого роста, приземистый, с мощной, что твоя бочка, грудью и обветренным лицом, похожим, как поговаривали у него за спиной лучники, на «бычью задницу», граф был настоящим солдатом, делившим тяготы войны со своими людьми. Друг короля, но также и каждого, кто носил его цвета, он был не из тех, кто, посылая людей на смерть, сам отсиживается в безопасном месте. Вот и сейчас он спешился и снял шлем, чтобы бойцы, прикрывавшие отход, знали, что их лорд разделяет с ними опасность.

– А я думал, ты в Англии, – сказал он Томасу.

– Я был там, – сказал Томас, перейдя на французский, ибо знал, что графу проще говорить на этом языке, – и там, а потом еще и в Бретани.

– А теперь явился сюда, как раз мне на выручку, – ухмыльнулся граф, обнаружив щели между недостающими зубами. – Сдается мне, ты не прочь получить кувшин эля, а?

– Целый кувшин, милорд?

Граф расхохотался.

– Мы выставили себя дураками, верно?

Он смотрел на французов, которые теперь, когда у реки собралось не меньше сотни английских лучников, уже не так рвались в атаку.

– Мы-то думали выманить десятка четыре их рыцарей на честный бой возле этой деревушки, а на нас нагрянула с холма половина их чертовой армии. Ты привез мне весть об Уилле Ските?

– Он умер, милорд. Погиб в сражении у Ла-Рош-Дерьена. Граф вздрогнул, потом перекрестился.

– Бедный Уилл. Видит Бог, я его любил. Лучше его солдата не было.

Он глянул на Томаса.

– А как насчет того, другого? Привез?

Он имел в виду Грааль.

– Я привез золото, милорд, – ответил Томас, – а это – нет.

Граф потрепал Томаса по плечу.

– Мы еще поговорим. Но не здесь.

Он обернулся к своим людям и возвысил голос:

– Назад! Отходим назад!

Его арьергард пешком, без коней, которых уже переправили на другой берег, поспешил к реке, чтобы перейти ее вброд. Томас последовал за ними, а граф с обнаженным мечом замыкал отступление. Французам, упустившим ценную добычу, оставалось лишь проводить отступавших насмешками и оскорблениями.

На этот день сражение закончилось.

* * *

Французская армия не перешла реку. Воины короля Филиппа перебили защитников Ньёле, но даже самые горячие головы понимали, что большего им не добиться. Англичан было слишком много. Тысячи лучников только и ждали, когда французы начнут переходить через реку, чтобы навязать им сражение; поэтому, бросив заваленные грудами мертвых тел траншеи, люди Филиппа ушли, и над пустынными холмами Сангата гулял только ветер. На следующий день потерявший надежду город Кале сдался. Первым побуждением короля Эдуарда было перебить всех жителей до последнего, поставить их в ряд надо рвом и обезглавить тощие тела, но лорды-советники отговорили его от расправы. Иначе в отместку точно так же поступят с любым городом, удерживаемым англичанами в Гаскони или Фландрии. Король нехотя согласился удовлетвориться шестью жизнями. Шестерых человек, исхудалых, со ввалившимися щеками, облаченных в рубище, с веревочными петлями на шеях, привели из города. То были виднейшие городские нотабли, богатые купцы или дворяне, то есть именно те, на ком лежала основная вина за упорное неповиновение города королю Эдуарду на протяжении целых одиннадцати месяцев. Они принесли на подушках ключи от городских ворот, положили их перед королем, после чего пали ниц перед помостом, на котором восседали король, королева и знатнейшие лорды Англии. Побежденные умоляли оставить им жизнь, но Эдуард, крайне раздраженный столь длительным непокорством, призвал палача. Его лорды, однако, вновь напомнили королю, что это значит напрашиваться на ответные меры, сама королева на коленях умоляла короля помиловать шестерых несчастных. Эдуард побурчал, дал им еще поваляться в пыли и помиловал.

Голодающим жителям доставили пищу, но никаких других милостей им оказано не было. Все должны были покинуть город с пустыми руками. Уходящих обыскивали, чтобы никто не припрятал на себе денег и драгоценностей. Пустой город с домами на восемь тысяч человек, складами, лавками, мастерскими, постоялыми дворами, а также стенами, рвами и башнями теперь принадлежал Англии.

– Врата Франции! – радовался граф Нортгемптон.

Сам он занял дом, принадлежавший ранее одному из тех шестерых посланцев, который теперь, как нищий, брел со своей семьей по дорогам Пикардии. То был роскошный каменный дом с видом на городской причал, возле которого теперь теснились английские суда.

– Мы заселим этот город добрыми англичанами, – сказал граф. – Хочешь жить здесь, Томас?

– Нет, сэр, – ответил лучник.

– Я тоже, – признался граф. – Свиной хлев посреди болота, вот что это такое. И все же он наш. Так чего же ты хочешь, молодой Томас?

Было утро, со сдачи города миновало три дня, и захваченное в Кале богатство распределялось среди победителей. Пожива графа оказалась даже богаче, чем он ожидал, ибо Томас привез из Бретани полный сундук золотых и серебряных монет, захваченный в лагере Шарля Блуа после битвы у Ла-Рош-Дерьена. Одна треть добычи Томаса составляла долю его лорда, а люди графа, подсчитав монеты, сразу же отделили треть его доли, причитавшуюся королю.

Томас рассказал графу, как он съездил по его поручению в Англию, чтобы порыться в прошлом своего отца, которое могло таить в себе указание на то, где надо искать Святой Грааль. Найти не удалось ничего, кроме написанной его отцом, хуктонским священником, книги. Она действительно была посвящена Граалю, однако отец Томаса был помешан на всяческих фантазиях и не отличал грез от действительности. Томас так и не узнал из книги ничего полезного, а потом, после того как его подвергла пыткам инквизиция, подлинник книги пришлось отдать в обмен на его жизнь и свободу. Правда, перед тем как отдать книгу доминиканцу, с нее сделали копию, которую теперь, в светлой просторной комнате новой графской резиденции, старательно изучал вдумчивый молодой английский священник.

– Коли вы спрашиваете, чего я хочу, милорд, – сказал Томас, – то я хотел бы стать предводителем лучников.

– Только куда их водить-то, – мрачно отозвался граф. – Скоро, глядишь, их и некуда будет вести, этих твоих лучников. Сейчас Эдуард толкует о наступлении на Париж, но оно не состоится. А чего следует ждать, Томас, так это заключения перемирия. Мы заключим договор, поклянемся в вечной дружбе и разъедемся по домам, точить мечи и ждать удобного случая.

Послышался шелест пергамента: священник открыл новую страницу. Отец Ральф писал на латыни, греческом, древнееврейском и французском, и священник, судя по всему, знал все эти языки. Читая, он время от времени делал пометки на отдельном листе пергамента.

На причале разгружали пиво: огромные бочки скатывались с грохотом – казалось, что гремит гром. Стяг короля Англии, леопарды и геральдическая лилия, реял над захваченной цитаделью выше французского знамени, вывешенного в насмешку в перевернутом виде. Двое спутников Томаса стояли на пороге, дожидаясь, когда граф их пригласит.

– Одному Богу ведомо, чем смогут заняться лучники в мирное время, – продолжил Нортгемптон. – Ну разве что сторожить крепостные стены. Ты этого хочешь?

– Это все, для чего я гожусь, милорд. Все, что я умею, – это стрелять из лука, – ответил Томас на нормандском диалекте французского языка, языке английской знати, которому его научил отец. – И теперь, милорд, у меня есть деньги.

Он имел в виду, что теперь может сам набрать людей, снарядить их и принять на графскую службу. Граф не понесет никаких расходов, но будет получать треть воинской добычи отряда. Именно таким образом и заработал себе имя простолюдин по рождению Уилл Скит. Нортгемптон любил таких людей, равно как и приносимую ими выгоду, а потому одобрительно кивнул.

– Дело хорошее, только вот куда ты их поведешь? Ненавижу перемирия!

– Король предпочел бы, чтобы Грааль был найден, – подал голос сидевший у окна молодой священник.

– Его зовут Джон Бэкингем. – Граф махнул рукой в сторону клирика. – Сейчас он присматривает за поступлением денег в казну государства. Этот малый верно служит королю, и я бьюсь об заклад, что ему не будет и тридцати, когда король сделает его архиепископом Кентерберийским.

– Это вряд ли, милорд, – скромно заметил священник.

– И конечно, король хочет, чтобы Грааль был найден, – заявил граф, – мы все хотим этого. Мне бы очень хотелось увидеть эту чертову штуковину в Вестминстерском аббатстве! Я хочу, чтобы король распроклятой Франции ползал на своих хреновых коленях и молился святыне, которая принадлежит англичанам! Я хочу, чтобы паломники со всего христианского мира приносили нам свое золото. Ради бога, Томас, существует эта чертова штуковина или нет? Была ли она у твоего отца или нет?

– Я не знаю, милорд, – ответил Томас.

– Толку от тебя ни хрена, – буркнул граф.

Джон Бэкингем глянул на свои заметки.

– У тебя есть кузен, Ги Вексий?

– Да, – ответил Томас.

– И он разыскивает Грааль?

– Да, но по моим следам. А мне насчет Грааля ничего не известно.

– Но он искал Грааль еще до того, как узнал о твоем существовании, – напомнил молодой клирик. – Поэтому мне кажется, что он знает что-то, чего не знаем мы. Я бы посоветовал, милорд, поискать этого Ги Вексия.

– И будем, как две собаки, ловить друг друга за хвост, – кисло вставил Томас.

Граф махнул рукой, чтобы лучник помолчал, а священник вновь сверился со своими заметками.

– Записи эти очень темны, – с неодобрением промолвил клирик, – но кое-что из них проясняется. Здесь определенно утверждается, что Грааль некогда пребывал в Астараке. Там его прятали.

– А потом увезли! – возразил Томас.

– Если ты потерял что-то ценное, – терпеливо разъяснил Бэкингем, – откуда ты начнешь поиски? С того места, где эту вещь последний раз видели. Где находится Астарак?

– В Гаскони, – ответил Томас, – в ленных землях Бера.

– О! – встрепенулся граф, но тут же умолк.

– А тебе доводилось там бывать? – осведомился клирик.

Несмотря на молодость, по его разговору в нем чувствовалась сила, какой не может дать одна лишь казначейская должность.

– Нет.

– Советую съездить туда и разведать, что там да как, – предложил священник. – А если ты еще и поднимешь достаточно шуму, то твой кузен непременно объявится там же. Глядишь, и разузнаешь, что ему известно.

И Бэкингем улыбнулся, как бы говоря, что вот вам задача и решена.

Повисла тишина. Слышно было только, как в углу скребется одна из охотничьих собак, а с причала доносилась замысловатая брань, которая заставила бы покраснеть самого дьявола.

– В одиночку мне не захватить Ги, – возразил Томас, – а Бера не принадлежит к ленным владениям нашего короля.

– Официально, – указал Бэкингем, – ленные земли Бера принадлежат графу Тулузскому, а он вассал короля Франции. Стало быть, сейчас это вражеская территория.

– Перемирие пока не подписано, – нерешительно промолвил граф.

– И насколько я знаю, в ближайшие дни подписано не будет, – подхватил Бэкингем.

Граф глянул на Томаса.

– Так тебе потребуются лучники?

– Я бы хотел получить людей Уилла Скита, сэр.

– Эти ребята будут служить под твоим началом, – промолвил граф, – но вот ратниками ты командовать не можешь.

Он имел в виду, что если среди лучников Томас пользовался заслуженным уважением, то конные ратники, считавшие себя выше стрелков и пехоты, не захотят подчиняться человеку незнатному и совсем молодому. Правда, Уилл Скит сумел добиться от них повиновения, будучи еще более низкого происхождения, чем Томас, но на стороне Уилла были возраст и опытность.

– Я могу возглавить ратников, – подал голос один из стоявших у порога товарищей Томаса.

Томас представил обоих графу. В наемники предлагал себя старший. Одноглазый, покрытый шрамами, закаленный в боях. Его звали сэр Гийом д'Эвек. Некогда он был сеньором владения Эвек в Нормандии, но потом король Франции объявил его вне закона, и он лишился своих наследственных земель. Этот безземельный рыцарь был другом Томаса, так же как и второй его спутник, шотландец Робби Дуглас, год назад под Даремом взятый в плен англичанами.

– Боже мой! – воскликнул граф, узнав его историю. – Неужели ты с тех пор еще не собрал свой выкуп?

– Собрать-то собрал, милорд, – признал Робби, – но потерял.

– Потерял?

Робби молчал, опустив глаза, и Томас ответил за него одним коротким словом:

– Кости.

Граф брезгливо поморщился, а потом снова обратился к сэру Гийому:

– Я наслышан о тебе (в его устах это была высокая похвала) и знаю, что ты вполне можешь повести ратников. Но кому ты служишь?

– Никому, милорд.

– Тогда ты не можешь командовать моими ратниками, – с нажимом произнес граф и выжидающе умолк.

Сэр Гийом помедлил. Он был гордым человеком, опытным воином и славу стяжал, сражаясь против англичан. Теперь же, без земли и без сеньора, был немногим лучше, чем любой бродяга.

Помолчав, сэр Гийом подошел к графу, преклонил колени и протянул к нему сложенные как для молитвы ладони.

Взяв его руки в свои, граф спросил:

– Обещаешь ли ты быть мне вассалом и не служить никому, кроме меня?

– Обещаю, – твердо ответил сэр Гийом.

Граф поднял его, и они обнялись и поцеловались в уста.

– Для меня большая честь иметь такого вассала, – промолвил граф, похлопав сэра Гийома по плечу, после чего снова обратился к Томасу: – Итак, ты можешь нанять достаточно большой отряд. Тебе потребуется, думаю, человек пятьдесят. Наполовину из лучников.

– В такой дальний поход – пятьдесят? – удивился Томас. – Милорд, они и месяца не продержатся.

– Ничего, продержатся, – возразил граф и объяснил, почему так удивился, услышав, что Астарак находится в земле Вера. – В прежние годы, когда ты еще сосал мамкину сиську, нашей семье принадлежали земли в Гаскони. Сейчас мы их потеряли, но от прав своих не отказывались, и, стало быть, мне по закону должны принадлежать три или четыре тамошних крепостцы.

Джон Бэкингем, снова углубившийся в чтение заметок отца Ральфа, скептически приподнял одну бровь, как бы выражая свое отношение к столь неосновательным притязаниям.

– Отправляйся туда, займи моим именем один из этих замков, устраивай вылазки, и, когда у тебя заведутся деньжата, появится много охотников присоединиться к твоему отряду.

– Но и противников соберется немало, – спокойно заметил Томас.

– А среди них наверняка и Ги Вексий, – подхватил граф, – а тебе только того и надо. Удача сама идет тебе навстречу. Не упускай ее, Томас, и отправляйся поскорее, пока не подписано перемирие.

На мгновение Томас заколебался. То, что предлагал граф, граничило с безумием. Ему предстояло вторгнуться с небольшим отрядом вглубь вражеской территории, захватить там крепость, удерживать ее, поймать, если повезет, кузена, найти Астарак, обыскать его, проследить пути Грааля. Только сумасшедший возьмется за такую задачу, но иначе остается только киснуть вместе с другими оказавшимися не у дел лучниками.

– Я согласен, милорд, – сказал Томас.

– Вот и хорошо. А теперь ступайте-ка все отсюда!

Граф проводил Томаса до двери, но как только Робби и сэр Гийом вышли на лестницу, он затащил Томаса обратно переговорить с глазу на глаз.

– Не бери с собой этого шотландца, – сказал граф.

– Почему, милорд? Он мой друг.

– Он чертов шотландец, а я им не доверяю. Все они, чтоб им пусто было, ворье и обманщики. Хуже чертовых французов. Чей он пленник?

– Лорда Аутуэйта.

– И Аутуэйт отпустил его болтаться с тобой по всему свету? Странно! Знаешь что, отправляй-ка ты своего шотландского приятеля обратно к Аутуэйту, и пусть он там плесневеет, пока его семья не соберет выкуп. Я не желаю, чтобы какой-то чертов шотландец утащил Грааль из-под носа у Англии. Понятно?

– Да, милорд.

– Молодец! – сказал граф и похлопал Томаса по спине. – А теперь иди и здравствуй!

Вернее было бы сказать: «Иди и умри!» Отправляйся, дурачок, сам не знаю куда и зачем! Томас не верил в существование Грааля. Ему очень хотелось, чтобы Грааль существовал, хотелось верить тому, что говорил отец, да только отец временами впадал в безумие, а иной раз мог и подшутить. Однако Томас имел собственную цель, он хотел стать командиром лучников не хуже Уилла Скита. Лучником, вот кем! А дурацкое поручение давало ему возможность приблизить свою мечту, собрав под своим началом отряд. Итак, он отправляется на поиски Грааля, а там посмотрим!

Он направился в английский лагерь, нашел место, где стояли лучники, и ударил в барабан сбор. Для всех настанет мир, а Томас соберет людей, чтобы отправиться на войну.

Часть первая

ЧЕРТОВА КУКЛА

Граф Бера был набожный и ученый шестидесятипятилетний старик. Он любил повторять, что вот уже сорок лет безвыходно живет в своих владениях. Главной твердыней графства был могучий замок Бера, стоявший на известняковом холме над одноименным городком, обтекаемым почти со всех сторон излучиной реки, которая и делала земли Бера столь плодородными. Здесь в изобилии произрастали оливки, виноград, груши, сливы, ячмень и женщины. Граф любил все это. Он был женат уже в пятый раз, каждая новая жена была моложе предыдущей, но ни одна так и не одарила его ребенком. Более того, он не произвел даже незаконнорожденного потомства от служанок, хотя, Господь свидетель, отнюдь не по недостатку рвения и старания.

Отсутствие детей граф воспринимал как Господню кару, а потому на старости лет окружил себя священниками. В городке имелся собор и восемнадцать церквей, с полным причтом из епископа, каноников и целой оравы священников, не говоря уж о доминиканской обители у восточных ворот. Граф одарил город двумя новыми церквями и выстроил на западном холме, за рекой и виноградниками, женский монастырь. У себя в замке он держал капеллана и за большие деньги приобрел пучочек соломы, устилавшей ясли новорожденного младенца Иисуса. Граф заказал для соломы хрустальный ларец в золотой оправе, украшенный самоцветами, поместил дарохранительницу на алтарь замковой часовни и молился перед ней каждый день, но не помог даже этот святой талисман. Его пятой жене было семнадцать лет, она была пухленькая и свежая, но такая же бесплодная, как и прежние.

Поначалу граф заподозрил, что его надули с приобретением этой священной соломы, однако графский капеллан клятвенно заверил его, что реликвия прислана из самого папского дворца в Авиньоне, и предъявил скрепленное собственноручной подписью Его Святейшества свидетельство, что солома сия воистину служила постелью младенцу Иисусу. Тогда граф показал свою жену четырем именитым докторам, все четыре светила пришли к заключению, что урина ее прозрачна, телесное устройство и потребности – здоровые. После этого граф решил прибегнуть к собственным познаниям. У Гиппократа он вычитал, что на способность к зачатию благоприятно влияют соответствующие картины, и велел украсить спальню жены изображениями Богоматери с младенцем. Супруги ели красные бобы, постоянно держали свои покои в тепле, но ничто не помогало. При этом граф точно знал, что его вины тут нет. Он сам посадил в двух горшочках ячмень, поливал один мочой новой жены, а другой – своей собственной, и семена в обоих горшочках взошли. По словам лекарей, это означало, что ни граф, ни графиня не бесплодны.

Из этого, как догадался граф, следовало, что на нем лежит проклятие. Поэтому он еще ревностнее обратился к религии, сознавая, что времени у него в запасе уже немного. Ведь, как писал Аристотель, возраст в семьдесят лет кладет предел мужской способности, и графу, дабы совершить вожделенное чудо, осталось всего пять лет. Он усердно молился, и вот, еще сам не зная о том, дождался наконец, что в одно осеннее утро молитвы его были услышаны.

Из Парижа прибыли четверо церковнослужителей. Три священника и один монах приехали в Бера с письмом от Луи Бессьера, кардинала и архиепископа Ливорнского, папского легата при дворе Франции. Его смиренное и почтительное послание содержало скрытую угрозу. Папский наместник просил допустить брата Жерома, молодого и весьма ученого монаха, к архивам Бера.

«Нам хорошо известно, – писал кардинал-архиепископ на изысканной латыни, – что тебе присуща великая любовь ко всяким манускриптам, и языческим и христианским, и потому прошу тебя, ради любви Христовой и во имя грядущего Его царства, позволить нашему брату Жерому изучить твои документы».

Казалось бы, в этом не было ничего плохого. Граф Бера действительно обладал самой богатой библиотекой и самым большим собранием манускриптов во всей Гаскони, если не во всем христианском мире, однако в письме не уточнялось, почему кардинал-архиепископ настолько заинтересовался хранящимися в замке бумагами. А упоминание о языческих текстах и вовсе означало угрозу. Кардинал-архиепископ намекал, что в случае отказа спустит на Бера «псов господних» – доминиканцев и инквизиторов, а те мигом докажут, что языческие сочинения способствуют распространению ереси. Начнутся судебные процессы, запылают костры, и хотя самого графа никто, разумеется, не тронет, но ради спасения души ему придется покупать индульгенции. На деньги церковь была ненасытна, а всем было известно, что граф Бера очень богат. Поэтому графу вовсе не хотелось ссориться с кардиналом-архиепископом, однако ему было чрезвычайно любопытно узнать, с какой стати его высокопреосвященство вдруг заинтересовался архивами графства.

Вот почему граф призвал отца Рубера, священника городской доминиканской обители, в большой зал замка, давно уже не слышавший шума разгульных пиров, ибо все стены в нем были уставлены полками, на которых тихо ветшали старинные манускрипты и переплетенные в промасленную кожу рукописные книги.

Руберу минуло всего тридцать два года. Будучи сыном городского дубильщика, этот молодой человек занял свое нынешнее высокое положение в церкви лишь благодаря покровительству графа.

Отец Рубер был очень высок, смотрел строго, его черные волосы были пострижены так коротко, что напомнили графу щетку с жесткой щетиной, которой оружейники полируют кольчуги. Несмотря на погожее утро, отец Рубер казался сердитым и недовольным.

– Завтра мне нужно по делу в Кастийон-д'Арбизон, – заявил он, – поэтому у меня остается не больше часа, чтобы добраться туда засветло.

Граф сделал вид, что не заметил грубость отца Рубера. Доминиканец пытался держаться с сеньором как с равным, и граф стерпел эту дерзость, ибо она его позабавила.

– Дело? В Кастийон-д'Арбизоне? – переспросил он и тут же вспомнил: – Ах да, верно! Ты хочешь проследить, как сожгут ту девицу!

– Да, завтра утром.

– Девицу сожгут и без тебя, святой отец, – заметил граф, – а дьявол заберет ее душу, не важно, будешь ты там ликовать или нет. Или все дело в том, – граф прищурился, – что тебе нравится смотреть, как сжигают женщин?

– Это мой долг, – сдержанно ответил отец Рубер.

– Ну да, твой долг. Конечно же. Твой долг.

Наморщив лоб, граф разглядывал шахматную доску, пытаясь сообразить, что лучше: пойти пешкой или убрать слона. Он был низеньким, полным, с круглым лицом, обрамленным коротко постриженной бородкой, и лысиной, которую постоянно покрывала вязаная шапочка. Даже летом граф редко снимал отороченное мехом одеяние. Его пальцы всегда были измазаны чернилами, что делало его больше похожим на писаря, чем на феодала – властителя обширных земель.

– Но у тебя есть долги передо мной, Рубер, – укорил он доминиканца, – так что взгляни-ка вот на это.

Граф протянул священнику письмо кардинала-архиепископа и внимательно следил за отцом Рубером, пока тот читал длинный документ.

– У него превосходная латынь, не так ли? – заметил граф.

– У него состоит на службе хорошо образованный секретарь, – суховато отозвался брат Рубер, внимательно изучая большую красную печать, чтобы убедиться в подлинности документа. – Говорят, – теперь голос брата Рубера звучал почтительно, – кардинала Бессьера рассматривают как возможного преемника нынешнего Папы Римского.

– Стало быть, это человек, которому лучше не перечить?

– Любому служителю Святой церкви лучше не перечить, – натянуто ответил доминиканец.

– И уж тем более такому, который может стать Папой, – заключил граф. – Но чего же он хочет?

Отец Рубер подошел к слюдяному окну из мелких пластин, вставленных в свинцовую решетку, сквозь него в помещение проникал лишь тусклый, рассеянный свет, но зато оно защищало от дождя, случайно залетающих холодных зимних ветров и птиц. Монах открыл решетку и вдохнул воздух, который здесь, наверху, был упоительно чист, не то что в городе, где все было пропитано вонью отхожих мест. Стояла осень, и в воздухе витал едва уловимый запах давленого винограда. Рубер любил этот запах.

– Этот монах сейчас здесь? – спросил он, снова повернувшись к графу.

– В гостевой комнате, – сказал граф. – Отдыхает. Молодой еще монашек, пугливый. Раскланивается чин по чину, но ни за что не желает сказать, что нужно от меня кардиналу.

Неожиданный звон и грохот во дворе заставили отца Рубера снова выглянуть в окно. Ему пришлось высунуться через подоконник, ибо даже здесь, на высоте сорока футов, стены имели толщину почти в пять футов. Внизу закованный с ног до головы в стальные латы всадник только что нанес по деревянному щиту на тренировочном столбе удар копьем, да такой силы, что обрушилось все сооружение.

– Жослен забавляется, – сказал он, отстранившись от окна.

– Мой племянник и его друзья упражняются, – поправил монаха граф.

– Лучше бы он заботился о своей душе, – сварливо заметил брат Рубер.

– У него нет души, он боец.

– Турнирный боец, – презрительно сказал монах.

Граф пожал плечами.

– Одного богатства мало, отец Рубер. Нужна еще и сила, и Жослен – моя крепкая, надежная рука.

Граф заявил это решительным тоном, хотя, по правде, вовсе не был уверен в том, что Жослен так уж подходит на роль наследника богатого графства. Однако, коль скоро сыновей у графа не было, его владениям рано или поздно предстояло отойти к одному из племянников, а из этого неудачного выводка Жослен, пожалуй, был самым лучшим. Вот и еще одна причина, почему так необходимо обзавестись своим потомством.

– Я позвал тебя сюда, – сказал граф, нарочно употребив слово «позвал» вместо «потребовал», – потому что тебе может быть известно, в чем состоит интерес его высокопреосвященства.

Монах снова посмотрел на письмо кардинала.

– Документы, – промолвил он. – Тут сказано «документы».

– Я тоже заметил это слово, – сказал граф. Он отошел от открытого окна. – Ты устроил сквозняк, отец Рубер.

Священник неохотно притворил окно. Он знал, что граф вычитал в каких-то книгах, будто бы тепло способствует мужской плодовитости, хотя сам считал это ерундой. Плодятся же люди в студеных, северных странах.

– Как видно, – промолвил он, – кардинала интересуют не книги, а только архивы графства.

– Видимо, так. Отчеты о податях за последние двести лет. Хорошее развлечение для брата Жерома – разбираться в этой писанине, – сказал граф со смешком.

Некоторое время монах молчал. Лязг мечей эхом разносился по двору замка, где графский племянник и его приятели упражнялись с оружием, и доминиканец подумал, что, стоит только Жослену дорваться до наследства, все эти древние книги и манускрипты полетят в огонь. Он подошел поближе к очагу. Хотя на улице было тепло, там горел жаркий огонь, и, глядя на пламя, он подумал о девчонке, которую завтра утром ожидала смерть на костре в Кастийон-д'Арбизоне. Девчонка была еретичкой, мерзкое создание, чертова кукла, и он вспомнил, как она мучилась, когда он пытками добивался от нее признания. Ему хотелось увидеть, как она горит, услышать пронзительные крики, свидетельствующие о ее прибытии к вратам ада, поэтому чем скорее он ответит графу, тем скорее сможет отбыть. Но прежде чем он успел открыть рот, граф сам поторопил его начать разговор:

– Ты что-то скрываешь, Рубер.

Священник терпеть не мог, когда его называли просто по имени. Для него это было напоминанием о том, что граф знал его с детских лет и на свои деньги вывел его в люди.

– Я ничего не скрываю, – возразил он.

– Тогда скажи мне, зачем кардинал-архиепископ прислал в Бера монаха?

Брат Рубер оторвался от созерцания огня и обернулся к графу.

– Вероятно, излишне напоминать тебе о том, что бывшее графство Астарак теперь является частью владений Вера?

Граф уставился на отца Рубера в недоумении, не сразу сообразив, о чем речь.

– Господи, а ведь и правда! – пробормотал он, сотворив крестное знамение.

Граф вернулся в свое кресло, почесал голову под шерстяной шапочкой, скользнул взглядом по шахматной доске и снова повернулся к доминиканцу.

– Неужели та старая история?

– О чем-то таком поговаривали, – высокомерно промолвил отец Рубер. – Был в нашем ордене один замечательный человек по имени Бертран де Тайлебур, в этом году он умер в Бретани. Так вот, он будто бы искал нечто важное. Что именно, нам не рассказывали, но поговаривали, что в этих поисках он объединился с одним из отпрысков семейства Вексиев.

– Боже праведный! – воскликнул граф. – Что же ты мне раньше ничего не сказал?

– Разве вы желаете, чтобы я беспокоил вас пересказом всех вздорных слухов, которые гуляют по тавернам? – возразил брат Рубер.

Граф не ответил, он задумался о семействе Вексиев, о бывших графах де Астарак. Когда-то они были могущественными сеньорами, владели обширными землями, но их род связался с еретиками-катарами, и когда Святая церковь огнем и мечом выжигала еретическую чуму, они не покорились, а заперлись, как в последнем прибежище, в своем родовом гнезде, замке Астарак, и защищались там до последней возможности. Разумеется, они были побеждены и почти все погибли, хотя несколько человек, как было известно графу, бежали и очутились в Англии. Руины замка стали приютом воронов и лис, земли вошли в графство Бера, но там сохранилось предание, что род Вексиев был хранителем сокровищ катаров, величайшим из которых являлся Святой Грааль.

Отец Рубер не рассказывал графу об этом предании, потому что сам рассчитывал найти Грааль раньше, опередив всех остальных.

«Ладно, простим ему это желание», – подумал граф.

– Выходит, – промолвил он, обводя взглядом просторное помещение и указывая на книги и свитки, – кардинал-архиепископ верит, что Грааль может быть найден здесь?

– Луи Бессьер – человек жадный, решительный и честолюбивый, – ответствовал доминиканец. – Он готов землю перевернуть, чтобы добыть Грааль.

И тут графа осенило. Он вдруг понял, отчего не сложилась его жизнь.

– Кажется, было такое предание, – промолвил он, размышляя вслух, – будто бы на хранителе Грааля лежит проклятие, снять которое можно, только возвратив чашу Господу?

– Байки, – усмехнулся отец Рубер.

– А если бы Грааль оказался здесь, то, даже если он где-то спрятан, значит, я и есть его хранитель.

– «Если бы», – снова усмехнулся доминиканец.

– Но если так, – гнул свое граф, – то, значит, я проклят Богом за то, что, пусть и невольно, я скрываю под спудом величайшую святыню. – Он покачал головой.

– Господь не даровал мне сына за то, что я прячу у себя чашу, принадлежащую Его сыну.

Неожиданно он метнул в молодого монаха неприязненный взгляд.

– Грааль действительно существует?

Отец Рубер помедлил, потом нехотя кивнул.

– Возможно, да.

– Значит, нужно дать монаху позволение, пускай он ищет, – сказал граф, – а самим постараться опередить его в поисках. Ты, отец Рубер, первым будешь просматривать все документы и дашь брату Жерому только те, где не будет никаких упоминаний о сокровищах, реликвиях и, уж само собой, о Граале.

– Сначала я обращусь за дозволением к моему регенту, – сдержанно ответил священник.

– Никуда ты не будешь обращаться, а немедленно займешься поисками Грааля, – заявил граф, хлопнув по подлокотнику кресла. – Примешься за дело сейчас же и будешь продолжать поиски, пока не прочтешь все до единого пергаменты на этих полках. Или, может быть, ты хочешь, чтобы я выставил твою мать, братьев и сестер из их домов?

Будучи человеком гордым, отец Рубер в душе возмутился, но, так как был далеко не глуп, покорился и с поклоном ответил:

– Я просмотрю все, до последней буквы.

– Ну так приступай!

– Слушаюсь, ваша светлость! – со вздохом согласился отец Рубер, сожалея, что не увидит, как сожгут на костре еретичку.

– Я сам буду тебе помогать, – с воодушевлением заявил граф.

Если в Бера действительно находится величайшее из сокровищ земли и неба, то кардиналу-архиепископу оно не достанется. Граф де Бера доберется до него первым.

* * *

Доминиканский монах прибыл в Кастийон-д'Арбизон, когда осенний день подходил к концу. Смеркалось, и привратник уже собирался закрыть западные ворота. Под аркой, в большой жаровне, развели огонь для стражников, ибо ночь ожидалась холодной. Над наполовину починенными городскими стенами и высящейся на крутой вершине башней замка Кастийон-д'Арбизон мелькали летучие мыши.

– Здравствуй, святой отец, – произнес стражник, пропуская в город подоспевшего перед самым закрытием ворот рослого монаха.

Но стражник приветствовал его на своем родном окситанском наречии, монах же не знал этого языка и лишь быстро улыбнулся ему, мимоходом перекрестил и, приподняв подол черной сутаны, направился по главной улице города к замку. Навстречу ему попались вышедшие подышать воздухом после дневной работы служанки. Завидев путника, иные хихикали, стреляли глазками; незнакомый монах, несмотря на легкую хромоту, был видным мужчиной. У него были густые темные волосы, мужественное лицо и темные глаза. Какая-то шлюха окликнула его с порога таверны, насмешив выпивох, угощавшихся за стоящим на улице столиком. Мясник ополоснул свой прилавок водой из деревянного ведра, кровавые помои потекли в сточную канаву под ногами монаха, в то время как над его головой какая-то женщина, высунувшись из окна с развевающимся на шесте мокрым бельем, поливала бранью свою соседку. Западные ворота, от которых начиналась улица, с грохотом захлопнулись, и тяжелый засов с глухим стуком встал на место.

Не обращая внимания на то, что происходило вокруг, монах поднялся к прилепившейся у подножия бастиона церкви Святого Сардоса. Войдя в церковь, он опустился на колени у ступенек алтаря, сотворил крестное знамение и простерся ниц. Одетая в черное женщина, молившаяся в боковом приделе Святой Агнесы, при виде зловещего доминиканского одеяния тоже перекрестилась и поспешила прочь из церкви. Монах лежал неподвижно перед алтарем и ждал.

Городской сержант в серо-красной форме Кастийон-д'Арбизона увидел монаха, когда тот поднимался по склону, и обратил внимание, что тот одет в поношенную рясу с заплатами, сам же молод и крепок. Сержант поспешил к одному из городских консулов, каковое официальное лицо, нахлобучив на седые волосы отороченную мехом шапку, приказало сержанту привести еще двух стражников, а сам позвал отца Медоуза и велел ему захватить с собой одну из двух его церковных книг. Едва эта группа подошла к церкви, как вокруг стали собираться зеваки, и консулу пришлось повысить голос, приказывая им разойтись.

– Нечего тут глазеть! – сказал он начальственным голосом.

Как бы не так! Посмотреть было на что, ведь в Кастийон-д'Арбизон явился чужак, а все пришлецы вызывали подозрение. Поэтому зеваки остались и наблюдали за тем, как консул набросил обозначавшую его сан серо-красную, отороченную заячьим мехом мантию и приказал трем сержантам отворить церковную дверь.

Трудно сказать, чего ожидали люди: что из церкви Святого Сардоса выскочит сам дьявол? Воображали себе изрыгающее дым рогатое чудовище с черными крыльями и раздвоенным хвостом? Однако увидели всего лишь, как по кивку священника в храм вошел консул в сопровождении двух стражников, оставив у дверей старшего сержанта, с церемониальным жезлом, увенчанным эмблемой Кастийон-д'Арбизона – изображением ястреба, несущего сноп ржи. Толпа замерла в ожидании. Женщина, выскочившая из церкви, сказала, что монах молится.

– Только лицо у него злое, – добавила она. – Как хотите, а есть в нем что-то дьявольское.

После этих слов женщина торопливо осенила себя крестным знамением.

Когда священник, консул и два стражника зашли в церковь, монах по-прежнему лежал ниц перед алтарем, раскинув руки крестом. Громкого топота подбитых железом сапог по каменным плитам нельзя было не расслышать, но он не шелохнулся и не заговорил.

– Paire? – тревожно окликнул лежащего священник Кастийон-д'Арбизона.

Он говорил на окситанском, и монах не ответил.

– Святой отец? – повторил местный клирик по-французски.

– Ты доминиканец? – вмешался консул, не дожидаясь, когда незнакомец ответит на робкое обращение отца Медоу-за. – Отвечай же!

Он спрашивал тоже по-французски, и строгим тоном, как подобало видному горожанину Кастийон-д'Арбизона.

– Ты доминиканец?

Закончив молиться, монах в следующую секунду сложил над головой вытянутые руки, помедлил еще мгновение и, встав наконец с пола, обернулся к представителям городка.

– Я проделал долгий путь, – властно произнес он, – и мне требуется постель, пища и вино.

Консул повторил свой вопрос:

– Ты доминиканец?

– Я следую путем благословенного святого Доминика, – подтвердил брат. – Вино не обязательно должно быть хорошим, пища подойдет та, какую едят у вас последние бедняки, а для постели достаточно простой соломы.

Консул в нерешительности помолчал. Монах был рослый, судя по всему, сильный – поневоле оробеешь, однако консул, человек богатый, влиятельный и всеми уважаемый, взял себя в руки и заговорил свысока.

– Очень уж ты молод для монаха, – попытался он уличить пришельца.

– Годы не помеха тому, чтобы славить Господа, – ответствовал доминиканец, – и Ему угодно, чтобы иные люди с юных лет предпочитали крест мечу. Я могу заночевать в конюшне.

– Твое имя? – требовательно спросил консул.

– Томас.

– Английское имя!

В голосе консула прозвучала тревога, и двое сержантов подняли на изготовку свои длинные жезлы.

– Фома, если тебе так удобнее, – промолвил монах, которого, похоже, городские стражники с их палками ничуть не испугали. – Так меня нарекли при крещении. Если ты помнишь, так звали беднягу-апостола, усомнившегося в чудесном воскрешении нашего Спасителя. Если ты, в отличие от него, чужд сомнения, то я завидую тебе и молю Господа, чтобы он и мне даровал такую уверенность.

– Ты француз? – спросил консул.

– Я норманн, – ответил монах, потом кивнул: – Да, конечно француз. – Он посмотрел на священника. – Ты говоришь по-французски?

– Да, – нервно отозвался священник. – Немного. Чуть-чуть.

– Тогда будет ли мне позволено нынче вечером вкусить хлеб в твоем доме, отец?

Консул вмешался и, не дав отцу Медоузу ответить, велел священнику дать монаху книгу. Книга была старинная, источенная червями, завернутая в мягкую черную кожу.

– Чего ты хочешь от меня? – спросил доминиканец.

– Прочти-ка что-нибудь из этой книги.

Консул приметил, что руки брата в шрамах, а пальцы слегка скрючены, и подумал, что такое увечье более естественно для солдата, нежели для клирика.

– Читай вслух, – настаивал он.

– А сам не можешь? – с насмешкой спросил монах.

– Могу я читать или нет, – проворчал консул, – это не твое дело. Зато наше дело – проверить, знаешь ли ты грамоту. Коли ты не монах, то ничего не прочтешь. Так что давай читай!

Доминиканец пожал плечами, открыл наугад страницу и помолчал. Его молчание усилило подозрения консула, уже поднявшего руку, чтобы дать знак сержантам, но тут монах начал читать. У него оказался приятный голос, уверенный и сильный, и латинские слова полились мелодично, отдаваясь эхом от расписанных стен церкви. В следующий миг консул поднял руку, чтобы брат замолчал, и вопросительно посмотрел на отца Медоуза.

– Ну?

– Он читает хорошо, – робко пробормотал отец Медоуз.

Собственная латынь священника была далека от совершенства, и ему не хотелось признаваться в том, что он в гулких звуках не совсем разобрал слова, хотя, вне всякого сомнения, убедился в том, что доминиканец и вправду грамотей.

– Ты знаешь, что это за книга? – спросил консул.

– Я полагаю, – сказал монах, – это житие святого Григория. Этот отрывок, как ты несомненно понял, – заметил он с ноткой сарказма, – описывает мор, каковой падет на тех, кто дерзает нарушить Господни заветы.

Он обернул мягкую черную обложку вокруг книги и протянул ее священнику.

– Ты, очевидно, знаешь, что эта книга называется «Flo-res Sanctorum».

– Как не знать!

Священник взял книгу и кивнул консулу.

Но консула все еще одолевали сомнения.

– У тебя все руки искалечены и нос перебит, – заметил он. – Где это тебя угораздило?

– Это в детстве, – ответил монах, вытянув руки. – Мне приходилось спать вместе со скотиной, и меня потоптал бык. А нос мне сломала матушка, когда учила уму-разуму сковородкой.

Такое обыденное объяснение консулу показалось правдоподобным, и он несколько успокоился.

– Сам понимаешь, святой отец, – сказал он монаху, – нынче такое время, что с людьми пришлыми надобно держать ухо востро.

– Даже со служителями Господа? – язвительно уточнил монах.

– Всегда надо убедиться наверняка, – пояснил консул. – Из Оша к нам недавно прислали сообщение, где говорится о появившемся в окрестностях отряде англичан. Никто не знает, куда они поскакали.

– Нынче ведь перемирие, – заметил доминиканец.

– Когда это англичане соблюдали перемирие?

– Если это вообще англичане, – презрительно скривился монах. – В последнее время любую шайку разбойников с большой дороги принимают за англичан. У вас тут есть стража. – Он указал на сержантов, которые не знали французского и не понимали ни слова. – Есть церкви и священники, так что же вам бояться каких-то там бандитов?

– Это банда англичан, – упорствовал консул. – У них были боевые луки.

– Однако, как бы там ни было, для меня это ничего не меняет. Повторяю: я проделал долгий путь, устал, проголодался и истомился от жажды.

– Отец Медоуз позаботится о тебе, – сказал консул.

Он подал знак своим сержантам и, сопровождаемый ими, вышел из церкви на маленькую площадь.

– Беспокоиться не о чем! – объявил консул толпе. – Наш гость – монах. Божий человек.

Маленькая толпа разошлась. Сумерки окутали церковную колокольню и сомкнулись вокруг крепостных стен замка. В Кастийон-д'Арбизон пришел божий человек, и городок мог спокойно спать.

* * *

Божий человек, уминая капусту с бобами и соленым беконом, рассказал отцу Медоузу, что он совершил паломничество к гробнице Святого Иакова, что в Сантьяго-де-Компостела, в Испании, и теперь держит путь в Авиньон за новыми распоряжениями от начальников. Никаких отрядов, ни английских, ни чьих-то других, ему по дороге не попадалось.

– Мы не видели англичан уже многие годы, – промолвил отец Медоуз, поспешно сотворив крестное знамение, чтобы отвратить упомянутое зло, – хотя до этого они у нас похозяйничали.

Монах, уминавший капусту, не проявил к этому известию ни малейшего интереса.

– Мы платили им подати, – продолжил отец Медоуз, – но потом они ушли, и ныне наш сеньор – граф де Бера.

– Надеюсь, он благочестивый человек, – сказал Томас.

– О, очень набожный, – заверил его священник. – У него в церкви хранится солома из Вифлеема, из яслей младенца Иисуса. Вот бы посмотреть, хоть краешком глаза!

– А в вашем замке, наверное, стоит его гарнизон? – между делом поинтересовался монах, проигнорировав более интересную тему о соломе, служившей ложем младенцу Иисусу.

– Конечно, – подтвердил отец Медоуз.

– И эти солдаты ходят к мессе?

Отец Медоуз замялся, но соврать так и не решился, а потому остановился на полуправде.

– Некоторые ходят.

Монах отложил деревянную ложку и устремил на смущенного священника строгий взгляд.

– Сколько их? И сколько же человек ходят к мессе?

Отец Медоуз пришел в смятение. Появление доминиканцев всегда приводило приходских пастырей в смятение, ибо «псы Господни» славились беспощадной суровостью в искоренении ереси, и если этот рослый молодой человек донесет своим начальникам, что народ Кастийон-д'Арбизона недостаточно набожен, сюда может нагрянуть инквизиция. С орудиями пыток и прочими прелестями.

– Гарнизон состоит из десяти человек, – пролепетал отец Медоуз, – и все они добрые христиане. Как и вся моя остальная паства.

– Так уж и все? – скептически хмыкнул брат Томас.

– Стараются, как могут. Только…

Он снова замялся, очевидно, пожалев о чуть не сорвавшемся с языка уточнении, и, чтобы скрыть неловкость, встал и подбросил полешко в маленький очаг. Порыв ветра залетел в дымоход, по комнатушке заклубился дым.

– Северный ветер, – сказал отец Медоуз, – он всегда приносит первые осенние холода. Зима-то уж не за горами.

– Так что же – «только»?

Монах все-таки заметил его колебание.

Отец Медоуз, садясь на место, вздохнул.

– Есть тут одна девица, из нищенствующих. Сама она, слава богу, родом не из Кастийон-д'Арбизона, но находилась здесь, когда умер ее отец. Настоящая нищенствующая.

– Вот уж не думал, что нищенствующие попадаются так далеко на юге, – промолвил монах.

Так называемые «нищенствующие» были не просто безобидными нищими или попрошайками. Эти опасные еретики отрицали Святую церковь, проповедовали общность имущества и отвергали необходимость труда, утверждая, что, коль скоро все сущее даруется Богом, все блага должны быть равно и свободно доступны для каждого. Поэтому церковь, ограждая себя от подобной заразы, ловила нищенствующих и отправляла их на костер.

– Они ведь бродят по дорогам, – указал отец Медоуз, – вот она и забрела к нам, ну а уж мы спровадили ее на суд епископа. Девицу признали виновной, и теперь она снова здесь.

– Снова здесь? – возмущенно воскликнул монах.

– Ее препроводили сюда для сожжения, – поспешно пояснил отец Медоуз. – Казнь должны осуществить светские власти. Епископ хочет, чтобы народ увидел ее смерть и порадовался избавлению от зла.

Брат Томас нахмурился.

– Ты говоришь, что она была признана виновной в ереси и отправлена сюда на смерть, между тем она еще жива. Почему?

– Ее должны сжечь завтра, – зачастил священник. – Я ожидал отца Рубера. Он доминиканец, как и ты, и именно он уличил эту девицу в ереси. Может быть, он приболел? Так или иначе, я получил от него письмо, в котором объясняется, как следует разложить и разжечь костер.

Брат Томас презрительно скривился.

– Тоже мне наука! Тут всего-то и нужно, что охапка дров, столб, лучина для растопки да проклятый еретик. Так чего же еще тебе не хватает?

– Отец Рубер настаивал, чтобы мы использовали маленькие вязанки прутьев и чтобы устанавливали их стоймя. – Священник проиллюстрировал это требование, сложив свои пальцы вместе, как стебельки спаржи. – Связки прутьев, написал он мне, и все концами вверх, ни в коем случае не плашмя. На этом он особенно настаивает.

Брат Томас понимающе усмехнулся.

– Это чтобы огонь горел ярко, но не слишком жарко, да? Она будет умирать медленно.

– Так угодно Богу, – сказал отец Медоуз.

– Медленно и в ужасных мучениях, – повторил монах, смакуя эти слова. – Воистину, Богу угодно, чтобы так умирали еретики.

– Я так и устроил, как было велено, – слабо добавил отец Медоуз.

– Хорошо. По заслугам этой девчонке. – Монах подчистил блюдо ломтиком темного хлеба. – Я с удовольствием посмотрю, как она умирает, а потом продолжу путь. – Он перекрестился. – Благодарю тебя за трапезу.

Отец Медоуз жестом указал на место у очага, где он положил несколько одеял.

– Спать можешь здесь.

– Хорошо, отец, – сказал доминиканец, – но сперва я помолюсь святому Сардосу. Правда, я о нем не слыхал. Можешь ты рассказать мне, кто он такой?

– Козий пастух, – ответил отец Медоуз, который, по правде сказать, вовсе не был уверен в том, что этот Сардос существовал в действительности. Местные жители, однако, горой стояли за «своего» святого, они почитали его с незапамятных времен. – Некогда сей добрый пастырь увидел на холме, на том месте, где нынче стоит город, невинного агнца Божия. За агнцем охотился волк. Пастух спас его, а Господь в награду осыпал его золотым дождем.

– Как и подобает, – отозвался брат Томас и встал. – Ты пойдешь со мной помолиться святому Сардосу?

Отец Медоуз подавил зевок.

– Я бы охотно… – замямлил он.

– Я не настаиваю, – великодушно разрешил монах. – Ты не запрешь дверь на засов?

– Моя дверь всегда открыта, – ответил священник и облегченно вздохнул, когда неприятный гость, наклонясь под притолокой, шагнул за порог и исчез в темноте.

– Монах, а молодец хоть куда! – с улыбкой заметила, высунувшись из кухни, домоправительница отца Медоуза. – Он заночует у нас?

– Да, заночует.

– Тогда я лучше лягу спать на кухне, – промолвила служанка. – А не то тебе первому не поздоровится, если доминиканец застанет тебя в постели в обнимку со мной. Чего доброго, еще отправит нас с тобой на костер заодно с еретичкой.

Она рассмеялась и стала убирать со стола.

Монах между тем отправился вовсе не в церковь. Пройдя несколько шагов до ближайшей таверны, он распахнул дверь. Посетители уставились на его хмурое лицо, и шум в помещении мгновенно стих. Воцарилась тишина. Клирик передернул бы от отвращения при виде такого беспутства, затем отпрянул и закрыл за собой дверь. Тишина продлилась еще несколько мгновений, а потом все покатились со смеху. Кто-то высказал предположение, что молодой попик, должно быть, искал сговорчивую шлюху, другие решили, что он просто ошибся дверью, но, так или иначе, спустя миг-другой все выбросили его из головы.

Монах, прихрамывая, снова направился вверх по склону к церкви Святого Сардоса, но, приблизившись к ней, не вошел в святилище бывшего козопаса, а затаился в темной тени контрфорса, прислушиваясь к немногим звукам ночного Кастийон-д'Арбизона. Из таверны доносились пение и смех, но молодого человека куда больше заинтересовали шаги часового, расхаживавшего по городской стене, которая как раз позади церкви соединялась с крепостной стеной замка. Шаги приблизились, замерли, а потом начали удаляться. Монах сосчитал до тысячи, а часовой так и не вернулся. Тогда он еще раз сосчитал до тысячи, уже на латыни, и, убедившись, что наверху по-прежнему все тихо, шагнул к деревянной лестнице, ведущей на стену. Ступеньки заскрипели под его весом, но никто его не окликнул. Оказавшись на стене, он пристроился возле высокой замковой башни. Луна была на ущербе, и в густой тени черное монашеское одеяние делало его невидимым. Он внимательно оглядел отрезок стены, повторяющей контур холма, до поворота к западным воротам, откуда виднелись красные отблески огня от горящей жаровни. Часовые не показывались на стене, и монах рассудил, что караульные, должно быть, греются у огня. Он поднял глаза, но не приметил никакого движения ни на зубчатой стене замка, ни в двух бойницах, тускло светившихся от зажженных внутри фонарей.

В битком набитой таверне клирик приметил трех человек в одеянии городских стражников; возможно, там были и другие, которых он не заметил. Решив, что доблестный гарнизон либо предается пьянству, либо просто дрыхнет, он приподнял полы черной рясы и развязал обмотанную вокруг пояса бечевку. Свитая из конопляной пеньки и пропитанная клеем, как тетива грозного английского боевого лука, бечевка эта была достаточно длинной, чтобы, привязанная к одному из верхних зубцов, она достала до земли. Сделав это, монах чуть-чуть задержался, внимательно глядя вниз. Город и замок были построены на крутом утесе, вокруг которого река делала петлю, и он слышал, как журчит вода, переливаясь через запруду. Ему был виден отблеск лунного света на поверхности пруда, но ничего больше. Повеяло холодным ветром, и он, отступив в глубокую тень, опустил капюшон на лицо.

Снова показался караульный, но, дойдя лишь до половины стены, постоял, выглянул за парапет и неспешно пошел обратно к воротам. Спустя мгновение раздался тихий прерывистый, как птичья трель, посвист, и монах, подойдя к бечевке, втянул ее обратно на стену. Теперь к ней была привязана крепкая веревка, которую он обмотал вокруг зубца.

– Можно! – сообщил он кому-то внизу приглушенным голосом по-английски и вздрогнул, когда о стену зашаркали сапоги того, кто полез по ней наверх.

Взобравшись, тот крикнул, переваливаясь через парапет, громко лязгнул ножнами, но подъем был закончен, и он, пригнувшись, опустился на корточки рядом с монахом.

– Вот, – сказал он, вручая доминиканцу английский боевой лук и холщовый мешок со стрелами.

А на стену уже карабкался следующий, с луком за спиной и мешком стрел у пояса. Он был куда проворнее первого и забрался на стену, не наделав шума. Затем к этим двоим присоединился третий.

– Ну и каково оно было? – спросил монаха первый.

– Страшновато.

– Они не заподозрили тебя?

– Сунули под нос латинскую книгу и велели прочесть, чтобы убедиться, что я настоящий клирик.

– Ну и дураки, а? – Эти слова прозвучали с заметным шотландским акцентом. – Что дальше?

– Замок.

– Господи, помоги!

– До сих пор он помогал. Как ты, Сэм?

– В горле пересохло, – послышался ответ.

– Возьми-ка, подержи, – сказал Томас, дав Сэму лук и мешок со стрелами, и, удивившись, что часовой так и не появился, повел трех своих товарищей по деревянным ступенькам в проулок рядом с церковью, выходящий к маленькой площади перед воротами замка.

В лунном свете чернели вязанки заготовленного для завтрашней казни хвороста, в середине торчал столб с цепью, к которому предстояло приковать еретичку.

Высокие ворота замка были достаточно широки, чтобы во внутренний двор могла заехать сельская телега, в одной створке был проход с деревянной дверцей. Монах, оставив позади своих спутников, глухо постучал в нее. Последовала пауза, потом шаркающие шаги, и голос из-за дверцы спросил: «Кто идет?» Томас не ответил, лишь постучал снова, и стражник, ожидавший возвращения из таверны своих товарищей, ничего не заподозрив, откинул оба засова, на которые была заперта дверь. Томас вышел на свет озаряющих помещение под аркой двух больших факелов и увидел удивленное выражение на лице караульного, возникшее при виде доминиканского монаха. Удивление так и не сошло с его лица, когда монах нанес ему два резких удара, в подбородок и под дых. Стражник отлетел к стене. Томас зажал ему рот, а Сэм и двое его спутников проскользнули в ворота и заперли их за собой. Стражник зашевелился, но, получив коленом в живот, издал придушенный писк.

– Проверьте в караульной, – велел Томас своим сподвижникам.

Сэм, держа наготове лук со стрелой, распахнул дверь в сторожку и обнаружил там только одного человека; на столе перед ним стоял бурдюк с вином, лежали разбросанные игральные кости и рассыпанные монеты. При виде добродушной круглой физиономии Сэма караульный удивленно разинул рот, да так с разинутым ртом и отлетел к стене, пораженный стрелой в грудь. Подскочив к нему, Сэм выхватил нож, и кровь из перерезанной глотки брызнула на каменную стену.

– Неужели обязательно было его убивать? – спросил Томас, заталкивая в помещение первого стражника.

– А чего он вылупился на меня, ровно я призрак, – буркнул Сэм, сгребая со стола монеты в мешок со стрелами. – Этого, – он указал на первого стражника, – тоже прикончить?

– Нет, – сказал Томас. – Робби, свяжи его.

– А что, если он поднимает шум? – спросил шотландец.

– Тогда пускай Сэм убьет его.

Третий из людей Томаса, тощий косоглазый малый по имени Джейк, вошел в караульное помещение и при виде свежей крови на стене ухмыльнулся. Как и у Сэма, у него был лук, мешок со стрелами, на поясе меч. Первым делом его внимание привлек бурдюк с вином.

– Не сейчас, Джейк, – сказал Томас, и долговязый, сухопарый вояка с жестоким лицом беспрекословно повиновался приказу, хоть и был старше.

Томас подошел к двери караульного помещения. Он знал, что гарнизон насчитывает десять человек, причем один из них мертв, один взят в плен, а как минимум трое находятся в таверне. Оставалось еще пятеро. Он оглядел внутренний двор, но там было пусто, если не считать крестьянской подводы с наваленными на нее тюками и бочками. Перейдя к подставке с оружием у стены караульного помещения, Томас выбрал короткий меч, попробовал лезвие и нашел его достаточно острым.

– Ты говоришь по-французски? – спросил он пленника.

Тот покачал головой, слишком напуганный, чтобы говорить.

Томас оставил Сэма стеречь пленника.

– Если кто-нибудь постучит в ворота замка, – сказал он, – не обращай внимания. Если этот, – он движением головы указал на пленника, – будет шуметь, убей его. Не пей вина. Будь настороже.

Он закинул лук за плечо, заткнул две стрелы за веревку, служившую поясом его монашеского одеяния, и подал знак Джейку и Робби. Шотландец, облаченный в короткую кольчугу, держал в руке меч.

– Не шуметь! – предостерег Томас, и все трое выскользнули во двор.

Кастийон-д'Арбизон слишком долго жил в мире. Гарнизон был маленьким и беспечным, его обязанности сводились к тому, чтобы собирать пошлину с ввозившихся в город товаров и отправлять выручку в Бера, где жил их сеньор. От безделья люди разленились и расклеились, в то время как переодетый доминиканцем Томас из Хуктона много месяцев провел на войне и инстинктивно вел себя так, как будто смерть может поджидать его за каждым углом. Робби, хоть и был на три года моложе своего друга, поднаторел в этом деле ничуть не меньше, ну а косоглазый Джейк всю жизнь только и делал, что убивал.

Они начали с подземелья замка и во мраке каменных сводов обнаружили шесть смердящих темниц. Лишь из каморки тюремщика лилось слабое мерцание свечи. Вошедшие застали там чудовищно заплывшего жиром хозяина в обществе менее корпулентной супруги. Томас кольнул толстяка мечом в шею, чтобы тот почуял кровь, после чего спровадил парочку в один из казематов и велел запереть. Из одной темницы подала голос девушка, но Томас шикнул на нее, чтобы помалкивала. Она ругнулась в ответ, но умолкла.

Один долой, остается четверо. Они снова выбрались во двор. Трое слуг, двое из них мальчишки, спали в конюшне, и Робби с Джейком отвели их вниз, в подземелье, после чего вместе с Томасом поднялись на двенадцать ступеней вверх и очутились в главной башне замка. Не останавливаясь, они пошли наверх по винтовой лестнице.

Слуги, как полагал Томас, не входили в число солдат гарнизона. Несомненно, в замке должны быть и повара, и конюхи, и писцы, но сейчас его интересовали не они, а только солдаты. Двоих он обнаружил в одном из казематов: оба крепко спали, каждый в обнимку с женщиной. Томас разбудил их, швырнув в помещение факел, взятый из держателя на лестнице. Люди, встрепенувшись, сели, в изумлении глядя на монаха, держащего в руках лук с наложенной стрелой. Одна из женщин собралась было завизжать, но при виде стрелы, нацеленной ей прямо в глаз, у нее пропал голос. У остальных тоже хватило ума не орать.

– Свяжи их, – сказал Томас.

– Быстрее будет перерезать им глотки, – предложил Джейк.

– Свяжи их, – повторил Томас, – и заткни им рты.

Времени на это ушло немного. Робби мечом разрезал одеяло на полоски, а Джейк связал всех четверых. Одна из женщин оказалась нагой, и Джейк, связав ей запястья и подвесив ее за связанные руки на вбитый в стену крюк, ухмыльнулся:

– Хороша милашка.

– Потом, – сказал Томас.

Он стоял у двери, напряженно прислушиваясь. В замке могли находиться еще двое бойцов, но он ничего не слышал. Четверых пленников подцепили на металлические крючья, на которых обычно висели мечи и кольчуги, и, когда все они были лишены возможности двигаться и шуметь, Томас поднялся еще на один пролет лестницы. Там он уперся в большую дверь. Джейк и Робби следовали за ним, их сапоги производили легкий шум на истертых каменных ступеньках. Жестом призвав их к тишине, Томас толкнул дверь. Она не поддалась, и ему даже показалось, что дверь заперта, но после второго, более сильного толчка тяжелая створка со страшным скрипом проржавевших металлических петель отворилась. Звук был такой, что поднял бы и покойника, и напуганный этим шумом Томас увидел перед собой большой, увешанный гобеленами зал. Скрип несмазанных петель смолк, в зале воцарилась тишина. Слабый огонь, теплящийся в большом очаге, давал достаточно света, чтобы увидеть, что в помещении пусто. В дальнем конце возвышался помост, где, наведываясь в Кастийон-д'Арбизон, восседал сеньор городка, граф Бера. Сейчас возвышение пустовало, однако в противоположной стене за полукруглой аркой, завешанной старым гобеленом, располагался альков. Сквозь побитую молью ткань сквозил мерцающий свет.

Робби проскользнул мимо Томаса, двигаясь вдоль стены под пропускавшими косые лунные лучи бойницами, поднялся на помост. Томас наложил на черный лук стрелу, взялся за тетиву и, ощущая упругую мощь тисового лука, оттянул ее к уху. Робби покосился на него и, увидев, что он готов, сделал выпад мечом, чтобы отбросить в сторону вытертый гобелен.

Однако не успел он коснуться гобелена, как эта завеса было сметена выскочившим из алькова могучим гигантом. Он с таким ревом и так внезапно налетел на шотландца, что захватил его врасплох. Не успел Робби как следует замахнуться мечом, как верзила уже набросился на него с кулаками. Но тут прозвенела тетива могучего лука.

Стрела, которая могла сразить рыцаря в доспехах с двухсот шагов, пробила нападавшему грудную клетку и швырнула его на пол вместе с Робби. Шотландец оставался наполовину придавленным тяжелым телом, его меч выпал, стукнувшись о толстые доски пола. Из алькова раздался женский визг. Томас решил, что раненый человек был кастеляном, командиром гарнизона, но едва он подумал, что хорошо бы тот еще немного пожил, чтобы задать ему несколько вопросов, как Робби, не знавший, что его противник уже пронзен стрелой, выхватил кинжал и несколько раз воткнул в его жирную шею. Темная, липкая кровь разливалась по половицам. Толстяк давно умер, а Робби продолжал наносить удар за ударом. Женщина продолжала кричать.

– Заткни ее! – велел Томас Джейку и подошел, чтобы стащить тяжелое тело с шотландца.

Длинная ночная рубашка мужчины была теперь красной. Джейк отвесил женщине оплеуху, после чего наконец-то воцарилась тишина.

Солдат в замке больше не было. С десяток спящих слуг нашлось в кухнях и кладовках, но они не доставили много хлопот. Их отвели в казематы, после чего Томас поднялся на самую вершину главной башни, откуда открывался вид на крыши домов ничего не подозревающих жителей Кастийон-д'Арбизона, и помахал пылающим факелом. Сделав три взмаха, он бросил факел в кусты у подножия крутого склона, на котором стояли замок и город, и направился к западной стороне крепостной стены, где положил на парапет дюжину стрел. Здесь к нему присоединился Джейк.

– Сэм с сэром Робби остались у ворот, – сказал лучник.

Вообще-то Робби не был посвящен в рыцари, но он был знатного рода, и люди Томаса величали молодого Дугласа «сэром». Лучникам шотландец нравился, как и самому Томасу, поэтому-то он ослушался своего лорда и взял шотландца с собой.

Джейк положил на парапет и свои стрелы.

– Легко у нас вышло, а?

– Мы их захватили врасплох, – сказал Томас.

На самом деле это было не так: город был предупрежден о появлении в окрестностях английского отряда, но горожане почему-то понадеялись, что англичане к ним не заявятся. Горожане уже давно жили в мирных условиях и уверовали, что так будет всегда. Им казалось, что стены и стража нужны им только для защиты от наводнявших окрестности разбойничьих шаек, а не от англичан. Против разбойников высокие стены и сонные часовые служили достаточной защитой, но не оградили их от настоящих воинов.

– Как ты перебрался через реку? – спросил он Джейка.

– У запруды, – коротко ответил Джейк.

В сумерках они провели разведку окрестностей, и Томас понял, что мельничная запруда – самое легкое место для переправы через глубокую и быструю реку.

– А мельник?

– Перепугался, – сказал Джейк, – и вел себя тихо.

Томас услышал треск ломающихся прутьев, шарканье ног и глухой звук, с которым встала на место прислоненная в углу между городской стеной и замком лестница. Он свесился с внутреннего парапета и крикнул вниз:

– Эй, Робби, можешь открыть ворота!

Наложив стрелу на тетиву, Томас устремил взгляд на длинный отрезок освещенной лунным светом стены.

Внизу вереница людей взбиралась по лестнице, подтягивая оружие и мешки. Перебросив поклажу через парапет, они следом перелезали сами. Дверца в створке ворот, где теперь караулили Робби с Сэмом, отворилась скоро, колонна воинов, позвякивая кольчугами, потянулась от городской стены к замковым воротам. В замок Кастийон-д'Арбизона вступал новый гарнизон.

На дальнем конце стены показался часовой. Неторопливо шагая к замку, он вдруг заслышал звук мечей, луков и поклажи, глухо ударявшейся о камень. Он замешкался, не зная, подойти ли поближе и посмотреть, что происходит, или бежать скорей за подмогой. Пока бедняга колебался, Томас и Джейк выпустили стрелы.

На часовом была толстая кожаная куртка, неплохо защищавшая от дубинки пьяного буяна, но обе стрелы насквозь прошили и кожу, и подкладку, и грудь, так что два наконечника вышли из спины. Стражника отбросило назад: древко со стуком выпало из его руки, а сам он упал и, дернувшись несколько раз в лунном свете, испустил дух.

– Что будем делать теперь? – спросил Джейк.

– Соберем подати, – сказал Томас, – и начнем рыскать по окрестностям и шуметь.

– До каких пор?

– Пока кто-нибудь не явится нас убивать, – сказал Томас, думая о своем кузене.

– И тогда мы сами его убьем?

Джейк, хоть и был косоглазым, на жизнь смотрел очень прямолинейно.

– С Божьей помощью, – отозвался облаченный в монашеское одеяние Томас и осенил себя крестом.

Последние из людей Томаса взобрались на стену и втащили за собой лестницу. С полдюжины человек осталось в миле от города, за рекой, спрятавшись в лесу, они стерегли лошадей, но основная часть отряда Томаса находилась теперь внутри замка, ворота которого снова были на запоре. Мертвый часовой лежал на стене, и из его груди торчали две длинные стрелы с гусиным оперением. Никто из жителей нападения не заметил, весь Кастийон-д'Арбизон, от мала до велика, либо спал, либо предавался пьянству.

И тут поднялся крик.

* * *

Томас не ожидал, что нищенствующая еретичка, которую должны были сжечь поутру, окажется в темнице замка. Он думал, что в городе должна быть своя тюрьма, но, очевидно, узница была передана под охрану гарнизона и теперь поносила и кляла своих недавних тюремщиков, заточенных в соседних казематах. Ее крики встревожили лучников и ратников, которые забрались на стену Кастийон-д'Арбизона и захватили замок. Толстая жена тюремщика, немного говорившая по-французски, сейчас призывала англичан, чтобы те пришли и прикончили девку.

– Она проклятая еретичка, которая снюхалась с дьяволом! – орала толстуха.

Сэр Гийом д'Эвек одобрительно отнесся к ее предложению.

– Выведи ее во двор, – сказал он Томасу, – и я отрублю ее чертову башку.

– Она должна сгореть, – сказал Томас. – Таков приговор церкви..

– И кто же ее сожжет?

Томас пожал плечами.

– Городские власти? Может быть, мы? Я не знаю.

– Ну раз ты не хочешь, чтобы я убил ее сейчас, так хотя бы заткни ее проклятую пасть, – сказал сэр Гийом.

Он вытащил нож и протянул Томасу.

– Отрежь ей язык.

Томас не посмотрел на клинок. Он еще не успел снять монашеское облачение, поэтому подобрал полы длинной сутаны, чтобы спуститься к темницам, где девушка кричала по-французски пленникам в других камерах, что все они умрут и что дьявол будет отплясывать на их костях под музыку, наигрываемую чертями. Он зажег от догоравшего факела светильник с фитилем из ситника, подошел к камере нищенствующей и поднял два засова.

При звуке отодвигавшихся засовов она затихла, а когда массивная дверь отворилась, отпрянула к дальней стене темницы. Джейк последовал за Томасом вниз и, увидев девушку в тусклом свете светильника, издал смешок.

– Хочешь я ее успокою, а?

– Ступай лучше поспи, Джейк, – сказал Томас.

– Не надо, обойдусь, – настаивал Джейк.

– Поспи! – рявкнул Томас, вдруг рассердившись, потому что девушка выглядела такой беззащитной.

Беззащитной она выглядела потому, что была обнаженной. Голая, в чем мать родила, тоненькая, как стрелка, мертвенно-бледная, искусанная блохами, с грязными слипшимися волосами, с распахнутыми глазами, похожая на дикого зверька. Она сидела на вонючей соломе, обхватив руками прижатые к груди коленки, чтобы скрыть свою наготу. Набрав в грудь побольше воздуха, словно собирая последние остатки храбрости, она заговорила по-французски осипшим, сорванным голосом:

– Ты англичанин.

– Я англичанин, – подтвердил Томас.

– Но английский поп ничем не лучше любого другого, – бросила она горько.

– Возможно, – согласился Томас. Он поставил светильник на пол и сел рядом с открытой дверью, поскольку в камере стояла жуткая вонь. – Я только хочу, чтобы ты перестала орать и будоражить людей.

Она возвела глаза к потолку.

– Нынче утром меня сожгут, – промолвила она. – Так неужели ты думаешь, я пожалею, что помешала каким-то дуракам выспаться?

– Подумала бы лучше о своей душе, – посоветовал Томас. Но эти благочестивые слова не произвели на еретичку ни малейшего впечатления. Тростниковый фитиль горел плохо, слабый огонек еле просвечивал сквозь роговой колпак мутно-желтым светом.

– С чего это они забрали у тебя одежду? – спросил он.

– Потому что я оторвала от платья полоску и пыталась задушить тюремщика.

Голос ее был спокойным, но взгляд, брошенный на Томаса, был дерзким и вызывающим, как будто она заранее ожидала осуждающих слов.

Лучник с трудом удержался от улыбки, представив себе, как эта хрупкая девушка бросается на толстенного тюремщика, но он не показал виду, а продолжал свои расспросы:

– Как тебя звать?

– Никак! – ответила она. – Меня объявили еретичкой и отняли имя. Меня отлучили от христианского мира, я уже одной ногой на том свете.

Неожиданно девушка умолкла и отвела от него негодующий взгляд. Томас проследил за ним и увидел остановившегося на пороге Робби. Шотландец во все глаза глядел на нищенствующую с выражением восторга и почти священного трепета. Томас невольно присмотрелся к девушке и только тут разглядел, что под слоем грязи и налипшей соломенной трухи скрывается настоящая красавица. Белокурые волосы ее отливали золотом, не тронутое оспой лицо было гладким, без единой рябинки. Выражение его было смелое. У нее был высокий чистый лоб, пухлые губы и высокие скулы. Необыкновенное лицо! Шотландец разглядывал ее с таким нескрываемым интересом, что девушка, смущенная этим вниманием, еще выше подтянула колени к груди.

– Уйди отсюда, Робби, – сказал Томас.

Он понял, что шотландец влюбился. Робби смотрел на девушку такими голодными глазами, что по его лицу было видно: любовь сразила его наповал, как удар копья.

Он наморщил лоб, словно никак не мог понять, чего от него хочет Томас.

– Я хотел спросить тебя, – начал он, но осекся и умолк.

– О чем?

– Помнишь, тогда в Кале, – сказал Робби, – граф велел тебе не брать меня с собой, да?

Томас удивился, что Робби именно сейчас решил об этом спросить, но рассудил, что тот вправе рассчитывать на ответ:

– Откуда ты узнал?

– Мне сказал тот священник, Бэкингем.

Томас удивился, как вообще у Робби могла завязаться беседа с английским священником, но сразу понял, что сейчас его друг только хочет отвлечь его разговорами, чтобы подольше побыть рядом с девушкой, в которую так безнадежно влюбился.

– Робби, – сказал он, – завтра утром ее сожгут на костре.

– Не обязательно, – тревожно вскинулся шотландец.

– Ради бога, Робби, – простонал Томас. – Ее осудила церковь!

– Чего же ты тут торчишь?

– Потому что я здесь командую. Кто-то же должен был ее утихомирить.

– Это и я могу, – улыбнулся Робби и, не получив ответа, насупился. – Ну так почему же ты решил взять меня в Гасконь?

– Потому что ты друг.

– Бэкингем сказал, что я могу украсть Грааль, – сказал Робби. – Украду и увезу в Шотландию.

– Сперва его еще надо найти, – буркнул Томас.

Но Робби уже не слушал. Он так и пожирал взглядом девушку, которая съежилась в углу.

– Робби, – решительно сказал Томас, – поутру она отправится на костер.

– Раз так, то тем более кому какое дело, что с ней случится сегодня ночью, – упрямо ответил шотландец.

Томас с усилием подавил готовую вспыхнуть злость.

– Оставь нас, Робби, – сказал он.

– И что это тебя в ней так забрало за живое? – осведомился Робби. – Душа или все-таки плоть?

– Да иди ты наконец! – рявкнул Томас так сердито, что Робби вздрогнул от неожиданности, бросил на него враждебный взгляд, но, не выдержав, заморгал глазами и удалился.

Из разговора, который шел по-английски, девушка не поняла ни слова, но вожделение на лице Робби от нее не укрылось, и, когда он ушел, она обернулась к Томасу.

– Сам решил мной попользоваться, святоша?

Словно не заметив издевки, Томас спросил:

– Откуда ты родом?

Она помолчала, как бы взвешивая, отвечать ему или нет, затем, пожав плечами, сказала:

– Из Пикардии.

– Это на севере, далеко отсюда, – заметил Томас. – И каким ветром девушку из Пикардии занесло в Гасконь?

И снова она помедлила, а Томас подумал, что ей, наверное, лет пятнадцать-шестнадцать, по годам – давно пора замуж. А еще он приметил одну особенность ее глаз: казалось, будто они видят человека насквозь, проникая до самых темных глубин души.

– Мой отец был странствующим жонглером, – пояснила наконец узница. – Показывал фокусы, глотал огонь.

– Я встречал таких, как он, – сказал Томас.

– Мы ходили куда хотели, из города в город, и зарабатывали деньги на ярмарках. Мой отец забавлял и потешал людей, а я собирала монеты.

– А твоя мать?

– Умерла. – Она произнесла это так беззаботно, что сразу становилось понятно: свою мать она совсем не помнит. – Потом, полгода назад, здесь умер и мой отец. А я осталась тут.

– Почему ты осталась?

Она глянула на него насмешливо, всем своим видом показывая, что ответ настолько очевиден, что не требует никаких объяснений, но потом, решив, наверное, что монах мало что смыслит в обычной человеческой жизни, все-таки сказала:

– Неужели ты не знаешь, как опасны дороги? Там вовсю хозяйничают коредоры.

– Коредоры?

– Разбойники, – пояснила она. – Местные жители называют их коредорами. Кроме них полно еще и рутьеров, которые ничем не лучше.

Рутьерами называли шайки солдат из расформированных отрядов, скитавшиеся от замка к замку в поисках сеньора, который нанял бы их на службу. Вечно голодные рутьеры кормились тем, что силой отбирали у мирных жителей. Иногда такие шайки захватывали целые города, вымогая выкуп. Ну а беззащитную, путешествующую без покровителя и защитника девушку и рутьеры и коредоры рассматривали как подарок, посланный дьяволом им на забаву.

– Ты могла бы странствовать в компании других путников, – указал Томас.

– Так мы и делали, но тогда со мной был отец и за меня было кому заступиться. А в одиночку… – Она пожала плечами. – Короче говоря, я осталась здесь. Работала на кухне, стряпала.

– И потчевала народ ересью?

– Вас, церковников, хлебом не корми, подавай только ересь! – с горечью промолвила девушка. – Не будь ереси, кого бы вы стали жечь?

– Какое имя носила ты до того, как тебя осудили?

– Женевьева.

– Тебя назвали в честь святой Женевьевы?

– Наверное!

– Эта святая известна тем, – промолвил Томас, – что, когда она молилась, дьявол все время задувал ее свечи.

– Уж больно вы, монахи, горазды сказки сказывать! – насмешливо промолвила Женевьева. – Да сам-то ты веришь в это? В то, что дьявол заходил в церковь и задувал свечи?

– Отчего ж не верить?

– Коли он дьявол, так что же он ее не убил, а? Убил бы – и вся недолга? А он, видишь, только озорничал, как мальчишка. Подумаешь, свечи гасить – экое великое дело!

– Я слышал, что ты нищенствующая, – сказал Томас, оставив ее презрительные слова без ответа.

– Встречала я нищенствующих, – призналась девушка. – Мне они нравятся.

– Дьявольское отродье – вот они кто! – возмутился Томас.

– Ты-то видел хоть одного? – спросила девушка.

Томас и впрямь никогда сам не сталкивался с нищенствующими и знал о них лишь понаслышке. Его смущение не укрылось от девушки.

– Если их ересь – вера в то, что Господь все создал для всех людей и хочет, чтобы всем всего было поровну, то да, я тоже такое чудовище! Однако ни к какой их общине никогда не принадлежала.

– Но ты наверняка в чем-то провинилась, за что тебя отправляют на костер.

Она взглянула на него широко открытыми глазами. Возможно, в его голосе ей послышалось что-то внушающее доверие. Закрыв глаза, она бессильно прислонилась к стене. Но только упорство ее словно надломилось, и Томасу показалось, что она вот-вот заплачет. Любуясь тонкими чертами ее лица, лучник недоумевал, почему это он, в отличие от Робби, сразу не разглядел ее красоту. Она снова открыла глаза и, не отвечая на его обвинения, вдруг спросила:

– Что тут произошло нынче ночью?

– Мы захватили замок, – ответил Томас.

– Мы?

– Англичане.

Она посмотрела на него, пытаясь прочесть что-то по его лицу.

– Значит, светская власть здесь теперь в руках англичан?

Он подумал, что это выражение она подхватила на судебном процессе. Церковь не сжигала еретиков, она лишь устанавливала их виновность, после чего передавала грешников в руки светских властей, и уж те их казнили. Таким образом, дьявол получал грешную душу, а Святая церковь не пятнала себя убийством.

– Да, – подтвердил Томас, – выходит, нынче мы и есть светская власть.

– Значит, вместо гасконцев меня сожгут англичане?

– Но кто-то же должен это сделать, если ты еретичка, – сказал Томас.

– Если? – спросила Женевьева и, не получив ответа, закрыла глаза и снова прислонилась головой к сырым камням. – Они обвинили меня в богохульстве, – вновь заговорила она усталым голосом, – за то, что я обличала погрязших в пороке церковников, плясала под грозой, находила воду с помощью дьявола, исцеляла хвори колдовскими снадобьями, предсказывала будущее, а также наслала проклятие на жену и домашний скот Галата Лоррета.

Томас нахмурился.

– Разве они осудили тебя не за то, что ты – нищенствующая?

– И за это тоже, – коротко подтвердила девушка.

Он помолчал немного. Где-то за дверью, в темноте, капала вода. Огонек светильника предательски задрожал, почти потух, но, хоть и слабо, разгорелся снова.

– Чью жену ты прокляла? – спросил Томас.

– Галата Лоррета. Это купец, торговец тканями. Он – богач и первый консул этого городка. Он чертовски богат, и старая жена ему надоела, вот он и зарится на молоденьких.

– А ты прокляла жену?

– Не только ее! – с пылкой готовностью подтвердила девушка. – Его тоже. А тебе что, никогда не случалось никого проклясть?

– Ты предсказывала будущее? – спросил Томас.

– Я сказала, что все они умрут, а это бесспорная истина.

– Вовсе нет, если настанет второе пришествие, – возразил Томас.

Женевьева смерила его долгим, оценивающим взглядом, едва заметно улыбнулась и пожала плечами.

– Значит, я ошибалась, – заметила она с сарказмом.

– А разве дьявол не помогал тебе находить воду?

– Даже ты можешь это сделать, – сказала она. – Возьми разветвленный прутик, иди не спеша по полю, а где веточка дернется, там копай.

– А магические снадобья?

– Да какая тут магия? – устало промолвила она. – Старинные приметы и средства, о которых мы слышали от старушек, бабушек и тетушек. Знаешь ведь, наверно, что из комнаты, где рожает женщина, следует убрать все железо. Все так делают. Вот ты хоть и монах, а наверняка тоже стучишь по дереву, чтобы отвратить зло. Что же, по-твоему, этого достаточно, чтобы отправить человека на костер?

И снова Томас не ответил.

– Ты правда хулила Бога? – спросил он.

– Господь любит меня, а я не поношу тех, кто меня любит. А кого я хулила, так это лживых, погрязших в пороках попов. Я говорила правду, а они за это обвинили меня в богохульстве. А ты, поп, погряз в пороках?

– А пляски? Голой в грозу плясала?

– Признаюсь, что было, то было.

– Но зачем ты это делала?

– Потому что мой отец всегда говорил, будто так можно получить Господне наставление.

– Господне наставление? – искренне удивился Томас.

– Так мы считали. Мы ошибались. Господь велел мне остаться в Кастийон-д'Арбизоне, и это привело лишь к пыткам и завтрашнему костру.

– Пыткам? – спросил Томас.

В его голосе ей послышался ужас, и это побудило ее взглянуть на него, а потом она медленно вытянула левую ногу, и он увидел у нее на внутренней стороне бедра обезобразивший нежную кожу свежий ожог.

– Они пытали меня каленым железом, и я призналась им во всем, в чем не было ни слова правды. Признала себя нищенствующей, потому что меня пытали.

При воспоминании о муках глаза ее наполнились слезами.

– Они жгли меня каленым железом, а когда я кричала, заявляли, что это вопит дьявол, пытающийся покинуть мое тело.

Она поджала ногу и показала ему правую руку с такими же отметинами.

– Но они не тронули это, – гневно заявила она, неожиданно открыв свою маленькую грудь. – Отец Рубер заявил, что дьявол будет сосать ее и это будет мука страшнее всего, что причинили мне церковники.

Женевьева снова подтянула колени и умолкла, захлебнувшись слезами.

– Церковь любит причинять людям боль, – продолжила она, помолчав. – Тебе ли не знать.

– Знаю, – подтвердил Томас, едва удержавшись, чтобы не приподнять полы черного одеяния и показать ей свои рубцы, оставленные каленым железом, когда у него выпытывали тайну Грааля.

Эта пытка была бескровная, устав запрещал служителям церкви проливать кровь, но умелый палач может довести человека до крика, не оставив на его теле ни единой царапинки.

– Я хорошо это знаю, – повторил Томас.

– Тогда будь же ты проклят! – воскликнула девушка, к которой вновь вернулась былая дерзость. – И ты, и все вы, святоши-мучители!

Томас встал и поднял фонарь.

– Я принесу тебе что-нибудь из одежды.

– Боишься меня, монашек? – насмешливо спросила она.

– Боюсь? – Томас искренне удивился. – Чего?

– Вот этого, святоша! – воскликнула она, выставив напоказ свою наготу, и, сопровождаемый ее громким хохотом, он выскочил из камеры и захлопнул за собой дверь.

Опустив засовы, он прислонился к стене и долго смотрел в пустоту. Перед ним стояли глаза Женевьевы, ее загадочный взор. Эта грязная, голая, растрепанная, бледная, отощавшая до костей еретичка показалась ему прекрасной, но на нем лежала обязанность, которую он должен исполнить утром. Богоданная обязанность.

Он поднялся наверх. Во дворе все было тихо. Кастийон-д'Арбизон спал.

И Томас из Хуктона, незаконнорожденный сын священника, начал молиться.

* * *

Одинокая башня стояла на одном из лесистых холмов невысокого кряжа, протянувшегося близ Суассона. Она находилась к востоку от Парижа на расстоянии одного дня езды. Место было пустынное. В прежние времена в башне обитал здешний сеньор, чьи крепостные трудились в долинах по обе стороны хребта, но владелец умер бездетным, а его дальние родственники никак не могли поделить наследство, их тяжба обогащала судейскую братию. Заброшенная башня обветшала, поля заросли орешником, а потом и дубом, а в высоких, продуваемых ветрами каменных палатах поселились совы. Поумирали уже и судейские, которые вели тяжбу за башню, и маленький замок перешел в собственность герцога, который ни разу ее не видел и, уж конечно, не собирался в ней поселиться. Оставшиеся крепостные возделывали поля близ деревушки Мелен, где арендатор держал свою ферму.

По словам жителей деревушки, в башне жили привидения. Зимними ночами в ней вились и кружились белые призраки, в чаще рыскали невиданные звери. Родители строго-настрого наказывали ребятишкам держаться от проклятого места подальше, хотя, конечно, самые храбрые все равно забирались в лес, а иные лазили в башню, но не встречали там ни души.

А потом появились пришлецы.

Они явились с разрешения отсутствующего герцога. Явились вроде бы в качестве арендаторов, однако ни земледелием, ни рубкой леса никто из них не занимался. Это были солдаты. Пятнадцать закаленных в жестоких битвах бойцов, покрытых шрамами, полученными в сражениях с англичанами, одетых в кольчуги и вооруженных арбалетами и мечами. С ними явились и их женщины, которые заводили в деревне дрязги, но никто не смел пожаловаться, потому что женщины эти были такие же отчаянные, как солдаты. Но страшнее всех был предводитель этой шайки, долговязый, сухопарый, страхолюдный, покрытый шрамами злопамятный малый по имени Шарль. В отличие от прочих, он не был солдатом и никогда не носил кольчуги, но никому и в голову не приходило поинтересоваться у него, кто он таков и кем был раньше. Один его взгляд вгонял людей в трепет.

Из Суассона прибыли каменщики, сов прогнали, башню отремонтировали, а у ее подножия устроили огороженный двор с высокой стеной и плавильной печью из кирпича. Когда работа была закончена, приехала закрытая повозка и скрылась за новенькими воротами. Ребятишки, кто побойчее, движимые любопытством, сунулись было посмотреть, что делается во дворе. Они забрались в лес, но были замечены часовым и еле унесли ноги, когда тот бросился за ними и чуть не застрелил одного, но промахнулся. Больше никто туда не ходил: ни дети, ни взрослые. Солдаты захаживали в Мелен, покупали на рынке еду и вино, частенько выпивали в таверне, но даже под хмельком не заговаривали о том, что делается в башне. «Спросите у месье Шарля», – отвечали они на расспросы, отсылая любопытствующих к своему начальнику, к страхолюдному верзиле в шрамах, а к нему никто из деревенских по доброй воле никогда не решился бы подойти.

Порой над двором курился дым. Его можно было видеть из деревни, и первым по этому поводу высказал догадку священник, предположив, что в башне обосновался алхимик. На потянулись странные грузы; однажды возле деревенской таверны сделала остановку телега, возчик отлучился выпить вина, и, пока он отсутствовал, выяснилось, что она нагружена бочонками с серой и свинцовыми болванками. Серу священник распознал по запаху.

– Они делают золото, – сказал он своей домоправительнице, зная, что та разнесет новость по всей деревне.

– Золото? – удивилась женщина.

– Это главное занятие алхимиков.

Священник был ученый человек, который, возможно, высоко поднялся бы в церковной иерархии, когда бы не имел пагубного пристрастия к вину. Когда колокол призывал к вечерне, он обыкновенно бывал уже вдребезги пьян, однако еще помнил студенческие годы в Париже, когда и сам мечтал заняться поисками философского камня, этой неуловимой субстанции, способной при соединении с любыми металлами обращать их в золото.

– Ной обладал им, – сказал священник.

– Чем обладал?

– Философским камнем, но утратил его.

– Это когда он напился пьян и валялся голым, как ты? – спросила домоправительница, у которой из всего, связанного с именем Ноя, в памяти отложилась только эта история. – Как ты?

Священник лежал на кровати, полупьяный и совершенно голый, и ему вспоминались дымные парижские лаборатории, где плавили, смешивали в разных пропорциях и снова плавили серебро и ртуть, свинец, серу, бронзу и железо.

– Прокаливание, – повторял он по памяти, – и растворение, и сепарация, и соединение, и разложение, и очищение, и затвердевание, и возгонка, и очищение, и брожение, и возвышение, и умножение, и демонстрация.

Домоправительница, понятное дело, не имела ни малейшего представления, о чем он толкует.

– Мари Кондро сегодня потеряла ребенка, – сказала она ему. – Родился величиной с котенка, ей-богу! Весь в крови и мертвый. Правда, волосы у него были. Рыжие волосы. Она хочет, чтобы ты его окрестил.

– Определение пробы, – произнес он, проигнорировав ее новость, – и томление металла, и плавка, и дистилляция. Непременно дистилляция. Per ascendum предпочитаемый метод, – вздохнул священник и продолжил: – Флогистон. Если бы мы смогли найти флогистон, мы бы все могли делать золото.

– Это как же?

– Да я же только что тебе все рассказал.

Он повернулся на кровати и уставился на белевшую в лунном свете весьма пышную грудь женщины.

– Требуются большие познания, – молвил клирик, потянувшись к ней, – тогда ты получишь флогистон, каковой есть субстанция, горящая жарче адского пламени. С помощью флогистона ты получаешь философский камень, утраченный Ноем. Ты помещаешь его в печь с любым металлом, и по прошествии трех дней и трех ночей извлекаешь из печи чистое золото. Разве Корде не говорил, что они соорудили там печь?

– Он сказал, что они превратили башню в темницу, – сказала она.

– Печь, – настойчиво повторил он, – чтобы добыть философский камень.

Священник и сам не подозревал, насколько близка к истине была его догадка, но уже очень скоро по всей округе люди убежденно заговорили о том, что в башне заточен великий философ, производящий опыты с целью получения золота. Если его попытки увенчаются успехом, говорили люди, тогда никому никогда больше не придется работать, ибо все разбогатеют. Крестьяне будут кушать на золоте и ездить на лошадях с серебряной упряжью. Иные, правда, находили эту алхимию странной, ибо как-то раз пара солдат из башни, заявившись в деревню, забрали три старых бычьих рога и ведро коровьего помета.

– Теперь мы точно разбогатеем, – саркастически заявила в связи с этим домоправительница, – дерьмо-то, оно всегда к деньжатам.

Но священник ее сарказма не оценил, он храпел.

Потом, осенью, после сдачи Кале, из Парижа прибыл кардинал. Он остановился в Суассоне, в аббатстве Сен-Жан-де-Винь. Обитель была богаче большинства местных монастырей, но все равно не смогла вместить всю кардинальскую свиту, так что дюжина людей кардинала разместилась на постоялом дворе. На робкие попытки трактирщика заикнуться об оплате они сказали, чтобы он отослал счета в Париж.

– Кардинал заплатит, – заверяли они со смехом, ибо были уверены, что Луи Бессьер, кардинал-архиепископ Ливорно и папский легат при королевском дворе Франции, с презрением отвергнет любые попытки побеспокоить его из-за таких пустяков, как долги его людей.

Правда, в последнее время его высокопреосвященство не скупился на расходы. Именно кардинал восстановил башню, построил новую стену и нанял охрану, а в первое же утро по прибытии в Суассон отправился в башню в сопровождении шестидесяти вооруженных воинов и четырнадцати священников.

На полпути к башне их встретил мсье Шарль, весь в черном, с длинным, узким кинжалом на поясе. Он приветствовал прелата без всякого подобострастия, простым кивком, после чего повернул коня и поехал рядом. Кардинальской свите и охране было приказано держаться поодаль, чтобы они не могли подслушать разговор.

– Ты неплохо выглядишь, Шарль, – насмешливым тоном произнес кардинал.

– Устал я от всего этого, – пожаловался урод скрипучим голосом.

– Служба Господу может быть нелегка, – заметил кардинал.

Шарль проигнорировал этот сарказм. Лицо его от губы до скулы пересекал страшный шрам, нос был перебит, под глазами мешки. Черная одежда болталась на нем, как на пугале, а настороженные глаза постоянно бегали из стороны в сторону, словно высматривая засаду. Посторонний, встретивший эту процессию (и дерзнувший поднять глаза на кардинала и его не внушающего доверия спутника), наверняка принял бы Шарля за солдата, ибо шрам и клинок наводили на мысль о боевом прошлом. Однако Шарль Бессьер никогда не сражался на поле чести под боевыми знаменами: он грабил и убивал, резал глотки и срезал кошельки и при этом успешно избегал виселицы, потому что был старшим братом кардинала.

Шарль и Луи Бессьеры родились в Лимузене, в семье торговца свечным салом. При этом младший брат, стараниями папаши, стал грамотеем, а старший с юности пустился во все тяжкие. Пока Луи постигал латынь и продвигался в церковной иерархии, Шарль рыскал с ножом за пазухой по темным переулкам, но, несмотря на все различия, между братьями всегда царили доверие и согласие. Их объединяла общая тайна, в связи с чем и священникам, и ратникам кардинала во время этой встречи было приказано держаться на расстоянии.

– Как поживает пленник? – спросил кардинал.

– Ворчит. Скулит, как баба.

– Но работает?

– Работать-то работает, – хмуро ответил Шарль. – Слишком труслив, чтобы отказаться от работы.

– Он ест? Как его здоровье?

– Он ест, спит и трахает свою женщину, – сказал Шарль.

– У него есть женщина? – ужаснулся кардинал.

– Он заявил, что ему нужна женщина. Без бабы он, видишь ли, не может работать. Пришлось раздобыть ему женщину.

– Что за женщину?

– Шлюху из парижского борделя.

– Твою старую подружку, а? – спросил, забавляясь, кардинал. – Но не ту, полагаю, к которой ты питаешь слишком нежные чувства.

– Когда все будет закончено, – сказал Шарль, – ей перережут глотку, как и ему. Ты только скажи мне когда.

– Сразу, как только он сотворит свое чудо, – промолвил прелат.

Они проследовали по узкой тропе вверх, к гребню, приблизившись к башне, оставили стражу и священников во дворе, а сами, спешившись, спустились по короткой винтовой лестнице в подвал, к массивной двери, запертой на три тяжеленных засова.

– Стражники сюда не спускаются? – спросил кардинал, глядя, как его брат поднимает эти засовы.

– Только двое, которые приносят еду и носят ведра, – сказал Шарль, – остальным сказано, что им перережут глотку, если они попробуют совать нос куда не следует.

– А они поверили?

– А ты как думаешь? – буркнул, угрюмо глянув на брата, Шарль Бессьер и, прежде чем откинуть последний засов, обнажил свой клинок. Не иначе как на всякий случай, если запертый там человек вздумает на него напасть.

Этого, однако, не произошло. Пленник не выказал ни малейшей враждебности, он трогательно обрадовался кардиналу и почтительно преклонил перед ним колени.

Подвал башни представлял собой просторное помещение с высокими сводами кирпичной кладки, с потолка свисали два десятка светильников. К их чадящему свету добавлялся еще и дневной, пробивавшийся в узкие зарешеченные окна. Узник в подвале был молодым человеком с длинными белокурыми волосами, подвижным лицом и умными глазами. Его щеки и высокий лоб были измазаны грязью, которая также покрывала его длинные ловкие пальцы. Подошедшего кардинала он встретил, не вставая с колен.

– Юный Гаспар, – ласково произнес кардинал, протягивая пленнику для поцелуя руку с массивным перстнем, заключавшим в себе шип из тернового венца Спасителя. – Надеюсь, ты в добром здравии, юный Гаспар? Хорошо ешь, верно? Спишь, как младенец? Трудишься, как добрый христианин? Трахаешься, как хряк?

Произнося последние слова, кардинал глянул на девицу, потом отнял у Гаспара руку и направился вглубь помещения, к трем столам, на которых громоздились бочонки с глиной, комки пчелиного воска, металлические болванки и множество разных инструментов: зубила, напильники, буравы и молотки.

В углу, на сколоченном из досок топчане, угрюмо сидела рыжеволосая девица в грязной, сползавшей с плеча сорочке.

– Мне здесь не нравится, – пожаловалась она кардиналу.

Молча смерив ее долгим взглядом, прелат повернулся к брату.

– Шарль, если она снова заговорит со мной без моего разрешения, отстегай ее плеткой.

– Это она просто так, не нарочно, – поспешно извинился за нее Гаспар, так и не вставший с колен.

– Зато я не просто так, – ответил кардинал, после чего с улыбкой предложил пленнику: – Вставай, мой мальчик!

– Мне нужна Иветта, – сказал Гаспар, – она мне помогает.

– Конечно помогает, – охотно согласился прелат и склонился над миской, в которой была смешана какая-то бурая паста.

Вонь заставила его отпрянуть. Тем временем Гаспар, подойдя ближе, вновь опустился на колени и на протянутой ладони преподнес кардиналу приготовленный подарок.

– Это вам, ваше преосвященство! – с чувством воскликнул юноша. – Сам для вас изготовил.

Кардинал принял подношение. Это оказалось золотое распятие размером не больше ладони, удивительно тонкой работы. Под терновым венцом распятого виднелись пряди волос.

На венце, если пощупать, обнаруживалась колючие шипы, на месте была и рваная рана в боку, из нее стекала на бедро длинная струйка золотистой крови. Видны были даже шляпки гвоздей, и кардинал сосчитал их. Четыре. Ему в своей жизни посчастливилось видеть три из четырех подлинных гвоздей. Тех самых.

– Прекрасная работа, Гаспар, – сказал прелат.

– Я мог бы сделать и лучше, – сказал Гаспар, – если бы побольше света.

– Мы все работали бы лучше, если бы было больше света, – сказал кардинал, – света истины, Божьего света, света Духа Святого. – Он прошелся вдоль столов, касаясь инструментов ремесла Гаспара. – Однако дьявол посылает тьму, чтобы ввести нас в заблуждение, а нам остается крепиться и терпеть.

– А если бы работать наверху? – спросил Гаспар. – Наверху ведь, наверное, есть помещения, где больше света?

– Они есть, – сказал кардинал, – есть, как не быть, но почем мне знать, Гаспар, что ты не сбежишь? Ты человек изобретательный. Дай тебе большое окно, а потом ищи-свищи и тебя по белу свету. Нет, мой мальчик, коли ты сумел выполнить такую работу, – он поднял распятие, – тебе не нужно больше света. – Он улыбнулся. – Ты ведь у нас такой умелец!

Гаспар действительно был редкостный умелец. Он служил в подмастерьях у золотых дела мастера в одной из лавочек на набережной Орфевр, что на острове Сите в Париже, где стоял особняк кардинала. Прелат всегда очень уважал искусство золотых дел мастеров, покровительствовал им, часто наведывался в их лавки, скупая лучшие работы. Многие из них были сделаны этим самым худощавым, нервным юношей. Однажды Гаспар заколол ножом в дешевой таверне такого же подмастерья. Молодого человека ждала виселица, но кардинал спас его от смерти, спрятал в башне и обещал сохранить ему жизнь.

Но прежде чем выйти на свободу, Гаспар должен был сотворить чудо. Кардинал был твердо уверен, что молодой человек никогда не покинет подвала: никто не пустит его дальше большой печи для обжига. Ничего не подозревающий Гаспар одной ногой уже переступил порог адских врат.

Кардинал сотворил крестное знамение, потом поставил распятие на стол.

– Ну так покажи мне ее! – потребовал кардинал.

Гаспар подошел к большому рабочему столу, на котором стоял какой-то предмет, завернутый в полотняную тряпку.

– Сейчас она еще сделана только в воске, ваше высокопреосвященство, – пояснил ювелир, – и я даже не знаю, удастся ли воплотить этот образ в золоте.

– Ее можно потрогать? – спросил кардинал.

– Только осторожно, – предупредил Гаспар. – Она из очищенного пчелиного воска и очень хрупкая.

Кардинал поднял изделие из серовато-белого, маслянистого на ощупь воска, поднес к одному из трех маленьких, пропускавших скудный дневной свет окошек и замер, обомлев от восхищения.

Изделие представляло собой чашу. На изготовление этой восковой модели у Гаспара ушло несколько недель. Чаша была как раз на одно яблоко, а ножка высотой всего шесть дюймов. Ножка эта была изготовлена в форме древесного ствола, с подножием, расходящимся в виде трех корней, а саму чашу образовывало тончайшее кружево лиственной кроны, в ее филиграни можно было различить каждый листочек, каждое яблочко и на ободке – три миниатюрных гвоздика.

– Какая красота! – восхитился кардинал.

– Три корня, ваше высокопреосвященство, изображают Троицу, – объяснил Гаспар.

– Об этом я догадался.

– А дерево – это Древо Жизни.

– И поэтому на нем растут яблоки, – сказал кардинал.

– А гвозди показывают, что из этого дерева впоследствии был изготовлен крест нашего Господа, – закончил объяснение Гаспар.

– Об этом я догадался, – заметил прелат.

Он отнес красивую восковую чашу обратно и бережно поставил ее на стол.

– А где стеклянная?

– Здесь, ваше высокопреосвященство.

Гаспар открыл шкатулку и вынул чашу, которую протянул кардиналу. Чаша была изготовлена из толстого зеленоватого стекла, по виду очень старинного, ибо местами было мутноватым, а кое-где в толще бледного полупрозрачного материала попадались маленькие пузырьки. Кардинал предполагал, что эта вещь относится к римской эпохе. Полной уверенности в этом у него не было, но она походила на старинную вещь немного грубоватой работы, а это было как раз то, что требовалось. Чаша, из которой Христос пил вино на Тайной Вечере, и должна была больше походить на предмет утвари из крестьянского дома, чем на пиршественный кубок вельможи.

Прелат купил эту чашу в лавке парижского старьевщика всего за несколько медных монет и велел Гаспару заменить неудачное по форме подножие. Тот выполнил задание с непревзойденным мастерством: никто бы не догадался, что раньше у нее была ножка. И вот теперь кардинал со всей возможной осторожностью поместил стеклянную чашу в восковую.

Гаспар затаил дыхание, опасаясь, как бы кардинал не повредил тончайшие листочки, но чаша идеально подошла по размеру и мягко заняла свое место.

Грааль! Кардинал устремил взгляд на стеклянную чашу, мысленно воображая ее вставленной в тончайшую, ажурную золотую оправу и установленной на алтаре среди высоких белых свечей. Ему уже чудились благозвучные голоса хора мальчиков, благоухание мирра и ладана. Императоры и короли, принцы и герцоги, графы и рыцари, все явятся преклонить колени перед этой святыней.

Луи Бессьер, кардинал-архиепископ Ливорно, стремился заполучить Грааль. Несколько месяцев назад из южной Франции, из земли сожженных еретиков, до него дошел слух о том, что Грааль существует и что чашу Грааля одновременно с ним ищут два отпрыска рода Вексиев: один – француз, а другой – английский лучник. Впрочем, прелат был уверен, что ни один из них не жаждет святыни так страстно, как он. И не заслуживает обладания ею, как он. Ведь обретя реликвию, он обретет вместе с ней столь великое могущество, что короли и сам Папа придут к нему за благословением, и когда умрет нынешний Папа Климент, Луи Бессьер получит его престол, тиару и ключи. Был бы только Грааль!

Луи Бессьер жаждал обрести его всем сердцем, но однажды, в час размышлений, когда он стоял, уставясь невидящим взором в витражное окно своей личной часовни, на него вдруг снизошло откровение. Грааль ему нужен, но из этого не следует, что он непременно должен отыскать подлинную святыню. Возможно, Грааль существует на свете, хотя вероятнее всего – нет. Важно одно – чтобы в него поверил христианский мир. Верующим нужен Грааль, а точнее, то, что они готовы будут признать единственным, подлинным, неповторимым, тем самым Святым Граалем. И он даст верующим то, что им нужно.

Вот почему Гаспар находился в этом подвале, и вот почему Гаспару предстояло умереть: никто, кроме кардинала и его брата, не должен был узнать о том, что изготавливалось в одинокой башне среди продуваемых ветром лесов над Меленом.

– А теперь, – сказал кардинал, бережно вынув зеленое стекло из его воскового ложа, – ты должен превратить обычный воск в дивное золото.

– Это будет нелегко, ваше высокопреосвященство.

– Разумеется, это будет трудно, – сказал кардинал, – но я буду молиться за тебя. И твоя свобода зависит от твоего успеха.

Приметив на лице Гаспара сомнение, кардинал добавил:

– Ты сделал это распятие. – Он поднял красивый предмет. – Так что может помешать тебе сделать и чашу?

– Тут работа очень тонкая, материал нежный, и если я налью золото и оно не расплавит весь воск, то модель разрушится и вся работа пойдет прахом.

– Тогда ты начнешь все заново, – сказал кардинал, – и, приобретая опыт, с Божьей помощью найдешь верный путь.

– Никто и никогда не делал отливку со столь нежной формы, – указал Гаспар.

– Расскажи мне, как это делается, – велел кардинал.

И Гаспар объяснил, как он покроет восковую чашу ядовитой бурой пастой, той самой, запах которой заставил кардинала отпрянуть. Эта паста представляла собой замешанный в воде порошок из жженого бычьего рога и коровьего навоза. Когда эта паста засохнет поверх воска, модель нужно будет погрузить в мягкую глину, однако делать это надо так, чтобы глина плотно прилегала к каждому выступу и облегала каждую выемку, но ни в коем случае не исказила восковую форму. Потом предстоит просверлить сквозь глину до воска тонкие каналы, после чего Гаспар отнесет бесформенный глиняный ком на двор и поместит в печь для обжига. Глина затвердеет, пчелиный воск расплавится и вытечет, и внутри образуется полость, повторяющая форму модели. Полость в форме Древа Жизни.

– А коровий навоз? – спросил кардинал, искренне увлеченный объяснением Гаспара.

Все красивые вещи вызывали у него восторг, может быть потому, что в юности он был их лишен.

– Помет запекается, и получается твердая оболочка вокруг полости, – сказал Гаспар.

Он улыбнулся девушке, которая насупясь слушала его объяснения, и добавил:

– Иветта смешивает для меня составы. Субстанция, которая прилегает непосредственно к воску, должна быть самой нежной, а наружные слои формируются из более грубого материала.

– Значит, смесь на основе навоза образует твердую поверхность литейной формы? – спросил кардинал.

– Именно.

Гаспар был рад тому, что его покровитель и избавитель все понял.

Потом, когда глина охладится, Гаспар вольет расплавленное золото в полость, и ему останется уповать на то, что огненный расплав заполнит все пустоты вплоть до каждого крохотного листочка, яблочка и гвоздика, все неровности шероховатой коры. Когда же золото охладится и затвердеет, глину разобьют, и под ней обнаружится либо вместилище Грааля, которому предстоит восхитить весь христианский мир, либо беспорядочный клубок золотых завитушек.

– Возможно, придется отливать эту вещь по частям, – нервно пробормотал Гаспар.

– Ты попробуешь с этой моделью, – приказал кардинал, снова накрыв полотняной тканью восковую чашу, – и если не получится, сделаешь еще одну и попытаешься снова, и будешь пробовать снова и снова, пока не добьешься успеха. Когда это случится, Гаспар, я выпущу тебя на вольный воздух. И тебя, и твою маленькую подружку.

Он мельком улыбнулся девушке, сотворил крестное знамение над головой Гаспара и вышел из подвала. Дождавшись, когда его брат запер дверь на все засовы, кардинал сказал:

– Будь с ним поласковей, Шарль.

– Поласковей? Я ему не нянька, а тюремщик.

– А он гений. Он думает, что делает для меня чашу для причастия, и не подозревает, какое значение имеет его работа. Он ничего не боится, кроме тебя. Так что постарайся его не расстраивать.

– А что, если они найдут настоящий Грааль? – спросил Шарль, отходя от двери.

– Кто его найдет? – спросил кардинал. – Английский лучник исчез, а этот дурачок монах не найдет в Бера ничего. Он только разворошит пыль.

– Так зачем было его посылать?

– А затем, что у нашего Грааля должно быть прошлое. Брат Жером обнаружит в Гаскони какие-нибудь истории о Граале, и это станет для нас важным свидетельством. А когда он сообщит, что в архивах есть упоминания о Граале, мы доставим нашу чашу в Бера и объявим, что именно там ее и нашли.

Шарль, однако, никак не мог отделаться от мыслей о настоящем Граале.

– Вроде бы папаша англичанина оставил после себя книгу?

– Книгу он оставил, но ничего толкового мы в ней не нашли. Его книга – бред сумасшедшего.

– Так найди лучника и каленым железом вырви у него правду, – предложил Шарль.

– Его найдут, – мрачно пообещал кардинал, – и уж в следующий раз, Шарль, я напущу на него тебя. У тебя он живо выложит все, что знает. Ну а до той поры надо продолжать поиски, а главное, довести до конца, что начал Гаспар. Так смотри, чтобы Гаспар был в сохранности!

– Будет в сохранности, пока нужен, – пообещал Шарль. – А когда надо, умрет.

Ведь Гаспар должен был открыть братьям путь в папский дворец в Авиньоне. Кардинал, поднимаясь из подвала, заранее ощущал вкус власти. Он станет Папой!

* * *

На рассвете того же дня далеко к югу от одинокой башни близ Суассона тень замка Кастийон-д'Арбизон пала на кучу хвороста и дров, заготовленных для сожжения еретички. Костер был сложен в полном соответствии с указаниями брата Рубера: поверх хвороста для растопки вокруг толстого столба с цепью в четыре ряда высились поставленные стоймя связки дров; такой костер должен гореть ярко, но без лишнего жара и дыма, так чтобы наблюдающие горожане видели, как Женевьева корчится в ярких языках пламени, и знали, что еретичка переходит во владения сатаны.

Тень замка протянулась по главной улице почти до самых западных ворот, где городские сержанты, обнаружившие на городской стене мертвого часового, ошеломленно таращились вверх, на вырисовывавшийся на фоне восходящего солнца массив главной башни. Над башней реял новый флаг. Вместо флага Бера с оранжевым леопардом на белом поле там красовалось лазурное полотнище с белой полосой по диагонали и тремя белыми звездами, а на лазурном поле обитали три желтых льва, свирепые хищники то показывались, то скрывались из виду в опадавших на слабом ветру складках.

На этом чудеса не закончились. Когда у ворот к сержантам подоспели четыре городских консула, со стен замка к ним сбросили два каких-то увесистых предмета. Не долетев до земли, они закачались, повиснув на веревках. Сперва зеваки было подумали, что люди из замка проветривают тюфяки, и только потом сообразили, что это человеческие тела. В подкрепление этой новости, о которой сообщало поднятое на башне знамя Нортгемптона, захватчики вывесили у ворот тела кастеляна и одного из стражников. Кастийон-д'Арбизон сменил владельца.

Галат Лоррет, старейший и самый богатый из консулов, тот самый человек, который прошлой ночью допрашивал в церкви пришлого доминиканца, опомнился первым.

– Нужно отправить гонца в Вера, – распорядился он и велел секретарю городской управы составить донесение для сеньора Кастийон-д'Арбизона, графа Вера. – Напиши графу, что англичане вывесили штандарт графа Нортгемптона.

– Ты опознал его? – спросил другой консул.

– Он реял здесь достаточно долго, – с горечью ответил Лоррет.

Некогда Кастийон-д'Арбизон принадлежал англичанам и платил подати дальнему Бордо, но потом английское нашествие отхлынуло, и Лоррет не ожидал, что снова увидит знамя графа Нортгемптона. Четверым гарнизонным солдатам, которые напились в таверне и потому избежали участи своих товарищей, он приказал отвезти составленное секретарем послание в замок Бера и, чтобы добавить им прыти, вручил посланцам пару золотых монет, сам же, собравшись с духом, направился вместе с тремя другими консулами от ворот в сторону крепости. К ним присоединились отец Медоуз и священник из церкви Святого Каллика, сзади следовала толпа взволнованных, перепуганных горожан.

Лоррет принялся стучать в замковые ворота, решив, что сейчас он вызовет этих наглых захватчиков и задаст им жару. Уж он нагонит на них страху, будьте спокойны. Потребует, чтобы немедленно убирались из Кастийон-д'Арбизона, иначе их возьмут в осаду и уморят голодом. Вот так!

Он еще обдумывал свою гневную, грозную речь, когда створки больших ворот были оттянуты назад на скрипучих петлях, и перед ним предстала целая дюжина английских лучников в стальных шлемах и кольчугах-хоберках. При виде огромных луков и длинных стрел Лоррет непроизвольно попятился.

Потом вперед выступил давешний молодой монах, только на сей раз он предстал уже не доминиканцем, а рослым воином, облаченным вместо рясы в кольчугу. Голова его была непокрыта, а короткие черные волосы выглядели так, точно он подрезал их ножом. На нем были черные штаны и высокие черные сапоги, а на его черном ремне висели короткий нож и длинный меч в простых ножнах. Серебряная цепь на шее отличала в нем командира. Он оглядел стоящих в ряд сержантов и консулов, потом кивнул Лоррету.

– Прошлым вечером мы так толком и не познакомились, – сказал он, – хотя я представился, и ты наверняка запомнил мое имя. А теперь твоя очередь назвать свое.

– Тебе нечего здесь делать! – вспыхнул Лоррет.

Томас посмотрел вверх, на бледное, почти выцветшее небо, явно предвещавшее новые холода.

– Святой отец, – обратился он к Медоузу, – постарайся перевести мои слова так, чтобы все поняли, что происходит.

Он снова перевел взгляд на Лоррета.

– Или ты будешь говорить со мной разумно и спокойно, или я прикажу своим людям убить тебя и поговорю уже с твоими товарищами. Понял? Как тебя зовут?

– Но ты же монах! – негодующе воскликнул консул.

– Нет, – отозвался Томас, – я мирянин, просто переоделся монахом. Ты поверил, будто я клирик, потому что я умею читать. Священником был мой отец, и он обучил меня грамоте. Так как, говоришь, тебя зовут?

– Я Галат Лоррет, – ответил консул.

– И, судя по твоей одежде, – Томас указал на отороченное мехом одеяние Лоррета, – ты наделен здесь властью?

– Мы консулы, – произнес Лоррет со всем достоинством, которое смог собрать.

Остальные три консула, все помоложе Лоррета, тоже пытались сохранить внешнее спокойствие, но напускать на себя равнодушный вид, когда под аркой угрожающе поблескивают наконечники стрел, было нелегко.

– Очень приятно, – любезно промолвил Томас. – Раз ты тут командуешь, так обрадуй свой народ сообщением о том, что город возвращен своему законному владельцу, графу Нортгемптону. И передай им, что его светлость не любит, чтобы подданные, забросив работу, слонялись по улицам.

Он кивнул отцу Медоузу, и тот, запинаясь, стал переводить эту речь собравшимся. Послышались протестующие голоса. Самые смышленые сразу смекнули, что смена сеньора неизбежно повлечет за собой увеличение податей.

– На сегодняшнее утро у нас назначена одна работа – сожжение еретички, – ответил Лоррет.

– Это что, работа?

– Божья работа, – настойчиво повторил Лоррет. Он возвысил голос и заговорил на местном наречии: – Народу было позволено отвлечься от повседневных трудов, дабы люди могли полюбоваться тем, как в городе выжигают зло.

Отец Медоуз переводил Томасу сказанное.

– Таков обычай, – добавил священник, – да и епископ настаивает, чтобы сожжение производилось при стечении народа.

– Обычай? – удивился Томас. – Вы так часто сжигаете девушек, что у вас даже сложился обычай?

Отец Медоуз смущенно замотал головой.

– Отец Рубер сказал, что мы должны казнить еретичку публично, при всем народе.

Томас нахмурился.

– Отец Рубер, – уточнил он, – это тот самый священник, который велел вам сжечь девушку на медленном огне? И объяснил, как правильно сложить костер?

– Он доминиканец, – ответил отец Медоуз, – настоящий. Он сам уличил эту девицу в ереси и обещал, что будет присутствовать.

Священник огляделся по сторонам, словно ожидая увидеть отсутствующего брата Рубера.

– Он, несомненно, пожалеет, что пропустил такое развлечение, – сказал Томас и жестом приказал своим лучникам расступиться.

Они образовали проход, по которому сэр Гийом, облаченный в кольчугу, с обнаженным мечом в руке, вывел приговоренную из замка.

При виде девушки толпа заулюлюкала, но свист, насмешки и оскорбления смолкли, когда стрелки вновь сомкнулись у нее за спиной и подняли свои страшные луки. Робби, в кольчуге и с мечом на боку, протолкался сквозь шеренгу лучников и, не сводя глаз, смотрел на стоящую теперь рядом с Томасом Женевьеву.

– Это и есть та самая девушка? – спросил Томас.

– Да, та самая еретичка, – ответил Лоррет.

Женевьева смотрела на Томаса с недоумением. В последний раз она видела его в монашеском одеянии, нынче же он мало походил на священника, ибо облачился в обержон – прекрасной работы короткую кольчугу, которую он за ночь, пока охранял казематы, чтобы никто не расправился с пленниками, еще и начистил до блеска.

Женевьева уже не была в лохмотьях. Томас послал в ее камеру двух кухонных служанок с водой, одеждой и костяным гребнем, чтобы она могла привести себя в порядок, и отдал ей белое платье, принадлежавшее жене кастеляна. Платье было дорогое, из тонкого, хорошо отбеленного полотна, расшитое по подолу, вороту и рукавам золотой нитью, однако Женевьева держалась в нем так, словно от рождения привыкла носить столь изысканные наряды. Длинные волосы девушка заплела в косу, скрепив прическу желтой лентой. Она стояла рядом с Томасом со связанными спереди руками. Необычайно высокая для женщины, она не опускала голову и смело глядела на столпившихся горожан.

Отец Медоуз не без смущения указал на сложенный костер, словно напоминая, что не стоит попусту тянуть время.

Томас снова взглянул на Женевьеву. Она была одета как невеста – невеста, идущая на смерть, и лучник был поражен ее красотой. Уж не за эту ли красоту так ополчились против нее жители города? Отец Томаса всегда утверждал, что красота вызывает не только любовь, но и ненависть, ибо по самой своей природе она противоречит обыденности и, по сравнению со скукой и грязью повседневной жизни, воспринимается как дерзкий вызов. Красота же Женевьевы, такой высокой, стройной и бледной, казалась неземной. Робби, должно быть, испытывал то же самое, ибо он не отрывал от нее глаз и смотрел с выражением безграничного восхищения.

Галат Лоррет сделал жест в сторону подготовленного для казни костра.

– Хочешь, чтобы народ вернулся к работе, распорядись поторопиться с казнью, – сказал он.

– Так ведь мне отроду не доводилось жечь женщин, – отозвался Томас. – Тут время нужно, чтобы сообразить, что да как делать.

– Нужно обернуть у нее вокруг пояса цепь, которая крепится к столбу, – начал давать пояснения Лоррет. – А кузнец закрепит ее скобой.

Он поманил городского кузнеца, ждавшего распоряжений со скобой и молотком в руках.

– А уголек, чтобы поджечь костер, можно взять из любого очага.

– В Англии, – сказал Томас, – принято, чтобы палач душил жертву под покровом дыма. Это акт милосердия и осуществляется он с помощью тетивы.

Он достал из кожаного кошелька у пояса тетиву.

– У вас тут есть такой же обычай?

– Есть. Но на еретиков он не распространяется, – строго заявил Галат Лоррет.

Томас кивнул, вернул тетиву в кошель и, взяв Женевьеву за руку, подвел к столбу. Робби рванулся было вперед, чтобы вмешаться, но сэр Гийом остановил его. Потом Томас заколебался.

– Должен быть документ, – сказал он Лоррету. – Предписание. Документ, наделяющий светскую власть полномочиями для исполнения приговора, вынесенного церковью.

– Он был послан кастеляну, – сказал Лоррет.

– Ему? – Томас посмотрел на жирный труп. – Вот ведь незадача: этот мошенник никаких документов мне не передал, а я не могу взять да и сжечь девушку без соответствующего предписания.

Лучник растерянно нахмурился, потом повернулся к Робби.

– Может быть, ты поищешь его? Кажется, я видел в холле сундук с пергаментами. Поройся в нем, поищи свиток с тяжелой печатью.

Робби, которому трудно было оторвать взгляд от лица Женевьевы, в первый момент выглядел так, будто хотел возразить, но потом вдруг кивнул и зашагал в замок. Томас отступил на шаг, увлекая за собой девушку.

– Пока мы ждем, – сказал он отцу Медоузу, – может быть, ты напомнишь народу, за что ее хотят сжечь?

Священник, казалось, растерялся от этого предложения, однако он собрался с мыслями и произнес:

– У некоторых людей околела скотина. А еще она прокляла жену одного человека.

На лице Томаса отразилось легкое удивление:

– Скотина и в Англии иногда дохнет. И мне тоже случалось проклинать чьих-то жен. Разве это делает меня еретиком?

– Она предсказывает будущее! – возразил Медоуз. – Она плясала обнаженной в грозу и использовала магию, чтобы обнаружить воду.

– Вот оно что. – Томас выглядел озабоченным. – Воду?

– С помощью прутика! – вмешался Галат Лоррет. – Это дьявольские чары!

Томас, казалось, призадумался. Он бросил взгляд на Женевьеву, которую било мелкой дрожью, потом перевел взгляд на отца Медоуза.

– Скажи мне, отец, – промолвил он, – может быть, я не прав, но я считал, что Моисей ударил по скале посохом своего брата и исторг воду из камня?

Изучать Священное Писание отцу Медоузу доводилось в незапамятные времена, но эта история показалась ему знакомой.

– Я припоминаю кое-что подобное, – признал он.

– Отец! – предостерегающе произнес Галат Лоррет.

– Молчать! – рявкнул Томас на консула и возвысил голос: – «Cumque elevasset Moses manum, – начал он по памяти и как будто ничего не перепутал, – percutiens virga bis silicem egressae sunt aquae largissimae».

Невеликое, казалось бы, преимущество – родиться внебрачным отпрыском священника да провести несколько недель в Оксфорде, но нахватанных знаний, как правило, было достаточно, чтобы переспорить настоящего клирика.

– Ты не перевел мои слова, святой отец, – сказал он священнику. – Давай-ка расскажи народу, как Моисей ударил посохом по скале и оттуда хлынула вода. А потом ответь, в чем грех этой девушки. Ведь если Богу угодно, чтобы воду находили с помощью палки, то что плохого, если она то же самое делала с помощью прутика?

Толпе это не понравилось. Послышались выкрики, и только вид двух лучников, появившихся на крепостной стене над двумя болтающимися трупами, их утихомирил.

– Она прокляла женщину и предсказывала будущее, – поспешно перевел священник возгласы протестующих.

– И что она там увидела, в будущем? – спросил Томас.

– Смерть, – ответил вместо отца Медоуза Лоррет. – Она сказала, что город наполнится трупами и мы будем лежать на улицах непогребенными.

На Томаса эти слова, казалось, произвели впечатление.

– Надо же, страсти какие! А она, часом, не предсказывала, что вы вернетесь под власть своего законного сеньора? Не говорила, что граф Нортгемптон пришлет сюда меня, а?

Последовало молчание, затем Медоуз покачал головой.

– Нет, – сказал он.

– Выходит, – промолвил Томас, – она не слишком-то хорошо прозревала будущее. Значит, дьявол ей не помогал.

– Епископский суд решил иначе, – упорствовал Лоррет, – и не твоего ума дело судить, правильно или нет решение законных властей.

Меч, молниеносно выхваченный Томасом из ножен, для защиты от ржавчины был смазан маслом, и его клинок влажно сверкнул, уткнувшись в отороченное мехом одеяние Галата Лоррета.

– Я и есть законная власть! – заявил Томас, наступая на отшатнувшегося консула. – И тебе стоит об этом помнить. Я никогда не встречал вашего епископа, но если он считает девушку еретичкой из-за того, что где-то сдохла корова, значит, он дурак, а если он выносит ей приговор, потому что она делает то же самое, что Господь повелел сделать Моисею, значит, он богохульник.

Лучник снова сделал выпад мечом, заставив Лоррета торопливо попятиться.

– Какую женщину она прокляла?

– Мою жену, – с негодованием ответил Лоррет.

– Она умерла? – спросил Томас.

– Нет, – признал Лоррет.

– Значит, проклятие не подействовало, – сказал Томас, возвращая меч в ножны.

– Она нищенствующая, – не уступал отец Медоуз.

– А что значит «нищенствующая»? – спросил Томас.

– Еретичка, – беспомощно промямлил священник.

– Ты ведь не знаешь, что это значит, верно? – сказал Томас. – Для тебя это просто слово, и за это одно слово ты готов ее сжечь?

Он вытащил поясной нож, но тут, словно вспомнив о чем-то, снова повернулся к консулу.

– Я полагаю, ты собираешься послать донесение графу Бера?

Лоррет попытался изобразить удивление, словно ни о чем подобном и не помышлял.

– Не держи меня за глупца, – сказал Томас. – Ты, поди, уже состряпал ему послание. Так вот, напиши вашему графу и вашему епископу, сообщи им, что я захватил Кастийон-д'Арбизон, и сообщи им также…

Томас помолчал. Всю ночь он терзался сомнениями и горячо молился, ибо очень старался быть добрым христианином, но сердце упорно твердило ему, что девушка не должна сгореть. И тот же внутренний голос подсказывал, что его искушает жалость, и золотистые волосы, и блестящие глазки, и он терзался еще пуще, но в конце своих молитв он понял, что не может послать Женевьеву на костер. Так что теперь лучник разрезал веревку, стягивавшую ее руки, а когда в толпе послышались протестующие возгласы, возвысил голос:

– Скажи вашему епископу, что я освободил эту еретичку. Он сунул нож обратно в ножны, правой рукой обнял худенькие плечи Женевьевы и снова обернулся к толпе.

– Скажи вашему епископу, что она находится под защитой графа Нортгемптона. И если ваш епископ захочет узнать, кто это сделал, назови ему то же самое имя, которое ты сообщишь графу де Бера. Томас из Хуктона.

– Уктона, – повторил Лоррет, с заминкой произнося непривычное слово.

– Хуктон, – поправил его Томас, – и скажи ему, что милостью Господней Томас из Хуктона является правителем Ка-стийон-д'Арбизона.

– Ты? Будешь здесь править? – возмущенно спросил Лоррет.

– Буду, – подтвердил Томас. – И как ты сам только что убедился, я принял на себя власть распоряжаться жизнью и смертью. В том числе и твоей, Лоррет.

С этими словами он повернулся и увел Женевьеву во внутренний двор. Ворота со скрежетом затворились.

Кастийон-д'Арбизон, за неимением другого развлечения, вернулся к повседневным трудам.

* * *

Два дня Женевьева молчала и не брала в рот ни крошки. Она не отходила от Томаса, наблюдала за ним, но когда он заговаривал с ней, лишь качала головой. Порой она тихо плакала. Плакала беззвучно, даже не всхлипывая, и лишь в глазах ее стояло отчаяние, а по лицу ручьями текли слезы.

Робби пытался поговорить с ней, но она шарахалась от него. Хуже того, при его приближении ее бросало в дрожь, что, в свою очередь, обижало Робби.

– Проклятая чертова еретичка, – ругал он ее на своем шотландском диалекте, и Женевьева, хоть и не зная английского языка, понимала смысл его слов и лишь глядела на Томаса большими испуганными глазами.

– Она боится, – сказал Томас.

– Меня? – возмущенно спросил Робби, и это возмущение казалось оправданным, ибо сам облик Робби Дугласа, курносого, простоватого паренька, говорил о добродушном нраве.

– Ее пытали, – пояснил Томас. – Неужели ты не понимаешь, что после этого чувствует человек?

Он непроизвольно глянул на костяшки своих пальцев, по-прежнему скрюченных после пыточных тисков. В свое время Томас даже боялся, что никогда больше не сможет натянуть лук, но Робби, как настоящий друг, не дал ему опустить руки.

– Она обязательно оправится, – сказал он Робби.

– Я же отношусь к ней по-дружески, – промолвил шотландец.

Томас поглядел на друга, и Робби покраснел.

– Епископ ведь пришлет новое предписание, – продолжил шотландец.

Первый документ, найденный в окованном железом сундуке среди прочих рукописей замка, Томас сжег. Большую часть этих пергаментов составляли податные списки, реестры солдатского жалованья, расписки и тому подобные документы. Были там и монеты, собранные для уплаты податей и составившие первую добычу отряда Томаса.

– И что ты будешь делать после того, как епископ пришлет новое предписание? – не унимался Робби.

– А что бы ты хотел, чтобы я сделал? – спросил Томас.

– У тебя не будет иного выхода, – пылко воскликнул Робби, – тебе придется отправить ее на костер. Епископ от своего не отступится.

– Вероятно, – согласился Томас. – Когда дело касается костров да пыток, церковь проявляет большую настойчивость.

– Значит, ей нельзя здесь оставаться! – воскликнул Робби.

– Я освободил ее, – отозвался Томас, – она может идти куда пожелает.

– Давай я отвезу ее в По, – предложил Робби. (В По, далеко на западе, стоял ближайший английский гарнизон.) – Там она будет в безопасности. Дай мне неделю на всё про всё, и я доставлю ее туда в целости и сохранности.

– Ты нужен мне здесь, Робби, – сказал Томас. – Нас мало, а врагов, когда они явятся, будет много.

– Позволь мне увезти ее отсюда…

– Она останется, – твердо заявил Томас, – пока не захочет уйти сама.

Робби собрался что-то возразить, но промолчал, резко повернулся и вышел из комнаты. Сэр Гийом слушал их молча и понял большую часть этого разговора.

– Через день-другой, – мрачно сказал он по-английски, чтобы не поняла Женевьева, – Робби захочет ее сжечь.

– Сжечь ее? – изумился Томас. – Что ты! Робби хочет спасти ее.

– Он хочет ее, – сказал сэр Гийом, – и если не получит, то, пожалуй, решит: пускай она не достанется никому. – Гийом пожал плечами, потом перешел на французский. – Будь она некрасивой, – произнес он, взглянув на Женевьеву, – осталась бы она в живых?

– Будь она некрасивой, – ответил Томас, – наверное, ее бы не осудили.

Сэр Гийом пожал плечами. Его незаконнорожденная дочь Элеанор была подругой Томаса, пока ее не убил Ги Вексий. Теперь сэр Гийом посмотрел на Женевьеву и понял, что она красавица.

– Ты ничем не лучше шотландца, – сказал рыцарь.

На вторую ночь после того, как они захватили замок, когда люди, высланные в рейд за фуражом, все благополучно вернулись домой, лошади были накормлены, ворота заперты, часовые расставлены, а ужин съеден, и бойцы в большинстве своем легли спать, Женевьева бочком вышла из алькова за гобеленом, где Томас предоставил ей кровать кастеляна, и подошла к очагу, возле которого устроился Томас с загадочной книгой своего отца. Обычно Робби и сэр Гийом спали в холле вместе с Томасом, но сегодня сэр Гийом отвечал за караул, а Робби внизу пил и играл в кости с ратниками.

Женевьева в длинном белом платье тихо сошла с помоста, подошла к его креслу и опустилась на колени у огня. Некоторое время она, не отрываясь, смотрела на пламя, потом подняла глаза на Томаса, и он залюбовался игрой света и тени на ее лице. Лицо как лицо, говорил он себе, однако на самом деле это лицо его завораживало.

– Если бы я была некрасивой, – спросила вдруг девушка, заговорив в первый раз с самого своего освобождения, – я бы все равно осталась жива?

– Да, – сказал Томас.

– Так за что же ты спас мне жизнь?

Томас закатал рукав и показал ей шрамы на руке.

– Меня тоже пытал доминиканец, – сказал он.

– Каленым железом?

– И каленым железом тоже.

Она поднялась с колен, обвила руками его шею и положила голову ему на плечо. Девушка молчала, он тоже, оба не шевелились. Томас вспоминал боль, унижение, ужас, и на глаза его невольно наворачивались слезы.

Тут заскрипели старые петли, и дверь отворилась. Томас сидел спиной к двери и не видел вошедшего, но Женевьева вскинула голову, чтобы посмотреть, кто нарушил их уединение. Повисла тишина, затем послышался звук затворяемой двери и удаляющиеся по лестнице шаги. Томасу не было нужды спрашивать, кто приходил. Он и так понял: это был Робби.

Женевьева снова положила голову ему на плечо. Она молчала. Он чувствовал, как бьется ее сердце.

– Ночью хуже всего, – сказала она.

– Я знаю, – сказал Томас.

– Днем, – сказала она, – есть на что смотреть. А в темноте остаются только воспоминания.

– Я знаю.

Не разнимая рук, она откинула голову и устремила на него жаркий, пламенный взгляд.

– Я ненавижу его, – сказала она, и Томас понял, что речь идет о ее мучителе. – Его зовут отец Рубер, – продолжила девушка, – и я хочу увидеть его душу в аду.

Томас, который убил своего мучителя, не знал, что сказать, поэтому промолвил уклончиво:

– Бог распорядится его душой.

– До Бога порой кажется так далеко, – сказала Женевьева, – особенно когда темно.

– Тебе нужно есть, – сказал он, – и нужно спать.

– Не могу спать, – сказала она.

– Надо – значит, будешь, – возразил Томас, снял ее руки со своей шеи и отвел в альков за гобелен. Где и остался.

Наутро Робби перестал разговаривать с Томасом. Правда, их отчуждение не так бросалось в глаза, ибо у всех было по горло дел. Требовалось собрать с города и заложить в замке на хранение запас провизии. Местного кузнеца надо было научить, как изготавливать английские наконечники для стрел, а самим бойцам нарубить тополей и ясеней на заготовки для щитов. Гусям общипали крылья на оперение для стрел, словом, люди Томаса ни минуты не сидели без дела. Только вот настроение у всех было мрачным. Воодушевление, охватившее всех после того, как отряд с такой легкостью захватил замок, сменилось тревогой, и Томас, в первую очередь отвечавший за боевой дух, понимал, что дело плохо.

Сэр Гийом д'Эвек, который был гораздо старше Томаса, разъяснил причину происходящего.

– Дело в девушке, – сказал он. – Она должна умереть.

Разговор происходил в большом холле, и Женевьева, сидевшая у огня, поняла, о чем речь. Робби пришел с сэром Гийомом, но теперь он смотрел на девушку не со страстным вожделением, а с нескрываемой ненавистью.

– Объясни почему, – потребовал Томас.

Он перечитывал копию книги своего отца со странными намеками на Грааль. Ее переписывали в спешке, кое-где неразборчивыми каракулями, многое в ней казалось бессмыслицей, но он верил, что когда-нибудь ему удастся извлечь из нее какой-нибудь толк.

– Она еретичка! – сказал сэр Гийом.

– Она проклятая ведьма, – запальчиво бросил Робби.

Теперь он уже немного говорил по-французски, достаточно, чтобы понять разговор, но предпочел высказать свое возражение по-английски.

– Ее не обвиняли в колдовстве, – сказал Томас.

– Черт побери! Она использовала магию!

Томас отложил пергамент в сторону.

– Я замечал за тобой, – сказал он Робби, – что ты стучишь по дереву, когда чем-то встревожен. А зачем?

Робби сверкнул на него глазами.

– Подумаешь! Все так делают.

– Тебе что, на проповеди велели так делать?

– При чем тут проповедь? Все так делают, вот и всё.

– Зачем?

Робби выглядел сердитым, но умудрился найти ответ:

– Чтобы отвратить зло. Зачем же еще?

– Однако нигде, ни в Священном Писании, ни в трудах Отцов церкви ты не найдешь такого совета. Это не христианский обычай, однако ты его соблюдаешь. Что же, я должен за это отправить тебя на суд епископа? Или, не утруждая епископа, сам отправить тебя на костер?

– Что за чушь собачья? – возмутился Робби.

Сэр Гийом успокоил шотландца и заговорил сам:

– Томас, эта девица – еретичка, она осуждена церковью и, если останется здесь, это навлечет на нас беду. Люди волнуются, понимаешь ты или нет? Бога ради, Томас! Ну что хорошего может проистечь из укрывания еретички? Все знают, что такие дела чреваты злом.

Томас так хлопнул по столу, что Женевьева вздрогнула.

– Ты, – он указал на сэра Гийома, – сжег мою деревню, убил мою мать и моего отца-священника и после этого ты говоришь мне о зле?

Гийому нечего было возразить на эти обвинения, он и сам не знал, как стал другом человека, которого осиротил, но все же не смолчал перед разгневанным Томасом.

– Я знаю зло, – сказал он, – потому что сам творил зло. Но Господь простит нас.

– Господь простит тебя, – спросил Томас, – а ее не простит?

– Так решила церковь.

– А я решил иначе, – упорствовал Томас.

– Боже милостивый, – воскликнул сэр Гийом, – ты что, вообразил себя хреновым Папой?

Ему понравились английские бранные слова, и он пускал их в ход вперемежку с родными французскими.

– Она околдовала тебя, – пробурчал Робби.

Женевьева посмотрела так, точно хотела заговорить, но передумала и отвернулась. Вместе с порывом ветра в окно залетели струи дождя, на полу образовалась лужа.

Сэр Гийом посмотрел на девушку, потом перевел взгляд на Томаса.

– Люди ее не потерпят, – сказал он.

– Потому что ты их мутишь, – рявкнул Томас, хотя и знал, что смута идет от Робби, а не от сэра Гийома.

С тех пор как Томас перерезал узы Женевьевы, он все время терзался, зная, что его долг сжечь Женевьеву, и чувствуя, что не может этого сделать. Его отец, безумный, гневный и блистательный в своем гневном безумии, как-то раз едко высмеял церковные представления о ереси.

То, что считается ересью сегодня, сказал отец Ральф, завтра может быть признано церковной доктриной, а Господь Бог не нуждается в услугах одних людей, чтобы жечь других. Он прекрасно может сделать это и сам.

Томас лежал без сна, терзаясь в мучительных раздумьях и все это время сознавая, как сильно желает он Женевьеву. Он спас ее не потому, что его одолели богословские сомнения, а потому, что его одолела страсть и сочувствие к живой душе, претерпевшей страдания по вине церкви.

Робби, обычно такой прямодушный и порядочный, кое-как справился со своим гневом.

– Томас, – сказал он спокойно, – подумай о том, зачем мы явились сюда, и подумай, дарует ли Господь нам успех, если мы оставим у себя еретичку.

– Я только об этом и думаю, – сказал Томас.

– Некоторые из солдат уже поговаривают о том, чтобы уйти, – предостерег его сэр Гийом. – О том, чтобы подыскать себе другого начальника.

– Лучше я уйду, – подала в первый раз голос Женевьева. – Вернусь на север. Я не хочу вам мешать.

– Далеко не уйдешь, – возразил Томас. – И сколько, по-твоему, ты проживешь? Если мои солдаты не порешат тебя прямо во дворе, то уж горожане точно прикончат на улице.

– Так что же мне делать? – спросила она.

– Пойдем со мной, – сказал Томас и направился к нише рядом с дверью, где висело распятие. Он стянул его с гвоздя и поманил к себе девушку, сэра Гийома и Робби. – Идемте.

Он вывел их во двор замка, где большинство из его людей дожидались результатов депутации Гийома и Робби. При появлении Женевьевы поднялся недовольный ропот, и Томас понял, что рискует потерять доверие своих подчиненных. Он был слишком молод, чтобы командовать таким большим отрядом, но солдаты поверили ему, так же как и граф Нортгемптон, решивший, что он справится заданием. И вот он столкнулся с первым серьезным испытанием. Томас ждал испытания, но полагал, что это будет испытание битвой, однако дело сложилось иначе, и ему не оставалось ничего другого, кроме как попытаться справиться с возникшими затруднениями.

Томас остановился на верхней ступени выходившей на двор лестницы, дождался, когда все взоры обратятся к нему, и громко сказал:

– Сэр Гийом! Сходи к кому-нибудь из городских священников и попроси у него облатку. Освященную облатку, из тех, что приготовлены для ближайшей церемонии.

Сэр Гийом заколебался.

– А если они откажут?

– Ты солдат, а они нет, – сказал Томас, и люди в толпе заухмылялись.

Сэр Гийом кивнул, опасливо глянул на Женевьеву и жестом позвал за собой двух ратников. Те повиновались неохотно, никому не хотелось пропустить, что еще отчудит Томас, но сэр Гийом рыкнул, и они последовали за ним за ворота. Томас высоко поднял распятие.

– Если эта девушка служит дьяволу, – сказал он, – она не сможет посмотреть на это и не сможет коснуться его. Если я поднесу его к ее глазам, она ослепнет! Если я коснусь ее кожи, она станет кровоточить. Вы знаете это! Вы слышали об этом от ваших матерей! Этому учили вас священники в своих проповедях!

Многие закивали, и все, разинув рты, глазели, как Томас поднес распятие к открытым глазам Женевьевы, а потом коснулся им ее лба. Некоторые затаили дыхание и очень удивились, увидев, что глаза Женевьевы целы и на прозрачной белой коже не осталось отметины.

– Это дьявол ей помогает! – выкрикнул, однако, кто-то.

– Ну ты и болван! – Томас возмущенно сплюнул. – Дьявол, выходит, помогает ей проделывать колдовские трюки? Тогда почему он не помог ей убежать? Почему она сидела в подвале и не удрала? Почему сейчас стоит здесь и у нее не выросли крылья, чтобы улететь, оставив всех нас с носом? Почему, а?

– Бог не дает дьяволу явить свою силу.

– Но если здесь властен Бог, а не дьявол, то как же дьявол может помочь ей выдержать прикосновение распятия? Нет, парень, у тебя одно с другим не сходится! И вот еще что: если она творение дьявола, у нее вместо ног должны быть кошачьи лапы. Вы все знаете это!

Многие из присутствующих пробормотали, что так оно и есть: всем было хорошо известно, что дьявол дарует своим присным кошачьи лапы, дабы они могли неслышно красться в темноте и творить свои черные дела.

– Сними туфли, – велел он Женевьеве и, когда она разулась, указал на ее босые ноги.

– Ну и это, по-вашему, чертова кошка? Много она наловит мышей с такими когтями?

Кто-то попытался возразить, но не слишком уверенно. И Томас насмешливо отмел все возражения.

Тут как раз вернулся сэр Гийом, а с ним и отец Медоуз. Священник принес маленькую серебряную шкатулку с облатками, которые всегда держал наготове на тот случай, если его вызовут к умирающему.

– Это не положено, – начал было отец Медоуз, но умолк, когда Томас на него зыркнул.

– Поди-ка сюда, священник, – сказал Томас, а когда отец Медоуз подошел, забрал у него шкатулку. – Одно испытание девица прошла, – заявил он, – но этого мало. Я хочу подвергнуть ее следующему. Все вы это знаете, и это известно даже в Шотландии, – он выдержал паузу и указал на Робби, – что сам дьявол не может защитить свои творения от прикосновения Тела Христова. Она умрет! Она будет корчиться в муках, ее плоть на глазах превратится в тлен, и могильные черви будут копошиться на том месте, где она стояла. Ее пронзительные вопли будут слышны на небесах. Всем вам это известно?

Все это знали и закивали, наблюдая, как Томас, достав из шкатулки, протянул Женевьеве кусочек темного хлеба. Девушка замерла в нерешительности, со страхом заглядывая в глаза Томаса, но он улыбнулся, и она послушно открыла рот и позволила ему положить плотную облатку ей на язык.

– Убей ее, Господи! – воззвал отец Медоуз. – Убей ее! О Иисусе, Иисусе, убей ее!

Его голос эхом прокатился по двору замка, отдаваясь от крепостных стен, и смолк; все, затаив дыхание, следили, как Женевьева глотает облатку.

Томас сознательно дал молчанию затянуться, потом многозначительно посмотрел на целую и невредимую Женевьеву.

– Она пришла сюда со своим отцом, – сказал он своим людям на английском языке. – Тот был жонглером, выступавшим на ярмарках, а она обходила зрителей со шляпой. Мы все видали таких людей: канатоходцев, плясунов на ходулях, фокусников, огнеглотателей – кто их не знает? Но ее отец умер, и она, чужестранка, осталась одна среди народа, который говорит на другом языке. Такая же чужая, как мы! Никто не любил ее за то, что она нездешняя. Она даже не говорила на их наречии! Они ненавидели ее, потому что она не такая, как все, и прозвали ее еретичкой. Вот священник, он тоже упрекает ее в ереси. Но в тот вечер, когда я явился сюда, он угощал меня в своем доме, и я видел в его доме женщину. Она готовит для него, убирает, стирает, она живет в его доме, а кровать у него только одна.

Это вызвало смех, на что Томас и рассчитывал. Томасу было все равно, сколько кроватей у отца Медоуза. Может быть, у него их десяток, да только возразить священник не мог, ибо не понимал того, что говорил англичанин.

– Вы только что сами убедились в том, что никакая она не нищенствующая, – продолжил Томас. – Она просто бесприютный человек, вроде нас с вами, а здешний народ ополчился против нее, потому что она не такая, как все. Так вот, если кто-то из вас все еще боится ее и все еще думает, что она принесет нам беду, убейте ее прямо сейчас.

Он отступил назад и встал, скрестив руки. Женевьева, которая не поняла ни слова из того, что он сказал, посмотрела на него с беспокойством на лице.

– Ну давайте, – сказал Томас своим людям. – У вас есть луки, мечи, ножи. У меня нет ничего. Просто убейте ее! Это не будет считаться убийством. Церковь говорит, что она должна умереть, так что если хотите, можете совершить богоугодное дело.

Робби сделал полшага вперед, но, уловив настроение во дворе, дальше не двинулся.

Потом кто-то рассмеялся, а следом неожиданно засмеялись все. Женевьева все еще выглядела озадаченной, но Томас улыбался. Он поднял руки, и люди смолкли.

– Она остается и будет жить. А вас еще ждет много недоделанной работы. Так ступайте, черт возьми, и займитесь делом!

Томас увел Женевьеву обратно в замок, а Робби только плюнул им вслед. Войдя в комнату, Томас повесил на место распятие и закрыл глаза. Он молился, благодарил Господа за то, что она прошла испытание облаткой. И главное, за то, что она останется с ним.

Первые две недели Томас потратил на подготовку к осаде. В замке Кастийон-д'Арбизон имелся колодец, вода в нем была солоноватой и мутной, но раз есть колодец, то без воды защитники не останутся. А вот с провиантом дело обстояло хуже: от старого гарнизона англичанам досталось лишь несколько мешков отсыревшей муки, бочонок проросших бобов, кувшин прогорклого оливкового масла да несколько головок заплесневелого сыра. В первые дни англичане обшарили весь город и ближайшие деревни и заполнили запасами снеди весь подвал. Когда же вблизи все было подчищено, начались дальние вылазки. Для Томаса это была война как война, такая же, какая прокатилась по всей Бретани, добравшись чуть ли не до ворот Парижа. Человек десять он оставлял охранять замок, а остальные верхом следовали за ним в какую-нибудь деревню, платившую подати графу Бера. Они угоняли скот, опустошали амбары, а хижины поджигали. После двух таких вылазок к Томасу явилась депутация от одной деревни с предложением откупиться от наездов деньгами, а на следующий день прибыли еще два таких же посольства с мешками монет. Странствующие наемники быстро прослышали о том, что в Кастийон-д'Арбизоне обосновался удачливый командир, под началом которого можно разжиться деньгами и добычей. Не прошло и десяти дней, как Томас завладел городом, а у него под рукой уже оказалось более шестидесяти человек. У него было два верховых отряда, каждый день совершавших рейды по окрестностям, и почти каждый день Томас продавал излишки награбленного на рынке. Деньги он делил на три доли: одну для графа Нортгемптона, одну для себя, которой делился с сэром Гийомом и Робби, и третью для солдат. Женевьева всюду сопровождала Томаса. Томасу это не нравилось, он считал, что женщина в набеге – лишняя обуза, и запрещал солдатам, которые обзавелись подружками, брать их с собой. Но Женевьева по-прежнему боялась Робби и кое-кого из остальных, разделявших предубеждения шотландца, а потому уговорила Томаса не оставлять ее одну. Отыскав где-то в арсенале замка маленький обержон, она оттирала его песком и уксусом, пока руки ее не покраснели и не покрылись мозолями, но зато кольчуга засверкала, как серебро. Правда, обержон все равно болтался на ее стройной фигурке, как мешок, но она туго перепоясала его полоской желтой ткани, а еще одну такую же прицепила к макушке своего простого, подбитого кожей шлема. Народ Кастийон-д'Арбизона скоро привык видеть, как Женевьева в серебристой кольчуге въезжает в город во главе колонны верховых солдат, ведущих за собой вьючных лошадей, нагруженных добычей и гонящих украденный скот, и называл ее не иначе как «драга». В здешних краях все знали, кто такие драги – взбалмошные, смертельно опасные ведьмы, облаченные в светящиеся белые одежды. По глубокому убеждению горожан, Женевьева была ведьмой, приспешницей дьявола, и с его помощью приносила англичанам удачу. Как ни странно, большинство солдат Томаса после этих слухов стали ею гордиться. Лучники привыкли к тому, что в Бретани их считали адским отродьем, и, вопреки всем обычаям, гордились этим прозвищем. В конце концов, это наводило на людей страх, и скоро бойцы начали считать Женевьеву чем-то вроде живого талисмана, приносящего удачу.

Томас обзавелся новым луком. Большинство лучников, когда их старые луки изнашивались, просто покупали новые из запасов, которые доставлялись из Англии, но в Кастийон-д'Арбизоне таких запасов не было, и, кроме того, Томас умел и любил изготавливать это оружие сам. Первым делом он отыскал в саду Галата Лоррета подходящую тисовую ветку, отрубил ее, ободрал кору и снял наружный слой древесины. В результате получилась прямая палка, темная, как кровь, с одной стороны, и бледная, как мед, с другой. Темная сторона была сердцевиной тиса, сопротивлявшейся натяжению, а светлая представляла собой пружинистую заболонь. Именно сочетание этих двух древесных слоев с разными свойствами делало лук тугим и упругим, благодаря чему пущенная из него стрела летела, словно крылатый демон.

Новый лук оказался еще длиннее и мощнее, чем старый, и Томас порой думал, не слишком ли длинным его задумал, однако он упорно работал ножом, придавая дереву нужную форму, и в конечном счете добился того, что деревянная заготовка равномерно сужалась от середины к обоим концам. Затем он отчистил и отполировал поверхность и покрыл краской, предназначенной, чтобы удерживать в древесине влагу, иначе лук переломится пополам. Роговые навершия, красовавшиеся на концах старого лука, перекочевали на новый, а к середине его, с наружной стороны, Томас прикрепил серебряную пластинку с отцовской эмблемой – йалом, держащим Грааль. В завершение Томас натер лук пчелиным воском, смешанным с сажей, чтобы затемнить древесину.

Впервые опробовав свое изделие, лучник подивился его мощи. Чтобы натянуть лук, потребовалось огромное усилие, но зато и пробная стрела взвилась высоко в небо.

Из ветки поменьше он изготовил другой, детский лук, натягивающийся почти без усилия, и подарил его Женевьеве. Она стала упражняться, потешая солдат тем, как выпущенные ею в Божий свет тупые стрелы разлетались по двору замка куда попало. Но она упорно упражнялась, и в один прекрасный день все выпущенные ею стрелы, пролетев по дуге, ударились о внутреннюю сторону замковых ворот.

Тем же вечером Томас отправил к чертям свой старый лук. Лучники никогда не выбрасывали оружие, даже сломанное и пришедшее в полную негодность. Расставание с луком давало повод для обильных возлияний и веселья, но главным была церемония сожжения. Старый лук предавали огню, как говорилось, «к чертям», чтобы он дожидался там своего хозяина. Томас смотрел, как горит тис, видел, как лук изогнулся в последний раз, затем треснул, брызнув искрами, и ему вспомнились сделанные из этого оружия выстрелы.

Лучники Томаса почтительно стояли вокруг очага большого зала, а за спиной у них молча сгрудились ратники. Лишь когда от лука осталась изломанная полоска пепла, Томас поднял кубок с вином.

– К чертям! – возгласил он старинное напутствие.

– К чертям! – хором подхватили лучники и ратники, для которых приглашение на ритуал стрелков было особой честью.

Все, кроме Робби, стоящего в стороне. Шотландец взял в обычай носить поверх кольчуги серебряное распятие, демонстрируя тем самым желание оградить себя от дьявольских чар.

– Добрый был лук, – сказал Томас, глядя на тлеющие угольки.

Но новый был не хуже, а может быть, и лучше, и два дня спустя он взял его с собой, когда повел людей в самую крупную до сих пор вылазку.

В замке осталась лишь горстка воинов, необходимая для охраны. Томас планировал этот рейд не на один день, знал, что вылазка будет долгой, а потому выступил до рассвета. Звук копыт эхом отдавался от фасадов домов, когда отряд, звеня оружием, выехал к западной арке, где привратник, чей посох теперь украшал герб графа Нортгемптона, торопливо распахнул перед ними ворота. Всадники рысцой потрусили по мосту и скрылись на юге, среди деревьев. Куда направились англичане, не знал никто.

Они поехали на восток, к Астараку. К тому самому месту, где когда-то жили предки Томаса, к тому месту, где некогда, может быть, тайно хранился Грааль.

– Это его ты рассчитываешь там найти? – спросил сэр Гийом. – Ты думаешь, мы на него наткнемся?

– Я не знаю, что мы найдем, – признал Томас.

– Там ведь есть замок, да?

– Был раньше, – сказал Томас, – но мой отец говорил, что теперь он нежилой.

Нежилым этот замок оказался после того, как был взят и разрушен, и Томас рассчитывал найти там одни руины.

– Зачем же ехать? – спросил сэр Гийом.

– Грааль, – лаконично ответил Томас.

По правде говоря, он ехал из чистого любопытства, но его люди, не знавшие, что он ищет, почувствовали в этой вылазке что-то необычное. Томас ограничился тем объяснением, что ближние окрестности уже разграблены и, чтобы чем-то поживиться, нужно предпринять дальний рейд, однако солдаты no-наблюдательнее заметили, что командир чем-то взволнован.

Сэр Гийом, как и Робби, понимал, каково значение Астарака. Сейчас Робби возглавлял авангард из шести лучников и трех ратников, которые для обнаружения возможной засады ехали на расстоянии четверти мили впереди. Вел их проводник из Кастийон-д'Арбизона, утверждавший, что знает эту дорогу как свои пять пальцев. Путь шел все время в гору, где низкие редкие деревья почти не закрывали обзора. Каждые несколько минут Робби махал рукой в знак того, что впереди все чисто. Сэр Гийом, который ехал с непокрытой головой, кивнул на маячившего впереди всадника.

– Выходит, вашей дружбе конец? – спросил он.

– Надеюсь, что нет, – сказал Томас.

– Ты можешь надеяться, черт возьми, на что хочешь, – сказал сэр Гийом, – но она встала между вами.

Лицо сэра Гийома изуродовал кузен Томаса, оставив нормандцу лишь правый глаз, по левой щеке тянулся шрам, а бороду рассекал белый рубец. Рыцарь был страшен с виду и грозен в бою, но вместе с тем он был великодушным человеком. Сейчас сэр Гийом смотрел на Женевьеву, которая ехала на серой кобыле в стороне от тропы. Она была в своей серебристой кольчуге, светло-серых, облегающих длинные ноги штанах и коричневых сапогах.

– Лучше бы ты ее тогда сжег, – добродушно промолвил рыцарь.

– Ты по-прежнему так думаешь?

– Нет, – признался сэр Гийом. – Мне она нравится. Если Женни нищенствующая, то лучше бы таких нищенствующих было побольше. Но знаешь, как тебе следует поступить с Робби?

– Сразиться с ним?

– Боже упаси, нет! – ужаснулся сэр Гийом, который и в мыслях не допускал ничего подобного. – Отправь его домой. Сколько он должен заплатить за свой выкуп?

– Три тысячи флоринов.

– Не так уж и много, ей-богу! Заплатить за него, и пусть катится! Три тысячи флоринов у тебя, уж наверное, найдется, дай ему и отправь восвояси. Пускай уплатит выкуп и проваливает в свою чертову Шотландию.

– Люб он мне, – сказал Томас.

И это была сущая правда. Он по-прежнему считал Робби другом и надеялся, что их прежние добрые отношения еще вернутся.

– Как ты его ни люби, – едко возразил сэр Гийом, – но ты же с ним не спишь, а когда дело доходит до выбора, Томас, всяк выбирает ту, что греет ему постель. Долголетию это, может быть, не способствует, зато жить веселее.

Рыцарь рассмеялся и отвернулся, высматривая внизу возможных врагов.

Враги не показывались. Граф Бера словно забыл об англичанах, прибравших к рукам часть его владений, но сэр Гийом, воин куда более опытный, чем Томас, подозревал, что граф просто собирает силы.

– Он не суется к нам, пока не готов, – промолвил нормандец, – но это до поры до времени. А ты заметил, что коредоры проявляют к нам интерес?

– Заметил, – ответил Томас. От него не укрылось, что во время вылазок за его отрядом постоянно наблюдали оборванцы разбойничьего вида. Разумеется, наблюдали издалека, никогда не приближаясь на расстояние выстрела из лука, но они были повсюду, и он знал, что в этих холмах в любую минуту может на них наткнуться.

– А ведь это не в обычае разбойников – нападать на солдат, – заметил сэр Гийом.

– Пока что они на нас не нападали, – указал Томас.

– Следят-то они за нами не ради забавы, – сухо промолвил рыцарь.

– Вероятно, за наши головы назначена награда, – отозвался Томас. – Эти мошенники хотят денег, и в один прекрасный день они наберутся смелости. Я, во всяком случае, надеюсь на это.

Он погладил свой новый лук, вложенный в притороченный к седлу длинный кожаный чехол.

Солнце еще не перевалило за полдень, а отряд уже пересек несколько широких плодородных долин, разделенных высокими скалистыми грядами, протянувшимися с севера на юг. С вершины гряды Томас видел десятки деревень, но когда они спустились, все деревни скрылись из виду, заслоненные деревьями. С возвышенностей они увидели два замка, оба маленькие, оба с реющими на башнях флагами. И тот и другой находились слишком далеко, и герба было не разглядеть, но Томас предполагал, что это штандарты Вера. По каждой из долин текла с юга на север река, но переправиться через них не составляло труда, ибо ни мост, ни броды никем не охранялись. Здешние дороги, как и реки, шли по долинам вдоль холмов, тоже с юга на север, и местные сеньоры, хозяева этих богатых земель, не опасались пришельцев с запада или с востока. Их замки запирали входы в долины, что позволяло гарнизонам собирать пошлины с проезжающих по дорогам купцов.

– Это и есть Астарак? – спросил сэр Гийом, когда они перевалили очередной кряж.

Он смотрел вниз, на деревеньку с небольшим замком.

– Замок Астарак разрушен, – ответила Женевьева. – Там только башня и остатки стен на утесе. Больше ничего.

– Ты там бывала? – спросил Томас.

– Мы с отцом всегда отправлялись на оливковые ярмарки.

– Оливковые ярмарки?

– В праздник святого Иуды, – пояснила она. – Туда стекалась уйма народу. Мы зарабатывали хорошие деньги.

– А там, значит, торговали оливками.

– Оливковым маслом, только что отжатым; понавезут, бывало, столько, что хоть залейся, – кувшинами отмеряли. По вечерам начинались забавы: выпустят обмазанного маслом поросенка, и люди ловят, кто сможет ухватить. А еще там устраивали бои быков и танцы…

Она рассмеялась и поскакала вперед. Женевьева ездила хорошо, с прямой спиной и твердой посадкой, тогда как сам Томас, подобно большинству лучников, болтался в седле, как куль с овсом.

Миновал полдень, когда отряд въехал в долину Астарака. Коредоры уже заметили англичан, и десятка два оборванных разбойников следовали за ними по пятам, держась, однако, на почтительном расстоянии. Томас не обращал на них внимания, он пристально вглядывался в темные очертания разрушенного замка, высившегося на каменной скале в полумиле к югу от маленькой деревушки.

С севера вдалеке виднелся монастырь, скорее всего цистерцианский, потому что у церкви не было колокольной башни. Он оглянулся на замок, подумав, что, раз его семья некогда им владела, если его предки правили этими землями, а его родовое знамя реяло над этой, ныне полуразрушенной, башней, он должен бы испытать какие-то особые, сильные чувства. Но в душе не шевельнулось ничего, кроме смутного разочарования. Эта земля ничего для него не значила, и ему трудно было понять, как нечто столь драгоценное, как Грааль, могло иметь отношение к этой жалкой груде развалин.

Возвратился из дозора Робби, Женевьева посторонилась, уступая ему место рядом с Томасом. Робби даже не посмотрел в ее сторону, серебряный крест у него на груди ослепительно сверкнул ей в глаза.

– Замок – и посмотреть не на что! – сказал он Томасу.

– Верно, – согласился тот.

Робби резко повернулся к нему так, что скрипнуло седло.

– Дай мне дюжину ратников наведаться в монастырь. Поди, у них полные закрома.

– Возьми с собой еще полдюжины лучников, – предложил Томас, – а я с остальными посмотрю, что есть в деревне.

Робби кивнул, потом оглянулся на маячивших вдалеке коредоров.

– Эти ублюдки не осмелятся напасть.

– Я тоже так думаю, – согласился Томас, – но у меня есть подозрение, что за наши головы назначена награда. Так что держитесь вместе.

Робби кивнул и, так и не взглянув на Женевьеву, поскакал прочь. Отправив с шотландцем шестерых лучников, Томас с сэром Гийомом спустились во главе своего отряда в деревню. Едва там завидели приближающихся всадников, как посреди домов запылал огромный костер и к безоблачному небу взметнулся густой столб черного дыма.

– Подают знак, – сказал сэр Гийом. – Дальше на всем пути нас будут так встречать.

– Знаками?

– Граф Бера не дремлет, – пояснил рыцарь. – По всей округе отдан приказ зажигать при нашем появлении сигнальные огни, чтобы вилланы других деревень угоняли в леса свой скот и прятали дочерей. Ну а главное, дым будет виден в Бера, и граф будет знать, где мы находимся.

– Мы же чертовски далеко от Бера.

– Да, и сегодня они за нами не поскачут, – согласился сэр Гийом. – Понимают, что им все равно не успеть.

О цели нынешнего похода люди Томаса знали не много. Они думали, что выехали просто пограбить жителей. В конце концов, думали солдаты, граф Бера не стерпит такого разбоя и выступит против них со своим войском, завяжется настоящее сражение, и тогда они с Божьей помощью (а если не с Божьей, так хоть с помощью дьявола) сумеют захватить ценных пленников и станут еще богаче. Ну а до тех пор грабили, что подвернется, и крушили, что попадалось на пути. С этой целью Робби поехал к монастырю, сэр Гийом повел остальных людей в деревню, и лишь Томас с Женевьевой повернули на юг и стали подниматься по едва заметной тропе к лежащему в руинах замку.

«Когда-то он был нашим», – думал Томас. Здесь жили его предки, однако он по-прежнему не испытывал никаких чувств. Он никогда не думал о себе как о гасконце и, уж тем паче, как о французе. Он был англичанином, но сейчас, всматриваясь в разрушенные стены, пытался представить себе те времена, когда замок высился целым и невредимым и распоряжались в нем его, Томаса, предки.

Они с Женевьевой привязали своих коней у разрушенных ворот и, перебравшись через завал упавших камней, проникли во внутренний двор. Впрочем, проникнуть туда можно было и с любой другой стороны, от стены почти ничего не осталось, ее обломки по камушку растащили окрестные жители на строительство своих домов или амбаров. Лучше всего сохранилась главная башня, но и она наполовину обрушилась и с южной стороны зияла пустым провалом. В северной стене наверху видны были остатки очага, внизу торчали каменные выступы, подпиравшие пол. С восточной стороны спиралью поднималась вверх винтовая лестница, ведущая в пустоту.

Рядом с башней, на самом высоком выступе скалистого утеса, находились остатки часовни. Ее пол был вымощен каменными плитами, на одной из которых сохранилась та же эмблема, что и на луке Томаса. Он положил лук на пол и присел на корточки, прислушиваясь к себе, не отзовется ли что-то в душе при встрече с родными местами.

– Когда-нибудь, – Женевьева стояла на обломках южной стены, глядя на юг, вниз на долину, – ты расскажешь мне, зачем мы сюда приходили.

– Набег сделали, зачем же еще? – буркнул Томас.

Девушка сняла шлем и встряхнула по-девичьи распущенными волосами. Она смотрела на него, улыбаясь, ветер трепал ее светлые пряди.

– Ты принимаешь меня за дурочку, Томас?

– Что ты, нет! – осторожно возразил он.

– Ты едешь во Францию, проделываешь длинный путь из Англии, – сказала она, – приезжаешь в маленький городок под названием Кастийон-д'Арбизон, а оттуда направляешься сюда. По пути можно было выбрать для набега какое угодно селение среди десятка других, а мы выбрали это. И тут оказывается та же эмблема, что на твоем луке.

– Геральдических знаков очень много, – возразил Томас, – и среди них попадаются похожие.

Она помотала головой, как бы отметая это возражение.

– Что изображает эта эмблема?

– Йал, – ответил он.

Йал представлял собой вымышленного геральдического зверя с грозными клыками и когтями, одетого в чешуйчатую броню. На пластинке, прикрепленной к луку Томаса, зверь держал чашу, а вот в когтистых лапах чудовища, изображенного на полу, ничего не было.

Женевьева посмотрела мимо Томаса туда, где люди сэра Гийома загоняли скот в загон.

– Мы с отцом наслушались всяких историй, – сказала она. – Он любил слушать рассказы и вечерами частенько пересказывал мне. Предания о чудовищах, обитающих в горах, о драконах, летающих над крышами домов, легенды о чудесах у святых источников, о женщинах, у которых рождались монстры. Тысячи всевозможных историй. А попадая в эти долины, мы снова и снова слышали одно и то же предание.

Она умолкла.

– Продолжай, – сказал Томас.

Ветер налетал порывами, поднимая длинные тонкие пряди ее волос. Она была достаточно взрослой, чтобы собрать их в узел на макушке, как делают женщины, но ей нравилось ходить с распущенными волосами. Томасу подумалось, что это делает ее еще более похожей на драгу.

– Мы все слышали о сокровищах «совершенных», – сказала Женевьева.

Совершенными называли предшественников нынешних нищенствующих, еретиков, отрицавших власть церкви, чье учение распространялось на юге до тех пор, пока церковь с помощью короля Франции не разгромила гнездо вольнодумства. Костры, на которых во множестве сжигали еретиков, отгорели еще сто лет назад, однако отголоски учения катаров (другое название «совершенных») нет-нет да и всплывали даже поныне. Хотя в эту часть Гаскони катарская ересь не проникала, некоторые представители церкви утверждали, что ею заражен весь христианский мир и ее тайных последователей можно встретить повсюду.

– Сокровища «совершенных», – бесцветным голосом повторил Томас.

– Ты прибыл сюда из далекой страны, – продолжила Женевьева, – а сам носишь здешний родовой герб. Бывая здесь с отцом, мы всякий раз слышали предания об Астараке. Они живы и по сей день.

– Какие предания?

– О том, как один знатный сеньор, спасаясь от преследователей, нашел здесь убежище, и он привез с собой сокровища «совершенных». Предание гласит, будто эти сокровища по сию пору находятся здесь.

Томас улыбнулся.

– Будь они здесь, их бы давным-давно откопали и унесли.

– Если клад спрятан как следует, – возразила Женевьева, – его не так-то легко найти.

Томас посмотрел вниз на деревушку. Из загона, где забивали скот, доносились рев, пронзительные крики и блеянье. Лучшие куски кровоточащего свежего мяса будут привязаны к седлам и отвезены в замок для соления и копчения, а вилланам останутся рога, копыта, потроха и шкуры.

– Люди всюду рассказывают сказки, – сказал он, как бы поставив точку.

Но Женевьева будто не слышала этих слов.

– Из всех сокровищ, – тихонько промолвила она, – есть одно, самое драгоценное. Но говорят, что найти его может только Совершенный.

– Значит, найти его может один Бог, – сказал Томас.

– Однако тебя, Томас, это не останавливает и ты продолжаешь поиски?

– Поиски?

– Поиски Грааля.

Итак, слово было сказано. Нелепое, несуразное слово, невозможное слово, название того, чего, как подозревал Томас, вообще не существует на свете, того, за чем он приехал. Отцовские заметки позволяли предположить, что священник владел Граалем, и кузен Томаса, Ги Вексий, уверен, что Томас знает, где находится эта реликвия, и последует за Томасом хоть на край света, да и Томас явился в Астарак, чтобы подманить кузена-убийцу на расстояние прицельного выстрела из нового лука.

Он поднял взгляд на вершину полуобрушенной башни.

– Сэр Гийом знает, зачем мы здесь, – сказал ей лучник, – знает и Робби. Но больше никто, так что держи язык за зубами.

– Не проговорюсь, – пообещала девушка. – А ты веришь, что он существует?

– Нет, – твердо ответил Томас, хотя в душе вовсе не был так уверен.

– Не нет, а да, – сказала Женевьева.

Томас подошел к ней и тоже стал смотреть на юг, где среди лугов и оливковых рощ петляла речушка. Там показались люди, он знал, что это коредоры, их было десятка два. Он подумал, что с этим надо что-то делать, иначе они так и будут рыскать вокруг его отряда, выжидая, когда кто-нибудь отобьется от своих, чтобы его схватить. Томас не боялся коредоров, но лучше заранее припугнуть этих разбойников и отогнать их подальше.

– Он существует, – настойчиво повторила Женевьева.

– Откуда тебе это знать? – спросил Томас, не спуская глаз с оборванцев, которые в свою очередь следили ним.

– Грааль как Бог, – сказала Женевьева. – Он везде, повсюду вокруг нас, Он явлен во всем, но мы отказываемся Его видеть. Люди думают, будто Бога можно увидеть, только когда построишь огромный храм, наполнишь его золотом, серебром и статуями, а на самом деле для этого достаточно только открыть глаза. Грааль существует, Томас, нужно только раскрыть глаза, и увидишь.

Томас достал из мешка старую стрелу и изо всех сил натянул тетиву. Спина его заныла от напряжения: новый лук был непривычно тугим. Он держал стрелу низко, на уровне своего пояса, а левую руку согнул в локте кулаком вверх; спущенная стрела взлетела в небо и понеслась, пока белое оперение не исчезло из виду. Описав дугу, стрела вонзилась в землю у самой речушки за триста ярдов от замка. Коредоры намек поняли и убежали.

– Ну вот, извел попусту хорошую стрелу, – проворчал Томас, взял Женевьеву за руку и отправился искать своих людей.

* * *

Робби залюбовался монастырскими угодьями, на которых работали облаченные в белое цистерцианцы. Завидев выехавших из деревни одетых в кольчуги всадников, монахи, подобрав подолы, пустились наутек, бросив прекрасные виноградники, под которые была отдана большая часть земель, хотя были там и грушевый сад, и оливковая роща, и овечье пастбище, и рыбный пруд. Робби поразило изобилие этой земли. Изо дня в день он слышал жалобы на скудный урожай, но по сравнению с тощей каменистой почвой его далекой северной родины южная Гасконь показалась ему раем.

В монастыре ударили в набат.

– Наверняка у них есть ризница, – промолвил лучник по имени Джейк, подъехав к Робби и кивком указав на обитель. – А этого, – он имел в виду одинокого монаха, который вышел из сторожки и спокойно направился навстречу всадникам, – мы прикончим. Тогда остальные не доставят нам никаких хлопот.

– Никого ты не прикончишь, – отрезал Робби.

Жестом шотландец велел своим людям придержать лошадей, спешился, бросил поводья Джейку и пошел навстречу очень высокому, очень худому и очень старому монаху. У него были редкие, росшие венчиком вокруг тонзуры седые волосы, узкое, смуглое лицо и глаза, лучившиеся мудростью и добротой. Одетый в кольчугу Робби со щитом за спиной и длинным мечом у пояса невольно смутился, почувствовав неуместность своего появления в громоздких военных доспехах.

Правый рукав белого монаха был запачкан чернилами. Робби в первый миг решил, что это писец. Старого монаха, очевидно, послали для переговоров с налетчиками, чтобы он предложил им выкуп или убедил проявить уважение к дому Господню. Глядя на него, Робби вспомнил, как принимал участие в разграблении знаменитого английского приората черных каноников в Гексэме, на границе с Шотландией. Он вспомнил, как братия умоляла захватчиков, потом грозила им Божьими карами и как шотландцы лишь посмеялись над монахами и разорили монастырь. И неминуемое возмездие постигло шотландцев, Господь попустил англичанам одержать победу у Дарема. Это воспоминание и неожиданно осенившая молодого шотландца догадка, что святотатственное разрушение Гексэма могло стать причиной даремской катастрофы, заставили Робби призадуматься. Он замер на месте и, наморщив лоб, соображал, что скажет высокому монаху, который с улыбкой ждал, когда он заговорит.

– Вы, должно быть, английский отряд, который появился в округе? – спросил монах на очень хорошем английском.

Робби замотал головой.

– Я шотландец, – ответил он.

– Шотландец! Шотландец, и в одном отряде с англичанами! Мне довелось как-то провести два года в цистерцианской обители Йоркшира, и от тамошних братьев я ни разу не слыхал ни одного доброго слова о шотландцах. Но ты явился сюда вместе с англичанами, и я начинаю думать, что мне выпало стать свидетелем одного из редчайших чудес, какие только может предложить наш грешный мир, – сказал монах с улыбкой. – Меня зовут аббат Планшар, и моя обитель в твоем распоряжении. Делай что пожелаешь, молодой человек, мы не окажем сопротивления.

Он сошел с тропинки и жестом указал на монастырь, как бы приглашая Робби обнажить меч и приступить к разграблению.

Робби не шелохнулся. Он вспоминал Гексэм. Вспоминал умиравшего в церкви монаха: его кровь струилась из-под черного одеяния и капала со ступеньки, а пьяные шотландские солдаты переступали через него, волоча добычу: свечи, церковные сосуды и расшитые ризы.

– Но если хочешь, – снова заговорил аббат, – то вино у нас свое, монастырское, но, увы, не самое лучшее. Мы не даем ему созреть, зато у нас есть прекрасный козий сыр, а брат Филипп печет самый лучший хлеб в долине. Мы можем напоить ваших лошадей, а вот сена у нас, к сожалению, мало.

– Нет, – отрывисто произнес Робби и, обернувшись назад, крикнул своим людям: – Поезжайте обратно к сэру Гийому!

– Что ты сказал? – в недоумении переспросил один из ратников.

– Возвращайтесь к сэру Гийому. Живо!

Забрав у Джейка своего коня, он бок о бок с аббатом пошел к монастырю. Робби молчал, но аббат Планшар, по-видимому, понял по его молчанию, что молодой шотландец хочет поговорить. Он велел привратнику приглядеть за конем, а потом попросил гостя оставить свой меч и щит при входе.

– Конечно, ты можешь оставить их у себя, – сказал аббат, – но мне кажется, что без оружия тебе будет удобнее. Добро пожаловать в Сен-Север, обитель Святого Севера.

– Святой Север, он кто? – спросил Робби, отстегивая висевший на шее щит.

– Считается, что он здесь, в долине, вылечил сломанное крыло ангелу. Не скрою, порой мне довольно трудно в это поверить, но Господь любит испытывать нашу веру, и я каждый вечер молюсь святому Северу, и благодарю его за это чудо, и прошу его исправить и меня, как он – то белое крыло.

Робби улыбнулся.

– Ты нуждаешься в исправлении?

– Мы все нуждаемся. Когда мы молоды, у нас чаще всего повреждается дух, а когда становимся стары, то тело.

Аббат Планшар взял Робби под локоть и повел на монастырский двор, где пригласил своего гостя присесть на низенькую ограду между двумя столбами.

– Ты Томас, да? Ведь так, кажется, зовут начальника англичан?

– Нет, я не Томас, – ответил Робби, – но выходит, вы тут о нас наслышаны.

– А то как же? За все время, с тех пор как тут однажды упал ангел, ваше появление – единственное примечательное событие в наших краях, – промолвил аббат с улыбкой, а потом обернулся и попросил подошедшего монаха принести вина, хлеба и сыра. – И, пожалуй, меда! Мы делаем очень хороший мед, – добавил он, обращаясь к Робби. – За ульями ухаживают прокаженные.

– Прокаженные?

– Они живут позади нашего дома, – невозмутимо пояснил аббат, – того самого дома, который ты, молодой человек, собирался разграбить. Я прав?

– Да, – признался Робби.

– А вместо этого ты здесь сидишь и преломляешь со мной хлеб.

Планшар помолчал, его проницательные глаза внимательно вглядывались в лицо юного шотландца.

– Ты что-то хотел сказать мне?

Робби нахмурился.

– Откуда ты знаешь? – озадаченно спросил он.

Планшар рассмеялся.

– Когда ко мне приходит солдат, вооруженный, в доспехах, но с висящим поверх кольчуги распятием, нетрудно понять, что этот человек размышляет о Боге. Ты, сын мой, носишь знак на груди, – он указал на распятие, – а мне хоть и минуло восемьдесят пять лет, но этот знак я все еще различаю.

– Восемьдесят пять! – ахнул в изумлении Робби.

Аббат промолчал. Он просто ждал, и Робби, помявшись, выложил все, что накипело у него на душе. Он рассказал, как они захватили Кастийон-д'Арбизон, как нашли в его застенках нищенствующую и как Томас спас ей жизнь.

– Это беспокоит меня, – сказал Робби, уставясь в траву, – и я думаю, что, пока она жива, нам не приходится ждать ничего хорошего. Ее осудила церковь!

– Да, это так, – промолвил Планшар и погрузился в молчание.

– Она еретичка! Ведьма!

– Я знаю о ней, – мягко сказал Планшар, – и слышал, что она жива.

– Она здесь! – воскликнул Робби, указав на юг, в сторону деревни. – Здесь, в вашей долине!

Планшар глянул на Робби, понял, что видит перед собой бесхитростную, простую, но смятенную душу, и мысленно вздохнул. Потом он налил немного вина и пододвинул к молодому человеку хлеб, сыр и мед.

– Поешь, – мягко сказал он.

– Это неправильно! – горячился Робби.

Аббат не прикоснулся к еде. Правда, он отпил глоток вина, а потом заговорил тихонько, глядя на струйку дыма, поднимавшуюся над разожженным в деревне сигнальным костром.

– Грех нищенствующей не твой грех, сын мой, – промолвил он, – и когда Томас освободил ее, это сделал не ты. Тебя так тревожат чужие грехи?

– Я должен убить ее! – заявил Робби.

– Нет, не должен, – решительно возразил аббат.

– Нет? – удивился Робби.

– Если бы Господь хотел этого, – сказал аббат, – он не послал бы тебя сюда поговорить со мной. Божий промысел понять бывает непросто, но я давно заметил, что Он чаще избирает не окольные, как мы, а прямые пути. Мы же склонны усложнять Бога, потому что не видим простоты добра.

Он помолчал.

– Ты вот сказал, что, пока она жива, вас не ждет ничего хорошего, но скажи, почему ты думаешь, что Господь должен непременно ниспослать вам что-то хорошее? В здешнем краю все было тихо-мирно, разве что шайки разбойников иногда нарушали покой. И что же, если она умрет, Господь сделает вас еще более злобными?

Робби промолчал.

– Ты вот все толкуешь о чужих грехах, – продолжил уже более сурово Планшар, – а о своих собственных помалкиваешь. Для кого ты надел распятие – для других? Или для себя?

– Для себя, – тихо промолвил Робби.

– Ну так и расскажи мне о себе, – предложил аббат.

И Робби рассказал.

* * *

Жослен де Безье, сеньор Безье и наследник обширного графства Бера, обрушил свой кулак на столешницу с такой силой, что изо всех щелей поднялась пыль.

Его дядя, граф, нахмурился.

– Незачем стучать по дереву, Жослен, – миролюбиво сказал он. – В столе нет личинок древоточца. По крайней мере, я на это надеюсь. Его протирают скипидаром, чтобы они не заводились.

– Мой отец изводил личинки древоточца с помощью смеси щелока и мочи, – заметил отец Рубер, сидящий напротив графа и разбирающий заплесневелые пергаменты, ни разу никем не потревоженные с той самой поры, как их сто лет назад вывезли из Астарака. Некоторые были обуглены по краям: свидетельство того, что в разоренном замке бушевал пожар.

– Щелок и моча? Надо будет попробовать.

Граф поскреб макушку под своей вязаной шерстяной шапочкой, потом поднял глаза на рассерженного племянника.

– Ты ведь знаешь отца Рубера, Жослен? Конечно знаешь.

Он всмотрелся в очередной документ, представляющий собой просьбу об увеличении численности городской стражи Астарака на два человека, и вздохнул.

– Если бы ты умел читать, Жослен, ты бы мог нам помочь.

– Я помогу тебе, дядя, – пылко заявил Жослен. – Еще как помогу, ты только спусти меня с поводка!

– Это можно передать брату Жерому, – пробормотал граф, добавляя прошение о выделении дополнительной стражи в большой ларец, который предстояло отнести вниз, где молодой монах из Парижа читал пергаменты. – И подмешай еще каких-нибудь документов, – сказал он отцу Руберу, – чтобы совсем заморочить ему голову. Этих старых податных списков из Лемьера ему хватит на месяц!

– Тридцать человек, дядя, – не унимался Жослен. – И это все, о чем я прошу! У тебя восемьдесят семь ратников. Дай мне всего тридцать!

Жослен, сеньор Безье, отличался внушительной статью: рослый, плечистый, грудь колесом, здоровенные руки. Подкачало только лицо – круглое и настолько ничего не выражающее, что дядюшка, глядя на пучеглазого племянника, порой сомневался, есть ли в этой голове хоть немного мозгов. Соломенная шевелюра, почти всегда примятая кожаным подшлемником, венчала голову, которую редко посещали мысли, зато голова эта сидела на широченных, могучих плечах. И если при отменной мускулатуре Жослен не обладал острым умом, у него все же имелись свои достоинства. Так, молодой человек был весьма усерден, даже если его усердие ограничивалось исключительно турнирными площадками, где он слыл одним из лучших бойцов в Европе. Он дважды побеждал в Парижском турнире, посрамил лучших английских рыцарей на большом состязании в Туксбери и прославился даже в германских княжествах. Хотя немецкие рыцари считали себя лучшими на свете, Жослен добыл себе дюжину лучших призов. Он дважды за один поединок уложил на широкую спину самого Вальтера фон Зигенталера; единственным рыцарем, который постоянно побеждал Жослена, был боец в черных латах, выступавший под прозвищем Арлекин. Этот таинственный воин неизменно появлялся на всех турнирах, выколачивая там деньги, но Арлекина никто не видел уже три или четыре года, и Жослен полагал, что в отсутствие этого соперника он может стать первейшим бойцом на всех ристалищах Европы.

Жослен родился близ Парижа, в усадьбе младшего брата графа, который семнадцать лет назад скончался от поноса. Мальчик рос в нужде, ибо унаследовал от отца одни долги, а его дядюшка, граф де Бера, был знаменитым скупердяем и не раскошеливался на помощь бедствующей вдове. Впрочем, Жослен достаточно скоро научился добывать деньги копьем и мечом, каковое умение граф, бесспорно, ставил ему в заслугу. Равно как и то, что племянник привел с собой к дядюшке двух собственных ратников, которым платил из своего кошелька. По мнению графа, это свидетельствовало о способности Жослена к управлению людьми.

– Но тебе все-таки непременно нужно выучиться грамоте, – закончил он свою мысль вслух. – Грамотность делает человека цивилизованным, Жослен.

– Вся грамотность и грамотеи не стоят кучи дерьма! – взвился Жослен. – В Кастийон-д'Арбизоне хозяйничают английские бандиты, а мы ничего не делаем! Ничего!

– Нельзя сказать, что мы так уж ничего не делаем, – возразил граф, снова почесав макушку под шерстяной шапочкой.

Он задумался о том, не является ли этот назойливый зуд предвестником какого-то более серьезного заболевания, и мысленно велел себе свериться со списками Галена, Плиния и Гиппократа.

– Мы послали сообщения в Тулузу и Париж, – объяснил он Жослену, – и я принесу протест сенешалю в Бордо. Я буду протестовать весьма решительно!

Сенешаль был регентом английского короля в Гаскони, и граф еще не решил, что пошлет ему свой протест, ведь это вполне могло подтолкнуть и других английских авантюристов к захвату земель в Бера.

– К черту протесты, – возразил Жослен. – Перебить ублюдков, и все дела. Они нарушают перемирие!

– Они англичане, – согласился граф. – Англичане всегда нарушают перемирие. Недаром говорят: «Лучше довериться дьяволу, чем англичанину».

– Так надо их убить, – не унимался Жослен.

– Мы, несомненно, так и поступим, – ответил граф.

Он трудился, разбирая ужасный почерк давно покойного писца, составившего договор с человеком по имени Сестье о прокладке дренажных канав замка Астарак древесиной вяза.

– В свое время, – добавил он рассеянно.

– Дай мне тридцать человек, дядюшка, и я выкурю их за неделю!

Граф отложил договор и взялся за другой документ. Чернила от времени стали бурыми и сильно выцвели, но он сумел разобрать, что это контракт с каменщиком.

– Жослен, – обратился он к племяннику, не отрываясь от контракта, – как же ты собираешься выкурить их за неделю?

Жослен воззрился на графа, как на сумасшедшего.

– Отправлюсь в Кастийон-д'Арбизон и всех их перебью.

– Понятно. Понятно, – отозвался граф таким тоном, словно был благодарен за полученное объяснение. – Но в прошлый раз, когда я побывал в Кастийон-д'Арбизоне, мне, хоть и было это много лет тому назад, после того как ушли англичане, все же помнится, что крепость там была каменная. Как же ты собираешься одолеть ее мечом и копьем?

Он улыбнулся племяннику.

– О господи! Они будут драться.

– О, ничуть в этом не сомневаюсь. Что-что, а подраться англичане любят не меньше тебя. Но у этих англичан есть лучники, Жослен, лучники! Ты когда-нибудь сражался с английским лучником на турнирном поле?

Жослен пропустил этот вопрос мимо ушей.

– Подумаешь, лучники! Их всего-то двадцать!

– Солдаты гарнизона докладывают, что их двадцать четыре, – педантично поправил граф.

Уцелевшие воины из гарнизона Кастийон-д'Арбизона были отпущены англичанами и убежали в Бера. Двоих граф в назидание остальным повесил, а прочих дотошно допросил. Эти сидели сейчас в графской темнице, дожидаясь отправки на юг, где их должны были продать на галеры. При мысли о верной прибыли от продажи этих бездельников граф невольно ухмыльнулся. Он совсем уж было собрался отправить контракт каменщика в корзину, когда его взгляд зацепился за одно слово, и какой-то инстинкт побудил его придержать документ.

– Позволь, Жослен, рассказать тебе об английском боевом луке, – терпеливо начал он, обращаясь к племяннику. – Он сделан из тиса – немудреная вещь, мужицкое оружие. Мой ловчий умеет пользоваться этой штуковиной, но в Бера он единственный человек, умеющий обращаться с этим оружием. И как ты думаешь: почему?

Он подождал, но его племянник не ответил.

– А я скажу тебе почему, – продолжил граф. – Потому, Жослен, что на это требуются годы, многие годы. Не так-то просто овладеть мастерством стрельбы из тисового лука. Десять лет? Быть может, все десять, но зато через десять лет лучник может пробить кольчугу с расстояния в двести шагов. – Старик улыбнулся. – Шпок, и готово! Простой мужицкий лук, а человека в доспехах за тысячу экю как не бывало. И это не случайное везение, Жослен. Мой ловчий может послать стрелу сквозь браслет со ста шагов. Кольчугу пробьет с двухсот. Я сам видел, как он насквозь прошил стрелой дубовую дверь со ста пятидесяти, а дверь была толщиной в три дюйма!

– У меня стальные латы, – угрюмо проворчал Жослен.

– Латы – это хорошо. А на расстоянии пятидесяти шагов англичане разглядят в твоем забрале прорези для глаз и засадят несколько стрел в твои мозги. Хотя ты, Жослен, может, и выживешь.

Жослен насмешки не понял.

– Арбалеты, – сказал он.

– У нас тридцать арбалетчиков, – сказал граф, – но все они уже далеко не молоды, а некоторые к тому же больны, и я сомневаюсь, чтобы они смогли управиться с этим молодым человеком… как там бишь его имя?

– Томас из Хуктона, – вставил отец Рубер.

– Странное имя, – сказал граф, – но имя именем, а дело свое этот малый, похоже, знает. Я бы сказал, что это человек, с которым надо держать ухо востро.

– Пушки! – предложил Жослен.

– А! Пушки! – воскликнул граф, словно до сего момента не догадывался об их существовании. – Да, мы, конечно, могли бы доставить пушки в Кастийон-д'Арбизон. Я даже рискну предположить, что эти штуковины способны вышибить ворота замка и вообще устроить ужасный разгром, да только вот где их возьмешь? Говорят, есть одна в Тулузе, но чтобы ее притащить, требуется восемнадцать лошадей. Можно, конечно, послать за пушками в Италию, но наем этих штуковин очень дорог, пушкари с механиками обойдутся и того дороже, и я очень сомневаюсь, что они сумеют доставить их сюда до весны. А до той поры нам остается только уповать на Господа.

– Но нельзя же сидеть сложа руки! – возмутился Жослен.

– Верно, Жослен, верно, – искренне согласился граф.

Дождь барабанил по вставленным в оконный переплет роговым пластинкам, занавешивая серой пеленой весь город; вода струилась по сточным канавам, затопляя выгребные ямы, просачиваясь сквозь соломенные кровли, и бурным, хоть и неглубоким ручьем выливалась из нижних ворот города. Погода для боев неподходящая, подумал граф, но, с другой стороны, если не предоставить племяннику некоторую свободу, молодой балбес, пожалуй, ввяжется очертя голову в схватку и погибнет ни за грош.

– Мы, конечно, могли бы попробовать откупиться, – предложил он.

– Откупиться? – возмутился Жослен.

– Это вполне в порядке вещей, Жослен. Они обыкновенные разбойники, и им нужны только деньги, так что я предложу им звонкую монету, чтобы вернуть замок. Довольно часто такие сделки проходят удачно.

Жослен сплюнул.

– Они возьмут денежки, а сами останутся и потребуют еще.

– Молодец! – Граф Бера, глядя на племянника, одобрительно улыбнулся. – Точно так же подумал и я. Умница, Жослен! Поэтому я и пробовать не стану от них откупаться. А вот в Тулузу насчет пушки я уже написал. Несомненно, она обойдется чертовски дорого, но, если не останется другого выхода, придется пугнуть англичан дымом и громом. Надеюсь, что до этого не дойдет. Ты уже поговорил с шевалье Анри? – спросил он.

Шевалье Анри де Куртуа, командир графского воинства, был опытным воякой. Жослен действительно с ним поговорил и получил тот же совет, какой только что дал ему дядя, – остерегаться английских лучников.

– Старая баба, вот он кто, этот шевалье Анри, – заявил Жослен.

– С его-то бородой? Сомневаюсь, – сказал граф, – хотя один раз мне довелось видеть бородатую женщину в Тарбе, на пасхальной ярмарке. Давно это было, я в ту пору был очень молод, но по сей день отчетливо ее помню. Здоровенная у нее была бородища, длиннющая. Мы заплатили пару монет, чтобы посмотреть на нее. А если ты платил больше, то разрешалось подергать за эту бороду, что я и сделал, и она была настоящая. А если ты платил еще больше, то тебе давали посмотреть на ее грудь, после чего отпадали все подозрения и ты сам убеждался, что перед тобой не переодетый мужчина. Грудь была, помнится, очень даже пышная.

Он снова глянул на контракт каменщика и на латинское слово, которое привлекло его внимание. Calix[34]. На задворках памяти заворошилось смутное воспоминание из детства, но очертаний так и не обрело.

– Тридцать человек! – умолял Жослен.

Граф отложил документ.

– Вот как мы поступим, Жослен: сделаем то, что предлагает шевалье Анри. Будем надеяться на то, что нам удастся перехватить англичан, когда они окажутся вдалеке от своего логова. Мы будем вести переговоры насчет той пушки в Тулузе. Мы уже объявили вознаграждение за каждого английского лучника, захваченного живым. Вознаграждение назначено щедрое, и я не сомневаюсь, что все рутьеры и коредоры в Гаскони присоединятся к охоте и англичане окажутся в окружении врагов. Им придется несладко.

– Почему живыми? – удивился Жослен. – Почему не мертвыми?

Граф вздохнул.

– Потому, мой дорогой Жослен, что коредоры будут притаскивать нам по дюжине трупов в день, уверяя, будто это англичане. Ты можешь отличить гасконского покойника от английского? То-то и оно! Прикончить лучника мы сможем и сами, но сначала надо поговорить с ним и удостовериться, что он настоящий. Мы должны, так сказать, пощупать грудь, чтобы убедиться в подлинности.

Он снова уставился на слово calix, изо всех сил напрягая память.

– Я сомневаюсь, что нам удастся захватить много лучников, – продолжил граф, – они рыщут стаями и очень опасны, так что действовать придется так же, как против чересчур обнаглевших коредоров. Устраивать засады, заманивать их в ловушки и терпеливо ждать, когда они допустят ошибку. А они непременно ее допустят, хотя сами-то наверняка думают, что первыми ошибемся мы. Они хотят, чтобы ты напал на них, Жослен, потому что рассчитывают уложить всех твоих людей стрелами, а надо сразиться с ними тогда, когда они этого не ожидают, и навязать им ближний бой. Так что отправляйся с людьми шевалье Анри и проверь, чтобы все костры были приготовлены. А уж когда придет время, я спущу тебя с поводка. Обещаю.

Сигнальные костры было приказано сложить в каждой деревне и городке графства. Они представляли собой огромные груды дров, над которыми, если их поджечь, поднимутся видные издалека столбы дыма. Сигнальные дымы предупредят другие близлежащие населенные пункты о приближении грабителей-англичан, а также сообщат часовым на башне замка Бера о том, где находятся англичане. В один прекрасный день, полагал граф, англичане или подберутся слишком близко к Бера, или окажутся в таком месте, где его люди смогут поймать их в ловушку. Нужно просто проявить терпение и дождаться, когда они допустят ошибку. А они допустят ее. Здешние коредоры всегда ошибаются, а эти англичане, хоть и прикрываются гербом графа Нортгемптона, ничем не лучше обычных разбойников.

– Так что иди, Жослен, упражняться со своим оружием, – сказал граф племяннику, – потому что достаточно скоро ты пустишь его в ход. И не забудь свой нагрудник.

Жослен ушел. Граф посмотрел, как брат Рубер подбросил в костер новые поленья, потом снова глянул на документ. Граф де Астарак нанял каменщика, чтобы высечь «Calix meus inebrians» над воротами замка Астарак, и особо указал, что дата заключения соглашения должна быть добавлена к девизу. Почему? С чего бы это человеку вдруг захотелось украсить свой замок словами: «Чаша моя меня опьяняет»? А, отец Рубер?

– Жослен добьется того, что его убьют, – проворчал доминиканец.

– У меня есть и другие племянники, – указал в ответ на это замечание граф.

– Но в одном Жослен прав, – сказал отец Рубер. – С ними нужно вступить в бой, и чем скорее, тем лучше. У них там еретичка, которую необходимо сжечь.

Отец Рубер от злости лишился сна. Как смели они пощадить еретичку? Ночами, ворочаясь на узкой койке, он воображал, как пронзительно завопит девица, когда языки пламени станут пожирать ее платье. Ткань сгорит, и она останется обнаженной, как обнаженной была привязана к его пыточному столу. Это бледное тело заставило его познать искушение, отчего он исполнился к нему еще большей ненавистью и подносил раскаленное железо к нежной коже ее бедер с еще большим наслаждением.

– Отец! Спишь ты, что ли? – с укоризной промолвил граф. – Взгляни на это!

Он подвинул контракт каменщика через стол.

Доминиканец сдвинул брови, пытаясь разобрать поблекшие буквы, потом кивнул, узнав фразу.

– Это из псалма Давида, – сказал он.

– Конечно! Как глупо с моей стороны. Но зачем было человеку высекать «Calix meus inebrians» над своими воротами?

– Отцы церкви, – сказал священник, – сомневаются, что блаженный псалмопевец имел в виду опьянение в том смысле, в каком употребляем мы это слово. Преисполненный радостью, может быть? «Чаша моя меня радует»? А?

– Но какая чаша? – многозначительно спросил граф.

Повисло молчание, слышались лишь звуки дождя да потрескивание поленьев. Потом монах снова посмотрел на контракт, задвинул кресло и направился к книжным полкам графа. Он снял толстенный том, бережно поместил на подставку, расстегнул застежку и развернул огромные негнущиеся страницы.

– Что это за книга? – поинтересовался граф.

– Анналы монастыря Святого Иосифа, – ответил отец Рубер, листая страницы в поисках нужной записи. – Нам известно, – продолжил он, – что последний граф де Астарак заразился катарской ересью. По слухам, в юности отец отправил его оруженосцем к одному рыцарю в Каркассон, где он и нахватался греховных мыслей. Впоследствии, унаследовав Астарак, он оказывал поддержку еретикам и, как мы знаем, был одним из последних сеньоров, исповедовавших катарскую ересь.

Священник помолчал, потом перевернул очередную страницу.

– Ага! Вот это. Монсегюр пал в День святого Жовена, на двадцать втором году правления Раймунда VII. Раймунд был последним великим графом Тулузским и скончался почти сто лет тому назад. – Отец Рубер подумал с секунду. – Это значит, что Монсегюр пал в тысяча двести сорок четвертом году.

Граф протянул руку, взял со стола контракт, всмотрелся в него и нашел то, что хотел.

– Этот документ датирован кануном Дня святого Назария того же самого года. Праздник святого Назария приходится на конец июля, верно?

– Верно, – подтвердил отец Рубер.

– А День святого Жовена в марте, – сказал граф, – и это доказывает, что граф де Астарак не умер в Монсегюре.

– Кто-то распорядился о том, чтобы высечь это изречение на латыни, – предположил доминиканец. – Может быть, его сын?

Он переворачивал большие страницы анналов, морщась от вида грубо выписанных заглавных букв, пока не нашел нужную запись.

– «И в год смерти нашего графа, в год великого нашествия жаб и гадюк, – прочел он вслух, – граф Бера захватил Астарак и убил всех, кто там находился».

– Но ведь в анналах ни слова не говорится о кончине сеньора.

– Нет.

– А что, если он остался жив? – Граф пришел в возбуждение и, встав с кресла, принялся расхаживать из угла в угол. – И почему он бросил своих товарищей в Монсегюре?

– Навряд ли, – с сомнением промолвил отец Рубер.

– Но ведь кто-то же выжил. Тот, кто своей властью нанял каменщика. Тот, кто хотел оставить послание в камне. Тот, кто… – Неожиданно граф осекся. – Постой! А почему эта дата обозначена как канун праздника святого Назария?

– А почему бы и нет?

– Потому что это День святого Панталеона, почему его так и не назвать?

– Потому что…

Отец Рубер собирался объяснить, что святой Назарий гораздо лучше известен, чем святой Панталеон, но граф прервал его:

– Потому что это день семерых спящих отроков! Их было семеро, Рубер! Семеро уцелевших! И они пожелали высечь эту надпись, чтобы все так и поняли!

Священник подумал, что граф слишком вольно истолковывает свидетельства, но перечить не стал.

– Ты вспомни эту историю! – настаивал граф. – Семерым юношам грозит опасность, да? Они бегут из города… какого города… да, конечно из Эфеса. Бегут из Эфеса и находят убежище в пещере! При императоре Деции, так ведь? Да, точно, при Деции! Итак, император Деций повелел замуровать все пещеры до единой. А много лет спустя, сто лет спустя, если память мне не изменяет, семеро молодых людей были найдены в одной из них. Они так и остались отроками, не состарившись ни на день. Значит, Рубер, семеро человек бежали из Монсегюра!

Отец Рубер вернул анналы на место.

– Но год спустя, – указал он, – твой предок их победил.

– Победил, да, но это не значит, что он их убил, – упорствовал граф, – и всем известно, что какие-то члены семьи Вексиев спаслись. Конечно, они спаслись! Но подумай, Рубер, – нечаянно он обратился к доминиканцу, назвав его просто по имени, – зачем было катарскому сеньору покидать свой последний оплот, если не для того, чтобы спасти сокровища еретиков? Ни для кого не секрет, что катары обладали великими сокровищами!

Отец Рубер постарался сохранить рассудительность и не поддаться охватившему графа возбуждению.

– Семья забрала бы сокровища с собой, – указал он.

– Так ли это? – не согласился граф. – Подумай! Их семеро. Они разъезжаются в разные стороны, по разным странам. Некоторые в Испанию, другие в северную Францию, по крайней мере один – в Англию. Допустим, за тобой идет охота, тебя ищет и церковь, и каждый могущественный магнат. Стал бы ты брать с собой великое сокровище? Стал бы ты рисковать тем, что оно попадет в руки твоих врагов? Не лучше ли спрятать его в надежде на то, что в один прекрасный день тот из семерых, кому посчастливиться уцелеть, сможет вернуться и забрать его?

Теперь предположение представлялось уже совсем шатким, и отец Рубер покачал головой.

– Если бы в Астараке было сокровище, – сказал он, – его бы давным-давно нашли.

– Но ведь кардинал-архиепископ ищет его, – указал граф. – Зачем еще ему потребовалось бы просматривать наши архивы?

Он взял со стола контракт каменщика и подержал над свечой, пока на месте трех латинских слов и требования высечь в камне дату не образовалась дырка с обожженными краями. Тогда он прихлопнул тлеющий огонь и отправил пергамент в ларь с документами, предназначенными для брата Жерома.

– Что мне следует сделать, – заявил он, – так это отправиться в Астарак.

– Это ведь глухие места, они кишат коредорами, – предостерег графа встревоженный подобной поспешностью священник. – Оттуда рукой подать до занятого англичанами Кастийон-д'Арбизона.

– В таком случае я возьму с собой сколько-нибудь ратников.

Граф загорелся этой идеей. Ведь если Грааль находится в его владениях, тогда понятно, почему Господь поразил бесплодием его жен. Это наказание за то, что он не ищет сокровище. А теперь он все исправит.

– Можешь ехать со мной, – сказал он отцу Руберу, – а для охраны города я оставлю шевалье Анри, стрелков и большую часть ратников.

– А Жослен?

– О, Жослена я возьму с собой. Пусть командует моим эскортом и воображает, будто и от него есть какой-то толк.

Граф нахмурился.

– Постой, а ведь обитель Святого Севера недалеко от Астарака?

– Очень близко.

– Я уверен, что аббат Планшар предоставит нам кров, – сказал граф, – да и вообще он может оказать нам существенную помощь.

Отец Рубер подумал, что аббат Планшар, скорее всего, сочтет графа старым дураком, однако оставил эту мысль при себе. Он видел, что граф воспылал энтузиазмом, уверовав, что, если ему удастся найти Грааль, Бог вознаградит его сыном. И не исключено, что эта вера оправданна. Не говоря уж о том, что Грааль необходимо найти ради искоренения мирового зла.

При этой мысли доминиканец преклонил колени прямо посреди холла и стал молить Господа, дабы Он благословил графа, покарал еретичку и позволил им найти Грааль в Астараке.

Томас и его люди покинули Астарак после полудня, верхом на лошадях, нагруженных свежим мясом, шкурами и всевозможной утварью: увезли с собой все, что только можно было продать на рынке Кастийон-д'Арбизона. Томас то и дело оглядывался назад, спрашивая себя, почему это место так и не пробудило в нем никаких чувств. Однако он твердо знал, что еще сюда вернется. Астарак хранил тайны, и ему предстояло их раскрыть.

Один только Робби не вез никакой поклажи. Он присоединился к отряду последним, выехав из монастыря налегке, но со странно умиротворенным выражением лица. Он не стал объяснять, почему задержался и почему пощадил цистерцианскую обитель; просто кивнул Томасу и примкнул к двигавшейся на запад колонне.

Вернуться им предстояло поздно. Может быть, затемно, но Томаса это не тревожило. Коредоры нападать не станут, а если граф Бера выслал отряд, чтобы перехватить их на обратном пути, то они увидят этих воинов с гребня. Поэтому он ехал спокойно, оставив позади огонь и дым разграбленной деревни.

– Так ты нашел то, что искал? – спросил сэр Гийом.

– Нет.

Сэр Гийом рассмеялся.

– Нечего сказать, хорош паладин! – Он глянул на добычу, свисавшую с седла Томаса, и добавил: – Отправляешься за Святым Граалем, а возвращаешься с кучей козьих шкур и бараньей ляжкой.

– Ее я вымочу в уксусе и зажарю, – пообещал Томас.

Сэр Гийом оглянулся назад и увидел дюжину коредоров, которые вслед за ними поднялись на вершину к кряжу.

– Надо бы проучить этих мерзавцев.

– Обязательно, – согласился Томас. – Обязательно.

Никакие ратники их на обратном пути не подстерегали, никакой засады на них никто не устраивал. Единственная задержка произошла, когда одна лошадь охромела, но причиной тому был всего лишь попавший в копыто камешек. Коредоры с приближением сумерек исчезли. Робби снова ехал в дозоре, но когда они проехали полпути и небо впереди озарилось пламенем заката, шотландец повернул назад и пристроился рядом с Томасом. Женевьева ехала рядом и при его приближении отъехала в сторонку, но Робби если и заметил это, ничего не сказал.

– У моего отца был когда-то плащ из лошадиной шкуры, – сказал он, скользнув взглядом по козьим шкурам позади седла Томаса, похоже, лишь для того, чтобы прервать затянувшееся молчание. Не присовокупив более ничего по поводу странностей своего отца, одевавшегося так необычно, он смущенно пробормотал: – Я тут подумал…

– Чертовски опасное занятие, – шутливо заметил Томас.

– Вот о чем я подумал, – продолжил Робби. – Лорд Аутуэйт разрешил мне отправиться с тобой, но будет ли он недоволен, если я тебя покину?

– Покинешь меня? – удивился Томас.

– Я, конечно, вернусь к нему, – сказал Робби, – как-нибудь потом.

– Как-нибудь? – с подозрением переспросил Томас.

Робби был пленником, и его долг, если он не находился с Томасом, состоял в том, чтобы вернуться в северную Англию, к лорду Аутуэйту, и ждать там, когда будет выплачен его выкуп.

– Мне нужно кое-что сделать, чтобы очистить душу.

– А! – только и смог сказать Томас, теперь и сам смущенный.

Он бросил взгляд на серебряное распятие на груди друга.

Робби следил глазами за канюком, кружившим внизу над невысоким холмом, высматривая в угасающем свете мелкую добычу.

– Я ведь к религии всегда относится так себе, – негромко промолвил он. – Впрочем, как и все мужчины в нашей семье. Женщины, конечно, другое дело, а вот мужчины – нет. Мы, Дугласы, неплохие солдаты и плохие христиане.

Он в смущении умолк, потом кинул быстрый взгляд на Томаса.

– Ты помнишь священника, которого мы убили в Бретани?

– Конечно помню, – сказал Томас.

Бернар де Тайлебур был тот самый священник, доминиканский монах и инквизитор, который пытал Томаса. Этот священник также помог Ги Вексию убить брата Робби, и Томас с Робби зарубили его перед алтарем.

– Я хотел убить его, – сказал Робби.

– Ты сказал, – напомнил ему Томас, – что нет такого греха, который не может отпустить какой-нибудь священник, а это, как я полагаю, включает и убийство священников.

– Я ошибался, – сказал Робби. – Он был священником, мы не должны были его убивать.

– Ублюдок он был, дерьмо чертово! – мстительно возразил Томас.

– Он был человеком, которому нужно было то же, что хотел получить ты, – сказал Робби. – Ради этого он убивал, но мы, Томас, поступаем точно так же.

Томас осенил себя крестным знамением.

– Ты о моей душе печешься, – спросил он язвительно, – или о своей?

– Я разговаривал с аббатом в Астараке, – сказал Робби, не отвечая на вопрос Томаса, – и рассказал ему о том доминиканце. Он сказал, что я совершил ужасную вещь и что теперь мое имя в списке дьявола.

Робби и впрямь покаялся аббату именно в этом грехе, а мудрый Планшар хоть и догадывался, что молодого шотландца мучает что-то другое, скорее всего нищенствующая еретичка, поймал его на слове и не преминул наложить на него епитимью.

– Он велел мне совершить паломничество, – продолжил Робби. – Сказал, что я должен отправиться в Болонью и помолиться у гробницы благословенного Доминика, а уж там святой Доминик даст знак, прощает ли он мне это убийство.

Томас после своего предыдущего разговора с сэром Гийомом уже решил, что лучше всего отослать Робби подальше, отпустить на все четыре стороны, поэтому то, что предлагал шотландец, пришлось очень кстати. Однако он сделал вид, что соглашается неохотно.

– Может, хоть на зиму задержишься?

– Нет, – стоял на своем Робби. – Я буду проклят, Томас, если не заслужу прощения.

Томас вспомнил смерть доминиканца, огонь, мелькавший по стенам палатки, два меча, рубящих и колющих корчившегося в смертных судорогах, истекающего кровью монаха.

– Тогда выходит, что и я проклят, а?

– Твоя душа – твоя забота, – ответил Робби. – Не мне давать тебе советы, как поступить. Зато как поступить мне, я знаю от аббата.

– Ладно, иди в Болонью, – сказал Томас, скрывая облегчение.

То, что Робби сам решил уйти, было лучшим выходом из сложившейся ситуации.

Чтобы разузнать дорогу в Болонью, потребовалось два дня, но после разговора с бывалым пилигримом, который пришел поклониться гробнице Святого Сардоса в верхней церкви, они решили, что Робби нужно вернуться в Астарак и оттуда направиться на юг. В Сент-Годане начинается оживленный торговый тракт. Купцы, предпочитающие путешествовать не в одиночку, будут рады принять в свою компанию молодого, крепкого воина, который может пригодиться для защиты каравана. «Из Сент-Годана, – сказал паломник, – тебе предстоит двинуться на север, в Тулузу. Обязательно помолись у усыпальницы Святого Сернена, чтобы он тебя защитил. В той церкви хранится одна из плетей, коими бичевали нашего Господа, и за должную плату тебе позволят ее коснуться. После этого тебя уже никогда не поразит слепота. Дальше твой путь будет лежать в Авиньон. Тамошние дороги хорошо патрулируются, так что ты будешь в безопасности. В Авиньоне получи благословение Его Святейшества и расспроси кого-нибудь, как добраться до Болоньи».

Опаснее всего была первая часть пути, и Томас, чтобы на Робби не напали коредоры, обещал проводить его до дальних окрестностей Астарака. Кроме того, из стоявшего в холле большого сундука он выдал ему кошель с монетами.

– Тут больше денег, чем причитается на твою долю, – сказал ему Томас.

– Тут слишком много, – попытался возразить Робби, взвесив мешочек с золотом в ладони.

– Бог с тобой, парень, тебе придется платить в тавернах. Бери что дают. Только смотри не продуй все деньги в кости.

– Не продую, – твердо пообещал Робби. – Я дал аббату Планшару слово бросить азартные игры, и он взял с меня в этом клятву. В монастырской церкви.

– И зажег свечку, я надеюсь? – спросил Томас.

– Целых три, – ответил Робби и сотворил крестное знамение. – Я должен забыть обо всех грешных утехах, пока не помолюсь святому Доминику. Так сказал Планшар. – Он помолчал, а потом печально улыбнулся. – Прости, Томас.

– Простить? За что? Робби пожал плечами.

– Я был тебе не самым лучшим товарищем.

Он снова смутился и больше ничего не сказал, но в тот вечер, когда все собрались в зале, чтобы попрощаться с Робби, шотландец очень старался держаться с Женевьевой как можно вежливее. Он отдал ей со своего блюда самый сочный кусок баранины, уговорив девушку принять угощение. Сэр Гийом от удивления выпучил единственный глаз. Женевьева рассыпалась в учтивых благодарностях.

А наутро, борясь с порывами холодного северного ветра, они выехали провожать Робби.

* * *

Граф Бера побывал в Астараке лишь однажды, да и то много лет тому назад, и, увидев эту деревушку снова, он едва узнал ее. Она всегда была маленькой, грязной, вонючей и бедной, но теперь оказалась еще и разоренной. Почти все соломенные крыши сгорели, от домов остались закопченные каменные стены. Домашний скот и птицу селян захватчики забили, оставив в память об этом лужи крови, кости, перья и потроха. В момент прибытия графа три цистерцианских монаха раздавали погорельцам еду, доставленную из обители на ручной тележке, но при виде сеньора многие оборванные крестьяне окружили его, пали на колени и протянули руки, прося подаяния.

– Кто это сделал? – властно спросил граф.

– Англичане, монсеньор, – ответил один из монахов. – Они побывали здесь вчера.

– Богом клянусь, они сторицей поплатятся за это своими жизнями, – пообещал граф.

– И я своей рукой убью их, – яростно подхватил Жослен.

– Господь свидетель, я бы и сам был рад развязать тебе руки, – промолвил граф, – да только что мы можем сделать, когда у них замок?

– Пушки! – воскликнул Жослен.

– Я уже послал за пушкой в Тулузу, – сердито буркнул граф.

Он кинул вилланам горстку мелких монет и поскакал мимо них. Потом немного постоял, разглядывая видневшиеся на вершине утеса развалины, но ближе не подъехал – время было уже позднее, а погода холодная.

Граф устал, натер седалище седлом, плечи его ныли от непривычной тяжести доспехов, поэтому он не стал взбираться по длинной, крутой тропе к разрушенной крепости, отдав предпочтение относительным удобствам цистерцианского аббатства Святого Севера.

Монахи в белых одеяниях брели домой после работы. Один тащил здоровенную вязанку растопки, другие несли мотыги и лопаты. Они только что закончили сбор последнего винограда, и двое братьев вели быка, впряженного в подводу с полными корзинами сочных темно-красных ягод. Монахи посторонились, пропустив графскую кавалькаду к простым, непритязательным монастырским постройкам. Гости явились нежданно, но монахи приняли и обустроили прибывших радушно и без лишней суеты. В конюшнях нашлись места для лошадей, ратникам выдали тюфяки, чтобы они могли устроиться на ночлег в давильнях, среди винных прессов. В гостевых кельях, предназначенных для графа, Жослена и отца Рубера, развели огонь.

– Отец аббат явится приветствовать благородного гостя после вечерни, – сказали графу, подавая ему хлеб, бобы, вино и копченую рыбу.

Вино у монахов было свое, из виноделен аббатства, и оказалось кислым на вкус.

Граф отпустил Жослена и отца Рубера в отведенные им комнаты, велел своему оруженосцу раздобыть постельные принадлежности и, оставшись один, сел у огня. Он размышлял о том, за что Бог наслал на него эту английскую напасть? Неужели это еще одно наказание за то, что он не позаботился о Граале? Ему это представлялось вполне вероятным, ибо он уже убедил себя в том, что избран Богом для особого служения и, совершив последнее великое деяние, будет за это вознагражден.

– Грааль! – шептал он в молитвенном экстазе. – Святой Грааль! Величайшая святыня, и я избран, чтобы ее отыскать!

Преклонив колени у открытого окна, в которое доносилось пение монахов из церкви, граф истово молился о том, чтобы его поиски оказались успешными. Он продолжал молиться еще долго после того, как пение закончилось, и когда в келью явился аббат Планшар, он застал графа еще на коленях.

– Я не помешаю? – кротко осведомился аббат.

– Нет-нет.

Морщась от боли в затекших коленях, граф поднялся на ноги. Доспехи он снял и встретил аббата в долгополом, отороченном мехом одеянии и в обычной своей вязаной шапочке.

– Право же, Планшар, мне неловко оттого, что я свалился тебе на голову. Вот так, без предупреждения. Понимаю, что я доставил вам много лишних хлопот.

– Лишние хлопоты мне доставляет один лишь дьявол, – возразил Планшар, – а я знаю, что ты послан не им.

– Хвала Всевышнему, нет, – отозвался граф, сел, но тут же встал снова.

Высокий титул давал ему право занять единственное в келье кресло, но аббат был так стар, что граф почел своим долгом уступить место ему. Аббат покачал головой и вместо этого присел на подоконник.

– Отец Рубер был у вечерни, – сказал он, – а после этого поговорил со мной.

Граф тревожно вздрогнул. Неужели Рубер успел выложить Планшару, зачем они приехали? Он хотел объяснить это сам.

– Он очень расстроен, – сообщил Планшар.

Цистерцианец говорил по-французски, как аристократ, на чистом, изысканном языке.

– Рубер всегда расстраивается, когда испытывает неловкость, – отозвался граф. – А тут еще долгий путь верхом, он не привык. Такой уж уродился неловкий. Сидит на лошади, как калека.

Граф умолк, уставился на аббата, выкатив глаза, а потом оглушительно чихнул.

– Господи, – пробормотал он. На глазах у него выступили слезы. Он утер рукавом нос, смахнул слезы и продолжил: – Рубер сидит в седле, как мешок, а от этого устаешь еще больше. Уж сколько я ему ни твердил, чтобы выпрямил спину, все без толку.

Граф снова чихнул.

– Надеюсь, что ты не подхватил лихорадку, – сказал аббат. – Что же до отца Рубера, то он, по-моему, расстроен не от усталости, а из-за нищенствующей.

– Ах да, конечно! Эта девка! – Граф пожал плечами. – Сдается мне, ему не терпелось увидеть, как она будет корчиться в огне. Для него это была бы лучшая награда, он ведь так трудился, не жалея себя. Ты знаешь, что он ее сам допрашивал?

– Кажется, с помощью каленого железа, – заметил План-шар и нахмурился. – Странно, что нищенствующую занесло так далеко на юг: эта ересь больше распространена на севере. Но я полагаю, он уверен в ее виновности.

– Полностью. Да эта несчастная сама во всем созналась.

– Под пытками я бы тоже сознался, – язвительно заметил аббат. – Ты знаешь, что она прибилась к английскому отряду?

– Слышал об этом, – ответил граф. – Скверное дело, План-шар! Скверное.

– Нашу обитель они все-таки пощадили. А ты, монсеньор, затем и прибыл? Чтобы защитить нас от еретички и от англичан?

– Как же иначе, – подтвердил граф и тотчас же повернул разговор к истинной причине своей поездки. – Однако это не единственная моя цель. Была и другая, Планшар, совсем другая.

Он ожидал, что Планшар начнет расспрашивать, какая именно, но аббат молчал, и почему-то граф почувствовал неловкость. Он подумал, не станет ли Планшар насмехаться над ним.

– А отец Рубер ничего тебе не сказал? – осторожно спросил граф.

– Он не говорил ни о чем, кроме еретички.

– А, – сказал граф.

Он не знал, как ловчее приступить к сути дела, и решил начать с ключевой фразы, чтобы посмотреть, поймет ли План-шар, о чем он собирался поведать.

– «Calix meus inebrians», – произнес граф и снова чихнул.

Планшар подождал, пока граф отдышится.

– Псалмы Давида. Я люблю именно этот, особенно его изумительное начало: «Господь – Пастырь мой: я ни в чем не буду нуждаться»[35].

– «Calix meus inebrians», – повторил граф, как бы не заметив слов аббата. – Это было высечено над воротами здешнего замка.

– Правда?

– Ты не слышал об этом?

– В нашей маленькой долине, монсеньор, столько всего наслышишься, что тут нужно внимательно следить, чтобы не перепутать страхи, мечты и надежды с действительностью.

– «Calix meus inebrians», – упрямо повторил граф, заподозрив, что аббат точно знает, о чем идет речь, но не хочет вступать в обсуждение.

Некоторое время Планшар молча смотрел на графа, потом кивнул.

– Эта история для меня не нова. Для тебя, как я понимаю, тоже?

– Я верю, – несколько невпопад отозвался граф, – что Господь призвал меня сюда не случайно.

– Значит, тебе повезло, монсеньор, – откликнулся Планшар, на которого, похоже, эти слова произвели впечатление.—

Столько народу приходит ко мне, чтобы понять, в чем воля Господня, и единственное, что я могу посоветовать, так это терпеливо трудиться, молиться, ждать и надеяться, что в свое время Он им это откроет, но только редко это открывается так ясно. Я тебе завидую.

– Тебе-то ведь было открыто, – возразил граф.

– Нет, монсеньор, – серьезно сказал аббат. – Господь лишь открыл врата в поле, полное камней, чертополоха да сорной травы, и оставил меня возделывать его. Это нелегкая работа, монсеньор, и я приближаюсь к моему концу с сознанием того, что большая ее часть остается незавершенной.

– Расскажи мне эту историю, – попросил граф.

– Историю моей жизни?

– Историю о той чаше, которая опьяняет, – решительно заявил граф.

Планшар вздохнул и на какой-то момент показался еще более старым, чем был. Потом он встал.

– Я могу не просто рассказать, монсеньор. Я могу показать.

– Показать мне?

Граф был изумлен и окрылен.

Планшар подошел к шкафу, достал слюдяной фонарь, зажег фитиль головешкой из очага и повел взволнованного, возбужденного графа по темным монастырским переходам в церковь, где маленькая свеча горела перед гипсовой статуэткой святого Бенедикта, единственным украшением этого строгого храма.

Планшар вынул из складок своего одеяния ключ и поманил графа к маленькой дверке в полускрытой боковым алтарем нише в северной стене церкви. Замок оказался тугим, но наконец он поддался, и дверь со скрипом отворилась.

– Будь осторожен, – предупредил аббат, – ступеньки стерлись и очень коварны.

Лестница была крутая, и лампа вздрагивала в руках аббата при каждом шаге, затем она круто свернула вправо, и они очутились в крипте, где между большими колоннами белела груда человеческих костей, почти достигавшая сводчатого потолка. Кости ног, рук и ребра были сложены штабелями, как дрова, а между ними, как булыжники, лежали черепа с пустыми глазницами.

– Это монахи? – спросил граф.

– Покоятся здесь, пока не настанет день воскресения плоти, – ответил Планшар.

Он направился в дальний конец крипты. Для того чтобы проникнуть под низкий свод в маленькую каморку, где находилась старинная скамья и деревянный, окованный железом сундук, ему пришлось пригнуться. В небольшой нише он нашел несколько огарков свечей и зажег их, в маленьком помещении замерцал свет.

– Твой прапрадед, хвала Господу, обеспечил благоденствие нашей обители, – сказал аббат, доставая из кошелька под черным одеянием еще один ключ. – Монастырь существовал и до этого, но был крохотным и очень бедным, а твой предок, в благодарность за падение дома Вексиев, пожаловал нам наши нынешние земли. На этой земле мы можем прокормиться, но не можем разбогатеть. Это правильно и хорошо. Кроме земель у нас есть еще кое-какие ценности, и они хранятся здесь, в этой сокровищнице.

Он склонился к сундуку, повернул массивный ключ и поднял крышку.

Поначалу граф был разочарован, ему показалось, что внутри пусто, но, когда аббат поднес одну из свечей поближе, граф увидел, что в сундуке находится потускневший серебряный дискос[36], кожаный мешочек и подсвечник.

– Вот это, – аббат указал на мешочек, – нам подарил один рыцарь в благодарность за то, что мы вылечили его в нашем лазарете. Он поклялся нам, что в нем находится пояс святой Агнесы, но я, признаться, никогда в мешок не заглядывал.

Помнится, мне довелось видеть ее пояс в Базеле, хотя, конечно, у нее могло быть и два. У моей матушки их было несколько, правда она, увы, не была святой.

Не обращая внимания на серебряный подсвечник и блюдо, аббат извлек из глубины сундука предмет, которого граф сначала даже не заметил в темноте. То была шкатулка, которую Планшар, извлекши, поставил на скамью.

– Приглядись к ней повнимательнее. Она старая, и краска давно выцвела. Странно, что ее вообще давным-давно не сожгли, но по какой-то причине она сохранилась.

Граф сел на скамью и взял шкатулку. Она была квадратная, но неглубокая и вряд ли могла бы вместить в себя нечто большее по размеру, чем мужская перчатка. Железные петли проржавели, а подняв крышку, он увидел, что шкатулка пуста.

– И это все? – не сумел скрыть своего разочарования граф.

– Посмотри внимательнее, монсеньор, – терпеливо повторил Планшар.

Граф посмотрел снова. Изнутри шкатулка была окрашена в желтый цвет, и эта краска сохранилась лучше, чем сильно выцветшая наружная поверхность, но граф увидел, что раньше шкатулка была черной и на ее крышке красовался герб, вроде бы незнакомый. Разглядеть детали было трудно, но ему показалось, что это лев или какой-то другой зверь, стоящий на задних лапах, зажав в передних какой-то предмет.

– Йал, держащий чашу, – пояснил аббат.

– Чашу? Это, конечно, Грааль?

– Герб семьи Вексиев. – Планшар проигнорировал вопрос графа. – Местная легенда гласит, что чаша была добавлена к гербу незадолго до падения Астарака.

– Зачем было добавлять чашу? – спросил граф, ощутив нарастающее возбуждение.

И снова аббат оставил его вопрос без ответа.

– Монсеньор, присмотрись к шкатулке как следует. Посмотри спереди.

Граф повертел шкатулку перед свечой, и вдруг на ней блеснула надпись. Буквы были неразборчивы, некоторые совсем стерлись, но слова еще можно было разобрать. Дивные, чудесные слова: Calix meus inebrians.

Граф так и впился в них взглядом, и при мысли о том, что это могло значить, голова его пошла кругом, он не мог вымолвить ни слова. Из носа у него текло, так что он нетерпеливо вытер его обшлагом.

– Когда эту шкатулку обнаружили, она была пуста, – сказал Планшар. – По крайней мере, так мне сказал покойный аббат Луа, царствие ему небесное. Говорят, что эта шкатулка находилась в ковчеге из золота и серебра, найденном на алтаре замковой часовни. Ковчег, я уверен, увезли в Бера, а шкатулку подарили монастырю. Полагаю, как вещь, не имеющую никакой ценности.

Граф снова открыл шкатулку и попытался принюхаться, но нос у него был заложен. В крипте возились и гремели костями крысы, но он ничего не слышал и не видел вокруг, кроме шкатулки, погрузившись в грезы о Граале, о наследнике, обо всем, что она для него значила. Его немного смущало, что шкатулка слишком мала, чтобы в ней мог поместиться Грааль. А вдруг? Кто его знает, каков на самом деле Грааль?

Аббат протянул руку, чтобы спрятать шкатулку в сундук, но не тут-то было. Граф вцепился в нее и не отдавал.

– Монсеньор, – строго сказал аббат, – в Астараке ничего не нашли. Я привел тебя затем, чтобы ты в этом убедился. Там ничего не нашли.

– Но ведь шкатулку нашли! – пылко возразил граф. – И это доказывает, что Грааль здесь был.

– Доказывает ли? – печально спросил аббат.

Граф указал на выцветшую надпись на боку шкатулки.

– А что еще это может означать?

– Грааль есть в Генуе, – сказал Планшар, – а некогда бенедиктинцы в Лионе утверждали, будто владеют им. Правда, потом пошли слухи, что их чаша, по попущению Господню, не подлинная, истинный же Грааль хранится в Константинополе, в сокровищнице императора. Потом вдруг заговорили, что он в Риме, потом в Палермо, хотя в Палермо, я думаю, была Сарацинская чаша, захваченная на венецианском корабле. Некоторые говорят, что с небес за ним спустились архангелы и забрали с собой, хотя иные настаивают, что он по-прежнему находится в Иерусалиме, под защитой огненного меча, который некогда был дан Господом стражу Эдема. Его видели в Кордове, монсеньор, в Ниме, в Вероне и еще в двух десятках городов. Венецианцы считают, что он хранится на острове, который показывается только тем, кто чист сердцем, а послушать других, так его и вовсе увезли в Шотландию. Монсеньор, рассказами о Граале я мог бы наполнить целую книгу.

– Он был здесь! – твердил граф, оставив последние слова Планшара без внимания. – Он был здесь и, возможно, по сей день находится где-то тут.

– Я бы тоже очень этого хотел, – признался Планшар. – Это предел мечтаний, но можем ли мы надеяться на успех там, где потерпели неудачу Парсифаль и Гавейн?

– Это весть от Бога! – настаивал на своем граф, судорожно вцепившись в шкатулку.

– Я думаю, монсеньор, – рассудительно сказал План-шар, – что это весточка от семьи Вексиев. По моему разумению, кто-то из них повелел изготовить и расписать эту шкатулку для того, чтобы сбить нас с толку и посмеяться над нами. А сами, спасаясь бегством, забрали Грааль с собой. Мне кажется, что шкатулка – это их месть. Наверное, ее следует сжечь.

– Сжечь? Но в ней пребывал Грааль! – упорствовал граф, не желавший выпускать шкатулку из рук.

Поняв, что шкатулки он все равно назад не получит, аббат закрыл сундук и запер его на замок.

– Обитель наша невелика, монсеньор, но это не значит, что у нас вовсе нет связи с остальной церковью. Я получаю письма от моих братьев и узнаю различные новости.

– Например?

– Кардинал Бессьер занимается поисками некой великой реликвии, – ответил аббат.

– И он ищет эту реликвию здесь! – торжествующе заявил граф. – Он послал своего монаха рыться в моих архивах.

– Но если Бессьер взялся за поиски, – предостерегающе сказал Планшар, – можно сказать с уверенностью, что он будет железной рукой устранять все препоны, какие встретит на стезе служения Господу.

На графа предупреждение не подействовало.

– На меня возложен великий долг, – заявил он.

Планшар поднял светильник.

– Больше мне нечего сказать, сеньор. Добавлю лишь, что из всего слышанного мною ничто не говорит о том, что Грааль спрятан в Астараке, но одно я знаю точно, так же точно, как то, что мои кости в скором времени упокоятся в этом склепе. Поиски Грааля, монсеньор, сводят людей с ума. Они ослепляют их, отнимают рассудок и превращают в одержимых. Это опасное занятие, монсеньор, и лучше всего предоставить его трубадурам. Пусть они поют о Граале и слагают о нем стихи, но, ради Христа, не губи свою душу, пустившись на его поиски!

Но граф не слушал предостережений Планшара, он не внял бы даже ангельскому хору с небес.

У него была шкатулка, и она служила ему доказательством того, во что он хотел верить.

Грааль существует, а он, граф де Бера, призван его найти. Значит, поиск будет продолжен.

Провожать Робби до самого Астарака Томас не собирался. Долина, в которой находилась эта бедная деревушка, уже была разграблена, и он собирался наведаться в соседнюю, где вдоль дороги, ведущей из Массюба на юг, словно бусинки, нанизанные на нитку, одна за другой подобно горошинкам располагалось несколько деревень. Там его люди займутся своим нехорошим делом, он с небольшим эскортом поднимется с Робби на холмы, нависающие над Астараком. Если там, на виду, не окажется коредоров или других врагов, шотландец поедет дальше один.

Томас снова взял на вылазку весь свой отряд, оставив дюжину людей охранять Кастийон-д'Ар-бизон. Доехав до маленькой деревушки близ реки Жер, покинул там свой отряд и с другой дюжиной лучников и дюжиной латников отправился провожать Робби. Женевьева осталась с сэром Гийомом, который обнаружил в деревне большущий курган из тех, в каких, как он клялся, древние, жившие еще до Рождества Христова язычники прятали свое золото. Реквизировав у селян дюжину лопат, он принялся разрывать холм, а Томас и Робби, оставив его и его людей за поисками клада, двинулись по тропе, петлявшей через рощи каштанов, где крестьяне заготовляли палки на подпорки для виноградных лоз. За все утро им не встретилось ни коредоров, ни кого-либо еще, кто мог бы их побеспокоить, хотя, по прикидкам Томаса, враги не могли не заметить столб дыма, поднявшийся над сигнальным костром, который успели разжечь в той самой деревне, где сейчас сэр Гийом копал землю, пытаясь осуществить мечту кладоискателя.

Робби заметно нервничал и, пытаясь скрыть свое состояние, развлекал своего спутника болтовней о пустяках.

– Помнишь того малого, в Лондоне, который плясал на ходулях да еще и жонглировал. Ловкач, ничего не скажешь! Славное было местечко, веселое. Кстати, сколько стоило остановиться в той лондонской таверне?

Томас попытался, но так и не вспомнил.

– Несколько пенни, наверное.

– Я вот что хочу сказать, они ведь непременно надуют, верно? – спросил Робби с беспокойством.

– Кто?

– Содержатели трактиров.

– Ясное дело, они блюдут свою выгоду, но чтобы обирали путников, этого я не думаю. Запросишь лишку, никто у тебя не заночует. Лучше получить с путника пенни, чем ничего. Кроме того, раз ты паломник, то почему бы тебе не останавливаться на ночлег в монастырях?

– Ага. Но ведь и там надо что-нибудь дать, верно?

– Хватит и одной монетки, – ответил Томас.

Они поднялись на голую вершину кряжа, и лучник огляделся по сторонам, нет ли врагов. Никого не было. Странные вопросы, которые задавал Робби, несколько озадачили его, но потом он смекнул, что бесстрашному воину-шотландцу становится не по себе при мысли о дальнем одиноком путешествии. Одно дело – странствовать в родных краях, где народ говорит на твоем языке, и совсем другое – проделать сотни миль пути по землям, где ты встретишь десяток незнакомых наречий.

– Главное, – посоветовал Томас, – это найти попутчиков. Наверняка таких людей будет много, и всем им нужна компания.

– Ты тоже так поступал? Когда шел пешком из Бретани в Нормандию?

Томас усмехнулся.

– Я-то шел, обрядившись доминиканцем. Вряд ли кто-нибудь захочет доминиканца в попутчики, но и грабить его тоже никому не охота. А у тебя, Робби, все будет хорошо. Любой купец будет рад путешествовать в компании молодого парня с острым мечом. Да они наперебой дочек под тебя будут подкладывать, лишь бы ты ехал с ними.

– Я дал обет, – мрачно промолвил Робби, а потом, секунду подумав, спросил: – Эта Болонья, она недалеко от Рима?

– Не знаю.

– Уж больно мне охота посмотреть Рим! Как думаешь, Папа туда когда-нибудь вернется?

– Бог его знает.

– А мне все равно хочется посмотреть, – мечтательно промолвил Робби, потом ухмыльнулся Томасу: – Я там и за тебя помолюсь, будь уверен.

– Помолись за двоих, – попросил Томас, – за меня и Женевьеву.

Шотландец погрузился в молчание. Пришла пора прощаться, и у него просто не находилось слов. Они остановили своих лошадей, хотя Джейк и Сэм поехали дальше, пока перед ними не открылся вид на долину, где в холодном воздухе все еще курился дым над спаленными соломенными кровлями Астарака.

– Мы еще встретимся, Робби, – сказал Томас, снимая перчатку и протягивая ему правую руку.

– Ага, я знаю.

– И мы всегда будем друзьями, – сказал Томас, – даже если в сражении окажемся по разные стороны.

Робби ухмыльнулся.

– В следующий раз, Томас, шотландцы победят. Господи, как это мы не отлупили вас еще при Дареме! Ведь победа была так близка.

– Знаешь, Робби, у лучников есть поговорка: «Близко – не значит в цель». Береги себя.

– Обязательно.

Они обменялись рукопожатием, и как раз в этот момент Джейк и Сэм, повернув своих лошадей, поскакали к ним.

– Ратники! – крикнул Джейк.

Томас направил коня вперед и придержал его, лишь увидев дорогу на Астарак, а на ней, менее чем в миле, всадников. Конных воинов, в кольчугах, с мечами и щитами. Знамя отряда висело складками, и он не мог разглядеть герба, конников сопровождали оруженосцы, которые вели в поводу вьючных коней, нагруженных длинными, громоздкими копьями. Чужой отряд ехал им навстречу, а может быть, в сторону столба дыма, поднимавшегося над деревней, которую разоряли его люди в соседней долине. Томас смотрел на всадников, просто смотрел. Надо же, все начиналось так спокойно, день казался таким мирным, и вот нежданно-негаданно нагрянул враг. Наверное, этого следовало ждать, ведь они хозяйничали здесь уже долго, а их самих никто не тревожил.

До нынешнего дня.

Стало очевидно, что паломничество шотландца отменяется. Во всяком случае, откладывается.

Ибо предстоит бой.

Они повернули и поскакали назад, на запад.

* * *

Жослен, сеньор Безье, считал, что его дядюшка старый дурень, и хуже того, богатый старый дурень. Конечно, поделись граф де Бера своим богатством с ним, Жосленом, это было бы совсем другое дело, но, увы, во всем, что касалось помощи родственникам, граф славился отвратительным скупердяйством. Иное дело, если речь заходила о пожертвованиях на нужды церкви или о покупке реликвий вроде той горстки грязной соломы, за которую папский двор в Авиньоне получил целый сундук золота. Жослену, например, хватило одного взгляда на эту истлевшую солому, чтобы понять, что она взята не иначе как из папских конюшен, но старый остолоп вбил себе в упрямую башку, что это и впрямь первая постель Иисуса. А теперь старика понесло в эту жалкую долину охотиться за другими реликвиями. За какими именно, Жослен не знал, ибо ни граф, ни отец Рубер так и не соблаговолили поставить его в известность, но в том, что затея эта пустая и вздорная, у него сомнений не было.

Правда, в качестве компенсации он получил под начало отряд в тридцать ратников, но даже тут не обошлось без ложки дегтя, ибо граф строго-настрого запретил им удаляться от Астарака более чем на милю.

– Ты здесь, чтобы охранять меня, – сказал он Жослену.

Но тот в толк не мог взять, от кого тут требуется охрана. Не от горстки же коредоров, которые ни за что не осмелятся напасть на настоящих солдат? От нечего делать Жослен попытался устроить на деревенском поле турнир, но дядюшкины ратники были в основном людьми немолодыми, в походах давно не участвовали и, привыкнув к спокойной жизни, явно не пылали боевым рвением. Нанимать новых солдат граф и не думал, а держал свое золотишко в пыльных сундуках. О том, чтобы кто-то из его ратников мог помериться силами с самим Жосленом, не могло быть и речи, да и друг с другом они состязались без малейшего воодушевления. Только двое ратников, которых он привел с собой в Бера, еще сохраняли боевой дух; он так часто с ними упражнялся, что наизусть изучил все их приемы, а они изучили его, так что состязаться ему с ними или им между собой не имело смысла. Жослену оставалось лишь выть от тоски, теряя попусту время, да страстно молиться о скорейшей кончине графа. Единственная причина, которая удерживала Жослена в Бера, при дядюшкиной особе, заключалась в том, что он готовился, как только наступит час, немедленно завладеть наследством, хранившимся, как поговаривали, под сводами подвалов, в замке старого жмота. Ему бы только получить наследство, уж он сумеет его потратить! И какой же славный костер сложит он из дядюшкиных пергаментов, старых книг и свитков. Пламя этого костра увидят аж в самой Тулузе! Ну а что касается графини, пятой жены его дяди, которую тот держал в южной башне замка под уважительным, но строгим присмотром, ибо старый пень хотел быть уверен в том, что ребенок, которого она родит, будет зачат от него, то он, Жослен, покажет ей, как делают детей, а потом вышвырнет эту пухленькую сучку пинком под зад из замка обратно в сточную канаву, откуда она и взялась.

Порой он мечтал о том, чтобы прикончить осточертевшего дядюшку, но понимал, что это чревато серьезными неприятностями, и потому просто ждал, надеясь, что старик и сам умрет достаточно скоро. И пока Жослен предавался мечтаниям о наследстве, граф мечтал о Граале. Он решил обшарить то, что осталось от замка, а поскольку шкатулка была найдена в замковой часовне, приказал дюжине монастырских крепостных, чье положение почти не отличалось от положения рабов, выломать древние плиты пола и исследовать подвалы. В подвалах, как он и предполагал, оказались захоронения. Тяжелые тройные гробы вытащили из ниш и вскрыли. Внутри внешнего гроба чаще всего находился свинцовый, который проходилось разрубать топорами.

Свинец складывали на повозку, чтобы отвезти в Бера, но всякий раз, как разламывали внутренний гроб, каковой обычно был сделан из вяза, сердце графа замирало в ожидании куда более ценной добычи. Внутри находились высохшие и пожелтевшие скелеты, они лежали, молитвенно сложив истлевшие до костей руки. Нашлись и кое-какие ценности: некоторые женщины были похоронены со множеством украшений. Граф срывал истлевшие саваны, не забывая обобрать с них кольца, бусы и ожерелья, но вот Грааля ни в одном из гробов не было. Были только черепа и обрывки кожи, темные, как древние пергаменты. У одной покойницы сохранились длинные золотистые волосы, и граф ими залюбовался.

– Наверное, была хорошенькая, – заметил он, обращаясь к брату Руберу.

Граф гундосил, хрипел и чихал каждые несколько минут.

– Она ожидает Судного дня, – сердито отозвался клирик, неодобрительно смотревший на разграбление могил.

– Должно быть, она была молода, – сказал граф, глядя на волосы мертвой женщины, но как только останки попытались вынуть из гроба, тонкие пряди рассыпались в прах.

В одном детском гробике находилась старая складная, на петлях, шахматная доска. Клетки, которые на шахматных досках графа в замке Бера были черными, здесь отличались от белых, гладких, наличием мелких ямочек. Граф был заинтригован этим, но гораздо больше его заинтересовала горсть старинных монет, заменявших шахматные фигуры. На них был изображен профиль Фердинанда, первого короля Кастилии, и граф подивился качеству чеканки.

– Им триста лет! – восторженно сообщил он отцу Руберу, после чего прибрал монеты и велел сервам долбить молотками очередной саркофаг.

Останки после обыска возвращали в деревянные гробы, гробы укладывали в саркофаги дожидаться Судного дня. Над каждым потревоженным и захороненным вторично покойником отец Рубер читал молитву, и тон его графу не понравился. Было ясно, что священник не одобряет его действий.

На третий день, когда все гробы были обшарены и ни в одном из них так и не нашлось исчезнувшего Грааля, граф приказал своим сервам копать под апсидой, на том самом месте, где некогда находился алтарь. Сперва казалось, что в твердом слое земли, покрывавшей скалу, на которой был возведен замок, ничего нет, и граф уже начал впадать в уныние, но тут один из сервов извлек из ямы серебряную шкатулку. Граф, которого пробирал озноб, одолевала усталость и донимала простуда, при виде потемневшего ларчика мигом забыл обо всех недугах. Выхватив у крепостного находку, он торопливо вынес ее на дневной свет и с помощью ножа сломал замочек.

Внутри лежало перо. Всего лишь перо. Пожелтевшее, оно, надо думать, когда-то было белым, и граф решил, что это наверняка перо из гусиного крыла.

– И зачем кому-то могло понадобиться хоронить перо? – с недоумением спросил он отца Рубера.

– Считается, что святой Север исцелил здесь крыло ангела, – объяснил доминиканец, вглядываясь в перо.

– Конечно! – воскликнул граф и подумал, что это объясняет желтоватую окраску, ибо перо, скорее всего, первоначально имело цвет золота. – Перо ангела! – произнес он с благоговением.

– Больше похоже на перо лебедя, – лаконично заметил отец Рубер.

Граф тщательно осмотрел почерневшую от пребывания в земле серебряную шкатулку.

– Вот это может быть ангел, – сказал он, указывая пальцем на тускло проступавшие завитки.

– Может быть, да, а может быть, и нет.

– Не много от тебя помощи, Рубер.

– Я еженощно молюсь за твой успех, – сдержанно промолвил брат, – но я также беспокоюсь о твоем здоровье.

– У меня просто заложен нос, – сказал граф, хотя и подозревал нечто более серьезное.

У него шумело в голове, болели суставы, но он твердо знал, что стоит ему найти Грааль, и от всех этих мелких неприятностей не останется и следа.

– Перо ангела! – с изумлением повторял граф. – Это чудо! Не иначе как знамение!

А потом произошло и еще одно чудо, ибо человек, откопавший серебряную шкатулку, наткнулся под слоем слежавшейся земли на каменную кладку. Услышав о находке, граф сунул серебряную шкатулку Руберу, побежал к алтарю и с трудом вскарабкался на земляной отвал, чтобы осмотреть стену собственными глазами. Виден был лишь небольшой кусок, сложенный из обтесанных камней, и когда граф, выхватив у серва лопату, постучал по кладке, по звуку стало понятно, что за стеной находится пустое пространство.

– Сломать! – возбужденно приказал он, указывая на стену. – Сделать пролом! Оно там! – Граф с торжеством взглянул на отца Рубера. – Я знаю! Сокровище там!

Однако отец Рубер не спешил разделить радость своего покровителя: его внимание привлек подъехавший к месту раскопок закованный в стальные турнирные латы графский племянник.

– В соседней долине зажгли сигнальный костер, – доложил Жослен.

Граф, хотя ему до смерти не хотелось отрываться от находки, кряхтя, взобрался по лестнице и устремил взгляд на запад, туда, где по блеклому небу медленно ползло на юг облако грязноватого дыма. Казалось, оно выплыло из-за ближайшего кряжа.

– Англичане? – вопросительно произнес граф.

– А кто же еще? – ответил Жослен.

Его ратники, уже в доспехах, готовые выступить, ждали у подножия тропы, ведущей к замку.

– Мы доскачем туда через час и застанем их врасплох, – сказал Жослен.

– Лучники… – предостерегающе начал граф, но оглушительно чихнул и долго не мог восстановить дыхание.

Отец Рубер посмотрел на графа с опаской. Похоже, старик подцепил лихорадку, причем виноват в этом был сам: вольно же ему было устраивать раскопки в этакую холодину.

– Лучники, – повторил граф, его глаза слезились. – Будь осторожен! С лучниками шутки плохи.

Раздраженный Жослен не сразу нашелся с ответом, но тут неожиданно на помощь ему пришел отец Рубер.

– Монсеньор, мы знаем, что они выезжают маленькими группами и оставляют часть лучников охранять свою крепость. Думаю, этих мерзавцев там не больше дюжины.

– А другого такого случая нам может и не представиться, – встрял Жослен.

– У нас не так много людей, – с сомнением сказал граф.

«А кто в этом виноват?» – подумал Жослен. Он советовал дядюшке взять с собой побольше воинов, но старый дурень решил, что хватит и тридцати. А сейчас он сверлил глазами очищенный от земли участок погребенной стены и, похоже, от слез вообще плохо понимал, что происходит.

– Если врагов немного, тридцати ратников будет более чем достаточно, – настаивал Жослен.

Отец Рубер смотрел на столб дыма.

– Разве не для этого разжигали костры, монсеньор? – осведомился он. – Не для того, чтобы узнать, когда появится враг, и нанести удар?

Возразить было трудно, ибо костры и впрямь предназначались именно для этой и ни для какой другой цели, и граф сильно пожалел, что с ним нет шевалье Анри Куртуа, его военного командира, который мог бы дать дельный совет.

– А если отряд врага невелик, – продолжил отец Рубер, – то хватит и тридцати ратников.

Граф понял, что, пока разрешение не будет получено, племянник от него не отвяжется и он не сможет исследовать таинственную стену.

– Отправляйся, но будь осторожен, – напутствовал он. – Сперва проведи разведку! Помни совет Вегеция!

Жослену, отроду не слыхавшему ни о каком Вегеции, было бы мудрено вспомнить совет этого человека. Граф, вероятно, догадался об этом, и ему пришла в голову новая мысль:

– Вот что, возьми-ка ты с собой отца Рубера, а он скажет тебе, можно нападать или нет. Ты понял меня, Жослен? Отец Рубер даст тебе совет, и ты сделаешь так, как он скажет!

Такое решение имело целых два преимущества. Первое состояло в том, что бенедиктинец, как человек здравомыслящий и осмотрительный, не позволит сумасбродному Жослену наделать глупостей, второе же (а пожалуй, и главное) в том, что оно позволяло графу избавиться от гнетущего присутствия угрюмого монаха.

– Возвращайся к ночи, – велел граф, – и не забывай про Вегеция!

Последние слова были выкрикнуты второпях, когда он вновь неуклюже спускался по лестнице.

Жослен хмуро глянул на священника. Он не любил церковников, а отца Рубера и того меньше, но если за возможность отколошматить англичан придется потерпеть рядом с собой постную рожу клирика, так тому и быть.

– У тебя есть лошадь, святой отец?

– Есть, ваша милость.

– Тогда седлай ее и присоединяйся ко мне, – бросил священнику Жослен, повернул коня и поскакал назад, к своим людям.

– Лучников брать живьем! – приказал он воинам. – Живьем, чтобы получить обещанную награду.

А получив денежки, можно будет поотрубать сукиным сынам пальцы, выколоть глаза, а потом отправить их всех на костер. Именно об этом мечтал Жослен, когда вел всадников на запад. Он был бы рад скакать побыстрее, ибо ему не терпелось попасть в соседнюю долину, пока англичане не успели оттуда убраться, но ратники не могли двигаться к месту сражения вскачь. У некоторых, как и у Жослена, кони были защищены кольчужными доспехами, вес которых, не говоря уж о весе доспехов всадников, был таков, что коней, чтобы сохранить их свежими для атаки, требовалось вести шагом. Некоторых воинов сопровождали оруженосцы, которые вели вьючных коней, нагруженных связками длинных, тяжелых копий. Тяжеловооруженные всадники не мчатся на войну галопом, они тащатся шагом, как быки.

– Надеюсь, ты будешь придерживаться указаний своего дяди, монсеньор, – пробормотал отец Рубер.

Заговорил он исключительно для того, чтобы скрыть нервозность. Вообще-то доминиканец отличался сдержанностью и ревниво оберегал свое с таким трудом обретенное достоинство, но сейчас, в непривычной, пугающей обстановке, чувствовал себя весьма неуверенно.

– Дядя велел мне прислушиваться к твоим советам, – съязвил Жослен. – Так скажи мне, священник, что ты знаешь о битвах?

– Я читал Вегеция, – натянуто ответил отец Рубер.

– И кто это такой, черт возьми?

– Римлянин, монсеньор, и он до сих пор считается непререкаемым авторитетом в военных вопросах. Его труд называется «Epitoma Rei Militaris» – «Суть военного дела».

– И в чем эта суть? – поинтересовался Жослен.

– Главным образом, насколько я помню, в том, чтобы выбрать момент, когда можно атаковать противника с фланга, и главное, ни в коем случае не иди в атаку, не проведя тщательной разведки.

Жослен, чей турнирный шлем свисал с луки седла, посмотрел сверху вниз на низкорослую кобылу монаха.

– У тебя самая легкая лошадь в отряде, отец, так что прямой резон тебе и скакать в разведку, – промолвил он, потешаясь.

Отец Рубер был потрясен.

– Мне?

– Поезжай вперед, посмотри, что делают эти ублюдки, потом вернешься и расскажешь. Мне ведь наказано слушаться твоих советов, не так ли? Как, черт возьми, ты можешь что-то мне посоветовать, если не провел разведку? Разве не это советует твой Вегетал, или как его там? Эй, погоди, дурень!

Эти последние слова ему пришлось выкрикнуть, потому что отец Рубер послушно пришпорил свою кобылу.

– Здесь их нет, – сказал Жослен, – они в соседней долине.

Кивком головы он указал на дым, который, казалось, становился все гуще.

– Подожди, пока мы не окажемся в роще по ту сторону этого холма.

На голой вершине кряжа как раз показалось несколько всадников, однако они были далеко и при виде людей Жослена обратились в бегство. Жослен решил, что это коредоры: все знали, что разбойники выслеживают англичан в расчете на назначенную графом за любого плененного лучника щедрую награду. По мнению же самого Жослена, единственной наградой, действительно полагавшейся любому коредору, была виселица.

К тому времени, когда Жослен добрался до гребня, коредоры исчезли. Сверху была хорошо видна почти вся долина: на севере город Массюб и ведущая на юг, к высоким Пиренеям, дорога. Столб дыма был уже совсем рядом, но деревню, в которую ворвались англичане, заслоняли деревья, и Жослен велел отцу Руберу ехать вперед. Правда, не одному, а под защитой двоих ратников.

Жослен и остальные его люди уже почти спустились на дно долины к тому времени, когда доминиканец наконец вернулся. Отец Рубер был взволнован.

– Они не видели нас, – сообщил он, – и не могут знать, что мы здесь.

– Ты уверен в этом? – требовательно спросил Жослен.

Монах кивнул. Его сдержанность вдруг уступила место невесть откуда взявшемуся боевому воодушевлению.

– Дорога в деревню проходит через рощу, монсеньор, и с обеих сторон ее закрывают деревья. Они расступаются только в ста шагах от реки, около брода. Там мелко. Мы видели, как несколько человек несли в деревню каштановые колья.

– Англичане не мешали им?

– Англичане, монсеньор, раскапывают в деревне старый могильник. Их, по всей видимости, не более дюжины. Деревня расположена в ста шагах за бродом.

Отец Рубер был горд этим обстоятельным, точным донесением, которого не постыдился бы и сам Вегеций.

– Ты можешь подойти к деревне на расстояние в пределах двух сотен шагов, спокойно вооружиться и атаковать, – заключил он.

Это был на самом деле впечатляющий доклад, и Жослен посмотрел вопросительно на двоих своих ратников, которые кивнули в знак подтверждения. Один из них, парижанин по имени Виллесиль, ухмыльнулся.

– Они просто напрашиваются, чтобы их перерезали, – сказал он.

– Лучники? – спросил Жослен.

– Мы видели двоих, – ответил Виллесиль.

Но самую важную новость отец Рубер приберег напоследок.

– С ними там нищенствующая.

– Та девка-еретичка?

– Сам Бог привел нас сюда! – возликовал доминиканец.

– Итак, отец Рубер? – Жослен улыбнулся. – Что ты нам посоветуешь?

– Атаковать! – заявил монах. – Атаковать! Господь дарует нам победу!

Хотя священник был по натуре человеком осторожным, но ненависть к ускользнувшей от справедливой кары еретичке пробудила в нем воинственное настроение.

Подъехав к опушке леса на краю долины, Жослен убедился, что все обстоит так, как сказал доминиканец. Находившиеся за рекой англичане, явно не подозревая о присутствии врага, не выставили на спускавшейся с кряжа дороге ни единого караульного и все вместе занимались раскопкой холма; в центре деревни Жослен заметил не более десяти бойцов, не считая девицы.

Он быстро спешился, дал оруженосцу проверить и закрепить все застежки доспехов, после чего снова сел в седло и надел свой большой турнирный шлем с пышным желто-красным плюмажем, кожаным подшлемником и крестообразными прорезями для глаз. Продев левую руку в петли щита, Жослен проверил, легко ли выходит меч из ножен, и наклонился за копьем. Сделанное из ясеня, оно достигало шестнадцати футов в длину и было выкрашено по спирали желтой и красной краской в цвета его ленного владения Безье. Такими копьями он выбивал из седла лучших турнирных бойцов Европы, а ныне его копье послужит Божьему делу. Люди Жослена разобрали из связок собственные копья, по большей части раскрашенные в цвета Бера, оранжевый и белый. Копья эти имели длину от тринадцати до четырнадцати футов, ибо мало кто обладал силой, позволяющей использовать столь длинное и тяжелое оружие, как турнирное копье графского племянника. Оруженосцы обнажили мечи и опустили забрала, уменьшив мир до ярких прорезей солнечного света. Конь Жослена, предчувствуя битву, нетерпеливо бил копытом. Все было готово. Беззаботные, самоуверенные англичане так и не заподозрили угрозы, а Жослен наконец-то был спущен дядюшкой с поводка.

Ратники плотно сгруппировались по обе стороны от него, и молодой рыцарь, в голове которого еще звучала молитва отца Рубера, подал сигнал к атаке.

* * *

Гаспар вполне серьезно решил, что сам Господь направляет его руку, ибо когда он, без особой надежды, попытался получить золотую отливку по тончайшей восковой модели, первая же попытка увенчалась успехом. А ведь он говорил своей Иветте, что если что и получится, то не раньше чем с десятого раза. По правде сказать, у него имелись сильные сомнения в том, что удача вообще достижима, слишком уж тонкими были детали, чтобы расплавленное золото сразу заполнило все уголки формы. Но, расколов с бьющимся сердцем глиняную форму, Гаспар увидел, что его восковая модель воплотилась в золоте почти идеально. Всего лишь одна-две детали получились скомканными, да кое-где не хватало листочка или шипа. Но это легко поправить. Он убрал напильником лишние натеки на краях и отполировал чашу до блеска. На это ушла неделя, однако, закончив работу, Гаспар ничего не сказал об этом Шарлю Бессьеру, а, напротив, заявил, что еще многое нужно доделать. На самом же деле он просто не хотел расставаться с чашей, это было лучшее произведение из всех, какие ему довелось сделать, и он даже думал, что ему удалось создать лучшую ювелирную работу на свете.

Чтобы отстрочить расставание с прекрасной чашей, золотых дел мастер вдобавок изготовил для нее коническую, как у купели, увенчанную крестом крышку. Ободок украсил жемчужинами, а по бокам поместил символы четырех Евангелистов: льва св. Марка, быка св. Луки, ангела св. Матфея и орла св. Иоанна. Отливка крышки, хоть и не такой совершенной, удалась на славу. Наконец он подогнал и отполировал все детали, поместил сосуд из зеленого стекла в золотой футляр и накрыл отделанной жемчугами крышкой.

– Объясни кардиналу, – сказал мастер Шарлю Бессьеру, отдавая ему упакованную в солому и уложенную в шкатулку чашу, – что жемчуга – это слезы Богородицы.

Шарлю Бессьеру было все равно, что они означают, но и он не мог не признать, что чаша очень хороша.

– Если мой брат будет доволен, – сказал он, – ты получишь деньги и свободу.

– Мы сможем вернуться в Париж? – с воодушевлением спросил Гаспар.

– Куда вам заблагорассудится, – солгал Шарль, – но не раньше чем получите мое разрешение.

Он дал своим людям указание хорошенько стеречь Гаспара и Иветту в его отсутствие, а сам, забрав чашу, отправился к брату в Париж.

Когда чаша была извлечена из ларца, развернута и три отдельные части изделия соединены вместе, кардинал взглянул на нее и, сложив ладони, любовался, не в силах отвести глаза. Долгое время он молчал, потом нагнулся, всматриваясь в старинное стекло.

– Тебе не кажется, Шарль, – спросил он брата, – что даже стекло приобрело золотистый оттенок?

– Я не присматривался, – пренебрежительно буркнул Шарль.

Бережно сняв крышку, кардинал осторожно извлек стеклянный сосуд из золотого футляра, поднес его к свету и понял, что Гаспар в порыве гениального вдохновения нанес на стекло тончайший, почти невидимый слой позолоты и простое стекло обрело небесное свечение.

– Считается, – сказал он брату, – что истинный Грааль должен обращаться в золото, когда в него падает вино Христовой крови. Это свечение, пожалуй, сойдет за подобное превращение.

– Так она тебе нравится?

Кардинал вновь собрал чашу.

– Она великолепна, – промолвил прелат, глядя на чашу с искренним восхищением. – Это чудо Господне!

Он не ожидал, что его пленник изготовит такую прекрасную вещь, даже не мечтал о такой красоте. Восторг его был таков, что на какой-то миг кардинал даже забыл о своих честолюбивых замыслах завладеть папским престолом.

– Может быть, Шарль, – теперь в его голосе звучал благоговейный трепет, – может быть, это настоящий Грааль! Может быть, чаша, которую я купил, и была истинной реликвией. Может быть, Господь вел меня, когда совершалась эта покупка.

– Значит ли это, – спросил Шарль, ничуть не тронутый красотой сосуда, – что мне пора убить Гаспара?

– И его девку тоже, – сказал кардинал, не отводя глаз от шедевра. – Да, доверши свое дело. Потом ты отправишься на юг. В Бера, это к югу от Тулузы.

– Что это за дыра? – переспросил Шарль, никогда не слышавший об этом месте.

Кардинал улыбнулся.

– Там объявился английский лучник. Я знал, что он появится! Этот несчастный во главе маленького отряда пришел в Кастийон-д'Арбизон, городишко, как я слышал, находящийся поблизости от Бера. Ну что ж, Шарль, плод созрел, пора его и сорвать. С лучником расправится по моему поручению Ги Вексий, но я хочу, чтобы ты, Шарль, был там рядом.

– Ты ему не доверяешь?

– Конечно не доверяю! Как бы он ни изображал преданность, я знаю, он не из тех людей, которые терпят над собой господина.

Кардинал снова поднял чашу, устремил на нее благоговейный взгляд, а потом бережно поместил сосуд в тот самый, устланный соломой ларец, в котором он был доставлен.

– Чашу ты возьмешь с собой.

– Чашу? – Шарль растерялся. – Зачем? Ей-богу, не понимаю. Зачем она мне!

– Это огромная ответственность, – сказал кардинал, вручая брату ларец. – Ведь согласно легенде Граалем владели катары, так где еще она могла обнаружиться, как не поблизости от последнего оплота еретиков?

Шарль изумился:

– Ты что, хочешь, чтобы эту штуковину «нашел» я?

Кардинал подошел к prie-deue, скамье для коленопреклонения, и опустился там на колени.

– Папа Римский немолод, – сказал он ханжески.

На самом деле Клименту было всего пятьдесят шесть, он был лишь на восемь лет старше кардинала, однако Луи Бессьера терзала тревога, как бы Папа Климент не умер слишком рано и нового преемника не успели избрать прежде, чем он сможет предъявить Грааль.

– Время не ждет, поэтому мне позарез нужен Грааль. – Он помолчал. – Грааль мне нужен немедленно! Но если Вексий узнает о существовании изделия Гаспара, он наверняка попытается отобрать его у тебя. Поэтому ты должен убить Вексия, как только он выполнит свою задачу. Его задача – найти своего кузена, английского лучника. Таким образом, Шарль, тебе предстоит сначала убить Вексия, а потом заставить лучника говорить. Сдери с него кожу, дюйм за дюймом, а потом посоли плоть. Он заговорит, а когда он расскажет тебе все, что он знает о Граале, убей и его.

– Но у нас уже есть Грааль, – сказал Шарль, подняв ларец.

– Шарль, – стал терпеливо втолковывать брату кардинал, – есть еще настоящий Грааль, и если англичанин его найдет, тот, что ты держишь сейчас в руках, тебе не понадобится. Понимаешь? Но если из англичанина ничего вытянуть не удастся, ты объявишь, что получил от него этот Грааль. Доставишь его в Париж, мы отслужим мессу, и через год-другой я буду жить в Авиньоне. А потом, в свое время, мы перенесем папский престол в Париж, и весь мир будет преклоняться перед нами.

Обдумав полученные распоряжения, Шарль решил, что в них много излишних сложностей.

– А почему не взять да и не предъявить Грааль прямо здесь?

– Если Грааль будет найден в Париже, никто не поверит в его подлинность, – ответил кардинал, не сводя глаз с висящего на стене распятия из слоновой кости. – Меня заподозрят в честолюбивых происках. Нет уж, Грааль должен прибыть издалека, из тех мест, где он, как признают все, находился в прежние времена, чтобы слух об обретении святыни опережал ее появление. Люди должны выстраиваться вдоль дороги и падать на колени, чтобы приветствовать чашу.

Шарль понял, что кардинал прав.

– А почему не убить Вексия прямо сейчас?

– Потому что он ревностно ведет поиски истинного Грааля, а если таковой существует, я хочу его получить. Кроме того, его имя Вексий, и многим известно, что его семья некогда обладала Граалем, и если он окажется причастен к обнаружению реликвии, это придаст всей истории убедительность. Еще причина? Он человек знатного рода. Он может командовать воинами, а без воинской силы этого англичанина из его логовища не выковырять. Или ты всерьез думаешь, что сорок семь рыцарей и ратников последуют за тобой?

Отряд, которым командовал Вексий, был набран кардиналом из вассалов церкви, сеньоров, завещавших свои земли церкви во искупление своих грехов, и этот поход обходился кардиналу недешево. Участвующие в нем вассалы на весь год освобождались от уплаты годовой ренты.

– Мы с тобой, Шарль, вышли из грязи, – сказал кардинал. – Ратники отнеслись бы к нам с презрением.

– Наверняка найдется сотня могущественных сеньоров, которые готовы искать Грааль, – предположил Шарль.

– Тысяча найдется, – мягко согласился кардинал, – но стоит им заполучить святыню, они тут же отвезут находку своему королю, а этот глупец, чего доброго, потеряет его, как уже потерял многие владения, уступив их англичанам. Вексий, в отличие от них, служит мне, как согласился бы служить любому другому, но это лишь до поры до времени. Я знаю, что он сделает, если раздобудет Грааль: присвоит его. Поэтому ты убьешь его прежде, чем ему представится такая возможность.

– Похоже, он не из тех, кто легко позволит себя убить, – высказал беспокойство Шарль.

– Вот потому, брат, я и хочу поручить это тебе. Тебе и твоим головорезам. Не подведи меня.

В ту ночь Шарль изготовил новое вместилище для поддельного Грааля. Это был кожаный футляр вроде тех, в каких арбалетчики носят свои толстые короткие стрелы. Он обернул стеклянную чашу и золотую оправу в полотно, уложил их в опилки и запечатал кожаный короб воском.

И на следующий день Гаспар получил свободу. Нож вспорол ему живот и грудь, так что умирал он долго и мучительно, в луже крови. Иветта кричала так громко, что сорвала голос, и когда тот же нож разрезал на ней платье, она не сопротивлялась. Десять минут спустя, в знак благодарности за полученное удовольствие, Шарль убил ее быстро.

Потом башня была заперта.

И Шарль Бессьер, надежно закрепив кожаный колчан на бедре, повел своих молодцов на юг.

* * *

– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, аминь.

Томас негромко произнес эти слова вслух и перекрестился.

Почему-то ему показалось, что этой молитвы недостаточно, и он, обнажив меч, вонзил его острием в землю, поставив его рукоять как крест, и, опустившись на одно колено, повторил то же самое по латыни:

– In nomine patris et filii, et spiritus sancti, amen.

«Господи, помилуй меня», – подумал лучник и попытался вспомнить, когда последний раз был на исповеди.

Сэра Гийома столь неожиданный приступ набожности удивил.

– Ты вроде бы говорил, что их немного.

– Так и есть, – сказал Томас, встав и засунув меч в ножны. – Но перед боем не мешает помолиться.

Сэр Гийом небрежно перекрестился, потом сплюнул.

– Если их там немного, мы их прикончим.

Томас не знал ни кто эти люди, ни откуда они, ни движутся ли в прежнем направлении или повернули? Они появились не со стороны Бера, ибо графский замок находился на севере, а отряд ехал с востока. Одно было хорошо: он знал, что численное превосходство на его стороне. У него и сэра Гийома под рукой имелось двадцать лучников и сорок два ратника, тогда как в чужом отряде вдвое меньше всадников. Многие из новых ратников Томаса недавно были рутьерами и поступили на службу ради возможности пограбить. Предстоящая стычка их радовала, потому что давала возможность разжиться лошадьми, оружием и доспехами, а возможно, и пленниками, за которых можно получить выкуп.

– Ты уверен, что это были не коредоры? – спросил его сэр Гийом.

– Никакие не коредоры, – уверенно ответил Томас.

Для разбойников те люди имели слишком хорошее вооружение, слишком хорошие доспехи и слишком хороших лошадей.

– Они ехали под знаменем, – добавил он. – Правда, оно обвисло, и я не смог разглядеть герб.

– Так может быть, все же рутьеры? – предположил сэр Гийом.

Томас покачал головой. Трудно было бы объяснить, зачем шайка рутьеров забрела в такие глухие места, а если и забрела, то зачем ей понадобилось выступать под каким-то знаменем. Всадники, которых он видел, более всего походили на военный патруль, не говоря уж о том, что перед тем, как развернуть коня и галопом ускакать обратно в деревню, Томас отчетливо разглядел на спинах вьючных лошадей связки копий. Рутьеры, найдись у них вьючные животные, скорее нагрузили бы их не оружием, а узлами с пожитками и припасами.

– Думаю, – предположил он, – этих людей послали из Вера в Астарак после того, как мы там побывали. Может быть, решили, что мы вернемся ощипать эту деревню во второй раз?

– Стало быть, это враги?

– А разве у нас тут есть друзья? – спросил Томас.

Сэр Гийом ухмыльнулся.

– Говоришь, два десятка?

– Может быть, чуть больше, – сказал Томас, – но не более тридцати.

– Может быть, ты не всех увидел?

– Поглядим и узнаем, так ведь? – отозвался Томас. – Если они прискачут.

– Арбалеты?

– Ни одного не заметил.

– Тогда будем надеяться, что прискачут, – алчно произнес сэр Гийом.

Он, как и любой солдат, мечтал разжиться богатой добычей. Ему позарез требовались деньги, и немалые, чтобы, действуя где силой, где подкупом, вернуть свои ленные владения в Нормандии.

– Может быть, это твой кузен? – предположил рыцарь.

– Боже правый! – воскликнул Томас. – О нем-то я и не подумал.

Он непроизвольно потянулся назад и постучал по своему тисовому луку, потому что любое упоминание о кузене предполагало зло. И лишь потом на него накатило возбуждение: а вдруг это и правда Ги Вексий, лезущий, ничего не подозревая, прямо в западню.

– Если это Вексий, – сказал сэр Гийом, прикоснувшись пальцем к страшному шраму на своем лице, – значит, он мой. Я сам его убью.

– Он мой, – возразил Томас. – И он нужен мне живым. Живым.

– Ты это Робби скажи, – угрюмо усмехнулся сэр Гийом. – Он ведь тоже поклялся прикончить твоего родича.

Шотландец хотел отомстить Вексию за смерть брата.

– Может быть, это вовсе и не он, – отозвался Томас, хотя, конечно, очень хотел, чтобы нынешним врагом оказался его ненавистный кузен, ведь предстояла не битва, а избиение.

Попасть в деревню чужие всадники могли только одним путем – через брод, если, конечно, не решат поискать другую переправу, выше или ниже по течению. Однако местный крестьянин, которого припугнули, приставив меч к горлу его новорожденной дочери, поклялся, что до ближайшей переправы не менее пяти миль, так что пришельцам предстояло проехать от брода по деревенской улице. И по дороге к следующей деревне, на пастбище, их ждала смерть.

Пятнадцать ратников приготовились защищать деревенскую улицу. Они расположились в засаде, на задворках самого большого дома, с тем чтобы, как только со стороны брода появится враг, мигом преградить ему путь. Для этой цели сэр Гийом реквизировал крестьянскую телегу, которую предстояло внезапно выкатить поперек улицы, чтобы задержать всадников. Впрочем, Томас сильно сомневался, что его конникам вообще придется вступить в бой, ибо по обе стороны дороги, за живыми изгородями пастбищ, были расставлены лучники. Им предстояло стрелять первыми по ничего не подозревающему врагу с близкого расстояния. Пользуясь тем, что было достаточно времени, они хорошо подготовились, повтыкав побольше стрел наконечниками вниз в землю.

Ближе всего под рукой были воткнуты стрелы с широкими, плоскими, клиновидными наконечниками, снабженными зазубринами, чтобы стрелы невозможно было извлечь из раны. Лучники всегда имели при себе точильные камни и оттачивали эти наконечники до остроты бритвы.

– Подпустите их поближе, – наставлял Томас. – Не стреляйте, пока они не доскачут до межевого камня.

У дороги стоял белый межевой камень, обозначавший конец одного выпаса и начало другого. Как только первые всадники поравняются с ним, в их коней полетят стрелы с широкими наконечниками, предназначенные для того, чтобы наносить животным страшные раны. От невыносимой боли кони начнут беситься. Часть коней падет, часть начнет метаться, но уцелевшие продолжат атаку, и когда они окажутся близко, лучники сменят стрелы, перейдя на пробойники.

Стрелы-пробойники предназначались для пробивания доспехов, самые лучшие изготавливались из древесины двух видов. Хвостовая часть стрелы, несущая оперение, изготавливалась из того же ясеня или тополя, но спереди, с помощью копытного клея, к ней крепился шести– или восьмидюймовый отрезок более тяжелого дуба, на который и насаживался остро отточенный наконечник длиной в средний палец взрослого мужчины, но тонкий, как женский мизинец. Это похожее на иглу или шило острие, укрепленное на тяжелом дубовом древке, не имело никаких зазубрин. То был острый, прочный стальной шип, пробивавший кольчугу, а при удачном попадании под прямым углом – даже стальные латы. Стрелы с широкими наконечниками предназначались для лошадей, а стрелы с узкими пробойниками – для облаченных в доспехи воинов. И если всадникам требовалась минута, чтобы домчаться от межи до края деревни, то лучники Томаса могли за это время выпустить триста стрел, имея вдвое больше в запасе.

Томас уже проделывал это раньше, много раз. Он освоил это ремесло в Бретани, стреляя из-за таких же живых изгородей и участвуя в истреблении множества врагов. Французы, узнав на собственной шкуре, что такое боевой лук, взяли за обычай высылать вперед арбалетчиков, но английские стрелы убивали их прежде, чем они успевали перезарядить свое мощное, но не скорострельное оружие, и всадникам оставалось только либо бросаться в атаку, либо отступать. Как бы то ни было, английские лучники господствовали на полях сражений Европы, ибо другие народы не овладели стрельбой из тисового лука.

Лучники, как и люди сэра Гийома, находились в укрытии, а ратники под началом Робби задержались на виду как приманка на возвышавшемся с севера от деревенской улицы кургане. Кто-то копал, остальные сидели на земле, как будто отдыхая. Двое следили за костром, дым которого приманивал врага. Томас с Женевьевой подошли к кургану, и, пока девушка ждала у подножия, лучник, поднявшись наверх, заглянул в яму, выкопанную сэром Гийомом.

– Пусто?

– Камешков уйма, – усмехнулся Робби, – но золотых самородков не видно.

– Ты знаешь, что делать?

Робби весело кивнул.

– Дождаться, когда их наступление расстроится, и атаковать.

– Только не ударь раньше времени.

– Мы не ударим раньше времени, – ответил за шотландца англичанин по имени Джон Фэрклот.

Ратник был старше Робби и годами, и опытом, и, хотя знатное происхождение давало шотландцу право командовать всадниками, у него хватало ума прислушиваться к советам бывалых, видавших виды воинов.

– Мы тебя не подведем, – весело заверил Томаса шотландец.

Лошади его ратников стояли наготове за курганом. При появлении врага ратники должны были быстро сбежать вниз и сесть в седла, а когда неприятельская атака захлебнется под стрелами, зайти в тыл противнику, поймав его таким образом в ловушку.

– Не исключено, что к нам в гости спешит мой кузен, – сказал Томас. – Ручаться не стану, но это вполне возможно.

– Мы с ним в ссоре, – промолвил Робби, вспомнив убитого брата.

– Робби, он нужен мне живым. У меня есть к нему вопросы, на которые я хочу получить ответы.

– Ладно, получишь свои ответы, а мне потом нужна его глотка.

– Сперва ответы, глотка потом, – отозвался Томас и обернулся. Женевьева позвала его от подножия кургана.

– Я что-то заметила, – сказала она, – там, под каштанами.

– Не смотреть в ту сторону! – крикнул Томас тем людям Робби, которые слышали эти слова, а сам, лениво потягиваясь, словно нехотя повернулся и устремил взгляд за речушку.

Сперва он увидел только двух крестьян, которые несли через брод связки кольев, и подумал было, что Женевьева их и заметила, но, посмотрев на другой берег, разглядел трех спрятавшихся за деревьями всадников. Очевидно, они считали себя надежно укрытыми, но в Бретани Томас научился замечать опасность в чащах и зарослях.

– Это их разведка, – сказал он шотландцу. – Теперь ждать недолго, а?

Томас натянул лук.

Робби вгляделся повнимательней.

– Один из них, кажется, священник, – сказал он без особой уверенности.

– Просто на нем черный плащ, – предположил Томас, вглядевшись в том же направлении.

Трое всадников повернули и скоро скрылись за деревьями.

– А что, если это граф Бера? – спросил Робби.

– Допустим, это так. Ну и что?

Чувствовалось, что Томаса такая возможность не воодушевила. Очень уж ему хотелось схватиться с кузеном.

– Вот будет выкуп так выкуп!

– Это точно.

– Так ты не будешь против, если я останусь, пока он не будет выплачен?

Этот вопрос неприятно поразил Томаса. Он уже привык к мысли, что Робби уйдет из отряда и не будет больше баламутить людей своей ревностью.

– Ты хочешь остаться?

– Чтобы получить мою долю выкупа, – вскинулся Робби. – А что в этом такого?

– Нет-нет, – поспешил успокоить друга Томас. – Ты получишь свою долю, как же иначе.

Он подумал, что, пожалуй, уж лучше выплатить Робби его долю вперед из своего кармана и таким образом ускорить продвижение шотландца по его покаянной стезе, но сейчас было не время делать это предложение.

– Смотри не бросайся в бой слишком рано! – снова остерег он молодого человека. – Ну, с Богом, Робби!

– Нам давно пора как следует подраться, – сказал Робби, воспрянув духом. – Не давай своим лучникам убивать богатых всадников. Оставь нескольких и для нас.

Усмехнувшись, Томас спустился с кургана, нацепил тетиву на лук Женевьевы и направился с ней туда, где скрывался со своими людьми сэр Гийом.

– Ждать уже недолго, ребята, – сказал он, взобравшись на телегу, чтобы выглянуть через забор на дорогу.

Его лучники, затаившиеся за живой изгородью, уже наложили на луки первые стрелы с широкими наконечниками.

Томас присоединился к ним и принялся ждать. Ожидание затягивалось. Время, казалось, замедлилось, оно еле ползло, чуть ли не замерло на месте. Ожидание показалось Томасу столь долгим, что у него появилось опасение: а что, если враги догадались о засаде и двинулись в обход, чтобы ударить с тыла или с фланга. Кроме того, могло статься, что из городка Массюб, находившегося не так далеко, послали людей выяснить, с чего это в деревне разожгли сигнальный костер.

Сэр Гийом разделял его беспокойство.

– Ну где же они, черт возьми? – спросил он, когда Томас вернулся во двор и снова взобрался на повозку, чтобы посмотреть, что делается за рекой.

– Кто их знает.

Томас всматривался в даль, но не видел в каштановой роще ничего, что бы могло его насторожить. Листья уже начали желтеть. Две свиньи рылись среди стволов.

На сэре Гийоме был хоберк – длинная, до лодыжек, кольчуга, покрытый вмятинами от ударов нагрудник, подвязанный веревкой, и только один наруч на правой руке. Голову его защищал обыкновенный салад, что-то вроде железной шляпы с широкими, наклонными полями, отводившими нанесенный сверху удар. Это была простая, дешевая разновидность шлема, защищавшая не так надежно, как более сложные и дорогие. Конники Томаса в большинстве были одеты в такие же доспехи, состоящие из разрозненных частей, случайно собранных на полях сражений. Полного комплекта стальных лат не было ни у кого, кольчуги зачастую были продырявленные и зачиненные вместо железных колец кожаными заплатами, и далеко не каждый мог похвастаться щитом. Щит сэра Гийома был сделан из ивовых планок, покрытых кожей; нарисованный на нем герб с тремя желтыми ястребами на голубом поле выцвел почти до неузнаваемости. Еще один щит с эмблемой в виде черного топора на белом фоне был только у одного воина, но он знать не знал, кому принадлежит этот символ. Ратник снял этот щит с мертвого врага в стычке под Агийоном, одним из главных опорных пунктов англичан в Гаскони.

– Наверняка щит английский, – рассудил боец.

Он был бургундским наемником, сражался против англичан и остался не у дел, когда после падения Кале было заключено перемирие. Он был очень рад, что пристроился на одной стороне с тисовыми луками.

– Не знаешь, чей это герб? – спросил наемник.

– Никогда не видел, – ответил Томас. – Откуда у тебя этот щит?

– Засадил его прежнему хозяину меч в хребтину. Под спинную пластину. У него отлетела пряжка, и спинная пластина болталась, как подбитое крыло. Грех было не воспользоваться. Господи, как же он заорал!

Сэр Гийом издал смешок. Он вытащил из-под нагрудника полкаравая темного хлеба, отломил кусок, надкусил и выругался, выплюнув осколок гранита, отломившийся, должно быть, от жернова, когда мололи зерно. Потом он потрогал языком сломанный зуб и выругался еще раз.

Томас посмотрел взглянул на небо и увидел, что солнце стоит уже низко.

– Сегодня нам придется возвращаться домой поздно, – проворчал он. – Засветло не успеть.

– Найдем реку и пойдем вдоль берега, – сказал сэр Гийом, морщась от боли. – Иисус, – пробормотал он. – Проклятый зуб!

– Зубчик чеснока! – посоветовал бургундец. – Положи на зуб дольку чеснока, боль и уймется.

Внезапно свиньи, что паслись в каштановой роще, задрали рыла, принюхались, а потом быстро потрусили на юг. Их что-то спугнуло. Томас предостерегающе поднял руку, чтобы громкие голоса не насторожили приближающихся всадников, и тотчас же поймал за рекой мелькнувший среди деревьев солнечный блик. Он понял, что солнечный луч отразился от вражеских доспехов.

– А вот и гости явились, – сообщил Томас, соскочил с телеги и бегом вернулся к дожидающимся за живой изгородью лучникам. – Просыпайтесь, ребята. Овечки идут на бойню.

Он занял место позади изгороди; рядом, держа лук наготове, встала Женевьева. Томас не верил, что она в кого-нибудь попадет, но улыбнулся ей.

– Смотри не высовывайся и не стреляй, пока они не доедут до межи, – напомнил он девушке, а сам осторожно выглянул поверх живой изгороди.

Вот они! Едва враги показались, Томас понял, что ненавистного кузена среди них нет. На развернутом стяге, с которым выехал знаменосец, был изображен не йал, а оранжевый леопард Бера.

– Не высовываться! – предупредил Томас своих людей, пытаясь сосчитать врагов.

Двадцать? Двадцать пять? Не много, и только у первой дюжины были копья. На каждом щите красовался оранжевый леопард на белом поле, что подтверждало принадлежность отряда к силам графа Вера. Лишь у одного всадника, ехавшего верхом на огромном, покрытом кольчужной попоной вороном скакуне, желтый щит был с незнакомой Томасу эмблемой в виде красного кулака в кольчужной перчатке. Этот боец был закован в стальные латы, шлем его венчал пышный желто-красный плюмаж. Всего Томас насчитал тридцать одного всадника. Предстояла не схватка, а избиение.

И тут, странное дело, его охватило ощущение нереальности происходящего. Он ожидал, что будет испытывать возбуждение, слегка разбавленное страхом, но вместо этого следил за всадниками так, будто они не имели к нему никакого отношения. Томас заметил, что наступающие не держат строй. Хотя они выехали из рощи ровной шеренгой, стремя в стремя, но она быстро рассыпалась. Копья были в вертикальном положении: опустить их воины собирались, лишь когда окажутся в непосредственной близости от врага. На одном копье трепыхался черный флажок. Хлопали конские попоны, позвякивали на скаку кольчуги и латы. Из-под копыт летели большие комья земли, забрало одного бойца болталось вверх-вниз, в такт аллюру его коня. Затем всадники сбились теснее, чтобы кучно пересечь узкий брод, вода из-под копыт взлетела брызгами, обдавая колени всадников.

Когда первые кони добрались до берега, люди Робби скрылись, и всадники, решив, что начинается азартная погоня за бегущим в панике врагом, пришпорили лошадей. Боевые скакуны с громким топотом устремились вперед по дороге, отряд растянулся в колонну, и, когда ее голова достигла межевого камня, Томас услышал скрип и грохот колес. Это люди сэра Гийома выкатили повозку, перегородив дорогу.

Непроизвольно, повинуясь инстинкту, Томас взял вместо стрелы с широким наконечником другую, предназначенную для пробивания брони. Конь всадника с желто-красным щитом был надежно прикрыт кольчужной, нашитой на толстую кожаную подкладку попоной, и было ясно, что простая стрела эту защиту не возьмет. Англичанин оттянул тетиву к уху, и оперенная стрела вонзилась в грудь вороному. Томас, не мешкая, выпустил вторую, за ней третью, отстраненно дивясь тому, как невелик урон, нанесенный врагу тучей стрел. Ни одна лошадь не упала, ни один всадник даже не замедлил хода, хотя из толстых защитных попон торчали оперенные древки. Он снова натянул лук, выпустил стрелу, почувствовал, как тетива щелкнула по наручу, прикрывающему его левое запястье, выхватил новую стрелу, и только тут две передние лошади под лязг металла с глухим стуком рухнули на землю. Выпущенная Томасом стрела-пробойник пронзила кольчужную попону огромного вороного скакуна. Животное вскинулось и замотало головой, изо рта пошла кровавая пена. Томас послал следующую стрелу во всадника и увидел, что она глухо ударилась о щит, отбросив всадника назад, к высокой задней луке седла.

Две лошади бились в агонии на земле, вынуждая остальных всадников огибать это препятствие, в то время как их продолжали осыпать стрелами. Дрогнуло поднятое копье и, выпав из руки воина, пронзенного в грудь сразу тремя стрелами, покатилось по земле. Его конь испуганно прянул в сторону и понесся перед нападающей шеренгой, атака сбилась.

Том выстрелил снова, использовав стрелу с широким наконечником, чтобы поразить лошадь в тылу вражеского отряда. Взвилась стрела из лука Женевьевы, девушка усмехнулась. Сэм выругался: у него лопнула тетива, и он отступил на шаг, чтобы нацепить на лук новую. Рослый вороной конь, уже раненный, сбился на шаг, и Томас поразил его в бок второй стрелой, на сей раз с узким наконечником. Она вонзилась под левым коленом всадника.

– По коням! – выкрикнул сэр Гийом.

Томас понял: нормандец прикинул, что до его засады враг не доскачет, и решил сам броситься ему навстречу.

Где же Робби? В рядах нападавших некоторые начали поворачивать назад к реке. Томас выпустил вдогонку малодушным четыре быстрые стрелы с широкими наконечниками, а пятую, пробойник, нацелил во всадника на вороном коне. Стрела отскочила от великолепного стального нагрудника, но боевой скакун споткнулся и припал на передние колени. Знаменосец, державший стяг Бера, бросился на помощь рыцарю, но Томас всадил ему стрелу в шею. Почти одновременно в него угодили еще две стрелы. Он выронил знамя, опрокинулся навзничь, но ноги его застряли в стременах, и тело, из которого торчали три оперенных древка, так и осталось в седле. Люди сэра Гийома вскакивали в седла, обнажали мечи, выстраивались колено к колену, и в этот момент с севера появился отряд Робби. Атака была произведена как раз вовремя, когда противник находился в смятении, и у шотландца хватило ума зайти со стороны реки, отрезав тем самым врагу путь к отступлению.

– Опустить луки! – приказал Томас. – Не стрелять!

Он не хотел, чтобы стрелы задели кого-нибудь из людей Робби. Пора было добывать врага в рукопашной.

Люди Робби врезались во всадников Бера со страшной силой. В отличие от противников они шли в атаку как положено, колено к колену. Сила столкновения была такова, что три вражеские лошади оказались сбитыми наземь. Ратники, выбрав себе противников, схватились за мечи, а Робби, горяча коня, ринулся на вражеского предводителя в великолепных доспехах.

– Дуглас! Дуглас! – кричал Робби.

Жослен пытался удержаться в седле смертельно раненного, подогнувшего колени, но еще не рухнувшего коня, когда позади него раздался этот клич. Он развернулся и яростно рубанул мечом, но Робби принял этот удар на щит и продолжал наседать, пока не ухитрился двинуть своим тяжелым щитом, украшенным алым сердцем Дугласов, по вражескому шлему. Жослен по турнирной привычке не пристегивал шлем ремешком, там это было выгодно, потому что в конце поединка позволяло легко снять прочный стальной горшок, чтобы, улучшив обзор, эффектным ударом завершить бой с полуоглушенным соперником. Теперь эта привычка обернулась против него: незакрепленный шлем перевернулся задом наперед, крестообразные прорези для глаз переместились на затылок, и рыцарь внезапно оказался в темноте. Он наугад размахивал мечом в воздухе, пока не почувствовал, что конь под ним падает. И тут на его шлем снова обрушился удар, на сей раз Робби нанес его мечом. Стальной звон оглушил ослепленного Жослена, а Робби продолжал наносить ему удар за ударом.

Многие из уцелевших ратников бросали мечи и торопливо протягивали перчатки противникам в знак того, что сдаются. Лучники, выскочившие из укрытия, стаскивали их с седел, а всадники сэра Гийома с грохотом пронеслись мимо, преследуя горстку врагов, галопом мчавшихся к броду, чтобы спастись от преследователей. Сэр Гийом догнал всадника и одним взмахом меча сбил с его головы шлем, а скакавший за нормандцем ратник вслед за шлемом срубил и голову. Она, подпрыгивая, покатилась в реку, а обезглавленное тело еще продолжало скакать.

– Я сдаюсь! Сдаюсь! – орал наполовину оглушенный Жослен, не скрывая ужаса. – За меня дадут выкуп!

Это волшебное слово спасало на полях сражений многих знатных людей, и Жослен выкрикнул его несколько раз, громко и отчетливо.

– Выкуп! Выкуп!

Его правая нога была придавлена конем, он по-прежнему ничего не видел из-за сбившегося набок шлема, а если что-то и слышал, то лишь удары, крики и вопли своих товарищей, которых добивали лучники. А потом в глаза ему резко ударил свет: с него стащили шлем, и над ним склонился человек с мечом.

– Я сдаюсь, – торопливо заявил Жослен и только затем, вспомнив о своем звании, торопливо уточнил: – Надеюсь, ты благородного происхождения?

– Я Дуглас из дома Дугласов, – отозвался Робби, – и мой род не уступит ни одному другому во всей Шотландии.

– Тогда я твой пленник, – с сокрушенным сердцем промолвил Жослен.

Ему впору было плакать, ибо смертоносные стрелы англичан, а затем ужас кровавой резни в один миг развеяли все его горделивые мечты.

– Ты кто такой? – спросил Робби.

– Я сеньор Безье, – ответил Жослен, – и наследник графа Бера.

Шотландец, не сдержавшись, издал радостный вопль.

Он стал богачом.

* * *

Граф Бера уже начал жалеть, что не оставил при себе трех-четырех ратников. Не то чтобы он считал, будто ему может понадобиться защита, просто такому знатному сеньору положено иметь свиту, а после отъезда Жослена с отцом Рубером и всех конников при его особе остались лишь оруженосец, слуга да сервы, расчищавшие от земли таинственную стену, которой, как ему хотелось верить, был замурован тайник в алтаре старой часовни.

Он снова чихнул, а потом, почувствовав головокружение, присел на упавший камень.

– Подойди к костру, монсеньор, – предложил его оруженосец.

Этот флегматичный семнадцатилетний парнишка, сын вассала из северной части графских владений, не стремился к приключениям и не выказал ни малейшего желания отправиться добывать себе славу в компании с Жосленом.

– К костру?

Граф прищурился, непонимающе глядя на паренька, которого звали Мишель.

– Мы развели костер, монсеньор, – пояснил Мишель, указывая на дальний конец склепа, где из щепок, оставшихся от разломанных гробов, сложили небольшой костерок.

– Костер, – рассеянно пробормотал граф, которому почему-то никак не удавалось сосредоточиться.

Он чихнул и не сразу смог восстановить дыхание.

– День нынче холодный, монсеньор, – терпеливо промолвил парнишка, – а у огня ты согреешься, и тебе станет лучше.

– Костер, – повторил граф, все еще силясь собраться с мыслями, и тут его осенило. – Ну конечно! Огонь! Молодец, Мишель! Раздобудь факел! Раздобудь и принеси мне.

Оруженосец поспешил к костру и, вытащив из него длинную, горевшую с одного конца ветку вяза, отнес ее графу. Тот нетерпеливо отпихнул сервов от только что обнаруженного в стене отверстия. Это была крошечная дырочка, сквозь которую пролез бы разве что воробей. Заглянув в нее, граф понял, что за ней находится ниша, но, как ни напрягал зрение во тьме, нельзя было ничего разглядеть. Он обернулся к Мишелю, державшему факел.

– Дай мне, дай сюда, – нетерпеливо потребовал граф и, выхватив у оруженосца горящую палку, помахал ею в воздухе, чтобы огонь разгорелся поярче.

Когда палка заполыхала, рассыпая искры, он сунул факел в отверстие и, к своему восторгу, не встретил преграды. Это подтверждало, что за стеной есть свободное пространство. Граф засунул факел еще глубже и бросил на дно, затем наклонился и приложил правый глаз к отверстию, силясь рассмотреть, что находится за стеной.

В спертом воздухе замурованной камеры пламя быстро слабело, но этого света хватило, чтобы разглядеть пространство за стеной. Граф посмотрел, и у него перехватило дыхание.

– Мишель! – натужно выкрикнул он. – Мишель! Я вижу… И тут пламя потухло.

А граф лишился чувств.

Он скатился с земляного отвала. Увидев белое лицо и открытый рот графа, Мишель в первый миг подумал, что его господин мертв, но тут граф, не приходя в сознание, издал слабый вздох. Сервы, разинув рты, таращились на оруженосца, который в свою очередь так же оцепенело таращился на своего господина. Наконец Мишель кое-как собрался с мыслями и приказал вынести графа из склепа. Это оказалось непросто, ибо огрузневшее тело пришлось вытаскивать наверх по приставной лестнице, но, когда это было сделано, кто-то догадался не тащить бесчувственного старика в монастырь на руках, а взять в деревне ручную тележку. Графа погрузили на нее и покатили в обитель Святого Севера. Путь занял почти час. За это время граф два или три раза застонал и по его телу иногда пробегала дрожь, но во всяком случае, когда монахи перенесли его в лазарет и поместили в маленькую выбеленную келью, в которой жарко горел очаг, он был жив.

Осмотрев больного, брат Рамон, испанец, который состоял при монастыре лекарем, явился к аббату с докладом.

– У графа лихорадка и избыток желчи, – сообщил целитель.

– Он умрет? – спросил Планшар.

– Только если так будет угодно Богу, – ответил брат Рамон, который всегда отвечал на этот вопрос именно такими словами. – Мы поставим ему пиявки, это отведет дурную кровь, затем попробуем изгнать лихорадку, заставив его пропотеть.

– И ты будешь молиться за него, – напомнил Рамону Планшар.

Потом он вернулся к Мишелю и узнал, что ратники графа отправились за реку, в набег на англичан.

– Встреть их по возвращении, – велел аббат Мишелю, – и скажи им, что их господина хватил удар. Напомни сеньору Жослену, что нужно послать сообщение в Бера.

– Слушаюсь, ваша милость, – отозвался Мишель, похоже, весьма обеспокоенный свалившейся на него ответственностью.

– А чем занимался граф, перед тем как упал в обморок? – осведомился аббат и таким образом узнал о таинственной стене.

– Может быть, мне вернуться и выяснить, что же все-таки находится за этой стеной? – нервно спросил Мишель.

– Предоставь это мне, Мишель, – строго ответил Планшар. – Твое дело служить своему господину и его племяннику. Езжай, найди сеньора Жослена.

Мишель поехал к реке, чтобы перехватить на обратном пути Жослена, а Планшар направился на поиски сервов, которые доставили графа в монастырь. Они стояли у ворот, ожидая вознаграждения, и, завидев Планшара, опустились на колени. Аббат заговорил первым, обратившись к самому старшему:

– Верик, как дела у твоей жены?

– Страдает, ваша милость, мучается.

– Скажи ей, что я молюсь за нее, – искренне заверил старика аббат, после чего возвысил голос, обращаясь ко всем: – Послушайте меня, все вы. Слушайте хорошенько. – Он выдержал паузу и, когда все взоры обратились к нему, строго и повелительно продолжил: – Слушайте, что вам следует сделать. Сейчас, не откладывая, вы вернетесь в замок и снова забросаете эту стену землей. Так, чтобы ее невозможно было увидеть, чтобы никто ее не нашел. Ни в коем случае не копайте дальше! Верик, ты знаешь, кто такие энкантада?

– Конечно, господин, – отозвался Верик, боязливо перекрестившись.

Аббат подался поближе к серву.

– Верик, если вы не забросаете землей эту стену, вас ждет нашествие энкантада. Они изойдут из подземелья, приманят ваших детей пением и танцами и увлекут их за собой прямо в ад. Поэтому идите и забросайте стену землей. А когда это будет сделано, возвращайтесь ко мне за наградой.

В монастырской кружке для подаяний лежало несколько монет, и Планшар решил отдать их сервам.

– Я доверяю тебе, Верик! – заключил он. – Не копайте дальше. Просто забросайте стену землей.

Сервы поспешно отправились исполнять приказание, а аббат, проводив их взглядом, пробормотал короткую молитву, прося Господа простить ему эту маленькую ложь. Разумеется, он вовсе не считал, будто под старой часовней Астарака замурованы демоны, зато понимал, что находка графа должна быть скрыта, а страх перед энкантадами позволял надеяться, что работа будет исполнена как следует. Покончив с этим делом, Планшар вернулся в свою келью. Неожиданное появление в монастыре графа оторвало аббата от чтения письма, доставленного час назад. Письмо прислали из цистерцианской обители в Ломбардии, и теперь Планшар перечитывал его, размышляя, нужно ли сообщить братии его ужасное содержание. Решив, что лучше этого не делать, он преклонил колени в молитве.

Ему подумалось, что он живет в мире зла.

И вот на эту юдоль греха обрушилась кара Господня. Смысл письма был именно таков, и Планшару оставалось только молиться. «Fiat voluntas tua, – повторял он снова и снова. – Да будет воля Твоя».

И весь ужас в том, подумал аббат, что Господня воля вершится.

Первым делом нужно было собрать как можно больше выпущенных стрел. В Англии или в тех землях Франции, где давно установилась власть английского короля, всегда можно было разжиться новыми стрелами, но здесь, в Гаскони, стрел днем с огнем не найдешь. Стрелы для боевых луков изготавливали в английских графствах и отсылали туда, где размещались отряды лучников, но здесь, вдалеке от ближайшего английского гарнизона, пополнить запасы было негде и каждая стрела была на вес золота. Поэтому Томас и ходил от трупа к трупу, собирая стрелы. Большая часть стрел с широкими наконечниками так плотно засела в конской плоти, что извлечь можно было одни лишь древки, но и они могли пригодиться. Запас наконечников имелся у каждого стрелка, хотя, если была такая возможность, люди старались вырезать наконечники из трупов. Стрелы-пробойники извлекались без труда. Если находили стрелу, пролетевшую мимо цели и просто валявшуюся на земле, она становилась предметом шуток.

– Эй, Сэм! – крикнул Джейк. – Я тут стрелу подобрал, никак твоя. Ты промахнулся на целую чертову милю.

– Это не моя. Это Женни промазала, кто же еще?

– Том! – Джейк еще раньше приметил за рекой двух свиней. – Можно я смотаюсь на тот берег за ужином?

– Сперва стрелы, Джейк, – сказал Томас, – а ужин потом.

Он склонился над мертвой лошадью и воткнул в нее нож в попытке извлечь широкий зазубренный наконечник. Сэр Гийом собирал части доспехов, отстегивал с мертвецов наголенники, наплечники и латные рукавицы. Какой-то ратник стаскивал с покойника кольчугу, лучники охапками уносили мечи. Десять вражеских лошадей достались англичанам либо целыми и невредимыми, либо отделались легкими, поддающимися лечению ранами. Остальные либо погибли, либо так мучились, что Сэм добил их боевым топором.

Англичане одержали полную, безоговорочную победу. Лучшего нельзя и желать, тем паче что пленник, которого захватил Робби, очевидно был предводителем вражеского отряда. Круглолицый, здоровенный, взмокший от пота детина смотрел очень сердито.

– Это наследник графа Бера, – сообщил Робби подошедшему Томасу. – Его племянник. А самого графа здесь не было.

Жослен скользнул взглядом по Томасу и, увидев его обагренные кровью руки, лук и мешок со стрелами, решил, что тот человек незначительный и повернулся поэтому к сэру Гийому.

– Ты здесь командуешь? – требовательно спросил Жослен.

Сэр Гийом жестом указал на Томаса.

– Он.

Жослен обомлел. Он в ужасе смотрел, как обирают его раненых воинов. Хорошо еще, что двое его собственных ратников, Виллесиль с товарищем, остались в живых. Но они не могли сражаться в полную силу, когда лошади под ними были убиты. Один из дядюшкиных людей лишился правой руки, еще один умирал, раненный стрелой в живот. Жослен попытался подсчитать погибших и уцелевших: выходило, что удрать за реку удалось лишь шестерым или семерым.

Еретичка занималась мародерством вместе с солдатами. Поняв, кто она такая, Жослен плюнул, потом осенил себя крестным знамением, однако продолжал пялиться на девушку в серебристой кольчуге, как зачарованный. Такой красавицы он еще никогда не встречал.

– Она заговоренная, – сухо обронил сэр Гийом, заметив, куда смотрит пленник.

– Итак, сколько же ты стоишь? – спросил Томас Жослена.

– Мой дядя отсыплет вам за меня полной мерой, – натянуто ответил Жослен.

Он все еще сомневался, что Томас – начальник отряда. Еще больше он сомневался, что дядюшка согласится заплатить за него щедрый выкуп, однако не собирался сообщать о таких подозрениях победителям; умолчал он также о том, что в его собственном ленном владении Безье можно наскрести разве что пригоршню экю, да и то при большом везении. Безье представляло собой убогую деревеньку в Пикардии, и, продав ее с потрохами, удалось бы в лучшем случае выкупить пленную козу.

Он снова глянул на Женевьеву, дивясь ее длинным ногам и светящимся волосам.

– Вы разбили нас, потому что заручились помощью дьявола, – с горечью заметил он.

– В бою никогда не мешает иметь могущественных союзников, – отозвался Томас и повернулся туда, где возились среди трупов его бойцы. – Поспешайте, ребята! – крикнул он. – Нам нужно вернуться домой до полуночи.

Люди его были довольны. Они знали, что каждому достанется часть денег за Жослена, хотя львиная часть выкупа принадлежала Робби, да и за менее ценных пленников тоже немного перепадет. Вдобавок они разжились шлемами, оружием, щитами, мечами и лошадьми, не понесли потерь, и лишь двое ратников получили незначительные царапины. Дело удалось на славу, и они смеялись, забирая своих лошадей, нагружая захваченных животных добычей и готовясь к отъезду.

И в этот момент, переехав брод, к ним направился одинокий всадник.

Сэр Гийом, заметивший его первым, окликнул Томаса, и тот, обернувшись, по черно-белому одеянию признал в приближавшемся всаднике доминиканца.

– Не стрелять! – крикнул Томас своим людям. – Опустить луки!

Он направился к сидящему на низкорослой кобыле священнику. Женевьева уже успела сесть в седло, но спрыгнула и, нагнав Томаса, шепнула:

– Его зовут отец Рубер.

Лицо ее было бледным, в голосе звучала обида.

– Человек, который пытал тебя? – спросил Томас.

– Мерзавец! – сказала девушка.

Томасу показалось, что она с трудом сдерживает слезы; он понимал, какие чувства она испытывает, ибо сам пережил подобное унижение от рук палача. Он вспомнил, как умолял своего мучителя, вспомнил свое бессилие, свой страх и постыдную благодарность, переполнявшую его в те мгновения, когда муки прекращались.

Отец Рубер осадил лошадь шагах в двадцати от Томаса и окинул взглядом мертвые тела.

– Исповедались ли они? – спросил он.

– Нет, – сказал Томас, – но если ты хочешь, то можешь отпустить им грехи. А потом возвращайся в Бера и скажи графу, что его племянник у нас и мы намерены договориться с ним о выкупе.

Больше ему говорить с доминиканцем было не о чем, поэтому он взял Женевьеву за локоть и повернулся, чтобы уйти.

– Ты Томас из Хуктона? – спросил отец Рубер.

Томас обернулся.

– А тебе что до этого?

– Ты лишил ад одной души, – ответил священник, – и, если ты не отдашь ее, я потребую и твою.

Женевьева сняла с плеча лук.

– Ты окажешься в аду раньше меня, – сказала она Руберу.

Однако монах даже не посмотрел на нее, продолжая обращаться к Томасу:

– Она отродье дьявола, англичанин, и она околдовала тебя. – Его кобыла дернулась, и он раздраженно шлепнул ее по шее. – Церковь приняла относительно ее решение, которому ты должен подчиниться.

– Я принял свое решение, – сказал Томас.

Отец Рубер возвысил голос, чтобы люди, находившиеся позади Томаса, могли его слышать.

– Она нищенствующая! – крикнул он. – Она еретичка! Она отлучена от церкви, отринута от стада Христова и обречена на вечные муки! Нет и не может быть спасения ни для нее, ни для того, кто станет ей помогать. Слышите меня? Моими устами с вами говорит сама церковь, вершащая на земле волю Всевышнего! Ваши бессмертные души, бессмертные души всех вас, подвергаются страшной опасности из-за этой греховной твари!

Он снова посмотрел на Женевьеву и не удержался от злобной усмешки.

– Ты умрешь в огне, гадина, – прошипел доминиканец, – но костер, который пожрет твою плоть, будет лишь преддверием к поджидающему тебя пламени, вечному пламени геенны!

Женевьева подняла свой маленький лук. На тетиву была наложена стрела с широким наконечником.

– Не надо, – предостерег ее Томас.

– Он истязал меня, – сказала Женевьева.

Щеки ее были мокры от слез.

Отец Рубер глумливо усмехнулся, глядя на ее лук.

– Ты чертова шлюха, – крикнул он ей, – и черви будут обитать в твоем чреве, и грудь твоя будет источать гной, и ты будешь служить потехой бесам!

Женевьева выпустила стрелу.

Она не целилась. Ярость придала ей сил, позволив оттянуть тетиву далеко назад, но глаза были переполнены слезами, и девушка вряд ли ясно видела своего врага и мучителя. Даже стреляя по мишеням, когда Женевьева целилась старательно и спокойно, стрелы ее в большинстве случаев летели куда попало, но тут, в самый последний момент, когда девушка собиралась спустить тетиву, Томас попытался отбить ее руку. Он едва коснулся ее, только задел, но стрела, вздрогнув, слетела с тетивы.

Отец Рубер открыл было рот, чтобы отпустить оскорбительную шутку насчет игрушечного лука, но не успел: в кои-то веки стрела Женевьевы полетела в цель. Широкий зазубренный наконечник пробил священнику кадык, и стрела осталась торчать из его горла. Кровь полилась по древку, и белые перья окрасились кровью. Несколько мгновений доминиканец оставался в седле с изумленным выражением на лице. Потом кровь хлынула сильнее, пролившись на гриву его лошади. У него вырвался хриплый, булькающий звук, и он тяжело свалился на землю.

К тому времени, когда Томас подскочил к нему, священник был уже мертв.

– Говорила же я, что ты отправишься в ад первым, – промолвила Женевьева и плюнула на труп.

Томас осенил себя крестным знамением.

* * *

После столь легкой и славной победы можно было ожидать праздничного настроения, но по возвращении в Кастийон-д'Арбизон гарнизоном овладело прежнее уныние. Люди прекрасно показали себя в бою, но смерть священника повергла солдат Томаса в ужас. Надо заметить, что все они поголовно были закоренелыми грешниками, а иным и самим доводилось обагрять руки кровью служителей церкви, однако эти люди были до крайности суеверны и смерть доминиканца сочли дурным предзнаменованием. Отец Рубер выехал к ним безоружным, он явился на переговоры, а его застрелили как собаку. Правда, некоторые отнеслись к поступку Женевьевы с одобрением, заявляя, что как раз такая женщина и годится для солдата и к черту, мол, всех святош. Однако такие вольнодумцы составляли меньшинство. Многим запали в душу слова доминиканца о том, что всяк, потворствующий еретичке, обрекает себя на вечные муки, и эта угроза воскресила былые страхи, терзавшие их еще с той поры, как Томас избавил девушку от костра. Робби упорно стоял на такой точке зрения, а когда Томас выразил свое несогласие и спросил, не пора ли ему отбыть в Болонью, шотландец наотрез отказался.

– Я остаюсь здесь, – сказал он, – пока не узнаю, какой получу выкуп. Еще не хватало уезжать прочь от его денежек!

Он ткнул пальцем в Жослена, который, едва узнав, что среди защитников крепости существуют разногласия, стал всячески их разжигать, предрекая страшные небесные кары, если проклятая еретичка не будет предана сожжению. Пленный рыцарь демонстративно отказывался есть за одним столом с Женевьевой. Как человек знатный, Жослен имел право на все удобства, какие мог предоставить замок: он спал в башне в отдельной комнате, но трапезничать предпочитал не в холле, а отдельно. Чаще всего Жослен проводил время с Робби и его ратниками, развлекая их рассказами о турнирах и пугая тем, какие злосчастия ожидают всех врагов Святой Церкви.

Томас предложил Робби почти все деньги, имеющиеся у него в наличии, как долю выкупа за Жослена, точный размер которого еще предстояло определить в ходе переговоров, но Робби отказался.

– Может статься, что моя доля окажется гораздо больше, и почем мне знать, что ты отдашь разницу? И потом: как ты узнаешь, где я нахожусь?

– Я отошлю деньги твоим родным, – пообещал Томас. – Или ты мне не доверяешь?

– А с какой стати мне доверять тому, кому не доверяет церковь? – последовал горький ответ.

Сэр Гийом попытался разрядить обстановку, но чувствовал, что в гарнизоне назревает раскол. Дошло до того, что как-то вечером в холле сторонники Робби подрались с защитниками Женевьевы, да так, что один англичанин погиб, другому, гасконцу, выкололи кинжалом глаз. Сэр Гийом привел драчунов в чувство, но он понимал, что других стычек не миновать.

– Что ты собираешься с этим делать? – спросил он Томаса спустя неделю после схватки у реки Жер.

Погода была холодная, дул северный ветер, который, по мнению многих, вызывает у людей тоску и раздражительность. Сэр Гийом и Томас стояли на вершине башни, где развевалось выцветшее красно-зеленое знамя графа Нортгемптона, а под ним, перевернутый вверх ногами в знак того, что он захвачен в бою, штандарт Бера с оранжевым леопардом. Женевьева тоже была там, но, не желая слышать того, что скажет сэр Гийом, отошла на другой конец площадки.

– Я собираюсь ждать, – ответил Томас.

– Потому что явится твой кузен?

– Для этого я сюда пришел, – сказал Томас.

– А допустим, у тебя не останется людей? – спросил сэр Гийом.

Некоторое время Томас молчал. Потом, после затянувшейся паузы, спросил:

– И тебя тоже?

– Я с тобой, – ответил сэр Гийом, – хоть ты и чертов дурень. Но если сюда заявится твой драгоценный кузен, он придет не один.

– Я знаю.

– Он-то не сваляет такого дурака, как этот Жослен. Он не подарит тебе победу.

– Я знаю, – угрюмо повторил Томас.

– Тебе нужно больше людей, – сказал сэр Гийом. – У нас есть гарнизон. А нужна небольшая армия.

– Было бы неплохо, – согласился Томас.

– Но пока она, – сэр Гийом покосился на Женевьеву, – будет здесь, пополнения ждать не приходится. Никто к нам не придет, а многие нас покинут. Трое гасконцев вчера уже ушли.

Три ратника даже не стали дожидаться своей доли выкупа за Жослена. Они просто сели на лошадей и уехали на запад искать другого командира.

– Трусы мне не нужны, – проворчал Томас.

– О, не будь таким непроходимым глупцом! – рявкнул сэр Гийом. – Твои люди не трусы. Они готовы сражаться с другими бойцами, но не поднимут оружия против церкви. Они не осмелятся сражаться с Богом.

Он замолчал; очевидно, ему не хотелось произносить то, что было у него на уме. Решившись, он сказал:

– Тебе нужно отослать ее, Томас. Она должна уйти.

Томас устремил взгляд на южные холмы. Он молчал.

– Она должна уйти, – повторил сэр Гийом. – Отошли ее в По. В Бордо. Куда угодно.

– Если я это сделаю, – сказал Томас, – она погибнет. Церковники отыщут ее и сожгут.

Сэр Гийом посмотрел на него в упор.

– Ты влюблен, верно?

– Да, – признал Томас.

– Господи боже мой, черт возьми! – воскликнул в отчаянии сэр Гийом. – Чертова любовь! Вечно от нее одни неприятности.

– Человек рожден для любви, – отозвался Томас, – как искры пламени рождены, чтобы лететь вверх.

– Может быть, – хмуро сказал сэр Гийом, – только вот проклятое топливо в него подбрасывают женщины.

– Всадники! – неожиданно крикнула Женевьева, прервав их разговор.

Томас подбежал к восточному парапету и увидел на восточной дороге появившийся из леса отряд в шестьдесят или семьдесят ратников. Они были одеты в оранжево-белые цвета графства Бера, и Томас сперва подумал, что это явился со свитой человек, чтобы вести переговоры о выкупе за Жослена, но потом увидел, что над их головами реет не леопард Бера, а церковная хоругвь из тех, какие носят в процессиях по святым праздникам. Она свисала с поперечины, и изображен на ней был голубой покров Девы Марии. А за хоругвью, на маленьких лошаденках, рысили десятка два клириков.

Сэр Гийом перекрестился.

– Плохо дело, – отрывисто произнес он, потом повернулся к Женевьеве. – Никаких стрел! Ты слышишь меня, девчонка? Никаких чертовых стрел!

Сэр Гийом сбежал по ступенькам, а Женевьева посмотрела на Томаса.

– Прости меня, – сказала она.

– За то, что прикончила святошу? Плевать мне на этого сукина сына!

– Сдается мне, они явились, чтобы проклясть нас, – сказала Женевьева и вместе с Томасом подошла к той стороне крепостной стены, которая выходила на главную улицу Кастийон-д'Арбизона, западные ворота и мост через реку.

Вооруженные всадники остались за городской стеной, тогда как духовенство спешилось и, выстроившись за хоругвью торжественной процессией, направилось по главной улице к замку. Большинство клириков были в черном, но один, увенчанный митрой, в белоснежных ризах. В руках он держал белый, с крючковатой золотой рукоятью посох. Это был по меньшей мере епископ. Грузный старец с выбивавшимися из-под золотого обода митры длинными седыми волосами, не обращая внимания на преклонивших колени горожан, поднял взор к стенам замка и воззвал:

– Томас! Томас!

– Что ты будешь делать? – спросила Женевьева.

– Послушаю его, – ответил Томас.

Взяв ее за руку, он спустился с ней на маленький бастион, уже заполненный лучниками и ратниками. Робби был уже там, и, когда появился Томас, шотландец указал на него и крикнул вниз, епископу:

– Вот он – Томас.

Епископ ударил посохом о землю.

– Во имя Господа, – во всеуслышание возгласил он, – всемогущего Отца, и во имя Сына, и во имя Духа Святого, и во имя всех святых, и во имя нашего Его Святейшества Климента, и во имя власти, дарованной нам, дабы вязать и разрешать узы, как на земле, так и на небесах, я вызываю тебя, Томас. Я вызываю тебя!

У епископа был звучный голос. Его было далеко слышно. Единственным другим звуком, кроме ветра, был приглушенный говор горстки людей Томаса, переводивших речь прелата для не знающих французского языка лучников на английский. Томас надеялся, что епископ будет говорить по-латыни и один он сможет понять, о чем речь, но хитрый прелат предпочел, чтобы содержание его речи стало ведомо всем.

– Известно, что ты, Томас, – продолжил епископ, – некогда крещенный во имя Отца, Сына и Духа Святого, отпал от тела Христова, совершив грех предоставления убежища и крова осужденной еретичке и убийце. Имея в виду сие богопротивное деяние, мы, скорбя душою, лишаем тебя, Томас, и всех твоих соучастников и приспешников причастия тела и крови Господа нашего Иисуса Христа.

Он снова ударил посохом о землю, и один из священников позвенел в маленький ручной колокольчик.

– Мы отделяем тебя, – продолжил епископ, его голос отдавался эхом от высокой главной башни замка, – от сообщества верующих христиан и отлучаем от священных пределов церкви.

И вновь посох ударил о камни мостовой и прозвенел колокольчик.

– Мы отнимаем тебя от груди нашей святой матери церкви на небесах и на земле.

Звонкий тон колокольчика эхом отдался от камней главной башни.

– Мы объявляем тебя, Томас, отлученным и осуждаем тебя на предание геенне огненной с Сатаной и всеми ангелами его и нечестивыми присными его. За содеянное тобою зло мы предаем тебя проклятию и призываем всех любящих Господа нашего Иисуса Христа и верных Ему задержать тебя для предания надлежащей каре.

Он в последний раз глухо ударил посохом, бросил на Томаса грозный взгляд, а потом повернулся и пошел прочь в сопровождении сонма клириков и священной хоругви.

А Томас стоял в оцепенении. Его охватил мертвенный холод и ощущение пустоты. Как будто почва ушла из-под его ног и разверзлась бездна над пламенеющим жерлом ада. Ушло все, на чем зиждется земная жизнь; надежда на милосердие Божие, на спасение души – все было сметено, и сметено, как опавшие листья в сточную канаву. В один миг он превратился в настоящего изгоя, отлученного от Божьей благодати, милости и любви.

– Вы слышали епископа! – нарушил Робби воцарившееся на стене молчание. – Нам велено взять Томаса под стражу или разделить с ним проклятие.

Он положил руку на меч и обнажил бы его, не вмешайся сэр Гийом.

– Довольно! – крикнул нормандец. – Довольно! Я здесь второй по чину. Если Томас отстранен, командую я. Или кто-то хочет возразить?

Желающих не нашлось. Лучник и ратники отшатнулись от Томаса и Женевьевы, как от прокаженных, но никто не выступил в поддержку Робби. Изуродованное шрамом лицо сэра Гийома было мрачным как смерть.

– Часовые останутся на дежурстве, – приказал он, – остальные отправятся по своим койкам. Живо!

– Но мы обязаны… – начал было Робби, но непроизвольно попятился, когда сэр Гийом в ярости обернулся к нему.

Шотландец не был трусом, но в тот момент яростный вид сэра Гийома устрашил бы кого угодно.

Солдаты неохотно, но повиновались, и сэр Гийом задвинул в ножны свой полуобнаженный меч.

– Он, конечно, прав, – угрюмо буркнул рыцарь, глядя вслед спускающемуся по ступенькам Робби.

– Он был моим другом! – возразил Томас, пытаясь удержаться в этом вывернутом наизнанку мире хоть за что-то устойчивое.

– И он хочет Женевьеву, – сказал сэр Гийом, – а поскольку заполучить ее не может, то убедил себя в том, что его душа обречена. Почему, по-твоему, епископ не отлучил нас всех вместе? Да потому, что тогда мы все оказались бы в одинаковом положении и всем нам нечего было бы терять. А он нас разделил на чистых и нечистых, благословенных и проклятых, и Робби хочет спасти свою душу. Можно ли винить его за это?

– А как же ты? – спросила Женевьева.

– Моя душа сгорела много лет тому назад, – угрюмо ответил сэр Гийом, потом он повернулся и устремил взгляд на главную улицу. – Они собираются оставить снаружи, за городской стеной ратников, чтобы схватить вас, как только выйдете. Но вы можете выбраться через маленькие воротца за домом отца Медоуза. Там стражи не будет, и вы сможете перебраться через реку у мельницы. Ну а добравшись до леса, окажетесь в относительной безопасности.

Томас не сразу уразумел смысл сказанного, и лишь потом на него, как удар, обрушилось понимание того, что сэр Гийом велит ему покинуть замок. Бежать. Скрываться. Стать изгоем. Бросить отряд, о командовании которым он так мечтал, оставить свое новоприобретенное богатство, лишиться всего. Всего!

Он воззрился на сэра Гийома, тот только покачал головой.

– Тебе нельзя оставаться, Томас, – мягко сказал его старший боевой товарищ. – Иначе Робби или кто-нибудь из его приятелей тебя убьет. Среди остальных найдутся десятка два, кто станет на твою сторону, но если ты останешься, начнется бой, и они нас победят.

– А ты? Ты останешься здесь?

Сэр Гийом смутился, потом кивнул.

– Я знаю, зачем ты пришел сюда, – сказал он. – Я не верю, что эта проклятая штуковина существует, а если она существует, то не думаю, что у нас есть хоть малейшая надежда ее найти. Но мы можем заработать здесь деньги, а деньги мне нужны позарез. Так что я остаюсь. Но ты, Томас, уйдешь. Отправляйся на запад. Найди какой-нибудь английский гарнизон. Отправляйся домой.

Видя, что Томас еще сомневается, он спросил:

– Ну что, скажи мне, ради бога, тебе еще остается?

Томас промолчал, и сэр Гийом скользнул взглядом по ратникам, ждавшим за городскими воротами.

– Конечно, есть и другой выход. Ты можешь отдать им еретичку и передать ее на сожжение. Тогда клирики снимут с тебя отлучение.

– Этого я не сделаю! – гневно воскликнул Томас.

– Отведи ее солдатам, – сказал сэр Гийом, – и преклони колени перед епископом.

– Нет!

– Почему нет?

– Ты знаешь почему.

– Потому что ты любишь ее?

– Да, – ответил Томас и почувствовал, как Женевьева дотронулась до его руки.

Она понимала, что он страдает точно так же, как страдала она, когда церковь ее отринула, но она уже свыклась с этим ужасом, а Томас нет. И девушка понимала, что на это потребуется время.

– Мы не пропадем, – сказала она сэру Гийому.

– Но вы должны уйти, – настойчиво повторил нормандец.

– Знаю, – ответил Томас дрогнувшим голосом.

– Завтра я доставлю вам припасы, – пообещал сэр Гийом. – Лошадей, еду, плащи. Что еще вам нужно?

– Стрелы, – живо откликнулась Женевьева и обернулась к Томасу, как бы ожидая, что он добавит что-нибудь.

Но он все еще не пришел в себя от потрясения и плохо соображал.

– Тебе, наверное, нужны записки твоего отца, верно? – мягко подсказала она.

Томас кивнул.

– Заверни книгу в кожу, – попросил он сэра Гийома.

– Итак, завтра утром, – сказал рыцарь. – У дуплистого каштана, на холме.

Сэр Гийом проводил их из замка через улочку за домом священника к дверце в городской стене, за которой начиналась тропа, ведущая к водяной мельнице на реке. Рыцарь поднял засовы, с опаской приоткрыл воротца и, лишь убедившись, что снаружи никто не караулит, проводил беглецов вниз, к мельнице. А потом проследил за тем, как Томас и Женевьева пересекли каменную мельничную запруду и поднялись к кромке леса.

Добиться успеха Томасу не удалось. И он был проклят.

Часть вторая

БЕГЛЕЦ

Дождь шел всю ночь. Тучи, принесенные холодным северным ветром, пролились хлестким ливнем, срывавшим листья с дубов и каштанов. Томас с Женевьевой, укрывшиеся от ненастья в дупле старого дерева, опаленного молнией, невольно вздрогнули от внезапного раската грома. Молний не было, но дождь хлестал по древнему стволу с неистовой силой.

– Все из-за меня, – сказала Женевьева.

– Нет, – возразил Томас.

– Я ненавидела этого священника, – сказала она. – Я знала, что не должна стрелять, но не сдержалась, когда вспомнила все, что он делал со мной.

Она уткнулась лицом в его плечо, и голос ее звучал еле слышно.

– Он поглаживал меня, когда не жег. Поглаживал как ребенка.

– Как ребенка?

– Нет, – сказала она с горечью, – как любовницу. И, терзая меня, он всякий раз громко молился за меня и говорил, что я дорога ему. Я ненавидела его.

– Я тоже ненавидел его, – сказал Томас, сжимая ее в своих объятиях, – за то, что он сделал с тобой. И я рад, что он мертв, – добавил лучник.

И тут же подумал, что и сам сейчас все равно что мертвец. Отверженный, лишенный надежды на спасение и обреченный на муки ада.

– И что ты будешь делать? – прозвучал из промозглой тьмы голос Женевьевы.

– Уж во всяком случае на родину я не вернусь.

– А куда пойдешь?

– Останусь с тобой, если ты захочешь.

Томас чуть было не сказал, что сама-то она вольна идти, куда пожелает, но промолчал, понимая: их судьбы переплелись так тесно, что нечего и пытаться уговорить девушку покинуть его. Да ему и самому вовсе не хотелось остаться без нее.

– Пожалуй, – предложил он, – вернемся в Астарак.

Будет ли от этого прок, Томас, разумеется, не знал, зато знал точно, что он просто не может приползти домой побежденным. Кроме того, он проклят. Терять ему теперь нечего, а приобрести он может вечное блаженство. И может быть, обретение Грааля искупит его грехи? Может быть, именно теперь, обреченный на вечные муки, он найдет сокровище и заново откроет своей душе путь к благодати.

Сэр Гийом прибыл вскоре после рассвета в сопровождении дюжины людей, которые, как знал нормандец, не предадут Томаса. Находившиеся среди них Джейк и Сэм, оба, хотели уйти с Томасом, но тот отказался.

– Оставайтесь в замке, – сказал он им, – или, если вам невмоготу, уходите на запад и найдите другой английский гарнизон.

Вообще-то он был не против общества боевых товарищей, но понимал, что им и двоим-то с Женевьевой будет нелегко прокормиться и в их положении два лишних рта станут обузой. Кроме того, он не мог предложить им никакой перспективы, кроме опасностей, голода и уверенности в том, что за ними будут охотиться по всей южной Гаскони.

Сэр Гийом привел двух лошадей, принес еду, плащи, кошель с монетами.

– Но я не смог взять рукопись твоего отца, – признался он. – Ее забрал Робби.

– Он украл рукопись? – с негодованием воскликнул Томас.

Сэр Гийом пожал плечами, словно судьба манускрипта не имела значения.

– Ратники Бера ушли, – сказал он, – и путь на запад свободен, а Робби я послал в рейд на восток. Так что поезжайте на запад, Томас. Поезжайте на запад и отправляйтесь домой.

– Ты думаешь, Робби хочет меня убить? – с тревогой спросил Томас.

– Вероятно, он хочет схватить тебя и передать в руки церкви, – ответил сэр Гийом. – Дело тут не в тебе. Он хочет, чтобы Бог был на его стороне. И он верит, что, если найдет Грааль, это решит все его проблемы.

При упоминании Грааля на лицах солдат отразилось удивление, и один из них, Джон Фэрклот, хотел было выяснить, что да как, но сэр Гийом не дал ему договорить.

– Кроме того, Робби убедил себя, что ты еретик. Господи Иисусе! Что может быть хуже молодого человека, который только что обрел Бога. Разве что только молодая женщина, обретшая Бога!

– А Грааль? – не унимался Джон Фэрклот.

О причинах экспедиции в Кастийон-д'Арбизон, затеянной графом Нортгемптоном, ходили самые невероятные слухи, но оговорка сэра Гийома была тому первым подтверждением.

– Это дурь, которую Робби вбил себе в башку, – решительно заявил сэр Гийом, – так что плюньте и забудьте.

– Мы хотим остаться с Томасом, – заявил Джейк. – Все мы. Остаться с ним и начать все сначала.

Сэр Гийом, знавший английский в достаточной степени, чтобы понять сказанное Джейком, покачал головой.

– Если мы останемся с Томасом, – сказал он, – нам придется сразиться с Робби. Как раз этого и добиваются наши враги. Они желают нашего раскола.

Томас перевел эти слова для Джейка и вдобавок твердо заявил, что нормандец прав.

– Так что же нам делать? – поинтересовался Джейк.

– Томас отправится на родину, – заявил сэр Гийом, – а мы останемся до тех пор, пока не разбогатеем. Ну а получив деньги, тоже отправимся по домам.

Он кинул Томасу поводья двух лошадей.

– Я бы и сам рад остаться с тобой, – сказал нормандец.

– Тогда мы все погибнем.

– Или погибнем, или будем преданы проклятию. Но ты, Томас, поезжай домой, – настойчиво повторил он, доставая туго набитый кожаный кошель. – Денег здесь хватит вам на дорогу, а может быть, и на то, чтобы убедить епископа снять проклятие. Церковь ради денег на все готова. Все у тебя наладится, и через годик-другой ты еще навестишь меня в Нормандии.

– А Робби? – спросил Томас. – Что он будет делать?

Сэр Гийом пожал плечами.

– В конечном итоге он тоже отправится домой. Того, что он ищет, сам знаешь, Томас, ему не найти.

– Я в этом не уверен.

– Тогда и ты такой же безумец, как он.

Сэр Гийом стянул латную рукавицу и протянул руку.

– Ты не в обиде на меня за то, что я остаюсь?

– Ты должен остаться, – сказал Томас. – Дождись денег, мой друг. Теперь ты командуешь гарнизоном?

– Конечно.

– Тогда Робби придется выплатить одну треть выкупа за Жослена.

– А я оставлю кое-что на твою долю, – пообещал сэр Гийом и, пожав Томасу руку, повернул коня и повел своих людей прочь.

Джейк и Сэм в качестве прощальных подарков сбросили с седел еще две связки стрел и тоже ускакали.

Томас с Женевьевой поехали на восток. Моросящий дождь быстро промочил насквозь их новые плащи, но лучник не замечал этого, ибо сердце у него кипело от злости. Он злился на себя за то, что оплошал, хотя единственный выход для него заключался в том, чтобы возвести Женевьеву на груду хвороста и поднести к ней факел, а на это он ни за что бы не пошел. Ему было горько и обидно, оттого что Робби обратился против него, хотя резоны шотландца были ему понятны и в каком-то смысле казались даже заслуживающими оправдания. В конце концов, разве Робби виноват в том, что влюбился в Женевьеву! Ну а корить человека за то, что он заботится о своей душе, и вовсе глупо. Так что Томас злился на то, как вообще устроена жизнь, и эта злость занимала его мысли, отвлекая даже от проливного дождя.

По мере продвижения на восток они одновременно забирали южнее, стараясь держаться кромки лесов, где им все время приходилось пригибаться перед нависшими низко ветками. По безлесной местности они передвигались с удвоенной осторожностью, стараясь держаться возвышенностей, и внимательно высматривали одетых в кольчуги всадников. К счастью, ни один им не встретился. Если люди Робби и отправились на восток, то, видимо, придерживались низин, Томасу и Женевьеве на пути никто не попадался.

Томас и Женевьева старательно избегали деревень и хуторов, что, впрочем, не составляло особого труда, ибо гористая местность, пригодная не под пашню, а разве что для выпаса мелкого скота, была населена скудно.

Под вечер им встретился пастух, который, выскочив из-за скалы, выхватил спрятанную за пазухой кожаную пращу и камень, но, углядев на боку у Томаса меч, торопливо спрятал свое оружие и принялся подобострастно кланяться.

Остановившись, Томас поинтересовался, не видел ли этот малый солдат. Женевьева перевела вопрос, а потом и ответ: вооруженных людей пастух не видел.

Одолев после встречи с напуганным пастухом милю, Томас подстрелил козу. Стрелу лучник извлек из туши и вернул в колчан, а добычу освежевал, выпотрошил и разделал. На ночь беглецы устроились на краю лесистой долины в заброшенной, стоящей без крыши хижине. С помощью кремня и стального кресала Томас разжег огонь, и они поужинали жареными козьими ребрышками.

Нарубив мечом ветвей с лиственницы, Томас соорудил для ночлега простой навес, прислонив его наклонно к стене, получилась хоть какая-то защита от дождя. Под этим укрытием он сделал подстилку из папоротника-орляка.

Томас вспомнил свое путешествие из Бретани в Нормандию с Жанетт. Интересно, где теперь Черный Дрозд? Они путешествовали летом, кормились с помощью его лука, избегали встреч с любыми живыми существами, и то были счастливые дни. Теперь то же самое повторялось с Женевьевой, на этот раз в преддверии зимы. Насколько суровой она будет, Томас не знал, но Женевьева сказала, что ни разу не видела, чтобы здесь, в долинах, лежал снег.

– Он выпадет южнее, в горах, – сказала она, – а здесь зимой просто холодно. Холодно и сыро.

Дождь шел не переставая. Обе лошади ходили на привязи и пощипывали редкую травку на поляне рядом с журчавшей у развалин речушкой. Порой в разрывы среди облаков проглядывал лунный серп, серебривший высокие лесистые кряжи по обе стороны долины. Томас прошел полмили вниз по течению, произвел разведку местности, но, не увидев других огней и не услышав ничего внушавшего беспокойство, он рассудил, что они в безопасности если не от Божьего гнева, то, по крайней мере, от человеческих козней. Вернувшись к костерку, возле которого Женевьева пыталась просушить их тяжелые плащи, Томас помог ей раскинуть шерстяную ткань на раме из ветвей лиственницы, а потом присел у костра и, глядя, как светятся красные угольки, задумался о своей горестной участи. Ему вспоминались страшные картины, которыми были расписаны церковные стены, – картины, изображавшие грешные души, летевшие кувырком в Преисподнюю, где их поджидали глумливо усмехающиеся бесы и ревущие языки пламени.

– Ты размышляешь об аде, – решительно заявила Женевьева.

Томас поморщился.

– Верно, – признался он, удивляясь, как она догадалась.

– Ты правда веришь, что церковь обладает властью отправить тебя туда? – спросила она и, когда он не ответил, покачала головой. – Это их отлучение ничего не значит.

– Еще как значит, – угрюмо возразил Томас. – Оно отнимает у нас Небеса, отнимает Бога, отнимает надежду на спасение. Отнимает все!

– Бог здесь! – гневно воскликнула Женевьева. – Он в огне, в небе, в воздухе. Епископ не может отнять у тебя Бога, как не может отнять поднебесный воздух.

Томас промолчал. Ему вспоминался стук епископского посоха о камни мостовой и звон маленького ручного колокольчика, отдававшийся эхом от стен замка.

– То, что он сказал, это всего лишь слова, – продолжила Женевьева, – а слова недорого стоят. Те же самые слова они говорили и мне. И в ту ночь в подвале мне явился Господь.

Она подбросила в костер веточку.

– Я ни разу не подумала, что умру. Даже когда смерть подступила близко, я ни на миг не подумала, что это случится. Что-то в моей груди, как маленькая щепочка, говорило, что этого не будет. Кто мог это знать? Бог, Томас, только Бог! Бог – повсюду. Он не цепной пес церковников.

– Мы познаем Бога только через Его церковь, – сказал Томас.

На небе сгустились тучи, закрыв луну и последние немногочисленные звезды. Все потемнело, дождь полил сильнее, над долиной прокатился гром.

– И Господня церковь прокляла меня. Именем Бога.

Женевьева сняла растянутые на ветках плащи и свернула их, чтобы спрятать от дождя.

– Большинство простых людей познают Бога не через церковь, – заявила девушка. – Они ходят туда, слушают службу на непонятном языке, исповедуются, склоняются перед святыми дарами и в свой смертный час зовут священника, но в трудную минуту они обращаются к святыням, неведомым церкви. Молятся у тайных источников и священных деревьев, обращаются к знахаркам и предсказателям, надевают амулеты. Они молятся собственному Богу, молятся по-своему, и церковь ничего об этом не знает. А Бог – знает, ибо Он всеведущ и пребывает повсюду. Зачем же людям священники, когда Бог – повсюду?

– Чтобы уберечь нас от ошибок и заблуждений, – сказал Томас.

– А кто решает, где ошибки и заблуждения? – упорствовала Женевьева. – Священники?! Вот скажи, Томас, как сам считаешь, ты плохой человек?

Ее вопрос заставил Томаса задуматься. В первую очередь напрашивался ответ «да», ибо церковь отвергла его и отдала его душу во власть демонов, но сам он в душе не считал себя таким уж пропащим. А потому, покачав головой, сказал:

– Нет.

– Однако церковь тебя осуждает. Епископ сказал слово. А кто ж его знает, какие грехи за душой у этого епископа?

– Да ты еретичка, – тихонько промолвил Томас, с намеком на улыбку.

– Точно, – невозмутимо подтвердила девушка. – Я не нищенствующая, хотя, наверное, могла бы ею быть, но что еретичка, это точно. Но почему? И что мне еще оставалось? Я изгнана из церкви, а значит, когда я хочу обратиться к Богу, мне нужно делать это помимо церкви. Теперь и тебе придется пройти через это, и ты тоже поймешь, что Бог любит тебя по-прежнему, несмотря на всю ненависть церкви.

Поморщившись на угасающие под дождем последние остатки костра, она забилась с Томасом под лиственничный навес, и там они как могли устроились спать, навалив на себя для тепла плащи и кольчуги.

Сон Томаса был беспокойным. Ему снилось сражение, в котором на него со свирепым ревом нападал грозный великан. Лучник сразу проснулся и увидел, что Женевьевы рядом нет, а рев великана – это не что иное, как раскаты грома над головой. Дождь просачивался сквозь навес и капал на ложе из папоротника орляка. Вспышка молнии, озарившая небосвод, осветила щели над головой. Томас выполз из-под укрытия и отправился искать в потемках дверной проем. Не успел он выкрикнуть имя Женевьевы, как над холмами громыхнуло так близко и так громко, что Томас отпрянул, словно от удара боевого молота. Он вышел на порог босиком, в длинной полотняной рубашке, которая тотчас вымокла насквозь. Три зигзага молнии прорезали восточный небосклон, и в их свете Томас увидел лошадей, они дрожали и испуганно поводили глазами. Он подошел к ним, чтобы успокоить животных и проверить, прочна ли привязь, и позвал девушку.

– Женевьева! – крикнул лучник во тьму. – Женевьева!

И тут он увидел ее.

Или, скорее, в мгновенной вспышке молнии, прочертившей тьму, ему предстало видение. Это была женщина. Стройная в своей серебряной наготе, она стояла, воздев руки к полыхающему огнем небу. Молния погасла, однако светящийся образ удержался перед мысленным взором Томаса. Когда молния, ударив в восточные холмы, вспыхнула снова, Женевьева откинула голову назад. Волосы ее были распущены, и вода струилась с них капельками жидкого серебра.

Озаряемая молниями, она плясала обнаженная под грозой.

Женевьева не любила, когда он видел ее обнаженной. Она ненавидела шрамы, которые выжег на ее руках, ногах и спине отец Рубер, однако сейчас, нагая, подставив лицо ливню, танцевала медленный танец. Она возникала перед Томасом с каждой вспышкой молнии, и он, глядя на нее, подумал, что она и впрямь драга. Дикое, неистовое, непредсказуемое существо. Сгусток серебра во мраке, сияющая женщина, опасная, прекрасная, необычная и непостижимая. Томас присел и смотрел, не отрываясь, а сам думал, что губит свою душу, ибо отец Медоуз говорил, что драги есть творения дьявола. И все же он любил ее.

Затем над холмами прокатился оглушительный раскат грома, и он пригнулся, плотно закрыв глаза. «Я проклят, – подумал лучник, – проклят навек». Эта мысль наполняла его безнадежным отчаянием.

– Томас! – Женевьева склонилась к нему, нежно обняв ладонями его лицо. – Томас.

– Ты драга, – сказал он, не открывая глаз.

– И рада бы ею быть, но, увы! Хотелось бы мне, чтобы там, где я ступаю, распускались цветы. Но я не драга. Я просто танцевала в грозу, под молнией, и гром разговаривал со мной.

Томас поежился.

– И что он сказал?

Она положила руки ему на плечи, успокаивая его.

– Что все будет хорошо.

Он промолчал.

– Все будет хорошо, – повторила Женевьева, – потому что гром не лжет тем, кто для него танцует. Это обещание, любовь моя, правдивое обещание. Все будет хорошо.

* * *

Сэр Гийом послал одного из захваченных в плен ратников в Бера, чтобы сообщить графу о пленении его племянника и еще тринадцати воинов и предложить начать переговоры о выкупе. Жослен не утаил, что его дядя ездил в Астарак, и нормандец предположил, что старик давно вернулся в свой замок.

Но оказалось, что он не вернулся, ибо четыре дня спустя после ухода Томаса и Женевьевы явившийся в Кастийон-д'Арбизон странствующий торговец сказал, что графа Бера свалила лихорадка и, возможно, он при смерти. Сейчас он не у себя в замке, а в лазарете монастыря Святого Севера. Ратник, посланный в Бера, вернулся на следующий день с теми же новостями и вдобавок сообщил, что никто в Бера не может без графа вести переговоры об освобождении Жослена. Единственное, что мог сделать для Жослена командир гарнизона, шевалье Анри Куртуа, это отправить послание в Астарак и надеяться, что граф чувствует себя достаточно хорошо, чтобы во всем разобраться.

– И что же нам делать? – спросил Робби.

Чувствовалось, что он расстроен, очень уж ему не терпелось увидеть золото. Он и Жослен сидели в большом холле, перед горящим очагом. Стояла ночь. Они были одни.

Жослен промолчал.

Робби призадумался.

– Я мог бы перепродать тебя, – предложил он.

Такое делалось довольно часто. Если кто-то захватывал пленника, стоившего богатого выкупа, но не хотел ждать денег, он уступал пленника за чуть меньшую сумму другому человеку, который потом вел долгие переговоры, с тем чтобы получить свое сполна и с немалой выгодой.

Жослен кивнул.

– Мог бы, – согласился он, – но много ты за меня не выручишь.

– За наследника Бера и сеньора Безье? – насмешливо спросил Робби. – Ты стоишь большого выкупа.

– Безье – это поле для свиней, – презрительно сказал Жослен, – а наследник Бера не стоит ничего, зато графство Бера – это лакомый кусок. Очень лакомый.

Несколько мгновений рыцарь молча смотрел на Робби.

– Мой дядя глупец, – продолжил он, – но очень богатый. Он держит монеты в подвалах. Бочонки, доверху наполненные монетами, и два из них набиты генуэзскими цехинами.

Робби посмаковал эту мысль. Он представил себе монеты, томящиеся в темноте, два бочонка, наполненные чудесными монетами Генуи, монетами из чистого золота. На один генуэзский цехин в год можно было прокормиться, одеться да еще заплатить за свое вооружение. А там таких цехинов целых два бочонка!

– Одна беда, – продолжил Жослен, – мой дядюшка страшно скуп. Выманить у него денежки до сих пор удавалось только церкви. Будь его воля, он предпочел бы, чтобы я умер в плену. Ему все равно, если наследником станет один из моих братьев, лишь бы его казна осталась в целости и сохранности. Иногда он ночью спускается с фонарем в подвалы замка, чтобы полюбоваться на свои деньги. Просто чтобы полюбоваться.

– Ты хочешь сказать, что за тебя не заплатят выкуп? – растерялся Робби.

– Я хочу сказать тебе, – ответил Жослен, – что пока графом Бера остается мой дядя, я так и буду сидеть у тебя в плену. Но что, если бы графом стал я?

– Ты?

Робби еще не понимал, к чему ведет Жослен, и голос его прозвучал озадаченно.

– Мой дядя болен, – подсказал Жослен. – Тяжело болен и, может быть, лежит при смерти.

Робби подумал и сообразил, к чему клонил пленник.

– И если бы ты стал графом, – медленно произнес он, – тогда ты сам вел бы переговоры о собственном выкупе?

– Если бы я стал графом, – сказал Жослен, – я бы выкупил и себя, и своих людей. Всех до единого. Причем без всяких проволочек.

И снова Робби задумался.

– Большие они, эти бочонки? – спросил он, помолчав.

Жослен показал рукой высоту в два-три фута над полом.

– Это самый большой запас золота в Гаскони, – сказал он. – Есть дукаты, экю, флорины, денье, цехины и мутоны.

– Мутоны?

– Золотые, – пояснил Жослен, – толстые и тяжелые. С избытком хватит, чтобы заплатить выкуп.

– Но твой дядя может поправиться, – сказал Робби.

– Об этом молятся, – с ханжеским лицемерием сказал Жослен, – но если ты позволишь мне послать двух человек в Астарак, они могут справиться там о его здоровье и сообщить нам о его состоянии. А заодно, если он в сознании, предложить ему подумать о выкупе.

– Но ты сказал, что он ни за что не заплатит.

Робби делал вид, будто не понимает, что именно предлагает Жослен. Или старался показать, будто ничего не понял.

– Может быть, он согласится, – сказал Жослен, – неужели в его сердце совсем не осталось родственного чувства? Ведь как-никак я его ближайший родственник и наследник. Но для этого я должен сам послать к нему своих людей.

– Двоих?

– А если у них ничего не выйдет, они, разумеется, вернутся, – с невинным видом заверил шотландца Жослен, – так что ты в любом случае ничего не теряешь. Но их, разумеется, нельзя отправить в путь безоружными. Особенно в здешних краях, где повсюду рыщут коредоры.

Робби пристально смотрел на Жослена, пытаясь прочесть в свете очага выражение его лица, и тут ему на ум пришел вопрос:

– Слушай, а что вообще понесло твоего дядюшку в этот Астарак?

Жослен рассмеялся.

– Глупый старый хрыч притащился в Астарак искать Святой Грааль. Он-то думал, будто я ничего не знаю, но один монах рассказал мне, в чем дело. Святой Грааль, черт его побери! Старикашка спятил. Он искренне верит, что, если найдет Грааль, Господь пошлет ему сына.

– Грааль?

– Бог знает, с чего ему это взбрело в голову? Он свихнулся. Свихнулся на почве благочестия.

Грааль, подумал Робби, опять Грааль! Порой он и сам сомневался в затеянных Томасом поисках и даже считал это своего рода безумием, а тут вдруг оказывается, что подобным безумием одержимы и другие люди, богатые и влиятельные. Это ли не признак того, что пресловутый Грааль действительно существует? А если так, то нельзя допустить, чтобы святыня попала в Англию. Куда угодно, но только не в Англию!

Жослен, по всей видимости, не понял, какое воздействие его слова оказали на Робби.

– Мы с тобой, – сказал он, – не должны быть по разные стороны. Мы оба враги Англии. Это ведь от них все беды, от англичан. Они первые явились сюда, – он постучал по столу, чтобы подчеркнуть свою мысль, – и начали убивать, а ради чего?

Ради Грааля, подумал Робби и представил себе, как увозит эту священную реликвию в Шотландию. А потом отважное воинство Шотландии, подкрепленное могуществом Грааля, не жалея вражеской крови, в победоносной войне одолеет Англию!

– Мы с тобой должны быть друзьями, – сказал Жослен, – и ты можешь дать мне доказательство твоей дружбы прямо сейчас.

Он поднял глаза на свой щит, который висел на стене перевернутым, так что красный кулак указывал вниз. Томас повесил щит таким образом в знак того, что его владелец взят в плен.

– Сними его, – с горечью в голосе попросил Жослен.

Робби глянул на Жослена, подошел к стене и с помощью меча отцепил щит, который, звякнув, упал на камни. Шотландец поднял его и прислонил к камням в правильном положении.

– Спасибо, – сказал Жослен, – и помни, Робби, что, когда я стану графом Бера, мне потребуются хорошие воины. Ты еще никому не принес обета?

– Нет.

– А графу Нортгемптону?

– Еще чего не хватало! – воскликнул Робби, вспомнив, как недружелюбно отнесся к нему граф.

– Так подумай о том, чтобы поступить на службу ко мне, – сказал Жослен. – Я умею быть щедрым, Робби. Черт, да я начну с того, что пошлю священника в Англию.

Робби заморгал, в недоумении от слов Жослена.

– Ты пошлешь священника в Англию? Зачем?

– Чтобы отвезти выкуп за тебя, конечно, – промолвил Жослен с улыбкой. – Ты будешь вольным человеком, Робби Дуглас. – Он помолчал, внимательно глядя на Робби. – Если я стану графом Бера, – добавил он, – то смогу это устроить.

– Если ты станешь графом Бера, – осторожно промолвил Робби.

– Я смогу выкупить всех здешних пленников, – разошелся Жослен, – выкупить тебя и нанять на службу столько твоих людей, сколько пожелают предложить мне свой меч. Только позволь мне послать в Астарак двоих моих людей.

На следующее утро Робби поговорил с сэром Гийомом, и нормандец согласился, не усмотрев в его предложении никаких причин для отказа: почему бы и впрямь двум пленным ратникам не съездить в Астарак для переговоров с графом, если они дадут слово, что вернутся в замок.

– Остается лишь надеяться, что он чувствует себя достаточно хорошо, чтобы выслушать их и понять, о чем речь, – сказал сэр Гийом.

Таким образом, Жослен послал в монастырь Виллесиля и его товарища, своих верных вассалов. Они отбыли в доспехах, с мечами и подробными инструкциями.

А Робби остался ждать, когда на него свалится богатство.

Небо прояснилось. От плотной завесы серых туч остались лишь длинные полоски, розовевшие в закатных лучах, а к следующему вечеру рассеялись и они. Ветер переменился, и с юга повеяло теплом.

Томас и Женевьева остались в разрушенной хижине и провели в ней два дня. Они высушили свои плащи, дали лошадям вдоволь нащипаться осенней травки и отдохнули сами. Томас не спешил скорее добраться до Астарака, ибо не очень рассчитывал что-либо там найти, но вот Женевьева была уверена, что местным жителям будет что рассказать и к их рассказам стоит прислушаться. А Томас был доволен и тем, что он и Женевьева в кои-то веки остались наедине, ведь в замке им никогда не удавалось уединиться по-настоящему. Что это за уединение в алькове, когда от оравы солдат отделяет одна лишь занавеска? До сих пор Томас даже не сознавал, насколько обременяла его постоянная необходимость принимать решения. Кого послать в вылазку, кого оставить, за кем последить, кому довериться, кого сторониться, кому, чтобы заручиться верностью, нужно вовремя подбросить несколько монет. Всему этому неизменно сопутствовало беспокойство: не допущена ли где-то ошибка и не готовит ли противник какой-то подвох, которого он не предусмотрел. И все это время настоящий враг находился рядом: кипящий праведным негодованием и снедаемый мучительным желанием.

Теперь Томас мог забыть обо всем, но лишь ненадолго, ибо ночи стояли холодные, зима была не за горами, и на второй день пребывания в хижине он увидел на южных высотах всадников. С полдюжины потрепанного вида малых, у двоих за плечами висели арбалеты.

Вниз, в долину, где укрывались Томас с Женевьевой, всадники даже не посмотрели, но Томас понял, что в конечном счете сюда непременно кто-нибудь явится. Наступило такое время года, когда волки и коредоры спускаются с высоких гор в долины в поисках легкой поживы. Пора было уходить.

Женевьева расспрашивала Томаса о Граале и узнала, что его отец, священник, полумудрец-полубезумец, возможно, похитил святыню у собственного отца, изгнанного из своих владений графа Астарака. Однако отец Ральф ни разу не сделал прямого признания ни в краже, ни в том, что обладал реликвией, и оставил после себя лишь невразумительные путаные записи, не облегчавшие, а еще более затруднявшие разгадку.

– Но ведь твой отец не стал бы отвозить его обратно в Ас-тарак, верно? – спросила девушка поутру, когда они уже готовились к отъезду.

– Нет, точно бы не стал.

– Значит, там его нет?

– Я не знаю даже, существует ли он вообще, – отозвался Томас.

Они сидели рядом с речушкой. Лошади были оседланы, и связки стрел привязаны к лукам седел.

– Я думаю, Святой Грааль – это мечта, мечта людей о том, чтобы сделать наш мир совершенным. Если бы Грааль существовал в действительности, мы бы поняли, что эта мечта неосуществима.

Он пожал плечами и принялся отскребывать пятно ржавчины со своей кольчуги.

– Ты не уверен в его существовании, однако ищешь его? – спросила Женевьева.

Томас покачал головой.

– Я ищу не Грааль, а моего кузена. Хочу выяснить, что известно ему.

– Потому что ты все-таки веришь в Грааль, правда?

Томас оторвался от своей работы.

– Я бы и рад верить, я хочу этого. Но если мой отец и вправду владел им, то он должен находиться в Англии, а там я обшарил все места, где он мог его спрятать. Хотя, конечно, верить мне хочется. – Он немного помолчал и добавил: – Ведь если я найду Грааль, церковь, пожалуй, снова примет нас в свое лоно.

Женевьева рассмеялась.

– Ты как волк, Томас, который мечтает только об одном: как бы присоседиться к овечьему стаду.

Томас на это ничего не ответил. Он пристально вглядывался в линию горизонта на востоке.

– Грааль – это все, что мне осталось. Как солдат я потерпел неудачу.

Женевьева возмутилась:

– Вернешь ты себе свой отряд! Ты победишь, Томас, потому что ты волк. Да и Грааль, как мне кажется, найдешь.

Он улыбнулся ей.

– Ты увидела это, танцуя в грозу?

– Я видела тьму, – ответила она со страстью в голосе, – настоящую тьму. Как тень, которая вот-вот накроет весь мир. Но в ней был ты, Томас, и ты светился во тьме.

Она смотрела вниз, на текущий ручей, и выражение ее продолговатого, узкого лица было очень серьезным.

– А Грааль… Что ж, может быть, он и есть. Может быть, мир ждет не дождется как раз его, ждет, когда он явит себя и сметет с лица земли всю прогнившую дрянь. Всех попов. – Она сплюнула. – Не думаю, что твой Грааль находится в Ас-тараке, но надеюсь, там мы отыщем ответы на некоторые вопросы.

– Или еще больше вопросов.

– Ну так давай это выясним!

Они продолжили путь на восток, поднимаясь из леса к высоким, открытым лугам, ни на миг не забывая об осторожности и избегая поселений. Однако, чтобы пересечь долину реки Жер, куда они прибыли поздним утром, им потребовалось проехать через ту деревню, где отряд Томаса разгромил ратников Жослена.

Селяне, должно быть, узнали Женевьеву, но не тронули беглецов; впрочем, безоружные люди никогда не связывались с вооруженными всадниками. Приметив рядом с грушевым садом свежий холмик, Томас решил, что там, наверное, и похоронили убитых в схватке. Проезжая мимо того места, где погиб отец Рубер, они не перемолвились и словом. Правда, Томас осенил себя крестным знамением, а Женевьева если и заметила это, не подала виду.

Они перебрались вброд через реку и, миновав рощу, поднялись к шедшему по вершине кряжа широкому плоскому нагорью, возвышавшемуся над Астараком. Справа внизу простирались леса, а наверху слева торчали только голые скалы и валуны. Искавший укрытия Томас непроизвольно повернул коня в сторону леса, но его остановила Женевьева.

– Там кто-то развел костер, – сказала она, показывая ему на поднимавшуюся из чащи тонкую струйку дыма.

– Углежоги? – высказал догадку Томас.

– Или коредоры, – возразила она, сворачивая в сторону.

Томас последовал за ней, с сожалением оглянувшись в сторону леса. В тот же миг он благодаря приобретенному в Бретани навыку заметил почти неуловимое подозрительное движение за деревьями и не размышляя выдернул из привешенного к седлу чехла лук.

И тут же откуда ни возьмись прилетела стрела.

Стреляли из арбалета. Короткая толстая черная стрела с жестким оперением прогудела, рассекая воздух. Томас осадил коня и крикнул Женевьеве: «Берегись!», но в тот же миг арбалетный болт вонзился в круп ее кобыле. Кобыла вскинулась, белая шкура окрасилась кровью. Из раны торчал короткий оперенный огрызок.

Испуганное животное рванулось на север, но Женевьева при этом ухитрилась усидеть в седле. Мимо Томаса просвистели еще две стрелы. Он обернулся в седле и увидел появившихся из леса людей: четырех всадников и не менее дюжины пеших.

– Скачи в скалы! – крикнул лучник Женевьеве. – В скалы!

Кобыла Женевьевы истекала кровью, и Томас не надеялся ускакать от погони.

Коредоры уже догоняли. Томас слышал топот копыт по каменистой почве, но тут Женевьева добралась до скал, соскочила с седла и принялась карабкаться вверх. Томас спешился рядом с ее лошадкой, но вместо того, чтобы бежать за Женевьевой, взялся за лук и вытащил из мешка первую стрелу. Он выстрелил раз, выстрелил два: один всадник свалился с коня навзничь, второй был убит стрелою в глаз. Остальные двое так резко повернули назад, что один не удержался и вылетел из седла. Томас направил стрелу в уцелевшего всадника, промахнулся и послал четвертую в того, что выпал из седла. Стрела с узким наконечником угодила ему в верхнюю часть спины.

Пешие разбойники во всю прыть мчались на подмогу, но они все же поотстали от всадников, и Томасу хватило времени, чтобы забрать с седла своей лошади запасные стрелы и кошель с деньгами. Он успел открепить и забрать вьюк Женевьевы, связать вместе поводья обеих лошадей и привязать их к выступу валуна в надежде на то, что так они не убегут, и лишь потом поспешил скрыться среди валунов и скал. Две арбалетные стрелы, звякнув, ударились рядом о камень, но он карабкался быстро и прекрасно знал, что попасть в движущегося человека очень трудно. Женевьеву Томас нашел в расщелине, близ самой вершины.

– Ты убил троих! – воскликнула она в изумлении.

– Двоих, – отозвался он. – Третий только ранен.

Лучник видел, как головорез, получивший стрелу в спину, отползал к кромке деревьев. Оглядевшись, Томас пришел к заключению, что Женевьева нашла самое лучшее убежище, какое было возможно. По обе стороны от них высились, образуя теснину, два громадных валуна, смыкавшихся у них за спиной, а третий, лежавший между ними, образовывал впереди нечто вроде заграждения или парапета. Решив, что пришла пора показать сукиным детям, какова сила тисового лука, Томас поднялся на ноги позади этого каменного парапета и оттянул назад тетиву.

Он выпускал стрелы с холодной яростью и убийственной меткостью. Поначалу шайка валила всей толпой, и ему даже не приходилось целиться. Но когда полдюжины смельчаков стали жертвами стрел, остальным коредорам хватило ума рассеяться. Все бросились прочь, спасаясь от стрел. Трое оборванцев остались на земле, двое захромали. Томас послал последнюю стрелу вдогонку одному из беглецов, стрела пролетела в дюйме от него.

Потом в дело пошли арбалеты, и Томасу пришлось пригнуться. Он затаился в расщелине рядом с Женевьевой под звон и треск бьющихся о камни коротких арбалетных стрел. По прикидкам Томаса, нападавшие располагали четырьмя или пятью арбалетами, и стрелки расположились на таком расстоянии, чтобы оставаться недосягаемыми для его лука. Ему не оставалось ничего другого, как затаиться и сквозь щель шириной в ладонь наблюдать за врагами. Спустя несколько мгновений он увидел, что трое из нападавших вскочили и побежали к скалам. Он выпустил из расщелины стрелу, а потом встал и выпустил еще две. В следующий миг ему пришлось пригнуться: ответные стрелы забарабанили о камни и, отлетая, стали падать вокруг Женевьевы. На сей раз Томас ни в кого не попал, но троих самых прытких преследователей его стрелы отпугнули.

– Они скоро уберутся, – сказал Томас.

Противников было человек двадцать, никак не больше, и добрую половину из них он уже или убил, или ранил. Остальных, конечно, это чертовски разозлило, но одновременно научило осторожности.

– Это просто разбойники, – сказал Томас. – Все, что им нужно, это получить вознаграждение за плененного лучника.

Жослен подтвердил ему, что граф действительно назначил за это награду, и Томас полагал, что именно за ней охотились коредоры. Сейчас им пришлось убедиться, что заработать ее будет совсем непросто.

– Они пошлют за подмогой, – с тревогой сказала Женевьева.

– Может быть, им и послать-то не за кем, – утешил ее Томас.

Но тут до его слуха донеслось конское ржание, и он догадался, что кто-то из коредоров, которых он не видел, добежал до привязанных лошадей и теперь норовит их увести.

– Черт бы вас всех побрал! – выругался лучник, выскочил из укрытия и, то прыгая с валуна на валун, то лавируя между скалами, кинулся вниз по склону.

Одна арбалетная стрела ударила у него за спиной, другая высекла искру из валуна впереди. Потом он увидел человека, уводившего лошадей. Он остановился и выстрелил. Похитителя частично прикрывала кобыла Женевьевы, но Томас рискнул, и стрела, пролетев под лошадью, угодила разбойнику в бедро. Коредор упал, но поводьев из рук не выпустил. Томас, повернувшись, увидел, что один из четырех арбалетчиков целится в Женевьеву. Арбалетчик выстрелил, и Томас тоже спустил стрелу. Противник находился на пределе дальности выстрела из большого лука, но стрела едва не долетела до разбойника, и, хотя тот чудом спасся, это убедило всех арбалетчиков отступить. Томас понял, что они устрашены мощью его лука, и потому вместо того, чтобы вернуться к неприступному убежищу в высоких скалах, он выбежал им навстречу. Мешок со стрелами колотил его по правой ноге. До боли напрягая спину, он натянул тетиву и выпустил еще две стрелы; сверкнув белым оперением, они взвились в небо и упали рядом с арбалетчиками. Ни та ни другая в цель не попали, но отогнали разбойников еще дальше, и Томас, убедившись, что они отбежали на безопасное для него расстояние, бросился назад за лошадьми.

Раненый оказался не взрослым мужчиной, а мальчишкой. Курносым мальцом лет десяти или одиннадцати. Он лежал на земле. Глаза его были полны слез и злости, в правой руке он мертвой хваткой сжимал Томасовы поводья, а в левой держал нож.

Стрела пронзила правое бедро мальчика, его перекошенное от боли лицо подсказало Томасу, что тонкий наконечник, видимо, пробил кость.

Ударом ноги Томас выбил у мальчишки нож.

– Ты говоришь по-французски? – спросил лучник и получил в ответ смачный плевок.

Усмехнувшись, Томас забрал у него поводья и рывком поднял мальца на ноги. Наконечник шевельнулся в ране, и паренек заорал от боли. Томас бросил взгляд на уцелевших коредоров и увидел, что их боевой пыл угас. Их взоры были обращены к угодившему в руки врага раненому мальчишке.

Томас догадался, что паренек прибежал с теми тремя разбойниками, которые бросились к скалам, пока он прятался за валуном. Они наверняка надеялись украсть двух лошадей, чтобы хоть чем-то разжиться от неудачного похода. Стрелы Томаса заставили людей повернуть назад, но мальчишка, маленький, проворный и ловкий, добрался до скал и попытался показать себя героем. Теперь, похоже, он превратился в заложника, ибо один из коредоров, рослый мужчина в кожаном нагруднике и помятом саладе, нахлобученном на копну кудлатых волос, вытянул обе руки, показывая, что у него нет оружия, и медленно двинулся вперед.

Когда незнакомец приблизился шагов на тридцать, Томас швырнул мальчика наземь и поднял лук.

– Больше ни шагу! – предостерег он.

– Меня Филеном звать, – назвался подошедший.

Он был длинноногим, широкоплечим, с печальным, исхудалым лицом. Лоб его пересекал шрам, оставленный мечом или кинжалом. Оружия, кроме поясного ножа, при нем не имелось.

«Вроде бы разбойник разбойником», – подумалось Томасу, но что-то во взгляде Филена заставляло его подумать, что тот прежде знавал лучшие времена. Может быть, гораздо лучшие.

– Он мой сын, – добавил Филен, кивнув на мальчика.

Томас пожал плечами, показывая, что ему это безразлично.

Филен стянул треснутый шлем и скользнул быстрым взглядом по телам своих товарищей, лежащих на жухлой траве. Четверых длинные стрелы сразили наповал, двое раненых издавали стоны. Он снова перевел взгляд на Томаса.

– Ты англичанин?

– А что это, по-твоему? – спросил Томас, подняв лук.

Длинные боевые луки использовали только англичане.

– Слышал я о ваших луках, – признал Филен. По-французски он говорил неуверенно, порой мешкая в попытке подобрать нужное слово. – Слышать-то слышал, но видеть до сего дня не видел ни одного.

– Ну вот и увидел, – язвительно произнес Томас.

– По-моему, твоя женщина ранена, – заметил Филен, кивнув в ту сторону, где укрывалась Женевьева.

– А по-моему, ты напрасно думаешь, будто я такой уж круглый дурак, – отозвался Томас.

Филен явно добивался, чтобы Томас отвернулся, утратил бдительность и дал возможность арбалетчикам подобраться поближе.

– Нет, – покачал головой Филен. – Я думаю о другом. О том, чтобы мой сын остался в живых.

– А что ты предлагаешь за него?

– Твою жизнь. Если ты его не отдашь, мы приведем сюда людей, много людей и будем ждать. Вы оба умрете. Если мой сын умрет, умрешь и ты, англичанин. Причем в таких мучениях, что будешь радоваться, когда попадешь наконец в ад. Но если Галдрик выживет, останетесь в живых и вы. Ты и твоя еретичка.

– Ты знаешь, кто она? – удивился Томас.

– Мы знаем обо всем, что происходит между Бера и горами, – ответил Филен.

Томас скользнул взглядом по скалам, но Женевьева не высовывалась. Он собирался позвать ее оттуда, но вместо этого отошел в сторону от мальчика.

– Хочешь, чтобы я извлек стрелу? – спросил он разбойника.

– Ее вытащат монахи в монастыре Святого Севера, – сказал Филен.

– А ты можешь пойти в монастырь?

– Аббат Планшар никогда не откажет в помощи раненому.

– Даже если это коредор?

Филен нахмурился.

– Мы просто безземельные люди. Выселенные. Обвиненные в преступлениях, которых мы не совершали. Ну, по крайней мере, некоторых. – Он неожиданно улыбнулся, и Томас чуть было не улыбнулся в ответ. – Некоторых мы и правда не совершали, ей-богу. И что, по-твоему, нам следовало сделать? Отправиться на галеры? Или прямиком на виселицу?

Томас опустился на колени рядом с мальчиком, положил лук рядом и достал свой нож. Мальчик хмуро воззрился на него. Филен испуганно вскрикнул, но, поняв, что лучник не собирается причинять ребенку зло, умолк. Томас отделил наконечник стрелы от древка, убрал драгоценный кусочек металла в торбу и встал.

– Поклянись жизнью своего сына, что сдержишь слово, – велел он Филену.

– Клянусь, – сказал Филен.

Томас указал на высокие скалы, где укрывалась Женевьева.

– Она драга, – сказал он. – Если нарушишь клятву, Филен, она изведет тебя.

– Я не причиню тебе вреда, – сказал Филен серьезно. – И они, – он глянул на остальных коредоров, – тоже ничего худого не сделают.

Томас понял: выбирать не из чего. Либо нужно довериться Филену, либо отсиживаться в скалах, где даже нет воды.

– Он твой, – промолвил лучник, шагнув в сторону от мальчика.

– Спасибо, – произнес Филен серьезно. – Но скажи мне…

Эти последние три слова остановили Томаса, уже повернувшегося, чтобы увести лошадей обратно к скалам.

– Скажи мне, англичанин, зачем ты сюда пришел? И почему один?

– Не ты ли говорил, что знаешь обо всем, что происходит между Бера и горами?

– Потому и знаю, что спрашиваю у людей, – ответил склонившийся над мальчиком Филен.

– Я такой же изгой, как и ты, Филен. Беглый преступник. Я действительно совершил то, в чем меня обвиняют.

– И в чем тебя обвиняют?

– В укрывательстве еретички.

Филен только пожал плечами; очевидно, в иерархии преступлений, превративших этих людей в изгоев и разбойников, такой поступок не числился среди первостепенных злодеяний.

– Если ты и впрямь ударился в бега, – сказал он, – подумай, может, тебе стоит присоединиться к нам. Но сперва позаботься о своей женщине. Я не солгал. Она ранена.

Он оказался прав. Томас отвел лошадей к скалам и позвал Женевьеву. Не дождавшись ответа, он взобрался к ущелью и нашел ее с арбалетной стрелой в левом плече. Стрела пробила ее серебряную кольчугу и раздробила ребро слева над грудью. Женевьева была бледна, дышала прерывисто, вокруг валялось много страшных черных стрел. Когда Томас приподнял ее, она заплакала.

– Я умираю, – пролепетала девушка, но крови изо рта не было.

Томас не раз видел такие раны. Многие после них выживали, хотя и умирали от них нередко.

Он отнес ее на руках вниз; для нее это было очень болезненно, но она крепилась и даже нашла в себе силы, чтобы с помощью Томаса сесть в седло. Сквозь кольчугу просачивалась тонкая струйка крови. Она сидела обмякшая, взгляд ее потускнел, а подошедшие поближе коредоры с любопытством ее разглядывали. Глазели они и на Томаса и боязливо крестились при виде огромного лука. Все они были худые и изможденные, сказывался неурожайный год; найти пропитание было нелегко, изгоям же приходилось особенно трудно. Сейчас, когда они по приказу Филена убрали оружие, в них не было ничего устрашающего, они вели себя миролюбиво и смотрели жалостливо. Филен поговорил с ними на местном языке, а потом, усадив сына на одну из костлявых лошадей, на которых коредоры преследовали Томаса и Женевьеву, он начал спускаться по склону холма к Астараку.

Томас пошел с ним, ведя под уздечку лошадь Женевьевы. Кровь на задней ляжке кобылы запеклась, и, хотя шаг ее был затрудненным, рана казалась не такой уж серьезной, и Томас решил, что извлечь стрелу можно будет и попозже.

– Ты их главарь? – спросил он Филена.

– Только тех людей, которых ты видел, – ответил разбойник, – да и то, наверное, уже нет.

– Уже нет?

– Коредоры любят успех, – ответил Филен, – и не любят, когда приходится хоронить своих мертвецов. Наверняка найдутся такие, кто решит, что он справится на моем месте лучше.

– А как остальные раненые? – спросил Томас, указав кивком головы вверх на холм. – Почему они не пошли в аббатство?

– Один не захотел, предпочел вернуться к своей женщине, а остальные… Они, вероятно, умрут. – Филен бросил взгляд на лук Томаса. – Некоторые не хотят идти из страха, что их выдадут и возьмут в плен. Но меня Планшар не предаст.

Женевьева нетвердо держалась в седле, и Томасу приходилось ехать рядом, чтобы поддерживать ее. Девушка молчала. Глаза ее оставались тусклыми, кожа бледной, а дыхание еле ощутимым, но она достаточно крепко держалась за луку седла, из чего следовало, что жизнь в ней еще теплится.

– Согласятся ли монахи ее лечить? – с беспокойством спросил он Филена.

– Планшар не отказывает никому, – ответил тот, – даже еретикам.

– Планшар – это здешний аббат?

– Да, – подтвердил Филен, – кроме того, он просто хороший человек. Когда-то я был у него монахом.

– Ты? – Томас не сумел скрыть удивления.

– Ну не то чтобы полноправным братом, просто послушником. А потом встретил девушку. Мы ставили палки в новом винограднике, она принесла ивовые прутья для лозы и…

Филен пожал плечами, как будто все прочее было настолько очевидным, что тут и говорить не о чем.

– Я был молод, – закончил он вместо этого, – и она тоже.

– Мать Галдрика? – догадался Томас.

Филен кивнул.

– Она уже умерла. Аббат тогда пожалел нас. Сказал, что у меня, видать, нет призвания, и освободил от обета. Мы стали арендаторами аббатства, арендовали маленькую усадьбу, но в деревне меня невзлюбили. Ее родные хотели выдать ее за другого человека, а меня считали человеком никчемным. Меня едва терпели, а когда она умерла, явились, чтобы сжечь мой дом и выгнать меня прочь. Я убил одного мотыгой, а они заявили, будто это я затеял стычку, и вышло, что я убийца. Мне оставалось либо бежать, либо дать отволочь себя в Бера и вздернуть на виселицу.

Он вел лошадь сына через маленькую, сбегавшую с холма речушку.

– Колесо Фортуны, кажется, так это называется. Вращается и вращается, то вверх, то вниз, но я, похоже, чаще оказываюсь внизу, чем вверху. Теперь вот и Дестрал свалит всю вину на меня.

– Дестрал?

– Наш главарь. Его имя означает «топор», и именно топором он и убивает.

– Его здесь нет?

– Он послал меня разведать, что происходит в Астараке, – ответил Филен. – В старый замок заявились люди и что-то копали. Дестрал думает, что там ищут клад.

«Грааль! – подумал Томас. – Там ищут Грааль. А вдруг его уже нашли?»

Впрочем, эту мысль он тут же отбросил: известие о такой находке мигом разлетелось бы по всей округе.

– Но до Астарака мы так и не добрались, – продолжил Филен. – Устроили привал в лесу и как раз собирались сниматься с лагеря, когда увидели вас.

– Поживиться решили?

– Мы бы выручили за тебя сорок монет, – признался Филен. – Сорок полновесных золотых.

– Ого, – заметил Томас. – Это на десять монет больше, чем получил Иуда. Причем с ним расплатились серебрениками.

Филен натянуто улыбнулся.

После полудня они добрались до монастыря. С севера налетали порывы холодного ветра, гоня дым кухонного очага к воротам, где их встретили два монаха. Филену кивнули и без лишних вопросов позволили отнести сына в лазарет, а вот Томаса не пропустили в ворота.

– Она нуждается в помощи, – сердито настаивал лучник.

– Она женщина, – возразил один из монахов, – и в мужскую обитель ей путь заказан.

– С другой стороны за обителью есть место, где ей помогут, – промолвил второй монах и, накинув на голову капюшон, повел Томаса в обход монастырской ограды и оливковой рощи, туда, где за отдельным частоколом стояла кучка деревянных хижин.

– Брат Климент примет вас, – сказал монах и торопливо ушел.

Привязав лошадей к оливковому дереву, Томас взял Женевьеву на руки и пошел с ней к калитке. Он ткнул в калитку сапогом, немного подождал и ткнул еще раз. Калитка со скрипом отворилась. Перед ним предстал маленький монашек в белом одеянии, с морщинистым лицом и кудлатой бороденкой.

– Брат Климент?

Монах кивнул.

– Она нуждается в помощи, – сказал Томас.

Климент жестом пригласил его войти, и Томас внес Женевьеву на двор, походивший с первого взгляда на обычный хозяйственный двор сельской усадьбы, с крытыми соломой строениями, смахивающими на амбары или конюшни. Потом он увидел сидящих у дверей людей в сером: все они жадно разглядывали пришельцев, другие выглядывали из окон. Поначалу он решил, что это тоже монахи, только почему-то надевшие не белые, а серые рясы, но потом, приглядевшись, понял, что среди них есть и женщины. Оглянувшись на калитку, Томас заметил возле нее столик с деревянными колотушками. Это были деревянные брусочки, прикрепленные к рукоятке кожаной тесьмой, так что если потрясти за ручку, они издавали громкий стук. Томас заметил их, когда брат Климент впустил его во двор, но только сейчас сообразил, что это такое. Колотушки носили с собой прокаженные, чтобы предупреждать встречных о своем приближении. А на столе их разложили для того, чтобы любой из недужных, выходя за калитку, не забыл захватить колотушку с собой. Томас испугался.

– Это приют Лазаря? – спросил он брата Климента.

Монах добродушно кивнул и потянул англичанина за рукав. Томас упирался, боясь подцепить от одетых в серое прокаженных страшную заразу, но монах настойчиво повлек его к притулившейся на краю двора маленькой хижине. Она была пуста, если не считать соломенного тюфяка да столика со склянками, ступками, пестиками и железными весами. Брат Климент жестом указал на топчан, и Томас уложил туда Женевьеву. Дюжина прокаженных, сгрудившись в дверях, глазела на новоприбывших, но брат Климент отогнал их прочь. Женевьева, не сознававшая, какой интерес возбудило ее прибытие, вздохнула, потом приоткрыла глаза и, глядя на Томаса, слабо пролепетала:

– Больно.

– Знаю, – отозвался он. – Наберись терпения.

Брат Климент уже закатал рукава и показывал Томасу, что нужно снять с раненой кольчугу. Это было непросто, потому что в груди у нее засела пронзившая кольчугу стрела. Однако монах, по всей видимости, знал, как это сделать; отодвинув Томаса, он отвел руки Женевьевы за голову и взялся за кожаные лопасти стрелы. Женевьева застонала, но монах придерживал стрелу очень бережно, закатав кольчугу и находившийся под ней кожаный подкольчужник до засевшей стрелы. Он левой рукой приподнял подкольчужник с кольчугой и удерживал их на весу, чтобы они не касалась древка. Потом кивнул Томасу и выразительно повел головой, показывая, что теперь нужно просто вытащить Женевьеву из ее кольчуги. Лучник взялся за ее лодыжки. Монах одобрительно кивнул, потом кивнул еще раз, показывая, чтобы он начинал.

Томас зажмурился и потянул. Женевьева пронзительно вскрикнула. Рука лучника дрогнула, он перестал тянуть, и брат Климент издал какой-то невнятный звук, суть которого, однако, была ясна: следовало довести начатое до конца. Пересиливая себя, Томас потянул снова, вытягивая девушку из плена доспехов, а когда осмелился открыть глаза, то увидел, что тело освободилось, оставалось только вынуть руки из рукавов и открыть лицо. Главное было сделано – стрела больше не держала кольчугу. Брат Климент, невнятно поквохтывая, стянул кольчугу с рук и плеч девушки и отбросил в сторону.

Монах направился к столу. Женевьева громко стонала, плакала и металась на подушке от боли, из раны опять потекла кровь. Полотняная рубашка девушки окрасилась кровью от подмышки до пояса.

Опустившись рядом с ней на колени, брат Климент положил ей на лоб смоченную водой сложенную тряпицу, похлопал девушку по щеке, не переставая ласково квохтать, и девушка стихла. Не переставая улыбаться, монах поставил ей колено на грудь, взялся обеими руками за черное древко и дернул. Она вскрикнула, но окровавленная черная стрела уже была в руках у цистерцианца. Он отбросил ее, взял нож, разрезал рубашку, обнажив рану, и положил на нее влажную тряпичную подушечку.

Сделав Томасу знак, чтобы он удерживал ткань на месте, монах снова отошел к столу. Вернулся он с кусочком размоченного в воде заплесневелого хлеба. Убрав тряпицу, брат Климент наложил на рану хлеб, сильно надавил, так что мокрый мякиш расползся лепешкой, дал Томасу полоску мешковины и все так же, жестами, показал, что ткань нужно обмотать вокруг груди Женевьевы как повязку.

Ей было больно, ибо, чтобы сделать это, Томасу пришлось ее усадить. Брат Климент срезал остальную часть окровавленной рубашки, а Томас туго замотал мешковину вокруг ее груди и плеча, позволив ей лечь лишь после того, как припарка с плесенью была надежно закреплена на ране. Брат Климент улыбнулся, как бы говоря, что все было сделано правильно, потом, молитвенно сложив ладони, прикоснулся к ним щекой, показывая, что больная должна поспать.

– Спасибо, – сказал Томас.

Брат Климент широко улыбнулся, губы его приоткрылись, и Томас увидел, что у монаха нет языка. В соломенной кровле прошуршала крыса, и маленький монах схватил трезубец для ловли угрей и принялся яростно тыкать в солому. Правда, преуспел он лишь в том, что проделал в крыше несколько здоровенных дырок. Женевьева уснула.

Брат Климент на время удалился, чтобы позаботиться о нуждах прокаженных, потом вернулся с жаровней и глиняным горшком, в котором было несколько тлеющих угольков. Он зажег в жаровне связку трута, подпитал огонь лучиной и, когда пламя как следует разгорелось, сунул ранившую Женевьеву стрелу прямо в его жаркое сердце. Опаленные кожаные лопасти завоняли, брат Климент с довольным видом кивнул, и Томас сообразил, что маленький монах врачует рану, наказывая предмет, ставший ее причиной. Потом, когда провинившаяся стрела была наказана огнем, брат Климент на цыпочках подошел к Женевьеве, внимательно посмотрел на нее и с довольной улыбкой извлек из-под стола два грязных одеяла. Томас накрыл ими девушку.

Он оставил ее спящей. Ему нужно было напоить лошадей, дать им пощипать травки, потом поставить их в стойла рядом с монастырской давильней. Томас надеялся увидеть аббата Планшара, но монахи ушли на молитву и еще оставались в церкви аббатства, когда он, подражая брату Клименту, заставил кобылу вскрикнуть, рывком выдернув стрелу из ее крупа. Он был начеку и быстро отскочил в сторону, чтобы не получить от нее удар копытом. Когда лошадь успокоилась, он промыл ей рану водой, погладил животное по шее, а потом собрал в охапку седла, уздечки, луки и мешки и отнес их в лачугу, где застал Женевьеву уже проснувшейся. Она полулежала, прислонившись спиной к сложенному мешку, а брат Климент, со своим непременным квохтанием, кормил ее грибным супом со щавелем. Монах радостно улыбнулся Томасу, потом кивнул в сторону двора, откуда доносились звуки пения. Это пели прокаженные. Брат Климент стал им подтягивать, не раскрывая рта.

Ломоть хлеба и миска супа нашлись и для Томаса. После того как он поел, брат Климент ушел к себе спать, а лучник лег рядом с Женевьевой.

– Еще болит, – пожаловалась она, – но уже не так сильно.

– Вот и хорошо.

– А когда стрела в меня попала, больно почти не было. Как будто толкнула, и все.

– Ты поправишься, – пылко заверил он девушку.

– Ты знаешь, о чем они поют? – спросила она.

– Нет.

– О Геррике и Аллоизе. Это были влюбленные. Они жили в давние времена.

Девушка потянулась и провела пальцем по его небритой щеке.

– Спасибо тебе, – сказала она.

Спустя некоторое время Женевьева снова заснула. Маленькие полоски лунного света проникали сквозь дырявую кровлю, в их свете Томас видел выступавшие на ее лбу бусинки пота. Однако дышала она ровнее и глубже, и некоторое время спустя Томаса тоже сморил сон.

Спал он плохо. Ему снился грохот копыт и громкие голоса, а когда он проснулся, оказалось, что это не сон, а явь. В обители ударил колокол, и лучник сел, уже собираясь пойти посмотреть, в чем дело, но тут колокол смолк и вновь воцарилась тишина.

Томас снова заснул.

* * *

Он проснулся внезапно, почувствовав, что кто-то над ним стоит. Рослая фигура отчетливо вырисовывалась на фоне бледного утреннего света, лившегося через открытый дверной проем. Томас инстинктивно отпрянул, потянулся за мечом, но пришелец отступил от кровати.

– Тсс! Прости, я не хотел тебя тревожить, – тихо промолвил он густым бархатным голосом, в котором не было ничего враждебного.

Томас поднялся и увидел, что вошедший был монахом. Лица нельзя было разглядеть, для этого в хижине было слишком темно, но тут высокий незнакомец в белом облачении снова подошел ближе и, посмотрев на Женевьеву, спросил:

– Как чувствует себя твоя подруга?

Женевьева спала. Прядь золотистых волос, упавшая на щеку, подрагивала при каждом вздохе.

– Вчера вечером ей стало лучше, – тихонько сказал Томас.

– Очень хорошо! – с чувством откликнулся монах.

Потом он снова отступил к дверному проему. Наклоняясь, чтобы приглядеться к Женевьеве, он поднял лук Томаса и теперь рассматривал оружие в слабом сером свете. Как всегда, когда его оружие оказывалось в руках незнакомого человека, Томас ощутил неприятное чувство, но промолчал, а монах скоро оставил лук, прислонив его к столику для снадобий брата Климента.

– Мне бы хотелось поговорить с тобой, – сказал цистерцианец. – Давай встретимся в обители, там и потолкуем. Приходи, я буду ждать.

Утро выдалось холодным. На траве под оливковыми деревьями и на лужайке в центре монастырской усадьбы лежала роса. В одном углу монастырского двора стояло корыто, в котором монахи, отстояв утомительную службу, ополаскивали лицо и руки. Томас сперва поискал взглядом высокого монаха среди умывающихся, но потом увидел его сидящим на каменной ограде между двумя колоннами южной аркады. Монах жестом подозвал его к себе, и Томас увидел, что он очень стар, лицо его покрыто глубокими морщинами, а во взгляде светится доброта.

– Твоя подруга, – сказал старый монах, когда Томас подошел к нему, – в превосходных руках. Брат Климент весьма искусный лекарь, но у него с братом Рамоном серьезные расхождения во взглядах, поэтому мне приходится держать их порознь. Рамон приглядывает за госпиталем, а Климент ухаживает за прокаженными. Рамон настоящий врач, обучался в Монпелье, так что мы, конечно, должны считаться с его мнением, но похоже, что у него на все случаи одно средство: молитва и обильное кровопускание. Он использует их при любом недуге, а брат Климент, по-моему, прибегает к какой-то своей магии. Наверное, мне не следовало бы это поощрять, но, честно признаться, случись мне захворать, я бы предпочел, чтобы меня пользовал брат Климент. – Он улыбнулся Томасу. – Меня зовут Планшар.

– Аббат Планшар?

– Точно. И добро пожаловать в нашу обитель. Прости, что я не смог приветствовать тебя вчера. Брат Климент сообщил мне, что тебя смущает пребывание в лепрозории, но поверь мне, тревожиться нечего. По собственному опыту я могу сказать, что эта хворь незаразна. Я навещаю прокаженных вот уже сорок лет и до сих пор не потерял ни одного пальца, а брат Климент, тот и вовсе живет и молится с ними вместе, но и его не коснулся недуг.

Умолкнув, аббат осенил себя крестным знамением, и Томас поначалу подумал, что старик отгоняет дурные мысли о заразе, но потом увидел, что Планшар смотрит куда-то через монастырский двор. Он проследил за взглядом аббата и увидел, что по двору идут монахи с носилками. Очевидно, на них был мертвец, потому что лицо его было прикрыто белой тканью, а на груди лежало распятие, которое то и дело падало, так что монахам приходилось останавливаться и возвращать его на место.

– Ночью у нас тут случился переполох, – мягко сказал Планшар.

– Переполох?

– Ты, наверное, слышал колокол? Увы, набат прозвучал слишком поздно. После наступления темноты в монастырь ворвались двое злоумышленников. Наши ворота никогда не запираются, и попасть в обитель для них не составило труда. Они связали привратника по рукам и ногам и отправились в госпиталь. Там лежал граф Бера. За ним ухаживали его оруженосец и трое из его ратников, уцелевших после стычки в соседней долине. – Аббат махнул рукой в западном направлении, но если он знал или подозревал о том, что Томас участвовал в этом бою, то никак по этому поводу не высказался. – Один из ратников спал в комнате графа. Когда явились убийцы, он проснулся, но лишь для того, чтобы умереть. Графу перерезали горло, а двое злодеев сбежали.

Старый аббат рассказывал об этих событиях так невозмутимо, словно гнусные убийства были в аббатстве Святого Севера самым заурядным делом.

– Граф Бера? – спросил Томас.

– Несчастный человек! – сказал Планшар. – Мне он очень нравился, но боюсь, что он был одним из Божьих дурачков. Человеком, при поразительной учености напрочь лишенным здравого смысла. Для своих вассалов и подданных он был суровым господином, но добрым для церкви. Я даже думал, что граф хочет купить себе место в раю, а оказалось, что он мечтал о сыне, но Господь так и не вознаградил его за ревностные усилия. Бедняга, бедняга!

Планшар проводил взглядом мертвого графа, которого несли к сторожке, затем кротко улыбнулся Томасу.

– Некоторые из моих монахов утверждали, что убийца – ты.

– Я? – воскликнул Томас.

– Я знаю, что это был не ты, – сказал Планшар. – Мы видели, как убегали настоящие убийцы. Они вскочили на коней и галопом умчались в ночь. – Он покачал головой. – Но братия пребывает в тревоге и волнении. В последнее время, увы, наша обитель пережила немало бед. Прости меня, я не спросил, как тебя зовут.

– Томас.

– Хорошее имя. Просто Томас?

– Томас из Хуктона.

– Это звучит очень по-английски, – сказал Планшар. – Так кто же ты? Солдат?

– Лучник.

– А не монах? – невесело пошутил Планшар.

Томас слегка улыбнулся.

– Ты уже знаешь?

– Я знаю, что английский лучник по имени Томас явился в Кастийон-д'Арбизон в обличье монаха. Я знаю, что он говорил на хорошей латыни. Я знаю, что он захватил замок, и я знаю, что потом он натворил в окрестностях немало бед. Я знаю, что по вине этого Томаса пролилось много слез, очень много. Люди, которые всю свою жизнь бились, чтобы построить что-нибудь для своих детей, увидели, как огонь в считаные минуты пожрал все их труды.

Не найдясь с ответом, Томас опустил глаза.

– Должно быть, тебе известно не только это, – промолвил он, помолчав.

– Я знаю, что ты и твоя подруга отлучены от церкви, – сказал Планшар.

– В таком случае мне нельзя оставаться здесь, – сказал Томас, обведя жестом территорию аббатства. – Мне не разрешено находиться на земле, принадлежащей Божьим храмам, – добавил он с горечью.

– Ты здесь по моему приглашению, – мягко заметил План-шар, – а если Господь не одобрит мой поступок, то весьма в скором времени Он получит возможность потребовать объяснения от меня лично.

Томас посмотрел на аббата, который спокойно выдержал его изучающий взгляд. Аббат чем-то напомнил Томасу его отца, но без отцовского безумия. Его старое, морщинистое лицо светилось святостью и мудростью, и в нем чувствовалась большая внутренняя сила. Он понравился Томасу, очень понравился.

Лучник отвел взгляд и, объясняя свое отлучение, вполголоса пробормотал:

– Я защищал Женевьеву.

– Нищенствующую?

– Никакая она не нищенствующая, – возразил Томас.

– Я и сам удивился, когда услышал, – сказал Планшар, – ибо очень сомневаюсь, чтобы в наших краях завелись какие-либо нищенствующие. Эта ересь распространена на севере. Как их там называют? Братья Свободного Духа. И во что они верят? Что все проистекает от Бога и потому всё есть Благо. Весьма соблазнительная идея, не так ли? Если не считать того, что под словом «всё» они именно всё и понимают. Абсолютно всё! Любой грех, любое деяние. Хоть кражу, хоть что угодно.

– Женевьева не нищенствующая, – твердо повторил Томас, хотя в душе вовсе не был в этом так уж уверен.

– Я верю, что она еретичка, – мягко сказал Планшар, – но кто из нас в этом не грешен? Однако вдобавок, – теперь его голос зазвучал строго, – она еще и убийца.

– А кто из нас в этом не грешен? – отозвался эхом Томас.

Планшар поморщился.

– Она убила отца Рубера.

– Который пытал ее, – указал Томас, после чего закатал рукав и показал аббату руку, покрытую рубцами от ожогов. – Я тоже убил своего мучителя, и он тоже был доминиканцем.

Аббат поднял глаза к небу, которое начинало затягиваться тучами. Признание Томаса в убийстве, похоже, не особенно его смутило, а следующие его слова показывали, что он совсем не обратил на это внимания.

– На днях, – молвил клирик, – мне вспомнился один из псалмов Давида: «Dominus reget me et nihil mihi deerit…»

– «In loco pascude ibi conlocavit»[37], – подхватил Томас.

– Теперь понятно, почему они приняли тебя за монаха, – сказал Планшар с веселой улыбкой. – Но идея псалма в том, что мы суть овцы, а Господь есть наш пастырь, не так ли? Иначе зачем бы он помещал нас на пастбище и защищал посохом? Но чего я так до конца и не понял, так это почему пастух, когда с паствой его приключается хворь, винит не себя, но овец?

– Господь возлагает вину на нас?

– Я не могу отвечать за Бога, только за церковь, – сказал Планшар. – Как сказал Христос? «Ego sum pastor bonus pastor animam suam dat pro ovibus».

Воздавая должное познаниям Томаса, он не стал переводить ему эти слова, означавшие: «Аз есмь пастырь добрый, а пастырь добрый душу свою полагает за овцы своя».

– Церковь же, – продолжил аббат, – продолжает пастырское служение Иисуса; по крайней мере, в этом должна быть ее задача, но отчего-то иные пастыри, как это ни прискорбно, заняты тем, что освобождаются от ненужных овец.

– А ты – нет?

– Я – нет, – твердо заявил Планшар, – но пусть моя слабость не вводит тебя в заблуждение. Не думай, будто я одобряю тебя. Я не одобряю тебя, Томас, и я не одобряю твою женщину, но так же я не могу одобрить и такую церковь, которая мучениями хочет заставить грешный мир полюбить Бога. Зло порождает зло, плевелы зла распространяются быстро, добрые же дела – это нежные ростки и требуют заботливого ухода.

Аббат задумался, затем снова с улыбкой обратился к Томасу:

– Мой долг, кажется, очевиден, не так ли? Я должен передать вас обоих епископу Бера, дабы его костер свершил Господню справедливость.

– А ты, – с горечью сказал Томас, – человек, который исполняет свой долг.

– Я человек, который старается с Божьей помощью творить благо. Пытается быть таким, какими хочет видеть нас Христос. Долг порой навязывается нам кем-то другим, и прежде, чем принять его к исполнению, надлежит подумать, послужит ли это ко благу. Я не одобряю многих твоих деяний, не одобряю вас обоих, но решительно не понимаю, какое благо может проистечь из сожжения вас на костре. Поэтому я исполню долг так, как велит моя совесть, а она не велит мне посылать вас на епископский костер. Кроме того, – аббат снова улыбнулся, – сжечь вас означало бы пустить насмарку все старания брата Климента. Он говорит, что хочет призвать из деревни костоправа, чтобы привести в порядок ребра твоей подруги. Хотя предупредил, что залечивать ребра очень трудно.

– Брат Климент говорил с тобой? – удивился Томас.

– Ну что ты! Бедный брат Климент совсем не может говорить! Он раньше был галерным рабом. Магометане захватили его в плен во время набега не то на Ливорно, не то на Сицилию. Они вырвали ему язык; надо думать, за то, что он их оскорблял, а потом отрезали ему кое-что еще, поэтому-то, наверное, он и пошел в монахи, когда его вызволили из рабства венецианцы. Теперь он занимается нашей пасекой, ухаживает за прокаженными. А как мы с ним разговариваем? По-разному. Ну, он показывает пальцем, объясняется жестами, рисует на песке. Короче говоря, не так, так эдак мы с ним друг друга понимаем.

– И что же ты сделаешь с нами? – спросил Томас.

– Я? С вами? Да ничего! Просто помолюсь за вас и попрощаюсь, когда вы будете уходить. Но мне хотелось бы знать: почему ты здесь оказался?

– Да потому, – с горечью ответил Томас, – что после моего отлучения мои товарищи не захотели со мной знаться.

– Я хотел спросить, зачем вообще ты приехал в Гасконь, – терпеливо объяснил Планшар.

– Меня послал граф Нортгемптон.

– Понятно, – сказал Планшар, судя по тону, понявший, что Томас уклоняется от ответа. – А у графа были на то свои причины, не так ли?

Томас промолчал. Он увидел во дворе Филена и поднял руку в знак приветствия; коредор улыбнулся в ответ, улыбка эта говорила о том, что его сын, как и Женевьева, раненный стрелой, идет на поправку.

Планшар продолжал настойчиво спрашивать:

– У графа были на то причины, Томас?

– Кастийон-д'Арбизон раньше принадлежал ему. Он решил вернуть свое владение.

– Городок принадлежал ему очень недолго, и мне трудно поверить, что графу так мало земли, что ему потребовалось посылать людей и захватывать захолустный городишко в Гаскони, – язвительно заметил Планшар. – Тем паче после того, как в Кале подписали перемирие. Нет уж, если он послал тебя сюда, невзирая на перемирие, на то должна была быть особая причина. Разве не так?

Аббат умолк. Томас тоже молчал, и его упрямство вызвало у клирика улыбку.

– Ты не помнишь, что говорится дальше в псалме, который начинается «Dominus reget me»?

– Кое-что помню, – неопределенно сказал Томас.

– Тогда, может быть, ты знаешь слова псалма «Calix meus inebrians»?

– Чаша моя преисполнена, – произнес Томас. – Она опьяняет меня, – уточнил он.

– Видишь ли, Томас, сегодня утром я взглянул на твой лук. Просто так, из праздного любопытства. Мне много доводилось слышать об английских боевых луках, но я давно уже их не видел. Так вот, у твоего лука есть особенность, которую вряд ли встретишь у другого. Серебряная пластинка. Да не простая, а с гербом Вексиев.

– Мой отец был Вексий, – сказал Томас.

– Выходит, ты благородного происхождения?

– Я незаконнорожденный, – ответил Томас. – Незаконнорожденный сын священника.

– Твой отец был священником? – удивился Планшар.

– Священником, – подтвердил Томас. – В Англии.

– Я слышал, что кто-то из семейства Вексиев бежал туда, – заметил Планшар, – но это случилось много лет тому назад, не на моей памяти. И зачем же теперь Вексий возвращается в Астарак?

Томас промолчал. Мимо с мотыгами и кольями прошли на работу монахи.

– Куда унесли мертвого графа? – спросил лучник, пытаясь уклониться от ответа на вопрос аббата.

– Его, разумеется, должны отвезти в Бера и похоронить в фамильной усыпальнице рядом с предками, – ответил План-шар. – Плохо, что к тому времени, когда тело доставят в собор, оно уже провоняет. Я помню, как хоронили его отца: стояла такая вонь, что большинство провожающих сбежали из храма на воздух, не дождавшись конца отпевания. Так о чем это я спрашивал? Ах да, почему Вексий вернулся в Астарак?

– А почему бы и нет? – спросил Томас.

Планшар встал и поманил его.

– Идем, Томас, я хочу тебе кое-что показать.

Он повел Томаса в монастырскую церковь. Вступив в храм, аббат окунул пальцы в чашу со святой водой и сотворил крестное знамение, преклонив колено перед главным алтарем. Томас, чуть ли не в первый раз в жизни, не сделал того же. Он был отлучен, отсечен от тела церкви, отринут ею, а потому ее обряды и ритуалы существовали не для него. Лучник последовал за аббатом через широкий пустой неф к нише за боковым алтарем, где Планшар массивным ключом отомкнул маленькую дверцу.

– Внизу будет темно, – предупредил старик, – а у меня нет фонаря, так что ступай осторожно.

В тусклом свете, падавшем сверху на ступени, они спустились вниз, и, когда Томас добрался до нижней, Планшар поднял руку.

– Подожди там, – сказал он, – сейчас я кое-что тебе принесу. Там, в сокровищнице, ты ничего не разглядишь, слишком темно.

Ожидая, Томас озирался по сторонам, и, когда его глаза привыкли к мраку, он разглядел восемь сводчатых ниш, а когда понял, что это не просто крипта, а набитый костями склеп, в ужасе отшатнулся. Под сводами громоздились белеющие кости, таращились пустыми глазницами черепа. Лишь в восточном углу пространство под аркой оставалось полупустым, оно, видимо, предназначалось для тех братьев, что ныне служили в церкви и молились сейчас наверху. То было подземелье мертвых, преддверие Небес.

Томас услышал звук поворачивающегося ключа, потом снова послышались шаги аббата, и Планшар протянул ему деревянную шкатулку.

– Поднеси ее к свету, – сказал он, – и посмотри. Граф пытался украсть ее у меня, но, когда его привезли к нам в лихорадке, я снова забрал ее себе. Можешь рассмотреть?

Томас поднес шкатулку к слабому свету, который проникал сквозь лестничный проем, и увидел, что она очень старая, высохшая и некогда была окрашена изнутри и снаружи. Ему сразу бросились в глаза полустертые, но так хорошо знакомые слова. Слова, преследовавшие его с тех пор, как умер его отец.

«Calix meus inebrians».

– Говорят, – аббат забрал шкатулку у Томаса, – что ее нашли в часовне замка, принадлежавшего семейству Вексиев, она лежала на алтаре в драгоценной раке. Но когда ее обнаружили, она была пуста, Томас. Понимаешь? Пуста.

– Она была пуста, – повторил за ним Томас.

– Кажется, – сказал Планшар, – я знаю, что привело тебя, отпрыска рода Вексиев, в Астарак. Но здесь нет того, что ты ищешь. Ничего нет, Томас. Шкатулка была пуста.

Он положил шкатулку в сундук, запер массивную крышку и повел Томаса назад, наверх в церковь. Надежно заперев дверь сокровищницы, аббат жестом предложил англичанину присесть с ним на каменном уступе, проходившем по периметру пустого нефа.

– В шкатулке ничего не было, – настойчиво повторил аббат, – хотя ты, несомненно, думаешь, что прежде в ней что-то лежало. Как я догадываюсь, ты прибыл за той вещью, которая в ней хранилась.

Томас кивнул. Некоторое время он молча смотрел на двух послушников, подметавших широкие каменные плиты церковного пола шуршащими, жесткими буковыми вениками, а потом добавил:

– А еще я пришел, чтобы найти убийцу. Человека, который убил моего отца.

– Ты знаешь, кто это сделал?

– Мой кузен. Ги Вексий. Мне говорили, что он называет себя графом де Астарак.

– И ты думаешь, что он здесь? – с удивлением спросил Планшар. – Я никогда не слышал о таком человеке.

– Я думаю, он явится, как только узнает, что я здесь, – сказал Томас.

– И ты убьешь его?

– Допрошу его, – ответил Томас. – Я хочу узнать у него, почему он решил, что мой отец владел Граалем.

– А твой отец и вправду владел им?

– Не знаю, – откровенно признался Томас. – Мне кажется, сам он в это верил. Хотя временами у него случались приступы безумия.

– Безумия?

В голосе спрашивающего звучало искреннее сочувствие.

– Он не служил смиренно Богу, – пояснил Томас, – но сражался с ним. Не молился, а спорил, требовал, рыдал и кричал. Вообще он обо всем судил здраво, только с Богом выходила какая-то путаница.

– А у тебя? – спросил Планшар.

– Я лучник, – сказал Томас. – А для этого нужен ясный взгляд.

– А не кажется тебе, – спросил Планшар, – что твой отец открыл дверь к Богу и был ослеплен, тогда как ты держишь дверь закрытой?

– Может быть, и так, – ответил Томас, словно защищаясь.

– Итак, Томас, чего же ты надеешься достичь, обретя Грааль?

– Мира, – сказал Томас. – И справедливости.

Он сказал не то, что думал на самом деле, но зато это ставило точку в их разговоре.

– Солдат, который стремится к миру! – весело удивился Планшар. – Ты полон противоречий. Ты сжигаешь, убиваешь и грабишь, чтобы установить мир.

Планшар предупредительным жестом выставил раскрытую ладонь, не давая Томасу возразить.

– Должен сказать тебе, Томас, что, по-моему, лучше будет, если Грааль не найдут. Если бы я нечаянно на него наткнулся, то закинул бы его поглубже в море, туда, где обитают чудовища, и никому не обмолвился бы о своей находке. Но если его найдет кто-нибудь другой, то Грааль может стать просто очередным трофеем в нескончаемых войнах, которые ведут между собой честолюбцы. Короли будут сражаться за него, люди вроде тебя будут за него умирать, церкви – наживать на нем богатства, но никакого мира не наступит. Хотя почем мне знать, может быть, ты и прав. Может быть, Грааль ознаменует собой наступление века изобилия и всеобщего мира? Я молюсь, чтобы так оно и было. Однако обретение тернового венца не принесло таких благ, а почему Грааль должен обладать большим могуществом, чем шипы, терзавшие чело нашего Господа? В наших храмах, во Фландрии и в Англии, хранятся сосуды с Христовой кровью, однако они не приносят мира. Разве Грааль драгоценнее Его крови?

– Некоторые люди считают так, – неуверенно промолвил Томас.

– И эти люди будут убивать как звери, чтобы завладеть им, – сказал Планшар. – Они будут убивать, являя не больше жалости, чем волк, терзающий агнца, а ты говоришь мне, что Грааль принесет мир! – Аббат вздохнул. – Впрочем, может быть, ты и прав. Может быть, пришла пора найти Грааль. Мы нуждаемся в чуде.

– Чтобы воцарился мир?

Планшар покачал головой. Некоторое время он молчал, лишь смотрел на двух подметальщиков, и лицо его сделалось очень серьезным и невыразимо печальным.

– Я не рассказывал об этом никому, Томас, – заговорил он наконец, прервав затянувшееся молчание, – и тебе лучше тоже держать язык за зубами. Со временем, конечно, это узнают все, но зачем сеять в душах страх, если поделать ничего все равно нельзя? Так вот, не так давно я получил письмо из Ломбардии, от братьев одной из наших обителей, и знаю, что скоро в мире грядут такие перемены, что он неузнаваемо изменится.

– Из-за Грааля?

– Если бы! Нет, из-за заразы, идущей с востока. Из-за страшного морового поветрия, расползающегося, как дым, и губящего всякого, кого оно коснется. Это чума, Томас, которая ниспослана, чтобы перепахать людской род.

Планшар устремил взгляд перед собой, где в косом солнечном луче плясали пылинки.

– Такое поветрие должно быть делом рук дьявола, – продолжил аббат, осенив себя крестным знамением, – и дело это ужасно. Мой брат аббат сообщает, что в некоторых городах Умбрии умерло не менее половины населения, и он советует мне запереть ворота и не впускать путников. Но как я могу сделать это? Мы здесь, чтобы помогать людям, а не отгораживать их от Бога.

Он поднял глаза к потолочным балкам, словно ища там помощи свыше.

– Грядет тьма, Томас, – сказал он, – тьма столь великая, какой человечество еще не видело. Может быть, если ты найдешь Грааль, он рассеет эту тьму.

Перед мысленным взором Томаса предстал как видение образ Женевьевы, танцующей при блеске молний, – огонек, блистающий в кромешном мраке.

– Я всегда думал, – продолжил Планшар, – что поиски Грааля – безумие, охота за химерой, приносящая не благо, а только зло, но теперь вижу, что грядут великие и грозные перемены. Переменится все. Может быть, нам потребуется чудотворный символ Господней любви. – Он вздохнул. – У меня даже возникала искусительная мысль: вдруг надвигающийся мор ниспослан Господом? Может быть, Он испепелит нас, очистит землю от грешников, чтобы уцелевшие исполняли Его волю. Не знаю. – Он печально покачал головой. – Что ты будешь делать, когда твоя Женевьева поправится?

– Я пришел сюда, – сказал Томас, – чтобы выяснить все, что могу, об Астараке.

– О начале и конце трудов человека, – промолвил с улыбкой Планшар, – а им нет никакого конца. Ты не против, если я дам тебе совет?

– Конечно нет.

– Тогда уходи отсюда, Томас, – решительно сказал аббат, – уходи подальше. Я не знаю, кто убил графа Бера, но догадаться нетрудно. У него есть племянник, человек недалекий, но сильный, которого вы захватили в плен. Я очень сомневаюсь, что граф согласился бы заплатить за него выкуп, но теперь племянник сам стал графом и сам в состоянии за себя уплатить. И если этот человек стремится завладеть тем, что искал его дядя, то он убьет любого соперника, а значит, и тебя. Так что берегись, Томас! Ты должен уйти как можно скорее.

– Я здесь нежеланный гость?

– Ты весьма желанный, – настойчиво повторил План-шар, – вы оба. Но сегодня утром оруженосец графа отправился доложить о смерти своего господина, а этот паренек знает, что вы здесь. Ты и девушка. Может быть, имена ваши ему неизвестны, но вы двое… как бы получше выразиться… приметны. Поэтому, если кто-то хочет убить тебя, Томас, он будет знать, где тебя найти. Вот почему я предлагаю тебе уйти, поскорее и подальше. У нас тут и без того было достаточно смертоубийств, и я не хочу, чтобы случилось новое.

Он возложил на голову Томаса руку и, доброжелательно промолвив:

– Благослови тебя Бог, сын мой, – вышел из церкви.

А Томас почувствовал, как вокруг смыкается тьма.

* * *

Жослен стал графом де Бера.

Он снова и снова напоминал себе об этом, всякий раз ощущая прилив радостного возбуждения. Граф де Бера! Владелец бочонков с золотом!

Виллесиль с товарищем по возвращении из Астарака в присутствии сэра Гийома и Робби доложили Жослену, что граф скончался во сне еще до их прибытия в монастырь, но, оставшись со своим господином наедине, признались, что дело обернулось не так гладко и не обошлось без пролития крови.

– Ты дурак, – рявкнул Жослен. – Что я тебе говорил?

– Придушить старикашку.

– А ты, небось, заляпал кровищей всю его чертову комнату!

– Нам ничего другого не оставалось, – угрюмо ответил Виллесиль. – При нем находился ратник, и он оказал сопротивление. Да не все ли равно! Главное – старик мертв, не так ли?

Старик был мертв. Опостылевший дядюшка приказал долго жить, и это было самое главное. Четырнадцатый граф де Бера отправился на небеса или в преисподнюю, а все графство Бера со всеми замками, землями, городами, сервами, усадьбами и богатейшей казной перешло к пятнадцатому. То есть к Жослену.

При первой же встрече с сэром Гийомом и Робби, состоявшейся после замечательного события, он держался гораздо независимее, чем раньше, когда не был уверен, заплатит ли дядюшка выкуп или нет. Тогда Жослен де Безье старался быть как можно вежливее, будущее целиком зависело от доброго расположения этих людей. Граф Жослен де Бера хоть и не позволял себе откровенной грубости, но держался высокомерно, как и следовало ожидать от одного из богатейших и знатнейших магнатов Франции по отношению к каким-то наемникам.

– Мой выкуп, – невозмутимо заявил Жослен, – двадцать тысяч флоринов.

– Сорок, – тут же потребовал сэр Гийом.

– Но он мой пленник! – возмущенно указал Робби.

– И что? – рассердился сэр Гийом. – Ты согласишься на двадцать, когда он стоит сорока?

– Я соглашусь на двадцать, – подтвердил Робби.

И, по правде говоря, это был выкуп, достойный принца королевской крови. В пересчете на английские деньги сумма приближалась к трем тысячам фунтов, этого было вполне достаточно, чтобы прожить всю жизнь, купаясь в роскоши.

– И еще три тысячи флоринов за захваченных лошадей и моих ратников, – предложил Жослен.

– Договорились, – согласился Робби прежде, чем сэр Гийом успел возразить.

Сэру Гийому не понравилось, что Робби так легко согласился. Нормандец понимал, что двадцать тысяч флоринов – прекрасный выкуп, больше, чем он мог надеяться, когда следил за тем, как несколько всадников приближались к броду и ожидавшей их засаде, но все равно он считал, что Робби согласился слишком быстро. Обычно на такого рода торг уходили месяцы, гонцы сновали между резиденциями договаривающихся сторон с предложениями и отказами, посулами и угрозами, а Жослен с Робби пришли к соглашению в считаные минуты.

– Стало быть, – сказал сэр Гийом, глядя на Жослена, – пока не прибудут деньги, ты останешься здесь.

– В таком случае я останусь здесь навсегда, – спокойно указал Жослен и тут же пояснил: – Для того чтобы распорядиться деньгами, мне нужно сначала официально вступить в права наследования.

– Так что же ты предлагаешь – просто так взять да и отпустить тебя на все четыре стороны? – насмешливо спросил сэр Гийом.

– Я отправлюсь с ним, – сказал Робби.

Сэр Гийом посмотрел на шотландца, потом перевел взгляд на Жослена и понял, что они выступают как союзники. Нормандец еще раньше заметил, что перевернутый щит гасконца снят со стены, но он ничего не сказал, а сейчас подумал, что это, наверное, сделал Робби.

– Ты поедешь с ним, – сказал он невозмутимо, – и он твой пленник, так?

– Он мой пленник, – подтвердил Робби.

– Но я здесь командую, – настойчиво указал сэр Гийом, – и в его выкупе имеется моя доля. Наша доля.

Он повел рукой, напоминая об остальном гарнизоне.

– Она будет выплачена, – пообещал Робби.

Сэр Гийом заглянул шотландцу в глаза и понял, что молодой человек не хочет встречаться с ним взглядом и его обещаниям нельзя верить. Сэр Гийом заподозрил, что Робби не вернется назад, и потому нормандец подошел к нише, где висело распятие, то самое распятие, которое Томас подносил к глазам Женевьевы. Он снял его со стены и положил на стол перед Робби.

– Поклянись на нем, – потребовал он, – что наша доля будет выплачена.

– Я клянусь в этом, – торжественно произнес Робби, возложив руку на крест. – Клянусь Господом и жизнью моей матери.

Жослена эта сцена, похоже, забавляла.

Сэр Гийом сдался. Он знал, что может оставить у себя Жослена и прочих пленников и что в конце концов отыщется надежный способ передачи выкупных денег, но понимал также, что тогда ему предстоит долгое, неприятное и беспокойное ожидание.

Сторонники Робби, а их было немало, особенно среди примкнувших к гарнизону рутьеров, стали бы утверждать, что из-за долгого отлагательства можно вообще остаться ни с чем, а Робби будет нарочно подогревать их недовольство, и в гарнизоне неминуемо произойдет раскол. Впрочем, раскол наверняка произошел бы и без этого повода, потому что с уходом Томаса делать здесь им всем стало нечего. Никто из них не знал, что истинной целью похода являются поиски Грааля, но все чувствовали целеустремленность Томаса и догадывались, что за ней кроется что-то серьезное. Теперь же, как понимал сэр Гийом, они превратились в обыкновенную шайку рутьеров, которым повезло захватить замок. Нормандец подумал о том, что ни у кого из них нет желания здесь задерживаться. Как, впрочем, и у него самого. Даже если Робби не отдаст ему его долю, сэр Гийом уедет отсюда, став богаче, чем был раньше, а уж если шотландец сдержит слово, у него появится достаточно денег, чтобы собрать собственный отряд. А это было нужно, чтобы посчитаться с обидчиками, лишившими его родовых владений в Нормандии.

– Я рассчитываю получить деньги через неделю, – сказал сэр Гийом.

– Через две, – сказал Жослен.

– Через одну!

– Я постараюсь, – не задумываясь, согласился за Робби Жослен.

Сэр Гийом подвинул распятие через стол.

– Одна неделя!

Жослен смерил сэра Гийома долгим взглядом, после чего приложил палец к бессильному телу распятого.

– Раз ты настаиваешь, будь по-твоему. Неделя.

Наутро Жослен уехал при полном вооружении, в доспехах, под собственным знаменем и в сопровождении своих людей. Робби Дуглас отправился с ним во главе шестнадцати гасконцев, нанимавшихся к Томасу, но соблазнившихся золотом графа Бера. Сэр Гийом остался с теми людьми, которые прибыли с ним в Кастийон-д'Арбизон под командованием Томаса, и он был рад, что у него сохранились лучники. Когда он, поднявшись на башню, провожал взглядом отъезжавшего Жослена, к нему подошел английский ратник Джон Фэрклот.

– Он покидает нас? – спросил англичанин, имея в виду Робби.

Сэр Гийом кивнул.

– Он нас покинул. Больше мы его не увидим.

– И что же мы будем делать? – спросил Фэрклот, на сей раз по-французски.

– Дождемся денег и уедем.

– Вот так вот возьмем да уедем?

– А что еще нам, прости господи, остается? Графу Нортгемптону не нужен этот городишко, Джон. Он никого не пришлет нам на подмогу. Если мы останемся здесь, нас всех перебьют.

– И мы уже не сражаемся за Грааль, не жалея живота своего? – сказал Фэрклот. – Ведь, кажется, за этим нас послал сюда граф. Он знал про Грааль?

Сэр Гийом кивнул.

– Как рыцарей Святого Грааля, – с усмешкой промолвил он.

– Но мы откажемся от поисков? Так?

– Потому что это безумие, – решительно заявил сэр Гийом, – проклятое помрачение рассудка. Никакого Грааля не существует, но Томас вбил себе в башку, что он, может быть, все-таки есть, а граф решил, почему бы не попытать счастья. На самом же деле это дурь и блажь! Теперь вот и Робби подхватил эту заразу, но он тоже ни черта не найдет, потому что и нет ничего. Только мы одни да тьма-тьмущая врагов. Поэтому мы заберем деньги и уберемся отсюда подобру-поздорову.

– А что, если они не пришлют деньги? – спросил Фэрклот.

– Существует же такая вещь, как честь, разве не так? – отозвался сэр Гийом. – То есть хоть мы и грабим, и воруем, насилуем и убиваем, но никогда не обманываем друг друга, когда доходит до выкупа. Ведь иначе, ей-богу, все перестали бы доверять друг другу!

Он помолчал, глядя на Жослена и его свиту, задержавшихся в конце долины.

– Ты только погляди на этих мерзавцев, – сказал он, – стоят и наблюдают за нами. Гадают, как бы нас отсюда выкурить.

Всадники и впрямь бросали прощальный взгляд на башню Кастийон-д'Арбизона. Жослен при виде дерзко реявшего над башней штандарта графа Нортгемптона плюнул на дорогу.

– Ты и вправду собираешься посылать им деньги? – спросил он Робби.

– Конечно, – ответил шотландец, удивленный его вопросом.

Он считал делом чести отдать сэру Гийому и остальным членам отряда причитающуюся им долю, ему даже в голову не приходило поступить иначе.

– Но они вывесили флаг моего врага, – указал Жослен. – И если ты пошлешь им деньги, то что помешает мне забрать их обратно?

Он посмотрел на Робби в ожидании ответа.

Робби напряженно соображал, стараясь понять, какие из этого следуют выводы и как соотнести это с требованиями чести, – и пришел к выводу, что, если деньги будут отосланы в замок, его честь останется незамаранной.

– Они не просили о перемирии, – нерешительно произнес он.

Именно такого ответа и ждал от него Жослен, поскольку это давало ему право развязать военные действия, как только будут уплачены деньги. С довольной ухмылкой он продолжил путь.

До Бера всадники добрались в тот же вечер. Посланный вперед ратник предупредил город о приближении нового сеньора, и в полумиле от восточных ворот Жослена уже встречала депутация из городских консулов и духовенства. Нотабли приветствовали его стоя на коленях, а клир поднес ему некоторые из священных реликвий, хранившихся в соборе: перекладину от лестницы Иакова, кости одной из рыб, коими Иисус накормил пять тысяч человек, сандалию святой Гудулы и гвоздь, коим был прибит к кресту один из разбойников, распятых вместе со Спасителем. Все эти святыни в свое время были подарены городу старым графом, и клирики ожидали, что новый сеньор спешится и почтит заключенные в серебро, золото или хрусталь реликвии подобающим образом. Жослен прекрасно знал, чего от него ждут, однако склонился с седла и, воззрившись сверху на священников, требовательно спросил:

– Где епископ?

– Он болен, монсеньор.

– Так болен, что не может приветствовать меня?

– Он занемог, монсеньор, очень сильно занемог, – сказал один из священнослужителей.

Жослен так сверкнул на него глазами, что бедняга от страха съежился. Но в следующий миг новый граф, признав, видимо, такую причину как уважительную, спешился, мимолетно преклонил колени, сотворил крестное знамение перед принесенными реликвиями и резко кивнул консулам, которые протянули ему на зеленой бархатной подушечке церемониальные ключи от города. Предполагалось, что Жослен, приняв ключи, вернет их назад с благодарностью, но он проголодался и хотел пить и потому забрался в седло и, оставив коленопреклоненных нотаблей позади, поехал дальше.

Кавалькада вступила в город через западные ворота, где стражники опустились на колени перед своим новым господином. Всадники оказались в седловине между двумя холмами, на которых был построен Бера. Слева от них, на холме пониже стоял собор, длинный приземистый храм, не имевший ни колокольни, ни шпиля, тогда как справа улица каменной мостовой вела к возведенному на более высоком холме замку. Улицу, и без того узкую, обступили люди, так что всадникам пришлось растянуться по ней вереницей. Справа и слева горожане преклоняли колени и призывали на них благословения. Одна женщина разбрасывала по камням мостовой виноградные листья, а владелец таверны вынес поднос с кубками вина, которое расплескалось, когда лошадь Жослена задела трактирщика крупом.

Улица упиралась в рыночную площадь, грязную и вонючую, заляпанную раздавленными овощами и загаженную навозом коров, овец и коз. Впереди высился замок, ворота которого распахнулись, едва стражники увидели знамя Бера, которое нес оруженосец Жослена.

Все, что было дальше, Робби помнил смутно. Слуга увел его лошадь, а ему самому отвели в восточной башне комнату с кроватью и очагом, а вечером новоявленный граф задал в холле шумный пир. Туда пригласили вдовствующую графиню, маленькую, пухленькую, хорошенькую девицу, которую в конце попойки Жослен крепко взял за руку и увел в бывшую комнату старого графа, ставшую теперь его спальней. Робби остался в зале, где ратники, раздев догола трех служанок, забавлялись с ними по очереди. Другие, вдохновленные примером Жослена, сбрасывали с полок кипы старых пергаментов и бросали их в огонь, пылавший мощно и ярко. Шевалье Анри Куртуа наблюдал за всем этим молча, но он напился вдрызг, как и Робби.

На следующее утро были опустошены остальные полки.

Книги выбрасывали из окна во двор замка, где горел новый костер. Полки были порублены и полетели из окна вслед за книгами и свитками. Жослен, оживленный и радостный, командовал расчисткой помещений и между делом принимал посетителей. Среди них были слуги его дяди: ловчие, оружейники, хранители графских погребов и писцы, желавшие остаться на службе при новом господине. Приходили мелкие дворяне, ленники графства Вера, приносили клятву верности, вкладывали руки в руки Жослена и, обменявшись с ним поцелуем, становились его вассалами. Кто-то искал правосудия, а отчаявшиеся кредиторы прижимистого графа явились в замок в робкой надежде получить долги с племянника. Добрая дюжина священников просила у нового графа денег на заупокойные службы по усопшему, консулы Бера в красно-синих одеяниях притащились изложить свои возражения по поводу слишком высоких податей, а граф среди всей этой сутолоки успевал покрикивать на своих слуг, чтобы те поживее поворачивались, подбрасывая в костер книги и манускрипты. И когда какой-то молодой нервный монашек вздумал жаловаться, что он-де еще не закончил просмотр документов, Жослен долго гнался за ним через замок и наткнулся на его логово, набитое документами; они тоже были преданы огню, несмотря на рыдания монашка.

И тут-то, когда только что обнаруженные остатки библиотеки заполыхали на костре и от взметнувшегося пламени по воздуху полетели горящие хлопья, угрожая поджечь соломенную крышу графских конюшен, в замок пожаловал епископ, судя по облику ничуть не больной. Он привел с собой дюжину священнослужителей, и с ними был Мишель, оруженосец покойного графа.

Епископ принялся громко стучать посохом по булыжной мостовой, чтобы привлечь внимание Жослена, а когда новый граф соизволил заметить его, прелат поднял посох и указал на Жослена. На дворе воцарилась тишина: все поняли, что наступил драматический момент. Жослен, на круглом лице которого плясали отблески огня, был настроен воинственно.

– Чего тебе надо? – требовательно спросил он у епископа, который, как ему показалось, не выказал достаточного почтения.

– Я хочу знать, – требовательно заявил епископ, – как умер твой дядя.

Жослен шагнул навстречу депутации, звук его сапог эхом отдавался от замковых стен. Во внутреннем дворе находилось никак не менее сотни людей, и некоторые из них, подозревавшие, что старый граф умер не своей смертью, перекрестились, однако Жослен выглядел невозмутимым.

– Дядя умер во сне, от лихорадки, – громко ответил он.

– Странная болезнь, – сказал епископ, – от которой человек умирает с перерезанным горлом.

По двору прошел гул, переходящий в негодующий рев. Шевалье Анри Куртуа и некоторые из ратников старого графа положили руки на рукояти мечей, но Жослен не остался в долгу.

– В чем это ты меня обвиняешь? – рявкнул он на епископа.

– Тебя я ни в чем не обвиняю, – ответил прелат, не желавший пока открыто выступать против нового графа, но собиравшийся уязвить Жослена, обличив его наймитов. – Но я обвиняю твоих людей. Этот человек, – он подвинул Мишеля вперед, – видел, как они перерезали горло твоему дяде.

По двору пронесся ропот возмущения, и некоторые из ратников двинулись к шевалье Анри Куртуа, как бы заверяя его в своей поддержке. Жослен, не удостоив вниманием это проявление недовольства, поискал взглядом Виллесиля.

– Я послал тебя, – объявил он громким голосом, – для разговора с моим дорогим дядей. А теперь слышу, что ты убил его?

Виллесиль был настолько ошеломлен таким обвинением, что утратил дар речи. Он лишь помотал головой в знак отрицания, но настолько неуверенно, что присутствующие, все до единого, уверились в его виновности.

– Ты хочешь правосудия, епископ? – спросил Жослен, обернувшись через плечо к прелату.

– Кровь твоего дяди вопиет об этом, – ответил епископ. – От этого зависит законность твоего вступления в права наследства.

Жослен обнажил меч. Доспехов на нем не было, лишь штаны и подпоясанная шерстяная туника, тогда как ратника защищал толстый кожаный нагрудник, но граф вскинул клинок, давая понять, чтобы Виллесиль тоже достал свое оружие.

– Ордалия, епископ, – сказал он. – Испытание поединком.

Виллесиль попятился.

– Я сделал только то, что ты… – начал он, но вынужден был поспешно отступить, потому что Жослен атаковал его двумя быстрыми ударами.

Виллесиль испугался, что вместо притворной схватки для умиротворения настырного епископа предстоит настоящая, и выхватил меч.

– Но, монсеньор, – попытался он воззвать к своему господину.

– Старайся для видимости, – тихонько сказал ему Жослен, – после договоримся.

Испытав облегчение, Виллесиль ухмыльнулся и атаковал своего сеньора. Жослен отбил удар. Толпа перед костром раздалась полукругом, освобождая место для поединка. Виллесиль был опытным, умелым бойцом, прошедшим через многие турниры и схватки, но он побаивался более рослого и сильного Жослена, вовсю использовавшего это преимущество. Он быстро перехватил инициативу и стал теснить противника мощными ударами. Каждый удар мечей отдавался двойным эхом – от крепостной стены и от башни, утроенный звук не успевал смолкнуть, как уже накатывал новый, и Виллесиль все отступал, затем он отпрыгнул в сторону, и меч Жослена врезался в дымовую завесу, и тотчас же Виллесиль бросился вперед, нацелив меч острием в противника, но Жослен не дал застать себя врасплох, он отбил удар и сам сделал выпад, сбил противника с ног, и тот во весь рост растянулся на мостовой. Жослен навис над ним коршуном.

– Возможно, мне придется засадить тебя в тюрьму после этого, – произнес он почти шепотом, – но ненадолго.

Потом граф возвысил голос.

– Я приказал тебе поехать и поговорить с моим дядей насчет выкупа. Ты осмелишься отрицать это?

Виллесиль с удовольствием подыграл ему:

– Я не отрицаю этого, монсеньор.

– Повтори свои слова! Громче, чтобы все слышали!

– Я не отрицаю этого, монсеньор.

– Однако ты перерезал ему горло, – сказал Жослен и знаком велел Виллесилю встать.

Едва тот поднялся, граф бросился на него с мечом, и двор вновь наполнился звоном железа. Мечи были тяжелые, удары неуклюжие, однако зрителям казалось, что Жослен выказывает большее умение, хотя шевалье Анри Куртуа сомневался, глядя на Виллесиля, что тот дерется в полную силу. Замахивался он вроде бы широко, рубил со всей мочи, но, напирая, не очень-то стремился достать Жослена клинком, и тому не составило труда отступить. Горящие книги и свитки обдали его жаром, и он утер рукавом выступивший на лбу пот.

– Епископ, – крикнул Жослен, – если я смогу ранить этого человека, признаешь ли ты это как решение Божьего суда?

– Признаю, – ответил епископ, – но этого мало для справедливого возмездия.

– Бог каждому воздаст по справедливости, каждому в свое время, – промолвил Жослен и ухмыльнулся Виллесилю.

Тот тоже усмехнулся в ответ.

Потом Жослен беспечно шагнул к своему противнику, открыв правый бок для удара; Виллесиль сообразил, что его приглашают атаковать и тем самым создать видимость настоящего поединка. Он взмахнул своим массивным клинком, ожидая, что Жослен отобьет удар, но тот неожиданно отступил. Удар пришелся в пустоту, а когда инерция тяжелого меча развернула ратника, Жослен хладнокровно, едва уловимым движением запястья подставил свой клинок так, что его противник налетел горлом на стальное острие. Оно пробило ему кадык, и Жослен, скривив губы в усмешке, вогнал меч глубже, повернул и, не переставая улыбаться, надавил еще. По клинку струей хлынула кровь, разбрызгиваясь по краям. Жослен продолжал улыбаться, а Виллесиль с изумленным лицом упал на колени, выронив на камни звякнувший меч. Он силился что-то произнести, но из рассеченного горла вырывалось бульканье. Жослен надавил на меч изо всех сил, лезвие, воткнутое в горло Виллесиля, вонзилось ему в грудь, тело умирающего повисло на нем, как на вертеле. Жослен еще раз повернул клинок, схватился за меч обеими руками и страшным рывком вытащил меч. Тело Виллесиля чудовищно содрогнулось, и кровь фонтаном брызнула на руки Жослена.

Зрители ахнули. Виллесиль повалился набок. Он был мертв. Кровь его тонкой струйкой потекла между камнями и зашипела, встретившись с огнем.

Жослен повернулся и поискал взглядом второго ратника, помогавшего Виллесилю совершить убийство. Тот попытался бежать, но другие воины схватили его, обезоружили и вытолкнули на открытое пространство, где он пал перед Жосленом на колени, моля о пощаде.

– Он просит пощады, – крикнул Жослен епископу. – Ты хочешь его пощадить?

– Он заслуживает правосудия, – ответил прелат.

Жослен вытер свой окровавленный меч о полу его туники, вложил клинок в ножны и бросил взгляд на шевалье Анри Куртуа.

– Вздернуть его! – отрывисто приказал он.

– Но, монсеньор… – попытался подать голос ратник, однако Жослен развернулся и ударил его ногой в лицо с такой силой, что выбил ему челюсть.

Когда пострадавший пришел в себя после удара, Жослен отдернул ногу и шпорой отрезал ему половину уха. Не удовольствовшись этим, Жослен в приступе ярости схватил окровавленного человека за ворот, с силой закаленного турнирного бойца поднял его в воздух и отшвырнул от себя. Тот зашатался и с криком повалился на костер. Одежда вспыхнула, он попытался выскочить из пламени, но Жослен, рискуя загореться сам, швырнул его обратно. Двор огласил нечеловеческий вопль. Волосы несчастного занялись пламенем и вспыхнули, он задергался, забился в страшных конвульсиях и рухнул в самую середину костра.

– Ты удовлетворен? – спросил Жослен, повернувшись к епископу, и, не дождавшись ответа, пошел прочь, стряхивая с рукавов тлеющие угольки.

Однако епископ еще не был удовлетворен. Он нагнал Жослена в большом зале, освобожденном теперь и от книг и от полок, где граф, разгоряченный всем произошедшим, вознамерился утолить жажду и наливал себе из кувшина красное вино.

– Ну что еще? – раздраженно спросил Жослен прелата.

– Еретики, – ответил епископ. – Они в Астараке.

– А где их нет? – беспечно обронил Жослен.

– Девица, которая убила отца Рубера, там, – не унимался епископ, – и лучник, отказавшийся сжечь ее по нашему распоряжению, тоже там.

Жослен вспомнил золотоволосую девушку в серебристых доспехах.

– Та девушка, – промолвил он с интересом в голосе, осушив кубок и наливая себе еще вина. – Откуда тебе известно, что они там? – спросил он.

– Мишель был там. Ему сказали монахи.

– Ах да! – промолвил Жослен. – Мишель!

Он двинулся к оруженосцу своего дяди с опасным блеском в глазах.

– Мишель – сплетник. Мишель – разносчик слухов. Мишель, бегущий со своими россказнями не к своему новому господину, а к епископу!

Мишель в страхе попятился, но тут вперед выступил прелат.

– Мишель теперь служит мне, – заявил он Жослену. – Мне, – сказал он, – и поднять на него руку – значит поднять руку на церковь.

– И если я убью его, как он того заслуживает, – усмехнулся Жослен, – ты меня сожжешь, а?

Он плюнул в сторону Мишеля и отвернулся.

– Итак, чего же ты хочешь? – спросил граф епископа.

– Я хочу, чтобы еретики были пойманы, – ответил тот. Неистовый нрав нового графа пугал прелата, но он заставил себя набраться мужества. – Во имя Господа, я, как служитель Его Святой Церкви, требую, чтобы ты послал людей разыскать и поймать нищенствующую еретичку по имени Женевьева и англичанина, известного под именем Томас. Я хочу, чтобы их доставили сюда. Я хочу, чтобы их сожгли.

– Но не раньше чем я поговорю с ними, – послышался неожиданно новый голос, твердый и холодный, как разящая сталь.

И граф, и епископ, и все находившиеся в зале обернулись ко входу, где появился незнакомец.

Уходя со двора, Жослен слышал позади стук копыт, но не придал этому значения. В замок то и дело приезжали и затем уезжали посетители, но теперь он сообразил, что в Вера прибыли какие-то незнакомцы, и с полдюжины из них сейчас толпились в дверях зала. Их предводитель, тот самый человек, который только что подал голос, был жилист и высок, даже выше Жослена, а его узкое желтоватое суровое лицо окаймляли черные как вороново крыло волосы. Таким же черным было и все его одеяние: сапоги, штаны, туника, плащ, широкополая шляпа. Ножны его были обтянуты черной тканью, и даже шпоры были выкованы из вороненой стали. Жослену, набожности у которого было не больше, чем жалости у инквизитора, вдруг захотелось перекреститься. Потом вошедший снял шляпу, и Жослен узнал его. То был Арлекин, таинственный рыцарь, который заработал без счета денег на турнирных площадках Европы, тот самый боец, которого Жослену так и не удалось победить.

– Ты Арлекин, – промолвил Жослен обвиняющим тоном.

– Да, некоторые знают меня под таким именем, – согласился пришелец, а епископ и его духовная свита осенили себя крестным знаменем, ибо сие нечестивое имя означало любимца дьявола. Однако рослый незнакомец сделал еще один шаг вперед и добавил: – Но это лишь прозвище, монсеньор. Мое настоящее имя – Ги Вексий.

Жослену это имя решительно ничего не говорило, но прелат со всем клиром снова сотворили крестное знамение, и епископ даже выставил вперед посох, словно обороняясь от напасти.

– И какого черта ты сюда заявился? – потребовал ответа Жослен.

– Я пришел, – заявил Вексий, – принести миру свет.

И Жослен, пятнадцатый граф Бера, неизвестно почему поежился. Он только почувствовал, что ему вдруг стало страшно при виде этого человека, называющего себя Арлекином и явившегося для того, чтобы осветить тьму.

* * *

Костоправка заявила, что ничем особенно помочь тут не может, и при каждом прикосновении причиняла Женевьеве мучительную боль. Снова открылось кровотечение, но, когда дело было сделано, брат Климент бережно промыл рану, залил ее медом и перевязал мешковиной. Едва боль отпустила, как у девушки пробудился невероятный аппетит. Это было хорошим знаком. Женевьева съедала все, что мог раздобыть для нее Томас, но доставались ему скудные крохи: во время недавнего налета на Астарак он сам обобрал деревню, оставив ее почти без пропитания, а монастырские запасы уходили на прокорм жителей деревни. Впрочем, сыра, груш, хлеба и меда пока было достаточно, и брат Климент постоянно варил суп из грибов. За грибами, стуча в свои колотушки, ходили в лес прокаженные, ими и питались монахи. Дважды в день некоторые из них, все с тем же стуком, огибали монастырь и поднимались по лестнице в пристроенную к аббатской церкви голую каменную келью, где имелось маленькое окошко, выходившее прямо на церковный алтарь. Там им разрешалось молиться, и Томас на второй и третий день после своего разговора с аббатом Планшаром пошел с ними. Он пошел без охоты, ибо отлучение означало, что вход в церковь для него закрыт, но брат Климент настойчиво трогал его за руку и улыбался с искренней радостью, когда Томас выполнял его просьбу.

Женевьева пошла с ним на следующий день, после того как ее до крика замучила костоправка. Она была слаба, левая рука ей почти не повиновалась, но передвигаться самостоятельно девушка уже могла. Рана была глубокой, но стрела не задела легкого, благодаря чему она и выжила. Помогла и забота брата Климента.

– Я думала, что умру, – призналась она Томасу.

Он невольно вспомнил о приближающемся моровом поветрии. Впрочем, с того памятного разговора он больше об этом не слышал и не хотел зря пугать Женевьеву.

– Ты не умрешь, – заверил ее лучник, – но тебе нужно почаще двигать рукой.

– Я не могу. Больно.

– Через «не могу»! – строго сказал Томас.

Когда кисти его рук были изувечены так, что он и не надеялся когда-либо снова взяться за лук, именно его друзья, прежде всего Робби, настояли на необходимости разрабатывать руки. Было больно и трудно, и сначала ничего не получалось, однако мало-помалу былые способности восстановились.

Интересно, где сейчас Робби, подумал он. Остался ли он в Кастийон-д'Арбизоне? Такая возможность пугала. Станет ли Робби искать его в Астараке? Неужели былая дружба и вправду перешла в ненависть? А если не Робби, кто еще может явиться? Известие о его пребывании в монастыре наверняка уже облетело на тех невидимых крыльях, которые разносят новости и сплетни, всю округу. Об этом толкуют в тавернах, и очень скоро бродячие торговцы, переходя от деревни к деревне, донесут слухи до Бера и там ими заинтересуются.

– Скоро нам пора уходить, – сказал он Женевьеве.

– Куда?

– Подальше отсюда; может быть, в Англию?

Он понимал, что потерпел неудачу. Грааля ему здесь не найти, что же до кузена, то, если тот и заявится, Томасу его не одолеть. Куда там! Он один, если не считать раненой женщины, а под рукой у Ги Вексия множество ратников. С мечтой покончено, пора уносить ноги.

– Я слышала, что в Англии холодно, – сказала Женевьева.

– Солнце всегда светит, – серьезно сказал Томас, – урожай никогда не подводит, а рыба сама выпрыгивает из рек прямиком на сковородку.

Женевьева улыбнулась.

– Тогда ты должен научить меня английскому языку.

– Ты уже знаешь кое-что.

– Good damn, если это не так! – отозвалась она по-английски. – Знаю good damn, и bloody bloody goddamn, и Christ goddamn уж как-нибудь знаю.

Томас рассмеялся.

– Тот английский, на котором говорят лучники, ты, я вижу, выучила. Осталось научить тебя остальному.

Решив, что они уйдут на следующий день, он приготовил связку стрел, отчистил кольчугу Женевьевы от запекшейся крови и, позаимствовав у монахов клещи, попытался как мог починить стальную рубашку в том месте, где ее прошила арбалетная стрела. Кое-как ему удалось соединить между собой металлические кольца, хотя то, что в этом месте была пробоина, оставалось очевидным. Лошадей Томас привязал попастись в оливковой роще, после чего, благо еще только-только миновал полдень, отправился пешком на юг, к замку. Ему вздумалось еще раз взглянуть на твердыню своих предков.

При выходе из монастыря ему встретился Филен. Коредор забрал из лазарета мальчика, нога которого была заключена в прочный лубок из полудюжины каштановых палок, используемых как подпорки на винограднике, усадил его в седло и теперь вел лошадь на юг.

– Я не хочу оставаться здесь надолго, – пояснил он Томасу. – Меня по-прежнему разыскивают за убийство.

– Планшар даст тебе убежище, – сказал Томас.

– Он-то даст, – согласился Филен, – но это не помешает родственничкам моей жены послать людей, чтобы убить меня. Нам будет безопаснее в холмах. Его нога заживет там не хуже, чем здесь. А если ты ищешь убежища…

– Я? – удивился Томас этому предложению.

– Нам всегда пригодится хороший лучник.

– Я, наверное, отправлюсь домой. Домой в Англию.

– Ну так с Богом, приятель! – сказал Филен и с этими словами свернул на запад.

Томас пошел на юг, через деревню, где некоторые жители крестились при встрече с ним, из чего ясно следовало, что они знают, кто он такой. Правда, посчитаться с ним за ущерб, нанесенный им и его людьми, никто так и не попытался. Возможно, им и хотелось бы отомстить, но молодой человек был высок, крепок, а на поясе его висел меч. Однако, поднимаясь к развалинам, лучник приметил, что за ним последовали три человека. Он остановился, чтобы встретиться с ними лицом к лицу, но они не приближались и не выказывали враждебности, лишь следили за ним с безопасного расстояния.

Хорошее место для замка, подумал Томас. Безусловно, лучше, чем Кастийон-д'Арбизон. Крепость Астарак была возведена на утесе, и приблизиться к ней можно было только по узкой тропке, по которой он поднялся к сломанным воротам. Сразу за воротами шла замыкавшая внутренний двор куртинная стена, но сейчас от нее остались лишь груды замшелых каменных обломков, достигавшие ему до пояса. Полукруглый выступ с восточной стороны разрушенной стены обозначал место, где прежде находилась часовня, и Томас, шагая по каменным плитам, под которыми были погребены его предки, заметил, что эти камни были недавно потревожены. Следы раскопок нельзя было не разглядеть! Он подумал было, не попробовать ли тоже поднять одну из каменных плит, но понял, что у него нет ни времени, ни инструментов, и потому продолжил путь к западной стороне утеса, где, хоть и полуразрушенная, открытая ветрам и дождю, еще стояла старая главная башня. Добравшись до старой башни, он обернулся и увидел, что те трое, что следили за ним, утратили к нему интерес, как только он вышел из часовни. Может быть, они что-то там стерегли? Уж не Грааль ли? От этой мысли его бросило в жар, но он тут же ее отбросил. Нет никакого Грааля! Это лишь безумное наваждение, безнадежная мечта, которой он заразился от своего отца!

Порушенная лестница была встроена в стену башни, и Томас, поднявшись по ней сколько было возможно, очутился над рухнувшими перекрытиями первого этажа. Там в мощной, более пяти футов толщиной, башенной стене зияла огромная, в рост человека, дыра. Встав в этом отверстии, как в дверном проеме, Томас устремил взор на долину с бегущей по ней рекой, пытаясь пробудить в себе дремлющие чувства к земле своих предков. Он пытался вызвать в душе голоса забытых предков. Возвращаясь в Хуктон, он чувствовал, как что-то отзывалось в его душе, а здесь не замечал в себе никакого отклика. Однако мысль о том, что и Хуктон, и этот замок лежат в развалинах, заставила его задуматься, не лежит ли на Вексиях проклятие. Здешний сельский люд верил, что там, где проходят драги, женщины дьявола, остаются цветы. Так не остаются ли руины там, куда ступила нога Вексия? Может быть, он и отлучен поделом, ибо заклейменному проклятием нет места среди людей?

Лучник повернулся и бросил взгляд на запад, в направлении, куда двинулся бы, вздумай он вернуться на родину.

И увидел всадников.

Они находились к северу от него, на западном гребне, и, по-видимому, выехали из Бера. Людей было немало, а солнечные блики, отраженные шлемами или кольчугами, доказывали, что это не просто группа путников, а воинский отряд.

Томас смотрел и смотрел, не веря своим глазам, а когда пришел в себя и сбросил оцепенение, пустился бежать. Он побежал по лестнице, через заросший сорной травой внутренний двор, выскочил через разрушенные ворота на тропу, промчался по ней мимо тех троих, что за ним следили, а потом вниз по склону. Промчавшись через деревню, он свернул на север и, запыхавшись, забарабанил в дверь приюта для прокаженных. Брат Климент открыл их, Томас пробежал мимо него.

– Солдаты, – бросил он на бегу, потом заскочил в хижину и взял свой лук, связку стрел, плащи, кольчуги и мешки. – Идем быстрее, – сказал он Женевьеве, которая бережно разливала недавно собранный братом Климентом мед в маленькие кувшинчики. – Объяснять некогда, идем! Возьми седла.

Они вышли наружу, к оливковой рощице, но, оглядевшись по сторонам, Томас заметил на дороге, пересекавшей долину к северу от аббатства Святого Севера, воинский отряд. Он еще находился на довольно значительном расстоянии, но было ясно, что, заметив двух беглецов, выезжающих верхом из обители, всадники бросятся за ними в погоню и, разумеется, настигнут. Это означало, что спасаться бегством поздно, нужно спрятаться. Томас заколебался, не зная, куда податься.

– Что там? – спросила Женевьева.

– Солдаты. Скорее всего, из Бера.

– И там тоже.

Она смотрела на юг, в сторону замка, и Томас увидел, что жители деревни со всех ног бегут к монастырю, а это наверняка означало, что вооруженные люди приближались к их домам.

Томас выругался.

– Брось седла, – сказал он Женевьеве и, когда она уронила их, повлек ее тропой прокаженных, что вела позади монастыря к церкви.

Кто-то забил в монастырский колокол, предупреждая братию о появлении в долине вооруженных чужаков.

И Томас все понял. Понял, что если их найдут, то сожгут обоих на костре, и потому бросился в отведенный для прокаженных придел церкви, взбежал по ступенькам к окошку над алтарем. Он просунул туда лук, стрелы, затем отправил следом остальные пожитки и подтянулся сам. Отверстие было узким, но лучник кое-как протиснулся в него и больно свалился на каменные плиты.

– Давай! – поторапливал он Женевьеву.

В церковь сбегался народ, у дверей в другом конце нефа образовалась толчея.

Женевьева, кряхтя от боли, протиснулась сквозь узенькое окошко. Прыгать с высоты она боялась, но Томас находился с той стороны и подхватил девушку на руки.

– Сюда!

Он поднял лук, подобрал мешки и побежал с ней сторонкой к боковому алтарю, откуда на перепуганных жителей деревни скорбно взирала статуя святого Бенедикта.

Дверь в алькове, как и предполагал Томас, была заперта, но они, по крайней мере, не находились на виду, и он надеялся, что никто не заметил, как они сюда проскользнули. Лучник с размаху ударил правой ногой по замку. По церкви прокатился грохот, дверь затряслась, но не открылась. Томас пнул второй раз, потом из последних сил третий, и тут наконец с громким треском сломался замок.

– Осторожно, не оступись, – предостерег он Женевьеву и повел ее по лестнице в темноту могильного склепа.

Лучник нашарил путь к восточному концу подвала, туда, где сводчатая ниша была заполнена костями лишь наполовину. Забросив свою поклажу за груду иссохших останков, он подсадил туда Женевьеву.

– Отползи назад, к стене, – велел лучник девушке, – и закапывайся.

Понимая, что самому ему никак не забраться наверх, не разбросав по полу кучу ребер, лучевых или берцовых костей, он прошелся по всем нишам и разворошил лежащие там кости. Закидав ими весь пол, Томас вернулся к восточной нише, забрался туда, где пряталась Женевьева, и помог ей зарыться в старые кости возле самой стены. Разгребая в стороны грудные клетки, лопатки и крестцы, они погружались все глубже и глубже, пока не добрались до каменного пола, укрывшись за грудой скелетов.

Там, во мраке, в куче костей, беглецы затаились в тревожном ожидании.

Через некоторое время они услышали, как заскрипели ржавые петли сломанной двери, и по стенам в мерцающем свете лампады заплясали призрачные тени.

Бряцая кольчугами, в подвал спустились вооруженные люди. Спустились, чтобы найти их, схватить и отвести на смерть.

* * *

Шевалье Анри Куртуа получил приказ взять тридцать пять арбалетчиков и сорок два ратника и с этими силами очистить Кастийон-д'Арбизон от захватчиков. Бывалый воин выслушал этот приказ без энтузиазма.

– Осадить замок с такими силами я, конечно, смогу, – угрюмо заявил он, – но вот взять его не выйдет. Такого отряда для этого мало.

– А вот англичанам удалось! – съязвил Жослен.

– Гарнизон твоего дяди проспал нападение, – отозвался шевалье Анри, – но будь уверен, шевалье Гийом д'Эвек нам такого подарка не преподнесет. У этого человека репутация настоящего солдата.

Шевалье Куртуа знал, кто командует гарнизоном в Кастийон-д'Арбизоне, потому что Робби рассказал ему и о сэре Гийоме, и о том, сколько человек защищают крепость.

Жослен ткнул пальцем в грудь старого рыцаря.

– Я не потерплю в своих владениях английских лучников. Положи этому конец. Передай им это. Им дается два дня на то, чтобы убраться из замка, и если они примут мои условия, можешь отпустить их подобру-поздорову.

Шевалье Анри взял пергамент, но, перед тем как опустить его в суму, помедлил.

– А выкуп? – спросил он.

Жослен бросил на него сердитый взгляд, но по законам чести сэру Гийому причиталась треть выкупа за нового графа, так что рыцарь задал вполне законный вопрос.

– Все там, – буркнул Жослен, указывая на свиток. – И выкуп, и все прочее.

– Здесь? – с удивлением спросил Куртуа, ибо получил лишь пергамент и никаких монет.

– Отправляйся! – рявкнул Жослен.

Шевалье Анри отбыл в тот же день, когда Ги Вексий повел своих людей в Астарак. Жослен был рад уходу Арлекина, ибо в присутствии Вексия ему становилось не по себе, хотя ратники последнего были бы для него не лишним подкреплением. С Вексием прибыли сорок два всадника, хорошо вооруженные, на хороших лошадях и в хороших доспехах, а их командир удивил Жослена тем, что не потребовал ни единого экю в оплату.

– У меня есть свои средства на их содержание, – холодно ответил он.

– Сорок два конных латника, – задумчиво проговорил Жослен. – На это требуются немалые деньги.

– Он из семьи еретиков, монсеньор, – заметил старый капеллан его дяди, как будто это объясняло богатство Арлекина.

Между тем Вексий явился с письмом от Луи Бессьера, кардинала-архиепископа Ливорно, следовательно, он никак не мог быть еретиком. Правда, имей даже Вексий обыкновение молиться по ночам деревянным идолам, а на рассвете приносить им в жертву обливающихся слезами девственниц, Жослена это бы не смутило. Куда больше его беспокоило другое: предки этого человека некогда владели Астараком, а значит, черный отряд мог явиться, чтобы вернуть Ги фамильное наследие. Однако сам Вексий холодно отверг такое предположение.

– Астарак является ленным владением графов Бера уже сто лет, – промолвил он, – и я не могу претендовать на честь зваться его сеньором.

– Тогда зачем же ты явился сюда? – требовательно вопросил Жослен.

– Теперь я сражаюсь за церковь, – ответил Вексий, – и мне приказано найти и схватить беглого еретика, который должен быть предан правосудию. Как только он будет найден, монсеньор, мы немедленно покинем твои владения.

Он осекся и обернулся на прозвучавший неожиданно и отдавшийся эхом от стен зала лязг извлекаемого из ножен меча.

Робби Дуглас, только что вошедший в зал, указал обнаженным клинком на Вексия и угрожающим тоном вопросил:

– Ты был в Шотландии?

Вексий с головы до ног смерил молодого человека холодным взглядом и невозмутимо, ничуть не обеспокоившись видом сверкающей стали, ответил:

– Мне довелось побывать во многих странах, в том числе и в Шотландии.

– Ты убил моего брата.

– Нет! – Жослен встал между шотландцем и его противником. – Ты принес клятву и служишь мне, Робби.

– Этого ублюдка я поклялся убить еще раньше! – заявил шотландец.

– Нет! – повторил Жослен, схватив Робби за руку, державшую клинок, и силой заставил его опустить меч.

По правде сказать, окажись Робби убит, Жослен бы ничуть не огорчился, но вот смерть Ги Вексия, за которым стояли сорок два одетых в черное ратника, могла обернуться серьезными неприятностями.

– Ты можешь убить его, когда он закончит свои дела здесь. Я обещаю, – заверил Жослен шотландца.

У Ги Вексия это обещание вызвало усмешку. На следующее утро он вместе со своими людьми уехал, и Жослен был искренне рад, что избавился от этих гостей. Не только Арлекин, но и его товарищи, а в особенности один, у которого не было ни щита, ни копья, вызывали у Жослена неприятное чувство, как будто мороз пробегает по коже. Звали его Шарль, это был человек необыкновенно отталкивающей наружности, как будто его вытащили на свет из сточной канавы, причесали, дали нож и выпустили на волю наводить страх на добрых людей. У Шарля был свой отряд из дюжины ратников, которые вместе с Вексием тоже отправились на юг, в Астарак.

Итак, шевалье Анри отбыл освобождать графство от засевших в Кастийон-д'Арбизоне обнаглевших англичан, а Вексий отправился в Астарак охотиться на своего еретика, и Жослен получил возможность спокойно наслаждаться в Бера обретенным наследством.

Робби Дуглас остался с Жосленом в многочисленной компании его приверженцев, и несколько дней они провели, празднуя свою удачу. Денег было много, и можно было не скупясь тратить их на одежду, оружие, лошадей, вино, женщин, на все, что только мог пожелать свежеиспеченный граф. Кое-чего, чем ему захотелось обладать, в Вера не нашлось, и тогда в замок вызвали ремесленника, отливавшего для церквей и монастырей гипсовые статуи святых. На сей раз ему поручили изготовить отливки далеко не святого Жослена. Мастер обернул руки графа в промасленный муслин, покрыл их гипсом, а потом проделал то же самое с ногами и торсом. Призванный к графу портной снял с него мерку, писец записал все размеры на пергаменте, и этот подробный документ приложили к тому самому запечатанному ларцу, куда, проложив опилками, поместили гипсовые отливки. Под охраной четырех ратников ларь препроводили в Милан, где Антонио Гивиани, лучшему оружейнику христианского мира, заказали изготовить по этим меркам полный комплект стальных пластинчатых доспехов.

– Я хочу получить шедевр, который станет предметом зависти прочих рыцарей, – продиктовал Жослен писцу, присовокупив к этому пожеланию изрядную сумму в полновесных генуэзских золотых и обещание заплатить еще больше, если доспехи прибудут до весны.

Робби получил причитающийся выкуп в той же самой монете, но в ночь, когда ратники отбыли в Турин, шотландец на свою беду неосторожно похвалил приобретенный Жосленом в городе комплект игральных костей, вырезанных из слоновых бивней.

– Они тебе нравятся? – спросил Жослен. – Давай раскинем. Что может быть лучше хорошей партии в кости?

Робби покачал головой.

– Я дал обет не играть в азартные игры, – пояснил он.

Жослен подумал, что это, пожалуй, самое забавное, что ему довелось услышать за последние месяцы.

– Женщины приносят обеты, – сказал он, – ну и, само собой, монахи. Но для солдат существуют лишь клятвы верности и воинского братства.

Робби покраснел.

– Но я поклялся священнику, – пробормотал он.

– Боже правый! – простонал Жослен, откидываясь в кресле. – Да ты, никак, боишься риска! В этом все дело? Не потому ли шотландцы уступают на поле боя англичанам?

Робби вспыхнул, но у него хватило ума обуздать свой норов и промолчать.

– Риск, – с воодушевлением промолвил Жослен, – это судьба солдата. Тот, кто боится риска, кто не любит риска, тот не может называться воином.

– Я воин, – решительно заявил Робби.

– Так докажи это, приятель, – сказал Жослен, раскатывая кости по столу.

Робби не выдержал, сыграл и проиграл. И проиграл на следующую ночь. И на следующую. А на четвертую ночь он поставил деньги, которые собирался отправить в Англию как выкуп за себя. Они тоже были проиграны. Когда на следующий день Жослену доложили, что выписанные его дядей из Тулузы итальянские пушкари прибыли со своей машиной в замок, граф заплатил им причитающееся из тех денег, которые выиграл у Робби.

– Как скоро можете вы отправиться в Кастийон-д'Арбизон? – спросил он итальянцев.

– Завтра, сеньор, если угодно.

– Эта штуковина готова? – спросил Жослен, обходя кругом повозку, на которой была закреплена похожая на бутыль, толстая, с узким горлышком пушка.

– Она готова, – подтвердил итальянец, которого звали Джоберти.

– И порох есть?

Джоберти указал жестом на вторую повозку, на которой горкой громоздились бочонки.

– А снаряды? Ядра?

– Стрелы, сеньор, – поправил его Джоберти и указал еще на одну повозку. – Всего вдоволь.

– Тогда сейчас же в поход! – с энтузиазмом воскликнул Жослен.

Вид пушки, уродливой и грозной, пленил его воображение. Девятифутовый ствол, доходивший в ширину до четырех футов, делал ее похожей на злобное приземистое чудовище. В ней было что-то противоестественное, чуть ли не дьявольское, и он едва справился с искушением опробовать ее прямо здесь, во дворе замка. Однако граф понимал, что это было бы пустой тратой времени и пороха. Если уж испытывать орудие, то лучше в деле против этих твердолобых упрямцев, засевших в Кастийон-д'Арбизоне.

Между тем шевалье Анри Куртуа уже приступил к осаде. Добравшись до города, он, в соответствии с рыцарскими обычаями, оставил своих стрелков и ратников перед западными воротами и направился к замку в сопровождении одного лишь молодого священника. Он окликнул часовых на стене, те позвали сэра Гийома, и нормандец, увидев у ворот только лишь рыцаря в сопровождении священника, разрешил их впустить. Сэр Гийом встретил обоих во внутреннем дворе, где шевалье Анри спешился и назвал себя. Сэр Гийом ответил той же любезностью. Оба были людьми бывалыми, и каждый с первого взгляда признал в другом такого же опытного воина, как и он сам.

– Я прибыл от графа де Бера, – официально объявил шевалье Куртуа.

– Привез деньги, не так ли? – спросил сэр Гийом.

– Я привез то, что мне приказали привезти, хотя не уверен, что тебе это понравится, – откровенно ответил Анри.

Он окинул профессиональным, оценивающим взглядом собравшихся вокруг лучников и ратников, которые вышли поглядеть, кто к ним прибыл. «Настоящие вояки, хоть и сукины дети», – подумал он про себя, а вслух, обращаясь к сэру Гийому, сказал:

– Я чертовски устал. Весь день из седла не вылезал. Найдется тут у вас кубок вина?

– А что, в Бера нынче туго с вином? – усмехнулся сэр Гийом.

– С вином в Бера все в порядке, – проворчал шевалье Анри, – туго со здравым смыслом.

– Пойдем в замок, – с улыбкой отозвался нормандец и повел гостя по лестнице башни в верхний зал.

Поскольку предстоящая беседа решала дальнейшую судьбу гарнизона, всем, кто не стоял в карауле, было позволено при ней присутствовать.

Два рыцаря, Гийом и Анри, уселись по обе стороны длинного стола. Священник, чье присутствие служило залогом мирных намерений посланца из Бера, тоже сел за стол, тогда как ратники и лучники стояли вдоль стены. В очаг подбросили дров, на стол подали еду и вино. Шевалье Анри снял с шеи щит, отстегнул грудные и спинные латы и положил все это на пол. Он потянулся, осушил кубок вина, кивком поблагодарил за угощение и наконец извлек из сумы и подвинул через стол пергамент.

Сэр Гийом поддел печать ножом, распечатал документ и прочел его. Прочел медленно, ибо, хотя и был грамотным, читал не слишком хорошо. Потом он нахмурился, внимательно перечитал пергамент во второй раз и сердито воззрился на гасконского рыцаря.

– Как это, черт возьми, понимать?

– Не знаю, не читал, – честно признался Куртуа. – Можно?

Он потянулся за пергаментом и под угрожающий ропот заметивших гнев своего начальника бойцов передал его священнику. Священник, очень молодой человек, явно чувствовавший себя не в своей тарелке, поднеся документ к окошку, прочел его и со страхом покосился на грозное, обезображенное шрамом лицо сэра Гийома.

– Скажи нам, что там говорится, – велел шевалье Анри. – Никто тебя не убьет.

– Тут говорится две вещи, – сказал священник. – Первое, что у сэра Гийома и его людей есть два дня, чтобы покинуть Кастийон-д'Арбизон беспрепятственно.

– А второе? – рявкнул сэр Гийом.

Священник нахмурился.

– Второе – это платежное обязательство человека по имени Роберт Дуглас, – пояснил он рыцарю. – Если сэр Гийом предъявит его Жаку Фурнье, ему будет выплачено шесть тысяч шестьсот шестьдесят флоринов.

Клирик так поспешно положил документ на стол, как будто тот был запачкан ядом.

– Господи! Кто такой этот Жак Фурнье? – спросил сэр Гийом.

– Золотых дел мастер в Бера, – пояснил шевалье Анри. – Но я сомневаюсь, чтобы в его подвалах нашлась такая уйма денег.

– Это Робби устроил? – сердито спросил сэр Гийом.

– Робби Дуглас признал себя вассалом графа Бера, – ответил Куртуа, бывший свидетелем принесения вассальной присяги и обмена поцелуями, заметил он и торжествующий блеск в глазах Жослена. – Так что эта затея – дело рук моего сеньора.

– Он думает, что мы тут дураки?

– Он думает, что вы не осмелитесь сунуться в Бера, – сказал шевалье Анри.

– Обманули! Ей-богу! Нас надули! – взревел сэр Гийом. – Так-то в Бера понимают рыцарскую честь?

Гасконец промолчал, и сэр Гийом ударил кулаком по столу.

– Я могу оставить вас обоих здесь как пленных!

Люди, стоящие у стены, одобрительно загудели.

– Можешь, – невозмутимо согласился шевалье Анри. – С точки зрения правил чести это допустимо, и я бы не стал тебя винить. Но имей в виду, граф не станет выкупать даже меня, а уж про него-то, – он указал кивком на вконец перепуганного клирика, – и говорить нечего. Вы только и приобретете, что два лишних рта, которые придется кормить.

– Или два трупа, которые придется хоронить, – буркнул сэр Гийом.

Шевалье Анри пожал плечами. Гасконский рыцарь прекрасно понимал, что предложение получить выкуп за графа де Бера из подвалов золотых дел мастера является бесчестным, но это было не его рук дело.

– Значит, так, – промолвил сэр Гийом, – передай своему господину, что мы покинем этот замок только после того, как получим шесть тысяч шестьсот шестьдесят флоринов. А каждая неделя, которую нам придется провести здесь по его милости, обойдется ему еще в лишнюю сотню.

Лучники и ратники встретили это решение с одобрением, а шевалье Анри не выказал удивления.

– Но имей в виду, – сказал он сэру Гийому, – я приехал, чтобы не дать вам выйти из ворот. Если только вы не согласитесь уйти сегодня или завтра.

– Мы остаемся, – сказал сэр Гийом. Он сказал это не думая. Возможно, будь у него время подумать, он решил бы иначе, но трудно ожидать рассудительности и спокойствия от человека, которого так нагло надули на солидную сумму. – Да, черт побери, остаемся!

Шевалье Анри кивнул.

– Тогда я тоже останусь.

Он подтолкнул пергамент через стол.

– Я отправлю моему сеньору послание и сообщу, что молодому Дугласу было бы разумнее заплатить причитающееся. Это многим сберегло бы жизнь да и обошлось бы в итоге дешевле.

Сэр Гийом взял пергамент и засунул его за пазуху.

– Значит, остаешься, – проворчал он. – И где ты собираешься расположиться?

Шевалье Анри покосился на стоящих у стены бойцов. Он понимал, что этих людей не так-то просто захватить врасплох и взять крепость неожиданным приступом, тем более что находящиеся под его началом воины старого графа, давно привыкшие к спокойной жизни, были не чета этим тертым воякам.

– Замок ты, конечно, удерживать можешь, – сказал гасконец сэру Гийому, – но чтобы оборонять еще и двое городских ворот, людей у тебя не хватит. Ты оставишь их на попечение городской стражи, а уж она-то меня, будь спокоен, надолго не задержит. Ворота я возьму. Ты, конечно, попытаешься выбить меня оттуда, но под арками будут стоять мои ратники, а на надвратных башнях мои арбалетчики.

– Тебе доводилось встречаться с английскими лучниками? – с угрозой спросил сэр Гийом.

Собеседник кивнул.

– Доводилось. Во Фландрии. Скажу честно, удовольствия мне это не доставило. Но долго ли ты протянешь, теряя лучников в уличных стычках?

Сэр Гийом не мог не признать, что противник рассуждает здраво. Если выслать лучников к городским воротам, им придется стрелять из садов, дворов и окон, а арбалетчики неприятеля укроются за своими павезами и зубцами башен. Некоторые их стрелы наверняка достигнут цели, и он рискует в считаные минуты потерять четверых-пятерых лучников. Что в его положении непозволительно, ибо серьезно ослабит гарнизон.

– Ладно, занимай ворота, – согласился он.

Шевалье Куртуа налил себе еще вина.

– У меня сорок два ратника, – сообщил он, – тридцать два арбалетчика, ну а всех прочих, писцов, баб, прислуги, столько, сколько обычно таскается за таким отрядом. Всем им нужна крыша над головой. Зима, знаешь ли, на носу.

– А почему бы вам не померзнуть? – хмыкнул сэр Гийом.

– Можем и померзнуть, – пожал плечами гасконец, – но вам-то с этого какой прок! Я предлагаю тебе предоставить в наше распоряжение дома между западными воротами и церковью Святого Каллика, а я гарантирую, что мы не займем ни одного здания к востоку от улицы Колесников и к югу от Крутой улицы.

– Ты хорошо знаешь этот город? – спросил сэр Гийом.

– Я был здесь когда-то кастеляном. Давным-давно.

– Тогда ты знаешь мельничные ворота?

Сэр Гийом имел в виду маленькую дверцу в городской стене, выходившую к водяной мельнице. Ту, через которую бежали Томас и Женевьева.

– Как не знать, – ответил шевалье Анри, – но они слишком близко от замка, и, если я поставлю там свой караул, твои лучники смогут подстрелить моих людей с башни.

Он умолк, чтобы отпить вина.

– Если хочешь, я, конечно, могу начать регулярную осаду. Окружить замок со всех сторон и дать арбалетчикам пострелять в твоих часовых. А твоим лучникам отстреливаться.

Но мы с тобой оба понимаем, что только перебьем людей, а ты как был, так и будешь сидеть в замке. Провизия у тебя, надо думать, есть?

– Более чем достаточно.

Шевалье Анри кивнул.

– Так что я не буду пропускать твоих всадников через большие ворота. А через мельничные – пожалуйста; пока они не трогают моих, я буду делать вид, что ничего не вижу. У вас как, в мельничном пруду сети стоят?

– Закинуты.

– Я их не трону, – пообещал гасконец. – Скажу своим людям, чтобы туда не совались.

Сэр Гийом поразмыслил, барабаня пальцами по столу. Оттуда, где стояли ратники, все время слышалось негромкое бормотание: кто мог, переводил с французского, о чем договариваются начальники.

– Ладно, дома между западными воротами и церковью Святого Каллика твои, – согласился нормандец. – А как решим насчет таверн?

– Важный вопрос, – согласился гасконец. – Для солдата это дело святое.

– Моим людям нравятся «Три журавля».

– Неплохое заведение.

– Так что пусть твои парни держатся от него подальше, – потребовал сэр Гийом.

– Будь по-твоему. Моим подойдет «Медведь и мясник».

– Согласен, – сказал сэр Гийом. – Надо бы еще установить правило, чтобы наши люди не таскались по кабакам с мечами и луками.

– Только ножи, – согласился шевалье Куртуа, – это разумно. – Ни тот ни другой не хотели терять солдат без толку, в пьяных драках. – Ну а если что-то стрясется, – добавил гасконец, – я приду к тебе, и мы с этим разберемся.

Он помолчал, пытаясь что-то припомнить.

– Ты ведь был во Фландрии, верно? С графом Кутансом?

– Я был во Фландрии, – подтвердил сэр Гийом, – с этим поганым безмозглым чертовым ублюдком.

Граф, его феодальный сеньор, предательски выступил против своего вассала и отобрал его земли.

– Все они сукины дети! – сказал шевалье Анри. – Правда, старый граф Бера не был таким уж негодяем. Скупердяем был, это да. И всю свою жизнь провел, уткнувшись носом в книги. Книги! Какой от них прок? Он прочел все книжки в христианском мире, как пить дать, все, причем большую часть из них прочел дважды, но мозги при этом имел цыплячьи. Ты знаешь, зачем его понесло в Астарак?

– Искать Святой Грааль?

– Именно, – подтвердил гасконец, и оба рыцаря расхохотались. – Сейчас там твой дружок, – добавил шевалье Анри.

– Робби Дуглас? – холодно спросил сэр Гийом. Теперь его былую любовь к Робби как отрезало.

– Нет, этот в Вера. Я имею в виду лучника с его еретичкой.

– Томас? – Сэр Гийом не сумел сдержать удивления. – В Астараке? Я же сказал ему, чтобы он возвращался домой.

– Черта с два он вернулся! Отправился в Астарак. Кстати, почему он не сжег ту девицу?

– Влюбился в нее, вот почему.

– Влюбился в еретичку? Да он, никак, вместо башки причинным местом думает. Впрочем, парень скоро лишится и того и другого.

– Лишится? С чего бы это?

– Какой-то сукин сын приехал по его душу из самого Парижа. С целым войском. Явился, чтобы поймать его, а это значит, что в скором времени на рыночной площади Вера заполыхают костры. Знаешь, что сказал мне как-то один священник? Что женщины горят ярче, чем мужчины. Чудно, правда?

Шевалье Анри отодвинул стул и встал.

– Значит, договорились?

– Договорились, – сказал сэр Гийом и через стол пожал собеседнику руку.

Потом шевалье Анри поднял свои доспехи и щит и знаком пригласил священника следовать за ним. Выйдя во внутренний двор, он посмотрел на небо.

– Похоже, дождик собирается.

– Поспешите спрятать от него доспехи, – посоветовал сэр Гийом, зная, что этот совет не нужен.

– Ага. И надо будет разжечь костры. Такой холодной осени еще не припомню.

Гасконец ушел. Ворота за ним закрыли, а сэр Гийом взобрался на вершину замковой башни. Но смотрел он не туда, куда отправился сговорчивый неприятель, а в направлении отдаленного, невидимого отсюда Астарака. Смотрел, гадая о том, как бы помочь Томасу.

Увы, похоже, тут ничего не поделаешь. Ничего! А ведь мерзавец, прибывший из Парижа, наверняка Ги Вексий, прозванный Арлекином! Тот, что нанес когда-то сэру Гийому три раны. Три раны взывали к отмщению, а он ничего не мог поделать! Замок оказался в осаде, а Томас, судя по всему, обречен.

* * *

В аббатстве Шарль Бессьер с полудюжиной своих людей спустился в церковный подвал, чтобы разграбить монастырские сокровища. Один из его людей принес горящую свечу, и при ее неверном свете они принялись разгребать груды старых костей, видать, надеясь откопать под ними клад. Увы, под костями обнаруживались только новые кости, но тут кто-то нашел в западной стене склепа небольшую нишу и радостно закричал, увидев там большущий окованный железом сундук. Кто-то мечом сбил с него замок, и Бессьер извлек со дна серебряный дискос и подсвечник.

– И это все? – разочарованно спросил Шарль.

Один из его головорезов нашел священный ларец, но читать, тем более по-латыни, никто из них не умел, и, увидев, что в нем ничего нет, они отшвырнули находку в сторону. Потом Шарль Бессьер вытащил на свет кожаный мешочек, в котором будто бы хранился пояс святой Агнесы. Не обнаружив там ничего, кроме расшитой ленты, он выругался, но мешочек оставил себе, он мог пригодиться, чтобы сложить туда награбленное серебро.

– Они спрятали свое богатство, – сказал Бессьер.

– Или они бедняки, – предположил один из его людей.

– Это же монахи, черт возьми! Монахи всегда богаты!

Бессьер подвесил мешок с серебром к поясу.

– Идите и найдите их чертова аббата, – сказал он своим людям, – и мы выбьем из сукина сына правду.

– Ничего подобного ты не сделаешь, – раздался вдруг еще один голос, и грабители обернулись на звук.

В склеп спустился Ги Вексий. Он держал фонарь, свет которого отражался от его покрытой черным лаком брони. Высоко подняв светильник, Вексий обвел взглядом разбросанные кости и поморщился.

– Неужто у вас нет уважения к мертвым?

– Идите за аббатом, – повторил свой приказ Шарль Бессьер, словно не расслышав вопроса. – Тащите его сюда!

– Я уже послал за аббатом, – сказал Вексий. – Но выбивать из него вы ничего не станете.

– Не командуй, я тебе не подчиняюсь! – окрысился Бессьер.

– Зато мне подчиняется мой меч, – спокойно указал Вексий. – Рассердишь меня, и я вспорю твой живот, а твои вонючие кишки выпущу на корм червям. Ты допущен сюда как наблюдатель своего брата, не более того, но если у тебя есть желание принести хоть какую-то пользу, отправляйся в лепрозорий и поищи там англичанина. Но не убивай его! Приведи его ко мне. И положи это серебро обратно, откуда взял.

Он кивнул на подсвечник, высовывающийся из кожаного мешка на поясе Бессьера.

Вексий был один против семерых отпетых головорезов, но его властная уверенность была такова, что никто не посмел спорить. Даже Шарль Бессьер, мало кого на свете боявшийся, послушно положил мешок на пол.

– Но я все равно не уйду из долины с пустыми руками, – проворчал он, чтобы хоть как-то показать свою независимость.

– Я надеюсь, Шарль, что мы покинем эту долину, обладая величайшим сокровищем христианского мира, – промолвил Вексий. – А теперь иди.

Когда Бессьер и его люди ушли, Вексий поморщился, поставил фонарь на пол и начал было раскладывать кости обратно по нишам, но тут на лестнице послышались шаги. Он обернулся навстречу спускавшемуся в склеп рослому, облаченному в белое монаху.

– Прошу прощения за это, – сказал Вексий, указывая на кости. – Им дан приказ ничего не трогать в аббатстве.

Планшар ничего не сказал об осквернении; он лишь осенил себя крестным знамением и, наклонившись, поднял мешок с серебром.

– Здесь все наши сокровища, – сказал он, – ибо наша обитель никогда не славилась богатством. Впрочем, если тебе угодно, ты можешь забрать это немногое себе.

– Я пришел сюда не ради грабежа, – промолвил Вексий.

– Тогда зачем же ты здесь? – спросил Планшар.

– Меня зовут Ги Вексий, граф де Астарак, – сказал рыцарь, оставив его вопрос без ответа.

– Так сказали мне и твои люди, когда велели к тебе явиться. – Последние слова Планшар произнес невозмутимо, как будто совсем не обиделся на такую непочтительность. – Но я думаю, что все равно узнал бы тебя.

– Узнал бы? – удивился Вексий.

– Твой кузен был здесь. Молодой англичанин.

Аббат вернул серебро обратно в сундук, благоговейно поцеловав спасенную полосу полотна.

– Вы двое, – продолжил он, – поразительно похожи друг на друга.

– За исключением того, что он незаконнорожденный, – сердито сказал Вексий, – и еретик.

– А ты ни то ни другое? – спокойно спросил Планшар.

– Я служу кардиналу архиепископу Бессьеру, – сказал Вексий, – и его высокопреосвященство послал меня сюда, чтобы найти моего кузена. Ты знаешь, где он?

– Нет, – ответил Планшар.

Он сел на скамью и извлек из складок белого одеяния маленькую веревочку с нанизанными на нее молитвенными четками.

– Однако ты сказал, что он здесь был?

– Да, конечно. Еще прошлой ночью он действительно был здесь, но откуда мне знать, где он сейчас? – Аббат пожал плечами. – Я посоветовал ему уйти. Я знал, что за ним придут хотя бы ради того, чтобы посмотреть, как он горит, поэтому я и предложил ему спрятаться получше. Наверное, он ушел в леса, что, надо полагать, затруднит ваши поиски.

– Твой долг был передать его церкви, – резко произнес Вексий.

– Я всегда старался исполнять мой долг перед церковью, – отозвался Планшар, – и, наверное, не всегда делал это как надлежало. Ну что ж, скоро Господь спросит с меня за все мои упущения.

– Зачем он сюда приходил? – спросил Вексий.

– Думаю, ты сам это знаешь, монсеньор, – ответил Планшар, и в его словах, возможно, прозвучал намек на насмешку.

– За Граалем, – сказал Вексий.

Планшар промолчал. Он лишь смотрел на рослого молодого рыцаря в черных латах и перебирал четки, пропуская их между большим и указательным пальцами.

– Грааль был здесь, – сказал Вексий.

– Был ли? – спросил Планшар.

– Его принесли сюда, – настойчиво заявил Вексий.

– Я ничего не знаю об этом, – сказал Планшар.

– А я думаю, что знаешь, – возразил Вексий. – Его принесли сюда до падения Монсегюра, принесли сюда на хранение, как в надежное убежище. Но потом в Астарак пришли французские крестоносцы, и Грааль вновь отсюда забрали.

– Откуда мне знать о том, что происходило задолго до моего рождения? – с улыбкой молвил Планшар.

– Семь человек забрали его отсюда, – сказал Вексий.

– Семь темных паладинов? – Планшар снова улыбнулся. – Да, я слышал эту историю.

– Двое из них были Вексий, – сказал Ги Вексий, – а еще четверо – рыцарями, сражавшимися на стороне катаров.

– Семеро благородных воинов бежали от крестоносцев и солдат короля Франции и попытались затеряться в христианском мире, который их ненавидел. Сомневаюсь, чтобы они уцелели.

– Седьмой, – продолжил Ги, не обращая внимания на слова аббата, – был сеньором Мутуме.

– Незначительного ленного владения, горные пастбища которого едва позволяли снарядить на войну двух рыцарей, – сказал Планшар, словно желая закрыть эту тему.

– Сеньор де Мутуме, – продолжил Вексий, – был еретиком.

Неожиданно из глубины склепа донесся шум, и Вексий резко обернулся. Звук был такой, словно кто-то приглушенно чихнул, потом загремели кости. Рыцарь взял фонарь и направился на шум.

– Здесь водятся крысы, – сказал Планшар. – Через подвал проходит сточный отвод, и мне думается, что часть каменной кладки обвалилась. Оттуда часто доносятся странные шумы. Иные из братьев так суеверны, что думают, будто их производят призраки.

Вексий постоял среди костей, высоко держа фонарь и прислушиваясь, но, ничего больше не услышав, снова повернулся к аббату.

– Итак, сеньор де Мутуме, еретик, был одним из семерых. И звали его Планшар. Да, монсеньор!

Последнее слово Вексий добавил после паузы, с насмешкой в голосе.

Планшар улыбнулся.

– Речь о моем деде. В отличие от остальных, он не стал скрываться, а отправился в Тулузу и сдался на милость церкви. Ему повезло. Его не только не сожгли, но и снова приняли в лоно истинной веры, хотя отступничество стоило ему ленного владения, титула и остатков имущества. Он умер в монастыре. Эту историю, конечно, рассказывали в нашей семье, но мы никогда не видели Грааля, и я могу заверить тебя, что я ничего о нем не знаю.

– Однако ты здесь, – с недоверием указал Ги Вексий.

– Верно, – подтвердил Планшар. – И попал сюда не случайно. Я пришел в обитель еще совсем юношей, и пришел именно потому, что меня заинтересовала таинственная история о темных паладинах. Предполагалось, будто один из них забрал Грааль, а остальные поклялись защищать его, но мой дед утверждал, что никогда в жизни не видел этой чаши. Он вообще не верил в ее существование и считал всю историю выдуманной. Выдуманной назло церкви. Крестоносцы уничтожили катаров, и месть темных паладинов заключалась в том, чтобы заставить их поверить в то, что вместе с ересью они уничтожили и Грааль. Это, как мне кажется, и вправду дьявольская хитрость.

– И ты хочешь сказать, – с презрением в голосе спросил Вексий, – что пришел сюда потому, что не верил в существование Грааля?

– Нет, я пришел сюда потому, что, если потомки темных паладинов станут искать Грааль, они должны явиться сюда. Я знал это и хотел увидеть, что произойдет. Но мое любопытство давным-давно угасло. Господь даровал мне долгую жизнь. Он пожелал сделать меня аббатом и не по заслугам одарил своими милостями. А Грааль? Признаюсь, поначалу я пытался искать память о нем, и тогдашний аббат укорял меня за это, но потом Господь вразумил своего слугу. Теперь я думаю, что мой дед был прав и что вся эта история была придумана назло церкви, чтобы сводить людей с ума.

– Он существовал, – заявил Вексий.

– Тогда я буду молиться Богу, чтобы он дал мне найти Грааль, – сказал Планшар. – А если найду, то спрячу его на дне морском, чтобы люди не погибали, пустившись на его поиски. Но что сделал бы с Граалем ты, Ги Вексий?

– Воспользовался бы им, – отрывисто ответил Вексий.

– Для чего?

– Чтобы очистить мир от греха.

– Воистину, это великая и благая цель, но даже Христос этого не добился.

– Неужто ты откажешься пропалывать виноградник только из-за того, что сорняки все равно вырастают снова и снова? – спросил Вексий.

– Нет, конечно нет.

– Значит, труды на ниве Христовой не должны прекращаться.

Некоторое время аббат молча смотрел на рыцаря, а потом спросил:

– А ты утруждаешься на ниве Христовой? Или на делянке кардинала Бессьера?

Вексий брезгливо скривился.

– Кардинал такой же, как и вся его церковь, Планшар. Жестокий, продажный и злой.

Планшар возражать не стал.

– И что из этого следует?

– Да то, что миру нужна новая церковь. Церковь, очищенная от греха. Церковь, которую составят честные люди, живущие в страхе Божием. И это даст миру Грааль!

Планшар улыбнулся.

– Вряд ли это понравилось бы кардиналу.

– Кардинал приставил ко мне своего брата, – отозвался Вексий, – и я ничуть не сомневаюсь, что этот братец получил задание прикончить меня, как только я сослужу свою службу.

– А в чем состоит эта служба?

– В том, чтобы найти Грааль. Но для этого мне нужно сперва отыскать моего кузена.

– Ты думаешь, он знает, где спрятан Грааль?

– Я думаю, – отвечал Ги Вексий, – что, раз этой святыней владел его отец, сын это знает.

– А он, – промолвил Планшар, – думает то же самое о тебе. И сдается мне, что вы оба подобны слепцам: каждый воображает, что другой зрячий.

Услышав это, Вексий рассмеялся.

– Томас глупец, – сказал он. – Явился в Гасконь с отрядом, и зачем? Чтобы найти Грааль? Или чтобы найти меня? И потерпел неудачу. Ему пришлось удариться в бега, а его люди или перешли на службу к графу Бера, или оказались запертыми в осажденном Кастийон-д'Арбизоне. Месяца два они, наверное, там продержатся, но ему от этого не легче. Он неудачник, Планшар, неудачник! Наверное, он и вправду слеп, но я-то зрячий. Я доберусь до него и вытяну из него все, что он знает. А что знаешь ты?

– Я уже говорил тебе. Ничего.

Вексий вперил в аббата суровый, пытливый взгляд.

– Я мог бы подвергнуть тебя пытке, старик.

– Мог бы, – спокойно согласился Планшар. – А я бы кричал, чтобы прекратить пытку, но из этих криков ты не узнал бы ничего нового, кроме того, что я уже рассказал тебе по доброй воле.

Он убрал четки и выпрямился в полный рост.

– И я умоляю тебя во имя Христа пощадить эту обитель. Здешние братья ничего не знают о Граале, они ни о чем не могут тебе поведать и не могут тебе ничего дать.

– Служа Господу, я не ведаю пощады, – отозвался Вексий, обнажая меч.

Старик даже бровью не повел при виде грозного острия, направленного на его грудь.

– Поклянись, – велел ему Вексий. – Поклянись на этом мече, что не знаешь ничего о Граале!

– Все, что мне известно, я тебе уже рассказал, – ответил Планшар и, вместо того чтобы коснуться меча, воздел висевшее у него на шее деревянное распятие. – Я не буду клясться на твоем мече, – сказал он, целуя крест, – но поклянусь на этом святом распятии, что я действительно ничего не знаю о Граале.

– Но твоя семья все же предала нас, – сказал Вексий.

– Предала вас?

– Твой дед был одним из семерых паладинов. Был, но отрекся.

– По-твоему, обратившись к истинной вере, он совершил предательство? – Аббат Планшар нахмурился. – Значит ли это, Ги Вексий, что ты исповедуешь катарскую ересь?

– Мы пришли принести свет миру, – сказал Вексий, – и очистить его от церковной скверны. Я сохранил свою веру в чистоте, Планшар.

– Значит, ты единственный человек, кому удалось сохранить веру в чистоте. Только вот вера твоя не более чем ересь.

– Христа тоже распяли за ересь, – указал Вексий. – Называться еретиком – значит быть верным Ему.

Промолвив это, черный рыцарь приставил острие меча к горлу аббата. Старик не пытался сопротивляться и, лишь когда меч пронзил его плоть и на белые одеяния хлынула кровь, судорожно стиснул распятие. Планшар умер не сразу, но когда его тело наконец обмякло, Вексий извлек клинок, отер кровь полой белой сутаны, вложил меч в ножны и поднял фонарь.

Он обвел взглядом склеп, но, не увидев ничего, что бы его встревожило, поднялся по лестнице. Дверь закрылась, погрузив подвал в кромешную тьму. А затаившиеся в этой тьме Томас и Женевьева ждали, что будет дальше.

* * *

Они прождали всю ночь. Томасу казалось, что он не сомкнул глаз, но, должно быть, дрема все же сморила его, ибо один раз он проснулся, когда Женевьева чихнула. Ее рана болела, но она не жаловалась. Она вообще ничего не говорила, лишь ждала, пребывая между сном и явью.

В склепе царила кромешная тьма, и они не знали, наступило ли утро. Всю ночь сверху не доносилось ни звука. Ни шагов, ни криков, ни молитв: их окружала лишь могильная тишина. И тем не менее они ждали сами не зная чего, пока наконец терпение Томаса не лопнуло. Извиваясь и раздвигая кости, он выбрался из укрытия, спустился на пол и по разбросанным костям направился к лестнице. Женевьева осталась на месте. Он поднялся наверх, некоторое время настороженно прислушивался и, так ничего и не услышав, открыл сломанную дверь.

Церковь была пуста. Небо светлело на востоке, и он понял, что уже утро, но сказать, насколько высоко поднялось солнце, было трудно. Свет был мутный, рассеянный, и Томас догадался, что на дворе должен быть туман.

Он спустился обратно в склеп, запнулся в сумраке о что-то деревянное, наклонился и подобрал пустой ларец, в котором хранился Грааль. На какой-то миг у него возникло искушение положить находку обратно в монастырский сундук, но потом он решил оставить ее себе, благо, ларец прекрасно помещался в мешке.

– Женевьева! – тихонько позвал он. – Пойдем.

Она перекинула ему через кости мешки, его лук и стрелы, кольчугу и оба плаща, а потом, морщась от боли в плече, перелезла сама. Томас помог ей облачиться в кольчугу и нечаянно сделал ей больно, приподнимая раненую руку. Затем лучник натянул собственную кольчугу, повесил за спину лук, прицепил к поясу меч и туда же, к поясу, прикрепил мешок, в который положил ларец. Подхватив связки стрел, он повернулся в сторону лестницы и тут в падавшем сверху через приоткрытую дверь смутном свете увидел, что в нише, служившей монастырской ризницей, что-то белеет. Англичанин жестом велел Женевьеве оставаться на месте, а сам, распугивая крыс, направился к невысокой арке, под которой лежал аббат Планшар. Он был мертв.

– Что там? – спросила Женевьева.

– Этот мерзавец убил его, – сказал пораженный Томас.

– Кого?

– Аббата!

Лучник говорил шепотом и, хотя был отлучен, все равно осенил себя крестным знамением.

– Он убил его!

Томас слышал весь разговор между Вексием и Планшаром и был озадачен, когда аббат вдруг умолк, а с лестницы донеслись удалявшиеся шаги лишь одного человека, но ужасного значения всего этого он не мог себе даже вообразить.

Ему это просто в голову не приходило.

– Он был хорошим человеком, – сказал Томас.

– Если он мертв, – сказала Женевьева, – они свалят вину на нас. Так что пойдем! Пойдем!

Томасу очень не хотелось оставлять окровавленный труп в подвале, но он понимал, что выбора у него нет. Женевьева права, вину свалят на них. Планшар был убит потому, что его дед отрекся от ереси, но кто поверит такому рассказу, если есть двое уже осужденных еретиков, которых можно обвинить в любых преступлениях! Томас повел ее вверх по лестнице. Церковь была все еще пуста, но за открытой западной дверью Томасу послышались голоса. На дворе был туман, отдельные клочья, просочившись в неф, тихо расползались над каменным полом. У него мелькнула мысль, не вернуться ли лучше в склеп и снова спрятаться, но он передумал, опасаясь, как бы его кузен не вернулся, чтобы еще раз тщательно обыскать монастырь, и решил, что нужно уходить.

– Сюда.

Он взял Женевьеву за руку и повел к южной стене церкви, где была дверь, выходившая на внутренний двор монастыря. Этой дверью монахи пользовались, когда приходили из келий на молитву, но сегодня им, очевидно, пришлось пропустить утреннюю службу.

Томас толкнул дверь, вздрогнув, когда заскрипели петли, и осторожно взглянул в щель. Поначалу ему показалось, что монастырский двор так же пуст, как и церковь, но потом он приметил в дальнем конце группу людей в черных плащах. Они стояли у одной из дверей, слушая кого-то, кто говорил с ними, не выходя из дома; никто не обернулся, когда Томас и Женевьева проскользнули под затененной аркадой и нырнули наугад в первую попавшуюся дверь. Они очутились в коридоре, который привел их на монастырскую кухню, где два монаха помешивали что-то в большом кипящем котле. Один из них при виде Женевьевы открыл было рот, чтобы высказать свое возмущение, как посмела женщина войти в мужскую обитель, но Томас сделал знак, чтобы он молчал.

– Где остальные монахи? – спросил лучник.

– В своих кельях, – ответил перепуганный повар и только растерянно смотрел, как они, промчавшись через кухню, мимо стола с большими ножами, ложками и мисками, под крюками, с которых свисали две козлиные туши, выскочили в другую дверь, выходившую к оливковой роще.

Там Томас недавно оставил лошадей. Но лошади исчезли.

Ворота в лепрозорий были открыты. Скользнув по ним взглядом, Томас повернул было на запад, но тут Женевьева схватила его за плащ и молча указала сквозь туман на вырисовывающиеся за деревьями очертания всадника в черном плаще. Был ли этот человек одним из караульных? Расставил ли Вексий людей вокруг всего монастыря? Это казалось вполне вероятным, а еще с большей вероятностью всадник мог обернуться и увидеть их или монастырские повара могли поднять тревогу. Но Женевьева вновь потянула его за плащ, заставив повернуть и через рощу направиться прямо в лепрозорий.

Там было пусто. Все люди боятся прокаженных, и Томас подумал, что Вексий, должно быть, выгнал их, чтобы дать возможность своим людям обыскать лачуги.

– Здесь нам не спрятаться, – прошептал он Женевьеве. – Вряд ли они обойдутся только одним обыском.

– А мы не будем прятаться, – сказала она и, зайдя в самую большую хижину, вышла оттуда с двумя просторными серыми балахонами.

Только сейчас до Томаса дошло, в чем состоит ее мысль. Он помог девушке натянуть балахон поверх кольчуги, набросил капюшон на ее золотистые волосы, облачился в одеяние прокаженного сам и взял из остававшейся на столе кучки две деревянные колотушки. Тем временем Женевьева положила связку стрел и лук Томаса на санки, которые прокаженные использовали для того, чтобы возить хворост, и Томас, накидав поверх оружия валежника, впрягся в сани.

– А теперь пошли, – сказала Женевьева.

Томас потащил легко скользившие по отсыревшей земле салазки. Шедшая впереди Женевьева повернула за воротами на северо-запад, подальше от всадника. Туман был их союзником, с его серой пеленой сливались их серые плащи. От западного кряжа тянулась узкая полоса леса, и девушка двинулась к нему, не стуча колотушкой, но присматриваясь и прислушиваясь. Потом она шикнула, и Томас замер. Послышался перестук конских копыт, к счастью, удалявшийся. Они двинулись дальше, и, оглянувшись через некоторое время, Томас увидел, что монастырь скрылся из виду, растворившись в тумане. Впереди темнели расплывчатые очертания деревьев. Они шли той самой тропой, которой прокаженные обычно хаживали в лес по грибы. Деревья подступили ближе, но тут снова послышался глухой стук копыт, и Женевьева в ответ предостерегающе застучала своей колотушкой.

Но всадник не испугался. Он догнал их, и Томас, тоже застучав колотушкой, обернулся к нему, склонив голову и пряча лицо под низко надвинутым капюшоном. Он видел ноги лошади, но не видел всадника. Стоя перед ним, Томас затянул:

– Подайте милостыню, добрый господин! Подайте милостыню!

Женевьева протянула руки за подаянием, открыв взгляду обезобразившие ее кожу страшные шрамы, оставленные отцом Рубером. Томас последовал ее примеру, благо белые, бугристые рубцы на его руках выглядели не менее устрашающе.

Невидимый всадник уставился на них, и они опустились на колени. Дыхание лошади вырывалось клубами пара, растворявшегося в туманном воздухе.

– Сжалься над нами, – заговорила Женевьева на местном языке нарочито сиплым голосом. – Ради бога, подай на пропитание.

Всадник молча стоял, а Томас не смел поднять глаза, испытывая унизительный страх беззащитного человека перед облаченным в кольчугу воином. Однако он понимал, что воин растерян и не знает, на что решиться. Он, несомненно, получил приказ искать двоих бежавших из монастыря людей и наткнулся именно на такую пару, но они оказались прокаженными, и сейчас чувство долга боролось в нем со страхом перед страшной заразой. Потом неожиданно зазвучали другие колотушки, и Томас, бросив украдкой взгляд через плечо, увидел показавшиеся из леса серые фигуры. Они тоже стучали в свои деревяшки и взывали о милосердии. Увидев, что к двум убогим собирается присоединиться еще целая уйма прокаженных, всадник не выдержал. Он плюнул, натянул поводья и повернул коня. Томас и Женевьева ждали, не поднимаясь с колен, пока ратника наполовину не скрыл туман, и лишь после этого поспешили к лесу, бросили там свои колотушки, скинули вонючие серые балахоны и достали из-под хвороста луки да связки стрел. Настоящие прокаженные, изгнанные из своего обиталища, взирали на них в молчании. Томас взял горсть монет из тех, что дал ему сэр Гийом, и положил на траву.

– Вы нас не видели, – сказал он недужным, и Женевьева повторила эти слова на местном языке.

Они двинулись дальше на запад и, выбравшись из тумана, продолжали держаться деревьев, пока лес не кончился, уступив место голому каменистому склону. Беглецы начали карабкаться вверх, прячась за валунами или в расщелинах. В долине туман уже рассеялся. Сначала показалась крыша аббатской церкви, потом остальные крыши, а спустя немного времени открылся весь монастырь. Но к тому времени Томас и Женевьева уже добрались до вершины и повернули на юг. Если идти на запад, дорога привела бы их в долину реки Жер, где деревушки располагались одна за другой, к югу же расстилалась почти безлюдная пустошь.

В полдень беглецы остановились передохнуть.

– У нас нет еды, – заметил Томас.

– Значит, мы пойдем голодными, – отозвалась Женевьева и улыбнулась. – Это не страшно. А куда мы пойдем?

– В Кастийон-д'Арбизон, – ответил Томас.

– Вернуться туда? – удивилась девушка. – Они же нас прогнали. С чего бы им принимать нас обратно?

– С того, что мы им нужны, – сказал Томас.

Разумеется, полной уверенности в этом у него не было, но из того, что говорил Планшару Вексий, он узнал, что часть гарнизона перешла на сторону графа Бера, и догадывался, что эту группу наверняка возглавлял Робби. Он не мог представить себе, чтобы сэр Гийом нарушил свою клятву верности графу Нортгемптону, а Робби, с тех пор как покинул Шотландию, не связывал себя никакими обязательствами. Томас решил, что в Кастийон-д'Арбизоне остались люди, которых он привел с собой из Кале. Англичане. Поэтому Томас решил пойти в Кастийон-д'Арбизон. Если замок пал, а гарнизон перебит или взят в плен, они продолжат путь на запад, пока не доберутся до английских владений.

Но сейчас следовало держать путь на юг, где росли покрывающие предгорья леса. Когда Томас снова поднял свою поклажу, из мешка вывалилась найденная в монастыре шкатулка, засунутая поверх запасных наконечников, точильного камня и тетивы. Он снова сел и поднял ларец.

– Что это? – спросила Женевьева.

– Планшар думал, что в этой шкатулке хранился Грааль, – сказал он ей, – но, может быть, она служила для отвода глаз, чтобы люди думали, будто в ней хранился Грааль.

Он стал разглядывать выцветшую надпись. При солнечном свете ярче проступили буквы, и стало видно, что надпись была сделана красным, а там, где она стерлась, на дереве все равно остались ее следы. Внутри шкатулки сохранился еще один отпечаток: кружок пыли, въевшейся в дерево, как будто там долго что-то лежало. Две железные петли стали хрупкими от ржавчины, а дерево настолько иссохло, что казалось невесомым.

– Она настоящая? – спросила Женевьева.

– Настоящая, – сказал Томас, – но хранился ли там Грааль, я не знаю.

При этом он невольно подумал, как часто уже произносил эти слова, когда речь заходила о Граале.

Впрочем, теперь он знал немного больше. Он знал, что в прошлом столетии, когда французское войско, предприняв Крестовый поход, вторглось на юг искоренять ересь огнем и мечом, семеро темных паладинов бежали из Астарака. По их словам, они спасали некое сокровище и поклялись его хранить, но теперь, после стольких лет еретическую веру сохранил лишь Ги Вексий. Действительно ли отец Томаса обладал Граалем, так и осталось невыясненным, но теперь стало понятно, почему Ги Вексий поехал в Хуктон и убил отца Ральфа. Точно так же, как потом он убил Планшара. Арлекин истреблял потомков темных паладинов за то, что они изменили заветам предков, и Томас точно знал, что случится с ним, если он попадет в руки своего кузена.

– Странная форма для Грааля, – заметила Женевьева.

Ларец был низеньким, квадратным, а не высоким, как для кубка.

– А кто знает, как выглядит Грааль? – откликнулся Томас, снова убирая шкатулку в мешок.

Они продолжили путь на юг. Томас постоянно оглядывался назад и по сторонам и около полудня увидел людей в темных плащах, взбиравшихся со стороны монастыря вверх по склону. Их было человек десять, и он догадался, что они хотят с вершины обозреть местность. Должно быть, Ги Вексий снова обыскал монастырь и, ничего не найдя, решил раскинуть свою сеть шире.

Томас и Женевьева прибавили шагу. Ближе к вечеру впереди показалась та каменная россыпь, где была ранена Женевьева. До леса было уже недалеко, но Томас продолжал оглядываться, опасаясь, что дюжина дозорных может появиться в любой момент.

Вместо этого с востока показался новый отряд. Еще двенадцать всадников, колонной по трое, поднимались по тропе, ведущей через хребет. Перебежав открытую лужайку, Томас с Женевьевой нырнули в гущу деревьев за несколько мгновений до того, как эта колонна поднялась на гребень.

Беглецы, переводя дух, залегли в подлеске. В то время как дюжина конных ратников, не скрываясь, ждала на вершине, другие через некоторое время появились на безлесной части склона, выполняя роль загонщиков. Они явно надеялись выгнать Томаса и Женевьеву из какой-нибудь расщелины, и лучник понял, что его кузен разгадал его планы, сообразив, что он будет пробираться в Кастийон-д'Арбизон или направится на запад к ближайшей крепости, удерживаемой англичанами. Теперь его люди прочесывали всю местность к западу от Астарака. Пока Томас следил за всадниками, на вершине к ним присоединился его кузен собственной персоной во главе двадцати новых ратников. Теперь наверху собралось более сорока вооруженных длинными мечами всадников в кольчугах и черных плащах.

– Что будем делать? – еле слышно спросила Женевьева.

– Прятаться, – коротко ответил Томас.

Стараясь не шуметь, они отползли назад, в заросли, и Томас повел ее на восток. Он решил повернуть назад, к Астараку, рассчитывая, что Ги этого не ожидает. Но, дойдя до склона и увидев расстилавшуюся внизу долину, повернул на север посмотреть, что делают преследователи.

Половина из них двинулись дальше на запад, чтобы перекрыть тропы, пересекающие соседнюю долину, а остальные во главе с Вексием скакали к лесу, чтобы как загонщики выгнать добычу из зарослей навстречу другим ратникам, которые были уже близко. Томас увидел, что некоторые из них были вооружены арбалетами.

– Пока мы в безопасности, – сказал Томас, вернувшись в расщелину, где Женевьева укрывалась.

По его расчетам, они находились в середине прочесывающей местность цепи, причем чем шире растягивались ловцы, тем реже становилась их цепь и тем легче было ускользнуть через открывшиеся бреши. Но для этого нужно переждать до утра, потому что солнце уже садилось, опускаясь в розовеющие облака.

Томас прислушивался к лесным звукам, но не слышал ничего тревожного, только царапанье звериных когтей о кору, шум вспорхнувшего голубя и вздохи ветра. Всадники в черных плащах направились на запад, но и с востока в долине были видны следы их деятельности. Там еще оставались солдаты, они подожгли приют для прокаженных и то, что осталось от многострадальной деревни, чтобы пламя выгнало из хижин всех, кто в них мог укрыться. Все небо над монастырем заволокло черным дымом. Другие солдаты копошились среди развалин замка. Томас не мог понять, что они там делают, он был слишком далеко, чтобы это разглядеть.

– Мы должны поесть, – сказал он Женевьеве.

– У нас ничего нет, – сказала она.

– Тогда поищем грибов, – предложил Томас, – и орехов. А еще нам нужна вода.

Немного дальше к югу они нашли маленький ручеек и утолили жажду, прижавшись лицами к скале, по которой тонкой струйкой стекала вода. В овраге, рядом с этим источником, Томас устроил ложе из папоротника и, убедившись, что это убежище надежно укрыто, оставил там свою спутницу, а сам отправился на поиски пищи. Он захватил лук и полдюжины стрел, причем не только для защиты, но и в надежде встретить оленя или дикую свинью. В опавшей прелой листве кое-где попадались грибы, они были маленькие, черные и сморщенные, и Томас не знал, съедобны они или ядовиты. Он продолжил путь в поисках каштанов или дичи, передвигаясь по большей части ползком и все время прислушиваясь и посматривая на вершину кряжа. Шорох листвы заставил его обернуться. Ему показалось, что среди деревьев промелькнул олень, но на землю уже ложилась тень, и он не успел хорошенько разглядеть, что это было. Наложив стрелу на тетиву, Томас прокрался к тому месту, где приметил мимолетное движение. Скорее всего, ему посчастливилось выйти на молодого оленя, ибо сейчас, в период гона, возбужденные самцы должны были бродить по лесам, вызывая соперников на бой. Он знал, что не сможет развести костер, чтобы зажарить мясо, но ему уже доводилось есть сырую печень, и сегодня вечером он счел бы такой ужин пиршеством. И тут показались оленьи рога; низко пригнувшись, лучник подвинулся, чтобы отыскать в листве цель… и в этот миг рядом в ствол дерева ударила арбалетная стрела. Олень огромными прыжками умчался прочь, Томас же, развернувшись и натянув тетиву, увидел перед собой людей с обнаженными мечами.

Он угодил в ловушку.

Часть третья

ТЬМА

Поиски в монастыре не дали ничего, нашли лишь мертвое тело аббата Планшара. Ги Вексий, услышав о смерти старика, громогласно обвинил в убийстве своего кузена-еретика. Потом он приказал еще раз обыскать все постройки, а потом, желая быть уверенным, что там уж точно никто не спрятался, повелел поджечь и деревню, и лепрозорий. Окончательно убедившись, к своему огорчению, что беглецы ускользнули, он дал указание прочесать окрестные леса. Найденные в лесу к западу от обители брошенные балахоны и колотушки подсказали ему, как было дело, и Вексий допросил всадников, патрулировавших подступы к монастырю со стороны леса. Оба караульных клялись и божились, что никого не видели. Вексий понял, что добиваться от них правды бесполезно: следовало действовать, и безотлагательно. Он приказал своим всадникам перекрыть все тропы, ведущие в сторону английских владений в Гаскони, однако, когда попытался послать на поиски и людей Шарля Бессьера, тот отказался. Он заявил, что его лошади охромели, а люди устали.

– И вообще, – отрезал Бессьер, – я не подчиняюсь твоим приказам. Меня направил сюда мой брат.

– Твой брат хочет найти англичанина, – настойчиво повторил Вексий.

– Ну так и найди его, монсеньор, – отозвался Бессьер, заставив последнее слово прозвучать как оскорбление.

Вексий со своими людьми направился на запад, понимая, что Бессьер отказался ехать, чтобы разграбить деревню и монастырь. Именно этим брат кардинала и занялся, хотя особой поживы для него и его своры не нашлось. Шестерых головорезов он отправил в деревню. Перевернув вверх дном все те жалкие пожитки, которые селяне ухитрились уберечь от прошлых грабежей и пожаров, мародеры ничего не нашли, кроме кухонной утвари – красная цена ей была несколько жалких су. Охотились же они за припрятанными в земле кладами, которые, как они думали, крестьяне зарыли в земле при виде вооруженных всадников. Поэтому люди Бессьера стали пытать несчастных крестьян, чтобы те выдали им свои захоронки, и попутно узнали кое-что очень интересное.

Один из людей Шарля, знавший говор южной Франции, взялся отпиливать крестьянину пальцы, и тот закричал, что старый граф затеял раскопки в развалинах крепости и откопал под бывшей часовней древнюю стену, но умер, так и не успев завершить дело. Бессьер заинтересовался: несчастный виллан рассказал, что граф, заглянув за стену, увидел что-то такое, что даже лишился чувств, а когда это случилось, старый аббат (упокой Господи с миром его душу) велел забросать стену землей и оставить все как было. Неудивительно, что, едва Вексий с ратниками уехал на запад, Шарль Бессьер повел своих людей наверх, к старой крепости.

Им потребовалось менее часа, чтобы вывернуть каменные плиты и вскрыть склеп, а еще через час Бессьер извлек старые гробы и увидел, что они уже ограблены. Из деревни привели виллана, от которого узнали про раскопки, тот показал, где копал граф, и Бессьер приказал своим людям пробить стену. Он велел им работать быстро, желая покончить с этим делом до возвращения Ги Вексия, который мог бы обвинить его в осквернении семейных могил. Стена, однако, была сработана на совесть, кладку скреплял прочный раствор, и добиться успеха солдатам удалось лишь после того, как кто-то приволок из разоренной деревни молот. Молот с грохотом обрушивался на камни, откалывая кусочки и выворачивая фрагменты кладки. Потом они вбили железный штырь между нижними блоками, и стена обрушилась.

Внутри, на каменном пьедестале, стоял ларец.

Ларец был деревянный и мог вместить предмет размером с человеческую голову. При виде его даже Шарль Бессьер испытал прилив волнения.

«Грааль! – подумал он. – Черт побери, там Грааль!»

Представив себе, как он скачет на север с драгоценной добычей, которая обеспечит его брату папскую тиару, Бессьер оттолкнул в сторону потянувшегося было за находкой солдата.

– Прочь с дороги! – рявкнул он и, наклонившись сам, бережно снял ларец с постамента.

Ларец оказался с секретом. Непонятно было, где у него крышка. С одной стороны – Бессьер решил, что это должен быть верх, – на нем была инкрустация в виде серебряного, потускневшего от времени креста, но нигде не нашлось никаких надписей, никакого намека на возможное содержимое. Бессьер потряс находку, услышал, как внутри что-то задребезжало, и задумался: возможно, он держит в руках настоящий Грааль, но если окажется, что в ларце находится что-то иное, то сейчас самое время достать поддельный Грааль из колчана на поясе и сделать вид, будто это и есть находка, извлеченная из-под разрушенного алтаря Астарака.

– Открой его, – попросил один из солдат.

– Заткнись, – бросил Бессьер, оттягивая время, чтобы пораскинуть мозгами.

Англичанин пока оставался на свободе, но его должны были сцапать. А что, если при нем обнаружится настоящий Грааль? Этак недолго оказаться разоблаченным со своей подделкой и остаться в дураках.

Перед Бессьером встала та же дилемма, которая озадачила его в склепе, когда ему представился случай убить Вексия. Пожалуй, если вылезти с Граалем раньше времени, мечта о сладкой жизни в папском дворце может пойдет прахом. Лучше уж дождаться поимки англичанина и удостовериться, что есть лишь один Грааль, который и будет доставлен в Париж.

А вдруг сокровище лежит в этом ларце?

Он поднес его к дневному свету, вытащил нож и попытался протиснуть лезвие между прекрасно подогнанными планками ларца. Один из его людей предложил разбить шкатулку кузнечным молотом, но Бессьер обозвал его дураком.

– Ты что, дубина, хочешь разбить заодно то, что лежит внутри?

Отпихнув солдата в сторону, Шарль продолжал орудовать ножом до тех пор, пока ему не удалось-таки отщепить боковую дощечку. Содержимое было обернуто в белую шерстяную ткань. Бессьер бережно извлек сверток, втайне надеясь, что будет вознагражден желанной, драгоценной добычей. Его люди столпились вокруг в нетерпеливом ожидании.

Он развернул старую, потертую ткань.

И увидел кости.

Череп, несколько костей ступни, лопатка и три ребра. Бессьер уставился на них, потом выругался. Его люди загоготали, и Бессьер в ярости пнул череп так, что он полетел в склеп, откатился на несколько шагов и остановился.

Он затупил хороший нож ради того, чтобы обнаружить несколько костей прославленного целителя ангелов, святого Севера.

А Грааль так и остался сокрытым.

* * *

События вокруг Астарака не могли не привлечь внимания коредоров. После вооруженного нападения из разграбленных городов и деревень на дорогах всегда появлялись беженцы, становившиеся легкой добычей отчаянных, алчных до поживы разбойников. Естественно, что Дестрал, возглавлявший почти сотню коредоров, наблюдая за разорением Астарака, брал на заметку всех бежавших от солдат людей и следил, куда они держат путь.

Большинство из коредоров сами были беглецами, хотя и не все. Некоторым просто не повезло в жизни, кого-то разорила война, а кому-то надоело мириться с бесправным положением серва, находящегося полностью во власти своего господина. Летом эти изгои совершали набеги на пасшиеся на высокогорных лугах стада, устраивали на перевалах засады, подстерегая беспечных путников, а на зиму спускались в долины в поисках добычи и крова. Состав шайки менялся, люди приходили и уходили, приводя и уводя своих женщин. Некоторые погибали от болезней, иные возвращались с награбленным богатством к честной жизни, кто-то погибал в драках из-за женщин или азартной игры. Потери от боевых стычек были невелики.

* * *

Поскольку ему лично шайка Дестрала особого ущерба не наносила, старый граф Бера терпел ее существование. Прикинув, что нанимать ратников для того, чтобы прочесывать поросшие лесами, изобилующие пещерами и ущельями склоны, будет слишком накладно, он, вместо того чтобы тратить деньги попусту, предпочел разместить там, где коредорам было чем поживиться, свои гарнизоны. Сборщиков податей, доставлявших в Бера деньги с подвластных графу городов и селений, он обеспечивал надежной охраной. Купцы, путешествовавшие в стороне от основных дорог, оберегали свои обозы с помощью наемной стражи, ну а рискнувшие путешествовать без охраны становились добычей коредоров, за которую, правда, им приходилось вступать в схватки с посягавшими на их территорию рутьерами.

По правде сказать, рутьеры и коредоры различались не так уж сильно, хотя первые были лучше вооружены и организованы. Это были оставшиеся без службы солдаты, опытные вояки, и их бродячие отряды порой захватывали даже небольшие города. Захватывали и удерживали до тех пор, пока не выжимали из горожан последние соки, после этого они оставляли город. Многие сеньоры предпочитали отсиживаться в замках и не связываться с этими вояками, составлявшими маленькие армии и дравшимися не только со знанием дела, но и с отчаянной отвагой людей, которым нечего терять. Как только начиналась война и у знатных сеньоров появлялся спрос на наемников, все эти шайки нанимались на службу и сражались под знаменами какого-нибудь магната. Но едва объявлялось перемирие, эти люди, знавшие только военное ремесло, разбредались кто куда, приискивая плохо защищенный город.

Дестрал ненавидел рутьеров. Он ненавидел всех солдат как исконных врагов коредоров, и хотя, как правило, избегал с ними сталкиваться, но при большом численном превосходстве позволял своим людям на них нападать. В отличие от крестьян, у солдат можно было разжиться столь ценной добычей, как оружие, доспехи и кони. Поэтому, когда небо над Ас-тараком почернело от копоти, поднявшейся над подожженной деревней и приютом для прокаженных, он разрешил одному из своих подручных напасть на полдюжины ратников в черных плащах, которые, отбившись от своих, углубились в лес. Это нападение было ошибкой. Неподалеку в лесу оказались другие всадники, и сумеречный лес неожиданно наполнился стуком копыт и лязгом извлекаемых из ножен мечей.

О том, что происходило на опушке леса, Дестрал не знал. Он находился в глубине зарослей, где среди дубов вздымался известняковый утес, с которого сбегал горный ручей. Две вместительные пещеры могли послужить укрытием, и Дестрал присмотрел это место для зимовки. Оно было очень удобным: достаточно высоко в горах, чтобы чувствовать себя в относительной безопасности, но достаточно близко к долинам, чтобы его люди могли производить оттуда набеги на деревни и хутора. Сюда-то и привели двух беглецов из Астарака.

Захваченную в лесу парочку привели на прогалину перед пещерами, где Дестрал уже приготовил костры, хотя не разрешал разводить огонь, пока не уйдут солдаты. Приглядевшись в вечернем сумраке к пленным, разбойничий главарь сразу понял, что добыча ему досталась отменная. Такая, на какую он и не надеялся. Его молодцы сцапали английского лучника и женщину! Коредорам всегда не хватало женщин, так что бабе, ясное дело, применение найдется быстро, но англичанин представлял собой более ценную добычу, ибо его можно было продать. Мало того, при нем нашлись мешочек с деньгами, меч и кольчуга. Торжество Дестрала было тем слаще, что его пленником оказался тот лучник, стрелы которого уменьшили численность его шайки на полдюжины человек. Обыскав торбу Томаса, коредоры забрали кремень и стальное огниво, дополнительные тетивы и несколько припрятанных лучником монет, тогда как запасные наконечники для стрел и пустую шкатулку они выбросили, сочтя предметами, не имеющими никакой ценности. Они отобрали у него стрелы, а лук отдали Дестралу, тот попытался его натянуть и взъярился, когда при всей своей силе не смог оттянуть тетиву назад более чем на несколько дюймов.

– Оттяпать ему пальцы, и все дела, – рявкнул он, отшвырнув лук. – А девку разденьте догола.

Мужчина и женщина схватили Женевьеву и, не обращая внимания на крики боли, принялись через голову стягивать с нее кольчугу. Томас пытался вырваться из хватки двоих разбойников, державших его за руки, но тут послышался громкий крик Филена:

– Постойте! Остановитесь!

– Остановиться? – Дестрал повернулся к Филену, несказанно удивленный, что тот посмел вмешаться. – Какого черта, ты что, святошей заделался? Может, хочешь, чтобы мы их отпустили?

– Я звал его к нам, потому что он оставил в живых моего сына, – нервно пояснил Филен.

Разговор велся на местном наречии, и Томас не понимал ни слова, однако было очевидно, что Филен просит пощадить пленника, Дестрал же, обязанный своим прозвищем висевшему у него за спиной тяжелому топору, вовсе не был склонен уступить.

– Ты хочешь, чтобы мы приняли его к себе? – прорычал Дестрал. – Зачем? С чего бы это? Потому что он пощадил твоего сына? Господи Иисусе! Да ты, я вижу, слабак. Надо же, сопли распустил! Дерьмо ты сопливое после этого, вот ты кто!

Он отстегнул топор, набросил петлю на его рукояти себе на запястье и двинулся вперед, наступая на рослого Филена.

– Мало того что я доверил тебе вести людей, а половина из них погибла, так ты еще хочешь, чтобы чертову убийце все это сошло с рук? Это ведь он со своей девкой погубил моих парней. Да не будь за него обещаны денежки, я прикончил бы его не сходя с места. Вспорол бы ему брюхо и повесил его на его собственных гнилых кишках. Но поскольку за дохлого англичанина нам никто не заплатит, мы отрубим ему пальцы, по одному за каждого из убитых.

Он плюнул в сторону Томаса, потом указал топором на Же-невьеву.

– А потом этот малый полюбуется, как она греет мою постель.

– Я звал его к нам, – упрямо повторил Филен.

Его сын, нога которого оставалась в лубке, приковылял, опираясь на две дубовые палки, служившие ему костылями, и стал рядом с отцом.

– Хочешь сразиться со мной за него? – спросил Дестрал.

Ростом он уступал Филену, но был очень широк в плечах, и весь его облик дышал страшной, звериной силой. На плоском, с перебитым носом лице горели свирепые, как у мастифа, глаза, во всклоченной, заплеванной бороде застряли остатки пищи. Он взмахнул топором, и в угасающем свете грозно блеснула сталь.

– Дерись со мной, – сказал он Филену, и в его голосе слышалась жажда убийства.

– Я не хочу драться, хочу лишь, чтобы он остался живым, – сказал Филен, не желая обнажать меч против своего свирепого, внушавшего ужас безумным взглядом, главаря.

Но остальные коредоры, почуяв кровавую забаву, столпились вокруг, подстрекая Дестрала и Филена к поединку. Они ухмылялись и кричали, желая поглазеть на кровавую схватку, Филен же пятился от него, пока не оказалось, что отступать больше некуда.

– Дерись! – орали разбойники. – Дерись, чертов трус!

Их женщины визжали, требуя, чтобы Филен, если он мужчина, доказал это, не побоявшись топора. Те, кто находились ближе всего к Филену, сильно подталкивали его вперед, так что ему в конце концов пришлось отскочить в сторону, чтобы не налететь на Дестрала. Вожак в знак презрения отвесил ему оплеуху и несколько раз дернул его за бороду.

– Давай драться! – прорычал Дестрал. – Или дерись со мной, или, если трусишь, иди и сам отрежь англичанину пальцы!

Томас по-прежнему не знал, о чем идет речь, но расстроенное выражение на лице Филена сказало ему, что дело плохо.

– Давай, давай! – поторапливал Дестрал. – Отруби ему пальцы! Либо ты ему, Филен, либо я отрублю пальцы тебе.

Галдрик, сын Филена, достал свой нож и протянул отцу.

– Сделай это, – сказал мальчик, но, видя, что отец не хочет брать нож, глянул на Дестрала и вызвался сам:

– Давай я это сделаю.

– Нет уж, малец, пусть это сделает твой папаша, – с издевательской усмешкой сказал Дестрал. – А коли ему ножик не по душе, я, так и быть, одолжу ему свое оружие.

Он ослабил ременную петлю на запястье и протянул Филену свой топор.

Не смея ослушаться, тот взял оружие и направился к Томасу.

– Прости, – произнес он по-французски.

– За что?

– За то, что у меня нет выбора.

Филен выглядел несчастным, униженным человеком и знал, что остальные коредоры радуются его позору.

– Руки на дерево! – приказал он.

После того как приказ был повторен на местном языке, державшие Томаса люди насильно вытянули ему руки так, что обе искалеченные кисти оказались прижатыми к коре. Они держали пленника за предплечья, когда Филен подошел поближе.

– Не обессудь, – снова повторил Филен. – Придется тебе попрощаться с пальцами.

Томас внимательно присмотрелся к нему и увидел, что тот сильно нервничает. Он подумал, что удар топора может прийтись не по пальцам, а по запястьям.

– Руби быстрее! – крикнул лучник.

– Нет! – воскликнула в ужасе Женевьева, и державшая ее парочка расхохоталась.

– Руби! – крикнул Томас, и Филен поднял топор.

Он помедлил, облизал губы, бросил на Томаса последний, исполненный муки взгляд и размахнулся.

Томас давал прижимать себя к дереву и не пытался вырваться, пока Филен не обрушил топор. Только тогда, за ничтожную долю мгновения до рокового удара, он вырвался из рук державших. Разбойники не ожидали от него такой силы, какую приобретал человек, привыкший натягивать огромный тугой лук. Они были ошеломлены его рывком, и, прежде чем им удалось прийти в себя, Томас выхватил топор у Филена и с яростным ревом обрушил его на человека, державшего Же-невьеву, с первого же взмаха расколов разбойнику череп. Женщина в испуге непроизвольно отпустила другую руку Женевье-вы, и Томас, развернувшись, сбил тех двоих, которые только что прижимали его руки к дереву.

– Святой Георгий! Святой Георгий!

С боевым кличем англичан он обрушил тяжелый топор на ближайшего врага в тот миг, когда из-за деревьев показались всадники.

На мгновение коредоры растерялись, не зная, навалиться им на Томаса или обратиться против нового врага. Однако замешательство длилось недолго: было очевидно, что главная опасность грозит от всадников, и головорезы поступили так, как инстинктивно поступают все люди, когда на них галопом мчится одетая в броню конница. Они припустили к деревьям, но всадники Ги Вексия в черных плащах настигали их и с жестокой легкостью рубили бегущих. Дестрал, не обращая внимания на новую угрозу, бросился на Томаса, но англичанин ударил кряжистого разбойничьего вожака обухом его же топора, раздробив ему переносицу, и тот отлетел назад. Затем, отшвырнув громоздкое оружие, Томас подобрал свой лук и мешок со стрелами и ухватил за руку Женевьеву.

Они побежали.

Деревья сулили спасение. Всадникам было трудно преследовать беглецов в зарослях среди низко нависших ветвей, а в сгущающейся тьме они быстро исчезли из виду. Но на поляне конные воины рубили и топтали конями тех коредоров, которым не удалось убежать к деревьям. Разбойники превратились в овец, терзаемых свирепыми волками.

Филен теперь был рядом с Томасом, но его сын на своих неуклюжих костылях не успел убежать с поляны. Он попался на глаза всаднику, и тот устремился к нему с обнаженным мечом.

– Галдрик! – закричал Филен и бросился на помощь сыну.

Томас просто свалил его наземь подножкой, а сам наложил стрелу на тетиву.

Всадник наклонил меч, чтобы воткнуть его в спину убегающего мальчика. Он пришпорил коня и устремился вперед как раз в тот миг, когда навстречу ему из темноты вылетела стрела. Пораженный в горло, он, захлебываясь кровью, вывалился из седла, а испуганная лошадь умчалась прочь. Вторая стрела англичанина, просвистев мимо мальчика, вонзилась в глаз Дестралу. Томас поискал взглядом среди всадников своего кузена, но сумрак не позволял различить лица.

– Бежим! – торопила его Женевьева. – Бежим!

Однако Томас не послушался, а выбежал на прогалину. Там он подхватил ларец из-под Грааля, поискал мешок с деньгами и подобрал стрелы. Тревожный крик Женевьевы почти слился с грохотом копыт мчавшегося прямо на него всадника. Англичанин отскочил в сторону, метнулся в другую и устремился под деревья. Всадник, сбитый с толку его резкими поворотами, осадил коня, потом снова пришпорил его, но, когда беглец нырнул под нависшую ветку, бросил погоню. Остальные коредоры бежали к пещерам, но для Томаса это убежище не годилось. Он рванул на юг, увлекая за руку Женевьеву, Филен тащил на закорках Галдрика. Горстка всадников посмелее предприняла было попытку преследовать беглецов, но у некоторых из уцелевших коредоров имелись арбалеты, и полетевшие из темноты стрелы убедили всадников удовлетвориться своей маленькой победой. Десятка два разбойников они перебили, еще больше захватили в плен, а главное, отбили у них целую дюжину женщин. Сами же нападавшие потеряли всего лишь одного человека. Они извлекли стрелу из горла убитого, закинули мертвое тело на седло и, связав пленников, повернули назад, на север.

Тем временем Томас бежал. У него была кольчуга, лук, мешок со стрелами и пустой ларец, но все остальное было потеряно. Он бежал во тьме.

Бежал в никуда.

* * *

Ги Вексий понимал, что потерпел неудачу. Это было обидно. Он послал всадников в лес, чтобы те выгоняли любых беглецов на открытое место, а они ввязались в ненужную бойню с коредорами. Вдобавок еще и потеряли бойца. Тело было доставлено в Астарак, где Вексий ранним утром предал убитого земле. Шел дождь. Он начался в полночь и не прекратился с рассветом; в могиле, вырытой под оливковыми деревьями, стояла вода. Трупы пленных коредоров, обезглавленных накануне вечером, валялись на краю рощи, но своего человека Ги хотел похоронить как положено. Когда раздетого, оставшегося в одной рубашке ратника скатили в неглубокую, хлюпающую яму, голова покойного откинулась, и Вексий увидел рану на шее.

– И почему он не надел свое ожерелье? – спросил он одного из участников нападения на коредоров.

Ожерельем конные воины называли не украшение, а латный воротник, прикрывавший шею. Вексий припомнил, что покойный гордился этим элементом доспехов, который снял с убитого после какого-то давнего боя.

– Как не надеть, он надел.

– Кто же его так ловко пырнул мечом? – заинтересованно спросил Вексий.

Он считал, что любое знание полезно, а знание о случившемся в бою полезно вдвойне, ибо помогает воину уцелеть.

– Да не мечом его ткнули. Достали стрелой, – ответил ратник.

– Из арбалета?

– Вроде как из лука. Стрела длинная. Ожерелье пробила… ну и горло тоже.

Боец осенил себе крестным знамением, молясь о том, чтобы его миновала такая участь.

– Лучник скрылся, – завершил он рассказ, – шмыгнул в лес и был таков.

И только тут Вексий сообразил, что среди коредоров, возможно, находился Томас. Конечно, и кто-то из разбойников мог выстрелить из охотничьего лука, но это казалось маловероятным. Он захотел узнать, где стрела, но ее уже выбросили, и никто не знал куда. Чтобы разобраться во всем, Ги в утреннем тумане повел своих людей вверх к кряжу, а потом на юг, где еще валялись тела. Моросил дождь, вода стекала с конских попон и просачивалась под доспехи, так что металл и кожа натирали захолодевшую кожу. Люди Вексия ворчали, но самому Вексию, казалось, все было нипочем. Оказавшись на прогалине, он оглядел разбросанные трупы и увидел то, что искал. Из глаза коренастого бородача торчала стрела, и Вексий, спешившись, убедился, что это длинная стрела из ясеня, оперенная белыми гусиными перьями. Он вырвал ее из глазницы покойника и пригляделся к длинному тонкому острому наконечнику. Английскому наконечнику. Потом Вексий присмотрелся к оперению.

– Знаете ли вы, – сказал он своим людям, – что англичане используют гусиные перья только из одного крыла? – Он погладил влажные перья, которые удерживались на месте шнуром, пропитанным зеленоватым клеем. – Из правого или из левого, это не имеет значения, но перьями из обоих крыльев одну стрелу никогда не оперяют.

В приступе внезапного раздражения он сломал стрелу. Черт побери! Стрела английская, а это значило, что Томас был здесь, и чертовски близко. Был и бежал. Но куда?

Один из его людей предложил поехать на запад, чтобы прочесать долину реки Жер, но Вексий сердито буркнул:

– Англичанин не дурак. Сейчас он, наверное, за много миль отсюда.

Правда, он мог находиться и всего лишь в нескольких ярдах, наблюдая за ними из зарослей или с вершины каменного утеса.

Вексий стал вглядываться в темную стену леса, пытаясь представить, как бы он поступил на месте Томаса.

Отправился бы домой, в Англию? Но зачем лучнику вообще понадобилось сюда возвращаться? Томас был отлучен, отвергнут товарищами и соратниками, изгнан из города, но вместо того, чтобы поскорее убраться в Англию, он направился на восток, в Астарак. Зачем? Так или иначе, там обшарили каждую щель, и уж теперь-то ему там делать нечего. Куда же он направится?

На всякий случай Ги Вексий осмотрел пещеры, но там было пусто. Томас исчез.

Ничего не добившись, Вексий вернулся в монастырь. Пора было уезжать, и он направился туда, чтобы забрать оставшихся людей. Шарль Бессьер собрал своих: его головорезы сидели на лошадях, нагруженных награбленным добром.

– И куда ты направляешься? – спросил его Вексий.

– Туда, куда и ты, монсеньор, – ответил Бессьер с саркастической любезностью, – буду помогать тебе искать англичанина. Только вот где нам его искать? – язвительно добавил он, зная, что Ги Вексий не знает на это ответа.

Вексий промолчал. Дождь шел не переставая, превратив дороги в полосы болотной жижи. На северной дороге, которая вела в Тулузу, показалась группа путников. Человек тридцать или сорок, все пешие, они явно направлялись в монастырь в поисках крова и убежища. Ручные тачки, нагруженные инструментами и сундуками со скарбом, указывали на то, что эти люди – беженцы. На тележках везли и трех стариков, слишком слабых, чтобы месить дорожную грязь. Некоторые из людей Бессьера направились в их сторону, взглянуть, нет ли чем поживиться, но он, обогнав ратников, подъехал первым. Признав по лакированным доспехам и гербу на щите знатного рыцаря, путники опустились на колени в дорожную грязь.

– Куда путь держите? – спросил Вексий.

– В монастырь, монсеньор, – ответил один из путников, снимая шапку и кланяясь.

– А откуда вы?

Последовал ответ, что они из долины Гаронны, в двух днях пути к востоку, из дальнейших же вопросов выяснилось, что это четыре ремесленника со своими семьями; плотник, седельщик, колесный мастер и каменщик. Все из одного города.

– А что там случилось? – решил узнать Вексий.

Он сомневался, что происходящее там имеет для него хоть какое-то значение, ибо Томас наверняка не направился на восток, но считал заслуживающими внимания любые сведения, и уж тем более все странное или необычное.

– Мор, монсеньор, – сказал путник. – Люди умирают.

– Э, люди всегда умирают, – отмахнулся Вексий.

– Умирают, монсеньор, спору нет. Но не так, – смиренно промолвил беженец.

Он пояснил, что нынче люди мрут сотнями, если не тысячами. Ну а эти семьи при первых признаках морового поветрия решили пуститься наутек. Бежали многие, не они одни, но большинство двинулось на север, в Тулузу, в то время как эти четыре семьи, дружившие между собой, решили поискать безопасности на юге, в холмах.

– Нужно было остаться, – сказал Вексий, – и найти убежище в церкви.

– Церковь наполнена мертвыми, монсеньор, – сказал беженец.

Вексий раздраженно отвернулся. Какая-то там болезнь где-то у Гаронны его не касается, и если простолюдины чего-то боятся, так на то они и простолюдины.

Он прикрикнул на Шарля Бессьера, чтобы оставили беглецов в покое, и Бессьер в ответ проворчал, что они зря теряют время.

– Смылся твой англичанин, – сказал он.

Вексий, разумеется, услышал издевку, но оставил ее без внимания. Немного помолчав, он вежливо ответил Шарлю Бессьеру на последнее замечание:

– Ты прав, он смылся. Только вот куда?

Бессьер, не ожидавший такого спокойного тона, смешался. Опершись на седло, он замер, обратив взгляд на монастырь, словно ища там ответ на заданный вопрос.

– Он был здесь, – произнес наконец Шарль, – но убрался. Не потому ли, что нашел то, зачем явился?

Вексий покачал головой.

– Он потому убрался, что заметил нас. Не хотел угодить нам в руки.

– Так почему же мы этого не видели? – сердито проворчал Бессьер. Дождь капал с широкого металлического козырька его салада, единственного элемента доспехов, надетого им только для того, чтобы защитить голову от дождя. – Впрочем, не один ли черт, почему он смылся? Главное, ушел и забрал с собой свою находку. А куда бы ты направился на его месте?

– Домой.

– До Англии путь неблизкий, а у него на руках раненая девчонка. Я бы на его месте поискал друзей поближе, да как можно скорей.

Вексий воззрился на мрачного Шарля Бессьера, недоумевая, отчего это он вдруг так старается ему помочь?

– Друзей? – повторил Вексий.

– Кастийон-д'Арбизон, – выговорил по слогам Шарль Бессьер.

– Его же оттуда прогнали? – возразил Вексий.

– Тогда прогнали, – хмыкнул Бессьер. – А теперь-то куда ему деться?

На самом деле Шарль Бессьер вовсе не был уверен, что Томас пошел в Кастийон-д'Арбизон, но это было первое, что пришло ему в голову, а Шарлю не терпелось найти англичанина побыстрее. Ведь он не мог объявить свой, фальшивый Грааль обретенным до тех пор, пока не будет уверен, что никем не найден настоящий.

– Но если он не пошел к своим друзьям, – добавил он, – то наверняка двинулся на запад, где есть другие английские гарнизоны.

– Тогда мы перережем ему путь, – сказал Вексий.

Он не был убежден в том, что Томас направится в Кастийон-д'Арбизон, но западное направление представлялось наиболее вероятным. И Шарль Бессьер своей уверенностью в том, что англичанин нашел то, что искал, дал Ги Вексию новый повод для беспокойства.

Возможно, Грааль пропал и след его простыл, но охота должна продолжаться.

И все вместе они поехали на запад.

* * *

Дождь лил во мраке так, словно разверзлись хляби небесные. Ливень молотил по деревьям, земля под ними промокла, и мокрые до нитки беглецы совсем приуныли. Краткая стычка обернулась для коредоров полным разгромом, смертью главаря и потерей зимнего убежища. Теперь они были затеряны во мраке осенней ночи, беззащитны и напуганы.

Томас и Женевьева находились среди них. Женевьева большую часть ночи провела, скрючившись от боли в левом плече, усилившейся после неудавшейся попытки коредоров стащить с нее кольчугу. Однако едва забрезжил сырой рассвет и стала видна лесная тропа, она встала и безропотно последовала за двинувшимся на запад Томасом. За ним потянулись десятка два коредоров, включая Филена, который по-прежнему нес на плечах своего сына.

– Куда ты идешь? – спросил Филен Томаса.

– В Кастийон-д'Арбизон, – ответил англичанин. – А ты куда?

Филен ничего не ответил. Через несколько шагов он хмуро сказал:

– Прости.

– За что?

– Я согласился отрезать тебе пальцы.

– Но разве у тебя был выбор?

– Я мог бы сразиться с Дестралом.

Томас покачал головой.

– С такими людьми невозможно драться. Они дерутся для удовольствия, живут убийством. Он бы убил тебя, а я все равно лишился бы пальцев.

– Все равно прости!

Они перевалили через вершину кряжа и теперь видели впереди долину под серой пеленой проливного дождя, следующий хребет и за ним другую долину. Томас решил, прежде чем спускаться вниз, как следует изучить местность, а потому распорядился сделать привал. Когда Филей спустил сына с плеч, Томас повернулся к нему и спросил:

– Что сказал тебе твой сынишка, когда совал тебе нож?

Филен нахмурился, как будто не желая отвечать, потом пожал плечами.

– Сказал, чтобы я отрубил тебе пальцы.

Томас ударил Галдрика по голове так сильно, что у мальчика зазвенело в ушах и он вскрикнул от боли. Томас дал ему еще одну сильную затрещину, такую, что и руке было больно.

– Скажи ему, – сказал Томас Филену, – чтобы он дрался с теми, кто ему под стать.

Галдрик захныкал. Филен промолчал, а Томас принялся рассматривать долину. Ни конных разъездов, ни одиночных всадников на дорогах и пастбищах видно не было, и он повел своих спутников вниз по склону.

– Я слышал, – беспокойно заговорил Филен, снова усадивший сына себе на плечи, – что Кастийон-д'Арбизон взят в осаду людьми графа Бера.

– И я слышал, – лаконично ответил Томас.

– Ты думаешь, это безопасное убежище?

– Наверное, нет, – сказал Томас, – но в замке есть еда, теплый очаг и друзья.

– А почему бы тебе не двинуться дальше на запад? – осведомился Филен.

– Я пришел сюда не просто так, а по делу. За тем, чего пока не получил.

Он явился за своим кузеном, и Ги Вексий находился поблизости; Томас понимал, что не может вернуться в Астарак и помериться силами с Ги, ибо на открытой местности конные ратники Вексия имели неоспоримое преимущество, но Кастийон-д'Арбизон сулил хоть маленькую, но надежду. Если командует там сэр Гийом, а поредевший гарнизон состоит из старых друзей, надежда еще есть. Когда рядом с ним будут другие лучники, он не станет для кузена беспомощной добычей, а сможет дать ему такой бой, какой запомнится надолго.

Дождь продолжал лить, когда они пересекали долину реки Жер, и еще больше усилился, когда сквозь густой каштановый лес поднимались на очередной кряж. Некоторые из коредоров отстали, но большинство поспевали за быстрым шагом Томаса.

– Почему они идут за мной? – спросил Томас Филена. – Почему ты идешь за мной?

– Нам тоже нужны еда и тепло, – сказал Филен.

Он привязался к Томасу и Женевьеве, как потерявший хозяина пес, а остальные коредоры, не имея другого вожака, тащились за Филеном. На вершине кряжа Томас остановился и обвел взглядом эту шайку худых, голодных, битых жизнью оборванцев и кучку грязных женщин с замурзанными ребятишками, затем дал Филену знак, чтобы тот переводил.

– Вы можете пойти со мной, – сказал он, – но если мы доберемся до Кастийон-д'Арбизона, вам придется стать не разбойниками, а настоящими солдатами и служить как полагается. Придется драться, и драться по-настоящему. Не драпать, когда припечет, и не прятаться по лесам, как вы привыкли. Если мы попадем в замок, вам придется оборонять его вместе с нами, и если вы боитесь, то лучше уходите прямо сейчас.

Когда Филен переводил эти слова, они слушали его смущенно, но никто не ушел.

«Либо они чертовски храбры, – подумал лучник, – либо отчаялись так, что не видят другого выхода, кроме как идти с нами до конца».

Он продолжил путь к следующей долине. Женевьева, с намокшими, слипшимися волосами, не отставала от него.

– Как мы попадем в замок? – спросила она.

– Тем же самым путем, как и раньше. Через запруду и наверх, к стене.

– Разве там не будет стражи?

Томас покачал головой.

– Слишком близко от крепостных стен. Если они поставят людей на тот склон, их перестреляют лучники. Одного сукина сына за другим.

Из чего, правда, не следовало, что осаждавшие не могли занять мельницу, но с этой проблемой он решил разобраться позже, когда доберется до Кастийон-д'Арбизона.

– А когда попадем в замок? Что тогда? – спросила она.

– Не знаю, – честно ответил Томас.

Она коснулась его руки, как бы давая понять, что не осуждает, а просто хочет понять.

– Мне кажется, – промолвила девушка, – что ты сейчас как загнанный волк, который возвращается в свое логово.

– Похоже на то, – согласился Томас.

– А охотники узнают, что ты там. Они заманят тебя в ловушку.

– Тоже верно, – подтвердил он.

– Тогда почему? – спросила она.

Некоторое время англичанин молчал, а потом пожал плечами и постарался ответить правдиво.

– Потому что меня побили, – сказал он, – потому что они убили Планшара, потому что, черт побери, мне нечего терять, потому что если я окажусь на крепостных стенах со своим луком, я сумею убить часть из них. И, черт возьми, я это сделаю! Я убью Жослена и своего чертова кузена. – Он похлопал по тисовому луку, тетива с которого была снята, чтобы не размокала от дождя.

– Обоих убью, так и знай. Я лучник, черт возьми, хороший лучник, и предпочитаю быть лучником, а не беглецом!

– А Робби? Ты убьешь и его?

– Может быть, – ответил Томас, не желая задумываться над этим вопросом.

– Значит, волк загрызет собак? – сказала она. – А потом умрет?

– Может быть, – ответил Томас. – Но я буду с друзьями.

Это было важно. Люди, которых он привел с собой в Гасконь, находились в осаде, и если они примут его обратно, он останется с ними до конца.

– А тебе, – сказал он Женевьеве, – вовсе не обязательно лезть в эту западню.

– Ах ты чертов дурак! – рассердилась девушка. – Ты за кого меня принимаешь? Когда мне грозила смерть, ты меня не бросил, так почему ты думаешь, что я покину тебя теперь? И потом, не забудь, что я видела, танцуя в грозу.

– Свет во тьме, да. – Томас улыбнулся. – Думаешь, мы все-таки победим? А что! Может быть! Во всяком случае, что бы там ни считала церковь, мы сейчас с Богом, а не против него. Мои враги убили Планшара, а такое мог сделать лишь тот, кто заодно с дьяволом.

Спускаясь по склону, они подошли к опушке леса, за которой начинались виноградники. Когда Томас остановился, чтобы в очередной раз осмотреть местность, многие из шедших за ним коредоров обессиленно опустились на сырую палую листву. У семерых были арбалеты, у остальных самое разное оружие или вовсе никакого. У одной женщины, рыжеволосой и курносой, имелся широкий кривой тесак, и, судя по виду, она умела с ним обращаться.

– Зачем мы остановились? – спросил Филен, хотя и был рад передышке, поскольку его сын был тяжелой ношей.

– Чтобы посмотреть, где охотники, – ответил Томас и долгое время разглядывал виноградники, луга и рощи.

Между двумя пастбищами поблескивала речушка, но людей не было видно. Ни один серв не ковырялся в земле, копая канаву, ни один не пас под каштанами свиней, и это настораживало. Отчего это сервы не кажут носа из дома? Не иначе как рядом бродят вооруженные люди. Их-то Томас и искал взглядом.

– Там, – сказала Женевьева, указав на север, и лучник, проследив за ее рукой, увидел у излучины поблескивавшей речушки скрывавшегося в тени ивы всадника.

Значит, охотники поджидают его, и, как только он выйдет из лесу, они окружат его, порубят его спутников, а его самого отведут к кузену.

Придется снова скрываться.

* * *

Пушка приводила Жослена в восторг. Он не уставал восхищаться громовой мощью, таившейся в этой неуклюжей с виду, пузатой трубе. Ему хотелось завести побольше таких штуковин, ведь будь у него хотя бы дюжина подобных смертоносных машин, граф де Бера мог бы стать могущественнейшим феодальным сеньором во всей Гаскони. Потребовалось пять дней, чтобы притащить пушку в Кастийон-д'Арбизон, где Жослен обнаружил, что осада (если это можно назвать осадой) ничего не дала. Шевалье Анри заявлял, что англичане заперты в замке, однако не предпринимал ни одной попытки штурма. Он даже не удосужился изготовить штурмовые лестницы, не расставил арбалетчиков там, где могли бы подстрелить английских лучников, показывающихся на стене крепости.

– Дрыхнешь ты тут, что ли? – рявкнул Жослен.

– Никак нет, монсеньор.

– Небось, они тебя подкупили, – предположил граф. – Отсыпали монет, чтобы ты их не тревожил.

Шевалье Куртуа был оскорблен до глубины души, но Жослен, не обращая на него внимания, принялся командовать сам. Первым делом он приказал арбалетчикам выдвинуться вперед по главной улице и найти стены и окна, откуда они могли бы обстреливать замок. Эта затея еще до наступления темноты стоила ему пятерых убитых и стольких же раненных длинными английскими стрелами, однако Жослен был доволен.

– Сегодня мы их растревожили, – заявил он, – а завтра устроим им кровавую баню.

Синьор Джоберти, итальянский мастер-пушкарь, решил установить пушку под аркой западных ворот. Там нашелся подходящий отрезок ровной мостовой, и он уложил на камни два толстенных бревенчатых бруса, опору для рамы, на которой было закреплено его пузатое орудие. Это место находилось на добрых двадцать ярдов дальше предельного полета стрелы из английского лука, и люди, которые обслуживали пушку, могли чувствовать себя в безопасности. Кроме того, арка ворот длиной в десять шагов служила хорошим укрытием от непрекращающегося дождя, под ее защитой можно было смешивать порох, не опасаясь, что он намокнет. Для того чтобы снять пушку с повозки и установить ее на массивную раму, людям Джоберти пришлось изготовить из крепкого дуба вагу. На это ушло все утро. Брусья под рамой смазали свиным жиром, бочонок с которым Джоберти поставил рядом с пушкой. Предполагалось, что смазка будет возобновляться после каждого выстрела, смещающего раму назад.

Снаряды подвезли на отдельной крытой повозке, и чтобы поднять каждый с его ложа, потребовались усилия двух человек. Эти снаряды представляли собой железные стрелы в четыре фута длиной: некоторые имели форму арбалетных болтов с жесткими металлическими лопастями, остальные же представляли собой просто заостренные железные болванки, толщиной с руку взрослого мужчины.

Порох был доставлен в бочках, но его необходимо было помешивать, потому что тяжелая селитра, составлявшая около двух третей смеси, опускалась на дно емкостей, в то время как более легкие сера и древесный уголь поднимались наверх. Состав перемешивали длинной деревянной ложкой, и когда синьор Джоберти решил, что порох доведен до нужной кондиции, он приказал всыпать в темное орудийное чрево восемь полных черпаков.

Сзади пушка имела вздутие на манер горшка или луковицы. Именно туда помещался пороховой заряд, и именно там воспламенялись газы. Снаружи на казенной части красовались два изображения святых: святого Эллоя, покровителя литейщиков, и святого Маврикия, покровителя солдат, а ниже, под образами, имя пушки – «Адская Поплевуха».

– Ей три года, монсеньор, – сообщил Джоберти Жослену, – и она ведет себя, как положено женщине, знающей, что такое колотушки.

– Хорошо, стало быть?

– Мне доводилось видеть, монсеньор, как казенную часть, – итальянец похлопал рукой по вместилищу для пороха, – разрывает на части и осколки металла выкашивают всю орудийную прислугу. Но моя «Адская Поплевуха» не такая. Нет, монсеньор, она у меня крепенькая! А все потому, монсеньор, что ее отлили в Милане тамошние колокольных дел мастера. А уж они литейщики так литейщики, это точно!

– А сам ты, часом, не умеешь лить пушки? – поинтересовался Жослен, живо представивший себе литейный пушечный двор у себя в Бера.

– Нет, господин, я пушкарь, а не литейщик. Но литейщиков можно нанять. Не обязательно литейщиков орудий, колокольных дел мастера вполне способны отлить пушку. Тем паче что есть хороший способ проверить, на совесть ли они поработали.

– Какой? – осведомился Жослен с искренним любопытством.

– Очень простой. Надо велеть изготовителям перед первым выстрелом встать позади пушки. Как раз рядом с тем местом, где заложен порох. Безотказный способ, монсеньор: зная, что их ждет такая проверка, они будут работать со всем тщанием. Когда я, принимая «Адскую Поплевуху», велел литейщикам встать рядом с ней, ни один и бровью не повел. Сразу видно, ребята свое дело знали и бояться им было нечего. Да уж, моя подружка сработана на славу!

Один конец полотняного фитиля, или запала, вымоченного в смеси пороха с маслом и вложенного в холщовый чехол, сунули в пороховой заряд, тогда как другой, протянувшись по всей длине орудия, высовывался из дула, куда предстояло вложить снаряд. По словам итальянца, некоторые пушкари вставляют запал в отверстие, просверленное в казенной части, но он лично считает, что в это отверстие уходит часть силы порохового заряда, и предпочитает зажигать фитиль со стороны пушечного жерла.

Рукав из белого холста пришлепнули к месту пригоршней влажной глины, и, когда она просела, Джоберти приказал подавать снаряд. Двое его помощников вставили металлическую болванку, походившую по форме на арбалетный болт, в узкое жерло и протолкнули вглубь. Потом в речной воде замешали раствор из песка и привезенной на третьей повозке клейкой глины и плотно забили им пространство между снарядом и стенками дула.

– Когда глина схватится и засохнет, – пояснил Джоберти, – получится пробка, без которой большая часть взрывной силы пороха была бы потрачена впустую.

– Не запечатай мы дуло глиной, – сказал он, – моя малышка просто выплюнула бы стрелу, вот и все. Только пшик, и никакой силы.

– Можно я сам запалю шнур? – спросил Жослен с волнением ребенка, которому не терпится поиграть с новой игрушкой.

– Конечно, монсеньор, почему нет! Только придется подождать. Глина должна засохнуть.

На это потребовалось почти три часа, но потом, когда солнце село за городом и осветило восточный фасад замка, Джоберти объявил, что все готово. Бочки с порохом были надежно упрятаны в ближний дом, где их не могла коснуться ни одна искра, пушечная прислуга спряталась в укрытие, а соломенные кровли домов по обе стороны улицы, вдоль которой намеревались стрелять, обильно полили из ведер водой. Передний край рамы приподняли вверх, чтобы дуло пушки смотрело на арку над замковыми воротами, однако Джоберти пояснил, что стрела полетит не совсем по прямой, а слегка снизится и должна будет угодить в самый центр ворот. Потом итальянец послал одного из своих людей в таверну «Медведь и Мясник» за горящей головней и, получив ее, еще раз проверил, нет ли в чем каких упущений, а потом с поклоном протянул факел Жослену. Священник торопливо пробормотал благословение и шмыгнул в боковой проулок.

– Монсеньор, – сказал Джоберти, – ты только поднеси огонь к запалу, и все. Потом мы отойдем к воротам и полюбуемся тем, что будет дальше.

Жослен посмотрел на торчавшую из дула темную головку стрелы, потом на свисавший под ней край запального фитиля и, не колеблясь, поднес огонь к холщовому рукаву. Горючий состав внутри воспламенился мгновенно.

– Назад, монсеньор, извольте назад! – сказал Джоберти.

Полотняный рукав, испуская легкий дымок, чернел и съеживался, исчезая в стволе. Жослену хотелось заглянуть в жерло, чтобы увидеть, как бежит по нему огонь, но итальянец так настойчиво потянул графа за рукав, что тот послушался и дал увести себя к воротам. Оттуда он стал глядеть на замок, над главной башней которого реял на слабом ветру стяг графа Нортгемптона.

«Недолго ему там красоваться!» – злорадно подумал Жослен.

И тут мир содрогнулся. Громыхнуло так, что Жослену показалось, будто он попал в центр грозовой тучи. Гром больно ударил в уши, и он, хотя и готовился к чему-то подобному, невольно подскочил. Вся улица перед ним, все пространство между каменными стенами и мокрыми соломенными крышами, все наполнилось черным дымом, в котором, подобно кометам в ночном небе, мелькали горящие куски древесного угля и обломки глины. Они усыпали улицу почти до самых ворот, которые сотряслись от страшного удара. Звук его отдался эхом от стен, заглушив скрежет громоздкой рамы «Адской Поплевухи», отъехавшей назад на своих смазанных салом полозьях. Во дворах стоявших с закрытыми ставнями домов завыли собаки, с крыш и деревьев взметнулись в небо тысячи испуганных птиц.

– Боже правый! – выдохнул потрясенный Жослен, в ушах которого звенело эхо все еще прокатывающегося по долине грома. – Господь всемилостивейший!

Вместе с серо-белым дымом с улицы наползла такая вонища, что графа чуть не вывернуло, однако сквозь едкое марево он увидел, что одну створку ворот перекосило на петлях.

– Еще раз! – приказал он, и собственный голос показался ему далеким, ибо эхо в ушах еще не умолкло. – Пальни еще раз!

– Завтра, монсеньор. Чтобы выстрел получился на славу, глина должна схватиться, а на это требуется время. Мы зарядим пушку, оставим глину сохнуть на ночь, а на рассвете произведем выстрел.

На следующий день пушка произвела три выстрела тяжеленными ржавыми железными брусками, которые разбили и сорвали с петель ворота замка. Шел дождь, и крупные капли шипели и испарялись, падая на раскаленное тело «Адской Поплевухи». Горожане попрятались по домам, вздрагивая всякий раз, когда грохот пушки сотрясал их ставни и заставлял дребезжать кухонную утварь. Защитники замка исчезли с крепостных стен, и арбалетчики, осмелев, подобрались еще ближе.

Ворота были снесены, и хотя Жослен не мог заглянуть во внутренний двор замка, ибо он располагался выше, чем пушка, но догадывался, что гарнизон понимает, откуда ждать штурма, и уже готовится к его отражению.

– Теперь вся штука в том, – заявил он, – чтобы не дать им на это времени.

– Времени у них было предостаточно, – заметил шевалье Анри. – Они могли готовиться все утро.

Но граф, считающий дядюшкиного воеводу занудным стариком, утратившим воинский пыл, отмахнулся.

– Мы будем атаковать сегодня вечером, – приказал Жослен. – Синьор Джоберти выстрелит железякой им во двор, а мы ворвемся следом, не дав им опомниться.

Он собрал сорок самых лучших ратников и приказал им быть готовыми к намеченному на время заката штурму. Чтобы защитники замка ничего не заподозрили, он приказал проламывать бреши в стенах домов и так, переходя из дома в дом, незаметно подобраться к воротам цитадели. Если это удастся, затаившиеся в тридцати шагах от ворот ратники выскочат из укрытия после пушечного выстрела и бросятся к воротам на штурм замка. Шевалье Анри Куртуа предложил возглавить атаку, но Жослен ему отказал.

– Тут нужны молодые, бесстрашные бойцы, – сказал он и бросил взгляд на Робби. – Пойдешь в атаку?

– Конечно, монсеньор.

– Вперед мы вышлем дюжину арбалетчиков, – объявил Жослен. – Они дадут залп по внутреннему двору, а затем пропустят нас.

Кроме того, они должны были отвлечь на себя первые стрелы английских лучников.

Шевалье Анри кусочком древесного угля начертил на крышке кухонного стола план замка, показывая Жослену, что находится во внутреннем дворе.

– Вот здесь, справа, – сказал он, – будут конюшни, и туда соваться не стоит, потому как из них во внутренние помещения хода нет. Прямо напротив ворот, через двор, две двери. Та, что слева, ведет вниз в подземелья, и туда тоже соваться незачем, ибо оттуда нет выхода. А вот через правую, ту, к которой ведет лестница из дюжины ступеней, можно попасть во внутренние помещения и на крепостные стены.

– Ага, значит, она-то нам и нужна?

– Именно так, монсеньор.

Шевалье Анри заколебался. Он хотел предупредить Жослена, что сэр Гийом солдат опытный и врасплох его не застать. Собственно говоря, осада только что началась, пушка отстреляла всего один день, и гарнизон, еще не успевший притерпеться к обстрелу, находился в состоянии наивысшей готовности. Сэр Гийом, несомненно, ожидал штурма, однако шевалье Куртуа понимал, что любая его попытка предостеречь графа вызовет лишь презрение. Поэтому он промолчал.

Жослен приказал своему оруженосцу приготовить ему доспехи и мельком взглянул на шевалье Куртуа.

– Когда замок будет взят, – сказал он, – ты снова станешь кастеляном.

– Как прикажет монсеньор, – невозмутимо ответил рыцарь, хотя это было оскорбительное понижение.

Уже с оружием и в доспехах участники штурма собрались в церкви Святого Каллика, где была отслужена месса, и, получив благословение, гуськом двинулись из дома в дом, через проломы в стенах. Поднявшись на холм, они сосредоточились в мастерской колесных дел мастера, выходившей на площадь перед замком, где и затаились с оружием наготове. Люди надели шлемы, прочитали, кто под нос, кто про себя, молитвы и стали ждать. У большинства имелись щиты, но некоторые предпочли обходиться без них, утверждая, что так они могут двигаться быстрее. У двоих были здоровенные топоры – оружие, особенно страшное в тесной свалке. Они касались своих талисманов, вновь бормотали молитвы и ждали, когда прогремит пушка. Наружу никто не высовывался, потому что Жослен следил за ними и строго-настрого приказал оставаться в укрытии до самого выстрела.

– Награда за лучников, обещанная дядюшкой, остается в силе, – напомнил граф, – но я буду платить не только за пленных, но и за убитых.

– Закрывайтесь щитами, – вставил Робби, вспомнив о длинных английских стрелах.

– Им не до стрельбы будет, – успокоил его Жослен. – Когда громыхнет, они съежатся от испуга, и, прежде чем очухаются, мы ворвемся и всех перебьем.

«Дай-то Бог, чтобы так оно и вышло», – подумал Робби и ощутил укол совести при мысли о сэре Гийоме, с которым ему предстояло сражаться. Нормандский рыцарь ему нравился, однако теперь он был связан новой клятвой верности и вдобавок пребывал в убеждении, что сражается за Бога, Шотландию и истинную веру.

– Пять золотых монет каждому из пяти, кто первым прорвется в башню, – объявил Жослен и, помолчав, нетерпеливо проворчал: – Ну когда эта чертова пушка наконец выстрелит?

Он весь вспотел. День стоял прохладный, но ему было жарко, ибо стальные латы он носил поверх колета из толстой кожи. Из всех нападающих у него были самые лучшие и самые надежные доспехи, но они были и самыми тяжелыми, и Жос-лен знал, что ему будет трудно не отстать от людей в легких кольчугах. Впрочем, плевать. Он поспеет к схватке, когда она будет в разгаре, врубится в самую гущу и будет кромсать на куски этих чертовых орущих от отчаяния лучников.

– Пленных не брать! – приказал Жослен, желая, чтобы этот день увенчался смертью.

– А сэр Гийом? – подал голос Робби. – Он ведь рыцарь; может быть, его все-таки возьмем в плен?

– А земли у него есть? – спросил Жослен.

– Нет, – признал шотландец.

– Так какой же он может предложить за себя выкуп?

– Никакого.

– Значит, – граф обернулся к своим ратникам, – никаких пленных. Убивать всех подряд.

– Кроме женщин, – заметил кто-то.

– Это само собой, – согласился Жослен.

Он пожалел о том, что в замке нет той еретички с золотистыми волосами. Но это не беда, найдутся и другие женщины. Всегда находятся другие женщины.

Тени удлинились. Дождь шел все утро, но теперь небо расчистилось. Солнце уже висело низко, очень низко, и Жослен знал, что синьор Джоберти ждет, когда последние яркие лучи станут светить прямо в ворота, ослепляя защитников. Потом будет грохот, повалит зловонный дым, железная болванка, пронесшись через двор, с грохотом ударится в стену, и, пока осажденные будут приходить в себя, нападающие разъяренной толпой, никого не щадя, ворвутся в ворота.

– Господь с нами, – сказал Жослен, не потому что верил в это, а потому что знал, каких слов от него ожидают. – Сегодня ночью мы попируем за их счет и позабавимся с их женщинами.

Он говорил слишком много, потому что, сам того не замечая, сильно разволновался. Это не было похоже на турнир, где побежденный пусть в синяках и шишках, пусть с переломами, но уходит с ристалища живым. Здесь правила смерть, и ему, при всей самоуверенности, было немного не по себе.

«Пусть чертовы англичане дрыхнут, или жрут, или пьют, – мысленно заклинал судьбу Жослен. – Пусть делают что угодно, лишь бы они нас не ждали!»

И в этот миг мир наполнился громом. Опаленное пламенем железо с пронзительным свистом пронеслось сквозь ворота, улица скрылась в клубящемся дыму, и ожидание, слава богу, закончилось.

Началась атака.

Как только в Кастийон-д'Арбизоне появилась пушка, сэр Гийом стал готовить гарнизон к отражению штурма. Десяти лучникам было приказано постоянно находиться во дворе, по пятеро с каждой стороны, заняв позиции, с которых простреливался проем снесенных ворот. Неповрежденная часть крепостной стены защищала их от арбалетчиков, стрелявших из города. В тот день, когда пушка разбила ворота, сэр Гийом приказал развалить стены конюшен, оставив поддерживающие кровлю столбы, чтобы лучникам было где укрыть свои тетивы от дождя. Лошадей по ступенькам отвели в нижний холл замка, где теперь разместилась конюшня.

Бревна и доски от разбитых ворот, разобранной конюшни и коровника пошли на сооружение перегородившей внутренний двор баррикады. Правда, она получилась не такой высокой, как хотелось бы сэру Гийому. На то, чтобы сделать эту преграду непреодолимой, у него не хватило древесины, однако любое заграждение могло замедлить продвижение человека в доспехах и дать время лучнику наложить на тетиву новую стрелу. Железные стрелы, разбившие ворота, тоже пошли на сооружение баррикады, а потом из подвала с той же целью выкатили бочку с прогорклым оливковым маслом.

Сэр Гийом был готов.

Он подозревал, что Жослен не станет медлить со штурмом. Сэр Гийом провел достаточно времени в обществе нового графа Бера и понял, что терпеливость никак не относится к достоинствам этого самолюбивого, рвущегося к победам рыцаря. По рассуждению нормандца, атаки стоило ожидать либо в сумерках, либо на рассвете, и когда после полного дня обстрела ворота были снесены, а одна из надвратных башенок повреждена, он приказал всем защитникам облачиться в доспехи и быть наготове.

Уже во второй половине дня он ничуть не сомневался в скором начале штурма, ибо, когда в долгих промежутках между выстрелами сэр Гийом присматривался к вражеским позициям с неповрежденного участка стены, до его слуха донесся приглушенный стук молотов и треск раскалываемой кладки. Стало очевидно, что противник проламывается сквозь стены домов, чтобы подобраться как можно ближе к воротам, а вечером, когда интервал между выстрелами слишком затянулся, не осталось ни малейших сомнений в том, что пушкари ждут, когда штурмовой отряд соберется на месте. Припав ухом к земле у ворот, опытный вояка услышал, как в доме напротив звякают доспехи; выглянув за арку и присмотревшись к городской стене у западных ворот, он увидел, что там собралось множество людей, глазеющих на замок. «С равным успехом они могли бы объявить о своих намерениях, затрубив в трубу», – презрительно подумал нормандец и быстро отскочил назад. В боковину арки, где он только что стоял, клюнула арбалетная стрела.

– Сейчас начнется приступ, – сказал он, вернувшись к своим ратникам, и за кожаные петли надел на левую руку щит, на котором еще можно было разглядеть трех выцветших ястребов.

Узнав, что штурм вот-вот начнется, он даже почувствовал облегчение; положение осажденного его раздражало, его злило состояние тихого противостояния, принятое с обоюдного согласия. Несмотря на спокойствие, противно было сознавать, что сидишь в крепости взаперти. Теперь наконец у него появлялась возможность задать осаждающим трепку, и бывалого солдата это не могло не радовать. Когда в город доставили пушку, сэр Гийом подумал, что Жослен первым делом предложит осажденным сдаться, но этого не произошло. Когда первый снаряд ударил в тяжелые ворота, стало ясно, что от воинственного и опрометчивого графа не приходится ждать великодушия, ему нужна только смерть противников. Ну что ж, пусть прольется кровь.

– Как только выстрелит пушка, они пойдут на приступ, – предупредил сэр Гийом своих людей и присел у ворот, перед баррикадой.

Надеясь, что его предположения верны, он стал ждать, наблюдая за тем, как солнечные лучи ползут по каменным плитам внутреннего двора. За баррикадой у него было восемнадцать боеспособных лучников, а перед баррикадой рядом с ним дожидались начала боя еще шестнадцать ратников. Остальные, не считая полудюжины заболевших, дезертировали. Город затих. Залаявшая было собака взвизгнула, словно ее угостили пинком, и умолкла.

«Ну отобьем атаку сейчас, – угрюмо думал сэр Гийом. – А что потом?» В своей способности отбить приступ, и не один, он не сомневался, но у неприятеля все равно оставалось огромное численное превосходство, ему же неоткуда было ждать подмоги. Единственное, что оставалось, это дать атакующим такой отпор, чтобы Жослен сам заговорил о перемирии. Шевалье Анри Куртуа наверняка принял бы почетную капитуляцию, подумал сэр Гийом, но имеет ли рассудительный рыцарь хоть какое-то влияние на сумасбродного Жослена?

И тут пушка выстрелила. Грохот выстрела, казалось, потряс весь замок. Железная болванка, пролетев в ворота, выбила из стены рядом с лестницей, ведущей ко входу в главную башню, огромный осколок, подняв тучу белесой пыли. Сэр Гийом напрягся. Эхо выстрела еще отдавалось в его ушах, когда по мостовой за воротами торопливо затопали тяжелые сапоги и площадь огласилась криками атакующих. Нормандец сорвал с бочки неплотно державшуюся крышку, и пинком опрокинул ее набок, зеленоватое масло растеклось по каменным плитам перед воротами. И тут до его слуха донесся искаженный опущенным забралом рев:

– Пленных не брать! Смерть! Смерть!

– Лучники! – крикнул сэр Гийом, хотя не думал, что стрелков следует призывать к бдительности.

В отсутствие Томаса лучников возглавлял Джейк, он тяготился начальническими обязанностями, но зато любил сэра Гийома и был готов сражаться за него до конца. Джейк не стал отдавать команду, его лучники сами знали, что делать, и спокойно ждали вражеского наступления, наложив стрелы на тетивы и наполовину натянув луки.

Потом проем под аркой заполнился арбалетчиками, за которыми с боевым кличем валом валили воинственно орущие ратники. Джейк, в соответствии с заранее отданными приказами, выждал мгновение и, лишь когда первые из бегущих поскользнулись на оливковом масле, крикнул:

– Стреляй!

Восемнадцать стрел ударили в образовавшуюся свалку. Первые, кто ворвался в ворота, растянулись на скользких камнях. Бегущие сзади спотыкались об упавших, и в этот хаос полетели стрелы. До баррикады еще оставалось десять шагов, но приступ уже захлебнулся, ибо узкий проем замковых ворот был весь забит мертвыми и умирающими. Сэр Гийом, с обнаженным мечом, стоял в стороне и ждал своего часа, не мешая лучникам выполнить свою часть работы. Он не переставал изумляться тому, с какой дьявольской быстротой, одну за другой, посылали англичане в противника смертоносные стрелы, пробивавшие кольчуги.

Арбалетчик, каким-то чудом выползший из-под груды тел, отважно попытался поднять свое оружие, но сэр Гийом сделал два быстрых шага и изо всех сил обрушил свой меч на незащищенную шею неприятеля. Остальные арбалетчики, очевидно, посланные вперед, чтобы стрелять в его лучников, уже полегли убитыми или смертельно раненными. Жосленовы ратники смешались с ними; утыканные стрелами, торчащими из кольчуг и щитов, сквозь ворота они уже не могли протолкнуться, а лучники Джейка продолжали осыпать проем ворот стрелами.

И тут сэр Гийом взмахом руки послал вперед своих ратников.

– Они сказали не брать пленных! – крикнул он. – Слышите? Пленных не брать!

Сэр Гийом и его люди наступали с левой стороны внутреннего двора, и Джейк перевел своих лучников вправо, они стреляли лишь по проходу, добивая последних застрявших в нем неприятельских ратников. Впрочем, спустя несколько секунд лучники и вовсе прекратили стрелять, ибо очень многие из штурмовавших замок пали, а остальные оказались в смертельной ловушке, приготовленной сэром Гийомом.

Началась кровавая бойня. Атакующие, наполовину перебитые стрелами, были уверены, что противник встретит их на баррикаде, и никак не ждали удара с фланга. Люди же сэра Гийома, услышав, что враг намеревался не брать пленных, пришли в ярость и теперь сами не собирались щадить противника.

– Ублюдок!

Джон Фэрклот вонзил меч в упавшего ратника, пробив его кольчугу.

– Ублюдок! – повторил он, перерезая горло арбалетчику. Солдат-бургундец орудовал топором, страшными ударами круша шлемы и черепа, разбрызгивая мозги и кровь по скользким от масла камням. Здоровенный боец, рыча, поднялся из груды тел и, ступая по ним, устремился вперед, но сэр Гийом принял удар его меча на свой щит и сам вонзил меч ему в горло. Противник сэра Гийома выпучил глаза. Губы его шевелились, складываясь в какое-то ругательство, но рот был забит комом сгустившейся крови. Потом он зашатался, а когда упал, сэр Гийом уже проскочил мимо, чтобы убить другого вражеского ратника. Лучники отложили луки и, взявшись за топоры, мечи и ножи, принялись вместе со всеми добивать раненых. Мольбы о пощаде и вопли умирающих отдавались эхом от стен внутреннего двора, и участники штурма, атаковавшие в последних рядах, услышав эти звуки, заглушавшие даже боевой клич англичан «Святой Георгий!», дрогнули и обратились в бегство. Один человек, оглушенный до потери рассудка сильным ударом по шлему, побежал не в ту сторону, и Джон Фэрклот встретил его выпадом меча, прорвавшим железные кольца и вспоровшим живот.

– Ублюдок! – бросил Фэрклот, вытаскивая свой клинок.

– Очистить ворота! – приказал сэр Гийом. – Затащите их во двор!

Он не хотел, чтобы вражеские арбалетчики подстрелили кого-нибудь из его людей, когда те будут снимать с трупов доспехи и оружие, и потому тела из проема затащили во двор. Как показалось нормандцу, раненых там не было, одни убитые. Призыв не брать пленных исходил от врага, и гарнизон поступил, как было сказано.

Штурм закончился, однако опасность еще не миновала. В проеме лежало еще два тела. Сэр Гийом знал, что арбалетчики, оставшиеся в городе, могли видеть происходящее под аркой, а потому он прикрылся щитом, бочком пробрался в проем и потащил во двор первое тело. Жослена он там, увы, не обнаружил, о чем нормандец искренне жалел. Попадись ему граф де Бера во второй раз, он удвоил бы его выкуп, потом удвоил во второй раз, а потом еще и в третий.

«Ублюдок!» – подумал сэр Гийом, и тут в верхнюю часть его щита ударила арбалетная стрела. Он пригнулся ниже, схватил последнего раненого врага за лодыжку и потащил. Тот зашевелился и попытался оказать сопротивление. Сэр Гийом ткнул его в пах острым нижним краем своего щита. Воин охнул и перестал отбиваться.

Это оказался Робби.

Как только сэр Гийом затащил его во внутренний двор и смог присмотреться к нему, не опасаясь, что из города прилетит очередной арбалетный болт, стало ясно, что Робби даже не ранен. Скорее всего, он был оглушен стрелой, ударившей в нижнюю часть его шлема. Она оставила на шлеме глубокую вмятину и сбила Робби с ног, однако череп его остался цел, тогда как угоди она на дюйм ниже, здесь лежал бы мертвый шотландец. Теперь же здесь лежал растерянный, ошеломленный шотландец, тщетно шаривший вокруг в поисках своего меча.

– Где мои деньги? – зарычал сэр Гийом, наставив на Робби его собственный меч.

– Ой, Иисусе, – простонал Робби.

– Ни хрена он тебе не поможет! Если хочешь пощады, сынок, проси у меня. У них проси!

Сэр Гийом указал на лучников и ратников, освобождавших мертвецов от уже ненужного им оружия и доспехов. Косоглазый Джек ухмылялся, потому что на одном из мертвых врагов было рубиновое кольцо. Джейк отрубил ему палец и поднял его, горделиво любуясь добытой драгоценностью. Сэм, счастливый обладатель новехонькой, сработанной в Германии кольчуги подошел поближе и плюнул, показав таким образом, что он думает о шотландце.

Робби сквозь выступившие на глаза слезы унижения смотрел на раздетых до окровавленного нижнего белья мертвецов. На приступ через площадь ринулись сорок человек, и более половины из них поплатились жизнью.

– Я твой пленник, – пробормотал шотландец, подняв глаза на нормандца и гадая, как ему выплатить два выкупа – лорду Аутуэйту в Англии и сэру Гийому здесь.

– Никакой ты, к черту, не пленник, – буркнул сэр Гийом на плохом английском и тут же перешел на французский: – Слышал я, что орал ваш граф: «Не брать пленников!» Да если и берем кого-то в плен, то, как помнишь, мы черта с два получаем выкуп. Вместо денег нам приносят какие-то клочки пергамента. Может быть, в Шотландии такое представление о чести, а?

Робби посмотрел вверх, на свирепое одноглазое лицо, и пожал плечами.

– Ну так убей меня, – произнес он устало. – Убей, и черт с тобой!

– Твоему другу это бы не понравилось, – сказал сэр Гийом и, увидев отразившееся на лице Робби удивление, пояснил: – Твоему другу Томасу. Ты ему полюбился. Он не хотел бы твоей смерти. Он, видишь ли, питает к тебе слабость, потому что он хренов дурак. Поэтому я оставлю тебя в живых. Вставай, нечего тут разлеживаться.

Он подтолкнул шотландца.

– Ступай к своему Жослену и скажи этому поганому сукину сыну, пускай отдаст нам долг, и тогда мы уйдем. Понял? Пусть выкладывает деньжата и забирает свой замок.

Робби хотел попросить вернуть ему дядюшкин меч, в рукояти которого хранились мощи святого Андрея, но сам понял, что получит отказ, и, все еще пребывая в ошеломлении, провожаемый улюлюканьем лучников, поплелся обратно к арке. Сэр Гийом крикнул арбалетчикам в городе, что выпускает наружу одного из их шайки.

– Может быть, они все равно тебя пристрелят, – сказал он Робби на прощание и выпихнул его в сумерки.

К счастью, когда Робби, с гудящей головой, спотыкаясь, вышел из-под арки, никто из арбалетчиков стрелять в него не стал. Уцелевшие от атаки собрались у все еще дымившейся пушки, у некоторых из рук или ног торчали стрелы. Среди них находился и Жослен, с непокрытой головой и примятыми шлемом волосами. Его круглое лицо лоснилось от пота и было багровым от злости. Во время приступа граф был в последних рядах ввалившихся под арку, видел, что произошло впереди, и сам был сбит с ног стрелой, оставившей в нагрудной пластине глубокую вмятину. Сила удара была поразительной, такой, словно его лягнула лошадь. Едва он кое-как поднялся, как тут же получил вторую стрелу, которая, как и первая, не смогла пробить прочный нагрудник, но снова сбила его с ног. Ну а потом его подхватила волна отступавших, и он, спотыкаясь, покинул вместе с ними поле боя.

– Они тебя отпустили?

Таким вопросом Жослен встретил Робби, на лбу которого красовался темный кровоподтек.

– Они выпустили меня, чтобы я передал послание, монсеньор, – проворчал Робби. – Сказали, что если получат причитающиеся им деньги, то уйдут сами без боя.

– Это твои деньги! – рявкнул Жослен. – Возьми да заплати им. Они у тебя есть?

– Нет, монсеньор.

– Тогда, черт возьми, надо их убить. Мы, черт возьми, убьем их всех!

Жослен повернулся к синьору Джоберти.

– Сколько времени тебе потребуется, чтобы целиком разнести ко всем чертям ворота?

Джоберти, маленький морщинистый человечек лет пятидесяти, задумался лишь на секунду.

– Неделя, монсеньор, – прикинул он. Одна из его стрел, отклонившись от проема, оставила в стене основательную выбоину, из чего следовало, что кладка не в лучшем состоянии. – А лучше дней десять, – уточнил итальянец. – Через десять дней я снесу половину стены.

– Мы раздолбаем их чертовы стены в пух и прах, а потом перебьем проклятых ублюдков, всех до единого, – заключил граф и повернулся к своему оруженосцу.

– Мой ужин готов?

– Да, монсеньор.

Ужинал Жослен в одиночестве. Он-то надеялся, что сегодня будет ужинать в зале замка, слушая вместо музыки вопли лучников, которым отрубают пальцы. Но судьба распорядилась иначе. Ну ладно, теперь он спешить не будет. Он превратит замок в груду обломков, а уж тогда, на руинах, свершит свою месть.

А на следующее утро в Кастийон-д'Арбизон прибыли Ги Вексий и Шарль Бессьер с отрядом более чем из пятидесяти человек. Очевидно, Вексию не удалось найти своего еретика, но он по каким-то неведомым и неинтересным для Жослена соображениям решил, что этот человек и его еретичка должны прийти в осажденный замок.

– Поймаешь их, – сказал Жослен, – тогда англичанин твой. Но девица достанется мне.

– Она принадлежит церкви, – сказал Вексий.

– Сперва мне, – настаивал Жослен. – Церковь может поиграть с ней потом, ну а после святых отцов с ней потешится дьявол.

Пушка произвела выстрел, и каменная арка замка задрожала.

* * *

Ночь Томас и его спутники провели на сырой земле под деревьями. Поутру трое из коредоров, прихватив своих женщин, исчезли, но четырнадцать человек с восемью женщинами и шестью детьми остались. К счастью, осталось семь арбалетов. Арбалеты были старые, тетивы которых натягивались «козьей ногой», и, следовательно, уступали в силе и дальнобойности новым, стальным арбалетам с коленчатыми рычагами, но зато они быстрее перезаряжались и на ближнем расстоянии являлись смертоносным оружием.

Всадники покинули долину. Чтобы убедиться в этом, Томасу потребовалось почти все утро, но в конце концов он увидел, как свинопас гонит к лесу свое стадо, а вскоре дорога, ведущая вдоль речушки на юг, вдруг заполнилась людьми, с виду сильно смахивающими на беженцев: все тащили на себе узлы да тюки или толкали перед собой тяжело нагруженные тачки. Томас подумал, что всадникам надоело его ждать и они напали на один из окрестных городов или деревень, но так или иначе, увидев идущих по дороге людей, он понял, что солдаты ушли, и решил продолжить свой путь на запад.

На следующий день, когда беглецы, державшиеся на взгорье, подальше от долин и дорог, взобрались на очередной холм, издалека донесся какой-то грохот. Сперва он принял этот звук за удар грома, однако звук был странный – одиночный хлопок без раскатов, да и грозовой тучи на западе не было видно. Но когда громыхнуло во второй, а в полдень и в третий раз, Томас понял, что это пушка. Ему уже доводилось видеть пушки, но в целом они еще оставались редкостью, и он забеспокоился за своих друзей в замке. Хотя кто знает, друзья ли они теперь.

Он прибавил шагу, двигаясь теперь на север, к Кастийон-д'Арбизону, но всякий раз, когда они приближались к открытой долине или к другому месту, где всадники могли устроить засаду, приходилось проявлять крайнюю осторожность. В тот вечер он подстрелил косулю, но и ему и его спутникам пришлось ограничиться кусочком сырой печенки, потому что развести костер они побоялись. В сумерках, когда Томас нес в лагерь косулю, он увидел на северо-западе облако дыма и понял, что дым этот пороховой, след пушечного выстрела. Раз так, они находились почти у цели, что требовало особой бдительности. Полночи Томас нес караул сам, а потом разбудил себе на смену Филена.

Утром шел дождь. Коредоры промокли, замерзли, проголодались, и Томас попытался приободрить их тем, что тепло и еда уже недалеко. Правда, враг тоже находился поблизости, так что идти приходилось с оглядкой. Боясь, как бы тетива не размокла и не ослабла, он не решался оставлять лук натянутым, а без стрелы на тетиве чувствовал себя словно голым. Пушка, стрелявшая каждые три или четыре часа, громыхала все громче, а сразу после полудня лучник услышал последовавший за выстрелом удар снаряда о камень. Однако потом, когда дождь наконец перестал, он поднялся на возвышенность и с огромным облегчением увидел, что на высоком флагштоке главной башни, пусть промокший и потускневший, по-прежнему висит флаг графа Нортгемптона. Безопасности ему это, конечно, не гарантировало, но позволяло надеяться на поддержку английского гарнизона.

Теперь они подошли уже близко, а это грозило опасностью. Хотя дождь прекратился, почва под ногами была скользкой, и, спускаясь по крутому лесистому склону к огибавшей подножие замка реке, Томас дважды упал. Он думал проникнуть в замок знакомым путем, перебравшись через мельничную запруду, но, добравшись до подножия склона, где деревья подступали к пруду, он увидел, что его опасения, увы, оправдались. Враги уже поджидали его, ибо на пороге мельницы стоял арбалетчик. Человек в кольчуге стоял на крыльце под соломенным навесом, укрывшись под ним от лучников на крепостных стенах, хотя когда Томас поднял глаза на холм, то никаких лучников там не увидел. В городе наверняка находились арбалетчики, готовые стрелять в каждого, кто окажется на виду.

– Убей его!

Женевьева, пригнувшаяся рядом с Томасом, тоже разглядела одинокого стрелка на том берегу.

– Убить? И предупредить остальных?

– Каких остальных?

– Он там не один, – сказал Томас.

Он рассудил, что мельник с домочадцами, должно быть, ушли от греха подальше, поскольку желоб был опущен и колесо не вращалось, однако осаждающие не доверили бы охрану пути через запруду всего лишь одному человеку.

Скорее всего, там находилось не меньше дюжины людей. Первого он мог застрелить без труда, но тогда остальные принялись бы стрелять из дверей и обоих окон, выходивших на реку, отрезав ему путь через запруду. Долгое время он пребывал в молчаливом раздумье, а потом вернулся к Филену и коредорам, прятавшимся выше по склону.

– Мне нужны кремень и кресало, – сказал он Филену.

Коредоры вели кочевую жизнь, разводить костры им приходилось каждую ночь, так что огниво нашлось сразу у нескольких женщин, а у одной имелся даже кожаный мешочек, наполненный трухой из сушеного гриба-дождевика. Поблагодарив ее и пообещав за драгоценный порошок достойную награду, Томас пошел вниз по течению, пока не скрылся из поля зрения часового, стоявшего под мельничным козырьком. Там они с Женевьевой принялись собирать щепу, кору и свежие опавшие листья каштанов. Нужна была бечевка, и Женевьева выдернула нить из надетой под кольчугу рубашки. Томас разложил растопку на плоском камне, посыпал ее порошком и дал Женевьеве кремень и кресало.

– Подожди зажигать, – сказал он ей, опасаясь, что дымок, поднявшийся над облетевшими деревьями, насторожит людей по ту сторону реки.

Плотные полоски коры Томас обернул вокруг широкого наконечника стрелы. На это ушло время, но зато в результате головка стрелы превратилась в плотную связку щепы и коры, которую он обмотал большими листьями. Огненная стрела должна хорошо гореть, и листья должны были защитить пламя, чтобы оно не погасло в полете. Он смочил листья в лужице, поместил их поверх сухих прутиков, обвязал ниткой, потряс стрелу и, убедившись, что все закреплено надежно, велел Женевьеве зажигать.

Она ударила кресалом по кремню, и порошок из трухлявого дождевика мгновенно вспыхнул ярким пламенем. Томас, дав огню разгореться, поднес к нему стрелу и поджег ее. Пока он крался вниз по склону, туда, откуда мог видеть крытую соломой кровлю мельницы, ясеневое древко потемнело.

Он взялся за тетиву. Пламя обожгло левую руку, так что натянуть тетиву полностью возможности не было, но для близкого выстрела этого и не требовалось. Надеясь, что никто не смотрит из окон мельницы в его сторону, он пробормотал адресованную святому Себастьяну молитву о том, чтобы стрела полетела как надо, и выстрелил. Зажигательная стрела, оставляя легкий дымный след, описала дугу над рекой и вонзилась как раз в середину соломенной крыши. Наверное, этот звук, пусть и не очень громкий, обратил бы на себя внимание людей внутри мельницы, но одновременно с ним в городе выстрелила пушка, заглушив все прочие шумы.

Томас затоптал маленький костерок Женевьевы, вернулся с ней вверх по течению и сделал знак Филену и людям с арбалетами ползти вниз к опушке леса. Здесь он затаился и стал ждать.

Кровля мельницы была влажной. До этого долго шел сильный дождь, и покрытая мхом солома потемнела от сырости. Томас увидел, как над тем местом, где стрела зарылась в грязную крышу, поднялась струйка дыма, но язычки пламени не показывались. Арбалетчик по-прежнему стоял позевывая в дверном проеме. Набухшая от дождя река переливалась через запруду плотным пенисто-зеленым потоком, который будет сильно толкать бегущих. Томас бросил взгляд назад, на крышу мельницы, и ему показалось, что дымок слабеет. Если так, придется начинать все сначала и, может быть, повторять до тех пор, пока огонь не займется. Он уже подумывал о том, чтобы пойти с Женевьевой обратно вниз по течению и поискать новую растопку, но тут неожиданно дым появился снова. Он быстро густел, раздуваясь, как маленькая дождевая туча, потом на кровле показалось пламя, и Томасу даже пришлось шикнуть на радостно зашумевших. Огонь распространялся с молниеносной быстротой. Должно быть, зажигательная головка стрелы, пробив темную сырую солому, проникла в более сухой нижний слой, и теперь сквозь покрытую мхом крышу пробивались языки пламени. В считаные секунды заполыхала уже половина крыши, и Томас понял, что этот пожар уже не потушить. Огонь перекинется на стропила, крыша рухнет, и все, что есть в мельнице деревянного, будет гореть до тех пор, пока от мельницы не останутся лишь закопченные каменные стены.

И тут из двери высыпали люди.

– Пора! – сказал Томас, и стрела с широким наконечником, перелетев реку, отбросила выскочившего было из мельницы человека назад.

Защелкали арбалеты коредоров. Стрелы ударялись о камень, одна попала человеку в ногу. Вторая и третья стрелы Томаса еще летели, когда снова выстрелили арбалеты. Одному из людей с мельницы удалось зашмыгнуть за горящую постройку. Он наверняка собирался предупредить остальных осаждающих, и Томас понимал, что времени в обрез. Из мельницы выбежали еще люди, и Томас выстрелил снова. На сей раз его стрела угодила в шею женщине, но жалеть об этом ему было некогда: он натянул лук и выстрелил снова. Потом дверной проем опустел, и Томас, забрав с берега одного из своих арбалетчиков, велел остальным, если на пороге появится еще кто-нибудь, немедленно стрелять.

– Переправляемся! – крикнул он Филену.

Томас и арбалетчик первыми бочком перебрались на ту сторону по узкой, примерно в ширину ступни, скользкой каменной дорожке, через которую переплескивалась клокотавшая под ногами вода. Филен с сыном на плечах еще вел по запруде остальных коредоров, когда Томас, выбравшись наконец на городской берег, послал стрелу внутрь мельницы, в освещенный пламенем проем. На пороге валялись тела. Застреленная им женщина смотрела на него широко раскрытыми мертвыми глазами. Из леска, находившегося между мельницей и городской стеной, вылетела и, едва не задев Томаса, плюхнулась в мельничный пруд арбалетная стрела. В тот же миг с башни замка сорвалась другая стрела с белым оперением. Она полетела в рощу, где скрывался арбалетчик, и тот больше себя не обнаруживал.

Поскользнувшаяся на запруде женщина с истошным воплем упала лицом вниз в белую бурлящую воду.

– Оставь ее! – крикнул Филен.

– Вверх по тропе! – заорал Томас. – Живо!

Вперед, с наказом выломать или разбить маленькие воротца в стене над склоном, он послал одного из коредоров, вооруженного топором. Следом вверх по склону торопливо взбирались люди. Томас, в запале, призывал их по-английски, но его понимали, даже не зная языка.

И тут позади послышался сильный треск. Часть мельничной крыши рухнула, разбросав искры и взметнув языки пламени.

В этот момент из дверей мельницы выскочил ее последний защитник. Высокий детина был не в кольчуге, как другие, а в коже, его опаленные волосы дымились, а физиономия, перекошенная в злобной гримасе, отличалась редкостным, прямо-таки невиданным безобразием. Он перескочил через барьер из мертвых и умирающих, и Томасу в какой-то миг даже показалось, что этот человек хочет на него броситься. Однако он развернулся в попытке убежать, и лучник, натянув тетиву, засадил ему стрелу между лопаток. Тот упал ничком. На поясе подстреленного урода висели меч в ножнах, нож и колчан для арбалетных болтов, и Томас, исходя из того, что оружие лишним не бывает, решил все это забрать. Наклонившись, лучник расстегнул на умирающем пояс, но тот из последних сил яростно вцепился лучнику в лодыжку.

– Бастард! – прорычал он по-французски. – Бастард!

Томас пнул его ногой в лицо, выбив ему зубы, и добавил по тому же месту каблуком, а когда умирающий разжал хватку, отпихнул его в сторону. Тот затих.

– Вверх! – крикнул лучник. – На холм.

Увидев, что Женевьева благополучно перебралась через запруду, он кинул ей пояс с оружием и колчан и поспешил за ней наверх по тропке, что вела к маленьким воротам за церковью Святого Сардоса. Вдруг калитка охраняется неприятелем? Но если там и стояла охрана, сейчас ей было не до того. Лучников на стенах замка стало больше, и они обстреливали город. Вставали, пускали стрелы, пригибались и стреляли снова. В ответ в городе защелкали арбалеты. Арбалетные болты отскакивали от замковых стен.

Тропка была крутой и мокрой. Томас все время поглядывал налево, ища взглядом врага, но ни одного из них на склоне не было. Второпях он потерял равновесие, выправился, увидел, что стена совсем близко, и поднажал еще. Женевьева уже забежала в ворота и обернулась, высматривая его. С трудом преодолев последние несколько футов, Томас проскочил в разбомбленные ворота и, следуя за Женевьевой, выбежал из темного переулка на площадь. Совсем рядом от каменной мостовой отскочила арбалетная стрела. Раздался чей-то крик, по главной улице бежали вооруженные люди. Еще одна стрела просвистела над ухом. На бегу он заметил, что арка замковых ворот наполовину разрушена и вход частично преграждает груда обломков, что рядом со стеной замка валяется куча раздетых трупов, а по мостовой во множестве разбросаны арбалетные стрелы. Потом лучник перепрыгнул через груду обломков, завернул за оставшуюся часть арки и благополучно проскочил во двор. Но тут ноги у него разъехались в разные стороны, так как мостовая оказалась чертовски скользкой, и он грохнулся, проехал, растянувшись во весь рост, несколько футов и крепко приложился к перегораживавшей двор бревенчатой баррикаде.

Подняв глаза, он увидел над собой ухмыляющуюся рожу одноглазого рыцаря.

– Что-то ты не спешил вернуться, а? – сказал француз.

– Черт побери! – отозвался Томас, озираясь.

Все его коредоры были там, кроме женщины, которая упала с запруды. Женевьева не пострадала.

– Мне подумалось, а вдруг вам нужна помощь? – сказал он.

– Ага, и уж ты-то нам, конечно, поможешь, – проворчал нормандец.

Он помог Томасу подняться и заключил его в дружеские объятия.

– Я думал, ты погиб, – пробормотал нормандец, несколько смутившись подобным проявлением чувств. Кивком головы он указал на коредоров и их детей.

– А это еще кто такие?

– Да так, разбойники, – пояснил Томас. – Голодные разбойники.

– Ну, сдается мне, в верхнем зале найдется кое-какая еда, – заметил рыцарь.

Вскоре появились ухмыляющиеся Джейк и Сэм, которые проводили Томаса, Женевьеву и их спутников вверх по лестнице.

Разбойники так и впились взглядом в солонину и сыр, не веря своим глазам.

– Ешьте, ешьте, пока дают, – добродушно проворчал сэр Гийом.

Томас вспомнил о голых трупах на городской площади и спросил у нормандца, не его ли это люди. Сэр Гийом мотнул головой.

– Сукины дети атаковали нас, да ничего у них не вышло. Были живыми, а оказались мертвыми. Мы их раздели и перебросили через стену. Теперь их жрут крысы. Здоровенные, сукины дети.

– Крысы?

– Каждая с кошку. Расскажи лучше, что с тобой было.

За едой Томас поведал сэру Гийому, как он попал в монастырь, о смерти Планшара, о схватке в лесу и о нелегком возвращении в Кастийон-д'Арбизон.

– Я знал, что Робби отсюда убрался, – пояснил он, – вот и рассудил, что здесь остались только мои друзья.

– Приятно умереть среди друзей, – заметил сэр Гийом. Он поднял взгляд к высоким стрельчатым окнам зала и прикинул по углу света время дня. – Пушка не будет стрелять еще пару часов.

– Они хотят разбить подворотню?

– По всей видимости, этим они и занимаются, – подтвердил сэр Гийом. – А может быть, им вздумалось снести всю стену. Этак, конечно, прорваться во двор будет легче. Другое дело, что на это может уйти целый месяц.

Он бросил взгляд на толпу оборванцев.

– Ты, я вижу, решил, что мне тут позарез не хватает лишних ртов.

Томас покачал головой.

– Почему это «лишних»? Они все будут сражаться, даже женщины. А детишки могут собирать стрелы от арбалетов.

Во дворе замка валялась уйма использованных арбалетных болтов, которые, стоило только выпрямить лопасти, вполне могли подойти для арбалетов коредоров.

– Но прежде всего, – заявил лучник, – надо избавиться от проклятой пушки.

Сэр Гийом усмехнулся.

– Ты думаешь, я об этом не думал? Решил, что мы тут просто сидим на задницах, играя в кости? Но как это сделать? Устроить вылазку? Если я выведу на улицу дюжину человек, половина из них будет истыкана стрелами прежде, чем мы доберемся до таверны, где стоит пушка. Нет, Томас, до этой хреновой штуковины нам не добраться.

– Растопка, – сказал Томас.

– Растопка? – непонимающе повторил сэр Гийом.

– Щепочки, тряпочки да бечевка, – пояснил Томас. – Нам нужны зажигательные стрелы. Железяка, она, понятное дело, не горит, но не хранят же они свой поганый порох на открытом воздухе, верно? Он под крышей, в каком-нибудь доме.

А дома как раз очень даже горят. Так вот, мы подожжем крыши и сожжем их хренов город. Сожжем дотла. До тех домов, что совсем рядом с пушкой, стрелы, пожалуй, не долетят, но если будет восточный ветер, огонь распространится достаточно быстро. В любом случае это их задержит.

Сэр Гийом уставился на него.

– Надо же, не такой уж ты простачок, как можно подумать!

Вдруг Женевьева громко ахнула, и все обернулись к ней.

Сидя рядом с воинами, девушка от нечего делать принялась рассматривать арбалетный колчан, подобранный Томасом у мельницы. Крышка, плотно прилегающая к круглому кожаному футляру, оказалась запечатанной воском, это так подогрело ее любопытство, что она отскребла воск, подняла крышку и обнаружила внутри нечто аккуратно завернутое в полотно и проложенное опилками. Девушка стряхнула опилки, развернула полотно.

И ахнула.

Все взоры обратились на нее в немом восхищении.

Ибо она нашла Грааль.

* * *

Жослен пришел к выводу, что ненавидит Ги Вексия. Ненависть вызывал сам вид этого человека, его раздражающая уверенность в себе и, главное, легкая гримаса презрения, кажется, никогда не сходившая с его лица и словно бы выражавшая его отношение ко всему, что бы ни делал Жослен. Не меньшую досаду вызывали нарочитая набожность этого человека и его самообладание. Однако граф понимал, что, когда дело дойдет до последнего, решающего штурма через обломки стены, именно ратники в черных плащах могут сыграть решающую роль. Поэтому, при всей своей озлобленности, Жослен терпел присутствие Вексия.

Робби тоже терпел его. Вексий убил его брата, и Робби поклялся отомстить за его смерть, но теперь Робби так запутался, что уже сам не знал, какие его клятвы продолжают иметь значение, а какие утратили свою силу. Он принес обет отправиться в паломничество, однако по-прежнему оставался здесь, в Кастийон-д'Арбизоне. Он поклялся убить Ги Вексия, однако этот человек был жив до сих пор. Он поклялся в верности Жослену, и только теперь до него дошло, что новый граф Бера есть не кто иной, как безмозглый глупец, храбрый как кабан, но без намека на веру или честь. Единственным человеком, которому он никогда ни в чем не клялся, был Томас, но именно ему во всех этих трагических обстоятельствах шотландец желал добра.

И по крайней мере, Томас был жив. Ему удалось перебраться через запруду, несмотря на стражу, которую Ги Вексий поставил на мельнице. Сразу по прибытии в Кастийон-д'Арбизон Вексий выяснил, что речная переправа не охраняется, и отправил на мельницу людей под началом угрюмого, злобного, своенравного Шарля Бессьера.

Бессьер согласился с приказом потому, что это давало ему возможность держаться подальше и от Вексия, и от Жослена, но все кончилось для него плохо, полным провалом и гибелью. Робби сам не ожидал, что так обрадуется, узнав, что Томас снова перехитрил своих врагов, что он выжил и вернулся в замок. Он видел, как Томас бежал через площадь под тучей арбалетных стрел, а когда его друг благополучно добрался до замка, у шотландца едва не вырвалось радостное восклицание. Видел Робби и Женевьеву: о ней он просто не знал, что и думать. В ней было нечто притягивающее его с какой-то болезненной силой, но об этом он даже не заикался. Жослен, услышав нечто подобное, просто поднял бы его на смех. Как бы там ни было, клятва не оставляла Робби выбора: иначе он отправился бы в замок, чтобы умолять Томаса о прощении, и сложил бы там голову.

Ибо Томас, хоть и живой, оказался в ловушке. Ги Вексий, проклиная Шарля Бессьера, не справившегося с таким простым заданием, расставил людей в лесу над рекой, и теперь путь к бегству через запруду был перекрыт. Выйти из замка можно было лишь по главной улице, через западные городские ворота либо через малые ворота в северной стене, выходившие на заливные луга, где горожане пасли свой скот. Жослен и Вексий, располагавшие на двоих более чем сотней воинов, только и ждали, когда осажденные предпримут жалкую попытку. На всех выгодных позициях в городе были расставлены арбалетчики, а тем временем пушка продолжала грызть, долбить и подрывать стены. Рано или поздно через развалины будет пробита брешь, туда устремятся ратники, и начнется резня. Робби придется стать свидетелем того, как погибают его друзья.

Левая половина арки ворот замка уже была разрушена, и синьор Джоберти перенаправил свою пузатую пушку, чтобы ее снаряды били в правую сторону. Итальянец заверил графа, что за неделю ворота будут разрушены полностью, и посоветовал проломить заодно и прилегающие к проему участки стены, чтобы атакующим не пришлось устремляться в узкое пространство, которое лучники преградят, насылая пернатую смерть.

– Павезы, – веско сказал Жослен.

Он приказал двум плотникам из города изготовить как можно больше огромных ивовых щитов, которые послужат заслоном для арбалетчиков, когда те побегут к бреши. Когда придет время и ратники устремятся в атаку, эти арбалетчики смогут стрелять в лучников снизу вверх.

– Одна неделя, – сказал Жослен итальянцу, – у тебя есть одна неделя, чтобы снести ворота, а потом мы атакуем.

Он хотел, чтобы все закончилось поскорее, ибо осада чересчур затянулась, обходилась дорого и шла вовсе не так, как представлялось поначалу. Оказалось, что драться – это на войне не единственная забота, тут тебе еще издержки на доставку сена и овса для коней, и людей нужно кормить, а для этого посылать их на поиски скудной провизии, разоряя уже ограбленные врагом собственные владения. Каждый день приносил новые непредвиденные проблемы, которые подтачивали уверенность Жослена. Ему очень хотелось атаковать и разом покончить с этим паскудным делом.

Но защитники замка атаковали первыми. На рассвете, через день после того, как Томас добрался до Кастийон-д'Арбизо-на, когда под свинцовым небом задул прохладный северо-восточный ветер, со стен цитадели на соломенные крыши домов полетели, оставляя за собой шлейфы дыма, огненные стрелы. Осаждающие осознали опасность, когда в городе поднялся крик: «Пожар!» и «Воды!» Крюками на длинных рукоятях они принялись растаскивать соломенные кровли, но стрел летело все больше. В считаные минуты пламя охватило три дома, а ветер гнал его к воротам, туда, где подсыхала глина в уже заряженной пушке.

– Порох! Порох! – закричал синьор Джоберти, и его люди принялись выносить драгоценные бочки из ближнего к пушке дома.

Клубился дым, под ногами путался перепуганный люд, и один человек, споткнувшись, уронил и разбил бочонок. Несмешанный порох рассыпался по дороге. Жослен, выскочив из реквизированного дома, кричал своим людям, чтобы тащили воду. Ги Вексий велел снести ближние здания, чтобы преградить путь пожару, но горожане не подпустили солдат к своим жилищам, и скоро еще полдюжины домов запылали костром. Ревущее пламя перепрыгивало с крыши на крышу. В дыму метались перепуганные птицы, и сотни крыс высыпали на улицу с чердаков и из подвалов. Многие из осаждающих арбалетчиков устроили себе под крышами лежбища, откуда можно было стрелять сквозь отверстия в соломе, и теперь они торопливо спускались, а то и прыгали со своих чердаков. Истошно визжали поджариваемые заживо свиньи. И тут, когда казалось, что вот-вот займется весь город, когда первые искры уже сыпались на крыши домов, стоявших рядом с пушкой, небеса разверзлись.

По небу прокатился гром и хлынул дождь. Он был так силен, что его завеса полностью скрыла замок из виду. Ливень обратил улицы в бурлящие водостоки, намочил порох в бочках и потушил пожар. Над домами еще поднимался дым, но теперь к нему добавлялся пар. Тлеющие уголья с шипением угасали, по сточным канавам бежала черная вода.

Галат Лоррет, старший консул, пришел к Жослену спросить, где найти кров погорельцам. Более трети домов остались без крыш, а остальные были битком набиты расквартированными солдатами.

– Монсеньор должен раздобыть нам еды и обеспечить палатками, – сказал он.

Лоррет дрожал не то от страха, не то от начинавшейся лихорадки, но у Жослена не было сострадания ни к этому человеку, ни к его согражданам. Непрошеный совет простолюдина привел его в бешенство, он ударил Лоррета по лицу, потом ударил снова и вытолкал за дверь пинками и колотушками.

– Можете все подыхать с голоду! – кричал Жослен на консула. – Подыхай с голоду и дрожи, ублюдок!

Он так сильно ударил старика кулаком, что сломал ему челюсть. Консул упал в черную от сажи глубокую сточную канаву. Парадное платье городского консула насквозь промокло. Из соседнего дома вдруг вышла молодая женщина с остекленевшим взглядом. Неожиданно ее вырвало, содержимое желудка изверглось в канаву, где валялся Лоррет.

– Пошла отсюда! – заорал на нее Жослен. – Только твоей блевотины не хватало!

И тут Жослен увидел, что Ги Вексий, Робби Дуглас и дюжина ратников стоят, разинув рты, и таращатся на замок. Просто таращатся. Дождь утихал, дым рассеивался, снова открывая взгляду разбитый фасад замка, и Жослен повернулся посмотреть, на что они уставились. Он мог видеть доспехи, свисавшие с зубцов башни, кольчуги, снятые с его убитых бойцов, и перевернутые в насмешку щиты, включая щит Робби с алым сердцем Дугласов, но Ги Вексий взирал вовсе не на эти трофеи. Он смотрел на нижнюю стену, на полуразрушенный парапет над замковыми воротами. Там, в пелене дождя, поблескивало золото.

Робби Дуглас, рискуя стать мишенью для лучников, вышел на улицу, подошел поближе, чтобы получше разглядеть загадочный золотой предмет. Стрелы в него не полетели. Замок был погружен в тишину, словно покинутый или вымерший. Дойдя чуть ли не до самой площади, шотландец рассмотрел предмет ясно, пригляделся, еще не веря своим глазам, а потом со слезами на глазах упал на колени.

– Грааль, – неожиданно произнес он, и другие люди последовали его примеру, преклонив колени на мостовой.

– Что? – спросил Жослен.

Ги Вексий, обнажив голову, опустился на колени. Он устремил взгляд вверх, и ему показалось, что драгоценная чаша светится.

Ибо средь дыма и разрушения, подобно сиянию самой Истины, там предстал Грааль.

* * *

Пушка в тот день больше не стреляла. Жослен был недоволен. Новому графу Бера было плевать, что у защитников замка объявилась чаша. Будь у них хоть весь истинный крест целиком, хвост кита Ионы, пеленки младенца Христа, терновый венец и сами жемчужные врата, он с радостью захоронил бы все это под обломками стен, однако вместе с ратниками на колени опустились и священники, а главное, это сделал Ги Вексий. Подобное выражение почтения со стороны человека, которого он побаивался, заставило Жослена отнестись к этому серьезнее.

– Нам нужно поговорить с ними, – сказал Вексий.

– Они еретики! – подняли шум клирики. – Грааль необходимо у них забрать.

– Как забрать? – рявкнул Жослен. – Я что, должен попросить их отдать мне чашу?

– Ты должен заключить с ними сделку, – сказал Ги Вексий.

– Я? Сделку?

Жослен возмутился от такого предложения, но, подумав, обрадовался. Грааль? Если эта штуковина существует (а все вокруг в это верят) и если она действительно находится здесь, в его владениях, значит, на этом можно сделать деньги. Чаша, само собой, должна отправиться в Вера, и дуралеи вроде его покойного дядюшки будут стекаться туда со всего света поглазеть на святыню. Мысленному взору Жослена предстали огромные кувшины у ворот замка и очередь из паломников, бросающих туда деньги, чтобы им дали увидеть Грааль. На этом золоте можно нажиться, решил он для себя, и ясно, что те, в замке, хотят поговорить. Не зря же они выставили на стене чашу и больше не стреляют.

– Я пойду и поговорю с ними, – вызвался Вексий.

– Почему ты? – вскинулся Жослен.

– Тогда иди ты, монсеньор, – почтительно сказал Вексий.

Но желания встречаться с людьми, которые держали его в плену, у Жослена не было: он предпочел бы увидеть их всех мертвыми.

– Ладно, иди ты, – проворчал граф, – но только не вздумай заключать с ними сделки без моего согласия. Никаких обещаний, пока я не соглашусь.

– Хорошо, – промолвил Вексий, – никаких соглашений без твоего ведома я заключать не буду.

Арбалетчики получили приказ не стрелять, и Ги Вексий, с непокрытой головой и без оружия, направился по главной улице мимо дымящихся развалин. В проулке сидел какой-то человек, и Вексий мимоходом заметил, что лицо у него потное и покрыто темными нарывами, а одежда испачкана блевотиной. У Ги, человека в высшей степени аккуратного и чистоплотного, подобное зрелище не могло вызвать ничего, кроме отвращения. Грязь, зловоние и болезни были меткой греховного мира, забывшего Бога. Потом он увидел, как его кузен вышел на порушенную крепостную стену и унес Грааль.

Спустя несколько мгновений Томас перебрался через обломки, громоздившиеся на месте ворот. Как и Ги, он явился без меча, но не принес и Грааль. На нем была кольчуга, тронутая ржавчиной, оборванная у подола и покрытая коркой грязи. Бритву лучник давным-давно потерял, и Ги подумалось, что короткая бородка придает его кузену вид мрачный и отчаянный.

– Томас, – приветствовал его Ги, потом слегка поклонился и добавил: – Кузен.

Томас посмотрел мимо Вексия на трех священников, которые наблюдали с улицы, остановившись на полпути к замку.

– Священнослужители, которые были тут в прошлый раз, отлучили меня от церкви, – сказал он.

– Решение, принятое церковью, церковь же может и отменить, – сказал Ги. – Где ты его нашел?

Томас молчал, словно не хотел отвечать, но затем, пожав плечами, промолвил:

– Под грозой. Во вспыхнувшей молнии.

Подобная уклончивость вызвала у Ги улыбку.

– Я ведь даже не знаю, действительно ли у тебя есть Грааль, – сказал он. – Может быть, это хитрость. Мы увидели выставленную тобою на стену золотую чашу и подумали, что видим Грааль. А вдруг мы ошиблись? Докажи мне, Томас, что это правда.

– Не могу.

– Тогда покажи его мне, – смиренно попросил Ги.

– С какой стати?

– Да с такой, что от этого зависит Царствие Небесное.

Томас принял этот ответ с усмешкой, но потом воззрился на кузена с интересом.

– Сперва расскажи мне кое-что, – сказал он.

– Если смогу.

– Кто был тот высокий человек со шрамом, которого я убил на мельнице?

Ги Вексий нахмурился. Вопрос показался ему странным, но, не найдя в нем подвоха, он, желая угодить Томасу, сказал правду:

– Его звали Шарль Бессьер, он был братом кардинала Бессьера. А почему ты спрашиваешь?

– Он хорошо дрался и чуть было не отнял у меня Грааль, – соврал Томас. – Вот мне и стало любопытно, кто он таков?

Впрочем, ему и впрямь было любопытно: как вышло, что брат кардинала Бессьера носил при себе Святой Грааль?

– Он был недостоин этой святыни, – сказал Ги Вексий.

– А я? – требовательно спросил Томас.

Ги, однако, оставил этот щекотливый вопрос без внимания.

– Покажи его мне, – попросил он. – Христом богом прошу, Томас, покажи его мне!

Томас заколебался, потом повернулся и помахал рукой. Из замка вышел сэр Гийом, с головы до пят закованный в захваченные в бою латы. В руке он держал обнаженный меч, рядом с ним шла Женевьева. Она несла Грааль, а на ее поясе висел винный мех.

– Не подходи к нему слишком близко, – предупредил ее Томас, потом снова глянул на Ги. – Ты помнишь сэра Гийома д'Эвека? Человека, который тоже поклялся убить тебя?

– У нас перемирие, – напомнил ему Ги и кивнул сэру Гийому, который в ответ лишь плюнул на мостовую.

Но Вексий, похоже, этого знака презрения даже не заметил: все его внимание было приковано к тому, что держала в руках девушка.

Это был сосуд чарующей, неземной красоты, он поражал воображение гармонией пропорций и изысканностью отделки. Этот шедевр казался настолько далеким, настолько чуждым пропахшему дымом городу, где валялись обгрызенные крысами трупы, что у Ги не осталось никаких сомнений в подлинности святыни. То была самая желанная реликвия христианского мира, ключ к самим Небесам, и Ги с трудом сдержал побуждение благоговейно преклонить колени.

Женевьева сняла унизанную жемчугами крышку и наклонила высокий, на тонкой ножке, золотой кубок над подставленными ладонями Томаса. Из филигранной золотой оправы в руки ему выпала чаша из толстого зеленого стекла.

– Вот Грааль, Ги, – промолвил лучник, бережно держа реликвию на весу. – Золотой кубок служит лишь вместилищем настоящей святыни. Вот этой.

Ги взирал на священный сосуд с алчным вожделением, но не смел протянуть руку. Сэр Гийом только и ждал любого предлога, чтобы пустить в ход свой меч, да и лучники, в этом Вексий не сомневался, внимательно наблюдали за происходящим из бойниц высокой башни. Ничего не сказал он и тогда, когда Томас снял с пояса Женевьевы мех и налил в чашу вина.

– Видишь? – сказал Томас, и Ги увидел, что от вина зеленое стекло потемнело, заиграло вдруг золотистым блеском, которого не было раньше.

Лучник опустил мех с вином на землю и, глядя кузену прямо в глаза, поднял и осушил чашу.

– «Hie est enim sanguis meus», – сурово произнес Томас слова Иисуса Христа. – «Сие есть кровь моя».

Потом он передал чашу Женевьеве, и она ушла с ней в сопровождении сэра Гийома.

– Еретик пьет из Грааля, но дальше будет еще хуже, – промолвил Томас.

– Хуже? – мягко спросил Ги.

– Мы поставим его под арку ворот, – заявил Томас, проигнорировав вопрос, – и пусть ваша пушка стреляет по Святому Граалю. Когда она сокрушит стены, вы вдобавок к каменным обломкам получите осколки стекла и искореженный кусок золота.

– Томас, разбить Грааль невозможно, – с улыбкой промолвил Ги.

– Ну что ж, рискни и проверь, – рассерженно промолвил лучник и повернулся, собираясь уйти.

– Постой, Томас! – окликнул его Ги. – Прошу тебя, послушай меня.

Томас хотел уйти, но умоляющий голос кузена заставил его обернуться. То был голос сломленного человека, и лучник решил: отчего же не выслушать, что хочет сказать кузен. Угрозу свою он уже высказал, и Вексий был предупрежден о том, что продолжение обстрела чревато уничтожением Грааля. Теперь пора было послушать, что собирается предложить Ги Вексий, однако Томас не собирался облегчить ему эту задачу.

– С какой стати, – спросил он, – я должен слушать человека, убившего моего отца? Убившего мою женщину?

– Ты должен выслушать человека, следующего путем Господа.

Томас чуть не расхохотался, но промолчал. Ги между тем собирался с мыслями, подготавливая свои аргументы. Взор его был обращен к небу, затянутому низкими, предвещавшими новый ливень тучами.

– Мир погряз во зле, – промолвил наконец Вексий. – Церковь пребывает в упадке, и дьявол беспрепятственно вершит свои гнусные дела. Если у нас будет Грааль, мы сможем положить этому конец. Сможем очистить церковь от скверны, и новый Крестовый поход очистит мир от греха. На земле настанет Царствие Господне.

Говоря это, он продолжал смотреть в небо, но теперь взглянул на кузена.

– Вот все, к чему я стремлюсь, Томас.

– И ради этого должен был умереть мой отец?

Ги кивнул.

– Мне жаль. Лучше бы такой необходимости не было, но он скрывал Грааль. Он был врагом Господа.

В этот миг Томас возненавидел Ги сильнее, чем когда бы то ни было, хотя его кузен говорил тихо и рассудительно и в словах его звучало искреннее чувство.

– Скажи мне, чего ты хочешь теперь? – спросил Томас.

– Твоей дружбы, – ответил Ги.

– Дружбы!

– Граф Бера есть воплощение зла, – заявил Ги. – Он тупица, невежда, человек, забывший Бога. Если ты выведешь своих людей из замка, я поддержу тебя и выступлю против него. К ночи, Томас, мы с тобой станем здесь господами, а завтра отправимся в Бера, объявим об обретении Грааля и призовем всех любящих Бога присоединиться к нам.

Ги сделал паузу, глядя на суровое лицо Томаса, стараясь угадать, как он принял его слова.

– Пойдем со мной на север, – продолжил он. – Следующим городом будет Париж. Мы избавим Францию от глупого короля династии Валуа. Мы с тобой завоюем весь мир, и в нем воцарится истинная вера. Подумай об этом, Томас! Вся благодать и дивная красота Господня прольются на человечество. Не будет больше горестей, не будет греха, лишь Божественная гармония, дарующая миру мир.

Томас сделал вид, будто размышляет над услышанным, потом нахмурился.

– Пожалуй, – сказал он, – я атакую Жослена вместе с тобой. Но прежде чем двинуться на север, мне бы хотелось поговорить с аббатом Планшаром.

– С аббатом Планшаром? – Ги не сумел скрыть удивления. – Почему?

– Потому, – ответил Томас, – что он хороший человек и я доверяю его советам.

Ги кивнул.

– В таком случае я пошлю за ним. Думаю, он прибудет сюда завтра.

Томас ощутил такой прилив ярости, что едва не набросился на Ги с голыми руками, однако сдержался.

– Так значит, он приедет завтра? – уточнил лучник.

– Если захочет.

– Особого выбора у него нет, не так ли? – сказал Томас, уже не скрывая гнева. – Он мертв, кузен, и убил его ты. Я был в склепе, прятался там. Я слышал тебя!

На лице Ги отразилось удивление, потом злость, но сказать ему было нечего.

– Ты лжец, – с презрением бросил Томас. – Ты солгал мне про убитого тобой доброго человека, значит, и все остальные твои слова – такая же ложь.

Он повернулся и пошел.

– Томас! – крикнул ему вслед Ги.

Томас обернулся.

– Ты хочешь получить Грааль, кузен? Тогда сразись за него. Давай сразимся, лишь ты и я. Ты и твой меч против меня и моего оружия.

– Твоего оружия? – переспросил Ги.

– Грааля, – лаконично ответил Томас и, больше не оборачиваясь, ушел обратно в замок.

* * *

– И что же он предложил? – спросил сэр Гийом.

– Все царства земли, – ответил Томас.

Сэр Гийом недоверчиво хмыкнул.

– Нутром чую, это что-то из Писания.

Томас улыбнулся.

– Точно. Дьявол явился Христу в пустыне и предложил ему все царства земли, если он откажется от своей миссии.

– Зря он не согласился, – проворчал сэр Гийом, – избавил бы нас от кучи неприятностей. Значит, убраться отсюда мы не можем?

– Только если пробьемся с боем.

– А как насчет выкупа? – с надеждой спросил сэр Гийом.

– А вот об этом я и забыл его спросить.

– Много же от тебя проку, черт побери! – буркнул сэр Гийом по-английски и, перейдя на французский, добавил уже не так мрачно: – Но по крайней мере, у нас есть Грааль, а? Это уже кое-что!

– Есть ли? – спросила Женевьева.

Мужчины повернулись к ней. Разговор происходил в верхнем зале, теперь совершенно пустом, всю мебель оттуда вынесли для сооружения баррикады. На месте остался лишь массивный, окованный железом сундук, в котором хранились собранные гарнизоном деньги, причем денег этих в результате вылазок накопилось немало. Женевьева сидела на сундуке, держа прекрасный золотой сосуд со вставленной в него стеклянной чашей, но еще у нее была шкатулка, которую Томас принес из монастыря Святого Севера, и вот теперь она вынула стеклянную чашу из ее золотого гнезда и попыталась вложить в шкатулку. Крышка не закрывалась, стеклянная чаша под ней не помещалась. Шкатулка, для чего бы она ни предназначалась, не являлась вместилищем этого Грааля.

– А точно ли, что это настоящий Грааль? – спросила она, показывая, что чаша не умещается в ларец.

– А какой же еще? – буркнул сэр Гийом.

Томас, однако, отнесся к словам девушки иначе. Подойдя к ней, он взял у нее чашу и повертел ее в руках.

– Если мой отец все-таки обладал Граалем, – спросил он, – то как же Грааль попал к брату кардинала Бессьера?

– К кому? – переспросил сэр Гийом.

Томас устремил взгляд на зеленую стеклянную чашу. Он слышал, что Грааль, хранящийся в Кафедральном соборе Генуи, сделан из зеленого стекла, и никто не верил, что он настоящий. Уж не тот ли самый это Грааль? Или другая подделка из такого же зеленого стекла?

– Человек, у которого я его забрал, – ответил лучник, – был братом кардинала Бессьера. Спрашивается, что он делал в Кастийон-д'Арбизоне, если уже нашел Грааль? Он должен был отвезти его в Париж или Авиньон.

– Господи Иисусе! – воскликнул сэр Гийом. – Ты хочешь сказать, он ненастоящий?

– Есть только один способ это выяснить, – ответил Томас и высоко поднял чашу.

Он увидел крохотные капельки золота на стекле и подумал, что вещь эта красивая, изысканная, безусловно древняя, но настоящая ли?

Лучник поднял руку еще выше, продлил на миг ожидание и уронил сосуд на пол.

Зеленое стекло разбилось на тысячу осколков.

– Господи Иисусе, – пробормотал сэр Гийом. – Господи, черт побери, Иисусе!

На другое утро после пожара, от которого сгорела большая часть Кастийон-д'Арбизона, появились первые покойники. Некоторые умерли ночью, некоторые на рассвете, и священники ходили из дома в дом с облатками, чтобы дать последнее напутствие и прочесть отходную. Поднялся громкий плач, который в конце концов разбудил Жослена. Он сердито приказал оруженосцу немедленно прекратить это безобразие, однако оруженосец, спавший в углу его комнаты на охапке соломы, был весь потный и трясся в ознобе, а на лице его высыпали темные нарывы, при виде которых граф поморщился.

– Убирайся! – рявкнул он и, видя, что молодой человек даже не шевельнулся, с сердитой бранью вытолкал его взашей.

Жослен оделся сам, натянул штаны и поверх полотняной рубашки кожаный колет.

– Ты-то не заболела? – спросил граф девицу, делившую с ним постель.

– Нет, монсеньор.

– Тогда подай мне бекон, хлеб и подогретое вино!

– Подогретое вино?

– Ты же служанка, не так ли? Вот и обслужи меня, черт возьми, а потом прибери этот хлам.

Он указал на постель оруженосца.

Граф натянул сапоги и только тут сообразил, что не был разбужен пушечным выстрелом, раздававшимся обычно с первыми петухами. Глина в стволе за ночь прекрасно затвердевала, а Джоберти считал, что как раз на рассвете выстрел наносит наибольший ущерб. Но сегодня утром пушка почему-то молчала.

Жослен размашистым шагом направился в гостиную, громко призывая пушкаря.

– Он болен, – откликнулся вместо итальянца Ги Вексий. Он сидел в углу комнаты, точил нож и, очевидно, поджидал Жослена. – Это зараза.

Жослен застегнул пояс с мечом.

– Джоберти заболел?

Ги Вексий вставил нож в ножны.

– У него рвота, монсеньор. Он потеет, в паху и под мышками появились вздутия.

– Неужто его люди не могут выстрелить из этой проклятой пушки без него?

– Наверное, могут, да только они почти все тоже слегли.

Жослен уставился на Вексия так, словно не верил своим ушам.

– Пушкари? Все слегли?

– Не только они. Похоже, болеет уже половина города, – промолвил Вексий, вставая.

Он умылся, облачился в чистую черную одежду и смазал маслом длинные черные волосы, так что они, как прилизанные, облепляли узкий череп.

– Я слышал, что идет чума, – продолжил он, – но не поверил. Ошибся я, прости, Господи!

– Чума? – перепугался Жослен.

– Господь наказывает нас, – спокойно произнес Вексий, – дав дьяволу разгуляться. Нужен ли нам более ясный знак Его воли? Монсеньор, мы должны сегодня же взять приступом замок, захватить Грааль и таким образом положить конец этому моровому поветрию.

– Чуме? – спросил Жослен и услышал робкий стук в дверь. – Входи, черт тебя дери, – крикнул он, решив, что служанка принесла ему еду, но вместо служанки вошел подавленный, перепуганный отец Медоуз.

Священник опустился на колени перед Жосленом.

– Люди умирают, монсеньор, – сказал он.

– Чего же ты от меня хочешь? – спросил Жослен.

– Надо брать замок, – сказал Вексий.

Но Жослен не слушал его.

– Умирают? – беспомощно переспросил он священника.

– Галат Лоррет умер, его жена больна. Заболела и моя домоправительница. – По щекам священника катились слезы. – Зараза переносится по воздуху.

Он устремил взгляд на ничего не выражающее круглое лицо Жослена в надежде, что его господин сможет помочь.

– Она носится в воздухе, – повторил он. – Нам нужны лекари, монсеньор, и только твое слово заставит их приехать к нам из Бера.

Жослен резко шагнул, прошел мимо ползающего на коленях священника, вышел на улицу и увидел двух своих ратников, сидящих у двери таверны с опухшими, обливающимися потом лицами. Они тупо подняли на него невидящий взгляд, и он отвернулся. Отовсюду неслись вопли причитающих матерей, на глазах у которых, исходя испариной, умирали их дети. В сыром утреннем воздухе еще плавал дымок вчерашнего пожара, и все вокруг казалось покрытым сажей. Жослен поежился. Вдруг из церкви Святого Каллика показался вполне здоровый с виду Анри Куртуа. Жослен так и бросился к нему и на радостях заключил старого рыцаря в объятия.

– Ты знаешь, что происходит? – спросил Жослен.

– Чума, монсеньор.

– Она в воздухе, да? – спросил Жослен, ухватившись за слова отца Медоуза.

– Этого я не знаю, – устало промолвил шевалье Анри, – но я знаю, что более двадцати наших людей заболели ею и трое уже умерли. Робби Дуглас тоже болен. Он хотел видеть тебя, монсеньор. И умолял найти ему лекаря.

Не удостоив эту просьбу вниманием, Жослен принюхался. В воздухе висели запахи гари, рвоты, навоза и мочи. Неприятные, но вполне привычные городские запахи, сейчас они почему-то показались ему зловещими.

– Что же нам делать? – спросил он беспомощно.

– Больные нуждаются в помощи, – сказал шевалье Анри. – Им нужны лекари.

Про себя он подумал, что скоро им потребуются могильщики, но вслух этого не произнес.

– Она в воздухе, – повторил Жослен.

Вонь была омерзительна, она надвигалась со всех сторон неотвратимой угрозой. Жослена затрясло от панического страха. Граф не был трусом и не побоялся бы сразиться с любым противником, хоть с целой армией, но не с этим коварным, всепроникающим зловонием.

– Мы уходим! – решил он. – Все, кого не коснулась зараза, снимаются и отбывают. Немедленно.

– Уходим? – переспросил шевалье Анри, ошеломленный таким приказом.

– Да, мы уходим! – решительно подтвердил Жослен. – Больные останутся здесь. Прикажи людям собираться и седлать коней.

– Но Робби Дуглас хотел тебя видеть, – напомнил Анри. Робби был Жослену не слугой или наемником, а вассалом, и забота о вассале являлась священным долгом сеньора, однако у Жослена не было ни малейшего желания навещать больных. Им, черт побери, это уже не поможет! Больные пускай обходятся без него, а он спасет от этого ужаса столько людей, сколько сумеет.

Не прошло и часа, как воинство Бера выехало из обреченного города. Всадники умчались галопом, чтобы скорей укрыться от заразы за прочными стенами замка Бера. Арбалетчиков, не имевших лошадей, бросили на произвол судьбы, но те отбыли следом за конницей пешком. Бежали также многие горожане, немалое число людей Вексия и те немногие пушкари, которых не тронула чума. Кинув «Адскую Поплевуху», они забрали лошадей, заболевших товарищей и ускакали. Из здоровых людей Жослена остался только шевалье Анри Куртуа. Он был немолод и давно перестал бояться смерти. Люди, так долго служившие под его началом, лежали в агонии. Он не знал, чем может им помочь, но твердо решил остаться с ними до конца.

Ги Вексий отправился в церковь Святого Каллика и прогнал оттуда женщин, молившихся перед изображением святого и статуей Девы Марии. Он хотел остаться наедине с Богом, и хотя он считал церковь прибежищем испорченной веры, она все же оставалась домом молитвы. Поэтому Ги опустился на колени и поднял глаза на распятого над алтарем Христа. Нарисованная кровь густо текла из страшных ран, и Ги устремил взгляд на эту кровь, не обращая внимания на паука, который сплел паутину между раной, оставленной в боку Спасителя копьем, и вытянутой вдоль перекладины левой рукой.

– Ты караешь нас, – произнес он вслух, – и пощадишь, лишь если мы исполним Твою волю. Но какова она? В чем она состоит?

Ответа Вексий не знал, и ему оставалось лишь, стоя на коленях, вновь и вновь отчаянно вопрошать распятого на кресте Сына Человеческого:

– Что мне делать? Скажи, что я должен сделать?

Впрочем, ответ на этот вопрос у него уже был: надо захватить Грааль и использовать силу святыни. Сюда же Ги пришел в надежде на то, что здесь, в полумраке храма, под нарисованным наверху образом Всевышнего, на заоблачном престоле, на него снизойдет озарение. И оно пришло, хотя и не так, как он того ожидал. Вексий чаял услышать во тьме Божественный глас, получить повеление свыше, которое укрепит его дух, но вместо того услышал гулкие шаги и, оглядевшись по сторонам, увидел, что его люди, те, которые остались и еще не стали жертвой недуга, пришли помолиться вместе с ним. Увидев своего командира у алтаря, они один за другим подходили и преклоняли колени, и Ги подумал, что столь достойные, благочестивые люди не могут быть побеждены. Пришло время забрать Грааль у нечестивцев.

Он разослал по городу полдюжины человек, наказав разыскать каждого солдата, каждого арбалетчика, рыцаря или ратника, способного держаться на ногах.

– Пусть вооружатся и будут готовы к бою, – сказал он. – Сбор через час у пушки.

Не обращая внимания на стоны больных и плач их близких, Ги отправился в свои покои. Его личного слугу уже свалил недуг, однако один из сыновей хозяина дома, где квартировал Вексий, еще оставался здоровым, и черный рыцарь велел ему исполнять обязанности оруженосца.

Сперва он надел кожаные штаны и колет, столь плотно прилегающие, что Вексию, пока неловкий паренек завязывал на спине тесемки, пришлось стоять неподвижно. Потом парнишка взял горсть топленого свиного сала и размазал по коже, чтобы она скользила и доспехи двигались легко. Поверх кожи Вексий носил короткий кольчужный обержон, обеспечивавший дополнительную защиту груди, живота и паха, его тоже нужно было смазать. После этого паренек начал облачать рыцаря в доспехи. Первым делом он пристегнул набедренники и наголенники. Колени Вексия были защищены наколенниками, а ступни – стальными пластинами, закрепленными поверх головок сапог. К поясу крепилась короткая кожаная юбка, к которой тоже были приклепаны квадратные стальные пластины. Когда все это было прилажено, Вексий надел на шею латное ожерелье и подождал, когда паренек застегнул сзади две пряжки. Потом парнишка поднатужился и, крякнув, поднял тяжелую кирасу, чтобы Вексий мог надеть ее через голову. Грудные и спинные латы соединялись на плечах короткими кожаными ремнями, а затем скреплялись по бокам множеством ремешков поменьше. Потом настал черед наручей, защищающих предплечья, наплечников и округлых, похожих по форме на наколенники, налокотников. Пока оруженосец возился с застежками, Ги подвигал руками, желая убедиться, что ремни не затянуты слишком туго и он сможет свободно орудовать мечом. Его латные рукавицы были сделаны из толстой кожи, покрытой перекрывающими одна другую стальными чешуйками. Наконец рыцарь опоясался поясом с ножнами из прочной кожи, в которые был вложен драгоценный, выкованный в Кёльне клинок.

Длина меча составляла длинный локоть, длиннее руки взрослого мужчины, а узкий клинок казался обманчиво хрупким, однако на деле имел центральное ребро, придававшее ему прочность. То было преимущественно колющее оружие. Как правило, воины предпочитали рубящий меч, который, однако, быстро тупился о доспехи, Вексий же был весьма искусен в обращении с колющим клинком, который вонзался острием в соединения и щели между доспехами. Рукоять меча была кленовой, со стальной крестовиной и стальной головкой эфеса. Никаких украшений: ни золотого листа, ни надписей на клинке, ни серебряной инкрустации – меч не имел. Это был просто рабочий инструмент, орудие убийства. Оружие, самое подходящее для предстоящего ныне священного подвига.

– Господин? – нервно спросил паренек, подавая Вексию турнирный шлем с узкими щелями для глаз.

– Не этот, – сказал Вексий. – Я надену басинет и «чепец».

Он указал рукой на требуемые предметы. Большой турнирный шлем оставлял очень ограниченный обзор, и Вексий считал, что для боя, а не поединка, он подходит плохо, ибо не позволяет видеть врагов по сторонам. Выходить против лучников без забрала было рискованно, но так он, во всяком случае, мог их видеть. Поэтому Вексий надел поверх кожаного подшлемника «чепец», кольчужный капюшон, закрывающий загривок и уши, а сверху басинет, простой стальной шлем без полей и забрала, которое ухудшало бы обзор.

– Ступай пригляди за своими близкими, – сказал он, отпуская паренька, и взял щит из ивовых, обтянутых вываренной кожей досок, на котором красовался йал Вексиев.

Ни талисмана, ни амулета у Вексия не было. Мало кто отправлялся в бой без такого оберега, как, например, шарф возлюбленной или ковчежец, благословленный священником, однако для Ги существовал только один талисман – Святой Грааль.

И теперь он собирался его добыть.

* * *

Первым в замке заболел один из коредоров, а к концу ночи уже более двух десятков мужчин и женщин рвало, знобило и прошибало потом. Одним из них был Джейк. Косоглазый лучник притащился в угол внутреннего двора, поставил лук рядом с собой и положил на колени охапку стрел. Ему было очень плохо. Томас уговаривал его подняться наверх, но Джейк отказался.

– Я останусь здесь, – упрямо твердил он. – Умру на открытом воздухе.

– Ты не умрешь, – сказал Томас. – На небеса тебя не возьмут, да и дьяволу ты ни к черту не нужен.

Эта немудреная шутка вызвала слабую улыбку на потном лице, покрытом маленькими красными бугорками, быстро приобретавшими синеву кровоподтека. Страдая неудержимым поносом, Джейк снял штаны, но единственно, что он позволил сделать для него Томасу, это принести из развалин конюшни соломы для постели.

Сын Филена тоже заболел. По лицу мальчика пошли розовые пятна, его била дрожь. Казалось, что болезнь появилась ниоткуда, но Томас предположил, что ее принес восточный ветер, который раздувал пламя в городе, прежде чем дождь загасил пожары. Аббат Планшар предупреждал его о заразе, которая должна прийти из Ломбардии. Она пришла, и против нее Томас был бессилен.

– Мы должны найти священника, – сказал Филен.

– Врача, – возразил Томас, хотя и не знал в городе ни одного и не представлял, как, даже разыскав врача, можно будет провести его в замок.

– Священника, – настаивал Филен. – Если ребенка коснуться освященной облаткой, она его исцелит. Тело Христово, оно все исцеляет. Позволь мне сходить за священником.

И только тогда Томас сообразил, что пушка не выстрелила ни разу и даже арбалетные стрелы больше не ударяются о стены замка. Правда, разрешив Филену выйти и поискать отца Медоуза или любого другого священника в городе, Томас не очень-то рассчитывал на его возвращение, однако не прошло и получаса, как Филен вернулся и сказал, что отец Медоуз причащает больных и не имеет времени прийти во вражеский гарнизон.

– На улице лежала мертвая женщина, – сказал Филен Томасу, – просто валялась там со стиснутыми зубами.

– Дал тебе отец Медоуз облатку?

Филен показал ему плотный кусочек хлеба, потом понес его сыну, который находился в верхнем зале, где лежали больные. Какая-то женщина плакала из-за того, что ее муж умрет без покаяния и отпущения, и Женевьева, чтобы хоть как-то утешить страждущих, прошлась между постелями с золотой чашей, касаясь ею рук больных людей и уверяя, что эта реликвия сотворит чудо.

– Нам позарез нужно хреново чудо, – сказал Томасу сэр Гийом. – Что это вообще такое, черт возьми?

Они вдвоем поднялись на замковую башню, откуда спокойно смотрели вниз на брошенную пушку. Ни один арбалетчик не послал в них стрелу.

– В Италии была чума, – сказал Томас. – Должно быть, она дошла и до нас.

– Иисус Христос! – промолвил сэр Гийом. – Что еще за чума?

– Бог ее знает, – отозвался Томас. – Скверная штука.

В какой-то момент его уколол страх, уж не послана ли чума в наказание за то, что он дерзко разбил зеленый стеклянный Грааль, но потом он вспомнил, что Планшар предупреждал его об этой болезни задолго до того, как была найдена чаша. На его глазах какой-то человек, завернутый в кровавую простыню, ковылявший, шатаясь, по улице, упал ничком. Он лежал недвижно, и казалось, будто его уже обернули в погребальный саван.

– Что, во имя Бога, происходит? – спросил сэр Гийом, перекрестившись. – Ты когда-нибудь видел нечто подобное?

– Это гнев Господень, – сказал Томас, – Бог карает нас.

– За что?

– За то, что мы живы, – с горечью ответил Томас.

Он слышал доносившиеся из города стенания и видел, как люди бегут от чумы. Они сложили свои пожитки на тачки или ручные тележки и толкали их мимо пушки за ворота, через мост и дальше на запад.

– Надо молиться о снеге, – сказал сэр Гийом. – Я часто замечал, что снег кладет конец всякой заразе. Правда, почему это происходит, не знаю.

– Здесь снега не бывает, – заметил Томас.

Женевьева подошла к ним, все еще держа золотую чашу.

– Я разожгла огонь, – сказала она. – Он вроде бы помогает.

– Помогает?

– Больным, – пояснила она. – Им нравится тепло. Это жаркий огонь.

Она указала на дым, выходивший из дымохода в боковой стене башни. Томас обнял ее и с тревогой присмотрелся, нет ли на лице красноватых пятен, но бледная кожа девушки оставалась чистой. Пока они смотрели, как беженцы пересекают мост, удаляясь по дороге на запад, из города выехала еще и колонна конных ратников во главе с Жосленом. Эти ускакали на север. Новый граф Бера не оглядывался, он мчался так, точно дьявол гнался за ним по пятам.

«Может быть, так оно и есть», – подумал Томас, высматривая среди удалявшихся всадников своего кузена. Там его не было. Может быть, Ги тоже свалил недуг?

– Осада закончилась? – произнес, размышляя вслух, сэр Гийом.

– Не закончилась, пока жив мой кузен, – отозвался Томас.

– Сколько у тебя лучников?

– Двенадцать, которые в состоянии натянуть тетиву, – сказал Томас. – А у тебя ратников?

– Пятнадцать, – поморщился сэр Гийом.

Единственным утешением было то, что никто из гарнизона не испытывал искушения убежать, ибо все они находились в глубине враждебной территории, вдалеке от опорных пунктов дружественных сил. Правда, некоторые из коредоров, узнав от Томаса, что осаждающие не следят за замком, ушли, но об этой потере жалеть не стоило.

– И что же нам делать? – спросил сэр Гийом.

– Останемся здесь, пока не выздоровеют наши больные, – ответил Томас. – Или пока не умрут, – добавил он. – Тогда мы уйдем.

Нельзя же было взять да и бросить таких людей, как Джейк, страдать и умирать в одиночку. Самое малое, что он мог сделать, это остаться и составить им компанию на пути в рай или ад.

И вдруг лучник увидел, что переход в иной мир может наступить быстрее, чем ожидалось, ибо в конце улицы собирались воины с мечами, топорами и щитами. Их появление могло означать только одно.

– Они пришли за Граалем, – сказал он.

– Иисус Христос, отдай ты им этот Грааль, – с готовностью предложил сэр Гийом. – Отдай им все, до осколочка.

– Ты думаешь, они на этом успокоятся?

– Нет, – согласился сэр Гийом.

Томас наклонился через парапет.

– Лучники! – крикнул он и побежал, чтобы натянуть кольчугу, пристегнуть меч, забрать лук и мешок со стрелами.

Ибо осада еще не закончилась.

* * *

По улице шли на приступ тридцать три рыцаря и ратника. Дюжина шедших впереди, среди которых находился и Ги Вексий, несли павезы, предназначенные для прикрытия арбалетчиков, но стрелков осталось всего шестеро. Ги приказал им держаться позади, отстав на десять шагов, а их огромные, выше человеческого роста, щиты стали прикрытием для ратников.

Воины двигались медленно, тесно сомкнув ряды и задевая нижними краями павез о мостовую, лишь бы не пропустить под щитом стрелу, если будут стрелять по ногам. Никто, однако, так и не стрелял. Вексий решил, что либо Томас потерял всех своих лучников, либо, что гораздо вероятнее, ждет момента, когда павезы будут опущены.

Они пробирались через город умирающих и мертвых, город, провонявший гарью и нечистотами. На пути попался труп, завернутый в простыню; мертвеца спихнули с дороги, чтобы не мешал движению. Бойцы из второй шеренги держали щиты над головами, чтобы защититься от обстрела с высоты башни, но стрелы оттуда не летели. Ги даже подумал, уж не умерли ли все в замке, вообразил себе, как пройдет по пустым казематам, подобно рыцарю былых времен, до конца прошедшему уготованный ему судьбой путь, и вздрогнул от восторга, представив себе, что сейчас обретет желанную святыню. Потом отряд пересек открытое пространство перед замком, и когда воины перебирались через гору обломков, оставленных «Адской Поплевухой», Ги напомнил им, чтобы они держали тесный строй и шли с сомкнутыми павезами, так чтобы края щитов перекрывались.

– Христос наш соратник! – заявил он воинам. – С Ним мы непобедимы.

Единственными звуками были плач женщин и детей в городе, скрежет волочившихся по камню щитов да лязг стальных доспехов. Сдвинув одну из тяжелых павез в сторону, Ги Вексий увидел перегородившую двор баррикаду и стоящих на ступенях у входа в башню лучников. Один из них поднял лук, и Ги поспешно нырнул назад, замкнув открывшуюся брешь в стене щитов. И вовремя: стрела ударила в щит с такой силой, что едва не свалила щитоносца с ног. Вексий был поражен этим, а еще больше он поразился, когда поднял глаза и увидел, что остроконечная стрела на ширину ладони пробила павезу, имевшую, по сравнению с обычным щитом, вдвое большую толщину. Новые и новые стрелы градом забарабанили по щитам. Тяжелые павезы сотрясались от ударов, кто-то выругался, когда наконечник, пронзив древесину, задел его щеку. Однако убитых не было, и Ги Вексий старался приободрить своих людей.

– Держите строй, не размыкайте щитов, и все будет хорошо, – уверял он. – Идем не спеша. Как пройдем ворота, направляемся к баррикаде. Мы ее раскидаем, и первый ряд будет наступать по ступенькам. Держите павезы, пока мы не доберемся до лучников.

Павеза в его руках зацепилась за выступающий булыжник, и он приподнял щит за большую деревянную рукоять, чтобы перенести его через крошечное препятствие, и тотчас же в дюйме от его ступни о камень ударилась стрела.

– Будьте тверды! – повторял он своим людям. – Будьте тверды. Господь с нами!

Две стрелы ударили в верхний край павезы одновременно, и Ги с трудом удержал ее, но выровнял и сделал еще один шаг.

Теперь они перебирались через груду обломков в проеме ворот, рывками, под ударами стрел, проталкивая вперед большие щиты. Наверху, на башне и стенах, по-видимому, не было лучников, стрелы летели не сверху, а только спереди, где их останавливали крепкие щиты.

– Держать строй! – твердил Ги Вексий своим людям. – Держите строй и положитесь на Бога.

И тут из-за уцелевшей стены справа от ворот с ревом бросились в атаку скрывавшиеся за ней ратники сэра Гийома.

Наблюдая, как враги прячутся за огромными павезами, сэр Гийом рассудил, что за большими щитами они ничего не видят, а потому разобрал один край баррикады и увел десятерых людей в угол двора позади куртины, туда, где куча навоза обозначала место бывшей конюшни. Когда люди прошли через арку, сэр Гийом атаковал. Он применил ту же тактику, которую использовал с таким эффектом против атак Жослена, только на сей раз его план был атаковать врага, убить и ранить кого можно и сразу же отступить. Рыцарь внушал это своим людям, повторяя раз за разом: «Ваше дело – разрушить стену павез и, отойдя за проем в баррикаде, предоставить лучникам завершить бойню». В первый момент казалось, что все идет по плану. Атака действительно захватила нападавших врасплох, смешав их порядок. Английский ратник, свирепый боец, больше всего на свете любивший драться, расколол одному противнику череп топором, в то время как сэр Гийом воткнул меч в пах другому. Ряд щитоносцев, естественно, повернулся в сторону угрозы, а вместе с ними повернулись и щиты, открыв их левый фланг лучникам на вершине ступенек.

– Пора! – выкрикнул Томас, и стрелы полетели.

Ги не предвидел этого, но он был наготове. В заднем ряду наступавших он поставил человека по имени Фальк, нормандца, который был верен как пес и свиреп как орел.

– Сдержи их, Фальк! – крикнул Вексий. – Передний ряд, за мной!

Отскочившая от его лат стрела ранила человека, шедшего позади, двое из первого ряда зашатались под стрелами, пробившими кольчуги, но остальные устремились за Ги, который, вновь сомкнув стену павез, двинулся к бреши в конце баррикады.

Людям сэра Гийома следовало бы отступить, но они увязли в схватке. Захваченные возбуждением и ужасом ближнего боя, они парировали удары своими щитами, стараясь найти щели во вражеских доспехах. Ги, не обращая на фланговый бой внимания, прикрываясь павезой, прорвался в проем баррикады и атаковал лестницу. Пятеро бойцов шли с ним, остальные обрушились на немногочисленных людей сэра Гийома, оказавшихся теперь в явном меньшинстве. Все внимание лучников было приковано к шестерым противникам, поднимавшимся по ступенькам, однако тяжелые щиты надежно укрывали наступавших от стрел. А потом стрелы полетели в самих лучников: никем в суматохе не замеченные арбалетчики появились из проема ворот и дружно разрядили свое оружие. Трое англичан полегли мгновенно, а в руках одного оказался сломанный, перебитый арбалетной стрелой лук.

– С нами Бог! – выкрикнул в очередной раз Ги и, отбросив павезу, устремился вверх.

– Назад! – крикнул Томас. – Назад!

Внутри, на винтовой лестнице, на случай прорыва врага дожидались трое ратников, но сперва нужно было пропустить в башню новых лучников. Ускользнуть удалось не всем. Одного Ги подсек мечом по ногам, а когда тот упал, вонзил свой длинный клинок ему в пах. Воин завопил, кровь каскадом полилась вниз по ступенькам. Томас сделал выпад луком в грудь Ги, заставив его отпрянуть, но тут Сэм схватил Томаса и затащил в дверной проем. Они устремились по изгибавшейся направо лестнице, пока не поравнялись с тремя дожидавшимися выше ратниками.

– Мы задержим их, – сказал Томас этим троим. – А ты, Сэм, наверх! Быстрее!

Томас остался на лестнице. Сэм и остальные семеро лучников знали, что им делать, когда они доберутся до вершины башни, тогда как для Томаса самым важным было остановить людей Ги, поднимавшихся по ступенькам к первому залу. Атакующим приходилось двигаться, постоянно поворачивая направо, и это ограничивало возможность действовать правой, державшей меч рукой. В этом смысле люди Томаса имели большую свободу в использовании своего оружия, однако один из первых среди бойцов Ги, орудовавший насаженной на короткую рукоять секирой с широким лезвием, оказался левшой. Рванувшись вперед, он всадил топор в ногу преграждавшего ему путь ратника, и тот рухнул, загремев мечом, щитом и доспехами. Топор обрушился снова, раздался краткий пронзительный крик, потом Томас выпустил стрелу на расстоянии трех шагов, и левша повалился навзничь со стрелой в горле. За ней, задев изгиб стены, последовала стрела из арбалета. Томас увидел, что Женевьева собрала четыре самострела разбойников и, разрядив первый, уже подняла второй, выбирая очередную мишень.

Сэр Гийом между тем оказался в отчаянном положении. Нападавшие имели численное превосходство, а он был загнан в угол и не имел возможности отступить. Оставалось лишь сомкнуть щиты перед навозной кучей, перегородив пространство между образующими угол стенами, чтобы не дать неприятелю зайти с флангов. Едва это было сделано, люди Ги налетели на его маленький отряд, и щиты приняли на себя удары мечей и топоров. Люди сэра Гийома пытались оттеснить врагов щитами и делали мечами выпады, целя в живот или грудь, но один из противников, могучий детина с изображением быка на тунике, орудовал тяжелой булавой. Он молотил этим насаженным на прочную рукоятку железным шаром, пока щит англичанина не обратился в ивовые щепки, удерживаемые вместе лишь кожаным покрытием, а у державшего щит было раздроблено предплечье. Правда, тот попытался ударить сломанным щитом в лицо атакующего, но другой француз вонзил в его живот меч, и он упал на колени. Между тем сэр Гийом, увернувшись от булавы, перехватил ее и рванул на себя. Француз, не удержав равновесия, налетел на сэра Гийома, и рыцарь, не имея возможности отвести меч, чтобы сделать выпад, ткнул недруга в глаз крестовиной эфеса. Но вражеского бойца не остановило и это: с выбитым глазом, с окровавленным лицом, он рвался вперед. За ним ломились еще двое, норовя разорвать короткую линию англичан и перебить их по одному. Раненого английского ратника, упавшего на колени, молотили сразу двумя мечами, а когда он подался вперед и его вырвало, один из французов нанес ему удар в щель между шлемом и спинными латами, перерубив шейные позвонки. Боец с булавой, хоть и лишившийся глаза, еще не был повержен и упал лишь после того, как сэр Гийом вонзил свой меч ему в грудь, пробив кольчугу. В следующий миг другой француз мощным выпадом нанес удар в грудь самому сэру Гийому, и тот отлетел назад, на кучу навоза.

– Они покойники! – заорал Фальк. – Им конец!

И в этот миг в спины ратников Фалька с башни полетели стрелы.

Тем, кто был защищен латами, стрелы, попавшие не под прямым углом, не причинили вреда, соскальзывая с гладкой металлической поверхности, но кольчуги и кожу острые тонкие наконечники прошивали насквозь, так что в одно мгновение четверо нападавших оказались убитыми, а еще трое ранеными. Лучники обратили свои луки против арбалетчиков в воротах.

Сэр Гийом, как оказалось, не раненый, а лишь сбитый с ног, ухитрился встать. Его щит был расколот, и он отбросил его, но тут раненый боец с быком на тунике приподнялся на колени и обхватил нормандца за пояс, силясь повалить снова. Сэр Гийом, держа меч обеими руками, обрушил тяжелую головку эфеса на шлем противника, однако тот и падая увлек его за собой. Нормандец, гремя доспехами, упал и выронил меч, в то время как здоровенный враг попытался вцепиться ему в горло и задушить. Левой рукой сэр Гийом шарил по вражескому нагруднику, нащупывая его нижний край, а правой вытащил из ножен кинжал. Удар пришелся как раз под стальную пластину, располосовав живот и выпустив внутренности. Злобное, лоснящееся от пота и крови лицо врага исказилось болью: он зарычал и оскалился.

С башни в людей Фалька летели новые стрелы.

– Сюда! – громко позвал Ги Вексий, появившись в дверном проеме над крыльцом. – Фальк, сюда! Оставь их! Сюда!

Фальк ревущим, как труба, голосом повторил приказ. Насколько он мог видеть оборонявшихся в углу внутреннего двора защитников замка, остались в живых только трое, но пытаться добить их означало рисковать тем, что лучники с башни перестреляют всех его людей. Из бедра у Фалька торчала стрела, но он, не чувствуя боли, взбежал по ступеням и ввалился в дверной проем, где уже мог не опасаться стрел. Теперь у Ги осталось пятнадцать человек. Прочие были мертвы или лежали раненые во дворе. Один боец, уже пораженный двумя стрелами, пытался ползти по ступенькам, но еще две стрелы вонзились ему в спину, отбросив его назад. Он дернулся, и рот его открывался и закрывался в спазмах, пока последняя стрела не перебила ему позвоночник. Лучник, которого Ги не заметил раньше, ибо он лежал на соломенной подстилке, с трудом проделал несколько шагов через двор и ножом перерезал раненому ратнику горло, но выпущенная из проема ворот арбалетная стрела тут же поразила и его, бросив на тело жертвы. Лучника вырвало, он несколько раз дернулся и затих. Сэр Гийом был в отчаянном положении. Мало того что оставшихся у него двоих человек было явно мало, чтобы прорваться к двери на помощь своим, да и сам он получил кровоточащую рану, как вдобавок на него еще вдруг навалилась слабость. Приступ рвоты вывернул ему желудок, голова закружилась, и его повело так, что он едва устоял на ногах, привалившись к стене. Джон Фэрклот, с пробитым животом, истекая кровью, умирал на куче навоза. Сэр Гийом хотел сказать умирающему англичанину хоть что-нибудь утешительное, но на него накатила волна тошноты. Его снова вырвало, а доспехи вдруг словно потяжелели. У него почему-то осталось одно-единственное желание – лечь и не двигаться.

– Мое лицо, – произнес он, обращаясь к одному из уцелевших, ратнику из Бургундии. – Посмотри на мое лицо!

Бургундец посмотрел и непроизвольно вздрогнул, увидев красные нарывы.

– О Господи Иисусе! – простонал сэр Гийом, поняв все по выражению лица воина. – Господи, чтоб мне провалиться, Иисусе!

Он вяло привалился к стене и потянулся за мечом, словно привычное оружие могло придать ему сил.

– Щиты! – сказал Ги своим людям. – Пусть двое, подняв щиты, штурмуют ступени, а мы зайдем сзади и подрубим им ноги.

Пожалуй, трудно было предложить лучший способ захватить лестницу, чем подрубить защитникам лодыжки, но, когда атакующие предприняли такую попытку, двое защищавших пролет ратников воспользовались укороченными копьями, оставленными сэром Гийомом на лестничной площадке как раз на такой случай. Нанося удары копьями по щитам, они оттеснили щитоносцев назад, а едва те отпрянули, в шлем одного из них попали разом две стрелы, из лука и из арбалета. Из-под стального обода потекла кровь. Боец повалился навзничь, и Ги столкнул его вниз по ступеням, туда, где уже валялся труп секироносца.

– Нам нужны арбалеты, – прорычал Фальк. Его грубое лицо покрывали царапины и шрамы, на бороде была кровь. – Быстро сюда! – крикнул он арбалетчикам и, высунувшись из дверей, сплюнул вместе со сгустком крови выбитый зуб. – Здесь безопасно! Лучники перебиты! – солгал вояка. – Так что давайте пошевеливайтесь. Скорее!

Арбалетчики поспешили на зов, но, оказавшись на открытом пространстве двора, попали на прицел находившимся на башне Сэму и его лучникам. Стрелы поразили четверых из шести. Один заряженный арбалет со стуком покатился по камням, ударился о баррикаду и выстрелил, всадив стрелу в мертвое тело. Один арбалетчик попытался удрать обратно под арку и был отброшен стрелой на каменные обломки, но двоим удалось добраться до ступеней целыми и невредимыми.

– Их мало, – сказал Ги своим людям, – а с нами Бог. Нам осталось сделать одно усилие, всего одно, и Грааль наш. Наградой вам будет слава или Небеса. Слава или Небеса!

Имея самые лучшие, самые прочные доспехи, Вексий решил идти на штурм лестницы сам, вместе с Фальком. Они пойдут впереди, а сзади их будут прикрывать два арбалетчика, готовые стрелять в ждавших за поворотом лестницы лучников. Как только лестница очистится, Ги проверит помещения в основании башни. Если повезет, Грааль окажется там. Если нет, им придется тем же способом пробиваться на второй этаж, но сомнения в том, что они завладеют драгоценным призом, у него не было. А как только это произойдет, он подожжет замок. Деревянные полы и балки горят хорошо, и те лучники, что стреляли с вершины башни, погибнут в дыму и огне. Торжество его будет полным. Он сможет уйти отсюда обладателем Грааля и изменить мир. Осталось совсем немного, лишь одно маленькое усилие.

Ги забрал у одного из ратников маленький, размером чуть больше столового подноса, щит, предназначенный, чтобы отражать удары мечей, и выглянул с ним из-за угла, желая вызвать на себя стрелы лучников. Он надеялся, что, пока они снова натягивают тетивы, он стремительным броском успеет преодолеть ступеньки. Однако никто не стрелял. Вексий кивнул Фальку, который, чтобы торчавшее из бедра оперенное древко не мешало атаковать, сломал его, оставив торчать короткий обломок.

– Я готов, – сказал Фальк.

– Тогда идем, – скомандовал Ги.

Вдвоем, пригнувшись за щитами, они стали взбираться по винтовой лестнице, ступая по крови своих товарищей. При повороте за угол Ги напрягся, готовясь к удару стрелы, но его не последовало. Осторожно выглянув из-за щита, он не увидел впереди ничего, кроме пустых ступеней, и понял, что Бог даровал ему победу.

– За Грааль! – сказал он Фальку, и оба бойца заспешили наверх.

Им оставалось преодолеть всего дюжину ступеней, а сзади их прикрывали двое арбалетчиков. Торопясь, Ги учуял запах дыма, но не обратил на это внимания: за очередным поворотом лестницы он увидел открытый вход в зал и с боевым кличем устремился туда.

И тут его обдало жаром.

Это придумала Женевьева. Отдав свой арбалет Жилэну, она бросилась наверх, в зал, где лежали больные, схватила один из захваченных после атаки Жослена нагрудников и высыпала в него, как в лохань, полное ведерко взятых из очага тлеющих угольев. Одна из женщин коредоров помогала ей, зачерпывая тлеющую золу и пепел в большущий кухонный горшок. С этими горячими, обжигающими руки емкостями женщины поспешили вниз и при виде двоих атакующих швырнули обжигающее содержимое своих сосудов им навстречу. Казалось бы, угли и пепел не представляли собой смертельной опасности, но раскаленная пыль, разлетевшись по воздуху, попала в глаза арбалетчика за спиной Фалька, и тот, отшатнувшись и непроизвольно схватившись за обожженное лицо, выронил свое оружие. Взведенный арбалет самопроизвольно выстрелил, и стрела пробила Фальку лодыжку. Тот упал на рассыпавшиеся по лестнице уголья и с криком покатился вниз. Ги остался один. Наполовину ослепленный, он поднял щит, словно мог закрыться им от пепла, и тут же был отброшен назад ударившей в щит и едва не пробившей его стрелой. Ги зашатался, пытаясь сохранить равновесие, хотя глаза его слезились от дыма и горячего пепла, и тут Томас повел своих людей в контратаку. Лучник, орудуя укороченным копьем, стал теснить черного рыцаря вниз, а наступавший рядом с Томасом ратник, настигнув раненого Фалька, двумя руками обрушил свой меч на его шею.

Люди Вексия, находившиеся у подножия лестницы, могли бы остановить эту атаку, однако она застала их врасплох. Вопли Фалька, дым, гарь, вид шатающегося, теснимого Ги – все это не прибавляло им куража, и когда из дымовой завесы с ревом появились их враги, они дрогнули и отступили за дверь.

Томас вел всего пятерых человек, но этого оказалось достаточно, чтобы навести панику на маленький отряд Ги. Люди Вексия, подхватив своего господина, выскочили из башни на внутренний двор. Томас, преследуя Ги, выбежал за ним на крыльцо и мощным ударом копья, пришедшимся по нагруднику, сбил своего кузена с ног. Тот, гремя доспехами, скатился вниз по ступенькам и растянулся на камнях внутреннего двора. И тут с башни, впиваясь в кольчуги и ударяя по латам, снова полетели стрелы. Оказавшиеся под обстрелом ратники Вексия не могли вернуться на внутреннюю лестницу, ибо на вершине крыльца находился Томас, а дверной проем, откуда валил дым, был заполнен вооруженными людьми. Им оставалось лишь бежать, что они и сделали. Уже в проеме ворот стрелы настигли двоих из них, швырнув на каменные обломки. Потом Томас крикнул лучникам на башне, чтобы те перестали стрелять.

– Отбой, Сэм! – возвысил он голос. – Слышишь меня? Не стрелять! Не стрелять!

Он выронил укороченное копье и протянул руку. Женевьева подала ему лук, и Томас, достав из холщового мешка стрелу с широким наконечником, воззрился с высокого крыльца на своего кузена. Его люди бежали, и он, оставшись в одиночестве, закованный в тяжелую черную броню, прилагал усилия к тому, чтобы встать на ноги.

– Ты и я, – сказал ему Томас. – Твое оружие против моего.

Ги огляделся по сторонам и понял, что помощи ждать неоткуда. Весь двор замка провонял кровью, рвотой и дерьмом, повсюду валялись трупы. Вексий стал отходить к проему с края баррикады, и Томас последовал за ним, спустившись по ступенькам, но держась на расстоянии дюжины шагов.

– Ты что, не хочешь драться? – спросил его Томас. – Уж не струсил ли?

Ги стремительно рванулся к нему, рассчитывая сократить расстояние и достать противника своим длинным мечом, но стрела с широким наконечником остановила его, с силой ударившись о нагрудник. Томас тут же наложил на тетиву следующую.

– Попробуй еще, – предложил он.

Ги, пятясь, стал отходить через проем в баррикаде, мимо сэра Гийома и его двух людей, которые ничего не сделали, чтобы помешать ему. Лучники Томаса спустились с башни и теперь наблюдали за происходящим со ступенек крыльца.

– Хороша ли твоя броня? – осведомился Томас. – Тебе нужны прочные латы. Имей в виду, пока я стреляю стрелами с широкими наконечниками. Ими, конечно, таких доспехов не пробить. Но у меня есть и другие стрелы.

Он выстрелил еще раз, попав в пластины, прикрывавшие пах. Ги сложился пополам, выстрел отбросил его на груду каменных обломков. Следующая стрела уже лежала на тетиве.

– И что ты будешь делать теперь? – спросил Томас. – Я не беззащитен, как Планшар. Как Элеонора. Как мой отец. Попробуй-ка убить меня, как ты убил их. Давай!

Ги поднялся на ноги и попятился через кучу камней. Он знал, что в городе у него еще есть люди и, добравшись до них, он окажется в безопасности, но, чтобы оказаться в городе, нужно было бежать, а чтобы бежать, повернуться к противнику спиной. Однако стоит ему это сделать, как в спину вонзится стрела, а гордость не позволяла Вексию получить рану в спину. Если уж погибать, то лицом к противнику. Теперь он находился снаружи замка, медленно отступая через открытое пространство, и молился о том, чтобы одному из его людей достало ума взять арбалет и прикончить Томаса, но кузен продолжал надвигаться на него с мрачной улыбкой человека, предвкушающего сладкую месть.

– Это стрела с пробойным наконечником, – сказал Томас, – и она отправится прямиком в твою грудь. Ты хочешь поднять щит?

– Томас… – промолвил было Ги, но вскинул свой маленький щит, прежде чем сказать что-нибудь еще, ибо увидел, как Томас натянул свой большой лук.

Запела тетива, стрела с наконечником-пробойником на утяжеленном дубом древке, пущенная почти в упор, пробила щит, кирасу, кольчугу и смазанный салом кожаный подкольчужник, уткнувшись Вексию в ребро. Этот удар отбросил его назад на три шага, но ему удалось удержаться на ногах, хотя щит был теперь пришпилен к его груди, а лучник уже приготовил следующую стрелу.

– На сей раз в живот, – сказал Томас.

– Я твой кузен! – выкрикнул Ги.

Напрягшись, ему удалось вырвать наконечник стрелы из груди и высвободить щит, но было уже слишком поздно. Вторая стрела, точно так же пронзив броню, вонзилась ему в живот, и, поскольку он не был прикрыт щитом, вонзилась глубоко.

– Первая была за моего отца, – сказал Томас, – эта за мою женщину, а эта за Планшара.

Он выстрелил снова, и стрела, пробив латный воротник, отбросила Ги назад, на камни мостовой. Рука Вексия еще сжимала меч, и, когда Томас приблизился, он попытался поднять оружие. Но не смог. Попытался заговорить, но горло его было наполнено кровью. Он покачал головой, недоумевая, отчего его зрение туманится, почувствовал, как Томас опустился, прижав коленом его так и не выпустившую меч руку, а затем, словно рычагом, приподнял кинжалом его стальное ожерелье. Ги попытался выдавить из себя хоть слово, но его вырвало кровью.

И Томас вонзил просунутый в щель под латным воротником клинок глубоко в его горло.

– А это за меня.

Сэм и полдюжины лучников подошли к нему и встали над телом.

– Джейк умер, – сказал Сэм.

– Я знаю.

– Похоже, половина этого хренова мира отправилась на тот свет, – проворчал Сэм.

Может быть, этому миру приходит конец, подумал Томас. Может быть, сбываются страшные пророчества Апокалипсиса и в мир уже явились четверо роковых всадников? Всадник на белом коне есть Господне мщение, обращенное на юдоль греха, конь рыжий знаменует войну, вороной несет голод, бледный же чуму и погибель. И если что-то способно обратить всадников вспять, это Грааль, но Грааля нет. Так что всадники поскачут беспрепятственно. Томас встал, подобрал свой лук и двинулся по улице.

Уцелевшие люди Ги не остались, чтобы сразиться с лучниками на улицах города. Как и бойцы Жослена, они бежали в поисках места, не наполненного смертоносным дыханием чумы, и Томас шел по городу умирающих и мертвых, городу дыма и вони, по юдоли скорби и плача. Стрела его была наложена на тетиву, но никто не бросал ему вызова. Какая-то женщина взывала о помощи, ребенок, стоя на пороге, захлебывался в плаче. Увидев неожиданно воина в кольчуге, Томас наполовину натянул лук, но тут заметил, что оружия у этого человека нет и в руках его лишь ведерко с водой. К тому же он был немолод и сед.

– Ты, должно быть, Томас? – спросил седовласый воин.

– Да.

– А я Анри Куртуа, рыцарь. – Он указал на ближний дом. – Там твой друг. Он болен.

Робби лежал на вонючей постели. Он трясся в лихорадке, и лицо его было темным и опухшим. Томаса шотландец не узнал.

– Эх ты, бедолага, – вздохнул Томас, передавая свой лук Сэму. – И это возьми, – добавил он, указав на лежавший на низеньком табурете рядом с постелью манускрипт.

Сам он поднял бесчувственное тело Робби на руки и понес назад, вверх по склону холма.

– Лучше тебе умереть среди друзей, – сказал он шотландцу, который, впрочем, был без сознания.

Осада наконец закончилась.

* * *

Сэр Гийом умер. Многие умерли. Покойников было слишком много, а живых слишком мало, поэтому Томас распорядился свалить тела на поле, во рву, засыпать валежником и поджечь. Правда, на то, чтобы обратить трупы в пепел, не хватило топлива, и обгоревшие мертвецы стали пищей для волков и тучей слетевшихся на богатое пиршество смерти воронов.

Бежавшие было горожане стали возвращаться в город, ибо там, где они пытались искать спасения, мор свирепствовал с не меньшей силой, чем в Кастийон-д'Арбизоне. Из их слов выходило, что чума распространилась повсюду и Бера был городом мертвых, хотя жив ли Жослен, никто не знал, а Томасу было все равно. Зима принесла мороз, и на Рождество незнакомый монах доставил известие о том, что поветрие теперь свирепствует и на севере.

– Чума повсюду, – говорил он, – от нее нет спасения. Все умирают.

Умирали, однако, не все. Сын Филена, Галдрик, поправился, но вот его отец сразу после Рождества подхватил заразу и умер. Выжил и Робби. Казалось, он лежал уже при смерти, ибо бывали ночи, когда у него не слышно было дыхания, но тем не менее природная крепость взяла свое, и молодой человек медленно пошел на поправку. Женевьева ухаживала за ним, кормила его, когда он был слаб, и мыла его, когда от него воняло, а когда ему вздумалось просить у нее прощения, отмахнулась.

– Говори с Томасом!

Когда Робби, еще едва передвигавший ноги, приплелся к Томасу, ему показалось, что лучник стал гораздо старше. И гораздо тверже.

Шотландец мялся, ибо не знал, что и сказать. Зато Томас, похоже, знал.

– Скажи мне, – промолвил он, – когда ты делал то, что делал, думал ли ты, что твое дело правое?

– Да, – искренне ответил Робби.

– Значит, – спокойно заявил Томас, – ты не сделал ничего плохого. Вот и все, больше тут говорить не о чем.

– Мне не следовало брать это, – сказал Робби, указав на пергамент на коленях у Томаса, заметки о Граале, оставленные отцом Томаса.

Томас пожал плечами.

– Эта книга снова у меня, и я использую ее, чтобы научить Женевьеву читать. Больше она ни на что не годится.

Робби уставился в огонь.

– Прости, – сказал он.

Томас оставил его извинения без ответа.

– Теперь, – промолвил лучник, – нам осталось лишь дождаться, когда все поправятся. И тогда – домой.

Ко Дню святого Бенедикта они были готовы покинуть замок. Одиннадцать человек собрались вернуться домой, в Англию, а оставшемуся сиротой Галдрику предстояло сопровождать Томаса в качестве слуги. Они возвращались разбогатевшие, ибо большая часть добытых грабежом денег оставалась цела, но чем встретит их Англия, лучник не знал.

Последнюю ночь в Кастийон-д'Арбизоне Томас провел, слушая, как Женевьева, запинаясь на каждом слове, читала пергамент его отца. Сам он решил после этой ночи сжечь рукопись, ибо написанное там ни к чему не вело. Французских или английских записей в книге было немного, и он заставлял девушку читать по-латыни, пусть не понимая смысла слов, но практикуясь в расшифровке букв.

– «Virga tua et baculus tuus ipsa consolobuntut me»[38], – медленно прочитала она, и Томас кивнул, ибо, зная, что слова «Calix meus inebrians» не так далеко впереди, он подумал, что преисполненная чаша сия напоила его допьяна, оставив лишь тяжкое похмелье. Аббат Планшар был прав: поиски Грааля сводят людей с ума.

– «Pono coram me mensam, – прочла вслух Женевьева, – ex adverso hostium meorum».

– Там не pono написано, a pones, – указал Томас. – «Pones coram me mensam ex adverso hostium meorum». – Он знал эту фразу наизусть и теперь перевел для нее: – «Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих».

Она нахмурилась и, уставив в пергамент длинный белый палец, упрямо возразила:

– Да нет же! Тут написано «pono».

Чтобы доказать свою правоту, девушка протянула манускрипт. Свет упал на страницу, где действительно было написано: «pono coram me mensam ex adverso hostium meorum». Его отец написал фразу именно так, а Томас, читая эту строчку десятки раз, так и не заметил ошибки. Зная латынь, он быстро пробегал глазами строчки, воспринимая смысл и не обращая внимания на буквы. «Pono». «Я накрываю стол…» Не «ты», а «я».

Томас воззрился на одно-единственное, делающее различие слово и понял, что это не ошибка.

Понял, что он нашел Грааль.

Эпилог

ГРААЛЬ

Волны набегали на гальку, вспенивались кипучим белым кружевом и с шелестом откатывались назад. Снова и снова, раз за разом, серо-зеленое море билось об английское побережье. Мелкий дождик мочил свежую траву, в которой, рядом с живой изгородью, где росли анемоны, резвились ягнята да шмыгали зайцы.

Чума добралась и до Англии. Томас и три его спутника проехали через пустые деревни и слышали, как ревут от боли коровы, которых некому было подоить. В иных деревнях улицы преграждали завалы, и за ними стояли на страже лучники, чтобы не пропускать чужаков, возможных разносчиков заразы: такие места Томас без возражений объезжал. Они видели наспех вырытые рвы, наполненные трупами людей, не сподобившихся отпевания и христианского погребения. Стояла весна, и по краям таких общих могил во множестве росли цветы.

В Дорчестере, прямо посреди улицы, лежал труп, и никому, похоже, не было до этого дела. Некоторые дома стояли заколоченные, и начертанный на них красный крест говорил, что внутри находятся больные, оставленные там на милость Всевышнего: умереть или выздороветь. За городом расстилались невспаханные поля. Зерно, что должно было лечь в борозды, так и осталось в амбарах умерших крестьян, но в небе, под облаками как ни в чем не бывало пели жаворонки и кувыркались ржанки.

Сэр Джайлс Марриот, старый лорд манора, умер еще до прихода чумы, и его могила находилась в деревенской церквушке, но если кто-то из уцелевших селян и видел, как Томас проезжает мимо, приветствовать его никто не вышел. Люди сидели по домам, укрываясь от Божьего гнева. Томас, Женевьева, Робби и Галдрик ехали по пустой дороге, пока не оказались у подножия холма Липп. Впереди расстилалось море, галечный пляж и раскинулась долина, где некогда находился Хук-тон. Он был сожжен сэром Гийомом и Ги Вексием, когда они еще были союзниками, и теперь от селения не осталось ничего, кроме густого колючего терновника на буграх, обозначавших места былых строений. В почерневших стенах оставшейся без крыши церкви вырос лесной орешник, чертополох да крапива.

Томас пробыл в Англии две недели. Он наведался к графу Нортгемптону и преклонил колени перед своим лордом, который допустил лучника к себе лишь после того, как слуги тщательно его осмотрели и удостоверились, что у него нет нарывов или каких-либо иных признаков заразы. Затем Томас передал своему лорду причитавшуюся ему треть тех денег, которые они привезли из Кастийон-д'Арбизона, и вдобавок преподнес ему золотую чашу.

– Она была изготовлена как вместилище для Грааля, милорд, – сказал он, – но сам Грааль пропал.

Граф, пораженный красотой сосуда, любовался им, подняв на свет и поворачивая из стороны в сторону.

– Пропал, говоришь? – спросил он.

– Монахи в монастыре Святого Севера считают, что его унес на небо ангел, тот самый, которому там вылечили крыло, – солгал Томас. – Так или иначе, милорд, он исчез.

Граф вполне удовлетворился этим объяснением, ибо стал обладателем пусть и не Грааля, но редкостного сокровища, и Томас, пообещав ему вернуться, отбыл со своими спутниками в деревушку своего детства, туда, где некогда овладевал навыками стрельбы из лука, и посетил развалины церкви, той самой церкви, где его отец, безумный отец Ральф, проповедовал чайкам и сокрыл свою великую тайну.

Там было тихо. И в этой тиши, в крапиве, проросшей между плитами пола старой церкви, валялся предмет, выброшенный как не имеющий никакой ценности. То была глиняная чаша, в которой отец Ральф хранил облатки для мессы. Он ставил чашу на алтарь, покрывал ее полотняной тканью и уносил домой после окончания службы.

«Я накрываю стол», – написал он, подразумевая под этим столом алтарь, на который и ставилась, как подобало, эта чаша. Томас держал ее в руках сотню раз, не видя в ней решительно ничего примечательного. В прошлое свое посещение Хуктона он нашел ее в руинах и с пренебрежением забросил обратно в сорную траву.

Теперь, снова найдя чашу в густой крапиве, лучник отнес находку Женевьеве, которая поместила ее в деревянный ларец и закрыла крышку. Сосуд подошел по размеру безукоризненно: он даже не забренчал, когда ларец потрясли. Основание чаши соответствовало слегка выцветшему кружку старой краски внутри шкатулки. Один предмет явно был сделан, чтобы служить вместилищем другого.

– Как мы теперь поступим? – спросила Женевьева.

Робби и Галдрик остались на улице, исследуя хребты и холмики, выдававшие места, где раньше стояли старые коттеджи. Ни тот ни другой не знали, зачем Томас вновь вернулся в Хуктон. Галдрика это не интересовало, а присмиревший Робби довольствовался тем, что останется с Томасом, пока они не приедут на север, где он сможет выплатить выкуп лорду Аутуэйту, освободиться и вернуться в Шотландию. Если Аутуэйт жив.

– Как мы поступим? – повторила Женевьева взволнованным шепотом.

– Так, как советовал мне Планшар, – ответил Томас.

Но сперва он достал из мешка кожаную флягу, налил в чашу немного вина, дал выпить Женевьеве, а потом выпил сам.

– Перед лицом Господа это снимает с нас отлучение, – пояснил лучник.

Так оно и было, ибо они причастились из чаши, в которую некогда собрали кровь распятого Христа.

– Это правда Грааль? Тот самый Грааль? – спросила девушка.

Томас вынес чашу наружу. Держа Женевьеву за руку, он повел ее к излучине реки перед впадением в море, к той отмели, куда хуктонцы в былое время вытаскивали рыбачьи лодки, улыбнулся ей и швырнул чашу через поток, на каменистый противоположный берег.

Глиняный сосуд ударился о гальку, подпрыгнул, откатился на несколько футов и остановился. Они перешли вброд речку, выбрались на берег и нашли чашу неповрежденной.

– И как же мы поступим? – снова спросила Женевьева.

Она ничего не принесет, кроме безумия, подумал Томас.

Люди будут сражаться за нее, лгать ради нее, обманывать, предавать и умирать за нее, церковь будет делать на ней деньги. Она не принесет ничего, кроме зла, ибо лишь всколыхнет ужас в людских сердцах, а потому он поступит так, как, по его словам, поступил бы аббат Планшар.

– Случись мне его обнаружить, я зашвырнул бы его далеко в море, где обитают чудовища, и никому не обмолвился бы о своей находке, – повторил он по памяти слова старого аббата.

Женевьева коснулась чаши в последний раз, поцеловала ее и передала Томасу, тот принял ее и подержал на ладони. То была обычная чаша из деревенской глины, грубоватой работы, шероховатая на ощупь, с маленькой вмятиной, нечаянно сделанной горшечником еще до обжига. Цена ей была ломаный пенни, если не меньше, и вместе с тем она являлась величайшим сокровищем христианского мира. Поцеловав чашу, лучник отвел назад свою могучую руку, подбежал к краю волнующегося моря и швырнул чашу так далеко, как только мог. Казалось, что реликвия летела, вращаясь над серыми волнами, на миг дольше, чем следовало, словно ей не хотелось покидать человечество.

Потом чаша исчезла.

Белый всплеск, мгновенно разгладившийся след на воде, и Томас, взяв Женевьеву за руку, повел ее прочь от берега.

Безумие завершилось. Он снова был просто лучником.

И он был свободен.

ИСТОРИЧЕСКИЕ ЗАМЕТКИ

Начну с того, что крысы появляются на страницах «Еретика» во множестве, хотя меня и заверяли в том, что они, скорее всего, не были причастны к распространению чумы. Историки медицины склоняются к тому мнению, что Черная Смерть (названная так из-за темных бубонов, или опухолей) представляла собой либо бубонную чуму, каковую разносят блохи, паразитирующие на крысах, либо какую-то форму сибирской язвы, которой люди могли заразиться от домашнего скота. К счастью для меня, Томасу и его спутникам не было нужды ставить точный медицинский диагноз. Согласно средневековым представлениям первопричиной морового поветрия являлись грехи человечества, астрологи же добавляют, что оно охватило Европу в год неблагоприятной констелляции Сатурна, всегда предвещающей великие бедствия. Эта болезнь повергала людей в ужас, ибо была совершенно неизвестна и тогдашние врачи не умели ее лечить. Появившись в Италии, она стремительно распространилась на север, убивая одних заболевших за три-четыре дня и по необъяснимым причинам щадя других. То была первая и самая страшная эпидемия чумы в Европе, хотя на протяжении следующих четырехсот лет болезнь не раз возвращалась, сея смерть и опустошение. К слову сказать, название Черная Смерть появилось лишь в девятнадцатом веке, а тогда, в эпоху Столетней войны, люди говорили лишь о море или поветрии.

Так или иначе, эта пандемия погубила, как минимум, треть населения Европы. В некоторых регионах смертность достигала пятидесяти процентов, но общая цифра в одну треть представляется более или менее достоверной. Смерть с равной жестокостью косила людей как в городах, так и в сельской местности. Кое-где вымирали целые деревни, причем некоторые потом так и не возродились. На месте таких деревень и по сию пору существуют лишь холмики да канавы, а в иных местах, как памятники давней чуме, в чистом поле можно встретить руины средневековых церквей.

Это все, что осталось от старых селений.

Лишь начальные и завершающие пассажи «Еретика» основаны на реальных исторических фактах. Чума, так же как осада и захват Кале, действительно имела место, а все прочее представляет собой чистый вымысел. Ни графства и города Бера, ни крепости под названием Кастийон-д'Арбизон не существовало. Название Астарак в хрониках упоминается, но если там и были какие-то строения, ныне они находятся на дне огромного водохранилища. А вот сражение, описанием которого открывается книга, действительно имело место. Французы и вправду сумели захватить Ньёле, однако эта победа не дала французам никакого преимущества, ибо они так и не смогли форсировать реку и даже не вступили в соприкосновение с основными английскими силами. Они отступили, а англичане взяли город и порт Кале и владели им на протяжении последующих трехсот лет[39]. История о шести именитых горожанах Кале, осужденных на смерть, а потом помилованных, хорошо известна. В память об этом событии перед городской ратушей установлена скульптурная композиция Родена.

Языковые трудности, с которыми сталкивается Томас в Гаскони, были вполне реальными. Тамошняя аристократия, как и в Англии, говорила по-французски, но простой народ пользовался множеством местных языков, самым распространенным из которых был окситанский. Название Лангедок означает не более чем «язык "ок"». Слово «ок» на этом наречии означает «да», а сам язык сродни каталонскому, распространенному за Пиренеями, в северной Испании. Французы, покорившие южные земли, пытались искоренить и тамошний язык, но преуспели мало. В тех краях он по-прежнему в ходу, а сейчас даже переживает нечто вроде возрождения.

Что же касается истинного Грааля, то он, как я полагаю, давно и безвозвратно пропал. Некоторые считают Грааль чашей, из которой Иисус причащался на Тайной Вечере, другие же – той, в которую была собрана его кровь. Как бы то ни было, сия святыня так и не была найдена, хотя слухи о ее обретении возникали неоднократно, а некоторые и сейчас утверждают, будто она хранится где-то в Шотландии. Тем не менее в понимании средневекового христианина то была самая ценная и желанная реликвия. Не забыли о ней и поныне, может быть, в силу того, что она всегда была окутана тайной. Мистический налет, возможно, связан и с тем, что, когда цикл преданий о короле Артуре оформился окончательно, вера в чашу Причастия Христова перемешалась в нем с древними языческими легендами кельтов, повествующими о волшебных сосудах. Так или иначе, легенда о Граале на протяжении веков золотой нитью проходит через всю историю нашей культуры, а потому, наверное, лучше, если он никогда не будет найден.

1356

(пер. группа "Исторический Роман")

Посвящается моему внуку, Оскару Корнуэллу, с любовью.

"Никому не ведомо, куда поскакали англичане".

Предупреждение, которым напутствовали во Франции XIV века. Его процитировала Энн Роу в книге "Глупец и его деньги"[40]

Пролог: Каркассон

Он опоздал.

Уже стемнело, а у него не было светильника, но огненное зарево городских пожаров проникало вглубь церкви и давало как раз столько света, чтобы были видны каменные плиты в глубокой крипте[41], где человек бил в пол железным ломом.

Он бил по камню с высеченным на нём гербом, где был изображён кубок, обвитый застёгнутым на пряжку поясом, на котором было начертано «Чаша моя преисполнена». Из-за высеченных в граните лучей возникало чувство, будто чаша излучает свет. Время сгладило резной орнамент и надпись, и мужчина их почти не заметил, зато обратил внимание на вопли из переулков вокруг церквушки. То была ночь пламени и мук, и многочисленные крики заглушили шум, с которым человек ударял по краю каменной плиты, чтобы отколоть кусок, куда он мог бы просунуть длинный лом.

Он снова ударил по плите своим железным ломом, потом услышал смех и шаги в церкви над головой и замер. Съёжился за арочным проёмом как раз перед тем, как в крипту спустились двое мужчин. Они несли пылающий факел, который осветил длинное сводчатое пространство, дав понять, что в поле зрения нет легкой добычи. Простой каменный алтарь крипты не украшало ничего, кроме деревянного креста, даже подсвечника не было, и один из мужчин сказал что-то на чужом языке, а другой рассмеялся, и оба вернулись обратно к нефу, где огни с улиц освещали стены с росписями и осквернённые алтари.

Человек с железным ломом был облачен в черный плащ с капюшоном. Под тяжелым плащом он носил белую робу, испачканную грязью и подпоясанную веревкой с тремя узлами. Он был черным монахом, доминиканцем, хотя в эту ночь данное обстоятельство не обещало ему никакой защиты от армии, которая обрушилась на Каркассон. Он был высоким и сильным, и прежде чем принять обет монаха, побывал воином. Он знал, как пронзать копьем, рубить мечом и убивать топором. Раньше его звали сир Фердинанд де Родес, а теперь просто брат Фердинанд.

Раньше он носил кольчугу и доспехи, участвовал в турнирах и кровавых битвах. После этого стал монахом - почти 15 лет замаливал грехи, надеясь на прощение. Теперь же он был стар, почти шестьдесят лет, но все еще был широк в плечах.

Он пришел в этот город пешком, но дожди замедлили его путь, потому что реки разлились и броды стали непроходимыми, поэтому он опоздал. Он опоздал и устал.

Он снова ударил по плите, опасаясь, что лом согнется, прежде чем разобьет камень, но внезапно раздался резкий скрежет, и гранитная плита приподнялась и соскользнула в сторону, открыв небольшой зазор.

Внутри было темно, потому что дьявольские огни горящего города не могли осветить могилу, так что монах встал на колени возле дыры, просунул туда руку и нащупал древесину, теперь ему снова пришлось воспользоваться ломом.

Удар, еще один, и древесина расщепилась, и он мысленно молился, чтобы внутри деревянного гроба не оказалось еще и свинцового ящика.

Он воспользовался ломом снова, в последний раз, затем вытащил куски древесины из зазора под плитой.

Свинцового гроба внутри не было. Его пальцы, уже проникшие вглубь гроба, нащупали ткань, которая тут же рассыпалась при прикосновении.

Потом он нащупал кости. Его пальцы исследовали сухие глазницы, шаткие зубы и добрались до ребра.

Он лег, чтобы засунуть руку еще глубже, и нащупал в темноте могилы нечто твердое, что не было костью. Но это было не то, что он ожидал найти, и имело совсем другие очертания.

Это было распятие. Голоса в церкви внезапно зазвучали громче. Мужчина смеялся, женщина рыдала. Монах же лежал неподвижно, прислушиваясь и молясь.

На мгновение им овладело отчаяние при мысли, что вещь, которую он искал, находится и не в этой гробнице, но как только он протянул руку так далеко, как только мог, пальцы его, наконец, коснулись чего-то завернутого в тонкую, но не рассыпающуюся ткань. Он пошарил в темноте рукой, ухватился за ткань и потянул.

В тонкую ткань был завернут какой-то предмет, что-то тяжелое, и он осторожно пробирался к нему, затем, крепко ухватившись, вытащил предмет из державших его пальцев скелета.

Он вытащил предмет из гроба и встал. Ему не нужно было его разворачивать.

Он понял, что нашел La Malice, Злобу[42], и в знак благодарности повернулся к незамысловатому алтарю в восточном углу крипты и перекрестился.

- Спасибо, Господи, - прошептал он, - спасибо тебе, Святой Пётр, спасибо, Святой Жуньен. А теперь храни меня.

Монаху действительно понадобилась бы божья помощь, чтобы оставаться в безопасности. Какое-то время он раздумывал, не спрятаться ли в крипте, пока армия захватчиков не покинет Каркассон, но это могло продлиться много дней, и кроме того, в поисках наживы солдаты могли бы открыть гробницы в крипте, они искали кольца, распятия - всё, что имело хоть какую-нибудь ценность.

Монах знал, что хоть склеп и охранял Злобу в течение полутора столетий, на этот раз он не сможет обеспечить безопасности даже на полтора часа.

Брат Фердинанд отбросил лом и поднялся по лестнице. Злоба была длиной с его руку и на удивление тяжелой.

Когда-то у нее была рукоять, но теперь от нее остался только тонкий металлический черенок, за который он и держал ее. Она была по-прежнему завернута в ткань, которую он считал шелком.

Неф церкви освещался заревом от горевших на маленькой площади домов. В церкви было трое мужчин, один из них спросил пароль у какого-то окутанного тьмой человека, который появился на ступеньках склепа.

Эти трое были лучниками, они прислонили свои длинные луки к алтарю. Их интересовал не незнакомец, у которого они только что потребовали пароль, а распростертая на ступенях алтаря женщина.

На какое-то мгновение брат Фердинанд захотел спасти женщину, но затем через боковую дверь вошли еще четверо или пятеро мужчин и заулюлюкали, увидев на ступенях обнаженное тело.

Они привели с собой еще одну девушку, она кричала и вырывалась, и монах содрогнулся от ее отчаянных криков.

Он слышал, как с нее срывали одежду, слышал ее вопль и вспомнил все свои прегрешения.

Он перекрестился, прошептал "прости меня, Иисус Христос" и, не имея возможности помочь девушкам, прошел к двери церкви и вышел на маленькую площадь.

Пламя пожирало соломенные крыши, которые ярко вспыхивали, выбрасывая искры в ночной ветер. Над городом клубился дым.

На ступенях церкви стошнило солдата с красным крестом святого Георгия на одежде, и к нему подбежала собака и стала быстро лакать рвотные массы.

Монах свернул к реке в надежде перейти мост и пробраться в Сите[43].

Он думал, что его защитят двойные зубчатые стены с бойницами и башни Каркассона, потому что сомневался, что у неистовствовавшей армии хватит терпения осаждать город.

Они захватили бург, торговый район, лежавший к западу от реки, но он всегда плохо защищался.

В городке располагалась большая часть мастерских: лавки кожевников и серебряных дел мастеров, оружейников, торговцев птицей и тканями, но все эти богатства охранял лишь земляной вал, и армия преодолела эту жалкую преграду, как вода во время наводнения.

Но Сите Каркассона был одной из величайших крепостей Франции, бастионом, окруженным кольцом больших каменных башен и высоких стен.

Там он будет в безопасности. Он найдет место, чтобы спрятать Злобу, и будет ждать, когда можно будет вернуть ее хозяину.

Он протиснулся в улицу, на которой еще не было пожара. Мужчины врывались в дома, расщепляя двери молотками и топорами.

Большая часть жителей бежала в Сите, но некоторые глупцы остались, возможно, надеясь защитить свое имущество.

Армия появилась так неожиданно, что не было времени переносить все ценное через мост и через огромные ворота, защищавшие крепость на вершине холма.

В сточной канаве лежали два тела. Их одежду украшали четыре льва Арманьяка, лучники были убиты во время безнадежной защиты бурга.

Брат Фердинанд не знал города. Сейчас он пытался найти незаметный путь к реке среди темных переулков и узких проходов.

Бог, думал он, охранял его, так как монах не встретил ни одного врага, пока спешно шел на восток. Тут он вышел на широкую улицу, освещенную ярким пламенем, и увидел длинный мост, а за ним, высоко на холме, озаренные огнем стены Сите.

Каменные стены покраснели от пожара, пылавшего в бурге.

Монах подумал, что это были стены ада, а потом с порывом ночного ветра вниз опустилась пелена дыма, скрыв от взора стены, но не мост, восточный конец которого охраняли лучники.

Английские лучники в туниках с красными крестами и с длинными смертоносными луками. С лучниками были два всадника в кольчугах и шлемах.

Никак не перебраться на ту сторону, подумал он. Нет пути в безопасность Сите. Он сжался, размышляя, а затем направился обратно в переулки. Он пойдет на север.

Ему пришлось пересечь главную улицу с только что разгоревшимися пожарами. Цепь, одна из тех, что протягивали поперек дороги, чтобы сдержать захватчиков, лежала в сточной канаве, из которой кошка лакала кровь.

Брат Фердинанд пробежал через пространство, освещенное огнями пожара, нырнул в другой переулок и продолжал свой бег. Господь еще был с ним. Звезд не было видно из-за дыма с летающими в нем искрами.

Он пересек площадь и уперся в тупик переулка, вернулся обратно и снова направился на север. Ворон каркал на горящем здании, собака перебежала ему дорогу, зажав в зубах какой-то черный предмет, с которого падали капли.

Он прошел мимо лавки кожевника, перепрыгивая через шкуры, расстеленные на булыжниках мостовой, а впереди был тот смехотворный земляной холм, что служил единственной защитой бурга, и он взобрался на него, а потом услышал крики и оглянулся, увидев троих преследовавших его мужчин.

- Кто ты? - прокричал один из них.

- Остановись! - прорычал другой.

Монах проигнорировал их. Он бежал вниз по склону, направляясь к темной местности за городом, что лежала позади кучки домиков, выстроенных на восточном берегу, совсем рядом просвистела стрела, благодарение Богу, не задев его, и он свернул в проход между двумя маленькими домами.

Там воняла дымящаяся куча навоза. Он пробежал мимо нее и увидев, что проход заканчивается стеной, повернул обратно, где трое мужчин преградили ему путь. Они ухмылялись.

- Что у тебя там? - спросил один из них.

- Я гасконец, - сказал брат Фердинанд. Он знал, что напавшие на город были гасконцами и англичанами, а он не говорил по-английски. - Я гасконец! - повторил он, направляясь в их сторону.

- Это черный монах, - сказал один из мужчин.

- Но почему этот чертов ублюдок убегал? - спросил другой англичанин. - Есть что скрывать, а?

- Дай сюда, - потребовал третий, протягивая руку. Он единственный держал лук в руке, у остальных они висели за спинами, а в руках мужчины держали мечи. - Давай, придурок, отдай это мне, - и человек дотронулся до Злобы.

Все мужчины были вдвое моложе монаха и, учитывая, что они были лучниками, вероятно, вдвое сильнее, но брат Фердинанд был хорошим воином, не позабывшим навыки владения мечом. И он был в гневе.

В гневе из-за страданий, которые предстали перед его глазами, и жестокости, о которой он слышал, и этот гнев разъярил его.

- Во имя Господа, - сказал он и вскинул Злобу. Она еще была завернута в шелк, но лезвие тяжело вошло в вытянутую руку лучника, перерезав сухожилия и ломая кости.

Брат Фердинанд держал ее за черенок от рукояти, это был рискованный хват, но Злоба как будто ожила.

Раненый отпрянул, истекая кровью, а его товарищи злобно заревели и выбросили вперед мечи, и монах отбил оба удара одним движением и бросился вперед, и Злоба, хотя и пробыла в склепе больше ста пятидесяти лет, оказалась острой, как будто ее только что наточили, ее острие пронзило кольчугу, обнажило ребра и распороло легкое, и еще до того, как мужчина осознал, что ранен, брат Фердинанд махнул клинком в сторону, выколов третьему человеку глаза, и кровь окрасила переулок, после чего все трое отступили, но черный монах не оставил им не единого шанса скрыться.

Ослепленный мужчина споткнулся о кучу навоза и упал навзничь, его товарищ в отчаянии махал клинком, но Злоба разрубила английский меч пополам, и монах резким движением завернутого в шелк клинка перерезал мужчине глотку, кровь брызнула на его лицо.

Она такая теплая, подумал он, и Господь простит меня. В темноте пронзительно крикнула птица, и пламя взметнулось над бургом.

Он убил всех троих лучников, а потом вытер шелковой тканью клинок. Он подумывал произнести короткую молитву о людях, которых только что убил, но потом решил, что не хочет делить небеса с такими животными. Вместо этого он поцеловал Злобу, потом обыскал тела и нашел несколько монет, кусок сыра, четыре тетивы для лука и нож.

Каркассон горел и наполнял зимнюю ночь дымом.

А черный монах отправился на север. Он шел домой, в башню.

Он нес Злобу и судьбу христианского мира.

И растворился в темноте.

Они пришли в башню через четыре дня после разграбления Каркассона.

Их было шестнадцать, все одеты в добротную шерсть тонкой работы и верхом на хороших лошадях. Пятнадцать из них носили кольчуги и привязанные к поясу мечи, а один всадник был священником, на его руке сидел сокол в клобуке.

Сильный ветер дул через перевал, взъерошивая соколу перья, шумя в соснах и сдувая дым из маленьких домов в деревне, что лежала у подножия башни. Было холодно.

В этой части Франции редко шел снег, но священник, взглянув из-под капюшона своей сутаны, подумал, что видит в воздухе хлопья снега.

Около башни находились разрушенные стены, свидетельство того, что когда-то здесь была крепость, но всё, что осталось от старого замка - это лишь башня и низкое покрытое соломой здание, где, вероятно, жили слуги.

Куры рылись в пыли, коза на привязи уставилась на лошадей, а кошка не обратила на прибывших никакого внимания.

То, что когда-то было прекрасной небольшой крепостью, охраняющей дорогу в горы, теперь превратилось в ферму, хотя священник отметил, что башня все еще в хорошем состоянии, и маленькая деревушка в долине у подножия старой крепости выглядит достаточно процветающей.

Из крытой соломой хижины выбежал человек и низко поклонился всадникам. Он кланялся не потому, что узнал их, а потому что к людям с мечами нужно было относиться с уважением.

- Милорды? - спросил человек с беспокойством.

- Позаботься о лошадях, - потребовал священник.

- Сначала выведи их, - добавил один из мужчин в кольчуге, - выведи, вычисти и не давай слишком много корма.

- Да, господин, - сказал человек, вновь кланяясь.

- Это Мутуме? - спросил священник, спешившись.

- Да, отец.

- И ты служишь сиру Мутуме? - поинтересовался священник.

- Графу Мутуме, да, милорд.

- Он жив?

- Хвала Господу, отец, он жив.

- И правда, хвала Господу, - небрежно заметил священник, а потом зашагал к двери в башню, находящейся в конце короткой каменной лестницы.

Он пригласил двоих мужчин в кольчугах следовать за ним и приказал остальным ждать во дворе, потом распахнул дверь и вошел в широкую круглую комнату, которая использовалась для хранения дров.

С балок свисали окорока и пучки трав. Лестница поднималась вдоль одной из стен, и священник, не побеспокоившись о том, чтобы объявить о своем присутствии, и не дожидаясь, пока служитель поприветствует его, стал подниматься по лестнице на верхний этаж, где к стене был пристроен камин.

Там горел огонь, и в комнате было полно дыма, которому холодный ветер не давал выйти через дымоход.

Старые деревянные доски пола покрывал обветшалый ковер, там стояли два деревянных сундука с горящими на них свечами, потому что, хотя за окном и был день, оба окна были завешаны одеялами от сквозняка.

Там стоял еще и стол с двумя книгами на нем, несколькими пергаментами, чернильницей, пучком перьев и ножом, а также старая ржавая нагрудная часть кирасы, служившая чашей для трех сморщенных яблок.

У стола находилось кресло, а граф Мутуме, лорд этой одинокой башни, лежал в постели рядом с тлеющим очагом.

Седовласый священник сидел рядом с ним, а две пожилых женщины стояли на коленях у постели.

- Уйдите, - приказал всем троим вновь прибывший священник.. Двое мужчин в кольчугах поднялись за ним по лестнице и, казалось, их присутствие наполнило комнату чем-то зловещим.

- Кто вы? - нервно спросил седой священник.

- Я велел уйти, так уходите.

- Он умирает!

- Вон!

Старый священник, носивший рясу с наплечником, прекратил церемонию и последовал за женщинами вниз по лестнице.

Умирающий посмотрел на прибывших, но ничего не сказал. Его волосы были длинные и абсолютно белые, борода не стрижена, а глаза запали.

Он увидел, как священник поместил сокола на стол, и птица царапала его своими когтями.

- Это каладрий[44], - объяснил священник.

- Каладрий? - спросил граф очень тихо. Он уставился на птицу с синевато-серым оперением и белыми полосками на груди. - Слишком поздно для каладрия.

- Ты должен иметь веру, - сказал священник.

- Я прожил больше восьмидесяти лет, - сказал граф, и у меня больше веры, чем времени.

- Для этого у тебя достаточно времени, - мрачно сказал священник. Двое мужчин в кольчугах стояли рядом с лестницей и молчали.

Сокол заклекотал, но священник щелкнул пальцами, и птица под клобуком снова застыла и притихла.

- Ты уже причастился? - спросил священник.

- Отец Жак как раз этим занимался, - ответил умирающий.

- Я это сделаю, - сказал священник.

- Кто ты?

- Я приехал из Авиньона.

- От Папы?

- От кого же еще? - удивился священник. Он прошелся по комнате, осматривая ее, а старик рассматривал его. Он видел высокого человека с грубыми чертами лица в сутане тонкой работы.

Когда посетитель поднял руку, чтобы дотронуться до распятия, висящего на стене, его рукав задрался и обнажил красный шелк.

Старик знал таких священников, твердых и честолюбивых, богатых и умных, тех, кто не проповедовал бедным, а взбирался по лестнице церковной иерархии в компании богатых и привилегированных.

Священник повернулся и посмотрел на старика твердым взглядом своих зеленых глаз.

- Скажи мне, где Злоба?

Старик колебался на секунду дольше, чем следовало.

- Злоба?

- Скажи мне, где она, - потребовал священник и, когда старик не ответил, добавил, - я пришел от Святого Отца. Я приказываю тебе ответить.

- Я не знаю ответа, - прошептал старик, - как же я могу тебе сказать?

В очаге раздался треск бревна, посыпались искры.

- Черные монахи, - сказал священник, - распространяли ересь.

- Бог простит, - произнес старик.

- Ты слышал их?

Граф покачал головой.

- Я мало что слышал в последнее время, отец.

Священник потянулся к мешочку, висевшему у него на поясе и вынул оттуда клочок пергамента.

- Семь темных рыцарей владели им, - прочитал он вслух, - и они были прокляты. Тот, кто должен править нами, найдет его, и он будет благословен.

- Это ересь? - спросил граф.

- Это стихи, которые черные монахи рассказывали по всей Франции. По всей Европе! Только один человек должен править нами, и это Святой Отец.

Если Злоба существует, то твой долг христианина - сказать мне всё, что ты знаешь. Ее нужно отдать церкви! Тот, кто считает по-другому - еретик.

- Я не еретик, - сказал старик.

- Твой отец был темным рыцарем.

Граф пожал плечами.

- Я не отвечаю за грехи своего отца.

- И темные рыцари владели Злобой.

- О темных рыцарях многое рассказывают, - сказал граф.

- Они охраняли сокровища еретиков-катаров, и когда, милостию Божьей, эти еретики были выжжены с лица земли, темные рыцари забрали сокровища и спрятали их.

- Я слышал об этом, - голос графа был ненамного громче шепота.

Священник протянул руку и погладил сокола по спине.

- Злоба, - сказал он, - была потеряна много лет назад, но черные монахи говорят, что ее можно найти.

И ее нужно найти! Это сокровище, принадлежащее церкви, приносящее могущество! Оружие, которое принесет царствие Христа на всю землю, а ты скрываешь его!

- Я не скрываю! - запротестовал старик.

Священник сел на кровать и наклонился к графу.

- Где Злоба? - спросил он.

- Я не знаю.

- Ты так близко к Божьему суду, старик, - сказал священник, - так что не лги мне.

- Во имя Господа, - произнес граф, - я не знаю.

И это была правда. Он знал, где была спрятана Злоба, и боялся, что англичане ее найдут, он послал своего друга, брата Фердинанда, забрать реликвию, граф предполагал, что монах уже это сделал, а если ему это удалось, то граф не знал, где находится Злоба.

Так что он не лгал, просто не сказал священнику всю правду, потому что некоторые секреты должны быть унесены в могилу.

Священник долго смотрел на графа, потом протянул левую руку и дотронулся до путцев сокола. Птица, все еще ослепленная клобуком, осторожно ступила на запястье священника.

Он поднес ее к кровати и посадил на грудь умирающему, потом осторожно развязал путцы и убрал кожаный клобук с ее головы.

- Этот каладрий, - сказал он, - особенный. Он не предсказывает, будешь ли ты жить или умрешь, но умрешь ли ты достойно и отправишься ли на небеса.

- Молюсь за это, - сказал старик.

- Посмотри на птицу, - потребовал священник.

Граф Мутуме взглянул на сокола. Он слышал о таких птицах, каладриях, которые пророчили человеку жизнь или смерть.

Если птица заглядывала больному в глаза, то он поправлялся, а если нет, то умирал.

- Птица, которая знает о вечности? - спросил граф.

- Посмотри на него, - сказал священник, - и скажи мне, ты знаешь, где спрятана Злоба?

- Нет, - прошептал старик.

Сокол, казалось, разглядывает стену. Он топтался по груди старика, схватившись когтями за изношенное одеяло. Все молчали.

Птица замерла, но потом внезапно резко наклонила голову, и граф закричал.

- Тихо! - прорычал священник.

Сокол воткнул свой крючковатый клюв в левый глаз умирающего, превратив его в кашу и оставив след окровавленной студенистой массы на небритой щеке.

Граф завывал. Сокол защелкал клювом, и священник отодвинул птицу от кровати.

- Он сказал мне, что ты лжешь, а теперь, если хочешь сохранить правый глаз, ты скажешь правду. Где Злоба?

- Я не знаю, - прорыдал старик.

Священник некоторое время помолчал. В камине потрескивал огонь, и ветер наполнил дымом комнату.

- Ты лжешь, - сказал он. - Птица сказала мне, что ты лжешь. Ты плюнул в лицо Господу и его ангелам.

- Нет, - запротестовал старик.

- Где Злоба?

- Я не знаю!

- Твоя фамилия Планшар, а Планшары всегда были еретиками, - сказал священник осуждающе.

- Нет, - снова запротестовал граф, и потом, более тихим голосом, добавил. - Кто ты?

- Можешь называть меня отец Каладрий, - сказал священник, - и я тот, кто решает, отправишься ли ты в ад или в рай.

- Тогда отпусти мне грехи, - попросил старик.

- Скорее я поцелую дьявола в задницу, - ответил отец Каладрий.

А часом позже, когда ослепленный граф рыдал, священник, наконец, убедился, что старик не знает, где спрятана Злоба.

Он посадил сокола на руку и снова одел ему на голосу клобук, потом кивнул одному из мужчин в кольчугах.

- Отправь этого старого дурака к его господину.

- К его господину? - спросил озадаченный воин.

- К сатане, - сказал священник.

- Бога ради, - взмолился граф Мутуме, потом беспомощно задергался, когда воин накрыл полотняной подушкой его лицо. Старику понадобилось удивительно много времени, чтобы умереть.

- Мы втроем возвращаемся в Авиньон, - сказал священник своим провожатым, - но остальные останутся здесь. Велите им обыскать всё вокруг. Переверните всё вверх дном! Камень за камнем.

Священник поскакал на восток, в сторону Авиньона. Позже пошел снег, мягкий и легкий, выбелив бледные оливы и долину у подножия башни мертвеца.

На следующее утро снег растаял, а неделей позже пришли англичане.

Часть первая: Авиньон

Глава первая

Послание прибыло в город после полуночи и было доставлено юным монахом, который прошел весь путь из Англии.

Он покинул Карлайл в августе с двумя другими братьями, всем троим было приказано отправиться в великую цистерианскую[45] обитель в Монпелье, где брат Майкл, самый молодой, должен был изучать медицину, а остальные учиться в знаменитой школе теологии.

Они втроем прошли всю Англию, проплыли из Саутгемптона до Бордо, а потом пошли пешком вглубь страны, и как всем путешественникам, предпринимающим такое длительное путешествие, им вручили послания.

Одно предназначалось для аббатства в Пюи, где брат Винсент умер от дизентерии, потом Майкл и его товарищ пошли в Тулузу, где брат Питер заболел и был отправлен в больницу, в которой, насколько было известно Майклу, он все еще пребывал.

Теперь молодой монах был один, и у него осталось только одно послание, потертый кусок пергамента, и ему сказали, что он может разминуться с человеком, которому оно предназначено, если не отправится в путь в эту же ночь.

- Бастард, - сказал ему аббат в Павиле, - передвигается быстро. Он был здесь два дня назад, а теперь он в Вийоне, но где он будет завтра?

- Бастард?

- Так его здесь называют, - сказал аббат, перекрестившись, что некоторым образом предполагало, что молодому английскому монаху повезет, если он выживет при встрече с человеком по прозвищу Бастард.

Теперь, после целого дня ходьбы, брат Майкл смотрел на долину, в которой находился город Вийон. Его было легко найти, потому что с наступлением ночи горевшие в нем пожары послужили маяком.

Беженцы, проходившие мимо него по дороге, сказали, что Вийон горит, так что брат Майкл просто брел в сторону ярких огней, чтобы найти Бастарда и доставить ему послание.

Он нервничал, когда пересекал равнину, наблюдая, как языки пламени над стенами города наполняли ночь клубами дыма, который отсвечивал красным, отражая огонь.

Молодой монах подумал, что так, должно быть, выглядит дьявольское небо. Беженцы все еще покидали город, они советовали брату Майклу развернуться и бежать, потому что даже демоны ада заблудились бы в Вийоне, и у него возникло такое искушение, ох, какое искушение, но другой частью его юной души овладело любопытство. Он никогда не видел битву.

Он никогда не видел, что делают люди, когда дают волю жестокости, так что побрел дальше, вверив судьбу свою Господу и крепкому посоху пилигрима, который был с ним на всем пути из Карлайла.

Пожары были сконцентрированы у западных ворот, и пламя осветило громаду замка, который возвышался на холме к востоку. Это был замок лорда Вийона, как сказал ему аббат Павиль, а лорда Вийона осадила армия под предводительством епископа Лаванса и графа Лабруйяда, которые наняли отряд наемников Бастарда.

- Почему они враждуют? - спросил брат Майкл аббата.

- По двум причинам, - ответил тот, сделав паузу, чтобы слуга налил вина. - Лорд Вийон конфисковал повозку со шкурами, принадлежащую епископу. Или так говорит епископ, - он скривился, потому что вино было незрелым.

- Правда в том, что Вийон - безбожный мерзавец, и епископ хочет получить нового соседа, - он пожал плечами, как будто признавая банальность причины этого сражения.

- А вторая причина?

Аббат помедлил.

- Вийон забрал жену графа Лабруйяда, - наконец признался он.

- А, - брат Майкл не знал, что еще сказать.

- Мужчины постоянно ссорятся, - сказал аббат, - но женщины делают их еще хуже. Взгляни на Трою! Все эти люди были убиты из-за красивого личика!

Он строго поглядел на молодого английского монаха.

- Женщины принесли в наш мир грех, брат, и никогда не прекратят приносить его. Будь благодарен, что ты монах и принес обет целомудрия.

- Благодарю Господа, - сказал брат Майкл, хотя и не очень убежденно.

Теперь Вийон был полон горящих домов и мертвых людей, и все из-за женщины, ее любовника и повозки со шкурами.

Брат Майкл приблизился к городу по дороге, ведущей из долины, пересек каменный мост и подошел к западному входу в Вийон, где помедлил, потому что ворота были вырваны из арочного проема с такой силой, что он не мог даже представить, что могло к этому привести.

Петли были выкованы из железа, и каждая прикреплялась к воротам скобами длиннее посоха епископа, шире ладони и толщиной в большой палец, однако две оставшиеся в воротах висели криво, выжженная древесина ворот рассыпалась, а массивные петли закрутились в причудливые узлы.

Как будто сам дьявол ударил своим чудовищным кулаком по арке ворот, чтобы проделать вход в город. Брат Майкл перекрестился.

Он пробрался мимо почерневших от огня ворот и снова остановился, потому что сразу за ними горел дом, а в двери напротив лицом вниз лежало нагое тело молодой женщины, по ее бледной коже стекали струйки крови, казавшейся черной в свете пламени.

Монах взглянул на ее, слегка нахмурившись, пытаясь понять, почему его так возбудил зад женщины, а потом устыдился таких мыслей. Он снова перекрестился.

Дьявол, подумал он, этой ночью был повсюду, но особенно здесь, в горящем городе, под освещенными пламенем адскими облаками.

Двое мужчин, один в порванной кольчуге, а другой - в болтающейся кожаной куртке без рукавов, оба с ножами в руках, переступили через тело мертвой женщины.

Они были встревожены, увидев монаха, и быстро повернулись, вытаращив глаза и приготовившись нанести удар, но потом узнали грязную белую рясу, заметили деревянный крест на шее брата Майкла и убежали в поисках более богатой жертвы.

Третьего солдата рвало в сточную канаву. В горящем доме обвалилась балка, выпустив наружу порыв горячего воздуха с кружащимися искрами.

Брат Майкл пошел вверх по улице, держась на расстоянии от трупов, а потом увидел человека, сидящего у бочки с дождевой водой и пытающегося остановить кровотечение из раны на животе.

Молодой монах когда-то помогал в монастырском лазарете, поэтому подошел поближе к раненому солдату.

- Я могу это забинтовать, - сказал он, становясь на колени, но раненый огрызнулся и бросился на него с ножом, удара которого брат Майкл смог избежать, опрокинувшись на бок. Он вскочил на ноги и отпрянул.

- Сними свою рясу, - сказал раненый, пытаясь преследовать монаха, но брат Майкл побежал вверх по холму. Человек снова упал, изрыгая проклятия.

- Вернись, - прокричал тот, - вернись!

Под кожаным жилетом он носил стеганный жиппон с изображением золотого сокола на красном поле, и брат Майкл, пытаясь в потрясении разобраться в хаосе, творящемся вокруг, понял, что эта золотая птица была символом защитников города и что раненый хотел сбежать, украв монашеское одеяние для маскировки, но вместо этого был схвачен двумя солдатами в бело-зеленом, перерезавшими ему глотку.

Некоторые мужчины носили эмблемы с изображением желтого посоха епископа, окруженного четырьмя черными тевтонскими крестами, и брат Майкл решил, что это, должно быть, солдаты епископа, а те войска, что носили изображение зеленой лошади на белом поле, служили графу Лабруйяду.

Большинство мертвецов были в одежде с золотым соколом, и монах отметил, сколько этих тел было насажено на длинные английские стрелы с забрызганным кровью белым оперением.

Сражение прошло в этой части города, предоставив ему гореть. Огонь перебирался с одной соломенной крыши на другую, а в тех местах, куда не добрался огонь, орды пьяных и утративших дисциплину солдат занимались грабежом и насилием в клубах дыма.

Заплакал ребенок, пронзительно закричала женщина, а потом слепой с источающими кровавые слезы глазницами вместо глаз пошатываясь вышел из переулка и столкнулся с монахом. Человек отпрянул и заскулил, держа руки так, чтобы отгородиться от возможного удара.

- Я не причиню тебе боль, - сказал брат Майкл по-французски, на языке, который он выучил, будучи послушником, чтобы продолжить обучение в Монпелье, но ослепленный не обратил внимания на его слова и спотыкаясь побрел вниз по улице.

Где-то запел хор, такой неуместный в этой крови, дыму и криках, и монах подумал, не сон ли это, но голоса были реальны, столь же реальны, как вопящие женщины, рыдающие дети и лающие собаки.

Теперь он шел с осторожностью, потому что переулки были темны, а солдаты необузданны. Он прошел мимо лавки кожевенника, которая горела, и увидел человека, утопленного в чане с мочой, используемой для обработки шкур.

Он вышел на небольшую площадь, украшенную каменным крестом, и там был атакован сзади бородатым дикарем в ливрее цветов епископа.

Монах упал, и мужчина наклонился, чтобы срезать кошель, висящий на веревке, служившей ремнем.

- Убирайся! Убирайся! - в панике брат Майкл позабыл, где он, и кричал по-английски.

Человек ухмыльнулся и поднес нож к глазам монаха, потом широко открыл собственные, как будто в ужасе, и озаренная пожаром ночь потемнела из-за струи крови, когда человек медленно завалился.

Брат Майкл был забрызган кровью и увидел, что в шее нападавшего торчит стрела. Человек задыхался, цеплялся руками за стрелу, потом задрожал, и кровь хлынула из его открытого рта.

- Ты англичанин, брат? - спросили его по-английски, и брат Майкл поднял глаза и заметил человека в черной ливрее с белым гербом, который перечеркивала по диагонали косая черта, знак незаконнорожденного. - Ты англичанин? - снова спросил человек.

- Англичанин, - наконец смог произнести брат Майкл.

- Тебе следовало стукнуть его по башке, сказал мужчина, поднимая посох брата Майкла, а затем помогая монаху встать на ноги. - Стукнуть его посильнее, и он бы свалился. Все эти ублюдки пьяны.

- Я англичанин, - повторил брат Майкл. Он дрожал и почувствовал тепло свежей крови на щеке. Он содрогнулся.

- И ты чертовски далеко от дома, брат, - сказал мужчина. На его мускулистом плече висел большой боевой лук.

Он нагнулся над обидчиком монаха, вытащил нож и вырезал стрелу из его горла, прикончив его в процессе.

- Стрелы тяжело достать, - объяснил он, - так что мы пытаемся их сохранить. Если увидишь их, подбери.

Майкл отряхнул свою белую рясу, а потом взглянул на эмблему, нашитую на жиппон своего спасителя. На ней красовалось странное животное, держащее в пасти кубок.

- Ты служишь..., - начал он.

- Бастарду, - прервал его мужчина. - Мы Эллекены[46], брат.

- Эллекены?

- Дьявольские души, - сказал человек, ухмыльнувшись, - а какого дьявола ты здесь делаешь?

- У меня послание для твоего господина, Бастарда.

- Тогда давай найдем его. Меня зовут Сэм.

Имя хорошо подходило лучнику, с его мальчишеским приветливым лицом, всегда готовым улыбнуться. Он повел монаха мимо церкви, которую он охранял вместе с двумя другими Эллекенами, потому что она служила прибежищем для некоторых горожан.

- Бастард не одобряет насилие, - объяснил он.

- И не должен, - ответил Майкл с сознанием долга.

- Он с таким же успехом может и дождь не одобрять, - весело заметил Сэм, входя на площадь большего размера, где ожидали полдюжины всадников с обнаженными мечами.

Они были в кольчугах и шлемах и все носили ливреи цветов епископа, а позади них находился хор - несколько мальчиков, поющих псалом.

- Domine eduxisti, - пели они, - de inferno animam meam vivificasti me ne descenderem in lacum.

- Он бы знал, что это означает, - сказал Сэм, похлопав по своей эмблеме и очевидно имея в виду Бастарда.

- Это означает, что Господь вытащил наши души из ада, - ответил брат Майкл, - и дал нам жизнь, и будет хранить нас от падения.

- Очень мило со стороны Господа, - отметил Сэм. Он небрежно поклонился всадникам и дотронулся рукой до шлема.

- Это епископ, - объяснил он, и брат Майкл увидел высокого человека со смуглым лицом в стальном шлеме, сидящего на лошади рядом со знаменем с посохом и крестами.

- Он ждет, - объяснил Сэм, - чтобы мы победили за него в битве. Все они так делают. Приходи и бейся за нас, говорят они, а потом напиваются в стельку, пока мы убиваем.

Но именно за это нам и платят. Осторожней тут, брат, становится опасно, - он снял лук с плеча и повел монаха вниз по переулку, а потом выглянул из-за угла и посмотрел вокруг.

- Чертовски опасно, - добавил он.

Брат Майкл, зачарованный и одновременно испытывающий отвращение от резни, творящейся вокруг, высунулся из-за Сэма и обнаружил, что они достигли самой высокой точки города и находились на краю большого открытого пространства, возможно, рыночной площади, и на ее дальней стороне начиналась дорога, выдолбленная в черной скале и ведущая к воротам замка.

Надвратная башня, освещенная пожарами нижнего города, была увешана большими знаменами.

Некоторые взывали к помощи святых, а на других красовалась эмблема с золотым соколом. Арбалетный болт вонзился в стену рядом со священнослужителем, а потом упал на булыжную мостовую.

- Если мы захватим замок к завтрашнему закату, - сказал Сэм, прикладывая стрелу к тетиве, - нам заплатят вдвойне.

- Вдвойне? Почему?

- Потому что завтра день святой Бертийи, а жену нашего нанимателя зовут Бертийя, так что падение замка докажет, что Бог на нашей стороне, а не на ее.

Брат Майкл подумал, что это сомнительная теория, но он не стал с этим спорить.

- Она и есть та жена, что сбежала?

- Не могу ее винить. Он настоящая свинья, этот граф, но брак есть брак, не так ли? И в аду похолодает, когда женщина сможет выбирать мужа. Но мне все-таки жаль, что она замужем за этой свиньей.

Он наполовину натянул лук, сделав шаг за угол в поисках цели, но ничего не нашел и отступил назад.

- В общем, бедняжка там, - продолжал он, - а свинья заплатит нам вдвое, если мы приведем ее быстро.

Брат Майкл высунулся из-за угла, потом резко отпрянул, потому что два арбалетных болта мелькнули в свете пожара. Болты ударились в стену рядом с ним, а потом рикошетом упали в переулок.

- Повезло тебе, да? - весело сказал Сэм. - Ублюдки увидели меня, взяли прицел, а потом показался ты. Ты мог бы быть уже на небесах, если бы ублюдки умели стрелять прямо.

- Вы никогда не достанете леди из этого места, - высказал свое предположение брат Майкл.

- Не достанем?

- Крепость слишком неприступна!

- Мы Эллекены, - сказал Сэм, - это означает, что бедняжке осталось провести около часа со своим любовничком. Надеюсь, он потратит его с пользой, чтобы она его запомнила.

Майкл незаметно покраснел. Женщины его волновали. Большую часть жизни это искушение не имело для него значения, потому что, запертый в цистерцианском монастыре, он вообще редко видел женщин, но путешествие из Карлайла разбросало на его пути тысячи дьявольских ловушек.

В Тулузе шлюха обхватила его сзади, стала гладить, и он вырвался на свободу, трясясь от смятения, и упал на колени.

Воспоминание о ее смехе жгло ему душу, как и воспоминания обо всех девушках, которых он видел, на которых пялился и которыми интересовался. Он вспомнил белую кожу обнаженной девушки около городских ворот и понял, что дьявол искушает его снова, и собирался произнести молитву для укрепления духа, когда отвлекся на жужжащий звук и увидел ливень арбалетных болтов, накрывший рынок.

Некоторые со снопом ярких искр врезались в булыжники мостовой, и брат Майкл удивился, почему защитники стреляют, затем понял, что солдаты в темных плащах бегут изо всех переулков, чтобы пересечь открытое пространство.

Это были лучники, начавшие выпускать стрелы в направлении высоких зубчатых стен. Град стрел - не коротких металлических болтов с кожаным оперением, а длинных английских стрел с белыми перьями - бесшумно летел к вершине стены, выпущенный из больших тисовых боевых луков с пеньковой тетивой, издававшей резкий щелчок при каждом выстреле.

Стрелы дрожали, высвободившись из тетивы, а затем, подхваченные ветром, устремились вверх, словно вспышки света в темноте, огонь отражался в их наконечниках, и монах заметил, как стрелы защищавшихся, которых только что было множество, внезапно поредели.

Лучники осыпали защитников замка стрелами, вынуждая арбалетчиков укрыться за парапетом, в то время как другие стрелки целились по смотровым щелям промежуточных башен.

Стальные наконечники ударяли в стены замка, как град по булыжной мостовой. Один лучник упал, в его грудь вонзился арбалетный болт, но монах увидел только одного погибшего, затем он услышал скрип колёс.

- Отойди, - предупредил его Сэм, и монах сделал шаг назад, в переулок, где мимо него прогромыхала телега. Она была небольшой, достаточно легкой, чтобы ее можно было толкать вшестером, но теперь отяжелела, потому что спереди и по бокам, чтобы защитить людей, толкающих телегу, нагруженную маленькими деревянными бочками, были приколочены десять больших павез - щитов высотой с человеческий рост, предназначенных для защиты арбалетчиков, пока те перезаряжают свое громоздкое оружие.

- Может быть, меньше часа, - сказал Сэм, отступая к улице, когда телега проехала мимо. Он вытащил свой большой лук и послал стрелу в сторону ворот замка.

Стояла странная тишина. Брат Майкл ожидал, что битва будет шумной, ожидал услышать, как солдаты призывают Господа спасти их души, услышать, как они кричат от боли и страха, но единственными звуками были вопли женщин в нижнем городе, потрескивание пламени, свист луков, стук колес телеги по булыжникам и удары болтов и стрел о камень. Майкл глядел в благоговейном страхе, как Сэм продолжает стрелять, казалось, не целясь, просто посылая стрелу за стрелой в сторону зубчатых стен замка.

- Хорошо, что мы можем всё видеть, - сказал Сэм, выпуская очередную стрелу.

- Ты имеешь в виду огонь?

- Потому мы и поджигаем дома, - объяснил Сэм, чтобы осветить ублюдков, - он снова спустил тетиву, как казалось, без усилий. Когда брат Майкл однажды попытался выстрелить из тисового лука, он не смог натянуть тетиву больше, чем на ширину ладони.

Телега теперь достигла ворот замка. Там она остановилась, черной тенью внутри темноты арочного проема, и брат Майкл увидел, как в этой тьме возникла вспышка света, погасла, снова ожила, а затем превратилась в постоянный тусклый огонек, когда шестеро мужчин, толкавшие телегу, побежали обратно к лучникам.

Один из них упал, очевидно, настигнутый арбалетным болтом. Двое других схватили его под руки и оттащили, и именно тогда монах впервые увидел Бастарда.

- Вот он, - произнес Сэм с нежностью, - наш проклятый Бастард.

Брат Майкл увидел высокого человека, одетого в черную кольчугу с поясом. На нем были высокие сапоги, черные ножны, его шлем был простым бацинетом[47], таким же черным, как и кольчуга.

Он держал меч в руке, подгоняя им дюжину воинов, строя их в линию с сомкнутыми щитами на открытом пространстве.

Он взглянул в сторону брата Майкла, заметившего, что нос у бастарда сломан, а на щеке шрам, но он также увидел в этом лице силу и ярость и понял, почему аббат в Павиле говорил об этом человеке с таким трепетом.

Брат Майкл ожидал, что Бастард окажется старше, и удивился, что этот солдат в черных доспехах был так молод. Потом Бастард заметил Сэма.

- Я думал, ты охраняешь церковь, Сэм, - сказал он.

- Щербатый и Джонни всё ещё там, - ответил Сэм, - а я привел этого парня, он хочет тебя видеть, - он мотнул головой в сторону брата Майкла.

Монах сделал шаг вперед и почувствовал всю силу взгляда Бастарда. Он внезапно занервничал, а в горле пересохло от страха.

- У меня есть для тебя послание, - он запнулся, - оно от...

- Потом, - прервал его Бастард. Слуга принес ему щит, который он закрепил на левой руке, а потом повернулся и посмотрел на замок.

Из которого внезапно повалило пламя и дым. Дым был черным c красным, пронизанный языками пламени, и ночь наполнилась грохотом, из-за которого брат Майкл съежился от страха.

Горящие обломки рассекли ночь, а горячий воздух ворвался в переулок.

Дым покрыл все открытое пространство завесой, а шум взрыва отразился эхом от противоположной стороны переулка.

Птицы, гнездящиеся в расщелинах стены замка, хлопали крыльями в дыму, а одно из больших знамен, призывающее на помощь Святого Иосифа, загорелось ярким пятном на фоне стен.

- Порох, - лаконично объяснил Сэм.

- Порох?

- Он умный ублюдок, наш Бастард, - сказа Сэм. - Быстро снес ворота, да? Кстати, это дорого стоит. Свинье, лишившейся жены, пришлось заплатить вдвойне, раз он хотел, чтобы мы использовали порох. Должно быть, он так страстно желает сучку, раз столько платит! Надеюсь, она того стоит.

Брат Майкл увидел небольшие языки пламени, мерцающие в густом дыму в арочном проходе. Теперь он понял, почему вход в город выглядел так, как будто почерневшие ворота выдернули и сломали дьявольским кулаком.

Бастард проделал себе путь в город с помощью пороха и повторил этот трюк, чтобы снести большие деревянные ворота замка. Теперь он повел двадцать своих воинов в сторону обломков.

- Лучники! - прокричал другой человек, и лучники, включая Сэма, последовали за воином в сторону ворот. Они продвигались молча, и это тоже ужасало.

Эти люди в своих черно-белых ливреях, подумал брат Майкл, научились жить хладнокровно и безжалостно драться в темной долине смерти. Ни один из них не выглядел пьяным. Они были дисциплинированы, умелы и устрашающи.

Бастард исчез в дыму. Из замка послышались крики, но монах не видел, что там происходит, хотя было очевидно, что атакующие находятся внутри, потому что лучники теперь вбегали в дымящиеся ворота.

За ними следовали другие воины с эмблемами епископа и графа в поисках новой наживы в обреченной крепости.

- Это может быть опасно, - предупредил Сэм молодого монаха.

- С нами Бог, - ответил брат Майкл, удивляясь тому свирепому возбуждению, которое почувствовал, настолько свирепому, что он поднял посох пилигрима, как будто тот был оружием.

Со стороны переулка замок выглядел большим, но как только они протиснулись внутрь через спаленные ворота, брат Майкл увидел, что он гораздо меньше, чем казался.

В нем не было ни двора, ни цитадели, лишь надвратная башня и еще одна высокая башня, отделенная небольшим двором с дюжиной трупов арбалетчиков в красно-золотых ливреях.

Один из них был выпотрошен взрывом у ворот, и хотя его внутренности растеклись по камням, он был еще жив и стонал.

Монах помедлил, чтобы помочь ему, а потом отпрыгнул обратно, когда Сэм с легкостью, настолько непроизвольной, что она выглядела бессердечной, перерезал ему горло.

- Ты убил его! - в ужасе произнес брат Майкл.

- Конечно, я убил его, черт возьми! - бодро отозвался Сэм. - А что я еще мог был сделать? Поцеловать его? Надеюсь, кто-нибудь сделает то же самое и для меня, если я буду в таком состоянии, - он вытер кровь с короткого ножа.

Защитник замка закричал, падая с парапета надвратной башни, а другой спустился, пошатываясь, по лестнице основной башни и рухнул у ее подножия.

Наверху лестницы была дверь, но ее не обороняли, или мужество защитников испарилось, когда взорвались ворота, так что люди Бастарда вбегали в башню. Брат Майкл последовал за ними, потом повернулся на звук горна.

Кавалькада всадников, все в бело-зеленом, прокладывала себе путь через ворота замка, используя мечи, чтобы отогнать с пути собственных людей.

В центре кавалькады, под прикрытием оружия остальных всадников, находился чудовищно жирный человек в кольчуге и броне, восседавший на огромном коне.

Кавалькада остановилась у подножия лестницы, потребовались усилия четырех мужчин, чтобы вытащить толстяка из седла и поставить его на ноги.

- Его свинская светлость, - язвительно отметил Сэм.

- Граф Лабруйяд?

- Один из наших нанимателей, - сказал Сэм, - а вот и второй.

Епископ со своими людьми последовал за графом через ворота, и Сэм с братом Майклом встали на колени, пока два предводителя поднимались по ступеням и входили в башню.

Сэм и брат Майкл последовали за людьми епископа и вошли в помещение, поднялись по пологим ступеням в большой зал, представлявший собой высокую комнату с колоннами, освещенную дюжиной дымящихся факелов и завешенную гобеленами с золотым соколом на красном поле.

В зале находилось уже по меньшей мере шестьдесят человек, теперь жавшихся по углам, чтобы позволить графу Лабруйяду и епископу Лавансу медленно подойти к возвышению, на котором двое людей Бастарда держали побежденного и коленопреклоненного лорда.

Позади них, высокий, в черной броне, стоял сам Бастард, его лицо ничего не выражало, а рядом с ним - молодая женщина в красном платье.

- Это Бертийя? - спросил брат Майкл.

- Должно быть, - согласился Сэм. - Симпатичная кобылка!

У брата Майкла перехватило дыхание, он уставился на нее и в какой-то еретический момент пожалел о том, что принес священные обеты. Бертийя, вероломная графиня Лабруйяд, была не просто симпатичной кобылкой, она была настоящей красавицей.

Ей вряд ли было больше двадцати, и ее прелестное лицо с полными губами и темными глазами не было испорчено ни шрамами, ни болезнями,

Он подумал, что никогда не видел столь прекрасного создания, а потом у него снова перехватило дыхание, и он перекрестился и про себя пробормотал молитву, чтобы Святая Дева и Святой Михаил сберегли его от искушения.

- Она стоила цены, заплаченной за порох, я бы сказал, - весело прокомментировал Сэм.

Брат Майкл посмотрел на мужа Бертийи, который снял шлем, обнажив голову с сальными седыми волосами и грубое свинячье лицо, и проковылял в ее сторону. Он тяжело дышал, потому что ему стоило больших усилий передвигаться в тяжелой броне.

Он остановился в нескольких шагах от помоста и уставился на верхнюю часть платья своей жены, где красовался золотой сокол, символ ее поверженного возлюбленного.

- Мне кажется, мадам, - сказал граф, - что у вас плохой вкус в одежде.

Графиня упала на колени, протянув сжатые руки в сторону графа. Она хотела заговорить, но лишь всхлипнула. В слезах на ее щеке отражалось пламя факелов.

Брат Майкл напомнил себе, что она совершила прелюбодеяние, что она грешница и недостойна милости, а Сэм взглянул на молодого монаха и подумал, что однажды женщина принесет ему неприятности.

- Снимите с нее эту эмблему, - приказал граф своим воинам, показывая на золотого сокола, вышитого на платье его жены, и двое мужчин, чьи кольчуги звенели, а сапоги тяжело ступали по плитам пола, взобрались на помост и схватили графиню.

Она пыталась сопротивляться, вскрикнула, но потом покорилась, как только один из мужчин заломил ей руки за спину и вытащил широкий нож из-за пояса.

Брат Майкл инстинктивно сдвинулся с места, чтобы прийти ей на помощь, но Сэм остановил его одной рукой.

- Она жена графа, брат, - тихо произнес лучник, - то есть его собственность. Он может делать с ней, что хочет, а если ты вмешаешься, то вспорет тебе живот.

- Я не..., - начал брат Майкл, но потом предпочел замолчать, чтобы не солгать, потому что он собирался вмешаться, или по меньшей мере запротестовать, но теперь он просто наблюдал, как воин разрезал дорогую ткань, отрывая золотые нити от алой ткани, и лиф платья упал на талию графини, а воин в конце концов оторвал вышитого сокола и бросил его к ногам своего господина.

Графиня, высвободившись из рук второго воина, скорчилась и прижала остатки платья к груди.

- Вийон! - скомандовал граф. - Посмотри на меня!

Человек, удерживаемый двумя солдатами Бастарда, неохотно взглянул на своего врага. Он был молод, привлекателен как сокол и еще час назад был правителем этих мест, лордом земель и владельцем крестьян, но теперь он стал никем.

Он был в кольчуге, нагрудном панцире и поножах, и пятно крови в его темных волосах указывало, что он дрался с осаждающими, но теперь он находился в их руках и был вынужден смотреть, как жирный граф шарит по его кольчуге.

Никто в зале не пошевелился и не заговорил, все просто наблюдали, как граф срывает кожу и сталь, а потом с улыбкой на лице мочится на сокола, вырванного из платья жены.

У него был мочевой пузырь как у буйвола, и моча лилась очень долго. Где-то в замке закричал человек, и крик все не прекращался, но, к счастью, в конце концов затих.

В это же время закончил и граф, затем протянул руку к своему оруженосцу, который дал ему небольшой нож с жутким изогнутым лезвием.

- Видишь это, Вийон? - граф поднял нож, так что лезвие сверкнуло в огнях. - Знаешь, что это?

Вийон, удерживаемый двумя воинами, промолчал.

- Это для тебя, - сказал граф. - Она, - он указал ножом на графиню, - отправится обратно в Лабруйяд, и ты тоже, но сначала мы тебя порежем.

Люди в бело-зеленых ливреях ухмыльнулись, предвкушая предстоящую боль и удовольствие. Нож, чье лезвие было ржавым, а ручка - лишь куском обветшалой древесины, был ножом для кастрации, которым оскопляли баранов, телят или мальчиков, предназначенных для хоров больших церквей.

- Разденьте его, - приказал граф своим людям.

- О Господи! - пробормотал брат Майкл.

- Недостаточно крепкий желудок для такого, брат? - спросил Сэм.

- Он хорошо сражался, - вмешался новый голос, и монах увидел, что Бастард подошел к краю помоста. - Он храбро сражался и заслуживает умереть как мужчина.

Некоторые из воинов графа положили руки на рукояти мечей, но епископ успокоил их.

- Он преступил закон Божий и человеческий, - заявил он Бастарду, - и поставил себя вне рыцарского кодекса.

- Это мой с ним спор, а не твой, - огрызнулся граф на Бастарда.

- Он мой пленник, - сказал Бастард.

- Когда я тебя нанял, - продолжил епископ, - мы договорились, что все пленники будут принадлежать нам с графом, вне зависимости от того, кто их захватил. - Разве это не так?

Бастард поколебался, но было очевидно, что епископ сказал правду. Высокий человек в черных доспехах оглядел комнату, но люди епископа и графа превосходили числом воинов Бастарда. - Тогда я взываю к тебе, - сказал он епископу, - позволь ему отправиться к Господу как мужчина.

- Он прелюбодей и грешник, - ответил епископ, - так что я отдаю его графу, и пусть делает с ним, что захочет. А я напомню тебе, что твоя оплата зависит от повиновения всем нашим разумным приказам.

- Этот - неразумный, - настаивал Бастард.

- Приказ сделать шаг назад - вполне разумный, - заявил епископ, - и я даю его тебе.

Воины графа ударили щитами об пол в знак одобрения, и Бастард, зная, что проиграл спор, а противник превосходит его числом, пожал плечами и отступил.

Брат Майкл увидел, как воин взял нож для кастрации и, не в силах вынести то, что вот-вот должно было случиться, выбежал по лестнице из башни и вдохнул дымный ночной воздух.

Он хотел бежать дальше, но кто-то из людей графа нашел в конюшнях замка быка и теперь они мучили животное, тыкая его копьями и мечами и отскакивая, когда бык неуклюже поворачивался, чтобы напасть на них, и не смея попробовать проложить себе путь через поле этой жестокой игры. Потом в замке снова послышались крики.

На его плечо легла рука, и он оглянулся, подняв тяжелый посох, но увидел лишь священника, старика, который предложил монаху мех с вином.

- Кажется, - сказал старик, - ты не одобряешь то, что делает граф?

- А ты одобряешь?

Священник пожал плечами.

- Вийон забрал жену графа, так чего же он ожидал? А наша церковь благословляет месть графа, и на то есть причины. Вийон - презренный человек.

- А граф нет? - брат Майкл решил, что ненавидит жирного графа, с его сальными волосами и тяжелыми челюстями.

- Я его капеллан и духовник, - сказал старый священник, - так что я знаю, каков он, - его голос звучал холодно. - А ты, - спросил он монаха, - что привело тебя в это место?

- Я принес послание для Бастарда, - ответил брат Майкл.

- Какое послание?

Английский монах покачал головой.

- Я не читал его.

- Всегда следует читать послания, - произнес старик с улыбкой.

- Оно запечатано.

- Горячий нож с этим справится.

Брат Майкл нахмурился.

- Мне было велено не читать его.

- Кем?

- Графом Нортгемптоном. Он сказал, что оно срочное и тайное.

- Срочное?

Брат Майкл перекрестился.

- Он сказал, что принц Уэльский собирает очередную армию. Я думаю, Бастарду приказано присоединиться к ней, - он пожал плечами. - В любом случае, это звучит здраво.

- Да.

Разговор отвлек брата Майкла от жутких криков, что слышались внутри замка. Эти крики постепенно затихали, превращаясь в жалкое всхлипывание, и только тогда графский капеллан повел монаха обратно, к огням комнаты с колоннами.

Брат Майкл не смотрел на нечто обнаженное, лежавшее на окровавленном полу. Он остался в глубине зала, скрывшись от оскопленного мужчины за толпой солдат в кольчугах.

- Мы закончили, - сказал граф Лабруйяд Бастарду.

- Мы закончили, милорд, - согласился Бастард, но ты должен нам дополнительных денег за то, что мы взяли это место быстро.

- Я вам должен, - согласился граф, - и деньги будут ждать вас в Павиле.

- Тогда мы отправимся в Павиль, милорд, - Бастард отвесил графу поклон, а потом хлопнул в ладони, привлекая внимание своих воинов. - Вы знаете, что делать! Так за дело!

Люди Бастарда забрали своих раненых, подобрали мертвых и стрелы, выпущенные во время битвы, потому что в Бургундии, Тулузе и Провансе трудно было достать английские стрелы.

К тому времени, как люди Бастарда вышли из разрушенных городских ворот, уже наступила заря, они пересекли мост в долине и повернули на восток.

Раненых везли на телегах, но все остальные ехали верхом, и брат Майкл, которому удалось вздремнуть несколько часов, смог наконец-то рассчитывать на компанию Бастарда.

Он узнал, что некоторые из Эллекенов до сих пор охраняли замок в Кастийоне, который был их убежищем, но войско Бастарда все равно было устрашающим.

Оно насчитывало лишь чуть больше шестидесяти лучников, все англичане или валлийцы, и тридцать два латника, большинство из Гаскони, несколько из Бургундии и дюжина англичан, а некоторые - из дальних стран, все они были искателями приключений в поисках денег, которые и нашли у Бастарда.

Вместе со слугами и оруженосцами они сформировали отряд наемников, который мог нанять любой лорд, имевший достаточно денег, чтобы позволить себе лучшее, хотя любому лорду, пожелавшему драться с англичанами и их гасконскими союзниками, пришлось бы искать помощи в другом месте, потому что Бастард не стал бы этого делать.

Он любил говорить, что помогает врагам Англии убивать друг друга, а враги платят ему за эту помощь.

Они были наемниками и называли себя Эллекенами, любимцами дьявола, и хвастались, что их нельзя победить, потому что их души уже отправились в ад.

И брат Майкл, впервые в жизни ставший свидетелем битвы, верил в это.

Глава вторая

Граф Лабруйяд торопился покинуть Вийон и укрыться в безопасности собственной крепости, которая, поскольку имела ров и подъемный мост, была защищена от того способа проникновения через ворота с помощью пороха, которым пользовался Бастард, а графу нужно было находиться в безопасности, потому что он был уверен, что скоро будет иметь разногласия с Бастардом.

Так что он предоставил людям епископа удерживать только что захваченный замок Вийон, а сам вместе со своим войском, шестьюдесятью латниками и сорока тремя арбалетчиками поспешил домой, в Лабруйяд.

Однако его путешествие было замедленно пленными. Он подумывал избить Бертийю в Вийоне и даже приказал слугам принести кнут из конюшен замка, но потом отложил наказание, чтобы ускорить возвращение домой.

Он по-прежнему хотел ее унизить и на этот случай привез из Лабруйяда повозку. Она находилась на конюшне сколько он помнил, и на ней была укреплена клетка, достаточно просторная, чтобы держать там танцующего медведя или быка для боев, именно для этой цели она, скорее всего, и была сделана.

Или, возможно, его предки использовали повозку для заключенных или для перевозки жестоких мастифов, используемых для охоты на медведя, но каким бы ни было ее изначальное предназначение, сейчас это была клетка для его жены. Графа Вийона, слабого и истекающего кровью, везли в другой клетке.

Если этот человек выживет, граф планировал держать его голым на цепи во дворе в качестве предмета для людских насмешек и столба, на который будут задирать лапу собаки, и эта перспектива ободряла графа по мере того, как он медленно продвигался на юг.

Он отправил дюжину легко вооруженных всадников на восток. Их задачей было проследить за наемниками Бастарда и вернуться с докладом, если англичанин решит его преследовать.

Хотя сейчас это и казалось маловероятным, потому что у капеллана были хорошие новости.

- Подозреваю, что его вызвал сеньор, сир, - сказал капеллан графу.

- Кто его сеньор?

- Граф Нортгемптон, сир.

- В Англии?

- Оттуда приехал монах, сир, - объяснил капеллан, - и он решил, что Бастарду приказано присоединиться к принцу Уэльскому. Он сказал, что послание срочное.

- Надеюсь, ты прав.

- Это самое разумное объяснение, сир.

- А если ты прав, то Бастард отправится в Бордо, а? Его больше нет!

- Хотя он может вернуться, сир, - предупредил отец Винсент графа.

- Когда-нибудь, когда-нибудь, - беззаботно заметил Лабруйяд. Он был беспечен, потому что если Бастард отправится в Гасконь, у графа будет время, чтобы нанять больше людей и укрепить замок.

Он придержал лошадь, позволяя повозкам поравняться с ним, чтобы он мог поглазеть на своего обнаженного и окровавленного врага. Граф был доволен. Вийон был в агонии, а Бертийю ожидало наказание за измену. Он подумал, что жизнь удалась.

Его жена рыдала. Солнце поднялось выше, потеплело. Крестьяне вставали на колени, когда граф проезжал мимо. Дорога взбиралась на холмы, что отделяли земли Вийона и Лабруйяда, и хотя первым блюдом была смерть, на второе подадут веселье, потому что граф был отомщен.

Павиль был всего в двух часах езды на запад от павшего замка. Когда-то он был процветающим городом, славящимся своим монастырем и превосходным вином, но теперь осталось только тридцать два монаха, и меньше двух сотен человек жили в маленьком городке.

Разразилась чума, и половина городских жителей была погребена в полях возле реки. Городские стены разрушались, и монастырские виноградники заросли сорняками.

Эллекены собирались на рыночной площади за пределами монастыря, куда они свозили в лазарет своих раненых. Уставших лошадей вываживали, а стрелы чинили.

Брат Майкл хотел найти какую-нибудь еду, но к нему подошел Бастард.

- Там умирают шестеро моих людей, - он кивнул головой в сторону монастыря, - еще четверо могут не выжить. Сэм говорит, ты работал в лазарете?

- Работал, - ответил монах, - но я привез для тебя послание.

- От кого?

- От графа Нортгемптона, господин.

- Не называй меня так. Чего хочет Билли? - Бастард подождал ответа, затем нахмурился, так и не получив его. - Только не говори, что ты не читал письмо! Чего он хочет?

- Я не читал! - запротестовал брат Майкл.

- Честный монах? Мир узрел чудо, - Бастард проигнорировал протянутое письмо. - Пойди и займись ранеными. Я прочту письмо позже.

Брат Майкл проработал час, помогая двум другим монахам обмывать и перевязывать раны, и когда закончил, снова вышел на солнце и увидел двух человек, пересчитывавших огромную кучу низкопробных монет.

- Мы договаривались о том, - сказал Бастард аббату, - что платеж будет в генуэзских монетах.

Аббат выглядел обеспокоенным.

- Граф настоял на том, чтобы заменить монеты, - сказал он.

- И ты это позволил? - спросил Бастард. Аббат пожал плечами. - Он обманул нас, а ты позволил этому случиться!

- Он прислал латников, милорд, - сказал аббат с несчастным видом.

Лабруйяд согласился заплатить Бастарду в генуанах, это были хорошие золотые монеты, которые везде принимались, но как только Бастард со своими людьми проверили платеж, граф отправил людей забрать генуаны и заменить их смесью оболов, экю, флоринов, денье и мешком с пенсами, эти монеты не были золотыми, большинство были из низкопробного металла или обрезаны, и хотя их номинальная стоимость соответствовала соглашению, на самом деле они стоили меньше половины.

- Его люди заверили, что они стоят столько же, милорд, - добавил аббат.

- И ты им поверил? - мрачно спросил Бастард.

- Я протестовал, - заявил аббат, обеспокоенный тем, что может не получить свою обычную плату за хранение наличности.

- Уверен, что протестовал, - сказал Бастард, но его тон выражал противоположное. Он был по-прежнему в черных доспехах, но снял бацинет, обнажив черные коротко остриженные волосы. - Лабруйяд ведь глупец, правда?

- Жадный глупец, - с готовностью согласился аббат. - А его отец был еще хуже. Феод Лабруйяда когда-то включал в себя все земли отсюда и до моря, но его отец проиграл большую часть владений на юге.

Сын более аккуратен с деньгами. Он богат, конечно, очень богат, но не щедр, - сказал аббат.

Голос аббата задрожал, когда он взглянул на кучу низкопробных, деформированных и гнутых монет.

- Что ты будешь делать? - спросил он нервно.

- Делать? - казалось, Бастард задумался об этом, потом пожал плечами. - У меня есть деньги, - наконец произнес он, - какие уж есть, - он помедлил. - Это работа для законников, - в конце концов решил он.

- Для законников, да, - аббат, обеспокоенный тем, что его могут обвинить в замене монет, не мог скрыть своего облегчения.

- Но не в суде графа, - добавил Бастард.

- Может быть, в суде епископа? - предложил аббат.

Бастард кивнул, потом бросил на аббата сердитый взгляд.

- Это зависит от твоего свидетельства.

- Конечно, господин.

- И как следует заплати за это, - добавил Бастард.

- Ты можешь рассчитывать на мою поддержку, - сказал аббат.

Бастард подбрасывал одну из монет в искореженной руке – ее пальцы как-будто были раздавлены большим весом.

- Придется оставить это законникам, - объявил он и приказал своим людям заплатить аббату любыми хорошими монетами, которые только смогут найти среди лома.

- Не имею ничего против тебя, добавил Бастард аббату, вздохнувшему с облегчением, и повернулся к брату Майклу, который достал пергамент из кошеля и попытался отдать его. – Подожди, брат, - прервал его Бастард.

Приближалась женщина с ребенком. Брат Майкл до сих пор их не заметил, поскольку те путешествовали вместе с другими женщинами, следовавшими за эллекенами и пережидавшими атаку на замок за пределами Вийона.

Но сейчас молодой монах заметил ее, заметил и задрожал. Весь день его преследовал образ Бертийи, но эта женщина была так же красива, хотя и совсем другой красотой.

Бертийя была мягкой и нежной брюнеткой, а эта женщина - крупной и запоминающейся блондинкой. Высокая, почти как Бастард, и ее бледно-золотые волосы, казалось, светились в восходящем зимнем солнце.

У нее были умные глаза, широкий рот, длинный нос и стройное тело, облаченное в кольчугу, начищенную проволокой, песком и уксусом так, что она казалась сделанной из серебра.

Господи, подумал монах, да там, где она прошла, должны распускаться цветы. У ребенка, мальчика лет семи-восьми, было ее лицо, но волосы черные, как у Бастарда.

- Моя жена Женевьева, - представил женщину Бастард, - и мой сын Хью. Это брат... - он остановился, не зная, как зовут монаха.

- Брат Майкл, - представился монах, не в силах отвести глаз от Женевьевы.

- Он привез мне послание, - сообщил Бастард своей жене и жестом указал, что монах должен отдать Женевьеве этот истрепанный клочок пергамента с рассохшейся, потрескавшейся и искрошившейся печатью графа.

- Сэру Томасу из Хуктона, - прочла Женевьева имя, написанное поперек сложенного пергамента.

- Я Бастард, - сказал Томас. Он был крещен Томасом и большую часть своей жизни называл себя Томасом из Хуктона, хотя, если бы захотел, мог называть себя и по-другому, поскольку граф Нортгемптон возвел его в рыцарское достоинство семь лет назад. Кроме того, хотя и рожденный бастардом, Томас имел права на графство на востоке Гаскони.

Но он предпочел быть известным как Бастрад. Это внушало врагам дьявольский страх, а напуганный враг уже наполовину побежден.

Он взял у жены послание, подцепил ногтем печать, а потом решил, что чтение письма может и подождать, засунул его за перевязь меча и хлопнул в ладони, привлекая внимание своих людей.

- Через несколько минут мы отправляемся на запад! Приготовьтесь! - он повернулся и поклонился аббату. - Прими мою благодарность, - вежливо сказал он, - законники, несомненно, придут поговорить с тобой.

- Господь им поможет, - с готовностью ответил аббат.

- А это, - Томас добавил еще денег, - для моих раненых. Позаботься о них, а тех, кто умрет, похорони и отслужи мессу.

- Разумеется, господин.

- Я вернусь проверить, что их должным образом лечили.

- Буду с радостью ждать вашего возвращения, сир, - солгал аббат.

Эллекены вскочили на коней, и пока Томас прощался с солдатами, отправлявшимися в лазарет, дрянные монеты ссыпали в кожаные мешки, погрузили на вьючных лошадей и под все еще восходящим солнцем поскакали на запад.

Брат Майкл ехал на чьей-то лошади рядом с Сэмом, который, несмотря на юное лицо, очевидно, являлся одним из предводителей лучников.

- Часто ли Бастард прибегает к услугам законников? - спросил монах.

- Он их ненавидит, - ответил Сэм. - Если бы мог, он бы утопил всех проклятых законников до последнего в самой глубине ада, и пусть дьявол завалит их дерьмом.

- И все же пользуется их услугами?

- Пользуется? - Сэм рассмеялся. - Он сказал так аббату, правда? - Сэм мотнул головой на восток. - Там, брат, за нами следуют с полдюжины людей.

Они не очень-то умны, потому что мы заметили их, а теперь они собираются поговорить с аббатом.

Они вернутся к своему хозяину и скажут, что видели, как мы поехали на запад , а его жирдяйская светлость будет ждать визита законника. Только не дождется. Вместо него он получит вот это.

Он похлопал по гусиному оперению стрел в колчане. На некоторых перьях засохла кровь от боя в Вийоне.

- Ты имеешь в виду, что мы собираемся сражаться с ним? - уточнил брат Майкл и не заметил, что сказал «мы», как и не задумался, почему он все еще с эллекенами вместо того, чтобы идти в Монпелье.

- Конечно, черт возьми, мы собирается сразиться с ним, - презрительно сказал Сэм. - Чертов граф обманул нас, не так ли? Поэтому мы повернем на юго-восток как только те сонные ублюдки закончат трепаться с аббатом.

Потому что они не поедут за нами, чтобы убедиться, что мы уехали на запад. Они из того рода сонных ублюдков, которые думают не дальше следующего кувшина эля, а Томас - думает, Томас думает на два кувшина вперед, он таков.

Томас услышал комплимент и повернулся в седле.

- Только на два кувшина, Сэм?

- На сколько тебе угодно, - отозвался Сэм.

- Все зависит, - Томас позволил брату Майклу догнать его, - от того, останется ли граф Лабруйяд в том замке, что мы захватили для него. Подозреваю, что нет. Там он не чувствует себя в безопасности, а он из тех, кто ценит комфорт, поэтому думаю, что он поедет на юг.

- А вы едете перехватить его?

- Едем устроить ему засаду, - сказал Томас. Он посмотрел на солнце, чтобы сориентироваться по времени. - С Божьей помощью, брат, мы преградим ему путь во второй половине дня. Он выдернул пергамент из-под перевязи. - Ты не читал это?

- Нет! - настаивал брат Майкл, и говорил правду. Он посмотрел, как Бастард взломал печать и развернул жесткий пергамент, затем перевел взгляд на Женевьеву, едущую на сером коне по другую сторону Бастарда.

Томас заметил тоскующий взгляд монаха и удивился.

- Разве ты не видел прошлой ночью, брат, что происходит с тем, кто берет чужих жен?

Майкл вспыхнул.

- Я..., - начал он, но обнаружил, что сказать ему нечего.

- И кроме того, - продолжил Томас, - моя жена - еретичка. Она отлучена от церкви и обречена на ад. Как и я. Тебя это не беспокоит?

И снова брату Майклу нечего было сказать.

- И почему ты еще здесь? - спросил Томас.

- Здесь? - молодой монах смутился.

- Разве у тебя нет обязательств?

- Предполагается, что я направлюсь в Монпелье, - признался брат Майкл.

- Это туда, брат, - сказал Томас, указывая на юг.

- Мы едем на юг, - сухо сказала Женевьева, - и полагаю, что брат Майкл предпочтет наше общество.

- Предпочтешь?

- Буду рад, - ответил брат Майкл и удивился готовности, с которой ответил.

- Тогда добро пожаловать, - поприветствовал Томас, - к заблудшим душам.

Которые сейчас повернули на юго-восток, чтобы преподать толстому и жадному графу урок.

Граф Лабруйяд продвинулся недалеко. Лошади устали, день был жарким, большая часть его людей мучилась от похмелья после вина, выпитого в захваченном городе, и повозки медленно катились по ухабистой дороге.

Но это не имело значения, потому что люди, которых он послал шпионить за Бастардом, вернулись с полезными для него новостями.

Англичанин поехал на запад.

- Вы уверены? - рявкнул граф.

- Мы следили за ним, милорд.

- Следили, как он делал что? - с подозрением спросил граф.

- Он пересчитал деньги, милорд, его люди сняли с себя доспехи, затем они уехали на запад. Все. Он сказал аббату, что пришлет законников, чтобы потребовать плату.

- Законников! - захохотал граф.

- Так сказал аббат и пообещал вашей светлости, что выскажется за вас в любом суде.

- Законники! - снова захохотал граф. - Тогда ссора не утрясется при нашей жизни.

Теперь он был в безопасности, и медленное передвижение не играло никакой роли.

Граф остановился в убогой деревеньке и потребовал вина, хлеба и сыра, он ни за что не заплатил, наградой крестьянам, по его искреннему убеждению, было само присутствие рядом с ним, и этого должно быть достаточно.

Поев, он постучал ножом для кастрации по прутьям клетки, в которой сидела его жена.

- Оставишь себе на память, Бертийя? - спросил он.

Бертийя не ответила. Ее горло саднило от рыданий, глаза покраснели и неотрывно смотрели на ржавый клинок.

- Я сбрею ваши волосы, мадам, - пообещал ей граф, - и заставлю ползти на коленях к алтарю и вымаливать прощение.

И Господь, возможно, простит вас, мадам, но я нет, и вы отправитесь в монастырь, когда я с вами закончу.

Вы будете драить их полы мадам, и стирать их рясы, пока не очиститесь от грехов, а потом сможете провести в сожалениях остаток своих жалких дней.

Она по-прежнему молчала, и граф, которому надоело, что он не может спровоцировать ее на протест, позвал своих людей, чтобы помогли ему забраться в седло.

Он снял доспехи, и теперь был одет в легкий сюрко[48], украшенный его эмблемой, а воины сложили свои доспехи на вьючных лошадей вместе с щитами и копьями.

Они ехали беззаботно, им никто не угрожал, и арбалетчики шли за вьючными лошадьми, нагруженными баулами с добычей.

Они следовали по дороге, которая вилась по холмам, между каштанами. У их стволов копались свиньи, и граф приказал убить парочку, потому что любил свинину. Туши бросили на клетку с графиней, так что кровь капала вниз, на ее изорванное платье.

К середине дня они приблизились к перевалу, который вел на земли графа. Это была возвышенность с тонкими соснами и массивными скалами, согласно легенде, много лет назад здесь была битва с сарацинами, и все они погибли.

Крестьяне приходили сюда, чтобы прочесть заклинания - практика, официально не одобрявшаяся ни графом, ни церковью, хотя когда Бертийя в первый раз сбежала со своим любовником, граф приходил к Перевалу Сарацинов и захоронил монету, постучал по высокой скале на вершине холма три раза, наложив таким образом заклятье на Вийона.

Он подумал, что это сработало, и Вийон теперь превратился в оскопленный кусок окровавленного и страдающего мяса, прикованного к вонючей телеге.

День угасал. Солнце стояло низко над холмами на западе, но остался еще час солнечного света, и этого было достаточно, чтобы заметить усталых солдат на перевале, откуда дорога шла прямо вниз, в Лабруйяд.

Колокола замка будут звонить о победе графа, наполняя спустившуюся темноту ликованием.

И именно тогда появилась первая стрела.

Бастард вел тридцать лучников и двадцать два латника на юг, пока остальные его силы двигались на запад с теми ранеными, которые могли ехать верхом.

Конь Бастарда устал, но они продолжали движение размеренным темпом по тропам, разведанным в те долгие дни, когда они ожидали атаку на Вийон.

Томас прочитал послание графа Нортгемптона на ходу. Прочитал его один раз, потом второй, и на его лице ничего не отразилось.

Воины наблюдали за ним, подозревая, что послание может повлиять на их судьбу, но Томас просто сложил пергамент и засунул его в кошель, висящий на перевязи.

- Он нас вызывает? - наконец спросил Сэм.

- Нет, - ответил Томас. - А с чего бы ему нас вызывать? Какая польза от тебя графу, Сэм?

- Совершенно никакой! - весело произнес Сэм. Он был рад, что граф не призвал Томаса обратно в Англию или, что было более вероятным, в Гасконь.

Граф Нортгемптон являлся ленным сеньором Томаса, его сюзереном, но граф был счастлив отпустить Томаса и его людей служить в качестве наемников. Он получал часть прибыли, и эта прибыль была весьма щедрой.

- Он говорит, что летом мы должны быть готовы присоединиться к армии принца, - сказал Томас.

- Мы понадобимся принцу Эдуарду, - отозвался Сэм.

- Возможно, если король Франции решит поиграть в игры, - заметил Томас. Он знал, что принц Уэльский опустошает юг Франции, и что король Иоанн не предпринимает ничего, чтобы помешать ему, но наверняка отправится туда, если принц устроит очередной набег кавалерии.

И это было большим искушением, подумал Томас, потому что французы были слабы. Король Шотландии, союзник Франции - пленник в лондонском Тауэре, и англичане находились в Нормандии, Бретани и Аквитании. Франция была похожа на большого оленя, загнанного сворой собак.

- И это все, о чем говорится в послании? - спросил Сэм.

- Нет, - ответил Томас, - но остальное - не твое дело, Сэм, - Томас пришпорил коня и сделал знак Женевьеве следовать за ним. Они въехали в лесок в поисках уединенного места.

Их сын Хью, ехавший на небольшом мерине, последовал за матерью, и Томас кивнул ему, чтобы показать, что мальчик может приблизиться.

- Помнишь того черного монаха, что приходил в Кастийон? - спросил Томас Женевьеву.

- Того, что ты выкинул из города?

- Он проповедовал всякую чепуху, - мрачно произнес Томас.

- И как называлась эта чепуха?

- Злоба, - сказал Томас, - магический меч, еще один Эскалибур, - он сплюнул.

- Почему ты вспомнил его именно сейчас?

Томас вздохнул.

- Потому что Билли услышал об этой проклятой штуке, - "Билли" был сюзереном Томаса, Уильямом Богуном, графом Нортгемтонским.

Томас протянул Женевьеве письмо.

- Похоже, очередной черный монах проповедовал в Карлайле, разглагольствуя о той же чепухе. Сокровище Семи рыцарей.

- А граф знает..., - неуверенно начала Женевьева, а потом запнулась.

- Что я один из семи рыцарей, - некоторые называли их Семь темных рыцарей ада, и все они были мертвы, но живы были их потомки. Томас был одним из них.

- Значит, Билли хочет, чтобы мы нашли сокровище, - он усмехнулся, произнося последние три слова. - А когда найдем, мы должны доставить его принцу Уэльскому.

Женевьева нахмурилась, глядя на письмо. Оно, конечно же, было написано по-французски, на языке английской аристократии.

- Семь темных рыцарей владели им, - прочла она вслух, - и были прокляты. Тот, кто должен править нами, найдет его, и будет благословен.

- Все та же самая чепуха, - сказал Томас. - Похоже, что черные монахи вошли в азарт. Они распространяют эту историю повсюду.

- И где ты намерен его искать?

Томас хотел сказать, что нигде, что эта чепуха не стоит и мгновения их времени, но у Аббе Планшара, лучшего человека из тех, кого он когда-либо знал, христианина, который был действительно похож на Христа, а также являлся потомком одного из темных рыцарей, был старший брат.

- Есть место под названием Мутуме, - сказал Томас, - в Арманьяке. Не знаю, где еще можно искать.

- Не подведи нас в этом деле, - Женевьева прочитала последнюю строчку письма вслух.

- Билли сошел с ума, - весело произнес Томас.

- Но мы отправляемся в Арманьяк?

- Как только закончим здесь, - сказал Томас.

Потому что перед тем как найти сокровище, нужно было преподать урок графу Лабруйяду, что за жадность приходится платить.

Так что Бастард устроил засаду.

В Париже шел дождь. Затяжной дождь, превращающий грязь в сточных канавах в жижу и распространяющий ее вонь по узким улицам.

Попрошайки скорчились под нависающими домами, протягивая свои тощие руки ко всадникам, входящим гуськом через городские ворота.

Латников было двести - все крупные мужчины на рослых лошадях, всадники завернулись в шерстяные плащи, головы были защищены от дождя стальными шлемами.

Они оглядывались из-под шлемов, пока ехали под дождем, пораженные таким огромным городом, а парижане, укрывшиеся под выступающими верхними этажами, отметили, что эти люди выглядят дико и странно, как воины из кошмарного сна.

Многие носили бороды, а лица у всех были обветрены и покрыты шрамами сражений. Они были настоящими солдатами, не теми, что следовали за важным лордом и половину времени проводили в драках в окрестностях замка, а теми, кто пронес оружие сквозь снег, ветер и солнце, теми, кто скакал на покрытых шрамами лошадях и нес потрепанные щиты.

Они были людьми, что убивают за медный грош. С латниками скакал знаменосец, и на промокшем флаге красовалось большое красное сердце.

Позади двух сотен латников шли вьючные лошади, больше трех сотен, нагруженные баулами, копьями и доспехами. Оруженосцы и слуги, которые вели вьючных лошадей, были завернуты в одеяла, или так могло показаться зевакам.

Одеяние, похожее на грязную тряпку, было перекинуто через плечо, а затем обернуто и закреплено на поясе, слуги не носили штанов, хотя никто при виде этого не смеялся, потому что на поясе они носили и оружие - грубые длинные мечи с незамысловатыми рукоятями, либо зазубренные топоры или охотничьи ножи.

Это было оружие простых людей, но оружие, которое выглядело так, как будто часто использовалось. Со слугами шли женщины, одетые в той же варварской манере, с голыми ногами, покрасневшими и покрытыми грязью.

Их волосы были распущены, но ни один парижанин не осмелился насмехаться над ними, потому что эти косматые женщины были вооружены так же, как и их мужчины, и выглядели столь же опасными.

Всадники со своими слугами остановились около реки в центре города и разделились там на меньшие группы, каждая отправилась искать собственное пристанище, но одна группа, состоящая из полудюжины мужчин в сопровождении слуг, одетых лучше, чем другие, перешла по мосту на остров на Сене.

Они пробирались по узким переулкам, пока не подошли к позолоченной надвратной башне, где стоял на страже копьеносец в ливрее. Внутри был двор, конюшни, часовня и лестница, ведущая в королевский дворец, и всадников поприветствовали поклоном, забрали их лошадей и повели наверх по лестнице, а потом по коридорам в их покои.

Уильяму, лорду Дугласу, предводителю двухсот латников, предоставили комнату с видом на реку.

Окна были закрыты роговыми пластинами, но он откинул их, чтобы сырой воздух мог проникнуть внутрь, где в камине с вырезанным на нем гербом Франции горел огонь.

Лорд Дуглас стоял подле очага, пока слуги принесли постель, вино, еду и привели трех женщин.

- Вы можете выбрать, милорд, - сказал управляющий.

- Я возьму всех троих, - сказал Дуглас.

- Мудрый выбор, милорд, - отозвался управляющий, поклонившись, - желает ли ваша светлость чего-нибудь еще?

- Мой племянник здесь?

- Да, милорд.

- Тогда я желаю его видеть.

- Его к вам пришлют, - сказал управляющий, - а его величество примет вас за ужином.

- Скажи ему, что я буду счастлив с ним увидеться, - без всякого выражения произнес Дуглас. Уильяму, лорду Дугласу, было двадцать восемь лет, а выглядел он на все сорок.

У него была подстриженная каштановая борода, лицо в шрамах от дюжины стычек и глаза, холодные, как зимнее небо.

Он прекрасно говорил по-французски, потому что в детстве провел много времени во Франции, изучая, как сражались французские рыцари, и оттачивая свое мастерство владения мечом и копьем, но уже десять лет жил дома, в Шотландии, где стал главой клана Дугласов и влиятельным членом шотландского совета.

Он был противником перемирия с Англией, но остальная часть совета настаивала на нем, так что лорд Дуглас привел своих самых свирепых воинов во Францию.

Если они не могли драться с англичанами дома, он натравит их на старого врага во Франции.

- Разденьтесь, - велел он трем девушкам. На мгновение они остолбенели, но мрачное выражение лица Дугласа убедило их подчиниться.

Все трое подумали, что у него приятная наружность, он высок и мускулист, но у него было лицо воина, жесткое, как клинок, и безжалостное. Ночь обещала быть длинной.

Девушки разделись к тому моменту, как прибыл племянник Дугласа. Он был ненамного моложе дяди, с широким и приветливым лицом, и носил бархатную безрукавку с золотой вышивкой и голубые обтягивающие чулки, заправленные в мягкие кожаные сапоги с золотыми кисточками.

- Что за чертовщину ты на себя нацепил? - спросил Дуглас.

Юноша дернул за край своей безрукавки.

- В Париже все это носят.

- Боже правый, Робби, ты выглядишь, как эдинбургская шлюха. Что ты думаешь об этих трех?

Сир Роберт Дуглас повернулся и осмотрел троих девушек.

- Мне нравится та, что посередине, - объявил он.

- Боже мой, она такая тощая, что ее можно вместо иголки использовать. Мне нравятся девицы из плоти и крови. Так что решил король?

- Подождать, когда что-нибудь произойдет.

- Господи Иисусе, - снова сказал Дуглас и, подойдя к окну, уставился на реку, покрытую рябью дождя.

От медленных вод реки исходил запах отбросов.

- Он знает, чем это грозит?

- Я говорил ему - ответил Робби. Робби послали в Париж, чтобы обсудить условия с королем Иоанном, и он договорился, что воины его дяди будут оплачены и вооружены французским королем. Теперь воины прибыли, и лорд Дуглас был готов спустить их с поводка.

Английские войска стояли во Фландрии, Бретани и Гаскони, принц Уэльский разорял южную Францию, и Дуглас искал возможность убить нескольких ублюдков.- англичан он ненавидел.

- Он знает, что мальчишка Эдуард в следующем году скорее всего ударит на север? - спросил Дуглас. Мальчишкой он называл принца Уэльского.

- Я говорил ему.

- И он бездельничает?

- Бездельничает, - подтвердил Робби. - Он любит пиры, музыку и развлечения. Военное дело не про него.

- Значит, мы вставим стержень в безвольного ублюдка, а?

За последние годы Шотландию не постигало ничего кроме несчастий. Пришла чума и опустошила долины, а почти за десять лет до этого, в Дареме, шотландская армия потерпела поражение, и король Шотландии попал в плен к ненавистным англичанам.

Король Давид - пленник в лондонском Тауэре, а шотландцам, чтобы получить его обратно, требовалось собрать выкуп настолько огромный, что он надолго вверг бы королевство в нищету.

Но лорд Дуглас считал, что короля можно вернуть и другим путем - военным, и это было основной причиной, по которой он привел своих людей во Францию

Весной принц Уэльский, вероятно, выведет еще одну армию из Гаскони, и эта армия будет делать то, что всегда делали английские армии - насиловать и жечь, грабить и разрушать. Целью этого набега было вынудить французов выставить против англичан армию, а затем грозные английские лучники сделают свое дело, и Франция потерпит еще одно поражение.

Ее знать попадет в плен, а Англия от выкупов станет еще богаче.

Но лорд Дуглас знал, как победить лучников, и это был дар, который он принес во Францию, и если он сможет убедить французского короля противостоять мальчишке Эдуарду, то есть шанс одержать великую победу, а при этой победе он планировал захватить в плен принца.

Он будет держать принца ради выкупа, равного выкупу за короля Шотландии. Но это все возможно, подумал он, если только король Франции будет сражаться.

- А ты, Робби, будешь сражаться?

- Я дал клятву, - покраснел он.

- К черту твою проклятую клятву!

- Я дал клятву, - настаивал Робби. Он оказался в плену у англичан, но был освобожден, и условием выкупа являлось обещание никогда больше не сражаться с англичанами.

Обещание было дано, а выкуп заплачен его другом Томасом из Хуктона, и в течение восьми лет Робби держал обещание, но теперь дядя подталкивал его нарушить клятву.

- Какими деньгами ты располагаешь, мой мальчик?

- Теми, что ты дал мне, дядя.

- У тебя что-нибудь осталось? - Дуглас подождал, видя робость племянника. - Итак, ты их все проиграл?

- Да.

- В долгах?

Робби кивнул.

- Если хочешь еще денег, мальчик мой, сражайся. Сорви с себя этот наряд шлюхи и надень кольчугу. Ради всего святого, Робби, ты отличный воин, ты мне нужен. У тебя что, нет гордости?

- Я дал клятву, - упрямо повторил Робби.

- Так верни проклятую клятву обратно. Или становись нищим. Смотри, мне все равно. Теперь возьми эту тощую сучку и докажи, что ты мужчина, увидимся за ужином.

На котором лорд Дуглас попытается сделать из короля Франции мужчину.

Лучники зашли в лес. Лошадей, охраняемых двумя стражниками, привязали в ста ярдах, а лучники поспешили к опушке и, когда первые всадники беспорядочной колонны графа Лабруйяда находились уже меньше, чем в ста ярдах, выпустили стрелы.

Эллекены разбогатели на двух вещах. Первая - их предводитель, Томас из Хуктона, который был хорошим солдатом, гибко мыслящим и умным в бою, но на юге Франции было много людей, которые могли бы посоперничать в сообразительности с Бастардом.

Чего они не могли, так это обойти второе преимущество эллекенов - английский боевой лук, и именно это сделало Томаса и его людей богатыми.

Простая вещь. Тисовая жердь, немного выше человеческого роста и предпочтительно срезанная в средиземноморских землях.

Лучник брал жердь и стесывал лишнее, сохраняя твердую сердцевину с одной стороны и пружинистую заболонь - с другой, красил, чтобы удержать влагу, надевал на оба конца навершия из оленьих рогов, на которые крепилась тетива, сотканная из конопляных волокон.

Некоторые лучники любили добавлять в тетиву пряди волос своих женщин, утверждая, что это предотвращает от разрыва, но Томас за двенадцать лет сражений не нашел никакой разницы.

Тетива трепалась там, где соприкасалась со стрелой. Таков был боевой лук.

Крестьянское оружие из тиса, конопли и рога стреляло стрелами, сделанными из ясеня, граба или березы, с наконечниками из стали и оперением из крыла гуся, и всегда из одного крыла, чтобы перья изгибались в одном направлении.

Боевой лук был дешевым и смертоносным. Брат Майкл не был слабаком, но не мог оттянуть тетиву больше, чем на ширину ладони, а лучники Томаса оттягивали ее до уха и делали так шестнадцать или семнадцать раз в минуту.

У них были стальные мускулы. Бугры мышц на спине, широкая грудь, сильные руки - без мускулов лук был бесполезен.

Любой мог выстрелить из арбалета, и хороший арбалет бил дальше тисового лука, но стоил в сто раз больше, а перезаряжался в пять раз дольше, и пока арбалетчик отводил храповик, чтобы снова натянуть тетиву, английский лучник сокращал дистанцию и выпускал полдюжины стрел.

Этими мускулистыми лучниками были англичане и валлийцы, и они начинали тренироваться еще детьми, как сейчас тренировался Хью, сын Томаса. У него был небольшой лук, и отец требовал выпускать в день по три сотни стрел.

Он должен стрелять, стрелять и стрелять, до тех пор, пока больше не будет задумываться о том, куда полетит стрела, а начнет просто выпускать их, зная, что стрела полетит туда, куда он хочет, и каждый день мышцы будут расти, пока через десять лет Хью не будет готов стоять в строю лучников и выпускать смерть с гусиными перьями из большого боевого лука.

У Томаса на опушке леса было тридцать лучников, и за первые полминуты они выпустили более ста пятидесяти стрел. Это была уже не война, а бойня.

Стрела пробивает кольчугу с двухсот шагов, но никто из людей графа Лабруйяда не был в кольчуге и не нес щит - все это было погружено на вьючных лошадей.

Большинство воинов носили кожаные куртки, но все без исключения сняли тяжелые кольчуги и железные доспехи, и стрелы врезались в них, раня людей и лошадей, мгновенно внеся хаос.

Арбалетчики графа шли пешком и намного отстали от всадников, в любом случае, им мешали тюки с награбленным.

Им было нужно несколько минут для подготовки к бою, но Томас не дал ни минуты. После того как стрелы были выпущены в последний раз по ржущим от боли лошадям и падающим всадникам, Томас повел двадцать два латника из леса во фланг воинам графа.

Люди Томаса сидели на боевых конях, огромных жеребцах, способных выдержать вес воина, его доспехов и оружия.

У них не было копий, слишком тяжелых и могущих замедлить их на марше, вместо этого они обнажили мечи или взяли в руки топоры и булавы.

У многих были щиты с черной эмблемой Бастарда, а Томас, как только всадники выехали из-под прикрытия деревьев, развернул строй в сторону врага и резко опустил меч как сигнал к атаке.

Они понеслись рысью вперед, нога к ноге. Луг был усеян камнями, и строй разделился, а потом снова собрался вместе. Всадники были в кольчугах.

Некоторые добавили доспехи, нагрудники или наплечные пластины, и все носили бацинеты - простые шлемы, не закрывающие лицо и дающие хороший обзор в бою. А стрелы продолжали падать.

Некоторые всадники графа пытались сбежать, дергая поводья, чтобы повернуть обратно на север, но мечущиеся раненные лошади мешали им, и они видели черный строй латников-эллекенов, приближавшийся с фланга, и некоторые в отчаянии волочили свои мечи.

Несколько все же прорвались и помчались обратно в сторону северного леса, где находились арбалетчики, а другая группа собрались вокруг своего господина, графа, в чьем бедре торчала стрела, несмотря на приказ Томаса его не убивать.

- Мертвец не сможет заплатить свои долги, - пояснил Томас, - поэтому застрелите кого-нибудь другого, но убедитесь, что Лабруйяд жив.

Граф пытался повернуть коня, но его вес был слишком велик, а лошадь ранена, и повернуть он не смог, а затем эллекены пустили лошадей в карьер, опустив мечи в положение для выпада, и дождь стрел прекратился.

Лучники прекратили стрельбу из опасения попасть в своих же всадников, затем отбросили луки, вытащили мечи и побежали, чтобы присоединиться к бойне, когда латники уже врезались в противника.

Мечи, попавшие в цель, звучали, как топор мясника, разделывающего тушу. Мужчины кричали. Некоторые бросали мечи и поднимали руки, молча принимая поражение.

Томас был не настолько ловок верхом, как с луком, и его выпад отразили мечом. Он пронесся мимо противника и ударил клинком назад, но кожаная одежда отразила удар, затем рубанул вперед - прямо по рыжей голове.

Противник упал, вывалившись из седла, а эллекен развернулся и возвращался, чтобы прикончить врага. Всадник в черной шляпе с плюмажем из длинных белых перьев сделал выпад мечом Томасу в живот.

Лезвие скользнуло по кольчуге, и Томас с яростью вернул удар, рассекая мечом лицо, тогда как Арнальд, один из гасконцев-эллекенов, пронзил мечом его позвоночник.

Всадник графа издал пронзительный крик, непроизвольно дергаясь, из разрубленного лица лилась кровь. Он уронил меч, и Арнальд снова вонзил меч, после чего тот медленно упал на бок.

Лучник схватил за узду его лошадь. Умирающий был последним, кто оказал сопротивление. Людей графа застигли врасплох, им пришлось драться в неравном бою против воинов в доспехах, чья жизнь прошла в битвах, и в несколько мгновений сражение было кончено.

С дюжину людей графа бежало, остальные были мертвы либо в плену, пленником был и сам граф.

- Лучники! - крикнул Томас. - Луки! - они должны были наблюдать за северным лесом на случай, если арбалетчики захотят сражаться, в чем Томас сомневался, поскольку их лорд был захвачен.

Дюжина лучников собирала стрелы, вырезая их из мертвых и раненых лошадей, подбирая с земли и наполняя свои колчаны.

Пленных согнали в одну сторону и разоружили, в то время как Томас направил коня туда, где на траве лежал раненный граф.

- Милорд, - поприветствовал он его, - ты должен мне денег.

- Тебе заплатили, - заревел граф.

- Сэм, - позвал лучника Томас, - если его светлость будет со мной спорить, можешь нафаршировать его стрелами. Он говорил по-французски, который Сэм понимал, и лучник положил стрелу на тетиву и радостно ухмыльнулся графу.

- Милорд, – снова сказал Томас, – ты должен мне.

- Ты мог бы обратиться в суд, - сказал Лабруйяд.

- Обратиться в суд? Спорить? Препираться? Затягивать? Почему я должен позволить колдовать твоим законникам ? - Томас покачал головой. - Где генуаны, что ты забрал из Павиля?

Граф подумывал заявить, что монеты все еще находились в замке Вийон, но лучник наполовину натянул тетиву, а лицо Бастарда был безжалостно, поэтому граф неохотно сказал правду.

- Они в Лабруйяде.

- Тогда отправь одного из своих латников в Лабруйяд, - вежливо велел Томас, - с приказом, чтобы деньги доставили сюда. И когда это произойдет, милорд, мы отпустим тебя.

- Отпустите меня? - удивился граф.

- А какой мне от тебя прок? - спросил Томас. - Понадобится много месяцев, чтобы собрать за тебя выкуп, милорд, а за эти годы ты проешь больше, чем даст твой выкуп.

- Поэтому я отпущу тебя. А теперь, милорд, когда ты послал за деньгами, позволь моим людям вытащить эту стрелу из бедра?

Из числа пленных отобрали латника, дали ему лошадь и отправили на юг с сообщением. Затем Томас позвал брата Майкла.

- Знаешь, как доставать стрелу из плоти?

Молодой монах встревоженно посмотрел.

- Нет, сир.

- Тогда смотри, как Сэм делает это, и сможешь научиться.

- Не хочу учиться, - выпалил брат Майкл, а потом смутился.

- Не хочешь учиться?

- Не люблю медицину, - признался монах , - но аббат настаивал.

- А чего же ты хочешь? - спросил Томас.

Майкл смутился и предположил:

- Служить Богу?

- Тогда служи ему, научившись извлекать стрелы, - сказал Томас.

- Лучше надейся, что это шило, - бодро сказал Сэм графу. - Будет больно в любом случае, но шило я могу извлечь в мгновение ока. Если же это стрела для лошадей, придется вырезать наконечник. Готов?

- Шило? - неуверенно переспросил граф. Сэм говорил по-английски, но граф наполовину понял.

Сэм извлек две стрелы из своего мешка. У одной был длинный узкий наконечник без насечек.

- Шило, милорд, предназначено для пробивания брони.

Он постучал по второй стреле с зазубренным треугольным наконечником.

- Стрела для лошадей, - сказал он и извлек короткий нож из-за пояса. - Не займет и секунды. Ты готов?

- Меня будет лечить мой собственный врач! - закричал граф на Томаса.

- Как угодно, милорд, - сказал Томас. - Сэм! Отрежь древко и перевяжи графа.

Граф вскрикнул, когда вырезали стрелу. Томас отъехал, направляясь к повозке, где лежал владелец Вийона. Голый и окровавленный человек лежал, свернувшись клубком.

Томас спешился, привязал лошадь и позвал Вийона. Граф не шевельнулся. Томас влез в повозку, перевернул его и увидел, что тот мертв.

В повозке было достаточно свернувшейся крови, чтобы заполнить пару ведер, и спрыгнув, Томас поморщился и вытер сапоги о пожухшую траву, перед тем как подойти к клетке, откуда графиня Бертийя наблюдала за ним с широко открытыми глазами.

- Лорд Вийон мертв, - сказал Томас.

- Почему ты не убил лорда Лабруйяда? - спросила она, кивнув головой в сторону мужа.

- Я не убиваю людей за то, что они должны мне деньги, - ответил Томас, - только за отказ вернуть их. Он вынул меч и использовал его, чтобы вскрыть хилый замок на двери клетки, потом протянул руку, чтобы помочь графине спрыгнуть на траву.

- Твой муж, - сказал он, - скоро будет свободен. И ты тоже, миледи.

- Я не пойду с ним! - сказала он дерзко. Она подошла к графу, лежащему на траве. - Он может спать со свиньями, - она указала на две туши, валяющиеся на клетке, - и не поймет разницы.

Граф попытался встать на ноги, чтобы ударить жену, но Сэм, перевязывающий его рану куском материи, вырванной из одежды трупа, резко дернул полотно, так что граф снова завизжал от боли.

- Извините, милорд, - сказал Сэм. - Просто лежите спокойно, это займет совсем немного времени.

Графиня плюнула в него и отошла.

- Приведи сюда эту сучку! - заорал граф.

Графиня продолжала двигаться, прижимая разорванное платье к груди. Женевьева дотронулась до ее плеча, что-то сказала, а потом приблизилась к Томасу.

- Что ты будешь с ней делать?

- Она не моя, чтобы что-то с ней делать, - ответил Томас, - но она не может поехать с нами.

- Почему? - просила Женевьева.

- Когда мы уедем отсюда, то отправимся в Мутуме. Там, возможно, нам придется прокладывать себе путь силой. Мы не можем брать лишние рты, которые будут нас тормозить.

Женевьева коротко улыбнулась, потом взглянула на арбалетчиков, сидящих у края северного леса. Ни у одного не было оружия, они просто наблюдали за унижением своего господина.

- Твоя душа ожесточилась, Томас, - тихо произнесла она.

- Я солдат.

- Ты был солдатом, когда я тебя встретила, а я была пленницей, обвиненной в ереси, отлученной от церкви, приговоренной к смерти, но ты забрал меня. Кем я была, если не лишним ртом?

- Она принесет проблемы, - раздраженно заметил Томас.

- А я их не приносила?

- Но что мы будем с ней делать?

- Увезем ее отсюда.

- Откуда?

- От этого мужа-борова, - сказала Женевьева, - от будущего в монастыре? От вцепившихся в нее когтей иссохших монахинь, завидующих ее красоте? Она должна сделать то же, что и я. Найти свое будущее.

- Ее будущее в том, - заметил Томас, - чтобы учинять ссоры среди мужчин.

- И хорошо, потому что мужчины причиняют женщинам достаточно неприятностей. Я защищу ее.

- Боже ты мой, - раздраженно воскликнул Томас, а потом повернулся к Бертийе. Она была, как он подумал, редкой красавицей. Его воины уставились на нее с нескрываемым желанием, и он не мог их винить. Мужчины готовы умереть за женщину, которая выглядит как Бертийя.

Брат Майкл нашел плащ, свернутый у задней луки седла графа, вытащил его, отнес ей и предложил прикрыть разорванное платье.

Она что-то ему сказала, и молодой монах покраснел, как облака на западе.

- Похоже, - заметил Томас, - что у нее уже есть защитник.

- У меня это получится лучше, - сказала Женевьева, подошла к лошади графа и дотянулась до покрытого кровью ножа для кастрации, свисающего с луки седла. Она направилась к графу, которого передернуло при виде клинка.

Он напряженно смотрел на женщину в серебристой кольчуге, которая глядела на него с презрением.

- Твоя жена поедет с нами, - сказала ему Женевьева, - и если ты предпримешь попытку вернуть ее, я лично тебе кое-что отрежу.

Я буду резать тебя медленно и заставлю визжать как свинью, потому что ты свинья и есть, - она плюнула на него и отошла в сторону.

Еще один враг, подумал Томас.

Генуаны прибыли, когда сумерки сгустились и превратились в ночь. Монеты были нагружены на двух вьючных лошадей, и как только Томас убедился, что все деньги на месте, он подошел к графу.

- Я заберу все монеты, милорд, и плохие, и хорошие. Ты заплатишь мне дважды, второй раз - за беспокойство, которое причинил сегодня.

- Я убью тебя, - сказал граф.

- Было приятно служить тебе, милорд, - сказал Томас. Он вскочил в седло, а потом повел своих людей и всех захваченных лошадей на запад.

На темнеющем небе замерцали первые звезды. Внезапно похолодало, потому что поднялся северный ветер, предвестник зимы.

А когда придет весна, подумал Томас, будет еще одна война. Но сначала он должен отправиться в Арманьяк.

Так что Эллекены поскакали на север.

Глава третья

Брату Фердинанду было бы довольно легко украсть лошадь. Армия принца Уэльского оставила своих лошадей за пределами Каркассона, и те несколько человек, что их охраняли, устали и изнывали от скуки.

Боевые кони, эти огромные лошади, на которых ездили латники, охранялись лучше, но лошади лучников находились в загоне, и черный монах мог бы взять хоть дюжину, но одинокий человек на лошади очень заметен и является мишенью для бандитов, а брат Фердинанд не осмелился рисковать потерей Злобы, так что он предпочел идти пешком.

Ему понадобилось семь дней, чтобы добраться до дома. Некоторое время он ехал вместе с торговцами, нанявшими для охраны товаров дюжину латников, но через четыре дня они свернули на юг, в Монпелье, а брат Фердинанд двинулся на север.

Один из торговцев спросил его, почему он несет Злобу, и монах просто пожал плечами.

- Это всего лишь старый клинок, - сказал он, - из него можно сделать хорошую косу.

- Выглядит так, как будто и масло не разрежет, - заметил торговец, - тебе лучше его переплавить.

- Может, так и сделаю.

По дороге он слышал новости, хотя рассказы таких путешественников всегда были ненадежны. Они говорили, что неистовствующая английская армия сожгла Нарбонну и Вильфранш, а другие сказали, что пала даже Тулуза.

Торговцы жаловались, что набеги англичан были способом подорвать могущество страны, задавить лордов налогами, сжечь их мельницы, разорить виноградники, стереть с лица земли города, и эта армия-разрушитель могла быть остановлена только другой армией, хотя король Франции по-прежнему находился на севере, далеко отсюда, а принц Уэльский устраивал волнения на юге.

- Королю Иоанну следовало бы явиться сюда, - сказал один из торговцев, - и убить этого английского князька, или у него не останется Франции, которой он смог бы править.

Брат Фердинанд промолчал. Сухопарый, суровый и загадочный, он вызывал беспокойство у других путешественников, хотя попутчики были благодарны за отсутствие проповедей.

Черные монахи были орденом проповедников, они бродили по миру, оставаясь нищими, и взывали к благочестию, и когда торговцы повернули на юг, то дали ему денег, которые, как подозревал брат Фердинанд, являлись платой за его молчание.

Он принял этот дар, благословил дарителей и пошел в одиночестве на север.

Он держался лесистой местности, чтобы избежать встреч с незнакомцами, поскольку знал, что некоторые налетчики, бандиты и наемники даже не задумываясь ограбят монаха.

Он подумал, что мир стал злом, и молился, чтобы Господь защитил его, и тот ответил на молитвы, потому что монаху не встретились ни бандиты, ни враги, и поздно вечером во вторник он пришел в Агу, деревню, лежащую к югу от холмов, где находилась башня. Он вошел в таверну и услышал новости.

Лорд Мутуме был мертв. Его посетил священник в сопровождении латников, а когда тот уехал, сир Мутуме был мертв.

Теперь его похоронили, а латники остались в башне, пока не приехали какие-то англичане, и был бой, и англичане убили троих людей священника, а остальные сбежали.

- А англичане все еще там?

- Тоже уехали.

На следующий день брат Фердинанд отправился к башне, где обнаружил домоправительницу сира Мутуме, словоохотливую женщину, вставшую на колени, чтобы получить благословение от монаха, но она не могла прекратить болтовню, даже получив его.

Она рассказала о визите священника.

- Он был так груб!

А когда священник отправился восвояси, люди, которых он оставил, обыскали башню и деревню.

- Они вели себя как животные, - сказала она. - Французы! Но просто звери! Потом пришли англичане.

Она сказала, что англичане носили эмблемы со странным животным, держащим кубок.

- Эллекен, - сказал брат Фердинанд.

- Эллекен?

- Это имя, которым они гордятся. Люди должны страдать за такую гордыню.

- Аминь.

- Но Эллекены не убивали сира Мутуме? - спросил монах.

- К их прибытию его уже кремировали, - она перекрестилась. - Нет, его убили французы. Они приехали из Авиньона.

- Из Авиньона!

- Священник приехал оттуда. Его звали отец Каладрий, - она перекрестилась. - У него были зеленые глаза, и мне он не понравился. Сира ослепили! Священник выколол ему глаза!

- О Господи, - тихо сказал брат Фердинанд. - Откуда ты знаешь, что они приехали из Авиньона?

- Они так сказали! Люди, которых он здесь оставил, так нам сказали. Говорили, что если мы не дадим им то, что они хотят, то все будем прокляты самим Папой!

Она молчала достаточно долго, чтобы успеть перекреститься и вздохнуть.

- Англичане тоже задавали вопросы. Мне не понравился их предводитель. Одна рука у него была похожа на лапу дьявола, как коготь.

Он был вежлив, - неохотно признала она, - но тверд. Судя по его руке, он само зло!

Брат Фердинанд знал, насколько старая женщина суеверна. Она была хорошим человеком, но видела знамения в облаках, в цветах, в собаках и в дыме, в общем, в чем угодно.

- Они спрашивали обо мне?

- Нет.

- Хорошо.

Монах нашел прибежище в Мутуме. Он стал слишком стар, чтобы бродить по дорогам Франции и полагаться на доброту незнакомцев в поисках постели и пищи, и в прошлом году пришел в башню, где старик пригласил его остаться.

Они разговаривали, вместе обедали, играли в шахматы, и граф рассказал брату Фердинанду все древние истории про темных рыцарей.

- Думаю, англичане вернутся, - произнес монах, - а, возможно, и французы тоже.

- Зачем?

- Чтобы кое-что найти, - сказал он.

- Они искали! Они даже перекопали свежие могилы, но ничего не нашли. Англичане отправились в Авиньон.

- Откуда ты это знаешь?

- Так они сказали. Что они отправятся за отцом Каладрием в Авиньон, - она снова перекрестилась. - Что нужно было здесь священнику из Авиньона? Почему англичане пришли в Мутуме?

- Из-за этого, - сказал брат Фердинанд, показывая ей старый клинок.

- Если это то, чего они хотят, - презрительно заметила она, - так отдай им его.

Граф Мутуме, опасаясь, что английские налетчики разграбят могилы Каркассона, упросил монаха спасти Злобу.

Брат Фердинанд подозревал, что старик на самом деле хотел сам прикоснуться к мечу, увидеть эту чудотворную вещь, которую охраняли его предки, реликвию, обладающую такой силой, что она могла отправить душу человека прямо на небеса, и именно такой была мольба старика, так что брат Фердинад согласился.

Он спас Злобу, но его собратья-монахи проповедовали, что меч является ключом к раю, и во всем христианском мире люди вожделели его.

Почему они так говорили? Он подозревал, что должен винить себя. После того, как граф рассказал ему легенду о Злобе, монах, исполненный чувства долга, пошел в Авиньон и пересказал эту историю главе своего ордена, а тот, достойный человек, улыбнулся, а потом сказал, что тысячи таких легенд рассказываются каждый год, и ни в одной из них не содержится и доли правды.

- Помнишь, десять лет назад, - спросил глава ордена, - когда пришла чума? И как весь христианский мир поверил, что найден Грааль?

А что было до того? Ах да, копье Святого Георгия! И это тоже оказалось чепухой, но спасибо, брат, что поделился со мной.

Он отослал брата Фердинанда прочь, благословив его, но, возможно, глава ордена рассказал кому-нибудь про реликвию? И теперь благодаря черным монахам слухи расползлись по Европе.

- Тот, кто должен править нами, найдет его, и будет благословен, - сказал монах.

- Что это значит? - спросила женщина.

- Это значит, что некоторые сходят с ума в поисках Господа, - объяснил брат Фердинанд, - это значит, что каждый человек, жаждущий власти, ищет знака от Господа.

Старуха нахмурилась, не понимая, о чем речь, но полагала, что брат Фердинанд странноват.

- Мир сошел с ума, - сказала она, уцепившись за это слово. - Говорят, что английские демоны сожгли половину Франции! Где же король?

- Когда придут англичане, - произнес брат Фердинанд, - или кто-либо еще, скажи им, что я отправился на юг.

- Ты уходишь?

- Здесь для меня небезопасно. Возможно, я вернусь, когда закончится это безумие, но сейчас я направлюсь к высоким холмам Испании. Там я укроюсь.

- В Испанию! Там живут демоны!

- Я уйду в холмы, - успокоил ее брат Фердинанд, - это близко к ангелам.

И на следующее утро он направился на юг, и только когда деревня скрылась из вида и он удостоверился, что никто за ним не наблюдает, то повернул на север. Ему предстояло долгое путешествие, а в руках было сокровище, которое нужно было защитить.

Он вернет Злобу ее настоящему владельцу. Он пойдет в Пуату.

Человек небольшого роста, смуглый, с хмурым взглядом и забрызганной краской копной черных волос сидел на высоких козлах и наносил кистью коричневую краску на сводчатый потолок. Он сказал что-то на языке, которого Томас не понимал.

- Ты говоришь по-французски? - спросил Томас.

- Нам всем здесь приходится говорить по-французски, - ответил художник, переходя на этот язык, на котором он говорил с отвратительным акцентом, - конечно, мы прекрасно говорим на проклятом французском. Ты пришел, чтобы дать мне совет?

- О чем?

- О фреске, конечно, проклятый идиот. Тебе не нравится цвет облаков? Бедра Пресвятой Девы слишком широки? Головы ангелов слишком малы?

Вот что мне сказали вчера, - он показал своей кистью на потолок, где летающие ангелы трубили в горны в честь Пресвятой Девы, - их головы слишком маленькие, так они сказали, но откуда они смотрели?

С верхней ступени одной из моих лестниц! С пола они выглядят превосходно. Конечно, они превосходны. Я нарисовал их. Я и Пресвятую Деву нарисовал, - он злобно ткнул кистью в потолок, - а проклятые доминиканцы сказали мне, что это ересь.

Ересь! Обнажить у Пресвятой Девы пальцы на ногах? Боже святый, в Сиене я нарисовал ее с голыми титьками, но там никто не угрожал меня сжечь, - он снова ткнул кистью, потом отклонился.

- Прости, дорогая, - он разговаривал с нарисованной на потолке Марией, - тебе не разрешено иметь грудь, а теперь ты потеряла еще и пальцы на ногах, но они вернутся.

- Они вернутся? - спросил Томас.

- Штукатурка высохла, - рявкнул художник, как будто ответ был совершенно очевиден, - а если ты рисуешь на сухой штукатурке, то краска начнет отшелушиваться, как короста со шлюхи.

Это займет несколько лет, но еретические пальцы вернутся, а доминиканцы этого не знают, потому что они треклятые идиоты.

Он перешел на свой родной итальянский, выкрикивая оскорбления своим двум помощникам, использующим огромную толокушку для замешивания свежей штукатурки в бочке.

- Они тоже идиоты, - добавил он Томасу.

- Ты должен рисовать по влажной штукатурке? - спросил Томас.

- Ты пришел за уроком по рисованию? Тогда придется чертовски хорошо мне заплатить. Кто ты такой?

- Меня зовут д'Эвек, - сказал Томас.- Он не хотел, чтобы в Авиньоне узнали его настоящее имя. У него было достаточно врагов в церковных кругах, а Авиньон являлся домом Папы, что означало, что город был наводнен священниками и монахами.

Он приехал сюда, потому что неприятная женщина в Мутуме заверила, что загадочный отец Каладрий пришел из Авиньона, но теперь у Томаса появилось нехорошее предчувствие, что он зря потратит время.

Он расспросил дюжину священников, знакомы ли они с отцом Каладрием, и никто не знал это имя, но также никто не узнал и Томаса или не был в курсе, что его отлучили от церкви.

Теперь он стал еретиком и находился вне церковной благодати, стал человеком, на которого охотились, которого нужно сжечь, но все же он не мог отказаться от посещения огромной крепости-дворца Папы.

В Риме тоже был Папа, из-за церковного раскола, но власть находилась в Авиньоне, и Томас был поражен богатством необъятного здания.

- По голосу, - сказал художник, - могу судить, что ты норманн. Или, может быть, англичанин, а?

- Норманн, - ответил Томас.

- И что норманн делает так далеко от дома?

- Хочу увидеть его святейшество.

- Конечно, черт возьми. Но что ты делаешь здесь? В зале подъемной решетки?

Зал подъемной решетки являлся помещением в папском дворце, открытым для широкой публики, и когда-то в нем находился механизм, опускающий решетку дворцовых ворот, хотя лебедки и блоки давно уже вынесли, так что, очевидно, комната должна была превратиться в очередную часовню.

Томас поколебался, прежде чем ответить.

- В этом углу, - художник сделал жест кистью, - есть дыра под изображением Святого Иосифа, это оттуда внутрь проникают крысы, так что сделай мне одолжение, прогони парочку этих ублюдков.

Так значит, ты хочешь увидеть его святейшество? Отпущение грехов? Пропуск на небеса? Один из хористов?

- Просто благословение, - сказал Томас.

- Ты просишь такую малость, норманн. Проси больше, тогда, может, получишь малость. Иначе можешь не получить ничего. Этот Папа не поддается на взятки.

Художник пробрался с лесов вниз, погримасничал, глядя на проделанную только что работу, потом подошел к столу, заставленному небольшими горшками с драгоценными красками.

- Хорошо, что ты не англичанин! Его святейшество не любит англичан.

Томас подтянул штаны.

- Не любит?

- Нет, - сказал художник. - Откуда я знаю? Потому что я всё знаю. Я рисую, и они не обращают на меня внимания, потому что не видят!

Я Джакомо на строительных лесах, и они разговаривают подо мной. Не здесь, - он сплюнул, как будто помещение, которое он расписывал, не стоило этих усилий, - но я рисую и ангелов с голыми титьками в палате конклава, именно там они и разговаривают.

Болтают, болтают и болтают! Как пташки, щебечут сомкнув головы, а Джакомо занят тем, что прячет титьки, стоя на лесах, так что они забывают, что я там.

- И что же говорит его святейшество об англичанах?

- Хочешь, чтобы я поделился своими знаниями? Плати.

- Хочешь, чтобы я плеснул краской на твой потолок?

Джакомо захохотал.

- Я слышал, норманн, что его святейшество хочет, чтобы французы победили англичан. Здесь сейчас три французских кардинала, все беспрерывно ему жалуются, но он не нуждается в поддержке.

Ему сказали, что Бургундия должна драться на стороне Франции. Он послал гонцов в Тулузу, в Прованс, в Дофин, даже в Гасконь, убеждая людей, что их долг - сопротивляться англичанам.

Его святейшество - француз, помни об этом. Он хочет, чтобы Франция снова стала сильной, достаточно сильной, чтобы платить церкви соответствующие налоги. Англичане здесь непопулярны, - он помедлил, скосив взгляд на Томаса, - так что хорошо, что ты не англичанин, да?

- Хорошо, - согласился Томас.

- Его святейшество может проклясть всех англичан, - хихикнул Джакомо. Он снова взобрался на леса, разговаривая на ходу. - Шотландцы послали своих людей, чтобы драться за Францию, и Папа очень доволен! Он говорит, что шотландцы - верные сыны церкви, но хочет, чтобы англичане, - он умолк, чтобы сделать мазок кистью, - были наказаны. Так ты проделал такой путь только ради благословения?

Томас прошел до конца помещения, где на стене была выцветшая старая роспись.

- Ради благословения, - сказал он, - и чтобы найти одного человека.

- А! Кого?

- Отца Каладрия.

- Каладрия! - Джакомо покачал головой. - Я знаю отца Каллэ, но не Каладрия.

- Ты из Италии? - спросил Томас.

- Милостию Господа я из Корболы, а это венецианский город, - сказал Джакомо, потом проворно спустился с лесов и подошел к столу, где вытер руки тряпкой.

- Конечно, я из Италии! Если тебе нужно что-то нарисовать, ты ищешь итальянца. Если тебе нужна что-то намалевать, запачкать и забрызгать, ты ищешь француза.

Или этих двух дураков, - он указал на своих помощников, - идиотов! Продолжайте помешивать штукатурку! Они, может, и итальянцы, но мозги, как у французов.

В одно ухо влетает, в другое вылетает! - он подобрал кожаную плетку, чтобы отстегать одного из помощников, потом резко опустился на одно колено.

Помощники тоже преклонили колена, а потом Томас увидел, кто вошел в комнату, и тоже снял шапку и встал на колени.

Его святейшество вошел в комнату в сопровождении четырех кардиналов и дюжины других священников. Папа Иннокентий с отсутствующим видом улыбнулся художнику, потом уставился на только что написанные фрески.

Томас поднял голову, чтобы взглянуть на Папу. Иннокентий IV, уже три года как Папа, был стариком с поредевшими волосами, вытянутым лицом и трясущимися руками.

Он был одет в красный плащ с оторочкой из белого меха и ходил слегка согнувшись, как будто у него был поврежден позвоночник. Он приволакивал левую ногу, но его голос был достаточно звучным.

- Ты проделал хорошую работу, сын мой, - сказал он итальянцу, - превосходную! Надо же, эти облака выглядят более реальными, чем настоящие!

- Все во славу Господа, - пробормотал Джакомо, - и чтобы прославить вас, ваше святейшество.

- И ради твоей собственной славы, сын мой, - отозвался Папа, сделав неясный жест благословения в сторону двух помощников. - А ты тоже художник, сын мой? - спросил он Томаса.

- Я солдат, ваше святейшество, - ответил тот.

- Откуда?

- Из Нормандии, ваше святейшество.

- А! - Иннокентий казался довольным. - У тебя есть имя, сын мой?

- Гийом д'Эвек, ваше святейшество.

Один из кардиналов, чья красная ряса плотно обтягивала живот обжоры, быстро отвлекся от рассматривания потолка и бросил такой взгляд, как будто собирался возразить.

Потом он закрыл рот, но продолжал глазеть на Томаса.

- А скажи мне, сын мой, - Иннокентий не заметил реакцию кардинала, - поклялся ли ты в верности англичанам?

- Нет, ваше святейшество.

- А многие норманны это сделали! Но я не должен тебе этого говорить. Я оплакиваю Францию! Слишком многие умерли, и настало время для мира под христианским небом.

Благословляю тебя, Гийом, - он протянул руку, и Томас встал, подошел к нему, снова встал на колени и поцеловал кольцо рыбака, которое Папа носил поверх вышитой перчатки. - Благословляю тебя, - сказал Иннокентий, возлагая руку на обнаженную голову Томаса, - и молюсь за тебя.

- А я буду молиться за вас, ваше святейшество, - сказал Томас, задумавшись о том, не был ли он первым в мире отлученным от церкви человеком, получившим благословение от Папы. - Я буду молиться за ваше долголетие, - он прибавил вежливую фразу.

Рука на его голове задрожала.

- Я старый человек, сын мой, - сказал Папа, и мой врач говорит, что я проживу еще долго. Но врачи лгут, не правда ли?

Он хихикнул.

- Отец Марчан говорит, что его каладрий может сказать, ждет ли меня долгая жизнь, но я скорее поверю своим лживым врачам.

У Томаса перехватило дыхание и внезапно он почувствовал биение своего сердца. Казалось, комната наполнилась холодом, потом дрожь папской руки вернула Томасу дыхание.

- Каладрий, ваше святейшество? - спросил он.

- Птица, которая предсказывает будущее, - ответил Папа, убирая руку с головы Томаса. - Настанет век чудес, когда птицы станут пророками! Разве не так, отец Маршан?

Высокий священник поклонился Папе.

- Ваше святейшество и так творит чудеса.

- О нет! Чудо заключено здесь! В этих фресках! Они превосходны. Поздравляю тебя, сын мой, - обратился Папа к Джакомо.

Томас украдкой бросил взгляд на отца Маршана и увидел худощавого человека со смуглым лицом и глазами, которые, казалось, сверкают, зелеными глазами, наполненными силой и устрашающими, которые внезапно остановились на Томасе, он опустил взгляд, уставившись на туфли Папы с вышитыми на них ключами Святого Петра.

Папа благословил Джакомо, а потом, удовлетворенный тем, как продвигается работа над фресками, похромал к выходу. Свита последовала за ним, вся, кроме жирного кардинала и зеленоглазого священника, которые остались.

Томас был уже готов встать, но кардинал положил тяжелую руку ему на голову и заставил снова опуститься.

- Назови свое имя еще раз, - потребовал он.

- Гийом д'Эвек, ваше преосвященство.

- А я кардинал Бессьер, - сказал человек в красной сутане, держа руку на голове Томаса. - Кардинал Бессьер, архиепископ Ливорно, папский легат при короле Франции Иоанне, которого Господь благословил превыше всех земных монархов, - он помедлил, со всей очевидностью желая, чтобы Томас повторил его последние слова.

- Благослови Господь его величество, - с готовностью отозвался Томас.

- Я слышал, что Гийом д'Эвек умер, - произнес кардинал угрожающим тоном.

- Это был мой кузен, ваше преосвященство.

- Как он умер?

- Чума, - расплывчато произнес Томас. Сир Гийом д'Эвек был его врагом, потом стал другом и умер от чумы, но до этого сражался вместе с Томасом.

- Он дрался за англичан, - сказал кардинал.

- Я тоже об этом слышал, ваше преосвященство, и это позор нашей семьи. Но я почти не знал своего кузена.

Кардинал убрал руку, и Томас встал. Священник с зелеными глазами рассматривал поблекшую роспись на дальней стене.

- Это ты нарисовал? - поинтересовался он у Джакомо.

- Нет, отец, - ответил тот, - это очень старая роспись, и очень плохая, возможно, ее здесь намалевал какой-то француз или бургундец? Его святейшество желает, чтобы я ее заменил.

- Уверен, ты так и сделаешь.

Тон священника привлек внимание кардинала, который теперь тоже уставился на старую роспись. Он посмотрел на Томаса, нахмурившись, как будто сомневаясь в его словах, но созерцание росписи его отвлекло.

Поблекшая картина изображала Святого Петра, легко узнаваемого, потому что в одной руке он держал два золотых ключа, а другой протягивал меч в сторону коленопреклоненного монаха.

Оба находились на заснеженном поле, хотя кусок поверхности вокруг коленопреклоненного человека был расчищен от снега. Монах тянулся к мечу, а за ним наблюдал еще один, нерешительно выглядывая из-за приоткрытого ставня небольшого покрытого снегом дома.

Кардинал изучал картину довольно долго и поначалу выглядел удивленным, но потом содрогнулся от гнева.

- Кто этот монах? - спросил он у Джакомо.

- Я не знаю, ваше преосвященство, - ответил итальянец.

Кардинал вопросительно взглянул на зеленоглазого священника, который в ответ лишь пожал плечами. Кардинал разъярился.

- Почему ты до сих пор это не закрасил?

- Потому что его святейшество приказал сначала расписать потолок, а потом стены, ваше преосвященство.

- Тогда закрась это сейчас! - прорычал кардинал. - Закрась это до того, как закончишь с потолком, - он бросил взгляд на Томаса. - Почему ты здесь? - потребовал он ответа.

- Чтобы получить благословение Папы, ваше преосвященство.

Кардинал Бессьер нахмурился. Ему внушало подозрение то имя, которым назвался Томас, но существование старой росписи, казалось,беспокоило его даже больше.

- Просто закрась это! - снова приказал он Джакомо, а потом опять посмотрел на Томаса. - Где ты остановился? - спросил он.

- У церкви Сен-Бенезе, ваше преосвященство, - солгал Томас. На самом деле он оставил Женевьеву, Хью и несколько своих людей в таверне около большого моста, очень далеко от церкви Сен-Бенезе.

Он солгал, потому что внезапный интерес кардинала Бессьера к Гийому д'Эвеку было совсем не тем, чего он мог пожелать. Томас убил брата кардинала, и если бы Бессьер узнал, кто Томас на самом деле, то на большой площади у папского дворца зажглись бы костры для еретиков.

- Я интересуюсь состоянием дел в Нормандии, - сказал кардинал. - Я пошлю за тобой после литургии. Отец Маршан тебя заберет.

- Заберу, - священник произнес это слово так, что оно прозвучало как угроза.

- Большая честь - помогать вашему преосвященству, - сказал Томас, склонив голову.

- Избавься от этого рисунка, - велел кардинал Джакомо, а потом повел своего зеленоглазого компаньона прочь из комнаты.

Итальянец, все еще стоя на коленях, сделал глубокий вдох.

- Ты ему не понравился.

- А ему кто-нибудь нравится? - спросил Томас.

Джакомо встал и закричал на своих помощников.

- Штукатурка застынет, если они не будут ее мешать, - объяснил он свой гнев Томасу. - У них каша вместо мозгов. Они миланцы, ага.

А это значит, что они идиоты. А кардинал Бессьер не идиот, он может стать опасным врагом, мой друг, - Джакомо этого не знал, но кардинал уже являлся врагом Томаса, хотя, к счастью, Бессьер никогда с ним не встречался и не имел представления, что англичанин находится в Авиньоне.

Джакомо подошел к столу, на котором стояли в маленьких горшках его краски.

- И кардинал Бессьер, - продолжал он, - надеется, что станет следующим Папой. Иннокентий слаб, а Бессьер нет. Скоро мы можем получить нового Папу.

- Почему ему не понравился этот рисунок? - спросил Томас, указывая на стену.

- Может быть, у него хороший вкус? Или, может, потому что он выглядит так, как будто его рисовала собака засунутой в задницу кистью?

Томас поглядел на старую роспись. Кардинал хотел знать, что за история на ней рассказана, но ни Джакомо, ни зеленоглазый священник ему не ответили, а он явно хотел, чтобы рисунок исчез, чтобы никто не смог найти ответа.

А рисунок действительно рассказывал историю. Святой Петр протягивал меч монаху в снегах, и у монаха должно было быть имя, но кем он был?

- Ты и правда не знаешь, что означает этот рисунок? - спросил Томас Джакомо.

- Легенду? - беспечно предположил итальянец.

- Но какую легенду?

- У Святого Петра был меч, - сказал Джакомо, - думаю, что он передает его церкви. Ему следовало бы отрубить им руку художника и спасти нас от лицезрения его ужасной мазни.

- Но обычно меч рисуют в гефсиманских садах, - сказал Томас. Он видел много церквей со сценами из жизни Христа до ареста, когда Петр вытаскивает меч, чтобы отрезать ухо слуге первосвященника, но он никогда не видел Петра во время снежной бури.

- Значит, глупец, который это нарисовал, не знает эту историю, - сказал Джакомо.

Однако в картинах все имеет значение. Если человек держит пилу, то это Святой Симон, потому что Симона распилили на части, таковым было его мученичество.

Виноградная кисть напоминает людям об евхаристии, король Давид держит арфу, Святой Фаддей - палку или мерную ленту плотника, Святой Георгий стоит перед драконом, Святой Дионисий всегда нарисован держащим собственную отрезанную голову: всё имеет значение, но Томас не имел понятия, что означал этот старый рисунок.

- Разве вам, художникам, не известны все символы?

- Какие символы?

- Меч, ключи, снег, человек в окне!

- Меч - это меч Петра, ключи - ключи от рая! Тебя нужно учить, как сосать мамкину титьку?

- А снег?

Джакомо бросил сердитый взгляд, явно чувствуя дискомфорт от вопроса.

- Идиот просто не умел рисовать траву, - наконец решил он, - так что просто нашлёпал немного дешевых белил. Нет у него никакого значения! Завтра мы это соскребем и нанесем здесь что-нибудь красивое.

Но кто бы ни нарисовал эту сцену, он позаботился о том, чтобы убрать снег вокруг коленопреклоненного человека, и совсем неплохо прорисовал там траву, покрытую маленькими желтыми и синими цветами.

Так что расчищенный снег имел значение, так же как и присутствие второго монаха, испуганно выглядывающего из окна дома.

- У тебя есть уголь? - спросил Томас.

- Конечно, есть! - Джакомо махнул в сторону стола, на котором стояли краски.

Томас подошел к двери и выглянул из нее в большую палату аудиенций. Ни кардинала Бессьера, ни зеленоглазого священника не было видно, так что он подобрал кусок угля и подошел к странному рисунку и что-то на нем написал.

- Что ты делаешь? - спросил Джакомо.

- Хочу, чтобы кардинал это увидел, - сказал Томас.

Он нацарапал большими черными буквами по снегу "Calix Meus Inebrians".

- Чаша моя преисполнена? - спросил озадаченный Джакомо.

- Это псалом Давида, - ответил Томас.

- Но что это значит?

- Кардинал поймет, - сказал Томас.

Джакомо нахмурился.

- Боже святый, но ты затеял опасную игру.

- Спасибо, что разрешил тут накалякать, - сказал Томас. Художник был прав, все это было опасно, и если он не может разыскать отца Каладрия в этом городе своих врагов, он может пригласить отца Каладрия последовать за собой, и Томас подозревал, что отцом Каладрием мог оказаться священник с ярко-зелеными глазами.

Зеленоглазый священник явно был заинтересован старым поблекшим изображением двух монахов и Святого Петра, но центром картины был не коленопреклонненый монах и даже не фигура Святого Петра, а меч.

А Томас, хотя и не был полностью уверен, внезапно осознал, что у меча есть имя: Злоба.

И в тот же день, задолго до девятичасовой молитвы и прежде чем кто-либо мог найти его и подвергнуть церковным пыткам, Томас и его компания покинули Авиньон.

Наступила теплая погода. Погода как раз для военных кампаний, и по всей Франции мужчины точили оружие, объезжали лошадей и ждали, что король призовет их на службу.

Англичане посылали подкрепление в Бретань и Гасконь, и все думали, что король Иоанн, несомненно, соберет огромную армию, чтобы сокрушить их, но вместо этого он повел небольшую армию к границам Наварры, к замку Бретёй, и там перед обветшалыми стенами цитадели его люди возвели осадную башню.

Огромнейшее трехэтажное сооружение, выше церковного шпиля, воздвигнутое на двух железных осях с четырьмя массивными колесами из твердого вяза.

Фронтальная и боковые поверхности башни были оббиты дубовыми досками, чтобы защитить от обстрела из арбалетов, и теперь, на холодной заре, к этой деревянной броне гвоздями прибивали жесткие шкуры.

Люди работали в четырехстах шагах от замка, и время от времени защитники стреляли из арбалетов, но расстояние было слишком велико, и болты никогда не долетали. Четыре флага развевалось над вершиной башни: два с французскими лилиями, еще два изображали топор - символ покровителя Франции, мученика Сен-Дени .

Флаги трепетали и перекручивались на ветру. Ночью штормило, и все еще дул сильный ветер с запада.

- Один дождичек, - сказал лорд Дуглас, - и эта проклятая штуковина будет бесполезна. Они никогда ее не сдвинут. Она утонет в грязи.

- Бог на нашей стороне, - спокойно сказал его молодой спутник.

- Бог, - с отвращением повторил лорд Дуглас.

- Наблюдает за нами, - сказал молодой человек. Он был высоким и стройным, едва ли больше двадцати или двадцати одного года, с поразительно красивым лицом.

У него были светлые волосы, зачесанные назад с высокого лба, спокойные голубые глаза, а в уголках рта, казалось, постоянно таилась улыбка.

Он был родом из Гаскони, где ранее владел феодом, теперь конфискованным англичанами, что оставило его без доходов от земель и довело до нищеты, но сир Роланд де Веррек был известен как величайший турнирный боец Франции.

Некоторые утверждали, что Жослин из Берата лучше, но в Осере Роланд трижды победил Жослина, а затем измучил жестокого чемпиона, Вальтера из Сигентейлера, блестящим фехтованием.

В Лиможе он остался единственным, кто выстоял до конца в ожесточенном меле[49], а в Париже женщины вздыхали, когда он сокрушил двух закаленных рыцарей в два раза его старше и намного опытнее. Роланд де Веррек стяжал чемпионские лавры, потому что был смертоносен

И девственником.

На его черном щите была изображена белая роза, роза без шипов. Цветок Девы Марии и горделивое отображение собственной чистоты.

Те, кого он постоянно побеждал в турнирах, думали, что он безумен, женщины, любовавшиеся им, считали, что он растрачивает себя понапрасну, но Роланд де Веррек посвятил свою жизнь рыцарству, святости и добрым делам.

Он был известен своей девственностью, над этим также потешались, но никогда в лицо и только вне досягаемости его молниеносного меча.

Его чистотой также восхищались, даже завидовали, потому что поговаривали, что ему предназначено жить в святости явившейся ему Девой Марией.

Она явилась ему, тогда еще четырнадцатилетнему, прикоснулась к нему и сказала, что он будет благословлен превыше всех людей, если станет держать себя в целомудрии, как и она сама.

- Ты женишься, но до того ты - мой, - сказала она и исчезла.

Мужчины могли насмехаться, но женщины вздыхали по Роланду. Одна женщина дошла до того, что сказала Роланду де Верреку, что он красив.

Она протянула руку и коснулась его щеки.

- Столько боев и ни одного шрама! - произнесла она, а он отпрянул от этого прикосновения, словно палец обжег его, и ответил, что вся красота есть отражение Божьей благодати.

- Если я не верил бы в это, - сказал он ей, - я бы испытывал соблазн тщеславия, - возможно, он все-таки был подвластен греху тщеславия, так как всегда одевался с большой заботой о внешнем виде, и его доспехи всегда были начищены при помощи песка, уксуса и проволоки до зеркального блеска и сияли, отражая солнце.

Но не сегодня, потому что над Бретёем низко висели серые и темные облака.

- Дождь все-таки будет, - прорычал лорд Дуглас, - и эта проклятая башня не сдвинется с места.

- Она принесет нам победу, - спокойно и уверенно сказал Роланд де Веррек. - Епископ Шалонский благословил его прошлой ночью, мы не можем потерпеть неудачу.

- Её тут вообще быть не должно, - прорычал Дуглас. Король Иоанн призвал для участия в атаке на Бретёй шотландских рыцарей, но защитники крепости были не англичанами, а французами. - Я пришел сюда убивать не французов, - сказал Дуглас, - я пришел сюда убивать англичан.

- Это наваррцы, - сказал Роланд де Веррек, - враги Франции, и наш король желает победы над ними.

- Бретёй - это ничтожный прыщ! - запротестовал лорд Дуглас. - Ради всего святого, что в нем такого важного? И там нет проклятых англичан!

Роланд улыбнулся.

- Кто бы там ни был внутри, милорд, - тихо сказал он, - я выполняю приказ моего короля.

Король Франции, игнорируя присутствие англичан в Кале, Гаскони и Бретани, выступил против Наваррского королевства, часть земель которого располагалась в приграничных землях Нормандии.

Повод был пустяковым, кампания против Наварры - пустой тратой скудных ресурсов, но таков был выбор короля Иоанна.

Это, очевидно, была семейная ссора из тех, что лорд Дуглас не понимал. - Пусть гниют здесь, - сказал он, - а мы пойдем в поход на англичан. Мы должны преследовать мальчишку Эдуарда, а вместо этого ссым на угли в Нормандии.

- Король желает получить Бретёй! - сказал Роланд.

- Он не хочет сражаться с англичанами, - объявил лорд Дуглас, и знал, что прав. Даже с тех пор, как шотландские рыцари приехали во Францию, король колебался. Иоанн решал отправиться на юг в один день, на запад - на следующий, и оставался на месте на третий.

Теперь, наконец-то, он выступил против Наварры. Нарварры! А англичане устраивали набеги из своих крепостей в Гаскони и снова опустошали страну.

Еще одна армия собралась на южном побережье Англии, без всяких сомнений, с намерением высадиться в Нормандии и Бретани, а король Иоанн находился в Бретёе!

Лорду Дугласу хотелось зарыдать при мысли об этом. Отправляйся на юг, подстегивал он французского короля, иди на юг и сокруши щенка Эдуарда, захвати ублюдка, втопчи в грязь кишки его людей, а потом заключи его в темницу для обмена на плененного короля Шотландии. Вместо этого они осаждали Бретёй.

На самой высокой площадке башни стояли два человека. Роланд де Веррек вызвался повести атаку.

Осадная башня покатится вперед, подталкиваемая дюжинами людей, некоторые из которых падут под арбалетными болтами, но их заменят другие, и в конечном счете башня столкнется со стеной замка, и люди Роланда перережут веревки, держащие откидной мост, служащий защитой для верхней площадки.

Мост упадет, став широким проходом на стену Бретёя, и тогда атакующие пройдут по нему, выкрикивая свой боевой клич, и эти первые воины, вероятно, умрут, но удержат захваченную стену достаточно времени, чтобы сотни солдат короля Иоанна взобрались по лестницам башни.

Им придется взобраться по этим лестницам, несмотря на стесняющие движения кольчуги, доспехи и оружие. Это займет какое-то время, и первые воины, которые перейдут по откидному мосту, должны купить это время своими жизнями.

Быть среди этих первых атакующих - большая честь, честь, заработанная с риском для жизни, и Роланд де Веррек опустился на колени перед королем Франции и умолял даровать ему эту привилегию.

- Почему? - спросил Роланда король, и тот объяснил, что любит Францию и будет служить своему королю, но он никогда не участвовал в бою, а только в турнирах, и настало время применить его воинские таланты для благородного дела. И это было правдой.

Но реальной причиной, по которой Роланд де Веррек хотел возглавить штурм, было стремление к значимому деянию, рыцарскому обету, некоему вызову, который был бы достоин его чистоты.

Король милостиво дал Роланду разрешение возглавить атаку, а затем даровал такую же честь второму человеку: племяннику лорда Дугласа, Робби.

- Ты хочешь умереть, - ворчал лорд Дуглас на Робби накануне вечером.

- Я хочу попировать в зале этого замка завтра вечером, - ответил Робби.

- Зачем? - потребовал ответа лорд Дуглас. - С какой, черт ее дери, целью?

- Поговори с ним, - теперь лорд Дуглас обратился к Роланду де Верреку. Потому Дуглас и пришел к башне, чтобы убедить Роланда де Веррека, которого считали величайшим глупцом и самым благородным рыцарем во всей Франции, чтобы тот призвал Робби исполнить свой долг.

- Робби уважает тебя, - сказал он Роланду, - восхищается тобой и хочет быть похожим, - скажи, что его христианская обязанность - сражаться с англичанами, а не умереть в этом жалком месте.

- Он дал клятву, - ответил Роланд де Веррек, - клятву не воевать против англичан, клятва дана без принуждения и священна. Я не могу советовать ему нарушить ее, милорд.

- К черту его клятву! Поговори с ним!

- Человек не может нарушить клятву и сохранить душу, - спокойно сказал Роланд, - и ваш племянник стяжает большую славу, сражаясь здесь.

- Дерьмовую славу, - ответил лорд Дуглас.

- Милорд, - Роланд повернулся к шотландцу, - если бы я мог убедить вашего племянника сражаться с англичанами, я бы так и сделал. Вы льстите мне, думая, что он меня послушает, но по христианской совести, я не могу посоветовать ему нарушить священную клятву. Это будет не по-рыцарски.

- И дерьмовое рыцарство, - выпалил лорд Дуглас, - и дерьмовый Бретёй и все вы - дерьмовые. Он спустился по лестнице и хмуро посмотрел на Робби, ждущего вместе с сорока другими латниками, чтобы пойти в атаку через откидной мост осадной башни. - Ты проклятый кретин! - прокричал он сердито.

Прошел еще час, пока не закончили прибивать шкуры и не пропитали их водой, а к тому времени с запада начал накрапывать мелкий холодный дождь.

Башню наполнили латники. Самые храбрые взбирались по лестнице на верхнюю площадку, чтобы первыми пересечь откидной мост. Робби Дуглас был одним из них.

Он облачился в кожу и кольчугу, но принял решение не надевать доспехи за исключением поножей, чтобы прикрыть голени, и наручей на правом предплечье. Левую руку защищал щит с изображением красного сердца рода Дугласов.

Его меч был старый, но добрый, с простой деревянной рукоятью, внутри которой скрывался ноготь Святого Андрея, покровителя Шотландии.

Меч принадлежал другому дяде, сэру Уильяму Дугласу, рыцарю Лиддсдэйла, но тот был убит лордом Дугласом в семейной ссоре.

Робби впоследствии был вынужден преклонить колени перед лордом Дугласом и присягнуть на верность. "Теперь ты мой, - сказал лорд Дуглас, зная, что Робби любил сэра Уильяма, - а если не мой, то ты ничей, а если ты ничей, то ты изгой, а если ты изгой, я могу убить тебя. Так чей же ты?"

"Твой", - кротко сказал Робби и встал на колени. Теперь, присоединясь к Роланду де Верреку на верхней площадке башни, он спрашивал себя, правильно ли поступил тогда.

Ему следовало бы вернуться к дружбе с Томасом из Хуктона, но он сделал свой выбор, присягнув на верность своему дяде, и теперь пойдет в атаку по откидному мосту навстречу вероятной смерти на стене крепости, которая ничего не значила ни для него, ни для Шотландии, да и мало для кого еще.

Так почему он присоединился к атаке? Потому что, подумал он, это его подарок роду. Жест, показывающий французам качество шотландских воинов. Битва, в которой он мог сражаться с чистой совестью, даже если это означало его смерть.

Через час после рассвета король Франции приказал арбалетчикам выдвинуться вперед. Их было восемьсот, в основном из Генуи, но несколько из Германии, и у каждого был помощник, несущий большой щит - павезу, за которым арбалетчик мог укрыться во время перезарядки.

Арбалетчики и их щитоносцы построились в фаланги по обе стороны башни, к которой уже приделали длинные шесты, чтобы это огромное сооружение можно было толкать вперед.

За башней стояли две шеренги латников, которые последуют по лестницам за первой волной атакующих, чтобы наводнить валы Бретёя, и они собрались под знаменами своих лордов.

Ветер был еще достаточно силен, чтобы красочные флаги развевались, выставляя напоказ львов и распятия, оленей и звезды, полосы и грифонов. Бароны Франции собрались для атаки.

Священники проходили перед строем воинов, благословляя их и уверяя, что Бог на стороне Франции, что наваррские подонки обречены на ад, и что Христос поможет штурму.

Тогда же появился новый флаг, синее знамя, украшенное золотыми лилиями, и латники приветствовали короля, когда он проехал между их рядами.

На нем были доспехи, отполированные до блеска, а на плечах - плащ из красного бархата, колышущийся на ветру.

Шлем сверкал, а поверх него сияла золотая корона, украшенная бриллиантами. Его лошадь - белый боевой конь, высоко поднимал ноги, пока Иоанн французский ехал среди солдат, не глядя ни вправо, ни влево, пока не достиг длинных шестов, ждущих крестьян, которые будут толкать башню вперед.

Там он повернулся, обуздал лошадь, и все подумали, что он собирался что-то сказать, и притихли, но король просто поднял левую руку, как будто предлагая благословение, и приветственные крики возобновились.

Кто-то пал на колени, другие с обожанием смотрели на длинное, бледное лицо короля, обрамленное полированным шлемом. Иоанн Добрый, так его называли, но не потому, что он был добр, а потому, что наслаждался мирскими удовольствиями, что было прерогативой короля.

Он не был великим воителем, его нрав был известен, и он слыл нерешительным, но в этот момент рыцарство Франции было готово умереть за него.

- Никакого толка от этого человека верхом на чертовой лошади, - проворчал лорд Дуглас. Он с полудюжиной своих шотландцев ждал позади башни.

Дуглас был одет в простой кожаной хауберк[50], поскольку не намеревался присоединиться к атаке. Он привел свой отряд убивать англичан, а не прихлопнуть парочку наваррцев.

- На проклятой лошади на каменные стены не въедешь.

Его люди прорычали согласие, а затем застыли, когда король в сопровождении придворных подъехал к ним.

- На колени, ублюдки, - приказал Дуглас.

Король Иоанн обуздал лошадь рядом с Дугласом.

- Твой племянник сегодня сражается? - спросил он.

- Да, ваше величество, - ответил Дуглас.

- Мы благодарны ему, - сказал король.

- Вы были бы еще благодарнее, если бы повели нас на юг, сир, - сказал Дуглас, - на юг, чтобы убить этого щенка Эдуарда Уэльского.

Король моргнул. Дуглас, единственный среди шотландцев не вставший на одно колено, публично сделал ему замечание, но король улыбнулся, показав, что воспринял его без обид.

- Мы пойдем на юг, когда уладим это дело, - сказал король высоким голосом с ноткой раздражительности.

- Рад этому, сир, - свирепо произнес лорд Дуглас.

- Если не появятся другие дела, - уточнил король своё первое замечание, поднял руку в неопределенном жесте благословения и поехал дальше. Дождь усилился.

- Если не появятся другие дела, - яростно проговорил лорд Дуглас. - Англичане грабят его земли, а он считает, что могут появиться другие дела?

Он сплюнул и повернулся, когда приветственные крики ждущих латников возвестили, что башню наконец-то толкают в сторону высоких стен. Взревели горны.

Огромное знамя с изображением Сен-Дени водрузили на верхушке башни. Флаг изображал мученика Дени, держащего собственную отрубленную голову.

Огромная осадная башня покачнулась, двинувшись вперед, и Робби пришлось схватиться за одну из стоек, удерживающих откидной мост.

Длинные жерди были вставлены сквозь основание башни, торча по обе стороны, и десятки людей налегали на них, подбадриваемые кнутами и барабанщиками, отбивавшими устойчивый ритм на литаврах - огромных чашах, покрытых козлиной кожей и громыхающих, как пушки.

- Нам нужна была пушка, - проворчал лорд Дуглас.

- Слишком дорого, - к шотландцу подошел Джоффри де Шарни, один из главных военачальников короля Иоанна. - Пушки стоят денег, друг мой, и порох стоит денег, а у Франции денег нет.

- Она богаче Шотландии.

- Налоги не собраны, - уныло сказал Джоффри. - Кто заплатит этим людям? - он махнул рукой в сторону ожидавших солдат.

- Отправьте их собирать налоги.

- Они оставят их себе, - Джоффри перекрестился. - Будем молиться, что в Бретёе мы найдем горшок с золотом.

- Там нет ничего кроме кучки проклятых наваррцев. Нам нужно идти на юг!

- Согласен.

- Так почему мы этого не делаем?

- Потому что король не приказал, - Джоффри посмотрел на башню. - Но он прикажет, - тихо добавил он.

- Прикажет?

- Думаю, что да, - сказал Джоффри. - Папа подталкивает его к войне, и он знает, что не может снова позволить проклятым англичанам устроить беспорядки на доброй половине Франции. Так что да, прикажет.

Дугласу хотелось бы, чтобы голос Шарни звучал более уверенно, но он больше ничего не сказал и последовал за французом, чтобы взглянуть, как башня раскачивается и кренится на траве.

Арбалетчики продвигались, сохраняя тот же темп, что и башня, и через пятьдесят ярдов из замка полетели первые арбалетные болты, и арбалетчики, отстреливаясь, побежали вперед.

Их задача была проста: заставить обороняющихся пригнуться за зубцами стены, пока катилась высокая башня. Болты шипели и стукались о камень, колыхая большие знамена, свисающие со стены, а арбалетчики всё стреляли, болт за болтом, потом пригибались за павезами и поворачивали большие ручки, взводящие тетиву.

Защитники крепости отстреливались, их болты вонзались в дерн или ударялись о павезы, и вскоре первые болты долетели и до башни.

Робби услышал их. Он увидел, как откидной мост задрожал под ударами, но мост, который теперь был поднят, образовав переднюю стенку самой высокой площадки башни, был сделан из толстого дуба, покрытого шкурами, и ни один из болтов наваррцев не пробил кожу и древесину.

Они просто с непрекращающейся дробью застревали в нем, и башня под Робби, продвигаясь вперед, вибрируя и скрипя. Можно было лишь выглянуть из-за правого края откидного моста, и Робби увидел, что замок всего в двух сотнях шагов.

Со стены свисали большие знамена, многие пронзенные арбалетными болтами. Болты защитников стучали по башне, превратив ее переднюю сторону в подушку для булавок с торчащими в ней стрелами с кожаным оперением.

Барабаны грохотали, горны трубили, башня прокатилась еще несколько ярдов, иногда ныряя вниз, там, где были ямы, и несколько арбалетных болтов со стен поразили толкающих крестьян.

Привели новых крестьян, чтобы заменить убитых и раненых, латники кричали на них, стегали кнутами, они налегли на жерди, и гигантская башня снова покатилась, теперь уже быстрее, так быстро, что Робби вытащил меч и посмотрел наверх, на одну из перекрученных веревок, удерживающих откидной мост.

Это были две конопляные веревки, по одной с каждой стороны, и когда башня окажется достаточно близко, их нужно будет перерезать, чтобы большой мост упал на зубчатые стены. Уже скоро, подумал он и поцеловал рукоять своего меча, где были скрыты мощи Святого Андрея.

- Твой дядя, - сказал Роланд де Веррек, - сердится на тебя.

Француз выглядел совершенно спокойным, пока башня с грохотом медленно продвигалась вперед, а болты защитников города сильнее стучали по откидному мосту.

- Он вечно сердится, - сказал Робби. Он нервничал в присутствии Роланда де Веррека. Молодой француз был так собран, так уверен в себе, что Робби чувствовал себя неполноценным. Он ни в чем не был уверен.

- Я сказал ему, что ты не можешь нарушить клятву, - сказал Роланд. - Тебя не принуждали дать её?

- Нет.

- Что было у тебя на сердце, когда ты приносил ее? - спросил француз.

Робби задумался.

- Благодарность, - сказал он через некоторое время.

- Благодарность?

- Один друг заботился обо мне во время чумы. Я должен был умереть, но не умер. Он спас мне жизнь.

- Господь спас твою жизнь, - поправил его Роланд, - и спас не просто так. Завидую тебе. Ты был избран.

- Избран? - спросил Робби, уцепившись за опору, когда башня качнулась.

- Ты был болен чумой, но выжил. Ты зачем-то нужен Господу. Прими мое почтение, - Роланд де Веррек поднял меч и отсалютовал Робби. - Завидую тебе, - снова произнес он.

- Завидуешь мне? - переспросил удивленный Робби.

- Я ищу то дело, что мне предназначено, - сказал Роланд.

А потом башня остановилась.

Она застряла намертво, так накренившись, что людей внутри отбросило на одну сторону. Одно колесо попало в яму, достаточную по размеру, чтобы заблокировать башню, и сколько ни толкай, невозможно было сдвинуть колесо, все усилия приводили только к тому, что башня еще больше накренялась на левый бок.

- Стойте! - прокричал какой-то человек. - Хватит!

Защитники города засвистели. Арбалетные болты летели сквозь мелкий дождь и вонзались в крестьян, толкавших башню. Кровь окрасила траву, и люди кричали, когда тяжелые стрелы протыкали плоть и дробили кости.

Джоффри де Шарни побежал вперед. Он был в кольчуге и шлеме, но без щита.

- Рычаги! - прокричал он, - Рычаги! Он надеялся, что этого не случится, но французы были к этому готовы, и группа людей с крепкими дубовыми шестами подбежала к попавшей в ловушку стороне башни, где они поместили похожие на наковальню куски древесины, чтобы использовать их как точку опоры, так, чтобы с помощью рычагов можно было поднять левую сторону башни и протолкнуть ее вперед.

Другие люди принесли бадьи с камнями, чтобы заполнить яму, и заднее колесо могло проехать через нее.

Со стены лился поток арбалетных болтов. Двое, трое упали, потом Джоффри заревел на ближайших людей с павезами, чтобы солдаты принесли свои щиты и прикрыли тех, кто налегает на рычаги, и всё это заняло некоторое время, и защитники города, ободренные застрявшей башней, выпустили еще больше болтов.

Некоторых наваррцев поразили болты французов, но лишь немногих, потому что солдаты гарнизона пригибались за зубцами, перезаряжая арбалеты.

Джоффри де Шарни, казалось, был заговорен, потому что не был закрыт щитом, и хотя болты пронзали воздух рядом с ним, ни один не попал, пока он командовал людьми, подсовывающими огромные дубовые рычаги, чтобы освободить башню.

- Давайте! - прокричал он, и люди попытались приподнять чудовищную башню с помощью длинных дубовых жердей.

И тут небо прожгла первая огненная стрела из замка.

Это был арбалетный болт, завернутый в хворост, защищенный полоской кожи, и хворост был смочен в дегте, который оставлял волнистый черный след дыма, пока болт пролетел с крепостного вала и вонзился в нижнюю часть башни.

Пламя вспыхнуло и погасло, но за этой огненной стрелой последовала еще дюжина.

- Воды! Воды! - приказал Роланд де Веррек. На верхней площадке было уже приготовлено несколько кожаных ведер, и когда башня накренилась, большая часть пролилась, но люди Роланда опрокинули оставшиеся над откидным мостом, так что вода полилась на переднюю сторону башни и промочила уже и так влажные шкуры.

Всё больше огненных стрел вонзались в цель, так что передняя сторона башни во многих местах дымилась, но дым шел только из горящих стрел. До этого момента влажные шкуры защищали башню.

- Поднимай! - прокричал Джоффри де Шарни, и люди налегли на рычаги, они наклонились, и башня заскрипела, а потом один из рычагов треснул, и полдюжины людей отпрянули в стороны. - Принесите другой шест!

Понадобилось пять минут, чтобы принести другой шест, потом люди снова налегли на них, а крестьянам велели одновременно толкать, и некоторые латники помогали крестьянам.

Град арбалетных болтов становился всё гуще. Больше становилось и огненных стрел, на этот раз с правой стороны башни, и одна попала под край шкуры, в древесину.

Никто этого не заметил. Она горела там, и пламя пробиралось по пространству между шкурами и досками, скрытое кожей, и хотя дым просачивался из-под жестких шкур, другого дыма было так много, что этот остался незамеченным.

Потом наваррские арбалетчики поменяли тактику. Некоторые продолжали стрелять огненными стрелами, а некоторые нацелились через бойницы в стене на людей, собравшихся у левой стороны башни, в то время как остальные выпускали болты высоко в небо, так что они с визгом вонзались в воздух, зависали там на мгновение, а потом падали вниз, на верхнюю площадку башни.

Большинство болтов не достигли цели. Некоторые поразили людей, ожидавших у шестов, но совсем немногие обрушились на площадку башни, и Роланд, опасаясь, что убьют его людей, приказал им поднять щиты, но в этом случае они не могли выливать воду, которую начали приносить в кожаных ведрах.

Башня резко дернулась, когда несколько людей налегли на рычаги, а другие толкали ее сзади. Пахло горелым.

- Толкни ее назад! - посоветовал лорд Дуглас Джоффри де Шарни. Болт со стуком вонзился в землю у ног шотландца, который раздраженного его пнул.

Барабаны все еще били, а горны фальшивили, защитники кричали на французов, которые снова налегли на рычаги и снова толкали, но башня не двигалась, и именно теперь наваррцы ввели в ход свое последнее оружие.

Это был спингалд[51] - огромный арбалет, который взгромоздили на стену, и четверо мужчин взводили его за металлические ручки.

Он стрелял тяжелыми стрелами трех футов длиной и толщиной с руку, и гарнизон решил прятать его, пока башня не окажется на расстоянии всего сотни шагов, но беспорядок в рядах французов убедил защитников города использовать его сейчас. Они стянули большой деревянный щит, загораживающий оружие, и выпустили металлическую стрелу.

Стрела ударила в переднюю стенку башни, качнув ее назад, и такова была мощь в усиленном металлическими пластинами десятифутовом плече спингалда, что огромный железный наконечник проткнул кожу и дерево и застрял, пробив половину передней стенки башни.

Посыпались искры, и одна из шкур оторвалась, обнажив доски, и три огненные стрелы воткнулись в дерево, пока спингалд с большим трудом перезарядили.

- Оттащи эту чертову штуку назад! - прорычал лорд Доглас. Возможно, башню можно было бы вытолкнуть из дыры в обратном направлении, вместо того, чтобы двигать ее вперед, тогда яму можно было бы заполнить, и эта штуковина снова поехала бы вперед.

- Веревки! - закричал Джоффри де Шарни. - Принесите веревки!

Наблюдающие за процессом латники теперь молчали. Башня слегка наклонилась и покрылась небольшими клубами дыма, но только людям, находящимся близко к застрявшей башне было понятно, что не так.

Король, все еще верхом на белом коне, проскакал несколько ярдов вперед, а потом остановился.

- Бог на нашей стороне? - спросил он капеллана.

- Он не может быть ни на какой другой, сир.

- Тогда почему..., - король хотел задать вопрос, но потом решил, что лучше не получать на него ответа. Дым на правой стороне башни сгущался, и она содрогнулась, когда в нее вонзилась вторая стрела из спингалда.

Латник бросил рычаг и прохромал в сторону с болтом в бедре, а оруженосцы бежали с веревками, но было уже слишком поздно.

Огонь неожиданно появился на центральной площадке башни. Некоторое время это было лишь большое облако дыма, а потом через его черноту появилось пламя. Доски с правой стороны горели, а воды было недостаточно, чтобы затушить огонь.

- Бог может быть очень переменчив, - с горечью сказал король и отвернулся. Какой-то человек на крепостном валу махал флагом вверх и вниз в знак того, что французы проиграли.

Барабаны и горны затихли. В башне кричали люди, а другие прыгали, чтобы избежать ада.

Роланд не видел пламя, пока дым не просочился через промежуток между ступенями в лестнице.

- Вниз! - закричал он. - Вниз!

Первые солдаты протиснулись вниз по лестнице, но ножны одного из них застряли в перекладине, а потом пламя вырвалось через дыру, и пойманный в ловушку человек закричал.

Он поджаривался в своей кольчуге. Другой воин прыгнул мимо него и сломал ногу при приземлении.

Горящий человек всхлипывал, и Роланд побежал к нему, чтобы помочь, сбивая пламя голыми руками. Робби ничего не предпринял. Он подумал, что проклят.

Всё, чего бы он ни коснулся, превращается в пепел. Однажды он подвел Томаса, теперь подвел дядю, он женился, но жена умерла, рожая первенца, и ребенок умер вместе с ней. Он думал, что проклят, но по-прежнему не двигался, в дым все сгущался, и пламя лизало платформу под ним, а потом, когда третья стрела из спингалда попала в цель, башня пошатнулась.

На верхней площадке вместе с ним оставались и другие люди, и они торопили его бежать, он но не мог сдвинуться с места. Роланд нес раненого солдата вниз по лестнице, и, должно быть, Господь любил рыцаря-девственника, потому что жестокий порыв ветра сдул пламя подальше от него, пока он спускался по перекладинам.

- Беги! - прокричал какой-то человек Робби, но он был слишком подавлен, чтобы двигаться.

- Уходите, - велел он своим людям, - просто уходите, - он вытащил меч, решив, что, по крайней мере, может умереть с клинком в руках, и наблюдал, как трое солдат пытаются спуститься по деревянным лестницам с задней, открытой стороны башни, но их обожгло неистовствующее пламя, и они спрыгнули, чтобы спасти свою жизнь.

Один остался невредимым, так как упал на остальных, но двое сломали кости. Один из четырех флагов, возвышавшихся над башней, теперь горел, королевские лилии превратились в пылающие угли, и башня рухнула.

Поначалу она падала медленно, скрипя и разбрасывая искры, потом падение ускорилось, все сооружение потеряло равновесие и перевернулось, как гордый тонущий корабль. Люди разбежались в стороны, но Робби по-прежнему не двигался.

Роланд спустился на землю, и теперь Робби остался один, падая вместе с горящей башней, держась за большую перекладину, башня упала с грохотом и выпустив сноп искр, Робби отбросило, он покатился в густом дыму и пламени, двое французов увидели его и побежали в сторону дыма, чтобы вытащить.

При ударе он потерял сознание, но когда ему плеснули в лицо водой и стащили кольчугу, каким-то чудом он оказался целым и невредимым.

- Господь спас тебя, - сказал один из воинов. Наваррцы на стенах Бретёя все еще освистывали их. Арбалетный болт ударился о древесину упавшей башни, которая превратилась в адское пламя горящего дерева. - Мы должны убираться отсюда, - сказал спаситель Робби.

Второй человек принес Робби его меч, пока первый помогал встать на ноги и повел в сторону лагеря французов.

- Роланд, - спросил Робби, - где Роланд?

Последний болт полетел в его сторону, но промазал и упал в грязь. Робби сжал свой меч. Он был жив, но почему? Ему хотелось зарыдать, но он не осмелился, потому что был солдатом, но солдатом на службе у кого? Он был шотландцем, но если он не мог сражаться против англичан, то какой от него толк?

- Господь спас тебя, - друг мой, - сказал Робби Роланд де Веррек, невредимый после падения башни. Француз протянул руку, чтобы помочь Робби устоять на ногах. - У тебя судьба праведника, - сказал он.

- Турнир! - проревел второй голос.

Робби, все еще оглушенный, увидел своего дядю, лорда Дугласа, стоящего в дыму горящей башни.

- Турнир? - спросил Робби.

- Король возвращается в Париж и хочет устроить турнир! Турнир! Англичане изгадили всю его страну, а он собирается играть в игрушки!

- Я не понимаю, - пробормотал Робби.

- Помню, был кто-то, кто играл на лютне, когда горел его город.

- Нерон, я думаю, - подсказал Робби.

А мы будем играть в турниры, пока англичане гадят по всей Франции. Не просто гадят, а наваливают огромные вонючие кучи говна по всей драгоценной стране короля Иоанна, а ему насрать на это?

Он хочет устроить турнир! Возьми свою лошадь, собери вещи и готовься к отъезду. Турнир! Мне стоило остаться в Шотландии!

Робби поискал глазами Роланда. Он не был уверен, зачем, разве что восхищался молодым французом, и если кто-нибудь и мог объяснить, почему Бог устроил это поражение, то это был Роланд, но Роланд был поглощен разговором с человеком, который носил незнакомую Робби ливрею.

На его жиппоне был изображен вставший на дыбы зеленый конь на белом поле, и Робби не видел в армии короля Иоанна никого, кто бы носил такую эмблему.

Человек говорил с Роландом тихо и настойчиво, а тот, по всей видимости, задал несколько вопросов перед тем, как пожать незнакомцу руку, а когда Роланд повернулся к Робби, его лицо излучало счастье.

Остаток армии короля погрузился в уныние, потому что надежды французов теперь превратились в горящую кучку древесины на мокром поле, но Роланд де Веррек просто сиял от радости.

- Я исполню свой рыцарский обет! - сказал он Робби, - рыцарский обет!

- В Париже будет турнир, - сказал Робби. - Уверен, что ты там понадобишься.

- Нет, - сказал Роланд. - Дева в беде. Ее забрал у законного мужа и увез злодей, и я должен ее спасти.

Робби просто взглянул на рыцаря-девственника. Роланд произнес эти слова с исключительной серьезностью, как будто и правда верил, что он герой из рыцарских романов, которые пели трубадуры.

- Тебе щедро заплатят, сир, - сказал рыцарь в бело-зеленом жиппоне.

- Честь выполнения рыцарского обета - достаточная награда, - сказал Роланд де Веррек. - Хотя если твой хозяин граф предложит несколько монет в качестве благодарности, то я, конечно, буду признателен.

Он поклонился Робби.

- Мы еще встретимся, и не забудь, что я сказал. Ты был спасен не просто так. Ты благословлен. Как и я! Рыцарский обет!

Лорд Дуглас смотрел, как уходит Роланд де Веррек.

- Он и правда девственник? - спросил он с недоверием.

- Клянется, что да, - ответил Робби.

- Неудивительно, что его правая рука так чертовски сильна, - сказал лорд Дуглас, - но, должно быть, он бесится, как мешок с проклятыми хорьками, - он сплюнул.

У Роланда де Веррека был рыцарский обет, и Робби ревновал.

Часть вторая: Монпелье

Глава четвёртая

- Прости меня, - сказал Томас. Он не хотел говорить это вслух. Он разговаривал с распятием, весящим над главным алтарем маленькой церкви Сен-Сардо, что нахолась у подножия замка Кастийон д'Арбизон.

Томас стоял на коленях. Он зажег шесть свечей, горевших у бокового алтаря Святой Агнессы, где юный священник с бледным лицом отсчитывал новенькие генуаны.

- За что простить тебя, Томас? - спросил священник.

- Он знает.

- А ты нет?

- Просто отслужи по мне мессу, отец, - ответил Томас.

- По тебе? Или по людям, убитым тобой?

- По убитым мною людям, - сказал Томас. - Я дал тебе достаточно денег?

- Ты дал мне достаточно, чтобы построить еще одну церковь, - сказал священник. - Угрызения совести стоят дорого, Томас.

- Они были солдатами, отец, - Томас слегка улыбнулся, - и умерли по воле своего господина. Я обязан дать им спокойствие в загробной жизни, не так ли?

- Их сеньор был прелюбодеем, - сурово заявил отец Левонн. Отец Меду, его предшественник, умер годом раньше, и епископ Берата послал отца Левонна в качестве замены.

Томас подозревал, что новичок являлся шпионом, потому что епископ поддерживал графа Берата, который когда-то владел Кастийоном д'Арбизон и хотел вернуть город назад, но оказалось, епископ прислал священника, чтобы самому избавиться от зануды.

- Я раздражал совесть епископа, - пояснил Томасу Левонн.

- Раздражал?

- Я проповедовал против греха, сир, - ответил Левонн, - и епископу мои проповеди не понравились.

С того разговора отец Левонн привык называть Томаса по имени, а Томас стал обращаться к молодому и серьезному священнику за советом, и всякий раз, возвращаясь из набега на территорию противника, он приходил в церковь Сен-Сардо, исповедовался и платил, чтобы отслужили мессы за убитых им людей.

- Так если граф Вийон был прелюбодеем, - спросил теперь Томас, - то заслужил, чтобы его кастрировали и убили? Отец, тебе бы пришлось приговорить половину этого города к смерти, если так.

- Только половину? - спросил отец Левонн, забавляясь. - Что касается меня, - продолжил он, - то я предпочел бы, чтобы Бог назначил Вийону наказание, но, возможно, он избрал своим орудием тебя?

- Я сделал что-то не так?

- Это ты мне скажи.

- Просто отслужи мессы, отец.

- А графиня Лабруйяд, - продолжил отец Левонн, - бесстыдная прелюбодейка, здесь, в замке.

- Хочешь, чтобы я её убил?

- Её судьбу определит Бог, - мягко сказал священник, - но граф Лабруйяд, может, и не станет ждать этого и попытается вернуть ее. Город процветает, Томас. Я не хочу, чтобы Лабруйяд или кто еще вторгся в него. Отошли ее подальше.

- Лабруйяд не придет сюда, - мстительно сказал:Томас, - он просто жирный кретин и боится меня.

- Граф Берата тоже кретин, - сказал священник, - и кретин богатый и храбрый, и он ищет союзников для борьбы с тобой.

- Только потому, что проигрывал каждый раз, когда пытался, - сказал Томас. Томас захватил город и замок у графа, дважды пытавшегося вернуть имущество, и оба раза потерпевшего поражение.

Город лежал на южной окраине графства Берат и был защищен высокими каменными стенами и рекой, с трех сторон омывающей скалу, на которой он стоял.

Над городом на вершине высокой скалы возвышался замок, хоть и небольшой, но с высокими и крепкими стенами, защищенный новой массивной надвратной башней, заменившей старый вход, разнесенный из пушки.

Знамя графа Нортгемптонского - лев и звезды, реяло над надвратной башней и донжоном[52], но все знали, что замок захватил Томас из Хуктона, Бастард.

Это была база, откуда его эллекены могли двигаться на восток и на север вражеской страны.

- Граф попытается еще раз, - предупредил Левонн Томаса, - и в следующий раз Лабруйяд может ему помочь.

- И не только Лабруйяд, - мрачно произнес Томас.

- Ты приобрел новых врагов? - насмешливо спросил отец Левонн. - Я поражен.

Томас взглянул на распятие. Когда он захватил город, церковь Сен-Сардо была бедна, теперь же излучала достаток.

Статуи святых были заново окрашены и увешаны полудрагоценными камнями. Дева увенчана серебряной короной. Канделябры и сосуды на алтаре - серебряные или позолоченные, стены сияли изображениями святого Сардо, святой Агнессы, страшного суда.

За все это заплатил Томас, так же как и за украшение других двух церквей города.

- Я приобрел новых врагов, - сказал он, по-прежнему глядя на забрызганного кровью Христа на позолоченном бронзовом кресте, - но сначала, отец, скажи мне, что за святой преклоняет колена на расчищенном от снега клочке земли?

- На расчищенном от снега клочке земли? - спросил отец Левонн, развеселившись, а потом увидел, что Томас серьезен. - Святая Евлалия, быть может?

- Евлалия? - переспросил Томас.

- Ее подвергли гонениям, - объяснил отец Левонн, - и мучители бросили ее обнаженной на улице, чтобы покрыть стыдом, но Господь всемогущий послал метель, чтобы спрятать ее наготу.

- Нет, - сказал Томас, - это был мужчина, и казалось, что снег расступился вокруг него.

- Тогда Святой Вацлав? Король? Нам рассказывали, что снег таял там, где он проходил.

- Это был монах, - объяснил Томас, - и на рисунке я видел, как он стоит на коленях на траве, а вокруг него снег, но не на нем.

- Где был тот рисунок?

Томас рассказал о встрече с Папой в авиньонском зале подъемной решетки и о старой росписи на стене.

- Тот человек был не один, - продолжил он, - был и другой монах, наблюдающий из дома, и Святой Петр протягивал ему меч.

- А, - произнес отец Левонн со странным сожалением в голосе, - меч Петра.

Томас нахмурился, услышав тон священника.

- Из твоих уст это прозвучало как будто меч - зло. Чем он плох?

Отец Левонн проигнорировал этот вопрос.

- Ты сказал, что встречался с его святейшеством? Как он?

- Очень слаб, - ответил Томас, - и очень любезен.

- Нас попросили помолиться за его здоровье, - сказал священник, - что я и сделаю. Он достойный человек.

- Он нас ненавидит, - промолвил Томас, - англичан.

Отец Левонн улыбнулся.

- Как я сказал, он достойный человек, - он рассмеялся, но потом снова стал серьезным. - И неудивительно, - продолжил он осторожно, - что рисунок с мечом Петра оказался во дворце его святейшества.

Возможно, это означает, что папская власть отказалась от использования меча? Рисунок, чтобы показать, что мы должны сложить оружие, если хотим жить в святости?

Томас покачал головой.

- Это история, отец. Иначе почему еще один монах наблюдает из дома? Почему снег расчищен? Рисунки рассказывают истории! Он показал на стены церкви.

Почему мы расписываем церкви? Чтобы рассказать неграмотным те истории, которые им нужно знать.

- В таком случае я не знаю эту историю, - сказал отец Левонн, - хотя слышал о мече Петра, - он перекрестился.

- На этом рисунке, - произнес Томас, - у меча расширяющийся книзу клинок. Похож на фальшион[53].

- Злоба, - очень тихо произнес отец Левонн.

Несколько мгновений Томас молчал.

- Семь темных рыцарей владели им, - процитировал он стих, который черные монахи распространяли по всему христианскому миру, - и были прокляты. Тот, кто должен править нами, найдет его, и будет благословен.

- Меч рыбака, - сказал отец Левонн. - Это не меч, Томас, это Меч. Меч, который Святой Петр использовал к неудовольствию Христа, и из-за его неодобрения говорят, что клинок проклят.

- Расскажи мне.

- Я рассказал всё, что знаю! - ответил отец Левонн. - Это просто старая история, но в ней говорится, что Злоба несет на себе проклятие Христа, и если это правда, то она должна обладать чудовищной силой. Почему бы иначе меч носил это имя?

- И кардинал Бессьер ее ищет, - заметил Томас.

Левонн бросил на него быстрый взгляд.

- Бессьер?

- И он знает, что я тоже ее ищу.

- Боже мой, ты выбираешь очень влиятельных врагов, Томас.

Томас поднялся с коленей.

- Бессьер, - сказал он, - просто дерьмо дьявола.

- Но он церковный иерарх, - произнес Левонн с долей неодобрения.

- Он иерарх дерьма, - отозвался Томас, - и я убил его брата не больше чем в четверти мили отсюда.

- И Бессьер хочет отомстить?

- Он не знает, кто убил его брата. Однако он знает меня и преследует, потому что думает, что я знаю, где находится Злоба.

- А ты знаешь?

- Нет, но дал ему понять, что знаю, - Томас преклонил колена перед алтарем. - Я подвесил наживку прямо перед его носом, отец. Я пригласил его последовать за мной.

- Зачем?

Томас вздохнул.

- Мой ленный сеньор, - произнес он, имя в виду графа Нортгемптона, - хочет, чтобы я нашел Злобу. А Бессьер, я думаю, тоже ищет ее.

Проблема в том, что я не знаю, как ее найти, отец, но хочу находиться близко к Бессьеру на случай, если он найдет ее раньше меня. Держи врагов поблизости, разве это не хороший совет?

- Злоба - это идея, которая вдохновляет верующих. Сомневаюсь, что она вообще существует, - сказал отец Левонн.

- Но когда-то она должна была существовать, - заявил Томас, - и откуда появился рисунок, на котором Святой Петр дает меч монаху? Этот монах владел ей! Значит, мне нужно узнать, что за святой нарисован коленопреклоненным на расчищенном от снега клочке земли.

- Лишь Богу это ведомо, - сказал Левонн, - но не мне. Может, какой-нибудь местный святой? Как Сардо здесь. Он махнул рукой в сторону изображения Святого Сардо, пастуха, который отогнал волков от агнца Божьего.

- Никогда не слышал о Сардо, до того как пришел сюда, - продолжал священник, - и сомневаюсь, что кто-нибудь в десяти милях отсюда когда-нибудь о нем слышал! В мире полно святых, их тысячи! В каждой деревне есть святой, о котором никто больше не слышал.

- Кто-нибудь должен знать.

- Ученый человек, да.

- Я думал, ты ученый, отец.

Отец Левонн печально улыбнулся.

- Я не знаю, кто твой святой, Томас, но я знаю, что если твои враги придут сюда, этот город вместе с его добрыми жителями будет разрушен. Твои враги, возможно, и не захватят замок, но город нельзя будет долго оборонять.

Томас улыбнулся.

- У меня сорок два латника, отец, и семьдесят три лучника.

- Недостаточно, чтобы удерживать городские стены.

- И сир Анри Куртуа командует гарнизоном замка. Его не так то просто победить. И почему мои враги придут сюда? Злобы здесь нет!

- Кардинал этого не знает. Ты рискуешь безопасностью этих добрых людей, - сказал отец Левонн, имея в виду горожан.

- Защищать добрых людей - моя задача и ответственность сира Анри, - Томас произнес это более резко, чем хотел. - Ты молишься, а я дерусь, отец. И буду искать Злобу. Сначала я отправлюсь на юг.

- На юг? Почему?

- Чтобы найти ученого человека, конечно же, - объяснил Томас, - человека, который знает все истории.

- У меня такое чувство, Томас, - сказал священник, - что Злоба - нечестивая вещь. Помни, что Христос сказал, когда Петр вытащил меч.

- "Вложи меч в ножны", - процитировал Томас.

- Это приказ Господа нашего! Отложить наше оружие. Злоба заслужила его неудовольствие, Томас, поэтому она не должна быть найдена, она должна быть уничтожена.

- Уничтожена? - просил Томас, потом повернулся, потому что на улице послышался громкий стук копыт и скрип несмазанных колес. - Мы можем поспорить об этом позже, отец, - сказал он, отошел от нефа и распахнул дверь наружу, ослепленный весенним светом.

Груши возле колодца были покрыты белыми цветами, рядом с ним дюжина женщин наблюдала за громоздкой четырехколесной повозкой, которую тянули шесть лошадей.

Повозку сопровождали несколько всадников, все они были людьми Томаса за исключением двух незнакомцев. Один из незнакомцев носил дорогие доспехи под коротким черным жиппоном с вышитой белой розой.

Его лицо скрывалось за турнирным шлемом, украшенном черным пером, а лошадь - боевой конь, был покрыт попоной с черно-белыми полосами.

Его сопровождал слуга, который нес знамя с тем же символом белой розы.

- Эти придурки ждали на дороге, - лучник, ехавший верхом, ткнул большим пальцем в сторону незнакомцев в ливроеях с белой розой. Лучник, как и остальные воины, охраняющие повозку, носил эмблему Эллекенов - странное животное с рогами и бивнями, держащее кубок.

- Ублюдков было восемь, но мы сказали, что только двое могут войти в город.

- Томас из Хуктона, - требовательно спросил всадник в доспехах, его голос звучал приглушенно из-под большого шлема.

Томас проигнорировал его.

- Сколько бочек? - поинтересовался он у лучника, кивая в сторону повозки.

- Тридцать четыре.

- Боже мой, - сказал Томас недовольно, - только тридцать четыре? Нам нужно сто тридцать четыре!

Лучник пожал плечами.

- Похоже, что проклятые шотландцы нарушили перемирие. Королю в Англии нужна каждая стрела.

- Он потеряет Гасконь, если не пришлет стрел, - заявил Томас.

- Томас из Хуктона! - всадник подогнал лошадь ближе к Томасу.

Томас снова его проигнорировал.

- У вас были какие-нибудь проблемы по дороге, Саймон? - спросил он лучника.

- Никаких.

Томас прошел мимо всадника к большой повозке и забрался на нее, где использовал рукоять ножа, чтобы сбить крышку бочки. Внутри находились стрелы.

Они были сложены довольно свободно, чтобы не повредить оперение, иначе стрелы не полетели бы в нужном направлении. Томас вытащил пару и осмотрел ясеневое древко.

- Выглядят неплохо, - нехотя вымолвил он.

- Мы выпустили пару дюжин, - сказал Саймон, и они летели прямо.

- Ты Томас из Хуктона? - рыцарь белой розы подтолкнул своего боевого коня к повозке.

- Я поговорю с тобой, когда буду готов, - ответил Томас по-французски, а потом снова перешел на английский. - Тетивы, Саймон?

- Целый мешок.

- Хорошо, - произнес Томас, - но только тридцать четыре бочки? - одной из его постоянных забот была поставка стрел для его устрашающих лучников.

Он мог сделать новые луки в Кастийоне д'Арбизон, потому что местные тисы были достаточно хороши для изготовления длинного лука, и Томас, как и дюжина его людей, достаточно хорошо умел делать луки, но никто не знал, как сделать английские стрелы.

Они выглядели довольно простыми: ясеневое древко, заканчивающееся стальным наконечником и оперенное гусиными перьями, но рядом с городом не было ясеней, постриженных в виде поллардов, а кузнецы не умели делать наконечник-шило, который способен пробить доспехи, и никто не знал, как сварить клей для оперения.

Хороший лучник мог выпускать пятнадцать стрел в минуту, и во время любой небольшой стычки люди Томаса могли выпустить десять тысяч за десять минут, и хотя некоторые стрелы можно было использовать повторно, многие ломались во время сражения, так что Томас был вынужден покупать им замену из тех сотен тысяч стрел, что отправлялись из Саутгемптона в Бордо, а затем распределялись по английским гарнизонам, которые охраняли земли короля Эдуарда в Гаскони.

Томас положил крышку бочки обратно.

- Этого хватит на пару месяцев, - сказал он, но видит Бог, нам нужно больше, - он посмотрел на всадника. - Кто ты такой?

- Меня зовут Роланд де Веррек, - ответил тот. Он говорил по-французски с гасконским акцентом.

- Я слышал о тебе, - сказал Томас, что было неудивительно, потому что о Роланде де Верреке говорили по всей Европе.

Не было лучшего бойца в турнирах. И, конечно, существовала легенда о его девственности, вызванной явлением Девы Марии.

- Хочешь присоединиться к эллекенам? - спросил Томас.

- Граф Лабруйяд поручил мне миссию..., - начал Роланд.

- Этот жирный ублюдок наверняка тебя обманывает, - прервал его Томас, - и если ты хочешь поговорить со мной, Веррек, сними этот проклятый горшок со своей головы.

- Милорд граф приказал мне..., - начал Роланд.

- Я велел тебе снять проклятый горшок с головы, - снова прервал его Томас. Он забрался на повозку, чтобы проверить стрелы, но также и потому, что оттуда мог смотреть на всадника сверху вниз.

Всегда не очень приятно иметь дело со всадником, стоя на земле, но теперь в неприятном положении находился Роланд. Несколько людей Томаса, у которых присутствие незнакомца вызвало любопытство, вышли из открытых ворот замка. Среди них была Женевьева, держащая за руку Хью.

- Ты увидишь мое лицо, - произнес Роланд, - когда примешь мой вызов.

- Сэм! - прокричал Томас в сторону крепостного вала. - Видишь этого идиота? - он указал на Роланда. - Будь готов выпустить стрелу ему в башку.

Сэм ухмыльнулся, положил стрелу на тетиву и наполовину натянул ее. Роланд, не понимая сказанного, взглянул вверх, в ту сторону, куда крикнул Томас. Ему пришлось поднять голову, чтобы рассмотреть угрозу через прорези для глаз в своем шлеме.

- Это стрела из английского ясеня, - сказал Томас, - чей конец сделан из дуба, а стальной наконечник остер как игра. Она вонзится через твой шлем, проделает аккуратную дыру в черепе и остановится в той пустоте, где у тебя должны быть мозги. Так что либо ты станешь целью, по которой может попрактиковаться Сэм, либо снимешь этот проклятый шлем.

Шлем был снят. Первое впечатление Томаса - ангельское лицо, спокойное и голубоглазое, обрамленное белокурыми волосами, смятыми подкладкой шлема, так что эта копна волос была как шапка плотно прижата к черепу, а по бокам локоны топорщились непокорными кудрями.

Это выглядело так странно, что Томас не мог не засмеяться. Его люди тоже смеялись.

- Он выглядит, как фокусник, которого я видел на ярмарке в Таучестере, - сказал один из них.

Роланд, не понимая, над чем смеются люди, нахмурился.

- Почему они насмехаются надо мной? - спросил он негодующе.

- Они думают, что ты фокусник, - ответил Томас.

- Ты знаешь, кто я, - сказал Роланд высокомерно, - и я пришел, чтобы бросить тебе вызов.

Томас покачал головой.

- Мы не устраиваем здесь турниров, - объяснил он. - Когда мы деремся, то деремся по-настоящему.

- Поверь мне, - сказал Роланд, - я тоже. - Он подвел коня ближе к повозке, возможно, надеясь, что сможет запугать Томаса. - Милорд Лабруйяд требует, чтобы я вернул его жену.

- Писание учит нас, что собака возвращается к своей блевотине, - заявил Томас, - так что сучка твоего хозяина вольна вернуться к нему, когда захочет. Ей не нужна твоя помощь.

- Она женщина, - резко бросил Роланд, - и не свободна поступать вопреки воле своего хозяина.

Томас кивнул в сторону замка.

- Кто владеет им? Я или твой хозяин?

- Ты, на данный момент.

- Тогда на данный момент, Роланд, каково бы ни было твое родовое имя, графиня Лабруйяд вольна делать то, что пожелает, потому что она в моем замке, а не в твоем.

- Мы можем решить это на поединке. Я вызываю тебя! - он стянул латную рукавицу и бросил ее в повозку.

Томас улыбнулся.

- И что же решит поединок?

- Когда я убью тебя, Томас из Хуктона, то заберу женщину.

- А если тебя убью я?

Роланд улыбнулся.

- С Божьей помощью я убью тебя.

Томас проигнорировал рукавицу, которая приземлилась между двумя бочками.

- Можешь сказать своему хозяину, Роланд, что если он хочет получить обратно свою женщину, то пусть приедет и заберет ее сам, а не посылает своего фокусника.

- Этот фокусник, - отозвался Роланд, - должен выполнить два дела. Истребовать законную жену моего господина и наказать тебя за наглость. Так ты будешь драться?

- Одетым подобным образом? - спросил Томас. Он был в чулках, рубахе и свободной обуви.

- Я дам тебе время, чтобы надеть доспехи, - сказал Роланд.

- Жанетт! - Томас окликнул одну из девушек у колодца. - Брось ведро в колодец, дорогая, наполни его и вытащи!

- Сейчас? - спросила она.

- Прямо сейчас, - велел Томас, потом нагнулся, чтобы подобрать рукавицу, сделанную из тонкой кожи с полосками стали и протянул ее Роланду.

- Если ты не покинешь этот город до того, как Жанетт поднимет ведро из колодца, я разрешу своим лучникам устроить на тебя охоту. А теперь иди и скажи своему жирному хозяину, чтобы забрал свою женщину сам.

Роланд взглянул на Жанетт, которая двумя руками тянула веревку, привязанную к ведру.

- У тебя нет чести, англичанин, - произнес он гордо, - и я убью тебя за это.

- Иди и засунь голову в нужник, - сказал Томас.

- Я..., - начал Роланд.

- Сэм! - прервал его Томас. - Не убивай его лошадь! Она мне понадобится!

Он прокричал это по-французски, и Роланд, по-видимому, наконец-то принял угрозу всерьез, потому что он развернул своего боевого коня, пришпорил и поскакал вниз по холму через южные городские ворота в сопровождении своего знаменосца.

Томас бросил Жанетт монету, а потом зашагал к замку.

- Чего он хотел? - спросила Женевьева.

- Драться со мной. Это новый чемпион Лабруйяда.

- Он собирался драться, чтобы вернуть Бертийю?

- За этим его послали, ага.

Брат Майкл пробежал через двор.

- Он приходил за графиней? - спросил он Томаса.

- А тебе что до этого, брат?

Юный монах выглядел смущенным.

- Я беспокоился, - произнес он вяло.

- Что ж, можешь перестать беспокоиться, - сказал Томас, - потому что завтра я отправлю тебя отсюда.

- Отправишь?

- Ты ведь должен был ехать в Монпелье? Значит, завтра на заре мы отправляемся. Собери свои вещи, если у тебя какие-нибудь есть.

- Но...

- Завтра, - сказал Томас, - на заре.

Потому что в Монпелье был университет, а Томасу нужен был ученый муж.

Лорд Дуглас был зол. Он привел во Францию две сотни лучших шотландских воинов, а вместо того, чтобы выпустить их против англичан, король Франции устраивал турнир.

Чертов турнир! Англичане сжигали города за границами Гаскони и осаждали замки в Нормандии, а Иоанн желал поиграть в солдатиков.

Значит, и лорду Дугласу придется в это играть, а когда французы предложили устроить меле, пятнадцать лучших рыцарей короля Иоанна против пятнадцати шотландцев, Дуглас отвел одного из своих воинов в сторонку.

- Положите их быстро, - прорычал он.

Воин, худой и со впалыми щеками, просто кивнул. Его звали Скалли.

Он единственный из латников лорда Дугласа не носил шлем, у него были длинные темные волосы с проседью, заплетенные в косички со вставленными в них многочисленными маленькими косточками, ходили слухи, что каждая кость была от пальца убитого им англичанина, хотя никто не смел спросить Скалли, правда ли это.

Кости могли с такой же вероятностью принадлежать его товарищам-шотландцам.

- Уложите их и пусть там и остаются, - сказал Дуглас.

Скалли улыбнулся от уха до уха, но без особого веселья.

- Убить их?

- Боже, нет, чертов идиот! Это же проклятый турнир! Просто приложите их как следует, сильно и быстро.

Деньги переходили из рук в руки пока делались ставки, и большая их часть была поставлена на французов, потому что те были верхом на превосходных конях, одеты в прекрасные доспехи, и каждый из пятнадцати был известным турнирным бойцом.

Они выставляли себя напоказ, пуская рысью своих боевых коней то в одну, то в другую сторону перед ярусами сидений, откуда за ними наблюдали король и его двор, и снисходительно оглядывали шотландцев, чьи лошади были меньше, а доспехи старомодны.

Французы носили огромные шлемы с подкладкой и плюмажем, а шотландцы - бацинеты, простые головные уборы с задней частью, закрывающей шею, а Скалли и вовсе не носил шлема. Он оставил свой большой фальшион в ножнах, предпочитая булаву.

- Любому рыцарю, запросившему пощады, она будет предоставлена, - читал правила герольд, все знали эти правила и никто не слушал. - Все копья будут тупыми. Нельзя использовать острие меча.

Нельзя калечить лошадей, - он продолжал бубнить, а король отдал кошелек слуге, поспешившему поставить деньги на превосходных французов.

Лорд Дуглас поставил всё, что имел, на своих людей. Он решил не участвовать в схватке, не потому что боялся меле, а потому что ему нечего было доказывать, и теперь наблюдал за свои племянником Робби и думал, не размяк ли юноша, проведя столько времени при французском дворе.

Но, по меньшей мере, Робби Дуглас мог сражаться и был одним из пятнадцати, на его щите, как и на всех щитах шотландцев, красовалось красное сердце Дугласов.

Один из французских рыцарей явно знал Робби, потому что поскакал туда, где шотландцы готовились к турниру, и эти двое погрузились в беседу.

Толстый кардинал, который целый день расточал любезности королю, протиснулся к сиденьям, чтобы занять свободное место рядом с Дугласом.

Большинство людей избегали этого смуглого шотландца с твердым и мрачным выражением лица, но кардинал улыбнулся в знак приветствия.

- Мы не встречались, - радушно представился он.

- Меня зовут Бессьер, кардинал и архиепископ Ливорно, папский легат при короле Иоанне Французском, храни его Господь. Ты любишь миндаль?

- Люблю, - неохотно признал Дуглас.

Кардинал протянул пухлую руку, чтобы предложить чашу с миндалем.

- Возьми сколько хочешь, милорд. Он из моих владений. Мне сказали, что ты поставил деньги на своих?

- А что же еще мне делать?

- Ты, наверное, заботишься о своих деньгах, - радостно произнес кардинал, - подозреваю, именно так ты и делаешь. Так что скажи мне, милорд, что знаешь ты и чего не знаю я.

- Я знаю, как сражаться, - ответил Дуглас.

- Тогда позволь мне задать другой вопрос, - сказал кардинал. - Если бы я предложил тебе треть моего выигрыша и поставил большую сумму, ты бы посоветовал мне поддержать шотландцев?

- Ты был бы глупцом, если бы этого не сделал.

- Думаю, никто никогда не обвинял меня в глупости, - заявил Бессьер. Кардинал подозвал слугу и дал ему тяжелый мешок с монетами.

- На шотландцев, - велел он и подождал, пока слуга уйдет. - Ты недоволен, милорд, - сказал он Дугласу, - а сегодня, по всей видимости, будет день праздненства.

Дуглас бросил на кардинала хмурый взгляд.

- В честь чего это?

- В честь солнечного света, Божьего благословения, хорошего вина.

- С англичанами, которые свободно разгуливают в Нормандии и Гаскони?

- Ах, англичане, - Бессьер откинулся в кресле, положив блюдо с миндалем на свой выпирающий живот. - Его святейшество подстегивает нас к заключению мира.

Вечного мира, - он говорил с сарказмом. Было время, и совсем не так давно, когда Луи Бессьер считал, что наверняка станет Папой.

Всё, что ему было нужно, это создать Святой Грааль, самую желанную реликвию христианского мира, и чтобы быть уверенным в том, что он сможет его сделать, он предпринял огромные и дорогостоящие усилия и соорудил этот фальшивый Грааль, но кубок ускользнул из его рук, и после смерти Папы корона досталась другому человеку.

Но Бессьер не терял надежды. Милостию божию Папа был болен и мог умереть в любой момент.

Дуглас отметил тон кардинала и удивился.

- Ты не хочешь мира?

- Конечно, я хочу мира, - сказал кардинал, я даже был назначен Папой вести переговоры о мире с англичанами. Хочешь еще горсть миндаля?

- Я думал, что Папа желает англичанам поражения, - промолвил Дуглас.

- Так и есть.

- Но понуждает к миру?

- Папа не может поощрять войну, - заявил Бессьер, - так что он проповедует мир и посылает меня вести переговоры.

- А ты? - спросил Дуглас, не закончив предложения.

- Я веду переговоры, - беспечно произнес Бессьер, - и дам Франции мир, который хочет его святейшество, но даже он знает, что единственный способ принести Франции мир - это победить англичан. Так что да, милорд, дорога к миру лежит через войну. Еще миндаля?

Зазвучал горн, призывая две группы рыцарей подойти к краю наклонного поля. Маршалы осматривали копья, чтобы убедиться, что у них на концах деревянные заглушки, так что они не смогут пробить щиты или доспехи.

- Будет война, - произнес Дуглас, - а мы здесь играем в игры.

- Его величество нервничает из-за Англии, - откровенно сказал Бессьер. - Он боится их лучников.

- Лучников можно победить, - яростно заявил Дуглас.

- Правда?

- Да. Есть способ.

- Никто не нашел его, - объявил кардинал.

- Потому что они идиоты. Потому что они думают, что единственный способ вести войну - это играть верхом на лошади. Мой отец присутствовал при сожжении Баннока, ты слышал про эту битву?

- Увы, нет, - ответил кардинал.

- Мы сокрушили английских ублюдков, порвали их на куски, лучников и всех остальных. Это было сделано. Это нужно было сделать.

Кардинал наблюдал, как французские рыцари строились в линию из десяти человек. Оставшиеся пять собирались пойти в атаку в нескольких шагах позади, чтобы воспользоваться преимуществом хаоса, созданного ударом первых десяти.

- Кого следует бояться, - сказал Бессьер, делая жест рукой с орехом, - так это вон того детину с ярким щитом, - он указал на крупного человека на большом коне, облаченного в сверкающие доспехи и держащего щит с изображением сжатого красного кулака на поле с оранжевыми и белыми полосами.

- Его зовут Жослин из Берата, - сказал кардинал, и он глупец, но великий боец. Его ни разу не побеждали в последние пять лет, за исключением, конечно, Роланда де Веррека, а его, увы, здесь нет.

Жослин из Берата был тем самым человеком, с которым разговаривал Робби Дуглас перед тем, как рыцари отправились на край поля.

- Где находится Берат?

- На юге, - туманно ответил Бессьер.

- Откуда мой племянник его знает?

Бессьер пожал плечами.

- Не могу сказать, милорд.

- Мой племянник был на юге, - сказал Дуглас, - до того, как пришла чума. Он путешествовал с одним англичанином, - он сплюнул. - С каким-то проклятым лучником, - добавил он.

Кардинал вздрогнул. Он знал эту историю, слишком хорошо знал. Проклятым лучником был Томас из Хуктона, которого Бессьер винил за потерю и Грааля, и трона Святого Петра.

Кардиналу также было известно о Робби Дугласе, поэтому он и приехал на турнир.

- Твой племянник здесь? - спросил он.

- На пегой лошади, - Дуглас кивнул в сторону шотландцев, которые были так плохо вооружены по сравнению со своими соперниками.

- Я бы хотел с ним поговорить, - объяснил кардинал. - Не будешь ли ты так любезен прислать его ко мне? - но до того, как лорд Дуглас смог ответить, король взмахнул рукой, герольд опустил знамя, а всадники пришпорили коней.

Бессьер немедленно пожалел о сделанной ставке. Лошади шотландцев выглядели такими костлявыми по сравнению с великолепными боевыми конями французов, и французы скакали плотным строем, нога к ноге, как и должны скакать рыцари, а шотландцы медленно пересекли отметку и рассеялись по полю, оставив друг между другом промежутки, в которые могли проехать соперники.

Они решили ехать в одном широком ряду, все пятнадцать в одной линии, но они также скакали быстро, внося беспорядок, в то время как французы ехали медленно, сохраняя позиции, пустив лошадей в карьер только когда обе группы были примерно в пятидесяти шагах.

Кардинал взглянул на лорда Дугласа, чтобы понять, разделяет ли шотландец его опасения, но Дуглас саркастически улыбался, как будто знал, что должно произойти.

Громкий стук копыт утонул в криках толпы. Король, крайне увлеченный рыцарскими поединками, наклонился вперед в ожидании, и кардинал оглянулся и увидел, как французы в переднем ряду подняли щиты и взяли наперевес копья, готовясь к атаке, и внезапно толпа затихла, как будто затаив дыхание в предвкушении столкновения воинов в доспехах и лошадей.

Кардинал так никогда до конца и не понял, что произошло потом, или, скорее, он не понял, пока ему не объяснили во время пира, используя бутылочки с маслом и уксусом вместо всадников, но когда он смотрел, как произошло столкновение, он ничего не понял.

Строй шотландцев казался таким неровным, но в последнюю секунду они внезапно сошлись вместе и образовали колонну всадников, три в первом ряду, и эта колонна вонзилась в линию французов, как гвоздь в пергамент.

Шотландские копья ударили о щиты, французы были отброшены назад, на высокие луки седел, и колонна разрезала линию и с силой ударила по второй, меньшей группе французских всадников, не ожидавших, что они будут вовлечены в самое начало поединка и не готовых к нападению.

Копье ударилось в основание шлема француза и несмотря на тупой конец раскололо шлем и отбросило рыцаря на луку седла. Лошадь заржала.

Шотландцы в следующих рядах отбросили копья и вытащили мечи или ужасные усиленные свинцом булавы, и теперь двигались в стороны.

Большинство теперь находилось за противниками, ослепленными первой атакой.Один из французов упал, запутавшись в стремени, и лошадь волочила его прочь с поля.

Всё, что видел кардинал - это полный хаос, но очевидно, что шотландцы побеждали.

Еще двое французов упали, и Скалли, который бросался в глаза из-за того, что не носил шлем, дважды опустил свою булаву на шлем с великолепным плюмажем, ударяя снова и снова, приподнявшись на стременах с перекошенным лицом, и всадник, явно оглушенный, соскользнул на землю, а Скалли развернулся к следующему человеку, в этот раз взмахнув булавой так, что она приземлилась прямо на прорези для глаз в шлеме.

Тот человек мгновенно свалился, а шотландцы теперь искали новых врагов, бросаясь в разные стороны в решимости покончить с французскими рыцарями.

Жослин из Берата придерживал лошадь и дрался с Робби Дугласом и еще одним человеком.

Его меч был быстр и опасен, но Скалли подъехал сзади и обрушил свою булаву на его спину, и Жослин, понимая, что не сможет драться с тремя сразу, прокричал, что сдается, и Робби Дугласу пришлось встать между Жослином и Скалли, чтобы тот не нанес еще один удар булавой, который грозил сломать французу позвоночник.

Скалли повернулся, увидел нетвердо стоящего на ногах француза с обнаженным мечом, пнул его ногой в лицо и поднял булаву, чтобы прикончить, но подбежали герольды, чтобы вмешаться в схватку, и взвыли горны, и другой шотландец остановил удар Скалли.

Толпа просто онемела. Скалли прорычал с досадой, мотая головой из стороны в сторону в поисках очередного рыцаря, которого можно было бы ударить, но только один француз, Жослин из Берата, был еще в седле, а он сдался.

Поединок был быстрым, жестоким и односторонним, и кардинал осознал, что у него перехватило дыхание.

- Демонстрация шотландской доблести, милорд? - поинтересовался он у лорда Дугласа.

- Лишь представь, что они сражаются с англичанами, - прорычал тот.

- Это ободряющая мысль, милорд, - сказал кардинал, наблюдая, как бегут слуги, чтобы помочь упавшим французским рыцарям, один из которых вообще не двигался.

Его шлем был рассечен, и из прорези для глаз сочилась кровь.

- Чем скорее мы выпустим вас против англичан, тем лучше, - продолжил Бессьер.

Дуглас повернулся, чтобы посмотреть на кардинала.

- Король тебя послушает? - спросил он.

- Я даю ему советы, - беззаботно заявил Бессьер.

- Тогда скажи ему, чтобы послал нас на юг.

- Не в Нормандию?

- Щенок Эдуард на юге.

- Принц Уэльский?

- Щенок Эдуард, - сказал Дуглас, - и мне он нужен. Я хочу, чтобы он мне сдался. Я хочу, чтобы он стоял на чертовых коленях и просил пощады.

- И ты ее даруешь? - спросил Бессьер, позабавленный страстью, звучащей в голосе шотландца.

- Ты знаешь, что наш король - пленник в Англии?

- Конечно.

- И выкуп сломит наши спины. Я хочу получить щенка Эдуарда.

- А! - понял Бессьер. - Так значит, выкупом за вашего короля будет принц Уэльский?

- Именно.

Бессьер протянул руку и дотронулся своим пальцем в перчатке до руки шотландца.

- Я сделаю это, раз ты просишь, - тепло обещал он, - но сначала я хочу, чтобы ты познакомил меня со своим племянником.

- С Робби?

- С Робби, - подтвердил кардинал.

Бессьер встретился с Робби тем же вечером на пиру после турнира, устроенном французским двором. Они ели угря, вареного в вине, баранину с инжиром, жареных певчих птиц, оленину и многие другие блюда в большом зале, где за ширмой пели менестрели.

Шотландские воины ели вместе, прилипнув к столу, как будто защищаясь от мстительных французов, которые предположили, что против их чемпионов применили какую-то незнакомую языческую магию, рожденную на диких северных холмах, так что когда Робби позвали, и дядя приказал подчиниться, он пересек зал, сильно нервничая.

Он поклонился королю, потом последовал за слугой к столу, где перед кардиналом стояли четыре подноса.

- Садись рядом со мной, юноша, - приказал кардинал.

- Ты любишь жареных жаворонков?

- Нет, ваше преосвященство.

- Пососи мясо на костях, и ты почувствуешь этот восхитительный вкус, - кардинал положил крохотную птицу перед Робби. - Ты хорошо дрался, - сказал он.

- Мы дрались как всегда, - ответил Робби.

- Я наблюдал за тобой. Через минуту ты бы победил графа Берата.

- Сомневаюсь, - нелюбезно отметил Робби.

- Но потом вмешалось это животное твоего господина, - сказал кардинал, посмотрев на Скалли, согнувшегося над своей едой, как будто он боялся, что ее могут отнять. - Почему он носит кости в волосах?

- Чтобы вспоминать о людях, которых убил.

- Кое-кто считает, что это колдовство, - произнес кардинал.

- Это не колдовство, ваше преосвященство, просто убийственное мастерство.

Кардинал пососал жаворонка.

- Мне сказали, сэр Роберт, что ты отказался драться с англичанами?

- Я дал клятву.

- Человеку, отлученному от церкви. Человеку, женатому на еретичке. Человеку, который является признанным врагом церкви, Томасу из Хуктона.

- Человеку, который спас мне жизнь, когда я заболел чумой, - сказал Робби, - и человеку, который заплатил за меня выкуп, чтобы освободить меня.

Кардинал вытащил кусочек кости из зубов.

- Я вижу человека, который носит кости в волосах, а ты рассказываешь мне, что заболел чумой и выжил с помощью еретика.

А сегодня днем я наблюдал, как вы победили пятнадцать отличных воинов, которых не так то легко победить. Мне кажется, сир Роберт, что вы используете какую-то помощь неестественной природы.

Может быть, вам помогает дьявол? Ты отрицаешь использование колдовства, но факты предполагают обратное, разве ты с этим не согласен? - он задал этот вопрос очень вкрадчиво, а потом замолчал, чтобы сделать глоток вина.

- Возможно, мне следует поговорить со своими доминиканцами, сир Роберт, и сказать им, что от твоей души несет грехом. Возможно, мне следует велеть им зажечь свои костры и взвести колеса с веревками на своих машинах, которые растягивают человека, пока он не сломается.

Он улыбался, а его пухлая правая рука массировала левое колено Робби.

- Одно мое слово, сир Роберт, и твоя душа будет в моей власти.

- Я добрый христианин, - дерзко сказал Робби.

- Тогда ты можешь мне это доказать.

- Доказать?

- Осознав, что клятва, данная еретику, не связывает тебя ни на небесах, ни на земле. Лишь в аду, сир Роберт, эта клятва имеет власть. И я хочу, чтобы ты сделал для меня кое-что.

Если ты откажешь, я скажу королю Иоанну, что зло вошло в его королевство, и попрошу доминиканцев исследовать твою душу и сжечь это зло в твоем теле. Выбор за тобой. Ты будешь есть этого жаворонка?

Робби покачал головой и посмотрел, как кардинал обсасывает мясо с хрупких костей.

- Что сделал? - нервно спросил он.

- Послужил его святейшеству Папе, - сказал Бессьер, предусмотрительно умолчав о том, какого Папу он имеет в виду. Послужить нужно было ему самому, молившемуся каждую ночь, чтобы стать следующим человеком с кольцом рыбака на пальце.

- Ты слышал про орден Подвязки?

- Да, - ответил Робби.

- А про орден Святой Девы и Святого Георгия? - продолжал Бессьер, - или про орден Перевязи в Испании? Или орден Звезды, учрежденный королем Иоанном?

Группы великих рыцарей, сир Роберт, принесли клятву друг другу, королю и благородному делу рыцарства. Мне поручили создать подобный орден, группу рыцарей, присягнувших церкви и во славу Христа.

Он произнес это так , как будто Папа велел создать орден, но это была идея Бессьера.

- Человек, служащий церковному ордену, - продолжал он, - никогда не познает ни муки ада, ни агонию чистилища. Человеку, что служит нашему новому ордену, будут рады на небесах, где он будет петь вместе со святыми в хоре сияющих ангелов! Я хочу, чтобы ты, сир Роберт, послужил ордену Рыбака.

Робби молчал, наблюдая за кардиналом. Люди подбадривали жонглера, управляющегося с полудюжиной горящих факелов, балансируя на ходулях, но Робби его не замечал.

Он думал о том, что его душа освободится от бессрочных обязательств, если он станет рыцарем на службе Папы.

- Я хочу, чтобы величайшие рыцари христианского мира дрались во славу нашего Спасителя, - продолжал кардинал, - и каждый, кто дерется, получит небольшое пособие от церкви, достаточное, чтобы прокормиться и содержать слуг и лошадей.

Кардинал положил на стол три золотых монеты. Он знал о склонности Робби к азартным играм и о его проигрышах. - И твои грехи будут прощены, - сказал он, - если ты станешь рыцарем Рыбака и будешь носить орденскую ленту.

Он вытащил из мешочка накидку, сделанную из тончайшего белого шелка с золотой бахромой и с вышитыми на ней алыми ключами.

Папа ежедневно получал дары, которые складывались в ризнице Авиньона, и Бессьер перед тем как покинуть город порылся в тюках и обнаружил несколько накидок, сшитых монахинями Бургундии и посланных Папе, каждая была любовно вышита ключами Святого Петра.

- Бог будет на стороне того человека, который носит эту орденскую ленту во время битвы, - продолжал кардинал, - ангелы обнажат свои огненные мечи, чтобы защитить его, а святые будут молить Спасителя нашего подарить ему победу. Человек, который носит эту орденскую ленту, не может проиграть битву, но также может и не сдерживать клятву, данную безбожному еретику.

Робби жадно уставился на великолепную накидку, представляя ее вокруг своего пояса по время битвы.

- У Папы есть враги? - спросил он, гадая, с кем ему нужно будет сражаться.

- У церкви есть враги, - резко ответил Бессьер, - потому что дьявол никогда не прекращает борьбу. А у ордена Рыбака, - продолжал он, - уже есть задание, благородное задание, возможно, самое благородное во всем христианском мире.

- Какое задание? - спросил Робби, понизив голос.

В качестве ответа кардинал кивнул в сторону священника, сидевшего рядом с ним. Приглашенный присоединиться к разговору священник с ярко-зелеными глазами показался Робби полной противоположностью кардинала практически во всем.

Бессьер обладал обаянием, а священник выглядел суровым и непреклонным; кардинал был пухлым, а священник - тощим как лезвие; кардинал был одет в красный шелк, подбитый мехом горностая, а другой священнослужитель носил черное, хотя Робби заметил проблеск алой подкладки под одним из рукавов.

- Это отец Маршан, - сказал кардинал, - и он будет капелланом нашего ордена.

- Милостию Божьей, - отозвался Маршан. Его странные зеленые глаза остановились на Робби, и губы скривились в неодобрении того, что предстало его взору.

- Расскажи моему юному шотландскому другу, отец, священное задание ордена Рыбака.

Отец Маршан дотронулся до распятия, свисающего с его шеи.

- Святой Петр, - сказал он, - был рыбаком, но больше, чем просто рыбаком. Он был первым Папой, и Господь дал ему ключи от рая и всего мира. Хотя также у него был и меч, сир Роберт. Может быть, ты помнишь эту историю?

- Не совсем, - ответил Робби.

- Когда люди дьявола пришли арестовать Господа нашего в Гефсиманских садах, Святой Петр вытащил меч, чтобы защитить его. Задумайся об этом! - голос Маршана внезапно наполнился страстью.

- Благословенный Святой Петр вытащил меч, чтобы защитить Спасителя, нашего драгоценного Христа, нашего сына Божьего! Меч Святого Петра - это оружие Господа для защиты церкви, и мы должны найти его! Церковь в опасности, и нам необходимо оружие Господа. Это Божья воля!

- Разумеется, - произнес кардинал, - и если мы найдем этот меч, сир Роберт, самому достойному рыцарю ордена Рыбака будет дозволено охранять и носить его, и пользоваться им в битве, так что сам Господь будет на его стороне в каждом сражении.

Этот человек станет величайшим рыцарем всего христианского мира. Итак, - он подтолкнул монеты и накидку чуть ближе к Робби, - как говорится в Писании, сир Роберт, "choisissez aujourd’hui qui vous voulez servir".

Он процитировал Писание по-французски, потому что был уверен, что Робби не знает латынь.

- Сегодня, сир Роберт, ты должен сделать выбор между добром и злом, между клятвой, которую принес еретику, и благословением самого Папы.

Кардинал перекрестился.

- Сегодня ты должен выбрать, кому хочешь служить, сир Роберт Дуглас.

А на самом деле выбора не было. Робби протянул руку к накидке и почувствовал слезы на глазах. Он нашел свое предназначение и будет служить Господу.

- Благословляю тебя, сын мой, - сказал кардинал. - А теперь иди и помолись. Поблагодари Господа за то, что сделал правильный выбор.

Кардинал смотрел, вслед уходящему Робби.

- Итак, - сказал он отцу Маршану, - это первый из твоих рыцарей. Завтра попытайся найти Роланда де Веррека. Но пока, - он указал на Скалли, - приведи это животное.

Так появился на свет орден Рыбака.

Брат Майкл был несчастен.

- Я не хочу быть госпитальером, - сказал он Томасу. - У меня кружится голова при виде крови, меня тошнит.

- У тебя есть призвание, - заявил Томас.

- Быть лучником? - предположил брат Майкл.

Томас засмеялся.

- Скажи мне это лет через десять, брат. Именно столько нужно, чтобы научиться управляться с луком.

Был полдень, и они дали лошадям отдохнуть. Томас взял с собой двадцать человек, латников, их задачей было просто защищать от бандитов, разбойничающих на дорогах.

Он не осмелился взять лучников. Эллекены взяли с собой луки, но когда он путешествовал с небольшой группой, вид устрашающих английских луков возбуждал врагов, так что все люди, которых он взял с собой, говорили по-французски.

Большинство были гасконцами, но было также два немца, Карил и Вульф, которые приехали в Кастийон д'Арбизон, чтобы присягнуть на верность.

- Почему вы хотите служить мне? - спросил их Томас.

- Потому что ты побеждаешь, - дал простой ответ Карил. Немец был худым и быстрым бойцом, его правую щеку пересекало два параллельных шрама. - Когти бойцового медведя, - объяснил он. - Я пытался спасти собаку. Я любил эту собаку, а медведь нет.

- Собака умерла? - спросила Женевьева.

- Да, - ответил Карил, - но и медведь тоже.

Женевьева отправилась вместе с Томасом. Она всегда оставалась подле него, опасаясь, что если окажется одна, церковь снова ее найдет и попытается поджарить, поэтому она настояла, что будет сопровождать его. Кроме того, как она объяснила, нет никакой опасности.

Томас планировал лишь провести пару дней в Монпелье в поисках ученого, который сможет объяснить, что означает монах посреди снега, и тогда они поспешат обратно в Кастийон д'Арбизон, где ждали его остальные люди.

- Если я не могу быть лучником, - сказал брат Майкл, - тогда позволь мне быть твоим лекарем.

- Ты еще не закончил свое обучение, брат, поэтому мы едем в Монпелье. Чтобы ты получил образование.

- Я не хочу получать образование, - проворчал брат Майкл. - Я достаточно образован.

Томас засмеялся. Молодой монах ему нравился, и он достаточно хорошо понимал, что Майкл отчаянно желает ускользнуть из клетки своего послушания, это отчаяние было знакомо и самому Томасу.

Томас был незаконнорожденным сыном священника и послушно отправился в Оксфорд, чтобы изучить теологию и самому стать священником, но он уже нашел свою новую любовь, тисовый лук.

Большой тисовый лук. И никакие книги, таинства и лекции о невидимой сущности триединого Бога не могли соревноваться с луком. Так Томас стал солдатом.

Брат Майкл, думал он, следует по тому же пути, хотя в случае Майкла роль путеводной звезды играла графиня Бертийя.

Она по-прежнему находилась в Кастийоне д'Арбизон, где как должное принимала поклонение брата Майкла и была добра к нему в ответ, но, казалось, не замечала его томления.

Галдрик, слуга Томаса, который мог и сам позаботиться о себе во время битвы, привел лошадь хозяина от ручья.

- Те люди остановились.

- Близко?

- Довольно далеко позади. Но думаю, что они нас преследуют.

Томас поднялся с берега ручья на дорогу. Примерно в миле или, может, больше, поила лошадей небольшая группа мужчин.

- По этой дороге часто ездят, - сказал Томас. Те люди, и он отметил, что все они были мужчинами, держались позади них уже два дня, но не делали никаких попыток приблизиться.

- Это войско графа Арманьяка, - уверенно заявил Карил.

- Арманьяка?

- Это территория графа, - объяснил немец, взмахом руки очертив всю местность. - Его люди патрулируют дороги, чтобы бандиты держались подальше. Он не сможет собирать налоги с торговцев, если у них не будет товара, который можно ими обложить, так ведь?

На дороге стало еще больше народа, когда они приблизились к Монпелье. У Томаса не было желания привлекать к себе внимание, войдя в город с большой группой вооруженных мужчин, поэтому на следующий день он подыскал место, где бы большинство его людей могли подождать, пока он отправится в город.

Они нашли сгоревшую мельницу на холме к западу от дороги. Ближайшая деревня находилась в миле отсюда, и долина у подножия мельницы была безлюдной.

- Если мы не вернемся через два дня, - сказал он Карилу, - отправь кого-нибудь разузнать, что случилось, и пошли в Кастийон за помощью. И ведите себя тихо.

Мы не хотим, чтобы городской совет отправил людей, чтобы расспросить вас, - он судил о том, что город был близко, по облаку дыма на южном небе.

- А если люди будут спрашивать, что мы здесь делаем?

- Вы не можете позволить себе заплатить за пребывание в городе, поэтому ждете здесь людей графа Арманьяка.

Граф был самым крупным лордом на юге Франции, и никто не посмел бы помешать его людям.

- С этим проблем не будет, - мрачно произнес Карил, - обещаю.

Томас, Женевьева, Хью и брат Майкл поскакали вперед. Их сопровождали всего два латника и Галдрик, и в тот же вечер они достигли Монпелье.

Два городских холма, башни его церквей и покрытые черепицей бастионы отбрасывали длинные тени. Город был окружен высокой бледной стеной, с которой свисали знамена со Святой Девой и ее сыном.

На других был нарисован круг на белом поле, красный, как заходящее солнце. За стенами простиралась поросшая сорняками пустошь, а под сорняками виднелся пепел, хотя в некоторых местах торчали каменные очаги, показывающие, что когда-то здесь стояли дома.

Сгорбленная старая женщина с черным шарфом на голове копошилась рядом с одним из очагов.

- Ты жила здесь? - спросил Томас.

Она ответила по-аквитански, на языке, который Томас едва знал, но Галдрик перевел.

- Она жила здесь, пока не пришли англичане.

- Здесь были англичане? - удивился Томас.

Оказалось, что в прошлом году принц Уэльский подошел близко к Монпелье, очень близко, но в последний момент его армия-разрушитель поменяла направление, но до этого было сожжено каждое здание за пределами городских стен, чтобы не предоставить англичанам ни одного места, где могли бы спрятаться лучники или осадные машины.

- Спроси, чего она ищет, - приказал Томас.

- Что-нибудь, - последовал ответ, - потому что она потеряла все.

Женевьева бросила женщине монету. В городе зазвонил колокол, и Томас побоялся, что это сигнал к закрытию ворот, так что поторопил своих людей.

Колонна повозок, нагруженных древесиной, полотном и бочками, ожидала у ворот, но Томас проследовал мимо. Он был в кольчуге, с мечом, и это отмечало его как привилегированную особу.

Галдрик, скачущий чуть позади, развернул знамя с изображением сокола, держащего сноп ржи. Это была старая эмблема Кастийона д'Арбизон, и полезная вещь, когда Томас не хотел демонстрировать свою верность графу Нортгемптону или что он командовал ужасающими эллекенами.

- Что у вас за дело, сир? - спросил стражник у ворот.

- Мы пилигримы, - ответил Томас, - хотим помолиться.

- Мечи должны находиться в ножнах, пока вы в городе, сир, - с уважением произнес стражник.

- Мы здесь не для драки, - заметил Томас, - только для молитв. Где мы можем найти кров?

- Впереди много таких мест, рядом с церковью Святого Пьера. Лучшее - то, где нарисована святая Лючия.

- Потому что оно принадлежит твоему брату? - догадался Томас.

- Хотел бы я этого, сир, но оно принадлежит моему кузену.

Томас засмеялся, бросил стражнику монету и проскакал под высоким арочным проемом. Стук копыт его лошади отражался эхом от зданий, а колокол продолжал звонить, Томас поехал в сторону церкви Святого Петра, внезапно вдохнув городской дух смердящих отбросов.

Человек в красно-синей тунике, несущий горн с болтающимся на нем знаменем со Святой Девой, пробежал мимо.

- Я опаздываю! - крикнул он Томасу.

Стражник начал закрывать ворота.

- Вам придется подождать до завтра! - крикнул он возницам.

- Погоди, - сказал второй стражник. Он увидел восемь всадников, пересекающих расчищенное поле, копыта их лошадей выбивали клубы пепла и пыли, пока они спешили к городу.

- Какой-то проклятый лорд, - проворчал стражник. Один из всадников развернул знамя, чтобы показать, что они приехали по важному делу. На флаге был изображен зеленый конь на белом поле, хотя на возглавлявшем процессию всаднике был черный жиппон с эмблемой белой розы.

Все восемь всадников носили кольчуги и мечи.

- Дайте им пройти! - закричал стражник на возниц.

- Если ты собираешься их впустить, - обратился к нему возница, который вез дрова, - то почему не нас?

- Потому что вы - просто отбросы, а они нет, - заявил стражник и поклонился всадникам, которые с грохотом проезжали через ворота.

- Я веду здесь дела, - объяснил предводитель возниц стражнику, который и не требовал никаких дальнейших объяснений, а просто захлопнул большие ворота и задвинул засов.

- Примите мою благодарность, - сказал первый всадник и поскакал в город.

Роланд де Веррек прибыл в Монпелье.

Глава пятая

- Предположение, - доктор Люциус проревел достаточно громко, чтобы его слова могли услышать рыбы в Средиземном море, плещущемся в шести милях к югу от Монпелье, - заключается в том, что ребенок, умерший некрещеным, тем самым обречен на вечные муки ада, вечно гореть в дьявольских кострах и навеки быть разлученным с Господом, и на всю ту боль, агонию, сожаления и несчастья, которые влечет за собой подобная судьба. Вопрос: верно ли это предположение?

Никто не ответил.

Доктор Люциус, носивший забрызганную чернилами белую сутану доминиканского ордена, бросил сердитый взгляд на своих напуганных студентов.

Томасу сказали, что этот доминиканец - самый умный человек в университете Монпелье, так что он пришел вместе с братом Майклом в зал, где доктор читал лекцию. Зал, на взгляд Томаса, был наскоро построен путем возведения крыши над маленьким клуатром[54] монастыря Святого Симеона.

Прошлой ночью погода испортилась, небо затянули низкие злые тучи, из которых лил дождь, протекая через плохо пригнанную черепицу в зал для лекций. Доктор Люциус сидел на возвышении за кафедрой, а перед ним стояли три ряда скамеек, на которых сгрудились студенты в черных и темно-синих робах и со скучающими лицами.

Доктор Люциус похлопал себя по бороде. Она была огромная и ниспадала до потрепанной веревки, которой он был подпоясан.

- Мы что, тупые? - потребовал он ответа у своих студентов.

- Мы спим? Мы выпили слишком много вина прошлой ночью? Некоторые из вас, да поможет Господь своей святой церкви, станут священниками. Вы должны будете заботиться о пастве, а в этой пастве будут женщины, чьи дети умрут перед тем, как над ними успеют свершить таинство крещения.

Мать, в слезах и нуждаясь в вашем утешении, спросит вас, попадет ли дитя в компанию святых, и каков будет ваш ответ? - доктор Люциус подождал ответа, но его не последовало. - О, Бога ради, прорычал доктор, - хотя бы у одного из вас должен быть ответ!

- Да, - произнес молодой человек в грязном черном студенческом головном уборе, из-под которого свисали длинные черные волосы, наполовину закрывая лицо.

- А! Мастер Кин проснулся! - воскликнул доктор Люциус. - Он не бесцельно проделал весь этот путь из Ирландии. Спасибо Господу. Так что, мастер Кин, ты скажешь горюющей матери, что ее мертвое дитя в раю?

- Потому что если я скажу ей, что оно в аду, доктор, она начнет стенать и реветь, а в мире мало вещей хуже завывающей женщины. Лучше всего просто избавиться от нее, сказав бедняжке то, что она хочет услышать.

Доктор Люциус скривил рот, возможно, развеселившись.

- Так тебе все равно, мастер Кин, верно ли это предположение, ты лишь хочешь избавиться от звуков рыданий? Ты не подумаешь о долге священника дать утешение этой женщине?

- Сказав бедняжке, что ее дитя отправится в ад? Господи, нет! А если она хорошенькая, то я, конечно, утешу ее.

- Твоя щедрость не знает границ, - едко заметил доктор Люциус, - но давай вернемся к предположению. Оно верно или нет? Кто-нибудь ответит?

Бледный юноша, чей головной убор и платье были безупречной чистоты, откашлялся, и большинство остальных студентов застонали.

Бледный юноша, тощий как голодная крыса, был, очевидно, усердным студентом, на фоне достижений которого усилия остальных выглядели ничтожными.

- Святой Августин, - сказал он, - учит нас, что Господь не простит грехи никому, кроме тех, кто крещен.

- Следовательно? - спросил доктор Люциус.

- Поэтому, - отчетливо произнес юноша, - ребенок обречен на ад, потому что рожден с грехом.

- Так мы нашли ответ? - поинтересовался доктор Люциус. - Согласно авторитетному мнению мастера де Бофора, - бледный юноша улыбнулся и попытался принять вид скромника, - и блаженного Святого Августина. Согласны ли мы? Можем ли мы теперь перейти к обсуждению основных добродетелей?

- Как может ребенок отправиться в ад? - спросил мастер Кин с отвращением. - Что он такого сделал, чтобы это заслужить?

- Будучи рожденным женщиной, - твердо ответил студент по имени де Бофор, - и при отсутствии таинства крещения ребенок обречен страдать за грех, который уже несет в себе.

- Мастер де Бофор задел тебя за живое в этом споре, не так ли? - спросил доктор Люциус ирландского студента.

- Бог не занимается обрядами, - вмешался Томас, разговаривая, как и все остальные, на латыни.

Все замолчали и повернулись посмотреть на незнакомца со смуглым и твердым лицом, облокотившегося на колонну на краю клуатра.

- Кто это тут у нас? - спросил доктор Люциус. - Надеюсь, ты заплатил за посещение моих лекций?

- Я здесь, чтобы сказать, что мастер де Бофор - просто куча дерьма, - заявил Томас, - и не понимает или не читал учение Фомы Аквинского, который уверяет, что Бог не связан с обрядами.

Бог, а не мастер де Бофор, решит судьбу ребенка, и Святой Петр учит нас в своем первом письме к коринфянам, что дитя, рожденной парой, в которой один из родителей - язычник, свято для Господа.

И Святой Августин в священном городе объявил, что родители мертвого ребенка могут найти способ спасти его душу.

- Могут - не значит, что спасут, - рявкнул де Бофор.

- Ты священник? - доктор Люциус проигнорировал де Бофора и задал вопрос Томасу, завернутому в темный плащ.

- Я солдат, - ответил тот и позволил плащу слегка распахнуться, чтобы была видна кольчуга.

- А ты? - доктор Люциус потребовал ответа у брата Майкла, отступившего в один из старых арочных проемов клуатра в попытке отмежеваться от Томаса.

Молодой монах был не рад находиться поблизости от университета и пребывал в дурном расположении духа.

- Ты с ним? - спросил доктор Люциус брата Майкла, указывая на Томаса.

Брат Майкл выглядел встревоженным.

- Я ищу медицинскую школу, - произнес он с запинкой.

- Костоломы и нюхачи мочи дают уроки в Сен-Стефане, - мастер де Бофор хихикнул, а доктор Люциус снова перевел взгляд на Томаса.

- Солдат, говорящий на латыни! - произнес доминиканец с насмешливым восхищением. - Господь будет польщен, но кажется, вернулся век чудес. Разве тебе не следует заниматься убийствами?

- Займусь на досуге, - сказал Томас, - после того, как задам тебе вопрос.

- И как только заплатишь за ответ, - отозвался доктор Люциус, - но пока, - он призвал своих студентов ко вниманию, - хотя у меня нет сомнений, что наш посетитель, - он махнул перепачканной в чернилах рукой в сторону Томаса, - выигрывает споры на полях сражений с помощью грубой силы, он полностью ошибается в этом вопросе.

Некрещеный ребенок обречен на вечные муки ада, и мастер де Бофор покажет почему. Встань, мастер де Бофор, и просвети нас.

Бледный студент вскочил на ноги.

- Мужчина, - заявил он уверенно, - сделан по образу Божиему, но не женщина. Законы церкви в этом вопросе ясны.

Я процитирую Corpus Iuris Canonici в поддержку этого заявления, - но прежде чем он смог продекламировать церковный закон, в коридоре снаружи раздались тяжелые шаги, и голос де Бофора постепенно затих, когда шестеро вооруженных людей в доспехах вошли через арку в помещение для лекций.

Они были одеты в хауберки, поверх которых носили жиппоны с изображением сидящей Девы Марии, все были в шлемах и с копьями.

За ними появились двое мужчин в синих и розовых одеждах городского совета Монпелье, правители города, а потом человек с эмблемой белой розы - Роланд де Веррек.

- Вы нас прервали, - негодующе заявил доктор Люциус, но на латыни, так что никто из вновь прибывших его не понял.

- Вот он, - Роланд де Веррек не обратил внимания на доктора и указал на Томаса. - Немедленно арестуйте его!

- За что? - на этот раз доктор Люциус использовал французский. Едва ли он пытался защитить Томаса, задав этот вопрос, вместо этого он защищал свое достоинство, которое было унижено появлением вооруженных мужчин, и пытался восстановить свой авторитет в помещении для лекций.

- За похищение законной жены другого человека, - ответил Роланд де Веррек, - и за еще более ужасное преступление - ересь. Он отлучен от церкви, и люди его ненавидят. Его имя Томас из Хуктона, и я требую, чтобы он был помещен ко мне под надзор, - он сделал знак вооруженным людям схватить Томаса.

Который ругнулся про себя и отступил на два шага назад. Он ухватился за брата Майкла, который все еще таращил глаза на вновь прибывших.

Томас оставил свой меч у Женевьевы, потому что вход в монастырь вооруженным людям был запрещен, но за поясом у него висел короткий нож, и он его вытащил, обхватил левой рукой шею брата Майкла, а острие ножа приложил к его горлу. Брат Майкл издал звук, как будто задыхается, и этот звук остановил городских стражей.

- Отойдите, - сказал им Томас, - или я убью монаха.

- Если ты сдашься без боя, - сказал Томасу Роланд де Веррек, - я попрошу графа Лабруйяда, чтобы обращался с тобой мягко, - он помедлил, как будто ожидая, что Томас опустит нож.

- Взять его, - приказал он стражникам, после того как нож остался у горла брата Майкла.

- Хочешь его смерти? - прокричал Томас. Он плотнее сжал горло юного монаха, и тот взвыл от ужаса.

- Обещаю награду тому, кто его возьмет, - провозгласил Роланд де Веррек, делая шаг вперед. Мысль о награде возбудила студентов, которые с широко открытыми глазами наблюдали за драмой, неожиданно оживившей лекцию по теологии.

Они издали рычание, как охотники, увидевшие добычу, и повскакивали со скамеек, спеша захватить Томаса.

- Он покойник! - заревел Томас, и студенты остановились, опасаясь, что вот-вот брызнет кровь монаха. - Скажи Женевьеве, - прошептал Томас на ухо брату Майклу, - чтобы присоединилась к Карилу.

Женевьева, которой, как женщине, было запрещено входить на территорию монастыря, осталась в таверне с Хью, Галдриком и двумя латниками.

- Господи Иисусе, спаси меня! - выдохнул брат Майкл, и Томас отпустил его и левой рукой толкнул в объятья студентов, а потом побежал налево, в еще один открытый коридор.

Преследователи снова взревели, улюлюкая и вопя. Доктор Люциус закричал, призывая к порядку, но понапрасну, и Томас услышал шаги, увидел справа дверь и распахнул ее.

Это была уборная! Три монаха сидели на стульчаках, взгромоздившись на каменные скамьи, что шли по бокам вонючего помещения, а в дальнем конце в арочном проеме находилась дверь.

Монахи взглянули на Томаса, но не помели пошевелиться, и он схватил одного за бороду и бросил его, с голым задом в нечистотах, на пол.

Сделав то же самое со вторым монахом, он побежал к дальнему концу комнаты. Преследователи наполнили уборную, споткнувшись об упавшего монаха, а Томас выбежал через дверь. Она не была заперта.

Впереди простирался проход с дверьми по каждой стороне. Монашеские кельи? Он бежал с трудом, проклиная старую рану в ноге, из-за которой был не так быстр, как раньше, но ему удалось оторваться от преследователей. Он ворвался через дальнюю дверь с задвижкой на внешней стороне.

В комнату, которая оказалась прачечной с большими каменными чанами, кувшинами и кипами одежды. Он сбросил одежду на пол, толкнул следующую дверь и оказался в примыкающем к помещению маленьком огородике.

Там никого не было, как не было и выхода, за исключением двери, которой он только что воспользовался, а люди кричали в проходе, они были близко, слишком близко. Дождь усилился.

Высокая стена загораживала одну сторону сада, и Томас подпрыгнул, схватился за верхний ряд камней и с помощью своих мускулов лучника подтянулся. Он забросил вверх ногу, залез на стену, встал и побежал по ней туда, где она упиралась в скат черепичной крыши.

Люди высыпали в огород, когда он взбирался по крыше. Из-за дождя черепица стала скользкой, и он упал за несколько мгновений до того, как добраться до конька крыши.

- Он там! - с энтузиазмом прокричал ирландец Кин.

- Направляется в сторону кухни!

Томас оторвал кусок черепицы с крыши и швырнул его в студентов, потом еще один. Кин изрыгнул поток грязных ругательств, пригнулся, а Томас уже взобрался на конек крыши и побежал, скрываясь из вида, но слышал, как студенты кричали и улюлюкали в пылу охотничьего азарта.

Преследовать англичанина-еретика было гораздо веселей, чем обсуждать четыре основные добродетели или необходимость крещения младенцев.

Мимо Томаса просвистел арбалетный болт, и он посмотрел влево, заметив человека в ливрее городской стражи, перезаряжающего свое оружие, стоя на помосте возле церкви.

Проклятье. Он сел на конек крыши, потом соскользнул вниз по грязному скату, пока его ноги не врезались в маленький каменный парапет.

- Он в трапезной! - прокричал какой-то человек.

Томас оторвал еще один кусок черепицы и подбросил его высоко и далеко сквозь дождь и над крышами, не прицеливаясь. Он услышал, как черепица ударилась о дом, и звон осколков.

- В другую сторону! - призвал голос. - Он на помещении капитула! Начал звонить колокол, потом к нему присоединился еще один, и Томас услышал шаги на противоположном скате крыши.

Он оглянулся направо и налево, не увидев легкого пути для побега, и внимательно всмотрелся в низкий каменный парапет. Под ним был еще один сад, небольшой и густо засаженный фруктовыми деревьями.

- Налево! - прокричал голос где-то позади него.

- Нет, он пошел в эту сторону! - это был ирландский студент Кин, и он говорил очень уверенно. - Сюда! - прорычал он. - Я видел ублюдка!

Томас вслушивался, как шум погони затихал. Кин увел их в совершенно неправильном направлении, но опасность для Томаса еще не миновала.

Ему нужно было найти способ спуститься с крыш, и он решил рискнуть и сделать это через маленький сад. Он перекинул ноги через парапет и присел на нем, колеблясь, потому что высота была большой, затем посчитал, что другого выбора нет.

Он спрыгнул, продираясь сквозь цветущие ветки и мокрые листья и тяжело приземлился, упав вперед на руки.

Левую лодыжку пронзила резкая боль, и он продолжал стоять на четвереньках, прислушиваясь к звукам погони, голоса преследователей ослабевали. Не двигайся, сказал он себе. Не двигайся, и пусть преследователи уйдут подальше. Жди.

- Арбалет, - раздался голос позади него и совсем рядом, - нацелен тебе в спину. И причинит тебе боль. Очень сильную.

Это была гениальная идея, подумал отец Маршан, избрать аббатство Сен-Дени в качестве места, где орден Рыбака проведет всенощную и обряд посвящения.

Там, под высокими каменными сводами крыш, в вечернем свете, сияющем через густо покрытые пылью великолепные витражи окон, и перед алтарем, нагруженном золотыми сосудами и сверкающим серебром, рыцари ордена Рыбака преклонили колена для благословения.

Пел хор, мелодия казалась печальной, но вдохновляющей, мужские голоса взлетали высоко, то понижались в огромном аббатстве, где короли Франции покоились в своих холодных могилах и на алтаре лежала орифламма, хоругвь аббатства Сен-Дени.

Орифламма являлась французским боевым знаменем, огромный красный шелковый стяг, развевавшийся над королем, когда тот находился на поле битвы. Она был священна.

- Это новая, - прорычал Арнуль д'Одрам, маршал Франции, своему товарищу, лорду Дугласу. - Проклятые англичане захватили последнюю при Креси. Наверное, они сейчас подтирают ей задницы.

Дуглас буркнул вместо ответа. Он наблюдал, как племянник стоит на коленях перед алтарем с четырьями другими рыцарями, а отец Маршан в сияющей ало-белой рясе читает мессу.

- Орден чертова Рыбака, - саркастически произнес Дуглас.

- Редкостная чепуха, согласен, - сказал д'Одрам, - но чепуха, которая может убедить короля отправиться на юг. Ведь именно этого ты хочешь?

- Я приехал, чтобы драться с англичанами. Я хочу отправиться на юг и наподдать чертовым ублюдкам.

- Король нервничает, - заявил д'Одрам, - и пытается увидеть знаки. Возможно, эти рыцари Рыбака убедят его?

- Он нервничает?

- Из-за английских стрел.

- Я говорил тебе, их можно победить.

- С помощью пехоты? - в голосе д'Одрама звучал скепсис. Ему было за пятьдесят, этот крупный человек с седыми волосами и свернутой от удара булавы челюстью состарился на войне.

Он давно знал Дугласа, с тех пор как еще юношей д'Одрам побывал на войне в Шотландии. Он все еще содрогался при воспоминаниях об этой холодной далекой земле, когда думал о той пище, которую там ел, о сырых и неуютных замках, о ее болотах, скалах и вересковых пустошах, но даже если он и не любил эту страну, то восхищался ее людьми.

Шотландцы, объяснил он королю Иоанну, были лучшими бойцами в христианском мире.

- Если они и правда принадлежат христианскому миру, сир.

- Они язычники? - с интересом спросил король.

- Нет, сир, просто живут на краю света и сражаются с демонами, чтобы не свалиться с него.

А теперь две сотни демонов находились здесь, во Франции, отчаянно желая получить шанс сразиться со своим старым врагом.

- Нам следовало вернуться в Шотландию, - прорычал Дуглас д'Одраму. - Я слышал, что перемирие нарушено. Мы можем убивать англичан там.

- Король Эдуард, - спокойно произнес д'Одрам, - вновь захватил Берик, война окончена, англичане победили. Снова заключен мир.

- Проклятый Эдуард, - сказал Дуглас.

- А ты думаешь, что лучников может победить пехота? - спросил д'Одрам.

- Да, - отозвался лорд Дуглас. - Можно бросить на ублюдков несколько всадников, но лошади должны быть в хорошей броне. Дело не в лучниках, дело в лошадях!

Эти проклятые стрелы не протыкают доспехи, хорошие доспехи, но они отправляют лошадей в ад. Доводят животных до безумия. Поэтому они сбрасывают рыцарей, те попадают в ловушку, лошади бросаются во все стороны от боли, потому то все лучники целятся в лошадей.

Стрелы превращают атаку кавалерии в один большой склеп, так что не предоставляйте им лошадей, которых они могут убить, - для обычно молчаливого лорда Дугласа это была длинная речь.

- Твои слова имеют смысл, - согласился д'Одрам. - Я не был при Креси, но слышал, как страдают лошади.

- А пехота может нести щиты, - сказал Дуглас, - или быть одетой в тяжелые доспехи. Они подберутся близко к ублюдкам и прикончат их. Вот как это делается.

- Именно так ваш король сражался при, как его там, Дареме?

- Он выбрал неправильное место для битвы, - пояснил Дуглас, - так что теперь бедняга в плену у ублюдков в Лондоне, а мы не можем выплатить выкуп.

- Поэтому тебе нужен принц Уэльский?

- Я хочу, чтобы этот проклятый мальчишка стоял на коленях, обделавшись от страха, лизал навоз на моих сапогах и умолял о пощаде, - Дуглас рассмеялся, и эхо этого смеха прокатилось по аббатству.

- А когда у заполучу его, то обменяю на своего короля.

- У него есть определенная репутация, - мягко заметил д'Одрам.

- Какая? Азартные игры? Женщины? Роскошь? Бога ради, он же щенок.

- В двадцать шесть? Щенок?

- Щенок, - настаивал Дуглас, - и мы можем загнать его в клетку.

- Или Ланкастера.

- Говеный Ланкастер, - Дуглас сплюнул. Генри, герцог Ланкастер, вышел со своей армией из Бретани и опустошал Мэн и Анжу.

Король Иоанн подумывал повести армию против него, предоставив старшему сыну докучать принцу Уэльскому на юге, и именно этого и боялся Дуглас.

Ланкастер не был глупцом. Столкнувшись с большой армией, он, скорее всего, отступил бы к крупным крепостям Бретани, но принц Эдуард Уэльский был молод и упрям.

Он пережил прошлое лето, проведя свою разрушительную армию по всему Средиземноморью и обратно в Гасконь, не встретив настоящего сопротивления, и это, конечно же, воодушевило его на кампанию, которую он только что начал.

Дуглас был уверен, что принц отойдет слишком далеко от своих безопасных укрытий в Гаскони, и его можно будет поймать в ловушку и победить.

Английский принц был слишком безответственным, слишком увлечен своими шлюхами и золотом, слишком пристрастился к роскоши своего привилегированного положения. И выкуп за него будет огромен.

- Мы должны отправиться на юг, - сказал Дуглас, а не пердеть этой чепухой с рыбаками.

- Если ты хочешь идти на юг, - предложил д'Одрам, - тогда помоги чем только сможешь ордену Рыбака. Король нас не слушает! Но он прислушивается к кардиналу. Кардинал может его убедить, а кардинал хочет идти на юг. Так что делай то, чего хочет кардинал.

- Я сделал! Позволил ему забрать Скалли. Бога ради, Скалли - не человек, это животное. У него сила быка, когти медведя, зубы волка и чресла как у козла. Он и на меня наводит ужас, так что одному Богу известно, что он сделает с англичанами. Но что, Бога ради, от него нужно Бессьеру?

- Кое-какую реликвию, как мне сказали, - ответил д'Одрам, - и он верит, что эта реликвия принесет ему папский престол, а папский престол даст ему власть. А если он станет Папой, друг мой, лучше, чтобы он был на твоей стороне, а не наоборот.

- Но сделать Скалли рыцарем, Боже всемогущий! - Дуглас расхохотался.

И все же Скалли был там, на ступенях у высокого алтаря, стоя на коленях между Робби и рыцарем по имени Гвискар де Шовиньи, чьи земли в Бретани были отняты англичанами.

Де Шовиньи, как и остальные, был известен своими подвигами на турнирах по всей Европе. Отсутствовал лишь Роланд де Веррек, и отец Маршан послал людей по всей Франции, чтобы разыскать его.

Это были лучшие бойцы, которых смог найти кардинал, величайшие воины, люди, которые вселяли страх в противника. Теперь они будут убивать во имя Христа, или, по крайней мере, для кардинала Бессьера.

Последние солнечные лучи на небе исчезли, и витражи потемнели. По всему аббатству на многих алтарях сияли и мерцали свечи, а священники бормотали молитвы по усопшим.

- Вы были избраны, - сказал отец Маршан мужчинам в доспехах, преклонивших колена перед алтарем. - Вы были избраны, чтобы стать воинами Святого Петра, рыцарями Рыбака.

Ваша задача такая же великая, как и награда. Грехи ваши будут прощены, вы освободитесь от всех данных ранее клятв, и вам будет дарована сила ангелов, чтобы побеждать врагов.

Вы выйдете отсюда новыми людьми, связанными друг с другом клятвой верности, освященной Богом. Вы избраны, как и он, вы исполните его волю и однажды встретитесь с ним в раю.

Робби Дуглас почувствовал прилив чистой радости. Он так долго искал свое предназначение. Он думал, что найдет его в компании женщин или в дружбе с другими воинами, но знал, что грешен, и это знание отравляло его жизнь. Он играл, не сдерживал свои обещания.

Он был турнирным бойцом, которого боялись по всей Европе, но всё же чувствовал себя слабым. Он знал, что дядя презирает его, но сейчас, перед сверкающим алтарем и строгим голосом отца Маршана, он почувствовал, что обрел избавление.

Он стал рыцарем Рыбака, которому церковь дала задание и обещала награду на небесах. Он чувствовал, как его душа воспарила в этот торжественный момент, и поклялся самому себе, что будет служить этой группе людей, отдавая и сердце, и силу.

- Останьтесь здесь и молитесь, - велел рыцарям отец Маршан, - завтра мы отправляемся на юг с нашей миссией.

- Благодарение Господу, - сказал Робби.

А Скалли выпустил газы. Звук отразился от стен аббатства и затих.

- Господи, - произнес Скалли, - на этот раз мокрый.

Орден Рыбака был освящен и отправлялся на войну.

- Секрет в том, - сказал Томас, - чтобы вложить болт в паз.

- Болт?

- Болт. Стрелу.

- А! - произнесла женщина. - Я была уверена, что что-то забыла. Такое случается, когда стареешь. Начинаешь забывать всякое. Мой муж показал мне, как пользоваться этими штуковинами, - она положила арбалет на маленькую деревянную скамейку между двумя апельсиновыми деревьями, - но я ни разу не стреляла.

Хотя у меня возникало искушение пристрелить его. А ты убегаешь?

- Да.

- Мы промокнем. Пойдем внутрь, - женщина была старой и сгорбленной, маленького роста и едва доставала Томасу до пояса. У нее было проницательное смуглое лицо, покрытое морщинами. Она носила сутану монахини, но поверх нее - дорогой шерстяной алый плащ, отороченный горностаем.

- Где я? - спросил Томас.

- Ты спрыгнул в монастырь. Монастырь Святой Дорки. Полагаю, я должна тебя поприветствовать, так что добро пожаловать.

- Святой Дорки?

- Она совершила много хороших деяний, как мне сказали, так что уверена, что она была ужасно скучной, - старуха прошла через низкую дверь, и Томас, последовав за ней, подобрал арбалет.

Это было прекрасное оружие с ложем из каштана, отделанным серебром.

- Он принадлежал моему мужу, - объяснила женщина, - у меня так мало от него осталось, что я сохранила его на память. Не то чтобы я и правда хотела о нем вспоминать. Он был на редкость отвратительным, как и его сын.

- Его сын? - спросил Томас, положив арбалет на стол.

- И мой сын. Граф Мальбюисон. Я вдовствующая графиня одноименного графства.

- Миледи, - произнес Томас с поклоном.

- Боже ты мой! Манеры еще не позабыты! - радостно заявила графиня, потом уселась в кресло с подушками и похлопала по коленям. На мгновение Томас решил, что она приглашает его там сесть, но потом, к своему облегчению, увидел серого кота, появившегося из-за спинки кресла и прыгнувшего женщине на колени.

Она махнула рукой, как будто приглашая Томаса присесть где-нибудь, но он остался стоять. Комната была небольшой, всего четыре или пять шагов в каждом направлении, но заполнена мебелью, которая, казалось, была бы уместнее в большом зале.

Там был стол, покрытый гобеленом, два больших сундука, скамья и три кресла.

На столе стояли четыре массивных подсвечника, несколько кубков и блюд и богато украшенный шахматный набор, а на побеленных стенах висели распятие и три кожаных панно, на одном была нарисована охотничья сцена, на втором - пахарь, а на третьем - пастух со стадом.

Гобелен, изображающий двух единорогов в розарии, свисал над небольшой аркой, за которой, по всей видимости, скрывалась спальня графини.

- А кто ты? - спросила она.

- Меня зовут Томас.

- Томас? Это английское имя? Или норманнское? Ты говоришь как англичанин, я думаю.

- Я англичанин, хотя мой отец был французом.

- Всегда любила полукровок, - промолвила графиня. - Откуда ты бежишь?

- Это очень долгая история.

- Я люблю долгие истории. Меня заперли здесь, потому что иначе я бы тратила деньги, которые предпочитает проматывать моя невестка, так что здесь только монахини составляют мне компанию.

- Они милые женщины, - она помолчала, - в целом, но очень нудные. На столе есть немного вина. Оно не очень хорошее, но лучше, чем ничего. Я люблю разбавлять вино водой, которая в том испанском кувшине. Так кто тебя преследует?

- Все.

- Должно быть, ты очень порочный человек! Великолепно! Что ты натворил?

- Меня обвиняют в ереси, - ответил Томас, - и в похищении жены другого человека.

- О, дорогуша, - сказала графиня, - не будешь ли ты так любезен принести мне вон то одеяло? Темное. Здесь редко бывает холодно, но сегодня просто озноб пробирает. Ты еретик?

- Нет.

- Кто-то, должно быть, считает, что да. Что ты сделал? Отрицал триединство?

- Расстроил кардинала.

- Не очень-то мудро с твоей стороны. Которого?

- Бессьера.

- О, это ужасный человек! Свинья! Но опасная свинья, - она помедлила, погрузившись в раздумья. За внутренней дверью послышались голоса, женские голоса, но они затихли.

- Здесь в монастыре мы многое слышим, - продолжала графиня, - новости со всего света. Мне кажется, я слышала, что Бессьер искал святой Грааль?

- Да. И не нашел.

- О, дорогуша, конечно же, не нашел. Сомневаюсь, что он существует!

- Вероятно, не существует, - солгал Томас. Он знал, что Грааль существует, потому что нашел его, а когда нашел, то выбросил в океан, где он никому не принесет вреда. А меч, который он ищет? Его тоже придется прятать?

- Так чью же жену ты украл? - поинтересовалась графиня.

- Графа Лабруйяда.

Графиня захлопала.

- О, ты нравишься мне все больше и больше! Отличная работа! Лабруйяд - подлое создание! Мне всегда было жаль эту девочку, Бертийю.

Такая хорошенькая малышка! Не могу представить себе ее брачное ложе, вернее, наоборот, могу! Ужас. Это как быть покрытой хрюкающим мешком прогорклого сала. Разве она не сбежала с юным Вийоном?

- Да. Я вернул ее, а потом снова забрал.

- Все это звучит очень запутанно, так что тебе придется начать с начала, - графиня неожиданно замолчала, наклонилась вперед и зашипела сквозь зубы. Шипение превратилось в стон.

- Вы нездоровы, - сказал Томас.

- Я умираю, - ответила она. - Ты подумал бы, что доктора в этом городе могут что-то сделать, но они не могут. Что ж, один из них захотел меня разрезать, но я этого не позволила! Так что они понюхали мои воды и сказали, что я должна молиться. Молиться! Ладно, я молюсь.

- Разве нельзя найти лекарство?

- Не от прожитых восьмидесяти двух лет, дорогуша, это неизлечимо, - она раскачивалась взад и вперед на своем кресле, вцепившись в одеяло на груди.

Она глубоко вздохнула, казалось, боль медленно отпускает.

- В зеленой бутыли на столе есть немного вина из мандрагоры. Монахини из лазарета сварили его для меня, они очень добры.

Оно облегчает боль, хотя и туманит разум. Ты не нальешь мне кубок? Не разбавляй водой, дорогуша, а потом можешь рассказать мне свою историю.

Томас дал ей лекарство, а потом поведал свою историю, как его наняли, чтобы победить Вийона, и как Лабруйяд попытался надуть его.

- Так Бертийя находится в твоей крепости? - спросила графиня. - Потому что она нравится твоей жене?

- Да.

- У нее есть дети?

- У Бертийи? Нет.

- Какое счастье. Если бы у нее были дети, этот презренный Лабруйяд мог бы использовать их, чтобы заманить ее обратно. А теперь вместо этого ты можешь убить Лабруйяда и сделать ее вдовой! Это великолепное решение. Вдовы обладают гораздо большим выбором.

- Поэтому ты здесь?

Она пожала плечами.

- Это убежище, а полагаю. Мой сын меня не любит, его жена ненавидит, а я слишком стара, чтобы найти нового мужа. Так что я здесь, лишь я и Николя, - она погладила кота. - Так Лабруйяд жаждет твоей смерти, но он не в Монпелье, так? Так кто же преследует тебя?

- Лабруйяд послал человека, чтобы тот сразился со мной. Он начал эту охоту, а студенты к ней присоединились.

- Кого послал Лабруйяд?

- Его зовут Роланд де Веррек.

- О, дорогуша! - казалось, графиню это позабавило. - Юный Роланд? Я очень хорошо знала его бабушку, бедняжку. Слышала, что он прекрасный боец, но, дорогуша, совершенно без мозгов.

- Без мозгов?

- Их разрушили рыцарские романы, дорогуша. Он читает все эти смехотворные истории про рыцарскую доблесть и, поскольку мозгов у него нет, верит в них. Я виню в этом его мать, она очень напориста, все эти молитвы и упреки, а он, бедняжка, верит всему, что она говорит.

Она рассказывает ему, что рыцарство существует, я тоже так думаю, но только не в ее муже, он просто козел. Не то что сын! Рыцарь-девственник! - она хихикнула.

- Насколько глупым может быть юноша? А он очень глуп. Ты слышал о том, как ему явилась Дева Мария?

- Все об этом слышали.

- Он был просто глупым мальчишкой, и я думаю, что мать его напоила! Уверена, что что у Девы Марии есть и более интересные занятия, чем портить жизнь молодому человеку.

Боже ты мой, бедный мальчик! Теперь юный Роланд мечтает стать таким рыцарем, как те, что за круглым столом вашего короля Артура. Боюсь, тебе придется убить его.

- Придется?

- Лучше бы тебе это сделать! Иначе он будет воспринимать тебя как часть своего рыцарского обета и преследовать до края земли.

- Он преследует меня здесь, - уныло заметил Томас.

- Но что тебя занесло в Монпелье?

- Хотел посоветоваться с ученым.

- Их тут полно, - заявила она с пренебрежением, - каких только нет. Они проводят время, споря друг с другом по поводу всяких глупостей, но, может, именно этим и занимаются ученые. Могу я спросить, о чем ты хотел посоветоваться?

- Я ищу одного святого.

- Их вечно не хватает! Какого рода святого?

- Я видел фреску, - сказал Томас, и описал коленопреклоненного на траве монаха, вокруг которого нападали сугробы. - Она рассказывает историю, - сказал Томас, - но, кажется, никто ее не знает и не может сказать мне, кто этот монах.

- Замерзший святой, судя по всему, но к чему тебе знать?

Томас поколебался.

- Мой ленный сеньор, - наконец произнес он, - приказал мне найти одну реликвию и, думаю, этот святой имеет к ней отношение.

- У тебя не все дома, как и у Роланда. Очередной рыцарский обет! - хохотнула она. - Где-то на столе лежит книга, принеси ее мне.

Но, прежде, чем Томас смог найти книгу, неподалеку послышались женские голоса, а затем раздался робкий стук в дверь.

- Мадам? Миледи? - позвал кто-то.

- Что нужно?

- Миледи, вы одна?

- У меня тут мужчина, - отозвалась графиня, - молодой и в самом соку. Ты была права, сестра Вероника, Бог внемлет молитвам.

Дверь толкнули, но она была заперта на засов.

- Мадам? - снова позвала сестра Вероника.

- Сестра, не будь такой дурой, - сказала графиня. - Я просто бормочу вслух, не более.

- Хорошо, мадам.

- Принеси мне книгу, - сказала графиня, слегка понизив голос. Это был небольшой томик, вряд ли больше ладони Томаса. Графиня развязала шнурки и развернула мягкую кожаную обложку.

- Это принадлежало моей свекрови, сказала графиня, - и она была милой женщиной! Бог его знает, как она родила такого монстра, как Анри. Полагаю, было плохое расположение звезд, когда она зачала его, или Сатурн восходил.

Из ребенка, зачатого при восходе Сатурна, не выйдет ничего путного. Люди никогда не задумываются о таких деталях, а на самом деле стоило бы. Довольно прелестная, что скажешь? - Она передала книгу Томасу.

Это был псалтырь. У отца Томаса имелся подобный, хотя и не так богато украшенный, как этот, в котором слова семи покаянных псалмов перемежались красиво выписанными иллюстрациями, оживленными сусальным золотом.

Буквы были очень большими, так что на одной странице помещалось только несколько слов.

- Свекровь плохо видела, - пояснила графиня, когда Томас отметил размер букв, - поэтому монахи сделали буквы большими. Любезно с их стороны.

Большинство картинок изображали святых. Была Радгонд с короной, нарисованная на фоне каменной кладки, а позади нее строилась большая церковь.

Он перевернул жесткую страницу и увидел ужасающую картину ослепления святого Леодегера - солдат протыкал шилом глаз епископа.

- Разве это не пугает?

Графиня наклонился вперед посмотреть картинку.

- Они вырвали и язык тоже. Анри всегда угрожал вырвать мой, но не сделал этого. Полагаю, я должна быть ему благодарна. Это Клементин.

- В мученичестве?

- О да, вырывание кишок - верный путь к святости, бедняжка. Затем последовал Святой Ремигий, совершающий крещение голого мужчины в большом котле. - Это крестят Хлодвига, - пояснила графиня, - не он ли был первый французским королем?

- Думаю, да.

- Полагаю, мы должны быть благодарны, что он стал христианином, - сказала графиня, затем наклонилась вперед, чтобы перевернуть страницу и явила святого Кристофера, несущего младенца Иисуса.

На заднем плане было изображено избиение младенцев, но бородатый святой благополучно уносил младенца Христа с поля, на котором валялись десятки забрызганных кровью мертвых и умирающих детей.

- Выглядит так, будто Святой Кристофер вот-вот выронит младенца, правда? Всегда считала, что Иисус, должно быть, обмочил его, или что-то в этом роде. Мужчины довольно беспомощны с младенцами.

Ох, бедняжка, - последнее замечание относилось к святой Аполлине, которую двое солдат распиливали пополам. Живот был взрезан, кровь текла вниз страницы, а она молитвенно взирала на ангелов, выглядывающих из-за облака.

- Мне всегда было интересно, почему ангелы не спустились и не спасли ее, - заметила графиня. - Должно быть, очень неприятно смотреть, как ее распиливают пополам, но они просто болтались в облаках и ничего не предпринимали!

Не очень-то ангельское поведение. А этот человек просто глупец! - Томас перевернул страницу и увидел изображение Святого Маврикия, стоящего на коленях среди остатков своего легиона.

Маврикий убеждал своих людей, что лучше принять мученическую смерть, чем напасть на христианский город, и его товарищи-римляне прислушались к этому набожному желанию, и художник изобразил кучу переломанных окровавленных тел, разбросанных по полю, в то время как убийцы приближались к коленопреклоненному святому.

- Почему он не дрался? - спросила графиня. - Говорят, что у него было шестьсот солдат, но он вдохновил их на то, чтобы быть зарезанными как овцы. Иногда я думаю, что нужно быть редкостным дураком, чтобы стать святым.

Томас перевернул последнюю страницу и замер.

Потому что там был он, монах на снегу.

Графиня улыбнулась.

- Видишь? Тебе не нужен ученый, а всего лишь старая дама.

Рисунок отличался от того, что был в Авиньоне. Монах в книге не стоял на расчищенном клочке земли, а лежал, свернувшись во сне.

Там не было Святого Петра, но присутствовал маленький дом с правой стороны, и второй монах выглядывал в окно.

Спящий монах, над головой которого светился нимб, лежал на траве, но остальной пейзаж, как и крыша домика, был покрыт толстым слоем снега.

Была ночь, и на темно-синем небе были нарисованы звезды и одинокий ангел, смотрящий с этих звезд, а на полях страницы, разрисованных цветами, находилось имя святого.

- Святой Жуньен, - прочитал Томас. - Никогда о нем не слышал.

- Не думаю, что многие о нем слышали.

- Жуньен, - он повторил имя.

- Он был сыном человека высокого происхождения, - сказала графиня, - и, должно быть, очень набожным, потому что прошел долгий путь, чтобы учиться у Святого Аманда, но прибыл ночью, и Аманд запер дверь.

Поэтому Жуньен постучал в дверь. Но Святой Аманд подумал, что это, наверное, бандиты пришли его грабить, и отказался открывать. Не могу понять, почему Жуньен не объяснил, кто он такой.

Была зима, шел снег, а всё, что ему нужно было сделать - это сказать Аманду, кто он такой! Но очевидно, Жуньен был так же глуп, как и остальные, потому что не смог попасть в дом Аманда и прилег поспать в саду, и, как ты видишь, Господь любезно позаботился о том, чтобы снег на него на падал.

Так что он хорошо выспался и на следующий день непонимание было благополучно разрешено. Это не слишком волнующая история.

- Святой Жуньен, - Томас еще раз повторил это имя, разглядывая спящего монаха. - Но почему о нем написано в этой книге? - поинтересовался он.

- Посмотри на обложку, - предложила графиня.

Томас перевернул обратно негнущиеся страницы и увидел, что на самой первой был нарисован герб с изображением красного льва на белом поле, стоящего на задних лапах. Лев рычал, обнажив клыки.

- Мне незнакома эта эмблема, - сказал он.

- Моя свекровь была из Пуату, - объяснила графиня, - а красный лев - символ Пуату. Все святые в этой книге, дорогуша, связаны с Пуату, и я думаю, что просто не хватило тех, кто был ослеплен, обварен кипятком, обезглавлен, выпотрошен или распилен пополам, поэтому добавили бедняжку Жуньена, просто чтобы заполнить страницу.

- Но не Святого Петра, - сказал Томас.

- Не думаю, что Святой Петр когда-либо бывал в Пуату, так с чего бы ему находиться в книге?

- Я думал, святой Жуньен с ним встречался.

- Уверена, что все святые навещают друг друга, дорогуша, просто поболтать о таких прекрасных вещах, как бормотание молитв, или о том, кто из их друзей был в последнее время сожжен или освежеван заживо, но Святой Петр умер задолго до того, как Жуньен застрял в снегу.

- Конечно, он умер, - сказал Томас, - но есть какая-то связь между Жуньеном и Петром.

- Мне она неведома, - сказала графиня.

- Но кто-то должен знать, - предположил Томас, - в Пуату.

- В Пуату - да, возможно, но сначала тебе нужно выбраться из Монпелье, - произнесла графиня, развеселившись.

Томас криво улыбнулся.

- Обратно через стену монастыря, полагаю.

- Уверена, что те, кто тебя ищет, присматривают за монастырем. Но если бы ты смог подождать но прихода ночи...

- Если вы не возражаете, - галантно ответил Томас.

- Можешь уйти с наступлением темноты. После вечернего богослужения монахини любят поспать. Выходи из двери и иди по коридору, там будет выход на улицу через комнату раздатчика милостыни, что в самом дальнем конце.

Это не займет больше минуты, но до этого времени мы должны провести несколько часов вместе, - она с сомнением посмотрела на него, но потом ее лицо внезапно просветлело. - Скажи мне, ты играешь в шахматы?

- Немного, - ответил Томас.

- Раньше я неплохо играла, - заявила графиня, - но возраст..., - она вздохнула и опустила взгляд на кота. - Мой разум стал таким же мягким, как твоя шерсть, правда?

- Если вам будет угодно сыграть, - сказал Томас.

- Я буду играть плохо, - печально произнесла она, - но всё равно, внесем интригу и сыграем на деньги?

- Если хотите, - отозвался Томас.

- Скажем, леопард за каждую игру?. - предложила она.

Томас вздрогнул. Леопард стоил почти пять шиллингов на английские деньги, недельная оплата высококвалифицированного ремесленника.

- Леопард? - спросил он уклончиво.

- Просто чтобы было интереснее. Но ты должен простить мне забывчивость. Мандрагора вызывает у меня сонливость. Боюсь, - ее голос звучал нечетко, но потом она взяла себя в руки, - сильную сонливость, и я совершаю глупейшие ошибки.

- Тогда, возможно, нам не стоит играть на деньги.

- Я могу позволить себе проиграть несколько леопардов, - сказала она искушающе, - может, пару штук, и это добавит в игру остроты, правда ведь?

- Значит, леопард, - согласился Томас.

Графиня улыбнулась и жестом велела ему перенести шахматную доску и фигуры на столик рядом с ее креслом.

- Можешь играть белыми, дорогуша, - сказала она, все еще улыбаясь, когда Томас передвинул первую пешку.

- Это причинит тебе боль, - продолжала она, ее голос звучат совсем нечетко, - очень сильную!

Глава шестая

Выбраться из монастыря оказалось легче, чем смел надеяться Томас. Графиня была права. По коридору, через комнату, заваленную вонючей поношенной одеждой, которая была приготовлена для раздачи бедным, и на улицу, через дверь с единственной щеколдой.

Томас получил урок по шахматам и стал беднее на семь леопардов, но узнал имя святого, принимающего меч Петра, хотя это знание было бесполезным, если бы он не смог сбежать из Монпелье.

Он дожидался глубокой ночи до того как покинуть монастырь, зная, что городские ворота будут закрыты до рассвета. До тех пор ему пришлось бы ждать, потому что он сомневался, что сможет спуститься со стен.

Городской крепостной вал, увешенный знаменами, выглядел слишком высоким и, несомненно, хорошо охранялся.

Он завернулся в свой темный плащ. Дождь прекратился, но улицы еще были мокрыми, на мостовой сияло дрожащее отражение тусклого фонаря, висящего в дверном проеме дома напротив. Ему нужно было где-то спрятаться до рассвета и везение, чтобы ускользнуть от людей, которые, без сомнения, его преследовали.

- Солдат, говорящий на латыни, - раздался голос, - ну разве это не чудо в наше время? - Томас быстро повернулся и замер. Вилы с двумя зубцами были направлены на его живот, а держал их высокий ирландский студент, мастер Кин.

Он был в своем студенческом одеянии, чернеющим в ночи.

- Полагаю, нож еще при тебе, - сказал Кин, - но думаю, что вилы вонзятся в твои кишки до того, как ты перережешь мне горло.

- Я не хочу тебя убивать, - сказал Томас.

- Какое облегчение это слышать, а я-то беспокоился, что умру до утренней молитвы.

- Просто поставь вилы, - сказал Томас.

- Мне и с ними хорошо, - заявил Кин, - я даже некоторым образом доволен собой.

- Почему?

- Они преследовали тебя как свора щенков, загоняющих оленя, но я рассудил, что ты мог лишь спрыгнуть в обитель Святой Дорки, и я был прав. И разве я не умен?

- Очень умен, - произнес Томас. - Так это потому ты отправил их подальше от Святой Дорки?

- Подальше?

- Я слышал как ты кричал, что я ушел в другую сторону.

- Потому что они предложили деньги тому, кто схватит тебя! Для бедного студента это большой соблазн! Зачем делиться деньгами с остальными? Я просто подержу вилы там, где они сейчас находятся, и получу пару месяцев бесплатного эля, шлюх, вина и песнопений.

- Я предложу тебе больше, - сказал Томас.

- Приятно это слышать. Песнопения, конечно, и так бесплатны, но эль, вино и шлюхи? Дороговаты в этом городе. Ты замечал когда-нибудь, как поднимаются цены на шлюх в городе, где много служителей церкви?

Это странно, или, возможно, не учитывает, сколько у девиц клиентов, а это факт. Так сколько ты мне заплатишь?

- Пощажу твою жизнь.

- Бог мой, мышь предлагает жизнь кошке!

- Брось вилы, - предложил Томас, - помоги мне выбраться из города, и я заплачу тебе достаточно, чтобы ходить к шлюхам весь год.

- Твою женщину схватили, - сказал Кин.

Томас похолодел. Он уставился на молодого ирландца.

- Это правда?

- Остановили у северных ворот, взяли с тремя мужчинами и ребенком. Она у сира Роланда, он схватил ее.

- Боже мой, - произнес Томас. - Ты знаешь, где она?

- По слухам, рыцарь-девственник ведет ее на запад, в Тулузу, но это то, что говорят в таверне "Аист", а половина того, что там можно услышать - выдумки.

В прошлом году говорили, что конец света наступит в день Святого Арнульфа, но мы всё еще дышим. Ты думаешь, он и правда девственник?

- Откуда мне знать?

- Просто мне кажется это странным. Девственник! И такой красавчик.

Томас прислонился к монастырской стене и закрыл глаза. Женевьеву забрали. Церковь по-прежнему преследует ее, потому что когда Томас впервые ее встретил, она находилась в камере приговоренных, ожидая сожжения по обвинению в том, что она бегинка[55], еретичка. Он выругался.

- Нет смысла выражаться, - сказал Кин.

Томас по-прежнему не открывал глаза.

- Я заберу у тебя эти вилы, - произнес он с горечью, - и воткну их тебе в живот.

- Не лучшая твоя идея, - сказал Кин, - потому что я не принесу тебе пользы с вилами в кишках.

Томас открыл глаза. Вилы опустились и теперь были направлены к его ногам.

- Хочешь мне помочь?

- Мой отец лорд, видишь ли. А я - третий сын, а это как у собаки пятая нога, так что он захотел, чтобы я стал священником, да поможет мне Господь, потому что всегда полезно иметь в семье священника.

Делает отпущение грехов более удобным, но мне не по вкусу. Мои старшие братья будут сражаться, а я обречен молиться, но я не собираюсь проводить лучшие годы на коленях.

Так что мне просто нужно, чтобы кто-нибудь дал мне лошадь, кольчугу и меч, и я стану гораздо счастливее.

- О Боже, ты с братом Майклом...?

- Тем монахом? Я подумал, что он с тобой, но никто мне не поверил. Он не выглядел сильно испуганным, когда ты приставил тот нож к его глотке.

- Как тебя зовут? - спросил Томас.

- Эамонн Ог О Кин, - ответил Кин, - но не обращай внимания на Ог.

- Почему?

- Просто не обращай внимания. Это означает, что я моложе своего отца, но ведь все мы моложе отцов, так ведь? В раю будет странный день, когда мы станем старше отцов.

- Ладно, Эамонн Ог О Кин, - произнес Томас, - теперь ты один из моих латников.

- И благодарю Господа за это, - заявил Кин, опуская вилы на мостовую. - больше никакого мелкого дерьма вроде Рожера де Бофора. Как он может верить в то, что дитя обречено на ад? Но он верит! Этот кретин и слизняк в конце концов станет Папой, попомни мои слова.

Томас знаком велел ирландцу замолчать. Где Женевьева? Где бы она ни была, единственное, в чем Томас был уверен, это что ему необходимо выбраться из этого города.

- Твоим первым заданием, - сказал он ирландцу, - будет провести нас через ворота.

- Это будет сложно. Они предложили очень большую награду за твою поимку.

- Они?

- Городской совет.

- Так выведи меня из города, - сказал Томас.

- Дерьмо, - произнес Кин, немного помолчав.

- Дерьмо?

- Телеги с дерьмом, повозки с нечистотами, - сказал ирландец. - Они собирают дерьмо и вывозят на телеге из города, по крайней мере из домов богатых горожан. Беднякам приходится тонуть в дерьме, но и богачей достаточно, чтобы телеги продолжали ездить.

Обычно пара повозок ждет открытия ворот, чтобы покинуть город, и, - он помедлил и бросил убедительный взгляд на Томаса, - поверь мне, стражники не особо старательно осматривают эти телеги.

Они делают шаг назад, затыкают нос и машут им, чтобы скорей проезжали, со всей скоростью, что Бог дает.

- Но сначала, - промолвил Томас, - сходи к таверне у церкви Сен-Пьера и...

- Ты имеешь в виду "Слепые титьки"?

- Таверна у церкви Сен-Пьера...

- "Слепые титьки", - сказа Кин, - так ее называют в городе из-за того, что на вывеске Святая Лючия без глаз, но с крепкой парой...

- Просто сходи туда, - велел Томас, - и найди брата Майкла. - Неохотно отправившийся в эту поездку монах остановился в таверне, и Томас надеялся, что у него есть достоверные сведения о судьбе Женевьевы.

- Я там всех перебужу, - в голосе Кина звучало сомнение.

- Так разбуди, - Томас не осмелился пойти сам, потому что не был уверен, что за таверной не следят. Он достал из кошеля монету. - Купи вина, оно развяжет им языки. Поищи этого монаха, брата Майкла. Посмотрим, знает ли он, что случилось с Женевьевой.

- Она твоя жена, да? - спросил Кин, а потом нахмурился. - Ты веришь в то, что Святая Лючия выковыряла собственные глаза? Иисусе! И все потому, что мужчина похвалил их? Благодарение Господу, ему не понравились ее титьки! Но она все равно стала бы хорошей женой.

Томас взглянул на юного ирландца.

- Хорошей женой?

- Мой отец всегда говорит, что лучший брак - это союз слепой и глухого. Так где я смогу тебя найти после того, как развяжу языки?

Томас указал на переулок рядом с монастырем.

- Я буду ждать там.

- И тогда мы станем сборщиками дерьма. Иисусе, мне нравится быть латником. Ты хочешь, чтобы этот брат Майкл к нам присоединился?

- Господи, нет. Скажи ему, что его долг - изучать медицину.

- Бедняга. Он собирается пробовать на вкус мочу?

- Отправляйся, - сказал Томас, и Кин ушел.

Томас скрылся в переулке, в черной, как монашеская сутана, тени. Он слышал, как в мусоре скребутся крысы, как какой-то человек храпит за закрытым ставнями окном, как плачет ребенок.

Двое стражников с фонарями прошли мимо монастыря, но не взглянули в сторону переулка, где Томас молился о Женевьеве с закрытыми глазами.

Если Роланд де Веррек отдал ее церкви, то ее могли снова приговорить. Но наверняка, думал он, рыцарь-девственник будет удерживать ее ради выкупа, а этим выкупом являлась Бертийя, графиня Лабруйяд, а это означало, что де Веррек будет беречь ее, пока не свершится обмен.

Меч Святого Петра мог подождать, сначала Томас разберется с рыцарем-девственником.

Уже почти наступила заря, когда вернулся Кин.

- Твоего монаха там не было, - сказал он, - но был один конюх с языком без костей. И у тебя проблемы, потому что городской страже велели искать человека с искалеченной левой рукой. Это была битва?

- Пытки доминиканцев.

Кин вздрогнул, взглянув на руку.

- И что они сделали?

- Винтовой пресс.

- А, они не допускают, чтобы потекла кровь, да, потому что Бог ее не любит, но эти ребята все равно могут разбудить тебя, как бы крепко ты не спал.

- Брата Майкла не было в таверне?

- Нет, и тот парень его не видел и, кажется, даже не знал, о ком я говорю.

- Хорошо, значит, он отправился изучать медицину.

- Всю жизнь хлебать мочу, - скривился Кин, - но конюх сказал мне, что другой твой дружок вчера уехал из города.

- Роланд де Веррек?

- Он самый. Он забрал твою жену и ребенка на запад.

- На запад? - озадаченно спросил Томас.

- Он был в этом уверен.

Значит, де Веррек едет в Тулузу? Что там, в Тулузе? Вопросов было масса, но безответных, всё, в чем Томас мог быть уверен, так это в том, что Роланд уехал из Монпелье, что предполагало, что Томас рыцарю-девственнику больше не интересен.

У него была Женевьева, и он, должно быть, знал, что сможет обменять ее на Бертийю, а Томаса, как предполагал Роланд, захватит стража Монпелье.

- Где эти повозки с дерьмом?

Кин повел его в западном направлении. Начали открываться первые двери домов. Женщины несли ведра к городским колодцам, а крупная девушка продавала козье молоко около каменного распятия.

Томас прятал свою искалеченную руку под плащом, пока Кин вел его по переулкам и улочкам, мимо дворов с мычащими коровами.

Зазвонил колокол городской церкви, призывая верующих к ранней молитве. Томас следовал за ирландцем вниз по холму, туда, где улицы не были замощены, и грязь смешивалась с кровью.

Там разделывали скот и жили бедняки, запах нечистот привел их на небольшую площадь, где стояли три телеги.

В каждую было впряжено по паре буйволов, телеги были нагружены широкими бочками.

- Боже ты мой, но дерьмо богатых воняет, - отметил Кин.

- Где возницы?

- Пьют во "Вдове", - Кин указал на маленькую таверну, - а вдова - упрямая старая склочница, которой и принадлежат повозки, а вино входит в оплату.

Они предполагают отправиться в путь, когда откроют ворота, но обычно задерживаются из-за вина, что удивительно.

- Удивительно?

- Вино просто ужасно. На вкус как коровья моча.

- Откуда ты знаешь?

- Вот вопрос, достойный доктора Люциуса. Ты уверен, что хочешь это сделать?

- Как еще я могу выбраться из этого города, черт возьми?

- Фокус в том, чтобы втиснуться между двумя бочками. Просто пролезь в центр телеги, и никто никогда не узнает, что ты там. Я дам тебе знать, когда ты сможешь безопасно туда забраться.

- Ты не спрячешься вместе со мной?

- Меня они не ищут! - сказал ирландец. - Это ты - тот парень, которого хотят повесить.

- Повесить?

- Господи, ты же англичанин! Томас из Хуктона! Главарь эллекенов! Конечно, тебя хотят повесить! Соберется толпа побольше, чем в воскресенье шлюх!

- Что за воскресенье шлюх?

- Ближайшее воскресенье к празднику Святого Николая. Предполагается, что в этот день девушки должны отдаваться мужчинам, но я не видел, чтобы такое происходило. И у тебя не так много времени.

Он замолчал, потому что на противоположной стороне площади наверху открылись ставни. Из окна выглянул человек, зевнул и исчез. По всему городу кукарекали петухи.

На углу площади зашевелилась кипа тряпья, и Томас понял, что там спит нищий.

- Совсем немного времени, - продолжил Кин. - Ворота открыты, так что довольно скоро повозки поедут.

- Боже мой! - произнес Томас.

- Когда ты это сделаешь, ты будешь пахнуть скорее как Иуда Искариот. Я бы залез сейчас, никто не смотрит.

Томас перебежал маленькую площадь и протиснулся в последнюю повозку. Запах просто сбивал с ног.

Бочки были старыми, текли или, скорее, сочились, и днище повозки было на дюйм покрыто слизью. Он услышал смешок Кина, затем глубоко вздохнул и протиснулся между двумя огромными бочками.

Между рядами пузатых бочек едва хватало места, чтобы спрятаться. Что-то капало ему на голову. Мухи ползали по лицу и шее.

Он пытался дышать неглубоко, пока, извиваясь, прокладывал путь в середину повозки, где накинул на голову капюшон. Кольчуга с кожаной подкладкой давала небольшую защиту от склизкой грязи, но он чувствовал, как она просачивается под кольчугу, чтобы пропитать его рубашку, охлаждая кожу.

Ему не пришлось долго ждать. Он услышал голоса, почувствовал, как повозка накренилась, когда двое мужчин взобрались на передние бочки, а затем раздалось щелканье хлыста.

Телега тронулась, ее единственная ось заскрипела. При каждом толчке Томас ударялся головой о протекающую бочку.

Поездка казалась бесконечной, но, по крайней мере, Кин оказался прав по поводу стражников, которые просто махнули телегам рукой и выпустили их через ворота, не предприняв никаких попыток осмотреть, потому что повозка не останавливаясь выехала из тени города на солнечный свет сельской местности.

Кин шел рядом с буйволами, радостно болтая с возницами, а потом телегу сильно тряхануло, когда она поехала вниз, в сторону реки.

Жидкость перелилась через края бочек, и какая-то часть попала Томасу на спину. Он выругался про себя, потом ругнулся еще раз, потому что повозку затрясло, когда она проехала по каким-то корням.

Кин рассказывал длинную историю про собаку, стащившую ногу барашка из монастыря Святого Стефана, но внезапно перешел на английский.

- Выбирайся прямо сейчас!

Ирландец продолжал рассказывать свою историю, а Томас осторожно протиснулся назад по только что вылившемуся дерьму, с каждым толчком телеги все больше нечистот проникало в его одежду.

Он спрыгнул на берег, приземлившись на перешеек между колеями от телеги. Возница, так и не узнав, что вез пассажира, прогромыхал дальше. Кин вернулся к нему, ухмыляясь.

- Иисусе, ты выглядишь просто жутко.

- Спасибо.

- Я вывел тебя из города, так ведь?

- Ты просто живой святой, - сказал Томас. - Теперь нам нужно найти лошадей, оружие и способ, как опередить Роланда.

Он стоял на тропинке между двумя высокими валами, за ними росли оливы. Тропинка спускалась к берегу реки, в которую опорожнялись бочки из первой телеги. Коричневая субстанция плыла вниз по течению.

- И как мы найдем лошадей? - с тоской в голосе спросил Кин.

- Всё по порядку, - сказал Томас. Он прихлопнул муху, а потом взобрался на край дороги и зашагал на север мимо олив.

- Так каков порядок? - спросил Кин.

- Сначала река.

Томас шел, пока не скрылись из вида три телеги, потом сорвал с себя одежду и погрузился в воду. Она была холодной.

- Иисусе, да ты весь в шрамах, - произнес Кин.

- Если хочешь остаться красивым, - заметил Томас, - не становись солдатом. И брось мне мою одежду.

Кин пинком отправил одежду в реку, не прикоснувшись к ней. Томас полоскал ее, топтал и тер камнем, до тех пор пока вода перестала окрашиваться, потом опустил в воду кольчугу, пытаясь избавить металл и кожу от вони.

Он в последний раз опустил голову в воду, пробежался пальцами по волосам и выбрался на берег. Он выжал одежду как только смог, а потом надел ее, все еще мокрую.

Кольчугу он понес в руках. День обещал быть теплым, и рубаха с чулками должны были быстро высохнуть.

- На север, - коротко сказал он. Сначала нужно было найти латников, которых он оставил у развалин мельницы.

- Лошади и оружие, говоришь? - поинтересовался Кин.

- Какую награду за меня предлагают?

- Вес твоей правой руки в золотых монетах, как я слышал.

- Моей руки? - спросил Томас, а потом понял. - Потому что я лучник.

- Это только начало. Вес твоей правой руки золотом и вес твоей отрубленной головы серебром. Они ненавидят английских лучников.

- Это небольшое состояние, - заявил Томас, так что смею сказать, что лошади и оружие найдут нас сами.

- Найдут нас?

- Довольно скоро люди начнут гадать, как я ускользнул из города, так что они придут к нам в этих поисках. А мы пока будем двигаться на север.

Во время ходьбы Томас думал о Женевьеве. Она была запугана до ужаса, когда он впервые ее встретил, и неудивительно. Рядом с тюрьмой, где она находилась, был устроен костер, на котором ее должны были сжечь как еретичку, и зрелище этого костра оставило шрам в ее памяти.

Должно быть, оно и сейчас ее мучит. Он предполагал, что они с Хью в данный момент в безопасности, по крайней мере, до тех пор, пока Роланд не найдет Бертийю, но что потом?

Над рыцарем-девственником посмеивались за его добродетель, но он слыл неподкупным, так ограничится ли он тем, что обменяет Женевьеву и Хью на Бертийю?

Или решит, что его священный долг - отдать Женевьеву церкви, чтобы та смогла закончить свое дело, которое начала много лет назад? Томасу отчаянно нужно было добраться до Карила и других латников. Ему нужны были воины, оружие и лошадь.

Они шли вдоль реки на север. Солнце поднялось выше, и оливы сменились виноградниками. Он заметил пятерых мужчин и трех женщин, обрабатывающих почву на террасах примерно в миле от этого места, но за этим исключением местность была пуста.

По мере возможности он придерживался низин, но всегда направлялся к холмам. Роланд, подумал он, был сейчас по меньшей мере в пяти лигах от города.

- Мне следовало его убить, - произнес он.

- Роланда?

- Мой лучник целился ему в голову. Мне следовало дать ему выстрелить.

- Этого человека трудно убить. Он выглядит таким хрупким, правда? Но я видел, как он дерется в Тулузе, и, Иисусе, ну и быстрый же он! Шустрый, как змея.

- Мне нужно его опередить, - Томас разговаривал скорее сам с собой, чем с Кином. Но почему Тулуза? - Потому что там безопасно, - произнес он вслух.

- Безопасно?

- Тулуза, - сказал Томас, - мы не можем идти за ним в Тулузу. Она принадлежит графу Арманьяку, и его люди патрулируют дороги на север, что означает, что это безопасный маршрут для де Веррека.

Де Верреку нужно было, чтобы Женевьеве не причинили вреда до того, как совершится обмен. И тогда внезапно в его голове всплыл ответ.

- Он едет не в Тулузу, он повернет на дорогу через Жиньяк.

Кин ничего не понимал.

- Жиньяк?

- Есть дорога через Жиньяк, она отходит на север от основной дороги из Тулузы. Ему безопаснее двигаться этим путем.

- Ты уверен, что он идет на север?

- Он идет в Лабруйяд! Вот очевидная цель. Женевьеву могут держать там, пока Бертийя не покорится.

- Сколько до Лабруйяда?

- Пять или шесть дней верхом, - ответил Томас. - И мы можем пройти через холмы, это быстрее.

Или это было бы быстрее, если бы он был уверен, что бандиты не устроят засаду по пути.

Ему нужны были латники. Ему нужны были лучники со своими длинными боевыми луками и стрелами с гусиным оперением. Ему нужно было чудо.

Впереди находились деревни. Их пришлось обойти. Ландшафт оживлялся по мере того, как все больше и больше людей выходили на поля или виноградники.

Все эти крестьяне были далеко, но Томас вырос в сельской местности и знал, что эти люди ничего не пропускают.

Большинство из них никогда в жизни не отъезжали от деревни больше чем на несколько миль, но они знали каждое дерево, каждый куст и животное на этом небольшом пространстве, и такая мелочь как летящая птица могла встревожить их, указывая на вторжение незнакомца, и как только они поймут, что награда, равная весу руки в золоте, находится в пределах досягаемости, они станут безжалостными.

Томас почувствовал, как им овладело отчаяние.

- На твоем месте, - сказал он Кину, - я бы отправился обратно в город.

- Почему это, Бога ради?

- Потому что я теряю время понапрасну, - горько произнес Томас.

- Ты зашел так далеко, - отозвался Кин, - так почему теперь сдаешься?

- И какого черта ты со мной? Тебе просто нужно пойти и забрать эту награду.

- Иисусе, если мне придется просидеть еще один год на лекциях доктора Люциуса и слушать этого презренного червяка Рожера де Бофора, я сойду с ума, точно. Ты сказал, что делаешь людей богатыми!

- Ты этого хочешь?

- Я хочу ехать верхом на лошади, - сказал Кин, - скакать по миру, как свободный человек. Неплохо бы иметь женщину или две. Даже три! Он ухмыльнулся и взглянул на Томаса. - Я хочу быть вне правил.

- Сколько тебе лет?

- Понятия не имею, потому что счет мне никогда хорошо не давался, но, наверное, лет восемнадцать. Или девятнадцать.

- Благодаря правилам ты жив, - сказал Томас. Мокрая одежда натирала, а на сапоге разошелся шов.

- Правила держат тебя на твоем месте, - возразил Кин, - а другие сами устанавливают правила и дают тебе пинка, если ты их нарушаешь, именно поэтому ты их и нарушаешь, да?

- Меня послали в Оксфорд, - сказал Томас. - Как и ты, я должен был стать священником.

- Это так ты выучил латынь?

- Сначала меня учил отец. Латынь, греческий, французский.

- А теперь ты сэр Томас из Хуктона, предводитель эллекенов! Теперь ты не следуешь правилам, так ведь?

- Я лучник, - сказал Томас. И лучник без лука, подумал он. - И ты выяснишь, что я установил правила для эллекенов.

- И каковы они?

- Мы делим добычу, мы не бросаем друг друга и мы не насилуем.

- Ага, говорят, что ты поразительный. Ты это слышишь?

- Что?

- Собаку? Может, две? Перелаиваются?

Томас остановился. Они отошли от реки и теперь двигались быстрее, потому что вошли в каштановую рощу, скрывшую их от надоедливых взглядов. Он услышал ветерок, колышущий листья, стук дятла где-то вдалеке, а потом лай.

- Проклятье, - выругался Томас.

- Это может быть просто охота.

- Охота на кого? - спросил Томас и двинулся к краю рощи. Там находилась высохшая канава, а за ней аккуратно сложенные каштановые жерди, которые использовались, чтобы поддерживать лозу.

Террасы виноградников извивались вдаль, вниз к долине реки, а собачий лай, там была не одна собака, шел из этой низины.

Он пробежал несколько шагов по винограднику, пригнувшись, и увидел трех всадников с двумя псами. Они могли просто на кого-нибудь охотиться, но он подозревал, что этим зверем была рука лучника. Двое были вооружены копьями.

Собаки обнюхивали землю и вели всадников в сторону каштановой рощи.

- Я забыл про собак, - сказал Томас, вернувшись к деревьям.

- С ними все будет в порядке, - произнес Кин с радостной уверенностью.

- Они направляются не за твоей правой рукой, - заявил Томас, - и теперь они нас почуяли. Если хочешь уйти, теперь самое подходящее время.

- Господи, нет! Я один из твоих воинов, помнишь это? Мы не бросаем друг друга.

- Тогда оставайся здесь. Попытайся сделать так, чтобы тебя на разорвали собаки.

- Собаки меня любят, - заявил ирландец.

- Я полагаюсь на то, что они отзовут собак, прежде чем те тебя укусят.

- Они меня не укусят, вот увидишь.

- Просто стой здесь и веди себя тихо, - сказал Томас. - Хочу, чтобы они решили, что ты один, - он ухватился за низко опущенную ветку дерева и используя свои натренированные боевым луком мускулы подтянулся, скрылся в листве и припал к ветке. Всё зависело от того, где остановятся всадники, а они наверняка остановятся.

Теперь он их слышал, слышал, как тяжело опускались копыта и быстро бежали собаки, держась впереди. Кин, к изумлению Томаса, упал на колени и воздел сомкнутые в молитве руки.

Хорошо придумано, посчитал Томас, а потом в поле зрения появились собаки. Пара серых волкодавов с текущей из пасти слюной подбежала к ирландцу, и Кин просто открыл глаза, расставил руки и щелкнул пальцами.

- Хорошие собачки, - сказал ирландец. Волкодавы заскулили. Один лег у коленей Кина, а второй лизал его вытянутую руку. - Лежать, мальчик, - сказал Кин по-французски, потом почесал псов за ушами. - Какое прекрасное утро для охоты на англичанина, да?

Всадники были уже близко. Они придержали лошадей, пустив их рысью, пока, пригнувшись, пробирались под низкими ветвями.

- Проклятые собаки, - сказал один из них в изумлении при виде волкодавов, поддавшихся на ласки Кина. - Ты кто такой? - спросил он.

- Человек за молитвой, - ответил Кин, - и хорошего вам дня, господа.

- За молитвой?

- Господь призвал меня принять духовный сан, - заявил Кин самодовольно, - и я чувствую, что нахожусь ближе к нему, когда молюсь под деревьями на заре в такой благословенный день.

Да благословит вас Господь, а что вы, господа, делаете так далеко от дома рано утром? - темная домотканная сутана придавала ему убедительно церковный вид.

- Охотимся, - сказал один из всадников весело.

- Ты не француз, - произнес другой.

- Я из Ирландии, земли Святого Патрика, и молюсь Святому Патрику, чтобы подавил злобу ваших собак. Разве они не милейшие создания?

- Элоиз! Абеляр! - крикнул всадник собакам, но ни одна не пошевелилась. Они остались с Кином.

- А на кого вы охотитесь? - спросил Кин.

- На англичанина.

- Здесь вы его не найдете, - сказал Кин, - а если это тот парень, о котором я думаю, то он наверняка еще в городе.

- Может быть, - произнес один из мужчин. Он со своим товарищем находился слева от Томаса, Кин - справа, и Томасу нужно было, чтобы всадники подошли ближе. Он просто смотрел на них сквозь листву.

Три юноши в богатых одеждах тонкой работы, с плюмажем на головных уборах и в высоких сапогах в стременах. Двое держали копья с широкими наконечниками и поперечинами под ними, предназначенные для охоты на кабана, и у всех троих имелись мечи.

- А может, и нет, - продолжил мужчина. Он подтолкнул лошадь вперед. - Ты пришел сюда помолиться?

- Разве не так я сказал?

- Ирландия близко к Англии, правда?

- И в самом деле, это ее проклятие.

- А в городе, - произнес всадник, - попрошайка видел двух человек у "Вдовы". Один был в одежде студента, а другой забрался на телегу с дерьмом.

- А я то думал, что я единственный студент, который встает спозаранку!

- Элоиз! Абеляр! - хозяин прорычал имена собак, но они просто заскулили и придвинулись еще ближе к Кину.

- Так этот попрошайка отправился в городской совет, - сказал первый всадник.

- А вместо этого наткнулся на нас, - весело добавил второй. - Теперь он не получит награду.

- Мы помогли ему отправиться в лучший мир, - продолжил рассказ первый всадник, - и, возможно, мы можем и твою память освежить.

- В этом мне всегда нужна помощь, потому я и молюсь, - отозвался Кин.

- Собаки взяли след, - сказал всадник.

- Умные собачки, - отметил Кин, похлопывая по двум серым головам.

- Они привели нас сюда.

- А, они учуяли меня! Неудивительно, что они бежали так резво.

- И у реки следы двух человек, - добавил другой мужчина.

- Я думаю, есть вопросы, на которые тебе нужно ответить, - первый всадник улыбнулся.

- Например, почему он хочет стать вороной в темной сутане, - сказал хозяин собак. - Может, ты не любишь женщин? - двое других засмеялись. Теперь Томас видел их гораздо лучше.

Очень богатые юноши, с дорогими седлами и упряжью, в сапогах, начищенных до блеска. Возможно, сыновья торговцев? Томас подумал, что это дети богачей, которые благодаря положению родителей могут безнаказанно нарушать комендантский час, молодые щеголи, рыскающие по городу, нарываясь на неприятности и уверенные, что избегут последствий.

Люди, которые, очевидно, убили попрошайку, чтобы не делить с ним награду.

- Почему кто-то хочет стать священником? - презрительно спросил всадник.

- Может, потому, что он не мужчина, а? Мы должны это выяснить. Снимай одежду.

Его товарищи, готовые присоединиться к забаве, подъехали ближе, пройдя под веткой, на которой сидел Томас. И он спрыгнул.

Он свалился на последнего всадника, правой рукой обхватил его шею, а левой завладел копьем. Всадник упал. Лошадь встала на дыбы и заржала.

Томас хлопнулся наземь, а всадник упал на него. Левая нога седока запуталась в стремени, и лошадь унеслась прочь, волоча его за собой, а Томас уже вставал, теперь держа копье обеими руками.

Другой копьеносец развернул лошадь, Томас со всей силой нанес удар, плашмя стукнув наконечником всадника по голове.

Всадник покачнулся в седле, а Томас уже бежал к третьему, пытавшемуся вытащить меч, но Кин держал его за предплечье, пока лошадь яростно гарцевала по кругу. Собаки бросались на Кина и лошадь, посчитав это игрой.

Томас взмахнул копьем, и широкое лезвие вонзилось всаднику между ребер. Он завопил от боли, и Кин стащил его из седла и приложил головой об свое колено, так что всадник упал, оглушенный.

Первый всадник кое-как выпутался из стремени и пытался встать, но еще плохо соображал из-за удара. Томас пнул его в горло, и тот снова упал.

Другой всадник в полубессознательным состоянии был еще в седле, но просто уставился в пустоту, открывая и закрывая рот.

- Поймай лошадей, - приказал Томас Кину, потом выбежал из леса, пересек канаву и ножом перерезал бечевку, которой были стянуты вязанки каштановых жердей.

- Свяжем ублюдков, - сказал он Кину, - и если тебе нужно переодеться, то давай.

Он стащил третьего всадника из седла и оглушил его еще больше ударом кулака, от которого у того потекла кровь из уха.

- Это бархат? - спросил Кин, указывая пальцем на куртку одного из молодых людей. - Я всегда представлял себя в бархате.

Томас стянул со всех трех сапоги и нашел пару, которая ему подошла. На одной из лошадей находилась седельная сумка с флягой вина, хлебом и куском сыра, и он разделил все это с Кином.

- Ты умеешь ездить верхом?

- Иисусе, я же из Ирландии! Я родился в седле.

- Свяжи их. Но сначала раздень догола, - Томас помог Кину скрутить всех троих, потом снял свою мокрую одежду и подобрал подходящие чулки, рубаху и прекрасную кожаную куртку, которая была слишком тесной для его мускулов лучника, но сухой. Он подвязал перевязь для меча на поясе.

- Так вы убили попрошайку? - спросил он одного из трех молодых людей. Тот ничего не ответил, и Томас пнул его по лицу. - Тебе повезло, что я не отрезал тебе яйца, - сказал он, - но в следующий раз, если ты не ответишь на вопрос, я точно одно отрежу. Вы убили попрошайку?

- Он умирал, - мрачно отозвался юноша.

- Так это был акт христианского милосердия, - промолвил Томас. Он нагнулся и приставил нож между ног юноши. Он заметил ужас на его угрюмом лице. - Кто ты?

- Меня зовут Питу, мой отец - член городского совета, он заплатит за меня! - в отчаянии бормотал он.

- Питу - большая шишка в городе, - заметил Кин, - виноторговец, живущий как лорд. Ест с золота, как говорят.

- Я его единственный сын, - взмолился Питу, - он заплатит за меня!

- О да, заплатит, - сказал Томас и разрезал бечеву на запястьях и лодыжках Питу. - Оденься, - приказал он, подтолкнув собственную одежду в сторону испуганного юноши.

Еще совсем мальчишка, возможно, лет семнадцати, Питу оделся, и Томас снова связал ему запястья.

- Поедешь с нами, - сказал Томас, - и если хочешь снова увидеть Монпелье, молись, чтобы мой слуга и двое латников оказались живы.

- Они живы! - с готовностью заявил Питу.

Томас посмотрел на двух других.

- Скажите отцу Питу, что его сына вернут, когда мои люди доберутся до Кастийона д'Арбизон. И если при них не окажется оружия, кольчуги, лошадей и одежды, то его сына пришлют домой без глаз.

Услышав эти слова, Питу уставился на Томаса, потом внезапно наклонился вперед, и его вырвало. Томас улыбнулся.

- Он также должен послать правую мужскую перчатку, наполненную генуанами, и на самом деле наполненную. Вы поняли?

Один из молодых людей кивнул, и Томас удлинил стремена самого большого коня, серого жеребца, и вскочил в седло. У него были меч, копье, лошадь и надежда.

- Собаки пойдут с нами, - провозгласил Кин, взобравшись на гнедого мерина. Он взял под уздцы третью лошадь, на которой сидел Питу.

- А они пойдут?

- Они меня любят, так что пойдут. Куда мы теперь направляемся?

- Мои люди ждут неподалеку, мы едем на север.

Они отправились на север.

Роланд де Веррек был несчастен. Ему следовало бы бурно радоваться, поскольку успешное завершение его рыцарского обета было не за горами. Он захватил жену и ребенка Томаса из Хуктона и хотя не сомневался, что их можно будет обменять на изменницу, графиню Бертийю де Лабруйяд, он все же колебался, прежде чем схватить их.

Он пошел против основы основ своих романтических идеалов - использовал женщину и ребенка, но сопровождавшие его латники, все шестеро были наняты графом де Лабруйядом, убедили его.

- Мы не причиним им вреда, - уговаривал Роланда Жак Солльер, предводитель этих шестерых, - только используем их.

Захватить их было просто. Члены городского совета Монпелье дали ему еще людей, и Женевьеву с сыном схватили, когда те попытались покинуть город с двумя латниками и слугой в качестве единственной защиты.

Эти трое ныне находились в цитадели Монпелье, но Роланду не было до них дела. Его долгом было добраться до Лабруйяда и обменять своих пленников на своевольную жену графа, так его рыцарский обет будет завершен.

Но все же он почему-то не чувствовал, что ведет себя по-рыцарски. Роланд настоял, чтобы с Женевьевой и ее сыном обращались учтиво, но она ответила на эту любезность с вызывающим презрением, а ее слова ранили Роланда.

Если бы Роланд был более восприимчивым, он заметил бы ужас, скрывающийся под этим презрением, но он почувствовал только нападки и попытался отразить их, рассказывая истории юному Хью.

Он рассказал мальчику легенду о золотом руне, а потом о том, как великий герой Ипомедон изменил свою внешность, чтобы выиграть турнир, и о том, как Ланселот сделал то же самое, и Хью завороженно слушал, в то время как его мать, казалось, относится к этим историям с презрением.

- Так почему они дрались? - спросила она.

- Чтобы выиграть, - ответил Роланд.

- Нет, они дрались ради своих возлюбленных, - заметила Женевьева. - Ипомедон дрался за гордую королеву, а Ланселот за Джиневру, которая, как и графиня де Лабруйяд, была замужем за другим.

Услышав эти слова. Роланд покраснел.

- Я бы не стал называть их любовниками, - произнес он сухо.

- А кем же еще? - спросила она, и в вопросе сквозило презрение. - И Джиневра была пленницей, как и я.

- Мадам!

- Если я не пленница, тогда отпусти меня, - потребовала она.

- Вы заложница, мадам, и находитесь под моей защитой.

На это Женевьева рассмеялась.

- Под твоей защитой?

- Пока вас не обменяют, мадам, - сухо ответил Роланд, - клянусь, что вам не причинят вреда, если в моих силах будет предотвратить его.

- О, прекрати свою глупую болтовню и расскажи моему сыну еще одну историю о супружеской неверности, - она сплюнула.

Так что Роланд рассказал историю, которую считал более безопасной, славную историю своего тезки, Роланда де Ронсесвальеса.

- Он выступил против мавров в Испании, - объяснил он Хью. - Ты знаешь, кто такие мавры?

- Язычники, - сказал Хью.

- Верно! Они варвары и язычники, последователи фальшивого бога, и когда французская армия прошла через Пиренеи, она попала в предательскую засаду язычников!

Роланд командовал арьергардом, и противник превосходил его как двадцать к одному, некоторые считают, что пятьдесят к одному! Но у него был великий меч, Дюрандаль, который когда-то принадлежал Гектору из Трои, и этот великий клинок пронзал врагов.

Множество из них погибло, но даже Дюрандаль не мог сдержать орду язычников, и бедные христиане подвергались опасности быть разбитыми.

Но Роланд также владел и магическим рогом, Олифантом, и он протрубил в него так сильно, что упал замертво, но звук Олифанта привел на поле боя короля Карла Великого, и его великолепные рыцари перебили дерзких врагов!

- Может, они и были дерзкими, - заметила Женевьева, - но не маврами. Они были христианами.

- Миледи! - запротестовал Роланд.

- Не будь смешным, - сказала она. - Ты когда-нибудь был в Ронсесвальесе?

- Нет, мадам.

- А я была! Мой отец был жонглером и глотателем огня. Мы ездили из города в город, собирая монеты, и слушали разные истории, всегда были истории, и в них говорилось, что в Ронсесвальесе баски, христиане, устроили засаду на Роланда.

Они его и убили. Ты притворяешься, что это были мавры, потому что не можешь допустить мысли о том, что твой герой погиб от рук восставших крестьян. И насколько славной была его смерть? Протрубить в рог и упасть замертво?

- Роланд - великий герой, как Артур!

- У него было большего здравого смысла, чтобы не убить себя, протрубив в рог. Кстати, о рогах. Почему ты служишь графу Лабруйяду?

- Чтобы вершить должное, миледи.

- Должное! Вернув эту бедняжку ее свинье-мужу?

- Ее законному мужу.

- Который насилует жен и дочерей своих крестьян, - ответила она, - так почему же ты не накажешь его за прелюбодеяние?

У Роланда не было ответа, он лишь бросил хмурый взгляд в сторону Хью, страдая от того, что подобный предмет обсуждался в присутствии мальчика. Женевьева рассмеялась.

- О, Хью может послушать, - сказала она. - Я хочу, чтобы она вырос порядочным человеком, как и его отец, так что занимаюсь его образованием. Не хочу, чтобы он стал глупцом вроде тебя.

- Мадам! - вновь запротестовал Роланд.

Женевьева сплюнула.

- Семь лет назад, - когда Бертийе было двенадцать, ее привезли Лабруйяду, чтобы выдать за него замуж. Ему было тридцать два, и он хотел получить ее приданое. Какой у нее был выбор? Ей было двенадцать!

- Она замужем перед лицом Господа.

- За отвратительным созданием, которому Господь бы плюнул в лицо.

- Она его жена, - настаивал Роланд, хотя и чувствовал себя на редкость некомфортно. Он предпочел бы никогда не принимать этот обет, но принял, и долг чести требовал довести его до конца, так что они отправились на север.

Они остановились в таверне на рыночной площади Жиньяка, и Роланд настоял на том, что будет спать перед дверью комнаты, в которой ночевала Женевьева. Его оруженосец разделил с ним вахту.

Оруженосец Роланда был сообразительным четырнадцатилетним пареньком по имени Мишель, которого Роланд воспитывал в духе рыцарства.

- Я не доверяю людям графа Лабруйяда, - сказал Роланд мальчику, - особенно Жаку, так что мы будем спать здесь со своми мечами.

Люди графа целый день посматривали на белокурую Женевьеву, и Роланд слышал смешки за своей спиной и подозревал, что латники обсуждали пленницу, но ночью они не предприняли никаких попыток пройти мимо Роланда, и на следующее утро они поскакали на север и свернули на дорогу, ведущую в сторону Лиможа, а Женевьева тем временем мучила Роланда предположениями о том, что ее муж сбежал из Монпелье.

- Его трудно захватить, - сказала она, - и он ужасен, когда мстит.

- Я не боюсь с ним драться, - ответил Роланд.

- Значит, ты глуп. Думаешь, меч защитит тебя? Ты, наверное, зовешь его Дюрандаль? Она засмеялась, когда тот покраснел - очевидно так и звал. - Но у Томаса есть черненый тисовый лук, - заявила она, - и тетива из конопли, и стрелы из белого ясеня. Ты когда-нибудь встречался с английским лучником?

- Он будет сражаться благородно.

- Не будь глупцом! Он обманет тебя, устроит какой-нибудь трюк и собьет с толку, и в конце концов ты будешь утыкан стрелами, как щетка щетиной.

Может быть, он уже впереди! Может, лучники поджидают на дороге? Ты их не увидишь. Первым, что ты заметишь, будут удары стрел, а потом крики лошадей и смерть твоих воинов.

- Она права, - вмешался Жак Солльер.

Роланд храбро улыбнулся.

- Они не будут стрелять, миледи, из страха попасть в вас.

- Ты ничего не знаешь! С двух сотен шагов они могут стрелой сбить сопли у тебя из носа. Они будут стрелять.

Она гадала, где может находиться Томас и боялась, что снова может попасть в руки церкви. Она боялась за сына.

Следующую ночь они провели в гостевом доме монастыря, и снова Роланд охранял ее порог. Других выходов из комнаты не было, она не могла сбежать.

По дороге, до того как достичь монастыря, они проехали мимо группы торговцев с вооруженной охраной, и Женевьева окликнула их, сообщив, что захвачена против своей воли.

Путники выглядели обеспокоенными, пока Роланд со спокойной вежливостью не объяснил, что она его сестра и не в своем уме. Он говорил так, когда бы Женевьева ни обращалась к прохожим.

- Я везу ее туда, где за ней будут присматривать монахини, - сказал он, - и торговцы поверили и прошли мимо.

- Так ты не настолько благороден, чтобы не лгать, - она насмехалась над ним.

- Ложь во имя служения Господу не есть ложь.

- Это так ты служишь Господу?

- Брак священен. Я посвятил свою жизнь служению Господу.

- Поэтому ты девственник?

При этих словах он вспыхнул, потом нахмурился, но все же ответил на вопрос серьезно:

- Мне открылось, что моя сила в битвах основана на целомудрии, - он помедлил и взглянул на нее.

- Дева Мария разговаривала со мной.

Женевьева поддразнивала его, но что-то в его тоне сдержало ее насмешку.

- Что она сказала?

- Она была прекрасна, - произнес Роланд с тоской в голосе.

- И говорила с тобой?

- Она сошла с потолка в церкви, - объяснил он, - и казала мне, что я должен вести целомудренную жизнь, пока не женюсь. Что Господь благословит меня. Что я был избран. Тогда я был лишь мальчишкой, но был избран.

- Это был сон, - голос Женевьевы звучал пренебрежительно.

- Видение, - поправил он ее.

- Детский сон о прекрасной женщине, - сказала Женевьева, вновь с презрением, - это не видение.

- И она дотронулась до меня и сказала, что я должен оставаться непорочным.

- Скажи это стреле, которая тебя убьет, - произнесла она, и Роланд замолчал.

Теперь, на третий день путешествия, он постоянно прочесывал дорогу впереди в поисках эллекенов. На ней было довольно много путников - торговцы, пилигримы, погонщики скота или люди, направляющиеся на рынок, но никто не сообщал, что видел вооруженных людей.

Роланд стал еще более осторожным и послал двоих латников графа на четверть мили вперед, чтобы разведывать дорогу, но к исходу дня они не обнаружили ничего угрожающего.

Он беспокоился, что они так медленно продвигаются вперед, подозревая, что Женевьева специально устраивает задержки, но не мог этого доказать, а учтивость требовала уважать все ее личные просьбы.

Неужели женский мочевой пузырь и правда так мал? Еще два дня, думал Роланд, и он доберется до Лабруйяда и отправит послание эллекенам с требованием вернуть Бертийю в обмен на безопасность жены и сына Томаса, так он пытался заверить себя самого, что обет почти выполнен.

- Нужно найти место для ночлега, - сказал он Женевьеве на заходе солнца третьего дня путешествия.

Потом он увидел разведчиков, спешащих с севера. Один из них бешено жестикулировал.

- Он что-то заметил, - произнес Роланд, больше для себя, чем для своих попутчиков.

- Иисусе, - сказал один из латников, потому что теперь они смогли разглядеть то, что встревожило разведчиков. Надвигался вечер, и солнце отбрасывало длинные тени на поля, но на севере, неожиданно яркие в заходящих лучах солнца, появились силуэты людей. Людей и стали, людей и железа, людей и лошадей.

Свет отражался от их доспехов и оружия, от шлемов и навершия на древке знамени, хотя флаг находился слишком далеко, чтобы четко его рассмотреть. Роланд попытался их сосчитать, но всадники вдалеке постоянно перемещались. Двенадцать? Пятнадцать?

Может, ты не доживешь до ночи, - произнесла Женевьева.

- Они не могли нас обогнать, - сказал Жак, хотя и без особой убежденности.

Паника заставила Роланда поколебаться. Он редко паниковал. На турнирах, даже во время жестоких меле, он сохранял спокойствие на фоне хаоса. В эти моменты он чувствовал, что ангел хранит его, предупреждает об опасности и показывает возможности.

Он был быстр, так что даже в самой ужасной суматохе ему казалось, что другие двигаются медленно. Но сейчас он почувствовал настоящий страх. Здесь не существовало правил, маршалы не остановят сражение, была лишь опасность.

- Первым, что ты заметишь, будет полет стрелы, - сказала Женевьева.

- Там есть какая-то деревня! - один из разведчиков, чья лошадь была вся в пене, проскакал к задумавшемуся Роланду и указал на восток. - Там есть башня.

- Церковь?

- Бог знает. Башня. Это недалеко, может, лига.

- Сколько человек ты видел? - спросил Роланд.

- Две дюжины? Может, больше.

- Поехали! - прорычал Жак.

Неровный путь вел через поросшую лесом долину в сторону скрытой башни. Роланд свернул на него, взяв кобылу Женевьевы под уздцы. Он торопился.

Он оглянулся и увидел, что далекие всадники исчезли с горизонта, а потом углубился в лес и пригнулся, чтобы не натолкнуться на низко свисающие ветви.

Ему показалось, что он слышит позади топот копыт, но он ничего не увидел. Его сердце стучало так, как никогда не билось во время турниров.

- Поезжай вперед, - приказал он своему оруженосцу Мишелю, - найди владельца башни и попроси укрытия. Вперед!

Роланд убеждал себя, что это не Томас его преследует. Если бы Томасу удалось сбежать из Монпелье, то он наверняка был бы южнее Роланда, но севернее?

Может, никто его не преследует? Возможно, вооруженные люди просто невинно путешествовали, но тогда почему они носили доспехи? И шлемы?

Его лошадь тяжело ступала по покрытой паутиной листве. Они пересекли неглубокий ручей и проскакали галопом мимо небольшого виноградника.

- Люди Томаса называют свои стрелы стальным градом дьявола, - сказала Женевьева.

- Тихо! - огрызнулся Роланд, позабыв про вежливость. Двое людей графа ехали рядом с ней, чтобы быть уверенными, что она не попытается упасть с лошади и замедлить их продвижение.

Он поднялся по пологому склону, оглянулся и не увидел преследователей, потом они взобрались на небольшую вершину, и там лежала маленькая деревня, а сразу за ней - башня наполовину разрушенной церкви. Солнце почти скрылось, и башня находилась в тени. Огней в ней не было.

Лошади вошли в деревню, разгоняя птиц, собак и коз. Большая часть домов была покинута, их соломенные крыши почернели или обвалились, и Роланд понял, что, должно быть, деревня обезлюдела из-за чумы.

Он перекрестился. Женщина оттащила своего ребенка с пути больших лошадей. Какой-то человек выкрикнул вопрос, но Роланд его проигнорировал. Он воображал стальной град дьявола.

Воображал стрелы, врывающиеся из сумрака и пронзающие людей и лошадей, а потом он оказался на маленьком кладбище, а один из его людей - в разрушенном нефе церкви, где нашел лестницу, взбирающуюся на старую колокольню.

- Пусто, - выкрикнул он.

- Внутрь, - приказал Роланд.

Так с наступлением сумерек Роланд вступил в темную башню.

Глава седьмая

Томас и Кин со своим пленником добрались до мельницы и обнаружили Карила с оставшимися девятью латниками полностью готовыми, хотя никто из них не знал, к чему.

Все были в кольчугах, лошади оседланы, и все нервничали.

- Мы знаем про Женевьеву, - поприветствовал Карил Томаса.

- Откуда?

Карил повернул свое покрытое шрамами лицо в сторону человека, одетого лишь в чулки, рубаху, сапоги и плащ. Тот сжался под взглядом Томаса, но Томас направил лошадь в его сторону.

- Приглядывай за этим ублюдком, - велел он Карилу, показывая на Питу, - если он будет тебя раздражать, стукни его, - он развернул лошадь в сторону человека, который пытался избежать с ним встречи, и опустил глаза на встревоженное лицо.

- Что случилось с твоей сутаной монаха? - спросил он.

- Она все еще при мне, - ответил брат Майкл.

- Почему в таком случае ты ее не носишь?

- Потому что не хочу быть монахом! - запротестовал брат Майкл.

- Он принес нам новости, - Карил последовал за Томасом. - Сказал, что забрали Женевьеву, а на тебя охотятся.

- Женевьеву забрали, - подтвердил Томас.

- Де Веррек?

- Полагаю, он везет ее в Лабруйяд.

- Я послал остальных в Кастийон, - сказал Карил, - и велел сиру Анри выслать в нашу сторону по меньшей мере сорок человек. Это была его идея, - он кивнул в сторону брата Майкла.

Томас посмотрел на монаха.

- Твоя идея?

Брат Майкл встревоженно оглядывал холм, как будто искал, где спрятаться.

- Это казалось разумным, - наконец произнес он.

Томас не был так уверен в разумности этой идеи. У него было десять человек, двенадцать, если считать сопротивляющегося своей судьбе студента и еще более сопротивляющегося монаха, и им придется преследовать Роланда де Веррека, пока люди из Кастийона д'Арбизон будут бродить по негостеприимным землям в поисках Томаса.

Если одна из этих небольших групп столкнется с превосходящим по численности врагом, это может привести к беде. Но что если они могли связаться друг с другом? Он кивнул в знак одобрения.

- Возможно, это была хорошая идея, - нехотя сказал он. - Так теперь ты возвратишься в Монпелье?

- Я? Зачем? - негодующе заявил брат Майкл.

- Учиться нюхать мочу.

- Нет!

- Так чего же ты хочешь?

- Остаться с тобой.

- Или с Бертийей?

Брат Майкл покраснел.

- Остаться с тобой, сир.

Томас кивнул в сторону Кина:

- Он не хочет быть священником, а ты не хочешь быть монахом. Теперь вы оба - эллекены.

Брат Майкл взглянул с недоверием.

- Да? - спросил он возбужденно.

- Да, - ответил Томас.

- Значит, всё, что нам сейчас нужно - это пара зрелых девок, которые не хотят быть монахинями, - бодро произнес Кин.

Карил не видел, чтобы Роланд де Веррек проезжал на север вместе с Женевьевой.

- Ты велел нам сидеть в укрытии, - сказал он с укоризной, - подальше от дороги. Так мы и поступили.

- Он не проезжал по этой дороге, - отозвался Томас, - он едет по дороге на Жиньяк, по крайней мере, я так думаю, и ублюдок опережает нас на день.

- Мы поедем за ним?

- Мы воспользуемся дорогами через холмы, - сказал Томас. Он не знал эти дороги, но они должны были существовать, потому что, поглядев на север, он заметил на возвышенностях деревни.

Он видел мельницу на горизонте и дым, поднимающийся из погруженной в тень долины, а там, где жили люди, были и дороги.

Они могли быть хуже, чем основной тракт, но если им повезет, лошади не потеряют подковы, а они не нарвутся на грабителей, то они смогут настичь де Веррека до того, как рыцарь-девственник доберется до Лабруйяда.

Он спешился и подошел к южному краю небольшого плато, на котором стояла разрушенная мельница. Он мог ясно увидеть Монпелье, а также небольшие группы всадников, прочесывающие выжженную местность за пределами городских стен, где дома были уничтожены, чтобы предотвратить атаку англичан под их прикрытием.

Было по меньшей мере шесть групп, ни одна не больше семи или восьми человек, все рыскали по кустам на краю расчищенной местности.

- Они охотятся на меня, - сказал он Карилу, который подошел и встал рядом.

Карил заслонил глаза от света.

- Латники, - буркнул он. даже на таком расстоянии можно было разглядеть, что мужчины как минимум двух групп носили кольчуги. Солнце блестело на шлемах.

- Городские стражи, вероятно, - предположил Томас.

- Почему они не соберутся в одну группу? - спросил Карил.

- И разделить награду?

- Предложена награда?

- И большая.

Карил ухмыльнулся:

- Насколько большая?

- Возможно, достаточная, чтобы купить приличную ферму, где там, в Богемии?

Карил кивнул.

- Ты когда-нибудь был в Богемии?

- Нет.

- Холодные зимы, - сказал он. - Думаю, я останусь здесь.

- Они будут обыскивать город, - произнес Томас, но ничего не найдут, тогда еще куча людей отправится за городские стены.

- Мы уже уедем.

- И они об этом догадаются.

- И последуют за нами?

- Надеюсь, что да, - заявил Томас. Городские лошади, скорее всего, будут откормленными и отдохнувшими, а те, что остались на мельнице, питались скудно, а если он должен быстро продвигаться по холмам, ему понадобятся хорошие лошади.

Ему также нужны были кольчуги и оружие для Кина и брата Майкла.

Он сказал это Карилу, который повернулся и посмотрел на монаха, с презрением заявив:

- Оружие ему вряд ли пригодится, но ирландец, похоже, будет полезен.

- Оба должны выглядеть, как латники, - сказал Томас, - даже если ими не являются. А нам нужны запасные лошади. Это будет трудная поездка.

- Засада, - объявил Карил с удовольствием.

- Засада, - согласился Томас, - и нам нужно устроить ее по-быстрому, жестоко и эффективно, - теперь, когда он был со своими людьми, он преисполнился чувства мести.

Состояние Женевьевы мучило его, несмотря на то, что он полагал, что она станет всего лишь предметом торговли за Бертийю, а Бертийя находилась в безопасности в Кастийоне д'Арбизон, и он сомневался, что сир Анри отпустит ее без разрешения Томаса.

В то же время, он жаждал отомстить за Женевьеву, и гнев переполнял его, когда незадолго до полудня они устроили засаду.

Это было очень просто. Кин и брат Майкл, оба без кольчуг и шлемов, всего лишь показались в оливковой роще, что находилась на виду у одной из групп, прочесывающей окрестности.

Люди заорали и заулюлукали, пришпорив лошадей в галоп, и вытащили мечи. Кин с Братом Майклом побежали, скрывшись от преследователей в маленькой долине, где ожидал Томас со своими воинами.

И гнев извергнулся в удары мечей. Шестеро охотников пытались перегнать друг друга в погоне за беглецами.

Первые двое ехали на низкорослых быстрых лошадях и опередили своих товарищей, проскакав галопом к вершине холма и вниз, в долину.

Их лошади успели пересечь маленький ручей до того, как всадники поняли, что попали в беду. Люди Томаса приблизились с обеих сторон, пока оставшиеся охотники с шумом появились на горизонте, увидели схватку внизу и предприняли отчаянную попытку развернуть лошадей.

Томас пустил лошадь вверх по склону. Человек в ливрее городского совета Монпелье попытался развернуться, потом передумал и замахнулся мечом на Томаса, который пригнулся к седлу с левой стороны, позволив клинку пройти мимо лица, а потом нанес своим мечом мощный удар по затылку всадника, чуть ниже края шлема.

Он даже не посмотрел, что произошло, он знал, что противник уже выбыл из битвы, и просто направил лошадь вверх по склону и вогнал клинок во второго человека, а Арнальдус, один из эллекенов-гасконцев, ударил его топором в лицо.

Карил выбил всадника из седла, а потом повернулся и проткнул его мечом, и Томас увидел, как фонтан крови взметнулся выше помятого шлема Карила.

Кин удерживал одного из первых всадников под водой, утопив его, пока два пса раздирали дергающуюся руку.

Все шестеро оказались на земле через какие-то секунды, и никто из эллекенов не был ранен.

- Кин! Забери лошадей! - прокричал Томас.

Вторая группа людей заметила, как первая поскакала на север, и теперь шла по следу, но зрелище воинов в кольчугах, ожидающих на холме в оливковой роще заставило их изменить решение. Они развернулись в обратную сторону.

- Ты, - Томас указал на брата Майкла, - найди себе подходящую кольчугу. Найди шлем и меч. Возьми лошадь.

Они отправились на север.

Роланд де Веррек приказал привязать лошадей в руинах нефа, потом поднялся по узким ступеням лестницы на колокольню. Там больше не было колокола, просто открытое пространство.

В каждой из четырех стен зиял широкий арочный проем, балки крыши прогнили, и большая часть черепицы обвалилась, а пол предательски трещал под весом воинов.

- Стрелы влетят через проемы в стенах, - сказала ему Женевьева.

- Помолчи, - велел он, а потом, пытаясь как обычно быть учтивым, добавил, - пожалуйста. Он нервничал. Лошади топтались в нефе, в деревне кто-то крикнул, но за исключением этого стояла полная тишина.

Темнота быстро сгущалась, отбрасывая бесформенные тени на церковном кладбище. На могилах не было надписей.

Должно быть, деревню поразила чудовищная вспышка чумы, унесшая столько душ и тел в неглубокие могилы. Роланд вспомнил, как видел одичавших собак, роющих могилы жертв чумы.

Он был еще мальчиком и рыдал от жалости, увидев, как собаки разрывают гниющую плоть крестьян его матери. Его отец умер, как и единственный брат. Мать сказала, что болезнь послана в наказание за грехи.

- Англичане и чума, - сказал она, - и то, и другое - происки дьявола.

- Говорят, что в Англии тоже чума, - уточнил Роланд.

- Бог велик, - отозвалась вдова.

- Но почему умер отец? - спросил Роланд.

- Он был грешником, - ответила мать, хотя с тех пор она превратила дом в святилище для мужа и старшего сына, святилище со свечами и распятиями, черными портьерами и священником, которому было уплачено за проведение месс по отцу и его наследнику, умерших в крови и рвоте.

Потом пришли англичане, и вдова лишилась своих земель и сбежала к графу Арманьяку, дальнему родственнику, а граф воспитал Роланда как воина, но воина, знавшего, что мир - это битва между Богом и дьяволом, между светом и тьмой, между добром и злом.

Теперь он смотрел, как сгущается тьма и тени крадутся по пораженной чумой земле. Здесь процветает дьявол, подумал он, скользит по почерневшим в сумерках деревьям, как змея свернулся клубком вокруг разрушенной церкви.

- Возможно, они нас не преследуют, - произнес он почти шепотом.

- Возможно, первые стрелы как раз выпускаются, - сказала Женевьева, - или, может быть, они разожгли огонь внизу.

- Помолчи, - сказал он, - и теперь его тон был умоляющим, а не приказным.

В воздухе появились первые летучие мыши. В деревне залаяла и затихла собака. Сухие ветки сосен шумели на слабом ветру, и Роланд закрыл глаза и молился Святому Базилю и Святому Дени, двум его святым покровителям.

Он сжал вложенный в ножны меч, Дюрандаль, и приложил рукоять ко лбу.

- Пусть это не зло крадется ко мне во тьме, - молился он, - принеси мне добро, - он молился, как учила его мать.

В лесу послышался стук копыт. Он расслышал скрип кожи седла и клацанье уздечки. Заржала лошадь и послышались шаги.

- Жак! - позвал голос из темноты. - Жак! Ты там?

Роланд поднял голову. Над вершиной холма зажглись первые звезды. Мать святого Базиля была вдовой.

- Пусть не моя мать потеряет своего единственного сына, - молился он.

- Жак, ублюдок!, - снова прокричал голос. Латники, укрывшиеся в башне, посмотрели на Роланда, но он по-прежнему молился.

- Я здесь! - отозвался в темноту Жак Солльер, - а это ты, Филипп?

- Я Святой Дух, идиот, - прокричал в ответ Филипп.

- Филипп! - теперь латники в башне вскочили на ноги, выкрикивая приветствия.

- Это друзья, - объяснил Жак Роланду, - люди графа.

- О Боже, - выдохнул Роланд. Он не мог поверить в то облегчение, которое его охватило, столь большое облегчение, что он почувствовал слабость. Он не был трусом.

Никого, кто бы противостоял Вальтеру из Сигенталера на турнире, нельзя назвать трусом. Немец убил и искалечил на турнирах множество людей, всегда утверждая, что кровопролитие вышло случайно, но Роланд дрался с ним четыре раза и каждый раз унижал.

Он не был трусом, но в крадущемся мраке его охватил ужас. Война, понял он, не имела правил, и всех умений в мире будет мало, чтобы помочь ему выжить.

Филипп появился внизу башни, как тень.

- Нас прислал граф, - выкрикнул он.

- Лабруйяд? - спросил Роланд, хотя в этом вопросе не было необходимости. Латники графа дружески приветствовали своих товарищей.

- Англичане выступают, - объяснил Филипп. - Ты сир де Веррек?

- Да. Где англичане?

- Где-то на севере, - неясно ответил Филипп, - но поэтому мы здесь. Графу нужны все его латники, - всё больше солдат прибывало из темноты, ведя своих лошадей в разрушенный неф. - Можем мы разжечь костер?

- Конечно, - Роланд поспешил вниз по лестнице. - Граф послал вас, потому что англичане выступают?

- Его вызвали в Бурж, и он хочет взять на войну по меньшей мере шестьдесят человек. Ему нужны люди, уехавшие с тобой, - Филипп посмотрел, как слуга бьет кремнем по кресалу, чтобы поджечь пучок соломы. - Ты нашел Бастарда?

- Он в Монпелье, в плену, надеюсь, - Роланд все еще чувствовал слабость, поражаясь тому страху, который поставил его на колени. - Он в Монпелье, - повторил он, - но у меня его жена.

- Ребята порадуются, - сказал Филипп.

- Она под моей защитой, - сухо ответил Роланд. - Я предлагаю обменять ее на графиню.

- Ребята порадуются даже больше, - сказал Филипп.

- Потому что свершится правосудие.

- К черту правосудие, они насладятся, наблюдая за тем, как сучку накажут. О, и кой-какие люди приехали в Лабруйяд. Им нужен ты.

- Кто?

- Священник, - неясно ответил Филипп.

- Как вы узнали, где меня искать? - спросил Роланд, все еще удивляясь тому облегчению, которое почувствовал.

- Мы искали не тебя, - коротко ответил Филипп. - Нам нужен был Жак с его людьми, но мы знали, что вы уехали в Монпелье. У нас есть свой человек в Кастийоне д'Арбизон.

Он владелец таверны, подслушивает разговоры и отправляет нам послания. Он сказал, что Бастард уехал в Монпелье, что значило, что вы последовали за ним. Твой священник тоже его разыскивает.

- Мой священник?

- Тот, который ищет тебя. Возможно, Бастард даже следует за нами. Уж больно он желает отомстить, - Филипп резко замолчал, наблюдая, как Женевьева спускается по лестнице к свету небольшого костра, в котором теперь ярко горели солома и гнилая древесина. - О, милая штучка, - произнес он.

- Я сказал тебе, - напомнил Роланд, - что она под моей защитой.

- Не стоит на многое рассчитывать, если ее муж не отдаст нам графиню, да? А он в Монпелье, как ты говоришь. В любом случае, графу нужны его латники. Английские ублюдки сжигают, грабят, насилуют и убивают. У нас будет настоящая война, чтобы сражаться.

- Будет битва? - спросил Роланд, внезапно поняв, что принимает участие в сражении, где нет правил.

- Бог знает, - ответил Филипп. - Некоторые говорят, что король ведет армию на юг, а некоторые - что нет, а правды не знает никто. Нам всем приказано идти в Бурж, нас ждут там как можно скорее.

- Я выиграл турнир в Бурже, - сказал Роланд.

- Ты увидишь, что война - это другое дело, - отозвался Филипп. - Для начала, никаких маршалов, чтобы остановить убийство. Хотя Бог знает, дойдет ли до битвы. Сейчас наша задача - просто приглядывать за ублюдками.

- А моя - вернуть графиню мужу, - твердо заметил Роланд.

- Он будет этому рад, - сказал Филипп, а потом ухмыльнулся, - как и все мы, - он хлопнул в ладони, чтобы привлечь внимание воинов.

- Мы отправляемся на заре! Отдохните немного! Лошади останутся здесь, если хотите, можете выкинуть пару ублюдков в деревне из постелей. Жан, другой Жан и Франсуа - вы в карауле.

- Моя пленница будет спать в башне, - сказал Роланд, а я буду ее охранять.

- Ладно, ладно, - произнес Филипп с отсутствующим видом.

Роланд едва сомкнул глаза той ночью. Он сидел на каменной лестнице церкви и думал о том, как разрушается мир. По мнению Роланда, существовал правильный порядок вещей.

Король правил, советуясь со знатью и мудрыми служителями церкви, и вместе они вершили правосудие и вели страну к процветанию. Народу следовало быть благодарным этому правлению и выказывать эту благодарность своим почтением.

Конечно, существовали враги, но мудрый король обращался с ними учтиво, и Господь решал исход любых разногласий, как предначертано судьбой.

Это был правильный порядок, но вместо этого мир кишел людьми вроде Жака или Филиппа, жестокими, не выказывающими уважения, людьми, которые грабили, обманывали и гордились этим.

Если англичане выступили, то к сожалению и совершенно очевидно против воли Господа, но король Франции со своими епископами и лордами понесет знамя Сен-Дени, чтобы их уничтожить.

Это был священный долг, прискорбный долг, но к отвращению Роланда, Филипп явно наслаждался мыслями о войне.

- Это шанс заработать денег, - сказал он Роланду за скудным ужином. - Захватить богатого пленника? Лучше всего.

- Или забраться в обоз врага, - хищно добавил Жак.

- Там обычно нет никого, кроме раненых и слуг с вещами, - объяснил Филипп Роланду, - так что ты просто можешь прирезать ублюдков и делать что хочешь.

- И женщины, - произнес Жак.

- О, Иисусе, женщины. Помнишь то сражение у... где это было? - Филипп нахмурился в попытке вспомнить. - Там, где был сломанный мост?

- Никогда не знал, как называется это место. К югу от Реймса, да?

Филип расхохотался от воспоминаний.

- Англичане находились на одной стороне реки, а их женщины - на другой. Я привязал четверых к хвосту своей лошади голыми. Иисусе, это был удачный месяц.

- Он сдавал их напрокат, - объяснил Жак Роланду.

- Только не графу, конечно, - сказал Филипп, - тот получил их задарма, поскольку он граф.

- У лордов свои привилегии.

- И еще привилегия не участвовать в сражении, - добавил Филипп с обидой в голосе.

- Он слишком жирный, - Жак выступил в защиту графа Лабруйяда, - но,когда дерется, то дерется как дьявол! Я видел, как тем утром он размозжил человеку голову, череп, шлем и все остальное одним ударом. Мозги были повсюду!

- Битва уже закончилась, - произнес Филипп с презрением. - Он присоединился к ней только когда это стало безопасно, - он покачал головой, вспоминая, а потом взглянул на Роланда. - Так ты присоединишься к нам, сир?

- Присоединиться к вам?

- Чтобы драться с проклятыми англичанами.

- Когда я выполню свой..., - Роланд поколебался. Он собирался сказать "рыцарский обет", но подозревал, что эти двое, которые старше его и грубее, посмеются над ним, - ...свой долг, - произнесл вместо этого.

Итак, Роланд почти не сомкнул глаз, расположившись на неудобных каменных ступенях. Воспоминания об издевательском смехе тех двоих латников мучили его.

Возможно, он никогда не был побежден на турнире, но подозревал, что судьба может обернуться совсем по-другому на поле битвы. Внезапно перед его глазами возник образ рухнувшей осадной башни в Бретёе и крики горящих людей.

Он уверял себя, что тогда не запаниковал, сохранил спокойствие и спас человека, но все же это оставалось поражением, и ни один из его навыков не смог обратить вспять тот позор. Он боялся войны.

На следующее утро на заре они отправились на север. Роланд теперь чувствовал себя в большей безопасности, в сопровождении почти двадцати вооруженных людей в доспехах, а Женевьева молчала.

Она по-прежнему смотрела на восток в надежде, что оттуда появятся лучники на лошадях, но в лучах низкого солнца на холмах не было заметно никакого движения. Солнце безжалостно жгло поля, замедляя продвижение лошадей и заставляя людей потеть под тяжелыми кольчугами.

Теперь впереди ехал Филипп, используя проселочные дороги вдали от основного тракта. Они миновали еще одну деревню, разрушенную чумой. В заброшенных огородах росли подсолнечники. В полях и на виноградниках должны были работать люди, но они спрятались, как только видели мужчин в кольчугах.

- Долго еще? - спросил Роланд, когда они поили лошадей у брода рядом с высохшим полем.

- Недалеко, - ответил Филипп. Он снял шлем и вытирал лицо лоскутом ткани. - Может, пара часов езды.

Роланд жестом приказал оруженосцу увести своего коня.

- Не позволяй ему пить слишком много, - велел он, а потом снова взглянул на Филиппа. - А как только вы доберетесь до Лабруйяда, то отправитесь на север?

- Через день или два.

- И будете преследовать англичан?

Филипп пожал плечами.

- Полагаю, что да, - сказал он. - Если король до нас доедет, мы присоединимся к нему, а если нет, то станем нападать на их фуражиров, отрезать отставших и всячески их беспокоить, - он приподнял кольчугу, чтобы помочиться у дерева. - И если повезет, захватим каких-нибудь богатых пленников.

И в тот момент прилетела первая стрела.

Томас привел своих людей и усталых лошадей в маленький городок. Он понятия не имел, как тот назывался, только что его нельзя было с легкостью обойти, так что им пришлось проскакать по узким улочкам в надежде, что никто их не задержит.

Он предусмотрительно связал пленнику руки и заткнул ему рот кляпом из тряпок.

- Нам нужно купить еды, - предложил Карил.

- Только сделай это по-быстрому, - сказал Томас.

Всадники выехали на небольшую площадь в центре города, хотя называть это место городом было слишком лестно, потому что там не было ни стен, ни крепости.

Рыночные прилавки выстроились в ряд на западной стороне площади, а таверна находилась у подножия пологого холма к северу, и Томас дал Карилу несколько монет.

- Вяленая рыба, хлеб, сыр, - предложил он.

- Продавцов нет, - буркнул Карил.

Продавцы и покупатели столпились у церкви. Они с любопытством глазели на всадников, но никто не спросил, что привело их в город, хотя парочка, увидев, что всадники интересуются провизией, продающейся на прилавках, поспешила помочь.

Томас провел свою лошадь по мостовой в самую гущу толпы и увидел широкоплечего человека, читающего вслух с верхней ступени церковной лестницы.

Правая рука у него отсутствовала, вместо нее торчала деревянная пика с наколотым на нее пергаментом. У него была короткая седая борода, и он носил плотно прилегающий шлем и выцветший жиппон с золотыми лилиями на голубом поле.

Он опустил пергамент, увидев, что Томас подошел ближе.

- Ты кто такой? - спросил он.

- Мы служим графу Берата, - солгал Томас.

- Вам следует вернуться обратно, - заявил человек.

- Почему?

Мужчина помахал пергаментом.

- Это королевский призыв вассалов к оружию, - объявил он. - Берат и все остальные лорды вызваны королем на войну. Англичане выступили.

Толпа приглушенно зашумела, а некоторые даже с тревогой посмотрели на север, как будто ожидая увидеть появление старого врага с холмов.

- Они пройдут здесь? - спросил Томас.

- Благодарение Господу, нет. Эти проклятые ублюдки далеко на севере, но кто знает? Дьявол когда угодно может привести их на юг.

Лошадь Томаса стукнула копытом по булыжнику мостовой. Томас наклонился и похлопал ее по шее.

- А король? - спросил он.

- Господь принесет ему победу, - благочестиво промолвил бородатый, что означало, что у него нет никаких сведений о передвижении короля Франции, - но до той поры, когда Господь это сделает, мой господин призывает всех воинов собраться в Бурже.

- Твой господин?

- Герцог Берри, - гордо заявил тот. Это объясняло королевские лилии на его жиппоне, потому что герцог Берри был сыном короля Иоанна и владельцем множества герцогств, графств и феодов.

- Герцог планирует и сам с ними драться? - поинтересовался Томас.

Посланник пожал плечами.

- Так приказал король. Все силы с юга Франции должны собраться в Бурже.

- Где находится Бурж?

- На севере, - сообщил посланник, - но, честно говоря, точно не знаю, кроме того, что нужно добраться до Невера, а оттуда ведет хорошая дорога.

- Где бы ни находился чертов Невер, - буркнул Томас. - Твой господин вызвал и Лабруйяда? - спросил он.

- Конечно. Этим приказом вызывается каждый лорд и каждый вассал. С Божьей помощью мы заманим ублюдков в ловушку и разгромим их.

- А эти добрые горожане? - Томас махнул рукой в сторону толпы, насчитывающей, возможно, шестьдесят или семьдесят человек, среди которых не было латников, насколько он мог понять.

- Ему нужны наши налоги! - прокричал человек в забрызганном кровью фартуке мясника.

- Налоги придется заплатить, - твердо произнес посланник. - Если нужно побить англичан, то придется заплатить армии.

- Налоги уже уплачены! - прокричал мясник, и остальные выражали свое одобрение.

Посланник, опасаясь гнева толпы, показал на юного Питу:

- Заключенный? - спросил он Томаса. - Что он натворил?

- Воровал у графа, - солгал Томас.

- Хочешь повесить его здесь? - спросил посланник с надеждой, очевидно, желая отвлечь толпу от враждебных намерений.

- Он должен отправиться обратно в Берат, - ответил Томас. - Граф любит самолично вешать воров.

- Какая жалость, - мужчина снял документ с деревянной пики и проложил себе путь через толпу, пока не добрался до стремян Томаса. - На пару слов, месье, - попросил он.

Теперь, когда тот находился близко, Томас заметил, что у посланника проницательное и обветренное лицо, что предполагало слишком большой опыт, так что ничто в будущем не смогло бы вызвать у него удивления.

- Ты был воином? - спросил Томас.

- Был, пока один гасконский сукин сын не отрубил мне руку, - он отогнал своей деревянной пикой людей, последовавших за ним в надежде подслушать разговор, и указал Томасу на центр площади.

- Меня зовут Жан Байо, - представился он. - Сержант у герцога де Берри.

- Он хороший хозяин?

- Он чертово дитя, - сказал Байо.

- Дитя?

- Пятнадцати лет. Думает, что всё знает. Но если ты мне поможешь, уверен, я смогу убедить его отблагодарить тебя, - он помолчал, улыбнувшись. - А благодарность принца того стоит.

- Как я могу помочь? - спросил Томас.

Байо оглянулся на небольшую толпу и понизил голос.

- Несчастные ублюдки уже заплатили свои налоги, - произнес он, - по крайней мере, большинство из них.

- Но тебе нужно еще?

- Конечно. Налогов всегда не хватает. Если окажешься достаточно глуп, чтобы заплатить один раз, можешь быть уверен, что мы вернемся, чтобы выжать тебя еще разок.

- И граф послал тебя в одиночку, чтобы выжать их?

- Он не так глуп. У меня здесь семеро латников, но все в городе знают, зачем мы здесь.

Томас взглянул на таверну.

- А город щедр на вино? - поинтересовался он.

- На вино и на шлюх, - подтвердил Байо.

- Итак, - произнес Томас, и это слово так и осталось висеть в жарком полуденном воздухе.

- Итак, - выжми ублюдков вместо меня, и сможешь забрать десять процентов с собой в Берат.

- Графу это понравится, - сказал Томас.

- Этот мясник - городской казначей, - объяснил Байо. - У него список тех, кто платит налоги, но он уверяет, что потерял его. Может, начнешь с того, что поможешь ему его найти?

Томас кивнул.

- Разреши мне поговорить с моими людьми, - сказал он и направил лошадь в сторону таверны. Оказавшись там, где Байо не мог его услышать, он подозвал Кина.

- На конюшне таверны восемь лошадей, - сказал он, - и мы заберем всех. Ты с братом Майклом обойдешь ее сзади и убедишься, что все лошади оседланы. Карил!

Немец закончил покупку припасов и заталкивал продовольствие в седельные сумки.

- Нужно еще? - спросил он.

Томас подозвал его поближе.

- В таверне семь мужчин заняты со шлюхами. Мы заберем их кольчуги и оружие.

- Убить их?

- Только если доставят неприятности.

Карил зашагал в сторону таверны, а Байо подошел к Томасу.

- Они это сделают?

- Охотно, - ответил тот.

- Я не услышал твоего имени, - произнес Байо.

- Томас, - ответил тот и потянулся, чтобы пожать руку Байо, но понял, что пожимать нечего.

- Звучит по-норманнски, - отметил Байо.

- Мне все так говорят. Это туда идут англичане? Ты сказал, они отправляются на север.

- Бог знает, - ответил Байо. - Они вышли из Гаскони, и последнее, что я слышал, это что они в Перигё.

- Они могут пройти здесь, - заметил Томас.

- Севернее больше добычи, - сказал Байо. - На юге английский князек обчистил все в прошлом году, - он нахмурился. - Чертов позор, - сердито промолвил он.

- Позор?

- Эдуард Уэльский! Он просто пустое место! Испорченный привилегированный щенок! Он думает лишь о женщинах и азартных играх и устраивает разгром по всей Франции, потому что король Иоанн боится стрел.

Мы поймаем ублюдка, снимем с него штаны и всыпем как семилетнему ребенку, - Байо внезапно повернулся и посмотрел на таверну. Он услышал крики.

- Что? - начал он, потом резко замолчал, увидев, как голого мужчину вышвырнули спиной вперед из окна верхнего этажа. Тот тяжело приземлился на спину и остался лежать, едва шевелясь. - Это..., - произнес Байо.

- Один из твоих людей, - сказал Томас. - Должно быть, в этом городе очень сильные шлюхи.

- Бога ради, - запротестовал Байо и уставился на растянувшегося на земле человека, но потом перевел взгляд, потому что из двери таверны вывалился другой голый мужчина. Он отчаянно отбивался от преследующих его людей Томаса.

- Сдаюсь! - прокричал он. - Хватит! Хватит!

- Оставьте его, - приказал Томас.

- Ублюдок кинул в меня полный ночной горшок, - прорычал Арнальдус.

- Высохнет, - сказал Томас.

- Он был заполнен не мочой, - заметил гасконец и со всей силы ударил голого между ног. - Теперь я его отпущу.

- Что ты..., - начал Байо.

Томас улыбнулся с седла.

- Меня называют Бастард, - объяснил он, - и мы эллекены, - он прикоснулся к рукояти своего меча, просто чтобы напомнить Байо о его существовании.

- Мы заберем ваших лошадей и оружие, - продолжал он, а потом развернул лошадь и направил ее в сторону горожан, все еще толпившихся у церковной лестницы.

- Заплатите налоги! - прокричал он. - Сделайте своих господ богатыми, так что когда мы их захватим, они могли позволить себе выплатить большой выкуп. Вы обеднеете, а мы разбогатеем! Примите нашу благодарность,

Люди просто уставились на него.

Теперь у Томаса было много запасных лошадей, больше оружия и кольчуг. Если кто-нибудь и преследовал его из Монпелье, то они были далеко позади, но не эти преследователи его волновали. Его волновала Женевьева.

Итак, они отправились на север.

Стрела вошла Филиппу в грудь. Раздавшийся хруст напомнил Роланду топор мясника, вонзающийся в тушу. От удара Филиппа отбросило назад.

Стрела проткнула кольчугу, сломала ребро и пронзила легкое. Он пытался заговорить, но вместо звуков на губах забулькала кровь, а потом он упал навзничь. Прилетало всё больше стрел.

Еще двое упали. Кровь кружилась в водоворотах ручья. Стрела полоснула у головы Роланда, всего на расстоянии ладони от его уха. Ветер от ее полета издал хлопок.

Ржала лошадь со стрелой в животе. Стрелы оказались длиннее, чем ожидал Роланд. Он удивился, что отметил это, но даже когда стрелы хлестали с запада, он поразился длине древка, гораздо длиннее, чем у коротких стрел, которые он использовал на охоте. Очередная стрела вонзилась в дерево и покачивалась в нем.

Филипп умирал. Люди в беспорядке побежали, чтобы укрыться за деревьями или в низине на берегу ручья, но спас их Жак.

Он подбежал к Женевьеве и выхватил из ее рук сына. Схватив мальчика за пояс, он высоко поднял его одной своей сильной рукой, а другой выхватил из ножен длинный нож.

Он приставил клинок к горлу мальчика. Женевьева закричала, но обстрел прекратился.

- Скажи им, что твой сын умрет, если появится хоть еще одна стрела, - велел Жак.

- Ты..., - начала Женевьева.

- Скажи им, сука! - прорычал Жак.

Женевьева воздела руки.

- Больше никаких стрел, - крикнула она по-английски.

Настала тишина, не считая бульканья в глотке Филиппа. С каждым вздохом все больше крови выливалось у него изо рта. Лошадь тихо ржала, закатив глаза.

- Скажи им, что мы уходим, - велел Жак, - и мальчик умрет, если они нас остановят.

- Вы должны оставить нас! - прокричала Женевьева.

А потом из рощицы в сотне ярдах к востоку появились лучники. Их было шестнадцать, все с длинными боевыми луками.

- Дженни! - прокричал один из них.

- Они убьют Хью, если вы попытаетесь их остановить, - прокричала она в ответ.

- Есть новости о Томасе?

- Нет, Сэм! А теперь дайте им уйти!

Сэм махнул рукой, как бы предлагая им уйти, и к Роланду снова вернулось дыхание. Двое воинов затаскивали умирающего Филиппа на лошадь, еще два трупа уже были перекинуты через седла.

Все забрались на лошадей, но Жак позаботился о том, чтобы держать мальчика при себе.

- Сломай стрелы! - приказал он одному из своих людей.

- Сломать?

- Чтобы они не смогли использовать их снова, полудурок.

Воин переломал те стрелы, что сумел найти, а потом Жак повел их на север. Роланд молчал. Он думал об обжигающих стрелах.

Благодарение Богу, ни одна не попала в него, но ужас от этих стрел все еще вызывал в нем дрожь, и это была просто горстка лучников. Что же могут натворить тысячи таких?

- Как они нас нашли? - спросил он.

- Они лучники, - ответила Женевьева, - они тебя найдут.

- Заткнись, сука, - рявкнул Жак. Он положил Хью поперек луки седла и все еще держал в руке нож.

- Будь учтивым! - сказал Роланд с большим гневом, чем намеревался.

Жак пробормотал что-то про себя, но пришпорил лошадь, чтобы оторваться от Роланда. Роланд оглянулся на дорогу и увидел, что лучники сели на лошадей и следуют за ними, но держась на приличном расстоянии.

Он гадал, как далеко может стрелять английский боевой лук, а потом позабыл об этом, когда латники взобрались на небольшую возвышенность и увидели Лабруйяд.

Замок стоял в центре широкой неглубокой долины. Ров подпитывался водой из извивающегося по тихим пастбищам ручья.

Рядом с замком не росли деревья, а также в радиусе четверти мили не было ни одного здания, так что осаждающие не смогли бы найти укрытие для лучника или осадной машины.

Камни высоких стен выглядели почти белыми под жаркими лучами солнца. Вода во рву блестела. Зеленое знамя графа вяло свешивалось с верхней башни, а потом Жак пришпорил коня, остальные всадники последовали его примеру, и Роланд увидел, как со скрипом опускается подъемный мост.

Прокатилось громкое эхо от лошадиных копыт, стучащих по доскам моста, он внезапно нырнул в темноту входного проема и там, во дворе замка, ожидал высокий зеленоглазый священник с соколом на запястье.

Огромный ворот в надвратной башне заскрипел, когда двое мужчин поворачивали ручку, чтобы поднять тяжелый мост. Удерживающая его щеколда закрылась, щелкнув по металлическим пазам, потом доски со стуком поднялись в арочный проем, и те двое заперли массивный мост в вертикальном положении.

И Роланд почувствовал себя в безопасности.

Глава восьмая

Томас прибыл прошлой ночью. Его лошади были истощены и спотыкаясь брели по роще из дубов и каштанов, где лучник, увидев темные силуэты всадников на фоне пылающего заката, прокричал:

- Кто вы?

- Не стоит кричать по-английски, Саймон, - отозвался Томас.

- Боже ж мой, - Саймон опустил лук. - Мы думали, что ты мертв.

- Я и чувствую себя трупом, - ответил Томас. Он со своими товарищами скакал весь день, а потом они рыскали вокруг замка графа Лабруйяда в поисках людей, выехавших из Кастийона д'Арбизон, не будучи уверенными, там ли они, но обнаружили их на лесистом холме, с которого открывался вид на единственный вход в замок.

Томас соскользнул из седла, пав духом, как закатившееся солнце, отбрасывавшее длинные тени на широкую долину, где стояла крепость Лабруйяда.

- Мы пытались их остановить, - сказал ему Сэм.

- Вы сделали все правильно, - заметил Томас, услышав весь рассказ. Сэм со своими лучниками добрался до ручья лишь на несколько минут раньше Роланда и его сопровождения, но принял правильное решение - устроить засаду.

- И мы бы уложили всех до последнего, если бы не Хью, - продолжал Сэм. - Ублюдок приставил нож к его горлу. Но мы все равно убили парочку.

- Но Женевьева внутри?

Сэм кивнул.

- Вместе с Хью.

Томас разглядывал замок, стоя на краю леса. Никаких шансов, подумал он. Солнце окрасило стены в красный цвет, ров тоже мерцал алым и отражал вспышки света со шлема стражника.

С пушкой, подумал он, можно было бы разнести подъемный мост за день, но как он перейдет через ров?

- Я принес твой лук, - сказал Сэм.

- Ты меня ждал? - спросил Томас. - Или планировал сам им воспользоваться?

Какое-то мгновение Сэм выглядел смущенным, а потом сменил тему.

- Мы привезли и графиню, - сообщил он.

- Привезли ее?

Сэм мотнул головой в сторону юга.

- Она там, на ферме. Питт присматривает, чтобы глупая сучка не сбежала.

- Какого черта ты ее привез?

- На случай, если ты захочешь ее обменять, - сказал Сэм. - Это была идея отца Левонна. Он тоже здесь.

- Отец Левонн? Зачем?

- Он хотел приехать. Он не был уверен, что ты захочешь ее обменять, но..., - Сэм умолк.

- Это было бы простым решением, - произнес Томас. Он подумал, что не следует терять здесь время. Нужно найти Злобу, но важнее этого было известие о том, что принц Уэльский повел свою армию куда-то вглубь Франции.

Лучники и латники опустошали окрестности, разрушали фермы, сжигали города и сеяли панику, всё это в надежде заманить французскую армию под прицел длинных боевых луков и стрел с гусиным оперением.

Томас знал, что его место - в рядах той армии, но вместо этого застрял здесь, потому что Женевьева и Хью находились в плену, и самым простым решением действительно было вернуть Бертийю, графиню Лабруйяд, ее мстительному мужу, но если бы он сделал это, Томасу пришлось бы столкнуться с гневом Женевьевы.

Ладно, подумал он, пусть она рассердится. Лучше быть в ярости, но свободной, чем в плену и без надежды.

- Ты выставляешь караульных? - спросил он Сэма.

- По всему краю леса. Еще пара на дороге к востоку, дюжина на ферме.

- Ты всё правильно сделал, - повторил Томас. Взошла луна, и последние лучи солнца на западе исчезли. Томас сделал знак Кину, чтобы тот к нему присоединился, когда пошел на ферму, где держали Бертийю.

- Хочу, чтобы ты проехался к замку, в пределах слышимости, - сказал он ирландцу. - Никакого оружия. Расставь руки широко, чтобы показать, что ты не вооружен.

- И я и правда буду без оружия?

- Да.

- Иисусе, - произнес ирландец. - А на какое расстояние стреляет арбалет?

- Гораздо дальше, чем до того места, с которого тебя будет слышно.

- Так ты хочешь моей смерти?

- Если бы поехал я, - объяснил Томас, - думаю, они могли бы выстрелить, но тебя они не знают, и язык у тебя подвешен.

- Ты и правда это заметил?

- Они не будут стрелять, - ободряюще произнес Томас, надеясь, что это правда, - потому что захотят услышать то, что ты скажешь.

Кин запустил пальцы в шерсть двух волкодавов, подошедших к его ногам.

- И что я скажу?

- Скажи, что я обменяю графиню на Женевьеву и моего сына. Их будут сопровождать не больше трех человек с каждой стороны, обмен состоится на полпути между лесом и замком.

- Из-за этого вся эта кутерьма? - спросил Кин. - Из-за графини?

- Лабруйяд хочет ее вернуть.

- Ах, как трогательно. Должно быть, он ее любит.

Томас предпочел бы не думать о том, почему граф хочет вернуть Бертийю, он знал, что совершая этот обмен, приговаривает ее к мучениям и, возможно, к смерти, но Женевьева и Хью были для него гораздо важнее. Как жаль, подумал он. Но это неизбежно.

- И когда я должен доставить это послание? - спросил Кин.

- Сейчас, - сказал Томас. - Лунного света достаточно, чтобы они заметили, что ты не вооружен.

- Для того, чтобы прицелиться из арбалета, тоже.

- Да, - согласился Томас.

Он нашел графиню на огромной кухне фермы, комнату пересекали массивные балки, с которых свисали сушеные травы. Там был отец Левонн, священник из Кастийона д'Арбизон, а Питт охранял ее.

Питт, у которого не было другого имени, был высоким, худым и молчаливым человеком с костлявым лицом, прямыми волосами, перевязанными изношенной тетивой, и глубоко посаженными глазами.

Англичанин из Чешира, он присоединился к эллекенам в Гаскони, выехав из леса, как будто уже находился вместе с ними, а потом просто молча встал в строй.

Питт был мрачен и замкнут, и Томас подозревал, что он дезертировал из какого-то другого отряда, но также он был превосходным лучником и знал, как повести за собой людей в битве.

- Рад, что ты вернулся, - пробурчал он, увидев Томаса.

- Томас, - с облегчением произнес отец Левонн, встав с кресла, находившегося рядом с Бертийей.

Томас сделал ему знак не вставать. Бертийя сидела за большим столом, на котором, горели две свечи, испуская клубы дыма. Служанка, которой ее снабдила Женевьева, выбрав из девушек в Кастийоне д'Арбизон, стояла на коленях подле нее.

Глаза графини были красными и заплаканными. Он подняла взгляд на Томаса.

- Ты собираешься меня вернуть, так ведь?

- Да, миледи.

- Томас..., - начал отец Левонн.

- Да, - резко ответил Томас, обрывая ту попытку протеста, которую готов был сделать священник.

Бертийя опустила голову и снова заплакала.

- Ты знаешь, что он со мной сделает?

- У него моя жена и сын, - ответил Томас.

Она тихо всхлипнула.

- Иисусе, - прошипел Кин рядом с Томасом.

Томас не обратил внимания на ирландца.

- Мне жаль, миледи, - сказал он.

- Когда? - спросила она.

- Нынче ночью, надеюсь.

- Я бы предпочла умереть, - сказала она.

- Томас, - промолвил отец Левонн, - позволь мне пойти поговорить с графом.

- И что хорошего, черт возьми, это принесет, по твоему мнению? - Томас задал вопрос более резко, чем намеревался.

- Просто позволь мне поговорить с ним.

Томас покачал головой.

- Граф Лабруйяд, - сказал он, - злобный ублюдок, жирный злорадный и разгневанный ублюдок, к этому времени он, вероятно, уже пьян, и, разреши я тебе отправиться в его замок, возможно, оттуда ты уже не выйдешь.

- Тогда я останусь там. Я священник. Я иду туда, где во мне нуждаются, - отец Левонн помедлил. - Позволь мне поговорить с ним.

На мгновение Томас задумался.

- Может быть, если ты останешься снаружи.

Левонн поколебался, а потом кивнул.

- Подойдет.

Томас взял Кина под руку и отвел его во двор фермы.

- Не позволяй отцу Левонну заходить в замок. Они могут сделать из него еще одного заложника.

Ирландец, казалось, на мгновение потерял дар речи, но потом к нему вернулась способность говорить.

- Боже ж ты мой, - произнес он с тоской в голосе, - она так прелестна.

- Она принадлежит Лабруйяду, - резко ответил Томас.

- Она может затмить звезды и обратить разум мужчины в дым, - сказал Кин.

- Она замужем.

- Такое прелестное создание, - продолжал Кин изумленно, - заставляет поверить, что Господь и правда любит нас.

- А теперь найди свежую лошадь, - велел Томас, - вы с отцом Левонном доставите послание в Лабруйяд.

Он повернулся к священнику, который последовал за ними под лунным светом.

- Можешь говорить, что хочешь, отец, но если ты не убедишь графа отпустить Женевьеву, я обменяю графиню.

- Хорошо, - без особого энтузиазма отозвался отец Левонн.

- Я хочу покончить с этим, - резко произнес Томас, - потому что завтра мы отправляемся на север.

Отправляемся на север. Чтобы присоединиться к принцу или чтобы найти Злобу.

Роланд де Веррек почувствовал, что его душа парит, как птица на ясном небе, птица, что может пронзать облака сомнений и подниматься на высоту славы, птица с крыльями веры, белая птица, как лебеди, что плавали во рву замка графа Лабруйяда, где он стоял на коленях в освещенной свечами часовне.

Он осознавал, как колотится его сердце, отбивая барабанную дробь в груди, как будто в унисон с хлопаньем крыльев его взлетающей ввысь души. Роланд де Веррек находился на вершине блаженства.

В тот вечер он узнал об ордене Рыбака. Он выслушал отца Маршана, рассказавшего о целях ордена и рыцарском обете по поиску Злобы.

- Но я знаю про Злобу, - сказал Роланд.

Отец Маршан был ошеломлен, но потом пришел в себя.

- Знаешь? - спросил он. - Что именно ты знаешь, сын мой?

- Это меч, который Святой Петр принес в Гефсиманские сады, - ответил Роланд, - меч, который тот вытащил, чтобы защитить нашего Создателя.

- Священное оружие, - тихо добавил отец Маршан.

- Но про́клятое, отец. Говорят, что оно проклято.

- Я тоже это слышал, - сказал отец Маршан.

- Проклято, потому что Святой Петр обнажил его, а Христос этого не одобрил.

- Dixit ergo Iesus Petro mitte gladium in vaginam, - отец Маршан хотел было процитировать Писание, но потом остановился, потому что Роланд выглядел несчастным. - Что такое, сын мой?

- Если злые люди будут обладать этим мечом, отец, они получат такое могущество!

- Именно поэтому и существует орден, - терпеливо объяснил священник, - чтобы убедиться, что Злоба принадлежит лишь церкви.

- Но проклятие может быть снято! - сказал Роланд.

- Правда? - удивился отец Маршалл.

- Сказано, - объяснил ему Роланд, - что если клинок отправят в Иерусалим и освятят в стенах храма Гроба Господня, то проклятье будет снято, и меч станет оружием славы Господней.

Ни один другой меч, ни Дюрандаль Роланда, ни меч Карла Великого Жуаёз, ни даже Эскалибур короля Артура не сравнятся со Злобой. Он - самое священное оружие на земле Господа нашего, и проклятье может быть снято.

Отец Маршан услышал благоговение в голосе Роланда, но вместо того, чтобы заявить, что путешествие в Иерусалим столь же вероятно, как и появление Святого Петра, торжественно кивнул.

- Значит, мы должны добавить и эту задачу к задачам ордена, сын мой.

В этой залитой светом свечей часовне Роланда посвятили в рыцари ордена. Он исповедовался и получил отпущение грехов, а теперь стоял на коленях перед алтарем.

Другие рыцари стояли позади него, в небольшом выкрашенном в белый цвет нефе. Роланду было приятно увидеть в рядах ордена Робби, но второй шотландец, костолом Скалли, его шокировал.

Всего нескольких минут присутствия Скалли было достаточно, чтобы поразиться его грубости: постоянной сардонической ухмылке, ругательствам, злобе, насмешкам и жажде жестокости.

- Он и в самом деле грубый инструмент, - объяснил отец Маршан Роланду, - но Господь извлек пользу из простой глины.

Сейчас Скалли переминался с ноги на ногу и бормотал о том, что они теряют время. Рыцари ордена молчали, наблюдая, как отец Маршан молится на латыни.

Он благословил меч Роланда, возложил свои руки на его голову и накинул на его плечи покрывало с вышитыми ключами рыбака.

Пока он молился, свечи в часовне одни за другой угасали. Это напоминало службу в страстную пятницу, когда, отмечая смерть Спасителя, церкви христианского мира погружались в темноту.

И когда догорела последняя свеча, остался только бледный лунный свет из единственного высокого окна часовни и постоянно горевшее маленькое красное пламя, отбрасывающее тени цвета темной крови на Христа, висящего на серебряном распятии, на которое Роланд смотрел с обожанием.

Он нашел дело своей жизни, рыцарский обет, достойный его непорочности, он найдет Злобу.

Женевьева вскрикнула.

И еще раз.

Кин и отец Левонн подъехали уже близко к подъемному мосту, когда ирландец позвал стражника, который просто бросил взгляд на двоих всадников, залитых лунным светом, а потом сделал несколько шагов по парапету надвратной башни.

- Ты слышишь? - крикнул Кин. - Скажи своему господину, что его женщина у нас. Он ведь хочет получить ее назад? - он подождал ответа. Его лошадь перебирала ногами. - Иисусе, ты вообще слышишь меня, парень? - прокричал он.

- У нас здесь его жена! - стражник высунулся между двумя зубцами, чтобы еще раз взглянуть на Кина, но ничего не ответил, и через некоторое время снова спрятался за стеной. - Ты глухой? - спросил Кин.

- Сын мой, - вмешался отец Левонн, - я священник! Позволь поговорить с твоим господином!

Ответа не последовало. Луна освещала замок, во рве серебрилась рябь, поднятая ветром. На стене у надвратной башни виднелся только один человек, но сейчас и он исчез, оставив Кина и отца Левонна в кажущемся одиночестве.

Ирландец знал, что Томас с дюжиной своих людей смотрят на них из-за деревьев, и он гадал, кто еще наблюдает за ними через узкие бойницы в стене и с находящихся в тени башен, и взводят ли эти наблюдатели свои арбалеты, заряжая их короткими тяжелыми болтами со стальными наконечниками.

Два волкодава, следующие за Кином, завыли.

- Кто-нибудь нас слышит? - прокричал он.

Порыв ветра поднял флаг на донжоне замка. Знамя взметнулось, но потом упало, так как ветерок утих. В долине заухала сова, и собаки подняли головы и понюхали воздух.

Элоиз тихо зарычала.

- Спокойно, - сказал ей Кин, - тихо, девочка, а завтра мы поохотимся на зайцев. Может, на оленя, если повезет, а?

- Англичанин! - раздался голос со стороны замка.

- Если тебе необходимо оскорбить человека, - отозвался Кин, - разве нельзя сделать это по-умному?

- Возвращайся утром! Приходи с первыми лучами солнца!

- Дай мне поговорить с твоим господином, - прокричал отец Левонн.

- Ты священник?

- Да.

- Таков будет тебе ответ, отец, - крикнул человек, и на одной из башен щелкнула тетива, и арбалетный болт пролетел через залитую лунным светом ночь и вонзился в дорогу в двадцати ярдах от всадников.

Болт упал на траву, покатился и замер между пораженными псами.

- Кажется, нам придется подождать до утра, отец, - сказал Кин. Он развернул лошадь, ударил ее пятками и поскакал подальше от арбалетов.

До утра.

Граф Лабруйяд ужинал. Пирог из оленины, жареный гусь, ветчина в густом медово-лавандовом соусе и большой поднос со специально откормленными просом овсянками, любимым блюдом графа. Его повар знал, как замачивать этих маленьких птиц в красном вине, а потом быстро обжаривал их на сильном огне.

Граф понюхал одну птицу. Просто превосходно! Аромат был настолько великолепен, что у него почти закружилась голова, а потом он пососал мясо, и желтый жир закапал с подбородка, когда хрустнули хрупкие кости.

Повар также поджарил трех вальдшнепов, пропитав этих птиц с тонкими, как игла, клювами смесью меда и вина.

Граф любил поесть. Он был слегка раздражен, что его гости, суровый отец Маршан, сэр Робби Дуглас и смехотворный рыцарь-девственник, валяли дурака в часовне, но он не стал их дожидаться.

Овсянки были только что из жаровни, а темные грудки вальдшнепов слишком вкусны, чтобы отложить еду, так что он отправил сообщение своим гостям, что они могут присоединиться к нему, когда освободятся.

- Сир Роланд отлично справился, да? - заметил он своему управляющему.

- И правда, милорд.

- Парень захватил жену Бастарда! Роланд, может, и девственник, - граф хихикнул, - но он не может быть полным идиотом. Давай поглядим на нее.

- Сейчас, милорд?

- Более интересное развлечение, чем этот придурок, - сказал граф, показывая на менестреля, играющего на маленькой арфе и поющего о превосходстве графа в битве.

Песнь была полна вымысла, но челядь графа делала вид, что верит ее словам.

- Все готово для завтрашнего утра? - спросил граф, прежде чем управляющий отправился выполнять поручение.

- Всё, милорд? - спросил управляющий озадаченно.

- Вьючные лошади, доспехи, оружие, провизия. Боже ты мой, я что, сам всё должен делать?

- Всё готово, милорд.

Граф хмыкнул. Его вызвал в Бурж герцог Берри.

Герцог, конечно, был просто сопливым мальчишкой, и у графа возникло искушение сделать вид, что он не получал вызова, но сопливый мальчишка был сыном короля Франции, и приказ был доставлен с письмом, в котором деликатно указывалось, что граф проигнорировал два предыдущих вызова, и что отказ подчиниться приведет к конфискации земель.

"Мы уверены, - гласило письмо, - что ты желаешь сохранить свои земли, так что мы с радостью ждем твоего прибытия в Бурж, зная, что ты придешь с множеством застрельщиков и латников".

- Застрельщиков, - хрюкнул граф. - Почему он не может назвать их арбалетчиками? Или лучниками?

- Милорд?

- Герцог, дурачина. Он просто чертово дитя. Пятнадцать? Шестнадцать? Еще писается в кровать. Застрельщики, Боже ты мой, - но тем не менее, граф собирался взять в Бурж сорок семь застрельщиков и шестьдесят семь латников - приличное войско, даже больше, чем маленькая армия, которую он повел против Вийона, чтобы заполучить обратно Бертийю.

Он подумывал разрешить одному из своих военачальников повести эти силы, а самому остаться дома под прикрытием двадцати арбалетчиков и шестнадцати латников, составлявших гарнизон замка, но угроза потери земель убедила его отправиться в путь самому.

- Так приведи женщину! - рявкнул он управляющему, который колебался, думая, что у его светлости могут быть еще вопросы.

Граф поднес ко рту вальдшнепа и впился зубами в мясо с медовым привкусом. Не такое нежное, как овсянки, подумал он, бросив вальдшнепа и засунув в рот десятую овсянку.

Он все еще обсасывал маленькую тушку, когда Женевьеву с сыном привели в малый зал, который был им выбран для еды.

Большой зал был полон латников, которые пили его вино и ели его пищу, хотя он позаботился о том, чтобы им не подавали оленину, овсянок или вальдшнепов.

Граф хрустнул костью певчей птицы, проглотил и указал на пространство, достаточно близкое к столу, где большие свечи могли осветить Женевьеву.

- Поставьте ее сюда, - приказал он, - а зачем вы привели мальчишку?

- Она настояла, милорд, - сказал один из латников.

- Настояла? Она не в том месте, где может настаивать. Тощая сука, правда? Повернись, женщина, - но Женевьева не сдвинулась с места. - Я сказал, повернись, на полный оборот, медленно, - велел граф. - Если она не подчинится, Люк, можешь стукнуть ее.

Люк, латник, державший Женевьеву за руку, чтобы привести ее в зал, отвел руку, но ему не пришлось бить. Женевьева повернулась, а потом дерзко посмотрела графу в глаза.

Он промокнул рот и подбородок салфеткой и глотнул вина.

- Раздень ее, - приказал он.

- Нет, - запротестовала Женевьева.

- Я сказал, раздень ее, - повторил граф, посмотрев на Люка.

До того, как тот смог повиноваться, дверь зала отворилась, и на пороге появился Жак, теперь старший военачальник графа.

- Они прислали двух гонцов, милорд, - сказал он, - предлагают обменять женщину на графиню.

- И?

- Графиня здесь с ними, милорд, - произнес Жак.

- Здесь?

- Так он говорит.

Граф встал и прихрамывая обошел вокруг стола. Его еще беспокоила рана от стрелы в ноге, хотя и быстро заживала. Ему еще было больно переносить свой приличный вес на эту ногу, и он вздрогнул, когда спустился с помоста, чтобы приблизиться к Женевьеве.

- Ваш муж, мадам, - прорычал он, - бросил мне вызов, - он подождал ее ответа, но она молчала. - Скажи посланникам, чтобы возвращались утром, - приказал граф, не отрывая глаз от Женевьевы, мы совершим обмен на заре.

- Да, милорд.

- Но сначала я еще попользуюсь этой сучкой, - сказал он, и с этими словами его переполнила чудовищная ярость. Его унизили, сначала жена, а потом Бастард.

Он подозревал, что собственные люди смеются над ним за его спиной, вот почему предпочитал есть в отдельном зале. Вообще-то, он знал, что вся Франция смеется над ним.

Ему нанесли оскорбление, наградили рогами, а он обладал гордостью, и его честь была так глубоко задета, что от внезапного прилива гнева он покраснел и заревел, как будто от боли, когда протянул руки, схватил льняное платье Женевьевы и разорвал его.

Женевьева закричала.

Крик только раззадорил графа. В нем закипели все обиды последних недель, и он мог думать только о том, как отомстить тем людям, что унизили его, а что может быть лучше, чем снять рога с собственной головы и водрузить их на голову Бастарда?

Он разорвал платье до самого низа, а Женевьева закричала во второй раз и отшатнулась. Ее сын ревел, и граф отвесил ему затрещину, а потом снова рванул платье Женевьевы.

Она прижала разорванную ткань к горлу.

- Глупая сука! - заорал граф. - Покажи мне свои титьки, тощая сука! Он наградил ее жгучим ударом, а следом в дверь вошли полдюжины мужчин.

- Прекрати! - это кричал Роланд де Веррек. - Прекрати! - вновь воззвал он. - Она моя заложница.

Всё больше людей входило в дверь. Среди них был Робби Дуглас, уставившийся на Женевьеву, которая теперь сжалась над плитами пола, пытаясь притянуть порванные куски платья к своей шее.

Скалли ухмылялся. Латники графа переводили взгляд с беснующегося Лабруйяда на спокойного Роланда, а отец Маршан оценил ситуацию и встал между ними.

- Девица, - сказал он графу, - пленница ордена, милорд.

Это заявление озадачило Роланда, которы полагал, что она его заложница, но он принял эти слова за выражение поддержки и не протестовал.

Граф тяжело дышал. Он был похож на загнанного в угол борова. На мгновение показалось, что благоразумие возьмет верх над гневом, но потом по нему как будто прошла волна, и ярость снова его переполнила.

- Убирайтесь, - приказал он вновь прибывшим.

- Милорд..., - успокаивающим тоном начал отец Маршан.

- Убирайтесь! - зарычал граф. - Этой мой замок!

Никто не сдвинулся с места.

- Ты! - граф ткнул пальцем в Люка. - Избавься от них.

Люк попытался оттеснить из зала Роланда, отца Маршана и других рыцарей ордена Рыбака, но Роланд твердо стоял на своем:

- Она моя заложница, - повторил он.

- Давайте устроим драку за девку, - весело произнес Скалли.

- Тише, - прошипел Робби. Робби вспомнил всю эту старую неразбериху, которую, как он полагал, успокоит орден Рыбака.

Он знал Женевьеву и полюбил ее в тот самый день, когда впервые увидел в темнице Кастийона д'Арбизон. Эта безответная любовь разрушила его дружбу с Томасом и привела к тому, что он нарушил клятву, к его спору с лордом Дугласом, и, как думал Робби, закончилась только когда он принял священные обязательства ордена Рыбака.

Теперь он видел, как Роланд положил ладонь на рукоять меча и страшился выбора, который ему предстояло сделать. Женевьева уставилась на него с удивлением и призывом в полных страдания глазах.

Граф увидел, как рука Роланда дотронулась до Дюрандаля, и сглупил, потянувшись к своему мечу. Отец Маршан стиснул руки.

- Во имя Господа! - прокричал он и схватил за руку Роланда. - Во имя Господа! - повторил он и сделал предупреждующий жест в сторону графа.

- Милорд, - произнес он благоразумно, - ты прав. Это твой замок. Всё, что здесь происходит, происходит по твоему приказу и является твоей привилегией, мы не можем этого предотвратить.

Но, милорд, - и отец Маршан низко поклонился графу, - эта женщина должна кое-что нам рассказать. Этого требует его святейшество Папа, этого требует король Франции и, милорд, его святейшество и его величество будут благодарны, если ты позволишь мне, твоему скромному слуге, - и он снова поклонился Лабруйяду, - допросить эту несчастную.

Отец Маршан выдумал интерес Папы и короля, но это была вдохновляющая выдумка, достаточная, чтобы охладить ярость Лабруйяда.

- Так я прав? - потребовал подтверждения граф.

- Полностью, и если кто-нибудь из нас тебе воспрепятствовал, милорд, если кто-нибудь из нс бросил вызов твоей несомненной власти, то прими наши нижайшие извинения.

- Но этим делом интересуются Папа и король?

- Как бы удивительным это ни казалось, милорд, да. Потому я здесь, посланный кардиналом Бессьером. Милорд, поскольку ты заслужил репутацию человека, который доблестно сражается за царствие небесное на земле, прошу тебя дать мне время с этим созданием.

- А когда ты с ней закончишь?

- Как я сказал, милорд, это твой замок.

- И твоим людям стоит это запомнить, - рявкнул граф.

- Несомненно, милорд.

- Тогда забирай ее, - великодушно разрешил граф.

- Церковь всегда будет у тебя в долгу, милорд, - сказал отец Маршан и сделал знак Скалли и Робби вывести Женевьеву. Он указал на Хью. - Его тоже заберите.

И Робби вздохнул с облегчением.

Томас стоял на коленях на опушке.

- Что он сказал? - спросил он в десятый раз.

- Возвращаться с первыми лучами солнца, - ответил Кин.

А что случится с Женевьевой между серединой ночи и первыми лучами солнца? Этот вопрос мучил Томаса, воображение подсказывало грязные ответы, а разум не находил решения.

Он не мог ее спасти. Не мог пересечь ров, взобраться на стену и проложить себе путь внутри. Для этого нужна была армия и время.

- Вам следует поспать, - сказал он своим людям, и это была правда, но лучники предпочли бодрствовать вместе с Томасом. Никто не хотел засыпать. - Сколько человек внутри? - гадал Томас вслух.

- У ублюдка было около сотни воинов, когда мы дрались в Вийоне, - напомнил Сэм.

- Они все не могут быть внутри, - сказал Томас, хотя это было лишь то, на что он надеялся.

- Это довольно большое место, - произнес Кин.

- А здесь у нас тридцать четыре лучника, - заметил Томас.

- И у нас есть латники, - добавил Карил.

- У него около сорока арбалетчиков, - сказал Сэм, - может, больше.

- Он не сказал, что обменяет ее? - спросил Томас в десятый раз.

- Он просто велел возвращаться, - ответил Кин. - Я бы задал парню пару вопросов, если б смог, но они отправили намек из арбалета, что мы с отцом Левонном не очень-то желанные гости.

Если Женевьеве причинили боль, подумал Томас, он забудет о Злобе, забудет о принце Уэльском, забудет обо всем, пока не привяжет Лабруйяда к столу и не отрежет ему то, что граф отрезал Вийону.

Такова была его тщетная надежда той лунной ночью. Бывают времена, клогда единственное, что можно сделать - это ждать и тешить себя мечтами, чтобы избавиться от отчаяния.

- На заре, - произнес Томас, - мне нужен каждый лучник и каждый латник. Мы покажемся им. Мы будем готовы драться, но останемся вне пределов досягаемости арбалетов.

Это был просто жест, не больше, и он знал это, но сейчас ему осталось только это.

- Мы уже готовы, - сказал Сэм. Как и остальные лучники, он держал свой лук, хотя в ожидании утренней росы снял тетиву и спрятал ее под шапку. - А это будет на заре.

- Вам следует поспать, - повторил Томас, - всем, кто не в карауле, нужно поспать.

- Ага, нужно, - отозвался Сэм.

Но никто не сдвинулся с места.

Отец Маршан мягко прикоснулся к руке Роланда.

- Ты прав, сын мой. Она твоя пленница, и ты должен ее защищать, но с осторожностью.

- С осторожностью?

- Это владения графа. Он здесь правит, - он улыбнулся. - Но это в прошлом. Теперь приведи пленницу к нам.

- Пленницу? - спросил Роланд. - Она заложница, отец.

Отец Маршан поколебался.

- Что ты о ней знаешь? - спросил он.

Роланд нахмурился.

- Она низкого происхождения и замужем за Бастардом, но помимо этого ничего существенного.

- Тебе она нравится?

Роланд поколебался, но потом вспомнил, что его долг - говорить правду.

- Поначалу она мне не понравилась, отец, но потом я стал восхищаться ей. У нее есть сила духа. У нее есть разум. Да, она мне нравится.

- Она околдовала тебя, - сухо произнес отец Маршан, - и ты в этом не виноват. Но тебе следует знать, что она отлучена от церкви, проклята святой матерью церковью.

Ее должны были сжечь за ересь, но Бастард ее спас, а потом, чтобы скрыть свое зло, она убила благочестивого доминиканца, открывшего в ней ересь.

Находясь в здравом уме, я не могу позволить ей уйти, не могу позволить ей распространять свое омерзительное учение. Она приговорена.

- Я поклялся защищать ее, - с трудом вымолвил Роланд.

- Я освобождаю тебя от этой клятвы.

- Но она кажется такой хорошей женщиной!

- Дьявол скрывает свои деяния, сын мой, - сказал отец Маршан, - он заворачивает низость и одеяние света и подслащивает грязь нежными словами. Она выглядит такой приятной, но на самом деле - дьявольское отродье, как и ее муж.

Они оба отлучены от церкви, оба еретики, - он повернулся к своему слуге, приближающемуся из темного коридора. - Спасибо, - произнес он, взяв из его рук сокола.

Он натянул кожаную перчатку и теперь накручивал путцы птицы вокруг запястья, а потом постучал по клобуку, закрывающему ее глаза.

- Ты знаешь, - поинтересовался он у Роланда, - почему еретики отправились в Монпелье?

- Она сказала мне, что они сопровождали английского монаха, который должен был поступить в университет, отец.

Отец Маршан печально улыбнулся.

- Она солгала об этом, сын мой.

- Правда?

- Ее муж ищет Злобу.

- Нет! - воскликнул Роланд, выражая не несогласие, а удивление.

- Я подозреваю, ему сказали, что меч может быть там.

Роланд покачал головой.

- Не думаю, - произнес он уверенно.

Теперь настал через удивиться для отца Маршана.

- Ты не думаешь..., - тихо сказал он и замолчал.

- Что ж, конечно же, я не уверен, - пояснил Роланд, - и, возможно, у тебя есть новости о Злобе, которых я не слышал?

- Мы слышали, что она находилась в местечке под названием Мутуме, но к нашему приезду уже покинула его.

- Возможно, ее отвезли в Монпелье, - сказал Роланд задумчиво, - но человек, который о ней заботится, скорее вернул ее на надлежащее место.

- А есть надлежащее ей место? - осторожно поинтересовался священник. Он поглаживал накрытую клубуком голову птицы, палец нежно касался мягкой кожи.

Роланд слегка улыбнулся.

- Моя мать, да благословит ее Господь, происходила из древнего рода графов Камбре. Они были великими воинами, но один из них не подчинился отцу, бросил свои воинские занятия и стал монахом.

Жуньен, так его звали, как гласит семейная легенда, был благословлен Святым Петром, явившимся ему во сне и преподнесшим ему меч. Святой Петр сказал Жуньену, что только человек, который одновременно и святой, и воин, способен защищать этот клинок.

- Святой Жуньен?

- Он не очень хорошо известен, - печально заметил Роланд, - вообще-то, он известен только за то, что спал во время метели, которая должна была бы убить его, но спасся милостию Божьей.

Он замолчал, потому что отец Маршан сжал его руку так сильно, что причинил боль.

- Отец? - удивился он.

- У Жуньена есть храм?

- Бенедиктинцы в Нуайе хранят его останки, отец.

- В Нуайе?

- Это в Пуату, отец.

- Да благословит тебя Господь, сын мой, - сказал отец Маршан.

Роланд услышал облегчение в голосе священника.

- Я не знаю, там ли Злоба, отец, - осмотрительно предупредил он.

- Но она может там быть, может, - произнес отец Маршан, потом замолчал, когда мимо по проходу, освещенному лишь тем слабым светом, что просачивался из зала, прошел слуга, несущий ночной горшок. - Не знаю, - наконец признался он, когда слуга скрылся из вида.

- Не знаю, - устало повторил он. - Она может быть где угодно! Не знаю, где еще искать, но, может, Бастард знает? - он погладил сокола, беспокойно задвигавшегося на его запястье.

- Значит, мы должно понять, что он знает и почему ездил в Монпелье, - он поднял руку, на которой восседал сокол. - Скоро, мой дорогой, - сказал он птице, - очень скоро мы снимем с тебя клобук.

- Снять клобук? - спросил Роланд. Ему это показалось странным в ночное время.

- Это каладрий, - объяснил отец Маршан.

- Каладрий? - спросил Роланд.

- Большинство каладриев находят в людях болезнь, - пояснил отец Маршан, - но у этой птицы есть также данный Богом дар открывать правду, - он сделал шаг в сторону от Роланда. - Ты выглядишь усталым, сын мой. Могу я предложить тебе поспать?

Роланд уныло улыбнулся.

- В последние ночи я мало спал.

- Тогда отдохни сейчас, сын мой, с Божьего благословения, отдохни, - он проводил Роланда глазами, а потом повернулся к концу коридора, где ждали другие рыцари.

- Сир Робби! Приведите девушку и мальчика, - он распахнул первую попавшуюся дверь и оказался в маленькой комнате, где вокруг стола с кувшинами, воронками и кубками стояли бочки с вином.

Он смахнул всё со стола.

- Это подойдет, - сказал он, - и принесите свечи!

Он погладил сокола

- Ты голоден? - спросил он птицу. - Мой дорогой голоден? Скоро мы тебя накормим.

Он стоял у одной из стен маленькой комнаты, когда Робби ввел Женевьеву через дверь.

Он прижимала платье к груди.

- Похоже, ты уже встречался с этой еретичкой? - поинтересовался отец Маршан у Робби.

- Да, отец, - ответил тот.

- Он предатель, - заявила Женевьева и плюнула Робби в лицо.

- Он поклялся служить Господу, - сказал отец Маршан, а ты проклята Богом.

Скалли втащил в дверь Хью и толкнул его к столу.

- Свечи, - потребовал у Скалли отец Маршан. - Принеси несколько из зала.

- Нравится видеть, что делаешь, да? - осклабился Скалли.

- Иди, - приказал отец Маршан грубо, а потом повернулся к Робби. - Хочу, чтобы она была на столе. Если будет сопротивляться, можешь ее ударить.

Женевьева не сопротивлялась. Она знала, что не сможет драться с Робби и наводящим ужас человеком с костями в волосах, который принес две большие свечи и поместил их на винные бочки.

- Лежи спокойно, - приказал ей отец Маршан, - или умрешь.

Он увидел, как она задрожала. Она положила руки на грудь, чтобы удерживать порванное платье на месте, и теперь священник отвязал путцы от своей перчатки и поместил сокола на ее запястье.

Когти вонзились в нежную кожу, и она приглушенно взвыла.

- ‘In nomine Patris, - тихо произнес отец Маршан, - et Filii, et Spiritus Sancti, amen. - Сир Роберт.

- Отец?

- У нас нет нотариуса, чтобы записать признание грешницы, так что слушай внимательно, ты будешь свидетелем всего сказанного. Твой священный долг - запомнить всю правду.

- Да, отец.

Священник посмотрел на Женевьеву, лежащую с закрытыми глазами и сложенными руками.

- Грешница, - тихо сказал он, - поведай мне, зачем вы ездили в Монпелье.

- Мы отвозили туда английского монаха, - ответила Женевьева.

- Зачем?

- Он должен был учиться медицине в университете.

- Ты хочешь, чтобы я поверил в то, что Бастард проделал весь этот путь в Монпелье лишь для того, чтобы сопроводить монаха? - спросил отец Маршан.

- Это была услуга его сеньору, - объяснила Женевьева.

- Открой глаза, - приказал священник. Он по-прежнему говорил очень тихо и подождал, пока она выполнит приказ. - А теперь скажи мне, ты слышала о Святом Жуньене?

- Нет, - ответила Женевьева.

Сокол в клобуке не сдвинулся с места.

- Ты ведь отлучена от церкви?

Она поколебалась, но потом коротко кивнула.

- И отправилась в Монпелье, чтобы оказать любезность монаху?

- Да, - сказал она слабым голосом.

- В твоих интересах, - заявил отец Маршан, - говорить правду, - он наклонился и развязал клобук, сняв его с головы птицы.

- Это каладрий, - сказал он ей, - птица, которая может узнать, говоришь ли ты правду или врешь, - Женевьева заглянула соколу в глаза и содрогнулась. Отец Маршан сделал шаг назад. - А теперь поведай мне, грешница, зачем вы отправились в Монпелье?

- Я ответила тебе, чтобы сопроводить монаха.

Ее крик пронесся эхом по всему замку.

Глава девятая

Роланд был внезапно разбужен криком.

Граф и не подумал предоставить им постели. Замок был наводнен людьми, ожидающими выступления к Буржу, и они спали где придется.

Многие все еще пили в большом зале, а другие легли спать во дворе, там же находились и лошади, которым не нашлось места на конюшне, но сообразительный оруженосец Роланда Мишель отыскал сундук, наполненный знаменами, и разложил их на каменной скамье в прихожей часовни.

Роланд только что заснул на этой импровизированной постели, как крик прокатился эхом по коридорам. Он проснулся и был сбит с толку, подумав, что снова дома, с матерью.

- Что это? - спросил он.

Мишель всматривался в длинный коридор и ничего не ответил. Затем по коридору прокатилось эхо гневного рева, которое полностью пробудило Роланда.

Он скатился со скамьи и схватил меч.

- Сапоги, сир? - спросил Мишель, протянув их ему, но Роланд уже бежал.

Человек в конце коридора выглядел встревоженным, но вроде бы никто больше не был обеспокоен воплями и криком. Роланд толкнул дверь винного склада и застыл.

Комната была почти полностью погружена в темноту, потому что свечи упали, но в тусклом свете Роланд разглядел Женевьеву, сидящую на столе, прижимая руку к глазу.

Ее разорванное платье упало к талии. Отец Маршан с окровавленными губами распростерся на спине, обезглавленный сокол валялся на полу, а Скалли ухмылялся.

Робби Дуглас стоял, держа меч над священником и, как только на месте происшествия появился Роланд, шотландец еще раз стукнул Маршана рукояткой меча.

- Ублюдок!

Хью ревел, но увидев Роланда, подбежал к нему. Роланд рассказывал ему истории и нравился Хью, мальчик приник к Роланду, вздрогнувшему, когда Робби нанес священнику удар в третий раз, стукнув его головой о бочку.

- Ты собирался ослепить ее, ублюдок? - прокричал Робби.

- Что..., - начал Роланд.

- Нужно уходить! - крикнула Женевьева.

Скалли, казалось, нравилось то, что он видел.

- Милые титьки, - сказал он, не обращаясь ни к кому конкретно, и эти слова, казалось, заставили Робби осознать, что он натворил.

- Куда уходить? - спросил Робби.

- Найди какую-нибудь нору и заройся в нее, - посоветовал Скалли, а потом снова перевел взгляд на Женевьеву. - Немного маловаты, но милые.

- Что случилось? - наконец-то смог спросить Роланд.

- Ублюдок хотел ее ослепить, - объяснил Робби.

- Мне нравятся титьки, - сказал Скалли.

- Заткнись, - рявкнул ему Робби. Он считал, что нашел цель жизни и духовное утешение в ордене Рыбака, но зрелище сокола, целящегося своим клювом в глаз Женевьевы, открыло его собственные глаза.

Он понял, что бежал от старых клятв, что предал сделанные обещания, и теперь должен поступить правильно. Он вытащил меч из ножен и одним махом снес соколу голову, а потом повернулся к отцу Маршану и врезал ему рукоятью меча, сломав зубы и разбив губы, и теперь не представлял, что делать дальше.

- Нам нужно уходить прямо сейчас, - сказала Женевьева.

- Куда? - снова спросил Робби.

- В очень глубокую нору, - произнес Скалли, развеселившись, а потом нахмурился, повернувшись к Робби. - Нам нужно с кем-нибудь драться?

- Нет, - ответил Робби.

- Принеси мой плащ, - приказал Роланд Мишелю, и когда оруженосец принес его, рыцарь-девственник накинул плащ на голые плечи Женевьевы. - Прости меня, - сказал он.

- Простить тебя?

- Ты была под моей защитой, - сказал он, - и я не смог тебя уберечь.

Робби взглянул на Роланда.

- Нам нужно идти, - сказал он испуганным голосом.

Роланд кивнул. Как и Робби, он обнаружил, что его мир вывернут наизнанку. Он отчаянно пытался подумать о том, что следует предпринять, что будет правильным.

Девушка была еретичкой, а как раз в тот вечер он поклялся перед Господом присоединиться к ордену Рыбака, но капеллан ордена лежал здесь и стонал, истекая кровью, а еретичка смотрела на него одним глазом, по-прежнему прикрывая другой глаз рукой, и Роланд знал, что должен спасти ее.

Он обещал ей защиту.

- Нам нужно идти, - повторил он за Робби.

Оба сознавали, что находятся в глубине замка, который внезапно превратился во враждебное место, но когда Роланд выглянул в коридор, там никого не оказалось, а шум из большого зала, где до сих пор пили воины, был достаточно громким, чтобы заглушить крики Женевьевы.

Роланд подтянул перевязь.

- Нам нужно идти, - произнес он с удивлением.

- Ваши сапоги, сир, - сказал Мишель.

- Нет времени, - ответил Роланд. Он почувствовал приступ паники. Как им теперь выбраться?

Отец Маршан попытался встать, и Робби повернулся и пнул его по голове.

- Врежь ему посильнее, Скалли, если он еще раз шевельнется.

- Я дерусь за него или за тебя? - спросил Скалли.

- Кому ты служишь? - потребовал ответа Робби.

- Лорду Дугласу, конечно же!

- А кто я?

- Дуглас.

- Тогда не задавай глупых вопросов.

Скалли был удовлетворен этим ответом.

- Так ты хочешь, чтобы я прикончил ублюдка? - спросил он, поглядев на священника.

- Нет! - воскликнул Робби. Убийство священника могло привести к отлучению от церкви, а у него и так уже было достаточно неприятностей.

- Я бы с удовольствием, - предложил Скалли. - Уже неделю никого не убивал. Нет, даже дольше. Должно быть, по меньшей мере месяц! Ты уверен, что нам не нужно ни с кем драться?

Роланд посмотрел на Робби.

- Мы просто выйдем отсюда?

- У нас нет особого выбора, - признался Робби, его голос снова звучал нервно.

- Тогда пошли! - взмолилась Женевьева. Одной рукой она прижимала тряпицу к глазу, а другой придерживала плащ на шее.

- Возьми мальчика, - приказал Роланд Мишелю и отступил в коридор. - Убери меч в ножны, - сказал он Робби.

- В ножны? - казалось, Робби находился в замешательстве.

Роланд взглянул на меч, на котором остались окровавленные перья.

- Мы здесь гости.

- Пока.

- Что, во имя Христа, мы делаем? - поинтересовался Скалли.

- Сражаемся за честь лорда Дугласа, - отрезал Робби.

- Так мы сражаемся?

- За Дугласа! - прорычал Робби.

- Нет нужды кричать, - сказал Скалли и, когда Робби засунул меч в ножны, вытащил свой короткий клинок. - Просто скажи мне, ты хочешь устроить резню, да?

- Пока нет, - сказал Робби.

- И веди себя тихо, - добавил Робби. Роланд бросил взгляд на Робби, как будто в поиске поддержки, но юный шотландец нервничал не меньше француза. - Нужно двигаться, - предложил Робби.

- Мы покидаем замок?

- Думаю, нам придется, - он помедлил, оглядываясь, - если сможем.

Роланд повел их через двор. Несколько догорающих костров, на которых воины поджаривали овсяные лепешки, дымились в большом дворе, но лунный свет был ярким, а тени черны.

Никто не обратил на них особого внимания. Женевьева завернулась в плащ, а Хью прижался к ее подолу, пока они прокладывали себе путь между спящих мужчин и лошадей.

Некоторые передавали друг другу бурдюки с вином и тихо разговаривали. Кто-то пел. Кто-то негромко хихикал. В надвратной башне мерцал свет фонаря.

- Поищи мою лошадь, - приказал Роланд Мишелю.

- Думаешь, они просто позволят нам выехать? - прошептал Робби.

- Не ищи мою лошадь, - сказал Роланд, размышляя о том, как они смогут сбежать на своих двоих.

- Сапоги, сир? - предложил Мишель.

- Нет времени, - отозвался Роланд. Его мир рассыпался на части, он больше не знал, где лежало спасение, разве что это была его честь, и это означало, что он должен спасти еретичку, даже если придется нарушить клятву, принесенную церкви.

- Я прикажу им опустить мост, - сказал он Робби и зашагал к надвратной башне.

- Остановите их! - раздался крик из двери позади них. Отец Маршан, держась за дверной косяк, указывал на них. - Остановите их! Во имя Господа!

Люди во дворе были тяжелы на подъем. Некоторые спали, другие пытались заснуть, а многие были одурманены вином, но теперь они зашевелились, по мере того, как все больше людей подхватывало этот призыв. Скалли выругался и толкнул Робби локтем.

- Так мы деремся наконец?

- Да! - прокричал Робби.

- С кем?

- Со всеми!

- Как раз вовремя, черт дери! - буркнул Скалли и обрушил свой меч косым ударом на человека, пытающегося вылезти из-под плаща.

Тот упал с залитым кровью лбом, и Скалли разрезал мечом веревки, которыми три лошади были привязаны к кольцу в стене.

Он кольнул одну из лошадей острием меча, и животное рвануло вперед, вызвав хаос в рядах спящих людей. Он стукнул двух оставшихся, и все лошади во дворе заржали и встали на дыбы.

- Подъемный мост! - прокричал Роланд. Перед ним появились двое, оба с мечами, но его неожиданно охватило спокойствие. Это было привычным ему занятием. До сих пор он дрался лишь на турнирах, но победы на состязаниях являлись результатом многих часов тренировок, и он быстро ударил по широкому клинку врага, потом в ответ сделал ложный выпад, шаг вперед, и его меч прошел между ребер мужчины слева, а он уже наступал на второго, яростно махая мечом, отвел руку с клинком, так что локтем заехал противнику в живот.

- Готов, - провозгласил Робби, - в точности так же, как если бы это было меле во время турнира.

Роланд отступил влево и произвел короткий замах, и первый воин выбыл из битвы, он едва мог дышать. Теперь из надвратной башни вышли двое стражников, и он быстро побежал к ним.

Один был вооружен копьем, которым попытался его ткнуть, но Роланд видел нервозность на лице противника и даже не подумал парировать удар, а просто быстро взметнул меч вверх, так, что острие проделало жуткую рану на лице стражника.

Разрезало ему губы, нос и бровь, глаз наполнился кровью, а он повернулся ко второму стражнику, который запаниковал, отступая к надвратной башне.

- Приведи леди Женевьеву, - крикнул Роланд Мишелю, - к воротам!

Роланд исчез в помещении для стражников, а Робби и Скалли расчистили вход в длинный арочный проход, дальний конец которого был закрыт подъемным мостом.

- Проклятые щеколды, - пробормотал Скалли.

Мишель не говорил по-английски, но увидел щеколды и вытащил ту, что находилась справа, из каменного углубления. Женевьева протянула руку, чтобы вытащить остальные, но они не сдвинулись с места, а плащ соскользнул с ее плеч.

Мужчины во дворе увидели ее обнаженную спину и закричали, что хотят рассмотреть остальное. Мишель подошел к ней, чтобы помочь, и огромная железная щеколда со скрипом подалась.

- Удерживай их, Скалли! - крикнул Робби.

- Дуглас! - Скалли прорычал свой боевой клич людям во дворе.

В помещении остался один из стражников, но он отпрянул от проигнорировавшего его Роланда, который взобрался по винтовой лестнице, что вела в большое помещение над проемом ворот.

Там никого не было, но стояла полная темнота, лишь тусклый лунный свет пробивался через амбразуры, но Роланд различил огромный ворот с намотанными цепями подъемного моста.

Барабан ворота был шириной с арочный проход и четырех футов в высоту. На каждом конце находились большие ручки, но Роланд не смог сдвинуть ближайшую. Он услышал крики внизу и лязг клинков. Затем донесся вопль. Заржала лошадь.

Несколько секунд он беспомощно стоял, гадая, как привести в движение механизм, потом его глаза привыкли к темноте, и он заметил большой деревянный рычаг у дальней ручки.

Он подбежал к нему и надавил. Мгновение рычаг сопротивлялся нажиму, но внезапно подался, раздался громогласный треск, и огромный барабан начал быстро разматываться, а цепи соскальзывали с бобины резкими толчками и вибрируя, одна из них порвалась, и сломанные звенья отскочили, полоснув Роланда по лицу, как раз в тот момент, когда жуткий грохот возвестил о том, что подъемный мост опущен.

Он покачнулся, слегка оглушенный ударом, потом пришел в себя, подобрал меч, который бросил, чтобы нажать на рычаг, и начал спускаться по лестнице.

Ворота были открыты.

- Сэр? - Сэм дотронулся до плеча Томаса.

- Господи, - выдохнул Томас. Он почти заснул, вернее, его мысли витали где-то далеко, как неясный туман, поднимающийся от залитого луной рва замка Лабруйяд.

Он думал о Граале, о чаше из обычной глины, которую швырнул в море, и гадал, как он часто делал, был ли то настоящий Святой Грааль.

Иногда он в этом сомневался, а иногда его повергала в трепет та смелость, с которой он скрыл его под вечными перекатами волн.

А до того, подумал он, он искал копье Святого Георгия, и оно тоже пропало, и он задумался, что если и правда найдет Злобу, то и ее, возможно, придется скрыть от людских глаз навеки, и пока его мысли витали где-то далеко, он заметил, как в воротах замка появился внезапный тусклый проблеск света костров, а потом жуткий грохот возвестил о том, что подъемный мост опустился.

- Они выходят? - удивился он вслух.

- Луки! - прокричал Томас. Он встал и изогнул свой большой черный лук, завязав тетиву на наконечнике из рога. Он прикоснулся к обратной стороне левого запястья, убедившись, что кожаный нарукавник, предохраняющий от удара спущенной тетивы, на месте, и вытащил из мешка стрелу.

- Никаких всадников, - сказал один из воинов. Лучники вышли из леса туда, откуда могли беспрепятственно стрелять.

- Кто-то выходит, - сказал Сэм.

Они опустили подъемный мост, размышлял Томас, только если кому-то понадобилось выйти. Но если они планировали неожиданную ночную атаку на его лагерь, то почему до сих пор лошади не скакали через луг, простирающийся у подножия побеленного лунным светом замка?

Он различил несколько человек, пересекающих мост, но никаких всадников. Затем увидел, как за ними последовали другие люди, и на клинках блестел лунный свет.

- Вперед! - призвал он. - На расстояние полета стрелы!

Томас проклинал свою хромоту. Он не был калекой, но не мог бегать так быстро, как раньше, и его люди с легкостью его опередили. Потом Карил и двое других бросили лошадей в карьер и вытащили мечи.

- Это Хью! - крикнул кто-то.

- И Дженни! - еще один голос по-английски. Томас увидел силуэты на фоне освещенного проема ворот, решил, что заметил Женевьеву и Хью, но потом различил и другой силуэт - мужчину с арбалетом. Он придержал лошадь, поднял большой боевой лук и натянул тетиву.

Мышцы его спины напряглись. Двумя пальцами он оттягивал тетиву, еще два удерживали стрелу на месте, когда он поднимал лук в сторону звезд.

Это была большая дистанция для длинного лука, может быть, слишком большая. Он поглядел на ворота, увидел, как арбалетчик встал на колено и приставил свое оружие к плечу, и Томас оттянул тетиву за правое ухо.

И спустил ее.

Роланд ожидал смерти. Он был напуган. Казалось, что скрежет, грохот и визг раскручивающегося ворота все еще звенит в его ушах, как вопли какого-то неведомого дьявола, наполняющие его ужасом.

Он просто хотел спрятаться, свернуться калачиком в каком-нибудь темном углу и надеяться, что мир пройдет мимо, но вместо этого побежал. По-прежнему без сапог, нырнул вниз по лестнице, ожидая, что люди Лабруйяда вновь заняли надвратную башню, и он будет искромсан мстительными клинками, но к его изумлению в помещении находился лишь один человек, еще более испуганный, чем Роланд. Робби кричал, чтобы Роланд поторопился.

- Иисусе, - пробормотал Роланд, и это была молитва.

Скалли громогласно призывал всех воинов во дворе подойти, чтобы он мог их прикончить. Три человека лежали у его ног, и костры отражались от блестящей крови, выливающейся меж булыжников мостовой.

- Женевьева вышла, - прокричал Робби Роланду, - идем! Скалли!

- Я не закончил, - огрызнулся Скалли.

- Закончил, - заявил Робби и дернул Скалли за плечо. - Беги!

- Ненавижу убегать.

- Беги! Сейчас же! За Дугласа!

Они побежали. До сих пор им удалось выжить, потому что люди во дворе были полусонными и не понимали, что происходит, но теперь они проснулись. Воины бросились в погоню за беглецами, и тогда Роланд услышал тот звук, которого боялся, звук взводимого арбалета.

Он прогрохотал босыми ногами по подъемному мосту и услышал щелчок, с которым болт вылетает из арбалета, но болт ушел в сторону. Он его не видел, но знал, что последуют и другие.

Он схватил Хью за руку и потянул его за собой, и только тогда угловым зрением заметил, как промелькнуло что-то белое. Еще одна белая вспышка! В панике и страхе он подумал, что это, должно быть, голуби. Ночью?

Что-то промелькнула мимо в третий раз, позади раздался крик, и он понял, что это были стрелы в ночи. Стрелы с гусиным оперением, английские стрелы, стрелы, пронзающие темноту и летящие в людей, выходящих из замка.

Одна из них отклонилась от этого маршрута и пронеслась мимо Роланда, а потом поток стрел прекратился, и четверо всадников проскакали по полю с мечами наголо, лошади промчались мимо беглецов, развернулись, и длинные клинки опустились на их преследователей.

Всадники не остановились и продолжали нестись, обогнув Роланда сзади, и снова посыпались стрелы, изливаясь безжалостным потоком в открытый проем ворот, где столпились арбалетчики.

А потом внезапно беглецы оказались окружены людьми с длинными луками, и всадники встали щитом позади них, охраняя от обстрела из замка, пока беглецы не добрались до леса, и там Роланд упал на колени.

- Господи!, - произнес он вслух, - благодарю тебя, - он тяжело дышал и дрожал, все еще держа Хью за руку.

- Сир? - нервно спросил Хью.

- Ты в безопасности, - объяснил ему Роланд, а потом кто-то подошел, схватил мальчика в охапку и понес его куда-то, оставив Роланда в одиночестве.

- Сэм! - прокричал резкий голос. - Держи дюжину человек у кромки леса. Луки в готовности! Остальные - назад на ферму! Брат Майкл! Ты где? Подойди!

Роланд увидел, как люди собираются вокруг Женевьевы. Он по-прежнему стоял на коленях. Ночь наполнилась возбужденной английской речью, а Роланд почти никогда не чувствовал себя так одиноко.

Он огляделся и увидел, что залитый лунным светом луг между лесом и замком пуст. Если граф Лабруйяд или отец Маршан и планировали устроить погоню, то она еще не началась.

Роланд подумал, что он всего лишь пытался вести себя достойно, а теперь его жизнь перевернута вверх тормашками. Потом Мишель похлопал его по плечу.

- Я потерял ваши сапоги, сир, - Роланд ничего не сказал, и Мишель склонился перед ним. - Сир?

- Не важно, - произнес Роланд.

- Я потерял сапоги и лошадей, сир.

- Не важно! - ответил Роланд более резко, чем намеревался. Что ему делать теперь? Он считал, что нанят для выполнения двух рыцарских обетов, один из которых был священен, а они лишь привели его к этому одинокому отчаянию.

Он сомкнул глаза в молитве, призывая наставить его на путь, а потом почувствовал, что кто-то дышит ему в лицо. Он вздрогнул и ощутил, как ему лижут лицо, открыл удивленные глаза, увидев пару волкодавов, стоящих подле него.

- Ты им нравишься! - произнес бодрый голос, но поскольку человек говорил по-английски, Роланд понятия не имел, что тот сказал. - А теперь прочь отсюда, оба, - продолжал человек, - не каждый захочет принять обряд крещения от пары чертовых псов.

Собаки умчались, и их место занял Томас из Хуктона.

- Милорд? - сказал он, хотя в его голосе не было уважения. - Мне следует убить тебя или поблагодарить?

Роланд поднял глаза на Бастарда. Рыцарь-девственник все еще дрожал и не знал, что ответить, поэтому он повернулся и снова посмотрел на замок. - Станут ли они атаковать? - спросил он.

- Конечно, нет, - ответил Томас.

- Конечно, нет?

- Половина спит, а половина пьяна. Может, к утру они будут готовы устроить вылазку? Хотя сомневаюсь в этом. Вот почему у моих людей два правила, милорд.

- Правила?

- Они могут напиваться сколько влезет, но только когда я скажу. И никакого насилия.

- Никакого..., - начал Роланд.

- Если только они не хотят быть повешенными на ближайшем дереве. Я слышал, Лабруйяд хотел изнасиловать мою жену? - спросил Томас, и Роланд просто кивнул. - Тогда я должен поблагодарить тебя, милорд, - сказал Томас, - потому что ты поступил смело. Так что спасибо тебе.

- Но твоя жена...

- Она будет жить, - произнес Томас, - быть может, с одним глазом. Брат Майкл сделает все, что сможет, хотя сомневаюсь, что он может многое. Только не уверен, стоит ли продолжать называть его "братом". Не знаю, кто он теперь. Пойдем, милорд.

Роланд позволил поднять себя и повести между деревьев в сторону фермы.

- Я не знал, - сказал он и запнулся.

- Не знал, каков ублюдок Лабруйяд? Я говорил тебе, каков он, но что с того? Все мы ублюдки. Я Бастард, помнишь?

- Но ты не позволяешь своим людям насиловать?

- Бога ради, - произнес Томас, повернувшись к нему. - Думаешь, жизнь такая простая штука? Может, она и проста на турнирах, милорд. Турнир - это понарошку. Ты на одной стороне или на другой, и никто не думает, что Господь занимает чью-либо сторону на турнире, и там есть маршалы, чтобы убедиться, что тебя не вынесут оттуда мертвым, а здесь маршалов нет.

Это просто война, война без конца, и всё, что ты можешь сделать - это попытаться не выбрать неправильную сторону. Но кто, во имя Господа, знает, какая сторона правильная? Зависит от того, где ты родился.

Я родился в Англии, но если бы я родился во Франции, я бы сражался за короля Иоанна и рассчитывал на то, что Бог будет на моей стороне. В то же время, я стараюсь не творить зло.

Не Бог весть какое правило, но это работает, а когда я творю зло, то произношу молитвы, жертвую церкви и притворяюсь, что моя совесть чиста.

- Ты творишь зло?

- Это война, - заметил Томас. - Наша задача - убивать. В Писании говорится, что никто не должен, но мы это делаем. Один ученый в Оксфорде сказал мне, что заповедь гласит, что мы не должны совершать убийство с умыслом, а это не то же самое, что не убивать в бою, но когда я поднимаю забрало какому-нибудь ублюдку и протыкаю мечом его глаз, это меня не слишком утешает.

- Тогда почему ты этим занимаешься?

Томас посмотрел на него почти враждебно.

- Потому что мне это нравится, - ответил он, - потому что у меня это хорошо получается. Потому что в темноте ночи я могу иногда убедить себя, что сражаюсь за всех бедняков, которые не могут сами за себя сражаться.

- А ты сражаешься за них?

Томас не ответил, а вместо этого окликнул человека, стоящего рядом с дверью фермы.

- Отец Левонн!

- Томас?

- Это тот ублюдок, который учинил все эти неприятности. Сир Роланд де Веррек.

- Милорд, - сказал священник, кланяясь Роланду.

- Мне нужно поговорить с Робби, отец, - промолвил Томас, - и присмотреть за Женевьевой. Может, ты найдешь сиру Роланду какие-нибудь сапоги?

- Сапоги? - удивился священник. - Здесь? Как?

- Ты же священник. Молись, молись, молись.

Томас снял тетиву с лука, коря себя за то, что не сделал этого раньше. Лук, надолго оставленный с натянутой тетивой, мог навсегда остаться согнутым, последовать за тетивой, как говорили лучники, и такой лук становился менее мощным.

Он свернул тетиву, спрятал ее в кошель и пошел в сторону фермы, освещенной слабым светом от тростниковой лучины. Робби сидел в загоне для коровы, который обычно был занят пегой коровой с одним рогом.

- У него была эта птица, - сказал Робби, как только Томас вошел через тяжелую дверь, - сокол. Он называл его каладрием.

- Я уже слышал это слово, - заметил Томас.

- Я думал, каладрии могут обнаружить в человеке болезнь! Но он пытался ее ослепить! Я убил птицу. Мне следовало и его убить!

Томас криво улыбнулся.

- Помню, как Женевьева убила священника, который ее пытал. Ты этого не одобрил. А теперь ты бы и сам убил священника?

Робби опустил голову и уставился на гнилую солому на полу коровника. Он некоторое время молчал, а потом пожал плечами.

- Здесь мой дядя, я имею в виду во Франции. Он ненамного меня старше, но все равно мой дядя. Он убил другого моего дядю, того, которого я любил.

- А этого дядю ты не любишь?

Робби покачал головой.

- Он меня пугает. Лорд Дуглас. Полагаю, теперь он глава моего клана.

- И чего он от тебя потребовал?

- Чтобы я дрался против англичан.

- Чего ты поклялся не делать, - напомнил Томас.

Робби кивнул и снова пожал плечами.

- А кардинал Бессьер освободил меня от этого обета.

- Кардинал Бессьер - скользкий кусок дерьма, - сказал Томас.

- Ага, знаю.

- Почему твой дядя здесь?

- Чтобы драться с англичанами, конечно же.

- И он ожидает, что ты будешь драться рядом с ним?

- Он этого хочет, но я сказал, что не могу нарушить клятву. Тогда он послал меня к Бессьеру, - он поднял взгляд на Томаса. - Орден Рыбака.

- Что, во имя Господа, это означает?

- Одиннадцать рыцарей, ну, было одиннадцать до сегодняшней ночи, поклявшихся найти..., - он внезапно остановился.

- Злобу, - закончил Томас.

- Ты знаешь, - уныло произнес Робби, - кардинал сказал, что ты знаешь. Он ненавидит тебя.

- Мне он тоже не нравится, - мягко ответил Томас.

- Это меч, - сказал Робби, - как предполагают, магический меч.

- Я не верю в магию.

- Но другие верят, - заметил Робби, - и если он получит меч, то будет обладать властью, так ведь?

- Властью, чтобы стать Папой, - произнес Томас.

- Полагаю, это не слишком хорошо? - предположил Робби.

- И ты бы стал лучшим Папой. Черт, даже я. Даже эта корова.

Робби криво улыбнулся, но промолчал.

- Так что ты теперь будешь делать? - спросил Томас, и снова Робби промолчал. - Ты спас Женевьеву, - сказал Томас, так что я освобождаю тебя от клятвы. Ты свободен, Робби.

- Свободен? - Робби скривился и поднял взгляд на Томаса. - Свободен?

- Я отпускаю тебя. Все клятвы, что ты мне дал, исчезли. Ты свободен драться против Англии, если такова твоя воля. Te absolvo.

Робби улыбнулся, услышав эту церковную латынь.

- Ты освобождаешь меня, - произнес он устало, - позволяя мне стать свободным и нищим.

- По-прежнему играешь?

Робби кивнул.

- И проигрываю.

- Что ж, ты свободен. И благодарю тебя.

- Благодаришь?

- За то, что ты сделал сегодня ночью. А теперь мне нужно повидаться с Дженни.

Робби смотрел, как Томас пошел к двери.

- Так что же мне делать? - выпалил он.

- Выбор за тобой, Робби. Ты свободен. Больше никаких клятв, - Томас задержался в дверях, увидел, что Робби не собирается отвечать, и вышел. Корова подняла хвост и наполнила хлев зловонием.

Скалли распахнул дверь.

- Они чертовы англичане, - запротестовал он.

- Да.

- Но все же это была добрая драка, - сказал Скалли и расхохотался. - Один сукин сын попытался отсечь топором мою ногу, а я перепрыгнул через оружие этого ублюдка и засунул меч ему в глотку, а он просто уставился на меня, я дал ему поразмыслить об этом чуток, а потом отпихнул.

Черт дери, ну и звук он издал! Думал, он призывает свою мамочку, но какой от этого толк, когда в глотке торчит меч Дугласа, - он снова захохотал. - Так и есть, на редкость добрая драка, но за англичан?

- Мы дрались за Женевьеву, - объяснил Робби, а она француженка.

- Эта тощая сучка? Вполне миленькая, но я люблю помясистее. Так что будем делать? Что случилось с чертовым рыбаком?

Робби грустно улыбнулся.

- Не думаю, что отец Маршан позволит нам вернуться.

- В любом случае, это была потеря времени. Всё это валяние дурака ради придурочного священника с волшебной птицей, - Скалли нагнулся, поднял пучок соломы и вытер им лезвие своего меча. Кости, вплетенные в его волосы, звякнули, когда он склонился над оружием. - Так мы уезжаем? - спросил он.

- Уезжаем?

- Иисусе! Чтобы присоединиться к нашему господину, конечно!

Он имел в виду лорда Дугласа, дядю Робби.

- Этого ты хочешь? - спросил Робби тихо.

- А чего ж еще? Мы пришли сюда, чтобы выполнить свою чертову работу, а не валять дурака с проклятым рыбаком.

- Я поговорю с Томасом, - произнес Робби, - уверен, он даст тебе лошадь. И деньги.

- Господин захочет, чтобы и ты вернулся.

- Я дал клятву, - сказал Робби, а потом вспомнил, что Томас только что освободил его от обязательств. Теперь он мог сам выбирать свою судьбу. - Я остаюсь, Скалли.

- Остаешься?

- Ты можешь отправиться к моему дяде, но я останусь здесь.

Скалли нахмурился.

- Если ты останешься с этим парнем, - он махнул рукой в ту часть дома, куда, как он полагал, ушел Томас, - значит, когда мы встретимся в следующий раз, мне придется тебя убить.

- Да, придется.

Скалли сплюнул в сторону коровы.

- Я сделаю это быстро. Без обид. Ты поговоришь с ним о лошади?

- Да, и попрошу дать тебе монет на путешествие.

Скалли кивнул.

- Звучит справедливо - ты остаешься, я уезжаю, а потом я тебя убью.

- Да, - ответил Робби.

Он был свободен.

Отец Левонн, к своему изумлению, обнаружил пару сапог в сундуке, что стоял в маленькой комнате наверху.

- Фермер сбежал, - сказал он, наблюдая, как Роланд пытается натянуть сапоги, но мы можем оставить ему денег. Подошли?

- Подошли, - отозвался Роланд, - но мы не можем их украсть.

- Оставим столько денег, сколько они стоят, - предложил отец Левонн. - Поверь, это французский фермер, он предпочтет золото вместо сапог.

- У меня нет денег, сказал Роланд, - точнее, мои деньги остались в замке.

- Томас заплатит, - ответил отец Левонн.

- Правда?

- Конечно. Он всегда платит.

- Всегда? - поразился Роланд.

- Бастард, - терпеливо объяснил отец Левонн, - живет в английской Гаскони. Ему нужно зерно, сыр, мясо и рыба, чтобы прокормиться, ему нужно сено и вино, и если он будет все это красть, то крестьяне не будут его любить.

Они выдадут его Берату или Лабруйяду, или любому другому лорду, который рад будет прибить его череп к своему дому, так что Томас должен быть уверен, что они признательны ему. Он платит. Большинство лордов не платит, так кто, как ты думаешь, более популярен?

- Но..., - начал Роланд, а потом запнулся.

- Но?

- Бастард, - произнес Роланд озадаченно, - эллекен?

- А, так ты думаешь, что они - порождение дьявола? - рассмеялся отец Левонн. - Томас христианин и даже, смею сказать, добрый христианин. Он сам в этом не уверен, но действительно старается.

- Но он отлучен от церкви, - напомнил Роланд.

- За то, что ты сам сделал - за спасение жизни Женевьевы. Может, тебя отлучат следующим? - отец Левонн увидел ужас в глазах Роланда и попытался успокоить его.

- Есть две церкви, сир, - сказал он, - и я сомневаюсь, что Господь обращает какое-нибудь внимание на то, что кто-то отлучен от одной из них.

- Две? Есть только одна церковь, - заявил Роланд. Он уставился на священника, как будто тот и сам был еретиком. - Credo unam, sanctam, catholicam et apostolicam Ecclesiam, - сухо произнес он.

- Еще один солдат, говорящий на латыни! Ты и Томас! И я тоже верую в единую святую католическую апостольскую церковь, сын мой, но эта церковь двулика, как Янус. Одна церковь, два лица. Ты служил отцу Маршану?

- Да, - промолвил Роланд с некоторым смущением.

- А кому служит он? Кардиналу Бессьеру. Кардиналу Луи Бессьеру, архиепископу Ливорно и папскому легату при дворе короля Франции. Что ты знаешь о Бессьере?

- Он кардинал, - сказал Роланд, явно не зная ничего больше.

- Его отец торговал салом в Лимузене, - объяснил отец Левонн, - а юный Луи был смышленым мальчиком, и у его отца было достаточно денег, чтобы дать сыну образование, но какая участь ждет в этом мире сына торговца салом?

Он не может стать лордом, не родившись, как ты, обладая привилегиями и титулом, но всегда остается церковь. Человек может пойти очень далеко в нашей святой католичекой апостольской церкви.

Не важно, что ты родился в канаве, если у тебя есть неплохие мозги, и сын торговца салом может стать церковным иерархом, так что церковь притягивает всех этих смышленых мальчишек, а некоторые из них, как Луи Бессьер, еще и амбициозны, жестоки, жадны и беспощадны.

Итак, одно лицо церкви, сир, это наш нынешний Папа. Хороший человек, немного унылый, немного слишком приверженный канонам, но человек, который пытается вести себя так, как бы вел себя Христос в этом порочном мире. А второе лицо - это Луи Бессьер, злой человек, который больше всего на свете желает стать Папой.

- Потому он и ищет Злобу, - тихо промолвил Роланд.

- Конечно.

- И я сказал отцу Маршану, где найти ее! - продолжал Роланд.

- Да?

- Или где он может ее найти. Я не уверен. Ее может там и не быть.

- Думаю, тебе следует поговорить с Томасом, - мягко предложил отец Левонн.

- Ты сам можешь сказать ему, - сказал Роланд.

- Я? Почему я?

Роланд пожал плечами.

- Я должен ехать, отец.

- Куда?

- Король призвал всех вассалов к оружию. Я должен подчиниться.

Отец Левонн нахмурился.

- Ты присоединишься к армии короля Франции?

- Конечно.

- И сколько у тебя там врагов? Лабруйяд? Маршан? Кардинал?

- Я могу объяснить всё отцу Маршану, - задумчиво произнес Роланд.

- Ты думаешь, он склонен прислушиваться к объяснениям?

- Я дал клятву, - сказал Роланд.

- Так забери ее обратно!

Роланд покачал головой.

- Не могу, - он заметил, что священник уже был готов прервать его, поэтому поспешил закончить. - Я знаю, что жизнь не делится на белое и черное, отец, и, возможно, Бессьер - зло, и знаю, что Лабруйяд - подлое существо, но чем лучше его жена? Она совершила прелюбодеяние! Она блудница!

- Половина христиан виновна в этом грехе, а большинство из второй половины тоже желает согрешить.

- Если я останусь здесь, - произнес Роланд, - то тем самым закрою глаза на ее грех.

- Боже правый, - поразился отец Левонн.

- Так плохо желать чистоты? - спросил Роланд почти умоляюще.

- Нет, сын мой, но в этом нет смысла. Ты допускаешь, что можешь давать клятвы порочным людям, но не можешь их нарушить. Где же здесь чистота?

- Тогда, может быть, я нарушу клятвы, - допустил Роланд, - если моя совесть подскажет мне это, но зачем нарушать клятву ради того, чтобы поддержать человека, который сражается против моей страны и укрывает блудницу?

- Я думал, ты гасконец. Англичане правят Гасконью, и никто не оспаривает их права.

- Кроме некоторых гасконцев, - заметил Роланд, - и если я буду драться, то лишь за то, что считаю правильным.

Отец Левонн пожал плечами.

- Ты можешь сделать лишь это, - согласился он, - но по крайней мере, ты можешь попрощаться с Томасом, - он выглянул из окна и увидел, что горизонт стал светлеть. - Иди, он ждет, чтобы поблагодарить тебя.

Он отвел Роланд вниз, на большую кухню. там находилась Женевьева с повязкой на левом глазу, а Хью спал в углу. Томас сидел рядом с женой, обняв ее рукой за плечи.

- Отец, - поприветствовал он Левонна.

- Сир Роланд собирается уезжать, - сказал отец Левонн, - я пытался убедить его остаться, но он настаивает, что должен отправиться к королю Иоанну, - он обернулся и жестом предложил Роланду высказать всё, что тот желает, но Роланд молчал.

Он зачарованно смотрел на третьего человека, сидящего за столом. Казалось, он неспособен открыть рот или двинуться с места.

Он просто глядел, и в его голове пробегали все поэтические строки, что пели трубадуры в материнском замке, о губах, что как смятые лепестки роз, о щеках, белых, как крыло голубки, о глазах, что могли осветить темные небеса, о волосах цвета воронова крыла.

Он попытался снова заговорить, но не смог выдавить ни слова, а она ответила на его взгляд такими же широко открытыми глазами.

- Ты не знаком с графиней Лабруйяд? - спросил Томас. Миледи, это сир Роланд де Веррек..., - он помедлил, а потом без всякой цели добавил, - который поклялся вернуть вас вашему мужу.

Но казалось, что Бертийя не услышала слова Томаса, как не услышал и Роланд, потому что она просто смотрела на Роланда. Они уставились друг на друга, и для обоих остальной мир прекратил существовать.

Время остановилось, небеса задержали дыхание, а рыцарь-девственник влюбился.

Часть третья: Пуатье

Глава десятая

Две игральные кости покатились по столу.

Это был стол тонкой работы из темного каштана с инкрустацией из серебра и слоновой кости, изображающей единорогов, но теперь накрытый скатертью из темно-синего бархата с золотистой бахромой.

Бархат приглушал звук игральных костей, за которыми наблюдали пятеро мужчин.

- Боже милосердный! - сказал самый молодой, когда кости остановились.

- Опустошили вас, сир, - произнес другой, склонившись над столом, - трижды! - ему приходилось наклоняться, потому что кости были сделаны из дорогой белой слоновой кости и выгравированы золотом, из-за чего цифры трудно было разобрать, к тому же эти трудности усугублялись странным освещением в огромном шатре из окрашенного в бело-желтые полосы полотна.

И этого света, окрашенного в цвета полотна, было немного: несмотря на то, что утро уже было в разгаре, небо затянуло густыми облаками. Мужчина вопросительно посмотрел на принца, ожидая его разрешения забрать кости.

Принц кивнул.

- Два и один, - произнес человек, ухмыляясь, - что, как я полагаю, составляет три и увеличивает ваш долг мне до трех сотен.

- Твоя радость совершенно непристойна, - заявил принц, хотя и беззлобно.

- И правда, сир, но это все равно радость.

- О Боже, нет, - принц поднял глаза, потому что шатер внезапно наполнился шумом дождя. Он стучал по полотну все утро, а теперь просто громыхал, а потом полился с такой силой, что мужчины были вынуждены повысить голоса, чтобы слышать друг друга. - Сегодня Господь меня не любит!

- Он обожает вас, сир, но мой кошель любит больше.

Принцу было двадцать шесть, он был красив, густые волосы выглядели темнее в необычном освещении шатра. У него было лицо с выступающими скулами и глубоко посаженными глазами, черными, как пуговицы из гагата, укращающие высокий ворот его туники, по-модному короткой, узкой в талии и королевского голубого цвета.

Баска была укреплена костяшками, к ней пришиты кружева с жемчугом, в прорезях виднелась подкладка из желтого шелка, а в самом низу она заканчивалась золотистыми шнурками. Его перевязь была из той же ткани, но с вышитой эмблемой - три пера из шелка цвета слоновой кости.

Меч в ножнах был прислонен к столу у входа в шатер, и принц подошел к нему, чтобы взглянуть на дождливое небо.

- Боже мой, неужели это никогда не кончится?

- Постройте ковчег, сир.

- И чем его наполнить? Женщинами? Каждой по паре? Заманчивое предложение! Две девушки с золотыми волосами, две с темными, парочка рыжих для разнообразия?

- Они то уж точно компания получше, чем животные, сир.

- Ты это знаешь по опыту?

Мужчины рассмеялись. Люди всегда смеются над шутками принцев, но этот смех был вполне искренним, потому что Эдуард Вудсток, принц Уэльский, герцог Корнуолл, граф Честер, лорд Бог знает каких еще территорий, был веселым, легким на подъем и щедрым молодым человеком.

Он был высок и привлекал бы женщин, даже не будучи наследником английского престола и, как утверждали законники и лорды его отца, также и наследником трона французского. Король Иоанн это оспаривал, что вполне естественно, но именно в поддержку этого требования английская армия находилась во Франции.

На гербе принца, как и на королевском, красовались три золотых льва Англии и французские лилии, а над ними находилась полоса с дополнительными символами, означающими, что он - старший сын короля, хотя сам принц предпочитал носить черный щит, на котором сияли три кипельно-белых пера.

Принц уныло взглянул на небо.

- Проклятый дождь, - сказал он.

- Скоро он должен закончиться, сир.

Принц не ответил на это замечание, а уставился на промежуток между двумя дубами, что стояли как стражи у входа в шатер. Город Тур был едва виден из-за сильного дождя.

Город не выглядел грозным. По правде говоря, центр довольно хорошо был защищен башнями и каменными стенами, но бург, где находилась большая часть городских богатств, лежал в низине, окаймленный лишь неглубоким рвом и деревянной стеной, во многих местах сломанной.

Войска принца, закаленные войной, могли бы и во сне пересечь эту преграду, если бы только Луара не вышла из берегов, а сейчас Тур защищали залитые водой поля, превратившиеся в болота и покрытые толстым слоем грязи.

- Проклятый дождь, - повторил принц, и Бог ответил раскатом грома, таким внезапным и громким, что все мужчины в шатре вздрогнули.

Небо разрезала вспышка молнии, скользнувшей в сторону невысокого холма, на котором стоял шатер, на мгновение окрасив все вокруг в черно-белые тона, а потом донеслось эхо второго раската грома, и хотя казалось, что дождь уже не может усилиться, его мощь удвоилась.

Капли отскакивали от превратившейся в грязь поверхности земли, выливались с шатра, образуя потоки, льющиеся с холма.

- Иисусе! - сказал принц, - Боже, Боже, Боже!

- Делишки Святого Мартина, сир, - отметил один из его товарищей.

- Святого Мартина?

- Покровителя Тура, сир.

- Он утонул?

- Полагаю, он умер в своей постели, сир, но не уверен.

- Проклятый святой заслуживает, чтобы его утопили к черту, раз послал этот чертов дождь.

У подножья холма появился всадник. Его лошадь была в попоне с эмблемой, но ткань настолько промокла, что рисунок невозможно было различить.

Грива лошади прилипла к ее шее и сочилась водой. Копыта подскользнулись в грязи, а седок с капюшоном от кольчуги под бацинетом покачнулся в седле.

Он подтолкнул упрямое животное вверх по пологому склону и скосил взгляд в сторону шатра.

- Его высочество там?

- Это я! - крикнул Эдуард. - Нет, нет, не слезай с седла! - человек уже был готов спешиться и преклонить колени перед принцем, но вместо этого просто поклонился. Капли дождя отскакивали от его шлема.

- Меня послали, чтобы сказать вашему высочеству, что мы попытаемся снова, - прокричал гонец. Он был всего в пяти шагах, но дождь стучал слишком громко, чтобы говорить нормальным тоном.

- Вы собираетесь плыть к этому проклятому месту? - ответил принц и махнул в знак того, что не ждет ответа.

- Скажи ему, что я иду! - крикнул он, потом вернулся обратно в шатер и щелкнул пальцами слуге, ожидающему в тени.

- Плащ! Шляпу! Коня!

Мир оглушил очередной раскат грома. Молния вонзилась в руины церкви Святого Лидуара, камни которой были растащены для ремонта стен сите.

- Сир, - произнес один из мужчин за игральным столом, - вам не нужно ехать!

- Если они атакуют, то должны меня увидеть!

- На вас нет доспехов, сир!

Принц проигнорировал это замечание, поднимая свое оружие, чтобы слуга мог прикрепить ножны к серебряной цепи, свисающей с перевязи. Еще один слуга накинул на Эдуарда плотный темный плащ.

- Не этот, - сказал принц, отбрасывая плащ, - красный! Тот, что с золотой бахромой!

- Краска полиняет, сир.

- К черту краску, они должны меня видеть. Красный! Они должны узнать мое милое личико. Дай мне вон ту шляпу, маленькую. Лошадь готова?

- Как всегда, сир, - отозвался слуга.

- Которая?

- Фудр, сир.

Принц рассмеялся.

- Вот ведь чертово совпадение, а? Фудр! - Фудр по-французски означало молнию, а принц, как и его окружение, предпочитал говорить по-французски.

Лишь когда ему нужно было объясниться с простыми солдатами, он использовал английский. Он выбежал под дождь, выругавшись, когда подскользнулся на мокрой траве. Ухватившись за конюха, держащего Фудр, он восстановил равновесие.

- Подсади меня! - он уже насквозь промок. - Мне понадобится сухая одежда, когда я вернусь! - крикнул он слуге внутри шатра, а потом дернул поводья.

- Подождите! - закричал кто-то, но принц уже пришпорил коня, прищуриваясь, потому что дождь лил ему в глаза.

Поднялся ветер, хлеставший мокрыми ветвями, и Фудр осторожно пробирался подальше от низко нависшего, отяжелевшего под мокрой листвой дубового сука, раскачивающего в буре.

Небо прорезала молния, высветив известковый обрыв за рекой в своем неожиданно ярком белом свете, а через несколько секунд за ней последовал раскат грома, прозвучавший, как будто обрушились башни с небес.

- Вы просто идиот, сир! - еще один всадник поравнялся со смеющимся принцем.

- Я мокрый идиот!

- Мы не можем атаковать в таких условиях!

- Может, именно так и думают проклятые враги?

Лошадь принца тяжело ступала по пропитавшемуся водой лугу в сторону ряда ив, неподалеку от которого в сумраке дня темнела группа воинов в кольчугах.

Река была прямо позади них, широкая поверхность бурлила под непрекращающимся дождем. С левой стороны от принца, ближе всех к жалким защитным сооружениям бурга, но отделенные от них широкой полосой наполовину затопленных болот, находились лучники.

Они пробирались на север, в сторону города, но принц заметил, что никто не натягивал тетиву и не выпускал стрел.

- Сир Бартоломью! - позвал он, пригнувшись под веткой ивы.

- Чертовы тетивы намокли! - сказал сир Бартоломью Бургхерш, не глядя на него. Он был коренастым смуглым человеком чуть старше принца, известным своей жесточайшей ненавистью ко всему французскому, разве что кроме их вин, золота и женщин.

- Проклятые тетивы полностью промокли. Мы можем с тем же успехом плеваться в ублюдков, а не выпускать стрелы. Пошли!

Вся масса латников в кольчугах потащилась за лучниками на север, а те не могли стрелять из-за намокшей тетивы на привычное расстояние.

- Почему лучники находятся там? - спросил принц.

- Один лазутчик сообщил, что ублюдки отошли в сите, - объяснил Бургхерш. Его латники были без лошадей, со щитами, мечами и топорами и пробивали себе путь по раскисшей земле под хлещущей в лицо грозой.

Ветер был так силен, что поднимал волны на затопленных полях, даже с белыми барашками. Принц пришпорил коня за латниками, всматриваясь сквозь бурю и гадая, правда ли, что противник покинул бург.

Он на это надеялся. Его армия расположилась лагерем на самом высоком месте, что смогла найти.

У нескольких счастливчиков имелись дома или амбары в качестве укрытия, еще кое-кто обладал шатрами, но большинству пришлось сооружать укрытия из ветвей, листьев и дерна. Бург мог предоставить укрытие всем его воинам, пока эта мерзкая погода не прояснится.

Сир Бартоломью верхом на прекрасном боевом коне скакал подле принца.

- Некоторые луки смогут выстрелить, сир, - сказал он несколько нервно.

- Ты уверен в своем человеке? В том, что сказал, что ублюдки сбежали?

- Он говорил очень уверенно, сир. Заявил, что граф Пуату приказал всем защитникам отойти в сите.

- Так щенок Карл там? - спросил принц. Карл был восемнадцатилетним дофином, наследником французского короля Иоанна. - Мальчишка устроил быстрый бросок из Буржа, да?

И он собирается позволить нам взять город? - принц всмотрелся в дождь. - Его знамя все еще на стене, - добавил он с сомнением.

Жалкие защитные сооружения бурга были завешаны знаменами, хотя трудно было различить изображения на них, потому что дождь размыл краску на ткани, но там были святые и лилии, и наличие флагов предполагало, что защитники по-прежнему находятся за частоколом.

- Они хотят, чтобы мы решили, что они все еще в бурге, сир, - сказал Бургхерш.

- А я хочу получить этот город, - ответил принц.

Он вывел из Гаскони шесть тысяч человек, и они жгли города, захватывали замки, уничтожали фермы и резали скот.

Они захватили знатных пленников, чей выкуп покроет половину расходов на войну, и награбили столько добра, что не могли все это унести.

Лишь из казны Сен-Бенуа-дю-Со они взяли не меньше четырнадцати тысяч золотых экю, каждый стоил три английских серебряных шиллинга. Больше двух тысяч фунтов во французских золотых монетах!

Они почти не встречали сопротивления. Большой замок Роморантен продержался пару дней, но когда огненные стрелы лучников принца подожгли крышу высокого донжона, гарнизон был приведен в замешательство, пытаясь ускользнуть из-под падающих балок, рушащихся во впечатляющих языках пламени.

Священник принца рассчитал, что армия к этому времени покрыла двести пятьдесят миль, и это были двести пятьдесят миль грабежей, разрушения, мародерства и убийств, двести пятьдесят миль, истощающих Францию и доказывающих, что Англия может безнаказанно пройти по земле врага.

Принц знал, что его армия мала. Он провел шесть тысяч человек двести пятьдесят миль и теперь находился в самом центре Франции, а Франция могла собрать тысячи воинов, чтобы противостоять ему.

Ходили слухи, что король Франции собирает армию, но где и какого размера, принц не знал.

Но в одном он был уверен: армия короля Иоанна будет больше его армии, и причина, по которой он так жаждал заполучить Тур, заключалась в том, что это был маршрут, по которому он мог соединиться с еще более малочисленным войском графа Ланкастера.

Ланкастер вышел из Бретани, что лежала за опустошенными землями на севере Франции, и теперь ему было приказано идти на юг, в надежде соединиться с принцем, в то время как принц прокладывал себе путь на север, но чтобы соединиться с Ланкастером, ему нужно было пересечь Луару, а для этого нужен был мост, а чтобы взять мост, ему придется захватить Тур.

Если принц смог бы соединиться с Ланкастером, под его командованием оказалось бы достаточно людей, чтобы направиться на север, на Париж, опустошить самое сердце врага и бросить вызов армии французского короля, но если он не сможет пересечь реку, то у него не будет другого выбора, кроме как отступить.

Лучники продвигались через болота. Дождь низвергался потоками, а ветер гнал по воде быструю рябь. Один человек вытащил свой лук и выпустил стрелу в сторону деревянного частокола бурга, но тетива была ослаблена дождем, и стрела пролетела очень короткое расстояние.

- Не трать чертовы стрелы! - гневно прокричал человек, командующий двадцаткой лучников.

- Подожди, пока ты сможешь убить чертова француза!

- Если там есть кого убивать, - сказал Бургхерш. Ни один враг не показался из-за хлипких защитных сооружений бурга. - Может, ублюдки и правда ушли? - добавил он с надеждой.

- Но зачем ему покидать бург? - спросил принц.

- Потому что он идиот, сир? - предположил Бургхерш.

- Я слышал, что дофин уродлив, - заметил принц, - но не дурак.

- Тогда как вы, сир? - высказал предположение другой его компаньон, и Бургхерш поглядел на него, изумившись такой наглости, но принц рассмеялся, оценив остроту.

Некоторые лучники использовали стрелы в качестве слег, находя с их помощью твердую почву и устанавливая равновесие. А враг по-прежнему не появлялся.

Ближайшая к реке группа лучников нашла полоску земли, возвышавшуюся над поверхностью, что дало им возможность твердо стоять на ногах, и они побежали в сторону жалкой стены, за которой находились богатые дома и набитые золотом церкви Тура.

Другие лучники двинулись в сторону той более сухой земли, и латники, пробивавшие себе путь по воде и грязи, последовали за ними, пока на этом клочке чуть более высокой и сухой поверхности не столпилась куча народа.

И тут выстрелили арбалеты.

Дюжины арбалетов, оставшиеся сухими, потому что стрелки находились на верхних этажах домов рядом со стеной. Болты прорезали дождь, и силой удара первых лучников отбросило назад.

Несколько человек попытались выстрелить в ответ из своих длинных луков, но намокшая тетива растянулась, и стрелы упали, немного не долетев до деревянной стены, внезапно ощетинившейся топорами, мечами и копьями.

- Иисусе, - выругался принц.

- Еще пятьдесят шагов, - сказал Бургхерст, имея в виду, что через пятьдесят ярдов его лучники смогут стрелять в бург, но арбалеты слишком быстро плевались болтами.

Принц увидел человека, которому попали в лицо, увидел, как струйки крови почти мгновенно смыло дождем, и воин упал навзничь, растянувшись в воде с коротким черным болтом, торчащим из глаза.

- Отзови их, - скомандовал принц.

- Но...

- Отзови их!

Бургхерш прокричал приказ своему горнисту, и тот протрубил сигнал к отступлению. Ветер и дождь приглушали звуки, но не могли заглушить улюлюканье защитников города.

- Сир! Вы слишком близко! - настаивал сопровождавший принца воин. Это был Жан де Грайи, каптал де Буш[56], гасконец, который последовал за принцем из его богатого шатра. - Вы слишком близко, сир!

- Там четыре сотни человек, которые ближе, чем я, - сказал Эдуард.

- Вы в красном плаще, сир. Это отличная мишень, - каптал пришпорил коня и подъехал ближе к принцу. - Ублюдки, - он сплюнул.

Того же возраста, что и принц, Жан был чернобровым и черноглазым молодым человеком, но несмотря на молодость, имел грозную репутацию в качестве предводителя своих воинов.

Он привел своих людей из Гаскони, все они носили его эмблему - пять серебряных двустворчатых ракушек и черный крест на золотом поле.

Лошадь тоже была в попоне с эмблемой, а плащ был с черно-желтыми полосами, что делало его такой же отличной мишенью, что и принца.

- Если болт попадет в вас, сир, - произнес он, но не закончил предложения, потому что болт просвистел рядом с его лицом, так что он невольно отшатнулся.

Принц Эдуард наблюдал, как лучники и латники прокладывают себе путь назад по жидкой грязи.

- Сир Бартоломью! - позвал он Бургхерша, подъехавшего на несколько шагов ближе к пробирающимся по воде людям.

- Сир?

- Ублюдок, который сказал, что они отступили. Где он?

- В моем лагере, сир.

- Повесь его. Медленно. Очень медленно.

Арбалетный болт вонзился в болото прямо перед носом Фудр, из-под ее копыт брызнула в стороны вода. Еще два болта прошли близко, но принц не сдвинулся с места.

- Они не увидят, как я убегаю, - сказал он капталу.

- Лучше бежать, чем умереть, сир.

- Не всегда, - заявил принц. - Репутация, милорд, репутация.

- Умереть раньше срока - не есть путь к великой репутации, - заметил каптал.

- Мое время еще не настало, - сказал принц. - Мне предсказали судьбу в Аржантоне.

- Правда?

- Ну и омерзительной же старухой она была, но люди говорили, что она видит будущее. А воняло от нее как из нужника.

- И что она сказала?

- Что мне суждено свершить чудесные деяния, - ответил принц.

- Она знала, что вы принц Уэльский, сир?

- О да.

- Тогда вряд ли она бы сказала, что вам суждено умереть во время мерзкого ливня неделей спустя, так ведь? Чем лучшую судьбу они предсказывают, тем больше вы им платите. И могу поспорить, вы были щедры.

- Думаю, что да.

- И скорее всего, один из придворных подхалимов подсказал старухе, что говорить. Она сказала, что вам повезет в любви?

- О да.

- Легко давать такое предсказание принцу. Принц может быть похож на жабу, а перед ним все равно будут раздвигать ноги.

- Господь и правда добр, - весело произнес принц. Алая краска стекала с его шляпы, оставляя тонкие струйки на лице, что выглядело так, как будто он истекает кровью.

- Уходите, сир, - взмолился каптал.

- Еще немного, милорд, - ответил принц. Он собирался подождать, пока последний англичанин или валлиец окажется позади его лошади.

Арбалетчик на верхнем этаже дома кожевенника, что стоял рядом с южными воротами, увидел двух всадников в богатых плащах.

Он взвел ручки своего оружия, медленно оттягивая тетиву дюйм за дюймом, дерево и металл скрипели под напряжением от натянутой толстой тетивы.

Он ощутил, как тетива щелкнула о собачку, что держала ее, потом поискал среди болтов тот, что выглядел острым и чистым. Вложил его в паз и оперся оружием о подоконник. Прицелился.

Он отметил, что ветер дул с порывами слева направо, так что слегка отклонил оружие влево. Приложил рукоятку к плечу, затаил дыхание и нащупал спусковой крючок правой рукой. Он ждал.

Всадники не двигались. Пешие солдаты спасались бегством, некоторые падали, когда болты пронзали кожаные куртки или кольчуги, протыкая кости и плоть, но арбалетчик не замечал их.

Он снова взглянул на красный плащ, прицелился чуть выше, учитывая снижение болта в полете, занял устойчивую позицию, задержал дыхание и нажал на спусковой крючок.

Арбалет ударил его по плечу, когда вылетел болт - черная молния в серебряном дожде.

- Может, сегодня дождь прекратится, - с тоской произнес принц.

Болт прошел между его правым бедром и седлом. Он разрезал тонкую ткань чулок, не задев кожу, проткнул толстую кожу седла, был замедлен деревянной рамой и наконец остановился в одном из ребер Фудр.

Лошадь заржала и скакнула от боли.

Принц успокоил коня.

- Боже! - воскликнул он, - на два дюйма выше, и я бы пел в переднем ряду церковного хора.

- Сир, - сказал каптал, - можете меня за это наказать, - но я не хочу потерять вас.

Он наклонился, схватил Фудр под уздцы и оттащил принца обратно в сторону ив. Принц выкрикивал слова ободрения отступающим пешим солдатам и позволил увести себя из опасного места.

- Завтра, - выкрикнул он, - завтра мы отомстим! Завтра мы разграбим Тур!

Но заря не принесла перемен. Ветер по-прежнему завывал над мокрыми землями, лил дождь и гремел гром, а молнии разрывали небосклон.

Господь, по-видимому, хотел спасти Тур. Он хотел заманить англичан и их гасконских союзников в ловушку к югу от Луары.

И на следующий день, поскольку стоять на месте означало дать французам возможность их окружить, армия принца повернула обратно на юг.

Отступление началось.

Оружие хранилось в темнице под донжоном замка Кастийона д'Арбизон. Там было пять камер, в одной из которых сидел Питу, ожидающий, пока его отец пришлет назад людей Томаса из Монпелье.

Еще две камеры были пусты.

- Я сажаю сюда пьяниц, - объяснил Томас Кину.

- Иисусе, должно быть, тут всегда полно народа.

- Редко, - сказал Томас, проведя ирландца в самую большую камеру, временно превращенную в арсенал. Два волкодава принюхивались в коридоре, внимательно наблюдая за Кином, который нагнулся и вошел в камеру.

- Они знают, что могут напиваться сколько влезет, - продолжал Томас, - но только не тогда, когда должны быть трезвыми.

Он поднял фонарь и подвесил его на крючке, вделанном в потолок, хотя мерцающая свеча давала мало света.

- Если ведешь себя правильно, то сохраняешь себе жизнь.

- Соблюдая трезвость? - развеселился Кин.

- Если ведешь себя правильно, - ответил Томас, - тренируешься, если ты быстр и достаточно силен, чтобы натягивать лук или нести тяжелый меч.

Нужно иметь навыки обращения с оружием. Человек, с которым тебе придется драться, возможно, вырабатывает эти навыки уже двадцать лет, так что ты должен быть лучше.

А если нет, то умрешь. А здесь? Мы - небольшой гарнизон в окружении врагов, так что приходится быть лучшими.

- А если человек недостаточно хорош?

- Я его выгоняю. Многие хотят здесь служить. Они получают хорошие деньги.

Кин ухмыльнулся.

- Разбойники, у которых есть замок, а?

Он хотел сострить, но Томас все равно вздрогнул, потому что в этой шутке была доля правды. Разбойники, или коредоры, как их называли местные жители, собирались в банды, это были мужчины и женщины, согнанные со своей земли и вынужденные жить сами по себе в холмах и охотиться на путешественников или нападать на небольшие поселения, а непрекращающиеся во Франции войны означали, что разбойников стало много.

Основные тракты патрулировались латниками, но остальные дороги были опасны для всех, кроме грозных вооруженных групп.

Разбойников ненавидели, но кем были эллекены, если не разбойниками? Разве что они служили своему господину, Уильяму Богуну, графу Нортгемптонскому, находившемуся Бог знает в скольких милях отсюда, охраняя границу Шотландии и Англии, и по воле графа Нортгемптона Томас управлял этим клочком французской земли.

Давало ли это ему законные права? Или церковь Сен-Сардо в Кастийоне д'Арбизон была завалена серебром и сверкала яркими фресками на стенах, потому что Томас подозревал, что это не так?

- Впервые я встретил Женевьеву в этой камере, - сказал он Кину.

- Здесь?

- Ее собирались сжечь как еретичку, - объяснил Томас. - Костер уже сложили. У них были пучки соломы для розжига, а хворост поставили вертикально, чтобы он горел помедленней. Им хотелось, чтобы боль длилась подольше.

- Иисусе, - вымолвил Кин.

- Не боль, - поправил себя Томас, - а агония. Ты можешь представить, чтобы Иисус сжигал кого-нибудь заживо? - спросил он. - Можешь представить его, устраивающего так, чтобы костер горел помедленней, и наблюдающего за тем, как человек кричит и корчится в муках?

Кина удивило, как много гнева было в голосе Томаса.

- Нет, - осторожно отозвался он.

- Я - порождение дьявола, - горько сказал Томас, - сын священника. Я знаю, что такое церковь, но если бы сегодня состоялось второе пришествие Христа, он бы понял, что церковь - это ад.

- Мы все - злобные ублюдки, - произнес Кин неуверенно.

- А ты не слишком проворен с мечом, - заметил Томас. - Еще пять лет, и будешь достаточно быстр. Вот, попробуй это.

Всё оружие в камере было отобрано у врагов. Там находились мечи, топоры, арбалеты и копья.

Многие были бесполезны, клинки просто сложили здесь в ожидании переплавки и перековки, но тут было полно и хорошего оружия, и Томас выбрал алебарду[57].

- Иисусе, - вымолвил Кин, почувствовав ее вес в своих руках.

- Передняя часть утяжелена свинцом, - объяснил Томас. - Она не требует большого умения, но нужна сила. Но все равно навык пригодился бы.

- Рубить?

- Представь, что это дубина с клинком. Ты можешь сбивать ей с ног, колоть и рубить. Алебарда была короткой, всего пять футов в длину, с толстым деревянным древком.

Клинок был выкован из стали, а на обухе находился изогнутый шип, с обоих концов древка тоже торчали короткие шипы.

- Меч - не слишком хорошее оружие против воина в доспехах, - сказал Томас. - Кольчуга может предотвратить режущий удар, даже вываренная кожа предохраняет от большинства ударов меча.

Мечом можно проткнуть кольчугу, но это, - он прикоснулся к шипу на конце алебарды, - годится против любых доспехов.

- Так почему же воины используют мечи?

- В битве? Большинство не используют. Если противник в доспехах, тебе придется сбить его с ног. Булава, моргенштерн[58], кистень и топор лучше с этим справятся, - он повернулся, чтобы показать изогнутый шип.

- С ее помощью ты можешь заставить человека потерять равновесие. Зацепи его и сбей с ног, а потом добей ублюдка клинком. Если она тебе нравится - бери, но обвяжи тряпками древко под клинком.

- Тряпками?

- Ты же не хочешь, чтобы кровь стекала по рукоятке, сделав ее скользкой. И попроси Сэма обмотать ее тетивой, чтобы улучшить хват. Ты знаешь городского кузнеца?

- Того, что кличут косоглазым Жаком?

- Он заточит ее для тебя. Но сначала ступай во двор и попрактикуйся. Изруби на кусочки столб. У тебя есть два дня, чтобы стать знатоком.

Во дворе было уже полно тренирующихся воинов. Томас сел на верхней ступеньке лестницы в донжон и улыбнулся, приветствуя сира Анри Куртуа, который присел рядом, потом вытянул лодыжку и вздрогнул.

- Она еще болит? - спросил Томас.

- Всё болит. Я стар, - нахмурился сир Анри. - Дашь мне десять?

- Шесть.

- Господи Иисусе, всего шесть? Как насчет стрел?

Томас поморщился.

- Нам не хватает стрел.

- Для шестерых лучников много стрел не нужно, - безрадостно продолжал сир Анри. - Может, просто оставим ворота замка открытыми?

- Так было бы гораздо меньше забот, - согласился Томас, выдавив из сира Анри улыбку. - Оставлю тебе тысячу стрел, - предложил он.

- Почему мы сами не можем делать стрелы? - грустно спросил сир Анри.

- За два дня я могу сделать лук, - ответил Томас, но одна стрела занимает неделю.

- Но ты можешь получить стрелы у принца Уэльского?

- Надеюсь на это, - сказал Томас. - Он привезет сотни тысяч. Много повозок со стрелами.

- И чтобы изготовить каждую нужна неделя?

- Этим занимается много народа, - ответил Томас, - тысячи людей в Англии. Одни нарезают древки, другие куют наконечники, третьи собирают перья, кто-то приклеивает и привязывает их, кто-то делает зарубки для тетивы, а мы стреляем.

- Десять латников? - попросил сир Анри.

- Семь.

- Восемь, - сказал сир Анри, - иначе ты оставишь мне несчастливое число тринадцать.

- Четырнадцать, считая тебя, - подсчитал Томас, - и скоро у тебя будет шестнадцать.

- Шестнадцать?

- Тот пленник внизу. Его обменяют на Галдрика и двух латников. Они могут прибыть со дня на день. Так что шестнадцать. Иисусе! Я бы мог удерживать замок до Судного дня с шестнадцатью воинами!

Они обсуждали, как защитить замок. Томас планировал отправиться на север и хотел взять с собой как можно больше эллекенов, но не осмеливался оставить замок плохо защищенным.

В большом зале стояли сундуки с золотом и серебром, которое Томас хотел забрать в Англию. Треть принадлежала его сеньору, графу Нортгемптону, на остальное он мог бы купить неплохое поместье.

- В Дорсете, - размышлял он вслух, - дома.

- Я думал, что дом здесь?

- Я бы предпочел жить там, где мне не требуется стража каждую ночь.

Сир Анри улыбнулся.

- Звучит неплохо.

- Тогда поехали в Дорсет вместе с нами.

- И каждый день слушать ваш варварский язык? - спросил сир Анри. Ему было за пятьдесят, большую часть своей жизни он провел в кольчуге и доспехах.

Он командовал латниками старого графа Берата, являясь, таким образом, врагом Томаса, но новый граф посчитал, что сир Анри слишком стар и слишком осторожен.

Он с пренебрежением предложил сиру Анри командование небольшим гарнизоном Кастийона д'Арбизон, когда тот будет отвоеван, но осада графа потерпела поражение.

Сир Анри, брошенный графом, стал пленником Томаса, который, отдав должное обширному опыту и здравому смыслу старика, сдержал обещание графа, назначив сира Анри командующим собственным гарнизоном.

Он ни разу об этом не пожалел. Сир Анри был надежен, честен, мужественен и намеревался заставить своего прежнего лорда пожалеть о нанесенной обиде.

- Я слышал, Жослин отправился на север, - сказал сир Анри.

Жослин был новым графом Берата, упорным человеком, который не оставлял своей мечты отвоевать Кастийон д'Арбизон.

- В Бурж? - спросил Томас.

- Возможно.

- А где находится Бурж?

- На севере, - ответил сир Анри, хотя явно не был уверен. - Я бы поехал в Лимож и спросил дорогу там.

- А принц Уэльский?

- Он был недалеко от Лиможа, - произнес сир Анри с осторожностью, - или так говорят.

- Кто?

- На прошлой неделе здесь был монах. Он сказал, что англичане поскакали куда-то на север от Лиможа.

- А где Лимож? - поинтересовался Томас. - Бурж к востоку или к западу от Лиможа?

- Насколько я знаю, к северу, - ответил сир Анри, - но что-то мне подсказывает, что и к востоку. Можешь спросить отца Левонна. Он много путешествовал.

Томас попытался мысленно нарисовать карту неизвестной территории и заполнить ее в соответствии со своими неясными представлениями о том, где находились армии. Он знал, что французы собирали свои силы, и что люди с юга Франции собирались в Бурже, в то время как северяне под командованием короля наверняка собираются где-то неподалеку от Парижа.

Но что насчет принца Уэльского? Он предпринял очередной набег, разрушительный поход черед сердце Франции, оставляя за собой сгоревшие фермы, разрушенные мельницы, перерезанный скот и руины городов.

Набег был жестоким и безжалостным, но он лишал врага средств. В конце концов, если французы захотят остановить англичан, им придется выйти за стены своих замков и крепостей и сражаться, и тогда полетят стрелы. Сотни и тысячи стрел с гусиными перьями.

- На твоем месте, - сказал сир Анри, - я бы пошел на запад. Сначала в Лимож, потом до Пуатье, а оттуда продолжай двигаться на север до Тура. Где-нибудь наверняка натолкнешься на принца.

- Пуатье находится в Пуату?

- Конечно.

- Человек, пытавшийся ослепить Женевьеву, может находиться там, - произнес Томас и не стал добавлять, что там может находиться и Злоба, он даже не был уверен, что верит в ее существование.

- Как насчет Дженни? - спросил сир Анри. - Она останется здесь?

Томас покачал головой.

- Святой Павел сказал, что жена должна слушать мужа своего, но никто не додумался объяснить это Дженни.

- Что с ее глазом?

Томас скривился. Женевьева соорудила себе кожаную накладку на глаз, которую ненавидела, но предпочитала ее молочной белизне поврежденного глаза.

- Брат Майкл считает, что можно оставить глазное яблоко, но глаз ничего не видит, - он пожал плечами. - Она думает, что стала уродливой.

- Дженни не может стать уродливой, даже если постарается, - галантно заявил сир Анри. - А что насчет брата Майкла? Ты возьмешь его с собой?

Томас ухмыльнулся.

- Он в твоем полном распоряжении. Дай ему арбалет, он сможет выпустить пару болтов, не убив себя.

- Тебе он не нужен?

- И смотреть, как он страдает по Бертийе?

Сир Анри хихикнул.

- Боже, как он быстр! - он наблюдал за сиром Роландом де Верреком, сражающимся сразу с двумя, парируя их удары своим молниеносным мечом.

Казалось, что у него это получается совсем без усилий, хотя те двое атаковали, напрягая практически каждый мускул, чтобы достать его.

- Он поедет с тобой на север, - сказал сир Анри.

- Да, он этого хочет.

- Знаешь, почему? Он больше не хочет быть рыцарем-девственником.

Томас засмеялся.

- Это легко исцелить. Удивлен, что до сих пор этого не случилось.

Сир Анри наблюдал, как дерется Роланд.

- Он просто удивительный! Как он отбил тот удар?

- Мастерство, - заметил Томас, - и практика.

- И непорочность, - добавил сир Анри. - Он верит, что его мастерство покоится на непорочности.

- Боже, я должно быть, такой слабак! Правда?

- Что значит, ему придется сделать Бертийю вдовой до того, как он сможет на ней жениться, он не хочет терять девственность до женитьбы.

- Боже ты мой, - воскликнул Томас, - правда что ли?

- Он говорит, что они обручены. Разве можно обручиться с замужней женщиной? В любом случае, он разговаривал с отцом Левонном и рассчитывает, что сохранит свою непорочность до свадьбы, но чтобы жениться на графине, сначала ему придется убить мужа.

- Надеюсь, отец Левонн объяснил, что Лабруйяд, скорее всего, не умрет во время битвы.

- Нет?

- Конечно нет. Он слишком богат. В качестве пленника он стоит целое состояние. Если дела пойдут плохо, он просто сдастся в плен, и никто не откажется от огромного выкупа ради того, чтобы помочь Роланду де Верреку потерять девственность.

- Не думаю, что наш рыцарь-девственник на это рассчитывает, - сказал сир Анри. - А как насчет сира Робби?

- Он поедет со мной, - ответил Томас мрачно.

Сир Анри кивнул.

- Ты ему не доверяешь?

- Скажем так, я хочу, чтобы он находился в поле зрения.

Сир Анри помассировал лодыжку.

- Его человек отправился обратно на север?

Томас кивнул. Скалли захотел вернуться к лорду Дугласу, и Томас поблагодарил его, дал кошель с деньгами и позволил отправиться на север.

- Напоследок он сказал, что с нетерпением ждет, когда сможет меня убить, - сказал Томас.

- Боже, он просто чудовище.

- Чудовище, - согласился Томас.

- Думаешь, он доберется до французской армии?

- Я думаю, что Скалли смог бы и через ад проскакать нетронутым, - ответил Томас.

- Это шотландское имя? Скалли?

- Он сказал, что его мать была англичанкой, - объяснил Томас, - и он взял ее имя, потому что она не знала, кто отец. Ее взяли в плен в Нортумберленде во время набега шотландцев и изнасиловали по кругу.

- Так на самом деле он англичанин?

- По его мнению, нет. Я лишь надеюсь, что мне не придется драться с ублюдком.

Потом последовали два дня подготовки, когда луки натирали ланолином, подстригали и поправляли перья у сотен стрел, чинили сбрую, затачивали мечи и топоры и пытались заглянуть в будущее, гадая, что оно готовит.

Томас не мог выбросить из головы битву при Креси. Не то чтобы он хорошо помнил что-либо кроме хаоса сражения, вопящих лошадей и людей, стонов умирающих и вонь испускаемого ими дерьма по всему полю битвы.

Он вспомнил шум тысяч стрел, срывающихся с тетивы, француза в шлеме, похожем на свиное рыло, украшенном длинными красными лентами, и как эти ленты красиво закрутились, когда воин свалился с лошади и умирал.

Вспомнил гром французских барабанов, ведущих всадников на смертоносные клинки, и боевых коней, ломающих ноги в специально вырытых для этого ямах, вспомнил гордые знамена, лежащие в грязи, вой женщин, собак, пирующих над выпотрошенными солдатами, и крестьян, крадущихся в темноте, чтобы ограбить трупы.

Вспомнил всю славу сражения: красные ленты умирающего воина, залитые кровью тела и заблудившегося ребенка, безутешно рыдающего по погибшему отцу.

И он знал, что французы собирают армию.

И что ему приказано присоединиться к принцу.

Так что, когда первые листья окрасились в желтый цвет, он повел эллекенов на север.

Жан де Грайи, каптал де Буш, отвел своего коня в тень дубов. Всякий раз, когда лошадь переставляла копыта, раздавался хруст желудей.

Уже настала осень, но в конце концов дождь, что заставил армию прекратить попытки захватить Тур, закончился, и земля высохла за несколько дней теплой погоды.

Этим утром каптал не носил свои яркие цвета. Черно-желтые полосы делали его слишком заметным, поэтому, как и остальные тридцать два человека, которых он сегодня вел, он был одет в простой коричневый плащ.

Лошадь тоже была гнедой. Во время сражения каптал поскакал бы на большом боевом коне, привыкшем к битвам, но в таком походе обычная скаковая лошадь была удобней. Она была быстрее и выносливей.

- Вижу шестнадцать, - тихо произнес он.

- Есть еще и в лесу, - добавил другой воин.

Каптал промолчал. Он наблюдал за французскими всадниками, появившимися на опушке за широким пастбищем. Под коричневым плащом каптал носил кожаный хауберк без рукавов, покрытый кольчугой.

На нем был бацинет без забрала, а помимо этого никаких доспехов, кроме простого щита в левой руке. Меч висел на левом бедре, а в правой руке он держал укороченную пику.

Тяжелая пика, какие используют на турнирах, для этого задания была слишком неудобна. С конца пики, воткнутой в лиственный перегной, свисало маленькое треугольное знамя каптала с серебряными двустворчатыми раковинами на фоне черно-желтых полос.

Это была его единственная уступка тщеславию знати.

Армия принца была в миле позади, она шла на юг по дорогам, ведущим через кажущиеся бесконечными леса, а вокруг нее сновали небольшие группы всадников вроде той, что вел каптал.

Они были разведчиками, а чуть дальше находились разведчики противника. Армия врага тоже собралась в каком-то месте, но разведчики принца видели только группы всадников.

Эти всадники сопровождали армию с того дня, когда она вышла из безопасной Гаскони, но теперь их стало намного больше. Как минимум дюжина групп французских всадников следила за англичанами.

Они подъезжали настолько близко, насколько хватало смелости, и быстро меняли направление, сталкиваясь с крупными силами, и каптал знал, что они посылают гонцов французскому королю. Но где он находился?

Принц, вынужденный уйти от реки у Тура, нарушив свои планы соединиться с графом Ланкастером, возвращался на юг. Он скакал в безопасную Гасконь, увозя с собой награбленное.

Вся армия была верхом, даже лучники, а телеги с вещами были легкими и тоже запряжены лошадьми, так что армия могла двигаться быстро, но, очевидно, французы передвигались столь же быстро, и дураку было ясно, что король Иоанн делал все возможное, чтобы опередить принца.

Обогнать, выбрать поле битвы и прикончить дерзких англичан и гасконцев.

Так где же были французы?

В небе на востоке появилось небольшое серое пятно, и каптал подозревал, что это был дым от догорающих костров, которые ночью зажгли французы в своем лагере.

Это пятно было близко, слишком близко, и слишком далеко от юга. Если это пятно отмечает ночную позицию французов, то они подошли почти вплотную в принцу, а пленник, захваченный два дня назад, подтвердил, что король Иоанн отправил домой всех пеших солдат.

Он двигался как и англичане, все воины верхом. Пешие солдаты замедляли продвижение, а он этого не хотел. Это была гонка.

- Теперь двадцать один, - произнес воин.

Каптал рассматривал всадников. Были ли они приманкой? Может, еще сотня всадников ждала в лесу, пока какой-нибудь англичанин или гасконец приблизится, чтобы напасть на эту двадцатку?

Тогда они устроили собственную приманку.

- Гунальд! - позвал он оруженосца. - Принеси мешок. Юд? Возьми лошадь и двоих людей.

Оруженосец взял кожаный мешок, привязанный к седлу, спешился и ковырял почву в поисках камней. Их нашлось немного и с трудом хватало, так что понадобилось некоторое время, чтобы наполнить мешок.

Французы тем временем смотрели на запад. Они вели себя осторожно, и это, по мнению каптала, было хорошим знаком. Они вели бы себя более уверенно, имея за спиной поддержку более крупной группы всадников.

Наполненный мешок привязали к правой передней ноге лошади Юда.

- Готово, сир, - сказал тот. Он спешился.

- Тогда отправляйся.

Три воина, два верхом, а Юд ведя свою лошадь под уздцы, покинули укрытие под деревьями и направились на юг. Лошадь, которой мешал мешок с камнями, шла неуклюже.

Через каждые несколько шагов она шарахалась в сторону, а во время ходьбы приволакивала правую переднюю ногу, что для наблюдателя со стороны выглядело, как будто животное охромело, и хозяин пытается отвести ее в безопасное место.

Трое мужчин выглядели легкой добычей, и французы, несомненно надеющиеся, что один из них достаточно богат, чтобы получить за него выкуп, заглотили наживку.

- Это всегда срабатывает, - поразился каптал.

Он наблюдал и пересчитывал французских всадников, приближающихся из-за деревьев. Тридцать три. Как возраст Господа нашего, подумал он и увидел, что враги поворачивают в сторону добычи и рассеиваются по местности.

Пики были взяты наизготовку, мечи вытащены из ножен, а потом французы пришпорили лошадей по лугу, разделенному двумя полосками деревьев, и перешли с рыси на галоп.

Теперь они торопились в надежде захватить пленника, и каптал выждал еще пару мгновений, а потом выдернул свое собственное копье и вонзил в коня шпоры. Лошадь скакнула вперед.

Двадцать девять всадников выскочили из леса с нацеленными пиками. Французы не укорачивали пики, поэтому имели преимущество, но их застали врасплох, а чтобы отразить атаку, им нужно было развернуться.

Они двигались медленно, мешали громоздкие пики, и каптал нанес мощный удар, прежде чем им предоставилась возможность перегруппироваться.

Его пика вонзилась воину под щит. Каптал ощутил сотрясение от удара, когда крепче сжал руку на древке пики. Высокая задняя лука седла удержала его на месте, когда пика глубоко вошла в противника.

Она прошла сквозь кольчугу и кожаную куртку, через кожу и мускулы в мягкие ткани, и кровь хлынула на седло врага, а каптал уже отпустил пику и вытаскивал меч.

Косым ударом меча он стукнул умирающего по шлему и коленями направил коня вправо, к другому французу, чья пика застряла в чей-то лошади.

Человек запаниковал, бросил длинное ясеневое древко и попытался вытащить меч, он все еще вытаскивал его, когда клинок каптала пронзил его незащищенное горло.

Грозный удар обрушился на щит каптала, но один из его всадников сбил нападавшего. Лошадь заржала.

Стоящий на ногах воин пошатывался, а кровь выливалась через дыру в бацинете.

- Мне нужен пленник! - прокричал каптал. - По крайней мере один пленник!

- И их лошади! - крикнул другой воин.

Большинство французов обратились в бегство, и каптал с удовольствием им это позволил. Его отряд убил пятерых врагов, еще семерых ранил, и они получили пленных и дорогостоящих лошадей.

Он отвел всех обратно в лес, из которого они выскочили из засады, и допросил пленников, чьи лошади несли клеймо графа Э.

Это клеймо, стилизованный лев, выжженый на боках лошадей, подсказало капталу, что воины были нормандцами. К тому же еще и разговорчивыми.

Они поведали, что люди графа Пуату пришли с юга и присоединились к армии французского короля. Значит, французская армия получила подкрепление.

Они также рассказали, что до луга, где люди каптала врезались им во фланг, они проехали меньше пяти миль от лагеря, в котором располагались ночью.

Значит, французы находились рядом. Они получили подкрепление и двигались быстро, пытаясь сделать все возможное, чтобы отрезать принца от пути в безопасное место. Они хотели устроить битву.

Каптал отправился искать принца, чтобы рассказать, что охотники превратились в добычу.

И отступление продолжилось.

Глава одиннадцатая

Это была необычная поездка.

Томас ощущал нервозность буквально в самой земле. Города держали ворота закрытыми. Крестьяне прятались, когда видели приближающихся всадников, они либо удирали к ближайшему лесу, либо, если были застигнуты врасплох, укрывались в церквях.

Сборщики урожая бросали свои серпы и убегали. Дважды эллекены обнаруживали мычащих от боли коров, которых пора было доить, а хозяева удрали. Почти все лучники Томаса были выходцами из сельской местности и доили коров сами.

Погода постоянно менялась. Дождя не было, но казалось, что он вот-вот начнется. Нависали низкие тучи и дул необычно холодный для этого времени года непрекращающийся северный ветер.

Томас вел за собой тридцать четыре латника, то есть, за исключением тех, что остались охранять Кастийон д'Арбизон, всех людей, достаточно подходящих для этого похода, и у каждого было по две лошади, а у некоторых - три или четыре.

С ними также были оруженосцы, слуги и женщины, все они, как и шестьдесят четыре лучника, ехали верхом, а по дороге лошади неизбежно теряли подковы или могли охрометь, и каждое такое происшествие требовало времени, чтобы все исправить.

Новостей приходило мало, а тем, что появлялись, нельзя было доверять. На третий день путешествия они услышали колокольный звон в церкви.

Он был слишком громким и нестройным, так что вряд ли оповещал о похоронах, так что Томас оставил своих людей под укрытием леса и поскакал вместе с Робби узнать, что вызвало этот переполох.

Они обнаружили деревню, достаточно большую, чтобы позволить себе две церкви, и обе звонили в колокола, а на рыночной площади на ступенях у каменного креста стоял монах-францисканец в замызганной рясе, вещая о великой победе французов.

- Наш король, - прокричал он, - недаром зовется Иоанн Добрый! Он и правда добрый муж! Иоанн Триумфатор! Он рассеял врагов, захватил знатных пленников и наполнил могилы англичанами!

Он заметил Робби и Томаса и полагая, что это французы, указал на них.

- Вот эти герои! Люди, которые принесли нам победу!

Толпа, казавшаяся в большей степени любопытствующей, чем ликующей, обернулась, чтобы посмотреть на двух всадников.

- Я не участвовал в битве, - заявил Томас, - ты знаешь, где она была?

- К северу отсюда! - туманно объяснил монах. - И это была великая победа! Король Англии убит!

- Король Англии!

- Слава Господу! - сказал монах. - Я видел это собственными глазами! Я видел, как гордость Англии зарезали французы!

- Когда я в последний раз слышал новости, - обратился Томас к Робби, - король был еще в Англии.

- Или дрался с Шотландией, - горько произнес Робби.

- Там перемирие, Робби, перемирие.

- Лорд Дуглас не признает перемирия, - слабо возразил Робби. - Потому я и здесь, из-за того, что сказал ему, что не могу драться против англичан.

- Теперь можешь. Больше ты не связан никакими клятвами.

- А благодарностью? - спросил Робби. Томас коротко улыбнулся, но ничего не ответил. Он смотрел на маленького мальчика, возможно, не старше Хью, досаждающего такой же малышке-девочке, пытаясь поднять ее юбку крюком для сбора орехов.

Мальчик заметил взгляд Томаса и сделал вид, что интересуется словами монаха.

- Думаешь, он прав? - спросил Робби. - Была битва?

- Нет, это слухи.

Монах теперь обращался к толпе с призывом пожертвовать деньги двум молодым людям, оба были в монашеских рясах и обходили людей с маленькими бочонками.

- Наши бравые воины страдают от ран! - прокричал монах.

- Они пострадали за Францию! Во имя любви нашего Господа Иисуса Христа, помогите им в беде! Будьте щедрыми и получите благословение Господа! Каждая монета поможет нашим раненым героям!

- Он мошенник, - с пренебрежением произнес Томас. - Просто мерзавец, пытающийся заработать несколько монет.

Они двинулись на север. Эллекенам приходилось избегать городов, потому что в любом поселении со стенами неизбежно имелось некоторое количество людей, способных выпустить болт из арбалета, а Томас хотел закончить свое путешествие, не потеряв ни единого человека в какой-нибудь мелкой стычке.

Он намеревался ехать на восток, потому что в этом направлении вероятнее всего было наткнуться на англичан, и он нашел их в деревне, над которой возвышалась высокая башня церкви. Эта церковь была единственным каменным зданием, остальные были построены из дерева, штукатурки и соломы.

Там была кузница с горном, пристроенным в заднем дворе под опаленным дубом, и таверна, окруженная кучкой маленьких домишек, а когда Томас в первый раз взглянул на эту деревню, окруженную виноградниками, он заметил и группу лошадей, пивших из небольшого ручья, протекавшего рядом с впечатляющей церковью.

Лошадей было больше пятидесяти, что предполагало по меньшей мере двадцать воинов, и они решили, что лошади принадлежат французам, но потом заметили прислоненный к стене таверны флаг со Святым Георгием, его красный крест выделялся на белом поле.

Он повел своих людей вниз с холма, на небольшую площадь, где латники встревоженно повскакали с мест.

- Мы англичане! - прокричал Томас.

- Иисусе! - с облегчением произнес высокий мужчина, выходящий из двери таверны. Он носил жиппон со стоящим на задних лапах львом и лилиями на голубом поле. - Кто вы такие? - спросил он.

- Сэр Томас из Хуктона, - ответил Томас. Он редко использовал это почтительное "сэр", но его посвятил в рыцари граф Нортгемптон, так что иногда это оказывалось полезным.

- Бенджамин Раймер, - произнес высокий. - Мы служим графу Уорику.

- Вы с армией? - спросил Томас с надеждой.

- Мы ищем эту проклятую армию, - объяснил Раймер, а потом рассказал, что он с группой рыцарей сел на борт корабля, отплывшего из Саутгемптона, но потерял из вида флот, перевозивший остальные силы, шедшие на подмогу войску графа в Гаскони.

- Поднялся ветер и проклятый капитан запаниковал, и мы оказались в Испании, - сказал он, - а ублюдку понадобилось два месяца, чтобы починить корабль и доставить нас до Бордо.

Он посмотрел на людей Томаса.

- Какое облегчение, снова быть вместе с лучниками. Наши оказались на другом корабле. Ты знаешь, где армия принца?

- Понятия не имею, - ответил Томас.

- Слепой ведет слепого, - заметил Раймер. - И здесь нет эля, так что на этом плохие новости не заканчиваются.

- А вино есть?

- Говорят, что да. По мне, так на вкус оно, как кошачья моча. Ты приехал из Бордо?

Томас покачал головой.

- Мы из гарнизона на востоке Гаскони, - ответил он.

- Ты знаешь эту проклятую страну?

- Какую-то часть. Она большая.

- Так куда нам идти?

- На север, - сказал Томас. - По последним слухам, что до меня дошли, армия рядом с Туром.

- Где бы ни был этот чертов Тур.

- Он на севере, - объяснил Томас и выскользнул из седла. - Пусть лошади отдохнут, - велел он своим людям. - Напоите их и выведите. Мы отправимся через час.

Раймер со своим войском пошел вместе с Томасом, и тот размышлял, как им удалось выжить так долго, потому что Раймер удивился, когда Томас отправил вперед разведчиков, спросив:

- Что, это опасно?

- Это всегда опасно, - ответил Томас. - Это Франция.

Но пока враги его не беспокоили. Однажды Томас увидел вдали замок и повел колонну в обход, чтобы избежать неприятностей, но гарнизон не сделал попыток бросить им вызов или даже просто выяснить, кем являлись эти всадники.

- Возможно, они отправили большую часть своих людей на север, - объяснил Томас Раймеру, - и осталась лишь горстка, чтобы удерживать укрепления.

- Молю Господа, чтобы мы не опоздали на битву!

- Моли Святого Георгия, чтобы битвы не было, - отозвался Томас.

- Мы должны их разбить! - бодро заявил Раймер, и Томас вспомнил Креси, кровь на траве и стоны в ночи после битвы. Он промолчал, его мысли унеслись к Святому Жуньену.

Томас чувствовал, что они где-то неподалеку от аббатства, где захоронен святой, хотя это было предположение, вдохновленное скорее надеждой, чем фактами.

Местность менялась: холмы становились ниже и круглей, реки - шире и спокойнее, листва быстрее меняла цвет.

Всякий раз, натыкаясь на деревню или путешественника, он спрашивал направление, но обычно люди знали только как добраться до следующей деревни или, возможно, города, о котором Томас никогда не слышал, и потому он просто продолжал ехать на север.

- Мы пытаемся добраться до Пуатье? - спросил сир Роланд на шестой день.

- Мне сказали, что принц может быть там, - ответил Томас, но это предположил сир Анри, а поскольку сир Анри знал не больше Томаса, то это в лучшем случае было смутным направлением.

- Или ты едешь туда, поскольку это около Нуайе?

- Нуайе?

- Там покоится Святой Жуньен.

- Ты бывал там?

- Только слышал, - покачал головой Роланд, - ты туда направляешься?

- Если по пути.

- Потому что тебе нужна Злоба? - спросил Роланд почти обвиняюще.

- А она существует?

- Как я слышал, да.

- Кардинал Бессьер верит в это, - сказал Томас, - и черные доминиканцы, должно быть, тоже, а мой сеньор приказал мне найти её.

- Чтобы он мог использовать её в борьбе против Франции? - возмущенно спросил Роланд. Может, он и присоединился к эллекенам и готов был сражаться против армии короля Иоанна, но только ради Бертийи.

В глубине души он все еще был предан Франции, а это означало, что он поступает так ради Бертийи, только ради Бертийи, потому что она попросила его это сделать, а он выполнял все ее просьбы.

Он повернулся в седле и посмотрел на нее. Она ехала с Женевьевой. Томас хотел, чтобы ни одна из них не поехала на север, но Бертийя настояла, и было невозможно отказать ей, когда жены стольких лучников и латников ехали с ними верхом.

Где-то на севере послышался раскат грома.

- Тебя беспокоит, что я найду Злобу?

- Я бы не хотел, чтобы этот меч оказался в руках врагов Франции.

- Ты бы хотел, чтобы им владела церковь?

- Он должен принадлежать ей, - ответил Роланд, но неуверенно из-за воспоминаний об отце Маршане.

- Позволь поведать тебе историю, - предложил Томас. - Ты слыхал о Семи темных рыцарях?

- Они были избраны охранять сокровища катарских еретиков, - с неодобрением сказал Роланд.

Томас счел, что мудрее утаить, что он происходит от одного из этих темных рыцарей.

- Говорят, что они владели Святым Граалем, - вместо этого сказал он, - и я слышал, они спасли его из Монсегюра и спрятали, и не так давно другие люди отправились на его поиски.

- И я слышал то же самое.

- Но чего ты не слышал, так это того, что один из них нашел его.

- Слухи, - пренебрежительно произнес сир Роланд и перекрестился.

- Клянусь кровью Христовой, - сказал Томас, - что Грааль был найден, хотя человек, который нашел его, иногда сомневался в том, что именно он нашел.

Роланд на несколько секунд уставился на Томаса, затем увидел, что Томас говорит искренне.

- Но если он был найден, - поспешно сказал он, - почему не заключен в золотую раку, не установлен на алтарь и ему не поклоняются паломники?

- Потому что, - мрачно отозвался Томас, - человек, который нашел Грааль, спрятал его снова. Спрятал там, где его не найдут. Спрятал на дне океана. Вернул обратно Богу, потому что людям его доверить нельзя.

- В самом деле?

- Клянусь, - сказал Томас, вспоминая тот миг, когда швырнул глиняную чашу в серые морские воды и увидел всплеск, и ему показалось, что мир вдруг притих, когда Грааль исчез, лишь через несколько мгновений он услышал шум волн и гальки, которую они тащат в океан, и жалобные крики чаек. Сами небеса, подумал он, затаили дыхание. - Клянусь тебе, - повторил он.

- А если ты найдешь Злобу, - начал Роланд, но запнулся.

- Я верну ее Богу, - произнес Томас, - потому что людям нельзя ее доверить, - он помедлил, а потом взглянул на Роланда. - Так что да, - добавил он, - мне нужна Злоба, даже если лишь для того, чтобы ее не нашел кардинал Бессьер.

Где-то далеко на севере затрещал гром. Дождя не было, лишь темные тучи, и эллекены скакали в их сторону.

Дождь двигался на юг, оставляя за собой безоблачное небо и палящее солнце. Стояла середина сентября, а погода была как в июне.

Армия принца шла за тучами на юг, с трудом продвигаясь вперед по высокому лесистому холму. Обоз, тяжело нагруженный добычей, захваченной в этом налете, двигался западнее, используя дороги в долине, но основная часть армии, конные лучники и латники, ехали по тропам среди высоких деревьев.

Это превратилось в гонку, хотя никто не знал, почему. Советники принца, мудрые и опытные воины, посланные его отцом, чтобы оберегать Эдуарда от бед, полагали, что если они смогут опередить французского короля и найти подходящее место для позиции, то смогут сражаться и выиграть битву.

Если бы они смогли вынудить французов карабкаться на высокий холм перед лицом смертоносных английских лучников, у них был бы шанс на великую победу, но те же самые советники боялись, что король Иоанн спутает карты и поставит свою армию на пути отступающих англичан.

- Я бы не стал атаковать, - сказал принцу граф Суффолк.

- Боже, ну и жара, - отозвался принц.

- Всегда лучше обороняться, - добавил граф, скачущий справа от принца.

- Где, во имя Господа, мы находимся? - спросил принц.

- Там Пуатье, - граф Оксфорд, находящийся слева от принца, указал куда-то на восток.

- Ваш дед, прошу меня простить, совершил ту же ошибку в битве при Баннокберне, - сказал Суффолк.

- Ошибку?

- Он атаковал, сир. Нужды в этом не было, и он проиграл.

- Он был идиотом, - весело заметил принц. - А я нет, правда ведь?

- Конечно, нет, сир, - подтвердил Суффолк, - и вспомните великую победу вашего отца при Креси. И вашу тоже, сир. Мы защищались.

- Да! Мой отец не идиот!

- Боже упаси, сир.

- Но дед им был. Нет нужды извиняться! Мозги у него были как у белки, так говорит отец, - принц пригнулся под низкой веткой вяза.

- Но что если мы увидим ублюдков на дороге? Тогда нам придется атаковать, да?

- Если обстоятельства будут благоприятными, - осторожно произнес граф Оксфорд.

- А если мы не найдем подходящий холм? - спросил принц.

- Мы будем продолжать двигаться на юг, сир, пока не найдем его, - ответил Суффолк, - или пока не достигнем одной из наших крепостей.

Принц поморщился.

- Я не хочу убегать.

- Вам это покажется более предпочтительным, сир, по сравнению с тюрьмой в Париже, - сухо отметил Оксфорд.

- Я слышал, в Париже очень красивые девушки?

- Красивых девушек везде полно, сир, - ответил Суффолк, - вы это знаете лучше, чем большинство мужчин.

- Бог добр, - сказал принц.

- Аминь, - добавил Оксфорд.

- И молитесь Господу, чтобы он замедлил французов, - мрачно произнес Суффолк. Последние полученные достоверные сведения гласили, что французский король был лишь в десяти или двенадцати милях, а его армия, которая, как и армия принца, ехала верхом, двигалась быстрее.

Король Иоанн, который все лето валял дурака, теперь внезапно преисполнился решимостью и, как предположил Суффолк, уверенностью. Он жаждал битвы, хотя и не был настолько глуп, чтобы рисковать и сражаться в неблагоприятном месте.

Французы хотели заманить принца в ловушку, принудить его к битве в том месте, которое изберут сами, и Суффолк был встревожен.

Пленник, захваченные капталом де Бушем, подтвердил, что король Иоанн отослал пеших солдат, потому что они могли замедлить его армию, но даже без них он превосходил принца числом, хотя насколько, никто не знал, и ему не приходилось передвигаться по проклятому поросшему лесом холму. Он шел по хорошим дорогам. Он спешил вперед и искал, где захлопнуть ловушку.

Но проклятый поросший лесом холм был последней надеждой принца. Так он срезал путь. Он мог выиграть день пути, а день пути был на вес золота.

И возможно, на краю этой холмистой гряды будет место для засады на французов. А может, и нет. И Суффолк переживал об обозе.

Поскольку он ехал отдельно от армии, то был уязвим, и даже выиграв день пути, им пришлось бы полдня ждать приезда обоза.

И он беспокоился о лошадях. На возвышенности не было воды, и животные мучились от жажды, а седоки были голодны. Поставки продовольствия в армию были слишком скудны.

Им нужно было спуститься вниз, на плодородные земли с полными амбарами, им нужна была вода, отдых и передышка.

В четырех милях впереди принца и двух графов, ехавших по лесу, каптал де Буш сидел в седле на краю холмистой гряды.

Впереди спускался к дороге пологий склон и мерцала река, а справа от каптала, за низкими лесистыми холмами, небо испачкало пятно дыма, который, как он знал, поднимался от очагов Пуатье.

Дальний склон долины был покрыт виноградниками, многими рядами толстых лоз.

Стоял прекрасный день. теплый и солнечный, лишь с небольшими белыми облаками. Деревья отяжелели от листвы и начали окрашиваться в осенние тона. Виноград налился и почти созрел для сбора.

В такой день, подумал каптал, нужно отвести девушку к реке и плавать там обнаженными, а потом заняться любовью в траве, пить вино и заниматься любовью снова.

Вместо этого он наблюдал за врагом.

Армия прошла через тихую долину. Со обеих сторон дороги поверхность была истоптана копытами, тысячами и тысячами копыт, оставившими темные шрамы на поврежденном дерне.

Один из разведчиков каптала на низкорослой быстрой лошади наблюдал, как прошла армия.

- Восемьдесят семь знамен, сир, - сказал он.

Каптал хмыкнул. Лишь самые знатные лорды несли свои знамена во время похода, чтобы воины знали, где их место в колонне, но сколько человек это могло означать?

Ни один знатный лорд не возьмет на битву меньше ста человек, значит, десять тысяч? Двенадцать? Много, мрачно подумал каптал. У англичан и их гасконских союзников было не больше сорока таких знамен, а его разведчик насчитал восемьдесят семь!

И теперь, когда солнце сияло над израненной долиной и спокойной рекой, каптал мог различить лишь два знамени, развевающихся над группой людей и лошадей, отдыхавших возле реки.

- Это их арьергард? - спросил он.

- Да, сир.

- Уверен?

- Позади никого нет, - разведчик помахал в сторону востока. - Я проскакал лигу в том направлении. Никого.

А арьергард французов отдыхал. Они не спешили, да и зачем им было спешить? Они уже обогнали англичан и гасконцев.

Принц не получил лишний день, французы выиграли эту гонку, и каптал вызвал одного из своих людей и велел ему сообщить эти плохие новости Эдуарду.

- Поезжай, - приказал он, - и быстро, - а потом, как и французы, каптал стал ждать.

- Как думаешь, сколько их? - спросил он одного из воинов, кивая в сторону воинов у реки.

- Шесть сотен, сир? Семь?

Итак, шесть или семь сотен французов находились в долине и не двигались. Большинство было без шлемов из-за жары, хотя многие носили широкополые шляпы с экстравагантными белыми перьями, ясным знаком того, что они не ожидали никаких проблем.

Рядом стояла кучка легких телег, нагруженных копьями и щитами. Французы понятия не имели, что враг находился так близко к ним. Некоторые спешились, а несколько человек даже лежали на траве, как будто уснув.

Слуги выгуливали лошадей без седоков по пастбищу, а другие просто паслись. Люди стояли небольшими группами, передавая бурдюки с вином.

Каптал не мог различить, что изображено на двух знаменах, потому что они висели без движения в безветренном жарком воздухе, но само их наличие означало, что среди латников находятся и лорды, а лорды означали выкуп.

- Их больше, - сказал каптал и замолчал, когда его лошадь погрузила переднюю ногу в лесную подстилку. - Их в два раза больше, - продолжал он, - но мы гасконцы.

У него было немногим более трех сотен латников, все в шлемах, со щитами и готовые сражаться.

- Чего они ждут? - спросил один из латников.

- Воды? - предположил каптал. День был жарким, обе армии шли быстро, лошади мучились от жажды, а на возвышенностях не было воды, и он подумал, что арьергард решил дать своим жеребцам напиться из речушки.

Он повернулся в седле и сделал знак Гунальду, своему оруженосцу.

- Шлем, щит, пику и держи топор наготове, - он посмотрел на своего знаменосца, заметившего его взгляд и ухмыльнувшегося.

- Сомкнуть ряды! - призвал он своих воинов. Он поднял забрало шлема и надел его поверх капюшона кольчуги.

Он просунул левую руку через петлю своего черно-желтого щита и схватился за ручку. Оруженосец помог взять пику наперевес. Все воины на краю холма делали то же самое.

Некоторые обнажили мечи, а Гийом, могучий воин верхом на таком же огромном коне, вооружился шипастым моргенштерном.

- Не трубить, - приказал каптал.

Если он протрубит сигнал к атаке, то враг будет предупрежден на несколько секунд раньше. Лучше просто выскочить из леса и быть уже на полпути вниз по склону до того, как французы поймут, что в этот теплый полдень их посетила смерть.

Его лошадь заржала и снова тяжело ударила копытом.

- Во имя Господа, за Гасконь и принца Эдуарда, - сказал каптал.

И пришпорил коня.

Боже, думал он, нет ничего, что может сравниться с этим чувством. Хороший конь, крепкое высокое седло, пика и враг, которого застали врасплох.

День наполнился грохотом копыт, комки грязи разлетались во все стороны из-под тяжелой поступи трехсот семнадцати всадников, вылетевших из-за деревьев и бросившихся вниз по склону.

Знамя каптала, ярко сияющие серебряные двустворчатые ракушки на фоне черного креста на желтом поле, развевалось в воздухе, знаменосец поднял его высоко. Теперь люди кричали:

- Святая Квитерия и Гасконь!

Каптал засмеялся. Святая Квитерия? Это была христианская девственница, отказавшаяся выйти замуж за лорда-язычника, которой отрубили голову, но ее обезглавленное тело подобрало отрубленную и окровавленную голову и отнесло ее на вершину холма, и в этом месте, как говорят, и поныне случаются чудеса.

Она была гасконской святой. Проклятая девственница! Но, может, она принесет чудо, в котором они нуждались. Восемьдесят семь вражеских знамен могли потребовать чуда.

- Святая Квитерия и Святой Георгий! - крикнул он и увидел, как француз развернул лошадь, чтобы отразить атаку, и у него не было ни пики, ни щита, лишь обнаженный меч, каптал толкнул своего боевого коня левым коленом, и лошадь послушно повернула.

Казалось, она чувствовала, куда каптал хочет направиться, и галопом пересекла дорогу, и пика каптала скользнула в живот противника, издав резкий звук, пройдя через кольчугу и воткнувшись в нижнее ребро, он отпустил пику и протянул правую руку, чтобы оруженосец подал ему топор.

Он предпочитал топор, а не меч. Топор мог пройти через кольчугу, даже через доспехи, и снова он коленями направил коня в сторону бегущего человека, взмахнул топором и почувствовал, как тот раскроил череп.

Он выдернул топор, поднял щит, чтобы отразить слабый удар мечом слева, и наблюдал, как тот человек исчез в кровавом месиве, когда моргенштерн Гийома расправился одновременно со шляпой с белыми перьями, черепом и мозгами.

Всадники-гасконцы врезались во врага. Это не была честная схватка. Арьергард французов отдыхал, уверенный, что если кто-то в их армии и увидит противника, то это будет авангард, но вместо этого враг был среди них и убивал.

Каптал тоже убивал и пришпоривал коня, не позволяя французам хоть как-то построиться. Больше всего их было около брода, где под несколькими ивами находилась толпа людей и лошадей, и каптал свернул в ту сторону.

- За мной! - прокричал он. - За мной! Святая Квитерия!

Воины развернули коней, чтобы последовать за ним, всадники были в кольчугах, а на громадных жеребцах блестели стальные доспехи. Кони под забрызганными кровью охотниками сверкали глазами и скалили зубы.

Каптал нырнул в дезорганизованную массу французов и взмахнул топором, услышав крики, панику вражеских лошадей, он погрузился в толпу, не переставая кричать. Французы уже бежали. Воины забирались в седла и пришпоривали лошадей.

Некоторые кричали, что сдаются, а по всему заливному лугу скакали гасконцы, убивая, разворачиваясь и пришпоривая лошадей, чтобы снова убивать.

Каптал думал, что ему придется пробивать себе путь через толпу людей, но толпа рассыпалась, они убегали, а он догонял, а нет ничего проще, чем убивать убегающего.

Его боевой конь сам взял курс на лошадь беглеца и увеличил скорость, ожидая, когда толчок коленом скажет ему о том, что топор сделал свое дело, и можно искать новую жертву. Слева и справа от каптала другие гасконцы делали то же самое.

Они оставляли за собой кровавый след из раненых и корчащихся людей, лошадей без седоков и мертвецов, и по-прежнему подгоняли лошадей, догоняли и убивали, все разочарования дней отступления были излечены этой оргией смерти.

Один из французов запаниковал и резко развернул лошадь влево, животное упало. Две окровавленные гусиные тушки были привязаны к луке седла, и перья разлетелись, когда рухнула лошадь.

Мужчина закричал, потому что падающая лошадь придавила и сломала ему ногу, потом он попытался увернуться от удара топора каптала. Крик прекратился. Женщина звала на помощь, но ее мужчина сбежал, оставив ее в окружении гасконцев на залитом кровью поле.

Каптал крикнул своему горнисту.

- Труби отбой, - приказал он.

Его люди убивали и победили, захватив по меньшей мере трех знатных лордов и прикончив множество врагов, а сами остались без единой царапины, но беглецы скакали в сторону основных сил французов, всего за несколько минут они достигли бы армии, и хорошо вооруженные воины в доспехах бросились бы в контратаку.

Так что каптал взобрался обратно на пологий склон и скрылся в лесу. Долина, выглядевшая такой мирной, была покрыта кровавыми пятнами и усеяна телами.

Армии встретились.

- Аббатство Святого Жуньена? - сказал крестьянин. - Конечно, милорд, идите по долине, - он указал на север своим грязным пальцем, - недалеко, милорд. На телеге можно туда и обратно за одно утро обернуться.

Крестьянин молотил зерно, когда эллекены подъехали к деревне, и не заметил всадников, пока их тени не легли темным пятном на дверь амбара. Он уставился на них в немом изумлении, а потом упал на колени и пригладил рукой челку. Томас сказал, что они не причинят ему вреда, что он в безопасности, а потом, как уже сотню раз во время этого путешествия, спросил, знает ли он, где находится аббатство святого Жуньена. Наконец-то кто-то впервые это знал.

- Там монахи, милорд, - нервно произнес крестьянин, - стараясь быть полезным. Он скосил глаза влево, где, очевидно, жила его семья.

Его цеп - две деревянные дубинки, соединенные полоской кожи - был отброшен в сторону, на случай, если эти мрачные всадники примут его за оружие.

- Кто твой господин? - спросил Томас.

- Аббат, милорд, - ответил тот.

- Что там за монахи? - спросил Томас.

Вопрос озадачил крестьянина.

- Черные монахи, милорд? - предположил он.

- Бенедиктинцы?

- Ах да, бенедиктинцы. Думаю, да, - он улыбнулся, хотя совершенно очевидно не знал, кто такие бенедиктинцы.

- Здесь были какие-нибудь другие солдаты?

В этом ответе он был более уверен.

- Не так давно, милорд, какие-то приезжали в день Святой Перпетуи, я помню. Приехали, но не остались.

- А с тех пор никого?

- Нет, милорд.

Со дня Святой Перпетуи прошло полгода. Томас бросил крестьянину серебряную монету и развернул коня.

- Едем на север, - коротко бросил он и пришпорил лошадь в этом направлении.

Сгущались сумерки, и нужно было искать место для ночлега. На дне долины река делала поворот, и там стояли несколько темных хибар под дубами, но в северном конце долины, спрятавшись за клином лесистой местности, лежала деревня или маленький городок, чье присутствие выдавал дым кухонных очагов.

Аббатство должно было находиться там. Две вороны перелетели через реку, чернея на фоне темнеющего неба. Колокол призывал народ на вечернюю молитву.

- Там город? - к Томасу подъехал Раймер, воин графа Уорика.

- Не знаю, но обычно рядом с монастырем возникают деревни.

- Монастырь! - Раймер выглядел удивленным.

- Я направляюсь туда.

- Чтобы помолиться? - с легкостью предположил Раймер.

- Да, - ответил Томас.

Раймера смутил ответ, и он замолчал. Томас свернул в долину и теперь мог рассмотреть окаймленную ивами реку, а сразу за ней - большую деревню и башни монастыря.

Монастырь был на удивление велик и окружен высокой стеной, над ним возвышалась большая церковь.

- Мы можем остановиться в деревне, - сказал Раймер.

- Там должна быть таверна, - отозвался Томас.

- На это я и надеюсь.

- Мои люди тоже там остановятся. - Томас уставился на монастырь, его высокие стены темнели в сгущающихся сумерках. Стены выглядели грозно, как валы какого-нибудь замка. - Это то самое место? - спросил он сира Роланда, пришпорившего коня, чтобы догнать Томаса.

- Не знаю.

- Похоже больше на крепость, чем на монастырь.

Рыцарь-девственник нахмурился, глядя на далекие стены.

- Святому Жуньену приказали сберечь меч Святого Петра, так что, возможно, это и крепость.

- Даже если это монастырь Святого Жуньена. - Подъехав ближе, Томас увидел, что огромные монастырские ворота открыты. Он предполагал, что их не закроют, пока солнце полностью не скроется на западе. - Он похоронен там?

- Да, его земные останки там.

- Так что, возможно, там и Злоба.

- Может, нам стоит там ее и оставить?

- Я бы так и сделал, если бы не знал, что Бессьер ищет её, а если найдет, то использует, и не во славу Божию, а ради своей собственной.

- А ты?

- Я же говорил тебе, - резко сказал Томас, - я выкину ее. - Он повернулся в седле. - Люк! Гастар! Арнульдус! Со мной. Остальным остаться в деревне! И платить за снедь! Он брал с собой гасконцев, чтобы монахи не заподозрили их принадлежность к англичанам.

Робби, Кин и сир Роланд тоже примкнули к Томасу, затем и Женевьева с Бертийей настояли, чтобы идти с ним, хотя Хью оставили на попечении Сэма и остальных лучников.

- Почему бы не прихватить лучников? - спросила Женевьева.

- Всё, что я хочу, так это задать аббату пару вопросов. И не хочу напугать его. Мы заходим, спрашиваем и уходим.

- То же самое ты говорил в Монпелье, - съязвила Женевьева.

- Это просто монахи, - ответил Томас, - и только. Мы спрашиваем их и уезжаем.

- Со Злобой?

- Не знаю. Не уверен, что она вообще существует. - Он толкнул коня коленями, чтобы достичь ворот до того, как солнце скроется за горизонтом.

Он проскакал галопом через пастбище со стадом коз в сопровождении маленького мальчика и большой собаки, молчаливо наблюдавшими за проезжающими всадниками.

За пастбищем прекрасный каменный мост соединял берега реки. На противоположной стороне моста дорога раздваивалась. Левая вела в деревню, а правая - в монастырь.

Томас увидел, что монастырь был наполовину окружен рекой, запруженной, чтобы сделать подобие широкого рва. Может быть, монахи так разводили рыбу.

Он также заметил две фигуры в рясах, идущие к открытым воротам, и снова пришпорил коня. Два монаха увидели его и подождали.

- Ты здесь из-за паломников? - спросил один из них в качестве приветствия.

Томас открыл было рот, чтобы переспросить , что он имел в виду, но ему хватило ума просто кивнуть.

- Так и есть.

- Они прибыли час назад и будут рады защите, поскольку думают, что англичане неподалеку.

- Мы их не видели.

- Они все равно будут рады видеть тебя, - произнес монах. - Для паломничества время сейчас опасное.

- Время всегда опасное, - сказал Томас, и провел своих спутников под высоким арочным проемом. Когда стих колокольный звон, цоканье копыт отзывалось эхом от каменных стен.

- Где они? - крикнул Томас, обернувшись.

- В аббатстве! - прокричал монах в ответ.

- Нас кто-то ожидает? - спросила Женевьева.

- Ожидает, но не нас.

- Кто? - поспешно спросила она.

- Всего лишь паломники.

- Пошли кого-нибудь за лучниками.

Томас взглянул на трех гасконцев, Робби и сира Роланда.

- Думаю, группа паломников нам не помеха, - сухо ответил он.

Лошади столпились в небольшом пространстве между стенами и церковью аббатства. Томас откинулся в седле и инстинктивно проверил, что его меч легко выходит из ножен.

Он услышал, как монастырские ворота с грохотом захлопнулись, а затем с глухим стуком на свое место встала задвижка. Почти стемнело, и монастырские постройки чернели на фоне слегка освещенного неба, на котором загорались первые звезды.

На крюке между двумя каменными домами, в которых, возможно, спали, монахи, горел факел, а еще два ярко светили у главной лестницы.

Мощеная улица шла через все аббатство, а в дальнем его конце, где в высокой стене находились другие ворота, всё ещё открытые, Томас заметил группу оседланных лошадей и четырех вьючных пони, которых держали слуги.

Он спешился и повернул в сторону лестницы аббатства, где искрили и мерцали фекелы, к открытой двери, через которую доносилось пение монахов, низкие и прекрасные звуки, глубокие и ритмичные, как приливы и отливы морских волн.

Он медленно поднимался по ступеням, его взору постепенно представало внутреннее убранство здания, величие ярких свечей и фресок на каменных стенах, резных колонн и сияющих алтарей.

Так много свечей! И длинный неф, заполненный поющими коленопреклоненными монахами в черных сутанах с капюшонами, и теперь звук внезапно показался Томасу угрожающим, как будто нарастающий прилив вдруг превратился в высокую и опасную волну.

Он смог различить слова, когда вступил в освещенное свечами пространство, и узнал псалом.

- Quoniam propter te mortificamur tota die, - пели мужские голоса, вытягивая длинные слоги, - ‘aestimati sumus sicut oves occisionis.

- Что это такое? - прошептала Женевьева.

- "За Тебя умерщвляют нас всякий день, считают нас за овец, обреченных на заклание", - тихо перевел Томас.

- Мне это не нравится, - нервно сказала она.

- Мне только нужно поговорить с аббатом, - ободрил ее Томас. - Подождем, пока закончится служба.

Он взглянул на высокие хоры, где смог лишь разглядеть высокую стену с изображением Христа в Судный день. С одной стороны от него грешники падали в пламя ада, их ряды, к удивлению Томаса, состояли из священников в сутанах и монахах в рясах.

Чуть ближе, в нефе, находилось изображение Ионы и кита, которое потрясло Томаса, уж больно необычным оно было для такого далекого от моря монастыря, и напомнило о том, как отец рассказывал ему это притчу и как мальчишкой он спустился на галечный пляж в Хуктоне и всматривался вдаль в надежде увидеть кита, способного проглотить человека.

Напротив Ионы, наполовину в тени колонн, была еще одна фреска, и Томас понял, что она изображала Святого Жуньена. На ней был нарисован монах, преклонивший колена на кусочке свободной от снега земли и смотрящий вверх, на руку с мечом, протянутую к нему с небес.

- Вот оно! - произнес он зачарованно.

Монахи, стоящие в глубине нефа, услышали его и большинство обернулось, увидев Женевьеву и Бертийю.

- Женщины! - встревоженно прошипел один из монахов.

Второй поспешил в сторону Томаса.

- Пилигримы могут входит в церковь лишь между утренней молитвой и полуденной, - воскликнул он с негодованием, - но не сейчас! Уходите, все вы!

Робби, Кин, сир Роланд и три гасконца последовали за Томасом в церковь, и негодующий монах простер свои руки, как будто пытаясь выгнать их всех.

- У вас мечи! - запротестовал монах.

- Вы должны уйти! - еще несколько монахов обернулись, и пение было прервано недовольным ворчанием, а Томас вспомнил слова своего отца о том, что группа монахов может быть более пугающей, чем банда разбойников.

- Люди думают, что они лишь кастраты и слабаки, - сказал тогда отец Ральф, - но это не так, Богом клянусь! Они могут яростно драться!

Эти монахи были готовы сражаться, и там их насчитывалось по меньшей мере две сотни. Должно быть, они рассчитывали, что ни один воин не посмеет вытащить меч в монастыре, и ближайший к Томасу монах, по-видимому, верил в это, потому что пихнул Томаса в грудь своей мускулистой рукой как раз в тот момент, когда на высоком алтаре зазвонил колокол.

Он звонил яростно, звук был подкреплен ударами посохов по каменному полу.

- Пусть они останутся, - прорычал властный голос. - Я приказываю им остаться!

Последние слова песни унеслись вдаль и затихли. Монах по-прежнему держал руку на груди Томаса.

- Убери ее, - тихо произнес Томас. Монах враждебно посмотрел на него, и Томас схватил руку. Он отвел ее назад с силой, которую получил, оттягивая тетиву боевого лука.

Монах сопротивлялся, его глаза расширились от страха, когда он почувствовал силу лучника. Он попытался выдернуть руку, и Томас согнул ее сильнее, пока не почувствовал, как ломаются кости запястья.

- Я велел тебе убрать ее, - сказал он.

- Томас! - ахнула Женевьева.

Томас посмотрел на высокий алтарь и увидел стоящую там фигуру, крупного человека, закутанного в красное, высокого, тучного и повелевающего. Пилигримов привел сюда кардинал Бессьер. И он был не один. На краю нефа находились арбалетчики, и Томас услышал, как щелкает взведенная тетива. Там была по меньшей мере дюжина лучников, все в ливреях с зеленым конем на белом поле, а с ними и латники, а рядом с кардиналом, на верхних ступенях алтаря, стоял граф Лабруйяд.

- Ты была права, - тихо произнес Томас. - Мне следовало взять с собой лучников.

- Приведите их сюда! - приказал Бессьер. Кардинал улыбался, и это было неудивительно, ведь враги сами пришли прямо в его руки и теперь полагались на его милость, а у кардинала Бессьера, архиепископа Ливорно и папского легата при французском престоле, не было милости.

Отец Маршан, высокий и мрачный, стоял чуть позади кардинала, и Томас, протиснувшийся к нефу между монахами, расступившимися, чтобы позволить им пройти, различил еще больше латников в затененных углах.

- Добро пожаловать, - заявил кардинал, - Гийом д'Эвек.

- Томас из Хуктона, - сказал Томас вызывающе.

- Бастард, - уточнил отец Маршан.

- И его еретическая шлюха жена! - добавил кардинал.

- И моя жена тоже, - пробормотал Лабруйяд.

- Две шлюхи! - произнес кардинал, ка будто развеселившись. - Держите их там! - прорычал он арбалетчикам, охранявшим Томаса. - Томас из Хуктона, - продолжал он, - Бастард. Так зачем ты явился в это место для молитв?

- Мне дали задание, - сказал Томас.

- Задание! И какое же? - кардинал говорил с притворной добротой, как будто потакал маленькому ребёнку.

- Предотвратить попадание священной реликвии в злые руки.

Рот кардинала расплылся в полуулыбке.

- Какой реликвии, сын мой?

- Злобы.

- Ага! И в чьи же руки?

- В ваши, - сказал Томас.

- Вот видите, на что способен этот бесчестный Бастард! - теперь кардинал разговаривал со всеми присутствующими. - Он взял на себя смелость лишить святую матерь церковь одной из самых священных реликвий! Он уже отлучен от церкви!

Ему отказано в спасении, но он все равно осмелился прийти сюда и привести своих шлюх в это священное место, чтобы украсть то, чем Господь наградил своих верных слуг.

Он поднял руку и указал на Томаса.

- Ты отрицаешь то, что отлучен от церкви?

- Я себя только в одном признаю виновным, - сказал Томас.

Кардинал нахмурился.

- В чём именно?

- Что у тебя был брат, - ответил Томас. Лицо кардинала потемнело и вытянутый палец задрожал, а потом опустился. - У тебя был брат, - сказал Томас, - и он мертв.

- Что ты об этом знаешь? - спросил кардинал угрожающим тоном.

- Я знаю, что он был убит стрелой, выпущенной дьявольским отродьем, - ответил Томас. Он мог бы попросить, чтобы его оставили в живых, но знал, что ничего этим не добьется.

Его загнали в ловушку, окружили латниками и арбалетчиками со взведенным оружием, и всё, что ему оставалось - это бросить вызов.

- Я знаю, что его убили ясеневой стрелой на закате, - продолжал он, - стрелой, очищенной от коры женщиной, оснащенной стальным наконечником, выкованным беззвездной ночью, и оперенной перьями гуся, зарезанного белым волком. И я знаю, что та стрела была выпущена из лука, пролежавшего неделю в церкви.

- Колдовство, - прошептал кардинал.

- Все они должны умереть, ваше преосвященство, - в первый раз заговорил отец Маршан, - и не только шлюхи и отлученные от церкви, но и эти люди тоже! - он указал на Робби и сира Роланда. - Они нарушили свои клятвы!

- Клятвы человеку, пытающему женщин? - язвительно усмехнулся Томас. Он слышал, как стучат копыта лошадей по мостовой за дверью аббатства. Там раздавались гневные голоса.

Кардинал тоже услышал голоса и взглянул на дверь, но не заметил ничего угрожающего.

- Они должны умереть, - сказал он, переведя взгляд обратно на Томаса. - Их убьет Злоба, - он щелкнул пальцами.

Позади высокого алтаря столпилась дюжина монахов, но теперь они отошли в сторону, и Томас заметил там еще одного монаха. Это был старик, и его явно избивали, белая ряса была забрызгана кровью, капающей с разбитой губы и носа.

А за ним, в тени позади алтаря, находилась усыпальница. Она представляла собой резной и разукрашенный каменный гроб, покоящийся на двух каменных постаментах в нише апсиды[59].

Крышка гроба была отодвинута в сторону, и теперь знакомая фигура выступила из тени. Это был шотландец Скалли, вплетенные в длинные волосы кости звякнули, когда он подошел к склепу и протянул внутрь руку. Теперь кости появились и в его бороде, и они стучали по кирасе, которую он носил поверх кольчуги.

- Ты солгал мне, - сказал он Робби, - заставил меня драться за проклятых англичан, а твой дядя говорит, что ты должен умереть, что ты просто выпердыш, а не мужчина. Ты не достоин имени Дугласов. Ты просто собачье дерьмо, вот кто ты.

И он вытащил меч из гроба. Он был совершенно не похож на меч на фресках. Этот выглядел как фальшион, один из тех дешевых клинков, что могли служить и косой, и оружием.

У него было толстое изогнутое лезвие, расширяющееся к острию - оружие, предназначенное скорее для того чтобы грубо рубить, чем колоть. Сам клинок выглядел старым и был в запущенном состоянии - потемневший, покрытый пятнами и ржавчиной, но его вид все равно заставил Томаса упасть на колени.

Сам Христос смотрел на этот клинок, возможно, дотрагивался до него, и в ночь перед своим концом отказался от того, чтобы это оружие спасло ему жизнь. Это был меч рыбака.

- Убей их, - приказал кардинал.

- Нельзя проливать кровь, - запротестовал седобородый монах. Должно быть, это был аббат.

- Убейте их, - повторил кардинал, и арбалетчики подняли оружие. - Не с помощью стрел! - призвал Бессьер. - Пусть Злоба исполнит свой долг и послужит церкви, как и должна была служить. Пусть она сделает свою великолепную работу!

И тут лучник спустил тетиву, и вылетела стрела.

Глава двенадцатая

Стрела ударила Скалли прямо в кирасу. Она была оснащена шилом - стальным наконечником для пробивания доспехов.

Наконечники были длинными, тонкими, хорошо наточенными и без зазубрин, а начальный отрезок ясеневого древка заменен на более тяжелый дубовый.

Если какая-нибудь стрела и могла пройти сквозь сталь, то именно с тяжелым наконечником-шилом, в тонком острие которого сосредотачивался весь ее вес и сила, но сейчас этот наконечник смялся, как дешевое железо.

Лишь немногие кузнецы умели делать хорошую сталь, а некоторые обманывали, посылая железные наконечники вместо стальных, но хотя стрела и не смогла проткнуть кирасу Скалли, сила удара была достаточна для того, чтобы отбросить его на три шага назад, так что он приземлился и тяжело осел на ступенях алтаря.

Он подобрал попавшую в него стрелу, осмотрел погнутый наконечник и ухмыльнулся.

- Если кто-нибудь и свершит убийство в этой проклятой церкви, - донесся голос из глубины аббатства, - то это буду я. Что, черт возьми, здесь происходит?

Томас обернулся. Аббатство заполнили латники и лучники, все с одинаковой эмблемой - стоящий на задних лапах лев и золотые лилии на голубом поле.

Та же самая эмблема, что носил Бенджамин Раймер, ливрея графа Уорика, и этот громогласный голос и уверенность вновь прибывшего предполагали, что по нефу ступает граф собственной персоной.

Он был одет в дорогие и запачканные в грязи доспехи, звенящие при ходьбе, и сапоги с подбитыми сталью каблуками, которые оглушительно стучали по камням нефа.

Он не носил жиппон, так что на нем не было никакой эмблемы, хотя его статус обозначался короткой толстой золотой цепью, свисающей поверх голубого шелкового шарфа.

Он был несколькими годами старше Томаса, с тонкими чертами лица, небрит и с буйной каштановой шевелюрой, сплюснутой шлемом, который теперь находился в руках оруженосца.

Он бросил сердитый взгляд и обежал глазами аббатство. Казалось, все, что он увидел, вызывало презрение. Второй человек, чуть старше, с седыми волосами и короткой бородой в видавших виды доспехах, последовал за ним, и что-то в его грубом загорелом лице показалось Томасу знакомым.

Кардинал ударил посохом по ступеням алтаря.

- Кто ты такой? - потребовал он ответа.

Граф, если это был он, не обратил на него внимания.

- Кто кого, черт возьми, здесь убивает? - спросил он.

- Это дела церкви, - высокомерно заявил кардинал, - а ты должен уйти.

- Я уйду, когда буду готов, черт возьми, - отозвался вновь прибывший и быстро повернулся на шум в глубине аббатства.

- Если здесь будут какие-нибудь чертовы проблемы, я прикажу своим людям очистить проклятое место ото всех вас и весь монастырь тоже. Вы хотите провести ночь в чертовом поле? Ты кто такой?

Этот вопрос он задал Томасу, который, предполагая, что это граф, встал на одно колено.

- Сэр Томас из Хуктона, сир, вассал графа Нортгемптона.

- Сэр Томас дрался при Креси, милорд, - тихо произнес седовласый воин, - один из людей Уилла Скита.

- Ты лучник? - спросил граф.

- Да, милорд.

- И посвящен в рыцари? - его голос звучал одновременно удивленно и неодобрительно.

- Да, милорд.

- Заслуженно посвящен в рыцари, милорд, - твердо произнес второй, и Томас вспомнил его. Это был сир Реджинальд Кобэм, прославленный воин.

- Мы вместе были у брода, сир Реджинальд, - сказал Томас.

- Бланштак! - произнес Кобэм, вспомнив название брода. - Боже ты мой, ну и битва там была! - он усмехнулся. - Вместе с тобой дрался священник, так ведь? Ублюдок рассекал французам головы топором.

- Отец Хобб, - сказал Томас.

- Вы закончили? - рявкнул граф.

- И близко нет, милорд, - радостно заявил Кобэм, - мы можем вспоминать еще несколько часов.

- Да чтоб вы провалились, - сказал граф, хотя и беззлобно. Может, он и был английским графом, но прекрасно знал, что лучше прислушиваться к советам людей вроде сира Реджинальда Кобэма.

Таких людей, назначенных королем советниками, посылали к крупным лордам. Человек мог быть рожден в богатстве, с титулом и привилегиями, но это не делало его солдатом, так что король должен был убедиться, что знать получает советы от тех немногих знающих.

Граф мог командовать, но если он был достаточно мудр, то отдавал приказы по решению сира Реджинальда. Граф Уорик был опытен, он сражался при Креси, но был и достаточно мудр, чтобы прислушиваться к советам.

Хотя в этот момент он выглядел слишком рассерженным, чтобы соблюдать благоразумие, и его гнев еще больше распалился, когда он увидел красное сердце на поношенном жиппоне Скалли.

- Это крест Дугласов? - спросил он угрожающе.

- Это священное сердце Христа, - ответил кардинал, прежде чем Скалли успел открыть рот. И дело было не в том, что Скалли не понял вопроса, заданного по-французски.

Шотландец встал на ноги и теперь так злобно смотрел на Уорика, что кардинал, подумав, что увешанный костями Скалли может начать драку, оттолкнул его к толпе монахов, стоящих у алтаря.

- Эти люди, - Бессьер махнул в сторону арбалетчиков и латников в ливреях Лабруйяда, - служат церкви. Мы выполняем миссию, порученную его святейшеством Папой, а вы, - он поднял угрожающий палец в сторону графа, - мешаете нам выпонять наш долг.

- Я ничему не мешаю, черт побери!

- Тогда покиньте это помещение и позвольте нам продолжить богослужение, - потребовал кардинал.

- Богослужение? - спросил граф, посмотрев на Томаса.

- Убийство, милорд.

- Справедливое наказание! - прогремел голос кардинала. Его дрожащий палец указал на Томаса. - Этот человек отлучен от церкви. Он ненавистен Господу и вызывает отвращение у людей, и он враг церкви!

Граф перевел взгляд на Томаса.

- Это правда? - спросил он я явным недовольством.

- Он так говорит, милорд.

- Еретик! - кардинал, учуяв свое преимущество, продолжал нажимать. - Он проклят! Как и эта шлюха, его жена, и та шлюха, прелюбодейка! - он указал на Бертийю.

Граф посмотрел на Бертийю, вид которой, по-видимому, поднял его настроение.

- Ты и этих женщин собираешься убить?

- Правосудие Господа справедливо, уверенно и милосердно, - заявил кардинал.

- Только не в моем присутствии, нет, - воинственно ответил граф. - Эти женщины находятся под твоей защитой? - спросил он Томаса.

- Да, милорд.

- Встань, - велел ему граф. Томас все еще стоял на коленях. - Ты англичанин?

- Да, милорд.

- Он грешник, - заявил кардинал, - и приговорен церковью. Он вне закона людского и подвластен только законам Божьим.

- Он англичанин, - подчеркнул граф, - как и я. А церковь не убивает! Она предает людей гражданским властям, а сейчас я здесь представляю эти власти! Я граф Уорик и не буду убивать англичанина ради церкви, пока мне не прикажет того архиепископ Кентерберийский.

- Но он отлучен от церкви!

Граф рассмеялся на это замечание.

- Два года назад, - сказал он, - ваши проклятые священники отлучили от церкви двух коров, гусеницу и жабу, все это в Уорике! Вы используете отлучение, как мать - березовый прут для воспитания ребенка. Вы его не получите, он мой, он англичанин.

- А теперь, - тихо добавил сир Реджинальд Кобэм по-английски, - нам пригодится каждый английский лучник, что сможем найти.

- Так почему вы здесь, - спросил граф кардинала и после обдуманно оскорбительной паузы добавил, - ваше преосвященство?

Лицо кардинала исказила злоба из-за того, что его лишили предвкушаемой мести, но он совладал с собой.

- Его святейшество Папа, - произнес он, - послал нас, чтобы молить вашего принца и короля Франции заключить мир.

Мы путешествуем под Божьей защитой и признаны посредниками вашим королем, принцем и церковью.

- Мир? - граф будто выплюнул это слово. - Вели узурпатору Иоанну передать французский трон законному владельцу, Эдуарду Английскому, тогда ты получишь свой мир.

- Его святейшество полагает, что уже достаточно убийств, - благочестиво заявил кардинал.

- А ты был готов добавить еще, - возразил граф. - Ты не достигнешь мира, убивая женщин в монастырской церкви, так что отправляйся! Ты найдешь принца там, - он указал на север. - Кто здесь аббат?

- Я, сир, - из тени апсиды выступил высокий лысый человек с длинной седой бородой.

- Мне нужно зерно, бобы, хлеб, вино, вяленая рыба, мне нужно всё, что смогли бы съесть и выпить люди и лошади.

- У нас очень мало запасов, - нервно произнес аббат.

- Тогда мы заберем то немногое, что у вас есть, - сказал граф, а потом опять взглянул на кардинала. - Вы еще здесь, ваше преосвященство, а я велел вам уйти. Так что отправляйтесь. Теперь монастырь в руках англичан.

- Вы не можете отдавать мне приказы, - заметил Бессьер.

- Я только что это сделал. И у меня больше лучников, больше мечей и больше людей, чем у вас. Так что уходите, пока я не вышел из себя и не вывел вас силой.

Кардинал поколебался, но потом решил, что благоразумие лучше неповиновения.

- Мы уйдем, - провозгласил он. Он сделал знак своим людям и спустился в неф. Томас сдвинулся с места, чтобы преградить путь Скалли, но шотландец исчез.

- Скалли, - сказал он. - Куда он делся?

Аббат махнул рукой в сторону арочного прохода за апсидой. Томас побежал в ту сторону, распахнул дверь, но снаружи не было ничего, кроме полоски залитых светом булыжников мостовой и внешней стены монастыря. Меч рыбака исчез.

Мерцающая луна скользила сквозь высокие облака и вместе с факелами давала достаточно света, чтобы увидеть, что двор позади церкви был пуст.

У Томаса зашевелились волосы на затылке от страха, что шотландец поджидал его, затаившись где-то в тени, и он вытащил меч. Длинный клинок со скрежетом вышел из ножен.

- Кем он был? - раздался голос, и Томас быстро повернулся, его сердце колотилось, и увидел, что этот вопрос задал окровавленный черный монах.

- Шотландцем, - объяснил Томас. Он вновь уставился в темноту. - Опасным шотландцем.

- У него Злоба, - уныло заметил монах.

Шум в кустах заставил Томаса повернуться, но это была просто кошка, спрыгнувшая с низко нависающих ветвей и побежавшая в сторону дальних строений.

- Кто ты? - спросил он монаха.

- Меня зовут брат Фердинанд, - ответил монах.

Томас рассмотрел его и увидел старика с кровоточащим обветренным лицом.

- Каким образом ты поранил нос и губу?

- Я отказался отвечать, где находится Злоба, - ответил монах.

- Так это они тебя ударили?

- Шотландец, по приказу кардинала. Потом аббат сказал им, где она спрятана.

- В гробнице?

- В гробнице, - подтвердил брат Фердинанд.

- Ты был в Мутуме, - обвиняюще произнес Томас.

- Лорд Мутуме был моим другом, - ответил монах, - он был добр ко мне.

- И лорд Мутуме был Планшаром, - сказал Томас, а семья Планшаров - еретики.

- Он не был еретиком, - с жаром заметил брат Фердинанд. - Может, он и был грешником, но кто из на не грешен? Он не был еретиком.

- Последний из Темных рыцарей? - спросил Томас.

- Говорят, один еще жив, - сказал монах и перекрестился.

- Жив, - подтвердил Томас, - и его имя Вексий.

- Вексийи были худшими из семи, - произнес брат Фердинанд. - Не знали ни жалости, ни сострадания и несли на себе проклятие Христа.

- Моего отца звали Вексий, - сказал Томас. - Он не пользовался этим именем, как и я, но я Вексий. Лорд Бог знает каких земель и граф чего-то там.

Брат Фердинанд нахмурился, взглянув на Томаса так, как будто тот был опасным зверем.

- Так кардинал прав? Ты еретик?

- Я не еретик, - яростно отозвался Томас, - просто человек, который перешел дорогу кардиналу Бессьеру, - он засунул меч обратно в ножны. Он только что услышал, как захлопнулись ворота и была задвинута щеколда, и понял, что кардинал и Скалли ушли. - Так расскажи мне о Злобе, - попросил он.

- Злоба - это меч Святого Петра, - сказал монах, - тот, что он использовал в Гефсиманских садах, чтобы защитить Господа нашего. Он отдал его Святому Жуньену, но Темные рыцари нашли меч и, когда их ересь выжгли с лица земли, и спрятали, чтобы их враги не могли его найти.

- Спрятали его здесь?

Брат Фердинанд покачал головой.

- Он был спрятан в могиле Планшара в Каркассоне. Сир Мутуме попросил меня найти его, чтобы он не достался англичанам.

- И ты принес его сюда?

- Сир был мертв, когда я вернулся из Каркассона, - объяснил монах, - и я не знал, куда еще его отнести. Я подумал, что безопаснее всего спрятать его здесь, - он пожал плечами. - Меч принадлежит этому месту.

- Он никогда не найдет здесь покой, - сказал Томас.

- Потому что больше не спрятан?

Томас кивнул.

- А ты хочешь именно этого? - с подозрением спросил брат Фердинанд. - Чтобы он нашел покой?

Томас бросил последний взгляд на монастырский двор и пошел обратно к аббатству.

- Я не Темный рыцарь, - сказал он. - Мои предки, может, и были катарами, но не я. Но я все равно исполняю их обязанности. Я должен убедиться, что их враги не смогут воспользоваться мечом.

- Как?

- Забрав его у ублюдка Скалли, конечно же, - объяснил Томас. Он вернулся в монастырскую церковь. Монахи ушли, а свечи догорали, но света осталось достаточно, чтобы рассмотреть полуоткрытый каменный гроб, стоящий на почетном месте у алтаря.

Там со скрещенными руками лежал Святой Жуньен, желто-коричневая кожа на его лице была плотно натянута на череп. Глазницы были пусты, а губы запали, обнажив пять желтых зубов.

Он был в рясе бенедиктинца, а в руках держал простой деревянный крест.

- Покойся с миром, - произнес над телом брат Фердинанд, дотронувшись до рук святого. - А как ты убедишься, что твои враги не смогут использовать Злобу? - спросил он Томаса.

- Сделав то, что хотел сделать ты, - ответил тот. - Я спрячу ее.

- Где?

- Там, где никто ее не найдет, конечно.

- Сир Томас, - позвал сир Реджинальд Кобэм из дальнего конца нефа, - ты идешь с нами!

Брат Фердинанд дотронулся до руки Томаса, задержав его.

- Ты обещаешь?

- Что тебе обещать?

- Что ты спрячешь ее?

- Клянусь Святым Жуньеном, - сказал Томас. Он повернулся и положил правую руку на лоб святого. Кожа под его пальцами была гладкая, как пергамент.

- Клянусь, что Злоба исчезнет навеки, - произнес он, - клянусь Святым Жуньеном, и пусть он попросит Бога обречь меня на вечные муки ада, если я нарушу это торжественное обещание.

Монах удовлетворенно кивнул.

- Тогда я помогу тебе.

- Молитвой?

Черный монах улыбнулся.

- Молитвой, - сказал он. - И если ты сдержишь клятву, моя задача выполнена. Я возвращусь в Мутуме. Это хорошее место, чтобы умереть, не хуже других, - от дотронулся до плеча Томаса. - Благословляю тебя.

- Сир Томас!

- Иду, сир Реджинальд!

Сир Реджинальд быстро повел Томаса вниз по ступеням аббатства на мощеную улицу, где стояли две повозки, нагруженные бобами, зерном, сыром и вяленой рыбой из монастырских запасов.

- Мы в арьергарде, - объяснил сир Реджинальд, - что ни черта не значит, потому что сейчас мы впереди армии принца. Но он на холме.

Он указал на север, где Томас различил очертания лесистого холма, чернеющего в бледном лунном свете.

- Французы где-то позади. Бог знает где, но недалеко.

- Мы будем с ними драться?

- Только Господь знает. Думаю, что принц предпочел бы подобраться поближе к Гаскони. У нас мало припасов. Если останемся здесь больше чем на пару дней, мы вытрясем из этой местности абсолютно все, но если продолжим двигаться на юг, французы могут нас обогнать. Они двигаются быстро.

Все это он произнес, шагая рядом с повозками, которые нагружали лучники.

- Но выбраться отсюда будет дьявольски трудной задачей. Они близко, а нам нужно перевезти повозки и вьючных лошадей через реку, чтобы ублюдки нас не атаковали. Посмотрим, что принесет утро. Это вино? Он задал вопрос лучнику, загружающему в телегу бочку.

- Да, сир Реджинальд!

- Сколько тут?

- Шесть бочек вроде этой.

- Держите свои загребущие ручонки подальше от них!

- Да, сир Реджинальд!

- Конечно, они не послушаются, - сказал сир Реджинальд Томасу, - но нам оно нужно для лошадей.

- Для лошадей?

- На холме нет воды, бедные животные мучаются от жажды. Вместо воды мы даем им вино. По утрам их шатает от похмелья, но мы деремся пешими, так что это не имеет значения, - внезапно он замолчал. - Боже, до чего же прелестная женщина.

Томас подумал, что он говорит о Бертийе, стоящей подле Женевьевы, но сир Реджинальд нахмурился. - Что случилось с ее глазом?

- Один из священников кардинала пытался ее ослепить.

- Боже ты мой! В церкви есть и такие злобные ублюдки. И его послали заключить мир?

- Думаю, Папа скорее предпочтет, чтобы принц сдался, - сказал Томас.

- Ха! Надеюсь, мы будем сражаться, - произнес он мрачно. - И думаю, что так и будет, думаю, они заставят нас сражаться, и думаю, что мы победим. Хочу посмотреть, как наши лучники кладут этих ублюдков.

И Томас вспомнил, как наконечник-шило ударил в кирасу Скалли. В Англии изготавливали сотни тысяч стрел, но были ли они сделаны хорошо? Он слишком часто видел, как они сминались. А сир Реджинальд считает, что будет битва.

А сталь в наконечниках была слабой.

Король не мог заснуть.

Он поужинал со старшим сыном, дофином, и с младшим, Филиппом, и они слушали менестрелей, поющих о древних битвах, полных славы, а король стал еще мрачнее, когда задумался о том, что ему предстоит.

Теперь, ожидая, пока он окажется один и у него будет время поразмышлять, он шел по обнесенному стенами фруктовому саду около прекрасного каменного дома, выделенного под его жилище.

Вокруг него по деревушке, названия которой он не знал, сияли в темноте костры его армии. Он слышал, как люди смеются или вскрикивают от радости, когда им выпадает хорошая карта или кости.

Он слышал, что Эдуард, принц Уэльский, был игроком, но во что принц играет сейчас? Сопутствует ли ему удача?

Король подошел к северной стене сада, где, встав на скамейку, мог различить красный отсвет костров англичан. Казалось, что они рассеяны по ночному небу, но ярчайшее сияние очерчивало высокий пологий холм.

Сколько там было человек? И были ли они там вообще? Возможно, они зажгли костры, чтобы убедить его, что встали лагерем, а сами ушли на юг, унося с собой награбленное.

А если они остались, стоит ли ему с ними драться? Это решение нужно было принять, а он не знал, что делать. Некоторые из лордов советовали ему избегать битвы, говоря, что английские лучники слишком смертоносны, а их латники слишком беспощадны, но другие были уверены, что этого принца-игрока можно легко победить.

Он что-то пробурчал себе под нос. Хотелось бы ему быть снова в Париже, где его будут развлекать музыканты и окружать танцоры, а вместо этого он был Бог знает где в своей собственной стране и не знал, что делать.

Он сел на скамью.

- Вина, ваше величество? - произнес из тени слуга.

- Спасибо, Люк, не нужно.

- Здесь лорд Дуглас, сир. Он желает поговорить с вами.

Король устало кивнул.

- Принеси фонарь, Люк.

- Вы поговорите с ним, сир?

- Поговорю, - ответил король, гадая, скажет ли шотландец что-нибудь новое. Он полагал, что нет. Дуглас будет побуждать его атаковать. Драться прямо сейчас.

Убить ублюдков. Атаковать. Перерезать их. Шотландец говорит одно и то же неделями. Он просто хочет битву. Хочет убивать англичан, и король поддерживал это желание, но его также преследовал страх неудачи.

И теперь Дуглас опять будет разглагольствовать об этом, и король Иоанн вздохнул. Дуглас его пугал, и хотя тот всегда был почтителен, король подозревал, что шотландец его презирает. Но у Дугласа нет такой ответственности.

Он был просто уверенным в себе животным, бойцом, человеком, рожденным для крови и стали битв, а королю Иоанну нужно было заботиться о целой стране, и он не мог проиграть битву с англичанами.

Ему стоило больших усилий собрать армию, казна была пуста, а если король потерпит поражение, то Бог знает, в какой хаос погрузится бедная Франция. А бедную Францию уже разграбили.

Английские армии прокатывались по стране, сжигая, грабя, разрушая, убивая. А эта армия, армия принца, была в ловушке. Или почти в ловушке.

И был шанс ее уничтожить, разбить вражескую гордыню, подарить Франции великую победу, и король Иоанн позволил себе представить, как он въезжает в Париж с принцем Уэльским в качестве пленника.

Он воображал крики радости, цветы, которые бросают перед его конем, фонтаны с вином и благодарственный молебен в Нотр-Дам. Это была заманчивая мечта, чудесная мечта, но ее братом был ночной кошмар о возможном поражении.

- Ваше величество, - под грушами появился Дуглас с фонарем. Он опустился на одно колено и склонил голову. - Вы долго бодрствуете, сир.

- Как и ты, милорд, - произнес король, - и пожалуйста, милорд, встань.

Король Иоанн носил голубую бархатную мантию с золотой каймой, вышитую золотыми лилиями и с пышным воротником из серебристого меха.

Он предпочел бы что-нибудь более воинственное, поскольку Дуглас производил сильное впечатление в своей кольчуге и коже, весь в шрамах от прежних битв.

На нем был короткий жиппон с выцветшим красным сердцем, семейной эмблемой, и широкая перевязь, с которой свисал чудовищно тяжелый клинок. В руках он держал стрелу.

- Вина, милорд, - предложил король.

- Я предпочитаю эль, ваше величество.

- Люк! У нас есть эль?

- Да, ваше величество, - отозвался из дома Люк.

- Принеси эля лорду Дугласу, - велел король, а потом сделал над собой усилие, чтобы улыбнуться шотландцу. - Подозреваю, милорд, что вы пришли, чтобы вдохновить меня атаковать?

- Я верю, что вы это сделаете, милорд, - сказал Дуглас. - Если ублюдки стоят на том холме, у нас есть редкий шанс их сокрушить.

- Хотя кажется, - мягко отозвался король, - что ублюдки на вершине холма, а мы нет. Видимо, это не слишком удачно?

- Северный и восточный склон можно легко преодолеть, - пренебрежительно указал Дуглас, - пологие, спокойные и легкие склоны, сир. В Шотландии мы даже и холмом то такое не назовем. Просто прогулка. Хромая корова могла бы забраться наверх, не сбив дыхание.

- Это ободряет, - сказал король. Он замолчал, когда слуга принес большой кожаный кувшин с элем, который шотландец залпом опустошил.

Звук, который он при этом издал, был ужасен, как и вид эля, стекающего из уголков его рта и впитывающегося в бороду. Животное, подумал король Иоанн, животное с края земли.

- Ты испытывал сильную жажду, милорд, - сказал он.

- Как и англичане, сир, - ответил Дуглас и наугад бросил кувшин обратно Люку.

Король беззвучно вздохнул. У этого человека и правда нет никаких манер?

- Я разговаривал с фермером, - продолжал Дуглас, - и он сказал, что на холме нет чертовой воды.

- Но его огибает река, я полагаю?

- И как им принести наверх достаточно воды для тысяч людей и их лошадей? Они приносят понемногу, сир, но этого недостаточно.

- Тогда, возможно, нам следует дать им умереть от жажды? - предложил король.

- Раньше они прорвутся на юг, сир.

- Значит, ты хочешь атаковать, - устало произнес Иоанн.

- Я хочу, чтобы вы взглянули на это, сир, - сказал Дуглас, протянув королю стрелу.

- Английская стрела, - сказал Иоанн.

- Один мой человек в последние недели помогал кардиналу Бессьеру. Не уверен, что он человек, сир, скорее, животное, и он дерется как бешеный дьявол.

Боже милостивый, он даже меня пугает, так что лишь Богу известно, что он делает с врагами. Сегодня вечером, сир, английский лучник выпустил эту стрелу в мое животное. Она ударила его прямо по кирасе.

Ублюдок выстрелил не более чем с тридцати или сорока шагов, а это создание все еще живо. Он не просто жив, сейчас это животное делает ребенка какой-то девице в деревне.

Если человека подстрелили английской стрелой с сорока шагов, а он выжил и через пару часов уже кувыркается с девицей, то это послание всем нам.

Король потрогал наконечник стрелы пальцем. Когда-то его длина составляла четыре дюйма, он была гладким и острым, а теперь согнутым и сплющенным. Значит, стрела не пробила кирасу.

- У нас есть поговорка, милорд, - сказал король, - что одна ласточка весны не делает.

- У нас есть такая же, сир. Но взгляните на это!

Категоричный тон шотландца раздражал короля, известного своей вспыльчивостью, но ему удалось совладать с гневом. Он провел пальцем по сплющенному наконечнику.

- Так ты пытаешься сказать, что он плох? - спросил он. - Всего у одной стрелы? Твоему животному просто повезло.

- Они делают стрелы тысячами, сир, - отозвался Дуглас. Теперь он понизил голос, и его тон был скорее серьезным, чем задиристым. - Каждое графство в Англии обязано делать много тысяч стрел.

Кто-то нарезает древесину, кто-то выстругивает древки, другие собирают гусиные перья, кто-то варит клей, а кузнецы куют наконечники. Сотни кузнецов в стране тысячами куют наконечники, и всё это - древки, перья и наконечники - собирают вместе и посылают в Лондон.

Я знаю только одно, сир, когда что-то производится сотнями тысяч, то это делается не так хорошо, как единственный предмет руками мастера. Вы едите с золотых тарелок, сир, как и должны, но ваши вассалы едят из простых глиняных.

Их тарелки производятся тысячами и легко ломаются. А стрелы сделать труднее, чем кувшины и тарелки! Кузнецу нужно рассчитать, сколько костей добавить в горн, а кто может быть уверен, что он вообще это сделает?

- Костей? - спросил король. Он был удивлен тем, что сказал Дуглас. Это так англичане делают свои стрелы? Но как еще?

Они используют сотни тысяч стрел во время одной битвы, так что приходится делать их в огромных количествах, и этот процесс, очевидно, нужно было организовать. Он попытался представить, как можно было бы устроить подобное во Франции, и вздохнул, потому что понял, что это невозможно.

- Кости? - переспросил он и перекрестился. - Звучит как колдовство.

- Если вы чувствуете запах железа в горне, сир, то вы и получите железо, но добавив кости, вы получите сталь.

- Я не знал.

- Говорят, что лучшая сталь получается из костей девственниц.

- Думаю, в этом есть смысл.

- А девственниц маловато, - сказал Дуглас, - но ваши оружейники, сир, заботятся о своей стали. Они делают добрые кирасы, шлемы и забрала. Такие, что могут остановить дешевую английскую стрелу.

Король кивнул. Ему пришлось признать, что в словах шотландца есть смысл.

- Так ты считаешь, что мы слишком напуганы английскими лучниками?

- Я считаю, сир, что если вы нападете на англичан верхом, они разнесут вас на куски. Даже дешевая стрела убивает лошадь. Но если вы будете драться пешими, мой господин, то стрелы будут отскакивать от хорошей стали. Они смогут проткнуть щит, но не доспехи. С таким же успехом они могут бросать в нас камнями.

Король уставился на стрелу. При Креси, как он знал, французы атаковали верхом, и лошадей убивали сотнями, а в последующем хаосе сотнями умирали и латники.

А англичане дрались пешими. Они всегда дрались пешими. Этим они были знамениты. Их победили в Шотландии, шотландцы сотнями насаживали их на свои пики, и это был последний раз, когда они сражались верхом. И король понял, что враги выучили урок. Ему тоже следует это сделать.

Французские рыцари полагали, что есть только один способ сражаться - верхом. Это был благородный способ, великолепный и наводящий ужас - воины, металл и кони, но здравый смысл подсказывал, что Дуглас прав.

Лошадей мог легко перебить ураган стрел. Он ощупал согнутый наконечник. Значит, драться пешими? Так же, как англичане? И тогда стрелы не смогут нанести урон?

- Я подумаю над тем, что ты сказал, милорд, - он протянул стрелу обратно шотландцу, - и спасибо за совет.

- Оставьте стрелу себе, сир, - отозвался Дуглас, - и завоюйте завтра великую победу.

Король резко покачал головой.

- Не завтра, нет! Завтра воскресенье. Установленное церковью перемирие. Кардиналы обещали поговорить с принцем и убедить его согласиться на наши требования, - он поглядел на север. - Если англичане еще там, конечно.

Лорд Дуглас воздержался от высмеивания идеи священного перемирия по воскресеньям. Насколько он знал, любой день подходил для того, чтобы резать англичан, но он чувствовал, что убедил короля в том, что враг уязвим, и не было смысла сейчас ему противоречить.

- Но когда вы завоюете эту великую победу, сир, - сказал он, - и заберете в Париж своих пленников, возьмите эту стрелу и храните ее в память о том, как англичане доверились оружию, которое не сработало, - он помедлил, а потом поклонился. - Доброй ночи, сир.

Король промолчал. Он снова и снова вертел стрелу с погнутым наконечником в своих руках.

И мечтал о том, как Париж встретит его криками радости

На заре в лесу стоял туман. Все было серым. Дым от сотен костров делал туман еще более густым, и воины в кольчугах бродили по нему словно призраки. Одна из лошадей сорвалась с привязи и проскакала через дубовую рощу и вниз по склону в сторону далекой реки. Стук копыт постепенно затих в тумане. Лучники сохраняли тетивы сухими, держа их под шлемами или в кошелях. Воины точили серые клинки о камни.

Разговаривали мало. Двое слуг отгребали желуди подальше от привязанных лошадей.

- Странно, - сказал Кин, - можно кормить желудями пони, но не лошадей.

- Ненавижу желуди, - отозвался Томас.

- Ими могут отравиться лошади, но не пони. Мне никогда этого не понять.

- Они слишком горькие.

- Нужно замочить их в проточной воде, - объяснил Кин, - и когда вода станет чистой, они больше не будут горькими.

Под их ногами был толстый слой желудей. С ветвей дуба свисала омела, хотя когда Томас и Кин подошли к западному краю леса, большие дубы сменились каштанами, дикими грушами и можжевельником.

- Говорят, - сказал Томас, - что стрела, сделанная из омелы, не может пройти мимо цели.

- Как, Бога ради, можно сделать стрелу из омелы? Это же просто пучок веток.

- Это была бы короткая стрела.

Два волкодава нарезали круги впереди, нюхая землю.

- Они не проголодаются, - сказал Кин.

- Ты их кормишь?

- Они кормятся сами. Это же охотничьи собаки.

Они вышли из леса, пересекли узкую полоску луга, направившись туда, где холм резко спускался в долину реки. Сама река была скрыта туманом. Армейский обоз был где-то внизу, на дороге, что вела к броду.

Над туманом показались верхушки деревьев. К западу лежала другая долина, менее глубокая. В Дорсете, подумал Томас, ее назвали бы ложбиной. Ближайший склон был террасирован под виноградники, а дальний распахан до самой вершины, широкого плоского плато. Там не было никакого движения.

- Французы там? - спросил Кин, заметив, куда смотрит Томас.

- Кажется, никто точно не знает. Хотя они близко.

- Да?

- Слушай.

Они замолчали, и через некоторое время Томас услышал далекий звук горна. Он слышал его и чуть раньше и гадал, не почудилось ли ему.

Волкодавы навострили уши и посмотрели на север, и Томас из любопытства направился в ту сторону, откуда шел звук.

Англичане и их гасконские союзники расположились среди высоких деревьев на большом и высоком холме к северу от реки Миоссон.

Если им нужно сбежать от французов, то придется пересечь реку. Она не была широкой, но была глубока, и армии пришлось бы использовать мост у аббатства и брод, что лежал дальше к западу, и такой переход занял был определенное время и дал бы французам возможность атаковать, когда армия находится на полпути через реку. Так что, возможно, армия останется на месте. Никто не знал.

Хотя наверняка армия останется здесь на некоторое время, потому что знамена разместили на лугу, примыкавшему к высокому лесу на вершине пологого холма.

Знамена шли с юга на север, отмечая места, где должны были собираться латники. Далекий горн теперь трубил настойчивей, и его призыв вывел англичан и гасконцев из-за деревьев. Они гадали, не предвещает ли этот звук атаку.

Знамя графа Уорика со львом развевалось в самой южной части на вершине холма, и хотя именно там надлежало находиться Томасу, он продолжал двигаться на север. Ложбина простиралась слева.

Там, где холм встречался с рекой Миоссон, склоны долины были довольно крутыми, но по мере того, как они с Кином шли на север, склон становился более пологим, а ложе долины поднималось, и к тому времени, когда они достигли большого знамени с изображением перьев на гербе принца Уэльского, склон слева превратился в пологий и низкий, просто откос между вершиной этого холма и плоским холмом на западе, хотя на него будет трудно взобраться, если французы решат атаковать с того дальнего холма.

Пологий склон пересекали виноградники, лозы были привязаны ивовыми прутьями к рядам каштановых жердей.

Еще больше усложняла задачу самая густая живая изгородь, которую когда-либо видел Томас: простирающаяся поперек склона, шириной в десять-двенадцать футов и состоящая из непроходимых зарослей колючих кустов и молодой поросли деревьев.

В изгороди было два широких проема, в которых телеги оставили глубокие колеи, и теперь лучники собирались с обеих сторон этих проемов. Английские знамена находились в сорока или пятидесяти шагах позади отмеченных колеями проходов.

Кин наблюдал, как собирается английская армия. Ряд за рядом, воины в кольчугах и стали. С топорами и молотами, с цепами, дубинками, мечами и пиками.

- Они ждут, что начнется атака? - спросил он встревоженно.

- Не думаю, что кто-нибудь это знает, - ответил Томас, - но пока ничего не происходит.

Потом снова зазвучал горн, но гораздо ближе. Сидящие лучники встали и некоторые надели тетиву на луки. Они воткнули стрелы в дерн, чтобы их легко можно было выдернуть и выстрелить.

- Звук идет вон с того холма, - заявил Кин, всматриваясь в широкий плоский холм на западе.

Там никого не было. Два всадника в ливреях принца Уэльского прискакали из леса и, остановшись у одного из больших проемов в изгороди, смотрели на запад.

Теперь под английскими знаменами собралось полно латников, и Томас знал, что должен вернуться к южному краю строя, где вырисовывались очертания холма над долиной Миоссон, но как только он развернулся и пошел в том направлении, снова зазвучал горн.

Три медных ноты, каждая звучала долго, и когда затихла третья, на плоском холме появился всадник. Он находился в полумиле, возможно, больше, но Томас различил яркую тунику, а потом увидел, как человек поднял над головой толстый белый жезл и помахал им.

- Герольд, - сказал он.

Наступила тишина. Французский герольд просто сидел на лошади и смотрел на занятый англичанами холм, хотя мог видеть лишь малую часть армии принца, потому что та была скрыта за плотной живой изгородью из боярышника.

- Он просто будет там стоять? - спросил Кин.

- Ожидает английского герольда, - предположил Томас, но до того, как герольд принца смог воспользоваться возможностью встретиться со своим французским коллегой, вдалеке на горизонте показалась группа всадников.

Они были одеты в красное и черное и пришпорили коней вниз по пологому склону, туда, где начинались виноградники.

- Три кардинала! - воскликнул Томас.

Там было шесть латников в доспехах, но большинство всадников были служителями церкви: священники и монахи в черном, коричневом или белом, ведомые тремя кардиналами в ярко-красных рясах. Одним из них был Бессьер. Томас узнал его по тучности и пожалел, что не взял лошадь.

Всадники, все, кроме одного, остановились в низине, и лишь один кардинал продолжал двигаться вверх по склону. Он пробирался между виноградниками по узкой тропе под пристальными взглядами англичан и гасконцев, столпившихся у широких проемов в живой изгороди.

- Дорогу! Дорогу! - раздались голоса позади Томаса. Латники в ливреях короля пробивали себе путь через толпу, разделяя ее, чтобы дать дорогу принцу Уэльскому. Люди преклонили колени.

Принц, верхом на сером жеребце, в жиппоне со своим гербом поверх кольчуги и в шлеме, увенчанном короной, озадаченно нахмурился, когда кардинал приблизился.

- Сегодня воскресенье, не так ли? - громко спросил он.

- Да, сир.

- Может, он приехал, чтобы благословить нас, ребята!

Все засмеялись. Принц, не желая, чтобы приближающийся кардинал увидел слишком много из того, что находилось за изгородью, провел своего коня на несколько шагов вперед. Он ждал, положив правую руку на позолоченную рукоять меча.

- Кто-нибудь узнает его? - спросил он.

- Это Талейран, - пробормотал один из старших спутников принца.

- Талейран из Перигора? - казалось, принц удивился.

- Он самый, сир.

- Нам оказали честь, - саркастически произнес принц. - Встаньте! - приказал он людям позади. - Мы же не хотим, чтобы кардинал решил, что мы поклоняемся ему.

- Он бы этого хотел, - прорычал граф Уорик.

Кардинал натянул поводья своей кобылы. Сбруя была из красной кожи с серебряной отделкой, седло покрыто алой тканью с золотой бахромой, а луки окаймлены золотом.

Даже стремена были золотыми. Талейран из Перигора слыл самым богатым священником во Франции. Он был рожден в знатной семье и никогда не принимал близко к сердцу церковный обет смирения, хотя и уважительно низко склонился в седле, когда поравнялся с принцем.

- Ваше высочество, - произнес он.

- Ваше преосвященство, - отозвался принц.

Талейран посмотрел на лучников и латников, а потом перевел взгляд обратно, увидев высокого человека с узким лицом и надменным взглядом. Он наклонился вперед и похлопал лошадь по шее рукой в красной перчатке и с широким золотым перстнем со сверкающим рубином на пальце.

- Ваше высочество, - повторил он.

Принц пожал плечами, но ничего не ответил.

Кардинал Талейран посмотрел на небо в поисках вдохновения, а когда опустил взгляд на принца, в его глазах стояли слезы. Он простер свои руки.

- Молюсь за то, чтобы вы прислушались ко мне сир. Молю вас выслушать мои слова!

Он посмотрел туда, где сквозь тонкую завесу облаков жгло солнце, решил Томас, для того, чтобы его глаза наполнились слезами.

- Для проповеди неподходящее время, - отрезал принц. - Говори, что должен, и быстро.

Кардинал вздрогнув от такого тона принца, но потом вновь восстановил свой скорбный вид и, взглянув в глаза принцу, объявил, что битва будет грешной растратой человеческих жизней.

- Сотни должны умереть, сир, сотни умрут. Умрут вдалеке от своих домов и будут захоронены в неосвященной земле. Разве вы зашли так далеко, чтобы получить неглубокую могилу во Франции?

Вы в опасности, ваше высочество, в смертельной опасности! Мощь Франции совсем близко и превосходит вас числом! Они сокрушат вас, и я молю вас, молю, сир, позволить мне найти другое решение.

Зачем сражаться? Зачем умирать ради гордыни? Обещаю вам, сир, именем распятого Христа и милосердной Девы, что сделаю всё, что в моих силах, чтобы ваши желания сбылись!

Я говорю от имени церкви, от имени его святейшества Папы, от имени самого Христа, которые не желают видеть, как здесь умирают люди. Давайте начнем переговоры, сир, давайте сядем и поразмышляем вместе.

Сегодня воскресенье, неподходящий день для резни, день для того, чтобы посланцы доброй воли поговорили. Во имя Христа! Молю вас об этом, сир.

Принц молчал. В рядах англичан прошел шепот, когда воины передавали слова кардинала. Принц поднял руку, призывая к тишине, а потом довольно долго просто молча смотрел на кардинала. Затем он пожал плечами.

- Вы говорите от имени Франции, ваше преосвященство?

- Нет, сир. Я говорю от имени церкви и его святейшества. Папа жаждет мира, во имя Христа, готов поклясться. Он просил меня предотвратить кровопролитие, покончить с этой бессмысленной войной и заключить мир.

- А наши враги будут в этот день сохранять перемирие?

- Кроль Иоанн обещал это, - сказал Талейран. - Он поклялся посвятить этот день церкви в полной молитвами надежде, что мы сможем выковать вечный мир.

Принц кивнул, а потом вновь на некоторое время замолчал. Высокие облака разбежались и открыли солнце, сияющее на бледном небе, обещая теплый день.

- Я буду поддерживать в этот день перемирие, - наконец заговорил принц, - и пошлю эмиссаров вести с тобой переговоры. Они могут поговорить там, - он указал туда, где у подножия холма ожидали оставшиеся служители церкви.

- Но перемирие только на этот день, - добавил принц.

- В таком случае я объявляю этот день установленным церковью перемирием, - величественно заявил Талейран. Возникла неловкая пауза, как будто он почувствовал, что должен добавить что-то еще, но затем просто кивнул принцу, развернул лошадь и пришпорил ее вниз по залитому солнцем холму.

А принц вздохнул с облегчением.

Глава тринадцатая

- Установленное церковью перемирие. - едко произнес сир Реджинальд Кобэм.

- Они ведь будут его придерживаться? - спросил Томас.

- О да, будут. Они бы предпочли, чтобы перемирие продлилось всю следующую неделю, - заявил сир Реджинальд, - ублюдкам бы это понравилось, - он пнул лошадь, направив ее вниз по склону, в сторону реки Миоссон.

Сентябрьское солнце выжгло остатки тумана, так что Томас смог рассмотреть реку, петляющую по долине. Она была небольшой, едва больше тридцати футов в самом широком месте, но когда он последовал за сиром Реджинальдом вниз по крутому склону, то заметил, что низина заболочена, а это предполагало, что река часто разливается.

- Они бы предпочли, чтобы мы остались здесь, - сказал сир Реджинальд, - истощив свои припасы. Тогда мы будем голодны, мучиться от жажды и уязвимы. Мы и сейчас такие. Есть нечего, воды на холме нет, и их намного больше.

- При Креси мы были в меньшинстве, - сказал Томас

- И это не значит, что так и надо, - отозвался сир Реджинальд.

Он вызвал Томаса коротким приказом: "Ты подойдешь. Возьми лошадь и приведи полдюжины лучников", - а потом повел его к южному краю английских рядов, где в легком бризе развевалось знамя графа Уорика.

Сир Реджинальд продолжал идти, ведя Томаса и его лучников вниз по холму, в сторону болотистой долины реки Миоссон. Английский обоз, куча телег и повозок, стоял под деревьями.

- Они могут перейти реку по мосту, - объяснил сир Реджинальд, махнув в сторону монастыря, скрытого за высокими деревьями, растущими в плодородной земле у реки, - но улицы деревни узки, так что можешь поставить свой последний пенни, что какой-нибудь чертов идиот сломает колесо на углу дома.

Будет быстрее, если они переправятся здесь через брод. Вот чем мы занимаемся. Посмотрим, можно ли пройти через брод, - сказал он.

- Потому что мы отступаем?

- Принц хотел бы. Он хотел бы переправиться через реку и пойти на юг как можно быстрее. Ему бы хотелось, чтобы мы расправили крылья и улетели в Бордо, - сир Реджинальд остановился у реки, в том месте, где она поворачивала, и посмотрел на шестерых лучников Томаса.

- Хорошо, ребята, просто стойте здесь. Если подойдет какой-нибудь ублюдок-француз, просто крикните. Не стреляйте. Просто крикните, но держите луки наготове.

Приподнятая дорога извивалась по болотистой местности. Она была мощеной, твердой и испещрена колеями, показывающими, что ей пользуются телеги. Потом дорога ныряла в брод, где обе лошади остановились, чтобы напиться.

Сир Реджинальд позволил своему коню утолить жажду, а потом направил его к середине реки.

- Поплещемся, - сказал он Томасу. Он дал лошадям почувствовать дно, в поисках вероломной ямы или трясины, где могла бы застрять повозка, но лошади повсюду твердо стояли на ногах.

- Сир! - крикнул Сэм, и сир Реджинальд развернулся в седле.

Люжина всадников наблюдала за ними из-за деревьев, на полпути вниз по склону западного холма. Они были в кольчугах и шлемах. Трое носили жиппоны, хотя они находились слишком далеко, чтобы Томас смог рассмотреть эмблему. У одного было небольшое знамя, его красный цвет выделялся на фоне зеленых и желтых деревьев.

- Поле Александра, - сказал сир Реджинальд, и когда Томас вопросительно на него посмотрел, указал на плоский западный холм.

- Так его называют местные - поле Александра, думаю, те ублюдки исследуют проклятый холм.

Французы, а это должны были быть они, раз находились на западном склоне, были далеко за пределами полета стрелы.

Томас гадал, заметили ли они лучников, оставшихся в тени ив, растущих рядом с бродом.

- Я не хотел приводить двадцать человек, - произнес сир Реджинальд, - потому что не хочу, чтобы ублюдки решили, что мы интересуемся бродом. И я уж точно не хочу, чтобы проклятые ублюдки увидели наши повозки.

Повозки стояли на северном берегу Миоссона, скрытые от взглядов с поля Александра деревьями и высоким склоном холма, где рос лес Нуайе, а принц формировал строй для битвы.

Сир Реджинальд нахмурился, наблюдая за французами, которые, в свою очередь, глазели на двух всадников в реке.

- Может, сейчас и перемирие, - продолжал сир Реджинальд, - но мы все равно вызываем у них искушение.

У французов и правда возникло большое искушение. Их задачей было разведать позицию англичан, и насколько они могли рассмотреть, два всадника находились очень далеко от остальных войск принца, так что они пришпорили лошадей, не атакуя, а просто медленно и осторожно приближаясь к реке.

- Хотят с нами поболтать, - язвительно заметил сир Реджинальд. - У тебя хорошие лучники?

- Как обычно.

- Ребята! Попрактикуйтесь немного. Прибейте несколько деревьев, хорошо? Не цельтесь в людей или лошадей, просто спугните ублюдков.

Французы разделились на две группы и теперь двигались вниз по холму быстрее, выбрав путь через густой лес, где седоки пригибались под низкими ветками. Сэм выпустил первую стрелу.

Оперение мелькнуло белым на фоне листвы, а потом скрылось в стволе дуба. За этой последовали еще пять стрел. Одна попала в ветку и упала, другие с силой вошли в кору, ближайшая - не дальше двух шагов от французского всадника.

Который резко остановил лошадь.

- Еще по выстрелу каждый! - приказал сир Реджинальд. - В нескольких шагах от них, ребята. Дайте им знать, что вы здесь и проголодались!

Луки снова выстрелили, стрелы с глухим звуком и ужасающей силой вонзились в деревья, и французы развернулись. Один радушно помахал рукой в сторону сира Реджинальда, который тоже помахал в ответ.

- Благодарю тебя, Господи, за лучников, - произнес он, наблюдая, как французы поднялись вверх по холму и скрылись из вида.

- Сэм, - позвал Томас, - собери стрелы, - он снабдил своих людей стрелами из обоза принца, но их всегда было недостаточно.

- Хочу, чтобы ты остался здесь, - велел сир Реджинальд. - На всю ночь. Я пошлю тебе остальных твоих людей. У тебя есть горнист?

- Нет.

- Я пришлю его. Оставайся здесь и протруби тревогу, если французы вернутся с большими силами. Но держи их подальше, если они вернутся. Если они увидят повозки близко к броду, то догадаются, чем мы занимаемся.

- Отступаем? - спросил Томас.

Сир Реджинальд пожал плечами.

- Не знаю, - он нахмурился и без всякого выражения взглянул на север, как будто пытаясь вычислить, как поступит враг. - Принц считает, что мы должны продолжать идти.

Он отдал приказ, что завтра утром, с самого раннего утра, мы переправимся через реку и пойдем на юг так быстро, как будто за нами гонится сам дьявол. Атака французов может, конечно, нас остановить, но думаю, они не будут атаковать с первыми лучами солнца.

Им нужно по крайней мере два часа, чтобы построить армию, и я хочу, чтобы повозки ушли до того, как они узнают, что мы здесь были, и тогда остальная армия сможет проскользнуть через реку и выиграть день пути.

Он направил лошадь обратно в сторону пересекающей болото дороги.

- Но кто знает, что предложат эти проклятые церковники? Если бы мы смогли соединиться с Ланкастером..., - он позволил этой мысли унестись куда-то далеко.

- С Ланкастером?

- Идея заключалась в том, чтобы соединиться с графом Ланкастером и устроить набег на север Франции, но мы не смогли пересечь Луару. И с тех пор всё пошло наперекосяк, а теперь мы просто пытаемся добраться обратно до Гаскони, чтобы чертовы французы нас не перебили. Так что оставайся тут до рассвета!

Чтобы помочь армии ускользнуть.

Каптал де Буш взял на север двадцать латников. Они проскакали мимо воинов графа Солсбери, охранявших северный край холма.

Большинство людей графа расположились за северным краем защищавшей их живой изгороди, так что его лучники были заняты тем, что копали и маскировали ямы, чтобы лошади нападающих переломали себе ноги.

Один из лучников провел каптала и его людей мимо ям, и миновав ловушки, каптал оглянулся и увидел кардиналов и других церковнослужителей, пытающихся заключить мир.

Они вместе с французскими переговорщиками встретились с английскими эмиссарами на открытом пространстве, чуть ниже виноградника. Кто-то принес туда скамьи, и люди сидели и разговаривали, а герольды и латники ожидали в нескольких шагах в стороне. Там не было ни шатра, ни навеса.

Позади священников было воткнуто единственное знамя с изображением перекрещенных ключей Святого Петра, что означало присутствие папского легата.

- О чем они говорят? - спросил один из людей каптала.

- Пытаются нас задержать, - заявил каптал, - хотят держать нас здесь, Хотят, чтобы мы голодали.

- Я слышал, что их послал Папа. Может, они хотят мира?

- Папа срёт французским дерьмом, - отрезал каптал, - единственный мир, которого он желает, это увидеть нас в своем ночном горшке, - он отвернулся и повел своих гасконцев вниз по холму, что плавно спускался к северу.

Они пробирались по спутанному клубку лесов, виноградников, живых изгородей и холмов, и где-то в глубине этой местности находилась французская армия, но никто точно не знал, где она и какого размера. Ясно было только то, что она близко.

Каптал мог об этом судить по густому дыму от французских костров у северного горизонта, но принц попросил его попытаться точно определить, где расположен лагерь врага и сколько их там, так что он пришпорил коня вниз по склону, держась под защитой леса.

Ни он, ни его люди были не на своих огромных боевых конях, привычных к битвам, а сидели на скаковых лошадях, быстрых и легких, которые могли унести их от неприятностей.

Воины надели кольчуги, но не доспехи, и взяли шлемы и мечи, но не щиты. Они были гасконцами, то есть привыкли к постоянным войнам, противостоять набегам французов или устраивать собственные.

Ехали молча. Слева шла дорога для телег, но они избегали ее, держась в укрытии. Достигнув подножия холма, они замедлили ход, теперь они находились далеко за пределами дальности полета английских стрел, и если французы выставили часовых, то те могли скрываться где-то за деревьями.

Каптал сделал знак рассеяться, а потом дал сигнал двигаться вперед. Они ехали очень медленно, выискивая какое-либо движение в лесу впереди, которое могло бы выдать спрятавшегося арбалетчика.

Ничего не было видно. Они взбирались через густой лес, но по-прежнему не замечали никаких признаков врага. Каптал остановился. Не заманивают ли его в ловушку?

Он махнул рукой, дав знать своим людям, чтобы ждали там, где стоят, выпрыгнул из седла и в одиночку пошел пешком. Склон не был крутым, и он мог разглядеть, что вершина не так далеко.

Разве это не то место, где следует поставить часовых? Он двигался тихо и скрытно, наблюдая за летающими птицами, но несмотря на все эти предосторожности чувствовал, что он один. Некоторое время он изучал горизонт, потом поднялся на вершину, и внезапно его взору предстал вид далеко на северо-запад.

Он присел.

Главный лагерь французов лежал лишь в полумиле, шатры сгрудились возле деревни и поместья, но заинтересовали его люди, двигающиеся на запад.

Англичане не могли бы их разглядеть со своего холма, но каптал увидел, что французские войска уходят на юго-запад, ближе к реке.

Они были не в боевом порядке, скорее, в беспорядке, насколько он мог различить, но несомненно, двигались на запад. Ему показалось, что они направлялись к плоскому холму, к полю Александра.

Он не мог их сосчитать, их было слишком много, а между ними слишком большое расстояние. Восемьдесят семь знамен, вспомнил он.

Он сделал шаг назад, поднялся и направился к своей лошади. Сел в седло, развернулся и сделал знак своим людям снова следовать на юг. Теперь они ехали быстро, уверенные, что в поле видимости или слышимости нет ни одного врага, и каптал гадал, будут ли французы соблюдать перемирие.

Но две вещи он знал наверняка. Враг готовился атаковать, и атака начнется с запада.

Графы Уорик и Суффолк вернулись в шатер принца вечером. Они устало опустились в предложенные принцем кресла и выпили вина, которое принес слуга. Здесь собрались все советники принца, ожидая оглашения результатов долгих переговоров.

- Вот условия, сир, - без всякого выражения заговорил граф Уорик. - Мы должны возвратить все земли, крепости и города, захваченные за последние три года. Мы должны отдать всю добычу из нашего обоза.

Мы должны освободить всех пленников, здесь и в Англии, без каких-либо платежей или выкупа. И мы должны заплатить Франции возмещение в размере шестидесяти шести тысяч фунтов в качестве компенсации разрушений, причиненных за последние годы.

- Боже ты мой, - тихо произнес принц.

- В ответ, сир, - продолжал рассказ граф Оксфорд, - вашей армии будет позволено уйти в Гасконь, король Франции выдаст за вас замуж одну из своих дочерей и даст за ней графство Ангулем в качестве приданого.

- Его дочери красивые? - спросил принц.

- Да уж посимпатичней холма, покрытого трупами англичан, сир, - резко ответил граф Уорик. - И еще. Вы и вся Англия должны поклясться не поднимать оружие против Франции в течение семи лет.

Принц переводил взгляд с одного графа на другого, а потом посмотрел на каптала, сидящего у края шатра.

- Дай мне совет, - попросил он.

Граф Уорик вздрогнул, выпрямив ноги.

- Их гораздо больше, сир. Сир Реджинальд думает, что мы можем ускользнуть на заре, пересечь реку и находиться уже в пути, прежде чем враг заметит, но признаюсь, я скептически к этому отношусь. Ублюдки не такие дураки. Они наблюдают за нами.

- И они двигаются на юго-запад, сир, - вступил в разговор каптал. - Должно быть, думают, что мы попытаемся перебраться через Миоссон, а они хотят перекрыть путь к побегу.

- И они уверены в своих силах, сир, - добавил граф Оксфорд.

- Из-за численного преимущества?

- Потому что наши люди устали, голодны и мучаются от жажды, а врагов больше. А толстый кардинал сказал нечто странное. Он предупредил, что Господь послал Франции знак, что он на ее стороне. Я спросил его, что это значит, но жирный ублюдок просто принял самодовольный вид.

- Я думал, кардиналы говорят от имени Папы?

- Папа, - сухо произнес Уорик, - в тисках Франции.

- А если завтра мы будем драться? - спросил принц.

Все замолчали. Потом граф Уорик пожал плечами и руками изобразил весы. Вверх и вниз. Всё могло кончиться как угодно, давали понять его руки, но лицо выражало лишь пессимизм.

- У нас хорошая позиция, - сказал граф Солсбери, командовавший войсками на северной оконечности холма англичан, - но если строй прорвут? Мы сделали ямы и канавы, которые их остановят, но невозможно перерыть весь проклятый холм. И я полагаю, что у них по меньшей мере вдвое больше людей.

- И сегодня они хорошо пообедали, - добавил каптал, - а наши люди делают похлебку из желудей.

- Условия суровые, - произнес принц. На его ногу приземлился овод, которого он сердито прихлопнул.

- И они требуют заложников из числа знати, сир, чтобы быть уверенными, что условия будут соблюдаться, - сказал граф Оксфорд.

- Заложников из числа знати, - сухо повторил принц.

- Знать и рыцарей, сир, - продолжал граф, - в число которых, боюсь, входят все присутствующие в этом шатре, - он вытащил пергамент из кошеля на перевязи и протянул его принцу. - Вот неполный список, сир, но они, несомненно, добавят и другие имена.

Принц кивнул, и слуга взял список и опустился на одно колено, чтобы отдать его своему господину. Принц скривился, прочитав имена.

- Все наши лучшие рыцари?

- Включая ваше королевское высочество, - подтвердил Оксфорд.

- Вижу, - произнес принц. Он нахмурился, читая список. - Сир Роланд де Веррек? Уверен, что он не в нашей армии.

- Кажется, в нашей, сир.

- И Дуглас? Они сошли с ума?

- Сэр Роберт Дуглас тоже здесь, сир.

- Правда? Боже милостивый, что один из Дугласов делает среди нас? И кто такой, Бога ради, этот Томас из Хуктона?

- Сэр Томас, сир, - впервые вступил в беседу сир Реджинальд. - Он был одним из людей Уилла Скита при Креси.

- Лучник?

- Сейчас он вассал Нортгемптона, сир. Полезный человек.

- С чего это, Бога ради, Билли посвящает в рыцари лучников? - раздраженно спросил принц. - И какого черта французы знают, что он здесь, а я нет?

Никто не ответил. Принц уронил пергамент на ковер, покрывающий дерн. Что бы подумал его отец? Как бы его отец поступил?

Но Эдуард Третий, монарх-воин, который вызывал самый большой страх по всей Европе, был в далекой Англии. Так что решать придется принцу. Конечно, у него были советники, а он обладал достаточной мудростью, чтобы к ним прислушиваться, но в конечном итоге решение принимал он.

Он встал, подошел к выходу из шатра и посмотрел куда-то мимо знамен и сквозь деревья, туда, где на западе тускнели последние лучи света.

- Условия суровые, - повторил он, - но поражение будет еще горше, - он обернулся и взглянул на графа Уорика. - Перебейте предложение, милорд. Дайте половину того, что они требуют.

- Едва ли это требование, сир, это предложение от кардиналов. Французы тоже должны принять эти условия.

- Конечно, они их примут, - сказал принц, - они же их и продиктовали! Даже половина из того, что они хотят, означает их победу! Они выигрывают всё!

- А если французы не согласятся на меньшее, сир? Что тогда?

Принц вздохнул.

- Лучше быть заложником в Париже, чем трупом в Пуатье, - заявил он, вздрогнув, когда снова подумал о требованиях французов. - Это капитуляция, так ведь?

- Нет, сир, - твердо сказал граф Уорик. - Это перемирие и соглашение, - он нахмурился, пытаясь найти какие-нибудь хорошие новости среди плохих. - Армии позволят уйти в Гасконь, сир. Они не требуют пленных.

- А заложники разве не пленные? - спросил граф Солсбери.

- Заложники не платят выкуп. С нами будут обращаться с почтением.

- Можешь хоть в бархат всё это завернуть, - грустно произнес принц, - и насквозь промочить духами, но это все равно капитуляция. Но он со своей армией был в ловушке. Назови это перемирием, соглашением или договором, он знал, что на самом деле это капитуляция. Но другого выбора не было. Либо капитуляция, либо смерть.

Потому что англичан переиграли.

Эллекены охраняли брод. Сир Роланд де Веррек и Робби Дуглас остались на холме с остальными латниками графа Уорика, но прочие люди Томаса устроили лагерь чуть к югу от реки.

Лучники выставили стражу на северном берегу, и Кин находился там со своими волкодавами.

- Если они почуют людей или лошадей, то завоют, - заявил он.

- Никаких костров, - приказал Томас. Они видели свет от костров англичан и гасконцев на холме, и еще большее свечение распространилось на горизонте с севера и запада, отмечая то место, где проводила ночь французская армия, но у Томаса костров не было.

Сир Реджинальд не хотел привлекать внимание врага к переправе через Миоссон, так что латники и лучники дрожали в холодной осенней ночи. Облака скрыли луну, хотя через разрывы в них показались яркие звезды. Заухала сова, и Томас перекрестился.

В какой-то момент где-то в этой темноте раздался топот копыт. Волкодавы поднялись и зарычали, но в этот момент тихий голос позвал:

- Сир Томас! Сир Томас!

- Я здесь.

- Боже ты мой, ну и темнотища, - сир Реджинальд появился из темноты и выскользнул из седла. - Молодец, не зажигаешь костров. Были какие-нибудь гости?

- Никого.

- Но мы полагаем, что они перемещают людей вон на тот холм, - он махнул в сторону темного силуэта поля Александра. - Проклятье, должно быть, они знают, что брод здесь, и поняли, что мы попытаемся сбежать. Разве что мы не сможем.

- Не сможем?

- Священники принесли условия. Мы должны заплатить проклятой Франции целое состояние, дать им заложников, вернуть все завоеванные земли и обещать вести себя как паиньки в следующие семь лет. Принц согласился.

- Иисусе, - тихо промолвил Томас.

- Сомневаюсь, что он что-нибудь сможет с этим поделать. А если французы согласятся с предложением церкви? Тогда завтра мы дадим им заложников и сбежим, поджав хвост, - произнес он с отвращением. - А ты будешь одним из заложников.

- Я!

- Твое имя в списке.

- Иисусе! - повторил Томас.

- Так почему французы хотят заполучить тебя?

- Меня хочет заполучить кардинал Бессьер, - сказал Томас. - Я убил его брата.

Сейчас было неподходящее время, чтобы говорить о Злобе, а убийство брата кардинала все вполне объясняло.

- Его брата?

- Стрелой. Ублюдок это заслужил.

- Он был священником?

- Боже, конечно нет, просто мошенником.

Сир Реджинальд хихикнул.

- Тогда мой тебе совет, сир Томас, если перемирие будет объявлено, уезжай отсюда.

- А как я это узнаю? - спросил Томас.

- Семь раз протрубит горн. Длинные ноты, все семь. Это будет означать, что вместо битвы предстоит унижение.

Томас задумался о последнем слове.

- Почему? - наконец спросил он.

Он почувствовал, что сир Реджинальд пожал плечами.

- Если мы будем драться, - сказал старый воин, - то, скорее всего, проиграем. Мы думаем, что у них, возможно, десять тысяч человек, то есть намного больше, чем у нас, мы истощены, у нас нет припасов, а у проклятых французов куча всего.

Значит, если мы будем сражаться, то обречем множество добрых англичан и гасконцев на смерть, а принц не желает иметь такое на своей совести. Он достойный человек. Возможно, слишком падок на женщин, но кто может винить в таком мужчину?

Томас улыбнулся.

- Я знал одну из его женщин.

- Правда? - сир Реджинальд выглядел удивленным. - Которую? Бог свидетель, их было предостаточно.

- Ее звали Жанет. Графиня Арморика.

- Ты знал ее? - он по-прежнему был удивлен.

- Я часто гадаю, какова была ее судьба.

- Она умерла, упокой Господь ее душу, - грустно отозвался сир Реджинальд, - и ее сын тоже. Чума.

- Боже мой, - сказал Томас и перекрестился.

- Откуда ты ее знал?

- Я помог ей, - туманно выразился Томас.

- Теперь я вспомнил! Ходили слухи, что она сбежала из Бретани с английским лучником. Это был ты?

- Это было очень давно, - уклончиво ответил Томас.

- Она была красавицей, - с тоской произнес сир Реджинальд. На мгновение он замолчал, а когда заговорил снова, его голос звучал резко. - Сегодня произойдет одно из двух, сир Томас.

Первое - ты услышишь семь протяжных гудков, и если у тебя есть благоразумие, то впрыгнешь в седло и поскачешь как дьявол, чтобы сбежать от кардинала. А второе? Французы решат, что выиграют больше, сражаясь с нами, и это значит, что они атакуют.

А если это произойдет, то я хочу, чтобы обоз переправился через реку. Проклятым французам обычно нужно несколько часов, чтобы подготовиться к битве, так что у нас есть шанс ускользнуть до того, как они об этом узнают. А чтобы сбежать, нам нужен брод. Ты получишь подмогу, если они соберутся драться, но мы с тобой прекрасно знаем, что во время битвы ничто не идет по плану.

- Мы удержим брод, - ответил Томас.

- И я попрошу отца Ричарда прийти сюда до зари, - сказал сир Реджинальд, направляясь обратно к лошади.

- Отца Ричарда?

Заскрипела кожа, когда сир Реджинальд забирался в седло.

- Это один из капелланов графа Уорика. Ты ведь хочешь прослушать мессу?

- Если будет битва, то да, - ответил Томас, а потом помог сиру Реджинальду со стременами. - А по-твоему, что произойдет утром?

Лошадь сира Реджинальда топталась на дороге. Седок находился в глубокой тени на фоне черного неба.

- По-моему, мы капитулируем, - сухо ответил сир Реджинальд. - Да поможет мне Бог, но именно так я считаю, - он развернул коня и направился к холму.

- Ты можешь разглядеть дорогу, сир Реджинальд? - спросил Томас.

- Лошадь может. Хоть у одного из нас должна быть толика здравого смысла, - он цокнул языком, и лошадь ускорила шаг.

Казалось, что ночь никогда не кончится. Стояла полная темнота, а с ней пришло чувство уныния, которое обычно возникает в такие ночи. У неглубокого брода шумела река.

- Тебе нужно попытаться поспать, - сказала Женевьева, удивив Томаса. Она перешла через брод, чтобы присоединиться к нему на северном берегу.

- Тебе тоже.

Я принесла тебе это.

Томас взял из ее рук лук и ощутил его знакомую тяжесть. Тисовый лук высотой с человеческий рост, прямой как стрела и утолщающийся к середине. Он ощутил, какая гладкая у него поверхность.

- Ты натерла его? - спросил Томас.

- Сэм дал мне остатки своего ланолина.

Томас провел рукой по луку. В центре, где покоилась стрела до того, как тетива посылала ее в смертоносный полет, он ощутил маленькую серебряную пластину. На ней было выгравировано странное животное, держащее кубок - эмблема обесчещенной семьи Вексий, его семьи. Накажет ли его Господь за то, что бросил Грааль в холодные морские воды?

- Должно быть, ты замерзла, - произнес он.

- Я подняла юбку, - ответила она, - а брод неглубок, - она села рядом и положила голову ему на плечо. Некоторое время оба молчали, просто устремив взор в темноту. - Так что же произойдет завтра? - спросила она.

- Уже сегодня, - уныло произнес Томас. - И это зависит от французов. Либо они примут предложение церкви, либо решат, что им лучше победить нас в битве. А если они примут предложение, мы поскачем на юг.

Он не сказал ей, что его имя в списке тех, кого заберут в качестве заложников.

- Убедись, что лошади оседланы. Кин тебе поможет. Они должны быть готовы до рассвета. И если услышишь семь звуков горна, значит, мы отправляемся. Поедем быстро.

Он почувствовал, что она кивнула.

- А если горн не протрубит? - спросила она.

- Тогда французы придут убивать нас.

- Сколько их?

Томас пожал плечами.

- Сир Реджинальд считает, что у них около десяти тысяч человек. Точно никто не знает. Может, больше, может, меньше. Много.

- А у нас?

- Две тысячи лучников и четыре тысячи латников.

Женевьева замолчала, и он предположил, что она размышляет о неравной численности армий.

- Бертийя молится, - произнесла она.

- Полагаю, многие сейчас молятся.

- Она стоит на коленях у креста, - сказала Женевьева.

- У креста?

- Позади дома, у перекрестка, есть распятие. Она говорит, что останется там на всю ночь и будет молиться, чтобы ее муж умер. Как думаешь, Господь прислушивается к молитвам вроде этой?

- А ты как думаешь?

- Я думаю, что Бог от нас устал.

- Лабруйяд не будет драться в первых рядах, - сказал Томас. - Он сделает так, чтобы впереди были другие. А если дела пойдут плохо, то просто сдастся.

Он слишком богат, чтобы быть убитым, - он погладил ее лицо, ощутив кожаную повязку, закрывающую поврежденный глаз. Она ослепла на этот глаз, ставший молочно-белым. Томас сказал, что это ее не портит, и действительно в это верил, но она не верила. Он прижал ее к себе.

- Хотела бы я, чтобы ты был слишком богат, чтобы быть убитым, - произнесла она.

- Так и есть, - улыбнулся Томас. - Они могли бы назначить за меня целое состояние в качестве выкупа, но не станут.

- Кардинал?

- Он не прощает и не забывает. Хочет сжечь меня живьем.

Женевьева хотела сказать ему, чтобы был осторожен, но это была лишь пустая трата слов, как и молитвы Бертийи перед крестом у дороги.

- Что, по-твоему, произойдет? - спросила она вместо этого.

- Думаю, мы услышим, как горн протрубит семь раз, - ответил Томас.

А потом он поскачет на юг, как будто за ним гонятся все демоны ада.

Король Иоанн и два его сына встали на колени, чтобы получить гостию и приобщиться к телу Христову.

- In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti, - нараспев произнес епископ Шалонский.

- И пусть Сен-Дени хранит тебя, оберегает и принесет победу, которую желает Господь.

- Аминь, - буркнул король.

Дофин принц Карл встал, подошел к окну и распахнул ставни.

- Еще темно, - произнес он.

- Это ненадолго, - сказал граф Дуглас. - Я слышу первых птиц.

- Позвольте мне вернуться к принцу, - заговорил кардинал Талейран из дальнего конца комнаты.

- С какой целью? - спросил король Иоанн, раздраженный тем, что кардинал не назвал его "сир" или " ваше величество".

- Чтобы предложить им перемирие, когда условия прояснились.

- Условия ясны, - ответил король, - и я не склонен их принимать.

- Вы предложили эти условия, сир, - с почтением указал Талейран.

- И они слишком легко их приняли. Что означает, что они напуганы. Что у них есть причины испугаться.

- Со всем уважением, сир, - вмешался маршал Арнуль д'Одрам. В свои пятьдесят он был умудрен в боях и опасался лучников вражеской армии.

- Каждый день, что они задерживаются на том холме, ослабляет их. Каждый день увеличивает их страх.

- Сейчас они испуганы и слабы, - сказал Жан де Клермон, второй маршал французской армии. - Они овцы на заклание, - он презрительно ухмыльнулся другому маршалу. - Ты просто их боишься.

- Если мы будем драться, - заявил д'Одрам, ты будешь смотреть в зад моей лошади.

- Хватит! - огрызнулся король Иоанн. Люди боялись его взрывного характера и замолчали. Король нахмурился, поглядев на слугу, несущего в руках кипу жиппонов. - Сколько?

- Семнадцать, сир.

- Отдай их воинам из ордена Звезды, - он повернулся и посмотрел в окно, на востоке пробивались первые бледные лучи света. Король уже надел голубой жиппон, декорированный золотыми лилиями, а те семнадцать, что нес слуга, были в точности такими же.

Если битва состоится, то пусть враг запутается в поисках короля, а воины ордена Звезды были в числе величайших воинов Франции.

Этот рыцарский орден учредил сам король Иоанн в качестве ответа английскому ордену Подвязки, и сегодня рыцари Звезды защитят своего монарха.

- Если англичане настолько глупы, чтобы согласиться провести еще несколько дней на холме, пусть будет так, - сказал он Талейрану.

- Так могу я продлить перемирие? - спросил кардинал.

- Посмотрим, что они скажут, - ответил король и сделал Талейрану знак удалиться. - Если они попросят дать им время, - сказал он оставшимся в комнате, - это будет означать, что они напуганы.

- Испуганных людей легко разбить, - заметил маршал Клермон.

- О, мы разобьем их, - отозвался король Иоанн, и его снова охватил прилив нервозности из-за решения, которое предстояло принять.

- Так мы будем драться, сир? - спросил лорд Дуглас. Он запутался, хочет ли король сражаться или продлить перемирие.

Все находящиеся в комнате не спали полночи, потому что оруженосцы одевали их в кожу, кольчуги и сталь, а теперь король снова заигрывал с идеей перемирия?

Король нахмурился, услышав вопрос. Он помедлил. Заерзал, почесал нос, а потом неохотно кивнул:

- Мы будем драться.

- Благодарение Господу, - пробормотал Клермон.

Лорд Дуглас упал на одно колено.

- Тогда с вашего разрешение, сир, я поскачу вместе с маршалом д'Одрамом.

- Ты? - удивился король. - Ты же сам сказал мне, что нужно сражаться пешими!

- Я действительно буду драться пешим, сир, и получу удовольствие, превратив ваших врагов в кровавое месиво, но сначала я поскачу с маршалом.

- Да будет так, - разрешил король Иоанн. Французы боялись вражеских лучников и собрали пять сотен рыцарей, чьи лошади были искусно покрыты доспехами, отяжелев от кольчуг, брони и толстой кожи.

Эти огромные боевые кони, защищенные от стрел, нападут на лучников на флангах англичан, а когда всадники рассеют лучников и изрубят своими топорами, мечами и пиками, остальная армия пойдет вперед пешей.

- Когда лучники будут мертвы, ты присоединишься к принцу Карлу, - велел король лорду Дугласу.

- Это честь для меня, сир, благодарю вас.

Дофин Карл в свои восемнадцать будет командовать первой группой французских латников. Их задача заключалась в том, чтобы подняться по пологому склону, сокрушить английских и гасконских рыцарей и перерезать их.

Брат короля, герцог Орлеанский, командовал второй линией атаки, а сам король со своим младшим сыном поведет войска арьергарда.

Три мощные колонны под командованием принцев и короля атакуют англичан в пешем строю, потому что если лошади не защищены доспехами, как воины, они слишком уязвимы для стрел.

- Прикажите укоротить пики, - велел король. Пешие воины не могли управиться с длинной пикой, так что их нужно было отрезать до приемлемой длины. - И займите свое место в строю, господа.

Французы были готовы. Знамена развевались. Король был одет в лучшую сталь, которую только могли изготовить в Милане. Чтобы одеть его в доспехи, понадобилось четыре часа, каждая их часть получила благословение епископа Шалона, перед тем как оруженосцы всё приладили, застегнули и завязали.

Его ноги были защищены набедренниками, наголенниками и округлыми наколенниками, а сапоги состояли из стальных пластин внахлест. На кожаной баске были прикреплены полосы стали, а над ней - кираса, нагрудник и наспинник были плотно скреплены поверх кольчуги.

Стальные щитки закрывали плечи и руки, а латные перчатки, как и сапоги, состояли из стальных пластин.

Шлем с торчащим забралом был увенчан золотой короной, а поверх доспехов накинут сюрко с французскими золотыми лилиями. Орифламма[60] была готова, французы были готовы. Этот день войдет в историю, день, когда Франция разобьет своих врагов.

Лорд Дуглас встал на колени, чтобы получить благословение епископа. Шотландец по-прежнему нервничал, боясь, что король изменит мнение, но не осмеливался задать вопрос, чтобы не сделать Иоанна еще более осторожным.

Чего не знал Дуглас, так это что король получил знак с небес. Ночью, когда вокруг короля суетились оруженосцы, измеряя и затягивая, к Иоанну пришел кардинал Бессьер.

Он упал на колени, кряхтя от таких усилий, и поднял глаза на короля.

- Ваше величество, - произнес он, протягивая ему обеими руками ржавый и выглядящий хилым клинок.

- Вы даете мне оружие крестьянина, ваше преосвященство? - спросил король, раздраженный тем, что кардинал прервал его приготовления.

- Или хотите, чтобы я накосил ячменя?

Меч грубой работы расширялся к острию и выглядел как гротескно удлиненная коса.

- Это меч Святого Петра, ваше величество, - сказал кардинал, - в ваши руки его привело само провидение Господне, чтобы увериться в вашей великой победе.

Король посмотрел на него сначала с изумлением, а потом с недоверием, но жар, с которым говорил Бессьер, убедил его. Он протянул руку и нервно дотронулся до Злобы, задержав палец на выщербленном клинке.

- Как вы можете быть уверены?

- Я уверен, ваше величество. Монахи из монастыря Святого Жуньена хранили его и доставили нам как знак от Господа.

- Он пропал на долгие годы, - благоговейно промолвил епископ Шалонский, а потом упал перед реликвией на колени и поцеловал выщербленный клинок.

- Так он настоящий? - спросил пораженный король.

- Настоящий, - ответил Бессьер, - и Господь послал его вам. Этот меч защищал нашего Спасителя, и человек, владеющий им, не может быть побежден.

- Значит, Господь и Сен-Дени будут довольны, - произнес король, взяв меч у кардинала и прикоснувшись к нему губами. Кардинал наблюдал за ним, пытаясь скрыть свою радость.

Меч принесет победу, а эта победа сделает короля Иоанна самым могущественный королем христианского мира, и когда Папа умрет, король Франции будет убеждать людей и отстаивать кандидатуру Бессьера на престол Святого Петра.

Король на мгновение закрыл глаза и поцеловал клинок во второй раз, перед тем как вернуть его обратно в руки кардинала.

- С разрешения вашего величества, - объявил кардинал, - я отдам этот священный клинок достойному воину, чтобы он мог сокрушить ваших врагов.

- Даю тебе свое разрешение, - ответил король. - Отдай его человеку, который сможет правильно им распорядиться.

Его голос стал твердым, потому что вид этого клинка вселил в него новую уверенность.

Он ожидал знака, какого-нибудь намека, что Господь дарует Франции победу, и теперь получил этот знак. Победа будет за ним. Об этом объявил Господь.

Но теперь, когда на горизонте занималась заря, король почувствовал, что его старые сомнения вернулись. Мудро ли сейчас сражаться? Английский принц принял унизительные условия, так, может, и Франции следует их принять? Хотя победа принесет гораздо больше богатства. А кроме денег победа принесет славу.

Король перекрестился и сказал себе, что Господь сегодня благоволит Франции. Он исповедовался в грехах и получил прощение, и ему был дан знак с небес. Сегодня, думал он, поражение при Креси будет отомщено.

- Что если кардинал устроит перемирие, сир? - прервал его мысли д'Одрам.

- Кардинал может хоть пёрднуть, мне плевать, - отрезал король Иоанн.

Потому что он сделал свой выбор. Англичан загнали в ловушку, и он их перебьет.

Он вышел из дома наружу, где все окрасилось серым в первом свете дня, и положил руку на плечо младшего сына, четырнадцатилетнего Филиппа.

- Сегодня, сынок, ты будешь сражаться рядом со мной, - сказал он. Как и отец, мальчик был закован в сталь с головы до пят. - И сегодня, мальчик мой, ты увидишь, как Господь и Сен-Дени покроют Францию славой.

Король поднял руки, чтобы оруженосец мог повязать вокруг его талии широкую перевязь. Другой оруженосец держал боевой топор с украшенной золотыми ободками рукоятью, а конюх вел прекрасного серого жеребца, на которого взобрался король.

Он будет драться пешим, как и остальные, но сейчас, когда заря обещала наступление еще одного солнечного дня, важно было, чтобы воины увидели своего короля.

Он поднял забрало, вытащил отполированный меч и высоко поднял его над своим шлемом с голубым плюмажем.

- Знамена вперед, - приказал он, - и разверните орифламму.

Потому что Франция собиралась сражаться.

Принц Уэльский, как и король Франции, провел большую часть ночи, надевая доспехи. Его воины провели ночь в строю, под своими знаменами. Они уже сутки стояли в боевом порядке и теперь, на заре, ворчали, потому что им хотелось есть, пить и отдохнуть в комфорте.

Они знали, что вчера битва вряд ли бы состоялась, это было воскресенье, а священнослужители объявили его церковным перемирием, но все равно ожидали в строю, на случай, если враг предательски нарушит перемирие. Но сегодня настал понедельник. В войсках расползлись слухи.

Во французской армии двенадцать тысяч человек, пятнадцать тысяч, двадцать. Принц капитулировал перед Францией или устроил перемирие, но несмотря на эти слухи, приказов ослабить бдительность не поступало.

Они ожидали в строю, все, кроме тех, что отправились обратно в лес, чтобы опорожниться. Они наблюдали за линией горизонта на севере и западе в поисках врага, но было темно и не заметно никакого движения.

Среди ожидающих людей ходили священники. Они читали мессу, предлагая воинам хлебные крошки и отпущение грехов. Кое-кто из воинов жевал комья земли. Из земли они вышли, в землю и уйдут, и поедание земли было старым суеверным ритуалом перед битвой.

Воины дотрагивались до своих талисманов, молились святым покровителям и отпускали шуточки, как обычно перед битвой.

- Держи забрало поднятым, Джон. Проклятые французы увидят твою рожу и разбегутся как зайцы.

Они смотрели, как тусклый свет разгорается все ярче и в мертвый мир возвращаются цвета. Они разговаривали о прежних битвах.

Пытались скрыть нервозность. Они часто отлучались, чтобы помочиться, в животе у них урчало. Они так хотели выпить вина или эля, их глотки пересохли.

Французов было двадцать четыре тысячи, тридцать тысяч, сорок тысяч! Они смотрели, как командиры верхом на лошадях встречаются в центре боевого строя.

- С ними то все в порядке, - ворчали воины. - Кто убьет проклятого принца или графа? Они просто заплатят чертов выкуп и отправятся обратно к своим шлюхам. Это мы - те проклятые Богом ублюдки, которые должны умереть.

Воины думали о женах, детях, шлюхах и матерях. Мальчишки подносили пучки стрел лучникам, стоявшим по бокам.

Принц наблюдал за холмом на западе и никого там не видел. Спят ли французы?

- Мы готовы? - спросил он сира Реджинальда Кобэма.

- Одно ваше слово, сир, и мы можем отправляться.

То, что хотел сделать принц, было одной из самых трудных вещей, которую мог предпринять командующий. Он хотел сбежать, находясь под боком у врага.

Он не получил никаких известий от кардиналов и сделал вывод, что французы будут атаковать, так что его войскам придется сдерживать их, пока обоз и авангард будут переходить через Миоссон и продвинутся дальше.

Если ему это удастся, если он сможет перевезти обоз через реку, а потом отступить, шаг за шагом, постоянно отражая атаки врага, то он сможет выиграть день пути, может, и два, но опасность, чудовищная опасность, заключалась в том, что французы могли загнать в ловушку половину армии на берегу и уничтожить ее, а потом догнать остальных и тоже их перерезать.

Принц должен был сражаться и отступать, отступать и сражаться, не подпуская врага врага близко, при сокращающемся числе воинов. При мысли об этом риске он перекрестился, а потом кивнул сиру Реджинальду Кобэму.

- Отправляйтесь, - велел он, - пусть обоз начнет движение! - решение было принято, игральные кости покатились. - А ты, милорд, обратился он к графу Уорику, - твои люди будут охранять место переправы?

- Да, сир.

- Да пребудет с вами Бог.

Граф и сир Реджинальд поскакали на юг, а принц, в великолепии королевских цветов восседающий на высоком вороном коне, медленно последовал за ними. Его красивое лицо обрамляла сталь.

Шлем был отделан золотом и увенчан тремя страусиными перьями. Через каждые несколько ярдов он останавливался и разговаривал с ожидающими воинами.

- Возможно, сегодня нам придется драться! И здесь мы сделаем то же, что сделали при Креси!

Господь на нашей стороне, Святой Георгий присматривает за нами! Оставайтесь в строю! Слышите? Никто не уйдет из строя! Даже если в рядах врага вы увидите голую шлюху, пусть там и остается! Если вы нарушите строй, то враг нас разобьет!

- Оставайтесь в строю! С нами Святой Георгий! - он снова и снова повторял эти слова. Оставайтесь в строю. Не покидайте строй. Подчиняйтесь командирам. Стойте рядом, щит к щиту. Пусть враг сам подойдет к нам. Не нарушайте строй!

- Сир! - из центра строя, где в широкой живой изгороди зиял большой проем, галопом прискакал гонец. - Едет кардинал!

- Встретьтесь с ним, узнайте, чего он хочет! - сказал принц и снова повернулся к воинам. - Оставайтесь в строю! Плечом к плечу с соседом! Не покидайте строй! Щит к щиту!

Граф Солсбери принес новости о том, что кардинал предлагает еще пять дней перемирия.

- Через пять дней мы умрем с голоду, - отозвался принц, - и он это знает.

Армии не хватало еды ни для людей, ни для лошадей, а присутствие врага означало, что фуражиры не смогут обыскать окрестности в поисках припасов.

- Он просто делает то, о чем его попросил французский король, - произнес принц, - так что велите ему вознести свои молитвы и оставить нас в покое. Теперь мы в руках Божьих.

Миссия церкви провалилась. Лучники надели тетивы на луки. Солнце почти поднялось над горизонтом, и небо наполнилось бледным светом.

- Оставайтесь в строю! Не покидайте строй! Слышите меня? Оставайтесь в строю!

У подножия холма, подле реки, там, где ещё держались ночные тени, первые повозки тронулись к броду.

Потому что армия пыталась сбежать.

Часть четвёртая: Битва

Глава четырнадцатая

Оси визжали, как свиньи, которых режут с наступлением зимы. Телеги, подводы и повозки, ни одна не похожа на другую, покачиваясь, двигались по неровной дороге, что вела вдоль северного берега реки.

Большинство было нагружено доверху, но невозможно было сказать чем, потому что груз закрывала грубая ткань.

- Добыча, - сказал Сэм неодобрительно.

- Интересно, сколько монастырей, замков и церквей пошло на то, чтобы нагрузить эту большую подводу, - произнес Томас, наблюдая, как первая повозка вкатилась в брод.

Ее тянули четыре крупные лошади, и к его облегчению, громоздкая повозка спокойно пересекла реку, вода едва достигала ее осей.

- Это не просто добыча, отобранная у богачей, - сказал Сэм, - они забирают всё! Косы, бороны, серпы и даже котелки. Я бы не возражал, если бы они обирали богачей, но они берут всё, что сделано из металла.

Всадник с эмблемой графа Уорика, золотым львом, пришпорил коня, проскакав вдоль телег и повод.

- Быстрее! - прокричал он.

- Матерь Божья! - с отвращением произнес Сэм, - несчастные ублюдки не могут передвигаться быстрее!

Возницам приходилось поворачивать свои телеги в сторону брода, для больших повозок место было крайне неудобным.

- Они сделают это медленно, но верно.

Рядом с повозками шагали многочисленные женщины и дети. Это был обоз, сопровождающий любую армию. Одной длинной поводой правила женщина.

Она восседала наверху, шляпа на ее голове с буйной каштановой шевелюрой выглядела как маленький птенчик в огромном гнезде. Рядом находились двое мальчуганов, один держал деревянный меч, а другой цеплялся за широкие юбки матери.

Ее повозка была нагружена добычей и украшена лентами всех цветов радуги. Она улыбнулась Томасу и Сэму.

- Он думает, что проклятые французишки придут за нами! - сказала она, кивнув головой в сторону всадника.

Она взмахнула хлыстом над одной из ведущих лошадей, и повозка въехала в брод.

- Вперед, вперед! - прикрикнула она. - Смотрите не отстаньте, ребятки, - весело бросила она лучникам Томаса, а потом дернула поводья, так что четыре лошади почувствовали их на своей шее и потянули повозку на дальний берег.

Некоторые женщины с детьми ехали в пустых повозках, предназначенных для провизии и фуража, все это было съедено, а другие телеги везли лишь пустые бочки, в которых кожаные пластины раньше удерживали стрелы, чтобы их перья не сломались.

Таких повозок было множество, и эти бочки напомнили Томасу о побеге из Монпелье.

- Продолжайте двигаться! - прокричал всадник. Он нервно посмотрел через плечо, вглядываясь в северном направлении, на поднимающуюся вверх долину, что лежала между удерживаемым англичанами холмом и полем Александра.

Томас посмотрел в том направлении и увидел, как перемещаются знамена на английском холме. Они двигались в его сторону, просто разноцветное мерцание на вершине. То были люди графа Уорика, отправляющиеся на охрану реки.

Значит, отступление началось. Горн не прозвучал, никаких семи протяжных нот, возвещающих о перемирии. Вместо этого будет переправа через реку, и, как предположил Томас, длинный день, во время которого нужно удерживать французов и не дать им помешать переправе.

- Не тяните время, черт возьми! - прокричал всадник. Его раздражение вызвала тяжело нагруженная телега, остановившаяся там, где дорога поворачивала, поэтому он подъехал к двум тягловым лошадям и хлопнул одну из них по крупу мечом плашмя.

Лошадь запаниковала, попыталась встать на дыбы, но ей помешала сбруя. Она повернула направо, потянув за собой и вторую лошадь, и обе пустились вскачь, возница натянул поводья, но телега подпрыгнула на дороге, лошади попытались свернуть в сторону от реки, и повозка медленно опрокинулась на обочине.

Лошади заржали. Это была катастрофа, потому что вся повозка завалилась набок, перегородив брод. Награбленные котелки со звоном рассыпались по болоту.

- Иисусе! - запаниковал всадник, который и был причиной всех этих бед.

Лишь две дюжины повозок успели переправиться через Миоссон, и по меньшей мере в два раза больше телег теперь сгрудились не на том берегу.

- Иисусе! - отозвался Сэм. Не потому что перевернулась телега, а потому что в поле зрения появилось больше знамен. Только эти знамена находились не на холме.

Они были в лесистой долине между холмами, все еще погруженной в тень, поскольку лучи солнца пока не коснулись ее, под деревьями развевались флаги, а под флагами находились всадники. Много всадников.

Направляющихся к реке.

Маршал д'Одрам и лорд Дуглас вели свою тяжелую кавалерию, чьей задачей было сокрушить лучников на левом фланге английской армии.

Их было триста двадцать человек, все известные и опытные воины, которые могли себе позволить расходы на доспехи для лошадей, способные выдержать удары английских стрел.

Морды коней защищали шафроны - металлические латы с прорезями для глаз, а грудь закрывали кожаные доспехи, кольчуги и даже сталь. Эти доспехи замедляли ход лошадей, зато делали их почти неуязвимыми.

Д'Одрам и Дуглас рассчитывали пересечь долину и атаковать, поднявшись по пологому холму в сторону леса Нуайе, а потом обогнуть край защищающей врага изгороди и ударить по его войскам.

Они повели своих отяжелевших лошадей через долину и вверх по склону, веря, что доспехи защитят животных.

Обогнув изгородь, они собирались пришпорить коней, пустив их галопом, и врезаться в группу английских лучников, которых ожидали там обнаружить.

Может, тысячу лучников? И огромные боевые кони внесут их вглубь этой обратившейся в панику массы, падающей под ударами мечей и топоров.

Уничтожить лучников, заставить их сбежать с поля боя, а потом всадники вернутся обратно в ряды французов, спешатся, снимут шпоры и присоединятся к основной атаке, которая в пешем строю вонзится в центр английской армии.

Таков был замысел битвы, использовать тяжелую кавалерию, чтобы сокрушить английских лучников, а потом перерезать латников, но когда д'Одрам и лорд Дуглас вели своих людей по бровке западного холма, они увидели верхушки английских знамен за изгородью, и эти знамена двигались на юг.

- Что делают эти ублюдки? - спросил д'Одрам, не обращаясь ни к кому конкретно.

- Сбегают, - тем не менее ответил Дуглас.

Горизонт на востоке был залит лучами восходящего солнца, а лес темнел на фоне этого яркого света, но перед деревьями можно было различить знамена.

Там была дюжина флагов, и все двигались на юг, и д'Одрам посмотрел в ту сторону и заметил проблеск водной глади в глубине долины.

- Ублюдки переправляются через реку! - воскликнул он.

- Они убегают, - повторил Дуглас.

Маршал д'Одрам колебался. Ему было пятьдесят, и почти всю свою сознательную жизнь он был солдатом. Он дрался в Шотландии, где научился убивать англичан, а потом в Бретани, Нормандии и Кале.

Он знал, какова война, и колебался не потому, что его страшило происходящее, а потому что знал, что план битвы может измениться.

Если они атакуют дальний холм, нацеливаясь в то место, где, как они предполагали, находится левый фланг англичан, то обнаружат там латников, а не лучников, а его рыцари получили приказ уничтожить ненавистных лучников врага. Так где же лучники?

- Там внизу брод, - произнес один из воинов, указывая на поблескивающую реку.

- Ты в этом уверен?

- Я вырос не дальше, чем в трех милях отсюда, сир.

- Поскачем к броду, - решил д'Одрам. Он развернул коня, накрытого попоной с широкими бело-голубыми диагональными полосами, цветами его герба.

В руке он держал щит той же яркой расцветки, а на шлеме с забралом были прикреплены одно белое и одно голубое перо.

- Сюда! - призвал он и повел всадников на юг.

И это оказалось проще, чем пересекать долину. Теперь, вместо того, чтобы заставлять отяжелевших от доспехов лошадей подниматься по длинному склону удерживаемого англичанами холма, они поскакали вниз.

Они перешли на рысь. Звенели и бряцали лошадиные доспехи, копыта с глухим звуком стучали о сухой дерн. У некоторых воинов в руках были пики, но большинство взяли мечи.

Они скакали по открытому пространству луга, но впереди, там, где ложбина сливалась с более широкой долиной реки Миоссон, росли деревья, и за ними д'Одрам ожидал обнаружить лучников, охраняющих брод.

Лорд Дуглас находился справа вместе с дюжиной шотландцев.

- Опустите забрала, когда увидите стрелу, - напомнил он им, и наслаждайтесь резней!

Он насладится. Любимым развлечением клана Дугласов было резать англичан, и Дуглас почувствовал прилив свирепой радости в предчувствии битвы. Он смертельно боялся, что вмешательство церковников поможет английской армии избежать сражения, но переговоры провалились, и он был свободен нести разрушения.

- И помните! Увидите моего проклятого племянника, оставьте его в живых! - он сомневался, что найдет Робби в хаосе битвы, но все же хотел захватить мальчишку живым. Захватить живым и заставить страдать. - Хочу, чтобы этот мелкий ублюдок остался в живых и наплакался! Запомните это!

- Я заставлю его рыдать, - ответил Скалли, - рыдать, как младенца!

Лошади поравнялись с деревьями, и всадники замедлили бег, пригибаясь под тяжелыми ветвями. До сих пор ни одной стрелы. До сих пор ни одного врага.

Молю Господа, чтобы д'Одрам оказался прав, подумал Дуглас. Может, они скачут в пустоту? Действительно ли англичане отступали? Или всадники гонятся за миражом?

Звук от лошадиных копыт изменился, и он понял, что они скачут по болоту. Вместо дубов там росли ивы и ольха, вместо листового перегноя торчали кочки с травой и зеленой жижей между ними.

Копыта лошадей увязали в трясине, но они все же продвигались вперед, а потом он увидел реку, блеск серебра среди темной зелени, заметил и людей, людей и повозки, и там были лучники!

Маршал д'Одрам тоже их увидел, увидел и перевернутую повозку, и что среди англичан царил хаос, и как мелькнула в небе стрела. Он не заметил, откуда она прилетела, но она говорила, что он принял правильное решение и что он нашел лучников. Он со стуком опустил забрало, так что все вокруг потемнело, вонзил в коня шпоры и бросился в атаку.

Лучники графа Уорика еще спускались с холма. Атаку всадников пришлось отражать людям Томаса, и поскольку лучники были опытны и умелы, они выбрали стрелы для лошадей.

Стрелы специально предназначались для убийста лошадей, потому что животные были уязвимы, и каждый лучник знал, что для победы над конными рыцарями нужно целиться в лошадей.

Именно так была выиграна битва при Креси, так что они инстинктивно выбрали стрелы для лошадей с треугольными зазубренными наконечниками, обе стороны которого были остры, как бритва, чтобы разрывать плоть и сосуды и застревать в мышцах.

Они оттянули тетиву за ухо, выбрали цели и выстрелили.

Боевой лук был выше человеческого роста. Он был вырезан из растущего в солнечных средиземноморских землях тиса, из той части его ствола, где темная сердцевина встречалась с золотистой заболонью, и темная сердцевина тиса была жесткой и негибкой, а внешняя заболонь пружинила, возвращаясь в прежнее положение, если была согнута, и эти противоположные свойства сердцевины и заболони вместе придавали огромному боевому луку чудовищную силу.

Но чтобы высвободить эту силу, тетиву нужно было натянуть к уху, а не к глазу, лучник должен был научиться целиться инстинктивно и натренировать мускулы, чтобы оттягивать тетиву, пока не покажется, что тис вот-вот сломается.

Требовалось десять лет, чтобы стать лучником, но в руках тренированного человека тисовый боевой лук мог убивать с двух сотен шагов и больше и вызывал страх по всему христианскому миру.

Запели луки. Тетива ударяла по нарукавникам, предохраняющим запястья лучников, выпрыгивали и уносились прочь стрелы. Лучники целились в грудь лошадей, чтобы стрелы вошли им глубоко в легкие.

Томас знал, что должно произойти. Лошади начнут спотыкаться и падать. Кровь хлынет из их пасти и ноздрей. Послышатся крики людей, придавленных лошадьми.

Остальных воинов падающие животные приведут в замешательство, и будут прилетать все новые стрелы, яростные и безжалостные, обжигая смертью с белым оперением, выпущенной тисом и коноплей. Но ничего этого не произошло.

Стрелы падали. Лошади продолжали двигаться.

Люди кричали. Возницы повскакивали с мест и бежали через реку. Всадник, пытавшийся ускорить отступление, уставился на приближающихся французов, не веря своим глазам.

Первые лучники графа Уорика достигли реки, командиры кричали, чтобы они начинали стрелять.

А французы по-прежнему приближались. Они наступали медленно и непреклонно и, очевидно, стрелы не нанесли им повреждений. Ближайшие всадники теперь находились в ста пятидесяти шагах.

Томас выпустил вторую стрелу, наблюдая за ее полетом, как она описала в воздухе низкую дугу и ударила в центр украшенной диагональными бело-голубыми полосами попоны, но лошадь даже не сбилась с шага, и Томас заметил, как еще одна стрела попала в полосатую попону.

Его стрела вошла точно туда, куда он и хотел, прямо в грудь лошади, и ничего не произошло.

- У них доспехи под попонами! - прокричал он своим воинам.

- Шило! Шило! - он выдернул стрелу с наконечником-шилом из мягкого дерна, куда воткнул несколько стрел. Вложил ее в лук, поискал цель и, увидев красное сердце Дугласа, выстрелил.

Лошадь продолжала двигаться.

Но лошади приближались медленно. Они шли не галопом, даже не рысью. Огромные боевые кони несли на себе кольчуги и доспехи, усиленные толстой подкладкой из вываренной кожи, а также седоков в латах, и им приходилось пробивать путь через болото, окаймлявшее реку.

Болото замедлило их бег, как и вес, и Томас увидел, как стрела скользнула рядом с головой лошади, мелькнула у колена седока и вонзилась в круп, лошадь отпрыгнула от боли. Все доспехи были только спереди!

- Эллекены! За мной! - прокричал он. - Эллекены! За мной!

Он схватил свои стрелы и побежал налево. Он споткнулся в грязи и болотном иле, но устоял на ногах. Нужно ударить с фланга, говорил он себе, с фланга.

- За мной! - повторил он и бросил быстрый взгляд назад, увидев, что люди подчинились. - Бегом! - прокричал он, понадеявшись, что никто не подумает, что они сбегают.

Он пробежал сорок, может, пятьдесят шагов и снова воткнул стрелы в болото, выбрал стрелу для лошадей, вложил ее в лук, натянул его и спустил тетиву, целясь в лошадь с красным сердцем на яркой попоне.

Теперь он целился лошади в бок, чуть впереди седла у передней ноги. Он не раздумывал. Посмотрел туда, куда хотел бы отправить стрелу, и мускулы подчинились взгляду, два пальца отпустили тетиву, и стрела мелькнула над трясиной и исчезла в теле лошади, и та встала на дыбы, теперь и другие стрелы перелетали над болотом и наконец причиняли боль, и лошади стали падать.

Лучники графа Уорика всё поняли. Лошади врага покрыты доспехами спереди, но не сзади или по бокам.

Всадник в жиппоне с красными и желтыми квадратами с белой звездой в одном из них прокричал лучникам графа, чтобы присоединились к людям Томаса.

- На фланг! Давайте, ребята, вперед, вперед, вперед!

Но французы были уже близко. Невозможно было разглядеть лица из-за опущенных забрал, но Томас мог различить окровавленные попоны, изодранные шпорами.

Они подгоняли лошадей, а он снова отправил в полет стрелу, на этот раз наконечник-шило проткнул шейные доспехи лошади.

Животное упало на колени, и всадник, оказавшийся в ловушке между высокими луками седла, отчаянно пытался выдернуть ноги из стремян до того, как лошадь покатится.

Она еще стояла на задних ногах, наклонившись вперед, и всадник падал к ее шее, когда две стрелы вонзились в его кирасу. Одна смялась, а другая вошла в нее, и воина отбросило назад силой удара.

Он снова начал падать вперед, и снова в него попала стрела. Лучники глумились над ним. Он раскачивался взад-вперед в этой пытке, пока латник со львом Уорика не бросился вперед, размахивая топором, и не проломил ему шлем, разбрызгивая кровь.

Один из всадников попытался сразить англичанина, но теперь с фланга шел плотный поток стрел, вонзавшихся в незащищенные бока лошадей, и лошадь этого всадника получила сразу три стрелы в живот, заржала, встала на дыбы и понесла.

- Боже, убейте их! Святой Георгий! - всадник с белой звездой на жиппопе находился чуть позади Томаса. - Убейте их!

И лучники подчинились. Их испугала неудача первых стрел, но теперь они преисполнились мести. Каждый мог выпускать по пятнадцать стрел в минуту, теперь больше двух сотен лучников стреляли во фланг французам, и те проиграли.

Все всадники, находившиеся в первых рядах, пали, их кони погибли или умирали, а некоторые лошади сбросили седоков и со ржанием носились по полю рядом с рекой, пытаясь сбежать от жуткой боли.

Латники графа Уорика ворвались в этот хаос, опуская топоры и булавы на упавших седоков. Всадники в арьергарде повернули обратно.

Два латника графа Уорика вели к броду пленника, и Томас увидел, что тот носит жиппон с яркими бело-голубыми полосами.

Тогда он поискал красное сердце Дугласа и увидел, что его лошадь упала, а седок находился в ловушке, и он послал стрелу и наблюдал, как она вонзилась ему в руку.

Он снова выстрелил, целясь Дугласу в бок, чуть ниже подмышки, но прежде чем смог выпустить третью стрелу, три человека, все пешие, подхватили упавшего всадника и вытащили его из-под лошади.

На них сыпались стрелы, но двое выжили, и Томас узнал Скалли. Он носил шлем с забралом, но из-под его края свисали длинные волосы с желтеющими костями.

Томас натянул тетиву, но две раненые лошади промчались между ним и Скалли, которому удалось поднять раненого на неповрежденную лошадь без седока.

Скалли хлопнул лошадь по крупу. Раненые лошади умчались, и Томас выстрелил, но стрела отскочила от кирасы Скалли.

Конь со спасенным Дугласом пробирался по болоту под укрытие деревьев, а за ним последовали Скалли и еще четверо с красными сердцами на одежде.

И внезапно настала тишина, прерываемая лишь вечным шумом реки, пением птиц, ржанием лошадей и ударами копыт, бьющих по земле в предсмертной агонии.

Лучники сняли тетиву со своих луков, и тисовые жерди распрямились. Пленников, некоторые были ранены, а некоторые просто в шоке, привели к броду, а англичане снимали с мертвых лошадей ценные доспехи, сбрую и седла.

Некоторые избавляли лошадей от мучений, отстегивая шамфроны и добивая их ударом боевого топора между глаз. Другие снимали латы с мертвых рыцарей и стаскивали с трупов кольчуги.

Один из лучников подпоясался мечом французского рыцаря.

- Сэм, - прокричал Томас, - подбери стрелы! - Сэм ухмыльнулся и повел дюжину лучников к месту резни, чтобы собрать стрелы. Это также была возможность поживиться.

Раненый француз попытался встать. Он протянул руку к английскому латнику, вставшему на колени рядом с ним. Они перемолвились несколькими словами, а потом англичанин поднял забрало француза и воткнул ему в глаз кинжал.

- Полагаю, он был слишком беден, чтобы заплатить выкуп, - произнес всадник рядом с Томасом. Он наблюдал, как латник засунул кинжал в ножны и начал раздевать труп.

- Боже, мы так жестоки, но зато взяли в плен маршала д'Одрама, разве это не хорошее начало плохого дня?

Томас обернулся. Забрало латника было поднято, открыв седые усы и умные голубые глаза, и Томас инстинктивно встал на колено.

- Милорд.

- Томас из Хуктона, не так ли?

- Да, сир.

- Я гадал, кто, во имя Господа, носит цвета Нортгемптона, - сказал всадник по-французски. Томас приказал своим людям надеть жиппоны с эмблемой Норгемптона, которую могли бы узнать большинство англичан.

Некоторые привязали к предплечью крест святого Георгия, но таких нарукавных повязок не хватило на всех. Всадник, заговоривший с Томасом, носил красно-желтый жиппон с белой звездой, а золотая цепь свидетельствовала о его ранге. Это был граф Оксфорд, шурин ленного сеньора Томаса.

Граф участвовал в битве при Креси, а после этого Томас встречал его в Англии и был поражен, что граф его помнит, не говоря уже о том, что он помнит, что Томас говорит по-французски.

Он удивился еще больше, когда граф назвал своего шурина уменьшительным именем.

- Жаль, что Билли здесь нет, - мрачно произнес граф, - у нас на счету каждый хороший воин. И думаю, сейчас тебе следует отвести своих людей обратно на холм.

- На холм, сир?

- Слушай!

Томас прислушался.

И услышал звук боевых барабанов.

Французские всадники атаковали брод и правый фланг английской армии, но когда эти атаки откатились назад, другие всадники, из колонны, ведомой дофином, выехали вперед, пытаясь выманить англичан на поединок.

Шестеро решили поскакать ближе. Каждый был победителем турниров и обладал грозной репутацией. Они скакали на превосходно подготовленных боевых конях и с помощью своих выигрышей в состязаниях заработали на лучшие доспехи, какие только могли выковать миланские мастера.

Они подъехали близко к изгороди, за которой стояли англичане, и вызвали тех на бой, но английские лучники их проигнорировали. Убив шестерых, битву не выиграешь, не было ни чести, ни особого толка убивать одинокого всадника, когда множество других латников приближались пешими.

- Отдайте приказ, что на них не нужно обращать внимания, - распорядился принц Уэльский.

Эти поединщики были частью ритуала битвы. Они отправились подразнить англичан и в надежде найти себе противника, которого могли выбить из седла и прикончить, чтобы вселить в англичан уныние. Они выкрикивали оскорбления.

- Вы что, девки? Не умеете драться?

- Не обращать на них вынимания, - буркнули командиры своим воинам.

Но один не подчинился. Он не хранил верность ни одному английскому командиру и знал, что дерзких зачищиков поединка обычно игнорируют.

Пусть собьют себе дыхание понапрасну, настоящая битва происходит не между двумя бойцами, но все же один из воинов вскочил на лошадь, взял у оруженосца пику и выехал из левого фланга английских рядов.

Он не носил жиппона, а доспехи были начищены до блеска. Его лошадь шла короткими шагами, потому что он ее придерживал. На нем был турнирный шлем, увенчанный бледно-голубым плюмажем, а на маленьком черном щите была изображена белая роза, роза без шипов, цветок Святой Девы.

Вокруг шеи он носил голубой шарф из тончайшего шелка, женский шарф, подарок Бертийи. Он скакал по дороге, извивающейся между виноградниками, пока не достиг открытого пространства в глубине долины, и там развернул лошадь и стал ждать одного из шести всадников, чтобы принять вызов.

Один из них ответил. Это был парижанин, свирепый воин, быстрый как молния и сильный как бык, его доспехи не были отполированы, а темно-синий жиппон выглядел почти черным.

Его эмблемой, вышитой на жиппоне и нарисованной на щите, являлся красный полумесяц. Он приближался к Роланду де Верреку.

- Предатель, - прокричал он.

Роланд не ответил.

Обе стороны наблюдали. Другие бойцы отъехали от виноградника под живой изгородью и смотрели на своего товарища снизу.

- Предатель! - снова крикнул парижанин.

Роланд де Веррек снова промолчал.

- Я не буду тебя убивать! - прокричал парижанин. Его звали Жюль Лангье, и сражения были его основным занятием. Он поднял пику - шестнадцатифутовое ясеневое древко со стальным наконечником.

- Я не буду тебя убивать! Я приведу тебя на цепи королю, чтобы он сам тебя убил. Может, предпочтешь сбежать?

Роланд де Веррек ответил тем, что упер пику о правое колено, опустил забрало, а потом снова поднял пику.

- Жюль! - прокричал один из бойцов. - Следи за его пикой. Он любит поднимать ее в последний момент. Береги голову.

Лангье кивнул.

- Эй, девственник, - крикнул он, - можешь сбежать! Я не буду тебя преследовать!

Роланд опустил пику. Его лошадь сделала несколько маленьких и быстрых шагов. Едва различимая грубая колея от телеги шла перед ним по диагонали, и он это увидел, отметив, в каком месте колеса проделали в почве колею.

Неглубокую, но достаточную, чтобы лошадь слегка споткнулась. Колея была слева от него.

Он ничего не чувствовал, или, скорее, как будто наблюдал за собой со стороны, как если бы покинул свое тело. Следующие мгновения были вопросом мастерства, хладнокровного мастерства.

Он никогда не дрался с Лангье на турнирах, но наблюдал за ним и знал, что парижанин любил низко наклоняться в седле, когда несся к своей цели. Так он превращался в мишень меньшего размера.

Лангье низко наклонялся и использовал щит, чтобы отбросить пику противника, а потом со скоростью змеи повернуться и атаковать его сзади короткой и тяжелой булавой.

Это много раз срабатывало. Он держал булаву в кожаном мешке, прикрепленном с правой стороны седла позади колена, и мог выхватить её в мгновение ока.

Выхватить и нанести боковой удар, и Роланд ощутил бы лишь внезапную белую вспышку в своем черепе, когда булава размозжит шлем.

- Трус! - прокричал Лангье, пытаясь спровоцировать Роланда.

Роланд по-прежнему молчал. Он вытянул левую руку и бросил щит. Он будет драться без него.

Этот жест, по-видимому, разъярил Лангье, который, не произнеся больше ни слова, вонзил шпоры в коня, рванувшегося вперед. Роланд ответил тем же. Всадники сближались.

Они находились уже недалеко друг от друга, но по мере сближения лошади снизили скорость. Обе хорошо знали свое дело, знали, куда хотят направиться седоки.

Роланд управлял конем коленями, держась чуть левее от колеи, он поднял острие пики, нацелив ее в глаза Лангье, теперь они были уже близко, и мир наполнился грохотом копыт. Лангье отклонился немного вправо, и конь слегка споткнулся, когда копыто ступило на неровную поверхность, а Лангье пригнулся, щит прикрывал его тело, а пика нацелилась прямо в центр кирасы Роланда, а потом пика взлетела вверх, лошадь оступилась, и Лангье отчаянно пытался направить ее в нужном направлении, сжав колени, но конь уже упал на передние ноги и заскользил по траве, покрытой пенящейся кровью, и Лангье заметил, что пика его противника была нацелена не ему в голову, а проткнула грудь лошади.

- Это не турнир, - наконец заговорил Роланд. Он развернул лошадь, бросил пику, вытащил меч, который называл Дюрандаль, и поскакал обратно, туда, где Лангье пытался выбраться из-под упавшей и умирающей лошади.

Лангье хотел найти свою булаву, но лошадь упала прямо на нее, и Дюрандаль с грохотом врезался в шлем. Его голова резко откинулась набок, а потом на другой, когда меч снова ударил по шлему.

- Сними шлем, - сказал Роланд.

- Вдуй своей мамочке, девственник.

Еще один удар мечом наполовину оглушил Лангье, а потом острие меча вошло между верхним краем забрала и кромкой шлема.

Клинок уперся в переносицу и остановился.

- Если хочешь жить, - спокойно произнес Роланд, - сними шлем, - и убрал меч.

Лангье нащупал пряжки, удерживающие шлем на месте. Другие поединщики наблюдали, но не сделали никаких попыток прийти на помощь. Они находились здесь, чтобы драться один на один, а не двое на одного, это было бы не по-рыцарски, так что они просто смотрели на Лангье, когда тот поднял шлем, обнажив свои прямые черные волосы. Струйка крови текла по его лицу, там, где его порезал Дюрандаль.

- Возвращайся к своей армии, - велел Роланд, - и скажи Лабруйяду, что девственник собирается его убить.

Теперь пришла очередь Лангье промолчать.

Роланд развернул коня, вложил Дюрандаль в ножны и стукнул лошадь пятками. Он отправил свое послание. Он слышал одобрительные возгласы англичан, наблюдавших за сражением через проем в живой изгороди, но для него это ничего не значило.

Всё это было для Бертийи.

Сегодня лорд Дуглас не убьет ни одного англичанина. Он сломал ногу, когда лошадь упала, в его руку до кости вошла стрела, а другая сломала ребро и пронзила легкое, так что теперь при дыхании пузырилась кровь.

Он ощущал боль, чудовищную боль, и его отнесли к дому, в котором провел ночь король, а там хирурги и цирюльники высвободили его из доспехов, срезали стрелу на уровне кожи, оставив наконечник в груди, и полили медом рану.

- Найди телегу и отвези его в Пуатье, - приказал один из хирургов слуге с красным сердцем на одежде. - Монахи из Святого Женьена позаботятся о нем. Вези его медленно.

Представь, что ты перевозишь молоко, и не позволяй ему превратиться в масло. Иди. Если хочешь, чтобы он вновь увидел Шотландию, отправляйся.

- Можете везти его к проклятым монахам, - сказал Скалли своим спутникам, - а я отправляюсь драться. Я отправляюсь убивать.

В дом принесли и других людей. Они ходили в атаку с маршалом Клермоном на лучников правого фланга английской армии, но враг вырыл там канавы, и лошади спотыкались о них, а другие переломали ноги в ямах, и все это время летели стрелы, и атака захлебнулась таким же жалким образом, как и та, что у болота.

Но теперь, когда турнирные бойцы бросили свой вызов и Лангье лишился лошади на виду у всей французской армии, к английскому холму приближались основные силы.

Дофин вел первую колонну французов, хотя сам он был хорошо защищен избранными рыцарями из отцовского ордена Звезды. Колонна дофина насчитывала больше трех тысяч воинов, которые шли в пешем строю, сбивая каштановые жерди виноградников и топча лозы, пока они взбирались по пологому склону в сторону холма англичан.

Над ними развевались знамена, а на приличном расстоянии позади, на западном холме, над колонной под командованием короля гордо реяла орифламма.

Этот длинный и раздвоенный флаг из алого шелка являлся французским боевым знаменем, и пока он развевался, это означало, что пленных брать нельзя.

Захватить богатого пленника ради выкупа было мечтой каждого рыцаря, но в начале битвы, когда нужно было сокрушить врага, уничтожить его, устрашить и перебить, не было времени на любезности к побежденным.

Когда флаг был свернут, это означало, что французы могут позаботиться о своих кошельках, но до этого момента никаких пленных, только убитые.

Итак, орифламма развевалась, как красная волна на фоне утреннего неба, а за колонной дофина вторая колонна под предводительством его дяди продвигалась к дну неглубокой долины, где барабанщики выбивали походный ритм на огромных барабанах, чтобы повести воинов дофина вверх по холму, к великой победе.

Англичане и гасконцы, по меньшей мере те, кто мог видеть из-за изгороди, теперь наблюдали, как дальний холм и ближайшая долина наполнялись великолепием воинских доспехов.

Шелком и сталью, перьями и клинками. Масса закованных в металл людей в ярких красно-синих и бело-зеленых сюрко шла под гордо развевающимися знаменами знати.

В утренний воздух ворвался грохот барабанов, а звук горнов прожег небо, и продвигающиеся вперед французы радостно взревели, не потому что они уже победили, а чтобы поднять боевой дух и устрашить врага.

- Да здравствует Сен-Дени! - выкрикивали они. - Да здравствует Сен-Дени и король Иоанн!

Арбалетчики находились на флангах французов. У каждого был помощник, несущий большую павезу - щит с человеческий рост, за которым арбалетчик мог в безопасности от смертоносных английских стрел взвести свое оружие.

Стрелы еще не взлетели. Первые ряды французов увидели большую изгородь и широкие проемы в ней, хотя в этих проемах стояли англичане под своими знаменами.

Французы шли с поднятыми забралами до того, как полетели первые стрелы. Все воины в первых рядах были в латах и большинство из них без щитов, лишь те, кто не мог себе позволить дорогие латы, несли ивовые щиты.

Некоторые держали в руках укороченные пики, надеясь сбить англичанина с ног, чтобы кто-нибудь другой добил упавшего врага топором, булавой или моргенштерном. Лишь немногие имели мечи.

Меч не может ни проткнуть, ни разрезать доспехи. Воина в латах можно сбить с ног тяжелым, усиленным свинцом оружием, а потом размозжить и раздробить ему кости.

Дофин не кричал. Он настоял на том, чтобы находиться в первых рядах, хотя и не был столь же силен, как отец.

Принц Карл был худым юношей с тонкими руками, длинным носом и кожей настолько бледной, что она напоминала выбеленный пергамент, ноги его были так коротки, а руки так длинны, что некоторые придворные за глаза называли его обезьяной, но это была сообразительная молодая обезьяна, обладающая разумом, и он знал, что должен повести людей за собой.

Его должны видеть во главе колонны. Он носил латы, сделанные для него в Милане, начищенные песком и уксусом, так что солнце отражалось от них ослепительными бликами.

Поверх кирасы он надел голубой жиппон с вышитыми золотом лилиями, а в правой руке держал меч.

Отец настоял, чтобы он научился драться мечом, но он так и не овладел этим оружием. Оруженосец на шесть лет моложе мог победить его в шуточном сражении, и потому его окружали закаленные в боях рыцари с тяжелыми щитами, чтобы защитить жизнь принца.

- Нам следовало дать им умереть с голода, - произнес дофин, когда они приблизились к изгороди.

- Сир? - прокричал один из воинов, не сумевший расслышать слова дофина в грохоте барабанов, горнов и криков.

- У них сильная позиция!

- Тем большей славой мы себя покроем, когда победим, сир.

Дофин счел это замечание глупым, но воздержался от ответа, и именно тогда его внимание привлекла белая вспышка, и человек, сделавший то глупое замечание, протянул руку и опустил забрало шлема принца с такой силой, что дофин был мгновенно оглушен и слегка потерял ориентацию.

- Стрелы, сир! - крикнул воин.

Стрелы вылетали с обоих концов изгороди и по диагонали летели в сторону продвигающейся колонны. Стреляли и небольшие группы лучников, охранявшие проемы в изгороди.

Дофин услышал, как стрелы вонзаются в щиты или клацают по доспехам. Теперь он едва мог видеть происходящее. Решетка забрала была очень плотной, и мир вокруг потемнел, разделившись на яркие залитые солнцем щели, и он скорее ощутил, чем увидел, что люди вокруг него прибавили скорость. Они сомкнули ряды перед ним, а он был слишком слаб, чтобы через них пробиться.

- Да здравствует Сен-Дени! - продолжали кричать латники, и эти крики слились в нескончаемый рёв, когда французские воины поспешили к проемам в изгороди.

Стоящие там лучники отступили. Принц внезапно осознал, что англичане молчали, и лишь в этот момент они прокричали свой боевой клич:

- Святой Георгий!

И тогда раздался первый скрежет стали о сталь.

И вопли.

Резня началась.

- Забери своих лошадей! - приказал Томасу граф Оксфорд. Граф, который был следующим по старшинству командующим после графа Уорика, хотел, чтобы большинство людей, защищавших брод, вернулись на холм.

- Я оставлю здесь лучников Уорика, - сказал он Томасу, - но отведи своих людей на холм.

До вершины холма идти было далеко, гораздо быстрее можно было доехать верхом.

- Лошади! - крикнул Томас в сторону противоположного берега. Слуги и конюхи перевели их через брод, миновав перевернутую повозку. Их вел Кин верхом на неоседланной кобыле.

- Ублюдки ушли? - спросил ирландец, бросив взгляд в сторону мертвых и умирающих лошадей и французских рыцарей, исчезающих под пологом леса.

- Выясни это для меня, - велел Томас. Он не хотел покидать брод, чтобы потом обнаружить, что французы возобновили атаку на обоз.

Кин удивился, но свистом подозвал своих собак и повел их на север, в сторону леса. Граф Оксфорд послал латников Уорика обратно на крутой холм и приказал им отнести туда полные бурдюки воды.

- Они там умирают от жажды! Возьмите воду, если можете! Но поспешите!

Томас, верхом на лошади, которую он захватил в окресностях Монпелье, нашел повозку, ожидающую переправы, как только путь будет расчищен от перевернувшейся телеги. Она была заполнена бочками.

- Что в них? - спросил он возницу.

- Вино, ваша светлость.

- Наполни их водой, а потом отправляйся с чертовой повозкой на холм.

- Эти лошади никогда не заберутся на холм, только не с полными бочками! - в ужасе воскликнул возница.

- Тогда найди еще лошадей. И больше людей. Давай! Или я вернусь и найду тебя. А когда сделаешь это, возвращайся обратно за новой порцией.

Возница что-то проворчал себе под нос, но Томас не обратил на это внимания и направился обратно к броду, где теперь забирались в седла его люди.

- На холм, - сказал Томас, а потом заметил, что в числе всадников были Женевьева, Бертийя и Хью.

- А вы остаетесь здесь! С обозом! - он пришпорил коня, направив его к склону, мимо одетых в доспехи воинов Уорика, взбирающихся на холм.

- Хватайтесь за стремена! - прокричал Томас. Он кивнул латнику, который благодарно схватился за кожаное стремя, чтобы лошадь втащила его на холм.

Кин вернулся быстро, поискал Томаса и увидел его среди двигающихся наверх людей. Он пришпорил свою кобылу, чтобы нагнать их.

- Они ушли, - сказал ирландец. - Но там их тысячи!

- Где?

- Над долиной. Тысячи! Иисусе!

- Отправляйся на вершину холма, - велел Томас, - и найди священника.

- Священника?

Обещанный ему священник так и не добрался до брода.

- Людям нужно получить отпущение грехов, - объяснил Томас. - Найди священника и скажи ему, что мы не слушали мессу.

Теперь для мессы не осталось времени, но, по крайней мере, над умирающими должны свершить соответствующие обряды.

Кин подозвал собак и пришпорил лошадь.

А Томас услышал, как воины столкнулись друг с другом на вершине холма. Сталь со сталью, сталь с железом, сталь с плотью. Он поднялся наверх.

Колонна дофина нацелилась на центр английского строя. Там был самый широкий проем в изгороди, и когда французы подошли ближе, то увидели, что за этим проемом над ожидающими их латниками развеваются самые большие знамена, и среди этих знамен тот дерзкий флаг, смешивающий герб французских королей с английскими львами.

Это знамя означало, что там находится принц Уэльский, и через щели в забралах французы могли различить принца верхом на коне, чуть позади строя, и их охватила ярость.

Не только ярость, но и страх, а некоторых еще и радость.Такие пробивались в первые ряды. Они соскучились по сражениям, были уверены в себе и чудовищно хороши в своем деле.

Многие были пьяны, но вино вселило в них браваду, а стрелы прилетали справа и слева, вонзаясь в щиты и сминаясь о доспехи, иногда попадая в слабое место, но атакующие огибали павшего. Теперь они были близко, очень близко, и перешли на бег, с криками набросившись на англичан.

Этот первый натиск был очень важен. Именно сейчас укороченные пики могли сбить врага с ног, а топоры, молоты и булавы с разбега получали дополнительную мощь, так что воины дофина атаковали, крича во все легкие, взмахивая оружием, рубя и нанося удары.

И англичане отступили.

Они были вынуждены отступить под яростным натиском и весом всех тех людей, что ринулись в проем, но хотя они и отступили, но не нарушили строй.

Клинки обрушились на щиты. Опускались топоры и булавы. Утяжеленная свинцом сталь крушила шлемы, разбивала черепа, и через раздробленный металл хлестала кровь и разлетались мозги, и люди падали, а павшие создавали препятствие, о которое спотыкались другие.

Натиск атаки замедлился, люди пытались устоять на месте и были оглушены ударами, но французы пробились через проем, и теперь сражение расширялось по мере того, как через проем прибывало все больше воинов, бросающихся в атаку вправо и влево.

Англичане и гасконцы по-прежнему отходили, но теперь медленнее. Первая атака оставила за собой мертвых и стонущих раненых, но строй не был прорван.

Командиры сидели верхом чуть позади пеших латников и кричали им, чтобы те сомкнули ряды и держали строй.

А французы пытались прорвать строй, пробить и прорезать себе путь через щиты, чтобы раздробить англичан на мелкие группы, окружить и перебить.

Воины рубили топорами, выкрикивая непристойности, кололи пиками, взмахивали булавами, щиты разлетались, но строй устоял.

Он отодвинулся назад под напором, и всё больше французов прорывалось через проем, но англичане и гасконцы дрались с отчаянием загнанных в угол и с уверенностью воинов, которые провели вместе многие месяцы, воинов, понимающих и доверяющих друг другу и знающих, что с ними произойдет, если строй будет прорван.

- Добро пожаловать на дьявольскую резню, сир, - сказал сир Реджинальд Кобэм принцу Уэльскому. Оба сидели верхом позади строя и наблюдали, и теперь сир Реджинальд видел, что накал сражения ослабевает.

Он ожидал, что французы будут верхом, и встревожился, когда понял, что они намереваются драться пешими.

- Они выучили урок, - сухо объявил он принцу.

Он смотрел, как ряды столкнулись и как жестокая атака французов не смогла разделить строй англичан и гасконцев, но теперь трудно было отличить одну сторону от другой, они были слишком близко.

Задние ряды обеих армий рвались вперед, толкая передние на противника и предоставляя им слишком мало места для того, чтобы замахнуться оружием.

Враг по-прежнему пробивался через проемы в изгороди, расширяя атаку, но он не прорвал упрямый строй.

Люди в строю либо отражали атаки врага, либо небольшими группами нападали, крушили и резали, а потом отступали, чтобы перевести дыхание и оценить противника.

Они больше выкрикивали оскорбления, чем дрались, и сир Реджинальд понимал, почему. И атакующие, и защищавшиеся нуждались в том, чтобы прийти в себя после первого шока, но все больше французов прибывало через проем в изгороди, и битва теперь становилась более беспощадной, потому что атакующие действовали более обдуманно, а англичане, голодные и страдающие от жажды, быстрее уставали.

- Всё идет неплохо, сир Реджинальд! - ободряюще воскликнул принц.

- Так и должно быть, сир.

- Тот мальчишка - это принц? - принц Уэльский заметил в рядах французов золотую корону, венчающую отполированный шлем, и по самому большому знамени он понял, что в атаке должен участвовать дофин.

- Точно принц, - ответил сир Реджинальд, - или, может, его двойник?

- Настоящий он принц или нет, - заявил настоящий английский принц, - нужно оказать ему знаки внимания, - он ухмыльнулся, перекинул ногу через высокую луку седла и спрыгнул на землю, позвав оруженосца. - Щит, - сказал он, протягивая левую руку, и топор, полагаю.

- Сир! - воскликнул сир Реджинальд, а потом замолчал. Принц выполнял свой долг, а кости бросил сам дьявол, и советовать принцу соблюдать осторожность было бесполезно.

- Сир Реджинальд? - спросил принц.

- Ничего, сир, ничего.

Принц криво улыбнулся.

- Чему быть, того не миновать, сир Реджинальд, - он опустил забрало и стал протискиваться через английский строй, чтобы встретиться с французами. Рыцари, избранные для защиты наследника английского престола, последовали за ним.

Враги заметили его яркий жиппон, узнали дерзкий французский герб на широкой груди и издали гневный и яростный рев.

А потом атаковали снова.

Глава пятнадцатая

Томас достиг вершины холма как раз в тот момент, когда сражение расширилось в стороны. Французы пробились через проем в изгороди и продвигались вдоль нее, в то время как другие рубили густой колючий кустарник, чтобы сделать новые проемы. Где-то справа от Томаса кто-то прокричал:

- Лучники! Лучники! Сюда!

Томас выскользнул из седла. Его люди прибывали небольшими группами и вставали на левый фланг англичан, который пока не принимал участия в сражении, но он побежал позади строя, туда, откуда донесся призыв.

Там он увидел, что вызвало этот крик. Два арбалетчика пробрались к центру изгороди вместе со своими павезами и стреляли в людей графа Уорика.

Он помедлил, чтобы надеть тетиву на лук, оперев один его конец о торчащий корень дерева, а другой согнув левой рукой, чтобы надеть петлю тетивы на рог с выемкой наверху.

Большинство не смогли бы даже согнуть лук, чтобы надеть на него тетиву, но он проделал это не задумываясь, а потом вытащил стрелу для лошадей из мешка, расчистил себе путь через задние ряды и натянул тетиву.

Оба арбалетчика были примерно в тридцати шагах, оба под прикрытием своих огромным щитов, и это означало, что они крутят ручки, чтобы взвести тетиву.

- Я с тобой, - послышался чей-то голос, и он увидел, что Роджер из Норфолка, которого все называли Рябым, присоединился к нему с луком наготове. - Твой слева, - сказал Томас.

Правый щит внезапно качнулся в сторону, и показался стоящий на коленях арбалетчик с оружием, нацеленным на английских латников.

Томас отпустил тетиву, и стрела попала французу в лицо. Тот упал навзничь, но пальцы привычно нажали на спусковой крючок, так что арбалет выстрелил, и болт прожег небо, а другого воина отбросила стрела Рябого, вонзившаяся в грудь.

Томас уже снова натягивал лук и выпустил стрелу в спину убегающему с павезой.

- Люблю лучников, - сказал один из латников.

- Можешь на мне жениться, - отозвался Рябой, и последовал взрыв смеха, а потом крик, потому что вдоль внутренней стороны изгороди надвигалась группа французов.

- Сдерживайте их, ребята, сдерживайте их! - прогремел голос. Граф Оксфорд теперь находился позади строя. По крупу его лошади струилась кровь, там торчал обрубок арбалетного болта.

Томас выбрался из плотно сомкнутых рядов и побежал обратно на левый фланг, где становились его латники.

- Ближе к изгороди! - скомандовал Томас.

Кин собирал брошенных лошадей и привязывал их к низко свисающим ветвям дуба. Лучники надевали тетиву на луки, хотя и не видели цели, потому что врага закрывали латники.

- Сэм! Присматривай за концом изгороди! - прокричал Томас. - Дай мне знать, если ублюдки попытаются ее обойти.

Он сомневался, что они это сделают, там склон становился крутым, что делало его тяжелым местом для атаки, но лучники могли удерживать этот фланг против любой атаки, кроме самой непреклонной.

Опасность таилась на внутренней стороне изгороди, где французы, почувствовав, что достигли конца вражеского строя, пытались пойти на прорыв. Они атаковали группами, выкрикивая боевой клич.

Барабаны все еще грохотали. Горны завывали с другой стороны изгороди, призывая французов сломить врага. Сломить и разделить, оттеснить к лесу, а там преследовать и добить.

Это было бы отмщением за весь ущерб, который нанесли Франции англичане, за сожженные дома и зарезанный скот, за захваченные замки и рыдающих вдов, за бесчисленное насилие и украденные богатства. И они вновь воспылали гневом.

Латники Томаса теперь сражались. Если их разобьют, то за ними уже никого не останется, но Карил стоял, как скала, вызывая французов подойти на расстояние удара булавы.

Они подошли. Последовал крик и схватка, люди рубили друг друга топорами, булавами и боевыми молотами. Француз зацепил Ральфа из Честера своей алебардой за латы и резко потянул, и англичанин покачнулся вперед, вслед за тянущим его за наплечник крюком, а булава врезалась в боковую часть его шлема, он упал, а другой француз замахнулся топором, чтобы пробить кирасу.

Томас увидел, как покачнулся Ральф, хотя не мог слышать его крик в шуме битвы, но булава снова опустилась, и Ральф затих.

Карил нанес скользящий удар по руке убийцы, достаточный, чтобы того отбросило назад, но французы снова наступали в предчувствии победы, стоял оглушающий скрежет стали о дерево и стали о железо.

Томас положил лук и мешок со стрелами у деревьев и пробился вперед сквозь строй. Он подобрал валявшийся на земле топор.

- Вернись назад, - сказал ему кто-то.

На нем была лишь кольчуга и кожаная куртка, а здесь все были одеты в доспехи, но Томас протиснулся во второй ряд и со всей своей силой лучника размахнулся топором над головой, обрушив тяжелый клинок на шлем француза, и оружие прошло сквозь плюмаж, сталь и череп.

Удар был такой силы, что клинок погрузился глубоко в грудную полость, где застрял в ребрах, плоти и стали.

Кровавый туман заклубился в лучах утреннего солнца, когда Томас попытался выдернуть оружие, и крепкий широкоплечий человек в шлеме, называемом свинорылым, решил, что это его шанс, и нацелился короткой пикой в живот Томаса.

Гасконец Арнальдус ударил того человека топором, голова мотнулась в сторону, и Томас бросил топор и схватился за пику, потянув за нее, чтобы подтащить ее хозяина к себе и убить, а тот потянул в обратную сторону.

Карил взмахнул булавой, и забрало свинорылого шлема отлетело, болтаясь на одной петле, но француз не отпустил пику.

Он ревел, выкрикивая оскорбления, а Карил ударил булавой по усатому лицу, раздробив нос и поломав зубы, и теперь француз с окровавленным лицом пытался снова вонзить пику, но Карил замахнулся булавой во второй раз, а Арнальдус опустил топор ему на плечо, расщепив кирасу, враг упал на колени, истекая кровью и выплевывая зубы, и Арнальдус прикончил его мощным ударом топора, толкнув коленопреклоненное тело в сторону французов.

Теперь сражение сузилось до дистанции досягаемости оружия. Враг чуял врага, чуял запах дерьма, испускаемого от страха, запах вина и эля в его дыхании, запах крови, растекающейся по траве.

За жестокими атаками следовали паузы, когда воины отступали, чтобы перевести дыхание. Томас подобрал укороченную пику.

Он понятия не имел, где его собственное оружие, возможно, на вьючной лошади, которую должны были привести на холм. Сейчас и пика сгодится.

Он видел, как приближается примерно сотня французов с опущенными забралами. Большинство носили голубые ливреи с двумя красными звездами. Он гадал, какому лорду они служат, и был ли тот среди них.

Они наблюдали, оценивая, и готовились в новой атаке. Лучники Томаса держали алебарды или булавы. Лучники-валлийцы пели боевую песню на своем языке.

Томас предположил, что в ней прославлялась победа над англичанами, но если это поможет им разбить французов, то пусть воспевают поражение англичан хоть пока ад не замерзнет.

- Держать строй! - прокричал сидящий верхом граф Оксфорд. - Не давайте им прорвать строй!

Огромный воин с моргенштерном в руке пробивал себе путь к переднему ряду врагов. Он был в латах, но без жиппона, его бацинет с забралом был забрызган кровью.

На перевязи висел меч в ножнах. Большинство воинов не взяли свои мечи на битву из опасения, что могут о них споткнуться, но этот француз держал меч в ножнах, пока орудовал огромным окровавленным моргенштерном.

Рукоять моргенштерна была почти той же длины, что и боевой лук, а навершие представляло собой железный шар размером с голову ребенка. Из него торчал длинный стальной шип, окруженный дюжиной более коротких.

Воин поднял свое оружие. Выступающая часть его забрала поворачивалась из стороны в сторону, когда он осматривал ряд эллекенов. К нему присоединились еще двое, оба со слегка потрепанными турнирными щитами, один был вооружен алебардой, а другой - кистенем с короткой деревянной рукоятью с присоединенным к ней на толстой цепи шипастым металлическим шаром.

- Они пришли сюда умирать, - высокий воин с моргенштерном произнес это достаточно громко, чтобы Томас смог расслышать, - так что давайте сделаем ублюдкам одолжение.

- Сначала тот, что с алебардой, - тихо сказал Карил. У того воина также имелся и щит, и это означало, что он не сможет использовать свой большой топор с крюком в полную силу.

- Хочешь умереть? - прокричал высокий.

Откуда-то с севера донеслись звуки неистового сражения: крики, скрежет металла и стоны. Враг, должно быть, предпринял яростную попытку прорвать строй, подумал Томас и вознес молитву, чтобы англичане со своими гасконскими союзниками выстояли, но потом он уже не мог думать о молитвах, потому что громила со своим шипастым моргенштерном пошел в атаку.

Он бросился прямо на Томаса, единственного из английских латников, который не был в доспехах.

- Сен-Дени! - прорычал высокий.

И Сен-Дени встретился со Святым Георгием.

Кардинал Бессьер наблюдал за битвой с французского холма. Он сидел верхом на крупной и выносливой лошади и был одет в кардинальскую рясу, и хотя с ней это совершенно не сочеталось, его голову покрывал бацинет. Он находился в нескольких ярдах от короля Иоанна, который тоже был верхом, хотя кардинал отметил, что король отцепил шпоры, а это означало, что если он собирается сражаться, то пешим. Младший сын короля, Филипп, и остальные его рыцари и латники были пешими.

- Что происходит, ваше величество? - поинтересовался кардинал.

Король был не вполне уверен в ответе и его раздражало, что кардинал в своем смехотворном шлеме находился так близко. Он не любил Бессьера.

Этот человек был сыном торговца, Бога ради, но поднялся по лестнице церковной иерархии и теперь стал папским легатом, и, как было известно королю, питал надежды стать Папой.

И, возможно, Бессьер стал бы неплохим выбором, потому что, несмотря на свое низкое происхождение, кардинал яростно поддерживал французскую монархию, а Божья помощь никогда не повредит, так что король ему потакал.

- Наша первая колонна крушит врага, - объяснил он.

- Хвала Господу, - произнес кардинал и указал на знамя герцога Орлеанского, развевавшееся над второй колонной, ожидавшей в неглубокой долине между двумя холмами.

У герцога было больше двух тысяч латников, все пешие, но лошади находились неподалеку, чуть позади строя, на случай, если нужно будет преследовать сломленного врага.

- Есть ли какая-то причина, - спросил кардинал, - по которой ваш брат не двигается вперед для богоугодного дела?

Король почти вышел из себя. Он нервничал и надеялся, что колонны дофина будет достаточно, чтобы сломить англичан, но было очевидно, что битва оказалась тяжелее, чем кто-либо ожидал.

Его заверили, что враг ослаблен голодом и жаждой, но англичане еще сражались. В отчаянии, как он предположил.

- Мой брат пойдет вперед, когда получит приказ, - отрезал он.

- Все дело в пространстве, - вмешался граф Вентадур. Этот юноша был фаворитом короля и, почувствовав раздражение монарха, он сдвинулся с места, чтобы освободить того от дальнейших утомительных объяснений.

- В пространстве? - спросил кардинал.

- У врага, ваше преосвященство, сильная позиция, - произнес граф, указывая на холм. - Видите живую изгородь? Она нам мешает.

- А, - отозвался кардинал, как будто только что заметил изгородь, - но почему не выдвинуться всеми нашими силами?

- Потому что даже король или кардинал не могут влить кварту в кувшин объемом в пинту, ваше преосвященство, - объяснил граф.

- Так разбейте кувшин, - предложил кардинал.

- Они именно это и пытаются сделать, ваше преосвященство, - терпеливо ответил граф.

Трудно было определить, что произошло за изгородью. Сражение было в самом разгаре, но кто побеждал? Французы еще оставались с западной стороны изгороди, что означало, что им не хватает места, чтобы драться по другую сторону, или, возможно, это были слабаки, не желающие рисковать жизнью.

Небольшой ручеек раненых отступал с холма, и кардиналу казалось очевидным, что французам следовало послать всех имеющихся воинов, чтобы враг не смог сдержать натиск, но вместо этого король со своим братом спокойно ожидали, позволяя войску дофина сделать всю работу.

Джоффри де Шарни, королевский знаменосец, по-прежнему высоко держал орифламму, а это означало, что нельзя брать пленных, и кардинал достаточно хорошо в этом разобрался, чтобы понять, что этот огромный флаг будет развеваться до тех пор, пока враг не будет разбит.

Только когда это ярко-красное полотнище исчезнет, французы будут уверены, что у них есть время, чтобы позаботиться о богатом выкупе, и Бессьер был раздражен тем, что оно все еще развевалось.

Король Иоанн, думал он, слишком осторожен. Он послал сражаться треть армии, но почему не всю? Но он знал, что не может вымолвить ни слова критики. Когда назначат выборы следующего Папы, ему понадобится влияние короля Иоанна.

- Ваше преосвященство? - прервал мысли кардинала граф Вентадур.

- Да, сын мой? - величественно отозвался кардинал.

- Можно? - граф протянул руку к плохонькому клинку, который держал кардинал.

- С должным почтением, сын мой, - ответил кардинал.

Граф дотронулся до Злобы, закрыл глаза и вознес молитву.

- Нас ждет победа, - произнес он, помолившись.

- Такова воля Господа, - сказал кардинал.

В тридцати шагах от кардинала, в строю среди людей короля стоял граф Лабруйяд. Он весь вспотел. На нем было льняное нижнее белье, а поверх него плотно сидящая кожаная безрукавка и чулки.

Кожаную куртку покрывала кольчуга, а сверху еще и полный комплект латных доспехов. Ему нужно было помочиться. От вина, которое он пил всю ночь, мочевой пузырь переполнился, но он боялся, что если перестанет сдерживаться, то кишечник тоже опорожнится. В животе бурлило.

Господи, подумал он, пусть дофин победит быстро! И почему это занимает так много времени? Он переминался с ноги на ногу.

По крайней мере, следующим вступит в битву герцог Орлеанский. Граф Лабруйяд заплатил маршалу Клермону золотом, чтобы его со своими латниками поставили в колонну короля, в последнюю, и пылко молился, чтобы три тысячи воинов короля не пригодились.

И почему они решили драться пешими? Всем известно, что знать сражается верхом! Но какой-то проклятый шотландец убедил короля драться пешими, как англичане.

Если англичане и шотландцы желали драться как крестьяне, это было их дело, но французская знать должна находиться в седле! Как можно сбежать, если у тебя нет коня? Лабруйяд простонал.

- Милорд? - его знаменосец решил, что граф что-то сказал.

- Помолчи, - произнес граф и вздохнул с облегчением, потому что помочился. Теплая жидкость потекла по ногам вниз и закапала из-под покрытой стальными пластинами баски, защищавшей его пах.

Он сжал прямую кишку и, к счастью, остался чистым. Он взглянул направо и увидел, что орифламма по-прежнему развевается, и быстро помолился, чтобы ее поскорее свернули, а его люди освободились для поисков Роланда де Веррека, пославшего ему оскорбительное и угрожающее сообщение с человеком, чью лошадь он прикончил на виду у всей французской армии.

Граф поклялся сделать с Роландом то же, что и с дерзким Вийоном. Он оскопит его за предательство. Эта перспектива успокоила графа.

- Посланники, - сказал кто-то, и он посмотрел в сторону далекого сражения и заметил двух всадников, скачущих обратно через долину.

Они принесут новости, подумал он и вознес молитву, чтобы новости были хорошими и ему не пришлось бы драться, а лишь захватить пленных.

Ужасающий шотландец Скалли прошел мимо Лабруйяда, который подумал, что тот напоминает какое-то создание из ночных кошмаров. Кровь пропитала его жиппон, так что красное сердце Дугласа выглядело так, будто разорвалось.

На его рукавицах и наручах, защищавших предплечья, была кровь. Забрало было поднято. Он бросил на графа свирепый взгляд и зашагал к кардиналу.

- Мне нужен магический меч, - сказал ему Скалли.

- Что говорит это животное? - спросил кардинал отца Маршана, восседавшего на кобыле рядом с Бессьером. Скалли говорил по-английски, и даже если бы кардинал понимал этот язык, он ни за что бы не разобрал шотландский акцент.

- Что такое? - спросил отец Маршан Скалли.

- Скажи ему, чтобы дал мне магический меч!

- Злобу?

- Дай ее мне! Ублюдки ранили моего лорда, и я собираюсь их прикончить! - он выплюнул эти слова, таращась на кардинала, как будто хотел начать свою месть, вспоров Бессьеру выпирающее брюхо.

- Тот лучник, - продолжал Скалли, - считай, он труп. Я видел этого ублюдка! Стрелял в моего лорда, когда тот был уже на земле! Просто дай мне магический меч!

- Ваше преосвященство, - отец Маршан снова заговорил по-французски, - это отродье жаждет получить Злобу. Он выразил желание перерезать врагов.

- Слава Богу, хоть кто-то этого желает, - сказал кардинал. Он гадал, в чьих руках реликвия принесет больше пользы, но похоже, такой человек был уже избран. Он взглянул на шотландца и содрогнулся при виде его грубой внешности, потом улыбнулся, сделал благословляющий жест и протянул меч Скалли.

И где-то протрубил горн.

В первом ряду англичан показался принц Уэльский, позади него высоко развевался его яркий флаг, самый большой на стороне англичан, и французы ответили ревом и возобновлением атаки, но англичане тоже выкрикнули свой боевой клич и ринулись вперед.

Щиты грохотали о щиты, вздымалось и опускалось оружие, и теперь уже англичане продвинулись вперед. Воины, которым доверили охранять принца Уэльского, были из самых опытных и свирепых во всей армии.

Они прошли через многие битвы, от Креси до мелких стычек, и дрались с хладнокровной безжалостностью. Ближайшие к принцу два француза в тот же миг упали. Ни один не был убит.

Одного наполовину оглушил удар булавой, и он упал на колени, а другому удар топора пришелся на правый локоть, раздробив кость и оставив безоружным.

Товарищи оттащили его назад, и это отступательное движение распространилось на ближайших французов. Наполовину оглушенный воин попытался встать, но принц толкнул его обратно на землю и наступил на покрытое доспехами запястье.

- Прикончи его, - велел он воину, следовавшему за ним, который своей закованной в сталь ногой открыл забрало лежащего на земле человека и вонзил острие меча. Кровь брызнула на принца.

- Расступитесь! - прорычал принц. Он сделал шаг вперед и взмахнул топором, ощущая, как удар отдался дрожью в его руках, когда клинок вошел кому-то в районе пояса. Он вывернул топор и ткнул им вперед.

Рукоять венчал стальной шип, который оставил вмятину на кирасе раненого, но не пробил ее. Тот зашатался, а принц сделал еще шаг вперед и провел своим тяжелым оружием по шее, острое лезвие прошло через кольчужную бармицу[61], прикрепленную к шлему и закрывавшую шею и плечи.

Воин покачнулся, и принц толкнул его на спину и замахнулся на другого врага. Он дрался без забрала и хорошо видел дофина Карла, находившегося не более, чем в десяти шагах.

- Сразись со мной! - прокричал он по-французски. - Ты и я! Карл! Сразись со мной!

Тощий и неуклюжий дофин не потрудился ответить. Он видел, как принц Уэльский сбил человека топором, и заметил француза, который ткнул принца укороченной пикой, порвав его жиппон.

Под жиппоном принц носил кирасу и кольчугу. Пика ударила еще раз, и принц опустил топор на плечо противника.

Дофин увидел, как огромный клинок прошел через доспехи и хлынула яркая кровь.

- Назад, ваше высочество, - сказал один из защитников дофина.

Он понял, что вражеский принц намерен пробить себе путь к наследнику французского трона. Этого не должно было случиться.

А англичане дрались, как демоны, так что это могло бы случиться, если он не вмешается.

- Назад, ваше высочество, - повторил он, на этот раз оттаскивая дофина.

Дофин молчал. Он поразился тому, как мало испытывал страха в начале битвы. Конечно, его защищали, и избранные для этого рыцари были чрезвычайно умелыми бойцами, но дофин пытался сделать всё, на что был способен.

Он с силой ткнул мечом во вражеского рыцаря и решил, что ранил его. Он был просто зачарован, наблюдая за битвой своими умными глазами, и хотя она ужаснула его кровавой резней, но также и заворожила.

Это был дурацкий способ решать важные вопросы, подумал он, потому что когда начнется стычка, решение будет зависеть от воли случая. Должен же быть более разумный способ победить врага?

- Назад, сир! - прорычал ему воин, и дофин позволил, чтобы его оттащили назад через проем в изгороди. Он гадал, сколько времени они уже сражаются.

Казалось, что несколько минут, но теперь он увидел, что солнце стоит высоко над деревьями, так что, должно быть, по меньшей мере час!

- Как быстро бежит время, - произнес он.

- Вы что-то сказали, сир? - прокричал воин.

- Я говорю, время бежит быстро!

- Господи Иисусе, - сказал воин. Он смотрел на принца Уэльского, тот самоуверенно возвышался над человеком, которого только что сбил с ног своим окровавленным топором.

Принц потряс топором в сторону отступающих врагов.

- Вернитесь! - прорычал он.

- Он глупец, - озадаченно произнес дофин.

- Сир?

- Я сказал, он глупец!

- Глупец, который умеет драться, - отозвался воин, пытаясь сдержать восхищение.

- Он этим наслаждается, - отметил дофин.

- А почему бы нет, сир?

- Только глупец может таким наслаждаться. Для глупца это настоящий рай, и он качается на волнах своего идиотизма.

Защитник дофина решил, что восемнадцатилетний принц сошел с ума, и почувствовал прилив гнева из-за того, что ему доверили жизнь этого бледного и слабого создания со впалой грудью, длинными руками и короткими ногами, а теперь, похоже, и мозги его размягчились, как сыр.

Принц должен выглядеть как принц, например, как принц Уэльский. Как ни ненавистна была эта мысль, французы вынуждены были признать, что вражеский принц выглядит, как настоящий правитель во всем своем великолепии, широкоплечий и забрызганный кровью.

Он выглядел, как настоящий воин, а не просто бледная копия человека. Но бледная копия была дофином, так что его защитнику пришлось ответить уважительно.

- Мы должны послать гонцов вашему отцу, - сказал он, - королю.

- Я знаю, кто мой отец.

- Мы должны потребовать подкрепления, сир.

- Сделай это, - велел дофин, - но убедись, что посылаешь самых глупых из глупцов.

- Глупцов, сир?

- Пошли гонцов! Сейчас же!

Итак, французы послали за подкреплением.

Громила с моргенштерном бросился к Томасу, а вместе с ним атаковали и его товарищи, один с кистенем, а другой с алебардой. По мере приближения они выкрикивали свой боевой клич.

По бокам Томаса стояли Карил и Арнальдус, немец и гасконец, оба закаленные воины, Карил занялся человеком с алебардой, а Арнальдуса вызвал на бой воин с каменным лицом, в руках которого был кистень.

В руках у Томаса все еще была укороченная пика. Он бросил ее.

Высокий взмахнул моргенштерном. Томас взглянул вверх и увидел капли крови, разлетающиеся с шипов, когда оружие прорезало небо. Теперь сам он был безоружен, так что просто сделал шаг вперед, за зону удара, обхватил громилу своими руками лучника и сжал его, поднимая.

Арнальдус принял удар кистеня на щит и теперь правой рукой рубанул топором но ноге противника. Карил последовал примеру Томаса и шагнул вперед, вне зоны удара длинной алебарды, ткнув булавой противнику в пах. А потом еще раз.

Томас услышал пронзительный крик. Он сжимал своего врага. Кистень царапнул его по спине, разрывая кольчугу и кожаную куртку. Французы всё прибывали, но прибывали и эллекены.

Человек с алебардой согнулся пополам, и это было приглашением для Карила, с благодарностью его принявшего. Он перехватил булаву ближе к навершию, укоротив замах, и обрушил ее на затылок француза.

Один раз, другой, и воин молча упал, а Карил вытащил кинжал и воткнул его под нижнюю кромку нагрудника громилы, зажатого в руках Томаса. Кинжал Карила скользнул вверх под ребрами врага.

- Иисусе! Иисусе! - закричал тот. Томас плотнее сжал свои объятья. Громиле следовало отпустить моргенштерн и попытаться сломать Томасу шею, но он упрямо держал оружие, пока Карил вонзал свой тонкий и длинной клинок все дальше, а воин кричал громче.

Томас почувствовал запах дерьма. Он сжал изо всех сил, и Карил снова ткнул кинжалом, засунув его глубоко под край нагрудника, так что перчатка скрылась под сталью, в изрезанной кольчуге и ткани.

- Можешь бросить его, - сказал Карил.

Человек грузно упал. Он дрожал и ловил воздух ртом.

- Бедный ублюдок, - сказал Карил. - Пришлось познакомиться с ним поближе.

Он подобрал свою булаву, поставил ногу на грудь корчащегося человека и стукнул булавой ему по шлему.

- Удачи в аду, - произнес он. - Передай от нас привет дьяволу.

Французы отступали. Шаг за шагом, смотря в глаза врагу, но они продвигались в обратном направлении вдоль изгороди или пытались пробить себе путь через спутанные колючие ветви.

Англичане и гасконцы их не преследовали. Всадники позади строя крикнули им:

- Держать строй! Не преследовать! Пусть уходят!

Возникло искушение погнаться за французами и захватить богатых пленных, но это преследование проделало бы брешь в строю, а если это не удалось французам со своей сталью, то и англичанам не стоит так поступать из жадности. Они остались в строю.

- Тебе стоит попытаться драться с оружием, - сказал Томасу Карил, развеселившись.

У Томаса пересохло во рту. Он едва мог говорить, но как только французы ушли, появились женщины из английского обоза с наполненными речной водой бурдюками. Их было недостаточно, чтобы каждый мог утолить жажду, но люди выпили то, что имелось.

А в долине протрубили горны.

Враг снова приближался.

Первый гонец, добравшийся до короля, был весь в пыли. Пот прочертил дорожки по пыльному лицу. Его лошадь побелела от пота. Он спешился и преклонил колено.

- Мой господин, - сказал он, - ваш сын принц просит подкрепления.

Король обозревал дальний холм. Он мог разглядеть знамена англичан через самый широкий проем в изгороди.

- Что произошло? - спросил он.

- Враг ослаб, сир. Сильно ослаб.

- Но не сломлен.

- Нет, сир.

Прибыли еще два посланника, и король получил полное представление о том, что произошло этим утром. Гонцы восхваляли его старшего сына, рассказывая, как дофин великолепно сражался, во всех этих историях король сомневался, но сделал вид, что поверил.

Что действительно было похоже на правду, так это то, что англичане слабели, но дисциплинированно держали строй.

- Они упрямы, сир, - заявил один из гонцов.

- Ах да, упрямы, - туманно выразился король. Он наблюдал, как войска его старшего сына отходят с дальнего холма. Они шли медленно, должно быть, изнуренные таким долгим сражением.

Обычно схватки между латниками заканчивались через каких-нибудь несколько минут, но армии, по-видимому, сражались по меньшей мере час.

Король смотрел, как раненый взбирается по холму, хромая и используя меч в качестве посоха для опоры при ходьбе.

- Мой сын не ранен? - спросил он гонца.

- Нет, сир, слава Богу, сир.

- И правда, слава Богу, - согласился король, а потом подозвал графа Вентадура. - Отправляйся к дофину, - приказал он ему, - и скажи, что он должен покинуть поле битвы.

- Покинуть поле битвы?

- Он наследник и дрался уже достаточно. Он доказал свое мужество, а теперь должен находиться в безопасности. Скажи ему, чтобы скакал в Пуатье вместе со своими придворными. Я присоединюсь к нему вечером.

- Да, сир, - ответил граф и приказал привести лошадь. Он знал, что с этим сообщением послали именно его, потому что дофин не поверит подобному приказу, если только его не принесет человек из ближайшего окружения короля.

А граф решил, что король прав. Наследник престола должен находиться в безопасности.

- И скажи герцогу Орлеанскому, чтобы вступил в битву, - скомандовал король.

- Он должен выступить, сир?

- Он должен выступить, сражаться и победить! - ответил король. Он взглянул на своего младшего сына, которому было всего четырнадцать.

- Ты не уедешь вместе с Карлом, - сказал король.

- Я не хочу уезжать, отец!

- Ты станешь свидетелем победы, Филипп.

- Мы будем драться, отец? - с жаром спросил мальчик.

- Следующим будет драться твой дядя. Мы присоединимся к нему, если понадобится.

- Надеюсь, что мы ему понадобимся! - сказал Филипп.

Король Иоанн улыбнулся. Он не хотел лишать своего младшего сына радостного возбуждения этого дня, хотя отчаянно надеялся, что он останется в безопасности.

Возможно, думал он, он поведет свои три тысячи воинов, когда битва подойдет к концу, чтобы присоединиться к разгрому англичан. Его люди были самыми лучшими рыцарями и латниками Франции и потому находились в колонне короля.

- Ты увидишь битву, - обещал он сыну, - но должен поклясться, что не отойдешь от меня!

- Клянусь, отец.

Граф Вентадур скакал через колонну под командованием брата короля. Это был кратчайший путь к дофину.

Король увидел, как он доставил послание герцогу, а потом поскакал дальше, чтобы найти дофина , который теперь находился на полпути вниз по склону. Англичане его не преследовали. Они просто ждали за изгородью, и как король надеялся, это было знаком того, что они ослабли.

- Когда герцог атакует, - обратился король к маршалу Клермону, - мы передвинем свою колонну на его прежнюю позицию.

- Да, сир.

Первый грозный удар ослабил англичан. На очереди были еще два.

А потом остался только один.

Потому что как увидел король, не веря своим глазам, его брат тоже решил покинуть поле боя вслед за дофином. Сам герцог Орлеанский не участвовал в сражении, его меч не был покрыт кровью врагов, но он велел привести лошадей и повел войско на север.

- Какого черта? - спросил король у утреннего воздуха.

- Во имя Господа, что он делает? - задал вопрос маршал Клермон.

- Боже правый, - выпалил один из воинов.

- Он отступает!

- Придурок! - закричал король своему брату, который находился слишком далеко, чтобы это услышать. - Ах ты, убогий придурок, трус! Дебильный ублюдок! Кусок дерьма!

Его лицо покраснело, а изо рта брызгала слюна.

- Вперед, знамена! - прокричал король. Он спешился и отдал поводья конюху.

Если его брат не будет драться, то колонне короля, лучшим воинам армии, придется решить исход битвы.

- Трубите в горны! - крикнул король, по-прежнему в гневе. - Дайте мне этот чертов топор! Трубите в горны! Вперед, на юг! Вперед!

Зазвучали горны, забили барабаны, и орифламма двинулась навстречу врагу.

- Что они делают? - принц Уэльский взобрался на коня, чтобы лучше разглядеть врага, и то, что он увидел, его встревожило. Вторая колонна французов двигалась на север. - Они планируют атаковать наш правый фланг? - предположил он.

- И одновременно наш центр, сир, - умудренный в войнах сир Реджинальд Кобэм наблюдал за продвижением последней французской колонны. Над ней реяла орифламма и королевский штандарт.

Сир Реджинальд наклонился вперед и прихлопнул овода, севшего на шею его коня.

- Может, в конце концов, у кого-нибудь там есть немного здравого смысла?

- У графа Солсбери есть лучники? - спросил принц.

- Много, но достаточно ли у них стрел?

Принц хмыкнул. Слуга принес ему кувшин разбавленного водой вина, но принц покачал головой.

- Убедись, что все остальные напились прежде меня, - приказал он достаточно громко, чтобы эти слова разнеслись на тридцать-сорок шагов.

- Один из возниц привез на вершину холма десять бочек воды, сир, - сказал граф Уорик.

- Правда? Достойный человек! - принц взглянул на слугу. - Найди его! Дай ему марку! - серебряная марка была ценной монетой. - Нет, дай две. Что-то они не слишком энергичны, правда?

Он смотрел на войско герцога Орлеанского, который, как он предположил, собирался напасть на людей графа Солсбери на правом фланге англичан, но к его удивлению, колонна направилась еще дальше на север.

Некоторые сели на лошадей, а некоторые шли пешими, а кое-кто задержался в долине, будто в неуверенности, как поступить.

- Жан! - позвал принц.

- Милорд!

Жан де Грайи, каптал де Буш, большую часть сражения проведший рядом с принцем, подвел коня ближе.

- Сир?

- Что они делают, черт возьми?

- Кавалерийская атака? - предположил каптал, но его голос звучал неуверенно. Если французские рыцари и правда планировали атаковать верхом, то они бы сели на лошадей гораздо дальше от англичан.

Некоторые уже скрылись за далеким горизонтом.

- Или, может, они хотят первыми прибыть в бордели Пуатье? - предположил каптал.

- Какие практичные ребята, - сказал принц. Он нахмурился, наблюдая за отступающими войсками. Около половины колонны герцога Орлеанского направилось на север, а другая половина осталась там, где могла присоединиться к воинам дофина, которые уже вышли из битвы.

Потом некоторые из них понесли знамя герцога Орлеанского на север. Это знамя двигалось не в сторону правого фланга англичан, а упорно направлялось на северо-запад.

- Боже мой, - изумленно произнес принц, - я действительно готов поверить, что ты прав. Они соревнуются в беге, чтобы добраться до лучших шлюх! Вперед, ребята, пришпорьте! - одобрительно прокричал он в сторону исчезающего врага, а потом похлопал коня.

- Не ты, дружок. Ты останешься здесь - он снова посмотрел на войска короля Иоанна, которые теперь приближались. - Он должен быть очень уверен в своих силах, раз отослал войска.

- Или очень глуп, - добавил граф Уорик.

Около принца находилась дюжина воинов. Все они были мудры и опытны, глаза щурились от постоянного разглядывания далекого врага, кожа загорела на солнце, доспехи были исцарапаны и помяты, а рукояти оружия стали гладкими от частого использования.

Они сражались в Нормандии, Бретани, Гаскони, Франции и Шотландии и доверяли друг другу, и, что более важно, им доверял принц.

- Подумать только, - произнес принц, - сегодня утром я рассчитывал стать заложником.

- Уверен, что сейчас Иоанн Валуа принял бы предложение, сир, - сказал граф Уорик, отказываясь называть Иоанна королем Франции, на этот титул претендовал Эдуард Английский.

- Не верю своим глазам, - отозвался принц. Он нахмурился в сторону отступающих французских войск, которые, по-видимому, действительно покидали поле битвы, не только усталые люди дофина, но и свежие силы герцога Орлеанского.

Некоторые остались, и эти воины присоединились к колонне короля.

- Полагаю, они думают, что этих людей будет достаточно, - он указал на приближающихся латников.

Большой штандарт короля, сияющий золотом на голубом, достиг дна долины, и теперь большая масса людей в доспехах взбиралась на холм.

- Милорд, - принц повернулся к капталу, - у тебя есть всадники?

- У меня шестьдесят людей верхом, сир. Остальные в строю.

- Шестьдесят, - задумчиво произнес принц. Он снова взглянул на приближающихся французов. Шестидесяти недостаточно. В его понесшей потери армии, должно быть, примерно столько же людей, что и в приближающейся колонне короля Франции, но враг полон сил, а люди принца устали, и он не хотел ослаблять и без того истощенный строй, забрав из его рядов латников. Но потом ему в голову пришла светлая мысль. - Возьми с собой сотню лучников. Всех верхом.

- Сир? - спросил граф Уорик, гадая, что задумал принц.

- Они планируют нанести нам сильный удар, - сказал принц, - так давайте посмотрим, понравится ли им самим получить удар, - он повернулся к капталу: - Пусть сначала займутся нами, милорд, а потом напади на них сзади.

Каптал улыбался. Улыбка не была приятной.

- Мне нужен английский флаг, сир.

- Чтобы они знали, кто их убивает?

- Чтобы ваши лучники не решили потренироваться в стрельбе по нашим лошадям, сир.

- Боже мой, - сказал Уорик, - вы собираетесь напасть на армию со ста шестьюдесятью воинами?

- Нет, мы собираемся разбить армию, - ответил принц, - с помощью Господа, Святого Георгия и Гаскони! - принц наклонился в седле и похлопал каптала по руке.

- Ступай с Богом, милорд, и сражайся как дьявол.

- Даже дьявол не дерется так, как гасконец, сир.

Принц засмеялся.

Он чуял победу.

Глава шестнадцатая

Роланд де Веррек провел всю битву верхом. Он ощутил бы дискомфорт, сражаясь пешим, не потому что у него не было опыта таких схваток, а потому что в строю у него не было близких друзей.

Люди дрались парами и группами, объединенные родственными или дружескими отношениями и поклявшись защищать друг друга. У Роланда де Веррека в этой армии не было родственников, а его дружеские связи были сомнительными, а кроме того, он жаждал найти своего врага.

Когда французы в первый раз прорвались через проемы в изгороди и отбросили строй англичан, Роланд поискал среди знамен зеленого коня Лабруйяда, но не увидел его.

Поэтому он подвел свою лошадь поближе к принцу Уэльскому, хотя и не настолько близко, чтобы привлечь к себе внимание, и всматривался через самый широкой проем в живой изгороди в поисках зеленого коня среди двух колонн, готовящихся к атаке, но по-прежнему не мог его найти.

Едва ли это было сюрпризом. Ожидающие колонны расцветились множеством знамен, флагов и вымпелов, а ветер был слишком слаб, чтобы развернуть их, так слаб, что человек, держащий орифламму, махал ей из стороны в сторону, чтобы ее можно было разглядеть.

Это полотнище, похожее на ярко-красную рябь, приближалось к английскому холму.

К нему присоединился Робби. У шотландца, как и у Роланда, не было друзей в этой армии. Конечно, он мог считать своим другом Томаса, но эта дружба была отмечена щедростью с одной стороны и неблагодарностью с другой, и Робби чувствовал себя пристыженным.

Со временем дружба могла быть восстановлена, но пока Робби не думал, что Томас доверил бы ему стоять плечом к плечу в битве, поэтому, как и Роланд, он наблюдал за сражением, стоя позади строя.

Он смотрел, как англичане встретили атаку французов, остановили ее и отразили. Он слышал всю боль сражения, крики покалеченных сталью людей, наблюдал, как французы снова и снова пытались прорвать строй, и видел, как они пали духом.

Они отступили. Оставили тела лежать, больше тел, чем у англичан, гораздо больше, но обороняться всегда проще. Англичане должны были лишь держать строй.

Тем воинам, которым не особо хотелось вступать в сражение, не оставалось другого выбора, кроме как стоять рядом с соседями, им не нужно было выступать вперед и начинать битву, это французам нужно было продвинуться.

Самые робкие могли задержаться, предоставив драться храбрейшим, и это означало, что храбрейшие часто оставались в одиночестве против полудюжины обороняющихся, и именно французы понесли большие потери из-за своей храбрости. Теперь всё это должно было начаться снова.

- Что теперь будет? - внезапно спросил Роланд.

Робби взглянул на приближающихся французов.

- Они придут сюда и будут драться, кто знает?

- Я не об этом, - сказал Роланд. Он тоже смотрел на приближающихся французов. - Они припасли лучших на потом, - добавил он.

- Лучших?

Теперь Роланд мог рассмотреть некоторые флаги, потому что знаменосцы размахивали ими туда-сюда.

- Вентадур, - сообщил он. - Даммартен, Бриенн, Э, Бурбон, Поммье. И еще королевский штандарт.

- Так о чем ты?

- В смысле, что будет после битвы?

- Ты женишься на Бертийе.

- Да, с Божьей помощью, - сказал Роланд, прикоснувшись к голубому шелковому шарфу на своей шее. - А ты?

Робби пожал плечами.

- Я останусь с Томасом, наверное.

- Не поедешь домой?

- Сомневаюсь, что в Лиддсдейле мне окажут теплый прием, только не сейчас. Мне придется создать себе новый дом.

Роланд кивнул. Он по-прежнему наблюдал за приближающейся колонной.

- А мне придется заключить мир с Францией, - задумчиво сообщил он.

Робби похлопал лошадь по шее, этот пегий боевой конь был подарком Томаса.

- Я думал, твои земли были в Гаскони?

- Да.

- Тогда присягни принцу Уэльскому. Он восстановит тебя в правах.

Роланд покачал головой.

- Я француз, - сказал он, - и буду просить прощения у Франции, - он вздохнул. - Полагаю, это обойдется в круглую сумму, но с деньгами все возможно.

- Просто убедись, что убьешь его быстро, - сказал Робби. - Я тебе помогу.

Роланд не сразу ответил. Он заметил промелькнувший в рядах противника зеленый цвет и всматривался в это место. Был ли это зеленый конь?

- Быстро? - спросил он через некоторое время, по-прежнему не отводя глаз.

- Ты думаешь, я замучаю Лабруйяда до смерти? - его голос звучал обиженно. - Может, он и заслужил пытки, но его смерть будет быстрой.

- В смысле, убей его до того, как у него появится шанс сдаться в плен.

Роланд наконец отвернулся от приближающихся французов. Его забрало было поднято, он нахмурился.

- Сдаться в плен?

- Лабруйяд стоит целого состояния, - объяснил Робби. - Если для него дела пойдут плохо, он просто сдастся в плен. Он скорее заплатит выкуп, чем ляжет в могилу. Так ты поторопишься?

- Боже ты мой, - произнес Роланд. Он не задумывался о такой вероятности, но ведь это было так очевидно! Он мечтал о том, как освободит Бертийю своим мечом, но Робби был прав. Лабруйяд ни за что не станет драться. Он сдастся.

- Поэтому убей его очень быстро, - сказал Робби. - не давай ему возможности сказать ни слова. Быстро бросайся на него, не обращая внимания на мольбы о пощаде, и убей.

Он помедлил, наблюдая за Роландом, который вновь обратил взгляд на приближающегося противника.

- Если, конечно, он там, - добавил Робби.

- Он там, - с горечью произнес Роланд. Теперь он увидел зеленого коня. Он находился на левом фланге французов, в арьергарде колонны короля.

Ему придется каким-то образом пробить себе путь через всю колонну, если он хочет освободить Бертийю, и он знал, что это безнадежно. Ему придется убить слишком многих, и даже если он в этом преуспеет, то даст Лабруйяду слишком много времени для того, чтобы заметить приближающуюся смерть.

Робби был прав, ему нужно убить быстро, а он не знал, каким образом это можно сделать.

И в этот момент раздался топот копыт. Он обернулся и увидел всадников, собирающихся под деревьями, и предположил, что они готовятся к атаке.

- Мне нужна пика, - произнес он.

- Нам нужны две пики! - добавил Робби.

Они развернули лошадей и отправились искать пики.

Граф Лабруйяд обо что-то споткнулся. Его забрало все еще было поднято, но вниз смотреть было трудно, потому что нижняя кромка шлема, защищавшая его челюсть, упиралась в бармицу и верх толстого нагрудника, но он заметил брошенную булаву в пятнах крови и волосах.

В животе забурлило. На земле тоже была кровь, очевидно, вытекшая из воина, пытавшегося отползти или прохромать обратно после первой атаки на англичан. Он замедлил шаг, убедившись, что находится в самых последних рядах королевской колонны.

Сразу за ним находились барабаны, барабанщики били своими палочками по натянутым козьим шкурам, производя жуткий, оглушающий шум. Бряцали доспехи.

Граф весь взмок, пот стекал по лицу и щипал глаза. Он устал от долгой ходьбы вниз с плоской вершины холма, а теперь приходилось еще хуже, потому что он шел вверх, каждый шаг доставался с усилием, мышцы на ногах причиняли лишь боль, в животе бурлило, и он чуть не обделался.

Он споткнулся о растоптанную виноградную лозу, но смог устоять на ногах. Протрубили горны.

Кто-то крикнул:

- Стрел нет!

- У ублюдков кончились стрелы!

- Можно не опускать забрало! - прокричал еще кто-то, и как раз в этот момент слева мелькнула стрела, вонзилась в ряды воинов и, скользнув по наплечнику, наконечник-шило вошел в землю.

Прилетало всё больше стрел, и все французы начали опускать забрала. Звук стучащих по доспехам стрел походил на град из металла.

Один из барабанщиков был сражен и упал навзничь, с огромным барабаном поверх окровавленного живота, извергнув из себя смесь крови и рвоты.

- О Боже, - простонал граф Лабруйяд. В его желудке бултыхалось вино. Он почувствовал тошноту. Многие всю дорогу пили для храбрости, а теперь вино рвалось обратно, и он споткнулся, пробираясь вперед.

Он почти ничего не мог разглядеть через узкие щели забрала. Он хотел лишь, чтобы из его кишечника ничего не вылилось и чтобы этот ад закончился.

Он молил Господа, чтобы эти воодушевленные глупцы впереди атакующих прорвали английский строй и добили вражеских глупцов. Если повезет, он сможет захватить пленника, за которого получит большой выкуп, но по правде говоря, ему было всё равно. Он просто хотел, чтобы все это закончилось.

Поток стрел истощался. У лучников на правом фланге англичан их осталось совсем немного, и большинство побросали луки и взяли в руки алебарды или булавы, наблюдая, как враг приближается к изгороди.

Король Франции направлялся в сторону самого широкого проема в изгороди, где заметил большое знамя, обозначающее присутствие там принца Уэльского.

Его сын Филипп находился рядом в окружении защищавших их воинов. Еще семнадцать человек надели цвета короля, чтобы обмануть англичан.

Все они были прославленными рыцарями, членами королевского ордена Звезды, план заключался в том, что англичане погибнут, атакуя их, и тем ослабят свою армию.

- Держись рядом со мной, Филипп, - сказал король сыну.

- Да, отец.

- Сегодня в Пуатье мы устроим праздник, - добавил король. - У нас будут музыканты!

- И пленники?

- Дюжины пленников, - ответил король Иоанн. - Сотни пленников! И мы сошьем тебе ночную сорочку из жиппона принца Уэльского.

Филипп засмеялся. У него был меч и щит, хотя никто не ждал, что он будет драться, и четыре рыцаря Звезды были назначены его защитниками.

Передние ряды французов теперь стекались к проему в живой изгороди.

- Да здравствует Сен-Дени! - кричали они. - Да здравствует Сен-Дени!

Строй атакующих стал неровным.

Охваченные воодушевлением подались вперед, а трусоватые намеренно медлили, и французский строй деформировался. Англичане молчали. Король бросил на них взгляд сквозь идущие перед ним ряды воинов и увидел серый ряд потрепанной стали под изодранными флагами.

- Сен-Дени! - прокричал он. - Да здравствует Сен-Дени!

Кардинал Бессьер находился в сотне шагов позади атакующих французов. Он был по-прежнему верхом и в сопровождении отца Маршана и трех латников.

Он был в ярости. Предполагалось, что французскую армию ведут люди, знающие свое дело, опытные воины, но первая атака всадников полностью провалилась, вторую отразили, а теперь по меньшей мере половина армии покинула поле боя, некоторые даже не пытались сражаться.

То, что должно было стать легкой победой, висело на волоске, но несмотря на свой гнев, он по-прежнему держался уверенно. Колонна короля была сильнейшей из трех и состояла из людей с отличной репутацией.

Это были свежие силы, а враг устал, и с Божьей помощью король одолеет врага. Орифламма по-прежнему развевалась. Кардинал подумывал вознести молитву, но обычно он не решался положиться на помощь Господа, предпочитая доверять собственному уму и хитрости.

- Когда англичане будут разгромлены, - сказал он отцу Маршану, - не забудь забрать Злобу у этого шотландского животного.

- Конечно, ваше преосвященство.

И к удивлению кардинала, при воспоминаниях о мече Святого Петра у него возник внезапный прилив надежды. Он лучше прочих знал фальшивую сущность большинства реликвий и какую роль подобные вещи играли в обмане легковерных.

Любой обломок старой кости, козы ли, быка или казненного вора, мог быть с триумфом выдан за костяшку пальца мученика, но несмотря на свой скепсис, он был уверен, что Злоба действительно являлась мечом рыбака.

Она не могла подвести. Сами ангелы будут сражаться за Францию, а победа выдвинет Луи Бессьера на трон Святого Петра.

- Идите же! - крикнул кардинал воинам впереди, хотя они были слишком далеко, чтобы услышать.

И французы пошли в атаку.

- Да здравствует Сен-Дени!

Томас скакал на север вдоль английского строя. Он слышал, как приближаются французы, воздух наполнился грохотом их больших барабанов, и ему было любопытно узнать, что происходит.

До этого момента он принял участие в коротком и жестоком отражении атаки всадников у брода, а потом в такой же короткой и свирепой битве за изгородью.

Что произошло в остальных частях поля боя, оставалось загадкой, и он поскакал, чтобы разузнать это, и через самый широкий проем в живой изгороди увидел, что приближается новая французская атака.

Однако было довольно странно, что у далекой линии горизонта больше нет французов, кроме нескольких отдельных всадников, которые, на его взгляд, подобно ему наблюдали за ходом битвы.

Он уже готов был развернуться, чтобы рассказать своим людям о том, что обнаружил, и предупредить, чтобы готовились к новому сражению за изгородью, когда раздался голос:

- Ты лучник?

Томас решил, что этот вопрос адресован кому-то другому, и проигнорировал его, но потом внезапно осознал, что вопрос был задан по-французски, и это показалось странным.

Он повернулся и увидел человека в черной ливрее с серебряными двустворчатыми моллюсками на желтом поле. Человек смотрел прямо на Томаса.

- Я лучник, - отозвался Томас.

- Мне нужны лучники на лошадях! - человек был молод, но его вид безошибочно выдавал уверенность и высокий ранг. - Возьмите оружие для рукопашной!

- Могу привести тебе по меньшей мере шестьдесят лучников, - отозвался Томас.

- Быстро!

Французы входили через проем, выкрикивая свой боевой клич, и как и прежде, столкнулись с английским строем, и как и прежде, сталь встретилась со сталью.

- Быстро сомкнуть ряды! - прорычал кто-то по-английски. - Держать строй!

Горны наполнили небо шумом, барабаны грохотали, воины выкрикивали свои боевые кличи, а Томас скакал, остановившись только когда достиг южного края строя, который еще не участвовал в сражении.

- Карил! Будет такая же битва, как и раньше! Просто удерживай их! Сэм! Мне нужен каждый лучник, у которого есть лошадь. Принеси топоры, мечи, булавы, в общем, всё, чем можно убить, и быстро!

Томас гадал, кем был тот человек в черном жиппоне и на что, во имя Господа, он согласился. Его люди бежали к лесу, где Кин привязал лошадей.

- Кин, - прокричал Томас, - дай мне алебарду!

Ирландец принес алебарду, а потом вскочил на свою лошадь.

- Я тоже еду. Куда мы направляемся?

- Понятия не имею.

- Загадочная поездка, да? Мы делали так дома. Просто едешь, а там будь что будет. Обычно она заканчивалась в трактире.

- Сомневаюсь, что такова наша цель, - сказал Томас, а потом повысил голос. - Со мной! - он вновь направил лошадь на север. Слева от него шумела битва.

Английский строй состоял из четырех рядов, и он держался. Воины в задних рядах поддерживали тех, что в передних, или просовывали укороченные пики между своими товарищами, а два всадника позади строя втыкали пики в каждого врага с поднятым забралом.

В проеме скопилась большая масса французов, над ними развевались знамена, но большинство еще находились с другой стороны изгороди, ожидая, пока передние атакующие расчистят им место.

- За мной! - крикнул человек в черном жиппоне. С ним было около шестидесяти воинов, носивших его черно-желтые цвета, и Томас с лучниками последовали за ним к лесу.

К ним присоединились и другие лучники, все они следовали за человеком в черном на север. Томас увидел, что Робби и Роланд скачут бок о бок, и пришпорил коня, чтобы поравняться с ними.

- Чем мы занимаемся?

- Атакуем с тыла, - ответил Робби и ухмыльнулся.

- Кто командует?

- Каптал де Буш, - сказал Роланд.

- Каптал?

- Это гасконский титул. У него есть определенная репутация.

- Боже мой, подумал Томас, но, должно быть, он и правда хорош. Насколько он видел, у каптала было меньше двух сотен человек, и он планировал напасть на французскую армию?

Большинство из них были верховыми лучниками, а не опытными латниками, но если каптал и испытывал какой-то трепет, то не выдавал этого. Он повел воинов вниз по холму, оставаясь под прикрытием леса и заехав далеко в тыл колонны графа Солсбери, защищавшей правый фланг английского строя.

Там шло яростное сражение. Большая часть позиции графа находилась по другую сторону изгороди, а склон, ведущий к англичанам, был пологим, так что французы напали с северного края изгороди и были встречены латниками и лучниками.

Некоторые французы попались в канавы. Лучники дрались ручным оружием, круша людей в доспехах со всей наработанной тренировками с луком силой. Томас бросил взгляд на это сражение, а потом вновь скрылся в лесу. Под копытами его коня затрещали желуди.

Люди пригибались под ветвями дубов и каштанов. Несколько латников были вооружены длинными пиками, которые нужно было очень аккуратно пронести сквозь густой лес, но они двигались медленно.

Нужно было беречь силы лошадей, и каптал перешел на рысь, в уверенности, что враг их не видит. Звук сражения затухал по мере того, как они продвигались на север.

Они въехали в долину, пересекли тонкий ручеек и забрались на дальний склон, это было поле, покрытое остатками соломы. Деревья заслоняли горизонт на севере и западе.

Незадолго до того, как они достигли северного леса, каптал повернул коня влево и поскакал в гущу дубов, венчавших холм.

Когда Томас пригнулся и нырнул в чащу, он заметил, что невысокие холмы на севере заполнены отступающими людьми. Почему? Французы потерпели поражение, которое ускользнуло от его внимания?

Но тем не менее, они были там, сотни и сотни воинов направлялись на север, в то время как на английском холме все еще шло сражение.

Маленькая ящерица перебежала дорогу Томасу. Это хорошее предзнаменование или плохое? Как бы ему хотелось, чтобы сейчас при нем оказалась высушенная собачья лапа, которую он раньше носил на шее в качестве талисмана, лапа, принадлежавшая, как он похвалялся, Святому Гинфорту - единственному псу, причисленному к лику святых.

Как мог пес стать святым? Он перекрестился, вспомнив, что не исповедался перед битвой и не получил отпущения грехов.

Если его убьют, подумал он, он отправится в ад. Он снова прикоснулся к тому месту, где раньше находилась лапа, и обуздал лошадь. Теперь все лошади остановились, били копытами по земле и мотали головами.

- Знаменосец! - позвал каптал.

- Сир?

- Английский флаг.

Знаменосец развернул белый флаг с ярко-красным крестом Святого Георгия.

- Оружие, господа, - сказал каптал по-английски с сильным акцентом. Он улыбнулся, его зубы белели на фоне загорелой кожи, затененной шлемом . - А теперь уничтожим их!

С этими словами он пришпорил коня и выехал из леса. Латники и лучники последовали за ним, и когда Томас выбрался на солнечный свет, он внезапно увидел сгрудившуюся у живой изгороди французскую армию и понял, что каптал повел их, описав широкую дугу, так что теперь они приближались к французам с тыла.

Латники с пиками подняли свое оружие. На всех длинных пиках был прикреплен черно-желтый вымпел, цвета каптала.

Перед ними находилась небольшая живая изгородь, но в ней были проемы, и всадники проскользнули через них, вновь собравшись по другую сторону, где каптал пришпорил коня и перешел на галоп.

Мир вокруг Томаса наполнился топотом копыт, этот дьявольский топот сливался в одну мелодию с грохотом барабанов французов, которые, казалось, не замечали всадников, приближающихся с тыла.

Теперь они скакали по лугу. Томас пустил лошадь в карьер. Уже недалеко. Французы находились на расстоянии всего двух выстрелов из лука, и сто шестьдесят всадников рассеялись по полю.

Сначала вниз в небольшую ложбину, а потом вверх по склону, где лошади топтали сломанные виноградные лозы. В вышине развевался флаг Святого Георгия, пики опустились, приготовившись к атаке, шпоры вонзились в коней и кто-то крикнул:

- Святой Георгий!

- Святая Квитерия! - прокричал какой-то гасконец.

- Прикончить их! - прорычал каптал, и всадники позволили своим лошадям мчаться со всей скоростью, а люди в задних рядах французов, где скрывались самые трусливые, обернулись и увидели огромных животных и воинов в доспехах, надвигающихся на них, и были побеждены еще до того, как атакующие достигли цели.

Флаги были брошены, а люди побежали, неуклюже из-за своих доспехов. Через мгновение лошади уже были среди них, пики вонзались в покрытые сталью тела, а топоры рубили кирасы и крушили кости, и осенний воздух наполнился кровавым туманом, а Томас услышал собственный голос как бы со стороны и ощутил крайнее возбуждение.

- Святой Георгий! - и обрушил шип на конце алебарды на шлем француза, предоставив своей лошади самой высвободить оружие.

Барабанщик бросил свой огромный барабан и побежал, но один из всадников повернулся и мимоходом рассек ему череп мечом, перед тем как развернуться обратно, чтобы атаковать французского рыцаря.

Томас снова взмахнул мечом и рассек меч француза. Лошадь встала на дыбы и сбила врага копытами. Сэм убил арбалетчика топором.

- Ненавижу чертовых арбалетчиков! - крикнул он и опустил топор тому на голову. - Как яйцо разбить, - прокричал он Томасу. - Кто следующий?

- Держитесь вместе! - крикнул каптал. Их было всего сто шестьдесят, а колонна короля Франции насчитывала три тысячи воинов, но эти сто шестьдесят рассеяли задние ряды французов, которые теперь в отчаянии бежали на запад. Передние ряды, дерущиеся за изгородью, услышали звуки паники, и вся колонна двинулась обратно, так что англичане триумфально заревели и пошли вперед. Появились и другие всадники, в этот раз со стороны южного конца строя, и эта нестройная атака вновь прибывших довершила панику. Французы и вправду запаниковали. Они бежали, все они, и каптал велел своим людям отступить.

Сто шестьдесят человек разбили армию, но противник по-прежнему сильно превосходил их числом, французы осознали это и начали формировать строй, чтобы отразить атаку всадников.

Трое схватили молчаливого лучника Пита, и Томас с ужасом увидел, как они сбили его лошадь наземь топорами, вытащили Пита из седла и забили до смерти булавами.

Томас поскакал в их сторону, но добрался слишком поздно, он яростно взмахнул алебардой и разрезал клинком шею врага.

- Ублюдки! - прокричал он, а потом быстро развернул лошадь и поскакал прочь от ударов их топоров. Он последовал за капталом на север, за пределы досягаемости французского оружия.

Люди принца вышли за изгородь и напали на французов, которые снова ударились в панику. Они бежали, преследуемые пешими латниками, все большее число которых появлялось из-за изгороди, и всадниками, приближавшимися с юга.

Это походило на сгоняемое пастухами стадо овец. Угрожающие французам всадники приближались, но те не сделали никакой попытки заново сформировать строй, а просто продолжали бежать на запад.

Орифламма исчезла, но Томас мог различить голубой и золото французского штандарта, который по-прежнему реял в центре дезорганизованной толпы.

Все больше и больше англичан и гасконцев хватали своих лошадей, чтобы присоединиться к погоне.

Они отправлялись вниз, в неглубокую долину, а потом вверх, к плоской вершине поля Александра, с которого этим утром атаковали французы, а теперь в атаку пошли всадники.

Группы людей наскакивали на дезорганизованных французов, размахивая оружием, лошади кусались, и паника французов возросла, превратившись в отчаяние, когда их строй распался.

Остававшиеся вместе небольшие группы пытались защищаться. Знатные рыцари выкрикивали, что они богаты, и сдавались.

Английские лучники бросили луки и вложили свою чудовищную силу в топоры, булавы и молоты. Люди вопили, кто кровожадно, а кто от ужаса.

Французская армия теперь потеряла всякий порядок, французов разбивали на все меньшие и меньшие группы, на которые нападали озверевшие в битве воины с потными лицами и стиснутыми зубами, желавшие только одного - убивать.

И они убивали. Француз отражал атаку двух лучников, отбиваясь от ударов их топоров своим мечом, потом он сделал шаг назад, споткнулся о лежащее тело и тоже упал, и лучники ринулись вперед, размахивая топорами, француз вскрикнул, когда клинок вонзился в его плечо, и попытался встать, снова упал и сделал широкий взмах мечом, отразив удар топора.

Томас видел, как француз стиснул зубы, а его лицо передернулось от отчаянных усилий. Он парировал удар другого топора, а потом закричал, когда второй лучник рассек его бедро.

Француз попытался воткнуть в противника меч, выплевывая сломанные от усилий зубы, но этот отчаянный удар был отражен, и топор с хрустом опустился на лицо, а шип алебарды вонзился в живот, тело содрогнулось в чудовищном спазме, когда он умер. На мгновение лицо, выглядывающее из-под шлема, залила кровь, но когда лучники встали на колени, чтобы обыскать тело, она уже исчезла.

Кин спешился и стоял над трупом, живот которого был рассечен алебардой ирландца. Кишки вывалились на жнивье, а рядом с трупом находился одетый в ту же ливрею с желтыми кругами на голубом поле человек постарше с бледным морщинистым лицом, седыми волосами и аккуратно постриженной бородой.

Он носил латы с золотым распятием, украшавшим нагрудник. Лицо было искажено страхом. Очевидно, он сдался в плен Кину, потому что ирландец держал в руках шлем француза, увенчанный крестом и длинным голубым пером, развевавшимся сзади.

- Говорит, что он архиепископ Санса! - сказал Кин Томасу.

- Тогда ты богач. Не отпускай его. Убедись, что никто его у тебя не украдет.

- Этот парень пытался его защитить, - Кин опустил глаза на выпотрошенного воина. - Не очень-то умное решение.

В центре поля шла жестокая схватка, и Томас, взглянув в том направлении, увидел, что французский королевский штандарт еще развевается. На защитников знамени наседали с дикой яростью в попытке пробить путь к королю Иоанну.

Томас проигнорировал эту группу и поскакал южнее, где заметил людей, бегущих вниз по холму в сторону реки Миоссон, но там уже ждали лучники графа Уорика, и французы бежали навстречу смерти.

Кто-то окликнул Томаса, он обернулся и увидел Джейка, одного из своих лучников, ведущего на лошади пленного. Тот носил жиппон с сжатым красным кулаком на фоне оранжевых и белых полос, и Томас не мог удержаться от смеха.

Это был Жослин Берат, поклявшийся отбить Кастийон д'Арбизон.

- Он говорит, что сдастся только тебе, - сказал Джейк, - поскольку я не лорд.

- Как и я, - произнес Томас, а потом перешел на французский. - Ты мой пленник, - сказал он Жослину.

- Такова судьба, - безропотно отозвался Жослин.

- Кин! - прокричал Томас. - Здесь еще один, кого нужно сторожить! Присмотри за обоими, и ты богач!

Томас снова повернулся к Джейку:

- Охраняй их как следует! - воины часто затевали стычки, оспаривая принадлежность пленников, но Томас рассудил, что эллекенов достаточно, чтобы защитить архиепископа и графа Берата от чьих-либо поползновений.

Томас пришпорил коня и направился на север. В этом направлении бежало еще больше французов, отчаянно пытавшихся добраться до безопасного Пуатье. Немногим, очень немногим, удалось отыскать своих лошадей или отнять лошадь у англичанина.

Большинство бежали, спотыкаясь, постоянно подвергаясь нападениям мстительных преследователей, но один скакал прямо на Томаса, и он узнал пегого коня и красное сердце Дугласа, хотя сюрко был настолько пропитан кровью, что на мгновение Томас решил, что он черный.

- Робби! - позвал он, радуясь, что встретил друга, но потом увидел, что это не Робби, а Скалли.

- Он мертв! - крикнул Скалли. - Предатель мертв! А теперь твоя очередь! - он держал в руке Злобу, чей ржавый клинок имел жалкий вид, но был обагрен кровью.

- Выглядит дерьмово, - сказал Скалли, - но это умное оружие.

Он потерял шлем, и в длинных прямых волосах позвякивали кости.

- Я отсек этому сраному Робби голову, - заявил Скалли.

- Один взмах магического меча, и сраный Робби отправился в ад. Видишь? - он осклабился и показал на свое седло, где Томас увидел окровавленную голову Робби, привязанную за волосы.

- Люблю оставлять сраные сувениры после битвы, а этот осчастливит его дядю, - он расхохотался при виде выражения лица Томаса. На шотландца никто не нападал, потому что любой англичанин или гасконец считал, что всадник, не бегущий на север, должен быть на их стороне, даже если, как Скалли, не носит красный крест Святого Георгия.

И теперь Скалли восседал на украденной лошади.

- Может, предпочтешь мне сдаться? - спросил он, а потом внезапно вонзил в коня шпоры, так что тот скакнул прямо на Томаса, застав его врасплох, и он смог лишь ткнуть в шотландца алебардой, а Скалли легко избежал этого неуклюжего удара и взмахнул древним клинком в сторону шеи Томаса, пытаясь обезглавить его, как и Робби.

Томас отдернул алебарду, приподняв ее, и каким-то образом смог отразить удар. Меч и алебарда столкнулись с жесточайшей силой, и Томас подумал, что старый меч должен сломаться, но Злоба осталась цела, а Скалли с ужасающей скоростью размахнулся и нанес удар.

Томас пригнулся. Злоба ударила по шлему, срезав верхнюю часть, и Томас инстинктивно дернул поводья влево и увидел, как меч возвращается, быстрый, как змея, и нацелен на его лицо.

Ему удалось отклониться от пути меча, но он заметил, в какой опасной близости мелькнуло широкое острие. Он попытался проткнуть шотландца шипом на конце алебарды, но Скалли легко отбросил тяжелое лезвие обратно и снова нанес удар, на этот раз вертикально вниз, и клинок с такой силой опустился на шлем Томаса, что наполовину его оглушил, в глазах заискрило, но сталь бацинета устояла, несмотря на то, что он покачнулся в седле, с хрипом пытаясь собраться и нанести удар своей алебардой.

- Боже милосердный, до чего же ты хилый, - дразнил его Скалли. Он ухмыльнулся, ткнул Томаса мечом и захохотал, когда Томас покачнулся в седле.

- Пора поздороваться с дьяволом, англичанин, - сказа Скалли и отвел Злобу назад, чтобы нанести решающий удар, и Томас бросил алебарду, высвободил левую ногу из стремени и прыгнул на шотландца.

Он сомкнул руки вокруг его груди и крепко сдавил, выдернув Скалли из седла, так что оба свалились на землю, и Томас оказался наверху.

Со всей своей силой лучника он ударил Скалли в лицо кулаком, покрытая сталью латная перчатка раздробила скулу и нос.

Он снова ударил, а Скалли попытался его укусить, и Томас вновь направил в его лицо перчатку, но на этот раз распрямив пальцы, которые вошли прямо в левый глаз.

Шотландец издал гортанный вопль, когда вытек глаз, а потом Томас боднул его головой в шлеме и скатился с него, схватил правую руку Скалли, выкрутил ее и выдернул меч.

- Ублюдок, - сказал он, держа меч обеими руками, левая лежала на рукояти сверху, а правая снизу, он приложил клинок к глотке Скалли и надавил со всей силой, чтобы меч прорезал пищевод, сосуды, сухожилия и мышцы. В глотке Скалли все еще булькало, и струя крови хлынула в лицо Томасу, а он продолжал давить, пока рывками выливалась теплая кровь, а потом этот поток ослаб, но Томас все еще резал и давил, пока древний клинок на дошел до кости.

Скалли был мертв.

- Иисусе, - произнес Томас, - слава тебе, Господи, - он стоял на коленях, шатаясь, и уставился на меч. Чудо? Он заметил, что кто-то приделал к старинному клинку новую деревянную рукоять, ставшую скользкой от крови.

Он поднялся. Рядом стояла лошадь Робби, и в приступе гнева он срезал волосы, державшие голову Робби. Она с глухим стуком ударилась о землю.

Он должен найти останки своего старого друга и вырыть могилу, но прежде чем он смог поразмыслить о том, как это сделать, он заметил Роланда де Веррека, беспомощно стоящего перед жирным рыцарем в доспехах.

Толстяк был в бело-зеленом жиппоне, и Томас увидел, как тот вытащил меч и протянул его Роланду. Это был граф Лабруйяд.

По его покрытым доспехами ногам стекало дерьмо.

- Я твой пленник! - громко провозгласил он.

Томас пошел в сторону этих двоих. Сэм и еще полдюжины лучников заметили Томаса и теперь скакали к нему вместе с его лошадью.

- Он сдался, - крикнул Роланд Томасу.

Томас ничего не ответил и продолжал двигаться.

- Я сдаюсь, - громко произнес граф, - и заплачу выкуп.

- Прибей ублюдка! - выкрикнул Сэм.

- Нет! - воздел руки Роланд де Веррек. - Ты не можешь его убить. Это бесчестно, - он запнулся, произнося это английское слово.

- Бесчестно? - с недоверием переспросил Сэм.

- Сэр Томас, - Роланд выглядел отчаянно несчастным, - ведь человек, который сдался в плен, находится под защитой, да?

Томас не обратил внимания на Роланда, как будто вообще его не видел. Он по-прежнему молчал и подошел к графу, держащему протянутый в знак поражения меч.

- По рыцарскому кодексу ему нужно сохранить жизнь, - произнес Роланд. - Это так, сэр Томас?

Томас даже не взглянул на Роланда. Он лишь бросил взгляд на графа, в потом почти с той же скоростью, что и Скалли, замахнулся Злобой, и клинок вошел графу в шею.

Меч скользнул под краем шлема, разрезав бармицу и глубоко погрузившись в толстую шею графа, Томас надавил на клинок со всей своей силой лучника, и в него ударила еще более мощная струя крови, когда граф Лабруйяд упал на колени, а Томас погружал меч все глубже, пока жизнь не покинула глаза Лабруйяда, а его тело не рухнуло на траву.

- Сэр Томас! - возмущенно воскликнул Роланд.

Томас с широко открытыми глазами повернулся к Роланду.

- Ты что-то сказал?

- Он сдался! - запротестовал Роланд.

- Я оглох, - ответил Томас. - Меня ударили по голове, и я ничего не слышу. Что ты говоришь?

- Он сдался!

- Я тебя не слышу, - ответил Томас. Он развернулся и подмигнул Сэму.

В пятидесяти ярдах шла схватка рядом с королем Франции. Его штандарт упал, а знаменосец погиб, и сын пытался помочь отцу.

- Взгляни налево, отец! Направо! Осторожно!

Король дрался топором, хотя никто не пытался его убить, а лишь взять в плен.

Те рыцари, что в качестве приманки носили его цвета, были мертвы или сбежали, но все знали, что это настоящий король, потому что его шлем был увенчан золотой короной, и хотели взять его живым, потому что выкуп за него был бы невообразимо огромным.

Люди пытались схватить короля, дерясь друг с другом, чтобы подобраться к нему поближе, а король крикнул, что может сделать всех их богатыми, но в этот момент два всадника на могучих боевых конях расчистили себе путь через толпу и рявкнули остальным, чтобы сделали шаг назад, если хотят уцелеть.

Граф Уорик и сир Реджинальд Кобэм встретились лицом к лицу с королем Иоанном и принцем Филиппом. Оба спешились и низко поклонились.

- Ваше величество, - сказал граф.

- Я пленник, - произнес король Франции.

- Увы, ваше величество, - отозвался сир Реджинальд, - такова судьба этой битвы.

Короля захватили в плен.

Один из лучников заиграл на дудке, сделанной из овсяной соломы, протяжную и еле слышную мелодию. Горящий костер отбрасывал мерцающий красный отсвет на ветви дуба. Кто-то пел, а другие смеялись.

Принц Уэльский устроил пир для короля Франции, а на плоском холме, где закончилось сражение, над мертвыми заливались трелями птицы.

Смерть прошла по всему пути до ворот Пуатье, потому что так далеко зашли в преследовании врага англичане и гасконцы , и жители Пуатье, опасаясь вторжения, отказались открыть ворота, так что беглецы оказались в ловушке под городскими стенами, и там пали все до последнего.

Старая римская дорога, что вела в город, была усыпана мертвыми, а живые сели вокруг костров, пожирая ту провизию, которую награбили в покинутом лагере врага.

Томас присоединился к погоне, он скакал вместе с Сэмом и дюжиной лучников. Все эти лучники разбогатели бы, захватив добычу, но Томас ехал не для того, чтобы найти драгоценности, доспехи или дорогостоящую лошадь.

- Ты нашел его? - спросила Женевьева. Она сидела рядом, положив голову ему на плечо, а к ней прислонился Хью.

- Я нашел их обоих.

- Расскажи еще раз, - попросила она, желая, как ребенок, услышать знакомую и утешительную историю.

И Томас рассказал ей, как он наткнулся на Бессера и как латники кардинала попытались защитить хозяина, и как Сэм с лучниками убили их, а Томас встретился лицом к лицу с Маршаном, который громко объявил, что он священник, а не участник сражения, и Томас выпотрошил его Злобой, так что кишки выскользнули из-под рясы, растеклись по седлу и потом шлепнулись на землю, а Томас засмеялся.

- Это плата за глаз моей жены, ублюдок, - у него возникло искушение оставить священника умирать в агонии, но потом он добил его еще одним ударом Злобы.

Кардинал Бессьер молил о пощаде.

- Ты участвовал в сражении, - сказал Томас.

- Нет! Я кардинал! Я тебе заплачу!

- Не вижу красной шапки, только шлем, - произнес Томас, и кардинал попытался сорвать с головы бацинет, а потом завопил, увидев приближающуюся Злобу, крик прекратился лишь тогда, когда меч Святого Петра проткнул ему глотку. И лишь тогда Томас вернулся на поле битвы, где ныне лежали под звездным небом мертвые.

Роланд был с Бертийей.

- Я должен был кричать тебе громче, - сказал он Томасу. - Я не знал, что ты оглушен.

- Это была ужасная ошибка, - с серьезным лицом солгал Томас, - и я приношу свои извинения.

- Это не было бесчестно, - заявил Роланд, - потому что ты не знал, что он сдался. Он еще держал меч, а ты был оглушен.

- То была воля Господа, - сказала Бертийя. Она сияла.

Роланд кивнул.

- То была воля Господа, - согласился он, а после небольшой паузы добавил: - А Злоба?

- Она пропала, - ответил Томас.

- Где?

- Там, где ее никто не сможет найти, - сказал Томас.

Он положил Злобу в самом большом проеме в живой изгороди, где воины складывали брошенное во время битвы оружие. Хорошее складывали в одну кучу, а дешевое и бесполезное - в другую.

Там были сломанные мечи, разбитые арбалеты, топор с погнутым лезвием и несколько ржавым фальшионов.

- Что с ними будет? - спросил Томас у человека с эмблемой принца Уэльского в виде трех перьев на одежде.

- Переплавят, не иначе. Выглядит это всё как груда дерьма.

- Точно, - ответил Томас и бросил меч рыбака в кучу бесполезного хлама. Он не отличался от остальных дешевых фальшионов.

Сверху приземлилось сломанное копье, а потом по куче звякнул и меч. Оглянувшись, Томас даже не смог различить, какой из них является реликвией.

Его предадут огню, расплавят, а потом выкуют что-то новое. Может, плуг?

- А теперь мы отправимся домой, - сказал он. Сначала в Кастийон, а потом обратно в Англию.

- Домой, - радостно произнесла Женевьева.

Меч Святого Петра был найден и исчез. Все было кончено. Настала пора возвращаться домой.

Историческая справка

Эдуард, принц Уэльский, старший сын короля Эдуарда III, больше известен как Черный Принц, хотя так его стали называть через много лет после его смерти.

Нет полной уверенности в том, почему он был назван Черным Принцем, но даже во Франции его помнят как le Prince Noir, и я встречался с утверждениями, что вплоть до девятнадцатого века матери во Франции пугали непослушных детей появлением призрака этого давно умершего врага.

Некоторые считают, что это имя пошло от цвета его доспехов, но слишком мало свидетельств в пользу этого объяснения, также, по всей видимости, оно не относится к его душе, которая, насколько мы можем судить по скудным фактам, имеющимся в нашем распоряжении, была какой угодно, только не черной.

Он был щедр, возможно, упрям, возможно, романтичен (он заключил непрактичный брак с Джоанной, Прекрасной Девой Кента), сохранял верность своему отцу, но за исключением этого о его личных качествах известно мало.

Больше всего он известен как солдат, хотя большую часть своей жизни потратил на неэффективное управление владениями отца во Франции.

Он участвовал в битве при Креси и незадолго до смерти победил в испанской Нахере, но битва при Пуатье стала его самым значительным военным достижением, но, несмотря на его славу, выпала из памяти общества, в то время как великая победа его отца при Креси и триумф Генриха V при Азенкуре продолжают праздноваться.

Но Пуатье заслуживает места в ряду самых значительных военных достижений Англии. Это была удивительная битва.

Противник принца имел численное преимущество, а у его армии не было ни еды, ни воды, она была измотана долгим походом, но вступила, по средневековым стандартам, в очень долгую битву, завершив ее полной победой с королем Франции в качестве пленника.

Короля Иоанна II отвезли в Лондон, где он присоединился к другому пленнику, королю Шотландии Давиду II, захваченному после битвы у Невиль-Кросса десятью годами ранее (эти события описаны в книге о приключениях Томаса из Хуктона "Скиталец").

Битва при Пуатье стала кульминацией второй большой атаки принца на Францию.

Первая, в 1355 году, ударила на юго-восток из Гаскони и прокатилась по большой части страны, ненадолго остановившись только у Монпелье, но опустошив, в числе многих городов, также и Каркассон.

Это был разрушительный набег, имеющий своей целью нанести серьезный экономический урон врагу, которому, чтобы покончить с этими потерями, пришлось бы устроить битву.

Если враг отказывался от сражения, как и поступили французы в 1355 году, набег приводил к позорным потерям для французов и огромным прибылям у англичан.

Если он вступал в битву, как сделал король Иоанн в 1356 году, то рисковал проиграть. Или мог бы отомстить и победить.

Вокруг битвы при Пуатье много загадок. Самая интригующая - хотел ли принц на самом деле драться тем сентябрьским утром.

Предыдущий день, воскресенье, был потрачен на мучительные переговоры с кардиналами (Бессьер - вымышленный персонаж, но Талейран был главным переговорщиком).

Есть свидетельства, что принц был готов принять унизительные условия, предложенные церковью, но некоторые историки полагают, что он просто тянул время.

Что кажется определенным, так это то, что битва началась рано утром в понедельник, когда французы заметили, что левый фланг англичан отступает, и испугались, что принц планирует сбежать от них через реку Миосон.

Это был бы чрезвычайно рискованный маневр, перевести армию через реку, с сокращающимся арьергардом, обороняющимся от врага, который пытается помешать отступлению, но, несомненно, сражение графа Уорика было намерением пересечь Миосон.

Я подозреваю, что принц надеялся ускользнуть от французов и продолжить отступление в Гасконь, но был готов изменить этот план, если французы атакуют.

Если принц имел в уме оба сценария, то же самое можно сказать и о короле Иоанне. Он не был великим воином и несомненно боялся мощи английских лучников.

С другой стороны, у него было преимущество в численности и он наверняка знал, что враг ослаблен голодом. Некоторые из его советников предлагали вести себя осторожно, а другие поощряли к сражению.

Он выбрал сражение. Возможно, в тот день ни одна из сторон не была полностью заинтересована в сражении, но горячие головы среди французов взяли верх, и король Иоанн решил атаковать. Принц, как я уверен, предпочел бы отступление.

Однако одной из целей набега было вызвать врага на битву, так почему бы не сражаться под Пуатье? Были серьезные причины избежать битвы, среди которых не только перевес сил французов, но и то, что армия принца была голодна и страдала от жажды.

Река хоть и была рядом, но было настолько тяжело таскать воду на холм, что многим лошадям давали вино, чтобы утолить их жажду.

Перспектива казалась англичанам туманной, и их главная надежда была на то, чтобы ускользнуть на юг и обогнать французов или надеяться восстановить силы и найти местность, более подходящую, чтобы сражаться в обороне.

Хотя, по правде говоря, позиция, занимаемая англичанами и и их гасконскими союзниками, была сильной, но есть и другие загадки. Мы знаем, где произошла битва, но точное место, к сожалению, неизвестно.

В хрониках упоминается живая изгородь, которая, очевидно, была серьезным препятствием, но она давно исчезла, и никто точно не может сказать, где она находилась.

Через Миосон есть два брода (в романе упоминается один), и точно не известно, где началась битва. Большинство историков соглашаются, что это был брод Гэ де л'Омм, ближайший к деревне и аббатству в Нуайе.

Мы знаем, что каптал де Буш повел в атаку кавалерию, около ста шестидесяти человек, из которых сотня была верховыми лучниками, и эта атака спровоцировала в рядах французов панику, и они начали разбегаться, но мы не можем быть уверены, где именно она произошла. Возможно, англичане обошли французов с севера, хотя кое-кто предполагает, что они обошли их с юга (я предпочел северный маршрут).

Мы приблизительно знаем, куда вышла армия принца. К западу от деревни, ныне известной как Нуайе-Мопертюи, есть мост, где когда-то был брод Гэ де л'омм, и второстепенная дорога от этого моста идет на север, проходя мимо мемориального музея битвы и поднимается на длинный гребень холма, и когда эта дорога набирает высоту, она отмечает позицию принца.

Но с какого направления атаковали французы? На этот счет нет согласия. Некоторые историки говорят, что атака была с севера, а другие - что с запада.

Обычно посещение поля битвы дает ответы, но признаюсь, что топография этого места меня запутала.

Я бы предпочел атаку с запада, просто потому, что этот путь мне кажется более легким, но в этом нет уверенности.

Французы пришли на поле битвы с севера и, учитывая трудности с маневрированием такого большого числа людей, атака с севера имеет смысл (потому что при этом пришлось бы меньше маневрировать), но французы пытались остановить англичан, переправляющихся через Миосон, так что они могли пройти параллельно позиции принца до того, как это превратилось в атаку, то решение, которое предпочел я.

Всем читателям, желающим получить полное представление о дискуссии относительно трудностей в определении местоположения поля битвы, следует прочесть прекрасную книгу Питера Хоскинса "Шаги Черного Принца" (Peter Hoskins, In the Steps of the Black Prince (The Boydell Press, 2011)).

Если точное определение места битвы проблематично, мы по крайней мере знаем, как она протекала. Она началась с атаки кавалерии на два фланга английской армии, затем эта атака была отражена лучниками.

Атака у брода проходила через болото, и поначалу стрелы лучников произвели мало впечатления на французских всадниках в тяжелых доспехах, но атака быстро переместилась к флангам, и эта проблема исчезла.

Джеффри ле Бейкер, один из летописцев битвы, считает, что эти стрелы либо ломались о доспехи лошадей и всадников, либо отскакивали от них.

Это не очень понятное утверждение. Имел ли он в виду, что отламывались наконечники стрел? Или что ломались сами наконечники? Возможно, и то, и другое, потому что, конечно же, наконечники не были сделаны из хорошей стали.

Некоторые были, но большинство, вероятно, нет. Но быстро принятое решение спасло ситуацию.

Передвинувшись к флангам, лучники смогли целиться задние части лошадей, которые не были покрыты доспехами.

Уильям, лорд Дуглас, который привел двести шотландских латников на помощь французам, был тяжело ранен в этой битве (хотя кое-кто полагает, что он выжил и был ранен во время атаки дофина, а один из летописцев утверждает, что он сбежал, чтобы не сдаться в плен, когда битва подходила в к концу).

В это время дофин, умный, но неуклюжий Карл, возглавил первую атаку на главные силы англичан, ту атаку, которой пришлось иметь дело со злополучной изгородью.

Битва была долгой и тяжелой, но дисциплина в рядах англичан и гасконцев одержала верх, строй не был сломлен, и через два часа люди дофина отступили.

Теперь настала очередь брата короля, герцога Орлеанского, возглавить сражение против потрепанного строя англичан, но герцог предпочел покинуть поле битвы. Почему? Мы не знаем.

Кажется, король Иоанн приказал своему наследнику отойти. Дофин Карл выполнил свой долг, и король, вероятно, не хотел подвергать его дальнейшему риску и, по всей видимости, велел дофину отступить, а герцог предпочел отступить вместе с ним.

Итак, две трети французской армии ушли, и королю пришлось самому повести атаку.

Именно тогда каптал пошел в дерзкое наступление, ряды французов были рассеяны, и началась настоящая резня. Это случилось, как нам говорят, на поле Александра, но где именно оно находится?

Некоторые утверждают, что это заболоченная полоса земли рядом с рекой Миосон, но мне кажется маловероятным, что французы пошли бы на юг, и исследование поля битвы, которое я провел, убедило меня, что поле Александра - это плоская вершина холма к западу от позиции англичан.

Но где бы оно ни было, именно поле Александра стало смертельной ловушкой для французов, и именно там король со своим младшим сыном были захвачены в плен.

Воины спорили насчет того, чьим пленником является Иоанн Добрый, но тут королем и его сыном занялись граф Уорик и сир Реджинальд Кобэм, они сопроводили их к принцу Эдуарду, который обращался с королевскими пленниками с подчеркнутой вежливостью.

Основное сражение было битвой пехоты. Это посоветовал лорд Дуглас, зная, что лучники гораздо менее эффективны против пеших солдат, чем против лошадей, но по иронии Дуглас был, вероятно, ранен верхом на лошади.

В сражении при Пуатье лучники сыграли решающую роль в поражении двух кавалерийских атак французов, но оказали небольшое влияние на ход основной битвы, где дралась пехота.

Стрелы явно сильно досаждали французам. Поток стрел вынудил их продвигаться с опущенными забралами, и каждый удар стрелы, даже если она не протыкала доспехи, был как удар молотком, однако согласно свидетельствам, доспехи французов были достаточной защитой.

То же самое произошло в битве при Азенкуре. Атаки французов утонули под градом стрел, но латники все же добрались до строя Генриха V и вступили в рукопашную схватку.

И, конечно, лучники были грозными противниками в такой битве. Нужна была большая физическая сила, чтобы выпустить стрелу из длинного лука, так что лучники становились смертоносными, и когда брали в руки боевой топор или другое оружие.

Англичане при Пуатье взяли верх. Этому были две основные причины. Во-первых, у англо-саксов было эффективное командование.

Солдаты находились вместе уже более двух лет, командиры были опытны, и хотя, несомненно, имело место некоторое соперничество, эти командиры договаривались друг с другом и, главное, доверяли друг другу.

Граф Уорик начал день, собираясь отступать, но поменял тактику, когда события продиктовали необходимость перемен, и сделал это быстро и эффективно.

Юный граф Солсбери командовал обороной правого фланга англичан с потрясающим упрямством и показывая личное мужество.

Последняя атака кавалерии по приказу принца была проведена в нужный момент и оказалась опустошительной. Напротив, французское командование было предельно неуклюжим.

Король Иоанн бросал свои войска на поле битвы по частям, и многие покидали его без приказа, а между некоторыми военачальниками возникло серьезное соперничество.

Но главной причиной успеха англо-гасконцев была дисциплина. Их строй не был сломлен. Один из них, сир Хамфри Беркли, решил покинуть строй и преследовать отступающих воинов дофина, вероятно, в надежде захватить богатого пленника, но сам попал в плен.

За него был назначен выкуп в 2000 фунтов, целое состояние, но он был единственным пленником, захваченным французами, в то время как у англичан было в избытке пленников высокого ранга: король собственной персоной, его сын, архиепископ Санса, герцог Бурбон, маршал Одрам, графы Вандом, Даммартен, Танкарвиль, Жуаньи, Лонгевиль, Э, Понтьё, Вентадур, и еще две-три тысячи французских рыцарей.

С французской стороны погибли герцог Атан, герцог Бурбон, Джоффри де Шарни, который нес орифламму, французский штандарт, констебль Вальтер де Бриенн, маршал Клермон, епископ Шалонский и шестьдесят или семьдесят других знатных вельмож.

Известно, как сложно провести статистический анализ средневековых сражений, но кажется вероятным, что в англо-гасконской армии было около шести тысяч человек, и треть в ней составляли лучники, а армия французов состояла из десяти тысяч воинов.

После битвы герольды насчитали две с половиной тысячи погибших французов и всего сорок англичан и гасконцев. Цифры для французов кажутся правдоподобными, но заслуживает ли доверия число потерь англичан?

Со стороны победителей возможны определенные преувеличения, но эта несоразмерность предполагает, что наибольшие потери произошли, когда французы ударились в панику.

Когда воины находятся в строю, защищенные доспехами и поддерживаемые соседями, их шансы выжить велики, но как только строй прорван и люди бегут, спасая свои жизни, они становятся легкой мишенью.

Можно быть уверенными в том, что победители действительно оставили так много трупов, потому что помимо той знати, которую можно было идентифицировать, остальные остались гнить на поле битвы, и лежали там вплоть до февраля, когда наконец-то их останки были собраны и захоронены.

Примерно две с половиной - три тысячи французов было взято в плен. Менее ценные пленники и тяжелораненые были отпущены под честное слово, что означало, что им было позволено отправиться домой с обещанием не воевать против англичан до выплаты выкупа, но всех, кто стоил приличного состояния, забрали в Англию и держали там до выплаты.

Замок Уорик, в том виде, в каком он существует в настоящее время, главным образом был построен на выкуп за французов. Джонатан Сампшен в своей незаменимой книге "Правосудие огня" оценивает суммарную сумму выкупов, полученных после битвы при Пуатье, примерно в 300000 фунтов.

Практически невозможно привести эту сумму к современному денежному эквиваленту, хотя одной из мер может служить цена эля, который сегодня стоит в три тысячи раз дороже, чем в 1350-ых годах, так что достаточно будет сказать, что многие чудовищно разбогатели. Выкуп за короля Иоанна составил шесть миллионов золотых экю, большая часть которых была выплачена до его смерти в Лондоне в 1364 году.

Название "Злоба" - вымышленное, и связь меча со Святым Жуньеном, чье тело по-прежнему покоится в алтаре церкви аббатства в Нуайе-Мопертюи, полностью выдумана.

В Евангелии рассказывается история о Святом Петре, вынимающем меч в Гефсимании в ночь ареста Христа, а потом использующего его, чтобы отрезать ухо слуги первосвященника.

Англичане по традиции заявляют, что Иосиф Аримафейский принес меч в Британию и отдал его Святому Георгию, но у епархии архиепископа Познаньского в Польше есть гораздо больше оснований заявлять свои права на это оружие, меч является одной из ее самых ценных реликвий и выставлен в музее епархии.

Является ли он подлинным? Меч в первом веке в Палестине, скорее всего, был гладиусом - римским коротким мечом, в то время как польский - фальшион, длинный меч с широким концом. Но все же он там, и люди могут верить в его подлинность, если хотят.

Я бы не смог написать роман без помощи нескольких книг, главная среди них - "Правосудие огня" Джонатана Сампшена, это второй том его истории столетней войны.

Питер Хоскинс прекрасно описал оба набега Черного Принца, он рассказывает о тех кампаниях в своей книге "По следам Черного Принца". Лучшей биографией Эдуарда Вудстока является книга Ричарда Барбера "Черный Принц".

Самое авторитетное описание длинного лука и его эффектов дают Мэтью Стрикланд и Роберт Харди в книге "Большой боевой лук". Роберт Харди был так любезен обратить мое внимание на труд Дж.М.Турнер-Омона "Битва при Пуатье, 1356".

Самую точную картину повседневной жизни в четырнадцатом столетии во Франции рисует Энн Роу в прелестной книге "Глупец и его деньги".

Другие книги, которые нужно отметить, это "Битва при Пуатье, 1356" Дэвида Грина, "Экспедиция Черного Принца" Х.Д. Хьюита, "Правление Эдуарда III" У. Марка Ормонда и "Эдуард III" того же автора. Благодарю этих авторов.

Принц Уэльский отдал должное своим людям, назначив им ежегодное содержание и выплатив денежные подарки. Многие лучники получили права на вырубку леса или на выпас скота.

Франция была шокирована и возмущена исходом битвы, и это выплеснулось на знать.

Битва при Пуатье была бедствием, подтолкнувшим Францию к банкротству, хаосу и революции. Неудивительно, что Эдуард II, получив новости о триумфе сына, воскликнул: "Возрадуемся же щедрости Господа".

Война продолжится до битвы при Азенкуре в 1415 году и после нее, до того как в конечном счете Франция победит. Но это уже другая история.

Две хроники битвы при Пуатье

Герцог Веллингтон сказал, что рассказ о битве можно написать с тем же успехом, что и историю про официальный бал: у каждого танцора собственные воспоминания об этом событии, и едва ли можно найти хотя бы два совпадающих.

Сложность исследования того, что произошло во время средневековой битвы, состоит в малом количестве мемуаров. Ни один из участников битвы при Пуатье не оставил ее описания, хотя существуют письма этих людей, но в письмах они склонны скорее объявлять результат битвы, а не ее ход.

Самые интересные из этих писем напечатаны в книге Ричарда Барбера "Жизнь и кампании Черного Принца" (Бойделл Пресс, 1979), и в этой книге содержатся также длинные выдержки летописцев той эпохи.

Это те летописцы, что пытались записать эту историю в те времена, но, к сожалению, ни один из них не присутствовал во время битвы при Пуатье, так что их описание приукрашено источниками (а, возможно, и собственным воображением).

Среди этих летописцев наибольшую известность получил француз Жан Фруассан. Он написал огромное число книг и является важным источником информации по истории западной Европы между 1320 и 1400 годами, но современные историки сходятся на том, что он делает много ошибок.

Он писал для аристократической аудитории, поэтому делал акцент на рыцарстве, а его описание Пуатье сделано намного позже самого события.

Возможно, оно не очень точное, но иллюстрирует то, как эта битва была воспринята образованными европейцами четырнадцатого столетия. Вот укороченная и отредактированная версия его рассказа о битве при Пуатье:

Когда принц увидел, что ему придется сражаться, он сказал своим людям: "А теперь, господа, хотя нас и мало по сравнению с могуществом врага, не будем падать духом, ибо победа лежит не в числе, это Господь посылает ее.

Если судьба скажет, что этот день будет нашим, мы будем самыми почитаемыми людьми в мире, а если мы умрем за правое дело, есть король, мой отец, и мои братья, и добрые друзья, и родичи, они отомстят за нас.

Потому, господа, во имя Господа я требую, чтобы вы исполнили свой долг в этот день, и если Господь будет доволен и Святой Георгий, в этот день вы увидите, какой я славный рыцарь".

И тогда началась битва, и приблизились колонны французских маршалов, и они послали вперед тех, кто должен был прорвать строй лучников.

Они ворвались верхом в проемы, где у больших изгородей многие лучники стояли по обеим сторонам.

Как только латники вошли, лучники начали стрелять с обеих сторон и убивали и ранили лошадей и рыцарей, поэтому лошади не пошли вперед, когда почувствовали острые стрелы, они подались назад, и многие упали на седоков, так что те не могли подняться, и колонна маршалов так и не достигла принца.

Колонна маршалов рассыпалась, потому что лучники с помощью латников пришли и убивали их.

Итак, очень быстро колоннам маршалов нанесли поражение, они падали друг на друга и не могли идти вперед, и французы, что находились позади, отпрянули и присоединились к колонне герцога Нормандского, которая была большой и пешей.

Лучники в этот день дали своей армии большое преимущество, потому что стреляли так быстро, что французы не знали, какую сторону защищать, и мало помалу англичане одержали над ними верх.

И тогда английские латники увидели, что колонна маршалов разбита, а в колонне герцога царит беспорядок, они вскочили на лошадей, которые стояли наготове, собрались и закричали: "Святой Георгий! Гиень!". И принц сказал: "Пойдем же вперед, сегодня они не увидят мою спину". И еще сказал: "Вперед, знамена, во имя Господа и Святого Георгия".

И именно тогда случилась жестокая и опасная битва, и многие погибли и упали на землю. Когда французы дрались, они кричали "Да здравствует Сен-Дени!", а англичане "Святой Георгий! Гиень!". Вскоре принц со своими людьми встретился с колонной Альмена, но в скором времени им пришлось бежать: лучники многих перебили.

Когда колонна герцога Нормандского увидела приближающегося принца, они решили спастись, герцог и дети короля, граф Пуатье и граф Туренский, которые были совсем юными, покинули поле битвы, а с ними больше восьми сотен копий, которые в тот день не нанесли ни одного удара.

Затем они встретили герцога Орлеанского с большой группой, который тоже покинул поле битвы.

Тогда на англичан выступила колонна короля, была великая битва, и много было нанесено и принято ударов.

Король со своим младшим сыном встретился с колонной английских маршалов, графа Уорика и графа Суффолка, а с ними был каптал де Буш, а в колонне короля был граф Дуглас из Шотландии, который храбро сражался, но когда увидел поражение, отступил и спасся, потому что не было мудрым решение попасть в плен к англичанам.

Со стороны французов король Иоанн в этот день был храбрым рыцарем: если хотя бы четверть его людей исполнила бы свой долг, как он, то этот день остался бы за ним. Однако те, что были с королем, все были убиты или захвачены в плен, кроме нескольких, что спаслись.

И действительно, эта битва, случившаяся вблизи Пуатье на полях Бовуар и Мопертюи, была великой и опасной, и свершилось много воинских подвигов, оставшихся неизвестными.

Воины с обеих сторон перенесли много испытаний: в руках у короля Иоанна был топор, которым он защищался.

Погоня длилась до ворот Пуатье: там многие были убиты, люди и лошади, потому что жители Пуатье закрыли ворота, и на улицах перед воротами свершилась ужасная резня, многие были ранены и пали.

А потом огромная толпа собралась, чтобы взять короля, а те, что узнали его, кричали: "Сдавайтесь, сир, или умрете!".

Там был рыцарь по имени сир Денис Морбик, который пять лет служил англичанам, потому что в юности его владения были конфискованы французским государством из-за того, что он совершил убийство в Сент-Омере.

Получилось так, что он находился рядом с королем, когда того уже готовы были пленить, своим сильным телом и руками он проложил дорогу к французскому королю и сказал на хорошем французском: "Сир, беру вас в плен". Король узрел рыцаря и ответил: "Кому я сдаюсь? Где мой кузен принц Уэльский?".

"Если бы я его увидел, то поговорил бы с ним". Денис ответил: "Сир, его здесь нет, но сдайтесь мне, и я приведу вас к нему".

"Кто ты" - вопрошал король. - "Сир, - ответствовал тот, - я Денис из Морбика, рыцарь Артуа, но служу королю Англии, потому что был изгнан государством французским и лишен всего, что здесь имел". Тогда король дал ему свою правую перчатку и сказал: "Я сдаюсь тебе".

Но французский король был пешим и находился в большой опасности, потому что англичане и гасконцы забрали его у сира Дениса Морбика, а тот, что был самым сильным, сказал: "Я забираю его". "Нет, - вскричал другой, - это я его забираю". И они боролись, чтобы получить его.

Потом французский король, чтобы избежать опасности, сказал: "Перестаньте спорить, сиры, будьте вежливы со мной и моим сыном принцем, потому что я такой могущественный лорд, что сделаю всех вас богатыми".

Слова короля немного их уняли, но они все равно спорили о том, кто взял в плен короля. Потом в толпу вступили два лорда и велели всем отойти, и скомандовали им именем принца под страхом смерти больше не приближаться к королю, если не будет приказано.

Все расступились перед лордами, и они спешились и поклонились королю, и мирно отвели его с сыном к принцу Уэльскому.

В ту же ночь после битвы принц устроил ужин в своих покоях для французского короля и большей части знати, попавшей в плен, и принц прислуживал королю со всей скромностью и не сидел за столом короля, но сказал, что не достоин сидеть за столом с таким великим королем.

Потом он сказал королю: "Сир, по воле Господа я не причиню зла, но и не буду слишком радоваться, хотя Господь в этот день не согласился следовать вашей воле, потому, сир, уверен, что король, отец мой, окажет вам все почести и самый дружеский прием.

И, сир, я думаю, вы должны возрадоваться, хотя день пошел и не так, как вы хотели, но вы прославились своей доблестью и превзошли в храбрости всю свою армию".

Сэр Джон Шандо был близким другом Черного Принца. Герольд сэра Джона, ныне известный лишь как герольд Шандо, сделал жизнеописание принца, которое включает описание битвы при Пуатье.

Почти наверняка его источником был сэр Джон или, возможно, другой человек, находившийся рядом с принцем во время битвы. Его описание короткое, но полезное.

Оно оценивает битву с точки зрения англичан, но включает разговоры французов, которые, возможно, выдуманы или собраны по кусочкам у многих пленников, захваченных в этом сражении:

Принц разбил лагерь, потому что не думал, что в тот день состоится битва, уверяю вас, он наверняка хотел избежать ее.

Но на другой стороне французы громко кричали королю, что англичане бегут и что они могут быстро их потерять. И сказал маршал д'Одрам: "Вскоре мы потеряем англичан, если не атакуем их".

И сказал маршал Клермон: "Брат мой, ты слишком спешишь. Не будь таким пылким, мы поспеем вовремя, потому что англичане не бегут".

И д'Одрам сказал: "Если ты задержишься, мы можем их потерять".

Потом сказал Клермон: "Клянусь Святым Дени, маршал, ты очень храбр". А потом сказал ему гневно: "Но ты не будешь так храбр, как сейчас мудр, когда выдвинешь свою пику и дотронешься ей до крупа моего коня". И так, преисполнившись ярости, они выдвинулись в сторону англичан.

Потом поднялись крики, шум и рев, и армии стали сходиться. Тогда с обеих сторон начали стрелять и метать. Многие создания нашли в этот день свой конец.

Они стойко сражались. Лучники с обеих сторон быстро стреляли по покрытым доспехами лошадям, стрелы падали гуще, чем дождь.

Во французских книгах говорится, что граф Солсбери со своими людьми, которые были свирепее львов, разбили маршалов и всех лошадей в доспехах, а потом авангард смог развернуться и снова броситься вперед, поскольку это было у реки, но по воле Господа и Святого Петра они соединились и прошли, как следовало знати, прямо вверх по холму, пока не достигли колонны дофина, находившейся в проходе в живой изгороди, и там непреклонно сошлись, скрестив оружие в той рыцарской манере, которую даже сложно описать.

Затем они выиграли битву за проход в изгороди под натиском своей атаки, а многие французы пали духом и начали разворачиваться и забираться на лошадей.

Во многих местах люди громко кричали: "Гиень! Святой Георгий!". Что я могу сказать? Колонна Нормандии тем утром была разбита, и дофин отступил оттуда.

Многие были взяты в плен и пали, а благородный принц храбро сражался.

Потом приблизился король Франции с огромными силами, потому что с ними шли все, кто хотел проявить себя. Когда принц увидел, что он приближается, то взглянул в небеса, взмолил о пощаде Господа Иисуса Христа и сказал так:

"Отец всемогущий, я верю, что ты, царь царей, который отдал жизнь свою на кресте за всех нас, спасешь нас от ада, отец, Господь наш, сын человеческий, прошу тебя во имя всего святого хранить меня и моих людей от беды, ведь ты знаешь, Господь, что я прав".

И сразу после молитвы принц сказал: "Вперед, вперед, знамена! Пусть каждый будет осторожен, но не уронит честь".

Это была действительно жесточайшая битва, многие были убиты. Сражение продолжалось долго, все были храбры и не падали духом, но принц много раз громко кричал: "Вперед, именем Господа! Давайте выиграем эту битву, надеясь, что будем жить с честью".

Так много сделал доблестный принц, что победа оказалась на его стороне, и враг бежал. Король Иоанн храбро сражался, а с ним многие достойные рыцари.

Но его сила мало помогла, потому что принц напал так стремительно, что взяли в плен, и с ним Филиппа, его сына, лорда Жака де Бурбона и еще многих других, графа Э, любезного графа Шарля Артуа и Шарля, доброго графа Даммантена, и доброго графа Жуаньи и Танкарвиля, графа Саарбрюккена и Вентадура, и доброго графа Сансера.

Все они были взяты в плен в тот день, и еще многие, чьих имен я не привел, но судя по тому, что я слышал, пленили шестьдесят графов и славных рыцарей, и еще больше тысячи, чьих титулов я не знаю.

И как я слышал, там осталось больше трех тысяч мертвых. Прими Господь их души! И можно было увидеть радостных англичан, и они кричали во многих местах:

"Гиень! Святой Георгий!". А потом можно было видеть, как французы рассеялись! И многие лучники, многие рыцари, многие оруженосцы, побежали в их направлении за добычей, чтобы взять пленных отовсюду. И так французы были захвачены в плен и пали в тот день.

В тот день был тысяча триста пятьдесят шестой год с Рождества Христова и также, как я думаю, девятнадцатый день сентября, что идет перед октябрем, в этот день случилась та ужасная битва.

Прошу меня простить, что поведал о ней кратко, потому что я собираюсь рассказать вам об этом благородном принце, таком доблестном и храбром, галантном в словах и делах.

Потом короля Иоанна привели к нему, принц сердечно его поприветствовал и возблагодарил всемогущего Бога, и отдал почести королю, помогая тому освободиться от оружия.

Затем сказал принц: "Дорогой сир, это деяние Господне, а не наше, и мы воздаем ему хвалу и молим, чтобы он даровал нам свою славу и простил нас за победу". И так они вместе любезно разговаривали. Англичане устроили веселье.

В ту ночь принц остановился в небольшом шатре среди мертвых на равнине, и его люди были рядом с ним.

В ту ночь он спал мало. Поутру он собрал лагерь и отправился в сторону Бордо, и взял с собой пленников.

В Бордо была такая радость, которую приятно было созерцать. Там принц остался на всю зиму. Потом он отправил гонцов к благородному королю, отцу своему, и к королеве, своей матери, с вестями о том, что сотворил для него мудрый Господь, и спросил, желают ли они послать корабли, чтобы он мог привезти короля Франции в Англию и почтить эти земли.

Азенкур

(пер. И. Майгурова)

Моей внучке, Эсми Корнуэлл, с любовью

Азенкур — одно из самых ярких эпических событий в истории Англии… Это победа слабых над сильными, простонародного войска над конными рыцарями, отваги над гордыней… И еще это повесть о нравах, годных для скотобойни, и откровенных зверствах.

Сэр Джон Киган. Лик битвы

…убитых множество и груды трупов; нет конца трупам, спотыкаются о трупы их.

Наум. 3:3

Дорогой читатель!

Бернард Корнуэлл давно числится среди моих любимых авторов, и потому я с великим удовольствием представляю вам роман, который считаю лучшим из всего им написанного, — «Азенкур». Усилия издательства «HarperCollins», годами создававшего читательскую аудиторию для этого блистательного рассказчика, принесли свои плоды: продажи росли от книги к книге, недавний цикл «Саксонские хроники» вывел Корнуэлла на новый уровень, и теперь наконец свершилось счастливое событие, которого мы так ждали: выходит в свет «Азенкур» — крупный отдельный роман, способный принести Бернарду Корнуэллу широкое читательское признание, которого автор всецело заслуживает.

Битва при Азенкуре позволяет писателю, снискавшему заслуженную славу «величайшего мастера историко-приключенческого романа» («Вашингтонпост»), достичь невиданной прежде масштабности повествования. Многие помнят, что в драме Шекспира «Генрих V», действие которой строится вокруг Азенкурской битвы, король Генрих говорит «о нас, о горсточке счастливцев, братьев»[62]. Азенкур и вправду был сражением малого войска против многолюдных полчищ: 25 октября 1415 года на раскисших от ливня полях Северной Франции шесть тысяч английских воинов сошлись в битве с тридцатью тысячами французов — и победили. Слава этой победы — одного из крупнейших событий средневековой Европы — не меркнет даже спустя шестьсот лет.

В 2003 году мне посчастливилось съездить вместе с Бернардом на поле Азенкурской битвы, и я был несказанно впечатлен картиной сражения, которую он развернул передо мной там, на поросшей травой равнине, и которая вновь вставала у меня перед глазами во время чтения романа.

Новая книга в полной мере отражает признанную особенность таланта Бернарда Корнуэлла — умение преломлять исторические события через восприятие конкретного человека: великая битва предстает перед нами так, как ее видит простой парень, английский лучник Николас Хук. Созданный умелым пером Корнуэлла, увлекательный роман о войне и выживании воспринимается как блестящее историческое исследование и великолепный плод творческой фантазии — захватывающее, интересное и познавательное чтение. Надеюсь, вам понравится!

Брайан Мюррей, президент и главный исполнительный директор HarperCollins Publishers Worldwide,

июль 2008

Пролог

Зимним днем 1413 года, перед самым Рождеством, Николас Хук решился на убийство.

День стоял холодный. Полуденное солнце тщилось растопить ледяную корку, которой сковал землю крепкий ночной мороз. В безветренной тиши мир выглядел бледным, стылым и недвижным, лишь на нижней дороге, что вела от лесных холмов к мельничным пастбищам, маячила фигура Тома Перрила.

Девятнадцатилетний Ник Хук был охотником, и даже в мороз, когда легчайший неверный шаг отозвался бы ледяным хрустом, он ступал бесшумно, как призрак. Ник двигался так, чтобы ветер дул от него в сторону нижней дороги — там, погоняемый Перрилом, ломовой битюг лорда Слейтона тащил на постромках тяжелый срубленный вяз, который пойдет на новые лопасти для мельничного колеса. Том Перрил был один, хотя редко пускался в путь без братца или прихвостней, а уж чтобы выйти за деревню без лука на плече — такого Хук за ним не помнил.

Ник Хук остановился у кромки леса, скрытый кустами падуба. В сотне шагов от него Перрил исходил проклятиями: огромный вяз, то и дело цеплявшийся за мерзлые неровности колеи, вконец измучил битюга, и тот, заартачившись, встал. Даже исхлестанный в кровь, он не сходил с места, и Перрил, опустив руку с кнутом, лишь бессильно осыпал бранью несчастное животное.

Из холщовой сумки на поясе Хук вытащил стрелу и убедился, что выбрал нужную. Широкий наконечник с длинным черешком и с лезвиями, способными прорезать оленье тело, — от такой стрелы жертва истечет кровью, даже если Хук промахнется мимо сердца, чего обычно не случалось. В восемнадцать лет Ник Хук выиграл состязание трех графств, победив знаменитых на пол Англии лучников, и на сто шагов бил без промаха.

Хук наложил стрелу на цевье, не отводя глаз от Перрила: оружие он чувствовал не глядя. Подхватив стрелу большим пальцем левой руки, правой слегка сдвинул тетиву, чтобы она легла в узкую прорезь на оперенном конце стрелы, и вскинул лук, по-прежнему не отрывая взгляда от старшего сына мельника.

Любой, кому не выпало быть лучником, не напряг бы лук и наполовину, однако Хук натянул тетиву без видимых усилий, доведя ее до правого уха.

Перрил, одетый в кожух из оленьей шкуры поверх штанов и куртки, глазел на мельничные пастбища, за которыми серебристой нитью вилась река под оголенными по-зимнему ивами, и не подозревал, что от смерти его отделяют всего несколько мгновений.

Хук отпустил тетиву, и мягкое движение отозвалось в пальцах лишь едва заметной дрожью.

Стрела пошла ровно. Мелькнуло серое оперение. Ясеневое древко со стальным жалом устремилось прямо в сердце Перрилу. Хук затачивал наконечник собственноручно и знал, что оленью шкуру тот прошивает так же легко, как тончайшую паутину.

Ник Хук ненавидел Перрилов не меньше, чем те — Хуков. Вражда зародилась два поколения назад, когда дед Тома Перрила убил деда Хука в деревенской харчевне, ткнув его в глаз кочергой. Старый лорд Слейтон объявил случившееся честной дракой и оставил мельника без наказания. С тех самых пор Хуки жаждали поквитаться.

Ни разу в этом не преуспев.

Отца Ника забили до смерти на футбольной игре: из дюжины молодцев, что кинулись искать мяч, улетевший в заросли за господским садом, вернулись лишь одиннадцать. Виновного не нашли, хотя все знали, что без Перрилов не обошлось. Попытку объявить смерть убийством молодой лорд Слейтон высмеял:

— Если вешать за убийство на футболе, придется казнить пол-Англии!..

Отец Хука, пастух, оставил беременную вдову и двоих сыновей. Вдова, пережив мужа на два месяца, разрешилась мертвой девочкой и умерла родами в праздник Святого Николая — в тот самый день, когда Нику исполнилось тринадцать. Бабку такое совпадение убедило в том, что Ник проклят, и она прибегла к своим средствам: вогнав стрелу поглубже ему в бедро, она затем велела Нику убить ею оленя, чтобы снять проклятие. Однако лань из угодий лорда Слейтона, воровски добытая окровавленной стрелой, ничего не изменила: Перрилы и не думали вымирать, вражда длилась по-прежнему. Когда у Хуков зачахла великолепная яблоня, бабка не сомневалась, что дерево сглазила Перрилова старуха.

— Мерзкие дерьмохлебы эти Перрилы, — сплюнула она. — Как есть выродки.

На Тома Перрила и его младшего брата Роберта она попыталась навести порчу, однако болезнь их не взяла: не иначе как оберег Перриловой старухи оказался сильнее. Зато пропали две козы, которых Хук гонял на общее пастбище. И хотя деревня списала пропажу на волков, Ник Хук точно знал, что тут постарались Перрилы. В отместку он зарезал их корову, но корова — не Перрилы, те остались жить. Бабка то и дело бурчала, что Хук обязан истребить вражье отродье, но подходящего случая так и не подворачивалось. В конце концов бабка прокляла Ника («Чтоб тебе плеваться дерьмом, чтоб тебе корчиться в аду!») и в шестнадцать лет выставила его из дома.

— Сдохни от голода, ублюдок! — прорычала она вслед. К тому времени бабка выжила из ума, спорить было бесполезно.

Голод угрожал бы Хуку всерьез, не выйди он в тот год на состязание шести деревень. Поглядев, как Ник одну за другой всаживает стрелы в дальнюю цель, лорд Слейтон официально назначил его егерем: теперь Хуку вменялось в обязанность снабжать олениной стол его светлости.

— Уж лучше бей дичь по долгу службы, — заметил тогда лорд Слейтон, — чем тебя вздернут за незаконную охоту.

Сейчас, перед самым Рождеством, в день святого Виннибальда, Ник Хук следил глазами за стрелой, пущенной в Тома Перрила.

Хук не сомневался, что она несет смерть.

Стрела шла ровно, уже начав снижаться между высокими, посеребренными инеем изгородями. Том Перрил о ней и не подозревал. Ник Хук улыбнулся.

И тут стрела дрогнула.

Оперение отлетело в сторону — должно быть, не выдержал клей и обвязка. Стрела, дернувшись влево, царапнула коню бок и вонзилась в плечо. Битюг заржал, вздыбился и рванул вперед, выдернув тяжелый ствол дерева из заледеневшей борозды.

Том Перрил оглянулся было на кромку леса, но вовремя сообразил, что второй стрелы лучше не дожидаться, и что есть мочи припустил вслед коню.

Ник Хук вновь остался ни с чем. Проклятие действовало по-прежнему.

* * *

Лорд Слейтон, суровый воин лет за сорок, с усилием опустился в кресло — некогда при Шрусбери вражеский меч угодил ему в позвоночник, навсегда сделав калекой.

— Где ты был в день святого Виннибальда? — мрачно спросил он Хука.

— Когда это, мой господин? — невинно спросил тот.

— Выродок, — бросил лорд Слейтон, и управляющий ударил Хука в затылок костяной рукоятью хлыста.

— Я не знаю, когда был тот праздник, господин, — упрямо повторил Хук.

— Два дня назад, — ввернул сэр Мартин, шурин лорда Слейтона и священник господского поместья. Рыцарем он был не больше чем Хук, однако лорд Слейтон велел звать его сэром за благородство рождения.

— А! — Хук сделал вид, будто его внезапно осенило. — Я подравнивал ясень у Нищенского холма, господин.

— Лжец, — отрезал лорд Слейтон, и Уильям Сноболл, главный лучник и управляющий его светлости, вновь ударил Хука по затылку, на этот раз с размаху, так что закапала кровь.

— Клянусь честью, господин, — убедительным тоном проговорил Хук.

— Честью Хуков! — сухо проронил лорд Слейтон, переводя взгляд на семнадцатилетнего Майкла, младшего брата Ника. — А ты где был?

— Покрывал тростником крышу паперти, мой господин, — ответил тот.

— Это правда. — Глянув на младшего Хука, долговязый сэр Мартин, одетый в грязную рясу, скривил физиономию в некое подобие улыбки.

Светлого, радостного Майкла, внешне не похожего на сурового темноволосого Ника, все любили. Даже Перрилы ненавидели его не так люто, как остальных Хуков.

Братья Перрилы, Томас и Роберт, стояли здесь же — длинные, тощие, разболтанные в движениях. Их запавшие глаза, длинные носы и выступающие подбородки явно напоминали черты сэра Мартина. Из почтения к его знатности все в деревне делали вид, будто считают Томаса и Роберта сыновьями мельника, хотя обходиться с братьями предпочитали повежливее: понимали, что при малейшей угрозе они побегут к сэру Мартину за помощью.

А нынче Тому Перрилу не просто угрожали — его чуть не убили. Стрела с серым оперением теперь лежала на столе в господском зале. Лорд Слейтон указал на нее управляющему, и Уильям Сноболл подошел ближе.

— Не наша, мой господин, — заключил он, придирчиво оглядев стрелу.

— По оперению понял? — кивнул лорд Слейтон.

— Серые перья у здешних не в ходу, — нехотя подтвердил Сноболл, глянув исподлобья на Ника. — Ни для стрел, ни для чего другого.

Лорд Слейтон остановил взгляд на Хуке. Он знал правду, как и все присутствующие, кроме, может быть, доверчивого Майкла.

— Всыпать ему плетей, — предложил сэр Мартин.

Хук поднял глаза к гобелену, висящему под галереей: на гобелене охотник в набедренной повязке и шлеме пронзал копьем кабанье брюхо под взглядом женщины, слегка прикрытой клочком прозрачной ткани. Дубовые бревна, поддерживающие галерею, за сотню лет закоптились и почернели.

— Плетей, — повторил священник. — Или отрезать ему уши.

Ник Хук перевел взгляд на лорда Слейтона и в тысячный раз задался вопросом, не отец ли перед ним: то же крепкокостное лицо, тяжелый лоб и крупный рот, те же черные волосы и глаза, тот же рост и то же сильное тело, хоть и покалеченное в давней битве, когда мятежный меч вонзился в спину. С тех пор его светлость передвигался на подбитых кожей костылях, прислоненных теперь к креслу.

Взгляд его светлости, устремленный на Хука, был непроницаем.

— Прекращайте вражду, — наконец веско проговорил лорд Слейтон, не сводя глаз с Ника. — Ясно? Никаких убийств! Умри кто-то из Перрилов — я убью и тебя, Хук, и твоего брата. Понял?

— Да, мой господин.

— А если умрет кто-то из Хуков, — его светлость перевел взгляд на Тома Перрила, — то тебе с братцем висеть на крепком дубе.

— Да, мой господин, — откликнулся Перрил.

— Убийство нужно будет доказать! — вдруг негодующе заявил сэр Мартин. Когда ему случалось уйти в посторонние мысли и забыть об окружающих, то потом, очнувшись, он выпаливал слова внезапно и резко, будто наверстывая упущенное. — Доказать, доказать, — повторил он.

— Нет! — осадил шурина лорд Слейтон, стукнув по деревянному подлокотнику кресла. — Если из четверых умрет хоть один, я повешу остальных — всех! Если кто поскользнется и угодит в мельничный проток — я сочту это убийством! Всем ясно? Я не потерплю вражду ни минутой дольше!

— Мы не будем убивать, мой господин, — послушно проговорил Том Перрил.

Лорд Слейтон перевел взгляд на Хука, ожидая такого же заверения, однако Ник промолчал.

— Отхлестать — может, станет послушнее? — предположил Сноболл.

— Будто его прежде не секли! — отмахнулся лорд Слейтон. — В последний раз… когда, Хук?

— На Михайлов день, господин.

— И что ты после этого понял?

— Что у мастера Сноболла слабеет рука, господин.

Услыхав подавленный смешок, Ник Хук поднял голову: за происходящим, укрывшись в тени галереи, наблюдала ее светлость. Сестра долговязого священника, плодившего незаконных отпрысков одного за другим, была бездетной. Хук знал, что леди Слейтон тайком приходила к его бабке за снадобьем, но бабкино знахарство так и не помогло.

Сноболл в ответ на дерзость Хука процедил проклятие, однако лорд Слейтон, не удержавшись, улыбнулся.

— Пошли прочь! — велел он. — Вон отсюда все, кроме Хука. Ты останься.

Леди Слейтон проводила мужчин взглядом и исчезла в комнатах за галереей. Ее муж какое-то время молча смотрел на Хука, затем указал на стрелу с серым оперением, лежащую на дубовом столе.

— Откуда стрела, Хук?

— В первый раз ее вижу, господин.

— Ты лжец, Хук. Лжец, вор, мерзавец и ублюдок и к тому же наверняка убийца. Сноболл прав: высечь бы тебя, чтоб до костей достало. Или просто повесить. Мир без Хуков был бы куда уютнее.

Хук не раскрыл рта, продолжая смотреть на лорда Слейтона. В камине треснуло полено, посыпались искры.

— И все же, черт тебя раздери, ты лучший стрелок, каких я знал, — нехотя договорил его светлость. — Дай сюда стрелу.

Хук взял с дубовой столешницы стрелу с серыми перьями и подал ее лорду Слейтону.

— Оперение отскочило в полете?

— Похоже на то, господин.

— Не умеешь делать стрелы, а, Хук?

— Делаю, но плохо. Не получается заузить древко как надо.

— Тебе нужен скобель получше, — заметил лорд Слейтон, проверяя оперение на прочность. — Так откуда стрела? От пришлых охотников?

— Один из таких стрелял вашу дичь, господин, — осторожно сказал Хук. — Я его убил на той неделе.

— Не твое дело их убивать, твое дело тащить их в усадьбу, а убивать буду я.

— Паршивец застрелил лань в Дроздовом лесу и хотел сбежать, — объяснил Хук. — Пришлось всадить ему стрелу в спину. Я его зарыл за Касселовой горой.

— Что за человек?

— Бродяга, мой господин. Наверное, куда-то пробирался. При нем ничего не было, только лук.

— Лук и стрелы с серым оперением, — процедил его светлость. — Твое счастье, что битюг уцелел. Иначе пришлось бы тебя повесить.

— Цезаря едва задело, — небрежно проговорил Хук. — Одна царапина на шкуре.

— Откуда тебе знать, если ты там не был?

— Слыхал в деревне, мой господин.

— Я тоже кое-что слыхал, Хук, — откликнулся лорд Слейтон. — Отстань наконец от Перрилов! Слышишь? Оставь их в покое!

Хук мало во что верил и все же умудрился вбить себе в голову, что проклятие, осложнявшее его жизнь, исчезнет только со смертью Перрилов. В чем оно состояло — он толком не знал: не считать же проклятием беспокойное чувство, будто жизнь не ограничивается лишь заботами поместья. Однако всякий раз, как он подумывал сбежать от лорда Слейтона, ему становилось не по себе, словно от ощущения невидимой и непостижимой беды — признака проклятия. Других способов избавиться от него, кроме как убийство, Хук не знал.

— Слушаюсь, мой господин.

— Слушаешь и повинуешься, — уточнил лорд Слейтон, выбрасывая стрелу в камин, где она через миг вспыхнула ярким пламенем.

«Хорошая стрела, зря пропадает», — мелькнуло в голове Хука.

— Сэр Мартин тебя не любит, — понизил голос лорд Слейтон и повел глазами в сторону галереи, словно спрашивая, там ли еще его жена. Хук в ответ едва заметно покачал головой. — Не догадываешься, за что?

— Он мало кого любит, господин, — уклончиво ответил Хук.

Лорд Слейтон задержал на нем взгляд.

— А насчет Уильяма Сноболла ты прав. Он слабеет. Все мы старимся, Хук, и мне понадобится новый сентенар. Ты понимаешь, о чем я?

Сентенаром — сотником, главным над лучниками — Уильям Сноболл был всегда, сколько Хук себя помнил. Совмещая эту службу с должностью управляющего поместьем, Сноболл нажил состояние больше, чем любой другой из людей лорда Слейтона.

— Понимаю, господин, — кивнув, пробормотал Хук.

— Сэр Мартин мечтает видеть новым сотником Тома Перрила. Однако он боится, что я назначу тебя, Хук. С чего ему так думать, я и понятия не имею. А ты?

Хук посмотрел в лицо его светлости, борясь с соблазном спросить, насколько близко тот знавал его мать, но подавил искушение.

— Не знаю, господин, — вместо этого сдержанно проговорил он.

— Так что в Лондоне, Хук, будь осторожен. Сэр Мартин будет с вами.

— В Лондоне?..

— Я получил распоряжение отправить туда своих лучников. Ты бывал в Лондоне?

— Нет, господин.

— Теперь побываешь. Мне не сказано о цели: я посылаю лучников лишь потому, что так велел король. Может, он задумал воевать? Не знаю. Если и вправду грозит война — я не намерен ждать, пока мои люди друг друга прикончат. Бога ради, Хук, не добивайся, чтоб я тебя повесил.

— Я постараюсь, мой господин.

— Теперь иди. Скажи Сноболлу, пусть войдет. Ступай.

* * *

В январе по-прежнему стоял холод. После короткой рассветной метели низкое небо в тот день выглядело тяжелым и, несмотря на утренний час, по-вечернему сумрачным. Поверх тростниковых крыш лежал иней, а те немногие лужи, что еще не превратились в разбитое башмаками грязное месиво, покрывал тонкий ледок. Ник Хук — длинноногий, широкоплечий, темноволосый и хмурый — сидел у харчевни в компании семерых сослуживцев, включавшей его брата и обоих Перрилов. На нем были высокие, по колено, сапоги со шпорами, две пары штанов для тепла, подбитая шерстью кожаная куртка и короткий льняной налатник с изображением золотого полумесяца и трех золотых звезд — гербовых символов лорда Слейтона. У всех восьмерых бойцов поверх одинаковых налатников — грязных и потертых, так что прохожему пришлось бы вглядываться, чтобы различить полумесяц со звездами, — висели на поясе кошель, длинный кинжал и меч.

Прохожие, впрочем, не вглядывались: с вооруженными людьми в гербовых налатниках хлопот не оберешься, а уж тем более со стрелками. Пусть при них нет луков, но с первого взгляда на широкие плечи становится ясно, что каждый из таких оттянет тетиву боевого лука на добрый ярд и не поморщится.

Лучников в Лондоне боялись, и этот страх, едкий, как вонь нечистот, и стойкий, как запах древесного дыма, пропитывал собой все улицы, заставляя обывателей накрепко запирать двери. Даже попрошайки куда-то подевались, а немногие смельчаки, отваживающиеся выйти из дома — их-то россказни и породили страх, — норовили прошмыгнуть мимо стрелков по дальнему краю дороги.

— Господи ты боже мой, — длинно выдохнул Ник Хук, нарушая общее молчание.

— Хочешь молиться — иди в церковь, выродок, — огрызнулся Том Перрил.

— Сначала нагажу твоей матери на голову, — буркнул Хук.

— Заткнитесь оба, — вмешался Уильям Сноболл.

— Чего мы тут высиживаем? — проворчал Хук. — Сдался нам этот Лондон!

— Сидишь себе — ну и сиди, не ной, — осадил его Сноболл.

Харчевня стояла на углу тесной улочки, выходившей на торговую площадь. Вывеска гостиницы — резное раскрашенное изображение быка — свисала с мощного бруса, отходящего от фронтона здания и опирающегося на крепкую стойку, врытую в землю посреди площади. Вокруг площади тут и там виднелись лучники в гербовой одежде, прибывшие в Лондон по приказу своих господ. Самих господ, впрочем, здесь никто не видел. Два священника, тащившие по охапке пергаментных свитков, пробирались по дальней стороне улочки, косясь на лучников. Где-то в городе ударил колокол. Том Перрил сплюнул, и один из священников чуть не споткнулся.

— Господи, чего ж мы тут торчим-то? — простонал Роберт Перрил.

— Господь не скажет, — процедил Сноболл. — Хотя, говорят, наше дело Ему явно угодно.

Богоугодное дело состояло в том, чтобы охранять угол между улицей и рыночной площадью, преграждая путь в обе стороны и женщинам, и мужчинам. Приказ не относился к священникам, конным рыцарям и знати — только к простому люду, а простому люду и без того хватало ума сидеть по домам. Какие-то оборванцы тащили на площадь семь ручных повозок с дровами, бочками, камнями и длинными бревнами, но так как оборванцев сопровождали конные латники в накидках с королевским гербом, то стрелки даже не дернулись их окликнуть.

Дородная девка с изрытой оспой физиономией вынесла лучникам пива из харчевни и разлила по кружкам, с тем же безразличным видом застыв на месте, когда Сноболл полез ей под юбки. Дождавшись, пока он выпростает руку, она протянула ему ладонь.

— Нет уж, милашка, — ухмыльнулся тот. — Я сделал тебе одолжение, так что причитается не с меня, а с тебя.

Девка повернулась и ушла. Майкл, младший брат Хука, старался не отрывать глаз от столешницы. Глядя на его смущение, Том Перрил ухмыльнулся, но промолчал: задирать добродушного Майкла, который никогда не обижался, было бессмысленно.

Королевские латники остановили повозки в центре площади и теперь стоймя укрепляли два высоких столба в двух бочках, набитых камнями и щебнем. Кто-то из латников, проверяя столб на прочность, налег на него всем телом. Столб устоял — работа, видимо, была сделана на совесть. Латник спрыгнул на землю, и оборванцы рабочие принялись раскладывать вокруг бочек вязанки дров.

— Королевские дрова горят ярче, — ухмыльнулся Сноболл.

— Правда? — тут же откликнулся Майкл, который верил любому слову. Никто из лучников ему не ответил.

— Наконец-то, — проговорил вместо этого Том Перрил.

И Хук увидел на дальнем краю площади небольшую толпу, появившуюся из церкви: обычного вида люди, почему-то окруженные солдатами, монахами и клириками. Один из священников направился к «Быку» — харчевне, у которой сидели лучники.

— А вот и сэр Мартин, — объявил Сноболл, будто остальные могли его не узнать.

Хука при виде священника передернуло от ненависти. Тощий, как угорь, тот приближался размашистой походкой, на ходу склабясь все шире и не отрывая от стрелков по-всегдашнему назойливого взгляда странных глаз, которые, как говаривали, смотрели прямиком в мир иной; правда, в рай или в ад — тут мнения расходились. Хукова бабка на этот счет была категорична: «На нем след зубов преисподнего пса, — повторяла она. — Родись он простолюдином, его бы уже повесили».

Лучники нехотя поднялись с места, приветствуя священника.

— Ну что, готовы творить Божье дело? — заговорил, подойдя, сэр Мартин. Его черные волосы поседели на висках и поредели на макушке, недельная седая щетина покрывала длинный подбородок, словно иней. — Нужна лестница, за веревками уже пошел сэр Эдвард. Дворянство на побегушках — залюбуешься, а? Найдите где-нибудь длинную лестницу.

— Лестницу? — переспросил Уильям Сноболл так, будто впервые слышал о такой диковине.

— Длинную, чтоб достала до перекладины. — Сэр Мартин дернул головой в сторону бруса, на котором болталась вывеска с быком. — Длинную, — вновь повторил он с отсутствующим видом, словно уже забыл, что здесь делает.

— Поищите лестницу, — велел Уилл Сноболл двоим лучникам. — Длинную.

— Короткие слишком коротки для Божьей справедливости. — Сэр Мартин, вновь оживившись, потер тощие ладони и взглянул на Хука. — Что-то ты бледен, Хук. Заболел? — спросил он с радостной надеждой, словно Ник Хук собирался помереть прямо у него на глазах.

— Пиво тут подозрительное, — ответил Хук.

— Это потому что пятница, — сообщил священник. — В постный день надо воздерживаться от пива. Твой покровитель, святой Николай, по средам и пятницам отказывался от материнской груди — учись, Хук! Не положено тебе удовольствий в постные дни: ни пива, ни забав, ни грудей — и так будет всегда. А почему, Хук, почему? — Длинное лицо сэра Мартина перекосила злорадная усмешка. — Потому что ты вскормлен от отвислых грудей порока! И детей ее не помилую, говорит Писание, ибо блудодействовала мать их!

Том Перрил хихикнул.

— Какие будут распоряжения, святой отец? — устало спросил Уилл Сноболл.

— Творить Божье дело, мастер Сноболл, святое Божье дело. Ступайте.

Лестницу нашли как раз к тому времени, когда на площади появился сэр Эдвард Дервент, удерживая на широких плечах четыре мотка веревки. Сэр Эдвард, сильный и коренастый, был латником и носил накидку с полумесяцем и звездами, как у стрелков, только почище и поярче. Лицо его было изуродовано в битве при Шрусбери, когда ударом алебарды ему раскроили шлем, проломили скулу и отсекли ухо.

— С колоколов сняли, — объяснил он, сваливая на землю тяжелые петли веревок. — Вяжите их к перекладине, я не полезу.

Сэр Эдвард командовал латниками лорда Слейтона, и уважали его не меньше, чем боялись.

— Хук, давай ты! — велел сэр Эдвард.

Хук, взобравшись на лестницу, стал привязывать к брусу колокольные канаты тем же узлом, каким привык крепить пеньковый шнур вокруг зарубок на концах лука. В отличие от шнура, толстые канаты поддавались с трудом. Закончив, Хук соскользнул вниз по последней привязанной веревке, показывая, что узлы закреплены надежно.

— Скорей бы уж все закончилось, — раздраженно бросил сэр Эдвард. — Надоело тут торчать. Чье пиво?

— Мое, сэр Эдвард, — отозвался Роберт Перрил.

— Будет мое, — кивнул сэр Эдвард, опрокидывая в себя кружку.

Под его гербовым налатником виднелись кожаная куртка и кольчуга. На поясе висел меч без единого украшения — простой клинок и обычная стальная рукоять с двумя ореховыми накладками поверх хвостовика: меч сэр Эдвард считал орудием ремесла, потому так буднично и зарубил им тогда мятежника, снесшего ему алебардой пол-лица.

Теснимая солдатами и священниками толпа — чуть больше полусотни мужчин и женщин, молодых и старых — уже застыла посреди площади. Кое-кто, упав на колени, молился.

— Всех не сжечь, — с сожалением произнес сэр Мартин, — слишком многих придется тащить в ад на веревке.

— Коль они еретики, надо жечь всех, — буркнул сэр Эдвард.

Священник досадливо скривился.

— Будь на то Господня воля, Он бы дал нам дров в изобилии.

Начали появляться зеваки. Городом по-прежнему владел страх, однако обыватели как-то почуяли, что главная опасность уже позади, и стали подтягиваться к рыночной площади. Сэр Мартин велел лучникам их пропускать:

— Пусть видят, им полезно.

Обыватели глядели мрачно и, несмотря на проповеди монахов и священников в оправдание готовящегося действа, явно сочувствовали осужденным. Те, по словам проповедников, выходили врагами Христа и дурными плевелами посреди чистой пшеницы: теперь, мол, отвергнув предложенную им благодать покаяния, они сами выбрали вечный удел, к которому им и предстоит перейти.

— Кто они есть-то? — не выдержал Хук.

— Лолларды, — ответил сэр Эдвард.

— Что за лолларды?

— Еретики, неумытая твоя морда, — с удовольствием встрял Сноболл. — Собирались бунтовать против нашего милостивого короля, а теперь пойдут прямиком в ад.

— На бунтовщиков вроде не похожи, — заметил Хук.

Среди приговоренных были в основном пожилые и даже старики, много совсем юных, здесь же девушки и женщины.

— А ты на вид не смотри, — заявил Сноболл. — Еретики — они и есть еретики, чтоб им сдохнуть.

— Такова Божья воля, — рявкнул сэр Мартин.

— А почему они еретики? — не отставал Хук.

— Что-то мы сегодня любопытны, — прорычал сэр Мартин.

— Мне тоже интересно, — поддержал брата Майкл.

— Потому что церковь так решила! — огрызнулся сэр Мартин, но тут же опомнился и сменил тон. — Веруешь ли ты, Майкл Хук, что гостия, возносимая мной во время мессы, непостижимо пресуществляется в святое и возлюбленное тело Господа нашего Иисуса Христа?

— Конечно, святой отец!

— Ну вот, а эти не верят. — Священник дернул головой в сторону лоллардов, преклонивших колени на грязной площади. — Считают, что хлеб остается хлебом. Дерьмоголовые мерзавцы. А веруешь ли ты, что святейший наш Папа есть наместник Господа на земле?

— Да, святой отец, — ответил Майкл.

— Слава богу, а то пришлось бы тебя повесить.

— А я думал, Пап двое, — вставил Сноболл.

Сэр Мартин предпочел не услышать.

— Ты когда-нибудь видел, как жгут грешников? — спросил он Майкла.

— Нет, святой отец.

Сэр Мартин плотоядно осклабился.

— Они вопят, юный Хук, вопят как кабан при холощении! Еще как вопят! — Он вдруг обернулся и ткнул длинным костистым пальцем в грудь Нику. — И ты, Николас Хук, должен внимать тем воплям, ибо они суть литургия преисподней! А тебе туда и дорога!

Священник вдруг широко раскинул руки и закружился на месте, напомнив Хуку огромную чернокрылую птицу.

— Остерегайтесь ада, парни! — упоенно провозгласил он. — Остерегайтесь ада! Никаких грудей по средам и пятницам! И всякий день творить Божье дело со тщанием!

По всем концам площади с таких же, как у «Быка», перекладин спустили еще веревки, и солдаты, разделив толпу на группы, подогнали жертв к импровизированным виселицам. Мужчина из приговоренных еще кричал напоследок своим, что надо уповать на Бога и что они нынче же встретятся в раю, — но королевский стражник, ударив его кулаком в кольчужной рукавице, сломал ему челюсть, и крик смолк. Мужчина оказался из тех двоих, кого вели сжигать, и Хук, стоя в стороне от прочих, наблюдал, как осужденного подняли на бочку со щебнем и привязали к шесту, набросав побольше хвороста к ногам.

— Очнись, Хук, чего задумался? — пробурчал Сноболл.

Происходящему радовались немногие, зрители по большей части глядели мрачно и предпочитали не замечать проповедей священников и хвалебных песнопений монахов в коричневых рясах.

— Поднимай старика к петле, — велел Хуку Сноболл. — Нам десятерых вешать, шевелись!

Ручную повозку из тех, в которых везли на площадь дрова, подкатили под перекладину. Сверху повозки уже стояли трое мужчин, Хуку предстояло поднять туда четвертого, остальные приговоренные — четверо мужчин и две женщины — ждали. Одна из женщин льнула к мужу, вторая, отвернувшись, молилась на коленях.

Старик годился Хуку в деды.

— Я прощаю тебя, сынок, — проговорил он, пока Хук набрасывал ему петлю на шею. — Ты ведь лучник, да? — Хук, затягивая потуже петлю, молчал. — Я сражался на Хомилдонском холме, — продолжал лоллард, переводя взгляд на сизые тучи, — мой лук тогда славно поработал к чести короля. Я слал в шотландцев стрелу за стрелой, крепко натягивал и разом отпускал. Да простит меня Господь, тем днем я горжусь. — Он посмотрел Хуку в глаза. — Я был лучником.

Хук мало чем в жизни дорожил, не зная иных привязанностей, кроме любви к брату и мимолетного влечения к тем девчонкам, что побывали в его руках, однако к лучникам он относился особо. Лучники были его кумирами. Англию — в этом он не сомневался — хранили от врагов не рыцари в сияющих латах, восседающие на крытых узорными попонами конях, а лучники — простые труженики, способные послать стрелу на двести шагов так, что она угодит в мишень размером с ладонь.

Поэтому, глянув в глаза старику, Хук увидел в них не пламя ереси, а гордость и силу лучника — такого же, как он сам. В душе его всколыхнулось уважение, и руки опустились сами собой.

— Ничего не поделаешь, сынок, — тихо произнес старик. — Я бился за старого короля, а теперь его сын хочет моей смерти. Затягивай веревку, парень. Лишь не откажи в просьбе, когда я уйду.

Хук коротко кивнул — то ли в знак того, что слова услышаны, то ли в подтверждение готовности исполнить уговор.

— Девушка на коленях молится, видишь? — продолжал старик. — То Сара, моя внучка. Уведи ее отсюда, ради меня. Она пока не заслужила рая, поэтому уведи. Ты молод, сынок, тебе достанет сил. Ради меня.

«Каким образом?» — пронеслось в мозгу у Хука. Он рванул проклятый конец веревки, затягивая петлю вокруг старческой шеи, и спрыгнул с повозки, чуть не растянувшись в грязи. Сноболл и Роберт Перрил, вязавшие остальные петли, уже стояли рядом.

— Простонародье, — разглагольствовал тем временем сэр Мартин. — Простонародье, а все туда же: думают, будто знают больше, чем сама матерь-церковь. Пора их проучить, чтоб остальная чернь зареклась впадать в ересь. Будьте безжалостны, ибо мы вершим Божье милосердие, безмерное Божье милосердие!

Безмерное милосердие состояло в том, чтобы резко выдернуть повозку из-под ног четверых осужденных, заставив тела дернуться и завертеться на весу. Хук не отводил взгляда от старика — широкоплечего, как всякий лучник. Старик задыхался и бился, ноги его то сгибались, то повисали, но даже в смертной агонии он не сводил с Хука наливающихся кровью глаз, словно ожидая, что тот выхватит его Сару прямо с площади.

— Ждать, пока сами сдохнут, или за ноги потянуть? — осведомился Уилл Сноболл у сэра Эдварда.

Сэр Эдвард словно не слышал. Он рассеянно глядел в сторону ближайшей бочки с шестом, где лолларду с проломленной челюстью что-то втолковывал священник. Рядом наготове стоял латник с горящим факелом в руках.

— Стало быть, пусть болтаются, сэр, — решил Сноболл и вновь не получил ответа.

— Боже! — Сэр Мартин словно проснулся, голос его зазвучал так же елейно, как в приходской церкви во время мессы. — Боже милостивый, какая куколка!

Священник не сводил глаз с Сары — та, поднявшись с колен, с ужасом глядела на корчащееся в судорогах тело деда.

Николас Хук не раз задумывался, как выглядят ангелы. Фреска на стене деревенской церкви, изображавшая ангелов, давно попортилась: вместо лиц остались пустые пятна, одежды и крылья пожелтели и пошли полосами от влаги, сочащейся сквозь штукатурку, — и все же ангелы для Хука были существами неземной красоты. Их крылья похожи на журавлиные, не иначе, только длиннее и шире, и каждое перо сияет как солнечный луч, падающий сквозь рассветную дымку; волосы отливают золотом, а длинные одежды сотканы из чистейшего, белоснежного льна. Хук знал, что ангелы — неземные создания, и все же в мечтах он видел их как прекрасных дев, способных поразить воображение юноши: сама красота на сияющих крыльях — вот что были для него ангелы.

И внучка старика лолларда была прекрасна, как они. Пусть без крыльев, пусть в заляпанной грязью рубахе и с застывшим от ужаса лицом при виде смерти и в предчувствии ее — и все же она была удивительно хороша: голубоглазая, светловолосая, с нежно очерченными скулами и чистой, без единого следа оспы, кожей. Дева, способная поразить воображение юноши. Впрочем, и священника тоже.

— Видишь калитку, Майкл Хук? — не мешкая, приступил к делу сэр Мартин. Братья Перрилы, наиболее пригодные для такого поручения, стояли слишком далеко, и он выбрал ближайшего лучника. — Бери девчонку и уводи через калитку вон в ту конюшню.

Младший брат Ника выглядел озадаченным.

— Взять девчонку?..

— Да не взять! Где уж тебе, тупорожий идиот! Уведи девчонку в конюшню, что при харчевне! Я уединюсь с ней для молитвы.

— А! Вы хотите помолиться! — улыбнулся Майкл.

— Помолиться, святой отец? — переспросил с ехидной ухмылкой Сноболл.

— Если она покается, ей можно оставить жизнь, — благочестивым тоном протянул сэр Мартин. Хук видел, что священника чуть не трясет, и явно не от холода. Взгляд сэра Мартина метнулся от девушки к Сноболлу: — Господь, неизъяснимый в Своей любви и милосердии, такое допускает, так отчего нам не привести ее к покаянию? Сэр Эдвард!

— Что, святой отец?

— Я уединюсь с девчонкой для молитвы!

Сэр Эдвард не ответил. Он все еще смотрел на незажженные дрова у ног лоллардского предводителя, который, не слушая увещеваний ближайшего клирика, неотрывно глядел в небо.

— Забирай девчонку, Майкл Хук! — приказал сэр Мартин.

Ник смотрел, как брат — почти не уступающий силой ему самому — берет девушку за локоть так простодушно и бережно, что она даже не подумала отпрянуть.

— Пойдем, детка, святой отец хочет с тобой помолиться. Тебе не сделают плохого.

Сноболл хихикнул, видя, как Майкл повел девушку к калитке и дальше в конюшню. Ник Хук шел следом, убеждая себя, что приглядывает за братом, а на деле не в силах выбросить из головы предсмертные слова старого лучника. Среди стойл было холодно и пыльно, пахло соломой и навозом. Едва войдя, Ник взглянул на окно под самой крышей — и вдруг у него в голове раздался голос. Ниоткуда. Сам по себе.

— Уведи ее, — произнес голос, мужской, незнакомый. — Уведи — и заслужишь рай.

— Рай? — повторил Ник вслух.

— Ник, ты что? — обернулся к нему Майкл, все еще поддерживая девушку под локоть. Хук не отрывал глаз от светлого окна в вышине.

— Спаси девушку, — произнес голос.

В конюшне, кроме братьев и Сары, никого не было, но голос слышался явственно. Хука затрясло. Спасти девушку — как? Увести — как?.. Раньше с ним такого не бывало: он жил в уверенности, что проклят и ненавидим даже собственным святым, а сейчас его озарило: спаси он девушку — и Господь его возлюбит, простив все, чем он прогневал святого Николая! Спасение было где-то там, за высоким окном, — оттуда Хука звала новая жизнь, жизнь без проклятия, и все же он не знал, как к ней подступиться.

— Господи помилуй, ты-то зачем приперся? — рявкнул на него сэр Мартин.

Хук не ответил, по-прежнему глядя в облака за окном. Чей же голос он слышал?

Хуков жеребец вскинулся и ударил копытом землю. Сэр Мартин, оттолкнув Ника, при виде девушки расплылся в ухмылке.

— А вот и мы, юная леди, — хрипло бросил он и тут же обернулся к Майклу. — Раздень ее!

— Раздеть?.. — нахмурился Майкл.

— Она должна предстать пред Богом обнаженной, — назидательно произнес сэр Мартин. — Дабы наш Господь и Спаситель судил ее подлинную сущность. Нагота истинна, Писание так и говорит: истина в наготе.

Писание, разумеется, ничего подобного не говорило, однако сэру Мартину никогда не составляло труда выдумать цитату к случаю.

— Но… — Как бы ни был Майкл недогадлив, неуместность происходящего бросалась в глаза даже ему.

— Делай что велено! — рявкнул священник.

— Так нельзя! — упрямо заявил Майкл.

— Да пропади ты пропадом! — Сэр Мартин отпихнул Майкла и схватил девушку за ворот рубахи.

Сара, отчаянно вскрикнув, попыталась отступить. Майкл в ужасе застыл, однако Ник Хук, в голове которого все еще отдавался эхом таинственный голос, метнулся вперед и всадил кулак в живот сэру Мартину. Священник согнулся пополам, крякнув не то от боли, не то от удивления.

— Ник! — только и вымолвил Майкл в ужасе.

Хук взял девушку за локоть и повернул к дальней стене с окном.

— На помощь! — заорал сэр Мартин севшим от боли голосом. — Сюда!

Хук обернулся было, чтобы его заткнуть, но Майкл шагнул между ним и священником — и тут влетели братья Перрилы.

— Он меня ударил! — прохрипел сэр Мартин чуть не изумленно.

Том Перрил ухмыльнулся, хотя младшего, Роберта, зрелище смутило так же, как и Майкла.

— Взять его! — прохрипел священник, выпрямляясь; ему явно не хватало воздуха, лицо перекосилось от боли. — Вытащите наружу и держите.

Хук позволил вывести себя в конюшенный двор, Майкл вышел следом и сокрушенно застыл, глядя на тела повешенных, болтающиеся под зябким косым дождем.

Ника вдруг охватило бессилие. Он ударил священника — высокородного священника, родню самого лорда Слейтона!.. Братья Перрилы скалили зубы и изощрялись в издевке, но Хук не обращал внимания — он слышал только треск разрываемой рубахи и заглушённый женский вопль, потом зашелестела солома, раздалось хрюканье сэра Мартина, донесся стон Сары. Ник Хук смотрел на низкие облака и густой древесный дым, накрывающий город плотнее любой тучи, и не мог отделаться от мысли, что предал Божью волю. Всю жизнь ему твердили, что он проклят, а когда на площади, где царит смерть, Бог потребовал от него единственного поступка — он не сумел ничего сделать.

С площади долетел странный звук, будто слитный вдох огромной толпы. Ник понял, что там зажгли первый костер, и устрашился: ему, не спасшему голубоглазого ангела от черной похоти священника, тоже наверняка не миновать адских мук. Впрочем, как знать: девушка ведь еретичка, и если голос требовал ее спасти — не дьявольское ли то было наущение…

Из конюшни теперь доносились судорожные всхлипы Сары, потом они сменились рыданиями, и Хук, подняв голову, подставил лицо ветру и хлестким струям дождя.

Сэр Мартин, склабясь, как сытая крыса, вышел из конюшни, выдергивая из-за пояса складки подоткнутой рясы.

— Ну вот и все, чего долго возиться. Том, хочешь девку? — глянул он на старшего Перрила. — Нужна — забирай, лакомая штучка. Только перережь ей горло, как управишься.

— Вешать не надо? — деловито осведомился Том Перрил.

— Просто прикончи, и все, — отмахнулся священник. — Я бы и сам, но церкви не пристало убивать людей, она лишь вручает их мирской власти — тебе, Том. Так что попользуешься еретичкой — перережь ей глотку. Роберт, держи Хука. А ты, Майкл, ступай прочь, нечего тебе здесь делать.

Майкл нерешительно застыл на месте.

— Уходи, — устало кивнул брату Ник Хук. — Ступай.

Роберт Перрил схватил Ника за локти, и, хотя тому стоило лишь двинуть плечом, он даже не дернулся, все еще в оторопи от неведомого голоса и от собственной глупости: ударить самого сэра Мартина! Уж проще было затянуть себе петлю на шее!.. Священник, впрочем, жаждал для Хука наказания похлеще, чем просто смерть, и теперь принялся остервенело его избивать. Силой сэр Мартин явно уступал любому лучнику, зато злобы в нем было хоть отбавляй, и он с наслаждением лупил Хука острыми костяшками пальцев, метя в лицо и норовя попасть по глазам.

— Выродок, сучье дерьмо! — визжал он. — Считай, что ты покойник! Станешь у меня таким же! — Он мотнул головой в сторону ближайшего шеста, где серые дымные клубы от огненных языков, пляшущих у подножия, почти скрыли выгнутое тугим луком тело. — Ублюдок, и мать у тебя шлюха, и сам ты сучье отродье!

Среди клубов дыма взметнулся огненный столб, и над площадью разнесся крик, как рев кабана на бойне.

— Что тут творится, дьявол вас раздери? — Посреди конюшенного двора стоял сэр Эдвард, явившийся не иначе как на вопли сэра Мартина.

Священнику удалось лишь рассечь Нику губу и пустить кровь из носа. Теперь сэра Мартина трясло, в его широко раскрытых глазах, горевших злобой и ненавистью, Хук разглядел искру дьявольского безумия.

— Хук меня ударил, казнить его!

Сэр Эдвард перевел взгляд с рычащего священника на окровавленное лицо Ника.

— Как прикажет лорд Слейтон.

— Что он еще прикажет, кроме как повесить? — огрызнулся священник.

— Ты ударил сэра Мартина? — спросил Хука сэр Эдвард.

Ник только кивнул. Кто все-таки говорил с ним в конюшне — Бог или дьявол?..

— Ударил! — рявкнул сэр Мартин. Внезапно подскочив, он рванул Хуков налатник и разодрал его пополам, ровно между луной и звездами. — Этот герб не для него! — Он швырнул накидку в грязь и обернулся к Роберту Перрилу. — Найди веревку или тетиву, связать ему руки. И отбери меч!

— Меч я возьму, Перрил. Оставь Хука мне, — приказал сэр Эдвард, вытягивая из ножен Хука меч, принадлежащий лорду Слейтону. Доведя Хука до выхода со двора, он спросил: — Что стряслось?

— Он изнасиловал девушку, сэр Эдвард!

— Подумаешь, — нетерпеливо отмахнулся тот. — Преподобный сэр Мартин только этим и занимается.

— А еще со мной говорил Бог, — выпалил Хук.

— Что? — Сэр Эдвард уставился на Хука, словно тот объявил, что вместо неба теперь сыворотка.

— Со мной говорил Бог, — повторил Ник с несчастным видом. Вышло жалко и неубедительно.

Сэр Эдвард не ответил. Он задержал взгляд на Хуке, затем обернулся к рыночной площади. Еретик в костре уже не кричал — тело, перегнувшись, свесилось вперед, тут же вспыхнули волосы. Державшие туловище веревки наконец перегорели, и тело сгустком огня рухнуло вниз. Двое латников, орудуя вилами, принялись заталкивать горящий труп глубже в костер.

— Я слышал голос, — упрямо повторил Хук.

Сэр Эдвард небрежно кивнул, словно давая понять, что слова услышаны и повторять не нужно.

— Где твой лук? — неожиданно спросил он, не отрывая глаз от дымного облака, окутавшего горящую фигуру.

— В задней комнате харчевни, сэр Эдвард.

Сэр Эдвард глянул на ворота харчевни — там как раз появился ухмыляющийся Том Перрил, вытирая окровавленную руку.

— Я приказываю тебе вернуться в заднюю комнату и ждать, — тихо произнес сэр Эдвард. — Ждать, пока тебе свяжут руки, привезут домой и отдадут под суд, а потом повесят на дубе рядом с кузницей.

— Слушаюсь, сэр Эдвард, — отозвался Хук с угрюмой покорностью.

— А чего я тебе не приказываю, — продолжал латник все тем же тихим голосом, но явно настойчивее, — так это уходить из харчевни через главный вход. Не пробирайся в центральную часть Лондона, не находи там улицу, называемую Чипсайд, не отыскивай на ней постоялый двор «Две цапли». А в «Двух цаплях» не спрашивай о человеке по имени Генри из Кале. Слышишь, Хук?

— Да, сэр Эдвард.

— Генри из Кале набирает лучников, — пояснил сэр Эдвард, глядя, как человек в одежде с королевским гербом подтаскивает горящее бревно к столбу, где привязали второго предводителя лоллардов. — В Пикардию. За хорошие деньги.

— В Пикардию, — механически повторил Хук. Наверное, какой-нибудь мелкий английский городишко…

— Заработаешь там денег, пригодятся.

Хук, помедлив, осторожно спросил:

— Теперь я преступник вне закона?

— Ты покойник, Хук, а покойникам закон не писан. Ты все равно что труп. Я ведь приказал тебе остаться в таверне и ждать суда, а у лорда Слейтона на суде не будет выбора, кроме как вздернуть тебя на ближайшем дубе. Поэтому ступай и делай что говорят.

Прежде чем Хук успел ответить, от ближайшего угла раздался внезапный окрик:

— Шапки долой! Шапки долой!

Тут же послышался топот копыт, из проулка вынеслись всадники. Горячие кони рассыпались веером по площади и, резко осаженные, вздыбились и встали. Из ноздрей валил пар, копыта месили грязь. Мужчины и женщины, застигнутые на площади, стягивали с головы шапки и падали на колени.

— На колени, парень, — велел Хуку сэр Эдвард.

Среди всадников выделялся один — молодой, чуть старше Хука, с узким длинноносым лицом, излучающим спокойную уверенность. Темные глаза, тонкие суровые губы, тщательно выбритые — чуть ли не содранные лезвием — щеки. Вороной конь богато убран блестящей черной кожей и серебром. На всаднике черные штаны и сапоги, черная бархатная шляпа с щегольским черным пером и подбитый овечьей шерстью темно-пурпурный плащ поверх черного камзола, на боку меч в черных ножнах. Всадник обвел холодным взглядом площадь и пустил коня к ближайшей виселице рядом с «Быком», где на колокольных канатах болтались тела женщины и четверых мужчин. Порыв ветра бросил в жеребца клуб искристого дыма, конь заржал и прянул в сторону, молодой человек успокаивающе похлопал его по шее рукой в черной перчатке, на которой Хук разглядел богатые перстни с каменьями.

— Предлагали ли им покаяться? — требовательно спросил всадник.

— Многократно, мой государь, — елейно молвил сэр Мартин, который при появлении кавалькады выскочил из харчевни и теперь кротко преклонил колено перед властным всадником. Священник осенил себя крестным знамением; его тощая физиономия казалась чуть ли не ангельской, изображающей истинное радение за Христа. Как и всегда, когда сэру Мартину случалось выказывать себя святошей, дьявольский огонь в его глазах вдруг сменился выражением боли, чуткости и безмерного сострадания.

— Значит, их смерть угодна Богу и мне, — твердо произнес всадник. — Я освобожу Англию от ереси!

Взгляд его карих глаз, умных и проницательных, на миг задержался на Хуке — тот сразу же уставился в грязь под ногами; затем черный всадник отъехал ко второму костру, только что зажженному. Прежде чем опустить глаза, Хук успел заметить на узком лице шрам — боевой шрам от стрелы, угодившей между носом и глазом. Такой выстрел должен был стать смертельным, однако Господь для чего-то оставил этого человека в живых.

— Знаешь, кто это, Хук? — шепнул сэр Эдвард.

Знать было неоткуда, но догадаться ничего не стоило: перед Хуком впервые в жизни предстал граф Честерский, герцог Аквитанский и правитель Ирландии — Генрих, милостью Божьей король Англии.

А по мнению тех, кто притязал на знание путаных тенёт монаршего родословия, — еще и король Франции.

Языки огня коснулись второго предводителя еретиков, тот закричал. Король Англии, пятый по имени Генрих, спокойно наблюдал, как душа лолларда отправляется к чертям.

— Ступай, Хук, — тихо велел сэр Эдвард.

— Почему?..

— Потому что лорд Слейтон не хочет твоей смерти. Ты, вероятно, слышал Божий глас, а нам как никогда нужна Его милость. Особенно сегодня. Так что не медли.

И Николас Хук, лучник и законопреступник, двинулся в путь.

Часть первая

Святой Криспин и святой Криспиниан

Глава первая

Река Эна медленно вилась по широкой равнине, окруженной невысокими лесистыми холмами. Стояла весна, всюду буйствовала яркая молодая зелень. Длинные гибкие водоросли колыхались в воде там, где река сворачивала к Суассону.

Город состоял из стен, собора и замка — он служил крепостью для охраны Фландрской дороги, ведущей из Парижа на север. Теперь его заняли враги Франции. Одежду крепостной стражи украшал червленый крест Бургундии, над замком развевался пестрый флаг бургундского герцога — лев в малом щите посреди золотых королевских лилий и бургундских полос.

Лев воевал с французскими лилиями, но Николас Хук в этом не разбирался.

— Не понимаешь — и ладно, тебе-то что, — отмахнулся от него Генри из Кале еще в Лондоне. — Французы дерутся между собой, и одни нам платят за то, чтоб мы били других. Мое дело — набрать лучников и послать на войну. А твое дело — убивать кого там скажут. Стрелять можешь?

— Могу.

— Поглядим.

Стрелять Ник Хук умел, потому-то и стоял теперь на крепостной стене Суассона под флагом со всеми его полосами и лилиями. Он понятия не имел, где лежит Бургундия, он знал только, что ею правит герцог по имени Иоанн Бесстрашный, который приходится кузеном королю Франции.

— Король у французов помешанный, — говорил в Англии Генри из Кале, — шальной, что твой полоумный хорек. Примерещилось ему, будто он из стекла. Сидит теперь и дрожит: а ну как толкнут и разобьют в осколки? Репа у него вместо башки, куда ему воевать против герцога — у того-то голова на месте.

— А за что воюют? — спросил Хук.

— Я-то почем знаю? Мое, что ли, дело? Мне главное — чтоб денежки от банкиров герцог получал вовремя. Держи. — Он бросил на стол харчевни кошель с серебром.

В то лондонское утро на Госпитальном поле за Епископскими воротами Хук выпустил шестнадцать стрел в соломенный мешок, болтающийся на сухом дереве за полторы сотни шагов. Стрелял он быстро, едва успеть досчитать до пяти между стрелами, — и дюжину всадил точно в цель, остальные четыре задели мешок по краям.

— Сгодишься, — проворчал тогда Генри из Кале.

Серебро Хук спустил еще в Лондоне. Вдали от дома, без единого знакомого лица рядом, он чувствовал себя потерянным и не задумываясь тратил монеты на пиво и шлюх, а за остаток купил сапоги, развалившиеся задолго до Суассона. Море он видел впервые и едва верил своим глазам, а когда позже силился его припомнить, то представлял себе озеро, только бескрайнее и бурное, несравнимое с прежде виденными водами.

Хука и дюжину других стрелков встретили в Кале двенадцать латников в накидках с бургундским гербом. Королевские стражники в Лондоне носили одежду с такими же лилиями, и Хук подумал, что здешние латники — англичане. Однако язык их оказался не понятен ни Хуку, ни его товарищам.

До Суассона добирались пешком: денег на коней, о которых каждый лучник мечтал в Англии, ни у кого не было. Путь сопровождали две конные повозки, нагруженные запасными луками и толстыми пучками стрел.

Компания подобралась странная — старики, хромые, большинство пьянчуги.

— Собираю самых подонков, — поведал Хуку Генри из Кале еще в Лондоне. — А ты-то выглядишь молодцом, парень. Что натворил?

— Натворил?

— Ну, ты же здесь! Значит, преступник?

— Кажется, — кивнул Хук.

— Кажется? Тут уж либо да, либо нет. Что натворил?

— Ударил священника.

— Да-а? — Угрюмый лысый здоровяк Генри даже слегка удивился, затем пожал плечами. — С церковью нынче не шутят, парень. Эти вороны в рясах жгут всех подряд, и король тоже. Молод, да крут наш Генрих. Видел его?

— Однажды.

— Заметил на лице шрам от стрелы? Ударила в щеку и не убила! Видать, он тогда и решил, что Бог ему лучший друг и Божьих врагов надо жечь… Ну да ладно, завтра поможешь забрать стрелы из Тауэра, а потом тебе на корабль — и в Кале.

Так Николас Хук, лучник и преступник, оказался в Суассоне, где ему выдали накидку с красным бургундским крестом и поставили на городскую стену.

Всеми англичанами, нанятыми для службы бургундскому герцогу, командовал сэр Роджер Паллейр — спесивый латник, редко снисходивший до стрелков. Его приказы обычно передавал сентенар по имени Смитсон, облюбовавший таверну «L'Oie» — «Гусь», где проводил все время.

— Нас тут ненавидят, — с самого начала предостерег он новоприбывших. — Не хотите получить нож в спину — ночью поодиночке не шляйтесь.

Несмотря на то что солдаты в крепости были бургундцами, жители Суассона хранили верность своему безумному королю, Карлу VI Французскому. Хук, даже после трех месяцев жизни в крепости не различавший бургундцев и французов, не понимал их вражды: и говорят на одном языке, и герцог бургундский не только кузен сумасшедшему королю, а еще и тесть французскому дофину…

— Семейные дрязги, парень, — объяснил Джон Уилкинсон. — Хуже их не бывает.

Старику Уилкинсону было уже за сорок, его назначили мастерить луки и стрелы для лучников-англичан, нанятых бургундцами. Он жил в конюшенном закуте «Гуся», где аккуратно развесил на стене все свои пилы, надфили, скобели, резцы и стамески. Когда ему потребовался помощник, Смитсон выделил Хука, самого молодого из новоприбывших.

— У тебя-то хоть голова на плечах, — одобрительно проворчал Уилкинсон, — а то присылают всякую дрянь — что людей, что оружие. Лучники, а с пятидесяти шагов в бочку не попадут. А сам-то сэр Роджер! — Старик сплюнул. — Только деньги на уме. Дома-то все спустил, одних долгов, говорят, пять сотен фунтов. Пять сотен! Тебе, поди, и не снилось! А нам за него сражаться эдаким хламьем… — вытащив очередную стрелу, покачал седой головой Уилкинсон.

— Стрелы дал сам король! — попытался оправдаться Хук, помогавший забирать стрелы из подвалов Тауэра.

— Королю, — усмехнулся Уилкинсон, — благослови Господь его душу, просто некуда их деть. Стрелы-то еще старого короля Эдуарда. Толку от них никакого, а продать Бургундии — самое то. Так он, небось, и замышлял. Гляди! — Старик перебросил стрелу Хуку.

Длинная — больше руки Хука — ясеневая стрела оказалась погнутой.

— Кривая, — признал Хук.

— Кривее не бывает! Хоть из-за угла стреляй!

В закуте Уилкинсона стоял жар — в углу пылал круглый кирпичный очаг, поверх которого дымился котел с водой. Старик взял у Хука гнутую стрелу и вместе с дюжиной других уложил на края котла, затем прикрыл ясеневые древки толстым слоем тряпок и придавил середину камнем.

— Сначала распарить, — пояснил он, — потом придавить, потом, если повезет, выпрямить. Оперение из-за пара отвалится, да что с того — чуть не половина стрел все равно без перьев!

Рядом горела жаровня, на которой стоял второй котел, поменьше, оттуда пахло копытным клеем — им Уилкинсон приклеивал к стрелам гусиные перья.

— И шелка нет, обходись тут одними жилами, — проворчал он. Жилами обматывалась пятка стрелы вместе с перьями. — А от жил какой прок? Высыхают, съеживаются, рассыпаются… Говорил я сэру Роджеру — мол, без шелка мне никак, да ему-то что! Ему что стрела, что деревяшка, поди растолкуй…

Старик завязал жилу узлом и повернул стрелу, чтобы разглядеть пятку: при выстреле она прилегает к тетиве, и потому ее укрепляют насадкой из рога, чтобы отпускаемая тетива не расщепила ясеневое древко. Уилкинсон попробовал отломить роговой стержень, однако тот не поддался. И старик, нехотя пробурчав что-то одобрительное, потянулся к дискам за следующей стрелой. Каждая пара дисков из жесткой кожи, прорезанных по краям, держала две дюжины стрел — так их было удобнее перевозить без риска смять тонкое оперение.

— Перья, рог, шелк, ясень, сталь, лак, — бормотал Уилкинсон. — Возьми самый распрекрасный лук и стрелка ему под стать — и все ж без перьев, ясеня, рога, шелка, стали и лака ты сможешь во врагов разве что плеваться. Ты людей убивал, Хук?

— Да.

Уилкинсон, заслышав вызов в голосе, усмехнулся:

— В бою? Или так? В бою людей убивал?

— Нет, — признался Хук.

— А из лука?

— Да, одного бродягу.

— Он в тебя стрелял?

— Нет.

— Тогда с чего тебе зваться лучником? Лучник — тот, кто убивает врага в бою. Как ты убил последнего?

— Повесил.

— Почему?

— Он был еретик.

Уилкинсон — худой, как куница, мрачный и остроглазый — провел пятерней по редеющим сединам и хмуро взглянул на Хука:

— Вешать еретика? Дрова, что ли, в Англии кончились… И давно за тобой такой подвиг?

— С прошлой зимы.

— Он из лоллардов? — спросил старик. Хук кивнул, и Уилкинсон недобро усмехнулся. — Стало быть, ты повесил человека за то, что он не сошелся с церковью из-за ломтя хлеба? «Я хлеб живый, сошедший с небес», — говорит Господь, а про мертвый хлеб на церковном блюде — ни слова. Он ведь не сказал, что Он затхлый, лежалый хлеб, — нет, сынок, Господь назвал Себя хлебом живым. Но ты-то, вешая еретиков, уж конечно лучше Его понимал истину.

На вызов, крывшийся в словах старика, Хуку ответить было нечем, и он промолчал. Он не задумывался о вере и Боге, пока не услышал голос в конюшне, и теперь временами сомневался, не пригрезились ли ему те слова. Он вспомнил Сару, ее молящий взгляд и свою неудачную попытку помочь. Вспомнил запах жженой плоти и низкий стелющийся дым, обвеваемый ветром вокруг лилий и леопардов на английском гербе. Вспомнил отмеченное шрамом лицо молодого короля, суровое и непреклонное.

— А вот из этой, — Уилкинсон потянул к себе стрелу, обломленную близко к наконечнику, — мы еще сделаем убийцу что надо. Пусть утянет в ад дворянскую душу…

Старик положил стрелу на деревянную колоду и выбрал нож поострее, попробовав лезвие на ногте большого пальца. Быстрым движением он отхватил верхние шесть дюймов древка и перебросил стрелу Хуку.

— Займись делом, парень, сними наконечник.

Узкое стальное жало, длиннее среднего пальца Хука, сходилось к острию тремя гранями без зубцов. Такие наконечники были тяжелее прочих и могли пробить доспехи, а на близком расстоянии — если стрелять из мощного лука, для которого нужна Геркулесова сила, — пробивали даже рыцарские латы.

Хук принялся вращать наконечник. В конце концов клей внутри отверстия отслоился, высвободив древко.

— Знаешь, как закаляют острие? — спросил Уилкинсон.

— Нет.

Старик, наклонившись над обрубком ясеневой стрелы, тонкой пилкой не длиннее мизинца выпиливал клин в отрезанном торце.

— Когда куют, в огонь сыплют кости. Да-да, высохшие мертвые кости. А почему горящие угли с костями обращают железо в сталь?

— Не знаю.

— Вот и я не знаю. А поди ж ты — угли да кости… — Уилкинсон, сдув опилки с торца, удовлетворенно кивнул. — Я знавал одного в Кенте — тот сыпал кости человеческие. Детский череп, говорит, дает лучшую сталь. Раскопает могилу, вытащит череп, бросит кусками в огонь… Младенческий череп — на угли!.. Подонок был еще тот. Но уж убивать его стрелы умели, этого не отнять. Сквозь доспехи проскальзывали — только ахнешь…

Уилкинсон, пока говорил, достал откуда-то дубовое древко в шесть дюймов длиной, его клиновидный выступ точно повторял форму только что сделанной прорези в ясеневой стреле.

— Видал? Ровнее не бывает! — гордо произнес старик, состыковывая в руке оба древка. — Не в первый раз, поди! Теперь ее склеить — и готова убивать.

Подхватив свободной рукой наконечник, старик наставил его на дубовый торец и любовно оглядел стрелу. Дубовый стержень придавал стреле вес и усиливал тяжесть наконечника. Так стрела вернее пробьет латные доспехи.

— Попомни мое слово, парень, убивать тебе придется уже скоро, — пробормотал Уилкинсон.

— Скоро?

— Король Франции, — мрачно усмехнулся старик, — может, и безумен, да только не потерпит, чтоб бургундский герцог удержал Суассон. До Парижа рукой подать! Королевское войско вот-вот нагрянет, и тогда нам только и останется, что бежать в крепость. А коль доберутся до крепости, то уж лучше помереть заранее. Французы англичан не любят, наших лучников и вовсе ненавидят, так что попадись ты им в руки — умирать будешь в мучениях и воплях. — Он взглянул на Хука. — Я не шучу, парень. Лучше перерезать себе глотку, чем попасть к французам.

— Если придут — отобьем, — пожал плечами Хук.

— Ну да, еще бы, — жестко усмехнулся Уилкинсон. — Молись, чтоб герцогское войско явилось раньше. Потому что если в Суассон придут французы, мы окажемся в западне, как крысы в кадушке с маслом.

И теперь каждое утро Хук стоял на городской стене над воротами и оглядывал дорогу на Компьен, ведущую вдоль Эны. Еще чаще он глазел на дома за стеной, в предместье, и особенно на дом красильщика у сточной канавы — там рыжая девка каждый день развешивала во дворе крашеные ткани для просушки и частенько, взглядывая на Хука и других стрелков, махала им рукой, получая в ответ одобрительный свист. Женщина постарше, однажды поймав ее на заигрывании с вражескими солдатами, отвесила девке ощутимую оплеуху, однако на следующий день рыжая вновь крутила во дворе задом, к удовольствию зрителей. Когда девка не появлялась, Хук глядел на дорогу — не мелькнет ли солнечный блик на доспехах, не заплещется ли на ветру яркое знамя, возвещая приближение герцогского войска или, сохрани Господь, вражеской армии. Однако на глаза попадались лишь бургундцы из городской стражи, тянущие в город съестное. Порой в такие вылазки с ними пускались и стрелки, по-прежнему не встречая по пути никакого противника, кроме хозяев реквизируемого хлебного зерна и живности. Крестьяне в таких случаях могли укрыться в лесу, а вот горожанам, чьи дома солдаты перерывали в поисках припасенной еды, деваться было некуда. Мессир Ангерран де Бурнонвиль, командующий бургундским гарнизоном, велел сносить в собор все зерно и засоленное мясо, чтоб было чем прокормить гарнизон и жителей: он ждал французов в начале лета и готовился к долгой осаде.

Ник Хук помогал убирать припасы в собор. И вскоре здание заполнил хлебный аромат, который, впрочем, не заглушал острого запаха выделанной кожи — Суассон издавна славился кожевниками, обувщиками и шорниками, и вонь от располагавшихся на юге ям с мочой, в которых выдерживались кожи, при южном ветре неминуемо пропитывала весь город. Хук часто бродил по собору, дивясь на расписанные стены и богатые алтари в серебре, золоте и эмали, крытые расшитым шелком и льном. В соборах ему прежде бывать не приходилось, и теперь отдающее эхом пространство, теряющиеся в тенях высокие своды, торжественное каменное безмолвие — все наводило его на странные мысли о том, что в жизни должно быть нечто большее, чем луки, стрелы и способность с ними управляться. В чем состоит это нечто — Хук не знал, однако такие мысли преследовали его с самого Лондона, с того мига, когда после разговора со стариком лучником в голове раздался повелительный голос. Как-то раз Хук, с непривычки чувствуя себя неловко, опустился на колени перед статуей Девы Марии и попросил прощения за то, что не сумел ничем помочь той девушке в лондонской конюшне. Он поднял взгляд на печальный лик Богоматери, и ему показалось, будто глаза ее, ярко выписанные белой и голубой краской, глядят на него с укором. «Ответь мне», — взмолился он, однако никаких голосов не услышал. За смерть Сары не будет прощения, он нарушил Божью волю. Он проклят…

— Думаешь, она поможет? — прервал его молитвы резкий голос: рядом с Хуком стоял Уилкинсон.

— Если не она, кто еще?

— Может, ее Сын? — ядовито осведомился старик и украдкой огляделся: у боковых алтарей полдюжины священников служили мессы, по нефу спешила стайка монахинь в сопровождении клириков. — Бедняжки, — вздохнул он.

— Почему?

— Думаешь, они шли в монастырь по своей охоте? Нет, парень, просто их родителям не нужны хлопоты: незаконных дочерей делают монашками, чтобы они не наплодили незаконных внуков. Иди сюда, кое-что покажу.

Не дожидаясь ответа, Уилкинсон заковылял к высокому алтарю, блистающему золотом под необыкновенной красоты арками, ряды которых образовывали полукруг в восточной части здания.

— Взгляни на ларцы, парень, — велел старик, преклоняя колени у алтаря и почтительно склоняя голову.

На алтаре, по обе стороны от распятия, стояли серебряные и золотые ларцы, многие под хрустальными крышками. Внутри, насколько можно было разглядеть под хрусталем, лежало что-то кожаное.

— Что там? — спросил Хук.

— Башмаки, — приглушенно ответил Уилкинсон, не поднимая головы.

— Башмаки?

— Ну да, такие штуки, которые носят на ногах, чтобы песок не застревал между пальцев.

Кожа выглядела старой, тусклой и покореженной. Туфля в одном ковчежце настолько ссохлась, что Хук счел ее детской.

— А зачем тут башмаки? — спросил он.

— Ты слыхал о святых Криспине и Криспиниане?

— Нет.

— Они покровители обувщиков и кожевников, и эти башмаки — их работа. По крайней мере, так говорят. Оба жили в Суассоне, здесь же, похоже, и убиты. Замучены за веру — как тот старик, которого вы сожгли в Лондоне.

— Он был…

— Еретик, да. Всех мучеников убивали из-за того, что кому-то из сильных не нравилась их вера. Христа на кресте — самого Христа, парень! — распяли за ересь. За что ж еще? А женщин ты убивал?

— Нет, — выдавил Хук.

— Значит, женщины там были? — спросил Уилкинсон, пристально взглянув на Хука. Ответа ему не потребовалось, он поморщился. — Вот уж порадовался Бог в тот день, ничего не скажешь.

Старик с отвращением покачал головой и полез в кошель на поясе. Достав горсть чего-то металлического — Хук решил, что монет, — он ссыпал их в огромную медную кружку у алтаря, предназначенную для пожертвований. Священник, что подозрительно следил за двумя англичанами-лучниками, при звяканье металла явно успокоился.

— Наконечники стрел, — ухмыльнулся Уилкинсон. — Старые ржавые наконечники, никуда не годные. А теперь помолись святым Криспину и Криспиниану.

Хук помедлил. Господь не мог не видеть, как Уилкинсон всыпал в кружку негодные наконечники вместо денег, и Ник, словно ощутив подступающие языки гееннского огня, поспешил опустить в кружку монету.

— Молодец, — тут же отозвался Уилкинсон. — Епископу твои денежки точно пригодятся, будет на что пива попить.

— Зачем молиться Криспину и Криспиниану? — спросил Хук.

— Они здешние святые, парень. Их дело внимать молитвам из Суассона. Здесь они услышат тебя скорее других.

Хук, опустившись на колени, вознес молитву святым Криспину и Криспиниану, чтобы они испросили ему прощение за лондонский грех, уберегли от беды в Суассоне, где им самим случилось принять смерть, и дали благополучно вернуться в Англию. Молитва получилась не такой сердечной, как обращения к Богоматери, однако Хук счел разумным и дальше молиться обоим местным святым. Уж они-то наверняка слышат тех, кто взывает к ним из их родного города.

— Я готов, парень, — объявил Уилкинсон, внезапно оживляясь. На ходу он запихивал что-то в карман, и Хук, подойдя ближе к алтарю, увидел, что от покрова, свисавшего до полу, грубо откромсан прямоугольный кусок. Старик ухмыльнулся: — Шелк, парень. Если шелк для стрел негде взять — надо стащить.

— У Бога?

— Коль Богу негде взять пару шелковых ниток, значит, плохи Его дела. Ты ведь мечтал убивать французов? Значит, молись, чтоб у меня был шелк для твоих стрел.

Однако помолиться Хуку не пришлось: на рассвете следующего дня французы нагрянули в город.

* * *

В Суассоне о приближении французов знали. До города долетела весть о сдаче бургундцами Компьена, и Суассон теперь оставался единственной крепостью, преграждавшей французам путь к Фландрии, где стояли основные силы бургундцев. Говорили, что французы идут с запада, вдоль Эны.

И в одно погожее летнее утро они объявились у стен города.

Хук наблюдал за их приближением, стоя на западном валу. Вначале показалась конница в доспехах и ярких гербовых накидках, несколько латников галопом подлетели ближе к городу, дразня и напрашиваясь на выстрел. Кое-кто из арбалетчиков не удержался, однако выпущенными стрелами не задело ни коней, ни всадников.

— Берегите стрелы, — велел сентенар Смитсон своим стрелкам-англичанам. Он небрежно щелкнул пальцем по натянутому луку Ника. — Не стреляй, парень, стрелы еще пригодятся.

Сентенар, которому пришлось вылезти из излюбленной харчевни «Гусь», прищурился, глядя в сторону гарцующих всадников. Те что-то неразборчиво кричали солдатам, водружающим на валу бургундский флаг рядом с личным штандартом гарнизонного командующего, мессира де Бурнонвиля. Кучка горожан тоже высыпала на вал посмотреть на новоприбывших всадников.

— Выродки, — бросил Смитсон при виде горожан. — Только и ждут, как бы нас предать. Надо было убивать всех, резать проклятые французские глотки. — Он сплюнул. — Сегодня точно ничего не дождемся. Можно сидеть и пить пиво, пока есть.

И Смитсон неверными шагами направился прочь, оставив на стене Хука и полдюжины стрелков.

Французы шли весь день, по большей части пешие. Окружая Суассон, они срубали деревья на пологих холмах к югу от города и возводили на расчищенной земле палатки, рядом с которыми вскоре затрепетали на ветру яркие штандарты французской знати — соцветия алого, синего, золотого и серебряного. На баржах, подошедших по реке, прибыли четыре баллисты — огромные камнеметные машины для разрушения городских стен. На берег в тот день выгрузили лишь одну, и Ангерран де Бурнонвиль, надеясь сразу же сбросить ее в реку, с двумя сотнями конных латников предпринял вылазку через западные ворота, однако набег не удался: французы, ожидавшие нападения, встретили бургундцев вдвое большей силой. Два отряда, подняв копья, ненадолго замерли друг против друга, затем бургундцы отступили, сопровождаемые свистом и улюлюканьем французов.

После полудня начал сгущаться дым: французы жгли дома за городской стеной. Хук видел, как рыжая девка, подхватив узел с пожитками, направилась к французскому лагерю. В густеющем дыму она оглянулась на лучников и помахала рукой. Никто из жителей предместья не просился в город. Все уходили к противнику. Под прикрытием дыма появились первые вражеские арбалетчики, каждого стрелка закрывал щитоносец с толстой павезой — огромным щитом, за которым можно спрятаться стрелку, пока он взводит арбалет после выстрела. Тяжелые арбалетные стрелы то и дело ударяли в стены или свистели над головами, перелетая через вал в город.

К вечеру, когда солнце уже клонилось к громоздкой катапульте на берегу, протрубили трубы. Чистый и ясный звук далеко разнесся в задымленном воздухе. Как только отзвенела последняя нота, арбалетчики прекратили стрельбу. В предместье взметнулся столб искр над тростниковой крышей, обрушенной внутрь горящего дома, густой дым повалил в сторону Компьенской дороги, на которой Хук увидел двух всадников — без лат и оружия, в ярких гербовых накидках, с воздетыми над головой тонкими белыми жезлами. Их кони осторожно ступали по изрытой колеями дороге.

Мессир де Бурнонвиль, должно быть, их ожидал: западные ворота тотчас распахнулись, и командующий гарнизоном в сопровождении единственного спутника выехал навстречу двум прибывшим.

— Герольды, — проронил Джек Дэнси, уроженец Херефордшира. К бургундцам Джек подался после того, как его поймали на воровстве. «Там повесят, тут убьют — разница невелика», — сказал он как-то Хуку. Теперь, стоя на стене, он оглядывал всадников. — Герольды предложат сдаться… Хорошо бы наши согласились.

— Согласиться на французский плен? — переспросил Хук.

— Нет-нет, он мужик что надо, — Дэнси кивнул на де Бурнонвиля, — нам плохого не сделает. Если сдадимся — нас отпустят.

— Куда?

— Куда захотят, — неопределенно отозвался Дэнси.

Герольды, сопровождаемые двумя знаменщиками и трубачом, съехались с де Бурнонвилем почти у самых ворот и обменялись с ним поклонами, не сходя с седел. Хотя герольдов Хук видел впервые, он уже знал, что они неприкосновенны и встречать их полагается почтительно. Герольд, осматривающий местность перед боем, действует от имени своего господина, а нынешние двое, судя по королевскому знамени из синего шелка с тремя золотыми лилиями, служат не кому иному, как королю Франции. Второй флаг, пурпурный с белым крестом, по словам Дэнси, выходил знаменем святого Дионисия — Сен Дени, как звали его французы, — покровителя Франции.

«Интересно, — думал Хук, теребя деревянный крестик на шее, — у кого больше власти на небесах, у Дионисия или у Криспина с Криспинианом? А подзащитных своих они отстаивают перед Богом так же, как адвокаты в суде?..»

Герольды и мессир де Бурнонвиль обменялись немногими словами, затем вновь раскланялись, и оба герольда, повернув серых коней, поскакали обратно. Де Бурнонвиль, поглядев им вслед, галопом пустился к городу. У горящего дома красильщика он придержал коня и что-то прокричал воинам на стене. Французского Хук почти не понимал, однако де Бурнонвиль добавил по-английски:

— Будем биться! Крепость французам не сдадим! Одолеем врага!

Звенящий клич замер в тишине: ни бургундцы, ни англичане-лучники не поддержали командующего. Дэнси лишь вздохнул. Арбалетная стрела, принесшаяся от французов, прожужжала над головами и с лязгом ударилась о ближайшую мостовую. Де Бурнонвиль, не дождавшись отклика от стоящих на стене воинов, двинул коня к воротам; Хук услышал скрип огромных петель, грохот деревянных створок и тяжелый стук засова, опускаемого в скобы.

Солнце, ушедшее за дымную завесу, отливало теперь червонным золотом. Внизу сквозь редеющие клубы дыма стала видна группа скачущих вдоль городской стены вражеских всадников в доспехах и шлемах. Один, выдвинувшись вперед на огромном вороном жеребце, держал в руке странное знамя без герба — длинный и узкий стяг ярко-алого шелка, бьющийся на ветру, как струя крови. Завидев его, воины на стене осеняли себя крестом.

— Орифламма, — спокойно произнес Дэнси.

— Орифламма?

Дэнси, лизнув средний палец, еще раз перекрестился.

— Боевое знамя французов. Это значит, что обойдутся без пленных, убивать будут всех, — мрачно сказал он и вдруг откинулся навзничь.

В первый миг Хук не понял, что произошло. Он решил, что Дэнси оступился, протянул руку помочь, — и тут увидел оперенную арбалетную стрелу, торчащую во лбу. Крови почти не было, лишь пара мелких капель. В остальном лицо Дэнси выглядело вполне мирным. Хук, опустившись на колено, оглядел толстую стрелу: снаружи торчал лишь хвост длиной в ладонь, остальное ушло глубоко в мозг; если не считать хруста, как от мясницкого топора, то Дэнси умер беззвучно.

— Джек! — окликнул его Хук.

— Ему не до тебя, Ник, — отозвался кто-то из лучников. — Он уже, поди, болтает в аду с дьяволом.

Хук так никогда в жизни и не понял, как все случилось и почему. Не то чтобы он считал Дэнси близким другом — друзей у него в Суассоне не водилось, разве что Джон Уилкинсон, — и все же его обуяла внезапная злость. Дэнси был англичанином, а в Суассоне англичан не любили не только враги-французы, но и свои же бургундцы, — и Хук, потянувшись к белому холщовому мешку на правом боку, медленно вытащил стрелу.

Повернувшись к полю, он наложил стрелу на цевье и, придерживая большим пальцем левой руки, приставил ее хвостом к тетиве; затем, вскинув лук, захватил правой рукой тетиву вместе с концом стрелы.

— Стрелять не велено, — упреждающе бросил лучник, стоящий поблизости.

— Зря стрелу потратишь! — поддакнул другой.

Натянув тетиву до правого уха, Хук пошарил глазами по дымному полю перед городом, и взгляд его выхватил арбалетчика, спрятавшегося за павезой с изображением скрещенных топоров.

— Из лука не достанешь, это ж не арбалет, — предостерег его сосед-лучник.

Однако Хук стрелял с детства, набирая опыт и силу, пока ему не стали по руке самые мощные боевые луки, и он давно знал, что лучник целится не глазом, а чутьем: просто видишь цель и направляешь стрелу.

Арбалетчик уже поднимал свое тяжелое оружие, чьи-то две стрелы прошелестели в вечернем воздухе рядом с Хуком.

Он забыл обо всем. Так бывает в лесу, когда среди ветвей мелькнет олень. Стрела летит ему вслед, словно без ведома лучника. «Все умение — у тебя в голове, — давным-давно сказал ему деревенский стрелок. — Лук не нацеливают. Просто смотришь и знаешь, куда нужно попасть. И стрела идет сама».

Хук отпустил тетиву.

— Вот же дурень, — бросил кто-то рядом.

Белое гусиное оперение мелькнуло в дымном воздухе. Стрела спикировала быстрее, чем падающий на добычу ястреб. Сама оперенная смерть со стальным жалом, шелковой обвязкой и ясеневым древком пронзила вечернюю тишь.

— Боже милостивый, — прошептал сосед лучник.

Французу не так повезло с быстрой смертью, как Джеку Дэнси. Стрела Хука пробила ему горло, стрелка развернуло на месте и опрокинуло навзничь. Арбалет в падении разрядился, стрела взмыла в небо. Арбалетчик в корчах бился на земле, цепляясь руками за горло, где жидким огнем разливалась боль, а над ним простиралось подернутое дымом пожарищ кроваво-красное небо, горящее предсмертным закатным огнем.

«Хорошая была стрела», — подумал Хук. Прямая, с перьями из одного и того же гусиного крыла, она летела уверенно и попала в цель. Он убил человека в бою и теперь наконец может зваться лучником.

* * *

На второй день осады Хук решил, что миру настал конец.

Вечер выдался теплым, прозрачный свет разливался в бледном воздухе, река медленно скользила между цветущих берегов с зарослями ивы и ольхи. Знамена над французскими палатками не колыхались, легкий дымок от сожженных домов медленно струился вверх и таял в безоблачном вечернем небе, у городской стены кружили ласточки.

Николас Хук, прислонив ненатянутый лук к стене, стоял на крепостном валу. Воспоминания уносили его в Англию, к усадьбе и широким лугам, которым уже недолго ждать сенокоса, к высокой траве с прячущимися в ней зайцами, к реке, полной форели, к пению жаворонка в сумерках. Он вспоминал Короткий луг и старый коровник с прогнившей крышей. Там, за душистой стеной жимолости, обычно встречала его Нелл, молодая жена Уильяма Сноболла, и отдавалась ему молча и неистово. Он раздумывал о том, кто сейчас следит за лесом Трех Бутонов, и в тысячный раз недоумевал, кто дал лесу такое имя. Деревенская харчевня тоже звалась «Три бутона», почему — не знал даже лорд Слейтон, который временами добирался до нее на костылях и неизменно оставлял монету за пиво на всех. Хук подумал о злобных вездесущих Перрилах. Сейчас он преступник вне закона, и домой ему нельзя — случись Перрилам его прикончить, его смерть не зачтется им как убийство, ведь закон не защищает преступника. Он вновь припомнил окно в лондонской конюшне, через которое Бог приказал ему спасти лоллардскую девушку. Хук не сумел ей помочь, и теперь ему вовек не видать пролившегося на него тогда небесного света. Сара. Он часто шептал ее имя, словно звук мог принести ему помилование.

Вдруг вечерняя тишь разом кончилась.

Вначале грянул свет — темный свет, как почудилось Хуку: вспышка черно-красных огненных сполохов языком змея из преисподней лизнула воздух у траншеи, вырытой французами вблизи катапульт. Геенна огненная показалась лишь на мгновение. Ее внезапно накрыло тучей плотного черного дыма, и тут же грянул оглушительный гром, сотрясший небеса. В ответ поблизости раздался грохот, словно что-то ударило в городскую стену.

Стена дрогнула. Лук Хука свалился и задребезжал по камням, над головой пронеслись птицы, вспугнутые грохотом, дымом и пламенем. Дымная черная туча скрыла солнце.

— Боже всемогущий! — только и вымолвил кто-то из лучников.

— Все ждал, когда ж она грянет. Пушка, — с отвращением заметил в ответ второй. — Пушку когда-нибудь видел?

— Нет.

— Ну теперь увидишь, и не одну, — мрачно кивнул второй.

Хук, тоже прежде не знавший о пушках, вздрогнул при следующем выстреле, взметнувшем в летнее небо вторую тучу дыма.

На следующий день к прежним пушкам присоединились еще четыре, и урон от шести пушек был намного ощутимее, чем от четырех деревянных катапульт. Метательным машинам недоставало точности, и пущенные ими камни часто перелетали вал и попадали в город, разрушая дома и взметая пожары от разбросанных очажных углей. Зато каменные ядра, летящие из пушек, упорно били в городскую стену, уже изрядно развороченную. Всего за два дня внешняя обкладка стены раскрошилась и ссыпалась в широкую сточную канаву, и, пока пушки целенаправленно разрушали ее дальше, бургундцы торопливо строили полукруглую баррикаду с внутренней стороны стены.

Пушки стреляли трижды в день, звук выстрелов размерял время с постоянством монастырского колокола, зовущего к молитве. Свою единственную пушку бургундцы, ожидая наступления французов по Парижской дороге, заранее укрепили на южном бастионе, и только на третий день осады ее удалось перетащить к западному валу и поставить на крышу надвратной башни. Первое время Хук не сводил с нее глаз. Вид черного железного дула, длинного, как два лука, и стянутого обручами подобно пивной кружке, его завораживал. Голландцы-пушкари долго наблюдали за вражескими орудиями и, нацелив дуло на выбранную французскую пушку, приступили к трудоемкому заряжению. Длинным совком они засыпали в ствол порох, туго утрамбовали его обернутым тканью прибойником, затем в широкой деревянной бадье замесили глину и, плотно забив ее поверх пороха, оставили высыхать, а сами кружком уселись играть в кости. Наконец главный канонир, дородный голландец с раздвоенной бородой, счел глину готовой, и тогда в ствол уложили грубо отесанное каменное ядро, подперев его внутри дула деревянным клином. Пока священник кропил пушку святой водой и читал молитву, голландцы длинными рычагами подправляли наводку.

— Отойди подальше, парень, — предупредил Хука сентенар Смитсон, ради такого зрелища вылезший из «Гуся».

Мессир де Бурнонвиль, бывший здесь же, удостоил пушкарей ободрительным словом, еще десятка два зрителей предпочитали держаться подальше от пушки, косясь на нее, как на норовистого дикого зверя.

— Доброе утро, сэр Роджер, — вежливо кивнул Смитсон высокому и тонкому, как стрела, командующему английскими наемниками.

Сэр Роджер Паллейр даже бровью не повел. Его узкое лицо с крючковатым носом и длинным подбородком при виде лучников привычно скривилось, словно от запаха нечистот.

Дородный голландец, дождавшись конца молитвы, вставил выскобленный стержень пера в узкое отверстие на казенной части и через медную воронку наполнил стержень порохом, затем еще раз окинул взглядом пушку и, отступив в сторону, протянул руку за тонким зажженным фитилем. Священник — единственный, кроме канониров, кто оставался рядом с пушкой, — осенил ее крестом, наскоро пробормотав благословение, и главный канонир поднес фитиль к стержню с порохом.

Пушка взорвалась.

Вместо того чтобы послать каменное ядро во французские осадные укрепления, она исчезла в мешанине дыма, рваного железа и развороченной плоти. Пятерых пушкарей и священника убило мгновенно, на их месте остался лишь кровавый туман и клочья мяса с ребрами. Какой-то латник завопил и скорчился. Кусок раскаленного железа разорвал ему живот. Стоявший рядом сэр Роджер, которому заляпало кровью гербовый налатник (три ястреба на зеленом поле), поспешно отступил и скривился.

— Сегодня после заката, Смитсон, встретимся в церкви Сен-Антуан-лё-Пти, — бросил он сквозь кровавую дымную вонь. — Приведите всех лучников.

— Да-да, сэр, конечно, — еле слышно ответил сентенар, не в силах отвести глаза от остатков пушки — распавшегося дула и порванной в дымящиеся клочья казенной части.

У ног Хука, рядом с куском железного обода, валялась чья-то рука. От пушкарей, нанятых бургундцами за большие деньги, остались лишь кости. Мессир де Бурнонвиль, не замечая ошметков мяса, налипших на окровавленный налатник, перекрестился. Со стороны французов донеслось издевательское улюлюканье.

— Нужно приготовиться к штурму, — закончил сэр Роджер, словно не видя кровавого ужаса вокруг.

— Разумеется, сэр Роджер, — отозвался Смитсон, соскабливая с ремня вязкую массу. — Хваленые голландские мозги, — с омерзением буркнул он, отбрасывая комок вслед удаляющемуся сэру Роджеру.

Сразу после заката сэр Роджер в сопровождении трех латников, носящих его герб, явился в церковь Сен-Ан-туан-лё-Пти, где собрались лучники Суассона — англичане и валлийцы. Хотя накидку ему успели постирать, кровавые пятна еще слегка проступали на зеленой ткани. Сэр Роджер, храня все то же презрительное выражение лица, встал перед алтарем в неверном свете тусклых оплывающих свечей, вставленных в скобы церковных колонн.

— Ваше дело защищать брешь, — начал он без предисловий, как только восемьдесят девять лучников уселись на полу. — Когда враг пойдет на приступ, не известно. Могу лишь сказать, что скоро. Полагаю, вам под силу отразить штурм.

— Конечно, сэр Роджер, — почтительно отозвался Смитсон. — Можете на нас положиться.

При звуке его голоса длинное лицо сэра Роджера дернулось. Среди англичан ходили слухи, что их командующий взял у итальянских банкиров крупную ссуду в надежде унаследовать поместье от дяди, однако земли отошли кузену, и сэр Роджер остался должен неумолимым ломбардцам целое состояние. Поступая на службу к герцогу Бургундии, он, видимо, надеялся захватить в плен богатого французского рыцаря и взять за него выкуп.

— Если вы не удержите противника за пределами города, — продолжал он, — вам надлежит собраться здесь, в этой церкви.

Лучники в недоумении переглянулись, кто-то нахмурился. Если враг прорвется сквозь брешь и одолеет возводимые за ней укрепления — им положено укрыться в крепости.

— Сэр Роджер… — осмелился было Смитсон.

— Я не просил задавать вопросы, — отрезал тот.

— При всем уважении, сэр, — продолжал Смитсон настойчиво, но почтительно, — в крепости ведь безопаснее?

— Вы соберетесь здесь, в церкви! — жестко отчеканил сэр Роджер.

— А почему не в крепости? — вызывающе крикнул кто-то рядом с Хуком.

Сэр Роджер, окинув глазами полутемную церковь, смельчака не разглядел, однако все же снизошел до ответа.

— Горожане нас ненавидят, — проронил он. — По пути к крепости вас могут перебить на улицах. Церковь стоит неподалеку от бреши, прячьтесь здесь. — Он помедлил. — Я постараюсь добиться для вас перемирия.

Повисла неловкая тишина. В чем-то сэр Роджер был прав: Суассон населен французами, которые верны своему королю и ненавидят бургундцев, а еще пуще — англичан, и лучникам по пути в крепость не избежать нападений.

— Перемирие, — неопределенно произнес Смитсон.

— Французы воюют с Бургундией, — добавил сэр Роджер. — Не с англичанами.

— Вы будете с нами, сэр Роджер? — выкрикнул кто-то из лучников.

— Разумеется. — Сэр Роджер помолчал, однако вопросов больше не последовало. — Сражайтесь достойно, — холодно добавил он, — и помните, что вы англичане!

— Валлийцы, — вставил кто-то.

Сэра Роджера ощутимо передернуло. Не проронив больше ни слова, он в сопровождении троих латников вышел из церкви. Стоило ему ступить за порог, как поднялся возмущенный гул: церковь Сен-Антуан-лё-Пти, пусть каменная и прочная, все же не могла равняться с крепостью, хоть та и стоит на другом конце города…

Хук не представлял, каково будет добраться до убежища, если французы прорвутся сквозь разрушенный вал, а горожане перекроют улицы. Он взглянул на настенную роспись, где мужчины, женщины и дети сваливались в ад. Среди душ, осужденных на мучения, были священники и даже епископы, и вся толпа с воплями и криком низвергалась в огненное озеро, где уже ждали злобно ухмыляющиеся черти с острыми трезубцами.

— Случись тебе попасть к французам — позавидуешь тем, кто в преисподней, — бросил ему Смитсон, проследив взгляд Хука. — Если французские сволочи нас схватят, нам только и останется молить Бога о тихой жизни в мирном аду. Поэтому запомните все! Мы бьемся на баррикаде, а если все идет к чертям — прячемся здесь.

— Почему здесь? — выкрикнул кто-то.

— Потому что сэр Роджер знает, что делает, — ответил Смитсон без малейшей уверенности в голосе и тут же подмигнул: — А кто обзавелся подружкой, не забудьте прихватить с собой! — Он почмокал мясистыми губами. — Не оставлять же наших крошек на улице, где по ним пройдется добрая половина французской армии, а?

На следующее утро, как обычно, Хук глядел через Эну на лесистые северные холмы, откуда осажденный гарнизон ожидал бургундское подкрепление. Подкрепления не было. Огромные каменные ядра, со свистом перелетавшие через сожженное дотла предместье, били в осыпающуюся стену, поднимая облака пыли, которая оседала на реке бледно-серыми пятнами. Каждое утро Хук вставал до рассвета и шел в собор, где, преклонив колена, молился. Его предупреждали, что ходить в одиночку опасно, однако жители Суассона не мешали. То ли побаивались его роста и силы, то ли уже привыкли к тому, что он, единственный из лучников, ходит в собор ежедневно. Он оставил молитвы святым Криспину и Криспиниану — ведь обоим больше пристало заботиться о горожанах, своих земляках, — и молился теперь Деве Марии, носящей то же имя, что и его мать: просил у нее прощения за смерть девушки, погибшей в Лондоне.

Однажды рядом опустился на колени священник. Хук не повернул головы.

— Ты тот англичанин, который молится, — медленно подбирая английские слова, сказал священник. Хук не ответил. — Они спрашивают почему, — кивнул священник в сторону женщин, преклонивших колени у других статуй и алтарей.

Хуку не хотелось вступать в разговоры, однако священник казался дружелюбным, в его голосе звучала доброта.

— Просто молюсь, — буркнул Хук.

— За себя?

— Да.

— Тогда проси что-нибудь для других, — мягко посоветовал священник. — Такие молитвы доходят до Бога быстрее: когда молишься за других, Он исполняет и то, что просишь для себя. — Священник встал и легко тронул Хука за плечо. — Не забывай наших святых, Криспина и Криспиниана. Они заняты меньше Богоматери. Господь да сохранит тебя, англичанин.

Священник отошел. Хук, решив последовать его совету, приблизился к алтарю у изображения обоих мучеников и стал молиться за душу Сары, жизнь которой не сумел спасти в Лондоне. Он не отрывал взгляда от росписи — святые стояли посреди усыпанного золотыми звездами поля на зеленом холме, возвышающемся над белостенным городом, и взирали на Хука сурово и немного печально. Облаченные в белые одежды, они вовсе не походили на башмачников. Криспин сжимал в руке пастуший посох, Криспиниан держал сплетенный из лозы поднос, полный яблок и груш. Имена были написаны под фигурами. Читать Хук не умел, однако распознал святых по тому, что одно имя выглядело длиннее другого. Криспиниан располагал к себе больше: круглолицый и голубоглазый, он улыбался легкой доброй улыбкой. Святой Криспин, более суровый, стоял вполоборота, словно ему претило тратить время на досужих зевак и он вот-вот ступит прочь с холма. Поэтому каждое утро Хук молился Криспиниану, хотя не забывал и Криспина, и всякий раз опускал в кружку две монетки.

— С виду и не скажешь, что ты богомолец, — заметил как-то вечером Джон Уилкинсон.

— Я раньше не молился.

— Боишься за свою душу? — спросил старик.

Хук, обматывая оперенную стрелу шелковой нитью, выдранной из алтарного покрова, помедлил с ответом.

— Я слышал голос, — неожиданно для себя произнес он.

— Голос? — переспросил Уилкинсон. Хук молчал. — Божий глас?

— В Лондоне, — невпопад ответил Хук.

Он уже пожалел, что выпалил признание, ему сделалось неловко, однако Уилкинсон принял его слова всерьез и кивнул.

— Ты счастливчик, Николас Хук.

— Я?

— Если с тобой говорил Бог, значит, у Него для тебя есть дело. Стало быть, ты можешь уцелеть в нынешней осаде.

— Если со мной и вправду говорил сам Бог, — растерянно пробормотал Хук.

— Почему бы нет? Должен же Он говорить с людьми, особенно если церковь Его не слышит.

— Как не слышит?

Уилкинсон сплюнул.

— Церкви нужны деньги, парень, только деньги. Священники должны быть пастырями, так? Их дело — приглядывать за паствой, а они сидят у роскошных столов и набивают брюхо пирогами. — Он уставил стрелу в Хука. — Если французы ворвутся в город, не вздумай идти в ту церковь Святого Антония Меньшого! Укройся в крепости.

— Сэр Роджер…

— Хочет нашей смерти, — гневно отрезал Уилкинсон.

— Почему?

— Потому что у него нет денег, зато есть долг, и твоего сэра Роджера перекупит любой, у кого кошель толще. Он не настоящий англичанин, его предки пришли в Англию с норманнами. В нем по горло бурлит норманнское дерьмо, а нас с тобой, саксов, он на дух не переносит. Вот и вся причина. Если что, укрывайся в крепости, парень. И не спорь.

Ближайшие ночи выдались темными, ущербный месяц едва светился в небе узким, как нож продажного убийцы, серпом. Мессир де Бурнонвиль, опасаясь ночного нападения, велел привязать в сожженном предместье собак: если они поднимут лай, стражи ударят в сигнальный колокол над западными воротами. Однако был и лай, и колокольный звон, а враг в ту ночь так и не напал. Зато поутру, как только над рекой показался рассветный туман, французы катапультами забросили в город собачьи трупы — оскопленные и с перерезанным горлом, словно предупреждение защитникам города об уготованной им судьбе.

Прошел день святого Абда. Бургундские войска так и не появились. Затем настал и минул день святого Поссидия. В праздник семи святых дев Хук молился каждой из них, на следующем рассвете воссылал мольбы английскому святому Дунстану, затем — святому английскому королю Этельберту, и неотступно молился Криспиниану и Криспину, прося их о защите. На следующий день, в праздник святого Госпиция, его молитвы получили отклик.

Французы, молившиеся святому Дионисию, пошли приступом на Суассон.

Глава вторая

Первыми о нападении известили церковные колокола, забренчавшие в ночи лихорадочно и суматошно. Хук, вскочив с соломенного тюфяка в мастерской Джона Уилкинсона, на миг смешался. Взгляд не различил ничего, кроме языков огня, взметнувшихся к потолку. Старик, чтобы осветить помещение, бросил в жаровню новую охапку хвороста.

— Хватит лежать, как супоросая свинья, — буркнул Уилкинсон. — Французы в городе.

— Матерь Божья! — Хука обдало паникой, словно потоком ледяной воды.

— Подозреваю, ей не до нас. — Уилкинсон уже влезал в кольчугу, с усилием натягивая тяжелое железное полотно через голову. — У двери мешок стрел, возьми. Отложил для тебя прямые. Ступай, парень, пусть эти мерзавцы кое-кого недосчитаются.

— А ты? — отозвался Хук, надевая сапоги — новые, сшитые умелым суассонским мастером.

— Догоню. Бери лук и вперед!

Хук застегнул пояс с ножнами, натянул на лук тетиву, подхватил мешок стрел и второй, оставленный стариком у двери, и вылетел во двор харчевни. Откуда-то неслись крики и вопли, во двор выскакивали лучники, и Хук, не успевая ничего сообразить, понесся вслед за ними к укреплениям, выстроенным за брешью. Церковные колокола рвали небо беспорядочным набатом, лаяли и выли псы.

Из доспехов на Хуке был подаренный Уилкинсоном старый шлем, торчавший на голове, как погнутый таз, а тело защищала лишь стеганая куртка, способная уберечь разве что от касательного удара меча. Остальным стрелкам, облаченным в короткие кольчуги и плотно прилегающие шлемы, выдали короткие налатники с червленым бургундским крестом, и теперь одинаковые белые фигуры выстроились вдоль заграждения, спешно сложенного из ивовых корзин с землей. Никто пока не стрелял, лучники лишь напряженно вглядывались в брешь, озаряемую огненными вспышками. Кто-то из полусотни латников, собравшихся за заграждением, то и дело бросал в пробоину смоляные факелы.

Брешь оставалась пустой. Однако церковные колокола, возвещая нападение французов, продолжали неистово звонить. Хук обернулся. В небе над южными крышами поднималось зарево, бросающее огненные отблески на колокольню собора. Видимо, горели дома у Парижских ворот. Неужели французы наступают с юга?.. Парижские ворота защищал сэр Роджер Паллейр с латниками, и Хук в который раз удивился тому, что тот не вытребовал себе в подмогу ни одного английского стрелка.

Все англичане-лучники сейчас собрались у западной бреши, где французы так и не появились. Сентенар Смитсон, нервничая, крутил в пальцах серебряную цепь — знак его должности — и беспокойно переводил взгляд от зарева над южным пожаром обратно к бреши.

— Чертово дерьмо, — выругался он себе под нос.

— Что происходит-то? — спросил кто-то из стрелков.

— Мне откуда знать? — взорвался Смитсон.

— Французы, видно, уже в Суассоне, — тихо заметил Джон Уилкинсон, опуская принесенные вязанки стрел позади лучников.

В городе послышались вопли. Бургундские арбалетчики, защищавшие брешь, побежали к Парижским воротам, туда же двинулся кто-то из латников.

— Если враг в городе, нам надо укрыться в церкви, — неуверенно произнес Смитсон.

— Разве не в крепости? — требовательно спросил кто-то.

— Лучше в церкви, как велел сэр Роджер, — задумчиво ответил сотник. — Он дворянин, не нам чета. Знает, поди, что делает.

— Ага. А Папа Римский кудахчет и несет яйца, — не смолчал Уилкинсон.

— Уходить сразу? — раздался еще чей-то голос. — Сейчас?

Смитсон, ухватив в кулак серебряную цепь, молча глядел то на брешь, то на город.

Хук не отрывал глаз от пробоины. Сердце тяжело ухало в груди, дыхание сбивалось, правую ногу подергивало судорогой.

— Господи, помоги, — только и шептал он. — Иисусе милостивый, защити…

Молитва не успокаивала, мысли метались: враг напал на город, а может, и прорвался внутрь, ничего не известно, ты слаб и беспомощен… Колокола звенели чуть ли не в самом мозгу и сбивали с мыслей, широкая брешь в стене зияла чернотой, которую озаряли лишь слабые отблески гаснущих факелов, однако постепенно до Хука стало доходить, что в темноте движутся другие огни — серебристо-серые сполохи, мерцающие как лунный туман, как призрачные тени, явившиеся на землю в канун Дня всех святых. Огни завораживали, казались во тьме тонким маревом, дымчатым облаком. Хук, ничего не понимая, в оцепенении следил за светящимися тенями. Вдруг серебристые призраки окрасились алым, и Хук содрогнулся от страха: мерцающие призраки — люди! Серые сполохи — факельный свет, отраженный стальными латами!

— Сотник! — завопил Хук.

— Что там? — рявкнул Смитсон.

— Эти сволочи уже здесь! — выкрикнул Хук.

То было правдой. Эти сволочи уже проходили сквозь брешь, в начищенных латах отражался свет факелов, над головами развевалось синее знамя с золотыми лилиями. Опущенные забрала, сверкающие бликами мечи. Не туманные призраки двигались сквозь тьму, а создания из железа и пламени, порождения адских видений, сама смерть, выходящая из мрака и вступающая в Суассон. Хук даже не пытался их пересчитать — враг был бесчислен.

— Дьявол подери! — потрясенно воскликнул Смитсон. — Остановить их!

Отступив к заграждению, Хук вынул из холщового мешка стрелу и наложил на цевье. Страх куда-то исчез или, скорее, притупился оттого, что появилось дело — выполнять приказ.

Большинству взрослых мужчин — даже латникам, закаленным войной и фехтовальными упражнениями, — не натянуть тетиву и наполовину, однако Хук обращался с луком легко. Рука пошла назад, глаза выбрали цель, и тетива запела прежде, чем Хук осознал, что выстрелил. Он уже вытягивал следующую стрелу, когда первая, с тяжелым древком и трехгранным наконечником, вонзалась в сияющий стальной панцирь, опрокидывая латника под ноги французскому знаменщику.

Хук выстрелил снова, думая только о том, что нужно остановить нападение. Он пускал стрелу за стрелой, натягивая тетиву до правого уха, и не замечал, как левая рука неуловимыми движениями направляет стрелу в короткий путь от тетивы до жертвы. Не замечал, как его стрелы убивают и ранят; не замечал, как они отскакивают от доспехов и бесцельно падают наземь. Падали немногие: узкий наконечник на близком расстоянии пробивает доспех легко, особенно когда лук тяжел, а лучник силен. Джон Уилкинсон, который при первом знакомстве попытался выстрелить из Никова лука, едва сумел натянуть тетиву до подбородка. Ник был явно сильнее многих лучников — а любой лучник сильнее обычного человека, — и старик не мог скрыть уважительного взгляда. Теперь тот же длинный лук с утолщенной основой, вырезанный в далекой Савойе из тисового ствола, сеял смерть в наполненной колокольным звоном темноте. Лишь когда часть заграждения рухнула, Хук обернулся на шум и обнаружил, что из лучников он остался один. Сквозь брешь, устланную телами убитых и раненых, плотным потоком шли враги, пламенеющая факелами ночь полнилась дымом и боевыми кличами. Теперь Хук вспомнил, как Джон Уилкинсон кричал ему, предупреждая о врагах и веля уходить, но Хук в пылу боя его не слышал.

Опомнившись, он подхватил мешок со стрелами и пустился бежать.

За спиной уже рушилось заграждение, толпа французов, перевалившись через остатки земляных корзин, с воплем устремилась в город.

Хук понял, что должен чувствовать олень, когда по кустам рыщут псы, охотники бьют в подлесок и между листьями свистят стрелы. Он часто задумывался, какова для животных смерть: страх, азарт сопротивления — и обессиливающий ужас последнего мига, когда охотники подступают, и неистово колотится сердце, и мечутся мысли… Ужас погнал Хука вперед. Где-то рядом исступленно били колокола, захлебывались воем псы, неслись боевые кличи, звал в атаку рог. Хук выскочил на тесную площадь, где обычно выставляют шкуры для продажи.

Теперь она пустовала, однако откуда-то донеслись щелчки арбалетов и зажужжали стрелы. Горожане таились по домам, за крепкими засовами. Впрочем, засовы в эту ночь никого не спасали — с разных сторон несся громкий стук, солдаты высаживали двери.

«В крепость», — вспомнил Ник и помчался по улице что было сил, но за ближайшим углом, на соборной площади, чуть не наткнулся на освещенную факелами толпу латников в одежде с незнакомым гербом — и во весь дух припустил назад, словно олень от своры борзых. Решив было укрыться в церкви Сен-Антуан-лё-Пти, он понесся по проулку, свернул в другой, перебежал площадь перед главным женским монастырем, вывернул к харчевне «Гусь» — и увидел толпу солдат в одеждах с тем же неизвестным гербом, которые преграждали ему путь к церкви. При виде его раздался рев, переросший в торжествующий вопль, и за Хуком бросились бежать. Словно загнанный зверь, он в отчаянии кинулся в проулок, взлетел на стену, прыгнул в какой-то двор, откуда немилосердно несло нечистотами, перелез еще одну стену и, окруженный со всех сторон криками и дрожащий от страха, опустился на землю в темном углу, ожидая конца.

Так поступает затравленный олень: не видя иного выхода, он замирает, трепеща, в ожидании неминуемой смерти. Трепет охватил и Хука. «Лучше перерезать себе горло, чем попасть к французам», — вспомнил он слова Джона Уилкинсона. Хук нащупал на поясе нож, однако вытащить не смог: самоубийство было выше его сил. Оставалось ждать, когда его убьют.

Вдруг до него дошло, что за ним уже не гонятся. В Суассоне, обильном добычей и жертвами, одинокий беглец той ночью мало кого интересовал. Хук, постепенно придя в себя, обнаружил, что оказался на заднем дворе «Гуся», где днем мыли и чинили пивные бочки. Факел, сверкнувший из распахнутой двери, осветил, кроме бочек, деревянные козлы и подпорки, выглянувший во двор француз что-то успокоенно пробормотал и вернулся в харчевню, где визжала женщина.

Хук не посмел шевельнуться. Женский визг, грубый мужской хохот и детский плач заполняли сейчас весь Суассон. Рядом крадучись прошла кошка, церковные колокола уже давно перестали звонить. Хук знал, что долго здесь оставаться нельзя: на рассвете его увидят. «Боже, о Боже, — повторял он, не замечая, что молится, — будь со мной ныне и в мой смертный час…» Он вздрогнул: за стеной застучали копыта, раздался мужской смех. Где-то плакала женщина. По лунному диску бежали стремительные тучи. Хук почему-то вспомнил барсуков на Нищенском холме — и от уютного домашнего воспоминания сделалось не так страшно.

Он встал. Может, получится добраться до церкви? Туда ближе, чем к крепости, к тому же сэр Роджер обещал, что попытается спасти лучников… Как ни призрачна была надежда, кроме нее, ничего не оставалось. И Хук, подтянувшись на руках, осторожно глянул через стену. За ней начинались конюшни «Гуся», все было тихо. Со стены Хук ступил на крышу конюшни. Та подалась под его весом, однако выдержала. Пробираясь по самому коньку, он перелез к дальнему краю здания и там спрыгнул в темный проулок. Двигаясь медленно и бесшумно, он добрался до угла, откуда открывался вид на церковь.

И понял, что выхода нет.

Церковь Сен-Антуан-лё-Пти стерегли враги — десятка три латников и дюжина арбалетчиков в накидках с незнакомым гербом. Если Смитсон с лучниками внутри, им пока ничто не грозит: вход они сумеют отстоять. Однако было ясно, что французы никому не дадут уйти и уж точно никого не подпустят к церкви, особенно чужого стрелка. Можно попробовать добежать до двери, но она наверняка заперта, а пока будешь стучать — станешь мишенью для арбалетчиков.

У французов, впрочем, были и другие занятия, кроме как стеречь церковь. Прикатив из ближайшей харчевни бочки, они принялись пьянствовать. Откуда-то притащили двух девчонок и, содрав с них одежду, распластали каждую поверх бочки, привязав поперек, и теперь стражники, подступая по очереди, задирали кольчуги и насиловали девушек, которые уже не издавали ни звука, словно истощив все слезы и стоны. Город полнился женскими криками, мучительно терзающими мозг, как скрежет стального наконечника по аспидному камню. Наверное, потому Хук и не двигался, притаившись в углу как загнанный зверь, которому некуда бежать и негде прятаться. Девушки не пытались шевелиться — Хук даже подумал, не мертвы ли, — но одна, лет двенадцати или тринадцати, вдруг повернула голову, и Хук, вспомнив Сару, виновато сжался. Пока стражник, навалившись на жертву, ерзал и хрюкал, девушка невидящим взглядом смотрела в темноту.

В проулке открылась дверь, Хука задел поток света. Выступивший из двери латник, качнувшись, упал на колени в грязь, его вырвало. Второй, в такой же накидке с серебряным пшеничным снопом на зеленом поле, захохотал было, стоя на пороге, но вдруг заметил Хука, увидел длинный боевой лук — и схватился за рукоять меча.

Ник в панике бросился вперед, целясь в латника концом лука. Его переполнял безмолвный крик, не было сил думать — в бросок он вложил всю силу, и острый роговой наконечник вонзился в горло латника прежде, чем тот успел достать меч. Брызнула черная кровь, древко пробило мышцы, дыхательное горло, сухожилия — и вонзилось в дверную раму. Второй латник зарычал и, по-прежнему исходя рвотой, вцепился в Хука. Тот, чуть не взвыв от отчаяния, выпустил лук и набросился на нового противника. Пальцы вонзились в глазные яблоки, латник заверещал, и Хук, краем сознания понимая, что насильники на церковной площади не заставят себя ждать, протиснулся в дверь, чуть не споткнувшись о первого латника, который в корчах пытался вытащить лук из разодранного горла. Пробежав через комнату, Хук вылетел в следующую дверь, пронесся по коридору и выскочил во двор, там не задумываясь перемахнул через одну стену, другую… Позади и вокруг слышались крики. Ник совершенно обезумел от ужаса. Лук он бросил, стрелы потерял. С ним оставался только меч, какие выдавали каждому лучнику, хотя Хук ни разу не доставал его из ножен. На на латнике все еще красовался бургундский крест — Хук тщетно попытался его содрать, не переставая озираться в поисках выхода, затем перелез через каменную стену в узкий проулок, затененный высокими зданиями, увидел в темноте открытую дверь и вбежал в дом.

Его встретил пустой зал с гаснущим светильником. На подушках, разбросанных поверх деревянной скамьи, валялся мертвец. Каменные плиты пола заливала кровь. У завешенной гобеленом стены стояли шкафы и длинный стол со счетами и листами пергамента, наколотыми на длинный стержень. Убитый, очевидно, был купцом. Приставная лестница в углу вела на второй этаж, где Хук обнаружил отделанную гипсом спальню с деревянной кроватью, покрытой периной и одеялами. По следующей лестнице он поднялся на чердак, подтянул за собой лестницу и подосадовал, что не проделал то же с первой. Не рискуя сунуться обратно в комнату, он затаился под тростниковой крышей на полу среди помета, оставленного летучими мышами. Его по-прежнему била дрожь. Где-то внизу раздавались громкие мужские голоса. На миг ему показалось, что его вот-вот найдут. Кто-то даже забрался в спальню под ним, однако лишь бегло оглядел комнату и скрылся. Остальным то ли наскучили поиски, то ли подвернулась другая добыча. Возбужденные голоса на время стихли. Правда, женские крики не прекращались и даже стали громче. Хуку почудилось, будто прямо у дома собралась целая толпа вопящих женщин, и он вновь содрогнулся, вспомнив Сару, и священника сэра Мартина, и латников на церковной площади, со скучающим видом насиловавших двух безмолвных жертв.

Вопли переросли в рыдания, прерываемые лишь мужским хохотом. Хука трясло — не от озноба, а от страха и вины. Внезапно сквозь грубые доски пола просочился свет: в спальню внесли светильник. Хук вжался в угол под стропилами. Латник, влезший в комнату по лестнице, сказал что-то оставшимся внизу. Раздался крик женщины, послышался звук пощечины.

— А ты хороша, красотка! — Перепуганный Хук даже не обратил внимания, что латник говорил по-английски.

— Non![63] — послышался плачущий женский голос.

— Слишком хороша, чтоб делиться. Будешь моей!

Сквозь щель в полу Хук поглядел вниз: широкие отвороты шлема загораживали лицо латника, женщина — монахиня в белом — вжалась в угол комнаты.

— Jesus! — плакала она. — Marie, mere de Dieu![64]

Последнее слово перешло в вопль: латник достал нож.

— Non! — закричала монахиня. — Non! Non! Non!

Мужчина в шлеме ударил ее посильнее, девушка умолкла. Рывком поставив ее на ноги, латник поднес нож к ее горлу, резанул одеяние от ворота и дальше вниз, как монахиня ни сопротивлялась, затем отбросил в сторону белое платье и принялся за рубаху. Швырнув изрезанные одежды на нижний этаж, он толкнул обнаженную девушку на перину, где она, рыдая, сжалась калачиком.

— Вот уж порадовался Бог в тот день, ничего не скажешь! — произнес чей-то голос, хотя рядом никого не было.

Голос звучал лишь в голове Хука. И хотя слова эти некогда сказал ему Джон Уилкинсон, голос был чужим — более глубоким и мягким, и Хук вдруг словно наяву увидел улыбающегося человека в белых одеждах, держащего в руках поднос с яблоками и грушами. Криспиниан — тот святой, которому он возносил больше всего молитв в Суассоне… Теперь ответ на молитвы звучал в голове Хука, и видимый внутренним взором святой устремлял на него взгляд, полный печали. Хук понял, что небо дает ему шанс что-то исправить. Монахиня взывала к Богоматери, и та, наверное, обратилась к суассонским святым, которые теперь и говорили с Хуком… Он испугался. Он вновь слышал голоса. Он даже не заметил, что стоит на коленях, — и неудивительно, ведь через святого Криспиниана с ним говорил сам Господь…

Николас Хук, законопреступник и лучник, понятия не имел, как поступать, когда с тобой говорит Господь. И потому его объял страх.

Латник в нижней комнате сбросил шлем, отстегнул и отбросил пояс с ножнами, что-то прорычал девушке и принялся стаскивать через голову кольчугу вместе с накидкой, на которой Хук, глядя вниз сквозь щели в грубых досках, разглядел герб, как у сэра Роджера Паллейра: три ястреба на зеленом поле. Откуда в Суассоне такой герб? Ведь здесь насилуют и грабят победоносные захватчики, а не побежденные стражи города! И все же три ястреба несомненно принадлежали гербу сэра Роджера.

— Давай! — велел святой Криспиниан.

Хук не двинулся с места.

— Давай! — прорычал Хуку святой Криспин, явно настроенный не так дружелюбно, как Криспиниан, и от его резкого голоса Хук вздрогнул.

Мужчина внизу — то ли сэр Роджер, то ли кто-то из его латников — стягивал с себя тяжелую кольчугу с кожаной подкладкой: голова наполовину закрыта, руки заняты.

— Ради бога! — воззвал к Хуку Криспиниан.

— Действуй, парень! — рявкнул святой Криспин.

— Спасай свою душу, Николас, — шепнул Криспиниан.

И Хук ринулся спасать свою душу.

Спрыгнув через отверстие в чердачном полу, он забыл про меч и выхватил крепкий, с толстым обухом нож, которым свежевал оленей. Хук оказался позади латника. Тот его не видел из-за кольчуги, натянутой на голову, но обернулся на шум — и налетел точно на нож Хука, взрезавший ему брюхо. Лучник Николас Хук вложил в удар всю силу правой руки, клинок ушел в тело по рукоять, и кишки выплеснулись наружу, как мокрые угри из прохудившегося мешка. Латник придушенно взвыл под застрявшей на голове тяжелой кольчугой и тут же застонал снова. Хук ударил еще раз, и погруженный в тело нож, пройдя вверх под грудную клетку, достал до сердца.

Неудавшийся насильник рухнул на кровать, умерев раньше, чем коснулся перины.

Лучник, опустив окровавленную по локоть руку, воззрился на жертву.

Позже Ник осознал, что пуховая перина спасла ему жизнь: в нее впиталась кровь убитого, которая иначе пролилась бы сквозь доски пола, напугав остальных двоих. Те, одетые в накидки с гербом сэра Роджера, как раз потрошили буфет в нижнем этаже и не заметили свершившегося наверху убийства.

Отступив от отверстия в полу, Хук заметил, что налатник убитого был из тонкого льна, не то что у рядовых воинов. На плотной, тщательно начищенной кольчуге болтались пряжки для пристегивания лат. Наклонившись, Хук стянул кольчугу с головы жертвы и обнаружил, что убил самого сэра Роджера Паллейра. Если сэру Роджеру, считавшемуся союзником бургундцев, была дана свобода насиловать и грабить в захваченном французами городе — значит, сэр Роджер тайно служил французам.

Пока лучник пытался осмыслить такое предательство, девушка глядела на него распахнутыми от ужаса глазами. Хук, побоявшись, что она закричит, приложил палец к губам, однако она помотала головой и вдруг то ли завсхлипывала, то ли застонала. Хук вначале недоуменно нахмурился, но тут же понял, что тишина выглядела бы более подозрительной, чем женские всхлипы. «Умница», — подумал он. Кивнув девушке, он срезал с пояса сэра Роджера залитый кровью кошель и вместе с отодранным от кольчуги налатником забросил его на чердак, затем ухватился за потолочную балку, подтянулся наверх и подал правую руку монахине.

Та отвернулась, и Хук было шикнул, чтоб она не медлила, но девушка знала, чего хочет: подступив к сэру Роджеру, она плюнула на его труп, плюнула еще раз — и только тогда ухватилась за руку Ника. Он вытянул девушку наверх так же легко, как натягивал лучную тетиву. На чердаке он кивнул монахине на кошель и налатник, та подобрала их и двинулась вслед за Хуком, который пробил легкую плетеную перегородку и шагнул на соседний чердак. Осторожно ступая в темноте, он добрался до самой дальней стены и только здесь, за три дома от той комнаты, где убил сэра Роджера, остановился. Жестом приказав монахине притаиться в углу, он потянулся к соломенной крыше, стараясь не шуметь.

Около часа ушло на то, чтобы осторожно обвалить солому по краю и оторвать несколько слабых стропил от главной балки. Теперь все выглядело так, будто часть крыши просто обрушилась. И Хук с девушкой, забравшись под солому и доски, притихли в своем наскоро устроенном убежище.

Оставалось только ждать. Монахиня временами заговаривала, однако Хук, так и не выучившийся здесь французскому, ее не понимал и делал знак молчать. Через некоторое время она, прислонившись к нему, задремала. Во сне она всплакивала, Хук неумело пытался ее успокоить. Надетый на девушке налатник сэра Роджера еще был влажным от крови. В кошеле Ник нашел золотые и серебряные монеты — вероятно, плату за предательство.

Рассвет выдался дымным и серым. Тело сэра Роджера обнаружили еще до восхода, поднялся крик и переполох, в домах внизу забегали люди, но сооруженное Хуком убежище оказалось надежным: никому не пришло в голову заглядывать под груду соломы и обрушенных досок. Девушка проснулась, лучник приложил палец к ее губам, она вздрогнула и прильнула к нему. Хук по-прежнему испытывал страх, который стал больше похож на покорность. Присутствие девушки почему-то успокаивало, словно возвращая надежду, утраченную прошлой ночью. Двое суассонских святых, должно быть, по-прежнему его хранят… Хук, перекрестившись, вознес благодарность Криспину и Криспиниану. Те в ответ молчали, ведь он уже исполнил их приказ. Интересно, чей голос он слышал в Лондоне — вряд ли Криспиниана. Кто же с ним говорил? Бог?.. Однако до Хука вдруг дошло нечто более важное: сегодня ему удалось то, к чему он оказался неспособен в Лондоне! В нем опять затеплилась надежда на искупление, на спасение, — слабая, как огонек свечи на беспощадном ветру, но все же совершенно ясная.

Когда солнце поднялось над собором, притихший было город вновь огласился воплями, стонами и криком. Сквозь дыру в обваленной соломе Хук видел тесную площадь перед церковью Сен-Антуан-лё-Пти, там по-прежнему толпились арбалетчики с латниками, хотя девушек, привязанных к бочкам, уже убрали. Пегий пес обнюхивал труп монахини в задранной до шеи рясе, вокруг пробитой головы разливалась лужа черной крови. Гарцевавший рядом француз, перекинув через седло нагую девушку, в две руки отбивал на ней такт, словно стучал в барабан, — к шумному удовольствию окружающих.

Хук ждал. Мочевой пузырь давно переполнился, но шевелиться было нельзя, пришлось замочить штаны. Девушка, почуяв запах, поморщилась, однако тоже не сумела утерпеть. Она тихо заплакала, и Хук прижал ее лицом к себе. Она что-то прошептала, он шепнул слово в ответ. Никто никого не понял, однако обоим стало спокойнее.

По площади застучали копыта, сквозь дыру в соломе Хук разглядел десятка два всадников, подъехавших к церкви, — все в латах, но без шлемов; один держал в руке знамя с золотыми лилиями на лазоревом поле, окаймленном червлено-белой полосой. За конными воинами шли пешие.

Накидку одного из всадников украшал зеленый герб с тремя ястребами. Должно быть, латник-англичанин служил сэру Роджеру. Он пришпорил коня и, подъехав к церкви, свесился с седла, постучал в дверь коротким копьем и что-то крикнул. Всадника явно сочли своим. Церковная дверь тотчас приоткрылась, из нее выглянул сентенар Смитсон.

Переговорив с всадником, Смитсон надолго исчез в церкви. Хук уже терялся в догадках, как вдруг церковная дверь отворилась, и на площадь один за другим осторожно потянулись лучники. Видимо, сэр Роджер сдержал-таки обещание. Хук, сидя наверху под разваленной крышей, начал лихорадочно соображать, нельзя ли выбраться на площадь, где лучники уже выстраивались перед англичанином. Английских стрелков французы ценили, сэр Роджер и впрямь мог договориться о помиловании… Теперь люди Смитсона, оставляя луки, стрелы и мечи у дверей церкви, становились на колени перед незнакомым всадником в золотой короне и сияющих латах. Восседая на коне, крытом синей с золотыми лилиями попоной, он поднял руку, словно даруя освобожденным стрелкам милостивое благословение. Среди лучников Хук разглядел Джона Уилкинсона — тот единственный из всех держался поближе к церкви.

«Если выскочить на улицу, — пронеслось в голове Хука, — успею добежать к своим».

— Нет, — тихо произнес внутри его святой Криспиниан. Хук вздрогнул, девушка вцепилась в него крепче.

— Нет? — вслух прошептал Хук.

— Нет, — подтвердил святой Криспиниан.

Девушка что-то спросила у Хука.

— Я не тебе, детка, — шепнул он, сделав знак молчать.

Сине-золотой всадник, высоко воздев руку в кольчужной рукавице, задержал ее на несколько мгновений — и резко опустил.

И началась бойня.

Спешенные латники, выхватив мечи, бросились на лучников — те стояли на коленях, и первых удалось убить быстро. Остальные стрелки, успев выхватить ножи, кинулись драться, но против мечей и доспехов нож бессилен, и латники окружили стрелков почти сразу. Всадник с гербом сэра Роджера заметил, как Джон Уилкинсон потянул меч из груды оружия у церковной двери. Тут же старика пронзило французское копье, второй латник полоснул его по горлу мечом, и кровь Уилкинсона фонтаном брызнула на изображения ангелов и рыб, вырезанные на каменной церковной арке. Кого-то из лучников взяли живыми, повалили на колени и оставили под присмотром ухмыляющихся французов.

Коронованный всадник повернул коня и поскакал прочь, сопровождаемый знаменщиком, оруженосцем, пажом и конными латниками, среди которых был и англичанин в накидке с тремя ястребами. Вслед неслись крики лучников о пощаде.

Французы не могли забыть своих поражений и ненавидели английских стрелков с их длинными боевыми луками. В битве при Креси французы, пользуясь численным превосходством, загнали англичан в ловушку и пошли в наступление, мечтая избавить мир от дерзких захватчиков, но были остановлены лучниками — оперенная смерть тогда летела с неба градом, неся гибель и поражение доблестным рыцарям. Позже, при Пуатье, французское рыцарство было разбито лучниками в прах, вечером того же дня попал в плен сам король Франции. Поражений от лучников не удавалось избежать и после, поэтому пощада им не грозила.

Хук с девушкой прислушивались к звукам. Стрелкам, которых оставалось три-четыре десятка, теперь отрубали пальцы — ухмыляющийся толстяк француз, орудуя стамеской и молотом, отнимал у них по два пальца с правой руки, чтоб стрелок уже не смог натянуть тетиву. Кто-то сносил мучение безмолвно, кого-то к бочке, на которой раскладывали руку, приходилось тащить силой. Хук думал, что все этим и кончится, однако расправа только началась. Французам мало было одних пальцев, они жаждали крови и смерти.

За действом наблюдал рослый всадник с длинными черными волосами, падавшими ниже стального оплечья. Зрением лучника, острым, как у ястреба, Хук разглядел красивое загорелое лицо с прямым носом, крупным ртом и длинным щетинистым подбородком. На налатнике, надетом поверх доспехов, красовалось золотое солнце со змеящимися лучами и орлиной головой на фоне солнечного диска.

Девушка его не видела. Уткнувшись лицом в плечо Хуку, она вздрагивала при каждом крике боли, доносившемся с площади, где французы продолжали мстить англичанам за былые поражения.

Хук смотрел на площадь. Было понятно, что высокий всадник с орлом на солнечном диске властен прекратить мучения и убийства, однако тот, восседая на рослом жеребце, бесстрастно следил, как французы, сорвав одежду с оставшихся в живых лучников, выкалывали им глаза кинжалами и со смехом ковыряли острым клинком глазницы. Кто-то из французов сделал вид, что пожирает чей-то глаз, вокруг захохотали. Длинноволосый не смеялся, лишь холодно наблюдал, как слепых лучников раскладывают на брусчатке, чтобы оскопить, и слушал, как их крики сливаются с общим воплем, наполнявшим город. И только когда охолостили последнего слепого лучника, великолепный всадник повернул великолепного коня прочь от площади, где стрелков оставили истекать кровью под летним небом. Умирали они долго, и Хука не отпускал озноб, несмотря на жару. Святой Криспиниан молчал. Среди лучников корчилась от боли женщина с отрезанной грудью. Проходивший мимо латник, которому наскучил ее плач, буднично раскроил ей череп боевым топором. Рядом с умирающими рыскали псы.

Город грабили весь день. Собор, приходские церкви, женский и мужской монастыри перевернули вверх дном, женщин и детей насиловали, мужчин убивали. Бог отвратил лицо от Суассона. Мессир де Бурнонвиль был казнен. Ему повезло: перед смертью его не мучили. Крепость, где все надеялись укрыться, пала сразу и без боя. Французов, предательски впущенных в город сэром Роджером, ждали открытые крепостные ворота и поднятые решетки. Из всего бургундского гарнизона в живых оставили лишь предателей — соучастников сэра Роджера, а горожанам, которые хранили верность королю Франции и никогда не поддерживали бургундцев, французы отплатили грабежами, насилием и поголовной резней.

— Je suis Melisande[65],— в который раз повторила девушка, и до Хука, не понимавшего ее слов, наконец дошло, что она называет себя по имени.

— Мелисанда? — переспросил он.

— Oui[66],— кивнула монахиня.

— Николас.

— Николас, — повторила она.

— Просто Ник.

— Простоник?

— Ник.

— Ник, — кивнула девушка.

Среди криков и воплей, что неслись из залитого пивом и кровью города, оставалось только перешептываться и ждать.

— Понятия не имею, как отсюда выбираться, — шепнул Хук Мелисанде.

Та не поняла, но все равно кивнула. Вскоре она задремала, прижавшись головой к его плечу.

Хук закрыл глаза. «Помоги нам спастись из Суассона, — попросил он Криспиниана. — Помоги добраться домой». Если у преступника, объявленного вне закона, есть дом, подумал он с внезапным отчаянием.

— Ты вернешься домой, — ответил святой Криспиниан.

Хук вздрогнул — как же святой с ним говорит? Или голос ему лишь мерещится? Однако голос звучал так же отчетливо, как предсмертные крики лучников на площади. Интересно, как можно уйти из Суассона, ведь французы наверняка стерегут все ворота…

— Через брешь, — тихо посоветовал святой Криспиниан.

— Будем выбираться через брешь, — поведал Хук спящей Мелисанде.

Ближе к ночи Хук заметил на площади свиней. Их никто не удерживал в загонах, и голод пригнал животных на площадь, где они принялись пожирать трупы лучников. Суассон слегка притих: пресыщенные победители уже не так рьяно кидались на тела, вино и пиво. Взошла луна, однако Господь послал высокие облака, которые затуманили, а потом и вовсе скрыли серебристый диск. И в полуночной тиши, нарушаемой храпом из разрушенных домов, Хук с Мелисандой выбрались на зловонную улицу.

Брешь никто не охранял. Мелисанда, закутанная в окровавленный налатник сэра Роджера, держалась за руку Ника. Они перелезли через рассыпанные у пробоины камни, прошли мимо вонючих красильных ям, свернули к холму у оставленного французами лагеря и поднялись дальше к лесным зарослям, где наконец-то не было ни кровавого смрада, ни гниющих трупов.

Суассон погиб.

Хук и Мелисанда выжили.

* * *

— Со мной говорят святые, — сказал он ей на рассвете. — По крайней мере, Криспиниан. Второй посуровее, тот больше молчит.

— Криспиниан, — повторила Мелисанда, обрадовавшись знакомому слову.

— Он добрый, за мной приглядывает. И за тобой тоже! — внезапно осенило Хука, и он улыбнулся девушке. — Добыть бы тебе одежду, детка. Не в налатнике же ходить.

Мелисанда, правда, была хороша даже в налатнике. Хук заметил это только наутро, в буковом лесу на гребне холма, когда просеянный листвой солнечный свет лучился сквозь зелень легкими золотыми стрелами, освещая тонкое, нежно очерченное лицо в обрамлении черных как ночь волос. Серые глаза ее мерцали, словно лунные блики; решительный подбородок, как еще предстояло убедиться Хуку, свидетельствовал о твердом нраве. Хрупкое с виду тело было сильным и выносливым, крупный выразительный рот теперь не закрывался ни на минуту: последние несколько месяцев (как вскоре выяснит Хук) Мелисанда прожила послушницей в монастыре, где запрещено разговаривать, и теперь она словно отыгрывалась за то принудительное безмолвие. Ее щебет завораживал, хотя Хук не понимал ни слова.

В первый день они опасались выходить из леса. На равнине то и дело показывались всадники. Победители, завоевавшие Суассон, теперь выезжали на охоту или просто размяться. С немногими беглецами, сумевшими уйти из Суассона и бредущими на юг, всадники не связывались, однако Хук предпочитал не рисковать и отсиживался в лесу. Он решил пробираться на запад, в Англию. Больше идти было некуда, хотя ему, объявленному вне закона преступнику, Англия грозила опасностью не меньше, чем Франция.

Их с Мелисандой ночной путь освещала луна, еду приходилось воровать. Чаще всего Хуку удавалось добыть ягненка, несмотря на то что овец стерегли псы. Должно быть, Хука охранял святой Криспин с пастырским посохом, и собаки ни разу не подняли шум. Хук приносил ягненка к костру, разводил огонь и жарил мясо.

— Иди дальше без меня, если надо, — сказал он как-то утром Мелисанде.

— Иди? — не поняла она и нахмурилась.

— Если хочешь, детка. Можешь идти. — Он неопределенно махнул рукой на юг.

Наградой ему был негодующий взгляд и бурный поток французских слов, из которого, вероятно, следовало, что Мелисанда останется с ним и дальше. Она и вправду осталась, к радости и заодно к большему беспокойству Хука. Он не видел для себя никакого будущего, даже если повезет выбраться из Франции. Он молился святому Криспиниану в надежде, что тот поможет ему и в Англии, если Хуку суждено до нее добраться, однако святой Криспиниан молчал.

Вместо ответа он послал Хуку и Мелисанде священника — приходского кюре, который, увидев спящих беглецов в ольховой роще у реки Уазы, сжалился над ними и привел к себе, чтобы накормить. Отец Мишель, обыкновенно мрачный и угрюмый, немного говорил по-английски. Когда-то он служил капелланом у французского сеньора, державшего в своем поместье пленника англичанина, и с тех пор ненавидел всех власть имущих, будь то король, епископ или сеньор. Движимый былой ненавистью, он помогал теперь английскому лучнику.

— Тебе надо в Кале, — сказал он как-то Хуку.

— Я вне закона, святой отец.

— Вне закона? — не сразу понял кюре, о чем речь, а затем отмахнулся. — A, proscrit?[67] Англия тебе родная. Она ведь велика? Поезжай домой и живи в другом месте — не там, где провинился. А что ты натворил?

— Ударил священника.

Отец Мишель засмеялся и хлопнул Хука по спине:

— Молодец! Неужели епископа?

— Нет, просто священника.

— В следующий раз бей епископа!

Отрабатывая стол и кров, Хук колол дрова, чистил канавы, вместе с отцом Мишелем перестилал соломенную кровлю на коровнике, Мелисанда помогала хозяйке со стряпней, стиркой и штопкой.

— Деревенские тебя не выдадут, — уверил Хука священник.

— Почему?

— Меня боятся. Я ведь могу отправить в ад, — мрачно ответил тот.

Отец Мишель любил поболтать с Хуком, чтобы вспомнить английский. Однажды, подрезая грушевые деревья за домом, Хук сбивчиво рассказал ему, что слышит голоса.

— Может, дьявольские нашептывания? — предположил священник, перекрестившись.

— Сам того боюсь, — признался Хук.

— И все-таки вряд ли, — тихо произнес отец Мишель. — Не много ли веток срезаешь?

— Дерево уж больно заросло. Надо было обрезать еще прошлой зимой, а теперь точно не повредит. Вам ведь нужны груши? Значит, нельзя, чтобы дерево дичало. Тут надо резать и резать, а когда покажется, что хватит, — убрать еще столько же!

— Резать и резать, да? Если на следующий год останусь без груш, буду знать, что ты послан дьяволом.

— Со мной говорит святой Криспиниан, — продолжил Хук, отсекая еще ветку.

— С Божьего соизволения, — вновь перекрестился священник. — Значит, с тобой говорит сам Господь. Хорошо, что со мной никто не говорит.

— Хорошо?..

— Те, кто слышит голоса, или святы, или годны на костер.

— Я не святой, — ответил Хук.

— Зато тебя избрал Господь. А выбор у Него порой странен, — засмеялся отец Мишель.

Священник беседовал и с Мелисандой. Тогда Хук узнал, что она родилась от сеньора — кюре назвал его сеньор д'Анфер — и молоденькой служанки.

— Твоя Мелисанда — незаконная дочь вельможи, рожденная на беду, как многие.

Высокородный отец устроил девушку послушницей в монастырь, где ее поставили мыть посуду на кухне.

— Вот так господа и прячут грехи, — горько заметил отец Мишель. — Запирают незаконных детей в тюрьму.

— В тюрьму?

— Она не хотела в монастырь. Знаешь ее имя?

— Мелисанда.

— Мелисандой звали королеву Иерусалима, — улыбнулся отец Мишель. — А твоя Мелисанда тебя любит.

Хук не ответил.

— Береги ее, — строго наказал кюре на прощание, когда Хук с Мелисандой двинулись дальше в путь.

Шли переодетыми. Чтобы скрыть широкие плечи Хука, отец Мишель дал ему белый балахон кающегося грешника, а в руки сунул трещотку из трех кусков доски на кожаном шнуре, как у прокаженных. Мелисанда, в таком же в белом балахоне и с неровно остриженными волосами, шла впереди лучника, словно они были пилигримами, бредущими на северо-запад в поисках исцеления. Жили милостыней, которую крестьяне бросали издалека, опасаясь подходить к Хуку — тот звуками трещотки неустанно оповещал всю округу о проказе. Шли по-прежнему осторожно, избегая больших селений и держась подальше от дымного пятна, клубившегося вокруг Амьена. Спали в лесах, в хлеву, в стогах, их поливали дожди и согревало солнце, а в один из дней, на берегу реки Канш, они стали любовниками. Мелисанда после этого молчала, однако льнула к Хуку, и тот не замедлил вознести благодарственную молитву святому Криспиниану, который, по обыкновению, не ответил.

На следующий день дорога повела их на север, через поле между двумя лесными опушками. На западе за деревьями маячила небольшая крепость, справа виднелась полуразрушенная избушка лесника, поросшая мхом. Переливалось колосьями ячменное поле под ветром, переливалась над ним песнь жаворонков, и Хук с Мелисандой задремали, сморенные зноем позднего лета.

— Что вы здесь делаете? — раздался вдруг резкий оклик.

Богато одетый всадник с соколом на руке смотрел на них с опушки леса. Мелисанда, встав на колени, смиренно склонила голову:

— Я веду брата в Сен-Омер, господин.

Всадник, принадлежал он к господам или нет, заметил трещотку Хука и резко отвернул коня.

— Зачем?

— Попросить благословения у святого Одомара, господин. — Отец Мишель сказал им, что в Сен-Омер, стоящий рядом с Кале, стекается немало паломников, ищущих исцеления у святого Одомара, и упоминать Сен-Омер намного безопаснее, чем признаваться, что идешь в завоеванный англичанами Кале.

— Храни вас Бог, — нехотя пробормотал всадник и бросил на землю монету.

— Господин! — окликнула его Мелисанда, и тот осадил коня.

— Что?

— Как называется это место, господин? И далеко ли до Сен-Омера?

— День пути, а то и больше. — Всадник подобрал поводья. — И что за нужда знать названия? Вы о здешних местах никогда не услышите!

— Конечно, господин.

Всадник, глянув на Мелисанду, пожал плечами.

— Вон та крепость, — показал он на запад, где за деревьями виднелась стена с бойницами, — зовется Азенкур. Желаю исцеления твоему брату. — Он пришпорил коня и поскакал дальше по ячменному полю.

До Кале путники добрались к концу четвертого дня. Шли медленно, стараясь не наткнуться на французские дозоры вокруг занятого англичанами города. На мост, от которого начиналась городская дорога, они ступили только ночью, и их сразу окликнула стража.

— Я англичанин! — крикнул Хук и, держа Мелисанду за руку, осторожно ступил в освещенное факелами пространство перед ведущими на мост воротами.

— Откуда ты, парень? — спросил седой воин в плотно облегающем голову шлеме.

— Мы бежали из Суассона.

— Бежали из… — Воин, шагнув вперед, вгляделся в Хука и его спутницу. — Боже милостивый! Входите, входите.

Хук переступил порог калитки, вырезанной в створке ворот, и они с Мелисандой оказались на территории Англии, где он считался преступником вне закона.

Святой Криспиниан сдержал обещание — Хук вернулся домой.

Глава третья

В главном зале крепости Кале было зябко даже летом. Толстые каменные стены не пропускали тепло, поэтому диваны в зале стояли рядом с жарко растопленным камином. Каменные плиты пола под ними покрывал большой ковер, на котором спали полдюжины собак. На расставленных вдоль стены стойках ждали своего часа мечи и копья с железными наконечниками, между потолочными балками перепархивали воробьи, сквозь раскрытые ставни слышался нескончаемый шелест прибоя.

Имени командующего гарнизоном — крупного чернобородого мужчины, сидящего на диване вместе с изящной дамой, — Хук не запомнил: слова скользнули мимо, и теперь он не знал, как к кому обращаться. Шестеро латников, выстроившихся позади командующего, враждебно и настороженно глядели на Хука с Мелисандой, стоящих на коленях за краем ковра, на каменном полу.

— Не понимаю, — гнусаво провозгласил священник, прохаживаясь по бордюру ковра, — не понимаю, почему ты бросил службу у лорда Слейтона.

— Потому что я отказался убить девушку, святой отец, — объяснил Хук.

— Ее смерти хотел лорд Слейтон?

— Нет, его священник.

— Сынок сэра Джайлса Фэллоби, — отозвался с дивана командующий; судя по тону, сэра Мартина он явно недолюбливал.

— Итак, служитель Господа определил девице умереть, — не замечая его слов, угрожающе продолжал священник, — а ты все решил по-своему?

— Она была совсем девочкой, — ответил Хук.

— Весь грех в мире появился из-за женщины! — с яростной готовностью подхватил священник.

Изящная дама приложила ко рту бледную узкую руку, чтобы скрыть зевок, и погладила собачку на коленях — клубок белоснежного меха с озорными глазками.

— Какая тоска, — произнесла она, ни к кому не обращаясь.

Наступила долгая тишина. Пес, дремавший у дивана, заскулил, и чернобородый командующий наклонился потрепать его по голове.

— Спросите про Суассон, святой отец, — велел он.

— Я так и собирался, сэр Уильям.

— Значит, собирайтесь скорее, — холодно молвила дама.

— Ты объявлен вне закона? — вместо этого спросил священник и, не получив ответа, повторил вопрос громче. Хук по-прежнему молчал.

— Отвечай! — прикрикнул на него сэр Уильям.

— Очевидно, такое молчание красноречивее всякого ответа, — заметила дама. — Спросите его о Суассоне.

От ее властного тона священника передернуло, однако он повиновался.

— Расскажи, что произошло в Суассоне, — велел он, и Хук вновь описал, как французы вошли в город через южные ворота, как они насиловали и убивали, как сэр Роджер Паллейр предал английских лучников.

— И спасся лишь ты один? — ядовито осведомился священник.

— Мне помог святой Криспиниан.

— О! Сам святой Криспиниан? — повел бровью священник. — Как любезно с его стороны!

Кто-то из латников сдавленно хохотнул, остальные не скрывали неприязненных взглядов. Недоверие сгущалось вокруг коленопреклоненного стрелка так же плотно, как дым вокруг широкого камина. Еще один латник, не отрывая глаз от Мелисанды, что-то шепнул соседу, тот захихикал.

— А может, тебя отпустили французы? — резко бросил священник.

— Нет, — мотнул головой Хук.

— Тебя прислали намеренно?

— Нет!

— Чтобы счесть войско, хватит и простого лучника, и если наш государь соберет армию, французы захотят узнать ее численность.

— Нет! — повторил Хук.

— Значит, тебя отпустили, а в награду дали шлюху? — не отставал священник.

— Она не шлюха! — разозлился Хук под откровенными ухмылками латников.

Мелисанда, до сих пор не раскрывавшая рта из робости перед стражами в доспехах, перед спесивым священником и томной дамой, полулежащей на подушках, наконец обрела дар речи. Вряд ли она поняла слова священника, однако его тон не оставлял сомнений, и Мелисанда, выпрямившись, вдруг заговорила дерзко и решительно. В ее беглой французской речи Хук едва ли улавливал одно слово из сотни. Говорила она так страстно и возмущенно, что остальные, очевидно знающие французский, слушали не перебивая — ни командующий, ни священник даже не пытались ее остановить. Она явно рассказывала о падении Суассона, и когда ей на глаза навернулись слезы и потекли по щекам, она возвысила голос и теперь бросала слова в лицо священнику, словно желая пригвоздить его к месту. Вскоре она иссякла и, указав на Хука, опустила голову и разрыдалась.

На несколько мгновений повисла тишина. Какой-то человек в кольчуге шумно распахнул дверь зала, увидел внутри людей и так же шумно ушел. Сэр Уильям задумчиво посмотрел на Ника.

— Ты зарезал сэра Роджера Паллейра? — прямо спросил он.

— Да, я его убил.

— Для преступника, объявленного вне закона, это заслуга, — твердо вымолвила жена сэра Уильяма. — Если девушка говорит правду.

— Если, — встрял священник.

— Я ей верю, — бросила дама, поднимаясь с дивана.

Подхватив собачку одной рукой, она подошла к краю ковра и наклонилась поднять Мелисанду. Держа ее под локоть, она тихо заговорила с девушкой по-французски и повела в дальний конец зала, где виднелась скрытая драпировкой дверь.

Сэр Уильям дождался, пока жена уйдет, и встал.

— Полагаю, святой отец, лучник говорит правду, — решительно произнес он.

— Может, и так, — снизошел священник.

— Я уверен, что он не лжет, — настойчиво повторил сэр Уильям.

— Не проверить ли? — Святой отец чуть не потирал руки от предвкушения.

— Вы намерены его пытать? — потрясенно спросил его командующий.

Тот слегка поклонился.

— Истина священна, милорд. Et cognoscetis veritatem, et Veritas liberabit vos! — процитировал он по-латыни и, осенив себя крестом, перевел: — И познаете истину, и истина сделает вас свободными!

— Я и так свободен, — бросил чернобородый командующий. — Не наше дело исторгать истину из ничтожного лучника. Оставим это другим.

— Разумеется, милорд, — согласился священник, едва скрывая досаду.

— Значит, вам известно, куда его следует направить.

— Конечно, милорд.

— Так позаботьтесь об этом. — Обернувшись к Хуку, сэр Уильям велел ему встать. — Французов убивал?

— Многих, мой господин, — ответил Хук, припомнив стрелы, летевшие в полуосвещенную брешь.

— Похвально, — сухо отозвался командующий. — Однако смерть сэра Роджера Паллейра делает тебя либо героем, либо преступником.

— Я лучник, — решительно произнес Хук.

— Лучник, — сурово кивнул сэр Уильям, вручая ему серебряную монету. — Лучник, чей рассказ должны услышать за проливом. Из Суассона доносилась лишь молва, ты первый принес подтверждение.

— Если он там был, — злобно вставил священник.

— Вы слышали, что говорила девушка! — осадил его сэр Уильям и вновь обратился к Хуку: — Расскажи в Англии, что видел.

— Я объявлен вне закона, — неуверенно возразил Хук.

— Делай что велено, — оборвал его командующий. — Ты едешь в Англию.

Так Хук с Мелисандой оказались на корабле. Леди Бардольф, жена сэра Уильяма, одела Мелисанду в приличное платье, и их отправили вместе с гонцом, который вез письма в Лондон и располагал деньгами, чтобы платить за пиво и еду во время путешествия. У Мелисанды, которая ехала верхом на небольшой кобыле, вытребованной для нее гонцом в конюшнях Дуврской крепости, к приезду в Лондон с непривычки ломило все тело.

— Ждите здесь, — без дальнейших слов велел им гонец, когда они, переехав через мост, передали лошадей конюхам Тауэра.

На ночлег Хук с Мелисандой устроились в коровнике. Никто в огромной крепости толком не объяснил, зачем их сюда привезли.

— Вы не пленники, — обмолвился как-то винтенар — начальник над двадцаткой лучников.

— Нам нельзя отсюда выходить, — возразил Ник.

— Выходить нельзя, — согласился винтенар. — Но вы не пленники. Иначе кто б тебе дал миловаться с подружкой каждую ночь? — Он усмехнулся. — Где твой лук?

— Оставил во Франции.

— Тогда пойдем, выберешь новый.

Винтенара звали Венабелз, он сражался за старого короля еще при Шрусбери. Вражеская стрела, угодив ему в ногу, оставила его навсегда хромым. Он привел Хука в сводчатый подвал большой башни, где на широких деревянных настилах хранились сотни новых луков.

— Выбирай, — повел рукой винтенар.

В полутемном подвале луки — прямые, с ненатянутой тетивой, хотя уже с роговыми наконечниками на концах — лежали плотно друг к другу, каждый высотой с рослого человека. Хук, вынимая их по одному, проводил ладонью по толстому цевью. Луки были сделаны умело; порой мастер оставлял даже бугры и сучки, чтобы не ослаблять древесину. Поверхность одних луков слегка лоснилась от смеси жира и воска, которой покрывалось готовое оружие, другие пока оставались невощеными, и Ник их не трогал — дереву еще нужно было вылежаться.

— Луки в основном из Кента, — пояснил Венабелз, — хотя есть и лондонские. Лучников тут не делают, зато луки хороши.

— Точно, — согласился Ник, вытягивая самый длинный. К середине древко утолщалось, он обхватил его левой рукой, слегка выгнул верхнюю часть цевья и отошел к решетке, сквозь которую лился солнечный свет.

Лук был прекрасен. Тисовое дерево, из которого его сделали, росло в южной стране, где солнце сияет живее и ярче. На лук пустили цельный ствол тонковолокнистой древесины без единого сучка. Хук провел рукой по плавно расширяющемуся древку, ощущая пальцами тончайшие неровности, оставленные скобелем мастера. Лук был новым: заболонь, из которой делали внешнюю часть цевья, со временем примет медовый оттенок, а пока она оставалась белой, как грудь Мелисанды. Для внутренней же части бралась ядровая древесина цвета спелого желудя — как лицо Мелисанды, — и лук казался сделанным из точно подогнанных полос, белой и коричневой, хотя в действительности цевье было вырезано из цельного тисового ствола на стыке ядра и заболони.

«Господь сотворил лук, как сотворил мужчину и женщину», — сказал когда-то Нику пришлый священник в родной деревне. Господь сделал заболонь и ядро единой плотью, и такое слияние делало боевой лук воистину смертоносным. Темная жесткая сердцевина на внутренней части лука не поддавалась сжатию и при натяжении тетивы стремилась выпрямиться; светлая заболонь на внешней стороне свободно изгибалась дугой, зато, подобно сердцевине, норовила сразу же расправиться, и как только тетиву отпускали, заболонь упруго возвращала цевье в прежнее положение. Гибкий хребет тянуло разжаться, жесткая основа его подталкивала, и стрела неслась навстречу цели.

— Для какого ж силача это делали? — с сомнением произнес Венабелз. — Посох для Голиафа, а не лук! О чем только думал мастер?

— Наверное, не хотел укорачивать цевье, — предположил Ник. — Чтобы не портить красоту.

— Ну, парень, если сможешь его натянуть — он твой. Наручи вон там. — Винтенар указал на груду роговых щитков, потом кивнул в сторону бочонка с пенькой: — А тут тетива.

Шнуры, предназначенные для тетивы, слегка липли к пальцам: чтобы уберечь от влаги, пеньку покрывали копытным клеем. Отобрав пару длинных шнуров, Ник на одном завязал концевую петлю и закрепил ее на нижнем наконечнике лука, а затем, изо всех сил согнув древко и отмерив нужную длину, завязал петлю на другом конце шнура и, вновь согнув лук, накинул петлю на верхний наконечник. Середина шнура, которая будет ложиться в роговую насадку на хвосте стрелы, уже была обвита дополнительным слоем пеньки, чтобы усилить тетиву там, где она соприкасается со стрелой.

— Теперь пристреляться? — с готовностью предложил Венабелз.

Дружелюбный и общительный, он состоял на службе у коменданта Тауэра и всегда не прочь был поболтать с любым, кто согласится послушать рассказы о давних битвах.

Винтенар выбрался из подвала и бросил мешок со стрелами на полоску травы у выхода. Хук тем временем завязал на левой руке наруч, предохраняющий внутреннюю часть запястья от удара тетивой.

Где-то раздался вопль и тут же стих.

— Брат Бейли за работой, — объяснил Венабелз.

— Брат Бейли?

— Бенедиктинец, пыточных дел мастер на королевской службе. Добывает истину из очередного бедолаги.

— Меня тоже хотели пытать в Кале, — кивнул Хук.

— Кто?

— Священник.

— Неугомонные ребята, им только дай кого-нибудь помучить. Никогда этого не понимал. Сами говорят, что Бог тебя любит, и тут же вытряхивают из тебя последние кишки. Если станут пытать — лучше говори правду.

— Я и так говорил правду.

— Не всегда помогает. — Винтенар мотнул головой в ту сторону, откуда вновь донесся приглушенный вопль. — Тот бедолага, поди, тоже не врет, да только брат Бейли любит лишний раз убедиться, чтоб уж без сомнений. Ну, лук пробовать будем?

Хук воткнул десятка два стрел в землю перед собой. На полоске травы у гниющей копны сена, за сотню шагов, установили выцветшую и изрядно побитую мишень вдвое шире среднего человека. В другое время по такой цели Хук не дал бы ни единого промаха, однако первые стрелы из нового лука наверняка полетят мимо.

Лук сначала нужно научить гнуться. В первый раз. Ник напряг лук совсем слабо — стрела едва долетела до мишени, — затем с каждым разом натягивал тетиву все больше, отводя руку почти до лица и все же избегая сгибать цевье в полную силу. Он пускал стрелу за стрелой, выясняя повадки нового лука и приучая его к себе, и лишь через час, оттянув тетиву к уху, впервые напряг лук во всю мощь.

Хук не замечал, что улыбается. Лук был прекрасен — в нем сливалась воедино красота тиса и пеньки, перьев и шелка, стали и ясеня, человека и оружия, чистейшей мощи, своевластного движения, отправляющего стрелу в полет после того, как истертые грубой пенькой пальцы отпустят тетиву. Последняя стрела вспорола воздух и, пройдя сквозь пробитый стрелами центр мишени, зарылась в сено по самые перья.

— Не в первый раз лук держишь, парень, — усмехнулся Венабелз.

— Точно, — подтвердил Ник. — Давно не стрелял, пальцы стер.

— Ничего, снова загрубеют, — откликнулся винтенар. — Если тебя не казнят, может, перейдешь к нам?

В Тауэре жизнь неплохая. Кормят вкусно и сытно, служба не в тягость.

— Я бы не прочь, — рассеянно кивнул Ник, прислушиваясь к луку.

Несмотря на опасения, что несколько недель пути убавят сил и притупят навык, сейчас он натягивал лук легко, отпускал тетиву мягко и целился точно — как и прежде. Лишь слегка ныли плечо и спина, да стерлись в кровь два пальца. Он внезапно понял, что счастлив, и от неожиданности застыл на месте, не отводя взгляда от мишени. Святой Криспиниан вывел его на солнечный свет, дал ему Мелисанду!.. Правда, его еще числят преступником вне закона. От этой мысли счастье слегка потускнело. Случись ему встретить сэра Мартина или лорда Слейтона, его тотчас же призовут к ответу и, вероятнее всего, повесят.

— А теперь давай на скорость, — не унимался Венабелз.

Хук, воткнув в землю еще пучок стрел, вспомнил дымную, полную воплей ночь, когда латники в мерцающих доспехах вступали сквозь брешь в Суассон, а он все стрелял и стрелял, не думая и не целясь. Из нынешнего лука, хоть и более тугого, стрелы летели так же часто. Ник, как и тогда, не задумывался, просто отпускал тетиву, брал следующую стрелу, накладывал на цевье, поднимал лук, натягивал и вновь отпускал — дюжина стрел пронеслись над полоской травы и одна за другой вонзились в мишень не больше чем на ширину ладони друг от друга.

— Двенадцать, — послышался сзади веселый голос. — По одной на каждого апостола.

Хук обернулся. На него глядел круглощекий священник с легким пухом белых волос вокруг оживленного лица. В одной руке он держал кожаную сумку, другой твердо сжимал локоть Мелисанды.

— Ты, должно быть, мастер Хук, кто ж еще! Я отец Ральф. Можно выстрелить? — Священник положил сумку, отпустил Мелисанду и попросил: — Не откажи, дай попробовать! В юности я стрелял!

Ник передал священнику лук. Как бы ни был крепок сложением отец Ральф, раздобревший от спокойной жизни, натянуть тетиву ему удалось лишь на ширину ладони, дальше цевье задрожало от усилия. Отец Ральф помотал головой.

— Нет, сила уж не та, — признал он, передавая лук Нику. Поглядев, как стрелок без видимых усилий сгибает цевье, чтобы снять тетиву, он весело продолжил: — Пора нам потолковать! Добрейшего вам дня, винтенар, как поживаете?

— Прекрасно, святой отец, прекрасно, — расплылся в улыбке Венабелз, поднимая руку в уважительном приветствии. — Пока не дует с востока, нога почти не болит.

— Тогда я помолюсь, чтобы Бог слал вам только западный ветер, — радостно заверил его отец Ральф. — Вест, только вест! Пойдем, мастер Хук! Пролей свет на мое неведение! Просвети меня!

Священник, вновь подхватив сумку, повел Хука и Мелисанду в пристройку у куртины Тауэра и выбрал небольшую комнату, облицованную резными деревянными панелями. Обнаружив у стола всего два стула, отец Ральф послал за третьим.

— Садитесь, садитесь, — распорядился он, усаживая обоих у стола.

Он хотел услышать о происшедшем в Суассоне, и Хук с Мелисандой вновь рассказывали по-английски и по-французски о нападении на город, насилиях и убийствах, и перо отца Ральфа не останавливалось ни на миг. В сумке оказались листы пергамента, склянка с чернилами и перья, и теперь священник писал, лишь изредка задавая вопросы. В основном говорила Мелисанда, гневно и возмущенно описывая ужасы той ночи.

— Расскажи о монахинях, — попросил было отец Ральф и тут же, сконфуженно мотнув головой, повторил вопрос по-французски.

Мелисанда разразилась еще более гневной речью, временами замолкая и широко раскрытыми глазами глядя на отца Ральфа, когда тот, не успевая за потоком ее слов, жестом просил ее повременить.

Снаружи донесся топот копыт, через минуту послышался лязг: кто-то бился на мечах. Пока Мелисанда рассказывала, Хук выглянул в открытое окно. На площадке, где он только что осваивал лук, упражнялись латники в стальных доспехах, глухо звякавших под ударами мечей. Из всех выделялся воин в черных латах, на которого нападали сразу двое противников. Хуку, впрочем, показалось, что они бьют не в полную силу. Десятка два латников встречали особо удачные удары аплодисментами.

— Et gladius diaboli, — медленно перечел отец Ральф последнюю фразу, — repletus est sanguine. Замечательно! Просто отлично!

— Это латынь, святой отец? — спросил Хук.

— Да, разумеется! Латынь! Язык Бога! Хотя Он, наверное, говорил на древнееврейском? Скорее всего! Как на небесах-то будет неловко — придется всем учить еврейский! А может, среди небесных нив сокровища красноречия откроются сами по себе? Я записал, что меч дьявола напитался кровью.

Отец Ральф дал знак Мелисанде продолжать, и его перо вновь заскользило по пергаменту. Снаружи донесся уверенный мужской смех — на площадке сражались еще два латника, в солнечном свете мелькали их мечи.

— Тебе непонятно, зачем переводить ваш рассказ на латынь? — спросил отец Ральф, закончив следующую страницу.

— Нет, святой отец.

— Чтобы христианский мир узнал о кровавых деяниях дьявольского отродья, французов! Твою повесть перепишут сотню раз и пошлют всем епископам и аббатам, всем христианнейшим королям и правителям — пусть знают правду о Суассоне! Пусть знают, как французы обходятся со своим же народом! Пусть знают, что Франция — обиталище сатаны! — с улыбкой заключил отец Ральф.

— Сатана и впрямь обитает во Франции! — раздался резкий голос позади Хука. — И должен быть изгнан!

Развернувшись на стуле, Хук увидел у двери воина в черных латах, но уже без шлема, с влажными каштановыми волосами, чуть примятыми подшлемником. Молодой человек казался знакомым, хотя Хук не понимал, где мог его видеть. Как вдруг, заметив глубокий шрам у длинного носа, лучник бросился на колени перед королем, чуть не опрокинув стул. Сердце бешено колотилось от ужаса, почти как перед суассонской брешью, из всех мыслей осталась одна: вот он, король Англии.

Генрих досадливым жестом велел стрелку встать, хотя Хук не сразу нашел в себе силы подчиниться. Король тем временем, протиснувшись между столом и стеной, заглянул в пергамент отца Ральфа.

— В латыни я не так уж силен, однако суть ясна, — заметил он.

— Подтверждаются все слухи, мой государь, — ответил священник.

— А что сэр Роджер Паллейр?

— Его убил этот молодой человек, государь, — указал на Хука отец Ральф.

— Сэр Роджер нас предал, — холодно обронил король, — у наших людей во Франции есть свидетельства.

— Теперь ему исходить воплями в аду, мой государь, — уверил его отец Ральф. — До скончания времен.

— Прекрасно, — коротко кивнул Генрих, вглядываясь в страницы. — Монахини? Неужто?

— Именно так, государь, — подтвердил отец Ральф. — Христовых невест подвергали насилию и предавали смерти, отрывали от святых молитв и отдавали на поругание. Мы едва верили таким рассказам, однако эта юная особа все подтверждает.

Король взглянул на Мелисанду — та при появлении короля упала на колени вслед за Хуком и теперь трепетала от страха.

— Встань, — велел ей король. Обратив взгляд к распятию на стене, он нахмурился и закусил губу. После короткого молчания он заговорил, в голосе послышалась горечь. — Они ведь монахини! Богу пристало о них заботиться, почему Он не послал ангелов, чтобы их охранить?

— Возможно, Господь желал, чтоб участь монахинь стала знаком, — предположил отец Ральф.

— Знаком чего?

— Порочности французов, государь, и правоты ваших притязаний на корону несчастной французской державы.

— Стало быть, мне назначено отомстить за монахинь?

— Это не единственное ваше предназначение, государь, — смиренно ответил отец Ральф. — Однако такой долг возложен на вас в числе прочих.

Генрих, постукивая по столу рукой в латной перчатке, задержал взгляд на Хуке и Мелисанде. Лучник осмелился поднять глаза и, заметив беспокойство на узком лице короля, удивился: он всегда думал, что монархи не снисходят до тревог и не знают сомнений в собственной правоте, однако нынешний король Англии явно мучился необходимостью постичь Божью волю.

— Значит, эти двое, — Генрих кивнул на Ника и Мелисанду, — говорят правду?

— Готов поклясться, государь, — горячо подтвердил отец Ральф.

Король бесстрастно оглядел Мелисанду и перевел холодный взгляд на Хука.

— Почему выжил лишь ты один? — спросил он неожиданно жестко.

— Я молился, государь, — робко ответил лучник.

— Единственный из всех? — резко бросил король.

— Нет, государь.

— И Господь снизошел только до тебя?

— Я молился святому Криспиниану, государь. — Хук помедлил и решительно добавил: — Он со мной говорил.

Вновь повисла тишина. Где-то каркнул ворон, от Тауэрской башни по-прежнему доносился лязг мечей. Король, помолчав, протянул руку в латной перчатке и поддел Хуков подбородок, чтобы заглянуть лучнику в глаза.

— Он с тобой говорил?

Хук замялся, сердце колотилось где-то в горле. И все же он решил не скрывать правду, какой бы странной она ни казалась.

— Со мной говорил святой Криспиниан, государь. Его голос отдавался у меня в голове.

Отец Ральф раскрыл было рот, однако жест королевской руки в латной перчатке заставил его замолчать. Генрих, король Англии, смотрел в глаза Хуку, и у того от страха похолодела спина.

— Здесь слишком жарко, — вдруг произнес король. — Продолжим во дворе.

На мгновение Нику показалось, что Генрих обращается к отцу Ральфу, однако королю нужен был он, Николас Хук, и лучник вслед за своим королем вышел во двор, залитый послеполуденным солнцем. Королевские латы едва слышно терлись о промасленную кожу поддоспешника. Стражи шагнули было к королю, но тот жестом велел им остаться на месте.

— Как Криспиниан с тобой говорил? — спросил Генрих.

Хуку пришлось рассказать про обоих святых: как они явились, как с ним разговаривали, как Криспиниан оказался дружелюбнее… Рассказывать было неловко, однако Генрих отнесся ко всему серьезно. Остановившись, он поднял лицо — Ник был выше его на полголовы, — пытливо взглянул в глаза лучнику и, по-видимому, остался более чем доволен.

— Тебя благословили свыше. Если б со мной говорили святые!.. — задумчиво произнес Генрих и уверенно заключил: — Тебя оставили в живых ради какой-то цели.

— Я всего лишь охотник, государь, — смятенно признался Хук. Он чуть не добавил, что он еще и преступник, однако из осторожности смолчал.

— Ты лучник, — веско произнес король, — и святые говорили с тобой в нашей земле, во Франции. Ты орудие Божие. — Хук от растерянности не нашелся с ответом. — Господь даровал мне трон Англии и Франции, — резко продолжал король, — и если на то будет Его воля, французский престол вновь станет нашим. Коль мы решим за него сражаться, мне понадобятся люди, к которым благоволят французские святые. Ты хороший лучник?

— Наверное, государь, — осторожно признал Хук.

— Венабелз! — крикнул король, и винтенар, припадая на раненую ногу, перебежал через двор и упал на колени. — Как он стреляет?

Венабелз ухмыльнулся во весь рот:

— Лучше всех, кого я видел, государь! Лучше того, кто всадил вам стрелу в щеку!

Король от такой дерзости только улыбнулся — винтенара он явно любил — и пальцем в латной перчатке коснулся шрама у носа.

— Окажись выстрел посильнее, был бы у тебя сейчас другой король, Венабелз.

— Значит, в тот день Бог явил нам милость, государь, да будет Он благословен!

— Аминь, — заключил Генрих, с мимолетной улыбкой оборачиваясь к Хуку. — Стрела отскочила от шлема, поэтому ударила не сильно, хотя рана и вышла глубокой.

— А все потому, что забрало не опускаете, государь, — попенял королю Венабелз.

— Воины должны видеть лицо своего принца, — твердо произнес Генрих и вновь посмотрел на Хука: — Мы найдем тебе господина.

— Я объявлен вне закона, мой господин, — выпалил Хук, не в силах дольше скрывать правду. — То есть простите, мой государь.

— Вне закона? — бросил король. — За что?

Хук вновь опустился на колени:

— Ударил священника, государь.

Король молчал, и Хук, ожидая расправы, не смел поднять глаз. К его удивлению, Генрих вдруг усмехнулся:

— Уж если святой Криспиниан простил тебе эту немыслимую вину, то кто я такой, чтобы тебя казнить? А в здешней державе, — голос короля сделался жестче, — любой будет тем, кем я скажу. Стало быть, ты лучник, и мы найдем тебе господина.

Генрих, не проронив больше ни слова, зашагал к своим латникам, и Хук облегченно вздохнул.

Винтенар Венабелз, поднимаясь с колен, поморщился от боли.

— Решил с тобой поболтать, да?

— Да.

— Это он любит. Не то что отец. Тот, поди, и не улыбался никогда. А наш Хэл не важничает, всегда перекинется словечком с такими, как ты да я, — добродушно поведал Венабелз. — Что, найдет тебе нового господина?

— Сказал, что так.

— Ну, будем надеяться, не сэра Джона.

— А что за сэр Джон?

— Бешеный. Бешеный и дурной. Прибьет и не заметит, — усмехнулся винтенар и кивнул на пристройку у куртины. — Гляди, тебя ищет отец Ральф.

Священник, стоя на пороге, делал знаки подойти, и Хук отправился досказывать свою повесть.

* * *

— Господи ты боже мой, хромой ты придурок! Отводи! Отводи удар! Что ты шлепаешь мечом, как мятым дрыном, ставь жестко! И сразу нападай! — кричал на Хука сэр Джон Корнуолл.

Следующим движением меч командующего уже целил лучнику в бок, но на этот раз Хук успел отбить удар, ринуться вперед — и нарваться на кулак сэра Джона в кольчужной рукавице.

— Ближе, ближе, — подстегивал его сэр Джон, — наступай, тесни, опрокинь, убей!

Однако Хуку оставалось лишь отступить и подставить меч под клинок сэра Джона, уже готовый обрушиться сверху.

— Да что с тобой, черт подери! — бушевал командующий. — Вся сила ушла на французскую шлюху? На этот тощий набор вшивых французских хрящей? Годдингтон! — рявкнул он своему сентенару. — А ну раздвинь ее костлявые ноги, там хоть есть чем попользоваться?

Ярость захлестнула Хука до алого тумана в глазах, и он, не помня себя, кинулся с мечом на сэра Джона. Тот неуловимо скользнул в сторону, и в следующий миг его клинок, плашмя шлепнув Хука по темени, плавно взлетел, отбивая следующий удар. Даже в полном доспехе сэр Джон двигался легко и непринужденно, как танцор. Он сделал выпад, и на этот раз Хук, как было велено, отвел клинком меч и навалился на противника всем телом, стараясь сбить его с ног, бросить наземь и растереть в кровавое месиво, но вместо этого в затылок ему ударилось что-то твердое, зрение померкло, мир вокруг поплыл, и второй удар тяжелого навершия на рукояти меча сэра Джона бросил его лицом на клочья травы, торчащие в тронутой морозом земле.

Дальнейших слов сэра Джона он почти не слышал: голова раскалывалась, перед глазами все плыло.

— Злость нужна перед боем! — постепенно донеслось до него. — А не в бою! В бою надо шевелить мозгами, сколько их есть! А будешь злиться — убьют! — Сэр Джон повернулся к Хуку: — Вставай. Почему кольчуга не чищена? И клинок заржавел? До заката не отчистишь — велю выпороть!

— Не выпорет, — успокоил его вечером Годдингтон, сентенар сэра Джона. — Кулаком хватить, мечом полоснуть, даже кости поломать — это он запросто, только не иначе как в честном бою.

— Кости я ему и сам переломаю, — мстительно пообещал Хук.

Сотник хохотнул.

— За десять лет только один человек — слышишь, Хук, один-единственный! — свел с ним бой вничью. Сэр Джон побеждал на всех турнирах в Европе! Не то что побить — подступиться к нему не надейся. Боец он славный!

— Мерзавец он славный, это точно. — Хук, на затылке которого густо запеклась кровь, сидел и сдирал камнем ржавчину с меча, Мелисанда поодаль чистила кольчугу. И кольчугу, и меч ему выдал сэр Джон Корнуолл.

— Он тебя изводил, чтоб заставить биться, злобы в нем нет, — добавил Годдингтон. — Сэр Джон над всеми насмехается, зато, если ты свой — а ты будешь своим, — он тебя всегда защитит. И твою женщину тоже.

На следующий день Ник смотрел, как сэр Джон одного за другим валяет лучников по земле. Когда подошел его черед, Ник успел-таки отвесить десяток ударов, прежде чем его развернуло, опрокинуло и швырнуло наземь. Командующий шагнул прочь с презрительной миной на изрезанном шрамами лице. Его презрение подбросило Хука на ноги, под бешеный град новых оплеух. Кожу ожгло порезом. Сэр Джон небрежно отбросил меч и вновь повалил Хука на землю.

— Прячь злобу! — прорычал сэр Джон. — Поддашься злобе — убьют, а мертвые лучники мне не нужны. Сражайся трезво! Трезво и жестко. Сражайся умно! — К удивлению Хука, командующий протянул руку и помог ему подняться. — У тебя быстрая реакция. Это хорошо.

Сэр Джон считался самым грозным бойцом на турнирах в Европе, хотя ему — кряжистому, широкоплечему, много лет проведшему в седле и потому кривоногому — было уже под сорок. Яркие синие глаза, каких Хук ни у кого больше не встречал, соседствовали на лице со сломанным носом и боевыми шрамами — от схваток с мятежниками, французских войн, трактирных драк и турнирных боев. Сейчас, в ожидании войны с Францией, командующий натаскивал оба своих отряда, лучников и латников, хотя разницы между ними он почти не делал.

— Мы войско! — вдалбливал он лучникам. — И латники, и стрелки — все бьются за всех! Если тронут кого-то из наших, обидчик не уйдет безнаказанным!

Повернувшись к Хуку, он ткнул железным пальцем ему в грудь.

— Ты подходишь. Годдингтон, выдай ему налатник!

Питер Годдингтон принес Хуку белую льняную накидку с гербом сэра Джона — червленым оскаленным львом в золотой короне и с золотой звездой на плече.

— Поздравляю! — бросил сэр Джон. — Приступай к новым обязанностям. Какие у тебя обязанности, Хук?

— Служить вам, сэр Джон!

— Врешь! На это мне хватает челяди. Твое дело, Хук, — избавлять мир от всех, кто мне не нравится. Повтори!

— Избавлять мир от всех, кто вам не нравится, сэр Джон!

Таких в мире числилось явно немало. Сэр Джон Корнуолл любил короля, боготворил немолодую жену — королевскую тетку, обожал женщин, которые плодили ему случайных отпрысков, ценил своих бойцов. Остальной же мир для него почти целиком состоял из негодной падали, не заслуживающей того, чтобы жить. Он терпимо относился к землякам-англичанам, валлийцев звал вонючими карликами, шотландцев — облезлыми задницами, французов — сушеным дерьмом.

— Знаешь, что полагается делать с сушеным дерьмом, Хук?

— Убивать, сэр Джон!

— Подступать ближе и убивать! Чтобы слышали перед смертью, как ты дышишь, чтобы видели твою улыбку, когда ты их потрошишь. Мучить, Хук, и убивать. Верно, святой отец?

— Вашими устами вещают сами ангелы, сэр Джон, — с удовольствием подтвердил отец Кристофер, духовник сэра Джона.

В таких же, как у лучников, сапогах, кольчуге и плотно сидящем шлеме, он совершенно не походил на священника. Других в своем войске сэр Джон бы не потерпел: командующему нужны были бойцы.

— Вы не только лучники! — рычал он перед строем стрелков на зимнем поле. — Ваше дело — сыпать стрелами, пока вонючие мерзавцы не подойдут ближе, а потом убивать их мечом! Как латники! Что с вас проку, если вы годитесь лишь стрелять? Врага надо бить так, чтоб видеть его дерьмо, когда он обделается перед смертью! Хук, ты хоть кого-нибудь убивал так, чтобы мог дотянуться облобызать?

— Да, сэр Джон.

Командующий широко ухмыльнулся:

— Расскажи про последнего. Как ты его убил?

— Ножом, сэр Джон.

— Я не спрашиваю чем, я спрашиваю как!

— Взрезал ему брюхо, сэр Джон. Снизу вверх.

— Кровь с руки капала, Хук?

— Лилась, сэр Джон.

— Вымочить руку в крови француза — каково, а?

— То был английский рыцарь, сэр Джон.

— Черт подери, Хук, я тебя люблю! Так и надо! — загрохотал командующий на все поле. — Резать брюхо, дырявить глазницы, кромсать глотки, отрезать яйца, вспарывать задницу, выдирать кишки, вырывать печень, протыкать почки — мне плевать, каким способом, лишь бы вы убивали врагов! Верно я говорю, отец Кристофер?

— Сам Господь не живописал бы картину столь ярко, сэр Джон!

— А на будущий год, — сдвинул брови командующий, — нам предстоит война! Французы противятся уступать трон законному правителю Франции — нашему королю, да благословит его Бог! И если Господь рассудит как надо, Он даст нам вторгнуться во Францию! И тогда мы должны быть готовы!

Никто не знал, разразится ли война. Французы слали гонцов к королю Генриху, тот отправлял посольства во Францию. Слухи метались по Англии, как зимние ливни, нагоняемые западным ветром. Сэр Джон не сомневался, что войны не избежать, и, подобно дюжинам других, заключил сделку с королем: сэр Джон подряжался выставить на королевскую службу тридцать латников и девяносто стрелков сроком на год, в ответ король обязывался выплачивать сэру Джону и его воинам надлежащее содержание. Договор был составлен в Лондоне, и Хук в числе десятка солдат прискакал в Вестминстер, где сэр Джон подписал договор и оттиснул на воске свою печать с изображением льва. Дождавшись, когда воск затвердеет, служитель разрезал пергамент пополам, ведя нож сверху вниз неровными зигзагами. Одну зазубренную половину он спрятал в мешочек из белого льна, вторую отдал сэру Джону — теперь, если кто-то засомневается в документе, можно будет совместить обе части: одна сторона не сможет подделать договор незаметно для другой.

— Средства получите в казначействе, сэр Джон, — сообщил служитель.

Чтобы добыть денег, король вводил налоги, брал ссуды и закладывал драгоценности. Сэру Джону кроме мешка с деньгами выдали еще мешок с россыпью каменьев, золотой брошью и тяжелой серебряной шкатулкой. Все расходы этим не покрывались, и командующему пришлось занять денег у итальянского банкира в Лондоне.

Нужны были еще люди, кони, доспехи и оружие. Сэру Джону с пажами, оруженосцами и слугами требовалось полсотни лошадей, каждому латнику полагалось не меньше трех, включая специально выезженного боевого коня, и еще сэр Джон решил выдать по верховой лошади всем лучникам. Коней надо было кормить — значит, всю зиму, пока не зазеленеют пастбища, предстояло тратиться на сено. Дополнительно к оружию и доспехам, которые латники обязывались приобретать из собственных средств, сэр Джон заказал еще сотню коротких копий для пехоты. Каждому стрелку он выдал по кольчуге, шлему, паре добротных сапог, не забыв об оружии для ближнего боя — когда враг подойдет на расстояние меньше лучного выстрела.

— Мечи в битве почти бесполезны, — говорил он стрелкам. — Враг будет в латах, мечом их не взять, поэтому бейте алебардой! Сбивать выродков на землю, поднимать им забрало и выкалывать поганые глаза!

— У тех, кто небогат, — кротко ввернул отец Кристофер.

Круглолицый, жизнерадостный, совершенно седой, с неизменной ироничной усмешкой и любопытными озорными глазками, в свои сорок с небольшим он был самым старым из людей сэра Джона.

— У тех, кто небогат, — согласился командующий. — А богатых выродков брать в плен, чтоб я взял за них выкуп!

Для лучников заказали сотню алебард с тяжелым свинцовым молотом на обухе, способным если не раздробить латные доспехи, то уж точно свалить латника с ног. Острое лезвие рассекало шлем, как кусок пергамента, а тонкий копьевидный наконечник легко проходил в отверстия рыцарского забрала. Пока кузнецы занимались ковкой, Хук, знающий работу с деревом, помогал вырезать для алебард длинные ясеневые древки.

— Прекрасно, — кивнул сэр Джон, когда ему принесли первые образцы, и провел ладонью по обитой железом рукояти так, словно ласкал женское тело.

На исходе весны пришла весть, что Бог, как и предполагалось, укрепил намерение короля пойти войной против Франции, и отряд сэра Джона двинулся на юг по дорогам, окаймленным зарослями цветущего боярышника. Сэр Джон, радостный и оживленный в предвкушении битв, ехал впереди в сопровождении пажей, оруженосца и знаменщика, который нес флаг с коронованным червленым львом, украшенным звездой на плече. Сзади катились три повозки, доверху нагруженные провизией, короткими копьями, доспехами, пучками стрел и запасными луками. Южная дорога вилась мимо лесных полян, густо усыпанных цветущими пролесками, и лугов с рядами травы, оставленной для просушки после первого сенокоса. Пасущиеся на лугах свежестриженые овцы выглядели голыми и тщедушными. На дорогу выезжали все новые отряды всадников в одежде с незнакомыми гербами, все они направлялись к южному побережью, куда король сзывал подписавших договор. Стрелки, с непременным зачехленным луком на плече, числом превышали латников чуть ли не втрое.

Хук был счастлив оказаться среди людей сэра Джона. Питер Годдингтон, сотник, не жаловал лентяев, зато всячески ободрял и поддерживал тех, кто, подобно ему, мечтал сделать отряд лучшим в Европе. Его помощник и почти ровесник, тридцатилетний угрюмый Томас Эвелголд, соображал медленнее сентенара и лишь время от времени бросал скупые советы, которые для молодых лучников оказывались целой наукой. Из новобранцев Хук подружился с близнецами Томасом и Мэтью Скарлетами, которые были всего на год его младше, и с Уиллом из Дейла, умевшим передразнивать сэра Джона так, что вся компания валилась с ног от хохота. Все четверо вместе ели, вместе пили, вместе смеялись и соперничали друг с другом в стрельбе, хотя все лучники уже знали, что превзойти Николаса Хука не удастся. После целой зимы упражнений им предстоял поход на Францию, и, как уверил их отец Кристофер накануне отбытия, Бог был на их стороне.

— Притязания нашего господина и короля законны, — объявил он непривычно серьезно, — Господь его не оставит. Мы идем войной против Франции, чтобы восстановить справедливость, и нам сопутствуют ангельские воинства!

Суть распри с Францией Хук так и не понял. По всему выходило, что брак кого-то из королевских предков открывал Генриху путь к французскому престолу, однако Хука не сильно заботила правота монарших притязаний: ему просто нравилось быть в отряде сэра Джона.

И еще он радовался, что в числе других женщин отряд сопровождала Мелисанда. Она ехала верхом на небольшой тонкокостной кобыле, принадлежавшей жене сэра Джона — сестре покойного короля.

— Мы берем с собой женщин! — объявил перед походом сэр Джон.

— Господь милосерд, — пробормотал на это отец Кристофер.

— Нам не с руки стирать одежду, шить и стряпать, — продолжал сэр Джон, — значит, с нами должны идти женщины. Пригодятся. Мы же не французы, которые лезут друг на друга, когда не найдут подходящей овцы? Стало быть, без женщин не обойтись!

Теперь сэр Джон частенько ехал рядом с Мелисандой, развлекая ее болтовней по-французски.

— Он не так уж ненавидит французов, — заметила Мелисанда в тот вечер, когда отряд остановился у городка рядом с крупным аббатством.

Не обращая внимания на колокол, который сзывал верующих на молитву, Хук с Мелисандой сидели на берегу речушки, мирно текущей мимо пышных заливных лугов. На той стороне, через два поля, еще чьи-то стрелки и латники разбивали лагерь. Люди сэра Джона уже запалили костры, и теперь тонкий дым разносился по воздуху, затуманивая шпиль аббатства.

— Ему просто нравится их бранить, — закончила Мелисанда.

— И всех остальных тоже.

— Внутри он добрый. — Мелисанда, откинувшись назад, положила голову на грудь Нику.

В полный рост она едва доставала ему до плеча, однако Ник понимал, что хрупкая внешность обманчива. В девушке таилась та же податливая сила, которая заставляет цевье лука сохранять привычный изгиб даже со снятой тетивой. Мелисанда, подобно луку, оставалась непоколебимой в однажды усвоенном мнении. Нику это нравилось, хотя временами он за нее боялся.

— Может, тебе с нами не ездить?

— Почему? Потому что опасно?

— Да.

— Француженке во Франции легче, чем англичанке, — пожала плечами Мелисанда. — Алису и Матильду точно изнасилуют, если схватят.

Алиса и Матильда были ее ближайшими подружками.

— А тебя нет?

Мелисанда помолчала, вероятно вспоминая Суассон.

— Я хочу поехать, — наконец ответила она.

— Зачем?

— Чтобы быть с тобой, — снова пожала она плечами, словно ответ был очевиден. — Что такое сентенар?

— Как Питер Годдингтон? Начальник над лучниками.

— А винтенар?

— Тоже начальник. Сентенар командует всей сотней лучников, винтенар отвечает за двадцатку.

Мелисанда ненадолго задумалась.

— Тебе надо стать винтенаром, Ник.

Хук, улыбнувшись, промолчал, глядя на песчаное речное дно под хрустально-чистой водой, в которой колыхались гибкие стебли растений. Над рекой вились мошки, временами слышался плеск — выныривала за едой форель. Провожая глазами чету лебедей с выводком, плывущую вдоль дальнего берега, Хук заметил в воде шевелящуюся тень.

— Не двигайся, — предупредил он девушку и осторожно потянул с плеча лук в кожаном чехле.

— Сэр Джон знает моего отца, — вдруг сказала Мелисанда.

— Правда? — удивился Ник, тихо развязывая чехол и вытаскивая лук.

— Жильбер, — Мелисанда выговорила имя медленно, словно незнакомое, — сеньор де Ланферель.

Отец Мишель, французский кюре, вроде бы назвал ее отца «сеньор д'Анфер». Хук решил, что ослышался.

— Так он сеньор, да?

— Детей у сеньоров много, — покачала головой Мелисанда, — et je suis une bâtarde.

Хук не ответил. Уперев цевье в ясеневый ствол, он согнул лук и натянул тетиву.

— Я незаконнорожденная, — горько повторила Мелисанда по-английски. — Потому он и отправил меня в монастырь.

— Чтобы спрятать.

— И чтобы защитить. Он дал денег аббатисе — плату за стол и кров. И сказал, что там я проживу спокойно.

— Спокойно проживешь служанкой?

— Служанкой была моя мать, чем я лучше? А потом меня постригли бы в монахини.

— Ты не служанка, — убедительно произнес Хук. — Ты дочь сеньора.

Он вытащил стрелу с длинным тонким наконечником и, держа лук горизонтально на коленях, наложил стрелу на цевье и уставил оперенный конец в тетиву. Тень двинулась.

— Ты отца знаешь хорошо?

— Видела два раза. Когда была маленькой и когда меня отправляли в монастырь. Он мне нравился. — Мелисанда запнулась, ища правильные слова. — Вначале. Вначале он мне нравился.

— А он тебя любил? — наугад спросил Ник, занятый больше подводной тенью, чем Мелисандой.

— Он был такой… — она не нашла слова, — beau[68]. Высокий и с красивым гербом. Солнце с золотыми лучами, а поверх солнца голова…

— Орла, — закончил за нее Хук.

— Un faucon.

— Значит, сокола, — кивнул Хук, припоминая длинноволосого красавца, наблюдавшего за убийством лучников у церкви Сен-Антуан-лё-Пти, и жестко добавил: — Он был в Суассоне.

Подводную тень слегка снесло течением, и Ник боялся, что она исчезнет из виду, однако тень двинула хвостом и вернулась на прежнее место.

Мелисанда во все глаза смотрела на Ника.

— Был в Суассоне?

— Длинноволосый брюнет.

— Я его не видела!

— Ты уткнулась мне в плечо и не хотела смотреть. Они издевались над лучниками. Резали их, выкалывали глаза.

Мелисанда надолго замолчала. Ник чуть приподнял лук.

— Моего отца зовут еще по-другому, — тихо выговорила она наконец. — Сеньор д'Анфер.

— Так я и слышал.

— Сеньор д'Анфер, — повторила Мелисанда. — Это значит «владыка преисподней». Его так называют из-за того, что «Ланферель» звучит как «л'анфер», ад. А может, еще из-за жестокости в бою. Он многих отправил в преисподнюю. А кого-то и в рай.

Над рекой мелькали ласточки, краем глаза Хук заметил блестящего синего зимородка. Тень под водой вновь застыла. Ник потянул на себя тетиву — не в полную мощь, потому что согнуть лук до конца мешала сидящая вплотную Мелисанда, но даже натянутый вполсилы лук оставался грозным оружием.

— Он не такой уж плохой, — добавила Мелисанда задумчиво, словно уговаривая сама себя.

— Не очень убедительно звучит, — ответил Хук.

— Он мой отец.

— Который отдал тебя в монастырь.

— Я не хотела в монастырь, нет! — с жаром воскликнула Мелисанда. — Я ему говорила!

— Не хотела давать обеты? — улыбнулся Хук.

— Я знала сестер-монахинь, мать водила меня к ним в гости. Мы им приносили… — она силилась подобрать английские слова, но в конце концов сдалась, — les prunes de damas, abricots et coings[69]. He знаю, как назвать. Фрукты? Да. Мы приносили фрукты, но сестры все равно относились к нам недобро.

— И все же отец тебя к ним отправил.

— Он сказал, я должна за него молиться, такова моя обязанность. А я молилась знаешь о чем? Чтобы он когда-нибудь за мной приехал — проскакал через монастырские ворота на своем прекрасном коне, забрал меня и увез с собой.

— И поэтому ты теперь хочешь во Францию?

Мелисанда покачала головой:

— Я хочу туда, где ты.

— Твоему отцу я не понравлюсь.

— Разве он когда-нибудь нас увидит? — пожала плечами она.

Хук прицелился чуть ниже тени, хотя о рыбе уже почти не думал — его мысли занимал высокий всадник с длинными черными волосами, которому в Суассоне ничего не стоило прекратить издевательства над лучниками. Владыка преисподней.

— Ужин, — сказал он хрипло и отпустил тетиву.

Пущенная стрела мелькнула в закатном солнце белым оперением, скользнула под воду — и у дальнего берега что-то забилось, вскипела волна, спугнутая форель метнулась выше по течению.

Щука билась, пригвожденная к дальнему берегу. Ник, прыгнув в реку, вытащил ее вместе со стрелой. Огромная рыба извивалась на древке и норовила вцепиться зубами в руку, но на берегу Ник оглушил ее рукоятью ножа, и крупная, чуть ли не в длину лука, рыбина с грозной пастью тут же обмякла.

— Un brochet! — восторженно вскрикнула Мелисанда.

— Щука, — подтвердил Ник. — Вкусная вещь.

И он принялся потрошить добычу, сбрасывая требуху в реку.

На следующий день сэр Джон с латниками и лучниками отправился в западные окрестности покупать зерно, сушеный горох и копченое мясо. Хуку он велел остаться в деревне под холмом и приглядывать за погрузкой мешков и бочек на крытую подводу, стоявшую у харчевни «Мышь и сыр». Две тягловые лошади, выпряженные из подводы, паслись на деревенском лугу, распрямленный Ников лук без тетивы лежал на столе рядом с кувшином пива, принесенным хозяином харчевни, сам Ник, стоя на подводе, пересыпал муку в бочку. Отец Кристофер, одетый в простые штаны и рубаху, бесцельно бродил вокруг, заглядывал в дома, гладил кошек и заигрывал с женщинами, стиравшими белье у реки, в которую упиралась единственная деревенская улица. В конце концов он вернулся к «Мыши и сыру» и бросил на стол мешочек с серебряными монетами, выданными ему для закупки припасов у крестьян.

— Зачем бьешь муку, Хук? — спросил он.

— Утрамбовываю, чтобы плотнее лежала, святой отец. С солью и ореховыми прутьями.

Отец Кристофер старательно изобразил отвращение.

— Солить муку?

— Соль насыпают на дно бочки, чтобы мука не отсырела, — объяснил Хук. — А ореховые прутья не дадут ей испортиться.

Он показал священнику отломленные от ближайшей зеленой изгороди ветки орешника, с которых он ободрал листья.

— Неужели так лучше?

— Еще бы! Вы что, никогда не забирали муку с мельницы?

— Хук! — расхохотался отец Кристофер. — Я ведь служитель Бога, нам не положено работать!

Воткнув в муку еще пару прутьев, Хук отступил от бочки.

— Вот теперь все как надо, — кивнул он, отряхивая ладони.

Отец Кристофер мягко улыбнулся, вытянул ноги и обвел взглядом залитый солнцем лес на склоне холма, начинающегося сразу за соломенными крышами.

— Боже, как я люблю Англию! — вздохнул он. — И на что юному Хэлу та Франция?

— Он ведь французский король.

Священник пожал плечами.

— Он не единственный, кто на нее претендует. Будь я королем Англии, я бы остался дома. Пиво твое?

— Мое, святой отец.

— Яви христианское милосердие, дай попить. — Отец Кристофер, отсалютовав Хуку кувшином, сделал глоток. — И все же мы идем войной против Франции, и победа неминуема!

— Точно?

— Ответ известен одному Богу, Хук, — внезапно посерьезнев, ответил священник. — Сила у французов немалая. А вдруг они бросят враждовать между собой и кинутся на нас? Правда, у нас есть то, чего у них нет. — Он похлопал ладонью по Никову луку.

— Можно спросить, святой отец? — Ник, спрыгнув с подводы, уселся рядом со священником.

— Только умоляю, не спрашивай меня, на чьей стороне Бог!

— Вы говорили, что на нашей!

— Говорил. А тысячи кюре говорят то же самое французам, — усмехнулся отец Кристофер. — Вот тебе мое пастырское наставление, Хук: доверяй тисовому луку, а не словам священников.

Ник погладил цевье, еще скользкое после смазывания жиром.

— Что вы знаете о святом Криспиниане, отец?

— О, богословский вопрос! — Отец Кристофер осушил кувшин и стукнул им по столу, чтобы принесли еще. — Мало что помню. В Оксфорде я учился не так уж усердно, слишком отвлекался на девиц. В одном тамошнем борделе, Хук, девиц одевали монашками. Так не поверишь: из-за священников было не протолкнуться! Даже оксфордского епископа я там видел чуть не десяток раз. Счастливые времена! — Вздохнув, отец Кристофер искоса взглянул на Хука и усмехнулся: — Что я знаю?.. У святого Криспиниана был брат Криспин, хотя кое-кто говорит, что они вовсе не братья. Знатные или нет — тоже кто как скажет. Если они и вправду сапожники, то откуда взяться знатности? Верно лишь то, что они жили тысячу лет назад и были римлянами. И конечно, мучениками.

— Значит, Криспиниан в раю.

— Да, они с братом пребывают одесную Господа, — подтвердил отец Кристофер. — Надеюсь, их там обслуживают бойчее, чем меня!

Он вновь грохнул кувшином по столу, и из харчевни выскочила молоденькая прислужница, которую отец Кристофер немедля одарил пастырской улыбкой.

— Еще пива, моя славная крошка. Два кувшина. — Он бросил по столу монету сэра Джона, улыбнулся еще раз и, проводив девушку взглядом, вздохнул. — Эх, быть бы помоложе!..

— Вы и так молоды, святой отец.

— Боже милосердный, мне сорок три! Умирать скоро! Стану трупом, как тот Криспиниан. Хотя уж его-то убить было непросто…

— Да?

Отец Кристофер нахмурился.

— Пытаюсь припомнить. Их с Криспином мучили за то, что они христиане. Вздергивали на дыбу, вгоняли гвозди под ногти, вырезали кусками живое мясо — а они не умирали! Пели хвалу Господу перед лицом мучителей! Я бы так не смог. — Священник перекрестился.

Прислужница вынесла пиво, отец Кристофер вновь одарил ее улыбкой и отмахнулся от сдачи.

— Так вот, — с удовольствием продолжил он, — палач решил прикончить их поскорее. Может, устал от песнопений, не знаю. Привязал им на шею по жернову и бросил обоих в реку, но и тут ничего не вышло: жернова не тонули! Тогда он вытащил мучеников из реки и кинул в костер, но даже огонь их не брал — они все пели хвалы Богу. Палач от отчаяния бросился в костер и сгорел, а святые остались жить.

В конце улицы показались всадники. Хук, не увидев на них герба сэра Джона, вновь повернулся к отцу Кристоферу.

— Бог спас братьев от пыток, от огня и воды, — закончил тот. — Однако смерти они не избежали. Император отрубил им головы.

— И все же это чудо! — удивленно выговорил Хук.

— Чудо, что они выжили, — согласился отец Кристофер. — А зачем тебе Криспиниан? Он не наш святой, французский. Они с братом пришли во Францию продолжать свое дело.

Хук в нерешительности помедлил — шутка ли признаваться в том, что обезглавленный святой с тобой говорил! Впрочем, долго мучиться выбором ему не пришлось: рядом раздался глумливый голос:

— Нет, вы только поглядите, кто тут есть! Мастер Николас Хук!

Выпрямившись в седле, на него торжествующе взирал сэр Мартин, окруженный восемью всадниками в одежде с гербом лорда Слейтона. Хук знал всех, включая Томаса и Роберта Перрилов и сентенара Уильяма Сноболла.

— Твои друзья? — спросил отец Кристофер.

— Я думал, ты уже покойник, — продолжал сэр Мартин, скривив длинное лицо в подобии улыбки. Его тощие ноги торчали из-под подоткнутой для удобства рясы, а на поясе, в обход запрета священникам носить клинковое оружие, болтался старомодный меч с широкой крестовиной. — Я надеялся, что тебя уже казнили. Осудили, прокляли и казнили.

— Я жив, — коротко ответил лучник.

— И носишь герб другого хозяина? Нехорошо, Хук! Какое неуважение к закону и Писанию, как будет недоволен лорд Слейтон! Это твое? — Сэр Мартин указал на подводу.

— Наше, — приветливо кивнул отец Кристофер.

Сэр Мартин сделал вид, будто только что его заметил.

Пристально вглядевшись в седого толстяка, он покачал головой.

— Я тебя не знаю и не хочу знать. Мне нужны продукты, за ними-то мы и приехали. А тут, — он ткнул костлявым пальцем в подводу, — полно еды. Манна небесная. Господь, посылавший воронов пророку Илии, послал нам Хука!

Сэр Мартин, сочтя шутку удачной, разразился знакомым Хуку безумным смехом.

— Эти продукты наши, — словно малому ребенку, пояснил ему отец Кристофер.

Сэр Мартин ухмыльнулся.

— Вот этот, этот, этот, — на каждом слове тыча пальцем в Хука, провозгласил он, — вот этот кусок дерьма, что рядом с тобой, принадлежит лорду Слейтону. И объявлен вне закона.

— Правда? — удивленно глянул на Хука отец Кристофер.

Тот молча кивнул.

— Вот как, — мягко произнес священник.

— Преступнику не полагается имущество! — хрипло выкрикнул сэр Мартин. — Такова заповедь Писания, поэтому продукты наши!

— Я так не думаю, — благодушно улыбнулся отец Кристофер.

— Мне плевать, что ты там думаешь! — взорвался сэр Мартин. — Заберем — и все! И этого тоже! — Он мотнул головой в сторону Хука.

— Может, тебе знаком герб? — ласково спросил его отец Кристофер, указывая на налатник Хука.

— Преступнику запрещено носить герб! — с удовольствием проскрипел сэр Мартин, уже предвкушая скорую смерть Хука, и обернулся к старшему Перрилу: — Том, сдери-ка с него налатник и свяжи руки потуже.

По примеру Уильяма Сноболла, наложившего стрелу на лук, остальные лучники сэра Мартина взяли Хука на прицел.

— Давно о таком мечтал, — буркнул Том Перрил, слезая с коня. Его носатое лицо с длинным, как у сэра Мартина, подбородком расплылось в ухмылке. — Повесить его прямо здесь, сэр Мартин?

— Тогда лорду Слейтону не придется затевать суд, — хохотнул тот. — И колебаться насчет пощады.

Отец Кристофер предупреждающе поднял ладонь, однако Том Перрил предпочел этого не заметить. Обойдя вокруг стола, он уже потянулся за Хуком, как вдруг замер, услыхав скрежет меча, вынимаемого из ножен.

Сэр Мартин обернулся.

С края деревни за происходящим наблюдал всадник. За ним толпились другие, явно получившие приказ ждать.

— Я бы искренне вам советовал снять стрелы с тетивы, — добрейшим голосом произнес отец Кристофер.

Стрелки, не опуская луков, лишь нервно взглядывали на сэра Мартина.

Всадник в конце улицы пришпорил коня.

— Сэр Мартин! — попытался добиться приказа Уильям Сноболл.

Тот молчал, не сводя глаз с мчащегося на него латника. Из-под копыт летела пыль, всадник на скаку отвел правую руку с мечом и, поравнявшись со стрелками, плашмя обрушил меч на голову первого попавшегося.

Младший Перрил, качнувшись от удара, сполз с седла и тяжело осел на землю. Его стрела, выпущенная бесчувственной рукой, ткнулась в стену харчевни, едва не задев Хука. Том Перрил ринулся было помочь брату, однако сэр Джон развернул жеребца, и Том застыл на месте. Лучники поспешно убрали стрелы.

— Приветствую, сэр Джон, — радостно кивнул отец Кристофер.

— Что тут происходит? — рявкнул командующий.

Роберт Перрил, с залитой кровью головой, с трудом поднялся на ноги. Том Перрил опасался шевелиться и не сводил глаз с меча, которым ударили его брата.

Отец Кристофер неторопливо отпил пива и вытер губы.

— Эти люди, — он обвел рукой сэра Мартина с лучниками, — выразили желание увезти наши продукты, сэр Джон. Я пытался их отговорить, однако они упорствовали, говоря, что продукты принадлежат им по праву, ибо охраняются присутствующим здесь Хуком, который, по словам святого отца, объявлен вне закона.

— Да! — наконец обрел голос сэр Мартин. — Он приговорен и должен умереть!

— Я знаю, что он объявлен преступником, — бросил сэр Джон. — И король, поручая мне Хука, тоже об этом знал. Ты хочешь сказать, что король ошибся?

Сэр Мартин глянул на Хука удивленно, однако продолжал стоять на своем:

— Он объявлен вне закона! И служит лорду Слейтону!

— Он служит мне.

— Он… — Сэр Мартин не договорил, смешавшись под взглядом сэра Джона.

— Он служит мне, — повторил сэр Джон уже с угрозой. — Он за меня сражается — значит, я его защищаю. Тебе известно, кто я?

Сэр Джон помолчал в ожидании ответа, однако сэр Мартин недвижно застыл и уставился помутневшим взором в небеса, словно прислушиваясь к беседе ангелов.

— Передай его милости, пусть по этому поводу обращается ко мне, — закончил сэр Джон.

— Конечно, господин, обязательно, — глянув на сэра Мартина, ответил за него Уильям Сноболл.

— Илия пророк, — вдруг очнулся тот, — питался хлебом и мясом у потока Хорафа. Ты об этом знал?

Сэр Джон в явном замешательстве оглядел сэра Мартина, который всерьез ждал от него ответа.

— У потока Хорафа, — доверительно поведал сэр Мартин, словно открывая великую тайну, — можно укрыться от врагов.

— Иисус прослезился, — кивнул сэр Джон.

— Неудивительно, — вздохнул отец Кристофер.

Приподняв Ников лук, он грохнул им по столу, отчего лошади дернулись, а взгляд сэра Мартина сделался осмысленным. Одарив сэра Мартина ангельской улыбкой, отец Кристофер продолжил:

— Забыл сказать, что я тоже священник. Примите же мое благословение! — Он достал из-за пазухи золоченый крест и простер его к людям лорда Слейтона. — Любовь Господа нашего Иисуса Христа да утешит и укрепит вас, дабы вы немедля убрали свои тухлые морды и вонючие задницы с наших глаз! — Он крестообразно махнул распятием перед всадниками. — Ступайте!

Том Перрил не сводил глаз с Хука. На миг показалось, что злоба в нем пересилит всякую осторожность, однако он тут же отошел и принялся подсаживать брата в седло. Сэра Мартина, вновь впавшего в дремотное состояние, увел Уильям Сноболл, за ними последовали остальные.

Сэр Джон, свесившись с жеребца, подхватил кружку Ника и осушил до дна.

— Напомни, Хук, за что тебя объявили вне закона?

— Я ударил священника, сэр Джон.

— Вот этого? — ткнул командующий большим пальцем вслед отъехавшим всадникам.

— Да, сэр Джон.

Командующий покачал головой.

— Ты поступил дурно, Хук. Не стоило его бить.

— Да, сэр Джон, — покорно согласился Хук.

— Надо было взрезать этой мрази тухлое брюхо и протащить сердце через вонючую задницу! — отчеканил сэр Джон, поглядывая на отца Кристофера в надежде, что тот оскорбится, однако священник лишь кротко улыбался. — Он сумасшедший, этот твой знакомец?

— Несомненно! — отозвался отец Кристофер. — Как половина святых и чуть не все пророки. Вы, поди, не стали бы охотиться с Иеремией?

— К чертям Иеремию, — отмахнулся сэр Джон. — И будь проклят Лондон. Меня опять вызывает король.

— Господь да благословит ваш путь, сэр Джон, и дарует благополучное возвращение.

— Если король Гарри не заключит мир, с возвращением мы не задержимся.

— Мира не будет, — уверенно произнес отец Кристофер. — Луки натянуты, стрелы готовы в полет.

— Будем надеяться. Хорошая война принесет хорошие деньги, а мне они не помешают.

— Тогда я помолюсь о войне, — благодушно откликнулся священник.

— Я месяцами только о ней и молю!

Хук подумал, что теперь молитвы сэра Джона будут исполнены. Скоро, очень скоро войско погрузят на корабли и отправят на войну — игралище дьявола. Во Францию. Сражаться.

Часть вторая

Нормандия

Глава четвертая

Нику Хуку с трудом верилось, что мир может вместить столько кораблей. Флот он впервые увидел в Саутгемптонской гавани, когда сэр Джон собрал своих людей на берегу, дабы королевские чиновники пересчитали войско. Договор обязывал сэра Джона представить девяносто лучников и тридцать латников. Остаток денег на их содержание ему полагалось получить при отплытии, но прежде количество и пригодность бойцов проверяли специально назначенные люди. Хук, стоя в общем строю, не сводил благоговейного взгляда с кораблей, заполнивших всю гавань так, что за ними не было видно воды. Сентенар Питер Годдингтон утверждал, что для перевозки армии собрано полторы тысячи судов — немыслимое количество, в которое Хук никогда не поверил бы, не случись ему увидеть порт своими глазами.

Королевский инспектор, пожилой круглолицый монах с вымазанными в чернилах пальцами, шел вдоль строя, оглядывая солдат и проверяя, не набрал ли сэр Джон калек, мальчишек и стариков. Его сопровождал насупленный рыцарь в одежде с королевским гербом, осматривающий оружие. Оружие оказалось в порядке: от сэра Джона Корнуолла иного не ждали.

— В договоре указаны девяносто лучников, — укоризненно заметил монах, дойдя до конца строя.

— Истинная правда, — радостно согласился отец Кристофер, оставленный распоряжаться делами в отсутствие сэра Джона, уехавшего на встречу с королем.

— А у вас девяносто два! — с напускной строгостью заявил монах.

— Сэр Джон отберет двоих самых негодных и выкинет за борт! — успокоил его отец Кристофер.

— Хорошо, хорошо, — отмахнулся монах, взглядывая на насупленного рыцаря. Тот, удовлетворенный виденным, одобрительно кивнул, и монах вновь обратился к отцу Кристоферу: — Деньги привезут нынче днем. Да благословит вас Бог!

Монах взобрался в седло и поскакал к другим отрядам, ожидающим проверки. Его подручные, крепко сжимая в руках льняные футляры с листами пергамента, побежали следом.

Торговое судно, на котором предстояло отплыть Хуку, — осадистое, с тупым носом и квадратной кормой — называлось «Цапля», с толстой мачты свисал штандарт сэра Джона Корнуолла. Борт о борт с «Цаплей» был причален личный корабль Генриха, «Королевская Троица», размером с целое аббатство. Внушительности ему придавали увешанные знаменами сине-красно-золотые деревянные надстройки на корме и носу, из-за которых корабль выглядел непропорционально тяжеловесным — как деревенская подвода со слишком высокой копной сена. На бортах крепились белые щиты с красным крестом, с рей свисали три больших флага, на бушприте развевалось красное знамя с четырьмя белыми кругами, соединенными черными надписями.

— Знамя, что на носу, — это знак Святой Троицы, — перекрестившись, пояснил Хуку отец Кристофер.

Хук, заглядевшись на знамя, не ответил.

— Может показаться, что для Святой Троицы нужны три флага, — лукаво прищурившись, продолжал отец Кристофер, — однако на небесах торжествует скромность, поэтому достаточно одного. Знаешь, что в нем за смысл, Хук?

— Нет, святой отец.

— Придется пролить свет на твое невежество. Внешние круги — это Отец, Сын и Святой Дух. А на полосах, их соединяющих, написано «non est». Что такое «non est» по-латыни, Хук?

— «Не есть», — тотчас ответила Мелисанда.

— Боже мой, к такой красоте еще и умна! — радостно заявил отец Кристофер, с удовольствием оглядывая Мелисанду с головы до ног. На девушке было тонкое льняное платье с львиным гербом сэра Джона, однако священника занимала явно не геральдика. Неспешно проведя взглядом обратно снизу вверх, отец Кристофер вернулся к рассказу: — Значит, Отец не есть Сын, который не есть Святой Дух, а тот не есть Отец. Все внешние круги соединены с внутренним, который есть Бог, и на полосках, ведущих к внутреннему кругу, написано слово «est». Стало быть, Отец есть Бог, Сын есть Бог и Святой Дух есть Бог, хотя все трое различны. Все очень просто.

Хук нахмурился.

— Не так уж просто…

— Конечно, непросто, — усмехнулся отец Кристофер. — Не знаю, кому под силу постичь Святую Троицу! Разве что Папе — но которому? Их у нас двое! Григорий non est Бенедикт, а Бенедикт non est Григорий, и остается лишь уповать, что Господь знает, кто est кто. Мелисанда, ты воистину хороша! А досталась какому-то Хуку!

Мелисанда ответила ему гримасой, отчего священник рассмеялся, чмокнул кончики пальцев и послал девушке воздушный поцелуй.

— Приглядывай за ней, Хук!

— Я так и делаю, святой отец.

Священник, умудрившись-таки оторвать взгляд от Мелисанды, повернулся к «Королевской Троице», у борта которой, как поросята у свиноматки, теснились мелкие шлюпки. С них поднимали наверх большие тюки. На корме корабля развевался флаг Англии — красный крест святого Георгия на белом поле. Каждому бойцу в армии Генриха выдали такие же красные льняные кресты, их полагалось нашить спереди и сзади на налатники поверх хозяйского герба. Сэр Джон объяснил, что гербов слишком много: в большой битве немудрено запутаться в расцветках, зверях и птицах. А крест святого Георгия безошибочно укажет своих даже в самой гуще схватки.

К главной мачте флагмана крепилось королевское знамя — огромное полотнище, разделенное на четыре части: в двух четвертях золотые английские леопарды, в остальных двух — золотые лилии Франции. Генрих, заявляя права на оба престола, объединил в своем флаге символы двух королевств, и теперь в Саутгемптонскую гавань стягивался огромный флот, призванный осуществить королевские притязания. Перед отъездом в Лондон сэр Джон Корнуолл сказал, что никогда еще из Англии не отплывало такое крупное войско.

— Король действует верно! — гордо заявил он, ощерившись в волчьей ухмылке. — Нас ждет успех! Наш господин и правитель не жалел денег! Заложил драгоценности короны! Нанял лучшую армию — и мы с вами ее часть! Лучшая часть! Не посрамим короля! Бог на нашей стороне — верно, святой отец?

— Господь не выносит французов, — заявил отец Кристофер уверенно, словно Бог посвящал его в свои сокровенные замыслы.

— Потому что Господь не дурак! — подхватил сэр Джон. — Всевышний знает, что Он создал французов по ошибке! И послал нас исправить оплошность! Мы войско Господне, так выпустим же кишки из чертовых выродков!

Полторы тысячи судов готовились переправлять через Ла-Манш двенадцать тысяч солдат и как минимум вдвое больше лошадей. Кроме англичан, составлявших основную массу войска, среди солдат были валлийцы и несколько десятков воинов из принадлежащей Генриху Аквитании. Хук с трудом представлял себе огромное число — двенадцать тысяч! — однако отец Кристофер, стоявший у борта «Цапли» в кольчуге и с мечом на поясе, повторил предостережение, высказанное им у харчевни перед стычкой с сэром Мартином.

— Французы могут собрать войско втрое многочисленнее нашего, — задумчиво сказал он, облокотившись на поручень. — И даже больше. Если дело дойдет до битв, нам пригодятся твои стрелы.

— Французы не станут с нами сражаться, — вставил кто-то из латников сэра Джона, услыхав слова отца Кристофера.

— Да, биться с нами они не любят, — согласился священник. — Не то что в старое доброе время.

Молодой круглолицый латник усмехнулся:

— Креси и Пуатье?

— Хорошо бы! — завистливо прищурился отец Кристофер. — Представляешь, оказаться под Пуатье! Взять в плен французского короля! В этот раз такого не дождешься…

— Почему, святой отец? — спросил Ник.

— Они уже знают наших стрелков, Хук. И держатся от нас подальше. Сидят по городам да крепостям и ждут, пока нам надоест. Проскачи через всю Францию хоть десяток раз — они не выйдут на бой. А если нам не проникнуть в их крепости, что толку скакать по всей Франции?

— Тогда почему у них нет лучников? — спросил Ник.

Однако ответ явился сам собой. Ответом был он сам, Николас Хук, чье превращение в лучника заняло десять лет. Первый лук отец вручил ему в семилетнем возрасте, наказав упражняться ежедневно, и до самой смерти отца луки становились год от года длиннее и туже, и мальчишка Ник узнавал, как сгибать лук всем телом, не только руками.

— Да навались же ты на лук, недотепа! — ворчал отец, каждый раз огревая его по спине тяжелым цевьем, и Ник учился натягивать тетиву и становился все сильнее.

После смерти отца он начал упражняться с его тяжелым луком, пуская стрелу за стрелой в мишени на церковном поле. Наконечники он точил о столб у кладбищенских ворот, так что от постоянного трения в камне образовались борозды. В стрелы Ник вкладывал всю накопленную ненависть и часто упражнялся дотемна, пока глаз не переставал различать цель.

— Не цепляйся за тетиву, — вновь и вновь повторял ему кузнец Пирс, и Хук научился отпускать тетиву так, чтобы она легко скользила по пальцам, затвердевшим от постоянных усилий.

Год за годом он только и делал, что натягивал и отпускал тетиву, и мышцы на груди, спине и руках делались крепкими и мощными. Однако набрать силу было проще, чем научиться другому качеству, необходимому для лучника: умению целиться не глядя.

Когда натягиваешь тетиву до щеки и смотришь вдоль стрелы на цель — выстрел получается не в полную силу. Так Ник стрелял в детстве. А если стрела должна прошить латный доспех, то ей нужна вся сила тисового цевья, и значит, тетиву надо тянуть до уха. Однако тогда стрелу скашивает; надо годами учиться направлять стрелу к цели одним чутьем. Хук, как и любой лучник, не мог объяснить, как он целится. Он знал лишь то, что, натягивая тетиву, он смотрит на мишень и попадает в нее не потому, что выровнял по одной линии мишень, глаз и стрелу, а потому, что захотел попасть в цель. Вот почему лучников во Франции было не больше сотни, да и те не воины, а охотники: никого из французов годами не учили ощущать тисовое древко и пеньковый шнур так, будто они часть тебя.

Севернее «Цапли», где-то в скопище причаленных судов, загорелся корабль, в летнее небо полетели клубы густого дыма. Тут же разнесся слух, будто против короля замышляли мятеж и бунтовщики собирались сжечь флот. Отец Кристофер коротко заметил, что бунтовщики — сплошь лорды — уже убиты. Обезглавлены, уточнил он. Пожар на судне отец Кристофер объявил случайностью.

— «Цаплю» точно не подожгут, — уверил он лучников.

На нее и вправду никто не покусился.

Там же, севернее «Цапли», стояла «Владычица Фалмута», на которую грузили коней: сначала их вплавь подгоняли к борту, а затем вытягивали наверх на кожаных ремнях. С конских шкур стекала вода, ноги болтались в воздухе, глаза бешено вращались от страха. В воде плавали люди, проворно накидывающие ремни на коней, которых потом опускали в трюм с приготовленными стойлами. Среди лошадей Хук узнал своего вороного мерина по кличке Резвый и пегую кобылку Мелисанды, Делл. Там же, поднимаемый на ремнях, буйно поводил глазами Люцифер — огромный вороной жеребец сэра Джона.

На следующий день из Лондона прибыл сэр Джон Корнуолл вместе с королем. Требования очередного французского посольства были отвергнуты, флот готовился отчалить. Сэр Джон, взбираясь на борт из шлюпки, на ходу выкрикивал приветствия и приказы. Мгновением позже запели трубы на «Королевской Троице», возвещая прибытие короля на сине-золотой королевской барке с белыми веслами. Генрих в полных латных доспехах, начищенных и отполированных так, что солнечные лучи отражались от них белыми сполохами, взобрался на борт флагмана легко и ловко, как корабельный мальчишка. Трубы на корме пропели другой сигнал, с «Королевской Троицы» зазвучали приветственные возгласы, к которым тотчас присоединились на других кораблях, и торжествующий клич разнесся по всему флоту в полторы тысячи судов.

В тот же день, несомые западным ветром, над кораблями пролетели два лебедя, вспарывая крыльями тишину нагретого воздуха. Увидев, как лебеди свернули к югу, сэр Джон радостно вскрикнул и ударил кулаком по поручню.

— Лебедь — личный герб нашего короля! — объявил удивленным лучникам отец Кристофер. — Лебеди указывают нам путь к победе!

Король, должно быть, тоже видел знак. Как только лебеди пролетели над «Королевской Троицей», на главной мачте тут же взметнулся красно-сине-золотой парус с королевским гербом. Дойдя до середины мачты, он затрепетал под ветром так, что звук долетел до «Цапли», и затем скользнул вниз. То был сигнал к отплытию, и корабли один за другим принялись ставить паруса, снимаясь с якоря. Ветер дул в сторону Франции.

Ветер, несущий Англию к войне.

* * *

Никто не знал, в какой части Франции предстоит сражаться Кто-то считал, что флот идет на юг, в Аквитанию, другие утверждали, что их высадят в Кале, третьи даже не пытались строить предположения, а тем, кого на всем пути рвало через борт, ни до чего не было дела.

Два дня над кораблями простиралось ясное небо с бегущими на восток белыми облачками, две ночи светили алмазно-яркие звезды. На «Цапле» отец Кристофер развлекал всех рассказами. Хук, захваченный историей об Ионе и ките, то и дело обращал взгляд на вспыхивающие солнечными отблесками волны, тщетно ожидая увидеть такое же чудовище. Вместо него глазам открывалась лишь бесконечная цепь кораблей, разбросанных по волнам, как стадо овец по летнему пастбищу.

На рассвете второго дня, когда Хук стоял на носу и смотрел на море в надежде увидеть монстра, глотающего людей, к нему молча подошел сэр Джон и дружески кивнул в ответ на торопливое приветствие лучника. Глянув на Мелисанду, спящую под плащом Ника в закутке между бочками на палубе, сэр Джон улыбнулся:

— Хорошая девушка, Хук.

— Да, сэр Джон.

— После войны привезем себе еще французских красавиц. В жены. Видишь облака? — кивнул сэр Джон вперед, где на горизонте виднелся затянутый облаками берег. — Нормандия.

Ник вгляделся, однако не увидел под облаками ничего, кроме кораблей, шедших впереди.

— Сэр Джон, — осторожно начал он и, получив ободряющий взгляд, продолжил, запнувшись на французском имени: — Вы знаете человека по имени сеньор д'Анфер?

— Ланферель? Отец Мелисанды?

— Она вам сказала? — удивился Хук.

— Сказала, — улыбнулся командующий. — А почему ты спрашиваешь?

— Просто любопытно.

— Тебя заботит, что она господская дочь? — без обиняков спросил сэр Джон.

— Да, — кивнул Ник.

Сэр Джон улыбнулся.

— Видишь мелкие паруса? — Он указал вперед, где прямо перед английскими судами виднелись разбросанные по волнам мелкие лодки с коричневым парусом. — Рыбаки бросились в гавани с вестью о наших кораблях. Остается надежда, что им не угадать, куда мы пристанем, иначе нас легко перебьют на берегу. Теперь французы о нас знают. Чтобы помешать нам высадиться, хватит и двухсот латников.

Хук смотрел на крохотные паруса в бескрайнем море, почти не замечая их движения под темным рассветным небом с полоской зари на востоке. Интересно, как английские моряки определяют, куда им плыть? Интересно, заговорит ли с ним святой Криспиниан?..

— Вот она! — тихо произнес сэр Джон, указывая вперед, словно уже забыл про вопрос Ника о сеньоре де Ланфереле.

Впереди виднелся берег Нормандии — пока лишь мелкая тень, клочок темной тверди между облаками и морем.

— Я говорил с лордом Слейтоном, — обронил сэр Джон. Хук предпочел не ответить. — Он, конечно, не годен для нынешней войны. С его-то увечьем… Мы виделись в Лондоне, он приезжал пожелать королю успешного похода. По его словам, ты хороший боец.

Хук промолчал. Все бои, о которых мог знать лорд Слейтон, были лишь трактирными драками — подчас смертельными, но совсем не похожими на настоящую битву.

— Лорд Слейтон тоже был боец что надо, — продолжал сэр Джон. — Пока ему не покалечили спину. Правда, с нижней защитой запаздывал — опасно поднимать меч выше плеча, Хук.

— Да, сэр Джон, — послушно кивнул тот.

— Он объявил тебя вне закона, да теперь это не важно. Во Франции ты не преступник. Какие бы провинности ни числились за тобой в Англии, во Франции за них не наказывают. И даже будь по-иному — тебе ничто не грозит: ты теперь мой.

— Да, сэр Джон, — снова кивнул Ник.

— Ты принадлежишь мне, — твердо повторил сэр Джон. — И лорд Слейтон с этим согласен. Однако у тебя есть враги. Тот священник добивается твоей смерти, и, как сказал лорд Слейтон, тебя с удовольствием прирежут и другие.

— Это правда, — подтвердил Ник, вспомнив о братьях Перрилах.

— Лорд Слейтон добавил еще кое-что, — продолжил сэр Джон. — Сказал, что ты убийца, вор и лжец.

На Хука накатила волна былой злости, но тут же схлынула, как морская пена.

— Когда-то я таким был, — настороженно ответил он.

— И еще он сказал, что ты человек стоящий, — не дал ему опомниться сэр Джон. — Ты такой же, как сеньор д'Анфер. Жильбер, мессир де Ланферель, человек стоящий. Он негодяй — и при этом обаятелен, умен и ловок. Он говорит по-английски! — удивленно добавил сэр Джон, словно считал такое умение странной причудой. — Когда-то в Аквитании его взяли в плен и держали в Суффолке до получения выкупа. Три года. Выпустили десять лет назад, и наверняка по Суффолку сейчас бегает куча его отпрысков. Он единственный боец, которого я не смог победить на турнире.

— Все говорят, что вы никогда не проигрывали! — запротестовал Хук.

— А я ему не проиграл, — улыбнулся сэр Джон. — Мы бились, пока оба не обессилели. Говорят тебе, он хорош!.. Правда, я все-таки взял верх.

— Как так? — заинтригованно спросил Хук.

— Он поскользнулся. И я отступил, дал ему время встать.

— Зачем?

Сэр Джон рассмеялся.

— На турнире, Хук, полагается выказывать рыцарское благородство, обходительность там важна не меньше, чем умение биться. Но то на турнире, не в бою. Поэтому если встретишь Ланфереля в битве — предоставь его мне.

— Или стреле.

— Он может себе позволить лучшие доспехи, Хук. На нем будет миланская броня, только стрелу затупишь. Ланферель тебя убьет и даже не заметит. Оставь его мне.

В голосе командующего Хук уловил что-то вроде уважения.

— Вы им восхищаетесь?

— Да, — кивнул сэр Джон. — Но если придется его убить, меня это не остановит. А что он отец Мелисанды… У него бастардов пол-Франции. Побочные отпрыски не считаются высокородными — ни его, ни мои.

Хук кивнул и нахмурился.

— В Суассоне… — начал было он и замолчал.

— Говори.

— Он наблюдал, как издевались над лучниками! — яростно выговорил Хук.

Командующий облокотился на поручень.

— Мы называем себя рыцарями, Хук, и даже ведем себя по-рыцарски. Приветствуем врагов перед поединком, галантно принимаем их поражение, прикрываем вражду шелками и бархатом — считаем себя благороднее всех в христианском мире. — Сэр Джон невесело глянул на лучника ярко-синими глазами. — А в битвах, Хук, нет ничего, кроме крови, ярости, жестокости и убийств. Господь отвращает от них Свое лицо.

— Над лучниками измывались уже после битвы.

— Боевая ярость опьяняет. И проходит не сразу. Отец твоей девушки — враг. Им можно восхищаться, но он опасен не меньше меня. — Усмехнувшись, сэр Джон похлопал Ника по плечу: — Оставь его мне, Хук. Я его убью. И приколочу его череп у себя в замке.

Поднялось сияющее солнце, которое прогнало тени и осветило нормандский берег — тонкую полоску белых утесов под зеленым травяным покровом. Весь день до самого вечера корабли шли к югу, ветер пенил белые гребни волн и наполнял паруса. Сэр Джон, сгорая от нетерпения, не сводил глаз с земли и уговаривал капитана подойти ближе к берегу.

— Скалы, мой господин, — коротко отвечал тот.

— Нет здесь скал! Ближе, еще! — Командующий высматривал на утесах соглядатаев, которых могли поставить наблюдать за флотом, однако никаких всадников, скачущих к югу вровень с движением кораблей, на берегу не было. Разбросанные по морю рыбацкие лодки по-прежнему мелькали перед английскими судами, а те уже огибали широкий меловой мыс, входили в залив и, повернувшись против ветра, становились на якорь.

В широком и плохо защищенном заливе вздымались высокие волны, от которых нос «Цапли» резко качался вверх-вниз. Хотя берег здесь подступал совсем близко, едва ли на расстояние двух лучных выстрелов, с корабля удавалось разглядеть лишь кромку белого прибоя перед полосой заболоченной земли, за которой вздымался крутой, густо поросший лесом холм. Хотя кто-то сказал, что здесь устье Сены — реки, ведущей в глубь Франции, Ник не увидел ничего похожего на реку. На юге тянулась еще одна береговая полоса, издали почти неразличимая. Отставшие корабли, вслед за передними огибая мыс, присоединялись к флоту, и вскоре в заливе стало тесно.

— Normandie[70]сказала Мелисанда, глядя на берег.

— Франция, — отозвался Хук.

— Normandie, — повторила Мелисанда, словно разница казалась ей существенной.

Хук вглядывался в деревья, пытаясь угадать, скоро ли появятся французы. Любому, кто заметил в море английские корабли, было ясно, что они причалят в здешнем заливе, больше похожем на каменистую бухту. Так почему же французы не пытаются остановить вторжение сразу же, на берегу? Однако у кромки леса не появилось ни единой фигуры — ни конной, ни пешей, лишь кругами поднимался в небо ястреб да носились над волнами чайки.

Шлюпка доставила сэра Джона на борт «Королевской Троицы», где моряки уже прикрепляли к бортам белые щиты с крестом святого Георгия. С других сторон к флагману подходили еще шлюпки — командующие собирались на военный совет.

— Что с нами будет? — спросила Мелисанда.

— Понятия не имею, — признался Хук.

Ему достаточно было того, что он шел на войну вместе с людьми, которых успел полюбить, и его сопровождала Мелисанда, которую он тоже любил. Впрочем, временами он подозревал, что, попав в родные края, она может от него уйти.

— Ты почти дома, — напомнил он ей, отчаянно желая, чтобы его разубедили.

Девушка помолчала, вновь и вновь окидывая взглядом деревья и болотистый берег.

— Дом был там, где maman[71],— в конце концов сказала она. — А где он сейчас — не знаю.

— Со мной, — неловко выговорил Хук.

— Дом там, где спокойно, — ответила Мелисанда.

Ее глаза отливали серым, как крыло цапли, скользящей над каменистым берегом к дальней низине. На палубе «Цапли» пажи чистили доспехи латников песком и уксусом, чтобы убрать ржавчину и добиться блеска, а потом вощили каждую пластину. Рядом с горшком пчелиного воска, открытым по приказу Питера Годдингтона, устроились и стрелки, чтобы навощить луки.

— Мать тебя изводила? — спросил Ник у Мелисанды, шерстяным лоскутом втирая воск в цевье.

— Изводила? — удивилась Мелисанда. — Зачем?

— Ну, некоторым и причин не нужно… — Хук вспомнил собственную бабку. — А у меня отец был жестокий.

— Значит, ты должен быть добрым. — Девушка, явно о чем-то вспомнив, нахмурилась.

— Ты что?

Она пожала плечами.

— Когда меня отдавали в монастырь… Еще перед тем… — запнулась она.

— Говори, не бойся.

— Отец… Он позвал меня к себе. Мне было тринадцать… Может, четырнадцать… — Голос ее снизился до шепота, она не сводила глаз с Хука. — Он велел мне снять всю одежду, и я стояла перед ним… nue…[72] Он меня обошел со всех сторон и сказал, что никакой мужчина меня не захочет. — Девушка помолчала. — Я думала, он собирается…

— Но он не стал?..

— Нет, — быстро ответила Мелисанда. — Он погладил мне… épaule, — она вновь запнулась, вспоминая слово, — плечо, да. Он был весь… как сказать… frissonnant…[73] — Девушка вытянула руки и помотала кистями.

— Его трясло? — догадался Ник.

Она коротко кивнула.

— И он отправил меня к монахиням. Я просила, чтобы он меня не отсылал. Говорила, что ненавижу сестер. А он сказал, что я должна за него молиться. Что такова моя обязанность — молиться за него и работать не покладая рук.

— И ты молилась?

— Каждый день, — кивнула девушка. — Молилась, чтобы он меня забрал из монастыря. А он так и не приехал.

Сэр Джон вернулся на «Цаплю» только к закату. Французы по-прежнему не появлялись на берегу, хотя за деревьями легко могла скрыться целая армия. На склоне к востоку от залива виднелся дымок, но что за люди забрались на такую высоту и сколько их — оставалось неизвестно.

Сэр Джон поднялся на борт и пошел вдоль корабля, время от времени тыча пальцем в лучника или латника.

— Ты, — в числе прочих указал он на Хука и двинулся дальше. Дойдя до конца, командующий обернулся и крикнул: — Все, на кого я указал, идут со мной на берег! Вечером, как стемнеет! Остальным ждать рассвета: присоединитесь к нам, если выживем. Кто идет со мной — готовьте доспехи и оружие! Выходим не веселиться, а убивать!

Яркая луна, которой оставалась всего неделя до полнолуния, бросала на волны серебристые блики и расчерчивала землю четкими тенями. Хук, одетый в кожаные штаны и сапоги, накинул поверх кожаной куртки кольчугу и надел на левую руку щиток — тот не столько предохранял руку от удара тетивы (от этого спасала и кольчуга), сколько не позволял тетиве разлохмачиваться о кольчужные звенья. Шлем, меч, алебарда, мешок с двумя десятками стрел, готовыми в дело…

Пятеро латников и дюжина лучников вместе с сэром Джоном забрались в шлюпку, которую гребцы тут же направили к берегу. От других судов тоже отчалили лодки. Все молчали, лишь изредка раздавались тихие возгласы — остающиеся на кораблях желали удачи тем, кто отправлялся на берег. Если французы засели в лесу, подумал Хук, лодки они уж точно заметят. Может, именно в эту минуту враги вытаскивают мечи и натягивают толстую тетиву на стальные арбалеты.

На крутой прибрежной волне лодку начало подкидывать резче, прибой становился все шумнее и яростнее. Гребцы погружали весла глубже в воду, пытаясь уйти от грозных закручивающихся волн, как вдруг лодку понесло вперед, с ревом вскипело залитое лунным светом море, и через миг, заскрипев днищем по каменистому берегу, шлюпка развернулась посреди бурлящей волны, готовой схлынуть обратно.

— Все на берег! — прошипел сэр Джон. — Живо!

Из остальных лодок на прибрежные камни выскакивали люди с мечами наготове. Наконец все собрались за широкой полосой водорослей на линии прилива, где теснились огромные валуны с черными от лунных теней боками. Хук ожидал, что первой высадкой будет командовать сэр Джон, и потому удивился при виде молодого человека, ожидающего сбора всех солдат. Моряки, оттолкнув шлюпки от берега, удерживали их подальше от волн, готовые подобрать своих в случае нападения французов, хотя Хук подозревал, что спасти удастся не многих — слишком много крови прольется на береговые камни.

— Держаться вместе, — тихо приказал молодой человек. — Лучникам отойти вправо.

— Слышали? — прошипел сэр Джон Корнуолл. Молодым командующим оказался сэр Джон Холланд, племянник короля и приемный сын сэра Джона Корнуолла. — Годдингтон!

— Да, сэр Джон!

— Отведи своих лучников дальше, чтоб могли нас прикрыть!

Несмотря на то что командующим считался его пасынок, приказы все же отдавал старший сэр Джон.

— Вперед! — По команде младшего сэра Джона строй из сорока латников по левую руку и сорока лучников по правую двинулся в глубь берега.

И немедленно наткнулся на укрепления.

Земляная гряда сразу за прибрежными камнями, на расстоянии выглядевшая вполне безобидно, вблизи оказалась рукотворной насыпью с выкопанным перед ней рвом — настоящий вал с выступающими из него бастионами, с которых арбалетчики могли обстреливать фланги любого войска, поднимающегося по берегу. Вал выглядел целым, не поврежденным ни ветром, ни дождями, и тянулся по берегу всей бухты. Хук представил себе, каково здесь биться, когда латники не дают подступиться к центру, а с боков бьют арбалетчики. Но фантазии остались лишь фантазиями: укрепление, на строительство которого ушло немало дней, оказалось заброшенным.

— Нашли чем себя занять, придурки! — презрительно заметил сэр Джон Корнуолл, пнув верхушку вала. — Что за блажь строить укрепления, а потом их бросать?

— Может, они знали, что мы здесь высадимся? — осторожно предположил сэр Джон Холланд.

— Тогда почему нас не встречают? — возразил сэр Джон. — У них, поди, укреплений понастроено по всему нормандскому берегу! Только и знают, что мочиться в штаны да рыть землю. Лучники! Свистеть умеете?

Лучники промолчали — по большей части от удивления.

— Свистеть могут все? — повторил сэр Джон. — Хорошо! А мотив «Плача по Робин Гуду» тоже знают все?

Уж что-что, а мелодию «Плача» они знали, ведь Робин Гуд — лучник, восставший против английских лордов, принцев и шерифов, — был кумиром любого стрелка.

— Вот и прекрасно! — объявил сэр Джон. — Поднимаемся на холм. Латники по тропе, лучники лесом. Обыскать все до вершины! Если что увидите или услышите — искать меня. И при этом свистеть «Плач по Робин Гуду»! Чтоб я знал, что идет англичанин, а не кто-то из сосунов-французов. Вперед!

Прежде чем взобраться на холм, отряду предстояло пересечь тускло мерцавшую в лунном свете полосу болотистой земли, которая начиналась сразу за твердым берегом. Через нее вела извилистая тропа, и сэр Джон приказал лучникам рассеяться по обе стороны, чтобы в случае засады обстрелять противника с флангов.

— Не иначе как он вздумал нас уморить, — ругался Питер Годдингтон, пробираясь между кочками и пугая встревоженных птиц, которые взлетали над болотом с резким криком и хлопаньем крыльев. Кроме них ночную тишину нарушал лишь звук прибоя.

Болото тянулось на лучный выстрел, чуть длиннее двухсот шагов. Стрелять на большее расстояние мог не только Хук, но и французские арбалетчики, поэтому по пути к темнеющему за болотом лесу Хук отслеживал каждую тень в опасении услышать щелчок — звук спускаемой тетивы. О прибытии англичан французы не могли не знать: их соглядатаи уж точно сосчитали все корабли при погрузке в Саутгемптонской гавани, да и рыбаки наверняка доложили о большом флоте у нормандского берега. И если французы возвели укрепление даже в такой маленькой бухте, то зачем оставили его без защитников? Затем, считал Хук, чтобы ждать англичан в лесу. Затем, чтоб перестрелять передовой отряд по пути через болото.

— Хук! Том и Мэтт! Дейл! Уходите вправо! — Годдингтон махнул рукой, указывая всем четверым на восточный край болота. — И дальше к вершине холма!

Хук, хлюпая по болотной жиже, свернул вправо, за ним близнецы и Уильям из Дейла. На тропе позади них оставались латники. Лунный свет отражался от их стальных поножей белыми бликами, мечи и вовсе казались серебряными. На одежде у всех — лучников, латников, командующих — спереди и сзади был нашит крест святого Георгия.

Из леса никто не стрелял. Если французы и поджидали врага, то не здесь, а выше по склону.

Хук взобрался на невысокий осыпающийся пригорок у северной оконечности болота и обернулся посмотреть на флот — редкие тускло-красные фонари среди целого леса мачт. В лунном свете серебрились волны, звезды сияли ярко и чисто. Повернувшись к непроницаемо-черной кромке леса, Ник снял тетиву с лука.

— Среди деревьев луки не помогут, — объяснил он спутникам, пряча лук в чехол из конской шкуры, который он нес за поясом. Если лук будет натянут слишком долго, он примет привычный изгиб и ослабнет, поэтому Ник предпочитал держать цевье распрямленным. Он накинул на плечо петлю кожаного чехла и вытащил меч. То же сделали и остальные трое, и лучники двинулись в гущу деревьев.

Французы по-прежнему не появлялись. Ни ударов меча, ни жужжания арбалетной стрелы в темноте — лишь дальний шум прибоя, черные тени ветвей и тихие звуки ночного леса.

В лесу — даже во Франции, среди незнакомых деревьев — Хук чувствовал себя как дома. Томас и Мэтью Скарлеты, сыновья сукновала, всю жизнь простояли у огромных, движимых водным потоком вальков, которые вбивали сукновальную глину в ткань, чтобы очистить шерсть от жира, а Уильям из Дейла был плотником — и теперь все трое неосознанно подчинились Хуку, егерю и охотнику, который шел впереди. Слева раздавались голоса солдат, и поэтому Ник взял вправо, чтобы свои не приняли его за француза. Почуяв где-то рядом кабана, Ник вспомнил, как однажды зимой на рассвете он убегал от огромного клыкастого вепря, который гнался за ним, несмотря на пять всаженных в него стрел, каждая из которых легко убила бы человека. Чтобы спастись, Ник тогда запрыгнул на дуб, и вепрь умер под деревом, роя копытами залитую кровью землю.

— Мы куда? — спросил Томас Скарлет.

— На вершину, — коротко ответил Хук.

— А потом что?

— А потом ждать. — Хук и сам не знал ответа. Откуда-то донесся едкий запах древесного дыма — то ли рядом поляна углежогов, то ли где-то у костра греются арбалетчики, дожидаясь появления врагов на вершине холма.

— Так выпустим же кишки из вонючих мерзавцев! — передразнил сэра Джона Уильям из Дейла.

— Тихо! — бросил Хук. — Прибавьте шагу!

Если поблизости засели арбалетчики, незачем изображать из себя легкую мишень: чем быстрее идешь — тем труднее в тебя целиться. Впрочем, Хук чувствовал, что врагов за деревьями нет, лес был безлюдным. Выслеживая браконьеров в угодьях лорда Слейтона, он всегда ощущал их присутствие не зрением или слухом, а каким-то неопределимым чутьем. Оно-то теперь и говорило, что здешний лес пуст. И все же откуда-то шел запах дыма, так что на чутье полагаться не стоило.

Склон сделался пологим, деревья расступились. Хук по-прежнему вел друзей на восток, держась подальше от настороженных английских лучников, как вдруг лес кончился, и они, ступив на вершину, чуть ниже увидели дорогу, бегущую вдоль гребня холма.

— Луки, — скомандовал Ник спутникам, хотя свой доставать пока не стал.

Слева ему послышался звук, который не мог исходить от отряда сэра Джона: где-то рядом стучали копыта.

Четверо лучников, притаившись за деревьями над дорогой, вслушивались в топот, который становился все явственнее. По звуку Ник понял, что конь всего один. Затем на дороге показался всадник, скачущий на восток. Под темным плащом, из-за которого всадник был почти неразличим, оружие не угадывалось, и Хук скомандовал:

— Не стреляйте. Он мой.

Ник подождал, пока всадник приблизится, и, прыгнув из укрытия, вцепился в поводья. Коня развернуло, он встал на дыбы. И Ник, ухватив свободной рукой плащ всадника, рванул его вниз. Заржавший было конь присмирел, почуяв твердую руку. Всадник с глухим вскриком тяжело плюхнулся на дорогу и попытался отползти, но Хук пнул его сапогом в живот. Тут подоспели Томас, Мэтью и Уильям.

— Да он монах! — удивился Уильям из Дейла, поднимая пленника на ноги.

— За помощью поскакал, — высказал Хук нехитрую догадку.

Монах начал возмущаться, лопоча громко и быстро.

— Заткнись, — велел ему Хук, так и не разобравший ни слова.

Монах, словно в ответ на угрозу, начал орать, и Хуку пришлось его ударить. Голова пленника дернулась назад, из носа хлынула кровь, и монах — молодой и отчаянно напуганный — тотчас замолк.

— Сказано — значит, заткнись! — повторил Хук. — Вы трое! Свистите громче!

Уильям, Мэтью и Томас засвистели «Плач по Робин Гуду», и Хук повел коня с пленником обратно по дороге, вскоре свернувшей влево, к большому каменному зданию с башней.

— Une eglise?[74]— спросил монаха Ник.

— Un monastere[75],— глухо ответил тот.

— Свистите, не останавливайтесь! — напомнил Хук спутникам.

— А что он сказал? — встрял Том Скарлет.

— Сказал, что тут монастырь. Свисти!

Из монастырской трубы поднимался дым — вот откуда шел запах, настороживший Хука по пути к вершине. Судя по всему, никто из людей сэра Джона здесь еще не появлялся. Пока Хук вел свой маленький отряд к зданию, открылась калитка, и огонь от фонарей осветил группу монахов, стоящих в воротах.

— Стрелы к бою, — велел Хук. — И свистите, черт бы вас побрал.

Высокий и худой монах с седыми волосами, одетый в черное, вышел к дороге.

— Je suis le prieur[76],— объявил он.

— Что он сказал? — встрял Том Скарлет.

— Что он настоятель. Свисти, тебе говорят!

Приор уже протянул руку, чтобы увести окровавленного монаха, когда Хук угрожающе к нему обернулся, и седой настоятель отступил. Зароптавшим монахам тоже пришлось утихнуть, потому что из леса потянулись другие лучники, а из-за угла монастыря уже выходили сэр Джон Холланд с приемным отцом в сопровождении латников.

— Молодец, Хук! — еще издалека прокричал сэр Джон Корнуолл. — Добыл коня!

— И монаха, сэр Джон, — ответил Ник. — Наверное, скакал за подмогой.

При виде латников, заполонивших дорогу перед монастырем, приор осенил себя крестом и, подойдя к остановившемуся рядом с Хуком сэру Джону, пустился в пространные жалобы, сопровождая их частыми жестами в сторону Хука и окровавленного монаха. Сэр Джон поддел монаха за подбородок и повертел его лицо в лунном свете, оглядывая сломанный нос.

— Вчера их наверняка о нас предупредили, — произнес он. — И они послали гонца рассказать, что мы высадились. Ты его бил, Хук?

— Бил? — по-идиотски переспросил Ник, соображая, какой ответ ему выгоднее.

— Приор говорит, ты ударил монаха, — осуждающе сказал сэр Джон.

Ник хотел было соврать, как обычно в таких случаях, но службу у сэра Джона не хотелось начинать ложью, поэтому он кивнул.

— Да, сэр Джон.

— Очень жаль, Хук, — едва заметно улыбнулся тот. — Король обещал повесить любого, кто поднимет руку на священника или монаха. Наш Генрих ударился в благочестие, так что подумай хорошенько. Ты его бил, Хук?

— Что вы, сэр Джон! Конечно нет! — тут же откликнулся Ник. — Даже и не думал!

— Разумеется, я так и знал, — кивнул сэр Джон. — Он просто свалился с седла, верно? И упал носом в землю.

Командующий любезно изложил настоятелю полученное объяснение и подтолкнул окровавленного монаха к остальной братии.

— Лучники! Все на хребет, вон туда! — Сэр Джон махнул рукой на восток. — И не сходить с дороги! Коня я заберу, Хук.

Дорога, на которой ждали лучники, шла резко вниз и затем поднималась на следующий холм, поросший лесом. На востоке занимался рассвет, начали бледнеть звезды. Питер Годдингтон разрешил сторожить посменно: пока одни стояли в дозоре, другим можно быть поспать. Хука, прилегшего на мшистом пригорке, через час разбудил стук копыт. Освещенные лучами утреннего солнца, пробивающегося сквозь зелень, на дороге показались всадники во главе с сэром Джоном Корнуоллом. Лошади дрожали и выглядели испуганными. Хук догадался, что их только что вплавь подогнали к берегу и твердая земля им непривычна.

— К следующему гребню! — крикнул сэр Джон лучникам, и Ник, торопливо подхватив мешок со стрелами и зачехленный лук, пошел с остальными стрелками к востоку, за ними неторопливым шагом двинулись конные латники.

Вид с дальнего гребня открывался потрясающий. Справа море сужалось к устью Сены, южный берег которой покрывали низкие лесистые холмы. Холмы тянулись и с севера, а прямо перед Хуком, поблескивая под лучами утреннего солнца, начиналась дорога, мимо лесов и полей уводящая к городу и небольшой гавани, полной кораблей. Городская стена, плотно обступавшая гавань, оставляла незащищенным лишь узкий проток, выводящий к морю. За гаванью начинался город — крыши и церковные шпили, обнесенные высокой каменной стеной, которую местами загораживали выстроенные в предместьях дома. Над обширными предместьями, теснящимися вокруг города, возносились высокие стенные башни. Хук насчитал их две дюжины. И башни, и участки городской стены между ними были увешаны знаменами, трудно различимыми издалека. Понять их смысл было нетрудно: город знал о высадке англичан и объявлял о своем неповиновении.

— Гарфлёр, — объявил лучникам сэр Джон Корнуолл. — Проклятое пиратское гнездо! Тут живут подонки, которые грабят английские корабли и нападают на наше побережье! Выметем их из города, как крыс из амбара!

Теперь Хук разглядел еще и реку. Она вилась между полей, что лежали к северу от Гарфлёра, а затем, пройдя под большой аркой, пересекала город насквозь и выходила в гавань. Горожане, накануне извещенные о приходе англичан, запрудили поток под аркой и превратили реку в огромное озеро, с севера и запада ограждающее город так, что в утренних лучах солнца Гарфлёр казался островом.

Над головой прожужжала арбалетная стрела. Хук видел, как она мелькнула снизу и слева, — значит, арбалетчик стрелял из леса, тянувшегося по северному краю дороги. Стрела, никого не задев, угодила в деревья за спиной.

— Кое-кому мы тут не нравимся, — тихо бросил кто-то из латников.

— Откуда стреляли? — требовательно спросил другой.

Хук и полдюжины лучников одновременно указали на одни и те же заросли. Дорога, уходящая книзу, там выравнивалась и сотню шагов тянулась по кромке широкого лесистого уступа, а затем сворачивала ниже, к окруженному водой городу. Арбалетчик явно скрывался в тех зарослях.

— Не уйдет, — бесстрастно заметил сэр Джон Корнуолл.

— Может, их много? — предположил кто-то.

— Наверняка один, — отмахнулся сэр Джон. — Хук! Хочешь добыть мне пленника?

Хук нырнул в заросли и свернул по склону вниз. Добравшись до широкого уступа, он пошел медленнее, осторожно выбирая дорогу и стараясь не шуметь. Он уже накинул тетиву на лук, хотя в густом лесу лук мог принести больше вреда, чем пользы. Однако встретиться с арбалетчиком, не имея стрелы наготове, было бы еще хуже.

Лес здесь состоял из дубов, ясеней и редких кленов, перемежавшихся кустами боярышника и остролиста. Высокие стволы дубов оплетала омела. В Англии Хуку такие приходилось видеть редко. Его бабка, ценившая дубовую омелу, клала ее в многочисленные снадобья, которые готовила для поселян и даже для лорда Слейтона, когда того одолевала лихорадка. Еще чаще она пользовала омелой от женского бесплодия, для чего растирала ягоды с мандрагоровым корнем и поливала мочой плодовитой женщины. Часто, всучив Нику горшок, она посылала внука к толстухе Мэри Картер, родившей полтора десятка здоровых детей. Однажды Мэри Картер не оказалось дома, и бабка, не поверив, отлупила Ника за то, что тот вернулся с пустым горшком. С тех пор Ник стал мочиться в горшок сам, и бабка ни разу не заметила разницы.

Вспомнив бабку, он подумал о том, будут ли дети у Мелисанды. Как вдруг совсем близко послышался резкий звук арбалетного выстрела. Ник припал к земле, подался вперед — и увидел стрелка: мальчишка лет двенадцати или тринадцати, с усилием вращая ворот, натягивал тетиву. Наступив ногой на петлю у дуги арбалета, он крутил две ручки, вставленные в отверстие на ложе, и тетива медленно ползла вверх по цевью. Работа была не из легких, арбалетчик морщился от усилий и так увлекся, что даже не заметил Хука, пока тот не сгреб его за шиворот. Мальчишка попробовал отбиться, но тут же взвизгнул, получив удар по затылку.

— Ты из богатеньких, да? — спросил Ник.

Куртка из тонкой шерсти, штаны и башмаки явно стоили немало, непривычно маленький арбалет и вовсе делался специально для ребенка, а рисунок на ореховом ложе, изображающий оленью охоту в лесу, был выложен серебром и слоновой костью.

— Повесят тебя, не иначе, — весело заявил Хук.

Подхватив мальчишку левой рукой и зажав в правой лук и арбалет, он зашагал обратно. Взобравшись на холм, где конные латники перекрыли дорогу, Хук под ухмылки лучников поставил мальчишку на землю у стремени сэра Джона.

— Вот и враг, сэр Джон!

— Смелый враг, — одобрительно отозвался стоящий рядом всадник.

Подняв взгляд, Хук увидел Генриха в латах и с королевским гербом на налатнике. Под открытым забралом шлема, увенчанного золотой короной, виднелось знакомое длинноносое лицо с темным шрамом. Хук поспешно упал на колени перед королем и потянул за собой мальчишку.

— Votre nom?[77] — требовательно спросил Генрих.

Мальчишка, глазея на короля, не ответил, и Хук снова шлепнул его по затылку.

— Филипп, — мрачно процедил пленник.

— Филипп? — повторил Генрих. — Просто Филипп?

— Филипп де Руэль, — ответил мальчишка, на этот раз с вызовом.

— Во всей Франции один мастер Филипп, должно быть, нас не боится! — Голос короля прозвучал над холмом так, что услышали все собравшиеся. — Он выпустил в нас две стрелы! Ты пытался убить своего короля, мальчик. — Генрих вновь перешел на французский. — Я правитель этих земель, король Нормандии, Аквитании, Пикардии и Франции. Я твой король.

Генрих, перекинув ногу через седло, спрыгнул на траву. Подскакавший паж взял поводья его коня, и король шагнул вперед. Теперь он возвышался над Филиппом де Руэлем.

— Ты пытался убить своего короля, — повторил Генрих, со звоном вытянув меч из ножен, и громко обратился к свите: — Что делают с мальчишкой, который покушается на короля?

— Казнят, государь, — рявкнул кто-то из всадников.

Королевский меч взметнулся для удара. Филиппа трясло, глаза блестели от непролитых слез, и все же он глядел на Генриха с прежним вызовом, вздрогнув лишь тогда, когда клинок пошел вниз.

Меч замер в дюйме от плеча Филиппа. Генрих усмехнулся и легко тронул клинком вначале одно плечо мальчишки, затем другое.

— Нам нужны смелые подданные, — мягко сказал король. — Встаньте, сэр Филипп.

Под дружный смех латников Хук рывком поднял на ноги остолбеневшего мальчишку.

Король снял с шеи золотую цепь с подвеской из слоновой кости, украшенной фигуркой антилопы из черного янтаря (Хук понятия не имел, что это за зверь и почему он числится среди личных гербовых животных Генриха), и набросил ее на плечи мальчику.

— В память о дне, когда ты избежал смерти, — обронил король. Филипп, не найдясь с ответом, лишь переводил взгляд с богатого подарка на дарителя. — Твой отец мессир де Руэль?

— Да, господин, — еле слышно прошептал тот.

— Передай отцу, что прибыл законный король, который милостив к своим подданным. Ступай, сэр Филипп, — приказал Генрих, вкладывая меч обратно в черные ножны.

Мальчик скосил взгляд на арбалет в руках Хука.

— Нет-нет, — предостерег его король, — арбалет останется у нас. Наказание, которое придумает тебе отец за утрату оружия, будет достаточной карой. Отпусти его, — велел Генрих Хуку.

Поглядев вслед Филиппу, который во весь дух пустился вниз по склону, король вскочил в седло.

— Французы посылают вместо себя детей, — мрачно бросил он.

— Когда он вырастет, государь, нам придется его убить, — не менее мрачно отозвался сэр Джон.

— Он наш подданный! — громко объявил Генрих. — Здешние земли принадлежат нам, и люди тоже!

Он обратил взгляд на Гарфлёр. Город, на который он предъявлял права, встречал своего короля запертыми воротами, дерзкими знаменами на башнях и запруженной рекой вокруг стен. Жители явно намеревались драться.

— Переправляйте войско на берег, — велел король.

Начиналась битва за Францию.

* * *

Армия стала высаживаться на берег в четверг, пятнадцатого августа, в день святого Алипия, а последние из солдат, коней, пушек и ящиков оказались на каменистом берегу лишь в субботу, в день святого Агапита. Пригнанные вплавь лошади держались на ногах нетвердо, то и дело взбрыкивали и ржали, конюхи пытались их успокоить. От берега до монастыря, ставшего королевской резиденцией, теперь вела вырубленная лучниками просека. Сам король почти все время проводил на берегу, подбадривая солдат и торопя с высадкой. Порой он выезжал на гребень того холма, где его пытался убить Филипп де Руэль, и оттуда подолгу смотрел на лежащий к востоку Гарфлёр. Вершину стерегли люди сэра Джона Корнуолла. Среди французов так и не нашлось охотников отбросить англичан обратно к морю. Всадники, появлявшиеся за стенами города, старательно избегали подъезжать к англичанам ближе, чем на лучный выстрел, и довольствовались видом врага издали.

Запруженная река разливалась вокруг города все шире, кое-какие дома в предместьях залило уже по крышу. Незатопленными оставались лишь две полоски земли на подступах к окруженной холмами котловине, в которой стоял Гарфлёр, ближайшая полоса тянулась к одному из трех въездов в город. С вершины холма Хук видел, как французы спешно достраивали бастион для защиты ворот — чуть ли не целую крепость, преграждающую путь к городу. К воротам враг подойдет не раньше, чем прорвется через заново выстроенное мощное укрепление.

В пятницу, в день святого Гиацинта, Хука с дюжиной других солдат отправили забрать с берега последних лошадей сэра Джона, доставленных с корабля. Кони, оскальзываясь на прибрежных камнях, шарахались в стороны, и, чтобы держать их вместе, уздечки связывали общей веревкой. Мелисанда, пришедшая с Хуком, гладила морду своей пегой кобылки Делл, которую ей подарила жена сэра Джона, и что-то успокаивающе шептала.

— Мелисанда, лошадь ведь не знает французского! — крикнул ей Мэтью Скарлет. — Она англичанка!

— Она научится, — ответила девушка.

— Язык дьяволов! — голосом сэра Джона провозгласил Уильям из Дейла, и лучники захохотали.

Люцифер — огромный боевой конь сэра Джона, которого вел Мэтью Скарлет, шарахнулся в сторону, кто-то из конюхов сэра Джона подскочил помочь. Ник, держа в руке повод с накинутыми на него уздечками восьми коней, направился к Мелисанде, чтобы взять Делл. Девушка, нахмурившись, смотрела куда-то в глубь берега и даже не обернулась на зов.

Проследив ее взгляд, Хук увидел нескольких латников, преклонивших колена перед молящимся священником, и подумал было, что Мелисанду это зрелище чем-то заинтересовало, однако чуть дальше он увидел еще одного священника. Сэр Мартин с братьями Перрилами, стоя за большим валуном, глазели на Мелисанду, и Хуку на миг померещилось, будто он разглядел непристойный жест.

— Мелисанда! — окликнул он, и девушка обернулась.

Сэр Мартин расплылся в ухмылке. Не отрывая глаз от Хука, он медленно поднял правую руку и выставил вверх средний палец, затем так же медленно насадил на палец левый кулак и, не расцепляя рук, перекрестил этой фигурой Хука и Мелисанду под хихиканье братьев Перрилов.

— Сволочь, — прошипел Хук.

— Кто они? — спросила девушка.

— Враги, — ответил Ник.

— Ты их знаешь? — кивнул в ту сторону Том Скарлет, подошедший к Хуку вместе с братом.

— Знаю.

Сэр Мартин еще раз тем же манером изобразил крестное знамение и, заслышав чей-то оклик, оглянулся.

— Он священник? — недоверчиво спросил Том.

— Священник, — подтвердил Хук. — Священники насильник. Из высокородных. Его покусали адские псы, он опасен.

— Ты с ним знаком?

— Да. — Хук резко обернулся к близнецам Скарлетам: — Приглядывайте за Мелисандой! Глаз не спускать!

— Мы и так приглядываем, ты же знаешь, — отозвался Мэтью.

— А чего он хочет? — спросила Мелисанда.

— Тебя.

В тот же вечер Хук вручил ей отобранный у Филиппа де Руэля маленький арбалет со стрелами и велел упражняться в стрельбе.

На следующий день, в праздник святого Агапита, на холм подняли восемь пушек, переправленных с кораблей на берег. Для перевозки самой большой, которую называли «Королевская дочь», — с тяжелым стволом длиной больше трех луков и расширяющимся дулом, куда легко вошла бы пивная бочка, — потребовалось две повозки. Остальные пушки были меньше, но и для тех приходилось запрягать по два десятка лошадей, чтобы вытащить орудия на вершину холма.

Дозоры, отправленные на север, вернулись с припасами и крестьянскими телегами, реквизированными для перевозки продовольствия, палаток, стрел и свежесрубленных дубов — из стволов сделают катапульты, и выпущенные из них метательные снаряды пойдут в дело наряду с каменными пушечными ядрами, которые тоже еще предстояло втащить телегами на холм.

Наконец войско вместе с конями и припасами благополучно переправили на берег, и рядом с громоздкими подводами, выстроившимися вдоль дороги у монастыря, собралась вся английская армия. Девять тысяч лучников верхом на конях, три тысячи конных латников, пажи, оруженосцы, женщины, священники, слуги с запасными лошадьми замерли под плещущими на ветру знаменами. Яркое полуденное солнце играло бликами в королевской короне на шлеме Генриха, объезжающего войско на белоснежном мерине. Доехав до места, откуда открывался вид на город, он помедлил, глядя на городские стены, и затем кивнул сэру Джону Холланду, удостоенному чести возглавить передовой отряд.

— Благослови Бог, сэр Джон! — скомандовал король. — На Гарфлёр!

Запели трубы, забили барабаны, и английские всадники, перевалив через гребень холма, поскакали к городу. На их одежде красовался крест святого Георгия, над головами развевались знамена командующих — золотые, алые, синие, желтые, зеленые. Тем, кто наблюдал за войском со стен Гарфлёра, должно быть, казалось, что сами холмы извергают на город закованное в латы войско.

— Сколько в городе жителей? — спросила Мелисанда, ехавшая рядом с Хуком. У ее седла висел подаренный Ником арбалет с инкрустацией из серебра и слоновой кости.

— Сэр Джон считает, что солдат около сотни.

— И всё?

— Еще есть горожане, тысячи две. А может, три.

— А у нас такое войско!.. — Она повернулась в седле, оглядывая длинные вереницы всадников по обе стороны дороги.

Конные барабанщики громко били в барабаны, предупреждая жителей Гарфлёра о грозном приближении законного короля.

Однако Генрих Английский оказался не единственным, кто подходил в тот день к городу. С холма, по которому английское войско устремилось к полоске сухой земли к западу от Гарфлёра, можно было разглядеть вереницу латников и повозок — подкрепление, приближающееся к городу с востока.

— Жаль, — бросил сэр Джон Корнуолл, глядя вдаль на всадников.

— С ними пушки, — заметил Питер Годдингтон.

— Вот я и говорю: жаль, — невозмутимо отозвался сэр Джон.

Пришпорив Люцифера, он поскакал к передним рядам колонны. Вслед ему, не желая упускать случай первыми оказаться у стен города, устремились остальные командующие. Когда всадники, спустившись с холма, вынеслись на равнину, Хук увидел над городской стеной внезапно появившийся сгусток черного дыма, похожий на огромный распускающийся бутон, и через несколько секунд летний воздух вздрогнул от звука пушечного выстрела, заполнившего все пространство между холмами. Каменное ядро ударилось о равнину, по которой скакали всадники, отскочило вверх вместе с вырванными из земли кусками дерна и, никого не задев, упало в толщу деревьев.

Так началась осада Гарфлёра.

Глава пятая

В первые дни осады Хуку казалось, что рытье никогда не кончится. Сначала рыли помойные ямы.

— У нас мать однажды свалилась в яму с дерьмом, — поведал Том Скарлет. — По пьяни. Уронила в дыру бусы, а потом пыталась достать. Граблями.

— Хорошие бусы, — вставил Мэтью Скарлет. — Из старого серебра, да?

— Из монет, — уточнил брат-близнец. — Отец нашел зарытый кувшин с монетами, каждую просверлил и подвесил на кусок тетивы.

— А тетива возьми и порвись, — объяснил Мэт.

— И мать решила ее выудить граблями, — подхватил Том. — Ну и свалилась вниз головой.

— Зато бусы достала, — кивнул Мэт.

— И протрезвела враз, только хохотала как ненормальная. Отец ее отвел на утиный пруд и толкнул в воду. Когда заставил снять одежду — все утки разлетелись. Еще бы! Голая тетка плещется в пруду и ржет в голос. И вся деревня с ней!

Первым приказом король велел сжечь дома в предместье, чтобы уничтожить всякую преграду между городским валом и пушками. Жгли по ночам, и пламя пожара освещало знамена непокорного города на бледных стенах, а на следующий день всю котловину между холмами заполнял дым от пожарищ, напоминая Хуку о мареве, стоявшем над Суассоном.

— Священник, конечно, обозлился, — продолжил Мэт, — ну да, он всегда был мерзавцем хуже некуда. Притащил мать на господский суд — нарушила общественный покой, видите ли! А его светлость дал ей три шиллинга на новую одежду и даже чмокнул в благодарность за потеху. Сказал, пусть приходит плавать в его дерьме, когда только вздумается.

— И что, плавала? — встрял Питер Скойл — диковина среди лучников: стрелок, родившийся и выросший в Лондоне. Отданный в обучение гребенщику, он как-то затеял потасовку, в результате кого-то убили, и суд его помиловал только при условии, что Питера отправят служить в королевскую армию.

— Нет, — ответил Том Скарлет. — Она с тех пор говорила, что одного купания в дерьме хватит на всю жизнь.

— Одного купания хватит на всю жизнь кому угодно! — Отец Кристофер, очевидно, тоже слушал рассказ близнецов. — Берегитесь чистоты, парни! Блаженный Иероним наставляет: в чистом теле нечистая душа, а святая Агнесса гордилась тем, что не мылась никогда в жизни!

— Мелисанде это не понравится, — отмахнулся Хук. — Она любит быть чистой.

— Предостереги ее! — серьезно заявил отец Кристофер. — Врачи говорят, что мытье ослабляет кожу, и тогда в тело входит болезнь!

Когда помойные ямы были вырыты, Хука с сотней других лучников послали верхом к северу, в долину реки Лезарды, чтобы снова копать — на этот раз строить дамбу поперек равнины, чтобы перегородить реку. Как ни мелководна была Лезарда в то сухое лето, соорудить вал нужной высоты и укрепить его досками от дюжины домов, разобранных на бревна в ближайшей деревне, удалось лишь под конец четвертого дня. Когда речной поток наконец отклонился к западу, Хук с остальными лучниками вернулись к Гарфлёру, наводнение вокруг которого частично спало, хотя земля оставалась заболоченной, и река, еще не вернувшаяся в обычные берега, к северу от города стояла озером.

Затем рыли орудийные окопы. Две пушки (одну из них называли лондонской из-за того, что деньги на нее были собраны жителями Лондона) уже стояли на месте, обстреливая ядрами крепкий бастион, выстроенный защитниками перед Лёрскими воротами. Брат короля, герцог Кларенс, с третью английского войска обогнул город и теперь противостоял Гарфлёру с востока. В отбитом им обозе, шедшем на помощь городу, оказалось несколько пушек. Нанятые для защиты Гарфлёра голландские пушкари легко соблазнились английскими деньгами и обратили пушки против горожан. Гарфлёр оказался в кольце, и любое подкрепление подошло бы к нему не иначе, как только пробившись сквозь английские войска на суше или сквозь королевский флот в гавани.

Когда с орудийными окопами было покончено, четыре десятка лучников — и Хук вместе с ними — отправились на холм к западу от лагеря по той же дороге, по которой английская армия подходила к Гарфлёру. Стрелкам было велено повалить росшие там дубы, а обрубленные с них прямые сучья укоротить до длины лучного цевья и погрузить в повозки. День был жарким. Оставив у дороги полдюжины стрелков с двуручными пилами, Питер Годдингтон увел остальных на вершину, где указал им нужные деревья и отрядил к каждому по двое лучников. Хук с Уиллом из Дейла оказались почти у самого берега, южнее них сентенар поставил лишь близнецов Скарлетов. Мелисанда увязалась пойти со стрелками: от постоянной стирки у нее саднили руки, и хотя в лагере не иссякали горы грязной одежды, которую надо было чистить, стирать и кипятить, управляющий сэра Джона в тот день отпустил ее с Ником.

— Если тот священник до меня дотронется, я его застрелю, — пообещала она как-то Нику. — И его подручных тоже.

Хук тогда лишь молча кивнул. Одного она, может, и убьет, а вот защититься сразу от нескольких ей не удастся: заряжать арбалет — дело долгое.

За стуком топоров временами слышались приглушенные деревьями пушечные выстрелы и звук от ударов каменных ядер о стены Гарфлёра.

— Зачем было уходить так далеко от своих? — спросила Мелисанда.

— Вокруг лагеря большие деревья уже порубили, — ответил раздетый до пояса Хук, вонзая топор глубоко в дубовый ствол. Полетели щепки.

— Не так уж мы и далеко. — Уилл из Дейла стоял в стороне, предоставив всю работу Хуку. Тот не возражал: топор дровосека был ему привычен.

Мелисанда натягивала тетиву арбалета. Как ни тяжко ей приходилось, она отказалась от помощи Ника с Уиллом и порядком вспотела, пока натянутая до предела тетива не легла в замок. Вложив стрелу в желоб, девушка направила арбалет на дерево шагах в десяти, нахмурилась, закусила губу — и нажала спусковой крючок. Стрела, пролетев в ярде от цели, угодила в кусты позади дерева.

— Не смейтесь! — велела Мелисанда прежде, чем Ник с Уиллом успели раскрыть рот.

— Я и не смеюсь, — откликнулся Хук, улыбнувшись Уиллу.

— Мне и в голову бы не пришло, — подтвердил тот.

— Я научусь, — пообещала Мелисанда.

— С открытыми глазами научишься быстрее, — заметил Хук.

— Это трудно.

— Смотри вдоль стрелы, — посоветовал ей Уилл, — держи арбалет тверже и на крючок нажимай легче и медленнее. И благословит Господь твой выстрел, — добавил он лукавым голосом отца Кристофера.

Девушка кивнула и вновь принялась взводить арбалет. Натянув тетиву до щелчка, она решила больше не стрелять и, положив оружие на землю, стала смотреть на Хука, удивляясь легкости, с которой он рубил огромный дуб, — той же кажущейся легкости, с какой он стрелял из лука.

— Пойду гляну, не помочь ли близнецам, — сказал Уилл. — Уж тебе-то, Ник, помощь не нужна.

— Точно, — согласился тот. — Коль они ходили в сукновалах, то, считай, настоящей работы и не видели.

Уилл, вместе с топором подхватив зачехленный лук и мешок со стрелами, исчез среди деревьев в южной части леса. Мелисанда проводила его взглядом и опустила глаза, разглядывая взведенный арбалет так, будто впервые его видела.

— Со мной говорил отец Кристофер, — тихо произнесла она.

— Да? — Хук, запрокинув голову, прикинул длину и толщину ствола и предупредил: — Скоро свалится.

Он подошел к дереву с другой стороны и с силой рубанул.

— И что сказал отец Кристофер?

— Он спросил, не собираемся ли мы пожениться.

— Мы? Пожениться? — Хук вновь ударил топором, от ствола отделился клин.

«Теперь свалится в любой миг», — подумал он, чувствуя, как напрягся ствол, как беззвучно рвутся волокна древесины перед тем, как дерево упадет замертво. Он отступил к Мелисанде. Девушка стояла там, где дерево ее не заденет. Заметив арбалет с натянутой тетивой, он хотел было ее предостеречь — если оставлять оружие взведенным, дуга может ослабнуть. Однако, может, оно и к лучшему: арбалет с ослабленной дугой ей будет проще взводить…

— Пожениться? — повторил он.

— Да, он так спросил.

— А что ты ответила?

— Сказала, что не знаю. — Мелисанда упорно не поднимала глаз. — Может быть?

— Может быть, — эхом откликнулся Ник, и тут дерево затрещало, разрывая последние волокна, дуб стал валиться — медленно, затем все быстрее, задевая кроной ветви соседних деревьев, и наконец огромный ствол с шумом обрушился на землю под беспокойный крик птиц. Тревожный гомон вскоре затих, и в лесу вновь воцарилась тишина, нарушаемая лишь звоном топоров вдоль кромки леса.

— Может быть, — медленно повторил Хук. — Кажется, это хорошая мысль.

— Да?

— Да, — кивнул он.

Мелисанда взглянула на него, помолчала, затем подняла арбалет.

— Смотреть вдоль стрелы и крепче держать приклад? — спросила она.

— И мягче нажимать спусковой крючок. Задержи дыхание, не смотри на стрелу, смотри только на цель.

Девушка кивнула, вложила стрелу в желоб и прицелилась в то же дерево, по которому промахнулась в прошлый раз, только теперь она стояла к нему на два шага ближе. Хук видел ее сосредоточенное лицо, видел, как она сжалась в ожидании удара прикладом. Она затаила дыхание, закрыла глаза, нажала на спусковой крючок — и стрела, мелькнув рядом с деревом, улетела вниз вдоль пологого склона. Мелисанда с тоской посмотрела ей вслед.

— Стрел у тебя не так уж много, — напомнил ей Хук, — и они редкие.

— Редкие?

— Они меньше обычных, потому что сделаны под меньший арбалет.

— Надо найти те, что улетели?

Ник улыбнулся.

— Я пока отрублю пару веток, а ты найди те две стрелы.

— У меня еще целых девять.

— Одиннадцать лучше.

Девушка положила арбалет на землю и, направившись вниз по склону, исчезла в залитых солнцем зарослях. Хук взвел арбалет, надеясь, что от постоянного напряжения он ослабнет и Мелисанде станет легче с ним справляться, и вновь отошел к стволу, от которого отрубал ветки. Для чего королю столько прямых жердей длиной с лук?.. Ник отрубил пару веток помельче и услышал, как где-то неподалеку рухнуло очередное дерево. Мелисанда куда-то запропала, и он подумал, не помочь ли ей с поисками стрел. Как вдруг девушка выбежала к нему из зарослей с широко распахнутыми от испуга глазами.

— Там люди! — воскликнула она, указывая на западный склон.

— Конечно люди, — отозвался Ник и одним ударом отрубил ветвь толщиной в мужскую руку. — Нас тут много.

— Латники! — выдохнула Мелисанда. — Chevaliers![78]

— Наверняка наши, — отмахнулся Хук.

Конные латники каждый день объезжали окрестности, реквизируя припасы и наблюдая, не идет ли на выручку Гарфлёру французская армия.

— Не наши! Французы!

Хук не поверил, однако вогнал топор в дерево, спрыгнул на землю и взял девушку за руку.

— Пойдем поглядим.

К ним и вправду приближались латники — по извилистому, заросшему папоротником лесному оврагу единым отрядом двигалась дюжина конных солдат в латах и шлемах с поднятыми забралами. Хук чувствовал, что поблизости есть и другие. Мелисанда оказалась права: на всадниках не было ни креста святого Георгия, ни знакомых Нику гербов. Предводитель, чьи глаза на миг блеснули под открытым забралом шлема, поднял руку, останавливая колонну, и пристально вгляделся в лес, пытаясь определить, откуда доносится стук топоров. Из-за дальних деревьев показались еще всадники, многие с мечом наготове.

— Французы, — шепнула Мелисанда.

— Да, — тихо ответил Хук.

— Что делать? Прятаться?

— Нет.

Хук знал, как действовать. Он понял это чутьем, не задумываясь и не сомневаясь. Добежав до поваленного дерева, он подхватил взведенный арбалет и понесся вдоль кромки леса, крича своим:

— Французы! Французы идут! Возвращайтесь к повозкам! Быстро!

Несколько раз повторив приказание, он метнулся от дороги вправо, где, недоуменно озираясь, стояли Том Скарлет и Уилл из Дейла.

— Уилл, кричи голосом сэра Джона! — велел Хук. — Кричи, что подходят французы, пусть наши возвращаются к повозкам!

Уилл из Дейла лишь раскрыл рот.

— Кричи голосом сэра Джона! — проорал ему Хук, тряся плотника за плечи. — Французы подходят! Ступай! Где Мэт? — обернулся он к Тому Скарлету, который лишь молча указал на юг.

Уилл из Дейла, выполняя приказ Хука, уже несся к вершине и грозным голосом сэра Джона сгонял лучников к дороге, где стояли повозки. Питер Годдингтон, сбитый с толку его подражательством, кинулся искать сэра Джона и вместо командующего наткнулся на Хука, Мелисанду и Тома Скарлета.

— Что тут, черт побери, происходит?

— Французы! — указал Хук на западный склон.

— Ты спятил? Откуда тут французы?

— Я их видел! Латники! В доспехах и с мечами!

— Это наши, дурак! — не уступал Годдингтон. — Наверняка свои же дозорные!

Сентенар говорил так твердо, что Хук усомнился в увиденном, тем более что всадники, которые не могли не слышать криков на вершине, до сих пор не показывались, а он ведь ожидал, что при звуках тревоги они тут же взлетят вверх по склону и вынесутся из-за деревьев.

— Десятка два. В доспехах и с незнакомыми гербами. Мелисанда их тоже видела.

Сотник, взглянув на Мелисанду, явно не счел ее достойным свидетелем.

— Я проверю, — проворчал он. — Где, говоришь, ты их видел?

— Вон на том склоне, между деревьев, — махнул рукой Ник. — Не у дороги, в лесу. Наверное, хотели подойти незаметно.

— Чего только тебе не приснится, Хук, — буркнул сентенар, уходя вниз по склону.

— Где Мэт? — вновь спросил Ник у Тома Скарлета.

— Пошел взглянуть на море.

— Мэт! — приставив ладони рупором ко рту, крикнул Ник.

Ответа не последовало, лишь шелестел ветвями теплый ветер да щебетали зяблики на восточном склоне. От осадной линии вновь долетел звук пушечного выстрела и, отозвавшись эхом в котловине между холмами, смешался с грохотом каменного ядра, ударившего в стену. Хук не слышал ни звяканья поводьев, ни топота копыт и уже готов был поверить, что всадники ему лишь примерещились. Крики на вершине смолкли — значит, лучники уже собрались у повозок.

— Мы моря прежде не видали, — беспокойно проговорил Том Скарлет. — Только по пути сюда. Мэт хотел взглянуть еще разок.

— Мэт! — вновь крикнул Хук и по-прежнему не получил ответа.

Питер Годдингтон исчез за выступом холма. Хук передал арбалет Мелисанде, расчехлил свой лук, натянул тетиву и наложил стрелу на цевье. Подобравшись к краю оврага, он заглянул в папоротники: всадников и след простыл, в овраге стоял лишь сентенар, который не замедлил смерить Хука раздраженным взглядом.

— Никого тут нет, дурак! — бросил он, и в этот миг из-за деревьев справа показались два всадника.

— Сзади! — крикнул Ник, и Годдингтон бросился вверх по склону. Ник вскинул лук, оттянул тетиву и выстрелил. Ближайший к сентенару всадник в этот миг взял влево, и стрела лишь отскочила, ударившись о стальной наплечник. Меч резко опустился, и Хук, вытягивая вторую стрелу, увидел, как голову Питера Годдингтона залило яркой кровью, сентенар споткнулся — и второй всадник, держа меч как копье, ударил его в спину. Годдингтон упал.

Хук выстрелил еще раз. Белое оперение мелькнуло сквозь тень и свет, и тонкий наконечник на дубовом древке прошил панцирь второго француза, заставив того откинуться в седле навзничь. Из-за деревьев на склон вынеслись еще всадники, Том Скарлет рванул Хука за плечо.

— Ник! Ник!

Слева, отрезая их от моря, мчались другие всадники. Хук в страхе схватил Мелисанду за рукав и потащил обратно. Он не подозревал, что из двух французских отрядов он наткнулся лишь на один, а второй в это время подходил с юга. И теперь Хук отчаянно несся вперед, слыша стук копыт все ближе. Не отпуская Мелисанду, он метнулся было в сторону, петляя как заяц перед носом гончих, как вдруг его галопом обогнал всадник и резко развернулся, взметнув ворох палой листвы. Хук рванул влево, под защиту старого дуплистого дуба. Однако никакое убежище уже не спасало: их обступили со всех сторон, откуда-то появились еще французы, и всадник на высоком коне расхохотался, глядя на Мелисанду и двух стрелков, окруженных латниками.

— Мэт! — выдохнул Том, и Хук увидел Мэтью Скарлета: француз в зелено-синем налатнике, ухватив Мэта за шиворот, тащил его за собой.

— Лучники, — утвердительно произнес всадник.

Слово звучало одинаково по-английски и по-французски, и всадник произнес его с явным удовольствием.

— Pére![79] — вскрикнула Мелисанда. — Рére…

Только теперь Хук заметил силуэт сокола на фоне вышитого на новом налатнике солнечного диска — яркого, как отблеск меча, нацеленного Нику в горло. Меч внезапно замер, и француз, сидя с прямыми ногами в высоком седле, воззрился на Ника. С его седельной луки свисал окорок только что убитой косули, свежая кровь пятнала чешуйчатые поножи всадника. Жильбера, сеньора де Ланфереля, владыки преисподней.

Великолепный всадник в сияющем латном доспехе, единственный из всех с непокрытой головой, восседал на великолепном коне. Латы сияли как солнце, блестящие черные волосы рассыпались по спине почти до пояса, четко очерченное смуглое лицо с орлиным носом казалось высеченным из бронзы. Полуприкрытые глаза с интересом разглядывали то Хука, замершего под нацеленным на него клинком, то Мелисанду со взведенным арбалетом наготове. Не выказав никакого удивления от встречи с дочерью в нормандском лесу, всадник мимолетно улыбнулся углом рта и сказал что-то по-французски. Девушка, порывшись в сумке, достала стрелу и вложила в желоб арбалета. Жильбер де Ланферель, которому не стоило труда ее остановить, лишь вновь усмехнулся, глядя на нацеленное ему в лицо оружие. Он заговорил слишком быстро, и Хук ничего не понял. Мелисанда горячо выпалила что-то в ответ.

Далеко за спиной Хука, где-то у поворота к английскому лагерю, раздался крик. Сеньор де Ланферель что-то сказал своим латникам, и восемнадцать из них поскакали к дороге. На ком-то красовался его герб с соколом на фоне солнца, другие были одеты в сине-зеленое, как тот француз, что захватил в плен Мэта Скарлета. Этот француз и оруженосец Ланфереля теперь остались с ним.

— Трое английских лучников, — вдруг заговорил по-английски сеньор д'Анфер, и Хук припомнил, каким образом тот выучился языку, живя в плену в ожидании выкупа. — Целых три лучника, а я-то не жалею золота своим людям, лишь бы приносили мне пальцы проклятых стрелков! — Ланферель внезапно улыбнулся, блеснув белоснежными зубами на загорелом лице. — Правда, меня то и дело норовят надуть, поэтому в Нормандии и Пикардии полно крестьян с отрубленными пальцами. Тебе известно, что она моя дочь?

— Да, — ответил Хук.

— Самая красивая из всех. У меня их девять — тех, о ком знаю, — и только одна от жены. А эту, — онвзглянул на Мелисанду, все еще держащую его на прицеле, — эту я хотел охранить от мира.

— Да, — повторил Хук.

— Ей предстояло молиться за мою душу, а теперь выходит, что для спасения души мне надо заводить других дочерей.

Мелисанда что-то яростно выпалила, Ланферель только улыбнулся.

— Я отправил тебя в монастырь, — продолжал он по-английски, — потому что ты слишком хороша для крестьянина и недостаточно высокородна для знатного. Ты, правда, предпочла крестьянина, — Ланферель смерил Хука презрительным взглядом, — и яблочко сорвано, да? Но ты по-прежнему принадлежишь мне.

— Она моя! — вставил Хук.

Француз предпочел не расслышать.

— И что теперь? Отвезти тебя обратно в монастырь? — При виде арбалета, который Мелисанда при этих словах подняла на дюйм выше, Ланферель довольно ухмыльнулся. — Ты ведь не выстрелишь!

— Зато я выстрелю! — заявил Хук, понимая всю беспочвенность угрозы: достать стрелу ему точно не дадут.

— Кто твой господин? — спросил Ланферель.

— Сэр Джон Корнуолл, — гордо ответил Хук.

— Сэр Джон? — с удовольствием протянул Ланферель. — Редкий человек! Его мать, должно быть, переспала с французом. Сэр Джон! Всегда им восхищался!.. Однако вернемся к Мелисанде. Что делать с нашей послушницей?

— Я ненавидела монастырь! — выкрикнула она по-английски.

Ланферель нахмурился, словно озадаченный ее сопротивлением.

— Тебе там ничего не грозило! И твоей душе тоже.

— Не грозило? — возмутилась Мелисанда. — В Суассоне? Где насиловали и убивали всех монахинь?

— Тебя изнасиловали? — жестко спросил он.

— Меня спас Николас. — Девушка указала на Хука. — Он убил того мерзавца.

Взгляд черных глаз задержался на Хуке, затем вновь обратился к Мелисанде. В голосе Ланфереля послышалась злоба.

— Чего ты хочешь? Мужа? Чтоб было кому за тобой приглядывать? Этот сгодится? — Он кивнул на оруженосца. — Может, выйдешь за него? Он даже благородных кровей, хоть до дворян и не дорос: его мать была дочкой шорника.

Оруженосец, явно не понимавший ни слова, тупо глядел на Мелисанду. Кольчужный капюшон, надетый на нем вместо шлема, обрамлял потное, изрытое оспой лицо со сломанным в драке носом и толстыми слюнявыми губами. Мелисанда скривилась и заговорила по-французски так торопливо, что Ник почти ничего не понял. Ее слова, в которых издевка смешивалась со слезами, удивили Ланфереля.

— Она говорит, что останется с тобой, — перевел он для Хука. — Однако все зависит от меня. От того, захочу ли я оставить тебя в живых.

Хук прикинул, не броситься ли на Ланфереля с луком наперевес, чтобы роговым наконечником угодить в горло или в мякоть под подбородком и давить, пока цевье не доберется до мозга.

— Нет, — услышал он тихий голос, который явно принадлежал так давно молчавшему святому Криспиниану. — Нет, — повторил святой почти шепотом.

Хук чуть не упал на колени от благодарности. Его святой вернулся!

Ланферель смотрел на лучника с усмешкой:

— Думал на меня напасть, англичанин?

— Да, — признался Хук.

— А я бы тебя убил. Может, так и сделать? — Сеньор д'Анфер вгляделся в деревья, за густой листвой которых ждали у дороги повозки. Оттуда донеслись крики, послышался звук спускаемой тетивы. — Сколько вас здесь?

Ник хотел было солгать, но рассудил, что Ланферель так или иначе узнает правду.

— Сорок лучников.

— Латников нет?

— Нет.

Ланферель пожал плечами, словно не услыхал ничего ценного.

— И что? Возьмете Гарфлёр, а потом? Пойдете на Париж? На Руан? Не знаешь? Зато я знаю. Куда-нибудь да пойдете. Неужели ваш Генрих спустил столько денег лишь для того, чтобы захватить одну мелкую гавань? Он явно хочет большего. А когда пойдете дальше, англичанин, мы будем рядом, впереди и сзади, и вы станете гибнуть по одному, пока не останется всего горстка — и тогда мы окружим вас, как волки стадо. И моя дочь погибнет оттого, что ты не сможешь ее защитить?

— В Суассоне твою дочь спас я, а не ты.

Лицо Ланфереля исказилось яростью, кончик клинка дрогнул, однако в глазах француза мелькнула неуверенность.

— Я ее искал, — возразил он так, словно оправдывался.

— Значит, плохо искал! — бросил Хук. — А я ее нашел!

— Его привел Господь, — добавила Мелисанда по-английски.

— Вот как? Господь? — К Ланферелю вернулась уверенность. — Ты думаешь, англичанин, Бог на вашей стороне?

— Я знаю, что Он за нас, — твердо сказал Хук.

— А ты знаешь, как меня называют?

— Владыкой ада.

Ланферель кивнул.

— Это всего лишь имя, англичанин. Чтобы пугать невежд. Однако, несмотря на имя, после смерти я хочу попасть в рай, а для этого мне нужно, чтобы за меня возносили молитвы, служили мессы и пели псалмы. — Он кивнул на Мелисанду. — Почему бы ей за меня не молиться?

— Я молюсь, — возразила Мелисанда.

— А доходят ли до Господа ее молитвы? — продолжал Ланферель. — Она предала Бога ради тебя, таков ее выбор! Так посмотрим же, чего хочет Господь, англичанин! Подними руку.

Хук не пошевелился.

— Жить хочешь? — рявкнул Ланферель. — Подними руку! Не эту, правую!

Хук поднял правую руку, на которой кончики пальцев от постоянного трения загрубели до мозолей.

— Расцепи пальцы, — велел Ланферель и медленно коснулся мечом Никовой ладони. — Мне ничего не стоит тебя убить, да только ты понравился моей дочери, а ее желание мне дорого. Однако ее кровь тебе досталась без моего позволения, а за кровь платят кровью.

Ланферель чуть двинул кистью — сильно и точно, так что острие клинка прочертило в воздухе след длиной со стрелу и, не оставив Нику лишнего мига, чтобы убрать руку, отсекло ему мизинец. Хлынула кровь. Мелисанда закричала, по-прежнему не смея выстрелить. Боль, которой Хук не почувствовал в первый миг, тут же пронизала всю руку до плеча.

— Вот так, — с удовольствием протянул Ланферель. — Оставляю тебе те пальцы, что нужны для лука. Ради моей дочери. Но когда вас окружат волки, англичанин, мы с тобой сочтемся. Если вы победите, она останется с тобой, если нет — отправится на супружеское ложе. — Ланферель кивнул на толстогубого оруженосца. — Ложе вонючее, согласен, да и похотлив он как кабан. Еще и храпит. Принимаешь уговор?

— Господь даст нам сил, мы победим, — ответил Ник. Руку свело болью, однако он не показывал вида.

— Послушай, что я скажу. — Ланферель склонился с седла. — Господу плевать на твоего короля, да и на моего тоже. Ты согласен на уговор? Мы бьемся за Мелисанду, да?

— Да.

— Тогда оружие на землю. И стрелы тоже! — велел Ланферель.

Хук понял: француз не хотел получить стрелу в спину. Они с Томом Скарлетом кинули луки на груду веток с поваленного дуба и отцепили холщовые мешки со стрелами.

Ланферель улыбнулся:

— Значит, договорились, англичанин! Наградой будет Мелисанда, но договор-то надо скрепить кровью, да?

— Уже скрепили, — ответил Хук, поднимая окровавленную руку.

— Играем не на кровь, а на жизнь! — Ланферель, тронув коленом жеребца, в стремительном развороте взмахнул мечом — и конец клинка рассек горло Мэта Скарлета, обагрив листву потоком алой крови. Том закричал, Ланферель со смехом пришпорил коня и ускакал к востоку вместе с обоими подручными.

— Мэт! — Том Скарлет упал на колени рядом с близнецом, но тот уже умирал, жизнь уходила из него вместе с кровью, хлещущей из перерезанного горла.

Стук копыт затих. Крики у повозок смолкли, Мелисанда плакала.

Ник поднял луки. Французы ушли, оставалось лишь вырыть топором могилу под дубом, способную вместить двоих — Мэта Скарлета и Питера Годдингтона, навсегда оставшихся здесь, у кромки леса над морем.

Над Гарфлёром, где пушки разбивали в прах городскую стену.

* * *

Тяжелая работа не прекращалась. Лучники, и Хук в их числе, только и знали, что срубали, расщепляли и пилили стволы, а потом укрепляли досками орудийные окопы и траншеи. Новые окопы были вырыты ближе к городу, и, чтобы уберечь драгоценные пушки от защитников Гарфлёра, орудийные дула закрывали толстыми щитами. Щиты сооружали из дубовых стволов толщиной в девичью талию и ставили наклонно, тогда вражеские снаряды отскакивали от них вверх. Больше всего Хуку нравилось, что щиты делали поворотными: когда пушка наконец была готова к выстрелу, отдавался приказ — и верхний край щита лебедкой тянули вниз, тем самым поднимая нижний край и открывая черное пушечное дуло. После выстрела весь мир окутывался густым тошнотворным облаком, воняющим, как тухлые яйца, звук от ударившего в стену ядра сливался с эхом пушечного выстрела, лебедку отпускали, и щит со стуком падал обратно, ограждая от врага пушку вместе с голландскими канонирами.

Французы быстро смекнули, когда и зачем поднимают щиты, и стали приурочивать к этому залпы своих пушек и катапульт, поэтому англичане огораживали орудия бревнами и большими ивовыми корзинами, наполненными землей, и порой щит поднимали даже при незаряженной пушке, чтобы сбить противника с толку и заставить его сделать лишний выстрел, который ударит лишь в корзину или дубовое бревно. А когда пушка была готова, корзину откатывали, щит поднимали лебедками — и грохот выстрела разносился по всей запруженной долине Лезарды.

Французские пушки уступали размером английским и стреляли ядрами не крупнее яблока, так что пробить тяжелые щиты они не могли. Стрелометательные машины, похожие на гигантские арбалеты с толстыми стрелами, были еще слабее. Однажды такая стрела на глазах Хука угодила в лошадь, запряженную в телегу с бревнами, и, пройдя легкие, сердце и брюхо, застряла внутри. Животное распростерлось на земле в луже крови, над которой под палящим солнцем поднялось жаркое марево — такое же, какое стояло над залитыми наводнением лугами и прибрежными болотами у моря.

Если от французских пушек и стрелометательных машин защищали рвы, то защиты от баллист не было. Камни, подброшенные в воздух, летели вниз почти отвесно. В ответ английские катапульты, на которые пошли срубленные лучниками дубы с вершины холма, забрасывали Гарфлёр камнями и разлагающимися трупами животных. Взобравшись на холм, Хук видел побитые крыши домов и два осевших церковных шпиля, на его глазах крошилась от ударов стена, осыпаясь камнями в сточную канаву, и разваливался под каменными ядрами бастион у городских ворот, выстроенный из бревен и грунта. Английские пушки непрестанно били в обе его башни, ограждающие короткую широкую куртину.

— Теперь принимаемся за укрытие, — заявил сэр Джон лучникам. — Наш господин и король намерен поторопиться!

— В городской стене уже большая брешь, сэр Джон, — заметил Томас Эвелголд, заменивший Питера Годдингтона на посту сентенара.

Командующий поморщился:

— За брешью еще одна стена! А к ней пробиваться через барбакан! — Барбаканом называли тот самый двухбашенный бастион, защищающий Лёрские ворота. — Хочешь арбалетных стрел с фланга? Нет? Значит, надо делать укрытие. Всем валить деревья! Хук, ты мне нужен.

Под взглядами лучников сэр Джон отвел Хука в сторону.

— Французов на вершине больше не будет, там теперь наши. Мы усилили дозоры, но никакого французского подкрепления они пока не видели.

Несмотря на то что подходил к концу август, французы не спешили прислать войска на помощь осажденному городу. Англичане, ежедневно объезжающие все дороги к северу и западу от Гарфлёра, время от времени сталкивались лишь с мелкими отрядами французских латников, ни разу не заметив на дороге облако пыли, которое возвещало бы о подходе большого войска.

— Расскажи, что ты делал тогда, на вершине, — велел сэр Джон. — В день, когда убили Питера Годдингтона.

— Я просто предупредил наших, и все.

— Не все. Ты приказал им вернуться к повозкам, так?

— Да, сэр Джон.

— Почему? — грозно спросил командующий.

Хук нахмурился, вспоминая. Тогда все казалось очевидным, ему не приходило в голову искать причины.

— В лесу из лука не постреляешь, — медленно произнес он. — Значит, лучников надо было выгнать на открытое место. К повозкам, чтоб было где укрыться.

— Так и вышло, — кивнул сэр Джон. Стрелки тогда, собравшись за повозками, всего двумя залпами повернули врага вспять. — Ты поступил правильно. Французские мерзавцы лишь хотели нас проверить: налететь, кого-нибудь убить и поглядеть на наши приготовления. А ты их прогнал!

— Не я, сэр Джон, другие, — возразил Хук. — Меня там не было.

— Знаю. С тобой говорил мессир де Ланферель. И оставил тебя в живых. — Сэр Джон оценивающе оглядел Хука. — Почему?

— Он хочет убить меня позже, — неуверенно ответил тот. — Или, может, из-за Мелисанды?

— Он кот, а ты его мышь. Раненая, — добавил командующий, глянув на Никову забинтованную руку. — Стрелять можешь?

— Как обычно, сэр Джон.

— Тогда будешь винтенаром. Это значит, что я удваиваю тебе жалованье.

— Мне?.. — Хук удивленно воззрился на командующего.

Не ответив, сэр Джон взглянул на латников, которые, тренируя удар, лупили мечами по деревьям. Упражняться и упражняться — вот что неустанно твердил сэр Джон, приводя в пример самого себя: он набивал по тысяче ударов ежедневно и требовал того же от других.

— Сильнее, Ральф, сильнее! — крикнул он кому-то и повернулся обратно к Хуку: — Тогда, при виде французов, ты задумывался, что делаешь?

— Нет.

— Потому я тебя и назначаю старшим. Мне нужны не те, кто размышляет, а те, кто идет и делает. Том Эвелголд теперь сентенар, возьмешь его прежний отряд. Я передаю приказы ему, он тебе, ты — своим лучникам. Если они не выполняют что надо — ты их наказываешь. Если опять не выполняют — я наказываю тебя.

— Слушаюсь, сэр Джон.

Изрезанное шрамами лицо командующего оживилось улыбкой.

— Ты умен, юный Хук. Более того, ты удачлив. — Сэр Джон указал на забинтованную руку лучника. Помолчав, он достал из кошеля тонкую серебряную цепь и вложил ее Нику в ладонь. — Знак твоей должности. А завтра ты идешь строить укрытие.

— Что за укрытие, сэр Джон?

— Адская работа, Хук. Сам увидишь.

Той ночью начался дождь, который пригнало с моря холодным западным ветром. Вначале мелкие капли зашуршали по английским палаткам, затем под порывами ветра затрепетали знамена на самодельных древках, и усилившийся дождь полил косыми струями, превращая землю в грязное месиво. Схлынувшие было воды запруженной реки вновь стали подниматься, затапливая помойные ямы у лагеря. Пушкари с проклятиями возводили навесы над орудиями, лучники подальше прятали тетиву, чтобы уберечь от дождя.

Сейчас Нику лук не требовался — ему предстояло сооружать укрытие, и, как предупреждал сэр Джон, работа была адская. Для нее не требовалось ни особых умений, ни даже простейшего навыка — ничего, кроме физической силы, — зато приходилось все время торчать на виду у французов вместе с их пушками, стрелометами, катапультами и арбалетами.

Укрытие — защитный настил, формой напоминающий носок башмака, — должно было ограждать солдат от вражеских снарядов во время рытья траншеи, поэтому его приходилось делать прочным, чтобы оно могло выдержать постоянный обстрел каменными ядрами.

Работой руководил седой валлиец Давидд-ап-Трехерн.

— Я родился в Понтигвайте, — заявил он лучникам, — а в Понтигвайте знают о строительстве столько, что вам, жалким англичанишкам, и не снилось!

По его приказу на место стройки привезли две телеги камней и грунта, чтобы прикрыть лучников от обстрела, но из-за дождя земля раскисла, и телеги прочно увязли в грязи.

— Надо копать, — сообщил валлиец довольным тоном человека, которому не придется махать лопатой самому. — О том, как копать, в Понтигвайте знают больше вашего, вонючие англичанишки!

— Еще бы, вырыть столько могил для убитых нами валлийцев! — заметил Уилл из Дейла.

— Мы хоронили ваших, англичанин! — радостно отозвался Давидд-ап-Трехерн.

Позже, беседуя с Хуком, валлиец с удовольствием сообщил, что участвовал в бунте против английского короля пятнадцать лет назад.

— Оуэн Глендаур! — с чувством воскликнул он. — Каков человек!

— И что с ним сталось?

— Он еще жив, парень! Наверняка жив! — Полыхавшее десять лет восстание Глендаура принесло юному Генриху, принцу Уэльскому, ставшему теперь королем Англии, неоценимый военный опыт. Бунт подавили, кое-кого из зачинщиков перед казнью провезли в тюремных дрогах через весь Лондон, однако схватить самого Оуэна Глендаура так и не удалось. — В Уэльсе есть чародеи, — склонившись к Хуку, доверительным шепотом поведал Давидд-ап-Трехерн, — они могут обратить человека в невидимку!

— Поглядеть бы, — с завистью вздохнул Ник.

— Да как же? На то он и невидимка, чтоб его не видеть! Окажись Оуэн Глендаур прямо перед тобой, ты его даже не заметишь. Так он и живет! Богатства у него несметные, женщин и яблок вдоволь, а чуть только за милю покажется англичанин — Оуэн Глендаур становится невидимым!

— А что валлиец-бунтовщик делает в английской армии?

— Всем хочется жить, парень. Лучше есть вражий хлеб, чем глядеть в пустую печку. Людей Глендаура здесь несколько дюжин, и за Генриха мы станем биться так же бесстрашно, как бились за Оуэна, — усмехнулся валлиец. — Люди Глендаура есть и во Франции, они будут сражаться против нас.

— Лучники?

— Благодарение Богу, нет. Лучникам теперь не до Франции, верно? Сюда перебрались те из знати, кто лишился земель на родине. Ты когда-нибудь сражался против лучников?

— Благодарение Богу, нет.

— Твое счастье, — мрачно кивнул Давидд-ап-Трехерн. — Валлийцев не так легко напугать, но когда Генриховы стрелки встретили нас под Шрусбери, с неба обрушилась сама смерть! Будто град, нескончаемый град из стальных жал, под которым гибли все вокруг. И воплей столько, будто кто-то истязает чаек на черном берегу… Нет ничего страшнее лучников.

— Я лучник.

— Ты теперь землекоп, парень, — ухмыльнулся Давидд-ап-Трехерн. — Так что иди копай.

Траншею, начатую от орудийного окопа, вели в сторону городской стены, и защитники Гарфлёра, разгадав намерение, поливали лучников арбалетными стрелами вперемешку с ядрами. Хотя французские катапульты старались угодить камнем в новый ров, снаряды часто летели мимо, поднимая вокруг грязные брызги. Когда траншею вырыли на тридцать шагов, Давидд-ап-Трехерн объявил, что доволен, и приказал копать яму — большую и квадратную, глубиной до самого мелового слоя. Грунт здесь пропускал воду, и, пока возводили парапет с трех сторон ямы (неприкрытой оставили заднюю стену, обращенную к английскому лагерю), пришлось изрядно потоптаться по грязной жиже. Бревна клали на землю по четыре в ряд, сверху настилали следующие слои, и вскоре парапет вырос до уровня, когда в яме можно было выпрямиться во весь рост незаметно для тех, кто наблюдал с городской стены.

— Сегодня сделаем крышу — и готово, — распорядился валлиец.

Крышу настилали ночью, чтобы не подставляться под арбалетные стрелы, однако французы догадались о происходящем и, стреляя вслепую сквозь дождливый мрак, умудрились ранить троих. До самого утра лучники накатывали длинные бревна поверх ямы, засыпали их толстым слоем грунта и мелового щебня и вновь покрывали сверху бревнами.

— А теперь пойдет настоящая работа, — объявил Давидд-ап-Трехерн. — Для того и понадобятся валлийцы.

— Настоящая работа? — переспросил Хук.

— Будем рыть шахту, парень. Глубокую.

Дождь прекратился к рассвету. Налетевший с запада промозглый ветер погнал тучи дальше во Францию, неохотно выглянуло солнце. Вражеские пушкари заваливали ядрами свежевыстроенное укрытие, однако снаряды лишь отскакивали от толстого бревенчатого парапета, не причиняя ему вреда.

Лучники спали, разбредясь по грубым хижинам, сооруженным из веток, грунта и папоротников. Проснувшись, Хук обнаружил, что Мелисанда чистит его кольчугу песком и уксусом.

— Rouille, — объяснила она.

— Ржавчина?

— Я так и сказала.

— Может, и мою почистишь, детка? — пробормотал Уилл из Дейла, выбираясь из-под веток.

— Сам сумеешь, Уильям, — ответила Мелисанда. — Правда, кольчугу Тома я тоже почистила.

— Умница, — похвалил ее Хук.

Томас Скарлет, со смертью брата утерявший всю веселость и проводивший дни в мрачных думах, вызывал у стрелков неизменное сочувствие.

— Он только и мечтает встретиться еще раз с твоим отцом, — шепнул Хук.

— Тогда Томасу не жить, — невесело покачала головой Мелисанда.

— Он тебя любит, — заметил Хук.

— Ты об отце?

— Он оставил тебя в живых. Позволил быть со мной.

— Тебя он тоже не убил, — добавила Мелисанда чуть ли не с обидой.

— Да.

Девушка помолчала, устремив серые глаза на Гарфлёр, почти неразличимый в окутавшем его пушечном дыму, как утес в морском тумане. Костер, у которого Хук поставил сушиться сапоги, трещал и искрил, ивовые ветви горели неохотно.

— Наверное, он любил мою мать, — задумчиво предположила Мелисанда.

— Правда?

— Она была красивая. И его любила. Говорила, что он прекрасен.

— Красив, — признал Хук.

— Прекрасен, — не уступила Мелисанда.

— Когда ты его увидела там, в лесу, тебе хотелось с ним уехать?

Девушка мотнула головой.

— Нет. Он злой ангел. И сидит у меня в голове, как у тебя тот святой. — Она взглянула на Хука. — Мне от него тяжело.

— Потому что ты о нем думаешь?

— Я всегда хотела, чтобы он меня любил, — жестко бросила Мелисанда и вновь принялась за кольчугу.

— Так же, как любил мать?

— Нет! — вскипела девушка и надолго замолчала. Потом, смягчившись, продолжила: — Жизнь тяжела, Ник, тебе ли не знать. Работа, вечная работа, думы только о том, где достать еды, и опять работа. А господин, любой господин, может все прекратить одним взмахом руки, и будешь жить без трудов, без забот, facile.

— Легко? — перевел Хук.

— Мне так этого хотелось…

— Скажи ему.

— Он прекрасен, но доброты в нем точно нет. Уж я-то знаю. И еще я тебя люблю. Je t'aime[80].— От последних слов, прозвучавших очень просто и серьезно, у Ника перехватило дыхание.

Мелисанда, морщась от усилий, продолжала чистить песком кольчугу, лучники таскали в лагерь дрова для костра.

— Ты знаешь про сэра Роберта Ноллза? — внезапно спросила девушка.

— Конечно, — кивнул Хук. — Любой стрелок слыхал о сэре Роберте, умершем не так давно.

— Он тоже из лучников.

— Да, он начинал как стрелок, — подтвердил Ник. Интересно, откуда Мелисанде знать о легендарном сэре Роберте…

— Он потом стал рыцарем. И командовал целым войском! А сэр Джон сделал тебя винтенаром.

— Винтенар — не рыцарь, — улыбнулся Хук.

— Сэр Роберт тоже был винтенаром! — горячо возразила Мелисанда. — А потом стал сентенаром, латником и в конце концов рыцарем! Так говорит Алиса. То, что ему удалось, может удаться и тебе!

От такой перспективы Хук удивленно застыл на месте.

— Мне? Стать латником? — только и выговорил он.

— Почему бы нет?

— Рождением не вышел.

— Сэр Роберт тоже.

— Такое случается, — неуверенно признал Хук.

О стрелках, ставших командующими и наживших немалое богатство, ходили многочисленные рассказы, и сэр Роберт был лишь одним из героев, пусть и самым известным. Наряду с ним лучники почитали еще Томаса из Хуктона, умершего владельцем многих тысяч акров земли.

— Такие случаи — редкость, — добавил Хук. — И на это нужны деньги.

— А что вам, мужчинам, приносит война, если не деньги? Все вокруг только и говорят, что о пленных и выкупах! — Мелисанда шутливо ткнула щеткой ему в грудь. — Возьми в плен моего отца и потребуй выкуп. Вот и будут деньги!

— Ты вправду этого хочешь?

— Да, — мстительно выпалила девушка. — Хочу!

Хук попробовал представить, каково быть богатым… получить выкуп больше, чем заработок за всю жизнь… От мечтаний его отвлек Джон Флетчер — лучник из старших, встретивший повышение Хука без особого удовольствия. Теперь он, бледный и трясущийся, несся к помойной канаве.

— Флетч заболел, — удивился Хук.

— Бедной Алисе тоже было плохо сегодня утром. — Мелисанда поморщилась от отвращения. — La diarrhée[81].

Хуку не так уж хотелось выслушивать подробности, поэтому прибытие сэра Джона Корнуолла он счел своевременным.

— Выспались? — взревел рыцарь. — Живы? Дышите?

— Точно так, сэр Джон, — ответил Хук за всех лучников.

— Тогда к траншеям! К траншеям! Не век же тянуться этой проклятой осаде!

Хук влез в сырые сапоги и недочищенную кольчугу, надел шлем и налатник и двинулся к траншеям. Осада продолжалась.

Глава шестая

Укрытие содрогалось при каждом ударе каменного ядра о наклонную крышу. Бревна, частью расщепленные и побитые, успели ощетиниться застрявшими в них стрелами, однако ни разбить, ни даже ослабить щит вражеским снарядам было не под силу. Защищенные перекрытием из бревен и грунта, валлийские строители приступили к работе.

С востока, где стояли войска герцога Кларенса, к Гарфлёру тянули еще один подкоп. С обеих сторон ревели пушки и грохотали о городскую стену ядра, от баллист и требушетов летели в город камни, поднимая на узких улочках клубы дыма и пыли, и все это время рытье не останавливалось, подземные ходы подбирались все ближе к городскому валу. Восточные подкопы шли под городскую стену: в меловой породе предстояло вырыть просторные пещеры и укрепить их по краям бревнами, а потом в нужное время поджечь деревянные подпорки и обрушить пещеры вместе с участком вала. Западный же подкоп, начинавшийся под выстроенным лучниками деревянным укрытием, вел к бастиону у Лёрских ворот, уже изрядно побитому снарядами. Если барбакан разрушить до конца, то можно штурмовать брешь у ворот, не опасаясь обстрела с фланга. Поэтому теперь валлийцы копали, лучники охраняли бревенчатое укрытие, а город изнывал от тягот осады.

Барбакан — две низкие круглые башни, соединенные куртиной, — был выстроен горожанами из крупных дубовых бревен, вкопанных в землю и скрепленных железными обручами. Изнутри его укрепили утрамбованным грунтом и щебнем, снаружи отгородили от англичан рвом с водой. Часть бревен уже размочалило снарядами, и грунт высыпался наружу, наполовину перегородив канаву и образовав крутой откос перед барбаканом. Однако бастион не сдавался: на развалинах то и дело показывались арбалетчики и латники, с уцелевших бревенчатых стен свисали боевые знамена.

Каждую ночь, как только стихали английские пушки, защитники бастиона начинали латать повреждения, и каждое утро открывало глазам осаждающих новый частокол, который англичане заново начинали разрушать с той же настойчивостью. Остальные орудия били по городу.

Гарфлёр, впервые увиденный Хуком сразу после высадки, показался ему сказочным: теснились друг к другу крыши, над ними торчали церковные колокольни, от остального мира их ограждала белоснежная стена с башенками, сияющая под ярким августовским солнцем. Картина тогда напомнила Хуку нарисованный городок с церковной росписи в Суассоне, изображавшей святых Криспина и Криспиниана, которым он так усердно молился.

Теперь же нарисованный городок превратился в мешанину из камней, грязи, дыма и разбитых домов. Стена в основном сохранилась, с нее по-прежнему свисали знамена с гербами командующих, изображениями святых и воззваниями к Богу, однако восемь башен уже обрушились в ров, а в городском валу у Лёрских ворот зияла длинная брешь. От тяжелых снарядов, забрасываемых в город катапультами, обваливались дома и возгорались пожары, над осажденным городом вечно стелилась дымная завеса, церковные шпили падали на землю под беспорядочный лязг колоколов, а каменные снаряды и пушечные ядра все продолжали разбивать в прах уже разбитый город.

Гарнизон еще сопротивлялся. Всякое утро, ведя свой отряд к окопам у английских пушек, Хук видел плоды усилий французов: позади разбитого вала росла вторая стена, оседающий барбакан обрастал новыми бревнами. Английские герольды в ярких накидках, подъезжающие к городской стене с предложениями сдаться, каждый раз возвращались ни с чем.

— Они надеются, что их король приведет войско на подмогу, — в одно сентябрьское утро сказал Хуку отец Кристофер.

— Разве у французов король не помешанный?

— Еще какой помешанный! Думает, что сделан из стекла! — ухмыльнулся отец Кристофер, по обыкновению не жалея для лучников благословений и шуток. — Правда-правда: боится упасть, чтобы не рассыпаться осколками. А еще грызет ковры и жалуется на жизнь самой луне.

— Значит, никакое войско он сюда не приведет, — улыбнулся Ник.

— У помешанного короля есть сыновья, Хук. Вот уж кто жаждет крови и мечтает растереть в прах наши кости!

— Неужели рискнут?

— То известно одному Господу, Хук, а Он мне не скажет. Знаю лишь, что в Руане собирается армия.

— Это далеко?

— Видишь дорогу? — кивнул священник на отходящую от Лёрских ворот еле заметную полосу, которая казалась грязным шрамом на фоне побитой снарядами земли. — Если у холма свернуть вправо и идти дальше, то через полсотни миль увидишь крепкий мост и большой город. Это и есть Руан. Полсотни миль — для войска три дня пути.

— Пусть приходят, — пожал плечами Хук. — Перебьем и их.

— Перед Гастингсом король Гарольд говорил то же самое, — тихо отозвался отец Кристофер.

— А у Гарольда были лучники?

— Нет, вроде бы только латники.

— Вот видите! — улыбнулся Хук.

Священник, подняв голову, вгляделся в Гарфлёр.

— Пора бы уже взять город, — пробормотал он в задумчивости. — Слишком долго здесь торчим.

Проходивший мимо латник весело поздоровался с отцом Кристофером, и тот обернулся его благословить.

— Знаешь, кто он? — кивнул священник вслед спешащей фигуре.

Ник проводил взглядом удаляющегося латника в красно-белой накидке.

— Нет, святой отец, понятия не имею.

— Сын Джеффри Чосера, — гордо объявил священник.

— Кого?

— Ты не слыхал о Джеффри Чосере? Поэте?

— А, какой-то бездельник, — отмахнулся Ник и вдруг хлопнул священника по плечу, пригнув к земле. Через миг арбалетная стрела ударила в раскисшую стену траншеи там, где только что стоял отец Кристофер.

— Это Хорек, — объяснил Хук. — Вот уж кто не бездельничает!

— Хорек?

— Один выродок на барбакане. Рожей похож на хорька. Опять арбалет нацеливает.

— Застрелить его можешь?

— Будь он шагов на двадцать ближе…

Хук выглянул в щель между набитыми землей ивовыми корзинами, ограждавшими укрытие, и помахал рукой. С барбакана ему помахали в ответ.

— Даю ему знать, что еще жив, — объяснил Хук.

— Хорек, — задумчиво повторил отец Кристофер. — Ты слыхал, что Роб Хоркинс болен?

— И еще Флетч. И жена Дика Годвайна.

— Алиса? И она тоже?

— Говорят, ей совсем плохо.

— Из Роба Хоркинса дерьмо так и хлещет — водянистая жижа пополам с кровью.

— Помоги нам Господи, — покачал головой Хук. — У Флетча то же самое.

— Пойду-ка я читать молитвы, — без тени усмешки сказал отец Кристофер. — Нельзя, чтобы людей косила болезнь. Ты-то сам здоров?

— Здоров.

— Благодарение Богу. А как рука?

— Временами ноет, — признался Ник, показав правую ладонь, которую Мелисанда забинтовала, смазав рану медом.

— Ноет — хороший признак. — Священник, наклонившись, понюхал повязку. — И пахнет хорошо. Ну то есть воняет, как мы все, — грязью, потом и дерьмом, зато, главное, не пахнет гнилью. А как моча? Мутная? Темная? Бесцветная?

— Обычная, святой отец.

— Прекрасно, Хук! Уж тебя-то надо беречь!

Ник удивился, однако священник, видимо, и не думал шутить. Да и сам Ник понимал, что обязанности винтенара он исполняет как надо. Поначалу он опасался ответственности и ожидал, что лучники постарше откажутся выполнять его приказы, однако недовольные его назначением, если такие и были, никак не выказывали обид и безропотно ему подчинялись. Серебряную цепь он носил с гордостью.

Вновь настала жара, обратив грязь в засохшую корку, которая под ногой рассыпалась в пыль. Рассыпался на глазах и Гарфлёр, и все же гарнизон пока не сложил оружия. Раза четыре в день к лучникам, по-прежнему не вылезающим из траншей, наведывался король с небольшой свитой и подолгу смотрел на городскую стену. Он уже не заговаривал со стрелками, как при начале осады, и каждый раз при появлении Генриха лучники старались отойти подальше. По его изможденному тонкогубому лицу было ясно, что он не очень-то надеется на успешный прорыв через внутренние стены. При атаке войско, перебирающееся через остатки сожженных домов, неминуемо обстреляют из арбалетов с барбакана, затем придется пересекать широкий городской ров и лезть через разрушенную пушками стену. И все это время арбалетчики будут сыпать стрелами с флангов, а за остатками стены англичане наткнутся на внутреннюю стену, сооруженную из корзин с землей, толстых брусьев и камней, вывороченных из разбитых городских зданий.

— Надо обрушить еще участок стены, — расслышал Хук слова короля. — И сразу штурмовать получившуюся брешь.

— Нельзя, государь, — хмуро возразил сэр Джон Корнуолл. — Сухих мест больше нет.

Река, поднявшаяся с наводнением, схлынула лишь частично, и земля вокруг Гарфлёра лежала затопленной. Сухими оставались лишь два участка, где англичане вели к городу подземные ходы.

— Значит, покончить с барбаканом, — настаивал король, — и ворота, что за ним, разнести в щепки!

Обратив мрачное длинноносое лицо к непокорному барбакану, Генрих вдруг вспомнил о стрелках и латниках, встревоженно его слушающих, и возвысил голос:

— Господь привел нас в дальнюю землю не для того, чтоб мы терпели поражение! Гарфлёр долго не продержится! Мы победим, тогда найдется пива и доброй еды на всех! Город будет наш!

Днями напролет из подкопа таскали наружу мел и грунт, а свод внутри подпирали бревнами длиной в лучное цевье. В начале сентября английские пушки по-прежнему обстреливали врага, заполняя окопы дымом, а воздух — нескончаемым грохотом.

— Как твои уши? — вместо приветствия бросил Хуку сэр Джон как-то утром.

— Уши, сэр Джон?

— Ну да, такие странные штуковины по бокам головы.

— С ними все в порядке, сэр Джон.

— Тогда пойдем со мной.

Командующий, чьи дорогие доспехи и налатник покрывала пыль, повел Хука по траншее к входу в подкоп, начинавшийся под укрытием. Первые шагов пятнадцать шахта резко шла вниз, а затем выравнивалась в пологий туннель высотой с лучное цевье и шириной в два шага. Тростниковые свечи, которые крепились на поддерживающих свод бревнах, горели все более тускло по мере того, как Хук вслед за сэром Джоном продвигался вглубь. Чуть не на каждом шагу приходилось останавливаться и вжиматься в стену, пропуская очередного рабочего, вытаскивающего наружу корзину вырубленной меловой породы. В воздухе висела пыль, под ногами хлюпала меловая жижа.

— Отдохните-ка пока, ребята, — распорядился сэр Джон, дойдя до тупика. — Молчите и не двигайтесь.

Двое рабочих, которые киркой рубили мел при свете роговых светильников, свисавших с дальнего бруса, с облегчением отложили инструменты и сели на пол. Давидд-ап-Трехерн, руководивший работой, приветственно кивнул Хуку и посторонился. Сэр Джон припал к стене и жестом велел Нику присесть на корточки.

— Слушай, — шепнул он.

Хук прислушался. Кто-то из рабочих кашлянул, сэр Джон велел ему не шуметь.

Бродя по обширным лесам лорда Слейтона, спускающимся к реке от господских пастбищ, Хук частенько останавливался и замирал, прислушиваясь к звукам леса — оленьим шагам, хрюканью кабана, перестуку дятла, шелесту ветра в листьях, — и малейшее нарушение стройности становилось ему сигналом, знаком того, что в заросли проник кто-то чужой. Теперь он точно так же вслушивался в шорохи туннеля, стараясь не замечать дыхания полудюжины человек рядом, отогнав мысли и настроившись на тишину — так, чтобы уловить любой лишний звук. Шли минуты.

— У меня все время звенит в ушах, — прошептал сэр Джон. — Наверное, от ударов мечом по шлему, и…

Хук нетерпеливо вскинул руку, не задумываясь о том, что осмеливается приказывать рыцарю ордена Подвязки. Сэр Джон, впрочем, повиновался, и Хук продолжал слушать. Вскоре он понял, что звуки повторяются.

— Кто-то копает.

— Вот же выродки, — шепнул командующий. — Точно?

Теперь Хук удивлялся, что никто другой не слышит ритмичного стука киркой по залежам мела. Французы явно вели подкоп в сторону английского лагеря, надеясь помешать англичанам прежде, чем те доберутся до цели.

— Может, туннелей даже два, — заметил Хук.

Звуки казались неравномерными, словно пересекались сразу два разных ритма.

— Я так и подозревал, — подтвердил Давидд-ап-Трехерн. — Лишь боялся ошибиться. Под землей часто слышишь то, чего нет…

— Нет, каковы мерзавцы эти французы, а? — мстительно прошипел сэр Джон и взглянул на валлийца. — Далеко еще копать?

— Двадцать шагов, сэр Джон, пару дней. И еще два дня — вырыть камеру. И день на то, чтобы заполнить ее горючим материалом.

— Они пока далеко. Может, на нас не наткнутся? — предположил командующий.

— Французы будут прислушиваться, как и мы, сэр Джон. Чем ближе подойдут — тем легче услышат.

— Мерзкие вонючие холощеные выродки, — шепотом выругался сэр Джон. — Я все равно ничего не слышу.

— Копают, — заверил его Хук, по-прежнему не повышая голоса в душной полутьме, еле оживляемой неверным светом тростниковых светильников.

Кто-то из рабочих заговорил по-валлийски. Давидд-ап-Трехерн, жестом велев ему замолчать, обратился к командующему:

— Он беспокоится: вдруг французы ворвутся в туннель, что тогда?

— Сделайте здесь камеру, — велел сэр Джон. — Большую, чтобы вместить шестерых-семерых. Поставим в караул латников и стрелков. А сами держите наготове оружие и пока продолжайте копать. Барбакан надо уничтожить.

Подкоп к непокорному бастиону вели так, чтобы северная башня, падая, обрушилась в ров, заполненный водой: если прямо под башней сделать пещеру и подпереть свод бревнами, то при пожаре обрушится и потолок пещеры, и вместе с ним башня.

— Молодцы, ребята! — напоследок похвалил сэр Джон валлийцев, похлопывая их по плечам. — Бог вам в помощь.

Командующий кивнул Хуку, и они вдвоем стали выбираться наружу.

— Хотелось бы надеяться, что Он нам помогает, — проворчал про себя сэр Джон и вдруг, остановившись, хмуро оглядел вход в туннель. — Поставим здесь часовых.

— В укрытии?

— Если французы прорвутся в туннель, они полезут наружу толпой, как крысы на готовое угощение. Надо выстроить стену и поставить к ней лучников.

Хук поглядел на двоих рабочих, которые тащили в туннель бревенчатые подпорки.

— Стена замедлит работу, сэр Джон.

— А то я не знаю! — бросил командующий и вновь оглядел туннель. — Пора заканчивать осаду. Сколько можно! Болезнь косит людей, из этих гнилых мест надо уходить!

— Бочки? — предложил Хук.

— Бочки? — рявкнул сэр Джон.

— Наполнить три-четыре бочки землей и камнями, — терпеливо объяснил Хук. — Если французы прорвутся в туннель — вкатить бочки и поставить стоймя у выхода. Тогда полдюжины лучников удержат тут кого угодно.

Сэр Джон помолчал несколько мгновений, затем кивнул:

— Твоя мать знала, что делала, когда ложилась под твоего отца. Проследи, чтоб бочки были в укрытии еще до заката.

Бочки стояли на месте уже к сумеркам. Ожидая, когда можно будет уйти на покой, Хук прохаживался по траншее рядом с укрытием и поглядывал на побитые городские стены — алые в лучах закатного солнца, садящегося за безлесые холмы. Позади, в английском лагере, кто-то жалобно выпевал на флейте одну и ту же фразу, словно разучивая новую мелодию. Хуку, уставшему за день, хотелось только есть и спать, и когда рядом с ним у парапета остановился латник, Хук на него едва взглянул, заметив лишь кожаную куртку и плотно сидящий шлем, затеняющий лицо, да сапоги из хорошей кожи. На плечах у латника лежала золотая цепь — знак того, что он не из рядовых.

— Что там? Дохлый пес? — кивнул латник на середину поля между французским барбаканом и ближним к городу английским рвом, где валялась косматая тушка, к которой уже слетелись трое воронов.

— Их убивают французы, — ответил Хук. — Если собака выскочит на поле, ее подстреливают из арбалета. А потом ночью забирают.

— Собаку?

— Для французов это еда, — коротко пояснил Хук. — Свежее мясо.

— Вот оно что. — Латник следил взглядом за воронами. — Никогда не ел собак.

— Мясо как у зайца, только жестче. — Взглянув на латника, Хук наконец заметил глубокий шрам у длинного носа и поспешил опуститься на одно колено, торопливо добавив: — Государь…

— Встань, встань, — поморщился король.

Генрих не отводил глаз от барбакана, который теперь выглядел лишь беспорядочной кучей земли, возвышающейся над частоколом разбитых бревен.

— Барбакан надо взять, — пробормотал король, обращаясь к самому себе.

Хук теперь напряженно оглядывал бастион, стараясь не упустить из виду даже мельчайшее движение, которое выдало бы арбалетчика. Впрочем, к закату французы притихли, как обычно в последнее время, пушки и катапульты стояли без движения, и королю вряд ли что-то грозило.

— Помню, как в первый день осады звонили все церковные колокола, — произнес Генрих задумчиво, словно пытался разрешить загадку. — Я подумал тогда, что Гарфлёр заявляет о неповиновении, а потом оказалось, что в городе хоронят павших. Теперь колокола молчат.

— Слишком много убитых, государь, — неловко поддержал разговор Хук. В присутствии короля мысли почему-то путались. — А может, колоколов больше нет.

— Нужно скорее заканчивать осаду, — твердо произнес Генрих, отступая от парапета. — Твой святой по-прежнему с тобой разговаривает?

Король его не забыл!.. Хук от изумления не вымолвил ни слова, лишь кивнул.

— Хорошо. Если Господь за нас, мы непобедимы. Запомни! — Генрих улыбнулся краем губ. — Значит, мы их одолеем!

Последние слова король произнес тихо, словно самому себе, и тут же, повернувшись, пошел вдоль траншеи к укрытию, где его ждала стража.

Хук отправился спать.

* * *

На следующее утро от пушечного выстрела задрожала земля.

В дальнем конце подземного хода — куда сэр Джон вновь привел Хука послушать, близко ли подобрались французы, — содрогнулся грунт и замигали неверные огоньки тростниковых свечей. Сжавшись в полутьме, все напряженно слушали. Кто-то из рабочих закашлялся, и Хук замер, пережидая гулкое эхо, чтобы вновь припасть ухом к земле.

Загрохотал второй выстрел, вновь заметались языки свечей, в жижу под ногами посыпались комья грунта и меловая пыль. Вслед пушечному рокоту раздался странный гул и треск, словно дубовые бревна, подпирающие свод, прогибались под весом давящей на них земли.

— Хук, что там? — окликнул лучника сэр Джон.

До слуха Ника донесся едва слышный скрежет — настолько тихий, что Хук даже засомневался, не мерещится ли ему, — однако затем что-то приглушенно треснуло, и наступила тишина, которую через миг нарушил тот же скрежет — на этот раз ясно различимый. Под беспокойными взглядами рабочих Хук шагнул к дальнему концу туннеля и прижал ухо к меловой стене.

Скрежет.

Хук взглянул на Давидда-ап-Трехерна.

— Как вы сейчас работаете?

— Как обычно, — ответил озадаченный валлиец.

— Покажите.

Валлиец, подхватив кирку, подошел к стене и, вместо того чтобы размахнуться и рубануть острой лопастью по толще мягкой породы, провел киркой по узкой трещине, углубляя разлом, а затем вставил лопасть в образовавшуюся щель и попытался, действуя киркой как рычагом, выломать кусок покрупнее. Однако разлом оказался неглубоким, и мастер вновь принялся царапать породу острым краем кирки, расширяя щель. Он работал тихо, чтобы не спугнуть французов — ведь туннель подошел уже к самым стенам города, — и Хук понял, что доносящийся издалека звук был точно таким же. Французы, роющие встречный туннель, тоже старались не шуметь.

— Они близко, — сказал Хук.

— Cymorth ni, O Arglwydd[82],— пробормотал рабочий-валлиец и перекрестился.

— Насколько близко? — требовательно спросил сэр Джон, оставив без внимания молитву о Божьей помощи.

— Неизвестно, сэр Джон.

— Черт бы подрал проклятых подонков, — сплюнул тот.

— Может, их туннель пройдет выше нашего, — предположил Давидд-ап-Трехерн. — Или ниже…

— Когда они подойдут ближе, вы услышите, — заверил его Хук. — Скрежет станет громче.

— Скрежет? — переспросил валлиец.

— Звук, что сейчас слышен.

— Им осталось прорубить несколько футов, — мрачно проронил Давидд-ап-Трехерн. — И враги обрушатся на нас как демоны.

— Здесь их будут ждать демоны не хуже! — рявкнул командующий. — Туннель нам важен, и мы его не бросим! Будем драться с выродками под землей. Тогда не придется их еще и хоронить!

Длинные боевые луки не годились для низкого туннеля, и в полдень сэр Джон принес полдюжины арбалетов.

— Если французы прорвутся, открывайте стрельбу, — велел он Хуку. — А потом деритесь алебардами.

Скрежет все усиливался, и Давидд-ап-Трехерн решил, что осторожничать больше незачем. Валлийцы принялись рубить породу в полную силу, с грохотом круша стену в облаке окутавшей их меловой пыли. Кирка то и дело ударяла в кремневые вкрапления, высекая яростные искры, пронзающие полумрак туннеля. Хуку они казались похожими на падающие звезды, и он вспомнил, как бабка при виде летящих звезд всегда крестилась и спешила произнести молитву, считая, что стремительная звезда скорее донесет ее до цели. Закрыв глаза, он молился за Мелисанду и отца Кристофера, и еще за Майкла, своего младшего брата, радуясь, что тот по-прежнему в Англии, где нет Перрилов и их сумасшедшего отца-священника.

— Еще день работы — и можно расширять туннель под камеру, — прервал его воспоминания Давидд-ап-Трехерн. — Тогда башня обрушится не хуже иерихонских стен!

Латники и стрелки сидели в дальней части туннеля, то и дело поджимая ноги и пропуская рабочих, которые выносили лишний грунт и затаскивали в туннель новые бревна, которые будут поддерживать свод. Звук, идущий от французов, теперь слышался яснее, страшнее и неотвратимее. Он доносился с севера, откуда враг вел встречный подкоп. Сидя в пыльной полутьме, озаряемой лишь мечущимися огоньками светильников, Хук не отводил взгляда от дальней стены, которая в любой миг могла разверзнуться и выпустить в подземный мрак толпу закованных в латы вражеских воинов. Сам сэр Джон, мрачный и сосредоточенный, чуть не полдня просидел в туннеле с мечом наготове.

— Врага надо загнать обратно в нору, а потом обрушить над ними свод, — буркнул он. — Проклятье, откуда ж такая вонь? Как в помойной яме.

— А тут и есть помойная яма, — заметил Давидд-ап-Трехерн.

Болезнь добралась и до рабочих, жижа под ногами становилась все более зловонной от испражнений.

Ближе к вечеру сэр Джон ушел, а через час прислал новых людей на смену охране. Новые стражники, пригибаясь под низким сводом, остановились на пороге, их мечущиеся в полутьме тени казались огромными.

— Силы небесные! — пророкотал чей-то голос. — Чем тут дышать?

— Арбалеты для нас есть? — спросил другой.

— Есть, — объявил Хук. — И даже взведенные.

— Оставьте нам! — велел латник и вгляделся в стрелков. — Хук! Неужели?

— Сэр Эдвард! — улыбнулся Ник, поднимаясь и откладывая арбалет.

— Вот так встреча! — расплылся в ответной улыбке сэр Эдвард Дервент — латник лорда Слейтона, когда-то в Лондоне спасший Ника от господского суда и неминуемого наказания. — Я слыхал, что ты здесь. Как дела?

— Пока жив, сэр Эдвард, — ухмыльнулся Ник.

— Слава богу! Хотя уж Он-то наверняка знает, чего стоит здесь выжить. — Повернув к стене изуродованное шрамами лицо, затененное шлемом, сэр Эдвард прислушался к скрежету. — Французы совсем близко!

— Похоже на то, — кивнул Хук.

— Не верьте слуху, — вмешался Давидд-ап-Трехерн. — Может, до врага еще дюжина шагов, под землей звуки обманчивы.

— Значит, французы могут оказаться и в пяди от нас? — мрачно осведомился сэр Эдвард.

— Именно, — подтвердил валлиец.

Сэр Эдвард глянул на взведенные арбалеты.

— А наше дело — встретить их стрельбой и перебить?

— Ваше дело — сохранить мне жизнь! — заявил Давидд-ап-Трехерн. — А вы загородили весь проход! Вас слишком много! Нам еще работать и работать!

Увидев, что латники сэра Джона вышли, Хук велел своим стрелкам уходить и обернулся к сэру Эдварду.

— Пусть ночь пройдет спокойно!

— Боже, услышь его молитву! — улыбнулся сэр Эдвард. — Рад был тебя повидать, Хук.

— Я тоже счастлив увидеться, сэр Эдвард. Спасибо вам.

— Ступай отдыхать, парень, — добродушно отозвался тот.

Хук кивнул, перехватил алебарду поудобнее и, попрощавшись с Давиддом-ап-Трехерном, стал протискиваться к выходу мимо людей сэра Эдварда. Кто-то подставил ему подножку. Хук разглядел длинный подбородок и запавшие глаза — и в полутьме ему на миг привиделся сэр Мартин, однако тут же стало ясно, что перед ним старший отпрыск священника, Том Перрил. Тут же у стены стоял и его братец, склонившись под низким сводом. Хук прошел мимо, зная, что в присутствии сэра Эдварда его тронуть не посмеют.

Устало бредя по туннелю навстречу дневному свету, уже переходящему в сумерки, Хук думал о Мелисанде, о приготовленном ею горячем ужине, о вечерних песнях у костра, как вдруг мир вокруг него рухнул.

Громовой гул, начавшийся за спиной, мгновенно перешел в грохот. И тут же раздался треск, словно лопнула сама земля. Темные клубы пыли, летящие из глубины туннеля к выходу, бурным облаком заполнили весь проход, человеческие фигуры во тьме казались грозными призраками. Откуда-то долетели крики и звяканье стали о доспехи — и вопль. Первый вопль.

Французы прорвались в туннель.

Хук ринулся было назад, где слышались звуки сражения, однако вспомнил о бочках — может, еще удастся перегородить выход? — и на мгновение замер. Из тьмы донесся вопль, скорее похожий на дикий визг кастрируемого животного, раздался грохот — и с потолка повалились вниз люди. Прежде чем Хука накрыло облаком пыли, он успел заметить рванувшегося к нему латника в покрытых мелом и землей доспехах, с двуручным мечом наготове и с опущенным забралом. Среди пыльного полумрака латник казался гигантским призраком, вышедшим из глубин ада, из кромешных недр ночных кошмаров. Оцепеневший Хук опомнился лишь тогда, когда латник с криком бросился на него, целя мечом в живот.

Хук, увернувшись, успел ударить алебардой в защищенное сталью лицо. Копейный наконечник лишь скользнул по свинорылому забралу, зато верхний конец тяжелого молота продавил металл и вдвинулся внутрь шлема. Из-под забрала хлынула кровь, гигант пошатнулся. Хук, припомнив уроки сэра Джона, подскочил к латнику вплотную, чтобы не дать места для размаха мечом, и ударил его алебардой как дубиной. Латник упал, и Хук, которому низкий свод не позволял замахнуться, изо всех сил ударил клинком алебарды в правый локоть врага и следующим ударом вонзил наконечник в щель между шлемом и панцирем — в шею, прикрытую кольчужным капюшоном. Стальное острие, легко пройдя сквозь кольчужные звенья, вонзилось французу в горло, и латник, уже не казавшийся гигантом, осел на пол туннеля, заливая белый меловой пол черной кровью.

Проход полнился людьми, отовсюду неслись звуки боя. Выдернув алебарду из-под доспехов умирающего француза, Хук острым наконечником ударил следующего врага. Клинок, взрезав налатник с незнакомым гербом, скользнул по кирасе. Обратив к Хуку острое выступающее забрало, француз размахнулся мечом, но задел деревянную подпорку, поддерживающую свод, и Хук, пользуясь мгновением, метнулся вперед, крюком алебарды зацепил врага за щиколотку и что есть силы дернул на себя. Француз упал. Из прохода возник рабочий-валлиец. Он едва стоял на ногах, из распоротого брюха вываливались кишки. Хук плечом отодвинул его в сторону и наконечником ударил лежащего француза так, чтобы угодить под кирасу и вспороть узким клинком живот и грудь. Очередной клубок сражающихся отбросил лучника назад: люди лорда Слейтона теснили французов, то и дело оскальзываясь в липкой жиже и спотыкаясь о тела убитых и умирающих. Двое французских латников прижали Хука к стене, и ему вновь пришлось орудовать алебардой как дубиной. Потом его врагов оттеснили в сторону рабочие и стрелки, бегущие к выходу.

— Задержать французов! — донесся из туннеля голос сэра Эдварда.

Бочки!.. Не дожидаясь, пока на него снова нападут, Хук помчался наружу, к выстроенному у входа укрытию, как вдруг на подъеме кто-то подставил ему подножку, и он с размаху рухнул на меловой пол. Отпрянув в сторону, он попробовал было встать, но тут его ударили сапогом в живот. Хук, перевернувшись, увидел над собой Тома и Роберта Перрилов.

— Быстрее! — заорал на брата Том.

Роберт перехватил меч острием вниз и нацелил его в горло Нику.

— А твоя баба достанется мне! — бросил Хуку Том Перрил сквозь крики и вопли, отдающиеся эхом от стен туннеля. Со стороны выхода неслись звуки сражения: напавшие бились с захваченными врасплох защитниками подкопа.

Меч Тома Перрила пошел вниз — и Хук, перекатившись, резко бросился под ноги братьям. Роберт отлетел к дальней стене, а Томас Перрил просто сбежал, увидев поднимающегося Хука, все еще сжимающего в руке алебарду.

— Трус! — крикнул ему вслед Хук и обернулся взглянуть на Роберта, который беспорядочно молотил мечом по полу и вопил не переставая. Хук вдруг понял почему: вокруг них содрогалась земля. Вопль Перрила смешивался с другим воплем — тонким, как стальное лезвие, звучащим в мозгу Ника.

— На пол! — велел святой Криспиниан.

Земля ощутимо тряслась, тонкий вопль почти терялся в громовых раскатах, звучащих на этот раз не с неба, а из земных недр. И Хук послушно вжался в пол рядом с Перрилом в тот самый миг, когда рухнул свод туннеля.

И потянулась вечность — лишь лопались от напора бревна, давил на уши гул и рокот, валились сверху пласты земли…

Хук закрыл глаза. В мозгу вновь зазвучал тонкий вопль — его собственный вопль, порожденный ужасом и смертным страхом. Легкие забивала пыль. В Судный день, как говорили Хуку в детстве, земля отпустит мертвых, и они восстанут из могил во плоти, обратившись лицом на восток, к сияющему граду Иерусалиму. Восточный край неба заблещет ярче солнца, и воскресшие исполнятся великого ужаса, ослепленные светом новых небес. Священники же, которых хоронят ногами на запад, поднимутся из могил лицом к испуганной пастве и обратятся к народу со словами увещевания и утешения. И теперь, когда Хук оказался засыпан землей почти как в могиле, он не мог отделаться от мысли о сэре Мартине. Неужели эта хмурая перекошенная физиономия будет маячить перед ним даже в последний час, когда небеса исполнятся трубным гласом и Господь явится во всей славе, дабы принять Свой народ…

Рухнула потолочная балка, посыпалась земля. Гул все не смолкал, вопль в мозгу Ника утих до слабого стона.

И настала тишина.

Внезапное, беспросветное, совершенное безмолвие.

Ник перевел дух.

— Боже, — простонал Роберт Перрил.

На спину Хуку давило что-то тяжелое и неподвижное, хотя и не грозящее немедленно его расплющить. Вокруг стоял непроницаемый мрак.

— Боже, помоги, — повторил Перрил.

Земля вновь содрогнулась, послышался глухой удар. По звуку Хук угадал пушечный выстрел и затем расслышал голоса где-то вдалеке. Рот оказался забит песком, пришлось сплюнуть.

Выпустив из руки безнадежно застрявшую под завалом алебарду, Хук ощупал узкое пространство вокруг себя, попутно наткнувшись ладонью на голову Перрила.

— Помоги, — заскулил тот.

Хук промолчал.

Позади он обнаружил бревно из тех, что поддерживали свод туннеля: при падении ствол застыл наклоненным, прикрыв Хука и оставив ему возможность дышать. Этот-то ствол и давил ему на спину.

— Что теперь делать? — вслух спросил Ник.

— Поверхность близко, — отозвался святой Криспиниан.

— Помоги мне! — ответил Перрил.

«Если я шевельнусь, то умру», — подумал Хук.

— Ник! Помоги мне! — повторил Перрил. — Пожалуйста!

— Выбирайся наверх, — велел святой Криспиниан.

— Выкажи какую-никакую смелость, — знакомым резким голосом поддержал его святой Криспин.

— Ради бога, помоги! — простонал Перрил.

— Сдвинься вправо и ничего не бойся, — посоветовал святой Криспиниан.

Хук осторожно шевельнулся. Посыпалась земля.

— Теперь выкапывайся, — не отступал святой Криспиниан. — Как крот.

— Кроты тоже гибнут, — ответил Хук и собрался было рассказать, как охотники перекрывают кротам ход и потом выкапывают испуганных зверьков, однако святой не намеревался терять время.

— Ты не погибнешь, — нетерпеливо бросил он. — Выбирайся.

Хук, привстав, начал обеими руками раскапывать грунт над головой. Земля сыпалась сверху, забивала рот и не давала кричать от ужаса, хотя очень хотелось. Хук из последних сил выпрямлялся, упираясь ногами в пол туннеля, уверенный, что здесь ему и умереть, — и вдруг обнаружил, что дышит свежим воздухом. Могила оказалась неглубокой — лишь тонкий покров обвалившегося грунта, — и теперь, наполовину выбравшись из земли, Хук с удивлением увидел, что сумерки даже не успели перейти в ночь. Небо было ясным. То, что Хук поначалу принял за звуки дождя, оказалось стуком арбалетных стрел: французы, укрываясь за остатками барбакана и развалинами городской стены, метили по англичанам, стоило лишь тем показаться из траншей рядом с бревенчатым укрытием.

Хук, стоя по пояс в земле, потянулся вниз и, нащупав у правой ноги кожаную куртку Роберта Перрила, вытащил хрипящего лучника за шиворот под темнеющее небо. Арбалетная стрела ударила в нескольких дюймах от Хука. Он замер и огляделся.

Коридор, в котором он стоял, теперь выглядел как глубокая неровная траншея. Ликующие защитники города, видевшие обвал подкопа, обстреливали из арбалетов всех тех, кто пытался подобраться к туннелю и спасти уцелевших при обвале.

— Боже, — выдохнул Роберт Перрил.

— Ты жив, — заметил Хук.

— Ник?..

— Надо переждать.

Роберт Перрил закашлялся и выплюнул изо рта землю.

— Ждать?

— До темноты. Иначе застрелят.

— А где мой брат?

— Сбежал, — отрезал Хук. Интересно, что стало с сэром Эдвардом? Рухнула ли дальняя часть подкопа? Враги, судя по всему, вели подземный ход поверх английского туннеля, а потом провалились вниз. Хук представил себе внезапный бой и смерть в кромешной тьме, в вырытой своими руками могиле…

— Ты хотел меня убить, — заметил он Роберту Перрилу.

Тот все еще полулежал на полу траншеи, по пояс засыпанный землей. Меч он потерял.

Перрил не ответил.

— Ты хотел меня убить, — повторил Хук.

— Не я. Брат.

— Мечом в меня целил ты, а не брат.

Перрил обтер землю с лица.

— Прости, Ник.

Ник фыркнул и промолчал.

— Сэр Мартин обещал нам заплатить, — признался Перрил.

— Ваш отец? — ухмыльнулся Хук.

Перрил, поколебавшись, кивнул:

— Да.

— Он меня ненавидит?

— Твоя мать ему отказала, — объяснил Перрил.

Хук засмеялся:

— А твоя отдалась как последняя шлюха.

— Он ее уверил, что она пойдет в рай. Мол, переспать со священником — это добродетель. Так и сказал.

— Он сумасшедший.

— Он ей платил — и тогда, и сейчас, — ушел от ответа Перрил. — И нам обещал денег.

— За то, чтобы меня убить? — спросил Хук.

Французы изо всех сил старались за сэра Мартина: арбалетные стрелы то и дело свистели в воздухе, перелетая через обрушенный туннель, теперь ставший траншеей.

— Ему нужна твоя женщина.

— И сколько он вам даст?

— По марке каждому, — с готовностью объявил Перрил в надежде, что признание ему поможет.

Марка. Сто шестьдесят пенсов, на двоих триста двадцать — жалованье лучника за пятьдесят три дня. Цена жизни Хука и унижения Мелисанды.

— Значит, ты должен меня убить, а потом забрать девушку?

— Так хочет сэр Мартин.

— Сдуревший мерзавец.

— Он бывает и добрым. — В голосе Перрила послышалось умиление. — Помнишь дочку Джона Латтока?

— Еще бы.

— Он ее увез, а потом заплатил Джону, дал денег на приданое!

— Сто шестьдесят пенсов за изнасилование?

— Нет! — озадаченно возразил Перрил. — Два фунта, не меньше! Джон считал, что ему повезло.

Стремительно темнело. Французы, чьи заряженные пушки целый день только и ждали, когда встречный подкоп наткнется на английский туннель, теперь слали со стен Гарфлёра ядро за ядром. Пушечный дым клубился как грозовые тучи, затемняя и без того потемневшее небо, каменные ядра одно за другим с глухим стуком отскакивали от крепкого парапета.

— Роберт! — донесся голос со стороны укрытия.

— Это Том! — оживился Роберт Перрил, узнав голос брата, и уже набрал в грудь воздуху, чтобы ответить, однако Хук закрыл ему рот ладонью, рявкнув:

— Помалкивай!

Арбалетная стрела, влетев в траншею, ударилась о кольчугу Хука и отлетела прочь. Другая угодила в кремневую породу, посыпались искры.

— И что теперь? — спросил Хук, отнимая ладонь от рта Перрила.

— То есть как?

— Я тебя спасу, а ты будешь меня выслеживать, чтобы убить?

— Нет! — запротестовал Перрил. — Вытащи меня, Ник! Я даже двинуться не могу!

— Что теперь? — повторил Ник.

Арбалетные стрелы стучали по бревенчатому укрытию, как частый град по деревянной крыше.

— Я не буду тебя убивать! — пообещал Перрил.

— Что теперь?

— Вытащи меня, Ник, пожалуйста! — не отставал Перрил.

— Я говорю не с тобой. Что мне делать?

— А как ты думаешь? — Знакомый резкий голос святого Криспина прозвучал издевательски.

— Это убийство! — заметил Хук.

— Я не стану тебя убивать! — повторил Перрил.

— Неужели мы спасали девушку для того, чтобы теперь ее изнасиловали? — спросил святой Криспиниан.

— Вытащи меня из этого дерьма! — взмолился Перрил. — Пожалуйста!

Хук дотянулся до арбалетной стрелы, упавшей ближе всех — в локоть длиной, в два пальца толщиной, с жесткими кожаными лопастями вместо оперения. Наконечник, хоть и тронутый ржавчиной, оставался острым.

Убить Перрила оказалось легче легкого. Стукнув его по голове и не дожидаясь, пока тот отойдет от удара, Хук вогнал ему стрелу прямо в глаз. Стрела пошла легко, чуть задев кость у глазницы. Хук давил на толстое древко до тех пор, пока ржавое острие, пройдя сквозь мозг, не уперлось изнутри в заднюю стенку черепа. Судороги, хрип, дрожь продолжались недолго — смерть не заставила себя ждать.

— Роберт! — крикнул Том Перрил со стороны укрытия.

Тяжелый снаряд стрелометной машины ударил в каменную печь, торчащую среди обгорелых остатков какого-то дома, и, отскочив, перелетел далеко за английские траншеи. Хук вытер о рубаху убитого правую руку, вымазанную сочившейся из глаза Перрила слизью, и выбрался из-под засыпавшей его земли. Близилась ночь, из-за орудийного дыма сумерки казались гуще. Хук, переступив через Перрила, побрел на затекших ногах к укрытию. Вокруг сыпались арбалетные стрелы, но Хука шатало так, что целиться в него было невозможно, поэтому до укрытия он добрался невредимым и, пройдя вдоль стены, опустился наконец в защищенную траншею. Увидев в отблесках светильников его лицо, покрытое коркой грязи, солдаты замолчали.

— Сколько еще выжило? — спросил кто-то из латников.

— Не знаю, — выдавил из себя Хук.

— Держи. — Какой-то священник сунул ему в руки кружку пива, и Хук жадно к ней припал: он и не подозревал, как хотелось пить.

— Где мой брат? — спросил сидевший здесь же Томас Перрил.

— Убило арбалетной стрелой, — коротко ответил Хук, взглянув в его длинное лицо, и безжалостно добавил: — Прямо в глаз.

Перрил застыл, не сводя с него взгляда, но тут сквозь кучку солдат протиснулся сэр Джон Корнуолл.

— Хук!

— Жив, сэр Джон.

— По тебе не скажешь. Пойдем. — Командующий, подхватив Хука под руку, повел его к лагерю. — Что там стряслось?

— Французы нагрянули сверху. Я шел к выходу, обвалилась крыша.

— Обвалилась над тобой?

— Да, сэр Джон.

— Тебя явно кто-то любит, Хук.

— Святой Криспиниан, — кивнул лучник и в тот же миг увидел в свете костра Мелисанду, которая бросилась к нему с объятиями.

А потом, в темноте, ему снились кошмары.

* * *

На следующее утро люди сэра Джона стали умирать. Болезнь, обращающая кишки в грязное вместилище мутной жижи, первыми унесла двоих стрелков и латника. Умерла Алиса Годвайн. От того же недуга мучились еще дюжина латников и десятка два стрелков. Чума уничтожала армию, над лагерем стоял запах дерьма, а французы каждую ночь возводили стены все выше. На рассвете англичане из последних сил тянулись к орудийным окопам и траншеям, где их все так же одолевали рвота и понос.

Отец Кристофер тоже заболел. Мелисанда нашла его в палатке бледного и дрожащего. Он лежал в собственных нечистотах и от слабости не мог двинуться.

— Я ел орехи, — выговорил он.

— Орехи?

— Les noix, — повторил он по-французски голосом, скорее звучавшим как слабый стон. — Я не знал.

— Не знал чего?

— Лекари потом сказали, что орехи и капусту есть нельзя. Когда вокруг болезнь. Я ел орехи.

Мелисанда его вымыла.

— Я только сильнее заболею, — жалобно простонал священник, не в силах ей помешать.

Девушка принесла ему одеяло, хотя днем, когда жара делалась невыносимой, он все равно его сбрасывал. Низина вокруг Гарфлёра все еще оставалась затопленной, над водой стояло знойное марево, воздух казался густым и тягучим, как пар. Английские пушки не смолкали, хотя выстрелы стали реже: пушкарей-голландцев тоже одолевал недуг, который не обошел никого — ни королевскую челядь, ни высокородных лордов. Над английским лагерем реяли темные крылья ангелов смерти.

Мелисанда вываривала ежевику с ячменными зернами, выпрошенными у поваров сэра Джона, добавляла мед и с ложечки кормила отваром отца Кристофера.

— Я умру, — слабо протестовал он.

— Не умрете, — убежденно возражала девушка.

Отца Кристофера навестил личный лекарь его величества, мастер Колнет — серьезный и бледный молодой человек, который, понюхав его выделения, не огласил никакого вердикта, лишь споро вскрыл вены на руке и обильно пустил кровь.

— Заботы девушки вам не повредят, — объявил он.

— Благослови ее Господь, — еле слышно прошептал священник.

— Король прислал вам вина.

— Передайте мою благодарность его величеству.

— Отличное вино, — заметил Колнет, привычно перевязывая надрезанную руку, — хотя епископу не помогло.

— Бангор умер?

— Не Бангор, Норидж. Вчера.

— Боже милостивый, — простонал отец Кристофер.

— Я тоже пускал ему кровь, — добавил лекарь. — Думал, он выживет, однако Бог судил иначе. Я вернусь завтра.

Тело епископа Нориджа расчленили и выварили в огромном котле, чтобы отделить плоть от костей. Затем густую дымящуюся жидкость слили, а кости обернули льняной тканью и прибили гвоздями к дну гроба, который отвезли на берег. Оттуда епископа отправят в Англию, чтобы похоронить в той самой епархии, которой он так старательно избегал при жизни. Остальных умерших опускали в ямы, вырытые на возвышенностях, где вода не заливала могилы. Однако людей умирало все больше, и со временем трупы стали свозить на берег и сбрасывать в мелкие заводи — на откуп диким псам, чайкам и вечности. Лагерь полнился запахом мертвечины, едкой вонью испражнений и дымным чадом пожарищ.

На третье утро после обвала туннеля вдруг заговорили пушки на городских стенах: гарнизон зарядил разом все орудия и теперь палил по англичанам единым залпом, так что весь Гарфлёр заволокло дымом. Защитники, стоя на стенах разбитого города, вопили от радости и глумливо размахивали флагами.

— К ним пробился корабль, — объяснил сэр Джон.

— Корабль? — переспросил Хук.

— Не говори мне, что не знаешь этого слова.

— Но как?

— А так, что наш доблестный флот все проспал! Теперь у чертовых выродков есть еда, будь они прокляты!

Хуку стало казаться, что Бог перешел на сторону французов. Укрепления Гарфлёра, порушенные и разбитые, теперь обновлялись и отстраивались, вместо старых стен вставали новые, гарнизон каждую ночь углублял защитный ров и возводил новые преграды на месте брешей. Арбалетные стрелы летели все так же густо: то ли в городе их было в изобилии, то ли прорвавшийся сквозь блокаду корабль привез запас новых.

Англичан же по-прежнему одолевала хворь.

— Как он себя чувствует? — спросил у Мелисанды сэр Джон, заглянувший в палатку священника.

Девушка пожала плечами. Хук сказал бы, что живые так не выглядят: отец Кристофер, мертвенно-бледный, неподвижно лежал на спине, бессильно приоткрыв рот.

— Дышит? — уточнил сэр Джон.

Мелисанда кивнула.

— Помоги нам, Господи, — прошептал командующий, вылезая из палатки и устремляя взгляд на Гарфлёр. — Помоги, Господи.

Город, которому пристало бы сдаться на милость победителя еще полмесяца назад, по-прежнему стоял непокоренный, за развалинами стен и сторожевых башен скрывая свежие укрепления.

Были, правда, и хорошие вести. Сэр Эдвард Дервент и Давидд-ап-Трехерн, которых обвал застиг в дальнем конце туннеля, попали в плен к французам. Об этом рассказали герольды, вернувшиеся после очередной бесплодной попытки уговорить гарнизон сдаться. Разрушенный подземный ход пришлось бросить, хотя у восточной окраины Гарфлёра, где осадой руководил брат короля, подкопы под стены вели по-прежнему. Радовало одно: французские войска не пытались помогать осажденному городу. Дозоры, рассылаемые англичанами, не встречали и отдаленного намека на приближение армии, посланной разбить ослабленных болезнью англичан. Гарфлёр был предоставлен сам себе, хотя теперь становилось ясно, что осаждающие погибнут первыми.

— Сколько денег, сколько усилий! — мрачно бросил как-то сэр Джон. — И все для того, чтобы пройти от берега пару миль и заполучить во владение могилы да ямы с дерьмом!

— Тогда зачем мы тут сидим? — спросил Хук. — Почему не уходим?

— Дурацкий вопрос. А вдруг город завтра сдастся? Весь мир за нами следит. Прекратить осаду — признаться в слабости. Если оставить Гарфлёр и идти в глубь страны, то французов можно и не встретить: битв с английской армией они боятся, будут отсиживаться по крепостям. Значит, мы просто променяем одну осаду на другую. Нет уж, надо взять этот проклятый Гарфлёр.

— Тогда почему мы не нападаем?

— Слишком большие будут потери. Представь, Хук: арбалеты, катапульты, пушки — все это стреляет в нас, стоит только приблизиться. Пока мы засыпаем канаву, нас убивают. Перебираемся через разваленную стену — натыкаемся на новый ров и новую стену, и в нас снова бьют из арбалетов, пушек и катапульт. Потерять сотню убитыми и четыре сотни ранеными — не для нас. Мы пришли завоевать Францию, а не сдохнуть в яме с протухшим дерьмом. — Сэр Джон пнул комок земли и взглянул на море, где шесть английских кораблей становились на якорь поблизости от входа в гавань. — Командуй я гарнизоном Гарфлёра, я бы знал, что делать, — договорил он мрачно.

— Что?

— Нападать. Бить нас, пока мы бессильны. Можно разглагольствовать о рыцарстве и поступать по-рыцарски — мы так учтиво сражаемся, Хук! Однако для победы надо драться по-другому.

— Драться бесчестно?

— Драться подло. Драться зверски, забыв к дьяволу всю рыцарственность. Он не дурак.

— Дьявол?

Сэр Джон покачал головой.

— Нет, Рауль де Гокур. Командующий гарнизоном. — Сэр Джон кивнул на Гарфлёр. — Он не только джентльмен, Хук, он еще и боец. Будь я Раулем де Гокуром, я бы вытряс из нас дерьмо, не задумываясь.

На следующий же день Рауль де Гокур принялся за дело.

Глава седьмая

— Ник, проснись! — орал сентенар Томас Эвелголд, колотя в стену хижины так, что на Хука с Мелисандой сыпались сухие листья и клочья дерна. — Просыпайся, нелегкая тебя побери!

Хук, открыв глаза, уставился в темноту.

— Том! — крикнул он, но Эвелголд уже умчался будить остальных лучников.

Другой голос уже сзывал всех на сбор:

— Доспехи! Оружие! Скорее! Проклятье, скорее же! Шевелитесь!

— Что случилось? — спросила Мелисанда.

— Не знаю. — Хук ощупью нашел кольчугу с резко пахнущей кожаной подкладкой и теперь натягивал ее через голову. — Где пояс с ножнами?

— Держи. — Мелисанда привстала на коленях, в ее широко раскрытых глазах отражалось пламя зажженных снаружи костров.

Хук накинул короткий налатник с крестом святого Георгия — отличительным знаком английского войска — и натянул сапоги, купленные еще в Суассоне. Когда-то крепкие, теперь они начали разъезжаться по швам. Застегнув пояс, он расчехлил лук, подхватил мешок со стрелами и закинул за плечо алебарду на кожаном ремне.

— Я вернусь, — бросил он Мелисанде, ныряя в темноту.

— Casque![83] — крикнула она вслед. — Casque!

Он взял из ее рук шлем и, подчиняясь внезапному порыву, обернулся было сказать «я тебя люблю», однако Мелисанда уже исчезла в хижине, и он промолчал.

Ночь близилась к концу, звезды на предрассветном небе бледнели. У непокорного города царила суматоха — костры у осадных сооружений вспыхивали ярче обычного, отбрасывая на искореженную землю гигантские тени.

— Ко мне! Ко мне! — сзывал воинов сэр Джон, стоящий у самого большого костра.

Стрелки собрались почти все, латники только начинали подтягиваться: надевать доспехи — дело долгое. Сэр Джон, чтобы не возиться с латами, накинул на себя лишь кольчугу и налатник, как лучники.

— Эвелголд! Хук! Мэгот! Канделер! Брютт! — выкликал командующий.

Уолтер Мэгот, Пирс Канделер и Томас Брютт тоже были винтенарами, как и Хук.

— Здесь, сэр Джон! — откликнулся Эвелголд.

— Мерзавцы затеяли вылазку, — рявкнул сэр Джон. Вот почему от передних траншей неслись крики и звон стали: гарнизон Гарфлёра решил напасть на укрытие и орудийные окопы. — Перебьем выродков! Вперед, на укрытие! Все, кроме Хука! Хук, «Дикарку» знаешь?

— Знаю, сэр Джон! — ответил Хук, подтягивая пряжку на поясе.

«Дикаркой» называли катапульту, монструозное деревянное сооружение, швыряющее камни в Гарфлёр с правого фланга английских войск — из осадных орудий она стояла ближе всех к морю.

— Бери свой отряд и вперед к «Дикарке», — распорядился сэр Джон. — Оттуда к укрытию. Понял?

— Да, сэр Джон, — кивнул Ник.

Уперев лук в землю, он набросил петлю тетивы на верхний наконечник.

— Тогда ступай! Немедленно! — прорычал командующий. — Поубивать чертовых выродков! Где мое знамя? Почему нет знамени? Проклятье, дайте сюда знамя!

Из двадцати трех лучников, отданных под начало Хуку, в строю оставались шестнадцать, остальных семерых свалила либо смерть, либо болезнь. Теперь отряду в семнадцать человек предстояло пробиться сквозь траншеи и окопы, кишащие вражескими солдатами. Французы, наступавшие со стороны Лёрских ворот, захватили изрядную долю осадных сооружений, и по пути к южным укреплениям Хук замечал все новые костры, которые вспыхивали у английских орудийных окопов, в их свете мелькали человеческие фигуры. Дорогу то и дело пересекали отряды лучников и латников, бегущих к месту битвы, от окопов долетал звон мечей.

— Что надо делать, Ник? — спросил Уилл из Дейла.

— Выполнять приказ сэра Джона. Начать с «Дикарки» и пробиваться к укрытию.

Хук удивился собственному уверенному тону. Слов сэра Джона, невразумительных и поспешных, он толком не понял и слепо повел людей к «Дикарке», однако лишь теперь начал соображать, что же от него требуется. Сэр Джон собрал латников и оставил при себе почти всех стрелков — видимо, для нападения на укрытие, отбитое неприятелем. Но зачем отделять Хука? Очевидно, для защиты с фланга. Отряд сэра Джона, как загонщики на охоте, погонит дичь мимо Хука, и лучники ее расстреляют… Придя в восторг от простоты плана, Хук преисполнился гордостью: вместо того чтобы послать на дело Тома Эвелголда или кого-то из старших винтенаров, сэр Джон выбрал именно его!

Рядом с «Дикаркой» тоже горели костры, но не вражеские — обычные походные костры, у которых грелись стражники, охраняющие катапульту. Языки пламени освещали циклопический остов орудия и дюжину стрелков с натянутыми луками — ночных караульных. Едва завидев спускающихся по склону людей, они разом обернули луки против Никова отряда.

— Святой Георгий! — прокричал Хук. — Святой Георгий!

Луки опустились.

— Что происходит? — спросил кто-то из часовых.

Стража явно нервничала.

— Французы вырвались.

— Я видел, а сейчас-то что?

— Не знаю! — бросил Хук и обернулся пересчитать свой отряд.

Считал он старинным способом, называя числа давно забытыми словами, какими до сих пор исчисляют овец на севере Англии. Дойдя до полутора десятков, он огляделся в поисках последнего лучника — и вместо одного увидел двоих. Семнадцать? Семнадцатый, правда, оказался невысоким, хрупким и с арбалетом вместо лука.

— Бога ради, детка, уходи! — воскликнул Ник, однако тут же забыл про Мелисанду: по широкой траншее, которая вилась от «Дикарки» к ближайшему орудийному окопу, неслась толпа людей — факелы в их руках сыпали искрами, от шлемов, мечей и топоров отражались сполохи огня.

— Без крестов! — предупреждающе крикнул Том Скарлет: на одежде бегущих не было креста святого Георгия.

При виде англичан, чьи силуэты вырисовывались на фоне горящих у «Дикарки» костров, французы разразились криками:

— Сен-Дени! Гарфлёр!

— Луки к бою! — скомандовал Ник, и лучники привычно расступились, давая друг другу место для выстрела. — Бить насмерть!

На пятидесяти шагах, да еще замкнутые в траншее, французы становились легкой мишенью. Первые же стрелы попали в цель, при звуке выстрелов кличи смолкли. Пела тетива, стрелы с шумом вспарывали воздух, раз за разом мелькало в темноте белое оперение, вмиг становясь едва различимым пятнышком, которое резко замирало, когда стрела ударяла в тело. Время для Хука словно замедлилось: достать стрелу, наложить на цевье, вскинуть лук, натянуть тетиву, отпустить — ни беспокойства, ни азарта, ни страха. Он выбирал цель еще прежде, чем вытягивал стрелу из мешка, и знал, что выстрел придется в живот, и каждый раз выбранная жертва неминуемо сгибалась пополам, корчась в свете ночных костров.

Вражеский натиск разом иссяк, словно разбившись о каменную стену. Траншея, где могли пройти шестеро в ряд, вмиг оказалась перекрыта телами тех, кто шел впереди. Задние, спотыкаясь об упавших, точно так же попадали под град стрел. Тяжелые наконечники, даже если им не хватало силы пробить латы, ударом о доспехи опрокидывали воина на спину. Сумей враг развернуть строй в ширину, он уже добрался бы до «Дикарки», но французам, зажатым в траншее, некуда было деться от сыплющихся на них стрел, и враг, отчаявшись пробиться, повернул вспять, оставив за собой темную и местами шевелящуюся массу тел.

— Дентон! Фернейз! Кобболд! — выкликнул Хук. — Добить выродков. Остальные со мной!

Трое названных, спрыгнув в траншею, вытащили мечи и двинулись к раненым французам. Стоя наверху, Хук не снимал стрелу с лука. Вдали, вокруг укрытия, кипел бой. В широком окопе у самой большой пушки — огромной бомбарды, которую звали «Королевской дочерью», — полыхал костер, однако Хука это не касалось. Его дело — прикрывать сэра Джона с фланга.

Перед ним лежало бугристое поле, изрытое окопами и иссеченное ударами французских снарядов. В первых рассветных лучах стали видны торчащие на каждом шагу крупные булыжники от гарфлёрских катапульт и останки домов, сожженных при начале осады. Рядом с Хуком просвистела арбалетная стрела — не иначе как из ближайшего орудийного окопа, вырытого для пушки под названием «Избавитель».

— Уилл! Задай жару этим выродкам!

— Каким?

— Захватившим «Избавителя»! — Хук, рванув за руку Уилла из Дейла, развернул его лицом к окопу — черному пятну тени в двадцати шагах за траншеей.

От гарфлёрских пушек и стрелометов орудие ограждал изобретательно сооруженный деревянный щит, возвышающийся перед дулом, но никакой щит не спас бы пушку от захвата врагом.

— Стреляй в окоп, чем чаще, тем лучше, — велел Хук Уиллу. — Доберемся до пушки — прекратишь.

Он подтолкнул к нему шестерых лучников и распорядился:

— Слушаться Уилла! А ты приглядывай за Мелисандой, — бросил он Уиллу. Девушка по-прежнему держалась вместе с отрядом. — Остальные — за мной!

Рядом свистнула очередная стрела, но теперь в лучников Хука попасть было сложно — Уилл из Дейла и полдюжины оставленных с ним стрелков устремились к окопу, а Хук уже бежал к «Избавителю». Спрыгнув в широкую траншею, он дождался остальных шестерых.

— Из луков не стрелять, — предупредил он.

— Как так? Мы же лучники! — буркнул Уилл Склейт, державшийся в отряде особняком.

Уилл, угрюмый тугодум, не умел ни оживить компанию, ни поддержать неистощимую болтовню стрелков. Рослый и крепкий сын крестьянина, выросший в поместье лорда Слейтона, он всю жизнь возделывал бы поля, не заметь его сэр Джон, который настоял на том, чтобы мальчишка выучился стрелять из лука. Жалованье лучника было много больше тех грошей, которые он получал бы за крестьянский труд, но пребывание в отряде его не изменило: Уилл Склейт оставался таким же неподатливым и жестким, как глинистые поля, которые он когда-то обрабатывал киркой и мотыгой.

— Ты солдат, — бросил ему Хук. — Будешь орудовать клинком.

— Что теперь? — спросил семнадцатилетний Джефри Хоррокс, сын сокольничего, самый младший из лучников сэра Джона.

— Теперь — убивать выродков. — Хук вскинул лук на плечо и взял в руки алебарду. — За мной! Скорее!

Он перебрался через разбитый парапет траншеи, сооруженный из ивовых корзин с грунтом. Слева доносился тонкий звон тетивы: выстроившись у груды булыжников — остатков каменной печи, — семеро лучников Уилла из Дейла забрасывали стрелами освещенный кострами окоп у «Избавителя». Из окопа донесся крик, другой, затем железный наконечник царапнул бок пушечного дула. Каждую минуту во врага летело шесть или семь десятков стрел, в рассветных сумерках то и дело мелькало светлое оперение — смертельные жала сыпались в окоп, заставляя французов припадать к земле в поисках защиты.

Хук с остальными лучниками нагрянул сбоку. Французы, жмущиеся к стенам окопа под градом свистящих стрел, его не увидели. Массивный деревянный щит, надежно ограждавший пушку от гарфлёрских снарядов, не защищал от налетов с тыла, и стрелы Уилла беспрепятственно летели прямо в окоп. Перескакивая через боковой парапет, Хук молился лишь об одном: чтобы стрельба вовремя прекратилась.

Должно быть, Уилл дал команду остановиться: никого из людей Хука стрелами не задело. Лучники, с боевым кличем перемахивая через ивовые корзины вслед за Хуком, начали резню. Прыгая в окоп, Хук держал алебарду наготове, утяжеленный свинцом молот на обухе сразу же обрушился на шлем ближайшего француза, и Хук не столько увидел, сколько почувствовал, как от тяжелого удара сминается сталь, раздавливая череп и мозг жертвы. Справа поднялся было латник, но Склейт отбросил его небрежным ударом в тот самый миг, когда Хук, перепрыгнув через дуло «Избавителя», оказался по другую сторону пушки.

Ударившись о стенку окопа, он не устоял на ногах и тяжело рухнул на землю. Нахлынул страх от внезапного ощущения уязвимости, мелькнула мысль о перекинутом на спину луке — не сломался ли при падении, — однако помимо страха Хуком овладел боевой азарт. В суматохе воплей, среди мелькания клинков и звона стали он не терял головы. Вскочив, он увидел француза, чей налатник изображал алое сердце, пронзенное пылающим копьем. В глазах под открытым забралом отражалось факельное пламя и плясал страх. И из-за этого страха Хук не чувствовал жалости. Убивай или будешь убит — неустанно твердил сэр Джон, и Хук, перехватив алебарду обеими руками, набросился на латника, не обращая внимания на робкий взмах меча. Копейный наконечник ударил в живот, клинок проскрежетал по нижней кромке панциря и лязгнул о стальные пластины, наклепанные на кожаный набрюшник. Доспехи не выдержали напора, и Хук, не отводя взгляда от расширенных в ужасе глаз латника, вонзил алебарду в тело врага. Копейный наконечник, легко рассекший сталь вместе с кожаной подкладкой и надетой под доспех кольчугой, вошел в плоть, взрезал внутренности и ударился в позвоночник. Слабый стон француза потонул в оглушительном кличе Хука. Латника отбросило к стене. Насаженное на алебарду тело не давало высвободить оружие, и Хук, упершись сапогом в окровавленные доспехи, дернул алебарду что есть силы. Клинок подался; латник бессильно упал на колени, и второго удара не потребовалось.

Хук развернулся, готовый к защите, однако бой почти иссяк. В окопе оказалось всего восемь французов. Должно быть, их оставил здесь основной отряд, направлявшийся к «Дикарке», а когда англичане начали лучный обстрел, про восьмерых попросту забыли. Их делом было вывести из строя пушку. Огромный топор, который для этого использовали, теперь лежал рядом с разбитой в щепки лебедкой, когда-то служившей для поднятия бревенчатого щита. Из восьмерых французов оставался в живых лишь один.

— Пушку топором не разбить! — насмешливо заметил Том Скарлет.

— Кто-нибудь ранен? — спросил Хук.

— Я лодыжку вывихнул, — доложил Хоррокс, едва дыша и тараща глаза то ли от удивления, то ли от страха.

— Заживет, — отмахнулся Хук. — Все здесь?

Все были на месте, и Уилл из Дейла уже несся к траншее с Мелисандой и своими шестью стрелками. Раненый француз, заскулив, подтянул ноги к животу. Из доспехов на нем была лишь кольчуга с подкладкой, и Уилл Склейт легко всадил ему в грудь топор. Льняная набивка поддоспешника выбилась наружу и немедленно пропиталась кровью, в прорехах виднелись клочья легких и раздробленные ребра, изо рта раненого сочилась кровь.

— Добейте, чтоб не мучился, — велел Хук. Лучники смотрели непонимающе. — Окаменели, что ли?

Хук, переступив через ближайший труп, вонзил наконечник алебарды в шею раненого, налег посильнее — и повторять приказ не пришлось.

Уилл из Дейла обвел взглядом следы побоища.

— Отвоевались, французские выродки! — произнес он в манере сэра Джона, стараясь говорить шутливо.

Мелисанда, застывшая у его плеча, молча глянула на умирающего француза, затем перевела взгляд на алебарду Хука и встретилась глазами с Ником.

— Нечего было с нами идти, — бросил он.

— Мне нельзя в лагере, вдруг придет тот священник?

— Мы за ней приглядим, Ник, — вступился Уилл из Дейла. Наклонившись, он поднял ближайший факел, хотя на востоке уже разливалась заря и огни были не нужны. — Только посмотри, что они наделали!

Большим топором французы пытались разбить обручи, скрепляющие пушечное дуло. Два металлических обода им удалось прорубить насквозь, и теперь пушка была бесполезна: при выстреле она разлетится в куски, убив всех, кто рядом. Впрочем, Хука это не касалось.

— Обыщите французов, — велел он.

После первых стычек с врагом у убитых нашли серебряные цепи, монеты, пряжки и даже кинжал с украшенной каменьями рукоятью. Все трофеи хранились в холщовом мешке из-под стрел, туда же теперь ссыпали найденное в окопе.

— Дележом займемся позже, — объявил Хук. — Выбираемся. Луки к бою!

Он вскинул за плечо алебарду, подхватил уцелевший при падении лук, наложил стрелу на тетиву и вылез из окопа.

В серых сумерках, пронизанных полосами черного дыма, у окопа «Королевской дочери» и вблизи укрытия продолжалась битва. И окоп, и укрытие французам удалось занять, однако англичане, несущиеся со стороны лагеря, уже превосходили числом французский отряд и неуклонно теснили его. Раздался трубный призыв — сигнал французам прекращать бой и отходить к Гарфлёру. Бревна укрытия и подъемный щит перед пушечным дулом занимались огнем от зажженных французами костров, в мелькающих мечах латников то и дело отражалось пламя. Оглядевшись в поисках знамени сэра Джона, Хук увидел его отряд слева, у главной траншеи — латники шли на левое крыло французов.

— Луки! — крикнул Ник, натягивая тетиву до уха.

Французы, получившие приказ возвращаться в город, не осмеливались повернуться спиной к англичанам и бились насмерть, пытаясь загнать отряд сэра Джона обратно в траншею и не подозревая, что с фланга они открыты.

— Целить точнее! — крикнул Хук: стрелы не должны попасть в своих.

Он отпустил тетиву и не успел вытащить вторую стрелу, как первая уже ударила в спину французу. Натягивая лук, он заметил, как вражеский латник, почуяв новую угрозу, обернулся в их сторону, — и в тот же миг Хук выпустил стрелу прямо ему в лицо. Враги, не в силах противостоять новой угрозе, пустились бежать.

Перед глазами Хука мелькнула арбалетная стрела, за спинами лучников ударило в землю каменное ядро от гарфлёрской пушки. Арбалетные стрелы летели криво и не попадали в намеченную цель. Хук успел подумать, что, должно быть, от неправильного хранения смялись кожаные лопасти, однако они сыпались густо, заполняя собой дымное пространство. Заметив на барбакане вражеского арбалетчика, Хук пустил в него стрелу и обернулся к своим.

— Прекратить стрельбу! Все к траншее!

Французы стремительно отступали, однако цель вылазки была достигнута: осадные укрепления удалось изрядно попортить. Три английские пушки, включая «Королевскую дочь», выведены из строя, парапеты по краям траншей сровнены с землей, погибли люди. Пока французские отряды перебирались через ров у побитого барбакана, с разрушенных городских стен в сторону англичан неслись глумливые выкрики и свист. Вслед французам еще летели стрелы, кое-кого сбросило на дно рва, но в общем вылазка удалась: английские укрепления полыхали огнем.

— Выродки! — только и повторял сэр Джон под насмешливые выкрики, несущиеся от города. — Напали на сонных! Выродки!

— «Дикарку» не тронули, — стоически отозвался Ник. — Хоть и сгубили «Избавителя».

— Мы их еще сгубим, чтоб им пусто было!

— И наших никого не задело, — добавил Хук.

— Мы их заденем, черт их дери! — пообещал сэр Джон.

Осада и без того захлебывалась на глазах, а тут еще такая оплеуха… При виде пленного француза, которого столкнули в траншею, командующего передернуло, и Хуку показалось, что тут-то сэр Джон и выместит свою ярость, однако командующий заметил Мелисанду.

— Что ей тут делать, дерьмоголовый ты пень! — обрушился он на Хука. — Оторваться от бабы не можешь?

— Ник не виноват! — бесстрашно встряла Мелисанда. Она по-прежнему держала в руках арбалет, хотя ни разу из него не выстрелила. — Он меня прогонял!

Привычная галантность в обращении с женщинами взяла верх над гневом, и сэр Джон буркнул нечто похожее на извинение. Мелисанда в ответ зачастила по-французски, то и дело указывая на лагерь, и по мере ее рассказа к сэру Джону возвращалась прежняя ярость.

— Почему ты мне не сказал? — рявкнул он на Хука.

— О чем, сэр Джон?

— О священнике, что ей угрожал?

— За себя я бьюсь сам, — мрачно процедил Хук.

— Ну уж нет! — Сэр Джон вскинул руку в боевой перчатке и ткнул Ника в плечо. — Ты бьешься за меня, Хук, потому я тебе и плачу. А если ты бьешься за меня, то я бьюсь за тебя, ясно? Мы один отряд! — Последние слова сэр Джон крикнул так, что латники, стоявшие в траншее за полсотни ярдов, обернулись посмотреть. — Мы соратники! Кто задевает одного — тот задевает всех! Даже если твоя женщина пойдет нагая через всю армию, ее никто не посмеет тронуть невозбранно, потому что она с нами! Она из нашего отряда! Клянусь печенкой, я зарежу этого мерзкого святошу! Вырву из него позвоночник через глотку и скормлю мясо псам! Никому не позволю нам угрожать! Никому!

Сэр Джон, отчаявшись достать из-за стен улизнувшего врага, теперь жаждал хоть с кем-нибудь поквитаться, и обидчик Хука пришелся кстати.

* * *

Хук наблюдал, как Мелисанда кормит медом отца Кристофера. Священник сидел, опершись спиной на бочку из-под копченой сельди, привезенной из Англии и давно съеденной. Он похудел до костей, лицо побледнело и осунулось, но, несмотря на слабость, он все же выжил.

— Коббет умер, — сообщил ему Хук. — И Роберт Флетчер.

— Бедный Роберт! — вдохнул отец Кристофер. — А как его брат?

— Плох.

— Кто еще?

— Умерли Пирсон, Халл, Борроу и Джон Тейлор.

— Господь да будет к ним милостив! — Священник перекрестился. — А из латников?

— Джон Гэфри, Питер Данс, сэр Томас Питерс.

— Бог от нас отвернулся, — пробормотал отец Кристофер. — Твой святой с тобой говорит?

— Сейчас нет, — признался Хук.

Отец Кристофер вздохнул и на миг прикрыл глаза.

— Мы согрешили, — обреченно выдохнул он.

— Нам сказали, что Бог на нашей стороне, — упрямо возразил Хук.

— Мы этому верили. И пришли сюда, убежденные в своей правоте. А французы считали, что Бог за них. И теперь Он являет Свою волю. Нам не стоило сюда приходить.

— Правильно, — убежденно поддакнула Мелисанда.

— Гарфлёр сдастся, — настаивал Хук.

— Возможно, — кивнул отец Кристофер, пережидая, пока Мелисанда вытрет струйку меда с его подбородка. — Если не подойдет войско на подмогу — да, когда-нибудь сдастся. И что? Сколько осталось от нашей армии?

— Хватит и того, что осталось.

Отец Кристофер устало улыбнулся:

— Хватит для чего? Дойти до Руана и ввязаться в очередную осаду? Или захватить Париж? Да мы даже не отобьемся, если нагрянет французское подкрепление! Что тогда? Восстанавливать гарфлёрские стены и отплывать домой?.. Мы проиграли, Хук. Проиграли.

Ник не ответил. В теплом воздухе разнесся звук от выстрела английской пушки — одной из немногих оставшихся. Где-то в лагере мужской голос выводил песню.

— Нельзя же просто так уйти! — помолчав, пробормотал Хук.

— Можно. Столько денег ни за что! Лишь за один Гарфлёр… А во что обойдется восстановить стены? — Священник пожал плечами.

— Тогда, может, прекратить осаду? — угрюмо выговорил Хук.

Отец Кристофер покачал головой.

— Генрих на такое не пойдет. Ему нужна победа! Чтоб все знали, что Бог на его стороне! А снять осаду — значит признаться в слабости. — Священник, нахмурившись, помолчал. — Отец Генриха захватил престол силой. Если король окажется слаб, на трон могут покуситься другие.

— Не разговаривайте, ешьте, — вмешалась Мелисанда.

— Я уже сыт, детка.

— Вам нужно есть больше!

— В следующий раз. Вечером. Merci[84].

— Господь вас бережет, святой отец, — заметил Хук.

— Может, Он не пускает меня в рай? — слабо улыбнулся отец Кристофер. — Или дает мне время стать достойным священником?

— Вы и без того хороший священник, — горячо возразил Хук.

— Так и скажу святому Петру, когда он будет допытываться, достоин ли я рая. Спроси у Ника Хука, скажу я ему. Тогда он пожелает знать, кто такой Ник Хук, и я отвечу: а это такой разбойник, вор и, скорее всего, убийца, но все равно ступай и спроси.

— Я теперь честный человек, святой отец, — улыбнулся Хук.

— Ты недалек от Царствия Небесного, юный Хук, и все же будем надеяться, что мы попадем туда не скоро. И уж точно обойдемся там без сэра Мартина.

— Он трус! — презрительно усмехнулась Мелисанда.

— Редко кто не струсит, имея дело с сэром Джоном, — тихо заметил отец Кристофер.

— Ему и сказать-то было нечего! — добавила Мелисанда.

Сразу после отбитой вылазки французов сэр Джон потащил Хука с Мелисандой в отряд лорда Слейтона и провозгласил на весь лагерь, что желающие смерти Хука могут убить его прямо там, не сходя с места.

— Кто хочет себе эту женщину? — громогласно вопрошал он. — Забирайте!

Стрелки лорда Слейтона, латники, челядь и все, кто случился в лагере — кто чистил доспехи, готовил еду или просто отдыхал, — отвлеклись от дел, чтобы не пропустить представление.

— Забирайте ее! — бушевал сэр Джон. — Она ваша! Можете по очереди, как кобели на суку! Давайте, что застеснялись! Красотка хоть куда! Хотите ее поиметь? Запросто! — Сэр Джон подождал отклика, но никто не шевельнулся. Тогда он указал на Хука: — Забирайте женщину, вы все! Но сначала вам придется убить моего винтенара!

Все по-прежнему молчали и избегали встречаться взглядом с сэром Джоном.

— Кто тут подрядился тебя убить? — обернулся командующий к Хуку.

— Вон тот, — кивнул Ник на Тома Перрила.

— Иди-ка сюда, — поманил того сэр Джон. — Давай, убей Хука. Убьешь — отдам тебе его женщину.

Перрил лишь боязливо выглядывал из-за плеча Уильяма Сноболла. Как управляющий лорда Слейтона, тот имел некоторую власть, однако не осмеливался давать отпор самому сэру Джону Корнуоллу.

— Загвоздка только одна, — добавил сэр Джон, — чтобы получить женщину, вам сначала придется убить нас с Хуком. Так давайте же! Кто на меня?

Вытащив меч, сэр Джон ждал. Никто не двинулся с места, никто не раскрыл рта.

— Вот этот и есть тот священник? — ткнул командующий пальцем в сэра Мартина, не вылезающего из-за спин латников.

— Он самый.

— Меня зовут Джон Корнуолл, — гаркнул сэр Джон. — Кое-кто из вас меня знает. Хук — мой винтенар! Он мой человек, под моей защитой, как и эта девушка! — Обняв Мелисанду за плечи свободной рукой, концом меча он указал на сэра Мартина. — Ты, священник, выйди сюда!

Тот не пошевелился.

— Выйди-выйди, — кивнул ему сэр Джон. — Иначе я сам тебя вытащу.

Сэр Мартин с подергивающимся лицом выдвинулся боком из-за спин латников, то и дело оглядываясь, куда бы скрыться, однако сэр Джон рявкнул громче, и сэр Мартин не посмел ослушаться.

— Он священник! — провозгласил сэр Джон. — Значит, ему и быть свидетелем обета. Клянусь вот этим мечом и костями святого Кредана: если с головы Хука упадет хоть волос, если на него нападут, ранят или убьют, я тебя найду и прикончу.

Сэр Мартин, глядевший на командующего как на ярмарочную диковину — то ли пятиногую корову, то ли бородатую женщину, — с той же озадаченной миной воздел руки к небу и запричитал:

— Прости ему, Господи, прости ему!

— Пастырь, — начал было сэр Джон.

— Рыцарь! — прервал его сэр Мартин с неожиданным жаром. — На одном коне дьявол, на другом Христос. Знаешь, что это значит?

— Еще бы! — Сэр Джон приставил меч к горлу священника. — Это значит, что если кто-то из вас, дерьмобрюхих крысоедов, тронет Хука или его женщину, будете иметь дело со мной. Голыми руками выдерну ваши вонючие кишки через задницу и отправлю дрянные душонки в преисподнюю. С воплями и стонами. Убью сам лично!

В гробовой тишине сэр Джон со стуком задвинул меч в ножны. Он не сводил глаз с сэра Мартина, словно подстрекая того бросить вызов, однако священник уже витал мыслями в привычных грезах.

— Пошли, — бросил сэр Джон. Отойдя от лагеря за пределы слышимости, он расхохотался: — Ну что ж, дело улажено!

— Спасибо! — с явным облегчением выговорила Мелисанда.

— За что? Я лишь повеселился, детка.

— Ему и вправду такое в забаву, — заметил отец Кристофер, услышав рассказ о приключении. — Он получил бы еще больше удовольствия, вызови его кто-нибудь на поединок. Биться он любит.

— А что за святой Кредан? — спросил Хук.

— Саксонец. Норманны, придя в Англию, решили, что Кредану не место среди святых — он ведь был простым саксонцем-крестьянином, как ты, Хук. И хотели сжечь его кости. А те обратились в золото. Сэр Джон его любит, уж не знаю почему. — Священник наморщил лоб. — Он не так прост, как обычно прикидывается.

— Он добрый, — вставил Хук.

— Может, и добрый, — согласился отец Кристофер, — только гляди, чтоб он от тебя этого не слышал.

— Вы поправляетесь, святой отец.

— Да, благодарение Богу и твоей женщине, Хук. — Священник взял Мелисанду за руку. — Пора тебе стать благородным человеком и на ней жениться.

— Он и так благороден, — отозвалась Мелисанда.

— Значит, пора делать его семейным, — улыбнулся отец Кристофер. Мелисанда взглянула на Хука и через мгновение кивнула. — Может, для того меня Господь и сберег. Надо вас повенчать еще до отплытия из Франции.

Судя по всему, отплывать из Франции предстояло скоро. Гарфлёр оставался непокоренным, английскую армию косила болезнь, время двигалось неумолимо. На дворе стоял уже сентябрь. Неделя-другая — и придут осенние дожди с холодами, урожай благополучно ссыплют в хранилища за крепостной стеной, и пора военных кампаний закончится. Времени оставалось все меньше.

Война, начатая Англией, грозила завершиться крахом.

* * *

В тот вечер Томас Эвелголд бросил Хуку огромный мешок. Ник отпрянул, чтобы не расплющило тяжестью, однако мешок оказался на удивление легким и лишь упруго отскочил, ударившись о плечо.

— Пакля, — пояснил Эвелголд.

— Пакля?

— Для зажигательных стрел. По пучку стрел каждому лучнику. Сэр Джон велел все приготовить к полуночи, а перед рассветом ждать в траншее. Белли уже варит смолу. — Управляющий сэра Джона Эндрю Белчер, прозванный Белли, начальствовал над кухонной челядью и погонщиками. — Зажигательные стрелы когда-нибудь делал?

— Нет, — признался Хук.

— Берешь стрелу с широким наконечником, привязываешь к головке горсть пакли, окунаешь в смолу и стреляешь навесом. Две дюжины на залп.

Эвелголд двинулся к остальным отрядам, а Хук принялся вытаскивать обмотку для стрел — в мешке оказались лохмотья немытой овечьей шерсти.

Ник разложил шерсть на семнадцать кучек, потом каждый из его лучников разделил свою долю на двадцать четыре клочка, по одному на стрелу. Шерсть приматывали к наконечникам кусками тетивы, выданными Хуком, а потом, выстроившись у котла Белли, окунали паклю в кипящую смолу и приставляли стрелы к пням или бочкам, чтобы вязкая смола затвердела.

— А что будет на рассвете? — спросил Хук у Эвелголда.

— Французы надрали нам задницу. Завтра наша очередь, — мрачно пожал плечами тот, словно не ожидая от вылазки ничего хорошего. — У тебя сегодня кто-нибудь умер?

— Коббет и Флетч. И Мэтсон долго не протянет.

Эвелголд выругался.

— Хороший лучник, а ради чего гибнет? — Сентенар плюнул в сторону костра и добавил: — Когда смола высохнет, надо взбить шерсть, чтобы легче загоралась.

Всю ночь в лагере царила суета. К передней траншее, ближайшей к барбакану, таскали огромные вязанки дров, при виде которых становилось понятно, что замышляется на рассвете: барбакан окружала канава с водой, и при атаке ее надо было чем-то заполнить.

Латникам сэра Джона приказали надеть полные доспехи. Из тридцати латников, отплывших из Саутгемптонской гавани в тот день, когда над флотом пронеслись лебеди в знак удачи, теперь в дело годились лишь девятнадцать. Шестеро умерли, остальных пятерых одолевали рвота, понос и лихорадка. Оставшимся в строю латникам помогали облачаться пажи и оруженосцы, которые пряжками пристегивали латы к кожаным поддоспешникам, натертым жиром — так металл ложился удобнее и двигался легче. Поверх налатников затягивали пояс для меча, хотя многие шли в атаку с алебардами или короткими копьями. Священник сэра Уильяма Портера выслушивал исповеди и раздавал благословение.

Сэр Уильям приходился сэру Джону ближайшим другом и боевым побратимом. Они всегда дрались рука об руку, когда-то поклявшись защищать друг друга, при необходимости выкупать побратима из плена и в случае его гибели заботиться о вдове. Тонколицый и светлоглазый сэр Уильям, скорее походивший на ученого мужа, чем на воина, в доспехах выглядел неловко, словно природа предназначила его для библиотек или залов суда, а не для битв. Однако в мужестве человека, избранного в боевые соратники сэром Джоном, сомневаться не приходилось. Поправив шлем, он откинул забрало и коротко кивнул лучникам.

Те уже стояли наготове, в доспехах и с оружием. Большинство, как Хук, были одеты в короткую кольчугу на подкладке, укрепленную стальными пластинами. Вместо шлема кое-кто предпочел кольчужный капюшон с оплечьем. Левую руку от ударов тетивы защищал наруч, на поясе висел меч, из трех сумок со стрелами в двух были зажигательные и в одной — простые. Вместо привычной алебарды некоторые прихватили боевой топор. На накидках у всех — будь ты лорд, рыцарь, латник или стрелок — красовался крест святого Георгия.

— Бог вам в помощь! — напутствовал сэр Уильям лучников, которые в ответ пробормотали положенную благодарность.

— И дьявол раздери французов! — присоединился к напутствию сэр Джон, воодушевленный в преддверии настоящего дела. — Много труда не потребуется! Всего-то — отобрать у выродков барбакан! К завтраку обернемся!

Выданный Мелисандой ломоть хлеба с куском копченой грудинки Хук сжевал по пути к передовым укреплениям. Рассвет еще не брезжил, прохладный ветер доносил с востока запах соленых топей, заглушающий густую вонь мертвых тел. Шуршали при ходьбе стрелы в мешках, у осадных окопов и на защитных укреплениях Гарфлёра, где гарнизон, как обычно, восстанавливал разрушенное за день, горели костры.

— Благослови вас Бог! — повторял священник, провожая лучников в путь. — Господь да пребудет с вами! Да сохранит вас Бог!

Французы, должно быть, почуяли неладное: городские катапульты перебросили через вал два огромных шара из досок и ветоши, обвязанные ивовыми прутьями и вымоченные в смоле и сере. Кувыркаясь в воздухе и рассыпая искры, они прочертили дугу в ночном небе и ударились о землю, брызнув во все стороны пламенем. Языки огня отразились в шлемах англичан, засевших в траншеях, и арбалетчики открыли стрельбу. Впрочем, стрелы либо пролетали над головами, либо попадали в парапет. Вслед стрелам с городских стен неслись выкрики и оскорбления, но то ли от усталости, то ли от растерянности французов они звучали неубедительно.

Передовая траншея англичан полнилась лучниками. Тех, кто запасся зажигательными стрелами, поставили вперед, остальные ждали позади с вязанками дров. Атакой командовал сэр Джон Холланд, племянник короля, хотя и в этот раз, как при высадке на берег перед вторжением, его сопровождал приемный отец, сэр Джон Корнуолл.

— По моему сигналу — дать залп зажигательными стрелами! — распорядился младший сэр Джон. — И поджечь барбакан!

Вдоль траншеи через каждые несколько шагов стояли железные жаровни с горящим битумным углем, от которого веяло едкой вонью.

— Окружить гарнизон пламенем! Выкурить дымом, как крыс! — взывал сэр Джон Холланд к лучникам. — А когда их окутает дымом, закидаем ров и возьмем барбакан штурмом!

На словах все выглядело легко.

Оставшиеся невредимыми английские пушки были заряжены камнями, облитыми смолой, голландцы пушкари с горящими пальниками ждали сигнала. Защитники города утомились, вместе со стрелами иссякли и выкрики. Обе стороны ждали. В лагере пропел первый петух, за ним закукарекали другие. Пажи, держащие запасные вязанки стрел, ждали в окопах позади траншеи, где священники служили мессу и выслушивали исповеди. Солдаты поочередно становились на колени, принимая причастие и Божие благословение.

— Прощаются твои грехи, — шепнул священник и Хуку.

Тот надеялся, что это правда. Про убийство Роберта Перрила он умолчал и, уже принимая причастие, засомневался, не выйдет ли ему боком такое жульничество. Он чуть было не выпалил признание, однако священник уже делал знак следующему, и Хуку пришлось отойти. Облатка прилипла к нёбу, он разразился внезапной молчаливой молитвой к святому Криспиниану. И вдруг подумал: а что, если и Гарфлёру покровительствует святой, который просит у Бога смерти англичанам?..

В траншее зашевелились. Сквозь плотные ряды лучников шел король в полных боевых доспехах, только без шлема, на налатнике поверх яркого королевского герба выделялся крест святого Георгия. Кроме меча в ножнах при Генрихе был широколезвийный боевой топор. Как и прочие латники, он предпочитал обходиться без щита — латные доспехи и без того надежно предохраняли от ударов. Окованные железом щиты отходили в прошлое.

Король дружески кивал лучникам.

— Захватим барбакан — и город наверняка падет. Господь вам в помощь, — повторял он стрелкам, проходя вдоль траншеи в сопровождении оруженосца и двух латников. Приближаясь к Хуку, он продолжил: — Я буду с вами. Если Бог назначил мне править Францией — он нас защитит! Господь вам в помощь! Будьте со мной, друзья, в правой битве за наши владения!

— Натянуть тетиву! — приказал сэр Джон Холланд, когда король прошел. — Теперь ждать недолго.

Хук, упершись концом лука в правую стопу, согнул цевье и накинул тетиву на верхний наконечник.

— Стрелять горящими стрелами! — рявкнул Томас Эвелголд. — До конца не натягивайте, иначе сожжете руку! Цельтесь выше! И дождитесь, пока смола разгорится получше!

Небо делалось серым. Выглянув в щель между корзинами с землей, Хук различил побитый барбакан. Скрепленные железом брусья, когда-то составлявшие внушительную стену, расщепило и снесло пушечными ядрами, но гарнизон упорно менял сбитые бревна на новые, и теперь бастион походил на уродливый холм, ощетинившийся деревянными столбами. От былой сорокафутовой высоты осталась едва ли половина, и все же барбакан по-прежнему оставался серьезным препятствием: крутые стены, глубокий ров, верхняя площадка на полсотни арбалетчиков и латников. С развороченной стены свисали флаги с ликами святых и гербами, из-за бревен то и дело показывались головы в шлемах, на изуродованной снарядами верхушке солдаты ждали нападения.

— Начинать после залпа пушек! — напомнил лучникам сэр Джон Корнуолл. — Стрелять без перерыва! Если увидите, как кто-то гасит огонь, — убить выродка!

В ближайшей жаровне дрогнули угли, взметнулся язык пламени, посыпались искры. Рядом затих паж с хворостом в руках — его дело было бросить растопку на угли, чтобы вспыхнул огонь для зажигания смоляных стрел. Над береговыми топями в приливных бухтах, куда сбрасывали трупы, носились нормандские чайки, жиреющие на английских мертвецах. Пересохшим языком Хук по-прежнему чувствовал во рту так и не растворившуюся облатку.

— Теперь скоро, — сообщил сэр Уильям Портер, будто надеясь скрасить ожидание.

Послышался скрип. Обернувшись, Хук увидел слева рабочих, лебедкой поднимающих щит перед дулом ближайшей пушки. От глаз французов это тоже не укрылось, и в щит ударилась арбалетная стрела, сорвавшаяся с городского вала. Пушкарь оттащил от дула корзину с землей, пушка выстрелила.

От взрыва пороха загорелась смола, которой было облито каменное ядро. Снаряд, вылетевший из дымовой завесы, казался сгустком тусклого пламени. Прорезав небо, он ударил в бастион.

— Пора! — крикнул сэр Джон Холланд.

Паж бросил хворост на жаровню, взметнулось яркое пламя.

— Следите, чтоб стрелы друг друга не касались! — предупредил Эвелголд лучников, окунувших в огонь первые стрелы.

Загрохотали остальные пушки, бревна на барбакане расщепило и вырвало из грунта, осыпалась часть земляной стены. Ник дождался, пока смоляной наконечник займется пламенем, и наложил стрелу на лук. Опасаясь, что огонь прожжет ясеневое древко, он быстро натянул тетиву, поморщился, когда пламя опалило левую руку, высоко вскинул лук и выстрелил. Стрела рванулась с тетивы, затрепетала в воздухе, разбрасывая искры, и тяжело упала, не долетев до цели. Другие стрелы, тоже летящие непривычно медленно и неуклюже, ударялись в побитые бревна бастиона, который едва виднелся за пушечным дымом.

— Продолжать стрельбу! — крикнул сэр Джон Холланд.

Вытащив из поясной сумки лоскут, которым он обычно вощил лук, Ник обмотал им левую руку, чтобы пламя не обжигало кожу. Вторая стрела пошла твердо и на излете воткнулась в деревянный брус ограждения. Пущенные англичанами пылающие стрелы, пронзая рассветные сумерки, сыпались на врага огненным дождем, барбакан пестрел мелкими очагами пламени. Заметив суету у наскоро сооруженного вала, Хук догадался, что защитники пытаются гасить огонь водой или землей, и выпустил по ним простую стрелу с широким наконечником. Когда в бастион вонзилась последняя горящая стрела, бревна уже занялись огнем, из сотни мест валил дым, в котором ярким пятном выделялось загоревшееся полотнище знамени. Еще три стрелы Ника полетели в сторону вала, как вдруг рядом в траншее запела труба, и лучники с вязанками дров протиснулись мимо Хука, взобрались на парапет и устремились к бастиону.

— За ними! — скомандовал сэр Джон Холланд. — Стрелы с собой!

Лучники и латники повалили прочь из траншеи. Теперь Хук мог стрелять через головы передних прямо в арбалетчиков, — немедленно сгрудившихся на бастионе у затянутого дымом парапета.

— Стрелы! — рявкнул он.

Подскочивший паж подал ему новый мешок. Всаживая стрелы во французов, казавшихся в густеющем дыму не более чем тенями, Ник услышал крики, доносящиеся от рва: лучников, заполняющих канаву вязанками, расстреливали французские арбалетчики.

— За Гарри и святого Георгия! — крикнул сэр Джон Корнуолл. — Знаменщик!

— Здесь! — откликнулся оруженосец, назначенный носить знамя сэра Джона.

— Вперед!

Латники с боевым кличем ринулись за командующим через разбитое и сожженное поле, вслед устремились лучники. Труба не смолкала, справа и слева двигались другие отряды. Стрелки, заполнившие канаву вязанками, теперь стреляли по валу, откуда по-прежнему неслись арбалетные стрелы. Кто-то из людей сэра Джона вдруг схватился за живот и, беззвучно согнувшись, рухнул на землю с раскрытым ртом. Латник, графский сын, в окровавленном шлеме с торчащей из-под забрала стрелой, пошатнулся и упал на колени, однако через миг, оттолкнув протянутую Ником руку, встал и вновь побежал вперед.

— Кричите громче, сукины вы дети! — взревел сэр Джон, и нападающие нестройно разразились кличем к святому Георгию. — Громче!

Пушка на городской стене выплюнула клуб вонючего дыма. Перелетевший через поле каменный снаряд ударил случайного латника в бедро. Тот завертелся на месте, накидка мгновенно окрасилась кровью, а пушечное ядро все летело дальше, разрывая по пути чьи-то тела и брызгая каплями крови, пока не упало за болотами. У кого-то треснул натянутый до отказа лук, стрелок выругался.

— Не давать выродкам опомниться! Убивать! — крикнул сэр Джон, прыгая на вязанки дров, заполнившие канаву.

Крики раздавались отовсюду. Первые нападающие уже перебирались через корявые вязанки под дождем из арбалетных стрел, с высокого вала на смельчаков летели камни и доски. С городской стены выстрелили еще две пушки. Ядра упали далеко позади англичан, никого не задело. В Гарфлёре пели сигнальные трубы, с вала сыпались арбалетные стрелы. Англичанам, подступившим к барбакану, уже не грозили снаряды из городских орудий, зато на виду у гарнизона оказывались те, кто пытался влезть на бастион с флангов.

Выпустив все стрелы в сгрудившихся наверху защитников барбакана, Хук поискал глазами пажа — тщетно.

— Хоррокс! — окликнул он самого младшего из своих лучников. — Найди стрелы! Живо!

Наклонившись к незнакомому лучнику, истекавшему кровью, Ник вытащил из его сумки пучок стрел и одну сразу наставил на цевье, прижав большим пальцем. Английские знамена колыхались у подножия барбакана, латники теснились у стен, пытаясь взобраться наверх между смоляными факелами, зажженными для того, чтобы дым затруднял французам обзор. Влезть на стену было все равно что вскарабкаться по осыпающемуся отвесному утесу, испускающему дым и пламя. С бастиона неслись воинственные кличи, вниз по стене летели камни. Хук успел заметить, как полетел наземь какой-то латник, которому камнем пробили шлем. Где-то в гуще схватки был и король — в дыму ярко выделялось королевское знамя. И Хук подумал, не Генрих ли летел сейчас вниз с проломленным шлемом. Что будет, если король погибнет? Впрочем, Хуку хватало и того, что Генрих сражается вместе с воинами: английский король не боится битв — не то что полубезумный монарх, вообразивший себя стеклянным и обматывающий тело подвязками из боязни разбиться.

Знамя сэра Джона теперь развевалось справа, там же плескался по ветру флаг сэра Уильяма Портера с изображением трех колоколов. Кликнув своих, Хук побежал к рву, прыгнул и приземлился на труп латника, которому арбалетная стрела прошила кольчугу у шеи; меч и шлем с тела уже кто-то снял. Перескочив через шатающиеся вязанки, Хук рывком выбрался на другую сторону рва, затянутого густым дымом, выпустил три стрелы и наложил на цевье последнюю. Разгорающееся на бревнах бастиона пламя, предназначенное загораживать обзор защитникам, теперь мешало самим нападающим. Над головой свистели стрелы. Значит, пажи все-таки нашли запасные мешки и добрались с ними до лучников, но Хук слишком настроился на атаку, чтобы возвращаться. Он перебежал вправо, лавируя между телами и не замечая сыплющихся арбалетных стрел, и наткнулся взглядом на сэра Джона, который опасно балансировал на торце скрепленных скобами бревен, откуда пытался разглядеть засевших выше французов. Кто-то из них, высунувшись из-за ограды, высоко занес камень, чтобы обрушить его на голову командующего, и Хук, замерев на миг, натянул тетиву и пустил стрелу прямо под мышку французу — тот медленно развернулся и рухнул внутрь ограды.

Порыв восточного ветра отбросил клубы дыма от правого фланга барбакана, открыв Хуку разлом — выемку в полуразрушенной башне, обращенной к морю. Вскинув на плечо лук, он схватил алебарду и с криком побежал вперед, а потом подпрыгнул и стал взбираться по стене барбакана, нащупывая ногой редкие уступы на крутой каменистой осыпи. Теперь, когда он оказался на правом краю разбитого форта, ему открылась южная стена Гарфлёра, окружавшая гавань. Французы на стенах тоже его заметили, в него полетели арбалетные стрелы, однако Хук успел нырнуть в разлом. Прикрытая обрушенными бревнами щель над каменным выступом оказалась тесной, не больше логова дикой собаки, Хуку едва хватало места повернуться. И что теперь? — мелькнуло в мозгу. Отовсюду неслись крики. Хуку показалось, что французы кричат громче — видимо, от уверенности в близкой победе. Высунувшись наружу, чтобы разглядеть сэра Джона, Ник вдруг оказался как в тумане: налетевший ветер заволок его убежище клубами густого дыма.

И все же Хук успел увидеть справа, ближе к передней части барбакана, три огромных бревна, скрепленных железными обручами. По обручам можно было взобраться наверх, как по лестнице, особенно под прикрытием дыма… Прыгнув на бревна, Хук повис на левой руке и нащупал подошвами ближайший обруч, потом выставил вверх алебарду, зацепился за верхний обруч — и подтянулся наверх. Его скрывал дым, и французы, занятые боем, его не увидели. Англичане пытались забраться на бастион по передней, более пологой части стены. В них летели стрелы, камни и куски бревен, в ответ из-за дымной завесы на французов сыпались английские стрелы.

— Хук! — взревело внизу. — Хук, чтоб тебя! Вытяни меня наверх!

У подножия бревен стоял сэр Джон Корнуолл. Хук опустил алебарду, дал сэру Джону уцепиться за головку и вытащил его на бревна.

— Вздумал метить выше меня? — громыхнул сэр Джон. — Что ты тут делаешь, прах тебя побери! Твое дело — стрелять из лука!

— Хотел взглянуть на развалины с той стороны.

По бревнам уже ползло пламя, подбираясь к ногам командующего.

— Хотел взглянуть… — начал было тот и расхохотался. — Тут недолго и поджариться, тащи меня выше.

Хук вытянул его алебардой, в этот раз на самый верх, и теперь они сидели, как две мошки на разбитом горящем столбе. Французы их по-прежнему не видели, хотя от врага их отделял лишь парапет.

— Гос-споди ты боже мой и святые угодники, — выдохнул сэр Джон и снял с плеча алебарду. — Умрешь со мной, Хук?

— Похоже на то, сэр Джон.

— Молодец. Подтолкни меня наверх, вылезай сам — и пошли умирать красиво.

Хук, ухватив его сзади за пояс, дождался кивка и вытолкнул командующего наверх. Тот взлетел на парапет, перевалился через стену и разразился боевым кличем:

— Гарри и святой Георгий!

Во имя Гарри, святого Георгия и святого Криспиниана Хук рванул за ним вслед.

Глава восьмая

— Ты здесь не умрешь, — сказал святой Криспиниан.

Хук еле расслышал его голос за собственным криком — боевой клич он орал то ли от ужаса, то ли от ликования.

Хук с сэром Джоном уже добрались до остатков площадки на самом верху барбакана. После английских снарядов, разметавших земляную насыпь и каменную кладку, здесь остались одни бугры и рытвины. Задняя стена, обращенная к Лёрским воротам, сохранилась лучше и теперь прикрывала вершину от глаз гарфлёрских защитников, сгрудившихся на стенах. На площадку, где среди камней, земляных бугров и горящих бревен теснились латники и арбалетчики, Хук и сэр Джон выскочили с левого фланга, и сэр Джон обрушился на врагов, как карающий ангел.

Со стремительностью, принесшей ему славу самого грозного бойца на европейских турнирах, он отвешивал по два удара там, где противник едва успевал замахнуться на один. Хук умудрялся это заметить лишь потому, что время для него вновь замедлилось. Продвигаясь ближе к правому плечу сэра Джона, он вдруг с облегчением осознал, что святой Криспиниан вновь заговорил. Его святой снова ему покровительствует!.. Хук бросился вперед с алебардой наперевес. Сэр Джон двулезвийным боевым топором уже раздавал короткие жесткие удары — смять наколенник латника, взрезать живот арбалетчику, свалить латника с уже сломанным коленом… Еще одному латнику, направившему было меч на сэра Джона, Хук алебардой прорубил бок вместе с краем кирасы, латник отлетел назад, сбивая с ног остальных. Хук мощными ударами во всю свою силу лучника старался отбросить противника и смять подступающих, в боевом запале он что-то вопил, сам того не замечая. Сэр Джон с радостным кличем, пользуясь замешательством врагов, только и делал, что рубил, ранил и убивал.

Хук дернул алебарду на себя — и обнаружил, что наконечник застрял в доспехе жертвы.

— Держи! — крикнул сэр Джон и перебросил ему топор.

Лишь много позже, уже после битвы, Хук поразился хладнокровию командующего: в разгар боя уследить за Хуком, увидеть затруднение, мгновенно его разрешить — и это когда враги теснят со всех сторон! В миг, когда Хук перехватил топор, сэр Джон выдернул меч — любимый, тяжелый и крепкий, прорубающий стальной доспех — и принялся теснить нападающих, сбивая их с ног, пока Хук крошил врагов топором. Первым же ударом Хук рассек чей-то шлем, выдернув забрало, которое косо повисло на одном гвозде.

— Сталь — дешевка, — заметил сэр Джон, тыча мечом в лица врагов и не давая им подходить.

Хук двинул топором в забранный латами живот, фонтаном выплеснулась яркая кровь.

— Знамя! — взревел сэр Джон. — Знамя мое сюда!

Хук, широко уперев ноги в землю, погружал топор в ряды французов, которые уже почти не отбивались. Под ногами мешались тела упавших, перед лицом устрашающе мелькал яростный клинок сэра Джона. Никакой смельчак не решился вклиниться между топором и мечом, вместо этого защитники барбакана испуганно жались назад, в то время как задние давили на передних.

— Trois![85] — считал сэр Джон раненных и убитых им врагов. — Quatre![86] Подходите же, чертовы выродки! Я проголодался!

Топор Хука стал еще более опасен. Его лезвие сминало доспех, как лист пергамента, и вонзалось в плоть, как мясницкий нож. При каждом взмахе Хук морщился, и враги принимали это за ухмылку, еще более страшную, чем само оружие. Плотно подступившая толпа французов не давала арбалетчикам целиться, задняя стена и клубы дыма заслоняли происходящее от стрелков, стоящих на башнях у Лёрских ворот. То и дело раздавались рев сэра Джона и бешеные крики Хука, с клинков лилась кровь. Хук уже не старался убивать. Он отталкивал врага назад и валил солдат на землю, чтобы загородить подступы. Кто-то из упавших двинул снизу мечом, но Хук, заметив выпад, отступил на полшага в сторону, с силой опустил топор на забрало латника, вминая стальную пластину в лицо, через миг вонзил топор в чей-то еще панцирь и тут же резким выпадом отбросил назад третьего француза, подобравшегося слишком близко.

— Знамя! — снова крикнул сэр Джон. — Чтоб эти выродки знали, кто их убивает!

Его знаменщик неожиданно перевалился через заднюю стену, за ним появились латники с львиным гербом сэра Джона на одежде.

— Убить выродков! — скомандовал сэр Джон.

Однако выродки уже не дожидались: одни вылезали наружу через расщелину в задней стене барбакана, другие карабкались вниз по лестнице или прыгали с крутого каменистого склона и пускались бегом к городским воротам.

Дым, по-прежнему окутывавший стену, тронули первые лучи солнца. Англичане с криками убивали последних защитников, не успевших скрыться. Кто-то из французских латников поднял над головой перчатку в знак подчинения победителю, но оказавшийся рядом лучник ударил его боевым молотом, другой пронзил концом алебарды.

— Хватит! — раздался чей-то голос. — Остановитесь! Хватит!

— Прекратить бой! — крикнул сэр Джон. — Прекратить, я сказал!

— Слава богу! — произнес первый голос.

И Хук увидел короля. Не выпуская из руки меча, тот рухнул на колени и перекрестился. Его налатник, с крестом святого Георгия поверх яркого герба, казался черным от копоти.

Стрела, выпущенная из стреломета, ударила в бревно со стороны города, стена задрожала.

— Погасите огонь! — велел Генрих, поднимаясь на ноги. Он стянул шлем и кожаный подшлемник, под которым короткие волосы слиплись от пота. — И кто-нибудь избавьте его от мучений! — Король указал на француза, который за минуту до того пытался сдаться: теперь он корчился и стонал, из-под кирасы сочилась кровь, из живота так и торчала алебарда.

Кто-то из латников вытащил нож, нащупал у шеи умирающего щель между доспехами и вонзил клинок в горло. Француз дернулся, сквозь проломленное забрало запузырилась кровь, тело вздрогнуло и застыло.

— Слава богу, — повторил король.

Какой-то лучник упал на колени. Хук подумал было, что для молитвы, но того просто вырвало. По задней стене били арбалетные стрелы — часто, как цепы при молотьбе, — оставляя прорехи на королевском знамени, свисающем теперь с барбакана.

— Сэр Джон, — произнес король, — я должен тебя поблагодарить.

— За то, что я исполнил свой долг, государь? — спросил тот, опускаясь на одно колено, и, указав на Хука, добавил: — Мне помогал этот лучник.

Хук тоже встал на колено. Король взглянул на него как на незнакомца.

— Благодарю вас всех, — коротко кивнул он и обернулся к свите: — Отправьте герольдов, велите городу сдаться. И пошлите за водой, загасить пламя.

Пламя загасили, однако от внутреннего жара, насквозь пронизавшего бревна, древесина продолжала тлеть, вокруг бастиона веял удушливый дым. Теперь на верхней площадке неотступно находились лучники, в ближайшую ночь наверх втащили «Гонца» — пушку из тех, что поменьше, — и первым же выстрелом Лёрские ворота разнесло в щепки.

Герольды, подъехавшие к целым еще воротам сразу после взятия барбакана, терпеливо объясняли, что англичане не собираются рушить ворота и привратные башни, что падение Гарфлёра неизбежно и что гарнизону предлагается совершить благоразумное и, более того, почетное деяние — сдаться, чтобы предотвратить дальнейшие потери. Ибо в противном случае, объяснили герольды, по Божьей справедливости все мужчины, женщины и дети Гарфлёра будут отданы на произвол англичанам.

— Подумайте о своих красавицах дочерях! — крикнул французским командующим последний из герольдов. — И ради них покоритесь!

Гарнизон, впрочем, и не думал покоряться, поэтому англичане рыли новые орудийные окопы — теперь уже на подступах к городу, — разбивали беззащитные Лёрские ворота, ровняли с землей привратные башни и рушили каменную арку. Защитники по-прежнему не сдавались.

Первые же порывы холодного осеннего ветра принесли дождь.

Болезнь не прекращалась, армия Генриха умирала в крови, рвоте и водянистом дерьме.

Гарфлёр оставался французским.

* * *

Все приходилось начинать заново. Вновь предстояло нападение — в этот раз на остатки Лёрских ворот. Чтобы отвлечь гарнизон от юго-восточного угла города, войска герцога Кларенса готовили штурм Монтивильерских ворот с противоположной стороны Гарфлёра.

На этот раз, сказал сэр Джон, войска войдут в город.

— Проклятые выродки, видите ли, не желают сдаваться! Ну так не мне вам рассказывать, что делают с выродками! У кого есть член — тех убивать, у кого нет — тех насиловать. Все в городе — ваше! Все монеты, все пиво, все женщины! Ваши! А теперь вперед — брать свое!

И двойной штурм начался. Войска перебирались через засыпанные рвы, с неба дождем сыпались стрелы, трубы под равнодушным солнцем выпевали призыв к бою — вновь предстояла резня. Как и прежде, наступлением командовал сэр Джон Холланд: это значило, что люди сэра Джона Корнуолла шли в первых рядах. Развалины Лёрских ворот удалось взять мгновенно, а дальше наступление внезапно захлебнулось.

Ворота, за которыми когда-то тянулась тесная улочка с нависающими домами, теперь вели на пустырь. Гарнизон, очищая пространство для сражения, обрушил все дома и возвел позади новую баррикаду, защищенную от английских пушек остатками старой стены и ворот. Из «Гонца», водруженного на вершину барбакана, по заграждению уже выпустили несколько ядер, однако «Гонца» хватало лишь на три выстрела в день, а в промежутках французы успевали восстановить разрушенное.

Хотя лучники не прекращали обстрел, толку от него теперь было мало: в новой стене французы сделали щели и бойницы, удобные для арбалетчиков, но слишком узкие, чтобы целить по ним издалека. Хук, спрятавшись в развалинах старых ворот, подсчитал, что на каждого французского стрелка работало трое-четверо подручных, которые натягивали тетиву запасных арбалетов, и стрельба продолжалась непрерывно. Обычно арбалетчик делал два выстрела в минуту, однако здесь стрелы летели много чаще — и не только из бойниц, но и из высоких окон полуразрушенных домов за стеной. Глядя на это, Хук не мог отделаться от мысли, что Суассон надо было защищать именно так.

— Пора вытаскивать пушку, — прорычал сэр Джон, укрывшийся в развалинах той же стены.

Однако вместо этого он повел своих лучников на приступ, обещая завалить врага стрелами. Обещание было выполнено, только арбалетчики продолжали стрелять. И если даже наконечник не пробивал доспехи, то солдата отбрасывало ударом, а когда полдюжины англичан наконец добрались до стены и попытались растащить в стороны камни и бревна, французы вытащили на стену котел с кипящим рыбьим жиром и опрокинули его на нападающих. Лучники бросились обратно — кто прихрамывая, кто задыхаясь от жгучей боли. Вернувшийся с ними сэр Джон в скользких от жира латах опустился на камни и разразился потоком бессильных проклятий. Ликующие французы, высунувшись из-за новой стены, издевательски размахивали флагами, позади них курилось дымное марево — новые котлы кипящего масла ждали своих жертв. Камни, которыми английские катапульты пытались попасть в новую стену, перелетали через верх и падали где-то среди давно разрушенных домов.

Солнце поднялось выше, заливая землю жаром позднего лета, в обоих лагерях солдаты в доспехах изнывали от зноя. Мальчишки принесли воду и пиво. Латники, расположившиеся среди остатков Лёрских ворот, сняли шлемы. Волосы под ними прилипли к голове, лица лоснились от пота. Притаившиеся среди камней лучники временами стреляли по французам, стоило тем лишь показаться. Ни лучники, ни арбалетчики теперь не тратили стрелы даром, предпочитая выжидать и бить наверняка.

— Выродки, — выругался сэр Джон.

Заметив двух французов, вылезших убрать со стены тяжелую корзину с землей, Хук привстал и выпустил стрелу — одновременно с дюжиной других лучников. Оба француза упали, с ними свалилась и корзина. Разглядев за ней широкое пушечное дуло, Хук прижался к камням. Прогремел выстрел, воздух наполнился свистом и криками, посреди густого дыма, заполнившего пространство перед стеной, взметнулись обломки камней. Чей-то ужасающий вопль, постепенно затихая, перешел в стон.

— Боже, — выдохнул Уилл из Дейла.

— Ранен, Уилл?

— Нет, устал. Утомил меня этот городишко.

Вместо ядра французы зарядили пушку мелкими камнями, которые при выстреле разлетелись в стороны. Одному латнику камень насквозь пробил шлем, кто-то из лучников неверными шагами попятился к барбакану, зажав рукой пустую окровавленную глазницу.

— Мы тут перемрем, — помотал головой Уилл из Дейла.

— Ну уж нет, — яростно возразил Хук, не очень-то веря сам себе.

Дым постепенно развеялся, перед пушечным дулом в бойнице вновь появилась корзина с землей.

— Выродки, — повторил сэр Джон.

— Не отступать! — послышался голос короля.

Собрав всех латников, он намеревался взять стену массированным приступом. Гонцы принесли его приказ стрелкам, засевшим в развалинах старой стены.

— Лучники на фланги! — кричал посланец. — На фланги!

Французский трубач начал выдувать короткий резкий мотив: звучащие издевкой три бесконечно чередующиеся ноты.

— Прикончить выродка! — прорычал сэр Джон, хотя выродка надежно скрывала стена.

— Вперед! — крикнул король.

Задержав дыхание, Хук чуть двинулся вправо. Арбалетчики молчали. «Может, у них не так много стрел, — подумал Хук, — и они берегут их для следующего приступа…» Он остановился за обломком стены, и в этот миг французский трубач шагнул на баррикаду и поднес к губам трубу. Ник, встав в полный рост, оттянул тетиву к правому уху, отпущенная струна царапнула щиток на руке, стрела с гусиным оперением устремилась к цели — и узкий наконечник, вонзившись трубачу в горло, прошил шею насквозь и вышел со стороны затылка. Труба, едва успевшая взвизгнуть, резко смолкла, музыкант откинулся на спину. Над ним мелькнули несколько английских стрел, но он уже падал за баррикаду, оставляя после себя лишь кровавую дымку и хриплый отзвук оборванного трубного клича.

— Молодец лучник, кто б ты ни был! — крикнул сэр Джон.

Хук выжидал. Становилось жарче. Солнце палило как в топке, небо затеняли лишь лохмотья дыма, поднимающегося над осажденным городом. Французы больше не стреляли, явно приберегая стрелы для следующего наступления. Священники, перебравшись через развалины старой стены, даровали последнее утешение убитым и умирающим, а за стеной, между разрушенными Лёрскими воротами и разбитым барбаканом, латники стекались под знамена командующих. Несмотря на то что войско в четыре сотни собиралось чуть ли не на глазах у французов, арбалетчики все же не выпустили по ним ни единой стрелы.

Мальчишка из пажей сэра Джона, с пышной белокурой шевелюрой и широко распахнутыми голубыми глазами, притащил лучникам два бурдюка воды.

— Нам бы стрел, парень, — попросил Хук.

— Принесу, — пообещал тот.

Хук отхлебнул из бурдюка.

— Почему латники не наступают? — спросил он, ни к кому не обращаясь.

Король уже собрал отряд для приступа, стрелки давно расположились на местах, однако ожидание странно затянулось.

— Прибыл гонец, — робко вставил паж.

Отпрыск знатного семейства, отданный в службу сэру Джону для обучения воинской науке, он когда-то станет властным лордом в сияющих доспехах и будет восседать на жеребце, крытом богатой попоной, а пока он, одиннадцатилетний мальчишка, робел перед суровыми лучниками, которые со временем перейдут под его начало.

— Гонец?

— От герцога Кларенса, — добавил паж, забирая бурдюк.

Герцог, чей лагерь был разбит по другую сторону Гарфлёра, тоже вел наступление на город, хотя от дальних ворот не долетало ни звука.

— И что сказал гонец? — не отставал Хук.

— Что наступление провалилось.

— Помилуй бог, — досадливо поморщился Ник.

Значит, теперь король ждет, пока его брат соберет силы перед вторым нападением, и лишь тогда англичане пойдут на последний приступ в попытке одолеть строптивых французов с востока и запада. Нику с лучниками оставалось только ждать. Если Генрих послал брату новый приказ, гонец довезет его лишь часа через два: объехать город по дальней дороге, переправиться на лодке через запруженную реку…

— Чего сидим? — спросил Склейт, рослый силач-тугодум.

— Не знаю, — признался Хук.

Пот, струясь по лицу, щипал глаза, витающая в воздухе пыль оседала в горле, снова хотелось пить. От солнечного света, отраженного меловой поверхностью разбитых стен, туманился взгляд. Ник устало потянулся к луку и снял тетиву, чтобы не держать цевье согнутым.

— Нападать-то будем? — буркнул Склейт.

— Теперь, наверное, вместе с герцогом, — предположил Хук. — Когда тот пойдет на приступ со своего края. Часа через два, не раньше.

— Французам этого хватит, — угрюмо кивнул Склейт. — Встретят, так встретят.

Гарнизон и впрямь успеет подготовиться. Пушки, арбалеты, стрелометы, кипящее масло — все будет ждать своих жертв, помеченных крестом святого Георгия на груди. Латники присели, отдыхая, пока король медлил с приказом. Яркие флаги беспомощно обвисли, Гарфлёр охватила странная тишина. Тянулось ожидание.

— Когда начнем приступ, — раздался голос сэра Джона, без опаски шагающего на виду у французских стрелков вдоль цепи затаившихся в развалинах лучников. Арбалетчики, явно получившие приказ беречь стрелы, его не трогали. — Когда начнем приступ, идите вперед! Не прекращая стрелять! Только вперед! Когда переберемся через стену, мне нужны лучники в первых рядах! Чтобы гнать выродков по улицам! Чтоб ни один из них не ушел! Лучники должны быть впереди! Нынче тот день, когда враги Генриха должны погибнуть! Так убивайте!

«Интересно, сколько англичан после этого уцелеет?» — подумал Хук. Армия, когда-то отплывшая из Саутгемптонской гавани, была и без того невелика, а сейчас? Осталась едва ли половина, и большинство людей больны — даже те, кто сидит сейчас в развалинах гарфлёрской стены в ожидании схватки с французами, которые наконец-то зашевелились перед боем. По слухам, французская армия многочисленна и сильна, полчища бойцов только и мечтают расправиться с наглыми захватчиками англичанами. Впрочем, Бог, наславший на англичан болезнь, уже изрядно в этом преуспел…

— Скорей бы все кончилось, — проскрежетал зубами Уилл из Дейла.

— Или уж оставить им город, — поддакнул Том Скарлет. — Все равно, кроме дерьма, там ничего не осталось.

«Что, если приступ закончится неудачей? — продолжал размышлять Хук. — Что, если Гарфлёр так и не сдастся? Тогда остатки армии Генриха, потерпев поражение, вынуждены будут отплыть обратно в Англию. Поход, так торжественно начинавшийся среди ярких знамен и радужных надежд, на глазах захлебывается кровью, дерьмом и отчаянием…»

Очередной трубач за стеной принялся выдувать тот же издевательский мотив. Сэр Джон, меривший шагами пространство вдоль цепи лучников, обернулся и прорычал:

— Прикончить проклятого выродка! Пристрелить его! — Последние слова командующий выкрикнул в сторону стены, чтобы слышали французы.

Внезапно на стене кто-то появился — не трубач, который все выпевал ту же мелодию, спрятавшись за стеной, — а кто-то другой, безоружный. Встав в полный рост, он замахал англичанам обеими руками.

Вскочившие стрелки натянули луки.

— Нет! — зарычал сэр Джон. — Нет! Опустить луки! Не стрелять! Не стрелять!

Трубный звук дрогнул, сорвался и замер.

Человек на стене поднял пустые руки высоко над головой.

И внезапным, чудесным и удивительным образом все кончилось.

* * *

Солдаты гарфлёрского гарнизона не собирались сдаваться, зато не выдержали горожане. Их преследовал голод, от английских снарядов горели и рушились дома, болезнь расползалась все шире. Горожане видели, что город не выстоит, и знали, что мстительные враги, войдя в Гарфлёр, примутся насиловать их дочерей. Городской совет настоял на сдаче, а без поддержки арбалетчиков Гарфлёра и без пищи, приготовленной местными женщинами, гарнизон не мог продолжать бой.

Мессир де Гокур, возглавлявший оборону, попросил трехдневного перемирия, чтобы послать гонца к французскому королю — узнать, ожидать ли городу помощи.

Если нет — он намеревался сдать Гарфлёр при условии, что английская армия воздержится от грабежей и насилия. Генрих согласился. Священники и лорды собрались у остатков Лёрских ворот, куда вышли и городские старейшины, и присутствующие принесли торжественную клятву соблюдать условия перемирия. После того как Генрих принял заложников в знак того, что гарнизон сдержит слово, вдоль городской стены проскакал герольд, выкликавший по-французски:

— Вам нечего опасаться! Король Англии пришел не убивать! Мы добрые христиане, Гарфлёр не Суассон! Не бойтесь!

Над городом поднимался дым, затеняя летнее небо. Непривычно молчали пушки, не грохотали требушеты. Битва прекратилась. Правда, люди умирали по-прежнему: англичане все так же сносили трупы к бухтам и сбрасывали чайкам, болезнь казалась нескончаемой.

Помощь французам так и не приходила.

Хотя на востоке собиралась французская армия, в город доставили известие, что подкрепления Гарфлёру не предвидится. И в следующую субботу, в день святого Викентия, город сдался.

На холме за английским лагерем воздвигли шатер с троном, задрапированным золотой парчой. В шатре, окруженном знаменами, собралась английская знать в лучших одеждах. Оруженосец держал на весу боевой шлем короля, увенчанный золотой короной. Лучники в два ряда выстроились на побитом снарядами поле, образовав проход между шатром и разрушенными воротами, по обе стороны от прохода за спинами лучников толпились остатки армии Генриха — зрители нынешнего действа.

Король Англии, в тонком золотом венце и в налатнике с французским королевским гербом, безмолвно восседал на троне: наблюдал, выжидал и, видимо, раздумывал о дальнейших шагах. Высадившись в Нормандии, он в итоге сумел добиться сдачи Гарфлёра, однако такая победа стоила ему половины войска.

Хук стоял у Лёрских ворот, где сэр Джон выставил караул из десятка латников и сорока лучников. Сам командующий в начищенных до блеска доспехах восседал на огромном жеребце Люцифере, покрытом попоной с гербом хозяина. Гербовый лев, только из раскрашенного дерева, грозно высился и над шлемом сэра Джона. Рядом с латниками, тоже облаченными в доспехи, стояли лучники в кожаных куртках и заляпанных грязью штанах, каждый стрелок держал в руках моток грубой веревки, какой крестьяне обматывают шею корове, чтобы вести на рынок.

— С французами обращаться почтительно! — велел сэр Джон лучникам. — Они доблестно сражались! Они достойные воины!

— А я думал, они дерьмоголовые выродки, — вполголоса проронил Уилл из Дейла.

Сэр Джон, расслышав его слова, развернул Люцифера:

— Выродки и есть! Но дрались как англичане! Значит, уважайте их как англичан!

В проеме, где стену разрушили до основания, появились три дюжины французов — босые, в простых льняных рубахах и штанах: так им велено было предстать перед английским королем.

— Петли! — приказал сэр Джон.

Хук и другие лучники принялись вязать петли на концах веревок. Сэр Джон, кивком подозвав оруженосца, бросил ему поводья и слез с высокого седла. Потрепав коня по морде, он пошел навстречу приближающимся французам.

Из толпы выделялся один — высокий горбоносый человек с короткой черной бородкой. Несмотря на бледность и явно болезненный вид, он, выводя защитников за стены побежденного города, из последних сил старался держаться достойно. К нему-то и направился сэр Джон. Бородатый, дав остальным знак подождать, в одиночку приблизился к командующему и замер в шаге от него — босоногий, в нелепых одеждах француз перед великолепным англичанином в сияющих латах и с богатым мечом на поясе. Сэр Джон, подняв забрало, что-то сказал, и двое обнялись.

Командующий, правой рукой обхватив француза за плечи, подвел его к лучникам.

— Это мессир де Гокур! — объявил он. — Все пять недель он возглавлял оборону и доблестно сражался! Он достоин большего, однако таково повеление короля, и мы обязаны подчиниться. Хук, дай сюда петлю!

Хук протянул веревку. Француз глянул на него оценивающе, и Ник не мог не склонить голову в знак уважения.

— Мне очень жаль, — сказал сэр Джон по-французски.

— Такова необходимость, — резко ответил Рауль де Гокур.

— В самом деле?

— Мы должны испытать позор, чтобы остальные французы знали, какая кара их ждет за неповиновение английскому королю. — Болезненно улыбнувшись, де Гокур оглядел войско, ожидавшее его униженного шествия к королевскому трону. — Впрочем, я сомневаюсь, что ваш король сможет напугать Францию больше прежнего. Вы зовете это победой, сэр Джон? — Француз кивнул на разрушенные стены, которые он так отважно защищал.

Вместо ответа сэр Джон поднял веревку, чтобы обвить петлей шею де Гокура.

— Позвольте, — остановил его тот. Взяв веревку из рук сэра Джона, он сам продел голову в петлю.

Убедившись, что на шею остальным французам тоже наброшены веревки, сэр Джон вскочил на Люцифера и, кивнув де Гокуру, пришпорил коня и двинулся вперед по проходу между рядами английских солдат.

Французы шли молча. Пожилые купцы и молодые солдаты, рыцари и горожане — все они обвинялись в неподчинении королю Англии, и веревки на шеях показывали, что теперь их жизнь зависит лишь от милости Генриха. Взойдя на холм, они робко склонили колени перед затянутым в парчу троном, и Генрих остановил взгляд на пленниках. Ветер играл шелковыми знаменами и разносил над землей дым, поднимающийся от развалин города. Собравшиеся в шатре королевские приближенные молча ждали, когда Генрих объявит смертный приговор коленопреклоненным врагам.

— Я полноправный король французской державы, — наконец проронил Генрих. — Ваше сопротивление было бунтом и изменой.

Лицо де Гокура исказилось болью. Не ответив на обвинение в измене, он протянул королю тяжелую связку ключей.

— Ключи от Гарфлёра, государь, — объявил он. — Город в вашей власти.

— Ваше неповиновение, — продолжал король, не обращая внимания на жест де Гокура, — шло вразрез с законом человечьим и Божьим.

Кто-то из купцов постарше трясся от страха, у кого-то по щекам текли слезы.

— Однако Господь милостив, — величественно закончил Генрих и наконец принял ключи из протянутой руки де Гокура. — Милостивы будем и мы. Мы сохраним вам жизнь.

Когда над городом взвился флаг с крестом святого Георгия, английское войско разразилось ликующими криками. На следующий день Генрих Английский прошел босиком через весь город до собора Святого Мартина, где вознес Господу благодарение за победу. Однако многие из наблюдавших за смиренным шествием считали, что его триумф не так уж отличается от поражения. Слишком много времени потеряно под стенами Гарфлёра, слишком многих солдат унесла болезнь, слишком мало погожих дней осталось для продолжения военной кампании.

Английское войско вошло в город, полевой лагерь сожгли, катапульты и пушки втащили в Гарфлёр через разрушенные ворота. Люди сэра Джона разместились в домах, харчевнях и хранилищах у стены, огораживающей гавань, Хук нашел место на чердаке харчевни, называемой «Le paon»[87].

— Le paon — это птица с большим хвостом, вот таким, — широко разведя руки, объяснила Мелисанда.

— Не бывает такого хвоста у птиц! — не поверил Хук.

— У le paon бывает!

— Должно быть, птица французская. В Англии таких нет.

Гарфлёр стал английским: с разрушенной колокольни собора Святого Мартина свисал флаг с крестом святого Георгия, к былым страданиям горожан прибавилось еще одно.

Их выслали из Гарфлёра.

Город, как объявил король, будет заселен англичанами — как некогда Кале, — и, чтобы освободить место для новых горожан, все мужчины, женщины и дети должны покинуть Гарфлёр.

Больных увозили на телегах, остальные шли пешком. Унылое шествие вдоль северного берега Сены сопровождали — для защиты горожан от грабежей и насилия — две сотни английских всадников: впереди латники, по бокам лучники.

Среди лучников был и Хук, вновь восседавший на Резвом — вороном мерине, который то и дело выказывал норов, так что Хуку приходилось жестко его обуздывать. Под свежевыстиранным налатником, на котором крест святого Георгия поблек до мутно-розового цвета, на Хуке позвякивала добротная кольчуга, снятая с тела врага, голову покрывал выданный сэром Джоном кольчужный капюшон, а поверх него красовался широкополый шлем — тоже снятый с чьего-то тела. Широкие поля, которые хороши для защиты от верхнего удара мечом, Хук, как и все лучники, обрезал справа, чтобы не мешали натягивать тетиву до конца. На поясе у него висел меч, за плечом болтался зачехленный лук, к задней седельной луке был прикреплен мешок стрел. Справа, за вереницей горожан-беглецов, сужающаяся река поблескивала рябью под солнцем, слева простирались луга, скот с которых уже давно угнали англичане, выезжавшие добывать продовольствие для войска. За лугами поднимались пологие холмы, поросшие густыми, пока еще по-летнему зелеными лесами. Мелисанда осталась в Гарфлёре, зато провожать горожан поехал отец Кристофер верхом на Люцифере, могучем жеребце сэра Джона: командующий боялся, что конь застоится, и отец Кристофер с удовольствием взялся его выгулять.

— Вам не стоило выезжать, святой отец, — заметил Ник.

— Ты заделался штатным лекарем, Хук?

— Вам ведь предписали отдых.

— Отдохнуть успеем и на небесах, — легко отозвался отец Кристофер. По-прежнему бледный, он вновь начал хоть что-то есть, и теперь, окрепнув, почти не снимал рясу священника. — Во время болезни мне кое-что открылось, — добавил он с видимой серьезностью.

— Да? Что же?

— На небесах не будет дерьма, Хук.

— А женщины, святой отец? — засмеялся Ник.

— В изобилии, юный Хук, но одни лишь добродетельные!

— Значит, порочные соберутся у дьявола?

— В том-то и беда, — усмехнулся отец Кристофер. — Правда, я верю, что Господь все как-нибудь устроит к нашему удовольствию. — Священник широко улыбнулся — от радости, что жив, что прогуливается под теплым сентябрьским солнцем вдоль густых зарослей ежевики, растущих по краям дороги.

Вечером того дня, когда изгнанников выставили из Гарфлёра, на руанской дороге показался великолепный олень с новыми рогами. Хук счел это добрым знаком, однако отец Кристофер, взглянув на черные ветви высохшего вяза, указал и на дурную примету:

— Ласточки рано засобирались.

— К холодной зиме, — ответил Ник.

— Лето на исходе, Хук, а с ним и наши надежды. Улетим, как те ласточки.

— Обратно в Англию?

— Обратно к несвершенному, — печально вздохнул священник. — У короля полно долгов, которые нечем выплачивать. Вернись он домой с победой — никто бы о них не вспомнил.

— Мы победили, святой отец. Мы захватили Гарфлёр.

— Стаей волкодавов затравили одного зайца. А там, — кивнул на восток отец Кристофер, — собирается стая куда мощнее.

Кое-кто из той стаи появился уже к полудню. Передняя часть колонны изгнанников остановилась на лугу у реки, задние, подтянувшись, сгрудились вокруг передних, разглядывая препятствие: поперек дороги, ведущей к воротам окруженного стенами города, стояли вражеские всадники под единственным флагом — белым полотнищем с красным двуглавым орлом, выпустившим длинные когти. Французские латники, облаченные, как на битву, в сверкающие доспехи и яркие накидки, были в шлемах с поднятым забралом или вовсе без шлемов — признак того, что драться французы не собирались. Хук навскидку насчитал около сотни врагов. По условиям перемирия они должны были принять изгнанников и переправить их в Руан на баржах, причаленных у северного берега реки.

— Боже! — Отец Кристофер осенил себя крестом, не сводя глаз с орлиного знамени, которое вздымалось и опадало под ветром, гнавшим по реке мелкие волны. — Сам маршал!

— Маршал?

— Жан ле Менгр, мессир Бусико, маршал Франции. — Отец Кристофер перечислил имена и звания медленно, в его голосе звучало восхищение.

— Не слыхал про такого, — пожал плечами Хук.

— Во Франции у власти безумец, правящие герцоги молоды и своевольны, — объяснил священник. — Зато у наших врагов есть маршал, устрашающий и грозный.

Сэр Уильям Портер — боевой побратим сэра Джона Корнуолла, командующий английским отрядом, — с непокрытой головой поскакал приветствовать маршала, тот в ответ пришпорил жеребца ему навстречу. Мощный француз, сидя на высоком коне, возвышался над англичанином, до Хука донеслись обрывки их фраз и смех. Затем, следуя учтивому жесту сэра Уильяма, маршал Франции повернул коня к английским воинам. Не обращая внимания на горожан-французов, он медленно ехал вдоль неровного строя латников и стрелков.

Квадратное лицо, обрамленное стрижеными темно-каштановыми волосами, поседевшими у висков, поразило Хука жестокостью и грубостью черт. Несмотря на рубцы и шрамы, военные и мирные сражения маршала явно не сломили. Это было лицо жесткое и мужественное, лицо воина. Проницательные темные глаза оглядывали солдат и коней, пытаясь определить, надолго ли хватит выносливости войска, губы застыли в мрачной усмешке. Глянув на отца Кристофера, маршал вдруг улыбнулся, и Хук почувствовал в нем ту силу, которая позволяла ему вести за собой других, воодушевляя их на победу.

— Священник на боевом коне! — удивленно выговорил маршал. — Наши ездят на смирных кобылках, а не на рослых жеребцах!

— У нас, англичан, так много боевых коней, что их хватает и для служителей Бога, мессир, — ответил отец Кристофер.

Маршал одобрительно оглядел Люцифера.

— Хороший жеребец, — кивнул он. — Чей?

— Сэра Джона Корнуолла.

— А! — обрадованно воскликнул маршал. — Засвидетельствуйте мое почтение сэру Джону! Скажите, что я рад его посещению Франции и надеюсь, что он увезет в Англию самые теплые воспоминания о нашей стране. Увезет как можно раньше.

Маршал улыбнулся отцу Кристоферу и перевел взгляд на Хука. С явным интересом оглядев его оружие и доспехи, он протянул руку в латной перчатке.

— Окажи мне честь, дай подержать твой лук.

Отец Кристофер перевел просьбу Нику. Тот и сам все понял, лишь в замешательстве не знал, как поступить.

— Отдай ему лук, только сначала натяни, — посоветовал священник.

Ник расчехлил цевье, вставил нижний конец в левое стремя и накинул петлю на верхний наконечник, чувствуя рукой упругую силу напряженного тисового древка. Порой ему казалось, что лук, на который натянули тетиву, становится живым и в ожидании выстрела отзывается трепетом на каждое прикосновение.

Маршал по-прежнему ждал, держа на весу руку в перчатке, и Ник протянул ему оружие.

— Какой большой лук, — осторожно выговаривая английские слова, сказал Бусико.

— Более мощных я, пожалуй, не видел, — подтвердил отец Кристофер. — Да и сам лучник очень силен.

Французские латники, сопровождавшие маршала, внимательно смотрели, как Бусико, взяв цевье в левую руку, правой пробует тетиву. Почувствовав силу лука, маршал удивленно вскинул брови и уважительно посмотрел на Ника. Переведя взгляд обратно на цевье, он мгновение помедлил и затем вскинул лук так, будто на нем лежала воображаемая стрела. Маршал задержал дыхание и натянул тетиву.

Английские стрелки следили за ним с легкой улыбкой: натянуть такой лук до конца сумел бы лишь опытный лучник. Тетива дошла до середины и замерла. Бусико натянул лук снова, струна отходила все дальше и наконец дошла до губ. Хук видел, как напряглось от усилия лицо француза, однако Бусико, поморщившись, вновь потянул тетиву и все-таки довел ее до правого уха. Задержав натянутый лук в таком положении, маршал приподнял бровь и взглянул на Хука.

Тот, не выдержав, рассмеялся, и английские лучники разразились приветственными криками в адрес французского маршала. Тот медленно ослабил тетиву и вернул лук Нику, лицо его сияло удовольствием. Хук, улыбаясь, принял оружие обратно и слегка поклонился в седле.

— Держи, англичанин! — воскликнул довольный Бусико, кидая Хуку монету, и с улыбкой поскакал дальше, вдоль строя аплодирующих ему лучников.

— Я тебе говорил, — улыбнулся отец Кристофер. — Он такой.

— Еще и щедр, — заметил Хук.

Монета оказалась золотой, размером с шиллинг — годовое жалованье, не меньше. Он затолкал монету в кошель, где носил лишние наконечники для стрел и три запасные тетивы.

— Щедр и справедлив, — согласился отец Кристофер, — но упаси бог иметь его врагом.

— Меня тоже, — раздался чей-то голос, и Хук обернулся в седле: из толпы латников, сопровождавших маршала, на него смотрел мессир де Ланферель. Глянув на руку Хука с отрубленным мизинцем, он едва заметно улыбнулся. — Ты мне еще не зять?

— Нет, мессир, — ответил Хук и назвал имя Ланфереля отцу Кристоферу.

Француз испытующе поглядел на священника:

— Вы были больны, святой отец.

— Верно, — согласился тот.

— Может, такова Божья кара? Господь в Своем милосердии поразил англичан болезнью в наказание за грех вашего короля…

— Грех? — мягко переспросил отец Кристофер.

— Вторжение во Францию, — пояснил Ланферель и выпрямился в седле. Его умащенные волосы цвета воронова крыла гладкой волной ниспадали до талии, перехваченной поясом из серебряных пластин, по-прежнему красивое лицо стало еще смуглее от летнего солнца, из-за чего глаза казались необычно яркими. — Надеюсь, вы останетесь во Франции, святой отец.

— Это приглашение?

— Конечно! — улыбнулся Ланферель, блеснув белоснежными зубами. — Сколько у вас людей?

— Мы многочисленны, как песчинки на берегу морском, — беспечно отозвался отец Кристофер, — как звезды на тверди небесной и как блохи на лобке у французской шлюхи.

— Да и вреда от вас не больше, — усмехнулся Ланферель, ничуть не задетый словами священника. — Сколько вас? Меньше десятка тысяч? А больных, я слыхал, король отсылает обратно в Англию?

— Отсылает, — подтвердил отец Кристофер. — Потому что нам и без того достанет людей совершить положенное.

Хук поразился осведомленности Ланфереля. Откуда бы ему знать о больных, отсылаемых в Англию? Впрочем, на холмах вокруг Гарфлёра наверняка достаточно соглядатаев, чтобы рассмотреть носилки с больными, переправляемые на английские корабли: флот наконец-то вошел в обнесенную городской стеной гавань.

— И еще ваш король вводит в город подкрепление, — продолжал Ланферель. — А сколько бойцов потребуется, чтобы защитить Гарфлёр с его разрушенными стенами? Тысяча? — Ланферель вновь улыбнулся. — Маловато войско, святой отец.

— Однако оно сражается, — парировал отец Кристофер, — а не дрыхнет в Руане, как ваше.

Голос Ланфереля вдруг сделался жестким.

— Зато наше войско и вправду сравнится числом с блохами на лобке парижской шлюхи! Очень надеюсь, святой отец, что вы все же не покинете Францию и отправитесь туда, где блохи вдосталь напьются английской крови. — Ланферель подобрал поводья и кивнул Хуку: — Передай Мелисанде привет. И кое-что еще. — Он повернулся в седле. — Жан! Venez![88]

Оруженосец — тот самый, что тупо глазел на Мелисанду в лесу над Гарфлёром, — подскакал к господину и по его приказу стянул с себя яркий налатник с изображением знакомого Нику горделивого сокола на фоне солнечного диска. Мессир де Ланферель, сложив налатник вчетверо, бросил его Хуку.

— Если дойдет до битвы, пусть Мелисанда его наденет: такой защиты ей хватит. Я не хочу ее смерти. Прощайте, вы оба. — И француз поскакал вслед маршалу.

На следующий день над морем собрались облака. Медленно перетекая к Гарфлёру, они постепенно затянули небо над городом сплошной пеленой. Лучники наскоро латали разрушенные стены, возводя бревенчатые частоколы: они послужат временной защитой, пока из Англии не подоспеют каменщики, которые восстановят вал. Болезнь находила все новые жертвы. Разрушенные улицы воняли испражнениями, которые липкой грязью стекали в Лезарду — реку, снова вольно текущую по каменному каналу через весь город до тесной зловонной гавани.

Король послал вызов дофину, предлагая биться в поединке, победитель которого унаследует французскую корону после безумного короля Карла.

— Дофин не примет вызова, — сказал сэр Джон, следя глазами за лучниками, которые вбивали в землю столбы, поддерживающие новый частокол. — Толстый ленивый выродок. Нашему Генриху с ним сражаться — все равно что волку идти против поросенка.

— А если дофин не согласится на поединок, что тогда, сэр Джон? — спросил Томас Эвелголд.

— Тогда придется возвращаться домой, — с сожалением бросил командующий.

О том же говорила вся армия. Близились осенние дожди, которые положат конец кампании, и даже захоти Генрих продолжить войну — его немногочисленному войску не выстоять против французского. Так считали мудрые опытные бойцы и добавляли, что только полный дурак может этого не учитывать.

— Будь у нас еще шесть-семь тысяч — уж мы бы пустили им носом кровь, — мстительно протянул сэр Джон. — Да куда там. Оставят гарнизон охранять эту дыру с дерьмом, а остальных отправят в Англию.

Подкрепление все еще прибывало, однако новых бойцов все равно не хватало на то, чтобы заменить всех погибших и больных. Лодки доставляли новичков в зловонную гавань, где они, растерянно ступая на сходни, во все глаза глядели на побитые крыши, разрушенные храмы и закопченные камни.

— Многим из нас скоро домой, — сказал своим сэр Джон. — Гарфлёр останутся защищать новоприбывшие.

В голосе его слышалось недовольство. Захват Гарфлёра явно не оправдывал всех истраченных денег и потерянных жизней. Сэру Джону — и, по слухам, самому королю — хотелось большего, однако все прочие лорды, герцоги, графы, епископы и командующие в один голос убеждали короля вернуться в Англию.

— Выбора нет, — сказал Хуку Томас Эвелголд как-то вечером.

Лорды собрались на военный совет у короля, чтобы вбить истину в его честолюбивую голову, и вся армия ждала решения. Вечер был ясным, закатное солнце отбрасывало на гавань длинные тени. Хук с Эвелголдом сидели за столом во дворе харчевни, прихлебывая пиво. Его теперь привозили из Англии, поскольку все гарфлёрские пивоварни разбило снарядами.

— Придется возвращаться, — добавил Эвелголд, явно думая о жарких спорах, которые разгорались сейчас в ратуше рядом с собором Святого Мартина.

— Может, нас оставят как часть гарнизона? — предположил Хук.

— Боже упаси! — воскликнул Эвелголд и перекрестился. — Да французская армия отвоюет этот городишко и глазом не моргнет! В три дня разнесут наши частоколы и тут же всех перебьют.

Хук, глядя на море, не ответил: в гавань входил корабль на длинных веслах (вечер выдался безветренным), вокруг мачты и двух высоких золоченых надстроек кружились чайки.

— «Святой Дух», — кивнул в сторону корабля Эвелголд.

«Святой Дух» построили на королевские деньги совсем недавно, чтобы поддержать вторжение во Францию, однако теперь на нем перевозили больных в Англию. Корабль подходил все ближе к пристани. Хук видел людей на палубе — меньше, чем в прошлый раз: похоже, последнее подкрепление.

— Сюда нас везли на полутора тысячах кораблей. Для обратного пути хватит и меньше, — горько усмехнулся Эвелголд. — Только лето зря потратили.

Солнце отсвечивало бликами от вызолоченных надстроек «Святого Духа», люди на палубе не сводили глаз с берега.

— Добро пожаловать в Нормандию, — буркнул Эвелголд. — А как твоя женщина — вернется в Англию?

— Да.

— Вы вроде жениться собирались?

— Вроде собирались.

— Отложи до Англии, Хук.

— Почему?

— Англию Бог не оставил. Не то что эту проклятую дыру.

Сентенары и латники подтягивались к пристани — забрать тех из новичков, кто принадлежал к их отрядам. Подошедший сюда же Уильям Сноболл, сентенар лорда Слейтона, приветливо кивнул Нику.

— Не ожидал вас здесь увидеть, мастер Сноболл, — признался тот.

— Почему?

— А кто ж тогда будет управляющим, пока вы здесь?

— Джон Уиллетс. Он без меня справится. Его светлость решил, что здесь я нужнее.

— У вас ведь опыт, — вставил Эвелголд.

— Что есть, то есть, — согласился Сноболл, — и еще его светлость хотел, чтоб я приглядывал за… — сентенар запнулся, — ну, сам знаешь.

— За сэром Мартином? — понял Хук. — А его-то он зачем сюда послал?

— А ты как думаешь? — буркнул Сноболл.

— Надеется на это?.. — Хук сделал рукой режущий жест у горла.

— Надеется, что сэр Мартин помолится за наши души, — сухо ответил Сноболл и, очевидно опасаясь, что сболтнул лишнего, отошел дальше к причалу.

Хук смотрел, как «Святой дух» подходит к пристани.

— А к нам новички ожидаются? — спросил он Эвелголда.

— Понятия не имею, сэр Джон ничего не говорил.

— Он места себе не находит.

— Потому что он сумасшедший, умом тронутый! — покачал головой Томас Эвелголд. — Ему нужен поход по Франции! Он ненормальный! Хочет, чтоб мы все погибли! Ему-то ничего не грозит!

— Почему не грозит?

— Убить-то его не убьют, даже если мы двинемся дальше во Францию и нарвемся на битву. Знатных не убивают, Хук, их берут в плен! Нас с тобой никто не бросится выкупать, нас просто прирежут, зато их светлостей поселят в удобный замок и дадут жратвы и баб. Сэра Джона ничего не заботит, он хочет драки. Про себя-то он знает, что уцелеет в бою. Ему бы про нас подумать. — Эвелголд отхлебнул пива. — Ладно, все равно ничего не выйдет. К дню святого Мартина будем уже дома.

— Король настроен на поход, — возразил Хук.

— Король умеет считать не хуже нас с тобой, — отмахнулся сентенар. — Так что никаких походов не будет.

С борта «Святого Духа» полетели причальные канаты, их тут же подхватили на берегу, судно подошло к пристани. По спущенным сходням на берег начали выходить новички. Лучников оказалось около шестидесяти, все с зачехленными луками, мешками для стрел и с узелками пожитков. Все выглядели непривычно чистыми, на налатниках ярко выделялся еще не вылинявший крест святого Георгия. С ближайших сходней спустился священник, встал на колени прямо на пристани и перекрестился. За ним остановились четверо лучников с гербом лорда Слейтона — полумесяцем и звездами; у одного из-под шлема выбивались непослушные золотистые вихры. Хук на секунду не поверил собственным глазам, но тут же вскочил и закричал:

— Майкл! Майкл!

Тот поднял глаза и заулыбался.

— Младший брат, — объяснил Хук Эвелголду и помчался к Майклу. Они обнялись.

На оклик Уильяма Сноболла, звавшего Майкла, Хук обернулся:

— Он придет позже, мастер Сноболл, дайте ему освоиться. Где вас разместили?

Сноболл пробурчал указание, где искать людей лорда Слейтона, и Хук, пообещав сентенару доставить туда брата, притащил Майкла к столу и налил ему кружку пива. Томас Эвелголд оставил их одних.

— Как ты тут оказался? — спросил Хук.

— Лорд Слейтон послал сюда последних лучников, — улыбнулся Майкл. — Решил, что надо вам помочь. Я даже не знал, что ты здесь!

Потом они обменивались новостями. Хук упомянул, что Роберта Перрила убили при осаде (хотя и не стал говорить, как именно), а Майкл сказал, что их бабка умерла. Хука это известие ничуть не огорчило.

— Старая злобная ведьма, — обронил он.

— Как ни крути, она о нас заботилась.

— О тебе. Не обо мне.

Потом из харчевни вышла Мелисанда, ее представили Майклу, и Хука вдруг охватило внезапное, безудержное и прежде незнакомое ощущение счастья: с ним два самых любимых человека, в карманах полно денег, мир прекрасен… Французская кампания, правда, скоро закончится без мало-мальски ощутимой победы, и все же Хук был счастлив как никогда.

— А если тебя к нам в отряд? — спросил он брата. — Надо узнать у сэра Джона.

— Лорд Слейтон вряд ли разрешит, — ответил Майкл.

— Ну, спросить-то можно…

— А что тут затевается?

— Кажется, сколько-то бедолаг оставят охранять город, а остальных отправят домой.

— Домой? — нахмурился Майкл. — Нас ведь только привезли!

— Не знаю, так говорят. Лорды сейчас решают, что делать, но все равно осень — не время для долгих походов, да и французская армия слишком сильна. Нас отправят домой.

— Не хотелось бы, — улыбнулся Майкл. — Я что, плыл сюда затем, чтоб меня отослали обратно? Я хочу в битву!

— Не надо, — удивляясь сам себе, отрезал Хук. Мелисанда, тоже озадаченная, глянула на него с любопытством.

— Не надо? — переспросил Майкл.

— Битва — это кровь. Взрослые мужчины кричат «мама!», вокруг крики и боль, и люди в железе пытаются тебя убить.

Майкл ошеломленно уставился на Ника.

— Нам всегда говорили, что наше дело — лишь стрелять, — пробормотал он.

— Мы и стреляем. Только потом, брат, ты оказываешься с ними лицом к лицу. И видишь их глаза. И убиваешь людей собственными руками.

— У Николаса это хорошо получается, — вставила Мелисанда.

— Не всем такое дано, — добавил Хук, подозревая, что открытому, доверчивому Майклу недостанет жесткости, чтобы просто подойти и убить.

— Ну хоть один бой, — с тоской протянул Майкл. — Маленький…

На закате Хук проводил Майкла к постройкам у Монтивильерских ворот, где расположились на постой люди лорда Слейтона. Когда братья вошли во двор купеческого дома, отведенного лучникам, старые знакомые притихли. Сэра Мартина поблизости не было. Мрачный Том Перрил, в задумчивости сидящий у стены, посмотрел на Хуков ничего не выражающим взглядом. Уильям Сноболл почуял неладное и встал.

— Майкл будет с вами, — громко объявил Хук. — Сэр Джон Корнуолл велел передать, что мой брат под его защитой.

Сэр Джон такого, конечно, не говорил, но никто из людей лорда Слейтона об этом не узнает.

Том Перрил издевательски хмыкнул, однако промолчал. Уильям Сноболл, подойдя, остановился напротив Хука.

— Его никто не тронет, — подтвердил он.

— Никто никого не тронет! — эхом отозвался чей-то голос.

У ворот стоял сэр Эдвард Дервент, начальник над лучниками лорда Слейтона, захваченный в плен во время налета на подкоп и освобожденный после сдачи города. Одетый в лучшие одежды — должно быть, присутствовал на королевском совете, — он вышел на середину двора.

— Никто никого не тронет! — повторил он. — Никаких драк между собой, биться будете с французами!

А как же домой? — озадаченно спросил Сноболл.

— Никаких «домой». Король желает войны, а желания короля должны исполняться.

— Мы остаемся? — недоверчиво переспросил Ник. — Здесь, в Гарфлёре?

— Нет, Хук, отправляемся в поход, — мрачно ответил сэр Эдвард, явно не одобряя такого решения. Однако королем был Генрих, а королевские желания, по словам самого же сэра Эдварда, должны исполняться.

Король желал воевать.

Значит, армия двинется дальше, в глубь Франции.

Часть третья

К реке мечей

Глава девятая

Тяжелые подводы было велено в путь не брать, а все необходимое тащить на себе, на вьючных лошадях и на легких повозках. Для быстроты передвижения, как объяснил сэр Джон.

— Гордыня, — позже сказал Хуку отец Кристофер. — Гордыня, и больше ничего.

— Гордыня?

— Тащиться обратно в Англию и предъявлять один Гарфлёр в оправдание потраченных денег? Королю такое не по нраву. Ему мало пнуть эту шавку Францию, надо еще накрутить ей хвост…

Шавка Франция пока дремала. Соглядатаи доносили, что вражеская армия растет, однако вокруг Руана стояла совершенная тишь. Поэтому король Англии решил показать миру, что поход от Гарфлёра до Кале его не страшит.

— Не так уж тут далеко, — объяснил своим людям сэр Джон. — Неделя пути.

— А какая нам польза от недельного похода по Франции? — спросил Хук отца Кристофера.

— Никакой, — честно ответил священник.

— Тогда зачем?

— Явить величие. Показать, что французы беспомощны.

— И при этом идти без подвод?

Отец Кристофер усмехнулся.

— Чтоб беспомощные французы нас не догнали. Вот был бы удар, а, Хук? Двести тяжелых подвод слишком замедлят путь, придется оставить их здесь. Только кони и шпоры, и дьявол раздери отстающих.

«Слушать меня! — вспомнил Хук голос сэра Джона, ворвавшегося в "Le paon" и грохнувшего рукоятью меча по пивной бочке. — Никто не спит? Все слышат? С собой брать еды на восемь дней! И все стрелы, сколько можете нести! Оружие, доспехи, стрелы и еда — больше ничего! У кого увижу что другое, кроме оружия, доспехов, стрел и еды, забью лишнее ему в брюхо и вытащу через зад! В походе идем быстро!»

— Все повторяется, — заметил отец Кристофер на следующее утро.

— Как так? — не понял Ник.

— Что ты знаешь из прошлого, Хук?

— Что моего деда убили и отца тоже.

— Как меня умиляют счастливые семьи! Нет, Хук, вспомни времена прадедов, когда королем был третий из Эдуардов. Он тоже приплыл в Нормандию и решил быстренько пройти маршем до Кале, да только его перехватили на полдороге.

— И убили?

— Боже милостивый, нет, конечно! Он побил французов! Про Креси-то ты слыхал?

— Еще бы! — Любой стрелок слышал о битве при Креси — битве, в которой английские лучники победили цвет французского рыцарства.

— Славная битва, в которой Бог был за англичан. Однако Господне благоволение переменчиво.

— Вы думаете, Он не за нас?

— Я подозреваю, что Он за победителей, Хук.

Ник, затачивавший на камне наконечники стрел, мгновение помолчал, обдумывая слова священника. Он вспомнил, как в детстве старики рассказывали о Креси и Пуатье, где на врага обрушивался ливень английских стрел, — и торжествующе поднял в руке узкий наконечник.

— Если встретим французов — мы победим, — убежденно заявил он. — Продырявим их доспехи стрелами.

— У меня есть горестное подозрение, что король думает так же, — мягко ответил священник. — Он и вправду верит, что Бог за нас. Его брат явно убежден в обратном.

— Который из братьев? — спросил Хук.

И герцог Кларенс, и герцог Глостер были здесь же, при войске.

— Кларенс. Он отплывает в Англию.

Ник нахмурился: многие говорили, что герцог Кларенс знает военное дело даже лучше старшего брата.

— А что герцогу за причина? — спросил Хук, оглядывая наконечник: отточенное долгими усилиями острие, когда-то заржавленное, теперь сияло чистым металлическим блеском. Хук смочил пальцы и расправил оперение стрелы.

— Подозреваю, что ему не нравится решение брата. Официально считается, что герцог нездоров, однако для больного он выглядел на редкость цветущим. Кроме того, если Генриха убьют, корона перейдет к Кларенсу.

— Нашего Гарри не убьют! — горячо возразил Хук.

— Попадись мы в руки французам — убьют запросто, — насмешливо отозвался священник. — Правда, Генрих все же слушается советов. Его убеждали возвращаться в Англию, он настаивал на походе к Парижу, в результате мы направляемся в Кале. И дай нам бог добраться до него раньше, чем до нас доберутся французы.

— Вы говорите так, будто мы удираем.

— Не совсем удираем. Но почти. Вспомни красавицу Мелисанду.

— Мелисанду? — озадаченно нахмурился Ник.

— Французы собрались у ее пупка, Хук, а мы засели на правой груди. Теперь наше дело — бежать до левого соска и надеяться, что к ложбинке между грудями французы подоспеют не раньше нас.

— А если успеют?

— Тогда ложбинка станет долиной смерти, так что молись, Хук, чтобы мы быстрее шли, а французы дольше спали.

— Не то время, чтоб думать об удобстве! — громыхал тогда в харчевне сэр Джон. — Нельзя везти стрелы в бочках, потому что бочки не на что грузить! И к черту кожаные диски! Вязать стрелы в пучки, поплотнее!

У стрел в пучках сомнется оперение, точный выстрел уже не сделаешь. Зато плотно связанные стрелы можно прицепить к седлу или нагрузить на вьючную лошадь, так что выбора не было. Стрелы вязали в пучки два дня: король велел брать все стрелы, какие есть, а это значило, что их будут сотни тысяч. Стрелами до отказа загрузили легкие повозки, которые предназначались в поход, но даже этого оказалось мало: всему войску, включая латников, было велено приторачивать вязанки стрел к задней луке седла. Пять тысяч лучников, выступивших в поход, за одну лишь минуту выпускают шестьдесят или семьдесят тысяч стрел, а за минуту ни одно сражение не выиграть.

— Сколько ни есть стрел — их все равно не хватит, — ворчал Томас Эвелголд. — Придется швырять во французов камнями.

В Гарфлёре оставили сильный гарнизон из трех сотен латников и почти тысячи лучников, хотя всех коней — за исключением вышколенных боевых жеребцов, принадлежащих латникам, — король велел взять в поход и нагрузить стрелами. Стрел в Гарфлёре тоже не хватало, однако новые защитники города со дня на день ожидали корабль со стрелами из Англии, где сейчас срочно тесали ясеневые древки, ковали наконечники и готовили оперение.

— Поход будет спешным! — зычно выкликал священник, который за день до выступления армии шествовал по Гарфлёру со свитком пергамента, останавливаясь на каждой улице и зачитывая королевский указ, чтобы довести королевскую волю до каждого. — Не растягиваться, не отставать! Собственность церкви священна! За расхищение церковной собственности — повешение! С нами Господь, мы должны показать, что владеем Францией по Его милости!

— Все слышали? — рявкнул сэр Джон, как только священник двинулся на следующую улицу. — Церковную собственность не трогать! Монашек не насиловать! Богу это не понравится, и мне тоже!

Тем же вечером в соборе Святого Мартина отец Кристофер обвенчал Хука с Мелисандой. Мелисанда не сдержала слез. Хук, преклонив колени перед алтарем с тающими свечами, мечтал услыхать голос святого Криспиниана, однако святой молчал. Еще Хук жалел, что не позвал в церковь младшего брата, хотя звать было некогда: отец Кристофер категорически заявил, что пора венчаться, и притащил Хука с Мелисандой в собор.

— Да не оставит вас Господь, — закончил священник краткую церемонию.

— До сих пор не оставлял, — ответила Мелисанда.

— Значит, молитесь, чтобы Он пребывал с вами и дальше: сейчас нам нужна Божья помощь. — Отец Кристофер обернулся и поклонился алтарю. — Нужна как никогда, — добавил он тревожно. — Бургундцы вышли в поход.

— Нам на помощь? — спросил Хук.

Времена, когда в налатнике с бургундским крестом он смотрел, как французы вырезают целый город, теперь казались слишком давними.

— Нет, — ответил отец Кристофер. — На помощь Франции.

— Но… — начал было Хук и тут же примолк.

— Семейная ссора забыта. Теперь они объединились против нас.

— И все-таки мы выступаем в поход?

— Король упорствует, — невесело выговорил священник и, помолчав, продолжил: — Мы малое войско на краю большой страны. Но хотя бы вы двое теперь соединены навечно. Вас не разлучит даже смерть.

— Слава богу, — выдохнула Мелисанда и перекрестилась.

* * *

В следующий, восьмой день октября — вторник, праздник святой Бенедикты — армия выступила в поход.

Под чистым ясным небом войско двинулось вдоль береговой линии на север. Армия удалялась от города, провонявшего дерьмом и смертью, и Хук почувствовал, как оживает боевой дух солдат. Одни без видимых причин улыбались, другие беззлобно задирали друзей, кто-то, дав шпоры коням, пускался в галоп единственно из удовольствия проскакать по открытому полю.

Сэр Джон Корнуолл командовал авангардом, и его отряд шел в голове колонны. Знамя сэра Джона развевалось на ветру между крестом святого Георгия и флагом Святой Троицы, все три штандарта охраняли латники, позади которых ехали четверо барабанщиков, выбивающих постоянный ритм. Лучники держались впереди, разведывая дорогу и высматривая врагов. В первый же день те устроили засаду, однако никто из людей сэра Джона не пострадал. Французы выскочили из Монтивильера, окруженного стенами города рядом с дорогой, лишь пропустив хорошо вооруженный и бдительный передовой отряд. Из леса посыпались арбалетные стрелы, полтора десятка латников налетели на колонну. Несмотря на бурный отпор, двух англичан им удалось убить и дюжину взять в плен.

После этого французы не показывались, словно вновь погрузившись в дрему, и английские латники со временем перестали надевать доспехи, которые теперь везли на вьючных лошадях. Разноцветные куртки и развевающиеся перед каждым отрядом знамена делали колонну похожей на праздничное шествие. Женщины, пажи и слуги ехали позади латников, ведя с собой запасных лошадей, нагруженных, как и повозки, доспехами, едой и вязанками стрел. Хук, время от времени оборачиваясь в седле, видел позади тонкую дымку пыли, поднимающейся над невысокими холмами и густым лесом. Пыль стояла по всему пути колонны, изгибающемуся между небольшими полями по направлению к реке Сомме. Войско казалось Хуку значительным, хотя на деле насчитывало менее десяти тысяч воинов, и выглядело большим лишь из-за коней, которых вместе с вьючными было двадцать тысяч.

К воскресенью за невысокими тесными холмами, по которым шла армия, открылись пологие долины. Сэр Джон сказал, что неплохо бы в тот же день дойти до Соммы, главного препятствия на пути англичан. После переправы через реку войску останется лишь трехдневный переход до Кале.

— Значит, битвы не будет? — спросил брата Майкл.

Отряд лорда Слейтона тоже шел в авангарде. Сэр Мартин и Томас Перрил явно старались не попадаться на глаза сэру Джону и его людям.

— Говорят, что не будет, — ответил Ник. — Хотя кто знает…

— Французы не станут нам мешать?

— До сих пор ведь не пытались. — Хук, с другими лучниками сэра Джона ехавший на полмили впереди колонны, кивнул на безлюдную равнину. — Может, они только рады, что мы уходим? Решили оставить нас в покое?

— Ты уже был в Кале, да? — Майкл не переставал удивляться тому, что старший брат побывал так далеко и повидал так много.

— Странный городишко. Необъятная стена, огромная крепость и тесная груда зданий. Зато оттуда можно отплыть домой, Майкл. Домой!

— Только-только приехать успел… — с тоской протянул Майкл.

— Может, нас привезут сюда на следующий год, довершить начатое. Гляди! — указал Хук вперед, на мерцающее пятно среди коричневых, золотистых и желтых листьев. — Должно быть, река.

— Или озеро, — пожал плечами Майкл.

— Местность, что мы ищем, называется Бланштак.

— Вот же придумали имечко, — усмехнулся Майкл.

— В Бланштаке есть брод. Переправимся — и считай что дома.

Хук обернулся на стук копыт: к нему галопом скакали сэр Джон с полудюжиной латников. Командующий, с непокрытой головой и в одной кольчуге, осадил Люцифера.

— Видел, Хук? — оживленно кивнул он влево, где за гребнем низкого холма виднелось море.

— Что именно, сэр Джон?

Командующий указал мелкий белый выступ на морском горизонте.

— Гри-Нэ! Серый нос, Хук!

— Что такое Серый нос?

— Мыс, всего полдня пути от Кале! Видишь, как мы близко!

— Три дня верхом?

— На Люцифере — два. — Командующий потрепал гриву жеребца и обернулся посмотреть на равнину. — Там река?

— Похоже на то, сэр Джон.

— Значит, Бланштак где-то рядом! То самое место, где третий Эдуард переходил через Сомму по пути на Креси! Может, с ним шел и твой прадед, Хук?

— Он был пастух, сэр Джон. За всю жизнь ни разу не стрелял из лука.

— Зато метал камни из пращи, — добавил Майкл, хоть и робел от присутствия командующего.

— Как Давид с Голиафом, да? — откликнулся сэр Джон, не отводя взгляда от мыса. — Слыхал, тебя повенчали, Хук?

— Да, сэр Джон.

— Женщины это любят, — мрачно протянул командующий, но тут же оживился. — А мы любим женщин! Она хорошая девушка, Хук. — Он вновь вгляделся в клочок земли на горизонте. — Ни единого француза!..

— Вон там всадник, — тихо заметил Майкл.

— Там — кто? — бросил сэр Джон.

— Вон там, — указал Майкл на заросли примерно в миле впереди. — Всадник, господин.

Сэр Джон, вглядываясь в деревья, молчал.

— Верно, сэр Джон, — подтвердил Хук, разглядевший неподвижного всадника в тени густых деревьев.

— Выродок за нами следит. Можешь его оттуда выкурить, Хук? Он наверняка знает, где эти чертовы французы стерегут брод. Только не дай ему уйти, а выгони на нас.

Хук оглядел равнину в поисках путей, чтобы обогнуть всадника и остаться незамеченным.

— Наверное, получится, сэр Джон.

— Тогда за дело.

Взяв с собой брата, Скойла-лондонца и Тома Скарлета, Хук поскакал назад, к приближающейся армии, и затем вниз по пологому склону, укрывшему всадников от француза. Там он свернул с дороги на восток и, пришпорив Резвого, пронесся галопом через луг, скрытый от глаз француза рощей и высокими кустарниками. Участки полей разгораживались не заборами, а канавами, через которые кони легко перепрыгивали, в ложбинах между возвышенностями четверо лучников оставались незамеченными. Хук вновь повернул на север. Справа крестьянин пахал поле. Два вола с трудом тащили большой плуг, глубоко погруженный в землю — озимую пшеницу сеяли глубже летней.

— Дождя бы ему! — крикнул на скаку Майкл.

— Не поможет! — отозвался Хук.

Кони вынеслись на пологий пригорок. Открылся вид на долину. Лучники оказались ровно там, где планировал Хук. Пока не сворачивая в заросли, скрывавшие француза, он продолжал двигаться к северу, чтобы отрезать всадника от Соммы. Если, конечно, всадник еще не ускакал. Наверняка он окажется не более чем местным землевладельцем, захотевшим поглазеть на вражескую армию. Впрочем, дворяне должны знать об окрестных новостях куда больше землепашцев, и сэр Джон, решивший допросить француза, явно на это рассчитывал.

Резвый, утомившись скачкой, тяжело дышал, и Хук натянул поводья.

— Луки к бою, — скомандовал он, расчехляя оружие. Уперев цевье одним концом в стремя, он натянул тетиву.

— Нам вроде не велено его убивать, — заметил Том Скарлет.

— Если он из дворян, — Хук не сомневался, что так и есть: француз был конным, — то мечом он владеет хорошо. Только приблизься — снесет тебе голову и глазом не моргнет. А против стрелы мечом не помашешь, ведь так? — Ник наложил стрелу на лук и прижал ее к цевью большим пальцем левой руки.

Потрепав коню шею, он вновь пришпорил Резвого. Теперь лучники приближались к лесу с обратной стороны. Хук видел, что сэр Джон остался на том же пригорке, откуда заметили француза: чтобы не спугнуть врага и не выгнать его из укрытия. Однако француз то ли почуял опасность, то ли уже увидел что хотел. Внезапно он развернулся и дал шпоры коню, направляясь на север, к реке.

— Нелегкая его побери, — ругнулся Хук.

Сэр Джон, заметив отъезжающего француза, немедля пришпорил коня и поскакал вперед вместе с латниками, однако французский конь шел явно резвее утомленных английских лошадей.

— Точно не догонят, — заметил Скойл.

Хук, не ответив, развернул Резвого и дал шпоры. Француз скакал по тропе, уходившей вправо: если выйти наперерез, можно его перехватить. Хук знал, что нагнать всадника ему не удастся, зато оставался шанс приблизиться на лучный выстрел. Француз, обернувшись в седле, увидел Хука с лучниками и погнал коня вперед. Хук тоже пришпорил Резвого, копыта быстрее застучали по жесткой земле. Увидев, что всадник вот-вот скроется за деревьями, Хук натянул поводья, выдернул ноги из стремян и соскочил на землю. Оступившись, он упал на одно колено, но тут же вскинул лук и натянул тетиву.

— Слишком далеко! — крикнул Скойл, натягивая поводья. — Побереги стрелу!

— Далеко, не достанешь, — согласился Майкл.

Хук, сжимая в руке тяжелый лук, не думал о цели.

Глядя на далекого всадника, он лишь знал, куда должна вонзиться стрела. Он натянул тетиву до конца и отпустил, струна ударила по незащищенному левому запястью, и стрела, на мгновение дрогнув в воздухе, устремилась к цели.

— Не долетит шагов на двадцать, — заметил Том Скарлет.

Стрела прочертила в воздухе дугу, белое оперение, мелькнув, сделалось едва различимой точкой в осеннем небе. Далекий всадник гнал лошадь галопом, не подозревая, что стрела с широким наконечником уже начала стремительно снижаться. Француз обернулся на преследователей — и в этот миг широкоглавая стрела ударила коню в брюхо, распоров тело до крови и мяса. Конь резко дернулся от внезапной боли, всадник потерял равновесие и свалился с седла.

— Господи Иисусе! — только и вымолвил изумленный Майкл.

— Вперед! — Хук, подобрав поводья, вскочил в седло и пришпорил Резвого, не сразу найдя стремена, так что побоялся и сам слететь на землю. Успев вдеть правую ногу в стремя, он увидел, что француз снова влезает на лошадь. Стрела Хука не убила ее, лишь ранила, однако животное истекало кровью: наконечники с широкими зубцами на то и делались, чтобы глубоко взрезать плоть, и чем скорее француз гнал лошадь, тем больше крови она теряла.

Всадник уже приближался к спасительной роще, где можно скрыться среди деревьев. Хук, выскочив на дорогу под теми же деревьями, увидел француза в сотне шагов впереди. Конь его двигался из последних сил, оставляя на земле кровавый след. Заметив преследователей, француз соскользнул с седла и кинулся бежать в лес.

— Non![89] — крикнул Хук, остановив Резвого.

Хук, уже наложив на лук следующую стрелу, держал всадника на прицеле, и при виде стрелы, готовой сорваться с натянутого лука, француз обреченно кивнул. Он был при мече, но без доспехов. Хук, приблизившись, разглядел дорогую одежду: тонкое сукно, плотный лен, — дорогие сапоги. Всадник — лет тридцати, широколицый, с аккуратно подстриженной бородкой — не отводил от стрелы светлых зеленых глаз.

— Стой, где стоишь, — велел ему Хук.

Неизвестно, понимал ли француз по-английски, но натянутый лук и стрела с тонким жалом говорили сами за себя, и француз остался на месте, рядом с умирающим конем. Конь жалобно заржал, его передние ноги подломились, и он упал на тропу. Всадник, присев рядом, потрепал рукой его морду и что-то тихо проговорил.

— Ты чуть было его не упустил, Хук! — крикнул, подъезжая, командующий.

— Так и есть, сэр Джон.

— Ну так посмотрим же, что известно этому выродку. — Сэр Джон соскочил с седла и кивнул на французского коня: — Кто-нибудь, поимейте жалость, прикончите животное!

Ударом алебарды в лоб с конем было покончено, и сэр Джон принялся беседовать с пленником. На изысканную любезность командующего француз отвечал пространными репликами, приводившими сэра Джона в явное смятение.

— Коня для мессира Жюля! — обернулся командующий к лучникам. — Мы едем к королю.

Мессира Жюля проводили к Генриху, армия остановилась.

Авангарду оставалось лишь пять миль до переправы у Бланштака, путь от которой до Кале займет всего три дня. И когда через восемь дней после выхода из Гарфлёра армия вступит в Кале, Генрих сможет похвастать если не победой, то хотя бы посрамлением французов. Теперь все зависело от переправы через широкий приливный брод у Бланштака.

А его уже стерегли французы.

Шарль д'Альбре, коннетабль Франции, стоял на северном берегу Соммы, и пленник сэра Джона — приближенный коннетабля — рассказал, что брод заставлен заостренными шестами и на другом берегу англичан ждет войско в шесть тысяч человек.

— Переправляться бесполезно, — мрачно бросил сэр Джон тем вечером. — Выродки поспели раньше.

Выродки перегородили подступы к реке, и с наступлением ночи на дальнем берегу Соммы зажглись походные костры французов, охраняющих Бланштакский брод.

— Реку можно перейти лишь при отливе, — объяснил сэр Джон. — И даже тогда мы можем идти только по два десятка в ряд. А двадцать латников против шести тысяч не выстоят.

Все надолго примолкли, и лишь отец Кристофер осмелился задать вопрос, на который не отваживался никто другой из опасения услышать ответ:

— Так что же нам делать, сэр Джон?

— Искать другой брод, что еще.

— Где, во имя всего святого?

— Дальше от моря.

— Двигаться к пупку… — пробормотал отец Кристофер.

— Что? — Командующий воззрился на священника как на помешанного.

— Ничего, сэр Джон, ничего! — помотал головой отец Кристофер.

Английской армии, у которой осталось еды на три дня, предстояло идти в глубь Франции в поисках переправы. Если брод не найдется — гибель неизбежна. Если найдется, то гибель все равно где-то рядом: поход затянется, за это время французы очнутся от спячки и выйдут встретить врага. Проскочить вдоль берега не удалось, теперь Генриху с остатками армии придется уходить в глубь страны.

На следующее утро, под серым пасмурным небом, войско двинулось к востоку.

* * *

Надежда, прежде поддерживавшая армию, постепенно сменялась отчаянием. Болезнь вновь давала о себе знать, всадники то и дело спрыгивали с коней, отбегали к краю дороги и скидывали штаны. Замыкающим отрядам приходилось ехать сквозь густую вонь. Над колонной висело угрюмое молчание. С океана то и дело налетал дождь, вымачивая солдат до нитки.

Все мосты были уничтожены, каждый брод через Сомму перегораживали заостренные колья, на дальнем берегу стояла охрана. Французы тенью следовали за англичанами — не та огромная армия, что собиралась у Руана, а меньший отряд, вполне способный отбить попытку англичан переправиться через загороженный брод. Конные латники и арбалетчики каждый день маячили на северном берегу Соммы, продвигаясь вровень с англичанами, идущими по южному. Сэр Джон с отрядом латников то и дело пускался в бешеный галоп, надеясь опередить французов у очередного брода, но каждый раз враг уже ждал на месте — французы успели выставить гарнизоны у каждой переправы.

Еды не хватало. Мелкие, не защищенные стенами города под угрозой нападения выставляли англичанам корзины с хлебом, сыром и копченой рыбой, однако армия, идущая дальше в глубь Франции, становилась все голоднее.

— Нельзя, что ли, вернуться в Гарфлёр? — ворчал Томас Эвелголд.

— Тогда получится, что мы бежим от французов, — ответил Хук.

— Уж лучше сбежать, чем сдохнуть…

Враги показывались и на южном берегу реки, по которому шли англичане. Мелкие, в шесть-семь человек, отряды французских латников следили за проходящей колонной с южных холмов и с приближением англичан исчезали. Время от времени кто-то из французов поднимал копье в знак готовности сразиться в поединке. Если англичанин принимал вызов, враги пускали коней галопом, железные наконечники копий лязгали по доспехам противника, и один из участников поединка вылетал из седла. Однажды двое пронзили друг друга, и оба умерли, насаженные каждый на вражеское копье. Временами французские отряды в сорок — пятьдесят латников нападали на слабый участок колонны и, убив нескольких англичан, галопом пускались прочь.

Французы, опередившие колонну, тоже не дремали: чтобы урожай не доставался англичанам, зерно из амбаров и хранилищ переправляли в Амьен — город, который английское войско миновало в день, назначенный для прибытия в Кале. Сумки и мешки, в которых англичане везли продовольствие, теперь пустовали. Проезжая мимо вознесенного над городом белокаменного амьенского собора, промокший под моросящим дождем Хук думал о запасах еды за городскими стенами. Его, как и всех в английском войске, мучил голод.

На следующий день разбили лагерь у крепости на меловом утесе. Латники сэра Джона схватили двух вражеских рыцарей, подобравшихся слишком близко к авангарду. Пленники хвастливо расписывали, как французская армия расправится с жалким войском Генриха, и без опаски повторяли похвальбы перед самим Генрихом. После этого сэр Джон передал лучникам королевский приказ.

— Завтра утром каждому вырезать кол длиной с лучное цевье. Кто сможет — длиннее! Толщиной в руку. И заострить с обоих концов.

Капли дождя шипели, попадая в костер. На ужин лучникам Хука достался заяц, убитый из лука Томом Скарлетом и зажаренный в костре Мелисандой, и лепешки из толченого овса и желудей, которые Мелисанда испекла на камнях, ограждавших огонь. Голод от этого не стих, горсть орехов на всех и пара твердых зеленых яблок тоже не прибавили сытости. Вместо давно закончившихся пива и вина пили родниковую воду. Мелисанда, закутанная в огромную кольчугу Хука, теперь сидела прижавшись к мужу.

— Колья? — осторожно переспросил Томас Эвелголд.

— Французы, чтоб им гнить в аду, придумали, чем вас победить. — Сэр Джон подошел к самому большому костру. — Победить вас, лучников! Они вас боятся! Слышите меня?

Лучники молча смотрели на командующего. Дождевые капли стекали по полям его кожаной шляпы и по складкам толстого кожаного плаща, в руках он держал укороченное копье, каким латники сражаются в пешем бою.

— Мы слушаем, сэр Джон! — отозвался за всех Эвелголд.

— Из Руана пришло предписание! — объявил сэр Джон. — Маршал Франции придумал план! По нему полагается сначала перебить вас, лучников, а потом прикончить остальных.

— А знатных взять в плен, — тихо, чтоб не услышал сэр Джон, добавил Эвелголд.

— Французы собирают рыцарей. Кони будут в боевой защите, всадники — в лучших доспехах, — продолжал командующий. — В миланской броне! Уж вы-то о ней знаете.

Хук слыхал, что броня из какой-то местности под названием Милан считается лучшей в мире, ее не пробивает даже узкий тяжелый наконечник стрелы. Правда, такую броню мало кто мог себе позволить из-за дороговизны. Говорили, что полные миланские доспехи стоят около сотни фунтов — больше, чем десятилетнее жалованье лучника, и недосягаемая роскошь для большинства латников, которые и сорок фунтов в год считали богатством.

— На закованных в доспехи конях и в миланской броне они нападут на вас, лучников! С копьями и булавами! — не умолкал сэр Джон. Лучники слушали внимательно, пытаясь представить себе, как огромные кони в железных наглавниках и боевых попонах, поднимаясь на дыбы, сминают охваченный паникой строй. — Из тысячи всадников дай вам Бог уложить сотню! Остальные вырежут вас до единого. Одна надежда — заостренный кол!

Сэр Джон поднял укороченное копье и показал лучникам. Уперев задний конец копья в покрытую палой листвой землю, он наклонил древко, так что обитый железом наконечник пришелся на высоту груди.

— Надо уставить древко в землю, — объяснил командующий. — Когда коня проткнет острием, всаднику в миланских доспехах некуда будет деваться. Поэтому завтра утром всем срезать колья. По одному на каждого. И заострить с обеих сторон.

— Завтра, сэр Джон? — недоверчиво переспросил Эвелголд. — Враги так близко?

— Они могут поджидать где угодно. Поэтому начиная с завтрашнего утра в дневных переходах не снимать кольчуги, ехать в шлемах, держать тетиву сухой и иметь наготове колья.

На следующее утро Ник срезал дубовый сук и алебардой заострил с обеих сторон.

— Когда отплывали из Англии, нам только и твердили, что лучшего войска, чем наше, никто не видывал, — проворчал Уилл из Дейла. — А теперь что? Сырая тетива, лепешки из желудей да колья, будь они неладны!

Длинный дубовый кол только мешал ехать верхом, кони устали, вымокли и измучились от голода, дождь налетал сзади порывами, превращался в ливень, вспенивал поверхность реки. Дальний берег стерегли французы. Упорно и неотступно.

По приказу короля авангард повернул от реки на длинный мокрый склон, наверху которого открылось ровное плато.

— Куда мы теперь? — спросил Хук, когда река скрылась из виду.

— Бог знает, — ответил отец Кристофер.

— А вам Он этого не говорит?

— А твой святой?

— Ни слова.

— Значит, лишь Бог и знает. Только Он.

На глиняном плато дорога вскоре превратилась в грязное месиво, без конца поливаемое дождем. Похолодало. Деревьев на плато оказалось мало, жечь костры было не из чего. Той ночью лучники из какого-то отряда пустили в костер заостренные колья, чтобы согреться. Наутро их наказали плетьми на виду у всего войска, винтенару отрезали уши.

Французские всадники, по-прежнему наезжавшие с юга, почуяли, что армия Генриха близка к отчаянию: изможденные латники на голодных конях уже не обращали внимания на призывно поднятые вражеские копья. Французы, осмелев, с каждым разом подъезжали все ближе.

— Не тратьте стрелы! — велел лучникам сэр Джон.

— Одним французом меньше убивать в бою! — возразил Ник.

Командующий устало улыбнулся.

— Это дело чести, Хук. — Он кивнул на одинокого француза всего в полумиле от них, гарцующего с поднятым копьем в надежде, что кто-то из англичан примет вызов. — Он ищет доблести и готов биться со мной или другим рыцарем. Благородная цель.

— Избавляющая от стрелы? — насмешливо спросил Ник.

— Да, Хук. Не убивай его. Он смелый малый.

Смелые малые один за другим подъезжали в тот день к строю, однако никто из англичан не принял вызова. Расхрабрившиеся французы подтягивались с каждым разом все ближе и, высматривая среди англичан знакомых — былых соперников по рыцарским турнирам в Европе, — перекидывались с ними словом-другим. Всего их появлялось не больше дюжины разом, и один из таких вдруг направил горячего вороного жеребца, легко гарцующего по вязкой земле, прямо к первым рядам.

— Сэр Джон! — Всадником оказался мессир де Ланферель, чьи черные волосы, намокшие под дождем, гладко лежали по спине.

— Ланферель!

— Если я дам овса твоему коню, скрестишь со мной копье?

— Если дашь овса — моим лучникам будет ужин! — откликнулся командующий.

Ланферель рассмеялся. Сэр Джон, свернув с дороги, подъехал к французу, они дружелюбно разговорились.

— Будто приятели, — заметила Мелисанда.

— Может, они и вправду приятели, — предположил Хук.

— А в битве друг друга убьют?

— Англичанин! — Ланферель вдруг повернул коня к лучникам. — Сэр Джон говорит, ты женился на моей дочери?

— Так и есть, — ответил Хук.

— Без моего благословения? — с удовольствием откликнулся Ланферель и обернулся к Мелисанде: — Не забыла про налатник, что я тебе дал?

— Нет.

— Будет битва — надень, — напомнил француз.

— Неужели он меня спасет? — с горечью отозвалась девушка. — В Суассоне даже ряса послушницы меня не защитила!

— К черту Суассон, детка, — отмахнулся Ланферель и кивнул на медленно движущуюся грязную колонну: — Что было в Суассоне, случится теперь и с ними, англичане обречены! А я тебя спасу.

— Для чего?

— Для той судьбы, которую тебе назначу. Ты глотнула свободы, и куда она тебя завела? — Ланферель белозубо улыбнулся. — Может, забрать тебя прямо сейчас? Пока мы не перерезали все английское войско?

— Я останусь с Николасом, — ответила девушка.

— Ну и оставайся с проклятыми англичанами, — бросил Ланферель. — А когда твоего Николаса прикончат, я тебя заберу.

Француз развернул жеребца и, обменявшись последними словами с сэром Джоном, поскакал на юг.

— Проклятые англичане? — переспросил Ник.

— Так вас называют французы, — ответила Мелисанда и взглянула на сэра Джона: — Мы и вправду обречены?

Командующий невесело усмехнулся:

— Все зависит от того, нагонит ли нас французская армия, а если нагонит — сумеет ли победить. Пока что мы живы.

— Неужели нас догонят?

Сэр Джон указал на север.

— Французы шли по северному берегу, чтобы не дать нам переправиться, и теснили нас туда, где ждет большая армия. А здесь река сворачивает к северу. Длинным изгибом. Мы спокойно срежем путь по долине, а французам придется огибать излучину. На это уйдет три-четыре дня, а мы подойдем к реке уже завтра! Никаких французов на северном берегу еще не будет. И когда найдем брод или, паче чаяния, мост — тут же переберемся через Сомму и поскачем к харчевням Кале. Мы будем уже дома!

Однако на следующий день англичане прошли даже меньше обычного. Травы для лошадей уже не было, овса тоже, и каждый день все больше всадников спешивались и вели ослабших коней в поводу. Маленькие городки — подобные тем, что в первую неделю давали войску продовольствие, — захлопывали ворота перед носом врага и отказывали в помощи, зная, что англичанам некогда штурмовать городские стены, даже изрядно обветшалые. Глядя вслед уныло удаляющейся колонне, горожане молили Бога послать смерть обессиленному врагу.

Гневить Бога Генриху не хотелось. И потому за день до ухода с плато обратно в долину Соммы, когда кто-то из местных священников заявил о пропаже дарохранительницы, король приказал войску остановиться. Сентенары и винтенары получили приказ обыскать людей.

Пропавшая дарохранительница — сосуд из позолоченной меди, в котором хранились освященные облатки для причастия, — явно не имела большой ценности, однако Генрих вознамерился ее найти.

— Наверняка ее стянули ради хлеба, — предположил Том Скарлет. — Облатки сожрали, а сосуд выкинули.

— Ну что, Хук? — требовательно спросил сэр Джон.

— Ни у кого из наших нет.

— Какая-то вшивая дарохранительница! — прорычал командующий. — Чума ее побери! Так, святой отец?

— Как скажете, сэр Джон, — отозвался отец Кристофер.

— Из-за одной паршивой жестянки рисковать тем, что французы нас догонят!

— Если найти пропажу, Господь нас наградит, — уверил отец Кристофер. — Глядите, Он уже прекратил дождь!

С началом поисков дождь и вправду перестал, и слабые лучи солнца, с трудом пробивающиеся сквозь пелену туч, заиграли на раскисшей от влаги земле.

А потом нашлась дарохранительница.

Ее спрятали в рукав куртки кого-то из лучников — запасной куртки, свернутой и притороченной к луке седла, хотя сам лучник клялся, что и куртку, и дарохранительницу видит впервые.

— Виновные всегда отпираются, — склонился к Генриху королевский капеллан. — Повесьте его, государь.

— Повесим, — с готовностью согласился король. — Пусть все видят! Вот что будет с теми, кто согрешит против Бога! Повесить его!

— Нет! — крикнул Хук.

Потому что лучником, стоявшим перед королем и свитой, был его брат Майкл.

Которого ждала веревка.

* * *

Королевская стража подтащила Майкла к подножию старого вяза, где, не сходя с коней, уже ждали король с придворными. Здесь же стоял и деревенский священник, заявивший о пропаже дарохранительницы. Войско, которому велели присутствовать, обступило вяз широким кругом, хотя задним не удавалось разглядеть происходящее из-за спин тех, кто оказался в первых рядах. Два стражника в кольчугах, покрытых налатниками с королевским гербом, вытолкали к дереву Майкла. Руки ему связали, хотя он, ошеломленный и сбитый с толку, и не думал сопротивляться.

— Нет! — снова крикнул Ник.

— Заткнись! — рявкнул Томас Эвелголд.

Слышал король возглас Хука или нет — он не показал вида: непреклонное, словно высеченное из камня лицо не дрогнуло.

— Он… — начал было Хук, пытаясь объяснить, что его брат неспособен украсть, но Эвелголд, мгновенно развернувшись, двинул кулаком Хуку в живот так, что у того перехватило дух.

— В следующий раз сломаю челюсть, — пообещал Эвелголд.

— Мой брат… — прохрипел Хук, пытаясь вздохнуть.

— Заткнись! — прорычал из переднего ряда сэр Джон.

— Ты оскорбил Господа и подверг опасности все войско! — хрипло выговаривал Майклу король. — Разве можно надеяться на Божью помощь, если мы нарушаем Его заповеди? Из-за тебя в опасности судьба всей Англии!

— Я ничего не крал! — взмолился Майкл.

— Из чьего он отряда? — спросил Генрих.

Сэр Эдвард Дервент выступил вперед.

— Из лучников лорда Слейтона, государь, — ответил он, склоняя седеющую голову. — Я не верю, что он вор.

— Дарохранительница была у него?

— Ее нашли среди его пожитков, — осторожно ответил сэр Эдвард.

— Куртка не моя, государь! — вставил Майкл.

— Ты подтверждаешь, что дарохранительница найдена среди его вещей? — не отступал король от сэра Эдварда, не обращая внимания на юного светловолосого лучника, упавшего на колени.

— Да, государь, хотя я не знаю, как она туда попала.

— Кто ее обнаружил?

— Я, государь, я! — Сэр Мартин в заляпанной грязью рясе, утерявшей всякий цвет, выбрался из толпы и бухнулся на одно колено. — Он хороший мальчик, государь, и добрый христианин.

Сэр Эдвард, превозноси он Майкла хоть целый день, не поколебал бы короля ни на миг, однако слово священника весило больше. Генрих подобрал поводья и склонился с седла.

— Ты утверждаешь, что он не брал дарохранительницу?

— Он… — заикнулся было Хук, но тут же, получив от Эвелголда кулаком в живот, согнулся пополам.

— Дарохранительницу нашли в его вещах, государь, — заявил сэр Мартин.

— Значит?.. — Король в замешательстве осекся: священник, только что высказавшийся в защиту Майкла, теперь отстаивал обратное.

— Сосуд найден среди его вещей, государь, это неоспоримо, — самым скорбным тоном произнес сэр Мартин. — Его деяние повергает меня в печаль, наполняет горечью сердце.

— И приводит меня в ярость! — бросил Генрих. — И кроме того, навлекает на нас Божий гнев! Мы рискуем потерять Его благоволение из-за какой-то медной безделицы! Повесить лучника!

— Государь! — воскликнул Майкл, но не увидел ни жалости, ни сочувствия — ни надежды. Петлю набросили ему на шею, и двое стражников потянули конец веревки, перекинутой через сук.

Брат Ника, хрипя и задыхаясь, отчаянно забился, но мало-помалу метание перешло в дрожь и судороги, хрип сменился резкими всхлипами и затем окончательно стих. Все заняло двадцать минут, король следил за каждым движением и, лишь убедившись, что вор больше не дышит, отвел взгляд от тела. Сойдя с коня, он на глазах всего войска преклонил колено перед изумленным деревенским священником и громко обратился к нему по-английски, хотя тот явно не понимал чужого языка.

— Мы испрашиваем прощения у тебя и у всемогущего Бога! — Генрих, держа дарохранительницу обеими руками, протянул ее напуганному священнику. Тот взял сосуд дрожащими пальцами, на лице проступило удивление: наполненная королевскими монетами дарохранительница оказалась много тяжелее, чем обычно.

— Тело не трогать! — распорядился Генрих, поднимаясь с колен. — И вперед! Пора двигаться!

Король взялся за поводья, вставил ногу в стремя и легко вскочил в седло. Когда он, сопровождаемый свитой, поскакал вперед, Хук подошел к телу брата, оставшемуся висеть на дереве.

— Что ты задумал, прах тебя побери? — грозно спросил сэр Джон.

— Похоронить брата, — ответил Ник.

— Чертов ты идиот, Хук, — рявкнул командующий и ударил Ника в лицо рукой в кольчужной перчатке. — Кто ты такой?

— Он невиновен! — уверенно заявил Хук.

На этот раз сэр Джон ударил сильнее, ободрав лучнику щеку до крови.

— Неважно, виновен или нет! — прорычал командующий. — Бог ждал жертвы, и Он ее получил. Может, смерть твоего брата сохранила нам жизнь!

— Он не вор, он сроду ничего не крал! Он честный!

Рука в кольчужной перчатке ударила в другую щеку.

— Королевские приказы не обсуждаются! — отрезал сэр Джон. — Король велел не хоронить — значит, не хоронить! Радуйся, что не висишь рядом с братом и моча не стекает у тебя по ногам. Садись на коня и вперед!

— Священник солгал!

— Твои дела ни меня, ни тем более короля не касаются. Или ты садишься на коня, или велю отрезать тебе уши.

Хук взобрался в седло. Остальные лучники держались от него подальше, чуя, что удача от него отвернулась. Рядом ехала лишь Мелисанда.

Отряд сэра Джона ушел далеко вперед. Хук, подавленный и оцепенелый, даже не замечал, что обгоняет отряд лорда Слейтона, и лишь когда Мелисанда зашипела, он заметил лучников, когда-то бывших его товарищами. Томас Перрил торжествующе осклабился и указал на свой глаз, напоминая Хуку, что подозревает его в убийстве Роберта Перрила, а сэр Мартин, окинув взглядом Мелисанду, уставился на Хука и не мог сдержать улыбки при виде слез Ника.

— Ты их всех убьешь, — пообещала ему Мелисанда.

«Если раньше не постараются французы», — подумал Хук. Теперь они спускались по склону холма к Сомме, где английское войско отчаянно надеялось отыскать мост или переправу.

Вновь начался дождь.

Глава десятая

Бродов через Сомму оказалось даже два, оба незащищенные. Французы, следовавшие за английским войском по северному берегу, еще не обогнули длинную излучину, и глазам англичан, добравшихся до обширной топи на берегу Соммы, открылось лишь пустое пространство за рекой.

Первые дозорные, высланные оглядеть переправу, доложили, что броды по-прежнему пригодны, хотя река и поднялась из-за дождей. Однако перейти через болото можно лишь по насыпным дамбам — двум параллельным дорогам длиной в милю, разрушенным французами. В середине каждой насыпи зиял огромный провал, так что часть пути пришлось бы идти по гиблой засасывающей трясине. Дозорные, благополучно перешедшие болото в обе стороны, рассказывали, что их кони вязли в жиже выше колена — перетащить по такой трясине повозки лучше и не пытаться.

— Значит, будем восстанавливать дамбы, — решил король.

Работы заняли чуть не весь день. Солдатам приказали разобрать на бревна ближайшую деревню, чтобы было чем мостить дорогу. Из брусьев, стропил и балок соорудили настил, сверху его покрыли вязанками тростника и хвороста и засыпали землей. Арьергард, охраняющий войско на случай внезапного нападения с юга, остался без дела: немногочисленные французские всадники, издали наблюдавшие за англичанами, не пытались вмешиваться.

Мостить дорогу Хуку не пришлось — передовой отряд отправили за реку еще до начала работ. Оставив коней при войске, солдаты дошли до обрыва насыпи, где пришлось спрыгивать в болото и вброд пробираться к дальнему участку дамбы, который выводил к реке. И дальше они двинулись через Сомму, держа луки и мешки со стрелами над головой. Хука при входе в реку передернуло: плавать он не умел, и, когда вода поднялась до пояса и затем выше до груди, его захлестнуло страхом — правда, дно тут же стало подниматься к берегу. Грунт оказался довольно твердым, хотя кое-кто оскальзывался, а одного латника сбило течением, и тяжелая кольчуга утянула его под воду. Хук уже пробирался сквозь тростник и вскоре по короткому глинистому обрыву вылез на северный берег. Первые англичане перебрались через Сомму.

Сэр Джон приказал лучникам пройти полмили к северу, где между двумя широкими пастбищами вились изгороди и канавы.

— Если сунутся французы — убить, жестко бросил сэр Джон.

— Думаете, подоспеет армия? — спросил Томас Эвелголд.

— Та, что не пускала нас за реку? Она-то долго не задержится. А вот основное войско… Один Бог знает. Пусть бы они подольше верили, что мы еще на южном берегу.

Даже если нагрянет меньшее войско, подумал Хук, все равно авангард из немногих лучников его не остановит. Присев на сухую ольху у канавы с водой, он задумался, глядя на север. Все-таки он был плохим братом. Никогда не приглядывал за Майклом, как нужно, а жизнелюбие и доверчивый нрав брата, говоря по правде, изрядно раздражали. Ник кивнул присевшему рядом Томасу Скарлету, чей брат-близнец погиб от меча Ланфереля.

— Жаль, что так с Майклом, — неловко выговорил Скарлет. — Хороший был парень.

— Это да, — согласился Хук.

— И Мэт тоже.

— И Мэт. Хороший лучник.

— Да уж.

Оба в молчании не сводили глаз с севера. Сэр Джон сказал, что если подойдет французское войско — первыми появятся конные дозоры, однако никакие всадники поблизости не показывались.

— Майкл вечно дергал тетиву при выстреле, — сказал Хук. — Сколько ни учи — все равно отпускал рывком. В цель так не попадешь.

— Верно.

— Так и не научился. А дарохранительницу, будь она проклята, он не крал.

— По нему не скажешь, что вор.

— Он не вор! А чьих рук дело — я знаю. И еще перережу кое-кому глотку.

— Лучше не рискуй, Ник.

Тот поморщился.

— Если французы нас догонят — добром не кончится. Так какая разница, повесят меня или прирежут…

Хуку внезапно привиделись лучники, в мучениях умирающие перед воротами суассонской церкви. Его передернуло.

— Как ни крути, реку-то мы перешли, — твердо проговорил Скарлет. — Что хорошо, то хорошо. Далеко еще?

— Отец Кристофер говорит, неделя пути. Или, может, на день-два больше.

— Полмесяца назад говорили то же самое, — тоскливо выдохнул Скарлет. — Ну да ладно. Поголодаем еще недельку.

Джефри Хоррокс, младший из лучников, принес полный шлем лесных орехов.

— Там вся изгородь из лещины, — пояснил он. — Раздать в отряде, винтенар?

— Раздай, парень. Скажи, что это ужин.

— И завтрашний завтрак, — добавил Скарлет.

— Будь у нас сеть — наловили бы воробьев, — заметил Хук.

— Пирог с воробьями!.. — мечтательно протянул Том Скарлет.

Повисла тишина. Дождь прекратился, резкий ветер пронизывал лучников до костей. Черные скворцы плотной, похожей на змеящуюся тучу стаей снялись с насиженного места и перелетели за два поля от англичан. Позади Хука, далеко за рекой, солдаты восстанавливали дамбу.

— Все-таки он уже взрослый.

— Что ты сказал, Том? — очнувшись от полудремы, переспросил Хук.

— Я молчу, — отозвался Скарлет. — Провалился в сон, ты меня разбудил.

— Он был славный парень, — вновь раздался голос. — Теперь он на небесах.

Святой Криспиниан! — понял Хук, и глаза заволокло слезами. Святой его не оставил!

— На небесах нет ни слез, ни болезней, — продолжал святой. — Ни смерти, ни господ, ни голода. Майкл теперь счастлив.

— У тебя там как, Ник, все в порядке? — спросил Скарлет.

— Да, — откликнулся Хук.

Уж кто-кто, а Криспиниан про братьев понимал больше других: мученичество и смерть он принял на двоих с братом — Криспином, и теперь они оба там же, где Майкл. Какое-никакое, а утешение…

Наконец насыпи восстановили, и на северный берег потянулись две длинные вереницы: лошади, повозки, лучники, слуги, женщины… Король, в сияющих доспехах и короне, вынесся галопом к канаве, у которой сидел Хук. Десятка два придворных, удержав коней, устремили взгляды к северному горизонту. Однако французская армия, неотступно следовавшая за англичанами по северному берегу, осталась далеко позади, ни один враг не показывался на глаза. Англичане, перейдя через реку, оказались на территории герцога Бургундского, хотя она тоже принадлежала Франции. И теперь между войском и Англией не оставалось никаких крупных преград. Если не вмешается французское войско.

— Идем дальше, — велел военачальникам Генрих.

Снова идти на северо-запад. К Кале. К Англии. Под надежную защиту.

* * *

Широкая Сомма осталась позади, и на следующий день король объявил передышку усталому, больному и голодному войску. Дождь стих, сквозь легкие облака проглянуло солнце. В лесистой местности дров было хоть отбавляй, и лагерь вскоре запестрел одеждой, развешанной для просушки на жердях и кольях. Командующие выставили стражу, однако французы не появлялись, словно позабыв об английской армии. Солдаты рассыпались по лесу в поисках орехов, грибов и ягод. Хук понадеялся было добыть кабана или оленя, но животные, как и вражеское войско, куда-то пропали.

— Мы, похоже, оторвались от французов, — встретил Хука, вернувшегося с пустыми руками, отец Кристофер.

— Король наверняка так и думает, — кивнул Ник.

— Почему?

— Давать нам целый день передышки…

— Наш милостивый Генрих настолько обезумел, что чуть ли не мечтает попасть в руки к французам.

— Обезумел? Как французский король?

— Нет, тот и вправду сумасшедший, — качнул головой священник. — А наш всего лишь убежден, что Господь к нему милостив без меры.

— Это называется безумием?

Отец Кристофер не ответил: к ним подошла Мелисанда и молча прильнула к Хуку. Такой похудевшей Ник ее еще не видел. Впрочем, сейчас всю армию изматывал голод. И болезнь. Хука с Мелисандой она обошла, зато другие так и мучились поносом, в лагере царила вонь. Хук обнял жену, привлек к себе теснее и неожиданно ощутил, что дороже ее нет никого в целом свете.

— Дай Бог, чтоб французы нас не догнали, — выговорил он.

— Наш король на это и надеется. Наполовину, — ответил отец Кристофер. — А на вторую половину надеется оправдать Господню милость.

— Вот что вы зовете безумием…

— Излишняя уверенность опасна. Во французском войске, Хук, тоже кое-кто уверен, как и Генрих, что Бог на их стороне. И они тоже полны добродетели — молятся, подают милостыню, исповедуются, клянутся не повторять грехов. Прекрасные люди. Неужели их уверенность — заблуждение?

— А вы как думаете, святой отец?

Священник вздохнул.

— Если б я понимал Божьи замыслы, Хук, я бы понимал все на свете, потому что Бог есть все: звезды и песок, ветер и безветрие, перепел и ястреб-перепелятник. Он все знает, Ему известна и моя судьба, и твоя. Понимай я все на свете, кем бы я был?

— Богом, — ответила Мелисанда.

— А Им-то я быть не могу, — ответил отец Кристофер. — Лишь Бог способен объять все сущее. И потому остерегайся людей, уверенных, что знают Божью волю. Они подобны коню, думающему, что он управляет всадником.

— А наш король?

— Он уверен в особой Господней милости. Возможно, так оно и есть. В конце концов, он король, получивший благословение и помазанный на царство.

— Бог возвел его на престол, — добавила Мелисанда.

— На престол его возвел отцовский меч, — едко отозвался священник. — Хотя, конечно, тот меч направлял сам Господь. — Отец Кристофер перекрестился и заговорил тише: — И все же кое-кто считает, что его отец не имел прав на трон. И что грехи отцов падают на детей.

— Вы хотите сказать… — начал было Хук и прикусил язык: от разговора все опаснее веяло государственной изменой.

— Я молюсь лишь об одном, — твердо ответил священник, — чтоб Бог позволил нам добраться до Англии прежде, чем французы нас нагонят.

— Они потеряли наш след, святой отец. — Хук и сам хотел бы этому верить.

Отец Кристофер тихо улыбнулся:

— Французы могут не знать, где мы находимся, зато им точно известно, куда мы идем. Искать нас не обязательно — можно лишь обогнать и ждать, пока мы наткнемся на них сами.

— А мы тут отдыхаем целый день, — мрачно бросил Хук.

— Именно. Значит, будем молиться, чтобы враг отстал не меньше чем на два дня пути.

Наутро войско двинулось дальше. Хук вместе с другими дозорными отъехал на две мили вперед авангарда, высматривая французов. Дозоры были ему в удовольствие: можно кинуть заостренный кол на повозку и скакать налегке впереди всей армии. Вновь сгущались тучи, ветер делался холоднее. На рассвете, когда лагерь проснулся, трава стояла белая от инея, правда, быстро растаявшего. Березовые листья отсвечивали золотом, дубовые — бронзой, многие из деревьев и вовсе облетели. Низкие пастбища лежали полузатопленными после недавних дождей, на распаханных под озимь полях серебрилась вода, заполнившая глубокие борозды. Отряд Хука ехал мимо деревень по дороге, оставленной скотогонами, там и тут замечая пустые хлева и амбары: ни живности, ни зерна. Кто-то явно знал, что англичане пойдут именно здесь, и убрал все с их пути, а заодно исчез и сам: враг на глаза не показывался.

В полдень пошел дождь — мелкая морось, проникающая сквозь мельчайшие отверстия в одежде. Мерин Хука Резвый ступал неторопливо: ни у него, ни у остальной армии не осталось сил для спешных переходов. На возникший по пути городок с хвастливо развешанными на стенах знаменами Хук едва взглянул и двинулся дальше во главе отряда, оставив позади город вместе с его валами и укреплениями. И тут он внезапно увидел, что армия обречена.

За невысоким пригорком лежала широкая травянистая равнина, на поросшем лесом дальнем краю, плавно поднимающемся к горизонту, виднелся церковный шпиль. Пастбища пустовали, от края до края равнины шрамом тянулся след — предвестие гибели англичан.

Хук придержал Резвого, не в силах отвести глаз от земли.

С востока на запад равнину перерезала широкая полоса грязи, на которой не осталось ни единой травинки. В бесчисленных следах, оставленных лошадиными копытами, стояла вода, вместо земли перед Хуком лежало грязное месиво — взрытое, изборожденное, развороченное. Через долину прошла армия.

«Огромная армия», — понял Хук. Многие тысячи лошадиных следов, совсем свежих и настолько четких, что местами видны даже отпечатки подковных гвоздей. На западе, куда ушла армия, Хук никого не разглядел: перед ним лежал лишь безлюдный путь, по которому прошло несчетное войско. У дальнего края равнины след сворачивал к северу.

— Боже милостивый, — пораженно выдохнул Том Скарлет. — Да этих выродков тут тысячи и тысячи…

— Скачи назад, — велел Хук Питеру Скойлу. — Найди сэра Джона и расскажи.

— О чем? — не понял тот.

Хук вспомнил, что Скойл жил в Лондоне.

— Как по-твоему, что это такое? — кивнул он на изъезженную землю.

— Грязь, — пожал плечами Скойл.

— Скажи сэру Джону, что враг здесь прошел самое большее день назад.

— Правда?..

— Скачи! — гаркнул Хук и повернулся обратно к следам.

Многие тысячи копыт превратили долину в болото. В Англии Нику приходилось видеть дороги, по которым гнали коров на лондонскую бойню, и огромные стада поражали тогда его детское воображение, однако здесь перед ним лежал путь, истоптанный куда более многочисленной толпой, чем стадо обреченных на смерть животных. Не иначе как сюда согнали всех мужчин Франции, а заодно и Бургундии, и прошли они не далее как день назад. Значит, где-то к северу или западу отсюда, по пути к Кале, англичан ждало огромное войско.

— Должно быть, нас выслеживали, — сказал Хук.

— Боже милостивый, — повторил Том Скарлет и перекрестился.

Оба лучника разом глянули на дальние леса — не мелькнет ли случайный блик на латных доспехах. Однако все было спокойно. И все же Хук не сомневался, что за измученной английской армией тенью следуют вражеские разведчики.

Сэр Джон, прискакавший с дюжиной латников, молча оглядел следы и затем, как до него Хук, посмотрел на запад и север.

— Значит, они здесь, — произнес он чуть ли не безнадежно.

— Это не та меньшая армия, что шла за нами вдоль реки, — уточнил Хук.

— Еще бы, дьявол их раздери, — прорычал командующий, глядя на истоптанные поля, и язвительно добавил: — Вот она, мощь Франции, Хук!

— Наверняка за нами следят, сэр Джон.

— Побриться бы тебе, Хук, — хрипло бросил командующий. — Выглядишь как бродяга.

— Слушаюсь, сэр Джон.

— Еще бы выродкам за нами не следить. Стало быть, знамена вперед! К черту! Всех к черту! — гаркнул сэр Джон, отчего Люцифер дернул ушами. — К черту французов, вперед!

Выбора, впрочем, не оставалось. Враг по-прежнему не показывался, однако на следующий день стало ясно, что местоположение англичан французы прекрасно знают: на дороге их ждали французские герольды в ярких налатниках и с белыми жезлами — знаками должности.

Хук, вежливо их поприветствовав, вновь послал за сэром Джоном, тот проводил всех троих герольдов к королю.

— И чего хотели эти придурки? — спросил Уилл из Дейла.

— Пригласить нас к завтраку, — ответил Хук. — Свиная грудинка, хлеб, жареная гусиная печенка, гороховый пудинг, доброе пиво.

— Да я хоть родную мать удавлю за миску бобов, — усмехнулся Уилл, — одних бобов!

— Бобы, хлеб и грудинка, — с тоской выдохнул Хук.

— Жареный бычий бок, — подхватил Уилл. — И чтобы сок капал…

— Сгодится и краюха хлеба, — ответил Хук.

Он подумал, что трое французов здесь наглядятся многого. Хотя герольды и считаются сторонними наблюдателями и незаинтересованными посланниками, они не замедлят рассказать французским командующим и о солдатах, которые то и дело кидаются на обочину, спешно сдергивая штаны, и об измученных конях, и о грязном, промокшем и притихшем войске, медленно плетущемся к северо-западу.

— Нас вызывают на бой, — сказал отец Кристофер Хуку и его лучникам после отъезда герольдов. Священник, разумеется, знал о подробностях встречи. — Все было необычайно учтиво: обменивались галантными поклонами, говорили очаровательные комплименты, согласились, что погода на редкость неприятна, а потом гости объявили вызов.

— Как мило с их стороны, — буркнул Хук.

— Условности тоже важны, — с укором произнес священник. — В приличном обществе не танцуют с дамой, не спросив ее согласия. Вот теперь коннетабль Франции, герцог Бурбонский и герцог Орлеанский приглашают нас на танец.

— Кто они? — спросил Том Скарлет.

— Коннетабль — Шарль д'Альбре, и молись, Том, чтоб тебе не оказаться с ним в паре. Да и с герцогами тоже. Кстати, Хук, герцог Бурбонский твой давний знакомец.

— Мой знакомец?..

— Он командовал армией, взявшей Суассон.

— Боже! — вырвалось у Хука, он снова вспомнил истекающих кровью лучников с выколотыми глазами.

— И у каждого из герцогов войско больше, чем вся наша армия, — продолжил отец Кристофер.

— И что, король принял их приглашение? — спросил Хук.

— О, чрезвычайно охотно! Он обожает танцевать. Правда, Генрих отказался назначить место бала: сказал, что французы и так найдут нас без малейшего труда.

И теперь, поскольку французы легко найдут английскую армию и бой может завязаться в любую минуту, король приказал войску ехать в полном вооружении, в доспехах и налатниках. Впрочем, все загрязнилось и поржавело настолько, что вряд ли могло впечатлить или тем более испугать врага.

Французы по-прежнему не появлялись.

Прошел день святой Кордулы — британской девы, убитой язычниками, — и день святого Феликса, обезглавленного за отказ передать врагам священные книги. Армия находилась в походе уже две недели. Затем настал праздник архангела Рафаила. Отец Кристофер сказал, что он один из семи архангелов, предстоящих престолу Господню.

— А знаешь, что за день завтра? — спросил Хука священник в день святого Рафаила.

Хуку пришлось поразмыслить, но ответ все равно вышел неуверенным:

— Кажется, среда?

— Нет, — улыбнулся отец Кристофер, — завтра пятница.

— Стало быть, я знаю, что завтра пятница, — улыбнулся Хук. — Опять заставите есть рыбу, святой отец. Может, жирную форель? Или угря?

— Завтра, — мягко произнес священник, — праздник святых Криспина и Криспиниана.

— Господи! — Сердце Хука словно обдали ледяной водой — то ли страхом, то ли надеждой на то, что в такой день непременно произойдет что-то хорошее и важное.

— Подходящий день для молитв, — подсказал священник.

— Я помолюсь, святой отец, — пообещал Хук и принялся выполнять обещание в ту же минуту.

«Дай нам дожить до твоего дня и не встретить французов, — молился он святому Криспиниану, — и я буду знать, что мы уцелеем. Дай нам уйти, доведи до дома! Укрой нас от глаз французов, ослепи их, чтоб нас не увидели! — И Хук присовокупил сюда же молитву к святому Рафаилу, покровителю слепцов. — Доведи нас до дома невредимыми, — молился он и, на случай, если вернется в Англию, пообещал святому Криспиниану совершить паломничество в Суассон и пожертвовать в собор денег, чтоб хватило на алтарный покров, порезанный когда-то Джоном Уилкинсоном. — Только доведи нас до дома, — молился он, — доведи до дома невредимыми!»

И в тот же день, в праздник святого Рафаила, в четверг двадцать четвертого октября 1415 года, молитвы Хука получили отклик.

Дозорные передового отряда во главе с Хуком ехали по обсаженной деревьями дороге, вьющейся среди невысоких крутых холмов и быстрых рек. Их вел местный сукновал, знающий хитросплетения здешних троп. Дорога на Кале шла западнее, но идти по ней было нельзя: она вела к Эздену — окруженному стенами городу на берегу речушки, мост через которую охранялся барбаканом, — и потому проводник выбрал путь к другой переправе.

— Как перейдете реку, ступайте на север, — сказал он. — Не сворачивайте — и тогда найдете дорогу. Вы меня понимаете?

Проводник явно боялся лучников, а еще больше латников в накидках с королевским гербом, которые неотступно держались к нему вплотную и обсуждали, можно ли доверять французу-сукновалу.

— Понимаю, — ответил Хук.

— Идите на север, не сворачивайте, — настойчиво повторил француз.

Дорога вывела к равнине, где на южном берегу реки лежала какая-то деревушка.

— La Rivière Ternoise[90],— пояснил проводник и затем указал на дальний берег, за которым возвышались крутые холмы. — Поднимайтесь туда, там дорога на Сен-Омер.

— Сен-Омер?

— Да, — подтвердил сукновал.

И Хук припомнил, как они с Мелисандой шли в Сен-Омер, откуда до Кале было рукой подать. Так близко, подумал он. Испуганный сукновал говорил что-то еще, и Хук, услышавший только половину, попросил повторить.

— Местные зовут реку Тернуазу рекой Мечей.

От такого названия Хука передернуло.

— Почему?

— Они сумасшедшие. Обыкновенная речка, — пожал плечами сукновал.

Несмотря на недавние дожди, река была мелкой, и рыцарь, который командовал латниками, приказал Хуку вести лучников через брод и дальше вверх по склону.

— Подождете нас на вершине, — заключил он.

Хук, дав знак лучникам, послушно направил Резвого в поток реки Мечей, вода которой едва доходила коням до брюха. По крутому дальнему склону уставшие лошади карабкались медленно. Дождь прекратился, хотя с темнеющего неба то и дело брызгало моросью. Низкие тучи становились все чернее, восточный горизонт словно затянуло сажей.

— Ливень грянет — только держись, — заметил Хук.

— Похоже на то, — опасливо откликнулся Уилл из Дейла.

Тяжелый плотный воздух казался враждебным.

Хук успел подняться лишь до середины холма, как вдруг целый отряд латников, вспенивая воду, проскакал через реку и устремился вслед за ним по склону. Обернувшись в седле, Хук увидел, что к дальнему берегу Тернуазы приближается вся колонна, словно армию обуял внезапный приступ спешки. Сэр Джон в сопровождении знаменщика вихрем пролетел мимо Хука к вершине, четко прочерченной на фоне темного неба, мгновением позже за ним пронесся сам король на коне цвета ночи.

— Чего это они? — спросил Том Скарлет.

— Кто их знает, — пожал плечами Хук.

Король со свитой и добрая половина латников, остановившись на вершине, теперь глядели куда-то на север.

Хук, выбравшись на холм, посмотрел туда же.

Склон перед ним спускался к деревне, лежащей в небольшой зеленой долине, от деревни дорога шла в гору, к широкому свежевспаханному плато, по краям поросшему густым лесом. На западе, под хмурящимся небом, виднелись торчащие из-за леса зубчатые стены небольшой крепости, на башне развевался флаг с неразличимым из-за дальности гербом.

Что-то в пейзаже показалось Хуку знакомым, и внезапно он вспомнил.

— Я здесь уже был, — произнес он, ни к кому не обращаясь. — Вместе с Мелисандой.

— Да? — безучастно отозвался Том Скарлет.

— Мы тут наткнулись на всадника, — продолжал Хук, не отрывая глаз от северного горизонта. — Он сказал, как это место называется. Но я не помню.

— Как-нибудь да называется, — с отсутствующим видом пробормотал Скарлет.

Англичане, въезжающие вслед за ними на вершину, тоже замирали. Мало кто решался выговорить хоть слово, многие крестились.

Потому что перед ними — многочисленный, как песчинки на морском берегу и звезды на небе, — стоял враг. На дальнем конце распаханного поля собрались войска Франции и Бургундии: несметные полчища воинов под гордо реющими яркими знаменами — тоже бесчисленными.

Мощь Франции преградила дорогу к Кале, закрыв англичан в ловушке.

* * *

Генрих, граф Честерский, герцог Аквитанский, правитель Ирландии и король Англии, при виде врага словно исполнился новыми силами.

— Строиться в боевой порядок! — Он погнал коня вдоль края собирающейся армии. — Слушаться командующих! Они знают, где вам стоять, стройтесь под их знамена! С милостью Божьей сегодня вступим в битву! Строиться в боевой порядок!

Солнце садилось за нависающие тучи, а французская армия все еще собиралась под знамена, густеющие как лес.

— Если под каждым знаменем командующий, — пробормотал Томас Эвелголд, — а у него хотя бы десяток солдат — сколько там народу?

— Тысячи, будь они прокляты, — отозвался Хук.

— А там у каждого не десяток, — продолжал сентенар, — далеко не десяток. Наверняка сотня, а то и две.

— Боже милостивый, — выдохнул Хук и попытался было счесть флаги, но тут же бросил: слишком много, не исчислить. Ясно было лишь то, что врагов много, а английская армия невелика. — Помоги, Господи, — вырвалось у него, и он вновь содрогнулся, вспомнив кровь и вопли на улицах Суассона.

— Да уж, без помощи тут никак, — отрывисто бросил Эвелголд и повернулся к своим лучникам: — Нам на правый фланг. Спешиться! Колья и луки к бою! Глядеть веселей! Коней отдать пажам — живо, живо! Шевели костями! Смерть ждать не будет!

Войско взбиралось на плато по пологому склону, оставив коней пастись за деревней. Врага из долины не было видно, однако, выбравшись на вспаханное поле, Хук вновь разглядел бесчисленные ряды и к нему вернулся страх. Перед ним стояла настоящая армия — не ослабленная болезнями горстка беглецов, а великолепное многочисленное войско, готовое наказать врага, дерзнувшего вторгнуться во Францию.

Передовой отряд англичан теперь выстроился на правом фланге, его замыкали лучники, к которым присоединилась половина стрелков из центральных отрядов. Другая половина влилась в арьергард, расположенный слева. Оба фланга теперь состояли из лучников, в центре выстроились латники.

— На лошадиной ярмарке народу и то больше, — пробормотал Том Скарлет, указывая на жалкий строй латников — их не набралось бы и тысячи. Стрелки были многочисленнее, больше двух тысяч на каждом фланге.

— Колья! — Вдоль строя лучников проскакал рыцарь в зеленой накидке. — Втыкайте в землю колья!

Сэр Джон, оставив своих латников, подошел к готовившим колья стрелкам.

— Будем ждать, не нападут ли французы первыми, — пояснил он. — Если нет — наступаем на рассвете.

— А почему не сбежать, пока темно? — спросил кто-то.

— Я этого вопроса не слышал! — громко объявил сэр Джон и пошел дальше вдоль строя, подбадривая солдат перед ожидающимся нападением французов.

Лучники стояли неплотно — не то что латники, выстроившиеся плечом к плечу в четыре шеренги. Стрелкам нужен простор для выстрела, и поэтому после команды они отошли от латников на несколько шагов вперед и расступились шире. Хук с лучниками сэра Джона встал в переднем ряду, где насчитал около двух сотен стрелков, остальные рассыпались дюжиной шеренг позади и вколотили в землю колья острием к французам. Притупившиеся при вбивании концы вновь заострили.

— Каждому стоять впереди вкопанного кола! — прокричал рыцарь в зеленом налатнике. — Чтобы враг их не заметил!

— Ну не слепые же они, — усмехнулся Уилл из Дейла. — Уж наверняка разглядели, чем мы тут занимаемся.

Французы, стоя в полумиле от англичан, выжидали. К ним прибывали все новые отряды всадников в цветных налатниках, яркие знамена четко выделялись на фоне грозного темнеющего неба. Большинство французов толпилось возле видимых на горизонте палаток, сколько-то сотен подъехали ближе к югу — посмотреть на английскую армию.

— Выродки наверняка над нами хохочут, — сплюнул Том Скарлет. — До колик.

Ближайшие из французов, остановившись всего в четверти мили, прогуливали коней по полю или стояли на месте, разглядывая небольшое английское войско. В тусклом вечернем свете лесные заросли справа и слева казались совсем черными. Кое-кто из лучников, вкопав колья, уходил в лес, чтобы опорожнить кишки в густых зарослях боярышника, падуба и лещины; остальные разглядывали французов. Хук решил, что Том Скарлет прав. Врагам только и оставалось, что хохотать: на каждого англичанина и без того приходилось по четыре-пять французов, а отряды к северной оконечности поля все прибывали. Хук опустился коленом на влажную землю, осенил себя крестным знамением и принялся молиться святому Криспиниану. Молились и другие: на поле виднелись десятки коленопреклоненных лучников и латников. Среди обреченного на гибель войска ходили священники, раздавая благословение. Хук, открыв глаза и разглядев на поле французов, представил себе их презрительный хохот при виде жалкой армии, которая вначале бросила им вызов, затем попыталась скрыться, а теперь оказалась в ловушке.

— Спаси нас, — молился он святому Криспиниану, не получая никакого отклика: должно быть, молитва терялась где-то в пустой темной бездне, открывающейся за грозными тучами.

Дождь припустил уже всерьез. Ветер стих, холодные капли сыпались на лучников густо и злобно, так что стрелки спешно снимали тетиву с луков и прятали ее под шапки и шлемы, чтобы не промокла. Английские герольды выехали вперед строя, навстречу французским, и Хук увидел, как они кланяются друг другу, не сходя с коней. Чуть погодя английские герольды поскакали обратно, серых коней от копыт до брюха покрывала грязь.

— Сегодня боя не будет, — принес весть сэр Джон. — Остаемся на месте. Костров не жечь! Не шуметь! Враг снизойдет до битвы завтра поутру, так что постарайтесь поспать. Сегодня боя не будет!

Командующий поскакал дальше вдоль строя лучников, его голос постепенно растворился в яростном шуме дождя.

Хук все еще стоял на одном колене.

— Я буду сражаться в твой день, — сообщил он святому, — в твой праздник. Не оставь нас. Сохрани Мелисанду. Сохрани нас всех, прошу тебя, молю во имя Отца. Доведи нас до дома невредимыми.

Ответа не последовало, до ушей Хука донесся лишь шум ливня и дальний раскат грома.

— На коленях ползаешь, Хук? — издевательски осведомился Том Перрил.

Хук встал и повернулся к врагу, однако Том Эвелголд уже втиснулся между двумя лучниками.

— Хочешь поговорить с Хуком? — с вызовом спросил он у Перрила.

— Хочется верить, завтра ты выживешь, Хук, — бросил тот, не обращая внимания на Эвелголда.

— Надеюсь, завтра выживем мы все, — ответил Хук.

Несмотря на лютую ненависть к Перрилу, ему не хотелось затевать драку в дождливых промозглых сумерках.

— Остались кой-какие счеты, — продолжил Перрил.

— Это точно, — согласился Хук.

— Ты ведь убил моего брата, — заявил Перрил, не сводя глаз с Хука. — Не признаешься, но ведь убил! И смерть твоего братца ничего не искупает. Я кой-что обещал матери, и ты-то знаешь, что это за клятва.

Со шлема Перрила стекали капли дождя.

— Вы должны простить друг другу, — вмешался Эвелголд. — Завтра битва, нам не до вражды — врагов и так всем хватает.

— Я обещал, — упрямо повторил Перрил.

— Матери? — не утерпел Хук. — Обещания шлюхам считаются клятвой?

Физиономию Перрила перекосило, однако он сдержался.

— Ей вся ваша семейка поперек горла, мать только и ждет, пока вы перемрете. А ты остался последний.

— Французы, скорее всего, завтра ее и осчастливят, — заметил Эвелголд.

— Или они, или я, — кивнул Перрил, не сводя глаз с Хука. — Но я не стану тебя убивать, пока не кончится бой — вот что я хотел сказать. Ты и так со страху помираешь, — осклабился он, — тебе не до того, чтоб за спину оглядываться!

— Ты свое сказал, — прервал его Эвелголд. — Теперь вон отсюда.

— Перемирие? — предложил Перрил, словно сентенара тут и не было. — До конца битвы?

— Я не буду тебя убивать до конца битвы, — согласился Хук.

— И сегодня тоже, — добавил Перрил.

— И сегодня тоже.

— Ну так спи спокойно, Хук. Может, это твоя последняя ночь на земле, — бросил Перрил и повернулся прочь.

— За что он тебя ненавидит? — спросил Эвелголд.

— Еще с деда повелось. Просто вражда. Просто ненависть между Перрилами и Хуками.

— Ну, завтра к вечеру вас обоих уже не будет, — мрачно заявил сентенар. — Да и никого из нас. Так что перед битвой исповедуйся и причастись. Твои сегодня в карауле вторыми, заступаешь после Уолтера. Идти до середины поля, — сентенар кивнул на распаханную землю, — не шуметь. Ни криков, ни песен, ни музыки.

— Почему?

— Откуда я знаю, прах тебя побери? Если шуметь будет рыцарь или латник — король отберет у него коня и доспехи, если лучник — ему отрежут уши. Приказ короля. Так что ступай в караул, и Бог тебе в помощь, если нагрянут французы.

— Ночью ведь не нагрянут?

— Сэр Джон сказал, что не должны. Но велел выставить караулы. — Эвелголд пожал плечами, словно считал, что от караулов не будет проку, и, не говоря больше ни слова, ушел.

Пока не сгустилась тьма, французы все подъезжали посмотреть на врага, но смеха за дождем было не слышно. Назавтра наступал праздник святых Криспина и Криспиниана — последний день жизни, как считал Хук.

* * *

Ливень не переставал всю ночь. Под холодными потоками дождя сэр Джон Корнуолл перебежал к дому в Мезонселле, где располагался Генрих. В задымленной комнатушке сидели младшие братья короля — Хамфри, герцог Глостерский, и Томас, герцог Йоркский, — и никто не знал, где искать короля Англии.

— Должно быть, он молится, сэр Джон, — предположил Йорк.

— Бога сегодня просто заваливают молитвами, ваша светлость, — мрачно отозвался тот.

— Влейте и свой голос в общую какофонию, — ответил герцог.

Внук Эдуарда Третьего и кузен Ричарда Второго — того самого, чей трон узурпировал отец нынешнего Генриха, — Йорк сумел доказать свою преданность сыну узурпатора и теперь из-за набожности, какой отличался и сам Генрих, пользовался безграничным доверием короля.

— Возможно, его величество испытывает настрой своих воинов, — добавил он.

— Настрой у воинов какой надо, — кивнул сэр Джон. В присутствии герцога, из-за учености и набожности выглядящего слегка отчужденно, он ощущал некоторую неловкость. — Они продрогли, промокли, отчаялись, измучились голодом и болезнью — и все же завтра будут сражаться как бешеные псы. Не хотел бы я оказаться их врагом.

— Вы бы посоветовали… — начал было Хамфри Глостерский, но запнулся и решил не продолжать.

Сэр Джон догадался, что за вопрос повис в воздухе: посоветовал бы он королю бежать под покровом ночи? Разумеется, не посоветовал бы, но вслух командующий этого не сказал. Король не станет скрываться. По крайней мере, сейчас. Сейчас Генрих уверен в особой Божьей милости и утром будет ожидать от Него доказательств в виде чуда.

— Вашим светлостям пора облачаться в доспехи, — заметил сэр Джон. — Я вас оставлю.

— Передать что-нибудь его величеству? — спросил герцог Йоркский.

— Пожелание Божьего благословения, — ответил сэр Джон.

На деле он приходил посмотреть на настрой Генриха, хотя и не сомневался в королевской решимости.

Попрощавшись с герцогами, он вернулся в коровник, где ему устроили ночлег. Какой бы тесной и вонючей ни была доставшаяся ему лачуга, другим повезло еще меньше: войску пришлось ночевать на стылом ветру, под ливнем с громом и молниями.

Дождь колотил по ветхой крыше, просачивался сквозь солому и капал на пол, где еле тлеющий огонь больше дымил, чем грел. Оружейник Ричард Картрайт, спокойным благородным лицом больше похожий на священника, чем любой священник, уже ждал командующего.

— Вы позволите, сэр Джон? — спросил он со своей обычной старомодной вежливостью.

— Приступайте, — кивнул сэр Джон, бросая к огню промокший плащ.

Доспехи, которые командующий снял только вечером, уже были высушены, отчищены от ржавчины и отполированы. Сухими лоскутами, хранившимися в мешке из конской шкуры, Картрайт принялся вытирать плотно облегающие штаны и куртку сэра Джона, некогда сшитые в Лондоне из тонкой оленьей кожи и стоившие целое состояние.

Командующий, стоя с вытянутыми руками, по обыкновению ушел в свои мысли и не обращал внимания на молчаливого Картрайта, втирающего в оленью кожу целые пригоршни шерстяного воска, чтобы доспехи легче скользили по коже и не затрудняли движений. Сэр Джон, вспоминая турниры и битвы, подумал о том боевом азарте, который обычно ощущался перед боем, однако сейчас он не чувствовал ни азарта, ни волнения. Стучал по крыше дождь, резкий ветер забрасывал в дверь холодные брызги.

«А ведь тысячи французов сейчас точно так же облачаются на битву, — подумал сэр Джон. — Многие тысячи. Слишком многие».

— Вы что-то сказали, сэр Джон? — переспросил Картрайт.

— Я?..

— Должно быть, я ослышался, сэр. Не угодно ли поднять руки?

Картрайт перекинул через его голову короткую, до бедра, плотную безрукавную кольчугу с широкой проймой, не стесняющей движений.

— Прошу простить, сэр Джон, — прошептал, как всегда в такую минуту, Картрайт, опускаясь на колени и принимаясь шнуровать края кольчуги между ногами своего господина.

Сэр Джон не ответил.

Картрайт молча пристегнул набедренники. Их передние половины чуть находили на задние, и сэр Джон подвигал ногами, проверяя, как легли детали. Подгонки не потребовалось: Картрайт превосходно знал свое дело. Затем оружейник прикрепил наголенники и наколенники и надел на хозяина стальные башмаки, пристегивающиеся к наголенникам.

Выпрямившись, Картрайт завязал на сэре Джоне кожаную юбку с нашитым на нее кольчужным полотном, поверх которого внахлест крепились стальные полосы, защищающие пах. Сэр Джон подумал о лучниках, пытающихся уснуть под проливным дождем. К утру они будут усталыми, мокрыми и продрогшими, но все равно пойдут на битву — в этом командующий не сомневался. До него донесся скрежет камня по металлу: бойцы затачивали мечи, топоры и стрелы…

Настал черед наспинника и нагрудника — самых тяжелых частей доспехов, сделанных, как и вся защита, из бордоской стали. Картрайт привычными пальцами закрепил пряжки, а затем, пристегнув наручи и налокотники, с поклоном подал сэру Джону латные перчатки, кожа с внутренней стороны которых была срезана для того, чтобы боец чувствовал ладонью рукоять. Поверх уязвимых мест на стыке нагрудника и наспинника легли оплечья, сверху кирасы Картрайт укрепил нашейник. Несмотря на то что щель между кирасой и шлемом многие закрывали кольчужным воротом капюшона, сэр Джон предпочитал хорошо подогнанный стальной нашейник, хотя при попытке повернуть голову всякий раз раздраженно хмурил брови.

— Не ослабить ли пряжки, сэр Джон?

— Нет-нет.

— Руки, с вашего позволения, — деликатно напомнил Картрайт.

Накинув на командующего льняной налатник, он помог сэру Джону продеть руки в широкие проймы и разгладил вышитый герб — коронованного льва, поверх которого красовался крест святого Георгия.

Картрайт стянул налатник боевым поясом и подвесил на место любимый меч сэра Джона.

— Доверите ли мне ножны поутру, сэр Джон? — спросил он.

— Разумеется. — Командующий никогда не брал в бой ножны, чтобы не запнуться о них ногой. Перед битвой меч с оголенным клинком будет крепиться в ременной петле.

Оставалось лишь застегнуть кожаный подшлемник. Повертев в руках шлем, сэр Джон вернул его Картрайту.

— Снимите забрало, — велел он.

— Но…

— Снимите!

Однажды на лионском турнире сэр Джон в мечевом бою ухитрился ударом опустить забрало противника, закрыв ему обзор, отчего враг стал легкой добычей. «Завтра, — подумал командующий, — любому англичанину нельзя рисковать даже малостью».

— Враг, без сомнения, располагает арбалетами, — почтительно напомнил Картрайт.

— Снимайте.

Сняв забрало, Картрайт с легким поклоном вручил шлем сэру Джону — командующий наденет его позже, и Картрайт пристегнет пряжки шлема к оплечьям. Пока же сборы закончились.

Дождь все лил. Где-то во тьме заржала лошадь, ударил гром. Командующий взял в руки пурпурно-белый шелковый шарф — дар жены — и, коснувшись его губами, продел шелковую полосу в узкую щель между кирасой и нашейником. Обматывать шарф вокруг шеи, как делали другие, он не любил: однажды, ухватившись за шарф своего противника, он сумел стащить того с седла и убить. А завтра, если кому-то удастся зацепить пурпурно-белую полосу, она легко выскользнет, и сэр Джон останется невредим. Нельзя рисковать даже малостью.

Сэр Джон согнул и разогнул руки, убеждаясь, что доспехи подогнаны как нужно, и невесело улыбнулся.

— Благодарю вас, Картрайт.

Оружейник склонил голову и произнес слова, которые повторял с самого первого дня, когда ему пришлось надевать на господина доспехи:

— Сэр Джон, вы облачены для битвы.

Впрочем, к битве сейчас облачались и тридцать тысяч французов.

* * *

— Тебе надо уходить, — сказал Хук Мелисанде. — Нынче же ночью. Бери все наши деньги и что еще можешь унести — и уходи.

— Куда?

— Постарайся найти отца.

Они сидели в английском лагере, раскинутом в низине к югу от плато. В деревенских домишках расположились лорды, оттуда до Хука временами доносился стук молотов по стали — оружейники последними штрихами подправляли дорогостоящие латы. В нескончаемом шуме дождя звук ударов казался резче обычного. К востоку от деревни сгрудились повозки, на их колесах плясали отсветы немногих костров, уцелевших под ливнем. Из низины французов было не разглядеть, но их близкое присутствие выдавал свет костров, тускло отражающийся от низких туч. Внезапно тучи озарились разветвленной молнией, ударившей в восточную часть леса, мгновением позже раскатился гром, словно выстрел чудовищной пушки.

— Я решила остаться с тобой, — упрямо проговорила Мелисанда.

— Мы идем на смерть.

— Нет, — не очень уверенно возразила она.

— Ты ведь разговаривала с отцом Кристофером, — жестко продолжал Хук. — А он беседовал с герольдами.

Он говорит, у французов тридцатитысячное войско. А нас всего шесть тысяч.

Мелисанда прильнула к Хуку теснее, пытаясь поглубже спрятаться под укрывающий их плащ. Дуб, к которому они прижимались спиной, от дождя почти не спасал.

— Мелисанда была замужем за королем Иерусалима, — прошептала она.

Хук не ответил: пусть выскажет все, что ей хочется.

— А когда король умер, — продолжала девушка, — все вокруг хотели, чтобы вдова ушла в монастырь и провела жизнь в молитвах. А она отказалась! Стала королевой — и еще какой!

— Ты моя королева. — Комплимент вышел неуклюжим, Мелисанда оставила его без внимания.

— В монастыре у меня была подруга. Старше меня. Намного. Сестра Беатриса. Она советовала мне уйти. Говорила, что у меня должна быть своя жизнь. Я не верила. А потом пришел ты. И теперь я поступлю так же, как королева Мелисанда. Сделаю то, что мне хочется. — По ее телу прошла дрожь. — Я останусь с тобой.

— Я лучник, — невесело выговорил Хук. — Просто лучник.

— Нет! Ты винтенар. А завтра, может, станешь сентенаром — кто знает? И когда-нибудь тебе пожалуют земли. У нас будет своя земля.

— Завтра день святого Криспиниана, — ответил Хук после безуспешной попытки вообразить себя землевладельцем.

— И он тебя не забыл! Завтра он будет с тобой! — уверенно заявила Мелисанда.

Хук надеялся, что так и случится.

— Сделай мне одолжение, — попросил он. — Надень налатник, что дал тебе отец.

Девушка помолчала, затем Хук почувствовал, как она кивнула.

— Хорошо, — пообещала она.

Из темноты раздался голос Томаса Эвелголда.

— Хук! Бери своих и ступай в дозор, пора! — Сентенар помолчал, ожидая ответа. Мелисанда прижалась к мужу. — Хук! — снова окликнул Эвелголд.

— Иду!

— Мы еще увидимся до того, как… — Голос Мелисанды прервался.

— Мы еще увидимся, — ответил Хук и поцеловал жену. Укрыв ее плащом, он еще раз крикнул Эвелголду: — Иду!

Лучников будить не пришлось: под проливным дождем, да еще в грозу с громом, никто не спал. Недовольно ворча, стрелки потянулись вслед за Хуком на пологий склон, поднимающийся к распаханному плато, и там долгое время блуждали, пытаясь найти дозорных, которых им полагалось сменить. Наконец в ста шагах от вкопанных в землю заостренных кольев Хук обнаружил Уолтера Мэгота и его лучников.

— Скажи, что оставил для меня большой костер и горшок похлебки, — вместо приветствия крикнул Мэгот.

— Похлебка гуще некуда: ячневая крупа, говядина и пастернак. И пара репок в придачу.

— Французов временами слышно, — доложил Мэгот. — Коней выгуливают. Если приблизятся — пойте, отойдут дальше.

Хук вгляделся в северную сторону плато. Несмотря на дождь, французские костры горели ярко, их пламя мелькало на тронутой дождевой рябью поверхности воды, заполнявшей борозды от плуга. Отблески того же огня освещали французов, выведших коней в поле.

— Готовят коней к утру, — предположил Хук.

— Хотят на нас напасть, погляди ты, — отозвался Мэгот. — Прямо с утра. Все эти крепкие парни на крепких конях.

— Значит, молись, чтобы ливень перестал.

— Боже, пусть дождь кончится! — жарко взмолился Мэгот. Под дождем тетива неминуемо промокнет и обвиснет, ослабив луки. — Не мерзни, Ник, — пожелал напоследок Мэгот и повел свой отряд к лагерю, где их ждал уют не намного больший, чем в открытом поле.

Хук сидел, съежившись под проливным дождем и ветром. Прорезавшая небо молния ударила в равнину позади вражеского лагеря, в ее внезапном свете Хук увидел французские палатки и знамена. Слишком много палаток и знамен, слишком много воинов для одной битвы. Где-то заржал конь — один из сотен, которых выгуливали сейчас по полю. Когда слуги с конями приближались, Хук слышал чавкающий звук от копыт, вязнущих в грязи. Пару раз французы подходили слишком близко, но после оклика Хука сворачивали прочь. Время от времени дождь слабел, шум делался тише, и из вражеского лагеря до Хука доносились хохот и пение. У англичан было тихо. Хук знал, что в обоих лагерях многие не уснут — из-за ливня или из-за ожидания битвы. При мысли о том, что предстоит на рассвете, Хук содрогнулся. «Будь с нами», — взмолился он святому Криспиниану и тут же вспомнил суассонский собор и священника, который сказал, что возносимые за других молитвы более действенны. Тогда Хук помолился о том, чтобы Мелисанда и отец Кристофер пережили безумие наступающего дня.

Резкая белая молния пронзила тьму, над головой ударил раскат грома, дождь разразился с новой силой — плотный и злобный, затмивший даже огни французских костров.

— Кто идет? — вдруг крикнул Том Скарлет.

— Свои! — откликнулся голос.

Новая вспышка молнии осветила латника в кольчуге и ножных латах, идущего со стороны английского лагеря. При свете молнии Хук успел заметить, что накидки на латнике нет, а голова закрыта вместо шлема широкополой кожаной шляпой.

— Кто такой? — требовательно спросил Хук.

— Суон, — назвался пришедший. — Джон Суон. Вы из чьего отряда?

— Сэра Джона Корнуолла, — ответил Хук.

— Будь все наши бойцы такими же, как сэр Джон, французам осталось бы только сбежать! — В грохоте ливня Суону приходилось напрягать голос почти до крика.

Никто из лучников не ответил.

— Луки натянуты? — спросил пришедший.

— В такую погоду, господин? Нет, конечно! — ответил Хук.

— А если дождь будет лить и утром?

Хук пожал плечами.

— Укоротим тетиву и будем стрелять, но бечева растянется.

— А там и порвется, — добавил Уилл из Дейла.

— Потому что растреплется, — пояснил Том Скарлет.

— И что нас ждет утром? — спросил Суон.

Он присел ближе к лучникам, которых присутствие чужака явно стесняло.

— Вам лучше знать, господин, — отозвался Хук.

— А вы сами как думаете? — не отступал Суон.

Повисла неловкая тишина: никто из лучников не собирался делиться опасениями. Из французского лагеря донесся взрыв хохота и радостные клики.

— Французы к утру напьются, — продолжил Суон. — А мы встретим их трезвыми.

— Ага, потому что у нас пива нет, — не удержался Том Скарлет.

— Так что же, по-вашему, будет утром? — настаивал Суон.

Вновь повисло молчание.

— На нас нападут пьяные французы, — в конце концов ответил Хук.

— А потом?

— А потом мы их будем убивать, — пожал плечами Том Скарлет.

— И выиграем битву? — добивался своего Суон.

Снова никто не ответил. Хук недоумевал, с чего вдруг какому-то латнику вздумалось отыскивать дозорных и так усиленно вытягивать их на разговор.

— На все Божья воля, господин, — осторожно ответил Ник, не дождавшись ответа от других.

— Бог на нашей стороне, — с нажимом произнес Суон.

— На то и надеемся, господин, — неуверенно отозвался Том Скарлет.

— Аминь, — вставил Уилл из Дейла.

— Бог за нас, — с еще большей силой повторил Суон. — Потому что правда на стороне нашего короля. Даже если завтра распахнутся адские врата и на нас кинутся сатанинские полчища — все равно мы выиграем битву. Бог на нашей стороне.

И тут в памяти Хука всплыл давний солнечный день в Саутгемптонской гавани, когда над замершим в ожидании флотом пролетели два лебедя. Ник вспомнил, что лебедь — гербовый символ Генриха, короля Англии.

— Вы верите? — требовательно допытывался человек, назвавшийся именем Суон — лебедь. — Верите, что король справедлив в своих притязаниях?

Лучники по-прежнему молчали.

— Не знаю, так ли уж справедлив король, — жестко ответил Хук. Он наконец узнал голос.

На несколько мгновений повисла тишина, и Ник почувствовал, как собеседник напрягся от скрытого гнева.

— Почему? — с пугающей холодностью спросил латник по имени Суон.

— Потому что в день перехода через Сомму король повесил лучника, обвиненного в краже.

— Лучник украл церковный сосуд, — пренебрежительно ответил Суон, — и заслужил казнь.

— Он не крал дарохранительницу, — возразил Хук.

— Точно, не крал, — подтвердил Том Скарлет.

— Он не вор, а король его повесил, — безжалостно продолжал Хук. — А казнить невиновного — грех. Так с чего Богу быть на стороне грешника? Что скажете, господин? Разве Бог станет покровительствовать королю, который убивает невинных?

Вновь воцарилась тишина. Дождь немного стих, из вражеского лагеря послышалось пение, затем хохот. Во французских палатках, должно быть, горели фонари: холщовые пологи светились желтым.

Латник по имени Суон пошевелился, скрипнули латные накладки на ногах.

— Если лучник был невиновен, — тихо сказал он, — значит, король совершил несправедливость.

— Лучник был невиновен, — настойчиво повторил Хук. — Могу поклясться собственной жизнью.

Он помолчал, раздумывая, не слишком ли далеко зашел, и решил рискнуть:

— Да что там, я готов прозакладывать жизнь короля!

Послышался резкий вдох — латник от неожиданности втянул в себя воздух, однако не сказал ни слова.

— Честный был парень, — подтвердил Уилл из Дейла слова Хука.

— Даже суда не было! — возмущенно поддержал его Том Скарлет. — Дома-то хоть слово дают сказать в оправдание, прежде чем повесить!

— Точно! — подхватил Уилл из Дейла. — Мы, как-никак, англичане, есть же у нас какие-то права!

— Вы знаете имя того лучника? — после недолгого молчания спросил Суон.

— Майкл Хук, — тут же отозвался Ник.

— Если он был невиновен, — проговорил латник медленно, словно еще обдумывал произносимый ответ, — значит, король закажет по нему заупокойные мессы и внесет пожертвование на поминальные службы. И сам будет ежедневно молиться о душе убиенного Майкла Хука.

Еще одна разветвленная молния ударила в землю, и Хук разглядел у носа короля темный шрам от стрелы, когда-то под Шрусбери вонзившейся в щеку Генриха.

— Он был невиновен, господин, — повторил Хук. — А священник, обвинивший его, солгал. Из-за давней семейной вражды.

— Значит, будут мессы и поминальные службы. И Майкл Хук попадет в рай по молитвам короля, — заключил Генрих. — А завтра, с Божьей помощью, сразимся против французов и научим их уважать Бога и англичан. Мы победим. Держи. — Король протянул Хуку полный кожаный бурдюк. — Вино, согреться в ночи.

И король двинулся прочь, громко хлюпая по грязи латными башмаками.

— Странный малый, — заметил Джефри Хоррокс, когда латник по имени Суон уже не мог их расслышать.

— Хорошо, если выйдет, как он сказал, — вставил Том Скарлет.

— Проклятый дождь, — пробурчал Уилл из Дейла. — Когда ж он кончится, чтоб его…

— Как же победить-то завтра? — спросил Скарлет.

— Просто целься лучше и надейся на то, что Бог тебя любит, — ответил Хук, отчаянно желая, чтобы святой Криспиниан хоть что-нибудь сказал, однако тот по-прежнему хранил безмолвие.

— Если эти выродки до нас доберутся… — начал было Том Скарлет и замолк.

— Что, Том? — переспросил Хук.

— Ничего.

— Да говори уж.

— Я хотел сказать — давай я убью тебя, а ты меня, пока нас не начнут пытать, да только это несбыточно, да? Ну, если я тебя убью, ты ведь не сможешь меня прикончить, ты же будешь труп… — Скарлет, вначале серьезный, под конец не сдержался и захохотал, и через миг вместе с ним хохотали остальные, хотя никто толком не знал почему.

«Смех покойников, — подумал Хук. — Хотя лучше уж покойникам хохотать, чем лить слезы».

Лучники пустили по кругу вино, которое так никого и не согрело. Чуть погодя забрезжил серый, как кольчуга, рассвет. Отойдя по нужде в восточную полосу леса, Хук увидел позади стволов деревушку. Ночевавшие в сараях и амбарах французы уже седлали коней и выдвигались ближе к главному лагерю. В дальней части плато, где пестрели вымокшие вражеские знамена, уже строилось войско.

Англичане занимались тем же. Девятьсот латников и пять тысяч стрелков вышли с рассветом на поле Азенкура, распаханное глубокими бороздами под зимнюю пшеницу, — поле, где уже стояли тридцать тысяч французов.

Готовые к сражению в день святого Криспина.

Часть четвертая

День святого Криспина

Глава одиннадцатая

Рассвет выдался холодным и серым. Редкие брызги еще срывались с неба, но Хук видел, что ночной ливень уже не вернется. Мелкие клочья тумана жались к мокрым деревьям и заполненным водой бороздам на пашне.

Английские барабанщики выбивали бойкий ритм, время от времени вступали трубы. Музыканты теснились позади центрального строя, где рядом с королевским штандартом — самым большим во всем войске — реяли на высоких древках крест святого Георгия, знамя Эдуарда Исповедника и флаг Святой Троицы. Над передовым отрядом и арьергардом, выстроенными по краям, развевались знамена их командующих, над латниками Генриха — еще полсотни флагов, однако они не шли ни в какое сравнение с плотными рядами полотняных и шелковых знамен, выставленных французами.

— Сколько там флагов? Можешь посчитать? — спросил Томас Эвелголд, надеясь определить численность вражеского войска. — Если под каждым знаменем два десятка солдат…

Под чьими-то флагами стояло меньше двадцати воинов, под другими — намного больше, однако Эвелголд надеялся, что такой подсчет даст в среднем верную картину. Флаги, правда, были настолько многочисленны и торчали так тесно, что даже Хук с его острым зрением не мог вычленить хоть один из нескончаемой общей массы.

— Выродков тысячи и тысячи, а еще арбалетчики, чтоб им пусто было… — тоскливо протянул Эвелголд, глядя на французский строй: арбалетчики стояли по флангам, за спинами латников.

— Ждите! — прокричал стрелкам седой рыцарь на забрызганном грязью мерине — один из многих, кто подъезжал к строю передать приказ или поделиться советом. — Ждите! Стрелять только по моему сигналу! — Латник воздел в руке толстый жезл, обернутый зеленой тканью и увенчанный золотым навершием. — Пока не брошу жезл — не стрелять! Следите за жезлом!

— Кто это? — спросил Хук у Эвелголда.

— Сэр Томас Эрпингем.

— А кто он?

— Латник, который бросит жезл.

— Жезл я подкину высоко, — крикнул сэр Томас. — Вот так!

С силой брошенный жезл взлетел в пропитанный дождем воздух и перевернулся в вышине. Рыцарь, потянувшись было его поймать, промахнулся. Хук так и не решил, считать ли это дурной приметой.

— Подними, Хоррокс, — велел Эвелголд. — Да гляди веселей!

Хоррокс кинулся бегом, но заполненные водой борозды и раскисшие гряды между ними не давали двигаться, ноги вязли по щиколотку. Добравшись наконец до зеленого жезла, стрелок отдал его седовласому рыцарю, тот поблагодарил и двинулся дальше вдоль строя лучников, повторяя для остальных тот же приказ.

— Лемех, должно быть, пустили глубоко, — заметил Эвелголд.

— Под озимую пшеницу, — отозвался Хук.

— А она-то при чем?

— Под озимую распахивают глубже.

— Вот уж пахать никогда не приходилось, — покачал головой Эвелголд: до получения должности винтенара он был кожевником.

— Осенью пашут глубоко, весной мелко, — объяснил Хук.

— Да уж, этим выродкам не придется рыть нам могилы, — невесело буркнул Эвелголд. — Клади в борозды да закапывай…

— Небо проясняется, — заметил Ник.

На западе, где едва выступали над лесом невысокие стены крепости Азенкур, свет делался ярче.

— Ну хоть тетива не промокнет. Значит, убьем сколько-то выродков прежде, чем они нас прирежут.

Враг превосходил англичан числом не только знамен, но и музыкантов. Английские трубачи время от времени выдували короткие бравые сигналы, а затем умолкали, давая место барабанщикам, выстукивавшим все тот же резкий настойчивый ритм. Французские же трубы не стихали ни на миг, их пронзительные вопли, то опадающие, то визгливо взлетающие, звенели в холодном воздухе и навязчиво лезли в уши. Основное войско французов было пешим, как и английское, хотя на обоих вражеских флангах выделялись отряды конных рыцарей с выставленными в небо копьями. Чтобы согреть коней, крытых длинными попонами с вышитыми гербами, всадники то и дело прогуливали их перед строем.

— Скоро нападут, не задержатся, — кивнул в их сторону Том Скарлет.

— Может, да, — отозвался Хук, — а может, и нет.

Он разрывался между желанием ввязаться наконец в бой, который прекратит затянувшуюся пытку, и мечтой благополучно оказаться дома, в Англии, в теплой постели.

— Не натягивать тетиву, пока не начнется битва! — Эвелголд повторил предупреждение уже в пятый или шестой раз, но никто из лучников сэра Джона даже не повернул головы. Все лишь поеживались от холода и не сводили глаз с французов. — Черт! — прошипел вдруг сентенар.

— Что? — очнулся Хук.

— Наступил в дерьмо.

— Говорят, это к удаче.

— Тогда поплясать в нем, что ли…

Там и тут священники служили мессу, и лучники один за другим подходили исповедать грехи и принять причастие. Король на виду у всех преклонил колено перед кем-то из своих капелланов, стоящих напротив центрального строя.

Еще раньше, на рассвете, Генрих объезжал войско на своем белом жеребце — выстраивал людей на позиции и кое-где проверял, надежно ли вбиты в землю колья. Золоченая королевская корона, надетая поверх шлема, в тусклом свете сумрачного утра казалась неестественно яркой.

— Бог на нашей стороне, друзья! — крикнул он тогда стрелкам. Увидев, что те почтительно преклоняют колени, он дал знак подняться. — Бог за нас! Верьте!

— Может, Бог умножит английское войско? — раздался голос какого-то смельчака из лучников.

— Зачем? — весело спросил король. — Нам хватит и Божьего покровительства! У нас достанет воинов исполнить Божью волю!

Теперь, вернувшись выслушать мессу и принять причастие, Хук отчаянно желал, чтобы король оказался прав.

Ник опустился на колени перед отцом Кристофером, поверх рясы облаченным в успевшую заляпаться ризу, расшитую белыми голубями, зелеными крестами и корнуолловскими червлеными львами.

— Я согрешил, святой отец. — И Хук признался в том, о чем никогда прежде не говорил на исповеди: в том, что убил Роберта Перрила и намерен убить Томаса Перрила и сэра Мартина. Слова давались с трудом, но Ника подстегивала мысль — почти уверенность, — что нынешнего дня ему не пережить.

Руки священника, наложенные на голову Хука, дрогнули.

— Почему ты совершил убийство?

— Перрилы убили моего деда, моего отца и брата.

— А теперь одного из них убил ты сам, — сурово проговорил отец Кристофер. — Ник, это надо прекратить.

— Я их ненавижу, святой отец.

— Тебе предстоит битва. Поэтому ступай отыщи своих врагов, попроси у них прощения и примирись. — Хук не ответил, и священник продолжил: — Другие сегодня так и делают — идут примиряться с врагами. Ступай и ты.

— Я обещал, что не убью его во время сражения.

— Этого мало, Ник. Неужели ты хочешь предстать пред судом Божьим с ненавистью в сердце?

— Я не могу с ними примириться. Они убили Майкла.

— Христос прощал Своих врагов, мы должны следовать Его примеру.

— Я не Христос, святой отец. Я Ник Хук.

— И Господь тебя любит, — вздохнул отец Кристофер и осенил крестом голову Ника. — Тебе нельзя убивать этих двоих. Таково Божье повеление. Понятно? На битву можно идти, только истребив ненависть в сердце. Тогда Господь будет к тебе милостив. Обещай мне не замышлять убийств, Ник.

Решение далось не без внутренней борьбы. Помолчав, Хук отрывисто кивнул.

— Я не стану их убивать, святой отец, — нехотя проговорил он.

— Ни сегодня, ни завтра, никогда. Обещаешь?

Вновь повисла пауза. Хук вспомнил долгие годы вражды и въевшуюся в разум ненависть, вспомнил свое отвращение к сэру Мартину и Тому Перрилу… Потом подумал о сегодняшней битве — и понял, что, не дав клятвы, требуемой отцом Кристофером, он никогда не попадет в рай. Он коротко кивнул:

— Обещаю.

Отец Кристофер сжал его голову ладонями.

— Вот тебе епитимья, Николас Хук: покажи себя метким лучником в нынешней битве. Во имя Бога и короля. Te absolvo[91]. Прощаются твои грехи. Теперь взгляни на меня.

Хук поднял глаза. Дождь окончательно стих. Священник, достав уголек, что-то написал на лбу Ника.

— Вот и хорошо, — сказал он, закончив.

— Что это, святой отец?

Отец Кристофер улыбнулся.

— Я написал на твоем лбу «IHC Nazar»[92]. Кое-кто верит, что это спасает от напрасной смерти.

— Что это значит, святой отец?

— Это имя Христа — Назарянин.

— Напишите его и на лбу Мелисанды.

— Конечно, Хук, обязательно. А теперь прими Тело Христово.

Хук приобщился Святых Даров и затем, как делали другие по примеру короля, положил на язык щепотку влажной земли и проглотил ее вместе с облаткой — в знак покорности смерти, в знак того, что принимает землю с той же готовностью, с какой земля приняла бы его самого.

— Надеюсь, мы еще увидимся, святой отец, — сказал Хук, надевая шлем поверх кольчужного капюшона.

— Я молюсь о том же, — откликнулся священник.

— Дерьмоголовым придуркам пора нападать, — пробурчал Уилл из Дейла, когда Хук вернулся к своим.

Однако строй французов, заполнивший всю ширину плато от леса до леса, стоял недвижно и не выказывал ни малейшего намерения наступать. Враг ждал.

Английские герольды в великолепных налатниках, не выпуская из рук белых жезлов, доскакали до середины поля, где их встретили герольды Франции и Бургундии, и вся группа отъехала к кромке леса, остановившись у полуразваленного сарая с заросшей мхом крышей. Оттуда они вместе будут наблюдать за боем, а в конце объявят победителя.

— Скорей бы уже, выродки вонючие! — рявкнул кто-то из строя.

Враг не двигался. Трубы взвизгивали по-прежнему, но войско в стальных доспехах и не думало выступать: французы ждали. Кони в ярких попонах, которых выгуливали перед строем, заслоняли собой арбалетчиков, зато в центре ряда, куда угодил случайный солнечный луч, Хук разглядел орифламму — алое зубчатое знамя. Значит, пленников не будет. Значит, убивать будут всех.

— Эвелголд! Хук! Мэгот! Канделер! — Сэр Джон Корнуолл встал перед строем лучников. — Ко мне! Все четверо!

Хук вместе с сентенаром и остальными винтенарами вышел вперед. Ступать по глубокой пашне было мучительно: глинистая почва, превратившаяся в тягучую рыжую глину, немилосердно липла к подошвам. Сэру Джону, облаченному в полные латные доспехи — шестьдесят фунтов стали, — приходилось и вовсе отшатываться в сторону при каждом шаге, чтобы вытащить из липкой грязи ногу в тяжелом стальном башмаке. Отойдя от строя шагов на сорок, командующий остановился.

— Не упускайте случая увидеть свой отряд со стороны, как его видит враг. Поглядите.

Хук обернулся. Перед ним стояла английская армия — покрытая грязью, заросшая ржавчиной, промокшая и измученная. Центр войска составляли три отряда, каждый в три сотни латников; средним командовал король, дальним правым — лорд Камойс, левым — герцог Йоркский. Между тремя отрядами стояли лишь две небольшие группы стрелков, зато фланги состояли сплошь из лучников. Эти два фланговых отряда, вкопавшие в землю колья, располагались под углом к центральной части войска — чтобы пущенные ими стрелы летели с боков к центру.

— Что будут делать французы? — спросил сэр Джон.

— Атаковать, — мрачно выговорил Эвелголд.

— Атаковать кого и почему? — не отставал сэр Джон. Никто из четверых лучников не ответил: они лишь оглядывали малочисленную армию и недоумевали, какого ответа ждет от них сэр Джон. — Думайте! — рявкнул командующий, переводя взгляд ярко-синих глаз с лица на лицо. — Вы французы! Живете у себя в загаженном доме с сырыми стенами: под полом крысы, на чердаке мыши. Чего больше всего не хватает?

— Денег, — предположил Хук.

— Значит, при наступлении нацелитесь куда?

— На знамена, — кивнул Томас Эвелголд.

— Потому что там-то и собраны деньги, — подтвердил сэр Джон. — Выродки вывесили орифламму — да кто им поверит! Им нужны пленники. Побогаче. Им нужен король, или герцог Йоркский, или Глостер, или я — им нужен выкуп! Лучников убивать — никакой выгоды, нападать будут на латников. Пойдут туда, где знамена, но кто-то может напасть и на вас, тогда ваше дело — стрелами сгонять их в центр. Ясно? Сбивайте их фланги к центру. А там-то они мимо меня не пройдут.

— Если стрел хватит, — с сомнением произнес Эвелголд.

— Сделайте так, чтоб хватило, — решительно обернулся к нему сэр Джон. — Потому что если кончатся стрелы, будете биться врукопашную. Их этому учили, вас — нет.

— Вы нас натаскивали, сэр Джон, — возразил Хук, вспомнив зимние упражнения с мечом и алебардой.

— Ну, ты хоть что-то умеешь, а остальные лучники? — язвительно осведомился сэр Джон.

Хук, глядя на замерших в ожидании стрелков, и сам понимал, что против французских латников им не выстоять: швецы и кожевники, сукновалы и плотники, мясники и мельники — все они были ремесленниками, овладевшими ценным навыком: натянуть до уха тетиву тисового лука и послать стрелу в смертельный полет. Их учили убивать, но никто из них не привычен к боям, не закален в турнирах, не обучен с детства владеть клинком. На многих вместо доспехов лишь стеганая куртка, у кого-то нет даже такой малой защиты.

— Не дай бог, чтобы французы на них налетели, — заключил сэр Джон.

Никто из стрелков не ответил. Все думали о том, что будет, когда закованные в сталь французские латники ринутся их убивать. Хука передернуло, но тут же его внимание отвлекла группа из пяти всадников, под флагом английского короля скачущих к французам.

— Чего это они, сэр Джон? — спросил Эвелголд.

— Король их послал предложить мир, — ответил командующий. — Если французы отдадут корону Генриху, мы согласимся их не убивать.

Эвелголд молча воззрился на сэра Джона, словно не поверил услышанному. Хук подавил смешок, сэр Джон пожал плечами.

— Они не примут условий — значит, будет битва. Правда, никто не сказал, что они пойдут в наступление.

— А что, не пойдут? — переспросил Мэгот.

— Нам надо в Кале. Так что, возможно, придется срезать путь и пройти сквозь французскую армию.

— Боже милостивый, — выдохнул Эвелголд.

— Они хотят, чтобы мы напали сами? — спросил Мэгот.

— На их месте я бы этого и желал, — ответил сэр Джон. — Тащиться по раскисшему полю им хочется не больше нашего, да им это и не нужно. А у нас выбора нет: либо идти в Кале, либо сдохнуть от голода. Поэтому если они не нападут, атаковать придется нам.

— Боже милостивый, — повторил Эвелголд.

Хук попытался представить, каково будет преодолеть полмили вязкой, липкой и скользкой грязи.

«Пусть бы французы напали сами», — подумал он. По телу пробежала дрожь: холод, голод и усталость давали о себе знать. Волнами нахлынул страх, схватило живот. Не только у него, судя по всему: солдаты то и дело шныряли в лес опорожнить кишки.

— Мне надо в лес, — сказал он.

— Если прихватило, садись где стоишь, — бросил сэр Джон и, обернувшись к строю лучников, крикнул: — В лес не бегать! — Он опасался, что от страха кому-нибудь придет в голову отсидеться за деревьями. — Кому приспичит — опорожняться на месте!

— Помирать тоже, — добавил Том Эвелголд.

— И отправляться в ад в вонючих штанах, какая разница? — прорычал сэр Джон, затем оглядел Эвелголда с винтенарами и проговорил спокойно и веско: — Бой еще не проигран. У нас есть лучники, у французов их нет.

— Зато стрел у нас маловато, — вставил Эвелголд.

— Значит, не тратьте впустую, — отмахнулся командующий от сомнений сентенара и тут же хмуро взглянул на Хука: — Хоть бы против ветра, что ли, встал…

— Простите, сэр Джон.

— Вам-то проще, — ухмыльнулся тот, — а представь, если в полных доспехах… К концу дня уж точно будем благоухать не розами и лилиями. — Командующий посмотрел на вражеский строй, взгляд синих глаз выхватил орифламму. — И еще. Не брать пленных, пока не прикажем. Сначала надо убивать.

— Вы думаете, дело дойдет до пленных? — недоверчиво переспросил Эвелголд.

Сэр Джон будто не слышал вопроса.

— Если брать пленных сразу, нарушится и ослабнет строй. Сначала надо драться и убивать, так чтобы выродки лишились сил, а уж потом гоняться за пленными и мечтать о выкупах. — Он хлопнул Эвелголда по кольчужному плечу. — Скажи своим, ужинать будем припасами из французских обозов!

«Или нас зачислят на довольствие к дьяволу», — мысленно добавил Хук. С трудом выдирая ноги из грязи, он доковылял до отряда, по-прежнему стоящего вдоль линии вкопанных кольев. На одном правом фланге кольев торчало больше двух тысяч — пешие воины двигались между ними свободно, зато для коней острый частокол был непреодолимой преградой.

— Что сказал сэр Джон? — встрял Уилл из Дейла.

— Что ужинать будем французской едой.

— Он думает, нас возьмут в плен? — с сомнением переспросил Уилл.

— Нет. Считает, что мы победим.

Невеселые смешки, раздавшиеся в ответ, Хук предпочел не заметить и перевел взгляд на вражеский строй. В передних рядах стояли пешие латники, уставив в небо железные наконечники копий. Войско и не думало трогаться с места, однако англичане ждали. Французские всадники по-прежнему выгуливали коней. Те вязли копытами в мягкой грязи, и кое-кто из рыцарей предпочел увести их на травянистые пастбища за лесами. Солнце взбиралось все выше, облака рассеивались. Королевские гонцы, посланные предложить мир, встретились с группой французов и вернулись обратно, по войску разнесся слух, что враг согласен пропустить англичан в Кале, однако затем слух опровергли.

— Если выродки не хотят биться, — заметил Том Скарлет, — то так и будут торчать там целый день.

— Нам надо мимо них пройти, Том.

— Господи, ну почему мы не смылись ночью? Можно ведь было вернуться в Гарфлёр…

— Король на это не пойдет.

— Да почему? Ему помереть, что ли, хочется?

— Ему покровительствует Бог, — ответил Хук.

Том поежился.

— Тогда чего бы Богу не послать нам приличный завтрак?

Женщины принесли то немногое, что осталось к нынешнему дню.

— Возьми половину, — сказал Хук Мелисанде, отдавшей ему овсяную лепешку.

— Нет, это тебе, — запротестовала она.

Овес уже тронула плесень, но Хук все равно съел половину и отдал остальное жене. Пива не было, вместо него Мелисанда принесла речной воды в старом кожаном бурдюке; вода отдавала гнилью.

Стоя рядом с Хуком, Мелисанда смотрела на ряды французов.

— Так много, — тихо сказала она.

— Стоят и не двигаются, — ответил Хук.

— И что будет?

— Придется нападать.

Девушка вздрогнула.

— Как по-твоему, отец тоже там?

— Конечно.

Она не ответила. Ожидание все длилось. Барабаны и трубы не смолкали, однако музыканты явно выдохлись, музыка постепенно гасла. До Хука временами долетало пение малиновок, скрытых в деревьях. Листва уже местами облетела, и голые ветви, торчащие на фоне серого неба, походили на виселицы. На мокрой пашне между замершими в ожидании армиями копошились дрозды, выискивая в земле червей. Хук вспомнил дом, и коров на дойке, и звуки оленьего гона в лесу, и короткие осенние сумерки, и огни в домах…

Внезапный шум заставил его очнуться. Король в сопровождении одного лишь знаменщика выехал вперед и теперь приближался к правому флангу, где стояли лучники. Белый конь, чувствуя ненадежность опоры, высоко поднимал копыта. Генрих снял увенчанный короной шлем, и легкий ветер взъерошил его каштановые волосы, сделав двадцативосьмилетнего короля еще более юным на вид. В нескольких шагах от первого ряда кольев Генрих остановил коня, и сентенары велели лучникам снять шлемы и преклонить колени. Король, на сей раз приняв знак почтения, дождался, пока две с половиной тысячи стрелков опускались на землю.

— Лучники Англии! — воззвал он и помедлил, увидев, что стрелки подбираются ближе, чтобы лучше слышать.

У многих на плече висел зачехленный лук и алебарда, кое-кто прихватил топор или утяжеленный свинцом молот. У большинства при себе был меч, а у некоторых из оружия оставались лишь лук и нож. Глядя на обнажившего голову короля, кто-то из лучников спешил снять шлем, другие откидывали кольчужные капюшоны.

— Лучники Англии! — повторил Генрих. Голос его дрогнул, он помолчал. Ветер шевелил гриву коня. Наконец король заговорил, голос зазвучал уверенно и чисто. — Сегодня мы сражаемся за мои притязания. Французы отказывают мне в праве на корону, дарованную Богом! Враг уверен, что может нас одолеть! Французы мечтают взять меня в плен и протащить по улицам Парижа на потеху толпе. — Лучники возмущенно зароптали, и Генрих, переждав, продолжил: — Наши враги угрожали отрубить пальцы всем англичанам, способным натянуть лук! — Ропот сделался громче и злее. Хук вспомнил суассонскую площадь, где отрубание пальцев было только началом кровавого действа. — И всем лучникам-валлийцам! — добавил король, вызвав оживление в рядах стрелков. — Враг уверен, что ему это удастся, но французы забыли Господню волю! Забыли святого Георгия и святого Эдуарда, наших защитников! И нам покровительствуют не только они! Нынче праздник святых Криспина и Криспиниана, которые вопиют об отмщении за зло, причиненное им в Суассоне.

Генрих вновь помедлил, но большинству лучников название «Суассон» ни о чем не говорило, и солдаты молчали, внимательно ожидая продолжения.

— Нам выпал случай отомстить французам за содеянное зло, и вы знаете не хуже меня, что сегодня мы лишь орудия в руках Бога. Он направляет ваши луки и стрелы, Он пребывает в ваших сердцах и душах. Бог сохранит нас невредимыми и уничтожит наших врагов! — Король вновь умолк, пережидая шум, и затем повысил голос: — С вашей помощью и полагаясь на вашу силу — мы победим!

На мгновение повисла тишина, затем раздались ликующие крики.

— Я предлагал врагам примирение, — продолжил Генрих. — Отдайте мне то, что принадлежит мне по праву, сказал я им, и воцарится согласие. Но их сердцам противен мир, в их душах нет милосердия. Вот почему мы пришли на это поле, где восстановится справедливость!

Впервые за все время король оторвал взгляд от толпы коленопреклоненных лучников и посмотрел на глинистое плато, разделяющее две армии.

— Я привел вас сюда, на французскую землю, — заговорил он, вновь обернувшись к лучникам. Голос зазвучал напряженнее. — Но я вас здесь не оставлю! Милостью Божьей я ваш король, но сегодня я вам ровня — не больше и не меньше! Сегодня я сражаюсь за вас и вручаю вам свою жизнь!

Генриху вновь пришлось замолчать: лучники разразились криками. Подняв руку в латной перчатке, король ждал, пока стихнет шум.

— Если вы здесь погибнете, погибну и я! Я не сдамся в плен! — Вновь послышались одобрительные крики стрелков, и вновь король поднял руку, дожидаясь тишины. Затем на его лице появилась уверенная улыбка. — И все же меня не возьмут в плен и не убьют, ведь я прошу лишь одного: чтобы сегодня вы сражались за меня так же, как я стану биться за вас!

Простертой вперед правой рукой он повел вдоль строя лучников, словно надеясь охватить их всех. Конь шарахнулся в сторону, король сдержал его жестом опытного наездника.

— Сегодня я сражаюсь за ваши дома, за ваших возлюбленных, жен и детей, за ваших отцов и матерей, за ваши жизни и вашу Англию!

Ликующие возгласы стрелков, должно быть, долетели до северного края поля, где по-прежнему развевались яркие знамена над французским войском.

— Сегодня мы братья! Мы, уроженцы Англии и Уэльса! И я клянусь копьем святого Георгия и голубем святого Давида Валлийского — вы вернетесь домой победителями, с именами, покрытыми славой! Я ваш король, но в этот день я ваш брат, и клянусь бессмертной душой: я не оставлю своих братьев! Да сохранит вас Бог, братья мои! — С этими словами король развернул коня и поскакал к латникам, чтобы подбодрить их перед битвой.

— Да он всерьез верит, что мы победим! — пробормотал Уилл из Дейла.

На северном конце поля ветер взметнул полосу алого шелка, и орифламма затрепетала в небе поверх вражеских копий. Пленных не брать…

* * *

Французы по-прежнему не двигались с места. Лучники уселись прямо на промокшую землю, кое-кто умудрился даже уснуть. Священники все еще принимали исповедь и отпускали грехи.

— Не отходи от обоза, — велел отец Кристофер Мелисанде после того, как угольком написал на ее лбу спасительное имя Иисуса.

— Хорошо, святой отец.

— И не расседлывай кобылу, — посоветовал священник.

— Чтобы можно было сбежать?

— Да.

— И надень отцовский налатник, — добавил Хук.

— Ладно, — пообещала ему девушка и достала налатник из мешка с остальными пожитками. — Дай нож, Ник.

Взяв протянутый ей кинжал из тех, что выдавали лучникам, Мелисанда отрезала от подола полосу и вручила мужу.

— Это тебе.

— Надеть? — уточнил Хук.

— Конечно, — подтвердил отец Кристофер. — Истинному воину подобает носить ленту своей дамы.

Священник указал на английских латников — у многих шею обвивал шелковый платок или шарф. Хук обмотал ленту вокруг шеи и обнял Мелисанду.

— Ты слышала, что сказал король. Бог на нашей стороне.

— Хорошо, если Бог об этом знает, — ответила девушка.

— О том и молюсь, — добавил отец Кристофер.

Внезапно послышался шум от движения всадников, но не со стороны французов, которые по-прежнему не собирались нападать, а от английского строя, вдоль передней линии которого скакали латники.

— Выступаем вперед! — крикнул один, приблизившись к правому флангу. — Колья забрать с собой! Выступаем!

— Друзья! — Король, выехавший из строя, привстал на стременах и призывно махнул рукой. — Вперед!

— О господи, — только и выдохнула Мелисанда.

— Возвращайся к обозу, — велел ей Хук и принялся выворачивать тяжелый кол из топкой почвы. — Ступай, любимая. Со мной ничего не случится. Не родился еще тот француз, что меня убьет.

Он и сам не очень верил в то, что говорил, однако ради жены даже выдавил улыбку. Вновь свело кишки, от страха по телу пошел озноб, но, несмотря на слабость и дрожь, Хук вытащил из земли кол и вскинул его на плечо.

Не оборачиваясь больше к Мелисанде, он пошел вперед, на каждом шагу увязая в густой грязи, как и любой солдат из войска. Англичане двигались невозможно медленно, с трудом выдирая ноги из сырого цепкого грунта и шаг за шагом одолевая пространство.

А французы просто смотрели. И ждали.

— Будь у них хоть капля ума, напали бы прямо сейчас, — буркнул Эвелголд.

— Может, и нападут, — взглянув на врага, ответил Ник.

Французские латники, что выгуливали коней, теперь отходили к флангам. Правда, слишком спокойно и неторопливо. Трубы выпевали все тот же сигнал: французов явно устраивало, что англичане решили плестись через все поле. Мысли Хука скакали, как заяц в весенней траве. Неужели ночью к лучникам приходил сам король?.. На запасной тетиве середина осталась неукрепленной… Неужто король и вправду станет молиться за Майкла?.. А смерть придет быстро?.. Пирс Канделер, внезапно разразившись потоком ругательств, скинул башмаки и пошел босиком. Хук вспомнил лучника, повешенного им в Лондоне: интересно, было ли старику так же страшно, когда он глядел на подступающих к Хомилдонскому холму шотландцев? А сколько других лучников служили королю и сражались то с шотландцами, то с валлийцами, то друг с другом — и вечно, вечно с французами…

Нынешние французы и не думали шевелиться. Недвижность, с которой они наблюдали за малочисленным английским войском, добровольно ползущим на их мечи и копья, выглядела пугающей.

Левая нога Хука глубоко увязла в липкой жиже. Он оставил сапог в земле, тут же скинул второй и пошел босиком, как другие. Так оказалось легче.

— Если выродки двинутся вперед — сразу останавливаемся, натягиваем луки и вкапываем колья, — предостерегающе крикнул Эвелголд.

Однако враг и не думал выступать. Французское войско все разрасталось, с востока подходили новые отряды. Конные латники, стоящие на обоих флангах, даже не пытались пришпорить коней в железных наглавниках и стеганых попонах, лишь просто глядели на англичан, подняв забрала шлемов и устремив в небо неподвижные копья.

Хука одновременно сотрясал озноб и прошибал пот. Поверх кольчуги с кожаной подкладкой на нем была надета стеганая куртка — достаточная защита от меча, но не от копейного удара. А уклоняться от копья, увязая в густой грязи, — дело бессмысленное…

— Не спешить! — приказал чей-то голос.

Стрелки далеко обогнали латников. Те, отягощенные доспехами, с трудом продирались сквозь вязкую пашню. И все же войско упорно приближалось к французам, и лес по обе стороны от поля подступал плотнее, так что англичане теперь заполнили пространство от леса до леса. Французские, английские и бургундские герольды направили коней в сторону французского войска, держась на равном расстоянии от обеих армий.

— Проклятье! — прорычал Эвелголд. — Далеко еще он будет нас тащить?

Послышался приказ лучникам вкапывать колья. До врага оставалось чуть больше двухсот шагов. На таком расстоянии ставили самые дальние мишени во время состязаний лучников, и на Хука нахлынули воспоминания о давних летних днях: шуты, пляшущие медведи, толпы народу подбадривают возгласами целящихся стрелков…

— Колья вкапывать крепче! — крикнул чей-то голос.

Кол Хука легко вошел в мягкий грунт. Оглянувшись на французов, так и не сделавших попытки выдвинуться вперед, Ник снял с плеча алебарду и пару раз ударил по колу, вогнав его глубже в землю. Затупившийся при этом конец кола Хук заново выправил ножом, и лишь тогда достал лук из чехла, сшитого из конской шкуры. Остальные лучники тоже вкапывали колья и натягивали луки. Зацепив древко за нижнюю часть кола, Ник согнул цевье и накинул петлю тетивы на верхний наконечник лука. Затем достал стрелы и воткнул перед собой в землю: с узким наконечником — слева, полдюжины широких — справа. Прикоснулся губами к луку там, где темная полоса дерева соединялась со светлой. Помолился Богу и святому Криспиниану. Сердце билось в груди пойманной птицей, во рту пересохло, левую ногу свело судорогой. А французы все не двигались, и святой Криспиниан не отвечал на молитвы.

Лучники стояли неплотно: колья не образовывали тесной линии, а неровными рядами торчали на пространстве размером с ту рыночную площадь, где Генрих жег и вешал лоллардов. Между любыми соседними кольями оставалось место шириной в пару шагов — достаточно для пешего, но всаднику не повернуться. Ряды лучников тянулись широкой полосой, задние стрелки не видели врага из-за спин передних, но все понимали, что видеть врага не обязательно: попасть во французов, отстоящих на двести шагов, можно только стреляя высоко в воздух. Хук, оказавшийся в первом ряду, заметил Томаса Перрила, который вколачивал кол в нескольких шагах за ним. Сэр Мартин не появлялся. При мысли о том, что священник мог остаться в лагере, Хука передернуло, однако беспокоиться о Мелисанде времени не было: Том Эвелголд уже выкрикивал лучникам приказ повернуться к французам.

Хук подумал было, что те решили наступать, но враг по-прежнему не двигался с места. В центре длинным плотным строем стояли спешенные латники в ярких накидках поверх отполированных доспехов, на флангах теснились два войска конных рыцарей с копьями. Шелковые флаги ярко выделялись на фоне серого неба. В самом центре войска, где знамена теснились гуще, ветер развевал орифламму, неотступно напоминающую англичанам, что пощады не будет.

Тщетно пытаясь найти среди французов мессира де Ланфереля, Хук разглядел оружие. Мечи, копья, алебарды, боевые топоры, боевые молоты — некоторые с острым концом в виде соколиного клюва, булавы — простые и с шипами… Вновь свело живот. Прикрыв на миг глаза, Ник вознес страстную молитву к святому Криспиниану, затем наложил на цевье стрелу с широкими лезвиями и пошире уперся босыми ступнями в скользкую землю.

— Господи Иисусе, — выдохнул Томас Скарлет.

— Боже, — прошептал Уилл из Дейла.

Сэр Томас Эрпингем, с развевающимися на ветру седыми волосами, выехал вперед английского войска на небольшом коне, опасливо ступавшем по липкой грязи. Позади него остался строй латников — девять сотен воинов, выстроенных в четыре шеренги. В центре стоял король в начищенных до блеска латах и в драгоценной короне поверх боевого шлема. Сэр Томас, одетый в зеленый налатник с крестом святого Георгия, повернул коня лицом к английскому войску и несколько мгновений помедлил.

— Не оставь меня, — вслух воззвал Хук к святому Криспиниану, отчаянно желая услышать ответ, но Криспиниан молчал.

— Целься! — вполголоса приказал Томас Эвелголд.

Хук вскинул цевье и натянул пеньковую тетиву до правого уха, чувствуя напряженную мощь согнутого древка. Он целился в коня какого-то француза, оказавшегося напротив. Впрочем, Ник понимал, что стрела может угодить в выбранную цель лишь по большому везению: окажись француз на полсотни шагов ближе, сомневаться бы не пришлось, а на предельном расстоянии будет удачей, если стрела отклонится всего на четыре-пять футов. Правая рука, держащая струну натянутой, чуть дрогнула.

Пять тысяч лучников натянули луки одновременно, наставив во врага пять тысяч стрел.

Над лесами Трамкура вихрем темного дыма взвилась стая скворцов и, прошелестев крыльями, исчезла так же внезапно, как появилась. Французы в строю опустили забрала, теперь вместо лиц Хук видел лишь безликую сталь.

— Господи, помоги, — прошептал кто-то из лучников, увидев, как сэр Томас поднимается на стременах.

Сэр Томас Эрпингем высоко подбросил зеленый жезл, и тот перевернулся в воздухе, блеснув золотым навершием на фоне пасмурного неба.

— Готовсь! — крикнул сэр Томас в нависшей над Азенкурским полем тишине. — Стреляй!

Жезл упал.

Хук отпустил тетиву.

Стрелы взмыли в небо.

* * *

Сначала зазвенела тетива: пять тысяч пеньковых струн, натянутых на ясеневые луки, зазвучали разом, словно аккорд дьявольской арфы. Затем прошелестели стрелы — как вздох ветра, скользнувшего по оперениям и стихшего, когда вихрь стрел взмыл в серое небо, будто стая скворцов. Хук, потянувшись за следующей стрелой, не мог отвести глаз от пяти тысяч стрел, которые двумя грозовыми тучами затмили небеса, на мгновение замерли в верхней точке — и неотвратимо устремились вниз.

В Пикардии настал Криспинов день.

На миг воцарилась тишина.

Затем стрелы посыпались на французский строй. Сталь грохотала по стали, как исполинский град, насланный самим дьяволом.

И тогда раздались первые вопли боли — раненый конь, в круп которого угодила стрела с широким наконечником, взвился на дыбы и рванулся вперед, вскинув в седле закованного в латы наездника. Другие кони устремились вслед, всадники взялись пришпоривать лошадей, и при виде атакующей конницы все французское войско разразилось криками:

— Сен-Дени! Монжуа!

— Святой Георгий! — взревел кто-то из англичан, и вся армия подхватила клич. — Святой Георгий!

Латники, дразня французов, трубили в охотничьи рога, шум перерос в гул, звуки труб взвивались до неба.

В которое летела вторая стрела Хука.

* * *

Жильбер, мессир де Ланферель, стоял в переднем ряду французского войска — среди восьми тысяч таких же спешенных латников, которые составляли первый из трех французских полков. Гербовая накидка с изображением солнца и сокола прикрывала отполированные, но уже местами забрызганные грязью доспехи, на боку висел длинный меч, на плече — ощетинившаяся шипами булава, в руках Ланферель сжимал укороченное семифутовое копье с ясеневым древком и стальным наконечником. Голову покрывал застегнутый у подбородка кожаный капюшон, под который были подвернуты длинные волосы, поверх надетого на капюшон кольчужного наголовника с оплечьем красовался итальянский боевой шлем. Ланферель из-под поднятого забрала следил за смехотворно малой английской армией.

Французы смотрели на битву как на увеселение. Этот английский Генрих, посмевший пригнать свою жалкую армию из Нормандии в Пикардию в надежде посрамить врага и нагло протащить по Франции английские знамена, теперь оказался в ловушке. Ланферель, наблюдавший за врагом с рассвета, насчитал в рядах англичан всего тысячу латников. Число казалось таким несоразмерно малым, что Ланферель перепроверял вновь и вновь: делил строй на четверти, считал головы и умножал на четыре. И все равно каждый раз выходил тот же итог. Около тысячи латников против трех победоносных французских полков, каждый не меньше восьми тысяч воинов… Правда, у англичан были еще фланги.

Лучники.

Толпы лучников, не поддающиеся счету: разведчики называли число от четырех до восьми тысяч. И у каждого лучника длинный тисовый лук и мешок стрел со стальным жалом, способным с близкого расстояния пробить даже самую лучшую броню. Латные доспехи Ланфереля выгибались замысловатыми линиями, чтобы стрелы скользили по касательной, и все же удачно пущенная стрела могла попасть в цель. И потому Жильбер, владыка ада, мессир де Ланферель, не разделял веселости своих соотечественников. Он ни секунды не сомневался, что французские латники вмиг перебьют английских, но добраться до их жалкой горстки можно лишь сквозь шквал английских стрел.

Ночью, пока остальные напивались, мессир Ланферель посетил астролога — знаменитого мэтра из Парижа, способного, как говорили, видеть будущее, — и присоединился к длинной очереди тех, кто жаждал встречи с провидцем. Хмурый бородатый предсказатель, закутанный в подбитый мехом черный плащ, принял от него золото и после длительных вздохов и стенаний объявил, что грядущее принесет Ланферелю славу.

— Вам предстоит убивать, мессир. Вы будете сеять смерть и стяжаете славу и богатства.

Тогда, выйдя из палатки астролога под потоки ливня, Ланферель почувствовал досаду. В том, что ему предстоит убивать, он и сам не сомневался, но он не столько жаждал перебить англичан, сколько мечтал захватить пленных. И теперь перед ним, в центре вражеского строя, под высоко развевающимися знаменами стоял английский король. Захватить в плен Генриха — и выкуп годами будут собирать по всей Англии: вот о чем грезил каждый из французов, разглядывая заодно герцогов и прочих владетельных лордов, с каждого из которых можно содрать целое состояние.

Однако между мечтой и действительностью стояли лучники.

А Жильбер, мессир де Ланферель, хорошо знал мощь тисового лука.

Потому-то при виде англичан, двинувшихся в мучительный переход через поле между Трамкуром и Азенкуром, Ланферель крикнул коннетаблю, что с наступлением нельзя тянуть. Продираясь вперед по распаханному плато, англичане рассредоточились — и вместо армии, выстроенной в боевой порядок, врагу вдруг предстала заляпанная грязью толпа, с трудом ползущая по слякоти.

— Выпускайте конницу! — вновь крикнул Ланферель маршалу Бусико и коннетаблю д'Альбре.

Конные рыцари стояли на обоих флангах французского войска. Мощным боевым коням в железных наглавниках и стеганых нагрудниках ничего не стоило налететь на лучников с боков, смять строй и безжалостно растоптать, однако большинство всадников выгуливали коней на травянистых лугах за лесом, и прочим оставалось лишь смотреть, как приближается английское войско.

— Командую здесь не я, — ответил Ланферелю маршал Бусико.

— А кто?

— Не я, — мрачно бросил Бусико, явно опасающийся лучников не меньше, чем Ланферель.

— Дьявол всех раздери! — выругался Ланферель, когда приказа так и не последовало. Латники, выстроив коней, молча наблюдали, как англичане подбираются все ближе. — Кто тут распоряжается? Черт возьми, есть тут командующие?

Перед битвой никто не обратился к французам с ободряющей речью — не то что Генрих: Ланферель видел, как английский король задержался перед строем, воодушевляя своих людей на битву.

А кто воодушевит французов? Ни коннетабль, ни маршал не распоряжались полностью всей армией: эта честь, судя по всему, принадлежала то ли герцогу Брабантскому, то ли юному герцогу Орлеанскому. Он только что прибыл на место битвы и теперь с удовольствием наблюдал за продвижением англичан, явно подсчитывая размеры выкупа с будущих пленных. Поэтому никакого приказа французские всадники так и не получили.

Ланферель, едва веря своим глазам, следил, как англичан подпускают на расстояние лучного выстрела. У французов были и арбалетчики, и сколько-то лучников, обученных стрелять из тисового лука, и небольшие пушки, уже заряженные и готовые к выстрелу. Но оставленные в ожидании всадники загораживали собой и пушки, и стрелков, так что у французов оставались в бездействии даже арбалеты, бьющие на большее расстояние, чем луки.

«Боже милостивый!» — подумал Ланферель, глядя, как вражеские лучники безнаказанно вбивают в землю колья. Происходящее походило на безумие. Английским лучникам, которых давно пора было разметать по полю и перебить, позволили подойти на лучный выстрел и вкопать в податливую землю колья, которые не пропустят всадников! И теперь стрелки, стоя в пределах досягаемости арбалетов, спокойно натягивали луки.

— Потрясающе, — бросил Ланферель, ни к кому не обращаясь. — Она входит, обнажается, ложится, раздвигает ноги, а мы все стоим и смотрим.

— Мессир? — переспросил оруженосец.

Ланферель не ответил.

— Забрала! — крикнул он своему отряду — шести десяткам латников, затем обернулся проследить, все ли закрыли забрала, и лишь тогда опустил свое.

Его вмиг окутала тьма. Мгновением раньше он ясно видел врагов и даже сверкающую корону Генриха поверх шлема, а теперь обзор перекрылся стальным щитком с двумя десятками отверстий (мелких, чтобы не прошла стрела даже с самым тонким жалом), и приходилось водить головой из стороны в сторону, пытаясь хоть что-то разглядеть.

И все же он заметил одинокого всадника напротив английского войска.

И увидел подброшенный в небо жезл.

И услышал команду: «Готовсь! Стреляй!»

Он опустил голову, словно встречая поток яростного ветра, и при звуке взлетающих в небо стрел сжался, стиснув зубы, — и в этот миг стрелы посыпались на французский строй.

Стальные наконечники с ужасающим скрежетом ударяли по стальным доспехам, кто-то вопил от внезапной боли, сам Ланферель почувствовал толчок в плечо, и, хотя латный наплечник отразил стрелу, француза развернуло в сторону одной силой удара. Вторая стрела угодила в копье. Ланферелю передалась дрожь древка, но самой стрелы он не видел. Какой-то идиот в заднем ряду оставил забрало открытым, и теперь вокруг стрелы, свалившейся с неба прямо ему в рот, бурлила кровь, заливавшая дыхательное горло. Немногие стрелы ударяли в землю, какие-то отскакивали от лат. Слева от Ланфереля заржал и вздыбился конь.

— Сен-Дени! Монжуа! — послышались кличи, и Ланферель, дернув головой в попытке разглядеть происходящее, увидел сквозь отверстия забрала, что конные латники наконец выступают вперед.

Тут же раздался еще один клич из середины войска, где развевалась орифламма, и весь первый полк двинулся на врага.

— Монжуа! — Голоса внутри шлемов казались оглушительными.

Ланферель едва мог пошевелиться: закрытая доспехами левая нога увязла в грязи. С трудом ее вытащив, он сделал первый шаг вперед. Покрытые грязью стальные фигуры — ни клочка живой кожи на виду — с тяжелым грохотом шли на строй англичан, чье охотничье улюлюканье неслось навстречу врагу, как вой разъяренных бесов, преследующих христианские души.

И тогда на французов обрушился второй ливень стрел.

Насланный дьяволом град застучал по стали, послышались вопли.

И французы наконец перешли в наступление.

* * *

Всадники были первыми. Хук заметил вздыбленного коня и латника, откинувшегося в седле так, что его копье с вымпелом на наконечнике описало круг на фоне неба, и затем увидел, как конь скрылся в лавине других, ринувшихся в наступление. Всадники пришпоривали коней, перехватывали копья наперевес, выкрикивали боевой клич, из-под огромных копыт летели комья земли. Жеребцы трясли отяжелевшими от доспехов головами, с ненавистью ступая по неровной земле, — и вновь раз за разом вонзались в бока шпоры, чтобы послать коней вперед, на врага.

Конная атака обычно начинается медленно: всадники идут вплотную друг к другу, стремя в стремя, и нападают на врага единым строем. Лишь в последнюю минуту можно дать шпоры и послать коня в галоп. Однако в этот раз всадники погнали коней сразу же, непроизвольно пытаясь скорее преодолеть рыхлую пашню и уйти от града стрел. Приказа к наступлению не было — французов подстегнул первый залп лучников, — и теперь на правый фланг англичан неслись лишь три сотни латников, на левый нацелилось даже меньше. Остальные всадники из тех двух тысяч, что должны были нападать на англичан, по-прежнему выгуливали коней.

А лучники то и дело натягивали и отпускали тетиву.

Хук брал стрелы с широкими лезвиями: доспехи ими не пробить, зато они легко прошьют стеганый нагрудник на коне — особенно сейчас, когда кони приблизились. И поэтому стрелы летели уже не в небо, ослабевая в полете, а с каждым разом все ниже над землей, прямо в грудь скачущим коням. На миг Хуку показалось, будто от стрел нет никакого проку, как вдруг какой-то конь споткнулся и упал, утянув в грязь всадника с копьем. Неистовое ржание коня смешивалось с воплями латника, прижатого к земле лошадиным телом, сзади на них наскочил еще один конь — и второй всадник, выбитый из седла, перелетел через конскую голову. Хук вновь натянул тетиву, выбрал цель — крупного жеребца с лохматыми щетками над копытом — и всадил стрелу ему в бок, рядом с подпругой седла. Жеребец шарахнулся в сторону, сбивая с ног ближайшего коня, а следующая стрела Хука уже зарывалась по самое оперение в очередной конский нагрудник. Вопли, топот копыт, звон тетивы — не меньше дюжины коней уже бились на земле. Одни силились встать на ноги, другие взбивали копытами грязь, на которую лилась кровь из вскрытых артерий. Уилл из Дейла всадил узкую стрелу в горло какому-то латнику, того ударом откинуло назад, затем швырнуло на переднюю луку, опущенное копье француза уперлось наконечником в борозду и выдернуло всадника из седла. Жеребец с белыми от бешенства глазами, мелькнувшими сквозь железную защиту на морде, поскакал дальше, утаскивая за собой застрявшего в стремени седока, и вдруг, получив стрелу в глаз, завалился на бок, сбив с ног еще двух коней.

Лучники стреляли быстро. Для всадников расстояние было коротким, однако вязкая грязь замедляла бег, и за минуту, пока французы доскакали до правого фланга английского строя, стрелки успели выпустить больше четырех тысяч стрел. В коней стреляли только те, кто стоял в первых рядах, остальные не видели поля из-за спин передних и продолжали стрелять навесом, посылая стрелы в пеших латников.

Чей-то обезумевший жеребец, из распоротого брюха которого лилась кровь, шарахнулся назад и ринулся в центр французского войска, где стояли латники, за ним в панике понеслись другие. Кто-то из тех латников, кому путь перегородили конские трупы и корчащиеся на земле тела, сдержал лошадь — и стал легкой мишенью для лучников: стрелы вонзались в коней, как топор мясника в тушу, отовсюду неслось ржание, всадники натягивали поводья.

И все же несколько коней доскакали до английского строя.

— Назад! — раздался крик сентенаров. — Назад!

Первые ряды лучников отступили назад, за колья, не прекращая стрельбы. Хук подхватил горсть стрел с тонким наконечником и пустил одну в латника. Тяжелая дубовая стрела, пущенная с двадцати шагов, ударилась жалом о доспех и отскочила. Хук выстрелил снова, на сей раз в коня.

И в этот миг французы обрушились на правый фланг англичан.

Правда, опущенные забрала перекрывали обзор, кони в стальных наглавниках не видели ничего вокруг. И французы, наскочив на правый фланг, в действительности наскочили лишь на колья. Первый жеребец, которому кол вонзился в грудь, жалобно заржал, полилась кровь. Всадник, мало что видя сквозь шлем, пытался пронзить копьем пустой воздух. Во всадника и коня летели стрелы, оба извивались от боли, не прекращался вопль. Какой-то конь сумел пробраться сквозь первый ряд кольев, но при виде второго дернулся в сторону и, поскользнувшись в липкой жиже, полетел на землю вместе с латником.

— Мой! — крикнул Томас Эвелголд, бросаясь вперед с алебардой наперевес.

Размахнувшись, он ударил свинцовым молотом по шлему латника, затем опустился на колени, откинул забрало и всадил кинжал в глаз врагу. Латник дернулся и затих. Конь попытался было встать на ноги, но Эвелголд оглушил его алебардой, затем перехватил древко и ударом лезвия разрубил наглавник вместе с черепом.

— Оттесняйте врага назад! — скомандовал сентенар.

Нападение французов закончилось провалом. Конники, призванные разогнать стрелков, гибли от английских стрел, а колья удерживали на расстоянии тех, кто уцелел. Кое-то из латников уже скакал к своим, преследуемый дождем стрел. Оставшиеся без всадников лошади, обезумев от боли, бросались назад, сминая французский строй. Какой-то латник, демонстрируя чудеса смелости, отбросил копье и с мечом наголо попытался провести коня между кольями. Но пронзенный стрелами конь рухнул на колени, а тонкая стрела, пущенная меньше чем с десяти шагов, насквозь прошила кирасу всадника, который так и остался сидеть, свесив мертвую голову, верхом на подыхающем коне — на потеху английским лучникам.

Страх, к удивлению Хука, куда-то пропал, в жилах бурлило возбуждение, в мозгу неотступно звенел тонкий пронзительный голос. Вернувшись к врытому в землю колу, Хук подхватил стрелу. Всадников удалось отбросить, но главное нападение французов еще только готовилось. Враг приближался пешком — закованный в латы воин не так уязвим, как конь. Поверх голов развевались яркие знамена, но выстроиться ровно французам не удавалось: на их ряды то и дело в панике кидались раненые кони. Кто-то из латников падал под копыта, кто-то пытался восстановить нарушенный строй. Войско шло медленно, спотыкаясь и оскальзываясь на неровной земле. Хук выбирал цель, натягивал тетиву и выпускал стрелы одну за другой, пеньковая струна шла за рукой с обманчивой легкостью. Вокруг него теснились другие лучники, пробивающиеся в первые ряды, чтобы целить во французов.

А враг все шел на английский строй, где стоял король с латниками. Обезумевшие кони то и дело сминали шеренги французов, английские стрелы находили свою цель — и все же враг приближался. В первых рядах держались высшие сановники Франции, над головами которых развевались кичливые знамена. Восемь тысяч пеших латников шли биться с девятью сотнями.

И тогда выстрелила французская пушка.

* * *

Мелисанда молилась. Вместо слов выходил отчаянный безмолвный плач — мольба о помощи, возносимая в серое небо, от которого не исходило никакого утешения.

Обозные телеги, место которых было рядом с армией на плато, по большей части остались внизу, у деревушки Мезонсель, где король провел часть ночи перед битвой. При королевских повозках стояли в охране десяток латников и двадцать лучников, слишком больные или увечные, чтобы выйти на битву. Мелисанду привел к обозу отец Кристофер. Он сказал, что там ей будет безопаснее, чем рядом с полем битвы. Священник не забыл написать на ее лбу загадочные буквы «IHC Nazar».

— Они сохранят тебе жизнь, — пообещал он девушке.

— Напишите и себе тоже, — напомнила Мелисанда.

Отец Кристофер улыбнулся.

— Моя жизнь в руке Господней, детка, — ответил он, осеняя себя крестом. — Тебя Он защитит. Лучше никуда отсюда не отходи.

Священник оставил ее с женами других лучников, устроившимися между двумя повозками для стрел, и убедился, что ее кобыла оседлана и привязана здесь же. Затем отец Кристофер, вскочив на одного из коней сэра Джона, поскакал наверх, где стояли армии. Проводив его взглядом до гребня холма, Мелисанда начала молиться. Молились и жены других лучников, служивших сэру Джону.

Молитва Мелисанды постепенно обретала смысл, невнятный плач о помощи перерастал в мольбу к Пресвятой Деве. Мелисанда старалась выбирать слова. Ник добрый, говорила она матери Иисуса, и сильный, только изредка мрачнеет и злится, поэтому помоги ему, дай сил, пусть он выживет.

Вот и вся молитва — чтобы муж остался жив…

— А если французы нагрянут, что делать? — спросила Матильда Кобболд.

— Бежать, — ответила одна из женщин, и в этот миг от поля, скрытого за гребнем холма, донесся многоголосый рев — клич к святому Георгию. Женщины не расслышали слов, возглас говорил им только о том, что на поле происходит что-то важное.

— Помоги нам, Господи, — выдохнула Матильда.

Мелисанда открыла мешок со своими вещами, чтобы взять отцовский налатник, но наткнулась на инкрустированный слоновой костью арбалет, который Ник отдал ей уже почти три месяца назад, и вытащила его наружу.

— Пойдешь сражаться в одиночку? — подмигнула Матильда.

Мелисанда лишь улыбнулась. Страх и волнение мешали говорить: от происходящего на поле зависела ее дальнейшая жизнь, однако повлиять на исход битвы она ничем не могла, оставалось только молиться.

— Поднимись наверх, девочка, пристрели пару выродков, — кивнула ей Нелл Канделер.

— До сих пор взведен, — удивленно заметила Мелисанда.

— Кто взведен? — переспросила Матильда.

— Арбалет. Я из него так и не выстрелила.

Мелисанда задержала взгляд на арбалете, вспоминая тот день, когда погиб Мэт Скарлет, — день, когда она направила оружие на собственного отца. С тех пор арбалет оставался взведенным, и она ни разу об этом не вспомнила. Девушка потянулась было к спусковому крючку, но неожиданно для себя бросила арбалет обратно в мешок и вытащила свернутый налатник. Задержав взгляд на яркой вышивке, она протянула руки, чтобы набросить налатник через голову. И вдруг поняла, что, пока Ник в бою, ей нельзя носить вражеский герб. Откуда-то пришла уверенность, что она не увидит Ника, если оставит у себя налатник. Нужно было от него избавиться.

— Схожу к реке, — сказала она.

— Можешь мочиться здесь, кто мешает, — откликнулась Нелл Канделер.

— Мне надо пройтись, — ответила Мелисанда и, подхватив тяжелый мешок, пошла к югу, прочь от обозов и армий, мимо пасущихся на осенней траве вьючных лошадей. Вначале она хотела бросить налатник в Тернуазу и посмотреть, как его будет уносить течением, однако до реки Мечей было слишком далеко, и Мелисанда направилась к соседней речушке. Полноводная и быстрая после ночных дождей, та бежала мимо небольших полей и рощ, лежащих к югу за деревней. Присев на берегу, под желто-золотыми ольховыми листьями, девушка положила мешок, закрыла глаза и обеими руками протянула перед собой налатник, словно приношение.

— Не оставь Ника, — прошептала она, — пусть он останется жив.

Бросив отцовский налатник в речку, она, не отводя глаз, смотрела, как его уносит потоком. Чем дальше уплывет — тем целее будет Ник.

В этот миг ударила французская пушка, широко раскатившийся звук отозвался дрожью по всей долине. Обернувшись, Мелисанда глянула на север.

И увидела ухмыляющегося сэра Мартина — долговязого, тощего, с прилизанными к черепу седыми волосами.

— Вот и свиделись, крошка, — плотоядно осклабился он.

На берегу царило безлюдье, взывать о помощи было не к кому.

Над горизонтом поднялось дальнее облако дыма от выстрела.

— Надо же, ни души рядом! Только ты и я! — с клокочущим всхлипом, обозначающим смех, проговорил сэр Мартин, подобрал рясу и шагнул к Мелисанде.

Глава двенадцатая

Дым от пушки взметнулся над левым флангом французов.

При виде каменного ядра Хук не сразу понял, что произошло, лишь следил глазами за странным темным шаром: подскакивая над полем, мелькающая точка летела в его сторону. Вдруг от звука выстрела дрогнуло небо, птицы с оглушительным криком взлетели с деревьев, и пушечное ядро задело голову стрелка в нескольких шагах от Хука.

Череп лучника разлетелся фонтаном крови и костными осколками, а каменное ядро летело все дальше, оставляя за собой марево кровавых брызг. Под конец оно угодило в болото шагах в двухстах за английским строем, едва не задев оседланных коней, которых держали в поводу пажи латников.

— Черт бы их подрал, — с отвращением плюнул Том Скарлет: с его лука оползали густые потеки разбрызганного мозга.

— Стреляй, не жди, — бросил Хук.

— Нет, ты это видел? — со злобным удивлением переспросил Скарлет.

Хук видел. Видел мертвых и агонизирующих коней, видел тела всадников, а за ними — толпу спешенных латников, приближающихся к английскому войску. Совсем близко свистели арбалетные стрелы — к счастью, редкие: арбалетчики стояли за самым дальним отрядом и не могли точно целиться, а многие и вовсе не видели врага. С приближением первого полка, заполнившего все пространство между лесами Трамкура и Азенкура, французские арбалетчики совершенно потеряли англичан из виду и перестали стрелять.

Первый французский полк растянулся по пашне от леса до леса, но пространство между деревьями сужалось, и французам приходилось тесниться: и без того неровные ряды, смятые обезумевшими конями, теперь сжимались, места становилось все меньше, зато английские стрелы по-прежнему летели в цель.

Хук стрелял не переставая. Он уже потратил целый пучок стрел и крикнул, чтобы принесли еще: мальчишки с новыми вязанками то и дело сновали между лучниками, но стрел нужно было сотни тысяч. Пять тысяч лучников делали в минуту шестьдесят тысяч выстрелов, а при наступлении конницы стрелы летели еще чаще. Сейчас кое-кто сохранил тот же темп, но Хук предпочел сыпать стрелами реже: чем ближе подходит враг, тем точнее должен быть каждый выстрел.

Ник теперь брал наконечники с широкими лезвиями: латные доспехи они не пробьют, зато опрокинут латника назад, а каждый упавший будет создавать помеху на пути других. Французы продирались не только сквозь грязь, но и сквозь нескончаемый поток стрел. Хук то и дело слышал удары наконечников о сталь, и латники, которым до англичан оставалось еще полторы сотни шагов, пригибались, словно клонимые ветром — ветром, несущим стальной град.

Томас Брютт, под пальцами которого порвалась тетива, ругнулся и, глянув на беспорядочно завертевшуюся стрелу, полез за новой струной. К тому времени в каждом из вражеских знамен уже торчало по дюжине стрел. Хук выбрал латника в ярко-желтой накидке, прицелился, отпустил тетиву — и латник, опрокинутый стрелой, отлетел назад. Вражеский строй сделался еще более беспорядочным: на пути латников попался лежащий на боку раненый конь, бьющий копытами в предсмертных судорогах, и латники, пытаясь держаться от него подальше, теснились друг к другу, ломая шеренги. Вокруг Хука то и дело глухо щелкала тетива, стрелы затмевали небо. Лучники по большей части стреляли в тех латников, что двигались прямо на них, и шедшие в первых рядах французы, чтобы уберечься от шквала стрел, норовили вжаться в глубь строя. Задние лучники, которым загораживали обзор передние, мало-помалу перебрались в густой подлесок Трамкурского леса и выстроились вдоль кромки деревьев, откуда поливали стрелами французский фланг.

Самые отважные из французов стремились добраться до врага поскорее, более благоразумные предпочитали держаться за спинами смельчаков. На глазах Хука ровный строй латников превращался в три рваных клина, их острия были нацелены на флаги, развевающиеся в центре каждого из трех английских отрядов: латники шли на латников. Французы, как предполагал Хук, надеялись в трех местах прорвать английский строй и разметать войско, сея вокруг кровавый хаос и смерть. Он мельком взглянул на север. Теперь, когда французский строй сузился, арбалетчикам ничего не стоило начать обстрел флангов, но французские стрелки стояли едва ли не дальше, чем вначале, будто потеряв интерес к битве.

Хук вытащил стрелу с тонким наконечником и отыскал глазами прежнего латника в ярко-желтой накидке. Он натянул лук, отпустил тетиву и вытащил следующую стрелу. Латник уже падал на колени. Значит, тонкие наконечники все-таки прошивают доспехи. Хук не уставал сыпать стрелами во французский строй, медленно надвигающийся на англичан. Он целил в передние ряды врагов. Одни стрелы отскакивали от лат, другие, ударив в доспехи под прямым углом, прошивали броню насквозь. Французы валились на землю, преграждая путь задним рядам, и все же огромная, закованная в латы толпа продолжала двигаться вперед.

— Дайте стрел! — крикнул кто-то из лучников.

— Стрелы сюда! — поддержал его другой.

У Хука оставалась последняя дюжина. Враг подошел уже на сотню шагов, но стрел не хватало, приходилось стрелять реже. Хук натянул тетиву, выбрал жертву в черном налатнике и выстрелил. Стрела вонзилась сбоку в закрытый шлем. Латника с торчащей из мозга стрелой повело в сторону, он угодил копьем в соседнего рыцаря и тут же упал на колени, а потом и вовсе растянулся в грязи во весь рост. Следующая стрела отскочила от чьей-то кирасы. Хук выстрелил снова, уже способный различить цвет налатников и гербов приближающихся французов. Пустив стрелу в какого-то латника с золотой короной вокруг шлема, он тут же выбранил себя: воин такого ранга уж точно мог себе позволить лучшие доспехи. Стрела отскочила от лат. Рыцарь, правда, зашатался от удара, но его тут же поставил на ноги знаменщик. Следующим выстрелом, нацеленным чуть ниже, Хук ранил кого-то в бедро. Оставалась последняя стрела. Держа ее на луке, Ник оглядел вражеский строй. Все тысячи стрел, выпущенных во французов, принесли врагу не так много вреда. И хотя войску то и дело приходилось перелезать через тела сотоварищей, все же поле по-прежнему кишело живыми, заляпанными грязью, облаченными в латы французами, которые с копьями, мечами, боевыми топорами и булавами неотступно шли на малочисленное английское войско, шаг за шагом преодолевая проклятую пашню. Хук выбрал какого-то здоровяка, который выказывал прыти больше других, и пустил в него последнюю стрелу. Наконечник, прошив стальную кирасу, ударил в грудь, задел ребро и пронзил легкое. Бурлящий поток крови, вырвавшись через горло, заполнил шлем и брызнул наружу из отверстий забрала.

— Стрел сюда! — взревел Хук.

Но тщетно: немногие стрелы, сбереженные для последнего выстрела, оставались лишь у лучников из задних рядов. Стрелки, превратившиеся в зрителей, стояли среди кольев, в нескольких ярдах от французов, которым до английских латников оставались считаные шаги.

Лучники сделали свое дело. Теперь наступал черед латников.

Французы, наконец избавленные от шквала стрел, с хриплым кличем кинулись на врага.

* * *

Мессир де Ланферель, которому ничего не стоило в полных латных доспехах вскочить на коня или протанцевать с дамой (не для того, чтобы лишний раз поразить дам, обожающих мужчин в латах, а чтобы блеснуть изяществом и гибкостью, которыми и без лат обладал далеко не каждый), сейчас двигался с трудом. Ступни на каждом шагу вязли в топкой грязи, местами его засасывало чуть не по колено, и тогда, чтобы высвободить ногу, приходилось опираться на соседа. Он пытался наступать в заполненные водой борозды, дно которых было тверже поверхности поля, но сквозь мелкие отверстия закрытого шлема едва мог разглядеть землю. Открывать забрало он не решался: вокруг то и дело сыпались стрелы. Одна ударила ему в лоб, он потерял равновесие и упал бы, не подхвати его кто-то из латников. Другая стрела, летевшая в грудь, пропорола накидку и проскрежетала по кирасе, оставив царапину на стальной поверхности. Доспехи выдержали оба удара, но так везло явно не всем. Под сыплющимися с неба стрелами то и дело раздавались стоны, вопли и крики о помощи. Ланферель, даже не видя падающих тел, чувствовал, что строй сминается: латники, отшатываясь от летящих стрел, теснили его слева, сжимая ряды. Латы гремели о латы, его притиснули к соседу справа так, что стало невозможно двинуть рукой с копьем, и Ланферель взревел, пытаясь освободиться и вырваться на шаг вперед. Водя головой из стороны в сторону, сквозь отверстия в шлеме он пытался хоть что-то разглядеть в маячившей впереди серой толпе. Англичане стояли с поднятыми забралами: еще бы, если в тебя не летят стрелы, можно позволить себе видеть врага! Зато случись поднять забрало Ланферелю — любой лучник из тех, что стояли в центральном строю между латниками, тут же возблагодарит Бога за удобную мишень.

В шлеме было душно. Ланферелю, который считал себя сильным и выносливым, переход через пропитанную водой пашню давался с трудом: дыхание стало хриплым, по лицу струился пот. Левая нога проехалась по грязи, он упал на правое колено, выпрямился, побрел дальше — и тут же, споткнувшись, растянулся во весь рост, на этот раз рядом с трупом латника. Поднявшись с помощью двух солдат, Ланферель, измазанный с ног до головы, попытался левой рукой вытереть забрало, в отверстиях которого застряли сырые комья земли, но отчистить густую грязь латной перчаткой оказалось невозможно. Только дойди, сказал он себе, только дойди, а там начнется бой. Биться — не то что бродить по заболоченной пашне. Уж убивать-то Ланферель умел. Яростным усилием он вырвался из тесного строя, высвобождая руки и оставляя место для размаха, и вновь повел головой, через оставшиеся отверстия пытаясь разглядеть поле. Прямо перед ним развевалось знамя с английским королевским гербом, нагло присвоившим французские лилии. Герб пересекали три серебряные полосы, каждая с тремя червлеными кругами. Узнав герб Эдуарда, герцога Йоркского, Ланферель подумал, что Йорк вполне сгодится в пленники: герцогский выкуп принесет пленившему целое состояние. Такая мысль не могла не взбодрить. Усталые ноги Ланфереля словно налились новой силой. Английский строй маячил уже совсем рядом.

— Ты здесь, Жан? — хрипло крикнул Ланферель оруженосцу.

— Да!

Ланферель собирался ударить в англичан копьем, а потом, пока враг будет отходить после удара, отбросить громоздкое копье и крошить врага булавой, висящей сейчас на плече, а если та переломится, то схватить запасную у оруженосца. Ланферель внезапно воодушевился: поле перешли, шквал стрел пережили, враг явно заждался его копья… В этот миг тонкая стрела, пущенная с фланга, ударила в забральное отверстие, и глаза Ланфереля залил внезапный свет: стрела пронзила стальное забрало, царапнула переносицу и, ободрав скулу и едва не угодив в правый глаз, застряла в шлеме.

Левой рукой он вырвал стрелу. В зазубренное отверстие хлынул свет, но обзор увеличился не намного. Слева послышался шум. Ланферель успел заметить падающего латника, из-под шлема которого пеной бурлила кровь, и тут же перевел взгляд вперед: до герцога Йоркского оставались считаные шаги. Перехватив копье свободной левой рукой, Ланферель бросился вперед, меся латными башмаками последние ярды грязи, и с боевым кличем, в котором смешались ярость к непокорному врагу и ликование оттого, что атаку лучников удалось пережить, выскочил к рядам англичан.

* * *

Сэра Джона Корнуолла тоже обуревала ярость. С самого дня высадки во Франции он командовал передовым отрядом: выводил войско к Гарфлёру, первым штурмовал непокорный город, возглавлял переход от Сены до нынешнего пикардийского плато. А теперь командование авангардом передали герцогу Йоркскому. На взгляд сэра Джона, набожный королевский родич мало годился в вожди.

И все же приказы теперь отдавал Йорк, а командующему, стоявшему ближе к правому отряду, оставалось лишь с этим смириться, что, впрочем, не препятствовало сэру Джону ненавязчиво пояснять латникам, чем и как нужно встретить французов. Враги подходили все ближе. Навстречу им, от флангов к центру, летели плотными потоками стрелы, несущие кровь и смерть. Не смея поднять забрала, полуслепые французы неуклюже оскальзывались в грязи, и в ожидании врага сэр Джон замер на месте, держа наготове копье, меч и алебарду.

— Слушать меня! — крикнул он. Формально он обращался к собственным латникам, но во всем войске вряд ли нашелся бы идиот, способный ослушаться самого сэра Джона Корнуолла, когда дело доходит до битвы. — Когда французы подойдут ближе, на последних шагах они кинутся вперед. Чтобы ударить сильнее и сразу нас разбить. Когда скажу — всем отступить на три шага! Все слышат? По команде отступить на три шага!

Он не сомневался, что помимо его отряда приказ выполнят еще латники сэра Уильяма Портера, с которыми он успел провести краткие учения. На последних шагах враг ринется вперед, целя в англичан копьями. Если в этот миг отступить, то первые мощные удары лишь пронзят воздух и, пока враг соберется с силами, можно ударить в ответ.

— Ждать моей команды! — крикнул сэр Джон, на мгновение ощутив беспокойство: скользкая земля все же опасна. Однако в итоге он счел, что врагам оступиться будет проще.

Англичане стояли в три шеренги, вокруг герцога Йоркского строй углублялся до шести рядов. Йорк, лицо которого приняло озабоченное выражение, не повернул головы на голос сэра Джона и продолжал смотреть прямо перед собой. Кончик его меча, выкованного из бордоской стали, касался земли.

— Как только враг подойдет, — крикнул сэр Джон, искоса взглядывая на герцога, — уходите от удара! Отступайте назад! Французы растеряются — и тогда нападайте!

По виду Йорка было непонятно, внял ли он совету. Герцог по-прежнему смотрел на французский строй, рассыпающийся на глазах: латники на флангах, пытаясь держаться дальше от стрел, жались к центру, а передовых сносило ближе к правому крылу англичан — туда, где развевались знамена самых знатных командующих, вожделенных будущих пленников, за которых можно получить щедрый выкуп. Но даже при всей беспорядочности строя первый полк французов оставался мощной силой: закованная в латы, ощетинившаяся мечами и копьями стальная волна, сметающая все на своем пути и не замечающая стрел, походила на быка, не замечающего роя слепней. Кто-то из врагов падал, замедляя путь другим, и все же на одного англичанина приходилось восемь французов. Сэр Джон следил, как уплотняется и сжимается строй, как толкают и отпихивают друг друга латники. Одним не терпелось вырваться в первые ряды и скорее добраться до знатных пленников, другие осторожничали и скрывались за спинами идущих впереди. И при этом все без исключения мечтали о выкупах, богатствах и победе.

— Бог тебе в помощь, Джон, — явно волнуясь, проговорил сэр Уильям Портер, вставший ближе к другу.

— Я верю, что Бог дарует нам победу, — громко сказал сэр Джон.

— Было бы славно, если бы Он даровал англичанам еще тысячу латников.

— Ты слышал, что говорил король, — повысив голос, ответил сэр Джон. — Нам хватит и того, что есть! Зачем делить победу с другими? Мы англичане! Даже будь нас вполовину меньше, и того бы хватило, чтобы перебить дерьмоголовых шлюхиных детей!

— Господи, помоги! — вздохнул сэр Уильям.

— Делай, как я говорю, Уильям, — спокойно сказал сэр Джон. — Подпусти их ближе, отступи — и бей. Свалишь одного — создашь преграду другому. Понял?

Сэр Уильям кивнул. Французы подошли уже настолько, что оба войска могли распознать противника по гербовым цветам. Правда, французские налатники густо покрывала грязь, и чуть ли не из каждого торчало самое малое по паре стрел.

— А потом убивай второго, — продолжал сэр Джон. — И не мечом, меч тут бесполезен. Лупи выродков алебардой: оглушай, ломай ноги, руби череп. Свалишь второго — и третьему до тебя придется тянуться через два трупа.

— Копьем, наверное, лучше, — задумчиво проговорил сэр Уильям.

— Тогда бей в забрало. Самое слабое место в доспехах. Пусть помучаются.

Французам оставалось всего полсотни шагов. С флангов в приближающегося врага еще летели редкие стрелы. Лучники, стоявшие между отрядами в центре войска, готовились уйти и освободить место латникам. Сдвинув ряды, те образуют единую укрепленную линию защиты. Пока же последние стрелы еще разили французов. Один, со стрелой в животе, упал на колени и откинул забрало, извергая рвоту пополам с кровью, и тут же упал в грязь, под ноги шедших следом.

— Мы стоим в три шеренги, — продолжал сэр Джон. — А у французов строй — двадцать рядов. Задние будут напирать на передних, толкая их на наши копья. — Он неожиданно улыбнулся: — И кроме того, Уильям, у нас давно вышло все вино, поэтому мы трезвые. А у них наверняка пол-армии навеселе. Так что Бог за нас.

— Ты в это веришь?

— Верю ли? — рассмеялся сэр Джон. — Да я это знаю! А теперь всем приготовиться!

Шум нарастал, со стороны французов неслись боевые кличи. Слева от сэра Джона враги плотной толпой подступали к королевскому знамени, вознеся над строем зловещую алую орифламму. Сэр Джон перевел глаза на центр, где французы, нацелившись на удар, разразились кличем, ускорили шаг и пустились чуть ли не бегом, в погоне за победой выставив вперед копья.

— Сен-Дени! Монжуа! Монжуа! — неслись крики.

Англичане встречали врага улюлюканьем, как охотники, загнавшие зверя.

— Пора! — взревел сэр Джон. — Пора!

Сэр Мартин толкнул Мелисанду в грудь, опрокинув ее под росшие на берегу деревья.

— Вот и славно, — осклабился священник. — Так и лежи, будь умницей. Не вздумай! — При ее попытке отползти он угрожающе поднял руку, и Мелисанда замерла.

* * *

Сэр Мартин ухмыльнулся и полез в кошель на поясе.

— У меня с собой нож. Где-то тут был. Такой хороший ножик… Ага, вот! — Он показал ей короткий клинок. — Приставь нож себе к горлу, говорит Писание, если жаден ты. А я жаден, жаден, да только не хочу резать тебе горло, детка. Ну зачем тебе валяться в крови, это так неприятно! Поэтому будь умницей и лежи тихо, скоро все кончится. — Он хохотнул и опустился на колени, обняв ногами ее тело. — И все-таки надо тебя раздеть. Нагота священна, детка. В наготе истина, сказал наш Господь и Спаситель.

Выдуманная когда-то цитата по-прежнему звучала ему отголоском евангельской истины. Сэр Мартин, ухмыльнувшись, опустил левую руку на грудь вскрикнувшей Мелисанды, в его глубоко посаженных глазах мелькнуло безумие. Девушка не смела двинуться: нож приближался к ее горлу. Рукой она незаметно нащупала мешок и осторожно потянула к себе.

— А кто отлучит нас от любви Божией? — по-прежнему ухмыляясь, хрипло вопросил сэр Мартин и левой рукой сжал ворот Мелисанды. — Это вопрос из Священного Писания, детка: кто отлучит нас от любви Божией? Кто отлучит меня от тебя, а? Ни скорбь, говорит Господь, ни теснота, ни гонение, ни голод… Ты меня слушаешь?

Мелисанда кивнула. Подтянув мешок еще на дюйм, она нащупала отверстие.

— Слова самого Господа, — не умолкал священник, на сей раз полагаясь на подлинный текст Писания, — донесенные до нас блаженным апостолом Павлом. Ни опасность, ни меч не отторгнут нас от любви Божией, говорит апостол, ни нагота!

Он резанул ткань коротким ножом и, на миг оскалившись, разорвал платье до пояса.

— Боже правый, — благоговейно протянул сэр Мартин, не сводя глаз с обнажившейся груди Мелисанды. — Нагота не оградит тебя от любви Божией, детка, так обещает Писание. Радуйся, что я с тобой, детка, ликуй!

Он убрал ногу и теперь стоял на коленях рядом с Мелисандой. Рванув льняную ткань донизу, священник упоенно воззрился на белоснежную кожу под платьем. Мелисанда, запустив правую руку в мешок, не двигалась.

— Мы пребывали в наготе, крошка, пока женщина не принесла грех в мир, и теперь будет только справедливо наказать женщину за тот первый грех. Правильно?

Порыв ветра донес до них шум и крики с плато, и священник метнул взгляд в сторону поля. Мелисанда сунула руку глубже в мешок, пытаясь нащупать короткую стрелу, но сэр Мартин тут же повернулся, и девушка застыла недвижно.

— У них там свои игры, пусть дерутся, они это любят. Все равно победят французы — их ведь тысячи! Твой Ник сдохнет, детка. Сдохнет на французском мече. Потому что ты тоже из французов. Славная французская красотка. Жаль только, Ник и не узнает, что я покарал тебя за грехи. Женщина принесла в мир грех, женщину надо наказывать. Нику, конечно, хорошо бы перед смертью знать, что я тебя наказал, но что поделаешь, не выйдет, так уж судил милостивый Господь. Мой Томас, должно быть, тоже умрет — жаль, он малый что надо, но у меня полно других сыновей. Может, ты мне родишь еще одного? — От этой мысли он расплылся в ухмылке и принялся подбирать рясу. — Я-то не умру. Французы не убьют священника, они ведь не хотят отправиться в ад. А если ты будешь сговорчивой, детка, ты тоже не умрешь. Я оставлю тебе жизнь, и ты родишь мне сына. Может, назвать его Томасом? Точно! Раздвинь-ка ноги!

Мелисанда не пошевелилась, но священник пнул ее колени раз, другой — и втиснул между бедрами ногу в сапоге.

— Наш Генри притащил сюда войско и всунул его в дьяволов горшок с дерьмом, — продолжал сэр Мартин. — Теперь им осталось только сдохнуть. Все умрут, все, уцелеем лишь мы с тобой, детка, лишь мы с тобой, так что будь со мной полюбезнее. — Он задрал рясу выше пояса и ухмыльнулся Мелисанде. — Хорош, да? Прими его получше, детка.

Он втиснул колени между ее ног.

— Как давно я об этом мечтал! — не умолкал сэр Мартин, склоняясь над девушкой. — Как давно!

Конвульсивно дернувшись, он склонился вперед и оперся левой рукой о землю. Правую, с зажатым в ней ножом, он по-прежнему не отнимал от горла Мелисанды.

Второй кошель, на кожаном шнуре болтающийся вокруг шеи вместе с деревянным крестом, свесился вперед, священник раздраженно поморщился.

— Только мешает, да, детка? Сейчас оно нам ни к чему. — Рукой с зажатым в ней ножом он снял с шеи кошель и крест и бросил их на землю. В кошеле что-то звякнуло, сэр Мартин осклабился: — Французское золото, детка. Золото, что я нашел в Гарфлёре. И если ты меня приласкаешь, я дам тебе монетку или даже две. Ты ведь меня приласкаешь? Сделаешь мне приятное? Будешь умницей?

Мелисанда просунула ладонь глубже в мешок и нащупала арбалет.

— Да, — ответила она испуганным голосом.

— Еще бы, — хрипло отозвался сэр Мартин, снова приставляя нож к ее горлу. — Еще бы.

* * *

Сэр Джон отступил назад. Двух шагов вполне хватило. Сначала он засомневался, не поспешил ли с приказом, потом побоялся, что приказ запоздал: грязь оказалась слишком глубокой. И все же он высвободил увязшие в земле ноги и шагнул назад в тот миг, когда французы, приняв маневр за бегство, с боевым кличем кинулись на англичан. Вражеские копья ударили в пустой воздух, инерция выбила французов из равновесия, и в это мгновение сэр Джон сделал выпад.

— Вперед! — крикнул он. — Наступай! — И ударил копьем ближайшего латника, вонзив железный наконечник врагу в пах.

Англичане, как и французы, дрались укороченными копьями, но английские оказались длиннее, и французы теперь не могли подступиться к врагу. Копье сэра Джона ударило в латную защиту, командующий налег сильнее — и успел увидеть, как насаженный на копье латник сгибается пополам. Вытащив копье из падающего тела, сэр Джон встретил ударом следующего врага.

Французы, чья первая атака пришлась мимо цели, растерялись. Уставшие после перехода через поле, они едва могли вытащить ноги из грязи, и теперь то и дело валились на колени от ударов англичан. Сэр Джон с силой вонзил копье в забрало какого-то француза во втором ряду и опрокинул врага навзничь, затем бросил копье и отвел назад правую руку:

— Алебарду!

Оруженосец вложил древко ему в руку.

Теперь можно было сражаться.

В голову сэру Джону ударилось копье. На его шлеме не было забрала, и француз решил выбить противнику глаза, но острие лишь скользнуло по стали. Сэр Джон, шагнув вперед, коротко вскинул алебарду и рассек французу шлем. Враг свалился в грязь, к другим таким же, и сэр Джон для надежности двинул в каждый шлем молотом, торчащим на обухе алебарды. Прежний латник, пронзенный копьем сэра Джона, попытался встать, но командующий тут же рубанул его прикрытую кирасой спину и крикнул оруженосцу:

— Открой ему забрало, убей!

Покрепче упершись ногами в землю, сэр Джон принялся разить врагов.

Враги уже мешали сами себе. Первые ряды французов валялись в крови, и следующим приходилось перелезать через мешанину тел и брошенного оружия. В другое время такая преграда мало кого задержала бы, но сейчас сзади напирали, и латников, карабкающихся через трупы, уже ждали английские булавы, копья и алебарды.

— Бей врага! — взревел сэр Джон. — Бей! Убивай!

Доспехи на плечах, оружие в руке — он вновь ощутил восторг битвы: восторг быть неистовым, грозным и непобедимым. Тяжелый молот на обухе делал свое дело.

Пусть он не годился пробивать латы, зато чтобы оглушить или изувечить врага, хватало одного удара.

Сэру Джону, с его молниеносной стремительностью, теперь казалось, что французы движутся невыносимо медленно. Он успевал следить сразу за тремя-четырьмя и, выбирая одного, уже знал, как убьет двух следующих. Враги подступали, он кожей ощущал их страх. Булавы, топоры и мечи французов оказывались бесполезными: теснимые задними шеренгами, латники валились на тела убитых, прямо под удары англичан. Трупов собралось уже столько, что сэру Джону пришлось перебраться через тела, и теперь англичане атаковали французов — девять сотен шли против восьми тысяч, но эти девять сотен спокойно шагали, где удобно, никем не теснимые в спину.

Француз в заляпанных грязью латах, когда-то начищенных до серебряного блеска, метнулся с мечом на сэра Джона, но клинок лишь бессильно скользнул по закрытой набедренником ноге. Латник слева от командующего ударил в сияющий вражеский шлем молотом, отчего француз рухнул, как забитый бык, а сэр Джон уже вонзал копейный наконечник алебарды в лицо следующего врага, на накидке которого красовался сноп пшеницы. Острие, пройдя через забрало, вонзилось в зубы и нёбо, тело в это время толкнули сзади, пронзенная голова задралась кверху. Сэр Джон, оставив добивать жертву латнику, ударил алебардой по чьему-то закрытому шлему, увенчанному перьями.

— Ну, ко мне, выродки! — крикнул он с хохотом. — Жду!

Он даже не задумался, что кое-кто из французов жаждет прославиться убийством или пленением самого сэра Джона Корнуолла. Он видел лишь врагов, с которыми злую шутку сыграла раскисшая земля и их собственные забрала, так как сквозь них невозможно было разглядеть преграду. Короткие удары алебарды укладывали наземь подступающих французов, увеличивая преграду для следующих.

— Держитесь плотнее! — крикнул своим сэр Джон, бросив взгляд на латника по левую руку и на сэра Уильяма, неотступно держащегося справа.

Плечом к плечу, чтобы враг не прорвал строя, латники сэра Джона, уже переступив через первые ряды французов, дрались так, как он их учил. Вторая шеренга англичан шла позади, поднимая вражеские забрала и приканчивая раненых ударом кинжала в глаз или в рот, чтобы упавшие не пытались достать противника с земли. Французы при виде клинка извивались в грязи, пытаясь увернуться от удара, и умирали в судорогах, а новые латники все подступали под молоты, топоры и копья. Уже не опасаясь стрел, кое-кто из врагов поднял забрала — и ближайший француз получил в лицо алебардой от сэра Джона, который, провернув копейное жало в глазнице, вырвал окровавленный клинок и теперь краем глаза следил, как латник, мечась в дикой предсмертной боли, валится под ноги другим, мешая французам подступать ближе. Сэр Уильям Портер бил копьем в лица врагов, одним ударом сшибая их с ног и оставляя доканчивать дело соседнему латнику, орудующему боевым молотом. Обычно спокойный и серьезный, сэр Уильям теперь рычал и ревел.

— Клянусь, Уильям! Вот где наслаждение! — крикнул сэр Джон.

Шум не прекращался — сталь грохотала о сталь, вопли сливались с боевыми кличами. Сваленные грудами французские трупы мешали врагу атаковать. Любой перебравшийся через тела неминуемо натыкался на английские мечи и копья. Сэр Джон в поиске твердой опоры, сам того не заметив, ступил правой ногой на шлем раненого француза. Забрало погрузилось в грязь, вязкая жижа хлынула внутрь шлема, француз с хрипом дернулся и замер. Сэр Джон, глумясь, призвал врагов подойти ближе и тут же сам шагнул вперед, вожделея смерти и крови.

— Бей их! Бей!

Он с новой силой обрушился на французский строй, прорубая место для своих латников и разя врагов с молниеносностью, снискавшей ему славу самого грозного турнирного бойца в Европе. Копейным жалом алебарды он пронзал набрюшники, прикрывающие пах, а когда враг с воплем сгибался от боли, обрушивал на него топор или молот и оставлял француза латникам, милостиво дарующим смерть упавшим врагам. Удары, успевающие задеть доспехи самого сэра Джона, были редкими и слабыми, лишь раз кто-то из французов чуть было не обрушил на него алебарду, но переломившееся древко спасло командующего от удара. Разразившись боевым кличем, сэр Джон рубанул француза алебардой по ногам, метя лезвием в наколенник. Француз, уже падая, в ответ попытался достать врага остатком древка, но сэр Джон ударил молотком по вражескому шлему — и сталь не выдержала, из-за забрала брызнула кровавая жижа. Стараниями сэра Джона и его латников разрыв в рядах французов углублялся, все больше трупов ложилось под ноги англичан.

Сэр Джон, увлеченный битвой, не видел, как слева от него замертво упал герцог Йоркский.

При начале наступления французы в первую очередь ударили в авангард англичан и, потеряв сотню латников, добрались до отряда короля Генриха. Шедший в первых рядах Жильбер, мессир де Ланферель краем глаза заметил, как слева от него английский строй отступил от первого удара, однако герцог Йоркский с отрядом стояли на месте, орудуя копьями. Ланферель отклонился, пропуская чей-то копейный наконечник, скользнувший по кирасе, — и ударил копьем в ближайшее лицо, не защищенное забралом.

— Ланферель! — крикнул он. Англичане должны знать своего противника. — Ланферель!

Отбив вражеское копье, он скинул с плеча булаву и принялся разить ею направо и налево. Здесь, на поле битвы, было не до турнирных учтивостей и фехтовальных изяществ. Здесь оставалось сечь и рубить, убивать и ранить, сея ужас среди врагов. Ланферель обрушил шипастую булаву на герцогского латника, раздробив шлем вместе с черепом, следующего врага отбросил назад — и справа увидел герцога, совсем близко, но прежде пришлось обернуться и убить нападавшего слева англичанина.

— Сдавайтесь! — крикнул Ланферель опустившему забрало Йорку.

Ответом был взмах герцогского меча, звякнувшего по латам француза, и Ланферель, ударив булавой в плечо герцогу, потянул ее к себе, так что Йорк потерял равновесие и растянулся во весь рост на земле.

— Он мой! — крикнул Ланферель. Его охватил боевой восторг — ликование воина, побеждающего врагов. — Он мой!

Ланфарель стоял над упавшим Йорком, уперев ногу герцогу в спину, и убивал всякого, кто совался на выручку. Четверо латников, с алебардами наперевес, прикрывали Ланфереля с боков и убивали подступающих англичан, осыпая их оскорблениями.

— Знамя добыть! — рявкнул Ланферель.

Большое герцогское знамя украсит главный зал его замка — повесить его на закопченные балки под галереей, и пусть себе пленный герцог любуется им каждый день…

— Смерти заждался? — крикнул он герцогскому знаменщику, но англичане, оттеснив того на безопасное расстояние, подступили к Ланферелю. Он отбивал их удары, разил наотмашь, сбивал с ног тяжелой булавой — и то и дело кричал своему отряду, чтобы прикрывали спину. Отряду приходилось сдерживать напор своего же войска, подступающего сзади, и солдаты отбрасывали прочь собратьев-французов, освобождая Ланферелю пространство для размаха булавы, готовой разить любого, кто подступится. Четверо латников Ланфереля подступили с алебардами к английскому строю, такому узкому, что Ланферель решил его прорвать и обойти центр с тыла. Повезло захватить герцога — отчего бы не пленить и короля…

Устремившись вперед, он чуть не упал, споткнувшись о тела, наваленные у ног герцога Йоркского, и начал было расчищать себе дорогу, как вдруг копье английского латника ударило ему в нагрудник и отбросило назад.

— Мерзавец! — взревел Ланферель, нацеливаясь окровавленной булавой в лицо англичанину, когда услышал предупреждающий вопль и глянул влево, где англичане теснили французов вспять, угрожая зайти ему в тыл.

Решив, что он еще успеет прорвать вражеский строй, Ланферель вновь попытался ринуться вперед, но мертвые тела преграждали дорогу, а англичане вдруг двинулись навстречу, задевая его латы копьями, алебардами и булавами, — и ему оставалось лишь отступить, на время отказавшись от мысли прорваться сквозь английский строй.

Он шагнул назад, оставив герцога Йоркского лежать лицом в грязи — оглушенного, вдавленного в землю, захлебнувшегося в кровавой луже. Англичане, перешагивая через труп, подступали к Ланферелю и его знамени, украшенному соколом и солнцем, и французу приходилось оттеснять их тяжелыми короткими ударами. Не зная о гибели герцога, он лишь сожалел, что Йорка придется временно оставить. Вдруг слева, в глубине французского войска, он заметил знамя с коронованным львом и решил, что выкуп за сэра Джона Корнуолла тоже придется кстати.

— За мной! — взревел он и принялся прорубать путь к сэру Джону.

Справа от Ланфереля, у четырех королевских знамен, кипела битва. Десятки французов, мечтающие о чести захватить в плен самого короля, столкнулись с тем же отпором, что и остальные. Передние латники, обессиленные переходом по вязкой пашне и израненные градом английских стрел, сразу же пали под алебардами, молотами и булавами королевской охраны. Теперь нападающие, спотыкаясь об их тела, то и дело нарывались на удары алебард, хотя по-прежнему шли вперед. Французское копье пробило набрюшник младшего королевского брата — Хамфри, герцога Глостерского, — и, когда удар в пах сбросил его в глубокую борозду, французы ринулись захватывать герцога в плен, однако Генрих, встав над раненым братом, двуручным мечом разил врага, не подпуская никого к телу. Он намеренно дрался мечом — оружием, достойным королей. Когда меч оказывался бессилен против молотов и алебард, Генрих не показывал виду — он знал, что Бог на его стороне. Бог укреплял его и давал силы, и даже когда французская алебарда со звоном ударила в коронованный шлем — Бог его сохранил: лишь отскочил зубец от короны да слегка помялась сталь, но шлем уцелел, кожаный подшлемник смягчил удар, и Генрих не потерял сознания. Вонзив меч французу под мышку, король разразился боевым кличем:

— Святой Георгий!

Генриха Английского переполняла дарованная Богом радость. Никогда в жизни он не чувствовал Божьего присутствия так ясно, и к тем, кого убивал, испытывал почти сострадание — ведь они гибли по Божьей воле. Телохранители, не отходящие от Генриха, одного за другим убили восемнадцать французов, которые лишь накануне торжественно клялись убить или пленить английского короля. Эти восемнадцать, связанные друг с другом клятвой, приблизились к королю вместе — и вместе же умерли: их сплетенные окровавленные тела теперь преграждали путь тем, кто еще лелеял мечту сделать короля своим пленником. Кто-то из французов, выкрикнув вызов, двинул шипастой булавой в сторону короля, но тот в дальнем выпаде вонзил конец меча в прорезь вражеского шлема, и булава опустилась на ближнего к королю латника. Другой латник, выбросив вперед алебарду, вонзил копейное жало в горло французу, по обитой железом рукояти густо заструилась кровь. Враг упал на колени, и король втиснул меч в щель забрала, раздирая французу губы и язык. На шлем смельчака обрушилась чья-то алебарда, смявшая сталь и раскроившая череп, и короля, который вытащенным из забрала мечом уже отбивал вражеское копье, обдало кровью.

— Святой Георгий! — крикнул он, всеми жилами чувствуя поток божественной силы.

В глазах француза с копьем, глядевшего на короля сквозь открытое забрало, Генрих увидел страх, затем — когда копье вырвали из рук — молчаливую мольбу о пощаде, но врагам короля Бог не судил милосердия, и Генрих полоснул француза мечом по лицу, взрезав оба глаза. Кто-то из телохранителей молотом пробил шлем ослепленного врага, прибавив еще одно тело к груде тех, что не давали французам подойти к английскому строю.

Англичане выдерживали натиск. Местами тяжелые французские латники оттеснили шеренги назад, однако строй не рассыпался, и теперь его защищал целый вал убитых и раненых французов. Кое-где линия выгибалась дугой — там англичане, тесня врага, шли в наступление.

И тогда французы, которым не оставалось пути вперед, начали растекаться к флангам.

Где у лучников кончились стрелы.

* * *

— Хочешь умирай, а хочешь сражайся.

Далекий голос звучал беззаботно, словно говорящего совершенно не волновала судьба Николаса Хука.

— Черт бы их побрал, Ник, они подходят, — дернулся Том Скарлет.

Лучники, отойдя за самый дальний ряд кольев, смотрели, как французы сминают английский строй. Когда угрожающе тонкая линия англичан выдержала натиск и остановила врага, лучники разразились радостными криками. Зато теперь враг повернул туда, где стояли колья.

— Либо биться, либо умирать, — сказал Ник, бросая лук наземь: стрелы кончились, а без стрел лук бесполезен.

— Значит, биться, — отозвался голос, и Хук узнал грубый голос святого Криспина.

— Ты здесь! — с облегчением воскликнул он вслух.

— Здесь, здесь, — откликнулся Том Скарлет. — Рад бы куда-нибудь деться, да некуда.

— Еще бы нам здесь не быть, — хрипло бросил святой Криспин. — Самое время для мести. Так что бейся, мерзавец! Чего ждешь?

Хук следил за французами. Они расползались к флангам не ради того, чтобы обойти английский строй и нагрянуть с тыла, а просто чтобы сбежать подальше от кровавой бойни, шум которой доносился слева. Однако вскоре кому-нибудь из французов придет в голову напасть на легковооруженных лучников и все-таки зайти в тыл королевскому отряду.

— Чего ждешь? — требовательно спросил святой. — Исполняй Божью волю! Убивай выродков!

Хука от страха пробрала дрожь. К кольям неверной походкой приближался француз с окровавленным наплечником и бессильно болтающейся левой рукой.

— Что делать, Ник? — спросил Скарлет.

Хук снял с плеча алебарду.

— Убивать! — крикнул он. — Бить проклятых выродков! Святой Криспин! Убивать!

Крик Хука словно развязал руки лучникам, которые с боевыми кличами кинулись между кольев на французский фланг. Стрелки, вооруженные алебардами, мечами и боевыми молотами, шли на врага по большей части босыми, ни у кого не было ножных доспехов, мало кто мог позволить себе панцирь, зато в грязи они двигались быстрее французов.

— Бей! — взревел Эвелголд, и лучники подхватили клич.

Серый воздух вдруг словно наполнился боевым азартом, внезапной жаждой истребить людей, обещавших отрубить лучникам пальцы. И англичане с валлийцами, чья сила закалялась долгими годами стрельбы из лука, двинулись убивать французских дворян.

Не отвлекаясь на раненого француза, Хук бросился на здоровяка в ярко-красном налатнике, замахнувшись мечом так, что сэр Джон при виде этого не преминул бы презрительно поморщиться. Здоровяк уклонился от удара и ринулся на Хука с копьем наперевес, но Хука инерцией пронесло мимо. Здоровяк обернулся вслед, Уилл из Дейла сзади оглушил его ударом молота по шлему, и француз свалился в грязь. Джефри Хоррокс, склонившись над здоровяком, поднял его забрало и ударил в глаз длинным тонким ножом. Хук рубанул алебардой латника в черно-белой накидке, тот свалился на спину, и Хук двинул обухом по руке, держащей меч, тут же кто-то из стрелков огрел латника по шлему свинцовым боевым молотом. Французы, увязая в раскисшей земле, не могли толком уходить из-под ударов, зато лучники, подвижные и легкие, без труда увертывались от французских мечей и копий, бивших в пустой воздух. Стрелы на врагов уже не сыпались, и французы подняли забрала. Хук быстро выяснил, что наконечником алебарды легко попасть в глаза и отбросить врага в сторону, под молот кого-нибудь из стрелков. В руках лучников утяжеленные свинцом алебарды, булавы и молоты имели силу поистине убойную и с легкостью сминали шлемы и крушили кости под латами. Стрелки, кому не досталось молотов, хватали вражеские алебарды и булавы и уже понимали, что дело пойдет легко. Другие лучники, подтягиваясь от дальних рядов кольев, присоединялись к драке.

Это была драка. Трактирная потасовка, рождественская футбольная игра, куда две деревни сходятся оттаскать, вздуть и отдубасить друг друга, только на этот раз игру вели свинцом, железом и сталью. Два-три лучника наваливались на латника, сбивали с ног или оглушали молотом, кто-то один наклонялся докончить дело и всаживал нож врагу в лицо. Быстрее всего получалось убить ударом в глаз, и французы, увидев занесенный клинок, молили о пощаде, но острие ножа, на миг упруго запнувшись у глазного яблока, пронзало глазницу, и вопль жертвы постепенно стихал — клинок входил в мозг, выплескивая лишь толику крови. Не переставая звенели английские трубы. В центре строя, где бились латники, сталь грохотала о сталь, с флангов доносились крики лучников, добивающих врага.

Месть свершилась. У Хука не выходил из головы Суассон, и он знал, что оба святых его не оставляют: нынче их праздник и они отплатят Франции за резню, учиненную в их городе. Хук бил наконечником алебарды в лица французам, и если враг уклонялся — Хук лезвием цеплял врага за плечо и тянул на себя, пока француз, увязший ногами в грязи, не падал вперед. Тогда молот на обухе алебарды опускался на шлем, одним французом становилось меньше. Сотни лучников сейчас занимались тем же, и распаханное поле между лесами превращалось в сплошное месиво тел, засеянные пшеницей борозды напитывались кровью.

Убитых и раненых французов набралось так много, что Хуку, чтобы добраться до врага, приходилось карабкаться по трупам. Том Скарлет, крепыш Уилл Склейт, Уилл из Дейла и остальные лучники шли за ним, воя как стая демонов. В Хука ткнули мечом, но кольчуга погасила удар, и огромный злобный Склейт пристукнул напавшего обухом топора. Еще одного ударом алебарды уложил Хук, Уилл из Дейла тут же топором рассек врагу латный набедренник, из разрубленной ноги хлынула кровь. Кто-то из лучников гвоздил шлемы булавой, одним ударом сокрушая сталь вместе с черепом. Какой-то француз, которому раздробили молотом ногу, стоял на коленях, вопя, что сдается и предлагает выкуп. Но его никто не слушал, и ближайший лучник прикончил его ударом ножа в глаз. Хук кричал, не замечая собственного крика, страх в нем сменился яростью, как и у остальных: заляпанные грязью и кровью босые стрелки с ревом наступали на врагов.

Французский рыцарь в богатом парчовом налатнике отбил удар Тома Скарлета и отвел назад булаву, чтобы раскроить череп дерзкому лучнику, однако топор Хука вонзился ему в затылок, прорубив стальной нашейник. Стоило лишь Хуку высвободить топор — и рыцарь свалился на землю, а Хук уже всаживал копейное жало в бок следующему латнику, которому деревенский крепыш Склейт тут же всадил молот между ног, и вопль француза разнесся над всем кровавым полем Азенкура.

Латник в заляпанной грязью кольчуге и с голубой лентой вокруг шеи упал на колено, сорвал с правой руки латную перчатку и протянул ее Хуку. До латника оставалось четыре или пять шагов, и Хук уже примерялся поудобнее раздробить его шлем с сияющим серебряным львом, как вдруг до него дошло желание латника.

— Пленники! — крикнул Хук. — Пленники!

Он вырвал перчатку из руки француза и велел ему снять шлем. Приказа брать пленных никто не давал, а сэр Джон перед битвой настойчиво предупредил всех, что захватывать пленников можно лишь после того, как король объявит о победе, но Хука это не заботило. Враг сдавался.

Все больше и больше французов вздымали над головой латные перчатки, сбрасывали в грязь шлемы и позволяли увести себя прочь с поля.

— Что с ними делать-то? — спросил Уилл из Дейла.

— Связывать руки, — велел Хук. — Тетивой!

Первый полк французов теперь отступал. Слишком многие погибли, а у живых не оставалось сил для сражения, так обильно окропившего кровью распаханное поле. Хук, опершись на алебарду, следил глазами за лучником в потемневшем от крови синем налатнике. Подобрав где-то чекан с острием в виде соколиного клюва, он добивал теперь раненых французов, прорубая шлемы изогнутым шипом на длинном древке: конец клюва легко прошивал сталь и вонзался в череп.

— Все равно что скорлупу разбивать! — крикнул он, ни к кому не обращаясь. — Выродки! Выродки!

Он убивал всех французов подряд, не переставая вскрикивать. Раненые молили о пощаде, но изогнутый клюв не знал покоя. Хук не находил в себе сил вмешаться. Лучник, казалось, забыл обо всем, кроме необходимости убивать, и гвоздил врагов ударами, даже когда жертва уже не дышала. Над кем-то из французских латников застыл мастиф, лающий на стрелка, однако тот прикончил и пса, и хозяина.

— Пальцы мне отрубать? — завизжал он, обращаясь к жертве и занося чекан над уже прорубленным шлемом. — А может, тебе член отрубить?

Он вдруг выставил два пальца, которыми натягивал тетиву, и, обращаясь к трупам, дернул рукой снизу вверх.

— Вот это отрубить? Выродки!

— Боже милостивый, — выдохнул Том Скарлет, босой, в коротких штанах и кольчуге, с ног до головы измазанный кровью и грязью. — Боже милостивый…

Там, куда сумел дойти враг, теперь тянулся длинный вал трупов. Первый полк французов, устрашенный таким исходом, повернул прочь. Англичане, изнуренные и пресыщенные битвой, их не преследовали. За рядами кольев англичане и валлийцы, связывая пленных, озадаченно оглядывали друг друга, словно дивясь тому, что выжили.

Когда вновь раздался трубный сигнал, Хук обернулся на север. От края поля на англичан шел второй полк французов, числом не уступающий первому.

Битва начиналась заново.

* * *

— Им там не выжить, — сказал сэр Мартин. — Гибнуть будут толпами. Наверняка ты уже вдова. — Он ухмыльнулся, показав желтые зубы. — Я слыхал, вы повенчались? Зачем, детка? Жениться — дело благородных, куда там твоему Хуку. Впрочем, теперь все равно. Ты вдова, детка. И прехорошенькая! Лежи и не вздумай дернуться. «Муж есть глава всякой жены», — говорит Писание — святое Слово Божье, так что твое дело мне подчиняться. Что это у тебя на лбу? — внезапно нахмурился священник.

— Благословение, — ответила Мелисанда.

Она наконец нашла стрелу и теперь пыталась уложить ее в желоб, но в мешке ощупать арбалет — задача не из легких, а уж вставить стрелу на место… Сэр Мартин, стоя на коленях между ее ногами, склонился вперед, опершись левой рукой о землю, а правую опустил между ее бедер. С губ его поползла струйка слюны.

— Не нравится. — Он вдруг высвободил правую руку и потянулся стереть угольную надпись на лбу Мелисанды. — Не нравится мне это благословение. Хочу видеть тебя красоткой. А ну не шевелись! Или ударить?

— Я не шевелюсь, — ответила Мелисанда, хотя отчаянно силилась приподняться и сдвинуть с себя давящий вес.

Священник, оставив попытки стереть надпись со лба, снова втиснул руку между ее ног. Мелисанда вскрикнула.

— Жена есть слава мужа, — осклабился сэр Мартин. — Таково священное слово всемогущего Господа. Значит, будем делать ребенка, да?

Правильно ли установлена стрела — убеждаться не было времени: арбалет вместе с мешком Мелисанда развернула в тот миг, когда приподнявшийся сэр Мартин уже готов был на нее обрушиться.

— Ave Maria, — выдохнул он. — Ave Maria…

Мелисанда, вдвинув мешок между телами, нажала спуск.

Ничего не произошло.

Арбалет слишком долго пролежал взведенным, спусковой механизм заржавел. Мелисанда вскрикнула, слюна сэра Мартина шлепнулась ей на лицо, палец на крючке снова дернулся — и предохранитель наконец отпустил тетиву. Стальная дуга в мешке со звоном распрямилась, посылая вперед короткую толстую стрелу.

Сэра Мартина словно что-то приподняло, глаза расширились, рот округлился от ужаса.

Он заорал, как кабан при холощении, хлестнувшая из его паха кровь обдала Мелисанду горячей волной. Кожаное оперение стрелы застряло у мочевого пузыря, наконечник торчал между ногами. Мелисанда, отчаянно изгибаясь, силилась отползти подальше, но орущий сэр Мартин вцепился в ее платье, как в спасение. Оставив одежду у него в руках, она рванулась прочь, и священник скорчился на влажной земле, с воплями пытаясь заткнуть пах разорванной тканью.

— Ты сдохнешь, — бросила девушка, склонившись над священником и глядя в налитые кровью глаза. — Кровью истечешь. Вот тогда я и посмеюсь.

Раздался еще один вопль — на этот раз со стороны деревни, и Мелисанда увидела, как у обоза собираются чужаки: одни уже метались среди телег, другие с мотыгами и топорами подступали вдоль берега — местные крестьяне, жаждущие поживы. Какой-то из них, заметив Мелисанду, потрусил к ней с тем же голодным огнем в глазах, какой она видела у сэра Мартина.

Одежды на ней не было.

И Мелисанда вспомнила о налатнике.

Взглянув на сэра Мартина, корчащегося в агонии, она подхватила его кошель с монетами и свой мешок — и прыгнула в реку.

Глава тринадцатая

Мессир де Ланферель исходил проклятиями. Валяющийся рядом латник в мятом окровавленном шлеме и с оторванной по колено ногой не переставал стонать, кровь из ноги медленными толчками выплескивалась на чей-то труп.

— Священника, — простонал латник. — Ради бога, священника.

— Не до священников, — злобно бросил Ланферель.

Вместо булавы он схватил алебарду — оружие более жестокое, каким только и вырывать у врага победу при таком разгроме. Ланферель прекрасно понимал, что произошло: французы, измотанные переходом через пашню и толком ничего не видящие из-за опущенных забрал, стали для английских латников легкой добычей. Однако с той же ясностью он понимал, что латников слишком мало — на всю ширину поля строй не растянуть. А у лучников, стоящих по краям, кончились стрелы.

Ланферель открыл лицо, с трудом перекинув искореженное забрало через козырек, и скомандовал:

— Уходим влево.

Никто из латников не ответил. Первый французский полк уже отступил шагов на двадцать. Англичане, словно по уговору, остались на месте, никто не кинулся преследовать врага. Обе армии устали. Воины, опершись на оружие, переводили дух, пространство между войсками по всей длине было завалено грудами тел в доспехах — мертвые и раненые лежали вповалку, одни поверх других. Латы, накануне отполированные до блеска, а теперь изрядно побитые, покрывала грязь и кровь. Среди трупов валялись знамена, кое-кто из англичан собирал их и складывал позади строя, куда увели пленных. Орифламма, так грозно возвещавшая о намерении французов не щадить врага, куда-то исчезла.

Глянув на англичан, передававших из рук в руки бурдюки с водой и вином, Ланферель внезапно почувствовал жажду.

— Где вино? — спросил он оруженосца.

— В лагере, господин. Вы не приказывали его брать.

— А мочишься ты тоже по приказу? Черт, воняет от тебя! Обделался, что ли?

Оруженосец — далеко не единственный, чьи кишки не выдержали ужасов битвы, понуро кивнул, сжавшись под презрительным взглядом господина.

— Уходим влево! — вновь крикнул Ланферель.

Так и не добравшись до сэра Джона, он решил повести свой отряд на легковооруженных лучников: булавы и алебарды в их руках много безобиднее тисовых луков и ясеневых стрел. Если перерезать лучников, то можно провести отряд между кольев и ударить в спину английским латникам.

— Бой не проигран! — крикнул он своим. — Он еще не начинался! У лучников вышли стрелы! Самое время убивать! Все меня слышат? Убивать!

На северном конце поля запели трубы. Второй полк французов, пока еще в сияющих латах и с нерастерзанными знаменами, двинулся пешком через болотистую пашню, взрытую копытами коней и стальными башмаками восьми тысяч латников первого полка. Новые восемь тысяч миновали группу английских, французских и бургундских герольдов, наблюдающих за сражением с опушки Трамкурского леса, и уже подступали к месту битвы. Ланферель, чтобы не попасть между войсками, поспешил убраться на дальний фланг вместе с одиннадцатью латниками: если его отряд прорвется к стрелкам, решил он, то подкрепление придет само.

— Драться лучники не умеют, — бросил он латникам. — Простонародье: кто швец, кто корзинщик. Машут топорами как попало. Не нападайте первыми: пусть замахнутся, тогда отводите удар и убивайте. Понятно?

Латники закивали. Понять было несложно. Однако поле воняло кровью, орифламма исчезла, с десяток именитых французов погибли или сгинули. Ланферель знал, что победа приходит только к тем, кто в нее верит. И теперь ему предстояло настроить своих людей на успех, а потом пробиться сквозь английский строй и добыть для Франции победу.

Англичане при виде подступающих французов выстроились в шеренги и подняли оружие. Второй полк, поравнявшись с первым, разразился кличем:

— Сен-Дени! Монжуа! Монжуа!

— Святой Георгий! — полетело от англичан вместе с издевательским улюлюканьем, каким охотники встречают загнанную дичь.

Второму полку путь к англичанам преграждали останки первого, и новоприбывшим оставалось лишь подталкивать их вперед. Свежие силы французов, продираясь сквозь топкую грязь с копьями наперевес, теснили измотанных первой битвой латников на груды тел и дальше на копья и алебарды англичан. Среди грохота стали, криков умирающих и отчаянных взвизгов трубы восемь тысяч латников подступили к месту битвы.

Как раз в тот миг, когда Ланферель приблизился к лучникам.

* * *

Женщины и слуги пустились бежать прочь от обоза — в гору, к распаханному плато, где стояло английское войско. Крестьяне, толпой налетев на телеги, теснили друг друга в надежде на легкую поживу.

Река, в которую прыгнула Мелисанда, оказалась полноводной после недавних ливней, холодной и грязной. С трудом преодолевая стремительный поток, девушка пробиралась сквозь нависающие над водой ветки, пока наконец не наткнулась на налатник, зацепившийся за ветку ивы. Схватив его, она вылезла на берег, то и дело цепляясь за колючки шиповника и ожигаясь крапивой, и натянула накидку через голову. Мокрый холодный холст неприятно облеплял тело, зато прикрывал наготу. Мелисанда медленно двинулась на север, держась позади зарослей ежевики и лещины, — и вдруг увидела коней.

Полсотни или больше всадников, остановившись к западу от деревни, наблюдали за английским лагерем. Знамени не было — Мелисанда все равно не распознала бы герб, — однако ей было ясно, что малочисленная английская армия не станет держать в тылу такое количество всадников. Значит, они французы. Мелисанда, сама француженка, воспринимала их как врагов и потому сжалась в кустах, чтобы яркий налатник не бросился в глаза.

Ее вдруг охватила тревога: налатник, прикрывавший наготу, ощущался как тяжесть, на сердце делалось неспокойно.

— Прости, — взмолилась она Богоматери. — Прости, что надела налатник! Спаси Ника!

Никакого отклика она не почувствовала — в голове звенела тишина.

Она нарушила клятву. Она обещала Деве не носить налатник, считая, что стоит ей надеть отцовский герб — и Нику не миновать смерти. А теперь солнце и сокол красовались у нее на груди, и Дева не отвечала на призыв — зарок был нарушен. Мелисанду, мокрую и продрогшую, вдруг затрясло.

Ник неминуемо погибнет, она в этом не сомневалась.

И она сорвала с себя налатник, чтобы Ник остался жить.

Сжавшись от холода и страха, она шептала молитву, а на севере — позади всадников, за деревней, за краем неба — вновь разносились звуки сражения.

* * *

— Убивали французов прежде — убьем и сейчас! — крикнул Томас Эвелголд. — За Англию!

— За Уэльс! — подхватил кто-то.

— За святого Георгия!

— За святого Давида Валлийского!

С боевыми кличами стрелки кинулись на нового врага. После первого разгрома французов кое-кто уже подсчитывал суммы выкупа за пленных — те, без шлемов и со связанными руками, сидели теперь позади кольев под присмотром лучников, из-за ран оставшихся в тылу. Остальные стрелки устремились вперед — убивать новых врагов и брать новых пленников.

Лучники налетели единым вихрем. Уже наловчившись опрокидывать наземь вязнущих в грязи латников, они обрушились на французский фланг, гвоздя шлемы молотами и добивая врагов ударом ножа в глаз. От груды поваленных тел неслись стоны, дальше поле кишело закованными в сталь латниками: задние ряды теснили передние — те, спотыкаясь о трупы, пытались перебраться через тела и попадали под молоты и ножи лучников, и все же неотступно двигались вперед. У одних на шее болтались золотые и серебряные цепи, великолепные доспехи других указывали на богатство или высокий сан владельца. Таких лучники брали в плен: убивали спутников жертвы и, окружив латника, как стая охотничьих псов, угрожали и запугивали до тех пор, пока жертва не сдергивала с руки латную перчатку.

— Подходи, выродок! — ревел Том Скарлет латнику с красным лебедем на гербе и с золотыми бляхами на красном бархатном поясе.

Шлем украшала серебряная окантовка, под поднятым забралом блестели голубые глаза. Протиснувшись между телами, латник двинул копьем в живот Скарлету, Том отбил удар алебардой. Второй француз, с таким же красным лебедем на налатнике, рубанул по алебарде широким мечом, но тот лишь отскочил от обитой железом рукояти. Скарлет, выставив вперед алебарду, стукнул наконечником в стальной нагрудник с красным лебедем: копейщик отступил, зато мечник вновь замахнулся. Скарлет едва успел отбить удар рукоятью, как вдруг возникший рядом Уилл Склейт с ревом взмахнул над французом алебардой и легко сокрушил стальной шлем, словно тот был сделан из пергамента. Из развешенного шлема мечника брызнули мозги и кровь, и силач Склейт потянул на себя алебарду с молотком на обухе.

— Оставь второго, Уилл! Он богатый! — крикнул Том Скарлет.

Враг вновь занес копье. Скарлет успел ухватить древко рукой и рвануть на себя: копейщик споткнулся и упал, и Скарлет, зацепив его за нижний край шлема, оттащил француза за спины лучников. Пока Уилл Склейт вместе с дюжиной стрелков сэра Джона гвоздил молотом остальных, Скарлет развернул француза лицом к себе.

— Богатый?

Копейщик смотрел на врага с ненавистью, и Скарлет, вытащив нож, приставил острие к левому глазу француза.

— Если богатый, останешься жить. Если бедный — умрешь.

— Je suisle comte de Pavilly, — признался пленный. — Je me rends! Jе me rends![93]

— Богатый или нет? — добивался своего Скарлет.

— Том, сзади! — крикнул Хук: на Скарлета шел француз.

Том обернулся, и в этот миг граф де Павийи, метнувшись снизу, вонзил нож ему в пах. Скарлет захрипел, граф ударил снова — на этот раз в живот, взрезая и кромсая плоть. Тут алебарда Уилла Склейта мелькнула в воздухе, словно коса, и вонзилась графу в лицо, ломая остатки зубов и вгоняя обломки внутрь черепа. Графская кровь смешалась с кровью Скарлета, два тела — богача и бедняка — рухнули на землю. Склейт выдернул алебарду из мешанины стали и костей, — и вдруг внезапный натиск французов отбросил его назад.

Хука тоже оттеснили латники.

Французы клином втиснулись в строй лучников. Прежде те побеждали лишь потому, что оказались подвижнее врага и нападали раньше французов, теперь же враг нашел способ их одолеть. Французы подступали строем, плечо к плечу, и нападали первыми, так что англичанам оставалось лишь отбивать удары. Стоило лучнику поскользнуться или при широком замахе потерять равновесие — в воздухе мелькал вражеский клинок, и англичанин оседал в грязь, где его забивали булавами.

— Убивать! — крикнул сеньор де Ланферель, шедший во главе отряда. — По одному! Бог даст время перебить всех! Сен-Дени! Монжуа!

Ланферель не сомневался в победе. Французы — в панике поддавшиеся англичанам, как бессловесный скот на бойне, — теперь проникались его спокойствием и уверенностью, чувствуя наконец, что кто-то принял ответственность за их судьбы.

Хук заметил яркий налатник с солнцем и соколом.

— Том, сзади! — крикнул он Скарлету, еще успев увидеть, как латник в красно-белой накидке метнулся с земли, однако дальше смотреть было некогда: перед ним стоял Ланферель.

Француз занес алебарду, и Хуку пришлось отступить, чтобы удар не сбил его с ног. При следующем шаге он чуть не упал, угодив ногой в борозду, но за спиной оказался наклонно врытый кол, и Хук устоял. Он двинул алебардой в сторону Ланфереля, однако француз, отведя удар, вновь кинулся вперед. Хук отшатнулся было за кол, но заостренный конец впился в стеганую куртку, и Хук, пригвожденный к месту, в панике замер.

— Шагни вперед, — велел святой Криспин.

Хук с силой рубанул перед собой алебардой, пытаясь потверже упереться ногами в раскисшую землю. Ланферель, не ожидавший нападения, отвел руку с оружием. Лезвие Хуковой алебарды лишь скользнуло по доспеху француза, зато при выпаде куртка отцепилась от кола, и Хук отступил назад: клинок кого-то из латников Ланфереля, занесенный над рукой Хука, бесцельно рубанул пустое пространство.

— Мечтал с тобой увидеться, — бросил Ланферель.

— Не терпится сдохнуть? — прорычал Хук.

Ему пока удалось выжить, страх слегка притупился. Он отбил два чьих-то меча, нацеленные на незащищенные ноги, ему на помощь подоспели Том Эвелголд и Уилл из Дейла.

— Том погиб, — доложил Уилл, отводя топором чье-то копье.

— А Мелисанда? — спросил Ланферель.

— Насколько я знаю, жива, — ответил Хук.

Ланферель вновь отбил его выпад, но Хук замахивался не в полную силу и поэтому не потерял равновесия. Он тут же ударил Ланфереля обухом по руке — удар вышел слабым, француз улыбнулся.

— Она жива, а ты покойник.

Ланферель принялся сыпать короткими, тщательно выверенными ударами то в корпус, то в ноги, так что Хук не мог ни защититься, ни ударить в ответ — оставалось лишь отступать. Лицо Ланфереля, несмотря на запекшуюся кровь у виска, было пугающе спокойным. Француз не отводил взгляда от глаз Хука, и Ник знал, что стоит пропустить удар — и смерти ждать не придется. Том Эвелголд явно думал о том же: оттолкнув чье-то копье и увернувшись от меча, он подскочил к Ланферелю справа и, держа алебарду наперевес, как копье, с проклятием кинулся вперед, целя копейным наконечником французу в набрюшник, чтобы клинок, пронзив латы и кольчугу, взрезал врагу низ живота. Ланферель, в последний момент вздернув тупой конец древка, отвел вражескую алебарду, так что удар пришелся в нагрудный панцирь: миланская броня выдержала натиск, лезвие соскользнуло, и Ланферель, резко дернув головой, ударил поднятым забралом в лицо Эвелголду. Кто-то из французов вонзил меч сентенару в бедро и провернул клинок. Том Эвелголд оступился, из ноги и из разбитого носа хлынула кровь. Удар в лицо его ослепил, сентенар не увидел нацеленного в лицо наконечника французской алебарды. Падая, Эвелголд резко вскрикнул, чей-то топор, прорубив кольчугу и куртку, вонзился ему в живот — и французы, осторожно ступая по грязи, двинулись дальше сквозь колья, направляясь к английским тылам.

— Подходи ближе! — крикнул Хуку святой Криспин.

— Не могу.

Том Эвелголд корчился в судорогах, кто-то из французских латников ткнул ему в живот мечом. Хлынула густая кровь, через мгновение сентенар затих. Французы шли вслед Ланферелю плотной стеной, клин все утолщался, и, хотя лучники сопротивлялись изо всех сил, враг все же продвигался вперед. Колья лишь помогали французам не оскальзываться в жидкой грязи, и англичане мало-помалу отступали. Хук пытался было собрать и выстроить стрелков, чтобы отразить натиск, но без доспехов лучникам было не одолеть хорошо обученных латников, и, хотя до полного разгрома еще не дошло, англичан все неотступнее теснили назад.

Хук пытался выстоять. Обмениваясь ударами с Ланферелем, он понимал, что победить стремительного противника ему не удастся: Ланферель уступал Хуку в силе, зато ударами сыпал быстрее.

— Жаль Мелисанду, — заметил Ланферель. — Ей будет тебя не хватать.

— Выродок, — прорычал Хук, целя во француза алебардой.

Ланферель отбил удар, но Хук, отводя оружие назад, зацепил алебардой лезвие его топора и во всю мощь потянул на себя. В глазах Ланфереля мелькнуло удивление, он отпустил древко. Хук едва устоял на ногах.

— Женщины, правда, недолго помнят о потере, — продолжал француз. — Найдет себе другого…

Он подхватил с земли чужую алебарду, нагнувшись так быстро, что Хук не успел напасть, а когда сообразил, было уже поздно.

— Или отправлю ее обратно в монастырь, — договорил Ланферель, — пусть будет невестой Христовой.

Француз, усмехнувшись, принялся орудовать новой алебардой.

— Уйди с дороги, — рявкнул святой Криспин.

— Я буду драться! — крикнул в ответ Хук, отчаянно желая лишь одного — прикончить ненавистного Ланфереля. — Я его убью!

Он шагнул было вперед, но алебарда, мелькавшая перед Хуком с быстротой кнута, не давала подойти.

— С дороги, черт тебя раздери! — взревел чей-то голос, явно не святого Криспина.

Хука бесцеремонно отбросили в сторону — и сэр Джон Корнуолл с латниками, держа копья наперевес, обрушились на французов: стальные копейные жала против латных доспехов. Хук, шатаясь, отступил к Уиллу Склейту, который гвоздил французов молотом. Ланферель, разразившись кличем, бросился в атаку, за ним, продираясь по грязи, кинулись остальные. Чья-то алебарда стукнула Хука по шлему, и он, нетвердо стоявший на ногах, рухнул наземь. Удар, хоть и не сильный, отдавался звоном в голове. Лезвие, скользнув по шлему, прорубило куртку на плече почти до кольчуги. Француз уже отводил алебарду, чтобы вонзить копейный клинок Хуку в живот или грудь, но Ник, приподнявшись, всадил алебарду в пах врагу. Как и тот удар, что свалил Хука наземь, толчок вышел несильным, но его хватило, чтобы француз скорчился от внезапной боли. Когда Уилл из Дейла вздернул Хука на ноги, тот нацелился на француза копейным жалом и с криком всадил оружие во врага: клинок, вонзившись в грудь, прорвал кольчужный капюшон и вышел у горловины панциря. Вдавив клинок глубже в грудную клетку, Хук увидел, как кровь, заполнившая нижнюю часть вражеского шлема, хлынула наружу через отверстия забрала. Чей-то меч ударил Хуку в правый бок, но кольчуга выдержала, и Ник, развернув алебарду вместе с висящей на ней жертвой, сбил нападавшего с ног.

Теперь, держа умирающего перед собой, как таран, Хук ринулся на французов. Склейт и Уилл из Дейла бросились вслед, крича:

— Святой Георгий!

— Святой Криспин! — орал Хук, тесня ряды французов телом раненого.

Он попробовал высвободить алебарду, изо рта жертвы хлынула кровь. Кто-то ударил Хука пикой, но идущий следом Джефри Хоррокс двинул нападавшего молотом: утяжеленное свинцом железо глухо стукнуло в шлем, француз откинул голову и осел в грязь. Раненый, висевший на Хуковой алебарде, наконец свалился, и освобожденный от обузы Хук принялся рубить врагов направо и налево.

— Бей мерзавцев! Бей! — кричал он.

За ним шли лучники, с появлением сэра Джона давшие волю боевой злости.

Сэр Джон дрался с Ланферелем, обмениваясь стремительными ударами, за которыми невозможно было уследить. Английские латники нападали с обеих сторон так яростно, что воины Ланфереля бессознательно отступали назад, заботясь лишь о том, чтобы отбиться от новых врагов. Кто-то при этом спотыкался о лежащие позади трупы и падал, и тогда англичане, с искаженными от усилий лицами, всаживали в противников копья и пробивали доспех топорами. Внезапная атака ввергла французов в панику, они пытались отходить — и попадали в руки лучников, окруживших их с флангов. Тогда понеслись крики о сдаче, кто-то в знак поражения сдирал с рук латные перчатки.

— Слишком поздно, — ухмыльнулся Уилл из Дейла навстречу вражескому латнику и рубанул топором по оплечью, рассекая кирасу до ребер.

Другой француз в покореженных латах полз на четвереньках по грязи, харкая кровью и обливаясь слезами из невидящих глаз, покуда ближайший лучник не опрокинул его на землю и не прикончил ударом ножа. Юный Хоррокс забивал до смерти какого-то графа, гвоздя его алебардой по спине и выкрикивая оскорбления.

Оставался лишь Ланферель, все еще бьющийся с сэром Джоном, и по молчаливому соглашению английские латники не вмешивались. Оба противника, крепко уперев ноги в землю, сыпали ударами, не уступая друг другу в силе и стремительности — два прославленных победителя европейских турниров, француз и англичанин, привыкшие к пышным почестям, восхищению женщин, ярким флагам и рыцарской учтивости. Теперь они дрались посреди трупов, под стоны и крики раненых, на поле, пропитавшемся дерьмом и кровью.

Исход определила случайность. Ланферель в обманном выпаде взмахнул алебардой слева от сэра Джона, мгновенно выпрямился и ударом вынудил противника отступить вправо. Под ногу сэру Джону попало копыто издохшего жеребца. От тяжести оно дрогнуло, сэр Джон, поскользнувшись, упал на колено — и Ланферель, молниеносный как змея, перевернул алебарду и гулко ударил сэра Джона по шлему. Англичанин, во весь рост растянувшись поверх окровавленной конской туши, судорожно пытался найти опору и подняться на ноги, когда Ланферель занес алебарду для последнего удара.

И сделал выпад.

* * *

Французов, выживших после первой атаки, второй полк теперь теснил на англичан, ожидающих врага за валом убитых и умирающих латников. Слишком многие из высшей французской знати теперь превратились в груду мертвых или истекающих кровью тел с раздробленными костями, вырванными внутренностями, вытекшими из помятых шлемов мозгами, выколотыми глазами и взрезанным чревом. Одни рыдали, другие взывали к Богу, жене или матери, но так и не получали утешения ни от женщин, ни от Бога.

Король Англии шел вперед. Отбросив с пути чей-то труп, лежавший поверх двух других, он повел войско на врага, посмевшего не принять назначенного Богом государя. Латники следовали за ним, круша измотанных и вязнущих в грязи французов алебардами, булавами и молотами, наваливая новые груды трупов, оставляя за собой окровавленные и искалеченные тела раненых, тщетно взывающих о помощи. Несмотря на оклики тех, кто советовал королю не рисковать собой, Генрих шел во главе войска — в помятом и изрубленном шлеме с отломанным зубцом золотой короны, но полный священной радости от лицезрения поверженных врагов, гибель которых он считал свидетельством божественного провидения. Пашня под ногами превратилась в сплошное кровавое болото, латники брели в месиве из грязи, дерьма и крови, сражались и гибли, — и душа Генриха воспаряла к небу: Бог был на его стороне. Черпая силу в этой уверенности, английский король вел войско на врага.

* * *

Ланферель, с силой размахнувшись, сделал выпад, как вдруг чья-то алебарда жестко и мощно зацепила его за левый наплечник и потянула назад, нацеленный удар пришелся мимо сэра Джона. Ланферель, устояв на ногах, развернулся к новому врагу и вдруг замер.

Алебарда, которой его оттащили от сэра Джона, теперь оказалась приставленной к его рту, копейный наконечник прижимал губу к зубам. Напротив Ланфереля стоял Хук.

— В прошлый раз, когда вы дрались, он дал тебе встать, — напомнил Хук. — Может, отплатишь тем же?

— Мы в бою, а не на турнире, — сдавленно проговорил француз: приставленная к зубам алебарда мешала говорить.

— А если бой — что мне мешает тебя прикончить?

Сэр Джон поднялся с земли, но не вмешивался, лишь наблюдал за происходящим.

— Мелисанда тебя не простит, — ответил Ланферель и, увидев сомнение в глазах Хука, подобрался было для удара, но стальное жало уперлось в зубы, поранив верхнюю десну.

— Давай попробуй, — пригрозил Хук.

Сэр Джон не сводил глаз с обоих.

— Только попробуй, — повторил Хук, не отрывая взгляда от лица француза. — Сэр Джон, он вам нужен?

— Он твой, Хук.

— Ты мой, — сообщил Хук Ланферелю.

— Je me rends[94],— признал тот, выпуская из рук алебарду.

— Шлем долой, — велел Ник, отводя окровавленный клинок от лица француза.

Ланферель снял шлем, кольчужный капюшон и кожаный подшлемник, длинные черные волосы рассыпались по спине. Отдав торжествующему Хуку правую перчатку, француз позволил увести себя в тыл, где лучники стерегли остальных пленных.

— Не связывай мне руки, — попросил враз осунувшийся Ланферель.

— С чего вдруг?

— Я знаю, что такое честь, Николас Хук. Я сдался в плен и даю слово, что не буду вступать в бой и не попытаюсь сбежать.

— Тогда жди здесь.

— Буду ждать, — пообещал француз.

Хук крикнул пажу, чтоб Ланферелю принесли воды, и вернулся на поле, где в очередной раз стихала битва. Второму полку повезло не больше первого: пополнив груды трупов новыми телами, уцелевшие французы потянулись через пашню к северному концу поля, оставляя за собой погибших, раненых и пленных. Сотни пленных. Герцоги, графы, бароны и рыцари в заляпанных грязью и кровью налатниках стояли в тылу английского войска и, едва веря своим глазам, наблюдали, как остатки двух французских полков бредут прочь с поля битвы.

Оставался третий полк. Под развевающимися на ветру знаменами латники, садясь на коней, посылали оруженосцев за длинными пиками.

— Стрелы, — шепнул Хуку святой Криспиниан. — Тебе понадобятся стрелы.

День еще не закончился.

* * *

Мелисанда ждала.

Английские повозки с имуществом стояли в деревне Мезонсель и на промокших окрестных пастбищах. Несколько телег ползли вверх по склону: пажи и слуги вели вьючных лошадей на защиту английской армии, сражавшейся на плато. Осталось ли что-то от армии — Мелисанда не знала. Сначала она видела, как с плато к Мезонселю потянулись редкие воины — судя по движениям, раненые. Чуть погодя стали появляться другие, не похожие на спасающихся от врага беглецов: то в деревню вели пленных. Паники Мелисанда не заметила — значит, англичане держались твердо и не пытались бежать с поля боя, хотя она каждый миг боялась увидеть, как с плато на равнину хлынет поток воинов, спасающихся от одержимых местью французов.

Вместо этого французские всадники явились с запада. Ворвавшись в деревню, они первым делом перерезали пажей и затем, спешившись, принялись грабить английский обоз. Крестьян, пришедших раньше, они оттеснили прочь. Трех десятков англичан — латников и раненых стрелков, оставленных стеречь лагерь, оказалось слишком мало, чтобы отбить нападение: выпустив все стрелы в крестьян, они отступили на плато, к армии, за ними последовали женщины. Отыскав дом, где ночевал король, всадники прикончили священника и двух пажей, охранявших ценности, и принялись грабить. Кто-то, накинув на плечи алую мантию с меховой оторочкой, водрузил на голову корону и принялся расхаживать взад-вперед под дружный хохот остальных.

Мелисанда не понимала происходящего. Закрыв глаза и скорчившись на земле, она молилась, чтобы Ник не погиб.

* * *

Хук был жив.

Два французских полка отступали по раскисшей пашне, оставляя за собой груды тел в измазанных грязью латах. Третий полк, меньше прежних, но все же превосходящий силы англичан, готовился к бою. Латники садились на коней. Запели трубы. Всадники, держа пики стоймя, тронули коней вперед и через несколько шагов остановились: между ними и противником еще оставались спешенные французы, наступать было рано.

— Стрелы! — скомандовал своим Хук.

— Нету! — тут же отозвался Уилл из Дейла.

— Есть! — крикнул Ник.

Подхватив лук, он вскинул его на плечо и повел свой отряд на поле, усыпанное трупами французов. Между телами в изобилии торчали стрелы: у тех, что ударились острием в прочные латы, наконечник безнадежно затупился или погнулся, зато другие вполне годились для выстрела. Неповрежденные наконечники со сломанных стрел Хук тут же пересаживал на уцелевшие древки. Заодно он обыскивал тела французов. Найдя на ком-то серебряную цепь, он бросил ее в мешок со стрелами. Латники тоже бродили между трупами — оттаскивали мертвых от живых, приводили в чувство выгодных пленников и убивали тех, кто был слишком беден для выкупа или слишком изранен, чтобы выжить.

Хук потянул на себя стрелу с серым оперением, застрявшую в чьем-то налатнике, и француз, которого Ник считал мертвым, внезапно шевельнулся, застонал и повернул к лучнику голову. Откинув вражеское забрало, Хук увидел полные страха глаза.

— Aidez moi[95],— произнес француз, задыхаясь.

Хук не увидел ни ран, ни пробоин в доспехе, но, когда он попробовал приподнять француза, тот вскрикнул и потерял сознание от боли, Хуку оставалось только уложить его обратно. Взяв стрелу, он двинулся дальше.

— Ник! — позвал Уилл из Дейла.

Хук вскинул голову. Сквозь остатки двух полков, бредущих с поля, навстречу англичанам пробирался одинокий всадник — невысокий и хрупкий, в полных латных доспехах, но с одним мечом вместо оружия и на пегой кобылке вместо боевого коня. Поверх белого налатника с двумя нарисованными алыми секирами посверкивала на шее тяжелая золотая цепь. Откинув забрало, всадник оглядывал тела, словно кого-то искал. Увидев рассматривающих его лучников, он придержал коня.

— Выродок нарывается, — предположил Уилл из Дейла.

— Нет, просто смотрит, — отмахнулся Хук. — Совсем слабак, пусть его.

Он подобрал стрелу, затем другую и вновь взглянул на всадника. Тот вдруг вытащил меч из ножен и дал шпоры коню.

— А может, и нарывается. — Ник скинул с плеча лук, упер нижний конец в чью-то кирасу под ногами и накинул тетиву на верхний наконечник.

Всадник вновь остановился, на этот раз шагах в двадцати от лучников, вглядываясь в мешанину доспехов и трупов. Словно завороженный, он долго не отводил глаз от тел, сваленных одно поверх другого, затем внезапно выпрямился. Высоким голосом выкрикнув боевой клич, он пришпорил пегую лошадку и направил ее прямо на Хука. Кобыла рванула вперед, из-под копыт полетели комья грязи.

— Вот же дурак, — злобно сказал Ник.

Выбрав стрелу с тонким наконечником, он уложил ее на тетиву и вскинул лук — одновременно еще с дюжиной лучников. Он надеялся, что всадник отвернет в сторону, но тот несся вперед, целя мечом прямо в него. Хук не задумывался. Тетива отошла к правому уху, Хук отследил поступь лошади и движение всадника, выхватил взглядом открытое забрало и необычно яркие глаза — и отпустил тетиву.

Стрела прошла через правый глаз, голову всадника ударом откинуло назад. Меч упал, кобыла замедлила шаг и растерянно остановилась шагах в четырех от Хука.

Лучники разразились торжествующим криком. Мертвый всадник медленно свалился с седла, мягко скользнув вбок и внезапно обрушившись на землю грудой доспехов.

— Уведи лошадь, — велел Ник Хорроксу.

Подойдя к трупу, он вытащил стрелу из разбитой глазницы, чтобы снять с шеи всадника толстую золотую цепь, — и замер. На цепи висела подвеска — толстый, оправленный в серебро диск из белоснежной слоновой кости, на котором красовалась фигурка антилопы, вырезанная из черного янтаря.

— Дурак. Глупыш-несмышленыш… — Хук снял с мальчишки слишком большой для него шлем и взглянул в искалеченное лицо сэра Филиппа де Руэля.

— Совсем малец! — удивился Хоррокс.

— Мелкий глупыш, вот он кто, — ответил Хук.

— А что он тут делал?

— Смелость показывал, прах его побери.

Хук снял с Филиппа тяжелую золотую цепь и подошел к тому месту, где мальчишка вглядывался в груду тел. Там, поваленное на два чьих-то трупа, лежало тело в пропитанном кровью налатнике — на ярко-алом фоне Хук с трудом разглядел контуры двух алых секир. Горло под откинутым шлемом было рассечено до самого позвоночника.

— Он пришел искать отца, — бросил Ник Хорроксу.

— Ты-то откуда знаешь?

— Знаю. Дурак несчастный. Просто пришел искать отца…

Хук швырнул подвеску в мешок, выбрал стрелу с тонким наконечником и повернулся к английскому строю.

Король в зазубренном шлеме и в налатнике, рассеченном ударами вражьих клинков, взбирался на своего белого мерина, чтобы лучше видеть врага. На дальнем конце поля, позади бредущих к лагерю остатков французского войска, Генрих разглядел третий полк французов с поднятыми пиками. И напомнил себе, что у английских лучников кончились стрелы.

Гонец принес известие о том, что французы напали на обоз, и король обернулся в седле, чтобы оглядеть войско. Сотни воинов сторожили французских пленных, которых явно было больше, чем латников в его армии. Генрих окинул взглядом строй: там, где в начале битвы стояло девять сотен латников, теперь осталась лишь тонкая шеренга — слишком многие из латников и стрелков, захватив в плен французов, ушли их стеречь. Кое-кто из лучников, правда, вышел в поле собирать стрелы. Король одобрительно кивнул, хоть и знал, что набранных стрел все равно не хватит на всех коней третьего полка. От Генриха не ускользнуло, что какой-то безумец француз вздумал напасть на лучников. Поморщившись от криков, которыми стрелки встретили гибель смельчака, король вновь обратил взор к армии.

В войске царил беспорядок. Генрих знал, что стоит врагу пойти в атаку — строй выправится, однако сейчас в тылу у англичан оказались сотни пленных, годных в битву. Хотя у них отобрали шлемы и оружие, им ничего не стоило напасть сзади: руки связаны не у всех, свободные запросто развяжут остальных, и сотни врагов бросятся на опасно поредевший строй англичан. С теми французами, что грабили сейчас лагерь, можно было подождать: главное — отбить третью атаку французских рыцарей, а для этого понадобится каждый клинок его немногочисленной армии. Как бы долго ни пришлось врагам пробираться верхом через устланное трупами поле, рано или поздно они его одолеют, и длинные вражеские пики ударят в англичан. Генриху нужны были воины.

А воины смотрели на короля, прикрывшего глаза, и понимали, что он возносит молитву к своему суровому Богу, который до сих пор спасал английскую армию. Генрих молился о том, чтобы Божье милосердие не иссякло, и пока он шептал молитву — ответ пришел сам собой. Ответ настолько удивительный, что на миг король замер. Затем, напомнив себе, что с ним говорил сам Господь, Генрих открыл глаза.

— Убейте пленных, — приказал он.

Латник из ближайшего окружения воззрился на короля, подозревая, что ослышался.

— Государь?..

— Убейте пленных!

Тогда пленники не смогут напасть на англичан, а стерегущие их воины отправятся на битву.

— Убить пленников! Всех! — крикнул Генрих, рукой в латной перчатке указывая на пленных врагов. Кто-то из латников наскоро прикинул — французов захватили около двух тысяч. Генрихов жест указывал на них всех. — Убить! — повторил король.

Французская орифламма призывала к беспощадности. Значит, пощады не будет.

Пленные должны умереть.

* * *

Сеньор де Ланферель мрачно бродил позади английского строя. Окинув взглядом восседающего на коне Генриха в побитом шлеме, он отвел глаза и вдруг увидел герцога Орлеанского, племянника французского короля. Пленного герцога в окровавленном налатнике держал за руку лучник в одежде с королевским гербом. Юный Орлеан, всегдашний красавец и умница, теперь выглядел понурым и больным.

— Мессир… — Ланферель опустился на одно колено.

— А вы из-за чего? — убитым голосом спросил герцог.

— Грязь, — ответил Ланферель, поднимаясь.

— Боже мой. — Юноша содрогнулся — вряд ли от боли (тяжелых ран ему не причинили), скорее от стыда. — Алансон погиб. Бар и Брабант тоже. И Сане.

— Архиепископ? — переспросил Ланферель, которого смерть князя церкви поразила больше, чем гибель трех самых высокородных герцогов Франции.

— Его просто выпотрошили, Ланферель. Выпустили кишки. И д'Альбре погиб.

— Коннетабль?

— Погиб, — подтвердил герцог. — Бурбона взяли в плен.

— Боже милостивый, — выдохнул Ланферель, потрясенный отнюдь не известием о гибели коннетабля Франции и пленении герцога Бурбонского, победителя Суассона, а зрелищем того, как к герцогу Орлеанскому подводят маршала Бусико, лучшего воина во всей Франции.

Бусико, глянув на Ланфереля и герцога, покачал седой головой.

— Похоже, мы просто обречены на английское гостеприимство, — буркнул он.

— В прошлый раз меня содержали вполне прилично, — заметил Ланферель.

— Вам что, собирать выкуп второй раз? — потрясение спросил Бусико. Его белый налатник с алым двуглавым орлом запятнался кровью, отполированные прошлой ночью доспехи покрывали царапины и грязь. Маршал сокрушенно оглядел остальных пленных. — И каково там?

— Кислое вино, неплохое пиво, — ответил Ланферель. — И дождь, разумеется.

— Дождь, — горько повторил Бусико. — Он-то нас и погубил. Дождь и грязь.

Маршал с самого начала был против того, чтобы вступать в битву с войском Генриха: английских лучников он опасался при любой погоде. Пусть себе бредут в Кале, говорил он тогда, а французам лучше бросить силы на отвоевание Гарфлёра. Однако юные горячие герцоги вроде Орлеана настояли на битве.

Бусико ощутил прилив желчи и острое желание обрушить обвинения на герцога, но сдержался.

— Климат, значит, в Англии неприветливый, — вместо этого произнес он. — А женщины?

— Женщины наоборот, — ответил Ланферель.

— Без женщин не обойтись, — заметил маршал Франции, разглядывая пасмурное небо. — Сомневаюсь, что Франция соберет нам выкуп, скорее придется торчать в Англии до смерти, надо же будет как-то проводить время.

Ланферель подумал о Мелисанде — где она сейчас… Ему вдруг безудержно захотелось ее увидеть, перемолвиться словом. Однако рядом сновали лишь незнакомые женщины, разносящие воду раненым. Священники обращались к воинам с последним утешением, лекари склонялись над изувеченными бойцами, перерезали пряжки доспехов, снимали покореженную сталь с размозженной плоти и придерживали умирающих, заходящихся в агонии. Увидев одного из своих бойцов, Ланферель предоставил герцога и маршала их стражам и, подойдя, склонился над латником, левая нога которого была чуть не полностью разрублена ударами топора. Кто-то перевязал бедро тетивой, но из разодранной раны все равно сочилась густая кровь, выплескиваясь с каждым ударом пульса.

— Сочувствую, Жюль, — сказал Ланферель. Латник мотал головой из стороны в сторону, кровь из закушенной губы капала на под бородок. — Ты не умрешь, — пообещал Ланферель, зная, что говорит неправду.

Заслышав яростные крики, он повернул голову и не поверил своим глазам. Английские лучники убивали пленных. На миг Ланферель заподозрил, что лучники сошли с ума, однако тут же разглядел, что ими командует латник в одежде с королевским гербом. Пленники, хоть и со связанными руками, пытались бежать. Стрелки их настигали и перерезали горло кинжалом, к месту бойни бежали новые лучники с ножами наготове. Кто-то из латников оттаскивал пленных в сторону, не теряя надежды поживиться с выкупа. Самых знатных и ценных пленников — вроде маршала Бусико и герцогов Орлеанского и Бурбонского — ограждали от расправы, остальных же безжалостно убивали. Ланферель понял: английский король боится, что при наступлении третьего полка пленники нападут с тыла, и потому приказал их перерезать. Такое решение, хоть и здравое, поразило француза. Увидев приближающихся лучников, он потрепал своего бойца по плечу.

— Прикинься мертвым, Жюль.

Другого способа отвратить расправу не было: без оружия никого не защитишь. Ланферель поспешил на поиски сэра Джона: тот сумеет оградить его от лучников, а если командующего найти не удастся — можно попробовать добежать до Трамкурского леса и спрятаться в гуще боярышника.

Французы пытались защищаться, но оружия у пленных не было, и лучники, легко переступая по грязи, валили их алебардами хладнокровно и сноровисто. Кто-то из пленников попытался добраться до английских коней — около тысячи стояло под седлами на южном краю поля, — однако пажи, приставленные стеречь скакунов, вскочили верхом и отогнали беглецов туда, где шла резня. На поле царила паника, лилась кровь, слышались крики — одних убивали, других тут же подгоняли к месту бойни. Со всех сторон стекались все новые лучники, пленные пускались бежать через вязкую грязь в поисках спасения, но спасения не было.

Не было его и для Ланфереля. Он сумел добраться до правого фланга английского строя, где у края леса уже занялся огнем домик егеря, из гущи пламени и дыма неслись вопли гибнущих. Лучники, поджегшие дом, при виде Ланфереля кинулись за ним, и он свернул к северу, но между ним и знаменами сэра Джона, развевающимися над строем, оказался еще отряд стрелков. К огромному своему облегчению, Ланферель узнал высокую фигуру и смуглое лицо Николаса Хука.

— Хук! — крикнул он. Лучник не услышал. — Мелисанда!

Ланферель надеялся, что имя дочери перекроет визг и вопли. Вновь зазвучали трубы, собирая англичан под знамена.

— Хук! — отчаянно взревел Ланферель.

— Зачем тебе Хук? — спросил кто-то рядом, и Ланферель, обернувшись, увидел четверых стрелков. — Ты его знаешь? — продолжал высокий тощий лучник с длинным подбородком, держащий в руке окровавленную алебарду.

Ланферель попятился.

— Отвечать будешь? — настаивал лучник, ступая вслед за Ланферелем и ухмыляясь при виде его испуга. — Ты, поди, из богатых? Коль так — оставим жить. Если очень-очень богат.

Лучник полоснул алебардой по ногам француза, рассчитывая прорубить колено и повалить врага, однако тот успел отступить на шаг и не споткнуться в грязи, клинок его не задел.

— Я богат, — без особой надежды признался Ланферель, пытаясь стать поустойчивее. — Очень богат.

— Да он знает английский! — сообщил стрелок спутникам. — Богатый, да еще и говорит по-нашему.

Он выбросил вперед алебарду, копейное жало ударило в набедренник, но сталь выдержала, наконечник лишь скользнул по бедру.

— Так зачем ты звал Хука? — спросил стрелок, отводя оружие для следующего удара.

Ланферель примирительно поднял руки.

— Я его пленник.

Высокий стрелок захихикал.

— Наш Ник? Добыл богатенького пленника? Нет, так не пойдет!

Он нацелил алебарду в грудь Ланферелю, и тот сделал шаг назад, вновь умудрившись не оступиться. Он беспомощно огляделся вокруг в надежде подхватить с земли чье-нибудь оружие. Англичанин, заметив страх на его лице, откровенно ухмыльнулся. Стеганая куртка, надетая на лучнике поверх кольчуги, в нескольких местах была рассечена клинком, так что шерстяная набивка свисала наружу окровавленными клочьями. Красный крест святого Георгия полинял от дождя, отчего налатник с изображением солнца и звезд казался кроваво-красным.

— Незачем Нику Хуку богатеть, — рявкнул лучник и замахнулся алебардой, чтобы опустить ее на незащищенную голову Ланфереля.

И в этот миг француз увидел меч. Короткий, дешевый, неуклюжий меч перевернулся в воздухе. На мгновение Ланферелю показалось, что оружие нацелено в него. И вдруг он понял, что меч брошен ему в подмогу. Клинок, описав круг, перелетел через плечо стрелка, и Ланферель, дотянувшись, успел схватить рукоять. Лезвие алебарды, движимой недюжинной силой лучника, уже устремилось вниз, Ланферелю не оставалось времени отбить удар — он метнулся вперед, уходя из-под топора, и всем весом тела, облаченного в латы, ударил стрелка в грудь, опрокидывая его назад. Древко алебарды стукнуло француза по левой руке, занесенный меч Ланфереля резанул по мешку со стрелами на боку англичанина. Кто-то из остальных стрелков нацелился во врага алебардой, но Ланферель отбил удар и с обычной своей стремительностью полоснул мечом по лицу высокого лучника. Тот отлетел в сторону с окровавленным носом и рассеченной щекой, и Ланферель вновь отступил, нацелив клинок на противника.

Теперь перед французом стояли трое. У двоих, правда, не хватало духу драться, так что оставался один — высокий. Оглянувшись, стрелок увидел приближающегося Хука.

— Мерзавец! — рявкнул он Нику. — Ты дал ему меч!

— Он мой пленник, — ответил тот.

— Король приказал пленных убить!

— Так убей его, Том, — кивнул Хук, явно получая удовольствие от происходящего. — Убей!

Том Перрил, повернувшись обратно к французу, увидел бешенство в глазах Ланфереля, припомнил стремительность, с которой тот отводил удары, и опустил алебарду.

— Убей его сам, Хук, — осклабился он.

— Мессир, — обернулся Хук к Ланферелю, — этому человеку обещали денег, если он изнасилует вашу дочь. Он своего не добился. Но пока он жив, Мелисанде грозит опасность.

— Тогда убей его, — предложил Ланферель.

— Нельзя, я дал обет Богу.

— Зато я не давал никаких обетов. — Ланферель махнул мечом перед носом Тома Перрила, вынуждая лучника отступить.

Перрил испуганно уставился на Хука, не скрывая удивления, затем перевел взгляд на француза. Тот улыбался. Слабый дешевый меч в его руке не шел ни в какое сравнение с алебардой, зато любой боец позавидовал бы той беспечной уверенности, с которой Ланферель шагнул к англичанину.

— Убейте его! — заорал Перрил своим подручным, но те не двинулись с места, и Перрил отчаянно взмахнул алебардой, целя Ланферелю в живот.

Француз легко и небрежно отвел удар, затем поднял меч и сделал единственный выпад.

Клинок вонзился Перрилу в глотку, хлынула кровь. По языку, медленно вывалившемуся изо рта, густо заструился поток крови, проливаясь на меч и пятная руку Ланфереля, не защищенную боевой перчаткой. На миг двое застыли недвижно, затем Перрил, не сводя глаз с убийцы, осел на землю, и Ланферель, выдернув меч, перебросил его Хуку.

— Довольно! Довольно! — Вдоль английского войска, оглашая приказ, скакал латник в одежде с королевским гербом. — Прекратите убивать! Остановитесь! Довольно!

Хук, бредя обратно к строю, поднял взгляд к серым тучам над пашней Азенкура.

Перед английской армией простиралось поле, усыпанное телами убитых и раненых. Трупов было явно больше, чем всех воинов Генриха перед сегодняшней бойней. Изуродованные и окровавленные тела в доспехах лежали бесчисленными грудами — растоптанные, истерзанные, смятые. Люди и кони, брошенное оружие, поверженные флаги, погибшие надежды. Поле, засеянное озимой пшеницей, принесло кровавую жатву.

В дальнем его краю, позади трупов, позади агонии и рыданий, поворачивал к северу третий французский полк.

Французское войско уходило прочь, оставляя Азенкур, торопясь скрыться от смехотворно малой армии, превратившей мир в кровавое месиво.

Все было кончено.

Эпилог

Ясный и холодный ноябрьский день полнился звоном церковных колоколов, радостными криками и звуками песен.

Хук прежде не видел таких толп. Лондон чествовал короля и его победу. Из водяных башен лилось вино, на перекрестках красовались бутафорские замки. Хоры из мальчиков, стариков и девочек, изображающих ангелов, пророков и невинных дев, распевали хвалебные гимны. Король в простом платье, без короны и скипетра, ехал по улицам, за ним следовали знатнейшие из пленников — герцоги Орлеанский и Бурбонский, маршал Франции, еще герцоги и бесчисленные графы, встречаемые добродушными насмешками толпы. Рядом с конными лучниками, охраняющими пленных, сновали мальчишки, силясь дотянуть руку и коснуться зачехленных луков и вложенных в ножны мечей.

— Ты там был? — не отставали они от лучников. — Ты там был?

— Был, — отвечал Хук, уже удаляясь от процессии, криков, гимнов и кружащих в воздухе белых голубей.

С четырьмя спутниками он свернул в узкие улочки к северу от Чипсайда. Отец Кристофер уводил всадников все дальше в проулки, такие тесные, что ехать пришлось друг за другом, то и дело наклоняя голову, чтобы не удариться о нависающие верхние этажи дощатых домов. На Хуке была кольчуга, две пары штанов для тепла, стеганая куртка и сапоги, снятые под Азенкуром с убитого французского графа. Поверх одежды красовался новый налатник с львиным гербом сэра Джона Корнуолла, шею облегала золотая цепь — знак сентенарской должности. Шлем из миланской стали, лишь слегка оцарапанный ударом топора, был прицеплен к седельной луке, с пояса свисал бордоский меч с вырезанной на рукояти фигуркой коня — гербовым знаком француза, некогда владевшего и мечом, и шлемом.

— Я там был, — кивнул Хук встречному мальчишке в лохмотьях и добавил: — Мы все там были.

Вслед за отцом Кристофером он свернул за угол, пригнулся под свисающей со стены веткой плюща — знаком виноторговца — и выехал на тесную зловонную площадь, вдоль которой тянулись открытые сточные канавы. На северной стороне площади стояла церквушка — убогая, с глинобитными стенами и хлипкой дощатой колокольней. Треснувший колокол в меру сил добавлял грохота к буйной разноголосице, славящей победу Англии.

— Здесь, — указал на церквушку отец Кристофер.

Хук спрыгнул с коня и, шлепком отогнав очередного любопытного сорванца, помог спешиться Мелисанде. Поверх синего бархатного платья — подарка леди Бардольф, жены градоправителя Кале, — на ней был белый полотняный плащ, подбитый шерстью и отороченный лисьим мехом. Безногий нищий на деревянных подпорках заковылял к девушке, она опустила монету в протянутую руку и вошла в церковь следом за Хуком и отцом Кристофером.

— Ты там был? — подскочил сорванец к всаднику, последним слезавшему с коня.

— Был, — ответил Ланферель. Он бросил монету Уиллу из Дейла, который остался стеречь коней, и последовал за остальными.

Земляной пол церквушки, устланный тростником, был замощен лишь на клиросе, внутри царил полумрак: высокие здания, выстроенные вокруг площади, загораживали свет. Священник, увидев трех мужчин и богато одетую женщину, прекратил звонить в колокол и с видимой робостью вышел к незнакомцам. Узнав отца Кристофера, облаченного в дорогое черное одеяние, священник вздохнул свободнее.

— Вы вернулись, святой отец? — спросил он с удивлением.

— Я же сказал, что приду, — мягко ответил тот.

— Тогда вы все желанные гости.

Главным алтарем здесь служил деревянный стол, покрытый ветхой льняной тканью. На нем стояло золоченое медное распятие и два пустых подсвечника. Позади алтаря висела кожаная занавесь с изображением двух ангелов, коленопреклоненных перед Богом. Четверо пришедших, коротко припав на колено, перекрестились, затем отец Кристофер, взяв Хука за локоть, подвел его к южной стене церкви. Второй алтарь оказался еще беднее первого: обветшалый стол без покрова и подсвечников, лишь с одним деревянным распятием, на котором одна нога у Христа отломилась, и Он висел на кресте одноногим. На кожаной занавеси за алтарем была нарисована женщина в белом платье — белая краска облезла и выцвела, желтый нимб почти осыпался.

Хук не сводил глаз с женщины. Ее узкое лицо, насколько его можно было разглядеть в полутьме сквозь потрескавшуюся краску, казалось печальным.

— Как вы узнали, что она здесь? — спросил Хук отца Кристофера.

— Я задавал вопросы, — улыбнулся священник. — Всегда найдется какой-нибудь знаток, осведомленный о лондонских диковинах.

— Диковинах? — переспросил мессир де Ланферель.

— Меня заверили, что это единственный храм Святой Сары во всем городе.

— Именно так, — подтвердил приходской священник — изнуренный человек со следами оспы на лице, дрожащий от холода в поношенной рясе.

— Сара? Французская святая? — мимолетно улыбнулся Ланферель.

— Возможно, — ответил отец Кристофер. — Одни называют ее служанкой Марии Магдалины, другие говорят, что она приютила Магдалину в своем доме во Франции. Не знаю.

— Она была мученица, — резко перебил их Хук. — Она погибла здесь, совсем близко, от руки злодея. Я не сумел ее спасти.

Он кивнул жене. Мелисанда, опустившись на колени перед алтарем, достала из-под плаща кожаный кошель и положила к распятию.

— Саре, святой отец, — сказала она священнику.

Тот, развязав кошель, взглянул на Мелисанду почти с ужасом, словно боясь, что она вдруг передумает и возьмет золото обратно.

— Монеты я забрала у того, кто изнасиловал Сару, — объяснила ему Мелисанда.

Священник упал на колени и перекрестился.

Накануне с ним говорил отец Кристофер, который после беседы уверил Хука, что отец Роджер прекрасный человек.

— Прекрасный человек и глупец, конечно.

— Глупец? — переспросил Хук.

— Он верит, что кроткие наследуют землю. Верит, что церковь должна печься о больных, кормить голодных и одевать нагих. Кстати, ты знаешь, что я нашел твою жену совершенно нагую?

— Вечно вам везет, святой отец. А что же должна церковь?

— Печься о богатых, кормить жирных и одевать епископов попышнее, что же еще? А отец Роджер все лелеет мечту о Христе Спасителе. Говорю же: глупец, — мягко закончил тогда отец Кристофер.

Хук тронул священника за плечо.

— Отец Роджер!..

— Да, господин.

— Я не господин, я лишь лучник. Это тоже вам. — Хук протянул ему толстую золотую цепь с фигуркой антилопы на подвеске. — На деньги, что за нее выручите, сделайте алтарь святым Криспину и Криспиниану.

— Хорошо, — кивнул отец Роджер и слегка нахмурился: Хук не спешил выпускать из пальцев редкостную цепь.

— И каждый день, — продолжал лучник, — служите мессу за душу убиенной Сары.

— Хорошо, — повторил священник.

Хук по-прежнему не торопился отдавать подвеску.

— А молиться за твоего брата? — напомнила Мелисанда.

— За Майкла молится король, этого довольно, — ответил Хук. — Ежедневную мессу за Сару, святой отец.

— Я все исполню, — кивнул отец Роджер.

— Она была из лоллардов, — испытующе взглянул на него Хук.

По губам отца Роджера скользнула загадочная улыбка.

— Тогда я буду служить за нее мессу дважды в день, — пообещал он, и Хук отпустил цепь.

Звонили колокола. В городских аббатствах, церквях и соборе звучал Te Deum — благодарственная песнь Богу. Англичан, отплывших некогда в Нормандию и загнанных в ловушку в Пикардии, ждала там почти неминуемая смерть, грозившая и королю, и армии.

Англию спасли стрелы.

Хук с Мелисандой свернули на западную дорогу — домой.

Историческая справка

Битва при Азенкуре — одно из наиболее заметных событий в истории средневековой Европы. Ее известность далеко превзошла принесенную ею пользу. В долгом соперничестве между Англией и Францией лишь Гастингс, Ватерлоо, Трафальгар и Креси[96] могут сравниться с Азенкуром в славе. Можно сомневаться, была ли битва при Пуатье более значительной (или победа более полной), можно спорить, был ли триумф Вернейля более удивительным, и уж конечно Гастингс, Гохштедт, Виттория, Трафальгар и Ватерлоо имели гораздо большее влияние на ход мировых процессов, однако Азенкур до сих пор остается для Англии легендарной битвой. В день 25 октября 1415 года (битва при Азенкуре случилась задолго до перехода на новое летосчисление, современная годовщина приходится на 4 ноября) произошло нечто столь поразительное, что слава об этом событии не иссякает уже почти шестьсот лет.

Славу Азенкура можно было бы счесть случайностью, причудой истории, превознесенной гением Шекспира, однако факты свидетельствуют о том, что это сражение в самом деле потрясло всю Европу. Многие годы спустя французы называли 25 октября 1415 года la malheureuse journće (прискорбный день). Даже после изгнания англичан из Франции они припоминали la malheureuse journćе с болью — битва при Азенкуре стала для Франции трагедией.

Впрочем, она чуть не стала трагедией для Генриха V и его немногочисленной, но хорошо вооруженной армии. При отплытии войска из Саутгемптонской гавани главной целью войны виделся быстрый захват Гарфлёра, после чего планировалось предпринять рейд в глубь Франции в надежде вынудить французов к битве. Победа стала бы (по крайней мере, для набожного Генриха V) свидетельством того, что Бог поддерживает его притязания на французский престол. Возможно, такая победа действительно облегчила бы ему путь к трону. При обычном состоянии войска в этих надеждах не было бы ничего несбыточного, однако осада Гарфлёра затянулась и армия Генриха едва не вымерла от дизентерии.

Описание осады в романе в целом соответствует истине, я позволил себе единственную вольность — обвал подкопа напротив Лёрских ворот. Такого подкопа не вели, этого не позволила бы почва. Все подземные ходы делались лишь войском герцога Кларенса, осаждавшим Гарфлёр с востока, и все они были уничтожены встречными подкопами французов. Однако мне хотелось показать — пусть и не вполне исторически достоверно — те ужасы, с которыми солдаты сталкивались в сражениях под поверхностью земли. Гарфлёр защищался великолепно, что в немалой степени было заслугой Рауля де Гокура, одного из командующих гарнизоном. Его стойкость, задержавшая англичан у Гарфлёра, позволила Франции собрать армию много больше той, которая смогла бы выступить против войска Генриха в случае более раннего (например, в начале сентября) завершения осады.

Гарфлёр в конце концов сдался, и это спасло его от разграбления и прочих ужасов, подобных тем, что в 1414 году последовали за падением Суассона — еще одним событием, потрясшим Европу, хотя здесь потрясение было вызвано варварством самой же французской армии по отношению к соотечественникам. Ходили слухи, будто город предали подкупленные врагом английские наемники. Этим объясняется появление в романе вымышленного сэра Роджера Паллейра. Однако в контексте азенкурской кампании Суассон важен своими покровителями — святыми Криспином и Криспинианом, чей праздник приходится на 25 октября. Для многих в тогдашней Европе события дня святого Криспина в 1415 году явились свидетельством небесной кары за ужасы Суассона в 1414-м.

Здравый смысл заставляет предположить, что Генриху не стоило продолжать кампанию после сдачи Гарфлёра, достаточно было поставить в новообретенном порту английский гарнизон и отплыть домой в Англию. Однако фактически это значило бы признать свое поражение. Потратить немалые деньги и взамен обрести лишь нормандскую гавань — не такой уж успех. Как бы ни была неутешительна для французов потеря Гарфлёра, обладание городом не давало Генриху сколько-нибудь серьезных аргументов для урегулирования дел с Францией. Да, город стал английским (на ближайшие двадцать лет), но его осада отняла слишком много драгоценного времени, а необходимость оставить в разрушенном городе английский гарнизон еще больше ослабила армию Генриха, так что ко времени выступления в поход лишь половина войска оставалась на ногах. И все же Генрих предпочел поход. Отвергнув добрый совет прекратить кампанию, Генрих приказал поредевшему, охваченному недугом войску выступать из Гарфлёра в Кале.

На первый взгляд задача не была такой уж невыполнимой: расстояние в 120 миль конная армия, в которой не было ни единого пешего воина, могла пройти дней за восемь. Поход не имел целью разграбление земель. У Генриха не было ни технических средств, ни времени осаждать попадавшиеся по пути огражденные города и крепости (куда укрывали бы от англичан все ценное). Но это не было и классическим chevauchée[97] — опустошительным набегом в глубь территории, когда английская армия сметала все на своем пути в надежде спровоцировать французов на бой. Сомневаюсь, что Генрих надеялся вынудить французов драться. Несмотря на горячую веру в Божью помощь, он не мог не видеть слабость войска. Возжелай он битвы, разумнее было бы идти напрямик в глубь страны, а не двигаться вдоль берега. Мне кажется, он просто дразнил врага. Вынужденный после бесплодной осады униженно возвращаться в Англию без ощутимого успеха, он просто хотел унизить французов зрелищем того, как английская армия безнаказанно шествует через их страну.

Все вышло бы, как он задумал, не окажись переправы у Бланштака охраняемыми. Чтобы добраться до Кале за восемь дней, нужно было как можно скорее пересечь Сомму, но французы перекрыли броды, и Генрих в поисках переправы был вынужден идти в глубь территории.

Восемь дней растянулись на восемнадцать (или шестнадцать — хронисты ужасающе небрежны при указании даты выхода армии из Гарфлёра), кончилось продовольствие, французы наконец собрали войско и двинулись наперерез злосчастным англичанам.

Так смехотворно малая армия Генриха встретила врага на Азенкурском плато в день святого Криспина 1415 года, незаметно для себя шагнув прямиком в легенду.

В 1976 году, когда сэр Джон Киган создавал свою великолепную книгу «Лик битвы» (Sir John Keegan. The Face of Battle), он еще мог написать: «К удовольствию военного историка, ход событий Азенкурской кампании однозначен и прост… в сведениях о составе обеих армий почти отсутствует обычный буйный хаос неопределенности».

К сожалению, от былой уверенности не осталось и следа — если не в отношении хода событий, то уж точно в отношении состава армий. В 2005 году профессор Энн Карри, авторитетный специалист по Столетней войне, опубликовала книгу «Азенкур: новая история» (Anne Curry. Agincourt: A New History). После детальных доводов она выдвинула предположение, что армии отличались по численности не так сильно, как считалось прежде. Обычно принято полагать, что 6 тысяч англичан бились против 30 тысяч французов, однако доктор Карри сводит количество к 9 тысячам англичан против 12 тысяч французов. Если это правда, то слава Азенкурского сражения оказывается надуманной — ведь она зиждется на несопоставимости размера армий. Шекспиру было бы непростительно писать о «горсточке счастливцев»[98], будь французов почти такая же «горсточка».

Сэр Джон Киган совершенно прав, упоминая традиционный «буйный хаос неопределенности» при попытке оценить численность войск в средневековых сражениях. Нам повезло иметь описания битвы, составленные свидетелями, мы располагаем рассказами современников, записанными недолгое время спустя, но их сведения о численности войск чудовищно разнятся. Английские хронисты, определяя количество французов, называют числа от 60 до 150 тысяч, французские и бургундские источники говорят о войске величиной от 8 до 50 тысяч. Самые надежные свидетели оценивают французскую армию в 30, 36 и 50 тысяч, внося свой вклад в «буйный хаос неопределенности», только усугубленный доктором Карри. В конце концов я предпочел считать верным общепринятое мнение, согласно которому в битве участвовало около 6 тысяч англичан против примерно 30 тысяч французов. Должен отметить, что это не было результатом моих научных изысканий: я лишь полагался на чутье, говорившее мне, что реакция современников отразила некую необычность Азенкурской битвы, а главная необычность в свидетельствах — несоразмерность численности войск. Английский священник, находившийся на поле боя, говорил о тридцати французах на одного англичанина — очевидная гипербола, но она неоспоримо свидетельствует в пользу традиционного мнения, что Азенкурская битва воспринималась современниками как исключительное событие именно из-за явного неравенства армий. И все же я не ученый, и отвергать выводы доктора Карри казалось безрассудством.

В один год с публикацией труда доктора Карри была издана книга Джулиет Баркер «Азенкур» (Juliet Barker. Agincourt), которая оказалась живым, исчерпывающим и убедительным описанием кампании и битвы. Джулиет Баркер отдает должное выводам доктора Карри, однако вежливо и твердо их отметает. Поскольку исследовательские достоинства ее труда не менее ценны, чем литературные, и поскольку Джулиет Баркер, подобно доктору Карри, основывалась на данных французских и английских архивов, я был рад получить такое свидетельство того, что чутье меня не подвело. Читателям, желающим узнать больше об Азенкурской кампании и сражении, будет нелишним ознакомиться со всеми тремя упомянутыми книгами: «Лик битвы» сэра Джона Кигана, «Азенкур: новая история» Энн Карри и «Азенкур» Джулиет Баркер. Я должен признать, что при великом множестве источников, использованных мной для написания романа, единственной книгой, к которой я с удовольствием обращался вновь и вновь, была книга Джулиет Баркер «Азенкур».

Несоразмерность внутри самой английской армии не вызывает сомнений. Изначально она была армией лучников, численное превосходство которых над латниками при отбытии из Англии составляло примерно три к одному, но ко дню святого Криспина соотношение стало почти шесть к одному. Ведутся бесконечные споры о том, как лучники располагались на поле боя, были ли они все сосредоточены на флангах, размещали ли их между латниками или впереди их рядов. Мне не верится, что лучников могли поставить впереди, просто из-за того, что их слишком сложно было бы увести сквозь шеренги латников при начале рукопашной битвы. Я считаю, что подавляющее большинство их было сосредоточено слева и справа от главного строя. Подробное обсуждение роли лучников в битве можно найти в великолепной книге Роберта Харди «Английский лук: гражданская и военная история» (Robert Hardy. Longbow: A Social and Military History).

Я старался, по возможности, следовать реальным событиям, происшедшим во Франции в тот дождливый день святого Криспина. В целом кажется несомненным, что англичане приблизились первыми (и что Генриху в самом деле принадлежит фраза «Вперед, друзья!» — «Let's go, fellows!»), выстроившись на расстоянии лучного выстрела от французской армии, и что французы по недомыслию допустили этот маневр. Затем лучники первым залпом спровоцировали наступление французов. Первая атака конных латников была призвана разогнать и таким образом обезвредить лучников, однако она не увенчалась успехом — кони, даже в броне, оказались уязвимы для смертоносных стрел, а преграды из кольев хватило, чтобы остановить нападение. Некоторые из обращенных вспять коней, обезумев от стрел, понеслись на первый полк французов, сея хаос в его плотных рядах.

Первому полку, вероятно насчитывавшему около 8 тысяч латников, и без того приходилось несладко. Поле Азенкура незадолго до того было распахано под озимую пшеницу. Николас Хук совершенно прав, говоря, что осенью распахивают глубже, чем весной. Кроме того, в предыдущую ночь прошел сильный ливень, и французам приходилось продираться сквозь вязкую глинистую почву. Переход, должно быть, походил на страшный сон: ускорить шаг было невозможно, сверху на войско сыпались стрелы, и по мере приближения французов к английскому строю стрелы становились все более смертоносными. По поводу убойной силы стрел ведутся многочисленные споры. Кое-кто из ученых полагает, что даже стрела с самым тяжелым шиловидным наконечником, пущенная из самого мощного тисового лука, неспособна пробить латные доспехи. Но тогда зачем Генриху столько лучников? Стрела, ударившая в латы перпендикулярно к поверхности, могла пробить сталь, хотя, безусловно, лучшие доспехи вроде миланской брони оказывались менее уязвимыми. В любом случае шквал стрел вынудил французов идти в бой с закрытыми забралами, что чрезвычайно ограничивало обзор.

Умелый лучник способен сделать пятнадцать точных выстрелов в минуту (я видел, как это происходит при стрельбе из лука с силой натяжения в 110 фунтов[99] — на двадцать — тридцать фунтов меньше, чем у азенкурских луков, но больше, чем у любого современного спортивного лука). Предположим, что азенкурские лучники в среднем делали лишь двенадцать выстрелов в минуту и что лучников было 5 тысяч. Это значит, что каждую минуту во французов летело 60 тысяч стрел, тысяча стрел в секунду. Это также значит, что за десять минут лучники выпустили бы 600 тысяч стрел, то есть стрелы иссякли бы довольно скоро. Однако этот шквал стрел согнал разметанные фланги французов к центру, где ждали английские латники. Такое сужение французского строя делало лучников на английских флангах уязвимыми для французских арбалетов, однако нет никаких свидетельств того, что французы воспользовались этой возможностью. Арбалетчики сделали лишь несколько залпов в самом начале битвы, а затем они, судя по всему, бездействовали, что было фатальной ошибкой, которую следует приписать полному отсутствию командования во французском войске.

Битва длилась три-четыре часа, хотя она фактически завершилась в первые же минуты, когда передовой французский полк повернул назад. Французские латники выбились из сил и почти ничего не видели, строй нарушился, ноги вязли в грязи. По всей видимости, первые ряды полегли довольно быстро, образовав преграду для шедших следом, а на тех напирали задние, тесня их на английские клинки. Англичане (среди которых было некоторое количество валлийцев и гасконцев) стояли свободнее, им было достаточно места драться и убивать. Первый полк, включавший в себя большинство самых знатных французов, был разгромлен. Убиты герцог Алансонский, герцог Барский, герцог Брабантский, архиепископ Сансский, коннетабль Франции и по меньшей мере восемь графов. Другие, подобно герцогу Орлеанскому, герцогу Бурбонскому и маршалу Франции, были взяты в плен. Англичане тоже не обошлись без утрат: погибли герцог Йоркский и граф Суффолк (отец которого умер от дизентерии при осаде Гарфлёра), но потери англичан чрезвычайно малы. Генрих, без сомнений, сражался в первых рядах. Все восемнадцать французов, давших братскую клятву его убить, погибли сами. Брат Генриха Хамфри, герцог Глостерский, был тяжело ранен в битве, и есть свидетельства, что Генрих, встав над ним, отбивал атаки французов, чтобы унести раненого герцога с поля боя.

Второй французский полк пришел на выручку первому, но к этому времени французы, чтобы напасть на англичан, вынуждены были преодолевать барьер, образованный телами убитых и раненых. Кроме того, им пришлось отбивать атаки английских лучников, которые, бросив луки, теперь орудовали алебардами, мечами и боевыми молотами. Преимущество английских стрелков состояло в большей маневренности: на них не давили 60-фунтовые[100] латы с налипшей на них грязью, и атаки лучников были смертоносными. У меня нет подтверждений тому, что вскидывание двух пальцев в знак приветствия берет начало от Азенкура, где лучники якобы дразнили этим жестом побежденных французов, демонстрируя им необходимые для выстрела пальцы, несмотря на угрозы французов их отрубить. Хотя история представляется вполне вероятной.

Через некоторое время после того, как в бой вступил второй полк французов, на английский обоз напал небольшой отряд всадников под предводительством владетеля Азенкура. Этот налет, как и явная готовность оставшихся французов к нападению, вынудили Генриха отдать приказ об убийстве пленных. Такой приказ кажется нам слишком беспощадным, однако тогдашние хронисты его не осуждали. Англичане ждали третьей атаки — свежего войска в восемь тысяч, — а в тылу английской армии к тому времени скопилось около двух тысяч пленных, которым ничего не стоило переменить ход битвы, напав на врага сзади. Поэтому Генрих отдал приказ, несмотря на явное недовольство многих английских латников, которые из-за этого лишались ценного выкупа. Выполнять приказ Генрих послал две сотни лучников под командованием оруженосца, однако бойня, вероятно, была прекращена довольно скоро. Как только выяснилось, что налет на обоз не был нападением с тыла и что третий французский полк англичанам больше не угрожает. Происшедшего французам оказалось достаточно. Оставшиеся в живых начали покидать поле боя, и Генрих остался победителем выдающейся битвы при Азенкуре. Количество убитых и раненых окружено все тем же буйным хаосом неопределенности, однако французы, несомненно, понесли тяжелейшие потери. Английский свидетель, священник, указывает 98 погибших французских дворян, около 1,5 тысячи убитых рыцарей и от 4 до 5 тысяч латников. Французские потери исчисляются тысячами и, вполне возможно, доходят до 5 тысяч, в то время как англичане потеряли не более 200 человек (включая одного лучника, Роджера Ханта, убитого пушечным выстрелом). Азенкурская битва была бойней, потрясшей мир подобно разорению Суассона. То была эпоха, привычная к жестокости. Генрих действительно сжигал и вешал лоллардов в Лондоне, он также казнил лучника за кражу дарохранительницы из позолоченной меди во время похода к Азенкуру, но такие деяния были в порядке вещей. И все же на их фоне Суассон и Азенкур, мистически связанные через святых Криспина и Криспиниана, казались чрезвычайными событиями.

Имена всех персонажей, за исключением Томаса Перрила, я взял из азенкурского списка лучников, входящего в призывные списки армии Генриха, до сих пор хранящиеся в государственных архивах (читатели, ищущие более доступные источники, могут найти их в приложениях к книге Энн Карри). В Азенкурской битве вправду участвовал некий Николас Хук, хотя и не в отряде сэра Джона Корнуолла, который в самом деле был победителем европейских турниров. Его имя часто пишут в форме «Корнуэлл» — к некоторому моему замешательству, поскольку мы не состоим в родстве.

Поле Азенкура на удивление хорошо сохранилось, хотя леса по его сторонам слегка уменьшились, а небольшая крепость, давшая название битве, давно разрушилась. В деревне есть замечательный музей, существует также мемориал и карта сражения в близлежащем Мезонселе, где был ограблен английский обоз (большая часть ценностей Генриха была позже найдена). Распятие на поле битвы указывает место одной из могил, где французы хоронили убитых. Гарфлёра больше не существует. Он влился в более крупный город Гавр, хотя следы средневекового города сохранились до сих пор. Там, где высаживался английский флот, теперь стоит нефтехимическое предприятие.

Победа, в которую мало кто верил, стала возможной благодаря тому, что войско возглавил Генрих V. Он продолжал воевать с Францией и по прошествии времени заставил французов признать законными его притязания на престол, его должны были короновать после смерти безумного короля Карла. Однако Генрих умер раньше. Корону Франции получил его сын, но французы, собравшись с силами, изгнали англичан со своей территории.

Маршал Бусико, доблестный воин, умер пленником в Англии, герцог Орлеанский провел в плену двадцать пять лет и был освобожден лишь в 1440 году. Все эти годы он писал стихи, и Джулиет Баркер в «Азенкуре» дает перевод нескольких стихотворных строк, написанных им в Англии, — строк, которыми можно завершить наше повествование о давней битве:

Мирная жизнь — сокровище, которому никакие хвалы не будут чрезмерны.

Мне ненавистна война, ее незачем воспевать,

Ибо слишком надолго — справедливо ли, нет ли —

Она отлучила меня от Франции, к которой стремится мое сердце.

Примечания

1

Звучит как английское breast — «грудь». (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Экскалибур — меч короля Артура.

3

По традиции в сочельник в очаге сжигают полено.

4

Солерет — стальной ботинок в рыцарских доспехах.

5

Псалтырь, 22, 2-5.

6

По данным современных историков, английское войско при Креси насчитывало от 10 до 11 тысяч лучников, а общее его число составляло чуть менее 20 тысяч.

7

Однако в русском переводе фигурирует именно термин «длинный лук» как наиболее точный.

8

Небесный покровитель Шотландии.

9

Там зарево (фр.).

10

Что это? (фр.)

11

Нет! (фр.)

12

Господь с вами! (лат.) — возглас, обращаемый католическим священником к собравшимся в храме.

13

Автономная область на северо-востоке Испании, до 1479 г. независимое королевство.

14

Эдуард Английский (фр.).

15

Это волшебная чаша (фр.).

16

«Три брата» (фр.).

17

Женский монастырь (фр.).

18

Грязный ублюдок (фр.).

19

Каналья! (фр.)

20

Нэны и горики — злые духи, населявшие некогда Бретань (их изгнал св. Ренан).

21

Кто идет? (фр.)

22

Стой! (фр.)

23

Мой птенчик! (фр.)

24

Мужской монастырь (фр.).

25

«Неемия, сын Ахалиина, правитель» (лат.).

26

«Ибо я был хранителем чаши царя» (лат.).

27

Карл, Шарль — варианты одного и того же имени.

28

Вы говорите по-французски? (фр.)

29

А по-бретонски? (брет.)

30

Собака, канонизированная католической церковью.

31

Исцели меня, Господи, ибо мои кости искривлены болью (лат.).

32

Католическое церковное песнопение, исполняемое как благодарственное. Называется так по первым словам: «Те Deum laudamus» — «Тебя, Бога, хвалим» (лат.).

33

Прозвище англичан, образованное от излюбленного английского ругательства «God damn».

34

Чаша, кубок (лат.).

35

Псалтырь, 22,1.

36

Дискос – блюдо со священными изображениями, используемое при богослужении.

37

«Господь Пастырь мой! я ни в чем не буду нуждаться: Он покоит меня на злачных пажитях…» (Псалом 22).

38

«Твой жезл и Твой посох – они успокаивают меня» (Псалом 22).

39

Насчет трехсот лет явный перебор. Герцог Гиз отбил Кале в 1558 г.

40

"Глупец и его деньги" - книга Энн Роу о жизни средневекового общества Франции.

41

Крипта (от др.-греч. κρυπτή — крытый подземный ход, тайник) — в средневековой западноевропейской архитектуре одно или несколько подземных сводчатых помещений, расположенных под алтарной и хоральной частями храма и служащее для погребения и выставления для почитания мощей святых и мучеников. Другое название крипты — «нижняя» церковь.

42

La Malice - "Злоба", меч Святого Петра.

43

Сите - (франц. Cité) центр города, Сити.

44

Каладрий - в средневековой европейской мифологии фантастическая вещая птица с зелеными глазами. Согласно легенде, своим взглядом птица притягивает болезнь и излечивает человека, после чего взлетает к солнцу и "сжигает болезнь", очищаясь сама. Если же болезнь неизлечима, она отворачивается, и человек понимает, что умрет.

45

Цистерианцы (белые монахи, бернардинцы) - католический монашеский орден, ответвившийся в XI веке от бенедиктинского ордена. В связи с выдающейся ролью в становлении ордена, которую сыграл святой Бернард Клервоский, в некоторых странах принято называть цистерцианцев бернардинцами.

46

Эллекен - в старинных французских инфернальных легендах - мрачный предводитель сонма дьяволов. Упоминается также в "Божественной комедии" Данте. В дальнейшем это имя трансформировалось в Арлекина.

47

Бацинет - вид купола шлема XIV века с кольчужной бармицей, представлял собой полусферическую каску.

48

Сюрко — в XII веке длинный и просторный плащ-нарамник, похожий по покрою на пончо и часто украшавшийся гербом владельца. Обычно сюрко был длиной чуть ниже колена, имел разрезы в передней и задней части, без рукавов.

49

Меле - В Средневековье турнирная схватка между рыцарями, разделенными на два отряда, или каждый сам за себя с боевым оружием и реальным уровнем опасности. Побеждал последний, оставшийся на ногах. Противников можно было захватывать в плен и брать с них выкуп.

50

Хауберк или хоуберк (англ. Hauberk) — вид доспеха. Обычно представлял собой кольчугу с капюшоном и рукавицами (капюшон и рукавицы могли выполняться как отдельно, так и составлять единое целое с кольчугой).

51

Спингалд - средневековый одноплечевой деформационный тенсионный стреломёт, предназначенный для прицельной настильной стрельбы тяжелыми стрелами или болтами. Простая конструкция машины обеспечивала лёгкость постройки и эксплуатации метательной машины, однако была более тяжёлой и громоздкой, чем у арбалета аналогичной мощности, выигрывая у последнего лишь в ширине за счёт вертикального расположения рычага (что могло стать существенным преимуществом в случае установки на палубу корабля или у крепостных ворот).

52

Донжон (фр. donjon — господская башня, от ср.лат. dominionus) — главная башня в европейских феодальных замках.

В отличие от башен на стенах замка, донжон находится внутри крепостных стен (обычно в самом недоступном и защищённом месте) и обычно не связан с ними - это как бы крепость внутри крепости. Донжоны сооружались из дерева или из камня, имели по три этажа, но в большинстве случаев там находились очень тесные помещения, не предназначенные для жилья. Жилой дом воздвигался на расстоянии. Кроме того, многие из замков в сущности состояли лишь из самих «центральных» башен (без крепостных стен).

53

Фальшион, также фальчион (falchion) — европейское клинковое оружие с расширяющимся к концу коротким клинком с односторонней заточкой. Наибольшую известность фальшион получил как дополнительное оружие английских лучников, а в середине XIV века его стала использовать и конница. Иногда фальшион крепился к короткому древку длиной 45-60 см.(фальшарда). Хранящийся в Познани со времён средневековья так называемый меч Святого Петра действительно имеет черты фальшиона.

54

Клуатр - в западноевропейском монастыре - прямоугольный или квадратный двор, окруженный с четырех сторон крытыми арочными галереями. В центре каждой галереи был выход во двор, в котором располагался крест, фонтан или бассейн. В монастырях клуатр обычно примыкал с южной стороны к церковному зданию или с северной стороны к собору и соединялся с внутренним помещением церкви или собора через портал в соответствующем плече трансепта. С противоположной стороны к клуатру примыкала трапезная, с востока - зал капитула с дормиторием на втором этаже. Другие монастырские постройки так или иначе соединялись с клуатром.

55

Бегинки (лат. beguine, beguinae) — религиозное движение, возникшее в средневековой Европе в XII веке и достигшее общеевропейского масштаба в XIII веке. Членами данных религиозных общин были в основном женщины, которые вели образ жизни, близкий к монашеству. Странствующие бегинки, проповедовавшие без всякого контроля со стороны Католической Церкви, зачастую распространяли еретические воззрения (ересь), что было обусловлено религиозным невежеством низших слоев общества, составлявших большинство бегинок. В XIII—XV веках Церковь вела борьбу против еретических движений бегинок, из-за чего их деятельность иногда была полностью запрещена в некоторых европейских странах. В 1215 году (на IV Латеранском соборе) и в 1311 году (на Вьеннском соборе) общины бегинок были запрещены.

56

Каптал де Буш - древний феодальный титул в Гаскони. Каптал - от латинского capitalis - первый, главный. Буш - город и порт в заливе Аркашон. В 1307 г. титул перешел к семье Грайи, наиболее известный представитель которой - Жан III де Грайи (1343–1377), был военачальником во время Столетней войны, воспет писателем XIV века Жаном Фруассаром в своих "Хрониках" в качестве идеала рыцарства.

57

Алебарда (нем. Hellebarde) — древковое холодное оружие с комбинированным наконечником, состоящим из игольчатого (круглого или гранёного) копейного острия и лезвия боевого топора с острым обухом. Находилась на вооружении пехоты ряда европейских стран с XIII по XVII век, получив наибольшее распространение в XV—XVI веках как эффективное оружие против хорошо защищённой кавалерии.

58

Моргенштерн (англ. Morningstar— утренняя звезда) — бронзовый шарик с ввинченными в него стальными шипами. Использовался в качестве навершия палиц или кистеней. Такое навершие сильно увеличивало вес оружия — сам моргенштерн весил более 1,2 кг, что оказывало сильное моральное воздействие на противника, устрашая его своим видом. Наибольшее распространение получил цепной моргенштерн, в котором шипастый шар соединялся с рукоятью посредством цепи. Хотя использование моргенштерна и увеличивало тяжесть ранений, наносимых противнику, но сильно затрудняло ношение оружия, его шипы мешали точному попаданию, цепляясь за близкие предметы, и часто застревали в щитах или доспехах. Моргенштерном также называлась шипастая дубина либо булава с шипастым навершием. Помимо пехотного моргенштерна существовал также кавалерийский, на укороченной рукояти. Некоторые кавалерийские моргеншерны были совмещены с ручными пищалями.

59

Апсида — выступ здания, полукруглый, гранёный или прямоугольный в плане, перекрытый полукуполом (конхой) или сомкнутым полусводом. Впервые апсиды появились в древнеримских базиликах. В христианских храмах апсида как правило представляет собой алтарный выступ, ориентированный на восток. Вместе с тем, назначение апсид может быть и иным, утилитарным или декоративным. Так, собор Петра Митрополита Высоко-Петровского монастыря окружен апсидами со всех сторон. В католических храмах в апсидах могли размещаться капеллы.

60

Орифламма (фр. oriflamme от лат. aurum — золото, flamma — пламя) — небольшой штандарт французских королей, первоначально составлявший запрестольную хоругвь в аббатстве Сен-Дени. Орифламма была главнейшей воинской хоругвью королевских французских войск. Впервые была взята из Сен-Дени Филиппом I и употреблялась в войсках до 1415 года, когда в последний раз появилась в сражении при Азенкуре. Орифламма была потеряна в бою четыре раза: при Монс-ан-Певеле (1304), при Креси (1346), при Пуатье (1356) и при Азенкуре.

61

Бармица — элемент шлема в виде кольчужной сетки, обрамляющей шлем по нижнему краю. Закрывала шею, плечи, затылок и боковые стороны головы; в некоторых случаях грудь и нижнюю часть лица. Бармица может быть открытой или закрывать низ лица (в этом случае часть, закрывавшая лицо, отстегивалась с одной или с двух сторон), часто к ним приплетались наносники (особо популярные в Германии).

62

Шекспир У. Генрих V. Акт IV, сцена 3. Перевод Е. Бируковой. (Здесь и далее прим. перев.)

63

Нет! (фр.)

64

Иисус! Мария, Матерь Божья! (фр.)

65

Меня зовут Мелисанда (фр.).

66

Да (фр.).

67

Изгнанник (фр.).

68

Красавец (фр.).

69

Чернослив, абрикосы и айву (фр.).

70

Нормандия (фр.).

71

Мама (фр.).

72

Нагая (фр.).

73

Дрожащий (фр.).

74

Церковь? (фр.)

75

Монастырь (фр.).

76

Я приор (фр.).

77

Ваше имя? (фр.)

78

Всадники (фр.).

79

Отец (фр.).

80

Я тебя люблю (фр.).

81

Понос (фр.).

82

Помоги нам, о Господи (валлийск.).

83

Шлем! (фр.)

84

Спасибо (фр.).

85

Три (фр.).

86

Четыре (фр.).

87

Павлин (фр.).

88

Сюда! (фр.)

89

Нет! (фр.)

90

Река Тернуаза (фр.).

91

Отпускаю грехи твои (лат.).

92

Иисус Назарянин (лат… сокр.).

93

Я граф де Павийи. Сдаюсь! Сдаюсь! (фр.)

94

Сдаюсь (фр.).

95

Помогите мне (фр.).

96

Здесь и далее перечисляются знаменитые сражения в истории Англии и Европы: битва при Гастингсе (1066); битвы Столетней войны при Креси (1346), Пуатье (1356) и Вернейле (1424); Гохштедтское сражение в Войне за испанское наследство (1704, в англоязычной литературе принято название «битва при Бленхейме»); битвы при Трафальгаре (1805), Виттории (1813) и Ватерлоо (1815) в период Наполеоновских войн.

97

Кавалерийский рейд (фр.).

98

Шекспир У. Генрих V. Акт IV, сцена 3. Перевод Е. Бируковой.

99

Около 50 кг.

100

Около 27 кг.

Content

Бернард Корнуэлл
СТОЛЕТНЯЯ ВОЙНА

Поиски Грааля

Арлекин (пер. М. Кононов)

Пролог

Часть первая Бретань

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Часть вторая Нормандия

* * *

* * *

* * *

* * *

Часть третья Креси

* * *

* * *

* * *

Историческая справка

Скиталец (пер. В. Волковский)

Часть первая Стрелы на холме

* * *

* * *

Часть вторая Зимняя осада

* * *

* * *

* * *

Часть третья Хранитель чаши царя

* * *

* * *

* * *

* * *

Историческая справка

Еретик (пер. В. Волковский)

Пролог КАЛЕ, 1347

Часть первая ЧЕРТОВА КУКЛА

Часть вторая БЕГЛЕЦ

Часть третья ТЬМА

Эпилог ГРААЛЬ

ИСТОРИЧЕСКИЕ ЗАМЕТКИ

1356 (пер. группа "Исторический Роман")

Пролог: Каркассон

Часть первая: Авиньон

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Часть вторая: Монпелье

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Часть третья: Пуатье

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Часть четвёртая: Битва

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Историческая справка

Азенкур (пер. И. Майгурова)

Пролог

Часть первая Святой Криспин и святой Криспиниан

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Часть вторая Нормандия

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Часть третья К реке мечей

Глава девятая

Глава десятая

Часть четвертая День святого Криспина

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Эпилог

Историческая справка

Примечания